Брет Истон Эллис

Ампирные спальни

Часть 1

Колеса истории вечное кружение:

Вновь ответы колкие, спесь и поражение…

Элвис Костелло. Даже не верится [1]

Нет опаснее ловушек, чем те, что мы ставим себе сами. [2]

Рэймонд Чандлер. Долгое прощание

Про нас сделали фильм. Его сняли по книге одного из наших общих знакомых. Книга, в сущности, примитивная: четыре недели из жизни города, в котором мы выросли, сюжета нет, почти все списано с натуры. В этом, с позволенья сказать, «художественном произведении» изменено всего несколько деталей, даже имена у всех настоящие, и нет ни единого вымышленного эпизода. Например, январским вечером в Малибу мы на самом деле смотрели снафф-фильм [3], и да, я не выдержал и вышел на террасу с видом на Тихий океан, где автор меня успокаивал, уверяя, что детей никто не пытал и вопят они ненатурально, но все это с мерзкой улыбочкой, заставившей меня отвернуться. Еще примеры: моя девушка действительно сбила койота в одном из каньонов чуть ниже Малхолланд-драйв, и рождественский ужин с родителями в ресторане «Чейзен», о котором я мимоходом поведал автору, воспроизведен достоверно. Групповое изнасилование двенадцатилетней девочки тоже правда — в той комнате в Уэст-Голливуде мы с автором были вместе; в книге он отмечает, что угадал во мне «смутное отвращение», а это даже близко не передает моих истинных ощущений: вожделения, шока, робости перед автором — светловолосым парнем, всегда державшимся особняком, в которого моя девушка ухитрилась по уши втрескаться в самый разгар наших с ней отношений. Но автор не разделил ее страсти: был слишком инертен, слишком зациклен на себе, чтобы пустить в свой мир, и девушка вернулась ко мне, но опоздала, а поскольку автора уязвило, что девушка вернулась ко мне, он сделал меня рассказчиком — обдолбанным симпатягой, не способным ни любить, ни жалеть. Так я стал тусовщиком-страдальцем, бродящим среди руин с вечно сочащейся из носа кровью, донимающим всех вопросами, не требующими ответов. Так я стал парнем, который не понимает элементарных вещей. Парнем, который не приходит на выручку другу. Парнем, который не в состоянии любить свою девушку.

* * *

Труднее всего было читать описания моих объяснений с Блэр, в особенности в сцене нашей ссоры (ближе к концу романа) на террасе ресторана с видом на бульвар Сансет, где я периодически поглядываю на рекламный щит с надписью «ВОЗЬМИ И ИСЧЕЗНИ» (автор присочинил лишь темные очки, за которыми я будто бы прячусь, говоря Блэр, что никогда ее не любил). Автор никогда не расспрашивал меня о том мучительном разговоре, но в книге он воспроизведен дословно, почему я и перестал общаться с Блэр и долго не мог слушать песни Элвиса Костелло, которые мы с ней знали наизусть («You Little Fool», «Маn Out of Time», «Watch Your Step» [4]), и да, она действительно подарила мне шарф на той рождественской вечеринке, и да, танцевала под «калчер-клабовскую» песню «Do You Really Want to Hurt Ме?» [5], пока я гримасничал, пародируя Бой Джорджа, и да, назвала меня «зайкой», и да, узнала, что я переспал с той девочкой, которую увез дождливой ночью из клуба «Виски», и да — узнала об этом от автора. Он не был (как я убедился, читая главы, касавшиеся меня и Блэр) по-настоящему близок ни с кем из нас (даже с Блэр, хотя с ней он, конечно, был близок). Просто волею случая попал в наш круг и, не потрудившись ни в чем разобраться, беззастенчиво вывалил на всеобщее обозрение наши тайные слабости, сделав особый упор на юношеском безразличии и мегаломаническом нигилизме, наведя на этот кошмар голливудский глянец.

* * *

Но злиться было бессмысленно. Тем более что к моменту выхода книги, весной 1985-го, автор уже покинул Лос-Анджелес. В 1982-м он поступил в тот же небольшой частный колледж в Нью-Гэмпшире, куда сбежал от калифорнийских тусовок и я и где мы практически не общались. (Действие его второго романа происходит в нашем Кэмденском колледже, и в одной из глав выведен персонаж по имени Клэй — очередная пародия, издевка, лишнее доказательство того, как он ко мне относился. Небрежная и не особенно едкая, эта карикатура была даже не укусом, а легким щипком по сравнению с первой книгой, в которой я предстаю до того зазомбированным, что даже в песне Рэнди Ньюмена «I love L. А.» [6] не слышу иронии.) Его присутствие вынудило меня уже после первого курса (то есть весной 1983-го) перевестись из Кэмдена в Брауновский университет [7] (хотя во втором романе весь осенний семестр 1985-го я все еще в Нью-Гэмпшире). Я дал себе зарок не думать об этом, но успех первой книги долго не давал мне покоя. Отчасти потому, что я тоже мечтал стать писателем и, дочитав первый роман до конца, подумал, что зря не написал его сам: все-таки это была моя жизнь, автор у меня ее просто выкрал. Но чтобы написать роман, нужны талант и драйв. И еще терпение. На одном желании далеко не уедешь. Я несколько раз брался, но быстро бросал и, выпустившись из Брауна весной 1986-го, понял, что писателя из меня никогда не получится.

* * *

Из всех нас о книге публично отозвался один лишь Джулиан Уэллс (Блэр еще не успела разлюбить автора — ей было все равно, как и большинству второстепенных персонажей), но отозвался (при всем смущении и брезгливости) как-то уж слишком бодро и заносчиво, чуть не с восторгом, хотя автор рассказал о нем все: и как Джулиан сидел на героине, и как увяз в долгах своему дилеру (Финну Делани), который, по сути, превратил его в шлюху, подкладывая в постели заезжих мужчин из Манхэттена, Чикаго и Сан-Франциско — любителей мальчиков и роскошных отелей на бульваре Сансет в промежутке между Беверли-Хиллз и Силвер-Лейк. Однажды по пьяни Джулиан сам разболтал обо всем автору, ища сочувствия, и сознание, что книга, в которой он чуть ли не самый главный герой, пользуется таким успехом, странным образом подпитывало его самолюбие, давало надежду и, я вполне допускаю, что в глубине души книга ему даже нравилась, ибо бесстыдство Джулиана не имело границ, хоть он и косил под скромнягу. Когда осенью 1987-го, всего через два года после публикации, по книге сделали фильм, Джулиан возликовал еще больше.

* * *

Помню легкий озноб, охвативший меня теплым октябрьским вечером в просмотровом зале киностудии «Двадцатый век Фокс» за три недели до выхода фильма на экраны. Я сидел между Трентом Берроузом и Джулианом, который еще не полностью соскочил с иглы и грыз ногти, ерзая от нетерпенья в черном бархатном кресле. (Блэр вошла вместе с Аланой и Ким вслед за Рипом Милларом. Я с ней не поздоровался.) Фильм сильно отличался от книги — настолько, что словно и не по ней был снят. При всех минусах книги (боль, которую она мне доставила, предательство) в ней была правда жизни, и на просмотре я ощутил это особенно остро. Все описанные в книге события действительно со мной произошли. От книги было не отмахнуться. Без выкрутас, все честно, а фильм — просто красивое вранье. (Что, впрочем, не помогло: эффектный и лихо закрученный, но одновременно давящий и непомерно дорогой, фильм с треском провалился после выхода в прокат в ноябре.) В фильме мою роль исполнял актер, больше похожий на меня в жизни, чем на героя, которого автор вывел под моим именем в книге: я не был блондином с ровным калифорнийским загаром, и актер им не был. Вдобавок экранный я неожиданно сделался воплощением нравственности: сыпал набором клише, больше подходящих для рекламной брошюры общества «Анонимных алкоголиков», осуждал повальное увлечение наркотиками и пытался спасти Джулиана. («Я продам свою тачку, — предлагал я актеру, исполнявшему роль дилера Джулиана, — Ни перед чем не остановлюсь».) Экранная Блэр выглядела чуть более правдоподобно: актриса, которая ее играла, вполне могла вписаться в нашу компанию — такая же нервная, легкодоступная, тонкокожая. Джулиан (в исполнении талантливого актера с лицом грустного клоуна) превратился в сентиментальную версию самого себя: у него с Блэр роман, но он решает прервать отношения, чтобы не перебегать дорогу мне, своему лучшему другу. «Не обижай ее, — говорит Джулиан Клэю. — Она девчонка что надо». Вся сцена своей вопиющей лживостью должна была вызвать у автора приступ сильнейшей изжоги. Я же на этих словах экранного Джулиана не удержался от злорадной усмешки и отыскал взглядом Блэр во тьме кинозала.

* * *

По мере того как на гигантском экране разворачивались события, в притихшем зале стало нарастать недовольство. Зрители (прототипы героев книги) быстро смекнули, что произошло. Ведь студию возглавляли родители, а они не могли допустить, чтобы их детки предстали на экране в таком же неприглядном виде, как в книге, и в итоге все, что делало книгу живой, было из фильма выхолощено. Фильм добивался сочувствия к героям, а книге было на них плевать. Да и отношение к наркотикам и сексу в 1987-м резко изменилось по сравнению с 1985-м (чему во многом способствовала смена владельца студии), поэтому исходный материал (на удивление консервативный по сути, несмотря на свою кажущуюся аморальность) нуждался в переработке. Получился эдакий современный нуар восьмидесятых (кинематография, кстати, отменная), но чем дальше, тем я все чаще зевал, отмечая для себя лишь некоторые детали: то, например, как забавно изменилась трактовка образов моих родителей или как накануне Рождества Блэр застает своего разведенного отца в объятьях любовницы, а не парня по имени Джаред (отец Блэр умер от СПИДа в 1992-м, так и не оформив развод с ее матерью). И хотя с того просмотра в октябре прошло больше двадцати лет, ярче всего запомнилось, как Джулиан стиснул мне руку, затекшую на подлокотнике между наших кресел. Он стиснул ее, потому что в книге Джулиан Уэллс оставался жив, а по новому сценарию ему надлежало погибнуть. Расплатиться за все грехи. Этого требовала внутренняя логика фильма. (Позднее, став сценаристом, я убедился, что в кинематографии иной логики не бывает.) Когда это случилось (за десять минут до финала), Джулиан посмотрел на меня во тьме, потрясенный. «Я труп, — прошептал он. — Меня умертвили». Я выдержал паузу, потом сказал: «Но ты по-прежнему с нами». Джулиан снова перевел взгляд на экран, и вскоре картина закончилась, на фоне пальм побежали титры, мы с Блэр (полный бред!) мчались на машине в мой колледж, а Рой Орбисон надрывно стенал о скоротечности жизни [8].

* * *

Реальный Джулиан Уэллс не умер от передозировки в вишневом кабриолете, съехав на обочину шоссе посреди национального парка «Джошуа три» [9] под фонограмму орущего из динамиков хора. Реальный Джулиан Уэллс был убит через двадцать с лишним лет: труп подбросили на задворки пустующего жилого дома в Лос-Фелисе [10], но истязали его в другом месте. Голова была проломлена (удар нанесли по лицу, причем с такой силой, что оно ввалилось внутрь), а тело превращено в месиво (лос-анджелесское отделение судебно-медицинской экспертизы насчитало сто пятьдесят три проникающих ранения (многие из них внахлест) от трех разных колющих предметов). Тело обнаружила группа ребят — студентов Калифорнийского института искусств, круживших в районе Хилхёрст-авеню на спортивном «БМВ» в поисках парковки. Увидев распластанное рядом с мусорным баком тело, они сначала приняли его за — дальше цитирую статью из «Лос-Анджелес таймс», сообщавшую об убийстве Джулиана Уэллса на первой странице раздела «Калифорния», — «флаг». Споткнувшись об это слово, начинаю перечитывать статью заново. Студенты, нашедшие Джулиана, приняли его за «флаг», потому что Джулиан был в белом костюме из коллекции Тома Форда (костюм этот он носил часто, но похитили его не в нем), а кровь, проступившая местами на пиджаке и брюках, могла создать впечатление красных полос на белом полотнище. (Джулиана раздели, перед тем как убить, а затем нарядили заново.) Но если студенты приняли тело за американский флаг, там должно было быть что-то синее. Не могло не быть синего, раз тело напоминало флаг. Наконец я сообразил: голова. Студенты решили, что это флаг, потому что от обильной потери крови проломленный череп Джулиана был не просто синим — он почернел.

Впрочем, об этом я мог бы догадаться быстрее, ибо своими руками доставил Джулиана на задворки пустующего жилого дома в Лос-Фелисе и видел все, что с ним после этого сделали, в другом, куда более страшном фильме.

* * *

Синий джип пристраивается за нами на 405-м шоссе где-то между международным аэропортом Лос-Анджелеса и выездом на бульвар Уилшир. Замечаю лишь потому, что все чаще вижу глаза водителя в зеркальце заднего вида над ветровым стеклом, в которое пьяно пялюсь со своего заднего сиденья на ряды красных габаритных огней, устремленных к холмам; из динамиков негромко льется зловещий хип-хоп; на коленях мерцает телефон, извещая об очередном CMC от актрисы, чье присутствие изрядно скрасило время, проведенное в зале ожидания для пассажиров первого класса компании «Американ эрлайнс» в нью-йоркском аэропорту Кеннеди (я к ней клеился, она гадала мне по руке, и мы оба хихикали); еще несколько сообщений от Лори из Нью-Йорка — прочесть не могу, все плывет. Джип следует за нашим седаном по бульвару Сансет мимо особняков в гирляндах рождественской иллюминации (я нервно жую мятные драже из жестяной коробки «Алтоидс» в тщетной попытке избавиться от запаха джина изо рта), сворачивает за нами направо и берет курс на комплекс «Дохини-Плаза» [11], точно хочет удостовериться, что мы знаем дорогу. И только когда седан заруливает на территорию комплекса и парковщик с охранником отвлекаются от своих сигарет, вглядываясь в подъехавших из-под высокой пальмы, джип притормаживает на мгновенье, а затем газует и устремляется по проезду дальше в направлении бульвара Санта-Моника. Это стирает последние сомнения: меня вели. Пошатываясь, выхожу из машины и успеваю увидеть, как джип, скрипя тормозами, сворачивает на улицу Элевадо. Тепло, но почему-то знобит, хотя на мне старые треники и найковская майка (все висит, настолько похудел осенью); рукав по-прежнему влажный (опрокинул бокал в самолете). Полночь, декабрь, возвращаюсь после четырехмесячного отсутствия.

— Я уж думал, тот джип по нашу душу, — говорит водитель, открывая багажник. — Шел за мной, как приклеенный. Всю дорогу на хвосте сидел.

— Интересно зачем? — спрашиваю я.

* * *

Ночной консьерж спускается по пандусу, ведущему к холлу, и берет чемоданы. Водитель прячет полученные от меня щедрые чаевые, садится в седан и отправляется в аэропорт за следующим клиентом, прибывающим из Далласа. Парковщик и охранник молча кивают, когда я прохожу мимо них вслед за консьержем в холл. Консьерж загружает чемоданы в лифт и говорит: «Добро пожало…» — закрывающиеся двери отсекают последний слог его приветствия.

* * *

Идя по длинному коридору в стиле арт-деко на пятнадцатом этаже комплекса «Дохини-Плаза», ощущаю едва уловимый аромат хвои, а затем вижу венок, водруженный на одну из створок двойной двери с номером «1508». В квартире запах усиливается: в углу гостиной, переливаясь гирляндами белых лампочек, стоит небольшая елка. На кухне записка от домработницы с перечислением трат, сделанных ею в мое отсутствие, и небольшая стопка корреспонденции, которую не успели переправить на нью-йоркский адрес. Я купил эту квартиру два года назад (выехав из меблированного особнячка в «Эль-Ройаль» [12], который снимал десять лет) у родителей местного паренька из «золотой молодежи»; паренек затеял полную перепланировку, нанял дизайнера, разрушил стены, а потом внезапно умер во сне после очередного загула по ночным клубам. По просьбе родителей дизайнер довел ремонт до конца, и квартиру скоропалительно продали. Без особых изысков, выдержанная в бежевых и серых тонах, с паркетными полами и встроенными светильниками, по площади она кажется небольшой — всего 110 квадратных метров (спальня, кабинет, изящно обставленная гостиная, переходящая в футуристически-стерильную кухню), но главное ее достоинство не в этом. То, что выглядит окном во всю стену, в действительности сдвижная дверь с пятью врезанными фрамугами (они распахиваются, если надо проветрить), ведущая на широкий, облицованный белой плиткой балкон, с которого открывается фантастическая панорама Лос-Анджелеса: небоскребы даунтауна, темные пятна лесов Беверли-Хиллз, башни Сенчури-Сити и Уэствуд, а еще дальше — Санта-Моника и побережье Тихого океана. Вид величественный, но не подавляющий; не такой отстраненный, как с холма из дома одного моего знакомого в Аппиевом проезде [13]: оттуда город предстает плоским и безжизненным, похожим на плату компьютера, и от этого на душе становится еще более одиноко, чем обычно, и в голову лезут мысли о самоубийстве. С моего балкона все видно как на ладони: кажется, протяни руку — и вымажешься в сини и зелени Центра дизайна на Мел-роуз [14]. Но все же достаточно высоко — можно уединиться, если надо сосредоточенно поработать. Сейчас вот небо нежно-лиловое, и даль в дымке.

* * *

Налив себе рюмку «Грей гус» (початая бутыль осталась в морозилке со дня моего отъезда в августе), тянусь к выключателю, чтобы зажечь свет на балконе, но передумываю и медленно смещаюсь в тень балконного козырька. На углу Элевадо и Дохини стоит синий джип. За его стеклами угадывается мерцание мобильного телефона. Свободная от рюмки рука непроизвольно сжимается в кулак. Смотрю на джип, и меня охватывает страх. Короткая вспышка света: кто-то прикурил сигарету. За спиной звонит телефон. Не подхожу.

* * *

Я дал уговорить себя вернуться в Лос-Анджелес из-за кастинга на фильм «Слушатели». Продюсер, предложивший мне переработать этот трудно-экранизируемый роман в сценарий, так загорелся, когда я придумал ход, что немедленно нанял энергичного режиссера, и втроем мы всё быстренько написали (правда, чуть не рассорились при заключении контракта, ибо мой адвокат потребовал для меня копродюсерских прав). Актеров на возрастные роли уже нашли, но с молодыми все было не так очевидно, и режиссер и продюсер заявили, что я тоже должен участвовать в отборе. Но кастинг — формальный повод для моего приезда. На самом деле я просто ухватился за возможность сбежать из Нью-Йорка от всех потрясений той осени.

* * *

В кармане вибрирует мобильник. Смотрю с любопытством. CMC от Джулиана, с которым мы не общались уже больше года. «Когда прилетаешь? Уже здесь? Повидаемся?» В ту же секунду звонит городской. Перехожу в кухню и смотрю на определитель номера. «АБОНЕНТ НЕИЗВЕСТЕН. НОМЕР НЕ ОПРЕДЕЛЕН». После четырех звонков телефон умолкает. Снова поворачиваюсь к окну: дымка сгущается, наползая на город, обволакивая дома.

* * *

Иду в кабинет, свет не включаю. Проверяю почту во всех ящиках: напоминание про обед с немцами, финансирующими проект; очередное совещание у режиссера; мой агент умоляет, чтобы я не затягивал с пилотом для «Сони»; пара молодых актеров спрашивают про кастинг в «Слушатели»; россыпь приглашений на рождественские вечеринки; тренер из «Эквинокса» [15] узнал от кого-то из посетителей, что я в городе, и предлагает возобновить занятия. Чтобы заснуть, принимаю две таблетки амбиена [16] — водки явно недостаточно. Когда перемещаюсь в спальню и выглядываю в окно, джип отъезжает, сигналя фарами, поворачивает на Дохини и мчит по направлению к бульвару Сансет; в шкафу осталось несколько вещей девушки, успевший обжиться здесь прошлым летом, — мне по-прежнему больно представлять ее в чужих объятьях. Очередное CMC от Лори: «Ноя тебе еще нужна?» В квартире неподалеку от Юнион-сквер в Нью-Йорке почти четыре утра [17]. Сколько народу выкосило в прошлом году: случайная передозировка, автокатастрофа в Ист-Хэмптоне, внезапная болезнь. Люди просто исчезли. Я засыпаю под музыку, доносящуюся из «Аббатства»: сквозь неровный гомон гей-бара прорывается песня из прошлого «Hungry Like the Wolf» [18], ненадолго превращая меня одновременно и в юношу, и в старика. Печаль разлита повсюду.

* * *

Вечером следующего дня я на премьере в «Китайском театре» [19]: очередная сага про столкновение добра со злом — завязка добротная, а конец провисает, что лишь разжигает предоскаровские аппетиты студии (в сущности, кампания по скупке наград уже начата); я тут с режиссером и продюсером «Слушателей»; в общем потоке мы медленно дрейфуем через Голливудский бульвар на постпремьерную вечеринку в отеле «Рузвельт» [20], где вход плотно облеплен папарацци, и я немедленно заказываю выпивку, продюсер исчезает в уборной, а режиссер, стоя рядом со мной у барной стойки, говорит по телефону с женой, которая звонит из Австралии. Когда глаза привыкают к полутьме, я начинаю улыбаться в ответ на улыбки незнакомых людей, и страх возвращается, всходит, как на дрожжах, постепенно заполняя собой все пространство: он в грядущем успехе только что виденного фильма, в вопросах молодых актеров о возможных ролях в «Слушателях», в CMC, которые они посылают, отступая во мглу похожего на грот фойе (только лица продолжают мерцать, подсвеченные экранами мобильников), в напыленных загарах и выбеленных зубах. «Последние четыре месяца я был в Нью-Йорке», — повторяю, как мантру, с присохшей к губам улыбкой. Наконец из-за рождественской елки выныривает продюсер со словами: «Сваливаем отсюда» — и приглашает на пару вечеринок на холмах, а Лори бомбардирует CMC из Нью-Йорка («Эй. Ты»), и я не могу отделаться от ощущения, что кто-то в этой комнате за мной следит. Автоматная очередь фотовспышек заставляет отвлечься, но ползучий страх возвращается вместе с внезапно возникшей уверенностью: тот, кто находился вчера вечером в синем джипе, сейчас в толпе.

* * *

Летим в продюсерском «порше» на первую из двух вечеринок, упомянутых Марком, — сначала на запад по бульвару Сансет, потом по Дохини; режиссер мчит следом на черном «ягуаре»; миновав «птичьи» улицы [21], подкатываем к парковщику Стою у барной стойки, окруженной наряженными елочками в горшках; притворяюсь, что слушаю модного молодого актера, бесконечно перечисляющего названия фильмов, в которых он будет сниматься в новом году; пьяно пялюсь на его сногсшибательную спутницу; из динамиков грохочут рождественские песни U2; несколько молодых парней в костюмах «Band of Outsiders» [22] на низком диванчике цвета слоновой кости по очереди втягивают кокаин со стеклянной поверхности длинного журнального столика, и, когда один из них предлагает мне присоединиться, я отказываюсь, хотя и тянет, но мне ли не знать, к чему это приведет. Продюсер поддал и рвется на вечеринку в Бель-Эйр; я тоже пьян и даю уговорить себя ехать с ним, несмотря на смутное ощущение, что и здесь кого-нибудь склею. У продюсера виды на другую вечеринку, там нужные люди, польза делу, статусное мероприятие; не вслушиваясь, я смотрю на парней, плавающих в подогретом бассейне (им от силы по восемнадцать), на девушек в стринг-бикини и на высоких каблуках, разгуливающих вокруг джакузи, словно ожившие статуи, мозаика молодости — мир, где меня больше нет.

* * *

В особняке на вершине холма в Бель-Эйр продюсер куда-то растворяется, а я перехожу из комнаты в комнату, пока не натыкаюсь на Трента Берроуза, отчего теряю ощущение реальности и больше не чувствую себя своим на этом празднике жизни, а потом ясно осознаю, что попал в дом Трента и Блэр. Поскольку изменить ничего нельзя, остается надраться. Благо что не за рулем. Трент стоит с кастинг-менеджером и двумя агентами — все геи, но один обручен с женщиной, а двое других скрывают. Я знаю, что Трент спит с агентом помоложе (блондин с неестественно белыми зубами, безупречный красавец, но начисто лишен шарма). Тренту Берроузу мне сказать нечего, но окончательно убеждаюсь в этом, произнося: «Последние четыре месяца я был в Нью-Йорке». Рождественская мелодия в стиле нью-эйдж не способствует сближению. Внезапно я уже ни в чем не уверен.

Трент смотрит на меня, кивая, слегка озадаченный моим появлением. Теперь его очередь говорить.

— Похоже на то.

Сдвинув диалог с мертвой точки, мы обращаемся к сомнительной теме нашего условно общего знакомого по имени Келли.

— Келли пропал, — говорит Трент, вдруг становясь серьезным. — Ты что-нибудь слышал?

— Надо же! — машинально восклицаю, но вовремя спохватываюсь. — Подожди, как пропал?

— Очень просто. Как пропадают? Его никто не может найти.

Пауза.

— Каким образом?

— Поехал в Палм-Спрингс, — говорит Трент. — Не исключено, что подцепил кого-то в Сети.

Трент ждет реакции. Я смотрю, не мигая. Потом понижаю голос:

— Странная история. За ним такое водилось?

Словно убедившись в чем-то, Трент не в силах скрыть отвращения.

— Водилось? Нет, Клэй, ничего «такого» за ним не водилось.

— Трент…

Трент отходит, бросая через плечо:

— Его, скорее всего, убили, Клэй.

* * *

На веранде с видом на громадный, обсаженный пальмами бассейн (стволы пальм увиты гирляндами белых лампочек, и бассейн тоже с подсветкой) я курю сигарету, пробегая глазами очередное CMC от Джулиана. Боковым зрением фиксирую тень, медленно отделяющуюся от темноты, отрываюсь от телефона, и это такой киношный момент (ее красота и моя реакция), что я невольно начинаю смеяться, а она стоит и смотрит с улыбкой, то ли слегка под кайфом, то ли пьяная в стельку. Таких девиц я обычно побаиваюсь, но эта меня не пугает. Блондинка с простоватым лицом; красота, типичная для среднезападных штатов, сугубо американская — не в моем вкусе. Безусловно, актриса (девочки с равнин в Калифорнию с другой целью не приезжают), стоит и разглядывает меня, точно бросая вызов. Я его принимаю. Спрашиваю, чуть подаваясь вперед:

— Девочка, хочешь сниматься в кино?

Она по-прежнему улыбается:

— А что? У вас для меня есть роль?

Но в следующий миг улыбка застывает и гаснет, и взгляд устремлен не на меня, а поверх.

Я оборачиваюсь, щурясь на приближающуюся женскую фигуру: яркий свет за стеклами веранды мешает ее разглядеть.

Когда поворачиваюсь обратно, девушка удаляется, гибкий силуэт невесомо парит в мерцающем свете бассейна, из темноты доносится плеск фонтана, секунда — и ее больше нет.

— Кто это? — спрашивает Блэр.

— С Рождеством.

— Зачем ты здесь?

— Пригласили.

— Неправда. Никто тебя не приглашал.

— Друзья привезли.

— Друзья? Поздравляю.

— С Рождеством. — Больше мне сказать нечего.

— С кем ты сейчас разговаривал?

Я отворачиваюсь и смотрю в темноту.

— Не знаю.

Блэр вздыхает.

— Я думала, ты в Нью-Йорке.

— То там, то тут.

Молчит. Вглядывается в меня.

— Да, — говорю. И потом: — Ты все еще счастлива с Трентом?

— Зачем ты здесь? С кем ты?

— Я не знал, что мы едем к вам, — говорю, отводя глаза. — Прости.

— Почему ты никогда не знаешь самых важных вещей?

— Потому что ты уже два года со мной не разговариваешь.

* * *

В следующем CMC Джулиан сообщает, что ждет меня в «Поло-паундж» [23]. Домой неохота, и я прошу продюсера высадить меня у отеля «Беверли-Хиллз». На открытой террасе за столиком возле лампы для обогрева сидит Джулиан; голова опущена, на лице мерцающий отблеск — строчит CMC. Отправляет, видит меня и улыбается. Не успеваю сесть, как появляется официант, и я прошу «Бельведер» со льдом. Вопросительно смотрю на Джулиана, он постукивает пальцем по бутылке воды «Фиджи» (я заметил ее, но не придал значения) и говорит: «Мне не надо». Выдерживаю паузу, переваривая услышанное.

— Потому что… ты за рулем?

— Нет, — говорит он. — Я уже больше года в завязке.

— Неслабо.

Джулиан смотрит на свой телефон, потом опять на меня.

— И как? — спрашиваю.

— Трудно. — Он пожимает плечами.

— Но жизнь стала краше?

— Клэй…

— Здесь курят?

Официант приносит бокал с водкой.

— Как премьера? — спрашивает Джулиан.

— Ни одной живой души.

Я вздыхаю, разглядывая бокал.

— Надолго сюда?

— Пока не знаю.

Он заходит на второй крут.

— Что со «Слушателями»? — спрашивает с неожиданным интересом, пытаясь втянуть меня в разговор.

Сверлю его взглядом, отвечаю уклончиво:

— Вроде, сдвинулось. Ищем актеров, — выдерживаю длинную паузу, залпом осушаю бокал, закуриваю. — Продюсер и режиссер почему-то решили, что сами не справятся. Вытащили меня. Творцы, — делаю глубокую затяжку, — Бред, в общем.

— А по-моему, не бред, — говорит Джулиан. — Значит, с тобой считаются, — останавливается, словно ища слова. — Я бы к этому так легкомысленно не относился. Ты же еще и продюсер, а значит…

Не дослушав, перебиваю:

— Тебе-то что с этого?

— Ничего, просто большое дело…

— Какое дело, Джулиан? — говорю я. — Что тебе с этого? Обычный фильм.

— Для тебя, может, и обычный.

— В смысле?

— А для кого-то необычный, — говорит Джулиан. — Для кого-то это шанс.

— Вон оно что. Давно с вампирами не общался?

В зале ресторана пианист играет джазовые импровизации на тему рождественских гимнов. Концентрируюсь на них. Я уже в отключке. В мертвой зоне, из которой меня не выманить до утра.

— Как там дела у твоей девушки? — спрашивает он.

— У Лори? В Нью-Йорке?

— Нет, той, что здесь была. Прошлым летом, — выдерживает паузу. — Актрисы.

Надо бы потянуть, но не получается. Бросаю буднично:

— Меган.

— Меган, — повторяет он, точно припоминая имя. — Вот-вот.

— Понятия не имею.

Я поднимаю бокал и встряхиваю лед.

Взгляд Джулиана невинен, брови слегка на взлете. Не иначе чем-нибудь сейчас огорошит. Вдруг понимаю, что однажды на этой террасе, за этим же столиком, я сидел с Блэр — так давно, что, кажется, в другой жизни, о чем вряд ли бы вспомнил, если бы мы не встретились с ней сегодня.

— Опять уходим от темы, Джулиан, — говорю со вздохом. — Пойдешь на третий заход?

— Слушай, тебя тут давно не было…

— Почему ты вообще о ней спрашиваешь? — говорю, свирепея. — Мы тогда не общались.

— Ты чего? — удивляется он. — Мы виделись прошлым летом.

— Кто тебе сказал про Меган Рейнольдс?

— Не помню. Кто-то. Что ты ей помогаешь… протежируешь…

— Я ее дрючил, Джулиан.

— А она сказала, что…

— Плевать, что она сказала, — встаю. — Все вранье.

— Сядь, — вкрадчиво говорит он. — Не вранье, а шифр.

— Вранье! — рычу, вдавливая окурок в пепельницу.

— Просто особый язык, который надо освоить, — говорит он. И потом заботливо: — Сядь и закажи кофе — бодрит. — Пауза. — Чего ты злишься?

— Я пошел, Джулиан. — И действительно начинаю двигаться к выходу. — Как обычно, пустая трата времени.

Синий джип следует за мной от отеля «Беверли-Хиллз» до того места, где я выхожу из такси напротив комплекса «Дохини-Плаза».

* * *

За семь часов моего отсутствия в квартире произошли неуловимые изменения. Звоню консьержу, стоя над письменным столом в кабинете. Компьютер включен. Уходя, я его выключил. Смотрю на стопку бумаг рядом с монитором. Когда консьерж берет трубку, смотрю на нож для вскрытия конвертов, лежащий поверх стопки. Уходя, я убрал его в верхний ящик стола. Разъединяюсь, ничего не сказав консьержу. Иду по квартире, спрашивая: «Кто здесь?» Наклоняюсь над кроватью в спальне. Провожу рукой по покрывалу. Чужой запах. В третий раз проверяю дверь. Заперта. Долго (слишком долго) смотрю на елку в гостиной, затем иду по коридору к лифту и спускаюсь в холл.

* * *

Ночной консьерж сидит за стойкой в холл — освещение приглушено. Иду к нему, не совсем понимая зачем. Он отрывает взгляд от портативного телевизора.

— Ко мне никто не заходил? — спрашиваю. — Вечером? Пока меня не было?

Консьерж просматривает журнал записи посещений.

— Нет. А что?

— Похоже, кто-то у меня побывал.

— В каком смысле? — уточняет консьерж. — Я не понимаю.

— Мне кажется, что в мое отсутствие кто-то поднимался в квартиру.

— Я здесь неотлучно, — говорит консьерж. — К вам никто не поднимался.

Стою с идиотским видом. Слушаю рокот вертолета, пролетающего над зданием.

— Да и как бы он поднялся: лифт без ключа не открывается, а ключ у меня, — говорит консьерж. — И Бобби вон снаружи дежурит. — Кивок в сторону охранника, привалившегося к косяку у подъезда. — Вы уверены, что вам не показалось? — В голосе появляется усмешка. Видно, только сейчас заметил, что я нетрезв. — Может, глюк? — подмигивает.

«Не заводись, — приказываю себе. — Забудь. Спусти на тормозах. Иначе такое начнется…»

— Вещи переставлены, — бурчу. — Компьютер включен…

— Что-нибудь пропало? — спрашивает консьерж, теперь уже откровенно паясничая. — Хотите, чтобы я вызвал полицию?

Бросаю сдержанно:

— Нет, — и потом тверже: — Нет.

— Такая спокойная ночь.

— Ммм, — мычу я, ретируясь к лифту. — Вот и прекрасно.

* * *

Актриса, проходившая утром кастинг, соглашается составить мне компанию на ланч в «Соmme Ca» [24]. Стоит ей появиться в лофте нашего кастинг-директора в Калвер-Сити, как я ощущаю исходящую от нее угрозу, отчего голова идет кругом, вытесняя страх, что позволяет выглядеть скучающим и расслабленным. Ко мне не обращался ни ее агент, ни представляющая ее компания — я не знаю, чья она протеже (если б знал, все было бы иначе). Изначальную неловкость преодолели, но напряжение все равно остается. Она потягивает шампанское; на мне темные очки; она то и дело поправляет прическу, уклончиво рассказывая о своей жизни. Живет в Елисейском Парке [25]. Работает метрдотелем в «Формоза-кафе» [26]. Откидываюсь на спинку стула, пока она отвечает на CMC. Заметив это, извиняется. Без жеманства, но очень продуманно. Она из породы тех, кто ничего не делает просто так.

— Какие планы на Рождество? — спрашиваю.

— Родители.

— Что-то некреативно.

— Как есть, — смотрит на меня с легкой усмешкой. — А что?

Пожимаю плечами:

— Ничего. Просто интересуюсь.

Снова поправляет прическу: волосы светлые, с химической завивкой. Когда промакивает губы, на салфетке остается бледный след от помады. Небрежно рассказываю про вчерашние вечеринки. Актриса под впечатлением, особенно при упоминании первой. Говорит, что туда ходили ее друзья. Говорит, что и сама собиралась, но не смогла из-за работы. Называет имя модного молодого актера и спрашивает, был ли он там. Когда говорю, что был, выражение лица выдает ее с потрохами. Тушуется.

— Извините, — говорит. — Он идиот.

Потом добавляет, что половина гостей на вечеринке — фрики; упоминает наркотик, название которого мне незнакомо; рассказывает страшилку, в которой фигурируют лыжные маски, зомби, фургон, цепи и некая тайная секта; спрашивает про латинос, исчезнувшую в пустыне. Называет имя не известной мне актрисы. Я концентрируюсь, цепляясь за свое первое впечатление, боясь разрушить иллюзию. Речь почему-то заходит о фильме «Личины» по моему сценарию. И тут пазл складывается: она для того и спросила про модного молодого актера со сногсшибательной спутницей, которую я практически изнасиловал взглядом, чтобы перевести разговор на фильм «Личины»: у него там была небольшая роль. «Не стоит об этом». Смотрю на машины, проезжающие по Мелроуз. «Я там недолго пробыл — меня ждали на другой вечеринке». И вдруг вспоминаю блондинку, выступающую из темноты в Бель-Эйр. Странно, что до сих пор ее помню, что этот кадр по-прежнему перед глазами.

— Как вам кажется, проба прошла удачно? — спрашивает актриса.

— По-моему, супер, — говорю. — Лучше не бывает.

Она смеется, довольная. На вид ей лет двадцать. А может, тридцать. Не угадаешь. Когда знаешь наверняка — неинтересно. Рок. «Рок» — вот слово, занозой засевшее в мозгу. Актриса полушепотом повторяет начало монолога из «Слушателей», с которым пришла на кастинг. Прежде, чем приглашать на ланч, я убедился, что режиссер и продюсер не видят ее в этой роли. Только поэтому она здесь, сколько раз это уже повторялось, и я думаю, что вечером надо опять на премьеру и что в шесть встречаюсь с продюсером в Уэствуде. Смотрю на часы. Времени еще предостаточно. Актриса допивает шампанское. Предупредительный и красивый официант вновь наполняет бокал. Я не пью, нет необходимости, нечто за этим ланчем возбуждает сильнее алкоголя. Теперь ход за ней, если она рассчитывает хоть на какое-то продолжение.

— Ты счастлив? — вдруг спрашивает она, сжигая мосты.

Изобразив изумление, отвечаю:

— Да. А ты?

Она наклоняется вперед, оказывается совсем рядом.

— Все в твоих руках.

— Тогда пошли? — смотрю ей прямо в глаза.

Следующий час мы проводим в спальне моей квартиры на пятнадцатом этаже комплекса «Дохини-Плаза». Этого более чем достаточно. Под конец она говорит, что не знает, на каком она свете. Я говорю, что не важно. Тогда она говорит, что у меня красивые руки. Краснею.

Часть 2

Премьера в «Виллидже», а постпремьерная вечеринка (продуманная и со вкусом) в отеле «W». (Изначально она планировалась в «Напа-Вэлли грил», но из-за большого наплыва желающих была перенесена в менее престижное, но более просторное помещение.) Необходимость смотреть, как люди надрывно вопят и рыдают на протяжении двух с половиной часов, способна кого угодно загнать в депрессию, хотя фильм мне, в общем, понравился: снят хорошо, и сюжет выстроен (большая редкость!), а что чуть не уснул от скуки — так это мои проблемы. Стою у бассейна, беседую с молодой актрисой о различных методиках голодания и йоге и о том, как ее «вштыривает» от мысли, что она сыграла женщину, способную принести себя в жертву, и робость, почудившаяся мне поначалу в больших спокойных глазах, вселяет надежду на продолжение. Но потом допускаю оплошность, и вместо робости — знакомая подозрительность с примесью вязкого любопытства (здесь у всех такой взгляд), и актриса куда-то отчаливает, а я стою в толпе, смотрю на здание отеля, сжимаю в кулаке телефон и зачем-то считаю, сколько окон освещено, а сколько темных, и потом понимаю, что за несколькими из них в разные годы занимался сексом с пятью разными людьми, один из которых мертв. Мимо проносят поднос с закусками — беру суши. «Все-таки состоялось», — говорю одному из студийных боссов, без поддержки которого фильм не запустили бы в производство. Режиссер тоже старый знакомый, Дэниел Картер, мы вместе учились на первом курсе в Кэмдене, но видимся редко, а в последнее время он вообще меня избегает. Теперь ясно почему: с ним Меган Рейнольдс. Что ж, значит, не суждено ему услышать моих лживых восторгов. Дэниел продал свой первый сценарий, когда ему было двадцать два, и с тех пор с карьерой у него все в порядке.

— Одета как подросток, — говорит Блэр. — То есть по возрасту.

Покосившись на Блэр, продолжаю смотреть сквозь толпу на Меган и Дэниела.

— Только сейчас не начинай.

— Каждому свое, да?

— Твой муж меня ненавидит.

— Вовсе нет.

— Там была одна девушка на твоей вечеринке. — Потребность спросить о ней почти физическая, не могу побороть. Поворачиваюсь к Блэр. — Не суть.

— Я слышала, ты вчера с Джулианом встречался, — говорит Блэр. Взгляд устремлен в бассейн, на дне которого гигантским поблескивающим курсивом выведено название фильма.

— Слышала? — закуриваю. — Слышать ты могла, только если Джулиан тебе рассказал.

Блэр молчит.

— Значит, продолжаете поддерживать отношения? — спрашиваю, — Почему? — Выдерживаю паузу. — Трент знает? — Еще одна пауза, — Или это так… мелочи жизни?

— Еще вопросы будут?

— Странно, что ты вообще со мной заговорила.

— Просто хочу предостеречь. Вот и все.

— Предостеречь? Отчего? — спрашиваю я. — Слава богу, не первый день знаком с Джулианом, как-нибудь разберусь.

— Неужели так трудно? — говорит она. — Если он позвонит, скажи, что не можешь встретиться, вот и все. Очень обяжешь.

И потом добавляет с нажимом:

— Сделай это для меня.

— Чем он вообще занят в последнее время? Говорят, его фирма предлагает эскорт-услуги несовершеннолетних. — Выдерживаю паузу. — Круг замкнулся.

— Слушай, я тебя прошу о крошечном одолжении. Пожалуйста.

— Нет, ты всерьез? Или это просто повод возобновить отношения?

— Мог бы позвонить. Мог бы… — Ее голос срывается.

— Я пробовал, — говорю. — Но ты была в ярости.

— Не в ярости, — говорит она. — Просто… разочарована. — Теперь ее очередь держать паузу. — Плохо пробовал.

Некоторое время мы молчим: сколько похожих разговоров у нас с ней было; я думаю про блондинку на веранде и пытаюсь угадать, о чем думает Блэр. Наверное, про меня и наш последний раз в постели. Этот контраст должен бы, по идее, огорчить, но не огорчает. А потом Блэр заводит разговор с парнем из Ассоциации калифорнийских выпускников, и вступает оркестр, и я ухожу, сославшись на «слишком громко», хотя на самом деле потому, что пришло CMC: «Я за тобой слежу».

* * *

У стойки парковщика перед входом в гостиницу Рип Миллар хватает меня за локоть в тот самый миг, когда отсылаю: «Кто это?» — и я невольно отдергиваю руку, настолько путающая его внешность.

Узнать Рила невозможно. Лицо неестественно гладкое, подтянутое пластическим хирургом до такой степени, что глаза округлились и не способны выражать ничего, кроме перманентного изумления; не лицо, а маска, вплавленная в лицо, и смотреть на нее мучительно. Губы слишком толстые. Кожа оранжевая. Волосы выкрашены под платину и прилизаны гелем. Можно подумать, что Рипа обмакнули в раствор с кислотой: кое-что отвалилось, кожа сошла. Вид вызывающий, почти гротесковый. Наверняка обдолбан, иначе как с такой внешностью? С Рилом девочка, совсем ребенок, очевидно дочь, хотя я тут же вспоминаю, что Рип бездетен. Присмотревшись, вижу, что и над «девочкой» поработали (не иначе, тот же хирург) — лицо не просто испорчено, а изуродовано. Прежде Рип был красавец, а теперь от «прежде» не осталось ничего, кроме голоса — все тот же ползучий шепот, от которого кровь стыла в жилах, когда нам было по девятнадцать.

— Привет, Клэй, — говорит Рип. — Каким ветром тебя надуло?

— Попутным, — говорю. — Я тут живу.

То, что некогда было Рилом, смотрит на меня изучающе.

— Я думал, ты в основном в Нью-Йорке.

— И тут и там.

— Говорят, ты встретил мою знакомую.

— Кого?

— О-о, — тянет он, и жутковатая ухмылка оголяет ровный ряд нечеловечески белых зубов. — Говорят, ты на нее запал.

Я хочу поскорее уйти. Страх душит. Черный «БМВ» возникает, как материализовавшаяся мечта. Парковщик придерживает дверь. Чудовищное лицо вынуждает меня смотреть куда угодно, только не на него.

— Я поехал, — говорю, вяло кивая в сторону машины.

— Давай поужинаем, раз уж все равно встретились, — говорит Рип. — Серьезно.

— Хорошо, в другой раз обязательно.

— Descansado, — бросает он.

— Что это значит?

— Descansado, — шепчет Рип, прижимая к груди дитя. — Это значит «не бери в голову».

— Да?

— Значит, расслабься.

* * *

История повторяется. Позвонив в эскорт-сервис, лезу в холодильник за бутылкой белого вина и обнаруживаю, что кто-то допил мою диетическую колу и перетасовал на полках свертки и баночки. Говорю себе: «Это невозможно» — и, осмотрев квартиру на предмет дополнительных улик, убеждаюсь, что действительно невозможно. Но потом взгляд падает на елку, а слух улавливает тихое постукиванье, точно костяшками по стеклу: кто-то выдернул из розетки штепсель одной из электрогирлянд, и теперь на освещенном дереве зловещий черный прочерк. Это уже точно неспроста. Это предупреждение. Тот, кто его сделал, вступает со мной в диалог. Выпиваю рюмку водки. Залпом. Потом вторую. Печатаю: «Кто это?» Через минуту получаю ответ, уничтожающий зыбкое спокойствие, привнесенное алкоголем: «С меня взяли слово, что не скажу». Номер заблокирован.

* * *

Иду по моллу «Гроув» на ланч с Джулианом, приславшим CMC, что он за столиком рядом с «Пинк-берри» в ресторане «Базар». «Пустая трата времени — или я ослышался?» — пришло в ответ на мой утренний мейл. «Может, и пустая, но все равно давай встретимся», — написал я. Стараюсь не думать о том, что за мной следят. Не отвечаю на CMC «Яза тобой слежу», приходящие с заблокированного номера. Уговариваю себя, что это проделки паренька-призрака, в квартире которого живу. Так проще. Утром в моей постели спала девушка, присланная эскорт-сервисом. Я ее растолкал, сказав, чтобы ушла до прихода домработницы. На кастинге смотрели одних парней; не могу сказать, что скучал, но нужды во мне явно не было. В машине ставлю The National [27], слова песен — как пояснительный комментарий ко всему, что попадает в раму ветрового стекла («…соси лишь ты, хули там…» [28] на фоне цифрового табло, рекламирующего новый мультфильм студии «Пиксар»), и страх постепенно перерастает в немую ярость и, не найдя выхода, мутирует в ставшую привычной печаль. Стоя на светофоре, отчетливо вижу, как рука Дэниела опускается на талию Меган Рейнольдс. Потом вижу блондинку на веранде. Мысль о ней затмевает все остальные.

* * *

— Ты знал про Меган Рейнольдс и Дэниела, — говорю. — Я их вчера увидел. Ты знал, что прошлым летом она была со мной. А теперь — с ним.

— Все знают, — говорит Джулиан рассеянно. — Делов-то.

— Я не знал, — говорю. — Все? В каком смысле?

— В том смысле, что и ты бы знал, если бы хотел.

Я перехожу к главному (ради чего, собственно, и сижу с ним сейчас в «Базаре»). Спрашиваю про Блэр. Он отвечает не сразу. Обычно открытое лицо вдруг делается непроницаемым.

— Ну, допустим, встречались, — произносит он наконец.

— Любовь или просто перепихнуться?

— Не «просто перепихнуться».

— Блэр не хочет, чтобы ты мне о чем-то рассказывал, — говорю. — Просила тебя избегать. Предостерегала.

— Блэр просила меня избегать? Предостерегала? — Он вздыхает. — Значит, все еще не простила.

— Чем же ты так ее обидел?

— А она не сказала? — спрашивает.

— Нет, — говорю. — Я не спросил.

Джулиан бросает на меня отрывистый взгляд, в котором мне чудится беспокойство.

— Я порвал с Блэр. Из-за другой. Не думал, что она так остро это воспримет.

— Что за другая?

— Актриса. Работает в ночном клубе на Ла-Сьенега.

— Трент знал о вас?

— Ему до фонаря, — говорит Джулиан. — Почему ты спрашиваешь?

— Потому что, когда я спал с Блэр, ему не было до фонаря, — говорю. — До сих пор остыть не может. Хотя, казалось бы, с каких дел? Сам-то тоже… не без маленьких слабостей.

— Как раз это легко объяснить.

— Да? Ну объясни.

— Блэр тебя любит.

Джулиан на миг замолкает, а потом говорит скороговоркой:

— Слушай, у них семья. Дети. Худо-бедно притерлись. Я не должен был туда лезть, но… не думал, что могу ее ранить. — Он умолкает, словно осекшись. — В конце концов, по-настоящему ее всегда ранил только ты.

И потом добавляет, помолчав:

— Один ты ее ранил.

— Да, — говорю, — в этот раз так ранил, что почти два года со мной не разговаривала.

— А моя история… Ну, как сказать? Банальная, что ли. Можно было без нервов. Запал на молоденькую и…

Тут Джулиан словно вспоминает о чем-то:

— Как, кстати, сегодня кастинг? Нашли парня?

— Откуда ты знаешь, что мы отбирали парней?

Джулиан называет имя одного из актеров, приходивших утром.

— Не думал, что ты тусуешься с двадцатиоднолетними.

— Я здесь живу, — говорит он. — И ему не двадцать один.

* * *

Подбрасываю Джулиана к его «ауди», запаркованной на стоянке рядом с Ферфакс-авеню. Мне снова надо на кастинг; он прощается, предлагая повторную встречу, и я понимаю, что не задал ни одного вопроса про его жизнь, хотя, по большому счету, зачем? Когда он хлопает дверцей, бросаю:

— Слушай, а что с Рипом?

Реакция на имя мгновенна: лицо Джулиана становится подчеркнуто безразличным.

— Я-то откуда знаю? — говорит. — Нашел кого спрашивать.

— Ходячий кошмар, — говорю. — Хорошо хоть слюни изо рта не висят. Кровавые.

— Говорят, он унаследовал кучу денег. От деда. — Джулиан покусывает губу. — Скупает недвижимость. Ночной клуб хочет открыть в Голливуде…

В голосе Джулиана проскальзывает досада. Так-так, это что-то новенькое. Но он переключается на рассказ о секте, члены которой доводят себя голоданием до полного истощения (типа, в этом весь торч, типа, кто дольше выдержит), и якобы Рип Миллар как-то с ней связан.

— Рип еще намекнул, что я встретил его знакомую, — говорю я.

— Имя не называл?

— Я не спросил. Какая мне разница.

Джулиан приглаживает волосы, и я замечаю, что рука его слегка подрагивает.

— Только Блэр не говори, что мы виделись, ладно? — прошу я.

Взгляд Джулиана тускнеет.

— Мы не общаемся.

Вздыхаю:

— Слушай, не гони. Она сказала, что знает про «Поло Лаундж».

— Я не разговаривал с Блэр с июня. — Джулиан абсолютно расслаблен. Смотрит прямо в глаза. — Мы уже шесть месяцев инкоммуникадо.

Выражение его лица настолько невинно, что я ему почти верю. Но все-таки не до конца, и, заметив это, он добавляет:

— Я не говорил ей про «Поло Лаундж».

* * *

В перерыве прослушиваю сообщение от Лори на автоответчике мобильника («Если не хочешь разговаривать, хотя бы объясни, поче…»), стираю на полуфразе. Залы комплекса, где проходит кастинг, расположены по периметру бассейна, и в каждом не протолкнуться от парней и девушек, претендующих на три оставшиеся роли. К роли сына Кевина Спейси неожиданно проявил интерес молодой актер, чей последний фильм «произвел настоящий фурор на кинофестивале в Торонто», так что она с аукциона снята. Из десятков отсмотренных вчера кандидатов на роль второго парня только один устроил всех, да и то с оговорками. С девушками все намного хуже: Джону (режиссеру) никто не нравится. Фильм про восьмидесятые, и у него бзик на фигурах.

— Просто не знаю, что делать, — говорит. — Нормальных фигур не осталось.

— В смысле? — спрашивает продюсер.

— Худые слишком. И силиконовые сиськи не помогают.

Джейсон (кастинг-директор) говорит:

— Сиськи помогают. Но в целом ты прав.

— Я вообще не понимаю, о чем вы, — холодно бросает продюсер.

— Они все какие-то заморенные, — говорит режиссер. — Тогда иначе выглядели, Марк.

Разговор сворачивает на актрису, которая отключилась, не дойдя до машины после вчерашнего кастинга (стресс, анорексия), а затем на молодого актера, претендующего на роль сына Джеффа Бриджеса. «Так как насчет Клифтона?» — говорит режиссер. Джейсон пытается заинтересовать его другими возможными кандидатами, но Джона не свернешь.

Клифтон мне прекрасно знаком: когда-то я активно пропихивал его в «Личины», но сначала, узнав, что он спит с актрисой, на которую я давно облизывался, предложил заехать ко мне в комплекс «Дохини-Плаза», к чему этот наглец не проявил ни малейшего интереса — дескать, ради своей девушки, он бы еще подумал, а так — нет. Пришлось популярно объяснить Клифтону, во что ему обойдется моя поддержка. Актер окинул меня отмороженным взглядом в коктейль-баре ресторана на Ла-Сьенега. «Мальчиками не интересуюсь, — сказал он, выпуская когти. — А если б интересовался, вы не в моем вкусе». Лучась добродушной улыбкой, я пояснил, что в таком случае роли ему не видать как своих ушей. Когти были втянуты так стремительно, что даже мне стало за него неловко. «Покатили», — выдохнул он, то ли с искренним, то ли с напускным безразличием. Он строил карьеру. Это была ступень. Эпизод, который предстояло сыграть ночью в спальне на пятнадцатом этаже. Помигивающий «Блэкберри» на ночном столике, искусственный загар и депилированный анус, дилер в Долине, который так и не материализовался, пьяные жалобы на необходимость продать «ягуар» — все настолько банально, что подробности тут же стерлись из памяти. Сегодня на пробах этот же актер отрывисто мне улыбнулся, первый раз читал слабо, второй — чуть лучше. Если мы оказывались на одной вечеринке или в одном ресторане, он тщательно меня избегал, хотя, когда его девушка (актриса, на которую я запал) умерла от передоза лекарств, я ему позвонил и выразил соболезнования. Она успела засветиться в небольшой роли в популярном сериале, поэтому ее смерть не прошла незамеченной.

— Ему уже двадцать четыре, — сопротивляется Джейсон.

— А на вид еще совсем птенчик.

Режиссер упоминает сплетни о якобы нетрадиционной сексуальной ориентации Клифтона: страничка на порносайте (столетней давности) с предложением эскорт-услуг, слух о его любовной связи с известным актером, их рандеву в Санта-Барбаре и опровержение Клифтона из статьи в журнале «Роллинг стоун», посвященной выходу нового фильма известного актера (с портретом последнего на обложке), в котором у Клифтона небольшая роль: «Таких натуралов, как мы, еще поискать».

— Он совсем не похож на гея, — говорит режиссер. — Во всяком случае, внешне.

Затем мы переключаемся на девушек.

— Кто у нас следующий?

— Рейн Тернер, — говорит кто-то.

Почти автоматически перестаю стирать бесчисленные CMC от Лори и тянусь к названному портфолио. В ту минуту, когда пододвигаю папку к себе, в зал входит девушка с веранды дома Трента и Блэр в Бель-Эйр, и мне стоит немалых усилий себя не выдать. Голубые глаза, светло-голубая блузка с треугольным вырезом, темно-синяя мини-юбка — все в тему: атрибутика восьмидесятых, то, что надо для фильма. Торопливо представившись, она начинает читать (плохо, наигранно, монотонно, режиссер то и дело прерывает и показывает, как надо), но происходит нечто помимо чтения. Она задерживает на мне взгляд, и я не отвожу свой, так всегда начинается, а продолжение известно. «За что ты меня ненавидишь?» — доносится до меня чей-то истерзанный голос. «Что я тебе сделала?» — чудится мне чей-то крик.

* * *

Во время пробы открываю лэптоп и нахожу страничку Рейн Тернер на IMDB [29]. Теперь она пробует читать от лица другой героини, и я с ужасом понимаю, что повторного приглашения ей не светит. Таких, как Рейн, сотни, юных и непорочных, свежесть — их единственный козырь, во что они превращаются дальше, лучше не знать. Все это очевидно, тысячу раз пройдено, но снова словно впервые. Внезапно приходит CMC «Quien es?» [30], и я не сразу догадываюсь, что оно от той девушки, к которой клеился в баре для пассажиров первого класса перед вылетом из Нью-Йорка. Подняв глаза, впервые вижу белую искусственную елку, стоящую у бассейна (как я ее раньше не замечал?!), и кусок стены с афишей фильма «Бульвар Сансет» [31], вписанный вместе с елкой в проем окна.

* * *

Провожаю Рейн до машины, которую она бросила на бульваре Вашингтон.

— Вот, значит, в какой фильм вы меня приглашали, — говорит она.

— Возможно, — говорю. — Я думал, не узнали меня.

— Узнала, конечно.

— Польщен, — делаю паузу перед решительным наступлением. — А к продюсеру чего не подкатила? Он ведь тоже был на той вечеринке.

Она изображает изумление, затем заносит руку, точно хочет меня ударить. Я испуганно отстраняюсь, подыгрывая.

— Вы всегда девушкам гадости говорите или только на голодный желудок? — спрашивает. — Офигеть ваще.

Она прелестна, но прелесть кажется почему-то отрепетированной, наносной. И удивление невинной улыбки — неискренним, маскирующим умудренность.

— Там и режиссер был, — подначиваю.

Смеется:

— Режиссер женат.

— Да, но жена в Австралии.

— Говорят, он девочками не интересуется, — театрально шепчет она.

— Ая, значит, самое то, что нужно? — говорю.

— В смысле? — уточняет, чтобы не выдать легкого замешательства.

— Влиятельный сценарист, — подсказываю насмешливо.

— Вы еще и продюсер.

— Ах да, в самом деле, — говорю. — Вы какую роль предпочитаете?

— Мартины, — говорит Рейн, мгновенно становясь серьезной. — По-моему, по темпераменту она мне больше подходит, да?

Когда останавливаемся у машины, мы уже на «ты», и я знаю про квартиру на авеню Орендж-Гроув (заезд с Фаунтен), которую она снимает пополам с подругой, что значительно упрощает переговоры. Сделка прозрачная, никаких недомолвок: девушка умело торгуется, и мне это нравится. В каждой фразе море сигналов. Я ловлю их и понимаю, что в ее арсенале множество масок. Но какая на ней сейчас? И в какой окажется, когда сядет за руль зеленого «БМВ» с пижонским именным номером «НАВАЛОМ»? В какой придет в спальню в комплекс «Дохини-Плаза»?

Мы обмениваемся телефонами. Она надевает темные очки.

— Ну и какие у меня шансы? — спрашивает.

— Думаю, — говорю, — я не прогадал.

— Откуда ты знаешь, что не прогадал? — спрашивает. — Я не каждому по зубам.

— У меня крепкие зубы, — говорю.

— А где гарантия, что ты не псих? — спрашивает. — Вдруг ты меня покусаешь?

— Вот и проверишь.

— Мои координаты у тебя есть, — говорит. — Я подумаю.

— Рейн, — говорю. — Это ведь вымышленное имя.

— Какая разница?

— Подозреваю, что вымышлено не только оно.

— Это потому что ты писатель, — говорит. — Ты вымыслом зарабатываешь.

— И что?

— А то, — пожимает плечами. — Я заметила: все писатели такими вещами грузятся.

— Какими вещами?

Она садится в машину.

— Такими.

* * *

Доктор Вульф ведет прием в неприметном офисном здании на бульваре Сотель. Он мой ровесник, и его пациенты в основном актеры и сценаристы: триста долларов за сеанс частично компенсируются медицинской страховкой Гильдии сценаристов. Я пришел к нему прошлым летом по рекомендации актера, которого он уже второй раз вытаскивал из депрессии, вызванной затянувшимся простоем в работе, и было это в июле, когда стало ясно, что из-за стресса после разрыва с Меган Рейнольдс начинаю слетать с катушек, и уже на первом сеансе доктор Вульф не дал мне зачитать вслух сохранившиеся в айфоне мейлы Меган, а предложил упражнение под названием «Инверсия желания» («Я хочу боли, я люблю боль, боль освобождает»), и однажды в августе я в бешенстве вылетел из его кабинета посреди сеанса, домчал до бульвара Санта-Моника, бросил машину на пустой стоянке кинотеатра «Нуарт» и посмотрел заново отреставрированную копию «Презрения» [32] — сидел, развалившись в кресле первого ряда, методично закидывая в рот леденцы из купленной в буфете коробки, а потом, выйдя из кинотеатра, долго пялился на электронный рекламный щит над стоянкой, на его цветное изображение: разобранная кровать, скомканные простыни, свет, частично выхватывающий из темноты обнаженное тело, белые буквы «Гельветики», словно подпирающие его изящный изгиб.

* * *

Свои фотографии (сразу обнаженку) Рейн посылает мне в тот же день вечером (я не ожидал, что так быстро), и они двух видов: либо художественные и скучные (сепия, размытость, вычурность поз), либо похабные и возбуждающие (на чьем-то балконе, расставив ноги, с мобильником в одной руке и незажженной сигаретой — в другой; стоя возле матраса, застеленного синей простыней, в безымянной спальне, пальцы веером по низу живота), но в каждом снимке — приглашение, за каждым — наивная вера в то, что оголение способно принести славу. На коктейле в номере «люкс» отеля «Шато Мармон» [33] (закрытом для прессы: при входе пришлось подписать соглашение о конфиденциальности) все разговоры кажутся пустыми и пресными по сравнению с тем, что сулят эти снимки. В снимках — нерв, неизбитость, которых не встретить в комнатах с окнами на бульвар Сансет. Знакомые реплики («Как продвигаются „Слушатели“?», «Целых четыре месяца в Нью-Йорке?», «Почему ты так похудел?»), подаваемые знакомыми действующими лицами (Пирсом, Ким, Аланой), — с таким же успехом они могли разговаривать со стеной; и мои ответы («Да, нас предупредили про голые тела на экране», «Нью-Йорк утомляет», «Сменил тренера, йога»), вызывающие не больший интерес, чем отдаленное птичье щебетанье. Это последняя вечеринка перед всеобщим разъездом на рождественские каникулы, и я слышу названия известных курортов на Гавайях, в Аспене, и в Палм-Спрингсе, и разных частных островов, а устраивает ее английский актер, живущий в отеле (он сыграл злодея в фильме по знаменитому комиксу, который я адаптировал для кино). Из динамиков грохочет «Werewolves of London» [34], на телеэкранах бесконечно повторяется один и тот же фрагмент прошлогодней оскаровской церемонии в кинотеатре «Кодак».

По городу стремительно разлетелась жуткая весть об убийстве юной актрисы-латинос, чье тело якобы обнаружилось в общей могиле по ту сторону границы с Мексикой, и это якобы дело рук наркокартеля в Тихуане [35]. Все тела в яме изуродованы до неузнаваемости. У всех вырезаны языки. В пересказе история обрастает совсем уж нелепыми подробностями: появляется цистерна с кислотой, в которой найдены разжиженные человеческие останки. А тело латинос теперь подбрасывают к зданию начальной школы как предупреждение или в насмешку. Когда я в очередной раз просматриваю снимки Рейн, отправленные с адреса allamericangirlUSA@earthlink.net (тема: «привет крейзи, зажжем что ли»), приходит очередное сообщение с заблокированного номера.

«Я за тобой слежу».

Отправляю CMC: «Старый знакомый?»

Смотрю на стену, на снимок Синди Шерман из серии «Кадры из фильмов. Без названия» [36], затем телефон коротко вибрирует в руке, и ответ получен.

«Нет, новый».

* * *

Компания парней направляется в новый ночной клуб на Ла-Сьенега, где для них зарезервирован столик, и, пока мы стоим перед баром «Мармон» (я жду такси, они — когда им подгонят машины), поддаюсь на уговоры поехать с ними; скользя взглядом по парапетам верхних этажей, вспоминаю, сколько всего произошло за тот год, что я прожил в «Шато» между выездом из «Эль-Ройаль» и въездом в «Дохини-Плаза» (как ходил на встречи «Анонимных алкоголиков» в доме на углу Робертсон и Мелроуз; как заказывал в номер «Маргариты» по двадцать долларов за бокал; как оттрахал подростка на тахте в № 44), и вдруг вижу Рипа Миллара, подкатывающего к главному входу отеля на открытом «порше». Отступаю в тень, наблюдая, как Рип, прихрамывая, ковыляет к дверям, таща за запястье девушку в коротком платьице с завышенной талией; один из парней что-то кричит им вслед, и Рип оборачивается с оскалом, притворяющимся улыбкой, и говорит нараспев: «Надеюсь, не заскучаете!» Я начал с шампанского, и голова пока ясная, розовая муть бесчувствия еще не поднялась из глубин, сажусь в чей-то «астон-мартин», хозяин хвастается, что содержит двух проституток: одна живет с ним в квартире на бульваре Аббат-Кинней рядом с Венецианским каналом, другой он снимает номер «люкс» с видом на океан в отеле «Хантли» [37]. Бормочу известный рекламный слоган отеля («Уморись у моря»), в окне мелькает очередь из запаркованных лимузинов и две толпы папарацци (у входа в «Koi» и перед дверьми «STK» [38]), и вот уже я на тротуаре у входа в «Откровение», смотрю на контуры кипарисов, проступающие из тьмы на фоне ночного неба, жду, когда парковщики заберут автомобили у двух других парней из «Шато», прикативших следом, и оттого, что я их практически не знаю, на душе легко (Уэйн — продюсер и пытается всучить свой проект студии «Лайонсгейт» [39], но, кажется, безуспешно; Кит — сотрудник юридической фирмы в Беверли-Хиллз, специализирующейся на развлекательной индустрии; Бэнкс (который меня вез) — автор нескольких реалити-шоу). Когда спрашиваю Бэнкса, почему мы поехали именно сюда, в «Откровение», он говорит: «Рип Миллар рекомендовал. Рип устроил нам столик».

* * *

Внутри — битком, что-то условно перуанское по дизайну, голоса отражаются купольным потолком, сквозь истерическую пульсацию грохочущей песни Бека [40] пробивается громкий, усиленный акустикой помещения, плеск невидимого водопада. Владелец клуба лично ведет нас к столику, по дороге на мне повисают две тонюсенькие девицы, кокетливо вопрошая, узнаю ли их и помню ли ночь в отеле «Мёрсер» в октябре прошлого года в Нью-Йорке. Ни с той ни с другой я не спал (мы нюхали кокаин и смотрели «Голливудские холмы» [41]), но моих спутников разбирает зависть. Кто-то упоминает Меган Рейнольдс, и благодушного настроя как не бывало.

— Да, неслабо вы с Меган друг друга пропиарили, — говорит Кит, когда мы рассаживаемся за столиком в центре зала. — Не утомляет известность?

— Это вопрос, заключающий в себе массу других вопросов, — говорю.

— Анекдот про польскую актрису все знают? — спрашивает Бэнкс. — Польская актриса приезжает покорять Голливуд и дает сценаристу.

Бэнкс смотрит на меня, ожидая реакции.

— А по-моему, смешно, — говорит.

— Если ты со мной переспишь, я тебе прочту свой сценарий, — ерничает Кит.

— Клэй, безусловно, прекрасно представляет градус отчаяния, до которого доводит девушек наш городок, — говорит Уэйн.

— Чем выше градус, — говорит Бэнкс, — тем они сговорчивее, да?

— Сговорчивее? Но не до такой же степени! — фыркает Кит.

— Просто Клэй — прагматик, — говорит Бэнкс — В отличие от некоторых, которые все никак не могут расстаться со своими наивными представлениями о любви. Извини за прямоту.

— Я не о том. Для своих лет ты выглядишь шикарно, — говорит Кит, обращаясь ко мне, — Но ведь ни связей, ни положения.

Бэнкс задумывается.

— Надо полагать, телки это рано или поздно просекают, да?

— Просекла — заменил, — говорит Уэйн. — Вон их сколько. Только помани — и набежит целое стадо дур, жаждущих дефлорации.

— Слушайте, я и без вас знаю, что козырей у меня немного… Но кое-какие есть, — говорю со вздохом, расслабленно. — Копродюсерские права. Дружба с режиссерами. Знакомства с кастинг-агентами. Все идет в дело. — Выдерживаю паузу для пущего эффекта. — Главное — терпение.

— О как, — говорит Кит. — Тонкая тактика.

— Прямо наука, — вставляет кто-то.

— Проверено годами.

Уэйн смотрит на меня, пытаясь понять, шучу я или всерьез.

— Похоже на то, — бормочет. — В интернет заглянуть — так с кем ты только не спал. Если, конечно, правду пишут.

Кит наваливается грудью на стол.

— Не лучший способ обзаводиться друзьями.

Едва Бэнкс откладывает меню, владелец клуба склоняется к нему и шепчет что-то на ухо. Подходит Джош Хартнетт [42] (он собирался играть одного из сыновей в «Слушателях», а потом передумал), присаживается на корточки рядом с моим бамбуковым стулом, и мы перебрасываемся парой фраз про еще один мой сценарий, где для Джоша есть роль, но его извиняющийся тон вкупе с уклончивыми ответами заставляют меня держаться холоднее, чем он заслуживает. Все его слова — ложь, я это знаю, но улыбаюсь и согласно киваю. Прибывают аскетические тарелки с сырой рыбой, вслед за ними — бутылки первосортного ледяного саке, и потом парни решают позубоскалить над нашумевшим фильмом про акул по моему сценарию и над моим сериалом про ведьм, продержавшемся на канале «Шоутайм» в течение двух сезонов, а потом Уэйн рассказывает про актрису, которая так упорно его домогалась, что ему пришлось дать ей роль в фильме про чудовище, похожее на кресло-грушу. Когда приносят бесплатный десерт (комплимент от хозяина — нежнейшие пончики в сахарной пудре, спрыснутые карамелью), самое время переходить к заключительному акту. Скольжу взглядом по залу и вдруг натыкаюсь на светлые, постриженные каскадом волосы, на огромные светло-голубые глаза, на глуповатую улыбку, которая одновременно и портит, и подчеркивает красоту: Рейн говорит по телефону за стойкой метрдотеля. Понимаю, что час настал.

* * *

— Я тебя видела, — говорит она.

— И ничего не сказала? — От ее близости мгновенно трезвею. — Могла бы парочку коктейлей прислать.

— Мне показалось, вы и так накачанные пришли.

— Хоть бы поздоровалась.

— Я других гостей встречала. Бэнкс слишком важный клиент — владелец его лично обслуживает.

— Вот, значит, где ты работаешь?

— Ага, — мурлычет. — Гламурненько, да?

— Тебе нравится?

— Зашибись, — говорит. — Прям боюсь умереть от счастья.

— А ты не бойся.

Она хлопает ресницами — совсем по-детски.

— Ну да, от счастья не умирают.

— Кстати, — говорю как бы между прочим, — я получил фотки.

* * *

Вернувшись в комплекс «Дохини-Плаза», жду Рейн, оставшуюся дорабатывать смену, сижу в кабинете перед компьютером, вновь изучая ее страничку на IMDB, стараясь угадать между строк. За последние два года никаких обновлений, список ролей в кино обрывается записью «Кристина» в фильме Майкла Бэя [43], а на телевидении — «Подруга Стейси» в одной из серий «Место преступления: Майами». Пытаюсь заполнить пустоты, найти информацию, которую она не афиширует. В первой роли из списка ей на вид лет восемнадцать. Скорее всего, так и есть: год рождения наверняка указан неверный (скостила себе пару лет), значит, сейчас года двадцать два — двадцать три. Училась в Мичиганском университете (черлидер команды «Мичиганские росомахи», «изучала медицину»), но даты отсутствуют (если она вообще там училась), и возраст уточнить невозможно. Рейн, конечно, скажет, что даты не имеют значения. Важно, чтобы ее представили в черлидерской мини-юбочке с метелками в руках. Однако отсутствие студенческих фотографий провоцирует недоуменный шепот в полутемной прихожей, а расплывчатое «изучала медицину» делает этот шепот более отчетливым.

Последняя запись: месяц назад Рейн поместила ссылку на декабрьский номер журнала «Секреты Лос-Анджелеса» [44], включивший ее в список самых желанных незамужних красоток Голливуда; выйдя на страничку журнала, обнаруживаю в том же списке (что, в общем, неудивительно) Аманду Флю — актрису, к которой клеился в аэропорту Кеннеди и от которой получил CMC, когда Рейн проходила пробу. В журнале тот же портрет Рейн, что и на титуле ее актерского портфолио (крупный план в фас), — ясно, что такой она себе нравится больше всего: невыразительность взгляда призвана подчеркнуть идеальность черт, а наметившаяся усмешка в уголках губ — наличие ума, хотя глубина декольте и выбор профессии с очевидностью доказывают обратное. Впрочем, есть ум или его нет, в данном случае неважно; главное — внешность, иллюзия совершенства, обещание телесных услад. Главное — соблазн. Ее стартовая страничка в My Space встречает песней «How to Save a Life» [45] и при беглом просмотре не содержит никаких откровений (разве что ее любимая группа — Fray). Изучить подробнее не успеваю — отвлекает CMC с заблокированного номера.

* * *

Опускаю взгляд на телефон на столе.

На экране светится: «Я за тобой слежу».

Вместо того чтобы проигнорировать и отвернуться, выстукиваю: «Ну и где я?»

Отправив, иду на кухню, наливаю водки в бокал. Потом возвращаюсь в кабинет, беру со стола телефон и цепенею.

«Дома».

Отвожу руку с телефоном в сторону и выглядываю в окно.

Пишу: «А вот и нет».

Проходит минута, прежде чем экран загорается и гаснет, оповещая об ответе.

«Я тебя вижу — читаю. — В кабинете стоишь».

Еще раз выглядываю в окно, но тут же непроизвольно отшатываюсь, вжимаюсь в стену. Внезапно квартира кажется необитаемой, хотя это не так (в ней остаются голоса, я их по-прежнему слышу); гашу свет и крадучись приближаюсь к балкону; ветер колышет кроны пальм, и под одной из них на углу Э левад о стоит синий джип; снова включаю свет, иду к входной двери, распахиваю ее, вглядываясь в пустой коридор, а затем направляюсь к лифтам.

* * *

Миновав ночного консьержа, толкаю двери холла, затем быстро прохожу мимо охранника и легкой трусцой бегу в сторону Элевадо, но едва выныриваю из-за угла, как на джипе вспыхивают фары дальнего света, мгновенно ослепляя меня. Джип отделяется от тротуара, чудом не сталкиваясь с движущимся по Дохини фургоном (фургон вынужден резко вильнуть в сторону), и мчится в сторону бульвара Сансет, и, задрав голову на том месте, где стоял джип, я вижу шелестящие листья пальмы, а в просветах — освещенные окна своей квартиры, и за вычетом редких машин, проносящихся по Элевадо, ничто не нарушает воцарившегося безмолвия. На обратном пути не свожу глаз с окон пустого кабинета на пятнадцатом этаже, через которые еще недавно кто-то следил за мной из синего джипа, и, только поравнявшись с охранником, понимаю, что запыхался, поэтому притормаживаю, переводя дыхание и улыбаясь ему, а когда собираюсь двинуться дальше, подкатывает зеленый «БМВ».

* * *

— Клево у тебя здесь, — говорит Рейн, стоя с рюмкой текилы в руке на балконе с видом на город.

Смотрю мимо нее, вниз, на пустынную Элевадо, туда, откуда умчался джип и уже три утра; подшагиваю почти вплотную; под нами ветер нежно парусит кроны пальм над рябью подсвеченного бассейна; в квартире темно, только поблескивают рождественские огоньки елки, и фоном Counting Crows поют «А Long December» [46].

— Неужели у тебя никого нет? — спрашиваю. — В смысле, постоянного парня… Ровесника.

— Все мои ровесники — идиоты, — говорит она, оборачиваясь. — Ходячий кошмар, а не ровесники.

— Должен тебя огорчить, — говорю, почти касаясь ее губ, — мои ровесники не лучше.

— Но ты молодо выглядишь, — говорит она, гладя меня по щеке. — Лет на десять моложе своих лет. Подтяжечка, да?

Пальцы одной руки ерошат покрашенные на прошлой неделе волосы. Пальцы другой ласкают плечо под майкой с логотипом в виде скейтборда. В спальне мы начинаем с куннилингуса, я довожу ее до оргазма, и потом она позволяет мне проскользнуть внутрь.

* * *

Всю последнюю неделю декабря мы либо в постели, либо в кино, либо смотрим DVD фильмов, присланных Академией [47], и Рейн послушно кивает, когда, закончив очередной просмотр, я перечисляю недостатки картины. «А по-моему, клево», — только и бросает в ответ, не вникая в мои слова, даже не пытаясь спорить; губы призывно разомкнуты, в глазах выражение полнейшего безразличия, словно ей незнакомы ни вызов, ни отрицание. Она из тех, кто старается не взрослеть, понимая, что мужчину проще всего завлечь юным обликом. Чтобы нравиться, надо быть юной и свежей, делать акцент на внешности, и пусть внешность изнашивается, пусть рано или поздно стареет — что мешает пользоваться ею, пока срок годности не истек? Рейн знает, что я выбрал ее за внешность, но поскольку красоток в Лос-Анджелесе как грязи, хочет понять, почему выбрал именно ее, а не другую.

— Я у тебя одна такая? — спрашивает. — Или есть еще кандидаты? В смысле, на роль?

Обвожу взглядом спальню, где мы лежим, смотрю ей в глаза.

— Одна.

— Почему? — Дразнящая улыбка. — Почему я?

Этот вопрос и следующий за ним неответ провоцируют ее на то, чтобы поделиться такими сведениями о себе, которые в спальне на пятнадцатом этаже комплекса «Дохини-Плаза» явно неуместны. На кой мне знать, почему в свои семнадцать она сбежала из Лансинга [48], и про домогательства родного дяди (деталь, бьющая на жалость, но чреватая потерей эрекции), и почему не доучилась в Мичиганском университете (не факт, что она вообще там училась), и зачем моталась в Нью-Йорк и Майами, прежде чем переехать в Лос-Анджелес, и чем пришлось расплачиваться с фотографом, заметившим ее, когда она работала официанткой в кафе на Мелроуз, и как стала моделью в отделе женского нижнего белья, что в девятнадцать сулило огромные перспективы и привело в рекламу, которая, в свою очередь, открыла дорогу в кино, где она сыграла две маленькие роли и получила одну побольше (в римейке известного триллера, хотя его потом так и не сняли, но она почти не расстроилась), и как потом пошли эпизоды в сериалах с незнакомыми мне названиями, и снятый пилот, который так и не показали, и все это — параллельно с чередой унижений, связанных с получением выгодных подработок в барах и набором вполне конкретных услуг в обмен на постоянное место в «Откровении»? Продравшись сквозь всю эту мешанину, прихожу к выводу, что агент Рейн не занимается. И фирма, которая ее представляет, судя по некоторым проскочившим деталям, потеряла к ней интерес. Потребность во мне столь велика, что груз ответственности поневоле начинает давить на плечи. Однако чем больше потребность, тем проще манипулировать ситуацией — уж я-то знаю, проделывал это не раз.

* * *

Сидим голые в моем кабинете, пьем шампанское, оба слегка подшофе, Рейн показывает мне свои фото с демонстрации новой коллекции Кельвина Кляйна, и демо-ролики, снятые подругой, и модельное портфолио, и снимки, сделанные папарацци на заштатных светских тусовках (на открытии обувного магазина на авеню Кэнон; на благотворительной акции в частном доме в Брентвуде; с группой девушек в особняке «Плейбой» на вечеринке «Сон в летнюю ночь» [49]), — но потом неизменно мы снова оказываемся в спальне.

— Что ты хочешь на Рождество? — спрашивает она.

— Это. Тебя, — улыбаюсь. — А ты что хочешь?

— Роль в твоем фильме, — говорит. — Сам знаешь.

— Да? — говорю, и ладонь скользит вдоль ее бедра. — В моем фильме? Какую изволите?

— Мартины.

Она целует меня, нащупывает рукой член, стискивает его, отпускает, снова стискивает.

— Постараюсь, чтобы ты ее получила.

Она почти отдергивает руку, но быстро справляется с замешательством.

— Постараешься?

* * *

Если мы не в постели и не в кино, значит, затариваемся шампанским в магазине «Бристол фармз» [50] на углу Беверли и Дохини или торчим в «Эппл-стор» в молле Уэстфилд в Сенчури-Сити, потому что ей нужен компьютер, и еще она хочет айфон («Рождество же», — мурлычет, будто это имеет значение), и, передавая ключи от «БМВ» парковщику, я ловлю на себе взгляды парней, работающих на стоянке, и взгляды сотен других мужчин, бродящих по моллу, и она тоже их замечает и ускоряет шаг, увлекая меня за собой и одновременно изображая, будто трепется по мобильнику, хотя ей никто не звонит, просто это способ самозащиты — отражать взгляды, подчеркнуто игнорируя их. В Лос-Анджелесе эти взгляды, как серийные маньяки, следуют по пятам за каждой стройной блондинкой, но если другие женщины с горечью примирились с тем, что их красоте, о которой они так пекутся, ежеминутно грозит грязное покушение, то Рейн, похоже, отказывалась становиться безропотной жертвой. В один из наших последних совместных вечеров того декабря мы направляемся в «Эппл-стор», изрядно накачанные шампанским, Рейн жмется ко мне в своих огромных темных ивсенлорановских очках, отражающих тучи над башнями Сенчури-Сити, повсюду звон колокольчиков из рождественских гимнов, и она сияет от счастья, поскольку мы только что посмотрели ее демо-ролик, на котором среди прочего оказалось два коротких фрагмента с ней из последнего фильма с Джимом Керри — психологической драмы, с треском провалившейся в прокате. (Я старательно всматривался в экран, отпустил ей пару восторженных комплиментов, а потом спросил, почему она не включила фильм в свое резюме; оказалось, что оба фрагмента вырезали.) По дороге в «Эппл-стор» Рейн продолжает допытываться, правда ли мне понравилось, и я повторяю, что да, хотя, откровенно говоря, играет она ужасно. Эпизоды настолько слабые, что заслуживали кастрации: их нельзя было оставлять. (Запрещаю себе думать о том, почему ее вообще сняли: в этот лабиринт только ступи — и уже не выберешься.) Куда больше меня занимает другое (впрочем, как и всегда): может ли она быть плохой актрисой в кино и хорошей — в жизни? Вот загадка, лежащая в основе сюжета. И чуть позже впервые после Меган Рейнольдс (лежа в постели, поднося бокал с шампанским к губам, над которыми нависает ее лицо) я впервые готов допустить, что со мной она не играет.

* * *

На последней неделе декабря, когда мы заходим в «Бристол фармз» за очередным ящиком шампанского, я теряю ее в одном из проходов, впав в подобие транса: внезапно осознаю, что магазин находится в том самом помещении, которое раньше занимал ресторан «У Чейсена», куда подростком меня таскали с собой родители отмечать Рождество, и, стоя в продуктовой секции, я пытаюсь восстановить в памяти планировку ресторана (по всему магазину разносится песня «Do They Know It’s Christmas?» [51]), и от того, что планировка не восстанавливается, мне грустно, но отпускает. И потом я замечаю, что Рейн рядом нет, и иду по проходу, и перед глазами мелькают картинки: тот снимок, где она голая на яхте, моя рука между ее ног, мой язык, ласкающий ее клитор, — и потом вижу ее на улице — стоит, привалившись к моему «БМВ», болтая с красивым парнем (лицо незнакомое, рука на перевязи), и, пока добираюсь до них, толкая перед собой тележку, парень уходит, и на мой вопрос, кто это, она улыбается и бодро говорит: «Грэм», и потом: «Никто», и потом: «Волшебник». Целую ее в губы. Нервно оглядывается. Слежу за ее отражением в стекле «БМВ». «Что тебя смущает?» — спрашиваю. «Не здесь», — говорит она, но так, будто «не здесь» — это аванс, обещание более радужной перспективы. Промозглый ветер гуляет по опустевшей стоянке, пробирая насквозь; глаза слезятся от холода, и кажется, что воздух переливается.

* * *

За ту неделю, что мы проводим вместе, не все идет гладко, бывают проколы, но она ведет себя так, будто это неважно, отчего мой страх почти полностью улетучивается. Рейн пробуждает во мне чувство, в котором хочется раствориться вопреки, например, тому, что когда несколько моих друзей, почему-то оставшихся на Рождество в городе, предлагают поужинать в «Сона» [52], Рейн впадает в легкую панику, совсем ей не свойственную, и даже не в состоянии этого скрыть. («Не хочу ни с кем тебя делить» — таково ее оправдание.) Но проколы и отговорки — мелочь по сравнению с целительностью ее присутствия: перестают приходить CMC с заблокированных номеров, пропадает синий джип и всякое желание вернуться к работе над отложенными сценариями, тишина больше не угнетает, и пузырек с виагрой в выдвижном ящике ночного столика уже который день оттуда не извлекается, и призраки, переставлявшие в квартире предметы, обращены в бегство, и я уже готов допустить, что у наших отношений есть будущее. Рейн убеждает меня в этом. Рейн отодвигает Меган Рейнольдс в глубь кадра, размывая ее очертания, выходит на первый план, и, поскольку меня все в Рейн устраивает, я не замечаю, в какой момент наша ни к чему не обязывающая связь становится чем-то большим, и впервые после Меган Рейнольдс теряю бдительность, начинаю относиться к происходящему всерьез. Но есть одно обстоятельство непреодолимой силы; обстоятельство, от которого, как ни пытаюсь, не могу абстрагироваться, что, безусловно, к лучшему, ибо оно, как шест канатоходца, помогает удержать равновесие, балансировать на грани: Рейн старше, чем нужно для роли, которую она рассчитывает получить.

* * *

«Когда ты уже что-нибудь для меня сделаешь?» — спрашивает она за поздним завтраком в кафе неподалеку от комплекса «Дохини-Плаза», где нам обоим лениво и муторно с похмелья, усиленного ксанаксом [53] и травкой. «По-моему, надо позвонить, не откладывая», — говорит она, глядясь в зеркальце. «Как только все вернутся из отпусков», — говорю с невозмутимой улыбкой, согласно кивая. Не обращаю внимания на складочки недоверия у нее на лбу — они не разглаживаются даже после того, как снимаю темные очки, что побуждает меня повторить обещание, сопроводив его нежным поцелуем.

* * *

Зыбкое спокойствие длится почти неделю. Всегда боишься, как бы его что-нибудь не нарушило, и потом это «что-нибудь» происходит. За два дня до того, как находят тело Келли Монтроуза, Рейн просыпается утром от ночного кошмара. Я уже встал и фотографирую ее спящей, но теперь она загораживается от объектива и говорит, что видела во сне парня с пушком на скулах и над верхней губой — ребенка, в сущности, но пробудившего в ней желание; он стоял на кухне и не сводил с Рейн глаз (корка запекшейся крови над верхней губой, смазанная татуировка дракона на предплечье), а потом сказал, что собирался здесь жить, и еще сказал: «Не волнуйся, мне повезло», а потом его лицо почернело, рот оскалился, и он рассыпался в прах, и я рассказываю Рейн про паренька из «золотой молодежи» — бывшего хозяина квартиры — и добавляю, что в доме водится нечисть (по ночам в кронах пальм, растущих по периметру здания, прячутся вампиры, сидят и ждут, когда в окнах погаснет свет, а потом разгуливают по коридорам), и наконец она перестает загораживаться, гримасничает в объектив, и я делаю несколько снимков и пристраиваюсь к ней под бок, подпирая голову подушкой, а потом она косится в экран плазменного телевизора (кадры выбегающих из джунглей людей, очередная серия «Остаться в живых»), а я тянусь за бутылкой «Короны» на ночном столике. «Вампиры не разгуливают по коридорам, — бормочет она, окончательно просыпаясь. — Вампиры обитают в квартирах». После чего мы читаем сцену из «Слушателей» по ролям: она — за Мартину, я — за ее партнера.

* * *

По слухам, Келли Монтроуз встречался с той самой актрисой-латинос, которую обнаружили в общей могиле накануне Рождества. Последний раз Келли видели на теннисном корте в Палм-Спрингсе в середине месяца. Его обнаженный труп проволокли по шоссе в Хуаресе [54] и бросили на обочине, привалив к дереву. Неподалеку нашли еще два мужских тела, закатанных в цемент. У Келли было скальпировано лицо и отрублены кисти рук. Пришпиленная к груди записка мало что объясняла: cabron? cabron? cabron? [55] Из той же статьи узнаю, что в последние месяцы Келли сидел на метамфетамине, что его мачеха умерла во время пластической операции и что он подозревался в связях с наркокартелем. Информация воспринимается по касательной, ибо Келли Монтроуза я знаю плохо (он продюсировал фильмы, пару раз мы пробовали запустить совместный проект), и никто из тех, с кем я регулярно общаюсь, не считает его своим близким другом. Находят его в четверг, но уже в среду Рейн не подпускает меня к себе: мечется по балкону, посылает CMC, отвечает на звонки, перезванивает, нервно жестикулирует, перегибается через перила, всматриваясь в двух голых до пояса парней, бегущих трусцой по улице мимо наших окон. На вопрос, что случилось, отговаривается неприятностями в семье. Когда пытаюсь затащить ее в спальню, упирается, повторяя: «Подожди, ну подожди…» Опрокинув две рюмки текилы, разгуливает на балконе в одних стрингах, словно не замечая кружащий над домом вертолет, а ночью в полутьме спальни комплекса «Дохини-Плаза», опьянев от «Маргарит», лежит на кровати при мерцающем свете расставленных на полу свечей и, слушая мою лекцию о недостатках очередного фильма, который досматриваем на гигантском плазменном экране, впервые не выдерживает, закрывая уши ладонями, и когда я это наконец замечаю, мой голос срывается и постепенно сходит на нет, и в воцарившейся тишине Рейн произносит, не поворачиваясь ко мне, без выражения, продолжая смотреть на экран: «Можешь назвать самую страшную вещь, которую ты совершил?»

* * *

— Я еду в Сан-Диего, — говорит она.

Продираю глаза — спальня залита солнцем, — щурюсь. Жалюзи подняты, и она бродит в пересвеченном кубе комнаты, собирая вещи.

— Который час? — спрашиваю.

— Почти двенадцать.

— Что происходит?

— Уезжаю в Сан-Диего, — говорит. — Срочное дело.

Тянусь к ней, ловлю, пытаюсь затащить в постель.

— Клэй, пусти. Я тороплюсь.

— Зачем? Кто тебя там дожидается?

— Мать, — бурчит. — Психопатка чертова.

— Что с ней? — спрашиваю. — Что случилось?

— Ничего. Обычная история. Неважно. Доеду — позвоню.

— Когда я тебя увижу?

— Когда вернусь.

— А точнее?

— Не знаю. Скоро. Дня через два.

— Ты-то сама как? — спрашиваю. — Вчерашний психоз прошел?

— Прошел, — говорит. — Полный порядок.

В подтверждение своих слов целует в губы.

«Все было клево», — говорит, гладя меня по щеке, и звук включенного кондиционера кажется продолжением ее улыбки, а затем и улыбка, и звук срастаются, превращаясь в один пульсирующий в висках ритм, и я заваливаю ее на постель, вжимаюсь лицом в бедра, вдыхаю запах, а потом пробую перевернуть, но она не дается, отталкивает. Откидываю простыню, демонстрируя свой стояк, — закатывает глаза в притворном испуге. Вдруг вижу свое отражение в зеркале в углу спальни: престарелый подросток. Она поднимается, окидывая комнату взглядом — хочет убедиться, что ничего не забыла. Тянусь за фотоаппаратом на ночном столике, навожу на нее, делаю несколько снимков. Она заглядывает в сумочку «Версаче», совсем недавно до отказа набитую пакетиками с кокаином (еще одна вещь, удесятерившая либидо, создавшая головокружительную иллюзию будто все, происходящее с нами, невинный и пьянящий порыв, будто мы оба жертвы безумной страсти). «Пожалуйста, позвони в гараж, пусть подгонят мою машину», — просит она и мрачнеет, читая очередное CMC.

— Не уезжай.

— Говорю же: скоро вернусь, — бормочет автоматически.

— Хочешь, я встану на колени? — говорю. — Я могу.

— Даже если встанешь, не поможет, — отвечает, не поднимая головы.

— Можно, я поеду с тобой?

— На фига?

— Мне черт знает что в голову лезет.

— Выкинь.

— Происходящее можно истолковать по-разному.

— Происходящее? Сказала же: в Сан-Диего еду, мать проведать.

— Что-то случилось, но мы оба не хотим в этом признаваться, — бурчу, наводя на нее фотоаппарат.

— Ты признался, — застывает, позируя за секунду до вспышки.

— Рейн, я серьезно…

— Вечно ты все драматизируешь, Крейзи. — И снова лукавая улыбка.

— Драматизирую? — восклицаю невинно. — Я?

Последнюю фразу она произносит уже в дверях:

— Добейся, чтобы я получила роль Мартины.

* * *

Электронные рекламные щиты, мерцающие в серой дымке, вторят друг другу: «Нет», и пуансеттии, высаженные по краям разделительной клумбы на Сансет-Плаза, пожухли, и башни Сенчури-Сити то и дело пропадают в тумане — этот мир настолько мне чужд, что кажется чьей-то больной фантазией. Обкуриться — единственное спасение. Без той, что на протяжении последней недели декабря удовлетворяла всякое мое желание, любую прихоть, все становится расплывчатым и абстрактным, а искать замену не хочется, потому что заменить ее некем (юницы на порносайтах выглядят никлыми и размалеванными, ни одна не цепляет, все без толку), и я чуть ли не ежечасно прокручиваю в памяти один за другим все восемь дней нашего звериного секса, и, когда пытаюсь засесть за сценарий, к которому не прикасался с момента ее появления, работать получается только вполсилы, потому что Рейн не отвечает ни на звонки, ни на CMC, и мысль блуждает, а уже через три дня после ее отъезда я думаю исключительно о ней. Синяки на груди и руках (отметины ее пальцев) и царапины на плечах и бедрах бледнеют; я перестаю отвечать на мейлы знакомых, вернувшихся в город после рождественских отпусков, — нет желания ни сплетничать про Келли Монтроуза, ни язвить по поводу предоскаровской шумихи, ни слушать, у кого какие планы на «Санденс» [56]; и на кастинг-сессии в Калвер-Сити меня тоже больше не тянет (то, за чем я туда ходил, произошло) — в отсутствие Рейн окружающее теряет смысл, а я — покой, и справляться с этим все труднее. В кабинете на бульваре Сотель доктор Вульф в очередной раз обращает мое внимание на цикличность происходящего и докапывается до первопричин, и мы проделываем упражнения, облегчающие боль. Но едва мне начинает казаться, что выкарабкиваюсь, как на перекрестке бульваров Санта-Моника и Уилшир мимо моего «БМВ» проносится синий джип с тонированными стеклами. Час спустя получаю CMC с заблокированного номера — первое за почти одиннадцать дней: «Куда она делась?»

* * *

Слухи о появлении видеозаписи расправы над Келли Монтроузом (дескать, выложена в интернет, и ее видел кто-то, кому «можно верить») расползаются по Лос-Анджелесу ранним утром в первую неделю января. Якобы где-то была ссылка, открывавшая страничку с другой ссылкой, но первую ссылку удалили, и теперь нет ничего, кроме блоггеров, обсуждающих «подлинность» видео. Обезглавленное тело в черной ветровке якобы свисало с моста, а под мостом был мрачный, поросший низким кустарником пустырь, и суховей трепал желтые ленточки полицейского ограждения, и кто-то написал, что убийство совершили в «лаборатории» в пригороде Хуареса, и на это кто-то возразил, что знает точно: убивали на футбольном поле люди в капюшонах, и потом подключился еще кто-то, написав: «Нет, Келли Монтроуза убили на заброшенном кладбище». Но все бездоказательно. Кто-то выложил фотографию отрезанной головы на пассажирском сиденье изрешеченного пулями внедорожника: из-за чудовищного оскала лицо опознать трудно, но это явно не Келли. Нет кадров, как тело волокут по шоссе на веревке, как на крупном плане сдирают кожу с лица, как под музыку мариячи отпиливают кисти рук, и вскоре ажиотаж спадает, никто не хочет тратить время на пустословие, и слухи о видео переходят в латентную фазу.

Нет так нет. Не найдя ссылок, возвращаюсь к привычному занятию: пересматриваю фотографии Рейн и вспоминаю различные обещания, которые надавал ей помимо «Слушателей» (поискать агентов, пристроить ее в фильмы с названиями вроде «Бугимен-2» [57] и «Приманка»), и напоминаю об этих обещаниях в CMC («Привет, говорил с Доном и Бракстоном», и «Нейт готов быть твоим агентом», и «Приезжай, пройдемся пороли», и «Рекламирую тебя ВСЕМ»), на которые она отвечает посреди ночи: «Привет Крейзи ты супер!» и «Скоро вернусь!!» — с присовокуплением множества смайликов. История с Келли Монтроузом путает всех, но мой страх возрождается по другой причине. Вновь чувствую на горле его ледяные пальцы, и чем дольше Рейн нет, тем их хватка сильнее. Да еще синий джип, обогнавший меня на бульваре Санта-Моника, опять дежурит по вечерам на углу Элевадо, и однажды, тупо глядя на него из окна кабинета, я засекаю момент, когда он отъезжает. Тогда же впервые замечаю другую машину, стоящую чуть поодаль, — черный «мерседес»: он медленно трогается вслед за джипом, провожая его по Дохини до поворота на Сансет. Из квартиры неподалеку от Юнион-сквер в Нью-Йорке нет больше ни звонков, ни CMC: Лори оставила всякие попытки со мной связаться.

* * *

— Чем потешил себя на праздники? — спрашивает Рип Миллар, когда при виде незнакомого номера на определителе я срываю телефонную трубку в надежде, что это Рейн.

Услышав, что болтался по родственникам, но в основном работал, Рип сообщает:

— Жена мечтала удрать в Кабо [58]. До сих пор там.

Повисает молчание. Оно разматывается, как клубок, пущенный по наклонной плоскости. Останавливаю его вопросом:

— Ну и как ты тут без нее?

Рип описывает пару вечеринок, где ему, похоже, не было скучно, и потом разные хлопоты, связанные с открытием ночного клуба в Голливуде, и бесполезную встречу с депутатом городского совета. Рип говорит, что валяется в постели с лэптопом и смотрит Си-эн-эн: мечеть в огне, вороны на фоне багряного зарева.

— Давай повидаемся, — предлагает. — Пропустим по стаканчику, поланчуем. Есть тема.

— Может, обсудим по телефону?

— Нет, — говорит. — Надо лично. С глазу на глаз.

— Надо? — уточняю. — Тебе зачем-то надо со мной увидеться?

— Ага, — говорит. — Кое о чем потолковать.

— Я скоро в Нью-Йорк возвращаюсь, — говорю.

— Когда?

— Еще эта история с Келли меня добила… Не могу отключиться.

Рип выжидает.

— Да? Я что-то слышал, — и снова замолкает. — Вы разве дружили?

— Ага. Довольно близко.

Звук, доносящийся из трубки после этих слов, похож на сдавленную усмешку, будто Рип неожиданно нашел ответ на одному ему ведомую загадку.

— Похоже, он оказался в слегка непривычной для себя ситуации. Никогда не знаешь, кому перебежишь дорогу. — Обе фразы Рип произносит отрывисто, точно давясь от смеха.

Отнимаю телефон от уха и смотрю на трубку, пережидая приступ охватившего меня бешенства. Что тут можно сказать?

— Обычное дело, когда связываешься с непроверенными людьми, — продолжает Рип стелющимся шепотом.

— Под «непроверенными» ты кого имеешь в виду?

Рип отвечает не сразу и впервые за тридцать лет нашего знакомства слегка раздраженно:

— Тебе поименно перечислить?

— Ладно, Рип, я перезвоню.

— Не знаю, — выдерживаю паузу. — Вот закончу свои дела и…

— Ага, — сипит, — тебя, конечно, могут и «свои» дела задержать… — Рип закидывает фразу, как удочку, и тянет, только убедившись, что я клюнул. — Но думаю, не прогадаешь, если найдешь часик меня послушать.

— Подожди, загляну в ежедневник.

— Ежедневник? — спрашивает. — Офигеть.

— Почему офигеть? — парирую. — Я очень занят.

— Ты ж сценарист. Чем, интересно, ты «занят»? — Голос был поначалу с ленцой, но теперь натянулся. — Небось дрючишь кого-нибудь?

— Я… с утра до вечера на кастинге.

— Вот как, — говорит после паузы. Это не вопрос.

— Короче, созвонимся.

Но Рип подхватывает.

— Ну и как кастинг? — спрашивает.

— Идет, — нервно сглатываю. — Много желающих… отнимает массу времени.

— Ага, ты очень занят. Это я уже слышал.

Смени тему, уведи от себя, подкинь сплетню, добейся сочувствия — быстрее отвяжется. Делаю финт ушами:

— Вот-вот, перезвони. Причем чем скорее, тем лучше.

— Скажи хотя бы, о чем речь?

— Не могу. Это… интимная информация, — говорит. — Ага. Сугубо интимная.

* * *

Ближе к концу недели брожу по пятому этажу «Барнис» [59] на бульваре Уилигир, обкурен, ежеминутно проверяю айфон в ожидании мейла от Рейн (так и не приходит), изучаю ценники на рукавах блестящих рубашек, всякие пижонские прибамбасы, ни на чем не в состоянии сосредоточиться, в голове одно: «Куда она делась?», и в мужском отделе не могу даже поддержать примитивнейший разговор с продавцом о костюме «Прада»; в итоге прибиваюсь к барной стойке ресторана «Барнис Гринграс», где заказываю коктейль «Кровавая Мэри», и потягиваю его, не снимая темных очков. Рип обедает с Гриффином Дайером и Эриком Томасом. Томас — депутат городского совета, хотя больше похож на пляжного спасателя; Рип на него жаловался, но беседует вполне дружелюбно. На Рипе хипстерская майка с черепом, для которой он явно староват, и японские мешковатые брюки; пожимая мне руку, он кивает на «Кровавую Мэри» и шипит: «Очень занят, а?»

За ним открытая терраса, где гуляет обжигающий ветер. Широко распахнутые глаза Рипа налиты кровью, и еще поражают невероятно мускулистые руки.

— Ага.

— Сценарий сочиняешь? «Парни-с из „Барнис“»?

— Ага, — усаживаюсь на табурет, стискивая ледяной бокал ладонью.

— Зарос совсем.

Провожу рукой по щеке, удивляясь густоте щетины, пытаясь вспомнить, когда последний раз брился. Это нетрудно: в день ее ухода.

— Ага.

Оранжевый блин над белым черепом майки слегка подрумянивается, а затем, наплывая на меня, шипит:

— Да, старик, ты гораздо сильнее влип, чем я думал.

* * *

Незнакомый мне тренер в «Эквиноксе» издали наблюдает, как я занимаюсь со своим тренером, и, когда перехватываю его взгляд, подходит и представляется, предлагая выпить кофейку в кафе «Примо» рядом со спортзалом. На Кейде черная футболка (слово «ТРЕНЕР» выведено на ней маленькими печатными буквами); у него пухлые губы, белозубая улыбка, миндалевидные голубые глаза и тщательно ухоженная щетина; запаха практически нет (если чем и пахнет, то антисептиком), а голос — и дружелюбный, и неприветливый одновременно; он отпивает красноватую жидкость из пластмассовой бутылки и сидит, откровенно красуясь, явно стараясь привлечь мое внимание, но за уличным столиком в тени зонта, украшенного рождественскими гирляндами, я смотрю на поток машин на бульваре Сансет, думаю про идеальное тело паренька в футболке с надписью «АУ МЕНЯ МЕЧТА ОСТАЕТСЯ» [60] (он занимался на тренажере напротив) и вдруг понимаю, что все это может быть не случайно.

— Я прочел «Слушателей», — говорит Кейд, отрывая взгляд от мобильника. Последнее CMC его чем-то слегка расстроило.

— Вот как? — отпиваю кофе, натянуто улыбаясь, все еще гадая, зачем ему я.

— Ага, мой приятель пробовался на роль Тима.

— Круто, — говорю. — Ну а ты сам?

— Я бы хотел, — говорит Кейд. — Попасть трудно. Вы не поможете?

— А-а, — говорю, радуясь наступившей ясности. — Не вопрос. Конечно.

Вкрадчиво и с отрепетированной застенчивостью он говорит:

— Может, как-нибудь встретимся?

— Встретимся? Зачем? — Я опять сбит с толку.

— Не знаю… Просто, — говорит. — На концерт сходим, музыку послушаем…

— А-а, ну, можем.

Мимо проносится стайка девушек с ковриками для йоги под мышками, от них веет запахом пачулей и розмарина (у одной — татуировка в виде бабочки на плече), и я уже почти пять дней не разговаривал с Рейн и настолько из-за этого взвинчен, что живу в преддверии катастрофы, смотрю на бульвар и жду, когда машины начнут врезаться одна в другую, а Кейд продолжает ежеминутно принимать позы, будто вокруг него толпа папарацци, и перед входом в магазин «НМ» на другой стороне бульвара несколько человек раскатывают красную ковровую дорожку.

— Почему ты ко мне обратился? — спрашиваю Кейда.

— Подсказали, — говорит.

— Но почему ко мне? Нет, что ли, других людей?

— Ну-у… — Кейд пытается угадать цель моего вопроса. — Я слышал, вы помогаете.

— Слышал? — уточняю. — От кого?

В интонации — вызов: что, мол, слабо сказать? Принимая его, Кейд решает быть со мной более откровенным, чем собирался.

— От одного вашего знакомого.

— А точнее?

— Его зовут Джулиан. Джулиан Уэллс. Знаете такого?

Натягиваюсь как тетива, хотя вроде бы никакой угрозы. Но с этой минуты Кейд для меня уже не просто парень, а человек Джулиана.

— Знаю, — говорю. — А ты-то как с ним знаком?

— Я у него работал недолго.

— Кем?

Пожимает плечами.

— Ну, там поручения всякие.

— Вроде личного секретаря?

Кейд отворачивается с усмешкой, потом поворачивается уже без нее, но видно, что ему за меня неловко.

— Ну, типа.

* * *

Звонит Блэр, приглашает на ужин, который устраивает на следующей неделе в Бель-Эйр, и поначалу я настораживаюсь, но когда слышу, что ужин по случаю дня рождения Аланы, понимаю, зачем зовет; разговор без напряга, словно не было никаких обид, о том о сем, и кажется вполне естественным спросить: «Я могу прийти с девушкой?» — что вызывает легкое замешательство на другом конце провода и возвращает нас к исходным позициям.

— Можешь, конечно, — холодно бросает Блэр. — Кто она?

— Знакомая. Работает на нашей картине.

— А имя есть у знакомой? — спрашивает. — Профессия?

— Она актриса, — говорю. — Ее зовут Рейн Тернер.

Блэр молчит. Между нами вновь разверзается пропасть.

— Она актриса, — повторяю. — Алло?

Никакой реакции.

— Блэр?

— Знаешь, будет лучше, если ты придешь один, не хочу видеть ее в своем доме, — выпаливает скороговоркой. — Хорошо, что спросил: я бы все равно не впустила.

— Что так? — Это предупредительный выстрел. — Вы знакомы?

— Слушай, Клэй…

— Как же ты меня достала, — говорю. — На хрена было вообще приглашать, Блэр? В чем смысл? Опять счеты сводить? Не надоело? Больше двух лет прошло.

Выдержав паузу, она произносит:

— Мне кажется, нам надо поговорить.

— О чем? Еще одна пауза.

— Давай встретимся.

— Говори сейчас, зачем откладывать?

— Лучше при встрече.

— Почему, Блэр?

— Телефон прослушивается.

* * *

Свернув с Сансет на Стоун-Кэньон, въезжаю в темень каньонов; у входа в отель «Бель-Эйр» сдаю машину парковщику. Пройдя по мосту мимо плавающих в пруду лебедей, попадаю в зал ресторана, но Блэр там нет; справившись у метрдотеля, выясняю, что столик она не заказывала; на открытой веранде Блэр тоже нет; хочу позвонить, но не знаю телефона. Подойдя к стойке регистрации, ловлю себя на мысли: перед выездом зачем-то спешно привел себя в порядок, хотя то, ради чего это обычно делают, отправляясь на встречу с женщиной, абсолютно исключено. Администратор называет номер, в котором остановилась мадам Берроуз.

Расхаживаю в нерешительности по холлу, потом плюю, отыскиваю нужную дверь и стучу. Когда Блэр открывает, резко прохожу в глубь комнаты.

— Что ты творишь? — спрашиваю.

— В каком смысле?

— Это исключено.

— Что исключено?

— Это, — вялым жестом показываю, что именно имею в виду.

— Мы здесь не для… — говорит она, отворачиваясь.

Блэр в свободных коттоновых брюках, без макияжа, волосы забраны в хвост (если что-то и делала с лицом — ботокс или подтяжку, — это незаметно), сидит на краю постели рядом с сумочкой «Майкл Коре», обручальное кольцо на пальце отсутствует.

— Трент постоянно держит за собой этот номер, — говорит.

— Да? — говорю, расхаживая по комнате. — А сам он где?

— Никак не придет в себя после смерти Келли Монтроуза, — говорит. — Они очень дружили. Одно время Трент был его агентом. — Пауза. — Трент помогает с организацией панихиды.

— На что ты рассчитывала, выманивая меня сюда? — спрашиваю. — Для чего я здесь?

— Не понимаю, почему…

— Это исключено, Блэр.

— Ну что ты заладил, Клэй? — говорит с надрывом, — Я знаю.

Открываю мини-бар. Не глядя, хватаю какую-то бутылку. Срываю пробку, лью в бокал. Рука дрожит.

— Но почему исключено? — спрашивает. — Из-за нее? Из-за девчонки, которую ты хотел привести ко мне в дом? — Пауза. — Из-за этой актрисы? — Еще одна пауза. — Тебе не приходит в голову, что мне это неприятно?

— О чем ты хотела со мной поговорить? — спрашиваю нетерпеливо.

— Это касается Джулиана.

— Да? Умираю от любопытства, — залпом опрокидываю бокал. — У вас был роман? Ты наставила Тренту рожки? Что?

Когда Блэр закусывает нижнюю губу, ей как будто заново восемнадцать.

— Тебе Джулиан сказал? — спрашивает. — Ты от него знаешь?

— Я ничего не знаю, Блэр, — говорю. — Ты же просила держаться от него подальше. — Пауза. — Да и какая разница? Вы уже больше года как разбежались, так?

— Значит, ты в курсе, что это он меня бросил? — говорит, запинаясь.

— Как я могу быть в курсе, Блэр?

— Он бросил меня из-за этой твари.

— Какой твари?

— Клэй, пожалуйста, не вынуждай меня…

— Я не понимаю, кого ты имеешь в виду под «тварью».

— Ту, с которой ты хотел прийти ко мне в дом, — говорит. — Он бросил меня ради нее. — Блэр делает паузу, чтобы я осмыслил. — Он и сейчас с ней.

Повисает молчание. Я нарушаю его первым:

— Ты врешь.

— Клэй…

— Врешь, чтобы удержать меня здесь и…

— Перестань! — кричит.

— Тогда я ничего не понимаю.

— Ее зовут Рейн. Рейн Тернер. Ты ведь с ней хотел прийти? Джулиан бросил меня ради нее. И с тех пор они вместе. — И вновь пауза для пущего эффекта. — Он по-прежнему с ней.

— Откуда… ты знаешь? — спрашиваю. — Вы же вроде не общаетесь…

— Чтобы знать, — говорит, — общаться необязательно.

Запускаю бокалом в стену.

Блэр в смущении отворачивается.

— Посуду из-за нее бьешь? Быстро она тебя… — Голос у Блэр срывается. — За каких-то пару недель…

Фиксирую взгляд на огромной вазе с цветами посреди номера — это помогает не сорваться, пока Блэр продолжает.

— Я уговорила Трента стать ее агентом — Джулиан попросил, этого было достаточно. Хотела сделать ему приятное. Думала, они просто друзья. Начинающая актриса, надо помочь… А все потому, что… — замолкает. — Потому что я его любила.

— Так вот как она оказалась у тебя в саду, — выдыхаю.

Блэр вздрагивает, словно догадавшись о чем-то.

— А у нее ты об этом не спросил, да? — Снова молчание. — Боже правый, ничем, кроме себя, не интересуешься! Неужели ни разу не задумался, как она там оказалась? — Блэр повышает голос. — Ты вообще хоть разговаривал с ней или только трахал?

— Ничему не верю.

— Не веришь?

— Нет. Потому что… она со мной.

Пошатываясь, устремляюсь к двери.

— Подожди, — почти шепчет Блэр. — Лучше мне уйти первой.

— Какая разница? — спрашиваю, утирая лицо.

— За мной могут следить…

* * *

Отправляю Рейн CMC: «Отзовись сейчас же, иначе роль отдадут другой». Получаю молниеносный ответ: «Привет Крейзи, я вернулась! Давай тусить. Чмоки».

* * *

Сижу за столом в кабинете (типа, работаю), но на самом деле не свожу глаз с Рейн, которая только вошла и теперь разгуливает по квартире, загорелая, с полным бокалом льда, спрыснутого текилой, безостановочно тараторя про мать-психопатку и сводного брата (он младше и служит в армии), и, когда плюхается в кресло в углу кабинета, я встаю и подхожу к ней, ни слова не говоря про Джулиана. Глядя на меня снизу вверх, Рейн продолжает болтать (взгляд немного рассеянный) и, не получив ответа на какой-то вопрос, трется своей коленкой о мою, и тут я хватаю ее за локоть и вырываю из кресла, а когда она говорит, что нам пора на ужин в «Дэн Тана», где заказан столик, отвечаю: «Начнем со сладкого» — и тяну к спальне.

— Пусти, — говорит. — Я голодная. Пойдем в «Дэн Тана».

— Ты же в «Дэн Тана» не хотела, — говорю, вжимаясь в нее, — ты же хотела в какой-нибудь другой ресторан.

— Я передумала.

— Почему? Кого ты боишься встретить?

— Нельзя сегодня без секса?

— Нет, — говорю.

— Слушай, — говорит, — тогда давай после ужина. Мне надо расслабиться.

Рейн гладит меня по лицу, легко целует в губы, высвобождает руку и выходит из кабинета. Иду за ней через гостиную на кухню, где она наливает рюмку текилы и опрокидывает ее одним глотком.

— К кому ты ездила в Сан-Диего? — спрашиваю.

— Что?

— К кому ты ездила в Сан-Диего?

— К матери. Сколько раз повторять?

— К кому еще?

— Кончай, Крейзи, — говорит. — Ты, кстати, поговорил с Джоном и Марком?

— Может быть.

— Может быть? — Недовольная гримаска. — Что это значит?

Пожимаю плечами:

— Это значит: может быть.

— Не смей, — говорит она, набрасываясь на меня. — Не смей, слышишь?

— Чего не сметь?

— Так меня пугать, — говорит, и лицо расплывается в улыбке.

* * *

В «Дэн Тана» нас усаживают в VIP-зале, за соседним столиком — компания молодых актеров, и Рейн не хочет, чтобы я все время оглядывался, и поглаживает ступней мою голень, но это не помогает, и только алкоголь позволяет слегка расслабиться, хотя парень у барной стойки продолжает странно посматривать на Рейн, и меня не покидает чувство, что я его видел на стоянке у «Бристол фармс» (с рукой на перевязи), но потом вспоминаю, что нет — обогнал его на мосту в гостинице «Бель-Эйр», когда шел к Блэр, а тем временем Рейн рассуждает о том, какой тактики лучше придерживаться в разговоре с продюсером и режиссером «Слушателей», чтобы те ее взяли, и как мы должны тщательнейшим образом все продумать, и как ей «суперважно» получить эту роль, поскольку второго такого шанса не будет, и я перестаю слушать, но не забываю поглядывать на парня у барной стойки, с ним еще приятель, и оба выглядят персонажами какой-нибудь мыльной оперы, и потом вдруг чувствую непреодолимое желание ее прервать.

— У тебя ведь никого больше нет, да?

Рейн замолкает, оценивает уровень опасности и спрашивает:

— Ты поэтому такой мрачный?

— В смысле, я сейчас у тебя один, да? — спрашиваю. — В смысле, как наши отношения ни называй, с другими ты этого не проделываешь?

— Ты о чем вообще? — спрашивает. — Крейзи, ты меня пугаешь.

— Когда ты последний раз трахалась?

— С тобой, — вздыхает. — Здрасьте — приехали. — Снова вздох. — А ты?

— Тебе не пофиг?

— Слушай, у меня была изматывающая неделя…

— Брось, — говорю. — Так измоталась, что загорела.

— Это единственная претензия? — спрашивает.

Окидываю взглядом зал, и она тут же смягчается.

— Я здесь с тобой, — говорит. — Ну что ты как маленький…

Вздыхаю и молчу. Заказываю еще бокальчик.

— Что случилось? На что ты злишься? — спрашивает, дождавшись, когда официант удалится. — Меня не было всего каких-то пять дней.

— Я не злюсь, — говорю. — Просто ты уехала и пропала…

— Смотри.

Она пролистывает фотографии в купленном мной айфоне и показывает те, на которых рядом с ней женщина средних лет, а на заднем плане — океан.

— Кто вас снимал? — спрашиваю автоматически.

— Подруга, — говорит. — Не друг, прошу заметить.

— Почему тот парень все время на тебя пялится?

Даже не взглянув в сторону бара, Рейн говорит: «Понятия не имею» — и продолжает показывать фото из Сан-Диего, и на всех она с женщиной средних лет, но я не верю, что это ее мать.

* * *

Выехав на Дохини, вижу сквозь ветровое стекло «БМВ» окна своей квартиры, и они освещены. Рейн сидит на пассажирском сиденье, руки скрещены на груди, вся в своих мыслях.

— Не помнишь, я свет оставлял? — спрашиваю.

— Нет, — говорит рассеянно. — Не помню.

Поворачиваю на Элевадо посмотреть, приехал ли синий джип, но там, где он обычно дежурит, пусто; объехав пару раз вокруг комплекса «Дохини — Плаза», подъезжаю к подъезду, и пар-ковшик забирает машину, а мы с Рейн поднимаемся на пятнадцатый этаж в квартиру № 1508, и я довожу ее до оргазма губами, и, когда у меня наконец встает, она берет в рот, а когда утром я просыпаюсь, она исчезла.

Рейн — единственная тема, обсуждаемая с доктором Вульфом в его в кабинете на бульваре Сотель; на предыдущем сеансе, когда Рейн была в Сан-Диего, я не называл ее по имени, а только «эта девушка», но теперь, зная про Джулиана, вываливаю все: и как увидел Рейн Тернер в саду во время рождественской вечеринки (описывая это доктору Вульфу, вдруг понимаю, что заехал к Джулиану в отель «Беверли-Хиллз» практически сразу после той встречи), и как позднее столкнулся с Рейн сначала на кастинге, а потом в баре на Ла-Сьенега; в подробностях воспроизвожу те несколько дней на последней неделе декабря, что мы провели вместе, и как у меня стало возникать ощущение, будто это по-настоящему, вроде моих отношений с Меган Рейнольдс, и как потом я узнал от Блэр про возможную связь Рейн с Джулианом (в этом месте доктор Вульф откладывает блокнот и дает понять, что слушает исключительно из вежливости), и как теперь я пытаюсь разгадать их замысел — ведь Джулиан не мог не знать, что Рейн была в те дни у меня, но как такое возможно? Наконец, завершая сеанс, доктор Вульф произносит: «Я тебе настоятельно советую больше с этой девушкой не встречаться». И потом: «Прекрати всякие контакты». И после затянувшегося молчания: «Почему ты плачешь?»

* * *

«Отговорки не принимаются», — игриво, чуть нараспев добавляет Рип по телефону, сообщив, что ждет меня возле обсерватории Гриффита на вершине Голливудских холмов, и, хотя с похмелья я практически ничего не соображаю (до такой степени, что на заправке «Мобил» на углу Хэллоуэй и Ла-Сьенега не могу вспомнить, с какой стороны у «БМВ» бензобак, а на Фаунтен, куда сворачиваю, чтобы объехать пробку на Сансет, трижды пробую дозвониться до Рейн и так расстраиваюсь, когда она не подходит, что всерьез подумываю, не заскочить ли на Орендж-Гроув — вдруг она там), все же решаю ехать. На пустынной стоянке перед обсерваторией Рип разговаривает по телефону, прислонившись к кузову черного лимузина, водитель слушает айпод, надпись «Голливуд» поблескивает на заднем плане. Рип одет просто: джинсы, зеленая футболка, сандалии. «Давай пройдемся», — говорит он, и мы ковыляем по лужайке к куполу планетария, и на Западной смотровой площадке стоим так высоко над городом, что даже звуков не слышно, и из-за слепящего солнца холст Тихого океана, растянутый вдали, кажется охваченным пламенем, и небо прозрачно и пусто, если не считать марева, окутавшего даунтаун, где над игрушечными небоскребами плавает капсула дирижабля, и, если бы не мое похмелье, можно было бы заново захмелеть от вида.

— Хорошо здесь, — говорит Рип. — Спокойно.

— Ехать только далековато.

— Зато нет никого, — говорит. — Тихо. Никто не подслушает. Хоть поговорим нормально.

— Чего нам бояться?

Рип задумывается.

— Несанкционированных вторжений в нашу частную жизнь. — Пауза. — Тут мы с тобой похожи: я тоже людям не доверяю.

* * *

Солнце слепит так ярко, что смотровая площадка кажется выбеленной, и я чувствую, как начинаю обгорать, и тишина растворяет все звуки, отчего даже невинные фигуры экскурсантов вдали исполнены необъяснимой угрозы — бредут медленно, крадучись, словно боясь спугнуть безмолвие неловким жестом, и, двигаясь вдоль балюстрады, мы обходим пару латинос, перегнувшихся через перила заграждения, а в проходе, ведущем к Восточной смотровой площадке, Рип вкрадчиво спрашивает:

— С Джулианом давно виделся?

— Давно, — говорю. — Последний раз перед Рождеством.

— Интересно, — тянет он и тут же проговаривается: — Впрочем, я так и думал.

— Тогда зачем спрашивал?

— Хотел посмотреть, как ты на этот вопрос ответишь.

— Рип…

— Я тут девушку встретил… — Рип замолкает, задумывается. — Вечно все с этого начинается, скажи?

Пожимаю плечами:

— Пожалуй.

— В общем, месяца четыре-пять назад я встретил девушку, и работала она в конторе, которая предоставляла суперконфиденциальные услуги ограниченному кругу клиентов. — Рип пережидает, пока мимо, болтая о чем-то по-французски, пройдут два подростка, и, прежде чем продолжить, оглядывается, нет ли поблизости еще кого. — В интернете ты эту контору не найдешь, только по устной рекомендации, никакой… ммм… вирусной рекламы. Все пользователи знали друг друга лично, так что информация особо не расползалась.

— Какие… услуги? — спрашиваю.

Пожимает плечами.

— Обалденные девушки, потрясные парни, приехали пробиваться, не прочь заработать, но хотят быть уверенными, на случай если когда-нибудь станут Джоли и Питтами, что никто не припомнит им грешков молодости. — Рип вздыхает, смотрит на город, потом опять на меня. — Удовольствие недешевое, зато все тихо, без глупых формальностей и полная анонимность.

— Как ты про это узнал? — Мне все равно, но сгустившаяся, бухающая в ушах тишина вынуждает спросить хоть что-то.

— Тебе понравится, — говорит. — Контору открыл человек, которого мы оба хорошо знаем. Собственно, он же направил ко мне ту девушку.

— Кто этот таинственный незнакомец? — спрашиваю, хотя что-то подсказывает мне, что я уже знаю.

— Джулиан, — говорит Рип, подтверждая мою догадку. — Он там все делал. — Пауза. — Странно, что ты не в курсе.

— Что именно… делал? — выдавливаю из себя очередной вопрос.

— Все, — повторяет. — Начал с нуля. Без помощников. На одном обаянии. Расположил к себе молодняк. Набрал ребят. — Рип задумывается. — Это далеко не каждый сумел бы. — Еще одна пауза. — Нужен талант.

— И зачем ты мне это рассказываешь? — спрашиваю. — Услугами эскорт-сервиса я не пользуюсь и пользоваться не собираюсь, тем более если к ним имеет отношение Джулиан.

— Ложь, — говорит Рип, — Наглая ложь.

— Почему ложь?

— Потому что с девушкой по имени Рейн Тернер меня познакомил Джулиан.

— Кто такая Рейн Тернер?

Рип наигранно супит брови и делает пренебрежительный жест рукой.

— Да, старик, актер из тебя фиговый. — И затем, теряя терпение: — Девушка, которую ты дрючишь. Так называемая актриса, которой ты обещал роль в своем паршивеньком фильме. Не припоминаешь? Кончай строить из себя идиота.

Ничего не могу сказать. Вцепляюсь в чугунные перила заграждения. Пользуюсь этой возможностью, чтобы временно не смотреть на Рипа. Страх, его огромная черная клякса накатывает, пропитывая собой все: и душный воздух, и бескрайний простор пустынной смотровой площадки, и мир за ней.

— Ты чего-то дрожишь, братец, — говорит Рип. — Может, тебе лучше присесть?

* * *

На Восточной смотровой площадке ко мне возвращается способность слушать, и Рип продолжает, договорив по телефону (да, он придет на ланч) и отправив парочку CMC, и мы сидим на скамье под палящим солнцем, и я чувствую, как кожа покрывается волдырями, но не могу пошевелиться, и вблизи лицо Рипа похоже на лицо андрогина, и ресницы у него крашеные.

— В общем, мы встречаемся, она мне нравится, я ей, по-моему, тоже, и потом все продолжается уже без денег, и я подумываю, не стоит ли развестись — то есть, как видишь, западаю по полной. — Рип энергично жестикулирует. — Прошу Рейн бросить эту контору, и она бросает. Беру на себя все расходы: оплачиваю квартиру на Орендж-Гроув, которую она снимает пополам с еще одной сучкой, шмотье, прически, компьютерный софт, персонального тренера, солярий, любую прихоть. Даже на работу устраиваю в ночной клуб «Откровение» на Ла-Сьенега, то есть делаю вещи, которые Джулиану явно не по карману, но догадайся, куда ее по-прежнему тянет?

Рип ждет. Я перевариваю информацию. Переварив, еле слышно произношу:

— В актрисы.

— Ну да, прославиться она тоже хочет, — говорит Рип. — Вижу, что слушаешь. Зачет.

Не могу разжать кулаки, а Рип встает и расхаживает передо мной.

— Думаю, ты теперь и сам знаешь, что «Оскар» ей не грозит, но Джулиан рассвистелся про своего друга Клэя, и как он вас познакомит, и как ты пристроишь ее в свой фильм, где у тебя право голоса на кастинге. Ради бога. Я-то сразу понял, что это бред, но не отнимать же у моей крошки последней надежды. — Рип вдруг замолкает, достает телефон, проверяет в нем что-то и снова прячет в карман. — Но когда ты тут появился, Джулиан, похоже, чем-то здорово тебя разозлил, и при встрече разговор не задался, и о помощи он просить не стал. — Рип утомленно вздыхает перед заключительной частью монолога. — Каким-то образом на кастинг она все-таки попала, понятия не имею каким — я в это не лез, потому что считаю пустой тратой времени, таланта там даже не ночевало; и вот она входит к вам, и читает отрывок, и, как я подозреваю, читает отстойно, но в ней есть своя прелесть, и в результате… Вот теперь ты и расскажи мне, что в результате, Клэй.

Сижу на каменной скамье и молчу.

— По моим подсчетам, ты уже недели две ее дрючишь?

Продолжаю молчать.

— Это тоже своего рода ответ, — вздыхает.

— Рип, пожалуйста…

— А потом она срывается в Сан-Диего, — говорит. — Правильно?

— Она поехала проведать семью.

— Семью? — Зловещий оскал. — Ты в курсе, что в Сан-Диего с ней был Джулиан?

— Откуда? — говорю.

— Ой, Клэй, кончай…

— Рип, не мучай, скажи, что ты хочешь?

Размышляет.

— Ее. — И снова погружается в размышления. — Думаешь, не вижу, кто она? Безмозглая, блядовитая тварь…

Я механически киваю; заметив это, Рип смотрит на меня вопросительно.

— Если соглашаешься, тогда сам-то чего так раскис?

— Не знаю, — говорю тихо. — Раскис — и все.

— А может, дело вовсе не в ней? — говорит. — Может, дело в тебе?

— Может, — судорожно сглатываю. — Не задумывался.

— Слушай, ты мне не опасен, — говорит. — Тобой она просто пользуется. А вот его… Его она любит. — Пауза. — Джулиан — это большая проблема.

— Проблема? Что ты несешь? Почему он проблема?

— Потому, — говорит, — что Рейн отрицала их связь вплоть до прошлой недели, когда мне стало доподлинно известно про их романтические каникулы.

— Мне она сказала, что едет навестить мать, — говорю. — Показывала снимки, где они вместе.

Губы Рипа расплываются в притворной улыбке.

— Теперь у нее и мать есть? В Сан-Диего? Как трогательно… — Видя мою реакцию, он перестает улыбаться. — Когда я застукал их в первый раз, она изворачивалась до последнего, но у меня были доказательства, и ей пришлось сознаться. Я согласился простить лишь при одном условии: что она больше никогда к нему не вернется. А в этот раз… Не знаю…

— Что ты не знаешь?

— В этот раз… Не знаю, сразу его проучить или подождать.

Последнюю фразу Рип произносит кротко и незлобиво, без всякой угрозы, и меня разбирает смех.

— Я серьезно, — говорит. — Шутки кончились, Клэй.

— По-моему, это чересчур.

— Это потому что ты очень впечатлительный.

Помолчав, Рип решительно добавляет:

— Я только одного хочу. Чтобы Рейн снова стала моей.

— Но у нее явно другие предпочтения.

Рип смотрит на меня изучающе.

— Сколько же в тебе желчи, старик.

Подаюсь вперед, сжимая виски ладонями. Перехватив его взгляд, киваю:

— Ага. Желчи хоть отбавляй.

* * *

Пересекаем лужайку в направлении черного лимузина, возле которого скучает водитель; обходя монумент астронавтам, Рип смотрит на него, а я — прямо перед собой, все в расфокусе — зной, нереально синее небо, ястребы, парящие над бесшумным ландшафтом, и их тени, скользящие по лужайке, — размышляю, смогу ли доехать в таком состоянии до дома, не попав в ДТП, и тут Рип задает вопрос, который обычно задают из вежливости, но после нашего разговора мне и в нем чудится тайный смысл:

— Какие планы на вечер?

— Не знаю, — говорю и вдруг вспоминаю: — Ты идешь на панихиду по Келли?

— Она сегодня?

— Ага.

— Нет, — говорит. — Я его почти не знал. Пару раз по делам встречались, но с тех пор много лет прошло.

Водитель распахивает дверцу.

— Поеду с этим козлом разбираться по поводу клуба. Сам знаешь, обычное дело.

Он произносит это так, будто я каждый день открываю новые клубы, и, перед тем как сесть в лимузин, спрашивает:

— Когда ты ее увидишь?

— Не исключаю, что вечером. — И потом, смалодушничав, уточняю: — Тебе это вообще как?

— Слушай, мне главное, чтобы она получила роль. Я за нее болею. — Он замолкает, скаля зубы в улыбке. — А ты разве нет?

Отмалчиваюсь. Едва заметно киваю.

— Ну вот, — говорит, словно убедившись в чем-то. — Я так и думал. — И затем, вдвигаясь в глубь лимузина и глядя на меня снизу вверх: — У тебя ведь что-то подобное бывало в прошлом?

Водитель хлопает дверцей.

* * *

Меня ждут в «Сансет тауэр» [61] на вечеринке, посвященной раздаче «Золотых глобусов», но Рейн отказывается ехать, даже когда говорю, что там будут режиссер и продюсер и что, если она надеется получить роль Мартины, лучше, чтобы я им представил ее формально, вне офиса Джейсона в Калвер-Сити.

— Никто так не делает, — бурчит она.

— А мы сделаем, — говорю.

Когда она приезжает ко мне домой (свежий слой искусственного загара, волосы взбиты и тщательно уложены, платье без бретелек), я по-прежнему в халате, пью водку, поглаживаю свой стояк. Сексом заниматься не хочет. Я отворачиваюсь и говорю, что без этого не поеду. Опрокидывает две рюмки текилы «Гран-Патрон», быстрым шагом направляется в спальню, аккуратно стаскивает платье, предупреждая: «Только без поцелуев», — боится испортить макияж; впиваюсь в нежную мякоть половых губ, подбираюсь пальцами к анусу, она смахивает мою руку с ягодиц:

— Мне так не нравится.

Чуть позже, когда она вновь втискивается в платье, замечаю у нее на боку синяк, которого раньше не видел.

— Кто тебя так? — спрашиваю.

Она выгибает шею, чтобы рассмотреть.

— А, это, — говорит. — Ты.

* * *

На вечеринку в «Сансет тауэр» мы входим вслед за известным актером, и вспышки фотоаппаратов создают стробоскопический эффект; тяну Рейн к бару, мельком поймав в зеркале свое отражение — череп, обтянутый красной кожей (последствия часовой прогулки у обсерватории); на веранде с видом на бассейн протискиваюсь вместе с Рейн сквозь гудяшую толпу, с теми, кого узнаю, здороваюсь, тем, кого не знаю, но кто здоровается со мной, отвечаю кивком, несколько раз с разными людьми обсуждаю панихиду по Келли Монтроузу, хотя там не был, потом, заметив Трента и Блэр, резко меняю вектор движения — не хочу, чтобы Блэр видела меня с Рейн; на стенах — проекции черно-белых снимков пальм, виды Палисейдс-парка [62] из фильмов сороковых и портреты красоток, отобранных для очередного фильма про Джеймса Бонда; на подносах разносят пончики, и я жую жевательную резинку, отбивающую желание курить, и потом, заметив Марка с женой, подгребаю с Рейн к ним; при виде Рейн Марк хмурится, но тут же спохватывается, озаряясь притворной улыбкой, мы делано обнимаемся, он не спускает глаз с Рейн, его жена взирает на нас с плохо скрываемой враждебностью; я начинаю объяснять, почему не появлялся на кастинге, и Марк советует завтра все-таки быть, и я даю слово, что буду, и уже открываю рот, чтобы заговорить с ним про Рейн, как вдруг чувствую вибрацию телефона в кармане брюк и, достав его, вижу CMC с заблокированного номера: «Она знает», пока я тычу в «?» и нажимаю «Ответить», Марк с женой мигрируют в сторону, а Рейн увлечена трепом с молодой актрисой за моей спиной и, судя по виду, совсем не озабочена тем, что я не заговорил о ней с Марком; затем приходит CMC: «Она знает, что ты знаешь».

* * *

Едем с вечеринки в комплекс «Дохини-Плаза», и меня буквально колотит от бешенства, но я буднично спрашиваю:

— Тебе знакомо имя Джулиан Уэллс?

Спросив, замечаю, что руки, впившиеся в руль, ослабили хватку: вопрос принес облегчение.

— Еще бы! — живо откликается Рейн, возясь со стереосистемой. — Ты его тоже знаешь?

— Ага, — говорю. — Мы здесь выросли вместе.

— Надо же! Клево. — Она ищет какой-то трек на CD, который Меган Рейнольдс записала для меня прошлым летом. — Кажется, он что-то про это говорил.

— Откуда ты его знаешь? — спрашиваю.

— Он мне работу подкидывал, — говорит. — Давно уже.

— Какую работу?

— Всякие поручения. От раза к разу, — говорит. — Давно.

— Вообще-то я знаю, что ты его знаешь, — говорю.

— И что теперь? — бурчит, продолжая поиски песни. — Звучит угрожающе.

— Где он сейчас? — спрашиваю. — Ради интереса.

— А я почем знаю? — удивляется, притворяясь, что раздражена.

— Кто из нас с ним спит?

Внезапно все в замедленном темпе. Словно она вдруг забыла свою ответную реплику. Остался только смех:

— Совсем больной?

— Давай ему позвоним.

— О’кей. Давай. Как скажешь, Крейзи.

— Ты все еще мне не веришь, да? — говорю. — Думаешь, я блефую?

— Думаю, ты свихнулся, — говорит. — Вот что я думаю.

— Я, Рейн, все знаю.

— Надо же! Что ж ты такое знаешь? — Интонация по-прежнему игривая.

— То, например, что в Сан-Диего на прошлой неделе ты была с Джулианом.

— Я там была с матерью, Клэй.

— И с Джулианом, — произношу и сразу успокаиваюсь. — Неужели ты думала, я не узнаю?

На светофоре перед поворотом на Дохини она смотрит прямо перед собой.

— Неужели не понимала, что рано или поздно я тебя вычислю?

Внезапно она раскалывается. Резко поворачивается ко мне. Строчит вопросами.

— Ну и что? Тебе не все равно? Что ты устраиваешь? Забыл про наш уговор? Зачем лезешь, куда не просят? Неужели так важно, чем я занимаюсь, когда мы не вместе?

— Важно, — говорю. — В данной ситуации, чтобы ты получила то, что хочешь, это очень важно.

— Но почему это важно? — кричит. — Ненормальный!

Невозмутимо сворачиваю налево и, не торопясь, качу по Дохини.

— Не могла поиграть со мной в любовь хотя бы месячишко? — спрашиваю почти задушевно. — Так нужен был его хуй, что забыла обо всем остальном? Если быть со мной для тебя так важно, зачем же все собственными руками портить? Могла бы использовать меня, но…

— Я никого не «использую», Клэй.

— Даже Рипа Миллара?

— Рипа Миллара? — говорит. — Ну, ты точно свихнулся.

Поток встречных машин слепит фарами, и я торможу на обочине через дорогу от комплекса «Дохини-Плаза».

— Выходи. Вали нахуй отсюда.

— Клэй, — льнет ко мне. — Не надо, пожалуйста.

— Испугалась, — улыбаюсь, отстраняясь. — Смотри-ка: действительно испугалась.

— Послушай: я сделаю все, что ты хочешь, — говорит. — Что ты хочешь? Скажи, что ты хочешь, и я это сделаю.

— Прекрати встречаться с Джулианом, — говорю. — По крайней мере, пока не получишь роль.

Откидывается на спинку сиденья.

— А где гарантия, что ты действительно поможешь мне ее получить?

— Помогу, — говорю. — Но только когда расстанешься с Джулианом. А до этого палец о палец не ударю.

— Ради роли я готова на все, — говорит шепотом. — Исполню любое твое желание. Ради роли я готова исполнить любое твое желание.

Она хватает мою голову. Притягивает к себе. Крепко целует в губы.

Часть 3

В темноте спальни Рейн спрашивает:

— Почему именно сейчас?

— Что «сейчас»? — Подложив под спину подушку, я потягиваю водку с подтаявшим льдом.

— Завел этот разговор, — говорит. — Чуть не выбросил из машины.

— Хотел доказать, что ты мне врешь.

— Кто тебе сказал?

— Рип Миллар.

Поджимает губы, тон становится отстраненным.

— Между нами все кончено.

— Что так?

— Он больной на всю голову. — Рейн поворачивается ко мне. — Не втягивай в это Рипа. Пожалуйста, Клэй. Серьезно. Не надо. С Рипом я сама разберусь.

— Он сказал, что собирается проучить Джулиана, — говорю. — Сказал, что за себя не ручается.

— Почему нельзя, чтобы все осталось как есть?

— Я не хочу как есть… Я хочу по-другому.

— Чтобы было по-другому, — вздыхает, — мне нужны деньги.

— У тебя есть работа, — говорю. — Или в ночном клубе уже не платят?

— Меня уволили, — говорит наконец.

— Почему?

— По звонку Рипа, — говорит. — Он меня ненавидит.

Вселенная начинает расширяться. Можно слегка расслабиться. Когда ясен замысел, возможности поистине безграничны.

— Ты слышал, что я сказала? — спрашивает.

— Как так можно жить?

— Стараюсь не думать.

* * *

«Она сейчас у тебя? Где она, Джулиан? Я ведь все знаю. Меня не проведешь. Ты что, блядь, затеял? Очередное кидалово? Свою девушку под клиентов подкладываешь? Кавалер хуев. Говори, где она… Где она?.. Чтоб ты сдох, тварь. Лучше на глаза мне не попадайся, уебище: увижу — убью к чертям, богом клянусь, Джулиан. Я не шучу. Прихлопну как муху. Без сожаления — вздохну полной грудью, когда ты сдохнешь». Эту пьяную тираду я оставляю на автоответчике Джулиана, когда просыпаюсь теплой январской ночью после вечеринки, посвященной раздаче «Золотых глобусов», а Рейн рядом нет.

* * *

Перед комплексом в Калвер-Сити, где проходит кастинг, стоят два передвижных буфета, и во внутреннем дворике рабочие расставляют столы и сооружают подиум для диджея, и терраса заполнена молодыми актрисами, ждущими своей очереди (все одеты по моде восьмидесятых, и все блондинки), а затем я иду мимо бассейна и поднимаюсь по лестнице в офис Джейсона, где Джон, Марк и Джейсон отдыхают в перерывах между пробами.

— Восставший из мертвых, — говорит Джон. — Какие новости? Где пропадал?

— Дел чего-то поднакопилось, — говорю. — Сценарий заканчивал. — Кладу руки в карманы и прислоняюсь к стене расслабленно и небрежно. — По-моему, у нас есть идеальная кандидатура на Мартину.

— У меня пока никого на примете, — говорит Джон.

— Не совсем правда, — говорит Джейсон. — Мы нескольких отобрали, но кого ты имеешь в виду?

Марк смотрит на меня с легкой усмешкой, будто ему за меня неловко.

— Да, кто это? — спрашивает, но по тону вопроса ясно, что знает ответ.

— Она показывалась пару недель назад, и с тех пор у меня из головы не выходит, — говорю. — Может, еще раз взглянем?

— Как ее зовут?

— Рейн Тернер. Помните такую? — спрашиваю, затем поворачиваюсь к Марку — Та, что была со мной на вечеринке.

Джейсон разворачивается к компьютеру, стучит по клавиатуре; и на мониторе возникает фотография Рейн. Джон в недоумении подходит ближе. Марк мельком смотрит на экран, потом на меня — обреченно.

— С какого перепугу? — говорит Джон. — Мартина должна быть моложе.

— Когда я писал сценарий, Мартина мне представлялась именно такой, — говорю. — Ничего страшного, если она будет немного старше.

— Очень миленькая, — бормочет Джон. — Но напрочь ее не помню.

— По-моему, старовата, — говорит Джейсон.

— Почему ты так в ней уверен, Клэй? — спрашивает Марк.

— Не знаю, просто очень ясно представляю ее себе в этой роли и хотел бы пригласить на повторную пробу.

— Это твоя новая подружка? — спрашивает Марк.

Игнорирую тон, которым задан вопрос.

— Нет, то есть, ну, как сказать… В общем, да, мы немного знакомы.

— Чья она? — спрашивает Джон. — Из какого агентства?

— «Берроуз медиа», — говорит кастинг-директор, читая с экрана. — Здесь еще указано «ICM» [63], но, похоже, они от нее отказались. Последний раз снималась больше года назад. — Он доходит до раздела «дополнительные заметки» и останавливается. — Вообще-то она попала к нам по звонку.

— От кого? — Это уже я спрашиваю.

Кастинг-директор щелкает мышкой. Внезапно уже никто ни в чем не уверен.

— От Келли Монтроуза, — наконец произносит Джейсон. — Келли за нее попросил.

Наступает мертвая тишина. На один долгий миг мир переворачивается с ног на голову, и происходящее напоминает немую сцену. Пальмы качаются на ветру и машут ветвями в раскрытые окна, снизу доносится плеск воды и выкрики детей, резвящихся в бассейне, в офисе все словно онемели, и похмелье, о котором я успел позабыть, возвращается при звуках имени Келли, и хочется тихонько завыть, чтобы притупить боль (пожар в груди, буханье в висках), и мне ничего не остается, как притвориться призраком, холодным и безучастным.

— М-да, это нехорошо, — говорит Джон. — Дурной знак.

— А? — говорю, нашаривая в пустоте свой голос — Я не ослышался?

— Я суеверный, — пожимает плечами Джон. — Опасаюсь плохих примет.

— Когда это было? — обращаюсь к Джейсону. — Когда Келли насчет нее позвонил?

— Дня за два до своего исчезновения, — говорит Джейсон.

* * *

Рейн перезванивает в ответ на мое CMC: «Келли Монтроуз?»

— Куда ты вчера исчезла? — спрашиваю. — Почему ушла? Досыпать с Джулианом?

— Чтобы все стало так, как тебе хочется, — говорит, — мне сначала надо кое-что доделать.

— Что доделать? — выхожу из здания, прижимая мобильник к уху.

— Ты обещал не спрашивать.

— Я им сказал про тебя, — вдруг понимаю, что не могу разговаривать с ней на ходу. — Будет повторная проба.

— Спасибо, — говорит. — Прости, мне надо бежать.

— Сегодня вечеринка, — говорю. — Здесь, в Калвер-Сити.

— Я, скорее всего, не успею.

— Рейн…

— Дай мне день или два, и потом будем вместе, о’кей?

— Почему ты мне не сказала, что знала Келли Монтроуза?

— Все объясню при встрече, — говорит. — Пока.

— Почему ты мне не сказала, что пробу тебе устроил Келли Монтроуз? — шепчу.

— Ты не спрашивал, — говорит и вешает трубку.

* * *

Ничего не остается, как ждать вечеринки, и, поскольку ехать мне особенно некуда, торчу в Калвер-Сити, но с проб сбегаю; страх настигает меня по дороге в винный, куда отправляюсь за аспирином, и реальность похожа на алкоголический сон — ожившее прошлое, явственный шепот в ушах: «Помни, что далеко не всякого можно посвящать в свои тайны», и, кружа по внутреннему дворику, я перезваниваю по номерам пропущенных вызовов (оставляя сообщения агенту, менеджеру, фильму про обезьян, доктору Вульфу), и курю сигареты возле бассейна, и смотрю, как по волнистой бежевой стене вдоль края бассейна рабочие растягивают гирлянды, а потом меня представляют актеру, утвержденному на главную роль (Гранта — сына Кевина Спейси), и парень на редкость красив даже с бородой, которую ему пришлось отпустить для съемок в фильме про пиратов, и на расставленных по всему дворику плоских экранах начинают мелькать лица молодых актеров, но что-то кого-то не устраивает, и экраны расставляют иначе, и я знакомлюсь с очередной куколкой, победившей на очередном, конкурсе моделей, и погода портится, небо затягивают облака, и кто-то спрашивает меня: «Ты чего, старик?»

* * *

Гости толпятся вокруг бассейна, и над двориком раскачиваются бумажные фонари, и звучат песни восьмидесятых, и лица у всех знакомые, хотя всем от силы по восемнадцать, и я все еще жду, что Рейн в последний момент придет, но при этом уверен, что жду напрасно. Здесь Кейд — тренер из «Эквинокса» (я и забыл, что устроил ему пробу), и теперь, зная, чем именно он занимался у Джулиана, мне неловко за свою наивность, и я стою рядом с одним из помощников Джейсона и пью водку из пластмассового стаканчика, и парень, утвержденный на роль сына Кевина Спейси, донимает меня вопросами о своем герое, и я что-то монотонно бубню, а он вдруг показывает пальцем на сову, примостившуюся на пальме, и потом я вижу ту актрису (нимфетку, в сущности), к которой клеился в нью-йоркском аэропорту Кеннеди около месяца назад, только сейчас Аманда Флю выглядит намного моложе и, переглядываясь со мной, не перестает улыбаться своему собеседнику, и тот периодически склоняется к ее уху, а другой парень прикуривает ей сигарету, и я вдруг понимаю, что перебрал.

— Ты вон ту знаешь? — спрашиваю помощника Джейсона. — Аманда Флю?

— Ага, — говорит. — А вы?

— Ага, — говорю. — Недавно ей вставил.

Помощник реагирует не сразу, но когда смотрю на него, говорит: «Круто». И потом:

— Жгучая. Ебучая. — Пауза. — А любит, видать, только взрослых дяденек.

Хорохорится, хотя слегка огорошен.

— Видать, — передразниваю, а потом уточняю: — Почему ты так говоришь?

— Разве она не из свиты Рипа Миллара?

Слежу за Амандой: как, получив CMC, она тут же кому-то перезванивает. Практически ничего не говорит, только слушает.

— Свиты? — спрашиваю.

— Ага, — говорит помощник и потом, уловив подтекст в моей интонации, добавляет: — Про это, в общем-то, все знают. У него целый штат таких, как она, — пусечек-поебусечек. — Пауза. — Я, правда, слышал, эта тот еще экземплярчик. Ширяется по-черному. Молчу.

— Но может, вы таких любите.

* * *

При моем приближении Аманда картинно отворачивается. Оглядывается по сторонам, моргает, покусывает губу, но когда я по-свойски вклиниваюсь в ее компанию, меня уже трудно игнорировать, и на мое приветствие она отвечает огрызком холодной улыбки. Похоже, ей неприятно, что я стою рядом, что вообще к ней подошел, а может, стыдно за свое поведение в баре аэропорта и поэтому не хочется разговаривать, но я не отхожу, надеюсь на ответную реплику, и за спиной Аманды под старую песню Altered Images [64] танцует девушка, и на ее предплечье — татуировка с номером телефона.

— А? — говорит Аманда. — Приветики, — и переключает внимание на своих друзей.

— Мы в Нью-Йорке встретились, — говорю. — В аэропорту Кеннеди. А здесь ты мне CMC посылала. Если не путаю, недели четыре назад. Как дела?

— Нормально, — говорит, и вновь пробуксовка, и в повисающей тишине оба ее приятеля лезут знакомиться, и один, услышав мою фамилию, выдыхает: «Вау!» — и хочет общаться, но мне нужна только Аманда.

— Ну, точно, почти месяц прошел, — говорю, не сводя с нее глаз. — Значит, все ничего?

— Говорю же: нормально, — и потом: — По-моему, вы меня с кем-то путаете.

— Ты больше не хочешь сниматься в «Слушателях»?

Фотограф наводит на нас объектив, и то ли вспышка, то ли мой вопрос посылают Аманде сигнал к отступлению: «Мне пора».

Иду за ней по пятам.

— Эй, постой.

— Мне некогда, — говорит.

— А я говорю: постой…

Настигаю ее в коридоре, ведущем к выходу. Она вырывается.

— Хамло! — говорит.

— Я ничего не сделал, — говорю. — В чем проблема?

На долю секунды ее глаза мутнеют от бешенства, но затем вновь проясняются.

— Отстаньте от меня, ладно? — пытается улыбнуться. — Я вас не знаю. Просто понятия не имею, кто вы.

* * *

С неба слегка накрапывает, когда выхожу с вечеринки и не могу вспомнить, где бросил свой «БМВ», но в конце концов отыскиваю его в двух кварталах от комплекса (запаркован вдоль тротуара на бульваре Вашингтон) и только собираюсь отъехать, как мимо проносится синий джип, останавливаясь на светофоре в конце квартала у меня за спиной. Разворачиваюсь и пристраиваюсь за ним, волосы мокрые, руки дрожат, кто в салоне, не видно, а дождь припускает сильнее, и я еду за джипом по бульвару Робертсон в сторону Уэст-Голливуда, и за ветровым стеклом со снующими по нему дворниками омытые дождем улицы кажутся пустыннее, и на CD, который Меган Рейнольдс записала для меня прошлым летом, Бэтфор-Лэшис поет «What’s a Girl to Do?» [65], и молния освещает бирюзовые росписи на бетонных опорах эстакады, а потом джип сворачивает направо на Беверли, и я постоянно посматриваю в зеркало заднего вида, пытаясь понять, нет ли погони, но понять невозможно, а потом перестаю плакать и выключаю проигрыватель, полностью концентрируясь на синем джипе, который теперь сворачивает налево на Ферфакс, а затем направо на Фаунтен, а затем круто направо на Орендж-Гроув (в этот момент трезвею окончательно), и наконец — на стоянку, примыкающую к дому, где снимает квартиру Рейн. Затем из синего джипа выходит Аманда Флю.

* * *

Проезжаю мимо этого дома и сворачиваю на участок соседнего, сижу с включенным двигателем и не знаю, что делать, какое-то общее помутнение, потом все-таки догадываюсь выйти из «БМВ» и пройти по газону назад; льет дождь, но мне все равно; квартира Рейн на первом этаже двухэтажного жилого комплекса, всюду горит свет, и Рейн нервно расхаживает по гостиной, говорит по телефону, курит, и я стараюсь держаться в тени, подальше от окон; Рейн в халате, лицо опухшее, без макияжа, красивым его сейчас никак не назвать, и, хотя ей явно не до медитирования, на подоконниках горят свечи, а потом до меня доносится звук хлопнувшей двери, и Рейн убирает телефон в карман, и входит Аманда, но о чем они говорят, не слышно, даже когда Рейн начинает кричать. Аманда что-то говорит, и Рейн перестает кричать и какое-то время слушает, но потом обе впадают в панику, и, когда Аманда бросается к Рейн, вцепляясь в ее халат, Рейн дает Аманде пощечину. Аманда пытается дать ответную, но промахивается, и потом девушки кидаются друг другу в объятья и так стоят, пока Аманда не оседает на пол. Рейн перешагивает через нее и торопливо пихает что-то в спортивную сумку, стоящую на диване; Аманда в истерике ползет к Рейн, пытаясь ей помешать. Рейн швыряет сумку Аманде, и Аманда прижимает сумку к груди, рыдая. Только тут до меня доходит, что Аманда Флю — та самая подруга, напополам с которой Рейн снимает квартиру, но именно в этот момент я вынужден отвернуться.

* * *

Две беззвучные вспышки за моей спиной на мгновение озаряют угол здания, и, обернувшись, я вижу черный «мерседес», стоящий на Орендж-Гроув, и опущенное стекло со стороны пассажирского сиденья, плавно ползущее вверх. Смутная догадка: кто-то фотографировал меня перед домом Рейн и Аманды. Накатывает озноб; стараясь не смотреть в сторону черной машины, я медленно бреду по газону к своему «БМВ». Двигатель так и работает. Сажусь. Даю задний ход. Выкатываюсь на Орендж-Гроув, втыкаю первую передачу; «мерседес» пропускает меня вперед и трогается следом. Доехав до Фаунтен, сворачиваю налево. Черная машина за мной. Набираю скорость, но «мерседес» не отстает, и в зеркальце заднего вида мне видно, как он перестраивается из ряда в ряд. Газанув перед светофором на Ла-Сьенега, успеваю повернуть на зеленый. Скрежет шин по сырому асфальту — и «мерседес» тоже успевает. Пока стою на светофоре на Холлоуэй, он слепит меня дальним светом фар; свернув на бульвар Санта-Моника, стараюсь расслабиться, забыть про преследование. Но «мерседес» провожает меня до самого комплекса «Дохини-Плаза» и ждет, пока я сдам «БМВ» парковщику и войду в холл, и я делаю вид, что не замечаю, ни как он притормаживает, ни как с ревом уносится прочь.

* * *

Я промок и дрожу и на темном балконе вынужден держать бокал с водкой обеими руками; над городом бушует гроза, и черный «мерседес» наматывает круги по Элевадо, а потом приходит CMC с заблокированного номера: «Эй, гринго, от нас не спрячешься» — с подмигивающим смайликом в конце строки, и в ту ночь мне снится паренек-призрак — сон точь-в-точь как у Рейн, только в моем паренек стоит не на кухне, а в гостиной, красивый, голый до пояса, и я все допытываюсь у него: «Ты кто?» — и он жестикулирует в ответ, мышцы на груди и плечах играют, а когда подходит ближе, я различаю татуировку дракона на предплечье и запекшуюся кровь в волосах, и посреди ночи, забредя по ошибке в гостевую ванную, я случайно смахиваю в раковину оставленные Рейн вещи, а когда зажигаю свет, обнаруживаю на зеркале выведенное красной помадой: «ВОЗЬМИ И ИСЧЕЗНИ».

* * *

Очередная вечеринка по случаю раздачи «глобусов», на этот раз в «Спаго» [66], и, хотя всегда есть опасность столкнуться с кем-нибудь, кого предпочел бы не видеть, решаю поехать, а поскольку Рейн появится только завтра, еду один и почти сразу попадаю в лапы Мюриэл и Ким, которые не спрашивают, почему я не был у Блэр на вечеринке в честь Аланы, и, сфотографировавшись в обнимку со мной, куда-то отчаливают; Трент и Блэр тоже здесь, но это ничего — они не станут тратить на меня время, когда вокруг столько народу. Дэниел Картер постоянно мне улыбается — лучше бы он, конечно, не подходил, но хорошо хоть без Меган Рейнольдс, и не бежать же от него, в самом деле, и вот мы стоим (оба в футболках от Джеймса Пирса [67] и дорогих пиджаках на одну пуговицу), и Дэниел расспрашивает про «Слушателей», а я отпускаю комплимент его фильму, говорю, что был в декабре на премьере, а потом мы обсуждаем большие сборы римейка «Пятница, 13-е» [68], особо отмечая один необычный спецэффект, и Дэниел то и дело вытягивает шею, подмигивая и улыбаясь кому-то в противоположном конце зала.

— Похоже, ты перестарался с загаром, — говорит Дэниел, кивая на мое красное лицо.

— Ага, — говорю. — Ты же знаешь: моментально сгораю.

— Прижился в Нью-Йорке? — спрашивает Дэниел. — Сюда надолго? Я слышал, ты опять на Дохини.

— Как получится, — говорю. — Но только Нью-Йорк… спекся.

— А Лос-Анджелес?.. — спрашивает, предлагая мне закончить предложение.

— Бурлит, — говорю. — То, что мне теперь нужно. — И улыбаюсь фальшиво.

— Только не говори, что думаешь возвращаться, — говорит Дэниел. — Эх, блядь, была бы возможность…

Тут к нам подходит Меган и, припав к плечу Дэниела, говорит: «Привет, Клэй», — и будь я хоть на йоту трезвее, не вынес бы этой пытки, успел подзабыть, какая Меган вблизи, ее красота по-прежнему ошарашивает, но нельзя этому поддаваться. Меган смотрит на меня холодно, а я на нее — с фальшивой улыбкой (дескать, рад, что ее не мучает совесть за причиненные мне страдания): незадолго до нашего окончательного разрыва я уговаривал ее сбежать из этого города (мы сидели в суши-баре на бульваре Вентура в Студио-Сити, и было лето, и у противоположного конца барной стойки я заметил актера, который много снимался в детстве и был знаменит, а сейчас в свои тридцать три считается старым), а Меган недвусмысленно намекала, что между нами все кончено. Теперь, в «Спаго», я могу только гадать, знает ли про нас Дэниел, но уже известно, что Меган будет сниматься в его следующем фильме. Она говорит, что видела меня на закрытом просмотре, где я не присутствовал, а я вдруг вспоминаю четвертое июля и как метался у входа в отделение скорой помощи больницы Седарс-Синай, вымаливая у нее прощение.

— Слушай, — говорит Дэниел, — у меня тут возникла одна идея.

Оказывается, он подумывает, не перекупить ли у студии права на производство фильма «Адреналин» по моему сценарию.

— Отлично, — говорю.

Бокал в моей руке пуст, если не считать талого льда и кусочков лайма — все, что осталось от выпитой «Маргариты».

— Ты жутко худой, — бросает Дэниел, прежде чем попрощаться.

Рейн звонила дважды, и оба раза я не ответил, однако, видя, как Дэниел, удаляясь, шепчет что-то на ухо Меган, я бросаюсь перезванивать, но Рейн не подходит.

* * *

Доктор Вульф оставляет сообщение на моем домашнем автоответчике, отменяя завтрашний визит, считает для себя невозможным продолжать лечение, однако готов дать направление к другому специалисту, и наутро я подъезжаю к зданию на бульваре Сотель, паркуюсь на четвертом этаже гаража и жду, когда он завершит дневной прием пациентов и пойдет на ланч; снова и снова слушаю песню, где есть такая строка: «Отбрось все, что нажито, оставь только то, что дорого…» [69] — киваю ей в такт, курю, мысленно составляю список вопросов, которые не буду задавать Рейн и решаю, что поверю всем ее оправданиям, любой лжи, это единственный выход, а затем вспоминаю давний разговор с одним человеком и его слова о том, что мир — это такое место, где никому неинтересны твои вопросы, и что, только если ты одинок, с тобой не может случиться ничего плохого.

* * *

В гулкой тишине гаража доктор Вульф открывает серебряный «порше». Выхожу из машины и направляюсь к нему, окликая по имени. Сначала он притворяется, что не слышит, а обернувшись, вздрагивает. Поняв, кто перед ним, супит брови, но затем смягчается, словно ожидал этой встречи.

— Почему ты меня бросаешь? — говорю.

— Слушай, я не вижу никакой пользы от наших…

— Но почему? — подхожу ближе. — Я не понимаю.

— Уже успел накачаться? — спрашивает, доставая из кармана мобильник, почему-то решив, что это может меня остановить.

— Я не пил, — мычу.

— В Уэст-Голливуде есть замечательный парень, продолжишь курс у него.

— Засунь его себе в жопу, — говорю. — Не буду я ничего продолжать.

— Клэй, успокойся…

— Я хочу знать, почему вдруг?

— Так уж и быть, скажу. — Он замолкает, делает страдальческий жест, понижает голос: — Из-за Дениз Таззарек. — Имя, как паутина, повисает в сумраке гаража. — От нее… средства еще не придумали.

Стою огорошенный.

— Погоди: это вообще кто?

— Девушка, с которой ты встречаешься, — говорит. — Та, что мы обсуждали на последнем сеансе.

— При чем здесь она?

Он явно удивлен, что я никак не въезжаю.

— Девушку, про которую ты рассказывал, зовут Дениз Таззарек, — говорит, переходя на шепот. — Я с ней не первый раз сталкиваюсь.

— Не понимаю.

— Не первый раз сталкиваюсь и предпочитаю не связываться, — говорит. — Ты уже третий мой пациент, которого она окрутила. — Пауза. — В конце концов, существует врачебная этика. Я не могу.

— Ты уверен, что мы говорим… об одном человеке?

— Да, — говорит, — Об одном. Ее настоящее имя — Дениз Таззарек. Рейн Тернер — это псевдоним.

Внутри все сжимается от накатившего страха.

— Что же такого ты о ней знаешь… чего не знаю я?

— Могу только повторить: держись от нее подальше, — говорит, пододвигаясь к своему «порше». — Вот все, что тебе следует знать.

Подшагиваю почти вплотную.

— Значит, ты и Рипа Миллара знаешь?

— Клэй… — плюхаясь на водительское сиденье.

— И Джулиана Уэллса?

— Отпусти дверцу…

— Как насчет Келли Монтроуза?

Доктор Вульф вставляет ключ в замок зажигания, но вдруг отдергивает руку. Медленно поворачивается ко мне и смотрит снизу вверх.

— Келли Монтроуз был моим пациентом, — говорит.

Затем захлопывает дверцу и уезжает.

* * *

Парковщик комплекса «Дохини-Плаза» распахивает дверцу моего «БМВ» и, пока я выхожу, говорит, что кто-то дожидается меня в холле; в ту же секунду замечаю стоящую у входа «ауди» Джулиана в грязи и последождевых разводах. Мой первый порыв — снова сесть за руль и уехать, но в приступе ярости решаю иначе. Джулиан сидит на стуле в темных рэйбановских очках, вертит в руках телефон, и я сразу вижу припухлость под левым глазом, и рассеченную нижнюю губу, и темно-лиловый синяк на загорелой шее, и забинтованное запястье. Прохожу мимо молча. Жестом приглашаю следовать за собой. Консьерж за стойкой подозрительно смотрит на Джулиана, затем вопросительно на меня, и я бросаю: «Со мной». Мы молча поднимаемся на лифте, молча следуем по коридору пятнадцатого этажа, и только перед дверью с номером «1508» он слегка откашливается, пока я вожусь с замком, и потом мы входим в квартиру.

* * *

Джулиан осторожно присаживается на угловой диван; одет с иголочки и старается держаться развязно, хотя видно, что ему это стоит усилий: слегка морщится, закидывая ногу на пуф, а когда снимает очки забинтованной рукой, фингал под глазом предстает во всем великолепии.

— Что случилось? — спрашиваю.

— Ничего, — отвечает. — Неважно.

— Кто это тебя?

— Не знаю, — бурчит и затем добавляет, скорее констатируя, чем отвечая: — Мексиканцы какие-то. Пацаны. — И потом: — Я не об этом пришел поговорить.

— А о чем?

— Я знаю, что ты в курсе про Рейн. Мог не звонить мне посреди ночи. По-моему, все и так понятно.

— Опять ищешь приключений на свою жопу, Джулиан? — спрашиваю сдавленным шепотом.

— Тебе, наверное, кажется, что все намного сложнее, чем на самом деле.

— Ты уж постарался, чтобы мне так казалось.

Вздыхает, глядя на сдвижную дверь балкона, за которой медленно сгущаются сумерки.

— Не дашь стаканчик воды?

— Для себя я особых сложностей не вижу.

— Прости, конечно, но тебя это меньше всего касается.

— И что это означает? — говорю, стоя над ним. — Поясни, а то я не понимаю.

— Это означает, что мир не ограничен сферой исключительно твоих интересов, и в нем бывают события, которые тебя не касаются.

— Ну и мудак, — бормочу, — Одно мудачье кругом.

— Что делать.

— Заткнись, — бормочу, расхаживая как маятник по комнате, закуривая сигарету. — Философ.

— Ты-то чего психуешь, не понимаю, — говорит. — Свое вроде получил.

— А ты свое получил? — показываю на фингал. — Это Рип тебя отделал?

— Сказал же, — говорит, — мексиканцы. Пацаны какие-то, — И снова просит воды.

Приношу небольшую бутылочку «Фиджи» — благодарит кивком и, осторожно отпив из горлышка, продолжает:

— Я с Рипом больше не разговариваю.

— Что так? — спрашиваю. — Впрочем, могу и сам догадаться.

Джулиан пожимает плечами, а когда наклоняется поставить пластиковую бутылочку на пуф, его буквально передергивает от боли.

— Он, собственно, не на меня дуется.

— А на кого же тогда, если не секрет?

— Рилу не понравилось, что Рейн была с Келли…

— Что значит «не понравилось»? — перебиваю. — Хорошая у тебя девушка: сначала трахается с Рипом, потом трахается с Келли, а ты по-прежнему с ней?

— Все немного сложнее, чем…

— За что убили Келли Монтроуза, Джулиан? — спрашиваю, стоя над ним; дымящаяся сигарета в руке подрагивает. — Что с ним произошло? За что его убили?

Джулиан смотрит мне прямо в глаза, и вдруг его осеняет догадка. Не отводя взгляда, он раздумывает, стоит ли ею делиться.

— Слушай, — говорит наконец, — не ищи связей.

— Почему?

— Это не сценарий, — говорит. — Тут нет логики. Не все сюжетные линии сойдутся в финале.

— Но ведь Рипа и Келли что-то должно было связывать?

— Сначала деньги, которые Келли вкладывал в клуб, а потом… Потом они расплевались.

— Из-за Рейн?

Пожимает плечами:

— Наверное, из-за нее тоже.

Иду на второй заход:

— Мне просто важно понимать, во что я ввязался. Объясни.

— Во что ты ввязался? — с удивлением на лице. — Ты ни во что не ввязался. У тебя могло сложиться впечатление, что ты ввязался, но оно ошибочное.

— Аманда Флю и Рейн живут в одной квартире, так?

— Да, они вместе снимают. — Джулиан слегка озадачен. — Ты не знал?

— У нее синий джип, так? — говорю. — Почему она за мной следила?

— Аманда вчера уехала. Ее здесь больше нет, — говорит. — Не знаю, почему следила. — Пауза. — Ты уверен, что это была она?

— И они обе спали с Рипом? — спрашиваю. — И Рейн, и Аманда спали с Рипом?

Вздыхает.

— Когда мы с Рейн временно разбежались, на нее запал Рип… а потом, когда она встретила Келли, Рип переключился на Аманду, — говорит. — Но Аманда ему быстро наскучила, и его опять потянуло к Рейн, а она ни в какую.

— Почему?

— Потому что с ним… трудно. — Пауза. — А то ты не знаешь.

Наклоняюсь к его уху, понижаю голос.

— За моей квартирой следят, Джулиан. По ночам на Элевадо дежурят машины, из которых ведут наблюдение. Неизвестные проникают сюда в мое отсутствие и роются в вещах. Я получаю загадочные CMC, в которых меня о чем-то предупреждают, но о чем — не имею понятия, хотя думаю, что все это связано… — вдруг не могу произнести слова «с твоей девушкой». А могу только: — Не лги мне. Я знаю, что вы по-прежнему вместе.

Джулиан реагирует на мою тираду легким пожатием плеч.

— Попробуй с ней больше не видеться — может, все сразу и прекратится.

Подумав, уточняет:

— Дай понять, что не хочешь с ней видеться и не хочешь помогать, — может, и остальное прекратится. — Снова тянется за водой, — Видимо, я не все до конца продумал. Видимо, какие-то факторы… не знаю… всего не учтешь.

Мы долго молчим, прежде чем я произношу:

— Одного фактора ты точно не учел.

— Интересно, какого? — спрашивает с искренним любопытством.

— Самого очевидного.

— А именно? — говорит, и любопытство сменяется настороженностью.

— Она мне нравится.

Джулиан вздыхает, спускает ноту с пуфа.

— Клэй…

— И на все остальное мне глубоко наплевать.

— Тебе она нравится? — спрашивает с грустью. — Или что-то другое?

— Опять говоришь загадками, Джулиан.

— Ты на эти грабли уже наступал, — поясняет, тщательно подбирая слова. — Знаешь, как делаются дела в нашем городе. На что ты рассчитывал? Случайная связь. Актриса.

— Давай-давай, прочти мне лекцию о случайных связях. Воротила эскорт-сервиса.

Опять вздыхает.

— Какой воротила — пара одолжений. Чисто по дружбе. Брось. Не верь всему, что болтают.

— Ты торгуешь собственной девушкой и еще смеешь меня учить!

— Ладно, слушай, с тобой все ясно. К чему это приведет — тоже. Считай, что я зашел извиниться. — Он встает, опираясь на спинку дивана. — Что я, тебя не знаю? Надо было предвидеть такую реакцию. Но подумал, мало ли… вдруг тебе это будет… в кайф… И ей — польза. Всем хорошо, и никаких драм.

— Ты поэтому так моим фильмом интересовался, да? — говорю. — Хотел, чтобы я предложил роль твоей девушке?

— Ну да. — Пауза. — Мы думали, проканает. Но раз ты решил больше с ней не встречаться, какие к тебе претензии?

— Не торопись с выводами.

— А я разве тороплюсь?

— Мы с ней встречаемся сегодня вечером, — говорю.

— Знаю, что встречаетесь, — говорит. — Ты ведь ей роль обещал.

* * *

В последний раз Рейн видела Аманду в воскресенье, на следующий день после моего ночного визита на Орендж-Гроув, и уверяет, что Аманда провела ночь в своей комнате («все было нормально»), но поскольку я там был и наблюдал за происходящим через окно, знаю: все было далеко не «нормально», произошло нечто, что заставило Аманду бежать из города. Аманда намеревалась уехать утром и пожить пару недель у Майка и Кайла в Палм-Спрингсе [70] («оттянуться», по версии Рейн), но, проспав и находясь в полнейшем раздрае (очевидно, по той же причине, которая гнала ее из Лос-Анджелеса), она покинула квартиру на Орендж-Гроув, только когда стемнело. Рейн категорически возражала, чтобы Аманда (которую в разговоре со мной она теперь называет «чересчур доверчивой») ехала в такую даль одна, тем более ночью, да еще с двадцатью штуками баксов наличными в одной из спортивных сумок, но Аманда уперлась, сказав, что иначе не поедет вообще, и тогда Рейн и эти двое в Палм-Спрингсе потребовали, чтобы каждые десять минут она звонила им с дороги (либо на мобильный Рейн, либо Майку и Кайлу домой, а дом у них посреди пустыни); Аманда дала слово и отъехала от Орендж-Гроув в 20.45, но первый раз позвонила Рейн, лишь добравшись до даунтауна Лос-Анджелеса в 21.15. Дальше начинает происходить что-то странное.

* * *

Примерно с 21.30 до 22.00Аманда не берет трубку. Около 22.15 в палм-спрингском доме раздается звонок, и Аманда спокойным тоном предупреждает Майка и Кайла о том, что приедет позднее, чем рассчитывала, что она заехала в Риверсайд [71], сидит с кем-то в кафе, и все клево, только не надо говорить Рейн. По всей видимости, ни Рейн, ни Майк, ни Кайл не считают это «клевым», и Майк немедленно выезжает в Риверсайд. В следующий раз Аманда звонит Кайлу в 23.00 и сообщает, что она уже не в Риверсайде, а в Темекуле [72]. Кайл звонит Майку предупредить, что Аманды в Риверсайде нет, а Аманда тем временем не отвечает Рейн ни на звонки, ни на CMC («Пиздец, — говорится в одном из них, — тебя же убьют»), и Рейн с Кайлом обсуждают, не позвонить ли в «911», но приходят к выводу, что не стоит, и, по словам официантки из кафе в Риверсайде, которую расспрашивает Майк, Аманда зашла в кафе в сопровождении двух мужчин, одного из которых она поцеловала в щеку, но их внешности официантка не запомнила. Последний раз Аманда звонит через час предупредить Кайла, что появится только завтра, и Кайл говорит ей, чтобы она не уезжала из Темекулы и ждала Майка, который едет за ней из Риверсайда. В этот момент кто-то отбирает у Аманды мобильник и слушает, как Кайл орет, чтобы она дала ему точный адрес, а потом Кайлу отчетливо слышен капризный голосок Аманды на заднем плане: «Ну хватит, кончай, отдай телефон, хватит».

— Кто это? Алло! — вопит Кайл, и на этих словах связь обрывается.

* * *

Утром Аманда в Палм-Спрингсе не появляется, а когда ее нет и вечером, у Рейн возникает «плохое предчувствие», что по меньшей мере странно, ибо с ее соседкой (у которой репутация «психопатки» и «на всю голову ударенной», и которой Рейн залепляет пощечину в квартире на Орендж-Гроув, и которая гадает мне по руке в аэропорту Кеннеди, и трахается с Рипом, и входит в число его «пусечек-поебусечек») такое случается не впервые. По-настоящему тревожная весть приходит только сегодня вечером: Майк и Кайл обнаруживают синий джип Аманды на стоянке у выезда с трассы I-10 в районе Индио [73]. Ее вещей в джипе нет и сумки с двадцатью тысячами баксов наличными тоже.

* * *

Терпеливо жду, пока Рейн доскажет свою тщательно отредактированную версию этой истории (в ней опущено все, что может вызвать у меня какие-либо вопросы); закончив, она признается, что вообще-то не должна была всего этого рассказывать, но, похоже, потребность выговориться пересиливает все, включая страх, притуплённый текилой, косячком и фразой: «Да нет, Аманда появится», повторяемой как заклинание. Говорю Рейн, что, возможно, была какая-то тайна, которую Аманда хотела раскрыть. Возможно, Аманда искала ответ на что-то. Самое благоприятное действие (помимо текилы, травки и таблетки ксанакса, которую я ей дал) на Рейн оказывает звонок нашего кастинг-директора с приглашением на повторную пробу на следующей неделе.

— Что думает Джулиан? — спрашиваю, когда молчание затягивается дольше обычного. — По поводу Аманды?

Естественно, не отвечает: просила больше не упоминать при ней имени Джулиана. Допиваю остатки текилы в своем бокале.

— А вдруг здесь замешан Рип, — говорю с интонацией ребенка, который играет в частного детектива. — Я слышал, Рип ее тоже дрючит. Представляю, как он волнуется…

Рейн пожимает плечами и бросает в пространство:

— Возможно.

— Возможно, волнуется, возможно, дрючит или, возможно, замешан?

Тишина — продолжает пялиться в окно, развалившись в кресле в углу кабинета. Наблюдаю за ней из-за стола.

— Если есть подозрения, что Рип к этому причастен, может, стоит заявить в полицию? — спрашиваю. В голосе — скука и безразличие.

Рейн отрывается от окна и смотрит на меня как на душевнобольного.

— Тебе все равно, да? — спрашивает.

— Ты так и не рассказала, почему Келли Монтроуз устроил тебе пробу.

— Понятия не имею. Все, что про нас говорят, — неправда. — Нашаривает рукой свой бокал и приканчивает его. — У нас с Келли никогда ничего не было.

— Не верю, — говорю, медленно поворачиваясь из стороны в сторону на вращающемся стуле, направляя разговор в нужное мне русло. — Наверняка ты ему что-то пообещала.

— Не меряй всех по себе.

Молчу.

— Может, Келли на что-то и рассчитывал, — признает наконец. — Может, поэтому за меня и попросил. Откуда я знаю?

— И может, это объясняет, почему Рип так разозлился, — говорю, стараясь казаться спокойным, не выдать своего возбуждения. — Может, Рип понял, что Келли положил на тебя глаз…

— Рип Миллар вообще… отмороженный.

— Может, вы поэтому так хорошо друг с другом поладили.

— Это у тебя юмор сегодня такой?

— Ты что-то знала уже в тот день, — говорю. — Ты знала, что с Келли что-то случилось. За день до того, как уехала в Сан-Диего с этим говнюком. Келли еще не нашли, но ты уже знала, что Рип что-то предпринял…

— Заткнись! — вопит.

— Ладно, проехали, — говорю наконец, подходя к ней, лаская ладонью шею.

— Тебе все равно, я же вижу.

— Я ее не знал, Рейн.

— Но меня-то ты знаешь.

— Нет. Не знаю.

Наклоняюсь поцеловать в губы. Отворачивается. Бурчит: «Не хочу».

— Тогда убирайся, — говорю. — Чтоб ноги твоей больше тут не было.

— Аманда исчезла, а ты…

— Сказал же: мне все равно, — беру ее за руку. Тяну к спальне. — Идем.

— Пусти, Клэй. — Глаза зажмурены, на лице гримаска брезгливости.

— Если собираешься упираться, лучше уйди.

— А если уйду, что будет?

— Я позвоню Марку. Потом позвоню Джону. Потом Джейсону. — Пауза. — И не будет никакой пробы.

Она тут же жмется ко мне, и просит прощения, и увлекает за собой в спальню, и это именно то, к чему я стремился, иначе меня не заводит.

— Странно, что ты такой равнодушный, — говорит она позже в сумраке спальни.

— Почему? — спрашиваю. — Почему странно?

— Ты же Рыбы.

Лежу, переваривая услышанное, раздумывая над тем, во что же я превратился.

— Откуда ты это знаешь?

— Мне Аманда сказала, — шепчет.

Молчу, хотя очень трудно не реагировать.

— Можешь назвать самую страшную вещь, которая с тобой произошла? — говорит, и вопрос кажется смутно знакомым.

Я знаю, что это за вещь, но делаю вид, будто не могу вспомнить.

* * *

В музее Гели [74] — прием, устраиваемый двумя совладельцами студии «Dreamworks» в честь куратора новой выставки, и я иду один, и настроение получше, вальяжно брожу по залам, потягиваю аперитив, слегка подшофе, потом стою на открытой веранде, вглядываясь в плотную черноту неба, и думаю: «Что бы сказал Мара?» [75] По пути наверх я оказался в одном вагончике [76] с Трентом и Блэр, сидел, уткнувшись носом в стекло, не сводя глаз с автомобилей, мчавшихся по шоссе под нами, тупо кивал, слушая, как Алана костерит своего пластического хирурга, а теперь, с площадки, где я стою, ничего не различить во мраке каньонов, а потом вдруг притаившийся внизу город разом вспыхивает всеми огнями, и я то и дело посматриваю на телефон, проверяя сообщения, и почти приканчиваю второй мартини, когда паренек в курточке официанта сообщает, что ужин подадут через пятнадцать минут, а потом на месте паренька — Блэр.

— Надеюсь, ты хотя бы не за рулем, — говорит.

— Зато пришел мрачным, а теперь вполне счастлив.

— Судя по виду, настроение у тебя действительно неплохое.

— Так и есть.

— На днях в «Спаго» я, грешным делом, решила, что тебя уже ничем не развеселить.

— Нашлось средство.

Пауза.

— Пожалуй, мне лучше не знать какое.

Допиваю мартини, ставлю бокал на парапет и кротко ей улыбаюсь; меня слегка покачивает, а Блэр вглядывается в поблескивающую чешую моря в изгибе далекой бухты.

— Сперва не хотела подходить, а потом передумала, — говорит, пододвигаясь ближе.

— Откровенность за откровенность: мне приятно, что ты подошла. — Отворачиваюсь, чтобы еще раз взглянуть на город. — Почему ты так долго меня избегала? С какой стати?

— Себя берегла.

— Что изменилось?

— Я тебя больше не боюсь.

— Все еще на что-то надеешься.

— Мне все казалось, я смогу тебя изменить, — говорит. — Все эти годы.

— Чтобы я стал воплощением твоего идеала? — Замолкаю, додумывая мысль. — Или воплощением своего?

— Твоего, боюсь, не получится: люди такими не бывают, Клэй.

— Почему при этом надо смеяться?

— Мне интересно, общался ли ты с Джулианом, — говорит. — Или все-таки прислушался к моему совету?

— В смысле, к твоему приказанию.

— Называй как хочешь.

— Кажется, мы с ним виделись пару раз, но теперь он, судя по всему, ненадолго уехал. — Притормаживаю перед решающим выпадом. — Рейн сказала, что не знает, где он.

При упоминании Рейн Блэр говорит:

— Надо же, какие у вас у всех интересные отношения.

— Непростые, — соглашаюсь. — В наших лучших традициях.

— Я смотрю, вы ее по рукам пустили, — говорит. — Сначала Джулиан, потом Рип, потом Келли, теперь ты… — Пауза. — Интересно, кто будет следующим?

Отмалчиваюсь.

— Не мое дело, — пододвигается ближе. — И кстати, Рейн знает, где Джулиан. Согласись: если я знаю, где Джулиан, то она-то тем более знает.

— От кого ты знаешь? — осекаюсь. — Ах, ну конечно! Твой муж ее агент. Агентурные сведения.

— Да нет. К тому же агент ей не поможет. — Пауза. — Думаю, ты и сам это понимаешь.

— Так где Джулиан? — не отступаюсь.

— Зачем тебе знать, где он? — спрашивает. — Или вы по-прежнему дружите.

— Раньше дружили, — говорю. — Но теперь… нет. Пожалуй что нет. Разбежались, — умолкаю, но не могу с собой справиться. Спрашиваю снова: — Где он? Откуда ты знаешь, где он?

— Держись от него подальше, — мягко увещевает Блэр. — Больше от тебя ничего не требуется.

— Почему?

— Потому что так будет лучше для всех.

Я подставляю ей губы, ощущая спиной взгляды статуй, и свет, льющийся от фонтанов, и как позади нас на небосклоне моря восходит отраженье луны.

— Про тебя столько разного говорят, — шепчет Блэр. — Но я ничему не верю.

* * *

Открываю дверь своей квартиры. Свет выключен, и только чуть повыше дивана белый прямоугольный блик: мерцающий экран телефона озаряет снизу страшное лицо Рипа. Не пугаюсь только потому, что пьян; нащупываю выключатель, и комната медленно наполняется тусклым светом. Рип не торопится начать разговор — сидит, развалясь на диване, как у себя дома, рядом — початая бутылка текилы. Наконец изрекает, что весь вечер проторчал на какой-то предоскаровской церемонии, и потом мимоходом интересуется, где был я.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю. — Как ты вошел?

— Добрые люди впустили, — отвечает, словно это и так понятно. — Пойдем прокатимся.

— Зачем?

— Затем, что твоя квартира, скорее всего, — прищуривается, — прослушивается.

* * *

В лимузине Рип показывает мне мейлы из почтового ящика allamericangirlUSA@earthlink.net, принадлежащего Рейн. Всего их четыре, и я читаю один за другим с риповского айфона, пока лимузин катит по пустынному Малхолланд-драйв — старая песня Уоррена Зивона реет в кондиционированной тьме. Поначалу вообще не понимаю, что это, но в третьем мейле я ей якобы написал, что «убью этого ублюдка» (имея в виду ее «любовника» Джулиана), и в моем сознании письма приобретают сходство с устаревшими географическими картами: в чем-то они точны и, безусловно, составлены с тайным, но вполне определенным умыслом, но некоторые детали взяты словно бы с потолка, не имеют никакого отношения ни к Рейн, ни ко мне (упоминание о Каббале, наш обмен язвительными замечаниями в адрес музыкального номера на недавней оскаровской церемонии (ироническая версия «On the Sunny Side of the Street» [77] в исполнении Хью Джекмана [78], которую я даже не видел), мое увлечение знаками зодиака), однако если абстрагироваться от фактических неточностей, суть наших отношений схвачена верно. Внимательно вчитываюсь в третий мейл, пытаясь понять, кто мог его сочинить (рассовать между строк улики, предложить читателю ниточки, которые разматывали бы весь клубок), и вдруг до меня доходит: это неважно, все ниточки тянутся ко мне, я доигрался.

— Прочти, пожалуйста, следующий. — Рип наклоняется и пролистывает дальше так же буднично, как если бы я смотрел рекламный буклет. — Интересная деталь про тебя и эту пропавшую сучку — ее соседку.

В четвертом письме я будто бы угрожаю сделать «с Джулианом то же, что уже сделал с Амандой Флю».

— Как к тебе это попало? — спрашиваю, сжимая в руках айфон.

— Я тебя прошу, — вот и весь ответ.

— Я этого не писал, Рип.

— Может, писал, — говорит, — может, не писал. — Пауза. — Может, она сама написала. Но мне подтвердили, что отправлено с твоего адреса.

Еще раз бегло просматриваю все четыре письма.

— «Я убью этого ублюдка», — сипит Рип. — Вроде, стиль не твой, но кто знает?.. От тебя-то обычно холодом веет, а тут… искренность, грусть, — читает вслух с айфона. — «Но на этот раз страсть меня захлестнула, и я нее состоянии контролировать свои чувства…» — Давится смехом.

— Зачем мне знать про эти письма? — спрашиваю. — Я их не писал.

— Затем, что теоретически тебя можно за них привлечь.

Отстраняюсь от Рипа, даже не пытаясь скрыть отвращения.

— Каких детективов ты насмотрелся?

— Дерьма всякого по твоим сценариям, — говорит без всякой усмешки. — Кто же в таком случае написал эти мейлы, Клэй? — спрашивает с притворной игривостью, как будто знает ответ.

— Может, она же и написала, — бурчу во тьме.

— А может… кто-то другой, — говорит. — Кто-нибудь из твоих недоброжелателей.

Отмалчиваюсь.

— А ведь Барри тебя предупреждал о ней, — говорит.

— Барри? — повторяю, не вслушиваясь, уйдя с головой в айфон. — Что?

— Вульф, — говорит, — Твой персональный гуру. — Пауза. — Гуру с бульвара Сотель, — поворачиваясь ко мне. — Он тебя предупреждал о ней. — Опять пауза. — А ты не послушал.

— А если я скажу, что мне по большому счету по барабану?

— Тогда я за тебя очень волнуюсь.

— Я не писал этих писем.

Не слушает.

— Неужели ты ею еще не наелся?

— Как они к тебе попали?

— То есть я искренне сочувствую твоему… затруднению, — говорит, игнорируя мой вопрос. — Поверь мне, искренне.

— Какому еще затруднению, Рип?

— Ты слишком умен, чтобы всерьез увлекаться, — говорит медленно, додумывая мысль на ходу. — Значит, должно быть что-то другое, что тебя вштыривает… Ты же не идиот, чтобы западать на этих блядищ, а страдаешь по-настоящему… Все знают, как тебя накрыло из-за Меган Рейнольдс… Это, кстати, ни для кого не секрет. — Скалит зубы в усмешке, прежде чем снова пуститься в рассуждения. — Что-то тут не стыкуется… Тебя вштыривает, а ты все равно страдаешь… — Снова поворачивается ко мне в темноте салона, а за окнами мелькают витрины дорогих бутиков на Беверли-Глен. — Может, тебя вштыривает сам факт, что своим поведением ты отбиваешь у них всякую охоту отвечать на твою любовь взаимностью? И может, — замолкает, подыскивая слова, — ты куда завернутее, чем все мы привыкли думать?

— Ага, точно, Рип, — ерничаю, но меня бьет дрожь. — Скорее всего, так и есть.

— Они не отвечают на твою любовь и никогда не ответят, — говорит. — Во всяком случае, не ответят так, как тебе бы хотелось, но на какой-то период все равно оказываются в твоей власти, потому что ты им что-то пообещал. Неплохую завел систему. — Пауза. — Романтик. — Вздох. — Интересно.

Упрямо пялюсь в айфон, хотя уже самому противно.

— Единственное утешение, что и ее красота пройдет, — говорит. — Но пока этого не случилось, я хочу ею попользоваться.

— Какое утешение? О чем ты? — спрашиваю, и по телу разливается волна страха. — Что все это значит?

— Много разного значит, Клэй.

— Я хочу выйти, — говорю. — Высади меня.

Рип говорит:

— Это значит, что она никогда тебя не полюбит. — Пауза. — Это значит, что все — мираж. — И затем, касаясь моего плеча: — Она подставляет тебя, cabron.

Протягиваю Риггу телефон.

— Я уже говорил: ты мне не опасен, — сипит. — Дрючь ее хоть до посинения. Почему нет, если это ничему не мешает. — И после небольшого раздумья: — Пока не мешает.

Рип берет у меня из рук телефон и прячет его в карман.

— А вот Джулиан… Его она любит. — Пауза. — Тобой только пользуется. Может, тебя это вштыривает. Почем мне знать. Получит ли она то, чего добивается? Подозреваю, что нет. Не знаю. Ничего не меняет. Но Джулиан? По какой-то необъяснимой причине она его по-настоящему любит. Ты, конечно, стараешься всю эту историю затянуть. Кормишь ее подачками, и она. вынуждена их принимать, надеясь, что в награду получит роль. Но это лишь еще больше сближает ее с Джулианом. — Опять пауза. — Будь я на твоем месте, мне было бы сейчас очень страшно…

* * *

Высаживая меня, Рип говорит:

— Джулиан пропал.

Лимузин стоит у подъезда комплекса «Дохини-Плаза». Пока мы возвращались назад по Беверли-Глен и Сансет, Рип отвечал на CMC, а из динамиков неслась песня «The Boys of Summer» [79], пущенная на повторе.

— У себя в Уэствуде его нет. Мы не знаем, где он.

— Может, поехал искать Аманду, — говорю, глядя на пустую стойку парковщика сквозь тонированное стекло.

— Вообще-то этим Рейн должна заниматься, — отвечает невозмутимо — Хотя я забыл. У нее же на этой неделе проба, да?

— Да, — говорю. — Проба.

— Я смотрю, она не особо волнуется из-за соседки, — вздыхает. — Куда больше — попадет ли в твой паршивенький фильм.

— А должна волноваться? — спрашиваю. — Где Аманда, Рип? — и потом, сделав глубокий вдох: — Ты знаешь? — Жду. — Ты ведь и с ней успел. После того, как Рейн сбежала от тебя к Келли. Так мне, по крайней мере, рассказывали.

— Женщины умом не блещут, — говорит. — Это экспериментально доказано.

Я его не вижу, только слышу, но, оказывается, так легче.

— С чего вдруг? — спрашиваю. — В отместку? Думал, Рейн начнет на себе волосы рвать из-за того, что ты трахаешь ее соседку?

— Он прячется, — говорит Рип, пропуская мои слова.

— Надо же, как тебя на нем перемкнуло!

— Прячется. — Пауза. — Я думал, может, ты знаешь, где он. Думал, может, поделишься.

— Да, плевать мне, где он.

— А ты выясни, а потом позвони.

— Кто, по-твоему, это может знать? — спрашиваю. — Поговори с Рейн.

Вздыхает.

— Ты распорядился его избить? — спрашиваю. — Чтобы он понял наконец, чем рискует, оставаясь с Рейн?

— Никакой фантазии, — говорит. — Примитивно мыслишь.

Слегка подавшись вперед, Рип вталкивает в плеер какой-то диск. Откидывается. Сбивчивое дыхание, шум ветра, звуки соития, чей-то шепот в момент оргазма и затем мой голос, вмиг воссоздающий в памяти все: спальню в квартире 1508 на пятнадцатом этаже дома, возле которого стоит лимузин, вид с балкона, призрак умершего паренька, потерянно парящего по комнатам своей бывшей квартиры. А затем откуда-то сзади, из динамиков, к моему голосу присоединяется голос Рейн.

— Выключи, — прошу шепотом. — Пожалуйста, выключи.

— Дальше все равно ничего интересного. — Рип наклоняется к плееру и вытаскивает диск.

— Как к тебе это попало?

— Я смотрю, ты любишь этот вопрос.

— Я ни к чему не причастен.

— Кто знает, что толкает человека на тот или иной поступок? — Рип откидывается на спинку сиденья, не слушая меня. — Того же Джулиана. Мотивы его поступков мне не ясны.

Берусь за ручку дверцы.

— Каждый день открываешь что-нибудь новенькое, — продолжает. — Порой такое про себя узнаешь, что только диву даешься.

Поворачиваюсь к нему.

— Забил бы ты на них, а? Уступи ее Джулиану, что ты, себе другую не найдешь?

— Не могу, — говорит. — Нет. Не могу — и все.

— Почему не можешь?

— Репутация не позволяет, — говорит, чеканя каждое слово. — Он мне уже и так немало крови попортил.

Ставлю ногу на тротуар.

— Не волнуйся. Тебя я больше не потревожу, — говорит. — Считай, разобрались. Дальше все произойдет, как задумано.

— Что это значит?

— Это значит, просто хотел предупредить, — говорит. — Отныне ты соучастник.

— Не смей мне больше звонить…

— По-моему, мы оба заинтересованы в том, чтобы от него избавиться, — говорит Рип, и я с силой захлопываю дверцу.

* * *

В ту ночь мне снова снится паренек-призрак (тревожная улыбка, полные слез глаза, лицо настолько безупречное, что кажется маской), он парит в коридоре у двери в спальню, держа в одной руке наше с Блэр фото двадцатипятилетней давности, а в другой — кухонный нож, и песня «Сhina Girl» [80] разносится эхом по комнатам, и я не в силах этого вынести: встаю с постели, распахиваю дверь, надвигаюсь на паренька, а когда наношу удар, нож падает на пол. А когда просыпаюсь утром, на руке синяк, оставшийся от того удара.

* * *

Рейн появляется в спортивном костюме и без макияжа, вся дерганая из-за назначенной на завтра пробы (поначалу вообще отказывалась ехать, но я сказал, что, если не приедет, все отменю), и она на голодной диете, поэтому ужинать мы не идем, а когда пытаюсь ее обнять, говорит: «Давай чуть позже», и приходится снова прибегнуть к угрозе, и потом заглушать возникшую из-за этого панику текилой «Гран-Патрон»; потом я заваливаю ее прямо на полу в офисе и ебу до беспамятства сначала там, а потом в спальне, и во всех комнатах полыхает свет, а в динамиках стереосистемы надрывается Fray, и хотя, по идее, текила должна была ее вырубить, Рейн продолжает рыдать, и от слез я завожусь еще больше. «Чувствуешь его?» — спрашиваю. «Чувствуешь его у себя внутри?» — повторяю снова и снова, выходя на коду, ощущая ее содрогания не от блаженства — от ужаса, и в квартире дубак, но когда спрашиваю, не замерзла ли, отвечает: «Какая разница». И сегодня я впервые смотрю на черный «мерседес», курсирующий по Элевадо, без страха, даже с улыбкой, как он то и дело притормаживает, давая возможность тому, кто скрывается за тонированными стеклами, получше разглядеть сквозь пальмы окна квартиры 1508 на пятнадцатом этаже. «Я же тебе помогаю», — говорю ласково, стараясь ее успокоить, но в ответ слышу что-то нечленораздельное. «Ты только о себе думаешь», — выговаривает наконец. «Ну, слушай, харэ, завязывай», — просит, когда снова лезу к ней с поцелуями, нашептывая, как она мне нравится. «Я же знаю, зачем все это», — говорит, пытаясь прикрыться полотенцем, которое я тут же срываю.

— Зачем? — шепчу, вливая в нее новую порцию текилы.

— Для твоего сценария. — Произнося это, она захлебывается от рыданий.

— Не моего, а нашего. Ты в нем соавтор, детка.

— Нет, не соавтор! — кричит, и на лице — страдальческая гримаса.

— А кто же?

— Только материал.

И, заметив наконец мигающий красным индикатор полученных сообщений в лежащем на ночном столике мобильнике Рейн, я спрашиваю (продолжая одной рукой поглаживать ее грудь, а другой — слегка стискивая горло):

— Где он?

* * *

Звонит Трент Берроуз и говорит, что хотел бы встретиться в Санта-Монике, после того как закончит ланч с клиентом в ресторане «У Майкла». Трент в костюме и сидит на одной из скамеек у входа на пирс «Санта-Моника» [81] и, когда я подхожу, отрывается от телефона, снимает темные очки и разглядывает меня с опаской. Мимоходом бросает, что освободился раньше, чем предполагал, поскольку за ланчем неожиданно легко уговорил клиента (известного своим упрямством актера) согласиться на роль, сулящую бесчисленные выгоды как ему, так и всем заинтересованным лицам.

— Я был уверен, что не придешь, — говорит Трент.

— Почему мы не могли встретиться в ресторане? — спрашиваю.

— Не хочу, чтобы нас видели вместе, — говорит. — Зачем давать врагам такой козырь?

Идем по дощатому настилу к пирсу. Трент снова надевает темные очки.

— Никогда не думал, что буду беспокоиться о таких вещах, — говорит.

— Благодаря мне твой клиент проходит сегодня пробу, — сообщаю довольным тоном, все еще в эйфории после ночи с Рейн.

— Ага, — говорит. — Благодаря тебе.

Выдерживаю паузу.

— Я думал, ты поэтому предложил повидаться.

Поразмыслив, Трент отвечает:

— В некотором смысле.

* * *

Пустое колесо обозрения, мимо которого мы проходим, едва различимо в густом тумане — один лишь смутно угадывающийся контур, и за вычетом нескольких рыбаков-мексиканцев вокруг ни души. Рождественские украшения еще не сняли, и обмотанная гирляндами полуосыпавшаяся ель привалилась к облупленной стене зала игровых автоматов, и от ярко раскрашенной тележки с чуррос [82] тянет сладковатым запахом, и на том, что говорит Трент, мне не дают сосредоточиться другие звуки: приглушенный шум прибоя, крик низко парящих чаек, обращенный к нам оклик цыганки, предлагающей погадать по ладони, песня The Doors, исторгаемая каллиопой.

— Неужели из-за Блэр? — спрашиваю вдруг.

Трент останавливается и всматривается в меня, точно желая понять, не ослышался ли.

— Нет. Даже близко. К Блэр это не имеет никакого отношения.

Вновь бредем по дощатому настилу пирса, удаляясь от берега, и я жду, когда Трент что-нибудь скажет.

— Я сразу к делу, — наконец изрекает он, взглянув на часы. — Мне еще надо в Беверли-Хиллз до трех успеть.

Пожав плечами, сую руки в карманы пайты. В одном из карманов айфон — сжимаю его в кулаке.

— Я так понимаю, с Рейн Тернер ты закругляешься, — говорит. — У нее сегодня проба, и потом — все?

— В каком смысле «закругляюсь», Трент? — уточняю невинно.

— В смысле, прекращаешь свои разводы. — И потом, брезгливо поморщившись: — Ты же мастер разводить девушек.

— И как же я их, по-твоему, развожу, Трент? — спрашиваю, стараясь звучать благодушно и слегка насмешливо.

— Обнадеживаешь, спишь с ними, покупаешь разные вещи, морочишь голову, а когда выясняется, что не можешь выполнить своих обещаний… — Трент останавливается, снимает темные очки и недоуменно на меня смотрит. — Мне продолжать?

— Очень интересная версия.

Насмотревшись на меня, Трент возобновляет прогулку, но вскоре вновь останавливается.

— Странно, что ты их не просто… Как бы точнее выразиться?.. Кидаешь? А еще стараешься навредить, когда они тебя вычислили.

— По-моему, Меган Рейнольдс не на что жаловаться, — огрызаюсь. — По-моему, она меня использовала по полной.

— Зачем ты вообще работаешь? — спрашивает. Причем с неподдельным интересом. — Деньги у тебя вроде есть…

Отмалчиваюсь.

— В смысле, таких трат, как ты себе позволяешь, никакие сценарии не покроют, — говорит. — Разве я не прав?

Пожимаю плечами.

— Мне хватает. — И снова пожатие плеч:

— Гарантирую тебе, что Рейн Тернер роль не получит. — Трент вновь трогается с места, на ходу надевая темные очки, словно ища за ними спасения. — Я поговорил с Марком. Я поговорил с Джоном. Ты, конечно, можешь крутить ей мозги и дальше, но…

— Трент, знаешь что? Это не твое собачье дело.

— К сожалению, тут ты не совсем прав.

— Вот как? — говорю, стараясь смягчить язвительность. — Почему же?

Внезапно мы оба переключаем внимание на пьяного человека в плавках, загорелого и бородатого; энергично жестикулируя, он показывает на что-то, видимое ему одному в конце пирса. Трент снова снимает темные очки, и глаза его почему-то бегают, и он даже не пытается скрыть своего волнения, и берег, оставшийся далеко позади, словно растворился в тумане вместе со всеми звуками, и кажется, будто мы парим над водой одни, совсем одни, если не считать двух девочек-китаянок с мотком сладкой ваты, от которой они отщипывают липкие клочья.

— Все намного сложнее, чем ты думаешь, — говорит Трент тревожным полушепотом, и глаза его по-прежнему бегают, и хочется их как-то остановить, но лучше пусть бегают, чем меня буравят. — Намного… масштабнее. Все, что от тебя требуется, — это ус… ус… устраниться. — Он заикается, но быстро берет себя в руки. — Больше тебе ничего не надо знать.

— Откуда устраниться? — спрашиваю. — Из ее жизни?

Выдержав паузу, Трент, похоже, решается сказать что-то важное.

— Келли Монтроуз был моим близким другом.

И всё?

Не дождавшись продолжения, спрашиваю:

— Какая связь между Келли и тем, почему я здесь?

— Рейн была с ним, — говорит. — В тот день, когда он исчез. Они были вместе.

— С ним?

— За плату, насколько я знаю…

— Я думал, она с этим завязала, — говорю. — Я думал, что после встречи с Рипом она с этим завязала.

— Она знает подробности, — говорит. — Как и Джулиан.

— Подробности чего?

— Того, что произошло с Келли.

Смотрю на Трента с каменным лицом, но страх и меня начинает затягивать в свою воронку, и, оглянувшись, я замечаю светловолосого парня в ветровке и шортах «карго»: опираясь на перила пирса, он изо всех сил старается не смотреть на нас, но поза столь нарочита, что будь у него в руках сотня разноцветных шаров — он и тогда привлекал бы к себе меньше внимания. Над ним перекликаются чайки, неразличимые в тумане, и внешность парня кажется смутно знакомой, но где я его видел, не могу вспомнить.

— Я не говорю, что она безгрешна, — говорит Трент. — Она небезгрешна. Но сейчас ей и без тебя хватит неприятностей.

Поворачиваюсь к Тренту.

— А Рипу Миллару, значит, можно?

Почему-то этот вопрос вынуждает Трента заткнуться и пересмотреть тактику.

Мы опять идем. Проходим мимо мексиканского ресторана с видом на океан. Пирс вот-вот кончится.

— Ну а сам-то ты из каких соображений стал ее агентом? — спрашиваю. — Просто любопытно. Зачем брать клиента, про которого заведомо знаешь, что без шансов?

Трент сосредоточен на том, чтобы идти со мной в ногу, и это его слегка успокаивает.

— Жене доставляло удовольствие, когда я помогал Джулиану, пока не выяснилось… — и замолкает, обдумывая следующий ход. — Я знал про Джулиана. Мы с Блэр никогда этого не обсуждали, но друг от друга секретов у нас нет. — Он щурится и вновь надевает темные очки. — Если у меня и есть вопросы, то они не к Рейн Тернер. И не к Блэр.

— То есть все твои вопросы к Джулиану?

— Я был в курсе, что Блэр одолжила ему денег… Семьдесят тысяч — для него это огромная сумма. — Трент вышагивает рядом со мной, не замечая идущего за нами парня, и мы уже на самом краю пирса, и я постоянно оглядываюсь; парень держит в руках фотоаппарат. — Я знал, что она его любит. Пауза. — Но также знал, что с ним это ничем серьезным не кончится.

— А со мной?

— Опять стрелки на себя переводишь, — говорит. — При чем здесь ты?

— Трент…

— Короче, — продолжает, перебивая. — Блэр дала Джулиану крупную сумму. Джулиан решил пойти к Рипу и занять денег у него, чтобы вернуть долг Блэр. Почему? Понятия не имею. — Пауза. — Так Рип познакомился с мисс Тернер. Ну а дальше… ммм… ты и сам знаешь, — Опять пауза. — Мне продолжать? Или картина ясна?

Оборачиваюсь на светловолосого парня. Хоть бы оделся иначе, загримировался, но нет: словно старается, чтобы мы его заметили. Держится метрах в двадцати — тридцати от нас.

— Рип собирался разводиться, — говорю. — Что бы они тогда делали? Ну, в смысле, если бы не возник Келли? Ведь они не смогли бы его доить, если бы Рип развелся.

— Он бы не развелся, — уверенно заявляет Трент. — Чересчур дорого. Это все понимали.

— Но тут в игру вступил твой друг Келли, — говорю.

— И похоже, спутал им карты, — кивает.

— Каким образом?

— Я допускаю, что между Рипом Милларом и Келли Монтроузом произошло нечто… — осекается, словно спохватившись. — У Келли хватало врагов. Рип Миллар не единственный, кто мог свести с ним счеты.

Айфон в кармане пайты начинает беззвучно вибрировать.

— На самом деле, — Трент впивается в меня взглядом, — у тебя с Рипом много общего. Куда больше, чем ты думаешь.

— А вот этого не надо, — говорю. — Я не причастен к убийству Келли.

— Клэй…

— А Рип причастен, я почти уверен, только доказать не могу, — останавливаюсь. — И ты уже на вашей рождественской вечеринке об этом знал. Ты знал, что Рип разделался с Келли. Ты знал, что Рейн ушла от него к Келли и что Рипу это не нравится…

Трент не дает мне закончить.

— Да? Я вижу, ты тоже любишь строить разные версии.

— Версии? — спрашиваю. — То, что ты уже тогда знал об убийстве Келли, — это версия!

* * *

Туман поглощает все: не видно ни океана, ни пирса позади нас, лишь мексиканский ресторан едва угадывается на краю пирса, и ничего больше. За пирсом — узкая полоска воды, а дальше — белая мгла, застилающая все небо, никакой перспективы, и, облокотившись на перила, Трент пристально вглядывается в меня, продолжая навязывать свою игру, но я уже почти не слушаю.

— Почему ты все время оглядываешься на ресторан? — спрашивает вдруг. — По «Маргарите» соскучился?

Трент не понимает, что оглядываюсь я не на ресторан. Где-то поблизости светловолосый парень в ветровке, но я его не вижу.

— За что убили Келли Монтроуза? — бормочу еле слышно, словно спрашивая у самого себя. — Что случилось с Амандой Флю?

Трент не настолько хороший актер, чтобы скрывать эмоции, и я вижу, что ему надоело.

— Дело не только в Келли и не только в Аманде. — И вздыхает, озираясь по сторонам. — Ты не понимаешь… Тут… совсем… иной… размах, Клэй. — Пауза. — Размах… В это многие вовлечены и…

— Можешь прямо ответить?

— Но ты спрашиваешь о вещах, на которые ответов нет.

Айфон в кармане снова начинает вибрировать.

— Ну и несет же от тебя, — бурчит Трент, отворачиваясь. — Мне говорили, что пьешь, но чтобы так…

Стискиваю айфон в кулаке, будто это может прекратить вибрацию.

— В общем, роль она не получит, — говорит Трент, — Понятно? Или остались вопросы?

— Ты на сто процентов уверен?

— Чудеса, конечно, бывают, — говорит, — но не думаю, что на этот раз.

— Ну, значит, не получит, и, значит, все закончится, — говорю. — А потом она найдет себе еще кого-нибудь. Не пропадет.

— Потом — может быть. Но сначала ты ей предложишь другую роль. — Реакция почти мгновенна. — Начнется привычная канитель. Как не раз было. И, как все, кто был до нее, догадается она об этом не сразу. — Пауза. — А еще через какое-то время, когда до тебя наконец дойдет, что она догадалась и…

— Зачем ты здесь, Трент? — спрашиваю, не справляясь с разлитым в воздухе напряжением. — А? Джулиан попросил? Хочешь, чтобы Рейн была с Джулианом? Устраиваешь их счастье?

— Нет-нет, ты не слушаешь. Не врубаешься, — говорит, мотая головой. — Прекрати с ней всякие контакты. Начиная с этого вечера. Не встречайся. Не перезванивай. Если сама к тебе придет, не пускай…

— А если я пошлю тебя на хуй?

— Сделаешь глупость.

— Тогда объясни, почему я должен ее избегать, иначе не буду.

Трент впивается в меня взглядом, а затем невольно проговаривается:

— Если она хотя бы на пару месяцев достанется Рипу Миллару, все смогут вздохнуть с облегчением. — И замолкает, не сводя с меня глаз. — Врубился? Или объяснять дальше? Джулиан этому не мешает. Мешаешь ты. Джулиан уже пытался отговорить ее от встреч с тобой. Но в данном случае, кроме тебя, она никого не послушает.

— А меня почему?

— Ей кажется, ты единственный, кто может что-то для нее сделать, — говорит. — Единственный, кому небезразлична ее карьера. — Пауза. — Ей кажется, ты ее единственный шанс.

Смеюсь, но смех получается натужным, потому что на самом деле мне страшно. Достав из кармана айфон, обнаруживаю три новых сообщения: «зачем ты с ним?», «Зачем Ты с НИМ???», «ЗАЧЕМ ТЫ С НИМ???»

* * *

Из всего, что Трент говорит дальше, слышу только: «Отныне твоя жизнь в опасности» — уж очень напоминает фразу Рипа Миллара, обращенную ко мне с заднего сиденья лимузина пару ночей назад.

— А?

Оторвавшись от телефона, с ужасом обнаруживаю парня в ветровке — он снова стоит на дощатом помосте, театрально вглядываясь в туманную даль.

— Возможно, кто-то хочет тебя подставить, — говорит Трент.

— Куда подставить?

Трент пристально смотрит, как я прикуриваю сигарету.

— У тебя рука дрожит, — говорит. — И курить здесь нельзя.

— Кто мне запретит?

На крыше мексиканского ресторана наблюдательный пункт, и кто-то осматривает пирс в бинокль. Только теперь понимаю, что парень в ветровке фотографирует: объектив направлен в сторону океана, хотя разглядеть в таком тумане практически ничего невозможно, разве что двух прислонившихся к перилам мужчин на самом краю пирса — один курит, другой раздраженно отодвигается от дыма. Парень смещается правее, точно подыскивая более выгодную точку для съемки, и я ничего не говорю Тренту, который до сих пор его не заметил, и пустые вагончики американских горок медленно скатываются по рельсам, то появляясь, то пропадая в тумане, и из радио в прокате для серферов вдруг доносится обрывок какой-то песни, и по песку вдоль берега у самой кромки воды шлепает серфер в полотенце, намотанном на голову, как тюрбан.

— Не забывай, что она и Марка пыталась склеить, — говорит Трент. — Или ты не знал?

Смотрю в айфон. «ЧТО ОН ГОНИТ?!?»

— Предложила перепихон, — говорит. — Он не проявил интереса. Поднял на смех. Это было прямо после пробы, в тот же вечер, она отправила ему свои фото. Написала, что готова приехать, если у него есть желание.

Смотрю на крышу ресторана и затем, щурясь, на светловолосого парня с фотоаппаратом — теперь он направляется к берегу, растворяясь в тумане.

— Он ответил, что для него она старовата…

— Пытаешься меня разозлить?

Трент снова меняет тактику.

— Дэниел Картер присматривается к «Адреналину». Хочет с ним запуститься. Мы могли бы этому поспособствовать. — Смотрит на меня с надеждой. — Может, это тебя убедит?

— Чего ты добиваешься, Трент? Зачем ты здесь? — бормочу. — Либо говори прямо, либо я пошел.

— Порви с ней. Отойди в сторону. По-хорошему тебя прощу: порви и отойди в сторону. — Пауза. — И перестань задавать вопросы. Ответов все равно не получишь. Даже если бы ты их знал, это ничего бы не изменило.

— Плевать мне на твои просьбы. — Выдерживаю паузу. — Подумай лучше, что будет, если я пойду в полицию? Изложу им свою версию — которая, по-моему, чертовски убедительна, — про Рипа Миллара и про то, что случилось с Келли Монтроузом, и…

— Нет, этого ты не сделаешь, — устало говорит Трент и отворачивается. — Этого ты не сделаешь, Клэй.

— Откуда такая уверенность? — Бросаю недокуренную сигарету под ноги и растираю ботинком.

— Помнишь девушку, которую ты избил? — говорит. — Актрису… Из Пасадены…

Срываюсь с места и быстрым шагом иду прочь от Трента.

— Ту, что этот кретин, нанятый тобой в адвокаты, уговорил взять деньги… Два года назад?

Трент идет следом.

— Она согласна дать показания, — слышу за своей спиной. — Ты знал, что в момент избиения она была беременна? Ты знал, что она потеряла ребенка?

* * *

Тело Аманды Флю так и не обнаружено, но в интернете появляется смонтированное видео, снятое, судя по всему, в последние часы ее жизни, и досмотреть его можно, лишь притворившись, что не смотришь. Аманда в номере мотеля, голая, бессвязно бормочет, пока неизвестные в лыжных масках вкалывают ей что-то в вену.

У Аманды начинаются судороги, и два громадных качка с трудом удерживают ее бьющееся в припадке тело на застеленном газетами полу, а затем из контейнера, похожего на переносной холодильник, извлекаются инструменты. Неизвестные по очереди мочатся на Аманду, одновременно шлепая ее по щекам, не давая отключиться. Затем судороги усиливаются, и на крупном плане из орбиты вылезает глаз, а затем член в состоянии полуэрекции несколько раз вталкивается в анемичный рот, а затем на экране залитое кровью лицо Аманды, а минут через десять после начала — тот самый кадр: окончательно очнувшись и поняв, что с ней сейчас произойдет, Аманда пристально смотрит в камеру внезапно просветлевшим взглядом, и в нем уже не испуг, а нечто совсем иное. В этот момент я все-таки выключаю компьютер, и дело тут не только в Аманде. Не могу отделаться от ощущения, что во всем, что с ней происходит, виноват я.

* * *

Всего избегаю. С появлением видео наступает затишье, хотя никто не хочет признать, что видео настоящее. Спорят о подлинности. В прошлом году Аманда снялась в ужастике, и кто-то предположил, что монтаж сделан из кадров, не вошедших в его окончательный вариант, и, несмотря на опровержение создателей ужастика, все вцепляются в эту версию. Звоню в «Винный магазин Джила Тернера» и заказываю две бутылки джина с доставкой на дом; получив их, решаю ехать в Лас-Вегас и бронирую люкс в «Мандалай-Бэй», но потом отменяю бронь, хотя чемоданы уже собраны, и над городом всходит луна, и впервые со дня моего приезда (кажется, целая вечность прошла) улица Элевадо пустынна, и в теплой ванне я думаю, не позвонить ли девушке, которая точно придет, но потом просто лежу на кровати в наушниках «Бозе», приканчивая вторую бутылку джина, а потом снова вижу паренька-призрака — он стоит в спальне, и подкрадывается к кровати, и шепотом уговаривает навсегда остаться с ним, заснуть навечно, и пальмы за сдвижной дверью балкона квартиры 1508 пугающе высоки и гнутся от ветра, и, заметив на лице паренька синяки, оставшиеся от моего удара в предыдущем сне, я слышу телефонный звонок и просыпаюсь, но в последний момент паренек успевает шепнуть: «Спаси меня…»

* * *

— Что тебе сказал Рип?

Это Джулиан, и я с трудом разлепляю веки, и уже вечер, смеркается.

— А? — Откашливаюсь и повторяю менее сипло: — А?

— Я знаю, что ты с ним виделся, — говорит. — Я знаю, что он меня ищет. Что он хотел?

Со второй попытки мне удается принять сидячее положение.

— По-моему… учитывая… недавние…

Джулиан машинально перебивает:

— Нет никаких доказательств его причастности.

Следующее за этим молчание подтверждает, что у нас на уме одно: Аманда.

— Что ты делаешь? — спрашиваю. — Где ты?

— Мы сейчас уезжаем, — говорит, стараясь скрыть легкую панику в голосе.

— Кто мы?

— Я и Рейн, — говорит. — Мы сейчас уезжаем.

— Джулиан, — начинаю, на ходу придумывая ответную реплику, но душат слезы, и слова застревают в горле, и я сжимаю сбившиеся в комок влажные от пота простыни, и до меня наконец доходит: она уезжает с ним, а не со мной.

— Что? — спрашивает нетерпеливо. — Договаривай…

— Нам надо встретиться, — мычу. — Приезжай. Я тебе помогу.

— Поможешь? — В голосе раздражение. — Зачем? С чем поможешь?

— Рип предлагает сделку, — говорю. — Он хочет все это прекратить.

Пауза.

— А ты здесь при чем?

— Я все знаю, — говорю, — Я все устрою. — И после паузы: — Я верну ему долг, — И наконец, несмотря на страшную сухость во рту: — Я с этим покончу.

* * *

Через два часа Джулиан присылает CMC, что он в двух шагах от комплекса «Дохини-Плаза». И потом второе: «Ты один?» И третье: «У тебя безопасно?» Я уже трезв (насколько это возможно) и пишу: «Да». После этого звоню Рейн и слушаю длинные гудки и из-за того, что она не подходит, набираю другой номер, и трубку снимает Рип.

* * *

— За мной следят, — говорит Джулиан, стремительно врываясь в квартиру. — На такси пришлось ехать. Подбросишь меня обратно в Уэст-вуд?

Он оборачивается и видит, что я в халате. Видит бокал с джином в моей руке. Смотрит в глаза.

— Ты вообще как? Вести сможешь?

— Где Рейн? — спрашиваю. — В смысле, как она?

— Тебя не касается. — Джулиан подходит к окну и пытается посмотреть вниз — тянет шею, точно высматривая кого-то.

— Я слышал… ммм… проба прошла успешно…

— Прекрати, — говорит, обернувшись.

— У нее определенно есть шанс…

— Тема закрыта, Клэй, — говорит. — Проехали. Не поднимай.

— Это не так, Джулиан. Слушай…

— Меня интересует, для чего ты встречался с Рипом.

— Он… ммм… хочет с тобой поговорить, — бурчу. — Только поговорить, денежный вопрос я решил…

— Ага, как же, — перебивает.

— Ты зря… он искренне… теперь, когда… — стараюсь не заикаться. — Пойми наконец: я за тебя заплатил.

Поза Джулиана меняется: он делает шаг в мою сторону, но тут же останавливается.

— Как ты узнал про долг? — говорит. — Про эти деньги. От кого?

— От Трента, — говорю. — Мне Трент сказал.

— Черт… — отворачивается и начинает расхаживать из угла в угол.

Иду на второй заход.

— Слушай, я с Рипом только что разговаривал, — говорю. — У него к тебе больше претензий нет… По-моему, он просто хочет поговорить.

— Ему нужна Рейн, — говорит Джулиан. — Вот его главная «претензия». Но Рейн я ему не дам.

— Он понимает, — говорю. — Просто хочет кое о чем поговорить. Просто хочет… не знаю… устранить недомолвки. — Стараюсь звучать убедительно, но это нелегко. — Хочет удостовериться, что… — Откашливаюсь и затем очень спокойно произношу: — Он подозревает, что ты знаешь о его причастности к убийству Келли.

Джулиан впивается в меня взглядом и потом говорит:

— Это неправда.

— Все и так уверены, что Келли ему мешал, — говорю. — Думаешь, он не в курсе?

— Мало ли, кто в чем уверен, — говорит, но голос звучит иначе, и атмосфера в комнате неуловимо меняется. — Рипу плевать на то, знаю я что-то про него или нет.

— Джулиан, — говорю, медленно приближаясь к нему, — это он распорядился тебя избить.

— Откуда ты знаешь?

Сглатываю.

— Рип мне сам об этом сказал.

— Бред собачий.

— Да-да, Джулиан — киваю, продолжая приближаться к нему. — Это был Рип. Это он тебя…

— Нет, не он, — отмахивается. — Это не связано. Рип ни при чем. Ты гонишь.

— Слушай, — говорю, — не веришь — дело твое. Но одно могу сказать точно: он хочет тебя видеть. Сегодня. До того, как вы свалите. Это его единственное условие. — Выдерживаю паузу. — Иначе никакой сделки.

— На хрен я ему сдался, когда он так зол? Неужели трудно просто взять деньги? — спрашивает чуть ли не умоляюще. — Или ты думаешь, что мне действительно нечего бояться? Только честно, Клэй.

— Как только он услышал, что получит деньги… — начинаю.

— Почему ты на это пошел? — Джулиан смотрит на меня и тут же инстинктивно догадывается.

— Ну да, — говорю. — Ради нее, — говорю тихим голосом, одновременно доставая айфон, и потом продолжаю: — Что он тебе сделает? При мне? Я же буду с тобой.

Нахожу адрес Рипа и отправляю пустой мейл. Джулиан всматривается в меня. Похоже, мои доводы действуют.

— Я смотрю, вы стали друзьями. Помнится, всего месяц назад ты от него шарахался.

Мне ничего не остается, как ответить ударом на удар:

— Почему ты пришел к Рипу, когда тебе понадобились деньги, чтобы расплатиться с Блэр?

— Это не я пришел к Рипу, — говорит, — а Рип пришел ко мне. Он пришел ко мне из-за Рейн и предложил выручить в обмен на… — Пауза. — Я бы предпочел найти иной способ, но когда Рип пришел, мне показалось, что так будет проще… Но это не я пришел к Рипу. Он пришел ко мне. Я к нему не приходил.

— Все, Джулиан. Хватит.

— Что ты делаешь?

Читаю CMC от Рипа: «Он сейчас у тебя?» Отправляю ответное: «Дай адрес». Жду, притворяясь, будто читаю что-то в айфоне.

— Клэй, — говорит Джулиан, подходя ко мне, — что ты делаешь?

И потом: «Доставишь его сюда?» Адрес в Лос-Фелисе возникает на экране через секунду после того, как я отправляю: «да».

* * *

Джулиан звонит Рейн, и в разговоре, который длится всего минуту, мне слышны только его реплики. Джулиан пытается ее успокоить. «Мы не знаем, он это или не он, — говорит. — Слушай, не истери… Мы не знаем, попали ли к нему деньги». Замолкает, расхаживая по комнате. «Клэй сказал…» — и вновь вынужден замолчать. «Успокойся», — говорит, словно в растерянности от диких звуков, несущихся из трубки. «Если ты так волнуешься, позвони Рипу, — говорит мягко. — Пусть он подтвердит». Наконец, глядя на меня, Джулиан говорит: «Нет, тебе с ним незачем разговаривать», — и на этих словах я киваю. «Он нам помогает», — говорит. Едва Джулиан разъединяется, как телефон в кармане моего халата начинает вибрировать, и это Рейн, и я не отвечаю.

* * *

Джулиан стоит в дверях спальни, пьет воду из бутылки и смотрит, как я одеваюсь. Натягиваю джинсы, футболку, черную пайту. Решаю дать ему еще один шанс.

— Ты занял деньги у Рипа, чтобы расплатиться с Блэр? — спрашиваю. — И что потом?

— Я занял у него только часть суммы, — говорит. — Но не в деньгах дело. Для Рипа это только повод. Деньги тут ни при чем. — Интонация почти насмешливая.

— Ты мне соврал, сказав, что не общаешься с Блэр, — говорю. — Соврал, что вы с июня не разговариваете, а я поверил.

— Я знаю. Вышло по-идиотски. Потом ругал себя. Прости.

Перехожу в ванную. Пытаюсь причесаться. Рука дрожит так, что щетка выпрыгивает.

— Я не хотел с тобой ссориться, — говорит.

— Есть еще одна вещь, — говорю. — Она меня мучает.

— Какая?

— Зачем было знакомить меня с Рейн, если…

Джулиан перебивает, будто знает конец вопроса.

— Ты не вчера родился. Прекрасно представляешь себе, как делаются дела в нашем городе. Проходил через это. — Затем голос его смягчается. — Просто я не знал, что тебя так сильно накрыло из-за Меган Рейнольдс, а когда узнал, что-либо поменять было уже поздно.

— Бла-бла-бла… Я другого не понимаю: если ты знал, что у Рипа из-за Рейн так сорвало крышу, зачем было… — Стоим с ним лицом к лицу, но посмотреть ему в глаза не могу, силой себя заставляю. — Зачем было подставлять меня под удар? — спрашиваю. — Подкладывать ее под меня, прекрасно понимая, какой будет реакция Рипа? Подкладывать ее под меня, когда ты сам думал, что с Келли, скорее всего, разделался Рип?

— Клэй, я никогда не думал, что с Келли разделался Рип, — говорит. — Мало ли слухов ходит…

— Ты попросил ей помочь, и я откликнулся, но, как выясняется, чуть не поплатился за это жизнью, на что тебе, Джулиан, глубоко плевать.

Мои слова выводят Джулиана из равновесия: он сжимает губы, повышает голос.

— Слушай, клево, конечно, что ты меня выручаешь, но откуда эта навязчивая идея, будто Рип причастен к убийству Келли? Ты что-нибудь знаешь? У тебя есть доказательства? Или опять сочинил по обыкновению?

— Сочинил?

— Брось, Клэй, — говорит, и передо мной совершенно другой человек. — Тебе самому-то не надоело? Это уже даже не смешно. Мозги засираешь мастерски, ага, но для кого ты хоть раз что-нибудь сделал? — спрашивает искренне. — Одни обещания, в лучшем случае пробу устроишь, но сколько же можно врать?

— Джулиан, тормози…

— Как выяснилось, ты и впрямь ни для кого ничего не делаешь, — говорит. — Кроме себя. — Это он произносит почти с нежностью, что вынуждает меня наконец отвернуться. — Строишь из себя… — Пауза. — Уже даже не смешно. — Еще одна пауза. — Уже даже, в общем-то, стыдно.

Усмехаюсь, чтобы разрядить обстановку и не спугнуть его раньше времени.

— Что смешного? — спрашивает.

— Похоже, у меня неплохо получается, — говорю, — то, что я из себя «строю».

— Почему ты решил?

— Потому что ты купился, — говорю.

— Я и правда не думал, что ты в нее по-настоящему влюбишься.

— Это почему же?

— Блэр говорила, что ты неспособен на сильные чувства.

* * *

— Сам поведешь? — спрашивает Джулиан, пока мы спускаемся на лифте в гараж. — Или лучше я?

— Нет, я могу, — говорю. — Не передумал ехать?

— Нет, — говорит. — Хочу уже скорее отделаться.

— Уступи ему ее, — шепчу.

— Мы сегодня уезжаем, — говорит.

— Куда?

— Так я тебе и сказал.

* * *

Выехав на Сансет, я то и дело посматриваю в зеркало заднего вида, а Джулиан сидит на переднем сиденье и строчит кому-то CMC (надо полагать, Рейн), и я то включаю, то выключаю радио, но он не обращает внимания, и потом мы проезжаем Хайленд-авеню, и песня Eurythmics постепенно мутирует в голос, рассказывающий о продолжаюшихся подземных толчках после землетрясения, случившегося, оказывается, прошлой ночью, и я вынужден опустить все стекла и трижды съезжаю на запасную полосу, чтобы унять мандраж (мне повсюду слышатся полицейские сирены), и, когда за нами пристраиваются два черных «эскалейда» [83], я смотрю в зеркало заднего вида уже не отрываясь, а когда съезжаю на запасную полосу в последний раз (прямо напротив купола «Синерамы» [84]), Джулиан наконец спрашивает: «Что случилось? Почему ты все время останавливаешься?» — и на пересечении бульваров Сансет и Голливуд я бесстрастно улыбаюсь ему — мол, не о чем волноваться, — и ярость, душившая меня в квартире, окончательно утихает, и теперь, сворачивая на Хиллхерст-авеню, я чувствую себя лучше.

* * *

Сразу за Франклин-авеню — здание, окруженное эвкалиптами, и, пока Джулиан выходит из «БМВ», всматриваясь в него, я получаю CMC «не выходи из машины», а когда он оборачивается и смотрит на меня за рулем, наши глаза встречаются. Черный «эскалейд» тормозит прямо за «БМВ», освещая нас фарами. Джулиан наклоняется к открытому окну пассажирской двери.

— Ты не идешь? — спрашивает и затем щурится на свет, бьющий сквозь заднее стекло, пока фары не гаснут, и тогда он снова фиксирует взгляд на мне, а я смотрю на него не мигая.

За спиной Джулиана три мексиканских парня вылезают из машины в крут света от уличного фонаря.

Раздраженно глянув в их сторону, Джулиан снова поворачивается ко мне.

— Клэй?

— Сдохни, тварь.

В ту же секунду Джулиан вцепляется в дверцу, которую я уже запер, и на миг просовывается через окно в салон, оказываясь совсем рядом с моим лицом, но парни его оттаскивают, и потом он исчезает так быстро, будто его вообще не было.

* * *

На Фаунтен звонит телефон, и я останавливаюсь на запасной полосе сразу за Хайленд. Доставая мобильник, замечаю, что мое сиденье пропитано мочой, и, хотя номер входящего звонка заблокирован, я знаю, кто это.

— Кто-нибудь видел, как ты его сюда вез? — спрашивает Рип.

— Рип…

— Никто не видел, так? — спрашивает. — Никто не видел, как ты его сюда вез, так?

— Что теперь со мной, Рип?

Злорадный оскал молчания. Сделка, скрепленная тишиной.

— Хорошо. Свободен.

* * *

Рейн с воплем падает в мои объятья.

— Ты отвез его туда, — кричит, — ты его отвез?

Прижимаю ее к стене, захлопывая дверь ногой.

— За что ты меня ненавидишь? — кричит.

— Рейн, тсс-тсс-тсс, все хорошо…

— Что ты делаешь? — кричит, пока я не закрываю ей рот ладонью.

Потом я валю Рейн на пол и стаскиваю с нее джинсы.

* * *

— Ты столько раз могла меня раскусить, — шепчу ей в спальне, где она лежит, оглушенная мощной дозой ксанакса и спиртного.

— Я и… раскусила, — говорит, лицо в синяках, губы влажные от текилы.

— Надо же, во что тебя наш городок превратил, — шепчу, откидывая волосы с ее лба. — Ничего… Я понимаю…

— Ваш городок ни во что меня не превратил. — Она тщетно пытается закрыть лицо руками.

Снова начинает рыдать, на этот раз безудержно.

— Так тебя опять стошнит, детка, — говорю, проводя влажным полотенцем по загорелой коже, и Рейн отключается, но тут же снова приходит в себя.

Наблюдаю за кистью, медленно собирающейся в кулак. Стискиваю ее запястье, не давая себя ударить. Давлю до тех пор, пока кулак не распадается.

— Больше не бей, — говорю. — Без толку, только получишь сдачи, — говорю. — Ты этого добиваешься? — спрашиваю.

Она зажмуривается, мотает головой, по щекам бегут слезы.

— Ты меня чуть не погубила, — говорю, гладя ее по лицу.

— Сам виноват, — стонет.

— Я хочу быть с тобой, — говорю.

— Никогда этого не будет, — говорит, отворачиваясь.

— Пожалуйста, не плачь.

— И не могло быть.

— Почему? — спрашиваю.

Кладу два пальца на уголки ее рта и растягиваю его в улыбке.

— Потому что ты всего лишь сценарист.

* * *

Я поехал в Палм-Спринте, будто ничего не случилось. На 111-м шоссе посреди голой пустыни зажглась и долго переливалась в морозном воздухе гигантская радуга через весь небосвод. Девушке и парню, которых я купил, было лет по двадцать, и о цене сговорились легко, мне была названа сумма, я ее принял. Держались они настороженно. Прежде чем въехать ко мне на выходные, ознакомились с перечнем услуг, которые я ожидал. Девушка была нереально красива («Библейский пояс» [85], Мемфис), а парень — из Австралии, успел поработать моделью для «Аберкромби и Фитч» [86], и оба приехали в Лос-Анджелес «пробиваться», но пока без успеха. Они не скрывали, что имена у них вымышленные. Я приказал разговаривать исключительно жестами — не хотел слышать их голосов. Приказал всегда ходить нагишом, и плевать хотел, что они обо мне подумают. Пустыня поеживалась от холода у подножия гор, нависших над городом, и белесое небо проглядывало сквозь стволы высаженных вдоль улицы пальм, как арестант сквозь прутья решетки. Я смотрел на гекконов, сновавших меж камней японского садика, а девушка с парнем смотрели ужастик «У холмов есть глаза» [87], сидя нагишом перед гигантским плоским экраном в гостиной.

Длинный одноэтажный дом с пологой крышей находился в районе, некогда облюбованном голливудской элитой; там были розовые стены со множеством зеркал, и колонны вокруг бассейна, имевшего форму рояля, и двор, покрытый разровненным слоем гравия, и легкие самолеты пролетали низко над головой, готовясь к посадке на аэродроме неподалеку. По ночам над пустыней в серебряной оправе лунного света мерцали звезды, и улицы вымирали, и девушка с парнем обкуривались травой у костра, и иногда, вжаривая девушке, я слышал, как собаки лают на ветер, треплющий пальмы, и дом был наводнен сверчками, и теплый рот парня не возбуждал, пока я ему не врезал, сбившись с дыхания, но не сводя глаз с бассейна, над которым на рассвете поднимался пар.

Возникли претензии — девушка заявила, что напутана «обстановкой». Менеджер девушки и парня потребовал меня к телефону, и мы условились о новой цене, после чего я вернул парню его мобильник, и он покивал, приложив трубку к уху, а потом снова передал трубку мне. Сценарий утвердили. И потом парень поочередно трахал сначала меня, а затем девушку, и я хлестал его ладонями по ягодицам, точно пришпоривая, и череп в целлофановой сумке был атрибутом в садомазо-игре, подглядывал за нами с ночного столика в спальне, и иногда я приказывал девушке поцеловать череп, и глаза ее распахивались все шире, одновременно становясь все бессмысленнее, а под занавес я приказал парню ударить девушку и смотрел, как он отправил ее в нокдаун, и потом приказал поставить девушку на ноги и ударить вновь.

Однажды ночью девушка попыталась удрать из дома, и мы с парнем гнались за ней по улице с карманными фонарями, и на втором перекрестке, когда уже почти рассвело, парень ее настиг. Мы быстро потащили девушку к дому, где она была связана и помещена в комнату, которую я приказал называть конурой. «Благодари», — приказал я девушке, принеся на тарелке несколько мини-кексов с таблетками слабительного вместо изюма, и заставил девушку и парня съесть все до последней крошки, сказав, что это их вознаграждение. По локоть в дерьме, я втолкнул кулак внутрь девушки, и ее влагалище плотно обхватило мое запястье, и она смотрела на меня удивленно, словно силясь понять зачем, но я не останавливался, погружал руку все глубже, сжимая и разжимая кулак, и потом ее рот раскрылся от дикой боли, и она завопила, и парень вставил ей член, как кляп, заставив давиться, и стрекот сверчков не умолкал ни на миг.

Небо казалось выскобленным, необыкновенным; у подножия гор обозначилось световое пятно, постепенно вытянувшееся вверх и обретшее форму цилиндра. В последний день девушка призналась мне, что обрела веру; мы сидели в тени нависших над городом гор, и девушка назвала их «непреступаемым порогом», а когда я спросил почему, сказала, указав дрожащей рукой на вершины: «Там живет Сатана», — но сказала с улыбкой, и парень снова и снова нырял в бассейн, и рубцы, оставшиеся от моих ногтей, переливались на его загорелой коже. Сатана искушал девушку, но она больше его не боялась, им было о чем по-. беседовать, и в доме оказался экземпляр книги, написанной о нас больше двадцати лет назад, ее неоновая обложка сияла на стекле журнального столика, а потом книгу найдут в бассейне дома, в районе, некогда облюбованном голливудской элитой, в тени высоких гор, и вода в бассейне вспучится, и сверчки застрекочут громче, а затем камера совершит пролет по пустыне, и мы исчезнем в расфокусе на фоне желтоватого неба.

* * *

Когда я ввел в поисковик имя паренька-призрака, одна из ссылок привела меня на страницу под названием «Проект Дохини», созданную им незадолго до смерти. Тысяча фотографий подробно (по дням) фиксировали процесс реконструкции квартиры 1508 в комплексе «Дохини-Плаза» и вдруг обрывались. Там были и фотографии самого паренька: светлые волосы, загар, подчеркнутая мускулатура (профессиональная съемка для портфолио — он хотел быть актером) и, конечно, фальшивая улыбка, призывный взгляд, поволока вечной мечты. Еще там были фото из бара, в котором паренек провел свою последнюю ночь, и на них он без рубашки, обкурен и окружен другими парнями, похожими на него, и не подозревает, что через несколько часов ляжет спать и больше уже не проснется, а на одном снимке мне в глаза бросилась татуировка, которую видела в своем сне Рейн: смазанный дракон на запястье. По другой ссылке я попал на страницу с записями его кинопроб, и в одной из записей паренек читает за Джима на пробе для фильма «Личины» по моему сценарию. «Можешь назвать самую страшную вещь, которая с тобой произошла, Джимми?» — подают ему из-за кадра реплику Клэр. «Безоглядная любовь», — говорит паренек в образе Джимми и отворачивается, словно устыдившись ложного пафоса, но фразу следует произносить не так, совсем с другой интонацией, обезоруживающе искренне.

* * *

Когда Лори звонит из Нью-Йорка, я даю ей неделю на то, чтобы выехать из квартиры неподалеку от Юнион-сквер. «Почему?» — спрашивает. «Буду ее сдавать», — говорю. «Но почему?» — спрашивает. «Потому что живу в Лос-Анджелесе», — отвечаю. «Но я не понимаю почему», — повторяет, и тогда я говорю: «Если я что-то делаю, значит, так надо».

* * *

На благотворительном концерте в Дисней-Холле [88], как-то связанном с защитой окружающей среды, встречаю в антракте Марка и между прочим спрашиваю о его впечатлении от повторной пробы Рейн Тернер. Марк говорит, что с Рейн все с самого начала было понятно, она никакая не Мартина, но теперь они думают попробовать ее на роль старшей сестры (в сущности, эпизод, где надо пройти на заднем плане с голой грудью) и уже на следующей неделе вызовут Рейн еще раз. Мы стоим возле барной стойки, и я говорю: «Не надо, ладно? Не вызывайте». Марк смотрит на меня с легким недоумением, а потом складывает губы в улыбочку: «Все понял». На последующем приеме в ресторане «Патина» [89] сталкиваюсь с Дэниелом Картером, который говорит, что намерен взяться за «Адреналин», как только разделается со своим нышешним фильмом, где у Меган Рейнольдс одна из главных ролей. Тут же выясняется, что в фильме, где у Меган Рейнольдс одна из главных ролей, найдется эпизод и для Рейн — Дэниелу позвонил Трент Берроуз и очень за нее попросил, а ему по большому счету без разницы: там всего три реплики. Я советую Дэниелу не брать Рейн, говорю, что он с ней намучается, и Дэниел изображает изумление, но, по-моему, слегка переигрывает.

— Ты же вроде был с ней, — говорит.

— Нет, — говорю. — Это называется по-другому.

— Что случилось? — спрашивает, но так, будто он уже в курсе, будто хочет посмотреть, как буду выкручиваться.

— Очередная шлюха, — говорю, живо пожимая плечами. — Все как обычно.

— Да? — спрашивает с улыбкой. — Не зря, значит, говорят, что тебе нравятся шлюхи.

— Между прочим, пишу о ней сценарий, — говорю. — Называется: «Потаскушка».

Дэниел устремляет взгляд в пол, потом снова на меня — неудачная попытка скрыть смущение. Я приканчиваю свой коктейль.

— В любом случае, теперь она с Рипом Милларом, — говорит Дэниел. — Пусть и займется ее карьерой.

— Не смеши, — говорю. — Чем Рип ей может помочь?

— Ты разве не знаешь? — спрашивает.

— О чем?

— Рип ушел от жены, — говорит. — Рип будет теперь продюсером.

* * *

Тело Джулиана находят почти неделю спустя после его исчезновения (или похищения — зависит от того, какой версии придерживаться). За два дня до этого в пустыне неподалеку от места, где в последний раз видели Аманду Флю, нашли расстрелянные тела трех мексиканских парней, связанных с наркокартелем. У них были отрезаны головы и кисти рук, однако следствию удалось установить, что в какой-то момент на прошлой неделе парни разъезжали на черном «ауди», найденном (правда, в виде обгоревшего стального каркаса) в пригороде Палм-Дезерта.

* * *

Кто-то снял меня на цифровую камеру в прошлом декабре, когда я сидел за столиком с Амандой Флю в баре для пассажиров первого класса компании «Американ эрлайнс» в аэропорту Кеннеди. Диск отправлен на мое имя по почте в плотном коричневом конверте без обратного адреса. Так все и было: Аманда гадает мне по руке, пустые бокалы на столике, мы оба обольстительно смеемся, наклоняясь друг к другу, и, хотя картинка темновата, и звук плохой, и о чем мы говорим — неслышно, ясно, что я к ней клеюсь. Просматривая эту сцену в кабинете на экране своего монитора, я вдруг понимаю, что с нее-то все и началось. Вечером того дня Рейн встретила Аманду в аэропорту Лос-Анджелеса на синем джипе, и они решили выяснить, где я живу, поскольку Аманда сказала Рейн, что познакомилась со сценаристом, о котором говорил Джулиан. «Говорят, ты встретил мою знакомую, — сказал мне Рип у входа в отель „W“ после премьеры фильма Дэниеля Картера в прошлом декабре. — Говорят, ты на нее запал…» Когда кончается видео, на экране, сменяя друг друга, возникают фотоподделки: мы с Амандой держимся за руки в очереди за знаменитыми хот-догами Пинкса [90], выкатываем тележку с продуктами от торговца Джо [91] в Уэст-Голливуде, стоим в фойе кинотеатра «Арк-Лайт». Все снимки сделаны в фотошопе, и цель их для меня очевидна: это предупреждение. Больше смотреть не хочу, но едва собираюсь достать диск из компьютера, как звонит Рип (словно специально выбрал момент, словно знает, чем я занимаюсь) и говорит, что скоро получу еще одно видео и что мне тоже следует его посмотреть.

— Что это? — спрашиваю.

И тупо пялюсь в экран, на сменяющие друг друга снимки: мы с Амандой покупаем карту маршрутов по домам знаменитостей в Бенедикт-Кэньоне, стоим перед зданием «Кэпитол-рекордз» [92], как какие-нибудь туристы, обедаем на открытой террасе «Плюща» [93].

— Ничего особенного, — говорит Рип. — Знакомый прислал. Советую посмотреть.

— Почему? — И продолжаю пялиться в экран: мы с Амандой в черном «БМВ» на стоянке забегаловки «Раз — и готово» [94] в Шерман-Оукс.

— Убедительно, — отвечает и потом говорит, что наконец получил разрешение на открытие клуба в Голливуде и чтобы я перестал просить всех не давать Рейн ролей.

* * *

В тот же вечер приходит новый диск. Достаю из компьютера диск, на котором мы с Амандой Флю в аэропорту Кеннеди, и вставляю новый, который останавливаю практически сразу, как только вижу, что там: Джулиан, привязанный к стулу, голый.

* * *

Я пью джин до тех пор, пока нервы не успокаиваются, и потом стою в кабинете у стола. Они разметили все его тело черным фломастером — будущие «несмертельные проникающие ранения», как назовет их глава судебно-медицинской комиссии Лос-Анджелесского округа в статье «Лос-Анджелес таймс» об истязаниях и убийстве Джулиана Уэллса. Проще говоря, колотые раны, рассчитанные на медленную смерть от потери крови при полном сознании. У Джулиана их больше сотни — на груди, боках, ногах, спине, шее и голове, недавно выбритой налысо, и, когда я в следующий раз заставляю себя посмотреть на экран, люди в капюшонах, стоящие вокруг него, о чем-то тихо переговариваются, но стоит мне остановить диск, как с заблокированного номера приходит CMC с вопросом: «Чего ты тянешь?» Где-то на двадцатой минуте диска я принимаю шум изображения за мушиный рой, кружащий над Джулианом, и люминесцентная лампа на потолке помаргивает, и мне кажется, будто мухи облепили его живот, вымазанный чем-то темно-красным, и, когда Джулиан начинает кричать, взывая к своей покойной матери, изображение гаснет. Когда оно возобновляется, Джулиан издает приглушенные звуки, и тут до меня доходит, что ему отрезали язык (вот откуда столько крови на подбородке), а в следующую минуту его ослепляют. Перед самым концом за кадром звучит то самое сообщение, которое я оставил две недели назад на автоответчике Джулиана, и под мои пьяные угрозы люди в капюшонах методично забивают его ножами, на пол летят окровавленные куски мяса, и кажется, что это длится целую вечность, пока чья-то рука не заносит над его головой бетонный блок.

* * *

Люди, собравшиеся на панихиду на кладбище «Голливуд навек» [95], по большей части мне незнакомы, но даже тех, кого узнаю, я больше не знаю — не люди, а тени прошлого, и я долго не мог решить, идти сюда или не идти, но как раз дописал два сценария, которые откладывал все последнее время (первый — римейк «Человека, который упал на землю» [96], второй — про перевоспитание маленького нациста — там в финальной сцене сумасшедший в нацистской форме приводит мальчика в замок, где лежат свежие трупы, и допытывается, не знает ли он кого-то из мертвецов, и мальчик твердит, что нет, хотя это неправда), и потом сидел, вперившись в бутылку «Хендрикса», забытую на столе, слушая, как по телевизору корреспондент Си-эн-эн берет интервью у матери Аманды Флю, подавшей иск на незаконное распространение видео убийства ее дочери и получившей ответ, что право на «неприкосновенность частной жизни» не распространяется на умерших, хотя тело Аманды до сих пор не найдено, и потом был короткий ролик — нарезка из фильмов с участием Аманды под песню «Girls on Film» [97], а за ним — сюжет об усилении нарковойны в приграничных районах, и вопрос «идти или не идти» казался неразрешимым, и в какой-то момент у меня даже мелькнула мысль, не покончить ли со всем разом.

* * *

Приезжаю, когда панихида почти завершена, и стою в конце зала, скользя по затылкам присутствующих (их немного), и отец Джулиана проходит совсем рядом, не узнавая. Нет ни Рейн, ни Рипа (хотя я был уверен, что уж он-то обязательно явится), Трент тоже не пришел, а Блэр стоит рядом с Аланой, и, когда оборачивается, успеваю пригнуться; потом я бреду мимо буддистского кладбища, где мертвецы покоятся под ровными рядами ступ и меж могил разгуливают павлины, и смотрю сквозь ощетинившиеся пальмы на водонапорную башню студии «Парамаунт», и на мне костюм от Бриони, который еще недавно сидел как влитой, а теперь висит, и мне кажется, будто кто-то прячется за надгробиями, но я говорю себе: «Померещилось», — и снимаю темные очки, и крепко зажмуриваюсь. Прямо за кладбищенской стеной съемочные павильоны «Парамаунта», и можно видеть в этом иронию, а можно не видеть, так же как можно видеть иронию в том, что стройные ряды мертвецов вытянулись под стройными рядами пальм, а можно принимать это как данность, и я смотрю в небо, размышляя о том, что панихиды следовало бы проводить ночью, а то день и солнце отпугивают души умерших, но, возможно, в этом весь смысл? Стоя у гигантской белой стены мавзолея, вдруг вспоминаю, что летом на кладбище показывают старые фильмы, и стена эта служит экраном.

— Как ты?

Надо мной стоит Блэр. Я сижу на скамье под деревом, но тени нет, и солнце палит нещадно.

— В порядке, — говорю, стараясь звучать как можно более убедительно.

Она не снимает темных очков. И черное платье делает ее еще более стройной.

Со скамьи видно, как небольшая толпа рассеивается на стоянке, и машины одна за другой выезжают на бульвар Санта-Моника, а бульдозер вдали продолжает рыть свежую могилу.

— Вообще-то, — говорю, — как-то беспокойно.

— Почему? — спрашивает с тревогой в голосе, заранее готовая утешать. — Из-за чего?

— Я уже дважды давал показания, — говорю. — Нанял нового адвоката. — Пауза. — Меня подозревают.

Молчит.

— Якобы кто-то видел нас вместе вечером того дня, когда он исчез.

Отворачиваюсь, не уточняя, что единственный человек, который нас действительно видел (за вычетом трех мексиканцев, которые точно не заговорят), — это консьерж в холле комплекса «Дохини-Плаза», но когда его допрашивали, он ничего не смог вспомнить, а в журнале посещений записей нет, поскольку перед приходом Джулиана я сказал, что жду курьера со срочным письмом, и консьерж пропустил его, не записывая; я же, в свою очередь, все отрицал, утверждая, что виделся с Джулианом примерно за неделю до случившегося, но проблема остается: у меня нет алиби на тот вечер, когда я привез Джулиана на угол Финли и Коммонвелт, и Рипу Миллару с Рейн об этом прекрасно известно.

— Что означает… Даже не знаю, что это означает, — бормочу, пробуя улыбнуться. — Много чего, наверное.

Надпись «Голливуд» ослепительно сияет с холма, и вертолет низко летит над кладбищем, и небольшая траурная процессия медленно ползет меж надгробий. Прошло всего пятнадцать минут с тех пор, как я здесь.

— Ну-у, — тянет Блэр неуверенно. — Если ты ничего не сделал, о чем беспокоиться?

— Им кажется, что я мог быть частью какого-то… плана, — говорю впроброс — Даже слово «заговор» звучало.

— Что они могут доказать? — спрашивает тихо.

— У них есть одна запись, которая меня якобы обличает… Наговорил ему спьяну на автоответчик… — умолкаю. — Я спал с его девушкой, ну и… — поднимаю глаза на Блэр и тут же отвожу в сторону. — Думаю, я знаю, кто это сделал, и думаю, они выкрутятся… А вот где в тот вечер был я, никто не знает.

— Не бери в голову, — говорит Блэр.

— Как я могу не брать? — спрашиваю.

— Я скажу, что ты был со мной.

Вновь поднимаю на нее глаза.

— Я скажу, что ты был со мной весь вечер, — говорит. — Я скажу, что ты был со мной всю ночь. Трент с девочками уехал. Я была одна.

— Ради чего? — Я всегда задаю этот вопрос, когда не знаю, что еще сказать.

— Ради… — начинает, но не договаривает. — Я тоже хочу кое-что получить. — Пауза. — От тебя.

— Да? — говорю, прищуриваясь, вслушиваясь в приглушенный шум автомобильной сутолоки на улице Говер за моей спиной.

Она протягивает руку. Я медлю, прежде чем ее взять, но едва встаю со скамьи, сразу же отпускаю. «Она ведьма» — слышу чей-то шепот. «Кто она?» — спрашиваю. «Она ведьма, — говорит голос — Как все они».

Блэр снова берет мою руку.

Думаю, мне и так ясно, чего она хочет, но при виде ее машины последние сомнения рассеиваются. Это черный «мерседес» с тонированными стеклами — совсем как тот, что ехал за мной по Фаунтен, или тот, что кружил по ночам вокруг комплекса «Дохини-Плаза», или тот, что стоял по соседству с синим джипом, караулившим меня на Элевадо, или тот, что следовал за мной под дождем к дому на Орендж-Гроув. Чуть поодаль — светловолосый парень, которого я видел на пирсе «Санта-Моника», и за барной стойкой в «Дэн Тана», и на мосту в отеле «Бель-Эйр», и с Рейн на стоянке перед «Бристол фармз» в прошлом декабре; он стоит, привалившись к капоту своей машины, и, поймав мой взгляд, опускает руку, которой прикрывался от солнца. Со скамьи на кладбище мне казалось, что парень осматривает надгробия, но теперь понимаю, что он наблюдал за нами. Отворачивается по кивку Блэр. Я продолжаю смотреть на его машину, ощущая щекой прикосновения ее пальцев. «Иди, куда она скажет», — вздыхает голос. «Но она ведьма, — шепчу в ответ, не сводя глаз с машины. — Просто спрятала когти…»

— Твое лицо, — говорит.

— Что с ним?

— Будто не было этих лет, — шепчет, — Только очень бледное.

* * *

Есть масса вещей, которые Блэр так про меня и не поняла, многое просто просмотрела, а кое-чего не узнает уже никогда, и пропасть между нами сохранится навечно — слишком много вокруг темных пятен. Давала ли она клятвы коварному отражению в зеркале? Плакала ли хоть раз от бессильной ненависти? Жаждала ли измены столь истово, что превращала в реальность свои самые низменные желания, воплощая одну фантазию задругой в только ей понятной последовательности, меняя правила по ходу игры? Сможет ли вычленить тот миг, когда она утратила способность чувствовать? Помнит ли год, сделавшей ее такой? Затемнения, наплывы, переписанные сцены, все, что мною вычеркнуто, — как же хочется сказать ей про эти вещи! — но я знаю, что не смогу, а самая главная из них: мне никто никогда не нравился, и я боюсь людей.

1985—2010

Примечания

1

«Beyond Belief» — первая песня альбома «Imperial Bedroom» («Ампирная спальня», 1982) английского певца и композитора Элвиса Костелло. (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Перевод М. Шатерниковой.

3

Жанр кино (как правило, порно), одним из главных элементов которого являются реалистично снятые (или документально зафиксированные) пытки и настоящее (или неотличимое от настоящего) убийство одного или нескольких героев. Родоначальником жанра считается фильм «Резня» (Slaughter, 1976), создателей которого обвиняли в убийстве актрисы в финальной сцене. Действие первого романа Эллиса, к которому апеллирует герой, происходит в начале 1980-х годов, то есть на пике популярности снафф-фильмов.

4

«You Little Fool» («Глупыш») и «Маn Out of Time» («Тот, чье время истекло») — песни Элвиса Костелло с альбома «Imperial Bedroom» («Ампирная спальня», 1982); «Watch Your Step» («Будь осторожен») — с альбома «Trust» («Вера», 1981).

5

«Ты и впрямь решил меня обидеть?» — третий сингл британской группы Culture Club в исполнении солиста Бой Джорджа; выпущен в 1982 г. и принес группе мировую известность.

6

«Я люблю Лос-Анджелес» — хит американского певца, аранжировщика, композитора и пианиста Рэнди Ньюмена. Впервые появился в 1983 г. на альбоме «Trouble in Paradise («Неприятности в раю»). Одни считают песню «I Love L. А.» гимном городу, другие — тонкой насмешкой над «калифорнийским» образом жизни.

7

Один из старейших и наиболее престижных университетов США. Как и вымышленный Кэмденский колледж, находится на Восточном побережье, в городе Провиденс, штат Род-Айленд.

8

Рой Орбисон (1936—1988) — американский музыкант, пионер рок-н-ролла. Известен сложными музыкальными композициями и мрачными эмоциональными балладами. На саундтреке к фильму Less Than Zero, о котором здесь идет речь, исполнял песню Гленна Данцига «Life Fades Away».

9

Joshua Tree National Park — часть пустыни Мохаве у южной оконечности хребта Сьерра-Невада (общей площадью около 226 тыс. га). Главная достопримечательность парка — растущая на всем его протяжении юкка коротколистная (по-англ. «Джошуа три») — небольшие (высотой 5—6 м) деревья с толстым изогнутым стволом и голыми причудливыми ветвями, которые заканчиваются пучком длинных, похожих на иглы листьев.

10

Один из благополучных пригородов Лос-Анджелеса по соседству с Голливудом.

11

Элитный жилой комплекс в Уэст-Голливуде.

12

Комплекс гостиничного типа, сдающий меблированные комнаты и коттеджи на длительный срок.

13

Улица, расположенная на вершине одного из холмов в Уэст-Голливуде.

14

Гигантский торгово-выставочный комплекс в центре Уэст-Голливуда. Состоит из двух зданий, названных по цвету стеклянных панелей, из которых они построены: Синий центр и Зеленый центр.

15

Сеть элитных спортивных залов по всей Америке.

16

Снотворный препарат, отпускающийся только по рецепту.

17

По времени Нью-Йорк на три часа «опережает» Лос-Анджелес.

18

«Голоден как волк» — песня группы Duran Duran с альбома «Rio» (1982), их первый американский хит.

19

«Китайский театр Граумана» — кинотеатр на бульваре Голливуд, построенный в 1927 г. импресарио Сидом Грауманом; в нем традиционно проходят важные премьеры, перед ним расположена знаменитая «Аллея славы» с отпечатками рук или ног кинозвезд.

20

Отель «Рузвельт» открылся в 1927 г. Известен, прежде всего, тем, что в нем проходила первая церемония вручения премии «Оскар».

21

Район Беверли-Хиллз, где все улицы носят названия птиц.

22

Линия модной одежды дизайнера Скотта Штернберга.

23

Бар в отеле «Беверли-Хиллз», известный тем, что там всегда можно встретить какую-нибудь голливудскую знаменитость.

24

Популярный ресторан французской кухни в Уэст-Голливуде.

25

Один из ближних пригородов Лос-Анджелеса.

26

Бар и ресторан на бульваре Санта-Моника в Уэст-Голливуде. В прошлом — центр притяжения голливудских звезд, ныне больше притягивает туристов.

27

Бруклинская рок-группа, известная пронзительной лиричностью своих песен.

28

Рассказчик ослышался. В действительности солист группы Мэтт Берингер поет: «…осилишь ты, хулиган…» Цитируется песня «Racing Like а Рro» с альбома «Воxеr» (2007).

29

Internet Movie Database (www.imdb.com) — база данных, содержащая основные сведения о работниках киноиндустрии.

30

Кто это? (исп.)

31

Американская нуар-драма 1950 г. о трагедии забытых звезд киноэкрана. Постановщик Билли Уайлдер, в ролях Уильям Холден, Глория Свенсон, Эрих фон Штрогейм. Фильм номинировался на одиннадцать «Оскаров» и получил три.

32

Le Mepris (1963) — фильм Жан-Люка Годара.

33

Легендарная гостиница на бульваре Сансет в Голливуде. Построена в 1929 г. в стиле французского замка XVIII в.

34

«Оборотни Лондона» — знаменитый хит автора-исполнителя Уоррена Зивона с его альбома «Excitable Воу» (1978).

35

Город на северо-западе Мексики. Отделен от американского города Сан-Диего государственной границей.

36

Американский фотограф и художник Синди Шерман начала свою серию «Untitled Film Stills» в 1978 г. Шерман снимала саму себя в разных образах. Хотя все персонажи были вымышленными, у зрителей возникало ощущение, что это кадры из виденных ими фильмов.

37

Роскошная гостиница в Санта-Монике на берегу океана.

38

Два популярных ресторана (японский и стейк-хаус), находящиеся в 70 метрах друг от друга.

39

Lionsgate — американо-канадская медиакомпания, производитель кино- и телефильмов. Один из наиболее крупных игроков на рынке независимых малобюджетных, но при этом коммерчески успешных проектов.

40

Бек Хансен (Бек Дэвид Кэмпбелл, р. 1970) — американский инди-музыкант, автор-исполнитель.

41

The Hills — сериал MTV, стартовавший в мае 2006 г.

42

Американский актер, входящий в десятку самых востребованных молодых голливудских звезд.

43

Американский кинорежиссер и продюсер, один из самых кассовых режиссеров планеты.

44

L. A. Confidential — глянцевый журнал, посвященный жизни Большого Лос-Анджелеса.

45

«Как спасти жизнь» (2005) — популярный хит с одноименного альбома американской рок-группы Fray.

46

«Долгий декабрь» — песня со второго альбома Counting Crows, «Recovering the Satellites» (1996).

47

Американская Академия киноискусства рассылает членам Академии DVD фильмов, выдвинутых на «Оскар», для проведения голосования.

48

Столица штата Мичиган.

49

Особняк «Плейбой» принадлежит легендарному основателю и издателю журнала Хью Хефнеру. Ежегодная вечеринка «Сон в летнюю ночь» проводится в первую субботу августа.

50

Сеть дорогих продуктовых магазинов в Лос-Анджелесе.

51

«А есть ли у них Рождество?» (1984) — песня ирландского певца Боба Гелдофа (Boomtown Rats) и гитариста Миджа Ура (Ultravox) для благотворительной акции по сбору средств голодающим Эфиопии.

52

Ресторан изысканной французской кухни.

53

Строго говоря, произносится «занакс»; в России известен как алпразолам. Используется для лечения тревожных неврозов и панических атак. В сочетании с наркотиками усиливает их действие.

54

Мексиканский приграничный город Сьюдац-Xyapec имеет репутацию одного из самых опасных городов мира из-за высокой преступности, связанной с наркоторговлей и торговлей оружием.

55

Мудак (исп.).

56

Кинофестиваль независимого кино, основанный Робертом Редфордом; проводится в городе Парк-Сити, штат Юта, в конце января каждого года.

57

Фильм ужасов Boogieman (в английском это слово означает страшилище, которым пугают детей) вышел на экраны в 2005 г. Его продолжение Boogieman-2 был выпущен только на DVD в 2007 г.

58

Кабо-Сан-Лукас — курорт на юге Калифорнийского полуострова в Мексике.

59

Barney’s — сеть дорогих магазинов, специализирующихся на продаже дизайнерской одежды.

60

Аллюзия к знаменитой фразе Мартина Лютера Кинга «У меня есть мечта».

61

Роскошный отель с видом на Беверли-Хиллз и Голливуд.

62

Знаменитый живописный отрезок шоссе вдоль Тихого океана, ставший (во многом благодаря частым появлениям в кино) одной из «визитных карточек» Лос-Анджелеса.

63

International Creative Management — крупное международное актерское агентство с представительствами в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке и Лондоне.

64

Шотландская группа новой волны. Образовалась в Глазго в 1979 г.

65

Bat for Lashes — сценический псевдоним английской исполнительницы Наташи Хан. Песня «Что же мне делать?» — с ее первого диска «Fur and Gold» («Мех и золото», 2006).

66

Один из самых прославленных ресторанов Лос-Анджелеса. Его владелец и шеф-повар Вольфганг Пак известен помимо прочего тем, что ежегодно составляет меню и лично готовит блюда для «губернаторского бала», который проводится сразу после завершения оскаровской церемонии.

67

James Perse (p. 1972) — американский дизайнер. Его однотонные, без рисунка, футболки считаются верхом шика.

68

Friday, the 13th — фильм режиссера Маркуса Ниспела вышел на экраны в 2009 году; римейк одноименного фильма Шона Каннингема (1980).

69

Слова из песни Брюса Спрингстина «Magic» («Магия»), написанной в 2007 г.

70

Город Палм-Спрингс находится в 160 км к востоку от Лос-Анджелеса.

71

Город Риверсайд находится ровно на полпути между Лос-Анджелесом и Палм-Спрингсом.

72

Город Темекула находится в 70 км к югу от Риверсайда.

73

Город Индио находится в 120 км к востоку от Темекулы, в 40 км от Палм-Спрингса.

74

Самый крупный художественный музей в Калифорнии. Расположен на вершине одного из холмов в Санта-Монике, с которого открывается головокружительная панорама Лос-Анджелеса.

75

В буддизме — бог, искушавший Будду Гаутаму видениями красивых женщин. В буддийской космологии Мара — воплощение безыскусности, гибели духовной жизни, искуситель. Он отвлекает людей от духовных практик, делая земную жизнь привлекательной, выдавая отрицательное за положительное.

76

Посетители музея Гетто оставляют автомобили на стоянке у подножия холма. На вершину к главному входу музея ведет монорельсовая дорога.

77

«На солнечной стороне улицы» (1930) — песня композитора Джимми Макхью на слова Дороти Филдз, джазовый стандарт.

78

Австралийский актер, проводивший 81-ю церемонию вручения премии «Оскар» в 2009 г.

79

«Мальчики лета» (1984) — хит американского кантри-рок-музыканта Дона Хенли.

80

«Китаянка» — песня Дэвида Боуи и Игги Попа, спетая Игги Попом в 1977 г. (альбом «The Idiot»), а Дэвидом Боуи — в 1983-м (альбом «Let’s Dance»).

81

Santa Monica Pier — по сути, небольшой парк, выступающий в океан. Открыт более ста лет назад. На нем располагаются ресторанчики и аттракционы.

82

Испанская сладкая выпечка в виде жареной «колбаски» из заварного теста. По вкусу и запаху напоминает пончик.

83

Модель «кадиллака», внедорожник.

84

Cinerama Dome — кинотеатр в форме полусферы, построенный специально для демонстрации широкоэкранных фильмов.

85

Регион в США, где одним из важнейших аспектов культуры является евангельский протестантизм. Ядром «Библейского пояса» традиционно являются южные штаты.

86

Abercrombie Fitch — американская фирма, выпускающая дорогую стильную молодежную одежду. Известна тем, что в качестве продавцов использует безупречно сложенных модельного вида юношей и девушек.

87

The Hills Have Eyes — фильм ужасов, вышедший на экраны в 1977 году. В 2006-м был сделан одноименный римейк.

88

Концертный зал имени Уолта Диснея — новое здание Лос-Анджелесской филармонии, построенное в 2003 г. по проекту Фрэнка Гери. Расположено в даунтауне Лос-Анджелеса.

89

Patina — ресторан высокой французской кухни в здании концертного зала им. Уолта Диснея.

90

Pink’s Famous Hotdogs — легендарная голливудская сосисочная.

91

Trader Joe’s — сеть популярных сравнительно недорогих супермаркетов.

92

Capitol Records Building — круглое, похожее на кукурузный початок, здание главного офиса компании Capitol Records считается одной из архитектурных достопримечательностей Голливуда.

93

Ivy — популярный среди туристов ресторан, о котором путеводители сообщают, что там всегда можно встретить кого-нибудь из голливудских знаменитостей.

94

In-N-Out — сеть ресторанов быстрого питания.

95

Hollywood Forever Cemetery — кладбище, расположенное в центре Голливуда на бульваре Санта-Моника прямо за стенами съемочных павильонов студии «Парамаунт».

96

The Man Who Fell to Earth — английский фантастический фильм с певцом Дэвидом Боуи в главной роли, снятый режиссером Николасом Роугом в 1976 г.

97

«Девушки на экране» — песня группы Duran Duran с их дебютного альбома «Duran Duran» (1981).

Content

Брет Истон Эллис
Ампирные спальни

Часть 1

Часть 2

Часть 3

Примечания