Альвтеген Карин

Стыд

Карин Альвтеген

СТЫД

Моим отважным воинам Августу и Альбину

Дорогой Бог,

сделай, пожалуйста, так, чтобы на свете

не было войн, насилия и несправедливости,

пусть бедные разбогатеют

и никто не голодает,

пусть злые

станут добрыми и все, кого я знаю,

будут живы и здоровы.

Помоги мне стать умным и добрым,

чтобы мама и папа

мной гордились.

И чтобы они меня любили.

АМИНЬ.

1

«Клянусь исполнять честно следующую присягу и направлять режим больных к их выгоде сообразно с моими силами и моим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости. Я не дам никому просимого у меня смертельного средства. Чисто и непорочно я буду проводить свою жизнь и свое искусство».

У нее не получилось. Напротив сидел человек, который скоро умрет, — сидел спокойно, неподвижно, сложив на коленях руки с выступающими венами. Она посмотрела на толстую папку с историей болезни. С тех пор как он впервые пришел на прием, прошло почти два года. Все упорные попытки оказались безрезультатными, и сегодня ей пришлось признать поражение. Сообщить диагноз. Это всегда вызывало одни и те же чувства. Возраст, неизлечимость болезни, несовершенство медицинских технологий — все это не вина врача, но в оправданиях нет смысла, потому что речь идет о жизни. О жизни, спасти которую она не смогла.

Он улыбался.

— Не принимайте это на свой счет. Когда-нибудь мы все умрем, а сейчас подошла моя очередь.

Ей стало стыдно. Он не должен утешать, ни в коем случае не должен, но ему удалось прочитать ее мысли.

— Я уже стар, а вы еще молоды, думайте об этом. Я прожил долгую жизнь и в последнее время начал чувствовать в каком-то смысле удовлетворение. Ведь многие мои ровесники меня опередили, так что здесь становится довольно одиноко.

Он коснулся гладкого обручального кольца на левой руке. Оно легко сдвинулось, его пальцы заметно похудели за время болезни.

Именно руки всегда притягивали ее взгляд в таких ситуациях. Как странно, что все навыки и умения, накопленные за целую жизнь, вскоре будут утрачены.

Навсегда.

— Знаете, иногда мне становится интересно, о чем он, собственно говоря, думал — я хочу сказать, что все остальное он рассчитал точно, но вот этот неизбежный для человека демонтаж — его надо было организовать как-то иначе. А то ведь что получается — ты рождаешься, растешь, учишься, а как только ты немного освоился и попривык, у тебя снова все отнимают. Все по порядку. Начиная со зрения и дальше вниз. И в итоге ты возвращаешься туда, откуда делал первый шаг.

Он замолчал, словно обдумывал свои слова.

— Однако в этом, наверное, и заключается главная хитрость. Потому что если ни один орган больше не работает исправно, то и остальное становится неважным. Ты начинаешь понимать, что смерть — это не так уж и плохо, потому что она даст тебе возможность немного отдохнуть. — Он снова улыбнулся: — Жаль только, что на это уходит время, я имею в виду весь этот демонтаж.

Она не знала, что ответить, не находила слов. Но ей было известно — такой сценарий действует не для всех. Некоторых выхватывают на полпути, еще до завершения собственно монтажа. Причем никакой логики выбора тут нет.

Тот, кого любит Бог, умирает молодым.

Ее это не утешает.

Не утешает.

Это значит, что Бог ненавидит тех, кто остался. Или думает, что его благосклонность должна оправдать ту пустоту, которую оставляет за собой смерть.

Ей бы не хотелось, чтобы Бог ее ненавидел. Хоть она в него и не верит.

— Но знаете, что в этом самое замечательное? То, что я сейчас приду домой и налью себе бокал хорошего вина. Мне ведь так долго запрещали пить. А у меня припасена бутылочка для особого случая. Вот он и наступил. — Он подмигнул: — Нет худа без добра.

Она попыталась улыбнуться в ответ, но получилось у нее, по-видимому, не очень. Он стал медленно подниматься, она поспешно вскочила, чтобы помочь ему.

— Спасибо за все, что вы сделали. Я знаю, что вы действительно боролись.

Закрыв дверь, она глубоко вдохнула. Воздух в комнате казался тяжелым. Посмотрела на часы, время есть. Начала собирать разбросанные бумаги. Руки действовали ловко, и вскоре на столе появились аккуратные стопки. Она сняла белый халат и надела пальто. Раздраженно заметила, что торопиться по-прежнему некуда, но быть в пути лучше, чем ждать на месте. Хотя убежать от себя не позволит даже огромная скорость.

— «Это мама. Хочу узнать, когда ты заедешь. Позвони немедленно».

Моника прочла это сообщение, включив мобильный по дороге к парковке. Часы показывали десять минут шестого, о том, что она заедет за матерью в половине, они договорились заранее. Непонятно, зачем нужно звонить еще раз, но вариантов нет.

— Да, мама, здравствуй.

— Когда ты приедешь?

— Уже еду, буду минут через пятнадцать.

— Надо заехать в «Консум» за свечами.

— Хочешь, я заеду по дороге?

— Ладно, только бери на сто десять часов. А то те, что ты купила в прошлый раз, сгорели слишком быстро.

Мать не догадывалась, как мучительны для дочери эти постоянные поездки на кладбище, иначе она не намекала бы, что Моника взяла не те свечи из скупости. Моника купила бы свечи, способные гореть всю жизнь, если бы подобные существовали. Но таких в магазинах не было. Там продавались только на сто десять часов максимум. И с тех пор, как мать перестала водить машину и продала ее, Монике приходилось ездить с ней на могилу и зажигать новые свечи, как только погаснут старые.

Прошло двадцать три года. Больше, чем он успел прожить. И все равно большую часть жизненного пространства занимал он.

Он занимал все это пространство.

На парковке стояли две машины, но кладбище казалось безлюдным.

Любимый сын

Ларс

1965–1982

Она так и не смогла привыкнуть к его имени на могильном камне. Оно прекрасно смотрелось в списке победителей какого-нибудь спортивного соревнования. В газетной статье о самых перспективных молодых хоккеистах. Когда Монике не удавалось произвести впечатление как-то по-другому, она всегда говорила, что ее старший брат — Лассе Лундваль. В этом году ему бы исполнилось сорок, но для нее он оставался старшим на два года братом. Им восхищались друзья, за ним бегали девчонки, у него получалось все, за что бы он ни взялся.

Он был маминой гордостью.

Интересно, как бы все сложилось, если бы их не бросил отец. Если бы он не ушел из семьи, когда мать была беременна Моникой, и если бы матери не пришлось коротать жизнь в одиночестве. Моника ни разу не видела своего отца. Как-то в отрочестве она написала ему письмо — но получила короткий и равнодушный ответ, и желание познакомиться с отцом постепенно сошло на нет. Ей хотелось, чтобы он проявлял какую-то заботу, настаивал на встрече. Но он этого не делал, и Гордость взяла свое. А затискивать перед ним Моника не собиралась. С годами отец и вовсе ушел куда-то на задний план.

Прежние свечи, естественно, уже погасли, а вид огарков на могиле вызвал у матери заметное неудовольствие. Она достала спички из кармана и, прикрывая пламя ладонью, зажгла новую свечу. Сколько раз Моника видела, как руки матери чиркают спичкой о коробок, как крепнет пламя и как от него загорается фитиль. Неужели ей ни разу не пришло в голову, что именно с такого огонька все и началось? Что именно он стал причиной? И, несмотря на это, они регулярно зажигают здесь новый огонь, едва старый погаснет. Огонь должен гореть во славу того, кто в нем погиб.

Они возвращались на парковку. Мать вздохнула, повернулась спиной к могиле и направилась к выходу. Моника немного помедлила и, в тысячный раз прочитав имя, ощутила привычное бессилие. Что делать, если жизнь оставили тебе, а не тому, кто был лучше тебя? Как доказать, что ты этого заслуживаешь? Чем оправдать собственное существование?

— Ты не заедешь ко мне поужинать?

— Сегодня не могу.

— А что у тебя сегодня?

— Ничего особенного, просто договорилась встретиться с друзьями.

— Опять? Мне кажется, ты слишком часто куда-то ходишь. И потом, что это за работа, которая позволяет бегать по ресторанам в будние дни?

Иногда она видела это во сне. Иногда представляла наяву. Высокий белый забор с черными чугунными воротами. Ворота заперты, и она открывает их, только если захочет.

— С кем ты встречаешься?

— Ты их не знаешь.

— Ну что ж, ладно.

Сев за руль, Моника на секунду прикрыла глаза. Она не успела рассказать о семинаре, куда собиралась на следующей неделе, а теперь было поздно. Чтобы зажечь новые свечи, матери придется приехать сюда на автобусе — рискованно сообщать такую новость, когда настроение матери уже и так испорчено.

Моника включила фары и тронулась с места. Отвернувшись, мать смотрела в боковое стекло.

Моника искоса бросила взгляд на нее.

— Двадцать третьего я читаю лекцию о благотворительном фонде нашей клиники. Если хочешь, приходи послушать, могу за тобой заехать.

Недолгая тишина, наверное, она еще…

Если бы она хоть один раз…

Один-единственный раз.

— Не знаю, наверное, не получится.

Один-единственный.

Оставшуюся часть пути они молчали. Притормозив, Моника остановилась возле гаража. Мать вышла из машины.

— Я купила цыпленка.

Моника смотрела в спину матери, пока та не скрылась за входной дверью. Потом запрокинула голову и попыталась представить лицо Томаса. Спасибо Тебе, Господи, за то, что он есть, за то, что они встретились. Его взгляд, в котором столько понимания. Никто раньше так на нее не смотрел. Его руки — единственное, хоть немного приближающее ее к тому, что отчасти напоминало покой. Он даже не представляет, сколько он для нее значит. Он не может этого знать, потому что она никогда и ничего ему не говорила. Но он действительно был ей нужен.

Но сама мысль, что она попала в зависимость, была пугающей.

2

Письмо она заметила случайно, хотя в действительности это была заслуга Сабы. Корзину для почты под щелью в двери привинтил кто-то из службы социальной помощи; непонятно, зачем понадобилось тратить на это деньги и время. То есть они, конечно, думали, что так она сможет самостоятельно брать почту, но она не получала никакой почты — поэтому средства налогоплательщиков просто выбросили на ветер! И это сейчас, когда на всем стараются сэкономить. Разумеется, время от времени приходили банковские извещения и тому подобное, но ничего срочного там не было, так что расходы по устройству корзины были совершенно неоправданны. Газеты ее не интересовали, ей хватало ужасов, о которых говорили в новостях. А на пенсию она покупала другое. То, что можно съесть.

И вдруг в корзине оказалось письмо.

В белом конверте, с написанным от руки адресом.

Саба сидела у двери и, высунув язык, разглядывала белый чужой предмет, наверное, собаку привлек незнакомый запах.

Очки остались на столе в гостиной, и какое-то время она раздумывала, стоит ли садиться в кресло. Из-за веса, который она набрала в последние годы, ей стало трудно вставать, поэтому она старалась лишний раз не садиться, и никогда не садилась, если знала, что у нее мало времени.

— Может, прогуляешься, пока хозяйка на ногах, а?

Саба повертела головой, посмотрела на нее, но особого желания гулять не выразила. Подвинув кресло к балконной двери, Май-Бритт убедилась, что крюк в пределах досягаемости. С его помощью она могла, не вставая, дотянуться до двери. Люди из социалки устроили так, что Саба могла сама выходить во двор — квартира располагалась на первом этаже, и они открутили одну из балконных балясин. Похоже, скоро им придется убрать еще одну, потому что Саба уже с трудом пролезала в отверстие.

Когда она садилась, на ее лице появилась гримаса боли. Колени с трудом выдерживали вес тела. Наверное, нужно купить новое кресло, повыше. Садиться на диван она уже не может. Последний раз пришлось вызывать бригаду экстренной помощи, или как она там называется. Они приехали и помогли ей встать. Два здоровых мужика.

Они трогали ее руками, и она ничего не могла сделать.

Но больше она не позволит так себя унижать. Как же омерзительны были эти прикосновения. Отвращение от одной мысли о них не позволяло ей приближаться к дивану. Плохо, конечно, что ей приходится впускать всех этих людишек в квартиру, но иначе ей бы пришлось самой выходить на улицу, а это еще хуже. Ей не хотелось признавать это, но она зависит от этих людей.

Они врывались в ее квартиру. Вечно новые лица, их имена ее не интересовали, и у каждого был собственный ключ. Они быстро нажимали на звонок — она не успевала ответить, как дверь распахивалась. Они понятия не имели, что означает «неприкосновенность». Потом они заполняли квартиру пылесосами и ведрами, а холодильник — укоризненными взглядами.

Как же ты умудрилась запихнуть в себя все, что мы купили вчера?

Удивительно, как быстро меняется отношение к тебе, если у тебя появляются лишние килограммы. Людям кажется, что объем мозга сокращается с той же скоростью, с которой увеличивается тело. Тучные люди гораздо глупее стройных — так, похоже, думают все. Она позволяла им так считать — и беззастенчиво использовала эту их тупость ради собственной выгоды, всегда точно зная, что нужно предпринять, чтобы добиться желаемого. Она же толстая! Инвалид по ожирению. Она не отвечает за свои поступки, она не соображает! Они всем своим видом давали это понять, когда находились рядом.

Пятнадцать лет назад они уговаривали ее переехать в специально оборудованный дом для инвалидов. Якобы там легче выходить на улицу. А кто сказал, что она хочет выходить на улицу? Во всяком случае, не она, Май-Бритт. Отказавшись, она потребовала, чтобы квартиру приспособили к ее размерам. И они поменяли ванну на просторный душ, потому что вечно вопили о важности гигиены. Как будто она маленькая.

Письмо было без обратного адреса. Повертев его в руках, она прочитала на конверте: пересылка. Кому, скажите, могла прийти в голову идея послать письмо туда, где прошло ее детство? Она еще раз перечитала адрес и почувствовала укол совести. Дом, наверное, совсем обветшал. А сад зарос. Гордость родителей. Именно там они проводили время, свободное от занятий в Общине.

Ей их очень не хватало. Они оставили после себя невозможную пустоту.

— Знаешь, Саба, а тебе бы понравились мои родители. Жаль, что вы не успели познакомиться.

Но возвращаться туда она не собиралась. Не выдержала бы стыда, если земляки увидели, во что она превратилась, поэтому дом лишился хозяина. К тому же он стоит в такой глуши, что особенно много за него все равно не дали бы. А письмо, наверное, переслали Хедманы. Они больше не пытались связываться с ней по поводу продажи и не предлагали хотя бы забрать имущество, но она подозревала, что они по-прежнему иногда туда наведываются. Ради собственного же спокойствия. Ведь не очень приятно жить по соседству с заброшенным домом. А может, они потихоньку вынесли оттуда все, что можно, и от излишних контактов их теперь удерживает нечистая совесть. А что, сейчас такие времена, никому нельзя доверять.

Она огляделась в поисках чего-нибудь, чем можно было открыть конверт. В узкое отверстие ее палец не пролезал. А наконечник крюка, как всегда, пригодился.

Письмо было написано от руки на линованном листе с дырочками, вырванном, судя по всему, из блокнота.

Привет, Майсан!

Майсан?

Она сглотнула. Где-то очень глубоко в окаменевшей памяти что-то шевельнулось.

Она тут же почувствовала острое желание сунуть что-нибудь в рот, что-нибудь проглотить. Осмотрелась по сторонам, но ничего съедобного в пределах досягаемости не обнаружила.

Она боролась с искушением перевернуть лист и посмотреть, кто написал письмо. Или наоборот — выбросить не читая.

Сколько лет прошло с тех пор, как ее называли уменьшительным именем.

Кто посмел проникнуть к ней сквозь почтовую щель, явиться без приглашения из далекого прошлого?

Тебе, наверное, интересно, почему я решила написать тебе через столько лет. Честно говоря, сначала я сомневалась, сто́ит ли это делать, но потом все же решилась. Причина наверняка покажется тебе еще более странной, но я скажу правду. Недавно мне приснился удивительный сон. Он был очень яркий, мне снилась ты, а проснувшись, я услышала внутренний голос, который говорил, что я должна написать тебе. Многое пережив, я в конце концов научилась прислушиваться к спонтанным импульсам. Так что сказано — сделано…

Не знаю, что тебе известно обо мне, и не знаю, какой будет моя дальнейшая жизнь. Могу только предполагать, что дома обо мне говорили разное, и не стану осуждать тебя, если ты не поддерживаешь контактов с моими родственниками или другими людьми из нашего тогдашнего окружения. Как ты догадываешься, у меня было достаточно времени для размышлений, я много думала о нашем детстве, обо всем, что мы взяли с собой во взрослую жизнь, и о том, как это повлияло на наши судьбы. Поэтому мне очень интересно узнать, как ты живешь сейчас! Я искренне надеюсь, что все проблемы благополучно разрешились и у тебя все хорошо. Поскольку я не знаю, где ты живешь и как тебя зовут после замужества (никак не могу вспомнить фамилию Йорана!), то отправляю письмо на адрес твоих родителей. Если этому письму суждено найти тебя, оно тебя найдет. В противном случае оно немного попутешествует, поддерживая работу почты, для которой, как я понимаю, наступили трудные времена.

В общем, поживем — увидим…

Всем сердцем надеюсь, что вопреки всем трудностям, которые выпали на твою долю в юности, твоя жизнь сложилась удачно. Пожалуй, только в зрелом возрасте я в полной мере осознала, как трудно тебе пришлось. Желаю тебе всего самого доброго!

Дай знать о себе, если хочешь.

Твоя старинная лучшая подруга

Ванья Турен

Май-Бритт резко поднялась с кресла. Внезапный порыв гнева придал ее движениям дополнительную стремительность. Это что еще за чушь?

Вопреки трудностям, которые выпали на твою долю в юности?

Неслыханная наглость. Да кто она такая, что позволяет себе утверждения подобного рода! Она снова взяла письмо и прочитала указанный в конце адрес, взгляд задержался на последних словах. Исправительное учреждение «Виреберг».

Сама Май-Бритт с трудом припоминала ее, к тому же та, оказывается, пишет из тюрьмы — и, несмотря на это, считает себя вправе судить о чужом детстве и о чужих родителях.

Оказавшись на кухне, она распахнула холодильник. На столе стояла упаковка какао. Быстро отрезав кусок масла, Май-Бритт обмакнула его в коричневый порошок.

Закрыла глаза и, когда масло начало таять во рту, почувствовала, что ей становится легче.

Ее родители делали для нее все, что было в их силах. Они любили ее! Кто может знать об этом лучше ее самой?

Она скомкала бумагу. Надо запретить отправлять письма в адрес тех, кто не хочет их получать. Она не понимала, что нужно той женщине, но оставить подобное хамство без ответа тоже не могла. Придется ответить хотя бы для того, чтобы оправдать родителей. Мысль о том, что ей предстоит против собственной воли вступить в контакт с тем, кто находится вне этой квартиры, заставила Май-Бритт отрезать еще один кусок масла. Это вызов. Открытая атака. Она провела столько лет в добровольной изоляции — но теперь барьер, возведенный с огромным трудом, разрушен.

Ванья.

В памяти почти ничего не осталось.

Но, впрочем, если напрячься, возникают какие-то разрозненные картинки. Они вроде бы дружили, но подробности вспомнить не удавалось. Она смутно припоминала какой-то бестолковый дом и сад, которые скорее напоминали свалку. Ничего общего с их образцовым домом и садом. А еще родители, которые почему-то отказывались идти туда в гости — вот, пожалуйста, еще одно подтверждение их правоты! Сколько же всего им пришлось пережить. Как всегда при мысли о родителях, к горлу подкатил комок. Она ведь была очень трудным ребенком, но они не сдавались, они делали все, чтобы помочь ей найти правильный путь, а она доставляла им одни неприятности. И теперь, спустя тридцать лет, эта женщина интересуется, как повлияло детство на них обеих, как будто пытается найти соучастника ее собственного краха, ищет, на кого бы возложить вину. Кто из них в тюрьме? Является сюда со своими инсинуациями и жалобами, а сама при этом сидит за решеткой. Интересно за что.

Май-Бритт оперлась на кухонный стол, боль в позвоночнике снова заявила о себе. Резкий приступ, от которого потемнело в глазах.

Хотя лучше всего вообще ничего не знать. Похоронить эту Ванью в прошлом, и пусть эта пыль сама уляжется.

Она посмотрела на кухонные часы. Эти люди приходят, конечно, не строго по расписанию, но в ближайшие час-два кто-нибудь из них должен появиться. Май-Бритт снова открыла холодильник. Как и всякий раз, когда то, о чем она не желала знать, пыталось протиснуться в ее сознание.

Надо затолкать что-то в себя, заглушить крик, рвущийся изнутри.

3

Он уверял, что любит. О том же говорили его слова и поступки. Но она все равно не верила. Ее он любить не мог.

Он усердно доказывал Монике, что она необыкновенная, что именно ее он ценит больше других, что она — главное в его жизни. Он не откажется от нее ни при каких обстоятельствах, и так будет всегда.

В это было трудно поверить.

Зачем такому мужчине любить именно ее? Сорокалетний холостяк — явление в принципе редкое, а на Томаса достаточно было взглянуть, чтобы понять, что это весьма завидный трофей. Но ее в первую очередь привлекал его ум. Его самоирония, его юмор, заставлявший ее смеяться в самых неожиданных ситуациях. Так смеяться над собой мог только абсолютно уверенный в себе человек. Тот, кто хорошо себя изучил. Никогда прежде она не встречала таких людей. Его интересовало все, он всегда был готов принять новое. Легко расставался с привычными представлениями, если видел что-то более разумное, стремился смотреть на вещи с разных сторон. Может быть, это и помогло ему стать успешным промышленным дизайнером. Или наоборот — эти качества стали следствием успеха. Он мыслил свободно, поднимая их разговоры на невиданную высоту, иногда Монике с трудом удавалось поддерживать заданный уровень. И ей это нравилось.

По интеллекту он был ей ровней. Такие мужчины встречались редко.

И все же почему он полюбил именно ее?

Должна быть какая-то зацепка. Но сколько бы она ни искала, ничего не находилось.

Конечно, в ее жизни были мужчины. Она пережила множество коротких романов, но ни на одном из них не задерживалась — и никогда не стремилась продлить отношения. Сначала она была сосредоточена на получении образования, на что требовалось много времени. Отметка «хорошо» воспринималась как поражение, удовлетворение она получала только от «отлично», но порой и этого было мало. Ее способности и достижения должны были вызывать восторг у педагогов, что оказалось непросто. Кроме нее, были и другие талантливые студенты. Поэтому она всегда считала свой успех недостаточным — и училась с еще большим рвением.

Ровесники обзаводились семьями, в то время как она, к огорчению матери, продолжала оставаться одна. В последнее время мать говорила об этом все реже, да и соответствующий возраст был уже на исходе, но раньше мать постоянно причитала, что никогда не увидит внуков. Где-то глубоко в душе Моника тоже сожалела об этом, хоть ни за что не призналась бы в этом ни матери, ни кому-нибудь другому.

Жить в одиночестве непросто. В культуре ли это заложено или нет, кто знает, но где-то глубоко в человеческой природе лежит основополагающая тяга к единению. Ее тело говорило об этом вполне внятно. После месяцев одиночества оно требовало прикосновений. Она же не была связана никакими обязательствами. И заводила несерьезный роман, чтобы слегка подсластить существование, но никогда не позволяла чувствам взять верх. Она признавала только контролируемую влюбленность и никогда не допускала, чтобы отношения стали играть слишком важную роль. Во всяком случае, для нее. Эта неукротимость вызывала у мужчин неизменный интерес, но никому не позволялось и близко подойти к той сердцевине, где обитала Моника-ребенок, где она тщательно прятала свои страхи.

И свои тайны.

С сексом проблем не было. В отличие от настоящей близости. Всегда наступал момент, когда равновесие нарушалось. Мужчина начинал звонить слишком часто, требовал слишком многого, делился надеждами, строил планы на будущее. И чем сильнее он проявлял интерес, тем прохладнее становились ее чувства. Она с подозрением наблюдала за тем, как растет энтузиазм партнера, — и в конце концов разрывала отношения. Потому что одинокая — это лучше, чем брошенная.

Ее называли снежной королевой, она считала, что это комплимент.

А потом ей встретился Томас.

Это случилось в поезде, в вагоне-ресторане. На выходные она отправилась к друзьям — в дружную семью, которая жила в деревне. Ехать решила поездом, чтобы в дороге прочитать статью о новых методах лечения фиброматоза. На обратном пути ей стало грустно — двое суток она наблюдала то, чего не хватало в ее собственной жизни. Собственное существование казалось ей незначительным. Она получила шанс остаться в живых — и им не воспользовалась. Впрочем, кто сказал, что она имеет право на счастье?

Решила выпить бокал вина в вагоне-ресторане, заняла место у окна. Он сидел напротив. Они не сказали друг другу ни слова, даже взглядами ни разу не обменялись. Она смотрела, как меняется пейзаж за окном. И почему-то каждой клеткой своего тела ощущала его присутствие. Она была не одна, их объединяло молчание. Ничего похожего она никогда раньше не испытывала.

Когда поезд подъезжал к ее станции, она встала и, бросив на него быстрый взгляд, направилась в вагон за сумкой. А на перроне он ее неожиданно догнал:

— Послушайте, простите, пожалуйста…

Она удивленно остановилась.

— Вы можете считать меня сумасшедшим, но мне показалось, что я должен попытаться…

Он выглядел растерянным, будто ситуация и ему самому казалась странной. Но потом набрался храбрости:

— Я хотел поблагодарить за компанию.

Она молчала, его беспокойство заметно нарастало.

— Мы с вами сидели напротив друг друга в вагоне-ресторане.

— Я знаю. И вам спасибо.

На его лице появилась широкая улыбка — он понял, что она его узнала.

Он снова заговорил, и в его голосе уже звучало оживление:

— Простите меня еще раз, но я хочу спросить, может быть, вы тоже почувствовали что-то похожее?..

— Что именно?

— Знаете… это трудно выразить…

Он снова немного растерялся, и она в ответ осторожно кивнула — и на его лице расцвела такая улыбка, от которой она должна была убежать без оглядки из одного лишь чувства самосохранения. Но она осталась на месте.

— Ура!

Он смотрел на нее так, словно она только сейчас внезапно появилась на перроне, а потом начал рыться в карманах. Быстро вытащил смятую квитанцию и, оглядевшись, ухватился за первого встречного:

— Извините, у вас не найдется ручки? Проходившая мимо женщина остановилась, поставила на землю портфель, открыла сумочку и вытащила дорогую ручку. Быстро нацарапав что-то на квитанции, он протянул Монике бумажку:

— Вот имя и телефон. Лучше бы, конечно, вы дали мне ваш, но просить я не смею.

Он вернул ручку, и женщина, улыбнувшись, пошла дальше.

— Томас, мобильный телефон… — прочитала Моника.

— Клянусь, если вы не позвоните, я никогда больше не посмотрю ни одного фильма с Хью Грантом.

Она не смогла сдержать улыбку.

— Так что запомните — вся его карьера теперь в ваших руках.

Несколько дней она колебалась. Жила как обычно, пыталась не замечать проснувшуюся симпатию, но, если честно, думала о встрече постоянно. В конце концов она убедила себя, что просто позвонит и что от одного звонка ничего плохого не случится. Они могут даже встретиться, всего один раз. К тому же тело уже давно тосковало, и это поможет ей набрать десять цифр.

В общем, через три дня она послала ему СМС.

«Долг перед Хью становится невыносимым. Хочу сложить с себя эту ответственность»

Он перезвонил через минуту после того, как сообщение ушло.

Тем же вечером они впервые ужинали вместе.

— Знаете, что такое Columba livia?

Улыбаясь, он наливал ей вино.

— Нет.

— Так по-латыни называются почтовые голуби.

— По животным я не спец. А вот если у вас проблемы с какой-нибудь частью тела, тут я вам могу помочь.

И, только произнеся эти слова, сообразила, как это звучит.

— Я имею в виду латинское название.

Она почувствовала, что краснеет, хотя обычно с ней этого не случалось. Поняла, что он тоже заметил и что его это развеселило.

— Когда я был маленьким, мой дед разводил почтовых голубей. Летом я часто гостил у них и всегда помогал на голубятне. Кормил, выпускал, учил летать, окольцовывал и все прочее, это ведь целая наука.

Он погрузился в приятные воспоминания, а она тем временем изучала его. Он был красив, без преувеличения.

— У деда не просто была голубятня — он жил птицами. Бабушка не всегда разделяла эту его страсть, но ничего не запрещала. А знаете, как почтовые голуби находят дорогу домой?

Она покачала головой.

— Они чувствуют магнитные поля.

— Вот как, а я где-то читала, что они ориентируются по звездному небу.

— А как же они тогда находят дорогу днем?

— Ну… не могу сказать, как-то не задумывалась. Официант убрал тарелки, они дружно заверили его, что еда была вкусной, отказались от десерта и заказали по чашке кофе. Моника успела забыть о голубях, но он вдруг снова вернулся к этой теме.

— А знаете, почему они всегда возвращаются домой, а не улетают в какое-нибудь другое место?

Она покачала головой.

— Они тоскуют по дому, и эта тоска указывает им путь.

Он наклонился вперед.

— Разлучить пару голубей невозможно. Они верны друг Другу на протяжении всей жизни, и, если одного из них отпустить, он все равно вернется. Однажды дедушкин голубь налетел на электрический провод и лишился обеих лап, но он все равно вернулся — вернулся домой, к подруге.

Она задумалась.

— Да, у голубей завидная судьба, не считая, конечно, этой истории с лапами.

Он улыбнулся:

— Согласен. В детстве мне казалось, что, когда я вырасту и встречу свою будущую жену, все именно так и случится — я почувствую особое магнитное поле. И сразу пойму, что это она.

Она смахнула несколько невидимых крошек со скатерти, ей не терпелось задать вопрос, но она не хотела проявлять чрезмерный интерес.

— Все именно так и случилось?

— Что именно?

Она сомневалась, нужен ли ей ответ. Немного передвинула салфетку.

— В тот момент, когда вы встретили вашу жену?

Он отпил вина.

— Не знаю.

Она физически ощутила разочарование. У нее внутри все сжалось, он все-таки женат. Трус без обручального кольца. С женатыми она не связывалась никогда.

— Магнитное поле я почувствовал, да. Но насчет жены пока говорить рано.

Подошел другой официант, спросил, довольны ли они. Оба кивнули, не сводя глаз друг с друга, и официант быстро удалился.

— Так что теперь вам, наверное, понятнее мое поведение на перроне. Я ведь впервые ощутил то самое магнитное поле и должен был что-нибудь предпринять.

Поразительный человек. Собираясь на встречу, она была готова провести с ним ночь. Но теперь ее все больше одолевали сомнения. Не потому, что желание исчезло, а потому, что оно стало слишком сильным. Но когда об этом зашла речь, решение принял он сам:

— Сегодня я не буду звать тебя к себе домой.

Она молчала. Прячась от дождя, они стояли под навесом у выхода из ресторана.

— Это настолько чудесно, что было бы жалко все испортить.

Она никогда не встречала таких людей, как он. Расставаясь, они договорились созвониться на следующий день, но он прислал СМС уже через восемь минут. За ночь кнопки на телефонах раскалились, а искусство формулировок достигло неслыханных высот. Моника лежала в постели и, улыбаясь, читала его изощренное сообщение. Принимала вызов и сосредоточено обдумывала ответ. В пять утра ей пришлось признать его победу.

«Жизнь и ночь мчатся навстречу друг другу. Никогда еще мечты и явь не были так близки».

Он сумел заставить ее замолчать.

Но подняться еще на несколько ступеней.

Они выжидали. Изучали друг друга. Медленно, но верно, снаружи и изнутри. Два одиноких человека осторожно приближались к самой сокровенной мечте: то, чего им так не хватало, о чем можно было только грезить, кажется, внезапно появилось в их жизни на самом деле. Каждый разговор превращался в приключение, за каждым словом открывалась возможность увидеть все более глубокий смысл. Моника сознавала, что никогда не заходила на поводу у собственных чувств так далеко. Завуалированных, впрочем, благожелательностью. День за днем она узнавала его все лучше, и никакие его откровенные признания не могли погасить ее интереса к нему. Наоборот.

Шаг за шагом они приближались к заветной черте, и у обоих хватило мужества признаться, что, несмотря на возраст, они волнуются, как подростки.

Но как все, связанное с Томасом, это произошло естественно. Однажды воскресным вечером они просто поняли, что больше не могут ждать.

А она поняла, что невинна.

Она много раз спала с мужчинами. Но никогда не любила. Ее привычное рассудочное самообладание разрушилось, перевернулось. Забыть, отдать себя без остатка — не просто испытать физическую близость, а раствориться в единстве. На миг почувствовать благословенное просветление, поразиться простоте, скрытой за бесконечным разнообразием смыслов. Отринуть всякую защиту, признать собственную ранимость, отдать себя безоговорочно и просто позволить всему идти своим чередом. Она никого и никогда не подпускала так близко к своей душе. В которой теперь не было ни одиночества, ни страха.

Но в понедельник ее вновь охватила тревога.

Целый день Моника не давала знать о себе. После того как ушел последний пациент, она включила автоответчик и обнаружила три сообщения и четыре СМС. По идее она должна была почувствовать раздражение. Если все пойдет, как обычно, то активный интерес с его стороны станет приговором для их отношений. Но она не чувствовала ничего, кроме страха. Она говорила себе «ты просто трусиха» — но это не помогало. И призывы «не поддаваться на провокации» не помогали.

Все опробованные приемы, позволявшие ей овладеть собой, больше не действовали. Риск уже нешуточный. Монике было страшно.

Она не переживет, если он бросит ее, предаст после того, как она позволила ему подойти так близко. Зависимость, которую нельзя контролировать, опасна. Его нежность уже заставила ее открыться, сделала до крайности уязвимой.

В половине первого ночи, когда она по-прежнему не отвечала на звонки, он появился на пороге ее дома.

— Если ты не хочешь видеть меня, скажи мне это в лицо, а прятаться и отключать телефон не надо.

Она впервые видела его сердитым. Он был явно расстроен и пытался справиться с собственным страхом.

Она не ответила — просто оказалась в его объятиях и расплакалась.

Лежа на его плече, она смотрела, как за окном начинается рассвет. Они были очень близки, и все равно этого казалось недостаточно.

— Знаешь, что означает имя Моника?

Она кивнула.

— Наставница.

— Да, на латыни. А по-гречески «одинокая».

Он повернул голову и провел по ее лбу указательным пальцем.

— Никогда не встречал человека, который бы так упорно стремился подтвердить собственное имя.

Она прикрыла глаза. Одинокая. Всегда. Но не теперь. У нее больше нет сил для страха.

Он сел, повернувшись к ней спиной.

— Разве ты не понимаешь, что я тоже боюсь?

Он видел ее насквозь. Всю. Это одновременно

восхищало и вызывало страх. Он встал и подошел к окну. Она рассматривала его обнаженное тело. Как же он красив.

— Я всегда тщательно взвешивал все за и против, продумывал каждый свой шаг, играл во все эти дурацкие игры, которые помогают скрывать излишнее расположение. Но с тобой так не получается. Я очень долго ждал чего-то похожего, я так хотел испытать это, так что у меня теперь нет выбора.

Она не знала, что ответить. Казалось, все подходящие слова заблокированы, потому что раньше она никогда ими не пользовалась.

— Я знаю только то, что никогда раньше не испытывал ничего подобного.

Это признание как будто сделало его еще более обнаженным.

Она подошла к нему, обняла, прижавшись к спине.

— Никогда больше не выключай телефон и не оставляй меня одного. Я этого просто не переживу.

— Прости меня.

На какой-то миг ее охватило головокружительное, безоговорочное доверие, она безраздельно любима. Слезы текли по щекам, как будто в душе растворялось что-то тяжелое и мрачное.

Повернувшись, он взял ее лицо в ладони.

— Я прошу тебя только об одном, о честности, ты говори мне все как есть, и я все пойму. Если мы не будем лгать, нам не надо будет бояться. Ты согласна?

Она не ответила.

— Ты согласна?

И только теперь она кивнула:

— Да.

В этот момент она действительно в это верила.

Вечером они вместе поужинают. А завтра утром она уедет на семинар. Она уже начала скучать. Четыре дня. Четыре дня и четыре ночи вдали от него.

Мама возмутилась. Не по поводу семинара, а потому что на могиле несколько дней не будет огня. Моника пообещала не задерживаться. Сказала, что заедет в воскресенье в три, как только вернется.

Она долго перебирала одежду. На самом деле выбор уже был сделан, она знала, что из ее вещей ему нравится, но хотелось лишний раз убедиться, что она не ошиблась. Проходя мимо окна, остановилась и оборвала увядший цветок орхидеи. Остальные цветы по-прежнему были роскошны, и она залюбовалась их совершенством. Безупречная красота и симметрия, полное отсутствие недостатков. Увидев эти цветы, он сравнил ее с орхидеей. И все-таки он прав не всегда. Орхидея идеальна. А она нет. Он позволяет ей чувствовать себя единственной, и внешне, и внутренне. Но он должен быть рядом, она должна видеть уверенность в его глазах. А когда его не было, побеждало иное — то, что порабощало ее душу и не заслуживало любви. Стремительно и беспощадно оно возвращало себе утраченную власть.

Она помедлила у двери. Если она выйдет сейчас, то придет вовремя. А если опоздать? Намного. Интересно, он разозлится? Может, тогда он поймет, что она вовсе не так безупречна, как ему кажется. Может, тогда он покажет наконец свои скрытые стороны, обнажит то самое, обязательное — как ей казалось — но. Даст понять, что любит ее только при условии, что она безупречна. Отключив мобильный, Моника села на диванчик в прихожей.

Он прождал сорок пять минут. Когда она наконец появилась, он стоял на площади насквозь промокший. Не хотел покидать место, где они договорились встретиться.

— Слава богу, я так волновался, думал, что-то случилось.

Ни одного злого слова. Ни намека на раздражение. Он притянул ее к себе, она спрятала лицо в его мокрой куртке и почувствовала стыд. И все равно она не верила. Не верила, нет.

В ту ночь они остались у нее. Утром, когда пришло время собираться, он не отпускал ее из объятий.

— Я подсчитал, что тебя не будет сто восемь часов, восемьдесят пять я, может, и выдержу, больше — вряд ли.

Она прижалась к нему и на миг почувствовала головокружение. Захотелось остаться. Единственный раз в жизни нарушить собственные правила.

— Я скоро вернусь, меня приведет тоска по дому.

Улыбнувшись, он поцеловал ее лоб.

— Ты там поосторожней с электрическими проводами.

Улыбнувшись, она посмотрела на часы и поняла, что надо спешить. Ей очень хотелось сказать три труднопроизносимых слова. Но вместо этого она прижала губы к его уху и прошептала:

— Как хорошо, что именно я стала твоей голубкой.

И в этот миг нельзя было предположить, что та Моника, которая отправляется в путь, не вернется никогда.

4

Прошло четверо суток прежде, чем она собралась с духом и начала формулировать ответ. По ночам ей снились беспокойные сны, действие в них происходило у моря. В глубине плавали огромные, похожие на черные облака, привидения, и, хотя она стояла на берегу, они ей угрожали, а она была беззащитна. Она свободно двигалась и снова была стройной, но что-то мешало ей уйти. Что-то с ногами. Несколько раз она просыпалась — ее накрывало гигантской волной, от которой не удавалось спастись.

Большая подушка промокла от пота. Ей очень хотелось лечь. Хоть одну ночь поспать в постели, как нормальный человек. Но она не могла. Если она ляжет, ее задушит собственный вес.

Сколько же лет прошло с тех пор, как она в последний раз писала письма. Почтовая бумага, которую ей купил кто-то из этих, хранилась в верхнем ящике письменного стола. Там же лежало письмо, ей удалось его разгладить, и всякий раз, проходя мимо, она задерживала взгляд на изящном латунном обрамлении замочной скважины.

За последние дни из глубин памяти поднялись новые фрагменты. Эпизоды, в которых присутствовала Ванья. Ванья с хохотом крутит педали голубого велосипеда. Ванья сосредоточенно читает. Темные волосы, стянутые в конский хвост красной резинкой. А еще дровяной сарай рядом с их домом — он тоже имел какое-то отношение к делу. Осколки, из которых нельзя сложить картину. Бессмысленные мелочи.

Холодильник был пуст. Она съела все. Трижды заказывала пиццу на дом — приступы голода стали невыносимы. Эти идиоты обещают доставить заказ в течение получаса и всегда опаздывают.

Странно, что пустота может так сильно болеть.

Она думала о письме постоянно. Больше всего ей хотелось разорвать его в клочья и выбросить, но сейчас это было уже невозможно. Прочитанные слова отпечатались в ее сознании, и просто стереть их она не могла. Хуже всего было то, что гнев постепенно затихал и на первый план выходило другое. Некое подобие ужаса.

Одиночество.

Давно, очень давно она к нему привыкла — и забыла о нем.

Тяжелее всего было по ночам.

Она старательно убеждала себя в том, что ей нечего бояться. Ванья в тюрьме и добраться до нее не сможет, а если придет новое письмо, она выбросит его не читая. Она больше не позволит заманить себя в ловушку.

Но здравые рассуждения не помогали. К тою же она поняла, что не Ванья вызывает у нее страх. А нечто другое.

В то утро она проснулась рано, еще до рассвета. Она никогда не принимала душ если знала, что могут прийти эти. Она с трудом вытирала складки и хорошо представляла себе, как выглядит экзема на спине. А еще зуд. Они обязательно поднимут тревогу, если все это увидят, а она ни за что в жизни не допустит, чтобы ей смазывали кожу. У нее есть два платья. Нечто вроде мешка до пят с отверстием для головы. Ей сшили их лет пятнадцать назад, она старалась не замечать, что одно из них скоро явно станет мало.

После того как Саба вернулась с утренней прогулки, Май-Бритт заперла дверь, пошла на кухню и села за стол. Посмотрела на часы. По идее они явятся часа через три-четыре, но с уверенностью говорить нельзя. Они же приходят и уходят как хотят. Впрочем, если честно, то именно сегодня она их ждала. Желудок требовал пищи. А на укоризненные взгляды ей плевать, она заказала дополнительные продукты.

Здравствуй, Ванья.

Здороваться она не хотела — но ведь иначе письмо не начать? И как ответить на оскорбление, одновременно дав понять, что на самом деле оно тебя не задело? Ей хотелось оставаться сдержанной и спокойной, показать, что ее не волнует чушь, которая может прийти в голову потерявшему надежду заключенному.

Ты оказалась права — я очень удивилась твоему письму. Я даже не сразу тебя вспомнила. Ведь с тех пор, как мы виделись в последний раз, прошло много лет. У нас все в порядке, и у меня, и у моих близких. Йоран руководит отделом на крупном предприятии, которое производит бытовую технику, я занята в финансовой сфере. У нас двое детей, которые учатся за границей. Я довольна собственной жизнью и храню только светлые воспоминания о детстве. Мои родители давно умерли, мне их очень не хватает. В их дом мы больше не ездим, предпочитаем проводить отпуск за границей. Так что я долгое время ни с кем не общалась и ничего не знаю ни о тебе, ни о твоей судьбе. Впрочем, судя по адресу, ты втянута в какую-то неприятную историю.

А сейчас мы с Йораном собрались в театр, поэтому я вынуждена закончить письмо.

С дружеским приветом,

Май-Бритт Петерссон

Она перечитала написанное. Устав от напряжения, решила, что этого достаточно. Теперь нужно сделать так, чтобы письмо исчезло из квартиры и ушло по адресу, — и поскорее обо всем забыть.

Его имя она писала с отвращением.

В час дня пришли из социальной службы. Опять незнакомое лицо, очередная девица, но на этот раз, по крайней мере, шведка. Из тех, кто ходит в вызывающих джемперах и не прячет бретельки от лифчика. А потом они удивляются, что их насилуют. Чего ждать от мужчин, если девушки одеваются, как шлюхи?

— Здравствуйте, меня зовут Эллинор.

Май-Бритт с омерзением посмотрела на протянутую руку. Ни за что на свете она к ней не притронется.

— Вам что-нибудь известно о порядках в моем доме?

— Что вы имеете в виду?

— Надеюсь, вы купили продукты, которые заказывала я, а не кто-нибудь другой.

— Разумеется.

Девица улыбалась, это очень раздражало. На вешалке в прихожей разместилась потертая джинсовая куртка, украшенная яркими пластмассовыми значками, которые придавали ей еще более неряшливый вид.

— Мне положить еду в холодильник или вы сделаете это сами?

Май-Бритт оглядела ее сверху вниз.

— Оставьте пакеты на столе в кухне.

Носить сумки она не могла, но еду раскладывала сама. Ей нужно было знать, где что лежит. На случай, если срочно понадобится.

Оставшись одна в прихожей, она посмотрела на значки. Подвинула куртку пинцетом и, ухмыльнувшись, пробежала глазами надписи: «Никто не должен просить милостыню!», «ЖИЗНЬ СПРАВЕДЛИВА», «Феминизму — да!», «ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО НИКОМУ НЕ НУЖЕН?». Обвитая колючей проволокой свеча и текст «ПРАВА ЕСТЬ У ВСЕХ» Бесчисленные лозунги, в соответствии с которыми эта девица, по-видимому, собралась изменять мир. Ничего-ничего, пройдет — подрастет немного и поймет, как на самом деле все устроено.

Девица пошла в ванную, и оттуда донесся звук льющейся в ведро воды.

Она управилась за полчаса. Май-Бритт ждала возвращения Сабы у балконной двери. На детской площадке мужчина раскачивал качели, и годовалый ребенок громко смеялся всякий раз, когда летел навстречу отцу. Она их часто видела. Иногда с ними гуляла женщина, у которой, похоже, были проблемы со здоровьем — мужчина всегда помогал ей сесть на скамейку. Саба никогда не отходила далеко от балкона и не обращала внимания на людей. Собачье дерьмо убирали люди из социалки, Май-Бритт не хотела, чтобы соседи жаловались.

Она открыла Сабе балконную дверь. Одновременно на втором этаже дома напротив распахнулось окно, в котором показалась мама ребенка.

— Маттиас, тут звонят и спрашивают, как ты поедешь на семинар? У них есть место в машине.

Больше она ничего не услышала — Саба зашла в комнату, и Май-Бритт закрыла балконную дверь. Повернув ручку, оглянулась и увидела в комнате Эллинор.

— Если хотите, я могу выйти с ней на улицу. Уборку я закончила, так что мы можем немного погулять.

— Зачем? Она только пришла.

— Да, но, может, ей хочется погулять подольше? Движение пойдет ей только на пользу.

Май-Бритт улыбнулась про себя. Да, эта девица посмелее остальных, но ничего, она и ее как-нибудь приструнит.

— Почему вы так думаете?

— Потому что прогулки полезны всем.

— Почему?

В глазах девицы мелькнула неуверенность. Девица подбирала слова, а надо было сделать так, чтобы она никогда и ничего больше не подбирала.

Май-Бритт смотрела на нее не отрывая взгляда.

— А как вы считаете, что будет, если прекратить двигаться?

Ну вот и долгожданная тишина.

— Вы, видимо, полагаете, что тот, кто не ходит на прогулку, начинает толстеть? Да?

— Я просто предложила. Извините.

— Тем самым вы хотите сказать, что быть толстым очень плохо? Да?

Вот так тебе. С тобой у меня тоже не будет никаких проблем.

Эллинор стояла в дверях, когда Май-Бритт протянула ей письмо.

— Вы можете отправить это?

— Конечно.

Как и предполагала Май-Бритт, девица с любопытством посмотрела на адрес.

— Я не прошу вручать это лично. Просто опустите в почтовый ящик.

Эллинор положила письмо в сумку.

— Спасибо, до свидания. В следующий раз к вам снова приду я, так что мы еще увидимся. — И, не дождавшись ответа, она закрыла за собой дверь.

Май-Бритт посмотрела на Сабу и вздохнула.

— А сами мы ничего больше не умеем, да?

Она была права, ей стало немного легче. Как только письмо исчезло из квартиры, стены вернули себе прежнее качество — снова превратились в границы, защищающие от внешнего мира, с которым не хотелось иметь ничего общего. Она снова была в безопасности.

Два дня она радовалась. А потом пришла Эллинор, и Май-Бритт сразу поняла, что закрыть рот этой девице не удалось. Спокойствие разрушилось сразу же, как только та появилась в квартире.

— Послушайте, можно я задам вам один вопрос?

Я знаю, вы не любите разговаривать с теми, кто к вам приходит, но…

Она спрашивала и сама же отвечала. Май-Бритт могла не вмешиваться. Май-Бритт посмотрела на Сабу — только собака ее понимает. Им надо как-нибудь избавиться от этой особы.

— Письмо, которое вы просили…

Она не успела договорить, а Май-Бритт уже страстно желала, чтобы Эллинор убралась из квартиры, после чего она сможет открыть холодильник и запихнуть в себя что-нибудь.

— Это та самая Ванья Турен?

Опять ловушка. Бывшая «лучшая подруга» снова пытается втянуть ее во что-то против ее воли. Она не поддастся. Она вообще не должна на это реагировать. Но бесполезно. Не получив ответа, Эллинор продолжала говорить. От недавнего спокойствия не осталось и следа, а слова, доносившиеся до ушей Май-Бритт, прокладывали широкие тоннели во враждебный мир:

— Это та самая Ванья Турен, которая убила всю свою семью?

5

«Как стать лидером — средства и методика»

На этот семинар она записалась много месяцев назад, задолго до появления в ее жизни Томаса. В те времена ей нравилось изредка нарушать монотонность будней. Тогда она даже предвкушала эту поездку

Сейчас все изменилось. Она не представляла, как выдержит предстоящие четыре дня.

Участие в семинаре ей оплатил один производитель лекарственных средств. Нет, она более чем соответствовала занимаемой должности, и ее способность убеждать подчиненных ни у кого не вызывала сомнений. Таким способом владелец фармацевтического предприятия доказывал врачу, что именно его продукция наиболее эффективна. Это была игра, правила которой принимались обеими сторонами. Не первый случай уважения, которое производитель лекарств оказывает врачу. И не последний.

Сама она не считала себя особенно талантливым руководителем, но сотрудники на нее не жаловались, и ей это было известно. Служебным положением она не злоупотребляла, скорее даже наоборот — работала больше других. Перепоручать неприятные задачи не любила, ей было проще сделать все самой и не видеть кислых мин на лицах подчиненных. Она всегда стремилась компенсировать усилия человека, к которому обратилась с какой-либо просьбой, — чтобы ее просьбы не вызывали негативных эмоций. На самом деле ей просто хотелось, чтобы ее ценили. И не думали о ней плохо.

Но как врач она всегда полагалась только на свои знания. И получила руководящую должность четыре года назад лишь благодаря своей квалификации и целеустремленности. Клиника, в которой она работала, была частной, основным держателем акций выступало ее же руководство, так что пост главного врача отделения действительно означал признание заслуг. В клинике было девять отделений, она руководила общей хирургией. Однако лидерские навыки можно развивать бесконечно, и, будь это в прошлой жизни, до Томаса, ее бы переполнял энтузиазм. Но теперь семинар не казался ей таким уж важным. Томас считал, что она прекрасна такая, какая есть. Ей хотелось просто этим наслаждаться.

Был только один недостаток, о котором Томас не знал.

Самый скверный, самый низменный из всех.

Она ждала на автобусной остановке. Ее привез Томас, и, хотя участников семинара просили отключить мобильные телефоны на все четыре дня, она пообещала звонить каждый вечер. Сейчас она жалела, что не поехала на своей машине. Незадолго до отъезда ей позвонила незнакомая женщина и, сославшись на организаторов семинара, предложила место в своем автомобиле. Почему бы нет, подумала Моника. Тогда ей это показалось вполне удобным. Но сейчас она не хотела, чтобы кто-то был рядом. Она бы предпочла наслаждаться переполнявшими ее головокружительными чувствами в одиночестве. Ею овладело внезапное радостное предвкушение. Оно захватило ее целиком, ни для чего другого просто не оставалось места. Наверное, это и есть счастье. Неудивительно, что люди к нему так стремятся.

Часы уже показывали половину девятого, а ее обещали забрать в восемь двадцать. До места около десяти миль, они опоздают, если в ближайшее время не отправятся в путь. Моника всегда отличалась пунктуальностью, и ситуация ее немного раздражала.

Оглядевшись, она увидела газетный киоск. Машинально прочитала заголовки вечерних газет.

ТРИНАДЦАТИЛЕТНЯЯ ДЕВОЧКА три месяца находилась В СЕКСУАЛЬНОМ РАБСТВЕ.

Рядом другая газета.

Восемь из десяти диагнозов ошибочны. КАШЕЛЬ может оказаться СМЕРТЕЛЬНЫМ. Пройдите тест на наличие заболевания.

Она покачала головой. Похоже, газетчики искушены в неврологии. Заставить сработать простейшую систему тревожной сигнализации — самый надежный способ привлечь и удержать внимание потенциального покупателя. Они используют свойство мозга первобытного человека, которому, равно как и любому другому млекопитающему, нужно постоянно исследовать среду обитания на предмет возможной опасности. Любой заголовок — это всегда сигнал тревоги. Но ведь тот, кому страшно, должен получить ответ на вопрос почему — а не только узнать как, причем во всех отвратительных подробностях. Без ответа на первый вопрос страх не исчезнет, а скорее усилится — думая об этом, она начала подозревать, что газетные заголовки влияют на общественный климат гораздо сильнее, чем принято считать. Их читают все, страх накапливается, растет взаимное недоверие и ощущение общей безнадежности.

То, что люди покупают газеты с такими заголовками, означает победу мыслящей подкорки над примитивной корой головного мозга.

Она заметила, что со стороны Стургатан к остановке повернул красный фургон, но значения этому не придала. Надпись «Строительная фирма «Бёрье Бюгг» на кузове. Попутчицу вроде бы зовут Осе. Фургон затормозил и остановился. Сидевшая за рулем женщина лет пятидесяти, перегнувшись через пассажирское сиденье, опустила стекло на боковой двери:

— Вы Моника?

Взяв дорожную сумку, Моника направилась к машине.

— Здравствуйте, значит, это вы. А я Моника.

Женщина вышла из машины, протянула руку и представилась.

— Сожалею, что заставила вас ждать. Вы не поверите, но у меня не завелась машина. Господи, какой это был ужас. Пришлось взять машину мужа, надеюсь, вы не против, я пыталась хоть как-то почистить сиденья.

Моника улыбнулась. Подумаешь, фургон — от этого ее настроение не испортится.

— Ну что вы, все нормально.

Осе загрузила ее сумку в грузовой отсек. Моника успела разглядеть внутри ящик с инструментами и электрическую пилу.

— Хорошо еще, что нас только двое. Другим я тоже звонила, но они, слава богу, успели организовать транспорт, иначе им пришлось бы сидеть на полу.

— На семинаре будет много народу из Стокгольма?

— Пятеро. Кто-то из муниципалитета, еще из какого-то универмага, то ли «Каппаль», то ли «Линдекс», точно не помню.

Моника села на пассажирское сиденье. На зеркале висел освежитель воздуха в форме зеленой елочки. Проследив за ее взглядом, Осе вздохнула:

— Я очень люблю мужа. Но со вкусом у него всегда были проблемы.

Она бросила ароматизатор в бардачок. Запах не исчез, Осе приоткрыла окно, завела машину и тронулась с места.

— Ну, слава богу.

Она испытывала явное облегчение.

— Наконец-то едем. Парочка таких дней, и до старости можно не дожить.

Моника смотрела в боковое окно и улыбалась.

Ей уже захотелось позвонить.

Место проведения семинара напоминало старинный пансион. Желто-белое здание, рядом флигель современной постройки, в котором находились гостиничные номера. По дороге обе много смеялись и обсуждали вполне серьезные темы. Осе оказалась остроумной и веселой, она руководила реабилитационным центром для девочек-подростков, и юмор, по-видимому, был ей необходим.

— Даже слушать о том, что пережили эти дети, бывает порой невыносимо. Но если тебе удается помочь им, сделать так, чтобы они могли идти по жизни дальше, ты понимаешь, что твои усилия не напрасны…

В мире много героев.

И много тех, кто хотел бы ими стать.

Первым пунктом программы значилось общее собрание и знакомство участников и преподавателей. Во второй половине дня они должны были изучать способы мотивации коллег, основанные на «понимании основополагающих потребностей человека». Монике стало скучно. Ей уже хотелось домой, и, получив ключ от номера, она немедленно позвонила. Томас ответил после первого сигнала, хотя был на совещании и не мог говорить. После чего от желания познакомиться с «основополагающими потребностями человека» вообще ничего не осталось.

Она их уже и так знала.

— Итак, теперь вам известно, кто я, и нам пора познакомиться друг с другом. Имена указаны на беджах, так что можно не представляться. Просто расскажите о себе.

Двадцать три участника сидели на расставленных по кругу стульях и слушали женщину, стоявшую в центре. Пожалуй, только эта женщина чувствовала себя комфортно, остальные же взволнованно смотрели друг на друга. Монику поразило, насколько это было заметно. Взрослые люди, занимающие руководящие должности, многие в деловых костюмах, внезапно оказались вне привычных, удобных рамок и не могли больше контролировать ситуацию. Двадцать три начальника словно по волшебству превратились в беспокойных маленьких детей. Она ощущала это на себе, неприятное чувство росло, и даже мысли о Томасе не придавали уверенности.

— С учетом тематики нашего семинара мне бы хотелось предложить вам построить рассказ о себе по определенной схеме, но сначала мы выполним небольшое упражнение.

Моника встретилась взглядом с Осе, они улыбнулись друг другу. По дороге Осе говорила, что никогда раньше не посещала «тренинги по развитию личности» и в принципе относится к ним скептически. Ее привлек раздел о коррекции поведения в стрессовой ситуации.

Женщина в центре продолжила:

— Пожалуйста, закройте глаза.

Неуверенно покосившись друг на друга, участники сделали то, о чем их попросили. С закрытыми глазами Моника еще острее ощутила собственную беспомощность, ее как будто раздели, и она не знала, кто на нее смотрит. Скрипнула ножка стула. Зачем было в это ввязываться?

— Сейчас я назову шесть слов. Я хочу, чтобы вы внимательно прислушивались к собственным мыслям и прежде всего отметили самое первое воспоминание, которые вызывают у вас эти слова.

Слева раздался чей-то кашель. И больше ни звука. Только слабое жужжание вентиляционной системы.

— Готовы? Тогда начинаем.

Моника сменила позу.

Женщина делала между словами долгие паузы, чтобы дать участникам время на обдумывание.

— Страх. Горе. Гнев. Ревность. Любовь. Стыд.

В глубокой тишине Моника с четкостью осознала и все свои мысли, и то самое главное воспоминание. Шесть прямых как стрела мыслей заставили ее обернуться к тому, о чем она больше всего хотела забыть. Она открыла глаза, чтобы освободиться от наваждения.

Нестерпимо захотелось встать и уйти.

Большинство участников по-прежнему сидели с закрытыми глазами, и только несколько человек, как и она, успели сбежать от воспоминаний, которые разворачивались за опущенными веками. Их растерянные взгляды то и дело пересекались.

— Готовы? Если да, то можно снова открыть глаза.

Участники зашевелились. Кто-то улыбался, кто-то, казалось, продолжал размышлять. Моника сидела неподвижно. Ни единым движением не выдавая собственных чувств. Женщина в центре улыбалась.

— Эти шесть чувств считаются универсальными и встречаются в любой культуре. Поскольку оставшуюся часть сегодняшнего дня мы будем говорить об основополагающих потребностях человека, то будет вполне здраво, если в качестве экспертов мы привлечем самих себя. Каждый из вас сейчас определил то событие или ряд событий, которые сыграли для вас самую важную роль и оказали на вас наиболее сильное влияние.

Моника сжала кулак, ногти вонзились в ладонь.

— Итак, мы выслушаем каждого, кто захочет рассказать о том, о чем он или она только что думал или думала. Разумеется, я не имею права принуждать вас и конечно же не смогу проверить, правду вы говорите или нет.

Участники улыбались, кто-то даже рассмеялся.

— Кто хочет начать?

Никто не выказывал желания. Моника старалась быть незаметной, сидела не шевелясь и глядя на собственные колени. Она приехала сюда по собственной воле. Сейчас это не укладывалось в голове. Внезапно она уловила движение справа и, к ужасу, обнаружила, что сидевший рядом мужчина поднял руку:

— Я могу.

— Хорошо.

Улыбаясь, женщина подошла ближе и прочитала имя на бедже.

— Пожалуйста, Маттиас.

У Моники громко застучало сердце. Значит, по естественной логике она — следующая. Нужно срочно что-нибудь придумать.

Что-нибудь другое.

— Итак, я поступаю, как велено, — я всегда был прилежным учеником, словом, я опускаю все официальные подробности и перехожу к главному.

Повернув голову, Моника посмотрела на него. Чуть старше тридцати. Джинсы и вязаный пуловер. Улыбаясь, он обвел взглядом присутствующих, как бы здороваясь с каждым по кругу, и в какое-то мгновение Моника посмотрела ему прямо в глаза. Он излучал уверенность, но не подавлял. Это было здоровое самообладание, позволявшее ему поддерживать других. Но ей это не помогло.

Он коснулся ладонью затылка.

— Я думал не о каком-либо особом моменте, а о процессе, который проходил в течение нескольких лет. И для того, чтобы узнать, что именно в моей жизни главное, мне не надо было выполнять это упражнение — главным для меня были первые неловкие шаги моей жены.

Он замолчал, смахнул что-то с подлокотника и слегка откашлялся.

— Это случилось около пяти лет назад. В то время мы с Перниллой были довольно опытными профессиональными дайверами. Несчастье произошло, когда мы и еще четверо наших приятелей совершали погружение на затонувший корабль.

Он явно рассказывал это не в первый раз. И легко, не задумываясь, подбирал слова.

— Все было как обычно, подобные погружения мы выполняли сотни раз. Не знаю, что вам известно о дайвинге, но тем, кто ничего не знает, скажу, что погружаться всегда нужно парами. Даже если вы в большой группе, у вас обязательно есть партнер, который должен быть рядом.

Мужчина в костюме кивнул, подтверждая, что знаком с этим правилом.

Маттиас с улыбкой кивнул в ответ и продолжил:

— В тот раз Пернилла была в паре со своей подругой. Мы с напарником провели под водой примерно сорок пять минут и первыми поднялись на поверхность. Помню, что я успел снять с себя снаряжение и мы немного обсудили все, что видели на глубине, а потом заметили, что прошло довольно много времени, а Пернилла и Анна, единственные из всех дайверов, по-прежнему оставались под водой.

Его интонация изменилась. Рассказывать о несчастье можно сколько угодно — все равно легче не станет. Монике это знала. Хотя откуда она могла об этом знать?

— Я пробыл на поверхности недостаточно долго для того, чтобы снова опускаться, остальные пытались меня отговаривать — вы, наверное, слышали о насыщении тканей азотом и так далее. Но мне было все равно, я решил нырять. Как будто чувствовал, что что-то не так.

Он прервался, глубоко вдохнул и вымученно улыбнулся.

— Извините, я рассказывал об этом много раз, но…

Моника не видела, кто сидит справа от него, судя по руке, это была женщина. На миг эта рука в утешающем жесте накрыла руку рассказчика, а потом снова исчезла из поля зрения. Маттиас кивнул, дав понять, что признателен за поддержку, и продолжил:

— Как бы то ни было, но на полпути вниз я встретил Анну, у которой была настоящая истерика. Конечно, разговаривать мы не могли, мы общались с помощью знаков, и я понял, что Пернилла застряла где-то на этом корабле и что у нее осталось мало воздуха.

Теперь в его голосе снова звучала убедительность. Как будто ему действительно очень хотелось, чтобы все его поняли. Пережили это вместе с ним. Он продолжал почти нетерпеливо:

— Думаю, никогда в жизни мне не было так страшно, но дальше случилось нечто странное — все стало вдруг кристально ясным. Я просто должен спасти ее, это была единственная моя мысль, и ничего, кроме нее, не было.

Моника сглотнула.

— Не знаю, правда ли, что в таких случаях включается это пресловутое шестое чувство, но я как будто точно знал, где именно она находится. Я сразу же нашел ее на этом корабле.

Его речь снова текла плавно. Он жестикулировал, как бы подчеркивая то, о чем рассказывал.

— Она была без сознания и лежала под обрушившимся на нее корабельным хламом, я помню все до малейших деталей, как будто видел это в кино.

Он покачал головой, словно сам не верил, как такое возможно.

— Я поднял ее наверх, и на этом мои воспоминания заканчиваются. Дальше я почти ничего не помню, обо всем, что было потом, мне рассказывали друзья.

Он снова замолчал. Моника еще сильнее сжала руки.

Он сделал то, что не смогла сделать она.

— Упавшая стена повредила Пернилле позвоночник. Я лежал в барокамере и не мог находиться рядом с ней в первые сутки, это было еще одно тяжелое испытание.

Он снова смахнул что-то со своего подлокотника, на этот раз пауза длилась дольше. Никто не произносил ни слова. Все ждали продолжения, но не торопили. Снова подняв взгляд на присутствующих, он заговорил очень серьезно. Все понимали, что ему пришлось пережить и какой след это несчастье оставило в его судьбе. Когда он снова заговорил, его голос звучал рассудительно и деловито:

— Не хочу занимать все оставшееся время и вкратце скажу только, что почти три года она боролась за то, чтобы снова научиться ходить. Ко всему прочему выяснилось, что наша страховка закончилась за два дня до несчастья, и страховая компания отказалась оплачивать ее лечение и реабилитацию. Но Пернилла держалась. Даже не знаю, откуда она черпала силы. Все эти годы ей было очень трудно, и единственное, чем я мог помочь, — это просто быть рядом.

Он снова обвел взглядом присутствующих и улыбнулся.

— Но я вам честно скажу: день, когда она сделала свои первые шаги, был самым счастливым днем моей жизни. А еще тот день, когда родилась наша Даниэлла.

В помещении надолго воцарилась тишина. В конце концов Маттиас сам нарушил почтительное молчание:

— Вот об этом эпизоде я и подумал.

Кто-то спонтанно захлопал в ладоши, другие подхватили, и аплодисменты долго не утихали. В это время вокруг Моники росла стена. Пока он говорил, руководитель семинара сидела на свободном стуле, теперь же, когда аплодисменты стали затихать, она снова встала и обратилась к Маттиасу:

— Спасибо за ваш захватывающий и крайне любопытный рассказ. Но, если позволите, я задам вам один вопрос?

Маттиас развел руки в стороны:

— Конечно.

— Вы не могли бы сейчас, когда все уже позади, попытаться выразить все ваши чувства одним или, может быть, несколькими словами?

Ему понадобилось всего мгновение.

— Благодарность.

Кивнув, женщина собралась сказать еще что-то, но Маттиас ее опередил:

— Не только за то, что Пернилла сумела выстоять, как бы странно это ни казалось. — Он прервался, словно подбирая правильные слова. — Это трудно объяснить, но второй момент в действительности довольно эгоистичен. Я благодарен за собственную реакцию — за то, что я не стал колебаться и все-таки совершил погружение.

Женщина кивнула:

— Вы спасли ей жизнь.

Он тут же перебил ее:

— Дело не в этом. Дело в том, как ты реагируешь в кризисной ситуации. А об этом ты можешь узнать, только когда такая ситуация наступила — не раньше. Вот что я понял. И я благодарен за то, что моя реакция была именно такой. — Смущенно улыбнувшись, он посмотрел на свои колени. — Мы же все мечтаем стать героями.

Моника физически ощутила, как сжимается пространство.

В любой момент может наступить ее черед.

6

Она не могла пошевелиться. Она сидела на стуле, стройная, но по какой-то причине утратила способность двигаться. Мерзкий привкус во рту. Вроде все происходило на ее кухне, но вокруг до самого горизонта простиралась вода. Откуда-то доносился звук приближающихся шагов. Единственное, чего хотелось, — убежать, не испытывать этого стыда, но она не могла двигаться, что-то случилось с ее телом.

Она открыла глаза. Сон рассеялся, но ощущение осталось. Тонкие липкие нити удерживали его в сознании, безуспешно пытающемся понять скрытый смысл.

Подушка за спиной соскользнула в сторону. С невероятным усилием ей удалось встать на ноги. Саба приподняла голову, посмотрела на хозяйку, но потом снова уснула.

Почему так часто снятся сны? Каждая ночь теперь была наполнена ужасом, засыпая в кресле, она ждала, что сознание — едва она потеряет над ним контроль — отправится неизвестно куда.

Наверняка все из-за нее. Из-за человека, не способного держать рот закрытым. Май-Бритт не просила, но Эллинор все равно рассказала. Непрошенные слова проникли в уши Май-Бритт вопреки ее желанию. Ванья была одной из немногих женщин, приговоренных к пожизненному заключению. Около пятнадцати пег назад она задушила во сне детей и перерезала горло мужу, а потом подожгла дом, чтобы самой сгореть заживо. Во всяком случае, так она утверждала после того, как ее, сильно обожженную, спасли. Эллинор пересказала Май-Бритт статью из воскресного приложения к одной вечерней газете — репортаж о шведках, совершивших самые тяжкие преступления. Это все, что Эллинор знала о Ванье.

Но Май-Бритт и этого хватило. А девица не успокоилась — пыталась вытащить из Май-Бритт, откуда та знает Ванью и еще какие-нибудь подробности. Разумеется, Май-Бритт ей не отвечала. Ее вообще очень раздражало то, что особа, приходящая убирать, не умеет держать рот на замке. Она говорила без остановки, не умолкая ни на секунду. Работающий речевой аппарат был, похоже, необходимым условием жизнедеятельности всего ее организма. А однажды она приволокла горшок с комнатным растением, маленькое лиловое страшилище, которому не понравилась хлорка. Или ночные заморозки на балконе. Эллинор грозилась пожаловаться и потребовать в магазине другой цветок, но, слава богу, в квартире Май-Бритт ничего такого больше не появилось.

Покупки делать по старому списку или у вас есть какие-нибудь новые пожелания?

Май-Бритт смотрела телевизор, сидя и кресле. Это была одна из новомодных программ, в которой полураздетые молодые люди должны любой ценой остаться жить в отеле, для чего нужно как можно скорее обзавестись партнером противоположного пола.

— Купите беруши. Желательно те, которые продаются в аптеке, из желтого пенопласта, для шумного производства и полной звукоизоляции.

Эллинор записала. Май-Бритт бросила взгляд в ее сторону, ей показалось, что под челкой, где-то над вырезом блузки, откуда вот-вот вывалится грудь, мелькнула улыбка.

Эта особа сведет ее с ума. Невозможно понять, что с ней не так — почему Эллинор не поддастся на провокации. Ни от кого Май-Бритт не хотелось избавиться так сильно, как от нее, но все старые приемы почему-то не работали.

А куда подевалась умница Шайба? Почему она больше не при ходит?

— Не хочет. Мы с ней поменялись сменами, она у вас работать отказалась.

Надо же. Шайба была вполне ничего. Теперь Май-Бритт мечтала вернуть ее.

— Можете передать, что я очень ценила ее работу.

Эллинор спрятала список покупок в карман.

— Тогда вам не стоило называть ее чернокожей шлюхой. Не думаю, что она восприняла это как подтверждение того, что ее высоко ценят.

Май-Бритт вернулась к телевизору.

— Вот уж действительно, что имеем — не храним.

Она бросила взгляд на Эллинор — та снова улыбалась, Май-Бритт была в этом уверена Нет, у этой особы явно что-то не в порядке. Она, наверное, инвалид по психиатрии.

Можно только представить, о чем говорят друг с другом эти социальные работники. Такого Получателя, как она, они должны ненавидеть. Именно так их и называют — не пациенты, не клиенты, а Получатели. Получатели социальной помощи. Они получают заботу и уход от этих людишек, потому что не могут ухаживать за собой сами.

Пусть говорят что хотят. Она будет играть роль Жирного Динозавра, к которому никто не хочет идти. Наплевать. Она не виновата в том, что все сложилось именно так.

В этом виноват Йоран.

По телевизору показывали, как одна из участниц шоу сначала обманула доверчивую подругу, а потом начала раздеваться, чтобы привлечь внимание потенциального партнера. Самые низменные моменты человеческого поведения внезапно превратились в популярное развлечение, и люди охотно выставляют собственное унижение на всеобщее обозрение. Телепрограмма пестрит такими передачами, они есть на каждом канале, только кнопки переключай. И каждый старается превзойти другого, шокируя и тем самым удерживая зрителя. Отвратительно.

Она не пропускала ни одной.

Краем глаза она видела, что Эллинор все еще стоит в прихожей, обратив взгляд к телевизору. В комнате раздалось возмущенное фырканье:

— Господи, всеобщее отупение — это свершившийся факт.

Май-Бритт притворилась, что не слышит. Как будто это имело какое-то значение.

— Знаете, люди часами и абсолютно серьезно обсуждают такие передачи, словно что-то действительно очень важное. Мир рушится, а им все равно, их больше интересует это. Уверена, тут кроется какой-то план, мы все должны стать как можно глупее, чтобы власть могла без нашего участия делать все, что ей заблагорассудится.

Май-Бритт вздохнула. Когда же ее оставят ее в покое. Но Эллинор не унималась:

— Грустно это.

— Так не смотрите.

Согласиться с ней хоть в чем-то Май-Бритт не могла ни при каких обстоятельствах. Да она скорее выступит в защиту эпидемии холеры, чем открыто поддержит эту особу. Эллинор тем временем разошлась не на шутку:

— Интересно, что будет, если хотя бы недели на две отменить все телепрограммы и при этом запретить алкоголь. Часть населения, наверное, сразу повесится, а остальным придется как-то реагировать на происходящее.

Да, как бы Май-Бритт ни избегала телефонных разговоров, но ничего другого не остается — придется звонить в социальную службу и просить заменить эту особу. Раньше до этого не доходило. Раньше санация шла сама собой.

Мысль о вынужденном телефонном разговоре разозлила еще больше.

— Может, вам тоже стоит в этом поучаствовать? Вам даже переодеваться не придется.

На какое-то время стало тихо, Май-Бритт продолжала смотреть телевизор.

— Почему вы это сказали?

Было непонятно, огорчена она или сердита, и Май-Бритт продолжила:

— А вы посмотрите на себя в зеркало, и глупые вопросы отпадут сами собой.

Чем вам не нравится моя одежда?

— Какая одежда? У меня нет очков, и никакой одежды я на вас не заметила. Сожалею.

Снова повисла пауза. Май-Бритт хотелось узнать, как Эллинор приняла ее слова, но она удержалась. На экране замелькали титры. Спонсор программы — производитель противозачаточных таблеток.

— Можно я задам вам вопрос? — В голосе Эллинор зазвучали новые интонации.

Май-Бритт вздохнула:

— Мне кажется, у меня нет ни малейшего шанса вам в этом помешать!

— Вам нравится быть злой? Вы получаете от этого удовольствие? Или вы ведете себя так, потому что чувствуете себя неудачницей?

Май-Бритт с ужасом почувствовала, что краснеет. Неслыханная наглость. Такого еще никто себе не позволял. Никто. Предполагать, что она неудачница, — да за такое оскорбление эту отвратительную девицу просто обязаны уволить!

Май-Бритт нажала кнопку на пульте, увеличив звук. Нельзя показывать, что ты задета.

— Я горжусь своим телом и не считаю, что должна прятать его. Я нравлюсь себе в этой блузке — если это она вас так возмущает.

Май-Бритт по-прежнему не отрывала взгляд от телевизора.

— Конечно, это личное дело каждого — можно одеваться как шлюха.

— Да, точно так же, как личное дело каждого — закрыться в квартире и попытаться обжорством довести себя до могилы. Но ведь ни первое, ни второе не предполагает отсутствие у человека мозгов. Правда?

Это была последняя фраза. Последнее слово осталось за Эллинор, из-за чего Май-Бритт разозлилась до предела.

Оставшись одна, она тут же позвонила и заказала пиццу на дом.

С отправки письма прошло шесть дней. За это время Май-Бритт постепенно успокоилась, и ее больше не охватывало невыносимое отвращение. Ей хватало того раздражения, которое у нее вызывала Эллинор., Но однажды вечером она услышала, как что-то упало в эту ненужную корзину, и раньше, чем крышка почтового отверстия закрылась, она уже знала, что от Ваньи пришло новое письмо. Май-Бритт немедленно ощутила, как изменилась атмосфера в квартире, ей даже не нужно было подходить к двери, чтобы убедиться в своей правоте.

Она попыталась не обращать внимания на конверт и, проходя мимо двери, старалась не смотреть в корзину. Но потом, само собой, явилась Эллинор и начала радостно размахивать письмом прямо перед ее глазами:

— Смотрите! Вам письмо!

Она не хотела к нему прикасаться. Оставив конверт на столе, Эллинор приступила к уборке, в то время как Май-Бритт молча сидела в кресле и притворялась, будто на столе ничего нет.

— Вы не будете читать?

— А что? Вам интересно, о чем мне пишут?

Оставив это без ответа, Эллинор продолжила

уборку и сказала несколько слов Сабе. Бедное животное не может защитить себя. Май-Бритт явно видела, что собака страдает.

— У вас болит спина?

Неужели она никогда не научится молчать?

— Что вы хотите сказать?

— Я просто заметила, вы морщитесь и все время щупаете ее. Может, стоит показаться врачу?

Ни за что в жизни!

— Как только вы закончите уборку, соберете ваши вещи и уйдете отсюда, мне сразу же станет легче.

Закрыв за собой дверь, она удалилась в ванную и просидела там до тех пор, пока эта особа не ушла.

А спина у нее болела. Это правда. Боль ощущалась постоянно. А в последнее время усилилась. Но ни за что на свете она не разденется и не позволит кому-то осматривать себя и прикасаться к телу.

Письмо так и лежало на столе. Днем и ночью оно впитывало в себя кислород, и Май-Бритт впервые захотелось уйти из квартиры. У нее не хватало сил на то, чтобы выбросить его. Она заметила, что в этот раз оно было толстым, гораздо толще первого. Ежесекундно оно ее дразнило.

«Ты, бесхарактерная гора мяса! Ты все равно меня прочтешь!»

Она не выдержала.

Когда холодильник опустел, а служба доставки пиццы закрылась, держать оборону стало невозможно. Хотя ни одного слова, написанного Ваньей, она читать не хотела.

Здравствуй, Май-Бритт,

спасибо за письмо! Ты даже не можешь представить, как я обрадовалась! Особенно тому, что у тебя и у твоей семьи все хорошо. Еще одно доказательство того, что всегда нужно прислушиваться к голосу сердца! Последний раз я видела тебя, когда ты была беременна, и помню, как ты страдала из-за того, что тебе пришлось выйти замуж за Йорана против воли родителей. Я так рада, что все сложилось благополучно и твои родители в конце концов образумились. Нельзя оставлять после себя незавершенные дела, иначе тем, кто остается, будет очень тяжело. Если бы ты знала, как высоко я ценила и продолжаю ценить твою решительность и мужество!

Я часто думаю о нашем детстве. Оно у нас было таким разным. У меня, если ты помнишь, был неустроенный дом, и мы никогда не знали, в каком состоянии вернется отец (если вообще вернется). Я никогда не показывала этого, но мне было стыдно перед другими, и особенно перед тобой. А еще я помню, что тебе больше нравилось играть дома у меня, ты говорила, что тебе у нас нравится, и меня это очень радовало. Сейчас могу признаться, что я немного боялась твоих родителей. Тогда много говорили об Общине, которой вы принадлежали, и о том, какие там строгие правила. Дома у нас никто не говорил о Боге. Пожалуй, лучше всего было бы нечто среднее между нашими домами. По крайней мере, в духовном плане, как ты считаешь?!

Помнишь, мы играли в доктора в вашем дровяном сарае вместе с Буссе Оманом? Нам было лет десять-одиннадцать, да? Я помню, как ты испугалась, когда нас обнаружил твой отец, а Буссе сказал, что эту игру придумала ты. Мне до сих пор стыдно, что в тот раз я не взяла вину на себя, но мы обе знали, что тебе нельзя играть в такие игры, так что, наверное, мое признание все равно не помогло бы. Это была безобидная игра, так играют все дети. После этого ты несколько недель не ходила в школу, а вернувшись, не хотела рассказывать, почему пропустила занятия. Я многого не понимала, потому что мы были такими разными. Так же как через несколько лет не понимала, почему ты часто просишь Бога избавить тебя от нежелательных мыслей. Мы тогда были подростками и думали только о мальчиках, и я не до конца понимала ход твоих мыслей, он казался мне немного странным. А еще ты была такой красивой, именно на тебя в первую очередь обращали внимание мальчики, из-за этого я тебе немного завидовала. Но ты хотела, чтобы Бог подавил твое «я», научил тебя послушанию…

Май-Бритт уронила письмо на пол. Из забытых глубин поднималась безумная, страшная тошнота. Она быстро встала, но успела дойти только до прихожей, где ее вырвало.

7

Ты же врач. У тебя получится. Расскажи что угодно!

Двадцать три пары глаз с ожиданием смотрели на нее. В голове у Моники не было никакой путаницы. Пульсировала единственная мысль, заполняя собой все и не оставляя места фантазиям. Секунды шли. Кто-то ободряюще улыбался, кто-то, понимая ее мучения, смотрел в сторону.

— Если хотите, мы можем послушать следующего, а вы выступите позже. Мне кажется, вы хотите еще немного подумать.

Женщина приветливо улыбалась, но Моника не выносила, когда ее жалели. Двадцать три человека подумают, что она ни на что не годна. А она посвятила всю жизнь тому, чтобы доказать обратное. И ей это удалось. Она часто в этом убеждалась. Коллеги всегда хвалили ее профессионализм. Теперь же в присутствии двадцати трех незнакомых человек ей предлагали особые условия, потому что она не может принять вызов. Присутствующие решат, что она посредственность, не способная справиться с задачей так же блестяще, как Маттиас. Желание вернуть себе законные позиции было таким сильным, что Моника преодолела нерешительность:

— Я колебалась только потому, что мое воспоминание тоже связано с несчастьем.

Голос звучал уверенно, она даже постаралась взять чуть пренебрежительный тон. На нее смотрели все. Даже те, кто мгновение назад отворачивался, пряча сочувствие.

У женщины, заставившей ее откровенничать, была неприятная привычка улыбаться.

— Ничего страшного. Я предполагала, что вы будете свободно подбирать ассоциативный ряд, но именно сильные впечатления вспоминаются чаще всего. Пожалуйста, вы можете рассказать все, что хотите.

Моника сглотнула. Пути назад нет. Единственное, что она могла сделать, — это немного подкорректировать правду там, где она становилась невыносимой.

— Мне было пятнадцать, а моему старшему брату Лассе на два года больше. Лиселотт, его девушка, пригласила брата к себе домой на вечеринку, ее родителей не было дома, и, поскольку я была слегка влюблена в одного из приятелей брата, мне тоже очень хотелось попасть на эту вечеринку, и я уговорила Лассе взять меня с собой.

Она слышала, как бьется сердце, и боялась, что остальные тоже это слышат.

— Лиселотт жила довольно далеко, и мы решили, что останемся у нее ночевать. Наша мать плохо представляла себе, как проходят такие вечеринки. Не знала, что на них довольно много пьют и все прочее. Может быть, она догадывалась о чем-то, но все равно считала, что нас с Лассе это не касается. Она была о нас очень высокого мнения.

Еще нестрашно. Еще можно двигаться вперед и не скрывать правду.

Еще можно жить.

— Вечером несколько человек пошли в сауну. Мы много выпили, и кто-то забыл выключить нагревательный агрегат.

Она замолчала. Она отлично помнила. Помнила даже голос Лиселотт, хотя это было очень давно, и после того вечера она никогда больше не слышала этот голос. «Моника, сходи вниз и отключи сауну». Хорошо, ответила она, но в голове шумело от пива, а тот, в кого она так долго была влюблена, наконец проявил расположение — она только что пообещала подождать на лестнице, пока тот сходит в туалет.

— Потом все, кто оставался ночевать, пошли укладываться. Кроме нас с Лассе, было еще трое. Мы спали там, где были места, в кроватях, на диванах, в разных комнатах. Лассе — наверху, в спальне Лиселотт, а я на первом этаже.

Ее новый бойфренд ушел домой. Лассе уснул у Лиселотт. А Моника, у которой кружилась голова от влюбленности и пива, легла спать на диване рядом с их закрытой дверью.

Наверху.

В холле у лестницы.

Никогда и никому она не признавалась, что в ту ночь спала там.

— Я проснулась в четыре часа, оттого что не могла дышать, а когда я открыла глаза, весь дом уже был охвачен пламенем.

Страх. Паника. Чудовищный жар. И только одна мысль. Выбраться. Всего два шага до той закрытой двери, но она даже не поколебалась ни на минуту. Бросилась вниз по лестнице, оставив их на произвол судьбы.

— Весь дом был в дыму, если вы ничего не видите, вам трудно найти выход даже из хорошо знакомого помещения.

Слова хлынули рекой, потому что отчаянно хотелось как можно скорее завершить рассказ и все это закончить,

— Я доползла до лестницы и попыталась подняться на верхний этаж, но огонь уже был слишком сильным. Я кричала, чтобы разбудить их, но пламя оглушительно ревело. Не знаю, сколько времени я провела там, пытаясь подняться по лестнице. Раз за разом я спускалась на две-три ступени вниз, но приходилось подниматься снова. Последнее, что я помню, — это пожарный, который выносит меня оттуда.

У нее не было сил продолжать. Она с ужасом почувствовала, как краснеет. Краска стыда заливает щеки.

Она была в безопасности, стояла во дворе и смотрела, как от жара трескаются стекла в комнате Лиселотт. Стояла неподвижно, с постепенной неотвратимостью понимая, что они никогда не выберутся оттуда. Что он попался в ловушку, которую устроила она. Она, живая, наблюдала, как в зловещих языках пламени погибает дом и те, кто остался внутри. Ее красивый веселый старший брат, он наверняка был бы мужественнее. Он бы не колебался и сделал те самые два шага, которые спасли бы ей жизнь.

Он должен был выжить, а не она.

А потом эти допросы. И ответы, в которых она отчаянно избегала говорить правду. Она спала внизу в гостиной! Выключить нагреватель должна была Лиселотт! Недели страха, а вдруг кто-то из тех, кто ушел домой, слышал, что это она обещала выключить сауну, или видел ее на втором этаже на диване. Но никто не опроверг ее слова, и со временем они стали официальной версией случившегося.

— Что произошло с вашим братом?

Моника не могла говорить. Она и тогда не могла — когда к ней подбежала мать в пальто поверх ночной сорочки. Верхний этаж обрушился, пожарные делали все, чтобы погасить неукротимое пламя. Кто-то позвонил ей, и она тут же бросилась к машине.

Ярче всего Моника помнила лицо матери в тот момент, когда она выдохнула этот вопрос. Огромные от ужаса глаза — она уже все знала, но отказывалась понимать.

— Где Ларе?

Она не отвечала. У нее не было слов. Этого не может быть, это неправда, пока об этом не сказали. Она чувствовала руки на своих плечах, пальцы делали ей больно, мать пыталась вытрясти из нее ответ.

— Слышишь меня, Моника? Где Ларе?

Ей помог пожарный, ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы найти слова, после которых уже ничего нельзя было исправить. После которых уже ничего не могло быть таким, как прежде.

— Ему не удалось спастись.

Стена между «раньше» и «сейчас», выстроенная из этих слов. Прошлое, такое безоглядное и наивное, теперь навеки отделено от будущего.

Именно это она тогда почувствовала. И это увидела в глазах матери. Мать, одетая в ночную сорочку, стояла и отчаянно пыталась защититься от беспощадных слов. Моника поняла: отныне это ее самое страшное горе, и всю свою жизнь придется пытаться с ним бороться.

Бесполезно.

Скорбь матери по погибшему Ларсу была больше радости оттого, что Моника осталась жива.

8

«И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну».

Она открыла глаза. Это был голос матери. Май-Бритт поднесла руку к лицу, от нахлынувшего запаха замутило. Быстро, насколько возможно, она встала и пошла в ванную, где смыла с себя отвращение.

Во всем виновата Ванья. Письмо словно открыло шлюзы каких-то крохотных каналов, неподконтрольных Май-Бритт, и мысли, которых она старалась избегать, хлынули ручейками внутрь, и ничего с этим не поделать. С угрозой, пришедшей извне, она справлялась обычными приемами, но теперь ей угрожали изнутри, и все оборонительные сооружения, строившиеся годами, разрушены до основания.

Грязные мысли.

Они начали приходить рано, откуда — этого она так и не поняла, просто однажды они у нее появились, и все. Они выползали из мозга, как черные черви, и заставляли ее хотеть чего-то немыслимого. Грешного. Наверное, родители были правы — это искушал дьявол. Она помнила эти их слова.

Как же ей хотелось снова все забыть!

Она вдруг стала то и дело приближаться к защищавшей ее мертвой зоне, и всякий раз ей удавалось различить по другую сторону ограды какие-то новые детали. Детали, которых не должно было быть. По мельчайшим каналам струились мысли, склеивая в целостную картину фрагменты воспоминаний. Осколки навсегда забытого прошлого. Они проникли в ее сознание вместе с буквами Ваньиного письма. Теперь ей никто не поможет. Ее родители умерли, а их Иисус покинул ее много лет назад.

Она молилась, молилась, но так и не смогла принять их веру. Богу оказались не нужны ее молитвы. Она была готова все бросить, чтобы доказать Богу свое смирение и снискать Его любовь, но Он не ответил. Ни разу, ни словом, ни знаком, не дал понять, что слышит ее, видит ее борьбу и принимает ее жертвы. Он убивал ее молчанием. Она была недостойна. Он отверг ее, оставил ее один на один с этими грязными мыслями.

Май-Бритт пошла на кухню. Там оставалось немного жареного мяса, она отрезала кусок и положила себе на язык. Слегка поджаренная корочка. Вернувшись в кровать, она откинулась на спинку и подождала немного, пока кусок станет мягким и теплым от слюны, а потом закрыла глаза и проглотила.

Недолгий миг удовольствия.

Несколько раз она просыпалась оттого, что ее руки касались лона. Ее накрывал красный как кровь стыд. Почему она родилась в теле с больными наклонностями? Почему Бог не любит ее? Почему Он наказал ее родителей, ведь она готова пожертвовать всем?

Однажды ночью она проснулась, когда было поздно. Проснулась в момент стыда.

Мать разговаривала с ней во сне.

Они видели все, что она делала.

Огромный зал. Она сидит на стуле, кругом вода. Она не может двигаться. Что-то с правой ногой, что-то мешает ей уйти. Ее пугает какой-то звук, и она смотрит вверх. Он стоит прямо перед ней в черном костюме, такой огромный, что она не решается заглянуть ему в глаза. Ей хочется убежать, но что-то не так с правой ногой, она неподвижна. А позади него на земле лежит истерзанный человек в белых одеждах, изорванных в клочья. Из колотых ран на его руках течет кровь, от которой вода становится красной, он смотрит на нее и молит о помощи.

Голос огромного громоподобен.

«Иисус умер на кресте за твои грехи, за то, что тебя совратили твои же руки, и за твое грязное вожделение».

Сзади нее раздается какой-то звук. Собрались люди, это из-за нее, из-за того, что она сделала. Их взгляды жгут ей затылок.

«Существует три вида любви — наша любовь к Богу, любовь Господа к нам и чувственность — то, что отвращает нас от Бога».

Вода поднимается. Чуть в стороне сидят сложив руки ее родители. Они жалобно глядят на огромного мужчину, моля его о помощи.

«Вожделение постыдно, так как не зависит от воли. Добродетель требует полного контроля над телом. Ты понимаешь это, Май-Бритт?»

Эхо ее имени наполняет помещение, но сама она ответить не может. Что-то ее душит. Люди, которые стоят позади нее и которых она не видит, водружают свои руки ей на голову.

«До первородного греха Адам и Ева размножались без вожделения, без плотского желания, на которое мы сейчас обречены, и их тела подчинялись их воле».

Вода неумолимо поднимается. Истерзанный человек исчезает, ей хочется броситься к нему, помочь, но она не может. Ноги не слушаются, ее удерживают чужие руки. Еще немного, и родители тоже исчезнут, утонут по ее вине, потому что это она позвала их сюда, ей нужна была их помощь.

«Тебе следует научиться взращивать и беречь отношения с Богом, ты должна очистить свою грешную душу. Истинный христианин стремится спастись от проклятия полового чувства. То, что ты совершила, грешно, ты сошла с праведного пути».

С грохотом рушатся стены, в помещение льется вода. Ее родители неподвижно и обреченно ждут, когда их накроет водой. Ей нечем дышать — не дышать, не дышать!

Она проснулась, лежа на спине. Попыталась перевернуться на бок, но тело мешало. Большая подушка упала на пол, а сама она стала беспомощной заложницей собственного веса. Как упавший на спину жук, она тщетно пыталась вернуть себе власть над ситуацией, напряжение сжигало последний кислород в легких. Она сейчас задохнется. Умрет, погребенная под тяжестью собственного тела. Тела, которое — не важно, худое или толстое — всегда было ее тюрьмой. Оно победило. Получило желаемое, подчинило ее себе, заставило покориться, сдаться.

Ее найдут здесь. Эта чертова Эллинор обнаружит ее утром и расскажет всем, что она умерла в собственной постели, задушенная собственным жиром.

Вечный стыд.

Из последних сил напрягшись, она все-таки перевернулась на бок и с грохотом упала на пол. Левая рука оказалась прижата, но она не чувствовала боли — только освобождение оттого, что в легкие пусть с трудом, но снова поступает воздух.

Саба с беспокойным воем бегала вокруг нее. Саба. Любимая Саба. Верный друг, который всегда рядом. Но Саба ничего сделать не могла. Май-Бритт придется лежать и ждать, пока не придет Эллинор. Но она не умрет.

Время тянулось медленно. Левая рука онемела, но Май-Бритт боялась пошевелиться и снова оказаться на спине. В конце концов ей все же пришлось совершить минимальное перемещение, чтобы восстановить кровообращение в левой руке. Хуже всего была боль в спине. Ноющая боль, которая в последнее время мучила ее постоянно, а иногда мешала ходить.

Ей повезло. Эллинор пришла рано. Часы у кровати показывали начало десятого, когда она услышала, как открывается наконец замок.

— Это я!

Май-Бритт не ответила. Эллинор все равно сейчас ее обнаружит. Ей было слышно, как Эллинор ставит на кухонный стол пакеты с едой и здоровается с поспешившей навстречу Сабой.

— Май-Бритт?

Через секунду она появилась в спальне. Май-Бритт видела, что она испугалась.

— Господи, что случилось?

Она присела рядом на корточки, но пока не прикасалась к ней.

— Боже правый, сколько вы так лежите?

Май-Бритт не могла говорить. Унижение лишило ее речи. Затем она почувствовала на себе руки Эллинор, и это было так ужасно, что захотелось закричать.

— Не знаю, получится ли у меня поднять вас. Наверное, нужно позвонить дежурному.

— Нет!

От этой угрозы у Май-Бритт резко повысился адреналин, и в поисках опоры она протянула руку к изголовью кровати.

— Сами справимся. Попытайтесь подложить подушку мне под спину.

Эллинор действовала очень быстро, и в следующее мгновение Май-Бритт уже полусидела. От боли в спине хотелось кричать, но она, сжав зубы, продолжала бороться. Они действовали вместе. Подкладывали новые подушки, это заняло почти полчаса, но у них получилось. Без дежурных санитаров и их омерзительных прикосновений. Когда Май-Бритт, тяжело дыша, опустилась наконец в кресло, она испытывала неведомое доселе чувство.

Она была благодарна.

Благодарна Эллинор.

Которая не должна была этого делать, по правилам ей следовало позвонить дежурному. Но она не сделала этого ради Май-Бритт, и они сами справились.

Это слово пришлось извлекать из глубины.

— Спасибо.

Произнося его, Май-Бритт не смотрела на Эллинор — иначе ей не удалось бы его выговорить.

В последующие часы они почти не разговаривали. Они вдруг стали одной командой, справились с проблемой вместе — и это заставило Май-Бритт ослабить оборону. Однако в этом таилась некая угроза. Если ослабить контроль, Эллинор сможет воспользоваться тем, что Май-Бритт у нее в долгу. И потом, это не значит, что они стали друзьями. Отнюдь. У нее уже есть Саба, и больше ей никто не нужен.

Чтобы разобрать пакеты с продуктами, сил не было, и она услышала, как их начала распаковывать Эллинор. Потом открылась дверь холодильника.

— Ой, сколько еще всего осталось.

— Могу все съесть, если вам от этого станет легче.

Май-Бритт прикусила язык, она не хотела, это вырвалось само собой. Ей хотелось взять свои слова назад. Но сама мысль о том, что она в них раскаивается, была мучительной. Она теперь в долгу. Это может стать невыносимым.

В дверях показалась Эллинор.

— Я просто удивилась. Из-за еды. С вами все в порядке, вы не заболели?

Май-Бритт смотрела на письмо. Это из-за него. Из-за непрочитанных, отброшенных слов и из-за тех, которые она прочитала против собственной воли. Даже еда больше не утешала.

— Что мне купить в следующий раз?

— Мясо.

— Мясо?

— Только мясо. И больше ничего.

Она по-прежнему сидела в кресле, а Эллинор занималась уборкой, стараясь действовать как можно незаметней. Май-Бритт чувствовала ее обеспокоенные взгляды, но не обращала на них внимания. Она знала, что не получит желаемого — что в службе социальной помощи никогда не допустят, чтобы ей купили только мясо. Ей уже давно приходилось бороться с ними за то, чтобы получать именно ту еду, которую хотелось ей, а уж последнее пожелание явно переходило все границы.

Но только мясо могло избавить ее от этих мыслей, которые вновь ею овладели.

Эллинор уже собралась уйти, но неожиданно заколебалась и вернулась в комнату:

— Послушайте, я оставлю вам свой мобильный номер на тумбочке рядом с телефоном. Мало ли что случится.

Она ненадолго скрылась в спальне.

— Ну, до послезавтра.

Она вышла в прихожую и, уже открыв входную дверь, крикнула в сторону гостиной:

— Кстати, беруши, которые вы заказывали, я оставила на кухонном столе. До свидания!

Май-Бритт не ответила и, к собственному ужасу, почувствовала, что готова расплакаться. Огромный ком застрял в горле и заставлял ее гримасничать, так что пришлось закрывать лицо руками, пока Эллинор не ушла.

Она повергала Май-Бритт в растерянность. Этим своим непоколебимым дружелюбием, которое не исчезало, как бы Май-Бритт себя ни вела. Это вызывало подозрение — Эллинор явно на что-то рассчитывает. Она была похожа на рекламный листок, брошенный в почтовый ящик, — с буквами в завитушечках, адресованными как бы ей одной, персонально. Дорогая Май-Бритт Петтерсон! Мы имеем честь предложить вам фантастическую… Чем привлекательнее звучит предложение, тем оно подозрительнее. В потоке продуманных фраз всегда прячется крючок, и чем сложнее его обнаружить, тем больше поводов для бдительности. Исключительно из благожелательности не делается ничего. Во всем скрыт определенный интерес. Так устроен мир, и каждый стремится сделать все возможное, чтобы получить свой кусок пирога.

Эллинор и есть такая рекламная листовка.

У Май-Бритт нет оснований доверять ей.

Она взяла крюк и потянулась за письмом. Оно лежало на столе и тянуло к себе как магнит. Как будто ожидало ее капитуляции. Сопротивляться она больше не могла. У нее дрожали руки, когда она читала.

Никогда не забуду тот день, когда я усомнилась в вере твоего отца. Теперь, когда прошло так много времени, я не понимаю, как я на это решилась. В школе нам рассказали, что христианство — это не самая крупная религия мира, и я помню, как сильно я удивилась. Если тех, кто верит в другого Бога, больше, то, может быть, правы не мы, а они! Господи, как он тогда рассердился. Он говорил, что такие мысли приведут меня в ад, и, хотя я не очень этому верила, мне понадобилось время, чтобы осознать его слова. Я впервые восприняла Бога как угрозу. Он сказал, что тот, кто не признает Иисуса Христа Сыном Божьим, не попадет в рай, а мне так хотелось спросить, что произошло со всеми, кто жил до того, как Иисус родился. Разве справедливо лишать их шанса? Но спросить я так и не решилась. В тот день мне и без того хватило порицаний.

Мне всегда казалось странным, что все люди заранее считаются грешниками и, следовательно, должны ходить в церковь и молить Бога «простить наши грехи», независимо от того, есть у них эти грехи или нет. Я помню, как ты пыталась объяснить мне, что речь идет не только о грехах, которые мы совершаем сознательно, но и о первородном грехе, который распространяется «от грешного семени через плотское зачатие». Эти слова я никогда не забуду. Они тогда так меня запутали, что я лишь спустя несколько лет поняла, что «плотское зачатие» — это единственный для нас способ размножения. После чего сделала вывод: Бог все же хочет, чтобы мы делали это, раз уж он нас создал такими.

Когда мы росли, секс считался чем-то таким, что, «к сожалению», интересовало мальчиков и с чем мы, девочки, должны были со временем «примириться» и чего нам ни в коём случае нельзя было «допускать». Однако в подростковом возрасте все несколько усложнилось — ни о чем, кроме мальчиков, мы теперь не думали, и нам самим уже хотелось что-нибудь слегка «допустить». Мне кажется, что к всевозможным порицаниям и устрашениям следовало бы сделать небольшое дополнение, которая бы объясняло, что для человека естественно испытывать желание и стремиться к размножению.

Еще одно сильное воспоминание из детства — день, когда мы нашли журналы в столе твоего отца. Не помню, что мы с тобой там делали, но предполагаю, что это была моя инициатива. Я ведь всегда была инициатором всех наших более или менее запретных действий. По нынешним меркам журналы были довольно безобидными, но найти их в твоем доме значило то же, что обнаружить в церкви следы дьявола, и ты тогда до смерти испугалась. Ты была уверена, что их принес в дом кто-то посторонний, но ты ни за что не решилась бы спросить об этом у своих родителей. Помнишь, как мы оставили журналы на полу, а сами спрятались под кроватью? Я по-прежнему вижу перед собой ноги твоей мамы, когда она вошла в комнату, и ее руку, поднимающую журналы. И помню нашу растерянность потом, когда мы поняли, что, обнаружив журналы, она просто подняла их и положила туда, где мы их нашли.

Повзрослев, я поняла, насколько на самом деле сильны именно эти наши потребности, если даже твой отец с его верой не смог им противостоять.

Но сейчас времена изменились, во всяком случае, у меня сложилось такое представление благодаря газетам и телевидению. Отношение к сексуальности теперь настолько благосклонно, что она превратилась в некий коммерциализированный досуг, требующий механической и прочей оснастки. Если судить на расстоянии, то речь теперь идет главным образом о реализации фантазий и развитии способности испытывать оргазм; немного любви, конечно, не помешает, но на самом деле не это главное. Мне же такая позиция кажется немного скучной. Впрочем, не мне с моим тюремным безбрачием судить.

Вот какое длинное получилось письмо, но я так рада, что мы снова поддерживаем связь. Я знала, что мое письмо найдет адресата!

А теперь пора гасить свет, завтра у меня экзамен. Мне разрешили «дистанционное» обучение (странное название, но в моем случае лучше не скажешь). Я уже набрала сорок баллов по теоретической философии и начала писать работу по истории религии. Только бы завтра сдать экзамен!

Передай самые теплые пожелания всей твоей семье!

Всего самого доброго.

Твоя подруга Ванья Турен

Май-Бритт медленно положила письмо и впервые за тридцать лет почувствовала желание помолиться. Все, о чем здесь написано, отвратительно. Господи, прости меня за строки, которые я вынуждена была прочитать.

9

На рассказы о себе ушла вся вторая половина четверга. Маттиас поднял планку, и остальные старались соответствовать заданному уровню. Никому не хотелось, чтобы его причислили к среднестатистической массе, и каждый стремился рассказать по-настоящему интересную историю, ведь не зря здесь собрались одни руководители. Увлекательные повествования сменяли друг друга. Но у Моники не хватало сил на то, чтобы вникать в их суть. После того как она закончила свою речь и общее внимание переключилось на следующего участника, она чувствовала себя полностью опустошенной. Единственное, что она могла, — это сидеть в кресле прямо. Она давно не приближалась к тому воспоминанию так близко. Прежде, когда было необходимо, она просто проскальзывала мимо, оставляя подробности в милосердной тени.

В помещении звучали чужие голоса, перебиваемые аплодисментами. В этом она тоже участвовала — хлопала в ладоши ровно столько, сколько нужно, чтобы не выделяться. И ежесекундно чувствовала его присутствие. Рядом с ней сидел человек, наделенный качествами, которых она была лишена.

Этот человек умел выбирать. В его характере это было заложено настолько прочно, что он не колебался — даже когда рядом находилась разрушающая сознание смерть.

В какой-то момент она повернула голову и посмотрела на него — захотелось узнать, что прочитывается в чертах его лица. Как выглядит человек, которым она всегда стремилась стать и стать которым она уже не сможет, потому что случилось непоправимое. Воскресить брата нельзя — как нельзя повернуть выключатель и сделать два шага.

Той ночью она осознала собственную ущербность и с тех пор думала об этом постоянно. Выбор профессии, престиж, благополучие, неумолимое стремление стать лучшей — это все компенсация. Оправдание того, что она живет, а он умер. В этой борьбе она многого достигла, но так и не избавилась от глубинного понимания того, что в действительности она — ни на что не способная эгоистка и изменить это невозможно. Человек такой, каков есть. И такой человек, как она, не заслуживает ничьей любви.

Хоть и по-прежнему живет.

Когда все закончилось, она пошла к себе в номер. Остальные направились в бар, но у нее не было сил. Общаться, говорить о пустяках и притворяться, будто все в порядке, она не могла. Сидя на кровати, она держала в руке мобильный. Ей очень хотелось услышать его голос, но он сразу поймет, что что-то не так, а она не сможет ничего рассказать. Пережитое в очередной раз усилило ее сомнения. Ведь он не знает, кто она на самом деле.

Она была бесконечно одинока, даже Томас не мог разделить стыд, который она несла в себе.

Вина. Она никогда не позволяла себе горевать. Даже в глубине души. Ибо как она могла позволить себе это? После того как они остались вдвоем с матерью, ей не хватало Ларса. Очень не хватало. Он всегда был рядом, это было чем-то само собой разумеющимся. Он и потом будет рядом. Никто не мог занять его место. Но ее горе было постыдным, оно позорило брата. У нее нет на это права. Взамен она старалась делать все возможное, чтобы облегчить страдания матери, — была веселой, угождала ей, поддерживала. Она завидовала тому, что мать может погрузиться в свое горе и нести его, не думая о своих обязанностях по отношению к живым. Ее горе было благородным, подлинным, а не таким, как у Моники, вынужденной скрывать невыносимую правду.

Обман. Она в изумлении наблюдала, что жизнь вне их дома продолжается, как будто ничего не случилось. Ничего не перевернулось, не изменилось. По утрам люди так же садились в автобусы, по телевизору шли те же программы, сосед продолжать строить дом. Все шло своим чередом, и никто не замечал, что Ларса больше не было. Ее собственная жизнь тоже продолжалась. И однажды память о брате утратила четкие контуры и поблекла, и хотя пустота осталась, но изменившийся внешний мир сделал ее не столь очевидной. А его несостоявшийся жизненный путь постепенно сузился и в конце концов исчез в неизвестности, оставив одно любопытство — кем бы он мог стать, как могла бы сложиться его жизнь? Ничего уже не поправить.

Она ничего не может сделать.

Успех, восхищение, престиж. В любой момент она отдала бы достигнутое за возможность все изменить.

Смерть требует слишком многого. Полного понимания. Признания безусловной правды — НИКОГДА.

Никогда.

Больше — никогда.

Она ужинала в номере. Перед самым ужином позвонила Осе и пожаловалась на головную боль. Через четверть часа раздался стук в дверь, и на пороге появилась недавняя попутчица с подносом в руках.

— Я сказала нашей гуру, что вы поужинаете в номере. Надеюсь, вам станет легче.

Моника уснула, едва прилегла, и проспала почти десять часов. Словно спряталась в сон для того, чтобы не чувствовать угрызений совести оттого, что так и не позвонила Томасу. Никогда больше не выключай телефон и не оставляй меня одного. Я этого просто не переживу.

Проснувшись, она сразу набрала его номер, хотя было еще рано.

— Алло?

Она поняла, что разбудила его.

— Это я. Прости, что не позвонила вчера.

Он не ответил, и тишина ее напугала. Она попыталась придумать причину, но не смогла найти ничего убедительного. А врать не хотела. Ему не хотела. У него было право молчать. Она прекрасно понимала, что он чувствует.

Я прошу тебя только об одном, о честности, ты говори мне все как есть, и я все пойму.

Она закрыла глаза.

— Прости, Томас. Вчера был очень трудный день. Вечером я закрылась в номере и даже ужинать со всеми не пошла.

— Интересный семинар, ничего не скажешь. А в чем заключались трудности?

В его голосе звучала какая-то особая интонация, и Моника поняла — что бы она ни сказала, это будет только во вред. Она ведь не обратилась к нему, не позвонила, она решила все свои проблемы сама.

Как всегда.

Она и это разрушит. Ущербность возьмет свое — отнимет у нее то, что ей больше всего нужно. Он не требовал от нее ничего, кроме честности — единственного, что она дать не могла. Ее кровоточащая тайна всегда будет между ними, и из-за нее они не смогут быть по-настоящему близки. Мечта совсем рядом — мечта, на осуществление которой она даже не надеялась. Никакой успех не сравнится с той силой, которую давала ей его любовь. И все-таки этого мало. Она не герой, это не изменить. Но, может, ей хватит мужества признаться ему во всем.

Если мы не будем лгать, нам не надо будет бояться. Ты согласна?

Именно этого она всегда хотела — перестать бояться.

Она должна признаться ему во всем, в конце концов, у нее нет выбора. Если она будет молчать, она потеряет его в любом случае.

Ей нужно решиться.

Но не сейчас, не по телефону. Ей хотелось, чтобы он был рядом.

— Я расскажу тебе все, когда вернусь. И послушай, Томас…

Она должна произнести хотя бы это, и это тоже было нелегко.

— Я тебя люблю.

Прошла пятница и суббота. Решение открыться Томасу окрепло, и эта определенность в каком-то смысле успокаивала. Интенсивный темп семинара тоже помогал отвлечься, и в субботу вечером, усаживаясь за красиво сервированный стол, она еще была под впечатлением от всех этих визуализаций цели, принципов эффективного делегирования, подбора мотивации и методов создания позитивного климата в коллективе. За едой она всегда сидела рядом с Осе, и они успели познакомиться поближе. Сказать, что Осе напоминает порыв свежего ветра, значило не сказать ничего — люди, находившиеся рядом с ней, ощущали себя в эпицентре настоящего урагана. Монике очень нравилась Осе, она даже подумала, что нужно как-нибудь пригласить их с Бёрье на ужин. Ужин на четверых.

Если четвертый останется.

— Здесь свободно?

Оглянувшись, она увидела Маттиаса. До этого они лишь обменивались редкими фразами, и за столом она почему-то всегда выбирала место подальше от него.

— Конечно.

На самом деле она не хотела такого соседства.

— Вас ведь зовут Моника?

Она кивнула, он отодвинул стул и сел. Справа от нее, так же как сидел в прошлый раз.

На тарелках стояли красиво свернутые льняные салфетки, какое-то время Маттиас рассматривал конструкцию, а потом развернул салфетку и положил на колени.

— Ваш рассказ произвел сильное впечатление. Я все собирался сказать вам об этом.

Сразу к делу. Она и раньше это замечала. Люди, пережившие серьезные кризисные ситуации и обладающие большим опытом, не утруждают себя рамками традиционной вежливости. Бьют сразу в десятку. Независимо от того, готовы к этому окружающие или нет.

— Спасибо, ваш рассказ — тоже.

На помощь пришла Осе, которая, как всегда, с шумом опустилась на стул напротив и немедленно развернула салфетку, не обратив никакого внимания на высокохудожественные складки.

— Боже, как я хочу есть!

С недовольным видом она читала крохотное меню, лежавшее на блюдце.

— Карпаччо из лосося? Да, с этим блюдом с голоду точно помрешь.

Маттиас рассмеялся. Монике не нравилось его присутствие. Он был громким напоминанием. Рядом с ними сели еще несколько человек, и вскоре все восемь мест оказались заняты. За столом воцарилась атмосфера почти приятельская. Организаторы сделали гениальный шаг, заставив их раскрыться во время первого знакомства. После этого можно было говорить друг с другом о чем угодно, и ничто уже не казалось чрезмерно личным. Об участниках семинара Моника знала больше, чем о своих коллегах. Но о ней самой им было мало что известно. А еще ее занимал вопрос — одна ли она приукрасила правду, или таких было много?

— Как сейчас чувствует себя ваша жена?

Вопрос задала Осе. Она давно уже проглотила карпаччо и в ожидании горячего намазывала масло на хрустящий хлебец.

— Спасибо, сейчас все хорошо. И хотя полное восстановление невозможно, но теперь у нее все работает. И больше ничего не болит. Если вы увидите ее, вы ничего не заметите, просто ей, скажем, становится больно, если она долго сидит.

— А ваша дочь, сколько ей сейчас?

Едва речь зашла о дочери, Матиас просиял.

— Через три недели Даниэлле исполнится год. Удивительно это — быть отцом. Очень трудно уезжать из дома даже на два дня. Ведь пока ты в отъезде, так много всего успевает случиться.

Сидевшие за столом закивали, поскольку у всех, по-видимому, когда-то были маленькие дети, которые успевали сильно измениться за пару дней. Одна Осе придерживалась другого мнения:

— Когда мои дети были маленькими, то уехать из дома на несколько дней — это было что-то изумительное! Можно спать целую ночь! Зато сейчас, когда они выросли, так не хватает звука маленьких ножек, топающих ночью по комнате.

Осе уже рассказывала ей о своих детях. Взрослые сын и дочь, которыми она гордилась. Сын по непонятной причине родился без рук, она описывала противоречивые чувства, которые испытала после родов, и радость, которую потом вызывала у нее удивительная способность мальчика приспосабливаться к окружающему миру. Теперь у него уже двое своих детей.

Моника отпила вина и откинулась назад. Она скучала по Томасу. Выключила все окружающие звуки и просто наслаждалась. Потрясающее состояние — тебе кого-то не хватает. Всю жизнь она надеялась, что когда-нибудь она его испытает. И сейчас оно у нее есть, это чувство.

Внезапно она поняла, что с ней разговаривает Маттиас.

— Простите, что вы сказали? Я ушла в свои мысли.

Он улыбнулся:

— Я заметил. Там, где вы были, наверное, очень хорошо, так что не буду вам мешать.

Как будто он уже недостаточно помешал. Инстинктивно она чувствовала, что общаться с ним не надо, но, с другой стороны, ей не хотелось выглядеть невежливой. Раз уж приходится с ним разговаривать, то лучше сказать что-то нейтральное:

— Чем вы занимаетесь?

Скучный вопрос, аж пылью пахнуло — но Маттиаса это не смутило.

— Я только что получил новое место — менеджера по персоналу в крупном спортивном магазине. Не одна из этих огромных торговых сетей, а независимая компания. Раньше я никогда не работал руководителем, поэтому меня и отправили на этот семинар. — Он усмехнулся: г-.Не то чтобы в этом была острая необходимость, у меня только шесть подчиненных, но магазин принадлежит моему другу, а он знает, как тяжело нам приходится материально после того, что случилось с Перниллой. Помните, я рассказывал, что у нас закончилась страховка.

Она собралась было сказать, что рада за него, но потом решила, что лжи с нее хватит. И произнесла что-то о страховых компаниях, он поддержал тему, и вскоре она обнаружила, что они ведут вполне интересную беседу. Отрицать это она не могла. Он был очень приятным собеседником, она даже несколько раз рассмеялась. А как он рассказывал о своей жене, с какой любовью и преданностью! Десяти минут не проходило, чтобы он о ней не вспомнил. Это казалось чем-то само собой разумеющимся и естественным, потому что она была частью его жизни. Моника задумалась, сможет ли Томас когда-нибудь так говорить о ней. Станет ли она когда-нибудь само собой разумеющейся и естественной частью его жизни. Маттиас говорил о том, как трудно им было в первые годы и как несчастье еще больше сплотило их. Со смехом описывал их попытки найти замену дайвингу. Как они приглядывалась то к одному хобби, то к другому, но сделать выбор не могли, особенно с учетом того, что денег на увлечения практически не было. Самым смешным получился рассказ о смелом решении заняться наблюдением за птицами. Они засели в кустах на целый день и занесли в дневник одну сороку и двух трясогузок, — после чего решили, что вспоминать эту историю будет гораздо веселее, чем переживать ее еще раз. Но однажды после похода в библиотеку Пернилла увлеклась книгами по истории Швеции, и со временем этот интерес стал настолько сильным, что Матиасу подчас казалось, что она превращается в фанатика. Он с улыбкой признавался, что ее теперь страшно интересуют парни вроде Густава II Адольфа, а ему приходится с этим мириться, хотя бы ради ее спины. Он описывал, как они радовались его новой работе, потому что она позволит им выплатить наконец долг за курс реабилитации и регулярно приглашать мануальных терапевтов и массажистов, которые избавляют Перниллу от боли.

Кто-то постучал о бокал, разговоры стихли, и все присутствующие посмотрели туда, откуда доносился звук. Из-за стола встала руководитель семинара.

— Пока мы все здесь, я хочу задать вам один вопрос. Для того чтобы охватить все запланированные темы, завтра необходимо продлить нашу работу на два часа. В противном случае, боюсь, придется убрать лекцию о стрессовых ситуациях.

По программе семинар должен был закончиться до обеда. В три она обещала забрать мать и поехать на кладбище.

— Пожалуйста, поднимите руку те, кто намерен остаться.

Руки подняли почти все, Осе тоже. За их столом не подняли только Маттиас и Моника. Заметив это, Осе тоже опустила руку — наверное, вспомнила, что обязана отвезти Монику в Стокгольм.

— Вам, наверное, нужно поскорее вернуться домой?

Моника не успела ответить, а руководитель продолжила:

— Поскольку большинство согласно остаться, то так и решим. Приятного аппетита.

Осе слегка нахмурилась.

— Я должна кое-что уточнить.

И встала из-за стола, ничего не объяснив.

Маттиас допил вино.

— Лекцию о стрессовых ситуациях я могу пропустить. Пусть лучше у меня будет несколько лишних часов свободного времени. К тому же я знаю, что мои попутчики тоже торопятся домой.

Значит, он тоже приехал на чьей-то машине. С компанией, о которой упоминала Осе, перед тем как они отправились в путь. Моника решила, что в первый и последний раз едет на чужой машине. Если она в будущем отправится на какой-нибудь семинар, что в нынешней ситуации маловероятно, то постарается сохранить независимость. О том, чтобы позвонить матери и перенести время визита на кладбище, и речи быть не могло. Она и так уже злоупотребила ее терпением.

Вернулась Осе:

— Ничего не вышло. Я думала, вы могли уехать с теми, кому тоже нужно срочно возвращаться, но у них все места заняты. Черт с ним — пропущу свои стрессовые ситуации.

Но ведь именно ради этой темы Осе и приехала на семинар, а теперь из-за Моники она не послушает лекцию. Как же Моника ненавидела эти вечные визиты на кладбище. Как же ей хотелось сказать, что она может задержаться на два часа, которые так важны для Осе. Но она знала, что за этим последуют недели возмущенного молчания. Мать, не говоря ни слова, будет вызывать у Моники угрызения совести: дочь всегда думает только о себе. Когда мать так близко подбирается к истине, существование становится невыносимым. Чтобы защититься, Монике придется делать вид, что все в порядке, все как обычно. Сейчас она этого не сможет. Ведь она решила рассказать обо всем Томасу. Сил хватит либо на одно, либо на другое.

— Мне бы очень хотелось остаться, но завтра после обеда у меня вызов на дом к пациенту.

Она почувствовала, что покраснела, и, закрывая лицо, притворилась, что ей что-то попало в глаз. Она снова лгала, это снова доказано. Она снова не пожертвовала собой, а Маттиас опять пожертвовал, и без малейшего колебания:

— Поезжайте вместо меня, и тогда Осе сможет остаться на лекцию. Не думаю, что Даниэлла заговорит раньше четырех часов завтрашнего дня.

Она почувствовала огромную, невыразимую благодарность.

— Вы уверены?

— Конечно. Мне просто хотелось быстрее оказаться дома, но никаких особо важных дел у меня нет. Я останусь и вернусь вместе с Осе.

Решено.

Вокруг ничего не изменилось. Все было так же, как мгновение назад. Удивительно, как часто мы не сразу замечаем тот перекресток, на котором наша жизнь делает резкий поворот.

10

Два дня она пролежала в постели, ни на секунду не решаясь уснуть. Лишь один раз нашла в себе силы подняться, чтобы опорожнить мочевой пузырь и открыть балконную дверь для Сабы. Энергия уходила только на попытки избавиться от мыслей. Как злобные насекомые, они атаковали ее реальность, и, отгоняя их, Май-Бритт впадала в настоящую ярость. Воспоминания и рассуждения Ваньи то и дело выталкивали ее из построенного ею мира. Шестьдесят восемь квадратных метров, освещенный круг с четкими границами. Усеченное пространство, сформированное тем пониманием истины, которое она могла вынести. А за его пределами — белое поле. Пустота, пропасть. Но теперь она то и дело оказывалась у самого края освещенного круга, обращала лицо в пустоту и неожиданно понимала, что там что-то происходит, там что-то есть. Там можно различить тени. Бесформенные тени, что подходят все ближе и ближе.

Она сожгла письмо на балконе. Но это не помогло. Ванья сумасшедшая, она пишет о том, чего никогда не было. А то, что было, изменяет до неузнаваемости. Все ее мысли и рассуждения омерзительны, Май-Бритт жалела, что прочитала их. Даже при том, что ее собственные отношения с Богом были непростыми, а иногда их и вовсе не было, но богохульствовать-то зачем? А Ванья позволяла себе именно это! Чистой воды богохульство, и поскольку Май-Бритт прочитала ее слова, то тоже приняла на себя часть вины. Надо сделать так, чтобы Ванья прекратила посылать ей письма. Даже еда больше не утешает. К тому же в последнюю неделю так сильно болит спина, что все время тошнит.

С тех пор как Эллинор спасла ее после падения с кровати, прошло двое суток. Сегодня она снова придет. Ночью Май-Бритт решила, как следует поступить, чтобы избавиться от чувства благодарности и появившейся вместе с ним капельки миролюбия. Сняв с себя верхнюю одежду, она ждала Эллинор в одном белье. Вид ее ужасного тела вызовет у Эллинор отвращение, и та потеряет контроль над собой. И в тот момент, когда Эллинор станет стыдно за свою реакцию, Май-Бритт вернет себе прежние позиции и снова получит право открыто презирать Эллинор.

Бумага и ручка уже неделю лежали на ночном столике. Рядом находился листок с номером Эллинор, что — как бы Май-Бритт ни сопротивлялась — было хорошо. На случай, если опять…

Как омерзительно.

То, что она нуждается в помощи Эллинор.

Четыре скомканных листа, неудачные варианты ответа, валялись на полу. Саба поначалу с любопытством к ним принюхивалась, но потом посчитала их бесполезными и потеряла интерес. Ненависть к Ванье была настолько сильна, что Май-Бритт не находила слов. Непростительный поступок. Явиться незваной и вывернуть все наизнанку. Отнять время нездоровыми рассуждениями, словно они стоят того, чтобы кто-то их обдумывал.

Май-Бритт снова взяла бумагу и ручку:

Ванья.

Пишу тебе с единственной целью: заставить тебя не присылать мне больше никаких писем!

Именно так. Хорошее начало. Собственно, на этом можно закончить, больше ей сказать ничего.

Твои мысли и рассуждения меня не интересуют, напротив, я нахожу их довольно отталкивающими.

Она зачеркнула «довольно» и вместо этого написала «крайне».

Ты можешь думать и верить во все, что угодно, это твое личное дело, но я буду благодарна, если ты избавишь от своих мыслей меня. То, что ты берешь на себя право осуждать веру моих родителей, а затем впадаешь в странное доморощенное язычество, меня, откровенно говоря, возмущает, а учитывая, что…

— Здравствуйте!

Май-Бритт быстро отложила в сторону ручку и бумагу и откинула одеяло. Эллинор снимала куртку в прихожей.

— Это я.

Саба, с большим трудом выбравшись из своей корзины, пошла навстречу гостье. По звукам Май-Бритт догадалась, что Эллинор расставила на кухне пакеты с едой и направилась к спальне. Сердце забилось быстрее, но не в тревоге, а в предвкушении. В первый раз за последнее время она чувствовала себя спокойно, перевес явно на ее стороне. Ее отвратительное тело станет мощнейшим оружием. Тот, кто его увидит, должен потерять самообладание.

Эллинор остановилась в дверях. Она собралась было сказать что-то, но слова застряли у нее в горле. В долю секунды Май-Бритт показалось, что она победила. Долю секунды Май-Бритт чувствовала удовлетворение, но потом Эллинор заговорила:

— О, господи, что с вами! Эту сыпь надо немедленно смазать.

Май-Бритт резко набросила на себя одеяло. Унижение жгло огнем. Ощущение собственной наготы подавляло, она с ужасом почувствовала, что краснеет. Все должно было быть иначе. С этой Эллинор все не так. Вместо того чтобы вернуть себе власть и отодвинуться на безопасное расстояние, Май-Бритт пережила огромный стыд, разоблачила себя, дала понять, что уязвима.

— у вас есть какая-нибудь мазь? Вам же, наверное, очень больно?

Озабоченность Эллинор была искренней, и Май-Бритт, сглотнув слюну, еще сильнее натянула на себя одеяло. Она защищалась от взглядов Эллинор и чувствовала себя так же, как тогда…

Смутное воспоминание, мелькнув, снова растворилось в пустоте. К ней кто-то приблизился, ей стало трудно дышать.

— Почему вы ничего не сказали? У вас ведь это уже давно, да?

Май-Бритт потянулась к бумаге, стараясь при этом по возможности закрывать одеялом плечо и локоть.

— Если с этим ничего не делать, появятся открытые язвы. Май-Бритт, пожалуйста, дайте мне осмотреть вас еще раз.

Неслыханно. Ни за что в жизни. Никогда она не обнажится перед той, у кого не хватает мозгов держаться на расстоянии. Эллинор и Ванья. Как будто весь мир ополчился против нее. Решил любой ценой взломать все преграды.

— Уходите! Оставьте меня в покое! Я пишу письмо, а вы мне мешаете!

Какое-то время Эллинор молча смотрела на нее. Май-Бритт не отрывала взгляд от бумаги. Через какое-то время она услышала, как Эллинор, усмехнувшись, вышла из комнаты. Саба потопталась на месте, а потом тоже отвернулась от Май-Бритт и вышла.

…учитывая, что ты убила всю свою семью и отбываешь пожизненное наказание, я считаю, что имею право не слушать твои болезненные рассуждения! Твои письма мне мешают, и я буду весьма признательна, если ты прекратишь их писать. Я и моя семья хотим только одного — чтобы ты оставила нас в покое!!!

Май-Бритт Петтерсон

Она приписала адрес и, не перечитывая, запечатала конверт. Звуки, сопровождавшие перемещения Эллинор, были резкими и сердитыми, а вскоре она снова показалась в дверях:

— Еду я оставила в холодильнике. — В ее голосе звучало откровенное раздражение. — И я купила только мясо, как вы и просили.

Она снова исчезла из вида. Гремели ведра, шумел пылесос, Эллинор выполняла свои обязанности. Лежа в кровати, Май-Бритт думала о том, что ей в очередной раз пошли навстречу. Нарушая инструкции, Эллинор рисковала потерять работу — чтобы угодить Май-Бритт. Она закрыла лицо руками. Бежать некуда. Ее убежище разрушено.

Эллинор стояла в дверях спальни. Май-Бритт услышала, как сначала открывается, потом снова закрывается входная дверь, затем шаги по коридору, от которых у нее забилось сердце. Эллинор вошла в комнату и присела на край кровати, в ногах, там, где оставалось немного места. Саба тоже приблизилась.

— Мой старший брат родился без рук. Когда мы были маленькими, я даже не задумывалась о том, что он не такой, как все. Это было естественно — он всегда был таким. Родители тоже не обращали на это особого внимания. Конечно, когда он родился, они пережили шок, но впоследствии они действовали очень правильно. У меня был самый лучший старший брат на свете. Он придумывал такие игры!

Эллинор погладила Сабу по голове и улыбнулась.

— И, только став подростком, мой брат почувствовал, что не похож на других. Он впервые влюбился и понял, что не может конкурировать с теми, у кого есть руки. С «нормальными».

Прекратив гладить Сабу, она показала жестом, что считает это определение очень глупым.

— Встретить такого парня, как мой брат, мечтает любая девушка. Он веселый, умный, добрый. Ни у одного из моих знакомых нет такого чувства юмора и фантазии! Ни у безруких, ни у тех, кто с руками. Но тогда, в отрочестве, девушки этого не замечали, они видели только то, что у него нет рук, и в конце концов он тоже начал видеть только это.

Май-Бритт натянула одеяло до подбородка, надеясь, что странное признание, которое почему-то решила сделать Эллинор, скоро закончится.

— И когда он понял, что никогда не станет тем, кем хочет, он стал полной противоположностью. За ночь он превратился в сущую скотину, с которой никто не хотел связываться. Он стал настолько злобным, что с ним невозможно было находиться рядом. Никто ничего не понимал, а он в итоге потребовал, чтобы родители переселили его в отдельное жилье в доме для инвалидов, но и там персонал с ним не справлялся. Ему было восемнадцать. И он был абсолютно одинок, не хотел видеть ни меня, ни отца, ни мать, хотя мы единственные действительно очень беспокоились о нем. Но мне было наплевать. Я навещала его несколько раз в неделю и высказывала все, что о нем думаю. Говорила, что он скотина, которая способна только на то, чтобы жалеть себя, что он может сдохнуть в этой долбаной богадельне, если ему так хочется. Он говорил мне: пошла вон, но я все равно возвращалась. Иногда он даже двери мне не открывал. И тогда я кричала в замочную скважину.

Господи, что за слова! Разве можно так ругаться! Дикая, вульгарная девица!

Внезапно Эллинор замолчала, Май-Бритт подумала, что ей понадобилось перевести дух. Да, даже для этих неиссякаемых тирад нужен кислород. Жалко только, что у нее это занимает так мало времени. Посмотрев прямо в глаза Май-Бритт, Эллинор продолжила:

— Ну и сиди здесь, ничтожество! Убивай свою жизнь. Только не думай, что тебе удастся от меня избавиться! Я обязательно буду приходить, хотя бы для того, чтобы напомнить о том, какая ты скотина!

Май-Бритт до боли сжала зубы.

— Я говорила это своему брату.

Она снова погладила Сабу по спине и встала.

— Теперь он женат и у него двое детей, потому что в конце концов мои вопли сделали свое дело. Что вам купить в следующий раз?

11

На могиле зажглось новое пламя. Рука матери сунула сгоревшую спичку в коробок — Моника видела это столько раз, что сбилась со счета.

Решение не ослабло. Она расскажет все Томасу и впервые признается в том, что совершила. И в том, что не совершила. Она не позволит страху снова все испортить.

Не позволит.

В квартире было душно, она направилась в гостиную, чтобы открыть окно, и тут зазвонил мобильный. Она как раз собиралась набрать его номер, ей хотелось быть первой. Телефон остался в сумке, и Моника вернулась в прихожую. Увидев на дисплее незнакомый номер, на мгновение заколебалась. Сейчас она не хотела слышать никого, кроме Томаса, у нее не было ни малейшего желания затевать разговор с кем-то другим. Но чувство долга перевесило. Вот он — очередной выбор, определяющий дальнейшую жизнь. Если бы она тогда не ответила. Если бы она успела поговорить с Томасом до того, как узнала обо всем. Но она не успела.

— Да, это Моника.

Поначалу ей показалось, что кто-то ошибся номером или ее разыгрывают. В трубке кричал незнакомый женский голос, и она не могла разобрать ни слова. Она уже собиралась отключиться, как вдруг поняла, что это Осе. Надежная, внушающая уверенность Осе, которая одним своим присутствием так помогала ей в последние дни. Моника ничего не понимала. Осе имела отношение исключительно к семинару, и здесь, в непроветренной квартире, ее голос казался чужеродным. Наверное, поэтому она ее и не узнала.

— Осе, очень плохо слышно. Что случилось?

И тут ей удалось различить несколько слов. Монике надо куда-то приехать, потому что она врач. Но она не испугалась. Пока. Несколько секунд они обе молчали. Потом послышался приближающийся звук сирен. И только тут Моника почувствовала первый укол беспокойства. Совсем незначительный — просто легкое повышение градуса существования.

— Осе, где вы? Что происходит?

Прерывистое дыхание. Тяжелое, учащенное — такое бывает у человека в состоянии шока. Приглушенные незнакомые голоса, размытый звуковой фон, не дающий никакой информации. Выбор сделан на подсознательном уровне. Заговорил профессиональный долг.

— Осе, послушайте меня! Где вы сейчас находитесь?

Может быть, Осе уловила новые интонации в ее голосе, возможно, именно это было ей необходимо. Авторитет, приказывающий, что нужно делать.

— Не знаю, где-то на полпути. Я ничего не поняла, Моника, это был просто удар, и все, я даже затормозить не успела!

Голос сорвался. Надежная, уверенная Осе отчаянно рыдала. И от соприкосновения с ее болью Моника почувствовала, как входит в профессиональную роль. Вокруг нее возник некий панцирь, спасающий от эмоциональной вовлеченности.

— Я сейчас приеду.

Она врач, она должна ехать. Мысли двигались теперь строго по рациональному руслу, требовали информации, эмоции отключились. Не следует делать поспешных выводов, сначала нужно проверить факты. После каждого поворота она искала глазами машину «скорой помощи», но пока ничего не было. В какой-то момент зазвонил телефон, и она обнаружила на дисплее его номер. Нет, не сейчас. Сейчас не до него, сейчас она врач, который направляется к месту аварии.

Она все увидела издалека. На голубовато-сером горизонте, в самом конце длинного и прямого участка дороги пульсировали голубые огни. На самой вершине холма. Повсюду были припаркованы машины различных служб, вдоль дороги стояли ограничители движения и были протянуты красно-белые ленты. Возникла небольшая пробка, и, чтобы не задерживать поток, офицер дорожной полиции пропускал машины по обочине. Моника остановилась у края дороги и припарковалась, включив аварийные огни. Метров сто, остававшиеся до ограничителей, она почти пробежала. Все свидетельствовало о том, что произошла авария. Только это имело значение. Шаг за шагом Моника приближалась к цели, когда подъехавший пожарный автомобиль закрыл обзор. Наклонившись, она пролезла под красно-белой лентой.

— Извините, сюда нельзя.

— Я врач и знакомая Осе.

Она даже не остановилась. Не посмотрела на того, кто к ней обращался. Только внимательно глядела по сторонам в поисках обнадеживающих знаков. Багажник красного пикапа торчит из кювета. Строительная фирма «Бёрье Бюгг». Знакомые, четкие буквы. Стальной трос от эвакуатора закреплен на крюке, и машина медленно трогается с места.

Пожарные, полиция, врачи «скорой помощи». Но что-то не так. В этом внешнем хаосе царило тревожное спокойствие. Никто, кроме нее, не торопился. Пожарный медленно и методично паковал оборудование. Врач продолжал неспешно заполнять отчетный формуляр.

И тут она заметила Осе. Наклонившись вперед и закрыв руками лицо, она сидела в машине «скорой». Рядом с ней, положив руку ей на плечо, находилась женщина-полицейский, и от выражения их лиц у Моники перехватило дыхание. Она застыла на месте. Кто-то подошел к ней и что-то произнес, но она различила только движение губ. Всего несколько шагов. На этот раз больше двух. Но пройти их было тоже очень сложно. Там, на обочине, — подтверждение того, о чем она не хотела знать. Стальной трос становился все короче и короче, и правда о катастрофе должна была открыться в любой момент. Моника прикрыла глаза рукой. В темноте она услышала, как кто-то сказал, что лося нашли немного дальше в лесу. Затих звук от машины-эвакуатора, но она так и не отнимала руку. Отказывалась признавать.

Это случилось снова. Она снова осталась жива. И она снова во всем виновата. И снова ничего не изменить, не исправить. Она сама поставила ловушку, из которой никогда больше не выбраться.

Она открыла глаза, и все рухнуло окончательно. Там, где было пассажирское сиденье — только искореженный металл и остатки битого стекла.

И до неузнаваемости изувеченное тело, которое должно было быть ее телом.

12

Привет, Майсан!

Начну, пожалуй, с благодарности: спасибо за письмо, хотя должна признаться, что его содержание меня не очень обрадовало. Но ты к этому и не стремилась. Можешь быть спокойна, я не стану писать тебе без твоего согласия, но отправить это письмо я должна. Оно будет последним.

Прошу прощения за то, что в прошлый раз обидела тебя своими рассуждениями, я не хотела этого, правда. Однако извиняться за то, что я действительно ТАК думаю, я не намерена. Если я от чего и устала, так это от людей, которые настолько убеждены в истинности собственной веры, что считают себя вправе смотреть свысока и осуждать других. Я отнюдь не осуждаю веру твоих родителей, как ты написала. Я просто считаю, что у меня есть право думать иначе. Я еще буду размышлять над этим и, может быть, найду убедительные ответы, потому что ведь все мы согласны, что созданный нами мир не столь уж прекрасен. Вот что я прочитала в книге, которую мне дал тюремный священник: «Человек совершает великие открытия и изобретения тогда, когда признает, что раньше был не прав, когда откладывает в сторону все истины и ставит их под сомнение».

Что же касается моего «доморощенного язычества», то здесь дело только в том, что мы с тобой мыслим по-разному, но меня это совсем не смущает. Ведь в твоей Библии прекрасно сказано, что судить может только Бог. Мысли о духовном посещают почти всех. Но я не понимаю, почему люди, стоит им обрести собственную веру, стараются немедленно убедить других в ее правильности. Как будто им трудно нести свою веру в одиночестве! Словно это обязательно делать группой, а то не считается. И тогда вдруг становится важно, чтобы все верили одинаково, а как этого достичь? Приходится придумывать правила и законы, которые поддерживают веру в определенных рамках, а потом пусть каждый к ним приспосабливается. Затем придется прекратить задавать сложные вопросы и надеяться на новые ответы, потому что все правильные ответы уже записаны в религиозных правилах и уставах. А разве это не означает конец всякого развития? В таком случае все сводится исключительно к власти? Мне представляется, что всякая религия сводится в конечном счете именно к ней. Ведь любая религия создана не Богом, а людьми, а из истории мы знаем, на что порой способны люди во имя своей веры.

Перечитала написанное и поняла, что и это письмо ты, наверное, сочтешь оскорбительным. Но я хочу, чтобы ты знала — у меня тоже есть Бог, хоть он и не так строг, как твой. Ты написала, что не хочешь обращать внимания на мои болезненные рассуждения, особенно учитывая мое пожизненное заключение. Пусть так, но, несмотря на это, мне бы хотелось поделиться с тобой собственной версией того, почему я оказалась здесь.

Помнишь, когда-то я мечтала стать писателем? Учитывая обстоятельства моего детства, это было почти то же самое, что мечтать стать королевой, но наш учитель шведского (Стуре Лундин, помнишь?) поощрял меня. После того как мы с тобой потеряли друг друга из вида, я переехала в Стокгольм, где получила журналистское образование. Не скажу, что мои работы вошли в историю, но благодаря журналистике я жила почти десять лет. А потом встретила Эрьяна. Если бы ты знала, сколько времени я провела, пытаясь понять, почему я так безумно в него влюбилась. Теперь, когда все в прошлом, мне странно, что я не замечала предостерегающих знаков. А их было более чем достаточно, но я как будто ослепла. А самым странным было то, что рядом с ним я чувствовала себя защищенной — несмотря на то, что все его поведение должно было заставить меня чувствовать обратное. Он уже тогда пил, у него всегда водились деньги, и он никогда не объяснял, откуда их берет. Теперь, спустя годы, я понимаю, что, наверное, все сложилось так, потому что он напоминал мне отца, а чувство «защищенности» объяснялось тем, что я как будто вернулась в собственное детство. Я чувствовала себя непринужденно и точно знала, что должна делать. Я не «любилась ни в одного из «обычных, порядочных» мужчин, с которыми жизнь сталкивала меня, потому что с ними я чувствовала себя неловко. Я не знала, как себя вести. Эрьяну не нравились самостоятельные женщины, он говорил, чтобы я бросила работу, потому что у нас и так достаточно средств. Я как дура старалась поступать как ему хочется и сдалась спустя полгода после нашей встречи. Потом ему разонравились мои друзья — и, чтобы не провоцировать скандалы, я прекратила с ними общаться. Разумеется, со временем они перестали искать встреч со мной. Примерно через год все мои связи с внешним миром оборвались, а сама я стала в известном смысле его крепостной. Не буду утомлять тебя деталями — Эрьян оказался больным человеком. Разумеется, он был таким не от рождения, но он вырос в доме, где постоянно присутствовало насилие, — и жил по законам, которые усвоил с детства. Бее началось почти незаметно. С грубых слов, которые он позволял себе произносить и к которым я в конце концов привыкла. Потом я даже сама начала ими пользоваться, потому что поверила в их силу. Он начал меня бить. Иногда он избивал меня так, что я не могла пошевелиться, а он говорил, это хорошо, поскольку теперь он уверен, что я действительно принадлежу только ему. Но в этом он мог не сомневаться, потому что я никогда не покидала дом без его согласия, а он мне его никогда не давал.

А теперь самое трудное — мои дети. Я думаю о них постоянно, сколько раз я перебирала в голове все эти бесконечные ЕСЛИ. Однако тогда, семнадцать лет и девяносто четыре дня тому назад, у меня не было другого выхода, я должна была взять их с собой в другой мир, чтобы избавить от ада, в котором мы жили, — ада, для которого я сама их и родила. Другого выхода у меня не было. Я безумно устала от вечного страха. Наверное, только тот, кто долгое время живет в постоянном страхе, может понять бессилие, которое тебя в конце концов охватывает. Для меня было уже не важно, что будет со мной, но смотреть на страдания детей я не могла. Мне было очень стыдно за себя, за то, что я позволила всему этому случиться и не отважилась позвать на помощь. Я была соучастницей! Я не остановила его вовремя! Я видела, что он делает с детьми, и даже тогда побоялась остановить его. Умереть — только этого я хотела, но я не могла оставить ему детей. Я так запуталась, что не могла придумать ничего другого. Только в смерти было спасение. Я дала им снотворное и задушила во сне. Убивать Эрьяна я не собиралась, но он вернулся домой раньше, хотя обещал быть в тот день поздно, и он нашел меня в комнате детей. Мне никогда не было так страшно. Мне удалось вырваться от него и добежать до кухни. Когда он меня настиг, у меня в руках оказался кухонный нож. Потом я облила дом бензином из канистры, которую Эрьян хранил в подвале, легла рядом с детьми и стала ждать. Отчетливее всего я помню звук бушующего пламени, в котором сгорала наша тюрьма. Впервые за всю свою жизнь я ощутила свободу. А самое страшное мгновение — когда две недели спустя я пришла в себя на больничной койке. Я выжила, а мои дети ушли вместе с ним в другой мир. Я выжила, но это не значит, что моя жизнь ко мне вернулась.

Я не пытаюсь оправдаться, но мне становится легче, когда я пытаюсь понять причины случившегося. Я наказана не лишением свободы. Я наказана в тысячу раз сильнее, и это наказание будет со мной, пока я жива. Каждую секунду я вижу перед собой глаза детей, взгляды, которыми они смотрели на меня, когда поняли, что я собираюсь сделать.

Не существует ада, куда после смерти отправляет нас твой Бог. Ад мы создаем на земле сами, когда делаем неправильный выбор. Жизнь — это не то, что нас «настигает»; наша жизнь — это то, что мы творим сами.

Я выполню твою просьбу и не буду больше писать тебе. Однако прежде чем мы расстанемся, мне бы хотелось кое-что сказать. Если у тебя что-то болит, то тебе необходимо обследование, и пройти его ты должна как можно скорее.

Ты знаешь, как меня найти, если я тебе понадоблюсь.

Твоя подруга

Ванья

13

— Спасибо, что приехали.

Осе сидела на диване в уютной гостиной, Бёрье набросил плед ей на плечи. Расстроенный, но бесконечно благодарный, он сидел рядом с женой, крепко сжимая ее руки.

Главврач Лундваль стояла. В соответствии с профессиональной ролью она была строга и собранна. Ей удалось пережить последние два часа, несмотря на ад, разверзшийся у нее в душе. Она переговорила с полицией, врачами «скорой» и пожарными, создав для себя полную картину происшедшего. Потом отвезла домой Осе и сообщила Бёрье все более или менее важное. Но, оказавшись в их нарядной гостиной, предпочла не садиться, потому что боялась, что стоит ей опуститься в одно из уютных кресел, как она не выдержит. Спрятавшись за рассудительным фасадом, Моника блуждала в разбитом вдребезги мире, полная отчаяния и страха. В любой момент этот хаос мог вырваться наружу, и главврач Лундваль должна была иметь возможность вовремя уйти. Она уже собиралась попрощаться, когда открылась входная дверь.

— Это ты? Проходи скорей.

Посмотрев в сторону прихожей, Бёрье объяснил:

— Это наша дочь Эллинор. Я попросил ее приехать.

В следующее мгновение в комнату стремительно вошла молодая светловолосая девушка. Она не видела никого, кроме родителей. Она даже доктора не заметила, хотя прошла всего в метре от нее.

— Ну как?

Дочь села рядом с Осе и положила голову ей на плечо. Они взялись за руки — мать, отец, ребенок. Семья. Идущие по жизни вместе в горе и радости.

— Все нормально, но она не может говорить о том, что случилось. Ей дали успокоительное.

Бёрье говорил медленно и спокойно, а его рука, поправившая плед, соскользнувший с плеча Осе, так и излучала заботу. Потом он погладил Эллинор по волосам.

Внутри все трепетало. Чаша переполнялась. Доктор Лундваль с трудом дышала, нужно было уйти как можно скорее.

— Если все в порядке, то я пойду.

Голос выдал ее. Во всяком случае, Монике так казалось. Но люди на диване были, наверное, так ей признательны, что ничего не заметили. Бёрье встал и подошел к ней.

— Не знаю, что я могу сказать, кроме того, что мы вам очень благодарны. Сейчас трудно найти подходящие слова.

— Вам не нужно ничего говорить.

Она торопливо пожала его руку, а потом повернулась к Осе, на лице которой застыло выражение бесконечного горя.

— До свидания, Моника. Спасибо за то, что приехали.

И тут, когда она услышала свое имя, фасад обрушился, но она успела добежать до машины прежде, чем вырвался этот крик.

Машина знала дорогу сама. В полной растерянности Моника неожиданно поняла, что подъехала к парковке у кладбища. Ноги шли хорошо знакомой дорогой. На могиле колыхался огонь, зажженный в другой жизни. Встав на колени, она прижалась головой к холодному камню и заплакала. Она не знала, сколько прошло времени. Стемнело, на кладбище не было ни души — только она, могильный камень и пламя. Все слезы, которые она годами сдерживала усилием воли, теперь лились безостановочно. Но они не несли с собой успокоения, а лишь усиливали отчаяние. Она ничего не могла сделать. Женщина потеряла любимого, ребенок лишился отца, а она жива и невредима — и не нужна ни единому живому существу. Она снова выжила, убив того, кто должен остаться в живых. Если есть какой-то Бог, то пути его воистину неисповедимы. Почему он взял Маттиаса и оставил ее? Два человека зависели от его жизни. Его новая работа стала для них спасением. А она будет жить как ни в чем не бывало. Сейчас поедет к Томасу и начнет строить будущее. Вернется к дорогостоящим вещам и высокооплачиваемой работе и будет притворяться, что, несмотря ни на что, заслуживает человеческого счастья.

Выпрямившись, она в тысячный раз перечитала надпись.

«Любимый сын».

Конечно, он здесь. Он всегда рядом.

Она прижала ладони к холодным каменным буквам имени и всем сердцем почувствовала, что хочет только одного.

Поменяться с ним местами.

14

Май-Бритт сидела в кресле, работал телевизор. Программы на экране сменяли друг друга, но, как только мелькающие картинки пробуждали в ней хоть какую-то мысль, она переключала канал. Боль в спине не проходила ни на мгновение. А после того, как она прочитала слова Ваньи, боль стала невыносимой.

Она поняла все еще до того, как включила телевизор. Ни единым словом она не обмолвилась о том, что у нее болит спина, но Эллинор, с этим ее вечно выслеживающим взглядом, догадалась сама. Иначе откуда бы Ванья узнала?

Если бы не Эллинор, все можно было бы вернуть на прежнее место. Новые письма — если Ванья продолжит писать — она читать не будет. А те, что уже прочитала, забудет с помощью телевизора и еды. Сумеет, если постарается.

Но что делать с Эллинор? С разлюбезной Эллинор, которая на самом деле заодно с Ваньей, ведь не зря же они появились одновременно, и им почти удалось опрокинуть ее мир. Они объединились за ее спиной для каких-то недобрых непонятных целей. Впрочем, и всю жизнь так. Жизнь все время против Май-Бритт. Почему — непонятно.

А еще стыд. Ванья догадалась, что ей солгали. Знала, что на самом деле Май-Бритт не выходит из квартиры и полностью зависит от службы социальной помощи. И своей ложью только подтверждает: ее жизнь не удалась.

Приветствия она не услышала — только звук быстро открывшейся и захлопнувшейся двери. Приподняв голову, Саба помахала хвостом, но осталась лежать у балкона. Ей хотелось на улицу, но у Май-Бритт не хватало сил встать.

Звук приближающихся шагов — и вот Эллинор уже в комнате, за спиной Май-Бритт, всего в двух метрах от нее.

— Здравствуйте.

Не ответив, Май-Бритт увеличила громкость телевизора, нажав на кнопку пульта. Краем глаза увидела, что Эллинор направляется к Сабе.

— Хочешь погулять?

Саба встала на ноги, помахала хвостом и поволокла свое тучное тело на улицу. Там было ветрено, и, когда от шквалистого порыва распахнулась балконная дверь, Эллинор ее снова закрыла. Она стояла спиной к Май-Бритт и смотрела во двор.

Что-то изменилось. Эллинор не болтала, как обычно, и во всех ее действиях присутствовала какая-то тяжесть. Май-Бритт это было неприятно. Она растерялась и не Знала, что предпринять. Эллинор простояла у двери довольно долго, а потом неожиданно заговорила, так что Май-Бритт даже вздрогнула:

— Вы знакомы с соседями по дому?

— Нет.

Она ответила, хотя не собиралась. Изменившееся поведение Эллинор пугало, особенно сейчас, когда стало понятно, что за этой якобы непринужденностью скрывается некий умысел.

— В квартире напротив живет семья. У них вчера погиб отец. В автокатастрофе.

Май-Бритт ничего не желала знать, но она прекрасно поняла, что речь шла о мужчине, который часто гулял с ребенком, мать которого была не совсем здорова. Ее снова проинформировали о том, что не имело отношения к ней и о чем она не желала знать. Она переключила канал.

Эллинор открыла балкон, впустила Сабу и вышла на кухню. По телевизору показывали, как три человека с помощью пластических операций и косметики изменили внешность, и на какое-то время Май-Бритт удалось отвлечься. Но потом Эллинор вернулась. Май-Бритт старательно не обращала на нее внимания, но краем глаза все же заметила, что та, держа что-то в руках, опустилась на диван. Села с уверенностью человека, который знает, что в любой момент может встать.

— Я его зашью.

Май-Бритт повернула голову. На коленях у Эллинор лежало одно из двух ее платьев, которое начало расползаться по швам. Май-Бритт хотела возразить, но она знала, что платье действительно нуждается в починке. В противном случае придется шить новое, а ее бросало в дрожь при одном воспоминании о том, как это происходило в последний раз. А может, сшить самой? Нет. Почему-то это никогда не приходило ей в голову. Даже тогда, когда было физически возможно. У нее даже иголки с ниткой нет. И все-таки смотреть, как пальцы Эллинор касаются одежды, которую она надевает на собственное тело, было противно.

Сжав зубы, Май-Бритт вернулась к телевизору. Но потом заметила на диване какое-то движение. Эллинор подняла руку над головой. Май-Бритт не успела ни о чем подумать. Так и не успела осознать, почему все ее внимание вдруг оказалось сосредоточенным на Эллинор — и почему одновременно с этим ее охватил безумный, парализующий ужас. Она смотрела на Эллинор не отрываясь. Между руками девицы была натянута нитка. Словно завороженная, Май-Бритт следила, как нитка тянется к катушке в левой руке Эллинор. А в следующее мгновение было уже поздно. Память ожила. Словно кто-то резко, с грохотом поднял наглухо опущенные жалюзи. Не шевелясь, Май-Бритт наблюдала за тем, как в памяти разворачивается воспоминание. Сколько лет она пыталась избавиться от него, но ей это не удалось. Оно вернулось. Без предупреждения. И ей от него нечем защититься.

Нечем.

Она на кухне, но не в родительском доме, а у пастора. Вот уже почти две недели, как она живет здесь, спит в холодной комнате с двумя кроватями, вторую занимает жена пастора. Ее ни на минуту не оставляют одну, и ей ни на секунду нельзя покинуть комнату — только дважды в день, утром и вечером ей позволяют сходить в ванную. Но и там ей запрещено оставаться одной — жена пастора закрывает дверь неплотно, оставляя десятисантиметровую щель, и обязательно ждет ее снаружи.

Большой деревянный дом, населенный незнакомыми звуками. Они появляются в комнате неизвестно откуда, особенно по ночам, и она даже рада, что спит не одна, но днем она бы с удовольствием избежала присмотра. Но ей нельзя. Она под надзором. Она знает, что это необходимо, что это делается ради нее. Это поможет ей забыть игры в сарае. Так она избавится от мыслей, которые приходят ей в голову и заставляют делать то, что на самом деле она делать не хочет.

Сидя на стуле, она наблюдает, как пасторша ставит на поднос чашки и блюдца. Хочется помочь, но она не смеет предложить. Несмотря на то что они с пасторшей провели вместе все это время, за исключением, пожалуй, одного-двух часов, когда Май-Бритт занимался сам пастор, обе остались чужими друг другу. Они либо молчали, либо читали молитвы и Священное Писание. Май-Бритт была благодарна женщине, которая пожертвовала столько личного времени для того, чтобы наставить ее на путь истинный, — и одновременно боялась ее, потому что чувствовала: жена пастора не испытывает к ней никакой симпатии и занимается ею исключительно из чувства долга. По обязанности.

Вдыхая чудесный запах свежих булочек, Май-Бритт смотрит за окно. Уже стемнело. Как много раз она стояла по ту сторону, за забором, и разглядывала этот прекрасный дом. Всматривалась в освещенные окна и представляла, как живется в этом доме. В доме, преисполненном такой любви, что сам Бог избрал его хозяина и вложил в его уста собственную волю. И вот теперь она тоже здесь. Они приняли ее под свой кров и посвятили свое время, чтобы помочь родителям исправить ее. Они знают о том, что она совершила, и поначалу она не решалась смотреть им в глаза. Она и сама страстно желала забыть о том, как стояла перед Ваньей и Буссе в одних трусах со спущенными брюками и как в этот момент их застиг ее отец. Буссе был доктором, Ванья медсестрой, и все, что они собирались сделать, — это снять по очереди брюки, чтобы стало одновременно стыдно и щекотно в груди от напряжения и любопытства. Дьявольское искушение было вполне приятным, но признаться в этом она, конечно, не могла. Это ее тайна, но скрыть тайну от Господа невозможно. И от пастора, наверное, тоже, потому что каждый вечер он читал ей: «Если сладко в его рту зло, и он таит его под языком своим, бережет и не бросает его, а держит его в устах своих, то эта пища в его желудке превратится в желчь аспидов внутри его. Имение, которое он глотал, изблюет Бог исторгнет его из его чрева. Змеиный яд он сосет; умертвит его язык ехидны».

И она все усерднее молила Бога простить ее. Две недели она просила о том, чтобы стать избранной — такой же, как другие члены Общины. Чтобы на нее тоже снизошла Его любовь и милость. О том, чтобы понять, она не молилась, потому что уже знала, что пути Его неисповедимы. Но ей так хотелось стать послушной! Хотелось, чтобы Он подчинил ее себе и очистил.

Она сидит на кухне, не понимая, зачем она здесь. Ей нечем заняться, и она начинает молиться, благо этому за последние две недели она научилась. Нельзя пренебрегать милостью Божьей.

Она слышит, как стучат фарфоровые чашки, которые пасторша ставит на блюдца, как звенят раскладываемые ложки. Пасторша скрывается в гостиной, и звуки теперь доносятся оттуда, где стоит посудный шкаф. Она чувствует себя в безопасности, ей спокойно. Запах булочек, звон посуды. Ей позволили выйти из комнаты, а это значит, что она оправдала их ожидания. Им удалось исцелить ее, и теперь она может находиться рядом с остальными людьми.

— Иди сюда, Май-Бритт.

Она немедленно встает и направляется в гостиную, откуда доносится голос пасторши. Та стоит возле стола, держась за спинку стула. Какая красивая комната. В центре большой коричневый стол и двенадцать стульев, еще по четыре стула расставлены вдоль двух стен, третью стену занимает огромный, в том же стиле, шкаф, а в проеме четвертой, у двери на кухню, стоит она.

— Поди сюда и сядь.

Ей указывают на один из стульев у стены. Май-Бритт делает что велят. Наверное, будут какие-то особенные гости, раз на столе стоят такие нарядные чашки, думает Май-Бритт. Она почти в предвкушении, ведь она так долго не видела никого, кроме пастора и его жены. Вот бы мама с папой пришли. Она бы показала им, что стала лучше, что исцелилась и что Господь услышал их молитвы. Она даже немного гордится собой — нет-нет, ничего такого, просто ей теперь намного легче. Ей удалось избавиться от того, что сидело внутри и сбивало с праведного пути. Конечно, ей помогли, но и от нее самой в этой победе многое зависело. Упорными молитвами ей удалось совладать с мыслями, появлявшимися против ее воли. Господь услышал ее и пришел ей на помощь. Он милостив, Он простил ее, Он больше не позволит ей страдать. И ее родители больше страдать не будут, Он и их защитит.

Пасторша подходит к шкафу и выдвигает один из ящиков. Стоя спиной к Май-Бритт, вынимает оттуда какие-то мелкие, судя по звуку, предметы. Поворачивается к ней лицом. В руках у нее катушка ниток. Деревянная катушка с белыми нитками.

— Тебе нужно снять юбку и нижнее белье.

Сначала Май-Бритт не понимает, что от нее хотят. И не чувствует ничего, кроме запаха булочек и уверенности, что все будет хорошо. Но потом закрадывается страх, в ее одежде нет дыр, зачем пасторше понадобились нитки? Май-Бритт осматривает юбку в поисках распоровшегося шва, но ничего не обнаруживает.

— Просто сделай то, что тебе велено, и снова садись на место.

Она говорит это мягким, дружелюбным голосом. Неподходящим к таким словам, и Май-Бритт снова ничего не понимает. А потом жена пастора поднимает руку над головой и отрывает нитку. Попутно бросая взгляд на часы.

— Поторопись, мне еще нужно накрыть на стол.

Май-Бритт не может пошевелиться. Раздеться здесь, в гостиной пасторского дома. Она ничего не понимает, но видит, что жена пастора начинает испытывать нетерпение и вот-вот рассердится, а Май-Бритт этого не хочет. Дрожащими руками она делает то, о чем ее просят, и снова садится на стул. Она горит от стыда. Скрестив руки, пытается прикрыться. Одежда лежит рядом со стулом, ей хочется схватить ее и убежать.

Подходит жена пастора и присаживается перед ней на корточки. Берет нитку и завязывает один конец простым узлом вокруг правой ноги Май-Бритт под коленом, а второй конец закрепляет вокруг ножки стула.

— Мы делаем это ради тебя, Май-Бритт, чтобы ты поняла, какую серьезную ошибку совершила.

Берет ее одежду и встает.

— Только из любви к тебе и твои родители, и мы, и все остальные члены Общины пытаемся помочь тебе вернуться на путь истинный.

Май-Бритт бьет дрожь. Все ее тело сотрясается от унижения и страха. Он обманул ее, Он не простил, а только отодвинул срок, дав ей тщетную надежду.

— Только из любви к тебе, Май-Бритт. Даже если сейчас ты с этим не согласна, когда вырастешь, ты обязательно поймешь. Мы просто хотим показать тебе, что бы ты почувствовала, если бы разделась перед этим мальчиком. И если ты не изменишь свое поведение, ты будешь чувствовать это всегда.

Она аккуратно складывает одежду и скрывается за кухонной дверью. Май-Бритт сидит неподвижно. Боится, что, если пошевелится, нить порвется.

Время идет. Абсолютно бесцветное время, лишенное секунд и минут. Бессмысленные мгновения сменяют друг друга. Над столом висит огромная хрустальная люстра. Блестят и переливаются подвески. Красиво накрытый стол. Изящные белые чашки в мелкий цветочек и два подноса восхитительных булочек, которые пасторша принесла в гостиную. Хорошо, что ее привязали, иначе она съела бы все эти булочки еще до прихода гостей. Нет, конечно, не съела бы. Она слышит звонок в дверь и смутные голоса, но слов не различает, ее это в любом случае не касается. Из открывшейся входной двери в дом проникает холодный воздух, закачавшиеся хрустальные подвески похожи на драгоценные камни. Вот так сидеть и смотреть на эту прекрасную люстру. Гости появляются поодиночке и парами. Рассаживаются за столом. Семья Густавсон, семья Ведин. Ингвар, руководитель хора, в котором она так любит петь. Густавсоны привели с собой Гуннара, он очень вырос. Все одеты нарядно, как на воскресную мессу. Даже Гуннар в костюме, хотя ему всего четырнадцать. Темно-синий костюм и галстук делают его таким взрослым. И родители. Май-Бритт так рада им, они так давно не виделись, но у родителей так мало свободного времени для нее, теперь она это понимает. Пастор говорит о делах Общины, всех приглашают за стол, разливают кофе. Мама такая грустная. Она несколько раз утирает платком глаза, и Май-Бритт так хочется подойти к ней и утешить, сказать, что все будет хорошо, но она привязана к стулу и знает, что не может встать. Они же делают это ради нее, хоть и притворяются, что в комнате ее нет. Только Гуннар изредка косится.

Потом все расходятся. Встают, исчезают в прихожей, голоса затихают. Остается только шепот разговоров между пастором и его женой, к которому она уже привыкла. А потом она чувствует, что секунды и минуты снова побежали.

Она сидит в гостиной пасторского дома, голая ниже пояса, и знает, что она должна была почувствовать.

Теперь она знает, что никогда впредь не сделает того, что сделала.

На следующий день она возвращается домой. Ей отдают катушку. Отныне катушка стоит на кухонной полке, как напоминание.

15

Есть вещи, которые нельзя удержать. Они просто проходят мимо, показывая невозможность обладания ими. Усиливают тоску по несбыточному или пробуждают ее, если ты случайно о ней позабыл. Может, ты даже научился жить с этой тоской и получать от своего существования определенное удовольствие. Но стоит лишь забыть, как тебе обязательно напомнят, дадут попробовать на вкус, начнут дразнить.

Томас.

Ускользающее напоминание о том, какой могла бы быть жизнь. Если бы ты не жила за счет чужой жизни.

Злоупотребив собственным правом на жизнь.

Все пошло прахом. Не осталось ни малейшей надежды, только огромная всепоглощающая безысходность.

Она сидела у окна в гостиной. В красивой гостиной, где вещи приобретались без оглядки на цену. Здесь все было изысканно, продуманно и тщательно скомпоновано. Обстановка служила предметом гордости хозяйки и вызывала восхищение гостей.

Гости сравнивали.

И хотели, чтобы их дом тоже был таким.

Хотели обладать этими дорогостоящими, прекрасными вещами.

Она погасила все лампы в квартире. Свет с улицы падал на паркетный пол широкой полосой и исчезал на противоположной стене у книжных полок. Там, где стояли стеклянные скульптуры. Многие ее коллеги собирали нечто подобное. Такая коллекция доказывала наличие вкуса и средств.

Она выключила мобильный. Томас звонил несколько раз, но она так и не ответила. Она сидела у окна в комнате, которая теперь была ей совершенно безразлична, — сидела и просто убивала время.

Она всегда с легкостью находила себе занятия. Телевизор, тренажерный зал, поздние вечера на работе. Она была одинокой и привыкла планировать время — не для того, чтобы его хватило, а скорее чтобы не осталось лишнего. Нельзя, чтобы в расписании появлялись слишком большие окна — тогда придут мысли. А жизнь и без того достаточно сложна. А когда становится очень тяжело, можно утешиться новым свитером, бутылкой дорогого вина, парой обуви или чем-нибудь таким, что сделает ее дом еще более совершенным. Деньги у нее есть.

А жизни — нет.

Ведь ни за какие деньги нельзя поправить то, что пошло прахом.

Полоска света у ее ног становилась все бледнее и бледнее и совсем исчезла с рассветом. Новый день наступал и для нее, и для всех остальных. Но не для Маттиаса. А Пернилла и их дочь отправляются в безнадежное путешествие, чтобы узнать, что жизнь полна несправедливости и не имеет смысла.

Первый день.

Она закрыла глаза.

Первый раз в жизни ей захотелось, чтобы у нее была вера. Хоть маленькая, но за нее можно было бы удержаться. Она не раздумывая обменяла бы любой предмет в этой комнате на возможность хоть на минуту почувствовать утешение. Ощутить, что есть некий смысл, высшая логика, непонятная ей, божественный план, которому можно довериться. Но ничего такого у нее нет. А жизнь в очередной раз продемонстрировала свою полную нелепость и доказала, что все попытки обречены. Верить не во что. И тщетно искать утешения.

Ее мир был выстроен по науке. Все, во что она верила, чем пользовалась, на что полагалась, — все было тщательно взвешено, измерено и доказано. Она признавала только точные, проверенные и подтвержденные результаты исследований. Так она защищалась. И ее идеальный дом тоже служил защитой. Все то, что можно увидеть и оценить. И только так назначить всему истинную цену. Но теперь этого недостаточно, ибо теперь все шаталось и требовало смысла. Ей хватило бы самого крошечного намека, чувства, ощущения — чтобы отбросить логику и взамен обрести надежду.

Зазвонил телефон. После четвертого сигнала, как обычно, включился автоответчик.

— Это снова я. Я должен сказать, что я… не уверен, смогу ли я выдержать это… Я буду очень благодарен, если ты объяснишь, что происходит, мне нужно это знать. Я же не требую слишком многого, правда?

Его голос не вызвал никаких чувств. Это был звонок из другой жизни, которая больше не имела никакого отношения к ней. На эту жизнь у нее больше не было прав. Ему она ничего не должна. Она должна другим.

Телефон стоял на подоконнике. Она подняла трубку и в последний раз набрала хорошо знакомые цифры. Он ответил немедленно:

— Томас.

— Это Моника Лундваль. Ты звонил и просил объяснений, так вот, я хочу сказать, что не намерена больше встречаться с тобой. Это понятно? Всего доброго.

Она вышла на кухню, включила электрический чайник, но так и не присела. Часы показывали без двадцати семь. Где-то далеко скоро проснется годовалый ребенок, у которого больше нет отца. Она пошла в кабинет, взяла телефонный справочник. Маттиас Андерсон был всего один. Но он был. А в следующем издании его уже не будет. Вбила в мобильный адрес и телефон. Какое-то время просто стояла, глядя в окно. Из чайника шел пар, зажглась зеленая лампочка, вода вскипела. Но пить чай она не стала. Вместо этого вышла в прихожую и надела пальто.

П-образный четырехэтажный дом. На газоне в центре двора огражденная детская площадка со скамейкой, качелями и песочницей. Квартира находилась в левом крыле. Какое-то время она стояла, осматривая пространство в поисках подтверждения, что именно здесь случилась трагедия. Какой-то звук заставил ее повернуть голову. На первом этаже справа открылась балконная дверь, и сквозь проем между металлическими прутьями просунула голову невероятно толстая собака. Собака разглядывала ее минуту-другую, но потом потеряла интерес и, видимо, задумалась, стоит или нет тащить свое тяжелое тело вниз во двор. Отвернувшись, Моника направилась к нужному подъезду. Она все время осознавала, что идет по его следам, что именно этой дорогой ходил он. Взялась за черную ручку входной двери — округлую, пластмассовую. Закрыла глаза, не убирая руку. Дверные ручки — странная вещь.

Она никогда не обращала на них внимания, но всякий раз, когда через много лет возвращалась в дом, где бывала раньше, она узнавала дверную ручку, едва прикоснувшись к ней. Этого нельзя забыть. У человеческих рук особая способность хранить воспоминания и навыки. Его ручка. Память о ней хранилась в его руках, как нечто естественное. Возвращаясь домой, он тянул дверь, а в четверг он даже не подозревал, что делает это в последний раз.

Она открыла дверь и вошла. Слева висел список жильцов в рамке под стеклом. Белые пластмассовые буквы на синем сукне. Семья Андерсон жила на втором этаже. Она медленно пошла по лестнице. Скользила рукой по перилам, думая, поступал ли он так же. Прислушивалась к утренним звукам, доносившимся из квартир. Приглушенные голоса, плеск воды, скрежет ключа в замке на верхнем этаже, где открылась и снова захлопнулась дверь. Они встретились на площадке между первым и вторым этажом. Пожилой мужчина в пальто с портфелем приветливо поздоровался. Моника улыбнулась и тоже сказала «здравствуйте». Он вышел, и она поднялась на второй этаж. Три двери. Андерсоны в центре. Здесь.

Над щелью для почты висел детский рисунок. Моника подошла поближе. Непонятные линии и закорючки, выведенные как попало зеленой гелевой ручкой. От закорючек шли красные стрелки, и кто-то уже грамотный объяснял картину. «Даниэлла, мама Пернилла, папа Маттиас».

Она приблизила руку к дверной ручке и замерла, не прикасаясь. Ей хотелось просто почувствовать близость. В это мгновение в квартире раздался детский плач, и она резко отдернула руку. Звук еще одной открывшейся двери заставил ее быстро спуститься вниз и пойти к машине.

Теперь она знает, где это.

Он ждал у дверей, когда она вернулась домой. Сидел на лестничной площадке в глубокой оконной нише. Она увидела его, когда шла по лестнице, — замедлила шаги, но не остановилась. Прошла мимо к своей двери.

— Мне казалось, я понятно выразилась по телефону. Добавить мне нечего.

Стоя к нему спиной, она искала нужный ключ. Он молчал, но она затылком чувствовала его взгляд. Открыв дверь, она повернулась:

— Что тебе нужно?

Он выглядел усталым, под глазами темные круги, небрит. Как же ей хотелось броситься в его объятия.

— Мне нужно видеть, как ты это говоришь.

Главврач Лундваль нетерпеливо переступила с ноги на ногу.

— Хорошо. Я не хочу тебя больше видеть.

— Ты не хочешь рассказать, — что произошло?

— Ничего не произошло. Просто я поняла, что мы не подходим друг другу. Это с самого начала была ошибка.

Она сделала шаг в квартиру и попыталась закрыть за собой дверь.

— Ты кого-то встретила?

Она замерла, не закончив движения, секунду подумала и поняла, что случилось именно это.

— Да.

Раздался звук, похожий на смешок. Ей инстинктивно захотелось как-то защититься, ведь если кто-то усмехается, это значит, что ты заслуживаешь презрения.

— Я встретила того, кому действительно нужна.

— Ты хочешь сказать, что мне ты не нужна.

— Может быть, и нужна, но не так.

Она закрыла дверь. Он вычеркнут из ее жизни. В ее словах нет ни грамма лжи. Она действительно встретила другого, а знать о том, что этот другой умер, Томасу не обязательно. Долг Маттиаса никуда не делся, и отныне она берет его на себя. Это самое меньшее, что она может сделать. Изменить случившееся невозможно. Все, что ей осталось, — это попытаться спасти то, что еще можно спасти. У нее нет прав на счастье с Томасом. Участь, постигшая Маттиаса, определила порядок ее жизни. Надо подчиниться. И по сравнению с горем, которое она причинила, ее жертва все равно будет недостаточной.

Она вымыла руки в ванной.

Услышала, как хлопнула дверь подъезда, увидела свое отражение в зеркале — и только после этого разрыдалась.

Пальцы набрали короткий номер директора клиники. В первый раз за двенадцать лет она сказала, что не выйдет на работу, потому что заболела. Она пробудет дома до конца недели, так как не хочет заражать остальных. Потом она направилась в гостиную, подошла к книжным полкам и начала водить пальцами по корешкам книг. Наконец нашла то, что хотела. Сняла с полки книгу, легла на диван и, взяв из вазы яблоко, открыла первую страницу «Истории Швеции».

16

Она стояла перед зеркалом в своей комнате. Крутилась, поворачивалась, хотела увидеть себя сзади, для чего приходилось принимать неестественные позы. Когда смотришь в зеркало прямо, никогда не поймешь, как ты на самом деле выглядишь. А ей был важен вид сзади, потому что так он видел ее чаще всего. Впрочем, сегодня все будет по-другому, сегодня особенный день.

Ванья одолжила ей свою новую блузку. Только Ванья знала обо всем, только ей она решилась рассказать. Ванья такая хорошая. Их дружба длится много лет, хоть Май-Бритт и не понимает почему — ведь они совсем не пара. Храбрая Ванья всегда говорит, что думает, и при любых условиях отстаивает свою точку зрения. Май-Бритт знала, что дома у Ваньи все непросто, ее отец известен всем — главным образом своими проблемами с алкоголем. Но Ванья не позволяла себя презирать. Она мгновенно парировала малейший намек на унижение. Не физически — словами, в этом смысле она была настоящим боксером. А Май-Бритт всегда стояла рядом и восхищалась, ей тоже очень хотелось отвечать так же быстро и бесстрашно.

Слово «бог» в доме Ваньи не произносили вообще, а вот черта поминали довольно часто. Май-Бритт тогда почувствовала растерянность. Грубые слова она не любила, но в доме у Ваньи ей почему-то легче дышалось. Ей казалось, что Бог оставил ей на земле небольшое убежище, и находится оно как раз в доме у Ваньи. Даже когда ее пьяный отец сидел за кухонным столом, что-то бормоча себе под нос, а Ванья безнаказанно произносила в его адрес самые ужасные слова, — даже тогда Май-Бритт чувствовала себя спокойнее, чем в собственном доме. Потому что там постоянно присутствовал Бог. Он замечал малейшее изменение в поведении, каждую мысль, каждый поступок, все взвешивал и оценивал. Ни закрытые двери, ни выключенный свет Ему не помеха — и каждую секунду она чувствовала на себе Его взгляд.

Ванья всегда была для Май-Бритт окном во внешний мир. Щелью, сквозь которую поступал свежий воздух откуда-то из иного места. Май-Бритт делала все возможное, чтобы дома не догадались, насколько это важно для нее. Конечно, родителям хотелось, чтобы она общалась с молодежью из Общины, они не скрывали своего мнения о Ванье, но дружить с ней все же не запрещали. За это Май-Бритт была им очень благодарна. Она не знала, как бы жила без Ваньи. С кем бы она тогда делилась своими проблемами. Она пыталась спрашивать у Него, но Он не отвечал.

Сейчас Ванье, видимо, казалось, что никаких проблем у Май-Бритт нет, что у нее все в полном порядке и налицо даже признаки выздоровления. Но Май-Бритт знала лучше. Все дело в этих мыслях, толкнувших ее на безобразие и непотребство, из-за которого от нее отвернулся Бог. Она так боялась ослепнуть или проснуться с волосатыми ладонями, она знала, что такое случается с теми, кто делает это. Но даже Ванье она не могла открыться.

Было слышно, как мать хлопочет на кухне, сейчас они поужинают, и Май-Бритт пойдет на хор. На репетицию взрослого хора, в детском она прекратила петь еще в четырнадцать. А последние четыре года она пела в настоящем церковном хоре. Альты, сопрано, басы и теноры. У нее хороший голос, и родители разрешили ей петь не только в хоре Общины, но и в общем церковном хоре. Правда, добавили, что, если концерты будут совпадать, ей придется выбирать Общину.

Он был первым тенором по праву. Для особо сложных партий регент всегда выбирал именно его.

— Йоран держит верхнюю соль, все, кто не дотягивает, остаются на терции.

Он заметил ее, она знала об этом, хотя в действительности они лишь обменялись несколькими словами. В перерывах она всегда сидела с остальными сопрано, но иногда их взгляды — в обход альтов и басов — пересекались. Останавливались на мгновение и в смущении расходились. Но в этот вечер все должно измениться. В этот вечер не будет хора, в котором можно спрятаться, — их будет только двое, и еще регент. Это он попросил их прийти, потому что на рождественском выступлении они будут солистами. Удивительное чувство — быть избранной. Особенно — быть избранной вместе с Йораном.

Она увидела его издалека. Он стоял на ступенях у входа в церковь и читал ноты. Она невольно остановилась, боялась, что не решится заговорить с ним. Если регент не появится в ближайшее время, им придется ждать его вместе, и что она тогда скажет? В следующую минуту он поднял взгляд и увидел ее, и она, ощущая, как бьется сердце, пошла дальше. Когда она приблизилась, он улыбался:

— Здравствуй.

Она быстро поздоровалась. Когда их взгляды встретились, ей показалось, что перед ней слепящее пламя, и она отвела глаза.

Долгая неуютная тишина. Оба листали ноты, как будто видели их в первый раз. Май-Бритт с удивлением поняла, что Йоран, такой видный и уверенный в себе, не знает, что сказать.

— Ты успела прорепетировать?

Она с благодарностью ответила:

— Да, немного. Но мне сложно без аккомпанемента.

Йоран кивнул, а потом произнес удивительные слова — потом она будет постоянно повторять их про себя:

— Знаешь, мне кажется, что я сейчас волнуюсь больше, чем перед рождественским концертом, — потому что сейчас мне придется петь только для тебя.

Он смущенно улыбнулся. Когда раздался звук шагов регента, она снова рискнула посмотреть Йорану прямо в глаза.

— Давайте без вступления прямо ко второй строфе после рефрена.

Май-Бритт села. И хотя он признался в своем смущении, она была рада, что не ей начинать. Она тоже волновалась. В растерянности сидела на скамье и размышляла над словами Йорана. Он тоже это чувствует. Он стоял перед ней, и она следила за каждым его движением. Он был таким талантливым и красивым. Он пел с закрытыми глазами. Сильный голос заполнял собой все пространство между каменных стен, и она чувствовала, как по спине бежит холодок. Рядом лежала его куртка, она украдкой протянула руку и коснулась подкладки в том месте, где сердце. Ни один мужчина не имел права приближаться к ней, но у нее в груди пульсировало тайное желание. Ей хотелось быть с ним рядом, хотелось убедиться, что она ему нравится. Она ощущала его присутствие, даже когда он был далеко. Непонятно, как посторонний человек смог заполнить собой все ее существование.

Закончив петь, он открыл глаза и посмотрел на нее. И в это мгновение они оба почувствовали, что понимают друг друга.

Потом она рассказывала обо всем Ванье. Снова и снова говорила ей о том, что произошло, что он сказал, каким тоном и как при этом выглядел. Ванья слушала заинтересованно и терпеливо — и объясняла все именно так, как хотелось Май-Бритт.

Вечером, лежа в кровати, она считала часы до следующей репетиции. Но все шло не так, как ей хотелось. В присутствии других хористов они снова стали чужими. Йоран, как обычно, был на виду, и в его действиях не угадывалось ни намека на ту неуверенность, которую он испытывал наедине с ней. А когда их взгляды случайно встречались, оба тут же отводили глаза в сторону.

Ванья дала ей хороший совет:

— Послушай, Майсан, ты же понимаешь, что вам нужно поговорить!

Что на это ответить?

— Придумай, как его заинтересовать. Чем он занимается, кроме хора? У него же должны быть какие-то другие увлечения. Ну, в крайнем случае, урони что-нибудь рядом с ним — чтобы появился повод для разговора. У вас же должны быть ноты или что-нибудь еще, что может упасть?

Ванья храбрая, для нее все просто. А ноты в руках у Май-Бритт держались как приклеенные и упасть рядом с тенорами могли только чудом. А Тот, кто мог все устроить, бездействовал. Ванье это не нравилось. Она звонила после каждой репетиции и подробно расспрашивала Май-Бритт обо всем.

В конце концов Ванья все и устроила. Привлекла общих знакомых, провела хитрое расследование и выяснила, что Йорану тоже нравится Май-Бритт, потом попыталась заставить Май-Бритт проявить инициативу, но, не преуспев в этом, взяла дело в свои руки. Однажды вечером позвонила Май-Бритт и попросила ее подойти к магазину. Май-Бритт не хотела никуда идти, Ванья впервые в жизни рассердилась и обозвала ее занудой. Быть занудой Май-Бритт не хотелось, особенно в глазах Ваньи. И, не обращая внимания на осуждающие взгляды родителей, она надела куртку и вышла на улицу. Краситься ей запрещали, но обычно она пользовалась Ваньиной косметикой, тщательно смывая ее перед возвращением домой. Перед выходом она даже не расчесалась, в чем страшно раскаивалась, приблизившись к магазину. Потому что там она увидела его. Рядом с витриной, на велосипедной парковке. Он улыбнулся и поздоровался, она тоже, а потом они просто стояли, чувствуя себя так же, как тогда у церкви. Ваньи не было. И Буссе, которого ждал Йоран, тоже. Май-Бритт все время смотрела на часы, показывая, что действительно ждет, а Йоран изо всех сил поддерживал разговор, касавшийся исключительно тех двоих, которые почему-то не появлялись. Рассуждал о том, что могло задержать Ванью и Буссе — ее кузена. И только минут через двадцать они заподозрили, что что-то не так. Секунды тикали. Май-Бритт поняла, что Ванья не придет. Ей просто надоело ждать, когда упадут ноты, и она решила немного посодействовать судьбе. Йоран тоже начал потихоньку соображать и первым произнес это вслух:

— Что мы будем делать, если они не придут?

Да, что им в таком случае делать? Май-Бритт не знала. Что делать во вторник вечером, когда тебе восемнадцать и ты только что понял, что твоя тайная любовь больше не тайна, что предмет твоей любви стоит рядом и все его секреты тоже раскрыты. Май-Бритт не знала, что делать. Но именно в это мгновение пошел дождь, и им обоим почему-то стало легче, потому что ни он, ни она не хотели уходить. А пошел не просто дождь, а сокрушительный ливень, налетевший внезапно и неизвестно откуда. Хозяин стал спешно закрывать магазин и сворачивать навес, под которым они могли спрятаться, и никакого другого укрытия поблизости не было.

Первым начал смеяться Йоран. Он попытался было сдержаться — издавал звуки, похожие на приглушенные стоны, но потом дождь совсем разошелся, и Йоран тоже не смог больше сдерживаться. И она начала смеяться вместе с ним. Охваченная ощущением собственной свободы, она позволила ему взять себя за руку, и, накрывшись его курткой, они побежали под дождем.

— Если хочешь, мы можем зайти ко мне домой?

— А можно?

Они остановились на перекрестке, где их пути должны были разойтись. Вопрос его удивил.

— А почему нет?

Не ответив, она смущенно улыбнулась. У других все так просто.

— У меня собственный вход, так что, если не хочешь, с моими родителями можно даже не встречаться.

Секунду поколебавшись, она все же кивнула, не желая прерывать то удивительное, что сейчас происходило.

У него действительно был свой вход. Дверь сбоку дома, и сразу лестница на второй этаж. Здесь была даже собственная плитка на две конфорки — получалось что-то вроде отдельной квартиры. А что — ему двадцать, если понадобится, он вообще может жить самостоятельно. И она тоже.

Но для нее это просто немыслимо.

Он протянул ей махровое полотенце, достав из встроенного шкафа в прихожей. Мокрую куртку повесил на спинку стула и придвинул его к радиатору. Небольшая прихожая и комната. Темно-синяя низкая полка с книгами, неубранная постель, стул и письменный стол. Звук работающего у родителей телевизора — в доме хорошая слышимость.

— Я не знал, что ты придешь.

Он накрыл постель пледом.

— Чай будешь?

— Да, спасибо.

Плитка стояла на книжной полке, он принес кастрюлю.

— Присаживайся.

Он вышел в прихожую и скрылся, по-видимому в туалете, она слышала плеск спускаемой воды и звон фаянса. Огляделась по сторонам, думая, куда сесть. Стул рядом с радиатором и наспех застеленная кровать. Она так и не решилась. Но чуть позже, когда чайник вскипел и он протянул ей чашку, приглашая сесть рядом, она согласилась. Они пили чай, говорил по большей части он. Рассказывал о своих планах на будущее, о том, что хочет уехать и поступить в музыкальный институт в Стокгольме или Гётеборге, что ему надоела эта дыра, где они живут. А она — ведь у нее такой сильный голос — она никогда не думала о том, чтобы как-то употребить свои музыкальные способности? И она позволила себе увлечься его мечтами, зачарованная всеми новыми возможностями, которые он раскидывал перед нею. Ей уже исполнилось восемнадцать, она совершеннолетняя, но ей и в голову не приходило, что можно построить жизнь иначе — не так, как предлагает Община. Она даже не задумывалась над тем, что она полноценный гражданин и имеет право распоряжаться собственной жизнью самостоятельно. Впрочем, единственное, чего ей хотелось, — это быть рядом с ним. Пить чай в его комнате. Остальное не имело никакого значения.

После этого вечера ее жизнь изменилась. Шли месяцы, и, хотя внешне все выглядело прежним, в душе у нее произошла перемена. Теперь там царило непокорное любопытство, заставлявшее ее раздвигать границы. Когда она поняла, что имеет на это право, перед ней развернулась совершенно иная дорога, совсем не похожая на ту, которую она видела перед собой раньше.

Ни один Бог на свете не мог противиться тому, что она сейчас переживала. И Бог родителей — тоже.

Но все-таки лучше им ничего не знать.

17

На седьмой день после несчастья позвонила Осе. За это время Моника покидала квартиру всего один раз — когда отвозила мать на кладбище и заезжала в магазин за новыми книгами. Она уже почти дошла до XIX века, запомнив все до деталей. Факты она всегда усваивала легко.

— Мне жаль, что я не позвонила раньше, у меня просто не было сил. Хочу вас поблагодарить. Сама я бы не решилась позвонить Бёрье, у него ведь уже был микроинфаркт, и неизвестно, смог бы он выдержать такой разговор.

Осе говорила усталым, бесцветным голосом. Невозможно представить, что это был тот же самый человек.

— Я должна была приехать.

На какое-то время повисло молчание. Моника продолжала читать о неурожае 1771 года.

— Я была там вчера.

— На месте катастрофы?

Моника перевернула страницу.

— Нет, у нее. У Перниллы.

Моника прервала чтение.

— Вы были там?

— Мне казалось, я должна это сделать, иначе мне будет трудно. Я хотела посмотреть ей в глаза, рассказать, какое горе испытываю.

Моника отложила книгу.

— И как она вас встретила?

— Это было ужасно.

Нужно узнать больше. Нужно вытащить из Осе подробности, которыми потом можно воспользоваться.

— А сама она как?

— Ну, как сказать. Печальна. Но в каком-то смысле собранна. Мне кажется, она принимает успокоительное, чтобы как-то пережить первое время. А вот девочка… — Ее голос пресекся. — Она ползала на полу и смеялась, и невозможно было… представить, что это я виновата в том, что с ней случилось.

— Осе, вы ни в чем не виноваты, если на дорогу вот так выбегает лось, сделать ничего нельзя.

— Мне следовало ехать медленнее. Я же не знала, что там нет ограждения.

Моника колебалась. Нет, на Осе нет вины. Так было задумано. Просто пассажиром случайно оказался другой человек.

Снова повисла тишина, Осе взяла себя в руки. Несколько раз всхлипнула и прекратила плакать.

— Приезжали родители Маттиаса, но уже уехали, они живут в Испании. Отец Перниллы жив, но у него, по-видимому, старческое слабоумие, и он находится в каком-то специальном учреждении, мать умерла десять лет назад. Но муниципалитет выделил ей помощь. К ней приходят волонтеры из кризисной группы, гуляют с ребенком, чтобы она могла отдохнуть.

Моника встрепенулась. Волонтеры из кризисной группы?

— Вы знаете, что это за группа?

— Нет.

Она написала «КРИЗИСНАЯ ГРУППА????» рядом со статьей о Якобе Магнусе Спренгпортене — военном и политическом деятеле эпохи Густава III — и несколько раз подчеркнула.

— Я так боялась, что она будет злиться и так далее, но нет. Она даже поблагодарила меня, что у меня хватило мужества приехать. Со мной были Бёрье и Эллинор, одна я не решилась бы. Она так благодарила меня за то, что узнала все подробности, она сказала, ей стало от этого легче.

Моника почувствовала, как каменеет тело.

— Какие подробности?

— Как это случилось. О дороге. И как проходил семинар. Я сказала, что он много рассказывал о ней и Даниэлле.

Монике нужны были остальные подробности, о которых Пернилла теперь уже знает, но задать этот вопрос было трудно. Однако Осе не оставила ей выбора. В конце концов Моника спросила как можно непринужденней:

— Не то чтобы это имело какое-то значение, но… вы упоминали что-нибудь обо мне?

Повисла небольшая пауза. Моника напряженно ждала. А вдруг Осе уже все испортила?

— Нет…

Она смотрела перед собой не мигая. Потом встала и направилась в кабинет к компьютеру. Прошла полпути, когда Осе спросила:

— А вы как чувствуете себя?

Моника остановилась. Взгляд уперся в стену над компьютерным монитором. Как же осторожно Осе задала этот вопрос, почти застенчиво, словно с трудом решаясь произнести вслух.

— Что вы имеете в виду?

Моника вовсе не хотела, чтобы реплика прозвучала так жестко.

— Нет-нет, я просто подумала, может быть, вы чувствуете… или вы подумали… но на самом деле нет никаких причин…

С минуту Осе отчаянно пыталась закопать свой вопрос в куче каких-то не связанных друг с другом мелочей. Моника стояла не шевелясь. Это только ее вина, и никого другого она не касается. Но теперь стало ясно: Осе тоже о чем-то догадывается. Надо было во что бы то ни стало удалить Осе от Перниллы. Она не могла рисковать, позволяя Осе появляться там, ведь в этом случае Пернилла рано или поздно узнает, что во всем виновата Моника.

— Вы меня слышите?

Моника сразу же ответила:

— Конечно слышу. Я просто задумалась.

— Я не знаю, что делать. Мне так хочется как-то ей помочь.

Моника села за компьютер и нашла сайт муниципалитета. Забила в поисковое окно «кризисная группа» и получила одно упоминание. Отвела взгляд от монитора. На подоконнике стоял цветок фуксии, который надо полить. Она подошла и потрогала пальцем сухую землю.

— Осе, я считаю, что для нее будет лучше, если вы просто оставите ее в покое. Вы не можете ничего сделать. Говорю вам это как врач, я не раз сталкивалась с подобными ситуациями. Вы должны различать то, что будет благом для нее, и то, что вы делаете ради самой себя.

Осе замолчала, Моника ждала. Она должна оставить Перниллу себе. Теперь только Моника в ответе за нее. Когда Осе снова заговорила, в голосе ее звучала растерянность:

— Вы уверены в этом?

— Да. Я знаю, как нужно вести себя в таких случаях.

Снова наступила тишина. Моника оторвала сухой лист и вышла на кухню.

— Осе, старайтесь думать о себе. Вы нужны вашей семье. Случившееся не поправить, лучшее, что вы можете сделать, — это попытаться жить дальше и не взваливать на себя вину за случившееся.

Она подошла к мойке, открыла дверцу под ней, сжала лист, растерев его в порошок, и выбросила в мусорное ведро.

— Я позвоню вам через несколько дней, узнаю, как вы себя чувствуете.

И попрощалась.

Но обещание Моника не выполнила. В следующий раз снова позвонила Осе.

После разговора ей стало нехорошо. Там, в квартире Перниллы, происходят события, контролировать которые Моника не может. Пора предпринимать следующий шаг. Приступать к новой роли. Она вышла в прихожую и надела пальто.

В машине ей стало легче. Самое трудное всегда — выбрать направление, когда же цель определена, оставалось просто действовать. А это она умеет. Как только она видит перед собой задачу, от чувства безысходности не остается и следа, она снова исполнена решимости, и в жизни снова появляется смысл.

Она вошла в подъезд без колебаний, успев, однако, снова зафиксировать внимание на форме дверной ручки и подумать, что скоро она станет для нее привычной и хорошо знакомой. Поднялась на лестничную площадку между вторым и третьим этажом. Проходя мимо их двери, на мгновение прислушалась, но ничего не услышала. Там было тихо. Села на холодную каменную ступеньку, подложив свернутое пальто. Просидела так час. Всякий раз, услышав чьи-то шаги, она вставала и притворялась, что тоже куда-то идет — вверх или вниз, по ситуации. В какой-то момент, когда Моника снова села, неожиданно вернулся мужчина, который незадолго до этого вышел на улицу. Улыбнувшись ему, Моника подумала, что пора уходить. Но тут наконец открылась их дверь.

Она встала. Заметить ее не могли, сама же она видела только ноги того, кто вышел из квартиры, в женских туфлях. Никаких слов прощания она не услышала, незнакомая женщина просто направилась к выходу. Моника пошла следом, рассматривая ее — средних лет, в бежевом пальто с подобранными волосами. У выхода они поравнялись. Женщина придержала дверь, Моника улыбнулась, поблагодарила и направилась к машине.

Номер, найденный на сайте муниципалитета, она внесла в мобильный.

— Здравствуйте, я насчет Перниллы Андерсон, вы помогали ей в последнее время.

— Да, есть такая.

— Она попросила меня позвонить вам, поблагодарить за помощь и передать, что больше приходить не надо. Теперь о ней будут заботиться друзья.

Мужчина ответил, что рад, если их деятельность оказалась полезной, и добавил, что Пернилла может звонить в любой момент, если ей снова что-нибудь понадобится. Вежливо поблагодарив, Моника заверила, что в этом вряд ли возникнет необходимость.

Для нее было важно, чтобы они это усвоили.

Очень важно.

Просидев в машине минут тридцать, она вернулась. Немного постояла перед дверью, размеренно дыша и погружаясь в профессиональную роль — впрочем, не до конца. Она здесь как друг, не как главный врач Лундваль, она Моника, но ей необходима уверенность, которую дает профессия. Для выполнения поставленной задачи ее личных качеств недостаточно.

Она постучала негромко, так, чтобы не разбудить ребенка, если девочка спит. Ответа не последовало, она постучала громче, и тут раздались шаги.

Просто слушать. Не пытаться утешать, а просто слушать и быть рядом.

Она бывала на семинарах, посвященных тому, как общаться с людьми, переживающими горе.

Дверь открылась. Моника улыбнулась.

— Пернилла?

— Да.

Моника представляла ее по-другому. Невысокая, хрупкая, с темными короткими волосами, в серых спортивных брюках и огромном мужском свитере.

— Меня зовут Моника, я из муниципальной кризисной группы.

— А я думала, что сегодня больше никто не придет. Мне сказали, у вас не хватает людей.

Улыбка Моники стала еще шире.

— Мы нашли дополнительные ресурсы.

Оставив дверь открытой, Пернилла ушла в глубь квартиры. Моника переступила порог. И сразу же ощутила это. Ей стало легче. Да. Как будто внутри что-то расслабилось. Правда, в какой-то миг ей показалось, что от этого она сейчас снова потеряет силы. И все же теперь, когда она увидела Перниллу и находится рядом с ней, стало явно легче. Теперь она сможет хоть что-то исправить. Заслужить хоть какое-то прощение. Но ей нужно действовать постепенно, не торопясь. Она должна убедить Перниллу, что ей можно доверять. Что она здесь для того, чтобы помочь. Чтобы решить все проблемы.

Она повесила пальто на вешалку и поставила туфли на полку. Туда, где стояла мужская обувь. Кроссовки и ботинки большого размера, явно не Перниллы. Их никогда больше не наденут. На двери в туалет висело красное керамическое сердце, кухня справа, дальше дверной проем, по-видимому ведущий в гостиную. Не пропуская ни малейшей детали, Моника внимательно смотрела по сторонам, стараясь понять хозяйку этого жилища. Ее вкусы, привязанности, какие качества она ценит в друзьях. На это, наверное, уйдет немало времени. Впрочем, самый важный вопрос нужно решить как можно быстрее. У нее ничего не выйдет, если Пернилла откажется от ее услуг.

Сидя на диване, Пернилла без интереса листала газету. Даниэллы не было видно. На закрытом бюро горела свеча в латунном подсвечнике, отблески пламени освещали его широкую улыбку. Увеличенная фотография в гладкой золотой раме. Моника опустила глаза, чтобы избежать обвиняющего взгляда, но тщетно — он видел все. Ей не укрыться. Он словно подозрительно следил за ней, спрашивал, зачем она пришла. Но она докажет ему — и со временем он поймет, что она союзник, что на нее можно положиться. Больше она его не обманет.

Отложив в сторону газету, Пернилла подняла взгляд.

— Сегодня мы, собственно, можем справиться сами. Если у вас не хватает людей…

— Нет-нет, люди есть, все в порядке.

Моника обеспокоенно думала о том, чем ей заняться — как, интересно, помогали Пернилле другие волонтеры? Она никак не могла определиться, а Пернилла тем временем продолжила:

— Не хочу быть неблагодарной, но если честно, то присутствие в квартире множества посторонних людей становится немного утомительным. Разумеется, ничего личного.

Пернилла улыбнулась, чтобы сказанное не прозвучало слишком обидно, но глаза оставались серьезными.

— Мне бы хотелось побыть одной какое-то время.

Скрывая отчаяние, Моника улыбнулась в ответ. Не сейчас, только не сейчас, пожалуйста.

И уже в следующую минуту Пернилла бросила Монике соломинку:

— Но я буду признательна, если, прежде чем уйти, вы поможете мне достать одну вещь на кухне.

Моника почувствовала, что страх ослаб. Ей позволяют войти — большего пока и не нужно. А потом Пернилла сама поймет, что ей же лучше, если Моника будет рядом.

— Конечно. Что нужно достать?

Пернилла поднялась, и Моника заметила на ее лице гримасу боли. И то, как она поворачивает правое плечо в надежде избавиться от этой боли.

— Противопожарный датчик на потолке. Там закончилась батарейка, и он периодически начинает пищать.

Моника вошла на кухню за Перниллой. Быстро осмотрелась. Почти вся мебель из ИКЕА, на холодильнике масса записок и картинок, какие-то глиняные штуки, похоже самодельные, три репродукции — портреты исторических личностей — в простых рамках над кухонным столом. Ей захотелось подойти к холодильнику и прочитать записки, но нет, не сейчас. Она сделает это позже.

Пернилла поставила стул под датчиком.

— У меня проблемы со спиной, а поднять руки над головой я вообще не могу.

Моника встала на стул.

— А что у вас со спиной?

Завязка разговора. Они незнакомы. Моника должна забыть обо всем, что знала раньше.

— Несчастный случай пять лет назад. Дайвинг.

Моника открутила блок сигнализации.

— Это серьезно.

— Да, было очень серьезно, но теперь гораздо лучше.

Она замолчала. Моника протянула ей блок. Пернилла вынула батарейку, подошла к мойке, и сквозь приоткрывшуюся дверь Моника успела разглядеть спреи, тряпки, щетку и емкости для сортировки мусора.

Пернилла оглянулась, она явно хотела, чтобы Моника ушла. Но та медлила. Она пойдет в обход. Моника посмотрела на портреты.

— Какой красивый портрет Софии-Магдалены. Кисти, кажется, Карла Густава Пило?

Пернилла заметно удивилась:

— Наверное, я точно не знаю.

Пернилла подошла к портрету, проверяя, есть ли там подпись, но ничего не нашла. Она снова повернулась к Монике:

— Вы интересуетесь искусством?

Моника улыбнулась:

— Не совсем искусством — историей. В особенности историей Швеции. А имена художников запоминаются как-то сами собой. У меня бывают периоды, когда я читаю исторические книги запоем, как фанатик.

На лице Перниллы появилась осторожная улыбка, а в глазах даже что-то сверкнуло.

— Как странно. Я тоже очень люблю историю. А Маттиас часто произносил именно это слово. Говорил, что я фанатик.

Моника замолчала, уступая инициативу. Пернилла снова посмотрела на портреты.

— История в каком-то смысле утешает. Читаешь обо всех этих людях, которые жили и умерли, — и начинаешь правильнее относиться к собственным перспективам, легче воспринимаешь свои проблемы, и этот несчастный случай, и боль в спине.

Моника кивнула, словно соглашаясь. Словно она тоже так думает. Пернилла перевела взгляд на свои руки.

— Впрочем, теперь не знаю.

Она сделала небольшую паузу.

— Не знаю, буду ли я искать утешение в истории. Разве что в том смысле, что он мертв, как и все остальные.

Просто слушать. Не питаться утешить — просто слушать и бить рядом.

Наступила тишина. У нее не было слов, и никакие семинары не помогут найти их. Моника искоса посмотрела на дверь холодильника. Ей хотелось рассмотреть картинки и записки поближе. Попытаться найти другие пути к Пернилле.

— Когда он собирал вещи, он выбирал между этим и тем, в котором погиб.

Пернилла погладила надетый на ней свитер. Подняла воротник и прижала к щеке.

— За день до его смерти у меня была большая стирка. Я успела перестирать все. Теперь у меня даже запаха не осталось.

Просто слушать.

Но на семинарах не учат, как выдержать все, что услышишь.

Ее спасла Даниэлла. Из комнаты рядом с кухней донеслось недовольное покрикивание спросонок. Отпустив воротник свитера, Пернилла вышла. Моника в три шага приблизилась к холодильнику и принялась поспешно рассматривать то, что висело на нем. Семейные фотографии, снимки из автомата в пиццерии, несколько фото Маттиаса и Перниллы в детстве. Множество непонятных детских рисунков. Вырезки из газет. Она успела прочитать первый заголовок, когда вернулась Пернилла.

— Это Даниэлла.

Девочка уткнулась лицом в шею маме.

— Она еще сонная, но скоро освоится.

Моника подошла к ним и положила руку на спину Даниэллы.

— Здравствуй, Даниэлла.

Даниэлла еще сильнее прижалась лицом к матери.

— Мы поздороваемся, когда окончательно проснемся.

Пернилла села на стул вместе с Даниэллой. Монике показалось, что Пернилла ждет, чтобы она ушла. Но ей хотелось остаться, хоть ненадолго. Остаться там, где можно дышать.

— Какая красивая! — Она показала на керамическую чашку на подоконнике.

— А, эта. Я ее сама сделала.

Моника подошла, чтобы посмотреть поближе. Синяя, малость кривоватая.

— Очень красивая. Я тоже ходила на курсы гончаров, хотя в последние годы времени на это не хватает. Все отнимает работа.

Она даже не лгала. Керамикой она занималась в гимназии.

— Она кривая. Я оставила ее на память, а занятия пришлось прекратить, потому что теперь я не могу долго сидеть.

Пернилла рассматривала чашу.

— Маттиасу она тоже нравилась. Он говорил, что она чем-то похожа на меня. Я хотела выбросить, но он не дал.

Каждый раз при звуке его имени у Моники начинало биться сердце. И учащался пульс — как при опасности. Даниэлла привыкла и теперь смотрела прямо на Монику. Та улыбнулась.

— Если хотите, я могу погулять с ней немного, а вы отдохнете. Я видела у вас во дворе детскую площадку.

Пернилла прижалась щекой к головке дочери:

— Хочешь, родная? Хочешь покататься на качелях?

Даниэлла подняла голову и кивнула. Моника почувствовала, как уходит беспокойство. Как сердце успокаивается и начинает биться в привычном ритме. Первое испытание она прошла.

Теперь нужно сделать остальное.

18

В моче появилась кровь. Впервые она заметила ее несколько дней назад, но началось это, по-видимому, еще раньше. Месячные уже давно не приходили, значит, в организме что-то не так. Но об этом она думать не могла. Ей и так хватало. Она отгоняла мысли прочь, в пространство, но граница, отделяющая от него, внезапно исчезла. И все, что многие годы удерживалось на безопасном расстоянии, обрело очертания, словно запредельное пространство внезапно осветилось мощным источником света. Май-Бритт было так тяжело, что кровь в моче уже не имела значении. Ее положение все равно безнадежно.

Ванья права. Все, о чем она вспоминала, правда, она ничего не искажала, и черные буквы на белой бумаге вернули Май-Бритт все чувства, которые она когда-то переживала. Ей снова стало страшно. Она почувствовала страх еще до того, как осознала его рассудком.

Нельзя поступать так со своим ребенком.

Если ты его любишь.

Проще было бы забыть.

Она смотрела на улицу через балконную дверь. Незнакомая женщина раскачивала качели, А ребенок ей знаком. Девочка, с которой часто гуляет отец и редко мать, у той какие-то проблемы со здоровьем. Не о них ли рассказывала Эллинор? Мужчина, погибший в автокатастрофе. Она перевела взгляд на окно, в котором обычно показывалась мать, но там никого не было.

Прошла неделя с тех пор, как ожило все, чего раньше не существовало. Ванья. И Эллинор. Семь дней Май-Бритт старалась делать вид, что ее нет. Она приходила и уходила Май-Бритт молчала. Эллинор выполняла свои обязанности — Май-Бритт притворялась, что в квартире никого нет. Но ей хотелось узнать. С каждым днем вопросов становилось все больше и больше, и в конце концов неизвестность стала невыносимой. Ею овладел страх — и от Ваньи, и от Эллинор исходила слишком сильная угроза. Откуда они знают друг друга? Почему они вдруг набросились на нее одновременно? Она должна понять их цели — это позволит ей защититься. Хотя что ей защищать? Они вернули ей воспоминания — и лишили ее всего. Вот чего они добились.

Ей нечего защищать.

Но она должна знать.

Эллинор открыла дверь, повесила куртку и поздоровалась. Саба вышла ей навстречу. Эллинор что-то сказала собаке, после чего собачьи лапы снова застучали по полу. Вернувшись в комнату, собака улеглась на свое место. Май-Бритт по-прежнему стояла у окна, притворяясь, что не замечает, как на полпути к кухне Эллинор остановилась и посмотрела на нее. Когда Май-Бритт услышала, как Эллинор поставила на стол пакеты с едой, она приняла решение. Никуда эта девица не денется. Май-Бритт вышла в прихожую, потрогала куртку, убедившись, что Эллинор оставила телефон в кармане. Надо лишить ее возможности с кем-нибудь связаться. Май-Бритт все продумала.

Она ждала в прихожей. Эллинор, появившаяся из кухни с ведром в руках, увидев Май-Бритт, остановилась:

— Здравствуйте.

Май-Бритт не ответила.

— Как вы себя чувствуете?

Через несколько секунд Эллинор, вздохнув, ответила сама:

— Спасибо, хорошо. А вы как?

За последнюю неделю она обзавелась дурной привычкой — начала отвечать от лица Май-Бритт. Невероятно, сколько слов умещается в этом тощем теле. А уж какие ответы она приписывает Май-Бритт! Поразительно, и только. Бесстыжая, фальшивая девица. Но Май-Бритт положит этому конец.

Эллинор скрылась в ванной. Май-Бритт слышала плеск воды в ведре. Всего три шага. Три шага — и дверь с грохотом захлопнулась.

— Что вы делаете?

Май-Бритт навалилась на дверное полотно всей своей массой, ручка дергалась изнутри, но дверь не открывалась. Нет, Эллинор это не под силу — ей не сдвинуть с места гору.

— Май-Бритт, прекратите! Что вы делаете?

— Откуда ты знаешь Ванью?

На несколько секунд стало тихо.

— Какую Ванью?

Май-Бритт недовольно покачала головой:

— Сама знаешь.

— Какую Ванью? Никакой Ваньи я не знаю!

Май-Бритт не отвечала. Рано или поздно она признается. Иначе она не выйдет.

— Май-Бритт, откройте! Что вы делаете, черт вас возьми?

— Не ругайся!

— Еще чего! Какого дьявола вы меня заперли?

Пока она только сердится. Но она забеспокоится, когда поймет, что Май-Бритт не шутит. Почувствует, каково это. Узнает, что такое острый, парализующий страх.

Страх, когда тебя бросили.

— A-а, вы имеете в виду Ванью Турен?

Вот так-то.

— Да, идиотка.

— Это вы ее знаете, а не я. Откройте двери, Май-Бритт!

— Ты не выйдешь, пока не расскажешь, откуда ты ее знаешь.

От резкой боли в спине потемнело в глазах. Май-Бритт наклонилась вперед, надеясь, что станет легче. Резкая боль била все глубже и глубже, она прерывисто дышала носом, вдох-выдох, вдох-выдох, но боль не утихала.

— Но я с ней не знакома. Как я могу знать ее, если она сидит в тюрьме?

Нужен стул. Может быть, ей станет лучше, если она сядет.

— Это она сказала вам, что мы знакомы? В таком случае она солгала.

Ближайший стул на кухне, но тогда придется отпустить дверь, а это исключено.

— Май-Бритт, выпустите меня, и мы поговорим об этом. Иначе мне придется позвонить дежурному.

Май-Бритт сглотнула. Боль не давала говорить.

— Звони. Если дотянешься до куртки в прихожей!

Эллинор замолчала.

Май-Бритт почувствовала, что у нее выступают слезы, она прижала ладонь к тому месту, где болело сильнее всего. Ей надо опорожнить мочевой пузырь. Почему у нее никогда не получается так, как она хочет? Все и всегда против нее. Это была плохая идея, сейчас она это поняла, но уже поздно. Эллинор заперта, и, если она сейчас ничего не расскажет, у Май-Бритт не будет другого шанса. Вряд ли после всего Эллинор сюда вернется. Май-Бритт так и останется в неведении, а в квартире появится какой-нибудь новый отвратительный человечишка, будет греметь ведрами и бросать на нее презрительные взгляды.

Вечный выбор. Иногда ты делаешь его так быстро, что не понимаешь всей серьезности последствий. Но потом все становится очевидным — большие красные кляксы, что-то вроде дорожных знаков на пройденном пути.

Здесь ты проявила слабость. Здесь все и началось.

Но назад уже не вернуться. Вот в чем дело. Движение одностороннее.

В руках у него тяпка, рядом плетеная корзина, он поправляет край садовой дорожки. Кажется, в этом нет необходимости, но для него это не важно. Он говорит, что испытывает радость от самого занятия. Май-Бритт это слышит часто. Сад, само собой разумеется, должен быть в идеальном состоянии. За лицевой стороной нужно тщательно следить. Ее видят другие. А за все, что с изнанки, ты несешь ответственность сам, и только Бог тебе судья.

Заметив ее, отец прекращает работать, снимает кепку и приглаживает волосы.

— Как прошла репетиция?

Она была на хоре. Они так думают. Целый год она уходит на дополнительные репетиции в самое странное время, но вести эту двойную жизнь становилось все труднее и труднее. Она не может больше скрывать правду. Вечно прятать их любовь. Ей девятнадцать, и она решилась. Несколько месяцев она собиралась с духом, и Йоран ее поддерживал. Сегодня они раскроют карты, но пока он ждет в стороне и отец его не видит.

Май-Бритт смотрит по сторонам и замечает, что мать тоже в саду. Она сидит на корточках у клумбы под кухонным окном.

— Папа, мне нужно поговорить с тобой. И с мамой тоже.

На лице у отца беспокойство. Раньше такого не случалось. Она никогда не проявляла инициативу.

— Все в порядке? Ничего не случилось?

— Ничего страшного, но я должна вам кое-что сказать. Может, пойдем в дом?

Отец рассматривает галечную дорожку у себя под ногами. Работа не закончена, он не любит оставлять что-то недоделанным. Она прекрасно понимает, что для хорошего разговора момент не вполне подходящий, но неподалеку стоит Йоран, а она ему пообещала. Пообещала сделать наконец что-нибудь ради их совместной жизни. Что-нибудь серьезное.

— Вы заходите. А я позову человека, с которым хочу вас познакомить.

Отец посмотрел за ворота. Этот взгляд. Даже с закрытыми глазами она представляла его.

— Ты привела с собой гостя? Но мы…

Он оглядывает себя, поправляет одежду, словно стряхивая грязь. Она уже раскаивается. Приводить в дом гостей, не дав родителям времени подготовиться — это против их неписаных правил. Она все сделала неправильно. Дала себя уговорить, и теперь у них ничего не получится. Йоран же ничего не понимает. Потому что у него дома все по-другому.

— Инга, у Май-Бритт гости.

Мать немедленно прекращает возиться с цветами:

— Гости? Какие гости?

Май-Бритт улыбается, стараясь изображать спокойствие, которого нет и в помине.

— Если вы пойдете домой, то мы придем через… Через пятнадцать минут, хорошо? Не надо ни кофе, ничего, я просто хочу познакомить вас с…

Она хочет сказать «с ним», но не решается. Мать не отвечает. Стряхивает сор с брюк и быстро направляется к черному ходу. Отец относит тяпку и корзину под навес. Он ничего не скрывает. Он раздражен, что его оторвали от дела. И смотрит вокруг, проверяя, не осталось ли в саду еще что-нибудь.

— Заберешь мамин инвентарь.

Тон не допускает возражений, и она делает что ей велят.

Они стоят у входа, держась за руки. У Йорана влажные ладони, раньше она этого не замечала.

— Все будет хорошо. Кстати, я обещал маме пригласить их на кофе, чтобы они могли наконец познакомиться. Напомни, если я случайно забуду.

У Йорана все просто. У нее скоро тоже так будет. Сейчас она откроет дверь, и все изменится. Все — или ничего.

Она должна.

В прихожей их не встречают. Вешая куртки, они слышат плеск воды в кухне, потом приближающийся стук каблуков. В дверях показывается мать. На ней платье в цветочек и нарядные черные туфли. Май-Бритт вдруг подумалось, что мама поняла, какой важный момент сейчас наступит. И оделась так ради нее.

Улыбнувшись, мама протягивает Йорану руку:

— Добро пожаловать.

— Инга, моя мама. Мама, это Йоран.

Они пожимают руки, и улыбка матери становится еще шире.

— Мы рады, что Май-Бритт пригласила домой одного из своих товарищей, но, к сожалению, мы не успели ничего приготовить, так что, как говорится, чем богаты.

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Ничего не нужно, правда. — Йоран улыбается в ответ. — Я просто зашел, чтобы познакомиться.

— Нет, ну что вы, нужно обязательно сесть за стол. Отец Май-Бритт ждет в гостиной, вы тоже входите, а я принесу кофе. Май-Бритт, пойдем со мной, поможешь.

Мать выходит, они быстро сжимают руки и кивают друг другу. Все будет хорошо. Май-Бритт показывает в сторону гостиной, Йоран делает глубокий вздох — и тихо произносит три слова, от которых она чувствует новый прилив мужества. Она улыбается, показывает сначала на себя, потом на него и кивает головой. Это правда.

Мама стоит спиной и наливает воду в кофейник. На столе нарядные чашки. Тонкий фарфор с синими цветами. Май-Бритт внезапно чувствует угрызения совести. Нельзя было подвергать их такому переживанию, надо было предупредить, что в дом придет незнакомый человек. Она замечает, что у матери дрожат руки. Она торопится.

— Мы не хотели беспокоить вас.

Мама не отвечает. Молча добавляет воду в кофейник. Май-Бритт хочется уйти в гостиную. Не надо оставлять Йорана наедине с отцом. Они решили, что сделают это вместе. И что отныне они все будут делать вместе.

Она смотрит по сторонам:

— Чем мне помочь?

— Он поет в хоре?

— Да, первый тенор.

Из гостиной не доносится ни звука. Ни единого.

— Я отнесу это?

Май-Бритт показывает на небольшой поднос с сахарницей и сливочником. Праздничный сервиз. Родители действительно отнеслись ко всему серьезно.

— Сначала налей сливки.

Май-Бритт вынимает из холодильника сливки, наливает их в сливочник, к этому времени кофе готов. В одной руке мать держит кофейник, другой рукой поправляет волосы.

— Ну что, пойдем?

Май-Бритт кивает.

Отец в выходном черном костюме сидит за столом. Из-за заутюженных складок скатерть поначалу немного топорщится, но потом расправляется под тяжестью нарядных, в синий цветочек чашек и блюда, на котором лежит восемь сортов печенья. Когда они входят в гостиную, Йоран встает.

— Это же настоящий пир. Я совсем не хотел причинять вам столько беспокойства.

Мать улыбается.

— Никакого беспокойства, это просто то, что нашлось в доме. Кофе?

Май-Бритт сидит не шевелясь. Ситуация кажется ей нереальной. Йоран и родители. Два мира, разделенные четкой границей, — и вот они встретились. Те, кого она любит, собрались в одно время и в одном месте. Йоран у нее дома, там, где каждое движение контролирует Бог. Они вместе. Все вместе. Родители угощают Йорана кофе из нарядных чашек. Ради него они красиво оделись.

Перед каждым — дымящаяся чашка и выбранное печенье на тарелочке. Все улыбаются, но ничего не говорят — ничего важного, выходящего за рамки любезностей о вкусной выпечке и кофе. Йоран старается изо всех сил, а она физически ощущает, как тикают секунды. Ситуация становится невыносимой. Ей кажется, она стоит на краю обрыва. Наслаждается последними мгновениями безопасности перед прыжком в неизвестность.

— Вы познакомились на репетициях хора?

Вопрос задает отец. Размешав сахар, он ждет, пока с ложки упадет последняя капля, и только потом кладет ложку на блюдце.

— Да.

Май-Бритт хочет что-нибудь добавить, но не решается.

— Мы видели тебя на рождественском концерте, когда вы солировали вдвоем. У тебя сильный и очень красивый голос. Ты ведь пел «Святую ночь»?

— Да, и «Адвент» тоже, но «Святая ночь» лучше запоминается.

Наступает тишина. Отец снова размешивает сахар, звук такой уютный. Тиканье часов на стене и мерное помешивание кофе в чашке. Никаких поводов для тревоги. Все будет так, как должно быть. Они уже вместе, им, конечно, нужно поговорить обо всем подробнее, но случай как-то не подворачивается. Йоран смотрит на нее. Когда их взгляды встречаются, она отводит глаза.

У нее не хватает мужества.

Йоран отставляет чашку.

— Мы с Майсан должны вам кое-что рассказать.

Ложка останавливается. Май-Бритт задерживает дыхание. Она еще на краю пропасти, но уже все рушится, хотя сама она не делает ни единого шага.

— Что?

Отец смотрит на них поочередно. На его лице играет улыбка предвкушения, как будто ему только что преподнесли неожиданный подарок. И Май-Бритт вдруг отчетливо понимает. То, что они сейчас скажут, настолько немыслимо, что он даже не догадывается.

— Я собираюсь поступить в Бьёрклиденский музыкальный институт и уехать отсюда. Я предложил Майсан поехать вместе со мной, и она согласилась.

Ничего похожего она раньше не переживала. Но она видела что-то похожее по телевизору — картинка на миг замирает, и все останавливается. Она даже звук часов на стене больше не слышен. А потом все снова оживает, но теперь это похоже на сон. Как будто оцепенение исчезло не до конца, и для того, чтобы все вернулось на привычные места, понадобится время. Постепенно уходит улыбка отца. Черты его лица меняются, и в конце концов Май-Бритт видит откровенное отчаяние.

— Но…

— Разумеется, мы поженимся, поскольку мы собираемся жить вместе.

В голосе Йорана звучит растерянность. Она смотрит на мать. Та сидит, опустив голову и сложив руки на коленях. Большой палец правой руки быстрыми движениями поглаживает левую руку.

Потом Май-Бритт ловит взгляд отца — и видит то, что потом всю жизнь будет стараться забыть. Горе. И кое-что еще. Оно сильнее горя. Презрение. Ее ложь разоблачена, она предала их. Предала тех, кто жил ради нее, делал все, чтобы ей помочь. Она отвернулась от них и от Общины — она выбрала человека, не принадлежащего к их кругу, и даже одобрения не спросила. Просто пришла, вынудила их надеть красивую одежду — и поставила перед фактом.

Она не знает, как называется цвет, которым окрасилось лицо отца.

— Я хочу поговорить с Май-Бритт наедине.

Йоран остается на месте:

— Я никуда не уйду. С этого момента мы семья, и все, что касается ее, касается и меня.

Да. Часы все-таки тикают. Теперь она это слышит. Мерный ритм, который дает надежду, тик-так, тик-так, работа ждет, тебе вставать пора…

— И все же у меня есть право поговорить с моей дочерью наедине.

…тик-так, тик-так, работа ждет, есть нечего с утра…

— Она моя будущая жена. С этого момента мы все делаем вместе.

— Хорошо, оставайся. Тебе тоже надо это знать. Мы уже давно решили, за кого Май-Бритт выйдет замуж, и уверяю тебя, это не ты. Его зовут Гуннар Густавсон. Это молодой человек из Общины, к которому и я, и Май-Бритт испытываем большое доверие. Не знаю, какой религии придерживаешься, но поскольку я никогда не встречал тебя на наших собраниях, то сильно сомневаюсь, что вы с Май-Бритт одной веры. А если так, то ни о каком браке не может быть и речи.

Май-Бритт смотрит на отца широко раскрытыми глазами. Гуннар Густавсон? Тот самый, кто сидел у пастора в выходном костюме и был свидетелем ее унижения? Отец смотрит на нее, и в его голосе звучит явное отвращение:

— Не делай вид, что ты этого не знала. Это решено много лет назад. Но мы с Гуннаром решили подождать, пока ты будешь готова, ведь проблемы, которые у тебя были…

Он замолкает, поджимая губы, нижняя губа слегка подергивается. Две тонкие розовые полоски с побелевшими краями. Мать едва заметно раскачивается вперед-назад и быстрыми движениями потирает руки.

— Какие проблемы?

Вопрос задает Йоран. Только он не знает о ее проблемах. Она чувствует себя как в гостиной у пастора. Она снова раздета, и ее снова привязали, и она снова во всем виновата. Они сделали все возможное, чтобы спасти ее, но она отказалась от спасения, она ослушалась, и теперь ее навеки осудят. Но и это еще не все — она и их увлекла за собой в эту пропасть. Они зачали ее во грехе, их Бог не хочет слышать о ней. Она сдалась, она не смогла пожертвовать этим во имя Его. И теперь Йоран спрашивает о ее проблемах… Будь у нее хоть малейшая возможность все изменить, она бы не задумываясь сделала это.

— Скажите, какие проблемы были у Май-Бритт?

В его голосе звучит раздражение. Как он отважился говорить таким тоном в этом доме, думает Май-Бритт. Все, что она поняла за последний год, утекло прочь. Понимание, что их любовь — чиста и прекрасна, что благодаря ей она выросла как человек. Убежденность, что если она дарует счастье, то не может быть грехом. Даже для их Бога. Теперь все это вдруг утратило свою очевидность.

— Почему ты молчишь, Май-Бритт? Ты лишилась дара речи? — к ней обращается отец. — Почему ты сама не рассказала ему о своих проблемах?

Май-Бритт сглатывает. Все ее тело горит от стыда.

— У Май-Бритт были проблемы, связаннее с ее отношением к Богу, и твое присутствие здесь — это еще одно доказательство того, что с этими проблемами ей справиться не удалось. Человек с чистой душой не позволяет себе подобные извращения, ведь истинный христианин воздерживается от сексуальности, воздерживается с радостью и благодарностью! Мы делали все, чтобы помочь ей, но, по-видимому, она зашла слишком далеко.

Йоран смотрит на него широко раскрыв глаза. Отец продолжает говорить. Каждый звук как удар кнута.

— Ты спрашивал, какие у нее были проблемы? Грех самоосквернения — вот как это называется!

«Господи, избавь меня от этого. Божё, прости меня за все, что я сделала. Помоги мне, Пожалуйста! Они ничего не понимают!»

— Май-Бритт, ты погрязла в разврате. Это грех, ты сошла с пути истинного.

Йоран растерян. Он словно не понимает языка, на котором они говорят. Отец говорит о зле снова, и она даже вздрагивает от силы его голоса.

— Май-Бритт, я хочу, чтобы ты посмотрела мне в глаза и ответила на вопрос. Это правда, ты собираешься уехать с ним? Именно это ты хочешь сказать нам?

Мать рыдает, закрыв лицо руками.

— Ты знаешь, что Иисус умер на кресте, искупая твои грехи. Он умер ради тебя, Май-Бритт, ради тебя! А ты так поступаешь в ответ! Ты будешь навеки наказана, будешь навеки изгнана из Царства Божия!

Йоран встает:

— Какая чушь!

Отец встает тоже. Они похожи на боевых петухов, оценивающих друг друга взглядами. Брызнув слюной, отец злобно произносит:

— Ты исчадие дьявола! Бог покарает тебя, и ты приведешь ее к погибели, попомнишь мои слова!

Йоран подходит к Май-Бритт и протягивает ей руку:

— Пойдем, Майсан, мы не должны это слушать.

Май-Бритт не может пошевелиться. Ноги ей не повинуются.

— Если ты сейчас уйдешь, Май-Бритт, ты никогда не сможешь вернуться.

— Пойдем, Майсан.

— Ты слышишь, Май-Бритт? Если ты уйдешь с этим человеком, пеняй на себя. Худая трава с поля вон. Если ты уйдешь, ты отделишь себя от нашей Общины и не будешь больше иметь права на милость Божью, а мы не будем считать тебя нашей дочерью.

Йоран берет ее за руку:

— Идем, Майсан.

Часы бьют пять. Проводят четкую границу. Рисуют огромную красную кляксу.

Май-Бритт встает. Йоран выводит ее за руку в прихожую, помогает надеть куртку. Из гостиной не доносится ни звука. Даже мать больше не плачет. Только тишина, которая теперь будет вечной.

Йоран ведет ее по саду к воротам, за которыми останавливается и обнимает ее. Ее руки безвольно повисают.

— Они передумают. Надо только дать им немного времени.

Пустота. Нет ни радости, ни облегчения оттого, что не нужно больше лгать, ни предвкушения новой жизни. Она даже гнев Йорана не может разделить. У нее лишь огромное, черное горе. И у родителей тоже. Горе, оттого что Йоран не понимает, что на самом деле произошло. И оттого, что все они созданы волею Господней, и Господь гневается на них, если они поступают не так, как Ему хочется. И оттого, что Господь всегда наказывает ее.

Она так долго ждала ночи, когда они смогут спать вместе, и вот эта ночь наконец наступила, но все испорчено. Ей хочется увидеть Ванью, Йоран берет родительскую машину и едет за ней. По дороге он рассказывает ей обо всем, что произошло в доме Май-Бритт, и появившаяся на пороге Ванья вне себя от гнева:

— Черт возьми, Майсан. Не позволяй им лишить тебя всего! Лучше докажи им!

Йоран снова и снова ставит на плиту чайник, и до самой ночи Май-Бритт слушает самые фантастические предположения о том, как им решить все проблемы. Один раз Май-Бритт даже смеется. Заканчивая очередную обличительную тираду, Ванья говорит:

— Надо смело бросать старое, если хочешь чего-то нового. Ничего не может вырасти там, где нет свободного места.

Ванья замолкает, как будто задумавшись над тем, что только что произнесла.

— Господи, а ведь как хорошо сказано!

Она просит у Йорана ручку, быстро записывает свои слова, читает их про себя и широко улыбается.

— В общем, если я когда-нибудь все-таки напишу книгу, там обязательно будут эти слова.

Май-Бритт улыбается. Ванья мечтает стать писательницей. Всей душой Май-Бритт желает подруге удачи. Ванья смотрит на часы.

— Эта мысль пришла мне в голову без четверти четыре утра пятнадцатого июня тысяча девятьсот шестьдесят девятого года. Я приняла решение — я переезжаю в Стокгольм. И мы можем уехать вместе. Пусть не в один город, но из этой дыры мы с вами обязательно сбежим.

Май-Бритт и Йоран смеются.

С рассветом к ней возвращается уверенность. Она сделала правильный выбор, они не смогут отнять это у нее. У нее есть замечательная подруга, Ванья. Она всегда рядом, когда Май-Бритт в ней нуждается. Что бы она без нее делала.

Ванья.

И Эллинор.

Май-Бритт прислушалась к тому, что происходило в ванной. Там было тихо. Боль в спине немного ослабла. Осталась лишь ноющая тяжесть, которую можно было терпеть. И ей по-прежнему нужно в туалет.

— Богом клянусь, незнакома я с этой Ваньей.

Май-Бритт фыркнула. Клянись-клянись. Мне все равно. И Ему тоже.

— Скоро меня начнут искать. Я уже полчаса как должна быть у следующего получателя услуг.

Бессмысленно. Она никогда не добьется от нее правды. Еще и описается при этом. Вздохнув, Май-Бритт развернулась и открыла дверь. Эллинор сидела на унитазе, опустив крышку.

— Выходи. Мне нужно в туалет.

Эллинор медленно покачала головой:

— Вы сошли с ума. Чего вы добиваетесь?

— Мне нужно в туалет. Уходи!

Но Эллинор не двинулась с места.

— Я не встану, пока вы не расскажете мне, почему вы решили, что я ее знаю.

Эллинор спокойно откинулась назад и скрестила руки на груди. Устроилась поудобнее и закинула ногу на ногу. Май-Бритт сжала зубы. Если бы самая мысль о том, чтобы прикоснуться к чужому телу, не внушала ей такое отвращение, она бы ее ударила. Дала бы пощечину.

— Тогда я сейчас сделаю это на пол. И ты знаешь, кому придется убирать.

— Пожалуйста.

Эллинор стряхнула что-то со своих брюк. Еще чуть-чуть, и Май-Бритт не выдержит, но она ни за что так не унизится, да еще перед этим мелким, заслуживающим презрения существом, которому, похоже, всегда удается взять верх. А еще она ни в коем случае не должна допустить, чтобы Эллинор обнаружила кровь в моче, потому что тогда эта мелкая предательница включит сирену. Ей оставалось только одно — как бы противно это ни было.

— Она написала кое-что в письме.

В письме? Ну и что она написала?

— Тебя это не касается. Ну что, теперь встанешь?

Эллинор сидела на месте. Май-Бритт начала впадать в отчаяние. Несколько капель мочи она не смогла удержать, и трусы уже намокли.

— Это, наверное, недоразумение, я прошу прощения за то, что заперла тебя. Хорошо? Ну что, теперь ты встанешь?

Со вздохом поднявшись, Эллинор взяла ведро и вышла наконец из ванной. Быстро закрыв дверь, Май-Бритт села на унитаз. И с облегчением почувствовала, как ослабло давление в мочевом пузыре.

Хлопнула входная дверь. Прощай, Эллинор. Мы больше не увидимся.

Неожиданно, без каких бы то ни было предвестий, в горле у нее образовался комок. Сколько она ни пыталась проглотить его, ей это не удавалось. Слезы, беспричинные слезы полились у нее из глаз, и она ничем не могла остановить их. Как будто внутри у нее что-то лопнуло. Она закрыла лицо руками.

Невыносимое горе.

И когда она осознала собственное поражение как неоспоримый факт, ее охватила эта дурацкая тоска. Как же ей хотелось, чтобы хоть один человек, пусть единственный, по собственной воле, а не за плату приходил к ней в дом, хоть ненадолго.

19

Она позвонила на работу и взяла оставшиеся пять дней отпуска. Счет неиспользованным дням она не вела, раньше ее это вообще не интересовало. Она ни разу не использовала до конца полагавшиеся ей пять недель отдыха, и дни накапливались годами. Причиной никто не поинтересовался, руководство ей доверяло. Ее считали ответственным руководителем, который не может отсутствовать на рабочем месте без уважительных оснований.

В следующие дни она навещала Перниллу каждый день после обеда. Известие о том, что из кризисной группы теперь будет приходить только она, Пернилла восприняла без возражений, но и без радости. Моника посчитала это добрым знаком. Ее не отвергали — пока этого достаточно.

Большую часть времени она проводила на улице, гуляя с Даниэллой. Площадка им вскоре надоела, и они начали совершать дальние прогулки. Пусть медленно, но ей все же удалось завоевать доверие Даниэллы, она знала, что это верный путь. К сердцу матери. От матери зависело все. Моника не забывала об этом ни на секунду. Испытывала постоянный страх оттого, что ее прогонят, что Пернилле покажется, что они смогут справиться и без нее.

Пугала сама мысль о том, что ей будут не рады, Моника была готова на все, лишь бы ее не выгнали. Ей так много нужно исправить.

Как-то к Пернилле зашла подруга, и Моника ощутила двойственное чувство, оставив их наедине. Конечно, она была рада за Перниллу, но, с другой стороны, Монике хотелось принимать участие во всем, что происходит в ее жизни, знать, о чем она разговаривала с подругой, делилась ли планами на будущее. Пока она гуляла с Даниэллой, Пернилла обычно отсыпалась. После прогулки Моника старалась задержаться в квартире, чтобы показать, как хорошо они ладят с девочкой. Пернилла чаще всего находилась в это время в спальне, они разговаривали мало, но Моника все равно наслаждалась каждой минутой, проведенной в этом доме. Только взгляд Маттиаса портил ей настроение. Маттиас смотрел на нее в упор, когда она, сидя на полу, играла с Даниэллой.

Впрочем, может, он уже понял, что она здесь с добрыми намерениями, что каждый день она приходит сюда по зову сердца.

Пернилла по большей части молчала, но Моника все равно чувствовала, что помогает — хотя бы тем, что присутствует в квартире, и ощущение покоя не покидало ее еще часа два после ухода. Ей казалось, что с первым этапом ее великой миссии она справилась. И заслужила небольшую награду — чувство облегчения и спокойствия. А еще она теперь четко осознавала бессмысленность всего остального. Как будто шелуха слетела, обнажив самую суть вещей. Но спустя несколько часов сердце ее снова начинало биться учащенно. Она все могла объяснить по науке и прекрасно представляла все физические реакции собственного тела. Ее организм мобилизовывался, увеличивая свои шансы на выживание. Страх гнал кровь к крупным мышцам, печень высвобождала запасы глюкозы, чтобы помочь им справиться с нагрузкой, шум в ушах означал, что сердце работает на повышение давления, а селезенка сокращается и выбрасывает больше кровяных телец, отчего растет содержание кислорода, и в крови начинает бурлить адреналин… но никакие «отлично» ей теперь не помогали. Ее забыли научить, как подчинить себе эти реакции. Тело помогало ей защититься, убежать — но что делать, если бежать некуда? Днем ей часто казалось, что вокруг нее стеклянный шар, и то, что происходит снаружи, ее больше не касается. По вечерам она ездила в спортзал и усиленно тренировалась, но, когда ложилась в кровать, заснуть все равно не удавалось. Едва она гасила лампу, ее охватывало отчаяние. И растерянность. Все мысли, которые она гнала прочь днем, в темноте ночи возвращались. Это было невыносимо. Что она делает? Лучше об этом не думать. Жизнью правит отнюдь не здравый смысл и отнюдь не справедливость — а раз так, то у нее есть право придумать собственную стратегию восстановления порядка. Потому что силы, которые управляют жизнью и смертью, лишены логики и не умеют делать выбор. Принять это нельзя. Надо найти способ с ними расквитаться.

Когда же она наконец засыпала, во сне ее ждали другие ловушки. Томас. Он появлялся ниоткуда и будил в ней тоску, из-за которой она начинала во всем сомневаться. Все то, что — как она думала — можно заставить себя забыть усилием воли, — все это осталось в ее теле, в ладонях. Она ошиблась.

Она выписала себе снотворное, ей хотелось защититься от него.

И он оставил ее в покое.

На третий день она набралась мужества и предложила остаться после прогулки, чтобы приготовить ужин. И разумеется, съездить в магазин и купить все необходимое. Добавила, что с удовольствием оплатит все сама. Пернилла мгновение поколебалась, но потом с благодарностью приняла предложение. С тех пор как она осталась одна, спина стала болеть сильнее. У мануального терапевта она не была уже три недели. Моника знала почему — у них нет денег, но Пернилла должна сказать об этом сама. Монике нужны были и другие подробности, и она надеялась, что за ужином она сможет обо всем разузнать.

Надевая в прихожей пальто, она решила, что приготовит запеченную телятину с картофелем, и задумалась, надо ли покупать вино, как тут появилась Пернилла.

— Кстати, я вегетарианка. Кажется, я не говорила об этом?

Моника улыбнулась:

— Как удачно, а то я как раз собиралась купить мясо. Вы давно едите вегетарианскую пищу?

— С восемнадцати лет.

Моника застегнула последнюю пуговицу.

— Какие-нибудь особые пожелания?

Пернилла вздохнула.

— Нет. Честно говоря, мне и есть-то не очень хочется.

— Есть в любом случае нужно, я найду что-нибудь подходящее. Вина хотите? Я могла бы купить?

Пернилла помедлила.

— Кто-то из кризисной группы сказал, что в первое время я должна с осторожностью употреблять алкоголь. Наверное, люди в моей ситуации часто начинают утешаться бокалом вина.

Моника не ответила, задумавшись, не раскусила ли ее Пернилла, но та продолжила:

— Но мне это не угрожает, потому что на алкоголь у меня все равно нет денег. Так что немного вина я бы, пожалуй, выпила.

Моника долго выбирала в овощном отделе. Сама она ничего вегетарианского не готовила и в конце концов обратилась за помощью к персоналу. Рецепты висели рядом с молочным отделом, и она выбрала тушеные лисички — праздничное блюдо и легко готовится. Направляясь с полными пакетами к машине, она уже предвкушала. Пернилла, похоже, ей доверяет, и угроза быть отвергнутой словно отодвинулась на задний план. Сегодня они вместе поужинают. У них будет возможность познакомиться поближе, и ей не хотелось, чтобы в ней разочаровались. Она поставила пакеты и вытащила ключи от машины — и в это мгновение увидела его. Он появился ниоткуда, просто возник внезапно на асфальте рядом с пакетами. Сизый голубь с отливающими фиолетовым крыльями. Моника уронила ключи. Он смотрел на нее черными немигающими глазами, и Моника вдруг испугалась, что он что-то замышляет. Не отрывая взгляда от голубя, она наклонилась, быстро нашла нужный ключ на связке и открыла машину. И только когда она подняла с асфальта пакеты, голубь испуганно взмыл и полетел, а она, быстро забросив покупки в салон, села в машину и, прежде чем тронуться с места, заперла все двери.

Припарковавшись у дома Перниллы, она еще какое-то время просидела в машине, приходя в себя. Снова заметила эту толстую собаку. Она сидела всего в нескольких метрах от своего балкона двери и справляла нужду, а закончив дела, поторопилась вернуться домой. Кто-то открыл ей дверь, было темно, и Моника не разглядела, мужчина это или женщина.

Пернилла смотрела телевизор, сидя на диване. На ней снова был свитер Маттиаса, Моника заметила, что она плакала. На столе лежала кипа конвертов с прозрачными окошками, в которых обычно приходят официальные письма. Моника поставила пакеты на пол. Она надеялась, что сейчас ей снова станет легче, и чувствовала, что готова к решительным действиям. Присела рядом с Перниллой. Пора было делать следующий шаг.

— Как вы?

Пернилла не ответила. Закрыла глаза и опустила лицо в ладони. Моника бросила взгляд на лежавшие на столе конверты. Почти на всех стояло имя Маттиаса, похоже, это были счета. Такой шанс она упустить не должна.

— Вам, наверное, трудно открывать письма на его имя.

Пернилла убрала руки и тихо всхлипнула. Обхватила руками колени.

— Какое-то время я вообще не могла прикасаться к почте, но теперь вот открыла, пока вы были в магазине.

Моника вышла на кухню и принесла бумажные салфетки. Высморкавшись, Пернилла сжала салфетку в руке.

— У нас нет денег на то, чтобы оставаться в этой квартире. Я знала, но у меня не было сил об этом думать.

Моника медлила с ответом. Именно эта информация была ей нужна.

— Простите, что я спрашиваю, но что у вас со страховкой? Я имею в виду от несчастного случая.

Пернилла вздохнула. И все рассказала. Рассказала то, о чем Моника уже слышала от Маттиаса и что осознала только теперь. На этот раз она слушала очень внимательно. Мобилизовала свою профессиональную память и не упускала ни малейшей детали, ни единой цифры, и, когда Пернилла закончила рассказ, Моника представляла себе проблему во всей ее полноте. Знала, что деньги на лечение Перниллы они взяли не как обычный кредит, а под тридцать два процента годовых. И поскольку средств на его своевременное погашение у них не было, сумма выросла, и теперь они должны семьсот восемнадцать тысяч. Единственным доходом Перниллы была ее пенсия, но даже при условии, что им дадут пособие на жилье, прожить на эти деньги все равно не удастся.

— Маттиас совсем недавно устроился на новую работу, мы так этому радовались. Несколько лет нам бы пришлось туго, но мы могли бы начать выплачивать этот проклятый долг.

Моника уже знала, что она скажет, когда подвернется случай. И вот такой момент настал.

— Послушайте, я тут подумала… Конечно, обещать я ничего не могу, но я знаю, что существует специальный фонд, куда можно обратиться в подобных ситуациях.

— Какой фонд?

— Точно не знаю, наша кризисная группа помогала как-то одной женщине, у которой тоже погиб муж, и ей удалось получить помощь из этого фонда. Обещаю вам, что выясню все завтра утром.

Пернилла переменила позу, повернувшись к Монике. На какое-то мгновение Монике удалось завладеть ее вниманием полностью.

— С вашей стороны это было бы очень любезно, если у вас, конечно, будет время и желание.

Как приятно, когда сердце бьется ровно.

— Конечно, я узнаю. Но мне понадобятся документы. Договор займа, страховые полисы, сведения о квартплате и тому подобное. А еще стоимость лечения, мануальной терапии, массажа. Вы смогли бы все это собрать?

Пернилла кивнула.

Потом Моника стояла у плиты и тушила грибы, приглядывая за игравшей у ее ног Даниэллой. В кухню то и дело заходила Пернилла, чтобы показать Монике очередную бумагу. И, отвечая ей, Моника впервые в жизни почувствовала, что в душе у нее воцарилось абсолютное спокойствие.

20

Три дня из социальной службы не приходили. Ни Эллинор, ни кто-либо другой. Еда не закончилась, в этом смысле пока все в порядке, но Май-Бритт задумалась. Может быть, Эллинор так разозлилась, что даже замену себе искать не захотела, предоставив Май-Бритт решать проблему самостоятельно. Вполне в ее духе.

Но еды хватало. Трое суток она прожила без пополнения запасов. И уже несколько недель не звонила в доставку пиццы. Что-то изменилось, она подозревала, что это связано с мучившей ее болью. И с кровью в моче. У нее теперь не получалось есть столько, сколько раньше, желание наполнить желудок исчезло, как и все остальные желания. Платье, которое еще недавно должно было вот-вот лопнуть по швам, теперь сидело вполне сносно, а иногда она ловила себя на том, что ей легче вставать из кресла. Но, несмотря на это, она была в отчаянии, и все на свете казалось ей бессмысленным.

Стоя у окна в гостиной, она наблюдала за тем, что происходит на улице. Эта незнакомая женщина снова гуляла с ребенком. С бесконечным упорством раскачивала качели, снова и снова, снова и снова. Май-Бритт посмотрела на ребенка, но долго задержать взгляд не смогла. Как давно это было. Она столько лет отгоняла от себя воспоминания, но четкость они, как выяснилось, не утратили. Она помнила все до мельчайших подробностей. Куда девать память о том, что вынести невозможно?

— Это правда?

Как же она могла сомневаться? Даже в самых страшных фантазиях нельзя было предположить, что он не обрадуется. Но она все равно волновалась — вдруг это нарушит его планы, вдруг он считает, что с этим можно повременить. Но он стоит перед ней и светится от счастья. Он станет отцом. Она уже была на четвертом месяце. Желающие могли легко вычислить, что все случилось еще до свадьбы, но это не важно. Она выбрала, на чьей она стороне, и не жалеет.

Все получилось так, как и предрекал отец. Родители даже на свадьбу не пришли, хотя венчание происходило в церкви рядом с их домом. Май-Бритт пыталась представить, что они чувствовали, когда слышали колокольный звон. Как все-таки странно, думала она. Их брак благословляет тот же Бог, который проклял их любовь, и происходит это в какой-нибудь сотне метров от родительского дома.

Со стороны жениха гостей было много, а со стороны невесты — только Ванья. Она сидела на первой скамье в центре.

Май-Бритт любит Йорана, а он любит ее. Она отказывается признавать, что это грех. Но иногда Май-Бритт вспоминает тех, кто остался в родном доме и для кого она больше не существует, — и ее охватывает сомнение. Ее новые убеждения не кажутся ей больше такими неоспоримыми, и она уже не уверена, что поступила правильно. У нее теперь никого нет. Ее выпололи как сорняк, она больше не часть их жизни, не одна из них. С рождения она была членом Общины, но теперь все они исчезли, а вместе с ними и большая часть ее детства. Рядом нет ни единого человека с такими же воспоминаниями. Ей не хватает чувства общности, поддержки, понимания того, что она такая же, как те, кто рядом. Исчезло все, к чему она привыкла, что она хорошо знает, где ей спокойно, — исчезло безвозвратно. Если ей понадобится помощь, ее не у кого искать. И некуда идти, если ее охватит внезапная тоска по родному дому.

Несмотря на то, что гнев не до конца утих, при мысли о родителях она всегда чувствует комок в горле. Но ее спасают слова, которые произнесла тогда Ванья.

«Не позволяй лишить себя всего. Лучше докажи им!

Иногда она просыпается среди ночи, потому что ей снится один и тот же сон. Она одна стоит на вершине скалы в бушующем море, остальные уже на борту корабля. Они на палубе, она кричит изо всех сил, размахивает руками, но они притворяются, будто не видят ее. Корабль исчезает, и она понимает, ее бросили на произвол судьбы, она просыпается — и страх сжимает ей горло, как веревка. Она пытается объяснить Йорану все, что чувствует, но он отказывается ее понимать. Называет их «чокнутыми», но сам становится таким же, как они, — осуждает ее родителей так же, как отец осуждал их любовь. Как будто от этого легче.

У нее есть Ванья, но теперь они далеко друг от друга. И порой им уже трудно найти повод для звонка или письма — их жизни стали слишко разными. Существование Ваньи в Стокгольме кажется таким увлекательным, полным событий, в то время как у Май-Бритт почти ничего не происходит. Она проводит все дни в маленьком доме, который они сняли на окраине города, старается чем-то занять себя до возвращения Йорана из школы. У них временное жилье. Без ванной и туалета, а с приходом холодов выясняется, что почти без отопления. Пока их двое, они обходятся деревянным туалетом на улице. Но с рождением ребенка придется тяжело.

Есть еще кое-что. То, чего ей хочется, но она не может в этом признаться. Она надеялась, что после свадьбы станет проще, но нет, все осталось по-прежнему. Ей так и не удается избавиться от ощущения, что у них нет на это права. Нельзя просто получать удовольствие. Без цели.

Она всегда гасит свет. Сердится, если Йоран случайно видит ее голой. Поначалу он смеется, без зла, с любовью, но в последнее время ей кажется, что в его голосе слышны нотки раздражения. Он говорит, что она красивая, что ему нравится смотреть на ее обнаженное тело, что его это возбуждает. Май-Бритт даже слышать ничего не хочет — этим нужно заниматься в темноте и ничего не обсуждать. Ее смущает его дурная привычка описывать все словами, и она всегда просит его замолчать. Ей кажется, что слова превращают их близость во что-то неприличное. Неприлично заниматься любовью при свете. Нет, она стремится к близости — ей нравятся его прикосновения. Ей кажется, что, когда они так близки, они превращаются в единое целое, и это ощущение растет и становится сильнее — их словно объединяет общая тайна. Но после того как все заканчивается, ей всегда стыдно. В последнее время это случается все чаще, и Май-Бритт все больше сомневается, что они поступают правильно. Сомневается в том, что удовольствие, которое они доставляют друг другу, имеет оправдание. А иногда ей кажется, что за ней подглядывают, что кто-то ведет тщательный учет всем ее действиям, ее ужасающей распущенности.

Они решили, что Йоран должен доучиться год в народном училище. Квартплата маленькая, они вполне смогут существовать на его стипендию. Но когда родится ребенок, Йоран устроится на работу — на любую, как он сказал, лишь бы им хватало. Май-Бритт догадывается, что он при этом чувствует, и понимает, что осуществить мечту о музыкальном институте теперь будет не так легко, как казалось. Время от времени звонит его мама. Май-Бритт очень хочет спросить, не видела ли она ее родителей, но не решается. Никто больше не упоминает их имен, их как будто вычеркнули, как будто их никогда не было. С ними поступили так же, как Община поступила с ней.

Дни шли за днями, ей все труднее становилось найти себе занятие. В этом районе она знала только Йорана и его одноклассников, но каждый раз при встрече с ними чувствовала себя еще более одинокой. Они вместе учатся, у них собственный жаргон, который она часто не понимает. Йоран старше всех в школе, и ей кажется, что когда он общается с одноклассниками, то ведет себя слишком по-детски. Они пьют грог, слушают музыку, и все это бесконечно далеко от нее и от той жизни, которой она жила до переезда к Йорану. Тогда их с Йораном объединял хор, а вечера они чаще всего проводили вдвоем. Читали книги, разговаривали, занимались любовью. А теперь в компании ей все время кажется, что другие интереснее ее, особенно девушки. И она сидит в стороне со своим растущим животом и молчит, потому что ей нечего сказать, а Йоран как будто не понимает, почему она так быстро устает и все время хочет домой. Ей не хватает Ваньи. Она бы поняла, что чувствует Май-Бритт, и встала бы на ее сторону. Произнесла бы вслух все то, что сама Май-Бритт произносить не решается. Особенно Май-Бритт недолюбливает Харриэт за ее вызывающую манеру смотреть на Йорана. Май-Бритт про себя представляет, что сказала бы Ванья, увидев все это, — и от одного этого ей становится легче.

Однажды в пятницу вечером Йоран вернулся домой и вел себя как обычно. Но когда Май-Бритт мыла посуду, он подошел к ней сзади и положил руки ей на плечи — и она по его дыханию поняла, что он выпил. Она продолжала мыть тарелки. А его руки опускались все ниже, на талию, вот они забираются под свитер, он прижимает ее к себе, и она чувствует его возбуждение. Закрыв глаза, она пытается задержать дыхание. Она не должна поддаваться, не сейчас. Она должна показать, что может контролировать себя, она не рабыня похоти.

— Прекрати!

Йоран продолжает гладить ее.

— Йоран, пожалуйста, прекрати.

Он убирает руки. А потом она слышит, как хлопнула входная дверь.

Проходит почти час, прежде чем ей удается избавиться от желания, которое он пробудил.

Живот продолжает расти. Вести от Ваньи приходят все реже и реже, а Йоран целыми днями пропадает в школе. Иногда он возвращается домой в восемь вечера. Ходит на какие-то дополнительные занятия, репетиции и что-то еще, обязательное для всех учащихся. Живот уже большой и тяжелый, и она убеждает себя, что именно поэтому они больше не прикасаются друг к другу.

Поэтому она ему отказывает.

Со временем он прекращает попытки.

Времени на обдумывание своих проблем у нее предостаточно, поскольку она всегда одна, мысли несутся по замкнутому кругу, не встречая возражений, поскольку возражать некому. Кажется, все сделалось бы намного проще, если бы удалось избавиться от бдительного ока Того, Кто постоянно за ней наблюдает. Ей хочется ощущать себя совершенной, свободной от всякого принуждения, войти в тот яркий мир, завесу которого иногда приоткрывала для нее Ванья, но еще чаще — Йоран. Ей кажется, что было бы намного лучше, если бы она сама взяла на себя ответственность за свою жизнь и свои поступки, а не полагалась во всем на Него — ведь Он все равно ни разу ей не ответил, ни разу не дал понять, что Он на самом деле думает. Но — увы. А еще она понимает, какой простой была ее жизнь раньше, всего и надо было, что разделять общую точку зрения членов Общины и следовать за всеми в указанном направлении. Как просто жить, если тебе не нужно думать самостоятельно.

А теперь она совершенно одна.

Дурная трава, которую выпололи, чтобы она не распространяла заразу.

Она сама сделала выбор.

Она была так уверена, что их любовь с Йораном естественна и исполнена смысла. А родители и Община ошибаются. Но теперь она понимает, какой была эгоисткой. Она думала только о себе и собственном удовлетворении. Теперь гнев сменился горечью, и она ясно видит отчаяние, в которое она повергла родителей, и стыд, который они должны из-за нее испытать. Она совершила этот поступок не из добрых побуждений, а из огромного, заслуг живающего презрения эгоизма. Она думала, что любовь к Йорану возместит страх перед Богом, что это будет искуплением, и она винила родителей в том, что они поставили ее перед этим выбором. Но теперь ей кажется, что просто сдалась, что выбор определила ее неспособность обуздать собственные инстинкты. В ушах постоянно звучат слова пастора.

Смысл сексуальности — рождение детей, так же как биологический смысл еды — питание организма. Если мы будем есть, когда хотим и сколько хотим, мы неизбежно будем употреблять слишком много пищи. Добродетель, несущая свет в нашу жизнь, требует контроля над те-лом. Между Природой и Богам нет противоречий, но если, говоря о природе, мы подразумеваем наши естественные инстинкты, то мы должны помнить о необходимости обуздывать их, дабы не подвергать нашу жизнь разрушению.

И вот он цитирует Послание апостола Павла к римлянам: «Ибо знаю, что не живет во мне, то есть во плоти моей, доброе».

Май-Бритт живет в замкнутом круге сменяющих друг друга дней, ощущая, как растет уверенность в правоте этих слов. Так больше нельзя. Ребенка они зачали почти что в браке, так и должно быть, но теперь им не следует больше заниматься любовью. Она изменила свое мнение на этот счет не под влиянием слов родителей — нет, просто к ней пришло озарение. Она чувствует себя грязной. Она становится такой, когда они занимаются любовью, значит, заниматься этим грешно. Раз это так ее мучит.

Нечистота.

Плотское чувство — это вызов Богу.

Вымыться в раковине на кухне трудно, но дважды в день мимо их дома проходит автобус, который идет в город и останавливается всего в сотне метров от бассейна. Она начала ездить туда каждый день, ничего не рассказывая Йорану. И всегда возвращалась домой раньше его. Они ужинали, обмениваясь редкими фразами, разговоры становились все короче, а мысли пугали ее все больше. Она надеялась, что все наладится после того, как родится ребенок, а Йоран закончит учебу, и между ними снова никого не будет. Может быть, они даже смогут подумать о втором ребенке. И снова будут близки, по праву.

Он оставил ей телефон школы, и она выучила его наизусть. Срок родов приближался, она позвонит, если схватки начнутся, когда Йоран будет в школе. Насчет машины он уже договорился, ей не о чем беспокоиться. Он сам сказал.

Воды отошли, когда она принимала душ в бассейне. Она почувствовала, что что-то не так. Кран закрыт, но вода продолжает течь по ногам. В кабинке напротив нее моется пожилая женщина, Май-Бритт поворачивается к ней спиной, не хочется стоять голой перед чужими. Схватив полотенце, она выходит и присаживается на скамью в раздевалке. Первые схватки приходят, едва она надела белье. Ей удается одеться, и она просит женщину узнать, где находится ближайший телефон.

Во время родов они снова чувствуют себя единым целым. Он держит ее за руку, гладит лоб, он готов на все, что угодно, лишь бы помочь ей пережить схватки. У них обязательно все будет хорошо, теперь она в этом уверена. Она расскажет ему о своих мыслях, о том, что медленно, но верно разрывает ее изнутри, она сделает так, чтобы он ее понял. Изо всех сил она старается справиться с болью, которая рвет ее тело, и думает — почему Бог так жестоко наказал женщин за грех, совершенный Евой. Слова Священного Писания отдаются в голове. Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя.

Время идет. Схватки длятся уже много часов, но ее тело отказывается выпускать на свободу свое создание. Держит жадной хваткой ребенка, который там, внутри, отчаянно борется за жизнь — и акушерка выглядит все более озабоченной. Проходит двадцать часов, и они сдаются. Решение принято, и Май-Бритт отвозят в операционную, чтобы сделать кесарево сечение.

Вот, я в беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя.

— Майсан.

Она слышит голос, но он доносится издалека. Она в другом мире — не там, где звучит этот голос. Через равные промежутки времени она замечает слабое мерцание света, а голос, отраженный сильным эхом, звучит как будто из тоннеля.

— Майсан, ты меня слышишь?

Ей удается открыть глаза. Окружающие люди и предметы на миг обретают размытые очертания, чтобы исчезнуть снова.

— У нас девочка.

И тут к ней возвращается зрение. Действие наркоза слабеет, и она видит Йорана с ребенком на руках. Йоран все время был рядом с ней, он ее не оставил. Он держит их ребёнка, того, которого она не смогла родить сама. Ребенок в белом, она это тоже видит. Все уже закончилось, его уже вымыли, он чист и одет в белое.

— Любимая, у нас с тобой девочка.

Он кладет ей на руку крошечное существо, пытающееся сфокусировать взгляд, еще не привычный к новым расстояниям. Девочка.

Открывается дверь, медсестра вкатывает в помещение столик на колесах, на котором стоит телефон.

— Вам пора сообщить радостную новость друзьям и близким.

Йоран звонит своим родителям. Потом Ванье. Май-Бритт удается произнести лишь несколько слов, Ванья на другом конце кричит от радости.

Больше они никому не звонят.

Все складывается не совсем так, как говорил Йоран. Вместо того чтобы устроиться на работу, он просит помощи у родителей и решает проучиться еще год, чтобы закончить училище. С переездом на новую квартиру им тоже приходится ждать. Он обращается в муниципалитет, и ему обещают, что скоро все устроится. Так он говорит.

Май-Бритт так и не рассказала ему о своих мыслях. Но теперь у нее, по крайней мере, есть то, что ее отвлекает. Они решают назвать девочку Сусанной и окрестить ее у того же священника и в той же церкви, где получил благословение их брак. Она пишет родителям, сообщая, что у них родилась внучка и указывая время и место предстоящих крестин, но родители не отвечают.

С девочкой что-то не так, Май-Бритт это чувствует. Нет, не то чтобы она ее не любила, но ей кажется, что ребенка нужно держать в каком-то смысле на расстоянии. Ребенок требует к себе столько внимания, но он должен с самого начала научиться управлять собственными инстинктами. Воспитывать — значит определять границы дозволенного, и ответственные родители не должны допускать, чтобы воля ребенка нарушала авторитет взрослого. Это делается ради самого ребенка. Она кормит через каждые четыре часа, как велено, а если девочка начинает кричать, проголодавшись раньше времени, Май-Бритт не обращает на это внимания. Она укладывает ее спать ровно в семь, детский врач сказал, что это правильный режим. Но девочка часто засыпает только через несколько часов и все это время безостановочно кричит — и в конце концов Май-Бритт привыкает вообще не замечать детский крик. Но Йоран отказывается признавать такое воспитание. Если он возвращается домой до того, как ребенок заснул, он мечется по дому, жестко протестуя против всех действий Май-Бритт, и не позволяет дочери часами кричать в кровати и в конце концов засыпать от полного изнеможения.

В четыре месяца врачи это констатируют. Май-Бритт с самого начала казалось, что с девочкой что-то не так, но она гасила в себе эти подозрения. В последнее время она придумывала всевозможные причины, чтобы не ходить в детскую поликлинику, но ей звонят и сообщают, что, если она не привезет ребенка на плановый осмотр, врач приедет к ним домой. Она скрывает свои опасения от Йорана, несет этот груз сама, он даже не знал, что они пропускают визиты к педиатру. Она не хочет идти туда, слышать о результатах и притворяться, что ни о чем не догадывалась. Она не хочет делать вид, что ничего не знает об истинных причинах.

Это называется грех самоосквернения.

Подозрения оправдываются. Она слушает врачей, как человек, которому рассказывают, как кратчайшим путем дойти до уже известного места. Задает несколько вопросов, чтобы не оставить ничего неясного. И вечером рассказывает обо всем Йорану.

— Она слепая. Они выяснили это сегодня на осмотре. Сказали, что через две недели мы должны снова ее показать.

С этого дня все начинает разрушаться. Последняя судорожная попытка освободиться оказывается безуспешной, ей не остается ничего, кроме стыда, угрызений совести и страха. Раскаяние и горечь от неисполненного долга, как кислород, наполняют ее тело — тело, которое она ненавидит больше всего на свете, тело, которое причиняет ей только зло. Ее грех доказан. Она кормит его молоком из собственного тела через каждые четыре часа.

Худое дерево приносит худые плоды. Грешен человек перед Господом, и грозит ему гнев Господний и возмездие. Необоримая темная потребность во зле взращивается и передается по наследству от поколения к поколению, и этот наследный грех и есть причина всех прочих грехов в мыслях, словах и поступках.

Она в своем тщеславии поставила себя выше Бога и получила невообразимо страшное наказание. Ее Он не тронул, Он настиг ее потомство. Возложил на следующее поколение кару, которая должна была постичь ее.

Она получает письмо от родителей. До них дошли слухи. Прощения она не получит, но вся Община будет молиться за дитя, которое справедливо покарал Бог.

Проходит еще два месяца. Йоран теперь почти не разговаривает с ней. И ничего не упоминает о квартире, куда они должны переехать в начале лета. Две комнаты и кухня, первый этаж, с балконом, шестьдесят восемь квадратных метров. И ванная. У них наконец будет ванна, в которой она сможет как следует вымыться.

Она начинает паковать вещи, ей надо чем-то себя занять, сидеть без дела становилось все труднее. Открывает бельевой шкаф наверху у лестницы и вынимает стопку простыней. Это подарок родителей Йорана, на всех простынях голубыми нитками вышиты его инициалы. Она видит, как девочка выползает из спальни и перебирается через порог, тычется головой в дверной косяк и садится. У лестницы нет перил. Май-Бритт идет мимо дочери к картонной коробке рядом с кроватью и укладывает простыни. Поворачиваясь, она ударяется щиколоткой о ножку кровати. Ее пронзает резкая боль, и, едва почувствовав ее, Май-Бритт понимает, что в душе у нее рвутся какие-то путы. Перед глазами все белеет. Она кричит, крик разрывает ей горло, но облегчения не приносит. Дочь пугается, и Май-Бритт замечает, что она пятится к холлу. Ближе к лестнице. Но ярость, охватившая ее, не утихает, а, наоборот, растет — и Май-Бритт, схватив обеими руками коробку, с силой швыряет ее о стену.

— Я ненавижу Тебя! Ненавижу, слышишь? Ты же знаешь, что я была готова пожертвовать всем, и все равно Тебе было этого мало! — Сжав кулаки, она поднимает руки к потолку. — Ты слышишь? Слышишь? Ты можешь хоть один раз ответить, когда с Тобой разговаривают?

Ярость, которую она так долго сдерживала, вырывается наружу сокрушительной волной. В висках стучит, она срывает с кровати простыню и начинает размахивать ею в воздухе. Со стены падает картина, у лестницы нет перил, ее незрячая дочь исчезает из поля зрения, скрывается за дверью. Но Май-Бритт не властна над тем, что происходит. Внутри у нее что-то сломалось и должно выйти наружу, иначе оно разорвет ее на части.

— Думаешь, Ты победил, да? Думаешь, я буду молить о Твоем прощении, теперь, когда все равно уже поздно, теперь, когда Ты наказал ее из-за меня! Думаешь, да?

Никаких других предметов поблизости нет, и она швыряет коробку о стену еще раз. Она стоит в спальне и бьет коробкой о стену, а в холле у лестницы нет перил.

— Я проживу без Тебя, слышишь?

И тут она думает, что нужно выйти в холл, потому что у лестницы нет перил, а ее незрячая дочь ползает там на полу, — но она не успевает.

Она не кричала, когда падала.

Удар и все стихло.

21

Ночью всегда чувствуешь себя особенно. Ты бодрствуешь, а другие спят. Ночью царит покой, потому что все людские мысли рассредоточились во снах, освободив пространство. Ночью легче и быстрее думается, и твоим собственным мыслям не нужно маневрировать в сложном и запутанном транспортном потоке. В студенческие годы она часто меняла день с ночью, предпочитая готовиться к экзаменам в ночные часы. В свободном пространстве.

Теперь же именно по этой причине ночи таили в себе опасность. Чем меньше помех и столкновений, тем более открытым становилось поле. Некто в глубине ее души все время ей возражал, пытался вступить с ней в контакт. И чем тише было вокруг нее, тем труднее было заставить себя не слышать его голос. Этот некто ее осуждал, несмотря на все ее отчаянные попытки восстановить порядок и справедливость. Приходилось постоянно быть начеку, чтобы не позволить ему увлечь себя туда, в глубину. Она знала, каково там, и ей было безумно страшно. Двадцать три года она держалась вдали от этой пропасти, но теперь она близко, на расстоянии протянутой руки. Движение — только оно еще помогало держать дистанцию. Ей нельзя останавливаться. У нее мало времени, очень мало. Она ощущала это всем своим телом. Если она приложит достаточно усилий, она сможет все исправить.

Чтобы заглушить тишину, она включила ночное радио. Бумаги Перниллы лежали на дубовом обеденном столе, сделанном по специальному заказу, чтобы идеально вписаться в пространство. На десять мест.

Физическая усталость не ощущалась, часы показывали половину четвертого, она пила третий бокал «Глен Мор» урожая 1979 года. Этот виски она купила во время какой-то заграничной поездки для пополнения эксклюзивного бара, содержимое которого всегда производило сильное впечатление на избранных гостей. И было хорошим успокоительным.

Она нажимала кнопки калькулятора, еще раз пересчитав доходы Перниллы, но итог не изменился. Положение действительно было безнадежным, Пернилла ничуть не преувеличила. Даниэлле полагалась пенсия, размер которой определялся в соответствии со средней зарплатой Маттиаса за прошлые годы, сумма получалась небольшой. Она нашла в Интернете схему, по которой такие пенсии рассчитывались. До того как с Перниллой случилось несчастье, они жили довольно бедно, подрабатывали то здесь, то там, а скопив достаточную сумму, тут же отправлялись в очередное путешествие. Но у Маттиаса была работа, пусть и не высокооплачиваемая. Пернилла права, с квартиры им придется съезжать. Если им не помогут.

Только услышав звук падающей на пол утренней газеты, она отправилась наконец в спальню. Снотворное лежало на столике у кровати. Надорвав фольгу на упаковке, она извлекла таблетку и проглотила ее, запив водой из стоявшего здесь со вчерашнего дня стакана. Она не устала, но ей придется работать, поэтому она должна поспать хотя бы часа два. После приема снотворного нужно продержаться на ногах еще минут тридцать — потом она засыпала, едва коснувшись головой подушки. И ни одна мысль не успевала настигнуть.

Ужин.

Она тщательно следовала рецепту, и блюдо действительно получилось вкусным, хотя сама она с большим удовольствием съела бы кусок мяса. Пернилла молчала. Моника наполняла ее бокал по мере необходимости, но сама не пила. Ей нельзя расслабляться, к тому же она собиралась сесть за руль. Она испытывала удовольствие при мысли, что снова возьмет домой бумаги Перниллы. Ей хотелось как можно скорее приступить к решению проблем. Документы — это не просто источник информации, это гарантия, отсрочка на какое-то время от беспокойства. Пока бумаги у нее, есть повод вернуться. По крайней мере, хотя бы раз. Бросив взгляд на стопку листков на столе, она почувствовала, как стихает боль.

Она подобрала соус хлебной корочкой и приготовилась сказать то, что собиралась. О том, что «их» ждут небольшие перемены. В этой фразе ей нравилось слово «их». Итак, небольшие перемены. Она не должна терять работу. От этого будет хуже обеим. Поэтому она приготовилась произнести то, что должна была.

— Завтра мой отпуск заканчивается, и мне снова придется выйти на работу.

Реакции не последовало.

— Но я с удовольствием буду заглядывать к вам по вечерам, чтобы чем-нибудь помочь.

Пернилла ничего не сказала, просто кивнула. Казалось, она вообще не слушает. Ей было явно неинтересно, у Моники опустились руки. Она не успела стать для них нужной. Осознание собственной ущербности снова приблизило ее к пропасти.

— Я могу заехать завтра вечером, расскажу о фонде и о результатах разговора. Я позвоню им завтра утром.

Пернилла зацепила вилкой оставшуюся на тарелке лисичку. Она съела совсем немного, но сказала, что очень вкусно.

— Конечно, если у вас получится. Если нет, то мы можем поговорить об этом по телефону.

Она не сводила глаз с наколотой на вилку лисички, рисовала ею дорожки, обводя лист салата и несъеденную картофелину.

— Лучше я заеду, мне не трудно, к тому же мне нужно вернуть вам все бумаги.

Пернилла кивнула, отложила вилку в сторону и сделала глоток вина. Поглядывая на портрет Софии-Магдалены, Моника думала, как бы ей вывести разговор на какую-нибудь историческую тему, чтобы хоть немного разрядить атмосферу и чтобы Пернилла поняла, как много у них общего. Но Пернилла ее опередила. Только говорить она хотела об историческом эпизоде, о котором Моника даже думать боялась. Прозвучавшие слова ударили Монику под дых.

— У него завтра день рождения.

Моника сглотнула. Посмотрела на Перниллу и поняла свою ошибку. До этого его имя почти никогда не упоминалось, и Моника отчасти потеряла бдительность, начала думать, что впредь все так и будет, просто избегала смотреть на портрет, когда проходила мимо. На Перниллу подействовало вино. Вино, которое Моника купила сама и сама налила ей в бокал. Движения Перниллы стали другими, а когда она моргала, ее веки закрывались и открывались медленнее. Моника заметила, что по щекам Перниллы текут слезы. Сейчас она плакала по-другому. Обычно она замыкалась в себе, прятала горе от чужих глаз. Теперь же она не предпринимала ни малейшей попытки скрыть отчаяние. Алкоголь разорвал путы, которые сковывали ее раньше, Моника проклинала свою глупость. Надо было заранее сообразить. И теперь она расплачивается за свою ошибку. Теперь ей предстоит выслушать все, что будет сказано.

— Ему бы исполнилось тридцать. Мы должны были пойти в ресторан, я заказала няню еще за несколько месяцев, хотела устроить ему сюрприз.

Моника впилась ногтями в ладони. От физической боли ей всегда становилось немного легче.

Пернилла снова взяла в руки вилку и вернулась к лисичке.

— Звонили из похоронного бюро, вчера его кремировали. Кремировали то, что от него осталось. Этого они не говорили. Так что теперь он не просто мертв, он полностью уничтожен, осталось только немного пепла в урне, которую надо забрать из похоронного бюро.

Моника думала, какой должна быть температура в духовке, чтобы довести до кондиции черничный пирог, купленный на десерт. Она забыла посмотреть, а упаковку уже выбросила. Двести градусов, наверное, нормально. Сверху можно прикрыть фольгой, чтобы не подгорело.

— Я выбрала белую. У них там целый каталог гробов и урн, разного цвета, формы и цены, я взяла самую дешевую, потому что знаю, что ему бы показалось безумием выбрасывать кучу денег на дорогую урну.

И нужно взбить сливки для ванильного соуса, она о них забыла. Интересно, есть ли в доме электрический миксер. Она не видела его, пока готовила. Но может, он лежит в каком-нибудь ящике, не на виду.

— Я не буду закапывать его прах в землю. Я знаю, он не хотел, чтобы его вообще хоронили где бы то ни было, — хотел, чтобы его пепел развеяли над морем, он любил море. Я знаю, как он скучал по дайвингу, в глубине души ему очень хотелось начать все сначала, но он не делал этого из-за меня.

Подумать только, София-Магдалена была помолвлена с Густавом III уже в пятилетием возрасте. В книгах написано, что у нее была трагическая судьба, она была стеснительной, замкнутой, ее сурово воспитывали. Когда ей исполнилось девятнадцать, она прибыла в Швецию, и ей было очень трудно привыкнуть к здешней придворной жизни.

— Почему он не совершил хотя бы одного погружения? Хотя бы одного!

Как громко она говорит, Даниэлла может проснуться.

— Почему он не сделал этого? Хотя бы раз!

Моника даже вздрогнула, когда Пернилла внезапно встала и скрылась в спальне. Вино подействовало и на походку. Моника искала миксер, но ничего не находила. Потом вернулась Пернилла, в руках у нее был свитер Маттиаса, она прижимала его к себе, словно в объятии. Она опустилась на стул, и ее лицо было искажено болью, теперь она не говорила, а кричала:

— Я хочу, чтобы он был рядом! Со мной! Почему он не может быть со мной?!

Движение. Только оно может спасти. Когда ты останавливаешься, тебе сразу больно.

Главный врач Лундваль встала. Вдова Маттиаса Андерсона сидела с другого конца стола, ее сотрясали рыдания. Обхватив себя руками, несчастная женщина раскачивалась из стороны в сторону. Главный врач Лундваль видела подобное множество раз. Смерть дорогого человека, оставшиеся в живых родственники охвачены безграничным горем. Безутешным. Человек в горе — это вещь в себе. Сколько ни учись, но, оказываясь рядом, ты все равно понимаешь, что находишься в другом мире. Невозможно найти слова, которые смогли бы хоть немного приободрить. Невозможно совершить поступок, от которого станет легче. Единственное, что ты можешь сделать, — просто находиться рядом и слушать слова, исполненные невыносимого отчаяния. Держать себя в руках, когда хочется кричать от безысходности, от бессмысленности, оттого, что жизнь так беспощадна, что не стоит даже пытаться бороться. Лучше сразу сдаться. Какой смысл, если конец может наступить уже через час. Зачем все эти усилия, если конец так или иначе приближается? И скрыться от него невозможно. Человек, охваченный горем, — это напоминание. Зачем? Зачем все это нужно?

— Пернилла, пойдемте, вам нужно прилечь. Пойдемте.

Главный врач Лундваль обошла стол и положила руку ей на плечо.

Женщина продолжала раскачиваться из стороны в сторону.

— Пойдемте со мной.

Главный врач Лундваль взяла ее за плечи и помогла встать. Не убирая руку с плеча, довела ее до спальни. И Пернилла позволила себя увести, как будто она ребенок, который делает все, что ей говорят. Легла в постель. Главный врач Лундваль сняла одеяло с пустой половины двуспальной кровати и укрыла ее. Потом села на край кровати и начала гладить ее лоб. Мягкими, успокаивающими движениями, от которых ее дыхание стало более равномерным.

Она долго просидела на кровати. Красные цифры электронных часов сменяли друг друга, образуя новые комбинации. Пернилла спала глубоким сном. Главный врач Лундваль снова ушла в свой отпуск.

Осталась только Моника.

— Прости.

Напоминание.

— Прости меня, прости за то, что у меня не хватило мужества.

Она убрала прядь волос с ее лба.

— Я готова на все, что угодно, лишь бы он был жив.

Пернилла всхлипнула во сне, как будто вспомнив о том, как плакала. Монике хотелось все рассказать. Пусть Пернилла не слышит. Но ей нужно было признаться.

— Во всем виновата я. Это я его предала. Я оставила его там, хотя могла бы спасти. Прости меня, Пернилла, прости за то, что у меня не хватило мужества. Я готова сделать все, что угодно, все, что угодно, лишь бы вернуть тебе Лассе.

22

— Почему вы ничего не сказали?

После сцены в ванной прошло четыре дня, из службы социальной помощи никто не появлялся. И вот врывается Эллинор и обрушивает на нее этот вопрос, едва успев закрыть входную дверь. Ее слышно даже в подъезде на лестнице. Стоявшая у окна в гостиной Май-Бритт так удивилась собственной реакции, что не сразу поняла, о чем ее спрашивают.

Какой противный голос! Он мучил ее, словно изощренный пыточный инструмент, она страдала от этого нескончаемого потока слов — и тем не менее испытывала благодарность. Вернулась. Вернулась после всего, что случилось в последний раз.

Эллинор вернулась.

Май-Бритт застыла на месте. Растерялась от необычного ощущения, не помнила, как нужно вести себя в ситуации, когда испытываешь нечто такое, что в любой момент может превратиться в подобие радости.

Но обдумать это она не успела, потому что в следующую секунду в комнату с шумом вошла Эллинор, явно не рассчитывавшая на радостные приветственные вопли. Она была сердита. Очень. Сверлила взглядом Май-Бритт и даже на Сабу, вилявшую хвостом у нее под ногами, не обращала никакого внимания.

— У вас болит поясница! Там, куда вы кладете руку, да? Признавайтесь!

Вопрос оказался настольно неожиданным, что Май-Бритт мгновенно забыла о своей благодарности и по привычке вернулась в оборонительную позицию. Эллинор держала в руках сложенный лист бумаги. В линейку, из блокнота формата А4.

— А в чем дело?

— Почему вы ничего не сказали?

— Вы вообще-то отдаете себе отчет, что с тех пор, как вы были здесь в последний раз, прошло четыре дня? Я могла умереть с голоду.

— Могли. Или могли сходить в магазин.

Голос еще злее взгляда, Май-Бритт поняла, что за время отсутствия Эллинор что-то произошло. И что это имеет отношение к бумаге, которую та держала в руках. Вырванные из блокнота листы, вроде тех, что какое-то время назад появились в ее квартире. Как же ей хотелось, чтобы содержание этих страниц так и осталось непрочитанным. Эллинор, по-видимому, заметила ее взгляд и, развернув лист, протянула его Май-Бритт.

— Поэтому вы решили, что я знакома с Ваньей Турен, да? Потому что она написала, что у вас что-то болит? И вы подумали, что это я ей рассказала, да?

Май-Бритт почувствовала укол острой тревоги.

С тех пор как к ней вернулось прошлое, она была словно оглушенная. Между сегодняшней Май-Бритт и событиями, которые она когда-то пережила, разместилось некое пространство. Но она знала, что это ненадолго, и теперь, при виде протянутой бумаги она физически ощутила, как это пространство сжимается и превращается в тончайший слой. Ни за что на свете она не возьмет это в руки. Ни за что.

— Поскольку вы мне не ответили, я написала письмо ей, в котором спросила, что, собственно, происходит и почему вы решили, что я с ней знакома. Вот ответ.

Май-Бритт не хотела ничего слышать. Ничего, ничего. Она боялась разоблачения. Из письма Эллинор Ванья узнала, в какое несчастное убожество превратилась Май-Бритт. Но Эллинор не позволит ей отвертеться. На этот раз у Май-Бритт нет ни малейшего шанса. Слова Эллинор звучали как удары хлыста.

— «Дорогая Эллинор. Спасибо за ваше письмо. Отрадно, что есть такие люди, как вы, способные по-настоящему сострадать ближним. Это дает надежду на будущее. Чаще всего человек, которого закрыл в ванной получатель…» Дальше в скобках: «какое странное слово — получатель, никогда раньше не слышала. Впрочем, здесь у нас служба социальной помощи не очень развита». Многоточие, скобки закрываются. «Итак, человек, которого запер в ванной получатель, скорее всего, никогда бы не вернулся. Я рада, что у Майсан есть вы. Попытайтесь ее простить. Я не думаю, что она намеренно хотела причинить вам зло. В том, что случилось, виновата я. Я написала ей что-то такое, что ее очень испугало, но, честно говоря, я именно к этому и стремилась, потому что мне кажется, что нужно торопиться. Я написала, что ей следует как можно скорее обратиться к врачу, и надеялась, что, получив мое письмо, она так и поступит. Но она, по-видимому, решила не делать этого. Это ее право — ее и ничье больше».

Оторвавшись от письма, Эллинор посмотрела на Май-Бритт. Та смотрела в окно. Эллинор продолжила:

— «Я догадываюсь, что вам интересно, откуда я узнала о ее болезни. Может быть, в следующем письме вы уже решили спросить меня об этом. Экономя ваше время, отвечу сразу. Единственный человек, которому я скажу об этом, — это сама Майсан, но я не сделаю этого ни в письме, ни по телефону. Удачи вам, Эллинор. С самыми добрыми пожеланиями, Ванья Турен».

Наступила полная тишина. Май-Бритт ощущала неприятный комок в горле. Она пыталась проглотить его, но он засел там крепко и становился все больше и больше. В конце концов на глазах у нее выступили слезы. Хорошо, что она стояла спиной к Эллинор, и та ничего не видела. Ее слабость могут использовать против нее. Она знала, так было всегда. Стоит хоть немного ослабить оборону — и этим тут же воспользуются.

— Май-Бритт, давайте я позвоню врачу!

— Нет!

— Я пойду с вами. Обещаю.

В голосе Эллинор зазвучали другие интонации. Она скорее была озабочена, а не рассержена. С ней легче справится, когда она злиться. Май-Бритт приготовилась защищаться.

— Почему я должна слушать кого-то, кто отбывает пожизненный срок? Мало ли что ей придет в голову!

— Потому что она говорит правду. Да? У вас болит поясница? Почему вы не хотите признаться?

Из письма было понятно, что Ванья даже не рассердилась. Несмотря на то, что Май-Бритт лгала. Ванья по-прежнему желала ей добра — вопреки ее злобным ответам. Май-Бритт почувствовала, как краснеет. Краска стыда заливала щеки.

Ванья.

Наверное, единственная, кому она не была безразлична. Единственная на всем свете.

— Вы не хотите хотя бы узнать, что именно ей известно?

Май-Бритт сглотнула, стараясь, чтобы голос звучал как обычно.

— А как? Она же написала, что не будет рассказывать об этом ни в письме, ни по телефону. А сюда ее вряд ли отпустят.

— Да, но вы могли бы съездить к ней.

Май-Бритт фыркнула. Это было исключено, и Эллинор прекрасно знает об этом и все равно предлагает. Лишь бы подчеркнуть зависимое положение Май-Бритт. Пришлось опереться о подоконник. Она чувствовала сильную усталость. Огромную усталость оттого, что просто заставляла себя дышать. В последнее время боль не отпускала, Май-Бритт к ней привыкла, признала ее своим естественным состоянием. Иногда ей даже казалось, что боль доставляет удовольствие, потому что прогоняет мысли, от которых становится еще больнее. И только изредка боль набирала такую мощь, что делалась невыносимой.

У Май-Бритт устали колени, она повернулась. Комок в горле сделался меньше, и она снова могла более или менее контролировать выражение собственного лица. Она подошла к креслу и опустилась в него, стараясь скрыть гримасу.

— Давно у вас там болит?

Сделав несколько шагов, Эллинор присела на диван. По дороге оставила письмо Ваньи на столе. Увидев это, Май-Бритт почувствовала, что ей хочется перечитать письмо, увидеть все слова собственными глазами. Откуда она узнала? Ванья не была ей врагом. Никогда не была. Она просто поступила так, как Май-Бритт ее просила. Прекратила писать. Не со зла — из участия.

Но откуда она узнала?

— Давно у вас там болит?

У нее не было больше сил лгать. У нее вообще ни на что не было сил. И защищать ей было нечего.

— Не знаю.

— Хотя бы примерно?

— Все происходило как-то постепенно. Сначала боль появлялась время от времени.

— А теперь вы чувствуете ее постоянно?

Май-Бритт предприняла последнюю отчаянную попытку защититься — не ответила. И тут же поняла, что теперь уже все равно.

— Скажите, Май-Бритт, теперь вы чувствуете ее постоянно?

Пять секунд. Май-Бритт кивнула.

Эллинор тяжело вздохнула в ответ:

— Я просто хочу вам помочь, неужели вы этого не понимаете?

— Вам за это платят.

Это было несправедливо, понимала Май-Бритт, но все равно произнесла эти слова не задумываясь. По привычке, машинально. Она прекрасно отдавала себе отчет, что Эллинор сделала для нее гораздо больше того, за что получает зарплату. Гораздо. Вот только зачем — этого Май-Бритт даже представить себе не могла. Разумеется, Эллинор отреагировала немедленно:

— Почему вы все усложняете? Я знаю, что в жизни вам пришлось нелегко, но разве обязательно из-за этого красить весь мир в черный цвет? Неужели вы не замечаете разницу между теми, кого нужно и кого не нужно ненавидеть?

Май-Бритт посмотрела в окно. Ненавидеть. Произнесла про себя это слово, как будто пробуя его на вкус. Кто заслуживает ее ненависть? Кто виноват во всем?

Родители?

Община?

Йоран?

Он все понял. Открыто он ее не осуждал, но она помнила его взгляд. Смерть, как было объявлено, наступила в результате несчастного случая, но презрение Йорана вскоре превратилось в настоящую ненависть. И когда пришло время переезжать в долгожданную квартиру, она делала это в одиночестве. Здесь и осталась. Свой новый адрес она никому не сообщила, даже Ванье. Что случилось с Йораном после того, как бумаги были подписаны и их развод состоялся официально, она не знала и не хотела знать.

Когда Эллинор снова заговорила, голос ее звучал уже Отчасти обреченно — в нем исчез прежний жар, и, прежде чем заговорить, она глубоко вздохнула.

— Но, как пишет Ванья, выбирать — это ваше право.

От этих слов Май-Бритт вздрогнула:

— Что вы хотите сказать?

— Что это ваша жизнь, и вы должны решать сами. Силой отвести Вас к врачу я не могу.

Май-Бритт замолчала. Она не могла додумать эту мысль до конца. Мысль о том, что, возможно, она рискует жизнью. Возможно, эта боль означала конец. Завершение того, что было лишено всякого смысла, но, несмотря на это, со всей очевидностью существовало.

— Вы не хотите идти к врачу, потому что боитесь покидать квартиру?

Май-Бритт согласилась. Да. Определенно, это была одна из причин. Сама мысль о том, что ей придется выйти на улицу, вселяла в нее ужас. Но это только одна причина, вторая была серьезнее.

К ней будут прикасаться. Ей придется снять с себя одежду и допустить, чтобы ее безобразное тело трогали руками.

Эллинор вдруг встала, как будто ей в голову пришла внезапная идея.

— А если врач придет к вам домой?

У Май-Бритт забилось сердце. Настойчивые попытки Эллинор загнали ее в угол. Было бы намного проще сказать, что это невозможно, — она сняла бы с себя ответственность, и ей не нужно было бы принимать никаких решений.

— А что это будет за врач?

К Эллинор вернулся прежний энтузиазм, она же нашла выход.

— У моей мамы есть знакомый доктор. Я уверена, что, если ее попросить, она придет к вам на дом.

Она. Тогда Май-Бритт, наверное, выдержит. Наверное.

— Ну пожалуйста! Давайте я ей в любом случае позвоню!

Май-Бритт не отвечала, а Эллинор делалась все оживленнее:

— Я ей позвоню, просто позвоню и узнаю, что она по этому поводу думает.

Так было принято решение. Май-Бритт согласия не выразила, но и не возразила. Если все сложится плохо, можно будет обвинить в этом Эллинор.

Ей будет от этого только легче.

Потому что всегда легче, если можно обвинить кого-нибудь другого.

23

Радиобудильник включился в половине восьмого, усталости она не чувствовала. Все системы функционировали уже в тот момент, когда она открыла глаза. Она заснула, как только легла в постель, и проспала три часа без сновидений. Этого было достаточно. Снотворное не позволяло ей полностью погрузиться в небытие, а только успешно блокировало пути, по которым он мог проникнуть в ее сознание. Так что, просыпаясь, она не чувствовала больше этой высасывающей пустоты.

Радио она не выключила, оно работало, пока она приводила себя в порядок и готовила завтрак. Краем уха слышала обо всех убийствах, разбоях и казнях, которые произошли в мире за последние сутки, информация откладывалась в удаленных извилинах мозга, пока она пила кофе и загружала посудомоечную машину. Бумаги Перниллы лежали в портфеле, она позвонила на работу и сказала, что будет к обеду.

Она приехала слишком рано. Оказалось, банк откроется только через полчаса, и она с раздражением поняла, что нужно срочно искать себе занятие на ближайшие тридцать минут. О том, чтобы просто ждать у двери, не могло быть и речи. Ей нужно было какое-то дело. В следующий раз она должна просчитывать все более тщательно. И не допускать ненужных сюрпризов, которые могут разрушить все ее планы. Она шла по улице, заглядывая в витрины, но ничто не привлекало ее внимания, в киоске с прессой успела прочитать заголовки — РИТУАЛЬНОЕ УБИЙСТВО СЕМИЛЕТНЕГО МАЛЬЧИКА и ЖЕНЩИНА ДЕВЯНОСТА ТРЕХ ЛЕТ ИЗНАСИЛОВАНА КВАРТИРНЫМ ВОРОМ. Обнаружила, что в «Хемтекс» идет распродажа гардинных тканей, но совершенно не заметила машину, водитель которой раздраженно просигналил, когда она, переходя улицу, бросилась ему прямо под колеса.

Тем утром она оказалась первым клиентом в банке. Войдя в зал, она кивнула знакомой женщине в глубине помещения. Та кивнула в ответ, и Моника нажала на кнопку, чтобы получить талон на обслуживание в категории «прочее». Она даже руку не успела убрать с аппарата, как раздался сигнал, означавший, что подошла ее очередь. Моника направилась к указанной в талоне кассе. Напротив нее сидел молодой человек лет двадцати, в темном костюме и галстуке.

Она положила кредитную карточку на прилавок:

— Я хочу узнать, сколько у меня денег.

Молодой мужчина взял ее карточку и начал нажимать на кнопки компьютера.

— Сейчас посмотрим. Вас интересует только накопительный счет или текущий тоже?

— Накопительный и в фондах.

Деньги ее никогда не интересовали. По крайней мере, с тех пор, как она начала зарабатывать достаточно много, чтобы не думать о расходах. Она была высокооплачиваемым специалистом, много работала, и никаких крупных трат у нее не было. Четыре года назад Моника приобрела дорогую квартиру, расположенную в одном из отреставрированных зданий исторического центра, в связи с чем ее мама проявила явное недовольство. Моника не рассказывала ей, во сколько это обошлось, но мать случайно прочитала статью, в которой упоминались чудовищно высокие цены на жилье в доме Моники. После чего медленно, со вкусом осмотрела всю квартиру и нашла гораздо больше дефектов, чем те, которые мог бы обнаружить профессиональный риелтор.

— Итак, на накопительном у вас двести семь тысяч, кроме этого, девяносто восемь тысяч крон в паевом фонде.

Моника записала цифры. Вложение денег ее никогда не интересовало, но в какой-то момент она прислушалась к советам банкиров и разместила средства в различных паевых фондах. Хотя на самом деле ей это не нравилось. Проценты простого банковского вклада были известны, и никаких неожиданностей быть не могло. Доходы паевых фондов были не настолько фиксированы, а она не любила рисковать.

— Спасибо, а в Азиатском фонде?

Он набрал новые цифры.

— Шестьдесят восемь тысяч пятьсот.

Моника переступила с ноги на ногу.

— Я хочу все продать и снять сумму накопительного счета.

Молодой мужчина бросил на нее быстрый взгляд и только потом вернулся к компьютеру.

— Вам нужен вексель или вы хотите перевести деньги на какой-нибудь счет?

Она задумалась. Еще раз удивилась, как плохо она все спланировала. Обычно она принимала во внимание все детали. В будущем ей нужно будет продумывать все действия более тщательно.

— Если вы поместите все средства на мой текущий счет, я смогу впоследствии позвонить и попросить вас перевести их на другой счет? Я имею в виду, вы сможете перевести такую большую сумму?

Он вдруг заколебался. Медлил с ответом.

— Да, технически это возможно, но это зависит от того, как вы намерены использовать эти деньги. Я имею в виду законность ваших действий с точки зрения налогообложения. Если вы, допустим, собираетесь покупать что-либо, то в этом случае вексель предпочтительнее.

— Я не собираюсь ничего покупать.

На его лице снова отразилось сомнение. Он огляделся по сторонам, как будто искал коллегу, который мог бы ему помочь.

— Сумма получается достаточно крупная…

Он снова нажимал какие-то клавиши.

— Четыреста пятьдесят три тысячи пятьсот двадцать три кроны. Я просто хочу сказать, что банковский перевод такой суммы может заинтересовать налоговую инспекцию.

Моника внезапно почувствовала, как легкое раздражение, которое она испытывала с самого начала, растет и вскоре может обрушиться на молодого человека напротив нее. Это тоже было ей несвойственно. Ее совершенно не заботило, что о ней подумает этот добросовестный клерк. Что она может показаться ему назойливой со всеми своими требованиями. И все-таки она решила соблюдать осторожность. Она еще не закончила, оставались другие вопросы, которые нужно выяснить, и, если она потеряет его расположение, это будет труднее.

— Хорошо, пусть будет вексель.

Кивнув, он уже выдвинул какой-то ящик стола, но тут она снова обратилась к нему:

— Кроме этого, мне нужен кредит.

Она открыла портфель и начала искать бумагу, подтверждающую оценочную стоимость ее квартиры. Справка была выдана девять месяцев назад, но ее дом был в определенном смысле достопримечательностью. Все знали, какие хорошие там квартиры. Для тех, у кого есть деньги.

Он медленно закрыл ящик и на этот раз посмотрел на нее дольше, а потом начал читать справку. Пока он читал, она не сводила с него взгляд. Кредит на квартиру уже был оформлен, несмотря на то что значительную часть суммы она могла при покупке заплатить наличными. Но ей сказали, что с точки зрения налогообложения лучше оставить кредит, чем сразу погасить долг из тех средств, которые были на ее счете в банке.

Дочитав до конца, он снова посмотрел на нее:

— Какая сумма вам нужна?

— Какую сумму я могу получить?

Он на мгновение замер, потом его рука потянулась вверх и слегка подправила и без того идеальный узел на галстуке. Он снова открыл ящик и вынул оттуда формуляр.

— Вы можете заполнить это, а я пока подсчитаю.

Она читала графу за графой. Доход, место работы, семейное положение, количество детей на содержании.

Взяла ручку и начала заполнять.

Ее глаза задержались на руке, водившей по бумаге, — и внезапно эта рука показалась ей незнакомой. Она узнала кольцо, которое сама себе когда-то купила, видела, что пальцы выполняют именно те движения, которые нужны ей, но рука, казалось, существует сама по себе и принадлежит какому-то другому телу.

— Для выплаты взносов за жилье вы можете получить триста тысяч.

Он ознакомился с заполненным формуляром, узнал все, что было нужно, после чего протянул ей кредитный договор и отошел в сторону. Она увидела, что он говорите коллегами. Заметила, что во время разговора все они несколько раз смотрели на нее, но ей было все равно. Странно, но ее это совершенно не волновало. Однако триста тысяч ее не устраивало, этого было мало. И она вернула договор.

— Сколько я могу получить помимо этого?

Он явно колебался. Она видела его терзания и вполне отдавала себе отчет в том, что все это из-за нее, но ничуть на сей счет не переживала. Перед ней стоит задача, и она ее выполнит, а до него ей дела нет. Пусть сам разбирается с собственными неприятностями.

Да и зачем ей деньги, если у нее нет права на собственную жизнь?

— Будет намного проще, если мы узнаем, для каких целей вам понадобились такие средства. Я хочу сказать, что получение кредита значительно упростится, если вы, допустим, намереваетесь купить дом или машину.

— Я не собираюсь ничего покупать. Меня вполне устраивает мой БМВ.

Опять рука. Она опять выглядит иначе. И слова, которые Моника произносит, звучат так, как будто их произносит кто-то другой.

— У вас хорошая зарплата… вы врач… ваша платежеспособность не вызывает ни малейших сомнений. И на содержании у вас всего один ребенок.

Он ненадолго задумался.

— Подождите, пожалуйста, я посоветуюсь с коллегой.

Он скрылся за какой-то дверью. Моника посмотрела на только что заполненный документ.

По крайней мере, она не солгала, признав, что обязана содержать Даниэллу.

Всего один ребенок на содержании.

Идиот.

Он советовался с женщиной, с которой Моника поздоровалась, когда входила. Это обнадеживало. Она должна была знать о том, какая у Моники безупречная репутация. Ей никогда не начислялись пени, за много лет она ни разу не просрочила оплату какого-нибудь счета. Она была в высшей степени добропорядочным гражданином, в этом никто не мог усомниться. Ее порок никому не видим, поэтому и обвинить ее никто не может, но теперь она твердо решила хоть как-то его компенсировать. Пожертвовать всем, что у нее есть, и подчиниться. Что ей остается делать? Чтобы получить право на существование.

Клерк вернулся. Она заметила это только тогда, когда услышала его голос.

— Исходя из темпов роста вашего накопительного счета, мы можем предоставить вам простой кредит на сумму в двести тысяч крон.

Она снова взяла ручку и быстро сложила цифры. Девятьсот пятьдесят три тысячи пятьсот. Все равно не хватало, но достать больше она пока не может. Пока хватит и этого. По крайней мере, Пернилла сумеет погасить долги. А Моника всегда будет рядом и будет помогать им всем, чем сможет.

— Хорошо. Давайте вексель и на эту сумму.

— На чье имя выписывать?

Она ненадолго задумалась. Налоговая инспекция может проявить интерес.

— На мое.

По мере приближения ей становилось все противнее. На перекрестках она с трудом нажимала на газ. Буквально силой заставила себя проехать через ворота клиники дальше к парковке. Кто-то взял на себя наглость занять ее место, и она со злостью записала номер машины на какой-то квитанции. Надо обязательно выяснить, чья это машина и пристыдить хозяина. Она внезапно поняла, что это доставит ей удовольствие. Она отыграется на другом. На том, кто не прав. Скажет, что только идиот может демонстрировать другим собственное превосходство.

Поставив машину, Моника быстрыми шагами направилась к входу в здание. Высокий красный фасад. Там внутри когда-то находилось ее убежище, смысл ее жизни, теперь же все изменилось. Теперь все, что имело отношение к этому дому, ей только мешало. Вместо того чтобы прийти сюда, ей следовало поехать к Пернилле, проверить, как она себя чувствует. Может быть, ей плохо после выпитого вина. Может быть, ей нужна помощь. Каждый следующий шаг, приближавший Монику к клинике, давался все труднее и труднее, а когда ей все же пришлось взяться за ручку двери, она почувствовала, что не сможет. Хорошо знакомая форма. Рука узнала ее без промедления и попыталась отправить импульс той Монике, которая провела в этом здании столько лет, но эта Моника ни на что больше не реагировала.

Ты поклялась исполнять честно следующую присягу и направлять режим больных к их выгоде сообразно со своими силами и своим разумением, воздерживаясь от причинения всякого вреда и несправедливости.

Только два человека имели право требовать от нее этого. Только у этих двоих она была в долгу. Больше ни у кого.

Она почувствовала резкий приступ тошноты. Отступила на несколько шагов назад, а потом развернулась и побежала к машине. Закрыв двери изнутри, бросила взгляд на фасад, пытаясь понять, не заметил ли ее кто-нибудь из коллег. Но, так и не осмотрев все окна, включила заднюю передачу и на высокой скорости выехала с парковки, чуть не столкнувшись с парковочным автоматом. Поехала дальше по улице, не снижая скорости, и остановилась у края тротуара, там, где ее никто из своих уже видеть не мог. Вытащила из сумки телефон и быстро набрала буквы СМС-сообщения.

«Беру отпуск за свой счет еще на неделю. С уважением, Моника Л».

Сообщение отправлено.

Звонок раздался ровно спустя минуту. На дисплее отобразился номер директора клиники. Но она снова спрятала телефон. Еще через минуту она услышала сигнал нового сообщения.

Припарковывая машину, она видела Перниллу с Даниэллой на детской площадке. Она заметила их еще издалека, а подъехав, не торопилась выйти — сидела в машине и просто смотрела на них. Ей было хорошо оттого, что она может вот так, оставаясь незамеченной, держать их под наблюдением. Ей казалось, что сейчас она снова уверена в себе — уверена, даже несмотря на то, что Пернилла рядом. Она рядом, но Монике не нужно подчиняться ее настроению, взвешивать каждое слово из страха быть разоблаченной. Ей не хотелось выходить. Она долго следила взглядом за качелями, на которых сидела Даниэлла — вперед-назад, вперед-назад. Время от времени Пернилла раскачивала качели, не позволяяя им остановиться, но смотрела при этом куда-то в пустоту.

Вчерашний ужин. Эти невыносимые слова, которые ей пришлось выслушать, все наверняка было бы проще, если бы они увиделись где-нибудь в другом месте. Там, где присутствие Маттиаса ощущается не так остро. Там, где они могут остаться вдвоем, там, где их робкая дружба может окрепнуть. И она приняла решение. Они должны встретиться дома у Моники. Там, куда Маттиас не имеет доступа.

Она завела машину и снова направилась к центру города.

Проехала мимо антикварной лавки Ольсона. Она заметила их мельком еще утром, и теперь вспомнила. Два исторических полотна в гладких золотых рамах. На первой была карта Швеции эпохи великодержавна, на второй — литография коронации Карла XIV Юхана. Заплатила за них тысячу двести крон и поехала дальше в комиссионный «У Эммы». Там продавалась кустарная керамика, и Моника выбрала несколько предметов, качество исполнения которых не должно было вызвать у Перниллы комплекса неполноценности.

Оставив покупки в прихожей, Моника, не сняв верхнюю одежду, прошла в кабинет и набрала номер. Трубку не снимали. Может, они до сих пор на площадке, в таком случае они слишком долго гуляют. Она видела их больше часа назад, и по какой-то причине ей было неприятно оттого, что они еще не вернулись домой. Повесив трубку, она вышла в прихожую и сняла куртку. Неприятное чувство не исчезало, и в течение ближайшего часа она набирала номер через каждые пять минут. Когда Пернилла наконец ответила, Моника была вне себя от беспокойства.

— Здравствуйте, это Моника, где вы были?

Пернилла не сразу ответила, и Моника успела понять, что вопрос получился жестким. Она произнесла его строгим голосом. Было понятно, что и Пернилла восприняла его именно так.

— На улице. А что?

Моника сглотнула.

— Ничего, я просто спросила.

Стоит ли спрашивать дальше? После такого неудачного начала? Наверное, у нее не хватит сил услышать «нет». Но им необходимо встретиться, на руках у Моники документы, которые она должна вернуть, кроме того, у нее есть хорошая новость!

— Я всего лишь хотела пригласить вас сегодня на ужин.

Пернилла не ответила, и Моника почувствовала, как адреналин заставляет усиленно биться сердце. Одновременно она подумала, что это несправедливо: она ведь желает добра. Пернилла должна пойти навстречу.

— Можно пораньше, чтобы Даниэлла тоже могла поесть. Часа в четыре или в пять, если вас устраивает.

Пернилла по-прежнему не отвечала, и Моника чувствовала себя как в тисках. Она не собиралась ничего говорить заранее, но Пернилла ее вынудила. Ей пришлось немного намекнуть.

— У меня есть кое-какие хорошие новости, о чем я и собираюсь рассказать.

Вечная потеря контроля. Это сведет ее с ума. Она должна уничижать себя, подчиняться. Лебезить.

— Что именно?

Нет. Больше она ничего рассказывать не будет. У нее по крайней мере есть право присутствовать при передаче этой информации. Она будет находиться рядом и разделит с Перниллой ее радость. Она этого тоже заслуживает.

— Вы звонили в тот фонд?

— Я расскажу об этом, когда вы придете. Если хотите, я могу вас забрать.

И Пернилла согласилась. Сказала, что они придут. Но особой радости у нее в голосе не было. Моника снова почувствовала раздражение, сродни тому, что охватило ее в банке. Даже Пернилла вызывала у нее злость, у нее никогда не получается так, как она хотела. Что бы она ни делала — все не так.

Она заехала за ними в четыре, по дороге они почти не разговаривали. Вспоминать вчерашний ужин Пернилла явно не хотела, и Монику это вполне устраивало. Пернилла сидела сзади, держа Даниэллу на коленях. Поскольку своего автомобиля у них не было, то не было и детского сиденья, и Моника подумала, что ей нужно об этом позаботиться. На будущее. Ведь им теперь многое придется делать вместе.

Она чувствовала себя довольно уверенно, ей даже удалось ощутить нечто вроде предвкушения, но тут Пернилла спросила:

— Мы не могли бы остановиться здесь ненадолго? У меня тут небольшое дело.

Припарковавшись между двумя машинами, Моника выключила двигатель. Пернилла вышла из машины вместе с Даниэллой, и Моника протянула руки, чтобы взять ребенка. Потом Пернилла исчезла в ближайшем переулке, а Моника с Даниэллой начали петь песенку про паучка, карабкающегося вверх по нитке. Заканчивали и начинали снова. Потом Моника начала нетерпеливо смотреть на часы, думая про жаркое из овощей, которое она поставила в духовку. Когда паучок вскарабкался в седьмой раз, передняя пассажирская дверь внезапно открылась — Моника не заметила, как подошла Пернилла. Она поставила на пол белую коробку и взяла на руки Даниэллу. И они поехали дальше. Моника искоса посматривала на коробку. По размеру — упаковка на шесть банок пива, эта коробка то и дело притягивала взгляд. Совершенно белая, без единой опознавательной буквы. Один раз она уже сегодня проявила чрезмерное любопытство, она знала, что это рискованно, но в конце концов, она не может больше терпеть.

— Что это за коробка?

Она видела Перниллу в водительском зеркале. Та, не отрываясь, смотрела в окно, а когда ответила, выражение ее лица совсем не изменилось.

— Это всего лишь Маттиас.

Машину ударило. Сначала что-то ударило Монику, а ее руки передали этот удар автомобилю, который занесло к обочине дороги. Пернилла одной рукой инстинктивно схватилась за ручку над дверью, а другой крепче прижала к себе Даниэллу.

— Простите, это была кошка.

Моника попыталась совладать с собственным дыханием. Белая коробка над ней насмехалась, Моника старалась не сводить взгляд с дороги, но удавалось ей это плохо. И всякий раз, когда Моника снова смотрела туда, коробка увеличивалась в размерах. Она как будто успевала вырасти за то время, пока Моника выпускала ее из вида.

Это все, что от меня осталось. Приятного ужина.

Осталось какая-нибудь сотня метров. Сейчас они выйдут из машины.

Это ты во всем виновата. Что бы ты ни сделала — это твоя вина.

Она больше не могла дышать. Ей надо прочь отсюда.

Моника неподвижно стояла возле водительской двери. Воздух снаружи тоже был тяжелым, она по-прежнему дышала с трудом. Мест, где она могла дышать, больше вообще не осталось.

— Вы здесь живете? Какой красивый дом!

Пернилла вышла из машины с другой стороны.

На руках она держала уснувшую по дороге Даниэллу.

— Возьмите урну, я не могу ее здесь оставить.

Прозвучало это скорее как приказ, а не просьба, у Моники не было выбора. Она посмотрела на белую коробку сквозь стекло.

Идем же, ты же знаешь, что сам я ходить не умею.

— Какой у вас подъезд? Мне немного тяжело.

Моника медленно обошла машину.

— Четвертый, там.

Пернилла пошла в указанном направлении.

Руки у Моники дрожали. Она осторожно взяла коробку и закрыла машину, нажав кнопку под отверстием для ключа. Она следовала за Перниллой, держа урну перед собой, стараясь держать ее как можно дальше от себя, но так, чтобы это не бросалось в глаза. Но когда она заходила в подъезд и придерживала дверь для Перниллы, ей пришлось одной рукой прижать урну к себе — к самому телу, как будто в объятии. Остатки сил, которые еще позволяли ей сопротивляться, коробка всосала в себя, как черная дыра. Моника почувствовала, как сдавило грудь. Дышать было невозможно. Ей не надо было приглашать их. Она готова сделать что угодно, лишь бы как-нибудь это исправить. Что угодно.

— Как у вас красиво.

Моника застыла у входной двери, не зная, куда поставить белую коробку. На пол в прихожей — плохо, но от нее нужно срочно избавиться, иначе она задохнется. Она торопливо прошла в гостиную, приблизилась к книжным полкам, но передумала и направилась к столу. Руки разжались, и она оказалась рядом со стопкой книг по истории и керамической вазой для фруктов.

Пернилла вошла следом и положила Даниэллу на диван. Когда она распрямлялась, на ее лице мелькнула гримаса боли.

— У вас так красиво!

Моника попыталась улыбнуться в ответ и снова вышла в прихожую. В изнеможении она сняла с себя верхнюю одежду, прошла в кухню, где остановилась, опершись руками о мойку. Закрыла глаза И попыталась справиться с тошнотой, она чувствовала себя в опасной близости от той границы, за которой все может пойти прахом. Усилием воли она заставила себя вынуть из духовки сотейник с овощами и выключить плиту.

Краем глаза она видела, что Пернилла рассматривает купленную утром карту, которую она повесила туда, где раньше висела другая картина. Подошла к холодильнику и вынула детскую бутылочку и заранее приготовленный салат. Потом опустилась на один из стульев. Она не могла говорить. У нее не было сил даже на то, чтобы пригласить Перниллу за стол. Однако Пернилла, закончив осматривать квартиру, пришла сама и села напротив Моники. Моника поймала на себе ее взгляд, ей стало страшно.

— С вами все нормально?

Кивнув, Моника попыталась улыбнуться, но Пернилла настаивала:

— Вы так побледнели.

— Я плохо спала сегодня и чувствую себя, откровенно говоря, не очень.

Белая коробка в гостиной тянула ее к себе как магнит. Моника ни на секунду не забывала о ее существовании.

Я тоже буду ужинать! Вы слышите? Я буду с вами ужинать!

— О чем вы хотели рассказать?

Пернилла накладывала себе запеченные овощи. Моника старалась удержать в голове ответ на ее вопрос. В голове шумело. Она схватилась руками за подушку, лежавшую на ее стуле, почему-то думая, что это поможет ей избавиться от шума.

— Вы звонили в этот фонд?

Пернилла налила воды в бокал Моники.

— Выпейте, вы правда очень бледны. Вы ведь не упадете в обморок, да?

Моника покачала головой:

— Ничего страшного, я просто немного переутомилась.

Пернилла слишком близко подошла к границе. Это опасно. Нужно сделать так, чтобы она ушла оттуда. И нельзя показывать собственную слабость, если Пернилле придется заботиться о ней, она не поверит, что Моника способна ей помочь. Пернилла ее прогонит, Моника будет ей не нужна.

Она сглотнула.

— Они готовы помочь вам, я сказала, что дело срочное и сумму нужно выделить как можно скорее, я отвезла им все ваши бумаги, чтобы они могли ознакомиться с ними, и рассказала о несчастье, которое произошло с вами, и обо всех этих неприятностях со страховкой.

Она выпила немного воды. Ей казалось, что это будет торжественный момент. Важная веха их дружбы. А теперь ей хотелось закончить все как можно быстрее, чтобы принять снотворное и избавиться от всего.

— И я смогу получить от них деньги?

Моника кивнула и сделала еще один глоток. Крошечный глоток воды, она боялась, что все, что она выпила, в любой момент может вернуться наружу.

— Вы получите девятьсот пятьдесят три тысячи.

Пернилла уронила вилку.

— Крон?

Моника изо всех сил старалась улыбнуться, но не была уверена, что ей это удалось.

— Это правда?

Она снова кивнула.

На лице Перниллы явственно проступила та самая реакция, которую так долго ждала Моника. Впервые она видела откровенную радость и благодарность. Слова изо рта Перниллы вылетали с той же скоростью, с какой та осознавала все последствия этой новости.

Моника ничего не чувствовала.

— Но это же просто невероятно. Вы уверены, что они говорили серьезно? В таком случае нам не нужно будет съезжать с квартиры, и я смогу выплатить кредит. Я даже не знаю, как мне благодарить вас за все это!

Представляешь, Моника? Представляешь, она не знает, как благодарить тебя за это? И это после всего, что ты для нее сделала.

Моника встала.

— Извините, мне нужно в туалет.

Чтобы удерживать равновесие, ей пришлось опираться о стены и дверные косяки. Закрывшись в ванной, она склонилась над раковиной. Не отрываясь, она смотрела на свое отражение в зеркале — пока черты лица не начали расплываться, превращая ее в чудовище. Она уже очень близко, у самой черты. Это опасно. Засасывающий мрак рядом, она чувствует, как он вибрирует. Он давит на тонкую защитную пленку, ищет брешь. Она должна признаться. Должна пойти к Пернилле и во всем признаться. Сказать, что это она во всем виновата. Если она не сделает этого сейчас, она не сделает этого никогда. Она будет обречена все время лгать. И испытывать постоянный страх разоблачения.

Внезапно зазвонил телефон. Моника не обращала внимания на звонок. Но в дверь ванной осторожно постучали:

— Моника, вам звонят. Она не представилась.

Сделав глубокий вдох, Моника приоткрыла дверь, чтобы взять трубку. Она не была уверена, что совладает с собственным голосом.

— Да, это Моника.

— Здравствуйте, Моника, это Осе. Не буду вам мешать, поскольку у вас, как я поняла, гости, у меня очень короткий вопрос.

Тонкая, защищавшая ее пленка мгновенно восстановила свою целостность, и от мрака по ту сторону Моника теперь была защищена. Поддавшись первому порыву, она чуть не захлопнула дверь, но потом почувствовала, что должна увидеть лицо Перниллы. Увидеть — чтобы понять, узнала ли она голос женщины, которая приходила к ней домой, чтобы рассказать о своем чувстве вины. Пернилла тем временем снова села за стол, Моника видела ее только со спины.

— Все в порядке. Мы просто ужинаем с подругой.

Во всяком случае, Пернилла продолжала есть.

Моника отчаянно пыталась убедить себя, что это добрый знак.

— Дело в том, что моя дочь Эллинор работает в службе социальной помощи, и ей нужна ваша консультация. Как врача. Там что-то серьезное, иначе она бы не попросила. Я просто хочу спросить, могу ли я дать ей ваш номер, чтобы она позвонила и все рассказала сама. Ей нужен врач, который сможет прийти домой к одному из получателей.

Монике хотелось как можно скорее закончить разговор и вернуться за стол, чтобы прочитать по лицу Перниллы, поняла она что-нибудь или нет. Что угодно, только бы избавиться от этой неизвестности.

— Конечно, разумеется, без проблем, пусть позвонит сегодня попозже, и мы назначим время.

На этом разговор был закончен. Моника стояла не шевелясь. Пернилла по-прежнему сидела к ней спиной, каждая деталь внезапно обострилась настолько, что у Моники потемнело в глазах. Как мучительны эти несколько шагов, которые позволят ей увидеть лицо Перниллы и понять, разоблачена она или нет, — понять, пришло ли время для признания. Ноги ей не повиновались.

Она оставалась на месте, позволяя себе скоротечную передышку.

Потом Пернилла повернулась, и Монике показалось, что между этой секундой и следующей, когда она смогла увидеть ее лицо, прошла целая вечность.

— Господи, Моника, столько денег, это безумие. Спасибо, Моника, спасибо.

Головокружение и тошнота исчезли. Равно как и нерешительность. Страх перед разоблачением был слишком убедителен. Да и момент, когда все еще можно было изменить, она упустила.

Возврата нет.

Подчиниться, взяв на себя все обязательства Маттиаса, только так она могла спастись.

24

Май-Бритт потребовала, чтобы Эллинор пересказала ей разговор с врачом полностью, не упустив ни единого слова, и та старалась, как могла. Май-Бритт было интересно все до последнего нюанса — самые смутные намеки, малейшие изменения интонации. Сосредоточив все свои ощущения на предстоящем визите, она даже боль почти не чувствовала. А еще ей было страшно. Такого страха она, пожалуй, никогда прежде не испытывала. Скоро дверь откроется, и в ее крепость проникнет незнакомый человек, и при этом она сама сделала так, чтобы этот человек пришел. И таким образом поставила себя в невыносимо зависимое положение.

— Я сказала как есть, что у вас болит поясница.

— А как вы объяснили, что ей нужно прийти ко мне домой?

— Сказала, что вы не любите покидать квартиру.

— Что вы еще сказали?

— Больше ничего.

Но Май-Бритт подозревала, что это не так, что Эллинор просто не хочет признаваться. Она наверняка описывала и ее омерзительное тело, и нежелание идти на контакт, и то, как грубо она может вести себя. Эллинор рассказывала о ней гадости, а та, что их слушала, теперь явится к ней домой и будет прикасаться к ней.

Прикасаться к ней!

Она жалела, что позволила уговорить себя.

У Эллинор, по ее словам, был выходной, поэтому она могла остаться подольше — и Май-Бритт в очередной раз испытала раздражение от ее доброты. Здесь должна быть какая-то причина. У Эллинор должна быть какая-то задняя мысль, иначе она не стала бы всем этим заниматься.

Было без четверти одиннадцать, оставалось всего четверть часа. Пятнадцать невыносимых минут — и пытка начнется.

Май-Бритт ходила по квартире, игнорируя боль в коленях. К тому же сидеть было еще больнее.

— Откуда вы знаете этого врача?

Эллинор сидела по-турецки на диване.

— Я ее не знаю, это знакомая моей мамы. Они познакомились на курсах несколько недель назад.

Эллинор встала, подошла к окну и посмотрела на противоположное крыло дома.

— Помните, я рассказывала вам об автокатастрофе? Май-Бритт собралась ответить, но не успела, потому что в этот момент раздался звонок в дверь. Два коротких сигнала, которые означали, что передышка окончена.

Эллинор посмотрела на нее и сделала несколько шагов, которые их разделяли.

— Все будет хорошо, Май-Бритт. Я побуду у вас пока.

И она протянула руку, намереваясь накрыть ею руку Май-Бритт. Но, чтобы избежать этого, Май-Бритт торопливо отступила назад. Их взгляды на мгновение пересеклись, после чего Эллинор скрылась в прихожей.

Май-Бритт услышала, как открывается дверь. Слышала их голоса, но ее мозг отказывался понимать значение произносимых в прихожей слов. Отказывался признавать, что возможности уйти у нее нет. Комок в горле разрастался, она не хочет. Не хочет! Не хочет снимать с себя одежду и выставлять собственное тело на обозрение чужого человека.

С нее хватит того, что она пережила раньше.

И вот они обе уже в гостиной. Эллинор и врач, которая милостиво согласилась прийти к ней домой. Май-Бритт узнала ее мгновенно. Эту женщину она видела на детской площадке с ребенком, который остался без отца. Это была женщина, которая с бесконечным упорством раскачивала качели. Теперь она стоит у нее в гостиной, улыбается и протягивает ей руку.

— Здравствуйте, Май-Бритт, меня зовут Моника Лундваль.

Май-Бритт смотрела на протянутую руку и растерянно пыталась проглотить ком в горле, который душил ее все сильнее и сильнее, но у нее не получалось. Она почувствовала слезы на щеках и острое желание исчезнуть. Провалиться сквозь землю.

— Май-Бритт?

Ее назвали по имени. Исчезнуть она не могла. Ее окружили в ее же собственной квартире.

— Май-Бритт, вы можете пойти в спальню, а я подожду здесь.

Эллинор. Май-Бритт поняла, что Эллинор подошла к двери в спальню и позвала Сабу.

Она заставила себя войти, за ней зашла врач, и Май-Бритт казалось, что ей наступают на пятки. Потом закрылась дверь. Они остались вдвоем. Она и та, что сейчас начнет ее трогать. Она уже забыла причину, по которой добровольно решила подвергнуться этому испытанию. Не помнила, чего они хотели в результате добиться.

— Для начала покажите, где у вас болит.

Май-Бритт повернулась к ней спиной и сделала то, что ей велели. Ее лицо было мокрым от слез, но она не утирала их, чтобы врач не догадался. В следующую секунду она почувствовала эти руки. Тело как будто окаменело, она зажмурилась, пытаясь спрятаться от происходящего в темноте, но от этого ощущение чужих рук на теле стало только отчетливее. Руки щупали и щипали там, куда она указывала. А она позволяла. И ждала самого страшного. Когда ее попросят раздеться.

— Вот здесь?

Май-Бритт быстро кивнула.

— Вы ощущаете еще какие-нибудь симптомы?

У нее не было сил ответить.

— Я имею в виду повышение температуры. Снижение веса. Вы не замечали в моче кровь?

И только тут она вспомнила, из-за чего они все это устроили. Ей по глупости показалось, что если она позволит себя осмотреть, то все сразу пойдет так, как раньше. Она не будет больше слушать этих воплей Эллинор, ей выпишут какое-нибудь лекарство — и все, дальше этого ее воображение не простиралось. Она так страшилась самого осмотра, что о его последствиях даже не подумала. Стоявшая за ее спиной врач уже догадалась о причине боли — Май-Бритт это поняла, но не знала, нужно ли ей самой знать об этой причине. Потому что в дальнейшем это знание может причинить ей только новые неприятности.

Она позволила себя обмануть.

Рук больше не было.

— Мне нужно осмотреть спину без одежды. Вы можете просто приподнять платье.

Май-Бритт не смела пошевелиться. Руки ощупывали ее бока. Когда она подняла платье, отвращение стало настолько сильным, что ее затошнило. Пальцы перемещались по ее коже повсюду, щупали ее между жировых складок, надавливали, щипали — и в конце концов она не выдержала, у нее начались рвотные позывы. Руки, к ее огромному облегчению, перестали ее трогать, и она поняла, что ее ноги снова скрыты под платьем.

— Эллинор! Эллинор, есть какое-нибудь ведро?

Май-Бритт услышала, как открылась дверь, потом их голоса в глубине квартиры, а в следующее мгновение к ней уже спешила Эллинор с зеленым ведром в руке. На дне его лежала сухая половая тряпка, и, так и не убрав ее, Эллинор держала ведро перед Май-Бритт, но ее не вырвало. Весь вчерашний день она так нервничала, что ничего не ела, и желудок был пуст. Страх медленно отступал в свои тайные щели, высвобождая место рвавшейся наружу злости. Май-Бритт отшвырнула ведро и сердито уставилась на Эллинор, в чьем взгляде впервые читалась неуверенность. Именно Эллинор вынудила ее пережить все это. Эллинор и сама это знала. Май-Бритт видела это по ее глазам. Девчонка только теперь осознала, какому испытанию она ее подвергла.

— Уходи!

— Теперь легче?

— Уходи отсюда, я сказала!

И она снова осталась наедине с врачом. Но страха больше не испытывала. Отныне и впредь она сама будет определять, что позволительно, а что нет.

— Ну и какой у меня диагноз?

Голос снова звучал уверенно, она смотрела доктору прямо в глаза.

— Об этом говорить пока рано. Мне нужно взять анализы.

Май-Бритт выдержала и это. Покорно сидела на стуле, пока ей кололи иглой у сгиба локтя, а потом смотрела, как ее кровь наполняет различные емкости. С ней больше не сделают ничего такого, чего она сама не позволит. Ничего. Это по-прежнему только ее тело, даже несмотря на то, что сейчас это тело нездорово. Врач измеряла давление, Май-Бритт чувствовала себя относительно спокойно. Отныне она все контролирует сама.

— Я видела вас несколько раз на детской площадке. С ребенком, который живет напротив.

Она собиралась сообщить это в качестве легкой любезности, как заурядный повод начать разговор. Конечно, она отдавала себе отчет, что она не слишком умелый собеседник, но аффект, который произвели ее слова, оказался совершенно неожиданным. Вся комната мгновенно изменилась. Май-Бритт заметила, что женщина ненадолго замерла, а потом все ее движения стали, наоборот, слишком быстрыми, Май-Бритт не знала почему, но ей было абсолютно ясно, что ее слова оказали на доктора очень сильное воздействие. Все эти людишки, которые без приглашения приходили к ней в дом последние двадцать пять лет, обучили Май-Бритт быстро и с отточенным мастерством находить у человека самые слабые стороны. Это была чистая самозащита, ее единственная возможность уберечь собственные ценности от чужого презрения. Она всегда быстро вооружалась знаниями о слабостях того или иного человека, и умело использовала эти знания в случае необходимости. Скажем, для того, чтобы избавиться от этого человека. Эллинор была ее первым проколом.

Доктор упаковала тонометр и положила его в сумку.

— Вы видели кого-то другого.

К своему изумлению, Май-Бритт убедилась: чутье ее не обмануло. Врач лгала. Лгала ей прямо в лицо. Май-Бритт отчетливо почувствовала и еще кое-что — удовлетворение от внезапно наступившего равновесия сил. Незримое перераспределение власти, которое означало, что отныне она имеет право на уважение к себе. Она больше не была заложницей в руках этой образованной дамы. Стройной, благополучной, исполненной превосходства, снизошедшей до ничтожной Май-Бритт. Милостиво взявшей на себя труд прийти к ней домой, потому что Май-Бритт не в состоянии даже выйти из собственной квартиры. Ну конечно, она же неполноценная.

Сама не понимая, как ей это удалось, Май-Бритт посадила эту женщину на крючок. А это может оказаться небесполезным, в случае если человек станет настолько назойливым, что от него надо будет избавляться. Люди ведь такие.

Назойливые.

25

Не надо было вообще туда ходить. Надо было сразу отказаться, как только она увидела адрес и почувствовала опасность, но она уже пообещала. А еще не хотелось портить отношения с Осе. Почему-то это казалось важным — чтобы Осе думала о ней хорошо. Равно как и все остальные — те, которым, возможно, известна истина. О Монике не должны говорить как о человеке, способном отказать в помощи нуждающемуся, забыть о своем долге врача. Такой она не была, и этого никто не мог оспорить.

Она по-прежнему чувствовала этот безотчетный страх, который охватил ее во время разговора с Осе. Он был рядом, в любой момент и при малейшем напоминании воскресал во всей своей полноте. Страх перед прямым столкновением с Перниллой, перед необходимостью признания. В недолгие периоды просветления Моника с отчаянием понимала, что ее долг не уменьшается, а растет. Все ее жертвы перекрывались ложью — ложью, из-за которой даже ее благодеяния становились преступными. Если Пернилла когда-нибудь узнает правду, ее презрение будет настолько велико, что Монике останется только одно — просто исчезнуть с лица земли.

Но долг перед Маттиасом обязывал ее остаться.

А долг перед Ларсом — оправдать собственную жизнь.

По телефону Эллинор сообщила ей самую скудную информацию. Речь шла о женщине, которая испытывает серьезные боли в пояснице, нуждается во врачебной помощи, но отказывается выходить из дома. Дома у пациентки Моника удивилась, что Эллинор не рассказала ей больше. Не предупредила. Людей с таким избыточным весом Моника, пожалуй, раньше никогда не видела, разве что на иллюстрациях учебных пособий в студенчестве, на секунду Моника даже дар речи потеряла. Впрочем, ей наверняка удалось это скрыть, она лишь чуть-чуть позже поздоровалась с женщиной, но в целом профессиональная закалка все-таки помогла. А еще поведение этой женщины. Моника сталкивалась с людьми, которые боялись прикосновений к их телу, но пациента с настолько тяжелой формой гаптофобии встречала впервые. Эта женщина была как будто внутри невидимого кокона, который нужно было разорвать руками, чтобы добраться до ее плоти. Когда Монике это удалось, тучное тело забилось в конвульсиях — и Моника прекратила попытки, в том числе и потому, что жировые складки все равно не позволили бы ей как следует прощупать позвоночник. Вместо этого она решила сосредоточиться на анализах.

Приступив к профессиональным обязанностям, она вновь ощутила двойственность. Внутри у нее все разделилось на два враждующих лагеря, один — удовлетворенный тем, что ей удалось быстро и правильно провести диагностику, другой — раздраженный оттого, что минуты, которые следовало употребить совсем для другого, потрачены без всякой пользы. Но одновременно она ощутила нечто отдаленно напоминающее вожделенный покой. От профессиональных приемов, которыми она владела в совершенстве. От уверенности в собственных знаниях. От пусть недолгого, но полного контроля над ситуацией, от четкого понимания, какие меры необходимо предпринять. Она впервые почувствовала, что заслуживает уважения.

И в то самое мгновение, когда Моника это почувствовала, женщина заговорила, и Моника поняла, что не зря опасалась с тех пор, как получила от Эллинор адрес. В этом дворе ее могли заметить. Женщина не успела закончить фразу, а Моника уже вернулась в ад самоистязания, и никакие приемы не могли избавить ее от нависшей угрозы. Моника ответила этой женщине слишком поспешно, не успев даже подумать, — и, только когда ее ответ уже прозвучал, поняла, что ошиблась.

Она солгала.

Протянула еще одну нитку лжи в паутине, контролировать которую становилось все труднее и труднее. При малейшей неосторожности какое-нибудь из несущих волокон ослабнет, и вся сеть упадет. К тому же сейчас она солгала, не имея ни малейшего представления ни о том, что связывает эту женщину с Перниллой, ни к каким последствиям все это может привести. Время шло, Моника старалась вести себя как ни в чем не бывало, но сама отчаянно искала способ поправить ошибку. Перебирала в уме причины, которые могли объяснить ее присутствие на детской площадке. Сравнивала степень их вероятности, но так и не решилась ничего сказать. Она упаковала все инструменты и застегнула сумку, оставалось только отдать женщине пластиковый контейнер для анализа мочи, но никакой версии у нее по-прежнему не было. А что-то сказать все же нужно.

— Ах да, я вспоминала. Я действительно была здесь какое-то время назад с подругой и ее дочерью. Ей нужно было передать что-то коллеге, который здесь живет, и, пока она отсутствовала, я осталась с девочкой на площадке, мы качались на качелях — наверное, тогда вы нас и заметили. Но этот ребенок живет не здесь.

Май-Бритт кивнула. Может, у Моники разыгралось воображение, но она вдруг увидела, как на лице пациентки в этот миг мелькнула улыбка.

В прихожей их ждала Эллинор. Моника быстро выписала рецепт на болеутоляющее и дала еще ряд рекомендаций. Май-Бритт вышла из туалета с наполненным контейнером, и Эллинор в страхе посмотрела на красную жидкость. Моника старалась не замечать озабоченные взгляды Эллинор. Кровь в моче и характер болей подтверждали, что подозрения Моники обоснованны, но она решила подождать результатов анализов. Нельзя пугать больных раньше времени. Она положила контейнер в сумку.

— Я свяжусь с вами, как только получу результаты.

Женщина скрылась в гостиной, а Эллинор подошла к ней и протянула руку.

— Спасибо, что нашли время прийти.

Покинув квартиру, она почувствовала облегчение. Но по-прежнему не была уверена, что нашла вразумительное объяснение и ничем не рискует. Ей необходимо узнать, знакомы ли Май-Бритт и Пернилла между собой. С одной стороны, Эллинор рассказывала, что Май-Бритт никогда не выходит из квартиры. С другой — Эллинор ездила вместе с Осе к Пернилле домой и могла рассказать обо всем Май-Бритт.

Бросив быстрый взгляд на окно кухни в квартире Перниллы, Моника быстро направилась к машине. Ее не должны заметить. Иначе Пернилла может открыть окно и позвать ее по имени.

Она положила сумку на заднее сиденье, еще минута — и она бы успела. Но судьбе, разумеется, было угодно иначе. В то самое мгновение, когда она уже садилась за руль, они вышли из ближнего скверика и сразу же заметили ее.

— Здравствуйте, вы здесь?

Моника посмотрела на балкон Май-Бритт. Отраженное в стеклах солнце слепило глаза, так что вполне вероятно, там кто-то стоял. Стоял и смотрел.

Приблизившись, Пернилла включила блокирующее устройство на коляске.

— А мы гуляли.

Моника кивнула и села на водительское сиденье.

— Я немного тороплюсь, я была дома у одного из пациентов, и мне нужно срочно вернуться в клинику.

— Вот как. А у кого вы были?

Моника внезапно поняла, что это шанс — лучше сразу убедиться в правильности опасений, чем мучиться от неизвестности.

— Ее зовут Май-Бритт. Вы ее знаете?

Пернилла сначала задумалась, но потом покачала головой.

— Она живет в нашем подъезде?

— Нет, в том, который напротив.

— Я там никого не знаю.

Напряжение тут же спало. Ей померещилось. Просто она стала слишком чувствительной и придала чрезмерное значение словам этой женщины. Моника повернула ключ зажигания.

— Кстати, я сегодня связывалась с фондом. Они переведут деньги на ваш счет в течение дня. Я дала им тот номер, с которого вы оплачиваете счета.

Пернилла улыбнулась:

— Надеюсь, вы понимаете, насколько я вам благодарна.

Моника кивнула:

— К сожалению, мне нужно ехать. Я уже задержалась.

— Может быть, вы позволите пригласить вас к нам на ужин сегодня? В виде благодарности за помощь?

Моника с удивлением поняла, что растерялась. Как она ждала этого момента! Пернилла по собственной воле хочет ее видеть, без каких бы то ни было просьб с ее стороны. Но она ощущала огромную усталость. Усталость оттого, что ей все время нужно быть начеку, не расслабляясь ни на секунду. Она собиралась выпить снотворное пораньше и провалиться в небытие на весь вечер и всю ночь. Но отказаться она не могла. У нее не было на это права.

— Конечно. Во сколько?

— А когда вы можете?

Рабочий день у нее заканчивается в пять. Не следует забывать об этом: Пернилла ведь думает, что она снова ходит в клинику. Столько всего нужно помнить.

— Я заканчиваю в пять.

— Тогда в шесть?

В последний раз посмотрев на окна Май-Бритт, она направилась в центр. Она опаздывала. Мать уже ждет ее минут пятнадцать — наверняка сидит одетая в прихожей и с каждой минутой становится все более нетерпеливой. Но все равно ей сначала нужно в банк. А еще четыре раза звонил директор клиники — оставил несколько сообщений на автоответчике, но она на них не отреагировала. Звонили и другие ее коллеги, но она оставила все без ответа.

Где-то в глубине души порой раздавался голос, который пытался объяснить ей, что ситуация, которую она сама создала, с каждым часом становится все необратимее. Но она знала, что жизнь сама по себе необратима, и изменить ход вещей невозможно — поэтому проще делать вид, что она ничего не слышит. Намного проще.

Теперь важнее, что недавняя угроза устранена. Какое-то время можно чувствовать себя более или менее спокойно. Минут на десять. На большее она и не рассчитывала.

Не имела права.

26

Стоя у окна, Май-Бритт наблюдала за происходящим на парковке. С интересом следила за разговором, хотя, разумеется, не слышала ни слова. Но каждое движение, каждое выражение на их лицах подтверждали, что Май-Бритт права. Врач действительно говорила ей неправду, хоть Май-Бритт и не понимала почему.

Эллинор вошла в гостиную и села на диван. У ее ног крутилась Саба, Эллинор поглаживала ее по спине. С тех пор как они остались одни, никто из них не произнес ни слова. Май-Бритт все еще чувствовала себя униженной из-за собственной беспомощности. Что она на глазах у Эллинор не смогла пройти элементарный медицинский осмотр. Но Эллинор, слава богу, ничего не комментировала, не пыталась выразить сочувствие и не говорила чушь на предмет того, что она понимает, как Май-Бритт себя чувствует. Слава богу. Иначе Май-Бритт пришлось бы послать ее к чертовой матери. А она это выражение очень не любила.

Май-Бритт увидела, что машина уехала, а мать с ребенком направились к своему подъезду.

Эллинор уходить не собиралась. Она выполнила свои обязанности, но оставалась в квартире, что смущало Май-Бритт — как всегда. Впрочем, сейчас голова Май-Бритт была занята другим.

Эллинор заговорила первой, как обычно:

— Почему вы не говорили, что у вас в моче кровь?

Мама с ребенком скрылись в подъезде. Май-Бритт отвернулась от окна и подошла к креслу.

— А зачем? Она бы что — от этого исчезла?

На какое-то время снова стало тихо. Где-то в доме журчала вода, приглушенные поначалу голоса и звуки шагов в подъезде приблизились и снова отдалились, потом хлопнула входная дверь. Май-Бритт посмотрела на Эллинор — та сидела, задумчиво вращая кольцо на большом пальце правой руки. У Май-Бритт было много вопросов, ответы на которые могла дать Эллинор. Май-Бритт опустилась в кресло.

— Так откуда ты знаешь эту женщину?

Эллинор оставила в покое кольцо.

— Кстати, ее зовут Моника. Если вы ее имеете в виду.

Май-Бритт бросила на нее усталый взгляд.

— Извини. Откуда ты знаешь Монику?

Имя она произнесла с явным неудовольствием, и, даже не взглянув на Эллинор, почувствовала, как та раздражена.

— Я считаю, что с ее стороны было крайне любезно прийти к вам домой.

— Конечно. Она человек фантастического благородства.

Эллинор тяжело вздохнула:

— Я уже говорила. Вам стоит почаще задумываться над тем, кого надо презирать, а кого — нет.

Май-Бритт фыркнула. Снова стало тихо. Но Май-Бритт была уверена — надо еще немного подождать, и Эллинор не выдержит и расскажет. Единственная слабость, которую ей удалось обнаружить у этой упрямой девчонки, — она не умеет держать рот закрытым. По крайней мере, долго.

Прошло не больше минуты.

— С ней знакома не я, а моя мама.

Май-Бритт улыбнулась про себя.

— Они познакомились на семинаре несколько недель назад, они ехали на этот семинар вместе, в маминой машине.

Эллинор встала и подошла к окну. Май-Бритт заинтересованно слушала.

— Помните, я рассказывала вам о смерти мужчины, который жил в вашем доме?

Май-Бритт кивнула, хотя Эллинор и не могла этого видеть.

— Его звали Маттиас, он погиб в автокатастрофе по дороге домой с этого семинара. Моя мама была за рулем, они столкнулись с лосем, который выбежал на трассу.

Взгляд Май-Бритт был обращен в темную пропасть. Силуэты отца и ребенка на детской площадке.

— А твоя мама?

— В это трудно поверить, но она не получила ни царапины. Конечно, пережила шок, и ее очень мучает совесть из-за того, что он погиб, а она осталась жива. Она же сидела за рулем. У него остался ребенок.

Май-Бритт думала. Рассматривала спину Эллинор, как будто могла увидеть там дополнительные подсказки.

— А врач, я имею в виду эту Монику, — она тоже была в машине?

Эллинор повернулась. Немного постояла, не отвечая, потом снова села на диван. Подобрала ноги, положив на колени вышитую подушку. Посмотрела Май-Бритт в глаза и улыбнулась. Май-Бритт мгновенно собралась, и приоткрывшаяся было створка закрылась, как раковина моллюска.

— В чем дело?

Эллинор едва заметно пожала плечами:

— Я подумала, что мы с вами сейчас впервые разговариваем. По-настоящему. В первый раз разговор начали вы.

Май-Бритт отвернулась. Она не была уверена, что это хорошо — то, что разговор завязался по ее инициативе. А ведь она даже не осознала это, сделала это не подумав, как будто это было что-то естественное. И разумеется, Эллинор заметила. Заметила изменение. Пока Май-Бритт не предполагала, к чему это приведет, хорошо это или плохо. И не обернется ли это против нее. Но ей нужны были ответы, это будет компенсацией на тот случай, если, разговаривая сейчас с Эллинор, она все-таки совершает ошибку.

— Так она была в машине или нет?

— Нет, не была. Они с Маттиасом поменялись местами на обратную дорогу, и она поехала с кем-то другим. Они что-то там не успели, на этом семинаре, нужно было задержаться, но она торопилась вернуться в город, а Маттиас смог остаться, и он предложил ей поменяться местами.

Май-Бритт анализировала полученные сведения. Поведение врача и ее нежелание признавать, что она знакома с ребенком, оставшимся без отца. Бесконечное упорство, с которым она раскачивала качели.

Они с Маттиасом поменялись местами.

— А они были знакомы с этим Маттиасом раньше, до семинара?

Эллинор покачала головой:

— Участники семинара не должны были знать друг друга заранее, это было обязательное условие.

И Эллинор завершила картину. Произнесла несколько слов, которые связали звенья цепи единым объяснением:

— Можно только догадываться, что она сейчас чувствует. Я имею в виду Монику. Если бы они не поменялись местами, ее бы сейчас не было. Как после этого жить?

Подумать только, чем может закончиться робкая попытка завязать разговор. Незначительный вопрос, который она задала во время осмотра, попал в десятку. Пробил отверстие в самое сокровенное, что скрывала эта самоуверенная женщина-врач. Теперь Май-Бритт сможет держать ее на крючке. Она просто задаст ей вопрос в нужный момент — и врач поймет всю тщетность попыток что-либо скрыть. Однако причину, заставившую эту женщину солгать, Май-Бритт по-прежнему не понимала. Почему она отказывается признавать, что знает ребенка, который потерял отца из-за того, что сама она осталась в живых.

Может, потому что им эта женщина тоже лжет?

27

На кладбище было безлюдно. Моника наполнила лейку водой и возвращалась к могиле, где ее ждала мать. На то, чтобы заскочить в банк и перевести деньги на счет Перниллы, у нее ушло всего пять минут, но она все равно опоздала, и мать встретила ее в раздраженном расположении духа. Странно, но с тех пор, как мама вышла на пенсию, все стало только хуже. А ведь теперь она могла не торопиться и ждать сколько угодно. И тем не менее каждая минута была для нее решающей, а любое ожидание казалось катастрофой — словно в ее ежедневнике не было ни единой свободной строчки. Они и раньше не очень тесно общались, а после того, как мать стала пенсионеркой, встречи стали совсем редкими. Новый мужчина у матери так и не появился, она, наверное, этого сама не хотела. Моника не была уверена. На подобные темы они никогда не разговаривали. Они вообще никогда не обсуждали никаких существенных вещей. Едва завидев друг друга, они словно переходили на особый диалект, состоявший из слов, которые по сути, ничего не значили. Их разговоры никуда не приводили — и могли привести только в случае, если бы обе вернулись назад, в ту точку, в которой все когда-то началось.

Сегодня, поймав сердитый взгляд матери, Моника с трудом сумела сдержаться. Произнеся что-то резкое, мать села на пассажирское сиденье и молчала все десять минут пути. Моника чувствовала, как нарастает злость. Ее используют как водителя такси, она старается подстраиваться под эти вечные материнские капризы, и все равно мать ни разу не сказала ей спасибо, ни разу Моника не услышала от нее ничего такого, что напоминало бы благодарность или хотя бы одобрение. Эта злость была чем-то новым, она текла по каналам, контролировать которые Моника не могла. Не будь она вынуждена заниматься этим проклятым извозом, Маттиас остался бы жив, и все было бы намного проще.

Намного.

Она приближалась к могиле с лейкой в руках. Мать, стоя на коленях, сажала вереск. Лиловый, розовый и белый. Тщательно отобранные растения.

Отставив в сторону лейку, Моника наблюдала за руками матери, которые заботливо выдергивали редкие ростки сорняков, случайно угнездившиеся в ухоженном цветнике у подножия памятника.

Любимый сын.

Безоговорочно любимый и безвозвратно далекий, но навеки разместившийся в центре, вокруг которого все вращается. Черная дыра, которая втягивает в себя все живое. Которая каждый день подпитывает собой уверенность в том, что иначе невозможно, что подчинение есть единственная форма существования, что все пусто и бессмысленно и таким и останется во веки веков.

Разрушенная семья.

Четыре минус два равняется ноль.

Она услышала собственный голос:

— Почему от нас ушел отец?

Согнутая спина матери вздрогнула. Руки замерли.

— Почему ты спрашиваешь об этом?

Тяжелые, глухие удары сердца.

— Потому что хочу знать. Я всегда об этом думала, но мне не приходило в голову об этом спросить.

Пальцы матери снова пришли в движение, начав приминать землю вокруг белого вереска.

— А сейчас почему пришло?

Она даже слышала, как внутри у нее все взорвалось. Нарастающий шум в ушах — и ярость, которую она так долго пыталась сдерживать, завладела ею без остатка. Слова, их очень много, они рвутся наружу, она должна их сказать.

— Разве это имеет какое-нибудь значение? Не знаю, почему я не спросила двадцать лет назад, но что с того — ответ ведь уже не изменится, да?

Мать поднялась с колен, медленно и аккуратно сложила газету, которую подстилала на землю.

— Что-нибудь случилось?

— Что ты имеешь в виду?

Почему у тебя такой неприятный тон?

Неприятный тон? Неприятный тон! Женщина тридцати восьми лет набралась храбрости спросить, почему у нее никогда не было отца. Внутреннее напряжение, которое она при этом ощущала, отчасти повлияло на интонацию. Разумеется, мать немедленно предъявила претензию — ей не понравился тон.

— Почему бы тебе не спросить у него самого?

Она физически почувствовала, как у нее вспыхнули щеки.

— Потому что я его не знаю! Не имею ни малейшего представления, где он, черт возьми, живет! А еще потому, что ты ни разу даже не пыталась помочь мне встретиться с ним. Наоборот — я помню, как ты рассердилась, когда я сказала, что написала ему письмо.

Ей было трудно определить, что именно она прочитала в глазах матери. Раньше они никогда не приближались к этой теме, и, разумеется, Моника никогда не позволяла себе говорить подобным тоном. Никогда.

— То есть это я виновата в том, что он нас бросил и не захотел брать на себя ответственность? Ты это хочешь сказать? Это я во всем виновата? Твой отец был мерзавцем, который сделал мне ребенка, хоть сам он этого не хотел, а потом, когда он сделал мне второго, его это больше не устраивало. Он сбежал, когда ты еще не родилась. У меня уже был Лассе, а быть матерью-одиночкой с двумя детьми не всегда легко, впрочем, где тебе это понять, у тебя же нет детей.

Над кладбищем разносился громкий, мерный стук — Моника не сразу поняла, что слышит собственный пульс.

— Значит, вот почему ты всегда меня не любила? Потому что из-за меня сбежал отец, да?

— Глупости, и ты прекрасно об этом знаешь.

— Не знаю!

Мать вынула из кармана широкого пальто свечу и начала сердито срывать с нее упаковку. Молча.

— Почему мы все время должны приезжать на могилу? Он умер двадцать три года назад, и это единственное, что мы делаем с тобой вместе, — мы приезжаем на могилу и зажигаем эти проклятые свечи.

— Я не виновата, что у тебя никогда нет времени. Ты же вечно работаешь. Или общаешься со своими друзьями. А на меня у тебя времени нет.

Всегда одно и то же — что бы она ни сделала. Несмотря на гнев, покуда еще служивший ей защитой, она почувствовала пронзающий сознание укол. И муки совести, которые мама умела вызвать с виртуозным мастерством. Она еще не закончила. Но от ее цепкого взгляда явно не ускользнула перемена, отразившаяся на лице Моники, — и она продолжила. Не оставив дочери ни малейшего шанса.

— Ты ведь даже траур по нему не носила.

Смысл Моника поняла не сразу.

Ты даже траур по нему не носила.

Эхо отражало эти слова, словно пытаясь сделать их понятнее, и всякий раз, когда она их слышала, в душе у нее что-то менялось. А потом все обрушилось.

Ты даже траур по нему не носила.

Мать произнесла это глухим голосом, не отрывая взгляд от свечи, которую она держала в руках.

— Ты продолжала жить, как будто ничего не случилось, хотя тебе было известно, что именно это заставляет меня страдать. Тебе как будто было хорошо, оттого что его больше не было.

У нее не было слов. Пустота. Ноги сами пошли к машине. Единственное, чего ей хотелось, — уйти и ничего не слышать.

С обеих сторон простирался лес, темнело. Машина стояла на обочине проселочной дороги. В растерянности Моника смотрела по сторонам, не понимая, где находится и как здесь оказалась. Глянула на часы. Через пятнадцать минут она обещала быть на ужине у Перниллы. Она развернула машину в сторону, где, как ей казалось, должен находиться город.

Ты даже траур по нему не носила.

— Может быть, вы пока переоденете Даниэллу? Мне осталось только сделать соус, и все будет готово.

Хотелось домой. К снотворным таблеткам. Эта мысль то и дело молнией проскакивала в мозгу, слова, которые она слышала, звучали разрозненно, было трудно связать их друг с другом.

— Вы сможете сделать это?

Быстро кивнув, она взяла на руки Даниэллу. Отнесла девочку на пеленальный столик в ванной и сняла с нее подгузник. Из кухни донесся голос Перниллы:

— На нее лучше потом надеть красную пижаму, она висит там на каком-то крючке.

Она повернула голову и нашла красную пижаму. Надела новый подгузник и сделала, как велела Пернилла. Возвращаясь в кухню, прошла мимо бюро. Свеча почти догорела, на его лице лежала тень от белой урны. Он ничего не сказал ей, когда она проходила мимо, оставил ее в покое.

— Пожалуйста. Наверняка это не так вкусно, как то, что готовите вы, я не очень хороший кулинар. У нас в основном Маттиас готовил.

Даниэлла сидела за столом на детском стульчике, Пернилла положила ей на подставку несладкое печенье. Моника посмотрела на еду. Ей будет трудно проглотить даже крошку, но она должна попытаться.

Какое-то время они молча ели. Моника перекладывала еду на тарелке, время от времени помещая маленький кусочек чего-либо в рот, но глотать тело отказывалось. С каждой новой попыткой ей становилось все труднее притворяться.

— Послушайте.

Она подняла взгляд. Почувствовала, что мобилизуется — несмотря на усталость и растерянность. Ей нельзя оставаться. Она уже потеряла контроль над собой.

— Я должна попросить прощения.

Моника сидела замерев. Пернилла отложила в сторону нож и вилку и, прежде чем продолжить, дала Даниэлле еще одно печенье.

— Я знаю, что иногда вела себя очень некрасиво, когда вы были здесь, но на самом деле у меня просто не было сил следить за собой.

Во рту у Моники пересохло, она сглотнула, и только после этого ей удалось выдавить из себя несколько слов:

— Вы нормально вели себя.

— Нет, не нормально, но я старалась. Но иногда мне становилось так тяжело, что у меня попросту не хватало сил.

Моника тоже отложила нож и вилку. Чем меньше вещей, на которых нужно концентрироваться, тем лучше. Нужно взять себя в руки. Сфокусироваться. Пернилла попросила у нее прощения за что-то. Нужно сказать что-нибудь в ответ.

— Вы не должны просить прощения.

Пернилла посмотрела в свою тарелку.

— Просто я хочу, чтобы вы знали — я очень ценю то, что вы продолжали приходить сюда, несмотря ни на что.

Моника подняла стакан с водой и немного отпила.

— После того что случилось со мной, многие из наших друзей исчезли, это произошло естественно, все как-то само собой затихло. У меня болела спина, у нас не было денег, а большинство наших друзей занимаются дайвингом.

Моника сделала еще один глоток. Ей почти удалось спрятаться за стаканом с водой.

— И теперь, когда прошло время, могу признаться, что я очень разочарована тем, как мало людей дало о себе знать. Сразу стало ясно, что мы остались совсем одни.

Пернилла смотрела на нее и улыбалась, почти смущенно.

— Я хочу сказать, я очень рада, что мы с вами познакомились. Вы нам действительно очень помогли.

Моника пыталась понять смысл услышанных слов. Предполагала, что именно эти слова она все время хотела услышать, и теперь ей нужно обрадоваться, потому что она получила наконец доказательства, что цель достигнута. Но откуда тогда вот это чувство? Ей нужно домой. К снотворным таблеткам. Но сначала заехать в клинику с анализами Май-Бритт. Когда все разойдутся, она придет на работу и сама сделает все необходимое. Она пообещала. А то, что обещаешь, нужно выполнять.

Она вздрогнула от раздавшегося телефонного звонка. Пернилла встала и скрылась в гостиной. Моника тихо взяла свою тарелку, подошла к мойке, с помощью кусочка пищевой пленки собрала остававшуюся на тарелке еду и быстро выбросила ее в мусорное ведро.

Она слышала, как Пернилла сняла трубку в гостиной.

— Да, Пернилла.

Спрятала еду под пустым молочным пакетом.

— Что ж, этого можно было ожидать, на самом деле я не знаю, что вам сказать.

В голосе Перниллы появилась жесткость, потом она надолго замолчала. Моника вернулась за стол и вилкой размазала по тарелке следы пленки. Потом снова раздался голос Перниллы, слова, которые услышала Моника, вернули ей все ее страхи:

— Честно говоря, я не хочу больше разговаривать с вами. Все так, как есть, и ничего нельзя изменить, но если вы хотите, чтобы я вас утешала, то вот это уж будет немного чересчур.

Ее, по-видимому, перебили, но через секунду она снова продолжила:

— Нет, я воспринимаю это именно так. Прощайте.

Наступила тишина и полная неподвижность.

Только сердце Моники не принимало этот покой. Пернилла снова заняла свое место. Одновременно у Моники зазвонил мобильный. Она начала искать телефон в стоявшей на полу сумке, не для того, чтобы ответить, а для того, чтобы выключить этот навязчивый сигнал. Мельком взглянув на дисплей, обнаружила, что это Осе. Когда ей удалось отключить телефон, руки у нее дрожали, она видела, что Пернилла это заметила, и начала говорить, не дожидаясь ее вопросов:

— Ничего важного. Это мама. Я перезвоню ей позже.

Пернилла отодвинула от себя почти нетронутую тарелку.

— Звонила женщина, которая была за рулем.

Даниэлла уронила на пол печенье, и Моника наклонилась за ним. Она была рада, что ей удалось хоть на секунду скрыться из поля зрения Перниллы.

— Она звонила через два дня после катастрофы. А потом приехала сюда, чтобы попросить прощения или что-то в этом духе. — Пернилла фыркнула. — Я тогда выпила столько лекарств, что толком не понимала, что происходит. Потом я много думала об этом. Жалела, что не послала ее к черту. Как можно думать, что я ее прощу?

Внезапно Пернилла оказалась в конце какого-то тоннеля. Моника смотрела ей в лицо, и это лицо теперь окружала колышущаяся темно-серая масса. Моника зажмурила глаза, снова открыла их — и увидела ту же картину. А еще она подумала о том, зачем открыли кран, кто его открыл, почему он так шумит?

— Что с вами? Вам плохо?

Дыхание было коротким и прерывистым.

— Все в порядке, но мне нужно идти.

— А десерт?

Моника встала:

— Я должна идти.

Когда она переменила позу, тоннель исчез. Шум по-прежнему раздавался, но теперь она видела, что кран закрыт, так что звук, надо думать, доносится из другой квартиры. Пошатываясь, Моника направилась в прихожую, по пути опираясь о стены и двери. Пернилла шла следом.

— С вами все в порядке?

— Да, но мне нужно идти.

Она надела туфли и пальто. Пернилла протянула ей сумку:

— Я позвоню вам завтра.

Не ответив, Моника открыла дверь. Сейчас она уйдет. Пернилла просила ее остаться, но она уйдет. Она придет в другой раз, потому что Пернилла друг и она благодарна Монике за ее дружбу. За то, что Моника для нее сделала. Она не посылает ее к черту, как Осе, — наоборот, их объединяет настоящая дружба, а настоящие друзья друг другу доверяют. И никогда друг другу не лгут. Они всегда рядом, в горе и радости, и всегда помогают друг другу.

У Перниллы остался только один друг — великодушная Моника Лундваль.

Если Моника по какой-то причине тоже предаст ее, Пернилла останется совсем одна.

28

Май-Бритт стояла у балконной двери, ожидая, пока вернется Саба. Собака только что протиснулась сквозь отверстие в перилах и скрылась во дворе.

Май-Бритт подвинула кресло к окну и просидела в нем, глядя на улицу, двое суток, но во дворе ничего интересного не происходило. Врач была у вдовы всего один раз, вечером того же дня, когда она приходила к Май-Бритт с этим омерзительным осмотром, но потом Май-Бритт ее здесь не видела. И насчет анализов она пока не звонила, впрочем, Май-Бритт было все равно — по этому поводу волновалась главным образом Эллинор.

Для самой Май-Бритт передышка была скорее приятна. Болеутоляющие таблетки отчасти помогали справиться с болью, и, пока она ничего не чувствовала, не нужно было ни о чем думать. Она перемещалась по квартире как всегда, вокруг нее стояла привычная тишина, все было как прежде, пожалуй, кроме того, что у нее побаливала поясница и она теперь меньше ела. Дело было не в том, что ее иногда подташнивало, — она неожиданно научилась контролировать импульсы, которые раньше заставляли ее беспрерывно что-то жевать. Как это произошло, она сама толком не понимала. Словно после того, как она додумала все свои мысли до конца, в душе у нее что-то ослабло. Вплотную приблизившись к этим невыносимым воспоминаниям, признав всю их мерзость, она как будто поняла, что ей не нужно больше прятаться. Не нужно спасаться бегством. Раньше она страшилась боли, которую должны были вызвать воспоминания, — а теперь она ощутила эту боль во всей ее полноте, и воспоминания больше не внушали ей страх. Они утратили свою власть над ней.

Май-Бритт заметила, что к дому приближается Эллинор. На улице, судя по всему, было нежарко, а эта девица расхаживает с голым животом, который выглядывает между свитером и брюками. Май-Бритт покачала головой. Да и тонкая джинсовая куртка явно не по сезону. Хотя, конечно, ее, наверное, греют все эти значки, которые она нацепила на куртку. Май-Бритт увидела, как навстречу Эллинор тяжело затрусила Саба, а Эллинор посмотрела в сторону ее балкона и помахала рукой. Май-Бритт махнула в ответ. И внезапно почувствовала какое-то тепло.

— Она зайдет в два. О результатах она мне ничего не сообщила — сказала, будет говорить об этом только с вами.

Эллинор произносила это в прихожей, присев на корточки и расшнуровывая ботинки. Май-Бритт стало немного не по себе при мысли, что эта врач снова заявится к ней домой, но потом вспомнилось, что теперь та у нее на крючке, и тут же стало легче. Когда знаешь у человека слабину, с ним куда проще строить отношения. Тебя теперь не так-то просто унизить. И пусть этой даме известны тайны тела Май-Бритт, но, если она захочет как-то это использовать, Май-Бритт немедленно откроет ответный огонь.

С ней никто и никогда больше не сделает того, чего она сама не позволит.

До двух оставалось всего несколько минут. Май-Бритт села в кресло, чтобы наблюдать за парковкой. Странно, но звонок в дверь прозвучал неожиданно — въезжавшего во двор автомобиля она не заметила. Это просчет, Май-Бритт была недовольна, что не смогла как следует подготовиться.

Дверь открыла Эллинор.

— Здравствуйте, как хорошо, что вы пришли.

Врач что-то сдержанно ответила, и через минуту они обе уже были рядом с Май-Бритт. Врач держала в руках какой-то предмет, похожий на небольшой серый портфель со шнуром и какими-то кнопками.

— Здравствуйте, Май-Бритт.

Май-Бритт подозрительно покосилась на аппарат.

— Что это?

— Можно мне сесть?

Май-Бритт кивнула, ни разу не назвав врача по имени, которое теперь уже знала, — важно, чтобы между ними не было ничего личного. Моника села за стол, поместила перед собой эту странную вещь и вытащила из сумки какие-то бумаги. Май-Бритт не сводила с нее глаз, отмечая каждое движение. С любопытством констатировала, что бумага в руках у врача едва заметно дрожит.

— Итак…

Врач развернула сложенные листы. Эллинор внимательно на нее смотрела. Май-Бритт, наоборот, отвела взгляд к окну. Она не испытывает особого интереса.

— У вас очень высокое СОЭ и понижены эритроциты. Бактерий в моче не выявлено, после посева я также ничего не обнаружила, таким образом, мочеполовую инфекцию можно исключить. Я думала о почечном камне, но в этом случае боль имела бы более внезапный характер, и, кроме того, на СОЭ это никак бы не повлияло.

Она замолчала, Май-Бритт по-прежнему смотрела на качели. Ей все равно, чем именно она заболела.

— Значит, я здорова?

— Нет, это не так.

Наступила короткая пауза, ее спокойствие все еще было при ней.

— Нужно сделать УЗИ.

Май-Бритт отвернулась от окна и, внутренне подобравшись, посмотрела врачу в глаза:

— Я никуда не поеду.

— Вам не нужно никуда ехать.

Врач кивнула в сторону лежавшего на столе аппарата. Май-Бритт почувствовала себя в ловушке. Она уже решила, что больше не будет никаких исследований, она бы просто отказалась выходить из дома, но эта женщина притащилась сюда со своей аппаратурой. Проклятый прогресс.

— А если я откажусь?

— Май-Бритт! — В голосе Эллинор звучала не то усталость, не то мольба.

Май-Бритт снова посмотрела в окно.

— А что вы собираетесь обнаружить?

Вопрос задала Эллинор, самой Май-Бритт это было неинтересно. Эти двое обсуждали ее.

— Я, разумеется, не уверена, но мне нужно посмотреть почки.

— А что с ними может быть?

Снова ненадолго стало тихо, но покоя в этой тишине больше не было. Предстоящие слова как будто уже находились тут, вибрировали в ожидании звука. Наслаждались последними мгновениями неопределенности.

— Это может быть опухоль. Но я уже сказала, — быстро добавила она, — я не уверена на сто процентов.

Опухоль. Рак. Слово, которое она слышала по телевизору тысячу раз — и которое всегда проходило мимо. Однако сейчас, когда она поняла, что оно может иметь отношение к ее собственному телу, Май-Бритт восприняла его иначе. Теперь это слово превратилось во что-то темное, злобное, почти зримое — в прожорливого урода, который разрастается у нее внутри…

И все равно она не очень испугалась. Просто в ее сознании развернулась еще одна мысль, которую раньше она боялась додумывать до конца. Рак у нее в теле — почему бы нет? Триумфальное доказательство бессмысленности всех ее попыток победить собственную плоть. Ее тело тайком взрастило эту опухоль и тем самым отомстило ей, одержало над ней сокрушительную победу.

Более чем вероятный итог.

— Каким образом вы будете проводить исследование?

Потому что в глубине души ей было необходимо получить подтверждение.

Все трое молчали. Май-Бритт вернулась в кресло. Эллинор сидела на диване, склонив голову набок. В центре комнаты врач упаковывала хитроумную аппаратуру, с помощью которой они только что убедились в том, что подозрения были не напрасны. Май-Бритт удовлетворенно отметила, что руки у доктора по-прежнему немного дрожат. Почему-то ей стало легче от этого наблюдения.

— Насколько я смогла увидеть, опухоль расположена в почке, но для того, чтобы сделать более точный вывод, необходим рентген с контрастным веществом. Признаков метастаз я, как уже сказано, не заметила, но нужно провести более тщательный контроль. Кроме того, размеры опухоли таковы, что с удалением медлить ни в коем случае нельзя.

Май-Бритт чувствовала себя до странного спокойно. Она снова смотрела в окно. В сторону игровой площадки, которую она видела вот уже тридцать лет, но к которой ни разу в жизни не подходила.

— А если не удалять?

Ответа не последовало, Эллинор вздохнула.

— Что будет, если ее не удалять?

Теперь замолчала Май-Бритт. Она сказала все, что хотела.

— Май-Бритт, что вы имеете в виду? Вы же прекрасно понимаете, что нужна операция! Ведь это так, Моника? Сколько человек может прожить с такой опухолью, если ее не удалять?

— На это невозможно ответить. Я не знаю, сколько времени опухоль развивалась в организме.

— Хотя бы примерно? — Эллинор, как всегда, нужны были все подробности.

— Может быть, полгода. Может, больше или меньше, это зависит от того, с какой скоростью она будет расти. Как врач я настоятельно рекомендую операцию.

Как врач. Май-Бритт фыркнула про себя.

Внезапно у Эллинор зазвонил мобильный, и она вышла в гостиную.

Май-Бритт наблюдала за тем, как тщательно эта женщина упаковывает свое оборудование.

Полгода.

Может быть.

Она сказала, что точно определить трудно.

— Да, долг врача — сделать все возможное для того, чтобы сохранить жизнь человеку.

Она сама не понимала, зачем произнесла это — как будто что-то дернуло. Может, ей захотелось, чтобы с доктора слетел налет этой деловитости. А то ведь не женщина, а ожившая добродетель, готовая спасать всех и каждого. Но и у нее есть мрачные тайны, а за безупречным фасадом скрыты пороки и недостатки, свойственные простым смертным.

Май-Бритт тотчас уловила реакцию и захотела еще сильнее затянуть петлю.

— Вы должны делать так, чтобы люди жили как можно дольше, чтобы они как можно дольше оставались рядом со своими близкими, видели, как растут их дети. В этом ведь главная цель врача. Ведь именно это должно быть для вас самым важным.

В дверях снова показалась Эллинор.

Сидя на корточках, доктор поправляла что-то в сумке с аппаратурой, Май-Бритт заметила, что, когда она вставала, ей пришлось опереться об угол дивана. Быстрое движение рукой, которое помогло ей удержать равновесие. Не взглянув на Май-Бритт, она вышла в прихожую, Эллинор последовала за ней. Однако Май-Бритт слышала все, о чем они говорили.

— К сожалению, больше я ничего сделать не могу. Вы должны связаться с ее поликлиникой. Они выпишут направление для дальнейших исследований.

Открылась входная дверь, и эхо в подъезде подхватило слова Эллинор:

— Спасибо вам за все.

Дверь снова захлопнулась.

Эллинор осталась еще на час, несмотря на то что ее ждали другие получатели. Май-Бритт по большей части молчала, Эллинор же говорила без остановки, отчаянно пытаясь добиться разрешения позвонить в поликлинику. Но Май-Бритт не хотела этого. Ни на какие дополнительные исследования, ни тем более на операцию она не согласится.

Зачем ей это?

Да и вообще — зачем ей все?

Больно признавать это, но ни одного ответа она придумать не могла.

29

Чудовище. Персонаж из фильма ужасов. Она встретилась на пути Моники не случайно — это было наказание. Острый взгляд пронзал ее насквозь, видел всю ее искаженную сущность, и Моника не понимала, почему эта женщина желает ей зла.

Придя домой, она, даже не раздевшись, направилась в ванную и приняла две дозы транквилизатора. Она выписала его одновременно со снотворным, но только сейчас впервые выпила эти таблетки.

Она не могла больше терпеть.

Пошатываясь, прошла в гостиную, ждала, когда средство подействует. Считала каждую секунду, каждый миг. У нее было ощущение, будто ее собственное тело ей мало, и оно вот-вот начнет давать трещины. Она вот-вот взорвется.

Мобильный телефон. Он звонил и звонил, сигнал сводил ее с ума, но она не решалась выключить его. Телефон был доказательством того, что где-то существует хорошо организованная реальность, обрыв связи с которой может завести Монику как угодно далеко. Она и так уже не понимала, как оказалась в этой ситуации и что ей нужно сделать для того, чтобы все поправить.

Ну вот, наконец.

Наконец она почувствовала, как отчаяние отпускает, ей уже не больно, еще чуть-чуть — и станет совсем легко. Она уже может дышать. Стоя посреди гостиной, она с благодарностью принимала это освобождение. Белые стены, особенность интерьеров Стокгольма. Странно, что белый подошел даже для ее квартиры. Но в каком-то смысле хорошо. Ведь нет ничего невозможного. Дышать. Ей нужно спокойно размеренно дышать. Остальное не важно. Сейчас она ляжет на диван и будет правильно дышать.

Красные кирпичные стены. Подвал. Она в подвале, но не знает, что это за подвал. Дверей нет. Она ощупывает шершавый кирпич, надеясь найти впадину, трещину, хоть какой-нибудь признак отверстия, но ничего нет. Неожиданно она понимает, что в стене замуровано тело человека, она не знает, кто это, но знает, что замуровала его сама. Она слышит звук и оглядывается. Ее мама, стоя на коленях, сажает в землю цветок орхидеи. В руках у нее кусочек хлеба, она раскрошила его и бросила на пол. Columba livia. Рекомендуется подавать с тушеными лисичками. А потом поезд. Пернилла стоит на рельсах, гудок все громче и громче. Моника бежит изо всех сил, но не успевает, не успевает спасти. Нужно сделать так, что гудок умолк. Нужно его остановить.

— Алло?

В руке у нее неожиданно оказывается мобильный телефон. Она у себя дома, в гостиной, на ней верхняя одежда, она в растерянности.

— Здравствуйте, это Пернилла.

Этот голос вернул ее в реальность, но все ощущения по-прежнему были притуплены. Она находилась на безопасном расстоянии от всего, что ей угрожало и могло вызвать боль, даже тело не реагировало. Сердце билось размеренно и ровно.

— Здравствуйте.

— Я только хотела узнать, как вы себя чувствуете. В последний раз вы очень быстро ушли, и я подумала, может быть, вы заболели.

Заболела. Эхо повторяло каждое слово Перниллы. Заболела. Может быть, она заболела? Если она заболела, то она имеет право на день-другой воздержаться от выполнения своих обязанностей. Разве она не заслужила этого? Всего на пару дней? Она так устала. Ей обязательно нужно выспаться, и ей станет лучше. Она сможет все тщательно продумать, составит план, как ей двигаться дальше, как ей сделать так, чтобы всем было хорошо. А сейчас она просто устала. В ее мозгу происходит что-то такое, что ей не подчиняется. А если она поспит, ей сразу станет лучше.

— Да, я заболела. Лежу дома с температурой.

— Ой, вы, наверное, заразились от Даниаллы, ей тоже плохо.

Моника не ответила. Если Даниэлла заболела, она должна ехать к ним. Она обязана, но у нее не было сил. Ей нужно спать.

— Не буду вам мешать, раз вам плохо. Дайте знать, когда поправитесь. А если вам что-то нужно, в магазин сходить или что-то еще, просто звоните, и все.

Моника закрыла глаза.

— Спасибо.

Она отключила телефон, потому что больше не могла выдавить из себя ни слова. Сил стоять не было, она села на пол. Обхватила руками колени, спрятала лицо. Таблетки не позволяли ей углубляться в размышления — мысли просто плыли мимо ее сознания. Зыбкая грань между жестокостью и заботой. Что есть зло? Кто определяет правила? Кто взял на себя право найти истину, которая при любых обстоятельствах и для всех без исключения будет оставаться истиной? Она хотела только помочь, исправить, сделать так, чтобы это необратимое «никогда» содержало в себе хотя бы толику утешения. Потому что все можно исправить, нужно просто очень постараться. Так должно быть. Должно!

Она всегда будет рядом с Перниллой, иначе просто невозможно. Она по-прежнему будет подчиняться, будет рядом, пока Пернилла в ней нуждается. Она забудет о собственной жизни. И все же она понимала, что этого недостаточно. Она отняла у Пернилы не лучшую подругу, а мужа и отца ее ребенка. Она выпрямилась и, не мигая, ничего не видящим взглядом уставилась в стену. Как же она раньше этого не видела, ведь есть же решение. В жизни Перниллы должен появиться новый мужчина. Мужчина, который займет место Маттиаса — то место, которое сама она никогда занять не сможет. Он станет отцом для Даниэллы, будет их обеспечивать, он даст Пернилле любовь, которую отняла смерть Маттиаса.

Моника встала, сняла пальто и бросила его на пол. Почувствовала, что теперь ей стало легче. Если она сделает так, чтобы Пернилла встретила нового мужчину, ее миссия будет завершена, она выполнит свой долг. Они смогут продолжать общаться как подруги, и Пернилла никогда не узнает правду.

Моника выполнит свой долг перед Маттиасом.

Она прошла в спальню и извлекла из упаковки таблетку снотворного. Прежде всего нужно выспаться. Нужно хорошо поспать, чтобы мозг снова ей подчинялся. После этого она сможет приступить к выполнению новой задачи. Она пойдет с Перниллой в ресторан, они поедут вместе за границу, Моника разместит от ее лица объявление о знакомстве в Интернете и в газетах.

Она все устроит.

Все снова будет хорошо.

Она разделась, бросив одежду на пол. Уснула мгновенно, убежденная, что ей наконец удалось найти выход.

30

Май-Бритт сидела в кресле, не зажигая свет. Тени от предметов становились темнее и гуще — и наконец накрыли собой все пространство.

Шесть месяцев.

Поначалу она совсем ничего не чувствовала. Шесть месяцев — это просто отрезок времени. Двенадцать месяцев — это год, шесть — полгода, ничего особенного. Она пересчитала по пальцам. Двенадцатое октября. Двенадцатое октября плюс шесть месяцев. Успеет наступить апрель. Осень, зима и часть весны.

Двенадцатое октября.

В ее жизни эта дата наступала много раз, хоть Май-Бритт и не помнила, что именно происходило в эти дни. Они проходили незаметно, как и любые другие. И только сегодняшняя дата особенная. Это последнее двенадцатое октября. Май-Бритт просидела в кресле четыре часа — а значит, в последний день двенадцатого октября жить ей осталось на четыре часа меньше.

Ее пугало не то, что придется расстаться с жизнью. Бесполезное время текло мимо нее уже много лет. Жизнь уже давно не предлагала ей ничего интересного.

И все-таки — смерть.

Исчезнуть с лица земли, не оставив даже маленького следа, пусть небольшого отпечатка. Пока перед ней было будущее, она могла все изменить, стоило ей захотеть. Теперь ее время было ограничено, начался обратный отсчет, и каждая истекшая минута воспринималась как ощутимая потеря. Она даже представить себе не могла, что время может быть таким — то самое время, которое тянулось годами, которого всегда было так много, что она не знала, куда его девать. Время, которое медленно проходило мимо нее и растворялось в бессмысленности. Она исчезнет, не оставив ни следа.

Ее руки крепче сжали подлокотники кресла.

Независимо, хочет она того или нет, ей придется уйти в Великую Даль, в вечность, о которой никто ничего не знает.

А вдруг они правы? Вдруг все то, что они с таким усердием пытались вдолбить ей в голову, — вдруг все это правда? И ее ждет Страшный суд. Если это так, то милосердия ей ждать не стоит — в этом она не сомневалась. Ей не нужно заглядывать себе в душу, чтобы понять, какая чаша весов окажется тяжелее. А Он, наверное, будет стоять рядом и ждать, довольный тем, что скоро получит над ней полную власть. Свое право выбирать она уже использовала и конечно же заслужила все, что теперь последует.

Оснований жить нет, но разве умирать не страшнее? Разве не страшнее уйти в вечность, не зная, что это такое?

Безграничное одиночество.

В вечности.

Она столько всего не успела.

Квартира погрузилась в темноту, и тревога, охватившая Май-Бритт, становилась все сильнее. Росла с каждой минутой. Она должна попытаться выровнять чаши весов. Должна успеть.

Май-Бритт вдруг представила себе женщину, которая несколько часов назад, стоя посреди комнаты, объявила ей смертный приговор, а потом, бросив взгляд в сторону дорогих часов на тонком запястье, смущенно и торопливо удалилась. Внешне она была безупречна — но внутренне явно осознавала свою вину. Двенадцатого октября следующего года она не вспомнит ни Май-Бритт, ни сегодняшний день. Они растворятся в водовороте похожих друг на друга будней и других смертельно больных пациентов. А она будет спокойно продолжать жить на земле, отрабатывая собственную вину.

Она — да, а Май-Бритт — нет.

С этого момента Май-Бритт начала воспринимать каждую истекшую секунду как упущенный шанс.

Она встала. Открыла балконную дверь Сабе. Окна напротив горели — там еще недавно жил человек, который уже получил ответ на самый главный вопрос, который во все времена беспокоил человечество.

Май-Бритт снова вспомнила о Монике. О ее долге.

Две весомые жизни на одной чаше весов.

У Май-Бритт внезапно перехватило дыхание, ей стало страшно. К одиночеству она давно привыкла, но в одиночестве пережить все, что ей уготовано…

Отче наш, сущий на небесах. Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя и на земле, как на небес…

Она оглянулась и посмотрела в сторону платяного шкафа. Май-Бритт знала: она там, на верхней полке. За все эти годы она ей ни разу не пригодилась, но уголки обложки были истерты еще с тех времен, когда Май-Бритт не выпускала ее из рук. Но потом она повернулась к Нему спиной. Сказала, что проживет и без Него, попросила оставить ее в покое. Отвергла Его. И вдруг она все поняла. Представила с кристальной ясностью. Он просто выжидал. Знал, что она приползет на коленях, когда в песочных часах не останется ни песчинки. Когда она не сможет больше прятаться и вплотную подойдет к той черте, переступать которую боятся все и за которой никто не может больше притворяться. Всему когда-нибудь приходит конец. Когда-нибудь ты должен оставить все, к чему привык, и отдаться силе, страшнее которой для человека ничего и никогда не было.

Он знал, что она позовет Его, знал, что она упадет на колени и будет просить прощения, благословения, будет молить о Его милости.

Он оказался прав.

Он выиграл, а она проиграла.

Теперь она обнажена перед Ним, она покорилась.

Поражение было сокрушительным.

Она закрыла глаза и почувствовала, что краснеет. Подошла к шкафу и открыла дверцу. Начала искать на полке, стопка простыней, забытые скатерти и шторы — и рука нащупала наконец хорошо знакомую форму. Она застыла в нерешительности, унижение жгло как огонь, если она признается, что ошибалась, это будет значить, что Он все время был прав. От этого ее вина становилась еще больше. Тем самым она подтверждала, что Он вправе наказать ее.

Она взяла в руки Библию. Погладила истертый переплет. Между страниц что-то лежало, она потянула за край, не подумав — а когда поняла, что это, было уже поздно. Две фотографии. Она медленно вернулась к креслу, села. Закрыла глаза, но потом снова открыла их — и посмотрела на влюбленную пару. Прекрасный весенний день. Она стройная, на ней белое платье, Йоран в черном костюме. Фата, которую она так придирчиво выбирала. Переплетенные руки. Уверенность. Ни толики сомнения. На заднем плане Ванья, она за них очень рада. Знакомая улыбка, блеск в глазах, ее Ванья, которая всегда была рядом. Всегда желала ей добра. А Май-Бритт солгала ей, предала ее, осудила и вычеркнула.

Как тяжела эта чаша.

Она бросила фотографию на пол и посмотрела на вторую. У нее перехватило дыхание, когда она встретила пустой детский взгляд. Девочка сидела на одеяле, расстеленном на полу в кухне их дома. На ней было красное платьице. Маленькие белые туфельки, подарок родителей Йорана.

Она почувствовала, что по лицу текут слезы. Память вернула ощущение крошечного тельца, которое она поднимает из кроватки и держит в объятиях, вернула детский запах. Две ручки тянутся к ней в безграничном доверии — но она не готова принять их. Да и как она могла, ее никто никогда этому не учил. Горе, которое все это время она не допускала в свою жизнь, стремительно заполняло ее душу, отчаяние душило. Она уронила фотографию и, сжав руки, подняла их к потолку:

— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей и по множеству щедрот Твоих изгладь беззакония мои. Тебе единому согрешила я, и лукавое перед очами Твоими сделала. Я в беззаконии зачата, и во грехе родила меня мать моя.

Руки у нее дрожали.

Шесть месяцев — это очень долго. Она столько не выдержит.

Слезы текли по ее щекам, и сквозь рыдания она молила:

— Я прошу у Тебя прощенья за то зло, которое я свершила не ведая. Боженька, прости меня. Ты должен дать мне ответ! Господи, яви Твою милость! Пожалуйста, дай мне мужества!

Она вспомнила, что нужно делать, когда тебе нужен Его совет и утешение. Она быстро вытерла глаза, взяла Библию в левую руку и поместила большой палец правой руки на корешок закрытой книги. А потом распахнула книгу там, куда попал палец, провела пальцем по странице и остановилась наугад. Потом села, прикрыла глаза, но не убирала палец со Священного Писания. Сейчас Он будет говорить. Сейчас Он откроет ей свою благую весть — ту самую, на которой Он остановил ее палец.

— Господи, не покинь меня.

Ей было очень страшно. Немного утешения — это все, что ей нужно, пусть слабый знак того, что ей не нужно бояться, что прощение возможно. И что, когда все закончится, Он будет на ее стороне и что она искупит свои грехи. Глубоко вздохнув, она надела очки и посмотрела на раскрытую страницу.

Но, прочитав, она поняла, что страх, охвативший ее сейчас, будет ждать ее и там.

Когда она читала, руки у нее дрожали.

«Вот конец тебе, и пошлю на тебя гнев Мой, и буду судить тебя по путям твоим, и возложу на тебя все мерзости твои. И не пощадит тебя око Мое, и не помилую, и воздам тебе по путям твоим, и мерзости твои с тобою будут, и узнаете, что Я Господь».

Страх не давал ей дышать.

Она получила ответ.

Он ответил.

31

Ей ничего не снилось. Бескрайняя пустота. И раздражающий звук где-то на заднем плане. Он был упорным и требовал ее внимания. Ей хотелось, чтобы этот звук прекратился. Она должна была заставить его умолкнуть.

— Алло?

— Моника Лундваль?

Она все еще не понимала, где она, и не могла ответить. Попыталась открыть глаза, но это ей не удалось, и тогда она крепче сжала в руках телефонную трубку, словно пытаясь удостовериться в реальности происходящего. Она не могла сосредоточиться, но это состояние не было неприятным. Ее голова по-прежнему лежала на подушке, и во время непродолжительной паузы Монике даже удалось снова на мгновение погрузиться в сон. Но потом в трубке снова раздались слова:

— Алло? Это Моника Лундваль?

— Да.

В этом она, по крайней мере, была уверена.

— Это Май-Бритт Петерссон. Мне нужно поговорить с вами.

Монике удалось наконец открыть глаза. Она должна понять, что происходит, и ответить. В комнате было темно. Она лежала в собственной кровати, у нее в руках телефонная трубка, ей звонит человек, с которым она меньше всего хочет разговаривать.

— Вам лучше обратиться в вашу поликлинику.

— Речь не об этом. Я хочу поговорить о другом. Это важно.

Моника приподнялась в кровати, оперевшись на локоть, и потрясла головой, пытаясь привести мысли в порядок. Сейчас она поймет, что происходит, найдет выход, а потом снова сможет уснуть.

Голос продолжал:

— Я не хочу обсуждать это по телефону и предлагаю вам прийти ко мне домой. Давайте завтра утром в девять.

Моника посмотрела на часы, стоявшие на прикроватном столике. Три сорок девять. Наверное, сейчас ночь, за окном темно.

— Я не могу.

— А когда вы сможете?

— Я вообще не могу. Вам нужно обратиться в поликлинику.

Она не пойдет туда ни при каких обстоятельствах. Никогда. Она не обязана. Этой женщине она ничего не должна. Она и так уже сделала больше, чем нужно. Она уже собиралась повесить трубку, но голос зазвучал снова:

— Вам ведь известно, что человек, который знает, что скоро умрет, ничего не боится? И даже если этот человек больше тридцати лет не выходил из собственной квартиры, он все равно может начать все сначала. И к примеру, поговорить с соседями.

Таблетки еще действовали, поэтому настоящего страха Моника пока не почувствовала. Страх как будто оставался снаружи, пульсировал, готовился. Выжидал. Рано или поздно лазейка появится — и он обрушится на нее всей своей мощью. Но уже сейчас Моника понимала, что выбора у нее нет. Она должна пойти туда. Должна узнать, что нужно от нее этой отвратительной женщине.

Моника прикрыла глаза. Усталость, пустота. У нее ничего не осталось.

— Алло, вы еще здесь?

Наверное.

— Да.

— Давайте в девять.

32

Май-Бритт застыла в кресле, даже дышать не могла. Мысли метались, как испуганные звери в поисках спасения. Часами она молила Его дать ей знак, подсказать, что ей делать. Она водила пальцем по страницам Библии, но не получила ни одного вразумительного ответа. В отчаянии она попросила у Него более подробных разъяснений — и тут наконец ей все стало понятно. После четырнадцати попыток Он наконец заговорил. Первое послание к Тимофею. Палец, правда, попал не именно сюда, а на соседнюю страницу, но это потому, что она очень волновалась.

Он имел в виду Послание к Тимофею 4: 16 — она в этом не сомневалась.

«Вникай в себя и в учение; занимайся сим постоянно, ибо так поступая, и себя спасешь, и слушающих тебя».

Исполненная благодарности за ответ, она закрыла глаза. Она помнила эту строфу еще со времен Общины. Это был призыв к спасению людей и к избавлению их от вечного пламени. Призыв делать добрые дела. Он хотел, чтобы она спасла другого и тем самым спасла себя. Но кого она должна была спасти? Кого? Кто нуждается в ее помощи?

Она встала и подошла к балконной двери. Все окна напротив были черны. Единственная лампа пыталась противостоять мраку ночи. Захотелось открыть дверь и просто вдохнуть ночной воздух. Неожиданное, новое желание. Она уже взялась за ручку двери, но потом ей показалось, что черные окна напротив похожи на чьи-то злые глаза, которые смотрят на нее, — и она передумала. И снова вернулась в свое кресло.

Тяжесть Библии в руках. Она снова открыла страницу наугад. Он не должен покинуть ее сейчас, когда она поняла, что ей следует сделать, но не поняла — как. Она хочет слишком многого, она отдавала себе в этом отчет. Он и так уже был к ней милостив, Он ответил.

— Господи, скажи мне только это, и я никогда больше ни о чем просить не буду. Скажи мне только, кого я должна спасти?

Она закрыла глаза. Сжала в руках Библию. Если Он сейчас не ответит, она не будет больше спрашивать. Раскрыла случайную страницу. С закрытыми глазами остановила палец на строке — а потом какое-то время просидела неподвижно, собираясь с духом.

Пятьдесят второй псалом.

Он ее не покинул.

Внезапно наступил покой, и все встало на свои места.

В телефонном справочнике была всего одна Моника Лундваль.

Май-Бритт повесила трубку. Не выпуская из рук Библию, несколько раз глубоко вздохнула. У нее получилось, она сделала так, как Он ей велел, теперь ей будет спокойнее. Но сердце все равно сильно билось.

Не убирая палец с выпавшей страницы, она снова перечитала строки, словно хотела лишний раз убедиться, что все поняла правильно. Потом, несмотря на данное обещание, задала Ему еще один вопрос. И Он высказал одобрение. На странице, которую она открыла, слово «да» встречалось пять раз, а слово «нет» всего два.

Спящая Саба тяжело дышала в своей корзинке, и Май-Бритт попыталась найти утешение в привычном, уютном звуке ее дыхания. Этот звук часто ее успокаивал. Он значил, что в темноте рядом с Май-Бритт кто-то есть. Что Май-Бритт кому-то нужна. Что, когда Май-Бритт проснется, кто-то этому обрадуется. А теперь это тяжелое дыхание вызывало у нее угрызения совести. Саба останется, и судьба у нее будет такая же, как у Май-Бритт. С той только разницей, что у Сабы не хватает ума понять, как это страшно.

До девяти оставалось еще пять часов. Если она уснет, это будет значить, что она потеряет время, а сейчас она не могла себе этого позволить. У нее есть задача, которую она должна выполнить, Господь указал ей путь. Она была уверена, что Моника придет. Не прийти она не посмеет. От мысли о том, что ей предстоит сделать, у Май-Бритт снова забилось сердце.

Доброе дело.

Она не должна об этом забывать. Она делает Доброе Дело. А угрожающий тон использовала только для того, чтобы Моника подчинилась и не противилась добру! Даже Господь выразил одобрение. Их двое, они вместе. Страх — могучее средство, чтобы управлять человеком, но она покорилась с благодарностью. Вся власть принадлежит Ему, ей оставалось только доказать, что она достойна. И заслуживает быть избранной. Тогда может быть, Он проявит милость и простит ее.

Тридцать лет смерть представлялась ей последней возможностью бегства. Если она не выдержит, то всегда сможет убежать, и это придавало сил. Она могла выбирать, и именно это позволяло ей играть с мыслью о смерти. Но это было раньше — когда смерть была далеко и она сама имела право позвать ее. Это было до того, как ее тело медленно, но целеустремленно взрастило в себе то, что сотрет в порошок все ее преимущества и лишит свободы выбора. Теперь, когда смерть ухмылялась ей в лицо, Май-Бритт не ощущала ничего, кроме разъедающего ужаса.

Вот конец тебе, и пошлю на тебя гнев Мой, и буду судить тебя по путям твоим, и возложу на тебя все мерзости твои. И не пощадит тебя око Мое, и не помилую, и воздам тебе по путям твоим, и мерзости твои с тобою будут, и узнаете, что Я Господь.

33

Май-Бритт Петерссон. Ее замутило уже от одного вида имени на почтовом ящике. Но она по-прежнему чувствовала себя вне досягаемости. Знала, что страх хоть и существует, но она от него защищена. Маленькие белые таблетки заблокировали все доступы.

Моника нажала кнопку звонка. Машину она оставила с другой стороны дома, чтобы Пернилла ее не заметила, и, как и в прошлый раз, вошла в подъезд с черного хода.

В квартире раздались какие-то звуки, и в следуйющую секунду дверь открылась. Переступая порог, Моника вздрогнула — она ведь думала, что никогда больше сюда не вернется.

Сняла обувь, но осталась в пальто. К ней подошла эта жирная собака, обнюхала и удалилась, потому что Моника не обращала на нее никакого внимания. Моника посмотрела в сторону кухни, пытаясь понять, там ли Эллинор, но, похоже, дома никого, кроме хозяйки, не было. Она направилась в глубь квартиры, но в какой-то момент ей показалось, что это не она приближается к двери гостиной, а дверь приближается к ней.

Чудовище, сидя в кресле, махнуло рукой в сторону дивана. Размашистый жест, означавший, по-видимому, приглашение.

— Как любезно, что вы пришли. Садитесь, если хотите.

Моника не собиралась задерживаться и стояла у входа. Сейчас она все выяснит и сразу уйдет.

— Что вам нужно?

Огромная женщина сидела неподвижно, смотрела на Монику пронизывающим взглядом, явно довольная, судя по улыбке. Моника впервые видела, как она улыбается, это было еще отвратительнее, чем ее привычное поведение. Она явно выиграла. Хотя бы потому, что заставила Монику прийти. Это было равносильно письменному признанию в проигрыше. Сердце Моники громко стучало, ей по-прежнему хотелось понять, что, собственно, происходит, но оглушенный мозг слушался с трудом. Эллинор и Май-Бритт, Осе и Пернилла. Имена кружились, превращаясь друг в друга, и Моника уже не понимала, кому из них, откуда и какая часть правды известна. Мысль же о том, что однажды все про все узнают, Моника старательно гнала. Нет, все будет хорошо. Она обязательно устроит так, чтобы Пернилла встретила нового мужчину и снова научилась радоваться жизни, они останутся подругами, и все будут счастливы.

Моника уже успела забыть, где она находится, когда женщина в кресле снова заговорила:

— Прошу прощения, что разговаривала с вами таким тоном, но дело очень важное, как я уже говорила. Это в ваших же интересах.

Она снова улыбалась, Моника почувствовала тошноту.

— Я просила вас прийти, потому что хочу помочь вам. Может быть, сейчас это трудно представить, но со временем вы поймете.

— Что вам нужно?

Женщина выпрямила спину и прищурилась.

— «Гибель вымышляет язык твой, как изощренная бритва; он у тебя коварный. Ты любишь больше зло, нежели добро, больше ложь, нежели говорить правду; ты любишь всякие гибельные речи, язык коварный».

Моника зажмурила глаза и снова их открыла. Не помогло. Все происходило наяву.

— Что?

— «За то Бог сокрушит тебя вконец, изринет тебя и исторгнет тебя из жилища и корень твой из земли живых».

Моника сглотнула. Вокруг нее все кружилось. Ей пришлось опереться на дверной косяк, чтобы не упасть.

— Я пытаюсь спасти вас. Как ее зовут, эту вдову, которая живет напротив? Которую вы обманываете?

Моника не ответила. Мысль мгновенно куда-то унеслась, она успела подумать только о том, какое фантастическое изобретение этот алпразолам. Настоящее спасение для тех, кто отчаялся решить свои проблемы как-то иначе.

Не дождавшись ответа, женщина продолжила:

— Мне не нужно знать, как ее зовут. Достаточно того, что у меня есть ее адрес.

— Я не понимаю, какое это имеет отношение к вам.

— Вероятно, никакого. Но к Господу Богу — имеет.

Она сумасшедшая, эта женщина. Она по-прежнему смотрела на Монику так, словно держала на прицеле. Моника физически ощущала на себе этот взгляд, он проникал сквозь все непрочные преграды — именно в то самое место, где зарыта собака.

Так вот, оказывается, где зарыта собака. Ну и выражение!

Она услышала, что кто-то хихикнул, и в следующее мгновение с удивлением поняла, что это она сама смеется.

— Что это вам так весело?

— Ничего, я просто подумала кое о чем, а потом увидела вашу собаку и подумала… нет, ничего.

Кто-то снова засмеялся, но потом стало тихо. Суть вещей. Адский гость, обернувшийся собакой.

Когда чудовище снова заговорило, в голосе звучала злоба, словно от обиды:

— Не стану утруждать вас деталями, поскольку вижу, что вам они неинтересны, просто хочу, чтобы вы знали, я делаю это ради вашего же блага. Буду краткой и дам вам три варианта. Первый — вы сами признаетесь вдове в своем обмане, вы приводите ее сюда, так, чтобы я все это услышала собственными ушами. Второй вариант таков. Я написала и спрятала в надежном месте письмо, которое через неделю будет отправлено вдове, и когда она его прочитает, то узнает, что это вы уговорили ее мужа поменяться с ним местами на обратном пути.

Сквозь крошечную брешь в крепостной стене просочился страх, но пока еще несильный. Она по-прежнему чувствовала себя более или менее защищенной. Таблетки лежали в сумке, хотя она и так уже превысила дозу. В несколько раз.

— Третий вариант — вы переводите миллион крон на счет Фонда спасения детей. А в качестве доказательства предоставляете мне платежное поручение.

Моника смотрела на нее широко раскрытыми глазами. Точная сумма и командный голос заставили ее поверить в реальность происходящего. И осознать всю его немыслимость.

— Вы сошли с ума? У меня нет таких денег.

Монстр отвернулся и посмотрел в окно.

Многочисленные складки на подбородке дрожали, когда женщина снова заговорила:

— Ну что ж, тогда выбирайте между первым и вторым вариантом.

С грохотом распахнулись крепостные ворота. Схватив сумку, Моника начала искать таблетки, краем глаза она видела, что за ней наблюдает монстр, но ей было все равно. Она уронила металлический блистер на пол и чуть не упала, когда наклонилась, чтобы его поднять.

— Можете дня два подумать и сообщите мне о своем решении. Но помните, что времени мало. Нельзя злоупотреблять милостью Божьей.

Моника, пошатываясь, вышла в прихожую и выпила таблетку. Взяла сапоги и надела их уже в подъезде, сев на ступеньку лестницы. Спускаясь вниз, крепко держалась за перила, наконец нашла черный ход. Ей нужно выиграть время. Ей нужен покой и неподвижность — тогда она сможет как следует обдумать все, сможет расставить по местам все, что снова вышло из-под контроля. Эта женщина явно сумасшедшая, но она звено цепи, которая сейчас смыкалась вокруг Моники, так что Моника просто обязана найти выход из всего того непонятного, что вокруг нее происходит.

Она почувствовала, что таблетка начала действовать на нужные рецепторы мозга, — застыла и позволила себе насладиться нахлынувшим облегчением. Удовольствие от свободы, все вдруг изменилось, все теперь было не важно, все острые грани стерлись, она сейчас все решит, теперь ничто не сможет причинить ей боль.

Она стояла не двигаясь и глубоко дышала. Просто дышала, и все.

Вышло солнце, она подставила лицо под его лучи.

Все будет хорошо. Все уже и так неплохо. Транквилизатор — и дети уже спасены. Все во имя благотворительности. По сути это то же самое, чем она занимается в клинике, когда распределяет средства со счета добровольных пожертвований. Выплаты детям, пострадавшим в результате военных действий. Каждый год они помогают сотням детей во всем мире. Невероятно, но они их действительно спасают, они спасают детей. Спасают. Ха. Хотя, если подумать, какая разница. Никто ничего не заметит. Денег на этом счете много. Она просто возьмет в долг на какое-то время, пока не найдет другого выхода. Номер счета у нее записан, банк уже открыт. Она сделает это в том числе и ради Перниллы, об этом тоже нельзя забывать, Перниллу она не предаст, не оставит в одиночестве. Пернилле она нужна. Пока не найдена замена Маттиасу, Моника — единственная, кто у Перниллы есть. Моника поклялась служить людям и воздерживаться от причинения всякого вреда и несправедливости, она должна спасти человеческую жизнь. Ее долг сделать все, что от нее зависит.

Но ей никак не удавалось вспомнить, чью жизнь она должна спасти.

34

Утром Май-Бритт сидела на стуле у самой входной двери. Дверь была приоткрыта, и Май-Бритт видела сквозь щель соседей. Как они спешат вниз по лестнице, торопятся в мир, который она покинула много лет назад. Она вдыхала воздух, струившийся по ту сторону двери, и всеми силами старалась привыкнуть.

Эллинор купила ей уличные туфли, они уже были на ней, но подходящей куртки Эллинор пока не нашла. Ей сказали, что вещи такого размера нужно заказывать, но долго ждать Май-Бритт не может. Ей нужно как можно скорее выполнить свой долг, иначе мужество ее снова покинет.

Какое-то время Эллинор продолжала ее переубеждать, но потом прекратила. Поняла, что невозможно уговорить на несколько сложных операций того, у кого все желания остались в прошлом, невозможно спасти того, кто давно распростился с жизнью.

О своих планах Май-Бритт не говорила ни слова. Так что о переговорах с Богом Эллинор ничего не знала. Равно как и о том, что Май-Бритт собирается искупить свои грехи, чтобы заслужить прощение. А потом спокойно умереть.

А Моника ничего понимать не хотела. Май-Бритт сомневалась, что та поняла ее правильно. Но это было не важно. Что бы она ни выбрала, Май-Бритт все равно сделает доброе дело. Либо заставит Монику прекратить лгать и тем самым вытащит ее из ада; а если Моника решит заплатить, Май-Бритт сможет считать собственной заслугой то, что в Фонд поступят средства, на которые можно будет обеспечить достойные условия жизни определенному количеству детей.

Хоть что-то на другой чаше весов.

Этого, разумеется, будет недостаточно, но Господь указал ей, что так она сможет смягчить ожидающий ее приговор Страшного суда.

Однако прощение она пока не заслужила.

Она должна сделать еще кое-что. Ведь не одна Моника лгала.

Поэтому она сидела у входной двери, смотрела в щель и пыталась победить саму себя. Крошечными шагами старалась приблизиться к тому неслыханному, что собиралась предпринять.

Она написала письмо.

Прежде чем уйти из жизни, ей нужно покончить и с собственной ложью, нужно увидеть Ванью собственными глазами — и убедиться, что та ее простила. А еще она должна получить ответ на вопрос, который мучил ее беспрерывно — откуда Ванья узнала о том, что у нее опухоль, и почему она знала об этом раньше самой Май-Бритт.

Прежде она думала написать бывшей подруге, даже несмотря на то, что Ванья дала понять, что не хочет ничего рассказывать ни в письме, ни по телефону. Но наверняка Ванья осталась такой же упрямой, как в молодости, — переубеждать ее нет смысла.

Май-Бритт должна перебороть себя и сделать это.

Потом она заставит Монику Лундваль либо признаться во всем вдове, либо перечислить деньги в Фонд спасения детей. А когда получит все необходимые подтверждения, то ждать шесть месяцев не будет. А устроит так, чтобы это произошло намного быстрее.

Эллинор все организовала сама. Май-Бритт впервые воспользовалась телефонным номером, который та оставила на прикроватном столике. Эллинор восприняла ее просьбу с энтузиазмом. Нашла достаточно вместительный автомобиль, позвонила и узнала правила посещения. Сообщила Май-Бритт, что человек, с которым она говорила, почти обрадовался, услышав ее просьбу. Ответил ей — да, Ванье Турен разрешены посещения, более того, она может встречаться с посетителями в отсутствие охранников, для этого нужно только заранее зарезервировать помещение.

Май-Бритт была полностью поглощена приготовлениями, двое суток она пыталась осознать то, что собиралась совершить. Равно как и самый факт, что она собирается сделать это добровольно. Если ее ждет неудача, она даже не сможет свалить вину на Эллинор.

Она была готова и ждала у входной двери — невероятно. Как будто во сне. Саба стояла чуть в стороне в прихожей, наблюдала, как они выходят, даже не пытаясь идти следом — она ведь не знала, что таким путем тоже можно выйти из квартиры. В ее представлении дверь была странным проемом, с помощью которого периодически приходили и уходили какие-то люди. Но теперь там, по ту сторону, стояла ее хозяйка и, по-видимому, волновалась. Саба подошла к порогу, остановилась и завыла, а Эллинор, присев на корточки, погладила ее по спине:

— Мы скоро вернемся, вот увидишь. Вечером она уже будет дома.

Каждой клеткой своего огромного тела Май-Бритт желала, чтобы вечер скорей наступил и ей никуда больше не нужно было идти.

Город изменился. Столько всего случилось с тех пор, как она видела его в последний раз. Повсюду виднелись новые здания — и там, где раньше росли деревья, и внутри знакомых кварталов, она не узнавала места, в котором родилась. А еще город очень вырос. Жилые кварталы теперь протянулись далеко в лес, подступавший с юга, и граница города переместилась на несколько километров. Она не уезжала отсюда больше тридцати лет, но, несмотря на это, место казалось ей чужим. Май-Бритт внимательно осматривалась, пытаясь запомнить все новое, но в конце концов не выдержала и, переполненная впечатлениями, закрыла глаза. Мысль о Ванье не покидала ее ни на секунду. Как та ее встретит? Может быть, она на нее сердится? Но зрительные впечатления все же помогали справиться с волнением.

Она задремала. Так и не поняла, сколько времени они провели в дороге, — открыла глаза в тот момент, когда машина остановилась. Они стояли на парковке. Бросив быстрый взгляд по сторонам, она заметила белые здания за высоким забором, но рассматривать их подробно не было сил. Надо как можно тщательнее подготовиться к тому вниманию, которое она обязательно там привлечет, — и теперь, когда время подошло, Май-Бритт уже жалела. Мужество снова ее покинуло. Ванья увидит ее — уже этого было достаточно. Это будет признанием колоссального поражения. Вдруг заболело в горле и непроизвольно выступили слезы, и она не смогла скрыть их, даже заметив, что на нее смотрит Эллинор. Страх, что придется выйти и показать себя незнакомым людям, был так же велик, как и тот, что охватил ее, когда она водила пальцем по Библии, пытаясь получить от Него ответ. Май-Бритт била дрожь.

— Да не бойтесь, Май-Бритт.

Голос Эллинор был спокойным, уверенным.

— У нас еще есть время, давайте посидим здесь немного, а потом я пойду с вами, прослежу, чтобы все шло как надо, а потом оставлю вас наедине.

Она почувствовала, как Эллинор взяла ее за руку, и не стала сопротивляться, она сама взяла протянутую руку и крепко ее сжала. Ей очень хотелось, чтобы хоть толика силы и уверенности Эллинор передалась и ей. Эллинор всегда добивается своего. Она была настойчива и ни на что не обращала внимания — и ей удалось убедить Май-Бритт, удалось доказать ей, что существует доброжелательность, ничего не требующая взамен.

— Пора, Май-Бритт. Время посещения началось. Повернувшись, Май-Бритт увидела, что Эллинор улыбается, но в глазах у нее она с удивлением заметила слезы.

Новые туфли на мокром асфальте. Их мыски, в мерном темпе появляющиеся из-под подола платья, — Май-Бритт могла смотреть только на это. Нижний угол двери, порог, черный коврик, светло-коричневый линолеум. Эллинор с кем-то разговаривает. Скрежет ключа, поворачиваемого в дверном замке. Черные мужские туфли и синие брюки, снова светло-коричневый линолеум. Несколько закрытых дверей, различаемых краем глаза.

Она ни разу не подняла взгляд, но явственно чувствовала, что на нее смотрят.

Мужские туфли остановились, открылась дверь.

— Ванья сейчас придет. Вы пока можете подождать. Новый порог, ей удалось переступить и его. Они, по-видимому, пришли. Черные туфли удалились, и она осторожно посмотрела вверх, желая убедиться, что они одни.

Эллинор стояла у дверей.

— С вами все в порядке?

Май-Бритт кивнула. Она приехала сюда, пытаясь преодолеть себя и стать сильнее. Но все это требовало от нее сильного напряжения, ноги ей больше не повиновались. Она подошла к столу с четырьмя стульями, которые выглядели достаточно прочными для ее веса, и села на один из них.

— Тогда я подожду за дверью.

Май-Бритт снова кивнула.

Эллинор переступила через порог и оглянулась:

— Знаете, Май-Бритт, я за вас очень рада.

Она осталась одна. Небольшая комната, на окнах опущены жалюзи, простой диван и кресла, стол, за которым она сидела, и несколько картин на стенах. Звуки, доносящиеся из коридора. Где-то звонил телефон, где-то открылась дверь. Сейчас придет Ванья. Ванья, которую она не видела тридцать четыре года. Которая, как ей казалось, бросила ее и которую сама она обманывала. Она слышала приближающиеся по коридору шаги и еще крепче сжала руками столешницу. А в следующее мгновение Ванья стояла в дверях. У Май-Бритт непроизвольно перехватило дыхание. Ей-то представлялась та свадебная фотография, где Ванья — подружка невесты, но она ошибалась. В дверях стояла пожилая женщина. Некогда черные волосы поседели, сеть мелких морщин покрывала когда-то такое знакомое лицо. Время, внезапно ставшее зримым. Очевидное, само собой разумеющееся время, которое проходит, забирает причитающуюся дань, нарезает годовые кольца — независимо от того, замечает человек это или нет.

И эти глаза, при виде их Май-Бритт поначалу даже дышать не могла. Она помнила, что в уголках глаз у Ваньи всегда сверкали искорки, а с лица не сходила улыбка. Во взгляде стоявшей перед ней женщины читалось бесконечное горе, как будто этому взгляду довелось увидеть больше того, что человек мог выдержать. Но женщина улыбалась, и в какой-то миг Май-Бритт даже узнала свою лучшую подругу. Та Ванья словно промелькнула на этом незнакомом женском лице.

При виде Май-Бритт ни один мускул на ее лице не дрогнул.

Ни один.

Охранник все еще стоял у дверей, Ванья оглядела комнату.

— Слушай, Буссе, а нельзя поднять жалюзи? А то тут почти ничего не видно.

Улыбнувшись, охранник взялся за ручку двери.

— К сожалению, Ванья, они должны быть опущены.

Он вышел из комнаты и закрыл дверь, Май-Бритт не услышала, запер ли он их на ключ. Как будто нет. Ванья подошла к окну и попыталась слегка раздвинуть жалюзи, но ей это не удалось. Они не двигались. Ванья прекратила попытки и снова огляделась по сторонам. Подошла к одной из картин и немного наклонилась вперед, чтобы рассмотреть подробнее. Лесной пейзаж.

Потом снова повернулась и окинула взглядом комнату.

— Представляешь, я все эти годы гадала, какая у них тут комната для свиданий.

Май-Бритт молчала. Все эти годы. Ванья думала об этом шестнадцать лет.

Ванья подошла к столу, вытащила стоявший напротив Май-Бритт стул и смущенно на него опустилась. Май-Бритт растерялась. До такой степени, что уже даже не нервничала. Все равно это была Ванья. В этом незнакомом теле спрятана та самая Ванья, которую Май-Бритт знала. И нечего бояться.

Долгое время они просто молча смотрели друг на друга. Не произнося ни слова, они как будто искали в лицах друг друга знакомые черты. Шли секунды, минуты, и все тревоги Май-Бритт постепенно исчезали. Впервые за долгое, очень долгое время она чувствовала себя спокойно. Она как будто вернулась в убежище, которое в детстве всегда находилось рядом с Ваньей, в место, где можно было расслабиться, где не нужно держать оборону. А еще она подумала об Эллинор. О ее настойчивости и о том, что в конце концов у той все получилось.

Первой заговорила Ванья:

— Представляешь, если бы нам кто-нибудь сказал, что мы вот так встретимся. В тюремной комнате для свиданий.

Май-Бритт опустила взгляд. Внезапно ее поразила другая мысль. О том, как много времени потеряно. И о том, что сейчас уже слишком поздно.

— Ты была у врача?

Ванья как будто услышала ее мысли.

Май-Бритт кивнула.

— Когда у тебя операция?

Май-Бритт заколебалась. Она не собиралась больше лгать. Но сказать правду тоже не могла.

— Откуда ты узнала?

На Ваньином лице появилась легкая улыбка.

— У меня это ловко получилось, а? Я заставила тебя явиться сюда, хотя уже ответила на твой вопрос еще в первом письме. Но чего только не сделаешь для того, чтобы увидеть эту комнату для свиданий.

Все та же Ванья, никаких сомнений. Но к чему это она, непонятно. Май-Бритт попыталась вспомнить, что было в том письме, но Ванья точно ничего об этом не писала. Такое Май-Бритт вряд ли забыла бы.

— Что значит — уже ответила?

Ее улыбка стала шире. Снова промелькнула Ванья из детства. Ванья, с которой у Май-Бритт так много общих воспоминаний.

— Разве я не писала, что ты мне снилась?

Май-Бритт смотрела на нее, широко открыв глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Я говорю как есть. Мне это приснилось. Конечно, я не была уверена на сто процентов, но я подумала, что лучше не рисковать.

Май-Бритт непроизвольно хмыкнула, это получилось само собой. Объяснение оказалось настолько неожиданным и невероятным, что его трудно было воспринимать всерьез.

— И ты хочешь, чтобы я в это поверила?

Ванья пожала плечами и внезапно стала прежней. На ее лице появилось очень характерное выражение. Чем больше Май-Бритт смотрела на нее, тем больше ее узнавала. Просто прошло время, и износилась оболочка.

— Не хочешь, не верь, но все было именно так. Если ты найдешь лучшее объяснение, я не стану возражать.

Май-Бритт вдруг рассердилась. Она проделала весь этот долгий путь, ей пришлось преодолевать себя — и все это ради того, чтобы услышать эти слова? А она еще собиралась просить у Ваньи прощения! Теперь это желание пропало. О каком прощении может идти речь, если Ванья ее попросту разыгрывает?

Долгое время они сидели молча. Брать свои слова обратно или предлагать какое-нибудь новое объяснение Ванья явно не намеревалась, а Май-Бритт не хотела ни о чем больше спрашивать. Сменить тему означало признать ответом то, что она услышала, а Май-Бритт этого не хотела. Решительно не хотела. Она была абсолютно уверена, что объяснение должно быть в каком-то смысле серьезным. Она сама не знала, на что конкретно рассчитывала, но теперь растерялась: все так непонятно. Даже больше чем растерялась — она вообще знать об этом не желала. Притом что придумать другое объяснение не могла, даже мобилизовав всю свою фантазию.

— Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, вначале мне тоже было страшно. Но потом я привыкла и поняла, что на самом деле это потрясающе. Я имею в виду тот факт, что человек не все и не всегда может объяснить.

Май-Бритт так не считала. Ей было страшно. Если Ванья права, то на свете слишком много необъяснимого. Но Ванье, кажется, все нипочем. Спокойная, она вертела в руках коричневую подставку для салфеток, которая стояла между ними на столе.

А потом она сменила тему, словно до этого они обсуждали что-то несущественное:

— Я получила амнистию. Через год я выйду на свободу.

Май-Бритт обрадовалась, что разговор переключился на что-то другое.

— Поздравляю.

Теперь хмыкнула Ванья. Беззлобно, просто показывая собственное отношение к сказанному.

— Прошение писала не я, а кто-то из персонала.

— Но это же хорошо, разве нет?

Какое-то время Ванья не отвечала.

— Ты помнишь, что ты делала семнадцать лет назад?

Май-Бритт задумалась. Восемьдесят девятый год. По-видимому, она просидела его в кресле. Или на диване, если тогда еще могла на него сесть.

— С этого времени я здесь. Но на самом деле я просто сменила одну тюрьму на другую, и если их сравнивать, то здесь, поверь мне, настоящий рай. Сколько всего я успевала передумать за те редкие минуты, когда мне не нужно было рассчитывать каждый свой шаг, чтобы, не дай бог, он не впал в ярость. Или куда он там впадал…

Ванья рассматривала собственные руки, лежавшие на столе.

— Тюрьма — это тот же штраф. Просто платишь не деньгами, а временем. И разница только в том, что деньги всегда можно снова заработать.

Май-Бритт решила, что лучше молчать.

— Здесь невозможно выжить, если не изменишь отношения ко времени. Нужно убедить себя в том, что на самом деле его нет. Если тебя заперли, то силы надо искать в другом месте. — Ванья постучала указательным пальцем по своей седой голове. — Каждый день в восемь вечера тут закрывают дверь, и ты остаешься один на один со своими мыслями. И, уверяю тебя, многие готовы на все, что угодно, лишь бы не думать. В первые годы я была в таком ужасе, мне казалось, я схожу с ума. Но потом, когда у меня не стало больше сил сопротивляться, я просто уступила…

Она не закончила фразу, и Май-Бритт с нетерпением ждала продолжения. Но Ванья молчала, глядя куда-то в пустоту и как будто не собираясь ничего больше говорить. Однако Май-Бритт хотелось, чтобы она рассказывала дальше.

— И что тогда?

Ванья посмотрела на нее так, словно успела забыть о ее присутствии, а потом увидела Май-Бритт и обрадовалась.

— Я поняла, что если слушать внимательно, то можно многое услышать.

Май-Бритт сглотнула. Ей захотелось поговорить о другом.

— Что ты будешь делать, когда выйдешь отсюда?

Ванья пожала плечами. Потом повернула голову и снова посмотрела на картину. Лесной пейзаж.

— Представляешь, есть всего одна вещь, по которой я тоскую. Знаешь, что это?

Май-Бритт покачала головой.

— Я хочу проехаться на велосипеде по проселочной дороге вдоль леса. Навстречу ветру.

Она снова посмотрела на Май-Бритт. Смущенно улыбнулась. Как будто ее мечта могла показаться глупой.

— Тому, кто свободен, трудно представить, что о таком можно мечтать. Ведь это можно сделать в любой момент, стоит только захотеть.

Май-Бритт опустила голову. Почувствовала, что краснеет, и не хотела, чтобы Ванья заметила это. Эта истина казалась ей насмешкой. Ванья расплатилась шестнадцатью годами. Сама же она добровольно отдала тридцать два. Она ни разу и близко не подошла к проселочной дороге. Не была в лесу. А если начинало дуть, она закрывала балконную дверь. Она оказалась в тюрьме по своей воле, выбросила ключ, но и этого оказалось мало — она позволила собственному телу стать ее последней темницей.

— Никакое правительственное помилование мне не поможет.

Горе, прозвучавшее в голосе Ваньи, заставило Май-Бритт оставить собственные мысли.

— Что ты имеешь в виду?

Ванья не отвечала. Просто сидела, молча глядя на картину. Май-Бритт вдруг захотелось утешить ее, сказать что-то хорошее, поддержать ее так, как Ванья всегда поддерживала ее. Она торопливо искала слова.

— Но ты не виновата в том, что случилось.

Глубоко вздохнув, Ванья обхватила руками голову.

— Если бы ты знала, как мне хотелось спрятаться именно за этим выводом — сказать, что все произошло без моего участия. Взвалить всю вину на Эрьяна.

Май-Бритт заговорила еще торопливее:

— Но он действительно во всем виноват!

— То, что он делал, было отвратительно, такое нельзя прощать. Но ведь это же не он… — Ванья замолчала и прикрыла глаза. — Столько лет прошло, а я по-прежнему не могу сказать это вслух. У меня все тело начинает болеть.

— Но он тебя вынудил, он заставил тебя это сделать. Это был единственный выход, который он тебе оставил. Ты же сама мне так написала.

— Речь обо всех этих годах. О годах, на протяжении которых я позволяла ему это вытворять. Все началось задолго до рождения детей. Я даже в свое время написала об этом статью. О том, что уходить нужно после первого же удара.

Она снова замолчала.

— Не думаю, что кто-нибудь сможет понять, насколько мне было стыдно, что я позволяю ему все это. — Ванья прикрыла лицо руками.

Май-Бритт хотелось что-нибудь сказать, но она не находила слов.

— Знаешь, в чем была моя главная ошибка?

Май-Бритт медленно покачала головой.

— Вместо того чтобы бороться, я начала относиться к себе как к жертве. И тем самым позволила ему победить, я как будто перешла на его сторону и разрешила ему делать все, что угодно, потому что жертве не остается ничего, кроме подчинения, жертва не способна изменить ситуацию. У меня не хватило сил для того, чтобы оказать сопротивление, я ведь привыкла к этому еще с детства.

Май-Бритт вспомнила дом, в котором выросла Ванья. Дом, в котором Май-Бритт пряталась от бдительного ока Господня. Дом, в котором царил блаженный беспорядок. Все знали, что отец Ваньи пьет, но чаще всего он был веселым и не внушал никакого страха. Только шутил по-дурацки. Мать Ваньи она видела редко. Та, как правило, сидела у себя в спальне, а они старались не беспокоить ее.

— Меня отец не бил, но он бил мать, что по сути одно и то же.

Ванья снова посмотрела на картину и замолчала.

— Когда он открывал дверь, я никогда не была уверена, кто вернулся — папа или тот другой, который выглядит точно так же, но которого я совсем не знаю. Однако стоило ему сказать хотя бы слово, и все сразу становилось ясно.

Май-Бритт ничего не знала. Ванья ни разу и словом не обмолвилась о том, что происходило у нее дома.

— Нельзя забывать о том, что Эрьян вырос в таких же условиях, у него тоже был отец, который бил мать, и мать, которая это позволяла. Сейчас я часто спрашиваю себя, где та точка, с которой все началось. Если найти ее, становится легче, и тебе проще понять, почему люди совершают непростительные поступки.

В комнате снова стало тихо. Снаружи светило солнце, и его лучи проникли в помещение сквозь щели в жалюзи. Май-Бритт рассматривала полосатые тени на противоположной стене. Потом глубоко вздохнула и, набравшись смелости, задала вопрос, который ей очень хотелось задать:

— Ты боишься смерти?

— Нет. — Ванья ответила без колебаний.

Май-Бритт посмотрела на свои сложенные на коленях руки. Медленно кивнула.

— Я рассуждаю так. Умереть ничуть не страшнее, чем вообще не родиться на свет. Разница лишь в том, что во втором случае твое тело так никогда и не побывало на земле. Умереть значит вернуться туда, где мы были раньше.

Май-Бритт почувствовала, что по лицу текут слезы. Так хотелось найти утешение в словах Ваньи, но она его не находила. Она должна успеть, это ее единственная возможность. Она вдруг четко представила себе все, что должна сделать. И немедленно, опасаясь, что случайное сомнение ей помешает, начала рассказывать. Ничего не приукрашая, ничего не пропуская, обращая в слова всю чудовищную правду. Все, что было. Все, что она совершила.

Ванья слушала молча. Не перебивая. И Май-Бритт призналась во всем, утаив только одно — ничего не рассказала о своих планах. О долге, который обязана исполнить.

Иначе ей на это не хватит смелости.

Когда Май-Бритт замолчала, Ванья задумалась. Солнце за окном исчезло, стерев тени со стены. Май-Бритт слышала удары собственного сердца. С каждой минутой молчание Ваньи становилось все более угрожающим. Май-Бритт со страхом ждала ее слов, ее реакции. Что, если и Ванья ее осудит, не примет ее оправданий. Дело не только во лжи. Теперь, когда Май-Бритт поняла, сколько утрат выпало на долю Ваньи, собственный выбор показался ей отступничеством. И она с ужасом поняла, что на ней лежит еще одна вина.

— Знаешь, Майсан, ты, наверное, даже не представляешь, насколько ты была важна для меня все эти годы, как много для меня значило, что ты у меня есть.

У Май-Бритт даже дыхание перехватило от неожиданности.

— Я очень расстроилась, когда ты оборвала всякую связь, не сообщив новый адрес. Поначалу мне казалось, ты по какой-то причине на меня обиделась, и я никак не могла понять, что я сделала не так. Я написала твоим родителям, сообщила им, что ищу тебя, но ответа не получила. Потом прошло время и… ну да, и все сложилось так, как сложилось.

То, что говорила Ванья, было настолько удивительным, что Май-Бритт не могла найти слов. Неужели ока была важна для Ваньи? Нет, все наоборот. Из них двоих Ванья была сильной, и Май-Бритт в ней нуждалась. Потому что Май-Бритт слабее. Так было всегда.

Ванья улыбалась.

— Но я всегда думала о тебе. Наверное, поэтому мне этот сон и приснился.

Какое-то время они сидели, молча глядя друг на друга. Прошло столько времени, но почти ничего не изменилось. В самом деле.

— Может, займемся чем-нибудь вместе, когда я выйду?

Май-Бритт вздрогнула, а Ванья добавила:

— Ты ведь единственная, кого я там знаю.

Вопрос был настолько неожиданным, а мысль такой ошарашивающей, что Май-Бритт растерялась. Сказанное Ваньей подразумевало нечто куда большее. Оно сломало все представления Май-Бритт о том, что есть и что будет. Неужели Ванья на самом деле хочет, чтобы она была рядом, нуждается в ней и по собственной инициативе спрашивает, не смогут ли они сделать что-нибудь вместе в день, когда это станет возможным?

Но это невозможно. Этого никогда не будет. В день, когда Ванья получит свободу, Май-Бритт не будет в живых. Она ведь так решила.

Вместе. Маленький раздражающий шанс, нет, она сейчас все поставит на прежнее место. Бессмысленно. Она пыталась одновременно упорядочить собственные мысли и слушать, что говорит Ванья, но у нее ничего не получалось — мысли блуждали, сворачивая в какие-то внезапно открывшиеся коридоры. Бежали вверх по каким-то новым лестницам, осторожно проверяя их на прочность.

Ванья и она?

Попытка вернуть то, что они однажды потеряли.

Избавиться от одиночества.

— Даже не знаю, что это может быть, но ближе к делу можно что-нибудь придумать.

Май-Бритт старалась сосредоточиться на ее словах.

— Прости, я не расслышала, чем ты собираешься заняться?

— Не знаю пока. Может быть, кому-то понадобится помощь.

Май-Бритт поняла, что что-то пропустила.

— А как ты об этом узнаешь?

Ванья улыбнулась, но не ответила. Май-Бритт узнала это выражение лица. В детстве она видела его часто, и именно оно всегда вызывало у Май-Бритт наибольшее любопытство.

— Лучше я ничего не буду рассказывать, потому что ты все равно мне не поверишь.

Больше Май-Бритт ни о чем не спросила, потому что поняла, куда все клонится. Никаких вещих снов. С нее и так пока достаточно.

В дверь постучали. На пороге показался мужчина, который сопровождал Ванью.

— У вас осталось пять минут.

Ванья кивнула, не оглянувшись, и мужчина снова закрыл дверь. Ванья протянула руку и накрыла ею руку Май-Бритт.

— Оставь себе своего строгого Бога, если хочешь, хотя Он уже и запугал тебя до безумия. Как-нибудь я открою тебе одну тайну, расскажу о том, что случилось в тот день, когда я хотела умереть и чуть не погибла в огне. Но если ты даже в вещие сны не веришь, то пока рассказывать тебе об этом рано.

Ванья улыбалась, но Май-Бритт не решалась улыбнуться в ответ, и Ванья, наверное, поняла ее терзания. Погладила по руке.

— Тебе не надо ничего бояться, потому что ничего страшного там нет.

И на лице ее появилась хорошо знакомая улыбка, и только сейчас Май-Бритт осознала, как сильно ей не хватало этой улыбки. Ведь это же ее Ванья — та, которая всегда умела поднять настроение и столько раз помогала ей в детстве своим бесстрашием, благодаря ей Май-Бритт научилась смотреть на вещи с разных сторон. Если бы только она могла все исправить, сделать по-другому. Как же она могла позволить Ванье исчезнуть из ее жизни? Как она могла бросить Ванью?

Тебе не надо ничего бояться, потому что ничего страшного там нет.

Ей очень хотелось в это верить. Отбросить все страхи и раз и навсегда выбрать жизнь.

— Как же я хочу тоже в это верить.

Улыбка Ваньи стала еще шире.

— А разве тебе недостаточно маленького «как будто»?

Саба ждала ее у входной двери. Май-Бритт направилась прямиком к телефону и набрала номер Моники Лундваль.

Линия была свободна, сигналы раздавались один за другим, но в конце концов Май-Бритт поняла, что ей вряд ли ответят.

Эпилог

Ночью выпал снег. Мир лежал под тонким белым покрывалом. По крайней мере, его видимая часть. Смахнув снег со скамейки, она села и стала наблюдать, как растворяется в воздухе белый пар ее дыхания.

Одна ночь прошла.

Одну ночь она пережила, осталось сто семьдесят девять ночей и столько же дней. После этого она снова станет свободной. Сможет делать все, что захочет. Через сто семьдесят девять дней и ночей она искупит свою вину перед обществом и снова получит свободу.

Свобода. Слово, когда-то настолько самоочевидное, что и в голову не приходило задуматься над его смыслом. Нечто, воспринимаемое как данность. То, что начинаешь ценить только после того, как потеряешь.

Ее жизнь вызывала зависть. Высокооплачиваеммая престижная работа, эксклюзивная служебная машина, роскошная квартира. Существование, оформленное множеством притягательных символов успеха. Общепризнанное доказательство того, что она состоялась как личность. — Однако каждая ступень, поднимавшая ее над средним уровнем, одновременно отдаляла от свободы; чем выше Моника поднималась, тем страшнее было потерять все, чего она добилась.

И вот теперь у нее ничего не осталось. Успех, который дался с таким трудом, в единый миг разбился вдребезги, исчез без остатка — как будто ничего вообще не было. Впрочем, наверное, это был ненастоящий успех — раз она так быстро его лишилась? Она не была уверена. Она теперь ни в чем не была уверена. Ощущала только бесконечную пустоту и не представляла, чем ее можно заполнить. В тот день, когда придется оглянуться и увидеть свою жизнь без прикрас — сможет ли она тогда сказать, что в ее жизни были какие-то ценности? Было нечто подлинное, настоящее? Если она оглянется прямо теперь, то увидит позади только две такие вещи. Бесконечную скорбь по Лассе и головокружительную любовь к Томасу. Однако и первое, и второе она пресекла, сделала все, чтобы искоренить эти чувства, выкорчевала собственную душу и в конце концов сама превратилась в тень. Она многого добилась. Очень многого. И очень высокой ценой.

И все потеряла.

Злоупотребление служебными полномочиями.

Степень вины определяется в зависимости от размеров материального и морального ущерба, причиненного действиями лица, совершившего проступок.

Ущерб был признан значительным. И причинила его высококвалифицированная, успешная Моника Лундваль.

Она перевела деньги на счет Фонда спасения детей, поместила все подтверждающие документы в конверт и, как ей казалось, отправила на адрес Май-Бритт. Через неделю она нашла конверт в кармане пальто, но уже было поздно. Вернувшись тогда домой из банка, она отключила телефоны, положила упаковки с транквилизатором и снотворным на прикроватный столик и легла в постель. Через три дня у нее в квартире появился директор клиники в сопровождении кого-то из ее коллег и слесаря. Директору клиники позвонили из банка. Хотели убедиться, что все в порядке, поскольку сумма, снятая с благотворительного счета клиники, была весьма крупной, а поведение клиентки выглядело немного странным. Разумеется, сотрудники банка могли ошибаться, но им показалось, что женщина находилась под воздействием наркотиков. Стыд, который испытала Моника, увидев в собственной спальне директора клиники и коллегу, в буквальном смысле лишил ее речи. Директор сказал, что, если она расскажет обо всем, он не заявит в полицию, — но Моника продолжала молчать даже после того, как к ней вернулась способность говорить. В любом случае она не смогла бы жить прежней жизнью. Если бы она во всем призналась, то не смогла бы смотреть им в глаза.

И Моника выбрала наказание.

Странно, но, сделав выбор, она почувствовала, что освободилась от той абсурдной реальности, в которой сама же себя заперла.

Потому что тюрьмы бывают разными. И заключенными становятся не только по решению суда.

В прихожей лежало письмо от Май-Бритт. В глубоком раскаянии она просила прощения за все, что пришлось пережить Монике, сообщала, что беспрерывно звонит ей и хочет забрать все свои слова назад. Но Моника не отвечает. Она перечитывала письмо снова и снова. Поначалу оно ее очень разозлило, но со временем ярость уступила место грусти. Напрасно она искала виноватых, пытаясь найти оправдание себе — в конце концов пришлось признать: в случившемся никто, кроме нее, не виновен.

За несколько дней до суда пришло письмо от Перниллы. Все это время Моника ей не звонила, скрепя сердце игнорировала сообщения на автоответчике, и Пернилла со временем перестала выходить на связь. Моника сразу поняла, что Пернилла обо всем узнала — имя отправителя испугало ее, как сирена, раздавшаяся посреди ночи. Дрожащими руками она распечатала конверт, но уже через мгновение, прочитав несколько скупых строчек, почувствовала неописуемое облегчение. Она прощена. Пернилле все объяснили, она не скрывала, что вначале рассердилась и огорчилась. Но тот, кто рассказал ей обо всем, все-таки заставил ее понять, почему Моника поступила именно так, — и гнев Перниллы превратился в сострадание. А еще она спрашивала о деньгах, которые получила. Из-за этой ли суммы против Моники возбудили уголовное дело или из-за тех средств, которые та была вынуждена перечислить в Фонд спасения детей.

Только прочитав об этом, Моника поняла, что своим освобождением обязана Май-Бритт.

Выглянувшее из-за крыш солнце рассыпало в снегу миллионы крошечных алмазов. Моника плотнее запахнула куртку, но теплее не стало. Посмотрев на часы, поняла, что прошла только половина того часа, который ей позволялось проводить вне помещения, но даже самый страшный холод не смог бы заставить ее закончить прогулку раньше.

Краем глаза она заметила, что открылась дверь, и кто-то вышел во двор. Она не посмотрела, кто это был, — не решилась, потому что не знала правил, которые следует тут соблюдать ради собственного же благополучия. Сокрушительное чувство отъединенности и одиночества, охватившее ее вчера во время ужина, среди всех этих людей, было настолько сильным, что Моника даже попросила разрешения вернуться в камеру раньше положенного времени. А когда они оставили ее одну и закрыли дверь, Моника впервые в жизни поняла, что значит задыхаться в помещении, где есть воздух. Ей казалось, что она сейчас умрет. Но искать помощи можно ведь только у тех, кто ее запер, а они подвергли ее этим мукам не по случайному недоразумению, а сознательно. Потому что она это заслужила.

Ей казалось, что она умрет от собственного бессилия.

Она поняла, что тот, кто только что вышел во двор, приближается к ней, и включившаяся защитная реакция заставила ее повернуть голову, чтобы встретить возможную угрозу. Это была одна из самых пожилых женщин-заключенных. Моника видела ее вчера во время ужина. Она сидела одна и вела себя так, словно все происходившее ее не касалось, остальные же с уважением относились к ее уединению. Когда их взгляды впервые встретились, Монике вдруг стало не по себе — в глазах у женщины было нечто особенное, она смотрела на Монику так, как смотрят на знакомого человека. Но Моника никогда раньше не встречалась с ней, и ей вообще не хотелось привлекать к себе внимание. Именно таким должно было быть ее существование здесь. Незаметным.

Когда женщина поравнялась со скамейкой, Моника услышала удары собственного сердца. Она вспомнила жаргон заключенных во время вчерашнего ужина, среди узниц царила явная иерархия, каждая из них действовала в соответствии со сценарием, в котором Монике не отводилось никакой роли. И она понятия не имела, как найти собственное место, избежав при этом возможных конфликтов. Советов ей никто не давал. Ей было страшно, но все же это был другой страх — не тот, к которому она привыкла. С тем, что было у нее в душе, никто ничего сделать не мог. Просто ее тело боялось физической боли. Она опасалась, что на нее кто-нибудь набросится.

— Не боитесь подхватить цистит, сидя на холодной скамейке?

Моника была благодарна за вопрос, на который могла ответить. Она уже собралась сказать, что мочевой пузырь воспаляется не от холода, а из-за наличия бактерий в моче, но прикусила язык. Женщина могла подумать, что это — демонстрация превосходства.

— Наверное, вы правы.

Она встала.

Женщина убрала за ухо выбившуюся седую прядь.

— Не хотите пройтись?

Моника заколебалась. По виду эта женщина была вполне нормальной, но уходить с ней далеко от здания Моника все же опасалась. Она бросила быстрый взгляд на дверь. Возвращаться внутрь ей тоже не хотелось. У нее еще оставалось время. Сказать «нет» и остаться на месте она тоже не могла.

— Конечно.

Она медленно шли по двору. Торопиться им некуда.

— Вы поступили вчера, да?

— Да.

— Сколько вам сидеть?

— Шесть месяцев.

Моника отвечала на все вопросы быстро и вежливо. Пока все было в порядке.

— Все не так страшно. Когда нечего делать, время идет быстрее, чем вы думаете.

Женщина сдержанно рассмеялась, и Моника на всякий случай ответила улыбкой. Она почувствовала, что тоже должна о чем-нибудь спросить, чтобы показать, что участвует в разговоре. Может быть, сколько времени уже провела здесь эта женщина — но все-таки не решилась. Может, здесь так не принято.

— Шестнадцать с половиной лет.

Моника вздрогнула.

— Но мне осталось всего восемь месяцев.

В какое-то мгновение Моника успела удивиться, а потом непроизвольно замедлила шаг. Шестнадцать с половиной лет. К такому сроку приговаривают немногих. Только по-настоящему опасных преступников, и женщина, которая шла сейчас с ней рядом, была, по-видимому, одной из них. Моника быстро оглянулась и почувствовала острое желание вернуться. Однако совладала с этим порывом и задумалась над тем, о чем еще можно спросить. В любом случае ей придется провести здесь шесть месяцев, и глупо обзаводиться врагом уже в первый день.

— Чем вы будете заниматься, когда выйдете?

Она изо всех сил старалась, чтобы вопрос прозвучал непринужденно, но когда женщина внезапно остановилась и повернулась к ней лицом, Моника вздрогнула от ужаса.

— Кстати, меня зовут Ванья. — Она протянула руку. — Здесь быстро забываешь все эти любезности.

Моника сняла варежку и торопливо пожала спутнице руку:

— Моника.

Ванья кивнула, и они пошли дальше. Моника шла за женщиной против воли. Впереди показались какие-то люди, от этого сделалось немного спокойнее.

— Чем буду заниматься? Не знаю. Для начала перееду к подруге, мы дружили с ней в детстве. Она серьезно больна, после операции ей, слава богу, стало лучше, но ясности пока нет. Если все будет хорошо, может быть, мы с ней куда-нибудь поедем, вдвоем, я и она. Посмотрим.

Моника попыталась представить, что такое семнадцать лет. Вечность, если прожить этот срок в таком месте, как это. С ума можно сойти гораздо быстрее. Она уже успела это ощутить.

Они прошли по аллее между деревьями, а когда снова вышли на открытое пространство, увидели, что до границы их мира осталось совсем немного. Дальше им нельзя. Территория была обнесена двумя заборами в нескольких метрах один от другого, по верху каждого забора тянулась спираль колючей проволоки. Которая должна была изрезать каждого, кому придет в голову мысль забраться наверх. Все это внутри того пространства, где находится заключенная Моника. Общество запретило ей покидать эту территорию. Ей нельзя приближаться к границе ближе чем на пятьдесят метров. Бросив взгляд через плечо, она убедилась, что поблизости по-прежнему есть люди.

Ванья остановилась и сунула руки в карманы куртки.

— Очень важно, чтобы вас там кто-то ждал. Тогда вам здесь будет легче. Я знаю, потому что опробовала оба варианта.

Моника опустила взгляд, посмотрела на снег. Ее никто не ждет. Может быть, мама, но уверенности нет. Та несколько раз звонила, но Моника не ответила. Знает ли мама, где Моника сейчас, тоже неизвестно. И если честно, то Монике было все равно.

Ванья вытащила из кармана носовой платок и высморкалась.

— Здесь все довольно сурово, и новичкам иногда приходится трудно. Но вы попали в относительно спокойное отделение. Обзаведитесь сигаретами, они вам пригодятся.

Ванья, прикрывшись рукой от солнца, посмотрела на сверкающие просторы, раскинувшиеся за ограждением. Моника тайком наблюдала за ней.

— Смотрите, как красиво.

Моника перевела взгляд туда, куда смотрела Ванья, и какое-то время они стояли молча.

— Почему мы не умеем ценить то, что у нас есть? Даже не осознаем этого. Мы ведь с вами — образцовый пример того, как мало человек на самом деле понимает, иначе мы бы не оказались по эту сторону забора.

Монике хотелось согласиться, но она не могла выразить это словами. Ванья тихо усмехнулась.

— Мы думаем, что достигли цели, что все идет так, как надо, только потому, что мы существуем. Но наш век на земле — это считай что короткий пук в пространство. Я читала, что по уровню развития мы еще даже к прямохождению не готовы, у нас и внутри к этому не все приспособлено. — Она обвела круговым жестом живот.

Любопытно, какие именно органы собеседница имеет в виду, подумала Моника, но решила не спрашивать. В данный момент это было не важно.

В небе показалась стая птиц, и Ванья, запрокинув голову, следила за их полетом. Моника последовала ее примеру.

— Знаете, один только Млечный Путь состоит из двухсот миллиардов звезд. Немыслимо, двести миллиардов, и это только в нашей Галактике. И так странно, что наше Солнце — это всего лишь одна из этих несчастных звездочек.

Птицы скрылись в лесу. Моника закрыла глаза и попыталась представить, что они там увидели.

— Вообразите, как люди испугались, когда узнали, что Земля — это не центр Вселенной. Какой ужас — живешь вот так в блаженном убеждении, что Бог поместил созданную им Землю и людей в центр мироздания, и вдруг оказывается, что на самом деле мы всего лишь мушиное пятнышко.

Ванья вынула платок и снова высморкалась.

— А ведь и четырехсот лет не прошло с тех пор, как мы в это верили, а теперь, конечно, приятно ходить и посмеиваться над тем, какие они были дураки. Сами-то мы невероятно просвещенные, глянешь по сторонам и сразу убедишься.

Моника искоса посмотрела на Ванью. Без сомнений, это поразительная женщина, и Моника с удивлением признала, что ей нравится прогулка. Никто из ее знакомых ни о чем подобном не рассуждал. Если бы дело было не за колючей проволокой, она бы очень обрадовалась такому знакомству.

Ванья посмотрела на Монику и улыбнулась.

— А я обычно развлекаюсь тем, что представляю, как будут смеяться над нами через четыреста лет. И как все, в чем мы сейчас так уверены, окажется полной чепухой.

Моника улыбнулась в ответ, и Ванья посмотрела на часы.

— Пора возвращаться.

Моника кивнула, и они пошли назад. Теперь ей было легче. Ее обнадеживало, что здесь есть такие люди, как Ванья.

— Вас кто-нибудь ждет там?

Улыбка Моники исчезла. На мгновение она представила лицо человека, по которому тосковала больше всего на свете. Потом опустила взгляд и покачала головой.

— Вы действительно в этом уверены? Мне тоже казалось, что у меня никого нет, но потом выяснилось, что это не так.

Монике не хотелось быть уверенной, поэтому она предпочла не отвечать. Но все же не стоит обольщаться и рассчитывать на то, что он по-прежнему ждет ее. Вторую непоправимую ошибку она совершила, когда позволила ему уйти.

— Ни в чем нельзя быть уверенным, пока у тебя нет доказательств.

Моника остановилась:

— Что?

Но Ванья не ответила. Она продолжала идти вперед, и ее дыхание превращалось в белый, клубящийся пар.

Желание идти вперед необходимо, даже чтобы сделать маленький шаг. Она забыла, где и когда прочитала это. Маленький шаг — на это она была способна, именно так Моника перемещалась по жизни с тех пор, как все рухнуло. Но что такое желание идти вперед — этого она больше не представляла. Столько лет она стремилась выделиться, делала асе, чтобы украсить внешний фасад красивейшей мозаикой, но о том, что внутри, забыла. Она — это ее достижения, она — это то, чем владеет. И ничего больше. И когда вся эта внешняя роскошь слетела, осталась только пустота. Упущенные возможности.

И только одно желание.

Единственное.

Но для этого требовалось, чтобы ее решимость оказалась сильнее здравого смысла. Однако если не сделать это сейчас, другого шанса не будет.

И с мужеством человека, который испытывает запредельный страх, она подняла телефонную трубку:

— Это Моника.

Прошла вечность, прежде чем он произнес что-то, что позволило ей произнести следующую фразу:

— Я должна тебе о многом рассказать.

И всю силу своей надежды — что то таинственное, на что она в глубине так уповала, все-таки существует, — она вложила в эти слова:

— Томас, я так хочу домой!

Content

Альвтеген Карин Стыд

Карин Альвтеген СТЫД

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Эпилог