Джеймс Рестон

«Священное воинство»

Предисловие автора

«Эпоха крестоносцев», как иногда именуют эти времена, заняла более двух столетий, вызвав волну безумной ненависти и насилия, неслыханных более до наступления технологического века и прихода к власти Гитлера. Зачинателем этого безумия был глава католической церкви папа Урбан II, который выдвинул идею священной войны в 1095 г., чтобы отвлечь воинственных европейских феодалов от кровавых междоусобиц и направить их энергию на «благородную миссию освобождения Святой земли». Но, однажды выпустив на волю стихию насилия, ее всегда бывает трудно утихомирить. Эта стихия началась с резни евреев, продолжилась массовым уничтожением мусульман на их родине, поглотила богатства Европы и привела к немыслимым жертвам повсюду. Бернар Клервоский, главный пропагандист Второго Крестового похода, впоследствии жаловался, что в Европе в то время оставался один мужчина на семь вдов.

Всего было пять главных Крестовых походов (и еще несколько подобных авантюр помельче). Только первый из них оказался «успешным», в том смысле, что крестоносцам удалось захватить Иерусалим, по улицам которого тогда рекой текла кровь мусульман и евреев. Остальные окончились ничем. Впрочем, даже во время Первого Крестового похода взять Священный город удалось только потому, что арабский мир тогда был разобщен. А вот участники Третьего похода не смогли добиться того же именно потому, что Египет и Сирия объединились, образовав империю арабов. Во время Пятого Крестового похода германскому императору Фридриху II удалось договориться о сдаче Иерусалима, но через несколько недель ему пришлось убраться из Палестины, причем собственные воины закидали его грязью.

Из всех Крестовых походов наиболее интересным является Третий (1187–1191). Это было крупнейшее военное предприятие Средних веков, время, когда сила ненависти, характеризовавшей всю эту эпоху, достигла наивысшей точки. Особый его интерес состоит в том, что именно во время Третьего Крестового похода столкнулись два наиболее замечательных персонажа своего века — Саладин, султан Египта, Сирии, Аравии и Месопотамии, и король Англии Ричард I по прозвищу Львиное Сердце. Этот поединок двух гигантов, воителей за веру, до сих пор вспоминают, когда заходит речь о разного рода современных конфликтах между христианами и мусульманами — в Боснии или Косове, в Чечне или Ливане, в Малайзии или Индонезии.

Саладин по сей день остается героем исламского мира. Именно он объединил арабов, победил крестоносцев в нескольких эпических битвах, отвоевал Иерусалим и выгнал европейских захватчиков с арабских земель. В нынешней нескончаемой борьбе арабов за то, чтобы снова вернуть себе Палестину, султан Саладин незримо присутствует как легендарный символ надежды. В Дамаске и Каире, Аммане и Восточном Иерусалиме люди готовы охотно и долго говорить о Саладине, потому что воспоминания о его свершениях занимают центральное место в идеологии освобождения арабов. В маленькой тускло освещенной келье в старой части Иерусалима, где Саладин жил после своих больших побед, имеется надпись: «Аллах, Мухаммед, Саладин». Бог, пророк, освободитель. Такое место занимает этот великий полководец в религии мусульман.

Арабский мир, похоже, ждет нового Саладина. В мечетях от Алеппо и Каира до Багдада во время пятничной молитвы нередко можно услышать моление о том, чтобы явился некто ему подобный, чтобы снова освободить Иерусалим. Решающая победа Саладина над крестоносцами при Хаттине сегодня воспринимается как вечный символ триумфа арабов над западными интервентами. Главную площадь Дамаска у входа в центральный рынок аль-Хамадия украшает величественная скульптурная группа, в центре которой — конная статуя Саладина. Именно здесь собираются люди во время митингов протеста, как было недавно, когда возобновились сирийско-израильские переговоры о спорных территориях. В кабинете президента Сирии Хафиза Асада висело огромное, во всю стену, эпическое полотно, посвященное битве при Хаттине. Президент любил показывать его западным гостям, словно хотел этим сказать, что однажды явится новый Саладин и вновь состоится решающая битва, подобная этой. Похороны самого Асада в июне 2000 г., когда улицы Дамаска заполнили десятки тысяч арабов, можно считать лишь тенью похорон Саладина в марте 1193 г.

Но Саладина чтят не только за воинскую доблесть. Он запомнился также благодаря своей мудрости, скромности, милосердию и благочестию.

Память о Ричарде Львиное Сердце так же жива в Англии, как память о Саладине на арабском Востоке, однако эта традиция играет иную роль. Ричард — одна из самых романтических фигур в английской истории. В легендах, которые передавались из поколения в поколение, которые читали школьникам перед сном, он был образцом рыцарского благородства и доблести, героем, который храбро сражался за свою страну, церковь и свою даму сердца.

В юности я сам был заворожен пьесами Шекспира и романами сэра Вальтера Скотта, построенными на этом материале. В холмистой северной Виргинии, где я рос, я, бывало, любил, сидя в фургоне с сеном, который везли лошади-тяжеловозы, представлять, что эти сильные животные на самом деле везут боевой фургон короля Артура или короля Ричарда. Когда я стал постарше, то очень любил наблюдать закат солнца в Голубых горах, а моя любимая гора называлась Айвенго. Я был влюблен в рыцарей в доспехах и их прекрасных дам из голливудских фильмов, таких как «Айвенго» с Элизабет Тейлор, Джоан Фонтейн и Робертом Тейлором, «Робин Гуд», где играли Эрол Флинн, Клод Рейнс, Бэзил Ратбоун и Оливия де Хевилленд, «Король Ричард и крестоносцы», где снимались Джеймс Мейсон, Рекс Харрисон, Джордж Сандерс, Лоренс Харви, «Лев зимой» с Кэтрин Хепберн, Энтони Хопкинсом и Питером О’Тулом.

В таких романтических историях всегда есть какое-то обаяние первозданности. Не очень вредит Ричарду Львиное Сердце и то обстоятельство, что его реальная история не вполне соответствует всем этим легендарным меркам. В отличие от Саладина Ричард не вошел в историю как человек милосердный, обладающий тактом или склонный к самодисциплине. Он запомнился благодаря своей смелости, хитрости и своему экстравагантному поведению. Он действительно был блестящим полководцем, стратегом и тактиком, опередившим свое время, и при этом — отчаянно храбрым бойцом, мастером единоборства. Начатое этим королем предприятие, пусть и не совсем успешно завершившееся, было дерзким и грандиозным, а его возвращение после похода в Святую землю и австрийского плена напоминало эпопею Одиссея.

История Третьего Крестового похода сохранила также память о многих настоящих рыцарях с обеих сторон, которые, подобно Белому рыцарю Жаку д'Авеснэ или арабскому витязю аль-Тавилю, храбро и самоотверженно, в лучших традициях средневекового рыцарства, сражались за свою веру. Сохранила эта история и имена отъявленных негодяев, таких как Режинальд Шатийон, владелец замка Керак и зачинщик всего этого кровопролития, австрийский герцог Леопольд, нарушивший священное перемирие и пленивший короля Ричарда, когда тот возвращался домой, император Священной Римской империи Генрих VII, потребовавший огромный выкуп за освобождение короля, что едва не привело Англию к банкротству; главарь секты ассасинов Рашид ад-Дин Синан, наводивший ужас на весь Ближний Восток; наконец, принц Джон — брат Ричарда и будущий Иоанн Безземельный — король, пытавшийся отнять у брата королевство в его отсутствие, подписавший Великую хартию вольности и вызвавший к жизни легенду о Робине Гуде, своем благородном противнике.

Есть среди героев этой саги и знаменитая Элеонора Аквитанская, мать Ричарда Львиное Сердце, королева сначала Франции, а потом Англии: именно при ее блестящем дворе в Пуатье, где велись беседы о главенстве прекрасных дам в жизни общества, воспитывался принц Ричард. Еще один царственный персонаж — скользкий Филипп Август, король Франции, товарищ Ричарда в делах любви и войны, который соперничал за верховенство со своим бывшим возлюбленным во время Крестового похода и наконец предал короля Ричарда со всей страстью отвергнутого любовника.[1] Единокровная сестра Филиппа Августа Алиса была изгоем королевского рода. Ее сделал своей любовницей отец Ричарда, король Генрих II, затем она была обручена с Ричардом, но отвергнута им в дальнейшем и наконец стала пленницей Элеоноры.

Центральное место в этой эпопее занимает Палестина, Святая земля. История, которая разворачивалась здесь в эпоху Иисуса и Мухаммеда, очень не похожа на историю Третьего Крестового похода. Корни ее уходят в те времена, когда Моисей и его люди сорок лет были заложниками в земле моавитянской. Битва при Хаттине состоялась в том краю, где Иисус, по преданию, произнес Нагорную проповедь, а Иерусалим всегда был Священным городом и для иудеев, и для христиан, и для мусульман. Для Саладина это был город, где пророк Мухаммед совершил свое ночное путешествие на небеса и видел Аллаха.

Нетрудно представить себе волнение простого пехотинца-крестоносца, когда он оказывался на земле, по которой ходил сам Иисус, посещавший Яффу или Еммаус, его высокую моральную готовность сражаться и, увы, убивать. Точно так же нетрудно представить, что воины-мусульмане готовы были до конца стоять за свою землю и веру. Иерусалим слишком много значил для всех борющихся сторон. И сегодня в этом городе звучат церковные колокола и призывы муэдзинов к молитве, а мечеть Омара соседствует с храмом Гроба Господня и находится не так далеко от Стены Плача. Священный город живет и в реальности, и в легендах. Живость и сила чувств, связанных с ним у всех его жителей, подогревают страсти, питающие и нынешние конфликты.

Уже в начале этой работы, беседуя с арабскими учеными Сирии, Иордании, Восточного Иерусалима, я понял, как по-иному выглядит для арабов эпоха Крестовых походов. XII и XIII века для них — эпоха борьбы за освобождение своей земли от иностранных завоевателей. Для мусульман эта эпоха делится не на пять периодов, а на три: падение разобщенного исламского мира во время первого вторжения крестоносцев, борьба за объединение многих народностей, царств и разных сект арабского мира для общего отпора врагам и, наконец, кульминация этой борьбы и победа при Саладине.

Символизм Третьего Крестового похода тяготеет над современной историей и политикой Ближнего Востока. 11 декабря 1917 г., когда генерал Эдмунд Алленби вошел в ворота Яффы, чтобы принять капитуляцию турок после четырехсот лет их правления, в прессе много рассуждали о последнем Крестовом походе Европы. В июле 1920 г., когда французский генерал Анри Гуро взял Дамаск, он явился на могилу Саладина и объявил: «Саладин, мы вернулись. Мой приход сюда знаменует победу Креста над Полумесяцем».

Крепость крестоносцев Бофор в Южном Ливане из-за своего стратегического положения всегда была желанной целью для завоевателей и не раз переходила из рук в руки. В 1982 г. ее осадил генерал Ариэль Шарон, подобно тому как это сделал Саладин девятьсот лет назад, а в мае 2000 г. израильтяне оставили ее, подобно тому как в 1187 г. это сделал Рейнальд Сидонский. Крепость снова досталась палестинцам. В нынешнем Израиле «шоссе № 1» проходит через Иудейские холмы, которыми в свое время воспользовался король Ричард во время своего броска на Иерусалим в 1192 г. На этой дороге проходили танковые бои во время израильской «войны за освобождение» 1948 г. Как отметил мой старый приятель Давид Пассоу, профессор истории в Университете гебраистики и ветеран сионистского движения, «разница между нами в том, что Ричарду это не удалось, а нам — удалось».

В современной арабской литературе евреев рассматривают как нынешних крестоносцев, а по сути — европейцев, которые вторглись на их арабскую родину. По словам арабских интеллектуалов, подобно тому как небольшое число крестоносцев господствовало над массой арабов с помощью системы укрепленных замков, население которых было сплочено дисциплиной, Израиль ныне контролирует арабское большинство с помощью созданной американцами военной мощи и своих окруженных колючей проволокой поселений на горной местности. Арабы верят в то, что благодаря таинственным, медленно, но неотвратимо действующим силам истории израильтяне, подобно крестоносцам, однажды будут изгнаны из Палестины. «В свое время Саладину и его предшественникам — Нур ад-Дину и Зенги, — потребовалось восемьдесят лет, чтобы изгнать крестоносцев; между тем государству Израиль нет еще и шестидесяти лет», — говорят они.

Сейчас, как и в XII в., основная проблема арабов — разобщенность и недостаток организованности. Многие мусульманские лидеры готовы были претендовать на роль нового Саладина — объединителя арабов и собирателя их земель. В 1950-х гг. к образу Саладина часто обращался Гамаль Абдель Насер, предпринявший огромные усилия по созданию Объединенной Арабской Республики и изгнанию англичан и французов из зоны Суэцкого канала. Во время войны в Заливе, хотя часть арабов поддержала коалицию НАТО, на лавры Саладина претендовал Саддам Хусейн, подчеркивавший тот факт, что Саладин и он родились в одном и том же городе в Курдистане. После провала переговоров по Ближнему Востоку в 2000 г. все арабы сектора Газа приветствовали вернувшегося домой бескомпромиссного палестинского лидера Ясира Арафата транспарантами, которые провозглашали его палестинским Саладином. «Once again… The Middle East». Наконец, в октябре 2000 г., когда посещение Храмовой горы Ариэлем Шароном вызвало волну насилия в Израиле и на Западном берегу Иордана, отряды палестинских подростков, буйствовавших в Восточном Иерусалиме, именовали себя «бригадами Саладина».

Третий Крестовый поход расценивался как священная война, достигшая особенно высокого накала. Конечно, с ним были связаны многие вещи вовсе не священные и даже оскорбляющие святость: еврейские погромы, жажда добычи, убийства людей ради выгоды, — и все это прикрываюсь именем благочестия. В первую очередь как священную войну его рассматривали крестоносцы, и ответом на это явилась исламская концепция джихада. Джихад по определению — понятие оборонительной войны, спровоцированной агрессией «неверных». В Коране (2:190) об этом сказано: «Сражайтесь во имя Аллаха с теми, кто воюет с вами, но сами не нападайте первыми, ибо Аллах не любит тех, кто первыми нарушает мир». Тому, кто храбро сражается в такой войне, обещана высокая награда на небесах.

По иронии истории, сегодня само понятие «джихад» вселяет страх в сердца многих западных лидеров и просто жителей Запада. Он ассоциируется с исламским фанатизмом и терроризмом, хотя в исламской истории нет ничего такого, что превзошло бы террор и фанатизм европейских крестоносцев XII столетия.

Весной 2000 г. о крестоносцах снова вспомнили в Европе и в мире. Накануне исторического паломничества в Святую землю папа Иоанн Павел II принес общие извинения за грехи, совершенные католической церковью за последние две тысячи лет. Это было второе заявление такого рода после принесенных в 1992 г. извинений за несправедливость по отношению к Галилею, и все это отвечало концепции «исторического очищения», выдвинутой Ватиканом. О крестоносцах особо упомянули в литании, где говорилось о жестокостях в отношении иудеев, мусульман, женщин и отдельных этнических групп.

Мусульманское население Ближнего Востока восприняло эти папские признания как праздничное событие. Крестовые походы были с религиозной точки зрения наконец осуждены наряду с холокостом. С интересом ожидали и речей папы римского в самом Израиле. Но папа ничего не сказал о насилии по отношению к мусульманам, и великий муфтий Иерусалима был разочарован. Он сказал: «В мире было много случаев массового убийства. Почему же холокост важнее, чем остальные? Когда дело доходит до нас, то никого не интересует ни истребление мусульман крестоносцами, ни истребление палестинцев израильтянами. И мы сами не напоминаем миру постоянно об этих убийствах, чтобы показать, что все люди у нас в долгу».

Через несколько дней после визита папы я сам снова приехал в Иерусалим. Это было время Пасхальной недели, великого праздника христиан. Дня священных молитв у мусульман, праздника Исхода у иудеев. В храм Гроба Господня я пришел не как паломник, а как писатель. Мне хотелось снова взглянуть на меч Готфрида Бульонского, который хранится в этой святыне христиан, не являясь ни предметом гордости, ни предметом стыда.

В 1867 г. эти края посетил Марк Твен, также интересовавшийся упомянутой сомнительной реликвией. Он описал это путешествие в духе средневековой «романтики», сообщив, будто рассек мечом Готфрида одного мусульманина надвое, словно пирог: и «почувствовал, что в меня вселились духи жестоких воинов, и я готов был уничтожить всех неверных в Иерусалиме. Я вытер древний меч и вернул его священнику, не желая, чтобы свежая кровь пятнала этот клинок, покрытый сакральными следами крови, обагрившей его семьсот лет назад».

В исповедальне сидел седой монах-францисканец, ожидавший желающих исповедаться, который выглядел одиноким и как будто никому здесь не нужным. Разговорившись с ним, я узнал, что он — брат Мэтью из Питтсбурга и рад случаю с кем-то побеседовать. Монах охотно согласился показать мне меч. Я спросил, каким образом лучше постигнуть мистическую суть Иерусалима во время Пасхальной недели, какие имеет смысл посетить службы и шествия и в каком храме лучше всего встретить Воскресение.

Он снисходительно поглядел на меня и сказал:

— Молодой человек, мы не в Париже. У нас тут нет великих соборов. В Иерусалиме всего важнее то, что в вашем сердце.

Затем он достал сундук, в котором хранились всевозможные реликвии, чтобы показать мне древний меч.

Джеймс Рестон Мл., декабрь 2000 г.

Основные действующие лица

Королевство Иерусалимское

Ги Лузиньян, король

Сивилла, королева

Конрад Монферратский, владетель Тира

Раймонд III Триполитанский, владетель Тивериады

Режинальд Шатийон, владетель Керака

Жерар де Ридфор, великий магистр рыцарей Храма

Рожер де Мулен, великий магистр госпитальеров

Балиан Ибелинский, барон Старой гвардии

Ираклий, патриарх Иерусалимский

Готфрид Бульонский, герой Первого Крестового похода

Мусульмане Египта и Сирии

Саладин, султан Египта, Сирии, Аравии и Междуречья

Мелик-аль-Адель, его брат

Мелик-аль-Азиз, второй сын Саладина, султан Египта

Мелик-эз-Заэр, третий сын Саладина, владетель Алеппо

Нур ад-Дин, предшественник Саладина, султан Сирии

Рашид ад-Дин Синан, главарь ассасинов

Маштуб, великий эмир

Каракуш, правитель Акры во время осады

Крестоносцы из Европы

Ричард I Плантагенет, король Англии, герцог Аквитании

Филипп II Август Капет, король Франции

Элеонора Аквитанская, мать Ричарда, бывшая королева Англии и Франции

Людовик VI Французский, отец Филиппа, первый муж Элеоноры

Генрих, граф Шампанский, племянник Ричарда

Фридрих Барбаросса, император Священной Римской империи

Леопольд, герцог Австрийский

Другие

Генрих II, отец Ричарда, предыдущий король Англии

Иоанн (Джон), брат и преемник Ричарда

Беренгария, королева, жена Ричарда

Алиса, сестра Филиппа, любовница Генриха, невеста Ричарда, пленница Элеоноры

Иоанна, сестра Ричарда, королева Сицилии

Танкред, король Сицилии

Исаак Комнин, «император» Кипра

Генрих VI, император, преемник Фридриха Барбароссы

Целестин III, папа римский

Часть I

НАСТУПЛЕНИЕ

О, налей твоего вина в мой кубок.

Страсть овладела мною, и нынешний лень для меня — день счастья.

Ты прекраснее полной луны и грациознее ивы.

Исходящий от тебя аромат подобен благоуханию цветущего сада весной.

Во имя любви к Творцу ты, кого я люблю, налей же вина в мой кубок, во имя любви к Аллаху.

О ты, чьи слова несут мне исцеление, твоя речь подобна бальзаму.

Ты прекраснее роз и лилий, прекраснее всех цветов!

Песня защитников ислама

Глава 1

РОЖДЕНИЕ СУЛТАНА

В начале XII века в городе Товин, что в Армении, почти на границе с Грузией, жила-была семья знатных курдов. Хозяина дома звали Наджм ад-Дин, что значит «Пресветлый князь и Звезда веры». Был у него закадычный приятель, некто Бихруз, человек большого ума и обаяния, которые превосходила только его склонность к авантюрам. К несчастью, однажды его застали при подозрительных обстоятельствах с женой местного эмира, который немедленно велел схватить Бихруза, оскопить и выслать из своих владений.

После этого унижения Наджм ад-Дин решил сопровождать обесчещенного друга в Багдад, столицу халифата Аббасидов, где в то время правил мусульманским миром халиф Аль-Муктафи ли-Амриллах, что означает «Выполняющий веления Аллаха». В Багдаде на двух даровитых друзей обратил внимание сам султан Ирака. Поскольку евнухов любили нанимать в учителя и администраторы, Бихруз стал учителем сыновей султана и его партнером по играм в шахматы и шашки. Власть и авторитет этого человека быстро росли, и вскоре он стал начальником важного строительства в Ираке. Получив власть, Бихруз не забыл и своего друга Наджм ад-Дина. Султан одарил Бихруза за службу многими наградами и, в частности, пожаловал ему замок Такрит на реке Тигр, который тот, в свою очередь, предоставил другу.

В этом замке Наджм ад-Дин поселился вместе с младшим и более честолюбивым братом Ширкухом, и этим приезжим курдам, похоже, предстояли великие дела, ибо арабский мир достиг критической точки в своей истории. Сорок лет назад европейцы вторглись в Палестину, захватили Иерусалим (франки именовали все это Крестовым походом) и создали могущественное Иерусалимское королевство, простиравшееся от Антиохии до Элата на Красном море. Для его защиты пришельцы настроили там огромных крепостей, в результате чего исламский мир оказался раздробленным и частично порабощенным.

В 532 г. по исламскому календарю (или в 1137 г. по христианскому летосчислению) у Наджм ад-Дина родился сын Юсуф. У мусульман это имя считается двусмысленным, поскольку оно связано с пророком Иосифом, в жизни которого удивительным образом уживались высокое и низкое, ложь и подлинное благочестие. Да и обстоятельства рождения Юсуфа, казалось, не предвещали ничего доброго. В ту самую ночь, когда он появился на свет, его дядя Ширкух повздорил с начальником стражи замка из-за того, что тот оскорбил одну женщину, которая со слезами на глазах пожаловалась на него Ширкуху. В ярости тот выхватил у начальника стражи алебарду и зарубил его же оружием. Узнав об этом, Бихруз, могущественный покровитель братьев, с позором изгнал их из замка. В свое время все эти ужасные обстоятельства, сопровождавшие рождение мальчика, сочли дурным знаком, но впоследствии об этом стали говорить: «Худо может обернуться добром, когда этого никто не ожидает». Так и вышло с Юсуфом. Из Такрита братья отправились в Мосул, на север Месопотамии.

Между тем в Мосуле пришел к власти сильный мусульманский правитель Зенги, полный решимости перед лицом европейской оккупации Палестины объединить разрозненные арабские земли. Тогда Месопотамия выясняла отношения с Сирией, Антиохия враждовала с Алеппо, а Иерусалим — с Дамаском, где, в свою очередь, противостояли друг другу две ветви ислама — сунниты и шииты. Зенги, стремившийся объединить разрозненные исламские силы, взял на свою службу братьев-курдов. Наджм ад-Дин стал командиром крепости Баальбек в долине Бекаа, а Ширкух занял высокий пост военачальника армии визиря.

В ноябре 1144 г. войска Зенги взяли Эдессу. Таким образом, крестоносцы потеряли первую из своих провинций. Это вызвало шок в Европе. Началась кампания за организацию Второго Крестового похода, во многом благодаря красноречию монаха Бернара Клервоского. Одними из первых на эти призывы откликнулись король Людовик VII Французский и его королева Элеонора Аквитанская. В 1146 г. новые отряды крестоносцев прибыли в Святую землю. В то время Зенги скончался, но ему на смену пришел еще более могущественный вождь мусульман, Нур ад-Дин. Через два года войска крестоносцев были разгромлены под стенами Дамаска. Второй Крестовый поход полностью провалился, а мусульман эта победа вдохновила на новые усилия по освобождению Палестины.

Мальчик Юсуф жил и воспитывался в Баальбеке, а затем в Дамаске. Он не блистал физической крепостью, но во дворцах столицы оценили его ум, достоинство, великодушие, благочестие и скромность. Как и многие его сверстники, в юности он любил вино и женщин, но постепенно, осознав, в какое тяжелое и сложное время ему выпало жить, Юсуф оставил былую приверженность к этим соблазнам. Потом стали говорить, что благодаря воспитанию, полученному от государя Нур ад-Дина, Юсуф, позднее известный под именем Салах ад-Дина (Саладина), научился всегда идти по пути праведности и быть храбрым и ревностным воителем против неверных.

При дамасском дворе царила приверженность делу Аллаха, и молодой человек принял близко к сердцу изречение из Корана: «Тех, кто верно служит нашему делу, мы будем твердо вести по нашему пути, ибо Аллах всегда пребудет с теми, кто поступает праведно».

В 1163 г. для Нур ад-Дина стало очевидным, что следующим шагом должно стать объединение арабского мира против европейских оккупантов. В египетском халифате Фатимидов (которые были не суннитами, а шиитами) началась смута, и у правителя Сирии появился шанс выполнить свое намерение. Он приказал Ширкуху предпринять несколько военных экспедиций на юг, а его племяннику Саладину, которому тогда исполнилось 26 лет, — сопровождать дядю. Саладин неохотно согласился.

Когда дядя и племянник отправились на юг, сам Нур ад-Дин осадил самую мощную крепость крестоносцев, замок Крак-де-Шевалье в Центральной Сирии. Но эта твердыня оказалась не по зубам для мусульманского войска, и оно отступило. Еще не время для большой войны с королевством крестоносцев.

В следующем году Ширкух взял Каир, причем Саладин командовал авангардом его войска. Но через несколько недель им пришлось отступить, поскольку на помощь египетскому халифату пришло войско крестоносцев. Через три года новый поход на Египет также закончился провалом, и снова из-за помощи крестоносцев египтянам. Европейцы ни за что не желали дать объединиться Египту и Сирии. В королевстве крестоносцев этому придавали такое значение, что любой барон, отказывавшийся участвовать в этих походах, наказывался штрафом в 10 процентов от всех своих доходов. Еще два похода закончились неудачей, и лишь 8 января 1169 г., с пятой попытки, Ширкух с триумфом вошел в Каир. Он провозгласил себя новым султаном Египта, но через два месяца внезапно скончался — как подозревали, от яда.

Поразмыслив, Нур ад-Дин решил сделать Саладина преемником дяди. Молодой человек был избран не за силу, а из-за кажущейся слабости и неопытности. Нур ад-Дину не нужен был могущественный соперник в Каире, и он был уверен, что сможет управлять уступчивым и любезным правителем. В этом отношении он ошибся.

Сначала Саладин был послушным вассалом. Он выполнял беспощадные приказы Нур ад-Дина об искоренении в Египте шиизма и насаждении там суннизма. Он также испросил у господина разрешения для своего отца поселиться в Каире. «Мое счастье станет тогда полным, — писал Саладин своему повелителю, — а мою судьбу можно будет сравнить с судьбой Иосифа Праведного». Нур ад-Дин дал разрешение. Когда Наджм ад-Дин весной 1170 г. прибыл в Каир, сын не только встретил его с почестями, но и предложил передать ему власть над Египтом. Но отец отвечал: «О мой сын, Аллах не избрал бы тебя для этой власти, если бы ты не был подходящим человеком. Нельзя мешать тому, к кому милостива судьба». Через два года, когда Наджм ад-Дин проезжал около Триумфальных ворот, конь сбросил его, и он скончался.

В 1169–1174 гг., когда были отбиты несколько атак крестоносцев, пытавшихся вырвать Египет из-под власти Дамаска, отношения между Нур ад-Дином и Саладином стали обостряться, поскольку последний исподволь противодействовал выполнению некоторых указаний первого. Наконец в начале 1174 г. Нур ад-Дин, не желая больше терпеть подобную наглость, собрал войско для вторжения в Египет. Но 15 мая, в разгар военных приготовлений, он скончался, и власть перешла к его одиннадцатилетнему сыну.

Через год Саладин собрал в Египте войско и ввел его в Сирию, заняв эту страну. Его провозгласили султаном Сирии и Египта, и теперь владения крестоносцев оказались сжатыми с двух сторон землями его обширной империи, словно попав в клещи. Первый Крестовый поход завершился победой лишь потому, что мусульмане были разделены на враждующие халифаты, Египетский и Багдадский, не говоря о мелких доменах, а также на враждующие секты суннитов и шиитов. Однако со временем, постепенно, но неуклонно, словно подчиняясь велениям судьбы, арабский мир объединился перед лицом европейской оккупации. Отвоевание Эдессы было первым важным шагом на этом пути, а провал Второго Крестового похода вселил в сердца арабов веру, что европейцы могут быть изгнаны с их земли. Объединение арабского мира шло под предводительством трех сильных лидеров, последовательно сменивших друг друга. Умный и энергичный Зенги вернул Эдессу, могущественный Нур ад-Дин объединил мусульман Сирии и Двуречья под знаменем суннизма и подчинил Египет, а Саладину было суждено довершить это дело.

В 1175 г., в возрасте 38 лет, Саладин объединил под своей властью Каир и Дамаск, положив конец вековым раздорам. С халифатом Фатимидов было покончено, и суннизм распространился теперь по всему Египту. Весной того же года Саладин был провозглашен государем Сирии, а багдадский халиф, номинальный вождь Ближнего Востока, признал его императором Сирии и Египта. «Когда Аллах даровал мне Египет, я уверовал, что Он предназначил для меня и Палестину», — объявил Саладин.

Мечта об объединении против крестоносцев наконец сбылась. Но что было мечтой для арабов, то было кошмаром для самих завоевателей. Иерусалимское королевство в течение 90 лет умело дестабилизировало обстановку в арабских странах, заключая союзы с одними и воюя с другими. Теперь же выживание этого королевства зависело только от его военного искусства и внутренней дисциплины.

Прежде чем начать войну с европейцами, новый султан должен был довершить объединение, покончив с последним самостоятельным уделом. В 1183 г., во время мусульманского месяца сафар (июнь у христиан), после кончины малолетнего эмира, Саладин взял Алеппо. Эта новая победа имела не только чисто военное, но и символическое значение. Алеппо именовали также «Серой крепостью», и в народе появилась то ли поговорка, то ли предсказание: «Если в месяце сафар взяли Серую крепость, жди взятия Иерусалима в месяце раджаб».

В 1186 г. султан захватил Мосул в Верхнем Двуречье. Он был готов нанести удар. Месяц раджаб был еще впереди.

Глава 2

«ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ»

Католическое Иерусалимское королевство появилось за 89 лет до этих событий в результате Первого Крестового похода. В 1098 г. Готфрид Бульонский штурмом взял Священный город и вырезал тысячи его защитников-мусульман. Кровь струилась по каменным улицам Иерусалима, по которым парадом прошли победоносные крестоносцы, прежде чем пасть на колени в храме Гроба Господня и вознести благодарственную молитву.

Лет через тридцать небольшое королевство достигло зенита своего могущества. Христианские рыцари расширяли его границы с удивительной легкостью, словно мусульманский мир превратился в податливый воск. Сотни аравийских племен и народностей жили тогда в небольших эмиратах и княжествах и, считая себя союзниками багдадского или каирского халифов, вступали между собой в междоусобные войны, тем более что они нередко принадлежали к разным ветвям ислама — суннизму и шиизму.

К 1131 г. королевство крестоносцев уже объединяло под своей властью большую часть Палестины и побережья Сирии. Европейские завоеватели, которых на Востоке тогда обычно именовали франками, сосредоточились в крупных городах побережья — Латакии, Тортосе, Триполи, Бейруте, Тире, Акре, Хайфе, Кесарии, Яффе, Аскалоне, а также во внутренних городах — Эдессе, Антиохии, Тивериаде и, конечно, в самом Иерусалиме. В сельских районах в основном обитало коренное население, пятикратно превосходившее числом захватчиков. Это были миролюбивые земледельцы, которые не возражали против того, чтобы отдавать половину урожая своим чужеземным властителям, за что им было разрешено самим управлять своими внутренними делами.

Население королевства тогда составляло всего около 250 000 человек, причем десятая часть их проживала в двух главных городах. Иерусалиме и Акре (хотя после резни в Иерусалиме населенными оставались всего несколько улиц, и, по мере демобилизации войск крестоносцев, новые властители вынуждены были привлекать туда жителей из других районов). Северная часть страны была поделена между формально независимыми уделами — княжеством Антиохийским и графствами Эдессой и Триполи. Их владетели были вассалами короля Иерусалимского и, за малым исключением, не очень-то значительными людьми в Европе — младшими сыновьями, которые не имели реального будущего на континенте, а потому явились на Восток в поисках богатства, власти и приключений.

Чтобы обезопасить себя от мусульман, чьи людские ресурсы казались неистощимыми, крестоносцы построили целую систему мощных укреплений. Они были возведены вдоль побережья таким образом, чтобы каждая крепость находилась в поле зрения следующей и из нее можно было подать сигнал, зажигая огни. Например, могучие крепости Керак и Трансиордан могли ночью передать с помощью сигнальных огней весть в Иерусалим за 70 миль. Эти укрепления были сооружены на высотах, господствовавших над местностью, на равном расстоянии друг от друга.

Костяк армии крестоносцев составляли рыцари-монахи — храмовники и госпитальеры. Эти фанатики в прошлом были знатными людьми, оставившими на родине свои замки, драгоценности и своих дам, чтобы принять торжественный обет воевать за Святую землю. Для того чтобы эти монахи могли взяться за оружие, потребовалась глубокая эволюция церковного понятия священной войны. В IV столетии святой Мартин так выразил первоначальную ортодоксальную идею: «Я — воин Христа. Я не должен сражаться». Проливать кровь в сражении считалось грехом для Божьего человека, и церковь строго запрещала священникам не только воевать, но даже носить оружие.

Через несколько десятилетий святой Августин оспорил слова святого Мартина. Он считал, что в определенных случаях война является нравственной и справедливой. Таковой считается оборонительная война, когда христиане с оружием в руках защищают свои земли от врагов Христа. Этой идее, казалось, вполне отвечало и представление о необходимости защищать Святую землю. Кроме того, писал Августин, война может стать священной, когда сам Бог велел солдатам воевать, и они служат Богу. Для христиан ведение войны должно было теперь означать борьбу за чистоту и распространение веры. В IX в. Карл Великий воплощал эти идеи в жизнь, решив покорить мусульманскую Испанию и воссоздать в Европе обширную Священную Римскую империю.

Новые воители искали руководства к действию в Библии и в литаниях. Во Втором Послании к Тимофею (2:3–4) они находили свидетельство: «Итак, переноси страдания, как добрый воин Иисуса Христа. Никакой воин не связывает себя делами житейскими, чтобы угодить военачальнику». Святой Михаил пришел на смену святому Мартину, поскольку в Книге Откровения он убивает сатанинского змея. Убивал змея и настоящий воин святой Георгий, покровитель Англии.

Литургия в честь святого Михаила стала мессой войны, и ее с особой торжественностью служили перед великими битвами Средних веков. К XI в. было позабыто даже запрещение священникам носить оружие. Теперь церкви нужны были рыцарственные и нравственные меченосцы. Пропагандисты нового духа воинственности этого прямо не формулировали, но они приспосабливали к христианской военной идеологии понятия исландских саг: Вальгалла стала раем, Один — Христом, а христианских воинов уподобляли Нибелунгам, викингам или бойцам короля Свена Вилобородого.

При таком переходе от христианского смирения к христианской воинственности обычные солдаты нередко чувствовали нравственную раздвоенность. В биографии одного из участников Первого Крестового похода говорится: «Часто его снедала тревога, потому что ведение войны в качестве рыцаря-крестоносца, казалось ему, противоречит заповеди Божьей: „подставь другую щеку“, это противоречие лишало его мужества. Но когда папа Урбан даровал прошение грехов всем христианам, воюющим против мусульман, его мужество словно пробудилось ото сна».

Еще до завоевания Святой земли в Первом Крестовом походе 1099 г. в Иерусалиме был создан орден госпитальеров, чтобы заботиться о больных и бедных. Папской буллой в 1113 г. он был поставлен в прямое подчинение понтифику, минуя контроль со стороны местных властей. В 1136 г. папа официально разрешил госпитальерам вести военные операции, и те приняли активное участие во Втором Крестовом походе 1147 г.

В тот же период, в 1119 г., был основан и орден рыцарей Храма. В 1128 г. папский указ обязал его защищать паломников во время их опасных странствий на Востоке. Вдохновителем тамплиеров был Бернар Клервоский, провозгласивший, что «убивать во имя Христово — значит истреблять зло, а не людей», а также что «убить язычника — значит заслужить славу».

Новое рыцарство было проникнуто духом благочестия. Воины-монахи, как и все прочие, принимали обеты бедности, целомудрия и послушания. Надевая доспехи, они клялись в боях с неверными наступать первыми и отступать последними. В 1128 г. храмовники получили белые одеяния — символ чистоты, которые во время Второго Крестового похода были украшены красным крестом. У них были черно-белые боевые знамена, символизировавшие их доброту к друзьям и беспощадность к врагам.

В целом и орден госпитальеров, и орден храмовников отвечали представлениям о ведении справедливой, священной войны. Их вожди, великие магистры, подчинялись непосредственно самому папе римскому. Им, согласно их уставам, чужды были притязания участников междоусобных войн и аморальное насилие светских воинов. Могущество обоих орденов стремительно возрастаю. Теперь эти воинственные монахи смотрели со своих бастионов на восток, где за горами и пустынями лежали земли мусульман. Благочестивые рыцари опирались на помощь полков лучников, дворянской конницы и отрядов из местных наемников, крещеных мусульман, именуемых туркополами. Армия крестоносцев, в первую очередь благодаря своей пассионарной и хорошо вооруженной рыцарской элите с ее искусной боевой тактикой, показала себя непобедимой в больших сражениях. Но большие сражения стали редкостью, в последние годы их избегали и сами крестоносцы. Во время тактических отступлений они полагались прежде всего на свои сильные крепости.

По мере того как вступали в свои права новые поколения, европейские обычаи пришельцев постепенно размывались, уступая место восточным привычкам и вкусам. Короткие зимы с непогодой и бурями, как и длинное жаркое лето, заставили внести изменения и в питание, и в одежду, и в образ жизни вообще. Франки постепенно приучились носить восточные тюрбаны, бурнусы и легкие туфли с загнутыми носами. Дерева для производства мебели здесь не хватало, и они стали сидеть, скрестив ноги, на коврах и подушках и украшать свои каменные особняки шелком и дамастной тканью. Их дамы стали пользоваться восточной косметикой и благовониями; мужья приучили их носить вуаль и сопровождали их на базарах. Европейцы полюбили мыться в кадках и стали с удовольствием пользоваться мылом, выращивали в садах экзотические цветы, научились говорить по-арабски, стали приправлять вареный рис специями, пить чай с сахаром и лимоном и завершать обед арбузами и финиками, полюбили арабскую музыку и пляски местных танцовщиц. Сама жизнь стала, казалось, похожей на экзотический сад, и они находили в этом радость. Как сказал один из жителей Акры: «Господу угодно было, чтобы в пустыне, где прежде селились змеи и драконы, возрос зеленый тростник».

Постепенно выходцы из Европы стали жениться на сирийках, армянках и гречанках. Так возник новый слой «европейских сирийцев», именуемых пуленами («отпрысками»). Европейцы второго и третьего поколений уже стали считать себя скорее палестинцами или галилеянами, чем французами или итальянцами. Но, несмотря на усвоение местных нарядов или привычек, европейцы всегда чувствовали себя здесь чужаками. Они приспособлялись к местной жизни, но не принимали ее. Они были не поселенцами, а оккупантами.

В XII веке гости из Европы поражались испорченности, чванливости и вместе с тем изнеженности своих бывших собратьев. Епископ Акрский так писал о своей дурной пастве и о ее городе: «Среди пуленов едва ли один на тысячу серьезно относится к браку. Они не считают прелюбодеяние серьезным грехом. С детства они избалованы и привычны к плотским утехам, но склонны чураться слова Божьего. Почти ежедневно здесь кого-то убивают. По ночам мужья душат своих жен, если ненавидят их, а жены убивают своих мужей древним, как мир, способом, с помощью ядовитого зелья, чтобы выйти замуж за других мужчин. Город полон публичных домов, и так как их хозяева хорошо платят за аренду, то не только миряне, но и духовные лица — даже монахи! — сдают им свои жилища».

Хотя потомки первых крестоносцев успели растерять свое былое воспитание и моральные ценности, они все равно чувствовали себя чужаками во враждебной стране. Все эти 90 лет, включая период Второго Крестового похода, они жили в состоянии непрерывного, скрытого или явного, конфликта с арабами и презирали метисов — «европейских сирийцев». Вот как писал о них тот же прелат: «По большей части они недостойны доверия. Это двурушники, хитрюги, не лучше греков, лжецы и переметные сумы, изменники, легко доступные подкупу, для которых украсть и обмануть ничего не стоит. За небольшую плату они становятся шпионами и выдают секреты христиан арабам, среди которых выросли, на языке которых охотнее всего говорят и криводушию которых подражают».

К иудеям относились также с презрением и неприязнью из-за «их вечного позора». «Господь, — писал тот же епископ, — сохранил им жизнь на время, словно дикому псу из леса, чтобы убить его зимой, или подобно больному винограднику, дающему лишь горькие плоды. Они напоминают нам о смерти Спасителя».

К 1187 г. культурные арабы с не меньшей неприязнью относились к европейским захватчикам. Они не внесли никакого вклада в культуру Востока, не принесли туда ни образования, ни искусства, но только горе и кровь. Один из владетелей Северной Сирии писал о них: «Франки (да лишит их Аллах силы!) не имеют ни одного хорошего свойства, присущего людям, не считая храбрости». Однако он делал различия между первыми крестоносцами и выскочками вроде Режинальда Шатийона, зловещего владетеля Керака: «Те из франков, которые пришли и поселились среди нас прежде, были гораздо выше других, которые присоединились к ним позднее. Новые пришельцы всегда бесчеловечнее, чем прежние поселенцы».

К числу пришельцев принадлежал и сам король Иерусалима, Ги Лузиньян. Он происходил из не очень знатного аквитанского рода и прибыл на Восток всего несколько лет назад при щекотливых обстоятельствах. Его выслали из родного Пуату после того, как он убил графа Солсбери, который, будучи человеком благочестивым, возвращался из паломничества в Сантьяго-де-Компостела. По иронии судьбы, указ об изгнании Ги подписал принц Аквитанский Ричард, в будущем прославившийся как король англичан Ричард I Львиное Сердце. Чтобы обратить свой позор в добродетель, Ги принял монашество и отправился в Святую землю. Как и Шатийон, он достиг своего положения в Палестине отчасти с помощью наглости, отчасти с помощью умелого подкупа. Он был скорее любовником, нежели воином.

Напористый, амбициозный, дьявольски обаятельный, Ги очаровал Сивиллу, недавно овдовевшую сестру короля Иерусалимского. Вопреки желаниям своей семьи и рекомендациям церковного совета она настояла на неравном браке с этим аквитанцем. Кое-как, наспех был совершен обряд венчания, да еще на Светлой неделе, когда заключение браков обычно не разрешается, и хитрый преступник в одночасье стал близким родственником короля. По словам Вильгельма Тирского, великого летописца Иерусалимского королевства, его род был «достаточно знатным, чтобы хотя бы иметь дело с королевской семьей», но эти обстоятельства не радовали никого, кроме Сивиллы. Ги Лузиньян, принадлежавший к роду, основательницей которого считалась легендарная женщина-змея Мелюзина, изгнанный из Пуату пройдоха, женившись, стал государем Яффы и Аскалона.

Со дня этой свадьбы в 1180 г. Ги исключительно везло. Королем Иерусалима в то время был Балдуин IV, мудрый правитель, который имел несчастье заразиться проказой, изуродовавшей и ослепившей его, от этой болезни он и скончался, не оставив наследника. Когда объявился Ги, король был уже очень плох. Наследником его был объявлен племянник Балдуина, болезненный маленький ребенок. Из-за тяжелой болезни короля и малолетства принца Ги в 1184 г. был назначен регентом и проник во все детали государственного управления. Его статус повысился и укрепился, но знать терпеть не могла этого выскочку, и это обстоятельство нарушило нормальную жизнь армии. После того как Ги проявил малодушие в битве с мусульманами, его лишили регентства, но это никак не сказалось на его правах на престол, хотя Сивиллу призывали развестись и выйти замуж за более достойного человека. Главным соперником Ги в то время был граф Раймунд, правитель Триполи.

В 1185 г. Балдуин скончался, а его маленький племянник пережил дядю лишь на год. Хотя знать ненавидела Ги, а Раймунд имел больше шансов на престол, Лузиньян упорно шел к своей цели путем интриг и маневров. Снова состоялась поспешная церковная церемония: в храме Гроба Господня, великой святыне христиан, патриарх Иерусалимский короновал Сивиллу, ставшую королевой. Затем он сказал ей, словно не знал, что она ответит: «Госпожа, настал час вашей славы. Было бы хорошо, если бы рядом с вами стоял тот, кто поможет вам править страной, кто бы это ни был».

Так патриарх освободил себя от ответственности за ее собственный выбор. Конечно, она возложила корону на голову своего возлюбленного Ги. Затем состоялся праздник с хорошо отобранным составом гостей. В такой спешке и суете Ги и сделался королем в сентябре 1186 г.

«Он не продержится и года», — проворчал один из важных баронов. Но земляки нового короля ликовали, видя в этом победу уроженцев Пуату над палестинскими рыцарями-«пуленами». Они, дразня своих противников, сочинили куплет: «Назло пуленам заживем с королем из Пуату».

Эта ехидная и наглая насмешка породила ответную вражду, которая существовала весьма долго. Новый король Иерусалимский так и не завоевал уважение своей знати.

Глава 3

КРЕМЕНЬ ВЫСЕКАЕТ ИСКРЫ

1. Твердыня

На том месте, где стояла крепость Керак, в библейские времена была столица моавитян. Недалеко отсюда некогда находился город Равва. По преданию, в этих местах царь Давид некогда злокозненно овладел прекрасной женой своего верного слуги Урии, которая забеременела от него, а сам несчастный Урия был послан на смерть.

Люди, контролировавшие Керак, контролировали тем самым и торговлю, и паломничество, и даже войска, проходившие через эту узкую долину. Это была не просто крепость, а, пожалуй, целый укрепленный город с гарнизоном в тысячу двести человек, с нижним и верхним дворами, с тринадцатью резервуарами для питьевой воды, со множеством галерей, казарм, складов, конюшен, системой подземных туннелей, системой сточных труб, кухней и винодельней. За массивными стенами этой крепости хранились запасы провизии, достаточные, чтобы выдержать годовую осаду. Ее начали возводить полвека назад на старых римских фундаментах, но быстро достроили за шесть лет благодаря местной рабочей силе и рабам. Крепость была построена в византийском стиле. Керак был одним из лучших образцов военного зодчества XII в. Его положение у входа в теснину, именуемую Вади-аль-Керак, идущую с западной стороны вниз, к Мертвому морю, обеспечивало контроль над всеми транспортными потоками, идущими со стороны Мертвого моря. Крепость эта господствовала над царским путем, проходившим по ущелью.

Помимо выгодного стратегического положения, замок был с трех сторон защищен эскарпами, кроме восточной стороны, где его защищали высокие стены и ров, на который опускали подъемный мост — единственный вход в эту твердыню. Его еще именовали «Вороньим замком» — может быть, потому, что он зловеще «нависал» над дорогой. Эта крепость считалась почти неприступной.

Саладин уже дважды убеждался в этом. В 1173 г. он собрал все свои войска и осадил Керак только для того, чтобы через несколько дней снять осаду. Следующую попытку он предпринял в 1184 г. «Эта крепость, — писал придворный историк Саладина Беха аль-Дин, — причиняла огромную досаду мусульманам. Она господствовала над единственным путем в Египет, так что караваны не могли совершать путешествие без сильного военного конвоя. Султан решил покончить с таким положением и открыть дорогу на Египет».

И снова нападение провалилось. Единственным результатом его было укрепление репутации Саладина, который велел прекратить бомбардировку, когда внутри замка заметили свадебную процессию. Обескураженный Саладин ни с чем удалился в Дамаск, сжег по пути город Наблус и с тех пор не возвращался в Палестину. Он хорошо понимал, что Керак подобен занозе в теле созидаемой им империи, объединившей Сирию и Египет. Если не покорить эту крепость, то будет очень трудно координировать усилия обеих частей империи, если начнется война, имеющая целью взять в «клещи» королевство крестоносцев и изгнать неверных из Палестины.

Поэтому владетель Керака был, бесспорно, самым важным из феодалов Иерусалимского королевства.

В 1187 г. таким правителем стал Режинальд Шатийон. Это имя было самым ненавистным для мусульман. Подобно многим европейским младшим сыновьям и безземельным лордам, авантюристам и охотникам за удачей, он явился на Восток во время Второго Крестового похода 1147 г. скорее за добычей и властью, а не ради религиозного реванша. Этот мелкий французский дворянин с огромными амбициями начал там свою карьеру с того, что обольстил овдовевшую княгиню Антиохийскую. Столь неравный брак леди королевской крови (пусть она и проявила легкомыслие) вызывал недовольство в Антиохии, и патриарх Антиохийский, как и король Иерусалимский, противились этому.

Шатийон, овладевший теперь богатейшим городом Востока, пресек всякое противодействие. Когда патриарх отказался выделить средства для карательной экспедиции Шатийона на византийский остров Кипр, он был пленен и доставлен в цитадель. Там его раздели, намазали все тело медом и связанным оставили на палящем солнце, чтобы запах меда привлекал мух. После этого патриарх был сломлен и согласился раскошелиться. Этот зверский поступок так ужаснул короля Иерусалимского, что он прислал посольство к Шатийону ради примирения. Во время рейда на Кипр Режинальд укрепил свою репутацию. Его солдаты насиловали женщин, калечили тех, кто выказывал недовольство, и мародерствовали на острове. Кончилось тем, что этот варвар попал в ловушку, устроенную мусульманами, был взят в плен и заточен в Алеппо.

Четырнадцать лет он провел в тамошней темнице, после чего его выкупили за огромную сумму — 120 000 золотых динаров. После освобождения Шатийон проникся еще большей ненавистью к мусульманам, а кроме того, стал гораздо более, чем раньше, корыстным и кровожадным. За эти годы его супруга скончалась, и Режинальд нашел свой новый шанс в другой вдове, сеньоре Эши из Трансиордана. Вместе с ее рукой и сердцем он получил стратегические крепости Керак и Монреаль и контроль над всей южной частью Иерусалимского королевства. Черный рыцарь стремился создать независимое княжество в пустыне Гилеад. Его правление в Кераке приобрело позорную известность из-за его жестокости и разврата. Рассказывали, будто Шатийон вставляет головы своих жертв в деревянные ящики, чтобы они пребывали в сознании после того, как их сбросят со стен замка, и они ударятся о камни внизу. На его печати был изображен грифон, чудовище с головой стервятника и туловищем льва, и имелась надпись, перечисляющая государственные добродетели.

Слабые короли Иерусалима чувствовали себя неуютно на этом горячем ветру из пустыни. Шатийон же активно участвовал в борьбе за власть в Иерусалиме. Он взял себе в союзники рыцарей-храмовников и помогал своим собратьям в боях с мусульманами, когда это было ему так или иначе выгодно. Например, в 1177 г., во время тяжелого поражения войск Саладина в болотах у Мон-Жизор, Шатийон сумел очень выгодно оттенить свою роль в битве. Но его дикие акции уже тогда обратили на себя внимание султана и вызвали его гнев.

Новая, особенно значительная вспышка активности Шатийона наступила зимой 1182–1183 гг. Ему взбрело в голову напасть на вражеские святыни — города Мекку и Медину, представлявшие собой сердце исламского мира. Шатийон собирался осквернить их, а затем уничтожить. Он похвалялся, что вытащит из могилы самого Мухаммеда, «этого проклятого погонщика верблюдов», и сотрет с лица Земли Каабу, священный камень мусульман.

Режинальд построил в Кераке флотилию военных кораблей, испытал их на Мертвом море, снова разобрал. Затем корабли перевезли за 130 миль в Элат, где крестоносцы собрали их снова в своей крепости на острове Де-Грайе в северной части Красного моря, после чего эту флотилию спустили на воду. По дороге эти пираты грабили деревни на аравийском и египетском побережьях Красного моря, наводя ужас на мусульманское население, и только в нескольких милях от Медины их перехватил брат Саладина со своими бедуинами. Сам Шатийон спасся бегством, а его сообщников отвезли в Каир и обезглавили.

За это подлое и трусливое нападение Саладин поклялся захватить Шатийона и лично обезглавить его. К тому же багдадский халиф высказывал недовольство султаном за то, что тот не смог защитить дорогу для паломников в Мекку, и Саладину это было очень неприятно. Он отвечал халифу, защищая себя и пытаясь переключить внимание на раздоры в самой Месопотамии: «Мы изумлены тем, что, пока мы в одиночестве защищаем гробницу Пророка (будь благословенно Его имя!), эмир Мосула оспаривает наши права и пытается неправдой захватить нашу землю».

Но через два года рейд против Керака снова закончился неудачей. Саладин вернулся в Дамаск и договорился о перемирии с крестоносцами. «Если враг склоняется к миру, прими мир и уповай на Аллаха», — сказано в Коране. Султан ждал нового удобного случая, новой провокации врага.

Долго ждать не пришлось.

2. Караван

Зимой 1187 г. (или 583 г. по мусульманскому летосчислению), после третьего удара в барабан эмира, большой караван тяжело нагруженных верблюдов отправился в обычный путь из Каира в Дамаск по Трансиорданскому пути. Он вез ценнейшие товары — шелка великолепной работы, искусно изготовленные ювелирные украшения, прекрасные керамические сосуды, пряности и груды золота и серебра. Поскольку за несколько лет до того между Саладином и королем Иерусалимским было заключено перемирие, считалось, что караван сможет безопасно пройти через южную оконечность этого королевства, а затем на север, по дороге хаджа. Предводитель каравана так полагался на перемирие, что его сопровождал только легковооруженный конвой, с которым ехала сестра самого Саладина.

Ночью, при свете факелов, караван прошел через Синай, той дорогой, которую Моисей избрал после того, как пересек Красное море. Процессия прошла через Аль-Рахим, упоминаемый в Коране как «пещера Семи спящих», и наконец благополучно добралась до весьма древнего набатейского города Петра. В этих местах Моисей некогда высек воду из скалы. Там караван на несколько дней расположился на отдых. Здесь египтяне впервые увидели цепь впечатляющих укреплений крестоносцев, простиравшуюся от Красного моря до Сирии. Франки владели небольшим фортом и наблюдательным пунктом на высоте, именуемой Аль-Хаби, господствовавшей над главной улицей Петры, на которой шумели восточные базары и возвышались храмы и усыпальницы ушедшей цивилизации. А в миле от Петры, в долине, которую мусульмане называли Вади-Муса (долина Моисея), стоял большой замок Вуейра, где находился региональный командный пост захватчиков и стоял сильный гарнизон храмовников.

Египетские путешественники вздохнули с облегчением, когда они спокойно прошли мимо замка Вуейра и вышли на проторенную дорогу хаджа. Эта часть легендарной дороги паломников также была известна с древности как царский путь. Моисей назвал ее так, когда тщетно умолял эдомитов пропустить его в Землю обетованную. Он говорил: «Мы пройдем царским путем, не уклоняясь ни влево, ни вправо, пока не минуем твоих границ». Эдомиты были непреклонны: евреи оставались там сорок лет.

В тридцати милях к северу, в краю тучных полей, где в изобилии росли пшеница, оливы и виноград, высился Шобак, который европейцы называли Монреалем. Это была еще более впечатляющая горная крепость, которую покорил один из первых крестоносцев, король Балдуин I. Эта крепость перешла в распоряжение крестоносцев в 1115 г. Мимо нее египтяне также прошли без происшествий. Наконец конвой пересек долину Вади-Хаза, разделявшую библейские страны эдомитов и моавитян, и вышел на пустынную равнину, где Моисей и его народ провели сорок лет в ожидании. Далеко на западе простирались Мертвое море (которое арабы именовали «вонючим озером»), озеро Содома и Гоморры, где не может жить ничто живое и над которым не летают птицы.

Наконец процессия вошла в опасные владения хозяина Керака, и путники увидели эту зловещую крепость, которая была в четыре раза больше Монреаля. Под стенами этой твердыни Черного рыцаря на богатый караван было совершено нападение, его охрану перебили, огромные богатства стали добычей нападавших, а всех остальных путешественников, включая сестру Саладина, захватили в плен и заточили в «Вороньем замке». На протесты пленников, которые говорили, что он нарушил мир, Шатийон злобно прошипел: «Пусть ваш Магомет явится сюда и позаботится о вас!»

Когда об этом узнал Саладин, его ярость обратилась в решимость отомстить. Он снова обратился к Корану: «Будь же готов употребить против них всю свою мощь и прибегнуть к войне, чтобы вселить ужас в души врагов. За то, что ты совершил во имя Аллаха, тебе воздастся, и ты не будешь в обиде». Крестоносцы осквернили священную дорогу в Мекку, а теперь этот безумец из Керака еще и захватил в плен его сестру и оскорбил пророка.

Саладин послал письмо Шатийону: «Где твои обещания? Верни все захваченное тобой!» Это послание Режинальд с презрением швырнул на пол.

Султан снова поклялся своими руками уничтожить этого мерзавца, если он, по воле Аллаха, попадет в руки мусульман. Новому королю Иерусалимскому он выразил гневный протест, напомнив о перемирии, которое было торжественно заключено с его предшественником. Он потребовал освободить пленных и вернуть все захваченное имущество караванщиков. Король благожелательно отнесся к этому требованию. Он сам был шокирован выходкой Шатийона и потребовал, чтобы тот восстановил нарушенную им же справедливость. Однако Шатийон отказался подчиниться и нагло заявил: «Он (король) — владыка своей земли, а я — владыка своей. У меня не было перемирия с арабами».

Таким образом, выходка Шатийона одновременно спровоцировала могущественного султана на ответные действия и расколола Иерусалимское королевство.

Вероломство Шатийона укрепило положение Саладина внутри его империи, и его дело все стали рассматривать как правое. Недаром сказано: «Если тебя хотят обмануть, Аллах поддержит тебя, ибо Он придаст тебе силы, поможет тебе и даст тебе надежную опору — твоих единоверцев».

Цепная реакция началась.

Глава 4

ПРИНЦ РИЧАРД

Обширное средневековое герцогство Аквитания в Центральной Франции простиралось от реки Луары на севере до Пиренейских гор на юге. Оно было богато плодородными землями, реками, включая полноводную Гаронну, и лесами, в которых герцоги охотились со времени появления сведений об их роде (с 660 г. н. э.). История герцогства на протяжении веков была богата драматическими событиями благодаря силе духа, независимости нрава и романтическому характеру его народа. Летописец XII столетия Ральф Дицетский писал об аквитанцах: «Когда они хотят смирить гордыню своих врагов, они делают это на совесть. Когда же ратный труд окончен и наступает мир, они всецело предаются наслаждениям».

Этот дух смелости и артистизма, казалось, воплотился в герцоге Вильгельме IX, правившем Аквитанией в 1087–1127 гг. Он был ветераном Первого Крестового похода и одним из создателей Иерусалимского королевства; когда же война закончилась, он стал первым трубадуром, стоявшим у истоков двухсотлетней традиции, когда поэты и менестрели воспевали любовные приключения на их родном южнофранцузском («лангедокском») языке.

За годы, прошедшие после его возвращения из Святой земли, Вильгельм превратил Аквитанию в центр европейской культуры. Злые языки утверждали: «Он хорошо умел слагать песни и стихи и много лет бродил по земле, обманом прельщая дам».

В управлении собственными вассалами герцогу меньше везло, чем в покорении дам и распространении поэзии. Виконты Лиможский и Ангулемский, владетели Лузиньяна и Тайэбурга, графы Тулузский и Ла Марш противодействовали своему сюзерену, а случалось, и открыто восставали против него. Но если вассалы жили в худом мире со своим герцогом, то и он часто был в оппозиции к королю Франции, чьим вассалом являлся сам.

В 1137 г. была сделана похвальная попытка примирить французскую корону с этим богатым южным герцогством при помощи самого доступного способа — династического брака. В тот год шестнадцатилетний сын и наследник Людовика Толстого был помолвлен с внучкой Вильгельма IX Аквитанского. Пятнадцатилетняя невеста получила известность как Элеонора Аквитанская. Все признавали, что она удивительно красива, но еще более дивились ее одаренности, образованности и мужеству. В этом смысле она, как выяснилось в дальнейшем, была не пара своему хилому жениху, принцу Людовику. Но благодаря этому союзу король Франции на пятнадцать лет получил реальную власть над Аквитанией, а герцогиня Аквитанская стала королевой Франции.

За это время королева Элеонора родила двух дочерей, но заботы материнства были не единственным ее интересом. На Пасху 1146 г., после захвата мусульманами Эдессы, король и королева Франции отправились в Везелэ и, встав на сооруженный в поле деревянный помост, преклонили колени перед великим Бернаром Клервоским, носителем мистической харизмы и вдохновителем Второго Крестового похода. От имени официального Ватикана он обещал прощение грехов и право на рай всем, кто будет нести священную службу на поле боя. Бернар говорил о «новой рыцарственности», необходимой для священной войны. «Благословенны те, кто призван в год юбилея 50 лет со времен Первого Крестового похода (1096. — Примеч. научн. ред.)». Он провозгласил: «Возрадуйтесь, храбрые воины, если вы живы и воюете во имя Господа, возрадуйтесь более того, если вам суждено погибнуть в этой войне и Господь призовет вас к Себе. Такая жизнь достохвальна, такая победа славна. Но еще более славна священная гибель за праведное дело. Благословенны те, кто почил в согласии с Господом, но большее благословение тех, кто погиб во имя Господа».

Когда Людовик Капет и Элеонора Аквитанская встали с колен, получив благословение, в толпе раздался клич: «На Иерусалим!» Собравшимся людям стали раздавать нашивки на одежду в виде креста, и их не хватило всем желающим. Новые рыцари отправились в поход из разных стран Европы, «воодушевленные праведным рвением». Однако Людовика и Элеонору ожидала не слава Иерусалима, а провал в Турции и унижение в Дамаске. Еще несколько лет после этого фиаско посещало простых воинов видение «Элеоноры-воительницы» на коне, в полном боевом облачении, среди других амазонок-крестоносцев, в сопровождении челяди и многочисленных повозок с багажом. После Второго Крестового похода также появились скандальные слухи, будто в Антиохии двадцатипятилетняя Элеонора вступила в незаконную связь с собственным дядей Раймундом Антиохийским, за что обманутый Людовик взял ее под стражу до окончания предприятия. Немудрено, что в сознании простых людей именно королева стала «козлом отпущения» за провал похода. Через несколько лет брак Людовика и аквитанки распался, поскольку Элеонору обвинили в неспособности родить сына (хотя, возможно, тут дело было и в самом Людовике, слабом и изнеженном). Этот развод дорого стоил Франции. После ухода герцогини Аквитания снова обрела независимость от французской короны.

В 1152 г. Элеонора вышла замуж за короля Генриха II и стала уже не Аквитанской, а Английской. Генрих, человек мужественный, обуреваемый страстями и огромными амбициями, прослеживавший свою родословную вплоть до Ноя, гораздо более подходил страстной, энергичной и мужественной Элеоноре. У них сыновья рождались один за другим. Первый, Вильгельм, скончался в раннем детстве. Второй, Генрих, повзрослев, пошел против отца; зато их третий сын Ричард, родившийся в 1157 г., стал любимцем матери.

Говорят, это было предсказано самим знаменитым волшебником Мерлином, который будто бы изрек: «Орел со сломанной судьбой воспрянет духом в твоем третьем гнезде». Предсказание это было достаточно двусмысленным, но, как бы ни любила Ричарда Элеонора, она сама была подобна орлице, распростершей поврежденные крылья над двумя царствами. Во Франции она была разведена, а в Англии ее ждала неволя.

Принц Ричард провел большую часть юности в Аквитании, потому что его мать чувствовала себя лучше всего в привычной для нее культурной среде Южной Франции. Она неохотно ездила в Англию. С детства Элеонора внушала Ричарду свой кодекс куртуазной любви. Согласно этому кодексу, женщина считалась божеством, к которому мужчина должен был относиться почтительно и бережно. Не грешная Ева, но торжествующая Дева Мария — образ женщины, на который надо ориентироваться; недаром именно ей посвящено было столько величественных готических соборов в XII веке. Эмоциональное и духовное превосходство женщины — дар, который должен был оценить грубоватый и неотесанный юнец вроде самого Ричарда. Женщины, эти высшие существа, могут одарить представителей мужского пола своей любовью или лишить их этого дара. Власть женщины над мужчиной безгранична.

При дворе в Пуатье дамы говорили о любви так же, как Сократ и его ученики говорили о политике — ставя вопросы и находя на них ответы: «Что есть любовь?» — «Это прирожденное страдание». «Какой мужчина достоин любви?» — «Только мужчина с характером». «Какова природа ревности?» — «Она — кормилица любви. Кто не ревнует, тот не любит. Настоящая ревность всегда усиливает любовь». «Что можно сказать о сладострастии?» — «Не попадайтесь в сети сладострастной женщины. Вам никогда не заслужить ее любви, если только вы не уверены, что овладели искусством Венеры в достаточной мере, чтобы удовлетворить эту женщину. Но сделать это не легче, чем осушить океан». По иронии судьбы, развитие чувственности, питавшее эти беседы, в известной мере имело своим источником влияние мусульманской Испании.

Сама королева Элеонора принимала горячее участие в этих дебатах. Однажды темой обсуждения стал вопрос: если любви одной и той же женщины ищут пустой молодой человек и достойный рыцарь зрелых лет, то кого из них ей следует предпочесть? «Хотя, — заявила Элеонора, — есть надежда, что молодой человек исправится благодаря любви этой женщины, она не поступит умно, если предпочтет любовь нестоящего человека, когда ее любви добивается достойный. Возможно, пустой человек не исправится благодаря ее любви. Семена, которые мы сеем, не всегда приносят урожай».

Этот блестящий двор вдохновлял новую романтическую литературу. В его салонах создавались некоторые из первых поэтических произведений Запада, и все эти поэмы, сатиры, песни стали именовать «веселой наукой». Под их влиянием Томас Британский прославил любовь Тристана и Изольды, а Кретьен де Труа создал роман «Ланселот» и повесть о чаше Грааль.[2] Из этих придворных диалогов родились и правила любви, в том числе первое и главнейшее из них: «Во всем повинуйся воле дамы и всегда будь готов к службе во имя любви». Второе же гласило: «В любовных утехах тебе не следует выходить за пределы желаний твоей возлюбленной».

Трубадуры Франции повествовали о любовных романах такими словами, как будто до них об этом не говорил никто. Самым обычным сюжетом стала любовная история о том, как вассал питает привязанность к своей госпоже и как та наконец дарит ему свою благосклонность, оказав тем самым честь своему верному слуге. Вершиной искусства менестрелей был «шансон», песнь о любви, содержавшая в себе до пяти строф и посвященная самым разнообразным страстям — от переживаний утраты любви до подвигов, свершенных ради защиты прекрасных дам. Первый и Второй Крестовые походы с их помпезностью, с героями вроде Готфрида Бульонского и фантастическими рассказами о всяких подвигах, дали новый толчок развитию искусства трубадуров, и благодаря этим событиям они стали пользоваться восточными инструментами — такими как арабский гобой или литавры. Романтика Крестовых походов при дворе Элеоноры начала вытеснять романтику времен короля Артура. Людовик VII, первый муж аквитанки, взял свой «отряд поэтов» в печально известный Крестовый поход в Дамаск, а основателем всего этого течения был ее дед, герцог Вильгельм IX.

Поэзия могла быть и вульгарной. Один придворный поэт и музыкант, некий Маркабру, сочинял вирши про неверных женщин, жертвой коварства которых стал будто бы он сам. Его притворное негодование против «распаленных шлюх» вызывало грубый смех самих дам. Он создал образ «возбужденной светской дамы» и бичевал «потаскушек, которые в постели изображают из себя нимф».

Многое из этих сочинений юный Ричард внимательно слушал, но часть из них он пропускал мимо ушей. Например, он проигнорировал одно из указаний Андрэ Капеллана, составителя придворного кодекса любви в Пуатье: «Любовь возможна лишь между людьми противоположного пола. Между двумя мужчинами она существовать не может, ибо очевидно, что два лица одного пола не имеют естественной возможности дарить друг другу любовь и совершать действия, обычно с этим связанные. Того, что не дозволено природой, любовь принять не может».

Если Элеонора предпочитала Францию Англии по причинам эмоционального характера, то у короля Генриха в это же время было много хлопот и забот в его континентальных владениях. То здесь, то там вспыхивали мятежи баронов против их английского государя (как это было и во Франции при первом муже Элеоноры Людовике VII). По иронии истории, как только Генрих сумел после 12 лет борьбы усмирить мятежных феодалов и в 1169 г. также заключил мир с Францией, против него пошли его собственные повзрослевшие сыновья.

Это относилось и к юному Ричарду. Недовольство и даже озлобление сыновей Генриха проистекало из того, что они имели титулы, за которыми не стояло реальной власти, а также тем, что у них, по сути, было две родины — Англия и Франция. Генрих, старший брат Ричарда, был объявлен наследником английского престола, но, как владетель земель на континенте, он был также вассалом короля Франции. Это было почетное положение, не дававшее власти, но при этом принц Генрих, как и его братья, оказался привязан ко французскому двору, где интриги и заговоры стали обычным делом. Сам Ричард получил титул герцога Аквитании, но и это был пустой звук. Шестнадцатилетний принц хотел большего.

Эти трения с сыновьями возникли и без того в довольно непростой период для короля Генриха: в Англии у него начались осложнения с епископами, и особенно с архиепископом Кентерберийским Бекетом. Он ставил независимость церкви выше служения королю, и это вызывало ярость Генриха. Наслушавшись ругани короля по адресу «никчемного, упрямого, низкого родом попа», четверо его дворян отправились в Кентербери и убили Бекета прямо в церкви. Через три года после этого убийства Бекета канонизировали, а еще через год Генрих II принес унизительное публичное покаяние на могиле мученика. Частью его наказания по требованию папы римского стало обязательство посылать в Святую землю дважды в год средства, достаточные для содержания двухсот рыцарей Храма и госпитальеров. Эта финансовая помощь должна была стать решающей для обороны Святой земли.

К 1173 г. (год канонизации Бекета) сыновья уже открыто выступили против отца, а их мать Элеонора, всегда следовавшая лишь велениям сердца, встала на их сторону в борьбе против мужа. Летом того же года Генрих-младший, Ричард и их младший брат Джеффри в Париже торжественно поклялись, по словам летописца Ральфа Дицетского, «не оставлять короля Франции и не заключать мира со своим отцом иначе, как через посредство короля Людовика VII и его вассалов». В свою очередь, Людовик поклялся, «используя всю свою власть, помогать принцу Генриху и вести войну против отца и завоевать для молодого Генриха Английское королевство». Во время этой семейной междоусобицы Генрих-старший смог отделаться только от Элеоноры: его шпионы захватили ее, когда она в мужском наряде пробиралась из Аквитании в Париж, и следующие шестнадцать лет королева провела в заключении.

Заточение матери еще более усилило гнев Ричарда по отношению к отцу.

В начале 1174 г. он старался объединить вокруг себя мятежных баронов и даже пытался осаждать замки вассалов, верных Генриху. Короля это возмутило, и он прибыл в Пуатье, чтобы наказать наглеца. Ричард сначала избегал отца, но вскоре сам бросился к его ногам, умоляя о прощении, и Генрих быстро на это согласился. В начале следующего года в Ле-Ман произошла торжественная церемония примирения между отцом и двумя сыновьями, Ричардом и Джеффри. Ричард за свою провинность был лишен титула герцога Аквитанского и поступил в прямое подчинение отцу.

Следующие пять лет принц охотно выполнял веления отца, поскольку тот дал ему власть усмирять мятежных аквитанских и гасконских баронов и конфисковывать земли всех непокорных королю феодалов. Именно тогда Ричард проявил себя как военачальник. Он сражался почти непрерывно: сначала — в Северной Аквитании, беря приступом Ажан, Ангулем, Шатонеф, Лимож и другие замки мятежных феодалов, а затем — в Гаскони, усмиряя мятежников в Байонне, Да, Деоле и Шатору. С каждой новой победой укреплялась его репутация жестокого воителя, однако лишь в 1179 г., когда Ричард обратил свой гнев против противников короля в области Сентонь, расположенной в плодородной долине реки Шаранты, этот принц-полководец стал известен на всем континенте.

Перед Рождеством 1178 г. Ричард осадил замок Понс, логово опасного мятежника Жоффри Ранкона. Но Понс оказал мощное сопротивление, и осада затянулась на долгие месяцы. Ричард извлек для себя урок об изнурительном характере долгих осад, который позднее пригодился ему в Святой земле. После Пасхи 1179 г. принц снял осаду с Понса и атаковал еще более сильный замок Тайебург. Его товарищи дивились такой глупости, поскольку это была мощная крепость, расположенная на горном отроге над рекой Шарантой и с трех сторон окруженная отвесными скалами. С четвертой стороны крепость защищали три рва и тройные стены. Предшественники Ричарда и не пытались взять Тайебург, поскольку он считался неприступным. Именно поэтому защитников этой твердыни не обеспокоил поход Ричарда против них. Но вместо того чтобы атаковать замок, принц стал опустошать соседние села. По словам хрониста, Ричард «забирал все, что было на фермах, вырубал виноградники, поджигал деревни и опустошил всю землю вокруг. Затем он стал лагерем чуть ли не под стенами замка, что не на шутку встревожило его обитателей, не ожидавших ничего подобного».

Защитники крепости, приведенные в отчаяние тактикой «выжженной земли», которую применил их противник, сделали ошибку, решившись на контратаку. Ричард обошел их с флангов и смог со своими людьми войти в замок через ворота, «на хвосте» его защитников. Через два дня он овладел всей крепостью.

Весть об этой удивительной, почти невероятной победе облетела весь край и дошла до Генриха Английского. Бароны-заговорщики покорялись ему один за другим, и вскоре часть их в качестве наказания отправились воевать в Святую землю. Разрушив замки мятежников в долине Шаранты, Ричард отправился в Англию, где отец принял его «с величайшими почестями».

Глава 5

ДЖИХАД

В марте 1187 года, когда истек священный месяц рамадан, Саладин призвал мусульман к джихаду. Как сказано в Коране: «Как только минут священные месяцы, начинайте сражаться с неверными и уничтожайте их повсюду, где встретите, захватывайте их в плен, осаждайте их укрепления, выслеживайте их и заманивайте в ловушку с помощью всевозможных военных хитростей». На этот призыв отовсюду устремились войска верных мусульман: из Алеппо, из разных мест Месопотамии и, по водному пути, из Египта. Они собирались под Дамаском и направлялись оттуда на юг. Чтобы поразить воображение Черного рыцаря в его «Вороньем замке», Саладин послал в Керак отряд, который должен был продемонстрировать свою мощь перед грозной крепостью. Снова караван сирийских паломников, возвращавшийся домой после хаджа в Мекку, приблизился к Кераку, и опять в его составе были родичи Саладина. Но на сей раз процессию сопровождала усиленная военная охрана, и Шатийон мог лишь наблюдать за всем этим из своей башни.

Хотя султан жаждал захватить негодяя, его ближайшей целью не могла стать неприступная крепость Керак. В Тивериаде, на западном берегу Галилейского моря, правил гораздо более достойный и миролюбивый христианский владетель, граф Раймунд Триполитанский. Он был одним из представителей старой гвардии Латинского королевства. Рожденный на Востоке, этот человек через свою царственную левантийскую родню мог проследить свой род до Раймонда Жиля Старшего, одного из тех, кто возглавлял Первый Крестовый поход, и даже дальше: род графа Раймунда восходил к французской королевской династии Капетингов.

Раймунд производил внушительное впечатление. Это был крепкий жилистый человек среднего роста, черноволосый и смуглый, с большим орлиным носом. Мудрый, великодушный, испытанный в боях, он был верным другом и покровителем госпитальеров, с которыми в прошлом его связывало долголетнее боевое товарищество. Как сирийцы, так и христиане считали графа Раймунда самым талантливым человеком в королевстве, и в начале 1180-х гг. общее мнение склонялось к тому, что именно он скорее, нежели Ги Лузиньян, станет следующим иерусалимским королем. Он, как и Шатийон, несколько лет был в плену у арабов, но в отличие от озлобленного Режинальда Раймунд проникся восхищением к верованиям и обычаям мусульман. Граф хорошо владел арабским и с удовольствием читал арабские книги, но главное — верил в возможность добрососедских отношений с арабами и подтвердил это на деле, приглашая их к тивериадскому двору.

Женившись на вдове графа Тивериадского, Раймунд получил наиболее беспокойную и уязвимую часть наследия крестоносцев. Его владение являлось воротами в Латинское королевство. Тивериада находилась всего в 60 милях от Дамаска (их разделяли Голанские высоты), и это расстояние войско могло пройти за три дня. При любом вторжении в пределы королевства это графство стало бы первой добычей врага. Управляемая Раймундом область была холмистой и включала в себя священную гору Табор, где Господь обратился к ученикам из облака, повергнув их в страх и смятение, и даже самый Назарет, откуда был родом Иисус. Не раз за эти годы Раймунд воевал и заключал мир с Саладином, хотя сам он предпочитал мир.

Всего три года назад, в 1184 г., будучи регентом королевства. Раймунд заключил добрый мир с соседом. В тот год весь Левант поразила ужасная засуха, и это бедствие способствовало замирению. Раймунд хорошо понимал, что в таких тяжелых обстоятельствах не сможет защитить свое крохотное графство от мусульманского войска. Хотя это противоречило его высшим интересам, Саладин ответил согласием на просьбу графа о перемирии, и они заключили мир на четыре года. Более того, Саладин, полный великодушия по отношению к противнику, сам доставил воду и продовольствие в окруженную его войсками Тивериаду.

Конечно, подобное миролюбие по отношению к противнику поставило графа в трудное положение в Иерусалимском королевстве. «Ястребы» королевства во главе с Шатийоном и магистром рыцарей Храма Жераром де Ридфором увидели в его действиях измену и даже обвинили в том, что он-де принял ислам и предался врагу. Пошли безумные разговоры о военном походе на Тивериаду и о том, чтобы привести Раймунда к повиновению. Но представители старой гвардии советовали этого не делать. Один из них, великий воин Балиан Ибелинский, сказал королю: «В Тивериаде находится огромное войско, состоящее как из христиан, так и из арабов, а у вас слишком мало людей, чтобы организовать осаду. Вам следует помнить к тому же, что в случае такого похода никто из воинов не спасется, потому что, как только вы начнете осаду, Саладин придет им на помощь с большой армией». Он добавил к сказанному, что ненависть — вообще плохой советчик, и сам предложил себя в посланники, чтобы уладить эти противоречия.

Однако набег Шатийона на караван изменил ситуацию. Мир был уже нарушен, и теперь Саладин вынужден был объявить джихад. Но Раймунд для него все еще оставался другом, исключением из правил, и притом другом, попавшим в странное и очень трудное положение. Если бы христианские собратья графа действительно напали на Тивериаду, Саладин пришел бы ему на помощь. Латинское королевство уже оказалось на грани гражданской войны, а султану только этого было и надо. Пусть захватчики ссорятся и дерутся между собой, он при этом всегда только выиграет.

Саладин решил замутить воду. С видом невинной овечки он обратился к Раймунду с ужасным предложением. Он попросил у графа разрешения пропустить через его территорию большое мусульманское войско, чтобы совершить карательный рейд в глубь христианских земель, в отместку за нападение Шатийона на караван. Эта просьба поставила Раймунда в невыносимое положение. Отказаться — значило навлечь ярость Саладина на Тивериаду, а согласиться — означало предать братьев-христиан. И потому, будучи умелым политиком и дипломатом, он сумел все же найти хоть какое-то компромиссное решение. Он заявил Саладину, что его войско может пройти через графство беспрепятственно, если вступит туда на закате дня, а покинет графство на рассвете. В то же время Раймунд предупредил союзников, сообщив о готовящемся походе султана магистрам храмовников и госпитальеров, а также архиепископу Тирскому. Жители, по его словам, должны были бы, как если бы их испугало вторжение, запереться в своих домах и позволить неприятельскому войску беспрепятственно пройти через их край.

Как и следовало ожидать, ответ фанатиков в Иерусалимском королевстве был отрицательным. Магистр храмовников Жерар де Ридфор объявил тревогу, поскольку вероломные предложения Раймунда противоречили духу рыцарства и самому Уставу ордена рыцарей Храма. Рыцари не могли допустить подобного вторжения в Святую землю. Храмовники давали священную клятву атаковать первыми и отступать последними. Отсиживаться в домах, когда неверные будут проходить маршем по Священной земле? Ну нет! Они могут действовать осторожно, но не должны опасаться встретить превосходящие силы противника. Храмовников вдохновляла книга «Левит» (26:7–8): «И обратите вы в бегство врагов ваших, и они падут от меча. И пятеро из вас обратят в бегство сотню, а сотня обратит в бегство десять тысяч. И враги ваши будут сражены вашим мечом».

Ранним утром первого мая, в День святых Филиппа и Иакова по христианскому календарю, мусульманское войско пересекло Иордан в узком глубоком ущелье у брода Иакова и направилось в Нижнюю Галилею. Воины ислама были готовы к бою, поскольку это была разведывательная вылазка с явной целью спровоцировать противника и вовлечь его в сражение. Другая цель похода состояла в том, чтобы испытать и поставить перед тяжелейшим выбором их временного союзника, графа Раймунда. У мусульман не было иллюзий относительно того, что, попав в такое положение, граф-де заключит союз даже с дьяволом. Об обещаниях дьявола в Коране говорилось: «Он обещает лишь для того, чтобы обмануть».

«Он хочет использовать нас, чтобы уладить собственные дела и устрашить своих собратьев франков», — писал по этому поводу Саладин.

За ночь храмовники собрали восемьдесят рыцарей из своих замков в Како и Ла-Фев. К ним присоединились десять госпитальеров во главе с самим магистром Рожером де Муленом, который был направлен в Тивериаду как парламентер иерусалимского короля. Перед рассветом к этому отряду присоединились еще сорок рыцарей из гарнизона в Назарете, и они направились к холмам, окружавшим гору Табор, на поиски неверных. Вскоре после полудня это воинство повстречалось с войском из семи тысяч мусульман в болотистой низине у ручья под названием Крессон, всего в двух милях от Назарета. Мусульмане завершили свою разведку мирно, не причинив вреда ни городам, ни замкам, и теперь направились домой.

Встреча с этой мусульманской ордой вызвала разногласия между рыцарями. Де Мулен и брат Иаков Мэлийский, маршал храмовников, были решительно против немедленной атаки при таком огромном численном превосходстве противника, однако магистр храмовников де Ридфор обвинил их в трусости. Де Мулен с негодованием отверг это обвинение, заявив, что не боится «этих бешеных собак, которые сегодня преуспевают, но завтра их поглотит огненное море», однако продолжал возражать против атаки. Игнорируя соперника, Жерар де Ридфор напомнил храмовникам их клятву и устав. Он презрительно высмеял довод о численном превосходстве врагов. Разве не сказано в книге Иисуса Навина (23:10): «Один из вас обратит в бегство тысячу, ибо Господь ваш воюет за вас, как Он обещал вам».

«Вспомните, — кричал он, — ваших праотцев-маккавеев! Их долг призывал их воинствовать за церковь, закон и наследие Распятого. Вы уже давно несете подобное бремя».

С этими словами он повернул коня и поскакал навстречу противнику во главе рвавшихся в бой храмовников. Сомневавшимся теперь оставалось только присоединиться к атакующим. Хотя храмовники и госпитальеры внушали мусульманам страх и ненависть, эта глупая «атака» кучки воинов, должно быть, выглядела смешно. Используя свои боевые навыки, мусульманские воины разделились, пропустив рыцарей в гущу своего войска, а затем начали их уничтожать. Это была страшная бойня. Шестьдесят храмовников, и в их числе де Мулен, были убиты и затем обезглавлены. Каким-то чудом де Ридфор, зачинщик этого безумия, избежал гибели вместе с четырьмя своими собратьями. Тяжело раненный, он галопом домчался до Назарета и рухнул наземь. На закате торжественная боевая процессия мусульман, как было обещано, миновала Тивериаду и пересекла Иордан в обратном направлении. Они сами были довольны тем, что сдержали обещание не наносить вреда ни городам, ни замкам, и только головы убитых храмовников были надеты на их пики.

Последствия трагедии на реке Крессон были тяжелыми. Граф Раймунд был потрясен мрачным зрелищем, которое можно было видеть со стен его крепости. Когда он узнал подробности, его первой реакцией была ярость на де Ридфора за его высокомерное безрассудство. В свою очередь, магистр и его храмовники разъярились на Раймунда за его вероломство. Если бы не его изменническая сделка с неверными, этого несчастья бы не случилось! Но для Латинского королевства в целом все случившееся было катастрофой. Небольшое королевство не могло позволить себе потерять и шестьдесят воинов: в распоряжении Святой земли имелось всего около тысячи двухсот хорошо вооруженных, боеспособных рыцарей.

В Назарете Балиан Ибелинский, посланник короля Ги, избежал участия в злосчастном походе храмовников только потому, что вспомнил: в тот день был праздник в честь святых Филиппа и Иакова Младшего. Участие Балиана в утренней молитве задержало его отъезд в замок храмовников Ла-Фев. Узнав ужасные подробности случившегося, он сообщил об этом архиепископу Тирскому Иосии, который, получив эту весть, поспешил приехать на место сам.

На другой день, вместе с эскортом, который заблаговременно выслал Раймунд, делегация прибыла в Тивериаду. Граф тепло приветствовал негодующих гостей. По свидетельству арабского источника, его собственные солдаты разгневались на своего повелителя.

«Ты, должно быть, сам перешел в ислам, — будто бы кричал один из них, — иначе ты бы никогда не допустил того, что случилось. Ты бы не позволил неверным без всякого сопротивления пройти через твою землю, чтобы убивать и захватывать в плен храмовников и госпитальеров». Согласно тому же источнику, архиепископ Иосия грозился отлучить Раймунда от церкви за измену, пока Балиан, неизменно остававшийся благородным джентльменом, наделенным трезвым умом, не успокоил все эти страсти.

Граф был полон раскаяния. Что он может сделать, чтобы поправить случившееся? Разве они не знают: Рожер де Мулен был одним из его ближайших, самых верных друзей! Возможно, ему следовало предвидеть то, что произошло, но у него и в мыслях не было причинить какой-либо вред кому-то из верных христиан. Он умолял о прощении. Больше всего он хотел загладить свою вину и снова воссоединиться с братьями-христианами. Чего они хотят от него?

Требования были скромными: Раймунд должен отправиться с ними в Иерусалим, попросить прощения у короля и снова дать клятву верности. Он должен удалить агентов Саладина из города и предоставить в распоряжение королевства свои военные силы. Святой земле угрожает страшная опасность, под вопросом само существование христианского государства. Чтобы его спасти, требуется предельное напряжение сил и великая самоотверженность. Граф Раймунд охотно согласился на все это, и делегация отбыла в Иерусалим.

Черный день на речке Крессон вошел в историю. Еще не остыло поле битвы, как стали легендой мужество и доблесть Иакова Мэлийского, который так горячо противился атаке и в чьем мужестве посмел усомниться де Ридфор. Рассказывали, что в самом конце боя, окруженный тысячами врагов, он дрался с ними в одиночку, а арабы так были восхищены его мужеством, что упрашивали его сдаться живым.

«Но он, — гласит легенда, — не пожелал слушать их увещеваний, ибо не страшился погибнуть во имя Христа. Но, хотя на него со всех сторон обрушились дротики, камни, копья, его не так легко было погубить, и это стоило им больших трудов. Душа его с торжеством отлетела в небеса, отмеченная печатью мученичества. Он погиб со славой, потому что один, с мечом в руке, уложил вокруг себя множество врагов. Для мужчины честь — погибнуть таким, будучи окруженным неверными, сраженными рукой одного храбреца».

История эта вскоре украсилась новыми деталями: о том, что во время битвы Иаков Мэлийский был в белых доспехах и сидел на белом коне. Вскоре его готовы были отождествить с самим святым Георгием.

И все же сохранился дух подозрительности и взаимных обвинений. Раймунд жил в обстановке недоверия и недовольства. В свой черед весть о битве при Крессоне достигла Рима, поскольку магистр храма подчинялся не временным властям в Иерусалиме, а самому Святому Отцу. Получив известие, папа Урбан III призвал английское духовенство помочь храмовникам защитить Святую землю:

«Магистр Храма сообщает о том, что в этой битве он понес серьезные потери лошадьми и вооружением, не говоря уже о потере людей, а также о том, что это злонравное племя язычников готово нападать вновь и вновь, с рвением больше обычного, соответственно своим злодейским целям.

Поэтому мы, кому особенно надлежит быть защитниками спокойствия этой земли, желая помочь им лучше оборонять ее, призываем вас как братьев и повелеваем вам увещевать принцев, баронов и иных верных нам людей, наставляя и убеждая их вновь и вновь, что, ради прощения их грехов, ради Господа и их собственного спасения, они могут своей мощной дланью помочь там делу христианства, и, сочувствуя ему, не должны медлить, но должны помочь братьям-храмовникам лошадьми и оружием, дабы те могли лучше защитить эту землю».

И, как это особенно часто бывало во время войн, призыв к Крестовому походу начался с просьбы о помощи оружием и снаряжением. На этом этапе потеря сотни с лишним боевых лошадей была серьезным ударом по Латинскому королевству. Как же можно было при этом не поставить лошадей на особое место?

Вскоре до Рима дошли и худшие новости.

Глава 6

ЛЬВЫ, БОЛЬШЕ ПОХОЖИЕ НА ЕЖЕЙ

1. Последствия столкновения

Весть о славной победе при Крессоне дошла до Саладина, когда он находился в своем лагере в Тель-Аштерахе, к востоку от моря Галилейского. Лагерь этот мог быть использован как база для операций и против Галилеи, и против Керака. Он получил от своего шестнадцатилетнего сына Мелик-аль-Афдаля письмо, полное красочных метафор. Мелик, впервые в жизни участвовавший в бою, сравнил эту победу с «покорением девственниц замечательной красоты, которых трудно завоевать, и только тому дано стать их мужем, кто способен за ними ухаживать и достойно содержать». Сам Мелик, по его образному выражению, «завоевал первую девственницу после кратковременного ухаживания», о чем и сообщал отцу Саладину, «обладателю бранной славы», мечом которого он, Мелик, «добыл победу».

Сокрушив это сборище рыцарственных безумцев, Саладин открыл хорошие возможности для дальнейшей борьбы. Пора было подумать не о кровной мести злобному Шатийону, запершемуся в своем неприступном «Вороньем замке», а о новой стратегической перспективе. Саладин направил свои главные силы на север, на соединение с теми семью тысячами, которые возвращались из Крессона. Мусульманское войско, включавшее бедуинов, курдов, египтян, военные отряды из Алеппо и Мосула, достигло численности в двадцать пять тысяч человек.

Султан собрал своих эмиров на военный совет, чтобы решить, как лучше всего воспользоваться благоприятным моментом. Одни говорили, что надо продолжать набеги на земли противника, поскольку эта тактика до сих пор позволяла понемногу истощать его и без того скудные ресурсы. Они считали, что нанести массированный удар по армии крестоносцев — значило бы дать все преимущества врагу. Другие, мнение которых выразил один из эмиров, ссылались на постоянную междоусобную борьбу внутри самой исламской империи. Этот эмир сказал: «Люди Востока проклинают нас, они говорят, что мы больше не воюем с неверными, но воюем с самими мусульманами. Нам надо как-то оправдаться и заставить замолчать наших критиков».

Наконец заговорил Саладин. Он был непреклонен. По его словам, исламский мир достиг поворотной точки в своей жизни. «Мы, — сказал он, — должны противопоставить всей мощи врага всю мощь сил ислама. Судьба не совершается согласно человеческой воле, и никто не может знать, какой срок ему отпущен. Поэтому было бы глупо распылять наши силы, вместо того чтобы начать сокрушительную священную войну с врагами».

За несколько недель он преобразовал свое разношерстное войско в армию с центральным ядром, двумя флангами, авангардом и арьергардом.

Тем временем граф Раймунд, взяв с собой посредников Балиана Ибелинского и архиепископа Тирского, отправился в Наблус для примирения с королем Иерусалимским. Вышло так, что достойный, хотя и скомпрометировавший себя граф Триполитанский встал на колени перед никем не любимым и не уважаемым королем Ги Лузиньяном. Все это выглядело как картинный спектакль примирения. Участники церемонии появились в центре Иерусалима торжественной процессией. Стоя под развернутыми знаменами, владетели страны поклялись «защищать христианское королевство». Затем приободренный Раймунд вернулся в Тивериаду с приказом мобилизовать свое войско и присоединиться к армии короля в Ла-Сафури.

Но все же атмосфера оставалась напряженной, в воздухе словно витали дурные предчувствия. Ни красочные спектакли примирения, ни показные заявления о единении, ни даже последовавшие за этим благословения епископов и патриарха не могли закамуфлировать политической и военной слабости Иерусалимского королевства. Очевидцы, впоследствии рассказывавшие об этом времени, говорили об апокалиптических знамениях, предвещавших «последние времена». Как писал один из них, «грядущая катастрофа была предвещена разными бедствиями — голодом, землетрясениями, частыми солнечными и лунными затмениями». Действительно, в 1186–1187 гг. было зафиксировано шесть солнечных и два лунных затмения — например, наблюдалось лунное затмение в Лондоне 26 марта 1187 г., как раз тогда, когда войска Саладина собрались на Голанских высотах. Примерно в то же время астрологи были обеспокоены драматическим расположением планет: однажды отмечалось странное сближение всех пяти классических планет, а через три недели после поражения под Крессоном — сближение Юпитера и Сатурна, весьма похожее на небесное явление, которое некогда наблюдали волхвы. «Кроме того, — продолжал тот же наблюдатель, — это сближение планет, как и предсказывали астрономы, породило бурю, которая явилась новым дурным предзнаменованием. Буря эта сотрясла все четыре стороны света, предвещая наступление смут и войн по всему миру».

Когда воинство крестоносцев собиралось в цитадели Ла-Сафури, королевскому дворецкому явился страшный сон. Ему снилось, будто над войском крестоносцев кружит орел, держит в когтях арбалет с семью стрелами и кричит человеческим голосом: «Горе тебе, о Иерусалим!» Дворецкий, напуганный сном, стал искать разгадку в Библии и нашел ее в Книге Псалмов (7): «Господь уже изготовил свой лук, ибо заготовил Он для него орудия гибели». Разве семь стрел могли означать что-то кроме семи грехов и семи кар для воинства крестоносцев? Разве Саладин — не орудие гнева Божьего, который должен обрушиться на многогрешную паству? Армия, стоявшая к востоку от моря Галилейского, была причиной большой тревоги в королевстве франков.

Формально эту армию крестоносцев можно было считать готовой к нынешнему испытанию. На протяжении десятилетий войска европейцев и мусульман сталкивались между собой в боях, но ни одна из сторон не могла добиться решительного преимущества, и между ними сохранялось равновесие. Противники изучили тактику и стратегию, сильные и слабые стороны друг друга. Некоторые уделы первоначального Иерусалимского королевства, образовавшегося после 1098 г., были уже утрачены, но ядро этого государства сохранялось в неприкосновенности после восьми десятилетий постоянных войн. Пока что это равновесие основывалось на более выигрышном положении европейцев.

У Саладина был ряд побед, но были и свои поражения, особенно десять лет назад, когда он непродуманно разделил войско на две части и потерпел сокрушительное поражение от госпитальеров. Султан располагал огромными людскими ресурсами, а крестоносцы — системой мощных крепостей для защиты своей территории.

Теперь герольды короля Ги трубили тревогу по всему королевству. На границе собиралась армия неверных, и надо было готовить силы для обороны. Король обещал каждому солдату хорошее жалованье и специально для этой цели открыл резервную сокровищницу, где содержались деньги и драгоценности, присланные в свое время английским королем Генрихом II для защиты Святой земли в наказание за убийство архиепископа Томаса Бекета. Но это был не единственный способ привлечения воинов.

Ги пошел на крайнее средство. Он приказал доставить в армию Истинный Крест из храма Гроба Господня. За эти восемьдесят лет величайшая святыня христиан доставлялась на поле битвы двадцать раз. Всего четыре года назад ее брали в поход в Сирию, и считалось, что с ее помощью можно обуздать Саладина. Теперь Крест вручили епископам Лидды и Акры и несли в самой середине войска франков как последнюю надежду на победу. Теперь европейские воины действительно стали носителями Креста.

Число их оставалось значительным даже после злосчастной битвы при Крессоне. В цитадели Ла-Сафури собралось около 1200 рыцарей — практически все дворянство страны — и еще тысяч двадцать пехотинцев. Это была самая многочисленная армия, которая когда-либо существовала в Иерусалимском королевстве.

Крепость эта находилась неподалеку от Назарета и была традиционным местом сбора при подобных массовых мобилизациях. Она стояла на холме, на котором римляне некогда воздвигли укрепленный город с хорошей системой подземных водопроводов и резервуаров. Прежде здесь было много бассейнов и фонтанов, и до сих пор имелся крупнейший резервуар во всем Латинском королевстве. Внизу лежала плодородная долина, изобиловавшая плодами земли. Некогда в этом краю Иисус со своими учениками собирали колоски для еды (согласно Евангелиям от Матфея (12:1) и от Луки (6:1)). Из этого города были родом родители Девы Марии, Иоахим и Анна. Находясь в этой твердыне с большими запасами воды и продовольствия, войско могло себя чувствовать спокойно и уверенно.

В те тревожные дни поползли дикие слухи о мощи врага, подогреваемые сообщениями, что проповедники халифа возбуждают страсти мусульманских народов по всей Малой Азии. В действительности армия Саладина была ненамного больше вражеской (до тридцати тысяч человек), но построена она была по-иному. Основу ее составляли сирийское, месопотамское и египетское войска, а также отряды курдов, которыми современники восхищались как прекрасными воинами и которые нередко занимали командные посты.

В мусульманской армии имелась мощная тяжелая кавалерия числом до двенадцати тысяч человек и еще столько же легких кавалеристов, умелых воинов, прекрасно владевших луками и легкими копьями. Единственным их доспехом был «казахбанд» — кожаная рубаха, подбитая хлопком, и эти конники быстро передвигались на своих маленьких, но сильных и очень подвижных йеменских боевых конях. Легкая кавалерия делилась на небольшие эскадроны, причем все бойцы прошли основательную военную подготовку и умели хорошо воевать как в обороне, так и в наступлении. Армия мусульман, дисциплинированная, хорошо организованная и имевшая искусных командиров, обладала очевидным преимуществом перед крестоносцами: все ее воины и командиры говорили на одном, арабском, языке. Легенды многократно преувеличивали число мусульманских воинов, особенно в связи с их победами. Так, в одном из донесений папе называлась цифра 80 000 человек, в другом — 180 000 (а после решающей битвы армия Саладина «выросла» до 800 000 человек!).

Тем временем граф Раймунд укрепил уязвимую для врага крепость в Тивериаде, выслал из своих владений мусульман, а свою храбрую жену Эшиву оставил в цитадели с наказом бежать на корабле через Галилейское море, если станет ясно, что Саладин возьмет крепость. Затем граф со своим отрядом присоединился к королевскому войску.

2. «Аллах велик!»

1 июля 1187 г. мусульманское войско с боевым кличем «Победим врагов Аллаха!» пересекло Иордан к югу от озера на виду у госпитальеров, засевших в своей крепости Бельвуар на Галилейской возвышенности. Численность этого войска, как писал впоследствии сам Саладин, была такой, что его с трудом могла вместить обширная долина, и «туча пыли, поднятой при продвижении войска, закрывала солнце».

Войско обошло Тивериаду и проследовало на запад до Кафр-Сабта, находившегося в пяти милях от Крессона. Саладину понравилась Лювийская равнина к северу от его лагеря — именно здесь он решил навязать крестоносцам решающее сражение. Чтобы спровоцировать врага, мусульмане подожгли окрестные поля. Когда же это не возымело действия, они осквернили вершину горы — место, где некогда Иисус предстал перед своими апостолами после Преображения. Но как бы ни были европейцы шокированы этим кощунством, они ничего не предприняли. Вступать в сражение здесь было для них невыгодно.

На следующий день, хорошо понимая, как он рискует, Саладин решил разделить свою армию: возглавив несколько отборных частей, включая личную гвардию (которую султан любовно называл «раскаленными углями ислама»), он напал на Тивериаду. Его воинам вскоре удалось подорвать крепостную стену, и через пробоину они ворвались внутрь крепости. Город быстро пал, многие его жители были перебиты, а богатства — разграблены. Захватчики сложили грудами золото и серебро, захватили лошадей и остальной скот, сожгли масло и хлопковые ткани. Во время пожара графине вместе с ее телохранителем удалось добраться до крепостного вала и спрятаться за ним. Теперь бегство через море Галилейское было для нее невозможно. Эшива спешно написала записку мужу, умоляя спасти ее: «Враги окружили город. Они пробили стены и вскоре доберутся до нас. Пришли помощь немедленно, или мы попадем к ним в плен». Гонец с письмом галопом вылетел из горящего города, и никто из мусульман не обратил на него внимания.

Когда тревожные вести дошли до короля Ги, он собрал своих баронов на военный совет. Шатийон и свирепый магистр храмовников де Ридфор требовали немедленно спасти даму, попавшую в беду. Это следовало сделать по законам рыцарства. «Я призываю вас всех немедленно отправиться на помощь жителям Тивериады», — настаивал де Ридфор, словно вещая от имени высшей справедливости. Если король, уверял он, сейчас, в начале своего правления, не предпримет решительных действий, то этот негодяй Саладин не только будет считать его пустым местом, но и воспользуется слабостью монарха.

Наконец король обратился к наиболее пострадавшему из своих рыцарей, графу Раймунду, чья жена находилась в опасности и чьи владения были охвачены пожаром. К удивлению собравшихся, тот призвал не принимать опрометчивых решений. Он счел, что крестоносцам следует выждать, чтобы победить мусульман. Граф сказал: «Вы знаете, что сейчас — разгар лета в одной из самых жарких стран. Пусть жара станет союзницей наших сил в борьбе против врагов. Когда они начнут уходить, мы, не упуская времени, нанесем удар по их арьергарду. Саладин понесет такие потери, что, если Богу будет угодно, в Иерусалимском королевстве снова наступит мир».

Шатийон и де Ридфор с презрением отвергли этот совет. Шатийон заявил, что «за этим скрывается лисий хвост», подразумевая, что граф Раймунд-де руководствуется коварством и трусостью. Военный совет прервался, так как король отправился на смотр войск, а когда он вернулся, то снова призвал на совет своих главных вассалов. Раймунд снова повторил свое осторожное предложение.

«Государь, вы ведь знаете, Тивериада — мое владение, — сказал он. — Всякое зло, сделанное там, причинено и будет причинено только мне и моим близким. Уж конечно, я бы никак не хотел, чтобы жертвой этого зла стала моя жена, владетельница Тивериады. Я послал им съестных припасов и посоветовал ей бежать к морю и ждать нашей подмоги».

По словам графа, крестоносцам не только не следовало сейчас атаковать, но надлежало отойти под защиту могучей крепости Акры, как это делалось много раз, что всегда спасало их войска от разгрома.

«Я знаю, — продолжал граф Раймунд, — что Саладин слишком горд и высокомерен, чтобы уйти из нашего королевства, не напав на нас. Если же, не дай Бог, битва под Акрой закончится для нас плохо, то мы сможем отступить в крепость. Но если Бог дарует нам победу, тогда мы сможем причинить Саладину такой разгром, что он никогда уже не обретет прежней силы».

«Это опять лисьи повадки!» — зашипел Шатийон.

«Если же все не случится так, как я говорю, — продолжал граф, словно не замечая его слов, — то вы можете отрубить мне голову».

Шатийон этого и слушать не желал. Он заявил: «Вы всё стараетесь нас запугать мусульманской мощью. Ясно, что вы им тайно сочувствуете, иначе не вели бы таких речей».

Речь «ястреба» на этот раз пришлась по душе баронам.

«Давайте отправимся выручать дам и дев Тивериады!» — кричали все. Дети леди Эшивы от первого брака, пасынки Раймунда, также слезно умоляли короля спасти их мать. С этим трудно было спорить.

Король, которому была свойственна нерешительность, как и его переменчивые вассалы, на этот раз поддержал магистра рыцарей Храма, а не Раймунда и его госпитальеров. Но на следующий день, 3 июля, во время продолжения совета, большинство склонилось на сторону графа. У крестоносцев не было достаточных сил, чтобы выбить Саладина из Тивериады. Раймунд предположил, что султан распылит силы своего войска, взяв Тивериаду. Весь день шел спор между геройством и благоразумием, и к вечеру благоразумие взяло верх. Рыцари не возражали против того, чтобы оставаться в их удобном лагере, где было много воды, принимать подходившие подкрепления и ждать развития событий.

Ночью магистр храмовников тайком проскользнул в королевский шатер. Его личная ненависть к графу Тивериады была велика, поскольку тот однажды не поддержал сватовство де Ридфора к одной богатой принцессе.

«Государь, — сказал он королю, — не доверяйте этому графу: он изменник. Вы же знаете, он вас не любит и рад был бы навлечь на вас позор. Послушайте моего совета, давайте немедленно отправимся в поход, чтобы разгромить Саладина».

В этой беседе магистр продолжил спор о геройстве и благоразумии, напомнив Ги, как он сам три года назад был лишен регентства за то, что в течение восьми дней позволил войску Саладина простоять у родников Тюбании, так и не атаковав противника. Теперь Лузиньян не должен повторить подобной ошибки. Если он проявит нерешительность в этой первой войне, которую ведет в качестве короля, то больше не сможет рассчитывать на поддержку храмовников.

Это был мощный довод. Король Ги снова заколебался. Поскольку теперь под сомнение было поставлено его личное мужество, он снова передумал и объявил, что армия выходит в поход на рассвете. Это вызвало протесты баронов.

«Государь, — недоумевали они, — мы ведь договорились остаться здесь хотя бы еще на один день. По чьему совету вы решили вести войско в поход?»

Король решительно отверг подобные вопросы. Он надменно заявил: «Вы не имеете права спрашивать, по чьему совету я принял то или иное решение. Ваше дело — седлать коней и скакать в Тивериаду».

Граф Раймунд сделал последнюю, отчаянную попытку спасти положение: «Государь, Тивериада — мой город, и никто из здесь присутствующих не может тревожиться о нем больше моего. Но мы не должны уходить от запасов воды и еды и вести множество людей навстречу гибели от голода, жажды и палящего зноя. Они не проживут и дня без этого обилия воды. Давайте останемся в этом надежном месте, поблизости от противника».

Но в обстановке накала воинственных страстей эти слова не возымели действия. Рыцари послушно стали собираться в поход. «Как добрые и верные воины, они выполнили приказ короля, — отметил хронист. — Но может быть, если бы они ослушались того приказа, то было бы лучше для дела христианства».

Согласно возникшей позднее легенде, лошади крестоносцев в ту ночь не хотели пить воду из источников Ла-Сафури.

Глава 7

У ОЗЕРА

1. Путь

Тивериада и воды Галилейского моря находились на расстоянии пятнадцати миль по прямой от обильной водами цитадели Ла-Сафури. Добираться туда надо было по выжженной солнцем дороге, которая соединяла Назаретскую возвышенность на юге и гору Туран на северо-востоке. Дорога эта проходила по Лювийской равнине и затем по горам, именуемым Хаттинскими отрогами. В этих почти безводных местах воду можно было достать только в специальных резервуарах и нескольких ручейках, но этого количества хватало только немногочисленным жителям сел Лювия и Маскана. Не только скудость воды была препятствием для тех, кто шел этим путем, но и проблема быстроты продвижения. В прошлые годы даже во время удачных кампаний, осуществляемых крестоносцами, они не могли в условиях войны пройти здесь более шести-семи миль вдень.

Армия франков вышла в поход 3 июля, когда стояла почти невыносимая жара. Войско было разделено на три полка. Раймунд Триполитанский, как военачальник, лучше всех знающий эти места, командовал авангардом госпитальеров. Сам король в окружении своих гвардейцев, хранивших Истинный Крест, командовал основными силами, а арьергард — полк храмовников — находился под началом Балиана Ибелинского, представителя самого аристократического рода в королевстве. К полудню войско без происшествий прошло около шести миль и достигло южного склона Турана. В одноименном селе имелся родник, и, как отмечал впоследствии Саладин, «ястребы-пехотинцы и орлы-конники так и накинулись на воду».

Королю Ги предстояло принять важное решение: двигаться ли вперед под палящим зноем или переночевать у этого родника. Противник ждал их где-то впереди, в горах или за ними. Ясно было, что следующие шесть миль не удастся пройти так же легко. И все же времени, казалось, было еще достаточно, в Тивериаде находилась дама, попавшая в беду, а бароны требовали продолжения похода. Возможно, на короля Ги плохо повлияли жара и тревожная обстановка, но Саладин нашел в Коране свое объяснение роковой ошибки соперника. Сам дьявол соблазнил короля и заставил его, вместо того чтобы принять умное решение, «направиться в Тивериаду, решив, благодаря гордыни и спеси, что настал час мести». Туран с источником остался позади, а до озера было еще девять миль.

Как только франки ушли из оазиса, легкая кавалерия Саладина стала окружать их с тыла, чтобы лишить доступа к воде. Вместо того чтобы разгадать маневр противника, крестоносцы попали в приготовленную для них ловушку. Первым, кто осознал создавшуюся опасность для войска, изнывающего от страшного зноя, был Раймунд Триполитанский. Он передал королю свою отчаянную просьбу: «Мы должны быстро пройти эту местность, иначе нам придется стать лагерем в одном из безводных мест, а это очень опасно!»

«Мы сделаем это немедленно», — легкомысленно ответил Ги, не понимавший опасности положения.

С одобрения Лузиньяна Раймунд со своими людьми быстро направился на север, к городку Хаттин, где имелись большие запасы воды, но путь туда оказался заблокирован неприятелем, и его отряду пришлось остановиться в предгорьях. Вечером, оглянувшись назад, Раймунд с ужасом увидел, что основные силы во главе с королем не спешат к нему на подмогу, а стали лагерем в Маскане, где источников не было. Теперь люди графа, окруженные со всех сторон, остались без воды и без надежды на помощь. Впереди, на расстоянии около мили, лежали Хаттинские отроги — место, где некогда была произнесена Нагорная проповедь. Теперь эти горы кишели врагами. Странная ирония их положения не ускользнула от графа Раймунда: те, кто считал себя христианами, были теперь поистине нищими духом и могли оплакивать собственную судьбу.

«О Боже, битву можно считать законченной! — в отчаянии воскликнул он. — Нас обрекли на гибель. Королевству теперь конец!»

Настала адская ночь. Войска мусульман так плотно окружили лагерь крестоносцев, что даже выскочи оттуда кошка — они бы перехватили ее. Саладин велел раздать своим лучникам дополнительные стрелы и приказал целиться в коней крестоносцев. Без коня рыцарь уже не рыцарь. Без коня на этой выжженной солнцем земле воин в броне становится почти беспомощным. Затем султан приказал поджечь степь, заросшую сухой травой, и вскоре вся равнина вокруг была охвачена пламенем и едким дымом. По словам Саладина, это пламя должно было напомнить неверным, что ждет их на том свете. «Той ночью, — писал европейский хронист, — Господь дал нам вкусить хлеб ненависти и воду горечи». Он намекал на Книгу Исайи (30:20), где также было сказано: «Теперь же твои учителя не будут стоять в стороне, но ты воочию узришь учителей своих».

С первыми лучами утреннего солнца, несмотря на облака черного дыма, крестоносцы увидели и услышали своих «учителей». Проведя целую ночь без воды, они уже ослабели и пали духом. Четверо слабодушных дезертировали из войска короля, и их отвели к самому Саладину, который всю ночь объезжал со своей свитой окруженный вражеский лагерь, а теперь наблюдал все происходящее со склона горы.

«Чего ты ждешь, государь? — спрашивали перебежчики. — Атакуй! Они уже мертвы».

Но Саладин ждал, пока солнце начнет светить в глаза крестоносцам и поднимется ветер. На Лювийской равнине еще ночью была уложена огромная куча сухой травы. В полдень ее подожгли, и вал пламени и дыма стал быстро приближаться к лагерю крестоносцев, стоявших на открытой местности между горой Лави («гора Молодых Львов») и горой Нимрин («гора Тигра»), перед отрогом Хаттина.

Пехотинцы Раймунда в ужасе бросились к ближайшему из холмов. Оттуда открывался вид на синее Галилейское море, заманчивое и недоступное для франков, потому что их разделяло несметное исламское войско. Совершив эту самовольную акцию, пехотинцы сильно оторвались от конницы. Увидев это, король Ги приказал им вернуться, чтобы защищать Истинный Крест, но они отказались подчиниться: «Мы не вернемся. Разве вы не видите — мы умираем от жажды. Мы не будем драться!»

Между тем кавалерия Саладина, повторив прежний маневр, атаковала тамплиеров с тыла. Рыцари вступили сними в стычку, но, по словам мусульманского летописца, «их львы были больше похожи на ежей». Арьергард крестоносцев оттеснили к центру лагеря. По какой-то непонятной причине король приказал поставить против нападавших заслон из палаток, словно они и вправду могли защитить от копий и стрел. Осажденные крестоносцы сгрудились вокруг Истинного Креста, надеясь на появление святого Иакова, который бы чудесным образом истребил вражеское воинство, подобно тому как это, по преданию, случилось в Испании триста лет назад. Но никакого чуда не произошло. Ряды королевских воинов дрогнули.

Многочисленный отряд конников Саладина расколол надвое авангард Раймунда. Заметив это, король велел графу контратаковать. Теперь было не до рыцарской славы — необходимо было спасать положение. Рыцари галопом поскакали вперед, но мусульмане стали притворно отступать, как это уже было сделано при Крессоне, а затем окружили отряд крестоносцев. Началась резня. В отчаянии Раймунд воззвал к своим людям: «Те из вас, кто сможет, пусть прорвется. Битва проиграна, и мы потеряли даже возможность бежать».

Арабы, как будто услышав эти слова, дали возможность графу и нескольким его приближенным беспрепятственно уйти по узкому ущелью Вади-Амман, чтобы затем укрыться в Сафеде, замке госпитальеров на севере. Впоследствии, объясняя, почему вождю франков позволили уйти невредимым, Саладин, как он это часто делал, обратился к Корану: граф Раймунд, «да проклянет его Аллах», бежал, поскольку узрел всю мощь Аллаха. Сказано: «Увы, кто не разумеет сам, того не вразумить. О, я страшусь Аллаха, ибо Его кара воистину сурова» (Коран, 8:48).

В остальном Саладин видел это сражение в своеобразном поэтическом свете: кони взметали тучи пыли, сквозь которые, подобно звездам, виднелись наконечники копий; пики мусульман вонзались в сердце и печень неверных, сгоравших в пламени жажды; сверкающие мечи были подобны потокам воды, обрушившимся на неверных, испивших горькую чашу своей судьбы.

Христианский летописец видел это иначе: «Что могу я сказать? Более пристало бы в этом случае предаться плачу, нежели говорить. Увы! Разве я, недостойный, должен писать о том, как бесценные породы дерева, созданные Господом, попали в руки проклятых неверных? Горе мне, что в дни своей ничтожной жизни мне пришлось увидеть это».

В День святого Мартина воины Аллаха одержали полную победу над армией Ги Лузиньяна. В последний час от всего войска крестоносцев оставался только красный королевский шатер на южном отроге Хаттина. Когда он пал, сражение закончилось. Приор храма Гроба Господня погиб, а Истинный Крест был захвачен врагами. Сам король Ги, Шатийон, великие магистры храмовников и госпитальеров стали пленниками. Это было полное поражение.

Саладин назвал этот день «днем радости», когда «вслед за пленением и гибелью врагов наступил пир стервятников».

2. Розовый шербет

Когда солнце закатилось над Галилейским морем, короля Ги и Шатийона, запыленных и забрызганных грязью, доставили в стоявший на берегу шатер султана. Саладин восседал, скрестив ноги, на тахте, покрытой коврами, в окружении знамен абрикосового цвета, носимых его армией. Лицо короля выражало явный страх, но на лице Режинальда не читалось ничего, кроме неприязни. Саладин грациозным жестом указал королю на место рядом с собой, после чего Шатийон сел рядом со своим королем. Султан кивнул придворному и получил от него золотую чашу с прохладительным напитком, розовым шербетом, которую тут же протянул Лузиньяну. Ги с жадностью отхлебнул из чаши и затем передал ее Шатийону.

«Ты не спросил моего разрешения дать ему напиться, — заметил Саладин тихо, но в голосе его слышалась скрытая угроза. — Поэтому я не обязан даровать ему помилование».

Это был вопрос чести. По исламскому обычаю тот, кто дает своему пленнику попить и поесть, должен пощадить его.

«Пей, потому что больше никогда тебе не придется пить», — сказал султан, обращаясь теперь уже к Шатийону. После того как тот захватил мусульманский караван на священном пути паломничества и взял в плен сестру султана, после того как оскорбил святость ислама, совершив пиратский набег на святой для мусульман берег Красного моря, угрожая Мекке и Медине, и неоднократно нарушил мир, преступив клятву, Саладин дал обет свершить не милосердие, но правосудие. Дважды он клялся убить этого негодяя своими руками, и теперь он снова обратился к пленнику.

«Сколько раз ты клялся и нарушал клятвы? — спросил победитель холодно. — Сколько раз ты подписывал договоры, которых никогда не соблюдал?»

Шатийон злобно проворчал: «Короли всегда так поступали. Я не делал ничего сверх этого».

«Если бы не ты был моим пленником, а я — твоим, — продолжал султан, — что бы ты со мной сделал, князь Шатийон?»

«Тогда, с Божьей помощью, я бы отрезал тебе голову!» — выпалил Режинальд.

«Ты, свинья, будучи у меня в плену, смеешь разговаривать со мной столь нагло?!» Султан жестом приказал страже увести обоих, а потом велел седлать своего боевого коня, чтобы приветствовать вернувшееся войско. Возвратившись, Саладин снова приказал привести пленников. Королю велели остаться в соседней комнате, а Шатийона отвели к Саладину.

Владельцу Керака было сделано последнее предложение: обратиться в ислам, признать Аллаха единственным божеством, а Мухаммеда — своим пророком и осудить заблуждения христиан. После того как он отказался это сделать, Саладин взял ятаган и отсек руку своего врага вместе с плечом, а затем заранее вызванные султаном рабы отрубили голову тому, кого называли «тираном из Керака».

Привели Ги, который задрожал, увидев ужасное зрелище, и уже ждал, что его тоже казнят. Но Саладин сказал: «Этот человек убит за свое вероломство».

Король повалился на колени, однако султан велел ему встать.

«Настоящие цари, — сказал он, — не убивают друг друга. Этот же не был царем, и он перешел все границы».

Еще несколько дней над ужасным полем битвы, усеянным телами крестоносцев, звучали крики: «Аллах велик!» и «Нет Бога, кроме Аллаха!» Пленных угнали в Дамаск, где простых пехотинцев продали в рабство по три динара (хотя один из них был обменян на туфлю). Иная участь ожидала рыцарей. Храмовники и госпитальеры составляли ядро армии крестоносцев, их волю к борьбе было трудно сломить.

«Я очищу землю от этих двух нечистых орденов», — провозгласил Саладин и назначил награду в пятьдесят динаров каждому, кто захватит любого из воинов-монахов.

По его повелению всех захваченных рыцарей ждала казнь. Это, кажется, был единственный случай, когда Саладин не проявил великодушия. Право привести приговор в исполнение было даровано ученым, старцам и отшельникам. По словам одного мусульманского наблюдателя, «были такие, которые рубили хорошо. Иные отказывались или не умели это сделать и были прощены. Иные превратились в посмешище, и их заменили другими». По иронии судьбы, был пощажен только магистр ордена рыцарей Храма де Ридфор, худший негодяй среди тамплиеров. Он мог оказаться ценной добычей, за которую стоило и поторговаться.

«Неверные были убиты во имя ислама, — писал один араб об этих массовых казнях. — Монотеизм победил политеизм». Напротив, христианские хронисты позднее сообщали, что тела этих казненных мучеников были ярко освещены небесным светом. Что до Истинного Креста, то он был перевернут и привязан к копью и так доставлен в Дамаск. Для мусульман это явное кощунство означало пренебрежение к рассказу о Распятии, но не к самому Спасителю, ведь Иисус Христос всегда был почитаем для всех последователей ислама. Его считали великим человеком и пророком, но не Богом. Богом мусульмане считали лишь одного Аллаха. По их мнению, пророк Мухаммед достаточно разъяснил ошибки учения христиан.

Глава 8

КОРОЛИ И ЛЮБОВНИКИ

В 1170-х гг. папой римским был Александр III, активный и правоверный католический деятель. Его драматическое правление продолжалось 22 года и было отмечено выпадами противников папы и унижением короля Генриха II за убийство архиепископа Томаса Бекета. У папы Александра была репутация человека, неравнодушного к нуждам бедных и униженных. Он проявил сочувствие к положению иудеев, и говорили даже, что среди его советников был ученый раввин, который занимал почетную должность мажордома в Ватиканском дворце. Но в целом папа относился к иудеям так, как к ним вообще относились в его веке, что видно из его энциклики 1179 г.: «Мы указываем, что следует отлучать от церкви тех, кто пытается предпочитать иудеев христианам, поскольку иудеи по праву стоят ниже христиан, и им следует помогать лишь из человеколюбия…»

Но конечно, понтифика куда больше занимали не две сотни иудеев в Риме, а миллионы мусульман на Святой земле: он не мог не понимать, сколь уязвимо Иерусалимское королевство.

В последние годы своего понтификата (Александр III скончался в 1181 г.) он был очень обеспокоен успехами Саладина в Палестине и огорчен равнодушием европейских монархов к этой опасности. «Христиане не должны пребывать в сонном состоянии, когда такая опасность угрожает Святой земле, — писал папа. — Пусть Господь вселит в вас рвение!» Особенно возмущали Александра те христиане, которые имели какую-то выгоду от мусульман. Им он грозил отлучением от церкви в энциклике 1179 г.: «До такой степени алчность овладела умами иных из вас, что они, забыв о чести христиан, поставляют оружие и иные военные товары арабам, которые воюют с христианами, и потому они сами не менее, а еще более злонравны, чем мусульмане. Мы повелеваем лишить таких людей церковного общения и отлучить их от церкви за их нечестие».

Не меньшую тревогу папе доставляли жестокие междоусобицы в самой Европе. Какой бессмысленной и тупой была эта постоянная вражда между большими и малыми владетелями в тот «век рыцарства» и как отвлекала она их всех от реальной угрозы в Палестине! Следовало прежде всего примирить королей Англии и Франции, чтобы христианский мир мог наконец обрести спокойствие и сосредоточиться на подлинной угрозе своим основам. Но как раз такое примирение не было легким делом для папы, который столь сурово наказал английского короля за дело Бекета. Александр III все же благословил мир между двумя странами, который был заключен в 1180 г., но он не заблуждался и не считал этот мир вечным.

Генрих II, заключивший этот мирный договор, стал еще более амбициозным и непредсказуемым; во Франции же в это время был новый король, юный Филипп Август, сын Людовика VII от его третьей жены Адели де Шампань. Его рождение в 1165 г. многим казалось чудом, так как отцу мальчика, благочестивому и склонному к затворничеству Людовику VII, было тогда сорок пять лет, и он так и не смог зачать наследника с двумя предыдущими женами, включая леди Элеонору. В столичном округе Иль-де-Франс мальчика прозвали «Богом данным», но его рождение означало продолжение династии Капетингов, к разочарованию их соперников Плантагенетов — Генриха и Ричарда. Жители Парижа, услышав о рождении наследника, высыпали на улицы под оглушительный звон церковных колоколов, со свечами в руках. Они сжимали кулаки, грозя англичанам, и предсказывали, что новорожденный Капетинг превратится в «сокрушительный молот» для Плантагенетов.

Одна женщина на парижской улице говорила приезжему англичанину: «Теперь у нас есть свой могучий принц, наследник короля милостью Божьей! Он обрушит на вашего короля бедствия и утраты, отмщение и позор!»

В XII веке соперничество Капетингов и Плантагенетов имело центральное значение. Филиппу с малолетства внушали, что он должен изгнать Плантагенетов с континента и восстановить в Европе империю Карла Великого. Сама новость о его рождении обескуражила английский правящий дом. Тем более что это случилось в месяце, когда армия крестоносцев потерпела поражение и в ночном небе над Англией появились две кометы. Придворные астрологи истолковали это небесное явление как предвещающее либо гибель короля, либо гибель страны.

Филипп был, казалось, нескладным ребенком. Одежды, полагавшиеся принцу, всегда сидели на нем кое-как, а волосы выглядели растрепанными, так что его за глаза прозвали «незадачливым юношей». Однако в 1179 г. его отца разбил паралич, и он, опасаясь смерти, решил короновать наследника еще при собственной жизни, хотя Филиппу было всего пятнадцать. Мальчику пришлось быстро взрослеть.

Коронация прошла в Реймсе 1 ноября 1179 г. и отличалась большой пышностью, тем более что архиепископ Реймсский Гильом был дядей Филиппа. Торжественные песни, прославляющие это событие, сочиняли самые славные трубадуры того времени, в том числе Блондэ де Несль, дружок принца Ричарда во времена его аквитанского детства. Слова его песни звучали лирично: «Мое веселье заставляет меня петь в это славное время, и звучит в моих песнях радость самой возвышенной любви. Наступает время щедрых даров и приветливых речей, и тому, кто следует этому, сужден добрый путь». Другая песня предсказывала наступление «весны и мира на лоне земли». Неудивительно, что на свадьбах и коронациях обильно льются слезы. Одиннадцать месяцев, до ухода из жизни Людовика VII в сентябре 1180 г., во Франции было два короля.

Филипп Август был на 8 лет младше Ричарда. Возможно, их страсть друг к другу была вызвана тем, что они были очень разными. Как бы то ни было, в период юности и ранней молодости этих двоих связывали любовные отношения. Они были повсюду вместе. Стремясь с помощью восторженных словесных упражнений превратить гомосексуальность в возвышенное чувство, Джеральд, архидиакон Уэльский, уверял, что «Ричард так почитал Филиппа, что днем они ели за одним столом, из одного блюда, а ночью спали в одной постели. А король Франции любил его, как собственную душу».

Их близким отношениям во многом способствовали тесные связи двух династий. Несколько лет Генрих, отец Ричарда, часто встречался со своим сюзереном Людовиком, а потом и с Филиппом, во французском городе Жизор под знаменитым вязом. Там и познакомились оба молодых человека. Жизор был центром Вексена — плодородной и привлекательной для многих части Нормандии, которая служила буфером между Англией и Францией и которую считали своей и англичане, и французы. В начале 1180-х гг. Генрих II уже был стариком, ворчливо жаловавшимся на дурное пиво и несвежую рыбу; его окружала «свита» из актеров, игроков, шлюх, шутов и всякого рода обманщиков, и он предавался мечтам найти могилы мифических короля Артура и Гиневры.

Утомленный бесконечными конфликтами, Генрих пошел на соглашение с Филиппом и его советниками относительно Вексена. Жизор и его окрестности были назначены в приданое красавице Алисе, единокровной сестре Филиппа, которую помолвили с Ричардом, когда ему еще было четыре года. Будущую невесту принца воспитывали при дворе Элеоноры Аквитанской, однако Генрих, никогда не упускавший лакомой добычи, похитил ее и обесчестил. Это насилие, конечно, не только было оскорблением для Филиппа и нарушало его династические планы, но и снижало ценность Алисы как предмета возможного торга и сделок — ведь теперь она была опорочена. Сам Ричард в этом конфликте стоял в стороне, а возможно, это его даже забавляло; он мало интересовался супружескими отношениями.

Эта сложная интрига породила взаимосвязанные «треугольники». С одной стороны, это были старый шалопай Генрих, его жена, находившаяся в заточении, и Алиса, красавица с сомнительной репутацией, и все трое чувствовали взаимное озлобление, как мы можем узнать из современной пьесы «Лев зимой». Второй «треугольник», включавший Ричарда, Филиппа и Алису, был иного сорта. Короля Франции и английского принца связывали любовные отношения, но для Филиппа сестра была средством получения Вексена и значительных выплат из английской казны, поэтому он требовал, чтобы его возлюбленный Ричард взял Алису в жены.

Но сложность положения не исчерпывалась драмой вокруг француженки, интригой между Ричардом и Филиппом и амбициями последнего, который в мечтах видел себя новым Карлом Великим. Сам старый Генрих, словно рассчитывая жить вечно, не спешил делиться королевской властью с сыновьями, а Ричарда и вовсе хотел бы лишить наследства. Любимец Элеоноры, он был зато больше всего нелюбим отцом — то ли из-за непокорного нрава, то ли из-за присущего ему чувства царственного достоинства, а может быть, оттого, что Ричард был больше других детей похож характером на самого Плантагенета. Герцогство Аквитанское было получено Ричардом от матери, а не от отца, а потому для Генриха он был опаснее других. Изо всех своих детей больше других Генрих любил младшего сына, Джона, самого нестоящего из всех.

В 1180–1187 гг. междоусобная война королей, более всего презренная в глазах Александра III, достигла уровня хаоса. Династия Плантагенетов воевала сама с собой, со своими подданными и со своим соперником во Франции, Домом Капетингов. В 1181–1183 гг. Генрих II стал требовать, чтобы Ричард воздавал почести старшему брату, Генриху-младшему, как следующему королю. Когда Ричард не пожелал этого делать, его старший брат вторгся в Аквитанию с благословения царственного отца, который настаивал: «Иди и смири этого гордеца Ричарда». К кампании против Ричарда с удовольствием присоединился и его младший брат Джеффри, получивший от Генриха-старшего в удел Бретань. Но сообщники по мятежу не были в восторге от Джеффри. Как писал хронист Джеральд Уэльский, этот Джеффри был «чрезмерно болтлив, мягок, как масло, упивался своим слащавым красноречием и замучил своими сплетнями два королевства; это был неутомимый интриган, лицемер и обманщик во всех его делах».

Итак, в Аквитанию прибыли войска из Бретани и Гаскони, и бароны внутри герцогства стали укреплять свои замки, чтобы защищать своего герцога. В Генрихе-младшем они видели средство подорвать власть Ричарда и охотно присоединились к заговору против него. Однако Ричард с небольшим войском ночью застал захватчиков врасплох южнее Лиможа. Многие из них были тогда перебиты, остальные попали в плен. Затем, словно желая подтвердить репутацию самого жестокого военачальника Европы, Ричард велел отправить пленных в Аи, где часть из них утопили, часть — обезглавили, а остальных ослепили. То, что Генрих-старший замышлял как дисциплинарную акцию против третьего сына, теперь вышло из-под контроля, и сам стареющий король вынужден был отправиться в Пуату, чтобы остановить это.

Все это сумасшествие прекратилось только после кончины Генриха-младшего в 1183 г. от внезапной болезни. Вопреки планам короля Плантагенета того, кого он считал наследником, не стало, аквитанские мятежники потеряли своего вожака, а независимый, неуправляемый и безжалостный Ричард теперь стал старшим сыном короля и наследником английского престола.

При таком неожиданном повороте английский король решил применить еще один прием. Поскольку Ричард теперь стал наследником Англии, Нормандии и Анжу, то что-то следовало дать и младшему сыну короля Джону, у которого вовсе не было владений. Генрих II потребовал, чтобы Ричард даровал свою любимую Аквитанию брату, приняв от него клятву вассальной верности. Это был беспочвенный замысел; Ричард не мыслил жизни без Аквитании, которую получил от матери, а не от отца. К тому же герцог Аквитании был вассалом только французского короля. Ричард наотрез отказался подчиниться отцу. Король умерил свои притязания и попросил уступить Джону лишь часть Аквитании, но его сын снова ответил отказом. И опять, как в случае с архиепископом Кентерберийским или с началом предыдущей междоусобной войны, Плантагенет пришел в ярость и дал Джону разрешение начать войну с Ричардом из-за Аквитании.

Начался новый цикл вражды, в котором отец был попеременно провокатором, посредником между сыновьями и их примирителем. Ситуация в Доме Плантагенетов уже напоминала фарс: сыновья то клялись в любви и верности у ног отца, то воевали с ним, а заточенная Элеонора могла лишь наблюдать все это издали как беспомощная свидетельница. Вдобавок король Франции требовал, чтобы его бывший любовник Ричард женился на опозоренной сестре Алисе.

Окруженный при своем дворе в Париже принцами из числа Плантагенетов, король Филипп чувствовал привязанность к младшему брату Ричарда, Джеффри. Филипп сделал его сюзереном Франции, не в последнюю очередь чтобы досадить старому Генриху. Но Джеффри был затоптан насмерть конями во время турнира 19 августа 1186 г., и его похоронили с большими почестями в соборе Нотр-Дам.

Горе короля Филиппа было велико, но вскоре он оправился от удара. Весной 1187 г. он снова обратил благосклонное внимание на Ричарда. Когда скандальные слухи об этом дошли до старого Генриха, он был расстроен, очевидно не питая иллюзий по поводу такой «дружбы». А вскоре старый король узнал, что Ричард захватил его шиньонский замок на Луаре и забрал оттуда все его сокровища, а затем отправился в Аквитанию и стал собирать войско против отца.

Однако летом того же года внезапные ужасные новости издалека навсегда положили конец этой мелочной вражде между несколькими царственными соперниками.

Глава 9

ВЫКУП ЗА НЕВЕСТУ

После великой победы при Хаттине 4 июля 1187 г. Саладин быстро продвигался на север, без особенного сопротивления взяв Акру, Бейрут и Сидон. Но Тир оказался для него сюрпризом. У султана были основания ожидать такой же легкой сдачи этого города. Граф Раймунд после бегства из окружения под Хаттином пробыл в Тире очень недолго, полагая, что защитить его едва ли удастся. Саладин уже договорился с правителем города о его сдаче без боя в обмен на безопасность жителей и их имущества, но к моменту прихода мусульманского войска оказалось, что город хорошо защищен. Миролюбивого правителя сменил воинственный и свирепый маркиз Конрад Монферратский.

Он прибыл в Тир всего за несколько дней до подхода Саладина с его войском. Этот решительный авантюрист, в прошлом, подобно Шатийону, заговорщик и убийца, бежал в Палестину на итальянском корабле от интриг при константинопольском дворе. Первоначально Конрад хотел высадиться в Акре, но, узнав, что этот город взят мусульманами, направился в Тир, остававшийся последним стратегическим оплотом Иерусалимского королевства.

Жители Тира увидели в маркизе посланца свыше и упросили его возглавить оборону города. Он согласился на это при условии, что будет признан единоличным правителем, и, подняв моральный дух крестоносцев, создал из их отрядов организованную боеспособную силу. Саладин, стоявший у стен города, видел, как его защитники демонстративно рвали абрикосовые знамена султаната. Узнав, кто ответствен за эту акцию, глава мусульман вспомнил, что отец маркиза — его пленник. Старого Вильгельма Монферратского доставили под стены Тира и в цепях провели вокруг города. Саладин направил посланника к Конраду и пообещал отпустить его отца с великим богатством, если город сдастся, как об этом договаривались прежде. Однако ответ маркиза, оглашенный со стены города, был злобным и презрительным: «Можешь привязать его к столбу. Мне-то что! Я бы первым подстрелил его. Он стар и ни на что не годен».

Сам старый Вильгельм, кажется, не был особенно огорчен подобным отношением со стороны сына, потому что он снизу крикнул ему: «Конрад, защищай город как следует!»

В ответ Конрад выстрелил в отца из арбалета.

«Этот человек жесток, и для него нет ничего святого», — заметил пораженный султан.

Саладин понимал, что ему не следует задерживаться под Тиром, начиная осаду, иначе он потеряет полученные преимущества. Его люди устали от боев, но им по-прежнему хотелось добычи. Султан, зная это, повел их туда, где добыча могла быть более легкой. Повернув на юг, Саладин взял Кесарию, Арсуф, Яффу и дошел до Аскалона. Аскалон, один из пяти городов филистимлян с превосходно укрепленной гаванью, представлял собой южную оконечность Латинского королевства; стратегическое значение этого города, находившегося всего в одном дневном переходе от Иерусалима, состояло в том, что он был «ключом» к Египту. Овладев Аскалоном, мусульмане получали прекрасную базу как для сухопутных, так и для морских сил.

Хотя город был хорошо укреплен, там не было достаточного числа людей для его защиты, и султан знал, что сможет завладеть им без больших усилий. Саладин всегда рад был возможности добиться успеха малой кровью и без длительной осады. Он торопился в Иерусалим, как жених к невесте, помня изречение из Корана: «Тот, перед кем открыты двери успеха, должен воспользоваться случаем, ибо никто не может знать, когда они закроются».

Чтобы облегчить сдачу города, Саладин решил прибегнуть к услугам еще более знатного пленника — Ги Лузиньяна. Султан обещал ему свободу, если тот уговорит отцов города сдать Аскалон. Короля доставили к городским воротам, и он произнес следующую речь: «Господа! Саладин сказал, что он отпустит меня, если я сдам ваш город. Было бы неправильно сдавать без боя такой славный город ради одного человека. Поэтому если вы считаете, что сможете сохранить Аскалон ради блага христианства, то сохраните его. Но если вы, по-вашему, не в состоянии его удержать, то я прошу вас сдать его и освободить меня из плена».

Вдобавок к этому король обещал, если получит свободу, обратиться за помощью к европейцам. Граждане города не соблазнились этими предложениями, потому что доверяли опозоренному королю даже меньше, чем султану. Ги вернулся в арабский лагерь ни с чем, поняв, что ему придется остаться пленником султана.

Пока шли эти переговоры, «саперы» Саладина продвигались вперед. Мусульмане уже были готовы начать подрыв городских стен, и это обстоятельство подействовало на отцов города больше речей. Они решили сдаться, пока еще могли это сделать без потерь. Позднее Саладин так объяснял своему брату Мелик-аль-Аделю свое милосердие по отношению к горожанам: «Мы даровали им его по убеждению в том, что одно зло могло бы повлечь за собой другое. Мною двигало желание уберечь женщин и детей мусульман в городе от насилия крестоносцев, а сам город спасти от разграбления».

Таким образом, город, захваченный крестоносцами 34 года назад после семимесячной осады, один из стратегических узлов Иерусалимского королевства, теперь плавно вернулся в руки мусульман. Пока султан вел переговоры о сдаче Аскалона, его отряды брали другие слабо защищенные центры крестоносцев, такие как Газа, Ларрун, Ламра, Дарум. В Газе, оплоте тамплиеров, Саладин использовал еще одного своего заложника, их магистра Жерара де Ридфора, чтобы уговорить защитников сдать крепость. Речи де Ридфора, видимо, оказались более убедительными, и он получил свободу. Вскоре после этого он увел помилованных храмовников на север, в Тир, и тем самым в перспективе доставил султану новые хлопоты. Но своей ближайшей цели Саладин достиг: кольцо вокруг Иерусалима сомкнулось. Несколько дней султан отдыхал в Аскалоне, чтобы духовно подготовить себя к последнему броску.

Иерусалим являлся для Саладина высшей наградой и целью его жизни, а кроме того, он был мечтой его предшественников Зенги и Нур ад-Дина, главным смыслом последних девяноста лет истории ислама, конечной целью джихада. Иерусалим был обиталищем Авраама, местом, где являлись пророки, городом Давида и Соломона. Взятие этого города ознаменовало бы завершение отвоевания Палестины после почти вековой иностранной оккупации.

Иерусалим всегда был одной из главных святынь ислама, третьим по значению священным городом мусульман после Мекки и Медины. По исламскому преданию, эти три города (вместе с городом Куфа в Ираке) были созданы из священной пены даже еще до сотворения земли. По преданию, за пятьсот восемьдесят три года до описываемых здесь событий пророк Мухаммед из Святилища в Мекке долетел на прекрасном крылатом скакуне Бураке до отдаленнейшей мечети Иерусалима, где все пророки прошлого и сам Иисус устроили в его честь роскошный пир. Затем в славную ночь двадцать седьмого числа месяца раджаб пророк поднялся ввысь по опущенной с неба лестнице и был допущен в райские сады вечной жизни. Поднимаясь на семь небес, Мухаммед не опустил взора нигде, даже перед сияющим престолом Аллаха. Эта история ночного путешествия Мухаммеда — один из самых великолепных мифов всех религий.

Итак, Иерусалим, который мусульмане сравнивали с невестой, похищенной неверными, был накануне своего освобождения после плена, продолжавшегося 88 лет. «Мусульмане скорбят об Иерусалиме, — писал один из главных арабских хронистов. — Мы готовы отдать свои жизни за освобождение Иерусалима, словно выкуп за невесту, чтобы вызволить ее из тяжкого плена, чтобы принести ей благословенную радость взамен нынешней муки. Пусть эхом отзовется повсюду клич о помощи Иерусалиму, находящемуся в руках врагов, пусть свет веры вернется в свою страну, и да будут изгнаны из Аль-Аксы те, кого сам Аллах отметил проклятием».

В это время предвкушения великой радости Саладин боролся со своими чувствами. Как писал его придворный летописец, султан «смирил свои бушующие страсти и отдал силы своей души выращиванию добрых плодов». Саладин смирял свой гнев и естественную жажду отмщения захватчикам.

19 сентября Саладин велел сняться с лагеря и начать наступление. Положившись на волю Аллаха, он надеялся, что счастье не уйдет от него. Его выступившее в поход войско поднимало такие тучи пыли, что, по утверждению очевидцев, солнце было скрыто, и видимость стала как в тумане. Воины, как и их полководец, были полны радостных ожиданий и громко славили Аллаха. На развевающихся абрикосовых знаменах красовалась надпись: «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед — Пророк его». Посреди этой шумной процессии победоносно восседал в своем деревянном шатре на колеснице сам Саладин, благодетель верных и всего исламского мира, султан, дарующий победу, как его именовали восторженные воины.

На другой день войско мусульман уже стояло под Башней Давида, у западных стен Священного города. Султан не мог не понимать торжественности этого исторического момента. Он знал о позоре и унижении, связанных с Первым Крестовым походом. Восемьдесят восемь лет назад полководец крестоносцев Танкред стоял со своим войском на том же месте, у той же башни, у стен также хорошо укрепленного, но только принадлежавшего мусульманам города. Франки также по-своему были преданы своей вере. Перед тем как пойти на приступ, они постились, исповедовались, причащались, раздавали бедным милостыню и смиренно ходили босыми. Им также очень хотелось освободить свой Святой город, город их Спасителя. Но при этом они находились во власти кровожадной ненависти, и в этом заключалась слабость их веры. Для них тогда наступил великий час мести.

Осада продолжалась пять недель, с 7 по 15 июля 1099 г. Раймунд де Сен-Жиль, один из предводителей крестоносцев, завалил ров перед южными крепостными валами, и его люди принялись ревностно разрывать их. Пока солдаты ходили в атаку, инженеры соорудили две осадные башни, огромный таран и много приставных лестниц для взятия стен. Однако после четырех недель осады Танкред решил оставить в покое Башню Давида и переместился на восток, к воротам Святого Стефана (мусульмане именовали их Дамасскими), где его войско соединилось с главными силами Готфрида Бульонского, главнокомандующего крестоносцев, который стал для них главным героем, образцом доблести, защитником Гроба Господня, а позже — первым фактическим королем Иерусалимского королевства.

15 июля 1099 г., в Страстную пятницу, когда Христос, согласно Евангелию, принес искупительную жертву ради спасения мира, Танкред наконец пробил брешь в стене. Его воины ворвались в Еврейский квартал, а солдаты Готфрида — в ворота Иосафата на востоке. Они встретились на Храмовой горе, где нашло свое последнее убежище множество мусульман.

Началась страшная резня. Два дня крестоносцы предавали смерти каждого человека, который не был европейцем. Только на Храмовой горе погибли десять тысяч человек, по всему же городу было убито до сорока тысяч мусульман — мужчин, женщин и детей. В храме Святого Гроба Господня, величайшей христианской святыне, пол был залит кровью.

Крестоносцы нашли также иудеев, столпившихся в синагоге, готовых принять мученичество. Они подожгли молельню, после чего плясали вокруг пожарища и распевали «Те Деум» (католическая молитва. — Пер.).

За резней последовали грабежи. Была разграблена мечеть Омара, посвященная второму халифу пророка, разрушено захоронение Авраама. Крестоносцы делали свое дело весело, думая, что служат Господу (так, как они, на свой лад, понимали служение), а потому уверенные в его праведности.

«В храме и на крыльце Соломона всадники ехали по колено в крови, — писал один из экспансивных участников этих событий, Раймунд де Агильер. — Воистину то был правый суд Небес, ибо это место должно было быть обагрено кровью неверных, поскольку город столь долго страдал от их святотатства».

Когда все было кончено, Готфрид Бульонский и остальные крестоносцы омыли кровь со своих рук и украшенных крестом одеяний, смиренно облачились в сутаны и отправились в храм Святого Гроба Господня, чтобы помолиться и покаяться. Хотя на деле они были довольны собой и уверены, что совершили славные дела, в лучших традициях католического рыцарства. Патриарх Иерусалимский во главе величественной процессии отправился на Храмовую гору, где было «торжественно и громко» исполнено новое песнопение, а затем они проследовали на быстро устроенное кладбище крестоносцев у Золотых Ворот. Наконец процессия направилась к пробоине в городской стене. Там состоялась церемония благодарения, и патриарх благословил воинство.

«Если мы рассмотрим битвы языческих времен и вспомним великие военные предприятия, во время которых завоевывали царства, то и тогда не найдем ни одной армии, ни одного свершения, сравнимых с нашими», — писал ведущий историк Первого Крестового похода Гвиберт Ножанский. Он не осуждал и зверского обращения с женщинами, заявляя буквально следующее: «Франки не делали ничего худого с женщинами, которых обнаружили во вражеском лагере, только вонзали им копья в живот».

«О страстно желанный день! — писал другой историк, Фульк из Шартра. — Желанный, ибо все верные католики в душе лелеяли надежду, что город, где наш человеколюбивый Господь силой своего рождения, смерти и воскресения даровал искупление роду людскому, вновь обретет первозданную чистоту и достоинство. Они желали, чтобы это место, оскверненное суевериями неверных, было очищено».

Но то, что было делом славы для католиков, являлось позорным и преступным для мусульман. Если в городе еще несколько месяцев после резни стояло зловоние, то злая память об этом сохранилась и на девяносто лет, и даже на девять сотен. Эти рассказы отпечатались в памяти и в душе Саладина с самого детства, питая его решимость и ненависть. Позорная память о Первом Крестовом походе заставляла султана обуздывать свою ярость и свое желание мести, воздаяния, расправы.

И вот настал его час. Пять дней люди султана занимались рекогносцировкой и готовились к атаке. На шестой день Саладин велел начать обстрел. В войске оборонявшихся насчитывалось около десяти тысяч человек, и вели они себя довольно шумно. Стоя на стенах, они под звуки труб кричали во весь голос: «Истинный Крест и Иерусалим!», «Иерусалим не погибнет!» и «Защитим Гроб Господень!» Воины шумно подбадривали друг друга, уверяя, что каждый из них в бою стоит сотни неверных. Чтобы показать свою решимость драться, они передавали по кругу ритуальные «чаши смерти». Когда же начался обстрел, то, по словам одного из крестоносцев, никто не мог даже безопасно поднять руку над стеной, так как ее бы сразу прострелили — в воздух взвились тучи мусульманских стрел.

Однако урон защитникам города от всего этого был невелик, и вскоре Саладин решил переменить тактику. Крестоносцы наблюдали со стен, как палатки и шатры арабов переносились на Оливковую гору, гору Радости и в долину Иосафата. Сначала все это выглядело как отступление. «Царь Сирии бежал! — разнесся по городу торжествующий клич. — Он не может причинить вреда Иерусалиму». Но султан лишь переместил свое войско на более высокие позиции у стен вокруг ворот Святого Стефана. Теперь его главные силы расположились на том же месте, что и войска Танкреда и Готфрида Бульонского восемьдесят восемь лет назад.

А у северных стен города Саладин велел расположить осадные машины. Сначала там появилась громадная катапульта. По приказу командира она была приведена в действие, и первый тяжелый камень, лежавший в углублении ее огромной чаши, полетел к городской стене. На следующее утро у северных стен стояло уже одиннадцать таких метательных машин. Как писал позднее один арабский историк, они «подобно щипцам зубного хирурга, удаляли зубцы с бойниц». Кроме катапульт, арабы использовали также огромные арбалеты, стрелявшие не стрелами, а дротиками. Обстрел крепостных стен продолжался и днем и ночью.

Тем временем инженеры Саладина вели подкоп под стены города, чтобы обрушить их. Через два дня они добились первого успеха. Мусульманским саперам удалось уничтожить часть башни ворот Святого Стефана — пробоина образовалась на том же месте, где когда-то ломали городскую стену крестоносцы. В момент обвала в крепостной ров полетели камни и крест, восемьдесят лет назад установленный в память об этом событии. Когда это произошло, мужество оставило воинов, защищавших ворота, и они обратились в бегство.

Командование войсками в Иерусалиме осуществлял один из военачальников старой гвардии, Балиан Ибелинский, а его духовным наставником был сам патриарх Иерусалимский Ираклий. Балиан, высокий, статный аристократ, правил своим уделом в Наблусе, так же как до него — его предки. Именно он на руках принес малолетнего Балдуина V на коронацию в храм Гроба Господня после кончины его дяди Балдуина IV. Он же вместе с графом Раймундом, вторым из столпов королевства, мудро увещевал короля Ги повременить, а затем доблестно командовал арьергардом крестоносцев при Хаттине. Вместе с горсткой крестоносцев ему чудом удалось спастись во время резни на Лювийской равнине и добраться до Тира. Балиан хорошо знал Саладина, и потому из Тира передал султану личную просьбу разрешить ему отправиться в Иерусалим, чтобы оказать помощь своей жене. Саладин согласился на это с условием, что рыцарь отправится туда без оружия и проведет там всего одну ночь. Однако в Иерусалиме жители упросили Балиана принять на себя командование. Подобная просьба только во времена рыцарства могла растревожить человеческую совесть. Балиан действительно был человеком чести, а поскольку он дал клятву Саладину, то, прежде чем согласиться, снова лично обратился к султану с просьбой освободить его от клятвы. Султан согласился, так как его не очень интересовало, кто именно будет командовать обороной города. Возможно, такой достойный человек, как Балиан, не нуждался в наставлениях патриарха, пусть это и был человек умный и ученый. Он пользовался скандальной славой, так как открыто жил с любовницей, женой торговца тканями из Наблуса, которую в Иерусалиме насмешливо называли «мадам патриархесса».

На тот момент в Иерусалиме среди командиров оставалось только двое рыцарей-мирян, а командование обороной находилось в руках непопулярных тамплиеров. Жители города не были расположены к рыцарям Храма и хотели, чтобы командование принял Балиан. Он неохотно уступил этим просьбам. Прежде всего он послал фуражиров за новыми запасами продовольствия для города, а затем посвятил в рыцари шестьдесят сыновей знатных людей и стал готовиться к обороне.

Но теперь, когда противнику удалось разрушить часть крепостной стены, Балиан понял, что положение безнадежно. Если ему нужны были новые доказательства этому, то их невольно предоставил патриарх, который предложил пять тысяч золотых бизантинов, или бизантов (золотая монета, имевшая хождение на Ближнем Востоке. — Пер.) пятидесяти гвардейцам за охрану пролома в стене. Эта сумма в пятьсот раз превосходила обычную плату за ночной дозор, и все же патриарх не смог найти добровольцев! На стене уже развевалась дюжина абрикосовых знамен, а женщины с детьми собирались в храме Гроба Господня. Наполнив тазы холодной водой, они сажали в них детей и обстригали им волосы — этот жест отчаяния означал ожидание мученического конца.

Горячие головы предлагали в традициях рыцарства предпринять последнюю, отчаянную контратаку против неверных, но патриарх воспротивился этому. Он разъяснил, что если атака захлебнется, а рыцари погибнут, то их женщины и дети будут проданы в исламское рабство и души их не попадут в рай. Он сказал: «Арабы их не убьют, но заставят отречься от веры Христовой, и души их будут потеряны для Господа».

Поэтому Ираклий посоветовал Балиану просить мира, и тот отправил к Саладину парламентера для переговоров. Сначала Саладин не был склонен принять предложение. Он мрачно ответил: «Наши мудрецы говорят мне, что Иерусалим можно очистить, только пролив кровь христиан, и что следует отомстить за мусульман, которых ваш Готфрид убивал на улицах и даже в храме».

Все же султан подсластил эту горькую пилюлю, заметив, что он готов еще раз посовещаться об этом с мудрыми людьми. Второе посольство горожан, отправленное к Саладину, тоже вернулось ни с чем, и наконец явилось третье, во главе с самим Балианом. Он спрашивал у султана о его условиях для сдачи Иерусалима и просил лишь милосердия для людей, находившихся в городе.

«Вы недостойны милосердия, — отрезал Саладин. — Завтра мы станем вашими господами, будем убивать вас, а женщин и бедняков сделаем рабами».

На это Балиан ответил встречной угрозой: «Если мы отчаемся получить пощаду и будем знать, что выхода все равно нет, то мы готовы встретить смерть, как подобает мужчинам. Мы будем отчаянно драться с вами, мы пойдем в огонь и не посрамим себя. Ни один из наших не будет ранен прежде, чем он сам ранит десять врагов. Мы подожжем дома в городе и снесем священную для вас скалу, так что вам придется оплакивать ее утрату. Мы убьем всех мусульман-пленников, а их у нас тысячи. Мы уничтожим свое имущество, чтобы оно вам не досталось. — Выждав эффектную паузу, Балиан тихо добавил: — Какую же выгоду вам принесет этот дух мстительности? Вы можете потерять здесь все».

Угроза разрушить Святой город и Скалу Пророка не могла не задеть Саладина. Глядя на мрачно-решительное лицо своего благородного противника, султан понимал, что этот человек не бросает слов на ветер. И все же Саладин не хотел, чтобы его мечта о взятии Святого города завершилась простым торгом. Нужно было, чтобы его цель была достигнута в результате полной победы. Этого требовала история. Это он обещал сделать своему народу и своему пророку.

«Вот что я решил, — наконец ответил он Балиану. — Я проявлю милосердие к вашим людям так, чтобы не нарушить клятвы. Они капитулируют, как если бы город был взят силой. Я разрешу всем сохранить свою собственность. Тех, кто сможет заплатить выкуп, я освобожу, а все прочие станут моими рабами».

Время неопределенности кончилось. Теперь уже разговор шел не о свободе, а только о ее цене. Балиан и Ираклий выговаривали право безопасно уйти из города для наибольшего числа бедных христиан (около 20 тысяч), поскольку за них могли заплатить богатые. Прошло еще сколько-то времени, и стороны не раз обменялись посланиями, пока не договорились о цене: десять бизантинов за каждого мужчину, пять — за женщину и по одному — за ребенка.

Балиан и патриарх знали, что располагают тридцатью тысячами из казны госпитальеров — столько прислал в свое время Генрих II в качестве штрафа за убийство Томаса Бекета. На эти деньги можно было купить свободу для семи тысяч христиан. Еще тысячи можно было освободить благодаря средствам, собранным на улицах города.

Глава 10

САМЫЙ МИЛОСЕРДНЫЙ И ЧЕЛОВЕКОЛЮБИВЫЙ

Хорошо зная историю, султан отложил на два дня свой триумфальный вход в Иерусалим, чтобы сделать это в пятницу, 27 числа месяца раджаб 583 г. мусульманского летосчисления (то есть 2 октября 1187 г. по христианскому летосчислению). В эту годовщину восхождения пророка на небеса, во время которой он лицезрел Аллаха, город снова стал мусульманским. Внутри городских стен Саладин с достоинством принимал поздравления в присутствии своего победоносного войска. Ему воздавали хвалу эмиры и ученые, дервиши и аскеты, поэты и законники. Они целовали край ковра у его стоп, приносили дары, декламировали панегирики.

Не в пример крестоносцам, взявшим Иерусалим в 1099 г., султан не устраивал резни. Скорее, опасность угрожала зданиям. Двери храма Гроба Господня были заперты. Среди советников Саладина были радикалы, которые сравнивали храм с «навозной конюшней» и требовали разрушить его, чтобы прекратить паломничество христиан в Палестину.

«Если разрушить это здание до основания и расчистить это место, так чтобы даже следов от него не осталось, — заявлял один из них, — тогда люди больше не будут приходить сюда и у этих отмеченных проклятием странников пропадет охота даже думать об этих местах. Если же оно останется здесь, их паломничеству не будет конца».

Разрушить или сохранить храм? Вопрос этот вызвал горячие споры в совете. Более здравомыслящие эмиры возражали, что паломников привлекает в Иерусалим не храм, но место, где совершилось Распятие. «Они будут приходить сюда, даже если срыть Голгофу», — сказал один из таких советников. Другой эмир, знаток истории, напомнил, что в 1098 г., перед тем как крестоносцы взяли Иерусалим, мусульмане на своем совете говорили о том же самом и решили тогда оставить в покое храм Гроба Господня по чисто политическим соображениям. Разрушить главную святыню христиан — значило бы только усилить их ненависть к мусульманам и жажду мести.

Саладин спокойно слушал все эти споры. Наконец он объявил свое решение. Он сказал, что храм Святого Гроба Господня трогать не следует. Хороший мусульманин должен уважать святые места всех религий. Через три дня храм снова был открыт для христиан, только за небольшую плату.

Победители обнаружили, что храм на Скале Пророка был превращен в церковь. Христиане покрыли поверхность скалы мраморными плитами, чтобы люди больше не ходили по тому месту, где некогда ступала нога пророка, и чтобы исчезла аура, присущая этому месту. Там был построен храм с мраморными колоннами и с резьбой по камню, изображавшей животных, в том числе нечистых свиней. В нише за входом крестоносцы устроили исповедальню — место, особенно священное по их вере. Она была украшена фресками, изображавшими блудницу, стоявшую перед Иисусом, ту, о которой он сказал фарисеям: «Пусть тот из вас, кто сам без греха, первым бросит в нее камень».

Саладин велел убрать все, что было сделано христианами, и освободить Скалу от мрамора. Когда это было выполнено, обнаружилось, что часть Скалы стесана. Христиане срезали несколько каменных глыб и продали в Константинополь. В нише на месте исповедальни мусульмане восстановили собственное святилище с любимой ими колонной Авраама, где он, согласно их верованиям, намеревался принести в жертву своего сына. Мусульмане сняли с купола установленный там христианами золоченый крест, протащили его по улицам и доставили Саладину, который отправил его в подарок багдадскому халифу, чьим вассалом султан формально продолжал оставаться. Халиф же велел врезать этот подарок в одну из ступеней лестницы главной багдадской мечети, чтоб мусульмане наступали на него, когда будут идти на молитву.

В находившейся по соседству мечети Аль-Акса храмовники устроили свои квартиры и конюшню для своих лошадей. Теперь здание было расчищено, приведено в порядок, вымыто розовой водой (которую специально привезла из Дамаска сестра Саладина) и подготовлено к первой проповеди. В михрабе, нише, которая указывала священную для мусульман сторону света, прежние жильцы устроили отхожее место. Эту нишу также вычистили, выскоблили, отреставрировали и по приказу Саладина стены ее выложили прекрасными мраморными плитами, на которых было воспроизведено его имя. Надпись гласила: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Я повелел восстановить священный михраб и отстроить заново мечеть Аль-Акса, что и было совершено с благочестием. Слуга Аллаха, правящий Его именем, победоносный царь Салах ад-Дин, чьей рукой Аллах покорил этот город в месяц раджаб 583 г. Царь просит у Аллаха принять его благодарность за эту милость и даровать ему отпущение грехов по своему милосердию».

Все изображения людей и животных были уничтожены. Из Дамаска в мечеть привезли знаменитую кафедру из Алеппо, созданную мастером по дереву Хамедом бен Тафира. Она была изготовлена в 1168 г., и на ней выгравировали имя Нур ад-Дина, который был предшественником нынешнего султана. Коран сменил Библию, пол устлали коврами, мечеть наполнили ароматы розовой воды и благовоний, а голос муэдзина заменил столь привычный для христиан колокольный звон. Снова в мечети зазвучали струны суры, и чистый, сильный голос: «Во имя Аллаха милостивого, милосердного! Хвала Аллаху, Хранителю миров… Да укажет Он нам правый путь…»

В первую же неделю после падения Иерусалима туда явилось множество духовных лиц из Египта, Сирии и Месопотамии. Все ждали решения Саладина о том, кого он удостоит высочайшей чести — выступить в городе с первой проповедью. Многие из прибывших в Иерусалим второпях сочиняли тексты своих выступлений, чтобы представить их на рассмотрение султану. Однако выбор Саладина пал не на одного из именитых старцев, а на тридцатидвухлетнего провидца Мухи ад-Дина, который был кади (шариатским судьей) в Алеппо. Имя его означало «Возродитель веры». Этот человек был также талантливым поэтом, автором провидческой поэмы, в которой предсказывалось взятие Иерусалима после падения Серой Крепости — Алеппо: «Если ты взял Серую Крепость в месяц сафар, то Иерусалим будет взят в месяц раджаб». Этим Мухи навсегда завоевал расположение Саладина.

Мухи ад-Дин, появившийся на кафедре в великолепном черном одеянии (это был дар багдадского халифа), отнюдь не разочаровал высокое собрание. Прирожденный оратор, он соединил восхищение победой с духовными наставлениями победителям и подвел прочную нравственную основу под их свершения. Сам Аллах, сказал проповедник, доволен своими детьми, и обитатели рая сейчас радуются случившемуся даже больше, чем люди на земле.

«Берегитесь, — предостерег он своих слушателей, — как бы дьявол не внушил вам, что этой победой вы обязаны вашим острым саблям, быстрым коням и личной храбрости в бою. Нет, клянусь Аллахом! Победа исходит не от Силы, но от Мудрости».

Мухи ад-Дин напомнил о сакральном значении Иерусалима, о том, что пророк даже первоначально учил правоверных обращаться во время молитвы в сторону этого города, а не Мекки. Он сравнил Святой город с отбившейся от каравана верблюдицей, которая была похищена неверными и находилась у них в плену почти целый век, а теперь была возвращена домой. «Возрадуйтесь очищению этого дома, посвященного имени Аллаха», — сказал он. Проповедник указал на различия между христианской верой в Троицу и исламом, признающим лишь единого бога — Аллаха, а также напомнил о правильном для мусульман отношении к Иисусу, пророку, который при своей святости оставался только человеком. Не побоялся Мухи ад-Дин и темы возмездия: «Изгоняйте повсюду зло, очищайте всю землю от скверны, которая прогневала Аллаха. Искореняйте повсюду то, что насаждено неверными, ибо наступило время возгласить: „Отмстите за ислам! Аллах могуществен! Аллах всех подчиняет своей воле! Он усмирит неверных!“»

Закончилась проповедь панегириком Саладину: «Меченосец возмездия, защитник твоей веры, о Аллах, заступник и освободитель твоей Святой земли, великий государь, утвердивший своей властью истинную веру и изгнавший неверных, дарующий благо миру, Султан Ислама, очистивший истинный храм, повелитель правоверных».

Эта проповедь, по свидетельству слушателей, была красноречивой и веской, поэтичной и убедительной, поучительной и прекрасно построенной, и она вызвала общее восхищение.

Сорок с лишним дней продолжался печальный исход христиан из Иерусалима. У всех городских ворот эмиры руководили подсчетом полученных доходов. Возник черный рынок, и быстро распространилось взяточничество. Некоторые из христиан бежали, спускаясь на веревках со стен, других вывозили из города, спрятав среди багажа. Иные в отчаянии продавали за полцены все, что имели, лишь бы заплатить выкуп. Из церквей забирали золото и драгоценности, а священники припрятывали многое из оставшегося не для того, чтобы собрать средства на выкуп для бедняков, а чтобы удержать церковное богатство. Особенно «отличился» сам патриарх Ираклий, который изъял множество драгоценных вещей из собственной церкви. Когда по приказу патриарха со стен снимали золотое покрытие, один из помощников Саладина пожаловался своему султану на алчность духовных лиц.

«Это великое богатство. Его стоимость составит более двухсот тысяч динаров, — говорил он в сердцах. Названная им сумма вдвое превышала ту, которую Саладин должен был получить в качестве совокупного выкупа за все население города. — Ты разрешил франкам сохранить их личное имущество, но это не распространялось на имущество церковное. Не позволяй этим негодяям сохранить за собой такие сокровища!»

«Если мы их задержим, они обвинят нас в вероломном нарушении договора, — спокойно отвечал Саладин. — Пусть лучше они подчиняются букве договора, чтобы потом никто не мог упрекнуть правоверных в преступлении клятвы. Лучше пусть рассказывают другим о нашем милосердии».

Во всей этой кутерьме со взятками, сделками и разборками тысячи горожан оказались оставленными без помощи и должны были быть проданы в рабство.

Саладин, однако, оказывал готовность удовлетворить конкретные просьбы. Патриарх прямо обратился к султану с просьбой освободить еще часть бедняков без выкупа, и это позволило спасти дополнительно пятьсот человек. Православные христиане попросили разрешения остаться в городе, и Саладин согласился на это, освободив их от выкупа, с тем чтобы они платили подушную подать; они получили разрешение молиться в храме Гроба Господня, а также покупать имущество христиан, покинувших Иерусалим. Пятьсот армян были отпущены просто потому, что они были армяне, а еще тысяча — просто потому, что они были жителями Эдессы, гостями Иерусалима. Королеве Сивилле было разрешено уйти из города со всем ее двором, так же как вдове негодяя Шатийона, без всяких видимых причин. Султан сочувствовал вдовам погибших воинов и женам пленников. Он не только отпустил их на все четыре стороны, но и щедро одарил. Даже брат Саладина Мелик-аль-Адель проникся сочувствием к беженцам и обратился к Саладину с просьбой: «Государь! Я помог тебе покорить эту землю и город Иерусалим. Теперь я прошу тебя подарить мне тысячу рабов из числа иерусалимских бедняков».

Саладин удовлетворил эту просьбу, зная заранее, что брат отпустит их на волю.

Балиан хотел выиграть время, чтобы воспользоваться этими проявлениями великодушия в полной мере (ему казалось, что Саладин в душе готов отпустить на волю всех жителей города). Но милости закончились после того, как поймали одного глупца, который пытался вынести из города золотые монеты, спрятанные в винном кувшине. Его задержал стражник у выхода из города, но не потому, что заподозрил обман, а просто из чувства возмущения пьяницами. «Из-за этого вина Аллах и решил освободить город от христиан!» — заявил он.

Наконец число бедняков, подлежащих обращению в рабство, сократилось до восьми тысяч. Балиан и патриарх предлагали себя в заложники в обмен на их свободу, но Саладин на это не согласился. Он заявил: «Я не могу держать в плену двоих вместо восьми тысяч». Вопрос был исчерпан.

Среди пленных горожан особый интерес у арабов вызывали женщины. Одному арабскому сочинителю, Имад ад-Дину, вопли и рыдания пленниц казались даже забавными, потому что всех европейских женщин он считал шлюхами, жаждущими плотских наслаждений. По его словам, все они «спесивы и нечисты плотью, накрашены и намазаны, снедаемы сладострастием и сами возбуждают его, томны и соблазнительны, розоволицы, с блестящими глазами и пронзительным голосом… И все они сейчас жалки и глупы… Они приравнивают то, что скрыто у них между ног, к сакральным жертвоприношениям». Этот автор нарисовал впечатляющую картину судьбы женщин, обреченных стать рабынями арабов: «Сколько женщин, которых оберегали, было обесчещено; скольких властительниц поработили; скольких девушек заставили насильно отдаться мужчинам; сколькие из тех, кого прятали от посторонних глаз, стали чьей-то добычей; сколько важных женщин сделались посмешищем; сколько живших в роскоши должны были выполнять тяжелую работу; скольким непокорным пришлось смириться, а счастливым — рыдать! Сколько знатных мужчин взяли их в наложницы; сколько страстных и жаждущих утолили благодаря этим женщинам свою страсть; скольких знатных дам продали за бесценок; скольких гордых унизили; скольких разлучили с близкими; скольких, привыкших жить во дворцах, лишили всего!»

Действительно, сколько их было! Можно подумать, что мусульмане выбрали предметом своей мести лишь женщин-христианок.

Поскольку беженцев было очень много, из них составили три поезда. В первых двух главную роль играли храмовники и госпитальеры, за которыми бдительно следили мусульманские воины. Сзади ехали Балиан и патриарх, увозивший церковное имущество. Саладин назначил для охраны каждой группы по пятьдесят всадников. Беженцев сопровождали до границы Триполитанского графства, по дороге, ведущей к Тиру. После того как мусульманская охрана ускакала обратно в Иерусалим, на беженцев напали грабители, отобрав у них все, что было с собой.

Когда весть о падении Иерусалима достигла Европы, там сочинили песню — плач по этому городу, в которой вспоминали сюжеты из Книги Бытия (30:1–2) и Плача Иеремии (1:1): «Снова оплакивает Рахиль свое горе. Храм разрушен, и город, некогда многолюдный, заброшен».

Образцовое поведение воинов Саладина при взятии Иерусалима в 1187 г. (особенно по контрасту с тем, что учинили там ранее крестоносцы) снискало султану славу мудрого правителя. Благодаря защите храма Святого Гроба Господня и других христианских святынь его веротерпимость вошла в историю. На его действия многие смотрели как на образец поведения, достойного мусульманина. Благодаря милосердию и великодушию по отношению к врагам за Саладином на века утвердилась репутация человека благородного и мудрого.

Глава 11

ДОМ ДАВИДА

Большая война 1187 г. выглядит просто как столкновение между двумя религиями, как борьба между идеями всемогущего единого Аллаха мусульман и Пресвятой Троицы христианства, между почитателями Голгофы и скалы, с которой Мухаммед совершил ночное путешествие на небеса, между прихожанами храма Гроба Господня и молельщиками из мечети Аль-Акса.

А как же иудеи? Разве Иерусалим не был и для них Священным городом? Конечно, был! Здесь стояли библейские Первый и Второй храмы (теперь на этом месте осталась лишь Западная стена). Здесь Авраам готовился принести в жертву Исаака. Здесь находился Сион, средоточие иудейской веры, место, где некогда стояла Скиния Господня, а также храм, разрушенный римским императором Титом в 70 г. н. э. Здесь раввины составляли календари ритуалов и праздников для иудеев диаспоры. Здесь иудеи должны были возродиться в иной жизни.

Об этом писал еврейский поэт XII столетия: «Мы будем спать вечным сном в пределах Европы, пока не совершится наше возрождение на Сионе, в городе Господа.

О город Сиона! Много есть прекрасных городов, но никогда люди не могут увидеть ничего более прекрасного. Ни одна высота не выше тебя, ибо ты возносишься к небесам».

Для иерусалимских иудеев рыцари из Европы были подобны апокалипсическим воронам. Слухи о погромах в Рейнской области и на Дунае, предшествовавших Первому Крестовому походу, быстро достигли Ближнего Востока. Еще до появления крестоносцев в Иерусалиме многие из иудеев были готовы принять мученическую кончину. Некоторые духовные авторитеты пытались уверить себя и других, что это нашествие европейцев — предзнаменование перед приходом мессии. По их мнению, оно превращало Палестину в то место, где должно было начаться «время молотьбы», о котором говорил Господь: «Вставай и принимайся за молотьбу, о дочь Сиона, ибо я дал тебе железный цеп и медные подковы, и многих ты разобьешь в щепы»… (Михей, 4:1–3)

Нашествие жестоких фанатиков католицизма заставило некоторых предсказателей последних времен взяться за расчеты. Они отметили, что со времени, когда император Тит разрушил Храм, прошла тысяча лет. Не являются ли эти легионы мстительных и кровожадных крестоносцев реализацией тысячелетнего апокалипсического пророчества? Не сбывается ли теперь пророчество Исайи? Так заметил тогда один иудей: «Я видел несметную рать ашкенази, и я не знаю, куда она направится».

В 1099 г. крестоносцы, проломившие стену Иерусалима и ворвавшиеся в Еврейский квартал, открыли счет жертвам среди иудеев. Около двухсот из них, живших неподалеку от Башни Давида, были сожжены в синагоге под смех и веселые песнопения завоевателей. В последующие восемьдесят лет иудейские общины пережили известное возрождение — например, в Галилее или Акре, но не в городе. По указу католических хозяев Иерусалима никто из евреев не имел права жить внутри его стен, хотя несколько сотен из них работали красильщиками за пределами города. Общее же число иудеев всегда было невелико: около четырехсот, главным образом судовладельцы и стеклодувы, проживали в Тире и примерно столько же — в Акре. В Хевроне же, Рамле и Вифлееме иудеев можно было пересчитать по пальцам. Всего в Иерусалимском королевстве жило менее двух тысяч иудеев. Они были небогаты и изолированы, а европейские захватчики их презирали.

«Они стали слабыми и немужественными, подобно женщинам, — писал об иудеях епископ Акрский. — Арабы, среди которых они живут, ненавидят и презирают их больше, чем христиан. Они трудятся здесь на самых черных и грязных работах. И все же арабы уничтожают их не больше, чем христиан».

Между тем на остальном Ближнем Востоке, особенно в Междуречье, иудеи были многочисленны, богаты и играли важную роль. Среди них было много златокузнецов, кожевников, производителей шелка, банкиров и, что особенно важно, купцов, которые доминировали в международной торговле между Азией, Европой и Африкой. Более трех тысяч иудеев жили в Дамаске, около двух тысяч — в Пальмире. В Багдаде же расположился вождь всей диаспоры, человек знатного рода, претендовавший на происхождение от царя Давида. Он шествовал по городу в шелковом одеянии, окруженный своими приспешниками, которые торжественно провозглашали, обращаясь к прохожим: «Дорогу нашему повелителю, потомку Давида!» В далеком Самарканде проживали пятьдесят тысяч иудеев, еще около трех тысяч — в Александрии Египетской и две тысячи — в Каире; они молились в двух синагогах и имели официального главу общины, признанного мусульманскими властями. Но для иудеев Востока связь с Палестиной и Иерусалимом в то время была скорее эмоциональной, чем реальной.

В империи Саладина иудеи не считались равноправными подданными, но к ним относились вполне терпимо и нередко доброжелательно. Вместе с христианами и другими немусульманами они входили в многочисленную категорию «неверных» и рассматривались как «абимис» — «клиенты» или «подопечные» государства. Ограничения, наложенные на них, были терпимыми (например, им разрешалось ездить только на ослах, но не на лошадях или мулах). Среди иудеев было немало хороших врачей, некоторые из них даже состояли на государственной службе. Врачи-иудеи лечили самого Саладина, и он был доволен результатом, кроме случая, когда один из них прописал ему вино как средство лечения колик. Поскольку мусульманам вино пить нельзя, султан проигнорировал это медицинское назначение.

Понятно, что, взяв Иерусалим, Саладин призвал иудеев возвращаться в священный и для них город. Вероятно, он не забыл, что девять десятилетий назад иудеи помогали мусульманам оборонять город от крестоносцев. Султан решил восстановить статус города до европейского завоевания, а это означало и восстановление разнообразия населения Иерусалима.

«Да будет Иерусалим сердцем возрождения! Пусть все семена Ефрема, брошенные в Египте и Мосуле и рассеянные по всем дальним концам земли, ныне соберутся здесь, в пределах этого города» — такими словами вспоминал этот призыв Саладина еврейский поэт Иуда аль-Харизи, и слова султана вселили радость в членов диаспоры. Из всех областей Ближнего Востока и Магриба устремились в Палестину и ее Святой город иудеи-иммигранты, и в южной части Иерусалима был создан новый Еврейский квартал.

Поступок Саладина был не просто великодушным, но и практически полезным. Если не считать мусульманского войска, Иерусалим стал необитаемым. В центре города, построенном в римские времена, никто не жил, рынки опустели, торговля замерла. Чтобы оживить город, нужен был приток новых граждан. В 1099 г. крестоносцы уже столкнулись с подобной проблемой. После резни мусульман и иудеев в Иерусалиме на каждой улице оставалось всего по нескольку жителей. Новым хозяевам города тогда пришлось завозить в Иерусалим христиан из Аравии, где они были притесняемым меньшинством. А когда мусульмане в 1144 г. взяли Эдессу, предшественник Саладина Зенги привез в город триста еврейских семей, чтобы заменить бежавших христиан.

Теперь великий мусульманский султан стал героем и для иудеев. Они считали, что он взял город по вдохновению свыше: «Он осадил Иерусалим, и Господь отдал город в его руки».

Саладин пробыл в Иерусалиме около месяца, лично вникая во все дела управления. Игнорируя великолепные дворцы, он поселился в небольшой мечети Аль-Ханага неподалеку от храма Гроба Господня и Дороги скорби. В его имперской резиденции не было залов для приемов и пиров. Она состояла всего из двух тускло освещенных комнат, в каждой из которых могли разместиться всего шесть человек, сидящих в круг. Казалось, султан нарочно избегал гордыни и соблазнов, связанных с великой победой, которую он одержал.

Для начала он велел отремонтировать и укрепить городские стены и валы. Следующая задача Саладина состояла в том, чтобы восстановить исламский характер города. По мере того как поступали деньги от христиан, покидающих город, султан раздавал их военачальникам, эмирам, законоведам, священнослужителям и дервишам — членам особого исламского духовного ордена. По его приказу бывший дворец патриарха был передан дервишам, и там устроили приют и молельню. В честь султана дервиши назвали свое новое здание «Ханкат Салахия».

В восточной части города, недалеко от Ворот Иосафата, через которые Иисус въехал в город на осле, Саладин велел переустроить христианскую обитель Святой Анны в медресе, школу исламской теологии и права. Ее также назвали в честь Саладина — «Медресе эс Салахия». И, подобно бывшей резиденции рыцарей Храма, был перестроен в мусульманское духовное училище приют Святого Иоанна — бывший оплот госпитальеров, расположенный к югу от храма Гроба Господня.

Саладину было некогда отдыхать. Его не оставляли в покое советники, казначеи не могли без него решить, как потратить подати, полученные от христиан, а военачальники призывали атаковать оставшиеся приморские оплоты крестоносцев, пока войска не ушли на зимние квартиры. Как писал один из военных советников, «крестоносцы не выпустят из рук своих городов, если им не отрубить руки». Даже один из хронистов Саладина, Ибн аль-Атир, упрекал его: «Каждый раз, захватив их крепость, например Акру, Аскалон или Иерусалим, Саладин разрешает вражеским воинам и рыцарям укрыться в Тире, который стал уже неприступной крепостью. Не сам ли Саладин помогает им устроить оборону Тира против его же собственного войска?»

Наконец 30 октября мусульманские легионы покинули Священный город.

Глава 12

«ЯЗЫЧНИКИ ПОСЯГАЮТ НА ТВОЕ НАСЛЕДИЕ»

1. Миссия

В ноябре 1187 г. архиепископ Тирский Иосия поспешно сел на корабль и отправился из Тира в Сицилию. Корабельные паруса были окрашены в черный цвет в знак его печальной миссии. Он не был уверен, что ко времени его возвращения город останется в руках христиан. Тир был последним и притом уязвимым анклавом, оставшимся от Иерусалимского королевства, созданного почти девяносто лет назад. И на этот раз он выдержал яростную атаку неверных только благодаря умелой обороне, организованной храмовниками. Но никто не мог знать, сколько еще времени продержится этот город.

Помимо личных впечатлений, Иосия вез в Европу материалы, свидетельствующие о палестинской катастрофе, в том числе пасквильный рисунок, на котором был изображен араб, нанесший смертельную рану Иисусу. Подпись гласила: «Вот Мессия, пораженный Мухаммедом, Пророком мусульман». Вез архиепископ и письмо магистра храмовников де Ридфора, который сам выжил только благодаря милости Саладина. Тот обещал сообщить католической Европе новости, которые «приведут в изумление даже солнце и луну». Он писал: «Сколько же великих бед обрушилось на нас ныне по воле Божьей за наши грехи! Мы — о несчастна судьба наша! — не можем выразить это ни словами, ни в письме… Взываю к вам с просьбой: как можно скорее спасите нас и христианство, которое здесь почти искоренено, с тем чтобы мы могли, благодаря Божьей помощи и добродетелям христианского братства, спасти оставшиеся у нас города. Прощайте!»

Между тем в католическом мире росло убеждение, что причиной падения Иерусалимского королевства стала не столько мощь Саладина, сколько упадок доблести и добродетели самих его жителей. Разве прежде истинно верующие, особенно под защитой Истинного Креста, не побеждали в сражениях неверных, даже если у тех было большое численное преимущество? Теперь же сам Господь наказан их, так что они потерпели поражение. Они заслужили это несчастье за свои грехи, а Саладин сыграл только роль бича Божьего. Так Господь с помощью неверных преподал урок христианам. При этом самому султану, по мнению тех, кто разделял этот взгляд, гордиться тут было нечем. Возникла даже легенда, будто после битвы при Хаттине к Саладину явился придворный шут и сказал: «Господь решил наказать христиан за грехи и нечестие, и он избрал для этого своим орудием тебя, о князь. Но иногда отец всего сущего может в гневе своем схватить палку, валявшуюся в грязи, а потом, проучив с ее помощью своих заблудших сыновей, он снова швырнет ее в грязь».

Оставалось лишь пожалеть беднягу шута. Конечно, при дворе Саладина не было шутов, но если бы и были, едва ли великий султан стерпел бы такую наглость. Однако эта история полюбилась тогдашним европейцам.

В начале декабря архиепископ Иосия достиг Сицилии и принес вести, поразившие европейцев как удар грома. Король-норманн был так потрясен этими известиями, что в знак скорби на четыре дня облачился во власяницу. На пятый день он решил написать всем государям Европы, чтобы уговорить их начать новый Крестовый поход. При этом король вспомнил 79-й псалом: «О Господи, язычники посягают на Твое наследие, Твой святой храм осквернен, и они овладели Иерусалимом».

В Риме известия о катастрофе также вызвали глубокий шок. За несколько дней до прибытия Иосии скончался папа Урбан III, и Ватикан был озабочен выборами. Новый папа Григорий VIII сразу принял идею Крестового похода близко к сердцу. Он заявил, что католический мир должен принять на себя часть ответственности за падение Иерусалима и утрату Святого Креста, поскольку, католики уже не раз оставляли без внимания призывы пап, а католические государи предпочитали междоусобные распри борьбе за общее дело христианства.

Папа Григорий готов был положить душу за дело борьбы с неверными. Он говорил: «Каждый способен оценить и грозящую нашему делу великую опасность, и свирепость варваров, жаждущих христианской крови. Цель тех, кто оскверняет святые места, в том, чтобы ни много ни мало, как изгнать истинную веру с лица земли. И конечно, достойные рыцари, которые отправятся в Палестину, получат прощение грехов и вечное блаженство в жизни иной».

С этим пламенным призывом папа отправился в Пизу и Геную — две морские державы Италии, чтобы помирить их и заставить объединиться ради совершения Крестового похода. Но старый и слабый понтифик, страдавший сердечной болезнью, на которого свалилось непосильное бремя, скончался всего лишь через два месяца после своего избрания. Его преемником стал Климент III. Этот папа так же ревностно взялся за дело, призывая государей Европы забыть о разногласиях и услышать призыв Владыки Небесного. Особенно Ватикан старался убедить в необходимости похода Англию, самую богатую и могущественную из европейских держав. Папа отправил архиепископа Иосию в Жизор, где в начале 1188 г. должны были встретиться короли Англии и Франции, дабы тот обратился к ним лично.

Когда Ричард, принц Аквитанский и будущий король Англии, еще в декабре 1187 г. услышал призывы папы, он преклонил колени и принял крест из рук священника. Ричард был первым европейским государем, который поступил так.

21 января 1188 г. короли Генрих II и Филипп Август снова встретились под вязом в Жизоре. Ричард оставался на юге Франции, но оба монарха уже знали, какое сильное впечатление произвели вести о катастрофе на английского принца.

Теперь они слушали рассказ архиепископа Иосии об утрате Святой земли. Велики были его гнев и отчаяние, а позднее эти чувства нашли отражение в печальной ламентации «Плач о Сионе»: «Посыпь голову пеплом и оденься во власяницу, о Иерусалим! Там, где раньше был воздвигнут надежный оплот веры, милосердие лишено уважения, а вера утратила подобающее ей место. В сердце Иерусалима шакалы выкармливают своих щенков. Неверные бросают камни в святилище, и египтяне разрушают созданное израильтянами».

Выслушав архиепископа, Генрих и Филипп также опустились на колени и дали обет стать крестоносцами. Было решено, что французы станут носить на своих накидках красные кресты, англичане — белые, а фламандцы — зеленые. Оба короля согласились организовать поход в Палестину в течение года. Там же было решено собирать в Англии и во Франции налог на борьбу с Саладином.

На какое-то время сложилось впечатление, что папская пропаганда священной войны сработала успешно. Снова появилась благоприятная возможность направить в русло Крестового похода энергию европейской знати, погрязшей в разрушительных междоусобных конфликтах. Феодалы должны были объединиться против общего врага во имя торжества христианства. Таким образом, рыцари получали возможность удовлетворить присущую им воинственность, но — ради возвышенной цели. Генрих Плантагенет, постаревший и уставший от бесконечных междоусобиц, был готов откликнуться на призыв Ватикана и договориться с молодым королем Филиппом по поводу Вексена. Последний же возобновил свое требование заключить брак между его единокровной сестрой, красавицей Алисой, и принцем Ричардом.

Но дух священного мщения оказался недолговечным. Вскоре стороны снова вспомнили о своих мелочных раздорах. Генрих не собирался лично отправляться покорять Святую землю и предпочел бы с помощью этого предприятия избавиться от неудобной для него молодой родни. По его мнению, он достаточно уже послужил делу крестоносцев, дважды в год посылая штрафные деньги храмовникам и госпитальерам. Кроме того, он хотел по-прежнему обладать и Вексеном, который Филипп рассматривал как приданое Алисы, и самой этой красоткой. В июле Плантагенет не выдержал и даже разразился кощунственной бранью: «Зачем мне почитать Христа? Для чего я должен совершать подвиги во славу Того, кто лишает меня земной славы и позволяет какому-то мальчишке ущемлять мои интересы?»

В августе, в результате новой встречи в Жизоре, между монархами произошла ссора. Филипп в гневе приказал срубить знаменитый вяз. После того как это было сделано, Генрих объявил ему войну. Но у английского короля не было ни здоровья, ни настроения, чтобы воевать на самом деле. Рим оказал давление на обоих правителей, требуя примирения. Они снова встретились в ноябре, и Генрих был шокирован, заметив близость Ричарда и Филиппа. Подтвердились слухи о том, что воинственный сын Генриха — содомит. Несмотря на это, Ричард снова потребовал, чтобы его сделали наследником английского престола, но получил злобный отказ.

«Теперь я убедился в том, что прежде казалось невероятным», — прошипел старый Плантагенет. Хотя в действительности его возмущение было больше показным. После того как Ричард поклялся в вассальной верности Филиппу за свои французские владения, встреча закончилась безрезультатно.

В Ватикане были шокированы тем, что два монарха продолжали заниматься дрязгами. Папский легат пригрозил отлучением от церкви всем тем, кто не прекратит вражду и не объединится ради спасения дела христианства, но посланника папы встретили враждебно. Филипп Август насмешливо заявил, что Риму нужен мир в Европе только потому, что он «пахнет английским золотом». Ричард же в приступе ярости едва не обнажил против легата меч.

Через полгода Ричард присоединился к военному походу Филиппа против своего отца. Они осадили короля в его родном городке Ле-Ман и сожгли город. Этого Генрих простить не мог. Покинув горящий Ле-Ман со своими людьми, он остановился на холме в окрестностях города и в гневе и горе проклял сына.

«Ты подло лишил меня города, который я любил больше всего на свете! — кричал он, обратясь в сторону, где стоял Ричард. — Я отплачу тебе той же монетой. Я отниму у тебя то, что ты больше всего любишь».

Ричард во весь опор поскакал преследовать отступавшее войско отца. Чтобы задержать его, один из адъютантов Генриха, Вильям Маршалл, который в свое время был наставником Ричарда в фехтовании, поскакал назад и подстерег принца, когда тот был один на дороге.

«Не убивай меня, Маршалл! — в страхе крикнул тот, увидев своего учителя. — На мне нет брони».

«В таком случае пусть дьявол убьет тебя, а я не стану», — отвечал тот и с этими словами вонзил копье в живот коня Ричарда.

Через несколько недель Генрих все же был схвачен в Баллане, покинутый почти всеми своими людьми. Его неверные слуги сбежали с остатками королевских сокровищ. Как писал по этому поводу Геральд Уэльский, «подобно тому как мухи ищут мед, волки — падаль, а муравьи — зерно, придворные следуют не за хозяином, а за его достоянием». Старый король в это время был уже при смерти, и от него добились признания Ричарда наследником, повеления освободить Элеонору из заточения и отказа от Алисы, с тем чтобы Ричард мог на ней жениться после возвращения из Крестового похода. Также Плантагенет вынужден был отказаться от важных пограничных крепостей и от прав на Вексен.

Ричард, однако, чувствовал угрызения совести зато, как он поступил с отцом (это чувство не покидало его потом всю жизнь). Он стоял на коленях у его постели со слезами на глазах. Генрих же, повернувшись к сыну, бросил ему в лицо: «Молю Бога, чтобы я не умер, пока не отомщу тебе за все».

Это были последние слова старого короля. Его перевезли в Шиньон, где через несколько дней он скончался и был похоронен в церкви Монахинь в Фонтевроле. Ричард на похоронах имел вид человека, убитого горем и мучимого чувством раскаяния. По свидетельству Геральда Уэльского, летописца этих событий, когда Ричард приблизился к гробу, в котором лежал Генрих, из носа покойного вытекла струйка крови. Это было зловещее знамение, означавшее, что принц повинен в гибели отца.

2. Коронование льва

После похорон Ричард ненадолго отправился в Англию на церемонию коронации. Народ с нетерпением ждал будущего монарха, человека уже достаточно знаменитого. Поэты и певцы соревновались в искусстве прославления принца. В одной песне говорилось, что Ричард «молод годами, но зрел сердцем». Народу обещали, что будущий властитель — «украшение рыцарства, чья речь содержит истину, идущую от сердца».

Освобожденная Элеонора готовила сыну достойную встречу. Для этого, по ее мнению, необходимо было совершить несколько поездок по городам страны и освободить как можно больше политических заключенных, отправленных в тюрьмы ее мужем. Как отметил хронист, королева-мать «лично знала, как отвратительно для людей быть в заточении и какая радость — получить свободу».

Величественная церемония коронации Ричарда состоялась 3 сентября 1189 г. в Вестминстере. В воздухе витали радость грядущего обновления и надежда на лучшие времена. Общие чувства выразил в восторженных строках трубадур своего времени Бертран де Борн: «Мне любо, когда старики передают власть молодым, уступая им дорогу, и когда в каждой семье заводится столько детей, что хотя бы один из них чего-нибудь добьется. Мне это по душе, ибо тогда мир обновляется больше, чем весенней порой, когда поют птицы и расцветают цветы. Это хорошо, когда старых властителей или властительниц сменяют молодые».

На коронации молодого короля золото было повсюду: золотые канделябры, три золотых меча, золотой королевский скипетр, золотое шитье на королевских туфлях, золотой крест и, конечно, золотая корона, украшенная драгоценными камнями. На королевской печати, которую нес брат Ричарда принц Джон, были изображены на красном поле три льва и корона над их головами, а надпись по-латыни гласила: «Корона и эмблема короля Ричарда, могучего воина». У алтаря наследный принц принес три клятвы, включая обет искоренять врагов католической церкви. Он был обнажен до пояса, и архиепископ Кентерберийский натер его священным маслом, после чего Ричард облачился в королевские одежды, и на его голову была возложена корона. На роскошном пиру в честь коронации присутствовали лишь сильные мужчины — воины. Ни одну даму туда не пригласили.

Торжественное зрелище с пением «Те Deum» при участии епископов и аббатов, графов и баронов было омрачено уродливым происшествием. Это случилось во время мужского пира, когда явились старейшины иудеев, чтобы предложить дары новому монарху. В дверях их схватили, выпороли и вышвырнули на улицу. Толпа, выражая юдофобские чувства, орала скандальную песенку под названием «Очищение от скверны»:

«Тот, кто сидит по правую руку от Отца Небесного,

Очищает мир от скверны и исцеляет раны людские.

Признай истинного Владыку, о жалкий Иуда!

Ветхий Завет исчерпался, ветхий порядок пришел к концу.

Ни жертвоприношения, ни буква Закона не спасут от грехов.

О сердце дурного народа, которое тверже железа!

Вы не замечаете масла, а видите лишь осадок.

Вы поедаете шелуху, не трогая зерен и не заполняя ими житниц.

Вы цените ячмень выше, чем духовные зерна».

Бенедикт Йоркский, один из членов этой депутации, уцелел лишь потому, что согласился креститься в церкви Невинноубиенных Младенцев. Толпа же направилась в лондонский еврейский квартал и стала поджигать жилища иудеев. Власти вмешались только тогда, когда пожар перекинулся на христианские дома.

На другой день Ричард без всякого сочувствия воспринял несчастья, выпавшие на долю иудеев, но повесил нескольких головорезов, поджигавших христианские жилища. Потом, возможно из любопытства, он велел привести к нему новообращенного.

«Кто ты?» — спросил король.

«Бенедикт из Йорка, один из ваших иудеев, государь», — отвечал несчастный.

«Разве вы не говорили, что он христианин?» — зарычал король на архиепископа Кентерберийского.

«Да, милорд», — ответил тот.

«Ну, и что с ним делать?» — спросил Ричард.

«Если он не хочет быть христианином, пусть следует за дьяволом», — отрезал архиепископ.

В последующие месяцы, когда Англия была охвачена горячкой, предшествовавшей новому Крестовому походу, король Ричард мало беспокоился о том, чтобы остановить сопутствующий этому процессу подъем юдофобии. Он лишь разослал в графства Англии предостерегающее письмо на этот счет, однако после того, как Ричард покинул страну, его указания проигнорировали и последовали новые нападения на иудеев в Йорке и в Норвиче. Как отметил один из комментаторов, «многие из тех, кто спешил в Иерусалим, решили сначала нанести удар по иудеям». Рассказывают, что на Страстной неделе 1190 г. христиане Йорка загнали пятьсот евреев в башню (возможно, среди них был и Бенедикт). Прислушиваясь к крикам уличной толпы, требовавшей расправы над ними, старейшина сказал: «Народ Израиля, послушайте моего совета. Лучше мы убьем друг друга, чем предадимся в руки врагов нашего закона». Вскоре они совершили коллективное самоубийство.

Один из летописцев той войны, монах Ричард из Винчестера, радовался этим расправам как справедливому возмездию и даже сожалел о том, что его город не принимал в погромах активного участия: «Уже в священный день коронации в Лондоне начались жертвоприношения иудеев своему отцу, дьяволу. Жители других городов, разделяя ревность лондонцев в деле борьбы за веру, стали отправлять этих кровососов в ад. Только жители Винчестера повременили с избавлением от этих паразитов. Они хотели найти подходящий момент для лечения этой болезни, поразившей организм города, чтобы в удобное время избавиться от нее раз и навсегда».

В это время насилия, омрачившего начало его правления, Ричард стал готовить армию к походу. Его приготовления нашли отражение в романтической истории о том, как король провел трехдневный рыцарский турнир в Солсбери. Он подражал при этом легенде о Ланселоте, с той разницей, что в этом случае бойцы сражались не за руку прекрасной дамы, а за право воевать на Святой земле. Турнир должен был выявить самых храбрых рыцарей Англии, которые бы составили свиту Ричарда.

Рассказывали, что сам король, чтобы лично испытать воинов, участвовал в турнире с закрытым забралом, в трех разных облачениях. Сначала на нем были черные доспехи, а гребень шлема представлял собой изображение черного ворона с раскрытым клювом и колокольчиком на шее. Ворон символизировал терпение перед лицом трудностей и испытаний, а колокольчик (маленький колокол) был эмблемой церкви. В этом наряде Ричард сражался на турнире с тремя рыцарями, из которых одного он убил ударом копья, а еще двоих спешил.

Черный Рыцарь скрылся в лесу, и на смену ему появился Багровый рыцарь, гребень шлема которого был выполнен в виде рыжего пса — символа язычников, оскверняющих Святую землю. В этом наряде Ричарду повезло меньше: он оказался лицом к лицу с одним из самых могучих бойцов страны, мощный удар которого едва не вышиб короля из седла.

Проиграв поединок, Ричард снова скрылся в лесу, а затем появился, теперь как Белый рыцарь, на огромном белом коне. Его шлем венчал белый голубь — эмблема Святой земли. На этот раз от страшного удара булавы соперника король упал на землю и потерял сознание, после чего слуги отнесли своего повелителя во дворец. Конечно, в духе традиций короля Артура, два последних противника Ричарда стали его главными помощниками и принесли королю торжественную клятву верности.

Через десять месяцев Ричард со своим войском крестоносцев оказался в Везелэ. Рядом с ним снова был король Филипп Август, с которым Плантагенета с детства связывала общая судьба и особая привязанность.

Глава 13

МИССИЯ В ВЕЗЕЛЭ

Шел июль 1190 г. Король Англии был самой импозантной фигурой в войске крестоносцев, стоявшем на полях Бургундии. Его облик был величественным: высокий, атлетически сложенный, Ричард держался просто, со спокойным достоинством. На голове короля-рыцаря красовался высокий шлем из рейнской стали, поверх кольчуги он носил белую накидку, украшенную красным крестом, а на поясе его висел тяжелый меч с золоченой рукоятью. В левой руке Ричард держал щит с изображением на ярко-красном фоне золотого льва, поднявшегося на задние лапы.

После перенесенной в юности малярии Ричард страдал чем-то вроде нервного тика, но эта его особенность многим казалась устрашающей. Сторонние наблюдатели видели в этом тике признак напряженной работы мысли и воли сурового короля. Как писал хронист Геральд Уэльский, «несмотря на это подергивание, он сам, с его непреклонной волей к борьбе, заставил дрожать перед ним весь мир».

Легко было представить себе, как этот внушающий ужас воин одним ударом меча рассекает человека надвое. По словам другого летописца, «ничья рука не владела мечом более искусно и не наносила более мощных ударов».

После пятнадцати лет братоубийственных войн в Англии, Нормандии, Анжу, Пуату и Аквитании (в последнем случае — против собственного воинственного отца) появилось множество историй о дерзости, силе, жестокости Ричарда, но также о его щедрости и поэтическом даре. Трубадуры короля приписывали ему мужество Гектора, великодушие Ахилла, величие Александра и Роланда, широту и терпимость Тита, красноречие Нестора и целомудрие Одиссея.

Ричард превратился в героя Европы. В нем видели истинного принца, величайшего воина Европы, человека, который преодолел волю отца лишить его наследства и сломил стремление братьев подорвать его власть в Аквитании. Именно он вышел победителем из десятилетних войн между аквитанскими баронами и герцогами, а кроме того, он был любимцем своей знаменитой матери-страдалицы, несравненной Элеоноры.

Тридцатитрехлетний Ричард был рыжеватым блондином с румяными щеками. Кажется, только внешность роднила его с Англией, в остальном это был человек континентального склада. Больше всего он любил французский язык, предпочитая его и на войне, и в личной жизни. Англия всего лишь была для Ричарда наиболее простым путем к власти, страной, которой ему легче всего было управлять. Ее несметные богатства он рассматривал как казну для своего Крестового похода и, не церемонясь, продавал высокие титулы, должности шерифов и даже церковные должности, так же как города, поместья и замки, чтобы получить доход. Из каждого города Англии для священной войны были реквизированы два боевых коня и одна рабочая лошадь. Готовясь к войне, Ричард однажды заметил: «Я продал бы и Лондон, если бы на него нашелся покупатель».

На англичан, включая духовенство, Ричард наложил особый налог, известный как «Саладинова подать», — в течение трех лет в каждом приходе со всех имуществ взималась десятина, а те, кто не платил, подлежали отлучению от церкви. Разумеется, крестоносцы освобождались от налога, и это сильно способствовало пополнению их рядов. Как все налоги, «Саладинова подать» не пользовалась популярностью. Роджер Вендоверский называл ее «вымогательством под маской благих целей, которое будоражило и духовенство, и народ».

Стан войска крестоносцев в предгорьях Альп выглядел достаточно живописно благодаря разноцветным рыцарским шатрам. Он был подобен городу, внезапно выросшему там, где вчера еще ничего не было. «Там собралась воинственная молодежь разных стран, готовая, кажется, покорить весь мир, — писал ведущий хронист Третьего Крестового похода. — Они считают, что нет слишком тяжелых переходов, как и непобедимых врагов. Они готовы стоять до конца, поддерживая друг друга в сражениях».

Над морем палаток возвышались штандарты двух королей. Красное знамя Ричарда I Плантагенета, государя Англии и Аквитании, было украшено эмблемой святого Георгия — тремя золотыми львами на алом поле. Знамя Филиппа Августа Капета, короля Франции, украшали золотые геральдические лилии на лазурном фоне. Оба короля построили свои войска. Английские и французские рыцари восседали на мощных боевых конях (лучшими из них считались французские тюркеманы). Многие воины откровенно гордились своей символикой крестоносцев — красными крестами на груди и на спине, украшавшими их белые накидки, надетые поверх стальных кольчуг. В свете солнца сверкали их конические или круглые шлемы и наконечники копий, к древкам которых были прикреплены флажки с родовыми эмблемами. У каждого был щит, защищающий все тело с головы до ног. Каждый из рыцарей также имел оруженосца, который заботился о своем хозяине, о его вооружении и коне и был готов вслед за ним броситься в гущу боя.

Позади строя рыцарей стояли более легко вооруженные пехотинцы, а также военные механики. Отдельно, впереди легкой пехоты, был построен полк арбалетчиков — Ричард любил применять в бою тяжелые арбалеты, хотя при этом он и нарушал волю Рима. Папские указы запрещали использование рыцарями подобного смертоносного оружия как безнравственный поступок, но Ричарду была по душе смертоносная сила арбалетов, и он знал, что его противник на Востоке не имеет подобных военных частей. Он же привык полагаться на них во время военных действий последнего десятилетия в своем собственном королевстве. Существовал и усовершенствованный вариант арбалета — баллиста, превращавшая механический лук в подобие пушки. Ричард слышал рассказ о том, как два неприятельских воина были однажды поражены одной арбалетной стрелой, и эта история казалась ему забавной — получалось, что вражеских солдат можно нанизывать на стрелу, как на кухонный вертел.

Конечно, лагерь крестоносцев в Везелэ вполне мог вдохновить трубадуров, певших о любви, доблести и благочестии рыцарей:

Вы, способные к настоящей любви, пробуждайтесь!

Жаворонок поет о том, что новый день наступил, и будет это хороший день.

Господь по доброте своей радость пошлет всем тем, кто истинно любит Его,

Кто принял знак креста и готов на борьбу и жертвы ради него.

Чтобы Господь узрел, кто воистину предан Ему.

В аббатстве Везелэ хранились мощи святой Марии Магдалины, потому что она, согласно Новому Завету, после окончания земной жизни Христа отправилась проповедовать его учение в Южную Галлию и скончалась в Альпах, где провела в уединении последний период своей жизни. Предания об этой святой были живы в краю, где стояло войско крестоносцев, и освящали начатое ими дело. Как и раньше, Везелэ превратилось в отправную точку Крестового похода.

Судьбы и жизненные пути королей, предводителей крестоносцев двух стран, тесно переплелись между собой. В Третьем Крестовом походе им следовало избежать ошибок, совершенных их отцами во время предыдущего. А между тем перед ними стояла не в пример более сложная задача. Теперь была потеряна почти вся Святая земля и Палестина, а не один лишь город Эдесса, а Сирия и Египет были объединены. Что же до Саладина, то в его лице Ричарду и Филиппу предстояло воевать с величайшим из восточных полководцев со времен Кира Великого.

Французский король, неженатый и не склонный к семейной жизни, не отличался мужественностью и силой воли. Ричард знал его как человека неустойчивого, который был вспыльчив, но отходчив. Филипп не любил рисковать и не разделял страсти товарища к турнирам и охоте. Если английский король сам писал стихи, то Филипп даже не смог выучить латынь, а потому, считался по понятиям своего времени, человеком необразованным. У Ричарда был мощный испанский боевой конь, а Филипп предпочитал лошадей более легкого сложения. Поэт Бертран де Борн так писал об этих двух государях: «Сэр Ричард охотится на львов, используя кроликов как приманку, и делает это весьма успешно. Он также не раз ловил огромных орлов с помощью бумажных змеев… Король Филипп охотится с соколами на воробьев и мелких птичек, и его люди боятся сказать ему, что это у него получается все хуже».

Филипп был моложе Плантагенета, но правил на десять лет дольше его. Он был куда слабее Ричарда как воин, но и у него за это время накопился некоторый военный опыт, прежде всего во время стычек с беспокойными фламандцами. Годы правления научили его, что надо быть хитрым дипломатом и хорошим администратором. Если Ричард чувствовал себя лучше всего на коне, с мечом в руках, то Филипп быт в своей стихии, сидя на троне со скипетром и занимаясь межгосударственными делами. «Французский король держится так вкрадчиво, что я опасаюсь, как бы он вдруг не бросился на меня», — пошутил однажды тот же Бертран де Борн. Филипп был болезненно мнительным, ему всюду мерещились враги, и в отличие от громкоголосого и грубоватого Ричарда обманчиво слабый Капетинг часто выглядел тихим и чопорным.

Ричард любил при каждом удобном случае шокировать своего друга грубыми остротами и фривольными песенками, которым он научился в родной ему Аквитании. Это казалось ему еще приятнее оттого, что Филипп вел себя жеманно, не проявляя признаков чувства юмора. Однажды, когда Филипп услышал, что один его рыцарь богохульствовал во время игры в карты, король приказал трижды окунуть невежу головой в воду, а затем издал специальный указ, запрещающий брань во всем королевстве. Ричард же сам любил ругательства и даже кощунственную брань и получал огромное удовольствие, оскорбляя своих священников, которые не могли ему ответить.

Эти два человека, разные, как лед и пламя, всегда были близки и теперь оказались в одной упряжке перед Третьим Крестовым походом.

Великолепное зрелище, которое являл лагерь крестоносцев в Бургундии, издали напоминающее цветистый луг, скрывало тайные интриги и противоречия, существовавшие в самом этом лагере. Летописец деяний этого воинства не мог не пожаловаться по этому поводу: «Эта огромная армия была объединена энтузиазмом, дисциплиной и волей к победе. Она могла бы стать непобедимой навеки, но ее подтачивали изнутри споры и внутреннее несогласие. Узы товарищества были поколеблены. Сказано: дом, разделившийся внутри себя, придет в запустение».

В личных взаимоотношениях короли проявляли сварливость бывших любовников. Пока только Филипп был королем, его официальная власть уравновешивала харизму Ричарда, но теперь все изменилось. Плантагенет и сам по себе во многом превосходил своего товарища, к тому же у него было более многочисленное войско, более мощный флот, более богатая казна, наконец, воинская слава, которой еще не было у Капетинга. Рядом с ним Филипп был в тени, и, конечно, это его раздражало. Это обстоятельство провоцировало насмешливое отношение Ричарда к своему союзнику, которого он постоянно задевал.

«Если бы их любовь продолжалась, — отметил хронист, — они обрели бы вечную славу, а католическая церковь бы восторжествовала».

Вместо этого короли брюзжали и спорили. И все же за два дня, проведенные в Везелэ, оба сумели преодолеть разногласия и заключили торжественное соглашение о прекращении любых конфликтов между Англией и Францией на все то время, пока обе армии находятся на службе Господа. Короли обязались хранить верность и поддерживать друг друга в беде. В случае, если один из них будет убит, другой обязался принять командование вторым войском и удвоить силы в ведении священной войны. Тот же, кто нарушит эту священную клятву, подлежал отлучению от церкви, и это обязательство было скреплено печатью архиепископов обеих стран.

Не забыли и об Алисе. По этому поводу Ричард принял следующее обязательство: «Я клянусь жениться на твоей сестре не позднее как через сорок дней по моем возвращении, а до этого времени прошу подождать».

Подписав договор, каждый из королей с почтением принял от духовенства символический посох паломника.

24 июня 1190 г., в день памяти Иоанна Крестителя, оба войска отправились в поход. После перехода через реку Рону они должны были разделиться: Филипп должен был отправиться в Геную, чтобы воспользоваться услугами генуэзцев, а путь Ричарда лежал в Марсель, где его ожидал собственный английский флот. Затем королям следовало снова встретиться в Мессине, на Сицилии, а оттуда вместе отплыть на Святую землю. Объединенная армия состояла из ста с лишним тысяч человек, причем среди вассалов Филиппа было много известных людей Франции, например граф Филипп Фландрский, граф Генрих Шампанский и граф Стефан де Сансерре. Войска двух королей торжественным маршем прошли Сент-Леонард, Мулен и Сент-Мари-де-Буа.

Энтузиазм рыцарей был бесспорным. В Риме даже утверждали: «Речь идет уже не о том, становиться ли крестоносцем, а о тех, кто таковыми еще не стали».

Крестоносцы распевали свой гимн на латыни, и их пение перекрывало стук копыт, шелест многочисленных знамен и скрип тележных колес: «За Крестом и за знаменем Вождя следует войско, которое никогда не отступает, но идет вперед, уповая на силу Святого Духа».

Крестьян заставляли собираться и приветствовать армию, а также оплакивать ее уход. Поэты слагали в честь рыцарей хвалебные песни: «О Великий Боже!..Что это за юноши! Взгляните на их просветленные лица, подумайте о печали их родителей, их сыновей и братьев, их друзей и близких, всех, кому дорого это славное воинство».

Трубадуры прославляли доблесть крестоносцев, печалились об их тревожной судьбе, проклинали «племя нечестивцев», которое обрекло рыцарей на такую судьбу. Знаменитый трубадур Шатлен де Куси, который сам находился в их рядах, пел: «Весной, когда все цветет и поют соловьи, в моей душе пробуждается песнь и сердце мое не в силах отвергнуть сладостный дар любви. Пошлет ли Небо мне такую великую милость, чтобы та, которая завладела моей душой и сердцем, оказалась бы в моих объятиях прежде, чем я отправлюсь за море?»

В Лионе короли остановились на берегу Роны, по-весеннему полноводной, чтобы совершить осмотр войск прежде, чем они отправятся в дальнейший путь. Когда войска переходили реку по деревянному мостику, он обрушился, не выдержав тяжести, и около ста человек упали в воду. Это задержало отправление на три дня, пока Ричард распоряжался целой флотилией лодок, которые сновали вверх и вниз по реке. Затем, как и планировалось, два войска разделились, и одно из них отправилось в Марсель, а другое — в Геную. По пути через Прованс вопреки поговорке «Франки — в бою, провансальцы — в застолье» к войску Ричарда присоединился большой отряд новых крестоносцев.

Глава 14

АЛЫЕ ПАРУСА

1. Приготовления

Вскоре после Пасхи 1190 г. по христианскому летосчислению английские военные корабли собрались в Дартмуте, чтобы начать поход на Святую землю. Для начала они взяли курс на Лиссабон, где должны были встретиться с главными силами королевского флота, которые были собраны в Англии, Бретани, Нормандии, Пуату — поистине во всех краях империи Плантагенетов в Британии и на континенте. После общего сбора у берегов Португалии флот должен был торжественно пройти через Гибралтарский пролив и дойти до Марселя, а там дожидаться прихода Ричарда с его войском.

На каждом из этих кораблей (первоначально их было десять) имелись три запасных руля, тринадцать якорей, тридцать весел, два паруса, три комплекта канатов. На всех этих судах имелась команда из капитана и полутора десятков моряков, и каждое из них было рассчитано на перевозку ста хорошо вооруженных воинов. Эти военные корабли были прочными и при этом легкими и маневренными. Все они имели заостренные носы, предназначенные для удара по вражеским судам во время боя.

Командовал этой флотилией опытный адмирал Робер де Сабль. Поскольку речь шла о Крестовом походе, его сопровождали духовные лица — архиепископ Оксьенский и епископ Байоннский. Де Сабль, человек знатный и богатый, давно потерял жену и сына, а обе дочери его были замужем за людьми с положением, поэтому он мог отдаться своему делу, не отвлекаясь на семейные заботы. Это был опытный боец, умевший командовать людьми, и вдобавок ко всему дальний родственник короля, имевший все шансы в ближайшее время стать также великим магистром тамплиеров.

Путешествие флотилии крестоносцев по морю Пуату (Бискайский залив. — Пер.) прошло спокойно, однако у берегов Испании в праздник Вознесения вдруг поднялась страшная буря, разметавшая корабли, так что они оказались далеко друг от друга. Священники, находившиеся на кораблях, встали на колени и начали читать молитвы. И молитвы эти были услышаны: им трижды являлся святой мученик Томас Бекет, сказавший: «Оставьте страх, ибо Господь избрал меня покровителем английского королевского флота. Если воины на кораблях защитятся от греха молитвой и покаянием, Господь пошлет им благополучное путешествие и направит их стопы по Его пути». С этими словами архиепископ-мученик исчез, ветер улегся и шторм на море прекратился.

Наконец девять из десяти кораблей пришли в Лиссабон. Десятый волны отнесли к югу, к городку Сильва, который католики лишь год назад отвоевали у мусульман, и неверные постоянно нападали на него; поэтому местные власти захватили судно крестоносцев и разобрали его, чтобы соорудить баррикаду для защиты своего поселения. Морякам девяти кораблей, спасенным благодаря вмешательству свыше, было за что благодарить Небеса. Англичане еще больше воспрянули духом, когда в порт Лиссабона дополнительно пришли 63 королевских корабля, собранных по всем портам Европы, а вскоре подошла флотилия из тридцати судов. Таким образом, весь королевский флот теперь состоял из 106 кораблей, включая 6 грузовых.

Наемные солдаты из разных стран Европы были возбуждены и агрессивно настроены. Командирам было нелегко контролировать этих людей, уверенных в том, что им-де покровительствуют Небеса. Вскоре начались драки между приезжими крестоносцами и португальцами. Мародеры и любители легкой добычи из числа пришельцев, пользуясь возникшими беспорядками, выгоняли иудеев и мусульман из домов, грабили их, поджигали дома, насиловали женщин. Разумеется, вовсе не это имел в виду Томас Бекет, когда, представ перед священниками, говорил о благочестивом и достойном поведении воинов. Ворота Лиссабона закрылись для мародеров, а около семисот наиболее распоясавшихся попали в тюрьму.

Прежде чем английский флот вышел в море, славный король Ричард в своем замке Шиньон на Луаре составил законы, регламентирующие поведение воинов. Если кто-либо из них совершал убийство на борту корабля, то его следовало привязать к телу жертвы и вместе с ним сбросить за борт. За убийство на суше виновного следовало также привязать к телу жертвы и похоронить заживо. Если солдат ударил другого человека ножом, ему следовало отрубить руку, а просто за нанесение удара товарищу виновного следовало трижды окунуть головой в море. За каждое оскорбление товарища по службе устанавливался штраф в одну унцию серебром. Если крестоносца уличали в краже, его полагалось обрить наголо, облить голову горячим дегтем и осыпать перьями.

Однако эти королевские законы не совсем подходили к тому безобразному положению, которое сложилось в Лиссабоне, и наказания именно за эти дела не были предусмотрены. Никого не обливали дегтем и не окунали в море, поскольку Робер де Сабль знал: для войны с арабами ему потребуется каждый здоровый человек. Если уж его людям суждено гибнуть, то лучше пусть это случится в бою за святое дело. На их преступления смотрели сквозь пальцы, и король Португалии испытал большое облегчение, когда английский флот отплыл на юг.

Корабли крестоносцев прошли через Гибралтар и вышли в Средиземное море. Начиная с этого момента по левую руку от их флота лежали владения христиан, а по правую — земли неверных. Тем легче было теперь для крестоносцев делить весь мир на добрых и злых, светлых и темных, на европейцев и всех остальных.

Когда 22 августа флот прибыл в Марсель, хронист упомянул о том, что участники плавания счастливо избежали «ужасных скал, бурь в Гибралтарском проливе и всех опасностей, подстерегающих людей в океане», но ничего не сказал о безобразиях в Лиссабоне. Начались торжественные мероприятия. С флагманского корабля спустили сходни, чтобы приветствовать на борту своего короля и повелителя, который после коронации, забыв об отдыхе и развлечениях, чувствуя себя избранником Господа, целиком посвятил себя «великому, трудному и благому делу, столь необходимому для всех».

Но короля нигде не было. Оказалось, что неутомимый Ричард прибыл в Марсель еще три недели назад, 31 июля, и, не найдя флота, отплыл в Италию на командорском корабле.

2. К Сицилии

Ричард был разочарован, не найдя в Марселе своего флота. В это время его корабли еще только проходили через Гибралтарский пролив, хотя сам король знать этого не мог. Поскольку точно о времени прибытия флота ничего не было известно, Ричарду вскоре надоело ждать. Он знал, что при благоприятных условиях плавание от Марселя до Палестины занимает всего пятнадцать дней. Ему также было известно, что немецкая армия, почти равная по численности англо-французской, лишилась командования и застряла где-то к северо-западу от Сирии. Король провел в городе около недели, коротая время в беседах с монахами аббатства Сен-Виктор. Наконец, не желая больше ждать, он нанял двадцать галер и два грузовых корабля, погрузил на них свою гвардию и отправился на юг.

Корабли Ричарда шли неторопливо, так как он надеялся, что его флот нагонит их по дороге. Он велел сделать остановку в Генуе, чтобы навестить тяжело заболевшего Филиппа. У постели больного состоялся разговор о начатом ими предприятии. Филипп попросил у английского короля пять кораблей для предстоящей экспедиции. Ричард даже в этот раз не упустил случая позлить Капетинга и предложил всего три корабля. Обиженный французский король отказался. Затем Ричард сделал остановку в Остии у горы Тибр, и здесь сумев вызвать раздражение своих союзников. К нему явились два папских легата, тепло приветствовали английского короля и пригласили в Рим для аудиенции у папы Климента III, однако Ричард отказался.

Как ни странно, он пренебрег приглашением того человека, на чей призыв к Крестовому походу откликнулся первым. У английских королей давно были сложные отношения с Римом по вопросу о роли церкви в государстве. Помня старые ссоры по поводу убийства Томаса Бекета, Ричард уже в начале своего царствования обратился к папе, выразив недовольство независимостью Кентерберийского аббатства. Письмо короля папе выглядело довольно резким. Он заявил: «Если мудрость Апостольского престола не обуздает гордыни этих монахов, мы более твердо применим к ним нашу королевскую власть». Это была пока лишь угроза, но она не могла не ухудшить взаимоотношений Плантагенета с Римом. Были трения между Ричардом и папской курией и в дальнейшем — например, из-за назначения его единокровного брата Джеффри архиепископом Йоркским.

Общению с римским двором Ричард предпочел отдых на лоне природы в Неаполе и Салерно, где он провел три недели. Он охотился и развлекался, но главная причина его задержки состояла в заботе о флоте. Королю не терпелось узнать о его судьбе, о том, прибыли ли его корабли в Марсель и отплыли ли в Мессину. Прошло ли плавание благополучно — этот вопрос больше всего беспокоил короля.

Король, которому наскучило пребывание на корабле во время плавания, охотно разъезжал на лошади по Калабрии, останавливаясь на ночлег в местных монастырях. Однажды, неподалеку от городка Милето, резиденции епископа, Ричард едва не погиб. Это случилось, когда он, сопровождаемый лишь одним рыцарем, проезжал через какую-то захудалую деревеньку и услышал крик ястреба, донесшийся из крестьянской хижины. Поскольку по правилам рыцарства не допускалось, чтобы простонародье владело такими благородными охотничьими птицами, Ричард спешился, вошел в дом и схватил ястреба, словно он был местный полицейский. Такое вторжение чужестранца в жизнь деревни вызвало негодование местных жителей, и вскоре король был окружен толпой разозленных крестьян, вооруженных палками и камнями. Один смельчак даже обнажил нож против лучшего воина Европы. В ответ Ричард стал бить крестьян мечом плашмя, пока тот не сломался, и король, вооруженный лишь обломком с золоченой рукоятью, должен был отступить, швыряя в противников обыкновенные камни, пока не нашел приют в небольшом местном монастыре Ла Баньяра. Большинство историков Третьего Крестового похода опускают этот нерыцарский эпизод.

А что было бы, если бы Ричард погиб столь бесславно? Ему, наверное, вспоминался ужасный случай с другим королем-крестоносцем. Фридрих Барбаросса, германский император, почти вдвое старше Ричарда, также был храбрым рыцарем, ни в чем не уступавшим английскому королю. Хотя его русые волосы и некогда рыжая борода поседели, глаза императора излучали отвагу и силу духа. Несмотря на возраст, он был высок, статен и крепок телом. Как и Ричард, Фридрих, узнав о катастрофе в Иерусалиме, сразу принял крест. Он проявил себя как прекрасный военный организатор и собрал свою армию быстрее еще и потому, что не занимался тогда междоусобными дрязгами. Собранное по всей обширной Священной Римской империи, его войско, как обычно, отправилось в Крестовый поход на юг через Венгрию и Румынию, и в октябре 1189 г. император достиг Константинополя.

Как истинный рыцарь, Барбаросса счел необходимым написать письмо своему знаменитому противнику Саладину и предупредить его о вторжении: «После того как ты осквернил Святую землю, которой мы правим по воле Царя Небесного, мы всеми нашими силами воспротивимся подобной преступной дерзости. Верни землю, которую ты захватил! Мы даем тебе год, после чего тебе придется уповать только на военное счастье… По воле Господа ты познаешь на себе мощь наших победоносных орлов и гнев народов Германской империи — молодежи Дуная, не знающей, что такое отступление, могучих баварцев, мудрых швабов, неистовых бургундцев, доблестных альпийских горцев… Ты узнаешь, как способна владеть мечом наша десница, вовсе не ослабшая от старости, в день великого торжества христианского дела».

В отличие от некоторых своих предшественников германские крестоносцы устояли против хитрых интриг византийского двора, не потерпели серьезного урона от стрел турок-сельджуков, выдержали ужасные испытания и лишения при переходе через горы Анатолии. Они благополучно пересекли малоазийское плато — прежде всего благодаря хорошей дисциплине и твердому руководству — и весной 1190 г. прибыли в Армению. Саладин получал донесения об их продвижении от византийского императора и вполне оценил опасность. Перед лицом наступления этой сильной и хорошо организованной армии он разослал призывы к джихаду во все пределы и даже багдадскому халифу. Было приказано поджигать поля и уничтожать склады припасов там, куда должно было прийти вражеское войско. Целый ряд крепостей на византийской границе был оставлен мусульманами. Но хотя кое-где началась суета и даже паника, Саладин ответил на послание Барбароссы не менее твердо: «Если ты считаешь многочисленными христиан, то знай, что моих арабов во много раз больше. Если нас и европейцев разделяет море, то неисчислимое множество арабов не разделено морями. С нами и бедуины, и тюрки, и наши крестьяне, которые храбро будут сражаться с чужестранцами, вторгшимися на их землю, чтобы грабить и убивать их. Мы встретим их по воле Аллаха и с Его помощью, и когда Он дарует нам победу, нам останется лишь занять ваши земли по Его воле и ради Его торжества».

10 июня 1190 г. под палящим зноем, иссушившим песчаную равнину, германские крестоносцы начали переходить вброд киликийскую речку под названием Железная река, отделявшую их от Сирии. Во время переправы, страдая от жара в раскаленных стальных доспехах, император выкрикивал приказы, сидя на коне, в окружении группы мощных вьючных лошадей. Вдруг лошади испугались чего-то и понесли, а сам царственный всадник был сброшен в воду. Хотя речка была мелкой, падение оказалось для Фридриха роковым: из-за шока, вызванного падением в холодную воду, после того как тело его было разгорячено от страшной жары, с императором случился сердечный приступ, и он утонул.

«Звезда Рейна пала, разрушив дело Рима и погрузив землю во тьму» — так оплакал его гибель один из поэтов.

Последствия гибели Барбароссы были ужасными для крестоносцев. Почти сразу же в армии начался хаос. Турки-сельджуки, воспользовавшись моментом, атаковали их, окружив со всех сторон. Лишенные командования, германские солдаты спасались бегством или были перебиты. Из стотысячного войска, вышедшего из Константинополя, через несколько недель до Акры с трудом добралось только около пяти тысяч человек.

К счастью для своего войска, Ричард в тот неудачный для него день нашел приют в ближнем монастыре. Без своего великого полководца Крестовый поход был бы обречен на провал, еще не начавшись. Один из хронистов Саладина недаром заметил: «Если бы Аллах не явил свою милость мусульманам, погубив германского императора накануне его вторжения в Сирию, то сейчас люди бы сказали: „Сирия и Египет некогда были исламскими странами“».

Ричарду повезло куда больше. Он наконец узнал, что огромный английский флот уже приближается к Сицилии. Устремившись навстречу своей армаде через Мессинский пролив, король, вероятно, вспоминал о Сцилле и Харибде, этих двух ужасах античных моряков, а самого себя вполне мог бы сравнить с Одиссеем. Если шестиглавое чудовище из легенды про Одиссея не пожрало Ричарда и его крестоносцев, то они вполне могли остерегаться также призрака Морганы Ле Фей из легенд о короле Артуре, которая также могла притаиться в тех местах. Это была ведьма, научившаяся колдовству у Мерлина, и она могла спасти корабль от морской пучины или, наоборот, утопить его в отместку за отвергнутую любовь. Плывя к Сицилии, король Ричард, возможно, гадал о своей судьбе и судьбе флота. А если ему не были чужды сомнения, то не спрашивал ли он самого себя: «А что, если начатое мною великое предприятие по освобождению Палестины также призрак?»

Глава 15

ВЕСТИ С ЗЕМЛИ ОБЕТОВАННОЙ

Проведя на Сицилии несколько месяцев, Ричард анализировал и взвешивал сведения разведчиков о состоянии вражеских сил и о своем великом противнике Саладине. За три с лишним года, которые истекли со времени взятия Иерусалима, султан едва ли сидел сложа руки. Латинского королевства с его замками и системой укреплений больше не существовало, остались лишь несколько небольших редутов на морском побережье. Кроме Тира, все порты к югу от Триполи были в руках мусульман. Из множества огромных замков крестоносцев в глубине страны в руках европейцев оставались только Маргат и Крак-де-Шевалье. И все-таки, считал Ричард, даже это лучше, чем ничего. У него будет хоть какой-то плацдарм, чтобы начать отвоевание Святой земли. Оставив европейцам Тир, Саладин совершил одну из двух своих важнейших ошибок.

В середине ноября 1187 г. войска султана снова подошли к Тиру. Если бы он смог взять этот последний оплот христианства, ему удалось бы сбросить европейцев в море, к чему он давно стремился. Беглец Конрад Монферратский за время, прошедшее с первой попытки Саладина взять Тир, сумел значительно укрепить его. К тому же из Иерусалима и других мест в Тир продолжали стекаться христианские беженцы — он был битком набит ими благодаря великодушию султана.

Тир представлял собой прекрасно укрепленный город, который, кроме того, являлся центром торговли, в первую очередь — производимыми там стеклом, сластями и великолепной пурпурной краской. Он стоял на плодородной земле, благоприятной для земледелия. Недаром еще Соломон в «Песне песней» назвал этот край «источником животворных вод, орошающих сады». В далекой древности Тир был главным городом финикийцев. Некогда, по преданию, туда отказались впустить Иисуса, и неподалеку отсюда Спаситель сказал жительнице Ханаана: «О женщина, поистине велика твоя вера!» — прежде чем исцелить ее дочь, одержимую дьяволом. Тир стоял на полуострове, почти на острове, с трех сторон окруженный морем и соединенный с большой землей лишь узкой полоской земли, не длиннее расстояния, которое могла пролететь стрела. Город окружали стены толщиной в двадцать пять футов, с двенадцатью мощными башнями. К восточным его воротам вела узкая насыпная «Александрова дорога», названная так по имени ее создателя Александра Великого. Все это, безусловно, существенно затрудняло возможный штурм Тира. Его можно было взять лишь при одновременном ударе с суши и с моря, и то если его защитники не были готовы выдержать длительную осаду. Но Саладин не любил таких осад. Конрад хорошо понимал, что войско султана будет проявлять недовольство, если не удастся быстро достичь успеха.

Единственный доступ в город с моря был возможен через внутреннюю гавань, по обе стороны от которой возвышались две башни. Вход в гавань преграждала огромная цепь; ее опускали для входа в гавань дружественных кораблей и поднимали, чтобы закрыть доступ вражеским судам — таким, как стоявшие теперь в море пять кораблей Саладина.

Саладин начал осаду. На суше дела у его воинов шли туго, потому что «Александрова дорога» была слишком узкой и уязвимой. Конрад тут же отрядил несколько своих кораблей из внутренней гавани, чтобы они обстреливали с моря, с двух сторон, нападающих мусульман, и это привело к немалым жертвам среди последних. Тогда Саладин прислал десять египетских кораблей, стоявших ранее в порту Акры, чтобы они блокировали вражеские суда. В результате в боевых действиях обеих сторон произошел застой, продолжавшийся до Рождества.

Пять из десяти кораблей Саладина были специально предназначены для ночной блокады, но моряки на них были людьми неопытными и плохо обученными. Конрад знал это и воспользовался своими знаниями. По его приказу в ночь на 30 декабря, перед рассветом, тирские моряки совершили дерзкий рейд. Когда стало светать, египтяне спокойно уснули, решив, что их ночное дежурство закончилось благополучно. Их разбудила внезапная атака, начатая моряками Конрада. Многие мусульмане попрыгали с кораблей в море, и египетские галеры были на буксире доставлены в гавань. Когда Саладин узнал о случившемся, он приказал оставшимся судам срочно уходить в Бейрут, так как у противника возникло слишком большое преимущество на море, однако тирский флот бросился в погоню. В панике, бросив корабли у берега, египтяне разбежались. Вдобавок ко всему Саладину пришлось уничтожить брошенные корабли, чтобы они не достались противнику.

После этого поражения на море, помня о наступающем сезоне дождей, Саладин решил подвести черту под осадой. 583 год (1187 по христианскому летосчислению) был поистине славным для мусульман, и не следовало омрачать его бесплодными усилиями взять Тир и напрасными жертвами. Да и войско Саладина устало и нуждалось в отдыхе. Через несколько дней султан велел снять осаду.

Не было ли это поворотом в развитии войны? Так полагали защитники Тира, которые, стоя на стенах, с радостными воплями следили за отступлением мусульман, уничтожавших свои огромные осадные машины. У тирцев пробудилась надежда. Пока город в их руках, можно ожидать помощи из Европы. Франки поверили, что их мужественная оборона города навсегда обескуражила мусульман. Если Тир устоял, значит, устояла хотя бы часть Иерусалимского королевства.

Когда об этом стало известно в Европе, Конрад Монферратский превратился для европейцев в героя. Его доблесть прославил знаменитый трубадур де Борн: «Теперь я знаю, кто превосходит всех доблестью, — несомненно, это сэр Конрад, обороняющийся в Тире от Саладина и его шайки. Да поможет ему Господь! От людей ему трудно ждать помощи — он один взял на себя огромный труд, и он один достоин награды».

Сторонники же Саладина осуждали его за то, что он нанес вред собственному делу.

«За это некого винить, кроме самого Саладина, — объявил один арабский комментатор. — Разве не он позволил франкам собрать войско в Тире?»

Зимой Саладин анализировал уроки прошлого и пришел к стратегии, суть которой сводилась к следующему: нападай на слабого противника и избегай сильного.

Но все же ему понадобился еще один практический опыт, подтверждающий правильность этого принципа. 30 мая 1188 г. войска султана подошли к самому впечатляющему замку крестоносцев, именуемому Крак-де-Шевалье, который мусульмане называли «Курдским замком», и окружили его. Глядя на этот колосс, защищенный тремя концентрическими кругами стен, высоких и толстых, с тремя мощными башнями, Саладин решил, что сейчас лучше не пытаться его взять. Войско мусульман проследовало дальше. Опыт Тира и Крак-де-Шевалье и объяснял дальнейшую тактику султана в северной кампании. Отныне Саладин захватывал аванпосты крестоносцев, окружавшие такие твердыни, как Крак, мрачный Маргат, находившийся к югу от Латакии, или Сафиту, именуемую также «Белым замком». Он знал, что таким образом может их парализовать, тем более если удастся занять районы, где можно было достать много провианта и других припасов. Своим людям он сказал: «Мы направляемся в прибрежные районы, где с провизией трудно, а если враги застанут кого-то из вас на своей территории, то они вас окружат и уничтожат. Поэтому нам надо запастись всем необходимым на месяц».

Такая забота о будущем имела смысл, однако султан переоценивал непосредственную опасность. Франки не были в состоянии кого-то окружить и уничтожить, все их заботы сводились к тому, чтобы их не сбросили в море. И все же у Саладина были причины действовать быстро. К середине 1188 г. он уже знал, какое ужасающее впечатление произвели в Европе вести о падении Иерусалима, и понимал, что европейцы не могут не предпринять ответных военных акций. Имея свои источники в Константинополе, султан узнал о Крестовом походе императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы и о том, что его армия должна была пройти через Анатолию и вторгнуться в Сирию с севера. Потому-то Саладину и надо было по возможности обезопасить северную часть Сирии и сократить в ней присутствие крестоносцев до минимума, чтобы германская армия не могла получить там помощи в случае вторжения. Поэтому, оставив Крак-де-Шевалье окруженным и отрезанным от других вражеских укреплений, Саладин повел свое войско на запад, к морю, захватил и сжег Тарт, обошел Маргат и путем переговоров добился сдачи Джебелы, а затем взял Латакию, богатейший торговый город.

Прежде чем направиться на север, к Антиохии, Саладин повел свое войско к Сахьюну, одному из самых романтических замков, построенных крестоносцами. Эта крепость стояла на выступе над двумя узкими ущельями, в месте, где сливались две реки, протекавшие в этих ущельях. Крепость Сахьюн защищала важный переход из Сирийской пустыни на восток, к морю. Каждая ее стена стояла над отвесным обрывом, а во внутреннем дворе находилось еще одно, внутреннее укрепление. Внутрь этой удивительной крепости можно было попасть только по подъемному мосту через расщелину глубиной в пятьдесят футов, а ворота были защищены двумя огромными башнями. Ее обитатели, как и обитатели многих других замков крестоносцев, были уверены в неприступности своей твердыни.

Саладин лично командовал штурмом. Сначала он велел своим людям обстреливать башни с помощью метательных машин, но град каменных снарядов не принес результата. Сахьюн был прекрасно приспособлен для обороны, но в этом замке, как во многих крепостях крестоносцев, не хватало людей. Сильной стороной этой твердыни было ее выгодное ландшафтное положение, но с этим же связана была и ее слабость — слишком длинная протяженность стен, построенных в соответствии с формой выступа, на котором она стояла. Когда султан приказал расположить осадные машины вдоль боковых стен крепости, выяснилось, что стены эти слишком длинные, чтобы их эффективно защищать. Баллисты Саладина сокрушили часть северной стены крепости, и мусульманские воины ринулись в пролом. После взятия замка Сахьюн переименовали в Калаат Саладин — замок Саладина.

Постепенно двигаясь на север и взяв по пути еще несколько знаменитых горных замков, армия Саладина в конце сентября достигла стен Антиохии. Перед этим был взят находившийся к югу от города замок Баграз — важный бастион, контролировавший Бельянское ущелье, ключ к дороге, соединявшей Антиохию, Александрию и Киликию. Взяв эту крепость, Саладин тут же велел разрушить ее, чтобы ею не смогли воспользоваться крестоносцы Фридриха Барбароссы в случае вторжения в Сирию.

Эта демонстрация силы привела к тому, что антиохийцы сами попросили о мире. Как и в Иерусалиме, Саладин снова оказался более великодушным, чем требовала мудрость: он дал им семь месяцев для подготовки мирной сдачи города, полагая, что до появления европейских армий остается еще не один год.

Уладив дела на севере Сирии, султан повернул на юг, к Галилейскому морю. Две крепости госпитальеров — Бельвуар и Сафед давно затрудняли для его войска прямой доступ в Палестину со стороны Дамаска. Теперь Саладин взял обе без особого труда. В это же самое время пришел конец и другому гнезду крестоносцев: брат Саладина после восьмимесячной осады взял Керак, бывшую крепость Шатийона, проклятие дороги паломников. Теперь султан стал хозяином всех земель по обе стороны реки Иордан.

Победоносная северная кампания укрепила в его воинах гордость борцов за ислам. Во время штурма крепости Сафед один из советников султана, прежде чем приказать сделать очередной выстрел из баллисты по стене замка, повернулся к Саладину и процитировал пророка: «Есть два ока, которых никогда не коснется адский огонь, — одно вечно бодрствует на службе Аллаху, а другое плачет от страха перед Ним». Мусульмане шли в битву с «боевыми стихами» Корана на устах: «Как только минут священные месяцы, начинайте сражаться с неверными и уничтожайте их повсюду, где встретите, захватывайте их в плен, осаждайте их укрепления, выслеживайте их и заманивайте в ловушку».

Джихад был знаменем войны за веру ислама, но он был и делом совести правоверных мусульман. Их армия воевала с захватчиками-крестоносцами, а каждый мусульманин в своей жизни должен был вести собственный «джихад сердца» против своих пороков, «джихад слова» — против сквернословия, «джихад рук», запрещающий самочинное насилие, и, конечно, «джихад меча» — собственно сакральную войну с неверными.

Король Ричард не мог недооценивать страстную решимость своих противников воевать за веру.

Летом 1188 г. Саладин совершил вторую серьезную ошибку. Около года у него в заложниках находился бывший король Иерусалимский. Поскольку его королевство стало призрачным, сам Ги Лузиньян казался султану неопасным. Саладин был готов освободить короля, если тот поклянется, что навсегда отказывается от притязаний на бывшее королевство, никогда не поднимет оружия против мусульман и сохранит верность своему освободителю, а кроме того, в скором времени покинет Восток. Кроме того, за короля лично просила королева Сивилла, а султан был чувствителен к просьбам женщин. Помимо всего прочего, у Саладина были и свои политические соображения: ему хотелось противопоставить Конраду Монферратскому соперника в лице Ги, чтобы, по возможности, внести раздор в стан противника. Так или иначе, в июле 1189 г. экс-король Иерусалимский был освобожден.

Он сразу же нарушил свою клятву, заявив священникам, что она была принята по принуждению, после чего те тут же освободили Ги от всяких обязательств. Вскоре Лузиньян появился в Тире, где имел наглость потребовать ключи от города у маркиза Монферратского. Сначала тот смиренно ответил: «Я лишь служу королям, которые находятся за морем и не давали мне полномочий передать вам город», — но вскоре дипломатические формальности закончились, и Конрад проявил ледяное презрение по отношению к бывшему королю. Он обвинил Ги в неумении воевать и заявил, что тот утратил все королевские права после катастрофы под Хаттином. Более того, Конрад, чувствуя себя последним героем королевства, сам заявил притязания на трон. После этого Ги бесцеремонно выпроводили из города. Расчеты Саладина на соперничество двух правителей кое в чем оказались верными.

Несмотря на свою распрю, оба претендента на трон все же сумели договориться о судьбе остатков армии крестоносцев. Конрад позволил Ги набрать в Тире отряд для ведения военных действий за пределами города. Он это сделал отчасти потому, что хотел немного разгрузить Тир, переполненный беспокойными солдатами, не имевшими конкретного дела, отчасти — поскольку сам не имел особого желания сражаться вдали от защищаемого им города. До конца года Ги сумел организовать подобие нового войска. Его основу составили семьсот рыцарей, в основном госпитальеров, во главе с самим магистром де Ридфором, к которым присоединилось еще до тысячи воинов. Затем это войско усилили первые отдельные крестоносны, прибывшие из Дании и Голландии. Снова зазвучали призывы к священной войне, и у многих на устах были слова пророка Исайи: «Я доставлю твои семена с севера и с запада, чтобы ты мог собрать все свое воедино. И я велю северу: отдавай! И велю югу: не препятствуй!»

В августе 1189 г. это новоиспеченное войско крестоносцев стояло у стен Акры, в восьми лигах от Тира. Саладин решил прислать туда подкрепление, но несколько опоздал. Город уже был окружен со всех сторон, а сил защитников недоставало, чтобы победить возродившегося и полного решимости противника. Саладин, армия которого растянулась от Алеппо до Керака, не мог эффективно пресечь эту новую угрозу. Крестоносцы с одной стороны организовывали нападения на город, а с другой — защитили себя от контратак мусульманской конницы с помощью огромной траншеи. Они одновременно и нападали, и оборонялись и не могли ни продвинуться вперед, ни отступить.

Больше месяца, до самого октября, продолжались боевые действия у стен Акры — стороны атаковали и контратаковали, но ни одна не могла добиться серьезного успеха. 4 октября произошла ожесточенная и кровавая битва с сотнями жертв с обеих сторон, во время которой Лузиньян и Конрад Монферратский смогли наладить нормальное боевое сотрудничество. Сражение окончилось победой мусульман, но она не стала решающей. Во время боя был момент, когда крестоносцы напали на лагерь самого Саладина, но он сумел отразить атаку с помощью своей месопотамской конницы.

В этом бою погиб магистр тамплиеров Жерар де Ридфор, последняя из горячих голов среди крестоносцев. Он был казнен мусульманами, после того как попал в плен после неудачной атаки, и сразу канонизирован католиками. Рассказывали, будто друзья уговаривали его отступить, но Жерар отвечал: «Пусть кто-нибудь посмеет сказать, когда я был не на своем месте или мог бежать прочь, зная, что Храм — в руках неверных!» Так поджигатель войн попал в число мучеников. Как писал в его эпитафии один католический комментатор, «счастлив тот, кому Господь даровал столь большую славу, кто был увенчан лаврами за участие в стольких сражениях и вошел в число мучеников!»

Но ни для одной из сторон этот день счастливым не был. Стремясь запугать крестоносцев, мусульмане бросили множество своих жертв в соседнюю реку Белус, так чтобы их противники могли постоянно видеть мертвые тела своих товарищей. Но эта выходка оказалась заразительной, как болезнь, распространившаяся по обе стороны боевых позиций. С самим Саладином случился приступ коликов, чему он иногда был подвержен, и хуже того — он впал в меланхолию и, по свидетельству очевидцев, бродил туда-сюда и бормотал известные тогда стишки: «Убейте меня вместе с Меликом, и Мелика — вместе со мной», видимо, подразумевая, что он хотел бы погибнуть, но только вместе с врагами. И его врачи, и его эмиры были очень встревожены болезнью султана. Они стали уговаривать его уйти отсюда подобру-поздорову, увести изнуренное войско и дать возможность крестоносцам убраться восвояси, если они пожелают.

Но те не желали уходить. Напротив, они готовились к продолжению осады, самой длинной за время Третьего Крестового похода. В январе следующего, 1190 г. Саладин, оправившись от болезни, снова отправил гонцов в разные концы исламского мира, от Багдада до Марокко, с требованием прислать подкрепления, чтобы снять наконец проклятую осаду с города. «Ислам просит вас о помощи, словно утопающий», — писал он. Кроме того, султан узнал, что армия Фридриха Барбароссы численностью в 260 000 человек уже подходит к Константинополю. Это не могло не тревожить главу мусульман — он не мог знать, что эта армия развалится летом того же года сразу после гибели повелителя.

Недовольные султаном ссылались на Коран, трактуя его не в пользу Саладина: «Если Аллах хочет причинить людям зло, то никто не в силах отвратить его». В мусульманском мире вновь оживились раздоры, были недовольные даже в лагере султана. Как писал один историк, «число злодеев возросло, и они стали откровенными. Они учуяли запах раздора — да отсохнут их носы!». Поэтому Саладину трудно было добиться решающего успеха.

Так создалась тупиковая ситуация. Ричард Английский и Филипп Август Французский, прибыв на Сицилию, узнали следующее: Тир оставался в руках крестоносцев, но сколько продержится его надменный владыка, маркиз Монферратский, никто не знает. Фридрих Барбаросса погиб, а его армия рассеялась в Анатолии. Уже полтора года продолжается осада Акры, но командует ею слабый и невежественный король Ги, потерявший авторитет, в законность прав которого мало кто верит.

Глава 16

НА СИЦИЛИИ

1. В гостях

В конце XII столетия Сицилия была перекрестком дорог средиземноморской цивилизации. Здесь, в формально едином норманнском государстве, относительно мирно жили вместе арабы, ломбардцы из Северной Италии, греки из Византии и норманны из Северной Европы. Этническая и культурная пестрота этого острова отражала богатство и разнообразие культур, созданных людьми, населявшими берега великого моря. Разноплеменные ученые, жившие здесь, переводили с арабского на латынь труды восточных математиков, медиков, философов и тем способствовали знакомству европейцев с восточной мудростью. В свою очередь, жители Востока узнали легенды о короле Артуре и рыцарские романы, переведенные здесь на арабский. Сицилийцы гордились своей страной и не считали ее колонией или перевалочным пунктом для других народов.

Прибытие английского флота в Мессину было одним из самых поразительных зрелищ для коренных сицилийцев. Море, насколько хватало глаз, было заполнено военными кораблями разных видов, на которых толпились возбужденные чужеземные моряки. Их радостные вопли, лязганье металла, треск канатов, звуки труб слились в один невообразимый шум. На носу флагманского корабля стоял сам Ричард в великолепных королевских одеждах, с посохом пилигрима в руке. Все это со стороны выглядело впечатляюще — Плантагенет был мастером устраивать зрелища.

За два дня до того на Сицилию прибыл Филипп Август — тихо, без всяких церемоний, словно простой купец, путешествующий по торговым делам. Весь его флот состоял из одного корабля. Филипп не стал встречаться с толпой на берегу, которая собралась, чтобы приветствовать столь высокого гостя, и слуги окольным путем отвели его во дворец. Ожидавшие разошлись в негодовании, ворча, что такому королю ни за что не спасти христиан. Он и в дальнейшем чурался местного населения, делая вид, что ничего не замечает, когда его солдаты на берегу вели себя неподобающе.

Ричард Английский вовсе не желал повторять подобных ошибок. Одним из первых его распоряжений был приказ установить на площади виселицы, чтобы публично казнить нескольких грабителей и убийц. Эта демонстрация власти выгодно отличала Ричарда от Филиппа и произвела огромное впечатление на сицилийцев. Один из них даже заметил: «Его слава меркнет перед его действительными достоинствами». Вскоре сицилийские «грифоны» (т. е. «греки» — прозвище сицилийцев) прозвали Филиппа Барашком, а Ричарда — Львом.

Сначала короли и их спутники тепло приветствовали друг друга, потому что у них было много общих дел, а взаимное раздражение еще не накопилось. Но и первые встречи прошли не совсем гладко. Уже на другой день, как будто недовольный общением с бывшим любимцем, Филипп Август сел на корабль и отбыл в Святую землю. Его отъезд оказался более пышным, чем прибытие. Но в тот же день на море начался шторм, а Филипп был подвержен морской болезни, и вскоре он вернулся в Мессину, чтобы продолжать переговоры уже в лучшем настроении.

Более серьезную проблему представлял король Сицилии. Это был Танкред, захвативший трон два года назад, после кончины законного короля Вильгельма Доброго, добродушного католического государя, который первым узнал о катастрофе в Иерусалиме и поднял тревогу. Вдова Вильгельма Иоанна Плантагенет была младшей дочерью королевы Элеоноры и младшей сестрой Ричарда. Захватив трон, Танкред заточил Иоанну, и это никак не могло понравиться ее брату. Кроме того, здесь речь шла о больших деньгах: приданое Иоанны включало ее позолоченный трон, золотой стол длиной в 12 футов, большой шелковый шатер, двадцать четыре золотые чаши, а также флот из ста военных галер, взятый в аренду на два года. Когда Ричард выразил протест против такого обращения с сестрой, Танкред освободил ее, оставив ей лишь несколько необходимых вещей.

Вдобавок к напряженным отношениям с королем-узурпатором среди местного населения росла тревога, вызванная действиями Ричарда. В принципе сицилийцы очень не любили европейцев-северян, и прибытие к ним Ричарда создавало прецедент. Он быстро забрал под свой контроль стратегические укрепления вокруг Мессины, а также занял монастырь Ля-Маньяра, отделенный от острова проливом, и поместил туда свою сестру Иоанну, чтобы она жила там в безопасности. Затем Ричард завладел монастырем на одном из островов на Дальней реке, выгнал монахов, оставил там охрану и устроил свой арсенал. Сицилийцам были не по душе эти агрессивные действия, им мерещилось, что за ними последует полная оккупация их острова.

Опасная ситуация началась с оскорблений. Люди Танкреда стали обзывать англичан «длиннохвостыми», намекая на хвосты чертей, а англичане, в свою очередь, прозвали их «недомерками, похожими на арабов». Сам Ричард обозвал сицилийцев «женоподобными». Не хватало только искры, чтобы вспыхнул пожар.

Беспорядки начались со спора между английским солдатом и местной торговкой из-за веса и цены буханки хлеба. Когда англичанин устроил ссору из-за грошей, на него напала уличная толпа, сбила с ног и затоптала насмерть. Вслед за этим вспыхнула настоящая смута, во время которой были убиты несколько невооруженных английских воинов. Ричард попытался успокоить смутьянов и сам проехал на коне по улицам, уговаривая горожан успокоиться, но те отвечали ему насмешками. После этого ворота Мессины закрылись.

Эти враждебные действия скоро переросли в побоище. Возможно, в душе Ричард рассматривал эту стычку с местными как некое испытание, пробу для его войска перед походом в Палестину. Как писал трубадур де Борн, «их Владыка точит и заостряет их, подобно ножам на точильном камне, и благодаря этому они становятся острыми и надежными и обретут вечную жизнь». Как бы то ни было, король построил свое войско и обратился к нему с речью: «Мои солдаты, мощь моего королевства, те, с кем я вместе прошел через сотни опасностей, покорил стольких тиранов и столько городов! Вы видите, как оскорбляет вас этот трусливый сброд? Сможем ли мы покорить турок и арабов, навести ужас на грозного противника, вернуть Иерусалим, если мы отступаем перед мерзкими женоподобными „грифонами“? Кажется, вы бережете свои силы, чтобы потом лучше воевать с Саладином?

Я, ваш король и повелитель, люблю вас и ценю ваше чувство чести. Но говорю вам снова и снова: если вы оставите эти преступные выпады неотмщенными, в дальнейшем вам уже никогда не подняться высоко. Даже старухи и дети восстанут на вас. Я не позову тогда вас за собой, потому что страх одних из вас поколеблет во время битвы веру других в себя. Я сам либо погиб бы, либо отомстил этим негодяям. Не пришлось бы мне отплыть отсюда одному, чтобы сразиться с Саладином! Оставите ли вы меня, своего короля, одного?»

Ответом ему был единодушный вопль: «Мы с тобой!» Король одобрительно заметил: «Мне по душе ваше желание смыть позор». Он собрал две тысячи храбрых рыцарей и две тысячи лучников. Его инженеры доставили огромный таран, а рыцари развернули устрашающее боевое знамя с изображением дракона. Ричард надел свои великолепные доспехи. Когда наглые горожане увидели это элитное войско во главе с самим королем, они, по свидетельству хрониста, «побежали, как овцы от волка». На самом деле все произошло не так быстро. Прошло десять часов, прежде чем знамена Плантагенетов взвились над стенами Мессины. И все же скорость операции была запечатлена в одном куплете:

«Наш король взял Мессину быстрее,

чем священник может вымолвить благословение».

Скорее, это замечание могло бы относиться к проворству, с которым Танкред выложил Ричарду тысячу унций золота в виде компенсации за смуту.

Хотя французские солдаты не участвовали в этой полицейской акции, рядом с английскими львами вскоре появились знамена с французскими лилиями, а Филипп потребовал своей доли в добыче, ссылаясь на соглашение в Везелэ о разделе трофеев во время Крестового похода.

«Кто же из нас имеет право вывешивать свои флаги, — язвительно ответил Ричард, — те ли, кто стоял в стороне, пока другие дрались, или те, кто смело бросился вперед?»

Это был не первый и не последний плевок Ричарда в сторону Филиппа. Все же английский король уступил — у них были тогда гораздо более важные дела, требующие решения.

К ним относились, например, такие вопросы, как азартные игры в армии, права собственности погибших на войне и даже цены на хлеб. Все это не было согласовано в Везелэ и не вошло в Шиньонский указ Ричарда. Оба короля собрались, чтобы решить эти дела, через несколько дней после взятия Мессины. Инцидент, произошедший между солдатом и торговкой хлебом, заставил их начать регулировать правила торговли хлебом и вином для нужд войска. Теперь торговцы могли продавать продукты военным по цене только на десять процентов дороже той, за которую их приобрели. Запрещалась продажа и перепродажа мяса животных, если не было известно, когда они были убиты, и свежее мясо можно было продавать только при условии, если животное убито прямо на территории военного лагеря.

Правила, регулировавшие азартные игры, были более интересными. Ни один солдат или матрос отныне не имел права играть в кости на деньги. За это полагалось суровое наказание. Солдата должны были сечь в голом виде перед строем в течение трех дней, а матроса следовало в течение трех дней окунать в море. Конечно, для рыцарей и духовных лиц было сделано исключение, но и им было запрещено проигрывать больше двадцати шиллингов за один день. Уличенные в этом духовные лица и рыцари должны были заплатить штраф в 100 шиллингов в армейскую казну за каждое подобное нарушение. Однако для королей никаких ограничений не было установлено, и они могли играть сколько им угодно, с любыми ставками.

Оставался еще один нерешенный вопрос — судьба французской принцессы Алисы Капет, сестры Филиппа, бывшей любовницы Генриха, нареченной Ричарда, а в последнее время — пленницы королевы Элеоноры.

2. Новая королева

Будь мобилизация войск крестоносцев более быстрой и эффективной, их армия появилась бы на Святой земле в конце 1190 г. Однако уже наступила осень, хорошая тихая погода сменилась холодной и ветреной, на море стало штормить. Филипп с его боязнью морской болезни вовсе не горел желанием отправляться в рискованное путешествие. Вдобавок из Анатолии пришли тревожные новости о гибели Фридриха Барбароссы, и развал германской армии вновь поставил перед крестоносцами задачу лучше координировать свои силы. Оба короля решили зимовать на Сицилии.

Поскольку Филипп уже разместился в королевском дворце в Мессине, а местное население сохраняло глухую враждебность в отношении к англичанам, Ричард решил построить для себя большой деревянный дворец на горе над городом. Свое создание он окрестил «Матегрифон», что значит «Смерть грифонам» — в пику королю Танкреду и его подданным. На рождественских праздниках короли вели себя с показным дружелюбием, ходили друг к другу в гости, вместе пировали и охотились, хотя их отношения после смуты не изменились — Филипп скрывал неприязнь и зависть к Ричарду, подобно хитрой лисе. Но и «лиса» в свой черед попалась в собственную ловушку.

В начале нового, 1191 г. Ричард решил, что будет политически правильным помириться с местным царьком, поэтому 5 февраля он и Танкред встретились для переговоров в Катанье, перед церковью Святой мученицы Агаты. Она была особенно ярким примером зверской жестокости мужчины по отношению к женщине. Согласно католической агиографии, эту святую три столетия назад изнасиловал злонравный римский сановник, который решил также завладеть ее достоянием. По его приказу несчастную били железными крючьями, а потом отрезали ей груди. «Жестокосердный, неужели ты забыл свою мать и сосцы, которые вскормили тебя?!» — вскричала она, прежде чем ее, нагую, бросили на раскаленные угли…

Возможно, паломничество в церковь Святой Агаты настроило королей на чувствительный лад. Бывшие противники прониклись расположением друг к другу, вместе помолились и даже обменялись сказочными дарами. Танкред одарил английского короля бесценными золотыми и серебряными украшениями, боевыми конями, дорогими шелками и, главное, подарил ему четыре грузовых корабля и пятнадцать галер; Ричард подарил Танкреду самый великолепный двуручный меч, который когда-либо был создан оружейниками. При английском дворе верили, что это был знаменитый волшебный меч легендарного могущественного короля Артура.

В порыве дружеских чувств Танкред выболтал Ричарду, что ему известно о коварных замыслах Филиппа. Он показал и письмо от Капетинга, в котором тот обзывал Ричарда предателем и обещал стать союзником Танкреда, если только тот первым нападет на англичан.

«Я не предатель, никогда им не был и не буду! — рявкнул Ричард. — Я не могу так легко поверить, что французский король мог написать тебе обо мне такое».

Танкред поклялся, что письмо подлинное, и обещал представить свидетелей. Конечно, увидев это письмо, Филипп заявил, что оно поддельное, но для Ричарда это был удобный предлог выполнить свое давнее тайное намерение — отказаться от вынужденной помолвки с Алисой Капет. Для этой цели король призвал графа Фландрского, который незадолго до того явился на Сицилию с большим отрядом крестоносцев. Граф славился дипломатическими способностями и красноречием, и потому Ричард решил поручить ему вести переговоры.

Ответ Филиппа был суровым: «Если он откажется от невесты и женится на другой, я буду его врагом на всю жизнь». Услышав эту угрозу, Ричард спокойно обещал найти многих свидетелей и доказать, что его собственный отец обесчестил принцессу Алису и даже прижил с ней ребенка, поэтому-де она недостойна стать английской королевой. Поскольку два короля были тесно связаны узами военного союзничества, Филиппу оставалось лишь посетовать на беспардонность Ричарда и принять десять тысяч фунтов серебра — плату за нарушение обещания. Французскому королю пришлось проглотить еще одну обиду.

Если решение Ричарда помогло ему сбросить бремя одной из давних забот, то оно же создало новый вопрос — о наследнике английского престола. Если король не женится и не родит наследника, то корона может уйти к его младшему братцу принцу Джону, вызывавшему неприязнь и отвращение не только у англичан, но и во всей Европе. В далекой Франции этим тяжелым делом пыталась заниматься Элеонора Аквитанская. Наслаждаясь вновь обретенной свободой, она поместила Алису под стражу в Руане и стала искать ей подходящую замену в королевских домах Европы. Прежде всего она подумала об Испании, где Ричард был несколько лет назад на турнире еще в качестве графа Пуату. Там он проявил слабый интерес к Беренгарии, милой и мечтательной дочери короля Наваррского. Элеонора знала о том, что Ричарда мало интересует противоположный пол, но не считалась с этим. Когда на карту поставлены важнейшие дела, на это можно закрыть глаза, как и на другие мужские пороки. Ричард должен будет, ради блага династии, стать выше этого извращения. Кроме того, разве не было у него иногда сожительств с женщинами? Значит, его половое чувство амбивалентно, только и всего. Придворный трубадур короля Бертран де Борн величал его иногда «владыка Да и Нет». Что ж, пусть теперь Ричард выберет «Да». Разве у него уже не было сынка от какой-то дамочки из французской провинции? (Ричард, говорят, назвал незаконнорожденного отпрыска Филиппом, что было достаточно двусмысленно.) С точки зрения Элеоноры, ее любимому сыну стоило сделать нечто подобное ради династии Плантагенетов.

Когда Ричард с войском отправился в Марсель, его мать совершила поездку в Испанию, чтобы заняться Беренгарией. Придворные историки старались представить эту девицу в лучшем свете: «Она была более ученой, чем красивой (значит ли это, что она была нехороша собой?)»; «Она была целомудренной, скромной, благовоспитанной и добродетельной, чуждой фальши и двуязычию (значит ли это, что она была серой и скучной?)». Для Элеоноры главное достоинство этой девицы состояло в ее покладистости — она смиренно уступила уговорам сильной и волевой королевы.

Пока были улажены дела с заочной помолвкой, наступила зима, и путь через Альпы стал опасным, но Элеонору это не смущало. Она хотела поскорее доставить пойманную ею «овечку» своему льву, несмотря на горные снега.

«Элеонора — необыкновенная женщина, — писал о ней один из льстивых современников. — Красива и целомудренна, могущественна и скромна, доброжелательна и красноречива (что редко встречается среди женщин). Она неутомима во всяком начатом деле, и ее могущество вызывает восхищение ныне живущих».

Ричард словно почувствовал, что его волевая, властная мать собирается пересечь самые высокие горы Европы, чтобы навязать ему еще одну женщину. За несколько недель до прибытия Элеоноры и Беренгарии король собрал своих епископов и архиепископов в Мессине и, заявив о своем страхе перед карой, постигшей Содом, покаялся в грехе однополой любви. Он сказал, что отдает себя на милость Господа и просит дать ему прошение и силы для того, чтобы не поддаваться противоестественным склонностям, обещая стать на путь покаяния и отказа от этого греха. Епископы приняли его покаяние как искреннее, установили для него правила искупления греха, а затем провозгласили, что голова короля «освободилась от терниев распутства». «О, счастлив тот, кто, пав столь низко, может затем восстать с новыми силами, — писал по этому поводу хронист Роджер Ховеденский. — Счастлив тот, кто после покаяния снова не оступится в тяжкий грех!»

Возможно, Ричард осуществил это публичное покаяние, чтобы защититься от брачных планов своей матери Элеоноры. Со смешанным чувством радости и тревоги он проводил ее и свою возможную невесту на их квартиры в новом дворце.

И для английских, и для французских воинов, наблюдавших за торжественным прибытием кортежа Элеоноры, она была фигурой достаточно двусмысленной. Она была красивой, властной, умной, образованной, наконец, матерью десяти детей царского рода. В то же время она так и не родила наследника королю Франции, что и послужило причиной развода. Кроме того, ходили слухи о неверности Элеоноры Людовику VII (говорили, будто она изменяла королю с его братом и даже самим Саладином, — в этом случае молва была особенно жестокой). Она родила пять сыновей королю Англии, но он был так «признателен» жене, что заточил ее на шестнадцать лет. Некоторые считали Элеонору даже «дьяволицей». Вдобавок сам король Ричард, возможно в порыве, связанном с покаянием за свои противоестественные склонности, заявил, что его предки «произошли от дьявола и к нему же вернутся. Если гнил корень, то как можно ожидать добрых плодов?».

Но больше всех этих интриг и слухов армию тревожила видимая связь Элеоноры с поражением 1147 г. Появление этой пожилой, но еще привлекательной королевы-матери с ее свитой воскресило в памяти многих роковые события сорокачетырехлетней давности, когда во время Второго Крестового похода в войске появилась Элеонора на коне в полном боевом снаряжении, среди других амазонок-крестоносцев в сопровождении челяди и многочисленных повозок с багажом. Невольно вспоминались рассказы о том, что случилось тогда под Кадмосом, когда поезд с багажом королевы замедлил общее движение, вследствие чего часть войска крестоносцев отстала, и в конце концов они потерпели тяжелое поражение от турок. Тогда из-за присутствия королевы в походе его истинная цель в ночное время могла забыться во время соревнований поэтов и музыкантов и споров о природе любви.

Как таинственно заметил монах Ричард из Винчестера, «многим было известно то, чего бы лучше и не знать. Это ведь та самая королева, что при первом муже отправилась в Иерусалим. Но к этому добавлять больше ничего не стоит, лучше хранить молчание».

Элеонора пробыла на Сицилии всего несколько дней. Ее подопечная нашла подобающий прием во дворце Ричарда и затем была отдана на попечение его сестры Иоанны. Но свадебных настроений при английском дворе не было, и меньше всего о браке помышлял сам Ричард, тем более что у короля были все основания для этого: наступило время Великого поста. Он поручил матери решить кое-какие дела в Англии и проводил ее на ее корабль, следовавший в Рим.

После этого король снова стал думать о судьбах своего Крестового похода. Он хотел духовно подготовиться к своему главному предприятию и для этого вызвал из Калабрии знаменитого мистика и предсказателя Иоахима Флорского. Король хотел узнать, каким может быть исход великой войны между католиками и мусульманами и имеют ли к их походу какое-то отношение предсказания, сделанные в «Откровении святого Иоанна Богослова». Ричард слышал, что призванный им монах и мистик сам обладает даром предвидения и лучше всех умеет толковать «Откровение».

Король со своими архиепископами внимательно слушали монаха-отшельника, который говорил о том месте в Священной книге (Откровение, 12:1), где речь идет о Деве Марии, опорой которой служит Святая Церковь и чью главу венчают двенадцать звезд, означающие двенадцать апостолов. Ей противостоит семиглавый змей, сам дьявол. «Семь — конечное число, — сказал монах, — но связанная с ним злая сила бесконечна. Семь же голов здесь обозначают семь главных гонителей Святой Веры, от Ирода до Мухаммеда. Пять из семи голов, — продолжал толкователь, — уже мертвы, но две живы. Последняя из голов обозначает самого Антихриста, который теперь живет в Риме, и ему пятнадцать лет».

«Если так, то это, должно быть, папа Климент», — сострил король Ричард. При этих словах архиепископы дружно запротестовали. В любом случае папа был гораздо старше пятнадцати лет. Иоахим же продолжал. В свое время, сказал он, этот лжепророк станет папой и будет соблазнять истинно верующих, пока его обман не обнаружится, и тогда «Христос убьет его своим дыханием».

Шестой же головой, по словам монаха, был Саладин. Он сегодня самый злой гонитель церкви и должен потерпеть поражение, ведь он осквернил святой храм Гроба Господня и землю, по которой ступала нога Спасителя. Однако он вскоре потеряет все, что отнял у христиан, побежденный тем, кого всегда будут прославлять истинно верующие.

«Когда же это случится?» — спросил Ричард.

«Когда минет семь лет со дня взятия Иерусалима».

Ричард быстро произвел подсчет в уме. Выходило, что Саладин взял Иерусалим пять лет назад.

«Не явились ли мы слишком рано?» — снова спросил король.

«Твое появление было необходимо, — торжественно отвечал мистик, — ибо Господь дарует тебе победу над Его врагами и превознесет твое имя над всеми князьями земными».

Глава 17

ПЛОД АФРОДИТЫ

1. Приключения

30 марта 1191 г. король Франции Филипп Август отбыл с Сицилии на Святую землю. Он отплыл без торжественных церемоний, так как не желал встречаться с принцессой Беренгарией, которая стала невестой Ричарда вместо сестры Филиппа. Король Франции сначала был не в лучшем настроении, но путешествие прошло гладко и мирно, без происшествий, и 20 апреля Филипп прибыл в Акру в хорошем расположении духа.

Как бывало и раньше, отбытие короля Ричарда прошло более пышно, но его путешествие оказалось более драматичным. Ричард вел большую часть флота крестоносцев, который за зиму возрос до огромных размеров. Снабжать такой флот всем необходимым было неимоверно трудно. Примирившись с Танкредом, король Англии символически разрушил свой вызывающий деревянный дворец, прежде чем попрощаться с монархом Сицилии. 10 апреля огромный флот крестоносцев из 219 кораблей отбыл на Восток.

Впереди шли три самых больших и мощных, хотя и не очень быстрых корабля, на которых находились Беренгария, королевская сестра Иоанна, гвардия и значительная часть королевской казны. Эти суда составляли вершину огромного треугольника, состоявшего из семи рядов кораблей, каждый из которых был длиннее предыдущего. Последний, седьмой ряд состоял из шестидесяти кораблей. Один историк отметил, что с расстояния эта армада была похожа на птичий клин. В первый день, когда на море дул легкий ветерок, флот сохранял это построение. Суда находились очень близко друг от друга, и моряки могли общаться с помощью сигналов труб или даже перекрикиваться между собой. Когда наступила ночь, суда могли ориентироваться по свету огромных свечей, установленных на ведущем корабле и на замыкающем, королевском.

Но легкий ветерок оказался недолговечным. На Великую Пятницу наступил штиль, а на следующий день поднялся свирепый ветер. Вскоре флот попал в сильный шторм. Весь геометрический строй армады Ричарда был разрушен, и непосредственное общение между кораблями стало невозможным. Капитаны уже не могли придерживаться курса и употребляли все свое умение просто на то, чтобы оставаться на плаву. Солдаты на кораблях думали о том, как сохранить свою жизнь, а корабельные священники вспоминали слова Иеремии о том, что «Господь извлек на свет ветры из своих кладовых».

Когда море наконец успокоилось, флот крестоносцев был рассеян, и Ричарду потребовалось несколько дней, чтобы снова его собрать. Один писатель даже сравнил его с курицей, собирающей цыплят. Но некоторых «цыплят» все же не хватало, и прежде всего — трех головных кораблей, на одном из которых находилась будущая королева Англии.

Проведя десять дней в плавании, потрепанный флот пристал к берегу у горы Ида на Крите, и крестоносцы утешали себя тем, что эта родина Зевса — традиционный пункт на полпути между Сицилией и Палестиной. Через несколько дней флот снова вышел в море, и снова поднялся сильный ветер, который не улегся и ночью. Наследующее утро крестоносцы причалили к скалистым берегам острова Родос.

Ричард провел десять дней среди руин этого острова, который ныне являл собой лишь тень былого античного величия. В ожидании отставших кораблей он снабжай свой флот запасами пиши, что было не так уж трудно сделать благодаря плодородным полям этого края. Кроме того, король отправил несколько самых быстрых галер на поиски своей нареченной. Эти разведчики вскоре обнаружили ее в нескольких сотнях миль, на Кипре. Из-за бури три головных корабля были отнесены к югу. Один из них разбился о скалы Афродиты недалеко от порта Лимассол, но корабль принцессы был цел и невредим и стоял на якоре. Беренгария пострадала только от несправедливости местной власти: византийский правитель Кипра Исаак Комнин неласково обошелся с крестоносцами, отбившимися от флота. Среди жертв кораблекрушения оказался вице-канцлер Англии, который всегда носил на шее королевскую печать. Кипрский император захватил этот знак королевской власти вместе со всеми деньгами, которые можно было извлечь с затонувшего корабля, арестовал всех, кто остался в живых, запретил Беренгарии высадиться в порту и даже не разрешил ее солдатам сходить на берег за водой. Но вскоре императору пришлось пожалеть о своем поведении. Узнав обо всем произошедшем, Ричард пришел в ярость. Это еще что за мелкий тиран? Как он смеет грабить паломников, направляющихся в Святую землю?! Похоже, Плантагенета не очень занимала Беренгария сама по себе, для него это было, скорее, делом принципа.

Советники короля доложили ему все, что знали. Исаак Комнин был племянником византийского императора. В юности он попал в плен во время войны в Армении, и европейцы много лет держали его в заточении скованным. С тех пор он всей душой ненавидит «латинян». Этот узурпатор, недавно перебравшийся на Кипр из Константинополя, сумел отторгнуть остров от Византии и теперь управлял им самостоятельно, ненавидимый населением за жестокость и вероломство. Многие из его подданных, купцов и промышленников, бежали с острова, а оставшихся он нещадно грабил. Вот что писал о правлении Комнина монах по имени Неофит: «Этот Исаак не только угнетал свою страну и грабил богатых граждан, он даже притеснял собственных чиновников, ежедневно налагая на них наказания и помыкая ими, так что все они были в отчаянии».

Те, кто уцелел после кораблекрушения, не были казнены злым императором только благодаря заступничеству одного благородного киприота, который позднее сам был обезглавлен за непокорность. Исаак пытался заманить будущую и бывшую королев на берег, но они мудро отказались от этого, ожидая прибытия короля Ричарда. Рассказывали, что Комнин побратался с Саладином, и они будто бы даже пили кровь друг друга, согласно какому-то варварскому ритуалу. Выслушав все это, Ричард тут же направил на выручку два самых своих быстрых военных корабля и сам отбыл на одном из них.

Вскоре он и его спутники оказались в бурном Анталийском заливе, где сталкиваются течения четырех морей и свирепствуют непредсказуемые ветра, именуемые «мельтеми». Это коварное место всегда считалось кошмаром моряков, и, по преданию, на нем будто бы лежали два страшных проклятия. По одной легенде, некая женщина отказывала в своей любви одному рыцарю всю жизнь, но, когда она скончалась, он пришел в ее дом и лег с ней рядом на ложе. Однако в ее тело вселился сатана, и через девять месяцев «женщина» родила мертворожденного ребенка. Рыцарь обезглавил порождение сатаны, а голову держал у себя в сундуке. Если на рыцаря нападали враги, ему стоило только поднять этот трофей над головой, и они сами покорялись ему. В свое время рыцарь женился, а его молодой супруге было очень любопытно, как это ее муж побеждает большие армии, не имея ни одного воина. Однажды в его отсутствие она пошарила в комнатах и нашла голову, спрятанную в сундуке. В ужасе женщина бросилась к морю и швырнула находку в воду. С тех пор, рассказывали моряки, когда голова эта плавает лицом вверх, на море поднимается страшная буря; если лицо ее обращено вниз, корабли могут плыть спокойно.

Согласно другому преданию, раз в год, на один месяц, в эти места прилетал огромный черный дракон, который погружал голову в море и выпивал неимоверное количество воды. Если моряки не хотят попасть в пасть дракона, все они должны в это время громко кричать и стучать палками, чтобы спугнуть чудовище, и тогда смогут спокойно пересечь залив.

То ли в тот раз голова плавала вверх лицом, то ли прилетел черный дракон, но корабли Ричарда превратились в игрушку волн и ветров. Как писал один из паломников, «видя ярость моря, мы делали все, что могли, чтобы уцелеть, пока волны швыряли наши корабли вверх и вниз».

Наконец английские суда прошли опасный район и вскоре повстречали большой корабль, возвращавшийся со Святой земли. От моряков Ричард узнал, что король Филипп благополучно прибыл в Акру, монтирует осадные машины и с нетерпением ждет его, Ричарда.

У гавани Лимассол он обнаружил корабль Беренгарии, действительно стоявший на якоре в открытом море. Его невеста была очень расстроена и подавлена. Гнев короля вспыхнул с новой силой. Императору он отправил сухое, презрительно вежливое послание. В нем говорилось, что если этот монарх — христианин и уважает истинную веру, ему следует освободить пленных, вернув их собственность, как и захваченную при кораблекрушении сокровищницу. Если он сделает это, выполнив долг христианина, то флот крестоносцев проследует дальше к Святой земле, ничего не предпринимая. На это Комнин ответил наглым отказом, присовокупив, что император не желает иметь дел с простым королем.

После этого Ричард надел боевые доспехи и велел всем своим воинам сделать то же самое. «Следуйте за мной, — приказал он им, — чтобы мы воздали по заслугам этому вероломному императору, который не только причинил нам зло, но и противодействует правосудию Божьему. Он осмелился заковать в цепи наших паломников!»

Глядя, как Комнин на берегу гарцевал на лошади перед своими воинами, которые укрылись за только что построенными баррикадами, король добавил: «Их бояться нечего, у них нет настоящего оружия, они скорее готовы бежать прочь, чем бежать в атаку». А вот императорская лошадь Ричарду понравилась.

Суда бросили якоря, и бравые крестоносцы сошли на берег. Их стрелки осыпали градом стрел защитников порта, далеких от рыцарской выучки. Сначала киприоты, хотя и плохо обученные, более или менее успешно отстреливались, но стрелы и дротики из более современных европейских луков и арбалетов косили местных воинов, словно траву. Ряды оборонявшихся дрогнули, и они стали беспорядочно отступать — сначала в город, а потом дальше, на равнину. Сам Ричард, верхом на коне, попытался настичь императора, чтобы вынудить этого негодяя к единоборству, но у того действительно был прекрасный конь, и догнать его королю не удалось.

Ночью крестоносцы свели на берег своих мощных скакунов, но животные очень устали от вынужденного заточения на кораблях и от качки и пока не годились для боя. На следующее утро чуть свет король с полусотней рыцарей, соблюдая осторожность, шагом проехали пять миль на восток до замка Колосси, где Исаак Комнин перегруппировал свое войско и приготовился к бою. В тусклом утреннем свете лагерь противника выглядел очень впечатляюще. Один придворный служащий осмелился даже шепнуть королю: «Государь, кажется, было бы мудро уклониться от сражения с таким многочисленным и сильным противником». Ричард оборвал его: «Молодой человек, займитесь-ка лучше своими бумагами, а дело войны оставьте нам. Держитесь подальше от свалки».

Бой у замка Колосси был коротким и жестоким. Внезапное нападение сравнительно небольшого отряда рыцарей на спящий лагерь привело к быстрому поражению его многочисленных обитателей. Позднее одни сообщали, что король Ричард заставил императора голым бежать из шатра, а другие — что Ричарду удалось спешить византийца, но в конце концов тому как-то удалось взобраться на своего прекрасного арабского скакуна и спастись бегством. Пока бежавший Исаак добирался до Никосии, Ричард воротился в Лимассол с богатой добычей, включавшей золотые чаши, шатры и роскошное императорское знамя. Но королю нужен был сам император, а еще больше — его замечательный гнедой конь.

В городе Плантагенет издал для сведения населения указ о том, что каждый, кто перейдет на его сторону, будет достойно принят, а его собственность будет защищена, а всякого, кто не сложит оружие, ждет суровое наказание. Он подкрепил эти обещания тем, что расположил свой лагерь за городом так, чтобы солдаты не могли причинить вреда населению. Киприоты охотно переходили на сторону англичан, и впоследствии местный историк с горечью писал, что для «этого злосчастного английского короля Кипр стал доброй кормилицей». Не будь киприоты столь покорны, рассуждал историк, с Ричардом бы случилось здесь то же самое, что с Фридрихом Барбароссой на Востоке. Но остров действительно стал приятным местом для короля-крестоносца.

Ричард, только что как следует отделавший негодяя императора, имел основания для хорошего настроения. А возможно, дело было в том, что он с особым вниманием думал сейчас о геополитических проблемах своих европейских владений. Во всяком случае, в тот день — а это было воскресенье, праздник святого Панкрата, и Великий пост давно закончился — король наконец женился на Беренгарии. На этом острове Афродиты и Адониса свадебная церемония имела романтический оттенок. Николас, личный капеллан Ричарда, обвенчал их в Лимассоле, в церкви Святого Георгия, победившего змея. Обряд прошел со всей пышностью, подобающей коронованным особам. Придворные поэты видели во всем этом главным образом романтическую сторону:

«Там, в Лимассоле, были венчаны

Лучшая из невест, когда-либо живших на свете,

Прекрасная и достойная,

И победоносный властитель,

Самый славный из королей,

Навеки соединивший с нею свою жизнь».

Восторженные почитатели короля не видели во всем происходящем ничего иного. Затем епископ Эврийский, епископ Байоннский и епископ Оксьенский короновали невесту и провозгласили принцессу из маленького Наваррского королевства королевой Англии.

Отчего Ричард поступил так, как поступать ему было несвойственно? Разве он не мог подождать с женитьбой до Святой земли или вообще отложить ее на неопределенное время под предлогом Крестового похода? Или он действительно хотел именно сейчас, среди ратных трудов и свершений, зачать наследника династии Плантагенетов?

Отчасти ответ на эти вопросы лежит в неромантической плоскости геополитики. Ричард действительно беспокоился о своих далеких владениях. В брачном договоре король передавал новой королеве права на все земли Гаскони за рекой Гаронной. Эта беспокойная часть его владений была некогда присоединена к ним силой и населена строптивой и самостоятельной знатью, которая не питала любви ни к Ричарду, ни к дому Пуатье. Однако Гасконь находилась по соседству с Наваррой, и вместе они могли служить противовесом юго-восточной провинции Тулузе, которая была традиционно враждебна герцогам Аквитанским. Если дело было действительно в геополитических расчетах, тогда для Ричарда имело смысл жениться именно сейчас, на Кипре, до встречи в Палестине с хитрым, завистливым, мстительным и фальшивым Филиппом Французским. Наследник же был бы для Ричарда и целью, и средством.

В день этого знаменательного события в гавань Лимассола прибыла основная часть английского флота с острова Родос. Возможно, именно это обстоятельство, а не брак по расчету, привело короля Ричарда в особенно хорошее настроение.

2. Серебряные цепи

За три дня до свадьбы на Кипр с тремя кораблями прибыл король Ги Иерусалимский, покинувший поле битвы под Акрой. Несмотря на свадебные приготовления, Ричард нашел время, чтобы встретить союзника со всеми необходимыми почестями и предоставить ему резиденцию в Лимассолском замке.

Несмотря на царственный титул, Ги находился в жалком положении. Последние четыре года были для него тяжелыми. Около года он провел в плену у Саладина и был освобожден, лишь дав клятву никогда больше не воевать с мусульманами. Лузиньян нарушил ее уже через год, начав в июле 1189 г. осаду Акры, но за два года он так и не добился успеха. Многие по-прежнему относились к этому «королю без королевства» неприязненно, так как винили его за поражение при Хаттине. Теперь фактическим лидером европейцев в Палестине вместо него уже стал маркиз Конрад Монферратский. Вдобавок к этому Ги овдовел. Его жена Сивилла скончалась осенью 1190 г., а его права на престол были прямо связаны с этим браком. Лузиньян успел пожаловаться Ричарду, что Филипп Французский, явившись к месту битвы, объединился с Конрадом против него и подрывает его авторитет.

Незадачливый король нуждался в поддержке, и Ричард щедро одарил Ги, подарив ему две тысячи марок серебра (марка составляла две трети фута) и двадцать драгоценных чаш (две из них — из чистого золота). В благодарность Ги присягнул на верность Ричарду как сюзерену. Такой союз имел временные преимущества, но еще больше осложнял отношения в лагере крестоносцев. Уже существовали противоречия между храмовниками и госпитальерами, между старыми католиками-колонистами в Палестине, «пуленами» и новыми, «парвеню», между Ги и графом Раймундом, между самим Ричардом и Филиппом Французским. Теперь Ричард и Ги объединились против Филиппа и Конрада. Саладин должен был радоваться такому раскладу в стане противника.

На другой день после свадьбы Исаак Комнин обратился к Ричарду с просьбой о мире. Встреча короля и императора произошла на равнине за пределами Лимассола. Ричард снова проявил себя как устроитель блестящих церемоний. Он был в самых роскошных королевских одеждах и восседал на мощном испанском коне, причем седло было украшено золотыми блестками, конский чепрак — также декорирован золотом, и даже шпоры Ричарда были золотыми. На поясе короля висел огромный меч с золотой рукоятью. Он носил ярко-красную шляпу, расшитую изображениями животных и птиц, а в руке держал скипетр, знак королевской власти. Это было впечатляющее зрелище. Исаак при виде такого величественного властителя тут же поклялся ему в вечной верности. Он смиренно обещал послать в Палестину сто рыцарей, четыреста всадников и пятьсот пехотинцев, а также предложил к услугам крестоносцев все замки на своем острове. Он уплатил штраф за кражу кораблей и сокровищ — двадцать тысяч золотых марок и предложил в заложники свою единственную дочь.

«Милорды, — обратился Ричард к своему совету, — вы — моя опора. Не наносит ли этот мир урона вашей чести? Если он вас устраивает, будем считать, что он вступил в силу».

«Он нас устраивает, государь, — был ответ. — Это почетный мир».

Итак, мир вступил в силу и был скреплен поцелуями. Король воротился в Лимассол полностью удовлетворенным и даже вернул Исааку его шатер.

Но следующей ночью совершилось вероломство, подобное тому, которое произошло на Кипре в более позднюю эпоху (история Отелло и Яго). К Исааку явился некий рыцарь, заявивший ему, что английский король-де заключил мир только из притворства, а на деле он собирается той же ночью взять императора в плен и заковать в цепи. Комнин же еще со времени своего европейского плена панически боялся цепей. Этот рыцарь, Яго эпохи крестоносцев, был в тайном союзе с королем Филиппом и хотел, чтобы Ричард задержался на Кипре, занимаясь бессмысленной борьбой, а Капетингу в отсутствие соперника досталась бы вся предполагаемая боевая слава на Святой земле. Исаак тайком бежал из своего шатра, установленного на месте переговоров, в Фамагусту, а оттуда сообщил Ричарду, что передумал заключать мир и продолжает войну против иностранных захватчиков.

Возможно, Ричард втайне желал, чтобы император изменил решение именно таким образом. Теперь у английского короля был предлог, чтобы покорить весь остров и завладеть его богатствами. К тому же Кипр был расположен не очень далеко от Палестины и мог стать прекрасным плацдармом для армии Ричарда. Бедный остров! Теперь речь шла о похищении не Афродиты, а ее родины. Кипр, кажется, всегда был обречен становиться чьей-то добычей, одни видели в нем житницу, другие — стратегическую крепость. Сами же его жители и на этот раз ничего не выиграли. Более того, если верить монаху Неофиту, «высшим силам было угодно прогнать собак, чтобы их место заняли волки».

Ричард начал охоту на императора. Часть своего флота он послал на запад, в обход Пафоса, в Кирению с приказом присоединять к себе все встреченные по дороге корабли, а сам с другой частью отправился в сторону Фамагусты, велев королю Ги с армией также отправляться в Фамагусту по суше. После взятия султаном Акры город-крепость, одну из башен которой впоследствии прозвали «башней Отелло», превратился в один из важнейших портов Восточного Средиземноморья. В Фамагусту переселились многие жители Акры после ее взятия мусульманами. Здесь был лучший на Кипре порт, и сюда съезжались торговцы из Европы, Азии и Северной Африки.

Узнав о том, что флот Ричарда подходит к городу, император Исаак, пораженный проворством англичан, бежал из Фамагусты на Месаорийскую равнину в глубине острова, в край лугов и оливковых рощ. К северу от нее возвышались Киренийские горы, где у Комнина имелись три огромных замка — Буффавенто, Дьедамур и Кантара.

Прежде чем отправиться в погоню, Плантагенет ненадолго задержался в Фамагусте. Между тем Филипп Август решил навести справки о делах своего союзника. Он прислал епископа Бовийского и своего коннетабля, чтобы узнать, когда же Ричард прибудет на помощь жителям Святой земли. Филипп сообщал, что у него все готово к осаде Акры, но он не начнет ее до прибытия союзника. Встреча с посланцами французского короля прошла напряженно. Они едва ли не обвиняли короля в медлительности и нерадении. Что Кипр имеет общего с Палестиной? Не забыл ли английский король о своей цели? Как заметил один из поэтов того времени, «говорилось и такое, что нельзя здесь повторить». Ричард сдержал свой гнев и объяснил послам, что он не может не воздать здешнему негодяю правителю за его оскорбления.

Между тем Исаак в Никосии пытался собрать остатки своего войска. Императору было нелегко: многие из его людей перебежали к королю Ричарду, и даже гвардия не была вполне надежной. За ужином один из придворных осмелился сказать Комнину: «Государь, я бы советовал помириться с английским королем, чтобы не потерять все царство». Услышав такие слова, император, который в этот момент резал мясо, бросился к возмутителю спокойствия со столовым ножом в руке и отрезал ему нос…

Собрав человек семьсот, Исаак направился на Месаорийскую равнину. Встреча двух войск произошла поблизости от местечка под названием Трематуза. Сражение было коротким и запомнилось современникам прежде всего тем, что Исаак пытался использовать против Ричарда отравленные стрелы, чтобы сразу после этого скрыться с поля боя. Он пустил стрелу, но промахнулся, и ему пришлось действительно быстро уносить ноги в замок Буффавенто, полагаясь на своего прекрасного скакуна. На этот раз король Ричард был вне себя от гнева.

Замок императора считался очень надежным. Он стоял среди скал почти на вершине горы, второй по высоте среди Киренийской гряды. Когда облака, окружавшие замок, рассеялись, Исаак увидел внизу Месаорийскую равнину и свою столицу Никосию, которая теперь была в руках английского короля. Увидел он и английское войско, двигавшееся в направлении северных гор, где стояла его крепость. Гавань города Кирения, где находился один из лучших дворцов императора, также была блокирована английскими кораблями. В этом городе пребывала дочь императора. Она быстро поняла, что сопротивление превосходящим силам противника бесполезно, явилась к королю Ги и опустилась перед ним на колени. Это не могло не растрогать Лузиньяна, тем более что дочь Исаака была очень хороша собой. Он отправил принцессу в Лимассол, где она стала придворной дамой королевы Беренгарии.

Взяв без боя Кирению, Ги с частью войска отправился штурмовать горные замки. Увидев, что вражеское войско приближается к Буффавенто, император бежал из этого замка и отправился в другую крепость, Дьедамур, названную так в честь Купидона; молва связывала ее со сказкой о Спящей красавице. Но ни сказки, ни сам Купидон не могли теперь помочь императору Исааку — даже в этой крепости, которая считалась неприступной: вскоре после битвы на равнине его войско рассеялось. Не надеясь на своих потерявших разум гвардейцев, Исаак отправился на восток к своей последней крепости Кантаре. Но положение его оставалось безнадежным, остатки войска были деморализованы, а противник следовал за императором по пятам. Он попал в окружение на полуострове Карпас, по форме напоминавшем палец, указывающий в сторону Палестины. Здесь стоял известный монастырь Святого Андрея. На мысе, также носившем имя этого святого, куда некогда прибыл сам апостол, посетивший Кипр, император Исаак Комнин попал в плен к англичанам. Ричард наконец завладел желанным гнедым скакуном, которого, в честь его масти, переименовал в Фовеля. Император упал на колени перед английским королем, умоляя, чтобы его не заковывали в железные цепи. Его страх перед цепями был сродни безумию. Ричард велел изготовить для пленника серебряные оковы, после чего плененный Исаак был отправлен на корабле в Маргат, мрачный замок госпитальеров на сирийском побережье.

Это был последний византийский правитель острова Кипр.

Возмездие свершилось, и великий король-крестоносец теперь мог наконец обратиться к своей миссии. Святая земля взывала о помощи.

Палестина и злосчастный город Акра были изначальной целью Ричарда Львиное Сердце. Как писал историк Третьего Крестового похода, «если десятилетняя война прославила некогда Трою, а победа христиан еще более прославила Антиохию, то Акра наверняка обретет вечную славу, будучи городом, который приковал к себе внимание всего мира».

Часть II

ПОЕДИНОК

«Если явится король, то я, уповающий на Господа,

Буду жить или же буду изрублен на куски.

Если я буду жить, то стану поистине счастлив,

А коли погибну, то обрету спасение».

Трубадур Бертран де Борн

Глава 18

СВЯЩЕННОЕ ИСПЫТАНИЕ

1. Акра

Наконец крестоносцы сели на корабли и отчалили от берегов Кипра, чтобы отправиться к своей истинной цели — в поход против неверных, чему они и собирались посвятить свою жизнь. Они садились на корабли, распевая под громкие звуки труб и рогов гимн «Прощание со злом»: «Я, оставивший зло позади, обращаюсь к добродетельной жизни и хочу, чтобы народ слышал мою песню. Господь воззвал к нам в трудное время, и каждый достойный муж должен откликнуться на Его призыв. Он принял ради нас смерть на кресте, и мы должны отплатить Ему своей доблестью, ибо Его смерть принесла нам всем спасение!» Но радость соседствовала с грустью: лишь немногие воины Христовы возвращались из этих далеких, слишком опасных краев, населенных жестокими и коварными арабами. Поэтому при отъезде можно было услышать и другую песню: «Я пою песню, чтобы успокоить мое сердце, ибо мне не хочется погибнуть или лишиться рассудка во время великих испытаний. Господи! Прошу Тебя, помоги мне, паломнику, отправившемуся в дальний путь, потому что, слыша клич „За моря!“, я чувствую дрожь».

Первая цель похода состояла в том, чтобы освободить Акру. В счастливую пору Иерусалимского королевства Акра была главным портом Палестины и крупнейшим рынком Восточного Средиземноморья. Этот порт находился на северном берегу Акре кого залива, на расстоянии восьми миль по прямой от Хайфы, расположенной на южном берегу. На суше эти два города разделял длинный ряд песчаных дюн. Мягкий песок этой местности высоко ценили персидские златокузнецы, которым он нужен был для работы. Из Акры паломникам открывалась дорога не только в Иерусалим, но также в Назарет и Галилею и в одно из дальних священных мест — храм Богоматери в Седнайе. Это место находилось всего в двадцати пяти милях от Дамаска, логова неверных, а потому путешествия туда считались опасными и их совершали в сопровождении сильного конвоя храмовников.

По преданию, церковь здесь была основана в 547 г. н. э. самим императором Юстинианом. Рассказывали, что он в то время воевал с персами за эти земли и однажды, во время перемирия, решил поохотиться. Император стал преследовать газель и уже настиг ее и поднял лук, чтобы выстрелить, но тут животное вдруг преобразилось в икону Девы Марии. Император увидел простертую к нему белую руку и услышал слова: «О нет, Юстиниан, не пытайся убить меня, но построй на этом холме церковь во имя Мое».

Он так и сделал. По его приказу здесь воздвигли обитель, чьи величественные башни и купола были далеко видны в этой пустыне. В церкви находилась чудотворная икона Святой Девы, написанная, как считается, самим евангелистом Лукой. Рассказывали, что икона эта источала священное миро, способное исцелять людей от всех болезней. Поэтому, пока в 1187 г. Саладин не взял Акру, туда, под охраной тамплиеров, отправлялись группы больных и калек, особенно на Успенье и Рождество Девы Марии. Эти несчастные отваживались предпринять длительное и опасное путешествие, чтобы исцелиться благодаря чудотворному образу.

В Средние века Акру воспринимали как блестящую столицу, которая по богатству могла бы поспорить с Константинополем. Это был многоязычный и многоконфессиональный город, перекресток торговли между тремя материками, куда приезжали купцы из Италии, Йемена, Магриба, где встречались иудеи, армяне, несториане из Мосула и имамы из Багдада. Здесь таились ассасины из Масьяфа и Аль-Кафа. Главная улица города (рю ля Бушери) постоянно кишела людьми, была шумной, грязной, наполненной разнообразными ароматами.

Акра была городом благочестивых претензий и мирской суеты. Здешняя знать жила во дворцах и утопала в роскоши. Архиепископы Акры не раз обличали развращенность и насилие, царившие в верхних слоях общества. Уровень убийств в городе был высок, и особенно часты были случаи отравления мужей женами в знатных семьях. В Акре была распространена проституция, имелось множество публичных домов и были даже случаи, когда монахи сдавали дома содержателям борделей. Приезжие мусульмане с негодованием писали о мусульманках-рабынях, которых в Акре держали в цепях, а также о расцвете проституции среди европейцев. Их возмущало также, что мечети католики перестроили в церкви, а минареты переделали в колокольни. Приверженцам ислама оставалось молиться только в пристройке к бывшей Пятничной мечети, которая ныне стала церковью Святого Иоанна.

Однако Акра была не только жестоким и грубым, но и гостеприимным городом. Его «английская улица» была целиком посвящена заботам о бедных паломниках: здесь находился приют для странников, названный в честь Томаса Бекета, а госпитальеры содержали на этой улице самый крупный госпиталь и постоялый двор на Ближнем Востоке. Он представлял собой целый полуподвальный «город», в сводчатых палатах которого были размещены кровати для двух тысяч больных и паломников. Северные ворота, выходившие на побережье, охранял сильный гарнизон тамплиеров. И именно здесь паломники могли получить эскорт для путешествия в Иерусалим или Седнайю.

По своему плану город Акра напоминал треугольный щит. С двух сторон он выходил к морю, а с третьей, восточной, был защищен двойной стеной с башнями, стоявшими друг от друга на расстоянии брошенного камня. Как и в Тире, здесь имелась внутренняя гавань, вход в которую при необходимости закрывала массивная железная цепь. Вход в большую гавань защищала «Башня мух» высотой в сорок футов. Ее название, как считалось, связано было с прозвищем Вельзевула «Властелин Мух», однако существовало и другое объяснение. Рассказывали, что в древности на скале, на которой позднее возвели башню, совершали человеческие жертвоприношения, и кровь привлекала синих мух.

С башен города нередко можно было видеть до восьмидесяти кораблей одновременно, стоявших в порту или на якоре в море. При виде этого впечатляющего зрелища один гость-мусульманин вспомнил то место из Корана, где упоминались корабли, «внушительные, словно горы», созданные людьми, но лишь благодаря воле Аллаха.

Когда в 1187 г. Саладин взял город, он восстановил Пятничную мечеть и гробницу пророка Сали, а затем стал думать о предстоящей обороне. Самой уязвимой была поврежденная часть городских стен, выходившая на Акрскую равнину на северо-востоке, где стены образовывали прямой угол, вершиной которого служила высокая Проклятая башня. Европейцы прозвали ее так потому, что здесь, по преданию, некогда были отчеканены тридцать сребреников Иуды Искариота.

Когда король Ги прибыл под стены Акры в августе 1189 г., крестоносцы устроили штаб-квартиру на песчаном холме высотой в девяносто футов, расположенном в миле к востоку от городских ворот. Они назвали эту высоту Ле-Торон, но для мусульман это был Тель-эль-Мусальин (Холм Молящихся). Отсюда делали вылазки крестоносцы, чьи осадные машины расположились вдоль северных стен и которые сконцентрировали свою основную мощь вокруг Проклятой башни. Они стали рыть огромную траншею, чтобы защитить свои позиции от возможной атаки неприятеля.

Саладин же подтягивал свои войска с юго-востока, по старой дороге из Назарета. Сначала он создал аванпост на холме Эль-Айядия, а затем перенес свою базу на более высокий (250 футов) Холм рожковых деревьев, находившийся восточнее горы Кармель. Отсюда открывалась панорама обширного поля битвы. Затем часть своих подразделений султан расположил неподалеку от Эль-Айядии на двух небольших холмах Тель-Кейсан и Тель-Курдан.

С 1191 г. началась сложная система двойной блокады. Город в это время был полностью отрезан от внешнего мира, и кольцо блокады постепенно сжималось вокруг него, подобно удавке. Европейцы закрыли доступ в Акру с моря, а их траншея тянулась на две мили вокруг города. Но и сами крестоносцы, в свою очередь, были блокированы войсками Саладина, позиции армии которого растянулись на три с лишним мили, опоясывая лагерь противника. Франки стояли под стенами Акры уже две зимы, и им было трудно снабжать свои войска всем необходимым. Многих боевых коней пришлось забить на мясо, а заменить их всегда было нелегко. И все же убитая лошадь в это время стала ценнее, чем живая. Когда забивали еще одного коня, солдаты набрасывались на него, словно стервятники. Один капеллан по этому поводу с грустью вспомнил слова из Евангелия: «Где явится мертвое тело, туда же слетаются грифы» (Лк. 17:37). Процветала и спекуляция. За один серебряный пенни можно было купить тринадцать горошин или одно яйцо, мешок зерна стоил целых сто золотых бизантов, а за конскую требуху отдавали десять солидов. Бушель воды, который в мирное время был не дороже половины бизанта, теперь стоил шестьдесят. Такие цены порой вынуждали солдат есть траву.

Для связи со своими осажденными соплеменниками в городе Саладин придумал использовать птиц и пловцов. Один из его воинов выдрессировал группу голубей, сделав из них «почтальонов», и соорудил голубятню для своих питомцев неподалеку от шатра султана. Эти птицы превратились в своего рода героев в рядах мусульман. «Эти голуби надежно хранят тайны, — писал впоследствии один из арабских хронистов. — Они обеспечивали нам доставку сведений, умели хранить письма и в благородстве не уступали лучшим из знати. Они не боялись опасностей, ни разу не сделали ошибки и ценились у нас, подобно драгоценным сокровищам».

Настоящее мужество и героизм проявили арабские пловцы, которые плыли по опасному морю, контролируемому неприятелем, чтобы попасть в отчаявшийся город и доставить его защитникам положенную им плату. Легендарную славу приобрел один из них, по имени Хайса. Он доставлял солдатское жалованье по морю, спрятав его в промасленный шелковый пояс, и умел подныривать под галеры крестоносцев. У этого воина был обычай всякий раз после благополучного возвращения выпускать голубя на Холме рожковых деревьев. Однажды, когда голубь не взлетел над холмом, его собратья заподозрили самое худшее. Тело Хайсы было найдено через несколько дней — его прибило к берегу у скал в окрестностях города. Нашли при нем и деньги и доставили их тем, кому полагалось. «Никогда прежде мы не слыхали о том, чтобы умерший доставлял послание по назначению», — писал по этому поводу хронист.

Если голуби, пловцы, а порой — разведчики-одиночки на легких лодочках на совесть работали связниками у мусульман, то сами вести, которые они доставляли султану во вторую зиму блокады, становились все более безрадостными. В городе начинался голод, а его защитники заметно упали духом. Уже и сам Саладин стал терять надежду на прорыв блокады, прежде всего потому, что крестоносцы постоянно получали свежие подкрепления из Европы. Вслед за датчанами, саксонцами и фламандцами прибыл Генрих Шампанский, один из внуков Элеоноры, племянник английского и французского королей, пользовавшийся доверием обоих.

Как доверенное лицо своих венценосных родственников, Генрих до их прибытия принял верховное командование войсками крестоносцев, страдавшими от отсутствия единоначалия и противоречий между разными группами. Тут собрались пизанцы и генуэзцы, которые считались специалистами по ведению морского боя, люди короля Ги и Конрада Монферратского, храмовники и госпитальеры, а также немецкие, датские и фламандские отряды. Теперь наконец эти разношерстные войска обрели одного командующего. Генрих привез с собой десять тысяч воинов, многих знатных людей и представителей духовенства во главе с архиепископом Кентерберийским (правда, последний скончался через несколько месяцев, будто бы от огорчения и отвращения, пережитых им от того, что войско крестоносцев вовсю предавалось пьянству, распутству и азартным играм). Генрих также привел военный флот для помощи осаждавшим: на его кораблях имелись продовольствие, боеприпасы и новые осадные машины.

На втором году осады также нашлись новые герои из числа мусульман. Некоторые воины под покровом ночи проникали в тыл врага и поджигали осадные машины или, вооружившись «греческим огнем», поражали ту или иную цель во вражеском стане этим напалмом Средних веков, который можно было погасить не водой, а только с помощью большого количества уксуса.

Один из самых славных эпизодов в этом роде возник в связи с планом незаметно провести в город грузовой корабль из Бейрута с грузом зерна, овец, сыра и лука под носом у крестоносцев, организовавших морскую блокаду. С этой целью команда мусульман-разведчиков переоделись в европейскую одежду и даже побрили бороды, что для приверженцев ислама является глубоким унижением, а в данном случае — актом самоотвержения ради общего дела. Мало того, они также декорировали свой корабль крестами и даже позволили самому нечистому из животных, свинье, свободно разгуливать по корабельной палубе.

Галера крестоносцев приблизилась вплотную к маскарадному кораблю, и капитан прокричал, обращаясь к мнимым европейцам: «Вы что, хотите попасть в город?»

«А вы что, разве его еще не взяли?» — ответил один из разведчиков.

«Нет еще».

«Хорошо, мы отправимся на войсковую базу, но за нами, пользуясь попутным ветром, следует еще один корабль. Вы должны предупредить их, что не следует входить в гавань», — был ответ.

Европейцы попались на эту уловку и направились навстречу какому-то судну, которое действительно появилось на горизонте, а корабль-разведчик тем временем проник в гавань, к великой радости изголодавшихся обитателей города.

Вскоре после этого случая, возможно, от досады, что они так глупо попались, командование крестоносцев решило начать штурм «Башни мух», охранявшей вход в порт. Она стала своего рода символом сопротивления Акры, и разрушение ее имело бы, в свою очередь, большое символическое значение для нападавших. Дело это поручили пизанским морякам, которые пользовались славой лучших воинов на морях. Итальянцы соорудили на палубе одной из своих галер огромную деревянную осадную башню, укрыли ее шкурами, пропитанными водой, а на вершине сложили связки хвороста, которые намеревались поджечь, когда корабль поравняется с башней, и швырять в ее окна. Еще одно судно малого водоизмещения было загружено «греческим огнем» и другими горючими материалами. Его планировалось поджечь и превратить в корабль-торпеду — с целью пробиться в городской порт и поджечь мусульманские военные корабли. На палубе третьего корабля соорудили укрытие, чтобы защитить команду, которая должна была пойти на штурм, от неприятельского обстрела сверху до того времени, когда моряки должны были высадиться на мол и установить огромные лестницы для штурма башни.

Этот смелый и остроумный план закончился провалом. «Горючий корабль» был подожжен, как и планировалось, но, когда он вместе с судном, на котором установили осадную башню, приблизился к «Башне мух», ветер вдруг переменился, и оба корабля отнесло в сторону. Нападающие отчаянно пытались все же причалить к молу, но в это время защитники башни обрушили на них лавину «греческого огня», и их корабль также загорелся. Нескольким пизанцам все же удалось кое-как добраться до мола, но, когда они стали устанавливать свои лестницы, на них снова обрушился «греческий огонь» и им пришлось убраться. Тем временем на третьем корабле после несчастий, случившихся с первыми двумя, начались раздоры и смятение. Их удалось взять почти без боя. Когда это морское сражение закончилось, ликующие защитники города, конечно, приписали честь этой победы Аллаху.

Как писал знаменитый арабский историк Беха аль-Дин, «эти события явились, несомненно, проявлением воли Аллаха, и свершившиеся чудеса подкрепляют веру в Аллаха. То был день утверждения истины».

Однако если мусульманскому судну удавалось прошмыгнуть в порт Акры, а мусульманским воинам — вывести из строя баллисту крестоносцев или отбить их очередную атаку, то вскоре после этого на помощь крестоносцам приходили новые корабли и привозили подкрепления, продовольствие и новые метательные машины. Усиление позиций крестоносцев привело к тому, что Саладину пришлось постепенно отводить свои войска с передовых позиций, оставив лишь аванпост из тысячи воинов на холме Тель-Кейсан. Расширяя кольцо своих войск вокруг лагеря врага, султан надеялся, что это подтолкнет противника на новые безрассудные атаки. С другой стороны, он понимал, что теперь этими вылазками будут руководить более квалифицированные командиры.

Хотя во время этой застойной «позиционной войны» совершались время от времени подвиги и случались яркие эпизоды, в целом боевые действия тянулись вяло и противники хорошо изучили друг друга, зная, чего можно ожидать с неприятельской стороны. Солдаты-крестоносцы, сидя у лагерных костров, нередко коротали время за рассказами о «героических» происшествиях на этой войне. Многие из этих историй, дошедших до нас, как это вообще часто бывает с солдатскими рассказами, имели непристойный характер. Рассказывали о том, как мусульманский всадник якобы напал на европейского солдата, когда тот присел на корточки, чтобы справить нужду, и тот-де нанес противнику меткий удар камнем по голове; сообщали о том, что некий мусульманин, стоя на крепостной стене, будто бы хотел помочиться рядом с изображением креста, но получил стрелу в сердце; упоминали о каком-то мусульманском командире, который продолжал сражаться, когда его солдаты отступили, и хотел бросить в сторону крестоносцев сосуд с «греческим огнем», но его сбили с коня, и мусульманин при падении уронил этот сосуд на собственные гениталии и т. д.

Рассказывали еще историю о том как будто бы однажды на нейтральной территории встретились турок и житель Уэльса. Первым заговорил турок: «Я вижу, ты хороший стрелок из лука. Меня с детства обучили искусству стрельбы, а зовут меня Граммахир. Я пользуюсь славой среди своего народа и известен своими победами. Кто ты, из какой страны и каким именем я могу иметь удовольствие называть тебя?»

На эту по-восточному цветистую речь уэльсец отвечал в духе своего племени: кратко, холодно, сообщив лишь факты.

«Давай испытаем, кто из нас лучший стрелок, — предложил турок. — Станем против друг друга, и каждый из нас возьмет стрелу и натянет тетиву. Сначала ты будешь стоять не двигаясь, а я выстрелю в тебя, а потом ты выстрелишь в меня, если я не попаду».

Храбрый уэльсец согласился на это предложение. Турок сделал свой выстрел, но промахнулся. Довольный уэльсец стал готовить свой лук, но турок вдруг возразил: «Нет, я так не согласен. Лучше я снова выстрелю в тебя, а ты потом дважды выстрелишь в меня».

«Ты не выполняешь собственное условие! — вскричал возмущенный уэльсец. — Если ты не сдержишь его, Господь покарает тебя за вероломство». С этими словами он поспешно выпустил стрелу в турка и попал ему в сердце, пока тот, не глядя на противника, подбирал стрелу для нового выстрела.

«Ты не выполнил наше соглашение, а я не сдержал слова», — сказал грубый уэльсец, стоя над убитым противником.

Можно себе представить, с каким восторгом была воспринята в свое время эта история солдатами, сидевшими у костра.

Рассказывали свои истории и в мусульманском лагере, но там любили похвалиться великодушием своего вождя.

Согласно одному из таких рассказов, однажды к Саладину будто бы привели большую группу пленных франков, захваченных в Бейруте. Среди них оказался один глубокий старик, и султан спросил, зачем же он, в его возрасте, приехал в Палестину. «Я сделал это лишь для того, чтобы совершить паломничество в церковь Воскресения», — ответил тот. Саладин был тронут и велел освободить старого паломника и даже дал ему коня и эскорт, чтобы его пропустили воины самого же султана. Повелитель правоверных также не разрешил своим молодым командирам казнить остальных пленных, а на их возражения ответил: «Не следует привыкать проливать кровь людей ради забавы».

Между тем Саладин, сидя в шатре на Холме рожковых деревьев, был погружен в глубокие раздумья о том, как найти выход из создавшегося положения. Ему доставляли немало беспокойства остатки армии Фридриха Барбароссы. Султан вздохнул с облегчением, узнав, что после гибели императора от его стотысячного войска осталось всего тысяч пять человек, но эти стойкие бойцы уже достигли Триполи и двигались на юг, к Акре, предводительствуемые герцогом Австрийским, опытным военачальником. Помощники Саладина предлагали ему напасть на германцев, когда они будут идти по опасной тропе высоко над уровнем моря, которую именовали «тирской лестницей», но султан отказался это сделать.

Германцы были для него не единственным и даже не главным источником тревоги. От шпионов в стане врага, из своих источников в Константинополе и от армянских священников Саладин знал, что на Палестину идут походом английский и французский короли с большой армией. Вожаки крестоносцев, чтобы подорвать боевой дух противника, распространяли почти легендарные рассказы о могуществе английского короля, который в этих историях выглядел чуть ли не мифическим персонажем. Основная мораль этих рассказов сводилась к следующему: если уж Саладин до сих пор не смог освободить Акру от осады, имея дело с королем Ги, то где уж ему тягаться с таким гигантом, как король Ричард!

Положение казалось отчаянным. Саладин, верный своей религии, искал утешения в Коране, особенно в описании «Священного испытания», когда неверные напали на священный город Медину: «Смотрите, они поражают вас и сверху, и снизу, и ваши глаза затуманились, и ваши сердца трепещут, и к вам приходят суетные мысли о воле Аллаха! Так проверяются истинно верующие; они же пошатнулись и заколебались».

Далее там говорилось о лицемерах, которые смущали ум верующих тщетными надеждами. И у Саладина были сейчас свои лицемеры и усомнившиеся. Однако Коран говорит о том, что в той битве мусульмане, по милости Аллаха, были спасены. Милость Его спасет их и теперь, в этом Саладин не мог усомниться.

Султан снова призвал мусульман к священной войне. Эмирам своей обширной империи он поставил в пример решимость и последовательность своих противников. Франки не жалеют для своего дела ни сил, ни денег, и вот теперь их самые могущественные короли идут к ним на подмогу. Настало время пробудиться от спячки, и всем правоверным, у кого в жилах течет кровь, а не вода, следует откликнуться на этот призыв. Султан заявил: «Доколе враги получают все новые подкрепления по морю и мы не можем вышвырнуть их с нашей земли, мы все будем страдать от них, и наши сердца будут болеть от причиненных ими обид. Где же чувство чести мусульман, гордость правоверных, рвение истинно верующих?»

Его призывы наконец были услышаны. Отряды новых воинов рекой потекли в стан султана. Тут были правоверные из всех уголков его империи: и из Междуречья, и даже из земель, сопредельных с Индией, и жители Египта, Вавилона и Северной Африки, вплоть до Мавритании. Все понимали, что это не обычный джихад. Эта война воспринималась как решающая битва между воинством Аллаха и силами неверных.

2. Проклятая башня и «Праща Господня»

20 апреля 1191 г. король Филипп Август прибыл в район Акры. С ним было шесть кораблей, груженных провизией, боеприпасами и лошадьми-тяжеловозами из Фландрии и Нормандии, предназначенными для того, чтобы возить тяжеловооруженных рыцарей. Разумеется, осаждающие очень обрадовались французскому королю. Филипп держался весьма картинно, как будто стараясь «подменить собой» знаменитого английского собрата, Ричарда, пока тот не явился сам. Он гарцевал на лошади, и на руке у него сидел великолепный белый сокол редкой породы. Его сопровождала свита с развернутыми знаменами и трубачами. Генрих поставил палатку так близко к крепостным стенам, что, как писал очевидец, «неверные часто стреляли по ней излука с близкого расстояния». Осмотрев укрепления и осадные машины, уже устроенные Генрихом Шампанским, Филипп бестактно заявил: «Странно, что здесь столько воинов, а город до сих пор в руках врага». Однако благодаря своим способностям администратора и дипломата французский король сумел поддержать усилия племянника по соединению разномастных союзников в единую силу.

Вскоре после прибытия Филиппа на место великолепный сокол покинул своего царственного хозяина и, не обращая внимания на зов самого короля и сокольничего, вдруг уселся на городскую стену Акры. Защитники города немедленно изловили белоснежную птицу и решили, что это для них благоприятный знак. Королю Филиппу вовсе не понравилось все это, тем более что ему пришлось обращаться к врагам с просьбой о выкупе сокола, за которого была предложена круглая сумма в тысячу золотых. Но мусульмане не удостоили ответом это предложение.

Оценив стратегическую ситуацию в целом, Филипп решил устроить штаб-квартиру прямо напротив угловой Проклятой башни. Это была самая укрепленная, но в то же время по-своему самая уязвимая часть крепости. Король установил здесь еще несколько метательных машин, хотя их имелось уже немало, и велел создать для них каменную и металлическую защиту, чтобы обезопасить орудия от вражеских лазутчиков-поджигателей. Среди этих машин самой мощной была огромная каменная катапульта, которую солдаты прозвали «Злой соседкой». Мусульмане, в свою очередь, расположили напротив нее с внутренней стороны стен свою катапульту, которую прозвали «Злой родней». После этого «Злая соседка» и «Злая родня» стали обмениваться ударами, посылая каменные снаряды в сторону противника. Еще одну катапульту, находившуюся в ведении герцога Бургундского, именовали «Пращой Господней».

Французский король велел также насыпать вал и устроить наверху его брустверы, укрепленные железом. Под их прикрытием французские лучники и арбалетчики принялись обстреливать стены. Вырыли также и ров, наполненный водой. Между тем французские саперы решили использовать особую машину, прозванную «Кошкой» за некоторое внешнее сходство с этим животным, чтобы подрывать городские стены. «Кошка» представляла собой род крытой повозки, в передней части которой имелись колеса и лемех, словно у плуга. По приказу короля Филиппа солдаты начали обстреливать каменными снарядами из катапульт находившиеся за стенами улицу ля Бушери и так называемую Бычью площадь (место, почитаемое христианами, мусульманами и иудеями, поскольку здесь, по преданию. Господь даровал быка Адаму, праотцу рода человеческого).

После этих военных приготовлений король Филипп Август решил обратиться к политическим проблемам. Он поддержал своим авторитетом притязания Конрада Монферратского на иерусалимский престол, признав его законным наследником. Трон несуществующего королевства ничего не стоил, но тем не менее и Конрад, и король Ги жаждали этого титула. Однако, даже рассуждая формально, королевство по европейским обычаям должно было управляться по праву королевской крови. Ги в свое время стал королем только благодаря браку с королевой Сивиллой, и так как ее уже не было в живых, его права на трон были весьма спорными.

Теперь право наследования имела младшая сестра Сивиллы, Изабелла, но она уже была замужем. Еще в очень юном возрасте ее выдали за трусливого содомита Хэмфри Торонского, который был пасынком Шатийону. Теперь же, с помощью различных уловок, включая даже подкуп духовных лиц, Конраду удалось аннулировать брак Изабеллы с Хэмфри, и маркиз сам женился на ней. Король Ги так разозлился, узнав об этом, что даже вызвал Конрада на поединок, но тот проигнорировал этот вызов. Кончина архиепископа Кентерберийского не внесла изменений в создавшуюся ситуацию, но поддержка, которую Филипп Август оказал Конраду, подорвала шансы экс-короля Ги, поэтому последний поспешил втянуть в свои дела английского короля Ричарда.

Все это привело к углублению соперничества в рядах крестоносцев. Ричард был против Филиппа, Конрад — против Ги, пизанцы соперничали с генуэзцами, а храмовники — с госпитальерами. Руководить Крестовым походом при таких условиях было трудно. Все же, в период между Пасхой и Троицыным днем, Филиппу удалось организовать несколько атак на город. Его постоянные бомбардировки уже нанесли серьезный ущерб защитникам крепости. Дважды удалось пробить стену около Башни Иуды, но оба раза мусульманам вскоре удавалось ее починить.

Пусть Филипп был хорошим организатором и дипломатом, но ему не хватало качеств настоящего главнокомандующего. Он мог подготовить почву для прибытия короля Ричарда, но не мог довести дела до конца без своего английского соперника. К тому же за неделю до приезда Плантагенета произошло событие, которое отвлекло короля Франции от главной цели. 1 июня 1191 г. погиб в бою благородный граф Фландрский. Его фламандские воины с самого начала составили опору армии крестоносцев, а сам граф был выдающимся военачальником. По словам современников, он был «богат не только землями, но и честью, умен, силен духом, крепок в своих убеждениях, храбр и искусен в бою».

При всем том граф был сторонником тактики «выжженной земли» и тотальной войны. Он говаривал: «Начав войну, сначала уничтожь землю, а потом уже врагов». Граф побывал паломником в Святой земле задолго до того, как Иерусалимское королевство перестало существовать, и он одним из первых принял знак креста, когда архиепископ Тирский сообщил европейцам о катастрофе. Ему удалось собрать много денег на экспедицию и организовать сильное войско. Граф командовал не только своими людьми, но и датчанами (в числе его воинов был Жак д'Авеснэ, один из самых храбрых рыцарей среди крестоносцев). При всей своей жестокости он обладал и чувством такта, а также проявил настоящие дипломатические способности, чтобы урегулировать конфликт между Ричардом и Филиппом из-за Алисы.

Теперь этого человека не стало. Его гибель была ударом для всей армии крестоносцев, но хитрый ум Филиппа тут же прикинул, какое значение эта смерть может иметь для его европейских владений. У графа Фландрского не было наследника, и теперь король Франции получал право на его владения, которых давно добивался. Одно было плохо: он находился далеко от дома, на Востоке, и не мог сразу воспользоваться этим обстоятельством.

Глава 19

«ЖЕРТВЫ НЕ НАПРАСНЫ»

1. Королевское путешествие

Ричарда все больше раздражали вести о достижениях короля Филиппа под Акрой. Еще немного, и слабый соперник добьется полного успеха и похитит у него славу!

5 июня 1191 г. король Англии отплыл из Фамагусты на самом быстром из своих кораблей, который прозвали «Морским скороходом», приказав флоту следовать за ним как можно быстрее. На следующий день перед мореплавателями возник в туманной дымке Маргат на высоком сирийском берегу. Горную крепость госпитальеров со всех сторон окружала территория врага. Проплывая мимо Триполи, Сидона и Бейрута, англичане знали, что все это вражеские земли. Так было, пока они не достигли Тира. Но даже здесь «друзья» повели себя, скорее, как враги: Конрад не открыл перед королем городских ворот, и Плантагенету пришлось стать лагерем на берегу, словно безродному страннику.

7 июня Ричард снова был уже на корабле. В это время, южнее Бейрута, им повстречалось в море огромное трехмачтовое судно, борта которого были красно-желтого цвета. При первом контакте выяснилось, что неведомый корабль принадлежит французскому королю. Ричард тут же приказал своим морякам подойти поближе в надежде узнать последние новости, но команда странного корабля на этот раз объявила, что он генуэзский и следует в Тир.

Арабский шпион на борту королевского корабля отметил, что эта громадина напоминает подобный же корабль, который он видел недавно в бейрутском порту, и на борту которого находилось сто верблюдов, груженных оружием, бутылями с «греческим огнем», и ампулами, в которых находились двести ядовитых змей. Вскоре наступила ясность. Огромный «морской верблюд» двигался к Акре, видимо выжидая подходящее время, чтобы пробиться через кольцо блокады. Он вез достаточное количество еды и боеприпасов, чтобы истощенный город смог продержаться несколько месяцев.

Когда «Морской скороход» приблизился вплотную, на него обрушился шквал стрел, дротиков и «греческого огня» с высокой палубы неприятельского судна. Эта неожиданно яростная атака напугала крестоносцев, и они отступили. Ричард с гневом и презрением отчитал своих людей: «Как, неужели вы хотите дать этому кораблю уйти невредимым? Позор! Слишком большая удача и частые победы над слабым противником сделали из вас трусов! Всему миру известно, что вы служите кресту!»

Эти гневные слова пристыдили англичан. Несколько человек бросились в воду, чтобы, поднырнув под неприятельский корабль и спутав канатами руль, замедлить его ход. Другие попытались взять судно на абордаж, но были отбиты.

Не вполне ясно, что произошло вслед за этим. По одной версии, Ричард, поняв, что на абордаж этот корабль взять нельзя, приказал своим людям его протаранить. По другим сведениям, сам арабский капитан, видя, что их дело безнадежно, приказал затопить судно. Как бы то ни было, громадный арабский корабль утонул. Так же по-разному рассказывали и о реакции Саладина на гибель этого судна, двигавшегося на помощь осажденным. По словам одного католического автора, султан воскликнул: «О Аллах, я потерял Акру! Я потрясен этой нашей неудачей». Но уныние и жалобы были не в его характере. Арабский летописец утверждает, что султан не горевал, а снова обратился к Корану и нашел там следующую строку: «Аллах не позволяет жертвам тех, кто творит добро, пропасть даром».

8 июня Ричард Английский с двадцатью пятью боевыми кораблями прибыл наконец под стены Акры. Стены осажденного города, изнуренного блокадой, были повреждены, но по-прежнему стояли на пути вражеского войска. Башня мух и Проклятая башня также пострадали от обстрела, но продолжали служить бастионами для защитников города. Во многих местах высились огромные метательные машины, тут и там возле них полыхало пламя, вызванное «греческим огнем». Мусульманские войска напирали на позиции крестоносцев, а на холмах, окружающих поле битвы, повсюду виднелись вражеские абрикосовые знамена, палатки и шатры, включая командный пост Саладина на Холме рожковых деревьев.

Прибытие короля Ричарда было, конечно, торжеством для крестоносцев. В лагере напротив Проклятой башни запылали огромные костры, и началось веселое празднество. Гремели трубы, звенели цимбалы, и крестоносцы хором распевали по-латыни свою боевую песню «Под знаком креста мы вслед за вождем идем», а также песенку на стихи Вергилия «Побежденные пусть оставят упования», а затем плясали при свете многих тысяч факелов. Мусульманам, которые наблюдали за этим с ближайших холмов, казалось, будто горит вся долина. Они были наслышаны о «короле из королей» Ричарде и его подвигах; теперь же он сам явился под стены Акры, и они опасались худшего. Саладин же сохранял спокойствие духа. Он полагался на милость и помощь Аллаха и был уверен в правоте собственного дела.

Филипп, конечно, сердечно приветствовал прибывшего царственного собрата и проводил его в приготовленный заранее королевский шатер. Они горячо обсуждали планы скорого взятия истощенного неприятельского города. Но вскоре у монархов начались разногласия на денежной почве. Филипп, постоянно чувствовавший себя ущемленным, был склонен к принятию неверных решений, когда речь шла о земле и о деньгах. Теперь он имел глупость потребовать от Ричарда половину кипрской добычи, сославшись на соглашение в Везелэ. Ричард насмешливо ответил, что в таком случае он может претендовать на половину Фландрии. Соглашение это, напомнил он, касалось только земель, покоренных совместными усилиями здесь, в Палестине. Кое-как им удалось уладить этот спорный вопрос и перейти к более серьезным делам.

Но склонность короля Филиппа принимать неверные решения в финансовых вопросах проявилась и позднее. Когда его верный вассал и племянник Генрих Шампанский попросил у Филиппа помощи в снабжении своего войска, тот предложил ему сто тысяч французских золотых, но при условии, что племянник уступит французской короне свой домен в Шампани. Потрясенный и разочарованный Филипп Шампанский воскликнул: «Я делал то, что должно, теперь же делаю то, что вынужден делать! Я хотел служить моему королю, но ему нужен не я, а мое достояние. Я пойду к тому, кто примет меня ради меня самого и кто склонен скорее отдавать, чем получать». Ричард с удовольствием принял его, подарив новому вассалу четыре тысячи фунтов серебра, четыре тысячи мер пшеницы и четыре тысячи свиных туш.

Филипп был слаб, и Ричард очень скоро сумел отодвинуть его на второй план. Узнав, что французский король платит своим солдатам три золотых бизанта в неделю, Плантагенет объявил через герольда, что он сам будет платить четыре. Филипп не мог тягаться с Ричардом в умении привлекать людей. Английский летописец писал по этому поводу: «Когда приехал Ричард, французский король ушел в тень и потерял свое значение, подобно тому как Луна гаснет в лучах Солнца».

Поскольку король Филипп выбрал целью для своих атак Проклятую башню, Ричард расположил осадные машины против северных ворот города. Арабский историк XIII столетия Абульфараки впоследствии написал, что у обоих королей к этому времени было на вооружении триста катапульт и баллист. Поскольку генуэзцы считались вассалами Филиппа, Ричард принял под свое командование пизанцев. На третий день по прибытии он воссоздал в лагере деревянную походную резиденцию «Матегрифон», привезенную с Сицилии. Стены ее были укрыты шкурами, пропитанными уксусом, чтобы предохранить их от «греческого огня». С этих деревянных стен английские арбалетчики и лучники стали, в свою очередь, обстреливать Проклятую башню, а саперы начали готовить подкоп стен. Метательные машины Ричарда были поменьше машин французского короля, но его гранитные снаряды из Сицилии были гораздо разрушительнее ядер из местного известнякового камня, которые использовали люди Филиппа. Теперь этими гранитными каменными ядрами англичане обстреливали северные ворота Акры. Сам Ричард оставался по-прежнему деятельным и, по словам хрониста, «постоянно был среди воинов, подбадривал одних, отчитывал других, хвалил третьих. Он успевал повсюду».

Надо думать, противник английского короля, готовившего решающий штурм Акры, немало его удивил. Вскоре по прибытии Ричард получил от Саладина не стрелы и снаряды, а подарки. Ему и Филиппу передали от султана груши, дамасские сливы и еще разные приятные мелочи. То был знак доброй воли и готовности к переговорам. Заинтригованный этим поступком, Ричард отправил к Саладину посольство с предложением встретиться наедине.

Саладин ответил: «Не в обычае царей встречаться, если только они не заложили основ соглашения. Ведь если они уже встретились в знак взаимного доверия, негоже им было бы вернуться, чтобы снова воевать друг с другом».

2. Торжество

В том же месяце случилось солнечное затмение, на три часа погрузившее поле битвы во тьму. Это событие, считавшееся сверхъестественным, вызвало смятение в рядах крестоносцев. Оно казалось тем более зловещим, что пришлось на День святого Иоанна Крестителя. Случилось так, что за этим событием действительно последовали большие неприятности: тяжелая болезнь приковала короля Ричарда к постели. У него началась горячка, и при этом страшно болели десны и весь рот. Через несколько дней у Ричарда начали выпадать волосы и сходить ногти. Вскоре та же хворь поразила и Филиппа Августа. Их врачи определили эту болезнь как «леонардию», хотя более известна она как цинга. Считается, что этот недуг был вызван недостатком витамина С в их питании.

Во время болезни Ричарда дипломатические контакты между двумя сторонами и переговоры о возможности встречи между ним и Саладином некоторое время продолжались. Последний все-таки решил, что такая встреча может состояться на нейтральной земле — на Акрской равнине. До мусульманского лагеря дошли слухи, будто в католическом воинстве многие противятся этой идее, но от Ричарда пришло новое послание, в котором говорилось: «Не верьте доходящим до вас сведениям о причинах отсрочки. Только я отвечаю за собственное слово и за свои дела. Но в последние дни болезнь не дает мне делать что-либо. У королей есть обычай одарять друг друга. У меня теперь есть дар, достойный Саладина, и я прошу позволения отправить его султану».

«Он может передать свой дар, если сам примет от нас равноценный», — заявил брат Саладина Мелик-аль-Адель.

«Мы могли бы подарить ему соколов, но они пока слишком слабы, — ответил посол Ричарда. — Было бы хорошо, если бы вы подарили нам нескольких цыплят, чтобы мы могли подкормить наших соколов и прибавить им сил, и тогда сможем их подарить вам».

Это предложение было встречено насмешливо.

«Королю, видно, самому нужны цыплята», — заметил аль-Адель.

После этого переговоры зашли в тупик, и посол Ричарда сказал: «Если у вас какие-то предложения, я готов их услышать».

«Это ведь вы обратились к нам, — был ответ. — Если вам есть что сказать, говорите, а мы готовы вас выслушать».

На этом встреча закончилась. Посла проводили, вручив ему в качестве подарка королевскую мантию. Мусульмане решили, что цель переговоров состояла лишь в том, чтобы прощупать противника.

Поскольку Филипп не участвовал в переговорах, а цинга у него протекала лете, чем у Ричарда, французский король был готов возглавить войска к 1 июля. Ричард, все еще сраженный болезнью, просил Филиппа не начинать генерального наступления еще несколько дней. Большая часть английского флота вместе с нормандским войском застряли в Тире из-за шторма, и король надеялся на их прибытие и свое скорое выздоровление. Но Филипп не согласился. По-видимому, он желал, чтобы вся слава ожидаемой победы досталась ему. Он усилил подкреплениями войска, находившиеся в траншее, и выделил многочисленное войско для штурма Проклятой башни.

Крестоносцы знали об отчаянном положении осажденного города, поскольку в Акре находился их шпион, регулярно посылавший из-за стен донесения. Но даже это не мешало защитникам города упорно оборонять его. До блокады их было около девяти тысяч человек. В ходе тяжелых боев они несли потери, но продолжали храбро сражаться за Акру. Обороной руководили два видных эмира, известных европейцам только под их короткими именами Каракуш и Маштуб. Каракуш (по-тюркски «Орел») начал командовать обороной два года назад, с начала осады. Это был евнух, бывший раб Саладина, ныне удостоенный его особого доверия за свои таланты и верность. Каракуш в свое время хорошо проявил себя как строитель каирской цитадели, именуемой «Замком Горы», а также путепроводов, которые вели к пирамидам. Он держался с великой важностью, и над ним иногда посмеивались даже его люди, но все же это был способный и достойный доверия эмир. Маштуб считался первым среди эмиров Саладина. Это был курд, известный благородством и силой духа. Его прозвище означало «Меченый», поскольку на лице эмира был большой шрам. Их с Саладином связывала близкая дружба, и когда у Маштуба родился сын, султан написал ему: «Мы радуемся восходу этой новой звезды и надеемся, что этот плод принесет счастье». Маштуб был единственным человеком, имевшим титул великого эмира, и стал командующим обороной Акры только в феврале предыдущего года.

Оба эмира отправили письма Саладину, извещая его, что город на грани гибели, его гарнизон поредел и силы воинов истощены, а укрепления во многих местах разрушены постоянными бомбардировками. В городе эпидемии, не только из-за большого числа убитых, но и из-за трупов палых лошадей и коров, которые крестоносцы забрасывают внутрь с помощью своих катапульт. Часть солдат в отчаянии кончают с собой, а иные перебегают к врагу и даже принимают крещение. Если Саладин не сломит осаду, то городу придется капитулировать.

Султан предложил им попытаться продержаться еще неделю. Из Каира отплыла на помощь египетская военная флотилия, а из Багдада к Акре направилось новое войско.

Как только Филипп начал штурм Проклятой башни, из города с помощью дыма костров и барабанного боя подали сигнал на командный пункт мусульман за стенами. Он означал, что враг начал новую атаку и войска Саладина должны выйти к траншее, защищаемой крестоносцами. Вскоре это было сделано, и воины султана попытались в нескольких местах засыпать траншею и пробиться в тыл противника. Нескольким группам храбрецов удалось это сделать: они опрокидывали палатки крестоносцев, сея панику. Но в целом эта попытка десанта была пресечена. Правда, мусульманам удалось поджечь несколько «Кошек» Филиппа, используемых для подрыва стен, забросав их горящим хворостом, пропитанным «греческим огнем». В результате Капетингу пришлось отказаться от единоличной атаки. Выходило, что ему не судьба делать что-то, не дождавшись короля Ричарда.

День 2 июля выдался ясным и жарким. В этот день в район Акры прибыл английский флот, на кораблях которого было немало умелых английских и нормандских боевых командиров. Для крестоносцев прибытие флота было очень кстати, тем более что в тот день мусульманское войско под командованием племянника Саладина снова приблизилось к их траншее, повторив попытку десанта в их тыл. Саперам Филиппа в это время удалось сделать подкоп под стены Проклятой башни, но оказалось, что мусульманские саперы прорыли там встречный туннель, и на большой глубине завязался страшный рукопашный бой. Этот встречный подкоп заставил французских саперов отступить, несмотря на то что стены башни были частично разрушены и в них образовались пробоины.

К этому времени король Ричард уже не мог выносить своего бездействия. Его отнесли на носилках к северным воротам Акры, и с высоты Матегрифона он стал стрелять из своего арбалета в защитников крепости, находившихся на ее стенах. Между тем все боевые подразделения англичан были приведены в действие. Саперы Ричарда делали подкоп под ворота башни, его воины с помощью тарана пытались пробить брешь в стене, а катапультисты бомбардировали крепость сицилийскими гранитными снарядами. Ричарду было трудно выкрикивать приказы, поэтому он через герольдов объявил, что каждый солдат получит недельное жалованье за каждый разрушенный камень в стенах вражеской крепости. Наконец башенные ворота наклонились и обрушились. При этом многие храбрецы-мусульмане бросились вперед, чтобы защитить пролом. Ни призывы епископа Солсберийского, ни лихость гвардии графа Лестера, ни свирепость пизанцев не могли сломить стойкости этих защитников Акры.

К 4 июля оба эмира решили искать пути к перемирию. Маштуб и Каракуш явились к английскому королю в сопровождении конвоя тамплиеров. Они предложили Ричарду свои условия: город может быть сдан с выплатой контрибуции золотом и серебром, если король гарантирует им жизнь и неприкосновенность имущества и если их людям будет позволено уйти в безопасное место. Великий эмир сказал: «Когда мы захватывали ваши города, если даже брали их штурмом, то давали возможность людям найти убежище там, где они пожелают, и обращались с ними милостиво. И мы готовы сдать город на тех же условиях».

«Те, о ком вы говорите, были нашими слугами и рабами. И вас мы также считаем своими рабами», — отрезал Ричард.

«Тогда мы лучше убьем себя, чем сдадим город, — отвечал Маштуб. — И никто из нас не погибнет, не погубив полсотни ваших лучших людей».

На Ричарда это не произвело впечатления.

«Считайте, что вы заложили свои головы», — сказал он холодно.

Но для Филиппа предложение эмиров было искушением. Капетинг был рад возможности закончить войну миром: за последний год он устал от пренебрежения со стороны Ричарда, и нервы его были расшатаны после шести недель этой адской осады. Филиппу надоело играть вторую роль, он был утомлен войной, хотел поскорее использовать свои новые возможности во Франции и искал скорого выхода из положения.

Ричард был не таков. Воин по природе, он видел смысл войны в победе силой оружия. Не для того он столько времени добирался сюда из Европы, рисковал королевской властью на родине, потерял часть своих рыцарей, чтобы теперь войти в опустевший город, особенно когда его войско было уже так близко к настоящей победе.

И все же король Ричард сделал эмирам ответное предложение. В обмен на собственную безопасность и сохранность имущества они должны будут восстановить Иерусалимское королевство в том виде, как оно существовало сорок четыре года назад. Также им следует вернуть Истинный Крест, захваченный в битве при Хаттине.

Эмиры пришли в ужас.

«Без согласия нашего владыки Саладина мы не можем согласиться на эти неслыханные требования, — отвечали они. — Дайте нам три дня перемирия, чтобы мы смогли переговорить с султаном».

Вернувшись в город, эмиры составили письмо султану и послали его с голубем на командный пункт. Они писали об отчаянном положении защитников города, о бессмысленности дальнейшего сопротивления и сообщали, что готовы капитулировать просто на условии сохранения их жизни, если он не сможет в ближайшее время помочь им.

Но Саладин не был готов сдаться: он ожидал прибытия подкреплений с юга и с востока. Султан велел эмирам держаться и сообщил, что если через несколько дней он не поможет им, то санкционирует почетную капитуляцию. Султан немедленно велел своим людям усилить натиск на траншею крестоносцев и сам возглавлял наступление. По словам мусульманского хрониста, Саладин «носился верхом от отряда к отряду, не зная покоя, словно мать, разыскивающая потерянное дитя, и взывал к воинам: „Вперед во имя ислама!“»

Но франки заняли глухую оборону. Воины Саладина, возвращаясь после атак, рассказывали чудеса о храбрости крестоносцев. Говорили, например, будто какой-то рыцарь огромного роста держался за бруствер, даже когда в него уже попало пятьдесят стрел, и пал лишь тогда, когда один из мусульман бросил в него бутыль с «греческим огнем». Рассказывали также про некую женщину-лучницу в зеленом плаще, вооруженную луком в человеческий рост, которая убивала нападавших, пока ее саму не сразил чей-то меткий выстрел. Ее лук принесли Саладину, который был изумлен, услышав эту историю.

После дня бесплодных боев Саладин воротился в свой шатер подавленным и неустанно молился Аллаху. Он снова нашел утешение в стихе Корана: «Аллах не позволяет жертвам тех, кто творит добро, пропасть даром».

На следующее утро, начав снова готовиться к атаке, Саладин натолкнулся на сопротивление собственного окружения. Ему говорили: «Ты ставишь под угрозу все дело ислама, о султан. Подобный замысел не может иметь успеха». И Саладин остался в лагере.

8 июля вражеское войско разрушило внешнюю крепостную стену с восточной стороны и приступило к разрушению внутренней стены. В ответ Саладин, словно понимая, что Акру уже не удержать, велел сжечь поселок Хайфа, находившийся с южной стороны Акрского залива, чтобы порт и корабельные верфи не достались противнику. Его отчаяние возросло, когда воин-пловец, прорвавшийся сквозь кольцо вражеской блокады, доставил письмо от великого эмира: «Мы поклялись погибнуть вместе и не отдадим города, пока мы способны дышать. Сделай же все возможное, чтобы оттянуть силы врага и не дать ему вновь напасть на нас. Наша решимость — залог того, что ты не будешь унижен в глазах наших врагов».

Решившись совершить коллективное самоубийство, защитники Акры уже завернулись в зеленые плащи мучеников за веру.

Когда загорелась Хайфа, Саладин представил Ричарду свое встречное предложение. Он предложил вернуть крестоносцам Истинный Крест и совершить обмен один к одному — трех тысяч христианских пленных на мусульман, находившихся в городе. Король отказал. Его устраивало лишь возвращение всех христианских пленных и, главное, всех городов, входивших прежде в Иерусалимское королевство. Саладина неприятно удивили жадность и упрямство Плантагенета. Он понял, что имеет дело с человеком, далеким от искусства дипломатии. Султан процитировал Коран: «Они ведут свою игру, и Аллах ведет свою, однако Он — сильнейший игрок».

Воспользовавшись удобным, как ему казалось, моментом, король Филипп снова предпринял яростный штурм Проклятой башни, поскольку в ее стене уже была сделана пробоина. Но его атаку снова отбили, и это стоило ему сорока человек. Как сообщает видный историк этого Крестового похода Роджер из Хоувдена, крестоносцам, находившимся у башни Иуды, явилась Дева Мария и сказала: «Не бойтесь, ибо Господь послал Меня ради вашего блага. На утренней заре идите и скажите вашим королям, во имя Христа, моего Сына и Владыки, чтобы они перестали разрушать стены этого города. Через четыре дня Господь сам отдаст его им». Когда Богородица вновь стала незрима для них, началось землетрясение. Оно устрашило многих мусульман, но один из воинов нашел ему объяснение. Он сказал, что видел тысячу всадников, появившихся внезапно. От копыт их коней земля задрожала, и одеты они все были в зеленые одежды мучеников ислама. Но значение этого знамения не было вполне ясным для защитников города.

Через четыре дня, 12 июля 1191 г., город Акра пал. Эмиры снова встретились с королями в шатре тамплиеров. Условия сдачи были достаточно жесткими. Вместе с городом крестоносцы должны были получить пятьсот своих пленников и двести тысяч золотых бизантов. Две тысячи мусульман должны были оставаться в плену, и еще сотня богатых и знатных граждан города, включая Маштуба и Каракуша, становились заложниками. Эмиры также пообещали вернуть Истинный Крест в течение месяца. Сразу по выплате денег и по заключении в тюрьму заложников все остальные жители города могли покинуть его, взяв с собой детей, жен и имущество.

Через день началась эвакуация. Отряды крестоносцев с обеих сторон сторожили дорогу, по которой из Акры уходили беженцы. Они ожидали увидеть сломленных, опустившихся людей, однако мусульмане покидали город, полные достоинства и мужества. Крестоносцев это поразило.

Один из удивленных свидетелей заметил в связи с этим: «Не будь они неверными, можно было бы утверждать, что это самые достойные и храбрые люди на свете». По словам хрониста, «они не проявляют никаких признаков тревоги и подавленности, потеряв все, что имели. Они ведут себя смело и хладнокровно, словно победители».

Но сам Саладин горевал, словно отец, потерявший ребенка. Он слышал торжествующие возгласы крестоносцев, на его глазах занимавших город, поднимавшихся на крепостные стены и на минарет. Султан хотел было оспорить условия сдачи, но к тому времени, когда очередной пловец привез ему весть об этих условиях, капитуляция Акры была уже фактически делом решенным. Мусульмане отступали на глазах торжествующих врагов. Саладин вновь обратился к Корану и нашел себе в утешение такие слова: «Мы явились по воле Аллаха, и к нему же должны вернуться».

Вскоре султан снял лагерь и отступил на юг, как ему и советовали его приближенные.

Как только мусульмане покинули Акру, два короля с триумфом вошли в город, сопровождаемые своими воинами, под гром музыки и шум приветствий. На устах у многих были слова Захарии: «Благословен Господь Бог Израиля, ибо посетил свой народ и дал ему и принес ему избавление» (Лк. 1:68). Филипп Август занял дворец тамплиеров недалеко от моря, а Ричард со своей королевой Беренгарией расположился в королевской цитадели в центре города. Первому в качестве заложника достался Каракуш, второму — Маштуб. Обосновавшись в Акре, короли приступили к дележу добычи.

Условия капитуляции Акры не могли не потрясти Саладина. Сам он был решительно против, но его сатрапы, попавшие в тупик, просто решили обойти его. Как уже говорилось, султан узнал об этих условиях, включая и обязательства, принятые от его имени, уже когда красные, бело-голубые и зеленые знамена противника развевались над стенами Акры и даже над мечетью, а мусульман согнали в один из кварталов города. Саладин тешил себя надеждой, что среди крестоносцев найдутся горячие головы, которые возобновят войну в поисках новой славы и добычи, и тогда уж он сможет их как следует проучить и смыть этот позор. Но подобных глупцов не находилось.

Явились только послы европейских королей и в дипломатичной, но твердой форме поинтересовались, когда султан собирается представить пленников, передать золото и вернуть Истинный Крест. Располагает ли султан всем для этого необходимым, или для этого нужно сначала посетить Дамаск? Мусульманские историки позднее утверждали, будто Истинный Крест был показан послам тут же, на Холме рожковых деревьев, и те в благоговейном ужасе пали ниц. Но это маловероятно.

Саладин отвечал послам обтекаемо. Они истолковали его ответы в том смысле, что удовлетворить их требования сразу не так просто. Саладин предложил несколько этапов для выполнения условий, и первый из них — продолжительностью в один месяц. Но среди мусульман возникло определенное недопонимание на этот счет, и кое-кто понял так, что для полного выполнения их обязательств требуется три месяца.

Чтобы запутать ситуацию, Саладин сделал еще несколько якобы примирительных действий. Сначала он предложил вместо капитуляции Акры заключение всеобщего мира в Палестине, по условиям которого Иерусалимскому королевству возвращались бы все города Южной Палестины, кроме Керака и Монреаля, находящихся на дороге хаджа, — при условии, что крестоносцы дадут ему, Саладину, две тысячи рыцарей и пять тысяч пехотинцев для подавления мятежа в Верхнем Междуречье. Когда король Ричард отверг это странное предложение, Саладин послал ему роскошные дары и вопросы об условиях обращения в христианство, как будто он и впрямь хотел бы принять его. Ричард не поддался и на это, вернув султану все присланное.

Пока европейские посланники курсировали между Акрой и лагерем Саладина, Ричард готовился к новым действиям. Он велел разобрать и упаковать свои осадные машины и отремонтировать стены Акры. Когда подходил срок для возвращения Истинного Креста, король написал в Англию о своих выдающихся успехах. Он писал, что вернется с победой к следующему Великому посту.

Через месяц после падения Акры послы пришли, чтобы забрать контрибуцию товарами. Что касается пленных, то Саладин располагал не всем необходимым количеством (требовалось передать шестьсот человек). Хуже того, среди них не было нескольких именитых воинов, о которых послы специально упоминали. Саладин попытался выиграть время, попросив, чтобы мусульманских пленников освободили прежде, чем он заплатит выкуп.

Все эти элементарные хитрости сильно раздражали короля Ричарда. Он заявил, что мусульмане будут освобождены не раньше чем султан полностью выполнит все обязательства. Может быть, у Саладина не было достаточного количества золота и людей для обмена, а возможно, он просто не доверял вождю крестоносцев, опасаясь, что, когда Ричард получит все, что он требует, придет конец всякому обмену, а возможно, и самим мусульманским пленникам. Через несколько дней король Ричард в последний раз потребовал от султана выполнения всех условий капитуляции Акры под угрозой казни всех захваченных мусульманских воинов. Прошло еще несколько дней. Саладин медлил, надеясь, что Ричард блефует. Но это было не так.

22 августа 1191 г. король крестоносцев, который обязался вернуть Землю обетованную в лоно католической церкви, велел связать 2700 мусульманских военнопленных. Их вывели из города по дороге в Назарет, на равнину, которая находилась между передовыми позициями крестоносцев и передовыми позициями мусульманского войска. И там все они, один за другим, были убиты.

Глава 20

ТЛЕЮЩИЙ ОГОНЬ

1. Дела домашние

За несколько месяцев до этих бурных событий неподражаемая и неутомимая Элеонора Аквитанская, оставив своего любимца Ричарда на Сицилии, отправилась в дальнее путешествие на родину через Рим. В числе сопровождавших лиц находился и архиепископ Руанский, который в Мессине был освобожден от обета крестоносца ради участия в важных политических делах. Добившись обручения Ричарда и Беренгарии, Элеонора могла быть уверена, что разрешила хотя бы одну задачу на будущее.

Но это, конечно, была далеко не единственная проблема династии Плантагенетов. Если сам король был занят Крестовым походом вдали от родины, то на долю Элеоноры выпала иная задача — погасить тлеющий огонь распрей в своей стране и поддержать порядок в обширной империи, по крайней мере до возвращения Ричарда. Элеонора стала теперь не просто королевой, а, так сказать, сверхмонархиней.

Ее ближайшая задача состояла в том, чтобы держать под контролем возможных претендентов на трон Ричарда, особенно младшего и самого нелюбимого из своих сыновей, принца Джона. Два года назад Ричард щедро осыпал брата своими милостями, хотя всегда недолюбливал его за капризность и самодурство. Ричард привез Джона в Англию, чтобы принц смог участвовать в пышной и торжественной церемонии коронации, сразу после которой подтвердил права брата на графство Мортэнь в Нормандии, графство Ноттингем и замок Мальборо. Кроме того, Джон получил графства Дорсет, Сомерсет, Дерби, Ланкастер и титул графа Глостера. Затем новый король назначил брата командующим экспедицией для подавления мятежа в Уэльсе. Когда эта задача была выполнена, король в награду подарил Джону еще и графство Девон. Еще несколько лет назад над принцем посмеивались, именуя его Иоанном Безземельным, теперь же он стал владетелем всей Западной Англии.

И все же король Ричард не провозгласил брата Джона своим преемником на престоле — в случае, если бы сам погиб во время Крестового похода. Мысль об этом не давала покоя подозрительному и постоянно чувствовавшему себя ущемленным Джону, который опасался, что его знаменитый брат может вдруг объявить наследником их племянника, сына покойного Джеффри. Еще больше беспокоило Джона то, что Ричард формально вручил бразды правления в стране канцлеру Вильяму Лонгчэмпу, сделав его также главным судьей и епископом Илийским. Получив последний титул, Лонгчэмп уговорил папу римского назначить его легатом в Англии, Уэльсе, Шотландии и Ирландии. Теперь, по словам историка Ричарда Девайза, канцлер, «будучи трижды титулованным, мог свободно действовать не одной рукой, а обеими, и применять не только меч военачальника, но и меч святого Петра».

Будучи нормандцем, Лонгчэмп так и не освоил английского языка. Его главным качеством в период его регентства оставалась непоколебимая верность Ричарду, канцлером которого он был еще в Аквитании. Вильям был человеком хитрым и жестоким, и оба эти качества служили ему для соблюдения интересов отсутствующего монарха. Ричард сначала даже хотел, чтобы Джон на три года покинул Англию, и, таким образом, канцлер мог бы править там без помех. Элеонора уговорила сына не делать этого, но все же оснований для соперничества принца Джона и Лонгчэмпа было более чем достаточно.

Помимо них, на заднем плане имелся еще и третий игрок. Это был еще один Джеффри, побочный сын Генриха II от некоей англичанки. Это был высокомерный, невоспитанный, неуравновешенный субъект, который вел себя так, будто все были обязаны принести ему воздаяние за то, что он незаконнорожденный. Он был сильно подвержен колебаниям настроения и мог вести себя то нагло, то подобострастно. Элеонора, которую муж вынудил приблизить своего отпрыска ко двору, ненавидела Джеффри, как истая мачеха. Однако внебрачный сын хорошо служил отцу: он оказался очень способным администратором и смело вставал на защиту Генриха во время разного рода мятежей. Элеонора и Ричард понимали, что они должны удовлетворить законные права Джеффри. К счастью, в этом им помог сам Генрих II, который в своем устном завещании объявил, что желает сделать сына епископом Йоркским. Элеонора и Ричард были в восторге от такого решения. Приняв сан, Джеффри навсегда терял всякие права на трон, а кроме того, должен был находиться далеко на севере, подальше от королевского двора.

Одно было плохо — последнюю волю Генриха II воплотить не удавалось: другие епископы не хотели признать законность прав Джеффри на этот сан, так как считали его человеком, совершенно для этого не подходящим. Его занимали военные упражнения и соколиная охота, а вовсе не обязанности священника. Что еще хуже, бастарда считали сыном шлюхи и обвиняли в убийстве непокорных отцу воинов. Джеффри хотел заручиться поддержкой Ричарда, пообещав собрать деньги на Крестовый поход, но обещания не выполнил. Сам же Ричард презирал побочного брата, но считал, что тот может быть ему полезен.

Еще на Сицилии Элеонора сообщила сыну неприятную новость: и его брат Джон, и канцлер ведут себя слишком амбициозно. Джон разъезжал по стране, держась так, как будто он и есть король, и даже позволяя себе заявлять, что Ричард не вернется из похода живым. Лонгчэмп же вел себя не как монарх, но как диктатор Англии. По выражению епископа Ковентри, он объезжал королевство «с презрительной усмешкой на устах, надменно взирая на окружающих». Канцлер разъезжал повсюду с такой огромной свитой из прихлебателей, со множеством собак, лошадей и охотничьих ястребов, что, приняв у себя этого почетного гостя, любой хозяин мог разориться. Почтенный епископ Илийский неограниченно приобретал земли для себя и своей родни, унижал детей английских дворян, заставляя их прислуживать ему на коленях, и обосновался со своим двором в Оксфорде, в окружении приспешников — нормандцев и фламандцев, для которых любимым развлечением были насмешки над английским народом.

Англичане платили Лонгчэмпу той же монетой. Как писал по этому поводу один священник, «миряне считали, что канцлер ведет себя более надменно, нежели король, духовенство — что он требует больших почестей, чем сам папа, причем и те и другие считали его несносным тираном». Этот нормандец считал себя принадлежащим к высшей расе. По словам Джеральда Кембриджского, одного из главных летописцев Третьего Крестового похода, то был «физический и нравственный урод, хромоногий, пузатый, со слишком большой головой, смуглокожий, с маленькими запавшими глазками и зловещей усмешкой». Впрочем, Джеральд вообще не любил жителей Нормандии.

Жарким летом 1191 г., когда король Ричард пытался с боя взять Акру, между принцем Джоном и Вильямом Лонгчэмпом разгорелась междоусобная борьба. Лонгчэмп осалил замок Линкольн, принадлежавший сопернику, а Джон попытался захватить замки Ноттингем и Тикхилл, и лишь вмешательство встревоженных епископов предотвратило настоящую гражданскую войну. Соперникам пришлось заключить мир, сохранив на время существующее положение, но в самом договоре говорилось о будущем страны, если «наш государь король закончит свои дни во время паломничества», и соперники пытались поделить сферы влияния в будущем (уже без Ричарда) королевстве.

На Сицилии Ричард и Элеонора еще раз подтвердили, что необходимо сделать Джеффри епископом Йоркским, поскольку он был еще популярен в Англии. То обстоятельство, что он был сыном короля и простой женщины, будоражило воображение простых людей. В то же время сейчас его популярность могла стать своеобразным противовесом амбициям принца Джона и канцлера. Ричард передал с матерью несколько посланий, которые должны были образумить всех соперников, но одних писем, присланных издалека, было для этого недостаточно.

Смута в Англии шла вразрез с одним из самых торжественных документов времен Крестовых походов, так называемым «Договором о Божьем мире». Согласно этому договору, если король или принц давал обет паломничества на священную войну, вся высшая знать обязалась не претендовать на власть в его отсутствие. Этот договор обычно скреплялся «поцелуями мира». Элеонора и ее первый муж Людовик приняли такой обет в 1147 г., ее второй муж Генрих II заключил подобный договор с Филиппом Августом в 1187 г., а сам Филипп Август — с королем Ричардом в Везелэ в 1190 г.

И в Риме, и позднее в Англии и Нормандии Элеонора апеллировала к этому важному документу. Конфликт между Джоном и Лонгчэмпом означал, что оба они являются нарушителями священного договора, и Элеоноре нужно было папское благословение, чтобы обуздать их аппетиты. Королева-мать прибыла в Вечный город как раз в тот день, когда знакомый ей восьмидесятилетний священник Гиацинтус Бобо был избран папой Целестином III. Много лет назад, во время трагедии, происшедшей с Томасом Бекетом, он был архидиаконом и знал, чем могут обернуться раздоры между королями и епископами. Новый папа, конечно, был большим приверженцем Крестового похода, но не имел иллюзий относительно мотивов тех, кто его начал. «Конечно, ими движут не страх Божий или совесть, но гордыня и тщеславие», — говаривал он.

В любом случае понтифик благосклонно отнесся к просьбам Элеоноры. Джеффри был официально утвержден в качестве епископа Йоркского, а архиепископ Руанский — в качестве папского архилегата, то есть получил более высокое положение, чем канцлер Лонгчэмп. Вместе с врученными ей письмами с печатью Ричарда Элеонора располагала теперь весьма авторитетными документами, подтверждающими ее права как правительницы страны, отстаивающей интересы Ричарда. Получив их, она покинула Рим и к летнему солнцестоянию добралась до Руана.

Сам же Ричард хотел укротить своего канцлера, но не лишить его власти. 6 августа, о чем упоминалось выше, король послал Лонгчэмпу письмо о состоянии своих дел. Он сообщил, что завоевал Кипр, покорил Акру, и предсказывал, что вернется на родину к следующему Великому посту, вернув в руки истинно верующих Иерусалим и храм Гроба Господня.

По прибытии Элеоноры в Руан Джеффри, получивший папское назначение, тут же отправился в Англию, чтобы занять свой пост. Но агенты канцлера в Нормандии заявили, что ему запрещается пересекать Ла-Манш, поскольку-де король Ричард перед походом распорядился, чтобы Джеффри три года не пускали в Англию. Джеффри сослался на более поздние приказы короля, но те их проигнорировали. Не обращая больше внимания на запреты, Джеффри отплыл в Дувр, где был арестован полицией по приказу канцлера. Обстоятельства ареста были возмутительны, поскольку новый епископ сразу отправился в местную обитель Святого Михаила и стал служить мессу, в то время как люди Лонгчэмпа окружили монастырь. После пяти дней противостояния полицейские ворвались в церковь и вытащили епископа прямо в облачении из алтаря, после чего провели по улицам Дувра, невзирая на протесты его жителей, и бросили в тюрьму Дуврского замка.

Это беззаконие дало принцу Джону долгожданный предлог для принятия мер. Он велел немедленно освободить Джеффри, после чего поднял против Лонгчэмпа все духовенство Англии. Принимая во внимание особую тяжесть совершенного канцлером произвола, многие духовные лица выступили с его осуждением. Их многочисленные обвинения подытожил епископ Ковентри: «Он и его приспешники настолько разорили все королевство, что не оставили мужчинам даже опоясок, женщинам — даже бус, у дворян отняли все вплоть до перстней, и у всех — все, что у них было ценного. Он настолько опустошил королевскую казну, что за прошедшие два года все сундуки в хранилищах опустели, а у хранителей остались только ключи».

Перед лицом растущей всеобщей вражды Лонгчэмп укрылся в лондонском Тауэре и оттуда попытался опровергнуть предъявленные ему обвинения. Он объявил: «Я заявляю, что епископ Йоркский был схвачен без моего ведома и согласия. И я готов отчитаться о потраченных деньгах из королевской казны до последнего фартинга». К этому он добавил ценное признание: «Я боюсь короля больше, чем всех вас».

Эти пустые самооправдания были заглушены проклятиями возмущенных англичан: «Чтоб он пропал! Он же все развалил! Надо с ним покончить, пока он не кончил всех и вся. Если он сотворил такое с зеленым деревом, то что же сделает с сухим?!»

Судебная процедура с участием баронов и епископов отличалась строгой торжественностью и видимым уважением к законности, которое было характерно для Англии той эпохи. Даже принц Джон действовал в этом случае как взвешенный политик и проявил нехарактерную для него сдержанность. Он чувствовал настроение судей и старался им не перечить, поскольку хорошо понимал: в этом деле для него на карту поставлено нечто большее, нежели просто устранение канцлера. Для самого Лонгчэмпа исход дела был предрешен. На суде было вскрыто и оглашено одно из писем Ричарда, в котором говорилось: если Лонгчэмп выступит против одного из назначенных королем государственных лиц, то он подлежит низложению и должен быть заменен архиепископом Руанским. Это решило дело: Лонгчэмп был отстранен от должности и отлучен от церкви.

И тут принц Джон смог осуществить свое заветное желание. Под влиянием его дипломатии суд, при одобрении представителей граждан Лондона, торжественно провозгласил: в случае кончины короля Ричарда, если последний не оставит завещания, наследником престола следует считать Джона, графа Мортэньского.

Лонгчэмп не присутствовал при оглашении собственного приговора: он бежал в Дувр. Некоторое время он носился с идеей стать крестоносцем и присоединиться к войску Ричарда, чтобы смыть позор, но позднее предпочел отправиться в Рим с жалобой на причиненную ему «несправедливость». У бывшего канцлера еще имелись сторонники за границей. Чтобы бежать из страны незамеченным, он переоделся женщиной и сменил свое прежнее облачение на длинный зеленый женский плащ с большим капюшоном и в таком виде пришел на пристань, чтобы дождаться попутного судна. Позднее епископ Ковентри посмеялся над незадачливым беглецом: «Он притворился женщиной (этот пол он всегда ненавидел) и оделся, подобно шлюхе. О позор: мужчина превратился в женщину, вельможа — в уличную девку, священник — в шута!»

В то время, когда Лонгчэмп одиноко сидел на камне, по берегу проходил какой-то рыбак, который решил заключить «даму» в объятия, однако, откинув капюшон, вдруг увидел смуглую физиономию бывшего канцлера. Рыбак отпрянул в изумлении, а затем стал звать своих друзей: «Идите-ка все сюда! Я вам покажу чудо. Я нашел тут женщину, которая оказалась мужчиной!»

Вокруг них быстро собралась толпа любопытных. Женщины насмешливо интересовались, сколько «этот гермафродит» хочет за свой наряд. Но Лонгчэмп не понимал по-английски, и его молчание разозлило толпу. Дело приняло дурной оборот. Кончилось тем, что люди схватили «это чудище», протащили по улицам города и доставили в Дуврский замок, где Лонгчэмп был посажен в ту же камеру, в которой прежде сидел Джеффри.

В конце концов экс-канцлеру удалось вырваться на континент, где он за несколько месяцев наделал много дел. Он, например, сообщил Ричарду, что принц Джон злоумышляет на его трон, а потом явился к самому принцу Джону и дал ему большую взятку, чтобы тот восстановил прежний статус бывшего вельможи. В своих жалобах Лонгчэмп особенно негодовал на своего «ложного друга» епископа Ковентри, который выставил на потеху публики скандал с маскарадом в Дувре. «С таким епископом, — писал жалобщик, — не должен общаться никто из честных людей, чтобы столь порочная овца не могла испортить всю паству». Ученые люди и в то время, конечно, умели браниться друг с другом, но теперь никакая брань уже не могла помочь Лонгчэмпу, и он сошел со сцены.

Последствия дела Лонгчэмпа были вредоносными для короля Англии. Его брат теперь стал достаточно сильным, чтобы подорвать власть Ричарда, и продолжение смуты в стране было Джону лишь на руку. На родине не хватало железной руки короля: торжественный договор о мире превратился в пустую формальность, внутреннее положение Англии стало очень ненадежным, и пренебречь этим для отсутствующего правителя значило бы рисковать своей властью. Когда сведения обо всем этом дошли до Ричарда, он, несмотря на упоение победой под Акрой, не мог не задуматься: а стоит ли продолжать рисковать?

Уже через несколько недель после падения Акры короля постиг новый удар, после чего опасность существенно возросла.

2. Добыча

Безусловно, город Акра пал только благодаря прибытию к его стенам многочисленных французского и английского войск. Но, едва взяв этот город, Ричард и Филипп принялись делить добычу между собой, словно только они вдвоем одержали эту замечательную победу. Оба короля игнорировали своих вассалов, которые имели право на значительную часть трофеев, и только смеялись над притязаниями баронов Иерусалимского королевства. А между тем именно они потеряли собственность, завоеванную армией Саладина, и выдерживали всю тяжесть двухлетней войны за дело христианства с превосходящими силами противника, пока не прибыли хорошо оснащенные и снабженные провизией европейские войска.

Вдобавок к этому французский и английский короли не хотели признавать роли итальянских, фламандских, немецких и австрийских крестоносцев. Презрение англичан к остаткам германской армии имело в перспективе довольно неприятные последствия. Узнав о гибели Фридриха Барбароссы, его единокровный брат Леопольд V, герцог Австрийский, бросился в Палестину, чтобы возглавить остатки германской армии под Акрой. После взятия города он победоносно поднял свое красно-белое знамя над одним из важных зданий, однако английские солдаты сорвали его и бросили в ров, потешаясь над своими германскими собратьями. В дальнейшем у входа в крепость была выставлена стража, которая пропускала только англичан и французов, а всех прочих не допускала вовнутрь, причем с применением самого грубого насилия. Тринадцать солдат других национальностей даже оказались изувеченными за попытку проникнуть в крепость без санкции англичан — им отрубили ступни ног. Охваченные алчностью и глухие к нуждам других, англичане и французы стали долго и нудно делить огромную добычу между двумя своими лагерями. Всем, кто находился вне этих лагерей, по их мнению, следовало остаться с пустыми руками.

Разумеется, подобное пренебрежение к другим участникам Крестового похода вызывало их глубокую неприязнь. В ответ на осквернение имперского знамени и насмешки над германскими воинами, понесшими огромные жертвы, герцог Леопольд увел свое войско из лагеря, принеся зловещую клятву «отомстить за все». Вопрос о праве собственности был рассмотрен лишь тогда, когда все местные рыцари собрались вместе и заставили королей провести ассамблею в замке тамплиеров. На ней один из палестинских баронов так выразил общие настроения: «Арабы лишили нас крова, а вы пришли сюда, чтобы освободить Иерусалимское королевство. Нет такого закона, чтобы оставить нас без земли. Ваши рыцари занимают наши дома и говорят, что взяли их как трофеи в войне с арабами. Мы просим вас не лишать нас нашего достояния».

Король Филипп первым признал обоснованность этих требований, потому что ему не хотелось ни с кем ссориться, и он желал поскорее закончить военные действия. Он сказал: «Со своей стороны я полагаю, что мы пришли сюда не для того, чтобы забрать чью-то землю или иную собственность. Мы пришли во имя Господа, чтобы спасти свои души и освободить Иерусалимское королевство. Поскольку Господь даровал нам этот город, было бы несправедливо отнять его у тех, для кого он является наследственным достоянием».

Участники ассамблеи согласились с этим, и была достигнута договоренность о порядке, согласно которому местные рыцари могут получить обратно свое законное достояние, но не раньше чем англичане уйдут из города.

Но и после этого жалобы не прекратились. По словам одного итальянца, «церковь и наши потомки должны рассудить, соответствует ли достоинству государей то, что они, не смущаясь, удерживали за собой все завоеванное и другими людьми за два года ценой крови и страданий. Вместо того чтобы думать лишь о себе, им следовало бы вспомнить о множестве костей воинов разных народов, которыми усеяно было это священное поле битвы. Победа — это не дар двух королей, а дар Господа». Действительно, на кладбищах вокруг Акры, особенно у Германского госпиталя и госпиталя Святого Николая, покоились тысячи воинов, не только павшие в боях, но и ставшие жертвами чумы и голода.

Итак, триумф обернулся раздорами. Если бы захват Акры объединил всех крестоносцев, тогда их победоносное войско быстро достигло бы Иерусалима, но алчность и высокомерие Ричарда и его людей расстроили этот непрочный альянс. В начале июля Филипп, на этот раз заболевший дизентерией, после того как он сравнительно недавно перенес цингу, уже не мог думать ни о чем другом, кроме поисков избавления от тягот войны.

Французы сочинили мерзкую историйку о том, как Ричард будто бы пришел навестить прикованного к постели Филиппа с видом сочувствующего, но на деле — чтобы вызвать у французского короля потрясение, которое могло даже убить его в этот момент. Французский хронист утверждал, что, расспросив Филиппа о здоровье. Ричард сказал: «А чем ты можешь утешить себя после того, что случилось с твоим сыном Луи?» (речь шла о четырехлетнем мальчике, единственном наследнике Филиппа). «Что же случилось с моим сыном? Почему ты говоришь об утешении?» — ответил Филипп слабым голосом. «Да ведь я затем и пришел, чтобы тебя утешить… Он же скончался», — будто бы ответил Ричард.

Хронист лгал. Эта фабрикация имела цель представить короля Филиппа жертвой Ричарда и как-то оправдать его в связи с дальнейшими событиями.

Словно не желая отставать от французов, англичане создали свою ложную версию. Как писал хронист Ричарда, монах из Винчестера, Филипп будто бы приказал своим писцам состряпать подложное дипломатическое послание из Франции со слезной просьбой к королю вернуться из-за опасной болезни его сына.

Обе фабрикации появились много лет спустя после Третьего Крестового похода.

Известно, что мальчик Луи, о котором шла речь, действительно был тогда болен, и также дизентерией. Но оба короля не могли знать, что происходило в Париже, за несколько тысяч миль от Акры. Французские историки повествуют о чудесном исцелении: в храме Святого Лазаря французские герцоги молились о здоровье Луи, и, когда больной мальчик прикоснулся к хранившейся там реликвии — гвоздю от Креста Голгофы, — он не только сразу выздоровел, но и помог исцелиться также своему отцу.

Будь то от естественных или сверхъестественных причин, но Филипп действительно почувствовал себя лучше, а вскоре нашел предлог, чтобы покинуть Акру. После победы снова встал нелегкий вопрос о том, кого следует считать по праву королем Иерусалимским. Видимо, понимая, что его сторонник, французский король, недостаточно силен и не задержится на Святой земле, Конрад Монферратский обратился к Ричарду. Маркиз, встав на колени, попросил у него прошения и посредничества в разрешении этого спорного вопроса. Затем последовала тяжкая ссора между Ричардом и Филиппом Августом из-за кандидатур на престол. Ричард отчитал Капетинга за то, что тот обещал передать Конраду своих заложников и свои владения в случае своей кончины или отъезда в Европу.

«Человеку твоего положения не пристало обещать или дарить кому-то то, что еще не завоевано, — заявил он публично. — Если ты действительно совершаешь паломничество во имя Христа, то, взяв Иерусалим, ты должен будешь вернуть королевство законному государю Ги. Не забывай, не ты один брал Акру! Одна рука не может захватить то, что принадлежит обеим!»

Соглашение по этому вопросу все-таки удалось достигнуть, однако публичное столкновение между двумя королями наложило на него свой отпечаток. Ги Лузиньяну за выдающиеся заслуги в организации осады и штурма Акры возвращали его корону, но его наследникам (если таковые появятся) престол уже не полагался. После кончины Ги трон переходил к протеже Филиппа, Конраду Монферратскому, и к его наследникам. При этом Конрад сохранял права владения Тиром, Бейрутом и Сидоном, а брат Ги, Джеффри, получал Яффу и Аскалон (в случае, если их отвоюют у Саладина). Все возможные доходы королевства должны были быть поровну поделены между обоими соперниками. Хотя Ги и Конрад, коленопреклоненные, поклялись строго соблюдать этот договор, их соперничество не могло пройти бесследно.

22 июля, всего через десять дней после взятия Акры, к Ричарду явилась от короля Филиппа делегация, возглавляемая епископом Бовэ и герцогом Бургундским, которая униженно принесла извинения за отсутствие своего повелителя, который все еще был нездоров. Однако Ричард понял, зачем они явились и почему не решаются прямо приступить к главному вопросу.

«Ваш повелитель желает возвратиться на родину, а вы пришли испросить моего согласия», — холодно констатировал английский король, поскольку был уверен, что Филипп выздоровел и вполне мог явиться сам.

Французские делегаты принялись юлить, пытаясь так и сяк объяснить решение своего короля. Государь, говорили они, печется о своем здоровье, опасаясь, что ему не выжить, если он останется в Палестине, он обеспокоен состоянием здоровья своего сына, а также должен позаботиться о судьбе фландрского наследства. Все эти дела требуют его личного присутствия на родине.

Ричард терпеливо выслушал все это. Возможно, в эту минуту он вспомнил свои собственные проблемы в Англии, Нормандии и Анжу, вызывающее повеление брата Джона и самоуправство Лонгчэмпа. Из-за всего этого он и сам серьезно рисковал, продолжая участвовать в благородном, но опасном походе. Может быть, вспомнил король и о клятвах в Жизоре и Везелэ, когда он и Филипп Август приняли Крест и дали обет презреть мирские заботы и приготовиться к подвигу за веру.

Наконец Ричард сказал: «Для короля Франции и ее страны было бы бесчестьем, если бы он ушел отсюда, не доведя дела до конца. — Но он понимал, что Филиппа ему все равно не переубедить, и не собирался тратить слова зря, а потому продолжил: — Если же для него вернуться на родину равносильно избавлению от смерти, то ему следует поступить, как он задумал». Последние слова были сказаны даже с чувством удовлетворения от предстоящего расставания.

Весть о предстоящем бегстве Филиппа быстро распространилась в войсках и вызвала чувства смятения и негодования. На другой день к французскому королю явилась депутация его собственных рыцарей, которые со слезами на глазах умоляли своего государя не позорить всех тех монархов, которые уже ходили походом в Палестину или еще придут сюда. Разве может быть что-нибудь постыднее нарушения обета паломника? Но на Филиппа все их речи не произвели желаемого действия.

Через неделю после визита французской знати к Ричарду французский король снова попросил его официального согласия на свой уход. Ричард практически не имел выбора, а может, был даже рад отделаться от слабодушного союзника. Он согласился, взяв с французского собрата клятву, что тот не причинит никакого вреда европейским владениям Ричарда, пока сам он будет находиться в Палестине. Разумеется, король Филипп поклялся в этом на Священном Писании, причем обязался держаться этой клятвы и в течение сорока дней после возвращения английского короля из Крестового похода.

Теоретически это было возобновлением Божьего мира. Впоследствии его, к сожалению, ожидала участь других договоров. Прежде чем покинуть Палестину, Филипп вручил половину своих трофеев из Акры Конраду Монферратскому, а еще через несколько дней передал ему всех знатных мусульманских заложников, включая Каракуша. Командование французской армией он поручил герцогу Бургундскому, так же щедро одарив его за счет своей доли добычи.

Итак, опозоренный, значительно обедневший всего за несколько дней, потерявший часть волос и не вполне здоровый, король Франции убрался из Палестины со своей свитой на пяти кораблях, два из которых он «позаимствовал» у Ричарда. Вслед ему летели проклятия за клятвопреступление. Один из очевидцев негодовал: «Позор, позор! Осквернив всех святых, нарушив волю Господа, он решил постыдно улизнуть прочь. Этот мерзавец пожнет только зло, которое стало ему пищей!» Да и сам король Ричард написал на родину, что Филипп Август «поступил низко, отказавшись от цели своего паломничества, нарушил обет и волю Божью, покрыв вечным позором себя и свое королевство». Вскоре двух королей стали сравнивать с Авраамом и Лотом из Книги Бытия, которые не могли ужиться вместе, и Авраам остался в Ханаане, а Лот отправился в злонравный Содом.

Филипп и его люди благополучно достигли Антиохии, и первая часть их путешествия домой прошла спокойно. Но когда корабли вошли в страшный Анатолийский залив, где шторм недавно рассеял корабли Ричарда, на море снова поднялась сильная буря. Рыцари Филиппа сгрудились вокруг своего короля, в страхе делая предположения, что либо снова возникла дьявольская голова, либо черный дракон засасывает воду в свою пасть. Филипп отверг суеверия насчет драконов и дьявольских голов: неожиданно он принял героическую позу и важно заявил своим людям: «Не надо бояться, ибо в нашей стране в этот час монахи бодрствуют и молятся за нас!»

Вскоре буря улеглась, и корабли французов спокойно прибыли в Брундизий. Королевский поезд пустился в обратный путь через Рим. Там Филипп Август пожаловался папе на грубость английского короля и, не краснея, заявил, что Ричард силой заставил его вернуться назад из Крестового похода. Филипп умолял папу освободить его от клятвы не нападать на владения английского короля. Такое поведение послужило для Целестина III лишним свидетельством в пользу его низкого мнения об истинных побуждениях крестоносцев. Он смиренно благословил французского короля, но в голосе папы звучало презрение, когда он напомнил Филиппу о Божьем мире и запретил ему под страхом отлучения от церкви поднимать меч против последнего короля, еще воюющего за Сион.

Куда больше повезло Капетингу с императором Священной Римской империи, который состоял в родстве с герцогом Австрийским и бывшим императором Кипра. Филипп в живописной манере рассказал императору об унижениях, которым король Ричард подверг его родичей, и получил от него заверения, что если Ричард попытается пройти через земли империи, то он будет захвачен.

Ричард Львиное Сердце со своим желанием отвоевать Святую землю остался, по сути, в полном одиночестве.

Глава 21

РАВНИНА ШАРОН

В течение месяца, прежде чем его армия покинула Акру, король Ричард занимался ремонтом и укреплением крепостных стен. Как военный инженер он не знал себе равных. Он постоянно расхаживал по территории крепости, неожиданно появляясь в местах, где велись работы, отдавая приказы и понуждая своих людей трудиться с большим старанием. Все огромные английские осадные машины и катапульты были разобраны и тщательно упакованы, потому что войску Ричарда предстояла еще не одна осада. Короля все больше беспокоило разлагающее влияние на армию этих мест, где имелось много женщин, и трудно было устоять от соблазнов. Ричард приказал своим охочим до удовольствий «паломникам» убраться из города и жить в палаточном лагере на равнине за его стенами. В расположение лагеря не допускали женщин, за исключением прачек. Солдаты (особенно французские) покидали город медленно и неохотно.

Через несколько веков сэр Вальтер Скотт напишет, что Ричард, дабы сгладить их неудовольствие и развлечь своих усталых и победоносных воинов, устроил большой рыцарский турнир. Сохранилось предание о том, как благородный Айвенго победил на поединке злонравного нормандского рыцаря Бриана де Буагильбера. Когда в Англии сформировался так называемый среднеанглийский язык, о доблести Ричарда в бою за Акру сложили романтическую поэму, где упоминался и его богатырский боевой топор в двадцать фунтов весом. Вот какую сцену прибытия короля Ричарда в гавань Акры нарисовало воображение одного из поэтов:

«И стоял на корабле благородный Ричард,

А в руке он держал боевой топор.

Увидев цепь, загородившую вход в гавань,

Он взмахнул топором и рассек ее надвое,

К восхищению всех своих баронов».

Тут было чем восхищаться — пусть это всего лишь поэтический вымысел.

Через два дня после жестокой резни мусульман в субботу, в День святого Варфоломея, герольды объявили общий сбор. На рассвете были погашены лагерные костры, как полагалось делать перед походом. Армия разделилась на три отряда. Каждый воин нес запас еды на десять дней, а большую часть всех припасов и оружия погрузили на баржи, следовавшие параллельно армии, направившейся на юг по древней дороге, построенной еще римлянами. За баржами двигались пустые галеры, на которые в случае необходимости можно было погрузить войска. Ричард занял свое место в авангарде из тамплиеров, нормандцев и англичан, а король Ги находился в середине процессии со своими рыцарями и гвардией, окружавшей штандарт крестоносцев. Это огромное боевое знамя развевалось на мачте, установленной на повозке, запряженной четырьмя великолепными лошадьми-тяжеловозами, и его было видно за несколько миль. Это знамя представляло собой сакральный символ, напоминающий о происхождении Иисуса из царственного рода Давида, под знаменами которого собирались истинно верующие в ветхозаветные времена. Позади ехали госпитальеры и приунывшие французы, с грустью вспоминавшие увеселения Акры и все еще сожалевшие об отъезде их короля.

Армия крестоносцев пересекла реку Акру и, свернув на дорогу среди песчаных дюн, направилась в Хайфу. Когда она приблизилась к холмам Кармельской гряды, противник начал действовать. Саладин внимательно наблюдал с высоты своего командного пункта за медленным продвижением неприятеля и, когда настал подходящий момент, послал ему навстречу свои отряды. Группы мусульман по двадцать — тридцать человек, спускаясь по горным склонам, яростно атаковали крестоносцев. Один католический историк сравнивал их с оводами: «Их приходится все время отгонять, а стоит остановиться, и они возвращаются. Поэтому все время приходится от них отмахиваться».

Однако «оводы» доставили крестоносцам немало неприятностей. Были убиты многие французские солдаты, отставшие от своих, и сверх того европейцы потеряли четыре сотни ценных боевых коней. Был момент, когда замыкающий отряд потерял связь с центром, и будь у Мелик-аль-Афдаля, сына Саладина, побольше людей, он бы вовсе отрезал французов от основных сил. Мелик послал отцу донесение: «Если бы мы располагали достаточными силами, мы бы их всех взяли в плен». Но когда Саладин получил это сообщение и послал подкрепление, французы уже догнали основную массу армии крестоносцев. Тем не менее во время одного из налетов мусульмане захватили в плен важного венгерского графа, заманив его в ловушку.

Особенно замедлилось продвижение войска крестоносцев у горы Кармель. Помимо налетов, им мешала также плохая связь между сухопутными отрядами и флотилией, двигавшейся вдоль берега. Но Ричард и сам предпочитал не торопиться. Он вел свою армию вперед в прохладные утренние часы и устраивал привал во время полуденного зноя. Поскольку у крестоносцев было не так уж много вьючных животных, солдатам приходилось нести поклажу, а это также замедляло их продвижение. Европейцы проследовали мимо Хайфы — одного из их древних оплотов, который Саладин ликвидировал четыре года назад, и, обойдя гору Кармель, вышли к труднопроходимому месту, именуемому «Глухие тропы».

Между тем плененного венгерского графа привели в ставку Саладина, и он предстал перед султаном сразу после полдневной молитвы. Граф, человек аристократической внешности, с благородной осанкой, произвел благоприятное впечатление на придворных. От него Саладин и его советники получили ценные сведения о перемещении противника в последние дни. После этого султан велел обезглавить пленника, но, в знак уважения к его титулу, запретил надругаться над его телом. На этот раз Саладин не был склонен к милосердию, поскольку его привела в ярость резня мусульман, устроенная несколько дней назад по приказу короля Ричарда. В качестве возмездия за это Саладин разрешил своим воинам удовлетворять чувство мести, разрубая на куски убитых пленников. В сложившихся обстоятельствах Коран, по-видимому, оправдывал жестокое отмщение: «Жизнь за жизнь, око за око, зуб за зуб и рана за рану». Потребовалось время, чтобы Саладин смог более или менее извинить католиков. Предчувствуя конец, венгр попросил перевести ему приказ султана. Выслушав перевод, граф заявил: «Но я мог бы выдать вам в обмен важного заложника из Акры». — «Тогда, клянусь Аллахом, это должен быть эмир». «Но я не могу освободить эмира!» — воскликнул пленник.

В ответ Саладин только пожал плечами. Его собственные эмиры были против такого обмена. Султану следовало все основательно продумать, и он решил сделать это после того, как закончит обычный объезд своих войск и посмотрит с высоты горной дороги на позиции противника на равнине. Вернувшись, Саладин не изменил решения и велел казнить графа вместе с еще двумя пленными крестоносцами.

Пройдя через «Глухие тропы», крестоносцы оказались на неизвестной им территории. До путешествия в Палестину они полагали, что там повсюду пустыни, степи, горы или холмы, среди которых происходили события, описанные в Новом Завете. В одной из песен крестоносцев были такие слова: «О Святая земля, с тех пор как ты впервые предстала перед моим грешным взором, я стал вести достойную жизнь. Осуществилась моя мечта, ибо я попал в страну, по которой сам Господь ходил во плоти».

Совсем иной ландшафт предстал перед крестоносцами после того, как они обогнули гору Кармель и попали на равнину Шарон. Вместо степей и дюн они увидели заболоченную местность, покрытую роскошной растительностью. Здесь рос сахарный тростник, и имелось много заливных лугов и хороших пастбищ. И главное, теперь не только мусульмане представляли опасность для пришельцев: в то время в Палестине в изобилии водились львы, леопарды, сернобыки, страусы, гепарды, пантеры. Впрочем, они представляли собой не только источник опасности, но и добычу для отважных охотников, а охотой любили развлекаться и христианские, и мусульманские рыцари.

«Чем еще заниматься мужчине, помимо войны и охоты?» — вопрошал один знатный сирийский воин, который охотился на львов не реже, чем сражался с франками. Высоко почиталась соколиная охота, и особенно ценили соколов с тринадцатью хвостовыми перьями, так как считалось, что с этой птицей, при правильной дрессировке, можно охотиться на журавлей и даже на газелей.

И в дюнах, и в горах, и на равнине Шарон водились ядовитые змеи и пауки, а в реках также крокодилы. У костров солдаты слушали жуткие истории об ужасном способе размножения некоторых ядовитых змей. Рассказывали, что самец приползает к самке, кладет голову к ней в рот и извергает семя, после чего самка отгрызает ему голову и благополучно производит на свет двух змеенышей — самца и самку. Ветераны рассказывали, что здесь надо осторожно собирать ароматические растения для получения благовоний, потому что эвкалипты в Палестине кишат летучими змеями, которых из-за их пестрой окраски трудно заметить сразу, и укусы которых смертоносны. Сообщали, что по дороге на Иерусалим войскам придется пересечь Крокодилью реку, где полно этих злобных рептилий, которые любят поедать людей, но особенно-де — католических паломников. Объясняли, что эти твари, крокодилы, неспособны сами извергать переваренную пищу, а потому после еды они будто бы надолго засыпают на берегах рек, раскрыв пасть, в которую проникают змеи, а оттуда попадают в желудок и играют роль «чистильщиков», так что несчастные жертвы будто бы оказываются съеденными дважды.

Из-за обилия тарантулов и скорпионов солдатам рекомендовалось, проходя через заросли высокой травы, громко лязгать котелками и флягами, чтобы отпугнуть ядовитых гадов, хотя эти звуки могли бы привлечь внимание противника. Чтобы ночью отпугнуть рептилий и пауков, а также устрашить неверных, крестоносцы собирались толпой вокруг костров и поручали одному из своих товарищей быть чем-то вроде «запевалы». Он скандировал: «Спасем Святой Гроб Господень!» — а солдаты отвечали хором: «Спасем Святой Гроб Господень!» Видимо, эти декламации успокаивали тревоги и страхи воинов, и потому каждую ночь над холмами и равнинами разносились эти призывы и громогласные отзывы.

Благодаря дюнам и зарослям высоких трав прибрежная дорога сместилась на восток, так что на некоторое время между крестоносцами на марше и их противниками, находившимися в горах, возникло естественное препятствие. Несколько миль их войско прошло в относительной безопасности. Только огромное знамя крестоносцев, развевавшееся на высокой мачте, по-прежнему было видно издалека. Однако летний зной был для франков невыносимым: нередко воины теряли сознание, а иные даже умирали, закованные в свою броню весом до девяноста фунтов.

Мусульмане на горных склонах продолжали следить за продвижением своих врагов, и сам Саладин по-прежнему взвешивал каждый шаг, обсуждая его со своими советниками. Время от времени к нему приводили новые группы пленников, причем в одной из них оказалась женщина в полном рыцарском вооружении. Султан по-прежнему не был настроен на милосердие: он велел всех казнить. Свои главные силы он перевел на юго-восток, расквартировав войска в Тель-Кеймане, а его разведотряды находились в горах. Сам Саладин постоянно курсировал между главными силами своей армии и этими летучими отрядами. За один день он проделывал верхом путь в 35 миль, проехав мимо горы Мегиддо, обогнув Скариат (который иные считают родиной Иуды Искариота, хотя традиционно таковой считается Кариот к югу от Хеврона) и доехав до Кесарии, которую разрушил четыре года назад, чтобы крестоносцы впредь не могли ею воспользоваться. Вероятно, именно здесь султан первоначально собирался встретить противника.

Саладину мешала странная болезнь: без видимых причин нижняя часть его тела покрылась болезненными волдырями, и иногда из-за сильных приступов боли он с трудом мог встать или сесть. Тем не менее султан, послушный чувству долга и хорошо понимавший серьезность обстоятельств, садился на коня и отправлялся в свои инспекционные поездки, снося боль без жалоб. Однажды он признался одному из своих помощников: «Боль оставляет меня, когда я езжу верхом, и возвращается, когда я спешиваюсь».

Кесария — древнеримский город, некогда знаменитый своими пальмовыми и апельсиновыми рощами, в котором Ирод построил из мрамора портовые здания, город, в котором Петр крестил Корнелия, в котором жил святой Филипп, имевший четырех дочерей-девственниц, наделенных даром пророчества. Теперь это был опустевший, словно вымерший город.

Саладин терпеливо ждал своего часа. Терпение вообще было одной из его характерных черт, и здесь он снова опирался на Коран: «Воистину к тем, кто проявляет стойкость и терпение в борьбе за дело Аллаха, Он снисходителен и милостив». Султан старался беречь силы своей армии, так как продолжал ожидать прихода подкреплений. Несколько дней он даже пребывал в нерешительности, и его обоз перемещался с места на место, словно владыка готовился начать решающую атаку, но потом передумал. Саладин хотел выждать, пока противник окажется в невыгодной для него позиции, а также подойдут вызванные им новые войска. Но пока что не было ни хорошей позиции, ни ожидаемых подкреплений. Крестоносцы без помех вошли в разрушенную Кесарию, а потом отошли на три мили к югу, на берег так называемой реки Смерти.

После того как крестоносцы ушли из заброшенного города, стычки с мусульманами возобновились с новой силой. Это обстоятельство вынудило короля Ричарда переместиться в центр, чтобы возглавить оборону, а командование авангардом он оставил королю Ги. На мусульманских воинов, сражавшихся с крестоносцами, произвели большое впечатление их дисциплина и стойкость. Во время конных атак на их ряды крестоносцы быстро выстраивались в боевой порядок: впереди — лучники и воины с пращами, позади — кавалерия, ожидающая приказа атаковать. Один арабский хронист писал: «Они стреляют в нас из своих огромных арбалетов и ранят наших всадников и их коней. Я видел франкских пехотинцев, в которых попало десять стрел, и все же они не покидали боевого строя». Ему вторил еще один араб, участник этих событий: «Мусульмане обстреливают их со всех сторон, чтобы разозлить их и втянуть в сражение. Но сделать это не удается. Франки отличаются удивительным самообладанием. Они продолжают не спеша идти своим путем. Нельзя не восхищаться терпением, с которым эти люди выносят тяжелые испытания».

В шуме и сумятице сражений над холмами разносились боевые кличи: «Нет Бога, кроме Аллаха!» и «Спасем Святой Гроб Господень!»

Помимо стычек между отрядами крестоносцев и мусульман, случались и поединки, в одном из которых героически пал известный исламский витязь. Это был великан аль-Тавиль, вооруженный огромным копьем — самым длинным и тяжелым из всех, которые случалось видеть франкам. Этот исламский воин уже был известен среди крестоносцев как могучий поединщик. Его боевые товарищи именовали его «бесстрашным и опасным, как лев» и «человеком, подобным пламени».

Один арабский историк писал об этом человеке: «Он чувствует себя как рыба в воде в тучах пыли, поднимаемых конницей. Он первым садится на коня, а спешивается последним. Когда другие поворачивают назад, он атакует. Он поражает врагов без устали и всегда сам стремится к единоборству. Скольких неверных он сумел одолеть! Сколько побед на его счету!»

И вновь аль-Тавиль вышел вперед, вызывая на поединок любого из рыцарей-крестоносцев. Но на этот раз он вел себя еще более неосторожно, чем обычно, словно бы искал мученичества и желал, пав в бою, попасть в рай, обещанный пророком. Против него вызвался драться не один поединщик, а целая группа. По рассказам арабов, их герой «отрубил нос не одному неверному», прежде чем потерпел поражение, и это произошло лишь потому, что его конь споткнулся и упал, став причиной гибели хозяина. Аль-Тавиль упал на землю и в своей броне оказался беспомощным, словно перевернутая черепаха, против набросившихся на него крестоносцев. По словам арабского историка, «когда товарищи пришли ему на помощь, дух его уже вознесся к небесам по воле Аллаха».

Мусульмане пережили глубокую скорбь об утрате своего богатыря. Они предали его тело огню в месте, именуемом «Моджахед Шейхах» («Поле священной битвы шейхов»), Впоследствии и христианский хронист воздал должное аль-Тавилю: «Это был человек удивительной храбрости и силы, столь искусный в единоборстве, что никто не мог бы в этом победить его, и даже никто не дерзал с ним состязаться».

Там, на реке Смерти, король Ричард получил первое в Крестовом походе ранение. Он был в гуще боя, когда скользящий удар копья пришелся ему в бок. Рана только раззадорила Ричарда, и он продолжал сражаться. В том бою короля волновали потери среди коней больше, чем людские жертвы. Мусульмане старались убивать именно лошадей, хорошо зная, что боевым коням для тяжеловооруженных конников и мощным лошадям-тяжеловозам в Палестине невозможно найти замену. Ночью солдаты ели мясо убитых лошадей, и Ричард дал специальное указание о том, что рыцарь, потерявший в бою коня, получит нового, если отдаст его мясо голодным солдатам. По словам историка, «они ели конину, и чувство голода превращало ее, в их глазах, в лакомство не хуже оленины».

Это странное подобие войны продолжаюсь еще несколько дней. Войско крестоносцев продвигалось по равнине Шарон на юг. Оно двигалось черепашьими темпами: шли вперед только в прохладные утренние часы, используя время жары для отдыха и время от времени отражая нападения противника. Лагерь обычно разбивали на речном берегу, чтобы пробыть там два-три дня и перегруппировать свои силы. За пятнадцать дней армия прошла только 62 мили. Правда, она уже совсем близко подошла к небольшой крепости Арсуф, старому оплоту крестоносцев на морском побережье.

Некогда это был эллинский город Аполлония, потом — один из городов в составе королевства крестоносцев, поэтому Саладин разрушил его после 1187 г. вместе с другими подобными укреплениями. Этот район был стратегически важен — отсюда было всего шесть миль до Яффы.

Как заметил по этому поводу король Ричард, «из Яффы мы сможем продвинуться к нашей обетованной цели». Вернув под свой контроль Яффу, Кесарию, Арсуф и Хайфу, крестоносцы открыли бы для себя прямую дорогу на Иерусалим. Тогда их продвижение было бы уже невозможно остановить.

В районе Арсуфа было много зелени и плодородной земли. Обширные леса простирались на двенадцать миль к северу от города, и именно эти леса решил использовать Саладин в военных целях. Здесь можно было спрятать свои отряды, чтобы внезапно напасть на врага, а значит — имелся хороший шанс остановить Ричарда. Крестоносцы что-то заподозрили, и среди них поползли слухи о лесных засадах. Кое-кто утверждал, что едва они войдут в лес, как «эти неверные, черномазое отродье» подожгут его.

В это время приготовления Саладина к атаке были вдруг прерваны предложением переговоров со стороны противника. Крестоносцы попросили о встрече с его братом Мелик-аль-Аделем, и Саладин согласился на это. Ночью тот переговорил с парламентерами крестоносцев, а на другой день написал султану и его советникам об их предложениях. Франки просили передать следующее: «Война между нами зашла уже слишком далеко, и на ней с обеих сторон пало много храбрых воинов. Мы пришли из Европы, только чтобы помочь франкам, населяющим побережье. Заключите с ними мир, и пусть обе армии вернутся каждая в свою страну».

Саладин не поверил в серьезность этих предложений. Он написал брату: «Постарайся затянуть переговоры. Пусть они останутся на этом месте, пока подойдут подкрепления, которых мы ожидаем».

Когда король Ричард узнал, что на передовой позиции его войска находится сам аль-Адель, то он пожелал лично встретиться со знаменитым командиром. Английский король появился в сопровождении блестящей свиты под развевающимися знаменами и своего переводчика, сына Хэмфри Торонского. Это был удивительно красивый молодой человек — мусульманский историк специально отметил такую подробность, как и то, что у переводчика лицо было гладко выбритым (последнее обстоятельство всегда производило неприятное впечатление на мусульман — они считали безбородость признаком женственности и свойством призраков, а не живых людей).

Ричард заявил о своем желании заключить перемирие. Аль-Адель склонил голову в знак доброго расположения и сказал: «Если ты хочешь мира и желаешь, чтобы я сообщил об этом султану, ты должен изложить свои условия». Он приготовился к ведению долгой беседы, как и поручил ему сделать брат.

«Вот мои условия, — ответил король. — Вы должны вернуть нам всю эту землю и уйти в свою страну».

Это было высокомерное и оскорбительное предложение; впрочем, мусульмане не раз встречались с чем-то подобным со стороны европейцев. Аль-Адель был возмущен. В Коране говорится: «Если неверные наполняют свои сердца жаром и пылом, рожденными их невежеством, то Аллах передает свое спокойствие духа своему посланцу и всем правоверным и повелевает им всегда проявлять хладнокровие». Но брат Саладина не смог проявить хладнокровие. Между ним и королем произошел резкий разговор, и вскоре эмир вернулся в ряды своего войска, настроенный на продолжение войны. Затянуть переговоры не удалось.

Услышав о поведении Ричарда, Саладин велел своим войскам расположиться на равнине у южной окраины леса. Крестоносцы за последнее время прошли расстояние от Соленой реки до реки Ущелья. Теперь, к вечеру 6 сентября 1191 г., они находились всего в шести милях от Арсуфа. Двоих незадачливых крестоносцев-пленников в ту ночь привели к Саладину, и накануне грядущего решающего столкновения султан велел их обезглавить. А Ричарду разведчики донесли, что вся земля впереди покрыта мусульманскими войсками, которые по численности превосходят армию крестоносцев.

На следующий день наступило Рождество Девы Марии.

Глава 22

ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ ШААБАНА

1. Сражение

По мусульманскому календарю день 7 сентября 1191 г. соответствует 14-му дню Шаабана Благочестивого, восьмого месяца года, который предшествовал великому месяцу рамадану, самому почитаемому у мусульман. Это было время поста и нравственного обновления, когда сражаться нельзя. Конечно, Саладин, воитель за исламскую веру, знал, что времени у него оставалось немного. Наступил момент, которого он давно ждал, время дать решающее сражение, которое должно было стать для него новой битвой при Хаттине. Иерусалим следовало защитить здесь, на расстоянии пятидесяти с лишним миль от этого Священного города. Медлить было больше нельзя, наступило время дать главный бой, который решил бы судьбу джихада.

Лагерь крестоносцев располагался у устья реки Ущелья, где их стоянка была защищена непроходимым болотом, представлявшим естественную преграду для нападения. Саладин ждал, когда вражеское войско выйдет на открытую местность, чтобы нанести удар. На рассвете крестоносцы снялись с лагеря и направились к крепости Арсуф, до которой оставалось всего пять миль. Сначала они шли по песчаной местности среди дюн, где почва была слишком мягкой, чтобы быстрая арабская конница могла успешно атаковать неприятеля, но когда их войско прошло около мили, оказалось, что прибрежная дорога окружена холмами. Это место гораздо больше подходило для целей султана.

Уже несколько дней английский король ожидал нападения, и это состояние тревожного ожидания передалось его людям. Ричард перестроил свою армию, создав четыре боевые части. В авангарде к тамплиерам прибавилась легковооруженная и маневренная туркопольская конница из местных уроженцев, которая прежде не раз отражала кавалерийские атаки мусульман. За храмовниками следовал Аквитанский полк из подданных самого короля Ричарда, а также контингент бретонцев. Ими командовал король Ги. За ними следовали англичане и нормандцы, охранявшие боевой штандарт. Арьергард состоял из французов, госпитальеров и местных баронов с их воинами. Им командовал кузен Ричарда Генрих Шампанский. В числе командиров выделялся граф Фламандский, Жак д'Авеснэ, который считался вторым после Ричарда по храбрости воином во всей армии. Ричард и герцог Бургундский, замещавший короля Филиппа, проезжая по рядам, следили за тем, чтобы крестоносцы в пути соблюдали правильный боевой порядок.

Саладин, наблюдавший за войском противника с командного пункта, находившегося на возвышенности, позволил ему пройти несколько миль по дороге, прежде чем начать наступление. Конница мусульман, скрывавшаяся в дубовом лесу, внезапно обрушилась на врага. По мнению одних очевидцев, их было около двух тысяч, другие же считали, что не меньше десяти тысяч. Но крестоносцы обратили особое внимание и на цвет их кожи. Больше всего их, похоже, напугали бедуины «с лицами чернее сажи, словно сам Господь проклял эту породу дикарей». За кавалерией следовало хорошо организованное войско, разделенное на полки, каждый из которых имел свое желтое боевое знамя. Атака мусульман сопровождалась страшным, невыносимым шумом. Громкие крики нападавших, звуки труб, звон гонгов, грохот тамбуринов смешались в один невообразимый гул. Султан ехал верхом посреди своего войска, сопровождаемый двумя телохранителями, те вели запасного коня, на которого Саладин мог бы пересесть, если его собственный конь будет убит или выведен из строя.

В отличие от битвы при Хаттине сейчас позади крестоносцев было море, так что обойти их с тыла неприятельское войско не могло. Нападение заставило войско Ричарда сгрудиться, так что воины едва не давили друг друга. Основная тяжесть атаки пришлась на арьергард. Госпитальеры и французы почти не имели возможности двигаться. По словам одного из очевидцев, «наши люди, довольно немногочисленные, были со всех сторон окружены множеством арабов, так что у них не было возможности бежать, даже если бы они захотели. Не было у них и достаточной силы духа, чтобы противостоять такому количеству врагов. Они были окружены врагами, как стадо овец — стаей волков».

Командиры сообщили Ричарду, что больше не могут выдержать такого положения, и попросили начать контратаку, но король не согласился. Он видел, что, несмотря на нападение, войско продолжало строем продвигаться к Арсуфу, и мусульмане пока не смогли разрушить этот строй. Между тем крестоносцы, на которых наседал противник, чувствовали себя мучениками за христианскую веру. По словам одного из очевидцев, «на нас обрушилась вся ярость язычества, заставив нас тесно сплотиться». Среди госпитальеров гнев и отчаяние достигли критической точки. Их магистр Гарнье де Наплуз воззвал к покровителю рыцарства, надеясь, что он снова придет к ним на подмогу, как это случилось, по преданию, в 1098 г., во время Первого Крестового похода: «О святой Георгий, неужели ты оставишь нас в таком положении? Все дело христианства может погибнуть, потому что мы боимся нанести удар по этим нечестивцам».

Магистр все же сумел кое-как пробиться к центру войска и найти короля.

«Мой государь, враг не дает нам вздохнуть! — закричал он. — Мы рискуем навлечь на себя вечный позор, как будто мы не смеем начать бой. Мы теряем наших коней. Для чего нам сносить это бесчестье?»

«Терпение, мой добрый магистр, — отвечал Ричард. — Именно вы должны сопротивляться их натиску. Никто не может быть везде одновременно».

Он объяснил, что главная задача для крестоносцев — благополучно дойти до Арсуфа, а это возможно сделать только при строгой дисциплине. Атаковать же они могут только сразу по всей линии, по общему плану.

Де Наплуз не успокоился, поскольку его бездействие противоречило его обетам монаха-воина и чувству долга перед своей страной (он родился в Иерусалимском королевстве).

«Почему же мы не атакуем их в полную силу? — продолжал кричать он, обращаясь к королю. — Нас же навеки ославят как трусов за отказ сражаться с неверными. Мы покроем себя вечным позором, если еще промедлим!»

На это Ричарду нечего было ответить: про себя он был с этим согласен.

Ситуация выходила из-под контроля. Не дожидаясь условленного сигнала, рыцари, потеряв терпение, стали готовиться к контратаке. С высоты своего командного пункта Саладин заметил, что во вражеском войске начинается взрывная реакция. Как писал один из арабских летописцев, «враги поняли, что только высшее напряжение сил может их спасти, и ринулись в бой». В действительности контратаку, не дожидаясь разрешения короля, начали двое: магистр госпитальеров и один фламандский рыцарь из окружения Ричарда. Остальные госпитальеры бросились в бой вслед за своим командующим. Генриху Шампанскому и Жаку д'Авеснэ оставалось только последовать их примеру. В атаку, начатую арьергардом, вскоре оказались вовлеченными центральные части крестоносцев, а затем и авангард тамплиеров. Неожиданно началось общее контрнаступление кавалерии — так, будто оно было запланировано, хотя король не отдавал заготовленного приказа.

Для противника это было тяжелым и неожиданным ударом. В рядах мусульман началось общее замешательство, за которым последовало беспорядочное отступление. Те из атакующих, которые вплотную приблизились к войску противника и даже спешились, были тут же смяты, а те, кто следовал за ними, обратились в бегство. «Я находился в центре войска, — писал впоследствии один из мусульман, — и когда все побежали, то я решил, что смогу найти убежище на ближайшем ко мне левом фланге, однако и там уже началась паника. Я перебежал на правый фланг, но там положение оказалось еще хуже». Наконец он добрался до места, где должна была находиться личная гвардия Саладина, но там стояли лишь семнадцать человек, продолжавших бить в барабаны, хотя на них никто не обращал внимания. Как писал об этом отступлении один из европейских хронистов, цитируя «Энеиду» Вергилия, «страх даровал им крылья».

Там, где госпитальеры пошли в атаку, по словам очевидцев, земля была усеяна мертвыми телами тысяч мусульман и множеством трупов коней и верблюдов. Рыцари Христа мстили за недавнее унижение. Позднее Ричард хвастался, что всего лишь третья часть его войска одержала победу над превосходящими силами султана. Сам король, увидев, что контратака началась сама по себе, ринулся на своем мощном скакуне к месту боя, возглавил наступающих госпитальеров и лично принял участие в резне мусульман. По словам его придворного историка, «никто из арабов не мог уйти живым от нашего славного короля. Он своим мечом расчищал себе путь в гуще врагов, подобно жнецу на поле».

В некотором отдалении стоял сам Саладин, беспомощно взиравший на поток беглецов, устремившихся к холмам. Сначала он пытался усовестить кого-то из беглецов, образумить их или запугать страшными карами, но вскоре оставил это бесполезное занятие. Барабаны продолжали бить, тщетно призывая воинов восстановить порядок и перегруппироваться, но их треск лишь усиливал беспорядочный гул, царивший на поле сражения.

На опушке Арсуфского леса Ричард остановил наступление крестоносцев. Слишком часто они дорогой ценой платили за преследование противника на далекие расстояния. Как только это произошло, остановилась и часть мусульманского войска. Таки-аль-Дин, племянник Саладина и бывший наместник Египта, сумел собрать около семисот воинов под свое знамя, на котором имелась занятная эмблема — парадные штаны, которые носила высшая аюбидская знать. Он сумел организовать действенную контратаку, так что Ричарду пришлось атаковать еще и еще раз, чтобы заставить последних храбрецов прекратить сопротивление.

Ближайшую ночь крестоносцы провели в разрушенной крепости Арсуф. Победа их была впечатляющей: мусульмане потеряли до семи тысяч человек, а их противник — примерно в десять раз меньше. Но среди погибших крестоносцев был один, о котором они особенно горевали. Во время контратаки Таки-аль-Дина погиб знаменитый Жак д’Авеснэ, которому воздавали должное не только сами крестоносцы, но и их враги.

Именно он в свое время принял командование осадой Акры у короля Ги и выполнял эту миссию до прибытия своего сюзерена Генриха Шампанского. Жак д’Авеснэ считался образцом рыцарской доблести, его высоко ценили соратники и уважали арабы. Среди европейцев он пользовался такой же славой, как аль-Тавиль среди мусульман.

На следующее утро отряд из храмовников, госпитальеров и туркополов отправился на поле ужасной битвы, чтобы отыскать тело героя. Даже учитывая огромное число погибших, разыскать его было не так трудно: у этого рыцаря был заметный щите шестью золотыми и алыми косыми полосами. Они нашли его покалеченное (с отрубленной рукой и ногой) тело в окружении пятнадцати убитых врагов. Согласно легенде, д'Авеснэ продолжал драться уже без руки и ноги, и его последними словами были: «Ричард, отомсти за меня». Тело героя обмыли и принесли в ставку Ричарда, а затем его перенесли в храм Владычицы Небесной, чье Рождество католики отмечали в тот день.

Как писал об д’Авеснэ один католический историк, «в совете он был Гектором, в бою — Ахиллом, а чувством чести превосходил Регула».

2. Выбор под Аскалоном

Какое-то время Саладин был безучастен ко всему окружающему, почти не ел и не отвечал на вопросы ближайших помощников. «Один Аллах ведает, какая боль терзала его душу после этой битвы», — записал секретарь султана, тщетно пытавшийся вывести своего государя из состояния апатии. Второй раз английский король нанес ему поражение. Мусульманские воины пали духом, и Саладину с трудом удалось привести свое войско в относительный порядок.

Его эмиры уже проявляли открытое неповиновение. Как и после падения Акры, они даже ставили под сомнение способность султана командовать войсками. Тогда некоторые воины отказывались выполнять приказы атаковать вражеское войско по пути в Хайфу. Как же люди поведут себя теперь, после второй неудачи? Кое-кто сомневался, удастся ли Саладину убедить своих союзников прислать подкрепления на смену тем, кто пал в этой битве. Ясно было, что захватчиков нельзя победить в позиционной войне, как было под Акрой, или на марше, когда они сохраняют правильный строй и могут нанести мощный контрудар. Для Саладина было очевидно, что следует вернуться к проверенной тактике — истощать силы врага в многочисленных стычках и небольших боях, совершая налеты на его армию, извлекать пользу из страшного зноя пустыни и обширных пространств арабских земель и полагаться на время как на своего союзника.

Теперь дорога на Иерусалим была открыта для захватчиков. Яффа находилась всего в десяти милях от Арсуфа, а оттуда древнеримская дорога вела прямо к Святому городу, до которого оставалось двадцать пять миль. Саладину оставалось задержать продвижение противника после того, как его войско уйдет с побережья. Лишившись поддержки с моря, армия крестоносцев вскоре начнет ощущать трудности со снабжением, а главное — с питьевой водой. Арабское войско должно будет максимально задержать врагов, не вступая с ними в прямую конфронтацию.

Выйдя из своего депрессивного состояния, Саладин вскоре убедился, что основа его армии сохранена. Кроме того, его людям удалось за это время уничтожить множество вражеских боевых коней и вьючных мулов. Хотя его войско потеряло под Арсуфом вдесятеро больше воинов, чем вражеская армия, но крестоносцы понесли огромные потери при осаде Акры — как в боях, так и от эпидемий. Саладин мог пополнить свою армию новыми воинами, а его враг такой возможности уже не имел. Уйдя в глубь Палестины, противник будет склонен к ошибочным действиям, и, возможно, Саладину снова удастся спровоцировать крестоносцев на безрассудные действия, как это было при Крессоне. Вероятно также, что франкам будет часто не хватать воды, и это, конечно, необходимо использовать, как то случилось перед битвой при Хаттине. Пользуясь выражением короля Ричарда, Саладин был «подобен льву на охоте, который долго лежит в засаде в ожидании своей жертвы, чтобы иметь возможность убивать воинов Креста, словно обреченных овец». Теперь султану нужно было прежде всего усилить свою базу снабжения на юге, и прежде всего его интересовал Аскалон. Кроме того, необходимо было укрепить Иерусалим, чтобы этот город мог выдержать долгую осаду короля Ричарда.

Впоследствии европейские историки рассказывали, будто после битвы при Арсуфе Саладин собрал своих эмиров и отчитал их: «Где же славные деяния моих войск, к которым я был так милостив и щедр? Некогда вы похвалялись своими заслугами, но ныне крестоносцы рыщут по всей стране, и никто не может их остановить. Где ваши мечи и копья? Где обещанные вами победы? Отчего не обрушились на голову неверных несчастья, предсказанные в наших древних писаниях? Мы позорим своих предков, которые не раз усмиряли этих наглых пришельцев».

После этой речи султана эмиры некоторое время пристыженно молчали; наконец заговорил третий и любимый сын Саладина, Мелик-эз-Загер. Этот восемнадцатилетний юноша в то время был правителем Алеппо и славился своей отвагой и чувством справедливости. Он сказал: «О пресветлый султан, эти слова несправедливы. Мы, не жалея наших сил, воюем с франками, мы храбро атакуем их, но их защищает броня, которую нельзя пробить никаким оружием, а потому наши удары безвредны для них. Более того, ими командует воин, подобного которому мы еще не встречали. Он несется вперед на своем огромном скакуне и убивает наших людей без счета. Никто до сих пор не мог ни противостоять ему, ни спастись от него. Кажется, такой царь рожден для власти над миром».

Как ни странно, эти слова, видимо, вселили надежду в сердце Саладина. Через двадцать четыре часа после своего поражения под Арсуфом султан снова смог создать угрозу для армии крестоносцев.

А это войско, передохнув после битвы один день, снова отправилось на юг, к Яффе. Саладин расположил свои отряды вдоль дороги, чтобы помешать продвижению противника. Мусульманские лучники осыпали крестоносцев множеством стрел, чтобы спровоцировать их на новую атаку, к которой они были на этот раз лучше подготовлены. Однако никаких ответных действий не последовало. Вражеское войско по-прежнему продвигалось вперед, а армия Саладина продолжала отходить в глубь Палестины. К султану привел и новую группу захваченных франков, и опять среди них были женщины в боевой броне. Всех пленных допросили, после чего обезглавили. От них мусульмане получили сведения, что король Ричард собирается пробыть некоторое время в Яффе, чтобы заново отстроить эту крепость и превратить ее в гостевой центр для будущих паломников, направляющихся в Палестину. Но куда противник собирался направиться, уйдя из Яффы?

Яффа не была лучшим морским портом на юге Палестины — таковым считался Аскалон в тридцати милях к югу от нее. За последние 90 лет этот важный город четыре раза переходил из рук в руки: сначала его в 1100 г. захватили крестоносцы, потом мусульмане отвоевали Аскалон, но снова потеряли в 1154 г., а в 1187 г. его взял Саладин. Теперь город стал передовой военно-морской базой султаната, связующим звеном между Египтом и Сирией. Потерять его означало бы разрушить связь между этими частями империи Саладина.

Аскалон был любим мусульманами. Некогда это был один из главных городов филистимлян, где родился Ирод и где Самсон в гневе убил тридцать человек. Он стоял в долине Муравьев, где Соломон, согласно Корану, рассказывал одну из притч и боялся наступить на муравьев, что побудило одного из них тихонько предупредить собратьев: «Эй, муравьи, собирайтесь в наш муравейник, а то Соломон и его войско нас раздавят, сами не зная этого» (Коран, 27:18).

В этом портовом городе находилась известная мечеть Омара, построенная четыре века назад, и имелся великолепный восточный базар. Аскалон был знаменит также своими оливковыми рощами и шелковичным червем, но пользовался дурной славой из-за обилия москитов. Его защищали двойные стены с пятьюдесятью тремя башнями. Благодаря его стратегическому положению арабы могли быстро мобилизовать войско в Египте, чтобы в любое время угрожать королевству крестоносцев. Само название «Аскалон» по-арабски означаю «Голова Сирии». Не меньшее значение он имел для защиты от возможного вторжения крестоносцев в Египет и от угрозы с их стороны главным святыням ислама.

У Саладина не было уверенности, что король Ричард сейчас действительно пойдет на Иерусалим. Мало ли что он говорил о целях своего похода! А что, если его амбиции не ограничиваются Иерусалимом и он мечтает о завоевании Египта, чтобы стать императором Средиземноморья, подобно Александру Великому или Цезарю? Стратегически это имело бы смысл: при движении его армии вдоль побережья он будет иметь поддержку своего мощного флота, а если захватит Аскалон, то этот город будет иметь для него такое же значение, как некогда Александрия — для Александра и Цезаря. В таком случае Аскалон из стратегического узла исламского султаната превратился бы в стратегический узел новой империи крестоносцев.

Египет был важным источником богатств империи Саладина. Слава арабской истории в последние девяносто лет была достигнута именно благодаря объединению Египта и Сирии под знаменем суннизма. Сам Саладин взошел на вершину власти благодаря этому процессу, которому пытались помешать франкские короли. Пять раз в 1163–1169 гг. крестоносцы пытались захватить Египет. В этой борьбе погиб отец Саладина, но его дядя Ширкух все-таки стал покорителем Египта. Сам Саладин в свое время, когда франков удалось окончательно вытеснить из этого района, сначала стал императором Египта.

И разве в самом Коране не говорилось о силе и ценности единства:

«Люди, сотворенные совершенными, извратив свою волю.

Разрушили Единство, избрав извилистый путь Раздора,

Путь к себялюбию и к бедам, к упадку и скверне.

Когда зло пронизывает их жизнь телесную и душевную?»

Кто же сможет остановить Ричарда, «Мелика Рич», как его именовали арабы, на его пути к золоту Каира? Кто поручится, что европейцы больше не повторят гнусной вылазки Шатийона против святых мест Мекки и Медины? А что, если Ричард — это всего лишь еще более могучий Шатийон, чья цель — не просто захватить Иерусалим, но уничтожить ислам? И как в таком случае поступить с Аскалоном?

Такие мысли не давали покоя Саладину, поэтому он собрал своих эмиров на совет в Рамле. Для защиты Аскалона и Иерусалима требовалось двадцать тысяч человек, и теперь предстояло решить, из чьих отрядов сформировать такое войско. В памяти мусульман была слишком свежа потеря Акры, и возможность новой длительной обороны того или иного города ужасала их.

«Если желаешь защищать Аскалон, то отправляйся туда сам или пошли кого-то из своих сыновей, — заявил курдский эмир аль-Самин по прозвищу Толстяк. — Иди туда со своими грязными негодяями. Никто не пойдет туда с ними, потому что никто не желает разделить судьбу защитников Акры».

Эти наглые речи были сродни бунту. Саладин пока не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы достойно ответить на эту выходку, и он предпочел ее пока проигнорировать. Султан удалился в свой шатер и стал искать опоры в молитве. По словам летописца, «он воззвал к Аллаху, и Аллах открыл ему, что Аскалон следует разрушить, раз правоверные не в силах защитить его». После долгих колебаний султан принял именно это решение.

Через четыре дня после Арсуфа Саладин решился разделить свою армию. Часть ее под началом старшего сына Мелик-аль-Афдаля он оставил неподалеку от Яффы, чтобы следить, чем будет заниматься в городе король Ричард, а сам вместе с братом аль-Аделем во главе основных сил направился к Аскалону. Проведя полдня на марше, они прибыли в город, который мусульмане именовали Юбна, а христиане — Ибелин. В мечети этого города находилась усыпальница соратников пророка. Здесь Саладин дал своим солдатам отдых.

Через день султан стал лагерем в окрестностях Аскалона. Было приказано собрать рабочих и объявить о предстоявшей им мрачной миссии. Солдаты ходили по домам, вербуя работников для разрушения города. Люди не скрывали своей печали: женщины, оплакивая несчастную судьбу, продавали свое добро по бросовым ценам и отправлялись в Египет или Сирию, взяв лишь то, что можно унести. Десять кур стоили всего один дирхем.

Разрушение такого древнего и на совесть построенного города было делом очень нелегким. Толщина его стен составляла 9—10 локтей, или сто шестьдесят — сто восемьдесят дюймов (примерно 4,5–5 м. — Пер.), а земляные валы были толщиной в боевое копье. Каждой башней занималась команда из 40 человек во главе с эмиром. Особое внимание пришлось уделить наиболее мощной Башне Госпитальеров, выходившей на море, — ее полностью наполнили дровами и подожгли. Пожар продолжался два дня, после чего строительный раствор оказался достаточно размягченным, чтобы башню можно было разрушить.

Султан внимательно следил за этими разрушительными работами. Он понимал, что от его солдат и рабочих требуется огромное напряжение. Воины и так были сильно утомлены после битвы, а местным рабочим не хотелось разрушать дома в своем городе. Но Саладин опасался, что Ричард узнает о происходящем и ускорит наступление, а потому понуждал своих людей торопиться.

Сын ежедневно присылал ему вести из Яффы, и султан был достаточно осведомлен о делах короля и его людей. Крестоносцы стали лагерем неподалеку от городских стен, среди гранатовых деревьев, фиговых рощ и виноградников. Из Акры прибыл их флот, на котором привезли подкрепления, припасы и женщин. Впоследствии один католический историк проклинал этих дам, словно именно они были виноваты во всем: «Эти привезенные из Акры женщины возбудили страсти и пороки солдат. Все войско было развращено, а жар веры и рвение к паломничеству стали угасать». Многие воины Ричарда на кораблях вернулись в Акру, где, забыв о воинской службе, погрязли в разврате. Саладин знал обо всем этом. Как только закончился рамадан, налеты мусульман на войско крестоносцев возобновились с новой силой. Султан не оставил мечты спровоцировать их на сражение в выгодных для себя условиях.

Неожиданно противник проявил новую дипломатическую инициативу. Сын сообщил Саладину, что Генфрид Красивый, сын Хэмфри Торонского, снова просит о встрече для переговоров. Не устали ли крестоносцы от войны? Однако выяснилось, что послы, напротив, предлагали Саладину сдать им без боя все города побережья, причем неясно было, что они обещают взамен. Поскольку франки уже захватили все важные порты севернее Яффы, а султан как раз в это время разрушал Аскалон, речь могла идти лишь о сдаче второстепенных крепостей Газы и Дарума. Некоторые эмиры советовали принять это предложение, если взамен удастся получить от крестоносцев максимальное число уступок, но Саладин не считал эти предложения серьезными. К тому же легкая сдача приморских городов была для него подозрительна, поскольку он опасался вторжения противника в Египет. Эта дипломатическая инициатива интересовала его только как способ потянуть время. Аскалон постепенно превращался в руины, и султан готовился к новому походу в Рамлу.

Брат Саладина аль-Адель писал ему об этих переговорах: «Мы будем продолжать переговоры, сколько окажется возможным, чтобы дать тебе время полностью разрушить город».

Глава 23

ГОРЯЧКА СРЕДИ ГРАНАТОВЫХ ДЕРЕВЬЕВ

1. В лагере победителей

В начале октября 1191 г. из Аскалона потянулся поток обездоленных беженцев, уносивших с собой лишь самое необходимое. Они жаловались на свою судьбу, и именно от них крестоносцам стало известно о разрушении важного портового города. Король Ричард не сомневался в достоверности этих рассказов, но ему нужно было узнать о масштабах разрушений, прежде чем делать выводы. Поэтому он направил на разведку к побережью Аскалона одну из своих военных галер под командованием Джеффри Лузиньяна, брата короля Ги. Это был способный командир, но он еще больше страдал тщеславием, чем его брат. Джеффри говаривал: «Если уж его они сделали королем, то меня должны бы сделать полубогом». Когда моряки вернулись и сообщили об обрушенных башнях и горящих домах, Ричард решил, что пришла пора действовать.

«Арабы боятся встречаться с нами на поле боя, — заявил он советникам. — Они уничтожают Аскалон, и мы должны попытаться спасти его как убежище для будущих паломников».

Но Генрих Шампанский, герцог Бургундский и другие французские военачальники воспротивились этой затее. Они возражали, что хотя Яффа — город поменьше, зато она ближе к Европе и вполне может стать ключевым портом и городом, принимающим паломников, к тому же в этом городе уже частично проведены необходимые восстановительные работы. Аскалон же чересчур уязвим и находится слишком далеко на юге; он удобен разве что для паломников из Африки, но едва ли их будет много. То ли благодаря логичности своих доводов, то ли благодаря своей многочисленности, французы смогли убедить совет в своей правоте, и Ричард сдался. Он лишь проворчал: «Наши разногласия не только бесполезны, но и опасны для армии».

«Что за глупая затея! Что за роковое упрямство и лень! — негодовал впоследствии один английский историк. — Французы побеспокоились о сиюминутном удобстве, хотели избежать новых трудов и затрат, а потом сами раскаивались в этом. Если бы они спасли Аскалон, вся страна была бы очищена от неверных».

Даже маркиз Монферратский, не участвовавший в походе, из своего убежища в Тире прислал Ричарду наглое послание, касавшееся ситуации в Аскалоне. Согласно арабскому источнику, Конрад писал: «Саладин уничтожает Аскалон, а вы там сидите на заднице и ничего не делаете. Едва только вы поняли, что он разрушает город, вам следовало срочно выступить в поход против него. Если бы вы это сделали, ему бы пришлось уйти оттуда, и вы вошли бы в город без боя».

4 октября король Ричард из Яффы написал письмо аббату Клервоскому, преемнику известного Бернара Клервоского, глашатая Второго Крестового похода. Письмо это отражаю умонастроение английского короля в то время: рассуждая о своих преимуществах перед противником, он явно преувеличивал. По его мнению, Саладин решил сровнять Аскалон с землей только потому, что узнал о «быстром продвижении» Ричарда к этому городу. Он полагал, что султан «не осмелился» вступить в бой с крестоносцами и даже «бросил Сирию на произвол судьбы».

В этом же послании Ричард писал и о целях своего предприятия. Если Саладин опасался большой войны против его султаната, то английский король выказывал более скромные амбиции. Его не интересовал Египет, и он, похоже, не собирался стать новым Александром или Цезарем. Ему хотелось взять Иерусалим и поскорее убраться из этой адской пустыни домой. Якобы отчаянное положение Саладина давало королю надежду, что «вскоре, по милости Господней, все священное наследие будет нами возвращено. Поскольку это отчасти уже выполнено и будет выполняться, то мы, выдержавшие все тяготы этого времени, истратившие все деньги… и не только деньги, а и наши физические силы… должны сообщить вашему братству, что мы не намерены оставаться здесь дольше Пасхи».

Сообщив о своем намерении уйти из Палестины через полгода, король просил ходатайствовать перед папой начать мобилизацию новой армии, чтобы «защитить это священное королевство, которым мы намерены овладеть, по милости Господа, в указанное время, к Пасхе». Каким образом папа должен был собрать такую армию «к указанному времени», оставалось на его усмотрение. Письмо Ричарда содержало также своего рода предупреждение: «и пусть нас не обвинят в лености или небрежности, поскольку мы-де не предупредили святейшего о насущных интересах всего христианского мира. Насущная необходимость состоит в том, чтобы заставить христиан действовать решительно». Другими словами, король считал, что сделал свое дело, а теперь папа должен был сделать свое.

Но это письмо от 4 октября не исчерпывало переменчивых настроений короля Ричарда. Уже неделю спустя, 11 октября, он писал адмиралам уже нечто совсем иное. Теперь его цели неожиданно изменились. «Вы должны знать, что следующим летом, во славу Господа и к позору для мусульман, мы должны, если вы на это согласны, всеми нашими силами нанести удар по Египту, по Каиру и Александрии». Далее он перечислял все предполагаемые выгоды от этой экспедиции. Возможно, это был блеф с целью вовлечь в войну побольше генуэзских кораблей, и все же Ричард уже не отказывался от амбиций нового Цезаря.

2. Тупик

Решение осесть в Яффе повлекло за собой двухмесячный перерыв, и получилось так, что за это время отдыха среди гранатовых и фиговых деревьев крестоносцы утратили наступательную энергию. Между Акрой и Яффой курсировали корабли и постоянно привозили в лагерь еду, вино и женщин. По словам главного поэта Крестового похода:

«В военный лагерь прибывали женщины.

Начавшие торговлю похотью и позором».

Многие солдаты отплывали на кораблях в Акру, чтобы затеряться среди таверн и публичных домов большого города. Сам Ричард невольно способствовал ослаблению дисциплины, выписав к себе из крепости Маргат королеву Беренгарию и сестру Иоанну. Они явились в Яффу разодетые, в сопровождении придворных и музыкантов. Если сам король допускал подобное в военном лагере, то тем труднее ему было поддерживать боевой дух в своих солдатах.

Через несколько недель Ричард обнаружил, что его войско поредело, и отправил короля Ги в Акру, чтобы вернуть самовольно отлучившихся в Яффу для продолжения военных действий. Но Лузиньян по-прежнему не пользовался авторитетом в армии, и, по словам хрониста, «солдаты его не очень-то слушались». Пришлось самому Ричарду отправиться в Акру, чтобы отругать своих солдат и даже приказать выпороть некоторых из них. Королю удалось вернуть в строй многих бездельников, но он сам повредил своим целям, поскольку привез из Акры также группу слуг и сокровищницу, чтобы сделать придворную жизнь более удобной.

Отдых в Яффе едва не обернулся для крестоносцев катастрофой. На восьмой день рамадана Ричард решил развлечься охотой и с небольшим эскортом направился на юго-восток, в сторону Рамлы, по древнеримской дороге. Помимо охоты, была у короля и официальная цель — разведка местности в этом районе, через который его войску предстояло пройти. Возможно также, он и его спутники надеялись захватить по дороге одного-двух пленных. После долгой, утомительной езды верхом король остановился в окрестностях Лидды, чтобы передохнуть (возможно, он хотел посетить в этом городке церковь Святого Георгия). Он улегся на какую-то поленницу и заснул. Вскоре эту идиллию нарушил большой конный разъезд мусульман, патрулировавших тот район. Увидев, что часовой спит, они решили захватить в плен беспечных охотников. Шум разбудил Ричарда, и он едва успел вскочить на своего коня, иначе был бы схвачен. Врагов было слишком много, и все крестоносцы во главе с королем неминуемо попали бы в плен, если бы не хитрость одного из членов королевской свиты Вильгельма де Про. Поняв, что сейчас произойдет, он заорал, что именно он и есть сам Мелик Рич и что мусульмане не имеют права брать его в плен (что они, конечно, тут же и сделали).

В суматохе Ричарду удалось ускакать прочь. По словам одного историка, «он был спасен Высшей силой ради более великих дел». Когда до войска крестоносцев дошла весть о том, какая опасность угрожала их королю, приближенные попеняли своему государю за подобное безрассудство, но Ричард только отмахнулся. Что касается бедняги де Про, то ему пришлось томиться в мусульманской тюрьме до конца Крестового похода, после чего его выкупили за большие деньги.

В другой раз в подобном положении оказалась группа тамплиеров. Советники Ричарда умоляли его не предпринимать безрассудных попыток их спасения.

«Милорд, это было бы безумием, — говорил один из них. — Может быть, они там и погибнут, но нельзя ставить под удар жизнь короля, а значит — и все дело христианства».

«Как так?! — ответил на это Ричард. — Если я не помогу своим людям, которых послал на разведку и обещал к ним присоединиться, то я более не заслуживаю имени короля».

Но за этой бравадой скрывались растущие опасения Ричарда за исход всего дела. Древнеримская дорога на Иерусалим проходила через Рамлийскую равнину, Рамла же некогда была столицей Палестины. И хотя ее не существовало в библейские времена, за четыре века своей жизни этот город, бывало, не уступал по величине Иерусалиму. Он славился своими банями и бассейнами, там проживало около трехсот иудеев, которые мирно уживались и с мусульманским населением, и с христианами, когда те владели городом.

Теперь в Рамле укрепилась и окопалась армия Саладина. Разведчики доносили королю, что султан уничтожает все находящиеся между двумя армиями сооружения, которые можно использовать в военных целях. Стратегия Саладина состояла в том, чтобы отступать, разрушая, а тактика — в том, чтобы постоянно вызывать крестоносцев на мелкие военные акции.

На разведывательные отряды Ричарда то и дело нападала многочисленная конница мусульман. Крестоносцам удавалось отбивать эти атаки, но потери их росли от стычки к стычке. Каждый такой бой прославлял кого-то из их рыцарей, но при этом в бою гибли несколько других, менее знаменитых, но храбрых его товарищей. В результате отряды разведчиков и фуражиров приходилось все время усиливать, а расстояние, на которое они отъезжали от лагеря, постепенно сокращалось.

Не раз самому королю действительно приходилось являться на помощь разведчикам, рискуя попасть в плен. Его коню не хватало быстроты, и Ричарду с трудом удавалось уйти от арабов с их быстроногими скакунами. Ричард приказал своим инженерам восстановить Казаль-де-Плен и Казаль-Мен (два небольших дальних укрепления по дороге на Рамлу), но неясно было, какие части можно там разместить и сколько времени они смогут продержаться в пустынной местности без поддержки извне и запасов продовольствия. Даже в тылу у франков, на земле, завоеванной немалой кровью, появились шпионы противника, которые проникали в лагерь крестоносцев, убивали солдат и воровали припасы. Тем временем Ричарду сообщили, что Саладин велел разрушить собор Святого Георгия в Лидде и крепость в Рамле.

По словам арабского историка Беха аль-Дина, на двадцать шестой день рамадана, 17 октября 1191 г. Ричард сообщил о своем желании вести переговоры. Он желал встретиться с братом султана аль-Аделем. В Язуре, в трех милях от Яффы и в восьми милях от Рамлы, произошла торжественная встреча послов двух монархов, и брату Саладина было вручено письмо Ричарда. Затем посольство направилось в Рамлу к султану.

Саладин прочел письмо короля. Там говорилось: «Армии мусульман и франков истекают кровью, страна разорена, жизни людей и имущество приносятся в жертву обеими сторонами. Пора остановить все это». Далее говорилось об основных причинах войны — Иерусалиме, Латинском королевстве и об Истинном Кресте. «Иерусалим для нас священное место, и мы не можем его отдать, даже если только один из нас останется в живых», — писал Ричард. Он требовал полного возвращения Иерусалимского королевства по наследственному праву, а кроме этого, словно и вправду возомнив себя Цезарем, король потребовал отдать ему Каир в качестве контрибуции. В заключение он писал об Истинном Кресте: «Для вас это лишь деревянный предмет, не представляющий интереса. Для нас же он имеет огромную ценность. Если султан соблаговолит вернуть его нам, мы сможем заключить мир и прекратить эти бесконечные испытания».

Как это было и с другими дипломатическими посланиями, в этом случае важен был подтекст письма. Саладин внимательно перечитал его. С виду требования Ричарда выглядели абсурдными. Несмотря на победы под Акрой и Арсуфом, он был окружен превосходящими силами противника, боевой дух его солдат упал, а союз готов был распасться. Но начало письма свидетельствовало об усталости от войны и о надежде найти достойный выход. Саладину следовало проявить хитрость, чтобы отыскать правильное решение. Он и сам устал от этой войны и не был уверен, что его армия выдержит новые крупные сражения. Султан ответил послу: «Ваш король предлагает условия, на которые я не могу согласиться, не опозорив Истинной веры. Но все же я предлагаю ему всю Иерусалимскую землю от Иордана до Западного моря при условии, что христиане никогда не будут восстанавливать Аскалон».

Неизвестно, что об этом подумал посол, но в ответном письме Ричарду султан не делал таких предложений. Он писал: «Иерусалим в такой же мере наш, как и ваш. Этот город еще более священен для нас, чем для вас, потому что оттуда Пророк совершил свое ночное путешествие и там соберется наша община в День Суда. Не думайте, что мы можем так легко отказаться от него. И земля эта исконно была нашей, и вы смогли отобрать ее у нас только из-за слабости мусульман, живших здесь в то время. Крест же важен для наших переговоров. Мы не верим в то, что Иисус умер на кресте. Крест может быть вам возвращен лишь в обмен на нечто, представляющее не меньшую ценность для всего ислама».

Начался дипломатический торг. В письмах оба монарха откровенно обменивались мнениями по острым вопросам. Аль-Адель лично доставил королю ответ Саладина и был с честью принят при его дворе. Сам Ричард не мог принять посла, потому что ему делали кровопускание (Ричард не был болен, но в это время года кровопускание рекомендовалось всем путешественникам в Палестине для профилактики). Однако по приказу короля его приближенные устроили в честь посла роскошный пир. На другой день брат Саладина, в виде ответной любезности, подарил Ричарду семь верблюдов и великолепный шатер. Английский король и арабский принц старались наладить взаимопонимание, необходимое для их целей.

Но и эти серьезные переговоры неожиданно превратились в подобие фарса. В данном случае проявилось свойственное королю Ричарду отношение к женщинам как к простым пешкам. Однажды аль-Адель доставил своему царственному брату поразительное предложение «аль-Анкетэра» (мусульмане именовали Ричарда и так).

Суть этого предложения сводилась к тому, что брат Саладина Мелик-аль-Адель, по прозванию «Меч Веры», должен был обручиться с Иоанной, сестрой короля Ричарда. После женитьбы эта пара должна была стать соправителями нового Иерусалимского королевства, с резиденцией в Иерусалиме. Саладин должен передать все свои палестинские земли брату, а Ричард — сестре. Все эти владения подлежат объединению в одно совместное королевство, но храмовникам и госпитальерам разрешается содержать в нем свои крепости для защиты будущих паломников, а христиане будут иметь право свободно посещать Иерусалим. Истинный Крест должен быть возвращен крестоносцам, после чего король Ричард покинет Святую землю.

Еще до того, как аль-Адель принес эту потрясающую весть султану, о ней уже стало известно в лагере мусульман, и ее смысл пришелся по сердцу многим солдатам, вызвав у них чувство радости. «Неужели и вправду мир близок?» — думалось им. Из уважения к своему брату Саладин решил принять это известие внешне вполне серьезно, хотя он с трудом сдерживался, чтобы не расхохотаться. Так король Ричард еще и шутник!

Прежде всего Коран запрещал браки мусульман с неверными. Одно из главных положений ислама — необходимость духовной гармонии между мужем и женой в Благословенных садах. Поэтому, чтобы предлагаемый брак стал возможным, Иоанна должна была принять ислам. Если бы такая церемония все же состоялась, европейской знати пришлось бы выслушивать цветистые похвалы по адресу ее заклятого врага аль-Аделя — вроде тех, которые содержались в одной «касыде» (поэме) об арабских землях: «Во всех странах его чистая справедливость и милосердие создают земной рай. В его присутствии даже голодный волк не тронул бы газель. Никто из правоверных не усомнится в его доблести. Его меч несет на себе отблеск его славы. Нет нужды слушать рассказы о других царях, достаточно выслушать этот».

Едва ли все это пришлось бы по душе «другим царям» из числа крестоносцев.

И все же, согласно обычаю, Саладин собрал на совет эмиров, трижды зачитал им письмо короля, формально объявил о согласии и спросил каждого о его мнении, хотя, как отметил мусульманский хронист, все были уверены, что сам Ричард никогда не утвердит подобный союз и предложение это сделал просто из озорства. В любом случае Саладин и его люди снова получали драгоценную мирную передышку.

Игра уже развивалась по своим законам. Едва услышав о затее брата, Иоанна упала на пол и принялась вопить, что она не согласна на это и никогда не выйдет замуж за мусульманина. После этого король Ричард сообщил мусульманскому послу о тяжелом состоянии сестры и добавил, что свадьба состоится, только если аль-Адель примет крещение. Тогда же король передал официальное письмо султану, в котором писал, что «ищет его дружбы», и снова предлагал раздел земель Палестины, но так, чтобы «европейцы закрепились в Иерусалиме». Ричард писал: «Землю следует разделить таким образом, чтобы мусульмане не порицали твоего брата, а франки не порицали меня».

Король Ричард добавил к этому, что, если Иоанна все же не согласится на брак, он может предложить в невесты брату султана свою племянницу Элеонору Бретонскую. Она милая девушка, а согласия папы на брак с ней не требуется, как в случае с Иоанной, бывшей королевой. Зато и не надо ждать три месяца, пока он даст согласие и сообщит об этом. Но такое новое предложение пришлось не по сердцу аль-Аделю, которому импонировала идея стать мужем бывшей королевы. Возникли новые затруднения.

Дело осложнилось еще и тем, что в день встречи Саладина с Ричардом Хэмфри в лагерь мусульман неожиданно прибыл посланник Конрада Монферратского принц Сидонский. Он прежде владел мощной крепостью Бофор, которая теперь находилась в руках мусульман. Маркиз Конрад прекратил всякое участие в предприятии короля Ричарда после того, как тот поддержал его соперника Ги. Конрад покинул Акру незадолго до ее падения, объявил себя другом Филиппа Французского и получил от него половину пленных и французской добычи. Когда король Ричард отправился в Акру после Арсуфа, чтобы вернуть в строй загулявших солдат, он попытался также договориться с представителями Конрада и французов, чтобы урегулировать свои отношения с ними, но этого добиться не удалось.

Теперь же посланец Конрада принц Сидонский привез Саладину одно поразительное предложение и был принят сразу после того, как отбыл представитель Ричарда. Принц сообщил, что Конрад Монферратский… готов заключить союз с Саладином против Ричарда и «самозванца» Ги. В награду за это отступничество он требовал отдать ему города Сидон и Бейрут. Маркиз Конрад был даже готов осадить Акру, но с тем, чтобы в случае победы взять ее себе. Таким образом, он стремился создать новое государство на основе северных городов Тира, Бейрута, Сидона и Акры, населенное потомками первых крестоносцев, а не «этих заморских пришельцев».

Саладину это предложение пришлось по душе. Принять его — значило бы заставить врагов резать друг друга. А если бы Конрад действительно взял Акру, Ричарду пришлось бы прекратить наступление на Иерусалим. Принцу Сидонскому предоставили великолепный шатер, словно он был царем или халифом, в его честь устраивали роскошные пиры, он вместе с братом султана объезжал мусульманский лагерь. Посла решили задержать на несколько дней, чтобы эмиры успели обсудить, с одной стороны, предложение Ричарда, а с другой — предложение маркиза Конрада.

Во время всех этих странных переговоров был даже установлен особый царский шатер на нейтральной территории, в котором аль-Адель и король Ричард встречались, пировали и обсуждали различные предложения и проблемы, по словам арабского историка, «заверяя друг друга во взаимной приязни и доброй воле». 16 октября король Ричард передал принцу великолепного боевого коня в подарок султану.

Наконец Саладин снова собрал эмиров на совет, чтобы они вынесли решение по обоим предложениям со стороны крестоносцев. Они ответили султану, что предложение короля, если только оно искреннее, более предпочтительно для мусульман. Весь опыт предыдущих войн учил, что честное соглашение с местными баронами невозможно: они всегда изменяли своим клятвам.

Итак, предложение Конрада не было принято, и его посол, которого некоторое время принимали по-царски, покинул лагерь Саладина. Но и брачные предложения Ричарда не превратились пока в реальность. Они вызвали ужас в самом лагере крестоносцев, и не только у Иоанны, но и у епископата. Если Коран запрещал мусульманам браки с неверными, то такой же запрет существовал и в Библии — об этом, например, прямо говорилось в книге Второзакония. Наконец Ричард написал Саладину: «Христиане не одобряют моего намерения выдать замуж мою сестру без разрешения папы римского, главы церкви. Поэтому я отправил гонца к папе, который вернется через три месяца. Если папа согласится, то все будет кончено. Если же нет — я отдам твоему брату руку одной из племянниц, для чего подобного согласия не требуется».

На это письмо Саладин не ответил. Все слишком усложнилось, и к тому же никак нельзя было терять три месяца зря. Ричард сделал еще одну попытку решить дело дипломатическим путем и попросил султана о личной встрече через нового друга аль-Аделя. Эмиры были рады принять такое предложение, но Саладин написал в ответном письме: «Царям не годится воевать друг с другом после того, как они встретились с миром. Сначала надо разрешить наш спор. Только тогда мы сможем встретиться прямо и поговорить о серьезных делах. Только тогда мы сможем заложить основу подлинной дружбы между нашими народами».

3. «Вперед!»

Пока в октябре продолжались эти полуфантастические переговоры, обе армии не сидели без дела. Экспедиции фуражиров с обеих сторон время от времени вступали в мелкие стычки на равнине Рамлы. Саладин получил неприятные сведения о том, что окрестные крестьяне постоянно снабжают войско крестоносцев хлебом и мясом, а значит, рассчитывать на голод в стане противника уже не приходилось. От перебежчиков он также узнал, что король Ричард собирается вскоре уйти из Яффы и отправиться в поход на Рамлу.

Поэтому султан продолжал разрушать крепости и города, которые могли достаться крестоносцам. Он полюбовался великолепием церкви Святого Георгия в Лидде, прежде чем приказал разрушить ее. Следующей его жертвой стала крепость в Рамле, вместе с находившимся в ней собором Святого Иоанна. Жителям было велено покинуть город, а в утешение им было разрешено взять с собой зерно из государственных запасов. 4 октября Саладин с восхищением осмотрел прекрасно построенную крепость Латрун, известную также под названием Торон, а затем велел сровнять ее с землей. В начале месяца рамадан султан тайно совершил трехдневное путешествие в Иерусалим, чтобы осмотреть запасы оружия и боеприпасов, а также распорядиться об укреплении некоторых фортов. Священный город был готов к обороне.

В конце октября армия крестоносцев наконец оставила гостеприимную Яффу и, пройдя через Язур, стала лагерем в развалинах Лидды и Рамлы. Среди этих мрачных руин их войску пришлось задержаться на 22 дня, в основном из-за непогоды. Несколько недель их поливал проливной дождь с градом. Сильный ветер срывал палатки, лошади увязали в грязи, хлеб пришел в негодность, кольчуги на рыцарях ржавели, земля превратилась в болото, и идти дальше стало совершенно невозможно.

А в лагере Саладина, опустошившего окрестные земли, обсуждали всякого рода политические новости и слухи. Сначала султану ошибочно сообщили о смерти французского короля по дороге домой. Разумеется, это не огорчило его, но вслед за тем пришла поистине горькая новость о кончине Таки-аль-Дина в Сирии. Саладин близко знал этого свирепого военачальника. Оплакав его, султан прочел из Корана: «Мы вернем ему все, что мы должны ему». Непримиримая ненависть его племянника к крестоносцам делала его могучим воином, и то, что случилось, было ударом не только по джихаду, но и по единству империи. Эта трагедия спровоцировала раздоры претендентов на провинции Междуречья, и пришлось послать туда часть войск, чтобы усмирить смутьянов. При этих обстоятельствах Саладин едва ли мог ожидать серьезной поддержки с востока. Защищать Иерусалим ему придется силами своих сирийцев, египтян, турок и курдов.

Арьергард армии Саладина стоял на холмах на пути следования войска захватчиков, и отряды бедуинов время от времени атаковали коммуникации противника, когда султан ввел свои главные силы в Иерусалим. Саладин полагал, что осада не начнется до наступления сухого сезона весной, но уверенности в этом не было, и он опасался, что в городе недостаточно припасов для ведения войны. «Если будущей весной не придет помощь, нам придется туго», — писал султан одному из окраинных эмиров. Правда, в это время он получил подкрепление из Египта под командованием искусного военачальника Абу иль-Хаиджи.

12 декабря, когда распогодилось, крестоносцы снова отправились в поход. Из Рамлы они отправились в Торон, чтобы устроить лагерь среди развалин этой некогда сильной крепости. Там они провели сутки и двинулись в другой опустошенный поселок, Бейт-Нубу, в трех милях от Торона. Теперь их войско находилось в двадцати милях от Иерусалима. И снова его задержали дождь и снег. По иронии судьбы, в этих жалких условиях католические воины воспрянули духом. Они находились на землях Иудеи, страны своих молитв и мечтаний. Где-то здесь бродил пешком сам Спаситель и проповедовал народу истину Евангелия. Иерусалимский Скорбный путь был теперь почти рядом с ними. Все они хотели принять участие в предстоящем, как им казалось, славном триумфе. Даже раненые в Яффе хотели чувствовать свою сопричастность к общему подъему. Многих из них принесли на носилках в Бейт-Нубу, хотя дорога находилась под контролем бедуинов, и неизвестно было, есть ли у них указания щадить раненых и безоружных.

Крестоносцы сравнивали себя с «освободителями» 1099 г., а своего короля — с Готфридом Бульонским, который девяносто два года назад залил улицы Иерусалима кровью мусульман и иудеев и фактически был первым королем, но скромно правил лишь в качестве «защитника храма Гроба Господня». Его эпитафия гласит:

«Здесь лежит герцог Готфрид, победивший арабов.

Устрашивший египтян и рассеявший персов.

Избранный королем, но не коронованный, а просто

Именовавший себя Рабом Господним,

Тот, кто восстановил права Сиона,

Следуя священному учению церкви.

Он был зерцалом войска, мощью народа,

опорой духовенства».

Теперь, полагали крестоносцы, они достигнут такой же славы. В лагере посреди снега и грязи продолжали торжествовать. Солдаты весело подбрасывали оружие в воздух, рыцари после взятия Иерусалима собирались организовать турнир. Тут и там среди палаток звучал боевой клич «Вперед!». Крестоносцы начищали до блеска оружие и броню, стирали и чистили одежду, приводили в порядок боевые знамена. Они пели: «Господи, Твоя милость ведет нас вперед. Наконец-то мы на верном пути».

Глава 24

ОГОНЬ СВЯЩЕННЫЙ И ОГОНЬ ДЕМОНИЧЕСКИЙ

1. В Европе

Во время святок 1191–1192 гг. судьба Третьего Крестового похода повисла на волоске. Для короля Ричарда это было время нелегкого выбора. Пока тамплиеры рыскали по землям, прилегающим к Иерусалиму, в поисках поживы (однажды они захватили двести голов тучного скота — вполне достаточно, чтобы поддержать наступательную энергию крестоносцев), их король предавался тяжелым раздумьям.

Его душевное состояние и необходимость выбора теперь зависели не только от Саладина, но и от событий на родине. Элеонора, мать Ричарда и его наместница в Европе, будучи в Нормандии, следила за событиями во всех обширных владениях Плантагенетов и держала под контролем Алису, свою несостоявшуюся невестку, находившуюся в Руане. Младший брат короля принц Джон обосновался в Йоркшире вместе с лишенным сана бывшим епископом Хуго и старался повсюду возбудить и раздуть недовольство Ричардом. С каждым новым территориальным приобретением в Англии он становился все наглее и вовсю интриговал против брата.

А накануне Рождества в Париж наконец прибыл другой интриган — король Филипп Август. Перед своими подданными он изобразил себя героем Крестового похода и покорителем Акры. Простершись перед алтарем церкви Святого Дениса, Филипп фарисейски прочел благодарственную молитву в связи со своим благополучным возвращением из тяжелого военного похода. Только четверть французских солдат, некогда отплывших вместе с ним из Везелэ, вернулись домой. Не только война, но и эпидемии нанесли их войску огромные потери. Знаменитый Филипп Фландрский был лишь самой известной из жертв той войны. Король Филипп Август смиренно положил перед алтарем свой дар — отрез бесценного восточного шелка, а затем отправился в Фонтенбло, чтобы обдумать свои новые интриги.

Ричард Плантагенет превратился для Филиппа в навязчивую идею. Они общались почти всю жизнь, и отношение французского монарха к английскому было всегда, хотя и по-разному, очень эмоциональным. Но сейчас главной эмоцией Филиппа стала болезненная ненависть. С начала нового, 1192 г. он принял решение отступить от своих клятв Ричарду и папе и больше не соблюдать Божий мир. Ему хотелось получить Фландрию, Нормандию, Вексен и вообще все, что можно было бы отхватить от империи Плантагенетов, пока ее владыка увяз в Палестине. Как заметил позднее один английский литератор, «всему миру хорошо известно, как Филипп соблюдал свои клятвы».

В начале 1192 г. король Ричард получил несколько писем от своего канцлера Лонгчэмпа. Тот предупреждал короля, что принц Джон требует от баронов клятв верности, сообщал о поведении вернувшегося домой короля Франции и советовал своему государю оставить Святую землю и возвращаться домой «со скоростью быстрого ветра», если он хочет сохранить власть. Король мог бы и проигнорировать сведения из столь ненадежного источника, но он получил много писем и от людей, гораздо больше заслуживающих доверия, чем Лонгчэмп. По своему существу все эти сообщения говорили об одном и том же и выглядели особенно тревожно, поскольку относились к событиям двухмесячной давности. Кто мог знать, что там еще произошло с тех пор!

Действительно, Филипп Август, что называется, не терял времени даром. 20 января 1192 г. он появился у стен стратегического нормандского замка Жизор (некогда он был традиционным местом встречи английского и французского королей). Там он предъявил ультиматум сенешалю Нормандии Вильгельму Гуго с требованием освободить принцессу Алису из заточения в Руане. Дело было не в братских чувствах. Филипп решил снова использовать эту женщину, которую уже не раз использовали до того. Эмиссары французского короля тайно прибыли в Англию, чтобы ознакомить принца Джона с дьявольским планом своего господина. Он предлагал Джону явиться с войском во Францию, жениться на Алисе и получить все те земли, которые должны были составить ее приданое. То обстоятельство, что принц Джон уже был женат, и ему, и Филиппу Августу казалось пустяком, который легко преодолеть.

Прибыв к замку Жизор, Филипп продемонстрировал некий документ — якобы официальное соглашение между ним и Ричардом, заключенное на Сицилии. В нем говорилось, что Ричард будто бы обещал вернуть Алису вместе с ее владениями. Разумеется, это была фальшивка — ни о чем подобном Ричард на Сицилии не объявлял, и это все знали. Однако Вильгельм Гуго продолжал переговоры, чтобы выиграть время и узнать правду от высших властей.

И тут вмешалась Элеонора, неутомимая и по-прежнему властная семидесятилетняя королева-мать. Ее шпионы уже донесли ей о вероломном сговоре Капетинга и принца Джона. Нормандский вопрос было сравнительно легко разрешить, а главные трудности были связаны с ее младшим сыном. Сенешалю Элеонора отправила короткое указание: передать его величеству Филиппу Августу, что его документ — явная подделка и что он, сенешаль, никогда не получал от своего короля приказов передавать Франции какие-то земли или лиц, а требовать этого — значит нарушить священное перемирие. Вскоре Филиппу пришлось вернуться в Париж ни с чем. Королева же поспешила в Англию, чтобы разобраться со своим «непослушным» сыном Джоном. Как писал английский хронист Ричард Девайз, «ей любой ценой хотелось поддержать мир между ее младшими сыновьями, хотя бы для того, чтобы она могла скончаться при более благоприятных обстоятельствах, чем их отец».

Королева Элеонора прибыла в Портсмут 11 февраля и была поражена, узнав, что Джон комплектует военный флот в Саутгемптоне. Поражена она была не только этим. По дороге в ее резиденцию в Или простые люди в деревнях и городках выходили на улицы, и те, кому удавалось пробиться к королеве, со слезами на глазах жаловались ей, рассказывая о хаосе и раздорах в стране. В отсутствие законного короля его младший брат плел интриги, в рядах духовенства начались разногласия, некоторые епископы были лишены сана, а иные пытались играть роль военачальников, по стране рыскали солдаты, поддерживавшие разных хозяев, и даже нельзя было достойно похоронить умерших. Англия находилась на грани развала.

Возмущенная Элеонора побывала в Оксфорде, Виндзоре, Лондоне и Винчестере и повсюду, уговорами и угрозами, добивалась, чтобы знать лишила Джона всякой поддержки, требовавшейся ему при наборе флота и войска. Сыну же королева отправила ясное письмо: вторжение во Францию для него будет означать потерю всех его английских владений. Джон неохотно пошел на временное отступление. После этого Элеонора попыталась примирить враждующие стороны и установить гражданский мир в стране. Силой и хитростью ей удалось на время смирить многих, в том числе ее пасынка Джеффри, могущественного архиепископа Йоркского, изгоя церкви Хуго Дерхема, и даже прохвоста Лонгчэмпа, который сидел во Франции и мечтал снова вернуться в Англию в качестве канцлера. Она достигла частичного успеха, потратив много сил, и, не видя других возможностей помочь делу, перед Великим постом написала письмо королю Ричарду.

Элеонора писала, что для него наступило время покинуть Палестину и вернуться в свое королевство, если он хочет продолжать им владеть. К ее голосу Ричард не мог не прислушаться. Но это письмо он получил лишь летом 1192 г. и к этому времени уже принял собственное решение.

2. Простак или мудрец?

В начале января, в День обрезания Господня, Ричард собрал военный совет. Если в лагере царил лихорадочный подъем, то на этом заседании настроение было скорее мрачным. Были получены сведения, что Саладин со своим войском вышел из Иерусалима и снова оказался у них в тылу, на холмистой местности в Тель-Езере, всего в пяти милях к югу от Рамлы. Казалось, эта игра будет вечной: крестоносцы станут двигаться вперед к заветной для них цели, а их враг будет неожиданно заходить с тыла или наблюдать за их продвижением с возвышенностей.

Король предложил оценить создавшееся положение франкам — уроженцам Палестины. Их прогноз был пессимистическим. Осаждать Иерусалим сейчас, учитывая тяжелые условия, в которых находилось войско, было бы бессмысленно. Ливни, град, сильный ветер, распутица делали невозможными боевые операции. Если крестоносцы теперь пойдут к Священному городу, воины Саладина непременно нападут на них с гор. Если они даже каким-то чудом возьмут Иерусалим, то как им его удержать? Для этого нужен постоянный мощный гарнизон из лучших рыцарей, а многие ли из них готовы здесь остаться? Ведь взятие города и есть цель их паломничества, а значит, и его конец. Европейцы сразу устремятся на родину, а местные франки не смогут защищать город без иностранной помощи.

Таким образом, крестоносцы оказались перед дьявольской дилеммой. Взять Иерусалим — значило бы потерять армию, а не взять его — значило бы отступиться от цели Крестового похода. Самые авторитетные и опытные из них, госпитальеры и храмовники, присоединились к местным франкам. Самым стратегически разумным, по их мнению, было бы отойти в Аскалон и заново отстроить этот стратегически важный город, чтобы Саладин уже не мог получить подкреплений с юга, потом дождаться летней жары и снова начать наступление на Иерусалим. Позднее поэт, воспевший Третий Крестовый поход, так переложил их слова стихами:

«В городе должно быть достаточно людей,

Готовых там остаться надолго.

Ведь каждый паломник, будь он простаком или мудрецом.

Сразу же отправится отсюда домой, в родной край,

А если войско рассеется, то город удержать не удастся».

Кто же мог теперь оспорить эту «пораженческую» стратегию? Конечно, французы! За все время Крестового похода они то и дело были чем-то недовольны; некогда смущенные бегством своего государя, теперь они заклеймили идею о всеобщем отступлении. Французы утверждали, что армия этого никогда не примет, и они оказались во многом правы. Как только известие о готовящемся отступлении распространилось в войсках, подъем сменился унынием, а затем отчаянием. Солдаты проклинали день собственного рождения и день, когда они согласились принять участие в этом безумном предприятии. Немедленно началось групповое дезертирство, особенно в рядах французов. Около семисот французских рыцарей отправились отдыхать и развлекаться в Акру, Яффу и Тир, проклиная короля Ричарда и сетуя на то, что они «одни должны на себе все везти».

Воины Саладина со своих холмов радостно наблюдали за отступлением противника. Похоже, им на помощь пришел сам Аллах, потому что линия обороны в районе Иерусалима была слабой и едва ли они бы выдержали долгую и серьезную осаду. Поняв, что происходит, сам султан разрешил своему войску разойтись по домам, дав приказ в мае явиться снова, чтобы со свежими силами продолжить военные действия.

У крестоносцев же были основания считать, что Спаситель наказывает их за трусость. Дождь с градом не переставали, земля превратилась в болото, по которому пробирались вперед отряды европейцев, бросая боевое снаряжение и оставляя лошадей, увязших в грязи, на верную смерть. В Рамле остатки разложившегося французского войска во главе с герцогом Бургундским проигнорировали приказы своего лучшего полководца Генриха Шампанского и повернули не на юг, как основные силы крестоносцев, а на север, в Яффу.

Наконец 20 января главные силы их армии под командованием короля Ричарда прибыли к месту назначения, в разрушенный Аскалон. Восемь дней после этого дожди продолжались, и ни один корабль не мог войти в гавань, чтобы привезти новые съестные припасы измотанным и упавшим духом паломникам. В феврале погода улучшилась. Ричард постепенно начал приводить в порядок свое войско, заставив его заниматься тяжелой работой. О сословных различиях пришлось на время забыть. Рыцари трудились на строительных работах вместе с оруженосцами и даже с женщинами. Все они заново возводили крепостные башни. Одну, которую отстраивала команда каторжников, прозвали Кровавой, еще одну башню строили дружественные крестоносцам бедуины, а третью — женщины, за что ее назвали Башней Дев. Эти успехи снова воодушевили воинов, так что Ричард даже стал думать, не прибегнуть ли опять к помощи французов. Меж тем из Акры и Тира поступали сведения о раздорах. Оживились старые противоречия: сторонники Ги Лузиньяна конфликтовали со сторонниками Конрада Монферратского, пизанцы — с генуэзцами, а французы пребывали в тавернах и веселых домах. Самого герцога Бургундского его враги сбросили с коня на грязную улицу.

Английский король слал письма французам и просил их присоединиться к его армии в Аскалоне: «Очень важно, чтобы вся наша армия собралась воедино, поскольку разделение лишь ослабляет нас и делает уязвимыми для атак неприятеля». Это письмо также намекало на возможность новых переговоров с Саладином. Между тем французы не собирались легко расставаться со своей веселой жизнью в Акре и Тире. По словам английского хрониста, видимо предубежденного против французов, «они не могли оторвать глаз от танцорок. Их роскошные одежды свидетельствовали об их женоподобности. Они носили золотые застежки на рукавах своих одеяний, расшитые пояса, воротники, украшенные драгоценными камнями, а на головах — пестрые венки из разнообразных цветов. Они пили не из фляжек, а из кубков. После ночных пьянок они, разгоряченные вином, шли в публичные дома».

Если это описание верно, кому могли понадобиться такие воины? Однако слухи о новых переговорах заставили многих французов согласиться на возвращение — однако лишь на время, до Пасхи. Если до того ничего не произойдет, они оговорили себе право на свободное возвращение в Европу. У Ричарда не было выбора, и он согласился.

К Пасхе Аскалон снова стал более или менее похож на нормальный средневековый город. Ричард был доволен. Был у него и другой повод для хорошего настроения. Когда он сам с отрядом выехал на разведку к южной крепости Дарум (единственной, которую Саладин не разрушил), они повстречали караван из тысячи с лишним пленников-европейцев. Освободить их удалось без боя: охрана разбежалась, увидев королевское знамя. Возможно, потому, что наступило время, когда французы собирались уйти, а он надеялся их удержать, а также для того, чтобы поднять боевой дух своих солдат, король Ричард устроил большой пир в честь праздника, а все воины получили дары и денежные награды. Как сказал придворный поэт:

«Хладному уму несвойственно великодушие.

Щедрыми бывают лишь дары, сделанные

Тем, кто наделен мудрой душой и милосердием».

Но ни пиры, ни щедрые подарки не изменили намерения подданных Филиппа Августа отправиться домой. Скрепя сердце Ричарду пришлось сдержать свое обещание. Он мрачно проводил глазами уходившую колонну французов, а затем послал курьера к своим людям в Акру с приказом не пускать туда дезертиров, когда они появятся.

Далеко в Иерусалиме Саладин с удовлетворением выслушивал все эти новости. Возможно, наступил поворотный момент. Узнав от своих шпионов о дезертирстве французов, султан разослал письма в разные части своей империи. Он писал: «Французы, вследствие их злой воли, покинули страну, оставив ее почти без защитников. Мощь армии крестоносцев подорвана, и мы надеемся вскоре овладеть Акрой и Тиром».

Для обеих сторон это было время мечтаний и фантазий. Один английский историк сообщал, что во время празднования Пасхи король Ричард посвятил в рыцари сына Мелик-аль-Аделя. О целях этой странной церемонии не сообщалось, но, вероятно, она должна была стать прелюдией для заключения договора между обеими сторонами.

К этому же времени относится сообщение англичан о чуде в храме Гроба Господня. По преданию, ежегодно в канун Пасхи с неба нисходит священный огонь, чтобы зажечь лампаду в этой святой церкви. Как утверждал один английский писатель, сам Саладин, заинтересовавшийся этим чудом, тайно проник в толпу пленных христиан, находившихся в храме, чтобы засвидетельствовать возгорание священного огня. Огонь возгорелся, как всегда, но Саладин усомнился в его природе и велел его погасить. Однако едва это сделали, как огонь возгорелся снова. Султан опять велел его погасить, но огонь чудесным образом загорелся в третий раз. Христиане, видя это, заговорили о том, что нет в мире силы выше мощи Господа, и никто из людей не в силах противиться Его воле. Саладин же, по словам англичанина, был так поражен этим, что предсказал: через год либо падет Иерусалим, либо он сам уйдет из жизни.

Мусульманские историки ничего не сообщают об этом, но пишут о деловых событиях того времени. На Пасху Саладин получил послание от короля Ричарда: «Я очень желал бы увидеться с Мелик-аль-Аделем, чтобы обсудить одно дело, которое может принести большую пользу обеим сторонам, а мне известно, что султан доверил вести переговоры своему брату».

Саладин хотел знать, действительно ли наступил поворотный момент или речь снова идет о бесплодных разговорах. Он ответил: «У нас было уже множество таких встреч, но они не принесли покамест ничего доброго ни одной из сторон… Наша новая встреча, которую ты предлагаешь, имеет смысл лишь в том случае, если я увижу, что предлагается действительно скорое разрешение наших споров».

3. Наименьшее зло

На другой день после Пасхи на Восток из Европы начали прибывать путешественники, отправившиеся в путь полгода назад. В их числе был и приор Херефордский, который привез Ричарду письмо от его бывшего канцлера Лонгчэмпа, сообщавшего о беспорядках в Англии и о притязаниях на престол его брата Джона. Лонгчэмп умолял Ричарда вернуться домой и навести порядок, иначе будет поздно.

Пораженный полученными известиями, но, как обычно, настроенный решительно, король созвал своих баронов и ознакомил их с мрачным посланием экс-канцлера. Теперь, сказал он, ему придется возвращаться в Англию. Триста рыцарей и две тысячи оруженосцев останутся здесь, чтобы продолжать борьбу за его счет. Нужно решить, кто останется, а кто вернется в Европу со своим королем.

Бароны покинули королевскую резиденцию в состоянии крайнего волнения. Как им решить этот вопрос? Найдется ли среди них кто-то, одинаково искусный и в деле войны, и в деле дипломатии, чтобы взять на себя руководство Крестовым походом? Они как будто снова возвратились на пять лет назад. Снова приходилось делать негодный выбор между пустым местом и отступником. Король Иерусалимский Ги был верным, но пустым человеком, а маркиз Конрад был слишком коварен и уже пытался сговориться с Саладином в ущерб общему делу.

В должное время вассалы возвратились в штаб-квартиру короля. Их ответ был единогласным: они объявили, что все до одного готовы вернуться вместе с королем в Англию, если ему не найдется достойной замены. Под предводительством короля Ги успеха им все равно не видать, поскольку его никто не уважает и повиноваться ему не будут. Маркиз же Монферратский все-таки сильный, искусный военачальник, имеющий огромный опыт, пользующийся авторитетом, в том числе, что особенно важно, среди французов. Ричарду такой выбор был не по нраву. Недаром есть пословица: «Держись за землю, трава обманет». И все же он нехотя уступил своему окружению. В Тир отправилась делегация во главе с Генрихом Шампанским, Балианом Ибелинским и Рено Сидонским, чтобы пригласить на царство нового короля Иерусалимского.

Тем временем Ги, проигравший в политической борьбе, пришел к королю Ричарду за утешительным призом. За год до того орден тамплиеров выкупил у Ричарда остров Кипр за сорок тысяч золотых слитков. Этот остров должен был стать житницей для крестоносцев. Но высокомерие храмовников и их нежелание вести хозяйство, а также слишком высокие налоги, которыми они обложили киприотов, привели к тому, что на острове начались беспорядки и мятежи. После второго за год восстания рыцари вернули Кипр королю Ричарду. Теперь же Ги предложил купить остров у Ричарда уже за шестьдесят тысяч золотых слитков. Ричарду это предложение пришлось по нраву: оно помогало решить сразу две задачи. Ги, счастливый обладатель острова, отплыл в Фамагусту, а армия крестоносцев была рада, что от него избавилась. Ги, конечно, не прогадал: он стал основателем кипрской династии Лузиньянов, которая правила там триста лет.

Между тем в Тире Конрад, обычно человек жесткий, узнав о том, что выбор пал на него, опустился на колени и, воздев руки к небу, произнес: «О Господи, создавший меня и вдохнувший в меня душу, Судья справедливый и милосердный! Молю Тебя, даруй мне корону, если Ты полагаешь, что я достоин быть королем. Если же Ты судишь иначе, то яви свою волю».

Затем маркиз встал и торжественно прошествовал по улицам города, принимая поздравления от подданных. Теперь он превращался в будущего спасителя всего королевства.

Но недолго пришлось ему торжествовать, а его подданным — поздравлять его с победой.

Глава 25

КИНЖАЛ НА ПОДУШКЕ

Через несколько дней после того, как Генрих Шампанский отправился в Акру, Конрад по-прежнему пребывал в благодушном настроении. Предвкушая ужин в приятном обществе епископа Бовэ, маркиз был недоволен своей женой, которая слишком долго принимала ванну, и наконец отправился на встречу с прелатом один. К его разочарованию, добрый епископ уже успел отужинать, а Конрад не хотел садиться за трапезу в одиночестве. Еще более недовольный медлительностью своей супруги, маркиз отправился домой.

В изложении мусульман судьба их старого врага приобрела мистико-романтический оттенок. По словам мусульманского хрониста, «он был обречен попасть в ад, и ангел смерти давно ожидал его. В самых глубоких кругах преисподней пылало адское пламя, готовое поглотить его. Пропасть разверзлась, настал час страшной мести, и семь адских ворот раскрылись перед ним».

В реальности все произошло так. Конрад, пройдя базарную площадь, свернул на узкую улочку. Примерно на середине этой улицы, по обе стороны ее, сидели два человека, которых маркиз узнал. Это были монахи, уже работавшие полгода в его хозяйстве и усердным трудом заслужившие доверие хозяина. Когда Конрад их приветствовал, один из них встал, сказав, что должен передать ему письмо. Маркиз протянул руку, но «монах» вдруг выхватил нож и ударил хозяина в бок, а второй «работник» вскочил на лошадь позади Конрада и также стал наносить ему удары ножом, пока маркиз не рухнул на землю.

Поднялась суматоха, в которой оба нападавших бросились бежать. Один из них был схвачен и убит на месте, а другой сумел укрыться в той же церкви, куда принесли еще живого маркиза Монферратского. Тут убийца снова бросился вперед и нанес своей жертве последний удар. Его схватили, вытащили из церкви и допросили. Сначала «монах» стал кричать, что их обоих подослал английский король, это было похоже на правду — все знали о конфликте между Ричардом и Конрадом. Но при дальнейших допросах выяснились обстоятельства более страшные, чем кто-либо предполагал.

Эти двое оказались членами секты убийц (ассасинов), которая была ответвлением «религии» мусульманских сектантов-исмаилитов. Самое имя этой секты наводило ужас на жителей Палестины — как христиан, так и мусульман. У этих убийц был свой «имам» Рашид ад-дин Синан, которого христиане прозвали Старцем Горы. Этот «истинно правоверный», как его именовали приспешники, был родом из Ирака и появился в Сирии за сорок лет до описываемых событий. Ему удалось создать «общину» тысяч в шестьдесят человек и сеть неприступных укреплений в диких Аснарских горах Северной Сирии. Главными из них были бастион Масиаф, охранявший поселение сектантов на краю Сирийской пустыни, и аль-Кафа — «Орлиное гнездо» — крепость в горах на высоте десяти тысяч футов, куда Старец уходил от преследователей.

Старец Рашид был умным, одаренным, хитрым, коварным и жестоким человеком, слыл аскетом и мистиком, пользовался славой целителя и при этом, по сути, был тираном, направившим свои способности на разрушение и уничтожение. Ходило множество легенд о его сверхъестественных способностях. Рассказывали, например, что дар ясновидения позволяет ему отвечать на письма, не читая их.

За десятилетия Старец Горы сумел превратить политические убийства в своего рода искусство. Это было очень действенное средство для того, чтобы отстоять его независимость и предотвратить объединение Сирии под властью одного правителя. Рашид имел в своем распоряжении команду молодых неофитов, именуемых «фидаинами», чья личная преданность своему учителю была абсолютной. Они верили, что только его мудрость приведет их к «очищению, просветлению и раю», как выражались сектанты. Среди фидаинов высшим знаком их преданности своему «мессии» считался акт самоубийства. Однажды, чтобы продемонстрировать эту преданность одному военачальнику крестоносцев, Рашид велел двум фидаинам выпрыгнуть из окна высокой башни аль-Кафа, стоявшей над горным ущельем. Его приказ был немедленно исполнен, и оба фанатика разбились на глазах у потрясенного европейца. Рассказывали и другую историю — о том, как Старец Горы собрал в своей палате фидаинов и показал им лежавшую на золотом подносе голову их товарища, погибшего во время выполнения очередного кровавого поручения. Обращаясь к этой голове, Синан спросил, желает ли мученик за истинную веру вернуться на землю. Голова отвечала, что не желает променять радости рая на этот мир: «Этот мир — ничто, и те, кто тешит себя обманчивыми радостями здесь, потом раскаются, но будет поздно. Я — из тех, кто презрел блага этого мира». Когда же фидаины ушли. Старец отделил «поднос» от головы, и из подполья вылез молодой человек, разыгравший это представление. Тогда Рашид действительно отрубил ему голову, отправив его в обещанный «рай».

Само название «ассасины» происходило от слова «гашиш». Дело в том, что во время церемонии «обучения» неофитов им давали еду с подмешанной в нее дозой гашиша, потом они засыпали, и их переносили в роскошный сад «учителя». Пробудившись, молодые люди полагали, что действительно оказались в райском саду. Отуманенным гашишем юношам Старец Горы вручал кинжалы с наставлением, например, такого рода: «Иди и убей Конрада Монферратского, а когда ты вернешься, мои ангелы доставят тебя в рай. И если даже ты погибнешь, я велю моим ангелам доставить туда твою душу».

Хотя сам Рашид происходил из Басры, его учение уходило корнями в Иран, к одной из ветвей шиизма. Старец Горы проклинал Саладина за то, что тот разгромил шиитов и изгнал их династию из Каира, насадив там суннизм. Дважды Рашид покушался на жизнь Саладина. В первом случае, в 1174 г., ассасинов схватили и убили буквально в нескольких шагах от султана. Саладин пришел в ярость. Уладив свои дела на севере Сирии, султан послал войска против этих горных террористов. Второе покушение было следствием этого похода. В тот раз убийца, притворявшийся одним из телохранителей султана, нанес ему удар кинжалом по голове. Застигнутый врасплох и раненый, Саладин все же сумел отразить несколько новых ударов, пока не явились настоящие охранники, которые расправились с убийцей. Султан остался жив благодаря тому, что носил под тюрбаном кольчужный наголовник.

Едва не погибнув, Саладин должен был постоянно остерегаться этой злонравной и непредсказуемой секты, особенно после того, как ассасины, не решившись на третье покушение, оставили у него на подушке свою «визитную карточку» — кинжал и горячие лепешки. Каким образом посторонним удалось пробраться в спальню султана незамеченными?! С той поры Саладин путешествовал в специальном деревянном шатре и никогда не разговаривал с незнакомцами в своем лагере.

Горная территория, контролируемая ассасинами, находилась поблизости от провинций, управляемых воинствующими монахами. Цитадели госпитальеров Маргат и Крак-де-Шевалье и оплоты храмовников Красный замок и Белый замок на юге защищали провинцию Триполи и город Тир. Рашид Синан не считал крестоносцев главными врагами, сосредоточившись на «неверных мусульманах» в Алеппо и Мосуле, а потому Старец Горы одно время уживался с иноземцами. В чем-то воинствующие монахи и ассасины даже понимали друг друга, поскольку и те и другие были отъявленными фанатиками, а убийства в рядах этих орденов имели для ассасинов мало смысла, потому что великие магистры избирались из числа членов орденов. Однако, когда крестоносцы вторгались в пределы земли ассасинов, создавая угрозу для секты, те прибегали к своему смертоносному «ремеслу». В 1154 г., во время пограничного конфликта, они убили Раймунда II Триполитанского. В ответ храмовники устроили резню мусульман. В дальнейшем между ними было достигнуто что-то вроде перемирия, и ассасины платили тамплиерам большую дань, чтобы их оставили в покое.

За десятилетия связь Старца Горы с далекими персидскими имамами ослабла отчасти и потому, что они не одобряли его притязаний на положение «божества». Он перестал считать себя верным шиизму, его последователям было разрешено есть свинину и пить вино. Рашид даже начал изучать Библию и заявил, что он-де готов принять христианство, если тамплиеры освободят его от ежегодной дани.

«Благородное христианское учение, — писал в связи с этим епископ Тирский, — выигрывает от сравнения с тем, с помощью которого Мухаммед, этот жалкий искуситель, обманул своих последователей. Знакомство с истиной заставило Синана презреть те заблуждения, которые он впитал с молоком матери». Храмовники явно радовались интересу Старца Горы к их вере, имамы же отвергли его. Один мусульманский путешественник того времени, Ибн Джубаир, писал: «Их „пророк“ — это дьявол в человеческом облике по прозванию Синан, который обманывает своих последователей с помощью лжи и химер, заставляя их действовать, как ему выгодно. Он околдовывает их с помощью темных чар, так что они поклоняются ему, словно божеству. Они унижаются перед ним и дошли до такой степени покорности, что любой из них бросится в пропасть, если Синан им это прикажет. Аллах по воле своей допускает заблуждения для одних, а других ведет прямым путем. Нет Господа, кроме Него, и лишь Его следует почитать».

Отпавший от шиизма, провозгласивший себя божеством и проявлявший притворный интерес к христианству, Синан стал еретиком во всех смыслах. При этом Старец Горы сделался особенно опасным. Страшная репутация этой секты фанатиков и самоубийц быстро распространялась по свету. Некоторые, по иронии судьбы, увидели в ней объект для поэтического воспевания, прославляя в стихах насилие, подогретое наркотическим безумием. Слепую преданность ассасинов своему вожаку сравнивали с верной любовью. Один стихотворец писал: «Ваша власть надо мной больше власти Старца Горы над своими людьми». Другой утверждал: «Я служу нашей любви так же верно, как ассасины служат своему повелителю». Третий провозглашал: «Я — ваш ассасин, чающий достигнуть рая, выполняя ваши приказы».

В 1191 г. высокомерный Конрад, маркиз Монферратский, граф Тирский зашел слишком далеко в своих авантюрах. Отколовшись от короля Ричарда, он заплатил дорогой ценой за независимость. Маркиз остро нуждался в деньгах, чтобы платить французским и иным перебежчикам. Однажды во время бури в гавани Тира укрылся корабль ассасинов с ценным грузом. Конрад захватил судно, заточил его команду в тюрьму и велел убить капитана. Когда Старец Горы потребовал вернуть корабль и команду и заплатить компенсацию за гибель своего человека, Конрад с презрением отверг это предложение. Рашид же был не из тех, кто повторяет требования дважды. Он просто собрал фидаинов и объявил им свою «фетву» («высшую волю»). Не прошло и года, как Конрад свернул на узкую улочку, которая привела его в глубь мусульманского ада…

Как записал по этому поводу мусульманский историк Ибн аль-Атир, «в этом году, 13 числа месяца райиля был убит франкский маркиз, правитель Тира, величайший нечестивец среди франков Конрад Монферратский, да проклянет его Аллах».

Глава 26

ПРИТЧА О ПЛЕВЕЛАХ

1. После убийства

Убийство Конрада Монферратского означало возвращение общей сумятицы. Саладин не получил от смерти маркиза никаких преимуществ, поскольку он хотел использовать Конрада для создания раздоров между крестоносцами. Всякий раз, когда Конрад предлагал сепаратный мир, Ричард узнавал об этом от своих шпионов и присылал людей с более выгодными предложениями. Всего за четыре дня до убийства в лагерь султана явился посланник Конрада с очередными предложениями. Независимый правитель Тира, не участвовавший в Крестовом походе, давал султану большие возможности маневрировать.

Еще меньше это убийство было на руку королю Ричарду. Оно расстроило его план немедленного отъезда из Палестины. Конрад мог обеспечить порядок в стране, а теперь на это нельзя было надеяться; к тому же французы заподозрили Ричарда в причастности к этому убийству. Отъезд пришлось отложить. Ричарду надо было искать новую возможность политического маневра.

Тут на первый план выступил Генрих Шампанский. Этот молодой, но смелый и талантливый военачальник, родич как английской, так и французской династий, был бы хорошим выбором. Он пользовался авторитетом и уважением в армии крестоносцев; о нем даже сложили песню: «И один лишь граф Шампанский вселяет в сердца надежду. Верный сын Иерусалима, подобный новому Гераклу, он сражается силою меча и веры». Франки уважали его как полководца, а мусульмане считали разумным и умеренным человеком, противником, с которым вполне можно вести переговоры. Генрих, как уже говорилось выше, даже однажды посетил Старца Горы и был свидетелем того, как два фидаина пожертвовали своими жизнями, чтобы доказать преданность «пророку».

Но король Ричард настаивал, чтобы Генрих, для подтверждения прав на престол, женился на вдове Конрада Изабелле, которая была в это время беременна от маркиза. Это предложение вызвало крупный разговор между дядей и племянником. Генрих понимал: если у Изабеллы родится мальчик, именно он будет наследником престола. Кроме того, связав себя с этой женщиной, он, Генрих, застрянет в Палестине и не сможет вернуться в Шампань.

«Я дам тебе больше, чем ты мог бы получить, вернувшись в Шампань, — отвечал Ричард. — Я обещаю, что если, Бог даст, вернусь в Англию, то оттуда снова прибуду к тебе на помощь с такой мощной армией, что покорю для тебя все это королевство. Я рассчитываю приобрести такую военную мощь, чтобы захватить даже Константинопольскую империю. Ты получишь от меня также Кипр, поскольку король Ги не заплатил за него полной стоимости».

Генриха все это не очень убедило, но выбора не было, и оставалось принять предложение Ричарда.

Через четыре дня Генрих женился на Изабелле и стал правителем Тира. Этот брак вызвал неодобрение среди мусульман. «Она беременна, — писал один хронист, — и все же Генрих женился на ней, а это хуже прелюбодеяния. Я спросил одного из придворных, кто же будет считаться отцом ребенка, и он ответил: „Это будет ребенок королевы“. Таково нечестие этих неверных!»

Несколько месяцев после происшествия не стихали сплетни и слухи насчет того, кто же подлинный его виновник. Многие рассматривали ассасинов лишь как орудие и шептались о том, что его вдохновителем был Ричард или Саладин, а французы вообще вслух называли Ричарда заказчиком. Когда эти рассказы достигли Франции и дошли до Филиппа Августа, они обросли еще более невероятными слухами. Теперь уже говорили, что король Ричард не только использовал ассасинов для убийства Конрада, но собирается-де таким же образом поступить и с французским королем. Филипп тут же усилил личную охрану и стал шарахаться от каждого нового человека, появлявшегося в Фонтенбло.

Чтобы описать ситуацию, один английский историк вспомнил о притче о плевелах из Евангелия от Матфея — о том, как добрый человек сеет семена пшеницы, но когда он спит, его враг, прокравшись на его поле, сеет там семена плевелов. Когда же взошли и злаки, и плевелы, хозяин дал им вырасти, а потом, когда пришло время жатвы, собрал плевелы и сжег, а затем сжал пшеницу, отделив таким образом злаки от плевелов.

Теперь, продолжал историк, притча о плевелах обернется против короля Филиппа. Он посеял семена плевелов на добром поле короля Ричарда: теперь они взошли и душат добрые всходы. Но когда наступит время жатвы, все плевелы будут сжаты и сожжены, а добрые плоды королевства Иерусалимского будут спасены.

2. Речь капеллана

В мае снова наступило благоприятное время для ведения военных действий, но обе стороны выжидали, что предпримет противник. Король Ричард колебался. Как прирожденный воин, он хотел продолжать сражаться, но как опытный политик ждал результатов от своих дипломатических усилий. Между тем из Европы прибывали все новые посланцы с противоречивыми сведениями. Одни рисовали мрачную картину происходившего в Англии и заявляли, что королю следует немедленно вернуться домой, другие заверяли, что с беспорядками удалось справиться, и просили его завершить паломничество. Ричард то готовился к отъезду, то решал остаться в Палестине.

Саладин мог позволить себе быть более пассивным. Он выжидал, что произойдет в стане противника после убийства Конрада, и какие события последуют на дипломатическом поприще. Происходящие события могли тревожить султана, но в душе он сознавал, что находится на своей земле, вместе со своим народом, и время работает на него, а не на Ричарда.

Ранней весной по пути в Иерусалим Мелик-аль-Адель снова встретился с Ричардом и передал его письмо брату. Король писал: «Мы согласны на раздел страны. Каждая из сторон пусть оставит за собой нынешние владения, но тот, кто имеет больше половины земель страны, по справедливости должен сделать уступку другому. Пусть нам принадлежит Святой город, а побережье пусть будет вашим».

Эмирам Саладина понравилось это предложение. Но еще больше им пришлось по душе новое послание короля, которое аль-Адель принес в шатер Саладина две недели спустя. Речь шла о новых уступках. Теперь Ричард был готов уступить мусульманам цитадель Иерусалима, храм Скалы и мечеть Аль-Акса, а остальную часть Святого города предлагалось поделить поровну. Также поровну между обеими сторонами предлагалось поделить пригороды Иерусалима.

Вместе с тем Саладин получал и новости, не вызывающие оптимизма. Например, ему доложили о налете крестоносцев на лагерь мусульман под Дарумом. Это была самая южная из приморских крепостей, которую султан не разрушил и удерживал как свою базу для снабжения армии в этом районе. Налетчики убили охранников и угнали из мусульманского лагеря около тысячи овец. Саладин послал специальный отряд, чтобы найти и покарать мародеров. Эта провокация показала, что Ричард еще не готов отказаться от военных действий.

Не только у английского короля, но и у султана были внутренние трудности у себя в империи. Его внучатый племянник Мелик-аль-Мансур, весьма амбициозный молодой человек, объявил, что считает своим царством земли за Евфратом и требует себе в удел несколько крупных городов, включая Эдессу. Саладин пришел в ярость от вероломства и тупого эгоизма этого юнца, выбравшего самый трудный для страны момент, чтобы затеять подобную авантюру. Он был готов преподать проходимцу суровый урок, но этому воспротивился совет эмиров. Один из них так выразил общее настроение: «Великий султан, мы все твои верные слуги, но дело в том, что молодые люди, особенно если они чувствуют опасность, склонны искать союзников. Мы не можем вести сразу две войны: одну против неверных, а другую — против мусульман. Если султан желает воевать с аль-Мансуром, мы должны помириться с неверными, если же он желает продолжать джихад, то ему следует даровать прощение юному принцу».

Остальные эмиры рукоплескали, услышав эту речь, и Саладину пришлось уступить. Он отправил брата вести переговоры с внучатым племянником и решил заняться более неотложными делами. Он разберется с этим негодяем позже.

В это время к султану прибыл посол от византийского императора с интересными предложениями. Прежде всего он предлагал купить Истинный Крест за двести тысяч золотых слитков. Это были огромные деньги, которые могли очень пригодиться Саладину для военных нужд. Затем посол попросил Саладина передать храм Гроба Господня православному духовенству. Это означало бы, что Рим утратил власть над главной церковью христиан, что также было бы полезно для целей султана. Наконец, посол просил Саладина помочь организовать военную экспедицию на Кипр, чтобы вырвать этот остров из-под власти крестоносцев и вернуть его к естественному союзу с Византией, частью которой он традиционно был. Несмотря на привлекательность этих предложений, Саладин все же не принял их. Зато теперь он понял, что недооценивал значение Истинного Креста.

Между тем король Ричард досадовал, что ему приходится зря терять время. Наступила середина мая, а он так и не принял определенного решения. Набег на Дарум показал, что это важная стратегическая крепость, которая пока достаточно уязвима. Взять этот южный аванпост противника, пусть и во время переговоров, значило бы укрепить позиции короля в Палестине.

Французы и на этот раз отказались принять участие в новой авантюре, и Ричард решил атаковать Дарум в одиночку. Так как нужно было охранять Аскалон и другие захваченные районы, король не мог взять с собой большое количество воинов и отправился в поход с двумя сотнями людей из своих владений, по большей части из Нормандии и Пуату. Однако взять Дарум было не так уж легко. Эта крепость имела семнадцать башен, высокие стены, широкие рвы и хороший гарнизон во главе с опытным командиром Алемом ад-Дин Кайсаром.

17 мая отряд Ричарда прибыл под стены этого укрепления. Король спешился и стал помогать своим людям перетаскивать тяжелые осадные машины от берега моря к стенам города. Его талант стратега проявился с самого начала осады. Он сконцентрировал своих людей и сосредоточил катапульты напротив главной крепостной башни. Король велел непрестанно обстреливать из баллист территорию крепости, а его саперы тут же начали делать подкоп. Бомбардировка продолжалась три дня, пока не были разрушены главные ворота. Тогда появилась депутация из трех арабских командиров с белым флагом, которые предлагали сдать город под гарантии их безопасности, безопасности их семей и сохранности имущества. Ричард не принял этого предложения. Капитуляцию, заявил он, можно принять когда угодно, но только не накануне полного поражения, которое и так близко. Через несколько часов после этого была обрушена главная башня, и на стенах крепости появились флаги крестоносцев — англичан, генуэзцев и пизанцев, участвовавших в походе. Дальнейшее сопротивление было бессмысленно.

Защитники города, прежде чем вернуться в свои дома, перерезали сухожилия лошадям, чтобы они не достались врагу.

Через день после взятия города появился отряд французов во главе с самим Генрихом Шампанским. Ричард понимал, что в истории победителем останется именно он, и только посмеивался над союзниками, пришедшими, по сути, лишь праздновать победу. Он был в благодушном настроении, тем более что наступил большой праздник — Троица. Триста мусульманских пленников, обращенных в рабство, Ричард подарил своему племяннику как новую компенсацию за его власть над беспокойным королевством. После этого оба короля отправились на север, мимо «Замка Фиговой Рощи», из которого за день до того поспешно ушли около тысячи мусульман. Им обоим предстояло принять окончательное решение.

Пока они ехали на север через Ибелинские равнины, мимо Хеврона, где родилась святая Анна, эйфория, вызванная взятием Дарума, рассеялась, словно дорожная пыль. По пути Ричард получил новые скверные известия с родины и был погружен в мрачные размышления. Казалось, все бароны Англии сейчас были уверены, что их король проводит в Святой земле последние дни.

Между тем его рыцари и их товарищи по оружию были полны решимости идти на Иерусалим независимо от того, останется король или уедет домой. В этом отношении были едины англичане и французы, нормандцы и жители Пуату, генуэзцы и пизанцы. Никогда за время Третьего Крестового похода не было подобного единодушия. Палестинские бароны собрали собственный совет и приняли решение продолжать поход.

Подобное решение не могло не вызвать в войске крестоносцев энтузиазма: солдаты пели и плясали, как на большом празднике. Но этот подъем духа, похоже, поверг короля Ричарда в еще более мрачное настроение. Одолеваемый внутренними противоречиями, он так и не принял окончательного решения. Словно в наказание за такое поведение короля, его войско внезапно поразило нашествие жуков-прыгунов. Мириады этих насекомых кусали людей в лицо и руки, пока те не стали похожими на прокаженных.

4 июня вернувшееся из похода войско соединилось в Аскалоне с главными силами крестоносцев. На другой день Ричард бесцельно бродил по саду в окрестностях этого города и случайно встретил скромного войскового священника из Пуатье, который печально смотрел на короля, роняя слезы.

«Отец капеллан, умоляю, скажи мне, что заставило тебя заплакать, особенно если я — причина этого?» — обратился к нему Ричард. Тот ответил: «Я не могу говорить свободно, если не буду уверен, что ваше величество не разгневается за мои слова». Ричард дал ему свое позволение, и священник заговорил: «Милорд, я плачу оттого, что в войсках о вас думают плохо из-за вашего решения вернуться домой. Не дай Господь, чтобы ненадежные донесения из-за моря помешали вам спасти эту несчастную землю. Пусть никто не сможет сказать, что вы вернулись, не завершив своей миссии. Бойтесь, государь, чтобы ваша слава, заслуженно заработанная вами, теперь не была бы утрачена».

Священник напомнил Ричарду о его прежних победах: о том, как он, будучи еще графом Пуату, одолел всех своих врагов, как добился королевской власти, победив других претендентов, как его боялись во всей Европе, как позднее он взял Мессину и завоевал Кипр. Наконец, он напомнил королю о его славных победах под Акрой, Арсуфом и Дарумом.

Он сравнил короля Ричарда с античным богатырем Антеем, который черпал силу от земли, а мусульман, его врагов, с многоголовой змеей Гидрой, у которой на месте отрубленных голов вырастают новые.

«Теперь же, — завершил капеллан свою тираду, — сам султан боится вас и все неверные в Египте и других краях трепещут перед вами. Что еще я могу добавить? Все согласно считают вас отцом и защитником истинной веры. Покинуть этих людей — значит оставить их на произвол их врагов. О государь, не оставляйте этих людей, у которых на вас вся надежда, и Господь поможет вам вновь добиться успеха».

На другой день Ричард вызвал к себе герольда и велел ему объявить, что он, король, не уедет на родину, а останется здесь до следующей Пасхи и продолжит борьбу за освобождение Святой земли. Следует готовиться к походу на Иерусалим.

Услышав об этом, его солдаты, встав на колени, стали читать благодарственную молитву: «О Господи, благодарим Тебя за то, что мы скоро будем в Иерусалиме, который слишком долго находился в руках неверных. Мы долго ждали этого и много страдали, но теперь Священный город вознаградит нас за все».

Глава 27

СТРАНА САМСОНА

1. Новый поход

К 7 июня 1193 г. Третий Крестовый поход, казалось, достиг наивысшей точки. Войско крестоносцев, полное радужных надежд на победу, вышло из бывшей страны филистимлян на древнюю Иерусалимскую дорогу. Как и во время восстановления Аскалона, различия между рангами были сглажены. Рыцари, оруженосцы, сержанты и простые пехотинцы общались запросто (как сказал некогда Самсон, «от сильных исходит дружелюбие»). Призыв «Спасем Святой Гроб Господень!» обретал теперь реальное содержание. Они снова распевали песни, особенно «Песню о смелости». Крестоносцы уже почти достигли цели своего паломничества. Энтузиазм времен пребывания в Везелэ возвращался в их ряды.

Войско крестоносцев на пути из Аскалона в страну Самсона выглядело впечатляюще. Впереди на кипрском скакуне ехал сам величественный Ричард, которого в Европе воспринимали как нового Самсона. Он действительно держался как некий богатырь, способный убить льва голыми руками или сразить множество врагов ослиной челюстью. Он искренне радовался миру, наступившему в его душе, и на время как бы позабыл о раздорах на своей родине. За ним следовало его войско под развевающимися на ветру знаменами европейских государей, католических орденов, больших и малых народов. Топот тысяч копыт, дробь барабанов, звуки труб и рогов сливались в единый гул.

За первый день похода войско прошло девятнадцать миль и стало лагерем на стратегически важном перекрестке дорог. Пятьдесят лет назад их предшественники построили на холме крепость Белая стража для защиты дороги на Аскалон. Теперь же воины Ричарда нашли здесь только руины, потому что Саладин разрушил это укрепление еще несколько лет назад, так же как другое, очень похожее на него, в Бейт-Йибрине. Здесь в долине, где некогда библейский Давид убил Голиафа, благодаря Вади-аль-Санту у них было достаточно питьевой воды. Здесь крестоносцы отдыхали два дня, но отдых был испорчен дурным предзнаменованием: рыцаря и оруженосца укусили змеи, и оба скончались.

Пока крестоносцы находились на руинах Белой стражи, Саладин от своих разведчиков узнал об их продвижении. Сомнения не было: король Ричард отправился в поход на Святой город. Султан спешно вызвал на совет своих эмиров, в том числе из дальних районов. Им срочно предстояло установить, в чем источник силы «Самсона» и в чем его слабости, которые есть у каждого человека, причем самостоятельно, поскольку новой Далилы у них не было.

Пока Саладин ожидал эмиров, войско Ричарда прошло еще одиннадцать миль до Торона, где крестоносцы переночевали. Затем они больше приблизились к своей цели, дойдя до старого лагеря в Бейт-Нубе, в долине, где Иосиф Навин некогда просил Господа остановить Солнце и Луну. Здесь они уже были прошлой осенью и тогда ушли отсюда из-за зимних дождей и распутицы. Теперь на их пути подобных помех не было, они стояли уже в двенадцати милях от Иерусалима.

У Саладина имелись серьезные основания для тревоги. Он должен был как можно быстрее принять меры по укреплению обороны города и отдавал приказы своим людям совершать рейды, чтобы по возможности помешать крестоносцам организовывать снабжение с моря. Прибытие новых высших военачальников несколько успокоило султана. К нему наконец вернулся храбрый и мудрый курд Маштуб, бывший пленником Ричарда после падения Акры, а потом выкупленный у крестоносцев за тридцать тысяч золотых. С большим тюркским войском прибыл Бедр ад-Дин Дольдерин, владетель Тель-Башира (этот замок поблизости от Евфрата некогда принадлежал крестоносцам, а потом перешел в руки мусульман). Явился и аль-Хеиджа по прозвищу Толстяк — необыкновенно тучный человек, который даже передвигался с помощью специального кресла-каталки, но был тем не менее ветераном войн в Северной Сирии и очень способным военачальником. И, самое главное, прибыл сын Саладина, Мелек-аль-Афдаль, вызванный из Алеппо, где он разбирался с обнаглевшим внучатым племянником султана.

Наконец эмиры собрались в шатре Саладина на военный совет. Все понимали, что наступил судьбоносный момент. Первым заговорил друг Саладина и его секретарь Беха аль-Дин, который призвал всех принести клятву крови в храме Скалы: «Когда Пророк, да пребудет Аллах к нему милостив, страдал от преследований, его соратники поклялись стоять за него не на жизнь, а на смерть. Давайте же и мы поклянемся не на жизнь, а на смерть стоять друг за друга. Мы сможем отразить врага только благодаря чистоте наших целей».

Но эмиры не стали отвечать на эти слова. Они ждали, что скажет их повелитель. Долгое время Саладин сидел на подушке молча, скрестив ноги и опустив глаза. Эмиры уважали молчание султана, и никто из них не дерзнул заговорить первым. По словам летописца, они «сидели тихо, словно бы каждый боялся спугнуть севшую на голову птицу». Наконец Саладин поднял глаза и заговорил: «Слава Аллаху и его Пророку! Вы — воинство защитников Ислама. Жизни мусульман, их дети, их достояние сегодня зависят от вас. Лишь вы одни способны противиться напору врага. Если вы уступите ему — от чего упаси Аллах! — то он сотрет с лица земли нашу страну, и виновны в этом будете вы, потому что не защитили ее. Вы получили деньги из государственной сокровищницы. От вас одних зависит безопасность и сама жизнь мусульман. Желаю вам служить делу добра».

Снова наступила пауза, а затем заговорил первый эмир Маштуб: «Государь, мы все — твои верные слуги. Ты возвеличил нас, сделал могущественными и богатыми. У нас есть только наши головы, и они в твоих руках. Клянусь Аллахом, ни один из нас не откажется от того, чтобы выполнить твою волю, пока мы живы».

Раздался одобрительный гул. Саладин, по-видимому, был удовлетворен этим ответом. Затем последовала вечерняя трапеза, прошедшая в молчании, и эмиры возвратились к своим войскам.

На другой день обнаружились разногласия среди членов совета. Аль-Хеиджа тайно прислал Саладину письмо, в котором говорилось: «Многие мамлюки приходили ко мне и говорили, что они не согласны с планом обороны. Они не считают, что мы должны запереться в городе. Из этого, по их словам, не выйдет толку, ведь если мы запремся в крепости, то нас ждет та же судьба, что и гарнизон Акры. А тем временем все земли мусульман попадут в руки врага. Лучше, говорят они, рискнуть и начать большое сражение. Тогда, если Аллах дарует нам победу, нам достанется все, что они теперь захватили. Если же нет, то мы потеряем Священный город, но все же сохраним армию. Ислам можно защитить и не владея Иерусалимом!» К этому Толстяк присовокупил предостережение: «Государь, если хочешь остаться в Священном городе, будь с нами и поставь командующими кого-то из членов своей семьи, ибо курды не желают повиноваться тюркам, а тюрки — курдам».

Все это не могло не огорчать султана. Уйти из Иерусалима значило бы осквернить память о ночном путешествии пророка на небеса и отступиться от третьего по значению из священных мест ислама. Как правоверный, Саладин не хотел и думать о чем-то подобном. Но с точки зрения полководца, это имело некоторый смысл. Его мамлюки правы — сосредоточить все войско в стенах крепости было бы сейчас безумием. Здесь они будут окружены, взяты измором и наконец, вероятно, уничтожены, как и случилось в Акре. Саладину приходилось выбирать между благочестием и требованиями практики.

Некоторое время султан колебался, не зная, на что решиться. Его ночные бдения разделял с ним его друг Беха аль-Дин. Наступил рассвет, и голос муэдзина стал созывать правоверных на утреннюю молитву. На утренней заре аль-Дин попросил позволения говорить. Получив разрешение, он сказал: «Великий государь снедаем тревогой и тяжкими сомнениями. Мирские средства здесь не помогут. Тебе остается лишь обратиться ко Всемогущему Аллаху. Сегодня пятница, самый благословенный день недели, день, когда молитвы всего действеннее, и мы оба находимся сейчас в священном месте. Пусть султан совершит омовение, скрытно раздаст милостыню, а затем помолится Аллаху, поведав ему, что не в силах сейчас исполнить предначертанное. Может быть, Аллах смилостивится и дарует тебе решение».

Саладин так и поступил. Во время между объявлением пятничной службы и вторым призывом к молитве два друга вместе помолились в мечети Аль-Акса. Краем глаза Беха аль-Дин наблюдал за тем, как его коленопреклоненный государь кладет поклоны и повторяет еле слышно: «И нет никого, кто был бы ему подобен». Слезы текли по лицу султана, когда он повторял слова молитвы.

Через несколько часов стало известно решение Саладина. Он решил вывести из Иерусалима большую часть армии, оставив там лишь небольшой гарнизон под командованием одного из своих внучатых племянников, Меджед аль-Дина. Султану очень хотелось остаться там самому в знак готовности к мученичеству, но его уговорили этого не делать. В интересах ислама он должен уйти и быть готовым принести иную, более важную жертву.

2. Ложные ходы и обманчивые возможности

Тем временем король Ричард, сидя в Бейт-Нубе, поджидал графа Шампанского. Он отправился в Акру и Тир, чтобы вернуть в строй солдат, отставших от своих частей, и обеспечить перевозку продовольствия и осадных машин. Это путешествие от Тира к лагерю крестоносцев было опасным, потому что противник периодически совершал набеги на земли, через которые проходили коммуникации армии крестоносцев.

Был один случай, когда тюркский отряд из двухсот конников, стоявших в засаде на холмах, внезапно обрушился на арьергард французского конвоя. Они убили двоих солдат и спешили одного фламандского госпитальера, который безрассудно решил один сразиться с нападавшими. Сам он спасся только потому, что смог вовремя сесть на коня своего оруженосца, который также был убит. Атака госпитальеров и храмовников не остановила мусульман, которые храбро сражались, не отступая ни на шаг. Если бы не вмешательство епископа Солсбери, подоспевшего на подмогу, французам пришлось бы спасаться бегством.

За свою недисциплинированность и за то, что он поставил под угрозу жизнь товарищей, не в меру ретивый рыцарь Робер из Бурже после битвы был отдан под военно-полевой суд. Слишком свежи были в памяти рыцарей уроки битвы при Крессоне, и каждый человек у них был теперь на счету. Но, сделав выговор своему товарищу за его проступок, воины-монахи решили его великодушно простить, обосновав это намерение словами из третьей главы Книги Софонии: «И наступит день, когда с тебя будет снят позор, навлеченный твоими неблагочестивыми деяниями, ибо Я лишу тебя твоей гордыни, и ты не будешь более самонадеян благодаря Моей священной силе».

На другой день после того, как его армия прибыла в Бейт-Нубу, Ричард узнал о засаде, устроенной мусульманами в нескольких милях от лагеря, у легендарного источника Эммауса. В этом краю Иисус после своего воскресения встретился с двумя из апостолов. Воды Эммауса были священны для христиан и считались целебными, излечивающими от всех болезней. Появление неверных в подобном месте выглядело кощунственно, и король отправился к источнику с отрядом своих людей, чтобы изгнать оттуда врагов.

В предутренние часы крестоносцам удалось застать врасплох тюрок, и двадцать человек из них были убиты. Кроме того, люди Ричарда взяли в плен оказавшегося в числе врагов герольда Саладина. Ричарду понравилась эта «охота», и он со своими воинами отправился на холмы на поиски новых групп противника. Они прошли небольшое расстояние на восток и в месте, именуемом Наби-Самвил, действительно окружили на горной дороге группу арабских воинов. Сразив своим мечом одного из врагов, король Ричард поднял голову и вдруг увидел вдали… Иерусалим.

Это зрелище поразило Плантагенета, но он испытал не радость, а скорее шок. Иерусалим был так близко, кажется, всего в трех милях! И в то же время он был пока недостижим для него. Это зрелище было невыносимо для Ричарда, и он прикрыл глаза рукой, словно было греховно созерцать этот город и не взять его тут же.

«Боже милосердный, — воскликнул король, — молю Тебя, не заставляй меня взирать на Святой город, пока я не могу вырвать его из рук Твоих врагов!»

Позднее, когда станет известно о решении Саладина вывести армию из Иерусалима, христианские историки напишут с сожалением, что король Ричард мог бы тогда взять желанный для него город за один день…

Через десять дней короля Ричарда постигло новое разочарование. 22 июня, в День святого Албана, в лагерь крестоносцев явился старец-монах из цистерцианской обители в Наби-Самвиле. Седовласый и длиннобородый, он, согласно принятому им обету, со времени падения Иерусалима пять лет назад ходил в лохмотьях и питался лишь травами и кореньями. Говорили, что он обладает пророческим даром. Гость сообщил Ричарду о судьбе Святого Креста. По словам старца, в момент взятия Иерусалима именно ему было поручено спасти эту реликвию, и он спрятал ее в церкви. По словам странника, Саладин требовал от него выдать святыню, но он солгал султану, сказав, что она пропала в суматохе последних дней. Ричард с большим отрядом воинов поспешил к тайнику, указанному старцем, но там они нашли лишь небольшое деревянное Распятие. Старец заявил, что Распятие, конечно, не тождественно Истинному Кресту, но сделано из него.

Затем он предсказал королю, что тот не сможет завладеть Святой землей, и, чтобы сделать свое пророчество убедительным, заявил, что он сам проживет не больше семи дней. Ричард был весьма разочарован этим пророчеством, однако велел доставить найденную реликвию в лагерь, после чего солдаты стали приходить к Распятию и целовать его.

Через семь дней старец скончался.

В это же самое время к Ричарду пришел один из его шпионов-арабов (король щедро платил им серебром, хотя трудно было полагаться на их верность). Этот лазутчик взволнованно сообщил Ричарду о большом богатом караване в несколько тысяч лошадей и верблюдов, который идет из Каира и везет богатства Египетской земли через Иудейскую пустыню. Ричард сначала с сомнением отнесся к этим сведениям и послал несколько верных людей, переодетых бедуинами, на разведку.

Однако информация подтвердилась, и король решил, что подобные богатства упускать нельзя. На него как будто нашло ослепление, так что он на время забыл, для чего находится на Святой земле. До Иерусалима было рукой подать, вот-вот должны были подвезти осадные машины, но король, взяв с собой семьсот всадников, тысячу пехотинцев и тысячу воинов-туркополов, отправился на «охоту» за тридцать миль на юг через Иудейскую пустыню. Поскольку речь шла о добыче, недостатка в добровольцах у него не было. Даже французы согласились участвовать в набеге, так как им обещали треть всей добычи.

Через день это воинство достигло крепости Белой стражи, где за ними уже следили со склонов гор. Конечно, и у мусульман имелись свои шпионы. Саладин тут же послал гонцов караванщикам, которые в это время привели свой огромный караван на водопой к семи источникам Авраама и Исаака в Беершебе, на южной границе Земли обетованной, с повелением любой ценой уклониться от столкновения с крестоносцами. Лучший способ сделать это состоял в том, чтобы быстро и скрытно, под покровом ночи перевести караван в горную местность.

Однако веление султана не было выполнено. Возможно, караванщики побоялись, что путь по горной дороге окажется слишком длинным, а ночной переход может вызвать сумятицу. Их разведчики еще не знали, что отряд короля Ричарда был уже достаточно близок к их стоянке. Поэтому караван отправился в Иерусалим самым коротким путем. Кроме того, по неясным причинам он оказался разделен на три части. Одна часть его отправилась на восток по дороге хаджа, другая — по пустыне и далее, через Хеврон, на Вифлеем, а третья — в обход Круглого озера, вдоль Хевронской возвышенности.

Вскоре разведчики донесли английскому королю, что третья часть каравана остановилась, чтобы напоить коней и верблюдов, у Круглого озера. Крестоносцы в это время находились в четырнадцати милях в местечке Тель-аль-Хези. Сначала туда послали несколько разведчиков (мусульманские хронисты уверяли даже, что среди них был сам король в плаще бедуина). Затем, в лунную ночь, весь отряд крестоносцев отправился в набег. На рассвете они достигли стоянки каравана. Ошарашенные охранники разбежались как зайцы. Сам Ричард, по словам одного из его трубадуров, во время этого набега «являл собой цвет мужества и венец рыцарской доблести». Нанося удары по врагам, он сломал копье и пустил в ход свой меч. Позднее один мусульманский историк насмешливо писал об охране каравана: «Те из египетских солдат, которые у своих считались храбрецами, были рады спасти свою жизнь благодаря быстрым коням».

Резня, устроенная крестоносцами, принесла им сказочную добычу: три тысячи верблюдов, столько же лошадей и несколько сотен мулов, нагруженных золотом, пряностями, серебром, шелком, пурпурными одеждами, оружием, боеприпасами, шатрами, зерном, лекарствами и мешками с деньгами. Давно уже, с тех времен, как Шатийон захватил поезд с сестрой Саладина (с чего и началась нынешняя война), франки не получали такой богатой добычи. Погонщики верблюдов и мулов были взяты в плен и принуждены служить новым хозяевам.

Саладину донесли об этом несчастье вечером того же дня. Он был опечален этим известием, но еще более зол на египетских военачальников, осмелившихся не выполнить его приказ. Теперь его главной целью было не допустить, чтобы этот позор обернулся поражением армии. Захват врагом каравана и бегство египетских воинов заметно ослабляли и без того не очень надежную организацию обороны Иерусалима. Кроме того, дорога на Египет теперь была открыта для противника. У короля Ричарда снова появился шанс стать новым Александром или Цезарем.

В ярости Саладин пошел на крайние меры, чтобы не допустить врагов в Иерусалим: велел отравить все колодцы, заразить все ручьи и речки, завалить все пруды и резервуары в радиусе двух миль вокруг города. Когда-то безводье помогло ему одержать победу при Хаттине, так пусть нечто подобное произойдет и теперь. Если войско Ричарда войдет в отравленную зону, ему придется довольствоваться только водой, взятой в поход. За несколько дней этот приказ султана был с особой тщательностью выполнен во всем районе, прилегающем к городу.

Ричард и его люди, захватив награбленное, с видом победителей ехали на север, не подозревая о мерах, принятых султаном. В Рамле они повстречались с войском графа Шампанского. Французы не скрывали изумления при виде такого количества лошадей и верблюдов. Со щедростью библейского царя Давида, который считал, что «равные доли добычи принадлежат и тем, кто сражался, и тем, кто стоял на страже», король Ричард распределил добычу как между своими воинами, так и между вновь прибывшими французами. Часть верблюдов забили и мясо их зажарили. Рассказывали, что белое мясо с экзотическим вкусом пришлось солдатам по нраву.

Через несколько дней этот праздник, который крестоносцы устроили сами для себя, был испорчен.

Глава 28

СУХОЕ ДРЕВО ХЕВРОНА

24 июня армия крестоносцев вернулась на свой аванпост в Бейт-Нубе. Они тут же начали решать, как организовать их новый поход, — какой путь они выберут, кто удостоится чести идти в авангарде, какую стену они начнут штурмовать первой и чей флаг будет первым водружен на стенах города. Рассуждали о том, что лучше всего будет войти в Иерусалим с северной стороны, как с наиболее уязвимой, а также о том, кто из них уподобится героям Первого Крестового похода и превзойдет ли король Ричард Готфрида Бульонского. Пока солдаты и рыцари судили и рядили обо всем этом, военачальники решили собраться на совет.

Ни один из историков так и не смог толком объяснить, что произошло с Ричардом Львиное Сердце по возвращении в Бейт-Нубу. Его команда была единой, французы на этот раз рвались в бой, осадные машины были на месте и приведены в боевую готовность. Иерусалим казался доступным, солдаты верили в успех, и даже верблюды, казалось, были готовы к войне.

Несмотря на это, без видимых причин и к стыду для франков, Ричард Львиное Сердце ослаб духом. С мрачным видом шествовал он впереди своих баронов, вовсе не разделяя их бодрости. Буквально за один день король решил, что поход на Иерусалим — безнадежная затея. Возможно, он был подавлен мрачным пророчеством старца.

«Я никогда не поведу людей за собой, если не считаю это своим долгом, — начал король. — Мне нет дела до того, осудят меня за это или нет. Саладин знает о наших планах все — о том, куда направляется наше войско, какова его численность, что мы собираемся предпринять. Мы далеко ушли от побережья. Если султан обойдет нашу армию с фланга, выйдет на равнину Рамлы и отрежет нам пути снабжения войска, это будет подлинным несчастьем для наших людей, осаждающих город. Кроме того, длина стен Иерусалима велика, а сами эти стены толстые и мощные. Потребуется огромное число наших воинов, чтобы проломить эти стены. Но в таком случае кто будет обеспечивать безопасность наших коммуникаций? Мы не сможем это сделать, и обозы с боеприпасами и продовольствием для нашей армии будут уничтожены один за другим».

Рыцари в недоумении слушали своего государя. Всем, кто за эти два с половиной года прошел вместе с ним путь борьбы, жертв и побед, было непонятно, зачем теперь рассуждать о трудностях взятия Иерусалима. Откуда вдруг появились страхи и сомнения? Разве они не находятся на подступах к победе? Неужели все жертвы этих лет были напрасны?

Но Ричард, вероятно, не заботился о настроении слушателей, потому что в его дальнейших словах прозвучало нечто вроде жалобы.

«Когда я, по вашему совету, поведу армию на штурм Иерусалима, и все наши усилия закончатся поражением, то потом всю жизнь меня будут осуждать, стыдить и поносить за это. Я знаю, что и здесь, и во Франции найдутся люди, которые рады будут, если я совершу столь тяжелую ошибку, чтобы потом обесславить мое незапятнанное имя. Но я считаю, что нельзя бросаться вперед очертя голову, если результат столь сомнителен, как сейчас. Мы мало что знаем о ненадежных дорогах и узких ущельях на пути в Иерусалим. Мы можем подождать и расспросить обо всем местных уроженцев. И нам следует ждать, пока не получим вестей из резиденции храмовников и госпитальеров. — Некогда бесстрашный и гордый человек по прозвищу Львиное Сердце, в прошлом презиравший слабых и нерешительных людей, теперь сам стал нерешительным. Он продолжал: — Итак, нам следует посоветоваться с теми людьми, кто хорошо знает этот край. Мы должны узнать у них, как лучше поступить: осадить Иерусалим или постараться захватить Египет, Бейрут или Дамаск. После этого мы будем лучше знать, как нам поступить. Если вы все же настаиваете на осаде Иерусалима, я, конечно, не оставлю вас. Я буду вам товарищем, но не командиром, пойду с вами, но не поведу вас за собой».

Как это ни странно, Ричард передал полномочия командующего «совету двадцати». Пять храмовников, пять госпитальеров, пять сирийских франков и пять французских аристократов удалились на совет без участия короля. Они приняли решение не идти на Иерусалим, а начать вторжение в Египет. Если прежде в совете господствовала нерешительность, то теперь он стал превращаться в фарс. Именно французы, которые раньше постоянно становились причиной трудностей в объединенной армии, теперь громче всех призывали идти не на Иерусалим, а на Египет. Но они же были паломниками! Разве не они, отправляясь в поход, клялись освободить храм Гроба Господня? Какое же отношение к их цели имел Каир?

Нашелся один смельчак, который заявил: «Мы оставили родину ради Священного города, и мы не вернемся домой, пока его не возьмем!»

«Все речки на нашем пути заражены, — возразил Ричард. — Там нет ни капли питьевой воды. Где мы возьмем воду?»

«Мы будем пить воды реки Теку», — заявил кто-то из французов, имея в виду подземный поток Фекою примерно в десяти милях к югу от Иерусалима, который упоминался в Ветхом Завете.

«Как же мы сделаем это?» — спросил король.

«Мы разделим армию на две части, — отвечал француз. — Одна часть отправится добывать воду, а другая часть останется осаждать город. Мы будем каждый день доставлять воду».

«Как только часть армии отправится за водой вместе с лошадьми, гарнизон вылезет из крепости, нападет на оставшуюся часть и разобьет ее».

Ричард быстро терял авторитет и контроль над ситуацией. Вместо того чтобы действовать, подобно Готфриду Бульонскому, он говорил речи, делавшие его в глазах многих похожим на Иуду Искариота или, чего доброго, даже на Филиппа Августа. «Может быть, — подумал король, — нужно посулить им выгодную экспедицию, чтобы они успокоились?» Он сказал: «Если французы согласятся на мой план вторжения в Египет, я дам им мой флот, который теперь находится в Акре. Он повезет все, что нужно для армии, а армия будет безопасно идти вдоль побережья. Я снаряжу за мой счет семьсот рыцарей и две тысячи пеших воинов. Если кто-то сомневается в моих возможностях, я обещаю отправиться туда только вместе с моими солдатами».

Весть об уходе из лагеря поразила солдат, как гром среди ясного неба, и они стали проклинать тот день, когда решили принять участие в этом злосчастном предприятии. В этот раз они пережили отчаяние, которого не знали прошлой осенью, в дни первой эвакуации из этих мест. Тогда по крайней мере дождь и грязь делали штурм Иерусалима невозможным. Иное дело теперь! Внутри армии начались раздоры. Французы не скрывали своего презрения к английскому королю и всячески демонстрировали свою независимость от остальной армии. Герцог Бургундский Гуго зашел так далеко, что сочинил оскорбительную песенку про Ричарда, в которой ставилась под сомнение не только его способность править, но даже его мужественность. Вскоре французские солдаты стали распевать ее, пока ее не услышал сам Ричард. В отместку он сам сочинил насмешливую песенку про герцога Бургундского. Судя по хроникам Третьего Крестового похода, у Ричарда не было недостатка в материале.

Третий Крестовый поход, по сути, исчерпался.

С точки зрения трубадура, было не так уж важно, кто в этом виноват. Для него имел значение прежде всего древний хевронский дуб. Это почти уже омертвевшее, древнее как мир дерево прозвали «Древом Авраама». Христиане Святой земли верили, что это дерево засохло в день распятия Христа и что Древо Авраама снова возродится к жизни, когда христианский государь возьмет Иерусалим и освободит Святую землю.

6 июля, примерно через пять лет после роковой для крестоносцев битвы при Хаттине, их армия начала второе отступление из Бейт-Нубы.

По словам поэта, едва оно началось, как в этот же день остатки жизни угасли в сухом Древе Хеврона.

Глава 29

«ТАРАН ВЕРНЕТСЯ»

1. Отход

В речи о судьбе Крестового похода король Ричард жаловался, что Саладин заранее узнает о каждом движении крестоносцев. Действительно, у султана был свой агент среди вражеских командиров. В день, когда войско крестоносцев уходило из Бейт-Нубы, Саладин знал не только об этом решении, но и о том, когда и как оно было принято, и какую позицию занимал в споре на совете тот или иной вражеский военачальник. В донесении, которое он получил, был подробно пересказан и спор между королем и французами.

Когда мусульмане узнали об отступлении, а их разведчики в горах увидели печальную процессию рыцарей, покидавших лагерь, в их стане началось ликование. Сам Саладин поскакал полюбоваться на это зрелище. И все же радость его была неполной. Вторжения в Египет он боялся немногим меньше, чем осады Иерусалима.

Вскоре он вызвал к себе посла от Генриха Шампанского, который привез следующее письмо: «Король Английский передал мне все земли на побережье. Верни теперь мне мои остальные земли, и я заключу с тобой мир и буду тебе вместо сына».

Эта наглость возмутила Саладина, и он велел послу уйти, но тот не уходил и все повторял: «Граф желает знать, какую часть своих земель ты можешь ему передать». Саладин сделал ему выговор и напомнил, что граф вовсе не одерживал победу, чтобы претендовать на добычу.

Однако через день, после того как султан успокоился, он снова вызван посла и сказал ему: «Мы можем вести переговоры только о Тире и Акре. Разговаривать мы должны на условиях, которые принял маркиз Конрад, прежде чем он был убит. Мы можем заключить мир с графом Генрихом, как с владетелем Акры, которая была ему пожалована. Об остальных же владениях мы будем вести переговоры только с английским королем».

Через несколько дней после этого, когда крестоносцы уже шли из Рамлы в Яффу, посол самого Саладина Юсуф Сахиб аль-Мештуб воротился от короля Ричарда. В начале отступления Плантагенет попросил его прибыть к своему двору, чтобы передать Саладину новые мирные предложения. Аль-Мештуба сопровождали двое адъютантов Ричарда, очевидно, чтобы убедиться, что королевское послание передано по назначению. Оно гласило: «Скажи своему государю, что ни я, ни он не можем затягивать всего этого, и нам лучше всего было бы положить конец этому кровопролитию. Но не думай, что причина моих предложений — моя слабость. Это письмо послужит нашей общей пользе. Будь посредником между мной и султаном, и пусть тебя не обманывает маневр с нашим отступлением. Таран пятится назад, чтобы вернуться и нанести удар».

Должно быть, Саладина забавляла эта бравада. Он-то знал от своих шпионов о раздорах в армии крестоносцев и понимал, что «таран» Ричарда быстро теряет ударную силу и не сможет нанести никаких ударов в обозримом будущем.

Через три дня король Ричард достиг Акры и отправил еще одно посольство к Саладину с новыми предложениями: «Я хочу заслужить твою дружбу и расположение. У меня вовсе нет желания править этой страной, подобно фараону, и, я думаю, нет такого желания и у тебя. Как ты не имеешь права обрекать на гибель всех мусульман, так и мне не дано права обрекать на гибель всех франков. Я теперь передал все эти земли моему племяннику графу Генриху, чтобы он владел ими. Я поручаю ему вести дела с тобой. Если ты возьмешь его с собой в экспедицию на восток, он будет доволен. И еще об одном. Часто к тебе обращались монахи с просьбами передать им ту или иную церковь, и ты никогда не отказывал им наотрез. Теперь я прошу тебя передать мне храм Гроба Господня. Я обещаю тебе отказаться от всего, что было тебе неприятно во время моих прежних переговоров с Мелик-аль-Аделем, и больше не возвращаться к этому».

Эта скромная просьба короля об одной церкви в центре Иерусалима, по-видимому, тронула Саладина. В ноябре прошлого года Ричард высокомерно требовал все земли до реки Иордан, но теперь преимущество было на стороне Саладина. Он мог разговаривать с позиции силы и мог позволить себе быть великодушным. Кроме того, султан, как обычно, нашел подтверждение своим мыслям в Коране (8:61): «Если твой враг склоняется к миру, то прими мир и доверься Аллаху, ибо Ему одному ведома истина».

11 июля Саладин ответил королю: «Граф Генрих будет мне вместо сына, и церковь Воскресения будет вашей. Остальные земли мы поделим. Вам тогда достанется побережье и равнина, а мы сохраним за собой свои горные крепости. Аскалон должен быть разрушен, но его область вы можете взять себе».

Судя по ответу короля Ричарда, они готовы были договориться. Ричард прислал ответное письмо вместе с подарком Саладину — двумя лучшими охотничьими соколами. Он писал, что признателен за условия, предложенные Саладином, но просит разрешения разместить двадцать госпитальеров в иерусалимской цитадели.

13 июля Саладин ответил: «Из всех ваших в Святом городе гостеприимство будет предоставлено только паломникам. Аскалон и Дарум должны быть разрушены, но вы сохраните за собой побережье и крепости от Яффы до Тира».

Камнем преткновения оказался Аскалон. Для Саладина невозможно было допустить, чтобы эта крепость оставалась в руках крестоносцев. Это значило бы перекрыть связь между двумя частями его империи и свести на нет многолетние усилия султана по объединению Египта и Сирии, к чему стремились мусульманские лидеры до него, и что стало главным достижением самого Саладина. Именно благодаря этому удалось разгромить Иерусалимское королевство. Пребывание крестоносцев в Аскалоне разрушило бы драгоценное, с таким трудом завоеванное единство.

А для короля Ричарда восстановление Аскалона после их первого отступления из Бейт-Нубы означало восстановление морального духа его армии. Его люди вложили в это дело много тяжкого труда за те полгода, пока город был отстроен заново. Аскалон для Ричарда был форпостом на пути в Египет, средством обеспечить баланс сил между обеими сторонами, а королю Иерусалимскому это дало бы возможность нормально существовать.

Только 16 июля Ричард ответил султану обтекаемо, сделав вид, что не понял, в чем тут дело: «Если христиане могут быть довольны единственной церковью в Святом городе, то, конечно, три крепости для них — не слишком много. Пусть за ними останутся Дарум и Антиохия».

Саладин ответил на это резко: «Пусть жители Антиохии сами ведут переговоры о своих делах. Мы не можем говорить об этом во время наших переговоров. Города, о которых ты просишь, отдать нельзя, но вы можете получить Лидду в возмещение сил и средств, затраченных вами в Аскалоне». Именно в Лидде Саладин прежде разрушил собор Святого Георгия. Пусть теперь, думал султан, Ричард восстанавливает собор, а не крепости.

20 июля Плантагенет ответил не менее решительно: «О разрушении Аскалона не может быть и речи».

После этого Саладину оставалось только готовиться возобновить войну.

2. Яффа

Теперь преимущество в этой затяжной войне было на стороне мусульман. Саладин черпал силы в своем народе, а его более справедливая цель и военный талант давали ему возможность действовать гораздо эффективнее. Войско крестоносцев в беспорядке отступало, причем французы и части короля Ричарда ушли в разных направлениях. Таран действительно потерял ударную силу. Шпионы докладывали Саладину, что лишь самые измотанные и больные из воинов Ричарда остались в Яффе, а основная масса их отправилась за своим королем в Акру. А главное, из Акры пришло донесение, что король Англии готовит морскую экспедицию на север, на Бейрут. Значит, в ближайшие четыре дня на юге никаких неожиданностей не произойдет.

Теперь Саладин мог предпринять свои контрмеры. К концу июля он стянул в районе Иерусалима дополнительные войска из разных частей империи, как будто бы для защиты этого города. Это были свежие бойцы, готовые сражаться и ободренные известиями об отступлении противника. Сейчас наступил удобный момент для нанесения удара.

26 июля его войско появилось у стен Яффы, которую защищал небольшой гарнизон. Войско Саладина окружило город. Левым флангом командовал Мелик-аль-Адель, правым — сын Саладина Мелик-эз-Загер. Султан рассчитывал овладеть городом за сутки.

К его удивлению, защитники Яффы оказали упорное сопротивление. У мусульман было шесть катапульт и баллист, и они постоянно обстреливали крепость. На третий день усилиями саперов и военных техников, состоявших при осадных машинах, во внешней стене крепости была пробита брешь. Но крестоносцы быстро разожгли в этом месте огромный костер, закрывший дорогу для людей султана, которые не смогли пойти на штурм.

Обороной города командовал некий Альбер Реймский, не принадлежавший к цвету рыцарства. Когда обрушилась стена крепости, он уже приготовил судно, чтобы спастись бегством. Но Альбера задержали его же товарищи, как дезертира, и в цепях привели обратно. Сидя в башне под охраной и видя, что противник вернулся на исходные позиции, он театрально заявил: «Мы должны посвятить наши жизни делу защиты христианства». Историк, передавший эту фразу, невесело пошутил: «Даже при желании он не мог уклониться от этой задачи».

Теперь все решало время. Как всегда, едва король Ричард решил отказаться от непродуманной экспедиции на север, с тем чтобы возвратиться на юг, Саладин сразу узнал об этом. Он произнес речь перед своими курдами, которые вели осаду, заявив, что крепость надо взять сейчас, пока не вернулся Мелик Рич. Но те ссылались на крайнюю усталость и не рвались в бой.

Между тем защитники Яффы вручили командование вновь избранному патриарху (прежде он был епископом Вифлеемским). О нем хронисты писали, что это был человек стойкий и неустрашимый, презирающий опасность. Сначала он отправил послов к Саладину с предложением сдать крепость, если только султан согласится отпустить пленных, приняв за их жизни выкуп по старой цене, установленной в Иерусалиме четыре года назад: десять золотых бизантинов за каждого мужчину, пять — за женщину, три — за ребенка.

Саладин отверг эти предложения (о чем потом сожалел). Но в тот момент он исходил из того, что посольство само по себе мешает осаде и ослабляет боевой дух его людей (и так уже не слишком крепкий).

На пятый день осады были разрушены восточные ворота Яффы и начались рукопашные бои. Защитники крепости стали постепенно отступать в цитадель. И снова патриарх обратился с той же просьбой, добавив, что он готов предложить важных лиц в заложники в качестве гарантии мира. На этот раз Саладин принял предложение, и заложников, во главе со злополучным Альбером Реймским, передали мусульманам.

Наиболее стойкие из рыцарей удалились в цитадель на холме в центре города. Они хотели дождаться возвращения короля Ричарда, однако были готовы и принять мученическую смерть. А мусульмане, войдя в Яффу, предались грабежам. Даже сам Саладин не смог помешать этому: его люди были обозлены слишком длительной осадой такого слабо защищенного города. Все же султан расставил лучших из своих курдов у городских ворот, и те отбирали награбленное добро у солдат, проходивших через эти ворота.

На рассвете шестого дня с начала осады, в День святого Петра-узника, на горизонте появился флот Ричарда из тридцати пяти галер. Сам король находился на флагманском корабле, над которым развевалось огромное знамя с английским королевским гербом — тремя львами. На кораблях находились госпитальеры, храмовники, пизанцы и генуэзцы. Однако у короля были основания для огорчения. Он прибыл на место двумя днями позже из-за отсутствия попутного ветра на море. Рассказывали, будто Ричард воздел руки к небу и воскликнул: «Боже милосердный, отчего же Ты задерживаешь меня, когда я иду в поход ради Твоей славы?» В то же время, когда флот короля вышел из Акры, вдоль побережья на юг направились другие части храмовников и госпитальеров. Однако между Кесарией и Арсуфом их задержали и заставили отступить соединенные силы воинов Саладина и ассасинов.

В то субботнее утро около пятидесяти рыцарей уже заплатили выкуп — по десять бизантов с каждого — за свою свободу и были освобождены. Но когда обитатели цитадели услышали с моря звуки труб и увидели вдали красный королевский парус, в их рядах началось ликование. Процесс выкупа тут же прекратился, ворота цитадели снова затворились, а ее защитники вновь оделись в броню и поднялись на башню.

В это же время Саладин вел переговоры с патриархом о последних деталях сдачи города. Узнав о появлении флота, султан быстро выпроводил высокого гостя и велел отправить на берег моря сильный мусульманский контингент, чтобы предотвратить высадку вражеского войска.

С моря армия мусульман выглядела очень внушительно. Впереди стояли ряды лучников, осыпавших корабли Ричарда тучами стрел, а за ними находилась многочисленная конница, причем кавалеристы с трудом сдерживали рвавшихся вперед лошадей. Король Ричард не был уверен, находится ли городская цитадель по-прежнему в руках крестоносцев, потому что на всех городских стенах развевались мусульманские знамена. Если цитадель была взята противником, то Ричарду не было смысла торопиться со штурмом города. Поэтому на королевском военном совете возникли резкие разногласия по поводу того, что следовало делать дальше.

И в это время с высокой башни цитадели вдруг спрыгнул на берег какой-то человек, чудом уцелевший после смертельно опасного прыжка. Вплавь он добрался до флагманского корабля. Когда его втащили на борт, оказалось, что это был священник.

«Благороднейший государь, остатки твоего войска ожидают твоего прибытия», — объявил гонец.

«Что ты сказал, мой милый? — переспросил король. — Значит, они там живы?»

«Как сказано в одном из псалмов, „мы гибли целый день ради Твоей славы“. Мы были обречены на бойню, подобно овцам, если бы, по милости небес, ты не явился к нам на выручку».

«Так они живы?»

«Да, но окружены и переживают крайние испытания вон в той башне».

«Возблагодарим же Господа, который указал нам верный путь, — воскликнул король, — и отдадим наши жизни за наших братьев по оружию! И да будут прокляты колеблющиеся!» С этими словами он велел кораблям пристать к берегу, заполненному врагами.

Ричард первым спрыгнул в воду у берега и первым вышел на берег из воды — в короткой кольчуге, сжимая в одной руке меч, а в другой арбалет. За королем последовали его люди, чувствовавшие себя, словно библейские воины Саула, вдохновленные свыше.

Впоследствии рассказывали, что один вид этого царственного атлета наводил ужас на врагов. Передние ряды мусульман дрогнули и отступили. Началось побоище. Вскоре крестоносцы захватили на берегу плацдарм и соорудили из досок и бочек баррикаду, находившуюся под защитой команды лучников. Ричард обнаружил на берегу ход, который вел в приют тамплиеров, и вскоре он уже шел по улицам Яффы во главе отряда кровожадных монахов-воинов, которые сумели водрузить на одной из стен королевский штандарт, чтобы его можно было видеть из осажденной цитадели.

Узнав о быстром броске крестоносцев на город, об успехе их десанта, о панике среди его солдат на берегу, о том, как король Ричард прошел по улицам Яффы и практически беспрепятственно добрался до цитадели, Саладин не поверил своим ушам — неужели его люди настолько глупы или никчемны?

«Как же это могло случиться?! — воскликнул султан. — Благодаря каким преимуществам они смогли этого добиться? У нас же большое преимущество и в конных, и в пеших войсках».

Его эмиры пристыженно молчали.

«Государь, — заговорил наконец один из советников, — мне кажется, что этого их удивительного короля можно сейчас застать врасплох. Он один у себя в шатре и весьма утомлен после боя».

Ничего другого, кроме устранения короля, они придумать не могли. Саладин брезгливо поморщился, слушая их речи.

3. Пара арабских скакунов

В течение трех дней после возвращения Яффы король Ричард со своими людьми стояли лагерем на том самом холме, на котором прежде находился штаб Саладина. Действительно. Ричард чувствовал себя крайне утомленным после битвы и лежал у себя в шатре на диване, надеясь отдохнуть и отоспаться.

В эти дни он и Саладин несколько раз обменялись посольствами. Посланцы короля и султана так часто приезжали и уезжали, сменяя один другого, что переговоры между двумя великими полководцами велись уже почти лично.

При встрече с первым посланцем Саладина король Ричард решил позабавиться над своим великим противником. Он заявил: «Ваш Саладин — могучий воин, самый великий в землях ислама. Я-то думал, что ему и за два месяца не взять Яффу, а он овладел ею за пять дней! Но тогда почему он оставил ее при моем появлении? Клянусь, я даже не был готов к бою! Отчего вы отступили?»

На этот унизительный вопрос ответа, конечно, не последовало. Король с улыбкой продолжал: «Передай султану мой привет и скажи ему, что я, во имя Господа, прошу его даровать мне мир. Со всем этим пора кончать. Моя родина за морем находится в опасности. Ни он, ни я не заинтересованы в сохранении нынешнего порядка вещей».

Постепенно обмен сообщениями между двумя монархами приобрел полушутливый характер.

«Однажды ты уже просил мира, — писал Ричарду Саладин, — и тогда все дело было в Яффе и Аскалоне. Сейчас Яффа разрушена. Ты можешь получить все земли от Тира до Кесарии».

Ричард отвечал на это: «У франков есть обычай: если кому-то пожаловали город, то тот, кто его получил, становится другом и слугой дарителя. Так что, если ты пожалуешь мне Яффу и Аскалон, мои войска в этих городах будут в твоем распоряжении. Если же я сам тебе понадоблюсь, то поспешу на твой зов. Ты ведь знаешь, что я могу оказывать тебе услуги».

В ответном письме султана говорилось: «Если же ты мне так доверяешься, то не лучше ли нам поделить эти города: Яффа и все, что к северу от нее, пусть будет твоим, а Аскалон и все, что к югу от него, пусть будет моим».

Ричард поблагодарил султана за право владеть Яффой, но настаивал и на передаче Аскалона. В случае заключения мира в ближайшие шесть дней он обещал сразу уехать в Европу.

Теперь уже Саладин решил поддразнить своего противника. Он ответил: «Мы ни в коем случае не можем отдать Аскалон. Но, как бы то ни было, королю придется провести здесь всю зиму. Он ведь знает: стоит ему уехать, и вся эта страна легко попадет к нам в руки. Да это скорее всего случится, даже если он останется здесь. Если же король сможет провести всю зиму здесь, вдали от своей родины, до которой надо добираться два месяца, и притом будучи в расцвете молодости, когда человек склонен к удовольствиям, — то пусть он поймет, насколько легче находиться здесь мне, не только зимой, но и в любое время года. Я — у себя на родине, здесь — моя семья и дети, и я могу получить здесь все, что мне понадобится. К тому же я уже старик, и меня больше не привлекают мирские наслаждения. Некогда я изведал их и теперь от них отказался.

Воинов, которые служат мне зимой, летом сменят новые. А главное — я верю, что веду правый бой во имя Аллаха, и не прекращу борьбы, пока Господь не дарует победу тому из нас, кого сочтет достойным».

Ведя переговоры, Саладин не переставал и действовать. Прежде чем отправиться в Рамлу, он велел своему войску разрушить еще одно укрепление крестоносцев, Бейт-Дежан в окрестностях Яффы.

От разведчиков он узнал, что из Акры на помощь Ричарду идет новое подкрепление, и решил не допустить соединения двух войск противника.

«Лучше атаковать противника сейчас, — сказал султан на совете, — нежели ждать соединения двух армий, когда нам придется отступить в горы».

Теперь идея о том, чтобы внезапно захватить короля в плен, обрела некоторый смысл. Оставив всю кладь в Рамле, Саладин ночью отправился в поход налегке. Перед рассветом он и его люди набрели на лагерь всего из двенадцати палаток, включая королевский шатер. Крестоносцы в это время мирно спали.

Ряды мусульманских воинов тихо, крадучись, продвигались вперед, пока не оказались почти рядом с шатром Ричарда. Но тут между двумя военачальниками произошла шутовская ссора из-за того, кому именно следует захватить короля. Один высокомерно заявил: «Ты и твои люди пусть отправятся в пешем строю, чтобы пленить короля и его приближенных, а мы останемся на конях, чтобы не допустить их бегства в замок».

«Нет уж, — возразил другой, — это тебе надлежит спешиться, потому что я выше по положению. А наша обязанность — нести службу верхом».

Ни один из них, конечно, не хотел входить в шатер, чтобы пробудить от мирного сна величайшего врага арабов. Их спор стал слишком громким, так что его услышали крестоносцы и подняли тревогу.

Ричард выскочил из шатра и начал быстро отдавать приказы. Его солдаты, обладавшие удивительной выучкой и чувством дисциплины, тут же построились, чтобы начать отражать атаку. Их окружили несколько тысяч мусульманских конников, внезапно возникших из предрассветных сумерек.

Первый ряд защитников лагеря состоял из пехотинцев Ричарда, стоявших на коленях, плечом к плечу, прикрывшись щитами и выставив вперед пики. За ними сидели на корточках пары арбалетчиков, один из которых пускал стрелы, а другой подавал своему товарищу новые, чтобы можно было стрелять без задержки. Позади них находились около восьмидесяти рыцарей.

Сам король проскакал вдоль рядов своих воинов, чтобы их подбодрить. Слова, которые ему приписали историки, звучали слишком гладко, так что, возможно, он говорил вещи попроще. Но смысл его призывов был передан так: «Сражайтесь вопреки ударам судьбы! В сражениях род людской обретает славу! Храбрые воины достойно побеждают или гибнут со славой! Достойная гибель в бою кладет конец трудам, страданиям и битвам! Примем наше мученичество с открытым сердцем!..»

Хотя людей Ричарда было в четыре раза меньше, они нанесли нападавшим серьезный урон, перебив много людей и коней. Мусульманам так и не удалось окружить крестоносцев. Когда была отбита первая атака, Ричард сам бросился в гущу боя, сопровождаемый десятью рыцарями. Как писал хронист, «король был подобен исполину. Он появлялся то здесь, то там, в местах, где усиливали свой натиск неверные». Так продолжалось до тех пор, пока король Ричард не был спешен.

«Государь, смотри, он же пеший!» — закричал, обращаясь к Саладину, его вестовой. Но Саладин и сам видел это со своего командного пункта.

«Это не дело, — сказал султан, — чтобы король сражался пешим среди своих солдат. Так нельзя! — Обращаясь к брату, Мелик-аль-Аделю, Саладин велел ему: — Возьми двух арабских скакунов и поезжай к королю. Скажи, что это я их послал и что великий полководец, подобный ему, не должен сражаться пешим, как простой воин».

Таково было самое прославленное проявление рыцарского благородства в истории Третьего Крестового похода. Аль-Аделю удалось, несмотря на продолжавшийся бой, добраться до короля и вручить ему этот дар «в награду за все его доблестные деяния», как сказал гонец. Эмир лишь попросил Ричарда не забыть об этом даре позднее, если ему посчастливится уцелеть во время битвы.

Между тем бой продолжался, теперь уже и в самом городе. К этому времени в доспехах Ричарда застряло уже столько стрел, что он стал похож на ежа. Однажды его чуть не захватил в плен небольшой отряд противника, и все же королю удалось, сразив нескольких врагов, вырваться из окружения. Его сравнивали с образом воина из Книги Второзакония: «Мои стрелы и мой меч упьются кровью и плотью врагов, пока не исполнится отмщение». В другом случае один из эмиров осмелился бросить вызов этому воителю, наделенному, как многим казалось, почти сверхъестественным даром бойца. Он атаковал Ричарда, но тот отсек ему голову вместе с правым плечом. Это зрелище устрашило вражеских воинов, и сразиться с Ричардом никто больше не решался. К вечеру сражение завершилось ничем. Мусульмане потеряли в нем около семисот человек, а у крестоносцев было только двое убитых, но много раненых.

«В тот день, — писал хронист и друг султана Бега аль-Дин, — английский король с копьем в руке объезжал поле боя, и ни один из наших людей не решился бросить ему вызов».

Это была последняя битва Третьего Крестового похода.

Она запомнилась современникам и потомкам в равной мере как благодаря удали и доблести Ричарда Львиное Сердце во время боя, так и благодаря благородству Саладина, проявившего высокое уважение к своему достойному противнику.

Глава 30

«ВОТ МОЯ РУКА»

Сразу же после битвы за Яффу Ричард почувствовал себя скверно и слег. Несколько дней он страдал от сильной лихорадки. Врачи определили болезнь короля как скоротечную малярию и предупредили, что выздоравливают после нее нечасто. Ричард был не одинок. Множество трупов на поле боя провоцировали эпидемию, и солдаты обеих войск заболевали и умирали десятками.

Когда по лагерю крестоносцев поползли слухи, что король «вот-вот покинет этот мир», Ричард осознал опасность своей болезни не только для него самого, но и для всего своего предприятия. Часто только его участие в военных действиях спасало его армию от разгрома. Как выразился английский хронист Ричард Девайз, «если бы Саладин узнал о кончине короля, он бы просто закидал французов коровьим навозом, а лучших английских пьяниц опоил бы дурманящим зельем». Теперь, в случае новой атаки противника, король Ричард был бы беспомощен. Кроме того, французы, удобно устроившиеся в Акре, в очередной раз отказались прийти на подмогу к англичанам.

Саладину быстро стало известно о болезни Ричарда, и он прислал к нему в качестве посла своего дворецкого Абу Бекра. Ричард предпочел увидеться с ним за пределами Яффы, чтобы посол не видел жалкого состояния обороны города. Король, по словам одного из очевидцев, «был бледен, как смерть». Конечно, вскоре разговор зашел о заключении мира.

«Сколько же еще уступок Саладину могу я делать? — спросил посла Ричард. — Прежде всего мне хотелось бы быть в состоянии вернуться на родину. Но скоро зима, и уже идут дожди, поэтому я решил остаться здесь. О чем же нам теперь говорить?»

Абу Бекр передал этот разговор султану, подробно описав тяжелое состояние короля. Саладин тут же созвал совет эмиров и сказал: «Король Англии тяжело болен, а французы уже готовы вскоре вернуться домой. Теперь противник исчерпал свои возможности и мощь его сокрушена могучей дланью Аллаха. Теперь время нам благоприятствует, и мы могли бы либо взять Яффу внезапным ударом, либо, устроив поход под покровом ночи, напасть на Аскалон. Если мы будем мужественны, как должно, то добьемся своей цели. Нам не привыкать вести джихад».

Этот новый призыв к оружию был встречен возгласами одобрения, как того требовал обычай. Затем заговорил один из эмиров: «Государь, поступай, как считаешь должным, ибо ты всегда принимал верные решения, и только то, что установлено тобой, остается прочным. Милость Аллаха помогает тебе во всех твоих начинаниях. Служа Аллаху, ты стяжал доблесть и славу, ты всегда трудился ради нашего успеха, чураясь праздности и презирая высокомерие. Благодаря твоей нерушимой вере ты приводил нас к желанным победам».

Это была прелюдия к тому, чтобы высказать несогласие с султаном, но на Востоке принято так выражаться.

«Моя обязанность, с помощью Аллаха, вести вас твердым путем, — отвечал Саладин. — Кто может переменить всю свою жизнь? Мы умеем лишь воевать, и что же мы стали бы делать, оставив ратный труд? Если мы оставим надежду победить врага, на что нам останется надеяться?»

Однако эмир, засвидетельствовав почтение султану, теперь мог выразить несогласие с ним. Он сказал: «Но взгляни, государь, на состояние страны, она лежит в развалинах. Взгляни на своих подданных. Они изнурены и упали духом. Взгляни на свою армию. Люди страшно утомлены, и многие больны, кони лишены ухода и также нездоровы. У нас мало продовольствия и фуража, наши склады и запасы далеко отсюда, а здесь предметы первой необходимости очень дороги. Все, что мы можем получить, приходится везти из Египта через опаснейшую пустыню. И собранные здесь войска могут однажды решить разойтись, а твоя речь и твои веления не смогут их остановить в дни, когда провизии нет, дороги перекрыты, богатые разорены, бедные голодают, сено стоит дороже золота, а овса не достанешь ни за какие деньги. Если же армия получит перемирие, то наши люди сделают все, чтобы нарастить свою мощь и укрепить свое положение для дальнейших военных действий. Они будут сражаться с еще большим мужеством, и их преданность вере не позволит им смириться с унижением. Сейчас, государь, самое время обратиться к стихам священного Корана: „Если враг твой склоняется к миру, то прими мир“».

Обращение к Корану было последней надеждой для эмиров. Подобно противнику, они также исчерпали свои возможности. Султан сообщил им о болезни короля Ричарда, но они не считали того обычным человеком. Как сказал один из эмиров, «он не знает себе равных в искусстве войны и на поле боя. Мы пытались взять его в плен, но тщетно, ибо никто не может уцелеть в сражении с ним. Сражаться с ним — смерти подобно. Его сила и искусство — не людские».

Саладина в отличие от его советников пугал не король Ричард.

«Я боюсь заключать мир, — сказал он, обращаясь к своему другу Бега аль-Дину, — я не ведаю, что станет со мной. Враг может увеличить свою мощь, и, не довольствуясь землями, которые мы ему оставляем, снова захватить и те, которые нам удалось у него отобрать. Каждый из их рыцарей соорудит себе крепость на горе. Я не могу отступить, потому что для мусульман наступят черные дни, если я заключу мир».

Но в ближайшее время король Ричард вовсе не проявлял агрессивных намерений. Он даже обратился к Саладину с просьбой прислать фруктов (особенно груш и персиков), а также льда, чтобы подкрепить силы. Будучи человеком, щедрым от природы, а также имея свои тактические соображения, Саладин согласился на это. От своего разносчика фруктов султан узнал, что крестоносцы занялись ремонтом внутренней цитадели, не заботясь о разрушенных городских стенах, а также о том, что графу Шампанскому так и не удалось уговорить французов прийти на подмогу. В Яффе оставалось еще около трехсот здоровых рыцарей. Чтобы проверить последнюю информацию, Саладин велел отряду своих людей сделать ложную вылазку, чтобы выманить рыцарей из города и сосчитать их. Действительно, около трехсот человек выехали из города, стремясь держаться с достоинством, хотя все они сидели не на конях, а на мулах. Рыцари на мулах — вот до чего дошло дело!

Вскоре Абу Бекр снова был приглашен к королю, и Ричард сообщил, что желает вновь встретиться с братом Саладина для серьезных переговоров. Король уважал Мелик-аль-Аделя как человека разумного и широко мыслящего. «Пусть он, — попросил Ричард, — подумает, как можно убедить султана заключить мир. Если он теперь согласится оставить за мной Аскалон, я обещаю уехать, оставив там лишь малое число людей. Султан же может получить остальные земли. Для меня важно сохранить свое положение среди франков. Если же Саладин не откажется от притязаний на Аскалон, то пусть его брат договорится о выплате мне возмещения тех средств, что я затратил на восстановление тамошних укреплений».

Внешне позиция короля как будто бы не изменилась, но Саладин видел, что его знаменитый противник действительно «склонялся к миру».

Он помнил эти стихи Корана. О чем-то подобном говорили и эмиры на совете: «Если наступит мир, крестьяне и все мирные жители вернутся на свои земли. Они соберут обильный урожай хлеба и плодов, а армия сможет отдохнуть и перевооружиться. Когда же возобновится война, мы к ней лучше подготовимся и будем с новыми силами наносить удары по врагу. Мы вовсе не оставляем нашей службы во имя Аллаха. Мы только хотим стать сильнее и полезнее для этой службы. Франки же недолго выполняют клятвы и договоры. Так заключи с ними мир, государь, и пусть они станут слабее, когда с ними не будет того, кто один может нам противостоять».

Саладин видел и то, что Ричард уже оставил былое непреклонное упрямство в деле об Аскалоне. Он сказал брату: «Если они согласятся отдать Аскалон, мы заключим мир, потому что наши войска изнурены длительной кампанией и не имеют свежих ресурсов».

Когда аль-Адель прибыл к королю для переговоров, перед ним предстал человек, которого он не привык видеть. Состояние его ухудшилось, так что Ричард и сам уже опасался, что не выздоровеет. Не было у него и иллюзий в отношении своих воинов. Они потеряли желание сражаться, и их еще можно было заставить воевать, лишь посулив хорошую добычу или плату. Как настоящий полководец, Ричард знал, что одна выгода — ненадежная вещь на войне. Сейчас он не был склонен к браваде и, лежа на своем ложе, рассуждал философски, как человек, который, может быть, останется жив, а может, и нет.

«Приближается время, — сказал он, — когда на море начнутся бури, и отплыть отсюда будет трудно. Если мы сейчас заключим с вами мир, то я смогу уехать, как давно собирался. Если же вы будете продолжать войну, то я останусь здесь. Но силы обеих сторон — на пределе. Я уже отказался от Иерусалима и готов отказаться от Аскалона. Меня не обманывает множество собранных здесь войск противника. Я знаю, что они разбредутся, когда придет зима. Продолжение нашей жалкой ссоры будет означать для нас самоуничтожение. Итак, выполните мое желание и рассчитывайте на мою дружбу. Примите заверения в моем уважении».

Затем они перешли к обсуждению конкретных вещей. Ричард отказался от прав на Аскалон, а также от притязаний на компенсацию. Наконец-то они могли договориться о мире!

По новым условиям перемирия, которые создали советники султана, Аскалон следовало разрушить совместными силами европейских и мусульманских инженеров и не отстраивать заново три года. После этого тот, кто будет в силах, мог занять и восстановить этот город. Яффа и ее окрестности оставались за крестоносцами, а Рамла, Лидда и Меджед-Яба — за мусульманами. Франки также контролировали города побережья — Кесарию, Арсуф, Хайфу, Акру и Тир, однако города-крепости Назарет и Ла-Сафури по дороге к Галилейскому морю оставались за мусульманами. На территории как франков, так и мусульман другой стороне гарантировалась свобода передвижения и торговли, а христианским паломникам был разрешен свободный доступ в храм Гроба Господня в Иерусалиме.

Саладин написал обо всем этом Ричарду, добавив тайное послание: «Здесь указаны границы наших земель. Если ты принимаешь наши условия мира — вот моя рука в знак того, что клятва наша будет нерушима. Пусть тогда король пришлет к султану человека, уполномоченного принять клятву от его имени, например, послезавтра. Иначе мы сочтем, что ты не ищешь мира, а лишь хочешь выиграть время».

Когда посол Саладина явился к королю, он чувствовал головокружение и жар. Он спросил, где же здесь говорится о компенсации за Аскалон, но советники осторожно напомнили Ричарду, что несколько дней назад он сам отказался от этого требования.

«Если так, я не откажусь от своего слова, — слабо ответил Ричард, опустив голову на подушку. — Передайте султану, что я согласен на эти условия мира. Я отдаю все дальнейшее в его распоряжение и знаю: если он сделает еще что-то полезное для меня, то этим я буду обязан его доброте».

Королю вручили договор, но он отвернулся и добавил шепотом: «Я не чувствую сил прочесть его. Но я торжественно заявляю, что заключаю мир. — С этими словами он снова повернулся к послу и сказал еще: — Вот моя рука».

Глава 31

ТОНКАЯ НИТЬ

1. Отбытие

В сентябре 1192 г. оставшиеся в живых участники Третьего Крестового похода прибыли в Акру, собрали свое оружие, осадные машины, трофеи и стали готовиться к отъезду из Палестины. Нет точных данных о том, сколько этих людей уцелело после всех испытаний. Обращали скорее внимание на число погибших. Было подсчитано, что лишь примерно двенадцатая часть из прибывших сюда в начале находились теперь в порту, ожидая, когда можно будет сесть на корабль, и глядя на крепостные стены, которые они штурмовали пятнадцать месяцев назад. Главный христианский историк Третьего Крестового похода подсчитал, что только при осаде Акры погибло около ста тысяч человек, а всего за время этого похода — до трехсот тысяч. Эти цифры выглядят абсурдно высокими, но потери крестоносцев действительно были поразительно большими, причем от эпидемий и голода погибло больше людей, чем во время сражений.

Были ли все эти жертвы, с их точки зрения, напрасными? Нет, потому что их мученичество открыло перед ними двери рая. Именно мученичество считалось главным смыслом их дела.

«Каждый из них, — писал историк и о погибших, и о живых, — по-своему совершил акт мученичества. Все эти люди, смелые и верные, проявили свою любовь к Господу во время этого дальнего паломничества. Кто мог бы усомниться в том, что столь славные и благородные люди спасли свои души? Несомненно, они заслужили место на Небесах!»

Но опасности еще не кончились — долгое путешествие на родину также могло быть чревато смертельным риском. Вскоре после того как корабли вышли из Акры, началась буря, во время которой многие суда сбились с пути и блуждали долгие месяцы, пока не достигли желанной цели, а некоторые из них потерпели кораблекрушение.

Короля Ричарда бережно доставили в Хайфу, а оттуда — в Акру, где его выходили и вылечили королева Беренгария, его сестра Иоанна и преданный ему менестрель Блондель де Несле. В последние недели лета Плантагенет страдал от сознания бессилия и оттого, что не справился с миссией паломника, не меньше, чем от своего недуга. Он все время повторял, что возвращается домой лишь на три года перемирия, чтобы спасти свое королевство, а затем вернется сюда с новой, более сильной армией, чтобы освободить Святой город.

Немного оправившись от болезни, Ричард через своих послов сообщил Саладину о намерении в будущем вернуться. У султана эта бравада вызывала, должно быть, лишь улыбку. Со щедростью победителя Саладин отвечал на это, что если уж Аллаху будет некогда угодно лишить его владений, то лучше пусть они в таком случае достанутся именно королю Ричарду, славному государю, человеку чести и большого великодушия. Впрочем, оба полководца питали друг к другу взаимное уважение.

Сообщая об этом последнем обмене письмами между ними, даже преданный королю историк заметил, что никто не может заранее предсказать свою судьбу. Слишком много неожиданностей и опасностей ожидало английского короля в будущем. Ричарду следовало помнить слова поэта: «Помни, судьба каждого из нас подвешена на тонкой нити».

Обе королевы вместе с трубадурами отплыли домой 29 сентября, но самого Ричарда неотложные дела задержали еще на 11 дней. Следовало, в частности, решить судьбу благородного рыцаря Вильяма де Про. Именно он за год до того спас от пленения короля в окрестностях Лидды, выдав себя за него. Теперь Вильяма обменяли на десять важных мусульманских пленников, за которых можно было бы получить богатый выкуп.

Короля, садившегося на корабль, воины-франки провожали жалобами: «О Иерусалим, теперь ты остаешься поистине беззащитным без такого великого воина! Кто защитит тебя, если вдруг мир будет нарушен?»

На это можно было дать верный ответ: защитой городу служило честное слово Саладина, и Ричард знал, что этому слову можно верить.

Когда берег был уже едва виден с королевского корабля, король сказал: «О Святая земля, вверяю тебя воле Господа. Да подарит Он мне, по своей милости, достаточно долгую жизнь, чтобы я смог освободить тебя! Ибо я желал бы помочь тебе в будущем».

С этими словами оборвалась тонкая нить, доселе связывавшая Ричарда с Палестиной, и он обратил взор на Запад.

2. Одиссея

С тех пор как король Ричард покинул Святую землю и обратил взор к родной Англии, его история перестала быть эпической и превратилась в личную драму. Теперь уже не столько историки, сколько беллетристы интересовались его жизнью и делами. В это время главным образом и рождается легенда о Ричарде Львиное Сердце. Он превратился в нового Одиссея, только место сирен, цирцей и циклопов в его истории заняли брат-изменник, мстительные герцоги, глупые приспешники и жеманные девицы. В рассказе о его приключениях появились маскарады, темницы, неприступные замки, коварство и ужасы, чудесные перемены и, наконец, гора золота.

Веками складывалась повесть о Ричарде Львиное Сердце, обрастая легендарными подробностями, пока не превратилась в своего рода сказку, которую рассказывают детям перед сном. Нам известны об этом немногие определенные факты и множество занимательных вымыслов, и в нашем дальнейшем повествовании мы должны довольствоваться тем, чем мы располагаем.

Шесть недель бушевали на море, сменяя друг друга, горячие южные и холодные северные ветры, и королевский корабль стал игрушкой для них и волн. Ричард сделал краткую остановку на Кипре, чтобы дать свое благословение королю Ги, но после этого корабельщики сбились с пути. Какое-то время корабль блуждал вдоль Магрибского побережья, а потом Ричард и его спутники достигли южного берега Франции у Марселя. Они оказались перед необходимостью тяжелого выбора.

Буря была далеко не худшей заботой короля и его людей. Они понимали, что в Европе нет земли, которая была бы для них надежной и безопасной. Глядя на карты, они везде видели те или иные ловушки. На континенте против них в это время выстраивалась коалиция разнообразных врагов Англии, включая Францию, Германию, Италию и Византию. В Марсель Ричард и его спутники заходить не стали: от моряков со встречных кораблей им стало известно, что граф Тулузский, старый враг английских королей (эта вражда между династиями родилась еще до Крестовых походов), собирается обманом взять их в плен, а Филипп Август делает все, чтобы создать для англичан трудности и неприятности не только во Франции, но и за ее пределами. Этот враг был очень хитрым и мстительным и всегда хорошо владел оружием дипломатии.

Кроме этого, король Филипп владел еще оружием клеветы и порочил Ричарда перед всеми, кто только готов был слушать эти россказни. Французский король, движимый мстительностью отвергнутого любовника и злобой дезертира, возводил на соперника самые дикие обвинения, рассказывал повсюду, будто Ричард с самого начала хотел предать его, Филиппа, Саладину, что, взяв Тир, Ричард якобы убил Конрада Монферратского и отравил герцога Бургундского и даже… нанял ассасинов и поручил им убить кое-кого из монархов Европы, своих соперников!

Многие в Германии и Италии охотно прислушивались ко всей этой дичи. В Пьемонте в эти обвинения готовы были поверить родичи маркиза Конрада, возмущенные его убийством, а по всей Италии имелось множество врагов узурпатора Танкреда, короля Сицилии, с которым Ричард вступил в союз. Это обстоятельство плохо воспринималось и в Германии, поскольку новый император Священной Римской империи Генрих VI в свое время поддерживал Танкреда и теперь раскаивался в совершенной ошибке. Император даже объявил во всех городах империи, что вознаградит тех, кто сумеет захватить английского короля, если он там появится, и доставить его к императорскому двору. Византийская знать по-прежнему негодовала на Ричарда за то унижение, которому он подверг Исаака Комнина. А на Дунае господствовал самый худший враг Плантагенета — герцог Австрийский, чье знамя англичане бросили в грязь после взятия Акры и который считал Ричарда лично ответственным за этот акт святотатства.

В путешествии на родину короля Ричарда сопровождали его ближайшие товарищи. Среди них были Балдуин, его вассал еще со времени междоусобной борьбы в Анжу, придворный порученец Филипп, королевский капеллан Ансельм, юный слуга короля и отряд закаленных в боях тамплиеров.

Через шесть недель после отплытия из Акры король со своим отрядом высадился в Корфу. Предстоял опасный путь в Англию через Адриатику и Германию. Наиболее приемлемой целью для короля и его спутников была Саксония, где его шурин герцог Генрих по прозвищу Лев открыто провозгласил свое неповиновение новому германскому императору. В прошлом Ричард не раз помогал Генриху и мог рассчитывать на ответную поддержку. Но Виттенберг, столица Саксонии, находился далеко на севере, и попасть туда можно было, лишь пройдя через враждебные земли Австрии и Баварии. Теоретически английский король со своей свитой мог добраться до Англии морем, в обход европейского материка, но в ноябре морское путешествие было еще опаснее сухопутного. На суше по крайней мере Ричарду противостояли обычные люди, а сверхъестественные силы морской стихии были ему неподвластны.

Остров Корфу находится у западных берегов Греции. В то время Адриатическое море кишело пиратами, и на этом острове также имелось пиратское гнездо, но это обстоятельство не очень беспокоило короля. Сейчас для него представляли проблему законные государи, а не те, кто был вне закона. Ричард покинул свой корабль и нанял два пиратских судна, чтобы они доставили его и его спутников к берегам Далмации. (Позднее возникла легенда о том, что король сначала вступил в бой с пиратами и так поразил и восхитил их своей храбростью и боевым искусством, что они сами вызвались ему помочь.)

Известно, что следующую остановку король и его свита сделали в Дубровнике. По некоторым данным, корабль Ричарда потерпел крушение у островка Лакрома по соседству с Дубровником, и король был так рад своему спасению, что велел построить церковь в бенедиктинском монастыре, который стоял на этом островке. По другим сведениям, кораблекрушение будто бы произошло севернее Лакромы. Случилось ли оно там, или в другом месте, или его вовсе не было — не так уж важно. В любом случае известно, что следующая остановка у Ричарда и его отряда была в Аквилее, севернее Триеста.

Оценив свое положение, Плантагенет понял, что дальше ему двигаться практически некуда. На севере лежали владения его главного личного врага Леопольда Австрийского, на западе находилась Венеция, чьи купцы были готовы за хорошую цену продать кого угодно кому угодно, а дальше начинался Пьемонт, владение родичей Конрада Монферратского.

Землями Северной Адриатики владел в то время некий граф Майнхард из Герца, также родственник маркиза Конрада, и Ричарду от него не приходилось ожидать ничего хорошего. Считая, что здесь все еще действует Божий мир, он решил провести своих людей через эту область под видом отряда возвращающихся на родину крестоносцев под начальством Балдуина Бетюнского и богатого купца Гуго. «Гуго» послал графу в подарок дорогой золотой перстень с рубином, но этот роскошный подарок показался получателю подозрительным. Он тут же решил, что купец — не кто иной, как «этот вероломный Ричард», и придумал, как ему казалось, хитроумный план. Чтобы заманить Ричарда в ловушку, граф сказал его посланцам: «Я поклялся задерживать у себя всех паломников и не принимать от них подарков, но в благодарность за щедрость вашего господина я хочу вернуть ему его дар и дать разрешение покинуть мои земли».

Король Ричард тут же почуял обман и под покровом ночи скрылся верхом на своем коне, переодетый рыцарем-тамплиером.

Теперь враги английского короля знали, что он где-то поблизости, и его путешествие стало еще опаснее. Попав в Фриули, отряд короля Ричарда оказался во владениях Фридриха Петау, брата графа Майнхарда. Этот князек также был не прочь захватить в плен знаменитого монарха. Он велел своему человеку, некоему нормандцу Роджеру Аргентону обшарить все гостиницы, в которых останавливались паломники, обещая ему за захват в плен короля Ричарда полгорода в управление.

Увидев короля в наряде храмовника, Аргентон стал приставать к нему с расспросами, пока Ричард не обнаружил себя. Но Роджер, вместо того чтобы выполнить поручение, благоговейно упал перед знаменитым монархом на колени. Он сообщил английскому королю о степени угрожавшей ему опасности и не только не попытался его задержать, но и дал ему свежего коня. Вернувшись к господину, нормандец сообщил, что-де не нашел короля, а встретил только группу тамплиеров во главе с каким-то Балдуином. В ярости Фридрих велел арестовать всех паломников в своих владениях, и, нужно думать, преданный королю Роджер отправился в тюрьму вместе с ними. В это время Ричард скакал по альпийским дорогам на север, в Каринтию. С ним оставалось только три человека.

Трудно сказать, почему король избрал именно такое направление. По преданию, он три дня ехал по горам, не имея еды. Возможно, голод повлиял на рассудок Ричарда, а может быть, дело было в чем-то другом, но он направился прямо к Вене, логову герцога Леопольда. Оказавшись на окраине Вены, Ричард, конечно, понял всю опасность своего положения и решил укрыться в маленькой гостинице. Он послал на базар за едой юного слугу, но глупый паренек тратил деньги слишком уж щедро, да еще хвастался, что его хозяин — человек не простой. Это вызвало любопытство и подозрения. Во время повторного визита паж гордо проследовал между овощными лавками, заткнув за пояс королевские перчатки с вышитой эмблемой. Его схватили и пытали.

Когда стража ворвалась в гостиницу, в которой жил король, Ричард, накинув старый плащ, незаметно прошел на кухню и стал жарить кур на вертелах, выдавая себя за помощника повара. Но королю не так легко преобразиться в простолюдина. Когда начальник стражи увидел эту забавную сцену, он повел себя так, словно ему было стыдно за короля.

«Встаньте, государь, — сказал он насмешливо. — Вы и так уже здесь слишком задержались».

Через несколько часов король Ричард был доставлен к Леопольду и вручил герцогу свой меч. Герцог, который не мог забыть обид, нанесенных англичанами в Акре, велел отвести царственного пленника в замок Дюрнштейн на западном берегу Дуная, где ему и предстояло находиться под стражей.

Конечно, заточение короля Ричарда было грубым нарушением и тогдашних европейских законов, и Божьего мира. Ни один крестоносец не мог быть задержан, поскольку считался «слугой Господним». Обо всем этом Ричард напомнил тем, кто его заточил в замок. Но теперь король представлял собой, с их точки зрения, весьма ценный залог — и в политическом, и в торговом смысле. Император Священной Римской империи Генрих VI вскоре приказал своему вассалу Леопольду доставить короля к нему. На встрече в Вюрцбурге 14 февраля 1993 г. они договорились о цене сделки, и предприимчивый герцог, сумевший пленить Ричарда, получил шестьдесят тысяч фунтов серебра.

Генрих не любил Ричарда из-за того, что при нем Сицилия, бывшая провинция империи, досталась узурпатору Танкреду. К тому же император тоже был родичем маркиза Монферратского. Но это было еще не все. Император Генрих являлся традиционным противником папы — борьба между церковной и светской властью в Европе шла веками. В то время в Льеже был убит один архиепископ, и папа считал виновным в этом императора. Часть провинций империи были на стороне папы, а на севере эту ситуацию использовал мятежный Генрих Лев. Поэтому император Генрих счел пленение короля Ричарда чудом, совершившимся в его интересах. Он рассматривал английского короля как важного заложника в своей борьбе с Римом.

Вдобавок к этому германский император сообщил французскому королю Филиппу Августу приятную для него весть, что задержан король Ричард, «чье коварство и вероломство в Палестине известны всем и который доставил тебе столько бед и тревог». Однако император не сообщил, где именно содержится в заточении король Англии.

Король Филипп щедро одарил гонца, принесшего столь приятные новости, и немало посмеялся над обстоятельствами пленения Ричарда, который выдавай себя за кухонного слугу.

Весть о пленении короля Англии постепенно стала известна во всех европейских столицах. Его брат принц Джон обрадовался этому, пожалуй, не меньше Филиппа Августа. Он тут же отправился в Нормандию, объявил себя наследником брата и потребовал присяги от нормандских баронов, однако договориться с ними столь же быстро, как и с королем Франции, не удалось: бароны подтвердили свою верность законному правителю Англии.

Совсем иначе отнеслись к этим известиям в Риме. За то, что герцог Австрийский заточил царственного паломника и получил от императора Иудины сребреники за темную сделку, он был тут же отлучен от церкви. Папа Целестин III пригрозил той же карой императору Генриху, если тот не освободит английского короля. Филиппа Августа в Риме считали заведомым клятвопреступником — такое впечатление французский король произвел на папу восемнадцать месяцев назад, когда просил разрешения напасть на владения Ричарда. Если бы теперь французский король осмелился сделать хоть шаг к захвату земель Ричарда, он бы также был немедленно подвергнут анафеме.

Прошло несколько месяцев, но ничего не изменилось. Сторонники короля Англии обвиняли Рим в пассивности. Кто-то сочинил даже насмешливые стишки: «Что же благородный Рим так долго не обнажает свой священный меч? Что с ним случилось?» Не скрывали своего возмущения всем этим и нормандские епископы. Они вспоминали о примере Симона Петра, обнажившего в Гефсиманском саду меч против слуги первосвященника, дерзнувшего задержать Христа, и писали папе Целестину: «Это неправое деяние отвергается всеми существующими законами, порицается всеми людьми, возмущает провинции и заставляет нашу церковь воззвать: „Простри свою длань, всемилостивый отче, и обнажи меч апостола“».

Но понтифик оставил свой меч в ножнах. Он не был готов немедленно обнажить его против императора Священной Римской империи.

Глава 32

ПОСЛЕДНЕЕ СТРАНСТВИЕ

1. В Палестине

Как только Саладин узнал, что корабль английского короля наконец отплыл на родину, султан решил совершить паломничество в Мекку, чтобы возблагодарить Аллаха. Такое паломничество означало бы для него соблюдение верности последнему, пятому из столпов веры ислама, помимо молитвы, соблюдения рамадана, оказания милосердия и веры в единого Аллаха.

Для христианских паломников теперь была открыта дорога в храм Святого Гроба Господня, а разбойники-крестоносцы уже не могли помешать мусульманам совершить хадж в Мекку и Медину.

Но прежде султану следовало осмотреть свои новые владения. С небольшим отрядом личной гвардии Саладин проехал вдоль морского побережья. Больше всего его беспокоил Аскалон. Он послал туда сотню саперов, чтобы разрушить его укрепления. К ним должно было присоединиться для совместной разрушительной работы такое же количество инженеров короля Ричарда.

Объехав южные крепости, султан отправился в Иерусалим, в свою уединенную келью поблизости от улицы Долороза, чтобы заняться текущими государственными делами, административными и дипломатическими. Оставив на службе постоянное ядро армии, султан демобилизовал остальные войска, и военная работа теперь предстояла главным образом инженерам и строителям, которые должны были восстанавливать крепости и городские стены. Султан приказал также построить в Иерусалиме госпиталь и училище. Теперь он мог позволить себе некоторое время пожить неспешно, побыть в кругу семьи и пообщаться с подданными, которые смотрели на него с искренним восхищением.

В это же время сын султана Мелик-эз-Загер готовился покинуть Иерусалим, чтобы приступить к своим обязанностям владетеля Алеппо. Это был третий сын Саладина, прозванный «аль-Мушшамер», что значит «Я готов». (Так его прозвали потому, что эз-Загер, когда отец стал делить свои владения между старшими братьями, вдруг объявил: «И я готов!») Про себя султан уже решил, что девятнадцатилетний сын станет его преемником. Помолившись в мечети, принц попросил разрешения повидаться с отцом, чтобы проститься с ним. Оставшись с сыном наедине, Саладин пожелал ему здоровья и благополучия. Его слова были проникнуты заботой о жизни и судьбе будущего мусульманского государя.

«Вверяю тебя воле всемогущего Аллаха, — сказал Саладин. — Он — источник всего добра на земле. Выполняй волю Аллаха, ибо это — путь к миру. Опасайся напрасно проливать кровь, ибо тот, кто делает это, вызовет кровь в ответ на кровь. Начать это легко, остановить — очень трудно. Привлекай сердца своих подданных и заботься об их нуждах, ведь именно это ты должен делать, выполняя волю Аллаха и мой наказ. Старайся завоевать верность твоих эмиров, визирей и знати. Я достиг всего того, что у меня есть ныне, потому что завоевал привязанность моего народа добротой и заботой о людях. Будь честен с другими, ибо Аллах не простит бесчестности. Но Аллах прощает раскаявшихся в грехах, совершенных перед Ним, ибо Он милостив».

Тем временем на окраину Иерусалима прибыла первая партия христианских паломников. Они совершили трудное путешествие по равнине Рамлы, поскольку были безоружны, а из документов имели лишь охранную грамоту, выданную им в Акре. Главным среди них был Андрэ из Шовиньи, известный воин-монах из Клюни, один из видных участников осады Акры. Однако люди из группы, которая прибыла первой, заснули на лесной опушке и забыли предупредить мусульман о своем прибытии. Внезапное появление двух тысяч мусульманских воинов у городских стен явилось для них неприятной неожиданностью. Саладину сообщили о паломниках несколько командиров, любителей пускать в ход оружие. Они считали, что теперь представился случай отомстить за погибших сыновей и братьев, но султан утихомирил их. Он сказал: «Мы бы навсегда запятнали нашу честь, нарушив договор с королем Англии. Впредь и навеки после этого люди знали бы, что арабам доверять опасно».

Паломникам разрешили войти в город, но один католик, участник тех событий, хорошо описал состояние, когда они шли, окруженные толпой враждебных мусульман: «Они смотрели на нас хмуро и недобро, и по их мрачным взглядам было видно, какая враждебность таилась в их сердцах. Наши люди были тогда в смятении, и им хотелось поскорее вернуться в Тир или Акру, которую мы недавно покинули. Так, в тревоге, мы и провели следующую ночь у подножия горы Радости».

Перед отъездом Ричард позаботился о том, чтобы ограничить поток паломников, от которых теперь требовался особый, выдаваемый в Акре, пропуск для предъявления мусульманским властям. Заодно король таким образом неявно пытался не допустить в Палестину французов, которые бросили его под Акрой и не раз нарушали долг союзника. Кроме того, таким нехитрым образом Ричард надеялся склонить Саладина к сотрудничеству.

Но у султана были свои планы. Для него важнее всего было, чтобы каждый паломник, побывав в Иерусалиме, поскорее отправился назад, покинув мусульманские земли. На европейцев султан смотрел прежде всего как на чужаков и захватчиков. После первого каравана Саладин сказал своим людям, что от паломников не надо требовать никаких бумаг, выданных католическими властями. Он велел установить посты вдоль дороги в Иерусалим, но не ради неудобств христиан, а, напротив, ради их безопасности.

Султан придумал свой способ принимать христианских паломников. Он позволял им целовать возвращенный Истинный Крест, который крестоносцы некогда несли с собой во время битвы при Хаттине, посещать гору Сион, Голгофу и Гефсиманский сад. В конце концов, их Спаситель считался одним из пророков ислама. Затем Саладин устраивал в честь своих гостей пир, и они проводили время в душевных беседах. Он подробно написал обо всем этом в Акру и отметил: «Сюда прибывают люди, желающие посетить святые места, и наш закон не дозволяет чинить им препятствия».

Третью группу паломников возглавлял епископ Солсберийский, один из самых достойных и мудрых людей своего века, который в дальнейшем стал архиепископом Кентерберийским — главой английской церкви. Прежде он также был одним из крестоносцев и советником короля Ричарда во время первых боев. Этого почетного гостя Саладин пригласил к себе во дворец, но тот скромно отказался от приглашения, ответив султану: «Мы всего лишь паломники, роскошь нам не подобает».

И все же после того, как гость посетил святые места и поцеловал Истинный Крест, в его честь был устроен пир. За беседой с достойным прелатом султан, между прочим, спросил, что за человек король Ричард, по мнению гостя. Тот ответил: «Могу лишь сказать то, чего требует справедливость. Ему нет равного среди рыцарей мира ни по доблести, ни по великодушию, и он наделен многими замечательными достоинствами. По моему скромному мнению, если тебя, государь, поставить с ним рядом и сравнить ваши достоинства (оставим в стороне недостатки), то во всем мире никто не мог бы сравниться с вами обоими».

Саладин выслушал эту цветистую похвалу двум государям и сказал: «Я всегда знал, что ваш король — человек великой чести и доблести, но мне кажется, что он часто безрассудно, почти глупо подвергает себя опасности и совсем не дорожит своей жизнью. Я сам, будучи государем обширных и богатых земель, предпочел бы мудрость и покой безрассудному молодечеству».

За вечер, проведенный вместе, эти двое прониклись друг к другу симпатией. Наконец султан объявил епископу, что тот может попросить у него все, что пожелает, в дар. В ответ на это гость попросил позволения подумать до утра. Наутро он сказал султану, что сирийские христиане ведут богослужение в храме Гроба Господня, словно еретики, и попросил позволения прислать в эту главную христианскую святыню двух настоящих католических священников и двух дьяконов и столько же священнослужителей в Вифлеем и Назарет. «Эта просьба для нас крайне важна, и, как мы надеемся, угодна Господу», — добавил прелат.

Саладин сразу же выполнил его пожелание.

2. Горький ячменный отвар

Приближалась зима. Саладин хотел поскорее попасть в Дамаск — свой любимый город и резиденцию своей семьи. Проехав через Наблус, он добрался до большой крепости у южного берега Галилейского моря. Крестоносцы, которые эту крепость и возвели, назвали ее Бельвуар, но мусульмане именовали ее Кукаб. Прежде она считалась неприступной, и арабы, которые любили сравнивать с женщинами крепости, свои и чужие, уподобляли ее «деве, которую нельзя ни взять силой, ни склонить к браку». Отсюда султан с гордостью взирал на исторический путь, который он прошел перед славной битвой при Хаттине; отсюда виден был и замок Кальят-Аджун, который султан некогда построил в противовес Бельвуару, тогда еще не завоеванному. Из Кукаба Саладин отправился в Бейрут, а оттуда — в Дамаск, куда он и прибыл в середине ноября 1192 г.

Народ восторженно приветствовал своего правителя, а поэты слагали оды в его честь. Один из них писал: «Он распростер крылья справедливости и осыпал народ дарами великодушия и щедрости».

Любовь Саладина к Дамаску была неудивительна — этот город, находившийся в огромном оазисе, орошаемом водами реки Барада, был одним из древнейших в мире и самым красивым в Сирии. Там стояли дома из саманного кирпича, настолько древние, что, по преданию, они были построены еще до сооружения Ноева ковчега. В Дамаске было множество дворцов и библиотек, Великая Мечеть, украшенная прекрасными мозаиками, не знала себе равных в исламском мире, а дамасская цитадель считалась лучшей в империи Саладина. По словам арабского путешественника ибн-Джубайра, «сады Дамаска окружали его, словно лучи — светило, или словно лепестки — сердцевину цветка». И недаром на Востоке существовала поговорка: «Если и есть рай на земле, то это, безусловно, Дамаск».

В этом земном раю Саладина ждала семья. Здесь был его брат Мелик-аль-Адель, который решил немного побыть в Дамаске после своей инспекционной поездки и прежде чем отправиться в новые владения за Евфратом. Здесь же находились сын султана эз-Загер, приехавший из Алеппо, и двое других сыновей со своими семьями. Они пировали и охотились на большеглазых газелей в лесах Габагнеба. Большую часть времени Саладин проводил в окружении сыновей, жен, наложниц и внуков, часто слушал певцов и поэтов. Султан уже чувствовал бремя прожитых лет, и среди любимых его стихов были строки о том, почему старики красят волосы в черный цвет: «Они красят волосы не потому, что стыдятся седины, ибо перекрашенные волосы выглядят хуже седых. Но они понимают, что юность их умерла, и красят волосы в черный цвет, оплакивая потерю».

Предаваясь таким размышлениям, Саладин осведомился у визиря, сколько дней постов он пропустил из-за военных обстоятельств. Теперь султан хотел выполнить свои обязательства.

Однажды его очень позабавил визит делегации крестоносцев. Их «голые», выбритые лица и нелепые, по восточным понятиям, одеяния очень напугали маленьких детей, которые спрятались за занавесями и не выходили, пока чужестранцы не ушли. «Хорошо еще, — заметил Саладин, — что с ними не было Мелика Рич». В то время в Палестине матери пугали непослушных детей именем грозного английского короля: «Сейчас же убери свои игрушки, а то придет Мелик Рич и заберет тебя!»

Зимой, в сезон сильных обложных дождей, когда на дорогах началась распутица, Саладин, казалось, впал в спячку. Он по неделям не устраивал пиров и приемов и почти не проявлял интереса к еде, питаясь лишь рисовой кашей. Гостей он почти не принимал и уже не заводил речь о паломничестве в Мекку. При этих первых признаках недуга из Иерусалима вызвали Бега аль-Дина, верного друга и секретаря султана, но из-за распутицы дорога в Дамаск заняла девятнадцать дней. Когда секретарь явился в покои Саладина, султан был слаб, истошен и страдал от несварения желудка.

Бега аль-Дин постарался поднять дух своего друга и государя. Они вдвоем вышли на проезжую дорогу, чтобы приветствовать паломников, возвращающихся с хаджа, но тут аль-Дин заметил, что султан вопреки обыкновению не носит под одеждой кольчуги. Последние годы он делал это постоянно, опасаясь кинжала ассасинов. Когда секретарь указал Саладину на это упущение, тот, словно проснувшись, велел послать за хранителем своих одежд, которого, конечно, не было поблизости. «Султан забыл о том, без чего он не привык обходиться, и не смог получить то, что ему требовалось», — с тревогой отметил про себя аль-Дин. Он счел это дурным знаком и настоял на поспешном возвращении домой.

«У меня на сердце лежала тяжесть, я тревожился о его здоровье», — писал Бега аль-Дин позднее.

С конца февраля султан серьезно захворал и лежал в постели в своей летней дамасской резиденции. В случае необходимости он беседовал со своими советниками, но почти ничего не ел и очень мало пил. Однажды слуга принес ему слегка подогретую воду, но Саладину она показалась слишком горячей. Слуга принес новый бокал, но на этот раз вода показалась султану слишком холодной. Он воскликнул: «О Аллах, неужели никто на земле не может мне принести нормальной воды?»

Потом вдруг главный врач Саладина покинул его, словно уже не мог ничего поделать. Слухи об этом поползли по городу, и были приняты меры, чтобы предотвратить возможную смуту. Купцы на базаре припрятывали товары, опасаясь грабежей. Старший сын Саладина Мелик-аль-Афдаль уселся на трон и стал уговаривать эмиров принести ему присягу на верность, вызвав недовольство и огорчение многих, которые сочли такое поведение непочтительным и оскорбительным для султана. Однако правитель Дамаска согласился на это требование, и его примеру последовали несколько других эмиров, включая аль-Маштуба. Правда, последний взамен выторговал себе обширные земельные пожалования.

Пока Саладин был прикован к постели и пил ячменный отвар, эмиры клялись в верности его старшему сыну, повторяя принятую формулу: «И если я нарушу клятву, то мои жены будут считаться разведенными, мои рабы получат свободу, а я сам пешим отправлюсь в Мекку».

На десятый день болезни Саладину сделали промывание желудка, и это принесло облегчение. Он стал пить больше ячменного отвара и начал потеть, что было очень хорошим признаком. Врачи в изумлении сообщили, что потоотделение стало столь обильным, что матрас на постели промок.

Но на двенадцатый день султану снова стало хуже, и он начал впадать в забытье. Один из шейхов, посетивший владыку, стал читать ему Коран, особенно стих 22 Суры 59: «Ибо Аллах один ведает все, скрытое и явное».

«Это правда», — пробормотал больной.

Согласно преданию, в этот момент Саладин вызвал знаменосца, который сопровождал его во многих больших сражениях, и сказал: «Тебе, пронесшему мое знамя через все войны, я поручаю теперь нести знамя, возвещающее кончину твоего султана. Пронеси по городу на копье какую-нибудь жалкую тряпицу и говори всем: „Смотрите, это единственное, что царь Востока, умирая, может взять с собой“».

4 марта 1193 года Саладин скончался. Один из мусульманских историков писал: «Пусть Аллах будет милостив к нему и возвеличит его дух, ибо этот человек был украшением и отрадой мира».

Похоронная церемония была скромной, потому что правитель Сирии и Египта не оставил после себя почти никакой собственности — ни поместий, ни домов, ни садов и почти никакого золота и серебра, если не считать сорока шести дирхемов (менее одного фунта стерлингов). Поэтому приближенным султана пришлось занимать деньги на все, включая постройку стен из саманных кирпичей вокруг его гробницы.

«Замок султана, вся столица и весь мир были охвачены горем, глубину которого может измерить один Аллах», — писал преданный Саладину Бега аль-Дин.

Улицы Дамаска были заполнены толпами людей, оплакивающих султана. В первые сутки после его кончины в цитадель допускали только эмиров и «людей в особых тюрбанах», как тогда именовали законников. Между тем сыновья султана утешали людей, собравшихся на улицах, с которыми их объединило общее горе. На второй день Мелик-аль-Афдаль стал официально принимать соболезнования. Поэтам запретили писать элегии в честь своего повелителя, потому что одной из отличительных черт Саладина всегда была скромность. В Каире по его повелению были основаны три училища и больница, в Иерусалиме — училище и больница, в Дамаске — два училища, и при этом ни одно из этих заведений не назвали именем Саладина. В народе говорилось: «Благодаря тому, что он достойно избегал тщеславия, он снискал милость Аллаха». Как не похож был Саладин на короля Ричарда!

Убитому горем Бега аль-Дину, который посвятил жизнь описанию подвигов этого великого человека, наступившее время казалось нереальным. Он писал: «Так проходят годы и люди, и кажется, что все это было сном».

Конечно, появились и восторженные свидетельства современников.

«Хотя Саладин владел столь обширной империей, он всегда был чрезвычайно добр и милостив, — писал один из них. — Он дружелюбно относился ко всем людям, был терпелив и снисходителен. Он дружил с людьми добродетельными и образованными и оказывал им помощь. Он умел ценить всякого рода таланты, восхищался настоящей поэзией и не раз читал наизусть стихи своим гостям».

Наконец, и поэтам разрешили высказаться о Саладине в касыдах — очень сложной форме стихосложения, которая веками ограничивала возможности арабских стихотворцев. Один из них сказал о султане:

«Победа следовала повсюду за твоим желтым знаменем.

Следуй же за ней, и ты покоришь весь мир.

Ибо ты достоин всех его сокровищ».

Саладин не покорил мир, но к концу жизни его земли простирались от Ливии до реки Тигра и от Индийского океана до Каспийского моря.

Через три года после кончины султана его тело перенесли в мавзолей к северу от Великой мечети Дамаска. Мавзолей этот украшен куполом, и его решетчатое окно выходит на училище, основанное Саладином. В этом святилище, именуемом «кубба», в 1195 г. был установлен гроб Саладина. На мраморе выгравировали надпись: «Всемогущий Аллах, прими его душу и открой перед ним, совершившим свое последнее странствие, двери рая».

Глава 33

УЗНАЕТЕ ИХ ПО ПЛОДАМ ИХ

1. Король и герцог

Громадный замок Дюрнштейн был возведен в горах над Дунаем, в шестидесяти милях от Вены, в области Вахау. Дворец во внутреннем дворике был построен в романском стиле и окружен внушительными стенами с башнями, стоящими на равном расстоянии одна от другой. Стены крепости спускались вниз по горному склону, доходя почти до берега Дуная, где замок граничил с небольшой деревенькой. Герцог Леопольд выбрал эту твердыню местом заточения Ричарда не только благодаря уединенности Дюрнштейна, но и потому, что полагался на верность здешнего господина Гадмара II по прозвищу Смелый. Смелость действительно была весьма необходима австрийским баронам того времени: тогда Австрия стала передним краем обороны Священной Римской империи от орд восточных кочевников, вторгавшихся через Венгрию в Европу.

В этой цитадели и содержали под сильной охраной короля Англии. Даже в его жилых комнатах стояли караульные с мечами в руках. Впрочем, не считая этого, с Ричардом обращались как с особой королевской крови, а не как с обычным узником. Ему разрешали принимать гостей и слушать менестрелей, снабжали хорошей едой и прекрасным белым вином, которым уже тогда славился этот край. По преданию, король был даже в хороших отношениях со своей стражей, никогда не терял чувства юмора и занимал себя разными спортивными играми. Впрочем, это не помешало приверженцам Ричарда впоследствии обвинить Леопольда в том, что он дурно обращался со своим соперником.

Впоследствии романтические писатели, преображая историю заключения английского короля в сказку для детей, сочли все эти факты недостаточно занимательными и драматизировали свой рассказ, как могли. Герцог Леопольд превратился в мелодраматического злодея, а его приближенные — в сборище хамов. В одной из таких историй повествовалось о том, как сын злого герцога будто бы принудил Ричарда к варварской игре под названием «Жучок», имеющей достаточно древнее происхождение. В местном варианте эта «игра» имела германский колорит. Одному из участников завязывали глаза, а другой сильно ударял его по голове (это называлось «вышибать дух»). Если жертва после первого удара оставалась на ногах, то участники менялись местами.

Сын герцога, как и сам Ричард, был высоким, мощным человеком и по праву хозяина будто бы бил первым. Король устоял на ногах, хотя не без труда — он сам объяснял свою «слабость» недостаточным питанием. Поэтому он попросил у своего противника разрешения нанести ответный удар не тотчас, а на другой день, после того как он сможет хорошенько подкрепиться. Самонадеянный и туповатый сын герцога согласился на это. После обильного ужина с мясом и вином Ричард якобы всю ночь натирал свой кулак воском, и к утру он стал как железный. Удар короля раздробил челюсть сына герцога, после чего тот вскоре скончался…

Еще почище была история про прекрасную дочь Леопольда. Она будто бы сразу влюбилась в доблестного короля, тайно угощала его всякими лакомствами и даже однажды, переодев пажом, завела его в свою спальню (в этом случае сочинители историй не учли подлинных наклонностей своего героя). Понятно, герцог узнал об этой тайной встрече и велел привести пленника на суд. Поначалу Леопольд хотел просто казнить Ричарда, но его главный судья, исходя из опыта европейских дворов, подсказал более «удачную» идею: не кормить некоторое время льва из герцогского зверинца, а потом запустить его в камеру узника. Пусть-де Ричард Львиное Сердце встретится с настоящим львом!

Узнав об этом дьявольском замысле, влюбленная дочка герцога пришла в ужас и даже предложила предмету своей любви устроить побег, но благородный Ричард отказался. Он только попросил у девушки сорок ее любимых шелковых шарфов. Когда в назначенный день двери камеры отворились, король стоял наготове, причем одна его рука была обвязана шарфами его прекрасной дамы. Когда лев прыгнул на человека, тот ловко отскочил в сторону, а потом нанес хищнику мощный удар снизу. Царь зверей заревел от боли и негодования, а Ричард, видя, что лев широко раскрыл пасть, засунул обвязанную руку далеко в глотку зверя и вырвал его сердце! Далее авторы этой легенды сообщают, что король, с львиным сердцем в руке, отправился в обеденную залу, где сидел злой герцог, выжал из сердца всю кровь, посолил его и съел на глазах у врага…

Это самая лихая, но не самая знаменитая из легенд о заточении короля Ричарда. Первенство принадлежит истории о том, как было наконец обнаружено место его заключения. По преданию, безутешная королева Беренгария вернулась в Англию и затворилась в королевском замке в Оксфордшире, надеясь каким-то чудом дождаться хороших вестей. Вместе с нею там находился королевский менестрель Блондель, который, как выразились авторы этой истории, «пользовался особой привязанностью со стороны короля Ричарда». Король и Блондель были знакомы с детства — вместе охотились, вместе развлекались, Блондель пел песни о любви и о верности, а Ричард осыпал его своими милостями. Они даже сложили вместе несколько любовных песен, а их любимой была песня «Страстное сердце».

Прошло несколько месяцев, но о правителе Англии все не поступало известий. Беренгария была близка к отчаянию, и Блондель уже не мог ее утешить. Наконец он заявил, что надо не плакать, а действовать, и поведал королеве свой план, как отыскать короля Ричарда в обширной Германской империи, предупредив, что он должен остаться между ними.

«Там, где бессильны военная сила и дипломатическая хитрость, поможет искусство», — заявил менестрель и храбро отправился на континент.

Несколько недель Блондель странствовал, переходя от замка к замку, играя на лютне и распевая песню, которую они некогда сочинили вместе с Ричардом:

«Сладость любви умиротворяет сердечную страсть,

И нежные поцелуи любви заставляют меня забыть себя.

Я не могу жить без них, и если мне не достанется новый поцелуй,

Моей жизни придет конец».

Если эта песня надоедала поэту, он начинал петь ту или иную из знаменитых тогда песен своего сочинения, например эту:

«Жар любви в моем сердце

Заставляет меня петь,

И эта моя страсть сильнее меня.

И все же у меня есть достояние,

Которым я могу гордиться:

Некогда я научился верно любить».

Наконец менестрель пришел на Дунай и там снова принялся распевать свои песенки, переходя от замка к замку.

«Тайный поцелуй — рана любви,

Причина незримой муки.

О, зачем кричать об этой болезни,

Если исцелить может лишь новый страстный поцелуй!»

И вот Блондель добрался до мрачного замка Дюрнштейн, и его сильный голос был слышен во всех башнях этой твердыни.

«Ни одна женщина не сможет повелевать моей душой

И моими чувствами, пока есть другие.

Пусть я лучше останусь на всю жизнь один.

Ненавидимый и покинутый всеми,

Но не буду ни с кем делить мою жизнь и мои чувства».

И вдруг из высокого окна одной из башен он услышал могучий бас короля, подхватившего песню:

«Когда я вижу тебя, мой храбрый витязь,

Я чувствую, что люблю тебя,

Но сердце твое не знает страсти.

Поэтому я, подобно всем своим соперникам,

Несу бремя неразделенной любви».

Менестрель, по словам создателей легенды, был несказанно рад, услышав голос своего короля и друга. А вот насчет того, что произошло, когда этот дуэт отзвучал, существуют разные версии. Согласно одной, Блондель был приглашен в замок и находился там несколько недель, развлекая охрану, пока его не отпустили. По другой версии, стражам это пение показалось подозрительным, и они натравили на менестреля сторожевых псов. В любом случае, по преданию, именно этот менестрель обнаружил место заточения короля Ричарда и сообщил об этом в Англию.

2. В блестящем заключении

К весне 1193 г. то, что произошло с королем Ричардом, стало известно при всех королевских дворах Европы. Император пленил короля! Это было нешуточное обстоятельство, достаточное для того, чтобы вызвать континентальный кризис. Дипломаты начали интенсивную работу, и сам папа Целестин III в Риме имел отношение ко многим инициативам, тем более что его до этого (и даже в это время) многие критиковали за бездействие.

Королю Ричарду разрешили писать письма на родину: это было в интересах императора. 26 марта он написал архиепископу Кентерберийскому, назвав условия своего заточения терпимыми, но одновременно сообщив потрясающую новость: император требовал за его свободу сто тысяч марок серебром!

То были огромные деньги, половина всей английской казны. Выкуп за Ричарда был достоин короля, а его решение — нет. Фактически он готов был пойти на банкротство Англии, передав ее национальное богатство в Европу, с тем чтобы потом оно досталось Германии.

Пока англичане искали выход из этого тяжелого кризиса, Элеонора Аквитанская приняла свои меры. Она находилась в Лондоне, чтобы контролировать склонного к авантюрам принца Джона. В трех письмах к Целестину III Элеонора выглядела и величественной дамой (она перечислила свои титулы — королева Англии, герцогиня Нормандская и графиня Анжуйская), и простой матерью, которая горюет о своем сыне, ставшем жертвой трусливого и подлого заговора против Англии и церкви. Она писала: «Его нынешнее положение, как и упадок его державы, — следствие злонравия нашего времени, как и жестокость тирана (то есть императора. — Авт.), который из алчности захватил короля Ричарда, когда тот совершал священное паломничество под защитой Небес и покровительством Рима». Ее слова об алчности (дальше в письме упоминалось и о «неутолимой жадности») свидетельствовали, что Элеонора знала о торге между императором и герцогом из-за английского короля. Она намекала и на то, что Генрих затеял этот заговор, чтобы подороже продать пленника его народу.

Элеонора вопрошала, отчего папа до сих пор не послал к императору ни одного легата («хотя бы простого дьякона»), и, подобно нормандским прелатам, изумлялась, отчего его святейшество не обнажил меча апостола Петра против наглого императора и «этой его собачонки», короля Франции. «Короли и принцы земные, — писала она, — гневят Господа, творя беззаконие против моего сына. Один из них заточил его, а другой в это время грабит его владения. И в это время меч апостола Петра остается в ножнах. Увы, мне известно, что сегодня обещания Ваших кардиналов — пустые слова. Не по листьям и не по цветам, а по плодам их узнают деревья».

Далее королева-мать пугала Рим призраком нового раскола в сообществе католических стран: «Близится роковое время, когда снова распадутся узы святого Петра и разрушится единство католического мира».

Перед Пасхой группа английских епископов, включая достопочтенного Вильяма, архиепископа Илийского, и его ближайшего советника Губерта Вальтера, отправилась в Европу, чтобы разыскать короля Ричарда и узнать, в каком он положении. Они наткнулись на него в Швабии. После того как герцог Леопольд продал Ричарда, словно раба, императору Генриху, тот перевел его из Дюрнштейна в мрачный замок Трифельс. Внутри его находилась подземная тюрьма, пользовавшаяся дурной славой. Рассказывали, что из нее редко кто выходил на свободу.

Тем не менее епископы засвидетельствовали, что король Англии не потерял присутствия духа и не был сломлен заточением. Он держался бодро и выглядел энергичным. Конечно, Ричард жадно слушал новости с родины. Когда ему сообщили, что интриги его брата не достигли полного успеха, Плантагенет с усмешкой заметил: «Мой брат Джон не сможет покорить страну, пока останется хоть один человек, способный оказывать ему малейшее сопротивление».

Епископы, сопровождаемые императорской охраной, отправились с королем в церковную столицу Баварии Шпейер на левом берегу Рейна. Здесь находился великолепный собор, куда император обычно приезжал на пасхальную службу. Примерно за сто лет до заточения Ричарда, перед началом Первого Крестового похода, здесь, как и в пяти других германских городах, была устроена резня иудеев. Здесь же полвека спустя Бернар Клервоский выступал со страстными проповедями в пользу Второго Крестового похода. Теперь император Генрих вписал в историю Крестовых походов новую «славную» страницу, поместив здесь под арест короля Ричарда.

Но сам король был в приподнятом настроении. Вырвавшись из прежней мрачной тюрьмы, он почувствовал новый прилив сил. Дипломатическая машина по его освобождению заработала, и лучшее будущее для него не было иллюзией. Хронист Роджер Ховеденский писал об этом времени: «Все восхищались тем, как мужественно и достойно он держался».

Наконец, в день Вербного Воскресенья, король Ричард предстал перед Генрихом VI. Конечно, главными для императора, совершившего беззаконие, были политические и коммерческие цели, но он питал к английскому королю и личную неприязнь, раздуваемую Филиппом Августом, всегда готовым клеветать на Ричарда. Теперь он изложил свои претензии царственному пленнику. Разве не по вине короля Ричарда он, император, потерял Сицилию? А как безобразно обошелся Ричард с родственником императора, бывшим правителем Кипра! Верно ли, что его, по приказу английского короля, до сих пор держат в серебряных цепях? Более того, разве Ричард не подстроил злодейское убийство наследника императора Конрада Монферратского? Разве он не нанял восточных ассасинов, пытаясь убить и Филиппа Французского? Наконец, не он ли велел бросить в грязь священное знамя Австрии?

За всем этим была заметна грубая работа короля Франции. Тем не менее Ричард возражал императору спокойно и терпеливо. Он по порядку отвечал на все пункты обвинения императору и собранию немецких баронов и делал это, по словам очевидца, «ясно и убедительно».

Он объяснил, что и на Сицилии, и на Кипре действовал, как действовал бы любой вождь Крестового похода, чтобы превратить эти острова в плацдармы для продолжения похода. Он может доказать, что непричастен к каким бы то ни было политическим убийствам в настоящем и прошлом, и готов представить доказательства этого. Кроме того, он непричастен к безобразному поступку его солдат, осквернивших австрийское знамя. Этот поступок возмутил и огорчил его самого, Ричарда. Но более всего он огорчен гибелью великого германского императора Фридриха Барбароссы. Если бы не эта трагедия, Третий Крестовый поход, несомненно, завершился бы успехом.

После этой успешной самозащиты произошло нечто, мало похожее на реальность. По всем источникам выходило так, что неприязнь императора к Ричарду совершенно исчезла, Генрих принял все объяснения короля, и, более того, они даже подружились! Английский король остался при дворе Генриха «как равный», принимал участие в пирах и других развлечениях и последовал за императором в его столицу Гагенау, где хранились императорская корона, держава, скипетр и меч Карла Великого.

Вскоре Ричард написал письмо Элеоноре, которую величал королевой Англии, и так живо и ярко писал о прекрасном обращении с ним при дворе императора, словно за спиной у автора письма стоял придворный цензор. Во второй же части письма Ричард сообщал, что останется при дворе Генриха, «пока они не закончат их общее дело», то есть «пока он не получит семьдесят тысяч марок серебром». Поэтому Элеоноре, при участии и помощи духовенства, предлагалось собрать по крайней мере большую часть требуемой суммы.

В июне 1193 г. эта договоренность превратилась в контракт между Генрихом и Ричардом. Для обеспечения «сделки» предполагалось представить шестьдесят семь заложников, оцененных в пятьдесят тысяч фунтов серебра. За свое ведущее участие в интриге Леопольду Австрийскому было обещано отдать замуж за его сына племянницу Ричарда Элеонору, принцессу Бретонскую.

Сначала герцог хорошо нажился на похищении короля Ричарда. Правда, сам он был отлучен от церкви, а по всей Австрии указом папы запретили проводить церковные службы, но на средства, полученные от императора и от Ричарда, Леопольд смог расширить Вену, укрепить Эннс и основать два новых города. Однако со временем за его грехи наступила расплата. В 1195 г. на Австрию обрушились засуха, неурожай и эпидемии, затем началось страшное наводнение на Дунае, а самого герцога лягнул в ногу собственный конь. Нога распухла и почернела, и придворные врачи не могли ничем помочь. Говорили, что нужна ампутация, но никто не решился совершить ее в отношении человека, проклятого папой. Если верить хроникам, кончилось тем, что Леопольд сам отсек свою ногу топором, но после этого у него началась сильная горячка. Только тогда герцог заявил о своем желании покаяться.

По словам хронистов, Леопольд признал себя виновным в тяжком преступлении против короля Ричарда и его людей. По настоянию посетивших его епископов герцог освободил заложников, возвратил расписку, напоминающую о необходимости уплатить выкуп за Ричарда, дал слова вернуть то, что уже получил, и в будущем всегда повиноваться церкви. Но будущего у него не было.

Несмотря на то что епископы сняли с герцога церковное отлучение, он умер мучительной смертью и остался непогребенным, так как никто не решался коснуться его мертвого тела.

3. Невыкупленный узник

Понадобилось немало времени, чтобы собрать выкуп, который требовали за короля Ричарда (если запросы похитителей вообще можно было выполнить в обстановке постоянной смуты в Англии). Когда архиепископ Илийский с товарищами вернулись на родину, духовенство встретило их просьбу о деньгах прохладно. Принц Джон уже выкачал из страны значительные суммы денег, которых хватило бы на большую часть выкупа за короля. Ричард, не ведавший об этих затруднениях, кочевал по Германии, пребывая в своем блестящем заключении. Постепенно стало ясно, что император тянет время, надеясь вырвать у англичан побольше выгод и уступок.

Ричард же писал письма в разные страны Европы, упрекая владетелей за отсутствие помощи. Например, графу Овернскому король напомнил о том, как он в свое время поддерживал своего вассала и обогащал его и какое доверие граф питал к своему сюзерену и наставнику. Теперь же, когда король попал в плен, граф не только оставил, но и грабил его. В этом письме Ричард многозначительно заметил: «Тех, кто хранит верность своему королю, закон всегда вознаградит, но горе тем, кто забудет о верности».

По временам король впадал в меланхолию. В такую минуту он написал известную «Оду ложным друзьям»:

«У меня хватает и друзей, и обещаний,

И это — их позор, если я, невыкупленный узник,

Еще ношу цепи тирана.

Вся моя знать в Англии, Нормандии, Гаскони и Пуату

Хорошо знает, что я не поскупился бы, если бы

Потребовалось выкупить кого-то из вассалов.

И все, кто ныне силен и богат, алчные владетели

Анжу и Турени, знают, что я сегодня ношу цепи.

Они клялись мне в любви, но любили меня недолго,

И я — здесь, преданный ими».

Да, положение Плантагенета было скверным, и с ним поступили несправедливо, но все могло быть и хуже. Весной он получил письмо от дожа Венеции Энрико Дандоло, основателя венецианской колониальной империи, который стал ключевой фигурой следующего, Четвертого Крестового похода. Дож и герцог Венеции, Далмации и Хорватии извещал «светлейшего государя» Ричарда, что «как нам стало известно из надежного источника, Саладин, враг нашей церкви, скончался». Это известие запоздало месяца на четыре.

Вероятно, Ричард подумал тогда о том, какой была бы судьба Крестового похода, если бы его великий противник ушел из жизни на семь месяцев раньше.

4. Выпущенный джинн

Осенью 1193 г. попытки освободить английского короля из тевтонского плена приобрели весьма странный характер. Под биркой фальшивого добросердечия происходило нечто похожее на международную финансовую сделку с участием представителей почтенного купечества.

Сокровищница, предназначенная для сбора выкупа, постепенно наполнялась золотом и драгоценностями Англии, Нормандии, Аквитании и Анжу. Каждый рыцарь должен был заплатить двадцать шиллингов, каждый горожанин — четверть своего дохода, и даже каждая церковь была обязана внести какой-либо драгоценный предмет, ей принадлежавший.

Между тем Ричард изображал правителя государства, находящегося в заграничной поездке. С разрешения императора и под его присмотром он писал домой письма, содержавшие приказы и распоряжения о различных государственных делах, в том числе — о назначении своего друга и советника епископа Солсбери архиепископом Кентерберийским. Это назначение позволило бы лучше контролировать церковные средства, необходимые для выплаты выкупа, а потому в нем были заинтересованы как сам Ричард, так и император Генрих.

Дело осложнялось тем, что Филипп Август и принц Джон сговорились о захвате владений английского короля, пока он находится в плену. Французы вторглись в Нормандию, захватили Вексэн, а также важные города Жизор, Дьепп и Эврё.

Объявившись под стенами Руана, Филипп Август заявил защитникам города: «Джон, граф Мортэнь, даровал мне от имени Англии Нормандию и другие земли по эту сторону моря. Я пришел вступить в законное владение этим городом, столицей Нормандии. Впустите меня в город добром, и я буду вам справедливым и милостивым господином».

«Видишь, ворота открыты, — насмешливо ответили ему рыцари, верные королю Ричарду. — Входи, если хочешь. Никто тебя не тронет».

Король Франции был кем угодно, но не дураком. Он предпочел увести свой отряд от стен Руана, пообещав, что вернется с «железным жезлом».

Если такого рода новости, должно быть, вызывали у английского короля жажду сражаться, то известия о второй помолвке Филиппа вполне могли вызвать смех. Французский король «ради державных интересов» обручился с Ингельборг, сестрой короля Датского, в надежде, что викинги снова вторгнутся в Британию. Рассказывали, что датчанка была фригидной, и Филипп сбежал от нее в первую брачную ночь, а вскоре развелся.

Той же осенью случилось еще одно занятное происшествие. Ричард ведь обещал представить доказательства своей невиновности, и с этой целью он послал гонцов не к кому-нибудь, а… к главарю ассасинов Рашиду аль-Дину, Старцу Горы, с просьбой написать герцогу Австрийскому об обстоятельствах убийства маркиза Конрада. В сентябре был получен такой ответ: «Старец приветствует Леопольда, герцога Австрии. Поскольку несколько государей за морем обвинили Ричарда, короля Англии, в убийстве маркиза Монферратского, я клянусь Аллахом, что на этом человеке нет никакой вины за гибель этого знатного господина». Далее пророк культа гашиша поведал о том, как маркиз Конрад захватил его корабль, а потому был приговорен к смерти, а затем, в приступе ханжества и желая показать, что и у бандитов есть честь, автор письма добавил: «Знайте, что мы никого не убиваем из корысти, но только тогда, когда человек нанес нам вред».

Старец Горы пошел еще дальше и следующее свое письмо адресовал всем государям и народам католической Европы: «Нам также стало известно, что, по слухам, тот же король Ричард нанял нас, как будто мы отличаемся продажностью, чтобы устроить засаду королю Франции. Это ложь! Аллах свидетель, этот король никогда не предлагал нам ничего подобного. И наша честь не позволяет поступать таким образом с французским королем, который не заслужил нашей мести».

Тем не менее поскольку в этих письмах шла речь не столько о виновности или невиновности, сколько о деньгах, они не сыграли большой роли для императора Генриха.

В это время принцу Джону все не удавалось добиться полного успеха в узурпации королевской власти. После возвращения в Англию епископа Солсбери стала очевидной несостоятельность доводов принца, что его брата якобы нет в живых. Джон не смог склонить на свою сторону шотландского короля, но нашел поддержку среди уэльсцев, ненавидевших англичан. С их помощью он вел междоусобную войну. В 1192–1193 гг. важные центры Виндзор и Валлингфорд несколько раз переходили из рук в руки, и мятежник окончательно потерял их в начале 1194 г. Помимо собственных владений в Корнуэлле и Девоне, в его руках остались только два замка в Ноттингемшире. Последнее обстоятельство сыграло свою роль в создании легенды о короле Ричарде и Робине Гуде.

Враги короля Ричарда, не доверявшие друг другу, заключили временный союз, опасаясь его возвращения, которое теперь выглядело как нечто реальное. Одно из условий союза состояло в том, что Алиса Французская должна была стать на этот раз женой принца Джона. Это, конечно, был ненадежный фундамент для создания империи. Грядущее освобождение Ричарда внушало обоим страх, и в середине 1193 г. Филипп Август написал своему союзнику, что надо-де что-то срочно предпринять, пока его брат не возвратился. «Побеспокойся о себе, — писал Филипп, — ибо джинн выпущен на волю».

В конце 1193 г., когда уже было решено, что освобождение Ричарда состоится в феврале следующего года, заговорщики предприняли еще одну попытку спасти положение: предложили изменить условия выкупа. Филипп Август был готов заплатить сто тысяч фунтов, а Джон — еще пятьдесят, если бы император согласился передать им пленника или по крайней мере продержать Ричарда в плену еще год. За это время заговорщики надеялись создать надежную оборону от ожидавшей их «бури».

2 февраля 1194 г. Генрих VI отказался от этих предложений в присутствии самого Ричарда. Он не без злорадства сообщил о них английскому королю. К этому времени выкуп уже был собран и вручен в Лондоне императорскому казначею. Генрих, вероятно, уже строил планы использования этих средств для захвата Сицилии.

4 февраля 1194 г. король Ричард получил свободу в присутствии своей матери Элеоноры, канцлера Вильяма Илийского и архиепископа Кентерберийского Губерта Вальтера. В тот же день король, оставаясь романтиком, послал гонца в Палестину, чтобы известить о своем освобождении нового короля Иерусалимского. Ричард писал также, что, отомстив врагам и укрепив свое королевство, он тут же воротится в Палестину для войны с неверными.

Через несколько дней группа счастливых путников прибыла в Кельн, где в большом соборе по заказу короля отслужили благодарственную мессу.

К этому времени весть об освобождении короля достигла державы Плантагенетов, к радости поэтов и простого народа. Все с нетерпением ожидали возвращения своего короля, который наведет порядок.

Знаменитый трубадур Бертран де Борн сложил поэму о льве, который расправится с клятвопреступниками, словно со стаей волков.

«Наступает радостный день, — писал он, — когда наш король, величавый и рыцарственный, сойдет с корабля. Никогда прежде король Ричард не был столь велик».

12 марта в Сэндвиче король Ричард наконец ступил на землю родины. Прежде всего он отправился в Кентербери, чтобы помолиться в церкви Томаса Бекета, а затем отбыл в Лондон, где его ожидала восторженная встреча.

В ожидании короля верные ему войска усилили натиск на шайку изменников, возглавляемую принцем Джоном. За несколько дней до возвращения короля было перехвачено послание принца в его главные замки с инструкциями о том, как подготовить войну между братьями. Эти инструкции испугали английских епископов, которые созвали собор и отлучили Джона от церкви за нарушение мира в стране.

Затем часть прелатов лично приняли участие в военных действиях. На юге кампанию возглавил сам архиепископ Кентерберийский, и вскоре у него в руках уже были замки принца Джона в Мальборо и на горе Святого Михаила, так же как и Ланкастер на севере. Епископ Дерхемский отправился в Ноттингемшир, центр сопротивления принца Джона. Первым из двух тамошних замков сдался Тикхилл, после того как командиры мятежников явились к Ричарду и удостоверились, что это именно он.

Оставался лишь Ноттингем. Король Ричард прибыл туда вдень Благовещения, но праздник был испорчен: защитники замка сделали вид, что не поверили в возвращение своего государя, и не желали внимать никаким доказательствам. Тогда король велел окружить замок осадными машинами и установить на видном месте виселицы, чтобы вздернуть прихвостней принца Джона. Через несколько дней все это закончилось вполне предсказуемо: предатели, стоя на коленях пред королем, умоляли их пощадить. На совете с участием Элеоноры было решено, что младший Плантагенет должен будет через сорок дней предстать перед судом или добровольно откажется от всех своих владений.

Впоследствии возникла легенда, будто при злом изменнике принце Джоне в ближайшем к Ноттингему Шервудском лесу появилась шайка благородных разбойников, верных Ричарду. Ее предводитель Робин Гуд, человек благородного происхождения, грабил прислужников Джона, а их богатства раздавал бедным и потому стал в стране народным героем. Истинная же цель Робина была в том, чтобы подорвать тираническое правление принца Джона и очищать леса от изменников, пока не вернется король Ричард.

У Робина было сто лучников, одетых в зеленое. Этим людям не было равных в искусстве стрельбы из лука. Рассказывали, что сам Робин Гуд и его друг-великан по прозвищу Малютка Джон могли поразить цель на расстоянии мили (около 1700 м). Была в этой истории и романтическая любовь к красавице Марианне, чью красоту и обаяние «превозносили все мужчины, населявшие Англию».

Поэты так описывали прибытие короля Ричарда в Ноттингем:

«Король был наслышан об этих молодцах,

О Робине Гуде и его людях, восхищался ими

И желал с ними встретиться.

Он прибыл в Ноттингем с десятком своих вельмож,

И там они славно повеселились, а король обрел свое достояние».

Согласно хронике Роджера Ховеденского, Ричард действительно побывал в Шервудском лесу на другой день после взятия Ноттингема. Если верить этому рассказу, король встретился там с благородным разбойником и прекрасной саксонской девой, объявил о том, кто он такой, пожаловал Робину Гуду замок и земли и благословил его союз с Марианной…

На Пасху в Винчестере в присутствии королевы-матери и высшей знати страны состоялась церемония повторной коронации Ричарда, подтверждающая его законные права на верховную власть в Англии.

Через неделю король уехал в Нормандию, где началась длительная война за возвращение его владений, захваченных Филиппом Августом. 28 мая, отвоевав несколько замков, Ричард прибыл в город Лизье, где встретился с местным священником. Заметив, что его спутнику как-то не по себе, король спросил, в чем дело, но тут же и сам ответил на свой вопрос: «Я знаю, что ты встречался с моим братом Джоном. Не надо это отрицать. Передай ему, что он может явиться ко мне без опаски. Он мой брат, и я не накажу его за его бесчестие».

Довольный священник отправился к укрытию принца, который прятался поблизости, и сказал: «Выходи, тебе повезло. Король более милостив к тебе, чем ты мог быть по отношению к нему».

Джон опасливо вылез из укрытия и опустился на колени.

«Больше не думай об этом, Джон, — весело сказал король Ричард, попросив брата подняться. — Ты всего лишь ребенок, у которого были злонравные советники».

Сорок дней, определенные принцу Джону для явки в суд, истекли. Поскольку принц не явился, он, как и было предусмотрено решением совета, лишился своих владений и снова стал Безземельным, зависимым от милостей своего снисходительного брата. Пока что граф Мортэнь вынужден был довольствоваться красной рыбой на королевском столе — это все, что он мог получить от короля.

ЭПИЛОГ

Ближайшие пять лет после своего возвращения из плена Ричард Львиное Сердце так или иначе посвятил бесконечным тяжбам с Филиппом Августом. Оба они напоминали двух котов, угрожающе шипящих и готовых броситься друг на друга. Ни один не считал возможным получить достаточное удовлетворение чувства справедливости (или чувства мести), ни один не хотел уступить. Для Филиппа Ричард был чужестранцем, вторгшимся во Францию, Капетинг же в глазах англичанина был вором, лишившим его наследственных владений. Они воевали, мирились, воевали вновь, в точности как любовники, которые то ссорятся, то мирятся.

В 1194 г., пока его соперник маневрировал, хитрил и интриговал, Ричард вернул себе замки Вермель, Лоше и Монтримель. Когда же между королями начинались боевые действия, Филипп Август неизбежно проигрывал. В июле Ричард совершил набег на королевский поезд Филиппа и захватил не только лошадей и деньги, но также королевскую печать и платежные ведомости казначейства, так что французам пришлось все это воссоздавать заново.

Филипп решился на отчаянный жест — предложил решить их спор с помощью турнира с участием пяти лучших рыцарей с каждой стороны, которые должны были биться насмерть. «Таким образом, — писал он, — наши подданные узнали бы волю небесного владыки относительно спора двух земных государей». Это странное предложение понравилось Ричарду, и он тут же согласился — «при условии, что каждый из двух королей будет одним из пяти этих поединщиков со своей стороны». Узнав, что ему придется биться насмерть с Ричардом Львиное Сердце, король Филипп отказался от собственного предложения.

За это время расстановка сил на европейской сцене изменилась. В Иерусалиме скончался Генрих Шампанский, а вскоре после завоевания Сицилии ушел из жизни император Генрих VI. Пресловутая Алиса наконец-то вышла замуж. Король Ричард устроил зрелище для народа — большой рыцарский турнир. Делалось это в данном случае скорее ради денег, нежели ради славы: казначейство извлекло большую выгоду из продажи билетов. Победителей ожидали лавровые или цветочные венки и любовь их дам сердца. Рыцари — ветераны Крестового похода сражались затупленными мечами и копьями, но все же иной раз убивали или калечили один другого. Толпа любила подобные зрелища.

В 1196–1197 годах между английским и французским королями сохранялся ненадежный мир. В это время Ричард воздвиг могучую крепость Гайяр на скале Андели за Сеной для защиты своих нормандских владений. После того как по его приказу казнили трех французских пленных, сбросив их со стен этой крепости, Филипп Август, потрясая кулаками, заявил, что он все равно будет владеть Аквитанией и захватит всю Нормандию, что бы там Ричард ни строил. Тот, в свою очередь, ответил, что мог бы отстоять свои крепости, даже если бы их стены были построены из сливочного масла.

В 1198 г. война между королями разгорелась с новой силой. Она охватила всю Нормандию, и в этот раз в дело вмешался папа римский. Он считал, что необходим новый Крестовый поход, а эту братоубийственную войну нужно прекратить. Ричард неохотно подчинился, и между Англией и Францией был заключен мир на пять лет.

После этого король Англии вполне мог править своим государством, наслаждаясь миром. Но он больше любил войну, и военное дело было единственным ремеслом, которое он хорошо знал. На этот раз поводом для беспокойства стали внутрианглийские дела: на юге королевства часть баронов проявила непокорность в отношении королевской власти, и Ричард не мог не привести их к повиновению. В Лиможе виконт, правивший замком Шалю, утаил от короля часть золотой и серебряной казны, и тот со своим войском не замедлил появиться у стен этого замка.

Такие мелкие дела были явно не по достоинству короля и полководца и не стоили риска, но Ричард любил риск. После многих битв, когда ему с трудом удавалось одержать победу над сильным противником, король уверовал в свою непобедимость. Ему следовало бы услышать слова Саладина и прислушаться к ним: «Он часто безрассудно, почти глупо подвергает себя опасности и совсем не дорожит своей жизнью. Я сам, будучи государем обширных и богатых земель, предпочел бы мудрость и покой безрассудному молодечеству».

Рыцари, защищавшие небольшой замок, уже предложили сдачу, при условии, что им будет сохранена жизнь и право на их оружие. Но Ричард был в дурном настроении и хотел непременно, в наказание своему противнику, взять крепость штурмом. Не обращая внимания на опасность, король без доспехов разъезжал вдоль стен крепости, на виду у ее защитников. В это время один из арбалетчиков, некий Пьер Базиль, выстрелил в него и попал в руку. В ярости Ричард велел начать общий штурм крепости, а сам поскакал в свою ставку, где собирался получить медицинскую помощь. По словам хрониста Роджера Ховеденского, лейб-медик Ричарда был не врачом, а мясником. Он с трудом вынул сначала лишь деревянную часть стрелы, попавшей в руку, а потом, доставив пациенту новые страдания, с трудом извлек металлический наконечник. Вскоре после этого рука Ричарда почернела и началась гангрена.

К этому времени мятежный замок был уже взят, Ричард приказал повесить всех его защитников, кроме Базиля. Его велел доставить к себе король и спросил: «Что я сделал тебе такого, за что ты решил убить меня?»

Юный арбалетчик вовсе не чувствовал раскаяния. Он сказал: «Ты сам убил моего отца и двух братьев и хотел убить меня. Ты можешь отомстить мне как угодно, и я готов на муки за то, что нанес тебе эту рану, ибо ты причинил миру много зла».

Эта бравада, видимо, задела какие-то глубокие струны в душе короля Ричарда. Его приближенные с нетерпением ожидали, какой же страшной казни подвергнет виновника их повелитель. Сам юноша заявил, что хочет принять почетную смерть от меча.

«Я прощаю тебя, — сказал наконец король. Он велел освободить пленника и выдать ему сто шиллингов. — Живи благодаря моей милости, — продолжал Ричард, — и пусть это будет уроком для побежденных».[3]

Затем король занялся последними распоряжениями. Он объявил своим преемником на троне принца Джона и завешал ему три четверти казны (еще четверть надлежало отдать слугам и бедным).

После этого Ричард заявил, что завещает свое сердце жителям Руана, города, который всегда был ему верен и предан. Тело же свое он повелел похоронить рядом с гробницей его отца Генриха II в Фонтевро, как знак последнего покаяния за то зло, которое некогда ему причинил. Внутренности же короля, по его завещанию, следовало оставить здесь, в Пуату, без захоронения, в знак позора для той земли, которая была неверна ему и предавала его. По легенде, Ричард также разделил и свою душу, полагая, что может передать другим ее определенные качества. Во всяком случае, иные верили, что король завещал нищенствующим монахам свою любовь к роскоши, цистерцианцам — страстность, а своим любимцам храмовникам — гордость.

Он скончался 6 апреля 1199 г.

До того рокового выстрела королю Ричарду, как сказал поэт, «не было препятствий ни на море, ни на горных кручах, ни посреди бури и грозы, ни в гуще боя». Случилось так, что муравей сразил льва.

В одной балладе о короле Ричарде говорилось:

«О Господи, властный над всеми людьми

И всякой жизнью!

Будь к нему милостив и прости его грехи и страсти,

Памятуя о том, сколь верно он Тебе служил!»

ПРИЛОЖЕНИЕ

Цитадель Иерусалима; отсюда открывался вид на Голгофу, Скалу Пророка, Храмовую гору. Из «Иллюстрированной Палестины» К.У. Вильсона

(Гельмановская б-ка, университет Дж. Вашингтона)

Статуя Саладина, аль-Хамадия, Дамаск

(Антуан Мезави)

Статуя Ричарда Львиное Сердце. Парламент. Лондон

(Дж. Пассоу)

Реки Дамаска. Из «Иллюстрированной Палестины» К.У. Вильсона

(Гельмановская б-ка, университет Дж. Вашингтона)

Старинный портрет Саладина

Арбалет, любимое оружие Ричарда

(Б-ка Конгресса)

Готфрид Бульонский, герой Первого Крестового похода

(Бельгийский сенат)

Отроги Хаттина, где была решена судьба Иерусалимского королевства

Иерусалим. Вид с Оливковой горы. Из «Иллюстрированной Палестины» К.У. Вильсона

(Гельмановская б-ка, университет Дж. Вашингтона)

Иллюстрации из книги «Вильгельм Тирский», XIII в.

(Музей искусств Уолтерс)

Везелэ, мобилизационный лагерь Третьего Крестового похода

(Региональный комитет по туризму)

Романтическое прощание. Граф Фландрский уезжает в Святую землю

(Куртре, Бельгия, муниципалитет)

Арабские воины XII в.

(Б-ка Конгресса)

Тир

Ворота Акры (из «Живописной Палестины» К. Вильсона)

(Гельмановская б-ка, университет Дж. Вашингтона)

Средневековый Псалтирь, из 9 псалма: «О Господи, язычники посягают на Твое наследие, Твой священный Храм осквернен ими. Иерусалим захвачен»

(Музей Искусств Уолтерса)

Страница из средневекового Корана (раритет), Сура 47. стих 19, символ веры ислама: «Нет Бога. Краме Аллаха»

(Б-ка Конгресса)

Храм Святого гроба Господня (из «Живописной Палестины» К. Вильсона)

(Гельмановская б-ка, университет Дж. Вашингтона)

Храм Святого Гроба Господня изнутри

(Б-ка Конгресса)

Фасад мечети Аль-Акса (из «Живописной Палестины» К. Вильсона)

(Гельмановская б-ка, университет Дж. Вашингтона)

Мечеть Скалы

(Б-ка Конгресса)

Древняя Яффа (из «Живописной Палестины» К. Вильсона)

(Гельмановская б-ка, университет Дж. Вашингтона)

Ричард Львиное Сердце отправляется из Аскалона на Иерусалим

(Б-ка Конгресса)

Усыпальница Саладина, Дамаск

(Б-ка Конгресса)

Муэдзин сзывает мусульман на молитву в большую мечеть Дамаска

(Гельмановская б-ка, университет Дж. Вашингтона)

Дюрнштейн

Гробница Ричарда Львиное Сердце, Руанский собор

Примечания

1

Ни в одной исторической хронике, включая жизнеописание, не упоминается ни о гомосексуальных наклонностях короля вообще, ни о его любовной связи с Филиппом Августом в частности. — Примеч. ред.

2

В романе Кретьена «Персеваль, или „Повесть о Граале“» Грааль не чаша, а загадочное блюдо, название которого автор даже не писал с заглавной буквы. — Примеч. ред.

3

После смерти Ричарда, вопреки его воле, злосчастный стрелок принял мучительную смерть. — Примеч. ред.

Content

Джеймс Рестон
«Священное воинство»

Предисловие автора

Основные действующие лица

Часть I НАСТУПЛЕНИЕ

Глава 1 РОЖДЕНИЕ СУЛТАНА

Глава 2 «ЦАРСТВИЕ НЕБЕСНОЕ»

Глава 3 КРЕМЕНЬ ВЫСЕКАЕТ ИСКРЫ

1. Твердыня

2. Караван

Глава 4 ПРИНЦ РИЧАРД

Глава 5 ДЖИХАД

Глава 6 ЛЬВЫ, БОЛЬШЕ ПОХОЖИЕ НА ЕЖЕЙ

1. Последствия столкновения

2. «Аллах велик!»

Глава 7 У ОЗЕРА

1. Путь

2. Розовый шербет

Глава 8 КОРОЛИ И ЛЮБОВНИКИ

Глава 9 ВЫКУП ЗА НЕВЕСТУ

Глава 10 САМЫЙ МИЛОСЕРДНЫЙ И ЧЕЛОВЕКОЛЮБИВЫЙ

Глава 11 ДОМ ДАВИДА

Глава 12 «ЯЗЫЧНИКИ ПОСЯГАЮТ НА ТВОЕ НАСЛЕДИЕ»

1. Миссия

2. Коронование льва

Глава 13 МИССИЯ В ВЕЗЕЛЭ

Глава 14 АЛЫЕ ПАРУСА

1. Приготовления

2. К Сицилии

Глава 15 ВЕСТИ С ЗЕМЛИ ОБЕТОВАННОЙ

Глава 16 НА СИЦИЛИИ

1. В гостях

2. Новая королева

Глава 17 ПЛОД АФРОДИТЫ

1. Приключения

2. Серебряные цепи

Часть II ПОЕДИНОК

Глава 18 СВЯЩЕННОЕ ИСПЫТАНИЕ

1. Акра

2. Проклятая башня и «Праща Господня»

Глава 19 «ЖЕРТВЫ НЕ НАПРАСНЫ»

1. Королевское путешествие

2. Торжество

Глава 20 ТЛЕЮЩИЙ ОГОНЬ

1. Дела домашние

2. Добыча

Глава 21 РАВНИНА ШАРОН

Глава 22 ЧЕТЫРНАДЦАТЫЙ ДЕНЬ ШААБАНА

1. Сражение

2. Выбор под Аскалоном

Глава 23 ГОРЯЧКА СРЕДИ ГРАНАТОВЫХ ДЕРЕВЬЕВ

1. В лагере победителей

2. Тупик

3. «Вперед!»

Глава 24 ОГОНЬ СВЯЩЕННЫЙ И ОГОНЬ ДЕМОНИЧЕСКИЙ

1. В Европе

2. Простак или мудрец?

3. Наименьшее зло

Глава 25 КИНЖАЛ НА ПОДУШКЕ

Глава 26 ПРИТЧА О ПЛЕВЕЛАХ

1. После убийства

2. Речь капеллана

Глава 27 СТРАНА САМСОНА

1. Новый поход

2. Ложные ходы и обманчивые возможности

Глава 28 СУХОЕ ДРЕВО ХЕВРОНА

Глава 29 «ТАРАН ВЕРНЕТСЯ»

1. Отход

2. Яффа

3. Пара арабских скакунов

Глава 30 «ВОТ МОЯ РУКА»

Глава 31 ТОНКАЯ НИТЬ

1. Отбытие

2. Одиссея

Глава 32 ПОСЛЕДНЕЕ СТРАНСТВИЕ

1. В Палестине

2. Горький ячменный отвар

Глава 33 УЗНАЕТЕ ИХ ПО ПЛОДАМ ИХ

1. Король и герцог

2. В блестящем заключении

3. Невыкупленный узник

4. Выпущенный джинн

ЭПИЛОГ

ПРИЛОЖЕНИЕ

Примечания