Миккель Биркегор

Через мой труп

Пролог

До сих пор мне случалось убивать людей только на бумаге.

Без ложной скромности скажу, что получалось это у меня весьма неплохо. Я настолько преуспел в данной области, что даже сумел сделать это занятие основным источником своих доходов и привык называть его работой. В такой малой стране, как Дания, жить за счет издания продуктов собственного литературного творчества — это почти настоящая роскошь. Правда, в читательской среде найдется немало тех, которые отнюдь не считают меня настоящим писателем, а созданные мной произведения — настоящими книгами.

На протяжении всей своей карьеры я постоянно сталкивался с нападками критики, меня даже не раз высмеивали, и иногда — в глубине души — я вынужден был скрепя сердце соглашаться с выводами рецензентов. Хоть это и обидно, но я и сам порой видел в своих книгах все те упущения и недочеты, в которые, как алчущие крови псы, вгрызались мои оппоненты.

Однако в дальнейшем моем рассказе речь пойдет совсем об иных вещах.

Я понимаю, что эта история разительно отличается от всего того, что было написано раньше. Как правило, я стараюсь оставаться в тени, быть неким невидимым рассказчиком, который ведет свое повествование, не привлекая к себе излишнего внимания.

Но на этот раз самоустраниться никак не удастся.

Наоборот, мне придется раз за разом привлекать внимание читателя к собственной персоне, и данное введение я пишу прежде всего для себя самого. Оно должно лишний раз заставить меня сосредоточиться, напоминать, на каких условиях и для чего я все это делаю. Стать мощным стимулом, побуждающим меня продвигаться вперед в своем повествовании.

Ибо я обязан идти вперед, причем мне предстоит делать это в полном одиночестве, не рассчитывая на чью-либо поддержку и помощь.

Я отрезан от внешнего мира. Отрезан целиком и полностью. По ночам окружающие меня мрак и тишина сгущаются. Кажется, будто я сижу в подземном бункере на глубине нескольких метров. Здесь ничего не видно и не слышно.

Но по большому счету мне это безразлично.

Все то, что я здесь описываю, уже произошло со мной и ждет лишь момента, когда посредством моих пальцев и клавиатуры компьютера появится в виде текста на экране монитора. События последних недель заставляют меня сосредоточить внимание в повествовании на собственной персоне и тщательно все записать, пока воспоминания не утратили свежести. Я не хочу утаивать ничего. Не собираюсь с помощью каких-либо хитроумных психологических конструкций и писательских приемов представить свою роль в случившемся в более выгодном свете. К сожалению. Ибо как бы ни было велико мое искушение приукрасить хотя бы некоторые из тех жутких эпизодов и омерзительных сцен, участником которых мне не так давно довелось стать, я сознательно не стану этого делать. На этот раз я не намерен ничего сочинять.

В каком-то смысле я даже испытываю от этого своего рода облегчение.

По крайней мере, мне не нужно лгать.

Даже техника описания событий в этот раз будет совсем иной. Теперь меня ничто не заставляет ломать голову в поисках разных драматургических ходов, способных завязать или обострить интригу. Я могу вести повествование без всяческих обиняков, описывать все так, как оно и было на самом деле.

Мне не придется ставить своего главного героя перед зеркалом для того, чтобы показать читателям, как он выглядит, ибо в данном случае главный герой — это я сам. Итак, Франк Фёнс, писатель, сорока шести лет от роду, не особо высокого — всего около ста семидесяти сантиметров — роста, худощавый, темноволосый, с коротко подстриженной бородкой и твердым, по отзывам окружающих, почти немигающим взглядом серо-стальных глаз.

Ну вот, похоже, с этим я справился.

Если бы не серьезность нынешней ситуации, я бы наверняка с восторгом воспринял тот факт, что теперь руки у меня развязаны, а также искренне подосадовал, что раньше мне никогда и в голову не приходило решиться на подобные эксперименты. Не то чтобы мне вообще не хотелось внести какие-либо кардинальные новшества в свою творческую манеру. Просто я довольно-таки рано — возможно, раньше, чем следовало, — вывел для себя определенную формулу успеха и с тех пор неукоснительно следовал ей.

Но только не сейчас.

Ибо правила игры изменились.

Отныне все самостоятельно выработанные и чужие литературные приемы и шаблоны стали неактуальными. Мне больше не нужно беспокоиться о соблюдении всех общепринятых условностей и неписаных правил по поводу того, что может позволять себе автор. И это поистине здорово, потому что я вынужден начать свой рассказ о том, как все это началось, с одного из самых избитых в моей профессии штампов: с телефонного звонка…

ВТОРНИК

1

В первой половине дня звонить мне не смеет никто.

Все те, кому кажется, будто они меня знают, полагают, что по утрам я отсыпаюсь с похмелья. Тем же, кто на самом деле знаком со мной, прекрасно известно, что до обеда я работаю и ненавижу, когда мне мешают это делать. Хотя если честно, то в тот момент, когда раздался звонок, я ничего не писал. Да, я сидел за письменным столом, компьютер был включен, рядом с монитором дымилась кружка свежесваренного кофе, однако мысли мои были далеко. С высоты своего рабочего места, расположенного на втором этаже «Башни» — так однажды окрестила наш дачный летний домик старшая из моих дочерей, — я разглядывал сад, прикидывая, стоит ли мне сегодня пройтись по лужайке граблями или, может, подождать, пока осенний ветер сам сдует с нее оставшиеся опавшие листья.

Сначала мне хотелось вообще не снимать трубку. Никаких хороших новостей звонок, раздавшийся в это время суток, не сулил. Скорее всего, какие-нибудь пустяки: реклама товаров по телефону или же просто кто-то ошибся номером. Выждав, пока телефон прозвонит пять раз, я все же взял трубку и пробурчал свое имя.

— Всплыл твой труп, — прозвучал голос с другого конца провода.

Это был Вернер. Он никогда не утруждал себя тем, чтобы представиться, и принадлежал к категории людей, которые считают, будто они меня знают. Тем не менее это не мешало ему звонить мне, когда вздумается, не обращая ни малейшего внимания на время.

Я был не в настроении состязаться с Вернером в остроумии, играя в словесные игры.

— О чем это ты?

— Кто-то повторил твое убийство.

— Которое из них? — поинтересовался я, не в силах сдержать досадливый вздох.

Вернер служил в полиции Копенгагена, и я не раз прибегал к его помощи, когда мне нужно было в какой-либо из своих книг подробно описать ту или иную полицейскую процедуру. Он не считал писательское ремесло настоящей профессией, но тем не менее отчаянно гордился своим вкладом в мой творческий процесс. От этой гордости у него совсем снесло башню. Полицейский искренне считал, что он вправе звонить мне в любое время суток со своими бредовыми комментариями и идеями.

— Убийство в бухте. — В его голосе чувствовалось возбуждение. — На дне у пристани в Гиллелайе[1] найден изуродованный труп женщины, опутанный цепями.

Я закрыл глаза и сжал виски указательными пальцами. В сознании все еще крутилась мысль о том, что надо бы сгрести листья с лужайки. Кроме того, постепенно стали появляться угрызения совести по поводу бездарно потраченных утренних часов и невыполненной дневной нормы слов. Сообщение Вернера воспринималось медленно и с трудом.

— Ты что, издеваешься? — спросил я просто для того, чтобы хоть что-то сказать.

— Говорю же тебе — это твое убийство. — Было заметно, что Вернер начинает терять терпение.

— Наверняка на дне бухты Гиллелайе покоится не одно мертвое женское тело…

— Да, но среди них найдется не так уж много тех, кого отправили в воду еще заживо, да еще и с кислородным баллоном, — перебил меня Вернер. — Кстати, у нее тот же самый цвет волос. Все сходится. Даже груз, который не позволил ей всплыть.

— Мраморная статуэтка?

— Точно.

— И ты уверен, что все это произошло именно в Гиллелайе?

— Абсолютно.

У меня застучало в висках. Убийство, о котором говорил Вернер, было как две капли воды похоже на одно из событий, описанных в моей последней книге — «В красном поле».

Это был роман о психопате-психологе, который заставлял своих пациентов переживать худшие из их кошмаров, причем не с целью излечения несчастных, а для того, чтобы умертвить каждого наиболее мучительным для него образом. Так, утопленная им в бухте женщина больше всего на свете боялась утонуть. Психолог нырнул на дно вслед за ней и с наслаждением наблюдал за тем, как растет ее паника, до того момента, пока кислород в ее баллоне не закончился и она не задохнулась. Он же пребывал на верху блаженства, созерцая, как корчится от ужаса в холодной темной воде жертва, как расширяются ее зрачки, как сквозь мундштук кислородного аппарата и водяную толщу рвется наружу нечеловеческий вопль. В том же романе я описывал и другие убийства. Бедняги, страдающие боязнью игл, клаустрофобией или арахнофобией, сталкивались с самыми омерзительными кошмарами, на какие только было способно их воображение. Скажу откровенно, этот роман не принадлежал к числу моих лучших книг.

— Франк? — Голос Вернера прозвучал неожиданно жестко.

— Да-да, — поторопился ответить я.

— Что будем делать?

Я тряхнул головой:

— Не может этого быть. Наверняка это простая случайность.

— Она мертва, Франк. И это уже не случайность.

— Но книгу-то ведь только-только напечатали, — попытался было возразить я. — Она еще даже не поступила в продажу.

Вернер поспешил закончить разговор, сославшись на то, что работа не ждет. Он служил патрульным в полиции Копенгагена — занимался борьбой с проституцией и прочими мелкими правонарушениями. Убийства были не его профилем. Поэтому во время своего первого звонка он не располагал никакими деталями. Благодаря своим обширным служебным связям Вернер легко добывал для меня разного рода сведения — о процедурах задержания, транспортной обстановке в городе, подробностях убийств, — которые я потом использовал в своих книгах. Перед тем как повесить трубку, он заверил меня, что в течение дня проследит за развитием событий и будет держать меня в курсе.

Сейчас, когда я оглядываюсь назад, мне кажется довольно странным, что в тот момент мы так и не решились рассказать кому-нибудь о наших предположениях. В течение ряда лет Вернер снабжал меня конфиденциальной информацией и, по всей видимости, опасался серьезных неприятностей в случае, если все это когда-нибудь выплывет наружу. Я же, признаюсь, был тогда настолько обескуражен, что даже как-то не подумал об этом. Хотя у меня и мелькнула мысль, что подобного рода совпадение, вероятно, могло бы благоприятным образом сказаться на продаже выходящей книжки. Тем не менее я сразу же ее прогнал. С той же долей вероятности можно было предположить, что полиция запретит продажу всего тиража, принимая во внимания чувства родственников жертвы или интересы следствия. Я же в этот момент отчаянно нуждался в деньгах. На протяжении последних десяти-двенадцати лет я каждые полтора года выпускал по книге. Эта регулярность вошла у меня в привычку и позволяла планировать бюджет. Речь шла вовсе не о том, что я привык к роскоши. С момента развода я круглый год жил на даче. Это было не совсем законно, да и сам дом, если уж на то пошло, несмотря на еще вполне неплохое состояние, по большому счету не вызывал у меня какого-то особого восторга.

Моя так называемая «Башня» находится на третьей линии одного из старейших дачных районов — Рогелайе — на северном побережье Зеландии.[2] Весь участок состоит из внушительных размеров лужайки, окруженной высокими березами и елями. Оттуда до Гиллелайе всего каких-то десять километров. Я регулярно бываю там — покупаю свежую рыбу в ларьках у пристани.

Именно тот факт, что местность была мне прекрасно известна, и заставил меня сделать бухту Гиллелайе местом преступления в романе «В красном поле». Теперь, разумеется, я уже жалел об этом. Сложно было представить себе, как я в очередной раз отправлюсь сюда за покупками. Да и вообще, у меня в голове не укладывалось, как в этой крохотной, сонной рыбацкой деревушке могло произойти такое громкое преступление.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я машинально начал заниматься хозяйственными делами, изо всех сил пытаясь забыть о том, что кого-то убили. Это было нелегко. Дело в том, что с мыслями о смерти мне доводилось иметь дело практически ежедневно. Не проходило и часа, чтобы я не начинал обдумывать какой-либо новый вид умерщвления или не изобретал очередной нестандартный способ причинить человеку боль. В моих фантазиях самые обычные инструменты и предметы домашнего обихода превращались в орудия изощренных пыток.

И вот теперь все это стало реальностью.

Итак, в тот день я так и не сгреб листву и не выполнил свою обычную дневную норму в две с половиной тысячи слов. Когда по истечении часа стало ясно, что мысли о произошедшем убийстве не собираются покидать мою голову, я решил подкрепиться виски. Усевшись со стаканчиком на террасе, я принялся наблюдать, как низкое осеннее солнце тщетно пытается пробиться сквозь бегущие по небу огромные тучи. На лужайке громоздились груды опавшей листвы, сильный ветер раскачивал высокие деревья. Время от времени в такт порывам ветра с берез срывалась целая россыпь крохотных семян-чешуек и накрывала террасу. Некоторые из них попадали в мой стакан. Там они медленно плавали, складываясь на золотистой поверхности виски в разные причудливые узоры. Долгое время я сидел неподвижно, внимательно наблюдая за тем, как, напитавшись влагой, чешуйки постепенно опускаются на дно стакана.

Человека, который копирует «чужое» убийство, принято называть по-английски copycat.[3] Я никогда не понимал этого термина. Причем здесь какой-то кот? По-датски мы бы сказали, что один убийца обезьянничает с другого, и в этом сравнении, на мой взгляд, гораздо больше смысла. Я сразу же представляю себе обезьяну, которой, как ребенку, нравится подражать чужим движениям. Интересно, что для передачи одного и того же понятия в разных языках упоминаются два столь непохожих друг на друга зверька. Почему? Чем дольше я размышлял об этом, тем более абсурдной казалась мне данная ситуация.

Виски было выпито, и я сходил за новой порцией, прихватив заодно один из авторских экземпляров «В красном поле», которые мне доставили пару недель назад прямо из типографии. Вернувшись на террасу, я отыскал в тексте то место, где описывал убийство. Сцена занимала семь страниц и была расположена примерно в начале последней трети книги. Как правило, убийство в моих романах является кульминацией — тем моментом, который я наиболее тщательно продумываю и от которого отталкиваюсь, выстраивая все остальное повествование.

Жертву в триллере «В красном поле» зовут Кит Хансен. Это красивая девушка двадцати восьми лет, рыжеволосая, стройная, с хорошо тренированным телом и полной грудью. Страх перед водой — больше всего на свете она боится утонуть — имеет в ее случае вполне логичное объяснение. Однажды она отправляется со своим дружком в Шарм-эль-Шейх,[4] где они учатся плавать с аквалангом. И всего несколько дней спустя после получения сертификатов дайверов с ними происходит несчастье под водой. На дне они попадают в рыбацкую сеть и запутываются в ней. Кит удается выбраться, и она лихорадочно пытается освободить своего бойфренда, но безуспешно. Он гибнет прямо на глазах у подруги. Обуреваемая чувством вины, Кит возвращается на родину в Данию, где ей приходится рассказывать родственникам своего друга об обстоятельствах его гибели. Из-за этого девушка испытывает сильнейший нервный срыв, который приводит ее к полному выпадению из реальной жизни. Она теряет свое место в рекламной фирме, отгораживается от окружающего мира и начинает злоупотреблять антидепрессантами. По прошествии некоторого времени в нее влюбляется сосед. Он — единственный, кто заботится об одинокой девушке, от которой все отвернулись, и в конце концов Кит замечает его любовь и отвечает взаимностью. С помощью нового друга она преодолевает медикаментозную зависимость. Он заставляет ее обратиться к психологу, некоему Венстрёму, который в итоге ее убивает. История заканчивается тем, что соседу удается покончить с Венстрёмом, однако лишь после того, как тот, зная о фобии молодого человека — боязни игл, — подвергает его жестокой пытке.

Я полистал книгу в поисках описания внешности Кит Хансен и стал размышлять над тем, насколько она похожа на ту, реальную, убитую женщину. Или, скорее, наоборот. Если это и впрямь было имитацией описанного убийства, то какого цвета были волосы у жертвы? Рыжие? Есть ли у нее, как и у Кит, шрам на голени — в том месте, где сеть впилась ей в тело, разрезав мясо чуть не до кости, во время отчаянных попыток освободиться на дне египетского рая для ныряльщиков? Насколько сильно убийца старался подобрать себе жертву, точно подходившую под мое описание?

Между тем начало сказываться действие алкоголя. Тело постепенно стало наливаться тяжестью, контролировать свои мысли становилось все труднее и труднее. Я вновь перечитал сцену убийства. Мало-помалу события утра стали представляться мне какими-то нереальными, поэтому в конце концов я начал думать, а действительно ли Вернер мне звонил? Может, все это — лишь мои необузданные фантазии, подсознательная попытка найти оправдание несделанной дневной работе.

Мне необходимо было съездить в Гиллелайе, чтобы самому все разузнать. Следовало выяснить, действительно ли там произошло убийство, и если да, то определить, правда ли, что его обстоятельства напоминают историю, описанную мной, или же Вернер попросту страдает паранойей.

2

Когда я повернул ключ в замке зажигания, стоявшая на дворе несколько месяцев «тойота» отчаянно зачихала и закашляла. В конце концов она все-таки уступила и завелась. Я двинулся вдоль побережья по направлению к Гиллелайе. Почти на всем его протяжении шоссе окружали дачи и хвойные деревья, однако кое-где в просветах между ними просматривалось море. Начинался прилив. Гребни накатывающихся на берег волн украшали белые барашки, а пляж представлял собой небольшую — три-четыре метра шириной — полоску, усеянную голыми камнями с клочьями морской пены.

Народу в гавани оказалось немного. Стоял ноябрь, туристический сезон был окончен, и владельцы гриль-баров и прочих закусочных уже успели убрать свои пластиковые столы и стулья. Мне даже удалось припарковать свою «тойоту» у самого причала.

В романе не говорилось, в какой именно части бухты было совершено убийство, так что я, не выходя из машины, принялся оглядываться по сторонам сквозь лобовое стекло. Резкие порывы ветра увеличивали гребни и без того высоких волн. Многие лодки были уже вытащены на берег. Те же, которые еще оставались на воде, отчаянно раскачивались и, задевая друг друга бортами, издавали неприятный звук трущихся друг о друга кусков резины. Их заглушал только скрип металлических тросов на алюминиевых мачтах.

На противоположной стороне бухты было припарковано около пяти автомобилей, один из которых явно принадлежал полицейским. Ощутив внезапно нахлынувший приступ дурноты, я изо всех сил вцепился в руль, прикрыл глаза и сделал глубокий вздох. Посидев так некоторое время, попытался успокоить дыхание. «Расслабься!» — приказывал я своему телу. Могла существовать тысяча разных причин, по которым сюда явилась полиция, и лишь одна из них имела какое-то отношение ко мне.

Через пару минут я все же собрался с духом и открыл глаза. Вблизи машин стояло всего несколько человек, основное скопление людей наблюдалось на волнорезе. Они постоянно двигались, перегибаясь через поручни и высматривая что-то в глубине моря на противоположной стороне мола. Я обратил внимание на то, что полицейских ограждений не было видно.

Выйдя из машины и приняв самый равнодушный вид, на который только был способен, я неторопливо побрел по направлению к противоположной оконечности гавани. Вскоре стали слышны отдельные голоса и треск полицейских раций. В кузове полицейского фургона сидели двое мужчин в водолазных костюмах и молча пили кофе. Когда я проходил мимо, стоявший рядом с ними полицейский в форме проводил меня внимательным взглядом. Не глядя в его сторону, я спокойно проследовал к молу. Здесь собралось около двадцати-тридцати взрослых и детей. Все они смотрели на что-то, расположенное в море за волнорезом. У некоторых из них были бинокли и фотоаппараты. Подойдя ближе, я тоже попытался разглядеть то, что так привлекало их внимание.

Метрах в ста от нас на волнах раскачивалось две лодки: одна — побольше, красная с желтым, спасательная, другая — черная, резиновая. Возле них четырьмя буями с красными флажками был огорожен квадрат двадцать на двадцать метров.

— Сегодня утром они достали оттуда дамочку, — раздался чей-то тоненький голосок. — Совсем-совсем голую.

На лавочке рядом со мной стоял рыжеволосый парнишка лет десяти в желтом дождевике и синих резиновых сапогах. На шее у него висел огромный бинокль.

— Она была вся такая белая-белая, — продолжал мальчишка. — И рыжая.

— Ты сам все это видел? — спросил я. Голос мой слегка дрожал.

Он энергично закивал.

— Я здесь весь день стою. — Парнишка с гордостью подбоченился и кивнул в сторону лодок. — Они сюда с самого утра приехали. Уйма всяких водолазов и полицейских. Поначалу они пытались меня прогнать, но я все время возвращался. В конце концов им это, видно, надоело. — Он усмехнулся и горделиво выпятил грудь.

— И что же та… дамочка?

— Она была совсем белая, — повторил он. — А на ней — цепи и камень.

— А волосы — рыжие? — спросил я.

Он с удивлением воззрился на меня:

— А ты откуда знаешь?

Я пожал плечами:

— Ты ведь сам только что сказал, что она была белая и рыжая.

Мальчишка кивнул:

— Ну да, волосы тоже были рыжими. Но еще у нее были какие-то рыжие пятна и полосы вот тут. — Он резанул себя ребром ладошки сначала по верхней части груди, а потом по шее. — А еще вот здесь, на ногах и на руках.

Я не знал, что ему ответить, да и вообще не был уверен, что смогу выдавить из себя хотя бы слово. Отвернувшись, я посмотрел на лодки. Несколько минут мы стояли молча, потом я все же осторожно кашлянул и показал на его бинокль:

— Отличная штука. Можно, я попробую взглянуть?

Парнишка с готовностью кивнул, снял бинокль с шеи и протянул его мне:

— Только если что-то там произойдет, сразу же верни.

Я поднес бинокль к глазам, навел резкость и начал рассматривать лодки. В резиновой сидел человек в водолазном костюме. Он обеими руками сжимал конец троса, уходившего через борт куда-то в воду. Лодку отчаянно раскачивало, и, чтобы сохранять равновесие, водолазу приходилось время от времени отрывать одну руку от троса и придерживаться ею за бортик.

Разумеется, я вовсе не ждал, что на поверхности моря будет очерчен контур тела жертвы, и, тем не менее, надеялся разглядеть что-нибудь необычное. Как бы там ни было, увиденное меня слегка разочаровало. Почему-то казалось, что я смогу заметить какие-нибудь визуальные признаки разыгравшейся здесь жестокой драмы. Однако вода надежно хранила свои тайны, и лишь присутствие лодок и буйков указывало на то, что в этом месте случилось нечто особенное.

— Ну что, что там такое? — нетерпеливо спросил стоящий рядом малыш.

— Ничего, — ответил я, возвращая ему бинокль.

Он моментально прижал его к глазам, чтобы — не дай бог! — чего-то не пропустить.

— Как думаешь, может, еще кого-то достанут? — с надеждой спросил он.

— Да нет там больше никого.

Я повернулся, собираясь снова вернуться на берег.

— А ты сам-то кто будешь, полицейский? Или что-то вроде того, да? — поинтересовался мальчуган, однако я уже молча шагал прочь.

Когда я поравнялся со стоящими на набережной полицейскими, они одарили меня презрительными взглядами.

— Ну что, поглазел на все, что хотел? — спросил один из них, когда я проходил мимо.

Что ж, их вполне можно было понять. Жаждущие кровавых подробностей зеваки — зрелище поистине гнусное и отвратительное. Но ведь меня-то сюда привело вовсе не любопытство. Или, по крайней мере, не то любопытство, которым были охвачены все люди, стоявшие на волнорезе. Я был здесь не для того, чтобы ощутить всплеск адреналина при виде крови, искореженных костей, обнаженных внутренностей или разбрызганных мозгов. Разумеется, когда в моих книгах кого-нибудь убивают или калечат, я использую все эти подробности в качестве средства эмоционального воздействия на читателей. Однако для этого мне вовсе не нужно воочию видеть то место, на котором разыгрывались сцены жестокого насилия, — я черпаю вдохновение, так сказать, изнутри. Мне не требуется видеть реальные ужасы. Как правило, чтобы представить их, достаточно просто закрыть глаза. Картины, которые при этом рисует мой собственный мозг, получаются достаточно яркими и живописными.

Однако, как бы там ни было, полицейский оказался прав: в бухте Гиллелайе я посмотрел все, что хотел.

3

На обратном пути к своей даче я попытался прикинуть, сколько всего человек уже могло прочесть роман «В красном поле». Первым рукопись читал, разумеется, мой редактор. Кроме него с ней могли ознакомиться еще три-четыре человека в издательстве, текст также мог побывать в руках у пары редакторов из читательских клубов. Официальный тираж должен поступить в свободную продажу еще через несколько дней, но книга уже напечатана. Это означает, что работники типографии имели к ней доступ, как минимум, на протяжении одного-двух месяцев. Сам я получил по почте тридцать авторских экземпляров. Вполне возможно, что некоторое количество книг из тиража уже разослано рецензентам и книготорговцам, сделавшим предварительные заказы. Из причитающихся мне тридцати экземпляров один я отправил Вернеру, еще один подарил соседу и по одному послал бывшей жене и родителям.

Итого набиралось около ста человек, которые так или иначе были знакомы с бумажным изданием романа «В красном поле». Однако и в издательстве, и в типографии была электронная версия книги. Именно такие версии порой всплывали в самых непредсказуемых местах. Так, однажды я получил отрывок из своего романа «Дружные семьи», в котором имена жертв были заменены моим собственным и именами членов моей семьи. Правда, тогда меня это особо не встревожило. После того как ко мне пришел настоящий писательский успех, я привык получать письма, критикующие мое творчество и меня самого. Не исключено, что в тот раз кто-то допустил утечку электронной версии текста. Помнится, тогда издательство так и не смогло мне ничего объяснить, однако, воспользовавшись случаем, ужесточило внутренние меры безопасности. Однако все это произошло уже несколько лет тому назад. К тому же даже самые строгие меры со временем перестают быть действенными, если им регулярно не уделяют должного внимания.

Таким образом, узнать, у кого именно был доступ к роману «В красном поле», не представлялось возможным. Поэтому, добравшись до своей «Башни», я по-прежнему оставался в полном недоумении, как и до начала предпринятого путешествия.

— Здорово, Ф. Ф.! — окликнул меня мой сосед Бент после того, как я выбрался из машины.

Он стоял у въезда к себе во двор. На нем были мешковатые брюки военного образца и какая-то облегающая маечка. На плече лежал топор. В течение этого лета он завалил семь-восемь деревьев на своем участке и три на моем, так что теперь его сад напоминал гигантский разворошенный муравейник из бревен разной длины и толщины. Вместо одной ноги у Бента был протез, однако он всегда отличался неуемной активностью. Вот и теперь сосед задался целью собственноручно переколоть все дрова для камина.

— Привет. — Я попытался изобразить ответную улыбку.

— Что-то мы припозднились сегодня, — ухмыльнулся Бент.

Он намекал на наш ежедневный ритуал: где-то в районе трех мы с ним встречались, чтобы пропустить по маленькой. Бент пил пиво, а я — виски. Как правило, «Лафройг» или «Обан». Для меня это стало привычным завершением рабочего дня. Я редко работал дольше пяти-шести часов и со временем стал больше ценить живое человеческое общение. Особенно сразу после того как весь день просидишь, погрузившись мыслями в собственный сюжет. Темы наших с Бентом бесед нельзя было назвать интеллектуальными, а временами меня и вовсе раздражали его предвзятые суждения об иностранцах, женщинах и политике. Зато он постоянно пребывал в хорошем расположении духа и всегда был готов, в случае необходимости, протянуть руку помощи.

— Сегодня, Бент, к сожалению, я, кажется, пас. — Я слегка притронулся к виску. — Жутко болит голова.

— Что ж, ладно. — Было заметно, что он порядком разочарован. — Перетрудился небось со всеми этими убийствами.

— Что?

— Ну, я имел в виду — выдумывая их.

— А-а… вот ты о чем. Нет, мне кажется, дело не в этом. Похоже, грипп подхватил, — соврал я.

Бент сочувственно кивнул:

— О’кей, тогда, конечно, выздоравливай.

Он снял с плеча топор и опять взялся за свои дрова, однако стоило мне только повысить голос, как сосед снова прервался.

— Кстати, ты как, уже начал читать?

Бент помотал головой.

— Пока что нет, — сказал он. — Собственно, я и прошлую твою книгу еще не до конца одолел. Читаю я не слишком быстро, а когда повкалываешь тут целый день, то не успеваешь прилечь с книжкой, как тебя уже сморило. — Он усмехнулся. — Не то чтобы ты скучно писал, нет. Просто, знаешь, от свежего воздуха так в сон клонит.

— Ничего, Бент, все в порядке. Я только хотел уточнить.

— Ладно, Ф. Ф., увидимся.

Ф. Ф. — прозвище, которым он наградил меня вскоре после того, как мы с ним впервые встретились. С одной стороны, это были мои инициалы, а с другой — аббревиатура названия марки его любимого пива, «Файн Фестиваль».

Бента же никто и никогда иначе не называл. Он родился в рабочей семье. Отец его был слесарем, а мать — домохозяйкой до тех пор, пока Бент и его братишка Оле не подросли настолько, что смогли сами о себе заботиться. Тогда она устроилась продавщицей в магазинчик поблизости с домом. Хотя в школе Бент учился неплохо, после девятого класса он пошел в училище, чтобы стать слесарем, как отец. Тем не менее это ремесло показалось ему настолько скучным, что он вздохнул с подлинным облегчением, когда отправился, согласно жребию, отбывать срочную армейскую службу в казармы Нэстведа.[5] Вскоре выяснилось, что он обладает всем необходимым для того, чтобы достичь вершин в данной профессии, и что карьера военного — его настоящее призвание. Его новое поприще привело его в Ирак. Командировка так ему понравилась, что он несколько раз продлевал ее, вплоть до того момента, когда одного из сослуживцев прямо на его глазах разорвало на куски взрывом пехотной мины. Самому же Бенту при этом осколками ранило ногу. Спасти ее не удалось, и после трех лет несения воинской службы за рубежом он вынужден был вернуться домой с мизерной компенсацией за свое увечье.

В Дании он вскоре понял, что найти подходящую работу ему не удастся. Поэтому, несмотря на то что ему исполнилось лишь двадцать шесть, Бент оформил себе пенсию. Он любил говорить, что война в Ираке сделала его на сорок лет старше, так что выход на пенсию вполне обоснован.

Сосед сохранил короткую прическу, носил камуфляж и обувь военного образца — вероятно, в силу привычки. Впрочем, я подозреваю, что для него также было очень важно постоянно напоминать себе и окружающим о своем героическом прошлом.

После возвращения домой в голове у меня по-прежнему кружились те расчеты, которые я предпринял в машине. Поэтому первое, что я сделал — кинулся к письменному столу и проверил лежащую на нем стопку экземпляров «В красном поле». Как правило, издательство присылало мне ровно тридцать книжек, однако на этот раз они, видимо, ошиблись — одной не хватало. Во всяком случае, здесь было двадцать пять экземпляров, включая тот, который я оставил себе, чтобы полистать на террасе.

Обыкновенно я бываю достаточно осторожным, когда речь заходит о том, чтобы подарить книгу, на которую еще нет рецензий. Поэтому я совершенно не представлял себе, кому мог дать еще один экземпляр, причем забыв об этом. Прежде мне, правда, случалось дарить свои шедевры по пьяни, сопровождая это действие разного рода претенциозными намеками, обычно рассчитанными на то, чтобы затащить принимающую подарок особу в постель. Однако прошло уже несколько лет с тех пор, как я в последний раз проделывал это.

Я налил себе изрядную порцию виски, залпом выпил и позвонил Вернеру. Жена сказала, что он еще не приходил. Я попросил ее передать, чтобы он, когда вернется, обязательно перезвонил мне, и налил себе еще выпить. Впервые после переезда на дачу я смотрел на телефонный аппарат и ждал, когда же он наконец оживет.

Это произошло только после еще двух порций виски.

Вернер действительно изрядно потрудился, чтобы раскопать побольше сведений об убийстве в Гиллелайе. То, что я уже успел побывать на месте преступления, ему не понравилось. Он полагал, что делать этого не стоило. Наоборот, мне нужно было держаться как можно дальше от всего, что с этим связано, чтобы не возбуждать ненужных подозрений. Я же считал, что скрывать мне нечего и он недоволен из-за того, что полагает, будто я не особо ему доверяю. Так что начало разговора у нас было не слишком приятным, и лишь после нескольких более или менее нейтральных реплик он перешел наконец к делу.

— У меня плохая новость, — начал он. — Оказывается, убитая вовсе не была рыжей.

— И ты называешь это плохой новостью? — вскричал я. — Да ведь это просто здорово!

— Не совсем так. Да, действительно, у этой женщины были коротко стриженные черные волосы, однако, когда ее обнаружили, на ней был рыжий парик. — Он выждал пару секунд, чтобы до меня дошел смысл сказанного.

Вернер рассказал мне, что накануне вечером в воде заметили какой-то огонек. Наутро водолазы обследовали этот участок и обнаружили труп. Оказалось, что свет исходил от мощного фонаря для подводного плавания, закрепленного строго вертикально, явно для того, чтобы луч светил на поверхность моря и тело было обнаружено. Никакой лодки, крутившейся поблизости от этого места, никто не видел.

Полицейские полагали, что женщина пробыла в море около полутора суток до того, как труп ее был найден. Однако они установили, что в воду ее поместили еще живой. Со всей определенностью можно было утверждать, что жертва находилась в сознании минут пятнадцать, прежде чем задохнулась. Раны на ее теле были нанесены либо весьма острым ножом, либо скальпелем — также на дне.

В своем романе я вполне сознательно позаботился о том, чтобы снабдить жертву этими ранами: по моему замыслу, они должны были привлечь мелких рыбешек, которые стали бы, к ужасу несчастной, отрывать кусочки от ее тела. Вернер, однако, уверил меня, что на трупе практически не найдено следов укусов, а те, что были, не могли возникнуть в то время, пока женщина еще была жива. Я даже ощутил некоторую досаду.

— Вы выяснили, кто она? — поинтересовался я.

— Девушка из местных, — ответил Вернер. — Работала в книжном магазинчике на главной улице. Какая-то Мона… Мона… нет, дальше не помню.

У меня перехватило дыхание.

— Может, Мона Вайс? — подсказал я.

На другом конце провода повисло молчание.

— Да-а… А откуда ты ее знаешь?

— Ты ведь сам сказал — она работала в книжном магазине. Мне приходилось пару раз бывать там — подписывать свои книги. Тогда-то мы с ней и встретились.

— Хм-м-м… — проворчал Вернер. — И ты вдруг взял и запомнил ее фамилию?

Мне показалось, что в его вопросе сквозит недоверие. Что ж, поэтому он и был полицейским.

— Просто она меня заинтересовала, — ответил я. — Будучи писателем, пытаешься запоминать интересные фамилии.

На самом деле имелась совсем другая причина, по которой я запомнил фамилию Моны. Я действительно однажды раздавал автографы в книжном магазинчике на главной улице Гиллелайе и познакомился с девушкой. Однако одной встречей наше знакомство не ограничилось.

Нельзя исключать, что, если не считать цвета волос, на создание образа Кит Хансен в романе меня и вправду вдохновила именно Мона. Волосы у Моны Вайс, как и говорил Вернер, были черными и коротко стриженными, однако в остальном она была чрезвычайно женственна. Узкое точеное лицо, лучистые голубые глаза, изящный, слегка заостренный носик и маленький рот с пухлыми, слегка надутыми губками, при виде которых казалось, что она постоянно шлет кому-то воздушные поцелуи. Она была весьма высокого роста — где-то метр восемьдесят пять или около того, — довольно худощавой, но при этом отнюдь не костлявой. Когда однажды я назвал ее Клеопатрой, девушка кокетливо закатила глаза и заявила, что ей не в первый раз приходится слышать подобное сравнение. Помнится, меня это слегка покоробило, однако — что поделать? — она и вправду напоминала древнюю царицу.

Изменив график одного из своих рабочих дней, я выделил в нем два часа на то, чтобы посидеть в книжном магазине и раздать желающим автографы. В результате это вылилось в написание четырех посвящений, одно из которых — Моне — происходило в укромном уголке за запертыми дверями. Магазинчик был небольшой, мне отгородили специальное место за стеллажом с моими книгами. Здесь же установили дополнительный кассовый аппарат для тех фанатов, которые, как ожидалось, прибегут сюда скупать подписанные автором творения. За аппаратом сидела Мона, так что у нас с ней вполне хватило времени на то, чтобы поговорить и пофлиртовать за те два часа, что я провел в тщетном ожидании поклонников. В какой-то момент она предложила выпить еще немножко кофейку, чтобы не уснуть со скуки, и, к моему восторгу, принесенная чашка благоухала не столько кофе, сколько виски. Продолжая подливать себе «кофе», мы становились все более и более разговорчивыми, кое-кто из продавцов даже стал на нас коситься.

Затем мы с ней перебрались в «Канальное» — или «Анальное», как его называют местные жители, — кафе, где продолжили пить виски. Именно там я и назвал ее Клеопатрой, а она поведала мне, что ненавидит мои книги. Вероятно, после этого заявления я выглядел огорошенным. Мона поторопилась заметить, что сам я ей очень даже нравлюсь. Ей уже надоели все местные мужики — рыбаки и крестьяне, которые разговаривают только о своих машинах и накачиваются исключительно пивом. Затем мы поняли, что здесь больше нечего делать, и отправились к ней в двухкомнатную квартирку, расположенную прямо над ателье городского фотографа, где принялись срывать друг с друга одежду, едва только за нами успела закрыться входная дверь. Мы любили друг друга ненасытно и торопливо, как кролики, постоянно меняя позы и места. Особенно яркое воспоминание осталось у меня о скачущей верхом Клеопатре и ее глазах, обжигающих бушующим в них голубым пламенем.

Прошло примерно шесть недель, прежде чем я ей надоел. Меня это не особенно расстроило: как-никак, она была моложе меня на целых двенадцать лет, и я был искренне благодарен ей за каждую минуту, проведенную вместе. О себе Мона рассказывала немного, да я, признаться, и не особо ее расспрашивал. Мы с ней были просто сексуальными партнерами, сблизившимися на время.

Тем не менее известие о ее смерти поразило меня в самое сердце. Я не видел ее уже больше двух лет, однако при мысли о том, что кто-то принял смерть подобным образом, у меня перехватило дыхание, а когда я узнал, что погибла именно она, меня едва не стошнило.

На противоположном конце линии Вернер кашлянул, и это наконец оторвало меня от моих мыслей.

— Слушай-ка, Франк, я вынужден спросить тебя кое о чем.

— Да-да, конечно.

— Ты можешь подробно описать, как провел последние три дня?

4

Разумеется, я не мог привести никаких доказательств или назвать свидетелей того, чем я занимался и где бывал в то время, которое особо интересовало Вернера. Как правило, день я заканчивал, сидя у камина или же уткнувшись в телевизор со стаканом красного вина в руках, и те три вечера, про которые он спрашивал, отнюдь не являлись исключением. Никакого приличного алиби у меня не было, и, случись все это в детективном романе, ситуацию можно было бы толковать однозначно. Моя кандидатура идеально подходила на роль главного подозреваемого: я ведь не только описал само убийство, но и был знаком с жертвой. Любому легко было придумать самый банальный мотив преступления — ревность.

В действительности свою близость с Моной Вайс я никогда особенно не афишировал. С другой стороны, в маленьком городке такие отношения для многих не составляли тайны, и мне было совершенно ясно, что вскоре слухи о нашей связи станут достоянием полиции. Однако мне нужно было время, чтобы хорошенько подумать. Идентификация личности жертвы потрясла меня, но я все же смог быстро закончить беседу. Правда, напоследок пришлось пообещать Вернеру приехать в Копенгаген, чтобы переговорить с ним с глазу на глаз.

Так или иначе, через два дня мне все равно предстояло оказаться в столице в связи с презентацией на книжной ярмарке в «Форуме»[6] романа «В красном поле». Мы договорились, что я специально прибуду на день раньше, чтобы встретиться с Вернером. Несмотря на то, что все это мне было крайне не по вкусу.

Я уже настолько обосновался в Рогелайе, что с каждой очередной поездкой в Копенгаген чувствовал себя там все более и более чужим. Мне казалось, что городской шум постоянно увеличивается, темп жизни возрастает, люди выглядят неприветливыми и разобщенными. Они преодолевают уличное пространство, не обращая друг на друга никакого внимания, и при этом каждый индивидуум заключен в собственную ограниченную оболочку — своего рода транспортную капсулу, — которой может с равным успехом быть и кабина автомобиля, и наушники плеера, и аппарат мобильного телефона, а подчас все это сразу. Если бы я продолжал жить в столице, то, вероятно, сделался бы одним из них. Однако теперь я ощущал себя здесь туристом. Ныне это была уже не моя территория, и с каждым новым визитом требовалось все больше времени, чтобы заново освоить здешние ритуалы и проникнуться всеобщими инстинктами. Даже простое передвижение по Стрёгет[7] требовало от меня немалых усилий и вынуждало поминутно извиняться, потому что я никак не мог заново уловить ритм людского потока.

В то же самое время сейчас я ощущал потребность оказаться где угодно, только не на даче. Здесь мысли о Моне неотступно преследовали меня, заставляя бесцельно бродить по всему дому: из кухни в гостиную, оттуда в кабинет и снова на кухню. Я убеждал себя, что если в физическом смысле отстранюсь от места убийства, то это позволит мне снова стать хозяином собственных дум. Если же и это не поможет, то столичные впечатления, по крайней мере, позволят мне хоть немного развеяться.

Я привык самым тщательным образом планировать все мероприятия во время своих ежегодных вылазок на ярмарку — так, чтобы поездки укладывались в кратчайшие сроки. В этом году в списке значились встречи с издателем, несколько интервью, трижды я должен был подписывать свои книги на ярмарке и один раз — публично читать отрывки из нового романа. Кроме того, я выкроил время для визита к родителям, а один вечер зарезервировал для посещения лучшего — и единственного — друга Бьярне. Теперь к этому добавлялось еще и свидание с Вернером.

Все это означало, что придется сделать телефонный звонок в отель, чтобы продлить предварительный заказ номера. С момента переезда я, по сложившейся традиции, всегда пользовался услугами одной и той же гостиницы — отеля «Мариеборг» в районе улицы Вестербро. При желании я вполне мог остановиться в доме родителей или же у Бьярне, где мне, разумеется, с радостью предоставили бы отдельную комнату. Тем не менее я предпочитал по вечерам возвращаться в свою собственную берлогу, и гостиница, расположенная в тихом переулке, была с этой точки зрения идеальным вариантом. Персонал меня знал, я всегда получал в свое распоряжение один и тот же номер, здесь ко мне проявляли вежливый интерес без тени назойливости. Уважительное отношение ко мне служащих отчасти объяснялось тем, что я сделал «Мариеборг» местом убийства коррумпированного комиссара полиции обманутой им проституткой в своем триллере «Что посеешь». В книге преступление происходит в сто втором номере — том самом, где я привык останавливаться. Владелец отеля даже повесил на двери этой комнаты небольшую табличку, на которой упоминаются преступление и мое имя, а в выдвижном ящике ночного столика наряду с Библией постоянно хранится экземпляр романа.

Когда я позвонил в гостиницу, выяснилось, что на этот раз поселиться в сто втором номере мне не удастся. Комната была сдана уже неделю тому назад, и бронь продлили еще на несколько дней. Это известие настолько меня раздосадовало, что я набросился на несчастную девушку на другом конце телефонной линии. В сильнейшем раздражении я попытался объяснить ей, что всегда останавливаюсь в этом номере и зарезервировал его еще две недели назад. Она рассыпалась в извинениях и заявила, что в их системе предварительных заказов нет никаких сведений о бронировании данного номера. По ее словам, в качестве компенсации гостиница готова продлить срок пребывания на требуемые мной сутки бесплатно. Тем не менее моего настроения это не улучшило.

Встреча с Вернером была намечена на среду в ресторане отеля. Я понимал, что должен буду выложить ему всю правду о своих взаимоотношениях с Моной Вайс, если он до тех пор не разнюхает все самостоятельно. При этом я собирался изложить и свою версию произошедшего. Проблема заключалась лишь в том, что никакой собственной версии на этот счет у меня не было.

Поскольку спать я все равно не мог, то решил сосредоточиться и направить все свои умственные способности на поиск разгадки. Я постарался подойти к ситуации так, будто это был один из моих собственных романов. Мои произведения нередко строятся вокруг одного центрального убийства, которое является по форме преступлением столь омерзительным, что воспоминания о нем сохраняются у читателей надолго. И лишь хорошенько продумав именно эту сцену, я начинаю работать над прочими моментами, составляющими содержание книги, и создавать образы персонажей. Здесь же, несмотря на то что убийство также уже произошло, работа над содержанием и характерами представляла собой нечто совершенно иное. Мне предстояло начать с самого начала, изобрести новый сюжет на основе прежних исходных данных.

Уже вскоре мне стало ясно, что моя собственная фигура занимает одно из первых мест в списке главных действующих лиц данной трагедии. Вопрос состоял лишь в том, какова роль, отведенная убийцей лично мне. Кем я окажусь в итоге — маэстро, чьему примеру следует ученик, обыкновенным козлом отпущения или же смышленым детективом, ухитрившимся распутать мудреную головоломку?

Мысль о том, что созданные моим воображением убийства могут вдохновить кого-то на собственное преступление, не была для меня чем-то новым. В бесчисленных интервью, которые мне приходилось давать, постоянно всплывал один и тот же вопрос: «А не боишься ли ты, что описанное тобой может подтолкнуть кого-нибудь воплотить всю эту мерзость в действительность?»

Я всегда достаточно скромно оценивал собственное творчество и исходил из того, что все «мои» убийства в такой степени являются неотъемлемой частью рассказываемой мной истории, что их реконструкция была бы весьма затруднительна и в высшей степени бессмысленна. Все преступления я щедро одаривал целым рядом достаточно экзотических жутких деталей. Это должно было служить их отличительной чертой, своего рода моим авторским знаком, чтобы любой читатель мог безошибочно распознать, что имеет дело с одним из творений Фёнса. Кроме того, при совершении такого убийства пришлось бы преодолевать множество затруднений чисто физического характера. Чтобы совершить его в бухте Гиллелайе, убийца, прежде всего, должен был иметь доступ к лодкам. Далее, следовало устроить так, чтобы использовавшееся им снаряжение для подводного плавания невозможно было отследить. И наконец, само преступление было совершено в районе, где постоянно, несмотря на время года, снуют различного рода лодки и суденышки. Жертву следовало обнаружить, похитить, довести до нужного состояния и умертвить до того, как ее кто-либо хватится. Для этого требуется время, а также тщательная подготовка, и при этом не должна быть упущена ни одна мелочь.

В книгах все это не составляет особого труда. Читатель, как правило, бывает настолько захвачен разворачивающейся историей, что в отношении него действуют совсем иные правила, нежели в отношении трезво мыслящего человека. События имеют для него какой-либо смысл, только если они вписываются в рамки сюжета. Увлеченному интригой человеку представляется вполне правдоподобной такая предусмотрительность злодея, которая позволяет ему раз за разом выходить невредимым из самых сложных передряг. При этом преступник успевает проделать еще массу подготовительных действий, необходимых ему для совершения самого преступления.

Разумеется, журналистам я говорил совсем не это. При ответе на этот вопрос я, как правило, пускался в пространные рассуждения о том, что в разные времена о культуре говорили как о факторе, пробуждающем в человеке нечто новое. Когда-то даже комиксы считали явлением опасным, морально разлагающим. Затем настал черед кинофильмов, видеофильмов, ролевых, а позже и компьютерных игр. Я считал, что если человек совершает убийство, то повинна в этом не дурная книга, а низменные качества натуры этого человека. Убийство будет совершено вне зависимости от того, прочтет он данную книгу или нет.

Данный аргумент не только заставлял умолкнуть назойливых журналистов — я и сам свято верил в это.

В убийстве Моны Вайс ничего похожего на здравый смысл не было. Мону не пугала вода, она не боялась нырять. Хоть какой-то оттенок смысла данное преступление приобретало лишь в силу того, что оно было совершено в строгом соответствии со сценарием — сюжетом, спонтанно разработанным мной для одной из книг.

Так что вполне могло оказаться, что Мона — не единственная жертва.

Кроме того, что это убийство само по себе было отвратительным, не следовало игнорировать тот факт, что и я оказывался невольно к нему причастным. Расправившись с Моной, некто намеренно воспользовался описанными мной приемами — вероятно, для того, чтобы бросить тень подозрения именно на меня. Этим некто мог быть какой-нибудь темпераментный поклонник Моны — один из тех неграмотных рыбаков, которому она рассказала о наших с ней отношениях, а быть может, даже имела неосторожность хвастаться ими. Она, вероятно, раздобыла экземпляр романа «В красном поле» и не придумала ничего лучшего, чем размахивать им перед носом потенциального убийцы, как красной тряпкой перед быком.

К такому заключению я пришел после целой ночи раздумий, кучи исписанных краткими заметками листков бумаги и бесчисленного количества постоянно увеличивающихся порций виски. Я был полностью уверен, что дело обстояло именно таким образом. Других вариантов попросту быть не могло. Чем больше я об этом думал, тем четче вырисовывалась в моем сознании вся картина преступления. В конце концов у меня даже возникло устойчивое ощущение, что я смогу отыскать убийцу, полистав телефонную книгу или пройдясь по главной улице Гиллелайе. Это принесло мне огромное облегчение. Теперь я уже с нетерпением ждал встречи с Вернером: мне представлялось, что мы с ним предстанем, соответственно, в ролях Шерлока Холмса и инспектора Лестрейда и я торжественным образом поведаю ему обо всем.

Да, впервые за много лет я почти радовался предстоящей поездке в Копенгаген.

5

Я погрешил бы против истины, если бы сказал, что однажды принял осознанное решение стать писателем. Скорее у меня просто не было выбора, ибо, насколько я себя помню, сочинял я всегда, даже еще до того, как толком научился писать. Будучи ребенком, я, в отличие от других детей, рисовавших машинки и домики, старательно воспроизводил буквы из газетных статей, книг и записок родителей. При этом я был убежден, что пишу рассказы, даже когда копировал какой-нибудь список покупок. Как правило, завершив очередной такой «литературный опус», я торжественно зачитывал свой новый рассказ родителям, которые неизменно доброжелательно выслушивали меня до конца, а подчас даже поощряли кое-какими похвальными комментариями.

Когда же наконец я выучился грамоте, чтение написанного мной стало и вовсе любимым занятием. Пока на уроках рисования все одноклассники рисовали, я по-прежнему продолжал писать. Я просто воображал себе картинку, которую предстояло изобразить, и вместо карандаша описывал ее словами. Одним из первых моих произведений было — Скачущие верхом индейцы поджигают ковбойский форт пылающими стрелами. Я явственно представлял себе эту картину, и, когда читал написанный мной текст, вся сцена всплывала у меня перед глазами вплоть до мельчайших деталей. Это вызывало бурное негодование моих учителей и беспокойство родителей, поэтому время от времени я все же — в основном, чтобы успокоить их, — старался рисовать вместе со всеми. Но и в обычных моих рисунках иногда появлялись буквы: так слон у меня напоминал букву «а», дом был больше всего похож на «Д», а в голубом небе вместо птиц кружила веселая стайка буковок «м».

Когда же через пару лет уроки рисования в школе закончились, родители мои вздохнули с истинным облегчением: отныне им оставалось лишь радоваться высоким оценкам, которые их сын получал по датскому языку. Я писал заметки для школьной газеты и «издавал» рассказы собственного сочинения — с примерным трудолюбием размножал их с помощью копирки для последующей раздачи одноклассникам на перемене во время завтрака. На меня стали обращать внимание — кроме всего прочего, и потому, что делал я все это исключительно по собственной инициативе.

Поступив в гимназию, я продолжил свою творческую деятельность. Уже в первом классе я стал редактором гимназического еженедельника «Почта» и, благодаря своим саркастичным репортажам и смелым передовицам, сумел завоевать известность и признание среди соучеников. Я полностью изменил свой имидж — выкрасил волосы в угольно-черный цвет, стал носить исключительно черную одежду и слушать «The Cure».[8] По особым же поводам использовались маникюр черным лаком и тени для глаз. Я начал курить, предпочитая всем прочим сортам жуткие восточноевропейские сигареты без фильтра, а в качестве выпивки выбирал дешевое виски — как правило, «J&B» или «King Georg».

К своему огромному изумлению, я обнаружил, что проворное перо может служить необычайно эффективным подспорьем в деле общения с особами противоположного пола, и не раз получал доказательство того, что с его помощью можно легко стащить с девушки джинсы. Все детали таких побед я, как правило, скрупулезно фиксировал на бумаге. Причем описания получались настолько живыми и реалистичными, что я даже стал приторговывать ими — продавал копии особо жаждущим любителям клубнички из числа одноклассников, которые тут же, потея от нетерпения, скрывались с записями моих похождений в руках за дверями туалета. Хотя я тщательно следил за тем, чтобы сохранять в тайне личности своих «жертв», вычислить их не составляло особого труда, а некоторые девушки даже испытывали что-то вроде чувства гордости, приобщившись к галерее моих побед. Все это лишь добавляло мне популярности среди товарищей, и вскоре вокруг меня сплотилась небольшая группа почитателей и последователей. С одной стороны, мы в лучших традициях Сирано де Бержерака убеждали одноклассниц избавиться от девственности, с другой — подделывали для нуждающихся записки учителям от родителей. Все это, разумеется, за определенную мзду. Не существовало такой проблемы, которую мы не смогли бы решить с помощью удачно составленного текста или стихотворного экспромта. Именно в этот момент у нас и возникла идея создания некоего писательского общества — своего рода «Утопии» — для творческих личностей, где единственными занятиями будут чтение и сочинительство. Мы поистине обожествляли печатное слово, проявляя при этом серьезность и благоговение, характерные скорее для благочестивых обитателей монастырей. Сейчас я не могу сдержать улыбки, вспоминая наши юношеские энтузиазм и наивность.

Родители мои надеялись на то, что я стану журналистом. У меня был и талант, и соответствующие оценки, а поскольку я еще и сам проявлял к этому интерес, занимаясь школьными газетами, то вряд ли их можно упрекнуть в чрезмерной амбициозности на мой счет. Тем не менее это было не для меня. Я считал, что журналист — фигура отнюдь не свободная, и никогда не стал бы писать для «Экстра Бладет»[9] или какого-то еженедельника. Полная самостоятельность в выборе сюжетов и слов являлась для нас жизненно важным делом, а взгляд на литературу как высшую форму по сравнению со средствами массовой информации не оставлял места для компромиссов.

К великому сожалению родителей, я реализовал свою давнюю мечту и съехал от них. Вместе с двумя «коллегами-писателями» мы образовали творческое и жилищное содружество, окрестив его «Скриптория». Мы совместно сняли роскошную шестикомнатную квартиру на Нёрребро в районе Озер[10] в Копенгагене. Поскольку тогда квартал этот еще не был затронут программой городской перестройки, арендная плата, несмотря на величину квартиры и ее прекрасное расположение, была вполне умеренной.

Особенно за меня переживала мать. Отец, как мне кажется, был настолько уверен, что рано или поздно я все же образумлюсь и вернусь к журналистике, что убедил маму на время смириться с моей «причудой». Отчасти в качестве компромисса — чтобы хоть как-то их обнадежить, — я начал изучать литературоведение, однако главной моей целью при этом было все-таки получение государственной стипендии на образование — к сожалению, довольно скромной. Наших с приятелями совместных доходов катастрофически не хватало на еду и оплату аренды квартиры, так что нам приходилось всячески выкручиваться и постоянно гоняться за различными случайными заработками. А поскольку выбирать особо не приходилось, то мы не брезговали ничем: разносили почту, стояли за прилавком в различных магазинах, мыли бутылки на заводе «Карлсберг».[11]

Изрядную часть полученных средств мы тратили на курево и виски, поскольку видели в них подпитку своего вдохновения. Нередко бывало, что наши «творческие» вечеринки, в процессе которых мы напивались в хлам, оканчивались лишь глубокой ночью.

Моих литературных «подельников» звали Бьярне и Мортен. Бьярне был огромным, добродушным, похожим на большого мишку толстяком. Он писал исключительно стишки о природе и разных заумных материях. Его было практически невозможно чем-нибудь разозлить, и для нас, остальных, обладавших куда более бурным темпераментом, он нередко служил своего рода громоотводом. Мы с Бьярне сменили массу всевозможных прозвищ, тогда как за Мортеном раз и навсегда закрепилось лишь одно — Мортис.[12] Он и впрямь напоминал мертвеца — длинный, тощий, болезненно-бледный, а создаваемые им литературные творения всегда повествовали о смерти в той или иной ее разновидности. В вопросах творческого стиля он был бескомпромиссен и весьма остро реагировал на любую критику. Он мог по нескольку дней не разговаривать с нами, если мне и Бьярне случалось нелицеприятно отозваться о его писательских опытах.

Сам я писал опусы самого различного рода, однако подавляющая часть моих литературных творений имела ярко выраженный сексуальный подтекст. Таким образом, совокупность трех наших творческих начал покрывала все три самые важные, по нашему общему мнению, темы в мире: жизнь, секс и смерть.

Все время, когда мы не писали, не зарабатывали деньги и не делали вид, что учимся, было посвящено буйным празднованиям.

Наши вечеринки неизменно пользовались популярностью, и, как правило, на каждой из них появлялись по пять-десять новых лиц. Нас это ни в коей мере не напрягало — лишь бы все вели себя более-менее пристойно да вносили какой-нибудь вклад в общий котел: ящик пива, бутылку крепкой выпивки или что-то еще. Разумеется, нашим соседям все эти гулянья не всегда приходились по вкусу, тем не менее, они никогда не жаловались.

По разным причинам больше всего мне запомнилась вечеринка под названием «Угловой праздник», которую мы затеяли спустя три года после начала нашего совместного проживания. Все мы конечно же стремились печататься, однако, за исключением Бьярне, которому удалось опубликовать цикл своих стихотворений в одном неформальном литературном журнале, разумеется бесплатно, все наши опусы регулярно отвергались. Помню обидное высказывание: «Претенциозно и неструктурированно», брошенное мне в лицо одним издательством по поводу первого моего романа. Мортису же неизменно сообщали, что все его труды банальны, наивны, а также изобилуют лингвистическими ошибками и клише. Нас это, тем не менее, нисколько не обескураживало. По крайней мере, мы не подавали виду и заверяли друг друга, что пойти на компромисс с собственными писательскими принципами будет последним, что может прийти нам в голову.

В данном смысле поворотным пунктом для меня послужила книга «Под углом зрения смерти» — своего рода ученический опыт создания романа в жанре детектива. Я попытался описать одно и то же убийство, рассмотрев его с самых различных точек зрения — отсюда и название. И, хотя роман получился, в общем-то, слабым — эклектичным и экспериментальным, — издательству «ZeitSign» он подошел, и оно предложило мне опубликовать его. Я и по сей день не могу понять, что особенного сумел рассмотреть редактор Финн Гельф в этом опусе — а ведь он был единственным человеком, кто считал, что это произведение достойно быть изданным. Но тогда, помнится, я был поистине горд и безумно счастлив. Еще бы, ведь я сделал свою зарубку на рукояти пистолета современной культуры, оставил собственную вмятину на капоте истории отечественной литературы — да я чувствовал себя буквально в двух шагах от бессмертия!

Критика разгромила «Под углом зрения смерти» в пух и прах, было продано всего около двухсот экземпляров романа. Однако, когда мы справляли «Угловой праздник», до издания книги оставалось еще несколько месяцев, и я пребывал в счастливом неведении по поводу того, как сложится дальнейшая судьба книги. Хотелось устроить такую вечеринку, какой еще не знала наша квартира. Всего на ней должно было быть больше, чем обычно: гостей, выпивки, травки, — а также масса девочек и обязательно живая музыка. Были приглашены все наши знакомые. И все они сочли своим долгом заявиться. Квартира напоминала людской водоворот, я лично знал лишь небольшую часть гостей.

С утра пораньше я побывал в Нюхавне[13] и сделал себе татуировку на плече — номер, присвоенный моей книге по классификации ISBN. В свое время каждый из нас поклялся совершить этот ритуал, когда будет издана его первая книга. В течение вечера мне не раз приходилось расстегивать рубашку и демонстрировать, что я выполнил-таки свое обещание. При этом большинству присутствующих очень понравилась моя татуировка, нанесенная чуть ниже плеча в виде опоясывающего руку браслета.

Приблизительно в середине вечера произошло то, что подчас случается в оживленных людских компаниях: внезапно в людском море образовался просвет — своего рода коридор, сквозь который я, стоя в противоположном конце гостиной, сумел увидеть входную дверь.

В дверном проеме стояла она, Лина.

На ней было короткое черное платье и туфли на высоких каблуках, которые не вполне гармонировали с костюмами большинства собравшихся, одетых гораздо более небрежно. Тем не менее она, казалось, не обращала на это никакого внимания. Довольно неопределенного цвета волосы доставали ей до середины подбородка, лицо было самым обычным, с немного густыми бровями, высокими скулами и тонким носом, то есть отнюдь не фотомодель. Одним словом, и по одежде, и по внешности она не совсем вписывалась в окружающее общество.

Но то, как она улыбалась, сразило меня наповал.

Да, эта фраза кажется избитым клише, и сам бы я ни за что не написал такого ни в одной из своих книг, даже если бы это был какой-нибудь сентиментальный роман. Тем не менее дело обстояло именно так. Улыбаясь, она слегка кривила губы, так, что становилась видна узкая полоска безупречно белых зубов, а от излучаемого при этом тепла и непосредственности у меня моментально перехватило дыхание. Стоя в прихожей, она рассеянно осматривалась по сторонам, и на короткий миг, прежде чем толпа народа вновь заслонила нас друг от друга, наши взгляды встретились.

Разумеется, за время совместного существования с собратьями по перу у каждого из нас было немало подружек. Большую часть из них мы снимали прямо на наших вечеринках, и каждому из нас под занавес попойки неизменно сопутствовала удача. Я не хочу сказать, будто мы соревновались в этом, однако каждый из нас, несомненно, испытывал огромное удовольствие, представляя остальным утром за завтраком свою очередную пассию — девицу с всклокоченными волосами, одетую лишь в мужскую рубаху.

Однако тем вечером, впервые увидев Лину, я моментально принял решение: она ни в коем случае не станет для меня заурядным праздничным трофеем. На этот раз речь идет вовсе не о том, чтобы обзавестись сексуальной партнершей на пару дней или недель. С ней все у нас будет очень серьезно, и это значит, что мне следует быть весьма осмотрительным. Ни в коем случае нельзя испортить все каким-нибудь плоским намеком, сделанным под влиянием травки или паров алкоголя. Наоборот, сегодня мне надо постараться держаться подальше от этой девушки, быть может, перекинуться с ней парой слов, чтобы она меня запомнила, а также попробовать выяснить, кто она такая и где я смогу снова встретиться с ней. Да, ее совращение входило в мои планы, однако при этом следовало проявить выдержку, энергию и целомудрие, достойные героев шекспировских пьес. Все нужно было делать на трезвую голову.

По прошествии часа я начал опасаться, что она ушла. Быть может, девушка просто ошиблась дверью — на это указывало то, как она была одета, — и, найдя наконец правильный адрес, она теперь сидит за обеденным столом с кем-то из моих соседей сбоку или сверху, наслаждается изысканным меню из пяти блюд и запивает трапезу подходящим к случаю вином. Такие мысли были для меня поистине невыносимы. Чтобы хоть немного успокоиться, я принялся слоняться по нашей огромной квартире, настороженно заглядывая в каждый угол в надежде обнаружить ее. При этом мне становилось все труднее играть роль незаинтересованного хозяина и концентрировать внимание на беседах, в которые я невольно оказывался вовлечен. Я решительно не представлял себе, на кого направить весь свой пыл, если эта девушка и впрямь исчезла.

И вот, когда я уже совсем отчаялся и стал подумывать о том, чтобы надраться в стельку, за спиной у меня раздался женский голос:

— А тебя не так-то просто тут найти! — Ей приходилось почти кричать, поскольку музыка гремела на всю катушку.

Резко обернувшись, я увидел улыбающееся лицо незнакомки. Вероятно, моя реакция ее немало позабавила.

— Все в порядке, я здесь по приглашению.

— Да нет, просто… мне показалось, что ты ушла, — с трудом выдавил я и моментально раскаялся в этом.

— Поздравляю с выходом книги, — сказала она, протягивая руку. В другой у нее был стакан с выпивкой.

Ладонь девушки оказалась сухой и теплой, я почувствовал легкое рукопожатие.

— Спасибо! — гаркнул я в ответ, стараясь перекрыть рев музыки. — А ты, собственно, кто? — как-то само собой вырвалось у меня.

— Меня зовут Лина, я — балерина! — прокричала она в ответ.

Из-за музыки я не все расслышал.

— Лина-балерина?

Она прыснула со смеху. Это вышло у нее настолько заразительно, что и я не удержался от улыбки. Положив руку мне на плечо, девушка привлекла меня к себе и сама наклонилась поближе.

— Меня зовут Лина, а работаю я балериной, — повторила она, едва не касаясь губами моего уха.

Я ощутил, как мое лицо вспыхнуло огнем, на лбу выступили капли пота. Девушка отступила на шаг, не убрав, однако, руки с моего плеча.

— Ну и что же ты застыл? — Она в упор посмотрела на меня.

Тут я понял, что мы стоим среди танцующих пар. Она начала медленно двигаться в такт музыке и снова улыбнулась. Это меня ободрило, и в течение четверти часа мы молча танцевали. Ее голубые глаза с любопытством разглядывали меня. Всякий раз, как я пытался заговорить с ней, Лина вопросительно поднимала брови и подавалась ко мне, как будто боясь пропустить хоть слово из того, что должно прозвучать. Меня же это настолько смущало, что я так и не мог выдавить из себя ни звука, и она с улыбкой отстранялась. Наконец я прекратил бесплодные попытки заговорить и, следуя ее примеру, заулыбался. Одновременно я почувствовал немалое облегчение. Улыбка у меня получилась веселой и такой заразительной, что вскоре все окружающие нас пары также улыбались, сами не зная чему именно.

Когда я оказался снова в состоянии контролировать собственное тело и голос, я притянул девушку к себе и стиснул ее в объятиях.

— Я от тебя уже с ума схожу, — жарко шепнул я ей на ухо.

Теперь настала ее очередь покраснеть и опустить глаза.

Оставшуюся часть вечера мы не отходили друг от друга — танцевали, смеялись, болтали. Вновь обретя дар речи, я рассказывал Лине обо всех своих самых сокровенных мечтах и мыслях, чего раньше не позволял себе ни с одной из случайных подружек. Она же в свою очередь демонстрировала такую заинтересованность и открытость, с какими мне до тех пор никогда не приходилось сталкиваться. В общении с ней я как-то сразу утратил смущение. Мне представлялось совершенно естественным обнимать ее или брать за руку, несмотря на то что знакомы мы были всего несколько часов.

Внезапно оказалось, что уже шесть утра. Бьярне начал прибирать в квартире. Мы с Линой сидели в полном одиночестве на диване. Паузы между словами у нас становились все длиннее и длиннее. К собственному изумлению, я вдруг почувствовал, что вовсе не желаю, чтобы она осталась, — мне хотелось, чтобы наша первая с ней близость произошла в особой обстановке. Вероятно, она тоже ощущала нечто подобное, ибо, наклонившись, поцеловала меня долгим нежным поцелуем и сказала, что, к сожалению, ей пора на работу. Тем не менее, если, конечно, я не имею ничего против, она хотела бы снова прийти сюда. Слегка коснувшись указательным пальцем восхитительного изгиба ее губ, я ответил, что, по-моему, мы просто обязаны увидеться в ближайшее время.

Тем не менее она не пришла. Ни на следующий день, ни днем позже. Это было ужасно, невыносимо. Я изводил Бьярне и Мортиса всевозможными догадками относительно того, почему она, по крайней мере, не попыталась связаться со мной. Может, Лина просто решила подшутить надо мной? Или хуже того — вдруг с ней случилось несчастье? Предположения сыпались одно за другим. Мортис жутко злился на меня, однако лишь гораздо позже до меня дошло наконец, почему он становился раздражительным всякий раз, когда речь заходила о Лине.

Мортис придавал огромное значение не только самому слову, но и его носителю — книге, содержащей печатные слова. Он превосходно разбирался в качестве бумаги и переплета и испытывал истинное благоговение, поглаживая своими длинными худыми пальцами особенно удачные с точки зрения полиграфического исполнения тома. При этом современный новодел он не особо жаловал: бумага была отвратительной, страницы — слишком тонкими, клей — слабым, поэтому книги быстро рассыпались. Он без устали рыскал по букинистическим лавкам Копенгагена в поисках новых томов для своей коллекции.

Думаю, для Мортиса был важен сам процесс охоты. В столице не оставалось ни одного букинистического магазина, который он бы ни посетил. У него были разработаны свои собственные маршруты, которыми он патрулировал рынок подержанных книг через более или менее равные промежутки времени, чтобы — не дай бог! — не упустить какой-либо раритет. Нас на эти прогулки он никогда не брал с собой. Хотя, в отличие от Мортиса, для нас подобного рода поиски вовсе не были сопряжены со столь острым наслаждением, и мы вполне могли бы испортить ему все удовольствие какой-нибудь неосторожной шуточкой или неуместным замечанием. Тем не менее мы с Бьярне извлекали немалую пользу из данного увлечения нашего товарища. Если кому-нибудь из нас была нужна какая-то книга, Мортис, как правило, всегда знал, где у нас больше всего шансов ее обнаружить. Ошибался он при этом крайне редко.

Именно во время одного из регулярных обходов лавок букинистов — приблизительно в то самое время, когда я делал в Нюхавне свою татуировку, — Мортис натолкнулся на Лину. Вечером у нас должен был состояться «Угловой праздник», и из-за подготовки к нему Мортису пришлось сократить свой привычный маршрут. В магазинчике на Вестербро он заметил девушку, которая бродила между стеллажей, очевидно что-то разыскивая. Она двигалась медленно и осторожно, скользя от фолианта к фолианту, и нечто в ее облике сразу же привлекло его внимание. Некоторые люди умеют держаться гораздо более спокойно и естественно, нежели большинство из нас, и Лина, казалось, излучала покой и искренность. «Она как будто отдыхала наедине с самой собой», — рассказывал Мортис Бьярне некоторое время спустя, при этом, однако, так и не сумев объяснить, как это выглядело. Тем не менее я прекрасно его понимаю. Язык тела у Лины был развит в совершенстве, она превосходно владела каждым своим жестом и выглядела неизменно изящно, чем бы ни занималась.

Мортис расхрабрился и пригласил ее сперва в кафе, а затем и на нашу вечеринку. Думаю, при этом он основательно приукрасил мой литературный талант и причину празднования. К тому же наверняка значительная часть разглагольствований Мортиса была посвящена его неоценимому вкладу, внесенному в мою книгу. Как бы там ни было, но в конечном итоге ему все же удалось уговорить Лину прийти.

Я в свою очередь и не подозревал, что Лина появилась у нас по инициативе Мортиса. Хотя, если честно, не был уверен, что все пошло бы по-другому, знай я об этом заранее. Мортис был не в ее вкусе, а она — не в его, пусть сам он никогда бы этого не признал. Не знаю, чего именно он ожидал от этой встречи, что себе навоображал на их счет, однако в результате Мортис на полном серьезе решил, будто я вероломно вонзил кинжал ему в спину. Отсюда и та озлобленная угрюмость, с которой он воспринимал мое нытье по поводу внезапного исчезновения Лины.

На четвертый день после праздника я почувствовал, что больше не в силах терпеть эту пытку.

Лина рассказывала, что днем она подрабатывает в некоем аптечном пункте, торгующем биологически активными добавками, который расположен поблизости от станции надземки[14] «Нёррепорт». Скрепя сердце я отправился туда. Внутренне я уже был готов к отказу в той или иной форме, и хотел лишь одного — чтобы все это как можно скорее закончилось. С этими мыслями я толкнул дверь магазина и вошел внутрь. Там все было устроено на американский манер. Разного рода баночки, горшочки, пакетики со снадобьями заполняли бесчисленные полки выстроившихся прямыми рядами длинных стеллажей, придвинутых друг к другу так близко, что в пространстве между ними едва могли разойтись два покупателя. Все продавцы были одеты в зеленую униформу и белые шапочки, при одном виде которых сразу же возникали мысли о медицинском персонале. Поскольку стеллажи были невысокими, я сразу же осмотрел все помещение и отметил, что Лины здесь нет.

За кассой сидела светловолосая женщина лет тридцати. Из висевшей на груди таблички следовало, что зовут ее Алиса. Когда я направился к ней, она встретила меня приветливой улыбкой, которая, впрочем, сразу же погасла, стоило мне только обратиться к ней с интересующим меня вопросом. Лицо ее сразу же приняло озабоченное выражение. Сердце мое забилось с такой силой, что, казалось, еще немного, и оно выпрыгнет из груди. В сознании у меня снова пронеслись все те ужасные сценарии развития событий, которые крутились там все предыдущие дни. Я практически утратил всякую надежду еще до того, как с губ продавщицы слетело первое слово.

Алиса рассказала мне, что у Лины умерла мать.

Стыдно признаться, но в тот момент я ощутил ни с чем не сравнимое облегчение, и губы мои сами собой сложились в высшей степени неподобающую случаю радостную улыбку. Кассирша взирала на меня в немом изумлении до тех пор, пока мне снова не удалось взять себя в руки. Вероятно, именно поэтому она так и не сказала, где можно отыскать ее подругу. Тем не менее в конце нашей беседы перед самым уходом из заведения мне все же удалось выведать фамилию Лины — Дамгор.

Все остальное удалось решить с помощью телефонного справочника. Из рассказов Лины я знал, что она живет где-то в районе Исландской пристани.[15] Мне повезло: из справочника следовало, что в тех местах проживает лишь одна Лина Дамгор. Теперь, когда мне стала наконец известна причина ее исчезновения, меня обуревали самые разные эмоции, сильнейшими среди которых были радость и тревога. Я никак не мог решить, стоит ли мне навестить ее, и с волнением наблюдал за тем, как в душе начинает просыпаться доселе неизвестное мне чувство заботы о ком-то. В конечном итоге именно оно победило все остальные. Когда я оседлал велосипед и помчался в сторону Исландской пристани, мной двигало скорее беспокойство о Лине, нежели тоска по ней.

В то время этот квартал был вовсе не столь фешенебельным, как сейчас. Казалось, что в этой части города вечно царит пасмурная погода, а здешние жители стараются скорее оставить позади здешние тесные и темные улочки, стремительно шагая по узким тротуарам или же уносясь отсюда без оглядки в своих автомобилях по усеянной выбоинами и рытвинами мостовой.

У парадного на стене дома, в котором жила Лина, висел домофон. Однако, поскольку дверь была распахнута настежь, я не стал звонить и просто вошел внутрь. Несмотря на то что на улице стоял день, в подъезде было почти совсем темно — солнечные лучи едва проникали сюда сквозь давно немытые окна. Мне пришлось включить свет, и лишь тогда стали видны обшарпанные ступени лестницы, а также бледно-зеленого цвета стены, уже много лет нуждающиеся в покраске.

Когда я оказался перед дверью квартиры Лины, меня вновь одолели сомнения. Имею ли я право вторгаться в ее горе? Я уже было собрался уйти, как вдруг изнутри раздалась музыка. Затаив дыхание, я подался к двери и весь обратился в слух. Это была одна из композиций Билли Холидэя.[16] Я сам в ту пору как раз открыл для себя блюз, и услышанная мелодия заставила меня переменить принятое решение. Я выпрямился и решительно постучал.

Прошло некоторое время, прежде чем послышался звук отрываемого замка, и дверь медленно отворилась. На пороге стояла она, Лина, — босая, в длинном черном платье. Волосы ее были слегка растрепаны, взгляд упирался в пол, а когда она подняла глаза и посмотрела на меня, я заметил, что она недавно плакала. Если девушка и была удивлена, то ничем не показала этого. На губах у нее появилась слабая улыбка. Не говоря ни слова, она протянула мне руку. Я поспешно схватил ее и горячо пожал. Не отпуская моей руки, она заставила меня войти, закрыла дверь и увлекла меня за собой вглубь квартиры, откуда по-прежнему звучал завораживающий голос Билли Холидэя. В комнате я увидел разложенный диван с неубранной постелью, вокруг него в беспорядке валялись разные детали одежды. На перевернутом деревянном ящике из-под пива стоял проигрыватель, рядом в таком же пивном ящике лежали лазерные диски. Все еще держа меня за руку, Лина медленно подвела меня к дивану и легла. Я снял ботинки и прилег рядом. Даже сквозь одежду я ощущал тепло ее тела. Потянув меня за руку, она заставила обнять себя и накрыла нас обоих одеялом.

Не знаю, сколько времени мы так пролежали. Вскоре диск закончился, и музыка стихла. Временами мы проваливались в недолгий сон. Несколько раз она начинала беззвучно плакать — я чувствовал, как содрогается ее тело. Мы ни о чем не разговаривали. Наше общение ограничивалось легкими прикосновениями и объятиями. Не было и малейшего намека на секс — мы были полностью одеты, — однако никогда еще ни с одной из женщин мне не доводилось испытывать большей близости.

— А у меня мама умерла, — сказала наконец она.

— Я знаю, — шепнул я и провел рукой по ее волосам.

Она повернулась и посмотрела мне прямо в глаза.

— Как же мне тебя не хватало. — Лина всхлипнула и всем телом прижалась ко мне.

Я ничего не ответил, лишь осторожно обнял ее и начал бережно баюкать, стараясь успокоить.

Мать Лины погибла по дороге домой из Министерства по делам церкви, где она занимала должность начальника отдела. Красный «опель» сбил ее прямо на пешеходном переходе, и ее тело — уже мертвое — пролетело по воздуху около десятка метров, прежде чем оказаться на земле.

Когда это произошло, Лина была на работе. Ей позвонила старшая сестра. Известие о гибели матери настолько потрясло девушку, что она ушла из магазина, не проронив ни единого звука. Всю дорогу до дома она вела велосипед за собой, не решаясь сесть на него, ибо боялась, что уедет куда-нибудь не туда. Путь казался ей бесконечно длинным, однако она не плакала: ее лицо будто окаменело. Первые слезы появились лишь тогда, когда она оказалась в доме родителей на Амагере, где ее уже ждали отец, брат и сестры. Здесь она разрыдалась и не могла успокоиться несколько часов подряд, не в силах выговорить ни слова.

Хуже всего, рассказывала она мне, было охватившее ее чувство вины. К скорби о смерти матери постоянно примешивались мысли обо мне и о проведенном вместе вечере. Ей было стыдно, что она думает о случайном, в общем-то, знакомом посреди всего этого кошмара. И от этого становилось еще тяжелее. Она ненавидела себя за то, что позволяет себе вспоминать обо мне в тот самый момент, когда навеки прощается с самым главным для нее в жизни человеком. Поэтому-то она и не могла себя заставить связаться со мной. Если бы я не пришел сам, она, наверное, так никогда меня больше и не увидела бы.

Открывая входную дверь, она меньше всего предполагала увидеть за ней меня, хотя и больше всего на свете хотела этого. В том факте, что это все-таки оказался я, Лина увидела некий знак, сулящий нам совместное будущее, и, ни секунды не раздумывая, увлекла меня внутрь.

Что касается меня самого, то у меня на этот счет никогда не было — и по-прежнему нет — абсолютно никаких сомнений.

СРЕДА

6

В среду в первой половине дня я выехал из Рогелайе. Ярко светило солнце, воздух был одновременно мягким, свежим и дышал теплом. Если честно, мне было жалко было покидать свое загородное жилище в эту благословенную пору, когда лето делало над собой заключительное усилие, прежде чем передать эстафетную палочку осени, а вслед за ней и зиме.

За спинкой пассажирского сиденья на плечиках висел мой черный блейзер. Найдя во внутреннем кармане программку и пропуск на прошлогоднюю книжную ярмарку, я понял, что с тех пор ни разу не надевал его. На заднем сиденье покоился дорожный чемодан с запасом одежды на пять дней, а также коричневый портфель, в котором лежали свежие наброски очередной книги, над которой я работал в настоящее время. Названия ей я пока еще не придумал и пользовался рабочим, предложенным в шутку моим редактором и странным образом закрепившимся — «Один зуб лишний». Сюжет отчасти развивал линию, уже затронутую мной в романе «В красном поле», где я задался вопросом, насколько далеко способен завести человека его страх перед стоматологом. По моему мнению, материала здесь хватало на полноценный роман, хотя на настоящий момент у меня была написана еще только треть книги.

Не доезжая до центра, я свернул на заправку и купил пачку сигарет. Я бросил курить, когда Лина забеременела в первый раз, однако по той или иной причине, приезжая в Копенгаген, я вновь закуривал, как будто мне было недостаточно столичных выхлопных газов, а может, мне казалось, что выдыхаемый мной сигаретный дым сможет уравновесить городской смог. Таким образом, минул ровно год с тех пор, как я курил в последний раз, поэтому первые несколько сигарет вызвали у меня пару острых приступов кашля и легкое головокружение. И тем не менее как же это было здорово — вновь закурить!

Вся дорога до отеля заняла у меня полтора часа. Хуже всего дались мне последние полчаса езды по городу — я не привык к такому плотному транспортному потоку. Моя майка вся взмокла от пота, и я чувствовал, что начинает болеть голова. Бывая в городе, я предпочитал передвигаться на такси или же вовсе ходить пешком, если позволяли погода и расстояние. Поэтому, припарковавшись наконец у гостиницы, я ощутил истинное облегчение.

Отель «Мариеборг» представлял собой белое пятиэтажное здание с большими, выходящими на улицу окнами. Интерьер ресторана, который просматривался с улицы сквозь стекло, был выдержан в классическом стиле: стены обшиты темными деревянными панелями, деревянные столы и стулья, белые скатерти и темно-красный палас на полу. На стенах красовались зеркала и светильники в бронзовой оправе. Вход в гостиницу и стойка администратора размещались в правой части здания. Оттуда на лифте и по лестнице, устланной все тем же темно-красным паласом, что и пол в ресторане, можно было подняться в расположенные на верхних этажах номера.

Когда я, нагруженный чемоданом, блейзером и свисающим с плеча портфелем, вошел в вестибюль, за стойкой администратора стоял сам владелец отеля Фердинан Йенсен.

— Добро пожаловать, Фёнс! Рад снова видеть тебя у нас! — широко улыбнулся он.

Фердинан Йенсен был испанцем, вот уже более двадцати пяти лет женатым на датчанке. Смуглая кожа южанина, угольно-черные волосы и кустистые брови ясно свидетельствовали о том, что он не коренной житель страны, однако его датский был безукоризненным, и он всегда был в курсе практически всего, что происходит в столице. При росте метр семьдесят пять Фердинан неизменно сохранял превосходную физическую форму — очевидно, вследствие того, что не считал никакую из работ в гостинице ниже своего достоинства. Мне не раз приходилось видеть, как он сам таскает чемоданы гостей, меняет перегоревшие лампочки или же обслуживает посетителей ресторана со своей широкой улыбкой на лице.

— Что, опять на книжную ярмарку приехал?

Поставив чемодан перед гостиничной стойкой, я тяжело вздохнул:

— Ну да, этого времени года я боюсь больше всего. Листы шуршат и падают, книги сыплются дождем.

Фердинан Йенсен усмехнулся:

— И при этом кое-какие из них — твои, не так ли?

Я выудил из переднего отделения портфеля заранее подписанный экземпляр романа «В красном поле» и положил его на стойку.

— А теперь одна из них — твоя, — сказал я, подталкивая книгу к нему.

Фердинан просиял.

— Весьма любезно с твоей стороны, Фёнс, большое спасибо, — сказал он, беря книгу в руки. — Я непременно начну читать уже сегодня вечером. — Внимательно изучив обложку, он осторожно положил томик на стол за стойкой.

Когда он вновь повернулся ко мне, на лице его появилось виноватое выражение.

— Мне очень жаль, что так вышло с твоим номером! — сказал он, эмоционально всплеснув руками. — Во всем я виноват. Веришь, я чуть не наложил на себя руки?!

— Да ладно тебе, все в порядке, — поспешил заверить я. — Небольшая смена декораций пойдет мне на пользу.

Фердинан сокрушенно покачал головой.

— Я слишком туп для нашего нового компьютера. — Он кивнул на стоящий слева от себя монитор. — Мне всегда так хотелось его купить, и вот теперь оказалось, что я в нем никак не могу разобраться. Поэтому-то я и не зарегистрировал бронь на твою обычную комнату. Мне так стыдно.

— Ничего страшного, — успокоил я. — Была бы кровать на ночь.

Лицо хозяина вновь повеселело.

— И ты ее получишь. Поверь, я нашел для тебя по-настоящему хороший номер.

Получив ключ от комнаты пятьсот один, я заказал на вечер столик на двоих в гостиничном ресторане.

— Да, кстати, — воскликнул Фердинан и исчез, отыскивая что-то под стойкой. — Тут для тебя почта. — Когда он выпрямился, в руке у него был толстый желтый конверт.

Его размер и толщина, а также звук, с которым конверт шлепнулся на стойку, свидетельствовали, что внутри него лежит какая-то книжка. Когда почти вся твоя жизнь прошла рядом с книгами, становишься специалистом в подобных вещах. Взяв пакет, я покрутил его в руках. Отправитель указан не был, лишь на передней стороне конверта, там, где обычно пишут данные адресата, значилось мое имя.

— Кто это принес? — спросил я.

— Не имею ни малейшего понятия, — откликнулся Фердинан. — Появилось на стойке вчера вечером.

Я пожал плечами:

— Наверняка из издательства. — С этими словами я сунул конверт в переднее отделение портфеля и подхватил свои пожитки.

Фердинан Йенсен предложил мне помочь с вещами, но я отказался и поднялся на лифте на пятый этаж в гордом одиночестве.

Владелец гостиницы был прав. Это действительно был отличный номер — я бы даже сказал, не просто номер, а апартаменты люкс. Кроме большой спальни с двуспальной кроватью и ванной с джакузи здесь были также просторная гостиная и дополнительный отдельный туалет. Гостиная была оборудована вместительным мини-баром и самым большим из всех телевизоров с плоским экраном, какие мне когда-либо доводилось видеть. На улицу выходили окна с французскими балконами — по одному из спальни и гостиной, — я с удовлетворением отметил, что на высоте пятого этажа шум столичного транспорта был, в общем-то, вполне терпимым.

Для меня одного здесь было даже слишком просторно — гораздо больше места, чем в моем загородном домике, — и я чувствовал себя слегка не в своей тарелке посреди всего этого сверкающего порядком великолепия. Я привык к тому, что меня окружает легкий беспорядок, хотя, разумеется, некоторым он мог бы показаться хаосом. Грандиозных размеров гостиная с прекрасной мягкой мебелью, не заваленной книгами, рукописями и блокнотами, отчасти подавляла меня.

Распаковав чемодан, я развесил и разложил свои вещи — они заняли лишь пару вешалок и одну полку в огромном встроенном пятистворчатом шкафу в спальне, — затем налил себе порцию виски из мини-бара и достал из портфеля конверт. Со стаканом в одной руке и конвертом в другой, я направился в диванный угол гостиной и устроился в одном из удобных кресел.

Мой нынешний адрес в Рогелайе был засекречен, поэтому читательские письма, как правило, приходили мне на адрес издательства. Иногда собратья по перу присылали мне надписанные экземпляры своих сочинений, а я отправлял свои книги им. Этот своего рода бартер был прекрасным способом похвастаться перед коллегой: дескать, а я вот опять издаюсь. Подчас это давило на психику, а иногда выглядело откровенной насмешкой, особенно если данное издание имело хорошие отзывы критиков. Поэтому я не испытывал особого восторга, получая такие подарки, тем более когда сам находился в периоде творческого застоя.

Только бы это не был Том Винтер.

Том писал в том же жанре, что и я, и неоднократно провозглашал себя моим конкурентом. Сами по себе его нападки меня мало трогали, однако, к моей досаде, критики раз за разом продолжали сравнивать нас, причем сравнения эти были по большей части в пользу Винтера. Лично мы с ним ни разу не встречались, однако, разразившись очередной новой вещицей, он непременно присылал мне экземпляр. Всего у меня, таким образом, скопилось пять его книжек. Я никогда не отвечал ему, не говоря уже об отсылке своих новинок, но это его, похоже, мало заботило.

Разорвав конверт, я сунул в него руку. Там действительно была книга. Вынув ее, я взглянул на обложку.

Это был экземпляр «В красном поле» — моего последнего, еще не вышедшего в свет романа. На лицевой стороне обложки доминирующее положение занимал огромный светофор, в стеклянных «глазах» которого, если хорошенько всмотреться, можно было различить контуры людских фигур и даже очертания черепа.

Я удивленно поднял бровь. Интересно, кто это решил прислать мне экземпляр моей собственной новой книги?

На самой книге не было никаких надписей, которые могли бы помочь идентифицировать личность отправителя. Я еще раз проверил конверт на случай, если пропустил какую-нибудь важную мелочь, но все было тщетно.

Тогда я принялся быстро пролистывать страницы — слова и буквы мелькали у меня перед глазами. Взгляд даже успевал выхватить целые законченные предложения, на которые, впрочем, сразу же наслаивались новые слова. Примерно в середине книги я наткнулся на какой-то вложенный листок. Может, это как раз тот след, который я ищу, — привет от отправителя, в котором все объясняется.

Оказалось, что это не листок, а фотография.

Фотография Моны Вайс.

7

Снимок Моны Вайс был размером с пачку сигарет. Она стояла, облокотившись на какую-то выкрашенную в белый цвет стену, и улыбалась гипнотической улыбкой, глядя своими ярко-голубыми глазами прямо в объектив фотокамеры. Мне показалось, что фотография сделана примерно в тот период, когда мы с нею были близки. Прическа, во всяком случае, была той же самой, да и выглядела она практически так же, как два года назад. Кстати, этим, по-видимому, можно было объяснить и то, что цвета на фото уже начали блекнуть. Сама карточка была слегка помята, углы ее загнулись, а обратная сторона немного испачкана, как будто она какое-то время пролежала в ящике стола, где частенько рылись в поисках разных мелочей.

Несколько часов я просидел в гостиничном номере, внимательно разглядывая фотографию и методично опустошая содержимое мини-бара. Добравшись до бутылочки «Бэйлис», я отложил карточку в сторону и принялся за изучение книги. Начал я с обложки. На первый взгляд экземпляр казался совершенно новым — нигде не было видно ни царапин, ни каких-либо иных отметин. Вслед за этим я тщательно пролистал весь текст, страницу за страницей, на предмет возможных пометок или каких-нибудь прочих следов, оставленных таинственным незнакомцем. По книге всегда заметно, читали ее или нет. К примеру, прочитанный экземпляр закрывается совсем не так, как абсолютно новый. В данном случае все указывало на то, что эту книгу никогда даже не открывали.

К своей величайшей досаде, достав фотографию, я не удосужился обратить внимания на то, на какой именно странице она была вложена в роман. Вполне возможно, что это не имело ровным счетом никакого значения, однако я клял себя за эту непредусмотрительность. Насколько я помнил, она лежала где-то во второй части книги, что вполне могло соответствовать сцене убийства Кит Хансен. Тем не менее полной уверенности в этом у меня не было.

Безрезультатно перелистав текст романа, я снова занялся конвертом. Я крутил его и так и этак, обнюхивал, заглядывал внутрь и засовывал в него руку, пытаясь нащупать что-нибудь в углах, однако все это было тщетно. Нигде не было ничего, что могло бы дать хоть какую-то информацию о личности отправителя. Мое имя было напечатано на белой этикетке, приклеенной к конверту чуть косо, как будто в спешке или же просто небрежно.

Под конец, так ничего и не добившись, я откинулся на спинку кресла и посмотрел на журнальный стол и три предмета на нем: конверт, книгу и фотографию. Они напоминали картинки инструкции по сборке, составленной в обратной последовательности.

Быть может, это Вернер решил поиздеваться? Видимо, докопался до истинного характера моих взаимоотношений с Моной и задумал проучить меня, разыграв подобный номер. При желании ему было сравнительно легко добыть снимок на квартире у Моны Вайс, а вот где он взял роман — этого я понять не мог. Ведь тот экземпляр, который я подарил ему, был с моей дарственной надписью. Хотя у него существовали связи повсюду.

Было бы весьма заманчиво думать, что разгадка действительно такова, однако мне не хотелось обманывать самого себя. У Вернера просто не хватило бы мозгов проделать такой финт. Ввиду этого моя прежняя версия по поводу отвергнутого поклонника вновь обретала силу, и хорошее настроение, возникшее было под влиянием того, что все удастся объяснить вмешательством Вернера, сменилось нарастающей тревогой.

Постепенно я почувствовал, что меня начинает подташнивать — не до рвотных позывов, а так, слегка. Мне никак не удавалось набрать воздуха в легкие, какой бы глубокий вздох я ни пытался сделать. В кончиках пальцев появилось неприятное покалывание, ноги, казалось, заржавели и отказывались слушаться. Единственное, что мне оставалось, это продолжать сидеть, созерцая разложенные на столике предметы. Однако, сколько бы я ни всматривался в них, ничего нового они мне не говорили.

Свет тем временем становился все более тусклым, и под конец я оказался в кромешной темноте.

Внезапно я вспомнил об уговоре с Вернером и взглянул на часы. До назначенной с ним в ресторане гостиницы встречи оставалось полчаса. Сделав над собой усилие, я заставил себя принять душ и сменить одежду. Привычные движения немного меня успокоили, однако руки все еще подрагивали, когда я вкладывал в конверт фотографию и книгу. Конверт я захватил с собой и спустился на первый этаж.

В ресторане были заняты около половины из двадцати столиков. Судя по долетающим до моих ушей обрывкам разговоров, большинство посетителей составляли супружеские пары из Америки. Я оказался единственным, кто пребывал в гордом одиночестве. Меня никогда не смущал тот факт, что часто разделить трапезу мне было не с кем. Как правило, у меня всегда с собой блокнот, так что я нисколько не скучаю.

Я заказал двойную порцию виски — двенадцатилетнего «Bowmore». У Вернера никогда не было привычки утруждать себя строгим соблюдением временных договоренностей, так что я приготовился к ожиданию.

С Вернером я познакомился благодаря Лине. Мы оказались с ним соседями по столу во время празднования золотой свадьбы кем-то из ее родственников. Мне с самого начала не хотелось идти туда, и ничего, кроме уныния, я не испытывал. Однако, когда выяснилось, что сидящий рядом со мной человек работает в полиции, настроение мое мигом исправилось. В то время он являлся обладателем еще довольно небольшого брюшка и гривы черных волос, однако уже тогда у него были вполне явно выраженный двойной подбородок и огромный нос, которые в сочетании с маленькими, глубоко посаженными глазками делали его внешность непривлекательной. Тем не менее это не мешало ему держаться за столом весьма раскованно, то и дело прерывая беседу оглушительными сентенциями, сводившимися, как правило, к хвастовству и пустой похвальбе. Мы проболтали с ним большую часть обеда, и в конце концов Вернер дал себя уговорить на некоего рода сотрудничество: он согласился оказывать мне посильную помощь в моих творческих изысканиях, а я взамен обязался время от времени угощать его обедом.

Когда чуть позже я встретился у стойки бара с Линой и с восторгом поведал ей о нашем договоре, она заметно расстроилась и сказала, что лучше бы я этого не делал. Дело в том, что этот человек — настоящая свинья, от которой стоит держаться как можно дальше. По-видимому, я начал уговаривать ее успокоиться, что возымело, прямо скажем, совершенно противоположный эффект, поэтому в следующий раз мы с ней увиделись лишь по дороге домой. На протяжении всего пути она хранила молчание. Лишь когда мы оказались дома, она объяснила наконец причины такого своего поведения.

Во время празднования конфирмации Лины собралась вся ее семья, как это было у них заведено в связи с каждым торжественным событием. Отмечали этот праздник в небольшом кабачке на Амагере. По традиции звучали многочисленные торжественные речи, песни, разного рода поздравления. Спиртного за столом было предостаточно. Именно тогда Лина выпила впервые в жизни рюмку вина — то же самое, кстати, относилось и к ее сестрам. Не упустил своего и Вернер: он успел порядочно набраться и, как водилось в таких случаях, сделался весьма красноречив. По окончании торжественного обеда обстановка стала более непринужденной. Официанты принесли кофе, гости менялись местами за столиками, дети, играя, носились по всему залу. Лине понадобилось выйти в туалет. Она чувствовала, что ей нехорошо — видимо, с непривычки вино ударило ей в голову, — и стояла, разглядывая свое отражение в зеркале. В сознании мелькала бешеная круговерть из всех услышанных за этот вечер клише относительно того, что теперь она вливается в ряды взрослых и должна быть готова к ожидающим ее в связи с этим новым испытаниям. Девочка попыталась представить себе, как она будет выглядеть сначала пять лет спустя, затем десять…

Оторвавшись наконец от зеркала, Лина отперла дверь туалета, вышла наружу и столкнулась нос к носу с Вернером. Сконфуженно улыбнувшись, она попыталась проскользнуть мимо, слегка его отстранив, однако не тут-то было. Вернер сгреб ее в охапку и принялся заталкивать обратно в туалет. Рука его скользнула по шее Лины вниз и, опустившись на грудь девочки, грубо стиснула ее. Лина продолжала изо всех сил сопротивляться — отталкивала обидчика, упиралась ладонями ему в грудь, просила, чтобы он перестал, оставил ее в покое, — но тщетно. Вернер был гораздо сильнее, и в какой-то момент ему уже почти удалось затащить ее внутрь. При этом он все время пытался ее поцеловать. Лина чувствовала исходящий от Вернера зловонный запах алкоголя, ощущала, что вся его рубашка насквозь промокла от пота. В конце концов ей все же удалось оттолкнуть от себя потенциального насильника и выскочить за дверь. Вдогонку ей раздалось смущенное бормотание, что, дескать, это была всего лишь невинная шутка, не более того, однако Лина не останавливалась, пока не оказалась на улице и не сделала несколько глотков свежего воздуха. Дождавшись, пока тошнота уляжется окончательно, девочка вернулась к гостям. Вернер уже был там. Как ни в чем не бывало, он провозглашал очередной пышный тост. Лина так никогда и не рассказала об этом происшествии никому из родных.

Вполне естественно, что услышанная история произвела на меня большое впечатление. Я едва ли не физически ощущал омерзение, а кроме того, жутко злился и досадовал на то, что сам едва не позволил себе попасть под обаяние этого мерзкого типа. Лина, как могла, пыталась меня успокоить. Сама она, правда, Вернера не простила, однако все это случилось так давно, да и, по сути дела, ничего страшного, в общем-то, не произошло.

Как бы там ни было, но я заявил Лине, что не желаю иметь с этим человеком ничего общего. И все же, когда несколько месяцев спустя Вернер позвонил мне, я позволил себя уговорить сперва на встречу с ним, а затем и на первый опыт обоюдного сотрудничества. Правда, находясь в его компании, я неизменно испытывал безотчетное чувство легкого отвращения. Было что-то гадкое в его постоянной манере осведомляться, как обстоят дела у Лины, что-то такое, от чего меня в буквальном смысле чуть не выворачивало наизнанку. Мне все время казалось, что, дожидаясь моего ответа о Лине, он чуть заметно ухмыляется, а порой даже отвратительным образом облизывает губы. Терпел я все это исключительно потому, что использовал его в собственных корыстных целях. Однако Лина никогда бы этого не поняла, поэтому ей я ничего не рассказывал. Несколько лет она даже не подозревала о том, что иногда мы с Вернером встречаемся.

К тому времени как Вернер наконец изволил появиться в ресторане, я просидел со своим виски уже добрых десять минут.

Лицо его было багровым, и сквозь жидкие волосы я отчетливо видел капли пота, выступившие на уже достаточно четко обозначившейся залысине. На Вернере были потертый серый костюм и белая рубашка, с трудом застегнутая на внушительных размеров брюхе. Каждый раз, как мы встречались, мне казалось, что он все больше и больше обрастает жиром.

Тяжело отдуваясь, Вернер плюхнулся на стул напротив меня.

— Привет, Франк, — просипел он, утирая пот со лба ресторанной салфеткой.

— Привет, Вернер, — отозвался я и протянул ему руку прямо через стол.

Он поспешно пожал ее свой горячей и влажной ладонью:

— Все время стрессы и беготня — эта работенка когда-нибудь меня угробит. — С этими словами он стащил с себя пиджак и небрежно швырнул его на свободный стул.

Мы сделали заказ: себе я попросил принести фирменное рыбное блюдо и белое вино, Вернер — бифштекс с кровью и пиво.

— Ну и бардак с этим убийством, не находишь? — заметил наконец он после того, как мы обменялись дежурными фразами о погоде и здоровье общих знакомых.

Желая поскорее покончить с тем, что меня заботило, я собрался с духом и выложил ему все о своих отношениях с Моной Вайс. Он выслушал меня с блудливой усмешкой на губах.

— А ты у нас, оказывается, плохой мальчик, — сказал он, как только я закончил. — Ну, и как она? Ничего штучка?

Я оставил вопрос без ответа. За неимением лучшей версии я посвятил его в свою теорию об отвергнутом ухажере, который таким образом отомстил Моне и мне, использовав в качестве сценария развития событий рукопись моей книги. При этом я отнюдь не пытался скрывать обуревавших меня самого на данный счет сомнений — просто, кроме этого, мне ничего не приходило на ум.

Вернер покачал головой:

— Все это больше похоже на какую-то головоломку. Ты, Франк, вечно пытаешься придумать решение позаковыристей.

В этот момент появился официант с нашим заказом, и он умолк.

— Для убийства в состоянии аффекта здесь все слишком уж обстоятельно продумано, — продолжил наконец он. — Ревнивец никогда не стал бы выжидать и что-то там планировать — нет, он действовал бы без промедлений. Может, он и озаботился бы тем, как скрыть труп, однако само убийство совершил бы, не раздумывая ни секунды.

— А… ты не знаешь, следствие не в курсе, у нее действительно был любовник?

— Они над этим сейчас работают, — ответил Вернер. — Похоже, несколько месяцев у нее никого не было, однако ходят слухи, что существовала одна связь с мужчиной старше ее и вроде бы женатым. Так что наличие тайного любовника вовсе не исключено… — Он ухмыльнулся: — Кстати, среди прочих называли и твое имя.

— Я же уже говорил тебе, это было несколько лет назад.

— Да-да, но истории подобного рода еще долго аукаются. Любовные интрижки в такой глухомани, как Гиллелайе, да к тому же те, в которых замешан известный писатель, забываются не скоро.

— И что, выходит, я под подозрением?

Вернер покачал головой:

— Пока еще нет.

— Пока еще?

— Ну да, черт побери, тебе ведь придется в конце концов рассказать им об этой твоей книге.

— Ты уверен? А кто говорил, что нам не стоит этого делать?

Вернер тяжело вздохнул.

— По-любому не отвертишься, — сказал он. — Когда книга выйдет… а кстати, когда это будет?

— Через два дня, — отозвался я.

— Через два дня… — рассеяно повторил он. — Так вот, тогда у нас появится еще больше проблем.

Я поднял свой бокал и, потихоньку отхлебывая, принялся внимательно разглядывать Вернера. Ухмылка с его лица исчезла, маленькие темные глазки уставились в стоящую перед ним тарелку. Тем не менее он ничего не ел — просто сидел и созерцал свой кровавый бифштекс.

Официальная презентация романа «В красном поле» должна была состояться в первый день ярмарки. Все уже было спланировано: интервью и доклады подготовлены, постеры напечатаны, аккуратно разложенные стопки экземпляров дожидались своего часа. Если полиции придет в голову задержать выход книги, то и мне, и издательству это встанет в копеечку.

— Не нравится мне все это, — сказал Вернер, оторвав наконец взгляд от своей тарелки. — Если бы ты сразу рассказал мне о ваших с ней отношениях, я бы уже давно проинформировал об этом убойный отдел. А теперь все это будет выглядеть так, будто мы с самого начала пытались что-то скрыть.

— Да что там скрывать-то?! — запротестовал я. — Мы же не знали, насколько точно убийство копирует то, что описывается у меня в романе. В газетах ведь дается совсем немного сведений о данном деле. Я, например, нигде не читал ничего ни о подводном дыхательном аппарате, ни о мраморной статуэтке.

— Разумеется, нет, — раздраженно отозвался Вернер. — Существует установленное правило, в соответствие с которым в интересах следствия подобные вещи не разглашаются. Проблема в том, что я, проявляя интерес к этому делу, уже засветился.

— Ну и что из того? Все это еще не делает нас убийцами, — решительно возразил я.

Вернер испытующе посмотрел на меня.

— У меня-то, во всяком случае, с алиби все в порядке, — сказал он. — Я в это время торчал в баре с несколькими приятелями. Полицейскими. — Последнее слово он произнес особо отчетливо, чуть ли ни по слогам.

— На что это ты намекаешь? — резко поинтересовался я, не в силах справиться с внезапно охватившим меня гневом. По-видимому, вышло это излишне громко, ибо некоторые посетители стали поворачиваться в нашу сторону. Однако, поскольку мы продолжали спокойно сидеть, глядя друг другу в глаза, интерес их быстро угас и они один за другим вернулись к еде. Вернер же так ничего и не ответил.

— Тут есть еще одна деталь, — понизив голос, продолжал я.

— Какая именно? — насторожился Вернер. — Опять какие-нибудь секреты?

Я протянул ему конверт:

— Было оставлено для меня на стойке администратора в гостинице.

Вытащив из конверта книгу, Вернер принялся ее внимательно рассматривать. Я же в это время наблюдал за его реакцией, убежденный, что если он и вправду имеет к этому какое-то отношение, то я обязательно это замечу. Однако ничего такого по нему видно не было. Полистав страницы, Вернер наконец добрался до вложенной фотографии. Узнав женщину на ней, он так резко отложил книгу, как будто обжег об нее пальцы.

Затем он перевел взгляд на меня:

— Какого дьявола, это еще что такое?

— Не знаю, — откликнулся я.

— Ты что, Франк, издеваться надо мной вздумал?

— Да какая уж тут издевка, — ответил я. — Некто передал это в администрацию гостиницы вчера во второй половине дня. Я тогда еще сюда не въехал. — Я специально выдержал паузу, однако Вернер сохранял молчание. — В одном ты наверняка прав — это не просто обиженный любовник.

— Разумеется, я прав… но все же… какого черта?! Где он мог взять книгу, которая еще не вышла?

Хотя сам я провел несколько часов, разглядывая экземпляр своего романа, этот вопрос как-то не приходил мне в голову. Если это не был отвергнутый поклонник и уж конечно же не сама Мона, тогда — кто? Ответа на этот вопрос, похоже, не было. Вот если только… Сердце мое отчаянно застучало, и я вынужден был выпить пару глотков вина, чтобы немного успокоиться, прежде чем смог поведать Вернеру о произведенных мной ранее расчетах в отношении авторских экземпляров, из которых следовало, что одной книги не хватает. При этом я специально оговорился, что, быть может, где-то ошибся. Вполне вероятно, что издательство что-то там напутало, однако ведь убийца мог похитить роман прямо из моего дома. И это предположение приводило меня в ужас.

Было заметно, что все это Вернера отнюдь не обрадовало.

— А что с фотографией? — спросил он. — Тоже одна из твоих?

Я отрицательно качнул головой.

— Ты абсолютно уверен, Франк?

В голосе его звучали недоверчивые нотки — быть может, он разыгрывал эту роль по привычке, ведь ему приходилось ежедневно допрашивать разный сброд, вроде распространителей наркотиков. Стиснув зубы, я сделал над собой усилие, чтобы продолжать беседу в спокойном тоне:

— Я ведь тебе говорю, что не имею ко всему этому ни малейшего отношения. Ты что же, на самом деле считаешь, что я могу совершить убийство по сценарию, который использовал в собственной книге? И неужели я в таком случае не позаботился бы о том, чтобы обеспечить себе алиби? Я никогда не держал зла на Мону Вайс. Ведь она — давным-давно пройденный этап. Да и, кроме того, я даже не умею управлять лодкой, а мои знания о дайвинге — чисто теоретические.

Вернера, похоже, все это немало забавляло, что заводило меня еще больше.

— Ладно, Франк, успокойся, — сказал он, выставив ладони перед собой в умиротворяющем жесте. — Я прекрасно знаю, что ты не мог этого совершить. Ты, разумеется, больной на всю голову, раз уж тебе удается выдумывать все эти штучки, однако нервишки у тебя слабоваты. Так что ты бы этого не потянул. Не-ет, для такого дела ты слишком уж чувствительный, слишком мягкий… короче, слабак.

Нечто внутри меня отчаянно протестовало против сделанного Вернером заключения. Какого дьявола? Кем он себе возомнил? Я что же, должен позволить называть себя слабаком какой-то груде сала с наклонностями педофила?! Больше всего сейчас мне хотелось врезать ему как следует. Пусть посмотрит, какой я слабак. Ему давно уже следовало накостылять, еще тогда, когда я впервые услышал от Лины, как он к ней приставал. Проучить его как следует! Чтобы подавился своей гнусной ухмылочкой. Может, это и помогло бы — избавило меня от осуждающих взглядов Лины, которые я иногда ловил на себе с тех пор, как она узнала, что мы с ним иногда встречаемся втайне от нее.

Больше всего, однако, меня раздражало сознание того, что без него мне сейчас никак не обойтись.

Руки мои слегка подрагивали, когда я взял бокал и поднес к губам. Пока я пил, другая моя рука потянулась за бутылкой, и, как только бокал опустел, я наполнил его вновь. Сидящий напротив меня Вернер неторопливо прихлебывал свое пиво. Его нож с вилкой лежали так, что было понятно: трапезу он уже окончил, хотя добрая половина бифштекса в его тарелке все еще была нетронута.

— Вот ведь дерьмо! — в сердцах воскликнул он и тяжело вздохнул. — Ну и как прикажешь мне теперь все это объяснять? — Зажмурившись, он потер переносицу. — Лучше всего будет, если я прямо сейчас свяжусь с ребятами из убойного.

Мне не оставалось ничего иного, как кивнуть в знак согласия.

— Это я забираю с собой. — Вернер постучал костяшками пальцев по книге. — С этими словами он поднялся. — Как долго ты пробудешь в городе?

— Собираюсь домой в понедельник, — угрюмо буркнул я.

— Они наверняка скоро приедут, чтобы побеседовать с тобой, — предупредил Вернер.

Я молча кивнул. Думаю, мы оба прекрасно понимали, что это наша последняя встреча.

— Что ж, Франк, береги себя, — сказал он на прощание и зашагал к выходу из ресторана.

Я не ответил. Отодвинув от себя остатки еды, я стал прихлебывать вино, размышляя, когда они придут за мной. Может, уже сегодня вечером? Хотя какое это в принципе имеет значение? Когда бы это ни произошло, все равно это будет не вовремя.

Когда бутылка опустела, я встал и поплелся к входной двери. Дойдя до вестибюля, я вдруг почувствовал, какое количество алкоголя скопилось за сегодняшний день в моем теле. С трудом переставляя ноги, я потащился в сторону лифта. Ждать его пришлось, казалось, целую вечность. Когда дверцы наконец распахнулись, я ввалился внутрь, едва не сбив с ног выходившую молодую особу женского пола в короткой юбке и дутой куртке.

— Смотри, куда прешь, болван! — прошипела она с характерным копенгагенским акцентом, оттолкнув меня с неожиданной для ее комплекции силой.

Я попытался было извиниться, однако девушка уже ушла, даже не обернувшись. В лифте все еще стоял тяжелый запах ее дешевых духов — приторный аромат сирени. Пока я поднимался в пропахшей им кабине на пятый этаж, меня чуть не стошнило.

Я все еще не мог забыть свой разговор с Вернером. Странно, но, несмотря на то что он меня изрядно разозлил, я все же чувствовал своего рода облегчение.

Теперь все было в его руках.

Я рассказал ему все, что знал, и теперь от меня требовалось лишь одно — ждать.

8

Полиция в тот вечер в гостинице так и не появилась. Спал я отвратительно. Однако вовсе не из-за страха, что правоохранительные органы внезапно вломятся ко мне в номер. Просто я всегда плохо засыпаю на новом месте. В незнакомой постели мне почти никогда не удается толком сомкнуть глаза, и эта ночь не явилась исключением. Пока я пытался уснуть, в моем объятом полудремой рассудке то и дело всплывала одна и та же картина: голубые глаза Моны Вайс, глядящие на меня сквозь мутную морскую воду. Когда же в конце концов я все-таки отключился, мне снились обрывочные тревожные сны о каких-то обезьянах и кошках.

Несмотря на то что выспаться мне так и не удалось, с утра я чувствовал себя на удивление отдохнувшим. Полузабытье, в котором прошла почти вся ночь, странным образом притупило ощущение страха, мучившее меня весь предыдущий день. Я решил, что буду следовать запланированной программе, как будто ничего не случилось. Разумеется, это было вряд ли возможно, однако попытаться все же стоило. Да и, кроме того, что еще мне оставалось?

Итак, день начался с обильного завтрака — я чувствовал, что чертовски проголодался. Накануне вечером беседа с Вернером изрядно подпортила мой аппетит, поэтому с утра, помимо привычного завтрака, я взял себе дополнительную порцию яичницы с беконом. По-видимому, такой волчий аппетит в немалой степени стимулировала и постоянно крутящаяся в подсознании мысль о том, что полиция может в любой момент явиться за мной. За столом я провел добрый час в компании утренней газеты и целой груды методично опустошаемых мной тарелок.

В газете не было ничего нового об убийстве в Гиллелайе, однако с момента, когда был найден труп Моны Вайс, прошло уже два дня, и интерес к этому делу, вероятно, уже порядком остыл.

Первым пунктом на деловой повестке дня у меня значилась встреча с редактором Финном Гельфом. Именно Финн издал мою первую книгу, «Угол зрения смерти», и с тех пор я входил в обойму писателей, сотрудничающих с его издательством «ZeitSign». В то время это было крошечное издательство. Финн, являясь его владельцем и директором, выполнял также функции редактора. Со временем издательство окрепло и выросло, и Гельф переложил практически всю редакторскую работу на плечи прочих сотрудников, однако мои рукописи были исключением. Он настоял на том, чтобы и впредь оставаться моим редактором. По определенным причинам он связывал наметившееся процветание «ZeitSign» в основном с моим именем. Мой дебютный роман оказался и для издательства, и для меня самого подобием золотого рудника — своего рода трамплином, — а последующие выпущенные нами книги обеспечили неплохие доходы обеим сторонам.

Со временем наше содружество получило развитие. Издавая «Угол зрения смерти» и «Стены говорят», Финн Гельф рисковал, однако он продолжал верить в меня, несмотря на все финансовые потери, которые несло в это время издательство. Позже, когда мы с ним сошлись поближе, он рассказывал, что уже тогда разглядел во мне упорство и желание добиться признания во что бы то ни стало. Комбинация этих двух качеств представляла собой поистине гремучую смесь, которую следовало направить в нужное русло. Гельф сумел понять, что, рано или поздно я выработаю формулу успеха, и решил, что когда это произойдет, он обязательно должен быть рядом. Разница в возрасте у нас с ним была не такой уж большой — всего десять лет, так что он вполне мог понять идеализм, который я прямо-таки излучал во время нашего с ним знакомства. Может, во мне Гельф видел себя десятью годами моложе, или же ему просто казалось, что когда-то он тоже был таким.

Мой роман-дебют ознаменовал начало нашей дружбы. Мы с Финном вместе колесили по Дании и зарубежным странам и во время этих поездок сблизились настолько, что темы наших бесед теперь уже не ограничивались только вопросами литературы и издательской практики.

Финн Гельф был сыном Густава Гельфа — владельца крупного издательства, занимавшегося исключительно выпуском справочников-путеводителей. С самого юного возраста Финн начал работать в отцовской фирме. Поначалу он помогал упаковывать книги, предназначенные для отсылки по почте. Это занятие приносило ему дополнительные карманные деньги, а также позволило завоевать уважение отца. Затем он пошел учиться на печатника, но здесь ему не повезло: практику он проходил в типографии пивоваренной компании, где изо дня в день вынужден был штамповать только пивные этикетки. В конце концов ему это настолько надоело, что он бросил учебу и снова вернулся в отцовское издательство. Там он получил своего рода повышение — стал работать в офисе — с условием, что одновременно он продолжит свое образование. Финн окончил подготовительные курсы, поступил в высшее коммерческое училище и вскоре стал незаменимым сотрудником фирмы.

Стареющий Густав видел в сыне продолжателя своего дела, однако сам Финн вынашивал планы расширить ассортимент выпускаемой издательством продукции и не ограничиваться одними только туристическими брошюрами. Конфликт между отцом и сыном приобрел настолько острые формы, что Финн вынужден был уйти и открыл собственную фирму — «ZeitSign».

Несмотря на довольно юный возраст, у Финна к тому времени уже были неплохие связи в области книгоиздательского дела. Ему удалось с помощью выгодных договоров, заключенных с типографиями и книготорговцами, поставить издательство на ноги. Нельзя сказать, что предприятие приносило особую прибыль его владельцу, однако оно выживало и даже могло себе позволить время от времени сделать ставку на издание произведения какого-нибудь неизвестного писателя. Именно таким образом и обстояло дело с моим романом «Угол зрения смерти», и, если бы не Финн Гельф, вовсе не факт, что я когда-нибудь сумел бы опубликовать хоть какое-то из моих творений.

Чтобы добраться от гостиницы до Старомонетной улицы,[17] мне пришлось взять такси. По дороге я размышлял, следует ли мне рассказать Финну об убийстве в Гиллелайе. Правильней всего было бы сделать это, однако тот факт, что полиция все еще не появилась, вполне мог означать, что преступление уже раскрыто. Может, оно вовсе не имело никакого отношения к моему роману — ведь на самом деле уверенность в том, что все детали совпадают, основывалась только лишь на словах Вернера.

Вестибюль издательства «ZeitSign» отделяли от улицы тонированные стеклянные двери. На фоне облицованных светлым песчаником пола и стен помещения черная полированная стойка казалась каменным утесом. Восседавшая за стойкой сорокапятилетняя администратор издательства Эллен — женщина, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не теряла присутствия духа, — как обычно, имела весьма аристократический вид. На стенке за ее спиной большими буквами было написано название издательства — «ZeitSign».

— Франк! — радостно воскликнула она, когда я, толкнув тяжелую стеклянную двери, переступил порог вестибюля.

Вскочив, она засеменила ко мне навстречу, широко распахнув объятия. Я в свою очередь также с готовностью обнял ее. Давненько уже мне не приходилось держать в своих объятиях женщину — вероятно, со времени прошлогодней книжной ярмарки. Кстати, тогда, как и теперь, этой женщиной была именно Эллен.

— Ну, как идут дела? — энергичным тоном поинтересовалась она, на что я пробурчал, что все, в общем-то, неплохо.

— Ты выглядишь слегка усталым, — заметила Эллен. — Небось зажигал накануне, в кои-то веки выбравшись в город?

— Нечто в этом роде, — ответил я. — А ты как поживаешь?

Эллен начала рассказывать о том, как провела последний отпуск в компании мужа и двоих своих детей, которым, по моим подсчетам, было уже лет под двадцать. Я так до конца и не понял, где именно они были и что делали, однако энтузиазм и радость, звучавшие в каждом ее слове даже тогда, когда она рассказывала самые обыденные вещи о своей семье и дорожных впечатлениях, действовали на меня в высшей степени заразительно и умиротворяюще. Возникавшие при этом ощущения домашнего уюта и родственного тепла были сродни тем чувствам, которые испытываешь, смотря какой-нибудь из фильмов по романам Мортена Корха.[18] Вставляя время от времени короткие комментарии, я все слушал и слушал ее нескончаемый рассказ вплоть до того момента, когда его прервал раздавшийся телефонный звонок.

— Ну ладно, мне пора… — сказала она, кивая на телефон. — Он ждет тебя наверху. Да, и не забудь на обратном пути захватить свою почту.

Я поблагодарил Эллен и прошел к лифту, который вознес меня на следующий этаж.

В отличие от просторной и светлой приемной, коридор самого издательства был узким и темным. По обе его стороны располагались крошечные кабинеты, где, склонившись над бумажными рукописями и клавиатурами компьютеров, трудились редакторы. Когда я проходил мимо, некоторые из них поднимали головы, а кое-кто даже приветственно кивал мне, несмотря на то что никогда прежде я и в глаза их не видел.

Кабинет Финна находился в самом конце коридора. Когда я подошел к нему, дверь распахнулась — хозяин как раз собирался выходить.

— Рад видеть тебя, Франк! — приветствовал меня Финн, и мы обменялись крепким рукопожатием.

За тот год, что мы не виделись, Гельф совсем поседел.

В течение последних пяти лет в его шевелюре то и дело возникали все новые и новые седые пряди, но теперь, по-видимому, волосам надоело сопротивляться, они уступили свои позиции и целиком отдались во власть благородной седины.

Финн провел меня в свой большой кабинет, где вполне хватало места для его внушительных размеров письменного стола, стола для переговоров на шесть персон, а также старого черного кожаного дивана — неизменного спутника хозяина офиса на всех этапах его жизненной карьеры. Стены были увешаны иллюстрациями форзацев когда-либо выпущенных издательством бестселлеров в сменных рамках, некоторые из них — мои. Повесив блейзер на вешалку, я уселся за стол для переговоров, на котором Финн уже расставлял кофейные чашки и тарелки с булочками. Ни о чем меня не спрашивая, Финн наполнил мою чашку. Я добавил капельку молока и сделал осторожный глоток. Обычно я пью черный кофе, однако он варит его таким крепким, что порой от него болит желудок. Финн же, как ни в чем не бывало, пьет беспрерывно чашку за чашкой, так что у меня есть устойчивое подозрение, что его желудок уже давным-давно гальванизирован.

— Ну и что ты обо всем этом скажешь? — спросил он.

— О чем?

Финн ухмыльнулся, взял со своего письменного стола нечто, напоминающее кусок картона, и положил на стол передо мной. Оказалось, что это какая-то статья из газеты, заламинированная в жесткую пластиковую оболочку, как будто он собирался вывесить ее на стену рядом с прочими регалиями издательства.

Заголовок статьи гласил: «Молодую женщину, предварительно изувечив, утопили в гавани Гиллелайе».

9

— Ну что, звучит знакомо, не так ли? — осведомился Финн.

Он терпеливо ждал, пока я читал статью. Это была одна из дневных газет, и в материале не было ничего нового по сравнению с другими известными мне источниками.

Я кивнул.

— Да, это наше убийство, — сказал я. — Вчера я говорил с Вернером. Все совпадает, даже то, что касается статуэтки и дыхательного аппарата, хотя они нигде не упоминаются.

Финн щелкнул пальцами:

— Так я и знал! — Лицо его расплылось в довольной улыбке. — Я сразу себе сказал — все это штучки Фёнса.

— Я не имею к этому ни малейшего отношения!

— Черт возьми, конечно же нет! — воскликнул Финн. — Однако на всем этом как будто выжжен твой фирменный знак. — Он протянул ко мне руки, как будто намереваясь заключить в объятия и крепко расцеловать. — Подумай только, какой все это может дать резонанс с точки зрения продажи тиража.

— Если только его не арестуют.

Улыбка Финна как будто застыла.

— Что говорит полиция?

— Я беседовал только с Вернером, — ответил я. — До сих пор о книге было известно только нам, однако он был настроен рассказать обо всем своим коллегам из убойного отдела.

— Черт подери! — поморщился Финн. — Неужели ты не можешь уговорить его повременить пару дней? Ведь книга выходит завтра.

— Он собирался связаться с ними вчера вечером.

Финн с досадой всплеснул руками:

— Да, тогда времени у нас и вовсе в обрез. Может, удастся потянуть хотя бы двадцать четыре часа, чтобы успеть хоть что-нибудь выжать.

Либо от выпитого кофе, либо от плотного завтрака, но в животе у меня громко заурчало.

— Может, нам самим стоит приостановить презентацию?

— Ты что, с ума сошел? Все складывается слишком удачно, чтобы упускать такой шанс! — Он смотрел на меня с такой обидой, как будто я только что оскорбил кого-то из членов его семьи.

— Да, но… ведь погибла женщина… ты уверен, что…

— Уверен! — резко оборвал меня он. — Ее все равно не оживить тем, что тираж будет задержан.

— Конечно нет, но как быть с ее родственниками?

Финн сделал неопределенный жест рукой.

— Им может прийти в голову возбудить против нас дело, — сказал я.

Глаза моего собеседника забегали — вероятно, он оценивал, каковы перспективы уголовного преследования и выплаты издательством компенсации родным жертвы.

— Ладно, всему свое время, — сказал наконец он. — Во всяком случае, мы ничего не станем предпринимать вплоть до того момента, пока к нам не обратится полиция. Какого дьявола, Франк?! Ведь, если исходить из того, что опубликовано в прессе, никакой связи тут нет.

— Конечно, кроме того, что на всем этом как будто выжжен мой фирменный знак, — сухо заметил я.

— Только для тех, кто тебя знает, — парировал Финн, поднимая указательный палец в направлении потолка.

Теперь уже пришла моя очередь в отчаянии всплеснуть руками.

— Так чего же ты от меня хочешь? Чтобы я врал?

— Нет-нет. Просто веди себя как обычно, придерживайся программы и не спеши обращаться в полицию.

— Но ведь за это можно поплатиться.

— Ни в коем случае, — убежденно заверил Финн. — Если бы не этот твой друг, Вернер, никто бы никогда не обратил внимания на существующую здесь взаимосвязь — по крайней мере, до тех пор пока книга не вышла бы.

Я задумчиво покачал головой. Было ясно, что Финн для себя уже все решил. В какой-то степени мне это даже было на руку — от меня не требовалось решительно никаких действий.

— И хватит об этом, — сказал Финн, разводя ладони рук так, будто подводит итоговую черту под сказанным. — Даже если не принимать во внимание эту «изюминку», у меня довольно радужные предчувствия относительно того, какой прием будет оказан книге. — Он с улыбкой постучал по столу костяшками пальцев. — На этот раз ты, похоже, попал в самое яблочко. Все эти фобии и страхи — самый ходовой товар сейчас. Сегодня я разговаривал кое с кем из критиков, и все они настроены положительно. Разумеется, «Уикэндависен»,[19] как всегда, жаждет твоего скальпа, однако в остальном все достаточно благожелательны. Обещаю, на ярмарке книгу воспримут на ура. Мы на нашем стенде даже планируем создать твой именной уголок с огромными баннерами, типа «Посмотри в глаза своему страху» и тому подобное. Вот увидишь, это тебе понравится.

В отличие от него, я такой уверенности не испытывал. Для меня ярмарка была необходимым злом, поскольку я никогда не любил становиться объектом чужого внимания. Тем более мне не хотелось этого сейчас, в сложившихся обстоятельствах.

— Интервью уже организованы. — Улыбка Финна исчезла. — От TV-3[20] будет Линда Вильбьерг. — Он развернул ладони ко мне, словно защищаясь. — Знаю-знаю, ты ее недолюбливаешь, однако у нас не было выбора, да и народ на нее пойдет — публике она нравится.

Я кивнул:

— Ладно. Просто представлю себе ее с петлей на шее, тогда все сойдет.

Финн рассмеялся:

— Думаю, она до сих пор не простила тебе «Медийную шлюху».

На протяжении ряда лет Линда Вильбьерг была владелицей толстого литературного журнала, в разное время сотрудничавшего с различными телеканалами. Когда-то мне казалось, что именно она виновата в том, что наш с Линой брак распался. Разумеется, все это была чепуха, однако в первые годы после нашего развода я был жутко озлоблен и, когда писал роман «Медийная шлюха», постарался сделать один из женских персонажей максимально похожим на Линду Вильбьерг. Параллелей было так много, что лишь самый тупой читатель не распознал бы сходства. Самоуверенная и амбициозная Вира Линдаль, телерепортер, погибала страшной смертью: ее повесили прямо в продюсерской, зацепив веревку с петлей за потолочную балку. При этом ей засунули во влагалище распечатку только что взятого ею интервью. Журнал Линды Вильбьерг так и не напечатал рецензии на этот роман, однако с тех пор от его владелицы невозможно было услышать ни единого доброго слова в адрес моих книг, если она вообще одаривала их своим вниманием.

— Я не включил тебя в список приглашенных на праздничный обед в субботу вечером, — продолжал между тем Финн. — Но если захочешь, ты только скажи — уж тебе-то место всегда найдется.

Я покачал головой:

— У меня уже есть другая договоренность.

В действительности никакой договоренности у меня не было, однако я знал, что после долгого дня, проведенного на книжной ярмарке, вечеринка с теми же самыми людьми, с которыми я общался днем, будет последним из мест, которое мне захочется посетить.

Мы с Финном беседовали еще добрый час. В основном о предстоящей ярмарке, интервью и о том интересе, который иностранные издательства уже начали проявлять к роману «В красном поле». На этот раз сообщения пришли из Германии и Норвегии — верный знак того, что продажи будут высокими. Мой первый бестселлер «Внешние демоны», а также последовавший непосредственно за ним «Внутренние демоны» довольно хорошо раскупались за пределами Дании, однако постепенно интерес к ним угасал. И вот теперь наметились неплохие перспективы для новой книги. Чем больше Финн говорил о своих переговорах и ожиданиях, связанных с романом «В красном поле», тем отчетливее я понимал, что остановить запущенный механизм уже не в наших силах.

На обратном пути я захватил у администратора свою почту. Эллен сложила пачку писем и пришедший на мое имя большой конверт в черный пластиковый пакет с логотипом издательства.

— Надеюсь, твой новый роман станет хитом сезона, — с улыбкой сказала она.

— Хочется верить, — улыбнулся в ответ я.

Эллен принадлежала к той категории очаровательных людей, которые прекрасно выполняют свою работу, оставаясь неизменно внимательными и приветливыми ко всем. Я никогда не слышал от нее дурного слова в адрес кого бы то ни было, а достоинство и профессионализм, которые Эллен, казалось, так и излучает, наилучшим образом сказывались на репутации издательства.

— А нам это теперь ох как нужно, — осторожно оглядевшись по сторонам и понизив голос, сказала она.

Я облокотился о стойку:

— Что ты имеешь в виду?

— Успех нам сейчас просто необходим, — по-прежнему шепотом продолжала она. — Со времени последнего изданного нами бестселлера прошло уже порядочно времени, и дела идут не очень.

— Финн ничего мне об этом не говорил.

Эллен покачала головой.

— Он — последний, кто в этом сознается, — сказала она. — Или просто притворяется, чтобы не волновать всех нас. — Эллен вздохнула. — Если твоя очередная книга не станет хитом, у нас довольно мрачные перспективы. Видимо, поэтому он так и старается — из кожи вон лезет, чтобы о ней заговорили.

Мне нелегко писать все это.

Оказалось, что следовать моему первоначальному плану — отбросить все эмоции и просто заставить слова литься рекой, беспрепятственно ложиться на бумагу — гораздо сложнее, чем я себе представлял. Нет, память здесь ни при чем — я все прекрасно помню, однако, как только я пытаюсь облечь в слова все эти картины и образы, в дело вступает подсознание, которое стремится их переиначить и исказить. Я начинаю более точно указывать время, диалоги становятся четче, общее настроение — легче.

Но все эти подмены не проходят бесследно. Я чувствую, что рядом со мной незримо, скрываясь в тени, присутствует некто, какой-то критик, который все время заглядывает мне через плечо, постоянно отмечает допущенные огрехи и заставляет вновь сосредоточиться всякий раз, как я начинаю отходить от намеченной линии. Когда это происходит, во мне возникает смутное беспокойство, и оно не отпускает меня до тех пор, пока я не возвращаюсь и не переписываю те эпизоды, где я покривил душой, не исправляю пассажи, где были опущены какие-то детали или же приуменьшена значимость собственного участия в событиях.

Лишь когда я исправляю все эти несоответствия и неточности, появляется возможность двигаться дальше. При этом я чувствую себя так, будто раздеваюсь на публике, и прекрасно осознаю, что дальше будет еще хуже.

10

В юности я никогда не испытывал особого желания жениться. Брак представлялся мне некой искусственной конструкцией, в основе которой в худшем случае лежала религия, то есть лицемерие, а в лучшем — бюрократический прием, направленный на увеличение списания налогов, то есть тот же обман. Мои друзья-коллеги по «Скриптории» придерживались точно такого же мнения, и мы не стеснялись озвучивать свою непримиримую позицию и излагать непреложные аргументы в ее защиту при каждом удобном случае. То, что, несмотря на все это, сам я впоследствии женился, едва ли можно объяснить какими-нибудь рациональными причинами — просто я почувствовал, что не могу этого не сделать.

Все те месяцы, что прошли с моей первой встречи с Линой, запомнились мне как одна сплошная череда радостных откровений. Раз за разом она изумляла меня своим искрометным юмором или же тем, насколько точно совпадали наши с ней интересы. Когда мы с ней занимались любовью, ощущение нашей близости поражало меня такой остротой чувств, какую мне никогда и ни с кем до тех пор не доводилось испытывать. Я и не подозревал прежде, что отношения с женщиной могут приносить подобное счастье. С ней я мог говорить обо всем, что мы, как правило, и делали. Наши с ней взгляды на политику и иные проблемы обычно совпадали, а если порой и отличались, то споры вовсе не портили нам настроение. Мы с Линой были вместе практически постоянно, за исключением того времени, что тратили, соответственно, на работу и учебу.

Из четырех детей в своей семье Лина была самой младшей. У нее были две сестры и брат. Уже на самых первых порах нашего знакомства мне стало ясно, что отношения между членами семьи очень близкие. Не проходило и дня, чтобы Лина не общалась с кем-нибудь из сестер, и как минимум раз в неделю все собирались за обеденным столом в доме родителей на Амагере. По прошествии двух недель со дня нашей встречи меня также стали приглашать на эти семейные обеды. Принят я был в высшей степени радушно, и в общении со мной все родственники были неизменно любезны и предупредительны. Разумеется, они тяжело переживали смерть матери и, принимая в свои ряды нового члена, как будто отчасти компенсировали свою утрату. Глава семьи, Эрик, состоял на государственной службе — он был инженером-проектировщиком автомобильных мостов. Со временем профессия превратилась для него в своего рода хобби. В рабочем кабинете виллы Эрика на Амагере красовалось более двадцати моделей автомобильных мостов, о каждом из которых он с гордостью мог рассказывать часами.

Обе сестры Лины, так же как и она, занимались танцами, и, когда они собирались все вместе, я чувствовал себя немного неловко. Сходство между ними было так велико, что возникало ощущение, будто я нахожусь в компании не с одной, а с тремя Линами — с трехлетней разницей в возрасте. В общем-то, это было даже неплохо: я мог представить себе, как моя избранница будет выглядеть через несколько лет. Брат Лины пошел по стопам Эрика — он работал инженером в консалтинговой фирме в Люнгбю.[21] Когда мы впервые с ним встретились, он как раз должен был отправляться в командировку на строительство водоочистных сооружений где-то в Африке, однако по причине смерти матери отложил свой отъезд на месяц.

Мне помнится, что спокойная, умиротворенная обстановка этих семейных обедов удивительным образом сочеталась с неизменно царившими за столом оживлением и искренней озабоченностью делами близких. Вместе с членами семьи приходили их дети, супруги и друзья, так что собиралась целая толпа самых разных людей, и при этом всем здесь было весело и интересно. Родные Лины — в отличие от моих собственных родителей — с самого начала приняли тот факт, что я собираюсь зарабатывать на жизнь ремеслом писателя, и, когда осведомлялись, как обстоят дела с моей работой, имели в виду именно работу над очередной книгой, а не существующий у меня на данный момент случайный приработок.

Правда, что касается творческой работы, то здесь у меня не все клеилось. За несколько месяцев, прошедших после выхода моего первого романа, я почти ничего не написал. Все сводилось к кое-каким исправлениям, которые я считал нужным внести в «Угол зрения смерти». Холодный прием, оказанный книге отечественной прессой, отнюдь не добавлял мне энтузиазма. Если бы не Лина, я бы наверняка погрузился в то время в пучину уныния и жалости к самому себе, однако она была рядом, и я сумел сохранить присутствие духа. В ее обществе я был просто не в состоянии надолго оставаться хмурым и недовольным — услышав какое-нибудь шутливое замечание или же просто увидев ее веселое лицо, я не мог сдержать улыбку.

Бьярне Лина нравилась чуть ли не так же, как мне самому. Дело в том, что она умела превосходно готовить, я же делал вид, что разбираюсь в винах, поэтому Бьярне не упускал возможности позволить нам продемонстрировать свои таланты. Мы часто ужинали втроем, а последующие наши беседы часто затягивались далеко за полночь.

Мортис в наших посиделках участия не принимал. Он стал еще более замкнутым, часто запирался в своей комнате, утверждая, что пишет, сделался мрачным и угрюмым. Это так бросалось в глаза, что даже я, при всей своей влюбленности, не мог не обратить на это внимания. Тогда-то и выяснилось, что именно Мортис пригласил Лину на наш «Угловой праздник». Я попробовал было поговорить с ним об этом, однако, по-видимому, настолько увлекся, расписывая многочисленные достоинства Лины, что только все ухудшил.

По-видимому, он вздохнул с облегчением, когда я спустя три месяца после «Углового праздника» объявил, что переезжаю от них к Лине, в ее квартирку на Исландской пристани. По словам Бьярне, после моего отъезда Мортис заметно ожил. Он даже стал снова общаться со мной, когда я навещал друзей в одиночку, без Лины. Тем не менее наши с ним отношения так полностью и не наладились. Мою комнату друзья стали сдавать, и за последующие несколько лет в ней сменилось множество жильцов. Все они имели то или иное отношение к писательскому ремеслу, что в свое время послужило основой нашего союза, однако о гармонии, царившей в «Скриптории» в наши первые годы, оставалось только мечтать.

Последняя из жильцов, Анна, влюбилась в Бьярне, и он ответил ей взаимностью. Как и Лина, Анна умела превосходно готовить. Что же касается Бьярне, то он всегда был живым подтверждением старой поговорки о том, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Анна тоже любила вкусно поесть, и по ней это было заметно. Она была девушкой крупной — не то чтобы толстухой, однако при невысоком росте ее габариты производили внушительное впечатление, отчего, как мне кажется, она страдала даже больше, чем по ней можно было заметить. Нас, друзей Бьярне, она всегда встречала весело и радушно. Анна принадлежала к той категории людей, которые хорошо помнят все, что им говорят, и при следующей встрече не забывают поинтересоваться, как обстоят дела.

Пропуском в «Скрипторию» Анне послужило то, что она, как и Бьярне, писала стихи. Однако, в отличие от него, она оформляла свои стихотворения в виде ребусов, составленных из вырезок из разных комиксов, газет и еженедельников. Складывать воедино и читать их было сложно, поскольку иной раз приходилось догадываться, какие слова следует употребить и в каком порядке их расставить, однако в то же время это позволяло в полной мере ощутить вкус и значение каждого слова. А когда загадка наконец оказывалась разгаданной, возникало чувство гордости за то, что ты сумел все-таки с ней справиться. Лишь в этот момент все произведение представало в качестве единого целого, и смысл его полностью менялся — выходило нечто наподобие причудливого поворота в сюжете триллера. Получаемое при этом читателем удовольствие было столь велико, что, как правило, он тут же принимался за следующее стихотворение-загадку.

Девушки прекрасно ладили между собой, и мы вчетвером регулярно устраивали шикарные обеды, на которых нам с Бьярне отводилась роль тамады и посудомоек.

С приходом Анны в жизнь Бьярне Мортис снова оказался третьим лишним. От Бьярне он не отвернулся, как это было в случае со мной, и к Анне относился, в общем-то, неплохо, однако я подозреваю, что ему было невыносимо тяжко созерцать их семейное счастье. Он привык чутко улавливать настроение окружающих и вовсе не нуждался в жалости и сочувствии, которые невольно питала к нему эта сладкая парочка. Прожив с ними пару недель, он решил, что с него довольно, и перебрался в однокомнатную квартирку на Вестербро.

Оказалось, что Анна, как она ни пыталась это скрывать, особа весьма состоятельная, и это позволило им с Бьярне оставить за собой всю нашу огромную квартиру, не сдавая комнат новым постояльцам.

Итак, «Скриптория» стала для меня прочитанной главой, однако я не испытывал никакой тоски по ней. Лишь во время наших с Бьярне обедов иной раз всплывали из небытия прежние истории и проявлялся специфический дух, царивший некогда в этих стенах. В такие моменты мы с ним могли взгрустнуть по былому энтузиазму, свободным отношениям и дружеским попойкам, однако в то же время оба тщательно следили за тем, чтобы ничто не возвращалось на круги своя.

С моим переездом к Лине выяснилось, что ее квартирка маловата для нас обоих. Мне нужен был уголок, где я мог бы писать; Лина же нуждалась в месте для репетиций. К счастью, мы сумели подобрать вариант обмена на четырехкомнатную квартиру в том же доме, хоть это и нанесло чувствительный удар по нашему бюджету. Как писатель, я почти ничего не получал, а доходы от случайных приработков были мизерны. Лина выступала в различных театрах, и со временем она стала получать все лучшие и лучшие контракты, однако поначалу случались периоды, когда у нее вовсе не было работы. Поэтому в первый год нашей совместной жизни мы существовали исключительно на те деньги, что достались Лине по наследству после смерти матери, однако и при этом нам постоянно приходилось искать дополнительные источники заработка. Тем не менее наша нынешняя четырехкомнатная квартира оказалась для нас даром небес. У меня появился собственный кабинет, все стены которого были увешаны книжными полками. Кроме него, у нас были гостиная, столовая и спальня. За исключением моего кабинета, все остальные комнаты были обставлены по-спартански, при этом всю немногочисленную мебель мы приобретали исключительно на блошиных рынках. С другой стороны, благодаря этому в гостиной оставалось много места для ежедневных занятий Лины: она демонстрировала разные танцевальные па и растяжки, а я на время превращался в благодарную публику.

Несмотря на скудность обстановки, в квартире царил уют. У Лины был истинный талант извлекать максимум из любой мелочи, и при этом никакая работа по благоустройству жилья ее не смущала. К примеру, если ей казалось, что в интерьере комнаты прекрасно смотрелась бы определенная картина, она сама ее рисовала. Когда надо было развесить светильники, все они оказывались на нужных местах к моему возвращению. Даже перетяжка мебели ее не пугала. Обустраивая наше гнездышко, она полагалась исключительно на собственный вкус, однако меня все устраивало, и я ощущал себя на верху блаженства.

Между тем мои писательские труды продвигались крайне медленно. Чтобы свести концы с концами, мне приходилось одновременно работать на нескольких работах, так что для творческих изысканий оставалось совсем мало времени. Работа над рукописью второго романа, «Стены говорят», заняла у меня более двух лет, да и сама книга получилась, мягко говоря, не совсем удачной. Это был достаточно невнятный с точки зрения композиции рассказ о событиях, происходящих в стенах гостиничного номера. При этом в одну кучу были смешаны самоубийство, пьяные оргии, разврат и прелюбодеяния. До сих пор для меня остается загадкой, почему издательство все же решилось напечатать роман. Как бы там ни было, но книга все же вышла, хотя большая часть тиража в результате пошла под нож — по всей стране было продано не больше сотни экземпляров.

Тем не менее я все же получил небольшой гонорар — не бог весть что, однако его вполне хватило на то, чтобы пригласить Лину отпраздновать это событие. Деньги мы потратили на посещение балета, прогулку по Тиволи,[22] обед в ресторане гостиницы «Англетер» и поход на дискотеку. Передвигались мы при этом исключительно на такси, за исключением возвращения домой. Лина сама настояла на том, чтобы пойти пешком. Время приближалось к четырем утра, однако на дворе стояло лето, и было достаточно тепло, начинало всходить солнце. Добравшись до Исландской пристани, мы сели в обнимку на причале, молча созерцая простирающуюся до самой линии горизонта морскую гладь копенгагенской бухты. Лина скинула туфли и плотно прижалась ко мне. Дыхание ее было таким ровным и спокойным, что в какой-то момент мне показалось, будто она спит. Я сидел в довольно неудобной позе, однако боялся пошевелиться, чтобы случайно не разбудить ее.

— Прекрасный момент для того, чтобы сделать мне предложение, — внезапно сказала она.

Я едва не прыснул, однако тут же прикусил язык, поскольку ощутил, что она совершенно права, да и сам я вовсе не против такого шага. Я не видел ни единой причины, способной меня удержать, наоборот, мне сложно было представить себе свою дальнейшую жизнь без нее.

Осторожно увлекая за собой Лину, я поднялся, затем встал перед ней на колени и начал говорить, как сильно люблю ее. Она лишь молча улыбалась. К тому времени она уже прекрасно знала, какое влияние имеет на меня ее улыбка. Я же, воодушевленный ею, продолжал рассуждать о том, как обожаю каждую клеточку ее божественного тела, как восхищаюсь каждым ее поступком. Наверное, со стороны это выглядело бы сентиментальной чушью, однако в тот момент мы были слегка пьяны и воспринимали все абсолютно серьезно.

Кольца у меня, разумеется, не было, однако я выхватил из кармана любимый фломастер, который постоянно таскал с собой, и принялся рисовать кольцо прямо на пальце Лины. «Щекотно!» — хихикнув, сказала она, пока я заканчивал свой рисунок, снабдив кольцо камнем с выгравированной на нем буквой «Ф».

Ответом Лины на мое сватовство стало: «Конечно же „да“, дурачок».

Из-за стесненных материальных обстоятельств деньги на устройство нашей свадьбы так, как планировала Лина, мне пришлось занимать у родителей. Мне не очень-то хотелось просить их о помощи, однако они проявили неожиданную сговорчивость, поскольку сочли, что теперь я, вероятно, наконец-то возьмусь за ум и найду настоящую работу, чтобы содержать семью. Меня их мысли мало интересовали, просто я хотел, чтобы у Лины была такая роскошная свадьба, о которой она мечтала: с венчанием в церкви, ресторанным застольем и со всей прочей ерундой. Все это вылилось нам едва ли не в шестьдесят тысяч, зато все прошло так, как ей хотелось. Большинство приглашенных составляли родственники Лины, и их позитивный настрой заражал всех, так что даже самые ярые противники торжественного празднования вынуждены были признать, что получили истинное удовольствие. Бьярне и вовсе оказался настолько впечатлен, что несколькими днями позже сделал предложение Анне.

В немалой степени из-за нашей с Линой свадьбы.

Непосредственно после свадьбы я был убежден, что отныне мы будем вместе навеки, равно как и все в нашем окружении придерживались того же мнения. Все говорили, что мы удивительно подходим друг другу, и, если кто-то из друзей устраивал праздник, нас приглашали только вместе. Я вовсе не хочу сказать, что мы постоянно были неразлучны. Нет, мы отнюдь не посягали на свободу друг друга, каждый из нас мог делать что хотел, однако при этом всегда знал, что его ждут дома.

Никакой ревности в то время между нами не было. Работа Лины предполагала гораздо более широкий круг общения, нежели моя. Она была вхожа едва ли не во все столичные театры и вела дела с самыми разными людьми. Многим непосвященным может казаться, что профессия танцовщицы делает женщину излишне чувственной и раскрепощенной, однако мне никогда и в голову не приходила мысль о том, что Лина может мне изменять. Несколько раз я даже пытался убедить себя в этом — главным образом для того, чтобы проникнуться чувством ревности с целью последующего его описания, — однако всякий раз с легкостью стряхивал с себя это наваждение. Я просто не представлял себе, как Лина может завести какую-то там любовную интрижку. Немалую роль здесь, по-видимому, играл и обмен обручальными кольцами. Ни в какие ритуалы я решительно не верил, однако вынужден был признать, что в этом все же есть определенный смысл. Мы как будто вручали себя друг другу, и эта декларация взаимного доверия вселяла спокойствие и умиротворение в наши отношения.

Если между нами порой и пробегала искра ревности, то виной тому были причины чисто экономического характера.

Содержание большой квартиры требовало уймы денег, а из нас двоих только у Лины был более или менее стабильный заработок. Я брался за любую халтуру, однако все равно получал недостаточно для того, чтобы платить за квартиру наравне с молодой женой. Мы никогда не обсуждали этот вопрос вслух и, в общем-то, не придавали ему особого значения, однако иногда моя гордость оказывалась уязвленной. Положение усугубляло еще и то обстоятельство, что в первые годы после свадьбы я мало что написал. График моих случайных работ был таким неудобным, а сами они отнимали столько сил и энергии, что в короткие свободные часы я был просто не в состоянии заставить себя сесть за пишущую машинку и думать креативно.

Меня неотступно преследовали мысли о провале романа «Стены говорят». Сюда же следует прибавить и растущее день ото дня раздражение от того, что мне никак не удается написать ничего нового. Впервые в жизни я начал сомневаться в том, действительно ли я создан для карьеры писателя. Быть может, я перегорел, даже не успев толком начать? Писать мне приходилось в самое разное время суток, когда удавалось выкроить часок-другой между очередной халтуркой и общением с Линой. Часто бывало, что в такие моменты я находился под действием алкоголя — привычка, сохранившаяся у меня со времен нашего писательского братства. Это отнюдь не улучшало качество написанного. Нередко с утра мне случалось уничтожать все то, что накануне вечером продиктовали мне пары́ виски, однако я продолжал убеждать себя, что алкоголь стимулирует мою работоспособность. На самом деле все его действие сводилось к тому, что по утрам я чувствовал себя абсолютно разбитым, с трудом справлялся с разовой работой и ощущал острое нежелание вновь садиться за письменный стол.

У Лины же, напротив, с карьерой все складывалось прекрасно. Ей постоянно предлагали все новые и новые роли, в большинстве своем — сольные партии, а появляющиеся в прессе рецензии были в основном хвалебными. Сам я использовал любую свободную минуту, чтобы посетить ее выступление, и даже мне — совершенно неискушенному в танцах, — было ясно, что она обладает недюжинным талантом. Кроме всего прочего, таким образом я получал прекрасный предлог для того, чтобы выбраться из квартиры, сбежав от письменного стола. Благодаря этому мне удалось побывать практически во всех столичных театрах, что я вряд ли сделал бы когда-нибудь самостоятельно. Иногда я брал с собой Бьярне и Анну, и после выступления мы вчетвером отправлялись кутить в город. Лина, невзирая на то что провела на сцене весь вечер, всегда не прочь была еще потанцевать. При всей моей нелюбви к подобного рода развлечениям, она даже могла вытащить меня за собой на паркет. Стоило ей лишь улыбнуться — а уж она, поверьте, знала как, — я не выдерживал и безропотно подчинялся. Всякий раз.

11

Финн дал мне целую пачку бесплатных входных билетов на книжную ярмарку.

С годами у меня выработался своего рода ритуал — обязательно посещать родителей и вручать им несколько билетов. Они этого ждали. И вовсе не потому, что сами не могли купить билеты. Они уже вышли на пенсию, имели солидные пенсионные страховки, а также владели достаточно дорогой недвижимостью — собственным домом в Вальбю и дачей в Мариелюст.[23] Тем не менее они принципиально не считали нужным раскошеливаться даже на такую мелочь, как входные билеты на выставку, и начинали напоминать мне о них за несколько месяцев до ее открытия. Они также настаивали на том, что поскольку я приезжаю в город, то должен вручить им билеты лично. Эту традицию мы также свято соблюдали вот уже много лет. Кроме всего прочего, это был единственный раз в году, когда мы имели повод встретиться: за обедом с обязательным красным вином и последующей беседой о книгах — наиболее нейтральной темой из всех, которые с ними можно было обсуждать.

Мой отец, Нильс, работал когда-то школьным учителем, отсюда был и его интерес к литературе. Мать, Ханна, продолжая традиции своей семьи, с юных лет занималась врачебной практикой. В ее семье много читали. Я помню огромную библиотеку в их богатом доме в Хеллерупе, с томами классиков в роскошных переплетах на бесчисленных стеллажах, полки которых начинались от пола и заканчивались у самого потолка. Нам, детям, никогда не разрешали играть в этой комнате с толстыми коврами и мягкой кожаной мебелью.

Именно общий интерес к литературе свел в свое время моих родителей. Они встретились на вечере поэзии, проходившем в студенческом общежитии Королевского дома[24] в самом центре Копенгагена. Оба в ту пору были еще совсем юными студентами, и со стороны матери выбор, сделанный ею в пользу моего отца, явился своего рода вызовом ее собственной семье. Родные Ханны были совсем не в восторге от Нильса. Они-то надеялись, что их дочь встретит какого-нибудь врача или профессора, их интеллектуального единомышленника, с которым было бы о чем поговорить за обеденным столом. Нильс же был в своей семье первым, кто пошел дальше общеобразовательной школы, и потребовалось несколько лет, прежде чем родня жены решилась наконец-то его принять. Этому способствовали, разумеется, и его познания в области литературы, однако — и это стало решающим — прежде всего, то обстоятельство, что он подарил им внука.

Литературные пристрастия моих родителей на мои книги не распространялись. Когда выходил очередной роман, я всегда отсылал им экземпляр с посвящением, но обычно родители его даже не открывали. «Это чтение не для нас», — наверняка ответили бы они, если бы я оказался настолько глуп, чтобы спросить, понравилось ли им. Разумеется, первые несколько книг они еще пытались прочесть, однако иных комментариев, кроме: «Вероятно, мы слишком стары для всего этого», я так никогда от них и не услышал. Может, конечно, отчасти так оно и было, но мне представляется, что они скорее никак не желали смириться с мыслью о том, что у меня так до сих пор и нет настоящей работы. Поскольку оказалось, что две мои дебютные книги имеют, мягко говоря, довольно холодный прием, родители наверняка понадеялись, что я сдамся. Это привело к ряду стычек между нами, кульминацией которых стал полный разрыв отношений, случившийся как-то вечером спустя несколько месяцев после свадьбы, когда мы с Линой были у них в гостях. Они в очередной раз заговорили о том, что мне следует сменить род занятий. Я разозлился и ушел, хлопнув дверью, прервав тем самым любые контакты на довольно длительный срок, несмотря на посреднические усилия Лины, старавшейся нас примирить. Если бы она не забеременела и не настояла на восстановлении отношений с родителями ради будущего ребенка, я бы, наверное, так никогда их больше и не увидел.

В Вальбю я отправился на такси. Дело шло к вечеру, однако солнце все еще светило так ярко, что водитель вынужден был надеть темные очки. Обычно я всегда сажусь сзади, тем самым давая понять, что не склонен вести беседу. Однако на этот раз водитель попался явно непонятливый — он без умолку трещал о разных глупостях: о погоде, спортивных новостях и последних газетных заголовках. Хоть говорить мне практически и не приходилось — он прекрасно справлялся в одиночку, — я все же чувствовал легкое раздражение.

Поэтому, когда я прибыл наконец к родительскому дому в пригороде Копенгагена, настроение у меня уже было испорчено. Не улучшала его и перспектива провести вечер наедине с Ханной и Нильсом. Чаевых от меня водитель так и не дождался.

Мать с порога огорошила меня невероятно радушным приемом, а Нильс сунул в руку бокал с невероятно сухим мартини еще до того, как я успел снять куртку. С годами они очень постарели. Ханна стала совсем седой, вокруг глаз проступила густая сеть морщинок, кожа лица заметно обвисла. Лысина отца еще больше увеличилась. Сохранилось лишь несколько сантиметров волос, обрамлявших ее со стороны висков и затылка, но, в общем-то, это ему даже шло. Внезапно мне пришло в голову, что им совсем уже недолго осталось, и я твердо решил, что сегодня вечером все у нас будет хорошо.

Как выяснилось, их хорошее настроение объяснялось тем, что они заказали наконец тур в Таиланд, о котором уже давно мечтали. Целых шесть недель в декабре-январе с прогулками на лодках и яхтах, посещениями храмов и катанием на слонах. После выхода на пенсию большую часть своих денег они тратили на разнообразные путешествия. Теперь они наяву переживали то, что им уже довелось много раз представлять себе, читая любимые книги, и я был рад, что у них появилась возможность увидеть мир вживую, без радужных очков.

Самым щекотливым моментом во время всех моих последних визитов к родителям было то обстоятельство, что они по-прежнему поддерживали контакты с Линой и внучками — моими дочерьми. Вид их новых фотографий на стене каждый раз являлся для меня легкой неожиданностью. Разумеется, их жизнь, так же как и моя, продолжалась, однако я порой совсем забывал об этом, так что, когда взгляд мой падал на лица Лины и девочек, меня как будто поражал разряд тока. Просто невероятно, как они менялись год от года. Я словно не узнавал некогда столь близких мне людей. Девочки росли с безумной быстротой, а Лина с возрастом становилась все очаровательнее. На снимках они всегда выглядели такими счастливыми, что у меня начинало щемить сердце. Иногда вместе с ними на фотографиях присутствовал нынешний муж Лины, Бьорн, и, видя его, я не мог не думать, что девчонки зовут его папой. От этих мыслей мне становилось трудно дышать.

В первые несколько лет после нашего развода мать с отцом старательно прятали эти фотографии перед моим приходом. Однако на стенах были ясно видны места, где они висели. Затем, по-видимому, родители стали забывать об этом, а может, решили, что я уже переборол себя и взял в руки. Возможно, они были правы, и все же, когда я видел снимки, сердце мое начинало тоскливо ныть, и нередко в такие моменты я жалел о том, что все не сложилось иначе.

Вот и сейчас стены украшали новые фотографии, действительно новые, ибо на них было запечатлено лето на даче в Мариелюсте, то есть им было месяца два-три от силы. Одно фото вышло особенно удачным. В середине была Лина, по краям — девочки, все трое были одеты в белые летние платья. Младшая, Матильда, старалась надеть Лине на голову самодельный цветочный венок. Старшая, Вероника, улыбалась прямо в камеру. Она стала совсем взрослой. Сколько ей уже лет? Тринадцать или уже четырнадцать? Улыбкой она в точности копировала мать.

— Хорошие фотографии, — сказал я и сделал глоток из своего бокала.

Ханна хлопотала на кухне, готовя праздничный обед. Нильс сидел в своем любимом кресле.

— Да-а, — немного погодя, откликнулся он, — я купил цифровой аппарат последней модели.

— Как там у них дела? Все в порядке?

— Конечно, — поспешно ответил он. — Все прекрасно.

Я нагнулся к фотографии, стараясь получше рассмотреть какую-то тень на лице Матильды.

— А обо мне они когда-нибудь спрашивают? — будто бы невзначай спросил я.

— Э-э-э… — отец замялся. Было видно, что он изрядно смущен. — Да я, собственно, и не знаю, Франк. Ты лучше у матери спроси. Я с ними на эти темы не разговариваю. Вот если надо им что-то почитать или сыграть в крокет…

Возникла неловкая пауза. Потом я спохватился и задал вопрос о новом фотоаппарате. Нильс с удовольствием подхватил тему и начал рассказывать обо всех фантастических функциях, которыми обладает его новое приобретение. Я же продолжал рассматривать фотографии, благополучно пропустив мимо ушей бо́льшую часть его разглагольствований.

За обедом мы говорили об их предстоящей поездке и о книгах. Родители уже выбрали для себя те выступления и интервью, которые хотели посетить на книжной ярмарке, а также вынашивали планы покупки там разных новейших путеводителей. Коснулись мы и некоторых последних книг, прочитанных нами за прошедший год, а под конец отец разразился довольно длинной саркастической лекцией на тему современных методов преподавания литературы в школах.

Разговоры о книгах, после издания которых в реальном мире не происходило ничего похожего на разного рода насилие и убийства, доставляли мне истинное удовольствие. Гастрономические изыски матери в виде фирменного жаркого из говяжьей грудинки помогли отодвинуть на задний план все тяжкие мысли о невольной причастности к гибели Моны Вайс, а остатки тревоги растворило изрядное количество выпитого за столом прекрасного «Бароло»[25] — второго из объектов капиталовложений моих родителей после их выхода на пенсию. Пара солидных рюмок коньяка к десерту окончательно закрепили успех. В конце обеда все мы были уже слегка пьяны.

По сложившейся в доме традиции отец приступил к исполнению своей почетной обязанности — мытью посуды — занятию, которое, в общем-то, было ему по душе. Родителям никогда и в голову не приходила мысль о покупке посудомоечной машины, причем вовсе не из скупости и не потому, что она была им совсем не нужна. Просто Нильс получал своего рода удовлетворение, самостоятельно споласкивая тарелки.

Мы же с Ханной настолько объелись, что продолжали смаковать остатки коньяка, не в силах подняться из-за стола. В конце концов мы обсудили все известные нам новые книги, и в беседе возникла пауза.

— А девочки и вправду неплохо выглядят, — сказал я, чтобы нарушить затянувшееся молчание.

Мать улыбнулась.

— Они такие славные, — сказала она. — Этим летом они провели у нас в поместье целую неделю.

— Как у них дела?

— Выросли, — усмехнулась она. — Детям свойственно быстро расти.

Я поднес свою рюмку к носу и с наслаждением вдохнул аромат коньяка:

— Обо мне спрашивают?

Улыбка матери погасла. Она посмотрела мне прямо в глаза:

— Будь так добр, не начинай. — В ее взгляде читалась чуть ли не мольба.

Я пожал плечами.

— Просто мне хотелось знать, они совсем забыли меня или пока еще нет, — попытался как можно спокойнее объяснить я.

— Ну конечно же, Франк, они тебя не забыли.

— Так, значит, все-таки спрашивают? — Голос мой прозвучал чуть более требовательно.

— Оставь, — опять попросила мать.

— Просто ответь, да или нет.

Ханна внимательно посмотрела на меня и снова улыбнулась.

— Разумеется, иногда они спрашивают о тебе, Франк, — со вздохом сказала она наконец. — Особенно старшая. Да ты наверняка и сам можешь себе представить, каково девочке-подростку жить с неродным отцом.

— Ты что, имеешь в виду…

— Бьорн — хороший отец, — решительно перебила Ханна. — Это просто самый обычный подростковый протест.

Мы дружно сделали по глотку коньяка.

— Ну и что вы ей рассказываете? — спросил я.

— Все, Франк, хватит!

— Просто мне хочется знать, что вы говорите моей дочери, когда она задает вопросы об отце. — Я слегка повысил голос. — Что-то ведь вы ей говорите, не так ли?

— Франк…

— Или просто сворачиваете тему? — Я чувствовал, что потихоньку начинаю закипать. В немалой степени этому способствовали и пары алкоголя. — Что, у вас за столом не принято говорить о папе Франке?

Ханна медленно покачала головой. Глаза ее влажно заблестели.

— Ну так как все же? Не молчи. Вы что, рассказываете ей, что я уехал?

— Франк, милый…

— Или, может, умер?! — Я издал короткий смешок.

— Успокойся, сынок. — По-видимому, наша перепалка стала слышна на кухне, и на пороге появился отец. На нем был полосатый передник, в мокрых руках — кухонное полотенце. Видно было, что сейчас ему больше всего хочется поскорее вернуться к грязной посуде.

Я встал и поднял руки, показывая, что, дескать, сдаюсь.

— Я всего лишь хотел узнать, что вы рассказываете обо мне дочери.

По щекам Ханны потекли слезы.

Я не понимал, почему она плачет. В самом деле, ведь не ее же лишили права видеть собственных детей. Наоборот, она могла, когда захочет, встречаться с моими дочками, играть с ними, утешать их, петь для них, баловать как угодно.

Я грохнул кулаком по столу так, что оба они вздрогнули:

— Ну, так что вы мне скажете?!

— Что ты больной! — выкрикнула Ханна.

Я в изумлении уставился на нее.

— Что ты от нас хочешь? — продолжала она. — Нет, Франк, ты действительно болен. Тебе нужна помощь. Что мы, собственно, можем сказать? Она уже достаточно взрослая девочка, чтобы понимать, что такое запрет. — Мать закрыла лицо руками.

Нильс обнял ее за плечи и смерил меня осуждающим взглядом:

— Неужели это было так необходимо? — Он сокрушенно покачал головой.

Я опустил глаза и посмотрел на собственные руки — они подрагивали, сжатые в кулаки. Схватив со стола рюмку, я залпом допил остатки коньяка, решительно шагнул в переднюю, взял свою куртку и полученную в издательстве почту и вышел за дверь. Останавливать меня никто не стал.

Темная боковая аллея, на которой стояла родительская вилла, была пустынна. Я быстрым шагом дошел до главной дороги и сразу же поймал такси. Плюхнувшись на заднее сиденье и швырнув рядом с собой пакет с почтой, я прорычал ни в чем не повинному шоферу адрес гостиницы. Тот сразу понял, что дело неладно, и за всю дорогу не проронил ни слова.

Я уставился в окно, созерцая проплывающие мимо пейзажи ночного города. Меня по-прежнему настолько переполнял гнев, что на глаза даже навернулись слезы.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я попытался сосредоточить внимание на почте и заглянул в пакет. Там оказались небольшая стопка писем и какой-то большой конверт. Я извлек его наружу и, чтобы как следует рассмотреть, поднес к боковому стеклу.

В тот же момент сердце у меня ёкнуло.

На большом желтом конверте красовалась белая наклейка с моим именем. Судя по всему, внутри лежала книга.

12

Весь оставшийся путь до отеля я провел как в тумане. Может, перед тем как пройти к стойке администратора, я что-то и говорил водителю, может — нет, не знаю. Запомнилось лишь одно: хотя я и поднимался в лифте на свой этаж, мне все время казалось, будто я куда-то падаю.

По мере того как я преодолевал по коридору гостиницы последние остающиеся до номера метры, конверт становился все тяжелее и тяжелее. Войдя внутрь, я запер за собой дверь и швырнул пакет с почтой на журнальный столик. К счастью, Фердинан позаботился о том, чтобы возобновить запас спиртного в мини-баре. Налив себе двойную порцию виски, я опустился в кресло, стоящее перед столиком. Конверт оказался точной копией того, что я получил ранее, — желтый, снабженный белой наклейкой с напечатанным на ней моим именем. Единственной разницей было то, что на этот раз на нем был указан еще и адрес издательства.

Не отрывая взгляда от конверта, я отхлебнул из стакана. Все говорило о том, что отправил его тот же самый человек, что прислал мне фотографию Моны Вайс, однако наверняка это можно было бы утверждать лишь после вскрытия конверта. Я отставил стакан. Когда я потянулся за самым, как я предполагал, худшим в моей жизни посланием, руки мои дрожали. Крутя конверт и так и сяк, я внимательно его рассматривал, однако ничего нового не обнаружил. Тогда, соблюдая глубочайшую осторожность, я начал его раскрывать. Когда отверстие стало достаточным, я положил конверт на колени и засунул руку внутрь. Нащупав там книгу, я вынул ее.

Это был экземпляр романа «Что посеешь». Книгу я написал пять лет назад, и совершенное в ней убийство происходило как раз в том самом отеле, где я находился в настоящий момент.

Я положил роман поверх почты. Во рту у меня внезапно пересохло, я потянулся за своим стаканом и сделал изрядный глоток.

На форзаце было изображение одной из улиц ночного Копенгагена. Какой именно — определить сложно, однако сразу было видно, что далеко не самой изысканной. Погруженные во мрак подъезды и серые фасады домов в сочетании с яркими неоновыми огнями рекламы и булыжными мостовыми создавали мрачную атмосферу и являлись прекрасной прелюдией к событиям, описываемым в книге.

На долю Сильке Кнудсен, проститутки с Вестербро, убийцы и главной героини романа, за всю ее нелегкую жизнь выпадало великое множество разного рода приключений и испытаний. И вот однажды она решает отомстить всем своим обидчикам. Грубые клиенты на собственной шкуре испытывают все издевательства и унижения, которым они подвергали девушек, альфонсы умирают долго и мучительно, вспоминая каждую крону, которую они отняли у своих безропотных подопечных, а самый отталкивающий персонаж книги — насквозь коррумпированный комиссар уголовной полиции — находит смерть в снятом на чужое имя гостиничном номере. Получает по заслугам и одна из коллег Сильке по ремеслу, которая присвоила себе деньги, заработанные ими обоими, когда они вдвоем обслуживали одного из клиентов. Героиня подстраивает ее групповое изнасилование, и когда жертва — связанная, избитая и измученная — оказывается брошенной своими истязателями в холодном складском помещении в Южном порту, мстительница убивает ее, вкалывая лошадиную дозу героина. Это убийство, происходящее в самом начале книги, является причиной того, что живущая в Ютландии[26] сестра убитой, Анника, отправляется в Копенгаген, чтобы расследовать обстоятельства ее гибели. Сталкиваясь с постоянным противодействием со стороны не самых приятных типов из окружения покойной, Аннике в результате все же удается успешно провести расследование. В этом ей немало помогает собственный профессиональный опыт адвоката, а также содействие юного инспектора полиции, которого она совращает. Заключительная сцена встречи двух женщин происходит в некоем отеле в Вестэнде. Они преследуют друг друга, бегая по верхним этажам здания, в то время как нижние этажи охвачены пламенем. В конце концов Сильке — разумеется, не без помощи Анники — срывается с крыши шестиэтажной гостиницы и разбивается о тротуар прямо перед главным входом. Анника, казалось бы, должна быть довольна, ибо добилась своей цели — отомстила за сестру. Но вместе с тем она ощущает, что в процессе осуществления своей мести сама едва не превратилась в проститутку: она не испытывает ровным счетом никаких чувств по отношению к совращенному ею влюбленному полицейскому и вынуждена расплачиваться за добытые сведения, оказывая юридическую помощь всякому отребью. Будущее Анники читателю так до конца и не ясно: либо она возвращается к себе домой в Ютландию, либо, оставшись в Копенгагене, пополняет собой ряды столичных жриц любви.

Насколько я мог судить, экземпляр романа был абсолютно новый. Это было первое издание, что, в, общем-то, меня не удивило, поскольку объем продаж «Что посеешь» был достаточно невелик.

Я внимательно просмотрел первые десять-пятнадцать страниц и не обнаружил ничего необычного. Оставшуюся часть книги я исследовал уже не столь тщательно — просто прошелся по обрезу листов большим пальцем.

Пролистав примерно треть страниц, я наткнулся на нее.

На сто двадцать четвертой странице в книгу была вложена фотография. Этого-то я и опасался больше всего! Снимок был сделан поляроидом, и сначала я даже не узнал изображенного на нем человека. Это был мужчина, судя по одутловатому лицу, довольно полный. Рот был заклеен куском широкого серого скотча. Лицо его было покрыто потом, а в маленьких, глубоко посаженных глазках застыло выражение панического страха. Черты лица были искажены ужасом, однако, приглядевшись, я все же узнал его.

Это был Вернер, мой осведомитель, тот самый полицейский, с которым я обедал не более суток назад.

Я перевернул фотографию, однако никакой дополнительной информации на обороте не было, и я снова вернулся к снимку. Сделав глубокий вздох, я попытался отбросить все эмоции и сосредоточить внимание на деталях. Короткие волосы Вернера были мокры от пота, а лицо имело чуть розоватый оттенок. Рубашка на нем, вероятно, отсутствовала, потому что на снимке были видны голые плечи. В кадр попала какая-то рама из латуни за его спиной.

Я рывком поднялся, так что книга и конверт, лежавшие у меня на коленях, упали на пол, и прошел в спальню. Кровать здесь была большего размера, чем та, к которой я привык в обычном номере этого отеля, однако выглядела так же: массивные латунные спинки-рамы с гнутыми поперечными перекладинами. Для сравнения я еще раз взглянул на снимок. Несомненно, все сходится.

Вернувшись в гостиную, я поднял с пола конверт и заглянул внутрь. Вообще-то я особо не рассчитывал найти в нем еще что-нибудь, однако на этот раз там все же было еще кое-что — ключ. Перевернув конверт, я поймал его на лету.

Как я уже успел догадаться, это был ключ от сто второго номера — того самого, где я привык жить, останавливаясь в этом отеле, и который был описан мной в качестве места действия в романе «Что посеешь».

Внезапно меня поразила одна мысль: все это вполне могло быть обычной шуткой. Вероятно, Вернер решил меня разыграть. Это было вполне в его стиле. Однако с какой целью? Чего он добивался? Я снова посмотрел на фото. Во взгляде Вернера сквозил неподдельный ужас, изобразить который ему было просто не под силу, — бедняга не обладал выдающимися актерскими данными.

Существовал только один способ все проверить.

Чтобы окончательно собраться с силами и покинуть апартаменты, мне потребовалась еще парочка порций виски. Поддавшись внезапному порыву, я решил воспользоваться лестницей. С одной стороны, мне не хотелось с кем-либо встречаться, в особенности с Фердинаном, с другой — меня начало подташнивать и при одной только мысли о замкнутом пространстве тесной кабины лифта мне становилось нехорошо.

Остановившись у сто второго номера, я огляделся, желая удостовериться, что меня никто не видит. Коридор был пуст. На дверной ручке комнаты висела табличка «Не беспокоить». Повернув ключ в замочной скважине, я открыл дверь и замер.

Вонь была ошеломляющей — смесь запахов дерьма, мочи и еще кое-чего, о чем мне даже думать не хотелось. Меня едва не стошнило прямо на пороге.

В номере царил мрак. Жалюзи на окнах были опущены, шторы закрыты. Нащупав на стене выключатель, я зажег свет. Сразу за дверью находился небольшой коридор с входом в санузел, а за ним — шестнадцатиметровая комната, большую часть которой занимала двуспальная кровать.

Я уже в точности знал, какое зрелище меня ожидает, и все же, войдя внутрь, не смог сдержать восклицания, больше похожего на стон.

Вернер полусидел в изголовье постели, совершенно голый, с широко раскинутыми и примотанными скотчем к латунной спинке кровати руками. Над его головой на стене красовалась сделанная, по всей видимости, кровью надпись: «СВИНЬЯ». Подбородок бедняги упирался в грудь, как будто он пытался разглядеть что-то внизу. Массивное тело было вымазано кровью и блевотиной, ноги раскинуты в стороны и привязаны к кровати нейлоновым шнуром. Вокруг него, на просевшем под солидным весом матрасе, от крови, смешанной с прочими естественными выделениями тела, образовалось отвратительного вида огромное пятно.

Я опрометью кинулся в туалет, и едва успел добраться до унитаза, как меня стошнило, затем еще раз и еще. Когда же наконец желудок опустел, я рухнул прямо на пол и заплакал. Хоть никто и не заслуживал того, что сотворили с Вернером, мне в первую очередь было жалко не его, а себя. Я плакал, ощущая собственное бессилие. Именно я являлся истинной жертвой в этой ситуации, причем наказание это, на мой взгляд, было совершенно незаслуженным, и причины его были мне абсолютно неизвестны.

Не знаю, сколько времени я просидел так, прежде чем наконец поднялся. Я тщательно высморкался, вымыл лицо и руки и тщательно прополоскал рот.

Затем, взяв полотенце, стер все свои отпечатки пальцев с водопроводных кранов, сиденья унитаза и дверной ручки.

Вернувшись к кровати, я снова на некоторое время задержал взгляд на Вернере. Все было так же, как в моей книге. То, как он был привязан, как были изуродованы его половые органы, глубокие разрезы на животе… Правда, в романе я писал, что туго перетянутые шнуром кисти рук жертвы стали иссиня-черными, как перчатки, в действительности же они оставались такими же бледными, как и все остальное тело.

Все указывало на то, что Вернер мертв, причем уже давно, однако я все же счел необходимым это проверить. Наклонившись, я приложил два пальца к его шее. Он был ледяным и успел окоченеть. Отдернув руку, я вытер ее полотенцем, как будто прикоснулся к какой-то заразе.

Осматривать труп более тщательно не имело никакого смысла. Если бы мне хотелось узнать, что именно с ним сделали, достаточно было просто открыть собственную книгу. Там бы я прочел про отрезанные и засунутые ему в рот яйца, а также про оставшиеся на голове следы ударов рукояткой пистолета. Скальпель, которым производилась эта страшная операция, должен был валяться где-то на полу. Я встал на колени и, нагнувшись, осмотрел пол комнаты. Так и есть, скальпель лежал с другой стороны кровати, рядом с Библией, которую, по-видимому, использовали при кастрации в качестве разделочной доски.

Я почувствовал, что меня вот-вот опять стошнит, и поспешил в туалет, однако дальше рвотных позывов дело не шло — я зашелся в сильном кашле, звучавшем необычайно гулко меж облицованных кафельной плиткой стен. В ушах у меня стоял звон, мысли путались.

В конце концов мне с трудом удалось взять себя в руки. Я снова тщательно протер все те предметы в номере, которых мог касаться, вышел в коридор, вытер наружную ручку двери и сунул полотенце под рубашку. Оставалось решить, что делать с ключом. Сначала я хотел затолкать его под дверь, однако затем почему-то передумал и спрятал в цветочном горшке, попавшемся мне по дороге в мои апартаменты.

Виски и джин в мини-баре закончились, поэтому я был вынужден довольствоваться коньяком, который выпил залпом прямо из горлышка. Вкус спиртного отчасти заглушил рвотные позывы, однако легкая тошнота по-прежнему оставалась. По лбу градом катился пот, и я вытер его принесенным с собой полотенцем.

Перед глазами у меня все еще стояла изуродованный труп Вернера, а лежащая на столе фотография не давала думать ни о чем другом. Надо сказать, что в свое время Вернер внес весомую лепту в формирование сюжета и системы образов романа «Что посеешь». Погибающий по ходу действия комиссар полиции и для него, и для меня был знаковой фигурой. Вернер видел в нем собственного начальника, я же — самого Вернера. Поскольку я никогда не испытывал особого восторга по отношению к прототипу этого героя, то, описывая его смерть, ощущал даже своего рода удовлетворение. На мой взгляд, он заслужил того, чтобы его убили, учитывая все его расистские высказывания, хвастливые разглагольствования, полное отсутствие такта и умения понять чувства окружающих. Это было наказанием за язвительные замечания, которые он то и дело отпускал в адрес Лины, а также за мерзкую склонность к педофилии. К тому времени, как я написал «Что посеешь», мы с Линой уже несколько лет были в разводе, однако мне все равно казалось, что именно ради нее я включил в книгу этого персонажа. Тем самым я как будто искупал свою вину перед ней за то, что общался с Вернером, несмотря на все ее рассказы о его гнусной натуре.

Если Вернеру когда-нибудь и приходило в голову, что жертва убийства, описанного мной в романе, чем-то похожа на него, то он, по крайней мере, никогда не подавал виду. Ему доставляло гораздо большее удовольствие считать, что данное наказание постигло его собственного мучителя — их участкового комиссара, человека продажного и властолюбивого, каким, впрочем, мало-помалу становился и сам Вернер.

Итак, теперь уже не приходилось гадать, кто именно был прототипом этой жертвы убийства в моем романе.

Им стал Вернер.

ПЯТНИЦА

13

Ночью я практически не сомкнул глаз. Вместо того чтобы спать, я методично опустошал мини-бар, и с каждым новым глотком спиртного мне становилось все более жаль себя.

Я не представлял себе, что делать дальше. В моей голове мелькали разные варианты, один невероятнее другого. Несколько раз я брался за телефон, собираясь позвонить в полицию, однако, как только поднимал трубку, решимость тут же меня покидала, и я клал ее на место, так и не набрав номер. Что я могу им сказать? Стоит мне заявить об убийстве Вернера, как сразу же придется объяснять, каким образом ко мне попал ключ от номера и, следовательно, конверт. Вслед за этим всплывет убийство Моны Вайс и встанет вопрос о том, почему я не обратился к ним раньше. А я и сам толком не знаю, что ответить на это. Вся эта ситуация напоминала камнепад, когда падающие обломки скалы увлекают за собой все новые и новые и эту лавину никто уже не в силах остановить.

Если же ничего не предпринимать, то обнаружение трупа в сто втором номере станет лишь вопросом времени. Вскоре запах из комнаты начнет просачиваться наружу, и у персонала гостиницы возникнут определенного рода подозрения. Фердинану понадобится не более пары секунд, чтобы сообразить, каким именно образом был убит Вернер. Кроме того, он обязательно вспомнит, что полицейский накануне был в его ресторане, а другие постояльцы отеля наверняка подтвердят, что мы вместе обедали и при этом ссорились. А там уже совсем недалеко и до того момента, когда полиция постучится в мою дверь.

Мне следовало во что бы то ни стало их опередить, связаться с ними прямо сейчас, невзирая ни на какие последствия, однако что-то меня все же удерживало от этого. Вернер был убит еще до того, как успел сообщить в убойный отдел о наших с ним подозрениях, причем все улики — книга и фотография Моны — были в этот момент у него. Я не искал их в сто втором номере, однако был твердо убежден, что убийца изъял оттуда все лишнее, оставив место действия в точности таким, каким оно было описано у меня в романе.

По иронии судьбы существовало нечто такое, что могло даже свидетельствовать в мою пользу, а именно книга. В сто втором номере всегда лежал экземпляр романа «Что посеешь» с подробным описанием того, по какой причине он здесь находится. Это вовсе не указывало на прямую связь этого убийства со мной. Если, конечно, не принимать во внимание факт моего знакомства с жертвой, а также то обстоятельство, что, по всей видимости, я был последним — за исключением, разумеется, убийцы, — кто видел беднягу живым.

Еще более проблематичным был вопрос с моим алиби. Я не имел представления, когда именно произошло убийство, однако подозревал, что оно было совершено непосредственно после нашего с ним обеда. Вероятно, убийца поджидал Вернера в вестибюле гостиницы и под тем или иным предлогом завлек в номер. В книге убийцей была обуреваемая жаждой мести шлюха, поэтому вполне возможно, что Вернер позволил себя заманить себя в комнату именно женщине. Он не раз хвастался, что, когда ловит проституток на своей территории, берет с них отступное натурой. Поэтому нетрудно было себе представить, как он соблазнился очередным грязным предложением.

Мысль о том, что, пока я выходил из ресторана, поднимался на лифте на свой этаж и лениво брел по коридору к номеру, совсем близко, буквально рядом со мной, из тела Вернера по капле уходила жизнь, заставляла все во мне переворачиваться. Да, он был кретином и свиньей, однако такого конца вовсе не заслужил.

Фактически же на время убийства Вернера у меня не было никакого алиби, кроме опустошения мини-бара, а это обстоятельство едва ли могло убедить кого-то в моей невиновности.

Я заметил, что после пережитого шока мое писательское воображение снова заработало. Оно исследовало материал и течение событий, складывало воедино разрозненные части мозаики и рисовало более или менее связную картину произошедшего. Однако, как я ни старался, мне не удавалось найти разгадку. Я отчаянно нуждался в дополнительной информации. И времени. А также в помощи.

По утрам ресторан в гостинице открывался в семь часов. Я вышел из своего номера без пяти семь, хоть и не испытывал голода. Стоящий за стойкой администратора Фердинан выглядел так же бодро, как и в любое другое время суток, — я даже на мгновение подумал, не в родстве ли он с теми австралийскими сумчатыми, которые могут совсем обходиться без сна. Казалось невероятным, что можно выглядеть таким свежим в семь утра, после того как для сна, по всей видимости, удалось выкроить не более пяти часов.

— Доброе утро, Фёнс, — приветствовал он меня слегка нараспев.

— Доброе утро, Фердинан. — В ответ я попытался продемонстрировать всю любезность, на какую только был способен. Подойдя к стойке, я внезапно остановился.

— Могу я чем-нибудь помочь? — осведомился Фердинан.

— Что ж, вполне может быть, — откликнулся я. — Вообще-то, мне очень нравится мой нынешний номер, но, по-моему, для меня он великоват.

Владелец гостиницы кивнул.

— Не мог бы я снова получить свой сто второй?

Фердинан покачал головой.

— К сожалению, он еще не освободился, — сказал он. — Но я сейчас посмотрю, когда постоялец намерен съехать. — Он повернулся к монитору компьютера и пробормотал чуть тише: — Если, конечно, сумею справиться с этой штукой. — Уткнувшись в монитор, Фердинан озабоченно охватил рукой подбородок: — Посмотрим, посмотрим, хм-м…

— Может, тебе помочь, — предложил я и зашел к нему за стойку. — Моя работа тоже ведь предполагает умение обращаться с компьютером. — На самом деле я никогда не умел ладить с техникой, а компьютером всегда пользовался исключительно как пишущей машинкой.

— Конечно, — просиял Фердинан. — Вместе мы с этим в два счета справимся. — Он нажал на какую-то клавишу, и на экране высветился длинный список имен. — Вот смотри… это должно быть номера… А… нет… похоже, это бронь. — Он занес руки над клавиатурой и сделал жест, как будто кого-то душит. — Ух, вот что бы я со всем этим сделал….

Тем временем я разглядел на экране монитора окошко с надписью «Раскладка по номерам».

— Можно мне попробовать? — спросил я.

Фердинан вежливо посторонился.

— Наконец-то, — с заметным облегчением выдохнул он.

Я нажал на клавишу, и на экране появился новый список фамилий, на этот раз с разбивкой по номерам.

— Ага, вот оно! — торжествующе вскричал Фердинан. — Похоже, это как раз то, что нам надо.

Я отыскал глазами в списке комнату номер сто два и, прежде чем Фердинан сделал то же самое, уже обладал всей необходимой мне информацией.

— О-о… как жаль! — воскликнул директор отеля. — Номер освободится лишь в понедельник вечером. Кроме того, как я вижу, постоялец отказался от уборки во время проживания, так что нам понадобится еще какое-то время, чтобы навести там порядок.

Хорошо, что мы с ним стояли бок о бок и он не мог видеть моей реакции на свои слова, потому что я побледнел, когда их услышал. Да, он был совершенно прав: на этот раз им понадобится гораздо больше времени, чтобы навести порядок в сто втором номере.

Поблагодарив Фердинана и стараясь не смотреть на него, я поспешил покинуть стойку. Я выяснил все, что хотел. Во-первых, число, до которого был снят номер. Это было важно, потому что теперь я знал, сколько времени у меня есть в запасе до того, как обнаружат труп Вернера. Но не менее важным было и имя, на которое забронировали комнату.

Мартин Краг — крайне отталкивающий тип, патологический бездельник и паразит — был одним из персонажей романа «Поделим по-братски». Кстати, отчасти этот образ я рисовал под впечатлением от общения с другом юности и собратом по «Скриптории» Мортисом.

14

Это не могло быть случайностью.

Разумеется, человек, снявший сто второй номер, назвался вымышленным именем, однако то обстоятельство, что это имя — Мартин Краг, то есть Мортен Дуе, или, попросту, Мортис, определенно, должно было что-то означать. Неужели Мортис что-то знает? Может, он тоже в опасности? Или же это просто уловка, ложный след, чтобы окончательно сбить меня с толку? Хотя вполне возможно, что имя из романа было взято убийцей наугад, несмотря на то что связь между образом и прототипом, несомненно, прослеживалась. Достаточно заметить, что Бьярне моментально обратил на это внимание, как только прочел мою книгу.

Основной персонаж романа «Поделим по-братски» — сорокалетний директор судоходной компании Марк Нордстрём, отец которого, владелец компании, лежит при смерти. Помимо ежедневных хлопот по управлению фирмой Марк вынужден скрашивать последние часы жизни отца. Он — хороший сын и остается у постели старика вплоть до самой его смерти, думая, что все огромное родительское состояние достанется ему как единственному наследнику. Однако напрасно. Выясняется, что у покойного было еще несколько детей, о существовании которых никому не было ничего известно до того момента, пока все они не заявили свои права на наследство. В глазах Марка нежданных родственников объединяет лишь одно — никто не утруждает себя работой, предпочитая жить за счет общества, в том числе и теперь, стараясь урвать долю из отцовского наследства, по праву принадлежащего ему. И хотя родительское состояние было так велико, что все претенденты после раздела имущества вполне могли бы жить припеваючи, Марк ощущает себя оскорбленным и решает устранить конкурентов. Прекрасно понимая, что подозрение падет в первую очередь на него, он старается придать убийствам вид несчастных случаев или самоубийств, одновременно позаботившись о том, чтобы создать себе надежное алиби. Ему в полной мере удается воплотить в жизнь придуманный план — убрать со своего пути остальных наследников. При этом их смерти схожи: всех губит собственная лень либо отсутствие волевых качеств, то есть никто не выдерживает устроенную Марком проверку на прочность. Сам же он остается на свободе, несмотря на то что расследующий дело инспектор полиции не сомневается в его виновности.

Нехотя пережевывая завтрак и запивая его кофе, я мысленно анализировал все эти варианты. Как ни крути, а вывод напрашивался лишь один: мне обязательно следует повидаться с Мортисом — хотя бы для того, чтобы исключить его из круга подозреваемых.

Вернувшись в свой номер, я позвонил в справочную, однако ни в Копенгагене, ни в пригородах не было зарегистрировано ни одного Мортена Дуе. Тогда я связался с Бьярне. Он оказался в пути — спешил на первый урок в гимназию, где преподавал литературу.

— Здорово, Франк, — тяжело отдуваясь, сказал он, когда я представился. В трубке был слышен шум транспорта. — Ну, что скажешь?

— Я только хотел выяснить, нет ли у тебя адреса или номера телефона Мортиса.

— Хмм… — послышалось с того конца телефонного провода. Затем раздался гудок автомобиля, и Бьярне невнятно выругался. — Я уже давненько его не видел. Где-то дома у меня должен валяться его адрес. По-моему, он живет в северо-западном округе.

— Не помнишь, где точно?

— Нет, черт возьми. Я же уже говорил, давненько…

— Когда ты вернешься домой?

— Ближе ко второй половине дня, — ответил Бьярне. — Но мы ведь договаривались, что сегодня вечером ты придешь к нам. Надеюсь, не забыл?

Разумеется, у меня это совсем вылетело из головы. Ужин с Бьярне и Анной у них на квартире, где некогда располагалась наша старая «Скриптория», являлся непременным пунктом программы во время каждого моего приезда в город. Однако на этот раз у меня все пошло кувырком. Я тряхнул головой, будто стараясь очнуться от какого-то наваждения, и осмотрелся по сторонам. Какой сегодня день? Утро сейчас или вечер? Похоже, я не мог с уверенностью ответить на этот вопрос.

— Франк?

Я кашлянул.

— Ну конечно, я не забыл, — поспешно ответил я. — В семь часов, верно?

— Точно.

— Ладно, тогда до вечера.

Не дожидаясь ответа Бьярне, я положил трубку. Висевшие на стене часы показывали девять. Оставалось еще десять часов до того, как я узнаю адрес. Разговор о вечерней договоренности заставил меня вспомнить всю свою программу на сегодня. Это был первый день работы ярмарки, и ожидалось, что я буду раздавать автографы в связи с выходом нового романа «В красном поле». Опасения моего издателя относительно ареста тиража пока что не оправдывались. Я вспомнил его рекомендации. Веди себя так, будто ничего не произошло. Следуй плану.

Но как это сделать, когда Вернер лежит убитым в гостиничном номере всего лишь несколькими этажами ниже? С другой стороны, именно поэтому я и не в состоянии был больше оставаться в отеле.

Взяв такси, я отправился в находящийся во Фредериксберге[27] «Форум».

Здание выставочного центра представляло собой огромный серый куб из стали и бетона, который вписывался в панораму окружающих его старинных благородных строений столь же изящно и органично, как кучка мусора в цветочную клумбу.

Очередь на книжную выставку-ярмарку начиналась на улице. Взяв у администратора свой пропуск, я прошел в зал.

Первым пунктом моей рабочей программы на сегодня значилась раздача автографов, и, не доходя до стенда издательства, я увидел выстроившихся в ряд людей с книгами в руках. Оказывается, я уже на десять минут опаздывал.

Стенд был выполнен в черно-белых цветах издательства «ZeitSign». Он был больше стандартных размеров — примерно пятьдесят квадратных метров. Один угол был задрапирован черной материей, на фоне которой были выставлены все мои предыдущие романы, за исключением двух первых, — за это я был особо признателен организаторам. В окружении сотен экземпляров «В красном поле» стояли предназначенные для меня стул и небольшой столик. Здесь мне предстояло провести весь следующий час, раздавая автографы желающим.

Первым моим побуждением было пройти мимо, затеряться в людской толпе, бурлившей между грудами разномастной печатной продукции. Однако одна мысль о том, что тем самым я окажусь втянутым в плотный поток книжных фанатиков, с их вечными пластиковыми пакетами в руках и горящими безумным огнем глазами, показалась мне невыносимой.

Я перевел дух и заставил себя шагнуть к стенду. Здесь, по крайней мере, я смогу сидеть, не опасаясь каждую минуту, что кто-нибудь в меня врежется или отдавит ногу.

Когда я повесил пиджак на спинку стула и занял свое место, стоявшие в очереди за автографом люди начали нетерпеливо переминаться с ноги на ногу и тихонько переговариваться. Я вынул ручку, убедился, что она пишет, и повернулся к первому из страждущих, изобразив на лице самую широкую улыбку, на которую только был способен.

Большинство желающих получить автограф, как правило, составляют женщины. Разумеется, это объясняется тем, что художественную литературу читает главным образом слабый пол. Однако мне кажется, что немалое значение здесь имеет и любопытство: женщинам всегда интересно лично встретиться с тем, кто подписывает им книгу. Сам автограф им менее важен, нежели возможность узнать что-нибудь об авторе. С выходом бестселлера «Внешние демоны» я стал объектом пристального женского внимания. Дамам не терпелось лицезреть того монстра, который столь ярко описывал все эти отвратительные сцены насилия и пыток. Все они стремились отыскать в моем взгляде нечто, что заставило бы их содрогнуться. Вполне возможно, их ждало разочарование, однако, как бы то ни было, женщины одна за другой подходили к моему столику за автографом и рассказывали, как тронула их та или иная сцена из прочитанного.

— Ага, пришел-таки наконец, — раздалось откуда-то сбоку, и я почувствовал, что на плечо мне легла чья-то рука. Это был Финн Гельф. — А мы уж начали волноваться, что ты вообще не появишься.

— Успокойся, — отозвался я, протягивая подписанный экземпляр «В красном поле» женщине лет тридцати-сорока. Она одарила меня благодарной улыбкой и удалилась, прижимая к груди полученный трофей. — Цирковая лошадь снова на манеже. — Изобразив на лице дежурную улыбку, я повернулся к следующему в очереди.

Финн похлопал меня по плечу:

— Рад слышать, Франк. Заглянешь за кулисы, когда закончишь?

Он имел в виду узкое маленькое — не более четырех квадратных метров — помещение за стендом. Несколько стоявших здесь раскладных стульев обеспечивали возможность краткого отдыха, столь необходимого сотрудникам издательства, которые проводили на ногах весь день. Для авторов же пребывание в данном закутке было своего рода привилегией: несмотря на тесноту и присутствие посторонних, тут можно было хоть немного перевести дух и отвлечься от снующих в зале толп читателей. Но главное, там была стойка с разливным пивом, свидания с которой я ждал с особым нетерпением.

Первые полчаса я надписывал книги, работая, как на конвейере. Улыбаясь на автопилоте, я выслушивал комментарии, благодарил, кивал и снова улыбался. Подходившие к столику люди сливались для меня в сплошную вереницу лиц — улыбающихся, потных, сопящих и отдувающихся. Очередь казалась нескончаемой. Единственное, что поддерживало меня, это мысль о кружечке ледяного пива, ожидавшей меня за стендом. Только это заставляло меня выслушивать все вопросы и комментарии, которые я уже почти что не воспринимал.

Я сосредоточился на очередном титульном листе, где должен был поставить свой автограф, как вдруг заметил, что ко мне на стол легла книга совсем не с тем заглавием. Это вывело меня из оцепенения. Книга оказалась написанным мной семь лет назад романом «Медийная шлюха». Я резко выпрямился и посмотрел на того человека, который ее принес. Им, как ни странно, оказался мужчина. Однако еще более необычным было то, что на нем были солнцезащитные очки, да и улыбался он как-то выжидающе, как будто рассчитывал, что я, несмотря на очки, вот-вот его узнаю.

Мне и раньше не раз случалось видеть на раздаче автографов разных странных типов. Однако в данный момент все мои чувства были настолько обострены, что, несмотря на все свои усилия, я никак не мог отделаться от неприятного ощущения, возникшего у меня при виде этого человека. После того как я подписал ему книгу, улыбка мужчины стала торжествующей. Он развернулся и пошел прочь от стенда.

Я провожал его глазами до тех пор, пока мое внимание не привлек очередной фанатик, выложивший передо мной на стол свой экземпляр книги.

Очередь между тем понемногу уменьшалась — быть может, некоторые просто уже отчаялись и ушли. Я же, понятное дело, отвертеться никак не мог. Мне редко приходится писать от руки, поэтому, когда толпа у столика уже почти совсем рассосалась, я почувствовал, что мои пальцы начинают неметь. Рассеянно слушая, как очередная фанатка восторженно щебечет о том, что ей не терпится поскорее познакомиться с новым шедевром Фёнса, я прервал свою работу и проделал несколько упражнений для кисти. Я уже настолько вымотался, что почти не обращал внимания на читателей. Книги кочевали от них ко мне и обратно, как будто я был кассиршей в супермаркете, быстро и привычно обслуживавшей своих покупателей.

Внезапно я замер.

Последняя из стоявших в очереди выложила передо мной на стол раскрытую на титульном листе книгу. Однако здесь уже красовалось посвящение, причем написанное моей собственной рукой:

Дорогая Лина!

Вот и еще один скальп красуется у меня на поясе. Надеюсь, все у тебя хорошо. Береги себя и девочек.

Твой Ф. Фёнс.

Я с недоумением поднял глаза и спустя пару секунд узнал в девушке свою старшую дочь Веронику.

15

Откровенно говоря, мысль о том, чтобы обзавестись детьми, никогда не приходила мне в голову. Я привык считать, что мои дети — это книги: они должны пережить своего родителя, являясь, так сказать, вкладом, внесенным мной в этот мир. Однако в романах «Угол зрения смерти» и «Стены говорят» я в определенном смысле произвел на свет пару таких мерзких созданий, что и сам не раз внутренне содрогался, вспоминая их. В свете подобных мыслей я почувствовал даже некоторое облегчение, когда услышал, что Лина хочет иметь ребенка, и, разумеется, не стал возражать. Мне вдруг стало ясно — у нас обязательно должны быть дети.

Совпадение мнений по данному вопросу еще больше сблизило нас: теперь мы постоянно обсуждали различные вопросы воспитания ребенка, оборудования в нашей квартире детской, строили различные планы на будущее. Мы зачитывались статьями по детской педагогике и семейной терапии, в нашей домашней библиотеке среди классических изданий все чаще стали появляться иллюстрированные самоучители по пеленанию младенцев и сборники колыбельных песенок.

Даже секс приобрел для нас совсем иное значение. Интимная близость по-прежнему доставляла нам обоим огромное наслаждение, которое теперь стало, пожалуй, еще острее от сознания того, что, возможно, долгожданное событие случится именно этим вечером. В то же время мысли об этом заставляли нас быть гораздо более осмотрительными, ибо у нас все должно было произойти идеально, правильно. У обоих должно быть подходящее настроение, в спальне необходимо создать романтическую атмосферу со свечами, приглушенной музыкой и т. д.

Не могу с уверенностью утверждать, что именно это послужило причиной скорой беременности Лины, однако стоило ей перестать принимать противозачаточные таблетки, как результат не заставил себя ждать. Наши родные были в восторге. Несмотря на то что в семье Лины не было недостатка в маленьких детях, все ее родственники проявляли повышенное внимание к нашим планам и не скупились на добрые советы. Что же касается моих родителей, то им впервые предстояло стать бабушкой и дедушкой, так что они с трудом справлялись со своими эмоциями. К этому времени прошло уже два года с тех пор, как я разругался с ними из-за недостаточно уважительного отношения к моей работе. И вот теперь наконец внезапно появилась возможность снова стать единой семьей.

Главным моментом, тревожащим нас, был семейный бюджет. По-прежнему большую часть денег приносила домой Лина. Теперь же ей предстояло сделать перерыв в работе как минимум на полгода, включая декрет и послеродовой отпуск, и для того, чтобы поддержать нас на плаву, следовало предпринять нечто экстраординарное. Помнится, именно я предложил прервать на время свои литературные опыты и сосредоточиться на добывании денег, пока Лина не сможет снова зарабатывать, как прежде. С моей стороны это был ответственный шаг, который к тому же принес мне самому немалое облегчение, избавив от гнетущих мыслей о собственной бездарности. Еще бы, ведь теперь у меня было лучшее в мире алиби! Также рассеялись и угрызения совести по поводу недостаточного вклада, вносимого мной в обустройство быта. Мне чрезвычайно нравилось играть новую роль — хозяина дома, кормильца семьи. Когда-то я надеялся решить данный вопрос за счет творческой фантазии, однако, поскольку эти ожидания не оправдались, теперь мне оставалось надеяться лишь на собственные руки. Я вовсе не воспринимал это как некое поражение — наоборот, возвращаясь домой поздно ночью, после окончания третьей работы, и без сил плюхаясь на диван либо залезая под бочок к спящей Лине, я испытывал ни с чем не сравнимое удовлетворение.

Чтобы избежать лишних нагрузок, Лине, учитывая специфику ее профессии, пришлось отказаться от выступлений уже на ранней стадии беременности. Правда, ей удалось пристроиться на пару месяцев администратором в одном из столичных театров, однако отныне мы главным образом зависели от моих заработков. За время, остававшееся до родов, мне довелось сменить множество занятий: я работал почтальоном, разносчиком газет, стоял за прилавком в салоне видеопроката, был грузчиком в фирме по доставке кухонной мебели и т. д. Назвать такой труд особо интеллектуальным было сложно, однако мне приходилось общаться с огромным количеством самых разных людей, что было полезно для любого писателя. Меня постоянно окружали те, с кем я вряд ли встретился бы, ведя прежний образ жизни. Я без конца слушал истории, рассказываемые представителями разнообразных социальных слоев общества и этнических групп. Полученные мной сведения и впечатления прочно откладывались у меня в памяти, составляя своего рода мощный фундамент для построения целых систем образов и отдельных персонажей в дальнейшем творческом процессе.

В тот период я даже не притрагивался к компьютеру. Я писал исключительно отчеты да еще составлял перечни необходимых покупок. Мне нравилось, что не нужно думать ни о чем, кроме того, где и когда мне нужно быть, чтобы успеть на очередную работу, и как туда лучше добраться.

Беременность жены между тем протекала, как и положено. Лина с каждым днем становилась все красивее и красивее, а живот, выделяющийся на ее по-прежнему стройном теле, напоминал туго надутый мячик. Все подруги ей завидовали, и какое-то время спустя Бьярне и Анна объявили, что также перестают пользоваться противозачаточными средствами. Когда Лина была на восьмом месяце, они с гордостью поведали всем, что Анна беременна уже восемь недель.

За два дня до того как Лина родила, у Анны случился выкидыш. Впрочем, это прискорбное совпадение не сумело омрачить нашей радости по поводу появления на свет малышки Вероники. Для самих же Бьярне и Анны это, несомненно, было жутким ударом, так что первые несколько недель они не могли заставить себя посетить нас. Когда же мы наконец все-таки встретились, атмосфера была натянутой: разговор не клеился, постоянно возникали неловкие паузы, а все скупые реплики, которыми мы с ними обменивались, касались исключительно нашей малютки.

У той же, напротив, рот, можно сказать, не закрывался. Как только ее глазенки распахивались и до того момента, как она засыпала, малышка либо вопила, либо весело курлыкала. Я с восторгом воспринимал каждый звук, не в силах оторваться от дочки, и чувствовал, что на свете нет ничего, чего я ни сделал бы ради нее.

Правда, сама она больше нуждалась не в моем внимании, а в заботе матери, и это, в общем-то, было даже неплохо, учитывая, что мне приходилось трудиться на двух-трех работах. Проводить большую часть времени вне дома было, прямо скажем, нелегко, однако я прекрасно понимал, ради чего это делаю. Возвращаясь, я подсаживался к кроватке дочери и смотрел на нее, пока глаза не начинали слипаться. Не существует лучшего лекарства от стресса, чем вид спящего младенца.

Первые четыре месяца пролетели весьма быстро. Я таскался по своим работам, Лина кормила малышку. Она снова приступила к репетициям, как только смогла. Даже работая на трех работах, я получал недостаточно, чтобы вести достойную жизнь, поэтому Лине было необходимо как можно быстрее вернуться в театр. Тогда я смог бы ограничиться лишь одной работой по вечерам или ночью, оставаясь днем с Вероникой.

Во многих отношениях это время стало поворотным пунктом в моей жизни.

С каждым днем я все больше и больше привязывался к Веронике. Она уже настолько подросла, что стала интересоваться тем, что происходит вокруг. Теперь можно было всячески развлекать ее, а также привлекать ее внимание. Обычно она пребывала в прекрасном расположении духа, а ее совершенно особенная улыбка сводила с ума каждого, кто хоть раз ее видел. Была в этой улыбке какая-то хитринка, как будто у нас с дочкой имелась какая-то общая тайна или она сама только что сказала нечто ироничное. Со временем выяснилось, что эти свойства превратились в неотъемлемые качества ее характера, однако уже тогда мы стали называть ее Иро́ника.

У всех младенцев строгий режим, поэтому, выполняя свои отцовские обязанности, я вынужден был распределять свое время, учитывая распорядок дня и привычки дочки. Это также оказало решающее влияние на мою жизнь. Жесткий ежедневный график привел к тому, что внезапно у меня возникло свободное время — те часы, пока Ироника спала и не нуждалась в моей заботе. Именно в эти моменты я и возобновил свои литературные опыты. Сперва это были просто записи о тех бытовых ситуациях, которые возникали в процессе ухода за дочуркой, — наивные и трогательные наблюдения, которые наверняка случалось делать всем молодым родителям. Однако со временем эти заметки становились все более связными и даже приобрели форму небольших рассказов. Именно благодаря Иронике я снова регулярно начал писать. Рано утром я просыпался, кормил ее, а когда она вновь засыпала, садился за компьютер и начинал работать. Этот ритуал соблюдался неукоснительно, и со временем я обнаружил, что такой способ работы необычайно эффективен. Раньше я писал только тогда, когда испытывал прилив вдохновения, причем зачастую в неурочные часы и в основном находясь под воздействием алкоголя или травки. Теперь же я работал на ясную голову, стараясь оптимально использовать свободное время, великодушно предоставленное мне Ироникой. Как правило, в эти моменты я бывал весьма сосредоточен и удивительно продуктивен.

Вполне вероятно, что свою роль здесь сыграло также и появившееся у меня чувство ответственности, однако, как бы там ни было, мой новый литературный опыт оказался гораздо легче для восприятия, чем все то, что я писал ранее. Во время работы над двумя предыдущими книгами я пытался внести какие-то изменения в традиционный детективный роман, а также успел ознакомиться с основами жанра, изучил все клише, штампы и набор образных средств. Теперь я использовал полученные мной знания по максимуму. На этот раз вместо того, чтобы стараться что-то модернизировать, я написал классический детектив со всеми присущими ему атрибутами. В то же время необходимо было придумать то, что выделяло бы мою книгу из длинного ряда однотипных произведений. И этой изюминкой — моим фирменным знаком — стали живописные натуралистические сцены, содержащие описания убийств и пыток.

Я вовсе не преувеличиваю, когда говорю, что Ироника во многом помогала мне в работе. Когда дело у меня спорилось, она неизменно улыбалась и заразительно смеялась, однако, как только малышка замечала, что я остановился и упал духом, она начинала хныкать и капризничать. Я никогда и никому не рассказывал о своей текущей работе до тех пор, пока ее не заканчивал, и только моя дочь была в курсе всех ее тонкостей. Когда я перечитывал готовый текст, Ироника сидела у меня на коленях, я рассказывал ей о персонажах, давал пояснения к каждому образу, советовался по поводу различных вариантов развития сюжета или концовок, которые она браковала или одобряла при помощи плача либо лучезарной улыбки.

Первый свой бестселлер, «Внешние демоны», я написал вместе с Ироникой. Мы с ней были напарниками со сложившейся системой определенных ритуалов и секретов, известных только нам. Даже Лина до поры до времени не прочла ни строчки из того, что мы написали.

И вот наконец рукопись была завершена. Плодом нашего сотрудничества стал толстенный роман в четыреста пятьдесят страниц. В тот момент, помнится, меня распирало от гордости, ибо я понимал, что на этот раз создал нечто стоящее. И одновременно мне было немного грустно. Хотя Ироника пока еще не могла даже говорить, «Внешние демоны» явились плодом наших совместных усилий, и окончание работы над книгой означало наступление новой эры.

К тому моменту мой редактор Финн Гельф практически забыл обо мне. Мы с ним не говорили уже уйму времени. Поэтому, когда я появился в издательстве со складной коляской, где сидела Ироника, и готовой рукописью в накладном кармане, он был, мягко говоря, удивлен.

— Вот ведь черт! — без устали повторял он, бегло просматривая выхваченные наугад отдельные страницы.

Тем временем забота об Иронике была предоставлена секретаршам и прочим представительницам женского пола, работавшим в издательстве, чтобы ни детский лепет, ни восторженные «ахи» и «охи» кумушек нам не мешали. Я не помню, что в тот день вызывало у меня бо́льшую гордость: возможность продемонстрировать всем Иронику или же свою новую книгу.

— Так вот, оказывается, чем ты был занят все это время?

— Точно, — подхватил я. — А еще менял подгузники.

Финн кивнул.

— Конечно, я не могу заранее что-то обещать, — начал он в своей обычной манере искушенного дельца. — Однако, как только появится время, я обязательно на это взгляну.

Видимо, он уже тогда почуял нечто, потому что буквально на следующий день позвонил мне и сказал, что взялся за рукопись накануне вечером, но так и не смог от нее оторваться. По его словам, он был в полном восторге. Перегружая телефонную линию, Финн без устали болтал о перспективах издания романа за рубежом, а также о продаже прав на экранизацию. Сам я подходил ко всему этому гораздо более спокойно. Ироника сидела за столом в своем детском стульчике и хмурила брови. Она, похоже, не одобряла, что я передал наш совместный труд посторонним, понимая, во что все это может вылиться. Если бы и я в тот момент предвидел все возможные последствия, то не мешкая вырвал бы рукопись из рук Финна и без жалости сжег ее.

На редактуру ушло совсем немного времени. Текст был так тщательно отшлифован, что ни структура, ни язык не требовали серьезной правки. Финн серьезно занялся маркетингом, рассылая разного рода анонсы и плакаты во всевозможные книготорговые организации. Позже я узнал, что для проведения этой рекламной кампании ему пришлось заложить собственный дом, правда, мне также известно, что позже ему удалось сторицей вернуть эти деньги.

За неделю до выхода тиража я наконец позволил Лине прочесть «Внешних демонов». Она не слишком жаждала этого, однако во время работы я несколько раз отвечал отказом на ее просьбы показать ей готовую часть книги, и жена делала вид, что обижается. У меня же были на то свои веские причины. С одной стороны, я сомневался, что роман придется ей по вкусу, с другой — я работал над романом не один, а в соавторстве с Ироникой, которой, как мне казалось, не хотелось делить наш совместный труд ни с кем, даже с матерью.

Когда Лина прочла книгу, она была поражена. Прежде всего — обилием жестокости, притом что все сцены насилия были написаны чрезвычайно натуралистично. По ее словам, она меня не узнавала. Слова были моими, однако описанные ими сцены не имели, по ее мнению, ничего общего со мной как с личностью. Я ответил ей, что это — лучший комплимент, на который мне когда-либо приходилось рассчитывать. В то время я действительно так считал.

Выход книги отпраздновали в баре «Краснопольский», который мы сняли на весь вечер по этому случаю. Заведение было расположено в самом центре и в то время считалось одним из самых изысканных мест в городе. Все было совсем не так, как в дни наших праздников в «Скриптории». Здесь были барные стойки, швейцары и официанты. Все стены продолговатого помещения были увешаны черными баннерами с изображением обложки книги, на столах лежали кипы стикеров и наклеек. Роман здесь можно было купить по сниженной цене, чем многие не преминули воспользоваться. На самом деле в тот вечер в «Краснопольском» было продано больше книг «Внешние демоны», чем общее количество двух моих предыдущих книг за все предшествующие годы.

Пришли все мои друзья, вся родня Лины и даже мои родители. Были среди приглашенных и сотрудники издательства, а также многочисленные журналисты, которые — об этом специально позаботился Финн — не испытывали недостатка в дармовой выпивке. Под воздействием радужных перспектив, нарисованных мне моим издателем, а также нескольких порций крепкого коктейля «Демоны», изобретенного специально к данному мероприятию, я довольно рано захмелел, поэтому моя речь получилась еще более импровизированной, нежели планировалось сначала. Сам я был в отличном настроении, несмотря на то что Мортис сидел со своей обычной унылой миной и, листая полученный от меня экземпляр романа с дарственной надписью, время от времени отпускал едкие критические замечания в мой адрес. Я понимал: ему не нравится, что я написал роман в традиционном стиле, и он лишь ищет повод, чтобы затеять спор, в котором сможет высказать свое отвращение к произведениям подобного рода. Мне удалось на протяжении всего вечера избегать общения с ним, и в какой-то момент он исчез. Бьярне с Анной, разумеется, также были тут. Они подарили мне авторучку с золотым пером — «для раздачи автографов», как пошутил Бьярне, — и в течение всего вечера старались восполнить свои расходы на подарок, изо всех сил налегая на «Демонов».

Остаток ночи после закрытия «Краснопольского» я помню с трудом. Знаю, что в какой-то момент мы зашли в кафе «Виктор», где я прежде никогда не бывал и куда никогда не зашел бы, находясь в трезвом уме. Но в моей крови уже бурлила такая гремучая смесь из повышенного внимания, оказанного мне гостями, нескольких «Демонов» и всего сегодняшнего триумфа, что возникло ощущение, будто я — самая важная персона на всем белом свете или уж, по крайней мере, в данном помещении. Я с удовольствием хлопал по плечам известных спортсменов-велогонщиков и прочих знаменитостей, которые, узнавая, кто я такой, бывали изрядно удивлены. Но и этим я не ограничился — заставил всех их выпить за мой успех, а затем стал пытаться завязать беседу чуть ли ни с каждым.

Мои гости между тем стали понемногу расходиться, ушли даже Бьярне и Анна. Вроде бы они попрощались со мной, однако я в этот момент был слишком поглощен разговором с каким-то скучающим телеведущим.

Таким было мое первое, однако далеко не последнее посещение кафе «Виктор».

На следующее утро, проснувшись, я ощутил во рту устойчивый вкус «Демонов» и залпом выпил пол-литра воды. В квартире, кроме меня, никого не было, однако Лина позаботилась о том, чтобы купить все утренние газеты и разложить их на журнальном столике. Рядом стоял кофейник со свежесваренным кофе.

Налив себе чашечку, я закутался в одеяло и уселся читать газеты. Мой роман оценивали по-разному, однако даже самые отрицательные рецензии были мне, в общем-то, на руку. Критики единодушно высказывали возмущение тем, насколько ярко я изображаю насилие, сцены пыток и убийств, однако расходились во мнениях, когда речь заходила о том, можно ли считать роман подлинным произведением искусства. Финн Гельф предвидел именно такую противоречивую реакцию прессы и заверил меня, что обе эти точки зрения лишь увеличат продажи. Независимо от того, какую рецензию прочтут люди, возмущение и отвращение критиков пробудят в них любопытство. Все непременно захотят купить книгу, которую многие рецензенты отказались читать до конца.

Странное это было чувство — ощущать такое пристальное внимание к своей персоне после долгих лет, в течение которых ты сидел и писал в гордом одиночестве.

В самом низу кипы газет оказалась записка от Лины. Она забрала Иронику и уехала к родителям, чтобы я смог как следует выспаться. Прочла ли она сама все эти рецензии, жена не сообщала. В конце краткого послания сообщалось, что она отключила наш домашний телефон.

Я встал с дивана и неверным шагом поплелся к подоконнику, на котором стоял аппарат. Едва я подсоединил его к сети, как он зазвонил. Это оказался корреспондент газеты «Политикен», один из бесчисленного количества журналистов, позвонивших мне в тот день. Когда спустя четыре часа домой вернулась Лина, я по-прежнему сидел закутанный в одеяло, с чашкой давным-давно остывшего кофе и разговаривал по телефону. Всем хотелось побеседовать со мной, и я предоставлял им эту возможность вплоть до того момента, пока Лина поздно вечером не выдернула штекер телефона из розетки. Тут я будто очнулся от некоего опьянения и понял, что весь день ничего не ел. Ироника не желала со мной разговаривать, а Лина принесла кое-какую еду, и мы с ней устроились ужинать прямо на софе с разбросанными вокруг газетами.

Когда Лина прочла рецензии, то поначалу не знала, что и думать. Однако живой интерес, который вызвала моя книга у прессы, убедил ее в том, что в романе и впрямь что-то есть.

Она сказала, что гордится мной, и это был, пожалуй, самый лучший из всех отзывов, на какие я когда-либо мог надеяться.

16

— Не рановато ли для пива?

Ироника с осуждением во взгляде следила за тем, как я наполняю пластиковый стакан из аппарата за стойкой в каморке позади стенда. У нее были средней длины черные крашеные волосы и, на мой вкус, слишком сильно подведенные голубые глаза. Тугая черная блузка подчеркивала еще недостаточно развитую девичью грудь, а короткая юбочка в красную клетку выставляла напоказ длинные стройные ноги в черных колготках со «случайными» дырочками. Поистине, Ироника была «маминой дочкой» — со временем она становилась все больше похожей на Лину.

— Видишь ли, я сегодня встал очень рано, — ответил я, залпом выпил полстакана и сразу же налил еще. — Да и вообще день выдался какой-то дурацкий.

— Вот как? Что ж, спасибо. — Ироника отхлебнула минералки без газа — единственный напиток, на который мне все же удалось ее уговорить, несмотря на то что вода была теплой.

— До сих пор, конечно, — поспешно исправился я и улыбнулся. — Рад тебя видеть. — Тут я солгал: на самом деле мне совсем не хотелось встречаться с ней с похмелья, да к тому же еще находясь на грани нервного срыва. Со времени моего последнего свидания с дочерью прошло уже более семи лет. За все это время я видел ее лишь на фотографиях, висящих на стене у родителей.

— Мы тут с подругами проходили мимо, — сказала Ироника. — Вот я и решила: а почему бы мне не зайти, не взять автограф? — Она помахала книгой, которую по-прежнему держала в руке.

— Да-да, конечно! — Я засуетился, схватил книжку, отставил пиво и начал лихорадочно шарить по карманам в поисках ручки. — Ты ее читала?

— Нет еще, — ответила Ироника. — Зато прочла парочку других, хоть мать их и прячет.

— Прячет?

— Ну да, она складывает их в гардеробе и воображает, что спрятала их от нас или от Бьорна, но я все равно всегда их нахожу.

— Что ж, ты всегда была не промах, — с улыбкой сказал я.

— Честно говоря, мне не понравилось… я имею в виду книги.

Я пожал плечами:

— По правде сказать, они не совсем для детей.

Взгляд ее стал суровым.

— Знаешь, Франк, я вообще-то уже не ребенок.

— Что ты, разумеется, — поспешил исправить я свою ошибку. — Просто мы с тобой так давно…

В этот момент в каморку ворвался Финн Гельф:

— Франк, ты готов?.. — Тут он увидел Иронику. — А-а… так у тебя здесь гости? — натянуто улыбнулся он.

— Это моя дочь Вероника, — представил я. — Кстати, вы с ней уже встречались.

— Конечно! — расцвел Финн, протягивая Иронике руку. — Только тогда тебе было… погоди-ка… ну да, не больше трех лет, так что ты меня наверняка не помнишь.

Ироника покачала головой, однако руку ему все же пожала.

— Так, значит, отец взял тебя с собой на выставку?

— Нет, мой отец дома, — сухо отрезала Ироника.

Чтобы скрыть смущение, я сделал глоток пива. По выражению лица Финна я понял, что он готов провалиться под землю от неловкости.

— Мы тут с подругами, Стине и Анной. Потом хотели прошвырнуться по магазинам.

— Что ж, здорово! — хохотнул Финн. — Слушай, если тебе понравится что-нибудь из наших книг, ты только скажи — я с удовольствием подарю.

— Да ладно, спасибо, не надо.

— О’кей, — кивнул Финн. Возникла короткая пауза, после чего он снова сосредоточил внимание на мне: — Франк, интервью у тебя через четверть часа, но до тех пор мне бы хотелось еще кое-что тебе показать.

— Ладно, — сказал я. — Дай мне еще пару минут.

— Конечно. — Финн снова протянул руку Иронике. — Рад был снова повидаться. Передавай привет Лине.

— Обязательно, — заверила Ироника.

Финн Гельф вышел, и мы снова остались одни.

— У нее все в порядке? — спросил я.

— У матери? Да, все прекрасно. Правда, иногда бесится без причины, но в основном все нормально.

— А как Матильда?

— В школу пошла. Настоящая пай-девочка.

Мы оба засмеялись. Я отхлебнул пива, Ироника пригубила свою теплую минералку.

— Так почему же вы все-таки разошлись? — неожиданно спросила она.

Я чуть не поперхнулся пивом.

— Мне кажется, она до сих пор тебя любит, — продолжала Ироника. — Вырезает из газет интервью и рецензии на твои книжки, а иногда я слышу, как они с Бьорном ссорятся из-за тебя.

— Э-э… видишь ли, это длинная история, — замялся я.

— Это все из-за меня?

— Да что ты? Вовсе нет! — Я отставил бокал с пивом и взял дочь за плечи. — Вот еще, придумала тоже! Во всем, что произошло, виноват я один — больше никто!

В глазах у нее появилось испуганное выражение. Я поспешил отпустить ее и даже отступил на шаг:

— Прости, пожалуйста.

Ироника покачала головой:

— Ладно, проехали.

— Слушай… мне действительно уже пора, — сказал я с сожалением в голосе. — Может, как-нибудь выберем денек и встретимся?

— Может быть, — сказала Ироника, хмуро разглядывая собственные руки.

Я полез в карман пиджака и выудил бумажник.

— Раз уж вы решили пройтись по магазинам, то позволь и мне слегка в этом поучаствовать, — сказал я, роясь в разных отделениях.

— Да ладно, Франк, не надо.

— Ну почему же, если мне хочется? — Я извлек все купюры, которые сумел найти. Три сотенные и один мятый полтинник. Не так уж и много, но больше наличных у меня с собой не было. Я протянул ей деньги.

— Да говорю же тебе, правда, не стоит. Мать дала мне денег.

— Ну а это — от меня. Возьми, пожалуйста.

Пожав плечами, она взяла деньги.

— Береги себя! — Я неловко обнял ее.

— Ты тоже, — ответила она.

— Ну и давай все-таки действительно поскорее встретимся, только так… по-настоящему.

— Даже и не знаю… Матери наверняка это не понравится.

— Ну ладно, если передумаешь, знаешь, где меня найти. В любое время, когда только сможешь…

Кивнув, Ироника открыла дверь и растворилась в толпе. На пороге она обернулась и сделала прощальный жест рукой. Я помахал ей в ответ, а когда она ушла, тщательно закрыл дверь и плюхнулся на складной стульчик.

Я проклинал себя. Да что ж я за ничтожество такое?! Не видел собственную дочь семь лет, а когда наконец встретился с ней, не придумал ничего лучшего, как хлестать пиво, назвать ее ребенком и вдобавок пытаться подкупить. Вот тебе и папочка! Я одним глотком допил пиво и уставился на пустой бокал. Во мне нарастал гнев. Я решительно поднялся.

Как правило, на книжных ярмарках в загашнике у Финна Гельфа всегда имелось кое-что покрепче, чем пиво и минералка. Перерыв едва ли не все ящики, я в конце концов отыскал бутылку водки «Смирнофф». Взяв пустой стакан для пива, я наполнил его наполовину и сделал большой глоток. Водка обожгла горло, и я инстинктивно стиснул зубы, однако затем заставил себя сделать еще один глоток горькой жидкости. Она едва не пошла обратно, но мне все же удалось протолкнуть ее внутрь с помощью остатков минералки из бутылочки Ироники.

В этот момент на пороге появился Финн:

— Ты как, в порядке?

Я кивнул. Войдя внутрь, он закрыл за собой дверь каморки:

— Вот ведь вымахала-то, а? — Взгляд его упал на стоящую на столе бутылку. — Слушай, Франк, прости меня за то, что я сказал о…

— Ничего, Финн, не переживай, — перебил я его и допил остававшуюся в стакане водку. Действие алкоголя начало понемногу сказываться — по всему телу разлилась приятная расслабленность. — Так что ты там хотел?

Финн приосанился, по лицу его разлилась довольная улыбка.

— Рецензии, — воскликнул он, — ты просто обязан взглянуть на рецензии! — Он кивнул на принесенную стопку газет с торчащими из нее желтыми наклейками-закладками. — Черт подери, это ведь здорово… Ну, я имею в виду, по сравнению с тем, к чему мы привыкли! — С этими словами он одну за другой начал выкладывать на раскладной столик газеты, раскрытые на тех страницах, где были напечатаны рецензии на роман «В красном поле».

В общей сложности четыре газеты решили поместить рецензии на книгу непосредственно в день ее выхода в свет, что само по себе уже говорило о многом. Разумеется, в связи с проведением книжной выставки-ярмарки разделу культуры в газетах было выделено немного больше места, чем обычно. Однако что касается моих книг, то я уже привык, что некоторые издания и вовсе не печатают на них никаких рецензий, а другие делают это лишь спустя несколько месяцев после выхода книги. Все четыре рецензии содержали критические замечания, однако среди них не было однозначно отрицательных, чего я, признаться, опасался. В одной книгу называли «лучшим произведением Фёнса за все время, прошедшее с момента его прихода на книжный рынок», в другой — ее сравнивали с «нектаром от Фёнса» самого высшего качества, и все они сходились во мнении, что поклонники жанра не останутся разочарованными.

— Ну, что ты на это скажешь? — воскликнул Финн. Было заметно, что от восторга его так и распирает. — Разве не здорово?!

Я кивнул, хотя в данный момент не мог полностью разделить его энтузиазма. После встречи с Ироникой ни слова Гельфа, ни газетные тексты просто не укладывались у меня в голове, а сознание того, что этот успех достался мне ценой жизни молодой женщины, отнюдь не располагало к ликованию. Я довольствовался лишь тем, что налил себе еще водки.

— Черт возьми, дружище, ты прав — это надо как следует отпраздновать! — вскричал Финн и тоже налил себе порцию, правда, тут же изрядно разбавил ее апельсиновым соком. — Поздравляю, старина!

У сцены, на которой должно было состояться интервью, меня встречала Линда Вильбьерг. Мы с ней обменялись дежурными приветствиями и парой любезных фраз. Вид у нее был просто шикарный. Несмотря на то что мы с ней были почти ровесниками, выглядела она гораздо моложе. Стройную фигуру подчеркивали стильный серый костюм с черной блузкой и высоченные каблуки. Темные волосы были собраны на затылке в аккуратный пучок, а очки с прямоугольными стеклами в тонкой стальной оправе придавали ей вид строгой секретарши из фантазий на сексуальные темы. Мы с ней не разговаривали с момента выхода «Медийной шлюхи» — и в этом я ее вполне понимаю. О самом романе она никогда даже не упоминала. Вообще, Линда показалась мне весьма приветливой, в чем, вероятно, отчасти были повинны пары алкоголя, а может, конечно, и ее так называемая «волшебная пудра». Нам отнюдь не впервые приходилось встречать друг друга в подобном состоянии — скорее это уже стало доброй традицией.

На сцене стояли два мягких кожаных кресла, развернутых друг к другу. За ними на синем фоне висел экран, на котором горела надпись: «Беседа Линды Вильбьерг с Франком Фёнсом». Перед сценой стояли стулья приблизительно для пятидесяти зрителей. К тому моменту, как мы поднялись на сцену и уселись в кресла, все они уже были заняты. К нам сразу же подскочили звукооператоры и начали закреплять микрофоны. Меня же в тот момент мучил один вопрос: для чего пришли сюда все эти люди — чтобы услышать о моей книге или полюбоваться на милашку телеведущую? Порядок, в котором на экране располагались наши имена, говорил в пользу второго.

Линда Вильбьерг представила нас обоих, назвав меня последовательным создателем произведений соответствующего жанра. Она с самого начала взяла верный, сдержанный тон — была весьма остроумна, благожелательна и при этом отнюдь не пыталась льстить.

— Если бы надо было придумать название для данного интервью, скорее всего, его можно было бы озаглавить «Вымысел и реальность», — начала Линда Вильбьерг. — Многие из поклонников утверждают, что восхищаются твоими книгами, поскольку они кажутся им достоверными и производят весьма реалистичное впечатление, несмотря на столь многочисленные живописные сцены кровавых убийств.

Я с улыбкой кивнул, стараясь понять, к чему она клонит. Наверняка у нее был заранее составлен четкий план интервью, и вся ее напускная любезность была просто ширмой.

— Думаешь ли ты когда-нибудь о том, насколько твои сюжеты похожи на реальную действительность?

— Для меня этот вопрос весьма важен, — незамедлительно откликнулся я. — Хоть мои сюжеты и кажутся неприятными, иногда просто ужасными, а подчас даже отвратительными, для меня крайне важно, чтобы читатель думал: «А ведь такое вполне могло случиться», — и если такое действительно было, то происходило оно именно так, как описано. Именно из-за реалистичности описаний читатели и находят мои книги столь мрачными и неприятными.

Линда Вильбьерг кивнула:

— Во всяком случае, неприятно было читать вчерашнюю газету. — Тем временем на экране за ее спиной возник газетный заголовок: «В бухте Гиллелайе убита женщина». — Вкратце, чтобы не раскрывать всей интриги для тех, кто еще не успел прочесть «В красном поле», скажу, что в твоей книге женщину также утопили в бухте Гиллелайе, предварительно жестоко ее изуродовав.

Кожа у корней волос неприятно зудела от внезапно выступившего пота, лицом я ощутил жар направленных на меня софитов. Из рядов публики доносился неясный шепот.

— Пока что полиция сообщает не так уж много информации по поводу отдельных деталей данного убийства, однако уже сейчас ясно, что речь идет о прямо-таки невероятном совпадении. Каково это сознавать?

Отхлебнув глоток воды, я откашлялся, прежде чем ответить.

— Я тоже читал эту статью, — начал я. — Ужасно, когда подобные вещи происходят в таком спокойном городке, как Гиллелайе. С другой стороны, это доказывает, что зло встречается повсеместно и мы не можем чувствовать себя защищенными, где бы мы ни находились и как бы ни были уверены в собственной безопасности…

— А тебе данное совпадение не показалось странным?

— Разумеется, — ответил я, чувствуя, что понемногу начинаю закипать. — Однако, на мой взгляд, следует быть весьма осторожным, проводя подобные параллели сразу же после того, как прочел книгу со сходным сюжетом. — Я выдержал небольшую паузу и процитировал: — Как говорится, когда в руках у тебя молоток, все проблемы становятся похожими на гвозди. Невозможно, чтобы все детали убийства в точности копировали обстоятельства преступления, описанного в моем романе. Все это не более чем случайное совпадение.

Лгать людям, глядя им прямо в глаза, было отвратительно. К тому же я чувствовал, что не в силах обмануть присутствующих — во всяком случае, Линду Вильбьерг. Ее пристальный взгляд застыл на мне. Я чувствовал, что в ней происходит нешуточная внутренняя борьба: серьезный журналист и ведущий телешоу сражаются за право продолжить передачу. К счастью для меня, верх, по всей видимости, одержал шоумен.

— Как уже упоминалось, твои поклонники считают реалистичность описаний главным достоинством твоих книг. В то же время, по мнению критики, ты просто в десятый раз переписываешь одну и ту же книгу, — сказала Линда. — Что бы ты мог им на это ответить?

— Что они не слишком внимательно читали мои романы, — ответил я, чем вызвал пару смешков публики и легкую улыбку на губах своей собеседницы. — Мне регулярно приходят письма от читателей, где утверждается прямо противоположное. Многие пишут, что с нетерпением ждут появления моего очередного произведения именно из-за того, что всякий раз их поражает именно новизна фантазии в плане содержания и создания галереи образов героев…

— И тем не менее, Франк… верно ли, что все свои книги ты написал, следуя единому образцу — определенной модели, которую ты изобрел еще в процессе работы над главным своим романом «Внешние демоны»?

Вопрос был вполне закономерным — не было никаких оснований полагать, что она собирается меня каким-то образом смутить или поставить в неловкое положение. Не понравилось мне лишь то, что роман «Внешние демоны» в очередной раз был назван моей главной книгой. Получалось, что, по мнению критики, мне никогда не удастся написать ничего лучшего, чем та вещь, с которой началось мое восхождение на творческий олимп. Для меня эта мысль стала подобна ножным кандалам, звякавшим каждый раз, стоило мне только пошевелиться, причем звон этот был настолько громким, что перекрывал мой собственный голос, что бы я ни пытался сказать.

— Совершенно верно, Линда, ты права — в том плане, что всем моим книгам присущ особый, характерный стиль, а сюжетная линия строится по определенным канонам. Но в этом-то как раз и состоит их сильная сторона. Читатель с самого начала понимает, что держит в руках очередное произведение Фёнса. Это подобно тому, как, впервые слыша незнакомую музыкальную композицию, ты сразу же понимаешь, что это «Депеш мод».[28] — Я пожал плечами. — Во всех моих книгах описываются убийства и способы их раскрытия, и в этом смысле все они одинаковы. Однако стоит только приглядеться повнимательнее, как понимаешь, что это вовсе не так.

Линда кивнула:

— Означает ли это, что, если я сейчас прочту вслух отрывок из любой твоей книги, ты сможешь сразу же определить, откуда именно он взят? — С этими словами она достала листок и посмотрела на меня. Публика отреагировала на брошенный ею вызов сдержанными смешками.

На секунду я встретился с ней взглядом — на ее губах играла легкая улыбка, в глазах светилось лукавство. Я не вполне понимал, куда именно она клонит, однако отступать было уже поздно. Да и чего мне бояться? Денек с самого утра не задался, так что терять мне, собственно говоря, было нечего.

— О’кей, — откликнулся я. — В зале есть дети?

Публика засмеялась. Линда впервые за все это время посмотрела на аудиторию с некоторой долей растерянности, однако затем, очевидно, собралась с мыслями и решила продолжить начатое. Откашлявшись, она принялась читать:

Собрав остаток сил, девушка постаралась зажмуриться. По лицу ее струились пот и слезы, и липкая лента на одной щеке начала отклеиваться. Несчастная всхлипнула.

— Смотри! — приказал он. — Смотри, или я отрежу тебе веки!

Она была вынуждена открыть глаза. В них застыли слезы и ужас. Он приблизил к ее лицу отрезанный сосок. Девушка попыталась закричать и дернулась всем телом, однако скотч, которым она была примотана к стулу, лишь еще глубже врезался в тело.

Он зажал свой трофей губами и принялся посасывать его на манер проголодавшегося младенца. Девушка отчаянно замотала головой, поднимая вокруг целую тучу брызг из заливающих лицо пота и слез.

Он засмеялся и поднес садовые ножницы к ее второй груди. Ощутив прикосновение стали, жертва замерла; он же, продолжая улыбаться, принялся медленно описывать круги холодным лезвием вокруг соска, будто лаская его. Постепенно сосок напрягся.

— Смотри-ка, а ведь ей, похоже, нравится, — сказал он, будто про себя, и криво усмехнулся.

Взявшись за сосок большим и указательным пальцами, он слегка сжал его и оттянул. Затем поднес к нему раскрытый секатор.

Плоть затрепетала…

Линда прервалась. Публика затихла. Не было слышно ни единого звука.

Что ж, следует отдать ей должное: читать вслух она умела превосходно. За счет правильно расставленных ударений и выверенных пауз персонажи, казалось, оживали, несмотря на краткость текста. Сам я никогда не любил читать вслух отрывки из своих книг. Мне всегда казалось, будто я допускаю кого-то в свою личную жизнь. Словно тем самым я подтверждал, что мне на самом деле пришлось пережить все то, о чем здесь написано. Но если избежать этого все же не удавалось, я крайне тщательно подходил к выбору текста для чтения вслух. Ведь даже этот выбор сам по себе в известной степени характеризовал меня как человека. Какое бы впечатление сложилось обо мне, вздумай я прочесть одну из наиболее жестоких сцен? Чтобы не портить настроение собравшейся в зале публике, я, как правило, выбирал наиболее нейтральные пассажи, преимущественно те, где присутствовал безобидный юмор и которые сложно было связать с характеристикой моей собственной персоны.

Однако план Линды Вильбьерг как раз и заключался в том, чтобы перевести все стрелки на меня.

— «Внутренние демоны», — сказал я. — Что ж, история и впрямь не из тех, какие принято рассказывать на ночь.

Многие в публике рассмеялись с заметным облегчением.

— Все правильно, — подтвердила Линда. Послышались отдельные аплодисменты. — Из этого отрывка нельзя понять, что жертва находится на последнем месяце беременности, иначе ты бы сразу без труда догадался.

Она улыбнулась, я же отреагировал коротким смешком.

— Роман «Внутренние демоны» появился после снискавшей автору успех книги «Внешние демоны», — пояснила публике Линда и вновь обратилась ко мне: — Правда ли, что ты писал этот роман, когда твоя бывшая жена была беременна вашим вторым ребенком?

17

— Все прошло замечательно, — сказала Линда Вильбьерг, предварительно убедившись, что микрофоны выключены.

С интервью на книжной ярмарке наконец-то было покончено, однако я продолжал сидеть, чувствуя себя не в силах подняться с кресла. В течение предыдущих сорока пяти минут она поджаривала меня на медленном огне — развивала свою тему о соотношении вымысла и реальности, приводя примеры из моих книг и прослеживая их связь с событиями из моей личной жизни. Она проводила параллели между романом «Дружные семьи» и моим разводом с Линой, а роман «Не стоит называть меня отцом», в основу сюжета которого было положено преступление, совершенное приемными родителями, действующими из лучших побуждений, сочла несправедливым обвинением в адрес всех отчимов. При этом Линда особо подчеркнула, что писал я его в тот период, когда Лина сошлась с Бьорном, а затем съехалась с ним и его детьми от предыдущего брака, прихватив с собой и наших с ней дочек.

Я пытался защищаться — правда, довольно вяло, наотрез отказавшись обсуждать вопросы моей частной жизни. В то же время, заявил я, лучшие сюжеты авторы находят либо благодаря пережитым ими событиям, либо в тех обстоятельствах, вообразить которые нетрудно, исходя из личного опыта. Чтобы описывать ужасы, я должен быть в состоянии представить их себе в мельчайших деталях, какими бы отвратительными они ни были. И если для этого необходимо привлечь чувства и эмоции, испытанные некогда мной, я, ни секунды не сомневаясь, сделаю это. Поскольку тем самым добиваюсь сильнейшего эффекта — как в смысле собственной мотивации, так и в отношении достижения конечного результата, пользующегося успехом у читателей.

В целом я был доволен собой. После шока, испытанного мной в самом начале интервью в связи с упоминанием убийства в Гиллелайе, я сумел довольно быстро оправиться и понять, куда клонит моя собеседница. Несмотря на влияние паров алкоголя, я чувствовал себя трезвее, чем когда-либо прежде. Мне удалось не пойти на поводу у Линды, ни разу не потерять самообладания и не поддаться гневу, что, откровенно говоря, требовало огромной концентрации всех душевных сил. А ведь ей так хотелось, чтобы я взорвался и показал всем, каким монстром на самом деле является автор всей этой писанины, которую сама она никогда не назвала бы литературой! Правда, когда старания ее не увенчались успехом, она ничем не обнаружила своего разочарования. А может, ей хватило и того, что она смогла публично выложить свои так называемые доказательства по поводу влияния моей личной жизни на нюансы творчества.

— А что же ты не упомянула «Медийную шлюху»? — с нескрываемым сарказмом спросил я. — Вот уж козырь так козырь.

Линда Вильбьерг пожала плечами:

— А как ты хотел, Франк? Ладно, будем считать, что теперь мы квиты.

— Квиты? Ах, стало быть, это была месть с твоей стороны?

— Тоже мне месть! — улыбнулась Линда. — Да ты просто получил сорок пять минут рекламы. Успокойся, твои творения по-прежнему будут нарасхват.

Я фыркнул:

— Может быть, но теперь благодаря тебе никто не решится даже заговорить со мной, опасаясь, как бы я не убил его в своей следующей книге.

Она собрала свои записи и поднялась с кресла:

— Что ж, вполне вероятно. Однако признайся, Франк, это не так уж далеко от правды!

Я рывком вскочил, собираясь, мягко говоря, объяснить, что меня мало заботит ее мнение на этот счет, однако не успел.

— Счастливо, — сказала Линда Вильбьерг, слегка обняв меня на прощание, как будто между нами ничего не произошло. — Поздравляю с новой книгой.

Не дожидаясь ответа, она повернулась и спустилась со сцены. Люди в толпе обращали на нее внимание и расступались, давая дорогу, как будто какая-то незримая сила расталкивала их в стороны. Сразу же за ее спиной проложенный коридор смыкался, и через несколько секунд я потерял ее из виду.

— Вот ведь сука!

Перед сценой возник Финн Гельф. Он протянул мне руку, предлагая помочь спуститься. Опершись на нее, я спрыгнул вниз.

— Я почти все видел, — сочувственно сказал Финн. — Что, разбередила-таки старые раны, да?

Я кивнул.

— Ладно, не переживай! — Финн хлопнул меня по плечу. — Вполне возможно, это окажет благоприятное влияние на продажи. В том числе и старых книг. — Он с довольным видом потер руки. — Люди захотят прочесть те, что она упомянула, чтобы заглянуть в твою творческую кухню.

— А заодно и в личную жизнь, — добавил я.

— Что ж, и это тоже, — согласился Финн Гельф. — Но ты ведь почти не даешь интервью! — Было заметно, что это его любимая тема. — Они жаждут знать, из чего скроен знаменитый и таинственный Франк Фёнс, что именно им движет. И это превосходно. Более подходящий момент трудно придумать.

— Однако мне не кажется…

— Да ладно тебе, все в порядке. — Он слегка нагнулся к моему уху. — А что касается убийства в Гиллелайе… все будет просто здорово, вот увидишь, — шепотом сказал он и хитро подмигнул. — Когда перечитают все романы, мы еще и твою автобиографию выпустим.

— Автобиографию?

— А как же? Мы просто вынуждены будем, — продолжал он уже обычным тоном. — Реальная история из жизни писателя с убийством и расчлененкой.

— Через мой труп! — решительно заявил я.

Финн Гельф щелкнул пальцами:

— Что ж, прекрасное заглавие — «Через мой труп»! — Он даже засопел от удовольствия. — Слушай, а ведь, пожалуй, и вправду подойдет!

В этот момент нас прервали. Между нами вклинилась какая-то женщина средних лет, которая протянула мне книгу с просьбой дать автограф. Я вытащил ручку и начал, не глядя, привычно подписывать роман, сосредоточив все внимание на Финне Гельфе.

Похоже, он всерьез верил в то, что говорил. Глаза у него сияли таким энтузиазмом, которого за ним давно уже никто не замечал. А когда его лицо принимало подобное выражение, апеллировать к разуму было совершенно бесполезно. Я вспомнил слова Эллен об их экономическом положении. Вся жизнь Финна была в этом издательстве. На свете не существовало ничего, на что бы он бы ни был готов — и, надо отдать ему должное, действительно это делал — ради его финансового процветания. А поскольку речь шла о деньгах, то тут он мог быть в высшей степени убедительным.

— Ладно, Финн, подумаю, — пообещал я.

Он довольно ухмыльнулся:

— Супер. Вот увидишь, это будет фантастический проект. — Он посмотрел на часы: — Ладно, сейчас мне пора бежать, но завтра мы обязательно увидимся.

Я кивнул и попрощался.

Мне не терпелось рассказать Финну о Вернере, однако выставка была не самым подходящим местом для этого. Ведь Финн просто дышал выставкой. Он наслаждался ею все три дня, впитывал ее дух, без устали крутясь между стендами так, что никто за ним не поспевал, и, несмотря на жуткий шум и гвалт, слышал, казалось, все. Похоже, он знал здесь всех, и все узнавали его, однако, останавливаясь поговорить с кем-нибудь, он делал это не ради праздной болтовни. Все его мысли были сосредоточены на бизнесе, именно ради него он и стремился завязать новые полезные знакомства и обновить старые связи. Думаю, если бы я попытался заговорить об убийстве Вернера, в голове у Финна сработал бы некий фильтр, который бы отсек эту неактуальную в данный момент информацию. Все, что не имело отношения к книгам, выглядело для него сейчас чепухой.

Отчасти по этой причине я и не стал спорить с Финном, когда он заговорил об автобиографическом романе. С другой стороны, я чувствовал, что и меня самого в известной степени привлекает эта идея. Конечно, мне не слишком хотелось выставлять напоказ свою личную жизнь, однако этот жанр открывал множество новых возможностей. К своему удивлению, я обнаружил, что уже размышляю о разных линиях сюжета, и в том числе, к собственному стыду, о том, каким образом можно будет обыграть убийства Моны Вайс и Вернера. Вероятно, их убивали с целью причинить мне определенный вред, однако в данном случае эффект мог получиться диаметрально противоположным. Правда, лишь в том случае, если я возьму на себя роль истинного героя, сыщика, который расследует все обстоятельства преступлений и в конце концов ловит убийцу.

Вот такой биографический роман я бы и сам прочел с большим удовольствием.

18

Некоторое время после ухода Финна я стоял, не зная, чем заняться дальше. Идея по поводу написания автобиографического романа, похоже, по-настоящему зацепила меня, все прочие мысли как-то сами по себе отошли на задний план.

Растерянно бродя между стендами, я машинально разглядывал обложки разных книг и рекламные плакаты, совершенно не вдаваясь в смысл написанного. Останавливаясь у крошечных импровизированных сцен, я смотрел, как писатели, ломая от волнения руки, дрожащими голосами отвечают на различные вопросы. Именно смотрел, ибо, невзирая на наличие микрофонов и громкоговорителей, совершенно не мог разобрать ничего из сказанного. По-прежнему не понимая, куда, собственно говоря, идти, я внезапно оказался в углу зала, где был оборудован небольшой пивной бар в стиле старого английского паба — полная противоположность всем прочим здешним кафе, где мебель в основном состояла из пластиковых столов и стульев.

Я заказал бокал темного пива, который мне тут же налили из блестящего латунного крана, и присел в самом уголке на скамейку, обтянутую красным бархатом. Это было единственное свободное место, поэтому мне пришлось делить столик с двумя мужчинами лет за пятьдесят, ведущими громкую и, по-видимому, весьма увлекательную беседу о книготорговле. Судя по акценту, они прибыли из Ютландии. Наверняка поездка на эту выставку-ярмарку являлась их единственной ежегодной вылазкой в столицу, где они традиционно делили все свое время в более или менее равных пропорциях между книгами, пивом и шлюхами. Когда я присел, один из них кивнул мне, как будто узнал. Я кивнул в ответ, однако сразу же достал блокнот и уткнулся в него, всем своим видом давая понять, что не расположен ни к каким разговорам.

Следовало навести порядок в мыслях, которые в настоящий момент заполняли мою голову подобно рою жужжащих пчел. Чтобы не утратить ценные идеи, их надо было зафиксировать на бумаге. За считаные минуты, так и не притронувшись к стоящему передо мной пиву, я исписал заметками целых четыре страницы, после чего вознаградил себя сполна, отпив одним залпом около половины бокала.

— Видно, кое-кого из нас здорово мучает жажда, — заметил один из моих соседей-книготорговцев, однако я проигнорировал его реплику и вновь взялся за ручку.

Убийства должны были стать важнейшими составляющими будущего биографического романа, а что можно было бы придумать лучше, нежели мое непосредственное участие в их расследовании? От этой мысли у меня прямо-таки закружилась голова. Я годами писал о самых обычных людях, которые, попав в экстремальные ситуации, вынуждены были начать действовать. Иногда они брали на себя роли детективов, решающих сложные загадки. Я боялся даже представить, какую популярность может принести мне даже частичное участие в расследовании убийств Моны Вайс и Вернера. Все эти дни я находился на грани угрюмой паранойи, некоего нервного срыва, теперь же перспектива выполнения задуманной миссии заставила сердце радостно трепетать от возбуждения.

Единственным реальным следом, позволявшим хоть как-то двигаться дальше, было имя, названное человеком, забронировавшим сто второй номер, — Мартин Краг. Правда, оно скорее рождало новые вопросы, а не давало ответы на старые, но так или иначе это была хоть какая-то зацепка. Имя это имело значение — во всяком случае, для меня и, как я подозревал, для убийцы. По-видимому, каким-то образом во всем этом был замешан Мортис. Может быть, он даже находился в опасности. Но поскольку до вечера я все равно не мог узнать его адрес, то и двигаться дальше в этом направлении было невозможно.

Несмотря на то что меня по-прежнему преследовал ужас, который я испытал при виде трупа Вернера на гостиничной кровати, я заставил себя вообразить события, которые могли происходить сразу после того, как мы с ним расстались в ресторане.

Несомненно, полицейский в тот момент находился под сильным впечатлением от нашего с ним разговора, понимал, что получит суровый выговор от коллег, когда выяснится, что он утаивал от них определенную информацию. Может, его даже отстранят — переведут в другой отдел или в какой-нибудь провинциальный участок, где никогда ничего не происходит. Вот он быстрым шагом покидает ресторан. Внезапно в вестибюле мелькает знакомое лицо. Это Лулу — или как там еще проститутки себя называют. Губы Вернера кривит улыбка. Он говорит ей, что она наверняка ошиблась дверью: это приличное место — комнаты на час здесь не сдаются. Лулу выглядит испуганной — или, по крайней мере, притворяется таковой — и показывает Вернеру ключ от номера. Говорит, что имеет право здесь находиться и ничего такого, на что намекает Вернер, у нее и в мыслях не было. Полицейский заявляет, что не верит ей — в основном поскольку усматривает в этом возможность залезть ей под юбку, — и угрожает забрать ее в участок.

— Франк!

Восклицание оторвало меня от реконструкции событий этой воображаемой встречи в отеле «Мариеборг». Книготорговцы исчезли, и вместо них за моим столом появился Давид Вестергор, главный редактор издательства «Вестергор и К°». Он широко улыбался. Перед ним стояло два бокала свежего пива, один из которых он красноречиво пододвинул ко мне:

— Рад снова видеть тебя, Франк.

Мы пару раз беседовали с ним — фактически, он старался встретиться со мной на каждой выставке-ярмарке, — однако до сих пор мне удавалось умело избегать прямого разговора о смене издательства, на что он неоднократно весьма прозрачно намекал. На этот раз ему удалось-таки прижать меня в буквальном смысле — за спиной у меня была колонна из искусственного красного дерева. Да и бокал практически опустел, так что новая порция пива подоспела весьма кстати.

Я кивком поблагодарил Вестергора, и мы с ним чокнулись.

— Что, пишешь следующую? — спросил он, кивая на лежащие передо мной на столе записи.

Хотя разобрать мои каракули было ему не под силу, я все же закрыл блокнот и убрал его в карман.

— Что-то в этом роде, — ответил я и попытался изобразить подобие улыбки.

Давид Вестергор усмехнулся.

— Ты, как всегда, в своем репертуаре, — заметил он. — Вечно в работе, вечно пишешь. — Он кивнул, как бы соглашаясь с собственными мыслями. — Вот это-то как раз мне в тебе и нравится, Франк. — Ты, черт возьми, настоящий профессионал. Никакой досужей болтовни и лишней шумихи. Просто сидишь себе и творишь…

Вслед за этой лестью неизбежно должно было последовать деловое предложение, так что слушать дальше я не стал. Просто молчал, прихлебывая из бокала оплаченное им пиво, и кивал, когда это было необходимо. Давид Вестергор был представителем третьего поколения династии книгоиздателей из «Вестергор и К°», то есть значительно моложе меня. Ему было около двадцати лет с небольшим, однако говорил он на старомодный манер, употребляя такие выражения, как «шумиха» и «досужий». Короткая модная прическа и стильные очки в роговой оправе, казалось, могли бы заставить усомниться в том, что это была обычная его манера держаться. Однако после наших с ним встреч, а также разговоров со знающими его людьми мне стало ясно, что все это — результат посещения частных учебных заведений, а также литературных предпочтений, воспитанных в нем предыдущими поколениями семьи Вестергоров.

Давид потянулся ко мне через стол и снова попытался завладеть моим вниманием.

— Строго между нами, — доверительным тоном начал он. — У «ZeitSign» сейчас значительные экономические трудности.

— Мне об этом ничего не известно, — отрезал я.

— Ну разумеется, если директору Гельфу удается все это как-то скрывать, то признаваться в этом публично он не намерен, — продолжал главный редактор. При этом вид у Вестергора был такой, что на мгновение могло показаться, будто он и впрямь сочувствует Финну Гельфу. — Несмотря на это, Гельф не видит необходимости расширять свой круг писателей.

— Что ж, а вот об этом я, пожалуй, знаю…

— Я говорю это вовсе не потому, что считаю, будто ты плохо пишешь, — прервал меня Давид Вестергор, поднимая руку, будто готовился произнести клятву. — Однако при правильно организованной юридической поддержке и рекламной кампании ты смог бы продавать вдвое больше своих книг, и это как минимум. — Он отхлебнул из своего бокала, я последовал его примеру — главным образом для того, чтобы хоть как-то приглушить начавший закипать во мне гнев. — Когда он последний раз пытался тебя воодушевить?

— Воодушевить?

— Ну да, разумеется. Хороший редактор не должен ограничиваться критикой да правкой знаков препинания, — уверенно сказал Давид Вестергор.

— Послушай-ка, — запальчиво ответил я и отставил свой бокал пива, вероятно с излишней силой стукнув им по столу. — Меня этот разговор не интересует, ясно?! Что бы ты там ни хотел предложить, я все равно остаюсь с «ZeitSign».

— Ради бога, — торопливо отозвался Вестергор. — Однако, когда Финн разорится, ты знаешь, к кому обратиться.

— А как же Том Винтер? — спросил я. — У вас же уже есть один писатель, работающий в детективном жанре. К тому же он считает меня своим прямым конкурентом.

На какое-то мгновение глазки Давида Вестергора тревожно забегали.

— Это не проблема, — сказал наконец он. — Все упирается только в то, чтобы выбрать подходящий момент для выпуска очередной новой книги, а что касается конкуренции — то в конечном итоге это просто игра на публику. — Он улыбнулся и отсалютовал мне своим бокалом.

Я не поддержал его, и он, пожав плечами, осушил бокал в одиночестве.

— Ладно, Франк, до встречи, — сказал Давид и покинул бар.

На его скамью тут же плюхнулись две подружки, у которых, как видно, подкашивались ноги под тяжестью бесчисленных пакетов, набитых книгами.

Я снова достал свой блокнот. Беседа с Давидом Вестергором прервала мои рассуждения на том самом месте, когда я пытался представить себе ход встречи Вернера со шлюшкой Лулу, которая должна была заманить его в сто второй номер. Я постарался снова восстановить нить событий с того места, где она прервалась. Итак, Вернер только что пригрозил задержать ее за то, что она позволила себе появиться в гостинице.

Внезапно Лулу становится более сговорчивой, быть может, даже обнимает бычью шею Вернера. Незачем ему так сердиться. Если он хочет, то может подняться с ней наверх и самостоятельно все проверить. Ну что, идем?

Я знал Вернера достаточно хорошо, чтобы понимать, что от этого предложения он ни за что бы не отказался. И все же кое-что в моей картине реконструкции событий было не так. Ведь за мной охотилась не проститутка Лулу, и Вернера убила вовсе не она. Да, разумеется, девушка могла заманить его в номер, однако после этого она должна была уйти.

Внезапно мне в голову пришло, что, быть может, я даже видел ее. Помнится, направляясь из ресторана в свою комнату и входя в лифт, я едва не сбил с ног миниатюрную стройную девушку. Вернер не стеснялся рассказывать о том, какие именно женщины его больше всего заводят. Все они были как на подбор — маленькие, худенькие и, разумеется, датчанки. «Это ничего, если ей все семнадцать, главное, чтобы она выглядела так, будто ей тринадцать», — заявил он однажды и глупо заржал. Я был почти уверен, что если Вернера нужно было куда-то заманить, то следовало использовать приманку именно такого рода. Стройную худышку с нордической внешностью — что полностью соответствовало описанию незнакомки, встреченной мной в лифте.

Вероятно, ее кто-то нанял. Этот некто и был настоящим убийцей.

Где же теперь искать эту Лулу?

19

Первый же день, проведенный на выставке-ярмарке, едва не доконал меня.

Приезжая сюда каждый год, я не уставал поражаться величине здешней людской толпы. После многомесячного затворничества в летнем домике, где я мог выбирать, общаться мне с кем-либо или нет, даже обычный проход по выставочному залу представлялся грубым вмешательством в мою личную жизнь. Для меня было истинным облегчением покинуть «Форум» и вдохнуть наконец полной грудью свежий воздух, не побывавший перед этим в легких тысяч посетителей ярмарки. Я сразу же поймал такси, причем, вероятно, сделал это без очереди, ибо не успел я плюхнуться на заднее сиденье, как услышал рассерженный голос, отпустивший в мой адрес какую-то недовольную реплику.

В гостинице за стойкой администратора я увидел Фердинана, мучившего клавиатуру компьютера.

— Вот дерьмо! — смачно выругался он, не видя меня, и, злобно оскалившись, изо всех сил ударил по очередной клавише. — Ну давай же, дурацкий аппарат!

В этот момент я кашлянул, и он поднял на меня испуганный взгляд.

— Ну не могу я найти общий язык с этими… машинами, — сказал он и смущенно улыбнулся. — Чем могу быть полезен, херр Фёнс? Может, столик в ресторане?

Я покачал головой:

— Спасибо, не стоит. Сегодня вечером я ужинаю у друга.

Фердинан пожал плечами:

— Что ж, тогда как-нибудь в другой раз.

— Обязательно.

Разыгрывая из себя Коломбо, я сделал вид, что уже ухожу и вдруг внезапно о чем-то вспомнил.

— Да, кстати, Фердинан, — небрежно начал я, — помнишь того господина, который приходил ко мне в день приезда? Такой толстый, лысоватый здоровяк?

На мгновение Фердинан уставился в потолок, однако почти сразу же расцвел в улыбке:

— Да-да, конечно, я прекрасно помню того полного господина. Когда он пришел, я еще проводил его в ресторан.

— А ты видел, как он уходил?

— Нет, — быстро ответил владелец отеля. — На кухне как раз случилась запарка, так что большую часть вечера пришлось крутиться там. У нас такое частенько бывает… — Он улыбнулся: — А что, друг пропал?

Я пожал плечами:

— Он был не вполне трезв, поэтому я просто хотел узнать, заказал ли он такси или сам сел за руль.

— Очень сожалею, — сказал Фердинан, — но последний раз я видел его еще в ресторане вместе с тобой.

— А как насчет худощавой женщины ростом примерно под сто шестьдесят, в короткой юбке и дутой куртке?

Фердинан покачал головой:

— Тоже не видел.

Я поблагодарил его и поднялся к себе в номер. До того как мне следовало появиться у Бьярне и Анны, оставался еще час, поэтому мне вполне хватало времени, чтобы сбросить туфли, пройти в ванную и умыться. От гостиницы до дома друзей было меньше получаса хода, и я, истосковавшись по свежему воздуху, решил прогуляться. Дул сильный ветер. По небу проносились огромные тучи. По озерам гуляли волны с белыми барашками. Несмотря на такую погоду, кое-кто все же отважился на прогулку, поэтому вечным бегунам приходилось лавировать между гуляющими и лужами. Их бег напоминал не обычную трусцу, а какой-то стипль-чез.[29]

Я размышлял, что́ именно следует рассказать Бьярне. Больше всего мне хотелось уйти, как только я получу от них адрес Мортиса, и тем самым избавить Бьярне и Анну от моих личных проблем, но в то же время я чувствовал, что нуждаюсь в их поддержке. На помощь Финна рассчитывать не приходилось, так что никаких иных возможностей я, откровенно говоря, просто не видел. Я вдруг с особой остротой ощутил свое одиночество. Годы, проведенные в летнем домике, до поры до времени служили мне неплохой защитой от подобного рода мыслей. С другой стороны, добровольное затворничество в значительной мере сократило круг моих знакомств, ограничив его всего лишь несколькими друзьями, которым я мог безоговорочно доверять. Однако мне вовсе не хотелось перекладывать на их плечи свои собственные трудности, причинять ненужную головную боль.

Бьярне ничуть не изменился. За последние годы он отпустил длинные волосы, которые собирал на затылке в конский хвост, и, в своих очках с роговой оправой, небрежно одетый, напоминал этакого хиппи — осколок прошлого века.

Едва открыв дверь, он заключил меня в свои могучие объятия. Я убедился, что за прошедший год он ничуть не сдал — во всяком случае, не похудел. Анна тоже меня расцеловала, я не остался в долгу и также тепло приветствовал их.

С тех пор как Бьярне похоронил свои мечты о карьере писателя, он пошел на службу и стал преподавателем в гимназии. С учетом изначально неплохого финансового положения Анны, а также ее нынешних заработков на посту муниципального служащего — консультанта по вопросам социального обеспечения, теперь у них не возникало особых проблем с содержанием огромной роскошной квартиры, окнами выходящей на озера. Наша старая, подержанная мебель времен «Скриптории» уже давно уступила место лучшим образцам датского мебельного дизайна. Кухню хозяева расширили и превратили в нечто среднее между столовой и гостиной. На книжных полках, занимавших львиную долю пространства вдоль стен в двух смежных комнатах, стояли не прежние, зачитанные до дыр дешевые книжонки, а роскошные издания в твердых — иногда даже кожаных — переплетах. Что ж, детей у них не было, и они вполне могли себе это позволить, тем более что со вкусом у них все было в порядке и двадцать лет назад.

Вскоре под влиянием сердечного гостеприимства Бьярне и Анны все мои мрачные мысли рассеялись. Мы сидели и, как обычно, болтали о разных пустяках, запивая восхитительную coq au vin[30] огромным количеством красного вина. Я чувствовал, что мне просто необходимо на какое-то время отключиться, подумать о чем-то совершенно постороннем, — и в компании старых друзей это получилось довольно легко. Казалось, будто и не было того года, что прошел со времени нашей последней встречи. Беседа текла легко и плавно, как ручей в старом лесном русле, где все камни давно уже отполированы водой до зеркального блеска.

Когда мы встали из-за стола, я ощутил, что изрядно пьян. Я с трудом держался на ногах и никак не мог сфокусировать взгляд. Придерживая меня за плечи, Бьярне отвел меня в соседнюю комнату, усадил и налил нам по рюмке коньяка, в то время как Анна начала убирать со стола. Возникло минутное молчание, и мои мысли разом вернулись к тому серьезному положению, в котором я оказался. Бьярне, по всей видимости, ощутил перемену в моем настроении, ибо спустя некоторое время спросил, все ли у меня в порядке.

Хоть меня и обуревало отчаянное желание рассказать ему все, подробно описывать ситуацию я сразу не стал. В моем сознании как будто возник огромный узел с бесчисленным количеством торчащих во все стороны концов. Однако я чувствовал, что стоит потянуть за некоторые из них, как они тут же оборвутся, а если дергать за другие, то узел не развяжется, а только затянется еще туже. Алкоголь также возымел свое действие, поэтому мне потребовалось определенное время, чтобы справиться с заплетающимся языком и начать более или менее стройно излагать свои мысли.

— Кто-то скопировал мое убийство, — с тяжким вздохом сказал я.

— Вот как? — довольно равнодушно отозвался Бьярне. — Но ведь у тебя же их такое огромное количество. — Он раскрутил в рюмке свой коньяк и с наслаждением втянул ноздрями его аромат. — Вовсе не факт, что это — осознанный плагиат. — Он сделал крошечный глоток. — За все это время ты отправил на тот свет сотни людей, так что же удивительного в том, что кто-то случайно воспроизвел одно из уже описанных тобой убийств?

— Да я совсем не то… — начал было я, однако Бьярне меня перебил:

— Существует не так уж много способов убийства — кому, как не тебе это знать?! Поэтому становится все труднее придумать такой вариант, который бы раньше никогда не использовался, не так ли? Я, кстати, заметил, что ты и сам со временем стал иногда повторяться. — Он пожал плечами. — Извини, конечно, но если хочешь знать мое мнение, то многие из убийств, описанных тобой в последнее время, выглядят какими-то слишком сложными, надуманными, что ли.

— Слишком сложными?

— Я прекрасно знаю, что это стало, так сказать, твоим фирменным знаком, — поспешно сказал Бьярне. — Однако создается такое впечатление, что ты слишком зацикливаешься на этом. Описание процесса убийства в мельчайших деталях отнимает у тебя слишком много сил и отодвигает сюжет на второй план.

— Ты не понимаешь, — пробормотал я.

— Говорю это тебе как друг, Франк, — продолжал Бьярне, кладя ладонь мне на колено. — Красочные описания сцен пыток и убийств переходят у тебя все мыслимые границы. Содержание превращается в тоненькую полоску клея, соединяющую все эти убийства, галерея образов героев становится скучной. Твоим последним сюжетам не хватает остроты.

В вопросах нашего общего ремесла мы всегда старались оставаться честными друг с другом. Во времена «Скриптории» мы бывали порой безжалостны в своих оценках настолько, что в ответ на критику швыряли друг в друга разные предметы и изо всех сил хлопали дверями. Странно, но теперь замечания Бьярне практически меня не задевали. Злило лишь то, что он меня совсем не понимает.

— Бьярне… — Наконец мне удалось встретиться с ним взглядом, и он, похоже, начал понимать, что я хочу сказать ему нечто важное. Во всяком случае, он замолчал. — Убиты два человека, два реальных человека. Их убили из-за меня… или, по крайней мере, точно такими же способами, какие описаны в моих романах.

Бьярне молча уставился на меня. Создавалось такое впечатление, будто он ждет или скорее надеется, что я сейчас расхохочусь — и все обернется невинной шуткой. Когда ему стало ясно, что подобной реакции с моей стороны не последует, он осторожно кашлянул:

— Так ты из-за этого хотел связаться с Мортисом?

Я кивнул.

— Но какое он ко всему этому имеет отношение? — удивился Бьярне. — Мортис бы не смог никого убить. Ты что, забыл, какой он слабый и тощий? Кожа да кости.

— И ненависть, — прибавил я. — Если бы полиция задала мне вопрос, нет ли у меня врагов, я бы в первую очередь подумал о Мортисе. Мне кажется, он ненавидит меня всем сердцем.

Бьярне покачал головой:

— Он просто тебе завидовал. Это — большая разница.

— Одно вполне могло перерасти в другое, — возразил я. — Я увел у него женщину, мой роман пользовался успехом…

— Он не завидовал успеху твоих книг, — перебил меня Бьярне. — Наоборот, он отчасти переживал и жалел тебя. Ты ведь знаешь его — абсолютная бескомпромиссность во всем, что касается литературы. В его глазах ты сбился с пути, запутался, утратил путеводный свет и следовал прямой дорогой в ад. То есть уже был достаточно наказан.

— Когда ты в последний раз разговаривал с ним?

Прежде чем ответить, Бьярне отхлебнул коньяку.

— Вероятно, не более пары месяцев назад. Он позвонил и спросил, не хочу ли я купить кое-что из его книг. — Бьярне прикрыл глаза и кончиками пальцев помассировал себе висок. — Я поблагодарил за предложение и отказался. Как видишь, у нас дома достаточно книг, хотя…

— Хотя что?

— Ну, похоже, у него были какие-то трудности. — Бьярне вздохнул. — Понимаешь, мне лишь потом пришла в голову эта мысль, и я, как мог, гнал ее от себя… вплоть до настоящего момента.

— А ты когда-нибудь бывал у него дома? — поинтересовался я.

— Когда-то давно. Я запомнил точный адрес — он обитал на северо-западе, Казначейский проезд, сорок три. Но мне неизвестно, живет ли он там до сих пор.

— Ничего, выясню, — сказал я.

Я чувствую, что уже преодолел половину пути.

Быть может, это излишне оптимистичное ощущение, ибо хоть я вполне ясно вижу оставшуюся часть, но в то же время прекрасно знаю, что на ней меня подстерегает великое множество соблазнов. Трудно будет не поддаться искушению и не срезать путь, избежав тем самым болезненных промежуточных расчетов, однако я обязан быть твердым и держаться, несмотря ни на что, постоянно стараться сосредоточиться на каждом последующем шаге.

Сейчас я спокоен, как никогда. Во всем, что я пишу, присутствует гораздо большая убежденность и спокойствие. Я могу работать намного дольше, не путаясь и не делая перерывов. Может, это из-за того, что мой критик, похоже, подобрался еще ближе. Он выплывает из тени, я чувствую его присутствие рядом с собой. Он руководит мной, как некий гид или проводник.

И все же я совсем один.

Я понимаю это, когда отвожу взгляд от экрана компьютера и смотрю в темноту. Я пытаюсь вслушиваться, но не слышу ни советов, ни указаний, поскольку мой путь уже предначертан, и если я хочу двигаться вперед, то обязан следовать только им.

Я снова возвращаюсь к экрану монитора и делаю еще один шаг вперед.

20

Недели, последовавшие за выходом в свет «Внешних демонов», стали для меня одной сплошной вереницей всевозможных интервью, бесед и выступлений. Я вынужден был высказывать свое мнение по самым различным вопросам: от проблемы издевательств в школах до максимальных и минимальных пределов тюремных наказаний, а также, разумеется, о допустимости использования темы насилия в развлекательных жанрах и в качестве средства художественного самовыражения. Меня приглашали на разные празднования, гала-премьеры и ток-шоу, и я, как правило, не пренебрегал этим.

Продажи тиража между тем все росли и росли. Права на перевод в некоторых странах продавались с аукциона, и уже несколько киностудий заявили о желании приобрести права на экранизацию романа.

В скором времени показатели продаж и внимание общественности достигли таких размеров, что даже псевдоэлитарная телепрограмма «На ночном столике», в которой обсуждались новинки развлекательного чтива, поддалась всеобщему настроению и решила провести со мной интервью. Ведущей программы была Линда Вильбьерг, журналистка, с которой я не раз встречался в кафе «Виктор», «Дан Турелл» и прочих злачных местах, куда меня заносило на волне моего писательского успеха. Из наших довольно-таки немногочисленных бесед у меня сложилось впечатление о ней, как о холодной сушеной вобле. Между тем выглядела она просто потрясающе. Темные вьющиеся волосы, карие глаза и белоснежная, поистине ослепительная улыбка. Она одевалась достаточно строго, в духе своей программы: светлая юбка и черная блузка, которая, однако, весьма выгодно подчеркивала стройную талию и довольно-таки полную грудь.

Мы с ней встретились в телестудии за час до начала интервью, которое должно было транслироваться в прямом эфире. Я нервничал. На данное интервью я возлагал определенные надежды, а сложившееся представление о партнерше отнюдь не добавляло мне энтузиазма. Сидя в гримерной, я мечтал только об одном: чтобы все это действо как можно быстрее кончилось. Каково же было мое изумление, когда Линда заглянула ко мне и приветствовала самым теплым образом. Она даже обняла меня, спела мне немало дифирамбов, да и вообще выглядела абсолютно искренней и настроенной крайне доброжелательно.

Когда гримеры завершили свою работу, она предложила мне вместе с ней завершить их старания ее собственной, как она выразилась, «волшебной пудрой». На маленьком карманном зеркальце она приготовила четыре дорожки из белого порошка, двумя из которых сразу же и угостилась. Воодушевленный ее примером, а также пребывая в надежде хоть немного успокоить нервы, я воспользовался двумя оставшимися. И действительно, вскоре от моего беспокойства не осталось и следа. Предстоящее интервью перестало меня пугать, наоборот, я ждал его чуть ли не с радостью.

Остававшееся до начала передачи время мы провели, шутливо болтая о разных пустяках. Ко мне вернулась прежняя уверенность, как-то само собой возникло ощущение, будто нас объединяет нечто важное. Я чувствовал, что могу говорить с Линдой обо всем на свете.

Студия была оборудована двумя фальшивыми стенами с книжными полками, на которых красовались пустые переплеты. Гость размещался на красном бархатном диванчике, возле которого стояло кресло для ведущего. Сдержанный стиль обстановки довершали темный пушистый ковер и торшеры с неяркими лампами. Когда мы заняли свои места, Линда принялась напоследок еще раз просматривать свои записи, я же воспользовался случаем и стал оглядываться по сторонам, изучая непривычную обстановку. Два оператора проверяли оборудование, повсюду вне зоны охвата камер лежали бесчисленные провода, с потолка гроздьями свисали лампы. Никто из тех, кто готовил передачу, не обращал на нас ровным счетом никакого внимания. Мы были для них всего лишь частью декораций.

Интервью началось с того, что Линда Вильбьерг поздравила меня с успехом моего романа и растущим интересом к моему творчеству со стороны читательской общественности. Рассчитывал ли я на это? Так же, как и в бесчисленных интервью, данных мной за последние дни, я отвечал, что, разумеется, к подобному всегда сложно привыкнуть, однако я весьма рад, что труд, на который я потратил столько времени, увенчался наконец заслуженным признанием. Затем мы говорили о волне негодования, вызванной моей книгой, а также вообще об освещении насилия в средствах массовой информации. Все это были вопросы, которые не раз задавались мне ранее, и ответы на них я уже затвердил назубок, однако присутствие рядом со мной Линды, вся здешняя атмосфера, а также «волшебная пудра» превращали нашу встречу скорее в интимную беседу, нежели в обычное интервью. Я и сам не заметил, как по собственной воле выболтал о себе гораздо больше, чем мне хотелось бы. Линда слегка флиртовала со мной, что также оказалось весьма действенным приемом.

Примерно в середине интервью она спросила, как мне удается выдумывать все эти жестокости и настолько подробно описывать сцены насилия, что порой читать книги становится почти невыносимо. На подобные вопросы мне также приходилось отвечать прежде, однако на этот раз мой ответ отличался от того, что я давал обычно.

Я рассказал ей правду.

В период написания «Внешних демонов» огромное место в моей жизни занимала Ироника. Вокруг нее строилось все мое ежедневное существование, и именно она являлась для меня источником вдохновения. Расхаживая по квартире с малюткой на руках — ей это весьма нравилось — и глядя на нее, такую доверчивую, беззащитную, трогательную и полную неподдельной любви, я пытался представить себе настоящий ужас: что самое худшее может случиться с ней в данную минуту. Став новоиспеченным отцом, я значительно изменил свои взгляды на мир. На свете не существовало ничего такого, на что бы я не пошел ради моего ребенка, и эта полнейшая самоотверженность, в свою очередь, порождала еще более сильное чувство — чувство страха. Что, если с ней что-нибудь случится? Один за другим я прокручивал в своем сознании худшие кошмары и прислушивался к собственной реакции. Если мне невыносима была сама мысль о том, что подобное может случиться с моей дочерью, я включал это в роман, в противном же случае безжалостно отметал в сторону и фантазировал дальше. Таким образом, я один за другим исследовал все потайные ящики собственного воображения в поисках нужных мне инструментов, придумывая самые жуткие сценарии, какие только в состоянии был подсказать мой страх.

И хотя жертвами во «Внешних демонах» являются не младенцы, а подростки, идеи страшных мук, на которые они оказываются обречены, зародились в моем воображении именно в те дни, которые я провел с Ироникой.

Приблизительно такой ответ я дал Линде Вильбьерг. Возникла секундная пауза. Взглянув на собеседницу, я увидел, что выражение ее лица изменилось. На нем читалось не то чтобы отвращение или осуждение — нет, скорее, некое недоумение или испуг. Она продолжила задавать свои вопросы, умело переведя разговор на прочие источники моего вдохновения: кто мои любимые авторы? чьи произведения служили мне образцами? и т. д.

Когда передача наконец подошла к концу, я был весьма доволен, а Линда Вильбьерг не скрывала своего восторга. Назвав наше интервью одним из лучших за всю свою журналистскую карьеру, она от всей души поблагодарила меня. Выражение ее глаз при этом стало каким-то странным: в ней будто бы проснулась какая-то напористость, чуть ли не голод, — и это меня слегка встревожило.

Все еще находясь под действием «волшебной пудры» и опьяненный ее внезапно проснувшимся нескрываемым интересом ко мне, я позволил уговорить себя пойти вместе с ней на вечеринку. Оказалось, что ее вечернее платье хранится здесь же, в студийном гардеробе. Воспользовавшись душем в гримерной, она наскоро переоделась и привела себя в порядок. Я ожидал ее, развалившись на диване, лениво потягивая джин-тоник и перебирая стопку журналов.

Когда Линда Вильбьерг появилась на пороге гримерной, я был поражен произошедшей в ней переменой. Вместо скромно одетой, аккуратной «книжной дамы» передо мной предстала ослепительная красавица в роскошном облегающем темно-синем платье, с великолепной прической и огромными белыми клипсами в ушах.

Я сразу же пустился в рассуждения о том, насколько мой собственный костюм не соответствует случаю, однако она не стала меня слушать — решительно взяла под руку и повела к уже ждущему нас такси.

Вечеринка проходила на Нёрребро[31] в большом двухэтажном здании-ателье, превращенном в офис некой рекламной компании. Тем не менее здесь не было видно ни единого стола или стула. Всю мебель из помещения, вероятно, куда-то вынесли, а с высокого потолка свисали лампы, напоминавшие те, что используются на дискотеках. Разумеется, устроители праздника позаботились и о том, чтобы пригласить профессиональных диджеев, которые с помощью грохочущей электронной музыки обеспечивали необходимый в подобных случаях звуковой фон. Линда знала здесь массу народа, я также различил несколько знакомых лиц, однако о том, чтобы завести с кем-либо разговор, нечего было и думать.

Мы выпили по паре каких-то зеленых коктейлей и немного потанцевали, однако вскоре оба пришли к выводу, что неплохо было бы по-настоящему взбодриться. Линда сделала красноречивый жест, указав в сторону туалета, и мы оба начали пробираться в этом направлении, лавируя между одетыми в вечерние костюмы и платья танцующими и пытающимися докричаться друг до друга гостями.

Вечеринка проходила на обоих этажах здания. Мы спустились на первый этаж, где было немного потише и отсутствовала очередь к туалетам. Проходя мимо отдельных групп гостей, пришедших сюда со второго этажа, чтобы немного отдохнуть от шума и грохота музыки, я с определенным удовольствием и гордостью отмечал голодные взгляды, которыми провожали Линду практически все мужчины.

Туалет, по-видимому, был совсем недавно отремонтирован: стены выложены черным кафелем, на полу также красовалась черная плитка, над четырехугольной мойкой с блестящими латунными кранами висело огромное зеркало. Все три кабинки были свободны. Мы решили воспользоваться самой дальней от входа. Я тщательно запер дверцу, Линда тем временем извлекла из сумочки свое зеркальце. Пока она формировала дорожки, я свернул в трубочку купюру в сто крон. После этого мы стали по очереди вдыхать порошок.

Когда я приступил к последней дорожке, успевшая уже угоститься Линда, прикрыв глаза, запрокинула голову и с играющей на губах довольной улыбкой прислушивалась к тому, как постепенно наступает сладостный миг. Наконец она негромко хмыкнула и, слегка приоткрыв глаза, в упор посмотрела на меня сквозь узенькие щелочки.

— Слушай-ка, Франк, а ты вообще-то мужчина или как? — спросила она и, хихикнув, положила руки мне на плечи. — Неужели тебе ничего не хочется?

— Боже упаси! — поддержал я ее шутливый тон и за бедра притянул к себе поближе. — Ведь это был бы страшный грех.

— Вообще-то книга твоя — дерьмо, — сказала Линда.

— Вот как? — Я отдернул руки, как будто обжегся.

Линда хихикнула, взяла мои руки и снова водрузила их на собственные ягодицы:

— Но, знаешь ли, она меня чертовски заводит!

Я принялся слегка поглаживать ягодицы и сквозь тонкую паутинку платья почувствовал, как они моментально напряглись. Еще я заметил, что нижнего белья на Линде нет.

— Ну и… что же ты с ней делаешь? — Голос мой стал прерывистым, дыхание участилось. Вероятно, «волшебная пудра» начала действовать: мне казалось, что кожа Линды сияет. Мой член напрягся и грозил прорвать брюки.

— Я беру ее с собой в постель. — Линда принялась расстегивать мою рубашку. Ее ладони, поглаживая мою грудь, медленно спускались все ниже и ниже к поясу. — Я лежу совсем голая, — продолжала она, а ее пальцы между тем уже занялись пряжкой ремня, — и, перечитывая лучшие отрывки, ласкаю себя…

Я начал потихоньку, сантиметр за сантиметром, задирать на ней платье.

— Я представляю себе, что это я лежу там, крепко связанная, абсолютно беспомощная. — Выпустив наконец из заточения мой член и коснувшись его, она издала громкий вздох, едва не всхлип. — И это меня… насилуют всеми мыслимыми и немыслимыми способами… а я даже шевельнуться не могу…

Наконец платье на ней приподнялось настолько, что моя рука смогла пробраться под него. Когда я начал ее ласкать, ее пальцы с такой силой сжали мне член, что казалось, еще немного, и она перекроет доступ крови к нему.

— Никогда раньше не испытывала такого оргазма! — продолжала шептать она, ставя ногу на унитаз, чтобы облегчить мне задачу. — Так что теперь очередь за мной — о-о-о!

Может, виной тому была «волшебная пудра», однако мне показалось, что такого секса, как с Линдой Вильбьерг, у меня никогда в жизни еще не бывало. Если с Линой я испытывал пылкую нежность, то это была какая-то дикая, необузданная страсть, жгучая и неуемная, как в преддверии конца света. Когда наконец мы оказались в состоянии оторваться друг от друга, то едва дышали и пот катил с нас градом. Ко мне медленно начала возвращаться способность оценивать происходящее, и я обнаружил, что восседаю на унитазе со спущенными до щиколоток брюками, а Линда, бесстыдно раскинувшись, оседлала меня и все еще сохраняет в себе мой обессилевший член.

Тяжело дыша, Линда негромко рассмеялась:

— Да-а, завтра мне эта гимнастика, видимо, аукнется.

Завтра. Внезапно я понял, что завтра будет обычный день — с женой, детьми и работой. Продолжится привычная, нормальная жизнь с людьми, которые значат для меня все. Мне казалось, что я покинул собственное тело и со стороны наблюдаю за пошлой сценой, развернувшейся в оккупированной нами туалетной кабинке. От страстного желания, толкнувшего меня в объятия Линды, не осталось и следа. Член мой быстро съежился и покинул лоно Линды. Я с отвращением почувствовал, как к горлу подкатывает волна тошноты, голова кружилась, глаза закрывались.

Когда я вновь оказался в состоянии открыть их, Линда уже стояла перед зеркалом и поправляла прическу. Лицо и шея ее все еще по-прежнему были слегка розоватыми.

— Увидимся наверху, — сказала она, наклонилась ко мне и, чмокнув в щеку, уверенной походкой вышла из туалета.

Единственное, чего мне хотелось больше всего на свете, это поскорее уйти отсюда. Поднявшись на все еще подрагивающие ноги, я застегнул брюки. Рубашка на мне была совершенно мокрой от пота. Застегнуть ее оказалось практически невозможно, ибо мои руки ходили ходуном. Так и не заправив ее в брюки, я вышел на улицу. Там было прохладно. Какое-то время я шел пешком, затем поймал такси. Мне очень хотелось, чтобы поездка в нем продолжалась до самого утра, максимально отсрочив встречу с нормальной жизнью, однако внезапно я понял, что стою перед дверью собственной квартиры.

Я замешкался. Сердце отчаянно колотилось в груди, лоб снова покрылся потом. Часы показывали, что уже очень поздно, Лина наверняка легла спать. Сделав пару глубоких вдохов и выдохов, я осторожно повернул ключ в замке и открыл дверь. Внутри царил полнейший мрак, однако свет зажигать я не стал. Тихо притворив за собой дверь, я скинул туфли и стянул пиджак. Потихоньку прокравшись к спальне Ироники, я заглянул внутрь. Несмотря на темноту, я увидел, что в кроватке ее нет. Иногда, когда меня не было дома, она спала вместе с Линой на большой двуспальной кровати. По-прежнему стараясь не шуметь, я подошел к двери нашей спальни и прислушался. Изнутри не доносилось ни звука. Войдя в спальню, я вытянул перед собой руки и осторожно двинулся в направлении кровати.

Едва коснувшись нашего с Линой супружеского ложа, я понял, что здесь тоже никого нет.

Я включил ночник и увидел, что не ошибся. Постель даже не была расстелена. Меня охватило чувство огромного облегчения: по-видимому, я успею принять душ и смыть со своего тела запах Линды. Однако вслед за облегчением пришло ощущение беспокойства. Если их здесь нет, то где же они? Пройдя быстрым шагом в гостиную, я зажег верхний свет.

В стоящем у окна кресле сидела Лина. Руки ее были сложены на груди. Насупившись, она не мигая смотрела прямо на меня. В ее глазах застыл немой укор.

— Как ты мог, Франк?

Взгляд Лины прожигал меня насквозь, больше всего мне хотелось провалиться сквозь землю. Я чувствовал, что мои ладони вспотели, щеки вспыхнули и пылают огнем.

— Что ты имеешь в виду? — с трудом выдавил я из себя. Слова прозвучали глухо и чуть слышно.

Тем не менее вопрос мой был закономерен. Невозможно было предположить, что Лина уже знает о нас с Линдой. Вполне вероятно, что кто-то заходил в туалет, пока мы предавались нашей похоти в кабинке, однако вряд ли это мог быть человек, который бы знал одновременно и меня, и Лину. Это было бы слишком уж неправдоподобно. На какой-то момент раскаяние в супружеской измене отступило на задний план.

Я решительно выпрямился и недоуменно развел руками:

— Так что же я сделал?

Ожидая ответа, я лихорадочно пытался вспомнить, чем же еще мог вызвать ее гнев, что сказал, сделал или же, наоборот, не сделал, однако, на ум не приходило ровным счетом ничего.

— Как ты мог только представить себе подобное в отношении нашей дочери? — наконец сказала Лина.

Интервью! Ну конечно же виной всему было интервью. А я-то в тот момент был настолько опьянен триумфом, что не в состоянии был представить себе такую реакцию жены на мое интервью по телевидению. Да и как я мог? Ведь, если судить по моим собственным впечатлениям, а также по реакции Линды Вильбьерг, беседа сложилась просто фантастически удачно.

Я шагнул в сторону Лины. Самым правильным сейчас было бы подойти к ней, обнять, попытаться утешить, успокоить и все объяснить, однако запах секса и Линды Вильбьерг, которым насквозь все еще были пропитаны мои тело и одежда, удержали меня от этого. Линда же расценила это как своего рода стыдливые колебания. Она отвела от меня взгляд. На ее лице читалась твердая решимость.

— Значит, это правда, — сказала она. — Ты воображал себе мучения и убийство моей дочери.

— Да я вовсе не это имел в виду, — запротестовал я. — Да я… я бы никогда и ни за что…

— Тебе не кажется, Франк, что все это не совсем нормально?

Я энергично замотал головой.

— Да я бы никогда не причинил ей ни малейшего вреда, — возразил я. — Ничто на свете не дорого мне так, как Ироника.

Лина снова посмотрела на меня. В ее глазах сквозило недоверие.

— Но ведь я прочла книгу, Франк, — медленно и с нажимом сказала она. — У меня просто в голове не укладывается, как ты только мог думать об этом, находясь с Вероникой.

Я беспомощно огляделся по сторонам, пытаясь отыскать взглядом главную героиню нашего спора, которая, присутствуя при написании книги, одобрила каждую ее строчку. Чтобы разрядить ситуацию, я отчаянно нуждался в ее поддержке.

— Она у деда, — сказала Лина.

Мне казалось, что противоречивые чувства разрывают меня напополам. С одной стороны, меня мучило сильнейшее раскаяние за измену Лине, с другой — переполнял гнев за то, что мои действия были столь превратно истолкованы. Оба эти чувства были столь сильны и так точно уравновешивали одно другое, что я был абсолютно не в силах что-либо предпринять. Просто стоял и молчал, глядя на жену, не пытаясь ни защититься, ни попросить прощения.

Некоторое время Лина не сводила с меня глаз. Так и не дождавшись никакой реакции, она тяжело вздохнула и поднялась с кресла.

— Что ж, дальше так продолжаться не может, — сказала она. — Мне нужно время, чтобы все обдумать.

Я шагнул было к ней, однако она предостерегающе выставила вперед руку.

— В одиночестве, — решительно прибавила она и направилась к двери.

Когда она проходила мимо меня, я инстинктивно отшатнулся: мне все еще продолжало казаться, что от меня исходит устойчивый запах Линды. На Лину же это подействовало так, как будто я ее оттолкнул. Я по-прежнему не знал, что сказать. Лина же молча оделась и вышла из квартиры, так больше и не взглянув на меня. Из окна я видел, как она взяла свой велосипед за руль и повела его в направлении Амагера. Дойдя до угла, она подняла голову и посмотрела на наши окна.

Теперь, когда я больше не ощущал на себе укоризненного взгляда Лины, я почувствовал, что та часть меня, которая страдала от несправедливого обвинения, постепенно, но неуклонно одерживает верх. Я постарался припомнить интервью, вновь прокрутил в сознании все то, что было сказано мной и Линдой Вильбьерг. Я не лгал, именно так и были написаны «Внешние демоны», однако подумать, что… Ведь именно любовь к дочери и подвигла меня на то, чтобы описать все эти ужасы. Это были мои самые страшные кошмары, самое отвратительное из того, что, по моим представлениям, могло с ней случиться.

Вскоре я был уже не в силах сдерживать переполнявший меня гнев. Я принялся молотить кулаками по дивану, расшвыривать подушки, пинать мебель, кричать в сторону двери, за которой скрылась Лина.

Я чувствовал себя незаслуженно оскорбленным и преданным. Уж кому-кому, а Лине — единственной из всех! — следовало бы меня понять.

Устав крушить предметы интерьера, я бессильно рухнул на диван.

Постепенно ко мне снова вернулось чувство раскаяния. Если я и не заслуживал адских мук за свое интервью, то уж наверняка был достоин геенны огненной за похождения с Линдой Вильбьерг. То, что случилось между нами, представлялось мне сейчас настолько гротескным, что и изменой-то не выглядело, хотя, несомненно, являлось таковой. Я был самой настоящей свиньей, ужасным отцом и плохим супругом. Весь мой гнев по отношению к Лине растаял — она была права: я плохой человек, способный причинять окружающим лишь боль. Я расплакался, проклиная себя, свое гнусное поведение и жалкую натуру. Бегая по квартире, я бил ладонями по стенам и дверным косякам, с размаху бросался на пол и катался по нему. В какой-то момент под руку мне попалась бутылка джина, который я начал пить прямо из горлышка, и с каждым последующим глотком моя ярость понемногу стихала. Перед глазами у меня все поплыло, свет постепенно становился все более тусклым, затем наступила полная темнота.

Проснувшись, я обнаружил, что лежу на полу в ванной в позе эмбриона. Сильно пахло мочой и рвотой. От этой вони меня так замутило, что едва я успел добраться до унитаза, как меня тут же вывернуло наизнанку. Правда, как оказалось, я мог и не напрягаться, ибо на полу были следы засохшей рвоты и лужицы мочи.

С трудом встав на ноги, я посмотрел в зеркало. На нем была трещина — по-видимому, от моего очередного удара во время вчерашнего буйства. Одна моя бровь была рассеченной. Одежда была насквозь мокрой, сгустки рвоты запутались в волосах, налитые кровью глаза покрывала густая сеть красных прожилок. Несколько минут я созерцал жалкое зрелище, отражавшееся в расколотом зеркале. Затем медленно разделся и бросил одежду в ванну. Налив в ведро воды и моющего средства, я отыскал тряпку и принялся оттирать пол.

Все, хватит.

С этого момента я беру себя в руки.

Необходимо во что бы то ни стало вернуть себе семью. Больше никакого алкоголя и наркотиков, никаких вылазок в город, никаких вечеринок и приемов и уж, конечно, никакой Линды Вильбьерг.

21

Казначейский проезд оказался точь-в-точь таким, каким я себе его представлял, хотя прежде мне не доводилось бывать здесь. Северо-западная часть столицы, всегда казавшаяся мне серой и мрачной, с отчетливо выраженным криминальным душком, ни в коей мере не обманула моих ожиданий, когда я прибыл сюда на такси, пойманном прямо у дома Бьярне и Анны. Получив адрес Мортиса, я постарался как можно скорее покинуть нашу старую «Скрипторию», сославшись на какой-то выдуманный предлог. Было заметно, что Бьярне переживает за меня. Наверняка он полагал, что от них я сразу же отправлюсь в Казначейский. Тем не менее он так ничего и не сказал и не сделал попыток меня остановить. Может, надеялся, что встреча с Мортисом как-то прояснит сложившуюся ситуацию, убедит меня в беспочвенности подозрений на его счет.

Признаться, первые сомнения возникли у меня уже в тот момент, когда я оказался перед домом № 43. Здание из некогда желтого кирпича со временем под воздействием солнца и выхлопных газов приобрело мрачный темно-бурый оттенок, напоминающий налет, который образуется на пальцах заядлого курильщика. Фасад трехэтажного строения украшали дешевые алюминиевые балконы — по одному на каждую квартиру, — однако, судя по всему, большинство жильцов использовали их лишь в качестве кладовки для хранения всякого хлама и рухляди, уже не влезающих в дом. Трудно было предположить, чтобы кто-нибудь из проживающих в подобного рода здании оказался в состоянии спланировать и осуществить нечто, не имеющее отношения к проблеме собственного выживания.

Войдя в подъезд, я ознакомился с табличкой со списком жильцов и отыскал среди них фамилию Мортена. Мортен Йенсен. Ну конечно же! Вероятно, поэтому я и не сумел найти его в справочнике. Мортиса на самом деле звали Мортен Дуе Йенсен, однако во времена «Скриптории» он категорически отказывался называть себя Йенсеном и был исключительно Мортеном Дуе. «Йенсены — это огромная серая масса датчан, пожирателей печеночного паштета», — неизменно заявлял он, когда кто-нибудь поднимал эту тему. Он же всегда стремился выделиться, считал себя особенным. Что ж, вероятно, с тех пор Мортис сменил точку зрения.

Свет в подъезде погас. Я снова зажег его и начал подниматься по лестнице. Оказавшись перед дверью нужной мне квартиры, я остановился и задумался. Зачем, собственно говоря, я сюда пришел? Может, чтобы прочесть белые пластиковые буквы у щели для писем и газет и тем самым убедиться, что Мортис действительно существует?

Поскольку никакого звонка не было и в помине, я постучал в дверь. Три гулких удара эхом разнеслись по всему подъезду. Изнутри не доносилось ни звука. Выждав несколько секунд, я постучал снова — опять никакой реакции. Я с досадой присел на корточки и попытался заглянуть в квартиру сквозь щель для писем. Внутри царила темнота.

— Мортен?! — окликнул я, прижавшись губами к щели для писем.

Неужели же я напрасно пришел сюда? Не может быть! Слишком многое для меня было поставлено на эту карту.

Я заглянул под дверной коврик, чтобы проверить, нет ли там ключа. Его там не оказалось, хотя сама идея была, в общем-то, правильной. Гуляя по городу, Мортис имел обыкновение вечно все терять, поэтому во времена «Скриптории» он всегда прятал куда-нибудь запасной ключ. Я встал и провел пальцами поверх дверного косяка, но и там не нащупал ничего, кроме толстого слоя пыли. Может, он научился наконец бережно обращаться со своими ключами? На всякий случай я подергал за ручку — просто чтобы убедиться, что Мортис Не потерял все комплекты своих ключей, — однако дверь была заперта.

Свет снова погас. Сквозь окно лестничной клетки на меня падал отблеск лунного света. Поднявшись на один пролет, я распахнул окошко. Сердце мое забилось сильнее. Отсюда до балкона Мортиса было всего метра два-три, и, насколько мне было видно, балконная дверь была чуть приоткрыта. Сам балкон был невелик — всего пара квадратных метров, — и, глядя на него сверху вниз, мне удалось рассмотреть, что все его пространство, за исключением крохотного пятачка у двери, занято пустыми бутылками.

Я взглянул на здание напротив. Было всего около одиннадцати, так что большинство окон все еще были освещены. Где-то это был голубоватый свет телевизионного экрана, в других местах перед окошком стоял торшер или же в глубине квартиры подрагивал огонек зажженной свечи. Правда, людей видно не было — никого, кто мог бы заинтересоваться проникновением в квартиру через балкон.

Я прижался лбом к оконной раме и прикрыл глаза. А нужно ли мне все это? Если я сорвусь с третьего этажа, то почти наверняка переломаю себе руки и ноги, а в худшем случае и вовсе разобьюсь насмерть. Внезапно в моем сознании возникла картина лежащего на гостиничной кровати Вернера. Мортис был для меня единственным реальным следом, последней надеждой. Пусть даже лишь из-за того, что сто второй номер отеля был снят человеком, воспользовавшимся псевдонимом, под которым я воссоздал в одном из своих ранних романов образ друга. Как бы там ни было, это имя было хоть каким-то подобием улики.

Я открыл глаза и решительно распахнул окно. Карниз, идущий по фасаду здания, был довольно широким. Голуби, по-видимому, также давно заметили это, поскольку он был покрыт густым слоем птичьего помета. Вцепившись в оконную раму, я взобрался на подоконник и оттуда перелез на карниз. Опустившись на одно колено, я принял позу бегуна на старте и сосредоточил все свое внимание на балконе подо мной. Кровь отчаянно стучала у меня в висках. Казалось, что я готовлюсь прыгнуть с парашютом с головокружительной высоты, а не преодолеть пару метров до соседнего балкона. Рука, которой я придерживался за раму, вспотела.

Прежде чем осуществить свой маневр, я снова посмотрел на здание напротив.

Скользя по птичьему помету, я оттолкнулся ногами от карниза, вытянул руки вперед и прыгнул вниз, целясь на нужный мне балкон. За короткий миг полета я успел почувствовать, как струя воздуха освежает мое разгоряченное лицо. Ни о какой элегантности или грациозности речь не шла — скорее, это напоминало прыжок с трехметрового трамплина, во время которого у спортсмена внезапно остановилось сердце. Балкон ринулся мне навстречу, я с размаху врезался грудью в перила, а мое тело с грохотом ударилось об алюминиевое ограждение. Произведенный мной шум показался оглушительным, я думал только о том, как бы поскорее перевалиться через поручни внутрь и спрятаться. С усилием подтянувшись, я рухнул на пол, и пустые бутылки моментально отозвались душераздирающим звяканьем, гулким эхом отозвавшимся в колодцах соседних дворов.

От сильного удара грудью о перила я едва не задохнулся и сразу же попытался вдохнуть в легкие как можно больше воздуха, однако внезапно ощутил острую боль в левой части грудной клетки. Тогда я стал дышать более ритмично и не так глубоко, но и это сопровождалось болезненными ощущениями. Если бы я мог, то разразился бы громогласными проклятиями и стонами, однако в данный момент я был способен лишь на то, чтобы потихоньку стараться отдышаться, медленно втягивая воздух мелкими глотками. Осторожно подняв руку, я начал ощупывать ребра. Когда пальцы достигли левой стороны груди, по телу пробежала непроизвольная судорога. Еще несколько пустых бутылок со звоном упали и покатились по бетонному полу. Я стиснул зубы и закрыл глаза.

На то, чтобы восстановить дыхание, у меня ушло несколько минут. За это время я слышал, как на улице кого-то позвали, затем где-то хлопнула дверь подъезда, и снова наступила тишина. Бутылки, на которых я лежал, были жесткими, как камни, но я боялся пошевелиться, хотя все тело отчаянно ныло. Шум от моего прыжка мог разбудить весь квартал, однако я надеялся, что меня никто не видел. Тем не менее на всякий случай я выждал еще минут пять.

Проникнуть в квартиру оказалось не таким-то простым делом. Весь пол балкона был усеян пустыми бутылками, поэтому, чтобы открыть дверь, мне пришлось снова аккуратно ставить их и отодвигать в сторону, не забывая при этом соблюдать полнейшую тишину и прочие меры конспирации. Каждое движение отзывалось саднящей болью в ребрах, и временами мне приходилось делать перерывы, чтобы перевести дух. Наконец я расчистил достаточно места для того, чтобы приоткрыть дверь и заползти внутрь.

Оказавшись на полу комнаты, я позволил себе наконец бессильно откинуться на спину и во весь голос застонать. Затем опять исследовал на ощупь свои многострадальные ребра, однако переломов вроде бы не обнаружил.

В квартире стояла полная тишина. Я слышал лишь собственное тяжелое и прерывистое дыхание. Было душно, и отчаянно пахло пылью. Хоть балконная дверь и была приоткрыта, этого было явно недостаточно для притока свежего воздуха. Пол, на котором я лежал, был паркетным. В паре метров от меня стояли темный кожаный диван, кресло и журнальный столик, на котором громоздились пустые бутылки и чашки с засохшими остатками кофе и сигаретными окурками. Стены комнаты были заставлены какими-то пустыми стеллажами, и, только когда я задернул шторы и включил свет, я понял, что это книжные полки — без книг.

Это открытие заставило меня нахмуриться. Мортис обожал книги, он не мог даже представить себе дом, где не было бы книг. Телевизионная тумба также оказалась пустой, хотя темный прямоугольник, выделявшийся на пыльной поверхности, свидетельствовал о том, что еще совсем недавно здесь стоял телевизор.

В прихожей высилась огромная груда газет и почтовых доставок — главным образом различных счетов. Она была чуть сдвинута в сторону, ровно настолько, чтобы дверь можно было немного приоткрыть. На самой двери я увидел тот предмет, который искал: рядом с отверстием для писем на резинке болтался запасной ключ Мортиса, так что посвященный мог легко подцепить его пальцем и вытащить наружу. Я в сердцах громко выругался, и ребра тут же отозвались ноющей болью.

Вытащив из кучи нижнюю газету, я посмотрел на число. Газете было больше месяца. Неужели Мортис переехал, сбежал, или он просто ленится разбирать свою почту?

На кухне я нашел новые опорожненные бутылки. Пустота холодильника напоминала пустоту книжных полок. На кухонном столе и в мойке вперемешку валялись грязные тарелки, стаканы и смятые коробки от пиццы. В шкафах еще оставалось немного чистой посуды.

Я распахнул дверь в ванную комнату. Здесь горел свет. Стены были отделаны желтым пластиком, углы закруглены — по-видимому, специально, чтобы не скапливалась пыль. Больше всего это помещение напоминало одно из помещений парома, ходящего через Большой Бэльт.[32] Внутри стоял резкий запах мочи. Давно не мытый унитаз покрылся налетом грязи и из белого стал совсем бурым. В умывальнике валялась бутылка из-под джина. Длинная, до самого пола, занавеска душа была задернута.

Я уже собрался погасить свет и закрыть дверь, как вдруг нечто заставило меня остановиться. Раз уж я попал сюда, следовало убедиться, что я ничего не пропустил. Затаив дыхание, я взялся за занавеску, собираясь отдернуть ее в сторону. Сердце и рассудок уже давно подсказывали мне, что я могу за ней увидеть клише из триллера: окоченевший труп, бледный и обнаженный, вперивший в меня свой невидящий укоризненный взгляд.

Решившись наконец, я одним движением отдернул занавеску.

На полу, свернувшись калачиком, лежал Мортис. Его длинное тело скорчилось в тесной кабинке, однако он не был обнаженным и не смотрел на меня мертвыми глазами. Похоже, он спал. Длинные, до плеч, неухоженные волосы были спутаны. С тех пор как я видел его в последний раз, в них появилось множество седых прядей. На нем была белая рубаха в желтых пятнах, тощие ноги скрывала пара черных джинсов. Из них торчали босые, чуть ли не пепельно-серые ноги.

Я присел на корточки и тронул его за плечо:

— Мортен.

На ощупь плечо показалось мне неправдоподобно тощим — я даже не решился встряхнуть его и вместо этого приложил два пальца к шее, пытаясь отыскать пульс. Оказалось, что пульс есть, хоть и весьма слабый.

В этот момент тело Мортиса дернулось, рот неправдоподобно резко, прямо как у механической куклы, раскрылся, и его стошнило прямо мне на руку. Отдернув ее, я вскочил и слегка попятился назад.

— Какого дьявола, Мортис! — выругался я и вымыл руки, не отводя от него взгляда. Моя тревога превратилась в раздражение.

Мортис больше не шевелился. Вместо этого он захрапел — громко и довольно ровно. Он никак не реагировал даже тогда, когда я попытался усадить его поровнее в душевой кабине. Голова его при этом моталась из стороны в сторону, он закашлялся, однако все-таки остался в сидячем положении. В ванной отчаянно воняло рвотой, правда, ее было немного — по-видимому, мой друг ничего толком не ел в течение долгого времени.

Я снова выругался, включил душ, взял гибкий шланг и смыл содержимое желудка Мортиса в отверстие слива, а затем направил струю на него самого. Вода с трудом пробила себе путь сквозь копну нечесаных волос, тонкие струйки потекли по лицу и груди спящего.

Мортис попытался было мотать головой, увертываясь от душа, однако я не только не отставал, но и сделал воду похолоднее. Он принялся надувать губами пузыри и бормотать какие-то проклятия.

— Мортен!

Его веки дрогнули, на лбу обозначились глубокие морщины.

— Это я, Франк.

Губы шевельнулись, как будто повторяя мое имя, морщины стали еще более четкими. Внезапно глаза его распахнулись, и он посмотрел прямо на меня.

— Какого черта? — пробормотал он.

Я выключил воду:

— С тобой все в порядке?

Взгляд его поплыл, из-под полузакрытых век он осмотрел ванную, затем свою насквозь промокшую одежду и снова сконцентрировался на мне.

— Франк?

— Ну да, из «Скриптории», помнишь?

— Да-да, но за что ж мне… такая честь? — Мортис сглотнул пару раз, а затем громко рыгнул. — Не помню… не помню, чтобы я тебя приглашал. — Он на мгновение закрыл глаза, а затем снова уставился на меня злющим взглядом. — Неужели нельзя дать человеку спокойно отметить праздник?

— Праздник?

— Ну да, черт подери, праздник… знаешь… ведь сегодня… какой сегодня день?

— Пятница.

— Вот именно! — не успел он это сказать, как голова его склонилась набок, а глаза снова закрылись.

22

Бьярне приехал в час ночи.

Когда я позвонил ему с мобильника Мортиса, он, судя по голосу, даже не удивился. Он приехал на собственном автомобиле, за рулем которого сидела Анна. Это был огромный джип, кажется, «вольво», очень просторный, с кучей ремней безопасности по всему салону. Анна припарковалась у самого подъезда, так что мы с Бьярне без особых проблем погрузили Мортиса на заднее сиденье.

Он все еще был в отключке. Временами бедняга начинал что-то бубнить себе под нос, однако с тех пор как покинул душевую кабину, он ни разу не открывал глаз и не произнес ни одного связного слова. По дороге к озерам никто из нас не нарушал молчания. Анна приготовила постель в гостевой комнате — той, что во времена «Скриптории» была моей, — а мы с Бьярне раздели Мортиса, облачили его в пижаму Бьярне и уложили в кровать.

— Как в старые добрые времена, а? — заметил Бьярне, когда мы на пороге обернулись и посмотрели на нашего спящего собрата по «Скриптории».

Я усмехнулся, однако при этом подумал, что старые добрые времена уже никогда не вернутся.

Бьярне пообещал, что несколько дней подержит Мортиса дома. Он даже не стал меня слушать, когда я попытался объяснить ему, почему прошу об этом. Ему было довольно того, что старый друг нуждается в помощи. Думаю, его грызло раскаяние за то, что он никак не отреагировал, когда Мортис пару месяцев назад обратился к нему с просьбой. «Я просто был обязан как-то его поддержать», — без устали твердил Бьярне.

Убедившись, что Мортис пристроен в надежные руки, я распрощался с друзьями и отправился к озерам. Присев на скамейку, я стал смотреть на воду. Неоновые рекламы отражались в поверхности озер, однако мелкая рябь дробила их на узенькие световые полоски, складывающиеся в бессчетное множество причудливых узоров. Роскошное зрелище настолько захватило меня, что некоторое время я сидел и созерцал эту великолепную пляску света. Не помню, какие мысли в это время были у меня в голове, если, конечно, сознание вообще могло вместить еще что-нибудь, кроме восхищения этой неземной красотой.

Помню, что, когда я наконец поднялся с лавочки, сознание у меня прояснилось. Появилось ощущение, что отныне настала моя очередь проявлять активность. Не представлялось возможным выяснить, являлся ли Мортис частью планов убийцы, однако если дело обстояло именно так, то я только что спас жизнь бывшему другу. Тем самым я испортил коварный замысел убийцы, отказался играть по его правилам и выиграл этот раунд. Интуитивно я чувствовал, что не зря сопротивляюсь. Надежда существует. Пришло время брать инициативу в свои руки — задействовать все свои детективные способности, чтобы прояснить создавшуюся ситуацию и выйти из нее с честью, подобно бойцу, который становится еще сильнее после решающей схватки.

Проблема состояла в том, что единственный реальный след, который был у меня до сих пор, в сущности, так никуда меня и не привел. Единственное, что мне оставалось теперь, это руководствоваться собственной интуицией. Но кто сказал, что этого недостаточно? Если целью убийцы и вправду являюсь именно я, он наверняка тщательно изучил образ моих мыслей, и я смогу воспользоваться этим в собственных интересах, ведя, так сказать, двойную игру.

По всей видимости, мои догадки о последних минутах жизни Вернера соответствовали действительности даже в гораздо большей степени, нежели я мог рассчитывать. Было вполне вероятным, что Лулу и вправду существует, и теперь мне предстояло найти ее. В то же время смерть Вернера делала невозможными какие-либо контакты с полицией: стоит мне только начать задавать вопросы, как у них немедленно появятся подозрения на мой счет.

Так что вести поиски Лулу мне предстояло самостоятельно.

Нечего было и думать о том, чтобы раздобыть какие-либо сведения у проституток с Вестербро, отправляясь туда пешком, — меня бы сразу приняли за легавого. Однако в моей старушке — «тойоте королле» — едва ли кто-нибудь мог заподозрить полицейский автомобиль. Взяв машину со стоянки, я отправился на Хальмторвет.[33]

Широкомасштабные работы по благоустройству города не обошли стороной и эту часть столицы, что поначалу спугнуло местных шлюх с их привычных мест. Однако со временем та слава, которой пользовался данный район, все же взяла свое, и проститутки, зная, что именно здесь их будут искать потенциальные клиенты, вернулись обратно.

Я выехал на Южный бульвар. Девушки стояли здесь вдоль дороги через каждые пятьдесят метров, где поодиночке, где парами. В основном это были иностранки — либо черные как ночь негритянки, либо блеклые блондинки, угловатые черты лиц которых выдавали их славянское происхождение. Когда я притормаживал, они подходили поближе к машине, профессионально глядя с застывшей улыбкой чуть поверх моей головы.

— We have sex?[34] — заученно спрашивали они.

Мне нужна была девушка из лифта. Вернер питал известное предубеждение к девушкам из Восточной Европы и с африканского континента, так что ни одна из таких не смогла бы никуда его заманить.

Меня ни капельки не трогали ни печаль, ни горечь, затаившиеся в глубине глаз большинства стоявших тут женщин. В мозгу у меня крутилась лишь мысль о собственном выживании, так что чужие чувства и проблемы были сейчас абсолютно неважны. Я словно выполнял некую миссию, которая носила название «Франк Фёнс».

Отвечая отказом на предложения девушек, я, в свою очередь, спрашивал у каждой, не знакома ли она с датчанкой, которая в среду работала в отеле «Мариеборг», и описывал девицу из лифта. Большинство из опрошенных либо ничего о ней не знали, либо попросту не поняли меня. Наконец одна порекомендовала мне съездить на Истедгаде,[35] где предпочитают собираться проститутки-датчанки. Так я и поступил.

Движение здесь было более оживленным, а сама улица гораздо ярче освещена, и, что самое главное, среди стоящих вдоль тротуара девушек было гораздо больше тех, кто выглядел стопроцентными датчанками. Вид у них был гораздо более приветливый, и создавалось впечатление, что от них я смогу добиться гораздо большего — если не получить интересующую меня информацию, то, по крайней мере, хотя бы поговорить откровенно.

Всего после нескольких вопросов я вышел на высокую стройную брюнетку с огромной грудью и полными округлыми бедрами, затянутыми в довольно узкую черную юбку. Довершал наряд ослепительно белый жакет.

— Так тебе, наверное, Мария нужна, — сказала она с характерным акцентом уроженки портовых кварталов. — Повезло ей тогда — работенка-то была непыльная.

— Не знаешь, где она сейчас?

— А что тебе от нее надо? Ты вообще-то кто такой — из легавых, что ли?

— Да нет, какой там, — поспешил заверить я. — Просто мне ее порекомендовали.

— Вот как?! — Брюнетка все еще с подозрением разглядывала меня. — Ну а здесь тебя что не устраивает? — осведомилась она и распахнула жакет, чтобы я лучше сумел рассмотреть все ее выпирающие наружу прелести.

— Может, в следующий раз, — с улыбкой сказал я. — А сейчас, если скажешь, где мне ее найти, получишь две сотни.

Она быстро оглянулась по сторонам и протянула руку. Порывшись в кармане пиджака, я выудил две сотенные бумажки, которые тут же исчезли за корсажем внушительного бюста.

— Она обычно стоит там, на Саксонгаде. — Брюнетка кивком указала в соответствующую сторону. — Но сейчас у нее в гостях тетушка Роза, так что учти: работать она сможет только по-французски либо руками.

— Тетушка Роза? — удивился было я, однако в следующий же момент все понял. — А… вот ты о чем! Что ж, ладно, о’кей.

— Уверен, что не хочешь кобылку, у которой весь инструмент в порядке?

Я вежливо поблагодарил и тронулся в указанную ею сторону.

— В следующий раз, когда надумаешь, спрашивай Монику! — крикнула она мне вслед. — Монику!

Свернув на Саксонгаде, я действительно увидел Марию. Девушка сидела на ступеньках одного из домов — маленькая и худенькая, точь-в-точь такая, какой я ее запомнил. Волосы у нее были светлыми, а кожа, там, где ее не покрывал боевой раскрас, бледной и нездоровой. Обильный макияж был нанесен так небрежно, как будто она занималась этим, спускаясь по лестнице. Ее пустой и равнодушный взгляд все же отметил, что мой автомобиль останавливается, и углы губ поползли вверх, что, вероятно, должно было означать некое подобие улыбки, однако придало ей еще более нездоровый вид.

Я спросил ее, работала ли она в отеле два дня назад.

Девушка прикрыла глаза, словно ответ на этот вопрос требовал от нее предельной концентрации всех внутренних сил. Девушка так долго молчала, что я стал бояться, не заснула ли она. Выйдя из автомобиля, я подошел поближе.

— Лулу! — окликнул я ее и встряхнул за плечо. — Так ты была в среду в гостинице «Мариеборг»?

Она наконец открыла глаза:

— Какая я тебе, к черту, Лулу?!

Я покачал головой:

— Ты там встречалась с Вернером, полицейским. Ну же, вспоминай!

В глазах у нее мелькнула искра понимания.

— Ах, этот… Вернер-Гуве́рнер! Как же, как же…

Сердце мое забилось быстрее, мне стоило огромных усилий сдерживаться.

— Так что там произошло? — спросил я. — Кто тебя нанял?

Мария вперила в меня тяжелый взгляд:

— А ты, собственно говоря, кто такой?

Я выпрямился и осторожно осмотрелся по сторонам:

— Я знакомый Вернера. Мне необходимо знать, что случилось в номере.

— Ну и сколько?

— Что ты имеешь в виду?

Она сверкнула белками глаз:

— Сколько дашь за то, чтобы это узнать?

Я полез в карман за бумажником.

— А сколько ты хочешь? — поинтересовался я.

Тыльной стороной ладони она задумчиво вытерла нос.

— Мне нужно ширнуться, — сказала она. — И поскорее. Когда придет ломка, весь бизнес ни к черту. А меня уже, чувствую, начинает колбасить, так что доза нужна прямо сейчас.

— О’кей, Лулу, — поспешно согласился я. — Так сколько тебе надо?

— Почему ты зовешь меня Лулу?

— Прости, Мария, — поправился я и снова исподтишка оглядел улицу. — Сколько это стоит?

Сквозь щель полузакрытых глаз она посмотрела на меня:

— Тысяча сто за грамм.

Хотя наличными у меня с собой было не больше пяти сотен, я все-таки кивнул:

— Ладно, идет.

— То есть две двести — мне нужно два грамма, — поспешно сказала она.

Я хотел было возразить, но она меня перебила:

— Так ты хочешь знать, что там произошло, или нет?

— Ладно, — согласился я. — Выкладывай, что знаешь.

Мария покачала головой и иронично ухмыльнулась:

— Не-ет, дорогуша, так не пойдет. Сначала гони дозу!

Мы прошли к машине и сели внутрь.

— О’кей, так куда нам?

— Сейчас давай на Луговую площадь,[36] а дальше я покажу. — В ветровом стекле я увидел ее отражение — она смотрела прямо перед собой, и ее глаза блестели в предвкушении дозы.

По дороге я снял наличные в банкомате на Истедгаде. Когда мы подъехали к Луговой площади, я, следуя ее инструкциям, свернул на какую-то боковую улочку, затем в переулок и, наконец, остановился у киоска «Севен-Эллевен».

— Ну что, здесь? — спросил я.

— Нет, чуть дальше, — отозвалась девушка и неопределенно махнула рукой куда-то вглубь квартала. — Ты подожди тут, я сама схожу. Если они увидят из окна незнакомую машину, то, пожалуй, от страха еще в штаны наложат.

— Слушай, Лулу, а ты обратно-то вернешься? — с сомнением в голосе спросил я, доставая из кармана две тысячи двести крон.

— Заканчивай эти свои «Лулу», ясно?!

Я поднял руку, как бы защищаясь:

— Так как, Мария, вернешься?

— Я у них там больше не ширяюсь. Хватит, однажды я уже очнулась без трусов и вся в сперме! Так что теперь — ни-ни! — Она выхватила у меня из руки купюры. — А ты пока раздобудь мне водички, дорогуша.

Выйдя из машины, Мария пошла по темной улице. Глядя ей вслед, я думал о том, что, по-видимому, только что потерял две тысячи двести крон, а также последнюю зацепку.

23

Мария вернулась через четверть часа.

К тому времени я уже сходил в киоск за пачкой сигарет и бутылкой минералки и, сидя в машине, нервно курил, сокрушаясь, что в очередной раз позволил так легко себя развести. Я ведь прекрасно знал этот тип людей: за дозу, рюмку, кружку пива или монету они могут посулить тебе что угодно. Поэтому я был немало удивлен при виде Марии, которая, глубоко сунув руки в карманы своей курточки, с довольной улыбкой на губах неторопливо шагала к автомобилю. У меня словно камень с сердца упал.

В салоне было не продохнуть от дыма выкуренных мной за это время сигарет.

— А ты, черт возьми, не торопишься, — заметил я, когда девушка снова плюхнулась рядом со мной на переднее сиденье. Я протянул ей бутылку воды. — Ладно уж, давай рассказывай.

Она покачала головой.

— Сперва тебе придется мне помочь, — сказала она, отдавая мне бутылку обратно. — Одной тут не справиться.

— Как?! Ты что, собираешься это делать прямо здесь? — Я в изумлении осмотрелся по сторонам.

Мария ткнула пальцем куда-то назад:

— Если это тебя смущает, можем поехать к железке.

Я завел машину и, следуя ее указаниям, подъехал к какой-то уединенной площадке неподалеку от станции городской электрички. Здесь в беспорядке были свалены какие-то швеллеры, старые автомобильные покрышки, высились груды щебенки и разного строительного мусора. Выключив мотор, я зажег внутреннее освещение. В желтоватом свете салонных лампочек вид у Марии был еще более болезненный.

Она достала два самодельных пакетика, каждый размером сантиметра три, сунула мне один из них, а также белый пластиковый стаканчик, и сама начала лихорадочно освобождаться от куртки. Руки у нее оказались такими тонкими, что я невольно подумал: как же она, такая худенькая и миниатюрная, справляется со своей, в общем-то, нелегкой в физическом плане работой? Сняв наконец пуховик, она взяла у меня пакетик, стакан и сноровисто, заученными движениями, принялась за приготовление раствора. При одном только виде зелья от прежних признаков ломки у нее не осталось и следа.

— Так кто тебя тогда нанял? — спросил я, следя за ее работой.

— Никогда его раньше не видела, — отозвалась Мария, не отводя взгляда от стаканчика. — Хочешь — верь, хочешь — нет, но на нем была шляпа, темные очки, а еще — борода.

Темные очки. В памяти мелькнула фигура того читателя, который подходил ко мне во время процедуры раздачи автографов. Вот только была ли у него борода? Этого я никак не мог вспомнить. Фактически, мне запомнились лишь темные очки и странноватая улыбка. Но в одном я был уверен на все сто процентов: никакой шляпы на нем не было.

— Может, борода была фальшивой?

— Почем мне знать? Деньги, по крайней мере, были самые настоящие.

— И что же ты должна была сделать?

— Да, и говорил он как-то странно, зловеще, что ли.

— Пытался изменить голос?

— Думаю, да, — после секундной паузы согласилась Мария.

— И что он сказал?

— Он показал мне фотографию этой свиньи, то есть Гуве́рнера, и велел ждать его перед отелем. Я должна была заставить его пойти со мной в сто второй номер. И все. Самые легкие деньги, которые мне когда-либо обламывались. — Она презрительно фыркнула. — Если не считать того, что этот парень был — как бы это сказать? — слишком уж… настойчив, что ли. Числа я прекрасно запоминаю, но он заставил меня повторить по меньшей мере десяток раз — сто второй, сто второй, сто второй, — псих какой-то, больной ублюдок…

Окончив приготовления, Мария наполнила шприц героином и протянула его мне.

— Может, ты лучше сама все сделаешь? — неуверенно предложил я.

— Нет, не пойдет, — возразила девушка. — У меня все вены исколоты, так что придется ширяться в шею. Самой мне с этим никак не справиться. — Она склонила голову на плечо, обнажив участок тощей шеи со вздутой веной, больше всего напоминавшей грубую складку на поверхности белой скатерти. Пара отметин от иголок свидетельствовали о том, что и сюда она колется уже не впервые.

Я с трудом сглотнул — во рту у меня мгновенно пересохло от волнения — и взял шприц.

— Ты уверена? Может, все же сама? — на всякий случай еще раз переспросил я.

Мария кивнула:

— Абсолютно уверена.

Взяв ее за шею, я начал выбирать место для укола.

— И что было дальше? — спросил я.

— Ну вот, значит. Через некоторое время этот Гуве́рнер действительно вышел из отеля. Увидел меня — и прямо расцвел. Сказал, потный боров, что именно я-то ему и нужна. Ему так не терпелось, что он даже не удивился, когда я сказала, что у меня здесь номер, в который можно подняться и выяснить, насколько я ему нужна.

Зафиксировав ее шею одной рукой, другой я ввел шприц под кожу, стараясь попасть в вену, которая предательски ускользала. Мария нервно поежилась:

— Ну давай же, мастер.

Наконец игла попала в вену, и Мария блаженно улыбнулась.

— Ну же, Лулу, и что случилось в номере?

— Так вот, я и говорю, он, значит… Слушай, ты опять меня этой Лулу обозвал! — возмутилась она.

— Ладно, прости. Давай дальше.

— Гуве́рнеру так не терпелось, что он забрал у меня ключ и сам открыл дверь. В номере было темно, горел только ночник над кроватью. Он втащил меня внутрь и велел запереть дверь, что я и сделала. Ей-богу, я чуть не обделалась от страха! Все время думала: где же, черт подери, этот парень? Я-то ведь надеялась, что просто приведу к нему Гуве́рнера и уйду. Не хватало еще трахаться с этой мерзкой свиньей!

Впрыснув содержимое шприца в вену, я вытащил наконец иглу из шеи Марии, которая отозвалась на это удовлетворенным вздохом. На месте укола выступила капелька крови, которую я тут же стер большим пальцем.

— Рассказывай.

— Вот. Когда Гуве́рнер проходил мимо двери туалета, он в конце концов вышел, ну этот парень то есть. Выглядел он точно так же, как во время нашей первой с ним встречи: куртка, шляпа, темные очки и все прочее. У него в руках был пистолет. — Мария насмешливо фыркнула. — Видел бы ты этого свинтуса. Как он был огорошен! Я даже подумала, что все это того стоило. Он стал заикаться, потеть, рожа вся побагровела! Даже голос и тот изменился — стал как-то тоньше и мягче. Потом этот парень все тем же неприятным голосом велел Гуве́рнеру сесть на кровать. Тот весь затрясся и подчинился — видать, в штаны надул от страха. А руки-то… руки все время держал перед собой, как будто от пули хотел ими заслониться. — Мария снова хохотнула. — Потом он со мной расплатился — не сводя глаз с Гуве́рнера, сунул руку в карман, достал конверт и дал мне. Толстый такой конверт. Он сказал, что здесь все, как мы и договаривались, плюс немного сверху, чтобы я помалкивала. — Мария смущенно посмотрела на меня. — Но ведь жить-то на что-то надо?

Она блаженно улыбнулась. Заметив, что ее взгляд поплыл, я повысил голос:

— Ну а дальше что?

— Потом я ушла, как он мне велел, — ответила девушка.

— И что — всё?! — В моем взволнованном голосе зазвучали визгливые нотки, которые усугубляла теснота салона автомобиля.

Мария покачала головой и снова улыбнулась.

— М-м-м-м… — тихонько промычала она с загадочной миной на лице.

Я схватил ее за плечи:

— Говори же, черт возьми!

Веки ее почти совсем закрылись.

Я слегка встряхнул ее:

— Эй, Мария! Ты что, можешь еще что-то сказать об этом парне?

Она широко распахнула глаза.

— Если хочешь, можешь звать меня Лулу, — сказала она, и взгляд ее опять поплыл.

— Ну же, хоть что-нибудь!

Я встряхнул ее чуть сильнее. Глаза Марии раскрылись, и в них появилось обиженное выражение.

— Ты видела что-то еще?

— Там был…

— Что?!

— Там был ключ, — заплетающимся языком пробормотала она. — Когда он доставал из кармана конверт… он уронил карту-ключ… номер восемьдесят семь…

— Из того же отеля?

Мария сперва кивнула, затем отрицательно покачала головой.

— Нет, не «Мариеборг», — сказала она. — «БункИнн».

— Точно отель «БункИнн», ты уверена?

Она несколько раз медленно кивнула, и с каждым кивком глаза ее закрывались все больше и больше. Наконец она замерла, уронив голову на грудь. Я в очередной раз потряс девушку, однако она никак не реагировала. На губах ее замерла легкая улыбка, а сама она растеклась по сиденью так, будто стремилась полностью слиться с ним.

Я отодвинулся от Марии и задумчиво посмотрел на нее. Что теперь? Высадить ее или все же подождать? Услышанное позволяло мне двигаться дальше, но, может, ей известно еще что-нибудь? Да и можно ли вообще полагаться на ее память?

Сидя на переднем сиденье моей машины с закрытыми глазами, Мария выглядела спокойной и умиротворенной. Несмотря на то что в связи с написанием «Что посеешь» мне приходилось изучать будни обитателей дна датской столицы, я с трудом мог представить себе ее повседневное существование. Вполне возможно, что продажные полицейские, пистолеты и убийства являлись его неотъемлемой частью, однако в данный момент она больше всего напоминала сладко и безмятежно спящую маленькую девочку.

Я погасил свет в салоне.

Стало совсем темно, однако на фоне бокового стекла силуэт ее был виден достаточно четко. С каждой минутой становилось все холоднее. Я наклонился и попытался снова надеть на Марию ее куртку. Худенькие руки девушки были совсем ватными и никак не желали попадать в рукава. Я вдруг вспомнил о том, когда в последний раз мне доводилось кого-то одевать. Ну конечно, это было с дочками: они спали, руки и ноги у них висели, как будто лишенные суставов. В этом состоянии их — абсолютно беспомощных и трогательно доверчивых — так и хотелось взять под свое крыло, защитить, окружить вниманием и заботой.

Немного повозившись с молнией куртки, я все же сумел застегнуть ее доверху. Мария заворочалась, что-то неразборчиво пробормотала и вновь успокоилась, прислонившись головой к боковому стеклу. В глубине души во мне боролись два желания: одно — продолжать спокойно сидеть и созерцать ее сон, другое — немедленно снова начать действовать, вести свое расследование дальше. Нужную мне информацию я уже получил, а сколько времени она еще проспит — никому не известно. Нервозность моя нарастала.

Я снова завел машину и поехал обратно в направлении Истедгаде. Мария на это даже не отреагировала. Стекла начали запотевать, и мне пришлось несколько раз протирать их тряпкой, особенно лобовое, пока салон окончательно не прогрелся. Мне потребовалось проехать вдоль всей Истедгаде несколько раз, прежде чем я отыскал наконец Монику. Она как раз выходила из автомобиля — маленького красного «сеата», который тут же уехал. Покинув тесную кабину, она, расправляя затекшие мышцы, потянулась всем своим статным телом.

Подъехав поближе, я опустил боковое стекло.

— Моника! — окликнул я.

— Ну же, дружочек, давай подгребай! — ухмыльнулась она. — Не стесняйся — на всех хватит. — В этот момент она, вероятно, увидела Марию, а через мгновение узнала и меня: — Какого дьявола, это снова ты?!

— Привет, Моника!

— Вижу, ты все же ее нашел.

— Да, спасибо, — поблагодарил я. — Но сейчас ей нужно помочь добраться домой.

— Что ж ты, черт возьми, с ней такое сделал? — В голосе Моники появились сердитые нотки.

— Ничего, просто она вмазалась у меня в машине.

— Хмм… — с сомнением хмыкнула Моника, поочередно переводя недоверчивый взгляд с меня на Марию. — Ну а я-то тут при чем?

Я постарался изобразить самую любезную улыбку, на какую только был способен:

— При том, что у тебя добрая душа, а кроме того, ты ведь не против получить пять сотен?

— Что ж, красавчик, тут ты угадал — душа у меня и впрямь добрая, — немедленно откликнулась она, протягивая руку.

Я дал ей пятьсот крон. Моника вытащила Марию с переднего сиденья и, поддерживая под мышки, поставила на ноги. Она действовала с такой сноровкой, будто для нее это было привычным делом. Как только девицы освободили салон, я захлопнул дверцу машины и нажал на газ. В зеркальце заднего вида я видел, как Моника поволокла подругу к тротуару.

Когда я припарковался у отеля, на часах было уже почти четыре. Меня никто не видел — гостиница будто вымерла. Пройдя через пустынный вестибюль, я сел в лифт, нажал кнопку своего этажа и посмотрел в зеркало. Вид у меня был хуже некуда: лицо красное и помятое, по лбу и вискам стекают струйки пота, налитые кровью глаза воспалены. И неудивительно. Ведь я только что помог девушке сделать укол героина, а затем равнодушно оставил ее продолжать вести жизнь, которая, пожалуй, была даже страшнее той, что описывалась в моих книгах. Из оцепенения меня вывел звук колокольчика. Выйдя из лифта, я, тяжело переставляя ноги, поплелся по коридору.

Войдя к себе в номер, я первым делом прошел в ванную и начал жадно пить воду прямо из-под крана. Почувствовав, что еще чуть-чуть — и я лопну, я закрыл кран, вытер губы, с трудом стянул с себя одежду и рухнул на кровать. Лишь сейчас я ощутил, насколько устал за сегодняшний день. Тем не менее, повинуясь внезапному приступу паники, я сделал над собой героическое усилие, заставил подняться и доковылять до журнального столика. Отыскав ручку, записал на клочке бумаги: «Мария — 87». Некоторое время тупо смотрел на бумажку, затем снова дотащился до кровати и забрался под одеяло, не выпуская записку из рук.

Интересно, сколько ей лет? Двадцать? Восемнадцать? В каком возрасте она начала заниматься своим ремеслом? Может, ей тогда было столько, сколько Иронике сейчас?

24

Первые дни после ухода Лины были для меня поистине ужасны. Я не мог связаться с ней по телефону, не говоря уже о том, что приходить к ним в дом мне было строго запрещено. Поэтому я начал писать ей письма. Чувствовал я себя при этом примерно как во время учебы в гимназии, когда мы пытались завоевать сердца девушек, посвящая им свои стихи. Тем не менее, хотя за все это время мне так ни разу и не удалось переговорить с Линой лично, было такое ощущение, что мои старания не проходят даром. Никогда прежде я не писал ничего более откровенного, и никогда раньше мне не приходилось ни перед кем так обнажать свою душу, как в тех посланиях, которые я ежедневно отправлял ей.

Я писал о том, как не хватает мне нашей маленькой семьи, пытался объяснить, почему позволил себе сказать все это, рассказывал, что́ в настоящий момент творится у меня мыслях и чем я пытаюсь занять дни, ставшие внезапно столь пустыми.

Одновременно я пытался зайти и с другой стороны — вымолить прощение, опираясь на помощь Бьярне и Анны. Несколько раз они беседовали с Линой, и я уговаривал их донести до нее мои доводы. Хотя друзья и считали, что я сам во всем виноват, они все же испытывали ко мне искреннюю жалость, и я надеялся, что в конечном итоге их миссия по нашему примирению увенчается успехом.

По причине выхода в свет нового романа я по-прежнему был не в силах свободно распоряжаться собственным временем. Необходимо было участвовать в бесчисленных интервью, посещать разного рода мероприятия, однако в этот период я по большей части не притрагивался ни к спиртному, ни к наркотикам и старался как можно скорее попасть домой в надежде, что Лине придет в голову мне позвонить. Благодаря этому мне удалось переделать почти все то, что в течение последних нескольких лет я неизменно откладывал на потом: привести в порядок квартиру, разобраться в кладовке, рассортировать свои бумаги.

Прошло десять дней, а от Лины не было никаких вестей. И тут наконец наметился перелом: Бьярне и Анна пригласили меня на обед, на котором также должна была присутствовать Лина, чтобы, по словам Бьярне, мы смогли, «как в старые добрые времена», насладиться стряпней наших подруг. Поначалу я воспринял это приглашение с огромным облегчением, однако уже скоро на смену ему пришло беспокойство. Как убедить ее простить меня? Мне давался еще один шанс на примирение, и я понимал, что никогда не прощу себе, если не сумею им воспользоваться.

За два оставшихся дня я из кожи вон лез, стараясь как следует подготовиться к встрече с Линой. Я сходил в парикмахерскую, обновил гардероб: купил блейзер и ослепительно-белую рубашку, — тщательно продумал те вопросы, которые смогу ей задать: самые нейтральные, не касающиеся ни меня, ни моих книг, ни наших с ней отношений — лишь о ней самой и об Иронике. Энтузиазм был столь велик, что я даже решил совершать регулярные пробежки — полный бред, особенно если учесть, что до намеченной даты я успел побегать всего лишь один раз и это едва меня не убило. Тем не менее настроение у меня было приподнятое. Даже ноющая боль во всех суставах после пресловутой пробежки рассматривалась мной с позитивной точки зрения — впервые за последние семь лет я попытался проявить максимум активности, чтобы изменить ситуацию в свою пользу.

Наконец наступил намеченный день. С самого утра я начал готовиться: тщательно отгладил рубашку, причесался, обработал все тело дезодорантом. Из дома я вышел заблаговременно, по пути купил цветы и всю дорогу до дома Бьярне и Анны старался крутить педали помедленнее, чтобы не особо вспотеть. Правда, когда я прибыл на место, то все равно здорово взмок, однако виной тому был вовсе не быстрый темп, а переживания. Слезая с велосипеда, я снял пиджак и несколько минут постоял перед подъездом, стараясь остыть и перевести дух.

— Ага, по-моему, кто-то решил обновить свой гардеробчик! — увидев меня, ухмыльнулся Бьярне. Сам он был одет как обычно — в футболку и джинсы, и я внезапно ощутил себя крайне глупо. Мне показалось, что в белоснежной сорочке и нарядном блейзере я больше всего похож на какую-то фигурку жениха, украшающую верхушку свадебного торта. Поэтому, пока Бьярне с упоением расписывал меню на сегодняшний вечер, я незаметно скинул пиджак и закатал рукава рубахи.

— Дамы на кухне, — в заключение предупредил Бьярне, красноречиво покосившись на мой букет.

Я поблагодарил его и пошел через гостиную, чувствуя, что в горле у меня пересохло. Когда я подходил к кухне, оттуда раздался взрыв смеха. Увидев Лину, я застыл на пороге. Она стояла ко мне боком, облокотившись на кухонный стол, в руке у нее был бокал вина. Широкая улыбка обнажала жемчужно-белые зубы, из уголка глаза по щеке медленно сползала крошечная слезинка. Было видно, что они от души веселятся. Наконец Анна первой заметила меня.

— Привет, Франк! — воскликнула она, поднимая свой бокал.

Лина также повернулась в мою сторону. Какое-то мгновение она, похоже, с некоторым удивлением изучала мою рубашку, затем снова улыбнулась.

— Это что, мне? — спросила Анна, протягивая руку к цветам.

Я смущенно кашлянул.

— Вообще-то я их жене купил, — с трудом выдавил я.

— Вот как?! — Анна притворилась, что разочарована.

Отставив бокал, Лина шагнула мне навстречу. Мельком взглянув на цветы, она посмотрела мне в глаза.

— Здравствуй, Франк! — поздоровалась она и внезапно крепко обняла меня, прижавшись всем телом. Я также поспешил заключить ее в свои объятия, чувствуя, как на глаза постепенно наворачиваются слезы.

Анна покашляла, и мы неохотно отпустили друг друга.

— Ах да, это, стало быть, тебе, — сказал я и протянул Лине свой букет.

Она улыбнулась и взяла цветы. Анна тем временем уже успела приготовить для них вазу. В кухне возникла неловкая пауза.

— Жарковато здесь, не находите? — сказал я, и все рассмеялись.

— Да уж, стаканчик холодного вина не помешает. Правда, старик? — заметил подошедший как раз в этот момент Бьярне.

Он наполнил мой бокал, и я едва ли не залпом осушил его.

Обед проходил абсолютно так, как прежде: мы рассказывали разные истории и болтали о пустяках. Сперва Бьярне и я подтрунивали друг над другом, затем девушки хором дразнили Бьярне. Я, быть может, был несколько менее словоохотлив, нежели обычно, и сидел, не в силах отвести глаз от Лины. За те двенадцать дней, что я ее не видел, она, казалось, значительно похорошела. Я, как пылкий юнец, бросал на нее влюбленные взгляды, и, когда она не успевала смущенно потупиться, мне казалось, что в ее глазах я читаю те же самые чувства.

— Похоже, дело налаживается, — заметил Бьярне, когда мы с ним устроились в креслах со стаканчиками виски в руках, оставив женщин мыть посуду.

— Не припомню, чтобы я когда-нибудь прежде так нервничал, — сознался я и покосился в сторону кухни.

— Успокойся ты, вы обязательно помиритесь, это я тебе говорю! — Бьярне протянул свою огромную лапищу и похлопал меня по плечу. — Вы ведь просто созданы друг для друга.

— Я чуть было сам все не разрушил.

Бьярне покачал головой:

— Чушь! То, что существует между вами, невозможно разрушить каким-то там интервью.

Я никому не рассказывал о своих похождениях с Линдой Вильбьерг, так что для всех причиной нашего разрыва было пресловутое интервью. Тем не менее сам я постоянно помнил об эпизоде в туалете и испытывал в связи с этим жесточайшие угрызения совести. Так что слова Бьярне, можно сказать, нисколько меня не утешили.

— Я с самого начала это понял, — продолжал между тем Бьярне. — Вы — просто идеальная пара.

Он уже основательно принял на грудь — больше, чем мы, как правило, выпивали к данному моменту вечера, — и по нему это было довольно заметно.

— Успешный писатель. — Он так резко качнул в мою сторону свой стакан виски, что золотистая жидкость едва не выплеснулась через край. — И лучшая в мире балерина. — Он поднял стакан, будто произнося тост, и мы с ним выпили по глотку. — Которые произвели на свет самую прекрасную дочурку во всей вселенной.

— Так что мы просто обязаны жить счастливо до самого последнего дня! — подытожил я — и снова выпил.

Бьярне, приняв серьезный вид, наклонился ко мне поближе.

— Ты с этим не шути, — сказал он. — Я действительно так считаю. То, что существует между вами, это нечто особенное. Никогда не смей забывать об этом. — Отхлебнув виски, он скорчил гримасу. — Ты как будто в лотерею выиграл, попал в самое яблочко, вытащил козырной туз, поймал жар-птицу за хвост…

— Да понял я уже, все понял, — с улыбкой прервал я поток красочных сравнений.

— Не думаю, — сказал он и с сомнением уставился в собственный стакан. — Все дело в том, что я тебе завидую, и мне от этого стыдно. Роман твой приняли лучше некуда, у тебя прекрасная жена и еще более прекрасная дочь. — Он залпом допил виски.

— А у тебя есть Анна, — парировал я. Кое-что в голосе Бьярне меня насторожило. В нем прозвучали какие-то унылые нотки, которые совсем не вязались с его столь привычным позитивным настроем.

Он кивнул.

— Мне очень нравится Анна, — сказал он. — Скажу даже больше: думаю, я ее люблю. Поэтому мне бы хотелось дать ей то же, что ты можешь дать Лине. Я из кожи вон лезу, чтобы и ее муж стал успешным человеком, но прежде всего мечтаю о том, чтобы подарить ей ребенка.

Мы никогда не говорили о выкидыше Анны, однако мне всегда казалось, что такое может случиться, особенно в первый раз, и я считал, что они не оставляют попыток.

— Все будет в порядке, — сказал я, кладя ладонь на его руку. — Вот увидишь, дай только срок.

Бьярне покачал головой и потянулся за бутылкой.

— Все дело во мне, старик, в моей сперме, — сказал он, налив себе полстакана. — Это с моими ребятками что-то там не в порядке. — Сделав глоток, он долил себе виски. — Анна-то здорова. Выкидыш у нее был из-за меня. Ее тело просто отторгло мое гнилое семя.

Я протянул руку за бутылкой, которую он отдал мне с видимой неохотой.

— Но можно ведь найти донора? Или усыновить кого-нибудь?

Бьярне скорчил гримасу:

— Да ведь это будет не то же самое, не по-настоящему!

— Что это будет не по-настоящему? — спросила, входя в комнату, Анна.

Мы с Бьярне, как по команде, выпрямились и переглянулись.

— Не по-настоящему будет, если мы с Франком поженимся и переедем на Самсё,[37] — первым нашелся Бьярне.

— Черт, а зачем на Самсё-то? — подхватила шутку Лина.

— Вот и я говорю, — в тон ей закивал Бьярне. — Почему обязательно на Самсё?

Мы поболтали еще пару часиков, однако Бьярне пьянел все больше и больше, и в конце концов, когда его речь стала абсолютно бессвязной, мы с Линой распрощались с гостеприимными хозяевами. Надо сказать, что к этому времени мы и сами были изрядно навеселе, так что, спускаясь, едва не скатились вниз по лестнице, потешаясь над собственной неловкостью. Я попросил разрешения проводить ее. Лина не возражала — но только до калитки, сразу предупредила она. Сев на велосипеды, мы медленно поехали по ночному городу. Я начал расспрашивать Лину об Иронике и о ней самой. Вопросы были заготовлены мной заранее, однако задать их раньше я не успел. Лина не скрывала, что им меня не хватает. Когда наконец мы добрались до Амагера и дома родителей Лины, разговор прекратился сам собой. Мы, как по команде, посмотрели друг на друга.

Я взял ее за руку. Рука у Лины оказалась холодной, однако я ощутил, что она слегка сжалась в ответ, будто стараясь меня приободрить.

— Может, вы все же вернетесь домой? — спросил я.

Лина взглянула мне прямо в глаза и кивнула:

— Мы вернемся завтра.

Перегнувшись через руль велосипеда, она поцеловала меня в губы. Я на мгновение прикрыл глаза. Когда я их снова открыл, она уже шла по садовой дорожке, ведя велосипед за собой.

— Спасибо тебе за сегодняшний вечер, — сказала она и повернула за угол дома.

— И тебе — спасибо! — едва ли не выкрикнул я.

В ночной тишине узенькой улочки слова мои прозвучали особенно гулко. В ответ раздался приглушенный смех. Я изо всех сил надавил на педали и покатил домой.

На протяжении нескольких следующих месяцев мы с Линой как будто снова начали все с самого начала. Мы не разлучались буквально ни на минуту. Болтали о всякой всячине, много и часто смеялись и пользовались любой возможностью, чтобы пофлиртовать друг с другом. Мы как будто заново открыли для себя секс и занимались им в любое время с неведомым ранее наслаждением. Зачастую нам даже случалось опаздывать на запланированные встречи, поскольку перед самым выходом из дома возникала острая необходимость «кое-что уладить».

Ироника всем своим видом давала понять, как она рада, что папа опять рядом. Я же впервые со всей остротой ощутил, насколько соскучился по загадочной улыбке этой крохи. К счастью, она и не подозревала, какую роль сыграла в нашем с Линой конфликте.

Именно в этот период у меня возникла идея романа «Приглашаем в наш клуб». Я полагал, что он станет следующей моей книгой, причем книгой «настоящей», которая получит всеобщее признание и благодаря которой мое имя будут помнить. Лина изо всех сил старалась мне помочь, поддерживая и одобряя каждый мой шаг. В конце концов мне даже стало казаться, что этот ее энтузиазм вовсе не случаен — она попросту испытывает истинное облегчение, что новый мой проект нисколько не похож на «Внешних демонов».

По моему замыслу роман «Приглашаем в наш клуб» должен был стать попыткой создать Великий Современный Роман, написать который, как я всегда полагал, выпадет честь именно мне. Моей целью являлся рассказ о нашем времени и нашем обществе — некий калейдоскоп сцен с участием десятков современных датчан, каждый из которых по-своему ощущает жизнь в самые различные моменты существования: наедине с самим собой, находясь в дружеской компании или же в общении с абсолютно посторонними людьми. Всем этим историям предстояло искусно сплестись в единое целое и в заключении прийти к общему знаменателю, хотя читатель не должен был об этом догадываться вплоть до самых последних страниц. Предполагалось, что каждый из читателей сможет разглядеть в книге нечто важное для себя, ответы на многие вопросы по поводу своего существования в современном мире. Иммигрант, пытающийся влиться в датское общество, рабочий, втайне стремящийся стать писателем, гей, который хочет, чтобы родная семья не отвергала его, зануда ботан, мечтающий о подружке, инженер, который охотнее стоял бы за стойкой бара, нежели строил мосты, инвалид, страдающий оттого, что людям неприятно смотреть на него, фотомодель, которая хочет, чтобы окружающих интересовала не только ее внешность. Этот список можно было бы продолжать до бесконечности. Никаких тебе пыток и смертных мук, ни единого намека на разного рода убийц-психопатов и похитителей-извращенцев. Мне хотелось, чтобы у каждого, взявшего в руки эту книгу, возникало жгучее желание прочесть ее до конца. Чтобы в образах героев повествования любой читатель смог узнать черты, характерные для него самого. Короче говоря, роману «Приглашаем в наш клуб» предстояло снискать мне самую настоящую славу.

Иронике моя новая идея не понравилась с самого начала. Она присутствовала при рождении «Внешних демонов» и оказала мне немалую поддержку в процессе написания книги, постоянно улыбаясь и ободряюще попискивая. Что же касается «Приглашаем в наш клуб», то здесь дело обстояло совершенно иначе. Стоило мне только начать пересказывать ей какую-нибудь из сюжетных линий или же пробовать зачитать вслух что-то из уже написанного, как она сразу же срывалась на крик. Хоть это обстоятельство меня и насторожило, я попытался убедить себя в том, что так будет лишь на начальном этапе работы.

Тем временем успех, сопутствовавший «Внешним демонам» с момента появления книги, продолжал нарастать. Роман был издан во всей Скандинавии и в большинстве европейских стран, права на его экранизацию по итогам аукциона приобрела одна британская фирма, однако удачнее всего оказалась продажа прав на издание в США. Уже полученный мной задаток позволил нам приобрести дом в «Картофельных рядах»,[38] а основная сумма пошла на покупку дачи в Рогелайе. Разумеется, в то время цены на недвижимость были совсем иными, нежели сейчас, тем не менее итог наших капиталовложений оказался столь значительным, что впервые за все это время родители мои просто вынуждены были признать: я вполне в состоянии содержать их внуков.

Не стоит скрывать, что я и сам немало радовался этому золотому дождю, наконец-то пролившемуся надо мной, и именно финансовые соображения сыграли решающую роль, когда Финн принялся отговаривать меня от написания «Приглашаем в наш клуб». Он утверждал, что роман о современном датском обществе никогда не сможет сравниться в плане продаж с моим предыдущим бестселлером даже у нас на родине, не говоря о том, что зарубежные рынки для него будут практически закрыты. Мы обсуждали эту тему во время перелета в Нью-Йорк, где мне предстояла встреча с американским издателем, маленьким кругленьким человечком по фамилии Тревор, который обладал неплохим чутьем в вопросах европейской культуры, в особенности когда речь шла о литературе и музыке. Правда, музыка была для него скорее хобби, однако о ней мы с Тревором говорили даже больше, нежели о литературе. Как раз во время нашей первой поездки к нему Финн и похоронил все мои надежды, связанные с написанием «Приглашаем в наш клуб». За восемь часов перелета ему удалось убедить меня, что будет гораздо лучше, если я продолжу свое творчество в жанре триллера. Он полагал, что писатель просто обязан давать публике именно то, что она желает, то есть, покупая книгу Фёнса, все должны быть уверены, что приобретают именно детектив-ужастик. Взяв в руки очередной твой роман, читатель предвкушает сильнейшее потрясение, граничащее с негодованием и даже подчас отвращением. Ты обязан удовлетворить его ожидания — в противном случае он от тебя просто отвернется.

Надо сказать, что по прибытии в Нью-Йорк я был зол и преисполнен разочарования, однако пребывание там окончательно развеяло мои последние сомнения. Оказанный нам прием был достоин первых лиц государства. Тревор организовывал для нас все мыслимые и немыслимые экскурсии и банкеты, доставал лучшие билеты на разного рода концерты и спектакли, кормил, поил и всячески ублажал за свой счет. Путешествие в Нью-Йорк запомнилось мне как один сплошной праздник, и в свете этого я, не особо сопротивляясь, дал себя уговорить на продолжение банкета, хотя ради этого мне предстояло создать по крайней мере еще один кровавый шедевр.

Прошло несколько недель, прежде чем я решился сказать Лине, что наш проект придется несколько отложить из экономических соображений и ради поддержания собственного имиджа. Мягко говоря, восторга это у нее не вызвало. Она была разочарована, причем настолько, что, по ее словам, готова была, если это необходимо, немедленно отказаться и от нового дома, и от дачи. Я постарался убедить ее, что речь идет лишь о незначительном перерыве — некоей временной жертве, которая в дальнейшем обеспечит нам полную свободу выбора. Озвученные мной слова были в действительности словами Финна. Именно эти аргументы он приводил, стараясь убедить меня в своей правоте. Я даже ощутил тень разочарования, когда Лина в конечном итоге уступила и согласилась на то, что я напишу продолжение «Внешних демонов» в виде еще двух романов в том же ключе. Однако потом, как решительно выразилась она, «со всеми этими кровавыми историями должно быть покончено раз и навсегда».

Итак, с учетом всех обстоятельств мне оставалось лишь одно — сесть за стол и начать работать. Тем не менее оказалось, что это проще сказать, чем сделать. Я чувствовал себя как та скотинка, которая несколько месяцев вольно паслась на зеленом лужке, и вот теперь ее вновь загоняют на длительный срок в тесное и темное стойло.

Кроме того, существовал также и ряд прочих, отвлекающих от главного дела факторов. У меня по-прежнему постоянно брали интервью, приглашали в ток-шоу. Ни одна из дискуссий, где обсуждалась тема насилия в литературе, на телевидении или в компьютерных играх, не обходилась без моего участия. В тот период я соглашался на все — от присутствия на телеэкране в субботних развлекательных программах до ведения тематических рубрик в местных газетах. Причем делал это весьма охотно — ведь эти занятия служили неплохим оправданием тому, что я до сих пор так еще ничего и не написал. Стоило мне сесть за компьютер, как я моментально утрачивал способность членораздельно формулировать свои мысли, которых, кстати сказать, и так было немного, как в плане содержания, так и в отношении структуры будущего романа. По мере того как я все больше утрачивал веру в собственные силы, я находил все новые и новые поводы для отлынивания от работы: развлекался в городе на пару с Бьярне, занимался домашним хозяйством либо просто наслаждался семейной идиллией в компании Лины и дочурки.

Оставаясь, таким образом, достаточно открытым в социальном плане, я не терпел ни малейшего вмешательства в процесс своей работы. Ни с кем, даже с Линой, я не пытался обсуждать того, что написал — или на самом деле не написал. Она была настолько тактична, что почти не задавала вопросов, я же истолковывал данное ею согласие на продолжение кровавой трилогии как уступку взамен на то, что я буду уделять семье больше внимания. На самом деле так оно и было. Я был образцовым отцом, у которого всегда найдется время поиграть с дочерью, и заботливым супругом, оказывающим жене всяческую помощь и поддержку в ее стремлении продолжить карьеру балерины.

Упущенное мной на писательской стезе я с лихвой восполнял в роли отца, а поскольку отцовство предполагает наличие детей, то я не только с великой радостью, но и с огромным облегчением воспринял новость о том, что Лина вновь беременна. Ведь теперь у меня возникала еще одна веская причина отсрочить начало работы, еще один, если можно так выразиться, проект, за который никто не вправе будет меня упрекнуть. Можно сказать, лучшее в мире оправдание!

Меня часто поражает работа нашего подсознания. Иногда мне кажется, что между полушариями нашего мозга разворачиваются настоящие сражения — ведется перманентная борьба воли с интуицией. И стоит одной только немного обозначить свою слабину, как другая немедленно начинает брать верх. Когда я пытался заставить себя что-нибудь написать или сочинить, это, как правило, оканчивалось ничем, однако стоило мне настроить себя на исполнение роли отца, решительно отринув всяческие мысли о творчестве, как сюжеты начинали сами собой рождаться в моем мозгу один за другим.

Основная идея «Внутренних демонов» появилась у меня вскоре после того, как Лина забеременела во второй раз. Обнаженные и разгоряченные, мы лежали в постели после очередного акта любви. Голова моя покоилась на коленях Лины, ее тонкие пальцы нежно перебирали мои волосы. Беременность пока еще никак не сказалась на фигуре жены, лишь грудь слегка увеличилась и стала более чувствительной. К великой моей досаде — поскольку Лина довольно болезненно реагировала на каждое мое прикосновение к ней, а я в свою очередь никак не мог удержаться от ласк. С наступлением беременности небольшие крепкие груди Лины налились и стали немыслимо соблазнительными — меня всякий раз так и подмывало накрыть их ладонями.

Не помню, с чего все началось, однако разговор у нас зашел о том, как женщинам приходилось рожать детей в прежние времена: как болезненно это было в отсутствие анестезии и как высока была смертность среди младенцев и матерей. О том, к каким последствиям для младенца могли привести трудные роды, в особенности если мать при них погибала, а ребенку всю жизнь предстояло прожить с мыслью о том, что он повинен в смерти собственной матери. Именно с этого момента во мне и начала вызревать некая идея, ставшая впоследствии основой сюжета «Внутренних демонов».

Танцевать Лина перестала, однако полностью работу не бросила — устроилась на должность помощника балетмейстера в театре «Беллевю».[39] Это означало, что в дневные часы я по-прежнему оставался наедине с Ироникой и мог сосредоточиться на работе над новым романом, параллельно ухаживая за дочкой. То есть практически так же, как в период написания «Внешних демонов», продолжалось некое творческое сотрудничество отца и дочери, благодаря которому наша близость росла.

Вероятно, Лина подспудно чувствовала, что в нашем мире для нее места нет. В один прекрасный день она заявила мне, что я замкнулся и отдалился от нее и что мое чрезмерное увлечение новой работой вызывает серьезные опасения. Что именно я пишу, она не знала — это было нашей с Ироникой тайной, — однако, по ее словам, жена не могла не отметить происходящих во мне перемен. Сам я ничего такого за собой не замечал и потому не мог ее понять. Рукопись же между тем росла день ото дня, и ко мне возвращалась моя прежняя вера в собственный творческий потенциал. Я забыл все свои честолюбивые планы, связанные с написанием романа «Приглашаем в наш клуб», и испытывал истинную эйфорию, наблюдая за тем, как стремительно увеличивается количество страниц «Внутренних демонов». Так что, возможно, Лина была права, и, когда дневная норма оказывалась выполненной, я выглядел несколько отстраненным и изнуренным. Лина хотела пораньше уйти в декретный отпуск, однако я отговорил ее, ссылаясь на то, что это может неблагоприятно сказаться на ее карьере. Не то чтобы я не мог работать в ее присутствии — просто меня вполне устраивал заведенный порядок, когда я отводил Иронику в детский сад и забирал ее оттуда. Мне также доставляло немалое удовольствие играть с ней, когда девочка не могла найти себе занятие. Лина испытывала своего рода чувство зависти по поводу нашей близости, как будто мы что-то скрывали от нее. Нередко случалось, что за обедом мы с Ироникой перебрасывались понимающими взглядами, и это приводило мать в настоящее бешенство. Каюсь, иногда мы злоупотребляли подобной игрой, и меня нимало не заботило, как это может отразиться на Лине.

Тем временем живот у супруги рос, и я внимательно следил за всеми происходящими с ней в физическом плане изменениями. Когда Лина носила Иронику, я был слишком занят на своих халтурах, зарабатывая на кусок хлеба для семьи, но теперь мог всецело сосредоточиться на своих наблюдениях. Кроме умиления, испытываемого в процессе изучения развития беременности жены, мной руководил еще один важный мотив: для новой книги было крайне важно, чтобы я хорошо разбирался во всех деталях протекания беременности и родов. Быть может, временами я перегибал палку и становился слишком назойлив, ибо однажды вечером в постели, когда я по обыкновению гладил ее живот и бедра, Лина довольно резко заявила, что ей было бы куда приятнее, если бы я разговаривал с ней, глядя в лицо, а не на прочие части тела.

Через несколько дней произошло то, чего Лина никогда так и не сумела мне простить до конца.

Ироника с самого утра капризничала, наотрез отказываясь идти в детский сад. Это вызвало во мне сильнейшее раздражение. Именно сегодня я собирался поработать часов пять-шесть, а дочь была в том возрасте, когда детям требуется постоянное внимание к себе. Я попытался договориться с ней: если хочет, она может оставаться дома, однако в таком случае ей придется развлекать себя самой. Сварив себе чашечку кофе, я сел за компьютер и приступил к работе. Договор с Ироникой продержался ровно десять минут — она появилась в дверях моего кабинета с набором игрушечной посуды и стала настаивать на том, чтобы мы с ней отправились печь пирожки. Я, как мог, старался сдерживаться, однако спустя какое-то время все же не на шутку рассердился. Строгим голосом я велел дочери отправляться в гостиную, сидеть там и вести себя потише. Если же она меня не послушает, то я отведу ее в детский сад и оставлю там до завтра. Разумеется, это была всего лишь пустая угроза, однако Ироника понурилась и побрела вниз по лестнице.

Чуть позже из кухни донесся грохот, а вслед за ним какой-то металлический звон и плач моей дочери.

Я вскочил и опрометью кинулся вниз. Ироника, плача, лежала на полу. Вокруг нее были разбросаны ножи, вилки и прочие столовые приборы. Очевидно, она решила печь пирожки сама, сумела дотянуться до выдвижного ящика и случайно опрокинула его. Все, что в нем хранилось, посыпалось прямо на нее. Я с ужасом увидел темное пятно крови, с пугающей быстротой расплывающееся по полу у верхней части ее ноги. Я усадил дочь на стол, стянул с нее колготки и увидел глубокий порез на внутренней части бедра. Вероятно, тяжелый и острый, как бритва, разделочный нож, падая, поранил ее. От вида текущей ручьем крови мне едва не стало плохо. Я схватил чистые кухонные полотенца, одним из них перетянул Иронике бедро выше пореза, а другое прижал к ране. Ироника по-прежнему хныкала, однако меня особенно встревожило, что лицо у нее сделалось каким-то неестественно бледным.

Подхватив ее на руки, я выбежал из дома. В случае надобности я бы мог и сам отнести ее в Королевскую больницу,[40] расположенную в двух километрах отсюда, однако у нашего соседа Кая имелась машина, и днем он, как правило, сидел дома. К счастью, в тот день он также оказался на месте и отвез нас в больницу на заднем сиденье своего старенького «сааба». По дороге мне казалось, что Ироника становится все бледнее и бледнее, несмотря на то что я изо всех сил зажимал рану. Ее плач превратился в тихое всхлипывание, глаза закрывались сами собой.

Помню, единственной моей мыслью в тот момент было: «Господи, что же я натворил?!»

По приезде мы сразу же направились в травмпункт, где мужчины в белых халатах отобрали у меня Иронику и отвезли прямиком на операционный стол. Я позвонил жене на работу и рассказал о том, что произошло. На другом конце телефонного провода повисло гробовое молчание, в трубке не было слышно ни звука — даже дыхания Лины. Когда она наконец заговорила и сказала, что едет, голос ее дрожал.

Мне показалось, что прошло несколько дней, хотя минуло не больше получаса, прежде чем Иронику вновь вывезли из операционной. Меня заверили, что с ней все будет хорошо: ей сделали переливание крови и зашили поврежденные вены.

Лины все еще не было, и я в одиночестве сидел у кровати спящей Ироники. Ужасно было видеть ее маленькое тельце, лежащее на огромной больничной кровати, однако при этом сама она выглядела такой спокойной и умиротворенной, будто весь этот шум, поднявшийся вокруг нее, нисколько ее не касался. Когда Лина наконец приехала, то, не удостоив меня даже взглядом, сразу бросилась к кровати и взяла Иронику за руку. Я протянул ей бумажную салфетку, она, по-прежнему не глядя на меня, взяла ее и высморкалась.

Когда же жена в конце концов заговорила, в ее голосе звучал с трудом сдерживаемый гнев.

— Где был ты? Почему не смотрел за ней? Почему она вообще оказалась не в детском саду?..

Вопросы сыпались на меня один за другим, так что я не успевал отвечать на те, где недостаточно было ограничиться простыми «да» или «нет». Я обнял жену и притянул к себе. Поначалу она пыталась сопротивляться, затем обмякла, сама обняла меня и начала всхлипывать. Я тоже не смог дольше сдерживать слезы.

Лина осталась с Ироникой, а я отправился домой — уходя, я в спешке даже не запер дверь, не говоря уже о том, чтобы прикрыть окна. Я все еще ощущал всплеск адреналина. Мысль о том, какой страшной бедой все это могло обернуться, не давала мне покоя. В то же время я чувствовал себя счастливейшим человеком на свете. Пытаясь хоть немного привести в порядок нервы, я занялся работой по хозяйству, которую с утра наметил на сегодняшний день. Я постирал, убрал на кухне: тщательно оттер с пола кровавое пятно, подобрал, вымыл и положил обратно в ящик разбросанные приборы. Заляпанные кровью колготки Ироники предпочел выкинуть. Я попросту не мог допустить, чтобы они когда-нибудь попались мне или кому-либо еще на глаза, напомнив о сегодняшнем происшествии, и поэтому вынес их в мусорный бак у дороги. Когда все это было сделано, единственным следом несчастья осталась зарубка на полу кухни в том месте, куда, предварительно пронзив бедро моей дочери, вонзился разделочный нож.

Когда больше не осталось никаких дел, которыми можно было бы занять свои мысли, я вернулся в больницу и сменил Лину.

По ее виду было понятно, что она за это время успела все хорошенько обдумать. Когда я вошел в палату, взгляд, которым она смерила меня, был задумчивым и изучающим. Мне пришлось пересказывать ей все заново: где я был, когда все это произошло, что именно привело к несчастью, как мы добрались до больницы… Наконец вопросы иссякли, однако я видел — что-то продолжает ее угнетать. Какая-то мысль, которую она не может или же не решается сформулировать.

Когда Ироника очнулась, она чувствовала себя неплохо. Несмотря на то что ее словарный запас был еще довольно ограничен, мы смогли понять, что она в точности не помнит, что с ней случилось. Когда я кое-что ей рассказал, она припомнила, что была на кухне, однако так и не смогла сообразить, почему вдруг оказалась в больничной палате. Тем не менее дочка здесь быстро освоилась. Мы же, как могли, развлекали ее, кормили конфетами и рассказывали разные истории. Кто-нибудь один из нас постоянно был рядом с ней.

Через день нам разрешили забрать ее домой.

Вновь увидев свою комнату, Ироника пришла в совершенный восторг и, пока мы ее раздевали, взяла с нас обещание, что мы позволим ей проспать до самого ужина. Мы с Линой сидели у ее кроватки вплоть до того момента, как она уснула. Когда мы осторожно спустились вниз, Лина попросила меня показать, как все произошло. Меня это слегка покоробило. Мы ведь уже достаточно говорили об этом, и, к счастью, все обошлось. Однако Лина настояла на своем, и я продемонстрировал ей ящик с приборами и зарубку от ножа на полу. Она сочла странным, что мне пришло в голову выкинуть колготки Ироники: их ведь можно было заштопать, да и полезно было бы время от времени вспоминать о случившемся. Я чувствовал, что должен что-то придумать для собственной защиты, как-то себя оправдать — ведь в своих романах я всегда старался достичь максимальной достоверности всех описываемых происшествий.

Наконец мне все это надоело, и я пошел к мусорному контейнеру за колготками Ироники. Конечно же на улице шел дождь, и я вымок до нитки, роясь в грязи и безуспешно пытаясь их отыскать. Колготок нигде не было. Вокруг меня весь асфальт был засыпан мусором, и я ощущал удивленные взгляды соседей, направленные на меня из окон ближайших домов. Одно из двух: или контейнер уже опорожняли, или кто-то другой успел забрать колготки. Я принялся собирать мусор, тихонько проклиная себя за то, что собственноручно выкинул «улику». Мокрый и грязный, я вернулся домой и принялся объяснять, почему не сумел найти колготки. Лина отвела меня в ванную, где я скинул с себя испачканную одежду и хорошенько вымылся под душем. Жена практически не задавала вопросов — просто стояла и пристально смотрела на меня, однако, когда, выйдя из душа, я попытался ее обнять, она решительно вырвалась. Весь остаток дня она совсем не разговаривала со мной, однако уже на следующий день стала опять прежней доброй и нежной Линой. Казалось, будто ничего не произошло, и я вздохнул с истинным облегчением.

В тот же самый день Лина уволилась с работы, чтобы иметь возможность полностью посвятить себя дому. Я не считал, что это так уж необходимо, однако, поскольку супруга была непреклонна и мы вполне могли себе это позволить по финансовым соображениям, вопрос был решен. Это означало, что теперь я мог всецело сосредоточиться на работе, однако в то же время характер наших с Ироникой взаимоотношений полностью изменился. Отныне уже у них с Линой появились от меня тайны, и я порой не понимал мимолетных взглядов и знаков, которыми они обменивались.

Постепенно мы привыкли к новому ритму жизни. Моя работа теперь протекала почти в полной изоляции, Лина с Ироникой проводили все больше времени вместе, живот жены рос с каждым днем. Ни один из нас никогда больше не произнес ни слова об инциденте с ножом, однако всякий раз, как мне случалось заиграться с Ироникой, я ловил на себе настороженный взгляд жены. Казалось, отныне она ни на секунду не намерена упускать дочь из поля зрения, меня же такое ощутимое отсутствие доверия с ее стороны порядком раздражало.

К тому времени я как раз добрался до самой кульминации «Внутренних демонов», и подобные отрицательные эмоции отнюдь не способствовали дальнейшей работе над романом. Пару раз мы с Линой скандалили — в общем-то ничего серьезного, однако этого вполне хватало для того, чтобы обстановка дома становилась гнетущей. Когда мне становилось совсем уж невмоготу, я запирался у себя в кабинете и писал.

Книгу я окончил практически в то самое время, когда Лина родила нашу вторую дочь, Матильду. Роды прошли гладко. Лина вернулась домой уже спустя два дня, а за Ироникой все это время присматривал ее дед. Когда мы с обеими дочерьми оказались наконец дома, у меня создалось такое впечатление, что атмосфера как будто очистилась. Мы снова стали единой семьей. Я сдал роман на редактуру и теперь мог всецело посвятить себя девочкам, а Лина рассчитывала получить девятимесячный послеродовой отпуск, во время которого мы смогли бы вовсю наслаждаться жизнью.

Все были рады и счастливы вплоть до самого дня выхода книги.

СУББОТА

25

Насыщенный событиями день так меня утомил, что следующим утром лишь настойчивые телефонные звонки, гулко отдававшиеся в стенах моего гостиничного номера в «Мариеборге», заставили меня наконец очнуться. Ночью я умудрился сбросить одеяло и теперь чувствовал себя слегка замерзшим.

— Это Финн, — донеслось с противоположного конца телефонного провода.

— Который час? — с трудом выдавил я.

— Порядок, — успокоил Финн. — На ярмарку ты успеваешь. Я только хотел убедиться, что ты у себя.

Я ответил нечленораздельным мычанием.

— Просто вчера все так закрутилось, — продолжал Финн. — Вот я и подумал, что нелишним было бы…

— Все отлично, Финн, — перебил я его. — Уже собираюсь. — Не дожидаясь его ответа, я бросил трубку.

Была еще только суббота.

Мне казалось, что я нахожусь в городе уже несколько месяцев, и перспектива того, что сегодня снова придется сидеть и часами подписывать книги, представлялась такой же заманчивой, как писателю-дебютанту первое чтение своих опусов на публике. Сделав над собой усилие, я потащился в ванную.

Из зеркала на меня смотрела бледная, как у мертвеца, физиономия с темными кругами вокруг глаз. С левой стороны груди под самым соском красовался огромный, почти черный синяк, отзывавшийся резкой болью при каждом глубоком вздохе. Поежившись, я забрался под душ. Хоть я и включил горячую воду на максимум, тепло не торопилось возвращаться в мое тело. Казалось, ночные приключения поселили во мне некий холод, прочно укоренившийся внутри за время сна. Стремясь прогнать внезапно нахлынувшие воспоминания о Марии, я попытался сосредоточиться на ежедневном утреннем ритуале. Привычные процедуры бритья и причесывания помогли мне отвлечься.

За завтраком я ограничился чашечкой кофе и булочкой, которые проглотил, не глядя, одновременно листая утреннюю газету. Просматривая раздел новостей, я нервничал. Мне все время мерещилось, что, перевернув страницу, я увижу портрет Вернера. И вместе с тем я был абсолютно убежден, что, когда его труп будет обнаружен, я узнаю об этом гораздо раньше, чем газеты.

— Так ты завтра уезжаешь? — спросил Фердинан, когда я проходил мимо его стойки.

Я внезапно засомневался. Хотелось как можно скорее покинуть город, однако у меня еще оставалось дело, справиться с которым, находясь в летнем домике в Рогелайе, было невозможно.

— Может, придется задержаться на несколько дней, — ответил я.

Фердинан просиял:

— Что, небось какая-то женщина, а?

Я отрицательно покачал головой:

— Нет, не угадал. Просто нужно навестить еще парочку друзей.

— Тогда, если захочешь, сможешь перебраться в свой обычный номер, — сказал Фердинан и улыбнулся.

Сердце едва не выпрыгнуло у меня из груди. От одной только мысли о том, чтобы снова очутиться в этой комнате, меня чуть не стошнило. Я был совершенно убежден, что Фердинану никогда больше не удастся сдать этот номер.

— Это вовсе не обязательно, — сказал я и попытался улыбнуться в ответ. — Я уже начал привыкать к люксовым апартаментам.

— О’кей, — отозвался Фердинан. — Если передумаешь — скажешь.

Поблагодарив его, я вышел из гостиницы и сел в поджидавшее меня такси.

Я попросил водителя отвезти меня в «Форум», однако стоило нам тронуться с места, как у меня появились сомнения. Неужели я смогу сидеть и подписывать книги так, будто ничего не произошло? Не должен ли я вместо этого поскорее обратиться в полицию? Может, стоит все же сделать то, что я и так слишком долго откладывал, пытаясь спасти вышедшую из-под контроля ситуацию? Мысленно я проклинал себя. Если бы я с самого начала связался с полицией, все могло бы сложиться совсем по-другому. Теперь же, хотя у меня и был конкретный след — номер восемьдесят семь в гостинице «БункИнн», — я не мог сообщить о нем властям, не упоминая Марию, а как раз этого мне бы очень не хотелось делать.

От подобных рассуждений я все больше и больше впадал в уныние. Мне было ясно лишь одно: по всей видимости, придется самому распутывать дело. И речь при этом идет вовсе не о каком-то там крутом факте автобиографии и не о заготовке к очередному детективному роману. Нет, это — вопрос жизни и смерти.

Все выглядело чрезвычайно плохо. Единственными зацепками были слова шлюхи, название гостиницы и номер комнаты. С другой стороны, впервые со дня обнаружения тела Моны Вайс я понимал, что мне удалось засечь убийцу. Хотя он и был чертовски предусмотрительным, однако не просчитал, что я смогу отыскать Марию. Если он не следил за мной прошлой ночью, то сейчас и не догадывается, что я дышу ему в затылок.

Постепенно у меня начал вырисовываться некий план действий. Я не питал иллюзий по поводу того, что сумею физически справиться с убийцей — это было бы слишком рискованно. Быть может, мне удастся отыскать какие-нибудь улики в номере «БункИнн» — что-нибудь, что полностью изобличало бы преступника и что я мог бы подкинуть в комнату с трупом Вернера. В этом случае сам я не был бы напрямую замешан в деле. Просто и бесхитростно. Однако для этого требовалось как можно скорее проникнуть в номер восемьдесят семь отеля «БункИнн». Когда сто вторая комната в «Мариеборге» освободится, будет уже поздно.

Когда мы почти подъехали к «Форуму», я сказал шоферу, что передумал, и попросил доставить меня к Центральному вокзалу. Финн и охотники за автографами смогут и подождать.

Гостиница «БункИнн» находилась рядом с Центральным вокзалом, однако предварительно мне было необходимо кое-что купить. По словам Марии, у нанявшего ее человека — убийцы Вернера — были борода, шляпа и темные очки. Борода у меня имелась, однако шляпа и черные очки отсутствовали. Эту проблему я быстро решил, заглянув в магазинчик веселых розыгрышей. Разумеется, я не мог знать, какой формы была его шляпа и как именно выглядели очки, но опыт подсказывал мне, что на такие мелочи люди обычно не обращают внимания. В том числе и те, кто стоит за гостиничной стойкой, мимо которой за день проходит уйма народу, и в особенности на Вестербро, где главным достоинством администратора отеля считается короткая память.

Нацепив свой нехитрый маскарадный костюм, я направился к гостинице. Меня не покидало странное чувство: казалось, что прохожие постоянно смотрят на меня и догадываются, что я пытаюсь изменить свою внешность. То есть, переодевшись, я только лишний раз привлекаю к себе всеобщее внимание. Из-за этого я засуетился, что только усугубило ситуацию.

Отель оказался гораздо меньше, чем я думал. Здание, в котором он помещался, выходило на улицу узким торцом, а стойка администратора была величиной с парковочный аппарат. Темно-красный палас на полу и коричневые обои отнюдь не способствовали поднятию настроения. За стойкой из искусственного красного дерева и черного мрамора сидел бледный, худой юноша в джинсах и клетчатой ковбойке. Его полуприкрытые тяжелыми веками глаза за толстыми стеклами очков в стальной оправе никак не отреагировали на мое появление.

— Номер восемьдесят семь, — сказал я самым спокойным тоном, на какой только был способен в данный момент.

Молодой человек повернулся к ящику с картами-ключами, который был расположен у него за спиной, и отыскал восемьдесят седьмой номер.

— Ты ведь тот писатель, да? — спросил он, снова поворачиваясь ко мне.

Я словно окаменел, не в силах ответить.

— Ну да, Джонни рассказывал мне, что ты заселился в его смену во вторник. Мы с ним тут вдвоем работаем. Я учусь, так что…

— А что он еще тебе рассказывал? — перебил его я.

— Ну, что ты назвался писателем и поэтому просил тебя не беспокоить… — Парень ухмыльнулся и подмигнул: — Не волнуйся, к тебе никто не заходил.

Я кивнул:

— Прекрасно, продолжайте в том же духе.

— Тогда захвати с собой пару чистых полотенец и комплект свежего белья, — сказал администратор и полез под стойку. — Раз уж ты так не хочешь, чтобы мы заходили и прибирались. — В голосе его прозвучали нотки обиды. — А грязное белье просто выброси за дверь — я потом унесу.

Я принял у него из рук стопку белья и полотенец и начал подниматься по лестнице. Она жутко скрипела. Выцветший до розового цвета палас местами был протерт до дыр. Обои почти совсем отслоились от стен и держались лишь за счет гвоздей, на которых висели классические гостиничные репродукции. Такая девушка, как Мария, прекрасно вписалась бы в здешний интерьер, в отличие от интерьера «Мариеборга».

Нужный мне номер был расположен на третьем этаже. На белой филёнчатой двери красовались латунные цифры — «87». Бросив быстрый взгляд по сторонам, я убедился, что в коридоре никого, кроме меня, нет, и осторожно постучал в дверь костяшками пальцев. Движение отозвалось болью в ушибленных ребрах, сердце, казалось, увеличилось в размерах и рвалось из груди наружу. Затаив дыхание, я подался вперед и насторожился, стараясь уловить, что происходит за дверью, однако не услышал ни звука.

Как только я вставил карту-ключ в специальную щель, раздался звонкий щелчок замка. Войдя внутрь, я поспешно захлопнул за собой дверь. Спертый воздух весь пропах пыльными коврами. Шторы на окне оказались задернутыми, благодаря чему бо́льшая часть почти двадцатиметровой комнаты была погружена во мрак.

Я подошел к окну и раздвинул шторы.

Ворвавшиеся в комнату солнечные лучи высветили плетеное кресло, стоящее возле круглого журнального столика, торшер с абажуром из рисовой бумаги и двуспальную кровать, накрытую толстым покрывалом в цветочек. На стенах висели плакаты Арнольди[41] и несколько любительских рисунков с видами отеля. Кроватью, по всей видимости, не пользовались: покрывало лежало на месте, и непохоже было, чтобы на него кто-нибудь даже присаживался.

Вообще, комната выглядела абсолютно нежилой, если не считать журнального столика. Это был плетеный столик со стеклянной столешницей, на которой лежали газета, какая-то карта и темные очки. Я заглянул в ванную — мыло и полотенца были нетронуты.

В гардеробе также было пусто, если не считать хилых проволочных вешалок, отозвавшихся истошным звоном, стоило мне только распахнуть дверцу.

Убедившись, что в комнате нет больше ничего, представляющего хоть какой-то интерес, я снова вернулся к журнальному столику. Медленно и осторожно, словно производящий раскопки археолог, я приблизился к нему. Поначалу ни к чему не прикасаясь, я отметил про себя, что газета вчерашняя. Карта Копенгагена и пригородов была открыта на странице, где был изображен район Фредериксберг — Вальбю. Я поискал какие-нибудь пометки, по которым можно было бы понять, почему именно это место вызывало такой интерес, однако ничего не нашел. Осторожно взяв карту, я перенес ее со столика на кровать. Затем тоже самое я проделал и с газетой.

Вновь повернувшись к журнальному столику, я вздрогнул от неожиданности.

Оказывается, под газетой лежала книга.

В мгновение ока я отыскал вложенную между страницами фотографию.

Книга оказалась моим романом «Медийная шлюха», а на фотографии была изображена Линда Вильбьерг.

26

Быть может, Линда Вильбьерг уже была мертва. Этого я в точности, разумеется, не знал, однако втайне надеялся, что на этот раз мне удалось пусть только на шаг, но все-таки опередить убийцу. Ведь я не только отыскал его гостиничный номер, для чего бы он его ни использовал, но и сумел продвинуться немного вперед в вопросе установления его личности. Найденный мной экземпляр «Медийной шлюхи» был подписан, так что с большой долей вероятности можно было предположить, что это та самая книга, на которой я только вчера оставил свой автограф.

То есть убийца был тем самым человеком из читательской очереди.

Несмотря на то что мое предположение основывалось лишь на найденной мной книге с автографом и паре солнцезащитных очков, я был полностью убежден в своей правоте. И хотя ничто из этого не указывало на какого-то конкретного человека — то есть мой план оставить улики против него в сто втором номере, где находился Вернер, провалился, — я не был разочарован.

Ведь теперь я, по крайней мере, знал, где он остановился, и первым моим порывом было дождаться его здесь. Я застану его врасплох и самостоятельно задержу. В какой-то момент мне пришло в голову, что стоило бы связаться с полицией, чтобы к моменту появления убийцы они устроили ему засаду, однако в таком случае непременно пришлось бы все им объяснять, в том числе и то, как удалось найти эту комнату. Разумеется, вовсе избежать объяснений не удалось бы и в том случае, если бы я сам схватил убийцу, однако тогда преступник был бы, что называется, налицо, и это обстоятельство сделало бы мои аргументы более вескими.

Но ждать я не мог. Слишком многое было поставлено на карту. Вполне вероятно, что он уже вышел на Линду Вильбьерг, и если я не использую свое преимущество, то могу не успеть предотвратить ее гибель. Пусть Линда и не относится к числу самых дорогих мне людей, однако смерти она не заслуживает, тем более той, которая была описана мной в «Медийной шлюхе».

В романе «Медийная шлюха» рассказывалось о серийном убийце, жертвами которого становились телеведущие-женщины. Преступником двигала слепая ненависть к заполонившим телеэкраны и обожествляемым публикой гламурным личностям, которые из кожи вон лезут, чтобы продемонстрировать собственный артистизм. Они взирают свысока на всех окружающих и ведут себя совсем не так, как обычные люди, способные чувствовать любовь, ненависть и боль. Убийца считает своим долгом заставить их понять, что они так же живут в реальном мире и ничем не отличаются от остальных. Чтобы убедить их в этом, он заставляет их ощутить страдания, причем непременно физические, в результате которых все они погибают. Одна из жертв маньяка — ведущая передачи «LIX», посвященной обзору книг, — является точной копией Линды Вильбьерг во всем, за исключением цвета волос — его я все же решил изменить. Подобно другим несчастным, она погибает от пыток, которые в каждом конкретном случае имеют непосредственное отношение к соответствующей телепрограмме. Так, ведущую программы о кулинарии убийца сварил заживо, ведущую передачи о садоводстве — закопал в огороде, предварительно искалечив с помощью различных предметов садового инвентаря. Теледива из «LIX» погибает в своей гримерной после ряда изощренных пыток, орудием которых служат обыкновенные книги. По мере развития сюжета полиции удается выявить взаимосвязь всех этих преступлений, и за телеведущими устанавливается неусыпное наблюдение. Однако это лишь подхлестывает убийцу: оказывается, эти журналисты столь важные персоны, что обычные люди вынуждены их защищать. По его мнению, сейчас, как никогда, важно заставить их спуститься с небес на землю. В заключительной сцене романа убийца захватывает целую телестудию и убивает двух ведущих в прямом эфире. Тем не менее, главному положительному герою — находчивому и смелому ассистенту продюсера — удается заманить злодея в западню, где он путается в высоковольтных телевизионных кабелях и гибнет, поджаренный электрическим током.

Прежде чем покинуть номер отеля «БункИнн», я аккуратно вернул все найденные мной предметы на их прежние места. Подойдя к двери, я остановился и еще раз внимательно осмотрел комнату. Вроде бы все выглядело так же, как полчаса назад, когда я вошел сюда. Принесенные мной постельное белье и полотенца я положил перед дверью одного из номеров дальше по коридору, после чего спустился по лестнице в вестибюль.

Администратор сидел, развернувшись спиной к холлу, и смотрел по маленькому переносному телевизору какой-то футбольный матч. Я тихонько положил ключ-карту на стойку и, никем не замеченный, выскользнул из дверей отеля.

На улице начался дождь. Над крышами зданий клубились серые тучи, мощные порывы ветра заставляли редких прохожих жаться к стенам или, согнувшись в три погибели, пробираться навстречу дождю, держа перед собой трепещущие зонтики. Не обращая внимания на хлещущие по щекам струи, я дошел до Центрального вокзала и начал пересекать его огромный сводчатый зал, лавируя между многочисленными киосками, сэндвич-барами и людьми, которые, словно сговорившись, путались у меня под ногами.

Найдя телефон-автомат, я позвонил Финну. Я был уверен, что у него есть номер Линды Вильбьерг. Финн не отвечал. Я представил себе, как он беседует с каким-то книготорговцем, косится на дисплей своего мобильника и, видя, что номер ему незнаком, не берет трубку.

Закончив разговор, я направился к главному входу в вокзал. Там я плюхнулся в первое попавшееся такси и велел шоферу отвезти меня в «Форум».

Вероятно, я был единственным человеком во всей Дании, не имеющим мобильного телефона, и все мои знакомые не уставали ругать меня за это. Даже Бьярне несколько лет назад завел себе мобильник и, хотя он никогда бы в этом не признался, теперь уже не мыслил себе жизни без него. В отличие от меня. Я ценил возможность внезапно исчезнуть, скрыться ото всех. Мне нравилось, что меня никто не может внезапно потревожить, что никому не надо рассказывать, где я нахожусь в данный момент. На самом деле у меня в жизни крайне редко возникали ситуации, когда отсутствие мобильного телефона ощущалось особенно остро. Одна из них сложилась сейчас, когда я направлялся в такси к «Форуму».

Мне казалось, что мы движемся крайне медленно. Движение в центре и вправду было весьма оживленным, и мы больше стояли, чем ехали.

Невозможно было предугадать, была ли Линда Вильбьерг в настоящий момент на ярмарке, и я начал продумывать, что именно скажу ей или Финну, если мне придется выпытывать у него ее номер.

Выставочный зал был до отказа забит людьми — пожалуй, еще более плотно, чем центр города — транспортом. Мимо меня нескончаемой чередой плыли различные лица, которые для меня имели одно несомненное сходство — это не были лица ни Финна Гельфа, ни Линды Вильбьерг.

Около стенда издательства «ZeitSign» я увидел Финна, разговаривающего с тремя мужчинами в строгих костюмах. Увидев меня, он сразу же призывно замахал рукой и, когда я подошел, представил меня своим собеседникам. Они принялись наперебой поздравлять меня с блестящими отзывами на мой новый роман в прессе. Я пропустил мимо ушей их имена и род занятий, изобразил, как мог, приветливую улыбку, пожал потные ладони и поблагодарил. Красноречиво мотнув головой, я сигнализировал Финну, что хотел бы поговорить с ним наедине. Он кивнул и жестом дал понять, что через две минуты освободится.

Стенд был забит посетителями. Некоторые из них посматривали в мою сторону. У меня возникло ощущение, что еще немного — и они всей толпой набросятся на меня. Единственным человеком, способным меня защитить, был Финн, так что далеко отходить от него не стоило. В то же время я чувствовал, что не сумею долго стоять здесь, привлекая всеобщее внимание.

Я боком протиснулся в помещение за стендом. К счастью, здесь никого не было. Пиво в установке закончилось — я вынужден был с сожалением констатировать данный факт, когда подставленный мной стакан с сердитым шипением наполнила сплошная густая пена. Правда, под столом стоял запасной бочонок, однако я абсолютно не представлял себе, как его заменить, и с такой силой швырнул стакан в мусорное ведро, что он выскочил оттуда и закатился в угол. Пару минут я мерил шагами крохотную комнатку, затем опустился на стул и уткнулся лицом в ладони. Пытаясь не вслушиваться в непрерывное жужжание голосов, долетавшее сюда из зала, я на мгновение пожалел, что у меня нет слухового аппарата: звук можно было бы уменьшить или же совсем выключить. Прикрыв глаза, я попытался сосредоточиться на хаотично возникающих в моем сознании картинах. При этом старался ни о чем не думать. Вскоре это действительно помогло — посторонние звуки, действовавшие мне на нервы, практически перестали тревожить.

Не знаю, сколько времени я просидел так. Внезапно я ощутил, как мне на плечо легла чья-то рука.

— Да ты, никак, заснул? — со смехом сказал Финн. — Ну ты даешь! Заснуть посреди такого гвалта. Это ж какой талант надо иметь!

— Задремал на секундочку…

Финн снова улыбнулся:

— О’кей, проехали. — Внезапно он посерьезнел. — Слушай, Франк, а ведь ты опоздал. Вернее, это даже и опозданием-то не назовешь — просто не явился, и все. Ты вообще помнишь, что с утра должен был раздавать автографы?

Я неохотно кивнул.

— Я потому с утра и звонил, — продолжал Финн. — Ты сказал мне, что едешь. Черт возьми, старик, ведь мы же договорились! Что с тобой?

Я почувствовал, что начинаю закипать. О каких договорах может идти речь, когда люди вокруг меня погибают, как будто я — разносчик смертельного вируса. Я вскочил, очевидно слишком резко, ибо голова у меня внезапно закружилась, и я даже слегка покачнулся.

— Эй, старик, ладно, ладно, — сказал Финн и поспешил поддержать меня под локоть. — Не переживай, все в порядке.

— Мне необходимо найти Линду Вильбьерг, — сказал я, пристально глядя на него. — Прямо сейчас.

Финн задумчиво посмотрел на меня:

— Уверен, что тебе это действительно надо?

— Она в опасности, — сказал я.

— И я о том же, — подхватил Финн. — Может, сначала выспишься, как следует? Похоже, тебе это сейчас не повредит.

Я покачал головой:

— Ты не понимаешь. Линде Вильбьерг на самом деле угрожает реальная опасность.

Финн тяжело вздохнул:

— Честно говоря, я надеялся, что ты уже остыл. Ну да, согласен, она — сука и перегнула палку в этом интервью. Но поверь, будет только хуже, если ты схлестнешься с ней теперь. Ведь она этого и добивается — только и ждет, чтобы ты вышел из себя, наделал глупостей и попал на первые полосы газет.

— Да тут дело вовсе не во мне, — сказал я. В горле у меня пересохло, и я с трудом выдавливал из себя слова. Быть может, еще и потому, что все это напоминало низкопробный бульварный роман. — Существует некто… не я… кто пытается ее уничтожить… — Я положил руки Финну на плечи и пристально посмотрел в глаза: — Убить ее.

Несколько мгновений Финн мерил меня взглядом. Затем его губы расплылись в широкой улыбке, которая, впрочем, моментально погасла, когда он увидел, что я отнюдь не разделяю его шутливого настроения.

— Кто-то пытается убить Линду Вильбьерг, — задумчиво повторил он. — Ты думаешь, это тот самый человек, что затеял весь этот спектакль в Гиллелайе?

Я кивнул и убрал руки с плеч Финна:

— Мне надо предупредить ее.

— А с чего ты взял, что ей угрожает опасность?

— Долго объяснять, — сказал я. — Так у тебя есть ее номер?

Финн сокрушенно покачал головой и добавил:

— Все же я считаю, что тебе необходимо выспаться, Франк. Понимаю, это убийство тебя потрясло. Однако постарайся не сваливать все в одну кучу.

— Номер!

Он полез во внутренний карман пиджака и достал мобильный телефон.

— Только помни — я тебе его не давал, — сказал он, перебирая кнопки.

Продиктованный Финном Гельфом номер телефона Линды я записал в блокнот.

— Почему бы тебе просто не выспаться и не пойти вечером на банкет? — сказал Финн мне вдогонку, когда я уже повернулся, собираясь уйти. — Линда банкетов не пропускает. Там бы и переговорил с ней обо всем за кружкой пива в баре. Черт возьми, мы ведь все взрослые люди!

Я посмотрел ему в глаза:

— Стало быть, ты мне не веришь?

Финн отвел взгляд.

— Ты становишься все более и более странным, обосновавшись у себя на севере этаким отшельником, — заметил он. — Постарайся снова привыкнуть к обществу, почаще бывай на людях. И главное — не волнуйся ты так, Франк, черт тебя подери, веди себя поспокойнее.

— Я пытаюсь предотвратить убийство женщины, а ты говоришь мне, чтобы я вел себя поспокойнее?!

— Да ведь ты, Франк, и сам ее, помнится, уже уничтожил. Мне казалось, «Медийная шлюха» доставила тебе полное удовлетворение. Вообще говоря, именно я устроил тебе тогда этот небольшой сеанс терапии. Мне пришлось платить за то, чтобы ты мог дать выход своему раздражению, хотя я с самого начала знал, что все кончится провалом. — Финн взял меня за руку. — В конечном итоге так все и вышло.

Я рассмеялся:

— Так ты считаешь, что это ты оказал мне услугу? Знаешь ли, Финн Гельф, уж если здесь кто-то кому-то должен, то это ты — мне. — Я уперся ему в грудь указательным пальцем. — Это я сделал тебя богатым. Благодаря мне твое издательство стало преуспевающим предприятием, а ты вышел на международный уровень в области книготорговли. Не будь меня, ты был бы сейчас никем, издательство давно бы прогорело, и книги бы ты видел в лучшем случае, если бы устроился продавцом в книжный магазин.

Финн не отвечал — он лишь молча смотрел на меня, и в глазах у него было такое изумление, как будто я заговорил с ним по-китайски.

Протиснувшись мимо него, я покинул тесный закуток. Он наконец попытался что-то возразить и окликнул меня, прося вернуться, однако я его уже не слушал.

Телефоны-автоматы помещались в вестибюле, однако я чувствовал, что сначала должен что-нибудь выпить. С трудом прокладывая себе дорогу, я направился к бару в дальнем от выхода углу огромного зала. Все столики здесь были заняты, так что я просто пристроился к стойке и заказал себе пару бокалов пива. Первый я выпил залпом. Сидящие рядом посетители начали шушукаться, но мне было на них наплевать.

С бокалом номер два я расправился гораздо медленнее. Между тем раздражение, вызванное разговором с Финном, все еще не прошло. Какого дьявола, кем он, собственно говоря, себя воображает?!

Чувствуя, как постепенно пивная горечь начинает заглушать горечь обиды, я пошел к вестибюлю. Достав из кармана блокнот и горсть мелочи, я набрал номер Линды Вильбьерг. Вместо нее отозвался автоответчик. Я повесил трубку, выждал пару минут и позвонил еще раз. Результат был таким же. После четвертой безуспешной попытки связаться напрямую с Линдой я наконец сдался и наговорил ей сообщение на автоответчик:

— Алло, Линда! Это Франк, Франк Фёнс. Я звоню, потому что ты находишься в большой опасности… Это довольно сложно объяснить. Дело в том, что меня преследует некий убийца, который совершает преступления, описанные в моих книгах. И вот теперь… Словом, похоже, очередь дошла до тебя… Знаю, это, вероятно, звучит дико, но сделай мне одолжение, позаботься, чтобы рядом с тобой всегда был человек, который смог бы тебя защитить. Или уезжай куда-нибудь, где ты будешь в безопасности. — Я сделал паузу и осмотрелся по сторонам. Поток посетителей по-прежнему не иссякал, в гардеробе царило настоящее столпотворение. Мне пришло в голову, что все это совершенно не вяжется с только что оставленным мной на автоответчике сообщением. — Обещай, что будешь соблюдать осторожность. И еще, Линда… Прости меня…

27

Я пытался позвонить Линде Вильбьерг еще пару раз, пока у меня не кончились монеты. В соответствии с сегодняшней программой все ее дела на ярмарке закончились, так что вероятность ее возвращения сюда была минимальной. Я чувствовал себя жутко усталым. По-видимому, самым разумным шагом сейчас было бы вернуться в отель. По крайней мере, там она могла бы меня застать, прослушав оставленное на автоответчике сообщение.

Фердинан был на своем обычном месте — за стойкой администратора. Чувствуя себя не в силах разговаривать, я молча отсалютовал ему и направился прямиком к лифту.

— Херр Фёнс! — крикнул он вдогонку и отчаянно замахал руками, пытаясь меня вернуть. Он был бледен, а на лице застыло серьезное выражение, совершенно непохожее на его обычную, чуть лукавую мину.

Нехотя, как провинившаяся собака, я поплелся обратно к стойке.

— Это просто какой-то кошмар. — Фердинан скорбно покачал головой. Было видно, что вдаваться в подробности ему совсем не хочется.

— Что случилось? — спросил я.

— Твое убийство, — сказал Фердинан. — Кто-то совершил одно из твоих убийств.

Я впился пальцами в край конторки. Сегодня вечер субботы. Из нашего прошлого разговора с хозяином гостиницы я знал, что постоялец из сто второго должен освободить номер в понедельник. Вероятно, что-то пошло не так. Наверняка виной всему стал запах.

— В сто второй комнате убили мужчину, — продолжал Фердинан. — В точности, как описано у тебя. Прямо по книге.

Взгляд мой застыл, мозги лихорадочно работали, пытаясь определить, как мне следует отреагировать. Самое главное было — не выдать себя сейчас, так что придется изображать недоумение.

— Этим не шутят, Фердинан, — строгим тоном сказал я единственное, что пришло мне в голову.

— Разумеется, нет, — поспешно согласился хозяин гостиницы. — Ведь он мертв. — Фердинан посмотрел на кого-то у меня за спиной.

Я обернулся. На одном из диванов сидел мужчина в темном костюме. Он листал какую-то книгу в бумажном переплете, однако, встретившись взглядом с Фердинаном, с усилием поднялся с мягких подушек. Книжку он сунул в карман пиджака, но даже издалека я узнал черную обложку своего романа «Что посеешь». Движения мужчины были какими-то заученно-механическими, корпус — неестественно выпрямленным, руки он держал строго по швам. Он не сводил пристального взгляда с нас. Плотно сжатые узкие губы под ниточкой черных усиков были не более выразительны, чем походка.

— Франк Фёнс? — спросил мужчина неожиданно высоким голосом. Из-за него он вдруг разом стал похож на мальчишку, нарядившегося в костюм отца.

— Он самый, — отозвался я.

— Инспектор уголовной полиции Ким Венделев, — представился мальчишка и достал из внутреннего кармана бляху, по-прежнему не отрывая от меня глаз.

Я посмотрел на бляху, главным образом для того, чтобы не встречаться с его немигающим взглядом.

— В чем дело?

— Ты знаком со служащим полиции Вернером Нильсеном?

Я поднял на него глаза, старательно изображая недоумение. Затем перевел взгляд на Фердинана:

— Так это его…

Фердинан кивнул.

Я уставился в пол и сокрушенно покачал головой, следя за тем, чтобы все это выглядело не слишком подозрительным.

— Не может быть, — сказал я. — Мы ведь с ним встречались здесь совсем недавно.

— Как раз об этом я и хотел поговорить, — подхватил инспектор. — Насколько нам известно, вы с Вернером Нильсеном обедали в среду вечером.

Я кивнул.

— Мы также знаем, что на следующий день ты наводил о нем справки у администратора.

— Верно.

— В таком случае вынужден попросить проехать со мной в участок, — сказал Ким Венделев, кивая в сторону входной двери.

Инспектор прошел со мной к черному «опелю» и отвез в Центральный участок, находящийся на Вестербро. Пока мы поднимались на третий этаж в комнату для допросов, его коллеги-полицейские провожали нас довольно неоднозначными взглядами. Вернер рассказывал мне, что не пользовался особой популярностью у сотрудников. Инспекторов, серьезно относящихся к своей работе, в том числе и в плане собственного поведения, он обычно презрительно называл пай-мальчиками. Сам Вернер всегда поступал так, как ему было удобно, и даже не особо пытался это скрывать. Результатом были бесчисленные столкновения с коллегами, которым он неизменно рекомендовал заткнуться и заниматься своим делом. Как правило, они так и поступали — разумеется, не из-за Вернера, а из-за неправильно понимаемого чувства полицейской солидарности. Стукач, по их мнению, был куда хуже коррумпированного полицейского.

На третьем этаже инспектор отвел меня в помещение для допросов, усадил на один из двух стоящих здесь стульев и пошел за кофе для нас обоих. В его отсутствие я внимательно присмотрелся к комнате.

Во многих моих книгах фигурировали всевозможные допросы и помещения, где их проводили. Представшая перед глазами картина полностью соответствовала моим описаниям. Да и о том, что меня ждет, я, в общем-то, догадывался. То, что за мной явился лишь один инспектор и не стал сразу предъявлять мне обвинения, очевидно, означало, что они не верят в мою причастность к убийству Вернера. Я и не был к нему причастен, однако, если бы вдруг выяснилось, что я побывал на месте преступления, это не сулило бы мне ничего хорошего.

Инспектор вернулся с кофе. Он положил на стол между нами какую-то маленькую черную штуковину. Это было самое современное электронное записывающее устройство — ничего общего со старомодными громоздкими катушечными и кассетными магнитофонами. В каком-то смысле оно подействовало на меня успокаивающе. Будь на его месте обычный магнитофон с перематывающейся пленкой, впечатление было бы совершенно иное. Понимание того, что каждое твое слово автоматически регистрируется, оказывает далеко не благотворное влияние на нервную систему.

Вынув из кармана экземпляр «Что посеешь», Ким Венделев бросил его на стол.

— Ненавижу детективы, — начал он. — Меня бесит отсутствие реализма и масса клише. Обычно дело кончается тем, что я швыряю их в помойное ведро.

Я удивленно вскинул брови. С трудом верилось, что сидящий передо мной мальчишка был способен на такой эмоциональный взрыв, и я пришел к заключению, что он лжет. Это было сказано для того, чтобы посмотреть на мою реакцию. Урок номер один по технике ведения допроса. Я пожал плечами.

— У каждого свой вкус, — сказал я. — Разумеется, произведения детективного жанра особым реализмом не отличаются. Попытайся автор воссоздать реальное раскрытие какого-нибудь уголовного дела, это была бы скучнейшая книга на свете. Кому охота читать записи бесконечных телефонных переговоров, статьи уголовного кодекса и протоколы судебных заседаний?

— Однако на самом деле преступления именно так и раскрываются, — заметил инспектор.

— Но читателям-то не это нужно. Они жаждут напряженного действия и — клише. Да, конечно, в определенном смысле им хочется и реализма — в пределах того, что описываемые ситуации должны быть узнаваемы. Так к чему же обманывать их ожидания?

— Да, но как быть с фактами?

— Что ж… Оба мы прекрасно знаем, что, если в человека попадает пуля, его вовсе не отшвыривает на несколько метров по воздуху. Однако в бесчисленных фильмах-боевиках и романах-триллерах жертвы выстрелов вылетают из окон, проламывают перегородки и переваливаются через перила. Публика попросту ждет этого, и, если не оправдать ее ожидания, реакция будет негативной.

Ким Венделев, похоже, задумался над сказанным.

— Люди хотят быть обманутыми, — подытожил я.

— А никогда не возникало искушение проделать все это самому? — внезапно спросил он.

— Проделать что?

— Совершить идеальное убийство, — отозвался он. — Я имею в виду… ведь большую часть своей жизни ты выдумывал разные хитроумные способы умерщвления людей. Так вот… неужели у тебя никогда не возникает желания попробовать это самому? Доказать, что ты умнее всех?

Я покачал головой:

— Никогда.

— Даже когда ты читаешь в газете об убийстве, где преступника задерживают из-за какого-то совершенного им глупого промаха?

Я почувствовал зуд у корней волос и сделал над собой усилие, чтобы не почесаться. К чему он упомянул о газете? Это что, намек на убийство в Гиллелайе? Хочет показать, что усматривает связь того происшествия с убийством Вернера?

— Может, иногда меня и забавляет, насколько непредусмотрительно могут поступать совершившие убийство люди, однако мне никогда даже не приходило в голову самому попытаться это сделать.

— И ты никогда не старался поставить себя на место убийцы?

— Только с целью соблюдения формальной логики. Я осматриваю место преступления глазами убийцы, чтобы все там было тютелька в тютельку. Все вещи должны располагаться верно, предметы мебели стоять правильно по отношению друг к другу, вход и выход находиться там, где им и положено. — Я сделал паузу. — Ведь я же писатель, а не преступник.

Ким Венделев кивнул.

«Вот и наступил тот самый момент, — подумал я. — Теперь он вытащит газету с заголовками об убийстве в Гиллелайе, а рядом разложит посмертные снимки Моны Вайс, с которых она будет смотреть на меня своими голубыми глазами. Сейчас он начнет свою психическую атаку».

Вместо всего этого инспектор сделал протестующий жест.

— Да-да, конечно, просто я хотел побольше узнать о том, как ваш брат писатель работает, — сказал он. — Думаю, у нас в полиции многим невдомек, как вы умудряетесь выдумывать все эти ужасы и при этом не свихнуться. По ночам-то хоть удается спать спокойно?

— Без проблем, — соврал я.

Я прекрасно знал, что выгляжу сейчас так, будто провел без сна пару недель. Да и вообще спал я довольно плохо. Однако засыпать мне мешали не столько описываемые в книгах жуткие убийства, сколько собственные чувства, сопровождающие данные описания. Как правило, на помощь приходил алкоголь — я засыпал, и мне снились тревожные сны, из которых наутро в памяти оставались только тяжелые, грозные тучи.

— Вообще говоря, и сами убийства нынче — отнюдь не чета прежним, — сказал я. — Пришло ваше время, настала эпоха технарей. Со всеми этими анализами ДНК, мобильниками и расставленными повсюду камерами видеонаблюдения настоящей работы для сыщика почти не осталось. Когда я только начинал писать детективы, убийце было легко заметать следы преступления: он мог попросту сжечь труп или же удалить ему зубы и срезать кончики пальцев. Теперь всего этого недостаточно.

— Тебя это, похоже, расстраивает, — заметил Ким Венделев.

Я сделал нетерпеливый жест рукой:

— Просто я хочу сказать, что пропала всякая романтика.

— Романтика! — хмыкнул инспектор. — В убийстве нет ничего романтичного.

— Точно так же, как нет ничего увлекательного в анализе ДНК или в том, что все потенциальные жертвы разгуливают с мобильниками в карманах.

— И поэтому сам ты предпочитаешь не иметь мобильного телефона? — быстро спросил Ким Венделев.

Вопрос застал меня врасплох: я был смущен отчасти тем, что инспектор, оказывается, проверял, есть ли у меня мобильник, отчасти — из-за того, что, в общем-то, он был недалек от истины.

— Может быть, — ответил я. — Об этом я как-то не думал. Во всяком случае, мне уже надоело выдумывать предлог для того, почему у жертвы не было мобильника или почему он оказывается вне сети как раз в тот момент, когда убийца совершает нападение.

— А может, это только добавило бы остроты? — предположил инспектор. — Я имею в виду, если бы жертва связалась с кем-то как раз в момент убийства? — Он усмехнулся.

— Что ж, готов над этим подумать, — в свою очередь улыбнулся я.

Ким Венделев потер руки:

— Ну ладно, пожалуй, начнем. — Он надавил какую-то кнопку на лежащей между нами черной штуковине.

Допрос продолжался более часа. В отличие от вступительной беседы, теперь инспектора интересовали исключительно факты. Он спрашивал о моих взаимоотношениях с Вернером, о том, когда я в последний раз его видел и чем я занимался в момент убийства. У меня не было никакого алиби на остаток того вечера, когда мы с Вернером обедали, однако Венделева это, похоже, не насторожило. Он не спросил меня, существовали ли у убитого враги — наверняка ему все было прекрасно известно. Было заметно, что он неплохо знал Вернера, и у меня создалось впечатление, что, с точки зрения убитого, Ким Венделев являлся классическим образцом так называемого пай-мальчика. И наоборот, с точки зрения инспектора, Вернер был позорным пятном на мундире полиции, так что если Венделев и жаждал отыскать убийцу, то вовсе не по причине симпатии к жертве, а исключительно по долгу службы.

Об убийстве в Гиллелайе не было сказано ни слова, и я был признателен полицейским за их хороший литературный вкус, благодаря которому моих книг они, по-видимому, не читали.

В общем и целом, как мне показалось, допрос я выдержал с честью. Вопросы, связанные со смертью Вернера, носили такой характер, что я мог отвечать на них абсолютно откровенно, хотя в беседе было и несколько скользких моментов, связанных лично со мной. Я ведь оказался последним, кто видел Вернера живым. Кроме этого, разумеется, сам способ его убийства. Ким Венделев лишь слегка коснулся этих тем, дав понять, что еще не вполне готов их обсуждать, и быстро перешел к другим вопросам.

Когда мы прощались, мне пришлось пообещать, что я не буду пытаться покинуть страну — снова пресловутый штамп. Между тем я был убежден, что с Кимом Венделевом мы видимся не в последний раз.

Обратно в гостиницу я возвращался пешком в гордом одиночестве.

Фердинан стоял за стойкой администратора все с тем же унылым выражением лица. Все его движения казались непривычно медленными по сравнению с присущей ему энергичной манерой держаться. Увидев меня, он сокрушенно покачал головой:

— Это ужасно.

Я молча кивнул, соглашаясь.

— А полиция… они ведь шныряют по всему отелю, — расстроенным тоном продолжал он. — Что подумают постояльцы?

— Уверен, они не винят тебя за это, — успокоил его я.

— Возможно… но будут ли они теперь чувствовать себя здесь в безопасности?

Я положил руку ему на плечо и легонько встряхнул:

— Они обязательно его поймают. А ты потом сможешь всем об этом рассказывать.

Фердинан поднял на меня благодарный взгляд.

— Подумать только, а что, если бы этот номер я сдал тебе — сказал он. — Ведь на месте этого бедолаги мог оказаться ты.

— Не думаю, — решительно возразил я. — Скорее это похоже на убийство из мести.

— Как в твоей книге?

— Абсолютно верно, как в книге.

28

Пресса оказала «Внутренним демонам» не самый теплый прием, однако показатели продаж говорили сами за себя: у читателей книга имела несомненный успех.

Финн Гельф был на седьмом небе от счастья. Если за счет «Внешних демонов» издательству удалось приобрести новое помещение на Старомонетной улице, то «Внутренние демоны» гарантировали ему стабильность и процветание, по крайней мере на ближайшие несколько лет. За счет прибыли Финну даже удалось потратить кругленькую сумму на личные нужды и купить виллу в Испании, а также поменять свой старенький «фиат» на новый «BMW».

Сам я тоже был рад. Прежде всего тому, что сохранил в себе нечто, способное привлечь читателя. Кроме того, я был благодарен Финну Гельфу, что последовал его совету и предпочел работе над «Приглашаем в наш клуб» гораздо более прибыльный проект, которым стал роман «Внутренние демоны».

Заново началась вся эта канитель с интервью, раздачей автографов и бесчисленными ток-шоу, так что после выхода книги я на протяжении практически трех недель почти не бывал дома. У Лины все еще продолжался послеродовой отпуск. Ей пришлось в одиночку управляться с девочками, и она была слишком занята этим, чтобы участвовать в каких-то моих мероприятиях. Времени у нее не хватало ни на что, поэтому Лина сумела прочитать роман лишь спустя два месяца после его появления.

Когда жена наконец прочла «Внутренних демонов», она от меня ушла.

Главный герой романа, ставший впоследствии убийцей, Ральф Синдаль, появляется на свет при трагических обстоятельствах. Его мать, работающая в Африке по линии Красного Креста, ждет ребенка от своего коллеги, однако незадолго до родов ее похищает некое африканское племя. Находящуюся на последнем месяце беременности женщину насилуют, после чего производят кесарево сечение с помощью мачете. Родившегося мальчика впоследствии не раз перепродают или похищают. Он попадает в самые разные племена, терпит голод и лишения, пока в конце концов его не покупает богатая бездетная семья белых фермеров. Тем не менее на этом страдания несчастного ребенка не заканчиваются. Глава семейства оказывается настоящим садистом, издевающимся не только над своими работниками, вынужденными жить и трудиться в поистине рабских условиях, но и над женой, а позже и над очередной жертвой — маленьким Ральфом. Всю свою обиду и ненависть мальчик вымещает на несчастных рабочих, которые не смеют ни дать ему отпор, ни рассказать об этом хозяину. С годами он становится все более жестоким и неуправляемым. В возрасте четырнадцати лет он убивает отца, который пытается удержать его от изнасилования беременной чернокожей девушки. После этого Ральф решает бежать, но предварительно переворачивает весь дом в поисках денег. Случайно он находит документ, в котором описана мрачная история его рождения, а также содержится ключ к разгадке того, кто его настоящие родители. Прихватив документ, он отправляется в Данию, где находит родного отца, Клауса, который оставляет его в своем доме. Вскоре, однако, Клаус понимает, что у парня серьезные проблемы с психикой, и через несколько месяцев он вынужден передать Ральфа под опеку социальных органов. Жестокий, не ведающий чувства страха и жалости парень оказывается в уголовной среде, где быстро делает головокружительную карьеру. Денег у него теперь больше, чем он в состоянии потратить. Однако его интересуют не деньги, а власть. Он одержим идеей, что секрет его превосходства над обычными людьми кроется в жутких обстоятельствах его рождения. Он решает создать целую армию маленьких монстров по своему собственному образу и подобию, для чего похищает беременных женщин и подвергает их страшным пыткам до самого момента родов, а затем умерщвляет. Младенцев Ральф сдает в больницы и детские дома, убежденный в том, что является своего рода их «психологическим» отцом и между ними сохраняется нерушимая связь вследствие обстоятельств их появления на свет. Он уверен, что дети будут обладать той же силой, которая присутствует в нем самом, благодаря чему со временем станут правителями мира. В конце концов Ральф гибнет: одной из похищенных им рожениц удается сохранить недюжинное присутствие духа. Она усыпляет бдительность своего мучителя, после чего освобождается и убивает его ударом кузнечного молота.

Однако «его дети» все еще живы…

Знаю, сюжет не блистал оригинальностью, однако всегда найдется кто-то, кто не читал и не смотрел «Мальчиков из Бразилии».[42] Им такие вещи кажутся достаточно крутыми. Тем не менее большинство критиков сходилось во мнении, что «Внутренние демоны» — это моя очередная циничная попытка сыграть на страстях читательской аудитории — желании испытать ужас и праведный гнев.

Меня снова объявили «мистером Кошмаром», а «Внутренних демонов» — вредной и опасной книгой, от чтения которой лучше воздерживаться, что, естественно, моментально привело к росту показателей продаж. Многие библиотекари, считая своей святой обязанностью быть строгими блюстителями морали, отказывались выдавать книгу читателям моложе восемнадцати лет. В результате тинейджеры стали красть роман с полок библиотек и тайком смаковать наиболее кровавые сцены. Среди юнцов книга, равно как и мое творчество вообще, стали предметами культа. В одной из школ Ольборга[43] преподаватели раскрыли тайную организацию учеников под названием «Клуб поэтов смерти», члены которой тщательно выискивали и читали на своих собраниях вслух наиболее живописные описания пыток, содержащиеся в различных литературных произведениях. Оба моих романа о демонах являлись для них чуть ли не библией. На их основе они писали наброски разного рода сюжетов, которые были вполне достойны стать полицейскими отчетами, благодаря точности в передаче отдельных деталей. Родители, разумеется, были шокированы, школьные власти — в бешенстве, а радикальные правые политики в один голос заговорили о запретах, цензуре или же, как минимум, о введении возрастных ограничений рекомендательного характера на чтение отдельных категорий книг, подобно просмотру кинофильмов. Множество моих коллег-писателей объявило моим произведениям самую настоящую войну. Они утверждали, что мои книги не имеют ничего общего с литературой, и намекали, что потраченная на них бумага нашла бы себе гораздо лучшее применение где-нибудь в туалете.

А продажи все росли и росли.

Мне стали поступать угрозы по телефону. Злобные голоса величали меня последней тварью и описывали, как именно разделаются со мной, причем с такими красочными подробностями, которые мне самому даже и не снились. Мы засекретили свой номер телефона, что отчасти помогло, однако письма продолжали приходить целыми пачками. Когда я засекретил и адрес, «фанатскую почту» стали пересылать на адрес издательства. Каждую неделю меня там поджидал огромный мешок читательской корреспонденции. Поначалу я открывал и читал все письма, в том числе и ругательные, однако со временем я научился визуально узнавать те, где содержались наиболее яростные нападки, — почерк на конверте, казалось, сам источал злобу.

Тем не менее у меня все еще были и ярые приверженцы, присылавшие по почте свои благодарности. Отнюдь не каждый решился бы публично признаться, что читал мои книги и они ему понравились, однако приходившие письма свидетельствовали об обратном. Многие признавались, что чтение романов произвело на них неизгладимое впечатление, причем не только из-за сцен насилия и ужасов, но и из-за созданных мной образов персонажей. Упоминали они и о присутствии в моих романах красочных описаний и ярких, живописных картин, тронувших их в большей степени, нежели что-либо подобное за много лет.

Между этими диаметрально противоположными группами писем располагалась третья, которая больше всего меня беспокоила. Это были признания ненормальных. Первые строки напоминали письма фанатов, однако вскоре они приобретали гораздо более тревожную направленность. Авторов интересовали специфические детали отдельных сцен, то, каким образом мне удалось в тонкостях изучить эффект, достигаемый с помощью того или иного орудия убийства. Иногда они указывали на мои ошибки в описании реакции тела человека на определенного рода физическое воздействие. Некоторые писали, что лично пытались проиграть различные эпизоды романов, и либо хвалили меня за точность и наблюдательность, либо указывали на ошибки и несоответствия — к примеру, неправильное расположение трупа или неверную позу. Были и такие, кто признавался, что использовал сцены из книг в своих ролевых сексуальных играх. Случалось, они благодарили меня за полученное ими наслаждение, а один читатель в качестве подтверждения даже прислал подборку фотографий.

Несмотря на такое пристальное внимание к своей персоне, никаких проблем с появлением на улице у меня не было. Разумеется, люди меня узнавали, однако они редко пытались вступить в прямой контакт. Может, боялись, что стоит им приблизиться, как я превращусь в одного из описанных мной монстров. Те же, кто все же решался заговорить, как правило, просто просили автограф. Одна женщина рассказала мне, что, прочтя «Внутренних демонов», совсем лишилась сна, другая, обливающаяся потом беременная особа, — что вынуждена была прервать чтение до тех пор, пока благополучно не разрешится от бремени.

Создавалось впечатление, что у каждого есть свое собственное мнение по поводу моей последней книги вне зависимости от того, прочел он ее или нет. Тем не менее многие все же роман купили и прочли.

Лина была исключением.

По прошествии месяца это стало меня слегка раздражать. Разумеется, пока я таскался по всем этим интервью и приемам, она занималась детьми, однако при этом, на мой взгляд, жена могла бы выказывать чуть больше интереса к моей работе. Я попенял ей на это, однако минул еще целый месяц, прежде чем она решилась.

Лучше бы я никогда даже не заикался о том, чтобы она взялась за «Внутренних демонов».

Она начала читать роман, когда я был в Германии. В поездке меня сопровождал Финн. Нам нужно было встретиться с немецким переводчиком книги, а также уладить кое-какие дела в связи с заключением контракта с берлинским издательством. В первый день вечером я позвонил из отеля домой, Лина как раз приступила к чтению. Она заметила, что книга чересчур кровавая. Мы немного поговорили о девочках, я рассказал ей о директоре немецкого издательства, который оказался фанатом виски и пытался наглядно продемонстрировать нам это за обедом. На следующий день трубку никто не взял, а в третий вечер сработал автоответчик.

Я был скорее удивлен, нежели обеспокоен. Видимо, оставшись одна с детьми, Лина решила на эти дни перебраться к отцу, подумал я.

Когда я наконец вернулся, изрядно измученный тремя днями бесед на литературные темы и обильными возлияниями виски, дома не оказалось никого. На кухонном столике лежал экземпляр «Внутренних демонов».

Из него торчала записка.

Все кончено.

Сомневаюсь, что впредь смогу позволить тебе общаться с дочками.

Лина.

Я перечитал эту записку, вероятно, раз сто, причем никак не мог отделаться от чувства, что сейчас все закончится и они вернутся. Немецкий издатель подарил мне бутылку тридцатисемилетнего «Хайленд парк» для употребления по особому поводу, однако в тот вечер она была откупорена, и, когда я проснулся на следующее утро, в ней едва ли оставалась четверть содержимого. Я не стал сразу же звонить Лине, хотя и подозревал, что она у своего отца на Амагере. Догадывался, что это бесполезно. Прежде чем связаться с ней, мне нужно было самому собраться с мыслями, выработать стратегию поведения. Но поскольку в течение ночи я так и не сумел составить подходящего плана, то утром, выпив чашку крепчайшего кофе, набрал номер отца Лины.

Я ожидал, что Лина откажется брать трубку и говорить со мной, однако спустя минуту она подошла к телефону. Голос у нее был очень спокойный и ровный. Жена сказала, что отныне не чувствует себя в безопасности в моем присутствии и никогда впредь не оставит детей наедине со мной. Когда я заметил, что это ведь и мои дети, в ее тоне появились жесткие нотки. Она заявила, что боится, как бы в ее отсутствие я не причинил им вреда.

Я сделал самое неумное из всего того, что только мог сделать, — вышел из себя. Я кричал на нее по телефону, говорил глупости, в чем потом не раз раскаивался. Я чувствовал себя несправедливо обиженным. Ведь все это я писал исключительно ради них. Именно для того, чтобы у них был дом в «Картофельных рядах» и дача в Рогелайе, я и постарался выжать из своей новой книги максимум возможного.

На протяжении всей моей безобразной вспышки ярости Лина молчала. Когда поток выкрикиваемых мной оправданий и обвинений наконец иссяк, она коротко предупредила, чтобы я ждал известий от ее адвоката по вопросу расторжения нашего брака. Я был не в силах ответить ни слова, чувствуя себя полностью опустошенным после своей гневной речи, а кроме того, чувствовал, что все сказанное и сделанное мной вселяло в нее еще большую уверенность в необходимости развода. В конце нашего разговора я стал умолять ее дать мне, по крайней мере, поговорить с Ироникой. Какое-то мгновение Лина помедлила, что породило во мне робкую надежду, однако потом последовал категорический отказ, после чего она повесила трубку.

В последующие дни я пытался поочередно заручиться поддержкой со стороны Бьярне, Анны и членов семейства Лины, однако все, как один, говорили, что на этот раз я перешел допустимую черту и они не могут, да и не хотят мне помогать.

Когда через несколько дней пришло письмо от адвоката, до меня стала доходить вся серьезность ситуации. Все это время я был убежден, что сумею уболтать Лину, она меня простит и через несколько дней или, в крайнем случае, недель вернется обратно, однако формальный тон юриста и сухая констатация им фактов подействовали на меня как лобовой удар товарного поезда.

Лина хотела, чтобы родительские права принадлежали исключительно ей, а также требовала запрета на мои встречи с детьми. Адвокат ссылался на то, что я сам предоставил убедительные доводы в пользу этого, ибо обе мои книги — «Внешние демоны» и «Внутренние демоны» — наглядным образом демонстрируют наличие у меня мыслей по поводу пыток и убийства как в отношении самой Лины, так и в отношении дочерей. В качестве документального подтверждения он собирался привести злосчастное интервью с Линдой Вильбьерг, а также показания свидетелей в связи с полученным Ироникой ранением бедра.

Только тут до меня дошло, что битва проиграна. Собственно говоря, не будет никакого судебного разбирательства, никакой борьбы за детей, ибо у меня нет ни единого шанса. Мне оставалось лишь одно — нанять себе адвоката, чтобы он уладил необходимые формальности. Я не мог позволить вовлечь моих дочерей в длительный скандал, который все равно окончится моим поражением. Это лишь все усугубит. Может, со временем мне и удастся получить разрешение видеться с ними, однако в тот момент я был положен на обе лопатки.

Из-за своего тогдашнего подавленного состояния и полного равнодушия к собственной персоне я проявил большую, чем это было необходимо, щедрость. Права на дом в «Картофельных рядах» я безвозмездно уступал Лине, а девочкам конечно же обязался выплачивать алименты до достижения ими совершеннолетия. Себе я оставил летний домик, однако поначалу переехал не туда, а к Бьярне и Анне, в квартиру, где некогда располагалась наша старая добрая «Скриптория». Хозяева отнеслись ко мне с пониманием, однако избегали бесед по поводу нашего разрыва. Я подозревал, что в нашем семейном конфликте они на стороне Лины, поэтому и сам старался не затрагивать эту тему.

Вместо этого я сделал вид, будто Лина для меня больше ничего не значит, и с такой силой окунулся в холостяцкую жизнь, что это чуть было меня не доконало.

29

Фредериксберг окутали вечерние сумерки. На улице было холодно. Преодолевая несколько десятков метров от такси до входа в Форум, я отчаянно кутался в куртку. Предъявив свой пропуск, я вошел внутрь.

Торжественный обед должен был происходить в помещении большой столовой, расположенной как раз напротив входа. Чтобы попасть туда, надо было пересечь зал. Столики уже были накрыты, свечи зажжены, однако, насколько мне было видно, большинство приглашенных все еще отсутствовали. Разумеется, последними ожидались писатели — прийти раньше им не позволял снобизм, а совсем проигнорировать обед — жадность. Кроме них должны были собраться те, кто брал интервью: в основном, представители прессы, а также редакторы различных издательств, издатели и устроители выставки-ярмарки. Самому мне до сих пор еще не доводилось посещать подобные мероприятия. Тем не менее я понимал, что целью сегодняшнего обеда является дать возможность участникам ярмарки, утомленным двумя напряженными днями работы, слегка выпустить пар и получить заряд бодрости в преддверии последнего воскресенья.

Я же думал лишь об одном: мне необходимо любым способом отыскать Линду Вильбьерг.

Войдя в столовую, я кивком приветствовал тех, кто уже успел подойти. Их было всего человек двадцать. Поскольку ни с кем из собравшихся я не был знаком, то сразу же, не вступая в беседы, проследовал к бару. Пиво еще не наливали, поэтому мне пришлось в качестве аперитива довольствоваться белым вином, бокалы с которым стояли на стойке. Первый я осушил залпом и, взяв второй, присел у стойки так, чтобы иметь возможность наблюдать за входом.

Наконец начали прибывать остальные приглашенные. Одни вереницей потянулись к столовой от стендов, другие, пришедшие с улицы, завидев цель, уверенным шагом пересекали зал. Вскоре народу набралось столько, что я уже не мог видеть всех приходящих. Для лучшего обзора я встал, заодно прихватив себе еще бокальчик вина.

Постепенно среди гостей стали попадаться и знакомые мне лица. Отделаться простым приветственным кивком уже не удавалось — приходилось вступать в разговор. Хотя со многими мы не виделись по нескольку лет, разговаривать нам по большому счету было не о чем, так что беседы, как правило, сводились к паре неловких фраз, после чего кто-то один, найдя благовидный предлог, извинялся и следовал дальше.

Я старался все время двигаться — это был лучший способ уйти от болтовни — и потому слышал лишь обрывки разговоров окружавших меня людей. По большей части они сводились к одному — книгам и книгоиздательству, хотя почти все собравшиеся на протяжении сегодняшнего дня ни о чем другом практически не говорили.

— Франк?! — внезапно раздалось у меня за спиной. — Какого черта ты тут делаешь? — Это был Финн. В его взгляде ясно читалось недоумение. — Ты — последний, кого я ожидал здесь встретить.

Я начал прокладывать себе дорогу к стойке бара. Финн неотступно следовал за мной по пятам.

— Да-да, — рассеянно сказал я и подхватил наконец очередной бокал. — Сколь,[44] Финн!

— Сколь, Франк! — откликнулся Финн и сделал глоток вина. — А я-то думал, ты ловишь преступника. — Он расхохотался. — Здорово ты меня разыграл!

Я не стал его разубеждать и просто пожал плечами:

— Ну ты же меня знаешь.

Финн продолжал улыбаться:

— Признаться, Франк, я рад, что ты здесь. Думаю, тебе стоит немного развеяться, побыть на людях. Почудить с собратьями по перу, повидать старых друзей и так далее.

Я кивнул и допил свое вино.

Не зная, что еще сказать, Финн ткнул пальцем куда-то мне за спину:

— Наш столик вон там, в углу. Надумаешь — подходи.

Я пробормотал нечто неразборчивое, что с равным успехом могло обозначать как согласие, так и отказ, однако Финна, по всей видимости, это вполне устроило. С довольным видом он отправился в том направлении.

Никаких фиксированных мест за столиками устроителями обеда предусмотрено не было, так что все рассаживались, как хотели. Обычно владельцы и работники издательств старались держаться поблизости от «своих» писателей, заботясь, с одной стороны, о том, чтобы они ни в чем не испытывали недостатка, а с другой — чтобы не дать шанса конкурентам их переманить. Самих их между тем это ставило в весьма трудное положение, ибо они были совсем не прочь заполучить для своих издательств новых писателей. Мне думается, что, стараясь объять необъятное, бедняги не успевали даже поесть толком.

Наконец я добрался до пива. Не став присаживаться у стойки, я взял бокал и начал осматривать зал, однако число собравшихся перевалило уже, по-видимому, за три сотни, так что момент был упущен.

Главный распорядитель выставки-ярмарки — лысый коротышка с усиками в довольно тесном костюме — взгромоздился на стул и приветствовал всех собравшихся. Затем он разразился длинной речью, в которой превознес до небес присутствующих, не забыв воздать почести самой литературе. По лицам окружающих я видел, что всем гораздо больше по душе было бы заняться едой и выпивкой, нежели выслушивать эту высокопарную чушь. Однако все — в том числе и стоящие здесь же со сложенными за спиной руками официанты в форме — вынуждены были запастись терпением и дождаться конца речи.

Я с огромным удивлением отметил, что тоже совсем не прочь поесть. Я постарался припомнить события сегодняшнего дня, и оказалось, что с самого завтрака во рту у меня не было маковой росинки — разумеется, если не считать алкоголя.

Поэтому, когда наконец распорядитель закончил вещать и дал отмашку, я столь же рьяно ринулся к буфету, как и все остальные. Наполнив свою тарелку, я начал озираться в поисках свободного места. Предложение Финна меня не привлекало: не хотелось разговаривать ни с ним, ни с кем-либо еще из издательства.

Я подсел за столик к группе молодых людей — по всей видимости, начинающих продавцов книжной продукции, — которые не мешали мне спокойно вкушать пищу. Сами они в основном отдавали предпочтение выпивке, параллельно обмениваясь шутками и анекдотами, под аккомпанемент которых я в скором времени опустошил тарелку. Голод стих, однако я чувствовал, что должен съесть что-нибудь еще, чтобы уравновесить количество выпитого мной сегодня алкоголя.

Снова вернувшись к буфету, я решил запастись горячим: мясом и картофелем — и так увлекся этим, что сперва даже не почувствовал окутавшего меня облака сладковатого аромата духов.

— Так что, стало быть, в следующей книжке обо мне напишешь?

30

Отвернувшись от буфетной стойки, я столкнулся нос к носу с Линдой Вильбьерг. В руке у нее тоже была тарелка, на губах играла легкая усмешка. Длинное черное платье с узкими бретельками сидело на ее стройной фигуре как влитое, материя так туго обтягивала соблазнительную грудь, будто она была естественной деталью наряда. За время, прошедшее с момента нашего интервью, она успела завить свои черные волосы, а пурпурно-красные губы блестели так, что по яркости могли составить конкуренцию соответствующему сигналу светофора. По ее глазам было видно, что совсем недавно она пользовалась своей «волшебной пудрой».

Разом позабыв обо всем, что хотел сказать Линде, я с восхищением разглядывал ее.

— Я имею в виду, что оставленное тобой сообщение касается очередной книги, не так ли? — Кокетливо взмахнув длинными ресницами, она улыбнулась. — Да-а, между нами говоря, тебе бы стоило проводить чуть более четкую грань между работой и реальной жизнью. — Она весело рассмеялась.

Я не нашелся, что ей ответить, и молча пожал плечами.

Линда Вильбьерг между тем сделала шаг вперед и, приблизившись ко мне вплотную, с деланым испугом огляделась по сторонам:

— А что, может, действительно, так и есть? Мне и впрямь угрожает опасность? — Она фыркнула. — А ты, стало быть, герой, спасающий меня от гнусных преступников?

Я решил ей подыграть.

— С этим не стоит шутить, фрёкен, — сказал я, изо всех сил имитируя манеру полицейского инспектора. По-видимому, на это меня подвигло недавнее общение с представителем органов охраны порядка. — Ваши жизнь и честь на самом деле в опасности, и я — единственный, кто в состоянии их сберечь.

— Ах! — воскликнула Линда Вильбьерг. — Неужели это правда, мистер?..

— Пинкертон. Нат Пинкертон — к вашим услугам. — Я собрался было отвесить поклон, но вовремя удержался, едва не вывалив на пол содержимое тарелки.

— О-о… сам великий Нат Пинкертон?! Чему обязана столь высокой честью?

— Что вы, фрёкен, напротив, это я счастлив служить вам.

— И в чем же конкретно вы видите свою задачу?

— К сожалению, я буду вынужден следить за вами весь остаток вечера.

— С близкого расстояния?

— С очень близкого.

— Что ж, мистер Пинкертон, похоже, я попала в неплохие руки.

— Обещаю, фрёкен, вы не пожалеете об этом.

Линда Вильбьерг ухмыльнулась. Я последовал ее примеру.

Не знаю, как мне удалось выдавить эту ухмылку и откуда у меня взялись нужные слова, однако я понимал, что поступаю верно. Решись я выложить ей все прямо сейчас, у буфета, последствия могли оказаться самыми непредсказуемыми, ведь мы оба уже были на взводе. Единственной альтернативой этому было ни на шаг не отходить от нее. Что в данном случае являлось не просто галантным жестом и попыткой защитить ее от убийцы. Должен честно признать, что один только вид ее черного платья и алых губ поверг меня в сильнейшее сексуальное возбуждение.

В свою очередь до сих пор не могу понять, что привлекательного она нашла во мне тем вечером. Я пил уже на протяжении нескольких дней и не менял одежду с момента нашего с ней вчерашнего интервью. Могу предположить лишь одно — ее «волшебная пудра» уже настолько действовала, что на мой внешний вид ей было решительно наплевать. Вероятно, в тот момент от меня ей нужно было нечто другое — то, чего ее тело требовало так же настойчиво, как похмельный организм требует рассола.

Большую часть вечера мы продолжали разыгрывать наш спектакль. Думаю, обоим хотелось хоть на время зарыть топор войны в землю. Полностью отдаваясь своей невинной фантазии, мы флиртовали посредством слов, взглядов и легких прикосновений, и в итоге обоим стало ясно, что вопрос состоит лишь в том, где и когда мы дадим наконец волю своим телам.

Несмотря на то что я продолжал пить, а она, в свою очередь, также пару раз отлучалась попудрить носик своей «волшебной пудрой», я все же контролировал себя настолько, что не стал пытаться немедленно затащить ее в один из закутков ярмарки и трахнуть прямо здесь, на полу, среди разбросанных вокруг книжек. Я сдерживал себя, ибо это был мой единственный шанс ее защитить. Кроме того, мне отчаянно хотелось продлить блаженное чувство легкой влюбленности, которое я испытывал, ощущая в непосредственной близости от себя тепло женского тела.

Где-то около полуночи, изрядно пьяные и изнывающие от страсти, мы взяли такси и отправились домой к Линде. Я был чрезвычайно доволен собой. Хоть я и не рассказал ей о том, что ее жизнь действительно подвергается опасности, мое присутствие должно было наверняка отпугнуть убийцу. Фактически, я считал себя чуть ли не ее спасителем и был столь самоуверен, что решил, будто вполне могу совместить эту роль с получением удовольствия. «В конце концов, я это заслужил», — убеждал я себя, сидя на заднем сиденье такси и поддаваясь ее настойчивым ласкам. В какой-то момент я заметил, что водитель наблюдает за нами в зеркальце заднего вида, однако сразу же перестал обращать на это внимание.

Мы продолжали разыгрывать наш маленький спектакль. Она изображала невинную клиентку, я — крутого детектива, который призван ее защищать и всячески заботиться о ее благополучии. А для этого, как решительно заявил я, совершенно необходим тщательный личный досмотр: во-первых, нужно убедиться, что с ней действительно все в порядке, во-вторых, проверить возможность наличия на ней тайно установленных микрофонов и другого электронного оборудования.

Весело фыркнув, Линда поддержала мою фантазию. Какие именно части ее тела требуют особо пристального моего внимания? Есть ли у меня специальные приспособления, с помощью которых я мог бы обследовать все укромные уголки? Разумеется, отвечал я, и в подтверждение своих слов продемонстрировал наиболее эффективный способ осмотра ее ротовой полости с помощью собственного языка. Пока мы страстно целовались, она не преминула обследовать на ощупь все мои прочие инструменты и, по-видимому, осталась приятно удивлена тем, что ей удалось нащупать сквозь ткань брюк. Признаться, я и сам был удивлен. Несмотря на то что я весь день пил, брюки оттопырились, как у тинейджера.

Мы были так поглощены друг другом, что я едва не забыл расплатиться с таксистом, когда мы спустя некоторое время прибыли к дому Линды Вильбьерг — уютной двухэтажной вилле, расположенной в Вальбю. Выгрузившись из такси, мы устремились к дверям дома. Линда полезла в сумку в поисках ключей, я же не удержался и стал гладить ее ягодицы. Они были маленькими и упругими на ощупь, как два мячика. Ласково шепча ей что-то на ухо, я сжал их и начал осторожно ласкать.

Наконец Линде удалось открыть дверь, и мы ввалились в прихожую. Не зажигая света, она отшвырнула сумочку, обернулась и обняла меня. Мы снова стали целоваться. Запинающимся голосом я предложил ей снять одежду на предмет обнаружения пресловутых микрофонов.

Линда Вильбьерг медленно отступила на шаг назад. Лунный свет, проникающий сквозь маленькое окошечко над дверью, освещал ее фигуру по пояс. Качнувшись на каблуках, она, одну за другой, сняла туфли и завела руки за голову. Тонкие бретельки упали, и черное платье на манер змеиной кожи скользнуло вниз, обнажая белоснежное стройное тело. Ее грудь вздымалась и опадала в такт дыханию, отвердевшие соски, смотревшие прямо на меня, призывно покачивались. Руки Линда так и не опустила, спина ее упруго прогнулась. Эта поза была чертовски соблазнительная и волнующая. Нежная кожа на животе покрылась мурашками, коротко подстриженная прямоугольная полоска черных волос, начинавшаяся на бугорке Венеры, исчезала между стройными бедрами.

Продолжая нашу игру, Линда поинтересовалась, вижу ли я что-нибудь. Я отвечал, что на первый взгляд все выглядит очень, очень неплохо, однако на всякий случай мне необходимо произвести мануальный осмотр. Приблизившись, я, к глубокому сожалению, заслонил ее божественно красивую фигуру от света луны. Линда обвила руками мою шею, однако я снова завел их ей за голову. Издав короткий смешок, она взялась за крючки вешалки, расположенные как раз позади нее, и подалась ко мне. Я начал целовать ее соски, и смешок сменился легким вздохом, за которым последовал тихий стон. Я нежно гладил ее руки, грудь и живот. Принимая мои ласки, она извивалась от наслаждения, ее кожа покрылась мурашками. Когда моя рука скользнула ей между ног, Линда громко застонала и вздрогнула всем телом. Там было горячо и влажно.

Я шепнул, что, кажется, нашел нечто, она что-то утвердительно пробормотала в ответ. Я сделал шаг назад, и ее тело вновь озарил отблеск луны. Линда стояла с закрытыми глазами, немного поеживаясь, как будто ее щекотал лунный свет. Продолжить свой осмотр я намеревался с помощью специального инструмента, на что клиентка дала свое согласие коротким вздохом. Быстро стянув с себя одежду, я побросал все в одну кучу на пол. Мой инструмент был в полной боевой готовности, кровь неистово бурлила. Когда я взял ее за бедра и развернул спиной к себе, мои руки подрагивали. Прогнувшись, она подалась ко мне и немного раздвинула ноги. Положив ладони ей на ягодицы, я слегка присел и медленно, одним движением вошел в нее.

Количество слов достигло критической массы. Теперь я не смог бы остановиться, даже если бы захотел, а ощутимая тяжесть рукописи заставляет меня спать все меньше и меньше.

Когда же я наконец засыпаю, мне снится, что я бегу — не убегаю от чего-то, а, наоборот, бегу к каким-то приоткрытым дверям или воротам. Как бы быстро я ни двигался, они закрываются как раз в тот момент, когда я достигаю их, и я просыпаюсь на мокрой от пота простыне в тишине, которая наступает после громкого крика. Я долго лежу, вслушиваясь в эту тишину, не в состоянии снова уснуть.

Это изматывает меня. Я пишу в каком-то полусне. Иногда я не помню фразы, в конце которой только что поставил точку, а подчас не узнаю тонов, в которые она окрашена. Это доказывает, что задуманный мной проект успешно реализуется: существовавший во мне некий внутренний фильтр исчез, слова льются единым вольным потоком, не проверяемые ни гордостью, ни тщеславием, как будто пишет их кто-то другой. Внутри меня существует нечто, что заставляет меня делать паузы и снова начинать работать.

Я чувствую, что теперь вполне готов сделать последнее усилие, то самое, по-настоящему трудное.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

31

Иногда, когда просыпаешься, сразу понимаешь — произошло что-то нехорошее. У меня самого не раз возникало такое чувство, особенно на первых порах, когда я решил целиком и полностью посвятить себя ремеслу писателя. Я поднимался с твердой уверенностью, что опоздал на работу, и лишь потом вспоминал, что отныне сам могу распоряжаться своим временем и, если хочется, поспать подольше. Это явственное ощущение беды бывает таким сильным, что в те несколько минут, пока ты еще не осознал, какой сегодня день и каковы твои планы, любая мелочь может повергнуть тебя в настоящую панику.

Проснувшись в постели Линды Вильбьерг, я моментально ощутил: случилось нечто такое, чего быть не должно. Надо сказать, что спал я крепко, как убитый, но это неудивительно. Ведь за последние пару дней я почти не сомкнул глаз, да и физическое напряжение, сопутствовавшее событиям сегодняшней бурной ночи, давало о себе знать. Во всяком случае, все тело ныло. Мы занимались сексом как дикие звери. По всему дому и во всех мыслимых и немыслимых позах. Хоть страсть и била во мне через край, все же некоторое время — казалось, долгие часы — мне удавалось как-то сдерживаться, и, лишь когда мы наконец оказались в кровати, я целиком и полностью отдал себя во власть необузданных фантазий Линды и позволил ей довести нас обоих до оргазма. Вероятно, сразу же после этого я и уснул — по крайней мере, больше я ничего не помню.

Тем не менее вовсе не физическая усталость и не непривычная обстановка лежали в основе возникшего у меня странного чувства. Нет, причиной здесь было нечто иное, однако, что́ именно, я понять не мог.

Я осмотрелся по сторонам. Спальня была выдержана в белых тонах и сейчас, в тусклых отблесках света, проникающих сюда сквозь упершиеся в мрачное небо мансардные окна, выглядела довольно унылой и холодной. Линды рядом со мной не было. В воздухе пахло сексом и по́том, как после какой-то пьяной оргии. С кровати мне была видна открытая дверь, за которой начиналась галерея с лестницей, ведущей на первый этаж. На какое-то мгновение в моем сознании всплыли картины того, как мы, поднимаясь сюда, совокуплялись, меняя позы, чуть ни на каждой ступеньке.

Я тряхнул головой и моментально пожалел об этом: в затылке разом вспыхнула резкая боль, как будто по нему ударили кузнечным молотом. В горле у меня пересохло, из живота то и дело доносилось громкое урчание.

Медленно и осторожно я приподнялся и сел. Когда я сделал попытку встать, ноги мои задрожали и мне пришлось выждать несколько секунд, пока головокружение пройдет. С превеликим трудом я доковылял до двери и вышел на лестницу. По всей ее длине на стене были развешаны маленькие литографии. Придерживаясь за перила, я побрел вниз. Было видно, что литографии соединены общим сюжетом, однако каким именно — я понял, лишь добравшись до последних ступенек. Это были сцены из «Божественной комедии».

Открытие заставило меня усмехнуться. Затем я повернул голову.

Представшее моим глазам зрелище заставило меня с криком отпрянуть назад.

На балясинах галереи в веревочной петле, затянутой на шее, висела Линда Вильбьерг.

Мертвые глаза Линды были широко распахнуты от ужаса, как будто перед смертью они созерцали нечто невероятное — дикое и страшное. От самой шеи все ее стройное белое тело было измазано запекшейся кровью. Вероятно, ее струйки стекали между грудей Линды и достигали самого низа живота, который представлял собой пугающее зрелище — одну сплошную рану, ибо ей был с силой заткнут какой-то крупный предмет во влагалище.

Приглядевшись, я увидел, что это книга.

Я отвел взгляд и уставился в белую стену. Меня трясло — пришлось даже присесть на ступеньку лестницы, чтобы не упасть. Сделав несколько глубоких вдохов и выдохов, я попытался снова взять себя в руки.

Спустя пару минут я медленно и осторожно повернул голову.

Обнаженное тело повешенной Линды Вильбьерг никуда не исчезло. Под ним расплывалась большая лужа крови. Кровь была темной, почти черной, блестящей, маслянистой и напоминала нефть. Рядом валялся опрокинутый стул. Вокруг тела на полу были видны отпечатки ног — целая масса кровавых следов, как будто кто-то исполнял под телом повешенной какой-то замысловатый танец.

Сердце у меня в груди готово было выпрыгнуть наружу, к горлу подкатила тошнота. Я согнулся в три погибели, встал на четвереньки, и меня стошнило прямо на пол у самой лестницы. Рвотные позывы следовали один за другим с такой силой, будто это были удары в живот, и продолжались даже после того, как желудок мой опустел. На смену рвоте пришли икота и рыдания. Горло у меня перехватило, я с трудом дышал, при этом громко всхлипывая, как ребенок.

Все так же, на четвереньках я добрался до лужи крови и, встав на колени, посмотрел на труп Линды.

Даже не прикасаясь к ней, я понял, что она уже остыла. Цвет кожи и застывшая поза говорили о том, что горячее тело, столь щедро дарившее мне наслаждение сегодняшней ночью, теперь представляет собой лишь кусок мертвого мяса. Ноги Линды находились примерно в полуметре от пола. Я все же протянул руку и взялся за одну из них. Она была такой ледяной, что я едва не отпрянул, однако сумел сдержаться. Ногти на ноге были покрыты темно-лиловым лаком. Вчера я этой детали не заметил, теперь же она была совершенно неважна.

Отпустив ногу Линды, я поднялся. Лицо мое оказалось как раз на уровне изуродованного низа ее живота, и мне пришлось несколько раз судорожно сглотнуть слюну, чтобы меня не стошнило. Засунутая во влагалище книга была свернута в тугую трубку и вся пропиталась кровью. Наружу торчала лишь одна страница, казавшаяся неестественно белой по сравнению с запекшейся кровью и рваными ранами. Живот и грудь трупа были испачканы потеками крови. Подняв глаза, я проследил, откуда они взялись. Синий нейлоновый шнур на шее Линды, казалось, впивался прямо в мясо. Кое-где на складке кожи виднелись мелкие порезы. Некоторые из них были весьма глубокими — они затрагивали вены, из которых, по всей видимости, и вытекла вся эта кровь. Рот несчастной был забит скомканной бумагой — очевидно, страницами той самой книги.

В моей «Медийной шлюхе» убийца сажает свою жертву на стул и насилует ее с помощью книги, после чего заставляет влезть на сиденье ногами, а сам в это время натягивает веревку, которой захлестывает ее шею так, что женщине, чтобы не задохнуться, приходится стоять на цыпочках. Затем он разрезает ей мелкие вены на шее, из-за чего постепенно наступает кровопотеря. Жертва все больше слабеет и в конце концов уже не может стоять выпрямившись. В тот момент, когда она, обессилев, перестает бороться за жизнь, извращенец перерезает ей шейную артерию и поворачивает из стороны в сторону безвольное тело, кровь из которого брызжет на стены. В смертельных конвульсиях обескровленная жертва сама опрокидывает из-под себя стул.

Почему-то только теперь я заметил, что, поднявшись с постели, так и не успел одеться. Меня вдруг начала бить крупная дрожь: я действительно замерз, однако не в меньшей степени виной тому было испытанное мной потрясение. Да, в своем романе я скрупулезно описал всю эту жуткую сцену, однако и представить себе не мог, как может быть страшно пережить весь этот ужас наяву. Единственное, чем реальная картина преступления отличалась от описанной мной, было отсутствие брызг крови на стенах, однако и без этой детали все выглядело кошмарно. Все остальное совпадало до мелочей, и мне бы даже не понадобилось поворачивать тело Линды Вильбьерг, чтобы констатировать, что ее руки стянуты серым скотчем, однако я все же сделал это — и убедился в собственной правоте. Когда я отпустил труп, он медленно развернулся, и лицо мое снова оказалось на уровне живота повешенной.

Осторожно взявшись за свернутую в трубку книгу большим и указательным пальцами, я дернул ее на себя, силясь вытащить, однако книга не поддалась — тело лишь качнулось прямо на меня. Я поспешно разжал пальцы и, испуганно отшатнувшись в сторону, вытер их прямо о грудь.

Сделав глубокий вздох, я снова шагнул вперед. Преодолевая подступивший к горлу приступ тошноты, я снова схватился за книгу, но на этот раз другой рукой придержал труп за бедро. Затем я резко дернул вниз и наконец высвободил-таки книгу, однако она была такой скользкой, что я не сумел ее удержать, и она упала на пол, прямо в кровавую лужу. Кровь, которую до этого сдерживала книга, хлынула из тела Линды с новой силой и залила не только пол — все мои ноги теперь были в алых брызгах.

Поспешив отпустить труп, я встал на четвереньки и склонился над книгой. Титульный лист был залит кровью. Чтобы прочесть заглавие, мне пришлось стереть ее ладонью. Как я и подозревал, это был экземпляр «Медийной шлюхи». Раскрыв его, я увидел, что на ней стоит мой собственноручный автограф. То есть это был тот самый томик, который я недавно видел в гостинице «БункИнн».

Я громко выругался. Кто знает, останься я тогда в номере или хотя бы прихвати книжку с собой, глядишь, мне и удалось бы предотвратить весь этот кошмар. Да-а, если бы я тогда сделал хоть что-нибудь…

Я был весь вымазан кровью, тело едва меня слушалось. Тем не менее мне удалось дотащиться до белоснежного дивана. Свернувшись калачиком, я прикорнул в уголке. Всего лишь несколько часов назад на этом самом диване мы занимались с Линдой любовью. А кстати, сколько же на самом деле прошло времени?

Я окинул взглядом гостиную в поисках часов, однако так нигде их и не нашел. За окном было светло, однако серое небо не давало понять, какое сейчас время дня. Сколько же я проспал?

Я ясно сознавал, что на этот раз выбора у меня нет. Необходимо немедленно связаться с полицией. Тем не менее я, по-прежнему скорчившись, по крайней мере еще с полчаса пролежал на некогда белом, а теперь заляпанном кровью диване.

Наконец я взял себя в руки и сел.

На стене у двери в прихожую висел телефонный аппарат. Собрав все силы в кулак, я поднялся, доковылял до двери и снял трубку. Связи не было. В отчаянии я рванул трубку так, что отлетел провод. Сам аппарат я с силой швырнул об пол. Обломки пластмассы разлетелись по всей комнате.

Я вышел в прихожую. Вчера мы начинали здесь свои любовные игры. Я ожидал, что моя одежда валяется кучей на полу там, где я лихорадочно срывал ее с себя, однако все вещи, сложенные в аккуратную стопку, лежали на стуле, стоявшем возле напольного зеркала высотой в человеческий рост. Под стулом виднелись мои ботинки.

Подойдя ближе, я почувствовал, что что-то здесь не так. Мне показалось, что ботинки как-то странно поблескивают. Я взял их в руки и увидел, что они лоснятся от крови. Кровь с них натекла и под стул. Я оглянулся на гостиную, где следы на полу выписывали замысловатый танец. Поставив туфли на прежнее место, я взял со стула брюки. Развернув их, я понял, что произошло.

Прежде чем сделать свое черное дело, убийца надел мои костюм и туфли.

Внезапно у меня возникло ощущение, что он все еще где-то здесь, в доме, наблюдает за мной. Мне чудилось, что я слышу, как он смеется, потешаясь над страхом, охватившим меня в тот момент, когда до меня дошло, что кровавые следы на полу гостиной Линды Вильбьерг оставлены моими собственными ботинками.

Меня охватила ярость, выход которой я дал, бегая по дому и рыча, как охотничья собака в поисках жертвы. Мне казалось, что если бы в этот момент я кого-то нашел, то разорвал бы его в клочья. Это был порыв отчаяния, вызванный гневом и исступлением. Разумеется, окажись убийца в доме, вряд ли получилось бы с ним справиться. Однако я чувствовал, что мне просто необходимо все выяснить раз и навсегда. По крайней мере, увидеть его лицо, сорвать с него эти чертовы темные очки и заглянуть в глаза, чтобы найти наконец ответ, кому и зачем понадобилось рушить мою жизнь. Так или иначе, я должен был заставить его объясниться.

Однако в доме никого не было.

Выбившись из сил, я снова рухнул на диван. Весь пол гостиной был покрыт отпечатками моих собственных ног вперемежку со следами, оставленными убийцей. Картина складывалась ужасная. Следы моих босых подошв и моей обуви — вот как полиция посмотрит на это. И это притом, что оставленных мной других улик там и так было хоть отбавляй. В течение ночи мы щедро оставляли отпечатки пальцев и брызги ДНК по всему дому, даже в тех местах, заглянуть в которые убийце и в голову бы не пришло.

Между тем свет, проникавший в окно с улицы, стал более тусклым, и я понял, что дело идет к вечеру. Я пропустил заключительное интервью на выставке-ярмарке, и Финн наверняка оборвал телефон в моей гостинице. Однако теперь это уже не имело значения.

Я понимал, что мне необходимо как можно скорее выбираться отсюда. Если я не могу позвонить в полицию, то должен лично явиться в участок и заявить об убийстве. Обратиться за помощью к соседям мне как-то не пришло в голову. Мне казалось, что единственный человек, который нужен мне сейчас, это Ким Венделев. Вне всякого сомнения, инспектор меня арестует. Я сознавал, что все улики свидетельствуют против меня и в мою пользу будет говорить только то, что я сам обратился в полицию. Кроме того, на мобильном телефоне Линды должно было остаться мое предупреждение — это они также обязаны были учесть.

Мобильник! Я вскочил и кинулся в прихожую. Сумочка Линды висела на крючке под ее жакетом. Я высыпал все ее содержимое прямо на пол. Косметика, чеки из магазинов, ключи от машины, упаковка каких-то таблеток и бумажные салфетки. Никакого мобильного телефона.

Что это означает? Преступник украл мобильный телефон и вывел из строя стационарный. С какой целью? Чтобы не дать ей позвонить и попросить о помощи или чтобы помешать мне незамедлительно заявить об убийстве в полицию? С каждой минутой мне представлялось все более важным как можно скорее связаться с Кимом Венделевом.

Мой собственный костюм был весь в крови. Я поднялся наверх и обшарил гардероб Линды. Вся ее одежда была разложена в огромном шкафу аккуратными стопками или висела на вешалках, подобранная по цветовой гамме. Внутри на дверцах шкафа были большие зеркала, и, увидев в них свое отражение, я на мгновение замер. Волосы мои стояли дыбом, глаза были красными от слез, тело и ноги заляпаны кровью. Вид был ужасным, однако чувствовал я себя еще хуже.

В шкафу не нашлось ничего подходящего, кроме одной-единственной белой рубашки. Прихватив ее, я отправился в ванную. Здесь я, как мог, смыл с себя кровь и надел рубаху. Затем я спустился в прихожую и натянул пропитанные кровью брюки, носки и ботинки. Подняв ключи от машины с пола, где они оказались после моего осмотра сумочки Линды, я в заключительный раз посмотрел на свисающее с балюстрады тело. К горлу снова подкатил ком.

Решительно взявшись за ручку, я распахнул входную дверь.

У моих ног раздался какой-то глухой стук.

К двери с наружной стороны был прислонен какой-то предмет, который упал, стоило мне ее открыть.

Оказалось, что это книга.

32

После того как Лина ушла от меня, я сначала переехал к Бьярне и Анне. Первые пару дней мы провели как в старое доброе время «Скриптории», с виски и долгими беседами, заканчивавшимися глубоко за полночь. Однако и у Бьярне, и у Анны имелась постоянная работа, и им надо было посещать службу. Поэтому очень скоро я стал чувствовать себя дальним родственником, визит которого слишком затянулся. Спустя несколько дней я съехал от них и перебрался в отель «Мариеборг». Так состоялось мое первое свидание с гостиницей, которой впоследствии суждено было стать местом действия в романе «Что посеешь».

Думаю, в глубине души Бьярне и Анна вздохнули с облегчением. Хоть мы и дружили, насколько я мог понять, они считали меня виноватым во всем. Я сам довел дело до того, что Лине пришлось меня бросить, и тем самым лишился самого дорогого в своей жизни. Напрямую они, разумеется, ничего подобного не высказывали, однако я читал это в их глазах и понимал по тем паузам в разговоре, которые возникали всякий раз, как я неожиданно входил в комнату. Так что ничего другого, кроме как переехать от них, мне не оставалось.

Я по-прежнему должен был выступать с разными докладами и посещать всевозможные приемы, и, поскольку я не хотел сидеть в летнем домике и потихоньку спиваться, наилучшим выходом для меня был отель. Он был недорогой и находился относительно недалеко от центра.

Скучать мне, в общем-то, не приходилось — при наличии денег и известности найти себе компанию несложно, а компания была именно тем, в чем я сейчас весьма нуждался. Всякий раз, оставаясь наедине с собой, я чувствовал, что мне трудно дышать. Мне казалось, что я начинаю погружаться вглубь морской пучины. Вокруг меня проплывали силуэты каких-то загадочных существ, которые я едва мог рассмотреть. Иногда это были русалки с лицами Лины и девочек, иногда — причудливые гибриды рыб и млекопитающих.

Вполне вероятно, что все эти видения были обусловлены алкоголем и наркотиками, которые я потреблял настолько регулярно и неукоснительно, будто участвовал в некоем аморальном исследовательском проекте. Размеры доз и интервалы между ними я рассчитывал так, чтобы продолжать веселиться как можно дольше и не чувствовать при этом никакого неудобства. Я балансировал на лезвии ножа, все время сосредоточенный на том, чтобы не пропустить время приема очередной порции. То — глотнуть, то — понюхать, то — бокал пива, то — рюмка водки. К счастью, у меня были деньги, чтобы доставать все необходимое, а когда есть деньги, найти выпивку, «травку» или приятелей — не проблема.

Я общался с массой людей, которых ошибочно причислял к числу своих друзей. Они, как и я, стремительно катились вниз по наклонной плоскости, подняв руки над головой и устремив вперед остановившийся, невидящий взгляд. Каждый вечер мы встречались в «Дане Туре́лле»,[45] «Конраде», «Викторе» или каком-то другом баре, где прописывали друг другу рецепты лекарств от тоски, вплоть до того момента, пока заведение закрывалось или меня увозила с собой на такси какая-нибудь очередная женщина. В спутницах недостатка не было, и мне случалось по нескольку дней подряд не пользоваться своей постелью в гостиничном номере. Наутро, правда, наступало раскаяние, однако после первого же выпитого стаканчика от него не оставалось и следа. Пару раз мне доводилось бывать с Линдой Вильбьерг — еще до того, как я ополчился против нее, — и одна газетенка даже поместило фото, на котором мы вместе присутствовали на каком-то приеме. Нас это, откровенно говоря, абсолютно не смутило. На следующей неделе мы уже фигурировали на фотографиях с новыми партнерами, а вскоре и Линда, и я стали едва ли не любимыми героями всех газетных сплетен. По крайней мере, так мне рассказывали, поскольку газет я не читал. В конечном счете мне было на все это наплевать, правда, за исключением тех случаев, когда какая-нибудь особа, которую я пытался охмурить в баре, внезапно отвергала меня, чопорно заявляя, что не желает фигурировать на обложке следующего номера желтого еженедельника. Впрочем, я тут же находил себе другую, которая либо еще была не в курсе всех моих эскапад, либо ей было на это плевать. Попадались и такие, которые видели в этом свой шанс прославиться. Последних, кстати говоря, было хоть отбавляй, так что я почти никогда не уходил из бара в одиночестве.

Круг людей, крутившихся возле меня, постепенно рос. Одни приходили, другие уходили, однако в конечном итоге собралась довольно большая компания, которая повсюду меня сопровождала, и со временем все большее и большее количество ее членов перестало платить за себя. Поначалу меня это не тревожило — денег у меня хватало. Однако постепенно до меня дошло, что они попросту не желают платить.

Как-то в один из вечеров я встретил Мортиса. Он сидел с краю, достаточно близко, чтобы обозначить свою принадлежность к нашей компании, и на достаточном удалении, чтобы не привлекать к себе внимания.

Заметив его, я не стал подходить сразу. Вместо этого я несколько раз угостил всех присутствующих за свой счет, обратив внимание, что он отнюдь не пренебрегает дармовой выпивкой. Когда он отворачивался, я продолжал исподтишка наблюдать за ним.

Выглядел он еще более бледным, чем я его помнил, если, конечно, это возможно. Черные волосы были длинными и неопрятными. Темный плащ висел на его тощем туловище как на вешалке, под ним угадывалась рубашка, вероятно давно не стиранная, но бывшая некогда белой. Устроившись с краю вместе с парочкой подобных ему типов, он, по всей видимости, совсем неплохо себя здесь чувствовал. Они образовывали своего рода отдельную фракцию внутри нашего общего клуба и потешались над собственными шуточками, которые не достигали моего слуха. С каждой минутой во мне крепло подозрение, что мишенью их насмешек являюсь именно я.

Спустя пару часов я почувствовал, что не в состоянии больше их игнорировать.

— Черт, да это же, никак, Мортис?!

Он вздрогнул всем телом и на мгновение сделался похожим на воришку, застигнутого на месте преступления.

— Похоже, что так, — откликнулся он и выдавил из себя подобие улыбки, обнажив при этом ряд желтых зубов.

— Проклятие… сколько же мы не виделись? Года три-четыре?

Он пожал плечами:

— Где-то около того.

— Ну и как жизнь? Чем занимаешься?

— Да так, знаешь ли… пишу помаленьку. — Он одним глотком допил свой бокал и выжидающе воззрился на меня.

Я в очередной раз заказал всем выпивку.

Мортис с довольным видом пододвинул к себе наполненный бокал.

— Ну а ты? Процветаешь, не так ли? — спросил он, кивком поблагодарив за угощение. — Издаются эти твои… книги? — Слово «книги» он произнес с плохо скрытой насмешкой, и пара типов из ближайшего его окружения с готовностью фыркнули.

— Да уж, грех жаловаться, — ответил я. — А у тебя как? Татуировку-то хоть сделал?

Сердито зыркнув на меня глазами, Мортис, прежде чем ответить, изрядно хлебнул из бокала.

— Пока нет.

Все начали с жаром обсуждать тему татуировок, и те, у кого они имелись, с гордостью демонстрировали их остальным. Новая игра была принята с восторгом, и вскоре мы сделались центром всеобщего внимания. Когда я скинул куртку и рубашку, чтобы похвастаться своим номером ISBN, Мортис отвел глаза. За весь оставшийся вечер он не проронил больше ни слова — тупо сидел и поглощал все новые и новые порции напитков, которые ставили перед ним. Я думал, что больше его не увижу, однако он появился и на следующий вечер и, не пытаясь приблизиться, наблюдал за мной с расстояния.

Как-то поздней ночью я внезапно почувствовал, что с меня хватит. Дело тут было даже не в Мортисе. Я был в окружении пяти-шести любителей поживиться за чужой счет, которые даже не пытались чем-либо меня развлечь или хотя бы поддержать беседу. Они просто стояли, кивали и тупо ухмылялись всякий раз, как я говорил что-то. Думаю, эти люди даже не понимали смысл сказанного, ибо, когда я велел им всем убираться, поначалу никто не отреагировал. Когда я повторил это, прибавив слово «паразиты», кое-кто из них усмехнулся. После того как я прокричал это в третий раз, ухмылки погасли, смешки смолкли, и любители халявы принялись нервно переглядываться. На четвертый раз до них дошло, что я не шучу, и они стали расходиться, правда, прикончив перед этим очередную порцию заказанной мной выпивки. Покидая бар, кое-кто бормотал ругательства, типа «напыщенный шут», «скряга» и «выпендрежник».

Мортис не проронил ни слова, однако, прежде чем уйти, с оскорбительным высокомерием ухмыльнулся и сделал вид, будто приподнимает воображаемую шляпу.

Прочие посетители бара воззрились на меня, но я повернулся к ним спиной и заказал себе новую бутылку. Я ощущал, что по горло сыт всеми. Теми, кто трется возле меня, пытаясь присвоить себе хоть частичку моих денег, выпивки или звездной пыли. Это была пора расцвета разнообразных реалити-шоу, и я с отвращением подумал, что «Робинзон» и «Большой брат»[46] притягивают к себе как раз таких типов, которые вились вокруг меня, подобно рою назойливых мух.

Я пропустил несколько рюмок, на этот раз нисколько не заботясь о сохранении ясности рассудка. Мне хотелось напиться в одиночестве. Не нужны мне никакие друзья, таскающиеся за мной только ради того, чтобы пропустить лишний стаканчик. Хватит с меня дилетантов и фотомоделей из телешоу, жаждущих острых впечатлений. Пошли они куда подальше, эти прыщавые тинейджеры, желающие без труда добиться известности. Долой всех тех, кто стремится к славе, не желая платить за нее. Я считал, что свою славу я отработал. И заплатил за нее высокую цену. Настолько высокую, что теперь мою жизнь не узнать.

Гнев нарастал во мне, и в конце концов я не смог его сдерживать.

Прямо передо мной стояла бутылка, которую я уже наполовину опорожнил. Ухватив ее за горлышко, я с силой двинул ею по краю стойки, так, что осколки брызнули в разные стороны. Затем, развернувшись к залу, я заорал, что те, кому не хватает острых ощущений, могут подходить ко мне по одному. Я внесу в их жизнь разнообразие, да так, что мало никому не покажется. Им не понадобится для этого ни телевидение, ни необитаемый остров — уж я-то об этом позабочусь, здесь и сейчас, причем совершенно бесплатно.

Сначала наступила полная тишина.

Размахивая бутылочным горлышком, я продолжал кричать. Ну что, есть здесь кто-то, кто хочет настроить свою жизнь на новый лад? Кому не терпится поскорее реализовать тайное желание нарушить рутину своего будничного существования? Прерванные разговоры возобновились, как будто ничего не произошло. Как бы громко я ни орал, никто не решался посмотреть в мою сторону, опасаясь привлечь к себе мое внимание. Никто не пытался меня остановить. Я же неистовствовал, крича, что немедленно позабочусь о каждом, кто хочет изменить свое будущее.

Два бармена, подкравшиеся сзади, схватили меня за локти. При этом один из них с силой впечатал мое запястье в стойку бара, так, что выбил из руки бутылочное горлышко. Посетители делали вид, что ничего не замечают, одновременно исподтишка посматривая на нас. Я по-прежнему орал, матеря официантов и прочих присутствующих. Тем временем пленившие меня бармены протащили мою персону через весь зал к входным дверям и вытолкнули наружу с такой силой, что я с размаху шлепнулся прямо на мостовую. Я приподнялся и сел, продолжая орать в спину уходящим барменам. Один из них остался стоять за стеклянной дверью, наблюдая за мной.

Не знаю точно, как долго это продолжалось, но в какой-то момент появилась патрульная машина, которая отвезла меня в вытрезвитель. Окончание той ночи я помню отрывочно. Меня вели по длинному коридору, освещенному неоновыми лампами. Это почему-то заставило меня подумать о клинике для душевнобольных времен войны. Буйство, на этот раз питаемое страхом, проснулось во мне с новой силой, и для моего усмирения потребовались усилия еще нескольких полицейских. Следующее, что я помню, это тот момент, когда у меня отобрали ремень и ботинки. Затем смутно вспоминается камера — ледяная бетонная коробка с писсуаром и тощим матрасом. После того как за мной захлопнули дверь, я еще какое-то время выкрикивал проклятия в адрес полицейских. Сколько времени все это продолжалось, мне неизвестно, ибо в какой-то момент я все же свалился и заснул, а на следующее утро очнулся с болью и ломотой во всем теле.

Голос я потерял — сорвал, да и пользоваться им мне как-то не хотелось. Я чувствовал, что меня начинает мутить при одной только мысли о разгульной городской жизни и обществе посторонних, поэтому, как только меня отпустили, я направился прямиком в гостиницу, упаковал свои вещи и покинул Копенгаген.

С тех пор как Лина прогнала меня, прошло уже три месяца — три долгих месяца, в течение которых я постоянно находился под воздействием алкоголя, наркотиков или же того и другого одновременно. Я даже не помнил, было ли мне за это время хоть раз по-настоящему весело. Выделить какой-то конкретный день я был не в состоянии — все они сливались в одну сплошную полосу. Я постоянно посещал одни и те же бары, встречался с одними и теми же людьми, слушал одни и те же истории. Даже женщин, с которыми я переспал, я помнил как в тумане. В лучшем случае в памяти оставался цвет их волос или смутные очертания спальни, в которой я просыпался на утро.

Стоило мне все это также недешево. Три месяца, проведенных в гостинице, нанесли ощутимый урон моему кошельку, а сколько денег было потрачено на загулы, я боялся и подумать. Несомненно, я мог себе это позволить. Однако стоило мне вспомнить, что́ из этого вышло, как я понимал — это наихудшие из тех инвестиций, что мне приходилось делать в своей жизни. Репутация моя была вконец испорчена, а знакомства, которыми я успел обзавестись за это время, вне баров и пьяных компаний ни на что не годились.

Мне хотелось лишь одного — остаться в полном одиночестве, сбежать как можно дальше от всех. Решение пришло сразу же — летний домик. Вообще-то я всегда думал использовать его для хранения своих вещей, а самому устроиться где-нибудь в городе, однако теперь с его помощью я надеялся скрыться от всех, пропасть, забаррикадироваться в нем до тех пор, пока мне самому не захочется что-либо изменить. Стояла ранняя весна, середина марта, дачный сезон еще не начался, и я вполне мог рассчитывать на то, что меня никто не потревожит, не нарушит моего одиночества.

Даже сама поездка на север Зеландии подействовала на меня благотворно. Я чувствовал, что, чем больше удаляюсь от Копенгагена, тем легче мне дышится. Тьма, в которую я почти было погрузился, постепенно рассеивалась, пока наконец не исчезла совсем в тот момент, когда под колесами захрустела усыпанная гравием дорожка, ведущая к воротам «Башни».

Свои вещи я велел перевезти сюда еще несколько месяцев назад, и ящики с ними громоздились по всему первому этажу, там, куда их поставили грузчики. Воздух здесь был влажный и спертый. Открыв окна, я распахнул входную дверь и вышел во двор. Я не заглядывал сюда уже около полугода, поэтому сад находился в плачевном состоянии. Повсюду валялись ветки, нападавшие с деревьев во время зимних штормов, а недавно растаявший снег обнажил желтую прошлогоднюю траву.

Хоть в доме было достаточно дров, чтобы растопить камин, я все же скинул куртку, решив собственноручно наколоть штук десять-пятнадцать поленьев. Дело оказалось не таким уж и легким. Пот лил с меня ручьем, запястья будто одеревенели, однако это было так прекрасно — вновь почувствовать свое тело. Снова войдя внутрь дома, я закрыл дверь, разжег камин и уселся на стул поближе к огню, прихватив стакан и бутылку виски.

В этот момент мне хотелось лишь одного — не покидать эту нору. Никогда.

Однако данное желание продержалось ровно столько времени, сколько потребовалось на то, чтобы прикончить все запасы алкоголя. Я вынужден был выйти из своего убежища, несмотря на то что при одной только мысли о людях меня начинало тошнить. Даже звуки голосов заставляли меня закрывать все окна и двери и бросаться на диван, натянув на голову одеяло. Телефон я вырвал из розетки уже давно — после первых же двух звонков. Поэтому, впервые направляясь в местный магазинчик, я соблюдал максимум предосторожности. Я проделал все, как заправский солдат-спецназовец: быстро вошел, быстро вышел, ни секунды задержки, никаких случайных покупок. И это у меня получилось великолепно. Не произошло ровным счетом ничего: никто ко мне не подошел, даже не обратился по имени. Постепенно я осмелел — за следующие два месяца походы в магазин вошли у меня в ежедневную практику. Сначала я покупал по утрам свежий хлеб, шесть бутылок золотого «Туборга»[47] и карманную фляжку «Гаммель данск».[48] По дороге домой я прихлебывал из фляжки. Ранней весной это согревало не хуже теплой куртки. Запив завтрак парочкой бутылок пива, я отправлялся в сад. Там я либо колол дрова, либо подстригал траву — в общем, занимался физической работой.

Удовлетворенный собственными достижениями, я вознаграждал себя еще несколькими бутылочками, после чего выяснялось, что пиво кончилось. Для меня это всегда оказывалось неожиданностью, и со временем повторное посещение магазина стало таким неотъемлемым и регулярным пунктом повестки дня, что по мне можно было сверять часы. Повторное посещение я проделывал на велосипеде, который стоял прислоненным к стене дома. Цепь у него проржавела, некоторых спиц не хватало, другие были погнуты. По всей видимости, я являл собой довольно жалкое зрелище — длинноволосый бородатый субъект, оседлавший подобие скрипучей садовой тачки, которую он пытается гнать вперед, отчаянно крутя педали и раскачиваясь из стороны в сторону всем телом.

Постепенно люди стали привыкать ко мне. Во время утренних походов в магазин мне постоянно встречались одни и те же лица — два-три типа, сидевших на каменной приступочке возле входа. Всякий раз, когда я подходил поближе, они неизменно меня приветствовали, однако поначалу я не удостаивал их даже взглядом. Я вовсе не нуждался в завязывании новых знакомств, как, впрочем, и в собутыльниках — прекрасно справлялся и в одиночку.

После повторного похода в магазин я сидел либо на террасе, если на улице было сухо, либо в гостиной у камина, если шел дождь, и целеустремленно уничтожал свою дневную добычу. Как правило, это было десять-пятнадцать бутылочек пива или же бутылка чего-нибудь крепкого, а иногда и то и другое вместе. Обычно я покупал кое-какую еду, однако часто она так и оставалась нетронутой.

Заканчивался день тем, что я засыпал в кресле перед горящим камином.

О том, чтобы писать что-то, не было и речи — от одного только вида книг меня в буквальном смысле тошнило. Из четырех ящиков с вещами, стоявших в гостиной, три были набиты книгами. Я никак не мог заставить себя распаковать их. Они так и возвышались прямо посреди комнаты — как постоянное напоминание о том, что осталось у меня в прошлом.

Однажды вечером я попытался сжечь несколько томов. Языки пламени, лизавшие обложки, стали синими, на красочных глянцевых поверхностях начали лопаться безобразные пузыри, сами картинки делались все темнее и темнее, пока полностью не почернели, став добычей огня. Плотно сложенные страницы сгорали плохо, и, чтобы они превратились в золу, мне пришлось изрядно поработать, вороша их кочергой. В общем, процедура оказалась долгой, муторной и вовсе не принесла мне ожидаемого удовлетворения, поэтому, спалив три-четыре книжки, я отказался от своей затеи.

Как-то раз, направляясь в магазин за очередной ежедневной порцией, я увидел в руках у одного из постоянных посетителей книгу. Даже на расстоянии я узнал в ней свой роман «Внешние демоны». Я уже готов был вернуться и, вероятно, так бы и сделал, если бы не мучившая меня сильнейшая жажда. До самого входа в магазин я старательно отворачивался от завсегдатаев заведения, однако, выйдя наружу, не удержался и посмотрел в их сторону. Мужчин было трое. Двое из них, которым, по-видимому, тяжело было носить свои огромные пивные животы, сидели на приступочке, третий — стоял рядом. Именно у него в руках и была книга. Приглядевшись к нему повнимательнее, я внезапно узнал в нем своего соседа. Широко улыбнувшись, он помахал мне.

— Ага, разоблачен! — хихикая, сказал он.

Я неуверенно улыбнулся, пожал плечами и, так и не заговаривая ни с кем из них, поспешил ретироваться.

Весна постепенно вступала в свои права, и теперь я, как правило, проводил на террасе большую часть вечера. Вот и в этот день я развалился в стоящем на веранде ветхом шезлонге из тонких прутиков и потемневшей от времени материи, отзывавшемся отчаянным скрипом на каждое мое движение. Чтобы лишний раз не подниматься, я прихватил с собой три бутылочки пива. Одну из них я держал в руках, две другие стояли под садовым столиком и дожидались своей очереди. Доза была тщательно выверена: как раз такое количество я мог осилить до того, как в очередной раз придется выйти в туалет. На обратном пути я обновлял свои запасы.

— Здорово, сосед! — раздался внезапно чей-то голос, и из-за угла дома вышел тот самый человек, которого я видел со своей книгой. На этот раз в руках у него был пластиковый пакет.

Следовало ответить на приветствие, однако я вдруг почувствовал, что не в силах выдавить из себя ни слова. Сколько я ни силился, мне так и не удалось припомнить, когда я в последний раз пользовался голосом.

— Ничего, что я так вот вламываюсь? — продолжал между тем он — и подошел поближе, слегка припадая на одну ногу. Протянутая им огромная лапища оказалась у меня чуть ли не под самым носом.

Я кивнул, выпрямился в жалобно взвизгнувшем шезлонге и пожал ему руку. Она была сухой и горячей, и мне внезапно пришло в голову, что я не вступал ни с кем в физический контакт уже на протяжении нескольких недель.

— Я тут подумал, что… раз уж мы соседи… ну, и все такое… — Он извлек из пакета книгу. — В общем, я решил, ты не откажешься дать мне автограф.

Я махнул рукой в сторону стоявшего рядом пластикового стула из набора садовой мебели.

— Ага, спасибо, — быстро сказал он и сел. Некоторое время оба мы молчали.

— Угощайся, — прохрипел наконец я и кивком указал на свой склад под садовым столиком. Не то чтобы мне очень хотелось его угостить, просто этого требовали элементарные приличия.

— Да нет, спасибо, я и сам уже затарился. — Он встряхнул пакетом, из которого раздался мелодичный перезвон.

Я тут же ощутил огромное облегчение. На какое-то мгновение мне показалось, что он один из тех любителей халявы, от которых я сбежал.

— Кстати, меня зовут Бент, — сказал он, извлекая из пакета упаковку «Файн Фестиваль».[49]

— Франк, — в ответ представился я и кивнул на книжку, которую он положил на садовый столик.

Бент ухмыльнулся:

— Ну да, черт возьми, это я уже успел выяснить. — Он вытащил из кармана открывалку, отполированную до блеска из-за частого употребления.

Открыв одну бутылку, новый знакомый убрал начатую упаковку обратно в пакет и аккуратно очистил горлышко от остатков фольги.

— Твое здоровье, сосед! — Он вытянул бутылку в мою сторону. Я также поднял свое пиво и чокнулся с ним. Сделав глоток, я с уважением созерцал, как судорожно движется кадык соседа — единым махом он влил в себя добрую половину содержимого.

— Ух-х! — удовлетворенно крякнул он, оторвав наконец горлышко от губ.

Я сходил в дом за ручкой, а когда вернулся, Бент открывал уже вторую бутылку.

— Вообще-то я немного читаю, — заметил он. — Но эту залпом проглотил. Отличная, черт подери, книга!

— Спасибо, — поблагодарил я и взял книжку в руки.

Это было дешевое издание в бумажной обложке, выгоревшее на солнце и изрядно потрепанное. На обратной стороне была моя фотография, и меня поразило, какой у меня на ней торжественный вид. Борода подстрижена аккуратно, как по линейке, темные волосы гладко зачесаны назад и слегка поблескивают, как у некоего американского исполнителя баллад тридцатых годов. Однако больше всего меня поразили глаза. Они смотрели на меня с обложки холодно и слегка с вызовом. Помню, как сложно мне было в свое время напустить на себя такой сурово-недовольный вид. Ведь в тот момент печалиться мне было абсолютно не о чем. Наоборот, я только что написал книгу, которой, по заверениям Финна, предстояло стать бестселлером, был женат на самой прекрасной в мире женщине и имел ангелочка-дочь. Несмотря на то что фотография была сделана всего четыре года назад, мне казалось, что все это происходило в параллельном измерении, там, где я был писателем, а не бомжом.

— И вправду отличная книга, — повторил Бент. — Замечательные, сочные детали. Прекрасные описания убийств, просто первоклассные!

Слушая, как он расхваливает роман, я рассеянно листал страницы. Кое-где углы страниц были загнуты. В самом начале такие загибы попадались весьма часто, ближе к середине книги они становились реже, а в последней четверти романа загнутые страницы почти полностью отсутствовали. Поставив свой автограф, я вернул Бенту книгу.

— Большое спасибо, господин автор, — сказал он и шутливо прижал книгу к сердцу. — Вигго и Джонни хотели взять ее почитать, но я не дал, а теперь уж они и подавно ничего не получат. Могут, черт их побери, и сами купить. — Он спрятал книгу в пакет, причем так бережно, будто она была не менее хрупкой, чем лежащие там бутылки. — Я сейчас другую читать начал — не помню имени автора, — но это уже не то, совсем не то.

Когда я оглядываюсь назад, мне кажется, что именно эта моя первая встреча с Бентом, вид загнутых им уголков страниц и в особенности частота их расположения в книге явились решающим толчком к тому, что я вновь начал писать. Я уверовал в то, что совершил благое деяние — обратил язычника в истинную веру. Ничего не читавший ранее человек внезапно стал читателем, и при этом моим читателем. Я был по-настоящему польщен, ибо речь шла не о лести собратьев по перу или прочих коллег, имеющих то или иное отношение к миру книг. Нет, это стало полной неожиданностью, как будто посреди пустыни, усеянной отравленными колодцами, я вдруг случайно наткнулся на источник с чистой водой.

Тем не менее пили мы с ним отнюдь не воду. Когда наши запасы подошли к концу, Бент несколько раз бегал за продолжением. В тот день я впервые с момента переезда сюда вскрыл все ящики. Мне хотелось продемонстрировать соседу свои читательские пристрастия, и вскоре вся комната оказалась усеяна книгами. Кроме всего прочего, он возродил во мне голос, и я вовсю пользовался им, упиваясь вновь обретенными звуками. Слова, скопившиеся во мне за проведенные в молчании последние недели, срывались у меня с губ и текли сплошным потоком. Я даже не задумывался над тем, что именно говорю. Полагаю, я совсем заболтал беднягу, однако он мужественно не подавал вида, что это ему наскучило, даже напротив. Я подарил Бенту экземпляр «Внутренних демонов» и сказал, что, если ему захочется почитать, он всегда сможет взять что-нибудь у меня.

Мой новый знакомый представил меня своим друзьям, и я на многие недели превратился в постоянного члена заседавшего у магазина общества. Здесь я узнал о военной карьере Бента, что, кстати, в дальнейшем послужило основой для написания «Патрона в обойме», а также выслушал рассказы Вигго и Джонни об их нелегкой жизни безработных со стажем в местечке, наводненном состоятельными столичными туристами и владельцами загородных вилл.

Если встреча с Бентом пробудила во мне желание писать, то знакомство с Вигго и Джонни придало этому желанию определенную мотивацию. По истечении двух недель истории, которые они рассказывали, стали повторяться, и я с ужасом поймал себя на открытии, что грешу тем же самым. Я понял, что вижу в них самого себя по прошествии нескольких лет — в том, разумеется, случае, если срочно не попытаюсь всерьез что-то предпринять, — и от этих мыслей мне едва не сделалось дурно.

Проявив недюжинную твердость характера и настойчивость, я для начала значительно ограничил себя в выпивке. Фактически, полностью перешел на виски, что, с одной стороны, стало альтернативой моему прежнему алкогольному меню, в состав которого входили пиво и шнапс, а с другой — явилось возвращением к приему проверенного допинга, которым я пользовался в период работы над всеми предыдущими книгами. Один только запах хорошего виски, казалось, вновь пробуждал к жизни писательские клеточки моего мозга.

Как раз к этому времени относится замысел романа «Патрон в обойме». Я считал, что эта книга даст мне превосходную возможность вновь вернуться на сцену. Кроме всего прочего, для изучения различных тонкостей и деталей мне даже не требовалось покидать стены собственного дома, стоило лишь дождаться, пока мимо пройдет Бент со своим неизменным пакетом, полным бутылок «Файн Фестиваль». А поскольку он появлялся ежедневно, то уже вскоре книга начала приобретать окончательную форму.

Я даже рискнул связаться с Финном и намекнуть ему, что кое над чем работаю. Это было бы воспринято им с нескрываемым облегчением. Мое исчезновение заставило его отменить целую кучу назначенных интервью и отказаться от прочих, уже запланированных рекламных ходов в отношении «Внутренних демонов». Правда, были здесь и свои положительные моменты. Муссирование истории об испарившемся в одночасье авторе, несмотря на снисходительный, а зачастую и критический тон, способствовало увеличению продаж книги, и даже самому Финну пришлось дать несколько интервью по поводу моего загадочного исчезновения. Сам-то он прекрасно знал, где именно я скрываюсь, и наверняка догадывался о причинах случившегося, однако предпочитал нагнетать атмосферу таинственности, не пренебрегая для этого ни единой возможностью.

Что же касается меня самого, то вновь вспыхнувшая тяга к творчеству отнюдь не сопровождалась прежним, в общем-то, достаточно доброжелательным отношением к саморекламе. Мне наконец-то удалось определить для себя наиболее оптимальные условия работы: полная изоляция в сочетании с соблюдением четкого графика, регулярного физического труда в саду или в доме, а также общение с тем, с кем я всегда могу расслабиться и выпить. Отныне вся жизнь протекала в пределах участка площадью два квадратных километра, на которых были расположены летний домик, местный магазин, а также пляж, куда я ходил подышать свежим морским воздухом.

В реальной жизни мне этого вполне хватало. Все остальное происходило в моих фантазиях.

Роман «Патрон в обойме» был задуман как повествование о буднях наших солдат в Ираке. Однако никакой политикой в нем и не пахло. На фоне описаний незнакомой страны, армейской среды, с ее дисциплиной, вечным соблюдением секретности и непростыми взаимоотношениями между переводчиками, рядовыми и их командирами, разворачивалась жуткая история в духе рассказа о десяти негритятах. Действие происходит на изолированном пограничном блокпосту, занятом небольшим подразделением солдат. Поначалу цепь происходящих там насильственных смертей невольные участники событий пытаются списать на неудачное стечение обстоятельств — неосторожное обращение с взрывчаткой, случайный выстрел и т. д. Однако вскоре всем становится ясно, что это — убийства, причем со временем они становятся все более изощренными и кровавыми. По мере уменьшения численности подразделения напряжение, которым проникнута атмосфера на блокпосту, возрастает: от взаимного недоверия солдаты переходят к прямым обвинениям в адрес недавних товарищей. Между тем число жертв растет. Перед смертью несчастные подвергаются жестоким пыткам, которые наводят на мысли о религиозных мотивах убийств. Обезумевшие от страха солдаты подвергают главного подозреваемого, переводчика Масеуфа, суду Линча, при этом разрывая его на куски в буквальном смысле. Однако, поскольку убийства на этом не прекращаются, начинается настоящая война всех против всех. Когда в живых остаются лишь двое, главному герою, Бенту Клёвермарку, удается заманить истинного убийцу на минное поле, где тот и гибнет, а герой при этом лишается ноги.

Помнится, глядя на лежащую передо мной готовую рукопись — бумажную кипу, насчитывавшую триста двадцать пять листов, — я испытал некоторое удивление. Оказалось, что, лишившись званий супруга и отца, я все еще могу именоваться писателем.

33

Кто бы ни оставил прислоненную к дверям книгу на крыльце дома Линды Вильбьерг — а это мог сделать только убийца, — он не стал утруждаться и паковать ее. На этот раз никакого конверта не было, и мне с первого взгляда стало понятно, что́ это за издание. Даже по задней стороне обложки я видел, что это экземпляр моего первого бестселлера «Внешние демоны».

Отступив на шаг назад, я разглядывал лежащую передо мной книгу. Сердце в груди забилось сильнее. Внезапно вернулось ощущение, будто за мной следят. Мне казалось, что некто, сидящий в каком-то помещении перед множеством мониторов, внимательно наблюдает за каждым моим движением, отмечая малейшее изменение выражения лица, и вслушивается в каждый звук, улавливаемый невидимым мне микрофоном. На некоторых экранах видны кривые, показывающие мой пульс, специальные сенсоры фиксируют интенсивность потоотделения и температуру тела, а забавный смайлик на одном из них демонстрирует изменение моих эмоций.

В настоящий момент смайлик был объят ужасом. Он напоминал картину Эдварда Мунка «Крик».

Я, правда, не кричал — был для этого слишком испуган.

За минуту до того как открыть дверь, я был готов пойти в полицию и обо всем там рассказать, несмотря на риск быть арестованным по подозрению в убийстве, и с достаточными на то основаниями. Я даже успел настроиться на долгие и мучительные допросы в мрачной камере с яркой чертежной лампой на столе, с хорошим полицейским, плохим полицейским и прочей непременной атрибутикой.

Вид книги одним махом изменил все мои планы. Еще до того, как открыть ее, я понял, что не стану обращаться в полицию. Сделанная мной находка означала, что отныне я никому не смогу рассказать о произошедшем. Когда в гостинице «БункИнн» я обнаружил книгу с фотографией Линды, то подумал, что это дает мне преимущество, что я сумею вычислить следующий ход убийцы и как-то ему помешать, однако теперь до меня дошло, что все это время, оказывается, я играл по правилам игры, придуманной преступником. План его состоял в том, чтобы я встретился с Линдой и сам способствовал созданию ситуации, при которой труп ее должен был обнаружить именно я.

Однако игра еще не закончилась. Об этом говорила книга. Ее наличие означало, что сам я здесь уже ничего не решаю. Оставалось лишь следовать проложенным убийцей маршрутом, причем до тех пор, пока его самого это забавляет.

Снаружи весело чирикали птицы. Проникающий в открытую дверь свежий, теплый ветерок составлял разительный контраст струящемуся из гостиной запаху смерти.

Я оторвал наконец взгляд от книги и посмотрел на улицу. Там никого не было. Если не считать пения птиц, квартал, казалось, вымер, лишь ветки деревьев шевелились на ветру, роняя на асфальт осенние листья.

Я медленно шагнул вперед и опустился на колени. Не сводя глаз с улицы, нашарил книгу, взял ее в руки, поднялся, потихоньку закрыл дверь и запер ее. Звуки птичьего пения разом умолкли.

Пройдя обратно в гостиную, я сел в кресло. Тело Линды висело спиной ко мне, как будто она с презрением отвернулась. Я дрожащими руками перевернул книгу и убедился, что был прав. Дешевое издание «Внешних демонов» карманного формата, по-видимому, совсем новое, как и другие книжные приветы, оставленные мне убийцей.

Примерно посередине внутрь была вложена фотография. Когда я ее вынул, у меня перехватило дыхание.

Если бы я не встретил Иронику на ярмарке, то не сразу узнал бы на фотографии свою дочь. Она выглядела очень взрослой — в той слегка напускной манере, которой следуют все дети, стараясь копировать родителей. Веки ее были накрашены, на щеках видны следы румян. Волосы взлохмачены, однако при этом настолько расчетливо, что создавалось впечатление уложенной прически. Голубые глаза смотрели с вызовом, едва ли не дерзко. На заднем плане висело какое-то покрывало или гардина. Освещение было простым, однако чувствовалось, что это — работа профессионала. Больше всего карточка напоминала школьную фотографию.

Я перевернул ее. С обратной стороны было указано имя фотографа — Ингер Клаусен, а также название фирмы — «К-фото» и номер телефона. Клянусь, в тот момент я всей душой возненавидел эту Ингер Клаусен только за то, что она в свое время посмела взглянуть на мою дочь.

Положив книгу и фотографию дочери на журнальный столик, я закрыл лицо руками. В груди у меня родился и начал нарастать неприятный глухой и раскатистый звук. Сдерживать его становилось все трудней и трудней — сотрясая все тело, он неудержимо рвался через горло наружу, превращаясь во всхлипы. Горько рыдая от отчаяния и сознания собственного бессилия, я весь дрожал.

Внезапно руки мои сами собой сжались в кулаки, я вскочил и издал истошный вопль, гулко прокатившийся по всему дому. Звук получился столь громким, что я даже сам испугался, однако вместе с тем ощутил такое облегчение, что продолжал кричать, пока хватило воздуха в легких. По щекам у меня ручьями лились слезы, из горла вырывалось рычание, переходящее в сипение и хриплый плач.

Кинувшись к висящему телу Линды, я встал перед ним так, чтобы видеть ее застывший взгляд, и снова закричал. Лишь остатки самоконтроля удерживали меня от того, чтобы накинуться на труп с кулаками.

— Что тебе от меня надо?! — кричал я. — Чего ты хочешь?!

Линда Вильбьерг хранила молчание, по-прежнему взирая на меня невидящим взглядом.

За окном начало темнеть. Гостиная постепенно погружалась во мрак, приобретая непривычный вид. Предметы дизайнерской мебели теряли четкие очертания и превращались в бесформенную массу. Густой запах ужаса и смерти становился все сильнее. Я чувствовал, что больше не в силах его выносить, и в конечном итоге это стало решающим моментом, заставившим меня покинуть дом.

Поскольку вопрос о немедленном вызове полиции отпал, можно было особо не волноваться о том, чтобы оставить место преступления в первозданном виде. Да и по отношению к Линде Вильбьерг следовало проявить уважение. Сняв куртку и рубашку, я сходил на кухню и прихватил там нож. Затем, вернувшись в гостиную, я перерезал веревку, снял тело Линды и отнес его наверх. Погибшая оказалась тяжелой — никогда в жизни мне не приходилось носить такие тяжести, — и, когда я уложил ее на кровать, весь мой обнаженный торс был покрыт потом и кровью. Я вынул у нее изо рта бумажный кляп, закрыл мертвые глаза и набросил на обнаженное тело одеяло. На пороге спальни я оглянулся и в последний раз посмотрел на нее.

Снова умывшись, я оделся, прихватил со столика книгу и вышел из дома.

У Линды Вильбьерг был «мерседес смарт» — одна из тех машинок, которую вполне можно припарковать в телефонной будке. При этом, несмотря на габариты, она стоила целое небольшое состояние.

Куда мне ехать, я не знал. Запах смерти, постоянно преследовавший меня, служил напоминанием о перепачканной кровью одежде. Так что первым делом необходимо было сменить ее на что-то чистое.

Мотор завелся с пол-оборота, я вырулил на шоссе и поехал в сторону центра. Стоял ранний воскресный вечер, и на пригородных улицах было не так уж много народа.

Рядом со станцией городской электрички я увидел наконец то, что мне было нужно. В подвальчике старого здания, выходившего на Вигерслев-аллею, помещался, если верить вывеске, магазин одежды Армии спасения. Вся ведущая вниз лестница была завалена черными пластиковыми мешками для мусора — щедрыми пожертвованиями сердобольных граждан, которые считают, что кто-то может найти применение поношенным брюкам-трубам восьмидесятых годов, из которых сами они уже давно выросли.

Я припарковался прямо на тротуаре рядом с входом в магазин и, убедившись, что поблизости никого нет, вышел из машины. На крутой широкой лестнице лежало около десяти мешков. Присев на верхнюю ступеньку, я подтянул к себе ближайший и проделал в нем дыру. Сквозь прореху стало видно разнообразное барахло, в основном белой и розовой расцветки: белые колготки, какие-то детские платьица, игрушечные мишки и т. д. Отпихнув от себя пакет, я принялся за другой. В нем оказались мужские костюмы, однако я быстро убедился, что все они мне безнадежно малы.

Взявшись за третий мешок, я обнаружил, что у меня появилась компания: высокий тощий мужчина в пальто военного образца. Его темные волосы были всклокочены, а густая щетина на подбородке свидетельствовала о том, что бритвенными принадлежностями он не пользовался уже довольно давно. Я с испугом уставился на него, однако мужчина, коротко кивнув мне, сразу же занялся мешком, который я только что отбросил в сторону. Он не стал тратить времени и, подобно мне, рыться в нем — одним махом вывалил содержимое на лестницу и, прищурившись, начал внимательно изучать каждую вещь. Выбрав один из пиджаков, он поднял его, однако, убедившись, что он ему также мал, зашвырнул в конец лестницы.

Я последовал его примеру и высыпал все вещи из пакета прямо перед собой. Оказалось, что это шторы и постельное белье. Я оттолкнул кучу и принялся за очередной мешок. Тем временем мужчина рядом со мной рассматривал розовое детское платьице принцессы. На мгновение в его глазах мелькнуло какое-то непонятное выражение, и он с довольной усмешкой сунул платье куда-то себе под пальто. Затем достал пачку сигарет и закурил. В свете огонька от зажигалки я увидел, что все его лицо изрыто оспинами, а под глазом красуется синяк. Тихонько мурлыча что-то себе под нос, он потянулся за новым мешком.

Мой очередной пакет оказался набит детскими вещами. Под ноги мне посыпались маленькие носочки, шорты и футболки. Я с досадой пнул эту груду ногой. И почему это люди выкидывают в основном детские вещи? Должно же здесь быть хоть что-то, что мне подойдет. Я раздраженно покосился на соседа. Он тем временем отыскал пару длинных вельветовых брюк и, поворачивая из стороны в сторону, придирчиво разглядывал их. Затем, поднявшись на ноги, приложил брюки к поясу, удовлетворенно кивнул и языком передвинул сигарету в угол рта. При этом на брюки посыпался пепел, который он аккуратно стряхнул рукой.

Я ощутил прилив гнева. Эти вельветовые брюки были бы мне как раз. А ему они великоваты в талии и, пожалуй, довольно коротки для его длинных ног. Это мне следовало их найти. Ведь я пришел сюда первым. И нуждался в них гораздо больше.

Я встал и шагнул к нему. Поначалу он даже не обратил на меня внимания — слишком поглощенный осмотром своей находки, он по-идиотски улыбался, радуясь удаче. Наконец он оторвался от брюк и посмотрел на меня. В его прищуренных глазах появилось удивленное выражение, брови поползли вверх. Не говоря ни слова, я схватился за вельветовые брюки и потянул к себе. Однако он крепко держал их, и я добился лишь того, что подтащил его поближе.

— Ты что творишь, черт возьми? — прохрипел мужчина.

— Отдай! — потребовал я. — Они мои.

— Как бы не так! — Он дернул брюки к себе. — Это я их нарыл. Найди себе еще.

Я отпустил брюки, однако лишь для того, чтобы в следующий момент изо всех сил толкнуть своего конкурента в грудь. Он рухнул навзничь, сигарета выпала у него изо рта. Его глаза его широко распахнулись. В них застыли изумление и испуг.

— Отдай! — вновь повторил я.

Он попытался было встать на ноги, однако я опять толкнул его, и незнакомец снова упал. При этом его затылок с глухим неприятным звуком стукнулся о край тротуара.

— Проклятие! — выругался я и опустился на колени рядом с распростертой фигурой.

Изо рта мужчины вырвался жалобный стон. На мгновение его глаза закатились, а когда он вновь распахнул их, во взгляде сквозил откровенный страх. Выпустив из рук брюки, он встал на четвереньки и пополз в сторону.

— Да ты форменный псих, приятель.

Я шагнул к нему и протянул руку, желая помочь подняться:

— Прости, но…

— Отстань и убирайся!

Подняв с асфальта брюки, я вернулся к магазину. Мешок, только что вскрытый мужчиной в пальто, напоминал распростертое мертвое тело. Я наскоро исследовал его содержимое. Там оказалось еще несколько пар брюк, свитеры и даже пара ботинок. Я сгреб все в охапку и пошел к машине. С трудом открыв дверцу со стороны сиденья пассажира, я запихнул одежду внутрь.

Мой соперник тем временем успел доползти до следующей лесенки, также ведущей в какой-то подвал. Прислонившись к перилам, он обхватил себя руками за плечи и наблюдал за мной.

Отвернувшись, я сел в машину, завел мотор и уехал.

34

Переоделся я прямо в машине. Это было не так-то просто — по площади «мерседес смарт» был почти сопоставим с примерочной кабинкой в магазине, однако вдвое ниже. Кроме вельветовых брюк, я отыскал в груде одежды, взятой из мешка, подошедшие мне свитер и пару туфель. Туфли были синие, парусиновые, с кисточками и, как минимум, на размер больше, однако на них, по крайней мере, не было крови.

Свои собственные пропитанные кровью брюки и ботинки я выкинул в мусорный контейнер у парковочной площадки, где переодевался. Сменив одежду, я ощутил огромное облегчение, а поскольку машина была брошена там же, на парковке, мне казалось, что я сделал все от меня зависящее, чтобы как можно дальше отстраниться от Линды Вильбьерг. Правда, картина обнаженного тела, свисающего с балюстрады гостиной, все еще стояла у меня перед глазами, однако я, как мог, гнал ее от себя. Ведь сейчас это было необходимо.

Речь шла о моей дочери.

Я пробовал защитить Линду, однако это не помогло. Ведь она была убита прямо у меня на глазах — правда, в этот момент они были закрыты, а сам я крепко спал. Как бы там ни было, но все произошло в каких-то нескольких метрах от меня. Сумею ли я теперь каким-то образом защитить свою дочь?

Сам того не сознавая, я двигался в сторону своего отеля. Путь был неблизким, и у меня имелись деньги на такси, однако я предпочел идти пешком. Так мне лучше думалось, да и, кроме того, я нуждался в своего рода тайм-ауте. Я попытался представить себе человека, который сумел совершить все эти убийства в точности так, как они описывались в моих романах. Он рисковал. Данные убийства были моей, а не его вотчиной, и это должно было дать мне определенные преимущества или же, по крайней мере, предоставить возможность понять ход его мыслей. Чего же он добивается? Наказать меня, бросить мне вызов, или же таким способом он пытается засвидетельствовать мне свое почтение? Я был абсолютно уверен, что убийца ожидает от меня следующего шага, как в случае с Линдой. Он, как заправский шахматист, приготовил ловушку и дождался, пока я сделаю свой ход, в результате которого раскроюсь и потеряю коня. Теперь незнакомец охотится за моим ферзем — королевой. И ему недостаточно, чтобы я просто потерял ее, нет, он хочет, чтобы я понимал, что теряю ее.

Я никогда не был особо силен в шахматах — в отличие от убийств. Более половины своей жизни я посвятил планированию и описанию различных способов насильственного умерщвления людей. Я конструировал психику бесчисленного количества убийц, чтобы придать достоверность их гнусным поступкам, и, несмотря на то что с годами это превратилось в рутину, для меня всегда было важно, чтобы все имело свое объяснение. Когда мне это удавалось, я получал истинное наслаждение от своей работы. Видя, что та либо иная сцена или деталь органично вписывается в сюжет, как отсутствующая шестеренка, которая, появляясь, приводит в движение весь механизм повествования, я испытывал ни с чем не сравнимую гордость. И хоть это счастье длилось недолго, оно того стоило.

Кроме всего прочего, это затрагивало мое тщеславие. Я терпеть не мог, когда мне приходили письма от читателей, где были отмечены неточности при описании сцен убийств — то, что было просто физически невозможно, — или же какие-то несоответствия в ходе событий. Всегда находилась какая-нибудь мелочь, которую я был не в состоянии проверить. Как правило, это была крохотная деталька, которая, особенно с учетом жанра, абсолютно не влияла на развитие сюжета, однако при этом чрезвычайно меня раздражала.

К примеру, история с рыбами при описании убийства в бухте Гиллелайе. У меня в книге рыбы гложут тело жертвы, отрывая от утопленницы целые куски мяса. Когда Вернер рассказал мне, что на самом деле ничего такого не было, я оказался в известной степени раздосадован. Та же досада посетила меня, когда я обратил внимание на цвет кистей рук мертвого Вернера. В моем романе «Что посеешь» они — распухшие и синие, похожие на пару кожаных перчаток, однако в гостиничном номере я сам имел возможность убедиться, что они такого же цвета, как и все тело убитого.

Что ж, по-видимому, не такой уж я и специалист.

Я внезапно остановился и застыл как вкопанный. Сердце мое на пару мгновений замерло, а затем застучало в бешеном темпе, как будто стараясь нагнать упущенное. Неожиданно закружилась голова. Заплетающимся шагом я добрался до ближайшей скамейки, присел и начал восстанавливать сбившееся дыхание. Чтобы максимально сосредоточиться, попытался отвлечься от внешних раздражителей — прикрыл глаза и зажал ладонями уши. Похоже, мне удалось кое-что нащупать. Я чувствовал это чисто интуитивно — точь-в-точь так же, как в те моменты, когда вплотную приближался к решению какой-то проблемы во время работы над романом. Чувство это опьяняло не хуже, чем секс.

Стало понятно, что именно нужно убийце.

Он не собирался ни наказывать меня, ни выражать свои восторги.

Он хотел преподать мне урок.

Вероятно, это может показаться странным, однако в тот момент я ощутил своего рода облегчение. Мне казалось, я понял, что хочет от меня преступник, а первое, что нужно было, чтобы его остановить, это понять его. По крайней мере, на этом строились все мои книги.

Убийца указывал на допущенные мной при описании убийств неточности. В Гиллелайе это были рыбы, в отеле — кисти рук трупа. Но Линда Вильбьерг? Я попытался воскресить в сознании образ ее тела, подвешенного посредине стильной гостиной на манер какого-то бесформенного куска мяса. Вообще-то я получил некоторое количество писем относительно описания этого убийства. Прочитал, разумеется, не все, но в некоторых, попавшихся мне на глаза, указывалось, что после обильной кровопотери давления крови в теле несчастной не хватило бы на то, чтобы она хлестала из трупа, как из садового опрыскивателя.

На самом деле, когда я писал эту сцену, у меня были кое-какие сомнения на данный счет, но тогда я их проигнорировал. В тот момент мне было важно, чтобы место преступления выглядело как можно более живописно, и я позволил себе не обращать внимания на такие мелочи.

По всей видимости, убийца Линды был специалистом в своем деле. Это открытие настолько меня потрясло, что я задрожал всем телом и чуть не упал с лавочки. Я привык считать себя авторитетом в данной области, однако теперь получалось, что мне не хватает необходимого практического опыта для достоверного отображения каждой детали. Вот это-то и вызвало гнев убийцы. Он собирался преподать мне урок, указав все допущенные в книгах неточности и ошибки.

В его лице я обрел соперника, превосходящего меня своими знаниями.

Реалии внешнего мира стали постепенно возвращаться ко мне. Я начал замечать движение транспорта, слышать звуки улицы. Порывистый ветер, пробирая меня до костей, сигнализировал о том, какое сейчас время года, и напоминал, что мой костюм явно не по погоде. Открыв глаза, я огляделся по сторонам. Окончательно стряхнув с себя остатки оцепенения, я констатировал, что нахожусь во Фредериксберге неподалеку от зоопарка.

До гостиницы мне оставалось идти еще около двух километров, однако эту часть пути я проделал уже вполне бодрым и уверенным шагом.

Толкнув тяжелую дверь отеля обеими руками, я вошел в холл. Мне повезло — за стойкой администратора не было никого, так что я, не задерживаясь, прошел прямо к лифту. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дверцы лифта начали закрываться, однако в тот момент, когда они наконец уже готовы были захлопнуться, их блокировала чья-то рука. Дверцы вновь разъехались в стороны. За ними стоял Ким Венделев, мальчишеского вида инспектор из Центрального полицейского участка.

— Франк Фёнс, — сказал он, заходя внутрь.

Затаив дыхание, я ждал неизбежного продолжения. Сейчас он меня арестует и отвезет в участок. Какое-то мгновение инспектор мерил меня взглядом, рассматривая мой странный костюм, однако при этом выражение его лица не изменилось. Это было даже странно, ибо вещи, позаимствованные мной из благотворительных пожертвований граждан, выглядели весьма живописно: синие туфли, коричневые вельветовые брюки, красный пуловер и моя собственная, изрядно помятая черная куртка. В руках у меня по-прежнему была книга. Я убрал их за спину, во-первых, чтобы спрятать ее, во-вторых, чтобы скрыть, насколько сильно они дрожат.

— Это весьма кстати, что я тебя встретил, — продолжил инспектор. — Мне необходимо задать кое-какие вопросы.

Дверцы лифта закрылись, и кабина пришла в движение, увлекая нас вверх на нужный этаж.

— Я уже собрался уходить, — сказал Венделев. — Мы весь день осматривали место преступления и буквально только что закончили. — Он устало вздохнул.

Я также вздохнул, однако совсем по другой причине — если он собирается меня арестовать, то наверняка это произойдет именно сейчас.

— Ну и как, что-нибудь удалось обнаружить? — поинтересовался я, хотя на самом деле вовсе не хотел этого знать.

— Там масса следов, — сказал инспектор. — Даже слишком много. Что поделаешь, ведь это гостиничный номер — в нем побывало множество людей. Так что нас ждет море бумажной работы. Так преступления и раскрывают… ну да не тебе это нужно объяснять.

— Что ж, желаю удачи, — сказал я, изо всех сил стараясь казаться спокойным. Два человека, едущие в тесной кабине лифта, занимают столько пространства, что становится весьма сложно скрывать свою нервозность. Чувствуя, что весь взмок, я переминался с ноги на ногу.

— Так вот, пока мы там работали, я услышал, как коллеги рассказывали интересные вещи о покойном.

— Да?

— Они говорили, что Вернер Нильсен интересовался убийством, которое произошло на северном побережье, а точнее в Гиллелайе. Ты вроде бы обитаешь где-то в тех краях, не так ли?

У меня закружилась голова. Едва заметно покачнувшись, я, чтобы не упасть, попытался сфокусировать взгляд на дверях кабины.

— С тобой все в порядке? — Ким Венделев положил руку мне на плечо.

В этот момент дверцы лифта открылись, и я в буквальном смысле вывалился наружу, рухнув на четвереньки посреди коридора. Инстинктивно стараясь подстраховать себя руками, я выронил книгу, и она отлетела на несколько метров. Дышал я тяжело с каким-то противным присвистом.

— Может, вызвать врача? — встревоженно предложил инспектор.

Я отрицательно помотал головой.

— Все в порядке, — сказал я. — Просто плохо переношу лифты.

— Тогда, наверное, стоит ходить по лестнице, — заметил Ким Венделев, помогая встать мне и поднимая книгу.

На ватных ногах я сделал несколько неуверенных шагов в сторону своего номера.

— Пожалуй, я лучше сам прослежу, как ты ляжешь в постель, — сказал инспектор.

Ким Венделев заботливо поддерживал меня всю дорогу до самой двери моего номера, а также ждал, пока я дрожащими руками пытался вставить ключ в замочную скважину. Затем он подвел меня к ближайшему стулу, на который я тут же бессильно рухнул. Книгу он положил рядом на журнальный столик. Вложенная в нее фотография немного высунулась, так, что были видны глаза моей дочери. Инспектор сходил в ванную и принес стакан воды. С благодарностью приняв стакан из его рук, я одним глотком осушил его наполовину.

— Не знал, что у тебя клаустрофобия, — сказал Венделев и, пододвинув себе другой стул, сел напротив меня. — Ну да, в Рогелайе не так уж много лифтов, верно?

Я кивнул и допил воду.

— Ты ведь там живешь, не так ли? — Он не стал дожидаться ответа. — Странное совпадение: сперва Вернер интересуется убийством, которое произошло неподалеку от того места, где ты проживаешь, а потом и его самого убивают в гостинице, где ты только что остановился.

Я вынужден был признать, что он прав, — все это кажется чем-то большим, чем простая случайность. Однако, заметил я, в том-то и состоит основное отличие литературы от реальной действительности: только в книгах ничего не происходит случайно. Он, по-видимому, задумался над сказанным, затем кивнул и остановил взгляд на лежащем между нами экземпляре «Внешних демонов».

— Да-а… — задумчиво протянул он. — Странно все это… — И потянулся к журнальному столику.

— Большое спасибо за помощь, — поспешно сказал я. Опередив его, я взял книгу в руки. — А теперь мне, наверное, все же лучше прилечь. — И красноречиво кивнул в сторону спальни.

— Тебе в самом деле лучше? — заботливо спросил инспектор, поднимаясь со стула.

Я заверил его в этом.

Несколько мгновений он, не мигая, смотрел на меня.

— Просто невероятно, как сильны бывают разные фобии, — наконец сказал он. — Мне своими глазами приходилось видеть нервные срывы у взрослых мужчин в самолетах и быть свидетелем того, как инспекторы полиции в ужасе бросаются наутек при виде домашнего паучка… Кстати, а среди твоих романов нет такого, где сюжет был бы основан на фобии?

Я снова взял в руки стакан и попытался вытряхнуть в рот последние капли.

— Отчего же? «В красном поле», — поставив наконец пустой стакан на место, сказал я.

— «В красном поле», — повторил он. — Нужно запомнить. Фобии — вопрос интересный. Может, как-нибудь прочту.

Дыхание мне удалось успокоить, но сердце продолжало стучать, как у бегуна-марафонца.

— Надеюсь, — из последних сил вымученно улыбнулся я.

— Ладно! — воскликнул Венделев. — Пожалуй, стоит оставить тебя в покое, чтобы ты немного отдохнул и пришел в форму. А странности Вернера обсудим как-нибудь в другой раз.

Я кивнул и снова улыбнулся, прекрасно понимая, что при следующей нашей встрече — если она, конечно, состоится, — Ким Венделев наденет на меня наручники.

35

Как только полицейский ушел, оставив меня в номере одного, я первым делом скинул с себя одежду и отправился в ванную. От моего тела исходил устойчивый запах секса и смерти, а ноги все еще были перепачканы кровью Линды Вильбьерг. Мне пришлось провести под душем добрых полчаса, прежде чем я снова почувствовал себя чистым.

Одевшись в свежую одежду, я уселся на диван, прихватив томик «Внешних демонов». Дикий страх, мучивший меня, мало-помалу отступил. На смену ему пришла решимость, основания для которой крылись в сделанном мной открытии. Я догадался, что́ именно подвигло убийцу на совершение всех этих преступлений: искажение фактов, допущенное мной в моих книгах. Теперь я был обязан найти способ его остановить.

Триллер «Внешние демоны» был третьим из написанных мной романов. В то время я особо не утруждал себя тщательным изучением технических деталей. Разумеется, Вернер помог мне кое в чем, однако в основном я работал, полагаясь на собственную интуицию, которая подсказывала мне, что можно без особого ущерба для произведения пренебречь соблюдением фактографической точности и психологической мотивации в угоду динамичности сюжета и живописности отдельных сцен. Таким образом, речь могла идти о множестве ошибок. Вопрос состоял лишь в том, какие из них больше всего задели убийцу.

После выхода книги я получил достаточное количество писем, однако не помню, чтобы в них авторы обрушивались с критикой на какие-то специфические детали. Многие называли мой роман омерзительным, писали, что не смогли дочитать его до конца, однако причины этого, на их взгляд, заключались в излишней натуралистичности описаний, а вовсе не в искажении фактов.

Я взял в руки фотографию дочери. Чем дольше я смотрел на нее, тем с большей силой меня захлестывала волна паники.

Перевернув карточку, я положил ее на столик и сосредоточился на романе, просматривая страницу за страницей. Нигде в тексте не было никаких надписей, пометок или прочих зацепок, которые могли бы придать нужное направление моим поискам. Наконец, отчаявшись, я захлопнул книгу и прижал ее ко лбу, будто задумал силой собственной мысли проникнуть в ее тайну.

Главным героем романа «Внешние демоны» являлся самый настоящий монстр по имени Хенрик Буринг. Чрезвычайно богатый человек — унаследовав семейное состояние, он не проработал ни дня за всю свою жизнь, — Хенрик занимается лишь тем, что покупает все, что ему нравится: дома, машины, женщин. Постепенно его вкусы становятся все более изощренными — он превращает всех окружающих в собственные игрушки. Пресытившись обычным сексом, он пробует заниматься садомазохизмом, вступает в однополые связи, практикует разного рода ролевые игры, где неизменно выступает в амплуа господина, однако ничто из этого не заводит его по-настоящему. Ведь в конечном счете все эти извращения — искусственное действо, основанное на добровольном соглашении обеих участвующих в нем сторон. Его непреодолимо влечет «нечто совершенно реальное» — подлинная боль, неподдельный ужас. Первой жертвой больных и преступных фантазий Буринга становится дочь его соседа, полногрудая пятнадцатилетняя девица, за которой он подглядывает в тот момент, когда она принимает солнечные ванны в обнаженном виде. Негодяй мучает несчастную девочку в специально оборудованной им пыточной камере, однако, поскольку он еще неопытен, жертва погибает слишком быстро. Не получив в полной мере желаемого удовольствия, разочарованный, он решает тренироваться — похищает женщин одну за другой и подвергает их разнообразным истязаниям, тщательно фиксируя свои наблюдения с целью совершенствования пыток. Он собственноручно бинтует раны своим жертвам, делает им переливание крови, заставляет принимать лекарства, оказывает прочие виды медицинской помощи, вплоть до использования дефибриллятора, добиваясь того, чтобы они не умирали как можно дольше. В конце концов преступник чувствует себя готовым к тому, чтобы увенчать желанной наградой все предпринятые усилия — заняться Принцессой. Так Буринг мысленно называет красивую белокурую девочку, тринадцатилетнюю дочку своего служащего. Увидев ее впервые, он сразу же решает, что должен во что бы то ни стало завладеть ей, стать ее господином — на свой извращенный манер.

Тем временем под давлением взбудораженной многочисленными похищениями общественности в дело вступает полиция в лице комиссара Кеннета Вагна, который выполняет свою неблагодарную работу под аккомпанемент нетерпеливых средств массовой информации, требующих немедленного раскрытия преступлений. Буринга забавляет бессилие стражей порядка, и он решает поиздеваться над Кеннетом Вагном. Через искусно сплетенную им сеть посредников и мастерски оборудованные тайники он устанавливает контакт с комиссаром, и между противоборствующими сторонами завязывается переписка. Буринг намекает, что вскоре собирается осуществить свой главный план — совершить похищение Принцессы. По мнению преступника, ему удалось достичь такого совершенства в методике пыток, что теперь он может продлевать жизнь жертвы до тех пор, пока это ему не наскучит. Понимая, что времени у него практически нет, Кеннет Вагн трудится над раскрытием дела дни и ночи, превращаясь чуть ли не в зомби, который поддерживает себя на ногах лишь с помощью кофе и специальных таблеток. Принцесса исчезает, и Буринг начинает присылать комиссару подробные отчеты о том, что он с ней делает, написанные с точностью судебного медика и мастерством автора триллеров, который мастерски разворачивает перед взорами читателей душераздирающие картины различных ужасов. Кеннет Вагн работает на износ, пытаясь анализировать каждый след, каким бы мелким и незначительным он ни казался. Именно его настойчивость и дотошность приносят наконец плоды. Ему удается выйти на некоего обладающего фантазией мастера, которого Буринг эпизодически привлекал для устройства в своем доме пыточной камеры. Мастер обратил тогда внимание на загадочные приспособления и таинственные конструкции, в том числе на необычайно мощную звукоизоляцию, очистители воздуха и сложную систему замков и сигнализации. Поскольку Вагну удается связать последнюю жертву маньяка с Бурингом через работающего на него отца девочки, комиссар переходит в наступление. Он в одиночку отправляется в дом подозреваемого, и все оканчивается их дракой в мрачном подвале возле камеры пыток, где полицейский в конечном итоге убивает маньяка с помощью смертельного разряда его же собственного дефибриллятора.

Принцесса остается в живых, однако она уже никогда не сможет жить прежней нормальной жизнью.

Многочисленные сцены пыток и детальные описания смертей жертв в романе немало способствовали моей дальнейшей карьере, однако теперь все это отнюдь не приближало меня к разгадке.

Фотокарточка была вложена в книгу на двести девятой странице, примерно посередине. Я вернулся на несколько страниц назад и начал читать, старательно вникая в каждое слово с целью отыскать скрытый смысл, на который, по-видимому, намекал убийца.

В данной части текста не было никаких пассажей, посвященных убийствам или пыткам, к описанию которых у убийцы было столько претензий. Прошло некоторое время, прежде чем я понемногу начал кое о чем догадываться, а когда наконец убедился в обоснованности своих предположений, у меня перехватило дыхание. Сделанное открытие было, несомненно, крайне важно, однако я по-прежнему не мог разобраться во всем до конца. Лихорадочно листая страницы, я опять вернулся к началу отрывка и принялся заново изучать текст. Когда я закончил, мое разочарование лишь увеличилось. Я поднялся и в третий раз начал читать все с начала — на этот раз вслух, аккомпанируя самому себе жестами.

Тем не менее я никак не мог постигнуть тайный смысл, заключенный, по мнению убийцы, в прочитанных мной страницах.

На них описывалось, как полиция установила слежку за одним из посредников, который участвовал в обмене корреспонденцией между комиссаром и преступником. Операция завершилась провалом, поскольку оказалось, что курьера использовали вслепую. Доставка посланий осуществлялась через обычный абонентский почтовый ящик — довольно устаревшим на сегодняшний день способом, однако в период написания романа Интернет еще не был так распространен, как сейчас. Кроме того, анонимный адрес электронной почты в меньшей степени способствовал созданию атмосферы таинственности.

Я с досадой отшвырнул книгу.

Неужели я ошибаюсь? Может, карточка была вложена в книгу наугад или след все же существует, а я просто не в состоянии его разглядеть? Я опустился в кресло у журнального столика, запрокинул голову назад и прикрыл глаза.

Почтовое отделение, где находился пресловутый почтовый ящик, располагалось на Эстербро.[50] Это было величественное здание с широкой лестницей, ведущей к внушительной дубовой двери с колоннами по обе стороны. Я попытался воссоздать в памяти всю сцену. Наблюдение за почтой вели полицейские в штатском, и это было, в общем-то, делом нетрудным, поскольку перед входной лестницей находилась довольно большая, посыпанная гравием площадка с многочисленными скамейками, на которых вполне могли разместиться все агенты наружки. Курьер — молодой человек в очках с длинными волосами, собранными на затылке в хвостик, — подкатил на велосипеде со стороны Эстерброгаде и свернул к зданию почты.

Что-то здесь было не так.

Я рывком встал и шагнул к валявшейся на полу у окна книге. При падении она раскрылась, и титульный лист смялся. Листая страницы дрожащими от волнения руками, я отыскал двести девятую. Описание курьера было верным, и он действительно приехал на велосипеде со стороны Эстерброгаде.

Однако на самом деле почта была расположена на пересечении Блайдамсвай и Эстер-аллеи,[51] а не Эстерброгаде, как значилось в романе.

Брови мои сами собой поползли вверх. Это на самом деле была непростительная ошибка. В процессе редактуры привязка к географии всегда становится объектом самых тщательных проверок, и для меня было загадкой, как такой вопиющий промах, повторяясь от тиража к тиражу, раз за разом ускользал от глаз корректоров. Конечно, я сам допустил оплошность — это было досадно. Однако то, что ее никто не обнаружил, выглядело абсолютно непонятным.

Я подошел к тумбочке, на которой стоял телефон. В одном из ее ящиков я отыскал телефонный справочник, а на первой его странице — карту города, на которой была отмечена Эстербро. Мне понадобилось всего десять секунд, чтобы проверить, где находится почтовое отделение.

Во «Внешних демонах» была допущена ошибка.

36

Моему возвращению на литературное поприще сопутствовал успех, который мог оказаться куда более значительным, если бы я сам участвовал в рекламной кампании «Патрона в обойме». Но мне хотелось оставаться в своем летнем домике, поручив все разговоры с прессой своему издателю. Финн был от этого отнюдь не в восторге. По его мнению, писатель сам был обязан продавать свой товар. Народ должен знать своих героев.

При этом сама книга его очень порадовала.

«Чертовски неплохая работа», — постоянно повторял он. Мое собственное отношение к книге было приблизительно таким же. В общем и целом «Патрон в обойме» вызывал во мне такие же чувства, какие возникают у строителя при виде только что залитого им самим бетонного пола или же у плотника, осматривающего свежесрубленный сарай. Тем не менее издание этого романа обозначило поворотный пункт в моей карьере писателя. Если во времена «Скриптории» я воображал себя избранным, способным на создание шедевров мирового уровня, то «Патрон в обойме» стал для меня своего рода сатори.[52] Теперь я знал, что никогда уже не напишу Великого-Датского-Романа-Своего-Времени, и не испытывал никаких отрицательных эмоций, ощущая себя обычным литературным ремесленником — одним из тех, кого мы в «Скриптории» всегда презирали. В конечном итоге я даже чувствовал облегчение благодаря этому.

Что касается моего соседа, то он был на седьмом небе от счастья. Бент даже умудрился устроить в нашей дачной местности собственную рекламную кампанию и спустя месяцы после выхода книги всегда таскал в своем потрепанном рюкзачке несколько экземпляров. Он не скупился на рассказы о том, какую роль в создании романа сыграл он сам, и у многих, очевидно, складывалось впечатление, что истинным автором «Патрона в обойме» является именно он, а я — в лучшем случае литературный редактор. Мне, откровенно говоря, было на это наплевать. В том, что книга вообще была написана, действительно имелась изрядная доля заслуги Бента, так что в этом смысле он, несомненно, заслуживал поощрения. Сам же я вовсе не стремился привлекать внимание к своей особе.

То ли благодаря энтузиазму Бента, то ли из-за умелых маркетинговых ходов Финна, книга продавалась совсем не плохо, хотя, разумеется, до уровня продаж «Внешних демонов» ей было далеко. Пресса также уделяла ей большое внимание. Некоторые критики усматривали в романе критический взгляд на содействие международной коалиции со стороны Дании в первой иракской войне. Несмотря на то что это абсолютно не входило в мои цели, данное мнение прочно укоренилось в общественном сознании. В связи с этим я получил большое количество писем от солдат, побывавших в командировках в Ираке, в том числе и в процессе непосредственного участия нашей страны во втором раунде противостояния. Во многих посланиях авторы описывали физические и психологические последствия своего пребывания в войсках. Они были удивительно откровенны, повествуя о своих проблемах с алкоголем, разладе с семьей и о мучительных затруднениях в процессе попыток вновь вписаться в нормальную повседневную жизнь после возвращения домой.

В некоторых письмах содержались прямые угрозы расправиться со мной. Либо потому, что, по мнению отправителей, нарисованная мной картина не имела ничего общего с происходившим в Ираке на самом деле, либо поскольку они считали, что непосвященный не имеет права писать о таких вещах, если сам не слышал свиста пуль и не видел, как товарищи подрываются на минах.

Все эти письма были спрятаны в ящик, где хранились вместе со старыми фотографиями, выбросить которые было жаль. Я ощущал некое родство души с этими несчастными, дни которых проходят в одиночестве, наедине с бутылкой, в воспоминаниях о потерянной семье, которая не хочет их знать.

В отличие он них, у меня, по крайней мере, было хоть какое-то занятие, благодаря которому мне удавалось на несколько часов в день отвлечься от грустных мыслей, а также зарабатывать средства к существованию. Литературное творчество явилось для меня своего рода спасательным кругом, и что касается процесса работы, то тут я соблюдал строгую военную дисциплину.

На свете нет лучшего оправдания неожиданно возникшему желанию остаться в одиночестве, чем быть писателем. Я быстро понял это, и не раз использовал данный аргумент, когда приходилось выпроваживать незваных гостей. Порой, разумеется, я просто прикрывался работой, чтобы прогнать их. Однако, если при этом я утверждал, что собираюсь целый день работать, они воспринимали это с уважением и оставляли меня в покое.

Помимо повода чем-то заняться, работа над новой книгой, как оказалось, давала неплохую возможность стравить пар — убрать из себя гнев и горечь. В период оформления развода мы с Линой общались исключительно через адвокатов, и мне было мучительно больно созерцать, как рушится вся моя прежняя жизнь.

Результатом всего этого явился роман «Дружные семьи», который начинается с того, что во время ограбления супермаркета преступник неожиданно захватывает в заложники группу домохозяек. Совместными усилиями им удается одолеть злодея, который погибает, проткнутый штативом для зонтиков. Домохозяйки замечают, что между ними есть много общего. Энергичные по своей натуре, они обладают изощренной и порочной фантазией, а кроме того, как оказывается, они все, как одна, несчастливы в браке. Они начинают втайне встречаться и в конце концов разрабатывают совместный план убийства мужа одной из них, обеспечив ей самой железное алиби. Вскоре это превращается у них в своеобразный спорт — убийства становятся все более эффектными, и чем больше страданий выпадает на долю мужей, тем большее удовольствие испытывают женщины. Расследующий преступления инспектор полиции подозревает, что все эти дела связаны между собой. Втайне он — убежденный женоненавистник, некая карикатурная копия «крутого детектива» Филиппа Марлоу. У него тоже существуют проблемы в семье, и когда он наконец выходит на след преступной группы, оказывается, что число участниц заговора больше, чем он думает. Его непосредственным начальником также является женщина, которая и организует убийство инспектора по заказу его собственной жены, играющей в этот момент в бинго[53] на глазах у всех. В заключительной сцене инспектор погибает в результате якобы случайного выстрела, практически одновременно с тем, как его супруга выигрывает главный приз — рождественскую утку.

Роман «Дружные семьи», являясь злобным выпадом против женщин с их врожденным сексизмом, стал для меня в определенном смысле лекарством от ран, нанесенных мне несправедливым, как я считал, решением Лины разлучить меня с дочками. Я вовсе не относил эту книгу к числу собственных удач, и принята она была достаточно прохладно, однако моя цель все же была достигнута в полной мере. Критика разнесла роман в пух и прах, однако я уже успел привыкнуть к подобным вещам, и это меня ничуть не волновало. Один рецензент, правда, нашел достаточно забавным описание стереотипов поведения разных полов и счел мой роман прекрасным ироническим комментарием к очередной прокатившейся по стране волне феминизма, что отнюдь не входило в мои планы. Это была просто посредственная книга.

В плане денег она также практически ничего не принесла мне. На внутреннем рынке, правда, роман раскупили, однако после уплаты алиментов и пособия бывшей супруге не осталось ничего. К счастью, у меня был еще небольшой запас от продажи предыдущих книг. Также кое-какие средства приносили отчисления из библиотек, однако я был вынужден ввести режим строжайшей экономии, что, впрочем, оказалось даже легче, чем я думал. В дачной местности тратить деньги особо не на что, в том числе и зимой, а поскольку с людьми я практически не встречался, то издержки на одежду и бензин отпадали сами собой. Главной статьей расходов моего домашнего бюджета была покупка спиртного, однако всегда существовала возможность перейти на употребление более дешевых марок. Ведь в конечном счете не так уж и важно, какую выдержку имеет виски.

Через несколько месяцев после появления «Дружных семей» меня посетила Лина.

Это случилось майским вечером, достаточно теплым, чтобы сидеть на улице, однако все еще довольно холодным, чтобы надевать при этом шорты. Прихватив бутылочку шотландского виски «МакАллан», я вышел в сад и устроился на пластиковом садовом стуле так, чтобы иметь возможность созерцать лужайку.

— Франк?

Ее голос донесся до меня как будто сквозь сон. Я так давно не слышал его, что теперь он показался мне каким-то незнакомым, или же я уже успел позабыть, как она говорит. Это повергло меня в настоящий ужас. Ведь я бесчисленное количество раз представлял себе этот момент, гадал, что именно она скажет в такой ситуации, пытался по оттенкам ее тона понять, одобряет она меня или же относится скептически к тому, по поводу чего я хотел посоветоваться с ней. Теперь же ее голос показался мне совсем чужим.

— Франк! Ты здесь?

Вне сомнений, это была она. Во мне проснулось что-то вроде паники. Я критически осмотрел себя с ног до головы. На мне было какое-то тряпье: ветхая белая футболка и древний кардиган, который к тому же когда-то принадлежал отцу Лины. Довершали наряд старые джинсы, без ремня, с дырами на коленях, а на ногах были тапки, которые я обнаружил в доме после того, как мы купили его. Я хотел было ретироваться, однако она, судя по голосу, стояла прямо за углом, а моя машина перегораживала въезд, так что я решительно не представлял себе, как это сделать.

Спрятав бутылку с виски за ножку стула, я плотнее запахнул кардиган. На нем не хватало одной пуговицы.

— А… вот ты где, — сказала Лина, выходя из-за дома.

— Привет, Лина, — отозвался я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно равнодушнее. В горле моментально пересохло и начало першить, и мне отчаянно захотелось прополоскать его остатками виски из стакана. — А я тебя и не слышал.

Зато я видел ее, и это подействовало на меня, подобно неожиданному удару прямо под дых. Волосы она собрала в пучок и закрепила на затылке, так что шея оказалась обнаженной. В черном топике, идеально сидящих джинсах и белых кедах она выглядела молоденькой девушкой. Лина улыбалась. Однажды мне уже случилось стать жертвой этой улыбки. То же самое произошло и теперь. Ей даже не нужно было ничего говорить — просто составить список своих требований, под которым я, чего бы она ни пожелала, моментально расписался бы собственной кровью.

Я встал, чуть более поспешно, чем следовало, и при этом неловко толкнул стул и опрокинул спрятанную за ним бутыль. Она, правда, не разбилась, однако характерный звук невозможно было спутать ни с чем. На мгновение во взгляде Линды что-то сверкнуло, и не надо было быть ясновидящим, чтобы понять, о чем она в тот момент думает. Я же сделал вид, что ничего не слышу, и шагнул к ней навстречу, протягивая руку, которую предварительно вытер о джинсы. Лина взяла мою ладонь и крепко пожала.

— Рада тебя видеть, — соврала она.

— Я тоже, — в свою очередь абсолютно искренне ответил я.

— Прости, что я вот так, как снег на голову, — сказала она и отпустила мою руку. — Но ты не подходил к телефону, и я, честно говоря, стала уже волноваться.

— К телефону? — Я рассеянно взглянул на дом. Внезапно вспомнил, что спьяну с корнем вырвал провод из розетки. С тех пор прошло уже несколько месяцев. — Ах да, он сломался.

Лина кивнула в сторону садового стула:

— Я присяду?

— Конечно. — Я засуетился, протирая еще одно из пластиковых кресел. — Что-нибудь выпьешь?

— Я за рулем, — ответила она. — Может, стаканчик воды.

Я поспешил в дом и прошел на кухню. Раковина была забита немытой посудой, до которой у меня уже несколько дней не доходили руки. Чистых стаканов больше не оставалось. Я выбрал один из кучи грязных, сполоснул его горячей водой и протер бумажным полотенцем. Дожидаясь, пока струя воды из-под крана станет похолодней, достал из холодильника бутылку вермута и хлебнул прямо из горлышка. Вкус его заставил меня недовольно поморщиться.

Когда я вернулся в сад, Лина стояла на террасе спиной ко мне, как будто балансируя на самом краешке узкого порога. По ее фигуре ни за что нельзя было бы предположить, что она — мать двоих детей. Жена была стройной, с узкими бедрами и все той же прямой осанкой, которая мне в ней всегда так нравилась.

— Траву следовало бы подстричь, — сказала Лина, возвращая меня к реальности.

Я пожал плечами:

— Может, мне больше по вкусу естественный газон.

Лина рассмеялась и взяла принесенный мной стакан. Я мысленно проклинал себя за то, что не дал воде как следует течь. Лина наверняка заметила, что стакан только что вымыт, и, вероятно, догадалась, почему. Пока она пила воду, я сделал глоток виски. Мы уселись, каждый на свой стул.

— Я волновалась за тебя, Франк.

Я махнул рукой:

— Не стоило. Я же тебе сказал: телефон сломался.

— Я не об этом. — Лина серьезно посмотрела мне прямо в глаза. — Я прочла твою книгу.

Отвернувшись, я снова отхлебнул виски:

— Ну и?..

— Мне показалось, что я тебя не узнаю, Франк. — Она медленно покачала головой. — Вся эта злоба… Мне стало страшно.

— Успокойся, — сказал я. — Это всего-навсего книга.

— Раньше работа никогда не была для тебя «всего-навсего книгой».

Я ощутил внутри медленно поднимающуюся волну раздражения. На смену восхищению Линой пришла подозрительность. Что ей здесь нужно? Почему она явилась ко мне со всеми этими упреками? Какое ей, в конце концов, дело до того, как я пишу, что делаю и подстригаю траву или нет?!

— А может, я поумнел.

— Правда?

Она, как всегда, была в своем репертуаре: задавала вроде бы элементарные вопросы, ответ на которые было не так-то просто найти. Однако даже не эти вопросы действовали мне на нервы. Я чувствовал себя застигнутым врасплох. Сначала она появляется здесь без предупреждения, я вынужден принимать ее небритым и неопрятно одетым в доме, который не убирал уже несколько месяцев. Затем упрекает меня в том, что я поступил как трус, когда написал «Дружные семьи», не дав ей никакой возможности защититься. Единственным моим желанием сейчас было, чтобы она как можно скорее ушла.

— Все мы становимся мудрее с каждым прожитым днем, — сказал я и попытался улыбнуться.

Лина отвела взгляд:

— Ты уходишь от ответа.

— А что бы ты хотела, чтобы я сказал?

Она наклонилась вперед, протянула свою хрупкую руку через стол и накрыла ей мою ладонь:

— Я бы хотела, чтобы ты сказал, что прощаешь меня и самого себя. Чтобы ты пообещал лучше заботиться о себе и снова начать понемногу общаться с людьми. — Лина опять посмотрела мне в глаза, и по ее взгляду я понял, что она говорит искренне.

Я откашлялся.

— Я тебя прощаю. Я также прощаю самого себя и обещаю лучше заботиться о себе и снова начать понемногу общаться с людьми, — сказал я, стараясь как можно точнее скопировать ее тон.

Лина убрала руку и покачала головой.

— Сама не знаю, зачем пришла, — разочарованно заметила она. — Может, надеялась, что на этот раз ты меня услышишь, думала, что ты нуждаешься во мне, в чьей-то помощи. — Она вздохнула. — Мы ведь по-прежнему любим тебя, Франк. Не нужно ненавидеть себя и всех окружающих.

Она встала и скрестила руки на груди.

— Я сейчас уеду, — сказала она. — Но сначала хочу тебе кое-что рассказать — прежде, чем ты услышишь это от других. — Она выдержала паузу. — Я… я встретила другого, Франк. Его зовут Бьорн… он переезжает к нам на следующей неделе… девочки без ума от него…

Я слушал то, что она говорила, наблюдал за ее отчаянными усилиями подбирать слова, каждое из которых становилось для меня подобием маленькой ручной гранаты, обернутой в вату. Отметил некое подобие улыбки, появившейся у нее на губах, когда она произносила его имя. А также ее сожаление, когда оказалось, что предпринятые ею попытки меня успокоить обернулись чуть ли не издевательством.

Внутри у меня как будто что-то взорвалось, полыхнуло пламя, фейерверком рассыпая снопы жгучих искр. Больше всего мне сейчас хотелось, чтобы меня стошнило и при этом изверглись наружу все пылающие внутренности. Собрав все свои силы, я старался сохранять спокойствие. Лицо мое словно окаменело, превратившись в посмертную маску, которая запечатлела все эмоции Франка Фёнса за мгновение до казни.

— Ты слышал, что я сказала? — спросила Лина.

В ответ я отсалютовал ей своим стаканом с виски.

— Поздравляю. — Я залпом допил содержимое.

Она покачала головой.

— Прощай, Франк, — сказала Лина. Голос ее при этом дрогнул, она прикрыла рот рукой, затем резко повернулась и торопливо пошла прочь. Обогнув угол дома, Лина скрылась из поля моего зрения. Чуть погодя стало слышно, как ее автомобиль завелся и отъехал.

Некоторое время я созерцал свой стакан, затем перевел взгляд на сад.

Внезапно пришло желание подстричь траву и, может быть, даже спилить пару деревьев.

Вскоре после «Дружных семей» вышел мой следующий роман — «Медийная шлюха». Я написал его в рекордно короткий срок под влиянием бессильной ярости, которая переполняла меня с того самого момента, как Лина дала мне понять, что я навсегда потерял ее и девочек. Кто-то должен был мне за это ответить. Я убеждал себя, что в конечном итоге во всем виновата Линда Вильбьерг. Дело, разумеется, обстояло не совсем так, однако в тот момент подобное решение представлялось мне логичным. После визита Лины мне уже не за что было ее ненавидеть, так что необходимо было отыскать кого-то другого, чтобы выплеснуть на него всю свою желчь. А ведь именно по вине Линды я изменил своей семье, что, как мне казалось, и стало началом конца.

Вопреки всем моим ожиданиям роману «Медийная шлюха» сопутствовал определенный успех. Несмотря на то что писал я его, в общем-то, скорее для себя, некоторые критики сочли, что он великолепно отвечает духу нашего времени с его культом всевозможных личностей из мира СМИ. Поэтому книга вызвала гораздо больше разговоров, чем она того заслуживала. Сама же Линда Вильбьерг никогда ни единым словом о ней не обмолвилась.

Следующей моей мишенью стал новый муж Лины, Бьорн, отчим моих дочерей.

В романе «Не стоит называть меня отцом» речь идет о педофиле, который ухитряется жить одновременно сразу с несколькими женщинами, и при этом ни одна из них даже не подозревает о существовании остальных. В реальной жизни подобные истории вовсе не редкость, однако каждый раз, слыша их, просто диву даешься, как такое могло произойти. Я же в своей книге пошел еще дальше. Мой главный герой — Бьорн Вибе, он же Бьорн Йенсен, или Бьорн Кристофферсен, как он себя называет, — озабочен поисками все новых и новых одиноких матерей с несколькими детьми, желательно дочками. Причем чем таких женщин больше, тем лучше. Он умеет так ловко втираться в доверие, что в результате потенциальная жертва принимает его ухаживания и отвечает согласием на предложение выйти замуж. Да и что ее может остановить? Бьорн хорошо относится к ней самой и к детям, обладает приятной наружностью и неплохо зарабатывает, являясь, по его собственным словам, странствующим коммивояжером. Однако сразу же после свадьбы его поведение в корне меняется. Он начинает избивать и всячески тиранить жену и детей, превращая их в послушных рабов, безропотно выполняющих его самые изощренные прихоти. Выдуманная им работа дает ему возможность все время разъезжать от одной семьи к другой, причем никто, кроме него самого, не знает, когда он появится или снова уедет. Добившись от несчастных рабской покорности, он не удовлетворяется этим и рано или поздно убивает одну из дочек очередной супруги, как правило под предлогом того, что мать допускает какой-то незначительный промах. Опасаясь за жизнь оставшихся детей, женщина вынуждена покрывать убийцу. В конце концов Бьорна Вибе все же постигает заслуженная кара. Одной из его жен случайно становится известно о существовании у мужа другой семьи. Женщины объединяются и находят других наложниц из гарема негодяя. Общими усилиями им удается заманить Бьорна в ловушку, и в течение целого уик-энда они подвергают его разнообразным пыткам, после чего казнят, также все вместе, по очереди всаживая в него нож до тех пор, пока тело их жертвы не превращается в кровоточащий кусок мяса. В конце книги женщины решают и впредь держаться вместе, чтобы выявлять мужчин с подобными наклонностями и таким же образом расправляться с ними.

Сводить счеты с Бьорном таким образом было делом недостойным, и я надеюсь, что мои девочки никогда не прочтут этот роман. Откровенно говоря, я был бы счастлив, если бы они не прочли ни одной из моих книг. Для меня это была работа, которой я занимался в том числе и для того, чтобы обеспечивать семью, однако мысль о том, что мои романы рано или поздно попадут в руки дочкам, мне весьма не нравилась. Моим самым сокровенным желанием было, чтобы они гордились своим отцом, однако свой шанс на это я уже давно упустил.

Если бы я и хотел, чтобы они прочли хоть что-то из написанного мной, то исключительно эти самые строки. Может, это помогло бы им лучше понять меня. Однако есть веские причины опасаться, что такой возможности у них не будет.

Линда Вильбьерг была права. Все мои романы — это одна сплошная цепь нападок на окружающих людей. Не стала исключением в этом смысле и моя следующая книга — «Что посеешь». На этот раз настала очередь Вернера. За рассказом о череде жестоких убийств, жертвам которых в той или иной мере воздается по заслугам, я на самом деле скрывал желание уязвить вполне конкретного человека. Вернер, на мой взгляд, вполне заслужил это. Я полагал, что один только эпизод с его приставаниями к Лине во время конфирмации оправдывает мои намерения. Масла в огонь подливало и мое общение с ним, которое, как я видел, было жене крайне неприятно. Мне казалось, что все могло сложиться по-другому, если бы я с самого начала не стал продолжать это знакомство. Поэтому, в соответствии с моим замыслом, в романе он должен был исчезнуть с лица земли.

Лина больше ко мне не приезжала, и я сам приложил руку к тому, чтобы лишиться возможности видеться с девочками. Когда рассматривалась моя апелляция по поводу запрета на посещение дочек, в качестве улик были использованы мои книги. Сославшись на содержащиеся в них многочисленные сцены насилия и очевидную взаимосвязь между отдельными эпизодами романов и событиями в нашей семье, судья, не колеблясь, продлил запрет. Из формулировок полученного мной отказа следовало, что меня сочли невменяемым, хотя напрямую об этом, разумеется, сказано не было.

Не видеться с дочками было просто невыносимо. Я надеялся, что со временем мне как-то полегчает, однако ошибся. Каждый день я представлял себе, как они живут, чем занимаются, да и вспоминают ли когда-нибудь родного отца? Рано или поздно такие мысли посещают всех родителей, когда дети их покидают, однако в моем случае дочек разлучили со мной так рано, что я не представлял себе, как им удастся без моей помощи подготовиться к преодолению жизненных сложностей и насущных проблем. Я считал, что обладаю кое-каким опытом, за который, кстати, мне пришлось заплатить приличную цену и который я вполне мог бы им передать, и часто мечтал о том, как они приедут на каникулы в летний домик и мы сумеем как следует узнать друг друга.

Годы, проведенные мной на даче в Рогелайе, кажутся мне сплошной писательской симфонией. В «Башне» я написал семь своих романов, и весь распорядок моего дня был подчинен тому, чтобы придумать очередные две с половиной тысячи слов.

Странно, однако там я практически никогда не ощущал своего одиночества.

Я попал в настоящую зависимость от тишины, царившей в этой дачной местности. Там бывало так тихо, как нигде, и было страшно даже представить себе, что в доме может появиться кто-то другой и тем самым разрушить стену покоя, которой я себя окружил. Правда, довольно часто тишину нарушал шум моря, однако он меня не тревожил, ибо только подчеркивал отсутствие прочих звуков.

Покой стал необычайно важен для моей работы. Прежде я мог писать где угодно, в любой обстановке, не обращая никакого внимания на то, что происходит вокруг, даже на лепет детей. Теперь же все было не так. Чтобы начать работать, мне необходимо было полное одиночество и отсутствие звуков, мешающих сосредоточиться. Была исключена любая музыка, а жужжание соседской мотопилы и стрекот газонокосилки не раз сбивали меня с настроя.

Лучше всего я себя чувствовал, когда мне удавалось подняться в то же самое, что и накануне, время, съесть тот же самый завтрак, выдать за день примерно такой же объем текста и, наконец, вознаградить себя вечером за это, распив с Бентом бутылочку виски.

Убежден, что во времена «Скриптории» я счел бы подобное однообразие тошнотворным. Тогда наше творчество стимулировали различные приключения и эмоции, а не скучный порядок и изо дня в день повторяющиеся ситуации. Если бы кто-нибудь в то время сказал мне, что я в течение десяти лет буду писать, безвылазно сидя на даче, я бы громко рассмеялся ему в лицо. В те годы страстно хотелось путешествовать в погоне за новыми впечатлениями и никогда не было мыслей повторно воспользоваться одним и тем же сюжетом.

Нынешняя действительность оказалась совсем иной. Она сводилась к повседневной работе с четко определенным графиком, неделям, похожим друг на друга, как капли воды, месяцам, которые отличались лишь переменами в погоде и характерными для этого времени года видами работ в саду.

Пока я планомерно и целеустремленно, с точностью идущего по расписанию поезда, набирал свою дневную норму слов и фраз, мои мысли были заняты мыслью, не пора ли мне начать сгребать упавшие листья.

Лишь крайне редко привычный ритм нарушало какое-нибудь неожиданное событие. Однажды таким событием стал телефонный звонок.

ПОНЕДЕЛЬНИК

37

С того мгновения, как я обнаружил «Внешних демонов» на тротуаре возле дома Линды Вильбьерг, мне стало ясно, что следующий ход за мной. Преступник не убивал Линду до тех пор, пока я не сыграл до конца ту роль, которую он отвел мне, но теперь все указывало на то, что он снова передает инициативу в мои руки. Я был поставлен в известность, что очередной намеченной им жертвой является моя дочь, и просто не мог на это не отреагировать.

Он вынуждал меня действовать. Чем тщательнее я обдумывал ситуацию, тем понятнее становилось, что́ нужно делать. Указание на ошибку, связанную с почтовым отделением на Эстербро, следовало расценивать как приглашение убийцы начать игру. Так же, как преступник из «Внешних демонов», он предлагал некий способ связи, давал мне возможность вступить с ним в диалог вместо того, чтобы, как раньше, ждать от него сообщений.

В книге убийца присылал письма прямо на адрес главного героя, Кеннета Вагна, который в свою очередь опускал послания в абонентский почтовый ящик. Вероятно, это и был мой шанс. Мне следовало написать ему и дожидаться ответа.

Утром в понедельник я выписался из отеля.

Фердинан долго просил прощения и сделал мне значительную скидку. Директор отеля принял всю тяжесть вины на свои поникшие плечи, и, когда я уходил, оставляя его за стойкой администратора, он совсем не был похож на человека, испытывающего счастье от работы в гостиничном бизнесе. С другой стороны, я, по всей видимости, также мало напоминал того, кому приносит удовольствие ремесло писателя.

Я еще не закончил все свои дела в Копенгагене, однако оставаться дольше в этой гостинице мне было просто невыносимо. Следовало как можно скорее переменить вызывающую тяжкие ассоциации обстановку, в том числе чтобы не видеть сокрушенного взгляда Фердинана.

Усевшись наконец за руль собственной машины, я ощутил прилив необычайной легкости. Мне казалось, что теперь я смогу всё контролировать — не только машину, но и ход дальнейших событий.

Пришло время сыграть свою роль.

Первой остановкой стала станция надземки «Северный порт». Там я купил газету, несколько иллюстрированных еженедельников, а также леденцы и чипсы, позаботившись о том, чтобы сдачу мне дали мелочью — монеты были нужны, чтобы сделать снимки в фотоавтомате. После этого я проехал к почте, приобрел большой конверт и вложил в него свое послание, после чего бросил конверт в абонентский ящик, который упоминался во «Внешних демонах». Я ни секунды не сомневался в том, что убийца выбрал именно ту ячейку, которая фигурировала в романе. Когда конверт провалился в щель, у меня возникло чувство, что с этого момента между нами возникла некая связь, как будто мы с ним соединились через телефонный коммутатор.

Теперь мне оставалось только ждать.

Поэтому-то я и запасся чтивом. Но одних только журналов и газет было явно недостаточно. Оставив машину у здания почты, я пересек Треугольную площадь и пошел по Нордре Фрихавнсгаде.[54] Уже через пятьдесят метров передо мной, подобно оазису, возник винный магазин. Я купил две бутылки односолодового «Обана» восемнадцатилетней выдержки и набор стаканов для виски в подарочной упаковке. Вернувшись в машину, я сорвал оберточную бумагу, извлек один из стаканов и налил себе. Сделав первый глоток, я ощерился, однако заставил себя проглотить всю порцию и поставил пустой стакан у рукоятки ручного тормоза.

Не теша себя иллюзиями, что мне удастся поймать преступника, когда он будет входить или выходить из здания почты, я повернул ключ в замке зажигания и отъехал. Время шло к полудню. Движение на улицах было не особо оживленным, поэтому на вечно забитой в часы пик Эстербро вполне можно было отыскать свободное место для парковки.

Я и не поехал особо далеко. Примерно в километре от здания почты начинались «Картофельные ряды», и уже минут через пять я свернул в тот проезд, где жил десять лет назад. С тех пор цены на недвижимость выросли более чем в четыре раза, и было сразу заметно, что в связи с этим квартал расцвел. Во многих двухэтажных рядных домах, построенных около века назад, хозяева заменили окна и крыши, а маленькие палисадники были аккуратно ухоженными. Почти в каждом стояли дорогая тиковая садовая мебель и непременный гриль.

Я припарковался в полусотне метров от дома, где теперь жили Лина и ее второй муж. Тот, которого мои дочки называли папой. Похоже, в данный момент там никого не было. Лина, вероятно, ушла на работу, а девочки — в школу. Палисадник ничем не уступал соседским. На десяти квадратных метрах красовалась выложенная каменной плиткой дорожка, были разбиты цветочные клумбы, а оставшиеся участки травы тщательно подстрижены. Вероятно, за всем этим следил Бьорн, поскольку Лина, несмотря на всю свою практичность, никогда не любила возиться в саду. Я улыбнулся, вспоминая о том, как в свое время она предлагала мне свою помощь и с присущей ей грацией бралась за дело, однако уже через несколько минут это ей надоедало, и жена под каким-либо благовидным предлогом бросала работу. «Пойду приготовлю нам по чашечке кофе», — говорила она и исчезала в доме. Спустя полчаса она появлялась, неся лучший в мире капучино с затейливым узором, нарисованным ею на пенной поверхности.

Я сполз вниз по сиденью кресла, так что теперь видел дом как раз поверх приборной доски, и налил себе еще виски. По телу разливалось блаженное тепло, рожденное алкоголем и воспоминаниями. Ведь когда-то и я жил здесь, работал и был счастлив. Тогда у меня было все — дом, жена, дети и любимое занятие, которое приносило средства к существованию.

Меня всегда начинало тошнить, когда я слышал, как кто-то в интервью заявляет, будто никогда ни о чем не жалеет и не хотел бы что-то изменить в своей жизни. Всем когда-нибудь случалось кого-то обидеть или же совершить эгоистичный поступок, повредивший кому-нибудь из окружающих, однако не каждый способен в этом сознаться. Самые худшие — это те, которые признают, что они причинили кому-то боль, однако нисколько в этом не раскаиваются, ссылаясь на то, что якобы «это и сделало меня тем, кто я есть». И кем же, черт возьми, это их сделало, раз они считают, что имеют право приносить людям страдания? Разве не были бы они лучше, если бы не поступали так, как поступили? Разве отсутствие желания изменить что-то в прошлом не является признаком полного отсутствия самокритичности или, как минимум, фантазии?

Уж чего-чего, а фантазии у меня было с избытком.

Редкие дождевые капли били по крыше и ветровому стеклу как маленькие водяные дротики. Звук был громким и ритмичным, однако постепенно он стал громче. Капли стали меньше, но теперь они падали чаще, и наконец удары по машине превратились в сплошной монотонный гул. В считаные минуты температура воздуха в кабине заметно понизилась. Я поежился, плотнее запахнул куртку и сполз еще ниже по сиденью.

Разглядеть, что происходит снаружи, стало невозможно: все детали оказались скрыты пеленой дождя, струи которого стекали по ветровому стеклу. Иногда я различал силуэты бегущих под проливным дождем людей — странные фигуры, искаженные плотной водяной завесой.

Можно было бы включить дворники, однако я отказался от этой мысли. Неизвестно, сколько времени мне придется просидеть здесь, поэтому я не хотел заранее привлекать к себе ненужное внимание. Если мне действительно удастся установить контакт с помощью абонентского ящика, то не имело особого смысла находиться так близко от места проживания моей бывшей семьи. Однако, коль скоро убийца все же решится осуществить свой дьявольский план, я просто был обязан здесь оставаться.

Меня успокаивало сознание того, что я сделал все возможное и при этом то единственное, что действительно зависело от меня. Я читал газеты, сосал леденцы и постепенно опустошал содержимое бутылки. Дождь между тем стал понемногу стихать. Совсем он не прекратился, но с наступлением сумерек сделался не таким сильным, хотя и продолжал накрапывать. Люди постепенно возвращались с работы домой, и в окнах загорался свет.

Внезапно зажегся свет и в окнах того дома, к которому было приковано мое внимание. Я не видел, чтобы кто-то заходил внутрь, однако это вполне могло случиться, пока я читал газету. С того места, где я сидел, комната не была мне видна. Я просто констатировал, что загорелась стоящая на подоконнике лампа. Понять, кто именно вернулся домой — Бьорн, Лина или девочки, — было невозможно.

В мои намерения с самого начала не входило встречаться с ними. Однако, сидя в сгущающихся сумерках и чувствуя, как холод пробирается мне под одежду, я внезапно почувствовал, что отдал бы все за возможность очутиться там, за окном, в теплой комнате с мягким освещением, где шум дождя не слышен за щебетом веселых детских голосов и несущимися с кухни звуками приготовлений к ужину.

Я закрыл глаза и почти что ощутил аромат еды.

38

Кто-то постучал по ветровому стеклу.

Звук был громким и требовательным. Я медленно открыл глаза. На дворе уже стоял день. От света я прищурился и начал осматриваться по сторонам, пытаясь сообразить, откуда доносится стук. Оказалось, что я держу в объятиях бутылку виски, прижимая ее к себе, как грудного младенца, которого пытаюсь защитить от холода. Стакан стоял на приборной доске. В нем оставалось еще немного виски на самом донышке, однако внезапный приступ тошноты заставил меня отвести взгляд.

Стук раздался снова. Совсем рядом.

Я повернулся и протер запотевшее стекло. Снаружи была Лина. Она стояла, наклонившись к боковому стеклу машины, и смотрела на меня. В ее взгляде читались одновременно удивление и гнев.

— Франк?

Кажется, я попытался изобразить улыбку, однако получилась скорее какая-то гримаса, поскольку я еще не полностью пришел в себя. Медленно нащупав нужную ручку, я стал опускать стекло, попутно выронив бутылку виски, которая с громким характерным звяканьем ударилась о педаль.

— Что ты здесь делаешь? — спросила Лина, не дожидаясь, пока стекло полностью опустится. Она наклонилась еще ниже, однако, почувствовав запах, исходящий из салона автомобиля, резко отшатнулась и поморщилась.

— Привет, Лина. — Голос у меня был хриплым. Я откашлялся. Поскольку мне все еще не удавалось окончательно стряхнуть с себя остатки сна, я решительно не знал, что ей ответить. Единственным моим желанием сейчас было обнять свою бывшую супругу. — Я подумал, ты угостишь меня завтраком.

В глазах Лины блеснуло отчаяние. Взгляд ее скользнул по салону, отмечая попутно пустые пакетики из-под леденцов, смятые газеты, стакан из-под виски.

— Ты что, просидел здесь всю ночь?

— Ну хоть чашечку кофе, — не унимался я. — Это было бы так мило с твоей стороны.

— Ничего лучшего не придумал?

— Обещаю, что буду вести себя хорошо… Я… я уже не пьян.

Лина посмотрела мне в глаза, затем выпрямилась и огляделась по сторонам.

— Я кое-что должен тебе рассказать, — продолжал я. — Что-то очень важное.

Я увидел, что она тяжело вздохнула, по-прежнему наблюдая за улицей, будто желая убедиться, что за нами никто не подсматривает.

— Ладно, Франк, но только одна чашка кофе, — сказала наконец она. — И все. Через час мне надо быть на работе.

Я радостно закивал и начал выползать из машины. От длительного сидения в одной и той же позе все мышцы затекли, и, когда мне все же удалось покинуть салон, я стиснул зубы и тихонько застонал от боли. Лина успела уже отойти на несколько шагов. Она вела за собой велосипед со все еще зажженным задним фонарем.

— Я отвозила Тильду, — пояснила она, открывая входную дверь. — Она уже понемногу начинает стыдиться, что я ее до сих пор провожаю.

— Что ж ты хочешь, дети растут, — сказал я, мысленно проклиная себя за то, что говорю банальности.

Лина вздохнула.

— Если бы ты только знал… — вырвалось у нее. Не успев закрыть рот, она испуганно покосилась на меня и снова быстро отвела глаза: — Прости.

Я пожал плечами:

— Да все в порядке… Мои родители держат меня в курсе. — Это была ложь, однако я приехал сюда вовсе не для того, чтобы ставить Лину в затруднительное положение. Вообще-то я и сам не совсем ясно представлял себе, зачем я здесь.

В доме многое изменилось с тех пор, как я жил в нем. Они сделали ремонт и заново перекрасили все в светлые тона. Мебель также была новой, а фотографии и разные безделушки рассказывали о тех событиях, которые объединяли живущих тут людей. Мне хотелось поближе взглянуть на снимки, однако Лина повела меня дальше. Кухню они расширили и совместили со столовой. Здесь мы и устроились. На мне все еще была куртка. Лина не предложила мне раздеться, а сам я не хотел показаться назойливым. В доме было восхитительно тепло, и я обеими руками взялся за кружку с дымящимся кофе, чтобы отогреть замерзшие пальцы.

— Так что ты здесь делаешь? — немного помолчав, поинтересовалась Лина.

— Ироника приходила ко мне на ярмарку, — сказал я. — Я с трудом ее узнал.

Лина кивнула.

— Она не хочет, чтобы мы продолжали называть ее Ироникой, — сказала она. — Так и заявила нам на семейном празднике несколько месяцев назад. Для нас это было полной неожиданностью. Просто встала и сказала, что ей не нравится, когда ее зовут Ироникой, и попросила впредь называть ее настоящим именем. — Лина задумчиво улыбнулась. — Я, помнится, немного расстроилась, однако в то же время ощущала гордость.

— Унаследовала самостоятельность своей матери, — заметил я, тщетно стараясь поскорее забыть употребленное Линой выражение «наш семейный праздник».

— Ярмарка тоже была целиком и полностью ее идеей, — продолжала Лина, пропустив комплимент мимо ушей. — Я узнала об этом лишь задним числом.

— Да, я, признаться, тоже был слегка ошарашен. — Я вздохнул, вспоминая нашу беседу в крохотном закутке за стендом. — Она застала меня врасплох.

— Она говорила, что ты вел себя как-то странно.

Я кивнул:

— Происходят странные вещи.

— Так ты из-за этого приехал?

Я взглянул на стоящую передо мной чашку. Кофе был отличный — крепкий, горячий, заваренный из экологически чистых зерен во френч-прессе. Лина пила кофе с молоком или сливками, я же всегда предпочитал черный, и она это помнила.

— Я приехал, поскольку беспокоюсь за вас, — сказал наконец я.

Лина хотела было что-то сказать, однако я поднял руку в знак того, что еще не закончил и собираюсь все объяснить.

— У меня появился… ну, скажем, фанатичный поклонник, — начал я. — Весьма педантичный поклонник, который обижается всякий раз, как находит в моих книгах какую-нибудь ошибку. Он считает своей обязанностью привлечь мое внимание к допущенным неточностям, указать на недостатки и продемонстрировать, как в действительности обстоит дело.

Лина всплеснула руками.

— Таких всегда было хоть отбавляй, — заметила она. — Я даже помню некоторые из приходивших тебе писем.

— С этим все по-другому, — прервал я ее. — Он желает показать мне, как все должно быть. Понимаешь, что это значит? Показать!

Брови Лины поползли вверх.

— Ты имеешь в виду…

— Он убивает людей! — воскликнул я.

Прошло несколько секунд, в течение которых ни один из нас не проронил ни слова. Лина рассматривала меня с таким видом, будто ожидала, что в любую секунду я могу либо рассмеяться, либо расплакаться.

— Он моделирует сцены из моих книг, тщательно, до мельчайших деталей, чтобы показать мне, что я ничего не смыслю в том, что описываю. Как какой-то учитель, который правит мое сочинение, вот только он не довольствуется тем, чтобы просто исправлять ошибки красным — или, во всяком случае, он делает это не чернилами.

Лина покачала головой:

— Франк, а ты уверен…

— Вернер мертв, — сказал я.

На мгновение во взгляде Лины мелькнуло замешательство, как будто для того, чтобы вспомнить это имя, ей пришлось искать ящик, куда она его убрала и которым давно не пользовалась.

— Его убили в отеле «Мариеборг» в точности так, как я описал это в романе «Что посеешь».

— Я не читала этот роман, — тихо сказала Лина.

— Это ничего не значит. Уверяю тебя, что умирать подобным образом не особо приятно, однако кто-то не поленился реконструировать все до мелочей.

— Зачем?

Я пожал плечами:

— Чтобы поиздеваться надо мной, преподать мне урок, наказать меня — кто знает?!

— А полиция что говорит?

— Они считают, что кто-то убил его из мести.

— Так ты что же, не рассказал им о своем «поклоннике»?

Я покачал головой:

— Я не мог. Линда Вильбьерг тоже мертва. Ее убили, когда я был наверху… — Я умолк, заметив, как отреагировала на это имя Лина — в глазах у нее появилось выражение усталости и безразличия.

— Тебе нужна помощь, Франк.

— Мне нельзя идти с этим в полицию, — парировал я.

— Я не это имела в виду, — сказала Лина. — Мне кажется, тебе нужна помощь психотерапевта.

Я обеими руками схватил ее за руку.

— Мне нужно только одно — чтобы ты мне верила, — воскликнул я.

— Зачем? Что я могу сделать?

Она попыталась высвободить руку, однако я ее не отпускал.

— Ты можешь защитить нашу дочь.

Лина вскочила из-за стола так резко, что я не удержал и выпустил ее руку.

— Что?!

— Думаю, я сам смогу с этим справиться, но все же…

— Что с Вероникой?

— Возможно, она следующая его жертва.

— Ты болен, Франк! — вскричала Лина, отшатнувшись от меня.

Я выставил руки перед собой, желая ее успокоить:

— Нет, погоди…

— Если от кого ее и надо защищать, так это от тебя! — Лина покачала головой. — Ты постоянно был для нее самой настоящей угрозой. Ведь ты никогда не мог отделить свои фантазии от реальности, не так ли? Все, что случается в действительности, для тебя лишь очередной сюжет, да? Что-то, что можно использовать, о чем можно написать. И что же, теперь все написанное тобой начинает сбываться?

Я сделал отрицательный жест.

— Ты не понимаешь, — попытался возразить я. — Может, все так и выглядело, но теперь…

— Тебе необходима помощь, Франк.

Я поднялся и начал обходить стол, направляясь к Лине.

— Нет! Держись от меня подальше, Франк! От меня и моей семьи, слышишь?! — Она сделала еще один шаг назад и взялась за ручку двери, ведущий в маленький садик позади дома.

— Лина, позволь же мне…

— Проваливай, Франк!

Почему она не хочет мне поверить? Если бы не ее взгляд, я бы сгреб ее в объятия и сжимал до тех пор, пока бы она не выслушала и не поняла все. Однако в ее глазах пылала ярость и — еще хуже — нескрываемый страх.

— Так вот, — начал я, стараясь говорить как можно спокойнее, — как я уже сказал, мне кажется, я смогу все уладить, так что до этого не дойдет…

Лина продолжала смотреть на меня все с тем же выражением в глазах.

— Я, разумеется, сейчас уйду, — продолжал я. — Только…

Я почувствовал, что в горле у меня пересохло.

— Только береги наших девочек, ладно? — попросил я срывающимся голосом. В это мгновение мне стало ясно, что я никогда больше не увижу Лину и дочерей. — Скажи им, что… Скажи им, что мне очень жаль. Я знаю, что требую от тебя слишком многого, но скажи им, что я люблю их больше всего на свете.

Лина поднесла руки к лицу и прикрыла ими рот. В глазах ее блеснули слезы. Я попятился назад, развернулся, вышел из кухни и поспешил к входной двери.

— Я и тебя люблю, Лина. И всегда любил. Помни об этом.

С этими словами я вышел из дома.

39

Реакция Лины привела меня в ужас.

Я ожидал, что бывшая жена может отнестись к моему рассказу скептически, однако и представить себе не мог, что она наотрез откажется обсуждать эту тему. Очевидно, сообщения о гибели Вернера еще не просочились в прессу. Вполне вероятно, что, как только они появятся, Лина поверит мне. С другой стороны, может, тогда она будет еще больше бояться. Бояться меня.

В лучшем случае никаких разоблачений не будет — просто потому, что я, как она и считала, все это выдумал. Быть может, убийство Моны Вайс, смерть Вернера, гибель Линды Вильбьерг, а также мистические послания — плоды моего больного воображения, фантомы, родившиеся у меня в сознании. Нет ничего удивительного в том, что после стольких лет, в течение которых я напрягал свой мозг, изобретая различные надуманные сюжеты, он перестал различать фантазию и реальность. В точности, как говорила Лина.

Когда я покинул дом, бывший некогда моим, мне больше всего на свете хотелось, чтобы все так и было. Я искренне надеялся, что лишился рассудка, а все остальное по-прежнему на своем месте. Дачники провожают долгими взглядами идущую по главной улице Гиллелайе Мону Вайс, Вернер пристает к проституткам на Вестербро, Линда Вильбьерг не оставляет камня на камне от честолюбивых надежд очередного начинающего писателя.

Я готов был отдать что угодно за то, чтобы слова Линды оказались правдой.

Реальная действительность настигла меня в тот момент, когда я уселся в автомобиль. Холодный и влажный салон пропах виски. Стекла запотели так, что сквозь них ничего не было видно. На приборной доске по-прежнему стоял стакан из-под виски. Бутылка, в которой сохранилась едва ли четверть содержимого, валялась под ногами в районе педалей.

Все было в точности так, как перед моим уходом.

За исключением конверта, лежащего на пассажирском сиденье. Того самого, что я накануне опустил в ящик.

Я смотрел на него не отрываясь.

Все надежды на то, что мое собственное сознание сыграло со мной злую шутку, вмиг рассеялись, и тем не менее я вовсе не был удивлен. Взяв конверт в руки, я увидел, что он был вскрыт ножом или каким-то иным острым инструментом.

Я извлек из конверта содержимое. Это был тот самый листок, который я вложил в него накануне, только в конце его синей ручкой была сделана лаконичная надпись: «О’кей». Буквы были печатные и не могли пролить никакого света на личность отправителя — ни один эксперт-почерковед, исследуя их, не сумел бы сказать ровным счетом ничего. Все остальное, положенное мной в конверт вчера, осталось нетронутым.

Я сделал глубокий вздох. Очевидно, план сработал. Мне удалось установить контакт с убийцей, и он принял мой вызов. Какое-то мгновение я боролся с искушением вернуться к Лине и рассказать ей, что больше ей не стоит бояться, что я сумел все уладить, однако в этот самый момент в конце улицы показалась патрульная машина, и мои мысли приняли совсем иной оборот. Появление полиции сейчас было бы совсем некстати.

Я включил зажигание и, развив максимальную скорость, на которую только решился, поспешил убраться прочь. В зеркальце заднего вида я видел, как патрульная машина остановилась у дома Линды. Я не винил свою бывшую жену. Она делала то, что считала нужным, чтобы защитить свою семью. Кроме того, вполне может быть, что полиции даже удастся сделать то, на что, как выяснилось, был неспособен я. Так что беспокоило меня лишь одно — то, что я упомянул Линду Вильбьерг. С большой долей вероятности можно было предположить, что ее тело все еще не нашли. Однако, если Лина передаст полицейским все, что я ей наговорил, они вполне могут захотеть проверить все обстоятельства и обнаружат труп раньше, чем могли бы.

Тем не менее мой план это не меняло.

Я двинулся на север по направлению к Хиллерёду,[55] сделав по дороге одну остановку, — залил полный бак бензина и купил свежие газеты, которые пролистал, прежде чем снова отправиться в путь. В газетах не было ни слова ни о Вернере, ни о Линде Вильбьерг. Приехав в Хиллерёд, я отправился в банк и снял со счетов все свои деньги — около полутора сотен тысяч крон. Операционист, прежде чем выдать деньги, внимательно осмотрел меня и потребовал, чтобы я ответил на ряд контрольных вопросов. Держать в руках тяжелую пачку банкнот было довольно приятно, и, перед тем как убрать купюры во внутренний карман куртки, я не удержался и понюхал их.

Далее через Хельсинге[56] я поехал к себе в Рогелайе. Вырулив на Сторе Оребьергвай,[57] я сбавил скорость и медленно покатил к дому. Деревья уже почти совсем облетели. Ветер разметал опавшие листья по сторонам дороги и шевелил голые ветки кустов. Я издалека мог понять, есть ли в доме непрошеные гости. Таковых не наблюдалось. Никаких машин на въезде к «Башне» не было, а сам дом выглядел таким же пустым, как в тот момент, когда я его покидал. Путь от Эстербро до севера Зеландии занял у меня добрых два часа, однако полиция, очевидно, все еще не нашла Линду. Тем не менее долго так продолжаться не могло, поэтому особо мешкать не следовало.

Припарковавшись и выйдя из машины, я поспешил прямо к дому, на ходу нащупывая ключи. Оказавшись внутри, я тщательно запер за собой входную дверь. За пять дней моего отсутствия в доме все тепло выветрилось, и просочившийся сквозь стены осенний холод вовсю гулял по пустым комнатам. Пахло сыростью и запустением.

Пройдя к камину, я скомкал пару газет и положил их в очаг вместе с несколькими поленьями. Поначалу языки огня с видимой неохотой лизали холодную бумагу и влажное дерево, однако чуть погодя пламя разгорелось и окрепло. Я поднялся на второй этаж в кабинет и открыл люк, ведущий на чердак. Места здесь было немного — как раз для трех-четырех ящиков, использовавшихся для переезда. Один из них я и спустил в кабинет, с трудом протиснув его сквозь тесное отверстие люка. Поставив ящик на пол, я приоткрыл его с целью удостовериться, что разыскиваемое находится именно в нем. То, что я искал, было действительно там.

Поднатужившись, я спустил ящик на первый этаж, установил его вблизи камина и распахнул крышку. Ящик был набит читательскими письмами, полученными за всю мою почти двадцатилетнюю карьеру писателя. Многие из них даже не были распечатаны.

Запустив руку в ящик, я наугад извлек несколько писем и пару мгновений задумчиво разглядывал их. Здесь было все: хвала и ругань, признания в любви и проклятия, тонкая лесть и суровое осуждение. Я швырнул их в огонь и стал наблюдать, как он немедленно занялся ими, с готовностью вскрывая нераспечатанные конверты и жадно поглощая непрочитанное содержание.

Пачки писем, одна за другой, питали камин, который понемногу наполнял холодную комнату блаженным теплом.

Однако я жег письма отнюдь не с целью согреться.

И не в знак запоздалого уважения к несчастным жертвам нашей действительности, которые в свое время столь щедро поделились со мной своими страхами и ужасами. Нет, просто это было частью нашего договора. Правда, в послании, оставленном мной на почте, напрямую об этом не было сказано ни слова, однако подразумевалось, что я непременно сделаю это.

Если убийце случалось раньше писать мне, чтобы высмеять или же указать на допущенные мной ошибки, его письма могли оказаться в этом ящике, где их нетрудно будет отыскать. А поскольку данные отправителя мне были неизвестны, то вся корреспонденция должна была исчезнуть. Как бы ни было рискованно тратить на это драгоценное время, однако условия договора следовало неукоснительно соблюдать.

Постепенно огонь превращал груду писем в тонкие хлопья пепла, скапливающиеся на дне камина. При малейшем движении воздуха они разлетались по комнате и плавно оседали на полу, на окружающей мебели и даже на мне. Вскоре вся моя одежда оказалась покрыта этим пеплом, и я встал, чтобы почистить ее.

В этот самый момент я услышал, что снаружи кто-то взялся за ручку двери.

Моя ладонь, которой я только что намеревался стряхнуть пепел с рукава, застыла в воздухе. Затаив дыхание, я замер.

Раздался стук в дверь.

— Эй, Ф. Ф.! — Это был Бент. — С тобой все в порядке, сосед?

Хотя с той стороны дома, где он стоял, данная часть комнаты была не видна, я все же прокрался на цыпочках в угол комнаты, который не просматривался ни из одного окна.

— Видел твой автомобиль, — продолжал стоящий под дверью Бент. — Как съездил в Копенгаген?

Я услышал, как его шаги удаляются от входной двери. Вероятно, Бент решил обойти дом. По дороге он что-то тихонько бормотал себе под нос. Затем последовал скрип досок террасы, а чуть погодя — стук в стекло веранды.

— Франк?! Что-то случилось?

Разглядеть меня, притаившегося в углу, он не мог. Его собственная тень явственно вырисовывалась на фоне стеклянной двери, ведущей на террасу. Прижавшись носом к стеклу и приложив ладони к обеим сторонам лица, он всматривался внутрь дома.

— Ну же, Франк, — сказал наконец Бент, и в голосе его прозвучали обиженные нотки. — Я же вижу, у тебя огонь горит.

Я стиснул зубы. Ну почему он не может просто убраться?

Бент постучал в стекло чуть сильнее:

— Какого черта, Франк?

Тень немного отстранилась.

— Франк! — позвал снаружи Бент. — Ты что, наверху?!

Насколько я мог судить, он уже успел выпить. Обычно после пяти-шести бутылок пива язык у него начинал заплетаться. Вот и теперь это наблюдение вполне могло соответствовать действительности, ибо время уже шло к часу.

— Фра-а-а-а-нк!

Мне ужасно хотелось распахнуть дверь и проорать ему, чтобы он проваливал. Сосед же между тем продолжал:

— Что за черт, Франк?!

Я слышал, как он спустился с террасы.

— Я знаю, что ты там! — гаркнул Бент из сада. — Выходи, Франк… или мы никогда не уйдем! — Он глуповато хихикнул.

В течение десяти-пятнадцати секунд он бормотал что-то неразборчивое. Потом голос стал слышен яснее, однако тон в корне поменялся — стал грубым и раздраженным.

— Писака хренов, — пробурчал он себе под нос и с интонацией обиженного ребенка крикнул то же самое: — Писака хренов! Ишь ты, какой чистюля выискался! Слишком, видите ли, он хорош, чтобы общаться с нами, да? Ну так я тебе сейчас кое-что скажу!

Пару секунд он помолчал — вероятно, собираясь с силами или ожидая ответной реакции с моей стороны.

— Ты ничем не лучше нас. Ни на грош! Не желает он, видите ли, посидеть и выпить с нами. Слишком умным себя считает. Дескать, делает одолжение, общаясь с нами.

Похоже, от крика он постепенно трезвел. По крайней мере, язык перестал заплетаться.

— Да ни фига ты, черт тебя подери, не лучше! — снова повторил он и издевательски расхохотался. — Ты — хуже. Настоящий сосед и от выпивки нос не воротит, и сам, глядишь, соседу стаканчик поставит. Но мы — нет! — мы не такие! Угоститься за чужой счет — это еще куда ни шло, да и то когда тебе самому это удобно. Ты, черт возьми, и нас-то к себе пускаешь, лишь когда тебе не терпится выпить! А чуть что — запираешь дверь, и все тут!

Он захлебнулся собственным криком и вынужден был сделать паузу.

— Знаешь, Франк, что я тебе скажу? — Несколько секунд он тщетно дожидался ответа. — Да пошел ты, Франк! И не смей больше соваться к нам, сноб проклятый!

Я слышал, как сосед, волоча ноги, побрел через сад к своему дому. Выждав пару минут, я покинул угол комнаты и подошел к камину. Слова Бента меня ничуть не задели. Я даже почувствовал некоторое облегчение от того, что нашим добрососедским отношениям настал конец. Еще одной заботой стало меньше.

Лишившись пищи, огонь в камине почти совсем угас, и я швырнул на угли целую охапку писем, которую с благодарностью поглотили моментально взметнувшиеся ввысь языки пламени. Убедившись, что камин опять разгорелся как следует, я метнулся наверх. В спальне быстро собрал чемодан с одеждой, отнес его вниз и поставил в дверях. Затем я вернулся в кабинет и начал отсоединять провода компьютера. Последовательно перетащил вниз монитор, затем сам компьютер и клавиатуру. Последним заходом я спустил принтер, целый пакет необходимых проводов и пачку бумаги.

Письма в камине полностью прогорели. Среди груды золы желтела лишь парочка уцелевших уголков конвертов. Сквозь дымоход в камин проник слабый порыв ветерка и разметал по комнате черные хлопья.

Приоткрыв входную дверь, я осторожно выглянул наружу. Бента видно не было. Подхватив чемодан, я крадучись направился к автомобилю и затолкал его в багажник. Потом вернулся за компьютером и прочим оборудованием.

Я даже не стал тратить время на то, чтобы запереть входную дверь, лишь постоял некоторое время, грустно созерцая летний домик, верой и правдой служивший мне пристанищем в течение долгого ряда последних лет.

Затем сел в машину и отъехал.

40

Я поехал на запад вдоль побережья мимо Хетер Хилл, Вайбю и Тисвилеляйе. Прибыв в Хундестед, погрузился на паром и пересек фьорд. Переправа длилась всего минут двадцать, однако у меня было такое ощущение, что я только что перебрался на другой континент.

В Рёрвиге, недалеко от гавани, я отыскал контору по найму летних домиков. Агент обрадовался клиенту, решившемуся снять дачу в столь неурочное время года, однако весьма удивился, когда я объявил, что намерен въехать прямо сейчас и рассчитаться наличными — внести залог и арендную плату за восемь недель. Я выбрал домик с видом на море, стоящий особняком — чуть поодаль от соседских дач. Несмотря на мертвый сезон, стоило это недешево, однако сейчас меня интересовало лишь местоположение.

Я подписался именем Карстена Вендстрёма — так звали психолога, убивавшего своих пациентов в моем романе «В красном поле». Агент попытался было развлечь меня беседой, однако я пресек его поползновения, сказав, что предпочитаю как можно скорее оформить все документы. Уже через двадцать минут я вернулся к своему автомобилю с ключами от дома в кармане.

В Нюкёбинге я заехал в супермаркет и за несколько минут наполнил тележку продуктами и выпивкой в расчете на пару недель.

Затем направился к снятому мной дому, который был расположен в окрестностях Оддена.[58]

Дом оказался огромным — гораздо большим, чем мне было нужно, — с джакузи, сауной и громадной застекленной верандой с печкой. В нем могли одновременно разместиться двенадцать человек. Я выбрал самую маленькую спальню, отнес туда свои вещи, развесил в шкафу одежду и застелил кровать. Закрыв двери в лишние помещения, я включил отопление в тех комнатах, которыми собирался пользоваться. Компьютер и принтер водрузил на край огромного — по меньшей мере персон на десять — обеденного стола, подсоединил их к сети и удостоверился, что все исправно функционирует.

Кроме застекленной веранды, здесь был также холл с дощатым полом, черной кожаной мебелью, камином и огромным телевизором последней модели с плоским экраном, который я тут же включил и настроил на просмотр телетекста. Никакой информации ни о Вернере, ни о Линде в новостях не было. Я оставил телевизор включенным и снова вернулся к машине. К счастью, чтобы снять таблички с номерными знаками, инструменты были не нужны. Я отсоединил их и бросил в багажник. Затем загнал свою «тойоту» вглубь участка, так, чтобы с дороги ее не было видно.

Покончив с первоочередными делами, я прогулялся по окрестностям, заросшим вереском вперемежку с деревьями. Ближайший соседний дом был расположен метрах в двухстах за зарослями хвойных деревьев, так что он находился вне пределов прямой видимости. Я вернулся и осмотрел сад. Помимо лужайки, здесь была деревянная беседка, а также сарай, в котором хранились пластиковая мебель, переносной гриль, газонокосилка и прочий садовый инвентарь.

Электрические радиаторы понемногу нагревали воздух в доме, однако я все же растопил камин в холле. Настроив телевизор на новостной канал, я достал купленную в супермаркете бутылку виски. Утонув в мягком кожаном кресле, следующие несколько часов я провел перед экраном, поглощая поток свежих новостей, со стаканчиком виски и бутылкой, стоящей на полу в пределах досягаемости. Об убийствах в новостях по-прежнему не было ни слова — лишь информация о разного рода пустяках, вроде обсуждений бюджета и абсурдных заявлений различных партий о проблеме иммигрантов.

Время от времени я чокался с бутылкой виски и выпивал за собственное здоровье. Это каждый раз вызывало у меня приступ громкого смеха. Я ощущал спокойствие и удовлетворение. Первый шаг по выполнению моего плана прошел успешно, и казалось, что я контролирую ситуацию или, по крайней мере, уже не так беспомощен, как раньше. Этим вечером я решил позволить себе расслабиться — в преддверии ближайших недель, которые потребуют от меня напряжения всех моих сил.

Постелью я в тот день так и не воспользовался — уснул прямо в кресле перед включенным телевизором и проснулся в тот момент, когда шла трансляция репортажа о взрыве бомбы террористом-смертником в одной из стран Ближнего Востока. На экране мелькали пыльные улицы и беспорядочно бегущие люди, со слезами в голосе проклинающие несправедливую судьбу и взывающие к отмщению. В Дании же по-прежнему обсуждали новый бюджет.

Я выключил телевизор и больше так ни разу его и не включал.

После скромного завтрака, состоявшего из подогретой булочки и кофе, я уселся за компьютер. Пробудившись, он лениво зажужжал. На столе лежал конверт, подписанный моей рукой. Я открыл его и достал фотографию — одну из пяти, сделанных мной в фотоавтомате у станции надземки «Северный порт». На снимке мои волосы были слегка растрепаны, борода чуть гуще и менее ровно подстрижена, чем обычно, однако прежде всего обращали на себя внимание глаза. Взгляд был пустым и обращенным, казалось, в никуда.

Я прикрепил фото в углу монитора.

Наконец компьютер был готов к работе. Заставка на экране представляла собой фотографию моего дачного домика, сделанную несколько лет назад. У меня создалось ощущение, что я снова сижу в «Башне» в собственном кабинете с видом на гавань.

Я открыл текстовый редактор и создал новый файл. Каждый раз, делая это, я испытывал особое ощущение — совсем как художник, созерцающий девственно-чистый холст перед тем, как приступить к работе над новой картиной. Тем не менее сейчас это не принесло мне обычного удовольствия. Отсутствовало чувство свободы, которое охватывало меня при виде пустого документа. Ведь в настоящий момент я четко знал, что мне следует написать, и это наполняло меня ужасом.

Я извлек из конверта свое послание и положил его рядом с клавиатурой.

Это был краткий набросок сюжета нового романа, написанный дрожащей рукой. Корявые строчки дышали страхом и отчаянием.

Поглядывая в листок, я тщательно переписал заглавие на первую страницу компьютерного документа:

ЧЕРЕЗ МОЙ ТРУП

Роман

Автор: Франк Фёнс.

Привычно нажав нужные клавиши, я сохранил документ, как бы в знак подтверждения, что отныне обратного пути нет.

Вдохнув побольше воздуха, я принялся за работу…

«До сих пор мне случалось убивать людей только на бумаге…»

СЕГОДНЯ

Последняя глава

Этой ночью я не спал.

Прошло восемь суток с тех пор, как я отослал эту рукопись в абонентский ящик на Эстербро, и два дня назад мне пришел ответ. Это была открытка с фотографией Русалочки. Вместо текста на ней обозначена дата — сегодняшнее число. Судя по штемпелю, послана она была из Нюкёбинга — самого крупного города в округе, расположенного в пятнадцати километрах отсюда. Я не знаю, что думать по этому поводу. Выходит, он живет где-то поблизости? Он что, ведет за мной наблюдение? Или же это попытка сбить меня с толку? Хотя, в общем-то, какая теперь разница?

Я сознаю, что все идет к концу.

Я целиком и полностью готов к этому физически, все чувства обострены до предела и не упускают ни единой мелочи. Я слышу все звуки, вижу любые оттенки цветов, ощущаю кожей малейшее дуновение ветра. Кажется, что организм — пока он еще способен на это — торопится впитывать впечатления. Мои руки никак не желают успокоиться и пребывают в постоянном движении — трогают какие-то предметы, поглаживают различные поверхности. Я подмечаю мельчайшие шероховатости на столешнице, крохотные царапинки на подоконнике, на которые прежде никогда бы не обратил внимания. Волокна древесины представляются мне настоящими горными хребтами, я чувствую неровности даже на полированной мраморной доске. Виски кажется мне таким терпким, что я совсем перестал его потреблять, а простая вода из-под крана поражает заново открываемым букетом вкусовых нюансов. Я стал пить много воды. Для меня она — райский нектар, прекрасно освежающий вечно сохнущее горло.

Я наблюдаю за птицами, клюющими выброшенные мной кусочки хлеба, слышу, как стучат их клювы, когда они выхватывают крошки из мякиша. Когда, готовясь взлететь, птицы расправляют крылья, я вижу их как в замедленном кино, и кажется, что стоит только протянуть руку, и я запросто смогу их поймать. Я в состоянии предугадать каждое следующее их движение. Мои мускулы напряжены, я чувствую себя гораздо быстрее птиц, более собранным и сосредоточенным. Иногда под воздействием внезапного порыва я срываюсь с места и спешу в сад. Там я с наслаждением подставляю лицо свежему ветру, ощущаю босыми ногами приятную влагу травы. Дышу спокойно, размеренно. Легкие работают как кузнечные меха, равномерно выталкивая воздух, который с шумом проходит через все органы дыхания.

Когда я вновь захожу в дом, то задыхаюсь от царящей внутри затхлой атмосферы. Мне кажется, что молекулы воздуха тормозят мои движения. На четверть часа я распахиваю окна и дверь и жду, пока атмосфера опять не становится сносной. Когда окна закрываются, в доме еще некоторое время царит легкий запах хвои. Я выкидываю мусор из помойного ведра — он воняет остатками вчерашнего ужина. Холодильник пуст, но это вовсе меня не тревожит. Я и голоден, но чувствую, что мои вкусовые рецепторы не в состоянии принимать какую угодно пищу, а деликатесов здесь не достанешь. Кроме того, я не могу отлучаться из дома.

В скором времени я жду гостей.

На обеденном столе разложены те вещи, которые нам наверняка понадобятся. Я беру в руки скальпель и проверяю остроту лезвия, хотя последний раз делал это только вчера. Инструмент наточен как бритва — на подушечке большого пальца даже остается крошечный порез, из которого сочится кровь, собираясь в крупную каплю. Чертыхнувшись, я кладу скальпель на место и, сунув палец в рот, отправляюсь в ванную. Достаю из ящичка над раковиной аптечку, роюсь в ней и нахожу пластырь. Прежде чем заклеить палец, я сую его под струю ледяной воды и держу там до тех пор, пока он не теряет чувствительности. Приклеив наконец пластырь, я придирчиво осматриваю палец, чтобы удостовериться, что крови не видно, — и только тут до меня доходит, насколько гротескна эта ситуация.

Я начинаю смеяться — и чувствую, что не в состоянии остановиться. Смех становится все громче и громче. Я вынужден выйти из ванной, чтобы дать простор своему веселью. Неистовый приступ хохота сотрясает воздух, поднимая целые облачка пылинок, отдается гулким эхом во всем доме. От смеха у меня перехватывает дыхание, я начинаю понемногу приходить в себя, и тут мой взгляд случайно снова падает на порезанный палец, и все снова начинается с самого начала.

Наконец, продолжая ухмыляться, я, чтобы унять необузданную веселость, возвращаюсь к обеденному столу. Вид разложенных на нем предметов оказывает ожидаемое воздействие, и смех моментально стихает. Я вытираю слезы, выступившие в углах глаз, и сморкаюсь в бумажное полотенце. В горле опять ощущается сухость, и я выпиваю воды.

Мой взгляд не в силах оторваться от лежащих на столе вещей. Я собирал их по всему дому, брал из кухни, ванной, отыскивал во дворе в сарае, который взломал с помощью кочерги, взятой из набора, стоящего у печки. Самые обыкновенные предметы утвари и инструменты, которые можно найти в большинстве дачных домиков. Да уж, это я умею. В том и состоит моя сила: превращать обыденные вещи в орудия убийства, при одном только взгляде на которые стихает любой смех.

Снаружи сгущаются сумерки. Дни в декабре стали короче. Внезапно мне приходит в голову, что скоро Рождество. Я не пользовался телевизором с первого дня своего пребывания здесь, но теперь включаю его и констатирую, что весь мир находится в предпраздничном настроении. Продаются новые детские рождественские календари,[59] рекламные блоки изобилуют заманчивыми предложениями выгодно купить разную пластиковую ерунду, которая только и ждет того, чтобы пробраться в ваш дом и остаться на полке в детской собирать пыль. Калейдоскоп кадров на плоском экране раздражает меня, и я выключаю телевизор.

За то короткое время, пока он был включен, дневной свет за окном совсем угас. Досадуя, что пропустил этот момент, я зажигаю свет в доме. Лампа над крыльцом загорается последней — будто сигнализирует о моей готовности. Затем я подбрасываю поленья в печь. Рядом с ней — целый штабель дров, принесенных из сарая. Их должно хватить.

Все должно случиться совсем скоро.

Я прислушиваюсь, однако не слышу ничего, кроме потрескивания сухих деревяшек в печке да завывания ветра меж стволов деревьев снаружи.

Когда раздается стук, я вздрагиваю всем телом. Стучат громко и настойчиво в стеклянное окошечко входной двери. Мое сердце начинает биться чаще. По мере того как я поднимаюсь и иду в прихожую, кажется, что я слышу, как кровь в бешеном ритме несется по моим сосудам. Я берусь за холодную металлическую ручку, нажимаю на нее и распахиваю дверь. Огибая стоящую за ней фигуру, внутрь врывается холодный воздух.

На тебе длинный плащ. В одной руке ты держишь белый пластиковый пакет с теми принадлежностями, которые мне не удалось найти, а также моей рукописью. Другая рука — в кармане. Быть может, в ней у тебя пистолет, однако ты вовсе не хочешь его демонстрировать. Та рука, которую я вижу, затянута в черную кожаную перчатку.

На этот раз на тебе нет темных очков. Больше нет смысла переодеваться и играть в загадки. Все маски сняты. Остались лишь писатель и читатель, готовые к тому, чтобы разыграть последний акт.

Твой взгляд падает на мою руку и большой палец с полоской пластыря. На губах появляется улыбка — ты вполне мог бы сказать что-то вроде: «Пробуешь начать без меня?», однако я твердо решил, что никакого диалога между нами не будет.

О чем тут еще говорить?

Я пячусь назад, чтобы дать тебе возможность войти, что ты и делаешь, после чего запираешь за собой дверь. Затем мы проходим в дом, твои глаза обшаривают гостиную. Опережая тебя на четыре-пять шагов, я подхожу к обеденному столу. Ноги мои слегка подрагивают. Пытаясь это скрыть, я сажусь на стоящий у стола деревянный стул. Стул массивный, с подлокотниками. Я кладу на них руки и выжидающе смотрю на тебя. Ты достаешь из пакета рулон серого скотча и бросаешь его на стол передо мной.

Я нахожу конец, отрываю от рулона длинную полосу и приматываю лодыжку к ножке стула. Затем проделываю ту же процедуру с другой лодыжкой. Ты тем временем стоишь чуть поодаль и внимательно следишь за моими действиями. С трудом, но мне все же удается накрепко приклеить скотчем правое предплечье к подлокотнику стула. После этого я кладу рулон липкой ленты на стол. Ты удовлетворенно киваешь, чувствуя себя теперь в достаточной безопасности, чтобы пройтись по дому и осмотреть остальные помещения. Не найдя ничего подозрительного, ты снова возвращаешься в гостиную.

Ты извлекаешь из пакета бутылку виски. Это «Спринг Банк» двадцатиоднолетней выдержки, разлитое прямо из бочки, которое практически невозможно достать.

Свободной рукой я пододвигаю к тебе два стакана, которые заранее выставил на стол. Щедро плеснув в мой стакан, ты наливаешь себе более скромную порцию и усаживаешься на стул напротив меня. Мы берем свои стаканы и, прежде чем выпить, поднимаем их на уровень глаз и любуемся золотистой жидкостью. Я чувствую, что мои вкусовые рецепторы на этот раз не противятся виски. Зажмурившись, я делаю небольшой глоток. Вкус у виски легкий и мягкий, а послевкусие длится несколько минут.

Когда я вновь открываю глаза, наши взгляды встречаются. Ты одобрительно киваешь и отхлебываешь еще капельку. Я следую твоему примеру. Вскоре наши стаканы пустеют.

Ты резко поднимаешься, хватаешь меня за свободную руку и прижимаешь запястье к подлокотнику. Придерживая его коленом, ты приматываешь скотчем мое предплечье к стулу. Затем, подергав все прочие путы, ты проверяешь мою работу и, по-видимому, остаешься доволен результатами проверки.

Теперь, когда я надежно зафиксирован, ты, похоже, чувствуешь себя гораздо спокойнее, позволяешь себе снять плащ и вешаешь его на один из прочих стоящих у стола стульев. Вынув из пакета рукопись, ты пристраиваешь ее на стуле чуть поодаль и раскрываешь на одной из последних страниц. Кажется, это страница триста восемьдесят три. Потом подходишь к столу и осматриваешь инструменты. Я разложил их в том порядке, в котором они будут использоваться. Первыми идут ножницы. Ты берешь их и начинаешь разрезать мой правый рукав. Он пропитан потом, и ножницы с трудом режут мокрую ткань. Тем не менее через несколько минут тебе все же удается обнажить мне всю руку по плечо.

От времени татуировка выглядит слегка расплывшейся — как чернильный отпечаток на плохой бумаге, — однако номер ISBN все еще вполне можно прочесть.

Ты отбрасываешь ножницы и находишь на обеденном столе скальпель. Поставив колено мне на предплечье и придерживая свободной рукой плечо, ты рассекаешь лезвием кожу и погружаешь скальпель в мою плоть прямо над татуировкой.

Боль пронзает все мое тело, как удар электричества. Я стискиваю зубы, изо всех сил сжимаю кулаки, и постепенно мне становится немного легче. Не вынимая скальпель, ты делаешь шаг назад и, чуть склонив голову набок, любуешься тем, как он под прямым углом торчит у меня из плеча. Удивительно, но из раны почти не течет кровь. Правда, и разрез не так уж широк, всего каких-то полсантиметра — пока еще.

Ты возвращаешься ко мне, опять ставишь колено мне на запястье и берешься за скальпель. Медленным, плавным движением ты продлеваешь горизонтальный разрез так, что он как будто опоясывает руку, проходя прямо над татуировкой. Это больно, чертовски больно, однако теперь я уже знаю, чего следует ожидать, и терплю боль молча, без крика.

Когда разрез окончен, я бросаю взгляд на свою руку. Из раны обильно течет кровь, покрывая татуировку и всю руку до локтя. Взяв со стола тряпку, ты вытираешь мою руку, которую, впрочем, сразу же опять заливает кровью.

Измазанный кровью скальпель скользит в руках, и, прежде чем взяться за второй разрез, ты протираешь его насухо бумажным полотенцем. Его лезвие погружается в мое тело под татуировкой и проделывает все тот же путь вокруг руки. Ты долго протираешь оба надреза и тщательно осматриваешь их, чтобы убедиться, что оба они образуют нечто вроде повязки на плече.

Быстрым, почти небрежным движением ты делаешь вертикальный надрез поперек повязки и поддеваешь скальпелем край кожи, так, что он повисает как кончик ленты. Бросив скальпель на стол, ты хватаешь приготовленные мной пассатижи.

Когда ты зажимаешь в них повисший кончик кожи, я зажмуриваюсь и чувствую, как твоя рука ложится мне на плечо. Носком ботинка ты упираешься в стул между моих ног.

И начинаешь тянуть.

Несмотря на то что мои глаза закрыты, меня ослепляет внезапная вспышка света, тело выгибается дугой. Я не в силах дольше сдерживать крик, и он потрясает комнату — долгий, первобытный вопль, не стихающий до тех пор, пока мои легкие не пустеют. Задыхаясь, я жадно ловлю ртом воздух, и на смену воплю приходит стон.

Через мгновение я решаюсь открыть глаза. Они полны слез, их режет от едкого пота, стекающего со лба, однако мне все же удается увидеть тебя. Ты стоишь прямо передо мной и разглядываешь лоскуток кожи, зажатый в пассатижах. С него срываются капли крови. В конце концов ты бросаешь лоскут на выложенный клинкерной плиткой пол, на который он приземляется с влажным шлепком.

Помимо моей воли взгляд падает на верхнюю часть руки. Полоска кожи шириной сантиметра два сорвана, включая подкожный слой, поэтому под льющейся ручьем кровью угадывается структура обнажившихся мышц. Я с ужасом замечаю, что сорвана только половина полоски, опоясывающей руку. Снова с всхлипом ловлю ртом воздух и отвожу взгляд. Ты заходишь мне за спину и заставляешь наклониться как можно ниже, чтобы добраться до оставшейся части полоски.

Чувствуя прикосновение пассатижей, я задерживаю дыхание в преддверии новой световой вспышки. Долго ждать не приходится. Я резко откидываюсь назад с такой силой, что стул бы опрокинулся, если бы ты не стоял у меня за спиной. От моего пронзительного крика вновь дребезжат стекла. Голова падает мне на грудь, плечи бессильно обвисают, дрожь сотрясает все тело. Дыхание превращается в хрип, в углах рта застывают струйки слюны.

Я чувствую, что ты выходишь у меня из-за спины и снова становишься напротив. Рана горит, как будто на руку надет раскаленный браслет из металла, однако эта боль постоянная, и я могу ее выносить. Ты бросаешь клещи с остатками кожи мне под ноги.

С неким чувством облегчения я констатирую, что татуировка теперь полностью удалена. Чувство это возникает не только потому, что теперь не нужно ждать нового рывка. Избавившись от доказательства своей причастности к созданию «Угла зрения смерти», я с облегчением понимаю, что свалил со своих плеч бремя ответственности писателя. Так, будто ничего и не было.

Огненное кольцо, опоясывающее мою руку, по-прежнему нестерпимо жжет, однако я пытаюсь сохранять спокойствие. Мои пальцы судорожно скрючены и напоминают кривые сучки. Малейшее движение отдается в плече и вызывает новую волну боли.

Я слышу, как ты наливаешь себе еще виски. Делаешь глоток и крякаешь от удовольствия. Затем выплескиваешь остаток прямо на мою обнаженную рану. Мое тело вытягивается в струну, насколько это позволяют путы. Задрав голову к потолку, я испускаю крик. Когда, хрипя и отдуваясь, я со стоном вновь опускаюсь на стул, ты показываешь мне зажигалку. Это самая обыкновенная одноразовая зажигалка, случайно обнаруженная мной на кухне в одном из выдвижных ящиков. Тем не менее она работает, и ты демонстрируешь это пару раз, поднося ее прямо к моим полузакрытым глазам.

Виски загорается медленно, как бы нехотя. Маленькие язычки пламени, появляющиеся в районе моей кровоточащей раны, лениво ползут вниз по руке. Я даже не сразу чувствую ожог. Сначала возникает почти приятное ощущение тепла, однако уже скоро жар становится нестерпимым. Мое тело моментально реагирует, пытаясь избавиться от обжигающего его огня. Я отчаянно дергаю сковывающую мои движения липкую ленту, мечусь из стороны в сторону на своем стуле, но все тщетно — освободиться я не в силах. Моих ноздрей достигает запах горящих волос и плоти, и я отчаянно кричу.

Тряпкой ты тушишь последние язычки огня. Тем не менее я чувствую, будто мое предплечье все еще объято пламенем, и, лишь скосив глаза, констатирую, что все закончилось. Волосы на предплечье обгорели, кожа побагровела. Рана на плече покрылась черной коркой. Местами она потрескалась, и сквозь трещины сочится кровь. Крови, однако, немного — по крайней мере, она не течет ручьем, как раньше.

Мое лицо заливает пот. Из носа текут сопли, а глаза застилают слезы. Рот полон слюны, которую все время хочется сплюнуть. Меня начинает мутить, и, чтобы не стошнило, приходится делать глубокие частые вдохи. Потихоньку начинают неметь пальцы, сознание мутится. Голова бессильно мотается из стороны в сторону. Я делаю отчаянную попытку вернуть самоконтроль, стараюсь упорядочить дыхание, вдыхая воздух через нос. Сопли стекают прямо на грудь, которая все еще вздымается и опадает в бешеном темпе.

Наконец головокружение проходит, пальцы перестают неметь. Я слышу, как ты берешь с обеденного стола какой-то предмет, подходишь к стене и вставляешь штепсель в розетку, после чего следует щелчок тумблера. Ты ставишь предмет на пол возле ножки моего стула. Это утюг. Я вижу, что на нем горит красный индикатор — прибор еще не нагрелся.

Сердце бьется все сильнее и сильнее. Причина этого не в утюге, а в том, что должно произойти раньше, перед ним.

Я мотаю головой и всхлипываю. Рыдания рвутся из груди наружу, превращаясь в сухой отрывистый кашель, который толчками сотрясает все тело.

Ты встаешь перед моим стулом с рукописью в руках, переворачиваешь пару очередных страниц и удовлетворенно киваешь. Все идет по плану.

Красная лампочка на утюге гаснет.

Я пытаюсь опрокинуть стул назад, однако ты ставишь ногу на сиденье между моих коленей и делаешь все мои усилия бесполезными. В твоих руках появляется секатор — я даже не заметил, когда ты успел схватить его со стола. Ты берешь мою правую кисть. Я изо всех сил сжимаю пальцы в кулак и извиваюсь на стуле. Ты отпускаешь мою руку и отступаешь на шаг. Я немного расслабляюсь и сквозь пелену слез с ненавистью смотрю на тебя. Ты стоишь, уперев руки в бедра, и, по-видимому, выжидаешь. В твоем взгляде сквозит отвращение. Ни малейшего намека на жалость. Да и откуда ей взяться? Я сам просил тебя об этом, сам все это описал.

Здесь уже ничего нельзя сделать. Пути назад нет.

Я киваю и разжимаю пальцы. Когда ты вновь подходишь ко мне, я отворачиваюсь и закрываю глаза. Ты снова ставишь ногу на стул и берешь меня за запястье. Кисть начинает мелко дрожать, однако я растопыриваю и напрягаю пальцы, словно пытаюсь схватить ими футбольный мяч. Лезвия садовых ножниц смыкаются вокруг нижнего сустава моего указательного пальца. Кожа ощущает холод прикосновения металла. Ты с удвоенной силой стискиваешь мое запястье и прижимаешь его к подлокотнику. Я скрежещу зубами и задерживаю дыхание.

Звук ничем не отличается от того, с которым я срезаю ветки у себя в саду. Краткий щелчок. Что-то с легким стуком ударяется об пол. Точно так же упал бы огрызок яблока или оброненная морковка, но в данном случае это — шестисантиметровый кусок указательного пальца моей правой руки.

Моя кисть судорожно корчится, как будто сквозь нее пропустили электрический ток. Боль молниеносно растекается по всей руке, охватывает плечо и вонзается в позвоночник, заставляя его резко распрямиться, а затем выгнуться, как от удара бичом. Избыток образовавшейся при этом энергии выворачивает наизнанку мои легкие и вырывается изо рта в виде пронзительного протяжного воя. Мне кажется, что мозг увеличился в размерах и давит изнутри на череп. Когда легкие наконец пустеют, крик замирает, и я жадными глотками пытаюсь вдохнуть воздух. Зубы стучат, как от холода, хотя все тело объято жгучим огнем.

Я с трудом поворачиваю голову и заставляю себя открыть глаза. Затем медленно распрямляю пальцы. Они дрожат. На волосках, покрывающих нижние фаланги, выступили капельки пота. Когда я вижу обрезок своего указательного пальца, из груди снова вырывается крик. Но теперь я кричу уже не от боли, а от ужаса. От нижней фаланги остался всего лишь сантиметр, линия среза идеально ровная. Капли крови срываются с неестественно острого края культи и равномерно падают на пол. В луже крови я вижу обрубок своего пальца. Вид у него какой-то ненастоящий, как будто, отделившись от моего тела, он сразу же превратился в свою копию, сделанную из папье-маше.

Пользуясь тем, что я разжал пальцы, ты хватаешь мою кисть и выворачиваешь так, чтобы обрубок смотрел вверх. Одновременно другой рукой ты поднимаешь с пола утюг и, ни секунды не медля, прижимаешь его к безобразной культе. Раздается шипение, и утюг окутывает легкое облачко сероватого дыма. Моя рука дергается, однако ты крепко держишь ее и еще сильнее прижимаешь раскаленную поверхность к ране. Загорается красная лампочка, и ты снова ставишь утюг на пол.

В ноздри ударяет запах горелой плоти, и я чувствую, что уже не в состоянии сдерживать тошноту. Я рывком наклоняюсь вперед, струя рвоты ударяет в пол прямо возле моих ног. Отшатнувшись, ты отходишь чуть в сторону, пока мой желудок мощными частыми спазмами извергает все свое содержимое. Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь. Кажется, что легкие перестали помещаться в грудной клетке. Ты наотмашь бьешь меня по лицу, и шок заставляет меня вновь вобрать в себя воздух. Я отчаянно кашляю, отхаркиваюсь, плююсь, однако в результате снова начинаю дышать, сначала судорожно, с перебоями, затем все ровнее и ровнее, как мотор старого трактора.

Палец больше не кровоточит. Рану покрывает черная корка, а на коже обрубка от соприкосновения с раскаленным металлом образовался глянцевый блестящий ожог, из-за которого кажется, что палец оплавился от линии среза до самой костяшки. Я снова ощущаю рвотные позывы, однако попытка стошнить приводит лишь к новому приступу удушья и утробной отрыжке.

Я не обратил внимания, куда ты отложил секатор на то время, пока обрабатывал мою рану, однако внезапно он вновь возник у тебя в руках. Лезвия щелкают перед самым моим носом.

Для большого пальца потребовалось, чтобы ты держал ножницы обеими руками. Я опять не могу ничего с собой поделать и сжимаю кулак. Тем не менее лезвие садовых ножниц уже проникло в щель между большим пальцем и ладонью, так что я не могу помешать ему вонзиться в палец, достигнуть сустава и продолжить свой путь навстречу второму лезвию до тех пор, пока они не смыкаются. Звука падающего на пол обрубка собственной плоти я не слышу, поскольку все чувства поглощены одним — криком.

Шум тебе надоел. Кроме того, ты, быть может, слегка волнуешься, что крики все же кто-то может услышать, поэтому ты отрываешь кусок скотча и залепляешь им мне рот. Приходится дышать носом, однако это требует таких усилий, что ты делаешь на скотче надрез, через который я могу дышать, однако по-прежнему лишен возможности издавать громкие вопли.

После того, как ты проделываешь все это, мой взгляд невольно падает на искалеченную руку. Вероятно, во время последней процедуры с секатором я все же слишком яростно дергался, поскольку несколько сантиметров кожи все-таки оказались содраны, а разрез проходит прямо посередине фаланги пальца. Белизна обнажившейся кости контрастно выделяется на фоне струящейся крови. На полу лежит кончик пальца. На нем по-прежнему полоска пластыря, которую я приклеил несколько часов назад. Я вспоминаю, что тогда это меня развеселило, и выдавливаю из себя пару истерических смешков, однако тут же скриплю зубами от боли.

Поскольку срез получился неровным, прижечь одним-единственным прикосновением утюга его оказывается невозможно, и волна тошнотворного запаха накрывает нас обоих. В самый разгар процедуры ты отступаешь на пару шагов и прочищаешь горло, я же лишен столь счастливой возможности и вынужден давиться кашлем. Залепленный скотчем рот превращает кашель в сипение, от напряжения у меня стучит в висках.

Когда рана наконец перестает кровоточить, приходит черед остальных пальцев.

В какой-то момент я теряю сознание. Не знаю, надолго ли я отключился, но первый звук, который я слышу, придя в себя, это рождественские псалмы. Когда я открываю глаза, то вижу тебя сидящим перед телевизором со стаканчиком виски в руках. В первый момент я не понимаю, где нахожусь, а когда наконец начинаю соображать, меня охватывает паника, и я начинаю биться всем телом, стараясь закричать сквозь стягивающую рот липкую ленту.

Ты нехотя отводишь взгляд от экрана телевизора и внимательно смотришь на меня, как будто пытаясь определить, окончательно ли я очнулся, или снова собираюсь впасть в забытье.

Затем ты поднимаешься, отставляешь виски в сторону и отрезаешь мне все оставшиеся пальцы под аккомпанемент рождественских псалмов и пение девичьего хора, транслируемых из какой-то деревенской церкви.

Подошва утюга стала черной от горелого мяса и запекшейся крови. Я уже притерпелся и свыкся с болью, однако, когда все десять обрезков пальцев оказываются у моих ног, я снова пытаюсь закричать. Быть может, от сознания того, что с потерей этих органов я утратил и собственную личность. Я больше не писатель — ведь теперь нет физической возможности нажимать на кнопки клавиатуры и воплощать свои замыслы на бумаге. Инструменты, верой и правдой служившие мне тогда, когда я причинял боль любимым мной людям, больше не являются частями моего тела. Мои кисти превратились в бесформенные культи с торчащими наружу мясом и костями — обожженные, кровоточащие и распухшие до неузнаваемости. Пусть критики ликуют. Сбылось то, что им больше всего на свете хотелось бы увидеть: Франк Фёнс стал хнычущим уродцем, который не в состоянии больше написать ни единого слова. Пал жертвой собственных омерзительных фантазий. Отныне мир избавлен от моих писательских потуг, пятнающих грязью и позором отечественную литературу.

Мой главный критик дожидается, пока я прекращу свои тщетные попытки издать крик, и одним движением срывает с моего лица скотч. Я не обращаю внимания на боль, однако чувствую, что вместе с липкой лентой с моих губ сдирается кожа. Я ощущаю во рту солоноватый вкус крови. Делаю глубокий вздох, стараясь вобрать в легкие как можно больше воздуха, закашливаюсь и сплевываю кровь.

Внезапно у тебя в руках возникают клинья. Последние пару дней я потратил на то, чтобы подобрать подходящие деревянные клинья-распорки. В качестве исходного материала я использовал полку из кухонного шкафа, распилил ее на треугольники и тщательно обточил их напильником. Треугольники должны были быть правильными, достаточно большими, но при этом полностью входить внутрь.

Предварительно сглотнув слюну несколько раз, я широко раскрываю рот. Ты заталкиваешь в него одну из распорок с левой стороны с такой силой, что чуть не сворачиваешь мне челюсть. Я пытаюсь застонать, насколько это вообще можно сделать с раскрытым ртом. Другую распорку ты загоняешь с правой стороны и забиваешь ее до отказа тыльной стороной ладони. Губы мои растянуты настолько, что у меня создается ощущение — еще немного, и они лопнут, как гнилая резина.

Ты нагибаешься и поднимаешь с пола пассатижи. Они перепачканы кровью, блевотиной и выскальзывают из твоих, затянутых в перчатки рук. Ты снова подбираешь их и тщательно вытираешь пассатижи и перчатки тряпкой. Во рту у меня скапливается слюна. Сглотнуть ее я не могу и поэтому наклоняю голову, так, что она струйкой стекает по моей нижней губе на подбородок. Ты кладешь мне руку на лоб и запрокидываешь голову. В другой руке у тебя пассатижи, которыми ты, примериваясь, осторожно постукиваешь по моим передним зубам. Удары металла о зубную эмаль заполняют все мое сознание. Я закрываю глаза.

Большим пальцем ты упираешься в мое прикрытое веком глазное яблоко, а ладонью придерживаешь лоб. Я чувствую, как пассатижи смыкаются на одном из моих передних зубов, а твоя нога вновь становится на сиденье стула между моих коленей. Ты начинаешь давить на зуб, и он трещит, а когда наконец следует рывок, раздается неприятный характерный хруст, с которым корни зуба выламываются из челюсти. Моя голова резко откидывается назад. Я со стоном возвращаю ее в прежнее положение. Исходящая от рук боль заглушает все прочие ощущения, так что я просто ощупываю языком передние зубы и констатирую, что одного из них не хватает. Десна разворочена в клочья, а во рту начинает скапливаться кровь.

Я не успеваю опорожнить рот. Ты снова склоняешься ко мне, запрокидываешь мне голову назад и накладываешь клещи на следующий зуб. Кровь течет мне в горло, я давлюсь и кашляю. Брызги крови вылетают изо рта и оседают на щеках. Очередной рывок — и голова опять стремительно отлетает назад.

На этот раз я не теряю времени и сразу же нагибаюсь. Кровь хлещет изо рта, заливая брюки. Отверстия, в которых сидели вырванные зубы, пылают огнем, как кратеры вулкана.

Ты отходишь к печке, наблюдая, как я пытаюсь избавиться от заполнившей рот крови. С ней смешиваются слюна и мокрота. Все это образует некую вязкую, клейкую массу, которая свисает у меня с подбородка. Голова у меня раскалывается, челюстные мускулы ноют от столь долгого напряжения.

Проходит пять-десять минут, прежде чем кочерга нагревается до нужной кондиции. Ты немного неуклюже хватаешь меня за волосы и удерживаешь голову, одновременно прижигая раскаленным металлом верхнюю челюсть. Раздается шипение. Кочерга случайно касается верхней губы, и я чувствую, как она лопается. Жар невозможно терпеть, и я с такой неистовой силой откидываю голову назад, что в руке у тебя остается клок моих волос. Ты раздраженно трясешь рукой, стряхивая их с пальцев, как остатки скотча, которые никак не желают отлепляться.

Моя голова бессильно мотается из стороны в сторону, я то запрокидываю ее, то роняю на грудь. Мне трудно сосредоточить внимание и понять, что происходит вокруг. Я проваливаюсь в какое-то забытье. Не знаю точно, но, по-видимому, от чрезмерных физических перегрузок в моем сознании происходит своего рода короткое замыкание. Тем не менее сквозь пелену застилающих глаза слез я замечаю, что ты снова занялся моим ртом. Покончив с верхней челюстью, ты переходишь к нижним зубам. С ними ты не церемонишься — не выдергиваешь каждый, как верхние, а, взяв молоток, одним мощным ударом вбиваешь их все мне в рот. Судя по звуку, челюсть у меня треснула. Острая боль пронзает все тело, свет в глазах на мгновение меркнет, а затем следует яркая вспышка, похожая на блик фотокамеры. Я наклоняюсь и освобождаю рот от заполнивших его зубов и крови. Когда ты приближаешься с раскаленной кочергой, чтобы прижечь мою открытую рану, я воспринимаю это почти что с благодарностью.

Слава богу, что в комнате нет зеркал. Тем не менее я могу отчетливо представить себе собственный рот: зияющее отверстие, заполненное месивом из изувеченной, кровоточащей и обгорелой плоти, из гущи которой, как рыльце какого-то цветка, торчит целый и невредимый розовый язык.

Охватившее меня тупое оцепенение тебя явно не устраивает. Ты берешь со стола зеленый пластиковый пузырек с нашатырем. Острый запах аммиака ударяет мне в ноздри, заставляет выпрямиться и распахнуть глаза. Я вижу, как ты вооружаешься клещами и ножницами для подрезания крыльев домашней птице. Я невольно пытаюсь отвернуться, однако ты не позволяешь мне этого — клещи уже проникли мне в рот и стиснули язык. Резко потянув его вверх, к потолку, ты заставляешь меня запрокинуть голову. Отсутствие во рту зубов облегчает тебе задачу, и ты делаешь в языке V-образный вырез. Кровь в очередной раз заполняет мне рот, однако я этого почти не замечаю. Мое внимание поглощено созерцанием обрезка языка, который ты аккуратно кладешь на сиденье стула между моих коленей. Правда, из-за покрывающей его крови почти невозможно понять, что это такое.

Я наклоняюсь, пытаясь снова опорожнить распахнутый рот. Свитер мой уже насквозь пропитан кровью, а пол вокруг стула давно стал красного цвета. Трудно сказать, сколько крови я потерял, однако ясно, что немало, ибо каждый раз, как я стараюсь поднять поникшую голову, меня начинает мутить.

Ты опять засовываешь раскаленную кочергу мне в рот и прижигаешь только что нанесенную рану. Кочерга быстро остывает, и тебе приходится несколько раз курсировать между печкой и моим стулом, прежде чем результаты «врачевания» наконец тебя удовлетворяют и ты удаляешь ставшие ненужными распорки. Правда, особого облегчения мне это не приносит, поскольку закрыть рот у меня все равно не получается. Растянутые челюстные мышцы полностью онемели. Они отказываются сокращаться и смыкать челюсти.

Моя голова снова бессильно свешивается вперед, подбородок упирается в грудь.

Вероятно, я мог бы всего этого избежать. Поскольку автор сценария — я сам, мне несложно было бы приготовить тебе ловушку. К примеру, что мешало мне спрятаться в кустах и оглушить тебя ударом лопаты по затылку в тот момент, когда ты стоишь на пороге и ждешь, пока я открою тебе дверь? А затем связать принесенным тобой скотчем запястья и лодыжки, затащить в комнату и угоститься стаканчиком купленного тобой односолодового виски? Кстати, фантастически вкусного. Этот стакан поистине можно было бы считать кубком победителя — как правило, такой на старых черно-белых фотографиях осушают охотники на крупную дичь, снятые на фоне своих трофеев. Затем, дождавшись, когда ты очнешься, выбить из тебя признание — истязать с помощью тех инструментов, которые ты только что испытывал на мне, до тех пор пока ты не сознаешься, что убийства Моны Вайс, Вернера Нильсена и Линды Вильбьерг — твоих рук дело. Предусмотрительно зафиксировать признание на диктофон или видеокамеру. После этого я бы вызвал полицию, снял с себя все подозрения и превратился в героя. Попал бы на первые полосы всех отечественных газет. Мои книги стали бы снова продаваться, а эту рукопись моментально издали и экранизировали. Все бы жаждали услышать от меня самого, что на самом деле произошло в этом дачном домике близ Нюкёбинга. Даже ты смог бы стать знаменитостью. Различные газеты и телеканалы стали бы предлагать кучу денег за интервью с тобой в стенах камеры. Может быть, ты написал бы свою версию этой истории, и мы с тобой встретились бы в каком-нибудь из многочисленных ток-шоу: ты — в наручниках, под охраной двух полицейских, я — в новом костюме и со свежим маникюром. Лина с девочками сидели бы среди зрителей, а по окончании передачи мы с ними отправились бы в ресторан. Там бы я поведал им, что бросил пить, и пообещал, что больше никогда в жизни не напишу ни одной книги. И держал бы данное мной слово очень долго… целых несколько месяцев.

Да, я вполне мог спасти свою жизнь — но не свою душу.

Резкий запах аммиака обжигает мне ноздри, я дергаюсь всем телом. Кашляю. Брызги слюны и крови вылетают у меня изо рта и попадают тебе на одежду. Ты не обращаешь на это внимания, фиксируешь мою голову и большим пальцем открываешь мне верхнее веко. Я пытаюсь сосредоточиться, собраться с силами, однако это нелегко, и, как только ты отпускаешь веко, оно бессильно закрывается.

Я жутко замерз. Одежда насквозь промокла от пота и крови, все тело содрогается от холода и приступов нервной дрожи.

Я чувствую, как ты снова берешься за веко — на этот раз большим и указательным пальцами — и оттягиваешь его, обнажая глазное яблоко. В свете висящей над столом лампы блестит лезвие скальпеля. Ты сосредоточен — внимательно смотришь на мой открытый глаз, — а скальпель меж тем медленно срезает мне веко. Я инстинктивно пытаюсь закрыть глаз, но не могу. Отныне я уже не в состоянии избавить себя от зрительных впечатлений. Стекающая на глазное яблоко кровь моментально окрашивает комнату в розовый цвет. Я мотаю головой, стремясь убрать ее как можно дальше от тебя, однако ты хватаешь меня за волосы и возвращаешь голову в прежнее положение. Я изо всех сил стараюсь зажмуриться, но сквозь розовую дымку вижу, как скальпель неумолимо приближается ко второму глазу. Поскольку тебе приходится удерживать меня за волосы, оттянуть веко ты уже не можешь и потому режешь скальпелем кожу под самой бровью и плавно ведешь лезвие по дуге вдоль кости до переносицы. Затем отбрасываешь скальпель, берешься пальцами за лоскут кожи и резким движением отдираешь его, как кусок использованного пластыря.

Когда ты отпускаешь мои волосы, моя голова вяло свешивается набок и замирает на плече. Из-за заливающей глаза крови я вижу лишь какие-то смутные тени, однако различаю, что ты идешь к печке и берешь кочергу. Мгновение спустя ты снова хватаешь меня за волосы, запрокидываешь голову и прижигаешь раскаленным железом рану над одним глазом. Когда ты проделываешь процедуру повторно, я вздрагиваю, и металл прикасается к глазному яблоку. Раздается шипение, и я кричу.

Внезапно красная пелена, застилающая мне глаза, пропадает, и я вижу, что ты стоишь передо мной. В руке у тебя стакан. По моему лицу стекает вода. Обрезком языка я пытаюсь поймать капли, и тотчас же меня пронзает резкая боль. В горле все распухло и пересохло, я пытаюсь попросить воды, однако из отверстия, бывшего когда-то моим ртом, слышится лишь какое-то хриплое шипение. Тем не менее ты угадываешь мое желание, идешь на кухню, неторопливо наполняешь стакан водой и возвращаешься в комнату. Я запрокидываю голову и подставляю рот, чтобы тебе удобней было вливать в него жидкость. Ощущение такое, будто одновременно в горло сыплются снежки и горящие петарды. Я давлюсь, кашляю, однако жажда пересиливает, и я изо всех сил пытаюсь глотать воду.

Поле моего зрения теперь ограничено — с правой стороны застыло огромное мутное облако, которое и не думает рассеиваться.

Ты подходишь к обеденному столу. Правда, теперь он больше похож на стол для инструментов на какой-то скотобойне. Вокруг скальпеля, пассатижей, садового секатора и ножниц для подрезания крыльев домашней птице растеклись кровавые лужицы, тут же валяются крохотные кусочки моей плоти и вырванные зубы. Строгий порядок, в котором я выкладывал инструменты на стол, давно нарушен.

Здесь осталось лишь две вещи, которыми ты еще не пользовался.

Когда ты берешься за спички, я тяжело вздыхаю. Поднеся коробок к уху, ты встряхиваешь его и убеждаешься, что он почти полон. С удовлетворенным видом ты суешь его в задний карман и подхватываешь со стола небольшую пузатую пластиковую канистру с бензином. Бензина там немного — всего четыре-пять литров, — однако больше и не потребуется. Эту канистру я нашел здесь, в сарае, а бензин слил из собственной машины. Правда, смешивать топливо для газонокосилки и автомобильный бензин не рекомендуется, однако горит такая смесь неплохо.

Присев передо мной на корточки, ты открываешь канистру. Съемная насадка для наливания бензина закреплена под ручкой канистры, причем настолько туго, что, с трудом выдернув ее, ты едва не теряешь равновесие. Я ощущаю запах бензина. Как я ни пытаюсь дышать ровно, вскоре дыхание учащается. Лоб покрывается испариной, из подмышек ручьем течет пот. Нашатырь тебе больше не нужен. Все мои чувства обострились до предела, с растущим страхом я отмечаю каждое твое движение.

Ты медленно навинчиваешь насадку на горлышко канистры и затягиваешь ее до предела.

Я пытаюсь взмолиться о пощаде, однако с растрескавшихся губ слетает лишь какая-то непонятная смесь гласных звуков вперемежку с всхлипами. Из лишенных век глаз текут слезы, голова склоняется на плечо.

Ты смотришь на меня с явным отвращением, которое, по-видимому, лишь подхлестывает тебя, резко встаешь на ноги и поднимаешь канистру над моей головой. Я корчусь на своем стуле под водопадом стекающей по телу жидкости. В ранах толчками пробуждается боль, они посылают отчаянные сигналы SOS моей нервной системе, которая в данный момент как будто вся состоит из вибрирующих нитей накала. Я извиваюсь всем телом, но ты не обращаешь на это внимания и продолжаешь лить бензин. Струя ударяет мне в лицо, и кажется, что мои глаза плавятся. Следует ярчайшая вспышка, после чего все цвета моментально гаснут, а мускулы вокруг глаз начинают сокращаться, тщетно пытаясь их зажмурить, хотя закрывать их теперь нечем. Когда бензин затекает мне в рот, я хриплю и надсадно кашляю.

Наконец обливание закончено, и ты отшвыриваешь канистру. Она с глухим шлепком ударяется о пол, пару раз подскакивает и замирает на боку. Вонь стоит жуткая. Пары бензина, попадая мне в легкие, вызывают рвотные позывы, однако стошнить мне никак не удается.

Бензин почти полностью смывает кровь с того, что некогда было моими руками. Он обжигает их как кипяток, и обрубки пальцев смешно шевелятся, корчась от боли.

Я слышу какой-то звук и поднимаю взгляд. Ты стоишь передо мной и, криво ухмыляясь, потряхиваешь зажатый в руке спичечный коробок. На мгновение боль покидает меня, вытесненная ужасом. Я стараюсь раскачать стул, однако он почти не движется.

С первой попытки у тебя ничего не получается. Я слышу, как покрытая серой головка спички чиркает по коробку, однако характерного шипения пламени за этим не следует. Ты пожимаешь плечами, берешь коробок и следующую спичку и быстрым движением ударяешь спичкой по серной поверхности. Сыплются искры, и пламя наконец вспыхивает. Пару секунд ты удерживаешь спичку в наклонном положении, чтобы дать огню разгореться.

Наши взгляды встречаются.

В твоих глазах ясно читается нетерпение пополам с уважением. Я делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание.

Мы подошли к концу пути.

Как в замедленном кино, вращаясь в воздухе, спичка летит ко мне. Огонек, преодолевая сопротивление воздуха, становится голубоватым, маленьким, однако совсем не гаснет. Траектория полета спички заканчивается где-то в районе моего паха. Однако она не успевает меня коснуться — прежде, с громким хлопком, вспыхивают пары бензина. Пухх! Разноцветное сине-желто-красное пламя мгновенно с головы до ног охватывает меня.

В первые секунды я абсолютно ничего не ощущаю. Я вижу языки огня, почти осязаю его, однако боли не чувствую. Свитер начинает плавиться, появляется запах горелой синтетики. Жар охватывает шею и ползет вверх. Загораются волосы, и жар становится нестерпимым. Одновременно боль вспыхивает и в руках. Обрубки пальцев пылают, как крошечные факелы, и шевелятся помимо моей воли. Я напрягаю все силы, стараясь разломать стул. Тело отчаянно извивается в попытке укрыться от пожирающего его пламени. Боль поистине невыносимая. Она словно взрывается во мне слепящей белой вспышкой, не имеющей ни центра, ни краев, и даже не думает стихать, а, наоборот, с каждым мгновением разрастается. Моя кожа плавится. Крик заглушает какое-то бульканье и клекот, как будто в горло мне вливают раскаленный жидкий свинец. Горящие волосы клочьями осыпаются с головы и с шипением падают под стул в лужу крови. Скотч на левом запястье лопается, и рука взмывает к потолку, инстинктивно стараясь, насколько возможно, отдалиться от объятого пламенем туловища. Обретя свободу, она выписывает дымные круги в воздухе и напоминает вольную копию руки американской статуи Свободы. Я не властен над ней, но вскоре она сама, чувствуя, что от огня не укрыться, бессильно падает вниз. То, что когда-то было моей ладонью, плюхается мне на лицо и залепляет рот.

Боль исчезла или, скорее, стала такой неистовой, что мое сознание больше не в состоянии ее вмещать. Чувства отказывают одно за другим, повергая меня во мрак и тишину. Я перестаю слышать звуки, ощущать вкус и запахи. Вокруг только темнота. Время будто остановилось, мгновение длится целую вечность, однако я понимаю, что скоро все кончится.

Вот и хорошо.

Я достиг того, чего хотел.

Хочется верить, что я исправил хотя бы часть глупостей, которые мне довелось натворить, заплатил по счетам тем, кому принес разочарование и боль, компенсировал обиды и зло, причиненное случайным людям. Разумеется, я опоздал. Теперь во всем этом мало проку, однако, по крайней мере, отныне такая зараза, как Франк Фёнс, перестанет отравлять воздух своим смрадным дыханием.

Внезапно справа в поле моего зрения вновь возникает туманное облако.

Постепенно оно меняет форму, затем их становится несколько, они медленно уменьшаются. Это фотография. Карточка очень светлая — сплошные белые тона. Трое сидят на скамейке. На всех белые одежды, всех заливает солнечный свет. Взрослая женщина и две девочки в летних платьицах. Женщина сидит посередине. Она и старшая из девочек смотрят прямо в камеру, младшая занята волосами матери. На голове у женщины венок из цветов, сплетенный, быть может, слегка небрежно и неровно в смысле распределения белых и золотистых цветов. Малышка хохочет, остальные же, глядя в объектив, держатся более сдержанно. Старшая девочка улыбается немного загадочно, как будто она заметила в лице фотографа нечто такое, чего там быть не должно, и готова поделиться с остальными своими тайными наблюдениями и вместе с ними посмеяться над ними. На лице женщины также улыбка. Смешливые глаза щурятся от солнца, возле них — мелкие морщинки. Губы слегка искривлены, так что видна узкая полоска безупречно белых зубов. На одной щеке — веселая ямочка с отходящей от нее едва заметной складкой кожи.

Видно, что смеется она часто.

Примечание

Настоящая рукопись объемом четыреста три страницы формата А4 была обнаружена на месте преступления поблизости от трупа и приобщена к материалам дела в качестве вещественного доказательства под номером #09234.07.

Описанные в ней события — убийства Моны Вайс, Вернера Нильсена и Линды Вильбьерг — совпадают с датами, когда были найдены соответствующие трупы. С Меретой Андерсен, больше известной среди проституток с Вестербро как Малышка Мария, связаться пока не удалось.

Описание сцены заключительных истязаний, содержащееся в найденном документе, судя по состоянию тела покойного, по всей видимости, в основном соответствует действительности. Следует, однако, отметить, что в нем присутствуют и мелкие неточности. Так, найденная бутылка виски имеет этикетку «Джонни Уокер. Ред Лейбл», в теле покойного были обнаружены следы приема препарата «ипрен» (см. прилагаемый отчет судебно-медицинской экспертизы № 6357), кроме того, найденные на месте преступления улики позволяют сделать вывод, что пальцы покойного могли быть отрезаны позже, чем указано в рукописи.

Насколько все это связано с делом, покажет дальнейшее расследование.

Неподалеку от места преступления обнаружена пара черных перчаток (вещественное доказательство номер #09234.22), подходящих под описание, содержащееся в рукописи. Содержащееся на них ДНК принадлежит двум лицам, одно из которых — покойный. Установить личность другого лица без проведения дополнительных экспертиз представляется невозможным.

Инспектор Ким Венделев.

Примечания

1

Город в Дании. — Здесь и далее примеч. ред.

2

Самый крупный остров Балтийского моря и второй после Гренландии остров Дании.

3

Copycat (англ.) — дословно: «кот-копиист», «кот-имитатор».

4

Город в Египте на берегу Красного моря.

5

В Дании очередность призыва на срочную воинскую службу зависит от вытянутого жребия.

6

«Форум» — культурный центр в Копенгагене, где среди прочего проходят ежегодные национальные книжные выставки-ярмарки.

7

Стрёгет — центральная пешеходная улица Копенгагена.

8

«The Cure» — английская музыкальная рок-группа, образованная в 1976 году.

9

«Экстра Бладет» — популярная датская «желтая» газета.

10

Озера — цепь искусственных озер недалеко от центра города, расположенная на месте прежних крепостных рвов.

11

«Карлсберг» — крупнейшая пивоваренная компания в Скандинавии.

12

Мортис — mortis (лат.) — мертвец.

13

Нюхавн — район Копенгагена.

14

Надземка — городская электричка — один из наиболее распространенных видов городского транспорта в Дании.

15

Исландская пристань — район Копенгагена, расположенный в северо-западной части острова Амагер.

16

Билли Холидэй — американский джаз-певец и музыкант (1915–1959).

17

Улица в центре Копенгагена.

18

Мортен Корх — Morten Korch (1876–1954) — известный датский писатель, основной темой произведений которого было описание патриархального быта датской деревни. Многие романы его экранизированы.

19

«Уикэндависен» — крупный копенгагенский еженедельник, публикующий литературные обзоры.

20

TV-3 — негосударственный телеканал в Дании.

21

Люнгбю — пригород Копенгагена.

22

Тиволи — парк развлечений в Копенгагене.

23

Вальбю — район Копенгагена; Мариелюст — курортное местечко на побережье Балтийского моря.

24

Общежитие Королевского дома — старейшее студенческое общежитие Дании для студентов Копенгагенского университета и Датского технического университета, основано в 1623 году.

25

«Бароло» — итальянское вино.

26

Полуостров в Европе, разделяет Балтийское и Северное моря.

27

Фредериксберг — старый район Копенгагена.

28

«Депеш мод» — культовый британский музыкальный коллектив, образованный в 1980 году.

29

Скачка по пересеченной местности до заранее условленного пункта.

30

Coq au vin — курица в вине.

31

Нёрребро — один из фешенебельных районов Копенгагена.

32

Большой Бэльт — один из датских проливов.

33

Хальмторвет — площадь в Копенгагене.

34

We have sex? — Хочешь секса? (англ.)

35

Истедгаде — улица «красных фонарей» в Копенгагене.

36

Луговая площадь — площадь в конце Истедгаде.

37

Самсё — один из датских островов.

38

«Картофельные ряды» — зеленый район с домами ленточной застройки, расположенный недалеко от центра Копенгагена.

39

Театр «Беллевю» — музыкальный театр в Клампенборге, к северу от Копенгагена.

40

Королевская больница — старейшая больница Копенгагена, основанная в 1757 году.

41

Арнольди, Пер — известный датский художник, работающий в жанре плаката (р. 1941).

42

«Мальчики из Бразилии» — фильм (1978) по одноименному роману; автор И. Левин (США).

43

Ольборг — крупный датский город.

44

«Сколь!» — застольное приветствие, предложение выпить, распространенное во всех странах Скандинавии.

45

Дан Турелль — известный датский писатель, автор детективных романов-триллеров.

46

«Робинзон», «Большой Брат» — популярные в Дании телевизионные реалити-шоу.

47

«Туборг» — марка датского пива.

48

«Гаммель данск» — крепкая горькая настойка.

49

«Файн Фестиваль» — марка пива.

50

Эстербро, Эстерброгаде — улица в центре Копенгагена.

51

Блайдамсвай, Эстер-аллея — улицы в центре Копенгагена.

52

Сатори — зд.: осознание своей истинной природы, сущности.

53

Бинго — игра типа лото.

54

Нордре Фрихавнсгаде — улица в Копенгагене.

55

Хиллерёд — городской район, пригород Копенгагена.

56

Хельсинге — пригород Копенгагена.

57

Сторе Оребьергвай — улица в Рогелайе.

58

Хетер Хилл, Вайбю, Тисвилеляйе, Хундестед, Рёрвиг, Нюкёбинг — поселки и города на севере Зеландии; Одден — мыс там же.

59

Рождественский календарь — небольшая коробка, оформленная в виде календаря с окошками, которые дети открывают в течение всего декабря до наступления Рождества, доставая небольшие подарки.

Content

Миккель Биркегор
Через мой труп

Пролог

ВТОРНИК

1

2

3

4

5

СРЕДА

6

7

8

9

10

11

12

ПЯТНИЦА

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

СУББОТА

25

26

27

28

29

30

ВОСКРЕСЕНЬЕ

31

32

33

34

35

36

ПОНЕДЕЛЬНИК

37

38

39

40

СЕГОДНЯ

Последняя глава

Примечание

Примечания