Джеймс Макклар

Паровой каток

Посвящается Лорли

Глава первая

Хозяин похоронной конторы Джордж Генри Аббот вел себя явно неправильно. Нахватал работы выше головы. Проводил без сна целые ночи. И, к тому же, совершал ошибки.

Но дела у него шли хорошо. Неплохо было иметь фамилию, которая в телефонном справочнике в соответствии с алфавитом открывала список хозяев всех подобных заведений. И к тому же номер телефона 7-70-07. Пятизначный номер — потому что город, вообще-то, был невелик даже по южноафриканским масштабам, но смертность в нем была достаточно высока, чтобы не позволять мистеру Абботу и его конкурентам нежиться за чтением утренних газет.

Сразу после завтрака он распахнул двери холодильника. Накануне вечером его молодой ассистент Фартинг позаботился о работе на утро, приготовив два тела. Теперь он, вздохнув, наклонился и вытащил нижний ящик. Тот выдвинулся плавно, с легким толчком, от которого шевельнулись пальцы ног.

Мистер Аббот заметил, что взгляд на них вызвал у него особое, довольно приятное ощущение в желудке. По пальцам ног он мог судить о многом. Эти были очень чисты и ухожены. И очень женственны.

При помощи тележки с подъемным столиком перенес тело на рабочий стол. Двумя осторожными движениями снял простыню, третьим — перебросил её через руку.

И тут у него засосало под ложечкой. Девушка была в полном расцвете жизни. И, если нечто подобное могло быть, — в полном расцвете смерти. Ужасная красота бренных останков не оставляла его равнодушным. Напротив, был всегда убежден, что его коллеги лгут, утверждая, что объекты их деятельности оставляют их равнодушными.

Нет, тут уж прав он, черт побери. Вы только взгляните на нее. Как это сказал поэт: красота — вечный источник радости. Роскошная фигура, тело, которому бы ещё жить и жить. Особенно прелестна была нежная ямка пупка.

Глаза его вовсе не замечали ледяного холода бледной кожи. Кончики пальцев сладострастно коснулись темного пушка. Так же, как и пальцы ног, руки у неё были холеными и ухоженными. Ногти — безупречными.

Лицо он оставил напоследок. Слава Богу, ничего страшного. Ему уже случалось видеть такое… Привычным движением закрыв покойной рот, придал губам как бы легкую улыбку. Над ним — задорный носик и крутые, не выщипанные брови. Глаза должны быть серые или голубые, потому что волосы были русые. Точно, они были голубые.

Прекрасно… А время шло…

Тут его вдруг замучала совесть и он поймал себя на том, что думает о своей жене. О миссис Присцилле Аббот, вдове бывшего владельца фирмы, которая дала ему возможность поместить на вывеске свое имя в надежде, что это обеспечит их счастливую совместную жизнь до конца дней.

Если на то пошло, он был бы счастлив, если б такое тело каждый вечер помогало ему избавиться от забот. Вызывающе возбуждающее тело, словно пышущее теплом даже у последнего порога. А не та бесформенная груда с морковно-рыжими космами, которая лежала как колода, не издавая ни звука, и у которой были такие холодные ноги, что при одном воспоминании у него засвербило в паху и он содрогнулся.

— Джордж! — она заполнила весь дверной проем. Второпях, неловким движением ему удалось кое-как прикрыть тело. Поперхнувшись, он обернулся. — Эта на вскрытие, — сказала миссис Аббот.

Он все не мог прокашляться.

— Пусть доктор Стридом займется ей сам, а ты лучше позаботься, чтобы вторая была готова к трем часам. У меня на проводе крематорий, и они говорят, что сегодня после обеда все занято. Опаздывать нельзя.

Снова кашель.

— Она от Святой Троицы, так что не задерживайся, — ещё раз ткнула его миссис Аббот и вернулась в контору.

Муж её торопливо перешел к следующему отделению.

До трех часов все шло гладко, как по маслу. Но Аббот все время морщился, потому что ему всегда было не по себе, когда ничего не случалось и не было возможности вмешаться и показать, на что он способен. Рассеянно он мысленно проверил все снова.

Прежде всего это были похороны типа «Арабелла», за все про все 124 ранда — или 64 фунта стерлингов, если приходилось иметь дело с одним из тех старых семейств, что до сих пор называли родиной Соединенное Королевство. И держали дома портреты королевы, чаще всего королевы Виктории. Нет, это же надо, куда занесло его мысли. С этим надо кончать.

«Арабелла» — условное обозначение, которым пользовались чтобы не докучать убитым родственникам лишними разговорами о деньгах. А так они могли, прогуливаясь по выставочному залу, выбрать по карточкам, помещенным на маленьких подставочках на сверкающих крышках гробов: «Арабелла», «Дорис», «Дафна», «Карсон». Имена эти выбрала миссис Аббот. Цена была деликатно указана мелким шрифтом, зато красным.

Ах, да никто в этом случае особенно и не выбирал. Не было особых проблем определиться с типом. «Арабелла» была компромиссом между «Дорис» (для бедняков) и «Дафной» (скромно, но со вкусом) и служила обычным типом похорон для членов «Погребальной общины Святой Троицы».

Тут на пульте в кабинке оператора крематория загорелась красная лампочка и его правый указательный палец решительно нажал кнопку с надписью «Орган — финал». Левой рукой запустил транспортер.

Гроб номер А44/ПСТ, «Арабелла», 15 часов медленно двигался к люку. В последний момент автоматически раздвинулся бархатный занавес и все кончилось. Слабо звякнула дверца печи. Вот и все.

— Она ведь моих лет, — прошептал Фартинг, когда перестала играть музыка. Он говорил ещё что-то, что Аббот не понимал, потому что «Останься навсегда со иной» вдруг снова зазвучало во всю мощь, пока лента не перемоталась на начало. Но того, что он услышал, было более чем достаточно.

Преподобный Уилфред Кук, поразительно невозмутимый, даже перед лицом, видит Господь, совершенно пустого зала, — спустился вниз и протянул свою розовую длань за гонораром.

Фартинг уже ждал, чтобы его вручить. Потом ещё нужно было заказать мемориальные доски для «Сада памяти». Из фирмы «Максвелл и Флинн» приедут в полчетвертого и подбросят его до города.

И мистер Аббот умчался. Он так спешил, что на Жакаранда Авеню разогнал катафалк почти под сотню.

Снаружи здание фирмы «Аббот и Маркус» выглядело солидно и несколько старомодно. Но за толстым фасадом из красного кирпича с зеркальными окнами, и вывеской цвета пожухлых осенних листьев, за бежево-кремовой канцелярией и выставочным залом был морг, оборудованный на редкость современно.

Он был воплощением мечты Франклина Маркуса, первого владельца первой похоронной конторы в этом тогда ещё пограничном городе. Вначале, правда, у него возникли проблемы с местным могильщиком и гробовщиком в одном лице, который не желал упускать из рук такой лакомый кусок, но он ещё перед первой зулусской войной заключил контракт с армией и начал процветать.

Свои прибыли Маркус вложил в дело: заказал за границей два операционных скивц, а стены своего нового морга велел обшить деревом да уровня плеч. Потом ещё было оборудовано просторное холодильное отделение, в котором, как он утверждал, хватило бы места на целую армию.

И Аббот продолжил традицию Маркуса тем, что обзавелся первоклассным освещением и соорудил три встроенные в стену витрины с хирургическим инструментом.

И хотя время открытого противостояния с туземцами закончилось, его услугами стали часто пользоваться местные власти. Они считали довольно выгодным поручать Абботу обычные процедуры после вскрытия, а он при этом получал неплохой доход. Такая договоренность его весьма устраивала.

До тех пор, пока Фартинг кое-что не прошептал…

Влетев на катафалке в ворота, Аббот остановил его возле «Понтиака» судебного врача. Чертов тип — он хоть когда-нибудь опаздывает? Большинство врачей вечно опаздывает из-за неотложных вызовов к больным или несчастных случаев, но доктор Кристиан Стридом — никогда. Его пациенты словно боялись заболеть не вовремя, или тихо и спокойно ждали сколько угодно, хоть бы это и длилось целую вечность.

Направившись прямо к моргу, он раздраженно заметил, как скрип гравия выдает его неприлично торопливую походку.

В морге была все та же красавица, которая произвела на него такое впечатление; роскошная и таинственная, так сладко его взволновавшая, она уже никогда не раскроет ему своей тайны.

Еще в морге был Стридом, который углубился в неё как в раскрытую книгу; грудная клетка была вскрыта по грудной кости и широко распахнута; внутренние органы вынуты и аккуратно разложены в ряд. Он сосредоточенно их разглядывал, равнодушный к окружавшим, как любитель старых книг, роющийся в затхлых рукописях в поисках чего-то нового в давно известной ему истории.

Вот только книга была не та.

Проскользнув внутрь в половину двустворчатой двери с цветными стеклами и старательно прикрыв её за собой, Аббот приблизился к столу. Бирка, разумеется, была там все это время, потому что шнурок её глубоко врезался в кожу. И что ещё хуже, не было на ней ни пятен, ни смазанных мест, свидетельствовавших, что кто-то хотел подделать данные, занесенные на бирку детским почерком Фартинга. И регистрационный номер был, несомненно, А 44/ ПСТ. Только звали её не Элизабет Боуэн, а Тереза Ле Руке.

Он поперхнулся.

Доктор Стридом счел это за вопрос и угрожающе прорычал:

— Ну, за это кто-то поплатится, я вам ручаюсь.

Аббот с трудом проглотил слюну.

Глава вторая

В соседней комнате стонал задержанный. Оживал он с неравными интервалами, что мешало сосредоточиться. А пишущая машинка то и дело заедала. Отчет не будет готов вовремя: полковник Дю Плесси дал срок до четырех часов, было уже без пяти, и оставалось не меньше страницы.

— Ну и наплевать мне на вас, господин полковник, — заявил во весь голос лейтенант Тромп Крамер. В помещении отдела по расследованию убийств он был совершенно один, вот и дал выход давно копившейся злобе. Не было никакого смысла не щадя сил копаться в подробностях насильственной смерти негритянки Гертруды Кумал. Ни малейшего смысла.

Ее убийца, негр по имени Иоганнес Нкоси, до самого рассвета скрывался от погони, а теперь, скорее всего, был в отделении реанимации писхайвенской больницы. По заключению врачей вероятность того, что его можно будет допросить, — минимальная, что, впрочем, и к лучшему. Ладно, значит будет судебное следствие, а потом и процесс. Но следствие — сущая чепуха по сравнению с судебным процессом. Никого ничто не будет интересовать, кроме показаний свидетелей. И со стороны родственников тоже проблем не будет. Семья Гертруды уже смирилась с тем, что произошло. Эти бедняки всегда утешались тем, что за страдания в этом мире им воздается на Страшном суде. А что касается семейства Нкоси, те вообще были ни при чем. И если бы все решилось сегодня ночью, отпала бы вся эта морока и возня с множеством бумаг. Но чертов полковник слишком хорошо все это понимал. Ему-то в четыре утра не звонили.

Хуже всего, что получив отчет, он на него и смотреть не будет; сам же заявлял, что если человек прочел хоть одно дело про убийство среди черномазых, то сыт им по горло. Ему только нужно было, чтобы все мерзкие подробности были тщательно занесены на бумагу, которую он мог бы потом проштемпелевать своей личной печатью. И после этого педантично подшить в свой реестр раскрытых преступлений и доложить бригадному генералу — как же, очередной триумф закона и порядка. Вот откуда этот срок — до четырех и не иначе, вот откуда эта безапелляционность, явное проявление начинающейся мании величия.

Пока он так рассуждал, часовая стрелка продвинулась на одно деление за четверку, и тут же зазвонил телефон.

Господи Боже, полковник!

Голос, доносившийся из устланного коврами кабинета наверху, был крайне недовольным. Крамер отодвинул трубку подальше от уха и прошелся пальцем по бедрам девицы на своем календаре. Какой роскошный загар!

Пронзительный голос наконец умолк.

Крамер преувеличенно сокрушенно ответил:

— Виноват, господин полковник! Вы обязательно получите отчет с самого утра. Хорошо?

Полковника явно что-то расстроило, но с данным делом здесь не было ничего общего, это очевидно. Крамер схватил ручку и, пока голос в трубке не стих, успел записать три имени. Черт возьми, нужно было попросить хоть в общих чертах обрисовать ситуацию. Теперь он понятия не имел, о чем речь.

Но были имена. И хотя знать не знал, кто такая Тереза Ле Руке, но дуэт Аббот и Стридом был известен ему наизусть. Это было достаточным указателем, с чего и где начинать расследование.

Сообщив о своем уходе дежурному, он отметился в журнале и пошел пешком. Заведение Аббота было сразу за углом, неподалеку от музея.

Когда Крамер сворачивал на Ледисмит Стрит, заметил такси, выскочившее со стоянки и остановившееся перед похоронным бюро. Почти тут же из боковых дверей появилась рыжеволосая толстуха, а за ней слуга, тащивший два чемодана. Потом из дома выскочил Джордж, осторожно озираясь, словно опасаясь неведомого снайпера, и отчаянно жестикулируя.

Пристроившись к очереди на автобус, Крамер наблюдал эту сцену поверх края газеты стоявшего перед ним мужчины. Отчаянные призывы Джорджа ничего не дали. Жена, даже не взглянув на него, уселась в такси. То содрогнулось от такого груза и с отчаянным визгом шин умчалось.

Значит что-то уже произошло, за последствия чего эта женщина отвечать не желала. Ее нельзя винить, до сих пор она мужу все прощала, даже тот скандал с сестрой Констанцией. Это когда Джордж забыл доделать глаза и выставил монахиню в часовне, а всем казалось, что она им двусмысленно подмигивает.

Автобус подъехал и отъехал, и Крамер остался на тротуаре один. Джордж исчез. Теперь ни к чему тянуть время — придется заняться делом.

Приемная была почти пуста, не считая старушки, разглядывавшей каталог надгробных памятников. Судя по виду, ей было самое время.

Пройдя к дальнему концу стойки, Крамер нажал кнопку звонка. В ответ из-за штор донесся какой-то шорох. И только. Может быть, Джордж завел кошку — хотя здесь она бы вряд ли разъелась.

Позвонил снова, теперь дважды.

Если на то пошло, такая вот модель «де люкс», обитая шелком, могла бы стать роскошным будуаром для мышей. Они могли бы там ночевать, устраивать вечеринки и принимать гостей. Всегда существует, правда, опасность преждевременного погребения. Вот почему, наверно, так озабоченно выглядят носильщики, когда шагают, приложив уши к стенке гроба: пытаются угадать, что означают загадочные шорохи, доносящиеся изнутри.

Но кошке трудновато было бы заглянуть в дырочку в портьере метрах в полутора от пола. И вряд ли при её бегстве так скрипел бы паркет. Все это не ушло от внимания Крамера и заставило его насторожиться. Что-то буквально висело в воздухе.

Это впечатление тут же подтвердило появление сержанта Фани Принслоу, подменявшего сегодня полицейского фотографа.

— Ну что, поснимаем немножко? — весело спросил он, взгромоздив на стойку огромную сумку с загадочной аппаратурой. Принслоу просто не мог не тащить с собой каждый раз весь свой инвентарь; ведь обычно он занимался только дактилоскопией, а свою страсть к фотографии мог удовлетворять только по уикэндам. Крамер предпочел вести себя сдержанно.

— Что происходит, лейтенант? — снова спросил Принслоу.

— Ну-ка, попробуйте, — Крамер показал на звонок.

Принслоу, разумеется, был весьма удивлен, но усмехнулся и как следует нажал на кнопку своей громадной пятерней. И опять ничего.

Крамер вздохнул, а Принслоу ошибочно расценил это как недовольство. Сержант был неглуп, но в криминальной полиции — новичок и плохо знал людей из отдела по расследованию убийств. Этим-то Крамер и решил воспользоваться. Он задумал вывернуть наизнанку неписанное правило номер 178/а — начальник имеет право прикинуться ничего не знающим, чтобы выяснить способности подчиненных.

— Так, сержант, какой вам отдан приказ? — начал Крамер.

«Приказ» — слишком сильно сказано для указания заняться своими служебными обязанностями, но Принслоу сообразил, что речь идет о соблюдении формальностей и четко ответил:

— Мне приказано разыскать здесь вас и сделать необходимые снимки.

— Какие снимки?

— Какой-то девки, что ли…

— Имя?

— Гм… вроде Ле Руке, лейтенант.

— Тереза Ле Руке? — бухнул Крамер, нагоняя тем самым необходимое напряжение. И, как и следовало ожидать, Принслоу попытался разрядить атмосферу и потому торопливо выдал:

— Послушайте, лейтенант, я был в лаборатории, и тут шеф начал орать через дверь, чтобы я поспешил сюда, что вы уже в пути, и что доктор Стридом сделал вскрытие не на том трупе, потому что Аббот что-то напутал, и что там убийство.

Крамер продолжал молчать, — уже с трудом.

— Вот и все, что он мне сказал, лейтенант. И ещё это имя. Но вы…

— Не волнуйтесь, сержант, — спокойно сказал Крамер. — Но вас нужно было привести в чувство.

Вот, значит, что. Убийство. Это уже серьезно.

Принслоу едва успел разобраться в своих причиндалах, а Крамер уже исчез за портьерой. Там была часовня, пропахшая застоявшейся водой в вазах, а за ней — коридор, вдоль него — цветы для венков. Осторожно подойдя к дверям с надписью «морг», они заглянули внутрь.

Доктор Стридом был один. Услышав звук открываемой двери, обернулся и торопливо направился к ним.

— А, лейтенант, я рад вас видеть.

— Добрый день, доктор.

— Вам передали мое сообщение?

— Более-менее.

— Ага.

— Так что тут случилось?

Доктор Стридом взглянул на Крамера так, словно подозревал, что за тем кто-то стоит.

— Вы не видели Аббота? Странно, я думал, он где-то здесь. Это дело весьма деликатного свойства.

— В самом деле?

Глубоко вздохнув, продолжал:

— Честно говоря, лейтенант, боюсь, что произошел серьезный прокол. Два трупа, оба женские, и официально эту уже должны были кремировать.

Принслоу цокнул языком, как черная старуха-прачка, обнаружившая на белье проступившие пятна.

— Ну и что же мы имеем? — холодно спросил Крамер, не трогаясь с места.

Доктор Стридом задумался, что сказать.

— Можно сказать, что все не так плохо — пока не поднялся шум.

Теперь Крамер был убежден, что врач и сам как-то вляпался в случившееся. Джордж явно виноват не один. Но этим придется заняться позднее, когда доктор будет уже не нужен и его самомнение ослабеет. Он небрежно пожал плечами.

— Ага. А кого же отправили в печь?

— Я успел это выяснить до вашего прихода. Какая-то старая нищенка, нашли её в кустах возле Мэйсон Стрит, где болтаются пьяницы и бродяги. Померла от старости? С перепою? Или от того и другого? Кто-то же выписал свидетельство о смерти. Слышал, что в молодости она была изрядной шлюхой.

— А другая? Тоже?

— Очень сомневаюсь, — доктор Стридом подтянул резиновые перчатки.

— Но вы уверены, что это убийство?

— Разумеется. Почему бы вам самому не взглянуть? — Голос его был полон воодушевления, как у фокусника-любителя, начинающего свой номер: «А теперь, друзья, небольшой сюрприз!»

Оба полицейских последовали за ним. Крамер давно за собой заметил, что визиты в морг требуют от него немалых усилий. Хуже всего, высота стола не позволяла привыкнуть к зрелищу постепенно, по мере приближения. Настраиваться приходилось заранее, не зная, что, собственно, предстоит увидеть.

Там, где Аббот бросил последний взгляд на свою Офелию, теперь Крамер видел тряпичную куклу в натуральную величину. По крайней мере, так это выглядело. Для вскрытия ведь применяют ножи покрупнее, а не скальпели. И теперь тело держалось только на толстых черных швах «елочкой», сквозь которые местами торчала вата. К тому же на все это падали яркие цветные блики — сквозь разноцветные стекла в окнах внутрь проникали лучи света, словно солнце было огромным прожектором. И когда доктор Стридом включил главный свет, иллюзия только усилилась: цвета приобрели пастельные оттенки, больше подходившие к такому телу, а голова и плечи, которых не коснулась рука Стридома, заблестели как дорогой фарфор. Крамер заметил, что тушь на такие ресницы, должно быть, приходилось наносить очень мягкой кисточкой.

На миг он сосредоточил свой взгляд на лице. Одно было ясно — никогда раньше он её не видел, — такие лица не забываются. Нагнулся, чтобы взглянуть на корни волос.

— Да, они обесцвечены, — подтвердил доктор Стридом. — Глаза карие, как видите. Но волосы нынче красят как угодно…

Крамер, изобразил пальцами недвусмысленный жест.

— Ну, я бы сказал, что девицей она перестала быть так с год назад, — усмехнулся доктор Стридом. — Но сегодня это ни о чем не говорит. Вы-то должны знать…

— Рожала?

— Нет.

— Болезни?

— Никаких.

— Ну, тогда она могла спать не с кем угодно, а, скажем, с женихом…

— Верно.

— Тогда продолжим. Полагаете, спала с ним недавно?

— Вероятно, не в последние двенадцать часов перед смертью. Хотя это может зависеть от способа превенции.

Крамер ухмыльнулся, когда доктор перешел на профессиональный жаргон. Теперь он снова стал самим собой.

— Ладно, доктор, а что определил её врач?

— Что, смотреть не будете?

— Теперь, после того, как вы её так разделали? Как будто она стала жертвой обряда кровожадных May-May. Что стоит в свидетельстве о смерти?

— Сердечный спазм.

— А что было на самом деле?

— Велосипедная спица.

Крамер содрогнулся. Господи, вот это да! Черный, убивающий черного — это ничего особенного. Белый, убивающий белого — немного похуже, но тут вступали в дело адвокаты, способные разжалобить даже железный арифмометр. Но если в деле замешаны и черные, и белые — огромные заголовки в газетах гарантированы! И уж совсем запахнет жареным, если станет известно, что было использовано типичное оружие черных бандитов.

Крамер нетерпеливо махнул врачу, чтобы он повернул мертвое тело в его сторону.

— Не знаете, что он задумал? — спросил доктор Стридом Принслоу.

— Ищет следы укола в печень, — шепнул Принслоу, — место, куда ткнули спицей, чтобы её искалечить, как Шу-Шу.

Доктор Стридом самодовольно ухмыльнулся.

— Она мертва, а не искалечена, дружище. Да, проделали нечто подобное, но совсем с другой целью. Подумайте немного. Когда негры пользуются спицей подобным образом, они прежде всего стерилизуют спицу в пламени спички или зажигалки. Для чего? Чтобы не произошло заражения. Чтобы жертва осталась в живых и могла долго ещё мучиться, сожалея о своих ошибках. Как тот ваш Шу-Шу.

Но здесь все было проделано таким образом, который лет тридцать назад я видел в Ранде, в негритянских пригородах Иоганнесбурга. Не слишком часто, должен вам сказать, и всегда так мастерски проделано, что мы, по понедельникам занимаясь урожаем покойников с уикэнда, многих случаев, вероятно, так и не обнаружили. Это профиль крутых негритянских банд. Вот, взгляните.

Доктор Стридом отвел в сторону правое предплечье трупа и опер его под прямым углом о край стола. Показал пальцем.

— Скажите, что вы там видите?

Крамер не сказал ничего. Уставился на подмышку, на маленькую нежную ямку, покрытую пушком. Девушка не пользовалась бритвой, необычно, но не имеет значения.

— А теперь взгляните снова, — настаивал доктор Стриддом, раздвинув волоски пинцетом.

— Блошиный укус?

— Все очень просто, — наставлял его врач. — Берется спица, остро наточенная, и вводится между третьим и четвертым ребром. Ваша цель — аорта, в том месте, где она выходит из сердца.

— И это вы называете «очень просто», — усмехнулся Принслоу.

— Конечно просто. Достаточно целиться снизу вверх, к правому плечу. Аорта довольно прочна, так что заметите, что попали в нее. Опытной руке это удается сразу, новичку придется попотеть — вроде как наколоть на вилку спагетти.

Принслоу отступил на шаг. Высокий, тучный, он, казалось, даже осунулся.

— И что потом? — Крамера это заинтересовало.

— Давление крови в аорте просто фантастическое, — продолжал доктор Стридом. — Я был свидетелем, как однажды во время операции на расширенных сосудах кровь била до потолка. Но когда вы вынимаете из неё такую тонкую штуку, как эта спица, то все затягивается, понимаете? Мышцы, ткани, кожа все. Достаточно обернуть спицу платком или тряпкой — и никаких следов.

Крамер выпрямился, похлопал себя по карманам в поисках сигарет и наконец взял одну у врача.

— Неплохо, доктор, неплохо.

Доктор Стридом скромно потупился.

— Я обнаружил все это, пытаясь найти, откуда вся эта кровь, оставшаяся в легких. Думаю, что Мэтьюза упрекнуть не в чем.

— А это кто?

— Ее врач, из Морнингхалла. Внешние признаки действительно были как при остановке сердца. А оно у неё с рождения было неважным, насколько я знаю.

Тут он проговорился. Насколько знал Крамер, в свидетельствах о смерти не упоминаются врожденные недуги. Значит, Стридом уже беседовал с Мэтьюзом. Жаль — теперь они будут твердить одно и то же, но с профессиональной круговой порукой врачей приходится считаться: она не менее прочна, чем мафия и часто также смертельно опасна. Но Бог с ними. У Крамера оставалось ещё несколько вопросов.

— И как быстро она могла умереть?

— Минут через десять, от силы пятнадцать; но если шок был достаточно силен, могла умереть и сразу.

— Ага. Полагаете, она кричала?

— Возможно, но достаточно было одеяла и… На лице повреждений нет. Во всяком случае, как только кровь перестала поступать в мозг, все было кончено.

— А синяк на предплечье?

— Он мог появиться, когда она корчилась в судорогах.

Почему-то эта картина показалась Крамеру особенно отвратительной, и он почувствовал, — с него достаточно.

— Теперь она в полном вашем распоряжении, сержант. Когда управитесь со снимками для своего семейного альбома, я попросил бы о серии штук из шести «голова-плечи», и чтобы она на них не казалась слишком хмурой.

Доктор Стридом проводил его до дверей.

— Где Аббот? — по пути спросил Крамера…

— Я здесь, лейтенант, — робко донеслось из часовни.

И хотя жена его уехала и Фартинга тоже не было, хозяин заведения настоял, чтобы разговор происходил в выставочном зале, за звуконепроницаемыми дверьми.

Доктор Стридом откланялся, ибо вспомнил о своей ежедневной обязанности присутствовать при экзекуциях в местной тюрьме. Те, кому предстояло подвергнуться порке, уже наверняка выстроились в ряд и ждут только его. Он ведь должен подтвердить, что они в хорошей кондиции, присмотреть, чтобы все шло по правилам и следить за их реакцией. Зад — отличное место для воспитательных целей, но злоупотреблять ими не следует.

— Ладно, идите, но заключение мне понадобится ещё сегодня. — Крамер повернулся к нему спиной. Подождал, пока Аббот проводит его к дверям, и выбрал себе большое кресло за большим письменным столом. Но не сел. В результате и Аббот застыл на середине движения, собираясь устроиться в кресле напротив.

Крамер усмехнулся.

Аббот тоже попытался улыбнуться.

Потом он все же поднялся и подошел к одному из гробов, выставленных в зале.

— Глупая ошибка, — начал он.

— Ага, — сказал Крамер.

— «Арабелла», — поправил, не поняв его, Аббот и показал на табличку.

Крамер подошел поближе. Потом наклонился, чтобы прочитать имя в серебристой рамке.

— Не настоящее, — пояснил Аббот.

— Угу.

Крамер с интересом взглянул на свое отражение в безупречно отполированной крышке гроба. Все-таки очень интересно, как будешь когда-то выглядеть сам. Но, если на то пошло, смерть не могла так уж сильно изменить эти запавшие щеки, ввалившиеся глаза и выступавшие передние зубы. Лицо суровое и унылое, по правде говоря. Крамер подмигнул себе так, чтобы Аббот не видел. Потом вернулся к креслу и наконец уселся. На этот раз Аббот не удержался и тоже присел на краешек кресла.

— Нечего сказать, ситуация, — серьезно сказал Крамер. — Полковник Дю Плесси не знает, что с вами делать — отдать под арест или выдать медаль.

Аббот начал оправдываться.

— Но мне в самом деле так жаль, так жаль… — прошептал он.

— Да хватит вам, — оборвал его Крамер. — Меня интересует только Ле Руке.

— А как же с миссис Боуэн?

— Пусть суд решает, если до него дойдет дело. Мне все равно. Может вам и повезет.

— Дай-то Бог. — Аббот поудобнее устроился в кресле.

— Попытайтесь меня понять, лейтенант, — заныл он. — Оба тела привез Фартинг, так что я о них ничего не знал. Конечно, как мне кажется, я взглянул на бирки, но нам пришлось так спешить. Мне и в голову не пришло, что она может состоять в общине Святой Троицы.

— Почему?

— В ее-то годы? Это было бы уже извращением.

— Почему?

— Вам бы надо взглянуть в проспекты этой общины. Они предлагают свои услуги в основном старикам да беднякам. Она же была в расцвете лет и судя по пальцам на ногах, нужды в деньгах не испытывала.

— Что-что?

— Понимаю, что это может звучать несколько самоуверенно, но должен сказать, что касается пальцев ног, я специалист. Уже длина ногтей многое может сказать. В её случае почти не были нисколько искривлены от не совсем удобной обуви. У большинства фабричной обуви разница между размерами велика и меряется только по длине.

— Объясните же мне, что все это значит.

— Признаюсь, вначале меня это смутило, но потом сообразил: либо она носила обувь, сделанную на заказ, либо могла себе позволить туфли фирмы «Кларк» или любую другую дорогую обувь, которую производят разной полноты. Разная полнота — самое главное. Но в обоих случаях у неё должно было быть достаточно денег.

У Крамера не было желания слушать очередного доктора Ватсона, но он старался сделать заинтересованный вид.

— Видно, вы немало времени уделили этому телу.

— Да уж…

— И только пальцам ног?

— Ну… так, обычный осмотр — нет ли колец или других украшений…

— И?..

— Ничего не нашел.

— И при этом не заметили бирку с пометкой, что она состояла в общине Святой Троицы?

— Нет.

— Понятно, — протянул Крамер. — Значит, все это время вы провели, разглядывая пальцы её ног… Это очень странно, ведь она была красивой девушкой, прежде чем за неё принялся ваш приятель со своими ножами…

Аббот нервно заерзал.

— Мне что-то кажется, здесь есть что-то, о чем вы умалчиваете, — продолжал Крамер; в голосе его зазвучала угрожающая нота, потому что ему вдруг кое-что пришло в голову. И с удовлетворением он увидел, как Аббот бледнеет. Этот цвет ему очень шел и больше подходил к общему антуражу. И к тому же был гарантией, что больше не будет болтать впустую.

— Что именно вы хотите знать, лейтенант? — выдавил наконец из себя Аббот.

— Каким же образом доктор Стридом сам не проверил, что это за труп? И часто он так, ненароком, разделывает вам не тех клиентов?

— А у него вы спрашивали?

— Нет, ещё нет.

— Это хорошо, потому что ошибку совершил я, — мужественно заявил Аббот. — Сегодня утром я сказал ему по телефону только то, что здесь тело белой женщины, что я все приготовил и жду, как обычно.

— Но ведь он должен заполнять всякие протоколы, не так ли?

— Все это мы делаем уже потом обычно, — я бы сказал, совместно.

— Да?

— Он приходит сюда, я все готовлю и потом…

— Ну?

— …пропустим по рюмочке.

Бедолага… Судя по тому, как при этом ужасном признании голос его упал до шепота, можно было судить, на каком коротком поводке держит его супруга. Крамер попытался открыть шкафчик, из которого торчал ключ, и тот легко подался. Налил себе в один стакан, в другой, уже подозрительно попахивавший — Абботу. Дешевый медицинский спирт явно относился к орудиям производства — на случай, если кому-то станет плохо. И ясно было, что списывались его такие количества, которых хватило бы на целые толпы падающих в обмороки близких.

Пили они неторопливо и молча.

— Давайте начнем все с начала, — предложил Крамер. — Фартинг занимался…

— Перевозкой, господин лейтенант. Старуху забрал из городского морга, — у сержанта Ван Ренсберга было выше головы хлопот с тем поездом, что сошел с рельсов, — а девушку — из её дома.

— Продолжайте.

— А утром его не было. Я ужасно спешил и…

— Ну-ну, — подбодрил его Крамер.

— Так получилось, что в крематорий мы уехали до того, как пришел доктор Стридом.

— Но ведь там нужны были документы…

— Этим всегда занималась моя жена.

— Кто её готовил?

— Фартинг. Видите, в чем дело… Девушка… гм, была прикрыта простыней, а за деньги «Троицы» не полагается табличка с именем — ведь это обычная «Арабелла». Фартинг посмотрел только на гроб.

— Женщины были примерно одного сложения?

— Да.

— В крематории был и священник? И он не упоминал имени покойной?

— Я как раз вышел, чтобы отогнать катафалк, ждали следующего клиента.

— А Фартинг?

— Он был ещё в канцелярии крематория и подписывал счета.

— Так что вы поняли, что совершили ошибку, только когда вернулись?

— Нет.

Двусмысленность все нарастала, но детали продолжали ускользать от Крамера. Аббот одним духом опорожнил стакан.

— Ладно, пусть вас там не было вначале, но в какой-то момент вы все-таки вошли внутрь?

— Всю вторую половину.

— Значит, можете описать некоторых присутствовавших? Кого-нибудь, кто бросился вам в глаза…

— Там никого не было.

Крамер отставил стакан. Этого он не ожидал. Судя по словам врача, хотя бы один безутешный молодой человек там должен был быть.

Аббот торопливо продолжал:

— Уверяю вас, объявление было помещено в городских газетах в точном соответствии с Уставом Погребальной общины Святой Троицы, но не пришла ни одна живая душа. И это ещё одна из причин, почему я не думал, что что-то не в порядке, — у стариков, членов «Троицы», часто никого уже нет. Потому они туда и вступают.

Вот и настал момент, который Крамер долго оттягивал.

— Бумаги мисс Ле Руке у вас? — спросил он.

Аббот показал на толстую книгу с надписью «Протоколы „Троицы“», лежавшую у телефона. Крамер начал её листать. Убедился, что нужная ему запись действительно не содержит ничего кроме имени, номера страховки, даты, вида погребения и шифра. Списав себе эти данные, он развернул некий документ, приложенный к той же странице.

Оказалось, это официальное письмо из местного филиала «Погребальной общины „Святой Троицы“», где за несколькими вводными фразами следовал длинный, мелким шрифтом набранный перечень расходов.

Имя: Ле Руке Тереза

Дата рождения: 12 ноября 1948

Раса: белая

Адрес: Треккерсбург, Барнато Стрит, 223В

Семейное положение: не замужем

Профессия: преподаватель музыки

Наследники: отсутствуют

Инструкции: по стандартному договору

Так, теперь хоть что-то понятно. Или нет? И у сирот всегда был кто-то, кто их оплакивал. А как же люди, жившие в доме 223А? А как же — и это самое странное — её ученики? Умерший учитель — всегда проблема для родителей, и они рады скрыть её под грудой венков. Правда, многое зависело и от времени, поскольку объявление в печати появлялось только раз, в день похорон.

— И ни цветов, ни венков? — спросил Крамер.

— Никаких, — ответил Аббот и умолк, а когда наливал себе еще, видно было, что задумался.

Странное дело, на миг Крамер почувствовал уважение и чуть ли не симпатию к тому, кто задумал это убийство, кем бы он ни был. Этот убийца попытался работать по-чистому. Большинство же из них даже не давали себе труда обдумать заранее свои действия. Живой пример — Нкоси. У этих людей плохо обстоит дело с самообладанием, и чуть что — пускают в ход все, что ни попадя. Вот и Нкоси выхватил мачете, на глазах соседей нанес Гертруде тридцать две раны, а потом стоял и вытирал окровавленные руки о штаны, пока люди вызывали полицию. Некоторые оказываются потверже. Обычно это белые или негры, ходившие в школы при миссиях и кое-чего поднахватавшиеся.

Крамер был убежден, что все зависит от чтения. Благодетели, пополняющие библиотеки в миссиях, всегда имеют неисчерпаемые запасы подержанных книг Агаты Кристи. Убийцы такого типа чувствуют себя обязанными играть главную роль в разыгрываемой сложной партии. Они уделяют много внимания алиби и отпечаткам пальцев. На все у них готовы ответы. Часто не щадят сил, чтобы избавиться от трупа. Но все равно в конце концов им не уйти от встречи с полицией, или в открытой схватке, или под прикрытием ложных версий. И подозрение падает на них прежде всего потому, что уж слишком они скрывают свою какую-бы то ни было связь с преступлением. И даже если им удастся представить себя невинной жертвой, они никогда не уверены, что не раздастся вдруг над ухом глас закона, потому что где-то чей-то пес выкопает из песка запретную кость.

Для совершенного убийства ничего этого не нужно. Совершившему его нет нужды оставаться в стороне от случившегося — просто потому, что он абсолютно уверен, что никто никогда ничего не узнает. Он может беззаботно забросить ключи от загадки, потому что ей никто заниматься не будет. Он и думать не будет о полиции, а она — о нем. Всего лишь никому ничего не говорящее имя появится в колонке траурных объявлений в «Газетт». Ибо его прикрытие — естественная смерть. Педант, конечно, может настаивать на том, что некоторый риск есть всегда: ведь даже муж, заделавший жене ребенка, тоже не может быть гарантирован, что не родится монгол. Дело в обоих случаях в вероятности, в количестве шансов. Вероятность, что не родится монгол, гораздо меньше, чем вероятность, что врач усомнится в своем собственном диагнозе о смерти от длительного хронического заболевания — и в миллион раз меньше вероятности, что профессионал — владелец похоронной конторы в запарке вдруг перепутает трупы.

Итак, схватка все-таки начинается.

— Ну, Джордж, должен признать, хорошенькую штучку ты подложил мне на этот раз, — заметил Крамер, чувствуя, как кровь интенсивнее забегала по его телу.

— Спасибо, — тихо отозвался Аббот. Он заканчивал третий стакан и чувствовал себя уже гораздо лучше.

Крамер воспрянул духом, сердце забилось сильнее. Он был похож на человека, к которому пришла любовь: чувствовал себя невесомым, рвался на подвиги и был к ним готов. Жаждал добраться до убийцы и задать ему… Но жизнь научила его в таком состоянии быть особенно осмотрительным. Поэтому он остался сидеть, продолжал беседу, прикидывал, что к чему и старался быть любезен с Джорджем, который, хотя и говорил по-английски, был неплохим парнем.

— Что касается того мерзавца, который это сделал, — сказал он, — он рисковый парень, понимаете? Ведь на карту было поставлено многое, готов побиться об заклад на последний цент. И что он делает? Выбирает простейшее оружие — велосипедную спицу. Вот только ему не повезло, он угодил в собственную ловушку. Стрелять или орудовать ножом может кто угодно, но мало кто умеет так обращаться со спицей. И это сужает нам круг подозреваемых.

— Я думаю.

— Далее: что общего у белой девушки с черными гангстерами?

— Здорово у вас получается.

— Только поосторожнее с выпивкой, Джордж.

— Нечего бояться, дружище, моя старуха убралась к своей мамочке. А та ещё чище её. Вечно наготове клыки и когти.

Крамер рассмеялся.

— Знаете что? Когда вы этого гада возьмете, привезите его сюда. Я им займусь.

Его мрачный взгляд пылал угрозой.

— Ни в коем случае, — ответил Крамер. — Я приберегу его для себя. И, клянусь, ему небо с овчинку покажется.

Аббот чокнулся с ним.

— Только я вас прошу, ни гу-гу о том, что случилось, — предупредил его Крамер. — Мы сумеем удачно начать, если всё сохраним в тайне. Вам ясно?

— Разумеется ясно, дружище.

Компания мистера Аббота начала его утомлять. И вообще Крамеру было пора. Так что он ушел.

Глава третья

Когда он вернулся, в отделе никого не было, только в пишущей машинке он обнаружил листок с шутливым донесением. Там сообщалось, что у полковника Дю Плесси важные новости и что в крайне неотложном случае его можно найти по телефону 21111. Это был телефон резиденции бригадного генерала. Ну, разумеется, у того прием по поводу обручения его дочери, этого страшилища, с каким-то архитектором. Обычно это бы Крамера взорвало — самое время лакомиться мясом на гриле и следить вполглаза, все ли в порядке. Но сейчас ничего лучшего он и желать не мог. Неотложный у него случай или нет, это как посмотреть. А он может продолжать свое дело как минимум до утра без помех. И очень хорошо, что больше никого нет, значит не будет претендентов перенять следствие. Это дело принадлежит ему — и Зонди, если этот ленивый черномазый надумает им заняться. Он позвонил дежурному.

— Это Крамер, я только что вернулся из конторы Аббота. Белая женщина Ле Руке действительно была убита. Колотая рана. Подозреваемый какой-нибудь негр.

Молчание дежурного было не менее выразительным, чем зевок. Все к лучшему, ему даже не придется лгать, все сойдет за заурядное дело. В конце концов, немалому числу белых случалось застать черных грабителей на горячем и заплатить за этот сюрприз жизнью.

— Но не вздумайте передать это в печать, слышите, Джейк?

Капитан Джейк Коксмоор уверил его, что не вздумает, тем более, он не в курсе, только что заступил.

Отлично. Он положил трубку.

С чего начать? Нужно было поговорить с множеством людей: с Фартингом, с доктором Мэтьюзом, с председателем Погребальной общины Святой Троицы и с обитателями дома 223А на Барнато Стрит. И сделать так, чтобы у миссис Аббот взяли официальные показания в полицейском участке там, куда она уехала, чтобы не вызывать её сюда; так будет лучше для Аббота.

Лучше всего начинать поскорее, причем именно с обитателей дома на Барнато Стрит. Вполне вероятно, что там же живет приятель мисс Ле Руке, а это здорово облегчило бы работу. Крамер знал, как это бывает в домах этой части Треккерсбурга. После принятия закона, по которому чернокожие на ночь должны были покидать город, многие прежние комнаты для слуг были переоборудованы в холостяцкие квартирки. Тогда в доме 223А можно найти ключ ко всей истории, да и на место преступления следует взглянуть поскорее.

Крамер ещё немного задержался, чтобы нацарапать сердитую записку Зонди. Потом спустился черным ходом к стоянке. Там, как всегда, выстроился длинный ряд подержанных автомобилей, которые с удовольствием предоставляли служащим полиции. Он выбрал помятый черный «крайслер» с белыми кругами на шинах и сиденьями под леопарда.

Дом 223А выглядел именно так, как он и ожидал: бунгало со светлым фасадом и гонтовой крышей, словно козырек глубоко нависший на окна веранды. Стоял он у самого тротуара, чтобы выгадать сзади побольше места для довольно большой пристройки. Вблизи взгляду открывалось множество мелких примет упадка, особенно на крашенных поверхностях; ещё там всюду были необычайно массивные замки и запоры, особенно на входных дверях. Таковы уж привычки стариков-белых, которых нервирует даже визит мастера, которого сами же вызвали. Эти люди никогда не впустят впотьмах чужого человека. Ладно, главное тут долго не торчать, дать знать о себе, остальное сделает шарм, достойный Рудольфе Валентино.

Итак, Крамер, закрыв калитку, деликатно постучал бронзовым молотком. Подействовало. И минуты не прошло, как раздался лязг цепочки, две задвижки отодвинулись и двери чуть приоткрылись, только чтобы в щель могла просунуть нос щуплая седовласая женщина. От неё потянуло лавандой.

— Слушаю вас?..

Натруженные пальцы сжимали бусы, словно собираясь удавиться при малейшем признаке опасности. Она явно принадлежала к поколению, считавшему, что тюрьма хуже смерти.

— Криминальная полиция, — довольно миролюбиво сообщил Крамер, достав удостоверение. Выдернув его из рук, хозяйка тут же захлопнула дверь.

Ах, Боже, вся жизнь состоит из ожидания коротких мгновений до нового ожидания. Крамер огляделся. Веранда была пуста, за исключением двух кресел. Одно — плетеное, широкое и удобное, и на нем — огромный плед с цветочным узором. Второе явно стояло когда-то у стола в какой-то викторианской столовой. Человеку делалось плохо от одного взгляда на его невероятно прямую спинку. То, как кресла стояли друг возле друга, кое о чем говорило. Расстояние между ними было меньше, чем полагалось в избранном обществе, но большим, чем позволяли близкие отношения. По правде говоря, так было бы удобно померить давление. Так что в плетеном кресле можно было представить себе дряхлую вдову, достаточно богатую, чтобы содержать компаньонку, которая бы была у неё под рукой.

Импровизация получилась весьма поучительной и Крамер использовал её, как только двери вновь отворились.

— Уважаемая мадам, полагаю, вы хозяйка этого дома?

— Нет, хозяйка здесь госпожа Безуденхут. А я мисс Генри. — И прелестно разрумянилась, словно от удовольствия, что все ещё выглядит так представительно, несмотря на натруженные руки.

Крамер продолжал вежливо улыбаться.

— Если вы будете так любезны, я бы хотел с ней поговорить.

— Разумеется, сэр.

Осторожность мисс Генри уже была забыта, и столь заботливо охраняемые двери дома распахнулись настежь.

— Сюда, сэр.

Мисс Генри провела его в гостиную направо. Вид вглубь комнаты она заслонила собой, так что увидел он только персидскую кошку на персидском же ковре, причем проплешинами они соперничали друг с другом, явно страдая одним и тем же видом экземы.

— Тот полицейский уже здесь, дорогая, — сказала мисс Генри, отступив в сторону.

Перед Крамером стоял президент Пауль Крюгер, только без своих знаменитых бакенбардов. И Крамер не сразу понял, что у «президента» вместо этого выросла большая плоская грудь.

— Если вы по поводу этого бесстыдного налога на мою черную служанку, то я и слышать ничего не хочу, — взвизгнул «президент».

Вот так-то! Но сходство было невероятным, даже в манере, с которой, госпожа Безуденхут опиралась на свою трость с серебряным набалдашником. Какой восторг вызвало бы её появление в живых картинах о славных предках южноафриканской республики! Нужно было только чуть подтянуть ей бока и сменить длинное черное платье на фрак.

— Мне девяносто два, если вы так уставились из-за этого.

— Нет, просто вы мне кое-кого напомнили, мадам.

— Только не думайте, что с такими сентиментальными глупостями вы от меня чего-то добьетесь. Слава Богу, я не ваша матушка.

— Но, моя дорогая, — попыталась остановить её мисс Генри, бросая на Крамера извиняющиеся взгляды, — ведь это весьма приличный молодой человек.

— Не вмешивайтесь, Генри!

— Мадам, я только хочу вас спросить…

— Садитесь и не курите.

Она хотя бы не пыталась посадить ему на колени свою ужасную кошку. Крамер сел.

— Вы пришли из-за Трикси.

— Из-за кого?

— Трикси, Тереза — называйте её как хотите. Я звала её так. На похороны не пошла, я их не переношу.

А Крамер только собрался спросить её об этом поделикатнее.

— Но почему же, мадам?

— Мне все было совершенно ясно с самого начала. В ней было что-то подозрительное, и вообще…

— Да, дорогая, вы это с самого начала говорили, — поддакнула компаньонка.

— Но почему?

— Потому что я знаю, кто виноват.

— Да?

— Да, этот старый дурак доктор Мэтьюз. Я бы его не вызвала даже к больной собаке.

Крамер сдался. Жить с такой ведьмой… Из неё так и перла врожденная мизантропия, злоба переполняла её и поджаривала на медленном огне. Нужно действовать быстро и попробовать тактику шока.

— Мисс Ле Руке была убита.

Мисс Генри попыталась достойно упасть в обморок. Явно пыталась вспомнить, как должна вести себя в такой ситуации воспитанная дама, но память подводила — романы на эту тему были прочитаны слишком давно.

— Вегетарианка, — презрительно фыркнула госпожа Безуденхут. — Она… ну да просто у неё вера такая. Это правда, что вы сказали? Убита?

— Да.

— Как?

— Пока я не могу распространяться об этом. — Крамера все происходящее начинало забавлять.

— Ну вот, пожалуйста, а этот Мэтьюз такой тупица, что даже этого не заметил. И подписал свидетельство о смерти.

Казалось, это было её последнее слово.

— Я был бы вам благодарен за любую помощь.

— Разумеется, — прошептала мисс Генри, которая уже быстро и ловко вернулась к жизни. — Разумеется, мы вам поможем, не так ли, дорогая?

Госпожа Безуденхут сердито хмурилась, но была явно заинтересована.

— Тогда расскажите мне все, что вы знаете о мисс Ле Руке, все, что вам придет в голову.

Вот тут то их и прорвало. Не было такого, что бы они не знали о мисс Ле Руке — о том, что она ела, как спала, как купалась, в общем, обо всех её привычках, обычаях и манерах. Несомненно, они не один месяц провели в бдительной слежке за ней: укрытием, судя по всему, служила кухня, откуда через газон были видны её окна.

Но когда ему наконец выложили все до последнего пустяка, понял, что такая информация немногого стоит. Проблема в том, что была она всего лишь результатом прижатых к стеклу носов, то есть болезненного любопытства, и, как всякая информация, полученная без связи с объектом слежки, слишком поверхностна.

Мисс Ле Руке жила здесь целых два года, была идеальной жилицей, но очень замкнутой. Для молодой девушки это несколько необычно, но, с другой стороны, люди с художественными наклонностями — в отличие от шумной университетской молодежи — порой предпочитают одиночество. И это заслуживает уважения. Проблема в том, что того на свете все меньше.

Контакты они поддерживали только когда первого числа каждого месяца мисс Ле Руке аккуратно вносила деньги за квартиру. Обычно передавала наличные в изящном розовом конверте, вежливо отклоняла приглашения пройти дальше, чем на веранду и практически ни о чем не говорила, пока они ей выписывали квитанцию. Иногда деликатно спрашивала, не мешают ли её ученики своим шумом; нынешняя мода на электронные органы, завозимые из Японии, подала ей идею по вечерам давать уроки игры с листа и нескольким взрослым. «Нет, разумеется нет, дорогая, мы к тому же несколько глуховаты…» И это все.

И ни малейшего понятия, откуда она приходила и куда уходила в тех редких случаях, когда вообще выбиралась наружу, но зато они были твердо убеждены, что в её прошлом скрыта какая-то ужасная трагедия.

Это ему тем более не помогло.

— Минутку, дамы, — перебил их Крамер, — давайте придерживаться фактов, ладно? Вы говорите, что мисс Ле Руке ответила на ваше объявление в «Газетт», где вы предлагали квартиру в наем. Рекомендаций у неё не было, но вы её приняли, поскольку она казалась порядочной девушкой.

— Вот именно, — проворчала госпожа Безуденхут, рассерженная, что Крамер её перебил.

— Итак, она вставала в восемь. По дому все делала сама. Ученики приходили к ней после школы, так что если она и выходила из дому, то всегда с утра. Занятия шли до шести тридцати, а иногда и после ужина, а ужинала она в семь. Свет выключала в одиннадцать. Утверждаете, что никогда не принимала друзей или поклонников, но почему вы убеждены, что ходившие к ней по вечерам были только её учениками?

— Потому что это были мужчины явно не её типа. Все за сорок, холеные боссы, из тех, что могут себе позволить покупать дорогие игрушки, хотя понятия не имеют, как с ними обращаться. Кроме того, у них всегда были папки с нотами — понимаете?

Мисс Генри дала понять, что у неё тоже есть что сказать. Крамер кивнул.

— И к тому же мы слышали, — ну конечно мы слышали, как они все играют гаммы, и повторяют одно и то же, а оно все не получается. Все время одни и те же ошибки.

— Она хочет похвастаться своим музыкальным слухом, — насмешливо фыркнула госпожа Безуденхут. — Хотя такая же глухая тетеря, как я.

— Вы знали кого-нибудь из этих господ?

— Мы же вам говорили, что у мисс Ле Руке был свой вход с улицы. Видели мы их всегда только мельком, когда она им открывала, и то сзади.

— Ну, это неважно, мисс Ле Руке наверняка вела картотеку для налоговой службы, этим займемся позднее.

Тут ему кое-что пришло в голову.

— А был у неё кто-нибудь из учеников в тот вечер — ну, когда?..

— Уже с неделю у неё вообще никто не бывал, — сказала мисс Генри.

— Ага. — Видимо, электронные органы постигла та же судьба, что и все остальные дорогие игрушки, продавцы которых сулят, что после десятка занятий вы сможете поразить ими приятелей.

— Но она была дома, да?

— Да.

— Можете вспомнить, что вообще происходило в тот день?

— Позовите Ребекку, — приказала госпожа Безуденхут, совершенно излишне, потому что тут же сама подняла трость и ударила по бронзовой плевательнице. Из коридора вначале раздалось шлепанье тапок, на пару размеров больших, чем надо, а потом в комнату вошла пожилая негритянка в платье служанки. Увидев Крамера, инстинктивно подалась назад.

— Да, это полицейский, ты, старая лентяйка, — сказала госпожа Безуденхут. — Он хочет расспросить тебя о бедной девушке.

Испуг служанки только усилился.

— Ребекка там ничего не брала, милостивая госпожа, — испуганно взмолилась она. — Видит Бог, я ничего плохого не сделала.

Крамер успокоил её на языке зулу:

— Вы только расскажите мне и хозяйкам, как все было.

Ребекка долго заикалась, но, наконец, кое-как справилась при помощи обоих официальных языков, своего родного, да «кухонного» кафрского, да ещё пары вытаращенных карих глаз.

Каждый понедельник она с утра открывала хозяйским универсальным ключом дверь и выносила мусор. В прошлый понедельник, войдя внутрь, она обнаружила в раковине немытую посуду, а одна конфорка плиты была раскалена докрасна. А мисс всегда была очень аккуратна, и так старательно все всегда выключала, так что она сразу почувствовала — что-то не так. Пару раз её позвала, потом на цыпочках прошла в спальню, чтобы взглянуть, дома ли мисс. Была. Мертвая.

— Она примчалась сюда с таким ревом, словно за ней сам черт гонится, — вмешалась госпожа Безуденхут. — Я этой старой болтунье, разумеется, не поверила. Позвали Генри, чтобы та проводила меня наверх. Она и вправду лежала там, тихая и спокойная, но холодная, как камень.

— А как выглядела комната?

— О, все было так аккуратно прибрано, — сказала мисс Генри. — И покрывало подтянуто до самого подбородка бедняжки.

Значит были судороги.

— Яд, — сказала госпожа Безуденхут.

Крамер не видел смысла возражать. Вместо этого спросил, откуда знали они, которого врача вызывать, если мисс Ле Руке была такой скрытной. Этот вопрос застал госпожу Безуденхут врасплох, что, с одной стороны, могло показаться странным, с другой стороны — нет.

— Ну, знаете, — попыталась объяснить мисс Генри, осторожно подав голос, — одно время госпожу Безуденхут навещал доктор Мэтьюз. Это тогда, когда мисс Ле Руке только переехала. Она спросила, не знаем ли мы какого-нибудь, гм… хорошего домашнего врача, ничего особенного, мы и назвали ей доктора Мэтьюза.

— Но ей нужно было обратиться к кому-то другому, лично я была уже сыта им по горло, — воинственно заявила госпожа Безуденхут. — Он не знает своего дела. Отчасти это было правдой, если учесть, что девяностодвухлетняя госпожа Безуденхут успешно поддерживала свой безнадежно здоровый организм, принимая совершенно бесполезные медикаменты по своему усмотрению.

— Кто-нибудь из вас был там, в квартире, когда пришел врач?

— Разумеется, да.

Ну конечно, они бы это не пропустили ни за что на свете.

— Было просто ужасно, — вздохнула мисс Генри. — Он едва взглянул на бедняжку. Сказал, что сердце у неё было не в порядке, и что этого следовало ожидать. Свидетельство о смерти подписал прямо там, на её ночном столике.

— А потом?

— Спросил нас, не знаем ли мы, кого нужно уведомить, — продолжила мисс Генри, переживая заново тот неповторимый момент. — Я сказала — вы же помните, дорогая, — я сказала, что имя её адвоката есть на договоре об аренде квартиры. Пошла, принесла его и доктор Мэтьюз тут же позвонил. Адвокату понадобилось некоторое время, потом он сказал доктору, что у Трикси была страховка на похороны и дал ему имя хозяина похоронной конторы.

— И люди оттуда примчались тут же, — сказала госпожа Безуденхут. — Но им пришлось подождать.

— Как это?

— Свидетельство о смерти должен был подписать ещё один врач, как свидетель, из-за кремации, — с готовностью пояснила мисс Генри. — Полагаю, это весьма разумно, не так ли?

— Ха! Не особенно, если он — партнер доктора Мэтьюза, и ничем не лучше того, если хотите знать мое мнение, — презрительно бросила госпожа Безуденхут.

— И кто это был?

— Доктор Кэмпбелл. Жуткий пьяница.

— Сущая правда, дорогая.

— Вот именно. И он даже не потрудился войти в спальню. Стоял в дверях и жаловался, что провел всю ночь на ногах.

Крамер отметил, что второе заключение было дано так же формально, но это было не так уж важно и, несомненно, доктор Стридом думал так же. Ни один из этих врачей и близко не походил на человека, способного принять участие в запутанном уголовном деле.

— А что будет с квартирой? — спросил он госпожу Безуденхут.

— Ее адвокат обещал все устроить, а раз за этот месяц уплачено, чего я буду беспокоиться?

— Никто ничего там не трогали?

— Я не собираюсь делать чужую работу, молодой человек.

Крамер встал.

— Мне нужно все осмотреть.

— Сейчас?

— Да, и, вероятно, придется навестить вас ещё раз завтра утром. Отпечатки пальцев, фотографии…

— Надо так надо. Но ходите, пожалуйста, через эту калитку. Я слишком стара для таких потрясений.

Что-то жалкое на миг мелькнуло в её глазах. Странно, что это произошло только сейчас.

— Мы… то есть мисс Генри и я — не подвергаемся ли опасности из-за того, что произошло?

— Нет, полагаю, что нет.

— Ага… — прозвучало это едва ли не разочарованно. Видимо, они ожидали, что им посоветуют навесить на все двери новые замки и решетки.

— Я хочу спросить… это ведь убийство, да? — шепнула мисс Генри. — Такие вещи обычно не разглашаются.

— Совершенно верно, — согласился Крамер, обязав её тем самым — никому ни слова.

Заключив этот тайный сговор, они кивнули друг другу, вполне довольные собой.

Крамер собрался ещё раз взглянуть на белье Терезы Ле Руке. Но присутствие мисс Генри начинало ему порядком мешать. Она уже просто действовала ему на нервы. С той минуты, как они открыли дверь квартиры, эта завзятая вегетарианка проявила невероятный интерес к кровавым историям. Он уже устал уклончиво что-то бормотать каждый раз, когда она пыталась вытягивать из него подробности двойного убийства в отеле «Ройяль» и по горло был сыт её замечаниями и гипотезами.

— Господи Боже, — он взглянул на часы, — нужно пошевеливаться, а то опоздаю к вечерней службе.

Мисс Генри растворилась в ночной мгле.

Тогда Крамер открыл гардероб. Там висело девять платьев, все простые и скромные. Еще там был плащ-дождевик строгого, чуть ли не армейского, кроя и поношенное пальто, явно перелицованное. Ничто не противоречило образу, обрисованному двумя старухами. Он выдвинул бельевой ящик. Внутри была богатая коллекция того, что женские журналы именуют «романтическим бельем», хотя предпочитают не уточнять, в какой обстановке его следует носить. Яркие цвета и кружева, кружева, кружева… Перебирал он их снова и снова с неясным чувством, что все-таки не нашел там ничего такого, что женские журналы именуют «экзотик». Было кое-что довольно близкое, но и только. Это его беспокоило. Никак не совмещались у него внешнее впечатление о мисс Ле Руке и эта находка; контраст был слишком велик.

Разрази его гром, если задуматься, ничто в этой квартире не подчинялось обычной логике. Закрыв шкаф, он зашел в гостиную за сигаретами, а вернувшись, бросился на незастланный матрас. Низкий белый потолок без единой трещинки был идеальным экраном для проекции его смятенных мыслей.

Но глаза его с гладкой белой поверхности быстро перешли к репродукции картины Констебля «Собор в Солсбери», висевший на стене. Было ясно, почему эта картина пользовалась такой популярностью: прелестный спокойный пейзаж с оттенком старомодной возвышенности. Но всего две ночи назад в покрывавшем её стекле отражался образ убийцы, вершившего свое черное дело. О Господи, это все надрывало душу, а ей у него и так с самого утра досталось…

И он уснул.

Лицо, склонившееся над ним, было черным. Махнув правым кулаком, он не попал и дал ему безвольно упасть. Кто-то засмеялся. Смех этот он отлично знал, слышал его там, где играли дети, где плакали женщины, где умирали мужчины, и всегда это была глубокая, полностью от всего отрешенная радость. Крамер закрыл глаза, даже не пытаясь что-нибудь разглядеть, и почувствовал себя удивительно спокойно.

Чернокожий детектив Макс Зонди деликатно подсел к туалетному столику. Открыв большой коричневый конверт, принесенный с собой, он высыпал его содержимое: пачку фотографий и два заключения из лаборатории.

Маленьким мальчиком Зонди ходил в школу при миссии, и у него никогда не было своих учебников. Поэтому читал он быстро, стараясь запомнить все с первого раза. Потом занялся фотографиями. Причем знал, что все это время Крамер следит за ним сквозь узкие щелки прикрытых век.

Зонди он впервые увидел как-то раз в понедельник, перед зданием суда, где теснились такие толпы озабоченных женщин и целых семейств, что пробиваться приходилось с большим трудом. И вдруг эта толпа совершенно добровольно расступилась и сквозь неё прошел Френк Синатра в чернокожем варианте. На голове — надвинутая на лоб шляпа, пижонский костюм из ткани с блестящей нитью и подложенными плечами — все это было не первого сорта и из вторых рук. Походка — чистый Чикаго, хотя черным и запрещалось ходить в кино на фильмы про гангстеров. Нет, это все-таки был оригинал, хотя уже давным-давно где-то ещё придуманный кем-то другим. И походка была Зонди, и вся личность — Зонди. И если она и была плодом его фантазии, то реальность — всего на ступень ниже: «Вальтер ППК» в кобуре под мышкой и два восьмидюймовых ножа в эластичных манжетах на обеих лодыжках.

— Ах ты проклятый черный бездельник, — проворчал Крамер.

Зонди погасил усмешку, так и раздиравшую ему рот, и продолжал запретное разглядывание снимков мисс Ле Руке. Белая женщина, даже и мертвая, была под защитой законов, хранивших её от посягательств туземцев.

— Ты хочешь накликать на меня неприятности, да?

Зонди не обращал на него внимания. Фотографии были четкими и отлично отпечатанными, но освещение падало слишком наклонно, так что казалось, что у мисс Ле Руке все её многочисленные выпуклости сдвинулись не на свои места. Но и так Зонди уважительно покачал головой, прежде чем бросить конверт на стол.

— Классная женщина, — сказал он. — Она могла бы родить мне сына.

— И это все, что ты можешь сказать? — спросил Крамер, и оба рассмеялись.

Зонди был неисправим, у женщин он ценил только их лоно.

Заключения из лаборатории были длинными, неудобочитаемыми и непонятными. Вопреки широко распространенному мнению не так уж много можно сказать о трупе, пока следствие не пойдет своим чередом. То, что кровь мисс Ле Руке относилась к такой-то группе, теперь, когда она была обречена на тлен и распад, никакого значения не имело. К тому же ещё сотрудник, которому поручили работу, был новичком и все ещё верил в чистую науку, с тенденцией широкого взгляда на возможные варианты толкований. Так что Крамер не почерпнул ничего, кроме анализа содержимого желудка.

— «Пищеварение прекратилось за четыре часа до смерти», — прочитал Зонди, заметив, где на краю листа остановился палец Крамера.

— Вот именно. Из этого следует, что смерть наступила между одиннадцатью и полуночью.

— Яйца вкрутую… где-нибудь осталась скорлупа, шеф?

— Там, в кухне. Повезло, что не всмятку — а то не осталось бы никаких следов. Это очень важно, поскольку речь о следах лекарств.

— Сердечных?

— Нет, снотворных. Они её и погубили. И провели её врача. Мерзавцы.

Зонди поинтересовался, нельзя ли узнать подробности и он их узнал, включая загадку разноцветного белья.

Глава четвертая

— Как видишь, — заметил Крамер, — некоторые вещи тут никак не складываются. Взгляни сам.

Прежде чем поступить в полицию, Зонди год проработал лакеем. Тем самым заработал опыт в оценке образа жизни белых, и глаз у него стал, как у антрополога, умеющего делать выводы и из того, что в обычной жизни люди просто не замечают. Крамер уже не раз имел случай убедиться, насколько неоценимо это качество.

Начали они с кухни, невзрачной клетушки, где места хватало только на то, чтобы кое-как повернуться и которое раньше явно служило кладовкой.

На крючок была наколота пачка счетов.

— Она все заказывала по телефону, шеф. Продукты, лекарства, одежду от фирмы «Джон Орр». Но, в основном, еду.

— Чеками не пользовалась, платила наличными, — подтвердил Крамер. — Деньги её лежали в банке здесь по соседству, за домом № 200.

Зонди поднял крышку мусорного ведра. Вполне понятно, что потрясенная Ребекка забыла и думать о своих обязанностях и ведро было до сих полным. Вопросительно приподняв бровь, Зонди взглянул на Крамера, тот осклабился.

— У тебя есть шанс отличиться. Это самая работа для черных.

Зонди осклабился в ответ.

— К тому же на самом верху — яичная скорлупа. И не надо мне говорить, что кто-то что-то сумел там спрятать и не раздавить её при этом к чертовой матери.

Зонди ручкой щетки поковырялся во влажной мешанине.

— Ну и что?

— На подоконнике стоит едва початая коробка с моющим средством, шеф. Женщины, выбрасывая пустую коробку, никогда не сминают её, как сделал бы мужчина, чтобы сэкономить место. Женщины забрасывают их так, как есть.

— А нащупать её ты не можешь?

— Нет.

— Взгляни, Зонди, но ведь эта не такая уж новая.

— Но старая должна быть в ведре, шеф.

Взяв пару резиновых перчаток, висевших над раковиной, Зонди надел их, разложил на полу газеты и начал раскладывать на них содержимое ведра.

— Да, до тебя туда никто не совался, ручаюсь, — довольно кисло заметил Крамер.

— Совершенно верно, шеф.

Зонди присел на корточки и извлек смятую пачку, покрытую остатками заварки.

— Совершенно смятая, — заметил Крамер.

— Сложенная, — поправил Зонди и взял чистую газету, чтобы выложить на неё содержимое пачки. Прочный картон поддался не сразу. На газету выпала катушка с магнитной лентой, обгоревшая по краям.

— Черт возьми…

— Насколько я понимаю, это с прошлого понедельника, — заметил Зонди.

Крамер вытряхнул из какой-то коробки хлебные крошки и вложил туда пленку. При этом на пол упали несколько обрывов ленты. Он их собрал. Вся эта история виделась ему состоящей из таких обрывков. Коробку он заклеил скотчем, найденным в столе.

— Сержант Принслоу теперь может сделать серию неплохих снимков, — удовлетворенно заявил Зонди, указывая на устроенный им развал и снимая перчатки. — Теперь это работа для белых.

Но Крамер уже полностью переключился на находку. Забрав коробку в гостиную, положил её на каминную полку. Долго разглядывал со всех сторон. Решил, что прежде всего нужно узнать, что на ленте. Черт бы побрал все формальности.

Сзади донеслось какое-то шипение. Это Зонди, стоя в дверях, брызгал на себя дезодорантом. Комнату заполнил пронзительный, но приятный запах, словно в образцовом борделе.

— В кухне мы закончили, шеф? — вежливо спросил он.

— Я сейчас позвоню, — Крамер направился к дверям спальни. — А ты займись этой грудой бумаг на фортепьяно.

Зонди так и сделал. Все содержимое письменного стола и ещё какие-то мелочи были аккуратно сложены на крышке инструмента — правда, не в обычном порядке «личные» и «официальные». Крамер не случайно все время подчеркивал, посвящая его в курс дела, что не нашли ничего, совершенно ничего «личного», ничего, что можно было бы отложить в кучку. Никаких снимков, писем, вообще ничего.

А то, что было, явно не представляло собой интересного чтения: две тетради со счетами, одна полная, другая только початая; книга учета доходов для налоговой службы; книжка с именами учеников, и снова счета примерно за год, все с пометкой «оплачено», и, наконец, записка от ювелира относительно какого-то ремонта. Из этих бумаг, по крайней мере, можно было получить хоть один ответ — почему вдруг прервался источник её существования, или, по крайней мере, его большая — часть.

Мисс Ле Руке не принимала в полном смысле слова частных учеников, видимо у неё была договоренность с женской школой Святой Эвелины, находившейся сразу за углом. А учебный год в этом интернате закончился две недели назад.

Вошедший Крамер казался вполне доволен собой.

— Я нашел парня, который займется пленкой ещё этой ночью, — сказал он. — Есть какие-нибудь следы взрослых учеников?

— Ничего, шеф. Возможно, она не хотела платить за них налоги?

— Может быть. — Это уже приходило ему в голову, но почему-то казалось противоречащим всему её облику. Мисс Ле Руке вела все дела крайне старательно, и, видимо, ничего не знала о широко распространенной практике — как раздробить доходы до не облагаемых налогом сумм.

Зонди начал гасить свет. Он прав, пора было уходить — пока весть о расследовании не разнеслась по городу, каждая минута была на вес золота. Крамер собрал все бумаги в папку для нот, забрал магнитофонную ленту и вышел на веранду. Краем глаза заметил, как кто-то отшатнулся от окна кухни госпожи Безуденхут.

Ночь обещала быть бурной.

Сверху Треккерсбург похож был на кучку серо-зеленого пепла на дне остывшей трубки. Горячий ветер, срывавшийся с невысоких предгорий на западе, крутил, вздымал опавшие листья, наполняя все живое какой-то странной тревогой. Ветер этот дул не часто, но когда он поднимался, вечно что-то случалось.

Крамера это вполне устраивало. Чувствовал он себя в такую погоду прекрасно и удивлялся, что не заметил этого раньше. С каждым порывом ветра нетерпение его нарастало — Зонди слишком долго возился с ключами, пока не убедился, что все надежно заперто. И он один пустился по дорожке и дальше в калитку — наружу. Там было полутемно, но он шел все быстрее, и когда Зонди его догнал, успел уже прогреть мотор машины. С места он рванул так резко, словно услышал рычание леопардовых шкур на сиденьях.

Крамер высадил Зонди перед мэрией и направился на Аркейд Авеню, к дому 49, где, судя по телефонной книге, у доктора Мэтьюза были дом и приемная. Правда, шел уже двенадцатый час, но, в конце концов, Мэтьюз был врач, а дело — неотложное. Специалист по магнитозаписи был любителем, корректором в редакции «Газетт», и все равно не уходил домой до часу ночи.

Зонди отбыл с заданием отыскать Шу-Шу. Того нужно было доставить вместе с тележкой на угол Де Вит Стрит и Пэрейд и ждать там указаний.

Еще четыре года назад Шу-Шу был шефом банды рекетиров, вымогавших деньги за так называемую охрану, неподалеку от Треккерсбурга, в негритянском пригороде Писхэйвен. Каждую пятницу два десятка своих ребят он направлял на конечную остановку автобуса, и те сопровождали приехавших с только что полученной недельной зарплатой домой, требуя за это каждый раз всего один ранд. Сумма не бог весть какая, но если ночь была удачной, особенно после того, как какой-нибудь идиот отказывался от услуг и получал хорошую взбучку — то жаловаться не приходилось.

Потом он принял важное решение — перебраться на конечную станцию в Квела Вилледж, сочтя, что его единственными конкурентами будет там лишь кучка хулиганов-подростков, которые не слишком напрягались, добывая таким образом деньги на баб и выпивку. Он и вправду никогда не слышал, чтобы там хоть когда-нибудь что-то стряслось. Но вот почему он ничего не слышал — это наконец выяснилось, и самым ужасным образом.

Когда наступил вечер первой пятницы, парни его вернулись с потрясающей новостью: остановку в Квеле кто-то уже обслуживал, и притом так ловко, что пассажиров обирали прямо на месте, и никто не мог понять, как это происходит.

Когда Шу-Шу спокойно воспринял эту новость, ребята его были крайне удивлены и обеспокоены. Обычно он раздраженно и яростно реагировал на любые препятствия. Но эти его парни были новичками и не знали его достаточно долго, чтобы понять, что он добился своего, старательно подражая тем, кого почтительно именовал «большими мастерами».

А на этот раз мастера оказались и вправду большими. Шу-Шу был ужасно взволнован и решил как следует все проследить, чтобы внедрить ту же систему в Писхейвене, где новый план освещения улиц угрожал перечеркнуть его прежние методы.

И на следующей неделе он послал всех своих людей. Это было рискованно, но риск того стоил. Все они получили точные инструкции — ничего не делать, только наблюдать. Шу-Шу надеялся, что занятые своим делом мастера ничего не заметят.

Еще одна ошибка. Те решили преподать урок — и распространить свои операции на Писхэйвен. В результате когда Шу-Шу около полуночи услышал стук в двери и кинулся открывать, в них он нарвался на мастеров и это стало началом его конца.

Все произошло очень быстро. Сбив его с ног на продавленную кушетку, распороли сорочку марки «Палм-Бич» до самого воротника. На мгновенье вспыхнула зажигалка. Первый угол спицей был нанесен в район кобчика — чтобы лишить его ног; но это было только началом. Потом острие спицы стало перемещаться все выше. И руки тоже. И ещё выше. И снова укол в позвоночник.

Чистые ранки закрылись через три дня. Невропатолог в писхейвенской больнице считал доказательство стерильности ещё более угрожающим, чем потрясающее знание преступником анатомии. Об этом он сказал доктору Стридому. Полицейский врач пожал плечами: в этой больнице ничего сделать не смогут и смешно будет им заниматься такими случаями, когда стольким пациентам приходится лежать на циновках под кроватями с тяжелобольными.

И на четвертый день Шу-Шу выписали. Два санитара вынесли его вон и усадили на газон в нескольких метрах от входа в больницу. Там он просидел белея пластырем сквозь разорванную сорочку — до полудня; солнце и жажда допекли его так, что он начал призывать на помощь.

Та пришла в образе Гершвина Мкизи, как раз отправившегося за свежим уловом. Гершвин держал в руках всех нищих Треккерсбурга и часто отправлялся на поиски новых экспонатов, которых стратегически размещал по городу; он был в непрерывном поиске все новых эффектов. Этот случай даже не требовал доработки.

От властей по инвалидности Шу-Шу мог рассчитывать на полбуханки хлеба в день. Гершвин мог предложить две буханки, немного мяса, кувшин пива и крышу над головой, — плюс компанию таких же несчастных, которые помогали друг другу в таких интимных вопросах, как кормление, переодевание, передвижение и испражнение.

Шу-Шу согласился, не сказав ни слова, и потом уже редко когда говорил.

Чернокожий полицейский, только что закончивший училище, попытался было начать расследование. Шу-Шу кое-что ему намекнул, но быстро умолк. Начальники полицейского раскритиковали его правописание в рапортах и этим все кончилось. В конце концов, от этого преступления общество только выиграло.

Но теперь Крамер потребовал, чтобы Шу-Шу прервал свое молчание. Ему не доставляла удовольствия перспектива допрашивать полумертвого человека, но, с другой стороны, он не собирался с ним церемониться. Знал, что совпадение тут вполне может быть случайным. Но ещё он знал, что Шу-Шу должен был видеть нападавших и что с тех пор его очень интересует все, что касается велосипедных спиц.

Крамер свернул на Аркойд Авеню и притормозил. Когда фары осветили бронзовую табличку, выключил мотор и свернул на газон. Выходя, заметил перед домом по другую сторону улицы с полдюжины машин, чьи хозяева, несомненно, собрались на празднование какого-нибудь юбилея, как было принято в подобных кварталах.

В несколько шагов пересек газон и позвонил.

Доктор Мэтьюз стоял в прихожей, балансируя на одной ноге. Выдвинув другую, как противовес, он сумел удержать телефон, в то время как свободной рукой поворачивал ручку двери.

— Полиция, — бросил Крамер, закрывая за собой массивные двери.

Он тут же заметил две вещи; полную тишину и запах эфира. Еще один, чьи занятия требовали звукоизоляции — и ещё один повод перестать дышать носом. Он решил убедиться, не открыто ли хоть одно окно, скрытое тяжелыми шторами. Ни одно. Никто тут ничего не касался лет пятьдесят, судя по виду комнаты. Викторианская мебель с кожаной обивкой, медицинские инструменты в чем-то вроде музейных витрин… На противоположной стороне улицы на заднем сиденье одной из машин что-то двигалось — видно и на юное поколение действовал горячий ветер.

Крамер обернулся, взглянув на диван, стоявший в одном углу и полуприкрытый ширмой. Так это здесь мисс Ле Руке считала возможным и уместным раздеться и лечь. Ужасно. Вся комната выглядела просто отталкивающе. Явно не то место, где можно спокойно воспринять новость, что вам осталось только три месяца жизни. Для этого следовало очутиться в одном из безвкусных небоскребов с прелестными девицами за стойками, которые непрестанно улыбаются вам, когда вы входите и идете к лифту. В лучшем случае в такой комнате можно было обсуждать проблемы седалищной части тела. Но если это действительно был уровень доктора Мэтьюза, многого ожидать не стоило.

А вот и врач появился в комнате; шагал он очень легко для такого тучного человека, легкие туфли ступали бесшумно. Сходство с фотографией его матери, стоявшей на столе, было поразительным — кроме его закрученных кверху усиков.

— Что привело вас сюда, лейтенант? Не говорите мне ничего — я опростоволосился, и доктор Стридом тоже, так что каждый заслужил свое. — Врач помолчал и наморщил лоб. — Но он был со мною довольно груб. Я сказал ему о болезни девушки, о том, что у неё был врожденный порок сердца. Но на него это совсем не подействовало. И он был очень груб, когда я сообщил, что у меня нет её предыдущей истории болезни, но ведь врач должен верить пациентам, не так ли?

— И врачам тоже, — заметил Крамер.

— Разумеется! — воскликнул доктор Мэтьюз. — Я, конечно, обратился в гильдию врачей, и только что говорил с юрисконсультом, звонил ему прямо домой. Он сказал мне, правда неофициально, что, по его мнению, меня не в чем упрекнуть. Нельзя же требовать официального вскрытия каждый раз, когда кто-то испустит дух.

— Но ведь ей было всего двадцать два…

— Господи, но у неё в девять лет нашли порок сердца…

— Это только слова, — отрезал Крамер.

Доктор обиженно отвернулся и заходил взад и вперед, демонстративно что-то мурлыкая. Но наконец остановился у письменного стола, начал копаться по карманам и доставать из них стетоскоп, аурископ, офтальмоскоп, шпатели из нержавейки… Как будто он летел на воздушном шаре и сбрасывал балласт, чтобы набрать высоту. Потом упал в свое вращающееся кресло и халат его лег красивыми плавными складками.

Крамер взял офтальмоскоп, включил его и поводил узким лучиком по комнате, остановив его наконец на розовой физиономии врача.

— Вы подробно её обследовали? — размеренно спросил он.

— Разумеется.

— И с этим тоже?

Луч света угодил в правый глаз доктора Мэтьюза, и это было весьма неприятно. Побагровев от злости, он закрыл лицо рукой.

— А вы перестаньте совать свой нос в дела, в которых ничего не понимаете, — закричал он. — Кто вы такой, чтобы себе это позволять?

— Лейтенант Крамер из отдела по расследованию убийств, и у меня есть основания подозревать, что вы лжете, доктор Мэтьюз. Вот это — офтальмоскоп, прибор для исследования глаз, но вы почему-то указали в своих бумагах неверно цвет глаз мисс Ле Руке.

— Что, черт возьми, вы имеете ввиду?

— Там записано, что они голубые.

— Вот именно. Она была блондинкой.

— В самом деле? Я видел её сегодня в морге. Глаза у неё карие.

— Карие?

— Вот именно, — передразнил Крамер.

В комнате надолго повисла тишина.

— Я полагаю, — наконец негромко сказал Крамер, — что вы никогда обстоятельно не осматривали мисс Ле Руке. Судя по вашим бумагам, похоже, все ваше внимание вы сосредоточили на определенной части тела, которая с сердечными проблемами — или, скажем, с цветом глаз, — никак не связана.

Доктор Мэтьюз покосился на него.

— Но почему вы это делали, доктор? Ваш коллега доктор Стридом убежден, что она никогда не страдала хворями такого рода.

— С сердцем я ей ничем особенно помочь не мог, — сердито рявкнул доктор Мэтьюз. — Только давать ей пилюли и легкое снотворное, чтобы как следует отдыхала.

— Да? И что дальше?

— Вы что, не видите из истории болезни, что она была помешана на этой мысли? — не выдержал доктор Мэтьюз. — Вы только посчитайте, сколько раз мы делали пробу Вассермана. Одно время она потребовала, чтобы я их делал каждую неделю. Как будто сама себе внушила, что у неё сифилис.

Итак, одной иллюзией стало меньше. Крамер отметил свое разочарование минутой молчания. Прежде в его представлении мисс Ле Руке была созданием, пышущим не только физическим, но и психическим здоровьем. Он почти возненавидел доктора Мэтьюза и перешел в атаку.

— Говорите, она была не в себе?

— Да.

— И вы каждый раз делали все анализы?

— Ну да.

— Понимаю. Сколько вы берете за пробу Вассермана — десять, пятнадцать рандов? Неплохой доходец.

— Поосторожнее с такими намеками, лейтенант. Имей вы представление о врачебной практике, знали бы, что удовлетворить желание клиента иногда не менее важно, чем вылечить его. Вы бы её видели, когда я сообщил об отрицательном результате: она словно получала новое сердце.

Крамер не мог удержаться от реплики:

— Так вы себя чувствовали Кристианом Барнардом, да? — усмехнулся он. — Жаль, что пересадки вам не слишком удаются.

— Без этого, замечания вы могли бы обойтись.

— Простите, — на этот раз серьезно сказал Крамер. — Вернемся к сифилису. Она когда-нибудь говорила вам о причинах своих…

— Опасений? Нет. Она была из тех, кто, уплатив, считают, что могут использовать вас… — ну как простого ремонтника, что ли…

— И вы не полюбопытствовали?

— Не больше, чем нужно. Хронические больные часто откапывают в своем организме что-то такое, что отвлекает их от основной болезни. Кроме того, она была довольно замкнута. Старательно уклонялась от расспросов. Я не хотел быть навязчивым, с такими случаями мне уже приходилось встречаться.

— В самом деле?

— Вы удивитесь, лейтенант, как это часто бывает, особенно у замужних женщин. Любая ерунда у них вызывает подозрение, что дорогой муженек пустился во все тяжкие и она из-за него залетела. Но, если на то пошло, порядочные девушки не спят с чужими женихами.

— Что ни о чем не говорит.

— Но тем не менее бывает. И мисс Ле Руке казалась только менее разговорчивой, чем другие.

Неожиданно Крамер почувствовал к доктору Мэтьюзу нечто вроде симпатии. Угостил его «лаки страйк» и даже дал прикурить. У них и вправду оказалось много общего. У обоих хватало забот с непростыми разновидностями «гомо сапиенс» и обоим приходилось стараться изо всех сил, чтобы сделать верные выводы из противоречивых данных.

— Полагаете, она могла планировать замужество?

— Ну, она не была похожа на синего чулка…

— Да, я знаю, но как с её сердцем? Долго она могла протянуть?

— Это никогда не известно. Все могло произойти когда угодно — потому я и решил, что это случилось, понимаете? Но могла дожить и до седых волос.

— Значит, вы её не предупреждали — я имею ввиду, на случай, если это могло повлиять на её планы замужества?

— Это было ни к чему, она сама все знала.

— Поэтому и вступила в «Погребальную общину Святой Троицы»?

— Полагаю, да.

Первые кусочки мозаики начинали становиться на место.

— Нужно бы найти того парня, её интимного приятеля, — негромко произнес Крамер.

— Есть за что уцепиться?

— Пожалуй, нет. На похоронах не было никого, и никаких цветов.

Доктор Мэтьюз поднялся, натянуто улыбаясь.

— Все это выбило меня из равновесия, лейтенант…

— Не беспокойтесь, доктор — я уверен, что когда все выяснится, никто не станет требовать ваш скальп.

— Я в этом не уверен. Знаете, цвет глаз я записал по памяти, когда узнал, что произошло. Странно, мог бы поклясться…

— Это только формальность. Но могу я взять все бумаги с собой?

— Разумеется. Позвольте, я вас провожу.

Стоя на крыльце, Крамер предупредил доктора Мэтьюза, что утром к нему заедут оформить официальные показания. Пока они там стояли, все машины, стоявшие по другую сторону улицы почти одновременно уехали.

— Каждая вечеринка когда-нибудь да кончается, — заметил Крамер.

— Какая вечеринка? — ошарашенно спросил доктор Мэтьюз.

Но пора уже было Бобу Перкинсу заняться магнитофонной лентой, так что Крамер просто вышел на улицу и уехал.

Миссис Перкинс провела Крамера в мастерскую, извинившись за Боба, плескавшегося в ванне. Он всегда купался после работы из-за въедавшейся в кожу типографской краски.

Крамер знал, что миссис Перкинс — жена Боба, но привыкнуть к этому так и не мог. Она обожала мужа, как слабая, но гордая мать обожает дитя, рожденное при таинственных обстоятельствах. К тому же они были очень похожи. Не будь им обоим около тридцати, он легко мог бы представить, как она долгие годы его растила, одевала в чистые матросочки и снабжала свежими носовыми платками.

— Устраивайтесь поудобнее, — предложила она, даже не сознавая того, что её присутствие не слишком уместно. — Я как раз собиралась налить ему какао — вам тоже?

— А можно попросить кофе?

— Полагаете, это разумно? Мы как раз говорили с Бобом, сколько в нем всяких вредных веществ! Понимаете, он так много знает о том, как функционирует мозг…

— Черный, пожалуйста, если не трудно.

— Разумеется, нет, сию минуту сделаю.

Миссис Перкинс удалилась; отделка её прелестного пеньюара прекрасно сочеталась с кудряшками цвета плюшевого медвежонка.

Крамер подошел к полкам с книгами. Боб Паркинс и вправду знал кое-что о мозге, если проштудировал этакую кипу книг: «Гипноз работает на вас», «Гипноз для любителей», «Гипноз и лечебная терапия», «Гипноз в истории» и просто «Гипноз». Далее след терялся, эти книги смешивались с другими, которые советовали «Как заработать миллион» и «Как познать самого себя за семь дней». Две полки были забиты журналами по радио и электронике. Это его несколько успокоило.

Вошел Боб, неся поднос с парящими чашками; ему едва удалось увернуться от жены, которая пыталась освободить на столе хоть немного места, столько там валялось проводов и всякой дребедени.

— Ну, лейтенант, — улыбнулся Боб, — как я рад вас видеть, дружище!

— Бобби, ты должен рассказать ему о кофе, — вполне серьезно заявила его жена. — Меня он не послушает.

— Полагаю, у него сегодня совсем другие заботы.

— Вот это правда, — согласился Крамер.

— Ладно, я пошла, можете заниматься, ребята, — сказала миссис Перкинс. — К сожалению, Боб, больше ничем помочь не могу.

Крамер закусил губу. Он продолжал помешивать кофе, не замечая, что не положил сахар.

— Прежде чем приступим, лейтенант, хочу, чтобы вы кое-что послушали. Исключительная вещь, вашей ленты я не коснусь, пока не прослушаем её.

И пришлось Крамеру ждать, пока Боб манипулировал кнопками на большом микшерском пульте, стоявшем у стены. Наконец он услышал голос Боба, вопрошавший: — «Какого вы мнения о современной эстрадной музыке, мистер Синатра?» Ответ прозвучал, несомненно, голосом самого знаменитого певца. Потом ещё один вопрос и снова ответ. Запись длилась восемь минут, и это явно не было подделкой.

Боб довольно усмехнулся.

— Ну что, здорово? — и объяснил ему, что записал одну радиопрограмму, стер вопросы репортера и потом с помощью второго магнитофона наговорил все как бы от себя.

— Неплохо, правда? — не отставал Боб. — Жена говорит, у неё просто мороз по коже.

Крамер допускал, что у него это могло быть тоже, не будь кофе таким горячим, но любил он именно такой, только пожалуйста, не надо молока.

— Ладно, так что вы мне принесли?

— Вот эту ленту — откройте, увидите, в чем дело.

Крамеру понравилось, как Боб обращался с коробкой, — вначале её положил, и только потом снял крышку. Он был неглуп, невзирая на маленькие слабости.

— Гм, тут кто-то постарался.

— Похоже.

— И ему многое удалось, кое-где прожег почти до середины, словно у пирога ломоть вырезал. К сожалению, на внешних слоях мало что уцелело.

— Неважно, любая информация, которую удастся добыть, пойдет в дело.

— Сделаю, что могу. Завтра у меня выходной, так что постараюсь поскорее.

— Я буду ждать звонка. Когда прийти?

— Скажем, около девяти.

— Ладно.

Крамер встал и хотел исчезнуть раньше, чем посыпятся вопросы, но, видно, сделал это недостаточно быстро.

— Где вы это раздобыли?

— В мусорном ведре.

— Это я заметил. Придется все отмыть, прежде чем начну. И неизвестно, чье это?

— Это личная собственность, уникальная в своем роде, по крайней мере, я так думаю.

— И больше вы ничего сказать не хотите, не так ли?

— Нет. Для этого есть свои причины.

— Спорю, я знаю, откуда вы его взяли.

— Куда там, за сто лет не догадаетесь.

Крамер уже был у двери, когда следующая фраза саданула его словно картечью.

— Это у вас из квартиры мисс Ле Руке.

— Откуда вы знаете?

— Она на первых страницах, начиная с раннего выпуска, — захихикал Боб, довольный до невозможности. Из кармана пиджака, висевшего на кресле, достал свернутый экземпляр «Газетт».

Крамер схватил его. Ну, за это кто-то получит, получит как следует, так что кровью захаркает! Глаза его пробежали по заголовкам:

«ЗАГАДОЧНАЯ СМЕРТЬ ЗАГАДОЧНОЙ ДЕВУШКИ

Треккербургская полиция сегодня сообщила, что местная учительница музыки была найдена мертвой у себя дома — и что нельзя исключить возможность преступления.

Речь идет о мисс Терезе Ле Руке, 24-х лет, проживавшей по адресу Барнато Стрит дом 223В.

Полковник Джепи Дю Плесси, шеф отделения по расследованию убийства, сообщил вчера вечером нашему корреспонденту:

„Обстоятельства, сопряженные со смертью мисс Ле Руке, дают повод для серьезных подозрений. Но мы не определим, что предпринять, пока не получим заключения медицинской экспертизы. Пока что один из офицеров полиции начал предварительное расследование, пытаясь найти кого-либо из знавших жертву. Насколько нам известно, близких родственников у неё нет.

Я хотел бы воспользоваться возможностью и обратиться к общественности с просьбой о помощи, пригодится даже любая мелочь — предоставьте нам судить, относится ли она к делу“.

Полковник Дю Плесси добавил, что он убежден в объективном ходе следствия и напомнил о прежних успехах возглавляемого им отдела.»

Это было и все, но его хватило, чтобы Крамер разразился потоком проклятий и угроз, угрожая страшными карами всем и каждому.

— Как, черт возьми, об этом узнали газеты? — спросил он наконец, схватив Боба за плечо.

— Ну, я же не редактор, — защищался тот. — Но припоминаю что-то в колонке светской хроники, что вам может помочь. Загляните на четвертую-пятую страницы.

Крамер начал листать газету. Господи, как же он не заметил: наверху четвертой страницы был помещен громадный снимок, сделанный на приеме у бригадного генерала, и из-за спины того старого буйвола, стоявшего с поднятой пивной кружкой, выглядывала сияющая физиономия полковника Дю Плесси. Тот явно хотел воспользоваться удобным моментом: когда щелкнул затвор, подзывал к себе журналистов.

— Боже, дружище, ты совершенно прав, — вот в чем дело! А я-то надеялся, что здорово опередил тех мерзавцев! Но теперь материал с ленты мне нужен до шести часов.

— До шести утра?

— Ведь в это время начинают разносить «Газетт»?

— Разносить — да, но не забывайте, что первый выпуск выходит из типографии уже в десять вечера.

— Да? Это выпуск для рассылки за город?

— И немного продают тем, кто выходит с ночных сеансов, и на вокзалах. Некоторые не могут удержаться, чтобы не купить утренние газеты уже вечером.

— Господи Боже!

И это все, на что он способен. В десять он ещё копался в доме. Собственно, вышел он оттуда уже после одиннадцати — как раз взглянул на часы, увидев, как мисс Генри скрылась из виду. Но тут мороз пробежал у него по коже — при таком освещении он не мог различить, была фигура внутри или снаружи. И ещё одно — те шесть машин перед домом доктора Мэтьюза на Аркейд Авеню. Если учесть, что в обычное время по ночам эта улица бывала пустынна, — все жильцы убирали машины на ночь в гаражи, — то кому-то вполне могло прийти в голову позвать знакомых и устроить вечеринку. Зонди мог оказаться в опасности. Нужно пошевеливаться.

Боб проводил его до дверей и обещал, что сделает, что будет в его силах, но, всячески извиняясь, подчеркнул — раньше девяти результатов ждать не стоит.

— Ладно, — сдался Крамер. — Теперь, когда все вышло наружу, это уже не так важно. Большое вам спасибо.

Угол Де Вит Стрит и Пэрейд был пуст. А ведь Зонди должен был там ждать его не меньше часа — оба визита заняли гораздо больше времени, чем Крамер предполагал.

Остановив машину, остался в ней. Нужно было как следует подумать, прежде чем предпринять следующие шаги. Было слишком рискованно белому, даже вооруженному, пытаться идти по следам Зонди. С другой стороны, он отвергал мысль, что нужно запросить помощь. Мозг его отреагировал на эту дилемму просто — взял и выключился.

Он тупо взирал на статую королевы Виктории, которая что-то была уж слишком толста, когда нечто шевельнулось на коленях Большой Белой Матери. Худая коричневая рука потянулась за мятой шляпой, висевшей на скипетре. Через мгновенье Зонди скользнул вниз с таким видом, словно случайно шел мимо.

— Шу-Шу и след простыл, — сказал он. — Его коляска брошена за мэрией, но никто не знает, где он.

— Ты говорил с его знакомыми?

— Да, шеф. — Зонди облизал губы.

Ветер стих. Было очень свежо и очень-очень рано.

— Садись, я отвезу тебя домой.

— Как это? Нам же нужно в Писхэйвен, шеф.

— Сегодня уже нет. Я объясню тебе, почему. Давай…

Пока Крамер выезжал из города в Кивела Вилледж, он успел рассказать Зонди, в чем дело. А если полковник так ко всему относится, пусть не ожидает, что они будут крутиться всю ночь.

Зонди жил с женой и тремя детьми в двухкомнатном бетонном домишке площадью максимум в четыре стола для пинг-понга, с глинобитным полом. Каждый раз ему приходилось указывать Крамеру дорогу, потому что в поселке было несколько сот точно таких же лачуг. Его дом отличался от остальных только короткой дорожкой, выложенной перевернутыми жестянками из-под сгущенного молока, слишком, однако, ржавыми, чтобы отражать свет фар.

— Утром отправляйся к Гершвину, — приказал Крамер, остановив машину. — Должен знать, куда девался источник его доходов. Может Шу-Шу заболел? Я должен встретиться с полковником и с Перкинсом, а потом буду на рынке, если ты не вернешься в отдел до десяти.

— Ладно, шеф, до встречи.

Крамер подождал еще, чтобы посветить Зонди, пока тот открывал дверь, и потом поехал в город.

Счастливчик! Жена Зонди была красивой женщиной с роскошными формами.

Крамер поймал себя на мысли о том, не пора ли и ему найти такое же счастье, ему бы не помешала верная жена, да и детей он очень любил. Но нет, он человек твердых принципов. Было бы неверно при этой профессии взять на себя такую ответственность — никогда не знаешь, не очутишься ли ты на прозекторском столе и не будет ли доктор Стридом ковыряться у тебя в брюхе. Так что он нашел себе вдову с четырьмя детьми. И она рада каждому его неожиданному визиту.

Глава пятая

Крамеру опять не дали выспаться и чувствовал он себя совершенно разбитым. Кто-то безжалостно жал ему коленом в пах.

— Эй, осторожнее, что ты делаешь! — кричал ещё кто-то.

Крамер сорвал с лица простыню. По нему карабкался на четвереньках сияющий пятилетний карапуз.

— Доброе утро, дядя Тромпи, — засмеялся тот, косясь на свою мать, стоявшую в углу.

— Ты чуть не оторвал бедняге Питу голову, — укоряла лейтенанта вдова Фурье.

— Да мне это ничего, мама, — великодушно произнес Пит.

Но тут на шум влетело в комнату все остальное семейство и кинулось на беднягу Тромпи. Все остальные были старше, а значит и сильнее, но Крамеру было справиться с ними легче, чем матери.

— Что это вы делаете? — не выдержала та. — Все вон, чтобы ваша мама спокойно могла одеться. Сию же минуту — а то я опоздаю на работу!

— А минута — это много, дядя Тромпи? — спросила Мери, старшая из детей, которая все прекрасно знала.

— Вон! — закричала вдова.

— Да Бог с ними! — Крамер сел и потянулся за сигаретами. Купил он их в автомате, и под целлофан была засунута какая-то мелочь. Переложил её в карман брюк.

— Ну так сколько? — Мери подобралась поближе.

— Если ты мне скажешь, сколько длится минута, то все получите лимонад из той греческой лавчонки внизу, когда её откроют.

— Шестьдесят!

— Секунд! Почти правильно — а вы, бандиты, исчезнете отсюда и не возвращайтесь, пока не напьетесь от пуза!

Дети вылетели из дому, словно их ветром сдуло.

— Ты их балуешь, Тромпи.

— Я себя балую.

Вдова, занятая поисками чулок, неосторожно подошла слишком близко. Крамеру достаточно было достать её запястье и она уже лежала рядом.

— Вы, полицейские, видно думаете, что вам все позволено?

— Так тебе не нравится?

Рассмеявшись, она прижалась к нему.

— Из-за тебя я уже дважды опаздывала.

— Я подвезу.

— Тогда отлично — и она занялась своим делом.

Наслаждение — это нечто исключительное, — думал Крамер, наблюдая за сложной процедурой борьбы пышнотелой женщины со слишком тесным поясом. Только чистое наслаждение, а не то холодно рассчитанное свинство, которое цензура выдирает с газетных страниц. Грязное, гнусное свинство. Но истинное наслаждение…

— Не пора ли тебе вставать?

— Гм…

— Только потому, что ты зол на полковника, не стоит опаздывать на работу. И так кормить детей завтраком придется Мери.

— Гм…

— Ну давай, Тромпи, в ванной есть бритва, я ей брею ноги, так что вымой…

Крамер, ворча, выбрался из постели и потащился в ванную. Вдова Фурье бросила следом его штаны и обрадовалась, услышав звук текущей воды. Застегнув бюстгальтер, снова занялась поисками чулок.

— Тебе они нигде не попадались?

Крамер появился в дверях, пытаясь намылить щеки куском хозяйственного мыла в тщетной надежде хоть как-то побриться. Штаны перебросил через плечо.

— Какого они цвета?

— Розового, — вдова наспех набросила свой рабочий халат — она уже явно не успеет переодеться в раздевалке универмага Вулворта.

— Розового, — повторил Крамер. — Но такого цвета чулок не бывает.

— Что бы ты понимал… В нашем отделе мы все их носим, прилавки такие высокие, что покупателям ничего не видно.

И тут его осенило. Он так рванулся в комнату, что штаны и мыло полетели на пол. Вдова сердито заворчала на него.

— Иди сюда, — крикнул Крамер. — Да расстегни эти чертовы пуговицы!

— Не трогай меня, у тебя руки мокрые! — запротестовала она. — Ты с ума сошел, Тромпи!

— Расстегни!

Выглядела она настолько оторопевшей, что ему стало её даже жалко, но догадка была слишком важна, чтобы тратить слова. Крамер сосредоточенно уставился на белье, появившееся из-под разошедшихся пол халата. Открытый бюстгальтер был ярко-красным, отделанным черным блестящим кружевом, с вышитыми цветочками. Пояс для чулок — телесного цвета с нарядным карминным рисунком. Приспущенные на бедра трусики — ядовито-зеленого цвета, с вышитыми на известном месте желтыми розами.

Вдова Фурье стояла тихо, словно ожидая, что он коснется самого сладкого местечка.

— Закройся, — буркнул Крамер и даже улыбнулся. — Мне нужно было только взглянуть.

— Ах, так!?

Она снова начала одеваться. Надувшись, готова была рассердиться.

— Думаю, по пути нам надо поговорить.

— Ты мне сейчас скажи: почему ты все это носишь? Это для меня очень важно.

Теперь её терпение лопнуло.

— Ты что это имеешь в виду?

— Почему все такое крикливое? Почему не обычного белого цвета, как на всех витринах?

— Не знаю. Может быть, потому, что весь день приходится носить униформу…

— Продолжай, — Крамер подал ей чулки, оказавшиеся на полу у неё под ногами.

— О, спасибо. Ну, просто все продавщицы у Вулворта должны быть одеты одинаково, а это так ужасно… И цвет — серобуромалиновый…

— Да?

— И если женщина носит пестрое белье, такое, какое ей нравится, тогда — хоть этого никто и не видит — она хоть чувствует себя сама собой.

Его это явно поставило в тупик.

Чулок на левой ноге перекрутился. Опираясь на локоть Крамера, она поправляла его и одновременно ковыляла к постели, чтобы сесть.

— А что бы ты сказала о двадцатилетней девушке, которая сама себе хозяйка, может позволить себе все, что угодно, но носит серобуромалиновые туалеты, а под ними белье самых невероятных расцветок?

— Сказала бы, что нечто её вынуждало.

— Вынуждало?

— Конечно. Какая же женщина добровольно захочет испортить о себе впечатление?

— Ты права.

И поскольку ей польстило, с каким вниманием он следит за её словами, она добавила:

— Я лично утверждаю, и говорила это начальству не раз, что немного цвета никогда не повредит.

Но мисс Ле Руке явно опасалась, что ей это могло повредить. И сильно. А какова она была в действительности, нужно было ещё подумать. Но не теперь.

— Побреюсь на службе, — Крамер кинулся торопливо одеваться. Готов он был раньше, чем вдова нашла свой второй туфель. Он выгреб его из-под кровати и надел ей на ногу.

— Так, Золушка, внизу тебя ждет карета…

По дороге к лифту она заметила, что он довольно смеется.

— Ты чудовище, Тромпи Крамер, — заявила вдова. — Но все равно приезжай поскорее, ладно? Дети тебя обожают.

— Ах, бедные малышки, — засмеялся он и кивнул.

То, как взглянула на него миссис Перкинс, открывая дверь, Крамеру не понравилось. К тому же он ощущал на лице засохшую мыльную пену, шуршавшую по щетине.

— Бедный Боб так и не ложился, — укоризненно упрекнула она. — Я понятия не имела, чем все это кончится.

— Мне очень жаль, но я постараюсь, чтобы ему компенсировали…

— Не в этом дело. Но его здоровье… Ведь у него астма.

Это могло быть правдой. Отсюда столько книг по йоге.

— Мне очень жаль, — повторил Крамер. — Но только он мог сделать эту работу.

— В самом деле?

— Да, ваш Боб — ловкий парень, — заверил он, направляясь внутрь и уже шагал по коридору к мастерской.

— Лейтенант…

— Да?

— Вы завтракали?

— Ну…

— Бедняжка, вы ведь тоже — глаз не сомкнули… я принесу вам яйцо и поджарю гренки.

Чувство вины не было излюбленным ощущением Крамера. Так что он был не в духе, открыв дверь мастерской и найдя там Боба, растянувшегося на полу с закрытыми глазами. Но тот тут же оказался на ногах.

— Для вас все готово, лейтенант, — весело доложил он. — Извините, я не в форме.

— Не нужно извинений. Есть что-нибудь?

— Очень и очень странное. В чем дело, я так и не сообразил. Подождите, сейчас покажу. Как видите, сожженные места я заменил чистой лентой, причем точно такой же длины. Теперь её можно прослушать, хотя и есть места без звука.

— Ясно.

— Тогда включаю.

После долгой паузы из динамиков полились звуки. Игра на фортепьяно. Несколько тактов. Пауза. Снова музыка. Пауза. Мелодия изменилась, но оставалась такой же простой, словно для начинающего. И тишина.

Эти бесконечные паузы действовали Крамеру на нервы.

— И сколько там ещё такого?

— Все в том же духе до самого конца.

— И что это значит?

— Лента звучит ровно час.

— Черт, что это за прожженый тип?

— А вам ничего не приходит в голову?

— Да не могу сосредоточиться, все из-за этих провалов. Ч-черт!

— Я тоже не мог — и потому записал другую ленту, где все пропущенные места удалил и состыковал то, что осталось. Правда, все равно уши вянут, но хоть слушать легче!

Лента была под рукой, Боб запустил её. Крамер выдержал минуты полторы и был сыт по горло.

— Достаточно, благодарю вас, Боб.

— Полагаю, вам нужно послушать ещё немного, лейтенант.

— Ну нет, все, что нужно, я уже слышал. Тут две дорожки?

— Да, на второй — несколько рождественских песенок и бесконечные «Зеленые манжеты»…

— Значит, все ясно? Мисс Ле Руке была учительницей музыки, а те часто пользуются магнитофоном, чтобы ученики контролировали сами себя. На этом крошечном куске было пять ошибок.

— И ритм все время тот же самый, на любой мелодии. Типичное любительское трам-там, трам-там…

— Вот именно.

— А теперь давайте послушаем вот это, лейтенант — вот эту часть.

— Зачем?

— Я тоже не знал, пока не прослушал.

Крамер сам нажал кнопку.

— Так?

— Т-с-с, как раз здесь.

Музыка вдруг смолкла. Пауза. Долгая пауза, звучащая точно так же, как на сожженных кусках ленты. И потом снова — с того же места партитуры.

— Вот так-то, — Боб довольно усмехнулся. — Эта пауза была записана.

Крамер нахмурился.

— Ну и что? Слышал же неверную ноту — вот и начали снова. Именно так это и выглядит на уроке музыки.

— Тогда почему не слышны голоса? Во время паузы преподаватель бы что-нибудь сказал? Не мог же ученик так долго поправлять пальцы?

Это была правда. И в глубине души Крамера что-то зашевелилось, только он никак не мог вспомнить, что.

Услышав стук в дверь, Боб вскочил, чтобы впустить миссис Перкинс, принесшую поднос с завтраком. Яйцо было прикрыто крохотной шерстяной шапочкой.

— Премного благодарен, — Крамер поставил поднос на колени, — вы очень любезны.

— Значит, мой Боб вам помог?

— Я думаю, — ответил Крамер с полным ртом.

— Не слишком, моя дорогая, но зато задал ему задачу, к которой сам не знаю как подступиться.

Крамер налегал на гренки, и миссис Перкинс уставилась на него, потрясенная: похоже это было не на еду, а на заправку какого-то робота запасами энергии. Большая чашка черного кофе убивала как ликерная рюмка.

— Шутки в сторону, — Боб попытался отвлечь её внимание, — это вам хоть как-нибудь поможет?

Крамер вытер губы предусмотрительно предложенной ему салфеткой и встал.

— Разумеется да, и я вам очень обязан. У меня не было времени все как следует обдумать, но уверен, это нам поможет. В десять я встречусь с шефом и решу вопрос вашего гонорара.

— Да уже почти десять, — заметила миссис Перкинс.

— Господи, — воскликнул Крамер, — мне пора бежать.

Полковник Дю Плесси стоял у окна, когда Крамер без стука влетел в комнату.

— Добрый день, лейтенант, — сказал полковник, не оборачиваясь. — Я жду от вас полного отчета. Надеюсь, он у вас уже написан?

— Да плевать мне на него, меня интересует не то, что написано, а то, что напечатано!

Полковник Дю Плесси перешел к своему креслу под большим портретом президента республики. Сложив руки на круглом брюшке, осуждающе взглянул на Крамера.

— Не надо себя так вести! Сегодня это простительно мне, с утра желудок в ужасном состоянии…

И лицом и фигурой, и голосом напоминал он Крамеру старую бабу. Когда подавал через стол какую-то папку, казалось, на ней должен был стоять стакан слабого чая с диетическими сухариками. Но у него была репутация одного из самых крутых и грубых людей в полиции. По большей части — из-за его внезапных припадков ярости.

И завистлив был тоже как старая баба.

— Бригадный генерал был весьма доволен, узнав, что я поручил этот случай вам.

— Поручили? Вы меня насмешили. Я не буду заниматься этим дерьмом для того, чтобы ваше имя красовалось в газетах.

Полковник прошипел:

— Может быть, вы дадите мне договорить? Бригадный генерал мне сказал: Джепи, это один из наших лучших людей, помогите ему всем, чем можно. Собственно, это он рекомендовал мне сделать заявление для печати, — он же знает, что вы не любите проблем, возникающих при отсутствии близких родственников.

— Глупости.

Этого должно было хватить. Хватить для того, чтобы этот болван нарушил протокол. Крамер долго ждал возможности его спровоцировать, чтобы обвинить в том, что ударил коллегу-офицера; но теперь, когда у него было идеальное оправдание своему поведению, ничего не случилось. Как о нем говорили, болвана этого ничем нельзя было пронять.

— Садитесь, лейтенант, прошу. Ладно, я только что говорил с вашим черномазым сержантом. Ему было что рассказать, причем довольно интересного. И тревожного.

Значит вот как обстояли дела. Теперь он знал гораздо больше, чем удалось доктору Стридому выболтать по телефону. А если Зонди хорошо сыграл свою роль, то у полковника поджилки дрожали при мысли, что может сказать бригадный генерал, если узнает, как заметка в «Газетт» повредила следствию. Генерал, несомненно, ничего о прессе не говорил — он её терпеть не мог.

— Вы обеспокоены, господин полковник? — с невинной миной полюбопытствовал Крамер.

— Скажите, лейтенант, каким образом белая девушка, да ещё учительница, может быть связана с черномазыми, вооруженными спицами? Не представляю, как это может быть.

— Я тоже. Доктор Стридом говорит, что с подобными убийствами он встречался только в Ранде.

— И Зонди говорит, что на Барнато Стрит она жила уже два года.

Тут Крамеру кое-что пришло в голову.

— Кто сказал, что она вообще связалась с неграми? Убийцы не всегда собираются в банду — бывает, действуют и сами по себе. Нужны только связи и немного денег.

Собственно, ничего нового он не открыл; просто долго отгоняемая им мысль всплыла на поверхность. Почему он её отгонял, было ясно: от неё ему просто было не по себе.

— Господи Боже, — спросил полковник, — вы что, хотите сказать, что все организовал белый?

— Пока это только догадка, но логичная.

Они помолчали. Крамер снова и снова возвращался к той же мысли. Это было мерзко, гнусно и беспрецедентно, чтобы белый убийца на грязную работу нанял негра. Но какая-то странная логика в этом была.

— Это стоило бы кучу денег, — сказал наконец полковник. — Если убийца приехал из Ранда, ему кто-то должен был сделать фальшивый пропуск, иначе забрать его за бродяжничество могла любая патрульная машина.

Как всегда, он сосредоточился на наименее важном.

— Деньги тут роли не играют. Он мог приехать сюда сам по себе и устроиться куда-то прислугой. Может у него в Ранде горела земля под ногами; пожалуй, стоит послать запрос и поискать какие-нибудь следы.

— Это я устрою.

— Главная проблема — завязать контакт. Негру никогда и в голову не придет сделать такое для белого, разве что он ему абсолютно доверял, знал лучше родного брата. Но как такое могло произойти? Где они встретились? Ведь кто-то мог увидеть их вместе — наши люди все время бдят. Ведь мы имеем дело не с дураками.

— А что, если был посредник?

— К нему это тоже относится. Ведь он мог попасть в соучастники. Должен был доверять, но кому?

— А как насчет её жениха?

— Ах, это… пока остается надежда — если он, разумеется, существует.

— Что вы имеете в виду?

— Пока это только теория, но мы проверим.

— А Шу-Шу?

— Еще одна теория, но, кажется, она уводит нас в сторону. Пожалуй, заеду на рынок и отзову Зонди.

Крамер встал, полковник проводил его до дверей, по дороге заметил:

— Так вы нашли ещё один повод держать своего черного приятеля при себе?

— Это история настолько же черная, насколько и белая, — отрезал Крамер.

— Потише, потише. Я только обращаю ваше внимание, что нужно доверять, но проверять.

Уточнить свое замечание ему не пришлось, потому что Крамер не стал оправдываться, а, наоборот, вспылил.

— Послушайте, если вам не нравится, как я работаю, так пойдем обсудим это у генерала.

Удар пришелся ниже пояса.

— Извините, лейтенант, но это ни к чему. Мы оба знаем, что вы… гм, наша лучшая команда. Вы меня неверно поняли.

— Значит, все в порядке?

— Да, да, разумеется.

— И мне продолжать заниматься этим делом?

— Конечно, конечно.

— Ладно, но мне не нужна больше никакая реклама в «Газетт», ясно?

— Мне сказать им, что это была ложная тревога?

— Скажите, что если они ещё хоть пискнут, вы всерьез поговорите с редактором.

— Отлично, это ещё лучше.

— И ещё вот что: я не собираюсь писать отчеты, пока не закончу дело.

— Вы делайте свое дело и можете все решать сами. Я крайне заинтересован в вашем успехе.

— Ну, в этом-то я уверен, — сказал Крамер, закрывая за собой дверь.

Шу-Шу все ещё не появлялся.

Зонди в сотый раз обошел вокруг мэрии и теперь караулил у главного входа. Все остальные нищие давно были на местах, но они его не интересовали. Вопросы он хотел задать кому-нибудь повыше уровнем. Поэтому, перейдя на другую сторону Де Вит Стрит и войдя в здание суда, он занял выгодную позицию у окон: желтый «додж» приблизился к боковым воротам, но никто из него не вышел — ещё не было часа. Зонди неторопливо курил.

В час солнце достигло зенита и настала настоящая жара. Тень от здания мэрии переместилась на тротуар, следом за ней в холодок переместились и нищие. Пекло. Желтый «додж» сорвался с места и поехал по улице Пэрейд, высадив Гершвина Мкизе, лениво шагавшего по широкому тротуару. Побуревший газон по сторонам от него был настолько сухим, что взлетавшие и садившиеся кузнечики поднимали — маленькие облачка пыли. Их неутомимая возня резко контрастировала с неподвижными фигурами чернокожих посыльных, в обеденный перерыв развалившихся на траве со своими черствыми бутербродами и вчерашними газетами, но зато прекрасно сочеталась с пружинной походкой Гершвина. Тонкие губы, кофейного цвета кожа и прямые, прилизанные волосы придавали ему вид типа, способного на что угодно.

Гершвин остановился, опершись о ствол пальмы. Небольшая возвышенность обеспечивала ему прекрасный обзор. Это пришел хозяин на свою ежедневную инспекцию.

Зонди оставался на месте, метрах в пяти от Гершвина, и довольно улыбался. К такому типу как Гершвин приближаться стоило только сзади, независимо от причины и учитывая, что его телохранители поджидали в «додже» на Маркет Сквер. К тому же люди такого сорта весьма уязвимы со спины, достаточно их достать, и они заговорят.

Гершвин начал проявлять признаки недовольства. Ковырял ногтем кору пальмы, постукивая о землю носком двухцветного ботинка. Потом достал желтый носовой платок. Вначале, словно пуховкой, осушил им лицо, а потом старательно высморкался. Чихнул. И ещё раз чихнул.

Зонди щелчком послал свой окурок так, что попал в припотевшее пятно на желтом пиджаке, сзади между лопатками. Прежде чем Гершвин обернулся, Зонди уже был тут как тут.

— Что-то не так? Безрукий снова глотает монеты?

— Глядите-ка, сержант Микки Зонди! — воскликнул Гершвин, даже не оглянувшись. — Безрукий исправился, он теперь даже в сортир не ходит. Теперь у меня голова болит вот из-за того, что у телефонной будки. Он неважно выглядит.

Разумеется, Гершвин предпочитал пользоваться плохим английским, но не родным ему зулусским.

— Почему бы и нет? — Зонди принял легкий, небрежный тон. — Ведь он первую неделю в городе, да? Полагаю, что уговаривая его, ты сулил золотые горы. Наверняка убеждал, что он может стать полезным семье. Ведь братья не могут придти сюда в поисках работы — у них нет паспортов, но полиции ты и без паспорта не помешаешь — таких она не трогает. И достаточно тебе показывать свои ноги, чтобы они отвалили кучу денег, которые ты сможешь посылать домой матери и своим братьям.

— Было, было, — согласился Гершвин, стараясь казаться дружелюбным. Зонди перешел на зулу.

— Только теперь он узнал правду. Хочет обратно. Но забрать его некому, у братьев его нет паспортов.

— Позднее будет получать больше, и на семью хватит, — Гершвин снова перешел на английский. — На него мне пришлось истратить много-много бензина, он жил далеко за горами. Много бензина. А это много-много денег.

— Закуривай.

Гершвин взял из пачки сигарету, но уронил её, пытаясь похвалиться своей новой блестящей газовой зажигалкой.

— Да черт с ней, возьми другую, — Зонди придержал его за плечо. Гершвин кивнул, но тут же, заметив чье-то движение, вдавил каблуком сигарету в грязь. И черный подросток, кормившийся тем, что делал сигареты из окурков, огорченно отполз назад.

Зонди заставил Гершвина прикурить от спички, отплатив тем самым за мальчишку.

— Но все равно дела идут, Гершвин? Как я вижу, там опять новенькие?

Гершвин постарался весь дым выпустить в Зонди. Тот и глазом не повел.

— Да, да, Зонди, верно.

— Сколько их всего у тебя?

— Десять, может двенадцать.

— И Шу-Шу все ещё главный аттракцион?

— Да-да, первый класс.

Едва заметно запнулся, подтверждая статус Шу-Шу.

— Но ведь он уже месяц не живет у тебя на Тричаард Стрит.

Вот как с ним было надо: неторопливо и хладнокровно.

— Шу-Шу — старый бродяга. Я говорил ему, у меня это лучшее место, но он предпочитает спать на рынке, говорит, там лучше.

— С чего это?

— Терпеть не может других инвалидов. Считает, он сам — другое дело. Говорит, что он родился дай Бог всякому…

— А кто за ним ухаживает?

— Я плачу ребятам.

— Из его пособия по инвалидности?

— Я что, разориться должен из-за его причуд?

— И тот парень, он тоже помогает?

— Конечно, все. Мой шофер их найдет.

— Так Шу-Шу говорит, что больше на Тричаард Стрит ни ногой?

— Я же вам говорю…

— А чего так вдруг? Ведь прожил там четыре года.

Гершвин снова начал ковырять пальмовый ствол. Уже выдолбил в нем целую дыру.

— Ну да, — недовольно протянул он.

— А вчера вечером он вдруг исчез с рынка. И без коляски.

— Ага-а, теперь я знаю, куда вы клоните, Зонди! Но Шу-Шу никто не украл, что вы. Полиции нечего беспокоиться. — Гершвин осклабился от уха до уха.

— Нечего?

— Он просто испугался злых чар от остальных, ему ведь все завидуют. Взял такси и поехал в горы искать колдуна.

— Когда?

— В субботу вечером.

— Совсем один?

— У Шу-Шу денег хватает, сами понимаете, семьи нет — но к чему платить за двоих?

— Каким такси, знаешь?

— Самые дешевые — «черные». — Он имел в виду таксистов, занимавшихся извозом нелегально, и Зонди знал, что в этом случае ничего не добьешься.

— На Брандсмаа Стрит колдунов и так хватает, Гершвин.

— Это уже не то, они — как белые доктора, магической силы нет. Шу-Шу вернется, скоро вернется.

Усмешка Гершвина выжидательно дрогнула и замерла. В его объяснении не было ничего абсурдного, все концы с концами сходились. Ибо если что и могло погнать зулуса в бега — даже такого инвалида, как Шу-Шу — так это боязнь повисшего на нем проклятья. А избавиться от него можно было только в тайном, колдовском месте.

Казалось, Гершвину на этот раз повезло. Но Зонди оставил все-таки за собой последнее слово. Высыпав сигареты из пачки под ноги, он позвал мусорщика. Быстро зашагав прочь, ещё раз обернулся, чтобы полюбоваться на физиономию Гершвина, с которого наконец спала маска. Пинок, который Гершвин отвесил мусорщику, на долю секунды опоздал — подросток с мусорной тележкой растаял в дрожащем мареве.

Глава шестая

Крамер сидел на Маркет Сквер за рулем такси, на табличку с надписью «свободен» был натянут старый носок. Отсутствовавший хозяин пил за его здоровье в ближайшей забегаловке.

Такси он выбрал, потому что стоянка была рядом с цветочными ларьками, а он хотел наблюдать за желтым «доджем». Но пока его идея не окупалась. Телохранитель Гершвина лениво опирался на багажник машины и был поглощен изображением нескольких элементарных символов на пыльном заднем стекле. Водитель спал.

При взгляде на него по странной ассоциации Крамер осознал, что у него в мозгу застрял обрывок сна, мучившего его, когда в комнату ворвался малыш Пат. Так до сих пор и оставался какой-то осадок. Он словно чувствовал приторную сладость этого сна. Постепенно перед его внутренним взором возникли какие-то образы. Появилась Тереза Ле Руке, тело которой излучало тепло и свет. Она лежала под эвкалиптами на берегу тихой реки, в кронах запели птицы, и вот она потянулась к нему. Серое платье само соскользнуло с роскошного тела. Легкое прикосновение освободило застежки багрового лифчика. Но как только её крепкие круглые груди вырвались на волю, швы, наспех прихваченные доктором Стридомом, разошлись и груди свалились к нему на колени.

У него даже дух перехватило. Нет, самое время разобраться с этой Ле Руке. Но в этот момент он увидел Зонди, пробиравшегося к нему между цветочными ларьками — и между ними стоял «додж». Какая-то толстенная кухарка искала желающего поднести ей до стоянки пак апельсинов. Отодвинув других претендентов, Зонди поставил пак на плечо так, чтобы прикрыть лицо, обходя гершвиновского телохранителя.

Дойдя до стоянки, поставил ношу на землю, униженно кланяясь, схватил мелочь и подобрался к амбалу так, что тот его не заметил. Крамер уже поднял руку, собираясь подозвать и отговорить, но передумал. Ему захотелось увидеть, что будет дальше.

Как по заказу в двух шагах от «доджа» завязалась стычка двух проституток-мулаток. Амбал передвинулся ближе, а вокруг уже собрался кружок довольных зрителей. Крики разбудили шофера, который вылез из машины, присоединившись к коллеге. Скандал разгорался, но Зонди выжидал. Люди в желтом были ещё слишком близко к машине.

Тут какой-то индус-мусорщик поставил свою тележку рядом с Зонди. Хотел, видно, обменяться с ним мнениями, но, вместо этого, засовывая в тюрбан мелочь, с интересом стал следить, как Зонди с его метлой приближался к скандалисткам.

Крамер на всякий случай завел мотор. С Зонди никогда не знаешь, что может случиться. Ситуация могла стать весьма щекотливой.

Зонди подошел к парням Гершвина, остановился за их спинами, просунул между ними ручку метлы и ткнул ей вперед что было сил, угодив одной из шлюх под зад. Та автоматически отреагировала сокрушительным ударом назад. Она ещё даже не обернулась, а амбал уже получил сумкой по голове, при этом молния разошлась и все посыпалось наружу. Тут же получил свое и шофер. Другая начала звать на помощь, скликая всех окрестных зевак в радиусе не меньше мили. Битва разгоралась. Все пришло в движение.

Только возле «доджа» было спокойно. Там Зонди, двигаясь с невозмутимым достоинством, открыл его двери, внимательно вглядываясь внутрь. Не упустив при этом ни одной мелочи, проверил все щели, наковыряв уйму всякого хлама, и вывернул полупустые пепельницы. Наконец его внимание привлекло что-то в перчаточном ящике. Потом он заботливо закрыл все двери и заглянул под машину. И, удовлетворенно улыбаясь, удалился как раз в тот момент, когда на сцене появился управляющий рынком, отчаянно дудя в полицейский свисток. Теперь пора было предоставить ситуации развиваться законным путем. Крамер оставил такси его владельцу, а весь этот переполох индусу-полицейскому, прикатившему на велосипеде.

Зонди напал на след.

Глава седьмая

Крикливый «крайслер» на этот раз сменил личный автомобиль Крамера, огромный «шевроле», такой просторный, что на него вполне мог сесть вертолет, базировавшийся в паре кварталов оттуда на Либрари Лейн.

Зонди сел за руль, Крамер бросил ему ключ от зажигания. Рад был отдохнуть, потому что от жары у него ужасно разболелась голова.

«Шевроле» выбрался из закоулков, набрал скорость и помчался на север. Зонди не проронил ни слова, но такова уж была его манера. Крамер подумал, куда же делись его темные очки. Потом закрыл глаза. Но ненадолго. Зонди погнал, как фермер-бур, опаздывающий на международный матч по регби.

Под сотню они пронеслись через центр, по одной из тех старых улиц, где когда-то могли разъехаться не более трех повозок, влекомых волами. Автобус, с ревом пересекавший улицу, вынужден был резко затормозить и чуть не врезался в «мини минор», который влетел на тротуар. Какому-то прохожему пришлось искать убежище под грузовиком. Несчастного охватила паника, но все-таки он отделался легким испугом и только ошеломленно таращился им вслед.

— Нужно будет поставить справа ещё одно зеркало, — заметил Крамер. Зонди продолжал молчать.

Они мчались все также напропалую: вверх через старый центр с его пестрыми улицами и черепичными крышами, мимо тюрьмы для беспаспортных, под железнодорожным мостом и по четырехрядной автостраде. О том, куда они, собственно, направляются, не было сказано ни слова.

И хотя Крамер любил быструю езду, все же почувствовал облегчение при мысли, что километров через пять дорога сузится и начнется крутой подъем. Гнать можно было только в пределах Писхейвена, чтобы чувствительный взгляд белого водителя не оскорбляли сборища халуп, превращавшихся на скорости в разноцветную полосу, и заодно чтобы облегчить использование моторизованных отрядов полиции в случае волнений.

Но Зонди явно не собирался ехать так далеко. Перед поворотом притормозил и на проселок свернул уже на второй передаче. Поднявшееся за машиной облако багровой пыли двигалось в направлении старой фермы, стоявшей в паре километров от последних глинобитных домиков.

Крамер хорошо помнил это место. Год назад здесь произошло убийство, в драке один из батраков ткнул другого в шею складным ножом. Но теперь там было пусто, новых арендаторов не нашлось и власти махнули на ферму рукой. Несколько зданий бульдозер сравнял с землей, чтобы там не селились бездомные.

На вершине последнего бугра передок «шевроле» угодил на камень. Крамер только хотел предложить проверить, не потекло ли масло, когда заметил внизу в траве следы колес. Ничего не сказал, ибо Зонди увидел их тоже.

Метрах в пятидесяти следы кончались на следующем пыльном проселке. Зонди, не раздумывая, погнал по нему. По обе стороны тянулись заброшенные поля, которые сохраняли свой регулярный вид только благодаря все ещё действовавшим химическим средствам борьбы с сорняками. Продолжали действовать и забытые удобрения, судя по огромным кустам так называемой «кафрской пшеницы», раскинувшимся у дороги справа. Необычно высокие, они налились странным красноватым оттенком.

Следы от шин кончались метрах в десяти от этой чащи.

Зонди остановил машину, заглушил мотор. Стояла мертвая тишина. Такая, что когда Зонди сорвал стебель травы, Крамер услышал, как тот захрустел. Трава эта была необычной, и неудивительно, что Зонди, сын батрака, так легко распознал колос, застрявший в бампере «доджа».

Зонди нажал замок бардачка, дверца, клацнув, отворилась и Крамер увидел тонкий слой розовой пыли, покрывший все внутри. Писхейвенская пыль проникла всюду.

— Теперь понимаю: «додж» внутри был весь вычищен, кроме бардачка, потому ты в него и полез…

Не было смысла говорить с самим собой. Зонди уже продирался сквозь бурьян. Далеко он не ушел. Когда Крамер приблизился, над кустами кафрской пшеницы поднялось сверкающее облачко, отражавшее синеву неба, и распалось на рой воинственно жужжащих мух.

В пяти шагах от него сидел Шу-Шу, сидел там, где его бросили. Только теперь он стал раза в два толще. Солнце подгоняло все живое расти и размножаться. Шу-Шу был мертв, но миллионы бактерий пировали в его теле, которое страшно раздулось. Запах был ещё не слишком силен, а Крамеру с Зонди уже приходилось видеть подобные вещи. Поэтому, не обращая внимания на естественные процессы, он занялся поисками доказательств насильственной смерти. Их не было. Смерть была абсолютно естественной.

Разумеется, если не принимать во внимание то, что человека, полностью лишенного способности двигаться, оставили одного в совершенно безлюдном месте, огороженном указателями «Въезд и вход воспрещен». Солнце, муравьи и мухи — в том числе сонные мухи — сделали свое.

Но они старательно делали свое дело, чтобы Шу-Шу все же прервал свое долгое молчание.

Крамер повернул выключатель рации и отломил кусок шоколадки, которую протянул ему Зонди.

— Я жутко голоден, — сказал он. — Который час?

— Три.

— За Шу-Шу машина уже вышла, доктору Стридому нужно ещё кое-куда заехать — не иначе к какой-нибудь вдовушке. Думаю, часам к четырем мы вернемся.

— Почему вы не объявили розыск Гершвина, шеф?

— Гершвина? Потому что хочу, чтобы его нашел ты, дружище.

Зонди что-то проворчал, но сразу успокоился.

— Этим делом мы займемся сами. Я сказал полковнику все, что думаю, и он до смерти теперь перепуган тем, что своей болтовней насторожил убийцу.

— Да, теперь нам не дай Бог поскользнуться…

— Ну, я-то все равно все свалю на своего черномазого!..

Они рассмеялись. Ворона, собиравшаяся нырнуть в кусты, предпочла убраться прочь. Над головой продолжали кружиться крючконосые стервятники, высматривавшие гниющее тело.

— Глаза у Шу-Шу все ещё на месте, — заметил Крамер.

— А вы думаете, почему птицы не садятся? Не уверены, ждут, когда он будет лежать. Он им до сих пор кажется недостаточно мертвым.

— Тогда как же ворона?

— Ну, это известный черный засранец!

— Подожди, как долго, по-твоему, ждут эти птицы?

— С той минуты, как Шу-Шу посадили под куст. День, может быть два. Сами видите, на солнце он довольно давно.

— А Гершвин сказал, что уехал он в горы в субботу. Интересно, что мы им заинтересовались только на третий день, после находки доктором Стридомом следа от спицы. Можно счесть это стечением обстоятельств.

— Как это, шеф?

— Ну, с делом Ле Руке тут нет ничего общего. Это все личные счеты Гершвина. О девушке никто ничего не должен был знать — зачем же тогда нарываться на неприятности и убирать свидетеля, которого все равно никто бы не стал искать?

Зонди развернул обертку от шоколадки и старательно её облизал. Потом скатал её в маленький серебряный шарик и щелчком послал в бабочку, пролетавшую рядом. Промазал.

— Не свидетеля, — сказал он. — Стукача.

— Думаешь? Шу-Шу никогда не проронил бы об этом ни слова.

— Ну и что? Узнай он о том, что они собирались с бедняжкой сделать…

— Думаешь, он нас бы предупредил? Зачем ему это?

— Да нет, шеф. Он бы выжидал. И продал нам информацию при условии, что мы спрятали бы его в безопасное место до тех пор, пока убийц не повесят. Полагаю, он был бы этому очень рад, шеф.

Крамер неторопливо закурил «лаки страйк».

— Но это была бы другая банда, так? Тот, со спицей, был из Йоганнесбурга.

— Так говорит доктор Стридом, возможно, у Шу-Шу были другие сведения.

— А если и не было, все равно речь шла об убийце, орудующем спицей, и для него в этом было все дело, так?

— Да, шеф.

— И избавился бы заодно от Гершвина?

— Похоже на то, шеф.

Зонди прикурил и задумался. Выглядел он очень довольным.

— Все это прекрасно, но почему тогда Шу-Шу не доложил сразу, когда его изувечили четыре года назад? Почему ждал все это время?

— Потому что они его не убили, оставили все-таки в живых, шеф, — как можно тактичнее напомнил Зонди Крамеру. — Тогда они получили бы максимум несколько лет тюрьмы, а потом разобрались бы с ним. Или это сделали бы их приятели.

Крамер содрогнулся.

— Приятели? Значит на этот раз ему пришлось бы заложить всех, чтобы иметь гарантию!

— Вот именно, шеф. И вашего белого тоже.

Господи, если ставки были так высоки, то они должны были быть уверены в безотказности метода, когда оставили калеку умирать на солнце.

Зонди по глазам понял его мысль.

— Вероятно, тут оставался кто-то, пока Шу-Шу не умер.

— Да, ты прав. И не будь под «доджем» тех колосков, ничего бы мы не нашли. И искать бы не стали.

Машина за Шу-Шу примчалась на такой бешеной скорости, словно за ней кто-то гнался. Сержанту Ван Ренсбергу каждую неделю приходилось подбирать до дюжины тел, остававшихся на асфальте после дорожных происшествий, и его езда была своего рода защитной реакцией. Как однажды заметил Крамер, с Ван Ренсбергом можно было чувствовать себя в безопасности, только если лежать на одних из носилок под брезентовым тентом, закрывавшим задок его «форда».

Кашляя и отплевываясь, сержант выбрался из тучи пыли и попытался найти носовой платок. Высокий, мощный он казался настоящим колоссом. Для пальцев, толстых, как бананы, поиски платка в брюках, обтягивавших мощные ляжки как влитые, было нелегкой задачей.

Крамер ткнул Зонди под ребра, чтобы тот перестал ухмыляться, и они оба отвернулись. Ван Ренсберг подошел к ним и, повернувшись к Зонди своей широкой спиной, отсалютовал Крамеру, демонстрируя безупречную отточенность движений.

— Ну и клиента вы мне подыскали, лейтенант.

— Скорблю вместе с вами, сержант. Он слишком долго торчал на солнце.

— Ничего — ваш черный приятель поможет мне с носилками.

Крамер оглянулся через плечо.

— Сержант Зонди отнюдь не силач…

— Ну что же, по мне пусть хоть волоком тянет.

— Ладно, но вы все-таки дождитесь доктора.

— Не сомневайтесь, лейтенант.

Ждать пришлось долго. Крамер и Зонди занялись неизбежной рутиной, связанной с расследованием: измерением расстояния от дороги до трупа, изучением следов автомобильных шин, составлением эскизов и протоколов. Ван Ренсберг ходил следом, развлекая ностальгическими рассказами о тех временах, когда он служил патрульным в Дурбане и где он якобы участвовал в расследовании многих громких дел. Скоро стало ясно, что убрав его оттуда кто-то поступил просто гениально.

Наконец приехал доктор Стридом. Сержант обрадовался.

— Вот мы и снова встретились, доктор.

— Одного раза в день вам мало, сержант? Что на этот раз, лейтенант?

— Негр-калека.

— Да?

— Ваш старый знакомый Шу-Шу.

— Что с ним случилось?

— Ничего. Просто слишком перегрелся на солнце.

— Ну-ка, ну-ка…

Натягивая на ходу резиновый фартук, доктор сослепу едва не налетел на труп. Внимательно пригляделся.

— Нечасто бывает, чтобы меня проняло, но должен сказать, лейтенант, это уже чересчур. Так бесчеловечно… — ему не хватало слов.

— Да, по сравнению с Шу-Шу девушка легко отделалась, — тихо сказал Крамер.

— Вы совершенно правы. Там была быстрая и чистая работа.

— Принесите носилки, Ван Ренсберг, — приказал Крамер.

— Давай, — кивнул тот Зонди.

— Пока я могу только сказать, что вы правы, — продолжал доктор Стридом. — Причина смерти — перегрев и все такое. Конечно, я проверю на яд, может и ещё на что-нибудь. Повреждений на теле нет.

— Еще одно важное обстоятельство. Как долго он здесь?

— Ну, как минимум, три дня — сегодня вторник, значит с субботы.

Приплелся Зонди, таща за собой носилки.

— Вы уже закончили, доктор?

— Теперь он ваш, Ван Ренсберг. Вскрытием я займусь завтра.

— Хорошо, доктор. Слышишь, Зонди? Можешь подтолкнуть его ногой. Только носилки поставь вдоль, — да, вот так. А теперь навались как следует!

Шу-Шу медленно сполз вниз с глухим хлюпаньем. Стайка навозников, лишившаяся укрытия, кинулась врассыпную.

Крамер был просто счастлив, что не успел поесть. Один из жуков забрался к нему в штанину. Лейтенант с отвращением затряс ногой.

— Кстати, вы довольны заключениями по девушке, лейтенант?

— Неплохо, неплохо.

— А с доктором Мэтьюзом говорили?

— Да, немного поговорили. Вполне приличный тип. Только безответственный.

— Со всяким бывает.

— Я хочу сказать, что в его бумагах был неверно указан цвет её глаз значит, он второпях их заполнил задним числом, после всего, что случилось.

— У неё они карие.

— Да, но он божился, что голубые. Хотя, ручаюсь, до вчерашнего дня и внимания не обращал.

— Но это невероятно! Джордж Аббот утверждает то же самое!

Крамер внезапно замер.

— Это более чем невероятно, это чертовски, важно! Вы сами видели? Поднимали веки?

— Да, строго по инструкции.

— А как это?

— Вы мне не верите, лейтенант?

— Да нет, не сердитесь. Просто интересно.

— Вот как! Кончики пальцев на висках, большие пальцы — на веках, осторожно нажать снизу вверх.

— Понимаю.

— И что вам это даст?

— К сожалению, ничего.

— Ну так и черт с ним.

Крамер сердито пнул подвернувшийся камень.

— А как насчет разноцветных стекол в зале у Джорджа? Не могли они исказить цвет?

— Был включен верхний свет. Но, вообще-то, не знаю. Но какое это имеет значение?

— Просто странно.

— Давайте взглянем ещё раз, хотите? У меня пока есть время, и потом нужно ехать в тюрьму на порку.

— Сейчас часа четыре?

— Почти полпятого.

— Тогда черт с ним. Как вы сами сказали, это мелочи.

— Как хотите.

Крамер помогал врачу снять резиновый фартук, когда к ним подошел Зонди, с отвращением обнюхивая свои руки.

— В вашем чемоданчике не найдется немного ваты для моего сержанта? — спросил Крамер.

Доктор Стридом удивленно взглянул на него, но потом полез искать.

— Ему вести мою машину, вы понимаете.

— Ах, да, разумеется. Как насчет дезинфекции? Вот этим. И чистый бинт — вытирайте.

— Спасибо. — Рассыпаться в любезностях Крамер предоставил Зонди.

Тут их объехал «форд». Ван Ренсберг, высунувшись из окна, выкрикивал что-то вроде слов теплого прощания. Крамер сообразил, что служебное время у того уже кончилось и помахал в ответ, чтобы, наконец, отвязаться. Сержант погнал как сумасшедший, освобождая им обратный путь в Треккерсбург.

— Я ловлю вас на слове, доктор, — сказал вдруг Крамер, — насчет того предложения. Зонди, хватит болтаться. И перестань ты нюхать свои руки.

Обратно они поехали по Маркет Стрит, сопровождаемые доктором Стридомом, и заметили, что желтого «Доджа» там уже нет.

— Мне будет нужна машина, так что на Тричаард Стрит тебе придется дойти пешком, — инструктировал Крамер Зонди. — Ни во что не встревай и особенно по мелочам. Узнай у Мусы, не затевала ли банда Гершвина там что-нибудь необычное.

— Есть, шеф.

— Если я освобожусь раньше, подъеду туда, если нет — ищи меня в Баллерс Уолк.

— Понял.

— Или возвращайся в управление.

— Есть, шеф.

У ближайшего светофора Зонди вышел, а Крамер весь остаток пути, сидя за рулем, крыл себя за то, что не связался с управлением, чтобы Аббота предупредили об их визите. Но они уже были на месте и нашли хозяина, подстригавшего пальму у входа. Неожиданное появление представителей закона его несколько огорошило. Видно было, что ему не по себе. Бедняга Джордж.

— Чем могу служить на этот раз?

— Назовите мне цвет глаз мисс Ле Руке.

— Голубой, разумеется.

— Почему «разумеется»?

— Потому что у неё чудесные русые волосы.

— Спасибо, Джордж. Наш друг доктор Стридом хотел бы взглянуть на неё ещё раз.

— Конечно, конечно, проходите. Не обращайте внимания на беспорядок.

Беспорядок, который он имел в виду, состоял из идеально ухоженного столика с принадлежностями для бальзамирования, двух отсосов на штативах и эмалированной ванны для внутренностей. Среди всего этого на столе лежал маленький, высохший старичок лет восьмидесяти.

— Ровные, чистые швы, — заметил доктор Стридом, профессиональным взором окинув работу Аббота.

— Американец — понизив голос до шепота, сообщил Аббот. — Бедняга, он только что сошел на берег и собирался в туристскую поездку. Завтра утром мне нужно доставить его в Дурбан, к самолету.

Это объясняло исключительную заботу о качестве швов — как же, вопрос международного престижа.

— Я вас долго не задержу, — доктор Стридом выдвинул секцию мисс Ле Руке. — Можно бы добавить свету?

Подождав, пока Аббот все сделает, стянул простыню.

— Господи, что случилось с её лицом? — воскликнул Крамер.

— Да ничего, подумаешь, пятнышки, — успокоил его Аббот. — Грим все скроет.

— Я и не собираюсь приглашать её на танцы, — отрезал Крамер.

— Спокойствие, только спокойствие, — урезонивал их доктор Стридом. — У вас выдался тяжкий день, Джордж, но все пройдет.

— Да ладно… — тот обиженно отошел в сторону.

— А теперь взглянем на её глаза, — сказал Крамер.

Доктор Стридом осторожным движением пальцев поднял веки. Радужки были карими, темно-карими, без единого светлого пятнышка.

— Что-то вы сильно жмете, — ворчал Крамер.

— Ничего не случится. Кроме того, она-то тут уже давно…

Крамер глубоко вздохнул.

— Могу я попробовать?

— Джордж, дайте нам ещё одни перчатки, пожалуйста.

Возясь со слишком тесными перчатками, Крамер с Абботом едва вновь не поругались. Потом Крамер повторил все движения доктора Стридома.

Боже, как застыло её лицо. Зато веки поднимались легко. Желудок у него свело судорогой.

— Ну и что? — Голос доктора Стридома звучал вызывающе.

— Минутку.

Кончиками пальцев Крамер прощупал каждое веко до самого края глазной впадины.

— Доктор, что тут может быть твердое? — очень спокойно спросил он.

— Слезные железы. Нет, не там — ближе к носу.

— Но я имею в виду здесь.

— Вряд ли.

— Пощупайте сами.

Доктор Стридом с недоверчивым видом пощупал и обернулся, удивленный.

— Надо бы взглянуть, не возражаете?

— Давайте, — рот Крамера скривился в ухмылку, которая так бесила вдову Фурье. Снимая перчатки, непроизвольно содрогнулся.

Аббот принес небольшой поднос, с которого доктор Стридом придирчиво выбрал массивный пинцет. Крамер, отвернувшись, изучал лицо американского туриста; у того были усики, как у Вайята Эрпа.

— Вот оно, лейтенант.

Голос доктора Стридома был едва слышен. В руке он держал два маленьких круглых стеклышка. Те были голубыми, кроме маленьких прозрачных кружков посредине.

— Контактные линзы! — воскликнул Аббот. — Вот в чем дело!

— Боюсь, я их видимо просто сдвинул… слишком сильно нажал, и вообще, они могли сдвинуться ещё раньше, чем я коснулся, сползти вниз по глазному яблоку, я…

— Да перестаньте! — оборвал его Крамер.

— Прошу вас, лейтенант, позвольте объяснить…

— Послушайте, доктор, я узнал все, что хотел, и плевать мне на ваши объяснения.

Но его безумная радость от этой находки куда-то пропала.

— Все мы совершаем ошибки, сами же говорили.

— Но что скажет полковник…

— Это не его дело, так что не забивайте голову.

— Я вам очень благодарен.

— Еще бы.

— Если я могу чем-то помочь…

— Да, расскажите мне, кто здесь делает такие вещи.

Доктор Стридом сглотнул слюну. И тут, чтобы помочь приятелю, заговорил Аббот.

— Моя жена носит контактные линзы. Их делает один оптик по фамилии Трюдо.

— Как-как?

— Это французская фамилия, но живет он в Трекерсбурге.

— Где?

— Он еще, наверно, на работе, — вмешался доктор Стридом. — Я постараюсь его найти. Знаю, где это.

На пару минут он исчез. Вернулся разочарованным.

— Ни на работе, ни дома. Его жена говорит, что ничем не может помочь, но к восьми часам ждет его домой ужинать.

— Его адрес?

— Гримсайд, Бенджамин Драйв, номер 47.

Теперь доктор Стридом снова был на коне и решил, что он прощен. Крамер это заметил.

— Ладно, — бросил он.

Аббот кашлянул.

— По рюмочке, лейтенант?

— А как вы?

— Мне этой крайне необходимо, — усмехнулся доктор Стридом, давая понять, что весьма сожалеет о своей ошибке.

— Тогда пошли, — сказал Крамер, и они перешли в демонстрационный зал, взяли стаканы и погрузились в сосредоточенное молчание.

Без пяти пять доктор Стридом отбыл в тюрьму, но Крамер ещё остался. Теперь, когда старый фокусник удалился, Джордж пошел за действительно хорошим коньяком. Крамеру все равно нечего было делать, поэтому он сидел и думал.

Думал о мисс Ле Руке. Собирал факты и взвешивал их. Джордж ему не мешал, он целиком отдавался наслаждению каждым глотком.

Да, эти голубые линзы могли сказать гораздо больше, чем унылое платье, натянутое на крикливое белье. Жаль, что с этим чертовым оптиком нельзя поговорить прямо сейчас.

Крамер достал листок, на котором записал его адрес, и задумчиво уставился на него. Но смотрел он на оборот — на квитанцию, присланную ювелиром мисс Ле Руке. Боже, о ней он совсем забыл. Понятия не имел, о каком украшении шла речь, потому что там значилось просто «ремонт». Драгоценности — это слово дразнило его, как сигнал тревоги. Да, Джордж говорил, что на ней ничего не было. Даже какого-нибудь колечка. И это было странно — ведь даже монахини их носят. Минутку, ведь можно говорить о ремонте, если кольцо нужно увеличить или уменьшить.

— Послушайте, Джордж, вы когда-нибудь слышали о ремонте колец, перстней?

— Это что, анекдот? — спросил Аббот с надеждой в голосе.

— Нет, просто вопрос. Можно отдать их в ремонт или нет?

— По-моему, вполне можно.

— Хорошо.

— И это все?

— А какого рода кольца отдают в ремонт?

— Ну, если их кому-то дарят, а тот хочет переделать по своей руке.

— Точно.

— Ну и?..

— Что?

— Я только хотел сказать, что речь может идти и об обручальных кольцах. Если, скажем, жених их покупал заочно, например… в другом городе…

Аббот был весьма удовлетворен, если даже не счастлив, увидев, какое впечатление его слова произвели на Крамера.

— Господи, вот оно! Он живет не здесь!

И лейтенанта как ветром сдуло.

Прилизанный молодой человек за прилавком с часами отнюдь не горел желанием обслужить клиента, ввалившегося, отпихнув швейцара, под звон часов, отбивавших половину шестого.

Положив перед ним листок, Крамер сказал:

— Вот это, пожалуйста.

— Гм, но вы не мисс Ле Руке, — ухмыльнулся продавец.

— Нет, но…

— Поймите, мы не можем позволить кому попало уносить от нас драгоценности, оплатив лишь стоимость ремонта. У вас есть от неё доверенность?

— Нет.

— Тогда я вам ничего выдать не могу.

— Пожалуйста, поживее, уже поздно.

— Не сердитесь, сэр, но это один из самых старых трюков по этой части.

— Какой?

— Прибежать в последний момент и рассчитывать, что застанете продавца одного.

Крамер умышленно сдерживал себя. Он никогда не упускал возможности преподать урок подобному типу, своим поведением это вполне заслуживающему.

— За эти слова вы ответите.

— Ну, разумеется. А теперь убирайтесь.

— Или вы вызовете полицию?

— Да.

Продавец отбросил листок, и тогда Крамер расстегнул пиджак и наклонился вперед.

— А теперь, юноша, скажите, пожалуйста, что вы там видите.

Продавцу дважды повторять не пришлось. Глаза его уперлись в «Смит энд Вессон» тридцать восьмого калибра, торчавший из кобуры под мышкой. Он отшатнулся, сердце его ушло в пятки, на лбу выступили капли пота.

— Что-то не в порядке, Файншток?

Обернувшись, Крамер любезно улыбнулся вошедшему солидному пожилому джентльмену.

— Осторожно, мистер Уильямс, у него пистолет, — кинулся к тому Файншток.

Уильямс насторожился и чуть подался назад.

— Добрый вечер, сэр, я из уголовной полиции, вот мое удостоверение.

Уильямс, взглянув на удостоверение, повернулся к Файнштоку.

— Что, Файншток, у вас нервы не в порядке? На сегодня вы свободны.

— Странный парень, — заметил Крамер.

— Иногда бывает, — согласился Уильямс. — Я уже давно хотел с ним поговорить. А теперь скажите, чем я могу вам помочь.

— Речь о вещи, сданной вам в ремонт. Ваш парень настаивал на доверенности от хозяйки, но она, к сожалению, мертва.

— Господи, несчастное создание. Но квитанция у вас?

— Думаю, она где-то за прилавком. Да, вот.

— Отлично. Пойдемте со мной в хранилище, сразу и заберете. Я запираю там подобные вещи на ночь.

Крамер шел за ним, удовлетворенно улыбаясь, и потому, что проучил нахала, и оттого, что кольцо скоро будет в его руках. Отличная улика, особенно если какой-нибудь нестандартной работы.

— Вот здесь, — Уильямс указал на лоток, в отделениях которого было множество предметов с бирками. Крамер схватил один из них.

— Нет, не кольцо.

— Нет?

— Номер четыреста девятнадцать.

— Это?

— Нет, вот этот прелестный маленький медальон.

Медальон действительно был красив. Просто прелесть. При нажиме он, щелкнув, открылся, появились две фотографии в виде сердечка. На одной был портрет мисс Ле Руке, на другой — какой-то мужчина.

Глава восьмая

Зонди не повезло. Обычно слежка на Тричард Стрит проблем не составляла. Закон об апартеиде поместил её в район для цветных, поэтому там всегда было полно людей, с рассвета и чуть не до полуночи, которым нечего было делать, кроме как толкаться взад-вперед. Остаться незамеченным было очень легко. Легко было слиться с толпой, наблюдавшей за игрой в наперстки, или сесть на тротуар и болтать ногами в щелях сточных решеток, никто на тебя и не взглянет. Достаточно снять галстук, набросить по-деревенски пиджак навыворот, чтобы видна была шелковая подкладка, и вперед. Детские шалости, особенно вечером.

Но пока не было дождя. А он только что пошел — и изрядный. Потоки воды помчались по мостовой, очищая её от апельсиновой кожуры и превращая ямы в озера. Уже два дня раскаленное небо высасывало из земли последние капли влаги, чтобы напоить ею тучи, и вот они разбухли и почернели, а теперь словно мстительные враги распороли им брюхо ибо капли было теплыми и тяжелыми, как кровь.

Прогрохотало, и молния озарила Зонди, скорчившегося под навесом магазина. Небо словно раскололось и схлопнулось снова. Зонди выскочил из-под навеса, поскользнулся на дынной корке и влетел в двери. Удар грома догнал его тогда, когда высокий индус в чалме, схватив нож, отступил за прилавок. Его клиентка испуганно вскрикнула, закутавшись в сари.

— Полиция! — бухнул Зонди.

Хозяин магазина, узнав его, опустил руку с ножом.

— Не бойся, Мери! — Любую индианку называли Мери.

Та умолкла.

— Кто там у тебя наверху? — спросил Зонди. — Не тяни, Гопал.

— Муса.

— Ты не врешь?

— Можете проверить, — Гопал равнодушно пожал плечами, взял кочан салата и начал обрезать листья. Зонди забрал у него нож.

— Послушай ты, зебу, дай Бог, чтобы там и вправду был Муса, понял?

— Тогда пойдем, — проворчал Гопал.

Зонди последовал за ним в большой зал, заставленный корзинами с овощами, где запах карри не давал вздохнуть. Лестница покрыта была старым линолеумом, с одной стороны истоптанным сильнее, чем с другой. Они ступали по этой же части.

— Сюда, — Гопал открыл дверь.

Пожилой индус встал, выпрямившись во весь рост — так он доставал Зонди до плеча. Он был уже в пижаме.

— Сержант Зонди, очень рад вас видеть, — улыбнулся тот.

— Садись лучше, ты, карри, — и ты тоже.

Как человек, предпочитающий удобства, Муса сел. Гопал, его самозваный страж, с хмурым видом вернулся вниз. Мусульмане, в отличие от индусов, заботились о своих единоверцах, так что никто не слышал о банкротстве торговца-мусульманина. Муса же отсидел шесть месяцев за то, что принял краденый товар, причем расходы на процесс раздели его до нитки. Когда он вышел на свободу, Гопал привел его домой и стал ждать, когда тот оправится. Но дело шло туго. Гопал не мог понять, как это Муса может лежать просто так, глядя на выцветшее фото Джейн Рассел и ничего не делая. Мусульманская община вошла в его положение, но сочла, что для человека такого интеллигентного, как Муса, тюрьма могла оказаться слишком сильным потрясением. Тем не менее часть расходов ему согласились компенсировать.

Молнии сверкнули снова, на этот раз сливаясь с громом. Муса поежился.

— Что такое? Ты боишься?

— Я никогда не любил насилия, и вы это знаете.

Зонди, поняв намек, зло ухмыльнулся.

— Все ещё утверждаешь, что те приемники тебе подсунули, Муса?

— Да.

— И кто же это, по-твоему?

— Гершвин Мкизи.

Зонди невидящими глазами уставился в пустоту. Потом щелкнул пальцами.

— Ну ладно, хватит болтать, Муса. Я хочу знать, кто был в этой комнате, когда началась буря.

— Только я.

— Если ты лжешь…

— Видит Аллах…

— Я сказал, не…

— Никого тут не было, только я. Честное слово.

— Чем ты занимался?

— Слушал радио, сериал о Спрингбуке.

— В грозу? С молниями?

— Ну конечно, в приемнике трещало, но я…

Повернув руку, Зонди коснулся маленького транзистора. Холодный. Муса забился в угол, под свою любимую картину с большой белой девушкой.

— Тогда поговорим обстоятельнее, — сказал Зонди.

Муса с нараставшим испугом следил, как Зонди откладывает в сторону пиджак. При виде этого у него задергался глаз и сбилось дыхание.

— Вот так-то лучше, — заметил Зонди, надевая пиджак снова. Усевшись, положил ноги Мусе на колени. — Давай, говори. Скажи мне, если ты так боишься грозы, то почему следил за мной из окна?

— Так это были вы?

Зонди удрученно покачал головой.

— Да-да, сержант, я не буду делать вид, что не узнал вас.

— И долго ты там торчал?

— Да, но только при вспышках молний я узнал, кто это. Сегодня так темно…

— Но почему ты следил, Муса? Что там было разглядывать?

— Да разное…

— Например?

— Я кое-кого ждал.

— Кого?

— Гершвина.

— Продолжай.

— Гопал хочет знать, почему я не выхожу на улицу. А вы ходили бы, если бы это чудовище торчит по соседству? Ну да, вы пошли бы, вы не такой, как я. Но я не человек действия, я…

— Но ты наблюдал за ним.

— Ничего не могу поделать. Это как смотреть на змею. На мамбу. Не могу отвести от него глаз. Когда-нибудь я узнаю…

— Что?

— Почему он мне это сделал.

— Тут было слабое место твоей версии, да, Муса?

— Но он же сказал мне, что сделал это. Сказал напрямую. И рассмеялся в лицо.

Муса опять совсем расклеился. Зонди встал и выглянул сквозь занавески.

— Но чего ты ждал? Что ты слышал?

Муса довольно хихикнул.

— Да были тут разговоры…

— О чем?

— Гопал мне сказал. Сказал, что у Гершвина неприятности. С вашими людьми.

— Ну и что?

— «Додж» сегодня так и не вернулся.

Он снова хихикнул.

— Тогда мне нужно поговорить с Гопалом.

— Больше он ничего не знает. Люди сегодня не любят говорить о Гершвине.

— Это плохо, — сказал Зонди, делая для себя вывод.

— Если хотите знать мое мнение, его нужно искать на границе с Лесото.

— Или на границе со Свазилендом. Это тоже недалеко.

— Это да, но зато примерно раз в месяц за Гершвином приезжает машина с лесотскими номерами.

Зонди воспринял это спокойно: Лесото — страна без апартеида, где все расы могут научиться взаимному доверию — и оттуда мог появиться убийца со спицей.

— Ты отличный парень, Муса. Кто за ним приезжает в той машине?

— Никогда не видел толком, сидит всегда сзади.

— Белый?

Муса позволил себе удивиться.

— Ну, такое бы я заметил, сержант.

И все равно информация эта настолько обрадовала Зонди, что он тут же распрощался и припустил бегом в управление. Ему давно уже было пора быть там.

Крамер в сотый раз взглянул на часы на стене. И снова углубился в кипу иностранных журналов. Упорно листал страницы, хотя ничего не воспринимал. Больше часа пришлось ему ждать возвращения сержанта Принслоу, а теперь тот же двадцать минут торчал в лаборатории и до сих пор никто ещё ему ничего не сказал. В довершение всего Зонди опаздывал, а ему нужно было попасть в Трюдо ровно в восемь.

Двери темной комнаты отворились и наконец вышел Принслоу, вытирая полотенцем руки. Заметил, что Крамер уставился на страницу, изрезанную ножницами цензуры.

— Да, меня это приводит в бешенство, — сказал Принслоу. — Ладно, не надо нам их наготы — но я хотел прочесть на обороте статью о мелкозернистых проявителях.

Крамер его едва не убил.

— К сожалению, лейтенант, ничего у меня для вас нет, — продолжал Принслоу, доставая из кармана халата второй портрет сердечком.

— Копия ни к черту. Я думал найти хоть одну деталь, которую можно было бы увеличить, но ничего нет. По всему снимку все очень нечетко.

— И это отняло у вас столько времени?

— Да нет. Я сделал несколько копий и увеличил их с большей контрастностью.

— На кой черт?

Сержант побагровел от ярости. Швырнул снимки Крамеру…

— Мне пришлось чертовски помучаться. Вы только посмотрите! Одна вуаль. Посредине просто черное пятно. Сзади маленькие светлые пятна, сливающиеся вместе. Зерно — как песок на пляже. Полная мура.

Это было правдой. Крамер надеялся, что удалось бы сделать узнаваемым хоть часть того, что изображало мужчину, стоящего у забора, спиной к солнцу. Лицо вышло таким темным, что не разобрать было даже линии носа.

— Ни к чему все это, не знаю, почему она эту ерунду не выбросила вместе со всем остальным, — ворчал Крамер, одновременно словно извиняясь.

— Не так уж и ни к чему.

— Как это?

— Вот вы листаете альбом со снимками, — пояснил Принслоу. — Половина фотографий не лучше этих. «Это дядюшка Фрикки», — говорят вам, а вы видите только старый гриб в пляжной шляпе. Замечаете только что-то новое, а потом машинально листаете дальше. Что-то отложится в вашей памяти и создаст определенный образ. И не только со снимками так…

И Крамер вдруг понял действительный смысл фотографии: она была очень интимной и в то же время ничего не говорила постороннему человеку. Теперь он уже был убежден, что мисс Ле Руке была девушка с прошлым, которое пыталась скрыть.

Тем важнее становились линзы.

Зонди столкнулся с Крамером на лестнице, но тот только сердито его обругал и побежал дальше, не желая ничего слушать, пока они не оказались в машине, сворачивавшей к Гринсайду. Зато потом выслушал очень внимательно, не злясь, что его приказ не выполнен. Главным достоинством Зонди была дерзость.

В необычно элегантной обстановке Крамер почувствовал себя свободно только тогда, когда ощутил запах средства для чистки мебели. Его бабушка была убеждена, что за мебелью нужно ухаживать ежедневно, чтоб она блестела как шкура породистого жеребца. Только чтобы овчинка стоила выделки, нужно иметь такую мебель как та, что его сейчас окружала. Вся она была из дерева имбуя или из черного дерева тропических лесов, в солидном стиле первых капских колонистов.

Но только это Крамеру здесь и нравилось. Картины он любил разные и помногу, а не одно громадное полотно, как здесь. И он предпочел бы изящную вазу, пусть с искусственными цветами, чем стоявшие по углам винные бутылки с торчавшими из них стеблями сухой травы.

Осторожно шагая по натертому паркету, Трюдо принес выпить. Крамер взял стакан и взглянул в окно на панораму Треккерсбурга. Буря стихла, стояла прекрасная лунная ночь. Внизу в парке сверкала гладь большого бассейна.

— Вам нравится, лейтенант? Нам — да. Чудесный вид, все эти огни как ожерелье на черном бархате, — так иногда говорит Сусанна.

— У вас очень красивый дом, — сказал Крамер.

— Вы так считаете? Очень рад. И мы нашли прекрасного повара представьте, он раньше работал садовником, надо же! Нет, мы не хотели бы жить нигде, только здесь!

— Очень красиво, — повторил Крамер, выпив коньяк одним глотком.

— Я полагал… гм… что вы на службе не пьете?

— Не пьем.

— А, ну да. Что же тогда привело вас к нам? Сусанна говорила, что-то срочное?

Крамер сказал — что, и мистер Трюдо заговорил на полтона ниже.

— Вы говорите, убита?

— Да, но на этой стадии расследования я не могу распространяться о подробностях.

— Нет, нет, разумеется. От меня вам только нужно, чтобы я рассказал все, что смогу, о контактных линзах, так? Они у вас с собой?

Крамер подал ему пакетик.

— Господи, это весьма необычная вещица.

— Что вас так удивило?

— Мне никогда в голову не приходило, что столкнусь с чем-то подобным где-то ещё кроме киностудий. Это обычные косметические стекла, понимаете, не оптические, без диоптрий. Их носят только для красоты.

— Не из-за зрения?

— Ну, существуют такие линзы для тех, у кого проблемы со сверхчувствительностью глаз, но это не те.

— Понимаю. А где она могла бы такие раздобыть?

— Я бы сказал, что за границей. Соединенные Штаты, Германия, возможно — Лондон. Она много путешествовала?

— А у нас не могла?

— О подобных заказах я никогда не слышал. Хотя можно было бы переслать за границу рецепт.

— Это мог сделать специалист вроде вас?

— Да, любой оптик в состоянии сделать отливку глазного яблока — небольшая местная анестезия, и все.

— И в Треккерсбурге?

— Вполне возможно. Никаких проблем не вижу.

— Вам никто не приходит в голову?

Трюдо сразу насторожился: ну как же, профессиональная этика и все такое.

— Сожалею, лейтенант, никто.

— Можете рассказать мне ещё что-нибудь об этих линзах?

— Гм… Разумеется, ручная работа — сами видите, как сделано, прозрачным оставлен только зрачок. И зрачок очень маленький — значит сделано для использования при естественном свете. В этом проблема с такими линзами, они не позволяют глазам адаптироваться к разному освещению. Для слабого света нужны отверстия процентов на сорок больше.

— Наподобие кошачьего глаза?

— Что-то вроде того.

— И сколько они стоили?

— Около пятидесяти гиней. Может, немного больше, с пересылкой и так далее.

— Можете ещё что-нибудь добавить?

— Что ещё сказать? Не будь здесь раскрашенной радужки, были бы обычными контактными линзами. У них свои достоинства и свои недостатки. Некоторые к ним привыкают, некоторые нет.

— Как это?

— Я хочу сказать, что у некоторых они так раздражают глаз, что просто невыносимо. Но многие после тренировки могут носить их хоть целый день.

— Весьма интересно.

— Да, главное к ним привыкнуть. Вначале у каждого непрерывно текут слезы. Глаз воспринимает их как инородное тело и хочет избавиться. Некоторые с этим справляются, но не все.

Трюдо начинал повторяться, именно этого момента и дожидался Крамер — признака того, что тот все сказал.

— Рано или поздно кто-нибудь найдет способ с этим справиться, мистер Трюдо. Но вот ещё что: у вас есть пациентка по имени Тереза Ле Руке?

— Не надо меня ловить, мистер Крамер, будьте так любезны.

— Ну так есть?

— Нет.

— Вы совершенно уверены?

— Абсолютно.

— Ле Руке — имя достаточно заурядное, а ведь у вас множество пациентов…

— Не так уж много, как вы думаете. Но дело в том, что это девичья фамилия моей матери, так что такого я бы не забыл.

— Ну ладно, — Крамер поблагодарил и откланялся.

Зонди похрапывал в машине.

Начинать всегда лучше с начала. На этот раз начинать приходилось с Гершвина Мкизи.

Крамер отверг предложение Зонди связаться по рации с управлением и объявить общий розыск. Хотел все сделать сам — так это будет сделано наилучшим образом, или, точнее говоря, его собственным образом. Только дайте полковнику случай, и по всей стране, от Берега Скелетов до Макутку будут перекрыты все дороги. Крамеру пришло в голову кое-что получше. Правда, с час они уже потеряли, но это не так важно.

Как бы там ни было, они уже вернулись в управление и вошли туда через вход для белых. Зонди принялся разглядывать огромный стенд, весь покрытый объявлениями о розыске или «молниями» о заразных заболеваниях в участках, а Крамер нашел сержанта Гроббелаара, опиравшегося на стойку для цветных с газетой в руках. Игнорируя их приход, тот продолжал посасывать трубку над детским кроссвордом.

— Проклятый английский! — вдруг рявкнул он, перечеркнув весь кроссворд. Каждый раз, когда он встряхивал своей русой, коротко остриженной головой, Крамер ожидал, что та отлетит как теннисный мяч. Он хотел бы это увидеть. Хама этого он дико ненавидел.

— Весь в трудах, сержант?

— Как всегда.

— Ну что, Пятница? — Зонди уставился в сторону.

— Не настолько, чтобы не слушать сериал о Спрингбуке, а?

Между папками с делами был кое-как спрятан транзисторный приемник.

— Так что вам надо?

Некоторые из этих парней в униформе так ненавидели криминальную полицию, как будто верили всяким россказням о развратных блондинках и гоночных автомобилях. Они не брали в расчет те долгие часы, по сравнению с которыми их восьмичасовая работа выглядела как синекура для пенсионеров. И ещё они забывали, что чаще всего сами рвались попасть в «криминалку», но не выдержали испытательного срока. Сержант Гроббелаар был как раз такой случай. Он впал в панику, когда арестованный в наручниках пытался сбежать из комнаты, где его допрашивали. Та пуля отправила его обратно в патрульные.

— Кто сегодня дежурный офицер?

— Капитан Джонс.

— Позвоните ему.

— Он будет недоволен, ведь он простыл и хотел пораньше лечь.

— Позвоните ему. И поживее.

Гроббелаар вернулся от телефона.

— Занято.

— Так наберите снова.

Крамер развернул газету. Это была «Дейли Пост», официоз колониальных времен, а теперь — бульварный листок, который годился только на гвоздь. Внимательно просмотрел заголовки. Отлично, полковник одолел искушение. Об этом деле — ни слова. Пробежал глазами внутренние страницы, чуть задержавшись на спортивной колонке. Потом вспомнил о рубрике «последние новости» на последней странице. Зашуршав газетой, радостно осклабился.

Зонди подошел ближе.

— Ну-ка посмотри!

Зонди взглянул и увидел маленькую заметку: «Сегодня утром на треккерсбургском рынке за драку арестованы пятнадцать цветных. Один полицейский ранен.»

— Можете сами попробовать, — пробурчал Гроббелаар, грохнув трубкой. Он ещё больше злился, не понимая, чего ржут эти двое.

— Дайте мне книгу донесений, — велел Крамер. Гроббелаар даже не шелохнулся, хотя книга донесений лежала на соседнем столе.

— Что вы хотите узнать?

— Драка на рынке — известно, кого задержали?

— Да каких-то бродяг. Кумал их записывал.

— Где он?

— Кумал! — заорал Гроббелаар. Двери на веранду открылись и констебль Кумал просунул в них голову.

— Простите, сержант?

— Иди сюда, с тобой хотят поговорить из криминалки.

— Но мне нужно конвоировать заключенных на поезд.

Крамер поднял руку.

— Ты только скажи, Кумал, кого ты забрал на рынке?

— Одну шпану.

— Но кого именно, павиан проклятый?

— Дили Френсис, Боб Джафини, Трумен Ситоле, Гершвин Мкизе, Банана…

— А ну-ка книгу, и поживее.

Теперь Гроббелаар ничего поделать не мог. Книга донесений, открытая на нужной странице, с грохотом легла перед Крамером.

— Здесь внизу, — заметил Зонди, — есть запись, что «додж» забрала дорожная служба.

Крамер ещё раз прочитал список имен. Потом повернулся к Гроббелаару.

— Приведите Мкизи.

— Кумал занят, — ответил тот. — Идите сами. — Но связку ключей осмотрительно бросил Зонди.

Общением с ним Крамер был сыт по горло, поэтому тоже решил уйти. Догнал он Зонди в длинном полутемном коридоре, где их шаги эхом отражались от высоких сводов. Управление полиции было выстроено ещё в те времена, когда полицейские ездили верхом, и строитель постарался, чтобы тут мог проскакать конный патруль с поднятыми пиками.

Молодой констебль-негр, дежуривший перед блоком камер, приветствовал их с преувеличенной сердечностью часового, вздремнувшего на посту. Повернув выключатель в нише и взяв ключи, он распахнул металлическую дверь. Потом последовала обычная пауза, чтобы привыкнуть к спертому духу внутри. Крамера, правда, эти запахи не пугали, скорее, вызывали ностальгические воспоминания о халатике некоей санитарки, часто служившем ему подушкой.

У трех камер слева были особые засовы с висячими замками, заведенные на дверях политических после побега Гольдберга. Оттуда не доносилось ни звука. Чуть дальше находились ещё три камеры для белых. Стражник остановился у средней и выразительно постучал пальцем по глазку. Крамер открыл его и заглянул внутрь.

Растерзанный мужчина лет сорока валялся на полу на кокосовой циновке, пьяно стоная и ругаясь. Лишенные ремня брюки сползли до самых ободранных коленей.

— Черная шлюха, — вдруг вполне отчетливо выговорил узник.

Стражник расхохотался и подмигнул. Видно, Гроббелаар уже имел шанс насладиться этим зрелищем.

— Я тебя люблю, черная шлюха, я тебя хочу, — рыдал узник, катаясь по полу, чтобы задушить свою похоть.

— Он нарушил общественную мораль, — пояснил стражник, и деланно рассмеялся, пожимая плечами и явно подражая Гроббелаару.

Крамер сжал кулаки, но тут Зонди совершил благой поступок, изо все сил наступив каблуком на начищенный до блеска ботинок стражника.

Узник полностью отключился. Крамер снова взглянул на него. Человека этого он откуда-то знал. А, вот оно — железнодорожный кассир. Тот, который всегда был предельно любезен, словно сожалел, что не может поехать с вами, и вообще вел себя по-приятельски. Теперь с ним покончено, покончено навсегда.

Никто не захочет иметь с ним дело, по крайней мере, не в общественном месте. А женщина вряд ли была проституткой, скорее такой мягкой ласковой кошечкой со смазливой мордашкой. Если он не женат, все не так плохо. Не поскупись он на хорошего адвоката, может легко отделаться. Но в глазах общества он человек конченный. Несчастный безумец…

— Мне нужен Гершвин Мкизе, — Крамер захлопнул глазок.

Стражник был поражен. Чуть замешкавшись, приготовил дубинку и проводил их за угол, к камерам для цветных.

Оттуда доносились какие-то шорохи, и стражник заорал, чтобы все улеглись и замерли. Потом, открыв замок, отступил назад. Тренированным движением дубинки поднял щеколду, потому шагнул вперед и пинком распахнул дверь.

В камере было десятка три заключенных, половина из них, сидя, моргала отвыкшими от света глазами. Какой-то старик тут же свернул свой матрас, видно решив, что уже утро. Доносился оттуда только храп.

Отступив в сторону, стражник показал в угол. Но нужды в этом не было. Гершвин, его амбал и шофер, все в желтых костюмах, выделялись у стены как три дорожных знака в тумане.

Крамер тут же кое-что заметил: что те не спали, только прикидывались, что Гершвин возлежал на пяти матрасах, а рядом четыре подростка лежали на голом бетонном полу; амбал с шофером, оба в засохшей крови, видно решили, что для них сойдет и по три матраса.

— Убрать! — велел Крамер, указывая на заключенных, лежавших между ним и Гершвиным.

Зонди кивнул стражнику, чтобы тот оставался у двери, а сам пинками расчистил дорогу. Крамер обошел груду матрасов.

— Гершвин!

Амбал нервно заморгал.

— Гершвин Мкизе!

Между заключенными пролетел чуть слышный ропот. Стражник застучал дубинкой, веля умолкнуть.

— На выход, Гершвин.

И тут водитель сплюнул ему под ноги. Крамер тут же врезал ему в живот.

— Куда? — спросил Гершвин, когда его приятель скорчился на полу, глотая воздух. Амбал так сощурился, словно его сажали на кол.

— Не твое дело, — спокойно ответил Крамер.

— Нет, спасибо, шеф.

— Что?

— У меня такой адвокат-еврей, — нет слов! Он сказал: Гершвин…

— Сэм Шифринский? Адвокат тебе понадобится в Верховном суде.

— В Верховном суде? Из-за такой ерунды? Мистер Шифринский говорит, что у меня прекрасное алиби, что я просто шел через рынок, чтобы взглянуть на «додж» и…

Тут Гершвин заметил мину Зонди. Заметили её и другие заключенные и предпочли удалиться.

— Значит, Сэм говорит, что все будет в порядке, — сказал Крамер. — А знает он про Шу-Шу?

Рот Гершвина искривился. Взгляд Крамера он выдержал, не моргнув. Потом только взглянул на то, что Зонди швырнул на пол. На колос красной кафрской пшеницы.

— Этого добра там достаточно, — заметил Крамер. — Под бампером «доджа», который стоит в полиции.

— Может, я им займусь? — предложил Зонди.

— Нет, я думаю, теперь мистер Мкизе захочет пойти с нами. Я как раз подумал о небольшой прогулке к пруду в парке Уилденесс.

Гершвина аж передернуло.

— Надо же, как подействовало, — усмехнулся Крамер Зонди. Удивительно, как легко люди верят в то, что нам нужно. Судьи, услышав об этом парке, только качают головами. Что за лжецы эти черные скоты!

— И погода в самый раз, шеф. — Зонди подошел вплотную к Гершвину.

— Знаешь, если подумать, с него хватит и небольшой беседы в управлении. Что скажешь, Гершвин?

С трудом встав, словно ноги его не слушались, Гершвин подставил им запястья.

— На надо наручников, — бросил Крамер. — Никуда он не денется.

Зонди подтолкнул его локтем.

— Констебль, а этих двух мерзавцев заприте в отдельные камеры.

— Слушаюсь, лейтенант.

— И никаких матрасов — вы поняли?

— Есть!

Крамер проследил, как стражник выполняет его команду, ибо слишком опасно оставлять его там одного. Все было сделано крайне старательно. Уже уходя, Крамер вдруг остановился.

— Констебль, уберите из камер все — нечего создавать этим засранцам удобства.

Шу-шу обходился без них до конца.

Глава девятая

Это была ужасная ночь.

Последними словами Гершвина Мкизи были:

— «Паровой каток…»

Потом он рухнул, ткнулся в пол лицом и остался лежать, оттопырив зад.

Крамер и Зонди продолжали сидеть, тупо глядя на него. Они ведь думали, что уже сломали этого паршивца. Думали, что загнали его в угол. Возможно, и так. Но теперь ситуация кончилась тем, с чего все и началось.

Крамер вытянул ногу. Но Гершвин был все равно вне досягаемости. Ноги дрожали. Зонди не был способен и на это. Оба были утомлены. Силы на исходе.

Да, все было кончено — но организму Крамера нужно было время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Он все ещё работал на полных оборотах, подгоняемый насыщенной смесью крови и алкоголя. Лицо его побагровело, жилка на левом виске бешено пульсировала, желудок болел. Его мочевой пузырь словно сдавило клещами. Одно неловкое движение, и пришлось бы ходить, сжав колени. Уже наступило утро.

Такое утро, когда молочники подгоняют коней, чтобы ощутить его красоту, пока их белый хозяин ещё спит.

Но теперь поллитровые бутылки молока уже стояли початые рядом с коробками овсяных хлопьев, и Треккерсбург уже спешил, чтобы поддержать свою экономику на высоте и в постоянном расцвете.

Крамеру захотелось выглянуть наружу, ему нестерпимо хотелось увидеть свежую кожу и веселые лица. Но тут он снова ошибся. Солнце било ему прямо в глаза. Его багровые лучи лишали его возможности видеть что бы то ни было, и что ещё хуже, когда он снова повернулся в комнату, оказалось, что эти же лучи превратили его кабинет в нечто непереносимое.

Каждый убогий предмет обстановки отчетливо выступал на фоне собственной резкой тени: чашки с остатками кофе, смятые пачки от сигарет, шланги, мокрые полотенца, пластмассовые плевательницы. Заплеванный пол, прокуренный воздух. И хотя запахов видно не было, их и так хватало. Ничего, через несколько минут из камер сюда приведут людей, которые займутся уборкой. И все эти пятна и пепел от сигарет исчезнут с паркета, также как брызги крови Гершвина. Полотенца отправятся в прачечную, а плевательницы в туалет. И к девяти часам эта комната с её кремовыми стенами, обшитыми светлым деревом, пишущей машинкой и двумя креслами станет такой же заурядной, как всегда. И ему бы пора почувствовать себя как всегда.

— Зонди, мне нужно идти.

— Да, шеф.

— Пошли вниз за Кумалом, пусть поможет тебе отнести этого говнюка, он обвиняется в том, что в прошлую субботу убил Шу-Шу. Я тебе уже говорил, что уже выписал ордер и на тех двоих?

— Еще в четыре, когда мы с вами встретились.

— Ладно. И скажи в прокуратуре — думаю, сегодня там будет дежурить Оостхузен, — что я прошу недельной отсрочки. Он все устроит. И потом иди домой. Я позвоню старосте поселка, если ты понадобишься раньше, если нет — ровно в шесть встречаемся здесь.

Зонди кивнул и потянулся к телефону.

Всю дорогу по коридору Крамер старался не обращать внимания на свой мочевой пузырь. Не хотел его зря раздражать. И он все же успел одолеть расстояние до белой кафельной стены и как раз переживал острейшее чувство облегчения, когда из-за его спины вынырнул сержант Ван Ниекерк. Он был первым сотрудником отдела по расследованию убийств, которого Крамер увидел за последние два дня.

— Доброе утро, лейтенант, — по обыкновению вежливо поздоровался Ван Ниекерк, поворачивая кран. Мыла там не было, но он принес собственное в красивой обертке.

— Ну и как дела? — спросил Крамер, не отводя глаз от мыла «Лайфбой».

— Да ничего, грех жаловаться. Вчера вечером я закрыл все дела. Все в ажуре.

— Значит вам нечего делать, да?

— Мыло не нужно, лейтенант?

— Спасибо. У меня там есть приличная головоломка для того, кто любит такие вещи.

— Правда? Тот случай, о котором не перестает твердить полковник Депе?

— И что он говорит?

— Ничего. Именно потому мне и интересно.

— Да, это оно.

Ван Ниекерк вроде бы разглядывал в зеркале свои тоненькие усики, но все ещё искоса наблюдал за Крамером.

— Но разве с вами никто больше не работает над этим делом?

Крамер почувствовал, что он старается быть тактичным.

— Есть один парень, но это не то, что мне нужно.

— А что вам понадобится?

— Допросы, звонки, оформление документов.

— Я бы мог попробовать, лейтенант.

Крамер вернул ему не понадобившееся мыло.

— Тогда поднимемся на минутку ко мне, Ван.

«Минутка» продлилась больше часа, но зато Ван Ниекерк теперь знал все, что нужно. А Крамер отправился домой. «Дом, сладкий дом» для него был всего одной комнатой в коттедже учителя-пенсионера. Точнее говоря, вообще-то это была не просто комната, она выходила на отдельную закрытую веранду, заросшую диким виноградом. Там хватило бы места и для мебели, и для гостей. Но Крамер предпочитал обходиться и без того, и без другого. У него там были только кровать, небольшой гардероб и картонная коробка с запасами белья и личными бумагами. Уже давно он втайне признался себе, что разделяет жизненные принципы бушменов из пустыни Калахари. Эти кочевники-охотники были убеждены, что жилище и одеяния не должны быть богаче, чем требуют обстоятельства — ибо обязанность человека — донести плоды своего труда до желудка, чтобы тело снова могло работать. Крамер расходовал свои деньги именно этим способом. Насколько это было возможно, питался отборными, разнообразно приготовленными бифштексами дюймовой толщины.

Но в жилище его было одно неудобство, над которым калахарский дикарь только бы посмеялся, но ему оно каждое утро отравляло жизнь: общая ванная с хозяевами, мистером Дикерсоном и его женой.

Крамер резко затормозил. Заставил его это сделать светофор у поля для игры в регби. Сидя на продавленном сиденье своего маленького «форда» он словно чувствовал плечами неприятное прикосновение низкой холодной ванны и ледяные капли, падавшие сверху с белья, гирляндой развешанного наверху. На солнце все эти хозяйкины колготки высохли бы за десять минут. Но нет — та боялась, что взгляд на них слишком возбуждает юного садовника. И говорить с ней об этом было бесполезно. Снова бы спросила, почему тогда по закону девушкам в бикини на рекламных плакатах положено пририсовывать приличные одежды. Ответа на это у него не было.

Загорелся зеленый.

А мозг его словно хотел доказать, что такие обрывки воспоминаний бессознательно сигнализируют, что именно отвращает его от мысли о купании с утра пораньше: запах. Мистер и миссис Дикерсон были как раз того возраста и телосложения, которые способствуют исключительной заботе о своем пищеварении. Весомые доказательства этого хранил подоконник в ванной, полочка над раковиной и конечно домашняя аптечка. Там были пачки таблеток, порошков и прочих лекарств, суливших все, что угодно — от умеренного расслабления до спасения от самых крайних случаев. Хозяева относились к их потреблению как созданного эликсира жизни и практиковались в их потреблении в самых смелых сочетаниях. К несчастью, испытательная установка тоже находилась в ванной. И никакие кружевные салфетки на его крышке не в силах были этот факт утаить даже через полдня. По крайней мере, не при заколоченном окне.

И после всего, что пережил сегодня Крамер, это было для него уже слишком. Нервное напряжение чуть ослабло, как бывает, когда человек среди пустых бутылок вдруг обнаружит полную: он вспомнил, что сегодня четверг — и что у вдовы Фурье по четвергам выходной. Тогда он свернул на первом же перекрестке налево и загнал машину на подземную стоянку.

После двух звонков вдова открыла ему, немного заспанная, в домашнем халатике.

— Где дети?

— Где-то гуляют с Элизабет.

— С кем?

— С моей новой черной служанкой. Ее нашла мне Соня — и такую чистоплотную…

Крамер устало усмехнулся.

— Проходи, Тромпи, а то меня увидят.

Войдя внутрь, он оперся о дверь, щелчок замка резанул его по нервам. Вдова ушла в спальню. Когда заметила, что Крамер не последовал за ней, обернулась, чуть распахнув халатик. Под ним не было ничего.

Крамер шагнул к ней, она закрыла глаза, он их нежно поцеловал. Потом прикрыл её наготу.

— Найдется «Лайфбой»?

Хозяйка заморгала.

— Об этом бы мне следовало спросить тебя, — отрезала она и тут же пожалела об этом. — Нет, никуда не ходи, останься здесь. Садись в кресло. Я согрею воду.

Но Крамер садиться боялся. Остался стоять, пока она не вернулась и не раздела его, очень нежно, просто как мать.

— Это не «Лайфбой», — возражал Крамер, пока она вела его в залитую солнцем ванную. — Выйдя отсюда, я буду пахнуть как какая-нибудь вертихвостка.

Вдова Фурье в ответ бросила в пенившуюся воду ещё горсть ароматической соли. Знала, как он это любит.

Первое, что он сделал, оказавшись в воде — схватил пластмассовую игрушку и запустил ею в коридор.

— Ну, у тебя и настроение, — вздохнула вдова. — Энни так любит эту уточку. Не помнишь, ты же её сам принес?

— Ну и что?

— Но посмотри, Тромпи…

— Погорячее, пожалуйста…

Забыв об уточке, он сосредоточился на игрушечном катере. Ванна была просторной и глубокой, и, плавно шевеля плечами, ему удалось создать такое течение, которое подхватило катерок и понесло его по всей длине ванны. С третьей попытки катер засел на рифах на его волосатой груди.

— Ты большой ребенок, — ворчала вдова, завязывая поясок. — Полагаю, ты хочешь яйца и жареную картошку?

Крамер уснул. И спал так долго, пока она не попыталась подогреть воду, которая удивительно быстро остыла, несмотря на жаркий день.

— Нет, оставь, не надо, — протянул он. — Так похоже на капское озеро летом.

Тогда вдова села на корзинку с бельем и прикурила две «лаки страйк». Крамер, вытерев руку, взял одну. И начал рассказывать.

Наконец она спросила:

— Как выглядел Гершвин, когда сознался? Словно ему сразу полегчало, как говорят в радиопьесах?

— Ну да. Весь сиял. Просто до ушей.

— Этого я понять не могу, что-то уж слишком странно. Теперь его повесят, да?

— Послушай, это так просто. Чего каждый человек боится? Неизвестности. А теперь он уже знает.

— Все равно тяжело добиться толку от такого негра, как он.

— Это правда.

— Зонди прекрасно их понимает.

Катерок утонул под его рукой.

— И это правда.

На поверхность поднялись пузырьки.

— Почему ты молчишь?

— Да так.

— Не видишь между этими двумя случаями никаких связей — и это тебя мучает?

— Естественно, ведь мы потеряли целую ночь. Скажу тебе прямо. Гершвин убил Шу-Шу из-за какой-то ерунды, ты же знаешь, каковы негры, а теперь попытается для суда выдумать какую-нибудь историйку. Так бывает всегда, даже если — знают, что от петли не уйти.

— Ты, например, имеешь в виду утверждение, что был приказ от никому неизвестной банды, чтобы убили того-то и того-то, иначе худо будет…

— Да, нечто в этом роде, или сказочку о злых духах, которые нашептывали им всякие гадости. Только с самого начала это звучало неправдоподобно, потому что не знал названия этой банды. Мы просто не дали ему возможности его придумать, вот и все.

— Тромпи, а если он действительно что-то услышал?

— Глас свыше? Ладно, положим, существует банда, по приказу которой такая мелкая рыбешка как Гершвин идет на все и попадает в неприятности. Положим, та же банда стоит за убийством мисс Ле Руке. Разве правдоподобно, что такая организация, использующая нанятых профессионалов, доверила хоть что-то такому ничтожеству, как Гершвин?

— По-моему, ты говорил, что был удивлен его организационными способностями? Ведь это счастливый случай, что вы так быстро нашли тело Шу-Шу. Оно могло там пролежать и годы, так что, потом кто-то стал бы беспокоить Гершвина? Разумеется, нет. Вы ведь пальцем не шевельнули, когда Шу-Шу искалечили. И вот еще: если бы его просто нашли мертвым, стал бы кто-нибудь искать следы от спицы?

— Милая моя, но то, что мы быстро нашли Шу-Шу не было случайностью — это было логическое развитие дела Ле Руке. Зонди следил за ним.

— Но они же не предполагали, что так случится. Тут вам повезло.

Крамер начал намыливать волосы.

— Ты как хочешь, но все это только теория. Единственное, что из этого следует, — что существует банда с неизвестным нам названием, которая убирает белых девиц и черных нищих. Попробуем с этого конца.

Вдова Фурье встала и вернулась с новой пачкой сигарет. Крамер сполз под воду, чтобы сполоснуть волосы, так что на поверхности остались только нос, рот и колени. К её удивлению, в таком положении он снова заговорил.

— Я твердо знаю, что Гершвин Мкизе убил Шу-Шу, — губы его потешно шевелились, — и твердо знаю, что даже если все слова Гершвина — правда, нам он больше ничего рассказать не сможет.

Впечатление было необычайное, как сцена из какой-то легенды о пророчестве, доносящемся из-под воды. Вдова стояла как завороженная. Но больше Крамер ничего не сказал. С громким плеском вынырнув, потянулся за полотенцем. Вдова машинально подала его, думая о чем-то другом.

— Ну, а как же с Шу-Шу? — спросила она. — Он-то должен был что-то знать — и из-за боязни, что он продаст, его и убрали?

— По утверждению Гершвина, Шу-Шу мог знать немало — только все это были домыслы. И вот тут-то он сломался.

— Домыслы какого рода?

— Гершвин молол что попало, да ещё все время путался, пытаясь говорить на своем жутком английском, как обычно. Мы нажали на него как следует, но ничего не добились. Факт тот, что Гершвин в конце концов и сам запутался: человек не может слишком много знать о ком-то другом. Поэтому он говорил о людях, которые отдавали ему деньги — ну, вроде Шу-Шу — и о тех, кто ему их не отдавал, и о советниках, и о машине мэра, и все это казалось ему ужасно важным, все, что он знал о всяких важных людях, на которых Шу-Шу целыми днями таращился со своей коляски перед мэрией. Я был уже сыт по горло. В конце концов мы даже не стали записывать, просто дали ему говорить, пока не сомлел.

— Ты что-нибудь из этого помнишь?

— Нет. Говорю тебе, всякая ерунда.

— Но постарайся хоть что-то вспомнить. Думаю, ты счастлив, что делаешь такую интересную работу.

Крамер понял, что сегодня она была счастлива за него. В конце концов, — сказал он себе, — пора уже ей стать счастливой. И только для того, чтобы поддержать это настроение, сказал:

— Последними его словами были «паровой каток».

— Паровой каток, — медленно повторила она. Крамер внимательно взглянул на нее.

— Повтори ещё раз.

Та не знала, что и думать.

— Паровой каток… это же сказал ты.

— Да, но не так!

— Господи, Тромпи, что ты расстраиваешься из-за ерунды…

Вдова Фурье успела дойти до двери, прежде чем Крамер успел сказать:

— Понимаешь, — тихо сказал он, — ты произносишь это как какое-то название.

Обернувшись, она поняла. И вздрогнула.

Ван Ниекерк довольно успешно справился со своим делом. Всю жизнь он носил при себе целую батарею авторучек, держа их наготове в нагрудном кармане.

Одна была с фиолетовыми чернилами, другие — с красными, черными, зелеными, синими и солидными темно-синими. Проблема была в том, что очень редко удавалось ему использовать их все зараз, но теперь…

Тут зазвонил телефон. Звонил Аббот. Хозяин похоронного бюро не тратил время на формальности. Прошептав кое-что, тут же повесил трубку.

Ван Ниекерк, ничего не поняв толком, покачал головой. Потом ещё раз перечитал сделанную им стенографическую запись.

«У меня в конторе кто-то спрашивает о той девушке. Приезжайте скорее. Не знаю, смогу ли задержать её без скандала».

Тут до него дошло, и, вскочив, он вылетел на улицу, когда сообразил, что следовало сообщить лейтенанту. Но дело было крайне срочное, а где его искать? Он мог быть где угодно.

А Крамер всего в нескольких кварталах оттуда, в здании треккерсбургского суда, беседовал с дежурным сержантом Попом Ван Ренсбергом.

— Тромпи, для тебя — что угодно, — обещал Поп, краем глаза следя за заключенными, на цыпочках пробиравшихся к крану у дверей его дежурки и наполнявших водой свои жестянки. — Эй, Иоганн, старый проказник, — крикнул Поп, — только не говори мне, что снова залетел ни за что!

Долговязый заключенный униженно осклабился.

— Приветствую тебя, отец мой! — вежливо сказал он на языке зулу.

Поп снисходительно махнул рукой.

— Один из моих постоянных клиентов, — пояснил Крамеру. — Вечно попадается с девчатами, я так его и зову — старый насильник, — а он считает это отличной шуткой.

— А в чем там дело?

— Черт его знает, но случается это с ним довольно часто. А кто тебе нужен из той крайней камеры?

— Гершвин Мкизе — его только что прислали обратно.

— А, Банан. Я все их клички знаю. Он ведь…

— Да, в желтом костюме. Можешь это срочно устроить, Поп?

Сержант дружелюбно кивнул и выплыл в коридор, отдавая приказы налево и направо. Его подчиненные послали заключенных обратно в камеры, а какого-то типа в желтом костюме — в одиночку в самом конце коридора.

Зонди как раз вошел в коридор и присоединился к Крамеру.

— Очень вовремя, — заметил Крамер. — Почему его не отвезли в тюрьму раньше?

— Вчера вечером была большая облава на беспаспортных, он попал среди них.

— Ага. А Сэм Шифринский собирается его защищать?

— Ну что вы, шеф.

Поп вернулся и сердечно поздоровался с Зонди.

— Привет, дружище, так это все для тебя?

— Да я бы и обошелся, — протянул Зонди.

— Это уж точно — подтвердил Крамер.

— Чертовски точно, — как эхо повторил Поп, — ибо никогда не знаешь, на кого тут можешь нарваться. Ну все, давайте, он вас уже заждался.

— Отлично, — Крамер с Зонди плечом к плечу зашагали к камере в конце коридора. Поп отошел немного в сторону, но так, чтобы ничего не упустить, и заговорил с Эфроимом, ещё одним своим любимцем, причем оба то и дело покатывались со смеху.

Прежде чем войти в камеру, Крамер приготовил в руке большей кусок пластыря, — наклейку с него он бросил в корзину для мусора в дежурке, — и залепил им Гершвину рот раньше, чем тот успел хотя бы пикнуть.

Зонди закрыл дверь.

— Послушай, Гершвин, — начал Крамер. — Я пришел задать тебе всего один вопрос. Когда я сниму этот пластырь, хочу услышать только твой ответ, больше ничего.

Гершвин услужливо кивал, прижимая к груди скованные руки.

— Допрашивать тебя у нас нет времени. Тем более тратить весь день на разговоры с тобой. Сержант Зонди и я пока что обработаем тебя наполовину; если будешь лгать, вторую половину получишь позднее.

Гершвин вжался, пытаясь спрятать голову.

— Итак, вопрос, — продолжал Крамер. — Вчера вечером ты произнес «паровой каток». Вот что мы хотим знать: это твоя выдумка или что-то со слов Шу-Шу?

Гершвин лихорадочно пытался шевелить губами, пока Зонди занимал свое место за его спиной.

Они занялись мягкими частями его тела, там, где нельзя было сломать кости или повредить суставы. Одна такая мягкая часть особенно подходила для этого, поскольку была весьма чувствительна и относительно изолирована от жизненно важных органов. При этом пользовались не кулаками, а только пальцами.

Все это время она не спускала с него глаз, и Ван Ниекёрк чувствовал себя полным идиотом, хотя и убрал револьвер в кобуру. А у старушки, сжавшейся на краю кушетки в демонстрационном зале конторы Аббота, были такие испуганные глаза… Не удивительно, если представить, как он туда ворвался.

Аббот кивнул ему, чтобы подождал в приемной.

— Вам это что-нибудь дало?

— Да уж, — проворчал Ван Ниекёрк. — Что это, черт возьми, значит, звоните так, что можно подумать, у вас тут бог знает что делается.

— Но я ведь ничего подобного…

— Вы сказали: «не смогу задержать без скандала…» — что же я мог подумать?

— А вы представляете, какой скандал способна устроить такая старушка, если потребуете от неё чего-то подобного? Я не хотел этого, ведь в конце концов, речь идет о заказчице! Думал, вы с этим справитесь лучше меня.

Оба надолго умолкли.

— Во всяком случае, благодарю, — милостиво произнес Ван Ниекёрк. Могло быть и что-то серьезное. Никогда не знаешь…

С тем он и ушел от Аббота, предоставив ему утешать клиентку и отправить её туда, откуда пришла. В ужасном настроении он вернулся в отдел и обнаружил, что лейтенант и Зонди копаются в его бумагах и написали на папке какие-то бессмысленные слова.

— Что это значит? — воскликнул он, едва сдерживая себя.

— Вот именно так и спрашивают в Хаусбрикинге, — рассмеялся Крамер. — Фанни Врандсмаа клянется, что ты гнал не меньше сотни, когда промелькнул мимо её окон.

— Но я имею в виду ваш «паровой каток», — проворчал Ван Ниекерк.

— Это? Может оказаться ниточкой.

— Правда?

Крамер кивнул. Теперь было ясно, почему у него такое хорошее настроение.

— Мы только что посетили нашего друга Гершвина Мкизе, — пояснил Крамер. — Нужно было проверить кое-что из его вчерашних показаний, всего два слова.

— Ну и?..

— Оказывается, Шу-Шу повторял их не раз — после того, как до него дошло, кто сделал его калекой и нищим. Все время твердил Мкизе, что это из-за «Парового катка».

— «Выпив, он твердил это не раз — процитировал Зонди по своим записям. — Утверждал, что все его неприятности — от „Парового катка“. Что это нечто ужасное. Что его боятся и белые боссы. Слышал, как он говорил кому-то, что „Паровой каток“ его погубит.»

— Господи Боже!

— Да, тут есть что-то, Вилли. Эти истории явно связаны между собой.

— Мкизе сказал, по чьим приказам он действовал?

— Все ещё утверждает, что тогда не знал. Но когда теперь все обдумал, полагает, что за всем этим мог стоять «Паровой каток».

— Значит, это какой-то ганг, лейтенант?

— Похоже, что так. Или кто-то, руководящий бандой. А что же еще?

— Не знаю. Никогда о таком не слышал.

— Если это серьезный ганг, то и неудивительно.

— Пожалуй, это правда.

— Но все равно нужно проверить. Зонди, обойдешь своих информаторов. Но будь осторожен, понял? Нельзя, чтобы кто-то насторожился.

— Да, шеф.

— А вам, Вилли, придется выяснить, нет ли в картотеке кого-нибудь с такой кличкой — или рапорта о банде со схожими инициалами.

— Только два вопроса, лейтенант — почему Гершвин не сказал об этом раньше…

— Потому что считал это бессмыслицей.

— И назвал тех белых, чьи разговоры слышал?

— Нет, Гершвин только догадывался, что Шу-Шу что-то услышал со своей коляски, и значит, у входа в мэрию. Если подумать, скорее всего так и было — в таких местах люди говорят то, что думают, особенно когда, расходятся с заседания, где долго должны были сдерживаться.

— Тем самым вы утверждаете, что Шу-Шу услышал это от членов магистрата, не так ли, лейтенант?

— Нет, я это только к примеру, — слушайте внимательно. Я говорю о том, что так думает Гершвин. Шу-Шу ведь мог услышать это и возле места своего ночлега — там автостоянка.

— Европейцы при африканцах часто говорят о своих личных делах, — вмешался Зонди. — Они даже не думают, что типы вроде Шу-Шу могут знать их язык.

Крамер вдруг осознал, что в присутствии Зонди слишком пренебрежительно разговаривал с Ван Ниекерком. Поспешил исправиться.

— Скажите, дружище, куда это вы так спешили? Поставить на темную лошадку?

Он знал об этой слабости Ван Ниекерка, но на этот раз не угадал. Ван Ниекерк обиженно насупился, прежде чем ответить.

— Если на то пошло, лейтенант, меня взбудоражил Джордж Аббот. Позвонил и заявил, что спрашивают о мисс Ле Руке.

— Господи, но почему же вы сразу не сказали? Немедленно туда!

Ван Ниекерк сглотнул.

— Я дал ей уйти, сэр.

Только присутствие Зонди спасло Ван Ниекерка от немедленной кастрации. Поскольку менее жестокое наказание в глазах Крамера не имело смысла, он только спросил:

— Почему?

— Потому что это ничего не давало. Она представилась портнихой, которая как-то шила мисс Ле Руке несколько платьев. Запомнила её как очень симпатичную порядочную молодую даму.

— Почему же она не пришла на похороны?

— Не настолько хорошо её знала, лейтенант. Говорит, не хотела показаться навязчивой.

— Ну да? Она знала что-нибудь о её семье?

— Я спрашивал, лейтенант. Сказала, что ничего не слышала, но считала, та родом из Капской провинции.

— Но если она все это знала, почему же не пришла к нам?

— В этом все и дело, лейтенант. Говорит, ничего не знала о заметке в «Газетт». Была очень удивлена, когда я её показал.

— Тогда какого черта она приперлась к Абботу?

— Говорит, шла мимо, увидела траурное извещение и удивилась, с чего это умерла такая молодая девушка. Это её слова, лейтенант, я все записал.

— И что дальше, Вилли?

— Тогда она заглянула внутрь — хотела поговорить с Джорджем. Вы же знаете этих старух.

— Так это была старуха?

— Ну, точнее, пожилая женщина — лет шестьдесят пять.

— Ага. Говорите, она выглядела — гм, испуганной? Вы уверены?

— Тяжело сказать. Люди странно ведут себя с полицией. Сказал бы, что она нервничала.

— Ладно. Свое дело вы сделали. Но я хотел бы поговорить с нею, может ещё что узнаем.

— Разумеется, лейтенант, я записал фамилию и адрес. Миссис Джонсон, Гледис Джонсон.

— Отлично. И где она живет?

— Биддулф Стрит, 169.

Ван Ниекерк уверенно подошел к карте и пальцем провел по Биддулф Стрит до номера 169. Зонди, взглянув туда, тут же деликатно вышел из комнаты.

Потому что, судя по карте, скромная пожилая женщина миссис Джонсон жила в здании обувной фабрики.

Глава десятая

Крамеру не пришлось ничего говорить. Все сказал Ван Ниекерк, сказал про себя, потом вслух и повторял снова и снова.

— Значит, она солгала, — прервал его Крамер.

— Змея…

— Теперь не до этого, сержант. Ее нужно найти, если это ещё возможно. Лгала она не вам, а нам — полиции. Но почему?

Ван Ниекерк наконец перестал биться головой об стену.

— Ну… потому что хотела что-то скрыть. Скрыть свои отношения с девушкой.

— Верно. Но меня интересует этот адрес, который она высосала из пальца. Как она его выдала? Запиналась, думала или нет?

Ван Ниекерк прикрыл глаза.

— Нет, сказала все гладко. Вначале номер. Я его записал. Потом улицу.

— Биддулф Стрит. Название она знала, но больше ничего.

— Наверняка назвала первую пришедшую в голову.

— Или единственную, которую знала в Треккерсбурге. Я хочу сказать, странно, что выбрала именно эту.

— Полагаете, она нездешняя?

— Вот именно, и потому считаю, что нужно поспешить с её розысками, пока не поздно.

— Можно по радио оповестить все патрульные машины.

Одна половина натуры Крамера была согласна с этим решением, другая против него.

— Как давно вы расстались с ней у Аббота?

— Минут десять-пятнадцать назад.

— Это не так много, попробуем позвонить вначале ему. — Крамер начал набирать номер похоронной конторы. — Может, он ещё что узнал.

Но Аббот напрасно чесал в затылке. Нет, он не спросил, где женщина живет. Ему и в голову не пришло. Крамер настаивал, чтобы тот вспомнил, что произошло после ухода Ван Ниекерка. Безрезультатно.

— Минутку, минутку, — теперь он вспомнил, — она о чем-то спросила мальчика, что на углу продавал газеты.

— Быстро к нему и спросите, что ей было нужно, — велел Крамер.

Ван Ниекерк вдруг щелкнул пальцами, взял лист розовой бумаги и напечатал на машинке несколько слов.

— Ну вот, — обернулся к ним Крамер, — спросила, как пройти на Биддулф Стрит. Вот это да! Спасибо, дружище. — Он перешел к карте. — Вот оно! Биддулф Стрит, конечная остановка пригородного автобуса! Как я не сообразил раньше! Вот оно!

— Мне ехать с вами, лейтенант?

— Будет лучше, если вы останетесь здесь, чтобы поддерживать связь с Зонди.

— Тогда, может быть, вы возьмете, с собой вот это?

Крамер непонимающе взглянул на розовый листок.

— Основные данные, — пояснил Ван Ниекерк. — Что она собой представляла.

Наконец-то он пригодился…

Зонди купил мороженое тому мальчишке, который под ухмылки приятелей наконец сознался, что ухаживал за Шу-Шу последние дни перед его исчезновением. Еще одну порцию Зонди купил себе.

Они сидели за памятником павшим в войнах, облизывали лакомство и беседовали. Разговор был нелегким, потому что и для самого бедного зулуса непереносимо, что кто-то узнает о выполняемой им женской работе, но ванильное мороженое оказалось сильнее.

— Значит, Шу-Шу обещал тебе раздобыть какую-нибудь обувку, да? — равнодушно спросил Зонди.

— Нет, земляк, он обещал настоящие высокие ботинки.

— И что бы это дало?

— Я мог бы найти работу.

Зонди подмигнул, мальчик рассмеялся. Разумеется, говорил он это не всерьез. Он прекрасно понимал правила игры.

— А как он собирался их раздобыть?

— Мечтал стать богатым, как белый человек.

— А все белые богатые?

— Ну конечно.

Маленький розовый язычок наслаждался лакомством по капельке.

— Как же он мог разбогатеть? Работать не мог…

— Конечно нет, но Шу-Шу был хитер. Чтобы разбогатеть, ему достаточно было только шепнуть кое-кому пару слов — он так сам говорил.

Зонди нахмурился, дав понять, что не верит.

— Святая правда! Полицейским я никогда не лгу.

Оба расхохотались.

— А кому же он их должен шепнуть, не говорил?

Маленькое худое личико сморщилось.

— Не говорил, но я-то знаю!

— Правда?

— Этот крохотный фунтик уже скоро кончится.

— Загляни в карман.

— Ура!

— Ну, как видишь, землячок, не один ты специалист по карманам.

— Ладно, я скажу. Конечно, белым — кто же ещё мог сделать его таким же богатым, как они?

Тут он был совершенно прав.

Зонди заметил, как мимо мелькнул автомобиль Крамера, и вскочил, но слишком поздно. Да и вообще это была глупая затея.

То, что ему сказал этот беспризорник, было интересно, но ни к чему не вело. И то, что он услышал от своих информаторов — тоже. И хотя все охотно соглашались с мыслью о том, что всегда мог появиться новый ганг на высшем уровне, никто из них никогда не слышал о «Паровом катке».

Конечная остановка автобусов на Биддулф Стрит была практически пуста. Крамер, быстро оглядевшись вокруг, вошел в дежурку, где узнал, что большинство автобусов ушли около часу.

— И я не могу утверждать, не было ли в одном из них пожилой дамы в черном штапельном платье и шляпке с цветами, — сказал дежурный. — Можно, пожалуй, спросить у кассиров.

Те переправили его к контролеру, потом к носильщику, укладывавшему багаж. Никто ничего толком не помнил, и то, что у миссис Джонсон была большая желтая сумка в клетку, могло быть хорошей приметой, но не помогло.

Крамер начал горько жалеть, что не взял с собой Ван Ниекерка. Сделанное тем описание оказалось недостаточным. Расхаживая по стоянке, он упорно старался не поддаваться логике, требовавшей взывать о помощи. Боже, от одной мысли об этом его мутило. Такого удовольствия он полковнику не доставит.

Тут его вдруг осенило. Вернувшись в дежурку, попросил одолжить ему на пять минут одну из сотрудниц. Та недовольно поморщилась, когда он попросил её проверить дамские туалеты, но все же пошла. А вернувшись, с ухмылкой сообщила, что никакой пожилой дамы она там не нашла, зато обнаружила, что в одной кабинке видны туфли, явно принадлежащие какому-то джентльмену. Крамер поблагодарил её.

Вот и все. Пора было возвращаться в машину и объявлять всеобщий розыск. И взять список автобусов, ушедших в час, пусть начальство организует розыск на всех остановках по трассе, и на конечных тоже.

Крамер миновал отгороженную площадку остановки для цветных, где, как обычно, было полно, и сел в свою машину, стоявшую у тротуара. Включил рацию. Кто-то как раз вызывал «скорую», так что нужно было подождать. Ну ничего, несколько минут ничего не решают, все равно все летит к черту. Жаль, что не вышло с туалетом. Неплохая была идея. Надо же, сколько этих цветных толчется вокруг туалета…

— Господи!..

Из дверей с надписью «Женщины-цветные» появилась щуплая пожилая женщина. Шла она неуверенно, словно против ветра, который пузырил её черное платье и трепал убогие розочки на шляпке. Неподалеку от него она присела отдохнуть, повесив свою желтую клетчатую сумку на спинку скамейки.

Крамер был тут как тут. Двумя руками обхватив её тонкое предплечье, прежде, чем она опомнилась направился к своему «шевроле».

— Что происходит? Куда вы меня ведете?

— Недалеко, мадам. Всего лишь в машину.

— Да кто вы такой?

— Полицейский.

— Что я такого сделала?

— Нарушили местные законы, — ответил Крамер. — Прошу в машину.

Нажав скрытый замок, надежно запер дверку. Обойдя машину, скользнул за руль.

— О каком нарушении вы говорите?

— Вы миссис Джонсон, не так ли?

— А… да.

— Ловко вы придумали — спрятаться от меня именно там. Как вы узнали, кто я?

— Как это — спрятаться? Где?

— В туалете для цветных.

— Так вы думаете, я там пряталась?

И она начала смеяться; смех был недолгим, но горьким. Его это удивило. Миссис Джонсон покопалась в глубине своей сумки, достала мятый носовой платок и утерла им нос.

— Вы в самом деле думаете, что я пошла бы в это ужасное место, если бы не нужда?

Теперь удивление перешло в шок. Все это для Крамера оказалось настолько неожиданным, что у него перехватило дух как у рисованного персонажа комиксов. Выглядело это смешно, но миссис Джонсон даже не улыбнулась.

— Может, мне это и сошло бы с рук, — тихо продолжала она, — но рисковать не стоит.

— Не стоит, — машинально подтвердил Крамер.

Он пытался взять себя в руки. Значит эта пожилая женщина — не белая. Чтобы осознать это, нужно было сделать над собой усилие, — выглядела она совсем не так. И говорила тоже. Но ещё и не такие вещи случались.

— Посмотрите на меня, — потребовал Крамер. Миссис Джонсон медленно повернула к нему лицо. Он заметил, что она дрожит. И как-то вдруг постарела. Крамер начал сверху. Шляпка из мягкой черной соломки, украшенной атласными розами, которые давно уже оставили попытки подражать розам настоящим. Волосы под ними — седые, очень мягкие, нисколько не вьющиеся. Лицо широковатое, но не слишком. Что поражало, так это немая мука, стоявшая в глубоких карих глазах, у белков которых вовсе не было обычного для мулатов желтоватого оттенка, и в морщинках, глубоко врезавшихся по углам ласковых губ. Красивая шея была удивительно гладкой. Руки, крепко сжатые на черной юбке — сильные, но тонкие, с мелкими веснушками. Маленькие ноги.

Ясно было, что смешанной крови в ней — ничтожная доля. И когда-то миссис Джонсон должна была быть настоящим подарком для мистера Джонсона.

— Вы испуганы, — сказал Крамер.

Миссис Джонсон кивнула, с трудом владея собой.

— Почему?

— Не хочу неприятностей.

— Но если вы говорите неправду, то должны быть к ним готовы.

Она снова нерешительно кивнула.

— У вас нет ещё носового платка?

Миссис Джонсон послушно порылась в сумке и потрясла её, чтобы достать до дна. При этом на сиденье выпала вырезка из газеты.

Крамер взял её в руки и подержал так, чтобы показать заголовок: «Загадочная смерть загадочной девушки».

— Понимаете, о чем я? Одному из моих людей вы сказали, что не знали о полицейском расследовании обстоятельств смерти мисс Ле Руке.

— Он не сказал мне, какого расследования.

— Это не ваше дело. Еще вы сказали, что живете здесь, на Биддулф Стрит.

— Мне очень жаль.

— Вам жаль! Кто вас послал?

Миссис Джонсон нахмурилась.

— Никто меня не посылал. Я взяла и приехала.

— Откуда?

— Из Дурбана.

— Почему?

— Я уже говорила тому, другому полицейскому…

— Что вы портниха и все такое?

— Я портниха.

— И вы знали мисс Ле Руке?

— Она была когда-то моей заказчицей.

— И тоже жила в Дурбане?

— Да.

Крамер долго смотрел в упор на миссис Джонсон. Та беспокойно шевельнулась, но взгляда не отвела.

— Ну ладно, — зачем вы приехали?

— Что-то меня просто заставило. Чудная была девушка эта мисс Ле Руке. Просто ужасно, что с ней такое случилось. Я прочла об этом и так расстроилась, что ни о чем другом и думать не могла. У неё была такая дивная кожа…

— При чем здесь это? — взорвался Крамер, теряя терпение.

— Я… я не знаю. Только я все время о ней думала.

— Почему вы солгали сержанту?

— Потому что я боялась сказать ему правду. Ведь я… Цветным нельзя совать нос в такие дела…

Миссис Джонсон вообще слишком уже подчеркивала свои расовые проблемы. Это, а также некоторые слабые места в её истории возбудили у Крамера сомнение, не был ли он все-таки прав и не сбежала ли она в тот грязный сортир для цветных только чтобы укрыться от него.

— У вас есть с собой какие-то документы, подтверждающие, кто вы и где живете?

— Нет, никаких. Извините.

Крамер нахмурился, но не рассердился. Миссис Джонсон была первым звеном цепочки, ведшей от мисс Ле Руке, и от неё явно можно было кое-чего добиться. Но основной проблемой было время. С момента появления сообщения в прессе началась гонка. Каждый прошедший час был в пользу убийцы. А судя по тому, как шли дела, ему до ночи не добиться от миссис Джонсон всего, что она знала. Жаль, что она такая старенькая и хрупкая.

Крамер понимал, в каком он положении. Были дни, когда он мог насладиться допросом, словно симфонией; с разнородными часами, четким контрапунктом и заключительным победным и ликующим финалом. Но были и другие дни, когда ему нужна была правда и только правда. Гершвин имел случай узнать, что это такое.

И миссис Джонсон, как показалось, тоже это почувствовала. Поставив на колени сумку, словно пытаясь защититься, она с возрастающей тревогой смотрела на молчащую фигуру рядом. Неожиданно лицо Крамера озарила спасительная мысль.

— Тело ещё не было формально идентифицировано, — сказал он. — Вы говорите, что знали мисс Ле Руке — поедем посмотрим, она ли это.

После долгого молчания женщина кивнула.

Крамер включил рацию. Узел связи отозвался почти сразу.

— Говорит лейтенант Крамер. Нужно передать срочное указание в похоронную контору Аббота. Указания следующие: через десять минут приготовить Ле Руке для формального опознания. Пусть приготовят стол. И передайте им, что это от меня. Ясно?

Дежурный подтвердил прием и отключился.

Формальное опознание было рутинной процедурой и не предполагало ничего чрезвычайного. Но если использовать стол вместо выдвижного ящика, то под безжалостным светом результаты деятельности доктора Стридома предстанут во всей красе. И это должно вызвать шок.

Телефонограмму принял Фартинг, ибо Аббот обедал в своем клубе. Это его весьма расстроило. Настолько расстроило, что он снова закинул ноги на письменный стол и решил не делать вообще ничего, пока у него не кончится обеденный перерыв. Последнее время ему приходилось нелегко, ведь он ещё и учился по вечерам. Пожалуй, это было даже потруднее, чем раньше, когда он работал санитаром.

Кроме того, он только что получил из Британского института бальзамирования новое пособие и глава о бактериологии его весьма заинтересовала. Придется ему предупредить шефа о том, как тот рискует, проделывая некоторые вещи.

Но тут его начала мучить совесть и он наскоро пролистал главу о хирургической реконструкции, чтобы взглянуть на иллюстрации. Они были прекрасны.

— Ну-ну, — твердил он сам себе, бродя по моргу, — а они-то: — Этого тебе никогда не сделать, Фартинг, образование не то… Посмотрим!

Он как раз открывал холодильник, когда вошли Крамер с миссис Джонсон. То, что он увидел, Крамеру не понравилось. Ему не нравилось, когда не выполнялись его приказы, и ему не нравился этот молодой человек. Слишком молод и слишком фамильярен.

И тут события приобрели совершенно неожиданный оборот. Фартинг выдвинул ящик. Миссис Джонсон удивительно торопливо кинулась к нему. Фартинг осторожно откинул простыню. Старушка тихо вздохнула.

При взгляде на неё что-то приковало Крамера к месту. Он понимал, что где-то уже видел это выражение лица, видел у кого-то другого, но никак не мог вспомнить, где — это было выражение крайнего отчаяния, такого глубокого, что становилось даже больно.

Фартинг заметил, что женщина пытается о чем-то спросить.

— Простите? — хотел он ей помочь.

— Остались… на её теле остались какие-то следы?

Крамер одним прыжком оказался возле неё и схватил за руку.

— Почему вы об этом спрашиваете?

Миссис Джонсон вырвала руку, лицо её залилось злым румянцем.

— Я вам уже говорила, молодой человек — у неё была дивная кожа.

И тут Крамер заметил, что и у неё прекрасная кожа, особенно когда её оживил этот румянец. И ещё он заметил такое, что перехватило дыхание. Увидев их вместе, мертвую девушку и старую женщину, стоявшую рядом, он понял, насколько они похожи, не целиком, но множеством мелких черточек.

— Вы её мать?

— Да. — Гордо прозвучало в ответ. Фартинг немного подождал, потом снова накинул простыню.

— На теле её не было никаких следов, миссис Джонсон, — спокойно сказал Крамер.

Гопал вовсе не был рад снова увидеть Зонди, но Муса — был. Четверг, заявил он, для него самый тяжелый день. На Траард Стрит собирается слишком много торговцев и слишком много коптящих грузовиков, — почему, он и сам не знает. Обычно он как-то сносит рев клаксонов и крики торговцев, но в четверг они его слишком отвлекают, так что трудно становится штудировать довоенное издание энциклопедии, которое он перечитывает уже в третий раз. И хотя он уже одолел главу «Ископаемые» и с нетерпением ожидал, когда наступит черед главы «Ислам», в четверг всегда разумно предпочитал углубиться в американские комиксы.

Зонди продолжал свою речь и объяснил ему судьбу Гершвина и двух его подручных. Они за решеткой, и на этот раз надолго.

— Грязная работа, — ворчал Муса, — чертовски грязная. Ты уже сказал об этом Гопалу?

— Он не любит видеть в своем магазине черных, если, разумеется, они не пришли тратить деньги.

Муса вздохнул.

— Он крутой. Он очень крутой.

Зонди позволил ему поразмышлять над недостатком хозяйского характера, а потом философски обронил:

— Есть работа и работа.

— Что вы хотите сказать, сержант?

— Существует множество разных занятий, чтобы заработать деньги.

— Ага, деньги! Только их Гопал считает главным. А я что — нет, двести раз ему говорю, что человека создает образование. Ему же только и нужно, чтобы в пальцах шуршали бумажки.

— Серьезно?

— Точно, точно. Он такой жадный, что когда я в тот вечер взял с полки пакетик бурских орешков, то их тоже вписал в свою расходную книгу.

— И ждет, что ты ему за них заплатишь?

Муса рассмеялся смехом грустного клоуна.

— И все равно, откуда берутся деньга, а, Муса?

Индус искоса взглянул на Зонди.

— Я не при чем, — мрачно заявил он и дал понять, что огорчен, когда Зонди расхохотался.

— Ты, конечно, человек образованный, Муса?

— Я изучаю жизнь.

— У тебя зоркий глаз и хороший слух? Можешь интеллигентно рассуждать?

— Этим я отличался всегда.

— Ладно. Хотел бы ты получить такую работу, где бы сам распоряжался своим временем — и даже тем, чем тебе заниматься?

— Нужно сказать, это очень интересно, сержант. А что за работа?

— Сейчас мы проверим твои способности, — ответил Зонди. — Будь внимателен.

Муса вначале не понял. Но до него сразу дошло, когда Зонди достал из кармана две однорандовых банкноты и сунул их меж страниц «Энциклопедии».

— Приличные деньги и никаких налогов, — шутливо подчеркнул Зонди.

— И чертовски опасные. Я мыслитель, а не человек действия, сержант.

— Это ерунда, Муса, нечего бояться. Я не думаю, что человек с твоим умом может попасться тем типам, что меня интересуют.

Муса поморщился.

— Всякое случается — протянул он польщенно, но осторожно.

— Но вряд ли случится снова, особенно теперь, когда ты столькому научился. Ну, как? Для тебя это может быть и маленькой местью, если договоримся.

Муса пролистал том до банкнот.

— А это за что? — спросил он.

— За подсказку насчет машины из Лесото.

— Так это вам помогло?

— Пока ещё нет — нужно узнать побольше и быстро. Так что наш маленький подарок можешь считать залогом, если хочешь.

Говоря это, Зонди взял какую-то книжонку и удивленно взглянул на обложку.

— Джеймс Бонд, — заметил Муса. — Ты о нем что-нибудь читал? Неплохо.

— Я о нем слышал, — ответил Зонди и небрежно воткнул книгу на место.

Муса надолго задержал взгляд на блондинке, сомлевшей в объятиях Бонда.

— Ну, мне нужно возвращаться, — бросил Зонди от дверей. — А с этим делом надо бы поскорее. Может, ты успеешь до вечера, а, Муса?

Запах цветов был слишком силен. Крамера начинало от него тошнить, пока на складе похоронной конторы сидел возле миссис Джонсон, дожидаясь, пока та выплачется. Потом он решил зайти к фартингу, заодно и записать его показания.

— Ей там удобно? — спросил Фартинг, когда он подошел к стойке. — Меня так удивило, когда вы сказали, что наш выставочный зал не подходит. Никогда бы не подумал!

— Имя? — невозмутимо спросил Крамер.

— Джонатан Фартинг.

— Адрес?

— Я живу здесь, за магазином.

— Вы забирали ту девушку с Барнато Стрит?

— Да, я организовывал перевозку.

— Один?

— У нас есть одна из самых современных каталок, с поручнями и колесами.

— Понимаю. В связи с этим вы ничего не припоминаете?

— Все шло очень гладко. Там я её погрузил, тут выгрузил.

— Мне кажется, вы не относитесь всерьез к своей профессии?

— Честно говоря, лейтенант, меня эта сторона дела не слишком занимает. Меня скорее интересует…

— Меня это не интересует, Фартинг. Расскажите мне, что вы видели в доме.

— Ну, все обставлено было со вкусом, да? В спальне — очень красивые шторы, я Бог весть сколько ищу такие. Крамер тяжело вздохнул.

— А девушка? Ну, меня удивило, что она лежит так спокойно и аккуратно: и покрывало на постели, и все вокруг нетронуто. Да, ещё я чуть не забыл — я погасил её ночник.

— Он был включен?

— Да, но только он один. Только потом я заметил, что все остальное выключено.

— Но отпечатков пальцев вы не оставили. Как это?

— Можно сказать, разница между старой и новой школами. Я всегда в перчатках.

— Ага. — Крамер закрыл блокнот.

— Пожалуй, все, Фартинг. Но вот что скажите мне: почему вы не занялись мисс Ле Руке сами, а оставили это Абботу?

— Ну, на холоде это не к спеху. Кроме того…

— Да-да?

— Я лично предпочитаю с женщинами не работать.

— А Аббот?

Но в эту минуту вошли три местных почтальона, у которых был выходной, все трое примерно одного роста, собираясь переодеться в форму носильщиков и заработать себе на пиво. Извинились за четвертого, который не смог прийти, — заболел.

Крамеру пришлось оставить Фартинга, в панике кинувшегося искать замену, и вернуться взглянуть, как там миссис Джонсон. Та сидела совершенно прямо, глаза сухие, уже без шляпки.

— Кто-то мою девоньку убил, — встретила она его.

— Да. И теперь вы поможете нам выяснить, кто это был?

— Если смогу.

— Спасибо, миссис Джонсон.

— На самом деле меня зовут Френсис. Джонсон — моя девичья фамилия.

— Но все-таки Гледис?

— Да.

— Отлично, Гледис, так будет лучше. Ваша дочь выдавала себя за белую.

Миссис Френсис едва заметно улыбнулась.

— Можно это назвать и так.

— Ловко у неё получалось, — заметил Крамер. — Нигде в доме — никаких следов её прошлого. И шпион бы не сумел лучше. Единственное, что я нашел — маленькая фотография.

— Где она была?

— В медальоне сердечком.

Женщина закусила губу.

— На ней был её отец.

— Послушайте, Гледис, было бы лучше начать с самого начала.

— Это необходимо?

— Мне это может помочь понять все остальное.

На неё это явно произвело впечатление. Крамер уселся в кресло, которое Фартинг притащил из часовни, и начал писать.

— Родились вы в Кейптауне?

Ее невеселый смех весьма удивил его.

— Почему вы, белые, считаете, что все цветные родились в Кейптауне?

— А где тогда?

— В Дурбане.

— И?

И авторучка Крамера уже почти коснулась бумаги, чтобы записать дату рождения. Но через миг рука его упала вниз.

— И родилась я белой, — сказала миссис Френсис. — Все мы родились белыми. Вся семья. И так белыми мы и жили.

Глава одиннадцатая

За эти годы Крамеру случалось записывать самые невероятные показания. От бессвязных нареканий на поведение соседских псов до коротких покаянных признаний родителей, не уследивших за своими детьми при купании. Не раз ему приходилось вносить в свой блокнот еле слышные, произносимые в агонии последние слова умирающих. Это должно было бы приучить его в любых обстоятельствах вести себя прежде всего как профессионалу — но тут он сдался уже после десятка страниц. Дал миссис Френсис выговориться, и только временами кое-что помечал. Мозг его требовал отдыха. Нельзя сказать, что он его получил.

— Через год после того, как мы поженились, переехали в квартиру на Эспланаде, — рассказывала миссис Френсис. — Это называлось «Пальмовый двор» — один из тех небоскребов, где на верандах полно морского песка. Там постоянно носилось много детей, было немножко шумно, но хорошо.

Тесси была нашим первым ребенком. Чудная девочка, хотя часто по ночам плакала. Пат сказал — «и довольно!» — и если учесть, что занимал весьма скромный пост в автопарке, его можно понять. Леона мы не планировали, просто так получилось, если вы понимаете, что я имею ввиду, но кое-как мы справились. Пока они были маленькими, ничего. Но потом им стало требоваться все больше. Прежде всего Тесси. У неё нашли большие способности к музыке, пришлось купить пианино. Тогда я начала шить, чтобы хоть немного подработать.

Ну а Тесси делала большие успехи. Однажды ко мне пришла учительница музыки, некая миссис Кларк, и сказала, что пора Тесси взять другого учителя. Я была потрясена. Почему, Господи, — спросила я, — что Тесси натворила?

Тут миссис Кларк рассмеялась.

— Вы что, не понимаете? Тесси сдала все экзамены и получила столько отличий от Королевской академии музыки, что уже достигла моего уровня.

— Вы хотите сказать, что она могла преподавать музыку? — спросил Крамер.

— Да, вот именно. Миссис Кларк, эта милая старая дама, научила Тесси всему, что умела сама. Больше она ничего дать ей не могла. И вот я сказала Тесси, что случилось, а она заявила, что лучшим учителем для неё был бы один бельгиец из оркестра — я имею ввиду из городского оркестра. На другой же день я отправилась к нему, и он согласился, раз мы могли платить, и немало, поверьте. Пат и я обсудили все это и решили, что следует дать ей шанс. Я возьму ещё работу и рассчитаю служанку, а Пат попытается набрать сверхурочных.

— И вы так и сделали?

— Да. Но тут начал злиться Ленни — Леон. Тогда еще, правда, ничего серьезного. Он хотел стать пилотом, понимаете, но отставал по математике. Спросил отца, не могли бы мы нанять репетитора, и тот согласился. Тесси ведь брала уроки, правда?

— Он завидовал сестре?

Миссис Френсис рассмеялась.

— Временами он срывался, но в семье ведь всякое бывает.

Крамер трижды подчеркнул слова о зависти.

— Продолжайте. Что же было дальше? Он сдал экзамены?

— Такой возможности у него уже не было.

— Почему? Где он учился?

— В средней школе в Дурбане. Но это тут не при чем. От того, что он слишком много работал, Пат в конце концов заболел. Дела шли все хуже и ему пришлось ехать в Эддингтон, где врачи сказали, что это туберкулез.

И тут миссис Френсис умолкла, как отрезало. Испугавшись, что она не сможет продолжать, Крамер сорвал гвоздику и поднес ей.

— Понюхайте, чудный запах…

— Как странно, — пробормотала миссис Френсис, — в больнице всегда было полно гвоздик. Наверно, потому что на улице ими торговало множество индийской детворы. О чем это я говорила? Ах, да. Пат отправился на очередное обследование, и вдруг нам оттуда прислали записку, что он переведен в другую больницу. Помню, как я это прочитала и побежала к соседям, чтобы от них позвонить.

— Но почему?

— Думала, что произошла ошибка. Сказала девушке в Эддингтоне, что хочу знать, где мой муж. Спросив его имя, она надолго отошла от телефона. Когда вернулась, спросила, получила ли я записку. Потому и звоню, — сказала я, ведь там написано, что Пат отправлен в больницу для туземцев.

Крамеру некуда было смотреть, кроме прямо на нее.

— Ну, тут моя соседка не выдержала, вырвала у меня трубку и начала высказывать той девице все, что думала. И вдруг сразу умолкла и положила трубку.

— Что случилось? — спросила я её. Я уже плакала, не знаю почему. Она тоже начала плакать. Это было ужасно, мы вдвоем в таком состоянии. И сколько я не спрашивала, что ей сказали, она только качала головой. Потом пришел домой её муж и спросил это сам. И она…

— Да?

Миссис Френсис снова взяла себя в руки.

— Когда Пат был в больнице, врачи что-то обнаружили, не знаю что, но в результате его зачислили в цветные.

Крамер мог представить, каково ей было — такое случилось с его школьным другом. Как взрыв бомбы. Но закон есть закон и он перешел на официальный тон.

— Вам позднее сообщили об этом официально?

— Да.

— Вас вызывали в отдел по классификации населения?

— И меня, и детей. И нас всех перевели в цветные.

— А ваш муж?

— В больнице он покончил с собой — резиновым жгутом.

В дверь постучали и вошел Фартиг.

— Простите за беспокойство, — он отобрал кое-какие цветы.

— Хозяин уже вернулся, если он вам нужен, лейтенант.

Крамер покачал головой, ожидая, когда он исчезнет.

— А та соседка, ну помните? — спросила миссис Френсис. — Она уже никогда больше со мной не заговаривала, никогда. Ведь мы теперь были цветными. Ну вот, собрали мы вещи и переехали в Клермон. Все там относились к нам хорошо, кроме двух-трех человек, как обычно. Мне удалось сохранить своих прежних заказчиц и даже найти новых.

— И ничего не попало в газеты?

— Несколько строк, и гораздо позднее, из-за Пата. Их никто и не заметил. Такое случалось. Журналисты часто черпали материал из законченных дел в канцелярии прокурора.

— А дети?

Кончиками дрожащих пальцев она коснулась лица.

— Это было ужасно. Я делала что могла, но без толку. Прежде всего им пришлось оставить школы. Тесси было легче, у неё осталась музыка, но Ленни так многого собирался добиться…

— В Клермоне ведь были школы.

— Но он хотел стать пилотом — эта профессия только для белых, его это просто сломало.

Теперь она словно повторяла слова какого-то адвоката.

— Ленни попал в неприятности?

— Откуда вы знаете?

— Это вас не касается. Рассказывайте.

— Занялся кражами на пляжах — связался с какой-то бандой, бывшей в Клермоне. Никого не поймали, только его. Я все объяснила судье, и мистер Гольдер тоже. А судья! Обещал быть снисходительным, но отправил Ленни в исправительную колонию.

— Мог назначить ещё и телесные наказания, — заметил Крамер.

— Пожалуй, вы правы.

— Разумеется. Но что стало с Тесси? Она продолжала учиться музыке?

— Тот проклятый бельгиец меня доконал!

Неожиданный взрыв эмоций подействовал на неё благотворно. Миссис Френсис даже улыбнулась. Крамер наклонился к ней.

— Я уверена, если бы не он, ничего подобного бы не случилось.

— Поэтому я все должен знать.

Она кивнула.

— Поймите, очень тяжело рассказывать такие вещи о собственной дочери…

Крамер ждал.

— Я пошла к тому человеку и сказала, что Тесси уже не сможет ходить на уроки, потому что у нас больше нет денег. Он, казалось, был потрясен, что такое могло произойти, и сказал мне, что будет давать Тесси уроки даром. Я знала, что как большинство иностранцев, он либерал, но такое было уже слишком. Он говорил, его долг художника, то есть музыканта, не дать пропасть таланту Тесси. В конце концов, сказал он, есть вещи важнее денег. Я часто думала о его словах. Ох, как он был прав.

Под её пристальным взглядом Крамер даже сгорбился, чувствуя себя как-то неловко. Эта старая женщина странно влияла на него.

— Я все понял. Как вы узнали?

— Мне сказала жена того бельгийца. Заявила, что если это повторится, сообщит в полицию. И донесла бы, я знаю этот тип женщин.

— И что было дальше?

— Мне нужно было решать все самой, не так ли? В тот же вечер я заперлась с Тесси и выложила ей все начистоту. Если бы вы видели… просто ужасно. Я не узнавала свою Тесси.

— Что она сказала, Гледис?

— Уже не помню. Что ей все равно… что ей теперь ничего не нужно. Что будет спать с любым мужчиной, если он может дать то, что ей нужно. Что жизнь её кончена, что никогда ей не добиться того, о чем мечтала. Она проклинала меня за то, что произвела её на свет.

— Это ужасно. Но ведь это не ваша вина?

— У вас есть дети?

Крамер покачал головой.

— Тогда вам меня не понять. А тут вдруг соседка как-то в шутку сказала, что, мол, мы корчим из себя белых, и я вдруг увидела в этом известный шанс для Тесси.

— А что об этом думала она?

— Была в восторге. Снова стала моей прежней девочкой, и все говорила о тех чудных вещах, которые она сможет себе купить. Я обещала ей, что не буду пытаться встретиться с ней.

— Для вас это должно было быть тяжело.

— Нет. Я сказала себе, что так искупаю свою вину.

— И что дальше?

— Тесси просто уехала. Два года назад. Я не спрашивала, куда.

— А Ленни? Что он делал? Как на все это отреагировал?

— Тогда он ещё был в колонии. Когда вернулся, я рассказала, и он был вне себя. Грозил убить её за то, что меня бросила.

Крамер небрежно спросил:

— У вашего Ленни бурный темперамент, да?

— И ещё какой! В жизни такого не видела. Не знаю, в кого он, мой Пат был спокойнейшим человеком на свете. Но Ленни любил свою мамочку и считал поступок Тесси предательством. Но только до тех пор, пока я ему не рассказала.

— И как он это воспринял?

— Долго молчал, очень долго. Потом пришел ко мне в кухню и сказал, что это и к лучшему, что она уехала. Что в семье уже хватает несчастий…

У Крамера затекло все тело. Встав, он потянулся и снова упал в кресло. Ободряюще улыбнулся.

— Пожалуй, пора заканчивать, Гледис. Многое мы уже выяснили. Скажите, как вы узнали, что Тереза Ле Руке — ваша дочь?

Миссис Френсис горько усмехнулась.

— Потому что это имя я сама ей выбрала. Только этого я от неё хотела. Хотела знать, если вдруг с ней что-то случится, или если вдруг станет знаменитой.

— И, вы прочитали заметку в «Газетт»?

— Нет, я газет не получаю. Ленни пришел и сказал мне.

— Так он тоже ушел из дому?

— Он за белого себя не выдавал, если вы это имеете в виду.

— Нет, не это.

— Ленни — хороший мальчик. Но он уже взрослый, и ему нужен свой дом.

— Понятно.

— Как я уже сказала, Ленни пришел ко мне позавчера утром и рассказал о траурном объявлении. Я просила, чтобы он сразу отвез меня на машине, чтобы успеть на похороны, но он не согласился.

— Почему же?

— Потому, — сказал он, — что мы могли нарваться на неприятности. Что нам может сделать полиция? — спросила его я. А он — мол лучше будет, если я не поеду, хотя мне и тяжело. Я знала, что он боится за место.

— Ага. Где он работает?

— Не знаю точно, он мне никогда не говорил. Знаете, я думаю, он немного стесняется — видно, какая-то типичная работа для цветных. Потому я его никогда прямо и не спрашивала. У него такие же права на личную жизнь, как и у сестры — но вам обязательно все это нужно знать?

— Лучше досказывайте все поскорее, Гледис.

— Ладно. Ленни говорил, чтобы я не расстраивалась, он, мол, устроит, чтобы в крематорий от меня доставили цветы. Что можно оставить их там без визитки и никто ничего не узнает. Он хорошо ко мне относится. Но потом он уехал и я одна пошла в церковь.

Крамер достал газетную вырезку и положил ей на колени.

— Это тоже он вам показал?

Она медленно подняла листок.

— Ленни я больше не видела. Нет, это получилось вот как: вчера утром я решила достать ту газету с траурным объявлением. Хотелось иметь хоть что-то, что можно видеть. Спросила в городе, где достать треккерсбургские газеты, мне сказали, на вокзале. Я была так взволнованна, понимаете, что даже не подумала, что её давно похоронили и в газетах ничего не будет. И тут я заметила это…

— Да, это было потрясением. Вы постарались найти Ленни?

— Нет, он никогда бы не дал мне приехать, но я должна была, должна… все выяснить. Кроме того, я не знала, где он живет.

Вот оно что. Она принесла ещё одну жертву, позволила ему уединиться. Оба чудных ребенка оставили её.

— Ленни будет вне себя, когда узнает, что произошло, — спокойно добавила миссис Френсис.

Муса уже больше часа расхаживал по комнате взад-вперед. По крайней мере Гопал так судил по тем глухим, тяжелым звукам, что доносились сверху. Стоя за прилавком, он как завороженный смотрел на потолок. Тот пока держался, но одна из неоновых ламп от сотрясения начала подмаргивать. Случилось что-то исключительное — обычно жилец был настолько ленив, что даже горшок оставался в шкафу.

В лавку вошел покупатель, белый парень в модной рубашке, джинсах и ботинках дорогой шведской кожи. Гопалу он был незнаком.

— Мне винограду, пожалуйста.

— Фунт или два?

— Фунт.

Виноград ему нужен не был, Гопал это знал. Но в хозяйстве всякая мелочь пригодится. Бросив кисть на грязную чашку весов, он её взвесил и уложил в коричневый бумажный пакет.

— Что еще, сэр?

Известное дело, Гопал прекрасно понимал, как смущал юношу его презрительный взгляд, но, несомненно, это было лучше, чем осуждающий взгляд продавца в аптеке.

— Два, пожалуйста.

Гопал полез под прилавок, нащупал пару презервативов и сунул их в пакет с виноградом.

— Один ранд пятьдесят, сэр.

Юноша молча заплатил.

Гопал с удовольствием проводил его взглядом до сверкавшего лаком автомобиля на другой стороне Тричаард Стрит, который с ревом сорвался с места. Эти всегда так нервничают.

Топот наверху прекратился. Гопал отвернулся от окна как раз вовремя, чтобы увидеть как Муса, вырядившись в лучший костюм, снимает с полки пакет арахиса. Не иначе спустился сверху на цыпочках, как Фантом-Мститель из этих его комиксов.

— Стой! — Гопал, щелкнув пальцами, протянул руку. К его огромному изумлению Муса вложил в неё однорандовую бумажку.

— На мой счет, — небрежно бросил Муса. Прошел к выходу и уже распахнул дверь, когда Гопал опомнился.

— Куда, черт возьми, ты собрался?

— Так, небольшое дельце, — ответил Муса. — Иду насчет машины.

Это было уже чересчур.

Когда Крамер с миссис Френсис вернулся в свой кабинет, он знал только одно — что голоден. Такой дикий голод, что ощущение пустоты подступало к самому горлу, вызывая приступы тошноты. Это напоминало ему о детстве и было просто непереносимо.

Также непереносимо было смотреть на Ван Ниекерка, убиравшего остатки позднего обеда с письменного стола, покрытого большой белой салфеткой. Жена сержанта сумела приготовить шикарное меню. Посредине стоял термос с широким горлом, и в нем остатки гусиной печенки. Вокруг — целый набор прозрачных пластмассовых плошек, похожих на лабораторные, и в каждой — остатки салатов и закусок.

— Теперь вам нужен только микроскоп — и все в порядке, — проворчал Крамер.

— Что вы сказали, лейтенант?

— Вам что, больше нечем заняться?

— Уже два часа, лейтенант. У меня тут кое-что для вас есть.

— Не сейчас. Где Зонди?

— Сейчас вернется, он пошел за кофе.

Крамер повернулся к миссис Френсис, которая упорно скрывалась от Ван Ниекерка за его спиной.

— Я отведу вас туда, где вы сможете побыть одна. Наш черный сержант принесет вам перекусить.

Зонди умудрился большую часть кофе вылить Ван Ниекерку на тарелку. Стоял весьма смущенный, но довольный его возмущенным причитанием. Тут вернулся Крамер.

— Поесть!

— Что, шеф?

— Сбегай в греческую харчевню и принеси мне большую порцию мяса с карри и двойную порцию риса. — Он дал Зонди денег. — И ещё купи по сэндвичу для себя и для нашей гостьи.

— Спасибо, шеф. Кофе тоже?

— Не хочется мне пить эту дрянь. Но возьми два чая, ладно?

Ван Ниекерк довольно ухмыльнулся вслед уходящему Зонди и принялся укладывать остатки обеда в сумку с рекламой авиалинии.

— Вы сами там были? — спросил Крамер, ткнув в надпись «Нью-Йорк».

— Нет, это просто так продается, — пояснил Ван Ниекерк.

— Ага…

— Теперь хотите услышать, на что я наткнулся?

— Ладно, давайте.

Ван Ниекерк встал из-за стола и показал на освободившийся стул.

— Вам он понадобится, чтобы поесть.

Крамер что-то буркнул, но сел. А Ван Ниекерк, обеспечив тем самым внимание начальника, достал свой блокнот.

— Я обзвонил все фирмы в алфавитном порядке, по телефонной книге. Последними оказались Уэббер и Сворт с Бачер Стрит. Говорил с мистером Уэббером лично и он мне сказал, что действительно выписал пару контактных линз, таких, как я описал.

— Он делал их сам?

— Нет, выписал из Германии.

— Понимаю. Продолжайте. Их купила та девушка?

— Заказчица назвала фамилию Филлипс, лейтенант, но мы уверены, что это мисс Ле Руке. Я велел ему оставаться в конторе и не уходить.

— Ладно. Попозже я заеду туда с фотографией. А когда это было?

— Заказ она получила три недели назад.

Крамер тихонько присвистнул.

— Совсем недавно! А как она объяснила, зачем они ей?

— Сказал, что она манекенщица, а голубые глаза лучше выходят на фото. Уэббера это не удивило, она вполне могла быть манекенщицей. Во всяком случае, он был даже доволен таким необычным заказом. Довольно долго искал адрес той немецкой фирмы.

— Могу себе представить, как счастлив он был ей помочь, — сухо заметил Крамер. — Ах, эти девушки… Знаете, что, позвоните ему и скажите, пусть приедет сюда — это нас избавит от лишних хлопот.

— Слушаюсь, лейтенант.

Ван Ниекерк как раз звонил Уэбберу, когда вернулся Зонди с едой.

— Отнеси чашку чая и сэндвичи вниз, в комнату 18, и возвращайся, — велел ему Крамер. — Хочу кое-что рассказать вам.

И через несколько минут он коротко изложил сотрудникам содержание своего разговора с миссис Френсис.

Маленький толстячок в дверях казался так потрясенным тем, где он находится, что не решился даже постучать. Так что Крамер успел проглотить остатки мяса, прежде чем отодвинуть тарелку.

— Входите, — позвал он.

— Я — Уэббер, — представился посетитель, не двигаясь с места.

Для мужчины его лет вел он себя слишком по-детски.

— Вы-то мне и нужны. Садитесь, мистер Уэббер.

— Вот фотография, — вмешался Ван Ниекерк. Крамер показал её Уэбберу.

— Узнаете?

— Да, конечно, это несомненно мисс Филлипс. Я бы узнал её когда угодно.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. — Но все же Уэббер взял фотографию в руки и рассмотрел вблизи.

— Как она платила?

— Наличными. Знаете, здесь она выглядит как-то странно.

— Она мертва.

— Господи Боже! — но фотографию не отдавал.

Крамер обратился к Ван Ниекерку.

— Где тут у нас остальные? Думаю, мистеру Уэбберу стоит на них взглянуть.

Ван Ниекерк нахмурился, — это было жестоко. Но все же подал.

— Но… она вся просто распорота? — задохнулся оптик. — Кто мог такое натворить?

— Именно это мы собираемся выяснить.

Мистер Уэббер поспешил удалиться.

— Ну вот, — сказал Крамер, наливая ещё чашку чая. — Только подобный тип и мог поверить её россказням про манекенщицу.

— Но как бы она узнала, какой он? Ведь могла выбрать любого другого оптика.

— Вот потому я и думаю, что Тереза Ла Руке была незаурядная девушка. Знала, что делает. И сама выбирала мужчин.

— Кого, например?

— Врача, — напомнил Зонди. — Сами говорили, шеф, что он за тип.

— Но зато ей он подходил, — добавил Крамер. — Что вы о ней думаете, Вилли?

Сержант пожал плечами. Подумаешь, мелочи. Зазвонил телефон.

— Это тебя, — Ван Ниекерк кивнул Зонди. Разговор был краток. Зонди выслушал, что-то проворчал и положил трубку.

— Это Муса. Я с ним утром договорился, что он разнюхает насчет той машины из Лесото. Он узнал. На ней ездит один из тех, кто поставляет Гершвину его калек из резерваций. Лесотский номер там только для того, чтобы не вызывать подозрений, разъезжая по местным проселкам.

— Вычеркните, Вилли, — вздохнул Крамер, подавая тому перечень версий. — У меня витает в голове одна мыслишка…

— Но что мне ему сказать, шеф?

— Мусе, что ли? Черт, я думал, ты сам знаешь, что делать.

— Он человек новый, поэтому так старался. Но не беспокойтесь…

— Пусть сидит дома. Можешь попозже зайти к нему с одним фото.

— Чьим?

— Братца Ленни, — это он теперь не дает мне покоя, и я знаю, почему.

Глава двенадцатая

Полковник был польщен.

— Так вы говорите, лейтенант, я не ошибся, это дело чисто уголовное?

— Да, полковник. Ее братец есть у нас в картотеке — ничего особенного, но есть.

— Главное, что речь об уголовщине. Это дает нам связь между девушкой и этим мерзавцем, который мог нанять негра, орудующего спицей.

— Согласен. И, более того, убежден, что он и его сестра были вместе в чем-то замешаны. За ней ничего не числится, но мы уже знаем, что если понадобилось, она не задумываясь сменила фамилию.

— Гм… а контактные линзы… странно что-то. Я этого не понимаю.

— Есть кое-какие соображения. Сержант Ван Ниекерк кое-что предпринял в этом направлении и выяснил через оптика обстоятельства заказа.

— Правда?

— Линзы были у неё уже три недели, но никто не видел, чтобы она их носила, разве что после смерти. Зачем, собственно, она их носила и почему ночью? Потому, объяснил оптик, что каждому, имеющему с ним дело впервые, приходится привыкать постепенно. Видимо, она и тренировала глаза по вечерам.

— И где она их собиралась носить?

— В Треккерсбург она переехала. Почему бы ей не переехать ещё раз, куда-нибудь еще? Начать ещё одну новую жизнь?

— Это похоже на правду. Если у неё с братом возникли проблемы, вполне могло возникнуть желание сбежать. Но противники их опередили.

— Да, похоже что так.

Крамер должен был признать, что ему нравился способ, которым полковник пытался решить проблему. Удивительный человек.

— Если контактные линзы были её страшной тайной, думаете, она пошла бы в них кому-нибудь открывать, Тромпи? Минутку! Знаю, что вы хотите сказать да, пошла бы, если кого-то ждала.

— Своего брата.

— Но это был не он, а убийца.

— Ван Ниекерк нашел ответ и на это. Трюдо сказал, что этот тип линз, с нарисованной радужкой, годится только при дневном свете, потому что у них очень маленькое поле зрения. Фартинг клянется, что в квартире горела только одна лампа, и то в её комнате.

Предположим, она была в постели, ожидая кого-то — ну, своего брата. Слышит стук. Встает. В одной ночной сорочке идет в прихожую и открывает дверь. Свет падает сзади, а с теми линзами снаружи вообще ничего не видно. Слышит голос, который кажется ей знакомым. Отойдя от двери, спешит обратно в постель, потому что холодно — а в воскресенье вечером было холодно.

— Могу это себе представить, — перебил его полковник. — Ее зрачки расшириться просто не могли, она ослепла. Да, ничего бы не произошло, не жди она посетителя. Если это был её брат, почему не вошел?

— Наверно, боялся. Может быть, что-то знал.

— Еще вопрос — как они могли узнать о его визите?

— Могли сами сообщить им о встрече заранее. Или кому-то одному.

— Девушке?

— Да.

— Так много проще — видимо, так и было. Допустим, сказали, что брат придет в одиннадцать. Она слышит стук, открывает дверь, возвращается в постель — и готово.

— Им нечего было опасаться после того, как двери открылись.

— Все это правильно. Но мы все время говорим «они». О ком, собственно?

— Я не знаю, господин полковник. О какой-то гангстерской банде.

— Сегодня среди них немного таких, кто будет возиться с такими сложностями. Намного проще было бы убрать её машиной.

— Она почти никуда не ходила.

— Но вы понимаете, что я имею ввиду.

— Да, полковник. Но что, если ганг ведет большую игру?

— Это все выдумал Шу-Шу? По-моему, все это ерунда.

— Но Мкизе убил Шу-Шу не из-за ерунды.

— Думаете, Шу-Шу пришлось умереть из-за того, что он знал не только о тех, кто его искалечил? Нет, не верно. «Паровой каток»… Ха! По-моему, это просто мыльный пузырь.

Деланно усмехнувшись, Крамер сказал:

— Мы все-таки оба согласны с тем, что этот Ленни, возможно, мог бы ответить нам на многие вопросы, включая и этот.

— Верно.

— Тогда вы согласны, чтобы мы с Зонди поехали в Дурбан и попытались его найти?

Все это время что-то томило полковника, хотя Крамер был необычно любезен — или именно поэтому. Он словно ждал, что за удовольствие придется платить. Теперь узнал, чем.

— Меня удивляет, что вы вообще спрашиваете об этом, лейтенант.

— Уголовная полиция в Порт Наталь не приветствует вмешательства с нашей стороны. Могут возникнуть проблемы.

— Как в прошлый раз? Думаете, я об этом не знаю? Капитан Потгейтер заявил, что вас больше не хочет там видеть. Им хватает проблемы с представителями печати — а с теми справиться нелегко.

— По правде говоря, я думал скорее о проблемах административного характера. Прекрасно знаете, что бригадный генерал помешан на соблюдении порядка.

— Могу себе представить, что вы имели ввиду.

— Вот именно. Что касается дела, не вижу проблем — заберем его и назад.

— А что, если вас обнаружит капитан Потгейтер? Что тогда?

— Скажу, что наверху вы все решили. При вашем звании он не посмеет усомниться.

— Но если все так просто, почему не сделать это Потгейтеру вместо вас?

— Мне казалось, что доклад будет выглядеть лучше, если все заслуги достанутся нашему отделению.

Полковник, поморщившись, взглянул на него. Снова он проиграл. Ну ничего, придет время, и он на Крамере отыграется.

— Я позабочусь об этом, лейтенант. Но вы можете дать мне сейчас материал для доклада генералу?

— Думаю, нет. Слишком рискованно — все ещё висит в воздухе. Но вы мне здорово помогли. Спасибо.

— Не слишком обольщайтесь. Что, если вы Ленни не найдете?

— Тогда возьму его фотографию и организую поиски в других местах. Здесь, например.

— А если все равно не найдете?

— Тогда будем знать, что, скорее всего, кончил также, как и сестра. Это лучше, чем ничего.

— Гм, я вам должен кое-что сказать, — полковник поигрывал ножом для бумаг. — Если вы не разберетесь в этом деле до завтрашнего вечера, я брошу на него все отделение. Не забывайте, что мое заявление для печати, из-за которого вы устроили такой скандал, оказалось для вас лучшей помощью. Без него у вас не было бы ни старухи, ни брата.

Это был реванш.

Ван Ниекерк ждал Крамера с телеграммой в руке.

— Что-то случилось, лейтенант?

— Ерунда. Что сообщает Дурбан?

— Почти все мы уже знаем. Леон Чарльз Френсис получил год исправительных работ в Дорингбоне за кражу — и, пока там сидел, заработал четырнадцать ударов палками.

— Дайте сюда.

— Шесть — за преступление против нравственности, и восемь — за разбойное нападение.

— Дайте сюда, я сказал!

Вырвав телеграмму, Крамер уставился на нее. Еще там было:

«После отбытия срока в трех случаях привлекался по подозрению. Нападение, дважды в следственном изоляторе. Оправдан по недостатку улик. Вероятно связан какой-то бандой. Образ жизни соответствующий.»

И все.

— На большее они не способны?

— Нет, он ведь мелкая шпана, как говорится. И в Треккерсбурге таких более чем достаточно, не можем же на всех заводить дело!

— Может и так. Но недостаток улик указывает, что он знает свое дело.

— Ну да. Я и не говорю, что он паинька.

— Значит, показывать это кое-кому не надо. — Крамер взглянул в сторону запертой двери.

— Она о вас уже спрашивала. Можно ли ей вернуться домой.

— Нет, пока не заполучим сыночка. Он запретил ей ехать сюда, и никто не знает, что может сделать теперь.

— И что с ней делать, лейтенант? Отправить в камеру?

— Оставьте это мне. Кстати, как у вас планы на вечер?

— Хотите, чтоб я поехал в Дурбан?

— Честно говоря, мне нужен кто-то здесь, на случай, если что случится.

Ван Ниекерк поправил галстук.

— Хорошо, лейтенант. Только позвоню жене.

— Обязательно. Когда придет Кумал, велите ему принести раскладушку или возьмите свободную койку из общежития.

— Все будет в порядке, лейтенант. Наконец-то я высплюсь без детей…

Ну-ну, — подумал Крамер.

Домик стоял возле полей орошения и был окружен самой буйной растительностью, которой в Треккерсбурге мог похвастаться ещё только ботанический сад. За домом росли темные до синевы гевейи, и на ржавых листах гофрированной крыши валялись куски их розовой коры. Миссис Френсис, выглянув из машины, увидела мужчину и женщину, вышедших на крыльцо, чтобы выяснить, что привело такую шикарную машину по такой отвратительной дороге к ним. Они ей сразу понравились.

Потом, узнав Крамера, мужчина подбежал к машине.

— Какая радость, мистер Крамер! — воскликнул он, распахивая дверцу.

— Как дела, Иоганесс?

— Хорошо! Мери рада вас видеть, и дети тоже!

— Подождите минутку, я к вам с гостем, — защищался Крамер, пропуская вперед миссис Френсис. Атмосфера тут же изменилась.

— Что ей от нас надо? — спросил Иоганнес. — Она из церкви? Простите, но ваша благотворительность нам ни к чему, мадам.

Неожиданная улыбка миссис Френсис смутила его.

— Ты все ещё не разбираешься в людях, — укорил его Крамер. — Это миссис Френсис, она приехала на пару дней из Клермонта. Хотелось бы, чтобы вы о ней позаботились.

— Разумеется, — Мери решительно отодвинула мужа в сторону и взяла миссис Френсис за руку. — Пойдемте со мной. — Выпьем чаю, пока не пришли домой дети.

Миссис Френсис ушла, не оглядываясь.

— Без багажа? — озадаченно спросил Иоганнес.

— Без. Она приехала автобусом, узнать кое-что о дочери. Возможно, сама вам расскажет.

— Не важно.

— Так как у вас дела, Иоганнес? Как Катрин?

— Все так же.

— Понимаю.

— Но теперь она к больнице привыкла. Ей дают работу — плетет корзины для грязного белья.

— Это хорошо.

— Вы же понимаете её положение, мистер Крамер. А за нашу гостью не беспокойтесь. Она пробудет у нас, пока вам не понадобится.

— До воскресенья, во всяком случае, вы её не выгоняйте, — рассмеялся Крамер. — Ну, до свиданья.

Зонди рванул машину с места, как только Крамер захлопнул дверцу.

— Что он там сказал о Катрин, шеф? Ее уже отучили убивать своих детей?

— Черт возьми, нет. Просто в последнее время её никто не изнасиловал. Все вы, черномазые, мерзавцы.

Убийство детей и изнасилование — вот тягчайшие преступления, — думал Муса, дожидаясь у себя в комнате дальнейших указаний от Зонди. Но если дети соседей там за стеной не утихомирятся, он пойдет и передушит их по одиночке. А если там окажется и соседка — сводница, разберется и с ней.

Вошел Гопал, хлопнул дверью и смерил его взглядом из-под угрожающе сдвинутого на глаза тюрбана.

— Муса!

Призрак с Тричаард Стрит боязливо прижался к стене.

— Муса, скажи, ради Бога, что происходит? Пять бутылок «кока-колы» и ещё «пепси»?

Муса открыл один глаз.

— Не пытайся отпираться. Сегодня вечером мне уже три клиента сказали, что весь день ты сидел в чайной у Сэмми и тянул «кока-колу». За чей счет, спрашиваю я? За мой счет!

— Это не твои деньги.

Гопал подхватил тюрбан, который едва не слетел.

— Не мои? — он горько засмеялся. — Ну, тогда я скажу — каждый цент, что появится у тебя в кармане до конца жизни — все это мои деньги.

— Это были расходы, а не деньги.

— Называй это как хочешь. Давай их сюда.

— А если я скажу, от кого я их получил?

— Мне до этого нет дела.

Но тут Гопал запнулся. Что-то начало проясняться у него в голове.

— Ты говорил о каких-то делишках, — наконец сказал он. — Так что, началось?

— Разумеется.

— Ну у тебя откуда-то были деньги уже перед тем, как ты вышел из дому, вот что я не понимаю. Ведь здесь никого не было… Подожди, здесь был Зонди. Я прав?

Муса решил сделать вид, что связан обязательством хранить тайну. Но у Гопала это вызвало только взрыв пренебрежительного смеха.

— Ты — стукач? Держите меня! Этот черномазый сбрендил! Я ему это и в лицо скажу. Что ты вообще знаешь о том, что творится вокруг? Прячешься каждый раз, когда Гершвин выходит из дому. Сегодня вышел из дома только потому, что Гершвин…

Тут до Гопала что-то дошло, да так, что подломились колени и ему пришлось сесть на край постели. Таким взглядом на Мусу ещё никто не смотрел.

— Гершвин Мкизе… — тихо повторил он.

— Ну и что?

— Вчера вечером тут был Зонди. А позавчера утром… так это ты?..

По лицу Мусы ничего не было видно, и менее всего — то, как его мысли лихорадочно пытались догнать цепь догадок Гопала. Доходить до него начало, когда Гопал снова заговорил.

— Нет, не говори ничего, Муса. Я уважаю твое положение.

В вытаращенных глазах Гопала застыл страх, и это было самое приятное.

Дурбан никогда не привлекал Крамера. Такие города ему не нравились. Скажем, женщин он любил больших, сильных и простоватых, — но, вместе с тем, порядочных и чистых. Но Дурбан — это была шлюха. Дешевая шлюха, буйно развалившаяся вокруг порта у берега теплого Индийского океана, словно тот был не морем, а её собственным достоянием, выставленным на продажу. И народ, желавший вкусить телесные радости, тысячами приезжал сюда, лишь бы вырваться из засушенной пуританской глубинки. Некоторые из них в этом торопливом бегстве не добрались до цели и погибли в своих машинах, изрезанные осколками лобовых стекол и погребенные под грудами транзисторов, надувных мячей, игрушечных медвежат, пакетов с мятными конфетами и всякого барахла.

Но большинство добиралось до места и теперь полуголыми разгуливали по окаймленными пальмами улицам, слетаясь на крикливые вывески, светившиеся как помада на немытой коже.

И, как тело шлюхи, город кишел паразитами, полумиллионом паразитов, не видевших ничего плохого в том, чем они кормятся.

На одного из них они как раз и охотились.

— С чего начнем, шеф?

— С управления криминальной полиции.

Зонди проскочил перекресток на желтый свет и под визг шин свернул налево в переулок. Судя по скорости, с которой он ехал, Зонди тоже не любил Дурбан. Или хотел расслабиться.

Капитана Потгейтера в управлении не было, он болел.

— Чем могу помочь? — спросил его заместитель.

— Лейтенант Крамер из Треккерсбургской полиции. Мне нужна одна фотография.

Заместитель заговорщицки усмехнулся.

— А, капитанов приятель! Мне передали. Вот они, — к сожалению не новые.

Крамер увидел два фото — анфас и профиль, ещё не совсем — просохшие. Теперь стало ясно, почему Ленни Френсис не пошел по стопам сестры и не выдавал себя за белого: его внешность балансировала точно на грани, но росчерк пера решил его судьбу окончательно.

— Такое лицо легко запомнить, — заметил заместитель, глядя через его плечо.

И правда. У юноши была необычайно длинная шея с кадыком как у пеликана, проглотившего банку пива. На шее — круглая голова с густыми кудрями. Сухощавое лицо. Орлиный нос, но слишком чувственный рот, чуть скошенный влево. Глаза глядели зло, но, видимо, потому, что вспышка застала веки в прищуренном состоянии.

Крамер словно увидел перед собой силуэт с фотографии в медальоне. Но тень скрывала ещё многое.

— Сильно измениться он не мог, — заметил Крамер. — Что-то он похож на женственную поп-звезду.

— Вы угадали, — поддакнул заместитель. — Как раз перед вашим приходом один индус из нашей прислуги говорил, что Ленни в Дорнагбоне нахватался всякой гадости. Одна уличная девка, которую он знает, сказала ему, что как-то прокувыркалась с Ленни без толку целую ночь. Никакого удовольствия.

— Что-нибудь еще?

— Ничего. Но я ещё заглянул на всякий случай в картотеку нашего транспортного отдела — что-то такое вертелось в памяти, — так вот, ему выписан штраф. Бумаги ещё здесь.

— Давайте посмотрим.

Крамер порылся в бумагах. Ничего особенного там не было, неподчинение приказу остановиться, да ещё столкновение с другой машиной, в котором никто не пострадал. Записал номер принадлежавшего Ленни «понтиака-57» и его цвет — лимонно-желтый.

— Премного благодарен. Который час?

— Скоро восемь.

— А как далеко отсюда он живет?

— Минут двадцать езды. Могу с вами кого-нибудь послать.

— Спасибо, не надо. Со мной парень, который знает город.

Услышав это, Зонди бы удивился, потому что как раз безуспешно пытался вывести машину из очередного тупика.

— Попробуй следующий поворот, — чертыхался Крамер, проклиная неработающий плафон в салоне своего «шевроле», снова и снова чиркая спичкой над картой улиц.

— Все в порядке, шеф, мы здесь. Виста Роад.

— Остановись у того гидранта.

Над террасами домов ещё горели фонари, но нигде никого не было, кроме мулата, возившегося со своим мотоциклом.

— Неплохой квартал, — спокойно заметил Крамер. Зонди кивнул.

Действительно, ещё несколько лет назад это был белый квартал, и только после принятия закона об апартеиде достался он цветным. При каждом бунгало был небольшой садик, при большинстве — даже гаражи. Их бы даже можно было принять за жилища для белых, если бы не так бросалось в глаза — даже при лунном свете — что дома настоятельно нуждаются в побелке и покраске. Странно было, что Ленни Френсис жил именно здесь, но с другой стороны, он мог раньше к такому привыкнуть.

— Ну, пошли, парень, — сказал Крамер достаточно громко, чтобы его слышал мотоциклист. — И смотри, держи фонарь как следует.

Зонди кивнул и зашагал следом, шаркая ботинками с развязавшимися шнурками.

Хозяин первого дома по нужной стороне Виста Роад поспешил открыть, едва раздался громкий стук в дверь.

— Электросеть, — бухнул Крамер.

— У меня все уплачено.

— Меня это не интересует, черт возьми, нужно проверить проводку. Где у вас счетчик?

Хозяин нехотя отступил внутрь и показал на щиток на стене прихожей.

— Эй, парень!

Зонди, подскочив, включил фонарик, привстал на цыпочки и посветил на шкалу счетчика. Крамер что-то записал.

— Так, все в порядке.

Не говоря ни слова, они перешли к следующему дому. Добравшись таким образом до номера 14, вдруг поняли, что улица совсем не так пустынна, как казалось. Именно это Крамер и предвидел — Ленни мог проследить за ними сквозь занавески, но понятия не имел, что происходит.

— Думаете, так рано он будет дома? — спросил Зонди, закрывая калитку у дома 12.

— Полагаю, в такое время он ещё только встает, — ответил Крамер. — Для таких людей день только начинается.

Зонди поднялся на крыльцо дома 14 и постучал фонариком в дверь.

Теперь машину вел Крамер, Зонди сидел сзади. Проезжая предместья Дурбана, они ломали головы, что делать дальше.

Дверь им открыл старик в штанах с подтяжками. Пояснил, что его сына, хозяина дома, нет, — и жильца, Ленни Френсиса, торговца подержанными автомобилями, тоже.

Отодвинув его в сторону, Крамер осмотрел дом. Пусто. Зонди заглянул в гараж. Ничего. Тогда они занялись комнатой Ленни. Тоже ничего особенного. Шкаф и комод, полные крикливых тряпок. Стопа журналов с мускулистыми парнями и заржавелый эспандер. Еще комиксы и книжонка о карате. Ни писем, ни документов, ничего…

Вернувшись к старику, послушно сидевшему в прихожей, они спросили, что он знает о квартиранте.

Только то, что он торгует машинами и часто уходит ночью, иногда и вообще не ночует дома. Ему это не нравится, но сын не возражает. Старику Ленни явно не нравился, и это им было на руку. Крамеру удалось вытянуть у него немало о том, как Ленни провел последние несколько дней.

В ту ночь, когда была убита Тесси, Ленни вернулся домой очень поздно. В понедельник остался в своей комнате аж до семи вечера, а потом ушел часа на три.

Во вторник встал очень рано, явно затем, чтобы сообщить матери о смерти сестры. Разумеется, заранее знал, что нужно пойти на вокзал и купить «Газетт». Около полудня вернулся домой, и сын просил подвезти его в город, но Ленни заявил, что уезжает. Возможно, собирался в Треккерсбург. А в среду вечером — то есть сутки назад — уехал в своей машине часов в шесть, проведя весь день в постели. И не вернулся.

— Жаль, что сейчас не вчерашний вечер, — протянул Крамер.

— Сущая правда, шеф.

Голос Зонди звучал устало, он два дня не спал; было поздно и бесполезно продолжать поиски незнакомого человека в чужом городе.

— Если бы мы знали хоть одно место, куда он ходит, — вздохнул Крамер, нехотя развернул «шевроле» и направился в управление.

— Минутку, мой желудок мне что-то подсказывает, — заметил Зонди, наклоняясь вперед через спинку сиденья. — Как насчет какой-нибудь закусочной?

Крамер вывернул руль, развернув «шевроле» на триста шестьдесят градусов по Вей Стрит. Через пару кварталов они заметили огни придорожного кафетерия на автостоянке.

— Два сэндвича, шеф?

— По два каждому.

С визгом затормозив, Крамер выключил фары. Кучка подростков в соседней машине приветствовала их радостным визгом, а двое бродяг, пристававших к пожилой паре в «мерседес», исчезли во тьме.

Но Крамер видел только лимонно-желтый «понтиак-57», стоявший неподалеку. Одно переднее крыло помято, и номер тот же, что у машины Леона Чарльза Френсиса.

— Я пошел, шеф, — Зонди выскользнул из машины.

Крамер мигнул фарами, вызывая обслугу. Старый индус в поношенной белой куртке с подносом под мышкой рассыпающейся походкой направился к нему. Заказывая еду, краем глаза Крамер заметил, как Зонди, подойдя к «понтиаку», отрицательно покачал головой. Худо дело.

Но официант оказался не такой старой развалиной, как с виду. Уже на полпути к тележке он вдруг обернулся к Крамеру.

— Простите, что вмешиваюсь, молодой человек…

— В чем дело?

— Вы приехали сюда с местным жителем, сэр. Ему нужно на другую сторону…

— Что ты предлагаешь?

— Он работает на вас?

— Это не твое дело.

— Но ведь он работает в полиции, не так ли? Значит, он интересовался не для того, чтобы принести вторую половину заказа в обрывке газеты.

— В криминальной полиции.

— Эта машина — Ленни Френсиса. Вы его ищете?

— Может быть.

Официант позвенел в кармане мелочью. Крамер, поняв, добавил.

— Благослови вас Бог, молодой человек. Ленни тут оставил машину вчера вечером. Уехал с парнями в черном микроавтобусе. Часов в восемь.

— Ты молодец, дед.

— Эти парни, они приехали откуда и вы, молодой человек. Тоже были номера Треккерсбурга.

Крамер вздрогнул. Вот о чем он забыл, затевая игру в электриков. К счастью Ленни там не было, чтобы это заметить. Где бы сейчас он ни был, мог оставаться там как минимум до утра.

В Дурбане было одно преимущество — теплые ночи, так что Крамер и Зонди, заночевавшие в машине на пляже, никаких неудобств не испытывали.

Глава тринадцатая

Глянцеватель в углу фотолаборатории был включен. Подойдя к нему, Принслоу плюнул на хромированный вращающийся барабан. Плевок зашипел и испарился.

— Горячо — можем начинать.

Ван Ниекерк взял пачку снимков и подошел к нему.

— Не все сразу, Вилли, нужно действовать постепенно.

— Но они нужны к десяти.

— Да? Ваш знаменитый лейтенант Крамер должен привыкнуть, что не всегда получается по его. А в следующий раз вообще получит копии, только когда вернет предыдущий негатив.

Ван Ниекерк шмыгнул носом.

— Еще этот Зонди действует мне на нервы, — проворчал он. — Как его терпит Крамер?

Принслоу пожал плечами.

— Бери-ка ты их по частям, — он придвинул резак, чтоб заняться краями.

— Ладно.

— А теперь можешь подать мне еще…

— Вчера мне пришлось ночевать здесь…

— Да? Ну вас и припекло.

— Жуть. И видел бы ты его сегодня утром, похоже, не спал совсем.

— Значит, нервы у него сейчас ни к черту.

— Это точно.

И тут Крамер, стоявший у них за спинами, негромко кашлянул.

— И куда мне с этим, сержант, — спросил Муса, получая от того фотографию Ленни.

— О Тричаард Стрит можешь забыть, Гершвин там слишком наследил. На рынке, на вокзале и по всяким притонам люди у меня есть. Так что даже не знаю — куда хочешь.

— Понимаю. Все завертелось.

— Что ты имеешь ввиду?

— Вы обошли нас всех.

— Точно.

— Я, пожалуй, прогуляюсь вдоль реки. Что-то давно уже там не был.

— Вряд ли в этом есть толк. Теперь там только для белых.

— Да фиг с ним.

— Ну давай, смотри сам. Только следи за машинами — это очень важно. Если вдруг заметишь его, запиши номер и позвони.

— А ваш грубиян-бур захочет со мной разговаривать?

— Там буду я.

— А как его зовут? Чтобы я знал.

— Леон Френсис-Ленни. Его видели выходящим из дома в темно-сером костюме. Рост его сто шестьдесят восемь сантиметров.

— Спасибо.

— Тогда до встречи.

Муса встал, чтобы открыть ему дверь.

— Подожди, Муса, вот ещё что. Надеюсь, ты не стал болтать с кем попало? Никто ничего не знает?

— Ей-Богу нет, спаси Аллах.

Но Зонди никак не мог понять, с чего тогда так странно повел себя Гопал, даже заговорщицки подмигнул.

Крамер ждал его в «шевроле» на углу.

— Садись давай, времени нет. Ты мне срочно нужен.

— Говорил с Мусой.

— Да Бог с ним. Ты здорово придумал, пусть все думают, что мы собираемся его использовать.

— Мы ему будем платить, шеф?

— Почему бы и нет? Люди многое могут ему рассказать, кто по злобе, кто из желания отомстить. Платить будем по результатам.

— Это хорошо, шеф.

— Я же тебе говорю, с Мусой ты здорово придумал. Но от остальных ничего нового?

— Ничего.

— Или не хотят говорить?

— Что-то их беспокоит, только мне не кажется, чтобы они вообще когда-то видели этого Ленни.

— Очень странно. У меня то же самое. Мне бы сказали, если бы знали, слишком многим они обязаны.

— Вот именно, шеф. Что-то здесь нечисто — это как вдруг затихают птицы в буше, хотя ничего подозрительного не слышно.

— Разумеется, я не думаю, что Ленни орудовал в Треккерсбурге, а мы не обратили на это внимания. Нам ничего не остается, как попробовать таким же образом, что и в кафетерии. Помнишь, их мать рассказывала, что просила его отнести в крематорий цветы?

— Аббот говорил, что там их не было.

— Возможно, только когда там был он. Ленни мог прийти позднее.

Зонди подал Крамеру «лаки страйк» и помог прикурить. Потом закурил сам.

— Поэтому мы едем туда?

— Да, хочу поговорить с садовником. Но что тебе не нравится?

— Ленни не тот тип, чтобы носить цветы. Он не тот человек.

— Он бы не смог отказать матери.

— Но я полагал, он боялся приехать сюда?

— Осторожнее, Зонди, не путай того, что мы полагаем, с тем, что знаем.

— Но, шеф…

Крамер ударил рукой по рулю.

— Послушай, ты, негритос чертов! — заорал он. — Мы все ещё ничего толком не знаем об этом деле, и если не разберемся до вечера, неприятностей не оберемся. Оба.

Зонди прикрыл глаза и за всю дорогу до крематория не издал ни звука.

— Подожди здесь, — бросил Крамер, входя внутрь. Управляющий в белом халате как раз выходил из своего кабинета.

— Добрый день, я мистер Бирс, чем могу вам помочь?

— Криминальная полиция, мистер Бирс. Мог бы мой парень порасспросить ваших кое о чем?

— Надеюсь, они ничего не натворили? У меня и так хватает хлопот.

— Нет, к нашему расследованию они отношения не имеют.

— Тогда давайте. Я как раз собирался выпить чаю — не хотите присоединиться, пока ваш помощник будет их трясти?

Крамер колебался. Он все ещё был зол, на этот раз на себя.

— Спасибо, с удовольствием. Кстати, я лейтенант Крамер.

— А, именно тот, кто мне нужен. Но вначале займитесь своими делами.

Крамер, подойдя к большим стеклянным дверям, подозвал Зонди.

— Там какой-то парень как раз накрывает к чаю. Для начала поговори с ним. — Он подмигнул. Зонди усмехнулся в ответ.

— А потом отправляйся туда, за стену. Внутри там урны и цветы. Осмотрись и поговори с каждым, кто там работает. Я поговорю с управляющим.

— Есть, сэр!

Крамер вернулся внутрь. Бирс как раз снимал с полки какую-то коробку.

— Вовремя вы, лейтенант, чай уже почти готов. А что мне делать с этим?

— Что это?

— Пепел той тетки, которую Аббот нам прислал по ошибке.

— Черт, я совсем забыл. А нельзя его, гм…

— Немного удобрить окрестности? Ну, чуть больше, чуть меньше — не в том дело, но, к сожалению, есть инструкция. Без документов ей просто не найдется места.

— Тогда, пожалуй, лучше будет мне пока что забрать это с собой.

— Вы очень любезны. Только распишитесь в получении. Спасибо.

— Раз уж я здесь, может быть, задам вам несколько вопросов?

— Ну разумеется. Но мне придется пригласить вас с собой в аппаратную. Вот-вот должны приехать из фирмы Максвелл и Флинн. В пятницу всегда столько работы…

Крамер пошел за ним.

— Вы приступайте, пожалуйста, я буду делать свои дела, но при этом могу слушать и отвечать, — сказал Бирс, закрывая двери.

Крамер сел. Постучал по коробке на коленях.

— Значит, вы знаете, что эта дама не должна была попасть к вам. Мы интересуемся другой, той, которая должна была оказаться на её месте.

— Естественно.

— Мистер Аббот в своих показаниях утверждает, что на похоронах никого не было и не было даже цветов.

— Так оно и было.

— Откуда вы знаете?

— Вы когда-нибудь были у нас на похоронах? Тогда вы заметили, что пастор, заканчивая службу, в нужный момент нажимает кнопку в полу. У меня загорается лампочка и я знаю, что пора включать музыку и запускать всю механику. Не так ли?

Крамер кивнул. Лекция специалиста была ему ни к чему, но он догадывался, что для Бирса пульт управления был любимой игрушкой.

— Ну, а если лампочка сгорит? Что тогда? Ведь сигнала не будет?

— Обратите внимание на этот глазок, который я установил именно для таких непредвиденных случаев. Регулярно слежу, как идут дела, и могу вас заверить, что не видел никого, кто пришел бы на ту церемонию, кроме священника и нашего персонала.

— Там широкоугольная оптика?

— Да. Мне кажется, здорово придумано.

Крамер заглянул в глазок.

— И вы не видели, чтобы кто-то толкался тут до или после?

— Нет. Да здесь и негде толкаться, как вы выразились.

Раздался стук в дверь и неуклюжий негр появился с чаем на подносе.

— Ну, ты и копаешься, Филемон. Небось, с девками заболтался?

Филемон не отводил глаз от переполненного молочника.

— Поставь сюда и иди протри еще раз парадную лестницу. Какой-то пес опять там наследил.

— Да, сэр. Тот полицейский хочет поговорить со своим шефом.

— Послушайте, дружище, напейтесь сначала чаю…

— Я сразу вернусь — ответил Крамер. И действительно вернулся.

— Ну как?

— Ничего.

По лицу Крамера это было заметно.

— Подождите ещё минутку, пока заварится. Старик Филемон никогда как следует не прогреет чайник. Есть у вас ещё вопросы?

— Мне не за что зацепиться, вам тоже? Не случилось ли во вторник чего-нибудь необычного?

— Гм-м… Ну, если подумать, может быть кое-что…

— Что именно?

— Да ничего такого, что вам нужно. Вам с молоком?

— Спасибо.

— Ах-ах, ещё немного не готово… Подождем минутку.

Крамер никогда не страдал клаустрофобией, но теперь уже начинал нервничать. Невзирая на запрещающую надпись, закурил.

— Так на чем мы остановились? Ага. Вижу, у нас есть ещё время, так что спокойно могу все рассказать. Вот что произошло: сам председатель Комитета по городским садам и паркам нанес нам визит. Понимаете, номинально мы подчинены ему. Но до сих пор ни один из его предшественников не уделял нам никакого внимания. Вы собирались с молоком?

Крамер благодарно кивнул.

— Некоторых из наших городских начальников и близко нельзя допускать до власти, я так считаю. Они просто сваливают все проблемы на вас и ждут, как вы с ними справитесь. И слышите вы о них, если только что не так. Но советник Треншоу не только посетил меня в канцелярии, но и захотел осмотреть все хозяйство. Это было в конце дня, и я рад был его сопровождать.

— Почему он решил прийти именно в это время? Знал, когда у вас служба?

Крамер спросил это только из вежливости.

— Это было самое трогательное, лейтенант. Он был на последних в тот день похоронах, но это не помешало ему вспомнить о людях, скромный труд которых не бросается в глаза.

«Советник Треншоу» в его устах звучало как «Великий Могол». У Крамера пробудился интерес.

— Вы говорите, что все ему здесь показали? А как же с его покойным другом?

— Скорее, другом его семьи, насколько я понял.

— Все равно, интересно, что он выбрал такое время. Вы хотите сказать, он присутствовал при том, как была запущена печь?

— Разумеется.

— Господи…

— Я понимаю, о чем вы думаете. Нет, его друга ещё только готовили, когда мы были у печи. Внутри там как раз была та девушка — по крайней мере, тогда мы так думали. Мы даже поговорили о её случае.

— В самом деле?

— Советника Треншоу она очень заинтересовала. На похороны своего друга он приехал слишком рано, и пока ждал, заметил, как это печально, когда никто не приходит на похороны и не присылает цветов. Потому и спросил меня, кто это.

— И вы назвали её имя?

— Но ведь тогда я ничего не знал?! Еще я ему сказал, сколько ей было лет, потому что мне это так, мимоходом, сказал Фартинг.

— Ага… Ну, люди бывают разные. Я бы у вас там долго не задерживался. Для меня это уж слишком…

— Знаете, такие слова от человека вашей профессии — это удивительно. А вот у советника Треншоу не было предрассудков. Он даже подождал, чтобы увидеть всю процедуру, до того момента, когда мы вновь открываем печь. Для меня это был отличный повод попросить о более современном оборудовании.

— Значит, можно сказать — не поймите меня неправильно — что советник Треншоу был удовлетворен своим визитом?

— Я бы скорее сказал, что все, что он увидел, произвело впечатление. Всем нам он пожелал успехов.

Мистер Бирс взглянул на часы.

— Я сошел с ума. Сижу и болтаю, а мне ведь нужно сменить ленты. Извините.

Множество вопросов мог бы задать ему Крамер, намного больше, чем было разумно в данном случае. Так что он предпочел удалиться. И всю дорогу в город молчал.

Зонди уже перестраивался в крайний ряд, чтобы свернуть на Де Вит Стрит, к Управлению, когда ему Крамер велел ехать прямо. Вопросов тот задавать не стал. Понял.

Они быстро доехали до Треккерсбургского птичьего заповедника. Кроме табунков водоплавающих птиц на озере и гигантской черепахи там не было ни души. Тысячи птиц, живших здесь, днем разлетались по окрестностям и возвращались только в сумерках, поднимая оглушительный грай и щебет. Именно это и привлекало днем: никакой публики, никакого шума.

Тишина.

Черепаха не обращала на Зонди внимания. Для её возраста — а бронзовая табличка на панцире утверждала, что черепахе сто девять лет — не было под солнцем уже ничего нового.

Зонди бросил тлеющий окурок перед её носом, гадая, что та будет делать. Ничего. Но Крамер на запах дыма, видимо, отреагировал.

— Зонди!

— Иду, шеф.

Дверца для него уже была открыта.

Черный «олдсмобиль» мчался по Де Вит Стрит. Шофер, крепкий краснолицый мужчина с жесткими седыми волосами, знал что делает: притормозил, подрезал соседей и зарулил на закрытую стоянку у отделения «Бэрклей Банка». Там сидел конопатый парнишка, жующий резинку.

Ван Ниекерк стоял неподалеку, следил за ним.

Шофер осторожно огляделся. Потом кивнул парню и вылез из машины. Оба они были вооружены.

Шедшая мимо секретарша, спешившая на работу от парикмахера, услышала, как вздохнул Ван Ниекерк, и обернулась. Но тот не отрывал глаз от мужчин.

Шофер засунул револьвер в кобуру под мышкой и отпер багажник «олдсмобиля». Его юный партнер стоял сзади, помахивая автоматическим пистолетом, слишком массивным, чтобы просто так удержать за курок.

— Ты поосторожнее, — остерег его Ван Ниекерк. — Предохранитель снят, а ну как уронишь…

— Не лезь не в свое дело, — буркнул шофер, доставая из багажника две набитые сумки.

Парень выдул пузырь из жвачки. Тот лопнул и приклеился на его жидкие усики. Ван Ниекерк рассмеялся.

— В полиции тебя быстро научили бы, как себя вести, — спокойно заметил он и отвернулся, увидев, как вытянулось у парня лицо. И снова вздохнул.

Надо же, лейтенант выбрал именно пятницу, чтобы послать его обойти банки. Пятницу, когда деньги свозили в банки полными мешками, и вывозили из них полными карманами, и когда перед каждым окошком стояла очередь, как на Монну Лизу.

Ван Ниекерк был достаточно умен, чтобы прорваться к начальству, а не стоять в очередях, но и это не слишком помогало. Те тоже были задерганы и почти также нетерпеливы, как и персонал, когда пытались опознать клиентку по фотографии.

— Если бы вы могли назвать нам номер её счета…

— Мисс Тереза Ле Руке?

— Нет.

— Мисс Филипс?

— Ни одна из наших мисс Филипс не подходит.

Так кончались все долгие, нудные, безрезультатные попытки. Вот и в «Бэрклей Банке» ему помочь не смогли.

Ван Ниекерк вернулся на солнцепек.

— Не понимаю, почему люди связываются с банками, — бурчал он под нос. — Я бы никогда этого не сделал, не будь причины.

И тут до него дошло, что, собственно, у девушки и не было причин связываться с банком — не собиралась же она, вроде его жены, повсюду размахивать чековой книжкой.

Наткнувшись на филиал страховой фирмы неподалеку от Барнато Стрит, он вошел внутрь. Там, как обычно, два-три клиента упорно мучились с шариковыми ручками.

— Что вам угодно?

— Криминальная полиция. Пожалуйста, взгляните на снимок, мисс.

— Это же она?

— Кто?

— Эта странная мисс… Берил, подойди на минутку.

Временами Ван Ниекерк расходился со своей церковью во взглядах на мини-юбки. Восторг, который они у него вызывали, был совершенно невинным, и он был уверен, — так же невинна была юная Берил.

— Это мисс Филипс, — уверенно заявила она. — Всегда платит десятками. Но на той неделе она все сняла и больше не появлялась.

— Но, Берил, нельзя же давать такие сведения без разрешения мистера Фурье!

— Ничего страшного, я только хотел узнать, знакома ли она вам, успокаивал их Ван Ниекерк. Теперь мне нужно поговорить с мистером Фурье, но я, разумеется, вас не видел.

Берил улыбнулась и весьма невинной походкой отправилась за начальником.

Одинокая птица летала над их головами, и разыскав гнездо, хлопая крыльями, опустилась на него.

— Небось, принесла добычу, — негромко заметил Крамер. Зонди нахмурился.

— Ну, скажи мне, что ты думаешь о моей версии?

— Может быть большой, очень громкий скандал.

— И ещё больший, если я ошибаюсь. В этом все дело. Одна ошибка — и на ковер к бригадному генералу. И — вон!

— Может быть, лучше поговорить с полковником?

— Да он в обморок упадет.

— Ну, вы белые, даете! — Зонди покачал головой. — Почему вы считаете, что если кто-то стал большой шишкой, советником или мэром, так уже застрахован от ошибок? У нас вождем становятся по крови, и тогда ему уже никто не говорит, что делать. И никто ничего не делает даром, как вы утверждаете о Треншоу.

— Это называется демократией, дружище. Но они это делают не совсем даром, некоторым доставляет удовольствие, что могут помочь.

— Тем, что учат других, что делать?

— Представь себе, они делают это, чтобы ощутить наслаждение властью.

— И вам это слишком нравится, шеф.

— Это верно.

— И раньше существовали банды с белыми главарями, вроде тех, что грабили магазины в Зулу.

— Банда Джо Аллена? Но он был белым каторжником, а не городским советником.

— Потому его и взяли. А Треншоу — гораздо хитрее. Он белый, и знает, что белые должны его уважать.

— Ладно, ладно. Так что мне сказать полковнику?

— Он знает, что Шу-Шу говорил Гершвину обо всех этих делах?

— Он не верит.

— Тогда расскажи про другое.

— Ну ладно, значит я вхожу к нему в кабинет и говорю, что обвиняю советника Треншоу в связи с убитой девушкой. Каким образом? А вот каким, господин полковник. Вы посмотрите, как он изловчился. Был на похоронах своего приятеля, зашел служебным ходом в крематорий и проследил, как там сожгли тело, как он полагал, той девушки. Подождал, пока все кончилось, и потом заявил, что ему все это понравилось.

— Звучит это глупо, шеф.

Крамер разделил остатки еды, купленной ещё в Дурбане. Зонди с благодарностью взял свою порцию.

— Попробуем ещё раз. Положим, у нас есть основания полагать, что советник Треншоу в прошлый вторник привлек внимание своим поведением в крематории. Если потребуют обосновать это заявление, намекну на подозрительное совпадение места и времени. Подчеркну, что о похоронах той девушки в тот день было сообщено в газете и что по информации управляющего крематорием, упомянутый советник Треншоу не принадлежал к числу близких родственников покойного, на чьи похороны он явился.

На миг замолчал, проглотив остаток сэндвича.

— А потом добавлю, что, по моему мнению, советник Треншоу проявил необъяснимый интерес к работе оборудования и неестественный интерес к сжиганию тела, которое он считал телом девушки, упомянутой в извещении о похоронах. Буду констатировать, что его интерес превысил нормальное любопытство стороннего наблюдателя, особенно тем, что он пожелал присутствовать до полного сожжения тела. И вот тут-то я попрошу разрешения изложить версию, которая может пролить кое-какой свет на происходящее.

Зонди чихнул, засыпав крошками всю грудь.

— Ну как? Похоже это на манеру Сэма Шифринского?

— Куда там этому адвокатишке! На уровне Верховного суда!

— Благодарю. Ты знаешь, что такое версия?

— По-моему, что-то очень неприличное шеф.

Оба от души рассмеялись.

— Тогда слушай, черномазый, и учись. Моя версия состоит в том, что советник Треншоу участвует в какой-то нелегальной деятельности настолько крупного масштаба, что это оправдывает и ликвидацию некоторых соучастников, если они начинают создавать проблемы или становятся бесполезными. Далее, я полагаю, что человек с образованием и умом Треншоу вполне мог быть главой такой организации. Это малоправдоподобно, но не невозможно. И поэтому я полагаю, что советник Треншоу отправился в крематорий с целью убедиться, что определенный человек действительно был окончательно ликвидирован — скажем так. Далее уже вопрос техники. Если хотим, чтобы эта же версия объясняла и смерть Шу-Шу, то должны признать, что увязать их трудно. Как бы грязно не было все это сделано, но нет никаких следов связи с полагаемым крупным делом. Можно сказать, что кто бы это убийство не организовал, был убежден, что жертва не сможет выдать ничего существенного — из этого следует, что её уже допросили — и что безопаснее всего сделать все именно таким образом. Но теперь вернемся к девушке. Ее убийство, казалось, не создавало проблем, потому что она цветная, а их положение известно. Но все остальные знают её как белую. И тогда ганг, — будем называть их так, — осмотрительно привозит убийцу из Ранда. Все идет по плану, но советник Треншоу, разумеется, опасается малейших осложнений. И вполне естественно, что контролирует её последний путь.

Над озером все ещё стояла тишина.

— Вы правы, это никуда не годится, шеф, — сказал Зонди, отряхиваясь. — Тут у Тесси связь с Треншоу появляется только после её смерти.

— Знаю, знаю. Это противоречит, здравому смыслу. Но придется рискнуть. Я ведь даже не до конца уверен, говорил ли Бирс правду. Мог ведь без всякой задней мысли приукрасить её в своих интересах.

Боже, уже половина первого. Быстро поехали назад, а потом в управление, посмотрим, что раскопал Ван Ниекерк.

Глава четырнадцатая

Двери осторожно приоткрыли. Полковник просунул в них голову и зашел, увидев, что Ван Ниекерк один.

— Ну, сержант, приятно видеть человека, любящего свою работу.

Ван Ниекерк щелкнул каблуками.

— Я вас не отвлекаю?

— Нет, полковник. Я как раз дополнял свой отчет о расследовании последними данными.

— Прекрасно. Позвольте взглянуть? И что вы сюда внесли?

— Я только что выяснил финансовое положение мисс Фил… гм, мисс Ле Руке. У неё было двести рандов в одной страховой фирме под вымышленным именем.

— Было? В каком смысле?

— На прошлой неделе все сняла.

— Это хорошо. Это согласуется с теорией лейтенанта Крамера, что она собиралась уезжать. Но где Крамер?

— Он где-то с Зонди — с самого утра.

— И вы не знаете, где?

— Опрашивают информаторов. Еще он собирался в крематорий.

— А что случилось в Дурбане, куда он так рвался? Ленни, как я вижу, они так и не нашли.

— Нет, полковник.

— Ну, тогда я не буду вас мучать, все равно сегодня вечером мне нужен его доклад, — с довольной ухмылкой сказал полковник.

— Сегодня вечером?

— Он вам ничего не сказал? О моем плане? Ну видите, как он к вам относится.

И полковник удалился, оставив Ван Ниекерка с вконец испорченным настроением.

На стоянке у входа в крематорий было полно машин, но нигде не следа катафалка.

— Что происходит? — бурчал Крамер, пока Зонди загонял «шевроле» на свободное место. — Не иначе все похоронных дел мастера смылись на обед.

Он взглянул на часы. Почти час.

Зонди заглушил двигатель и сквозь толстые каменные стены до них долетел звук органа. Последние ноты быстро смолкли и Крамер усмехнулся.

— Мистер Бирс тоже спешит обедать.

Ждали, пока появятся остальные. Ничего подобного. Орган зазвучал снова.

— Что-то больно многословный попался священник, а, Зонди?

— Да все они такие, шеф.

Но когда музыка снова стихла и опять никто не вышел, Крамер почувствовал, что сыт по горло.

— Так можно ждать целый день, — сказал он. — Пойду-ка я поищу Бирса в его конторе. А ты поглядывай здесь.

Торопливо поднявшись на крыльцо, он пнул двери и зашагал по коридору. По дороге все-таки остановился, чтобы сквозь стеклянные двери заглянуть в часовню. Там было пусто.

— Вы уже вернулись? Что-нибудь забыли?

Крамер оглянулся — сзади стоял Бирс.

— Думал, идет служба, — сказал он.

— Да нет, все эти люди съехались на какую-то церемонию в «Саду воспоминаний». Открытие мемориальной доски или что-то подобное.

— Но ведь играла музыка.

— И не говорите. Промучился с ними с самого вашего ухода. Помните, я вам говорил? Новые записи, со стереоэффектом, когда так здорово звучат голоса? Ну просто никак не мог все отрегулировать. Видно, именно это вы и слышали, я провозился весь перерыв.

— Наверно, вы думаете, я сошел с ума.

— Да что вы, дружище. Вы разве не заметили, что совсем не был слышен голос этого чертова болтуна?

— Чей-чей?

— Да священника.

— Нет, я об этом даже не подумал.

— Тем не менее — музыка свободно перекрывает голос. Кстати, вы что-нибудь знаете о магнитофонных лентах?

Лицо Крамера приобрело странное выражение. Он внезапно понял, что кое-что знает об одной-единственной ленте — но должен это проверить.

Заведующий архивом в редакции «Треккерсбург Газетт» производил впечатление ужасно занятого человека. Но тот, кто хорошо был с ним знаком, знал, что это только его способ хоть немного держать в узде необузданную редакционную публику. Дай им волю, целые дни метались бы с материалами и рылись в картотеке, и у него не оставалось бы времени пополнять свои вырезки.

Как бы там ни было, он с удовольствием согласился помочь учителю-африканцу, собиравшему материал для биографий городских советников, — тот собирался выступать перед учениками.

— Вы меня очень обяжете, — благодарил его Зонди. — Мои ученики будут счастливы познакомиться с руководством нашего прекрасного города.

И с этими словами открыл досье на советника Теренса Дерека Треншоу.

Крамер верил в полезное. Полезно для дела было отправить Зонди покопаться в прошлом, полезно держать все более свирепевшего Ван Ниекерка на телефоне и стоило попросить миссис Перкинс разбудить её дорогого Боба, который обычно вставал не раньше трех.

Боб Перкинс, как ни странно, обрадовался.

— Так та лента все-таки пригодилась? — спросил он и помчался за ней. — Судя по тому, что вы оставили её здесь, сами в этом сомневались, да?

— Переносной магнитофон у вас есть?

— Этот можно включить где угодно, я возьму адаптер. А вот и лента, — он подал катушку Крамеру.

— Ладно, пошли.

Миссис Перкинс проводила их до калитки. Испуганно зажмурилась, когда Крамер, нажав на газ, проскочил впритирку к ней.

— Далеко едем?

— За угол.

— Барнато Стрит?

— Ага.

— Прекрасно. А что от меня надо?

— Прокрутить эту ленту.

Теперь пришла очередь жмуриться Бобу, когда Крамер, начав тормозить перед домом 223, вдруг передумал так сразу, что переходившему дорогу посыльному спасли жизнь только доли секунды. «Шевроле» остановился на четыре дома дальше, в конце тротуара, где когда-то стояли мусороуборочные машины.

— Как насчет сыграть в настоящих детективов, Боб?

— Просто великолепно! Что мне нужно делать?

— Видите переулок? Он проходит вдоль того объекта, что нас интересует. Главное — пройти по нему тихо, пока не дойдем до калитки; за ней — дом, я пойду вперед и открою дверь. Потом пойдете вы. Но возле дверей вас никто увидеть не сможет, там густые кусты. Проберетесь крадучись, и я вам скажу, что делать дальше.

— Будет сделано.

Крамер исподтишка ухмыльнулся.

И все получилось точно по плану, включая головокружительный прыжок Боба в дом.

Крамер взглянул через тюлевую занавеску на окна кухни по ту сторону палисадника. Мисс Генри вместе с Ребеккой возились с посудой.

— Ладно, запускайте теперь ваш магнитофон — и все.

— А куда включить?

— Отодвиньте кушетку от стены, если не дотянетесь отсюда.

Боб ткнул кушетку коленом, и та отъехала на хорошо смазанных колесиках. Потом присел, чтобы вставить катушку с пленкой. Мисс Генри как раз наливала кипяток в заварной чайник.

— Поторопитесь, Боб, если можете.

— Минутку. Я думаю, вы заметили, что кто-то тут уже возился до нас?

Крамер стремительно обернулся.

— Где?

Боб показал на полоску ковра, прикрытую раньше кушеткой. На ней были заметны четыре небольших оттиска, которые оставляют резиновые ножки на дне магнитофона.

— Поставьте последнюю часть, где меньше пропусков.

— Да. Вначале я промотаю…

Мисс Генри все ещё была в кухне.

— Вот что еще, Боб. Можете сделать громкость, как у пианино?

— Какую хотите. Мощности хватит.

— Точно как пианино.

— Вот, пожалуйста.

Они опоздали. Мисс Генри ушла. Крамер тихонько выругался.

— Подождем?

— Пускайте!

Крамер содрогнулся, услышав первые такты «Зеленых манжетов». Потом присел возле Боба и стал слушать. Звук, которого он ждал, начался негромко, но на очень высокой ноте. Постепенно набирая силу, он опускался все ниже и ниже. Шел он не из усилителя, это в кухне завопила Ребекка.

Вот пальцы пианиста неверно взяли аккорд, возникла пауза. Потом аккорд повторился и мелодия пошла дальше.

И тут Ребекка была уже под окном, и мисс Генри следом.

Лента оборвалась.

— А, черт, простите, видно плохая склейка.

— Все отлично, дружище…

Крамер встал и, открыв окно, увидел, что женщины спешат к дверям, словно влекомые неодолимой силой.

— Добрый день, милые дамы! — весело сказал он. Ребекка, схватившись за голову, помчалась прочь, визжа, как поросенок. Мисс Генри оказалась покрепче.

— Я знала, это не могла быть она.

— Почему, мисс Генри?

— Потому что она у Отца нашего небесного, а он такого не допустит.

Крамер вынужден был спрятаться за штору, чтобы не рассмеяться, потом вышел наружу.

— Очень жаль, что мы так перепугали вашу служанку. Нам нужно было произвести небольшой эксперимент.

— Это счастье, что хозяйка у себя в комнате. Такое потрясение, могло бы ей дорого обойтись. Честно говоря, мне тоже нехорошо.

— Поверьте, мне очень жаль.

Мисс Генри села в садовое кресло, очень кстати оказавшееся поблизости.

— Это все было так таинственно, понимаете?

— Музыка?

— Да, милые, дорогие «Зеленые манжеты». Ведь раньше сколько раз мы их слышали. И всегда с теми же ошибками, всегда одними и теми же. И ритм: ум-па-па, ум-па-па, — словно движется поезд. Кто это играл? Кто-то из учеников, этих джентльменов?

— Кого именно вы имеете ввиду, мисс Генри.

— О, для нас все они выглядели одинаково. Два повыше, один среднего роста и ещё один такой очень плотный. Ни один из них не играл лучше других. Удивительно, ведь такие уроки стоят недешево.

— Они все занимались по часу?

— С восьми до девяти. Можно было часы проверять.

— Я знаю, вас об этом уже спрашивали, — ничего, мисс Генри?

— Мне кажется, вы собираетесь ими заняться, этими джентльменами? Надеюсь, они ничего не натворили?

— Почему вы их все время называете джентльменами?

— Они всегда были шикарно одеты и с прекрасными манерами. Такого джентльмена узнаешь на расстоянии.

— Последний раз вы говорили, что их было пятеро.

— Господи, в самом деле? Видно, я сосчитала и того, который приходил к ней из-за страховки.

— Да?

— Однажды вечером я с ним столкнулась, когда возвращалась из церкви. Он так рассыпался в извинениях, что я не могла ей об этом не сказать.

— Почему же вы тогда не сказали об этом и мне?

Мисс Генри почувствовала перемену в его тоне и удивленно подняла брови.

— Вы меня спрашивали о регулярных посетителях. Этот же появился всего пару раз.

— Она говорила, от какой он фирмы?

— Кажется, Общества Святой Троицы. Может так быть?

— Это он, мисс Генри?

— Я без очков…

— Взгляните, пожалуйста, повнимательнее.

— Пожалуй, это он. Узнаю форму головы. Это?..

— Френсис, Леон Френсис.

— Красивое имя. Вы его ищете?

— Мисс Генри, я уже сказал вам, как мне жаль, что мы вас перепугали. Поверьте, мы сделали это неумышленно.

— Знаете, самое страшное было, когда музыка смолкла. Ребекке и мне показалось, что мы слышим её голос.

— В этом месте не раздалось ни звука.

— Ну конечно, это глупо. Ведь её никогда не было слышно, из-за нас она всегда затягивала большую бархатную штору.

— Мы все совершаем ошибки, мисс Генри, — сказал Крамер, подавая ей руку и провожая, как настоящую даму, до дверей кухни.

Что сравнится с прогулкой у реки, особенно летом! Куда ни глянь, повсюду кипит любовь!

Тут, видно, Муса совершил ошибку, слишком громко вздохнув, и рослый чернокожий любовник заметил его со своей раскоряченной позиции в высокой траве.

— Ах ты козел! Ну подожди!

Муса, однако, предпочел не ждать и смылся, угодив при этом в новые неприятности.

— Тебе чего, кули чертов? — рявкнул бродяга, перекладывавший рубашки в чемодане, на который тот наткнулся.

— Тысячу извинений! У меня ужасно болит живот, господин! — и он пустился в сторону кустов.

— Ты что, штаны обделал? — лоточник презрительно расхохотался, а его напарник, мочившийся за деревом, ухмыльнулся в ответ.

— Знаешь что, Клайв? Он, видно, добавил в карри немного жиру со своих волос.

Шутка им обоим очень понравилась. Муса тоже заставил себя хихикнуть.

— Что тут смешного, кули?

— Каков нахал! Проучим его, а?

Первый бродяга захлопнул чемодан и щелкнул замками.

— Не стоит с ним связываться именно сейчас, Стив, — и опять заржал.

Стив поднял камень.

— Ну, так получай, козел!

Промазал он на метр с лишним, но Муса, хромая, припустил пока не скрылся в кустах. И там ему сделалось плохо. Он долго сидел неподвижно, потом полез за платком, выронив при этом полученную в полиции фотографию. Увидев её, снова встал. Ведь он совсем забыл, что ему платят за борьбу с преступностью в Трекерсбурге. Любой преступностью. А рубашки в чемодане были в целлофановых пакетах. Нераспечатанных.

Зонди добрался до Барнато Стрит, так и не сняв белый шоферский пыльник. Боб Перкинс уже собрался уходить.

— Ну, я получил настоящее удовольствие, — говорил он, спускаясь с крыльца с магнитофоном в руке. — Разумеется, лейтенант, я с удовольствием пройдусь пешком, тут недалеко. И большое спасибо.

Крамер кивнул ему на прощание.

— Ну, парень, нашел то, что нам нужно?

Зонди, ухмыляясь, вошел за ним следом в дом.

— Шофер Треншоу — просто ненормальный. Испугался, что я хочу лишить его места.

— Так что, съездил впустую?

— Да нет же, я ему сказал, что мой хозяин — доктор, а живу я над гаражом, он успокоился и дальше выложил все как есть.

— Хорошо. А материал из редакции?

— Первоклассный.

— Мы тут тоже времени даром не теряли.

— Вышло, шеф?

— Погоди. Все ложится одно к одному. Мисс Ле Руке явно была связана с какой-то бандой шантажистов. Садись и слушай.

Зонди выбрал кушетку и с наслаждением развалился.

— Начнем с ленты. Мы её испытали на мисс Генри и служанке. Те с перепугу решили, что явилось привидение. — Он довольно хмыкнул. — Ленту эту ставили по вечерам, когда приходили те мужчины. И ещё одно: длится она ровно час, как утверждает Перкинс. Мужчины были здесь каждый по часу.

— Она работала прямо как на конвейере, шеф.

— Плата по таксе? Десять рандов в час, по словам сержанта Ван Ниекерка. Еще он сказал по телефону, что заканчивает список торговцев электроорганами, но теперь это теряет смысл.

— Почему, шеф?

— Никто из них и не думал заниматься музыкой. Как могли бы объяснить дома, что, несмотря на уроки, играть так и не научились?

— Тот шофер, с которым я говорил, утверждал, что дважды в неделю его хозяин по вечерам брал машину сам.

— Почему, не сказал?

— Да. Мистер Треншоу говорил, что сидя за рулем, получает удовольствие. Он ему верит.

— Ну, а почему бы не верить? Но не думаю, что девушку он держал бы только для себя. Какого он роста?

— Скорее среднего, вроде сержанта Ван Ниекерка или Перкинса. Пожалуй, он здесь встречался с теми, кто стоит за всем этим делом. Вероятно, у них несколько девиц типа Терезы Ле Руке. Такой тип девиц легко предложить любителям порезвиться. Жены обеспечили их деньгами, но при этом смертельно надоели. Нужно бы тебе видеть их по субботам на скачках — такие дамы, куда там, но как подойдут к жеребцу, так даже в дрожь бросает.

Зонди цокнул языком, чтобы показать, как он шокирован.

— Да, полагаю, девиц должно быть несколько — банда-то серьезная. Записав эту ленту, они облегчили нам дело. Полагаю, стоит присмотреться к прочим преподавательницам музыки в Треккерсбурге — тут что-то вроде массажных салонов, только лучше замаскировано.

— Знаете, кто Треншоу по профессии?

— Выкладывай.

Крамер внимательно изучил добытую Зонди информацию и присвистнул.

— «Протез электроникс»! Так вот откуда эта лента!

Зонди блеснул своей памятью.

— «Советник Треншоу прошел долгий путь от своей первой должности монтер радиосвязи в Претории. Тогда ему было только девятнадцать и он учился в вечерней школе».

— Долгий путь? Это уж точно, а тут вспомнил свои старые навыки.

— Но зачем надо было убивать девушку, шеф? Не понимаю. Ведь так они слишком рисковали.

— Не забывай, Зонди: не ошибись Аббот, все было бы шито-крыто.

— И все равно, почему?

— Потому что могла, при желании, доставить им уйму неприятностей. Не забудь, она была цветная. Вполне возможно, они этого не знали.

— Но Ленни знал.

— Я изменил свое мнение о его роли в ганге. Начинаю думать, что источником неприятностей был именно он. Узнав, чем занимается сестра, занялся шантажом на основе закона о раздельном развитии расе.

— То есть он действовал сам по себе. Понимаю.

— Полагаю, в этом деле только белые. Потому наши стукачи ничего и не знают. Совершенно разные уровни.

— Потому мы и Ленни найти не можем. Наверное, его убрали куда подальше.

— Вполне возможно.

— А Шу-Шу?

— Тоже. Он что-то знал и пытался подзаработать. Ведь ему нетрудно было заговорить с Треншоу у входа в мэрию. Так что, по-моему, теперь мы знаем, что такое «паровой каток».

Раздался звон посуды и мисс Генри появилась в дверях с подносом.

— Я подумала, что вы, наверное, не против перекусить, — она умолкла, разинув рот, заметив лежащего негра.

— Моему сотруднику стало плохо, — пояснил Крамер, забирая поднос.

— Бедняжка, он выглядит нездоровым, и так исхудал… Может быть, принести что-нибудь из лекарств?

— Да ничего, пройдет. Спасибо за чай.

Мисс Генри гордо удалилась.

— Шеф, у меня есть ещё вопрос.

— Давай.

— Почему, если вы уверены, что нужно ловить Треншоу, сами сидите весь день здесь и ведете пустые разговоры? На моих часах уже четыре.

— Иду, иду, — отмахнулся Крамер от двери. — Ты возьмешь «шевроле» и будете меня ждать с сержантом Ван Ниекерком. Работа будет не для черных.

Зонди неторопливо допивал чай.

Фирма «Протез электроникс» размещалась в новом доме в центре города. Небольшая бронзовая вывеска намекала, что речь идет о больших доходах. Элегантные панели в холле ещё пахли свежим деревом. Крамер позвонил. Из дверей с табличкой «Секретарь управляющего» появилась женщина средних лет с воинственно выпяченным подбородком. Даже не спрашивая, что ему нужно, равнодушно уставилась на него, словно рассчитывая, что он растает.

— Мне нужно видеть мистера Треншоу.

— Кто вы?

— Моя фамилия Крамер.

— Откуда?

— Из Треккерсбурга.

На миг задумалась.

— Откуда конкретно?

— Из мэрии.

— Тогда зачем вы пришли сюда?

— Мне нужно поговорить с мистером Треншоу.

— Это я уже слышала.

Крамер не выдержал.

— Скажите, где ваш шеф, да поживее.

Тон змеи-секретарши несколько изменился.

— Сожалею, но он на приеме в ратуше.

— На каком приеме?

— Это в зале заседаний — рядом с канцелярией магистрата.

— План ратуши я без вас знаю. Меня интересует, что это за прием.

— Советник Треншоу мне сказал, что по случаю подписания какого-то соглашения. О новом жилом массиве для туземцев, что будут строить по ту сторону Писхейвена.

— А, за пять миллионов рандов…

— За десять, насколько я помню.

— Значит, вы ошибаетесь.

Крамер отвернулся и ушел. Он понятия не имел, во что обойдется городской казне строительство нового гетто. Но имя его было произнесено и теперь машина придет в движение.

Муса чувствовал себя в относительной безопасности, остановившись у окна портновской мастерской своего друга Мохамеда Сингха. По ту сторону улицы было мужское общежитие Армии Спасения — высшее достижение цивилизации. Не будь тротуар изрыт выбоинами, на нем видна была бы белая линия, отмечавшая границу разделения двух расе.

Сингх немало ему порассказал о соседях с другой стороны улицы. Недаром он два десятка лет сидел у другого окна, набрав полный рот булавок и тарахтя машинкой.

Маленькое запущенное бунгало, веранды которого были вечно завешаны сохнущим бельем, было жилищем Энсина Робертса и его большой семьи. Говорили, что жили они на гроши и миссис Робертс все покупала в индийских магазинах.

Энсин Робертс был управляющим и единственным сотрудником того самого общежития, прилегавшего к его участку, но отделенного высоким забором из гофрированного железа. У этого доброго христианина хватало проблем. Меньше всего их доставляло то крыло, где старики-пенсионеры пытались выжить на двадцать рандов в месяц. Тихие и сонные, они в худшем случае крали друг у друга газеты. Рядом жили бывшие заключенные. Добиться того, чтобы они устроились на работу и не пьянствовали, было сложнее, но обычно они надолго здесь не застревали. Сложнее всего было с теми, кто занимал остальную часть здания и наполнял его своим смрадом и злобой. Это были насильники, нищие, бродяги, пьяницы, курильщики «даджа», разорившиеся врачи и юристы, махнувшие на себя рукой и пустившиеся во все тяжкие. Им нельзя было доверять ни на миг — даже когда спали. Шрамы на лице Энсина Робертса могли это подтвердить — ему разбили очки при попытке утихомирить самозваного пророка, видевшего во сне Иисуса Христа.

Именно эти люди интересовали Мусу. Они должны были появиться там и занять место прежде чем взять с собой добычу на продажу. Воспользоваться телефоном ему Сингх разрешил.

И вдруг они оказались тут, прямо перед витриной, и уставились внутрь. Муса обмер. Чемодана при них уже не было.

Потом Муса пережил ещё один, куда больший шок.

Глава пятнадцатая

Крамер ненавидел приемы любого рода. А больше всего — коктейль-парти, хотя участвовать в них ему приходилось крайне редко. Но даже признавая свою необъективность, готов был со всей ответственностью заявить, что именно этот прием был худшим из всех, что он видел.

Большинство из восьмидесяти гостей, очевидно, думали также. На множестве холеных лиц прямо читалось болезненное желание смыться.

Трудно сказать, в чем было дело. Разумеется, коктейлей там не было, но выпивки — вполне достаточно. Персонал мэрии великодушно удовлетворял повышенный спрос на марочное шотландское виски, даже не пытаясь сэкономить на недоливе. А на длинных столах, покрытых скатертями с гербами города Трекерсбурга, красовалось множество закусок. И дамам, любящим поесть, было чем порезвиться, начиная с тортинок с лососевой икрой и кончая зелеными луковками на спичках. Впрочем бутерброды лучше было не брать, ибо хлеб на них отмок от соусов и начинки.

Короче, там было все, что нужно, включая эффектный квартет музыкантов. И тем не менее… Вначале Крамер подумал, что виноват в тоске, затопившей гостей, Манни Хендрикс и его «Копакабана трио». Когда он вошел, они как раз играли тоскливый латиноамериканский соул, который должен был передать страдания бедного перуанского крестьянина, потерявшего любимого ослика; по крайней мере так утверждал Манни и приходилось верить ему на слово. Но даже когда ударник выдал попурри из «Пасифик экспресс», настроение не улучшилось.

Тут Крамер вспомнил один танцевальный вечер, проходивший в клинике для душевнобольных, куда он попал с коллегами из полицейского училища. Крамер с приятелями был убежден в легкодоступности всех медсестер и прочего персонала. С танцев он провожал студентку медицинского колледжа, и та все пыталась говорить с ним о психологии. Когда же он собрался затащить её в кусты, в ответ услышал, что он страдает комплексом сексуальной неполноценности. Пришлось доказывать обратное. Теперь он подумал, что кое-что в её словах было. Пожалуй, в этой обстановке неполноценным чувствовал себя каждый.

Все шло гладко до того момента, пока в толпе не появился Треншоу. В руке он держал сумочку своей жены. И тут же его скрыла толпа двусмысленно ухмылявшихся приятелей.

Крамер не мог его как следует разглядеть, но ясно было, что Треншоу человек солидный, настолько солидный, что лейтенант похолодел при мысли, что могло произойти чудовищное недоразумение. Но что-то нужно было делать.

Музыка не стихала.

Вероятно, единственный, кто веселился от души — это редактор светской рубрики «Газетт», она тут же засекла новое лицо, появившееся у бюста Теофила Шепстона.

— Я Фелисити Пэйнтер, а вы кто, дружище? Я не отстану, пока вы не скажете.

Она была ещё выше, чем Крамер, и крутила длинную нитку коралловых бус, словно лассо.

— Служба безопасности, мадам.

— В самом деле?

— Точно, мадам.

— Боже, какая жалость! — И она отошла, устремившись за кучкой людей, наконец-то решившихся направиться к выходу.

Оркестр умолк.

Крамер озадаченно взглянул в ту сторону, но оказалось, музыканты устроили перерыв, чтобы выпить. Слава Богу, у него ещё достаточно времени, ведь первые лица не уходят раньше…

И тут ему кое-что пришло в голову. Если он ошибся, ничего не случится, но если он прав…

Манни был его старым знакомым.

— Ты чего-нибудь хочешь, Трампи? Для тебя — все, что угодно.

— Да, собственно, хотел попросить о небольшой любезности…

— Что-нибудь сыграть?

— «Зеленые манжеты».

— Это старье? Ну нельзя же его играть в таком обществе! Тут подавай все самое модное, латиноамериканские шлягеры, диско… Это покажется странным!

— Им это не помешает! Большинство вообще ничего не заметит. Сыграй на память о добрых старых временах.

— Чего не сделаешь для хорошего человека!

— Можете сократить, если хотите.

— Ладно. Я даже не спрашиваю, зачем тебе это. Слышали, ребята? Мой друг просит сыграть «Зеленые манжеты». Ну, начали!

И как только Манни задал ритм, Крамер встал рядом с ним на помосте, чтобы поверх голов видеть Треншоу, стоявшего в конце зала, у дверей в зал заседаний мэрии. Простенькая мелодия произвела на Треншоу такое впечатление, которое её неизвестному автору никогда и не снилось.

Как от удара промеж глаз, лицо его налилось кровью; беспокойно привстав на цыпочки, он уставился на Крамера. Тот, в свою очередь, оглянулся.

«Копакабана трио» делало свое дело. В их исполнении героиня песенки, нежная английская девушка, уже явно плясала босиком на мексиканских улицах.

Но не на них взирал ошеломленный Крамер.

Еще трое мужчин уставились на него, и лица их в потрясении застыли. Один за другим они начали протискиваться к Треншоу. И следом за ними направился Крамер. У двери в зал заседаний он взял инициативу на себя.

— Пожалуйста, пройдите в зал, господа, — вежливо предложил он.

Группка на миг задержалась. Маленький толстячок шагнул было назад.

— Не привлекайте внимания, господа.

Кивнув, они последовали за Крамером. Тот, закрыв дверь, включил свет.

— Теперь прошу всех занять свои места.

И четверо мужчин медленно, как в кошмарном сне, направились к большому полукруглому столу, где машинально расселись так же, как на заседаниях мэрии.

Крамер на миг замялся, но тут же, поднявшись на помост, сел в кресло мэра города. Взглянув сверху вниз на стол, заметил, что перед каждым советником на столе блокнот и табличка с именем.

— Советник Фергюссон, советник Да Сильва, советник Треншоу, советник Форд, — прочитал он слева направо.

Ждал, что последует, зная заранее, что именно.

— Что все это значит? — спросил Да Силва.

Крамер и сам не знал — банда, руководимая всей городской верхушкой, казалась невероятной. И самым странным было то, как на него все смотрели. Не испуганно, а рассержено.

— Мы имеем право знать! — взвизгнул Форд.

Крамер глубоко вздохнул. Крайне важно было сказать именно то слово, которое надо.

— «Паровой каток», господа.

И моментальная реакция: Да Сильва вскочил.

— Вы же обещали, что все будет закрыто и кончено!

— Что именно, советник?

— Сами знаете.

— Ну, с этой девушкой, — пробормотал Треншоу.

— Нет, ничего не кончено.

— Послушайте…

Треншоу поднял руку, остановив коллегу.

— Спокойнее, Ирвин. Мы этого человека не знаем. Возможно, он пытается использовать ситуацию в свою пользу.

Крамер не реагировал на их испепеляющие взгляды, так что им не видно было охватившее его смятение. Но ничего хорошего в этом не было, он не знал, что делать дальше, какую играть роль, не знал подходящих для неё слов.

— Я офицер полиции. Лейтенант Крамер. Расследую убийство цветной девушки, известной под именем Терезы Ле Руке. У меня есть основания подозревать, что вы располагаете информацией, которая может нам помочь.

Они выслушали его. И продолжали сидеть молча. Сейчас их и бомба не взяла бы. Да Сильва всхлипнул.

— Слава Богу, это все в прошлом, — вздохнул Треншоу и все кивнули.

Крамер спустился с помоста.

— Если кто-то хочет сделать заявление, хочу напомнить, что он может стать свидетелем обвинения. Это значит, что он не будет подвергнут уголовному преследованию. Убийство — тяжкое преступление!

— Мы никого не убивали!

— Нет, советник Треншоу? Тогда скажите, что вы сделали с девушкой или хотели сделать?

— Ничего.

Фергюссон завертелся и захныкал. Он начал сдавать ещё в зале.

— Что, если мы все начнем говорить? — предложил Треншоу, и на губах его, скорее всего по привычке, вновь заиграла легкая улыбка.

— Начинайте, я слушаю.

Ван Ниекерк поручил Зонди вычистить пишущую машинку. К его удивлению, это было сделано очень тщательно.

— Чем ты пользуешься, спиртом?

— Тетрахлорметаном, господин сержант.

— Ты что, не можешь сказать попроще? Где ты его взял?

— В фотолаборатории.

— Сержант Принслоу был там?

— Да, господин сержант.

Ван Ниекерк вернулся к своему списку людей, купивших электроорганы. Недоставало ещё нескольких адресов.

— Говоришь, лейтенант звонил, когда я разговаривал с полковником?

— Да. Он отправился на коктейль-парти в мэрию, господин сержант.

— Вот это да!

— Сказал, что беспокоить его следует только по крайне важному поводу.

— Понимаю, — Ван Ниекерк в душе усмехнулся.

Крамер оказался прав в двух вещах: Треншоу был главарем и его банда входила в большую преступную организацию. Но организацией этой руководили другие. Судя по реакции на его первую реплику, те скрывались за пресловутым «паровым катком». Но пока он отложил это в сторону.

Время — категория относительная, но теперь его было совершенно недостаточно. Братство анонимных жополизов в управлении уже готовится его съесть. Посмотрим, что они запоют теперь.

Лучше всего было предоставить этой четверке говорить, спорить друг с другом, препираться и обнажать свое нутро. Так вся история скорее прояснится. Неудачное вмешательство со стороны могло оборвать след и дать им время на зрелые размышления и консультации адвокатов.

А так, слушая, Крамер мог делать выводы, основываясь на намеках и оговорках, подчас таких неясных.

Треншоу был главарем банды, которая возникла ещё в детские годы, в прыщавые годы созревания он о нем забыл, долгие десятилетия успешной карьеры хранил самые нежные воспоминания, а когда общественное положение открыло ему двери «Альберт-Клуба», та опять стала реальностью.

Конечно, все уже было по-другому. Треншоу лет до сорока ощущал себя в Треккерсбурге чужаком, а остальные трое вообще раньше не были знакомы. Но каждый из них в юности входил в свою группировку, а в каждой из них есть лидер — такой вот стройный, симпатичный Треншоу, способный перца в штаны собственному отцу насыпать, или толстячок Да Сильва, обожавший смотреть, как корчится новичок, испытавший пожатие его неожиданно сильных пальцев, или Форд — приличный мальчик, коллекционировавший неприличные слова и истории, или Фергюссон, чьих родителей никогда не было дома и который, ухмыляясь, пояснял, что постель у него не остывает.

Все они друг друга стоили.

Альберт-Клуб снисходительно взирал на них сквозь свои старомодные очки, шурша листами «Таймс», доставленной самолетом. Новый хозяин клуба, безвестный парвеню, допустил, чтобы уровень клуба вопиющим образом упал. Когда-то и подумать нельзя было, что здесь появятся все эти безродные пришельцы и евреи-магазинщики — но теперь, видит Бог, все меньше становилось порядочных людей, блюдущих чистоту на собраниях членов клуба. Весь мир летел к черту — только посмотрите, что творится в семействах Сифортсов и Камеронов! А по всей Великобритании!

Что касалось их, то четыре новых члена усиленно старались соответствовать обстановке и обычаям, царившим в этих огромных, обшитых деревом залах. Даже начали говорить на прекрасно артикулированном английском, так подходившем к неторопливому прихлебыванию капского бренди.

И вот они достигли цели всех этих усилий и были допущены в святая святых, где их коллеги в темных костюмах помпезно дискутировали о дивидендах и влиянии холестерина на сердечную мышцу. Это было нетрудно, но невероятно нудно. Особенно если вы знали форму каждой лошади в каждом заезде ещё до начала скачек.

Короче, желанный мир взрослых принес горькое разочарование и их возвращение к детским привычкам было вполне оправданным. Началось все с условного знака, который подал Треншоу своему коллеге, советнику Да Сильва, на который отозвались и остальные. А условные знаки всегда были началом тайных группировок.

Скоро все четверо стали чувствовать себя счастливее, чем когда бы то ни было. Бели их шалости наносили убытки, то богатство обеспечивало компенсацию и плату за молчание. Все их выходки были всего лишь забавами взрослых, впавших в детство. И, что нравилось им больше всего, слухи об их приключениях обеспечивали, неслыханную репутацию и популярность.

И тут кое-что произошло.

Треншоу, расширяя свою фирму «Протез электроникс», поехал в Японию заключить контракт на транзисторы. Много дней он провел там в конторах и на заводах. Но, приехав, не мог рассказывать ни о чем, кроме ночей. Использование японскими поставщиками секса, как козыря на переговорах, превзошло всякую фантазию. В борьбе с конкурентами они шли на все.

Треншоу стал другим человеком, а следом за ним — и его друзья. Их тайная жизнь приобрела новую интенсивность. Но они были осторожными людьми, эти городские советники, любовные истории со всем своим непредсказуемым и совершенно излишним риском были не по ним. Если на то пошло, им больше импонировала четкая деловая договоренность. И они решили сделать ставку на женщину, которая на хороших условиях взялась бы удовлетворять разнообразные их фантазии. Вопрос был только в цене.

Впрочем, не только в ней. Даже в портовом Дурбане только ненормальный мог бы ходить по улицам и договариваться с чужими людьми.

Вот тут Треншоу и познакомился с Джексоном. Остальные тогда сидели на веранде отеля «Эдвард», фарисейски морщились, когда вызывающие одетые красотки из ночных клубов недовольно косились на их голодные взгляды. Джексон перепутал Треншоу с управляющим, и пока тот убеждал его в ошибке, они оказались у стойки. Джексон настоял, чтобы его ошибка была сглажена стаканчиком виски, и Треншоу, бывший не в настроении, согласился. Потом он настоял, чтобы выставить Джексону в ответ двойную порцию. Тот заторопился на вечеринку с девочками по соседству. Треншоу почувствовал, что речь идет о чем-то весьма заманчивом.

Его неловкий зондаж позабавил Джексона. Да, девушки там будут. Молоденькие. Имен их он, конечно, не знает, — на подобных вечеринках это ни к чему. Отличная будет гулянка. Жаль, что Треншоу с ним нельзя. Честное слово, очень жаль. Но тут приходится быть осторожным.

Треншоу жалел ничуть не меньше, рассказывая остальным. Все прекрасно понимали, что их высокое общественное положение в глазах Джексона не только не имело никакой цены, но и означало дополнительный риск. И наплевать ему, что ставят на кон они, — их положение могло навлечь опасность на всех остальных.

Правда, визитную карточку Треншоу он принял и обещал заглянуть, когда будет в Треккерсбурге.

Разумеется, задор славной четверки резко падал по возвращении домой. Жены начали что-то подозревать и прибегли к тактике безмерной преданности, что никак не годилось в их возрасте. Длилось это недолго, но зато очень утомляло. Трех секретарш заменили зрелыми дамами, четвертая уволилась сама и со скандалом торопливо вышла замуж.

Настали тяжелые времена.

И тут в один прекрасный вечер Треншоу влетел в бар «Альберт-клуба» с блаженной улыбкой на лице. Его, оказывается, навестил Джексон. А если тот приехал в такую даль, то явно не зря. В чем дело — они услышат от него сами. Треншоу уже предупредил привратника, чтобы известили о приходе Джексона. Они выбрали укромный уголок, зарылись поглубже в кресла и стали ждать.

Джексон не пришел.

На другой день, позвонив Треншоу, всячески извинялся. Мол, вы должны понять, это оказалось сильнее. Господи, он совершенно потерял голову. Неописуемо, просто неописуемо, и всего за десять рандов, надо же! Но самое впечатляющее — меры безопасности. Правда, нужно сразу сказать, что не больше часа, но ощущения… после этого на обычных шлюх и не взглянешь.

Треншоу стоял на своем: будучи в Трехсерсбурге, Джексон просто обязан с ним поужинать.

Так они и сделали. И когда Треншоу снова встретился с приятелями, им не нужен был Джексон, чтобы объяснить, что сулит им час с Терезой Ле Руке… Треншоу изъяснялся как падший ангел, а в заключение сообщил, Джексон признался, что проверил его прошлое. И получил соответствующие рекомендации. И ещё — ему разрешили найти ещё компаньонов — но не более трех, как удачно! И только тщательно проверенных. Ведь никто не хотел резать курицу, несущую золотые яйца.

Только кто-то её все же убил. И очень скоро после ошеломляющего заявления Джексона: во время игры в гольф вдруг равнодушно так он заметил, что держит пленки и магнитофонные ленты — доказательства уголовно наказуемой связи с лицом иной расы. И также невозмутимо представил документы, что Тереза Ле Руке — цветная. И вдобавок призвал сообщников приложить все старания и влияние, чтобы контракты на постройку нового туземного гетто были заключены с фирмами, список которых он заботливо подготовил.

Увидев список, они осознали, что Джексон — человек с неограниченными возможностями. Умел не только найти тех, кто готов и только ждет предложений взятки, но и предвидеть реакцию тех, кто на это не идет и кого приходится шантажировать. Он не требовал ничего особенного — только передать всякие мелкие работы консорциуму из множества мелких фирм. Между теми начнется такая драка, вроде схватки нищих за горсть медяков, что никто не заметит настоящего победителя. Раздели эту сумму — всем достанутся гроши, но в одном кармане — это миллионы. Ну а за субподрядчиками дело не станет.

И не стоит отравлять себе жизнь. Нужно думать о семьях. После подписания контрактов не останется ни фильмов, ни магнитных лент, ни самой красотки. И с лент, и с фильмов можно снять копии, но соучастница — только одна. И её ликвидация устранит всякую опасность.

В конце концов, господа, она всего лишь цветная. Это совсем не то же, что убить белую женщину. Только подумайте, как она вам лжет, как вас унижает якобы во имя эротики — но в самом деле ненавидит вас за то, что вы белые.

Отчаяние укрепляет решимость. Несчастные компаньоны были только рады, что кто-то возьмет на себя их проблемы.

Как было обещано, девушку убрали, причем якобы недоказуемым образом. И хоронили её в тот самый день, когда были официально подписаны договора на строительство. Джексон по телефону похвастался, что досрочная ликвидация соучастницы — жест доброй воли с его стороны.

Треншоу все ещё не мог поверить в реальность того, что случилось. И продолжал обвинять себя. Остальные вели себя крайне нелояльно. Их просто взбесило, когда узнали, что чрезмерная щепетильность заставила Треншоу заявиться в крематорий, выдавая себя за чьего-то родственника.

Вот и вся их история.

Глава шестнадцатая

Исповедь облегчила души, но не помогла следствию. Без доказательств ничего нельзя предпринять, а доказательств не было. Слишком хорошо все было продумано. Крамер не в состоянии был предоставить суду хоть что-то, чего не знал до этого. Разве что теперь видел картину целиком…

— Мне нужен Джексон.

Треншоу улыбнулся.

— Я думаю, что без него вам не обойтись.

— А вам?

Треншоу взглянул на сообщников. Фергюссону, как видно, стало плохо и двое других возились с ним, испуганные внезапной бледностью его лица. Все были явно перепуганы.

— Если речь обо мне, то нет.

— Как это? Вы же не хотите отвечать за это в одиночку?

— Гм… Отвечать за что?

Тут проглянула другая сторона натуры Трэншоу, умелого бизнесмена, так полюбившего гейш. Он явно пришел в себя и решил защищаться.

— Сами знаете.

— Вы заметили, лейтенант, что человеку часто полезно поделиться с кем-то своими проблемами? Когда вы копите их у себя внутри, они кажутся неразрешимыми. Но изложите их…

— Что за глупости, Треншоу?

— Просто реальная оценка положения. И то, что я знаю о законах, подсказывает мне, что вы на скользкой почве. Подумайте, все то, что вы от нас услышали, мы легко можем забыть. К тому же были приняты все меры предосторожности — вроде той чудной магнитофонной ленты.

— Ленты? Но существуют и другие…

— Но они у Джексона. И хоть мы раньше опасались, что вы можете их получить как анонимный дар, не думаю, что он сочтет это разумным на данном этапе.

— Кто ему об этом скажет? Как он узнает?

— Джексон действует не один, лейтенант. Он это дал понять.

— Где он?

— Понятия не имею.

— Значит, вы не хотите мне помочь?

— Сожалею. Вы слишком многого хотите.

— А вы совершаете серьезную ошибку, предупреждаю.

Треншоу приподнял мохнатую бровь. Его удивил тон Крамера, говорившего с ним так свободно и зло.

— Не знаю, какую.

— Ведь факт, что всю вашу компанию мы уже достали, — спокойно сказал Крамер. — Сегодня днем к нам в руки попали пленки и снимки. Ваши лица, и ваши голоса, и «Зеленые манжеты» в качестве фона. Что же еще, по-вашему, привело меня прежде всего сюда?

— Господи Боже! Но Джексон…

— Он действует не один, вы сами мне только что говорили.

Треншоу сломался. Бессильно сполз на резкое тиковое кресло. Все это было несколько театрально.

Но дело было в том, что Крамер вовсе не был уверен, существуют ли вообще эти записи и снимки. В них просто не было нужды. Профессионалы стремятся достичь результата с минимальным риском, а завезти такое оснащение на Барнато Стрит значило создать возможность скользких ситуаций. Не говоря уже о том, где и как обрабатывать полученные пленки. Кроме того, такие пленки — всегда палка о двух концах, и неизвестно, как обернется дело. Джексон мог быть уверен, что материалы эти ему не понадобятся. Его секретом было то, что он знал, как с кем себя вести, на любых условиях, от несчастного Шу-шу до ленивого доктора Метьюза. От своей манеры он отступил только раз — убил ту девушку. Причем необходимости в этом не было — вряд ли та рискнула бы своей свободой во имя справедливости. Значит, что-то не получилось. Надо выяснить, что.

— Послушайте, Ферджи все хуже, нужно бежать за доктором! — Да Сильва дергал Крамера за локоть. Тот оттолкнул его.

— Вот так, Треншоу. Мы накрыли их, мы накрыли вас. Где Джексон?

— Он…

— Да?

— Он должен был со мной встретиться.

— Где?

— Здесь. Сегодня вечером. После приема.

— Господи, когда конкретно?

Треншоу пытался сосредоточиться. Его трясло.

— Через десять минут.

— Приметы?

— Что?

— Какого он роста? Толстый, худой? Как одет?

— Бабочка… Он всегда носит бабочку. В горошек.

Да Сильва направился к дверям. Крамер, перескочив через стол, швырнул его назад.

— Вы что, озверели? Здесь человек умирает!

Крамер не сдержал своей ярости и врезал ему. Забыв обо всем, врезал ещё раз. Потом рявкнул:

— Телефон!

Оторвавшись от созерцания посиневшего Фергюссона с вывалившимся языком, кто-то, кажется Форд, показал на столик секретаря. Крамер нашел аппарат, спрятанный в тумбе.

— Центральная? Вызовите «скорую помощь», тяжелый сердечный приступ, это… — на минутку прикрыл трубку рукой. — Я хочу, чтобы все ушли до того, как появится Джексон. Куда вы перейдете?

— Ферджи нельзя трогать! — запротестовал Да Сильва, который оказался крепче других. — Кроме того, он слишком тяжелый.

— Я видел на пленках вас в действии, толстячок, силы у вас хоть отбавляй. Так куда?

Треншоу встал.

— Думаю, в мужскую раздевалку за сценой. Там служебный лифт.

— Алло, станция? Сердечный приступ в мужской раздевалке за сценой. Да. Полиция. Да, что еще? Это срочно? В самом деле? Да, тогда переключите на этот номер.

Да Сильва и Форд уже несли, стараясь держать поровнее, Фергюссона.

— Возьмите его за ноги, — сказал Форд Треншоу.

— Я вначале открою вам двери.

— Не эти, Треншоу, боковые в коридор. И оставайтесь здесь, пока не приедет «скорая».

— Что потом?

— Да шевелитесь вы!

Его уже соединили.

Содержание разговоров, тянувшихся по всем двадцати восьми линиям, соединявшим Треккерсбургскую ратушу с телефонной станцией, не стоило того, чтобы отложить журнал для женщин и прислушаться. Все эти бесконечные препирательства о водопроводе и канализации могли быть гораздо короче, если б не большое количество вводных слов. Но одна из бесед оказалась настолько интересна, что запасные наушники натянула даже Мевис, жена сторожа, обеспечивавшая ночную смену крепким горячим чаем.

— Крамер слушает.

— Это вы, лейтенант?

— Поживее, Ван Ниекерк.

— Как это вы меня так сразу узнали? Как там на приеме?

— Говорю вам, живее!

— Минутку, лейтенант, вам кое-что хотел передать полковник…

— Заткнитесь и переходите к делу — мне сказали, что-то срочное?

— В самом деле? Ну, не такое уж и срочное. Надеюсь, вас не оторвали ни от чего важного?

— Сержант, даю вам десять секунд передать, наконец, в чем дело, или я приду и как следует вас вздую. Говорите!

— Слушаюсь, лейтенант. Все дело в том, что ваш кули морочит всем голову.

— Какой кули?

— Приятель Зонди — Муса.

— Ну и что?

— Он трижды звонил и нес всякую ерунду о каких-то краденых сорочках и о Ленни.

— Откуда?

— Откуда звонил или откуда сорочки, лейтенант?

— Осталось две секунды…

— Но должен же я рассказать по порядку… Во всяком случае, я послал Зонди разобраться. Мне это уже осточертело.

— Сержант, я правильно понял? Вы получили сведения о Ленни и послали туда Зонди? Одного?

— Но мало ли что мог нести тот индус! Я думаю, просто врал.

— Зонди с ним говорил?

— Вы поручили мне заниматься только звонками, лейтенант.

От следующих семи слов Крамера был разлит чай и сорваны несколько пар наушников. Но те, что дослушали, тут же опомнились.

— Да, сержант Ниекерк, именно это я и имел в виду. И проделаю это я сам.

— Но за что?

— За то, что вы не только угробили все дело, но и отправили на…

— Да-да?

Брошена трубка.

— Лейтенант?

Какая жалость, что из-за деланного стыда кое-кто все это пропустил…

Крамер медленно подошел к дверям в большой зал. Ничего не было слышно. Видимо, двери специально были сделаны так, чтобы городские тайны не вышли наружу… Шагнув направо, он решительно направился к выходу в коридор: к черту Джексона. И тут же развернулся на пятке: к черту Зонди.

Когда Крамер вышел в бальный зал, закрывая за собой дверь, он понял, как тяжела жизнь супруг городской знати. И, видимо, они так привыкли оставаться без мужей, что, не дожидаясь разъяснений, погружались в бесконечные жалобы на прислугу.

Но тут щебечущий кружок расступился и взялся за Крамера.

— Что это вы там делаете? — упрекнула его миссис Треншоу. — Уж не заманили вы туда красотку Филис ван Ренен?

— Пока, к сожалению, нет, мадам. Хорошо, что они рассмеялись. Это, как говорится, позволило ему нащупать почву под ногами.

— Боюсь, произошло что-то важное, — сказал Крамер. — Ни один из ваших храбрецов не отважился, поэтому послали меня: как вы считаете, сможете сами добраться домой? Конечно, можете взять машины.

— Ну это же надо! — взвизгнула бесцветная мегера, сжимавшая пальцы с длинным маникюром, словно пытаясь удушить свою горжетку из чернобурой лисы. Ее соратницы испытывали те же чувства.

Крамер им обаятельно улыбнулся, провожая к выходу — у него оставалось не больше минуты.

Тут миссис Треншоу оглянулась.

— Ох, передайте, пожалуйста, мужу, только что его ждал один мужчина. Мы ему сказали, где вы, но он только заглянул в замочную скважину и сказал, что это, похоже, надолго, а он не может ждать.

— Что за мужчина? — Крамер шагнул вперед.

— Простите? О, он не назвался. Сказал, это неважно.

— Я все время говорю, что «бабочка» некоторым мужчинам идет, решительно заявила все та же мегера, рассчитывая оставить за собой последнее слово.

И тут у неё и всех остальных перехватило дыхание, потому что они никогда ещё не видели такой прыти.

Ван Ниекерк был прав, ночлежка Армии Спасения была наименее правдоподобным местом, где мог укрыться Ленни. Если Муса так утверждал, похоже было, что он ошибся. Но по дороге Крамер вдруг сообразил, что какая-то логика в этом есть. Такая же, как и в других поступках Джексона.

Говорил же им официант в придорожном кафетерии, что Ленни увезли в машине с треккерсбургским номером. И до сих пор домой он не вернулся. Вывод: Ленни остался в Треккерсбурге. Но если бы он слонялся в районах для цветных, чужого бы сразу заметили и через информаторов дошло и до полиции. Альтернативой были белые кварталы, но тут он тоже мог броситься в глаза везде, кроме этой ночлежки. Энеи Робертс был, мягко говоря, нелюбопытен насчет своих постояльцев. Не вызвал бы у него подозрений и человек, выдававший себя за белого: мало ли от чего у бродяги такой загар…

Значит, там было для Ленни самое место, и под рукой на случай визита Джексона. Но это значило, что Зонди мог оказаться в гораздо большей опасности, чем казалось ему при разговоре по телефону. Он тогда сидел точно напротив замочной скважины, и если таинственный Джексон сразу сумел распознать полицейского, или, положим, знал Крамера, он сделает все, чтобы устранить свидетеля. Это касается Ленни Френсиса — а Зонди, несомненно, попытается ему помешать.

В отличие от Джексона он будет один.

Ночлежка была за углом направо, попасть туда можно было довольно быстро.

Мусу трясло. И, кажется, он даже намочил штаны. Но Муса не боялся. Никогда ещё он не чувствовал такого возбуждения, разливавшегося по всему телу. Глаза его опухли от напряжения. Чтобы не терять ночлежку из виду, он больше часа вынужден был стоять на цыпочках, что очень тяжко для человека его лет и сидячего образа жизни. Сингх был неумолим что касалось металлической шторы, которую он всегда опускал по вечерам. Предложил Мусе стать на бочку — но та оказалась слишком высокой и наблюдатель был весь на виду. И Мусе не оставалось ничего, кроме как терпеть и мучаться.

И тем не менее он оставил свой пост всего раза четыре, да и то для коротких телефонных разговоров. Но так случилось, что едва не пропустил приезд большого черного автомобиля с заляпанным номером, который теперь стоял у входа в ночлежку.

Вначале Муса спутал белого, сидевшего впереди, с шефом Зонди. Тот сидел к нему спиной, вглядываясь во двор. Но в свете фар заметил, что волосы у него темные. Видно, ждал водителя, ушедшего к Энеи Робертсу. Ну, тогда ему придется набраться терпения. Это был час чтения Библии, а Энеи Робертс не позволял его прерывать, и тем более — уйти не дослушав. А до колокола на ужин Муса не видел, чтобы Ленни Френсис выходил.

Потому он и звонил четвертый раз в полицию. На этот раз с ним говорили невероятно любезно. Сверхвежливо заверили, что детектив сержант Зонди уже едет туда и что сам лейтенант Крамер заинтересовался его информацией.

Что начинало Мусу беспокоить, так это то, что уже двадцать минут торчал он у окна, не видя ни следа, никого из них.

Оказалось труднее, чем рассчитывал Крамер, подобраться к ночлежке сзади, через сад. На пути вставали то псы, то колючие розы, то бетонные гномики. Ногам его изрядно досталось, но, к счастью, никто его не видел и не слышал.

Забор из гофрированного железа тоже оказался проблемой, было бы очень трудно влезть на него тихо, если вообще можно было влезть. Все же он вскарабкался на дерево, пользуясь ветвями, словно лестницей, а дальше дела пошли на лад — прямо перед ним оказались леса, тянувшиеся вдоль часовни, которую строили во дворе, за домом Энеи Робертса. На них Крамер перелез без проблем.

Строители, набранные из постояльцев ночлежки, поработали на совесть, так что леса представляли идеальную позицию для наблюдения. Только наблюдать было не за кем. Двор совершенно пуст. Окна без света. Только столовая освещена — и монотонный голос читал там Священное писание.

Осторожно поднявшись на ноги, Крамер поверх стены взглянул на улицу. И замер. У ворот стоял большой черный автомобиль, в нем впереди сидел какой-то белый. С такого расстояния не различить было ни лица, ни одежды. Зато на шее в свете фар темнела полосатая «бабочка».

Джексон.

Крамер был в этом уверен. Начал было искать спуск, но передумал. Судя по тому, что он слышал, Джексон ушел второпях. Зато теперь сидел там, как будто ему время некуда было девать. Это было странно и небезопасно. Более того, это могло означать кое для кого смертельную опасность.

Должна же быть всему этому причина. Крамер заставлял себя ещё раз все взвесить, хотя тело так и рвалось к действию. Логика рассуждений была такова: Джексон человек осторожный, Джексон всегда избегает осложнений; Джексон не один; Джексон послал кого-то за Ленни Френсисом.

Крамер на четвереньках пополз по лесам, чтобы ещё раз заглянуть во двор. Он уже долго здесь торчал — гораздо дольше, чем нужно, чтобы сходить за Ленни. Значит, пошел не посыльный, а убийца.

Двор, лежавший в глубокой тени, был по-прежнему пуст. И тут он услышал шорох, донесшийся из-за двери внизу.

— Господи, ну что там такое? Поспать невозможно, — голос был ужасно заспанный, и завершилась фраза демонстративным зевком.

— Ах ты черномазый мерзавец!

Ответом был смех, который Крамер бы не спутал ни с чем на свете.

— Давно ты там сидишь?

— Тс-с-с! Криминальная полиция! — Зонди был в прекрасном настроении.

Но не время было для шуток. Нужно сделать все так, чтобы не было видно от ворот. Иначе Джексона ветром сдует. Или успеет выстрелить первым. Значит Крамеру нужно было заблокировать дверь. Искать спуск некогда. Крамер прикинул, что оттолкнувшись от края лесов, ему нужно будет прыгнуть метра на три. Это можно.

Но прежде чем он шевельнулся, появился ещё кто-то. Из ближних дверей во двор выскользнула чья-то фигура и осторожно направилась к тем, у которых скрывался Зонди.

Крамер уже достал свой «Смит энд Вессон» 38 калибра и прицелился, когда сообразил, что Джексон отреагирует на выстрел как спринтер на Олимпийских играх. Фигура тем временем замерла. Выжидала, как и Джексон.

Судорога свела Крамеру левую ногу. Пришлось опереться свободной рукой, чтобы удержать равновесие. Та коснулась чего-то твердого и холодного, острого мастерка с толстой ручкой. Ухватил её покрепче.

Дверь открылась чуть раньше, чем нужно. Ленни Френсис шагнул в темноту, Зонди с пистолетом за ним. Успели сделать только три шага. Фигура прыгнула. Что-то блеснуло. Зонди вскрикнул, пошатнулся и упал на Ленни.

Когда рука с ножом взметнулась снова, Крамер прыгнул. Не вниз, а ласточкой вдаль, причем мастерок он держал перед собой.

Тут не было какого-то точного расчета. Но по чистой случайности острие ударило в горло наемного убийцы. Остальное довершила инерция. Крамер тяжело рухнул на землю, и голова Зонди, почему-то ужасно твердая, выбила из него дух. Хватая воздух, он беспомощно скорчился на земле.

Ленни, с которым ничего не случилось, завладел пистолетом Зонди и навел его на них.

Мотор большого черного автомобиля взревел. Мужчина пересел на место шофера, завел мотор и теперь прогревал его.

У Мусы лопнуло терпение. Если полиция так реагирует на его донесения, нечего тратить на них время и силы. Он лучше подумает о себе и пойдет торговать зеленью.

Мотор снова заглох. Белый с бабочкой вышел и стал на тротуаре, сжимая что-то правой рукой в кармане.

Минутку, а если это детектив? Муса решил понаблюдать ещё минутку.

Ван Ниекерк бросил трубку и повернулся к полковнику Дю Плесси.

— Это опять тот чертов индус, утверждает, что в ночлежке ничего не происходит.

— Муса?

— Он хочет уйти домой.

— Ну тогда зачем его оставлять?

— Он утверждал, что там есть кто-то из наших. Я промолчал. Он тут же передумал, сказал, что это посетитель.

— Он уверен, что это не лейтенант?

— Абсолютно.

— А где же тот? И Зонди?

Ван Ниекерк недвусмысленно пожал плечами.

— Ну ладно, это может подождать. Ждем до восьми, потом спросим с него отчет. А ваш рапорт на его оскорбления по телефону подайте мне в письменном виде.

Возясь с доносом, Ван Ниекерк вдруг подумал вслух:

— Надеюсь, с ними там ничего не случилось, полковник?

— Ему слишком везет, — скрипнул тот зубами.

Крамер нашел в себе силы рассмеяться. Но Ленни это вывело из себя.

— Что тут смешного, черт побери? — спросил он хриплым шепотом, ткнув его пистолетом.

Смешным был прежде всего сам Ленни. Поведение его было просто абсурдным. Только псих мог обращаться с заряженным огнестрельным оружием, как репортер с микрофоном. Только псих мог так себя вести, вместо того, чтобы уносить к черту ноги, пока не поздно. А тут ещё откуда-то снизу, из пыли, раздалось ворчание Зонди, и эта негритянская шутка, роскошная сама по себе, касалась Джексона.

— О нем я и думаю.

— Не бойтесь, я его видел.

Тут Ленни, отступив на несколько шагов, увидел стоявшего у ворот. Но это его не пугало. Он мог исчезнуть черным ходом. Он даже мог из темноты стрельнуть в упор и сгинуть в синей дали в большой черной машине. Времени у него было вполне достаточно.

Но тут уже Крамер умел прийти в себя и оценить ситуацию. В том, что подвела Крамера именно его осторожность, он видел иронию судьбы. Достаточно было нанять для ликвидации Ленни дилетанта — какого-нибудь психа-наркомана — и все сложилось бы иначе. Но Джексон перестраховался и нанял настоящего профессионала. А профессионалу трудно без заказа убить полицейского — за это отомстят не только коллеги убитого, но и свои, чтобы не нарушал равновесия между защитниками закона и его нарушителями. И эта заминка стоила жизни громадному негру, медленно испускавшему дух в пыли рядом с ними.

Зонди сел, покачал головой, ощупал ухо, из которого текла кровь.

— Что теперь, шеф?

Крамер пожал плечами и выжидательно взглянул на Ленни. Увидел он совсем другого человека.

— Медленно встать, — скомандовал тот, вдруг окрепнув духом. — Руки за голову и шагом марш в кухню.

Крамер и Зонди молча повиновались. Если ваша жизнь зависит от того, насколько уверенно такой психованный головорез держит палец на спусковом крючке, то лучше его не раздражать, пока не появится какая-нибудь реальная альтернатива. Даже если вы понятия не имеете, где кухня.

— Следующая дверь направо, — уточнил Ленни.

Дверь кухни была приоткрыта. Крамер пнул их ногой, распахнул настежь и шагнул внутрь. Только псих повел бы их с Зонди в темную комнату, так что его не удивило, что там довольно светло. Но тут же удивило, что сквозь окно был виден Джексон, застывший у ворот.

— Туда, — Ленни махнул рукой.

Молча послушавшись, они забились в угол, где сели на большую мойку из нержавеющей стали. На другой конец её, где была сушка для посуды, плюхнулся Ленни, так что стальной лист задрожал по всей длине. Конечно, мойка с сушкой была странным местом для отдыха, но в данных обстоятельствах стратегически это было весьма выгодно: Ленни мог видеть и Джексона, и пару в углу; те были слишком далеко, чтобы напасть, и достаточно близко, чтобы не промахнуться.

Но все это не проясняло, что задумал Ленни, приведя их сюда — или, точнее, почему он счел нужным заключить с ними союз. Крамер заметил, что, видимо, стукнулся головой сильнее, чем думал — в голове крутились только обрывки банальностей, которые, как у заключенного в камере смертников, пытались отвлечь от реальности. С этим пора кончать.

— Смотри, зад не подмочи, — любезно заметил он.

Ленни нахмурился.

— Не твое дело.

— Ну, мое дело — предупредить.

— Спасибо.

— Говорить можно? Ты разрешаешь?

— Как хочешь, сыщик. Но только тихо.

— Почему?

— Чтоб не вспугнуть его.

— Джексон придет сюда?

— Наверняка.

— Выяснить, что случилось с его наемником?

— Конечно.

— Ага. А что потом?

— Мы его прикончим.

Тупость этого заявления вызвала у Крамера инстинктивное отвращение. Оно было явно не к месту, особенно если учесть, что прямо у ворот того можно было положить без проблем. Но просто больше слышать он этого не мог.

Зонди спросил напрямую:

— И нас тоже?

— Полицейских? Не смешите меня!

Но Ленни нужно было бы отрицать поубедительнее. От его минутного колебания у Крамера вскипела кровь и в голове сразу прояснилось.

Разумеется, этот мерзавец все продумал. И притом с неудовольствием приходилось констатировать, что он использовал собственную логику Крамера: Ленни зависит от их поддержки и потому делает вид, что их не тронет.

Видимо, Зонди пришел к тому же выводу, раз спросил:

— А что, если мы закричим? Что тогда?

Ленни поднял пистолет на уровень глаз.

— Не стоит говорить о том, что не произойдет.

Оставалось надеяться, что положение изменится. Надежда на это исходила от дверей в столовую, откуда все ещё доносились звуки фисгармонии. Энеи Робертс, накачивавший своих пациентов возвышенными чувствами, как анестезиолог эфиром, был человеком всесторонним, — и доказательства этого были под рукой на сушке: старомодная электрическая вафельница, складная, с двумя длинными ручками, и инструменты рядом.

Ленни проследил за взглядом Крамера.

— Робертс никогда не закругляется раньше восьми, — сказал он. — Еще двадцать минут никто не двинется с места.

— Думаешь, Джексон не будет так долго ждать?

— Он тоже знает расписание Робертса. Придет сюда раньше.

Крамер, пожав плечами, взял в руки отвертку.

— Я все вижу, — предупредил его Ленни.

— Господи, я не собираюсь ничего делать. Вот только…

— Что?

— У нас нет на Джексона ни одного серьезного свидетеля, может окажешь нам любезность?

Ленни был поражен, и ещё больше тем, что увидел.

— Черт, что вы собрались делать?

— Починить вафельницу.

— Что-что?

— Эй, парень, дай чем-нибудь согнуть проволоку.

— Есть, шеф.

Ленни, разинув рот, смотрел, как Крамер с Зонди затеяли странную игру в электромонтера и его помощника, свой минискетч, отрепетированный множеством повторений. Иллюзия была полной — включая впечатление, что негр, послушно подававший сердитому начальнику лежавший тут же инструмент, гораздо лучше все бы сделал сам.

— Не, вы, ребята, обалдели, — тихонько протянул он.

— Кусачки!

— Есть, шеф.

— Где этот винт, ворона чертова?

— У вас в руках, мастер.

— Не лезь мне под руку, мешаешь.

Смотрелось все это забавно, но не смогло отвлечь внимание Ленни от кухонного окна. И очень жаль, поскольку оставляло шанс Джексону перехватить инициативу.

— Вы уверены, мастер, что провод должен идти снизу?

— Ты что, умеешь сделать лучше?

— Нет, мистер.

— Тогда заткни пасть и прочисть мозги, если они у тебя есть.

Зонди удивленно уставился на Крамера, как будто реплика была не по тексту. Потом поскреб затылок, задумался и покорно осклабился.

— Тогда простите, мастер.

— Ладно, перестаньте, довольно, — начал Ленни.

— Да все уже готово, — возразил Крамер, соединяя половинки вафельницы. — Можем мы попробовать, как этот хлам работает?

И как бы между прочим нажал на выключатель, прежде чем Ленни собрался возразить. Ничего не произошло. Крамер взялся за пластмассовую кнопку на одной стороне вафельницы и чуть приоткрыл её, чтобы заглянуть внутрь. Стенки были холодными.

Ленни не удержался от улыбки. У него даже появились ямочки на щеках.

— Ну, какой следующий фокус? — спросил он.

Весьма уместный вопрос, — особенно когда Крамер получил превосходство, завладев оружием быстрее и надежнее, чем «вальтер-ППК». И у него был выбор: зная, что он не выберется отсюда, не убив Ленни, мог выбрать — сделать это сразу, пока бедняга ничего не заподозрил, или попробовать добиться от него кое-каких сведений, способных прояснить все дело.

Он предпочел второе, хотя и с большим риском. Теперь оставалось только немного попугать Ленни и выяснить, что можно от него узнать.

— Ну что, трусишь, парень?

— Я? С чего вдруг?

— Потому что из твоей затеи ничего не выйдет. Ты погорел.

— В самом деле?

— Нужно было тебе с нами разделаться во дворе.

— Я же говорил, что вас не трону.

— Да ну, не надо! Признайся, хочешь нас убрать сразу после Джексона.

— Глупости.

— Ты даже ждал, пока очухается Зонди, чтоб без проблем забрать его сюда.

— Да глупости. Ну назови хоть одну серьезную причину.

— Нет ничего проще. Похоже, мы здесь будем свидетелями убийства, Джексона, разумеется. Уверен, тебе это ни к чему.

— Это правда.

— По-моему, на выстрелы сюда рванет народ. И у тебя нет шансов выбраться.

— Согласен, — если вас не будет со мной. Я потому и ждал, пока ваш негр очухается.

— Это же надо, Зонди? Ты слышал? Наш мальчик начитался газет, мы ему нужны как заложники. Каковы его шансы?

— Думаю никаких, шеф.

Ленни явно начал нервничать, и было с чего. Время шло, а Джексон не трогался с места. Пройдет ещё не меньше десяти минут, прежде чем кончится месса, а тут уже возник разлад.

Его пленники нашли дыру в его импровизированном обосновании их участи. Идея с заложниками была слишком прозрачной выдумкой, — он мог легко пристрелить их в любой момент и, угрожая пистолетом, сбежать. Его проблема была подобна той, которую решал Крамер: нужно поддерживать беседу так долго, пока не добьешься своего.

Крамер подтолкнул Зонди.

— Но я не собираюсь торчать тут всю ночь. Тот парень хитер, и тебе пора уже сообразить это. Ручаюсь, он все понял, так как насчет немного пошуметь, чтобы все услышали?

Зонди открыл рот и набрал побольше воздуха.

— Хотите знать, кто это сделал?

— Убил твою сестру? Как будто мы не знаем!

— Это не Джексон.

— Разумеется — он нашел негра со спицей, но, по закону, отвечать будет он.

— Нет, не он.

— Но кто-то это сделал.

— Ясно. Но как вы…

— Все мы совершаем ошибки.

— Какие?

— Положим, ты это знаешь, иначе Джексон бы на тебя не охотился. Ему не нужен лишний свидетель.

— Это вы так думаете?

Зонди перехватил у него инициативу, заявив:

— Он тянет время, шеф.

— Ты прав, дружище.

Ленни мельком проверил, где Джексон.

— Господи Боже, да я это сделал.

И Крамер вздохнул. Вот она, правда.

— Я это сделал, черт бы вас всех побрал!

— Перестань скулить и действуй, уже нет времени.

— Вы мне не верите?

— Как ты провез сюда человека со спицей? На велосипеде, что ли?

— На уикенд он нанялся на перевозку вещей.

— Да, умно, нечего сказать.

— Дальняя перевозка, целый переезд, Претория — Треккерсбург, а в понедельник утром — обратно. Фирма оформляет документы.

— Как зовут?

— Не знаю. Черномазые, с кем я договаривался, не сказали.

— Как он выглядел?

— Я никогда его не видел. Ее адрес записал в телефонной будке у ратуши.

— Шу-Шу тебя при этом видел?

У Ленни перехватило горло.

— Нет, он пронюхал раньше.

— Как?

— Пытался шантажировать Треншоу. Не знал, в чем дело, но действовал на нервы. И мы нашли Гершвина…

— Я знаю, но продолжай, мне интересно. Как может брат убить собственную сестру? Это чересчур и для последнего изверга.

— Я, черт возьми, не…

Ленни умолк, и тут Крамер понял, что выиграл: этот мерзавец любой ценой хотел дотянуть до появления Джексона.

— Она была шлюха, гнусная шлюха, которая думала, что имеет право сбежать из этой мерзкой страны, бросив нас здесь.

— Тебя и твою мамочку?

— Да. А она бы устроилась где угодно с той пресловутой музыкой и с мужиками. Ничто больше её не интересовало.

— Но ты же вроде ей помогал, парень. Был её сутенером?

Ленни рассмеялся.

— Ладно, был сутенером. Я знал, что Джексону нужна девка для той аферы с гетто, ну и сказал ему. Но не сказал, кто она мне.

— Но как ты вообще её нашел?

— Она нашла меня. Связалась через одноклассника.

— Из Дурбанской средней школы?

— Какое ваше дело? Сказала, ей нужна помощь, чтобы получить паспорт.

— Фальшивый?

— Разумеется. Но я ей не сказал, что это не по моим возможностям.

— Так вот из-за чего она пошла на это! Не только из-за денег?

— Ну да, ей лишь бы трахаться да вздыхать по старой доброй Англии.

Каким бы ни было мнение управления по расовым вопросам, Ленни не думал и не говорил как цветной.

— Контактные линзы нужны были из-за паспорта?

— Это я сдуру посоветовал, и ей понравилось. Делало её внешность натуральнее.

— Зачем тогда её убивать? Джексону должны были быть чертовски полезны она и ты.

— Я думаю…

Тут Ленни насторожился.

— Этот засранец что-то достал из кармана, — шепнул он.

— Шеф! — громко начал Зонди.

— Нет, не сейчас. Я хочу услышать…

— Но шеф…

— Пока стоит, — ещё тише продолжал Ленни. — Все плохо кончилось, понимаете. Я был вне себя из-за того, что эти сволочи из мэрии творили с ней за свои десять рандов, и вот когда все кончилось и Джексону был обещан контракт, однажды вечером, зайдя на Барнато Стрит, я ей сказал, что паспорта не будет. Ну и скандал же был, я вам скажу. Она словно с ума сошла — орала, рыдала, сказала, что отправится прямо к вам, и все расскажет, и всех отправит за решетку, и сама сядет. Пришлось мне обещать, мол, паспорт будет в воскресенье вечером, — а сам договорился про того, со спицей. Нужно же было что-то делать! Господи Боже, я же не мог…

— А я думал, это была идея Джексона? Что ликвидация её — награда за контракт.

— Ха-ха! Шутите! Кто это вам сказал?

— Треншоу.

— Нет, Джексон пробовал её успокоить. Он был ужасно потрясен, прочтя в газетах о её смерти. Считал, что использовать её сможет годами. И как увидел некролог, так прямо ошалел. Считал, что это моих рук дело, я ведь был связным, и послал своих ребят в Дурбан. Мы крупно поговорили, но главное я приберег под конец. Сказал ему, что то была моя сестра.

— Но он же знал об этом из документов, которые показывал советникам.

— Ну, паспорт сделать мне слабо, но всякие бумажки… Там стояло «Ле Руке».

— И Джексон не поверил, что ты способен сделать это своей сестре?

— Сказал, не верит, но заколебался. Велел мне быть под рукой и отослал сюда. Я вынужден был согласиться. Но, видно, что-то случилось…

— Говорил я тебе — мы взяли Треншоу — и остальных.

Но Ленни уже не слушал. Уставился в окно.

— Ленни, так Джексон во всем этом главная фигура?

Ленни едва заметно покачал головой.

— А кто тогда тот чертов «Паровой каток»?

Слишком поздно — палец Ленни уже плавно сгибался, точно так, как учили его на уроках стрельбы в Дурбанской средней школе.

Еще доля секунды…

А Крамер дернул ручку вафельницы, и створка её упала, замкнув всю сеть на мойку из нержавейки.

Искр было удивительно немного. Но 220 вольт подействовали на Ленни так, как Крамер и рассчитывал: тот задохнулся, тело прогнулось назад, а пальцы — слава Богу, — ослабли. Ток бил через него, пока не перегорели пробки в кухне. Услышав треск, Крамер хотел подхватить тело, прежде чем оно обрушило бы горы посуды. Едва успел. Зонди был тут как тут. Вдвоем они нагнули тело Ленни так, что голова его нырнула в грязную воду, забулькавшую от пузырьков воздуха. Проделав это, вылезли в окно. К их удивлению, Джексон был во дворе. Спиною к ним склонился к телу нанятого им убийцы. Вот-вот они увидят его лицо…

Крамер и Зонди кинулись к дверям, рассчитывая атаковать сзади. И тут это случилось. Ленни умер. Тело его обмякло, разум угас, смертельная судорога пролетела по телу и пистолет выстрелил. Выстрел был негромким, но вроде бы все только его и ждали. По крайней мере, двери в столовую тут же распахнулись. Элси Робертс, влетевший первым, увидел фигуру, скорчившуюся в раковине.

Свалка началась страшная.

Но Джексон не стал ждать, чем она кончится.

У Крамера ужасно болел левый локоть, ещё сильнее, чем ребра. Он содрогнулся.

— Так вы полагаете, дело плохо? — ворчал Стридом, извлекая ещё один осколок стекла.

Крамер не отвечал — врачи и так надоели ему, сравнивая его раны с тем, как страдали другие, и конечно же — не в его пользу.

— Господи, видели бы вы Элси Робертса, — продолжал Стридом. — Его правый глаз похож на раздавленный плод гуавы.

— Болван…

— Ну, лейтенант, нельзя же так! Он хотел вам помочь. Думал…

— Теперь нам никогда не взять Джексона.

— Похоже, полковник иного мнения.

— Я так и вижу, как он и Ван Ниекерк носятся по управлению, организуя свои дурацкие заставы на дорогах и похлопывая друг друга по плечу. У них нет никаких шансов.

— Почему же?

— Не знают, как он выглядит.

— А как насчет машины?

— Муса швырнул кирпич ему в заднее стекло — но все равно он его сменит.

— Кто бросил?

— Один индус.

— Жаль, что не в лобовое. Но эти кули — они не для вас, они все трусы.

— Гм…

— Но все равно не беспокойтесь. Заполучили брата, и кое-кого еще, как я слышал.

— Да?

— Нет, я не пытаюсь что-то выведать. Полковник говорит, что вы уж слишком засекретили дело, но он весьма доволен.

— Тяжелое дело. Толковых документов нет, прижать всю эту банду нечем, наймут приличных адвокатов, а те помогут им вдруг потерять память.

— Послушайте, но что ещё вы могли сделать?

— Добраться до говнюков, стоящих за всем этим.

— Так там не только Джексон?

Дежурная сестра, войдя, покашляла в ля-миноре.

— Простите, доктор, — начала она, — но там какой-то тип хочет говорить с этим пациентом.

— Зонди? — спросил Крамер.

— Говорит, он из полиции.

— Ладно, пошлите его сюда, сестра. Я уже почти закончил.

— Спасибо, доктор.

Зонди, деликатно потупив глаза, подал Крамеру листочек бумаги. На нем его рукой было нацарапано: «Полковник сказал Ван Ниекерку, что Фергюссон может вот-вот умереть. 21.00.»

Это было именно то, чего ждал Крамер — и его единственная возможность, не возбуждая подозрений, добыть информацию. Теперь, когда Ленни был мертв, а Джексон бежал, он знал всего лишь о пяти мужчинах, отреагировавших на его реплику о «паровом катке». И четверо из них уже категорически отрицали, что знают что-то о его значении, к тому же им ничто не угрожало. Пятый — другое дело.

Крамер благодарно подмигнул своему преданному подчиненному и отпустил его. То, что он испытал в следующие пять минут, было большей мукой, чем страдания от безжалостных пальцев доктора Стридома. Казалось, прошло не меньше часа, прежде чем он доковылял до соседней палаты и пристал к сидевшей у постели Фергюссона медсестре, чтобы та оставила их одних. В доказательство представил себя его единственным сыном.

Наконец, не выдержав, та ушла. В палате была всего одна кровать.

— Я умираю, — произнес Фергюссон и закашлялся.

Крамер мог слышать его слова, только склонившись вплотную. На самом деле выглядел Фергюссон не так уж плохо, но, пожалуй, было и к лучшему, что он так думал — так будет легче.

— Вы меня помните? — спросил Крамер.

— А-а?

— Не припоминаете?

— Вы консультант?

— Попробуйте ещё раз.

— Брат… Джек?

— Подсказать?

Фергюссон кивнул с готовностью ребенка, ждущего сказку.

— Я от «парового катка», помните?

На бледном восковом лице появилась странная улыбка.

— Передайте ей привет, моей маленькой…

У Крамера вытянулось лицо.

— Кому?..

— Ей. Моей маленькой-даваленькой.

— Но я сказал «паровой каток».

Фергюссон так и засиял.

— Она умерла.

— Кто?

— Что-то вы такой непонятливый, — усмехнулся Фергюссон, вдруг совсем пришедший в себя. — Мы все её так звали «каточком», придумал это Дерек. Ну и посмеялись же мы! Да, она любила покататься-поваляться, одно удовольствие. Господи!

— Господи! — повторил за ним Крамер.

— Никто не знал, кто это — «Каток», понимаете? Могли спокойно обсуждать её в клубе и никто ни о чем не догадывался.

— Но почему «паровой»?

— Очень здорово. Это я сказал «паровой каток». Уф-уф-уф — как паровая машина! Да, она умела поддать пару! Уф-уф-уф, — и все это в ритме музыки. Так что «паровой» мы добавляли только для смеха. Вроде шифра.

И Фергюссон, немного задыхаясь, вдруг замурлыкал «зеленые манжеты», и совершенно отчетливо — в ритме паровоза, как сразу заметил Крамер.

— Какие же вы свиньи! — сказал он.

— Но всем это так нравилось!

— Верно. — Крамер тут же ушел.

— Господи! — повторял он уже на ходу.

Медсестра, возвращавшаяся с чашкой чая, окинула его недоуменным взглядом.

Ему просто делалось плохо при мысли, о том, что ломая голову над тайной названия, он даже представить не мог, что речь может идти о чьем-то прозвище. Неудивительно, что ему никто и не собирался объяснять — речь шла о той же девушке и все были уверены, что он давно обо всем догадался. Никто и не придал этому значения.

Кроме Шу-Шу, который тоже ничего не понял. И вот куда это его привело. Боже, какими катастрофическими могли быть последствия, попади это полковнику в коллекцию его спичей.

Черт бы его побрал. Джексона тот все равно не поймает, так что никогда ничего не узнает. Дурак чертов.

Крамер вышел во тьму и торопливо направился к ресторану «Тюдор». Из-за какой-то цветной плюшки из Дурбана, умевшей классно разводить пары столько мороки!

Но дело того стоило.

Content

Джеймс Макклар
Паровой каток

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая