Антон Орлов

Убийца наваждений

Мороки Лонвара

Поднебесная, одна из тех густо застроенных лонварских горок, где в пасмурную погоду отяжелевшие облака цепляются за печные трубы, а то и устраиваются подремать на влажных черепичных крышах, славилась своими закусочными. Нигде больше не умели так запекать придонную толстобрюшку под сырным соусом или варить кавью – экзотический напиток из жареных коричневых зерен, которые возят из-за океана, из далекой Иллихеи.

Удовольствие стоило того, чтобы взбираться по старым выщербленным лестницам и наклонным мостовым, однако Темре поднялся на эту верхотуру не ради еды. Ему хотелось побыть в одиночестве, но так как уединение в четырех стенах не представлялось надежным – найдется, кому его нарушить, – он отправился туда, где с утра до вечера гвалт и сутолока. Бывает, что в толпе затеряться проще, чем в собственной квартире.

Хозяин забегаловки с двусмысленным названием «Крабий пир» окинул его одобрительным взглядом: посетитель из приличных. Хорошо одет, лицо задумчивое и невеселое, но спокойное. Не зыркает по сторонам, нет в нем того потаенного напряжения, которое выдает сквернавца, прикидывающего, как бы пожрать да сделать ноги, не заплатив.

Ладно скроен, гладкие темные волосы собраны в консервативный хвост на затылке. Худощавое смугловатое лицо выглядит аристократически красивым, хотя сразу видно, что это один из паршивых гронси, которые поналезли в Лонвар со своих паршивых островов, а вовсе не чистокровный венгос вроде самого хозяина – характерно раскосые глаза цвета морской воды выдают мерзавца с потрохами.

Впрочем, владелец «Крабьего пира» был человеком тертым и знал, что гронси тоже друг дружке рознь: в большинстве они нагловаты, шумны, сварливы, но порой среди них попадаются индивиды до того образованные и культурные, что далеко не всякий венгос с ними сравнится. Сдается, этот парень из таких.

Темре потребовал кавью двойной крепости без сахара. По слухам, в Иллихейскую Империю, где ее выращивают, она попала из другого мира, который временами посещают тамошние жрецы-маги. Может быть. Ему нравилось об этом думать, сидя с чашкой восхитительно горького темно-коричневого напитка на небольшой открытой веранде закопченной закусочной.

Далекие чужие миры, столь же далекая и загадочная Иллихея, до которой плыть и плыть, изысканная горечь кавьи… То, что нужно, чтобы хоть на четверть часа забыть о проблемах.

Проблемы были какие всегда – Соймела и родственники. Всем подавай денег. Так повелось, что за деньгами они шли к Темре, а тот не мог отказать ни бывшей жене, ни ораве родных попрошаек.

Вот уже с месяц, как он сам вовсю экономил. Никакой работы. Тишь да гладь, словно вернулся на землю золотой век. Ученые маги объясняли это тем, что хаддейна – одна из незримых оболочек мира, тонкая темная субстанция, заполненная бесчисленным множеством вероятностных зародышей, пребывающих, как выразился автор монографии на эту тему, «в сослагательном состоянии», – в настоящее время находится «в фазе полного покоя и повышенной вязкости».

Как долго это продлится, неизвестно. Кому счастье, кому не очень. Если б Темре взял за правило что-то откладывать на черный день… Но тут отложишь при таком количестве спиногрызов! В придачу к этому компенсацию за ущерб, причиненный его соседям и домовладельцам в ходе разборок с Клесто на двух прежних квартирах, он закончил выплачивать не так давно, как раз перед началом затишья. Спасибо еще, те, чье имущество стараниями Птичьего Пастуха пришло в негодность, оказались людьми сговорчивыми и согласились на рассрочку. Темре меланхолически, с примесью досады, вздохнул: не стоит сейчас об этом. Кавья слишком хороша, чтобы портить себе удовольствие бесполезными сожалениями.

Одетая в булыжную чешую улица горбом выгибалась к дымному поднебесью, которое выглядело как на рисунке, где густо раскрошили синий, лиловый, серый карандашные грифели и все это, перемешав, растерли. Лонварское небо всегда такое, слишком много в этом городе труб, днем и ночью изрыгающих клубы дыма, который постепенно расплывается, добавляя воздушной бездне зыбкой прозрачно-пепельной мглы. Кто-то знаменитый поэтично назвал Лонвар «столицей пара», но правильнее было бы назвать его «столицей копоти».

Стены кирпичных домов с балаганно-пестрыми вывесками испятнал многолетний черноватый налет. В закусочных и лавках не протолкнуться, улица тоже кишела народом. Сквозь запахи гари, специй, жареной рыбы, гниющих отбросов и кавьи изредка пробивался, налетая с порывами ветра, запах моря, которого из-за тесной застройки отсюда не было видно.

Веранда с ветхими деревянными столбиками и подвешенными на веревках плоскими бронзово-рыжеватыми рыбинами, высушенными до состояния несъедобного реквизита, смотрела на улицу из своей ниши, словно театральная ложа на сцену. Мимо сновали прохожие, людской гомон мешался с городским шумом. Солнце сияло из клубящейся слоистой синевы, словно заблудившееся в грязноватом зеркале отражение.

Темре заказал вторую чашку двойной кавьи, на этот раз с тремя ложками сахара. Сейчас он медленно, смакуя, выпьет ее, расплатится с хозяином, а потом неспешно спустится по истертым каменным ступенькам на улицу Стейго Кальмароборца, прогуляется вдоль канала с таким старым, что он уже крошиться начал, барельефом на парапете, изображающим историю Стейго и Царя Кальмаров. А потом неплохо бы зайти в магазинчик иллюзий на улице Вернувшихся Кораблей и справиться насчет новой рамги Ким Энно. Хотя определенно еще рано, сказали же – в конце месяца. Но почему бы не завернуть туда по дороге?

Хозяин, в свою очередь, поглядывал на этого утонченно культурного гронси с нарастающим раздражением: нет бы обед заказал, так он рассиживает и кавью еле цедит, словно барышня в гостях! Выглядит порядочным господином, а жрать не хочет – никакой прибыли с такого клиента. Разве что взять с него за кавью втридорога…

Ни тому ни другому не суждено было осуществить свои планы.

Вначале изменился характер шума: вместо обычного дневного гула, свидетельствующего о деловитой и благополучной людской суете, – вопли, грохот, визг, звон бьющегося стекла, надрывный собачий лай. Сразу вслед за этим стало темновато, как будто на солнце наползла туча.

Подняв взгляд, Темре увидел, что у тучи этой имеется отвислое грязновато-белое брюхо, как будто вырезанные из мутного льда плавники с черными шипами и несколько пар суставчатых конечностей с клешнями. Величиной это непотребство было с полтора дома, а то и побольше, и заслонило зажатое меж двух рядов крыш небо, враз погрузив улицу в тень.

Рыба-палач. Самые крупные из выловленных экземпляров достигают в длину трех бутов, или же трех локтей, как выражаются по старинке на Гронсийских островах. Обитает рыба-палач в шельфовых водах умеренного пояса. В водах, а не среди облаков! Зато каких только небылиц о ней не плетут, послушаешь – нервный озноб пробирает. Ага, особенно если слушатель способен представить себе последствия такого сочинительства…

Вот оно, последствие. Плывет по небу, застя солнце, в одной клешне болтается белая тряпка – сорванная с подвернувшегося балкона простыня, в другой зажата откромсанная человеческая рука. Последнее скверно. Не только потому, что жаль беднягу: если морок успел кого-то убить и отведал крови, это придает ему сил – тем труднее будет с ним сладить.

Закончилась «фаза полного покоя». Хаддейна проснулась.

Проглотив остатки кавьи, Темре поставил чашку и поднялся из-за столика, вытаскивая из внутреннего кармана маску. В свернутом виде она была похожа на съежившуюся в комок медузу, в расправленном облепляла лицо и переднюю часть шеи. В первый момент ее обладатель выглядел как комедиант, которого ткнули физиономией в желе, но потом на пластичной белой субстанции проступали руны, как будто нанесенные черной и алой тушью, и зрелище приобретало более пристойный вид.

Маска убийцы наваждений – это не только средство защиты, прикрывающее лицо и горло. Это еще и рабочий инструмент, позволяющий распознать морок и определить его основные характеристики.

Чудовищно громадная и при этом неподвластная силе тяготения рыба-палач в «распознании» не нуждалась. Сразу ясно, что она собой представляет, – этот возникший из ничего ужас, едва не задевающий брюхом трубы и флюгера, не чем иным, кроме как воплотившимся мороком, быть не мог.

Благодаря маске Темре разглядел, что ее плотность неоднородна, колоссальная туша как будто слеплена из разных кусков. Местами она была с виду вполне настоящая, а местами полупрозрачная – на таких участках сквозь нее просвечивали всполошенные птицы и похожие на маленьких дракончиков трапаны, небо в дымных разводах, солнце, которое никуда не делось, хотя сперва напрашивалась догадка, что рыба-палач его проглотила.

Коллективное исчадие. Это и хорошо, и плохо: с одной стороны, у такого морока немало уязвимых точек, с другой – чем больше народа влило в него свою силу, тем тяжелее с ним справиться.

Поднос с кружкой пива и тарелкой пряной ухи вывалился из рук хозяина «Крабьего пира», осколки разлетелись по полу, штаны и фартук забрызгало, но он ничего не замечал, оторопело уставившись на морское страшилище, нависшее над улицей. Потом опомнился и попятился к двери в подсобку, еле переставляя одеревеневшие ноги. Взгляд упал на преобразившегося гронси: на лбу и на щеках руны, вместо глаз тоже руны… Так вот что это за гость!

Повезло… Вернее, не повезло, что сюда пожаловал треклятый морочан, чтоб тем, кто вызвал его к жизни, до конца дней считать гроши, но зато подфартило, что этот парень оказался убийцей наваждений. Такому гронси можно все простить, даже то, что он не венгос, лишь бы свое дело сделал. Хозяин решил, что, пожалуй, не возьмет с него денег за кавью, пусть только не оплошает и развоплотит окаянную рыбину до того, как та успеет причинить ущерб заведению.

Поднебесную охватила паника – густой питательный бульон для набирающего силу морока. Что касается крови, тоже недостатка не будет: кое-кто застыл столбом посреди улицы, иные из жителей верхних этажей, нет бы им забиться в глубь своего жилья, прилипли к окнам, пытаясь рассмотреть, что там, снаружи, приключилось.

Высунувшись из-под навеса веранды, Темре вскинул сжатый кулак. На среднем пальце массивный перстень из тусклого потемневшего серебра. Прозрачный, как слеза, камень зашлифован восьмигранной пирамидкой. Благодаря наведенным чарам боевой перстень убийцы наваждений до поры до времени в глаза не бросался и свою истинную природу обнаруживал, лишь когда доходило до боя.

Из острия камня, направленного на морок, вырвалась серебристая игла. Длиной она была около бута и казалась нематериальной, словно сверкнувший в воздухе луч или световой блик. Она не смогла бы повредить ничему вещественному. Оказавшийся на ее пути человек ощутил бы внезапное замешательство или вспышку беспокойства – короткое беспричинное неудобство, которое в следующий момент угаснет. Зато на тварь, порожденную рыбацкими байками и ползучими людскими страхами, она подействовала как пуля со смещенным центром тяжести.

Нависшее над улицей чешуйчатое брюхо содрогнулось, в нем разверзлась рана размером с суповую тарелку. Ни крови, ни прочих естественных выделений: морок возник недавно и сожрал недостаточно, чтобы полностью уподобиться живому существу. Просто зияющая дыра, а внутри не то пустота, не то пока еще однородная темная масса – снизу не разобрать.

Вторая игла пронзила сустав конечности, нацелившейся в окно на третьем этаже дома напротив. За стеклом что-то мелькнуло. Жильцы, на свою беду, разглядели чудовище, и охвативший их ужас послужил приманкой: такие твари улавливают направленные на них человеческие эмоции куда лучше, чем звуки или запахи. Бурая бугристая клешня легко могла бы выбить окно и схватить кого-нибудь из людей, но Темре успел раньше. После выстрела клешня повисла, будто гиря величиной с винный бочонок.

Суставчатых лап, покрытых по всей длине заостренными наростами, у рыбины было восемь. На две пары больше, чем у ее реального прототипа. Все они, кроме свисавшей плетью поврежденной конечности, находились в полусогнутом положении и мерно шевелились, словно водоросли в полосе прибоя. Их движения казались ленивыми и умиротворенными – обычный для морских тварей обман: атакующая рыба-палач способна сделать внезапный рывок и сцапать добычу с молниеносной быстротой. Вряд ли морок лишен этого качества.

Единственное хорошо: не сказать, чтобы все они были одинаково опасны. Одни, более материальные, колыхались с хищной вкрадчивостью, как будто готовясь к броску, а те, что слегка просвечивали, больше напоминали неспособную на активные действия растительность, хотя и двигались в такт с остальными.

Коллективный морок состряпан из разнородного материала: кто-то из виновников в меру побаивался, но особого значения россказням о рыбе-палаче не придавал, кто-то с упоением пугал других, а кто-то давился страхом и купался в страхе… Последнее – хуже всего. Хуже для Темре, которому предстоит расхлебывать их стряпню, раз уж ему повезло оказаться в нужное время в нужном месте. И вдобавок для тех, кто может пострадать.

Перстень выдавал по две иглы подряд, после чего требовалось некоторое время, чтобы он накопил энергию. Кристалл заимствовал силу у своего владельца, однако повлиять на него, чтобы заряжался поскорее, не было никакой возможности. Ученые маги давно пытались решить эту проблему – сделать оружие против порождений хаддейны более скорострельным, но пока не преуспели.

Конечностей, представлявших угрозу, Темре насчитал пять штук. Минус подстреленная. Осталось четыре. Прочие болтаются просто так, для пущего ужаса. Правда, это до поры до времени: если морок просуществует достаточно долго, они «оживут» и тоже станут опасными.

Настороженно сощурив глаза под маской, Темре оглядел с веранды обезлюдевшую улицу. Народ попрятался в лавки и закусочные, на мостовой валялись оброненные в суматохе вещи – зонтики, газеты, галоша без пары, все еще дымящаяся трубка, длинный вязаный шарф, бумажный кулек, из которого высыпались крупные полосатые семечки мушгры. Все двери были плотно закрыты.

Жильцы здешних домов, кто поумнее, вспомнили «Правила поведения при явлении морока угрожающей категории» и укрылись в глубине квартир, но в некоторых окнах маячили бледные лица. Охотники до острых ощущений упивались зрелищем. То, что их страх, смешанный с болезненным любопытством, течет к мороку питательными ручейками, помогая ему восстановить силы, их, очевидно, не волновало. Каждый уверен, что уж его-то боги помилуют, пронесет.

Разбухшее рыбье брюхо накрыло улицу, как будто между крыш противостоящих домов приладили провислый грязный тент. В воцарившемся сумраке, словно в мутной воде, вяло шевелились громадные ледяные плавники с похожими на черные копья шипами. Они были парные, справа и слева, и тяжело шоркали по стенам, оставляя на закопченном кирпиче царапины. Ударился о булыжник, сбитый с балкона ящик с зеленью.

Характерного для морских животных запаха не было: в злополучных байках, вызвавших к жизни это страшилище, ничего не говорилось о том, как оно пахнет. Со временем рыба-палач наверстала бы упущенное, но Темре не собирался давать ей шанса. Скоро перстень снова будет готов к бою. Немного осталось.

Одна из конечностей взметнулась, раздался звон стекла, хруст выломанного переплета, завизжала женщина. Мелькнула розовая оборчатая сарпа, сверху закапала кровь. Темре все еще не мог ничего сделать. Крик стих, потом на мостовую свалился истерзанный труп. Желудок у рыбины пока еще не сформировался, и в ближайшее время глотать она никого не станет, но пролитая кровь, боль, ужас, агония – это для нее само по себе лакомое угощение.

Вот теперь можно! Сначала Темре выстрелил по той клешне, которая убила женщину, потом по другой, но во второй раз промазал. С кем не бывает. Гораздо хуже то, что он не удержался от острой вспышки досады, благодаря чему морок его заметил.

Убийца наваждений во время схватки должен жестко контролировать свои эмоции. Если забудешь о том, что твой противник иллюзорен, если поведешь себя с ним так, словно он настоящий, ты его не победишь, и никакой перстень тут не выручит.

То, чего нет, не должно вызывать эмоций, иначе получится, что ты сам же его подкармливаешь, подтверждая его существование. Темре это усвоил еще в пору ученичества, но никто не заговорен от ошибок. Сейчас он невольно усложнил свою задачу: вместо того чтобы бесстрастно ждать, когда перстень накопит следующий заряд, в ближайшие минуты ему предстоит спасаться от страшных клешней.

Рыбина почуяла врага. Опасного врага, которого надо уничтожить, пока не поздно. Что им полезно, а что неполезно, такие твари улавливают в два счета. Две уцелевшие конечности устремились к веранде «Крабьего пира».

Отступив к стене, Темре пихнул навстречу клешне столик. Тяжелая деревянная столешница, засаленная и отшлифованная бессчетными прикосновениями, затрещала, когда в нее вонзились шипы. От второй клешни пришлось уворачиваться. Веранда была невелика, развернуться негде, а дверь, ведущую внутрь, с той стороны заперли, если не забаррикадировали. Разумный поступок, в полном соответствии с «Правилами поведения при явлении морока».

То, что вытворял Темре, напоминало безумную пляску на небольшом пятачке пространства, помесь танца и акробатического номера. Как на тренировке. Вся надежда на скорость и ловкость. Разминуться с клешней хоть на волосок. И по возможности без эмоций… Тварь его не видит. Где-то там, над крышами, на огромной рыбьей морде глаза, скорее всего, есть, но здесь, внизу, она его может только почувствовать. Не давать ей наводку. И в каждый момент хоть чуть-чуть ее опережать. Несколько раз его слегка задело, порвав одежду и ободрав кожу, от соприкосновения с торчащими наростами остались порезы. Нестрашно. Главное, чтобы клешня тебя не схватила.

Избавиться от столика твари не удалось, и он мотался на конце лапы, как своего рода стенобитное орудие, круша остальную мебель и столбики веранды. Не поймает, так зашибет… Навес, оставшийся почти без подпорок, предупреждающе заскрипел, и Темре, перемахнув через перила, спрыгнул на мостовую.

Перстень ожил. В этот раз и целиться не пришлось: он вывел из строя обе конечности, которые только что его ловили. Осталась одна последняя кроме тех, которые не в счет.

Устрашающе длинная лапа, обтянутая колючей, как терка, красновато-бурой кожей, вслепую обшаривала улицу в поисках противника. Под каким бы углом она ни изгибалась, вывих ей не грозил. Конечности настоящей рыбы-палача не обладают такой верткостью: у наваждений есть некоторые преимущества перед живыми существами. Покрытая шишковатыми наростами клешня сжималась и разжималась, демонстрируя шипы величиной с человеческий палец.

Темре затаился возле крыльца соседней закусочной. Свои эмоции он загнал в глубь души, все равно что запер в чулане. До поры до времени. Пока представление не закончится. Благодаря этому тварь не могла уловить, где он находится.

Клешня доломала веранду «Крабьего пира», выбила несколько окон, вгрызлась в балкон, увешанный разноцветными чулками и салфетками, а потом, когда подошел срок, Темре подстрелил ее. Больше эта дрянь никого не угробит.

Вторую иглу он послал в рыбье брюхо. Громадная туша содрогнулась, и вслед за этим стало чуть светлее: морок начал выцветать и просвечивать. Плавники, похожие на огромные зубчатые веера, казались уже не ледяными, а сделанными из тонкой прозрачной бумаги – ткни пальцем, и порвется.

На то, чтобы уплыть отсюда по небу куда-нибудь подальше, у иллюзорной рыбины не осталось сил. Если бы ее никто не трогал, ей бы удалось мало-помалу зарастить раны, тем более что люди продолжали подкармливать ее своим страхом и смятением, но еще два выстрела – и она утратила материальность, на глазах бледнея, истончаясь, распадаясь на туманные клочья. Вскоре и того не осталось.

Над улицей сквозь дымку смога вновь засияло солнце, налетевший ветер зашелестел разбросанными газетами. Темре вымотанно рухнул на стул под навесом «Морской тыквы», располагавшейся наискосок от «Крабьего пира». Костюм превратился в лохмотья, болели ссадины и царапины. Как обычно: морок сгинул, но последствия его визита никуда не делись.

Содрав с лица маску, убийца наваждений скатал ее в комок и затолкал во внутренний карман. В горле пересохло.

– Кружку пива. Большую. Или кавьи. Или воды, – произнес он хрипло, услышав за спиной звук открывшейся двери и людские голоса. – Или чего угодно.

Осознав, что с чудищем покончено, народ высыпал наружу. На труп женщины в окровавленной розовой сарпе кто-то набросил простыню. Появились полицейские в полосатых красно-желтых шапках. Фотограф устанавливал напротив разгромленной веранды «Крабьего пира» громоздкий ящик на треноге, а его горластый помощник отгонял зевак, чтобы не лезли в кадр.

Удрученный хозяин заведения, хмуро поглядев на них, выругался себе под нос. Веранду соорудили еще при его покойной бабке, и все это время она служила на совесть, разве что вовсю скрипела в последние годы, а теперь ее чинить, это во сколько же ремонт обойдется, денег же не напасешься… Не мог этот паршивый гронси, чтоб его морочан сожрал, дразнить чудище где-нибудь в другом месте, как будто недостаточно вокруг закусочных! Ему и горя мало: сидит в «Тыкве», чтоб ей было пусто, и каждый норовит его угостить – герой сделал свое дело, а ты хоть по миру пойди, это его уже не касается.

Хозяин дождался, когда фотограф щелкнет, и лишь после этого с отвращением сплюнул. Если хотите знать его мнение, гронси – это всегда мерзавец гронси, каким бы культурным он ни выглядел.

Оглядываясь на свое прошлое, полное ошибок и сложностей на пустом месте, Инора не раз просила мироздание послать ей учителя. Мироздание услышало – и подбросило ей Кайри.

В конце концов, ему виднее, какой учитель кому нужен.

– Давай лезь сюда, потом будешь отдыхать!

Над глинистым гребнем с торчащими петлями корней белело в темноте сердитое треугольное личико. Хватаясь за корни, Инора с трудом вскарабкалась наверх и обессиленно уселась на землю.

– Вставай, идем! – нетерпеливо потребовала Кайри.

Инора с трудом поднялась на ноги. Спотыкаясь в потемках, они зашагали в ту сторону, где в ночном небе золотилось зарево Лонвара, сияющего десятками тысяч огней.

Будь она здесь одна, вряд ли бы встала. Так и сидела бы, дожидаясь своей кончины. Это настигло бы ее еще вчера. Но Кайри, узнав, в чем дело, вместо того чтобы отправиться к родственникам, захватив с собой деньги и драгоценности, которые Иноре больше не понадобятся, силком потащила ее в бега.

Результат: Инора до сих пор жива, хотя все ее мышцы ноют от непривычных нагрузок, мысли плывут сами по себе, как будто их гонит ветер, а вокруг темень и холмистое взморье, озаренное светом громадной иззелена-серебряной луны.

Моря пока не видно, иначе его выдавал бы далекий манящий блеск. Оно прячется в ночи в той же стороне, где находится столица. Среди этих горок и буераков запросто можно хоть ногу подвернуть, хоть шею сломать, зато и на машине здесь не проехать.

Автомобиль, преследующий поезд, Инора и Кайри заметили из окна. Никакой ошибки: дорога тянулась параллельно железнодорожным путям, кое-где ее отделяла от насыпи лишь травяная полоса, и можно было разглядеть, кто сидит за рулем.

Она попросила девочку перейти в другой вагон, ведь это существо гонится за ней, а не за Кайри, но не тут-то было. На очередной станции уже в сумерках Кайри буквально вытащила ее из поезда – на другую сторону от дороги, из машины не увидишь – и, когда они укрылись за кустами, сунула ей под нос флакон с «сонной болтушкой». Такого Инора не ожидала. Морок тоже не ожидал и отправился прежней дорогой вслед за тронувшимся составом. До сих пор «маяком» для него служили эмоции Иноры, но поскольку та лежала в кустах без сознания, введенная в заблуждение тварь решила, что жертва поехала дальше.

Когда Инора очнулась, они с Кайри двинулись в Лонвар пешком через равнину Кнагато, где на четырех колесах не покатаешься. Не иначе эту пересеченную местность назвали «равниной» в насмешку. Уже перевалило за полночь, а они все шли и шли, и столица ближе не становилась – словно луна над океаном, которая недостижимо висит у горизонта, вместе с ним уплывая от приближающегося корабля.

Браслет-фонарик со светящимися камнями на руке у Кайри слабо озарял землю, позволяя смотреть, куда ступаешь. Детская игрушка оказалась полезной вещью, без нее ни зги бы они тут не увидели. Порой с той стороны, откуда они ушли, доносились отдаленные паровозные гудки или начинал дуть ветер, у Иноры это вызывало ощущение мурашек по коже: вокруг ничего нет, а звуки и ветер есть.

Впереди опять выросла стена, заслонив зарево Лонвара. Склон очередной возвышенности. Попытка обойти препятствие закончилась тем, что их развернуло назад. Небо усыпано звездами, это позволяло если не ориентироваться – чересчур громко сказано, – то хотя бы отслеживать, по прямой идешь или забираешь в сторону.

– Полезли, – решила Кайри. – Вдруг она все поняла и тащится за нами?

Это помогло Иноре решиться, хотя склон был хуже предыдущих. Крепостная стена с выпирающими наружу корнями столетних деревьев-стражей. Может, и в самом деле в древности тут стояла крепость, а это ее остатки? Неизвестно, что здесь можно увидеть при свете дня. Не исключено, что ничего из ряда вон выходящего. Но сейчас Инора и Кайри штурмовали в темноте какую-то головокружительную кручу, которая все не кончалась и не кончалась, задираясь к звездному небу.

Кайри, легкая и ловкая, выползла на гребень первая.

– Ты где?

– Здесь… – выдавила Инора.

Сил у нее совсем не осталось, дыхание сбилось, и пальцы страшно болели – вот-вот разожмутся.

– Выбирайся скорее!

– Я не могу… Больше не могу, сейчас свалюсь… Если что, иди в город сама…

Когда вокруг сплошная темень, трудно сказать, темнеет у тебя в глазах или нет. Никакой разницы.

В ее запястье вцепились тонкие пальцы.

– Лезь, я тебя держу! Давай!

– Пусти, – прохрипела Инора. – А то за мной утянешься, тут же высоко…

– Не болтай глупостей! – От злости девочка почти взвизгнула. – Я тебя держу, давай!

И вправду ведь не отпустит. Такие, как Кайри, своих в беде не бросают.

Она пыталась втащить Инору наверх, хотя где ей – скорее, сухожилие себе порвет. Эта цепкая лапка не разожмется, но удержать взрослую женщину ей попросту не хватит сил. А раз так, надо лезть самой, через «не могу», во что бы то ни стало… Стиснув зубы, стараясь не обращать внимания на боль в саднящих ладонях и измученных мышцах, Инора ухватилась другой рукой за корень, рывком подтянулась. Ничего не получилось.

Издав не то хрип, не то стон, она сделала отчаянный повторный рывок и, сдирая кожу на коленях, впиваясь пальцами в глинистую почву, вползла на гребень, чтобы сразу же распластаться на вертикальной поверхности. Видел бы ее сейчас кто-нибудь… Но, благодарение богам, милосердная ночь прячет это безобразие под своим непроглядным пологом. Ночь много чего прячет.

– Молодец, – похвалила Кайри. – Видишь, у тебя уже начинает получаться.

– Моя холла теперь похожа на половую тряпку.

Ехидное фырканье:

– Нашла из-за чего переживать!

– И пить хочется.

– В городе попьем. Ты уже отдохнула, вставай, идем дальше.

Лонвар снова мерцал впереди, напоминая горсть драгоценностей в выстланной черным бархатом нише. Город на холмах, город лестниц, мостов и канатных подъемников с украшенными резными панелями платформами.

– Ты помнишь, куда ты должна пойти, если со мной что-нибудь случится?

– Да перестань наконец мне это говорить! – яростно, словно Инора сказала что-то обидное, огрызнулась Кайри. – Хватит уже, чтобы с кем-то что-то случалось. Мы придем в Лонвар и там найдем кого надо, как мы решили. Этого Темре Гартонгафи. Он нам поможет, а дальше все будет хорошо. Ты как маленькая.

Свирепая интонация сменилась уговаривающей, словно она и впрямь успокаивала кого-то младшего.

Обычная для них сцена. Инора втрое старше Кайри, она взрослая, самостоятельная и кое-чего добилась в этой жизни: в своей области она считается мастером не из последних. Но в то же время на каком-то глубинном уровне Кайри больше, чем она, видит и понимает – Инора ощущала это всегда, хотя ей катастрофически не хватало слов, понятий, определений, чтобы все это разложить по полочкам. Наверное, если сравнивать человека с узором, то Кайри – более сложный и объемный узор, чем она сама и множество знакомых ей людей.

Временами Инора чувствовала себя несчастной, временами начинала страдать из-за того, что вся ее жизнь – сплошное нагромождение ошибок и неправильно сложившихся ситуаций, которые должны были развиваться иначе, но реальность не черновик, не переделаешь. Несмотря на это, боги, видимо, все же взирали на нее снисходительно, раз явили милость и судьба свела ее с Кайри.

Они состояли в родстве, которое называют «в седьмой раз заваренный чай» – даже не троюродные, еще дальше, и познакомились, когда усердный душеприказчик еще одного такого же дальнего родственника, отошедшего в мир иной, разыскал Инору и Ольену, чтобы ввести их во владение недвижимостью.

Завещанная недвижимость смахивала на угрюмый старый шкаф, который антикварной ценности не представляет и ввергает своим видом в шок всякого нового гостя. Домик в деревне в двух десятках ювов от Олонвы. Инора отказалась от своей доли в пользу небогатого семейства Фейно. Зря, как выяснилось позже, потому что Джакута Фейно домик продал, а деньги пропил и проиграл, так что Ольене с дочкой с этого наследства ничего не досталось.

У Иноры с Ольеной завязались теплые, хотя и поверхностные родственно-дружеские отношения. Бывало, что она помогала деньгами троюродной кузине, изможденной, вечно растерянной и одержимой беспокойством за ребенка. Не то чтобы много помогала, в то время у нее еще не было таких доходов, как сейчас. Через полтора года после того, как они познакомились, Ольена умерла. Кайри тогда было семь лет.

Выполняя данное Ольене обещание, Инора пристроила девочку в школу-пансион с хорошей репутацией. А потом забрала ее оттуда, после того как Кайри сказала, что иначе сбежит сама и постарается, чтобы ее не нашли. Учебные заведения с приличной репутацией порой бывают похожи на красиво оформленную клумбу: посмотришь – загляденье, а копнешь землю, там такие червяки и мокрицы копошатся…

Оставить Кайри у себя насовсем Инора решила после нескольких состоявшихся между ними разговоров: о семье, об Ольене, о пансионе, обо всем подряд. Нашла для нее школу по-настоящему хорошую, не с репутацией – школа слыла неблагополучной, «самой разгильдяйской в западных кварталах Олонвы», – а с человеческой средой, в которой можно находиться, не испытывая желания сунуть голову в петлю.

К счастью для Кайри, Инора понимала, что общераспространенное мнение – это всего лишь кожура, верхний слой и всегда нужно смотреть, что лежит под ним. Для себя тоже к счастью: у нее появилась младшая сестра. Впрочем, когда младшая, а когда и старшая.

Прошлым летом к ней нагрянул Джакута Фейно. Вид у него был потасканный, но решительный, как у полководца перед боем или у игрока, собравшегося всем рискнуть, и будь что будет. Его преждевременно оплывшее лицо заросло белесой щетиной, под глазами висели дряблые мешки, а сами глаза смотрели в упор, оценивающе и в то же время с какой-то мутноватой нетрезвой веселостью. Он с нажимом попросил денег – «потому что мы не чужие, верно я говорю?». Инора дала ему названную сумму и сказала, чтобы больше не приходил, хотя не очень-то надеялась, что удастся так просто от него отделаться.

Вернулся Джакута через несколько дней. Во второй раз он вел себя наглее и заявил, что собирается забрать Кайри домой, он-де недавно женился, так что пусть девочка растет в родной семье.

Спровадив его, Инора почувствовала себя так, словно ей в грудь запихнули холодный тяжелый камень. То присаживалась, то вскакивала и мерила шагами комнату. По закону, Фейно имеет полное право взять дочь к себе. Если нанять адвоката, эта история выльется в бесконечный и муторный судебный процесс с баснословными расходами. Значит, придется раз за разом откупаться от «любящего отца», чего он, собственно, и добивался.

Вечером она предупредила девочку, чтобы та была осторожна, а то вдруг ее попробуют похитить с целью стребовать с Иноры сумму побольше? О первом визите Фейно она в свое время умолчала – Кайри его ненавидит, не хотелось без нужды ее расстраивать.

– Ты не будешь давать ему денег. – Темно-серые с прозеленью глаза еще больше потемнели и вспыхнули. – Ни гроша, пусть лучше подохнет! Мама умерла, потому что он ее бил.

– Он может тебя забрать.

– Пусть попробует. Это я тогда была маленькая и не могла защитить маму, а сейчас мне тринадцать лет.

– Все равно закон на его стороне. Преимущество отцовского права.

– Пусть хоть подавится этим законом, я все равно его отсюда отважу! Если он не поймет, что меня лучше не трогать, он сдохнет. Пусть выбирает, жить ему дальше или нет. Такие, как он, по-другому не понимают. А ты выкинь это из головы, все время беспокоишься о чем-нибудь на пустом месте.

– Так уж и на пустом. – Инора попыталась усмехнуться, но губы не слушались.

– Ага, сейчас повод более-менее приличный, а обычно ты переживаешь из-за ерунды. – Кайри, в отличие от нее, вполне успешно скорчила гримасу. – А если подходящей ерунды нет, ты ее где-нибудь найдешь, хоть на соседней улице, хоть в помойном ведре. Я все устрою, он дорогу сюда забудет.

Джакута и впрямь больше не появлялся. Ни слуху ни духу. Неужели совесть проснулась?

– Мы пригрозили, что убьем его, если он не отвяжется, – в конце концов призналась Кайри. – Он поверил, да я и не шутила.

– Мы – это кто?

– У меня есть друзья. Не бойся, не бандиты, но если какая-нибудь дрянь вроде него прицепится, мы друг другу поможем.

С тех пор Фейно им не досаждал. Зимой Инора навела справки и выяснила, что он сожительствует с такой же, как он сам, опустившейся пьянчужкой, бывшей торговкой с Лягушачьего рынка, и недавно у них родился ребенок, который, и месяца не прожив, умер в нетопленой комнате, потому что о нем забыли.

Когда на Инору нежданно-негаданно свалилась эта сумасшедшая история с мороком, Кайри затеяла ее спасать. Своих друзей она впутывать не стала: убийцы наваждений среди них не было, а никто другой в таком деле не выручит.

Инора хотела сплавить ее в безопасное место, чтобы девочка не попала вместе с ней под удар. Ага, как бы не так.

– Я потеряла маму, еще кое-кого потеряла – из наших, ты его не знала. И я не хочу потерять тебя, – стоя посреди разгромленной комнаты (она убралась, на первый раз ограничившись порчей имущества, но это не значит, что она не вернется), отчеканила Кайри. – Поедем в Лонвар, а то в Олонве нет по-настоящему сильных убийц, здешние не справятся.

– Откуда ты знаешь?

– От людей, которые в этом понимают. Не бери с собой ничего лишнего. И поменьше переживай, ты же сама говорила, морок слышит, что ты чувствуешь.

– Слышит, если находится поблизости, – машинально уточнила Инора.

Ей никогда еще не приходилось от кого-то убегать. Придумывать что-нибудь в этом роде – сколько угодно, а в реальной жизни она влипла в приключения первый раз в жизни.

До Лонвара добрались на рассвете. Впереди посветлело и заблестело, вспыхнула розово-золотым сиянием ширь океана. Правее замаячил сплошной темный массив, пока еще не расслоившийся на отдельные строения, – это произойдет чуть позже, когда покажется солнце.

Инора оглянулась: равнина Кнагато с ее впадинами и причудливыми возвышениями напоминала в синем утреннем сумраке обнажившееся при отливе дно с дремлющими морскими гадами исполинских размеров.

– Кайри, посмотри назад!

Девочка посмотрела и кивнула. С ее осунувшегося после ночного перехода треугольного личика не сходило настороженное выражение. Инора тоже нервничала: им предстояло миновать путаницу замусоренных портовых закоулков, где можно встретить кого угодно – в некотором роде это опаснее, чем двинуться в потемках напрямик через Кнагато с ее ловушками.

Опасения оказались ненапрасными: на улочке, зажатой меж закопченных кирпичных пакгаузов, дорогу заступили двое забулдыг, похожих на Джакуту Фейно, словно их смастерил один и тот же всемогущий кукольник, и потребовали денег. У первого был нож, другой поигрывал бутылкой с отбитым донцем.

– Я все вам отдам, – произнесла Инора, стараясь выглядеть испуганной, – это далось легко, ведь она и правда испугалась.

И стиснула запястье Кайри, чтобы та не вздумала что-нибудь выкинуть: девчонка свирепела, если видела кого-то, смахивающего на Джакуту.

Грабители решили, что им с утра пораньше подфартило: эти две козы из богатеньких, хоть у них и обтрепанный вид. Темноволосая дамочка с заносчивой посадкой головы – мол, пусть и вывозилась в грязи, а все равно почище вашего буду. Ее элегантная холла из синего бархата с золотым шитьем по кайме была измазана землей и глиной. Худенькая белобрысая девчонка смотрела этакой крыской – тронь, палец откушу. Вместо холлы на ней была мальчишеская куртка, тоже хорошая и тоже по-свинячьи изгвазданная. Возникли даже опасения, что их уже грабанули, нечего тут ловить, кроме как по женской части, но старшая вытащила из кармана пухлый кошелек – крупные купюры и несколько золотых монет, славная пожива.

– Остальное давай!

Наверняка у них есть что-то еще.

Дамочка молча сунула руку в карман крыскиной куртки и достала второй кошелек.

– Золото давай!

Ага, выгребла несколько перстней с камешками, которые перед тем, видать, поснимала со своих холеных пальчиков и припрятала, чтобы кому на глаза не попались, а все равно не помогло.

С такой поживой надо поскорее делать ноги, а то водятся тут хищники и покрупнее, которые всегда не прочь отнять у человека честно сорванный куш. Грабители кинулись бежать.

– Чтобы вам каждый день так везло, – процедила Инора, когда тяжелый топот затих.

Кайри усмехнулась, хотя ее колотила дрожь, и они торопливо зашагали дальше. Не нарваться бы снова. Впрочем, если на них опять нападут, Инора повторит тот же номер. Ей не жалко. Грабить мастера иллюзий – все равно, что черпать воду ситом. Даже если этому горе-мастеру приходится от своего же собственного морока бегать… Иллюзорные деньги и драгоценности исчезнут еще до захода солнца.

Похоже, судьба временно исчерпала запас припасенных для Иноры и Кайри пакостей, и до более-менее приличных кварталов они добрались благополучно. Сняли номер в гостинице на Облачной горке.

Сверху открывался вид на лонварский порт, и с небольшого балкончика, где развесили для просушки одежду, выстиранную гостиничной прислугой, можно было наблюдать за громадным трансокеанским пароходом под иллихейским флагом, который величаво двигался через акваторию к причалу. За большой, как башня, трубой тянулся шлейф дыма, на белом борту сияли золотом буквы: «Принцесса Куннайп».

Инора мечтала когда-нибудь побывать в Иллихее, но ведь она та еще домоседка, ей придется долго готовить себя к этой авантюре, и то надвое, что в конце концов она все-таки решится. Может быть, Кайри ее туда вытащит? Но сначала надо избавиться от нынешней проблемы.

В Лонваре народу – что песка в океане, миллионы людских эмоций переплетаются, смешиваются, кружат, словно вихри снега в метель, морок ее здесь не почует, если только не окажется поблизости. Сейчас самое главное – разыскать Темре Гартонгафи. Она не знала его адреса, только имя, а также то, что он убийца наваждений с недурным «охотничьим списком».

Внезапно вспомнив кое о чем, Инора не сдержала подавленного вздоха.

– В чем опять дело? – встрепенулась Кайри, хотя, казалось, ее внимание было приковано к иллихейскому пароходу.

– Эта тварь растоптала абажур, который ты сделала и разрисовала. Помнишь, ты мне его подарила?

– Ну и что? – Девочка фыркнула, словно речь шла о пустяках. – Когда все закончится, я тебе новый абажур сделаю, еще лучше. Нашла, из-за чего переживать – из-за вещей! Как ты не понимаешь: вещи сами по себе ничего не значат. Они дороги, когда связаны с людьми. Если вещи пропали, зато с человеком все в порядке – значит, все замечательно, радоваться надо, поэтому хватит киснуть из-за этого абажура. А давай когда-нибудь потом в Иллихею сплаваем?

Сошедшие с «Принцессы Куннайп» пассажиры многолюдной вереницей потянулись за суетливым должностным лицом к конторе Гостевого Управления. Набежавшие носильщики волокли на себе или катили в тележках багаж, поспешая за владельцами, стоял скрип и гомон, и вся процессия напоминала кочующий табор. Туристам из-за океана это было в диковинку: Иллихейская Империя занимает весь континент, там ни границ, ни таможен, ни бюрократических формальностей при путешествиях.

Те, кто приплыл сюда из тяги к странствиям и досужего интереса, переглядывались, пересмеивались, перебрасывались остротами, угодив прямо с корабля в длиннющую очередь в казенном учреждении. Иных это раздражало. Один из пассажиров, о котором все знали, что он торговый представитель, командированный на поиски новых товаров, еле сдерживался, чтобы не выругаться.

Ему не то что вслух, даже про себя браниться заказано, а то что-нибудь сорвется с языка ненароком… Поэтому не психовать. Он сама флегма. Он спокоен, как дурацкий волнолом. Чайки-дуры орут, народ балаболит и суетится, а он спокоен, по самую макушку залит флегмой, ни одна струнка в душе не шелохнется.

Самовнушение худо-бедно помогало. Он уже не тот, что был пару месяцев назад. Того, прежнего, обыскались, а нынешнего никто не ищет.

Выглядел он лет на пятьдесят. Жилистый, но с брюшком (всю дорогу жрал за двоих то в охотку, то через силу, чтобы располнеть и меньше соответствовать своему словесному портрету), изможденное затаенным беспокойством лицо тщательно выбрито, осветленные белесо-пепельные волосы зализаны и стянуты на затылке. Ежели его не покинет шальная удача, ни одна сволота не узнает.

Чиновник, повадками напоминавший приезжему его самого в не столь давнюю бытность, после серии идиотских вопросов выдал документ на гербовой бумаге с двумя печатями. Личник называется. К этому личнику нужно было приложить большой палец и то же самое – к другому документу, который останется в конторе. Магическая фиксация отпечатков. Вот это уже дрянь… Если те, кто его ищет, просекут, что он купил билет на пароход, и заявятся сюда – в два счета разнюхают след.

Вслух не возмутился. Изобразил законопослушного коммерсанта. Придется на новом поле играть с судьбой по новым правилам.

Из Гостевого Управления он выбрался за полдень и отправился на поиски трактира. Настроение смурное, в руке чемодан, из кармана торчит затрепанный словарь-разговорник. В течение всего путешествия он учил венгоский и каждую ночь клал под подушку зачарованный кристалл, способствующий усвоению чужого языка, так что мог кое-как объясниться с местными.

Здесь все не так, как в Иллихее. Не по-людски.

Если там на весь материк одна-единственная великая держава от края до края, то в Анве и на лежащих близ нее островах больше дюжины государств, которые грызутся меж собой, а случается, и воюют. Форменные дикари. С другой стороны, в мутной воде проще ускользнуть от загребущих лап.

Женский пол тут вместо платьев носит штаны, а поверх – или юбку-разлетайку, или прозрачную тряпку, украшенную шитьем, или вовсе что-то несуразное, сквозистое, вроде кружева из тесемок. Ножек не увидишь, даже ветер не помощник. Ежели приспичило с кем познакомиться, смотри, какого цвета у нее холла – обязательный жакет, без которого ни светская дама, ни поломойка на улицу не выйдет.

В приложении к словарю имелась таблица с пояснениями касательно цветовой символики. А то сунешься к той, которая не желает никому давать, и она тебя потом по судам затаскает.

Также на пляжах здесь не валяются нагишом, как на иллихейских курортах, и дамам дозволено купаться только в специальных шароварах и кофтах с длинными рукавами. Прилюдно обнажать руки-ноги женщине неприлично, зато все бордели занесены в государственные реестры и официально поделены на категории. Наверняка тесно сотрудничают с цепняками, которые носят красно-желтые шапки и наделены полномочием в любой момент потребовать у тебя личник для проверки.

И нет здесь нечисти вроде той, что в Иллихее сидит по своим логовам, подстерегая, кого бы сожрать, а в урочное время – это для нее самый большой праздник – оборачивается человеком или животным и отправляется куролесить, но до истечения отпущенного ей на гульбу срока должна вернуться на свое место. Окаянные твари причиняют людям много всякого разного паскудства, уж это путешественник изведал на горьком опыте. Из-за этого, можно сказать, родину за бортом оставил.

На первый взгляд благодать, но в Анве сплошь и рядом встречается другая напасть, какой Империя не знает. Воплотившиеся наваждения. С ними разбираются так называемые убийцы наваждений, специально натасканные ребята вроде иллихейских охотников на оборотней.

За обедом приезжий просмотрел купленную у входа в трактир газету. Бумага цвета жидкого чая, заглавные буквы с финтифлюшками. На первой полосе фото: исполинская рыба-палач над крышами тесно слепившихся угловатых домов – больше смахивает на коллаж, чем на репортерский снимок; разгромленное заведение с наполовину оторванной вывеской, наискосяк повисшей над дверью; какой-то парень с миной погруженного в задумчивость аристократа и экзотически раскосыми глазами.

Проглядев без словаря передовицу, путешественник уловил общий смысл: не далее как вчера над одним из районов Лонвара материализовался опасный морок, но оказавшийся рядом профессионал быстренько его развоплотил, хотя без жертв не обошлось.

Кроме наваждений, от которых сплошные подлянки и неприятности, в Анве в ходу иллюзии: для декора, для театральных эффектов, в качестве оружия при военных конфликтах, и еще у них тут распространена рамография, или рамга, – этакая особая разновидность искусства.

В зачарованную рамку вставлен прямоугольник из специального стекла, в уголке углубление для магического кристалла. Напоминает картину, только живую, говорящую, переменчивую, изображающую целую историю от начала до конца: то смотри, что там происходит, то читай написанный текст. Баловство вроде книжек, которые путешественник не уважал, ибо не любил, когда ему дурят голову тем, чего нет.

Знаменитых рамок он никогда не видел, вывозить их отсюда нет смысла, так как вдали от Анвы они превращаются в бесполезный не волшебный хлам. Теперь можно будет поглядеть своими глазами… Хотя он заранее знал, что это дребедень.

Рамгой занимаются мастера, обладающие даром сочинять и воплощать иллюзорные истории. Иначе говоря, дармоеды. Узнав, что иным из них недурно платят, путешественник искренне расстроился – западло же, когда кому-то за ерунду деньги дают.

Зато, услышав о том, что их творения иной раз выходят из-под контроля, превращаются в морок и норовят убить своего создателя, он ощутил злорадное довольство: так их, бездельников, пусть бы лучше у станка на фабрике стояли или какую-нибудь там брюкву на огороде окучивали.

Правда, злорадствовал он на борту «Принцессы Куннайп», когда пассажиры языками мололи, а здесь, в Анве, где за каждым углом можно столкнуться нос к носу с чьим-нибудь воплотившимся наваждением, его начали одолевать совсем другие чувства. Скорее уж опасливые.

После плотного обеда он отправился подыскивать гостиницу подальше от порта. Убедился, что Лонвар – дрянь-город: не найдя места получше, его построили на сплошных косогорах, дыхалку надорвешь карабкаться вверх-вниз по этим лестницам. В придачу воняет копотью, улицы окутаны дымными вуалями, иностранная речь понятна с пятого на десятое, хотя и зубрил всю дорогу венгоский язык, словно придурок-студент перед экзаменом.

Несмотря на сытость и одышку, путешественник бдительности не потерял и сберег свой чемодан, который дважды попытались спереть. Уж в этих-то делах он знал толк, его учить не надо, сам мог бы научить здешних незадачливых хапунов.

Наткнувшись за поворотом на Кошачий храм, он остановился и отвесил степенный поклон изваянию Лунноглазой Госпожи, видневшемуся за аркой ворот. Ручку чемодана при этом не выпустил, не надейтесь.

Лунноглазая прогневалась из-за того, что он причинил обиду ее жрице, и Госпожу следовало поскорее умилостивить. За время плавания путешественник не раз молился и обещал пожертвовать в первый же храм, какой попадется, два изумруда на гляделки для кошачьей статуи. Всенепременно надо откупиться, богов лучше не гневить.

С другой стороны, ежели по справедливости, не так уж сильно он виноват. Не сам ведь стрелял в окаянную монашку, а всего лишь приказал стрелять наемникам. С кем не бывает?

Обещанных изумрудов у него при себе не было. Хорошо еще, деньги были. Разжился на пароходе, хотя поднялся на борт почти нищим, отдав последние гроши за билет. Без шороху разжился, подумали на корабельную обслугу.

Через квартал от Кошачьей обители подвернулся ювелирный магазин. Приезжий остановился перед витриной с россыпью цветных сверкающих стекляшек, прикидывая, немедля выполнить обет или все-таки обождать?

– Э-э, господин… Купить кольцо?.. Недорого…

Сказано было больше, но ровно столько он разобрал из их венгоской тарабарщины. Почитай, самое главное разобрал. Оправленный в причудливую серебряную загогулину кристалл, помогающий усвоению языка, все же полезная штука.

Перед ним топтались два потасканных субъекта. Мелкие городские хапуны самого последнего разбора. Отбросы.

Один из них показывал на слегка трясущейся заскорузлой ладони два недурственных золотых колечка, с жемчугом и с изумрудом. Что ж, ежели по сходной цене, половину обета он сегодня же выполнит, а вторая половина обождет.

Зажав чемодан меж колен – а то мы не знаем, как делаются такие делишки! – он взял то, что с изумрудом, придирчиво рассмотрел и остался доволен. Как пить дать, краденое.

– Сколько?

Забулдыга выдернул у него из пальцев кольцо и назвал сумму. Приезжий урезал ее вдвое. Начался торг. Говорил один из продавцов, второй поддерживал его кряканьем и мычанием.

– Побойся богов, и так по дешевке отдаю! – потрясая своим товаром, горячился первый.

Наконец они сошлись, приезжий вытащил из-за пазухи бумажник с обмененными в Гостевом Управлении купюрами. Он как раз закончил отсчитывать нужную сумму, когда оба кольца странно мигнули и исчезли.

Приезжий оторопел.

«Да чтоб вас, ушнырки поганые, вы за кого меня держите – за тупака?!»

Сдержался, вслух не вырвалось. Он и слов-то таких никогда не слышал. Он сама флегма.

Надо сказать, забулдыги тоже выглядели огорошенными. Посмотрели друг на друга, на несостоявшегося покупателя, который яростно пихал скомканные купюры обратно в бумажник, и попятились к щели переулка за магазином.

– Цхенда! – выкрикнул один из них, непонятно к кому обращаясь.

Приезжий спрятал бумажник, проворно подхватил чемодан и зашагал прочь. Припомнилось, что по-венгоски «цхенда» – «злая ведьма». Есть еще «наньяда» – «добрая ведьма» и «монкра» – просто «ведьма».

Чуть не развели. Еще несколько секунд – и плакали бы денежки… И ведь даже тени сомнения не возникло, что кольца настоящие! Так он узнал на собственном опыте, что представляют собой анвайские иллюзии.

Дом с дурной репутацией не выделялся среди окрестных строений: два этажа, серая черепичная крыша, невысокое крыльцо под наклонным навесом с витыми столбиками. Арочные окна с частым переплетом как будто покрыты изнутри молочной наледью – вошедшие в моду белые шторы плотно задернуты. Архитектурный стиль Жемчужной династии, а все же видно, что постройка не столь давняя, искусно выполненная стилизация под старину.

По навесу барабанил дождь, мокрая мостовая отливала металлическим блеском. Темре предстояло проникнуть в дом и истребить расплодившиеся там наваждения. Заказчица дала ему ключ, но сама с ним не пошла, только заверила, что никого из людей внутри не будет: своего сына, который тут жил, она уговорила уехать на приморский курорт, его прислугу отправила в отпуск.

Темре чувствовал себя взломщиком, каковым он и являлся с точки зрения закона. Госпожа Аргайфо наняла его втайне от сына – хрупкого, бледного, обуреваемого болезненными фантазиями молодого человека романтического склада. Нолган Аргайфо нипочем не согласился бы впустить к себе в дом убийцу наваждений, намеренного разделаться с тем, что «исторгла раненая душа». Темре был немного знаком с этим парнем и мог представить себе его реакцию. Да и мать сказала, что он будет категорически против, но добавила, значительно и тревожно понизив голос, что с мороками, которые там завелись, надо разобраться, пока они не сожрали самого Нолгана или кого-нибудь из соседей.

За незаконное проникновение в чужое жилище Темре грозил штраф – и это в лучшем случае, если будет доказано, что он забрался туда не с целью грабежа или насилия над обитателями. Хозяевам, впрочем, тоже грозил штраф за то, что до сих пор ничего не предприняли для избавления от напасти. Один из типичных для Венги юридических казусов: воплотившийся морок должен быть уничтожен скорейшим образом, но это должно свершиться в согласии с законом, иначе того, кто попадется на неодобряемом, притянут к ответу.

Дом был записан на госпожу Аргайфо, однако с нее станется от всего отпереться, лишь бы сынок не закатил истерику и не начал царапать себе вены тупой бритвой. Имея это в виду, Темре предложил компромисс: в случае чего он ее не выдаст, но штраф за него заплатит она сверх гонорара. На том и поладили.

Под шелестящий аккомпанемент дождя Темре вставил ключ в замочную скважину. Зарядивший с самой рани дождик – это ему на руку: и на улице пусто, и длинный плащ с низко надвинутым капюшоном ни у кого не вызовет подозрений – ясно же, человек оделся по погоде. Неприятностей ну совсем не хотелось.

Подумалось о хорошем: сегодня ближе к вечеру надо будет зайти в Управление Градоохраны и получить вознаграждение за победу над рыбиной. Да и госпожа Аргайфо уже раскошелилась на задаток, дело за тем, чтоб его отработать.

Ключ заклинило – ни туда ни сюда. Не могла хозяйка смазать замок перед тем, как звать специалиста…

– Господин убийца!

Он медленно обернулся. Дернуться, словно это тебя окликнули, означало с головой себя выдать, но проигнорировать такую реплику тоже будет ошибкой.

– Наконец-то вы пришли!

Богато одетая женщина с простецким, но волевым лицом стояла по ту сторону решетки, отделявшей крохотный дворик перед домом от другого такого же.

– Простите, вы меня за кого-то приняли?

– Тьфу ты, я-то подумала, что вы убийца наваждений! Давно пора, а то этот бездельник развел у себя морочанов, жить рядом страшно, того и гляди к нам через забор полезут… И мамаша его покрывает. Строят из себя аристократов, а она, говорят, бывшая певичка и чья-то была любовница, а он, говорят, из этих, которые крейму в ноздри вмазывают и потом сами не помнят, что вытворяют. Взялся за ум, когда у него невеста появилась, где-то сманил девчонку совсем молоденькую, такую хорошую, так он, засранец, ее обижал, и она здесь пожила, а потом от него ушла. Ох, как он переживал, и тогда морочанов тутоньки завелось, как тараканов на загаженной кухне. Значит, вы не убийца?

– Нет, я новый уборщик господ Аргайфо.

– Господ, как же!.. – с досадой фыркнула тетка. – Я-то понадеялась…

Она явно была из нуворишей, по манерам вчерашняя рыночная торговка, и лицо обветренное, загрубелое, зато ее холла сверкала золотым шитьем и бисером, а черный зонтик был расписан алыми розами – дорогое удовольствие. Когда она, топая по лужам, направилась к своему крыльцу, Темре спохватился, что допустил оплошность: услышав о морочанах, надо было испугаться. Настоящий уборщик испугался бы, принялся бы расспрашивать, а то и сбежал бы… Но соседки можно не опасаться, даже если та чуть позже сделает правильные выводы: ясно, что она на его стороне и полицию звать не станет.

Замок наконец-то щелкнул. Из прихожей тянуло спертым воздухом, яблочной гнилью и подозрительной сладковатой дрянью – что-то из тех полуразрешенных курительных снадобий, которые действуют послабее, чем крейма, но тоже вызывают сны наяву. Если прислуга в этом доме большую часть времени поневоле пребывала под кайфом, нечего удивляться живописной неряшливости обстановки. То ли еще творится в комнатах…

Заперев за собой дверь, Темре откинул капюшон и первым делом надел маску: помимо всего прочего, она защищала своего обладателя от ядов и дурмана.

После этого он сбросил плащ, повесил на торчащую из стенной панели бронзовую руку со скрюченными пальцами. Таких вешалок в прихожей было несколько. На одной из них в темной от патины ладони лежало побуревшее надкушенное яблоко в бирюзовых пятнах плесени, на других висела одежда, принадлежавшая, видимо, Нолгану. Петельки цеплялись за воздетые к потолку пальцы, длинный шарф, переброшенный через бронзовое предплечье с рельефно вздутыми венами, касался концами пола. Женский шарф. Должно быть, его забыла сбежавшая подруга Нолгана.

Большое зеркало выглядело так, словно с ним регулярно играли в «здравствуй, ладошка». Отражение полутемной прихожей из-за множества жирных отпечатков казалось затуманенным.

В углу стояла элегантная корзина, вместе с загнутыми ручками зонтиков оттуда торчало три засохших цветка на длинных стеблях – пышные головки, масса узких изжелта-белых лепестков. Кто их знает, как они называются, но Соймела тоже такие любит.

Эпатажно-изысканные вешалки, сгнившее яблоко, захватанное зеркало, цветы – все это выглядело странновато, но было настоящим, однако Темре не мог бы сказать, что в прихожей чисто. Что-то есть. И не выяснив, что это, не стоит двигаться дальше.

Лампа матово-белого стекла в виде раковины тоже настоящая.

Укрытый полумраком шкафчик-этажерка с обувью в ячейках. Здесь?.. Похоже, да.

Темре потянул за шнур выключателя и принялся осматривать содержимое озаренной желтым светом этажерки. Вот оно. В третьей слева ячейке второго ряда стояли две отрезанные человеческие ступни, задвинутые вглубь, из-за чего убийца поначалу не заметил слабого мутноватого ореола, выдающего их истинную природу.

Небольшие, изящные, белые, с покрытыми темно-красным лаком ноготками. Они не шевелились и вроде бы не выглядели опасными, но от морока в любой момент можно ждать подвоха. Две нематериальные серебристые иглы из перстня – и от наваждения следа не осталось. Пустая ячейка, если не считать слоя пыли.

Больше в этом помещении ничего подозрительного не было, но теперь следовало обождать, пока перстень не восстановит заряд.

С Нолганом Аргайфо Темре познакомился прошлым летом. У Соймелы, где же еще. После развода его бывшая жена, словно отпущенная на волю русалка, вернулась в свою стихию – да Сой и не рвала с ней связей. В пору их брака Темре то и дело заставал у себя дома компанию богемных личностей разной степени одаренности и непризнанности. Люди сменяли друг друга, атмосфера была одна та же: хмельное возбуждение, позерские споры об искусстве, жалобы на «тупое животное по имени чернь». Иногда – словно цветные осколки витражей в куче хлама – привлекало внимание чье-нибудь высказывание, стихотворение или музыкальный этюд, которые стоили того, чтобы терпеливо выносить эту суету.

Гронсийская родня Темре, если пересекалась с представителями богемы, впадала в ступор – любо-дорого посмотреть. Потом ему начинали пенять: женился на венгоске и обычаи своего народа позабыл, жену в строгости не держишь, где ж это видано, чтоб она, едва муж за порог, чужих дармоедов обедами угощала, да лучше б она у тебя бродячих кошек прикармливала – и дело богоугодное, и не такие расходы… Темре выслушивал упреки с непроницаемой миной, хотя в глубине души был не то чтобы совсем не согласен с негодующими родственниками.

Расстались они с Сой без скандалов и окончательно рвать отношения не стали. Время от времени он навещал бывшую жену уже как любовницу, вынуждая ее нынешних поклонников беситься от ревности: своего рода реванш.

Нолган в число последних не входил, хотя нередко появлялся в ее квартире. Одаренный юноша, сочиняющий рамгу, которую «чернь никогда не поймет и с радостными звериными криками затопчет», по его же собственному выражению.

Минувшей зимой он влюбился. Девочка из провинции, из хорошей, но небогатой семьи, в мечтах об актерской карьере удравшая в столицу. Беленькая, светловолосая, изящная – истинная венгоска. Темре был в курсе их перипетий, так как Роани после размолвок с Нолганом приходила к Сой, больше ей некуда было пойти. Та кидалась к телефону и звала на помощь бывшего мужа, поскольку оскорбленный кавалер грозился «убить эту маленькую дрянь».

Темре, раз уж его втравили в качестве защитника, побеседовал и с Нолганом, и с Роани. Парень на первый взгляд казался благовоспитанным и разумным, утверждал, что госпожа Соймела преувеличивает, никому он не угрожал, просто разговаривал слишком эмоционально, так как сильно переживает, а Роани совсем еще ребенок и чересчур взбалмошно на все реагирует. Он ее очень любит, жизни без нее не представляет. Девчонка выглядела не то чтобы запуганной, но подавленной и потерянной. Говорила, что тоже его любит и расставаться с ним не хочет, но вместе им плохо. Выстраивать рассуждения она умела не так хорошо, как Нолган, путалась в словах и толком объяснить ничего не могла, зато ее глазища запали Темре в душу: большие, печальные, замученные, что в них отражается – поди разбери.

Он организовал Роани встречу с Котярой. Тот битый час с ней просидел, увещевал и уговаривал, но дальше беседы дело не пошло, лечь в постель с монахом девчонка не захотела.

«А я-то для нее старался, – с долей раздражения подумал Темре, – пусть тогда сама выкручивается, мое дело сторона».

Как известно, интимное сношение с «бродячим котом» или «бродячей кошкой» уничтожает приворот любой силы, а также ослабляет привязанности, замешанные на рабской зависимости. Лунноглазой Госпоже несвобода не по нраву, вот она и наделила такой способностью своих земных служителей в пику всем, кто ловит в силки и держит на привязи чужие души, так что напрасно Роани отказалась от благочестивого предложения Котяры.

Впрочем, пару месяцев назад она неожиданно для всех порвала с Нолганом и уехала из столицы к себе домой. Или не домой, а куда-то еще. Главное, что все-таки уехала. Нолган страдал и тосковал, норовил поговорить о ней с каждым, кто соглашался его выслушать: какая она была необыкновенная и нежная, как она его понимала, больше никто на свете его так не поймет, как они друг друга любили… Темре в число согласных не входил.

Покинутый влюбленный утешался жалобами недолго, вскоре он впал в черную меланхолию и заперся у себя дома. А теперь у него из всех щелей наваждения полезли. Учитывая, что фантазия у парня будь здоров, работенка предстоит не из легких.

За дверью находилась зала, убранная вышитыми иллихейскими драпировками – потрепанными, застиранными, но все равно роскошными. Блестки золотых и серебряных нитей тускло мерцали в свете пасмурного дня, процеженном сквозь белые кисейные шторы. А вон то безобразие у стены – аквариум с декоративными медузами. Был. Блеклые склизкие комочки в мутной воде, одни лежат на дне, другие всплыли на поверхность – это, очевидно, его издохшие обитатели. Чем же тут занималась нанятая госпожой Аргайфо прислуга, если даже медуз не кормила? Или у нее имелась причина, чтобы держаться подальше от аквариума?

Причину Темре вскоре разглядел. Эта пакость неплохо замаскировалась, не присмотришься – не заметишь, и сохраняла неподвижность под стать всему остальному мертвому содержимому.

Будь он без маски, вряд ли обратил бы внимание: степень материальности – дальше некуда, ни дать ни взять крупная розоватая раковина с разверстой щелью лежит посередине загаженного стеклянного сосуда. Весьма напоминает некий женский орган, но Темре такие вещи никогда не цепляли. Если б морок не был окружен зыбким ореолом, и не подумаешь, что раковина ненастоящая, в море каких только причудливых созданий не сыщется.

Судя по всему, оно обрело свою нынешнюю плотность, уморив безобидных обитателей аквариума и напитавшись их жизненной силой. Наверняка что-то ему перепало и от перепуганной прислуги: даже если та не подходила близко, размеры помещения не настолько велики, чтобы морок не дотянулся своим незримым щупальцем до охваченного страхом человека.

Странно, что прислуга до сих пор не сбежала. Обычно у людей в таких ситуациях сдают нервы либо торжествует здравый смысл с одним и тем же благотворным результатом. Хотя, если она от хозяйских щедрот тоже подсела на крейму, бегство означало бы потерю источника дорогостоящего снадобья. А может, у самой госпожи Аргайфо был припасен для нее какой-то крючок.

Уничтожив «раковину», Темре обвел настороженным взглядом залу. Больше тут ничего нет. Стеклянная дверь вывела в коридор с еще несколькими дверьми и лестницей на второй этаж. Заглядывая в новую комнату, убийца наваждений каждый раз замирал на пороге и цепко осматривался – не видно ли где зыбкого сияния, такого же бесцветного и водянистого, как свет дождливого дня за окнами.

Чаще всего в помещении гнездится только один морок либо же так называемая «семейка» – вроде той пары ступней в прихожей. Но беда в том, что гости из хаддейны далеко не всегда сидят в четырех стенах и не шевелятся. Если бы! В одной из комнат на убийцу набросилась занавешивающая дверной проем портьера с бахромой, попыталась окутать его и удушить, но в следующий момент, прошитая иглами из боевого перстня, распалась на тающие в воздухе клочья. Темре успел заметить: то, что он вначале принял за бахрому, скорее напоминало мохнатые паучьи ножки, омерзительно подвижные, так и норовящие до тебя дотронуться.

Ничего такого, что способно выбраться за пределы дома, ему не попалось. Иначе соседи обратились бы за помощью куда раньше, чем это сделала госпожа Аргайфо. Нолгану хотелось отгородиться от окружающего мира, замкнуться в своем жилище, как в волшебном замке, и порожденные его больным разумом наваждения оказались такими же домоседами. Знай себе ходи из комнаты в комнату и отстреливай их одно за другим, главное – ничего не пропустить. Не самый сложный вариант.

Едва Темре успел об этом подумать, в коридоре послышались шаги. Или, скорее, осторожный цокот, словно по паркету стучали то ли чьи-то копытца, то ли когти.

В это время он находился в библиотеке Нолгана. Шкафы здесь были забиты бессистемно и небрежно распиханными книгами, на полу громоздились стопки волшебных рамок, газет, журналов, листков с машинописным текстом, эстампов фривольного содержания. На столе и подоконнике стояло не меньше дюжины кружек и стаканов с остатками кавьи, вина, заплесневелого чая и каких-то микстур. Чаша медной курильницы в углу была полна пепла и обгорелых клочков бумаги.

С потолка свисало на тонкой паутинке глазное яблоко с ярко-голубой радужкой. Морок. Темре его уничтожил, а потом нашел еще одну похожую штуку в кладовке – там глаз величиной с яйцо ползал по стенке не хуже насекомого и при виде убийцы попытался забиться в темный угол.

Когда послышался цокот, перстень был разряжен, так что Темре смог только выглянуть в коридор, чтобы выяснить, что такое там негромко клацает.

Он на всякое насмотрелся, но зрелище произвело впечатление даже на него. У наваждения было лицо Роани, ее длинные белокурые волосы, и грудь, наверное, тоже ее – трудно судить, он ведь эту девушку обнаженной не видел. На том сходство и заканчивалось.

Рук у существа не было вовсе, тонкий девичий торс переходил в раздутое паучье брюшко с тремя парами членистых ног по бокам – каждая заканчивалась суженным книзу роговым наростом, они-то и стучали по паркету. Из коленных суставов этих страшноватых конечностей вырастали на тонких подвижных стебельках глаза, похожие на бело-голубые ягоды.

Темре уже понял, что глаз в этом доме хоть отбавляй: возможно, Ноглана преследует навязчивое ощущение, что за ним наблюдают, либо же ему мучительно хочется – или, наоборот, до смерти не хочется – посмотреть кому-то в глаза… Наваждения нередко отражают состояние души того, кто стал причиной их материализации.

Выстрелить он не успел, поскольку перстень не был готов к бою. Морок с тускло-белым, как лежалый снег, лицом Роани уставился на него диковато и испуганно всеми своими очами, а в следующее мгновение кинулся за угол. Темре заметил, что поперек бледного горла запеклась длинная темно-красная царапина, а мочки ушей оттягивают, покачиваясь, тяжелые рубиновые серьги.

Сориентировавшись по звуку, он двинулся в ту сторону, где затих цокот. Не дом, а питомник ужасов… Не за один же день все это здесь появилось!

Недавняя «фаза спокойствия», на битый месяц оставившая Темре без работы, обеспечила временное затишье, но мороки, воплотившиеся до ее наступления, при этом никуда не делись.

Наваждение, торопливо уцокавшее по коридору в глубь дома, явно возникло не вчера. Плотность как у обычного материального объекта. Уязвимых точек Темре не заметил. Разделаться с таким противником будет не проще, чем с летающей рыбиной, разница в габаритах не имеет особого значения. Пусть это существо величиной не с корабль, а с человека, запас прочности у него наверняка не меньший, чем у той гигантской твари, выплывшей средь бела дня из легенд и рыбацких страшилок.

Еще и лицо Роани. И темно-красная линия, перечеркнувшая горло. Есть о чем призадуматься.

Пищей ее обеспечивает Нолган. Эмоций парня морчанке на прокорм должно хватать с лихвой, даже охотиться незачем.

Псевдо-Роани сбежала на второй этаж. Туда вела лестница, застланная ковровой дорожкой. Поднимаясь, Темре услышал наверху шорох, скрип двери. В кольце уже накопился новый заряд, и он держал сжатый кулак на уровне груди, чтобы сразу выстрелить, едва цель появится в поле зрения.

Когда он ступил на верхнюю площадку, одна из дверей распахнулась, и навстречу нетвердо шагнул Нолган Аргайфо. Настоящий, хотя вид у него был такой, что недолго перепутать с мороком.

Опухшее изможденное лицо завзятого любителя креймы, под глазами набрякли мешки. Волнистые светлые волосы, восхищавшие девиц, допущенных в богемную компанию Сой – «как у принца!» – свисали сосульками, словно их несколько лет не мыли. На нем была бархатная пурпурная пижама с артистически распахнутым воротом и домашние шаровары черного шелка, то и другое замызгано, в присохших остатках то ли не донесенной до рта пищи, то ли рвоты.

– Что вы здесь делаете?

Несмотря на хрипоту, его голос звучал по-прежнему выразительно, с нотками негодования и надменностью аристократа, заставшего у себя в гостиной уличного попрошайку.

– Меня пригласили провести в этом доме зачистку, – бесстрастно произнес Темре, противопоставив снобистской надменности Нолгана свою, профессиональную.

Заказчица обещала, что сыночка дома не будет. Раз не смогла обеспечить его отсутствие, пусть пеняет на себя.

– Моя мать? – уточнил юноша, попытавшись изобразить на своей опухшей физиономии оскорбительную усмешку.

– Неважно кто, – бросил Темре, соображая, как бы его нейтрализовать, чтобы поскорее покончить с этой работой.

Собеседник с театральным надрывом расхохотался.

– Она подумала, я уехал! Как будто я покину мою ненаглядную, я не могу дышать с ней в разлуке, и тогда мы умрем, но не вместе, не в объятиях, а вдали друг от друга. Я ведь не могу взять ее с собой!

Его голос звучал напевно, словно он читал вслух балладу, но в то же время с ноткой фальши. Губы раздвинулись в улыбке, придававшей ему законченно безумный вид.

Решив, что терять время незачем, Темре отпихнул его с дороги, толкнул крайнюю дверь и вошел в комнату. Похоже, раньше здесь жила Роани. Нарядное девичье гнездышко: повсюду фарфоровые безделушки, искусно сделанные из шелка и проволоки бабочки, пышные декоративные банты, засохшие букетики, разбросанное кружевное белье. Из-под кровати высовывался чемодан, еще один был втиснут между креслом и столиком с грудой запыленных стеклянных флаконов. Ее чемоданы. Впрочем, Темре еще внизу понял, что Роани на самом деле никуда не уехала.

На кровати кто-то сидел – смутный силуэт за кисейным пологом, окруженный зыбким ореолом. Три пары суставчатых паучьих ног были согнуты и подобраны, что придавало абрису сходство с короной.

За спиной скрипнул ящик комода. Темре повернулся, однако Нолган, и откуда только прыть взялась, уже успел вытащить и навести на него пистолет.

Вот это влип так влип… Привычка подвела: когда ты на работе, люди тебе не противники, люди на тебя молиться готовы, ты ведь их защищаешь, удара в спину можно ждать только от мороков. В большинстве случаев. Однако бывают исключения. Бывают психи. Вроде Нолгана Аргайфо. У придурка пистолет, а ты безоружен – иглы, вылетающие из перстня убийцы наваждений, для человека безвредны. Надо полагать, Нолган в курсе.

– Брось оружие – или я уничтожу твою подружку. Я успею.

Темре не был уверен, что для псевдо-Роани хватит двух выстрелов. Слишком она сильна, почти как живая. Чтобы такой морок растаял, стрелять придется несколько раз.

– Маску прочь! – выкрикнул Нолган. – И сними кольцо!

– Если нажмешь на курок, я успею убить подобие Роани.

– Это не подобие! Это теперь и есть Роани! Моя ненаглядная, которая никуда от меня не уйдет, ни для кого меня не бросит, всегда будет со мной…

– Убери пистолет или останешься без ненаглядной.

– Она вернется! Она ведь один раз уже вернулась… Она тогда захотела уйти, а я не мог ее отпустить, я хочу, чтобы она была рядом, я же столько всего ей купил – посмотри, это все мои подарки, она должна жить среди них как главная драгоценность в моей сокровенной шкатулке. Она такая беззащитная, кто угодно ее обманет и обидит, разве я мог ее отпустить? И я не пустил… Сначала мерещилось, что ее больше нет, но потом она вернулась – уже вот такая. Теперь она передумала от меня уходить.

– Да разве это она? – скептически заметил Темре, кивнув на полудевушку-полупаучиху, которая неподвижно, как изваяние, восседала на кровати за кисейной занавеской.

Он уже прикинул, как будет действовать, когда наступит подходящий момент, и выгадывал время. Судя по доносившимся из коридора звукам, что-то приближалось – что именно, не угадаешь, но вряд ли оно было человеком. Когда новая тварь ввалится в комнату, надо будет уйти с линии выстрела и обезоружить сумасшедшего. На все про все несколько секунд. И еще неизвестно, отвлечется ли Нолган на посетителя, который вот-вот будет здесь… Нужно, чтобы отвлекся.

– Это она, моя Роани, – убежденно подтвердил тот, сопроводив свои слова собственнической, хотя и немного нервозной улыбкой. – Ненаглядная, неспособная на неверность, неспособная ранить мое сердце. Она ценит то, что я покупал и дарил ей, и всегда молчит… И я знаю, что скрыто за ее молчанием.

– Ты ее не боишься? Она ведь, мягко говоря, странно выглядит.

– Боюсь ли я? – Нолган вновь зашелся театральным смехом. – Конечно, боюсь! Но лучше бояться ее самой, чем того, что она от меня уйдет. Страх привязывает нас друг к другу. А вот это еще одна моя мечта!

Темре не удивился. Мечта вполне в духе этого дарования: две изящные длинные ноги, каким могла бы позавидовать любая танцовщица, и сверху, как абажур на торшере, черная кружевная юбочка. Верхняя половина туловища отсутствует. Практичный минимализм. Зачем нужны какие-то излишества? Видимо, псевдо-Роани у Нолгана для души – чтобы сидела в гнездышке среди подаренных безделушек и никуда не уходила, а вот это ходячее неудобно сказать что – для всего остального.

Того момента, когда парень повернулся к своей второй «даме», убийце хватило, чтобы отпрыгнуть за кровать с кисейным балдахином. Пуля ударила в стенку сильно в сторону: больше смахивает на демонстрацию, чтобы не ранить псевдо-Роани, но в то же время показать противнику, что это не игра.

Темре послал иглу в создание, остановившееся возле порога. Псевдо-Роани выглядела опаснее, и она уже закопошилась под прозрачным пологом, ее членистые паучьи лапы пришли в движение, но сейчас важнее справиться с Аргайфо. Против морока у Темре есть оружие, против пистолета – нет.

Грациозные ноги подломились, и прельстительная для Нолгана несуразица рухнула на пол. Теперь она казалась сделанной из просвечивающегося желе, и черная юбка истончилась, словно кружева были сплетены из тумана. После второй сверкнувшей в воздухе иглы и это растаяло.

– Ты!..

Яростный возглас Нолгана оборвался глухим ударом: Темре швырнул ему в голову скамеечку для ног, стоявшую возле кровати. Он не очень-то надеялся на успех этого приема – сам в такой ситуации успел бы и отследить движение противника, и уклониться, но против одуревшего от креймы Аргайфо это сработало. Пистолет со стуком упал на пол, его оглушенный хозяин ткнулся в пыльный ковер.

Не теряя времени, Темре подскочил к нему, скрутил руки за спиной и связал шарфом с вышитыми на концах буквами «Н» и «Р». Пистолет сунул в карман. Псевдо-Роани между тем сползла с кровати и выбралась из-под балдахина, ловко раздвинув его своими паучьими лапами. Ее томное кукольное личико цвета лежалого снега ничего не выражало, но движения казались целеустремленными и угрожающими. А перстень разряжен… Темре выпрямился, с прищуром глядя на существо, остановившееся напротив.

Она почему-то не спешила нападать. Двинулась к двери, с неуклюжей грацией переставляя гладкие, словно покрытые лаком, черные лапы. У порога остановилась и оглянулась, дернув узким плечиком. Длинные белокурые волосы, ниспадающие до талии, которая переходила в безобразное паучье брюхо, нетерпеливо колыхнулись.

«Хочет, чтобы я пошел за ней, – догадался Темре.

Нолгана он потащил с собой. Тот все еще был без сознания, пришлось взвалить его на плечо. Если оставить этого парня, пусть даже связанного, без присмотра, нет гарантии, что какой-нибудь морок его не освободит. Аргайфо кормит обитающие в этом доме наваждения своими эмоциями: раз его до сих пор не замучили и не высосали досуха – значит, здешняя нежить свой рацион и без того получает.

Спустились на первый этаж, дошли до лестницы в подвал. Темре уже начал догадываться, куда ведет его псевдо-Роани. Наверное, не так уж неправы те, кто утверждает, что наваждения тоже обладают самосознанием, тоже могут что-то чувствовать и принимать решения… Лестница оканчивалась площадкой, загроможденной стульями и связками растрепанных пожелтелых книг. Дальше преграждала путь запертая дверь. Псевдо-Роани посмотрела на Темре, потом перевела взгляд на Нолгана, потом снова на убийцу.

– У него ключ?

Кивнула.

Сгрузив парня на пол, Темре обшарил его карманы. Может, и рискованно было заниматься этим рядом с мороком: один удар в висок паучьей лапой с ороговевшим острием на конце – и поле боя останется за противником… Но он доверился своей интуиции, которая была для него таким же рабочим инструментом, как маска или перстень, и до сих пор не подводила.

Интуиция подсказывала, что этот морок с ним заодно. Этот морок и сам хочет развоплощения.

Во время обыска Нолган очнулся. Игнорируя его протесты, Темре извлек из внутреннего кармана пижамы ключ на шнурке – судя по молчаливой реакции псевдо-Роани, тот самый – и отпер дверь.

Пахнуло затхлостью и едва уловимой трупной вонью. Щелкнув выключателем, убийца при свете тусклой лампы оглядел помещение. Облезлый антиквариат, кучи старой одежды, поломанные детские игрушки. К беленому потолку прилепилась гирлянда сцепившихся друг с дружкой тварей, отдаленно похожих на летучих мышей или трапанов, но до омерзения уродливых, как будто слепленных из темной маслянистой массы, того и гляди готовой растечься. Наваждение. Двух иголок в самый раз хватило, чтобы оно исчезло.

У стены стоял гроб из иллихейского мраморного кмера – это дерево не гниет, обладает твердостью камня и неплохо поглощает запахи. Полированная крышка была завалена матерчатыми цветами и заставлена фарфоровыми и стеклянными статуэтками, изображавшими влюбленных парочек, принцесс, собачек, танцовщиц, овечек, толстяков, ящериц, птичек. Было здесь и несколько покрытых сусальным золотом «счастливых домиков», какие у венгосов принято дарить на Новый год. Псевдо-Роани остановилась возле гроба, в упор глядя на Темре.

– Я понял, – кивнул убийца. – Здесь, да?

Девушка-паук кивнула в ответ.

– Ненаглядная, что же ты делаешь! Не предавай меня еще раз!

Вопль издал Нолган. Он стоял на коленях возле двери, подняться на ноги у него не хватало сил. С разбитым лбом и кровавыми потеками на лице он стал выглядеть более-менее прилично: физиономия парня, которого отделали, а не сывороточно-бледная одутловатая маска юного носителя порока.

– Я же тебя люблю, не бросай меня!

Для того чтобы псевдо-Роани растаяла, понадобилось шесть двойных выстрелов. Она до самого конца улыбалась. Могло ли быть так, что в нее по неведомой причине вселилась душа настоящей Роани? Кто знает… Когда все было кончено, Темре пробормотал шепотом коротенькую заупокойную молитву.

– И что вы станете делать дальше?

На этот раз Нолган задал вопрос естественным тоном, без театрального пафоса и надрыва. Интонационные эффекты предназначались для ушек бедной глупой девочки либо для белых, как потускневший снег, ушей ее выморочного подобия, а ломаться таким же образом перед посторонним мужчиной нет никакого смысла. Не оценят.

Когда Роани была жива, Темре не раз наблюдал то же самое: Нолган со своей жертвой-возлюбленной и Нолган с кем угодно другим – это были два разных человека. Отчасти из-за этого многие в компании Сой ему симпатизировали, считая его рассудительным и воспитанным юношей, способным на глубокие чувства, а Роани – виноватой в его страданиях взбалмошной ветреницей.

– Закончу свою работу и вызову полицию, – бесстрастно бросил убийца наваждений.

Нолган не стал предлагать ему денег за молчание. Должно быть, сразу понял, что из этого ничего не выйдет. Вот госпожа Аргайфо, будь она здесь, попыталась бы его подкупить, но она давно уже не переступала порог этого дома, хотя оплачивала все счета. Войти сюда – это означало бы надышаться дурманных паров, если только у тебя нет магической маски, фильтрующей воздух. Мать Нолгана заботилась о своем здоровье.

– Зачем ты это сделал? – поинтересовался Темре, когда вернулись на первый этаж.

– Она хотела от меня уйти. Купила билет на поезд, собрала чемоданы. Она бы ушла навсегда, а я не мог ее отпустить, не мог без нее жить, – в голосе парня опять проскользнул сдержанный стон. – Я бы не выдержал, я слишком любил ее, чтобы отпустить…

– Не ее. Себя.

– Что?..

– Себя ты любишь, единственного и ненаглядного. Лучше я поломаю эту куклу, чем кому-то отдам, а то мне будет плохо – так ведь?

Это Нолгану не понравилось. Он прищурился, протестующе усмехнулся и ничего больше не сказал.

Темре оставил его в одной из комнат внизу, на всякий случай повернув торчавший в замочной скважине ключ. Как бы там ни было, работу нужно довести до конца.

Уничтожив последний морок – это был карниз для шторы, висевший параллельно настоящему карнизу и усеянный на манер лепнины выпуклыми губами, которые то улыбались, то что-то шептали, – он устало выругался и отпустил на волю свои эмоции, которые при контакте с наваждениями следует держать под спудом.

Настроение сразу сделалось препоганым. Первым делом захотелось спуститься на первый этаж и набить морду Нолгану. Если бы Роани послушалась разумных советов, если бы переспала с Котярой (или с кем-нибудь еще из ордена Лунноглазой, раз уж Котяра ей чем-то не приглянулся), если бы и в самом деле уехала, не сообщив присосавшемуся, как пиявка, несчастному влюбленному своего нового адреса, она осталась бы жива. Вместо этого она то ли в очередной раз купилась на уверения, что «теперь у нас все будет хорошо», то ли позволила себя запугать. И вскоре после этого в подвале дома, насквозь провонявшего дурманом, появился роскошный полированный гроб. Ведь мертвая Роани не сможет отсюда уйти, она всегда будет рядом с Нолганом.

Прежде чем позвонить в полицию, Темре еще раз осмотрел ту комнату, где жила девушка. Никакой больше пакости, чисто. Взгляд упал на маленький бумажный сверток с приклеенной самодельной розочкой, лежавший на туалетном столике среди запыленных флаконов с остатками духов. «Ненаглядному Нолгану от нежно любящей Роани». Она еще и подарок ему приготовила…

Рука сама собой потянулась к девичьему сюрпризу. Гронси слывут народом беззастенчиво любопытным и вороватым – ну, во всяком случае, их считают таковыми все остальные, венгосы в особенности. А Темре, чего уж там, тоже был гронси. Почему его разобрало желание посмотреть, что находится внутри, почему взгляд прилип именно к этому свертку, в то время как вокруг столько шкатулок, пакетиков, коробочек, да еще пара чемоданов в придачу, – спросите что-нибудь полегче. Наверное, чутье подтолкнуло.

Нолган Аргайфо, убивший свою «ненаглядную» и после этого с размахом предавшийся тоске, последний подарок Роани так и не развернул. И где только девчонка это взяла?..

В первый момент Темре показалось, что это срезанная головка засохшей розы, когда-то красной, теперь побуревшей. Тяжелая, как свинцовое грузило, она выскользнула из пальцев и покатилась по полу, но лепестки не осыпались, ни один не отвалился.

Вначале опешив, Темре спохватился и подобрал артефакт, завернул в носовой платок, спрятал в карман. Действовал он проворно, словно кто-то мог его застукать.

Он имел представление, что это такое, а гронси и впрямь отличаются известной вороватостью. Кража денег – грех и преступление, с этим большинство из них спорить не станет, но присвоить полезную вещь, которая сама подвернулась, зазорным не считается.

Обычное дело: когда Темре навещали родственники, он потом всякий раз недосчитывался ручек на дверцах шкафов и ящиках комодов. Кончилось тем, что он начал сам свинчивать с мебели в гостиной всю фурнитуру перед очередным запланированным нашествием родни – и словил немало укоризненных взглядов, ибо так поступать не принято. Не по-людски это, не по-родственному. Проявление обидного недоверия.

Сам он чужого не тащил, до последнего времени был выше этого, чем в глубине души скромно гордился. До сегодняшнего визита в дом Аргайфо. До тех пор, пока не увидел засохшую розочку, которая оттягивала карман, словно увесистый камень.

Смеющийся Ловец

Несмотря на связанную с арестом Нолгана полицейскую канитель, в Управление Градоохраны за своей наградой Темре успел-таки. Да потом еще завернул в Корабельный банк, чтобы положить в магически защищенный сейф большую часть денег и прикарманенный артефакт – не хотел он тащить эту штуку домой.

Теперь посидеть бы с Котярой в пивной, пропустить по кружке и потолковать о жизни. О том, например, может ли душа убитого человека вселиться в морок и что-то о себе помнить, тосковать из-за того, что все сложилось так несуразно… Пусть Котяра не жрец, а всего лишь рядовой монах, он должен хоть немного об этом знать. Но он уехал на праздник Любования Луной с Храмовой Крыши куда-то за город, ибо в Лонваре, как известно, луной не полюбуешься: маячит в небе за дымной занавесью тусклое пятно – и на том спасибо.

Славно у них там, наверное: на монастырских крышах, огороженных перильцами, устроились люди и кошки – так их много, что ореху упасть негде, – и все смотрят на ясный ночной небосвод, на сияющее посреди звездного бархата око богини. Говорят, просветленные могут различить абрис кошачьей головы, как будто нарисованной угольным карандашом по черному фону: один глаз зажмурен, другой глядит на землю.

Островной клан Гартонгафи, к которому принадлежал Темре, находился под покровительством Девятирукого, к его служителям и полагалось бы идти с вопросами, но обсуждать эту историю с посторонними не хотелось. Другое дело – старый приятель.

На проспекте Вернувшихся Кораблей Темре спустился в винный подвальчик, купил там столетний черный рарьянгле «Гинбо Таи» – бутыль темного стекла с выпуклым позолоченным гербом, лучшее, что у них нашлось.

Выйдя на улицу, постоял в раздумье, потом криво усмехнулся и произнес вполголоса:

– У меня сегодня выдался свободный вечер, и я не против, если кто-нибудь заглянет в гости.

Вряд ли кто-то из снующих мимо прохожих расслышал, что он пробормотал. Внезапный порыв пропахшего гарью городского ветра скользнул по скуле холодными пальцами.

Неподалеку находился магазинчик иллюзий, где он был завсегдатаем. Завернул и туда, но ушел ни с чем – последнюю рамгу Ким Энно еще не привезли. Продавец туманно обнадежил: быть может, через несколько дней… Ким Энно был его любимым мастером иллюзий. Или была – не разберешь, кто скрывается за псевдонимом, мужчина или женщина.

Убийцам наваждений ничто человеческое не чуждо: Темре тоже увлекался рамгой и не скрывал, что принадлежит к числу поклонников известного мастера. Знать бы еще, какого этот мастер пола, хотя бы для того, чтобы не попасть впросак с подарком… Послать незнакомой даме бутылку вина или незнакомому мужчине коробку конфет – неприличная фамильярность, пусть даже он любит сладкое, а она не прочь пропустить рюмочку под настроение. Не желая осрамиться, Темре обычно выбирал что-нибудь нейтральное: хороший чай или кавью, набор дорогих пряностей, экзотические фрукты. Обратного адреса никогда не указывал, ограничиваясь лаконичным «Мастеру Ким Энно от Темре Гартонгафи», и никогда не называл себя поклонником или почитателем – и так ясно. Оставалось только надеяться, что загадочному творцу иллюзий его подношения приходились по вкусу.

Он зашагал дальше по блестящему от моросящего дождя тротуару, и мысли вернулись на прежний круг. Может ли морок думать и чувствовать? Учитель когда-то говорил, что этим вопросом хоть однажды задается любой убийца наваждений, если он не из тех обалдев, которые способны только стрелять иголками в цель да деньги считать. Это нормально, когда тебе небезразлично, к чему приводят твои действия, иначе сам не заметишь, как уподобишься морочану. А правильный ответ на вышеозначенный вопрос не имеет значения. В любом случае морок должен быть уничтожен.

Даже если Роани и впрямь вселилась в то чудище с паучьими ногами, для нее по-всякому лучше было освободиться из посмертного плена, чтобы честь по чести родиться вновь. Да она и сама хотела оттуда вырваться. Похоже, боли она не испытывала. Или ее душевная мука была так сильна, что она попросту не замечала той боли, которую причиняли ей серебристые иглы из перстня убийцы наваждений?

Темре готов был побиться об заклад, что Нолгана Аргайфо отмажут от каторги. Его мать задействует все свои связи, паскудника признают невменяемым и упекут куда-нибудь, где он будет под присмотром, зато в тепле и сытости. И на том спасибо, если ему не позволят больше угробить никакую новую «ненаглядную».

Лестница Белых Вдов обшарпанными широкими маршами спускалась на Портняжную площадь. Возле подъемника стояла очередь, народ переругивался, выясняя, кто вперед кого пролез, и Темре пошел пешком. В начинающих сгущаться дымных сумерках ступеньки и вправду выглядели белыми, а многоэтажные кирпичные дома по обе стороны с зажигающимися одно за другим окнами казались нематериальными, словно все это сплошь наваждения, которые того и гляди растают.

Внизу он повернул в аллею сквера. Сумьямы с широкими лапчатыми листьями высились двумя величавыми рядами, на ветвях возилось, пищало, хлопало кожистыми крыльями множество трапанов – неподалеку находился храм Ящероголового, где их подкармливали. Хоть и бытовало поверье, что, если священная летучая ящерица нагадит тебе точно на темя – это к счастью, большинство прохожих держались середины аллеи.

– У меня есть рарьянгле, – промолвил Темре так тихо, что никто не смог бы разобрать, что он там бормочет на ходу, глядя на древесные стволы. – Я не прочь продегустировать его в хорошей компании.

Ветер прошуршал в газоне облетевшей листвой, закрутил ее вихрем, через мгновение распавшимся. Кое-кто из прохожих вздрогнул. Возможно, они, как и Темре, ощутили на миг легкое прикосновение незримых ледяных пальцев к горлу.

Несмотря на общение с полицейскими чиновниками, которое в нынешней ситуации было для него как бальзам на душу, он все еще не отошел после особняка Аргайфо. Мороки тамошние – ерунда, и не такой дряни навидался, а вот истерическая самовлюбленность избалованного юнца и замешанная на ней жестокость – с этого до сих пор отвратно, как будто нахлебался тошнотворной гадости.

У них с Соймелой тоже были те еще отношения. Несколько раз он едва ее не ударил, однако брала свое профессиональная выдержка убийцы наваждений. Вроде бы Сой это обижало и злило (пальцем не тронул – значит, не слишком-то любит!), и она едва ли не нарочно пыталась спровоцировать его на рукоприкладство. Фокусы вполне в ее духе. И все же Сой, которую иногда хочется поколотить, Сой, которая мастерски умеет разжигать ревность, Сой, которая беззастенчиво выпрашивает денег на прокорм своей богемной свиты, Сой-лгунья, Сой-развратница, Сой-мерзавка – живая Сой – гораздо лучше ее трупа, спрятанного в подвале в полированном гробу. Когда Темре додумал эту мысль до конца, на душе стало чуть полегче.

Совсем стемнело. Чугунные фонари в виде ажурных цветов, оскаленных страхолюдных морд, отпугивающих злых духов, или скромных «домиков» заливали улицы густым, как желтый сироп, электрическим светом. По Лонвару лучше бродить после наступления сумерек, когда не разглядишь копоти на стенах, а грязноватые колонны, обводы окон и гипсовые статуи белеют в потемках таинственно и маняще, вместо того чтобы наводить уныние своим неряшливым видом.

– Буду рад, если кто-нибудь составит мне компанию сегодня вечером, – проходя мимо витрины, охваченной сиреневым неоновым сиянием, обронил Темре.

Ветер взметнул полы его плаща, и на секунду возникло ощущение, будто до сердца дотронулись холодные как лед пальцы. Не атака, даже не предупреждение – всего лишь знак, что тебя услышали.

Этикет соблюден: приглашение прозвучало трижды. Честно говоря, и одного раза хватило бы, но Темре упрямо придерживался формальностей.

В соседнем переулке находился неплохой магазинчик «Кавья и чай». Он выбрал то и другое самых лучших сортов и распорядился отправить с посыльным в студию рамги «Колдовская Страна» с надписью на подарочной упаковке «Для мастера Ким Энно от Темре Гартонгафи». Дальше они сами перешлют. Уж они-то знают наверняка, кто скрывается за интригующим псевдонимом, и его (или ее) адрес для них тоже не секрет. Ходили слухи, что Ким Энно живет не в Лонваре, а в одном из старинных венгоских городов, пришедших в упадок и напоминающих морские раковины в известковых наплывах и перламутровых отблесках, – то ли в Далибе, то ли в Олонве, то ли в Ордогеде.

Навстречу попалась бойкая компания девушек в красных холлах – расцветка намекала на то, что они ничего не имеют против новых знакомств. Опять подумалось о Роани: вот так предполагаешь, что человек, исчезнувший из поля зрения, живет где-то за горизонтом, занимается чем-то для себя важным, а на самом деле он давно уже гниет в тайнике, прикопанный каким-нибудь доморощенным малахольным злодеем вроде Нолгана Аргайфо.

Темре ничем не смог ей помочь. Даже от состоявшейся его стараниями душеспасительной беседы с Котярой проку не было. Пожалуй, единственное, что могло безотказно сработать, – это забрать девчонку силой, посадить под замок и не пускать к Нолгану. Будь она гронси, ее родственники так бы и поступили, да еще наваляли бы так называемому «ненаглядному», чтобы впредь было неповадно.

У большинства венгосов течет в жилах рыбья кровь, даром что они коренные жители материка. Вместо обычая у них права и законы – ну-ну, толку-то было для Роани от этих хваленых достижений материковой цивилизации! Куда, интересно, смотрели ее близкие, когда она попала в беду, и чем столько времени занимались – соблюдали права и законы? Ага, дособлюдались, теперь им предстоит похоронить ее останки, которые пришлют в освинцованном гробу после полицейской экспертизы.

Темре выжал угрюмую усмешку, поймав себя на том, что рассуждает сейчас как истинный гронси из островного клана.

Подъемник с полупустой скрипучей платформой доставил его на улицу Забродившего Сусла. Дальше начинались плохо освещенные гронсийские кварталы – старые малоэтажные дома, скупленные по дешевке островитянами. Давно не чиненные тротуары ухмылялись в потемках извилистыми трещинами.

Сам он жил не здесь, но решил по дороге завернуть к своим, подбросить им денег на ремонт водопровода, о чем они уже с месяц слезно просили. На отца накатило перед смертью сентиментально-торжественное настроение, и он напоследок наставлял: как бы все ни повернулось, не отступайся от клана, гронси должны держаться вместе и помогать друг другу. Темре был человеком материковой цивилизации в гораздо большей степени, чем островитянином, но родительский завет во второй его части соблюдал. Надо выручить родных оглоедов, не так уж они и плохи, особенно если сравнить их с культурной семейкой Аргайфо.

У себя на островах гронси ютились в тесноте: свободное пространство там величайшая ценность после пищи. В силу вековой привычки так же кучно они селились в венгоских городах. Мало кто из них обустраивался отдельно от общины – это считалось за небывалую смелость и осуждалось как проявление негодящего зазнайства. В свое время так поступил отец Темре, после того как выучился на адвоката. Ему нельзя было иначе: положение обязывает, нужно соответствовать лонварским представлениям о солидном человеке – по крайней мере, так он объяснял это вслух.

Сам Темре принадлежал к числу «очужевцев», которые среди венгосов живут как венгосы. Родня его не одобряла и при случае старалась застыдить, но в то же время ценила за то, что у него можно одолжить денег (ну, то есть выпросить «в долг» и потом не вернуть), не говоря уж о его полезной профессии – если объявился морок, бегите за Темре, сыном Хусве-адвоката!

Клан Гартонгафи оккупировал два квартала по обе стороны улицы Колеса, круто задиравшейся в горку. Дома здесь лепились по-гронсийски, как грибы на пне или хижины на островах, где простор – невозможная роскошь. Те, кто там остался, по-прежнему промышляли рыболовством и сбором моллюсков. Те, кто в поисках лучшей доли перебрался на венгоское побережье, перепродавали их улов на рынках, работали на заводах и фабриках, подметали горбатые лонварские тротуары, держали гронсийские закусочные или сапожные мастерские. И с неодобрением посматривали на венгосов, не говоря уж об очужевцах, ибо те жили не по-людски, крабу ошпаренному на смех, и все делали не так, гневя богов и позорясь на каждом шагу.

Повернув при свете тусклых желтых окошек в ту часть квартала Гартонгафи, где обитала его ближайшая родня по отцовской линии, Темре мысленно приготовился к тому, что сейчас ему в очередной раз все это выскажут. Даже знай его родственники, что он в результате разозлится и перестанет им помогать, все равно бы не удержались. Деликатность и терпимость к чужому образу жизни в число гронсийских добродетелей не входили, а о том, что это они в Лонваре пришлые, гронси в такие «моменты истины» напрочь забывали.

С верхнего этажа доносился шум ссоры – мужские и женские негодующие голоса, выкрики, ругань вперемешку по-гронсийски и по-венгоски. Что там опять не поделили? Уж лучше потихоньку пройти мимо – и прямиком на трамвай, а сюда наведаться в другой раз.

Приняв такое решение, Темре отступил в темноту, огибая освещенный участок перед домом, и тут сверху что-то свалилось, тяжело стукнуло и распалось на куски.

Кумулян – традиционный островной предмет обихода: ящик из необожженной глины, украшенный мелкими ракушками и разгороженный на отделения для всякой нужной в хозяйстве мелочи. Гвозди, пуговицы, булавки, орехи, нитки, рыболовные крючки, дешевые специи в мешочках, пузырьки с лекарствами, заговоренные бусины от сглаза и на удачу – все это добро рассыпалось по утоптанной земле.

Темре не успел удивиться, когда рядом шмякнулась еще и подушка с нарядной вышивкой, какие на островах дарят молодоженам. А потом и вторая. Следом грохнулся пузатый, с добрую кастрюлю чайник из желтого фарфора, разрисованный аляповатыми цветами, еще прабабка Темре заваривала в нем хумзу – полезный для здоровья напиток из сушеных водорослей. И все это с третьего этажа, из распахнутого окна, за которым наперебой кричали. Судя по звукам, там не просто скандал, еще и драка завязалась.

Мученически вздохнув, Темре направился к двери. Похоже, ему предстоит разнимать родственников, что-то насмерть не поделивших, – с перспективой, что обе заинтересованные стороны после этого на него же и обидятся. Или утихомиривать агрессоров из чужого клана, а потом те, как водится, попытаются его подстеречь и прирезать.

И хотелось бы потихоньку пройти мимо, но отец на смертном одре завещал не бросать родню в беде, к тому же Темре одолевало любопытство: что там стряслось, если вещи, на которые в обычной обстановке ни у кого рука не поднимется, летают из окон?

На первом этаже, у подножия темной и страшной, как челюсть хтонического чудовища, деревянной лестницы, толпились дети и старухи, тут же сидел на стуле дядя Гувше, прижимал к разбитой голове окровавленное полотенце. Его лицо тоже было перемазано кровью, вислые седые усы слиплись в сосульки.

– А вот и наш очужевец явился! – каркнула одна из старух, всплеснув руками; ее заштопанная серая шаль колыхнулась нетопырьими крыльями. – Вспомнил про нас, честь-то какая…

– Здравия вам, родичи! – вежливо поприветствовал их Темре. – Что здесь творится?

– Ты ж у нас образованный! – вместо ответного приветствия буркнул Гувше, сердито сверкнув подбитым глазом. – Пойди, урезонь суку!

– Какую еще суку? – озадаченно уточнил убийца наваждений.

– Венгоскую, краба ошпаренного!

– Тебя ж всему выучили, деньги на крабов помет перевели!

– Когда надо, тебя никогда здесь нет и не дозовешься!

– Тебе же венгосы теперь роднее своей родни!

– Ничего не понял, – констатировал Темре, когда они все выдохлись и умолкли.

– Да где тебе понять, ты ж у нас образованный! – едва ли не с ненавистью повторил дядя Гувше, отняв от раны и воздев над головой багровую от крови тряпку. – Витаешь в этих самых… Как их там называют, я в этой вашей культуре не знаток… Иди, говорю, усмири эту суку бешеную – может, она тебя послушает, зря, что ль, учился!

– Она же там людей убивает! – внесла лепту старуха, похожая на побуревший кочан капусты, и благим матом запричитала: – Ох, убиваи-и-ит наших родненьки-и-их, ох, совсем погуби-и-ит!..

Под аккомпанемент ее стенаний Темре поднялся по лестнице, предварительно определив ситуацию как «все тут спятили». О, как он понимал тех, кому хочется поубивать его родственников… Когда умирающий отец просил не бросать их без помощи, надо было неопределенно промолчать, а он связал себя обещанием.

На втором этаже несколько женщин возмущались венгоской распущенностью, бросая опасливые взгляды на содрогающийся от топота и ударов потолок, а на лестничной площадке кто-то лежал, не подавая признаков жизни. Мужчина или парень, Темре взглянул мельком и не узнал, кто это: лицо пострадавшего напоминало битый гранат.

Задерживаться здесь, чтобы выяснить, что же все-таки приключилось и откуда взялась «венгоская сука», он не стал. Успеется. Сейчас главное – навести порядок, пока все живы. Впрочем, в последнем Темре уже начал сомневаться.

На третьем этаже светили все лампы, хотя обычно бережливые обитатели дома экономили электричество. Здесь собрались мужчины и подростки, и выглядели они в разной степени плачевно – фингалы, ссадины, опухшие скулы, кровь на рубашках. На полу валялись ножи, оторванные пуговицы и выбитые зубы, дополняли эту картину алые кляксы. Разило потом.

– А это у нас кто такой? – осведомился холодный женский голос.

Видимо, перед ним стояла та самая «сука».

В правой руке она держала небольшой пистолет, в левой – тряпичную куклу-богачку. Таких специально шьют, заговаривают и сажают где-нибудь в укромном уголке на россыпь монет, чтобы в доме не переводились деньги. Судя по всему, кукле предстояло отправиться в недолгий свободный полет вслед за кумуляном, подушками и чайником.

Пистолет – это было первое, что Темре принял к сведению. Дама вооружена, лучше ее не злить. До кончиков ногтей венгоска, белокожая и беловолосая, с горделивой осанкой. Пожалуй, даже красивая, хотя такие жесткие, надменные лица никогда ему не нравились. Острижена до неприличия коротко, словно каторжанка. Очень светлые, почти прозрачные глаза, стыло холодные, по-нехорошему цепкие, наводили оторопь.

Когда он встретился с ней взглядом, в душе что-то смутно шевельнулось, и ему бы ухватиться за этот импульс, попытаться понять, в чем дело… Но было не до того, и он не придал этому значения. А зря.

Еще мелькнула мысль, что она, должно быть, из циркового балагана. Рослая, выше любого из присутствующих, вдобавок широкоплечая, словно силачка или акробатка, и движения, как на арене. Да еще одета похоже: серебристые лосины обтягивают литые мускулистые икры, на ногах полусапожки с массивными пряжками, холла заткана блестящим шитьем – было в этом что-то вызывающе-театральное, для сцены.

Вымотался он сегодня. Сначала гадючник в доме Аргайфо, потом полицейские протоколы, а после этого в сумасшедшей спешке дорога до Управления Градоохраны в тот дикий предвечерний час, когда такси нарасхват, трамваи переполнены, подъемники перегружены, везде толпы народу, и лучше бы отложить до завтра, но деньги-то нужны сегодня. Усталость притупила его обычную восприимчивость: как ни крути, а ему следовало сразу догадаться, кого он перед собой видит.

– Почтенная, что вы здесь делаете? – поинтересовался Темре.

Вежливо, поскольку у нее пистолет, но в то же время твердо. Встрепанные побитые родственники поддержали его агрессивным бурчанием.

– Избавляюсь от ненужного хлама, – презрительно бросила Акробатка.

– С вашей точки зрения это хлам, а для людей – их имущество, личная собственность. – Недаром же он был сыном адвоката. – Вы сейчас находитесь в частном доме, поэтому закон не на вашей стороне.

– Я теперь тут живу, так что собираюсь устроиться по своему вкусу, – усмехнулась венгоска, глядя на него как на копошащееся под ногами насекомое – то ли наступить, то ли перешагнуть.

– У вас есть для этого какие-то законные основания? – уточнил Темре все тем же обходительным, но непримиримым тоном, про себя подумав: «Сами напросились, морды несчастные, кто из вас ее сюда притащил? И после этого вы еще будете попрекать меня связью с Сой? Надо выяснить, кто подцепил эту стерву, и дальше пусть дурень сам улаживает…»

– Разве право сильного – недостаточное основание? – саркастически хмыкнула Акробатка.

– Боюсь, что нет. Закон такой категории не признает.

– Правильно делаешь, что боишься, потому что мне нет дела до ваших категорий. Вот мой закон.

Швырнув куклу-богачку в окно – бросок вышел что надо, – она показала Темре сжатый кулак. Это выглядело бы нелепо, если бы не бездонный зрачок пистолета в другой руке, не учиненный в комнате погром и не такая многозначительная деталь, как выбитые зубы на полу.

Недавние обладатели зубов угрюмо слушали препирательства, и до сих пор никто не влез, что само по себе было из ряда вон выходящим обстоятельством.

– Ни один суд вас не поймет, так что лучше бы нам договориться по-хорошему. Как я понимаю, вас сюда пригласил кто-то из моих уважаемых родственников?

– Да какого краба ошпаренного ты все рассусоливаешь, как венгоский придурок! – взорвался, не выдержав, один из родичей. Его голос звучал гнусаво, но не шепеляво – нос разбит, зубы уцелели, – а сам он прятался за чужими спинами, так что чокнутая Акробатка не смогла бы в него попасть, вот и осмелел. – Комнату ей сдали внаем, если сам не допер! Какой там суд, краб ошпаренный…

Спасибо, ввел в курс дела. Положеньице и впрямь сложное: обе стороны не заинтересованы в том, чтобы вмешивать сюда полицию. Бывает, что гронсийские общины втихую пускают к себе жильцов, не платя налога и не сообщая обязательные сведения о постояльцах в органы государственного надзора. Им с этого прибыток, квартирантам – экономия, поскольку легальный съем жилья обойдется дороже, и в придачу это на руку тем, кто по какой-либо причине не заинтересован мозолить глаза властям.

– Сударыня, если вы сняли комнату и вам не нравится, как она обставлена, это можно решить мирным путем. Вещи, которые вас раздражают, унесут, незачем бросать их в окно. Сейчас мы все организуем, и у вас будет такой интерьер, как вы пожелаете. Дядя Бронже, можно с вами переговорить?

Он кивнул главе семейной ветви, который с заплывшим глазом и рассеченной, как будто размазанной, бровью утратил обычное благообразие и смахивал на битого портового забулдыгу.

Разумеется, Темре не собирался ничего «организовывать». Деваху надо сдать в приют для буйных помешанных, ей там самое место. Позвонить в душеболезную опеку, объяснить ситуацию… А чтобы попечители болезных не донесли насчет незаконной аренды жилья, придется им заплатить.

Обычные дела. И наверняка эти расходы родственники постараются свалить на Темре. Не то чтобы его это радовало, но ему хотелось поскорее покончить с текущим безобразием, а взятка – неминуемое зло, не в первый раз.

Бронже Гартонгафи, бывалый рыночный торгаш, сразу уловил, куда клонит советчик, и захромал к нему с деловитым видом, широко и любезно улыбаясь квартирантке – мол, вот и нашелся обоюдно замечательный выход из положения! Та смотрела с брезгливым прищуром, в раздумье, как будто это слегка сбило ее с толку. Но беда в том, что не все тут были такими догадливыми, как старый Бронже.

Йуджуле, остолоп, скандалист и забияка, в придачу втемяшивший себе в голову, что он с Темре по всем статьям соперничает – это при том, что в кулачном бою и в борьбе гонду Темре неизменно одерживал верх, не говоря уж о прочих жизненных успехах, – возмутился такой уступчивостью и заодно решил дать щелчка выскочке-очужевцу. О пистолете в руке у грудастой белокурой стервы он не забыл, но он и не собирался ее дразнить. С ней еще разберемся, не вечно же она будет держать палец на спусковом крючке. Сейчас важнее отбрить Темре, который слишком много о себе возомнил.

– Все видели, как он хвост поджал? – Йуджуле слегка шепелявил, два зуба ему пришлось выплюнуть. – О чем дядюшке Бронже с тобой толковать? Да с тобой никто из тех, кто себя уважает, точить лясы не станет! Все знают, как ты перед венгосами низкопоклонничаешь и перед этой готов на брюхе ползать… Тьфу!

Он снова сплюнул – на этот раз не зуб, а сгусток розоватой слюны.

– Йуджуле, умолкни, – с досадой процедил Темре, словно бы невзначай сделав жест, означающий «скорбный разумом».

Он имел в виду Акробатку и хотел намекнуть – не мельтеши, пока с сумасшедшей не разобрались, а с тобой, раз неймется, потом отношения выясним, если до сих пор не надоело, – но парень истолковал это как смертельное оскорбление на свой счет.

– Чего это ты мне показал?.. Так у меня, по-твоему, башка не варит?! Думаешь, ты меня отбрил? Ты ж у нас самый крутой и самый образованный, свиное вымя, и на родню тебе накласть, раз ты с венгосами породнился! А я тебе скажу, что сам ты псих и Соймела твоя сучка психованная! – Йуджуле с вызовом ухмыльнулся. – Шлюха твоя бывшая жена, а ты до сих пор к ней бегаешь и стоишь в очереди, чтоб ее поиметь!

– Вот это ты зря сказал, – произнес Темре обманчиво ровным тоном. – Мои отношения с Соймелой никого тут не касаются.

Акробатка смотрела на них с брезгливым высокомерным любопытством, как будто наблюдала за возней животных на скотном дворе.

Дядя Бронже нахмурился и осуждающе крякнул: он-то понимал, что Йуджуле сглупил. Какова бы Сой ни была, говорить о ней так в присутствии Темре не стоило. Пусть она больше ему не жена, какие-то непонятные для родни отношения между ними сохранились, и она до сих пор его женщина, поэтому молчок о ней, разве что Темре сам на нее пожалуется – вот тогда можно будет обругать ее из солидарности, в порядке сочувствия. Или же как угодно ее костери, пока Темре нет рядом, тоже не заказано. Но в глаза мужчине такое высказать – это не по обычаю, это значит нарваться. Йуджуле бестолочь и впрямь скорбный разумом.

– Ты же теперь венгосом заделался, и не наше свинское дело тебя судить, где уж нам, если тебе что клан, что грязь на помойке! – Он вопил с хмельным истерическим надрывом и наступал на недруга, вызывающе сощурив трусовато-отчаянные глаза. – Тебе ж на родство и на вековые обычаи плевать, тебе ничего не стоит на своего поднять руку! Ну, дай мне в морду, не постесняйся!

Темре не стал игнорировать эту просьбу. Кто бы знал, как ему надоели такие сцены. Пусть наконец усвоят, что не собирается он раз за разом играть по их дурацким правилам, и если ему предлагают совершить мордобитие, подразумевая, что он должен стушеваться и воздержаться, – еще надвое, как он в ответ на это поступит.

Забияка пошатнулся и разболтанно попятился, взмахнув руками, чтобы сохранить равновесие. Одновременно с этим прозвучал сердитый окрик Бронже:

– А ну, парни, хватит!

– Не волнуйтесь, сударыня, – обратился Темре к сумасшедшей, опасаясь, как бы та не начала палить из пистолета, заразившись общим настроением. – Сейчас мы займемся вашей комнатой.

– О, я не волнуюсь. – Та продолжала презрительно кривить красивые губы. – От существ низшего уровня я не ожидала ничего другого.

– Слыхал, очужевец? А ты с ней здрасьте-пожалуйста! – крикнул тот, кого прикрывали от выстрела чужие спины.

– Вот сейчас все заткнулись и вымелись отсюда! – потребовал, морщась от боли и поднявшегося ора, глава семейной ветви.

Похоже, авторитет дяди Бронже в последнее время пошатнулся, потому что его не послушались. На Акробатку тоже перестали обращать внимание, по крайней мере, двое старших братьев Йуджуле, которые с угрожающим видом двинулись к Темре. А провокатор – судя по голосу, это был Майчаву, который в любой ситуации норовил проявить свой пакостный характер и кого-нибудь с кем-нибудь стравить, – на этом не унялся и напомнил:

– Ее сюда привел недотепа Чунхе, они с женой около квартирной конторы ее встретили и позвали у нас поселиться. И тому и другому навалять, свиное вымя, чтоб знали, как родне гадить! А жену Чунхе пускай женщины проучат!

Невысокий щуплый Чунхе забормотал что-то оправдательное, его голос звучал невнятно, лицо было разбито. У Темре мелькнула догадка, что белеющие на полу зубы и следы побоев на физиономиях – заслуга не только чокнутой девахи. Родственнички еще и друг друга волтузили, обстоятельно разбираясь, кто больше виноват.

Уклонившись от удара, он врезал сбоку в челюсть одному из нападавших, а против второго использовал прием гонду, позволив ему пролететь мимо и обняться с платяным шкафом, скрипуче всхлипнувшим от такой неожиданности.

– Ты напросился, Темре. – Торжествующий Йуджуле щербато осклабился. – На самых близких людей подло замахнулся! Сейчас мы тебе сделаем рыло, как морской бурак!

– Чтоб фиолетовое и в пятнах, чтоб его разлюбезные венгосы от него шарахались, как от чумного! – опять принялся подзуживать Майчаву. – Сразу поймет, что вместе мы сила! Задайте ему, чтоб не думал, что он самый крутой!

Как морской бурак, значит? На это Темре согласиться не мог. Ему нередко приходилось общаться и с чиновными персонами, и с заказчиками из почтенных людей, так что фасад ему нужен респектабельный, желательно небитый. Уж извиняйте, не по-вашему выйдет.

Двинув в скулу еще одному охочему до спаррингов родственнику, он отступил, сунул руку за пазуху, извлек, привычно встряхнул и налепил на лицо маску убийцы наваждений. Универсальное средство защиты, спасает в том числе от дурных кулаков. Теперь физиономия и горло не пострадают, даже если его превратят в отбивную.

На него кинулись Йуджуле и один из прежних противников, попробовав обойти с двух сторон. Врасплох не застали, Темре вновь выручили приемы гонду. Атакующие врезались друг в друга, после чего он, пользуясь передышкой, с досадой оглядел поле боя. Скрывать досаду не было нужды: для стороннего наблюдателя вместо глаз у него змеилась по белому глянцу пара черных рун, как будто вышедших из-под пера искусного каллиграфа.

По-венгоски просторная комната со следами погрома залита светом дешевой люстры в виде граненого стеклянного короба. За распахнутым окном густая темень, в глубине ее тускло, как из воды, желтеют окошки соседнего дома. Толпа воинственно настроенных чернявых мужчин в порванных рубашках, некоторые сердито посматривают друг на друга, но кое-кто не прочь первым делом задать взбучку Темре. На заднем плане, ближе к окну, стоит рослая беловолосая Акробатка, так и не убравшая пистолет, окруженная зыбким водянистым ореолом.

Стоп, откуда у нее взялся ореол?.. Он же только у мороков бывает…

А не надень Темре маску, так бы ничего и не понял. Так и принимал бы ее за сумасшедшую венгоску. За человека. Ага, как же.

Ну, молодцы родственнички, в этот раз самих себя переплюнули!

Дядя Бронже сыпал ругательствами, пытаясь усовестить распоясавшуюся молодежь, но было похоже, что его гибнущего авторитета на это не хватит. Темре больше не слушал ни его хлестких увещеваний, ни шепелявых угроз поднимавшегося с полу Йуджуле. Работая, он не обращал внимания на посторонний шум, не имеющий отношения к насущной проблеме. Если пришлось схватиться с мороком в людном месте, вокруг обычно стоит галдеж, и не все ведут себя разумно, к этому он давно привык.

Акробатка была сильна, это почти вызывало восхищение – такие монстры ему редко попадались. Уровень физической плотности максимальный, как у существа из плоти и крови, и при этом особая магическая энергия, присущая наваждениям, так и распирает ее изнутри. Кто ж ее вызвал к жизни?

Темре затруднялся определить, индивидуальный это морок или коллективный, вот что было довольно-таки странно. Судя по энергетической цельности – никаких сомнений, индивидуальный и в то же время по силе – явно коллективный, одного человека не хватит, чтобы выпустить в мир такое.

Вскинув предплечье, словно в попытке прикрыться от удара, благо Йуджуле опять на него попер, он послал в наваждение две иглы. Целил в запястье. Первым делом Акробатку надо обезоружить, пока никого не подстрелила. Подходя к дому, звуков пальбы он не слышал, и пороховой гарью в комнате не пахло – значит, до этого не дошло, она ограничилась демонстрацией пистолета. И это наводит на малоприятные выводы: во-первых, боезапас у нее не израсходован, во-вторых, морок, способный к самоконтролю и прогнозированию, втройне опасен.

Пистолет со стуком упал на деревянные половицы. Должно быть, Акробатка ощутила внезапное онемение, или слабость, или боль в руке – или что там может ощутить морочанка? – и это заставило ее непроизвольно разжать пальцы.

Холодные бесцветные глаза в упор уставились на Темре: она уже поняла, где находится источник смертельной угрозы. «Клиенты» убийцы наваждений всегда это улавливают – видимо, таким же образом, как человек ощущает, откуда потянуло сквозняком или запахом.

Размышляла она недолго. Резко присела, схватила левой рукой выпавшее оружие, потом выпрямилась, одним прыжком очутилась на подоконнике и сиганула в черноту. Судя по всему, она не знала о том, что в ближайшие две-три минуты убийца не сможет повторить атаку. К счастью для Темре, не знала, поэтому предпочла сбежать.

– Откуда эта тварь взялась? – рявкнул он, оделив Йуджуле такой затрещиной, что незадачливый соперник остался лежать на полу, жалобно мыча.

– Так она же ушла, – примирительно заметил родич из тех благоразумных, кто по мере сил пытался замять свару. – Поглядела, как наши горячие парни гронси друг друга молотят, испугалась небось! Хотя задаток-то дамочка оставила за прожитье, вернется еще, кто ж деньгами-то бросается…

– Жрать захочет – вернется, – подтвердил Темре. – Мороки прежде всего кормятся от тех, кто помог им воплотиться. Сознавайтесь, чья она?

Дядя Бронже первым осмыслил услышанное.

– Говоришь, это была морочанка? Деньги-то она принесла настоящие, мы проверили…

– Значит, кого-то ограбила, дело недолгое. Кто думал о ней перед тем, как она здесь объявилась? Лучше признавайтесь, это в ваших интересах. Иначе эта красотка порешит своего создателя, и я ничем не смогу помочь.

Драчуны стояли, опустив кулаки. Даже пакостник Майчаву помалкивал. Тяжелые взгляды родичей один за другим обратились на Чунхе – невысокого мужичка на кривоватых ногах, обычно услужливого и незадиристого.

– Так я-то чего… – растерялся тот, машинально утирая рукавом под разбитым носом, хотя кровь уже перестала сочиться. – Сказал же, мы с моей Хаймой возле квартирной конторы ее углядели, толокся там народ, и она тоже была. Хотели кого позвать, раз комната пустует, семье же с того прибыток. Она и сказала – меня все устроит, и пошла с нами. Зыркала свысока, так венгоска ведь. А думать я о ней перед тем не думал, на кой мне сдался такой ходячий страх…

Задав несколько уточняющих вопросов, убийца наваждений пришел к выводу, что Чунхе ничего не утаивает. И жена его Хайма, которую позвали со второго этажа, тоже ни при чем.

Да и не похожа эта надменная белокурая стерва на те мороки, от которых Темре приходилось спасать родственников в прошлые разы. Колония моллюсков с клацающими зубастыми створками, угнездившаяся в углу чулана, словно в сыром гроте на берегу моря, или маслянисто-черный прыгучий ужас, ощетиненный клешнями и усиками, выскакивающий внезапно из-под кровати или со шкафа, – вот это было в их духе. Незатейливые страшилки, которыми его соплеменники пугают не только непослушных детей, но и друг друга, если подходящее настроение накатит. Акробатка появилась совсем из другой жизни.

Должно быть, она уже успела разделаться со своим создателем и отправилась гулять по свету. Вряд ли она сюда вернется. Скорее всего, примет к сведению, что здесь можно нарваться на убийцу, и будет обходить гронсийские кварталы стороной, так что где ее теперь искать, одни боги ведают.

– Кому неймется выяснить, кто из нас круче, предлагаю померяться силой на празднике Зимнего Солнцеворота – на состязаниях, по обычаю, а не как пьяная венгоская шваль в подворотне, – добавил Темре ожесточенным тоном.

На сегодня он был сыт по горло общением с родней.

Самые воинственные с оскорбленным видом запереглядывались – сравнить их с венгосами, да еще и со швалью! – но последнее слово осталось за ним.

Очужевец попрекнул гронси несоблюдением обычаев, и ведь ничего с ходу не возразишь, чистую правду сказал. Что ж, ему это еще припомнят.

Темре проводили неприязненным ворчанием. Спускаясь по лестнице, он услышал наверху голос Бронже Гартонгафи, стыдящего молодежь, – тот решил воспользоваться раскладом, чтобы худо-бедно восстановить свой пошатнувшийся авторитет.

Небо застилала дымная ночная мгла, сквозь которую око Великой Кошки еле просвечивало, а звезд и вовсе не было видно. Убийца наваждений замер возле порога, настороженно озираясь, но зыбкого мутноватого мерцания, свидетельствующего о присутствии морока, нигде не заметил.

Акробатка ушла. Благоразумие перевесило кровожадные позывы. Если они столкнутся снова, она попытается его убить, и можно побиться об заклад, к тому времени она будет больше знать о тех, кто охотится на нежить вроде нее, но сейчас, не владея информацией о противнике, морочанка предпочла не связываться.

Несмотря на это, в волглую темень ранней осени Темре вышел в маске. Расслабляться не стоит, хотя маловероятно, чтобы его поджидали в засаде: раз эта сущность способна оценивать обстановку и принимать практичные решения, она, скорее всего, уже далеко отсюда.

Что ей тут ловить? Своего естественного врага, убийцу наваждений? Но заранее не скажешь, кто одержит верх и которая по счету из нематериальных серебристых игл может стать для морока последней.

Уничтожать Темре как свидетеля тоже не имело смысла, так как ее видела и запомнила масса народу (такое, знаете ли, запоминается надолго!), разве что Акробатку одолеет желание отомстить. Однако воздержалась ведь она от пальбы в доме – значит, неглупа и не лишена выдержки. Интересный противник. Несмотря на усталость после всех сегодняшних передряг, Темре ощутил проблеск азарта: справиться с таким мороком будет непросто. Главное, не сейчас. На сегодня с него хватит.

Гронсийские кварталы он знал как свои пять пальцев. Попетляв по дворам, где развешанные на веревках простыни белели, словно паруса невидимых в ночи суденышек, а вкопанные в землю дощатые столы, внезапно выплывающие из темноты, напоминали причалы, он убедился, что на хвосте никто не висит.

Предположения подтвердились: Акробатка отправилась попытать счастья в другом месте. Лонвар велик. Вполне вероятно, что в следующий раз она уже не станет с ходу тиранить хозяев жилья и воздержится от представления с выкидыванием в окно непонравившихся предметов домашнего обихода. Некоторые из этих сущностей способны учитывать свои ошибки совсем как люди.

Выйдя к трамвайному мосту, Темре стянул маску. Криво усмехнулся под капюшоном: что ни говори, все повернулось наилучшим образом, а то хорош был бы убийца наваждений, попытайся он сдать морок санитарам из душеболезной опеки! Вот получилось бы посмешище… Чуть не опозорился, но боги миловали.

И все же что-то его слегка царапало, как будто забыл невзначай о чем-то важном.

Под ногами блеснул золотой зигзаг отразившегося в луже фонаря, и тут память, словно проснувшись, услужливо выдала подсказку. Темре мысленно застонал.

Он ведь пригласил кое-кого в гости! Честь по чести, повторив приглашение трижды, и ему со всей церемонностью ответили.

Некоторых нежеланных визитеров лучше позвать по-хорошему, иначе они явятся незваными, да еще выберут такой момент, что это окажется совсем некстати. Вот Темре и последовал принципу меньшего зла, решив пожертвовать нынешним вечером, чтобы в ближайшую десятидневку не опасаться непрошеных вторжений, и все складывалось прекрасно, но дернуло же его завернуть к родственникам! В результате он сильно припозднился. Если гость опередил его, не застав, расценил это как оскорбление, последствий не предугадаешь. Может статься, там уже все стекла вдребезги, и по комнатам шуршат сквозняки, и на ковер в гостиной намело мокрых бурых листьев…

Гостиничный номер им достался из разряда приличных, но было в нем что-то неуловимо неуютное, наводившее на мысли о бренности бытия. Из приоткрытой форточки тянуло гарью и сыростью. За окном, среди черноты, шума и блеска, растекался, словно желток по чугунной сковороде, размытый дождем электрический свет. Иноре надоело на это смотреть, и она задернула штору, после чего в комнате стало еще тоскливее: эрзац-комфорт с поблекшими зелеными обоями в мелкий цветочек, случайное пристанище, тишина которого того и гляди взорвется грохотом вышибаемой двери.

В частной детективной конторе заверили, что точный адрес убийцы наваждений Темре Гартонгафи ей смогут сообщить через несколько дней. Ждать терпеливо, сохраняя душевное спокойствие, Инора не умела. В процессе ожидания она обычно изводилась хуже некуда и давала волю воображению – неслабому и весьма изощренному воображению мастера иллюзий.

Кайри сидела с рамгой на кровати, скрестив ноги, на глаза ей упала белая челка, остальные волосы были зачесаны назад и собраны в хвостик на макушке. Судя по приглушенным крикам чаек, плеску волн и бодрым возгласам, она смотрела что-то о морских приключениях. Внезапно звуки стихли. Одновременно с этим невидимая Иноре картинка, заключенная в магическую рамку, застыла, словно искусно раскрашенная фотография, – и девочка вскинула голову.

– Ты обещала рассказать, какая разница между работой мастера иллюзий и мороками.

– Прямо сейчас? – вздохнула Инора.

Чтобы кому-то что-то объяснять, надо, чтобы мысли не мельтешили, словно обитатели раздавленного муравейника, а пребывали в более-менее упорядоченном состоянии.

– Давай сейчас. Это лучше, чем метаться по комнате, трагически глядеть в окно и заламывать руки, как героиня любовной рамги, от которой или кто-то ушел с концом, или вот-вот должен прийти и все испакостить.

– Спасибо на добром слове, – фыркнула Инора, усаживаясь на стул напротив.

– Всегда пожалуйста. Так расскажешь?

– Ладно. Только, если захочешь о чем-то спросить, не забывай, что наваждение, от которого мы сбежали, не рекомендуется называть по имени. Иначе оно может нас учуять и получит ориентир, в какой стороне мы находимся.

– Ты об этом уже в сто первый раз говоришь.

– Лучше быть занудой, чем трупом, – отрезала Инора. – И лучше сто раз повторить предупреждение, чем один раз произнести вслух то, чего нельзя говорить. Морок, обладающий именем, вдвойне опасен, он более устойчив, чем безымянные наваждения, и уничтожить его труднее. Вдобавок имя может сыграть роль приманки. Да, все это я тоже тебе объясняла, – добавила она торопливо, опередив возглас Кайри. – Отвечаю на вопрос, слушай внимательно. Созданная мастером иллюзия и возникшее само собой наваждение – явления на первый взгляд схожие, но между ними есть важные отличия. Их питает разная энергия: в первом случае это творческая сила мастера, воплотившаяся в образе согласно его замыслу, во втором – всевозможные людские эмоции, чаще всего дурного толка, такие как страх, ненависть, зависть, болезненная похоть, желание отомстить и все в этом роде, они могут сгущаться в субстанцию, из которой лепятся мороки. Наши иллюзии – это просто картинки, они лишены собственных желаний и не обладают самосознанием, а мороки могут хотеть, могут проявлять хитрость и преследовать свои цели, они ощущают свое «я», по крайней мере на уровне животного. У них есть базовые инстинкты, они распознают опасность и защищают свое существование. Иллюзии не нуждаются в подкормке, им достаточно того, что было заложено в них в процессе создания, а наваждения хотят кушать. В лучшем случае им хватает человеческих эмоций, но бывает, что этого недостаточно, тогда им нужны кровь и плоть, причем годится только та добыча, которую они убили сами, – требухой из лавки мясника их не накормишь.

– Я давно уже поняла важную вещь, – отложив рамгу и по-кошачьи потянувшись, сообщила Кайри. – Сверхопасными мороки становятся из-за нашего страха перед ними, правда ведь? Значит, если ты не будешь так сильно бояться, ты насколько-то ослабишь это наваждение – самая обыкновенная обратная связь.

– Не совсем так. Раз она уже воплотилась, мое теперешнее состояние на нее не повлияет.

– Все равно попробуй или заглушить свой страх, или отвлечься, тогда меньше риска, что она до нас доберется.

– Хорошо. – Инора согласно кивнула, хотя вовсе не была уверена, что сумеет последовать этому дельному совету.

Темре жил в старом доходном доме на склоне Блудной горки, до того старом, что его кирпичные стены, почернелые от многолетней копоти, на ощупь давно стали шершавыми, как нешлифованный камень. Если смотреть издали, дом был на свой запущенный лад красив. Прямоугольные окна обрамлены барельефными стрельчатыми арками, этажи отделены друг от друга широкими карнизами, на которых нередко отдыхали трапаны, сложив шалашиком кожистые крылья. Все декоративные изыски из кирпича, никакой лепнины.

Горка называлась Блудной, потому что однажды ночью якобы пропала, так что ее припозднившиеся обитатели никак не могли попасть домой, но под утро снова появилась на прежнем месте.

Темре пошел от трамвайной остановки напрямик через парк у подножия холма. Повсюду кучи облетевших листьев, и старые лестницы сплошь ими засыпаны – безопаснее подниматься сбоку, сойдя с дорожки. Деревья, как и окрестные строения, скорее подразумевались, чем присутствовали в этой чернильной реальности. Пока на какое-нибудь из них не налетишь. Если бы светила луна, как оно бывает по ночам за пределами столицы, ее серебристое сияние заливало бы всю округу, но с тех пор, как наступила эпоха пара, небесное око Великой Кошки не заглядывало в накрытый смогом Лонвар.

Дом стоял на месте, уже отрадно, и никакого тревожного шума оттуда не доносилось. Окошки желтели за переплетением ветвей тепло и уютно. Ага, светятся два окна его гостиной в верхнем правом углу темной декорации на кромешном ночном фоне, каждое состоит из четырех пар квадратов, разделенных рейками переплета. И непохоже, чтобы стекла пострадали.

Убийца наваждений тихо отпер дверь подъезда, быстро, хотя и не роняя достоинства, поднялся по лестнице, пахнущей мышами и болотно-сладковатыми ароматическими курениями, просочившимися из-под чьей-то двери.

Квартира была заперта, замочная скважина затянута паутинкой «сторожа», убрать которую не смог бы никто, кроме хозяина. Точь-в-точь как утром, когда он отсюда уходил. Значит, вошли не через дверь. Кто бы сомневался.

«Сторож» послушно скользнул серой горошиной в подставленную ладонь, мигом втянув свою паутину. В прихожей Темре дождался, когда он напьется крови – ему требовалось немного, меньше капли, – отцепил его и посадил в стеклянную вазочку в виде бутона кувшинки. Потом повесил на крючок отсыревший плащ и плавным шагом готового к броску хищника направился к полоске света, наискось перечеркнувшей погруженный в полумрак коридор.

Когда он остановился на пороге, гость, развалившийся в его любимом кресле, отсалютовал ему бокалом.

У гостя было узкое смуглое лицо с высокими, чересчур острыми скулами и впалыми щеками. Масса черных волос заплетена в косички разной длины – на концах висели костяные и деревянные бусины, темно-красные дикие ягоды, пробитые позеленелые монеты канувших в прошлое государств, мелкие ракушки, истрепанные кожаные шнурки.

Глаза с приподнятыми к вискам уголками и иссиня-черной радужкой, с почти неразличимыми в этой блестящей тьме вертикальными зрачками смотрели насмешливо и в то же время с довольством бродяги, которого пустили погреться у камина. Он казался слишком худым, а кисти его изящно костлявых рук демонстрировали неестественную гибкость. Длинные тонкие пальцы, унизанные перстнями, оканчивались слегка загнутыми желтоватыми когтями, напоминающими птичьи.

Туника и заправленные в сапоги штаны были сшиты или, скорее, непонятно каким образом склеены из осенних листьев – коричневых, желтых, бурых, багряных, отливающих влажным блеском, пахнущих прелью и сыростью с легкой горчинкой, и это невероятное одеяние вовсе не собиралось рваться или расползаться в клочья.

Гостиная выглядела как всегда, никаких признаков насильственного вторжения, не считая занятого хозяйского кресла. Ни осколков, ни грязных следов на ковре. Хотя откуда бы взяться следам, если визитер способен просочиться сквозняком в любую щелку, не запечатанную охранным заклинанием?

– Рад тебя видеть, – произнес Темре, выставив на стол «Гинбо Таи» с тускло золотящимся гербом на темном стекле, и повернулся к шкафу за бокалом.

Он почти не покривил душой. После Нолгана Аргайфо с его выморочными «ненаглядными» и толпы распираемых праведным негодованием родственников он был бы рад любой компании, не имеющей с ними ничего общего. Пусть даже это будет Клесто, или Дождевой Король, или Птичий Пастух, или Смеющийся Ловец, или как его там еще называют. Древний стихийный дух, который, видите ли, нуждается временами в человеческом обществе.

Темре свел знакомство с этим существом в начале прошлой осени. Его тогда пригласили, чтобы он разделался с мороком, который объявился в заброшенном особняке в респектабельном пригороде Лонвара. Старинный дом, украшенный гипсовой лепниной в виде причудливых раковин – посеревшей от пыли и копоти, но все равно волшебно красивой, – собирались ломать, чтобы построить на его месте гостиницу с рестораном, а зловредный обитатель никак не хотел оттуда убираться и изобретательно запугивал нанятых хозяевами рабочих.

Темре не сразу разобрался, что никакой это на самом деле не морок. Только после нескольких сражений, измотавших его бешеным темпом и феерическим идиотизмом ситуаций, больше напоминавших балаганный фарс, чем трудовые будни убийцы наваждений, он начал подозревать, что здесь что-то весьма не так.

Смеющийся Ловец, которому понравилась эта игра, морочил ему голову, имитируя характерный для воплотившихся наваждений ореол. В конце концов Темре, укрепившись в своих догадках, проконсультировался у знающих людей и разоблачил лицедея. После чего сообщил заказчикам, что им нужно звать на помощь других специалистов, природные духи не по его части. Пришлось выдержать еще одну баталию, на сей раз словесную: на него орали, брызгая слюной и требуя непонятно чего: то ли возвращения аванса, то ли расправы с духом, будь он хоть трижды древним и могущественным.

С такими сущностями, как Птичий Пастух, нет смысла воевать, с ними нужно договариваться по-хорошему. До хозяев злополучного дома это все же дошло, и они обратились за посредничеством к жрецам Девятирукого, однако Клесто был категорически против того, чтобы особняк сносили. Уладить ситуацию к обоюдному согласию так и не удалось, и пришлось им, понеся немалые убытки, отказаться от этой затеи.

И все бы ничего, но Дождевой Король вскоре после этого понял, чего ему на протяжении бессчетных веков не хватало: возможности заглянуть вечерком в гости к Темре на чашку чая или кавьи.

В первый раз Темре, затаивший досаду (недаром же считается, что если гронси – так непременно злопамятный), попытался вышвырнуть незваного гостя вон. Страшно вспомнить, в какую сумму это вылилось. Пришлось возмещать ущерб и хозяину доходного дома, и соседям, у которых что-то там с потолков и со стен попадало, хорошо, что никого не зашибло.

Он съехал с квартиры, а когда история повторилась, снова поменял жилье – тогда-то он и перебрался на Блудную горку.

В третий раз обошлось без драки. Темре угораздило подцепить жестокую простуду с лихорадкой, а бесцеремонный визитер напоил его каким-то неведомым бальзамом собственного изготовления, и заразу со всеми симптомами как рукой сняло. Он влил в него это зелье силком, словно скармливал лекарство малому ребенку, пока убийца наваждений, почти не вменяемый от жара, пытался нашарить заговоренный нож.

Бить морду в благодарность за лечение вроде бы невежливо, так что Темре, окончательно придя в себя, предложил ему иллихейской кавьи, сознавая, что перемирие де-факто заключено и теперь никуда от этого не денешься.

Клесто, хоть и был древним духом, любил и кавью, и чай, и хорошее вино. Он не пьянел и не нуждался в материальной пище, но пил все это, как сам признавался, ради настроения – мол, оно может быть таким же ароматным, изысканным и богатым оттенками, как для вас, людей, какой-нибудь дорогой напиток.

Однажды он выжрал заряд из дюжины батареек для мощного переносного фонаря. Видимо, тоже ради настроения. Его глаза после этого заблестели сильнее обычного, а длинные волосы начали шевелиться, словно масса медузьих щупалец в воде, и искрить с тихим угрожающим треском, вдобавок на него напало разнузданное веселье. С тех пор батарейки и аккумуляторы Темре прятал подальше, и в кладовке, где устроил тайник, развесил с десяток отвращающих амулетов. Впрочем, кто поручится, что этот эпизод, изрядно потрепавший ему нервы, не был всего лишь спектаклем?

Убийца наваждений уже притерпелся к этой, с позволения сказать, дружбе. Если Дождевого Короля время от времени зазывать в гости по-хорошему, он не свалится как кирпич на голову, когда его не ждешь. Этому жителю вечности нравилось, чтобы его персонально приглашали: похоже, он получал от этого удовольствие, все равно что кот, которого чешут за ухом. Возможно, потому, что большинство людей не горели желанием увидеть его у себя дома, наоборот, всячески старались обеспечить неприкосновенность своего жилья с помощью амулетов и храмовых ярлыков с охранными заклинаниями.

Поначалу он появлялся, когда вздумается. Мог просочиться в квартиру в отсутствие хозяина, и если Темре возвращался домой с единственной мыслью поскорее завалиться спать или забраться в теплую ванну, это было до того некстати, хоть стреляйся.

Однажды Смеющегося Ловца застала Сой, тоже нагрянувшая без предварительной договоренности, а потом их обоих застал Темре. Та еще была хохма. Воспоминание о том эпизоде до сих пор вызывало у него оторопь.

Оставалось только дожидаться, когда Клесто надоест эта блажь. Надоест ведь ему рано или поздно.

– Ты посмотри, что я принес, – произнес он мечтательным голосом, погладив тонкими когтистыми пальцами граненое стекло небольшой бутыли, стоявшей перед ним на столе. – Старая венгоская маланга. Долгие зимние вечера, сладкие специи, треск поленьев в камине, осторожная игра взглядов и недомолвок, горячее вино с ароматом терпких тропических фруктов – словно намек на что-то, что могло бы быть, но здесь и сейчас не произойдет… И все это – в одном глотке. Зимой малангу нужно пить подогретой, а в другие времена года она должна быть не теплее и не холоднее, чем воздух в комнате. Попробуй. Сегодня я угощаю, а твой рарьянгле оставим на другой раз.

– Откуда такая редкость? – справился Темре, наливая в бокал вязкое янтарное вино. – Это ж государственное достояние заодно с золотым запасом, запрещенное к употреблению рядовыми гражданами. Ты втравил меня в криминал.

Это здравое утверждение не помешало ему насладиться сначала букетом, а потом и вкусом драгоценного напитка.

– Купил у интенданта Державной Палаты, приняв для отвода глаз человеческий облик. Мне накануне повезло, я случайно нашел свой старый тайник. Не помню, когда я его устроил, десять или двести лет назад, но денег там оказалось чересчур много, целый сундучок. Почему ты опоздал?

– Из-за морока. Завернул на пять минут к родственникам и нарвался там на эту дрянь, которая в довершение всего от меня сбежала.

– Поймаешь, – подзадоривающее усмехнулся Клесто. – Я же помню, как ты ловил меня, это было незабываемо, как пляска молний.

– Поймаю, если мне за это заплатят, – сухо уточнил убийца наваждений.

Тратить на поиски Акробатки прорву никем не оплаченного времени он не собирался. И если на то пошло, воспоминания о том, как он гонялся за Клесто, вовсе не доставляли ему такого же удовольствия, как разнежившемуся в кресле напротив собеседнику. Невелика радость вспоминать, как тебя одурачили. Да и авансу от владельцев злополучного особняка не хватало ровным счетом одного нуля, чтобы можно было считать его соразмерной компенсацией за это безобразие.

– Жаль, мне нечасто случается найти что-нибудь из своих сокровищ, – вздохнул Клесто, разливая в бокалы остатки маланги. – Обычно я превращаю деньги в сухую листву, чтобы их не украли, это лучший способ что-нибудь спрятать, но их уносит ветер, они теряются и смешиваются с настоящими листьями – попробуй потом хоть что-то отыскать!

Ким Энно

«Раллаб» ожидался в лонварском порту по графику через несколько дней. Приезжий из Иллихеи, сошедший с «Принцессы Куннайп» и зарегистрированный в Гостевом Управлении под именем Шулнара Мегорчи, по этому поводу психовал изрядно. Словно невезучий игрок, который подчистую продулся в пирамидки и решился еще на один раз в надежде отыграться, а у самого и руки дрожат, и рот кривится, и душа похожа на охваченную нехорошей сутолокой площадь, потому что пропал он, совсем пропал, если и теперь не подфартит.

На пароходе, носящем гордое имя иллихейской столицы, вполне могут приплыть мерзавцы, посланные по его душу.

Цепняки из имперской тайной полиции, получившие приказ арестовать хасетанского мошенника Клетчаба Луджерефа, который в течение двадцати четырех лет выдавал себя за Ксавата цан Ревернуха, потомственного аристократа и министерского служащего.

Отягчающее обстоятельство: он не только убил настоящего Ревернуха, но перед тем еще и поменялся с ним внешностью, воспользовавшись для этого зеркалом-перевертышем – магическим артефактом, за одно обладание которым можно загреметь на каторгу. Однозначно смертная казнь, в таком деле никакой срок давности не спасет.

Но это еще не самый страшный вариант. Хуже будет, если его сцапают агенты высокородных цан Аванебихов – влиятельнейших в Империи магнатов, которые водят дружбу с пожирателем душ, известным под именем Короля Сорегдийских гор.

Из-за ссоры с треклятой древней тварью честному аферисту Луджерефу пришлось поступиться своими принципами и воровскими законами – пойти, слыханное ли дело, на государственную службу. Он тогда не опозорился на весь Хасетан лишь потому, что ни одна собака об этом не прознала. Человек шальной удачи Клетчаб Луджереф для всех исчез, а имя столичного чиновника Ксавата цан Ревернуха никому из его прежних корешей ни о чем не говорило.

Этим летом он попытался покончить с сорегдийским живоглотом, столковался ради этого с известным истребителем нечисти, согласился рискнуть собой, то есть сыграть роль приманки… И проиграл. Потому и пришлось бежать за океан.

Если люди Аванебихов его настигнут, они его не убьют. И властям сдавать не станут. Они преподнесут его своему разлюбезному деловому партнеру, окаянной твари из Сорегдийский гор, которая спит и видит, как бы его схарчить. А если тебя съест пожиратель душ, ты пропал – никакого перерождения не будет, даже самого плохонького.

Впрочем, если его схватят официальные посланцы Империи, тоже никаких гарантий, что дело не закончится последним путешествием в Сорегдийские горы. Все продается и покупается, вопрос лишь в цене, а за ней Аванебихи не постоят, лишь бы угодить хозяину горной страны, где у них шахты и заводы по переработке сырья.

Без надежды никуда, вот и у Клетчаба до последнего времени теплилась сука-надежда, что пожирателю душ сейчас не до него: сперва надо с другим врагом поквитаться. С парнем из тех иммигрантов, которых жрецы-маги наловчились таскать с помощью Пятерых из сопредельного мира, ибо демографическая ситуация в Империи давно уже оставляла желать лучшего.

Парня звали Ник, он находился в услужении у преподобной жрицы, которая скиталась по иллихейским дорогам, словно рядовая «бродячая кошка», зарабатывая, где придется, деньги для ордена Лунноглазой. Хотя нет бы ей сидеть в каком-нибудь монастыре да плевать из высокого окошка на тех, кто глазеет с почтением снизу вверх. Вот из-за этих-то двоих Клетчаба и угораздило прогневать богиню, что ходит в кошачьей шкуре, истинная правда, они во всем виноваты.

Ник мало того, что проявил неуважение к Клетчабу, который тогда звался Ксаватом цан Ревернухом, так еще и чего-то не поделил с оборотнем, выбравшимся из своих горных владений, чтобы в очередной раз погулять по свету. Подробностей Клетчаб не знал, но парень ни много ни мало натравил на сорегдийскую тварь грызверга.

Эта страшенная псина с двойными рядами зубов, которые все что угодно перекусят напополам, принадлежала супруге высокородного цан Эглеварта, недремлющего наместника государя в Макиштуанском княжестве. Монашка с Ником подрядились доставить грызверга из Рифала в Макишту, засадив его для транспортировки в специальный кристалл – жрецы высшего посвящения горазды на такие фокусы. По дороге они разделились: преподобная отправилась на храмовый праздник, а парень поехал дальше один, кулон с кристаллом висел у него на шее.

Видать, когда ему не посчастливилось схлестнуться с проклятым оборотнем – совсем как Луджерефу четверть века тому назад, – он, не будь дурак, произнес магическое слово, и свирепая зверюга вывалилась из кулона в обычное пространство. Она долго гонялась за Королем Сорегдийских гор – инстинкты взыграли, грызвергов когда-то вывели, как псов-преследователей, – и под конец чуть его не растерзала, но тот все-таки успел ступить на свою территорию, где мигом скинул человечью личину и обернулся древним чудовищем.

Вроде бы яснее ясного, что Нику после этого не жить. Радуясь, что внимание злопамятной твари на ближайшее время переключилось на новую жертву, Клетчаб рискнул наведаться в Хасетан – свой родной город, который все эти двадцать четыре года оставался для него недостижимой мечтой, бередящей душу. Певучий южный говор, белеющие в жемчужно-розовых сумерках приморские кварталы, пивные, бордели, весело гомонящие рынки, игорные притоны, благоухающий водорослями и рыбацкими сетями ветер, разгульная атмосфера шальной удачи, какой не найти ни в одном из других имперских городов. От всего этого он без вина опьянел – хотя вино, само собой, тоже присутствовало – и, как всякий пьяный, потерял осторожность.

Едва не погорел. Еще чуть-чуть – и взяли бы его тепленьким. О прежней опостылевшей жизни в шкуре министерского чиновника хотелось забыть, но он все же решил для порядка навести справки по своим давно отлаженным каналам. И оказалось, дела обстоят совсем неважнецки.

Ник сдал вступительные экзамены в Макиштуанский университет и живет себе в Макишту как ни в чем не бывало, хотя ему бы умотать подальше от Сорегдийских гор, поменять имя, раствориться в великой людской массе, населяющей Иллихейскую Империю… От скудоумия? Так его же и впрямь до сих пор никто не тронул! Мало того, у него состоялся доверительный разговор с высокородной Эннайп цан Аванебих, юной мерзавкой, выполняющей обязанности официальной посредницы между Аванебихами и Королем Сорегдийских гор.

Та специально прибыла в Макишту, чтобы невесть о чем потолковать с Ником наедине, оставив по ту сторону закрытых дверей и прислугу, и даже своих телохранителей. О чем они там беседовали, неизвестно, но, говорят, высокородная соплячка после этого выглядела довольной, так и сияла глазищами, да и Ник вовсе не казался запуганным и весь следующий день ходил с ошалелой улыбкой. Надо понимать, вместо казни парня завербовали для каких-то делишек, вот он и обрадовался.

Клетчаб еще не успел хорошенько обмозговать эти неутешительные новости, как заметил слежку, и, не задерживаясь даже затем, чтобы раздобыть побольше деньжат, сразу взял билет на «Принцессу Куннайп».

Уже на борту парохода, просматривая в библиотеке доставленные из столицы последние газеты, он получил весточку еще об одном участнике тех событий. Ее величество государыня задумала устроить при дворе праздник домашних животных, на котором жюри из дам и кавалеров выберет и наградит самого милого питомца. Сразу было оговорено, что кошки и трапаны не участвуют: священные звери, находящиеся под покровительством Лунноглазой и Ящероголового, заведомо лишат шансов на победу всех остальных, поэтому для них потом будут проведены отдельные праздники, а владельцы других зверушек для участия в конкурсе должны зарегистрироваться.

Регина цан Эглеварт закатила скандал, когда ей с грызвергом дали от ворот поворот. Мол, ее Заинька никакой не опасный, это раньше он был злой, а теперь стал добрый, он обязательно должен получить приз, потому что он самый милый домашний любимец, и нечего называть его «специально выведенной бойцовой породой» – сами они такие, специально выведенные… Все это она высказала корреспонденту «Светской жизни», добавив, что уже подала государыне жалобу на то, что их с Заинькой притесняют и не хотят регистрировать.

Чем все это закончилось, теперь уже не узнать, разве что в Анву попадут с оказией следующие номера «Светской жизни». Если кого-то интересует мнение Луджерефа, этот Заинька во всех смыслах сукин сын: чуть не набросился на Клетчаба, который из западни его выпустил, а Короля Сорегдийских гор так и не загрыз. Натуральная будет несправедливость, если такую подлую псину самым милым домашним животным назначат.

Но это все дела прошлые. Игры, которые закончились: фишки и жетоны ссыпаны в кучу, свет потушили, народ разошелся. Все это осталось в Иллихее, а Клетчаб сейчас в Лонваре. В огромном и уродливом кирпичном городе, где небо затянуто смогом, нет ни одной прямой, как стрела, улицы – повсюду лестницы, скрипучие подъемники, тронутые ржавчиной мостики, и в горле першит от дыма, и штукатурка в гостинице отсыревшая. Не жизнь, а сплошная мерзопакость, в особенности если сравнивать с Хасетаном.

Еще и смотри в оба, чтобы тебе не всучили иллюзорные деньги. Правда, для того есть специальные артефакты, распознающие подделку, – штуковина величиной с пресс-папье, в кармане такую таскать не будешь, поэтому власти рекомендуют гражданам и гостям Венги ничего не покупать у случайных людей на улице, тем более что это деяние запрещено законом и виновникам грозит штраф. Должно быть, те два ушнырка подкатились тогда к Луджерефу со своими рубинами-изумрудами, потому что угадали в нем приезжего. На будущее наука.

В венгоском языке он за минувшие дни поднаторел благодаря лингвистическому амулету и собственной расторопности. С утра до вечера толокся среди людей, присматривался, прислушивался, чесал языком, а то еще, выбрав кого-нибудь, начинал во всем ему подражать, словно предстояло дельце, когда ради поживы надо разыграть целый спектакль. На этом поприще он определенно делал успехи: пару раз случайные собеседники в закусочных принимали его за приезжего из Южной Анвы. Чтобы здесь затеряться, надо натянуть на себя здешнюю кожу – и чтобы она сидела как своя собственная, нигде не провисала и не топорщилась складками.

Хоть и подмывало его рвануть прочь из этого города, не дожидаясь прибытия «Раллаба», он раздумал делать такую глупость. Он ведь еще не настолько освоился, чтобы не вызывать подозрений и не бросаться в глаза. Выследят. Полицейский аппарат здесь почище имперского, потому что налажен в том числе для ловли иностранных шпионов, а преследователи наверняка будут наделены всеми полномочиями и обратятся за содействием к официальным структурам.

Нет уж, прятаться нужно по-другому: забиться в самую глубь городского лабиринта и впитывать новый опыт, пока не станешь неотличим от анвайцев. Он больше не Шулнар Мегорчи. Он невесть кто, и пойти ему некуда, кроме как на самое дно. Не ахти какой вариант, но приличный путешественник Шулнар Мегорчи отыграл свое и должен исчезнуть.

Казалось, что щербатые кромки уходящих вниз ступеней заштопаны паутиной. Если смотреть сквозь маску убийцы наваждений, эта паутина тускло мерцала, да и вся ямина, загроможденная обветшалыми сараями, была затоплена зыбким водянистым сиянием: морок заполонил ее доверху, как туман. Для невооруженного глаза он и был всего лишь сероватым туманом, сквозь который просвечивали залатанные чем попало крыши поналепленных внизу развалюх.

Собравшаяся толпа тревожно роптала, к краю никто не подходил. Почернелые кирпичные трущобы, теснившиеся вокруг, выглядели так, словно сюда каждую ночь приходят неведомые звери и грызут их углы, колупают когтями стены, обкусывают карнизы. Окна обшарпанных домов смотрели мутно и по-старушечьи печально: мало нам других бед, так теперь еще и морок под боком завелся.

– Что там за постройки? – поинтересовался Темре у полицейского, хранившего безучастно-значительный вид.

– Что у вас там? – повторил вопрос представитель власти, повернув голову к толпе.

Несколько голосов сообщило:

– Сарайки всякие…

– Имущество разное, то да сё…

– У каждого свой сарай на замок запирается…

– И была там еще мастерская деда Гайто, мастерил свои штуковины, пока не помер…

– И парни наши там пить собираются, девки к ним бегают…

– Понятно, – махнув толстой рукой, остановил поток объяснений полицейский. – Еще какие подробности нужны?

– Люди там сейчас есть?

Это важно. Если предстоит кого-то спасать, лучше знать об этом заранее, чтобы ненароком не опоздать, отвлекшись на обманные уловки, которые наваждение тебе подсовывает, пока разделывается с пойманной жертвой. Зеваки могут и не знать наверняка, был ли в яме на момент возникновения морока кто-нибудь живой, но вдруг все-таки сообщат полезную информацию? В этом компактном ветхом лабиринте враз не разберешься, есть в паре бутов от тебя, за покосившейся стенкой, нуждающийся в помощи человек или нет.

– Дочка моя там! – Заполошный возглас плотной круглолицей женщины в цветастой холле заставил всех обернуться. – Вайни моя! Люди говорят, видели, как она в этот туман ушла…

– С чего ты взяла, что она там, с какой такой дури она туда полезет, с какого краба ошпаренного в туман-то в этот заморочный? – рассудительно проскрипела другая здешняя обитательница, кудлатая, вся в темном, под стать окружающему ландшафту.

– Так она за Харбо туда пошла, – возразил из людской гущи ломкий простуженный фальцет. – Ну, как обычно, идет за ним и повторяет: «Худой-хромой, не ходи домой», – и кидает орешками чернушника, чтоб за шкварник ему попасть, а он, как обычно, ежится и бегом от нее хромает, так и спустились, не поглядевши, какой туман нехороший, я-то им вслед крикнул, а они не отозвались, вот такие дела…

– Эта девица скорбна разумом? – улучив момент, когда словоохотливый очевидец заткнулся, уточнил Темре.

– Да какое там скорбна, сам ты… – возмутилась цветастая тетка, но благоразумно осеклась – не стоит грубить убийце наваждений, которому предстоит спуститься в эту серую муть, чтобы вызволить Вайни. – Поумнее многих будет, бойкая она просто. Ну что ж вы стоите-то, идите за ней, вам же за это деньги плотют!

– Вайни, как увидит у кого какой изъян, не дает спуску, и Харбо от нее совсем никакого проходу, вот такая она бойкая, бедный мужик от нее прячется, как от последнего душегуба, – обстоятельно пояснил черноусый дядька с выпяченным брюхом, слегка навеселе, и было не понять, осуждает он бойкую Вайни или, наоборот, одобряет. – Однажды в петлю сунулся, да передумал, сеструха у него младшая, пропадет без него.

– Ясно, – бросил Темре.

Ему было противно. Венгосы-трущобники ничуть не лучше гронси, «понаехавших» в Лонвар с островов, а кое в чем и похуже, но вслух он об этом никогда не говорил, чтобы не создавать себе ненужную репутацию. Разве что соглашался, если об этом заводил речь кто-нибудь из венгосов. А сейчас надо поскорее погасить и свое отвращение к обрисованной ситуации, и все прочие эмоции, потому что его ждет морок, для которого недобрые людские переживания что дрожжи для теста.

В этом мерзком туманном студне находятся по меньшей мере два человека, мужчина и девушка. Будем надеяться, что они еще живы.

Темре уже шагнул к лестнице, когда сзади раздался возглас:

– Так вот же он, Харбо, сюда идет! Чего ты, малек, наплел, что он в яму двинул?

– Да я сам видел, как он туда двинул, он же кособочится, ни с кем не спутаешь, а за ним туда Вайни навострилась, и она куражилась над ним вовсю, как всегда, аж говорила на разные голоса, всяко рассусоливала: то пискляво, то с выражением, – возразил уже знакомый фальцет. – И назад они не поднимались, лестница-то как есть одна… Как так может быть, что Харбо здесь?

– Вот он прихромал, гляделки свои разуй!

– Значит, она туда пошла за морочаном! Слышь, убийца, морочан девку за собой увел, возьми на заметку!

Это Темре уже и без них понял. Дело обстоит хуже, чем он предполагал вначале: наваждение, которое способно заманивать, как правило, держит в запасе еще и другие сюрпризы.

– Господин убийца! – окликнул его слабый срывающийся голос.

Он оглянулся. Харбо и впрямь был болезненно худ – кожа да кости, невзрачное изжелта-бледное лицо, кожа на лбу морщится складками ранних морщин. Несуразно перекошенный, одно плечо выше другого, он ковылял как истощенный подбитый краб. Выпуклые глаза с нездорово красноватыми белками смотрели тревожно и просительно.

– У меня сестра пропала, – выпалил он, задыхаясь. – Нигде ее нет. Посмотрите ее внизу, господин убийца, вдруг она до нашей сарайки пошла за тряпьем, она коврики из тряпья делает на продажу…

– Это Джаверьена, что ли? – спросили из толпы.

– Кто-нибудь видел Джаверьену?

– Я видела, как она еще утром шла к сарайкам, а я тогда выходила за хлебом, она, может, давно уже домой вернулась, какого краба ошпаренного ей столько времени там делать…

– Так он же говорит, нету ее дома!

– А ты, Харбо, раньше-то куда смотрел, если только сейчас Джаверьены хватился?

– На работе я был, только пришел, – с отчаянием объяснил Харбо, борясь с одышкой. – Господин убийца, можно мне с вами? Вдруг она там…

– Нельзя, – отрезал Темре и поставил ногу на первую ступеньку, подштопанную по краям серой паутиной, – если бы он смотрел без маски, преображенная лестница выглядела бы как новенькая.

Харбо, что-то несчастно бормоча, устремился следом за ним – выручать сестру, но полицейский его отпихнул и прикрикнул на толпу:

– А ну, раздайсь подальше, краб ошпаренный!

Блюститель порядка свое дело знал. На территории, захваченной мороком, любой посторонний будет для убийцы наваждений помехой и обузой.

Заморочный туман, появившийся несколько часов назад, пока еще не обладал собственной температурой – не теплый, не холодный, и никаких прочих ощущений при соприкосновении с кожей. Если приходилось иметь дело с так называемым «пространственным мороком», Темре предпочитал работать без перчаток, надевал их только в жестокие морозы (с обязательной прорезью для перстня на правой). Лицо и горло закрыты маской, а кисти рук лучше оставлять обнаженными – с помощью осязания порой можно получить немаловажную информацию. Пока этой информации было негусто: ни дрожи в воздухе, ни подозрительных дуновений.

Ступеньки уводили вниз, и серое марево сомкнулось над головой, как вода – впрочем, воду оно напоминало только с виду. Оставшийся у вершины лестницы полицейский превратился в безликую темную фигуру, торчащую возле края, как ориентир для возвращения.

Голоса столпившихся наверху людей еле доносились, Темре теперь слышал их словно издалека или сквозь толстую стенку, несмолкающий городской шум тоже как отрезало. Вот и первый признак погружения в пространственный морок: внешние звуки искажаются или приглушаются, как будто тебя поместили в ватную пещеру.

В яме было тихо. Что-то негромко хлюпало и булькало, но это могла быть вода из протекающей трубы, что не имело к мороку никакого отношения. Потом что-то заскрипело – словно толкнули дверь на ржавых петлях, – и Темре насторожился, но через несколько секунд звук смолк.

Чем плохи пространственные наваждения, так это тем, что, после того как ты переступил границу этой пакости, нападение может произойти откуда угодно: справа, слева, сверху, снизу, со спины. Во время схватки с обыкновенным мороком ты целиком держишь его в поле зрения, и даже будь он громаден, как та рыба-палач над Поднебесной горкой, это дела не меняет. А здесь ты находишься внутри, и противник тебя окружает – или, правильнее сказать, обволакивает – со всех сторон сразу.

К счастью, не вся полость пространственного морока подобна по своему назначению зубастой пасти или желудку – будь оно так, у коллег Темре не было бы против этой дряни вообще никаких шансов. Утроба такого наваждения представляет собой мозаику опасных и безопасных участков, жизненно важно не ошибиться, и нет здесь других подсказчиков, кроме опыта и интуиции. Ощущая исходящую от пришельца угрозу, оно попытается заморочить голову, лишить самообладания, заманить в ловушку, поэтому надо, во-первых, принимать верные решения, а во-вторых, принимать их чем скорее, тем лучше.

Лестница тянулась по бурому глинистому склону, из которого местами торчали усохшие корни давно срубленных деревьев. Справа ее ограждали деревянные перильца, не раз ломавшиеся и чиненные, судя по их плачевно-ухоженному виду. Немного поодаль прилепился подъемник, похожий в тумане на старую этажерку, опутанную веревками и цепями, чтобы она, неровен час, не развалилась.

Мутноватое марево слегка размывало очертания неказистых строеньиц, выглядевших так, словно их сгребли в кучу и выбросили на помойку. Снизу тянуло мокнущей древесиной, мочой, машинным маслом, гниющими кухонными отбросами – все это было уместно и ожидаемо, но в этот букет вдобавок вплетался сладковатый цветочный аромат: то ли дешевая парфюмерия, то ли какое-то комнатное растение вроде «душистых ушек», усыпанных мелкими белыми колокольчиками. Вот это уже настораживало, потому что этому здесь взяться неоткуда. Составная часть наваждения – одно из свойств серого тумана, затопившего яму.

То, что морок обладает собственным запахом, было плохим признаком, так как свидетельствовало о достаточно высокой степени его материальности.

Среди месива глинистой слякоти и накиданного сверху мусора поблескивали лужи, не просохшие после вчерашнего дождя. Впрочем, владельцы сараев о своем удобстве позаботились: от подножия лестницы начиналась дорожка из досок, осклизлого потемневшего кирпича и кусков фанеры. Кое-где попадались деревянные двери, впечатанные в грязь и из этого нетипичного для себя положения с изумлением глядевшие в небо – если допустить, что у дверей могут быть глаза. Самодельный тротуар, разветвляясь, уползал в щели меж рядов поставленных бок о бок приплюснутых домиков.

Нигде никакого движения: туман находился в состоянии покоя, словно прозрачное сероватое желе, и по-прежнему не было других звуков, кроме размеренной капели и хлюпанья. Ни намека на то, где искать Вайни и предположительно Джаверьену – если вторая тоже влипла в наваждение, а не отправилась на чашку чая к подружке из соседнего квартала.

Морок был хорош – ну, то есть как морок, а не как то местечко, где можно приятно провести время. Он обладал зловещей целостностью: сразу видно, что это плод индивидуального сознания, а не коллективного, одолеваемого общими страхами. И в то же время силен, ничего не скажешь… Вроде бы не видно ничего угрожающего – ни шипастых клешней величиной с собачью голову, ни щупалец, готовых тебя придушить или утащить, ни раскинувших сети пауков-переростков, – а ощущение опасности такое, что хоть беги сломя голову обратно вверх по лестнице.

Своим ощущениям Темре доверял – при должной натренированности это такой же рабочий инструмент, как маска или перстень, – но спасаться бегством не собирался. Он пришел сюда затем, чтобы эту штуку прикончить. Морок ведь тоже насторожился, почуяв его присутствие. В этот раз противник попался достойный, тем лучше.

Один из рисков, подстерегающих убийцу наваждений, – это череда легких побед. Вроде бы не так уж оно и плохо – зарабатывать деньги, не слишком напрягаясь, а на самом деле это дурная последовательность: привыкнешь, что все тебе нипочем, расслабишься – и в следующий раз уже не ты развоплотишь вторгшуюся в реальный мир запредельную жуть, а морок тобой закусит.

На периферии Темре не заметил ни одной уязвимой точки – сквозь маску они видятся как мутные пульсирующие сгустки разного размера, от булавочной головки до куриного яйца, испускающие более яркое мерцание, чем остальное тело морока. При отсутствии преград они видны издали, но в яме их заслоняли сараи. У индивидуального пространственного наваждения они обычно сосредоточены в сердцевине: нужно до нее добраться, чтобы их поразить, только тогда морок рассеется.

Под крадущимися шагами убийцы чавкнула облезлая дверь, уйдя в грязь чуть глубже, потом тихо скрипнула доска. Не было необходимости соблюдать тишину – морок уже знает о нем, и никого тут не спугнешь, – но он привык не производить без надобности лишнего шума.

Узкий проход меж двух рядов невысоких сараев, сооруженных из старого кирпича, всяческих досок и листов жести, изъеденных поверху ржавчиной. Кое-где темнели маленькие застекленные окошки. На плотно закрытых дверцах или зияли потаенной чернотой скважины, или висели амбарные замки. Темре остановился. Это выглядело как западня, но другого пути к сердцевине наваждения не было.

Он простоял так несколько секунд, прислушиваясь к размеренным дремотным звукам и к своим ощущениям, а потом справа, у самой земли, в пяди от его сапога, шевельнулось что-то белесое, текучее… Убийца стремительно развернулся, уходя от этого подвижного пятна, похожего на колышущуюся в луже медузу, и в то же время нацелив на него готовый к выстрелу перстень.

Это оказалась не медуза – точнее, не ее подобие, потому что откуда бы ей настоящей тут взяться, – а человеческое лицо. Бледное, исхудалое, некрасивое, с жидкой щетиной на щеках и на подбородке. Оно глядело на Темре из мутной воды с оттенком испуга, с жалостной беззащитностью и беззвучно шевелило губами.

Привычно обострившееся чувство опасности помалкивало: от лужи не исходило угрозы. Вернее, здешняя угроза не превышала общего среднего уровня для данного морока. Если бы Темре излагал впечатления своему учителю, как в былые времена, за первую формулировку он схлопотал бы выговор, а то и затрещину – когда находишься внутри пространственного морока, угроза для тебя присутствует везде, в каждой его точке.

А лицо показалось ему знакомым. Ну да, это же хромой Харбо, брат потерявшейся Джаверьены! Чаще всего почвой для воплотившихся наваждений становятся людские страхи. Неужели кто-то здесь настолько сильно боится Харбо, забитого и затравленного, спасающегося бегством от глумящейся над ним девахи? Или, может, не страх, а что-то другое: ненависть, зависть, ревность, доходящее до исступления соперничество – тоже вполне пригодный для произрастания морока питательный бульон… Две последние позиции, пожалуй, отпадают: не похоже, чтобы этот Харбо, насколько Темре успел отследить его взаимоотношения с окружающими, мог вызвать у кого-то из них подобные чувства. А ненависть и зависть – почему бы и нет, если на то имеются какие-то житейские причины?

Харбо-из-лужи еще несколько секунд что-то ему говорил – судя по гримасам и отчаянному шевелению губ, то ли умолял, то ли предупреждал, то ли жаловался, – а потом очертания изможденного бледного лица растеклись бесформенным пятном, слово в непроглядную муть плеснули молока. Через мгновение и эта расплывшаяся грязноватая белизна исчезла. Лужа как лужа, вокруг таких полно, и ни в одной не видно ничего сверхъестественного.

Морок показал ему картинку. Всего-навсего. С какой целью – напугать, смутить? Внутри пространственных наваждений не бывает ничего случайного. Неспроста здесь появилась физиономия Харбо, да к тому же Вайни, если верить очевидцу, спустилась сюда следом за иллюзорным Харбо, сыгравшим роль приманки.

Иные наваждения подобны ребусам. Порой удается их разгадать, порой нет – для того чтобы их уничтожить, это вовсе не обязательно, однако найти разгадку этой головоломки было бы любопытно. Хотя, безусловно, для убийцы куда важнее добраться до ее сердцевины и отыскать уязвимые точки.

Темре двинулся вперед. В щель меж двух верениц сараев. Проход был таким узким, что пешеходы налегке разминутся, зато двое с тележками никак не разъедутся, и воздух будет сотрясаться от ругани. Все это немного напоминало бедные гронсийские поселения на островах, куда привозил его в детстве отец в воспитательных целях, чтобы он посмотрел, в каких условиях жили его предки, и был благодарен богам за то, что клан Гартонгафи сумел перебраться в Лонвар.

В окошке одного из сараев что-то мелькнуло. Человеческое лицо. Притом на двери висит нетронутый амбарный замок. Кого-то заперли?.. Почему бы и нет: в трущобах может случиться все что угодно… Впрочем, как в любом другом месте.

Человек смотрел на Темре сквозь треснувшее стекло изнутри, из темной полости, словно из проруби, и шевелил губами. Это снова был Харбо – вернее, его подобие, сразу видно, что подобие, потому что печальная бледная физиономия характерно мерцала. Через мгновение она исчезла, как будто мнимый Харбо заметил, что к нему потеряли доверие, и махнул рукой на дальнейшие попытки добиться внимания.

Определенно, этот морок так или иначе имеет отношение к Харбо, но, судя по поведению оставшегося наверху прототипа, последний вряд ли мог бы что-либо на этот счет прояснить.

Перекресток двух улочек. В поперечной щели та же картина: выстланный всевозможным хламом тесный проход, и по обе стороны запертые двери, подслеповатые оконца, нависающие козырьки убогих крыш. Хотя нет, не совсем такая же! Все тут темноватое, серое, бурое, тускло-коричневое, а примерно в сорока бутах от того места, где остановился Темре, выделяется в грязи ярко-розовое пятно. Словно брошенный цветок.

Он повернул туда, подобравшись – тепло, тепло, а скоро, похоже, станет горячо! – и через несколько шагов разглядел, что там лежит то ли платок, то ли шарф. Розовый в белый горошек. Настоящий.

По дороге ему попался еще один Харбо, прильнувший к пыльному оконцу сарая, сколоченного из разбухших листов мебельной фанеры. Этот для разнообразия не пытался ничего сказать. Только смотрел выразительно и трагично, сжав тонкие губы в линию.

Темре глянул на него мельком и прошел мимо. Все эти Харбо здесь для декора, а главное будет…

…За поворотом. Так он и подумал.

И хуже всего то, что ей уже ничем не поможешь.

Девушка висела возле стенки сарая, словно смятая и оплетенная паутиной пестрая бабочка в красных пятнах. Ноги в фасонистых ботинках не касались земли. Опутавшая ее ржавая проволока во многих местах пропорола плоть, но внизу крови натекло не слишком много – морок все, что смог, выпил. Лицо осталось нетронутым: искаженное, с выпученными глазами, бледное, как восковая маска.

Вайни или Джаверьена?

Поймавшие жертву металлические щупальца не вырастали прямо из стены, как могло показаться в первый момент, а выползали из оконца с разбитым стеклом, которое находилось у покойницы за спиной.

Запахи предсмертных телесных выделений, смешанные с застарелой здешней вонью, почти не ощущались: их забивал сладковатый аромат дешевой туалетной воды, явственно усилившийся перед тем, как Темре повернул за угол.

Пара проволочных щупалец зашевелилась, с негромким, но мерзким звуком выдираясь из мертвого тела, и неспешно, как будто нехотя, потянулась к человеку. Запекшаяся на них кровь смешалась с ржавчиной. Отстреливать их поштучно, раз за разом дожидаясь, когда перстень вновь накопит заряд, – это значит застрять тут до вечера.

Первую иглу убийца наваждений послал жертве в грудь. Точнее, в центр окна, почти заслоненного ее спиной и путаницей проволочной пакости. Даже будь девушка жива, ей бы это не повредило, зато щупальца охватила дрожь – не та вибрация, которая сотрясает материальные предметы, а мерцание между «здесь» и «не здесь», когда морок или какая-то его часть начинают «мигать», то появляясь, то исчезая. Удовлетворенный эффектом, Темре сделал второй выстрел.

Лишившись своей страшной опоры, израненное тело сползло по стенке на землю.

После первого шока ржавые щупальца, выраставшие пучком из маленького квадратного окошка с зазубренными стеклами по краям, устремились к противнику. Их было много, не меньше двух десятков. Три-четыре штуки исчезли, остальные все-таки удержались в реальности: морок недавно хорошо закусил, так что сил у него было хоть отбавляй.

Темре проворно попятился к повороту, уворачиваясь от щупалец. Это называется «танец труса». Такой же боевой прием, как все прочее из арсенала убийцы наваждений. Новичков в аналогичной ситуации так и подмывает схватить подвернувшийся под руку булыжник или кусок арматуры, либо же, если враг выглядит таким, что его можно резать, вытащить нож – и дальше отражать нападение, словно в обычной драке. Вот как раз этого и нельзя делать. Единственно правильное оружие против морока – специально изготовленный боевой перстень с развоплощающими иглами, а сражаясь с наваждением как с обычным противником, ты тем самым подтверждаешь его существование и вливаешь в него дополнительную силу. Парадоксально, но факт, неоднократно проверенный и давно доказанный.

Поэтому в ожидании, когда перстень накопит заряд для следующего удара, только и остается исполнять «танец труса» – ни в коем случае не испытывая при этом характерных для труса эмоций. Людской страх – ценная подпитка для морока. В промежутках между выстрелами убийца должен хладнокровно убегать и уклоняться от физического контакта с противостоящей ему нежитью.

Задача Темре была сейчас не то чтобы чересчур трудна. Другое дело, когда ты кого-то спасаешь и в процессе тактического отступления приходится таскать его с собой, не позволяя мороку сцапать жертву, – вот это веселье то еще. Неофициально считается, что в таких случаях самое практичное – оглушить подопечного, чтобы не осложнял ситуацию, и увертываться от морока, волоча бесчувственное тело. Большая удача, если не слишком тяжелое.

Сейчас Темре работал налегке: пойманная наваждением девушка уже не нуждалась в его помощи. Отступив к повороту, где валялся в грязи бело-розовый шарф, он с облегчением убедился, что проволочным щупальцам его не схватить: они изогнулись и вытянулись в воздухе во всю длину, жадно подрагивая, но достать до перекрестка не могли.

Сердцевина где-то рядом. Здесь все «рядом»: улочек-щелей, вдоль и поперек прорезавших столпотворение сараев, всего-то пять-шесть, площадь ямы невелика. Скорее всего, сердцевина находится по ту сторону постройки, из которой выпростались щупальца.

Внезапная атака заставила Темре отпрыгнуть – еще одна фигура «танца труса», – и в следующую секунду он понял, что его загнали в угол. Будь тут побольше простора, он бы не угодил в ловушку, но если находишься в узком закоулке, и меж построек ни одного просвета, и все двери заперты, и с обеих сторон к тебе подбирается водянисто отсвечивающая дрянь, а перстень еще не зарядился – дела плохи. Ты ведь не птица и не трапан, чтобы взлететь.

Мороки, отрезавшие ему и справа, и слева путь к отступлению, выглядели как помесь облезлых стульев, прорвавших вытертую цветастую обивку торчащими пружинами, и лохматых псов с оскаленными мордами. Бредово-причудливый гибрид, порождение чьих-то кошмаров: тот, кто вольно или невольно помог этому наваждению воплотиться, явно боялся в детстве злых собак и поломанной мебели с выпирающей наружу металлической начинкой – первые могут покусать, вторая может поранить.

Темре не стал дожидаться, когда эти твари на него набросятся. Расшвырять их пинками можно, однако даже если он причинит им вред, это лишь поспособствует тому, чтобы они поскорее освоились в этой реальности, покрепче вцепились в нее невидимыми крючками – так, что потом намаешься, пока отцепишь.

Оттолкнувшись от гниющих в грязи досок, хватаясь за все, что подвернулось под руку, он с кошачьим проворством вскарабкался на крышу ближайшего сарая. Невысоко, но твари за ним не полезли. Ненадежная опора под ногами слегка прогибалась и покачивалась: неудачно ступишь – провалишься. Над головой клубилась сплошная муть, не видно ни людей, собравшихся у краев ямы, ни окрестных домов, хотя с этой точки вроде бы должен открываться обзор.

Зато как на ладони то, что творится внизу. Вот она, сердцевина! Гроздь огромных пульсирующих виноградин, налитых водянистым сиянием, и сквозь нее просвечивает статуя… Впрочем, будь Темре без маски, он бы никакого «винограда» не заметил. Разглядел бы только худощавую светловолосую девушку, застывшую изваянием посреди соседней улочки на задах того сарая, возле которого он обнаружил истерзанный ржавыми щупальцами труп.

Душный приторный аромат дешевого парфюма не ослабел даже здесь, на относительной верхотуре. Он был густ и неподвижен, как лонварский смог в безветренную погоду, и заставлял тосковать по глотку свежего воздуха, пусть даже пахнущего неистребимой городской гарью.

Перстень был готов к бою, и Темре послал иглы в наиболее яркие из пульсирующих точек грозди. Твари между тем штурмовали сарай, утробно рыча и звякая нелепо торчащими мебельными пружинами. Им почти удалось взобраться наверх, так что убийца наваждений на всякий случай перешагнул на соседнюю крышу. Хотя он целил не в них, после выстрелов они скатились в грязь: морок потерял некоторую долю своей силы, и это так или иначе отразилось на всех его частях.

Крыша оказалась с подвохом: из дыры, стыдливо прикрытой размокшей картонкой, высунулось проволочное щупальце и попыталось оплести ногу противника. Отскочив, он едва не потерял равновесие, потому что острый конец этой дряни, устремившейся следом, пропорол кожу сапога и зацепил щиколотку.

Марево заколыхалось, в воздухе зародилось шевеление. Это напоминало не столько внезапно поднявшийся ветер, сколько бурление закипевшей жидкости: отведав крови противника, морок воспрянул. При этом ни теплее, ни холоднее не стало. Охватившая наваждение болтанка была пока не слишком сильной, с ног не валила, но что помешает ей мало-помалу ускорить темп?

Темре то уклонялся от окаянного щупальца, то перешагивал через него, избегая подсечек и не позволяя вновь себя поранить. Наверное, со стороны это выглядело как самозабвенный сумасшедший танец на крыше. Воздушные завихрения играли хвостом его длинных волос, словно примериваясь, какое усилие придется приложить, чтобы сбросить человека на землю, где поджидают «мебельные собаки»?

Перепрыгнув на крышу сарая на другой стороне улочки, он едва не взвыл от боли и, прихрамывая, отступил подальше от извивающейся проволоки. Та треклятая постройка, в которой гнездился целый куст такой же поросли, убивший первую девушку, начала содрогаться: щупальца рвались наружу – расправиться с врагом и добраться до новой пищи, которая позволит набраться сил, – но с тыла не было ни окон, ни щелей, и они бесновались внутри, пытаясь проломить стенку или ветхую крышу.

Можно сбежать, но толку-то: сердцевина с уязвимыми точками находится здесь, если ее не уничтожить, наваждение не исчезнет.

Еще два выстрела. Бурление тумана пошло на убыль, одинокое щупальце, от которого Темре увертывался, начало двигаться медленнее, как будто выдохлось. И зловещий сарай перестал ходить ходуном, хотя в нем по-прежнему что-то лязгало и скреблось.

Замедление темпа – это как нельзя кстати: острая боль в разодранной щиколотке все больше мешала убийце двигаться с прежней стремительностью. Судя по всему, кость цела, и сухожилие не задето, но в сапоге было мокро. Потеря крови – это скверно. Этак можно ослабеть раньше, чем разделаешься с наваждением, а уж если морок налакается твоей крови, будет совсем дрянь дело. Вытащив из кармана бумажную упаковку с бинтом, Темре торопливо замотал заляпанный грязью сапог поверх прорехи, чтобы ни капли не просочилось наружу.

Он неплохо продержался до третьей пары выстрелов, а потом и до четвертой, и до пятой, после которой разлитый в воздухе запах грошового парфюма заметно ослаб, а накрывшее яму серое марево наконец-то поредело. Сквозь туман начали просвечивать очертания домов и силуэты собравшихся вокруг ямы зевак, смутно донеслись людские голоса.

Внизу, под стеной, копошилась одна из «мебельных собак», вторая уже растаяла. Проволочное щупальце больше не тянулось к Темре, а шарило по крыше вяло и судорожно, словно конечность раздавленного насекомого.

Последние два выстрела – и остатки морока исчезли. Убийца наваждений спустился вниз и, припадая на раненую ногу, подошел к девушке, стоявшей посреди проулка. Она была худа, некрасива и как вылитая похожа на Харбо. В юном лице с нездоровой кожей сквозило что-то старушечье – умное и злое, почти ведьмовское. От нее пахло дешевой туалетной водой: тот самый цветочный аромат, пропитавший собой всю яму и только теперь рассеявшийся.

– Джаверьена, зачем ты это устроила?

– Потому что хватит над человеком издеваться, – прошипела она ожесточенно. – Хватит! Мне надоело. Пусть меня посадят в тюрьму, но я эту сучку убила, и перед тем, как она подохла, ей было плохо. Не лучше, чем моему брату, когда она его мучила.

– Мог ведь и еще кто-нибудь пострадать.

Джаверьена промолчала. Потом, вздернув выступающий заостренный подбородок, с вызовом спросила:

– И что ты собираешься теперь делать?

– Это зависит от того, что ты выберешь, а выбрать ты можешь одно из двух.

– Значит, ты скрыл от полиции правду? – поинтересовался Котяра, осушив перед тем кружку пива.

Не понять было, одобряет он приятеля или же, наоборот, смотрит с осуждением.

– Скрыл, – подтвердил Темре. – После того как девчонка по всем правилам поклялась Пятерыми, что никогда больше не станет нарочно создавать мороки.

– Не докопаются? – Монах еще больше понизил голос. – А то ведь зададут тебе по первое число, из Гильдии выгонят…

– Как докопаешься, если наваждения уже нет? Застукать меня на обмане смог бы разве что кто-нибудь из наших, если бы он тоже был в яме и видел сердцевину морока. По вашему венгоскому закону, тот, кто убил, защищая близкого человека от издевательств, должен понести такое же наказание, как любой другой преступник, – разве оно правильно?

– О, вот как – «по вашему венгоскому»! Словно островной дикарь, «понаехавший» в Лонвар без году неделя, как будто не здесь ты родился и выучился и как будто не ты похож на культурного коренного лонварца больше, чем две трети моих раздолбаев-знакомых. Кстати, о законе, у вас, у гордого и хитроумного островного народа, разве иначе?

«Бродячий кот» был полноват, но при этом ловок и проворен, особенно в драках. Лунноглазая Госпожа не возбраняет своим служителям ввязываться в мордобой, если на то нашелся достойный повод. Традиционный для ее ордена головной убор с кошачьими ушками превосходно сочетался с круглой веснушчатой физиономией брата Рурно, словно тот родился монахом. Впрочем, хотя служение он выбрал, достигнув семнадцатилетия, прозвище Котяра пристало к нему еще в детстве. Возможно, это Темре первый так его назвал, теперь уже не вспомнить. Их семьи жили по соседству, и подружились они еще в малом возрасте, вопреки всем сложностям венгосо-гронсийских взаимоотношений.

– Ты же в курсе, у островных гронси нет настоящих законов – у них ритуалы, уклад, обычаи…

– Ага, имеющие силу закона, – уточнил монах. – Помню-помню, только разницы особой не вижу. И никто ее не видит, потому что все равно один пес.

– Не совсем, – продолжал стоять на своем Темре. – Хотя ладно, если приблизительно, это одно и то же – обычаи, для всех и каждого гронси имеющие силу закона. Так вот, по гронсийским обычаям никого бы там не затравили так, как этого Харбо. Там бывает, что попрекают куском, или за что-то стыдят, не зная меры, или над кем-то смеются – но если для этого есть всеми признанный повод. Тоже ничего хорошего, я согласен, но до оголтелой мерзости не доходит, и обычно это делается с целью направить человека на тот путь, который община считает благим и верным. Того, кто не бегает от работы и не попирает традиций, изводить не станут, так что над Харбо там бы не измывались почем зря. Вайни проявляла бессмысленную и разнузданную жестокость, у гронси такую девицу в два счета окоротили бы или старшие женщины, или мужчины. Материковые общины не настолько строго придерживаются обычаев, как островитяне, но за здешними я тоже такого не замечал. Ну, разве что по отношению к себе. – Он не удержался от кривой усмешки с оттенком надрывного самодовольства, которое, впрочем, было скорее рисовкой, чем его истинным чувством. – Любят они при случае обозвать меня очужевцем. Даже когда денег просить собираются, и то удержаться не могут. Однако с тем, что вытворяла Вайни, это не сравнить…

– Еще б сравнить! – хмыкнул Котяра. – Ты и ростом, и рожей вышел, и женщинам нравишься, и навалять кому-нибудь не дурак. А Харбо, как ты сам его описал, нездорово тощ, слаб, нехорош на лицо, с увечной ногой, не умеет за себя постоять – такие везде становятся жертвами.

– В том-то и дело, что не везде. У гронси такой парень всеми силами доказывал бы свою полезность для общины. На каждом шагу проявлял бы услужливость, трудолюбие, почтение к тем, кто стоит выше в иерархии клана, – и надо сказать, он бы гарантированно находился под защитой общины, его бы в обиду не дали. И Вайни там научили бы, как себя вести, это пошло бы на пользу не только окружающим, но и ей самой – осталась бы жива.

– А эта мастерица мороков Джаверьена, по-твоему, для окружающих неопасна? – задумчиво сощурив зеленоватые глаза, окруженные рыжими ресницами, хмыкнул брат Рурно.

– Насчет мороков мы с ней договорились, она неглупа и не станет нарушать слово, если поклялась Пятерыми. А насчет того, что Джаверьена выкинула… Понимаешь, дело ведь даже не в мести, она просто отчаялась. Не было надежды, что Вайни кто-то остановит. Как бы мерзко Вайни себя ни вела, венгоских законов она не нарушала, а подавать в суд за оскорбление – это удовольствие для состоятельных людей, там одна только пошлина в половину моего среднего гонорара, не говоря о расходах на адвоката. Короче, эти игры не для трущобников, а ничего другого для разрешения таких паскудных ситуаций законом не предусмотрено. У Харбо и Джаверьены не было шансов отделаться от нее по-хорошему, поэтому любящая сестрица натворила то, что натворила. А вот у Вайни был выбор: она могла бы не делать то, что делала, тогда бы с ней ничего плохого не случилось.

– Ну и пес с ними со всеми, – подвел итог Котяра, разливая остатки пива. – Главное, ты с этим паскудством не влипни. Будем надеяться, что никому не придет в голову спросить об этом песьем мороке тебя или Джаверьену перед Зерцалом Истины.

Последнее он произнес еле слышным шепотом.

– Да никакой вероятности, – шепнул в ответ Темре, взяв свою кружку. – Оно кому-нибудь надо? То, что происходит в трущобах, никого по крупному счету не волнует, если это не беспорядки, а Джаверьена еще меньше меня заинтересована в том, чтобы проболтаться. На худой конец меня за это показательно оштрафуют и строго предупредят – в Гильдии не так много народу, чтобы чуть что гнать взашей умелого убийцу, – а ей грозит тюрьма. Так что все будет шито-крыто, да хранит наши тайны Безмолвный.

Оба слегка привстали, отдавая дань почтения упомянутому божеству, потом уселись обратно и в сосредоточенном молчании допили пиво.

Час был поздний, в подвальчике никого, кроме них, не осталось: прежние посетители разошлись, новых не пускал торчавший у двери вышибала. Заведение закрывалось, но убийцу наваждений и «бродячего кота», уважаемых завсегдатаев, не торопили, дожидаясь, когда они сами уйдут.

Темре оставил на столе щедрые чаевые – за терпение и на выходе сунул вышибале купюру.

На улице монах наклонился, чтобы погладить по загривку сидевшего у стены священного зверя полосато-серого окраса, потом попрощался с приятелем и зашагал в темноту: у него были еще какие-то ночные дела, понятные только «бродячим котам» и их Госпоже.

Электрический свет расплывался в задымленном воздухе, окутывая чугунные фонари зыбким желтым сиянием. Было прохладно и сухо, никакого вкрадчивого блеска во мраке переулков, и оттого казалось, что дальше освещенного, как театральная сцена, пространства улицы вообще ничего нет, но Темре давно привык к таким фокусам ночного Лонвара и не обращал на это внимания.

Рана, хоть и поверхностная, все еще болела, не позволяя о себе забыть, и он остановил такси – неторопливо ползущий громоздкий автомобиль с облезлой золоченой статуэткой раскинувшего крылья трапана на капоте. По Лонвару машины ездили на небольшой скорости – дело было не только в запретах и штрафах, не те здесь условия, чтобы гонять, поэтому владельцы наемного транспорта чем только ни украшали свои рыдваны с целью привлечь клиентов: пусть не с ветерком, зато с какой помпой!

Кружное петляние по улицам и эстакадам почти убаюкало Темре, и когда такси подъехало к подножию Блудной горки, застроенной старинными домами со следами обветшалого благородства, он почувствовал себя если не отдохнувшим, то в чем-то обновленным. Иногда стоит прокатиться на машине по ночной столице. Пожалуй, именно этого ему в последнее время и не хватало.

Запущенный парк тихо шелестел начинающей сохнуть листвой, под ногами шуршало.

Расскажет ли Джаверьена брату о том, что сделала? Вряд ли. Скорее всего, это так и останется тайной – ее и убийцы наваждений, который сам предложил ей скрыть истинную причину появления морока, расправившегося с Вайни. Любопытно, что, пока он был в маске, Джаверьена смотрела на него с вызовом, с угрюмым недоверчивым прищуром, разговаривала дерзко и отрывисто, но потом, увидев его лицо, вдруг смутилась, едва ли не покраснела, и голос у нее стал тихий, неуверенный. То ли ее с запозданием проняло – то ли в чем дело? Неужели в том, что он гронси?

Обычно бывает наоборот: люди чувствуют себя непринужденно, видя перед собой обыкновенного парня, и начинают испытывать замешательство, глядя на безглазую эмалево-белую маску, по которой змеятся алые и черные руны.

Над подъездом висел оранжевый фонарь в виде тыквы, в его неярком свете маячили две фигуры. Девушки. Или девушка и подросток – не разберешь. Кого-то ждут? Главное, что не Акробатка – эту он узнал бы издали.

Он уже остановился перед дверью и вынул ключ, когда его окликнули:

– Господин Гартонгафи?

– Да, это я.

– Вы не могли бы уделить нам полчаса? – спросила та, что постарше, в элегантной темно-синей холле с тонкой каймой золотого шитья – цвет сообщал, что хозяйка холлы не желает, чтобы ее лишний раз беспокоили незнакомцы, и размениваться на легкомысленные интрижки не намерена. – Нас, то есть меня, преследует морок, и нам нужна помощь убийцы наваждений. Я готова заплатить авансом.

– Где морок? – Он привычно сунул руку в карман за маской.

– Не здесь, – вмешалась младшая. – Мы сбежали. Мы приехали сюда из Олонвы, и по дороге удалось оторваться, но морочанка будет нас искать.

Лет тринадцать-пятнадцать, вместо холлы мальчишеская куртка с откинутым капюшоном, светлые волосы стянуты в хвостик на макушке, на глаза падает челка – так мог бы выглядеть подросток любого пола, но Темре уже разглядел, что это девочка.

– Идемте, – пригласил он, отпирая подъезд.

Поднимаясь впереди по лестнице, он слышал за спиной их перешептывания:

– Скажешь ему, кто ты такая?

– Да перестань, неудобно ведь…

– Тебе всегда неудобно! Все равно же придется сказать, когда будешь объяснять!

– Вот тогда и скажу.

– Прошу вас. – Сняв с замочной скважины изголодавшегося «сторожа», тут же вонзившего в палец крохотный хоботок, он распахнул перед дамами дверь.

Можно ли попросить девчонку сварить кавью? У гронси с этим запросто, но это же венгоски, да еще и небедные заказчицы, готовые немедленно раскошелиться на аванс.

Старшая оказалась старше, чем он подумал вначале. Ей было не двадцать и даже, пожалуй, не двадцать пять. Тонкий девический силуэт – и бледное, усталое, изможденное лицо с залегшими под глазами тенями. Или на нее так повлияла история с мороком? Прическа точь-в-точь такая же, как у Соймелы: над бровями ровная челка, прямые волосы подрезаны в одну линию чуть ниже плеч. Только Сой моложе и, безусловно, красивее. Впрочем, Темре еще не доводилось встретить женщину, которая превосходила бы красотой его бывшую жену.

– Меня зовут Инора Клентари, – благовоспитанно представилась гостья. – А это Кайри Фейно, моя племянница.

Глаза у Кайри были по-кошачьи зеленые, и она выглядела более решительной личностью, чем ее спутница.

– Кого из вас преследует морок? – перешел к делу убийца наваждений.

– Меня, – угнетенно вздохнула Инора.

И умолкла, сцепив пальцы в замок, хотя после этого ей полагалось бы изложить подробности.

Смирившись с тем, что пояснения придется тянуть клещами – ничего не попишешь, попадаются и такие клиенты, – Темре уже приготовился задать первый наводящий вопрос, но Кайри его опередила:

– Прежде всего мы с Инорой хотим поблагодарить вас за подарки!

– За какие подарки? – опешил убийца.

– За кавью и чай, за фрукты и конфеты. Вы присылали все это Иноре, но я тоже угощалась. – Девочка улыбнулась дружелюбно и чуть-чуть смущенно. – В общем, было очень вкусно, спасибо.

Темре начал догадываться, о чем она толкует. Да разве мог он о таком подумать, это же просто невероятно… Вот так и происходят чудеса, когда совсем их не ждешь.

– Я мастер рамги, мой псевдоним – Ким Энно, – стесненно призналась темноволосая женщина. – Спасибо вам, господин Гартонгафи, было очень приятно получать такие посылки. Мы слышали о том, что вы убийца наваждений, поэтому, когда случилась эта история, решили обратиться к вам.

– У вас вышла из-под контроля иллюзия? – осторожно осведомился Темре, про себя недоумевая.

С опытными мастерами, к числу которых принадлежит Ким Энно, ничего подобного просто не бывает. Власть над иллюзиями – врожденная способность, к тому же существуют несложные меры предосторожности, известные любому, кто увлекается сочинением рамги, будь то признанный мастер или начинающий. В каждую упаковку с пустой зачарованной рамкой обязательно вложена памятка с рекомендациями и предупреждениями, иначе производителю грозит крупный штраф.

– Не у меня, – возразила Инора таким тоном, словно ей было до смерти неловко. – Хотя первоначально это был мой персонаж. Так получилось.

– Речь идет о мороке, который называется дуэтным, – снова вмешалась Кайри. – Надо рассказать все по порядку.

– Это правильно, – ухватился за здравое предложение Темре. – Лучше по порядку. Здесь вам нечего опасаться. Моя квартира защищена от наваждений, никакое из них сюда не проберется, так что времени у нас сколько угодно.

Дуэтный морок – самая отвратная и трудноуничтожимая разновидность. Как правило, эта мерзопакость обладает цельностью индивидуального морока и силой коллективного, да в придачу к этому завидной живучестью, бьющей все рекорды. Единственная радость – встречаются они редко.

– Можно попросить вас сварить кавью на троих?

– Можно. – Девочка поднялась со стула. – И со мной можно на «ты». Только не начинайте без меня про морочанку, мы про нее вместе будем рассказывать.

Проводив ее на кухню, Темре вернулся в комнату, где сидела Инора. Просто невероятно: это Ким Энно, и она у него в гостях! Похвастайся потом хотя бы Котяре – не поверит. Или нет – Котяра поверит во что угодно, он вообще не видит разницы между чудесами и обыденными вещами: и то и другое для него фрагменты мозаики, из которых сложена всеохватная реальность. Его даже знакомство Темре с Дождевым Королем не сильно удивило.

Обставленная старой мебелью гостиная выглядела уютной, несмотря на некоторую запущенность, словно старинная гравюра в теплых коричневых тонах. Эта рассохшаяся громоздкая мебель, скупо украшенная резьбой, стояла здесь задолго до появления Темре и досталась ему вместе с жильем.

Его собственное имущество было угроблено в ходе сражения с Клесто на прежней квартире, и после заключения мира недавний противник бессердечно утешал его тем, что, мол, те модные поделки все равно смотрелись много хуже, чем здешний благородный антиквариат. Ладно, это можно пережить. В конце-то концов те вещи, или превращенные невесть во что Дождевым Королем, или разнесенные в щепки и клочья, в свое время выбирала Сой, Темре только счета оплачивал.

Зато здешняя меблировка создавала настроение в самый раз, чтобы в одиночестве послушать за чашкой кавьи любимую пластинку или скоротать вечер за беседой. И для Ким Энно подходящее обрамление: темноволосая женщина с тонким задумчивым лицом смотрелась тут на своем месте, словно это Темре на самом деле пришел к ней в гости.

– Мне давно уже хотелось о многом с вами поговорить, – нарушил он молчание, которое после ухода Кайри, деловито звякавшей на кухне джезвой и чашками, сгустилось и стало почти принужденным.

– А со мной неинтересно разговаривать. – Она в ответ улыбнулась чуточку натянуто. – Боюсь, вы будете разочарованы. Все, что есть во мне интересного, уходит в мою рамгу, и можно сказать, что я сама всего лишь хворост для волшебного пламени.

Вскоре вернулась девочка с кавьей. Она поставила на поднос найденные в буфете вазочки с печеньем и засахаренными орешками, соорудила несколько бутербродов с копченой рыбой. Темре отнесся к этому одобрительно. Сам предложил ей хозяйничать на кухне, и она не стала ни конфузиться, не смея что-то взять по собственному почину, ни изображать принцессу, впервые в жизни попавшую в этакое странное место с плитой, раковиной и развешанными по стенам сковородами-поварешками. Соймела в свое время разыграла спектакль по второму сценарию, хотя позже выяснилось, что готовить она все-таки умеет, и весьма недурно.

– Теперь расскажите мне о мороке, – предложил убийца наваждений, когда устроились за столом. – Вы уверены, что он дуэтный?

– Абсолютно, – заверила Кайри, наклоняя над своей чашкой сливочник. – У Иноры утянули персонажа, и после этого он стал мороком. Вернее, она. Это тетка, причем самая настоящая бой-баба.

Инора с виноватым видом кивнула. А Темре подумалось – скверные дела, потому что, если все так и есть, морок и впрямь должен оказаться дуэтным.

– Которого персонажа? У меня есть вся рамга Ким Энно, и если вы мне скажете, кто это, я для начала прикину, чего можно ждать от такого наваждения.

– Это не из той рамги, которую выпускала студия. Из моей ранней – то, что я сочиняла, когда была ненамного старше Кайри. Те рамки не сохранились, я их потом сожгла, и я не собиралась использовать что-то из того периода: оно никуда не годится по сравнению с тем, что я делаю сейчас.

– Я бы не отказался на это взглянуть.

Тиражируют рамгу студии – Ким Энно сотрудничает с одной из самых крупных и известных, – но сотворить что-то в этом роде для себя и ближайших знакомых может кто угодно, если он не обделен способностями. Пустые рамки продаются в магазинчиках разрешенных магических артефактов вместе с амулетами, «сторожами», «погодными гадалками», «оракулами удачи» и прочей такой же мелочью. Начинающий создает свою первую рамгу в единственном экземпляре, иногда копирует ее для друзей – дело это непростое и трудоемкое, а потом, если его творениями заинтересуется какая-нибудь из студий, становится признанным мастером иллюзий. Или не становится, у кого как сложится – дела здесь обстоят точно так же, как в области любого другого искусства.

– Там не было ничего интересного.

– Вам придется рассказать мне, что там было. Мне ведь предстоит разбираться с этим мороком.

– Хорошо, я расскажу, только сначала надо кое-что объяснить. У меня в то время была подруга, Арьена Лайдо. Мы познакомились, когда после первичной школы поступили в высшую женскую школу изящных наук. Кайри на будущий год тоже туда пойдет, но для этого ей нужно сдать экзамены – выпускные и вступительные, а она сейчас пропускает занятия, потому что вместе со мной уехала из Олонвы…

– Еще вопрос, захочу ли я туда пойти, – пробормотала Кайри, обращаясь будто бы к своей чашке.

– Ну вот, мы с Арьеной тогда держались вместе, – продолжила Инора с вымученной улыбкой. – Отбивались от СОЛО, это были самые настоящие боевые действия – конечно, без драк, как бывает в мальчишеских школах, но нам все равно хватало.

– От чего отбивались?

– СОЛО – это Союз Лояльных Отроковиц. Всех, кого приняли в высшую школу изящных наук, заставляли туда вступить в добровольно-принудительном порядке. Надо было платить членские взносы, это бы еще ничего, но, кроме того, заставляли ходить на собрания, которые проводились раз в три дня и пожирали массу времени. Наверное, СОЛО для того и придумали, чтобы у нас было поменьше личного времени. Самое главное, там была сплошная пустая болтовня. Твердили на разные лады о том, что нужно проявлять лояльность к властям, придерживаться правильных политических взглядов, смотреть и читать только то, что содержит высоконравственные идеалы, и подавать окружающим хороший пример. Все это можно сказать одной фразой, уложившись в полминуты, а лояльные отроковицы гробили на это по два-три часа каждые три дня.

– И после этого ты хочешь, чтоб я отправилась туда учиться, – с сарказмом процедила Кайри. – Ага, уже собираюсь, вот только кавью допью. Если меня в такое заведение запихнут, пеняйте на себя, я туда без кастета в кармане не пойду.

– Тебя никто не собирается никуда запихивать. Я надеюсь тебя уговорить, потому что школа все-таки хорошая. Учителя там замечательные, много интересных предметов. Несмотря на трения с лояльными отроковицами, вылететь оттуда мне не хотелось, и мы с Арьеной сдерживались, избегали грубых стычек, чтобы нас не исключили. И никакого СОЛО там давно уже нет и в помине. Все-таки после Революции Черных Шляп многое изменилось, и такие порядки в школах сейчас не насаждают.

«Ей не меньше тридцати пяти, хотя выглядит моложе, несмотря на измученный вид», – отметил про себя Темре, припомнив дату правительственного переворота, вошедшего в историю как Революция Черных Шляп.

– Свою первую рамгу я показывала немногим знакомым. Им нравилось. По сравнению с тем, что выпускалось тогда официально, это было необычно. Тогда ведь считалось, что мастера иллюзий должны не сочинять всякие занятные небылицы, а учить благонравию и лояльности, и все студии находились под контролем государства, с жесткой цензурой. В моей рамге не было ничего благонравного в их понимании, я просто придумывала то, что мне хотелось. Вообще-то это был сущий бред, за который теперь стыдно, и сейчас я бы это в студию не понесла ни за какие деньги, чтобы потом не краснеть перед зрителями.

– Все-таки любопытно было бы посмотреть, – заметил Темре с оттенком сожаления.

– Честное слово, ничего любопытного. В «Колдовской Стране» это не взяли бы, и правильно. История с бесконечными продолжениями, у меня там была главная героиня – такая, знаете, идеальная девочка, необыкновенно красивая, трагически смелая и все понимающая лучше остальных. Окружающие или пытались ее замордовать – всякие коллизии, которые приходили мне в голову главным образом под влиянием стычек с СОЛО, или влюблялись и старались затащить в постель. И еще у нее была антагонистка – жестокая претендентка на королевский трон, которая всех презирала и собиралась поработить, но к главной героине прониклась лютой симпатией и хотела перетянуть ее на свою сторону. Она получилась эффектно, но при этом поверхностно, там не было настоящей проработки образа. Вроде аляповато раскрашенного блюдца, где нет ни полутонов, ни тонко прорисованных деталей – вначале цепляет внимание, но скоро надоедает. Вот ее-то Арьена и скопировала у себе в рамге. Я имею в виду, взяла без спросу.

– То есть потырила, – подсказала Кайри.

– Можно и так назвать. Если бы она спросила, я бы не возражала, но мы же поссорились. Арьена утащила ее к себе, почти ничего не изменив – та же внешность, те же слова, то же поведение, и когда я увидела рамгу Арьены, сразу узнала то, что когда-то было моим. Вообще-то она вполне могла бы придумать для этой роли своего собственного персонажа, но взяла Де… – Инора запнулась, едва не произнеся вслух имя морочанки. – Мне кажется, мою героиню она скопировала нарочно, мне назло. Хотя кто ее знает. Вскоре после этого дама из рамги объявилась как наваждение и чуть меня не убила.

– Как вам удалось уцелеть? – Темре не то чтобы почувствовал недоверие, но это самое «чуть» плохо соотносилось с тем, что он знал о мороках вообще и о дуэтных мороках в частности.

– Когда она вломилась, Кайри была дома и применила какой-то шаманский прием, которому ее кто-то научил. Морочанку это оглушило, она убралась, и мы сразу же помчались на вокзал. Опять спасибо Кайри – я тогда впала в ступор, все решала она. Правда, морочанка быстро пришла в себя, раздобыла где-то машину, угнала, наверное, и поехала за нами вдоль железной дороги. У Кайри потом в поезде шла носом кровь и кружилась голова.

– Что ты сделала? – Убийца наваждений взглянул на девочку с любопытством.

– Врезала ей «волчком, летящим в пустоту». Один мой друг умеет шаманить и рассказывал мне о таком приеме: вырываешь из себя и как будто кидаешь в пустоту часть своей силы, закрутив ее в волчок, который по дороге выдирает и наматывает на себя силу того, кто находится у него на пути.

Темре невольно присвистнул.

– Я не думала, что у меня получится, но ей мало не показалось, и мы успели смыться, – добавила Кайри.

– Тебе, как я понимаю, тоже мало не показалось. Знакомый тебе не говорил, что это смертельно опасный способ? После него можно свалиться замертво.

– Говорил. Он сказал, это прием на крайняк. Тогда и был крайняк. Что еще оставалось – смотреть, как она убьет и слопает Инору?

Та произнесла тихо и растерянно:

– Ты мне об этом не сказала.

Девочка покосилась на нее и адресовала Темре красноречивый взгляд, выражавший что-то вроде: «Так ей и незачем обо всем говорить».

– Понятно. Вернее, непонятно. Того, что у вас сплагиатили персонажа рамги, недостаточно для того, чтобы этот персонаж воплотился как наваждение. – Он не удержался от усмешки. – Могу себе представить, что творилось бы на улицах Лонвара и сколько лишней работы было бы у Гильдии, если бы любое заимствование в творческих кругах приводило к таким последствиям. Вы ведь рассказали не все?

– Мы с Арьеной поссорились, давно уже. Наверное, это тоже сыграло роль. В последний раз мы с ней разговаривали пятнадцать лет назад, а потом видели друг друга разве что издали и не здоровались.

– Из-за чего вышла ссора?

– Не из-за чего. Разговор, который вроде бы начался мирно, а потом напоролся на подводные камни, да еще с обеих сторон сразу. Я тогда по каждому поводу выставляла свои острые углы и налетала на чужие, со мной тяжело было общаться. Арьена тоже была не подарок. Мы запросто могли чем-нибудь обидеть друг друга, но обычно это через некоторое время сходило на нет, а в тот раз не сошло. Я потом думала об этом, и хотелось встретиться с ней, извиниться за резкость, объясниться, но я не знала, как она к этому отнесется, поэтому так и не пошла.

– Вы не все рассказали, – повторил Темре. – Ссора пятнадцатилетней давности – недостаточная причина для воплощения морока. Есть еще какие-то детали, которые вы, наверное, считаете неважными.

Инора глядела на свою тарелку с оставшимися от печенья крошками с таким видом, словно ее терзала внутренняя борьба. Яснее ясного, она что-то существенное пропустила намеренно, но убийца наваждений решил сделать вид, что он этой уловки не понял. Из чувства такта. Все-таки перед ним тут сидит не кто-нибудь, а Ким Энно, его любимый мастер иллюзий.

– Мне нужны подробности, – добавил Темре бесстрастно-вежливым тоном. – Это имеет значение для моей работы.

– В той рамге, где Арьена Лайдо вывела позаимствованную у меня героиню, она еще и меня изобразила. Вернее, не то чтобы изобразила напрямую, обо мне говорят ее персонажи, и говорят много нелестного. Все это очень эмоционально… Они там обсуждают мастера иллюзий Итено Кимбо, который сочиняет бездарную рамгу, воплощая в ней свои тайные обиды, и вдобавок продался неким зловещим силам. Вначале мне рамга Арьены понравилась, к тому же было интересно, что она придумала насчет моей злодейки, но когда я дошла до этого эпизода, ощущение было, как будто заманили в какое-то красивое место, а потом толкнули в грязную лужу – специально для того и заманивали…

– Хм, созвучие, конечно, налицо, но это же несерьезно… Тем более Итено Кимбо – скорее мужское имя, чем женское. Или вы опять что-то недоговорили?

– Героиня Арьены говорит о рамге этого Кимбо и приводит из нее всякие примеры – так это имеется в виду моя «Безумная команда», все взято оттуда. Еще бы я не узнала… Это как прицел на снайперском ружье, чтобы пуля попала точно в цель. Такое впечатление, что Арьена вложила туда послание для меня с расчетом на то, что оно дойдет по адресу.

– Что за послание?

– То, о чем я уже сказала, – сплошные оскорбления и мощный заряд злости, ничего больше. Не понимаю, зачем ей это понадобилось спустя пятнадцать лет.

– Заряд злости? Гм, вот это уже то самое… У вас есть с собой ее рамга?

– Нет. И в магазинах она не продается. Вообще-то Арьена Лайдо очень талантлива, ее рамга непохожа на то, что делают другие мастера, но ей так и не повезло заинтересовать своими работами ни одну из студий. Зато ее рамгу можно посмотреть в Независимом Библиотечном Клубе, есть такой в Олонве. Туда приносят свои рамги те, у кого не наладились отношения со студиями, и все желающие могут их там увидеть, или за пожертвование в пользу клуба, сколько не жалко, или даже бесплатно. Возле двери всегда висят «доски новинок», я проходила мимо, увидела там имя Арьены, заинтересовалась – и попала в приготовленную для меня западню. Наверное, все это было бы довольно забавно, несмотря на испорченное настроение, если бы не морок.

– Из-за морока переживать не надо. Чем меньше эмоций вы будете испытывать по этому поводу, тем оно лучше для вашей безопасности. – Темре уже счет потерял, сколько раз давал такие инструкции своим клиентам, которые чаще всего им не следовали. – Завтра с утра я поеду в Олонву и посмотрю эту рамгу. Вы обе останетесь тут, за порог ни ногой, моя квартира хорошо защищена от наваждений, еды на кухне достаточно. И опишите мне, как выглядит ваша краденая дама.

– Высокая, стройная, с гордой осанкой. Мускулистая, но грудь у нее тоже большая. Правильные черты лица, а волосы светлые и острижены совсем коротко. Глаза прозрачные, почти бесцветные, как будто наледь кристалликами на стекле намерзла. Любит одеваться во что-нибудь блестящее.

Неужели Акробатка?.. Похоже на то, но Темре решил не спешить с выводами. Сначала надо увидеть рамгу Арьены Лайдо.

Дотянувшись до секретера, он выдвинул ящик, достал листок бумаги и карандаш, положил перед Инорой.

– Напишите, как ее зовут. Вслух имя не произносите.

Кукла

Страшило получилось отменное. Круглая подушка из черного плюша, на дюжине пружинных ножек, одетых в чулочки с утяжелителями, чтобы кукла не вздумала завалиться на бок. Гляделки из скорлупок тропического ореха занбо, или саккому, как называют его по-венгоски, обернутых в разглаженную до блеска красную фольгу, и внутри зрачки – угрюмо-фиолетовые бусины на проволочных штырях. Спина утыкана рыбьими костями, и в придачу в центре этой композиции торчит острием вверх ржавый нож с иззубренным лезвием. Приклеенные птичьи перья, измазанные кровью, придают чудовищу вид угрожающий и бывалый: нипочем не придет в голову, что человек, вооруженный кое-каким мелким инструментом, трудился над ним без продыху не далее как в минувшие сутки. Лески для управления марионеткой тоже имеются в наличии.

Знатная работа, хоть на рынок неси, но тащить свое детище на продажу Клетчаб не собирался. Самому пригодится.

Он решил наконец-то добыть изумруд, чтобы откупиться от гнева Лунноглазой Госпожи. За треклятую… тьфу, не то думается, преподобную «бродячую кошку», чуть не убитую в Сорегдийских предгорьях.

Ну, разволновался человек, ну, велел дурням-наемникам стрелять, оно же простительно! А богиня, что ходит на четырех лапах, так не считает. Прогневалась. С тех пор всякий встречный кот выгибает спину и шипит на Клетчаба, несколько раз его царапали до крови, а одна такая сволота еще в Хасетане, на веранде приморского ресторанчика, запрыгнула на стол и унесла в зубах отбивную, какими славится то заведение. Не говоря уж о том, что, ежели не припрячешь на ночь ботинки, к утру в них точно нагадят – хоть под подушку клади, чтобы никто из кошачьего народу не добрался. А сам обидеть ни одного священного зверя не моги, если не хочешь еще пущий гнев на себя навлечь.

Чтобы умилостивить Лунноглазую, Луджереф дал обет пожертвовать в ее храм пару изумрудов. По крайней мере, один из них он сегодня добудет с помощью своей куклы. А может, и оба сразу – где один, там, хе-хе, и второй. Ну и деньжатами заодно разживется. Сразу видать, люди небедные, раз такие цацки на пальцах носят.

Небедные люди жили на четвертом этаже добротного кирпичного дома на Крупяной горке. Здесь почти все из кирпича, и редко бывает, чтобы внешние стены штукатурили – на взгляд иллихейца это придавало Лонвару до безобразия незавершенный вид. Хотя, понятное дело, при таком количестве дымящих труб даже новехонькая штукатурка очень скоро будет выглядеть грязновато, а потемневшая кирпичная кладка не настолько оскорбляет взгляд.

Кольцо с изумрудом он углядел на пальце у посетительницы, которая каждый день захаживала выпить чашечку кофе – кавьи по-здешнему, не оговориться бы невзначай – в закусочную, куда он за обидные гроши устроился уборщиком. Нелегальная рабсила: якобы иммигрант из Маконы, небольшой страны на юге Анвы, якобы подавшийся в Венгу с голодухи. За уроженца этой самой голодающей Маконы его несколько раз принимали, обманываясь похожим акцентом и чертами физиономии.

Не сказать, что в закусочной медом намазано, но в самый раз, чтобы залечь и перекантоваться. «Раллаб» прибыл в порт по графику, и приплывшие на нем ищейки небось уже взяли след Шулнара Мегорчи, а тот был, да сплыл. Растаял, словно дым из трубы в клубящемся над Лонваром неряшливом небе. Знай наших.

Воспитанная пожилая дама была то ли педантична, то ли суеверна: кольцо она всегда надевала лишь одно и меняла его через каждые три дня. На среднем пальце правой руки у нее красовался то гранат, то изумруд, то янтарь, то крупная жемчужина, а потом снова гранат – и дальше по кругу, непременно в таком порядке.

Из болтовни судомойки и помощницы повара, которые только и делали, что обсуждали посетителей, Клетчаб узнал, что живет она по соседству вместе с престарелым отцом. Он выследил где. Им помогала по хозяйству приходящая служанка, по словам женщин из закусочной – простушка и трусиха.

Дама с колечками облюбовала это заведение, потому что здесь недурно варили кавью. Совершив послеобеденный променад и выпив чашку любимого напитка, она либо шла домой, либо отправлялась с визитами к приятельницам. Каковы ее планы, угадать недолго: если на ней стеганая коричневая холла, она после закусочной разве что в ближайший магазин завернет, а если черная, расшитая бисером – умотает на такси и не вернется до вечера.

Удобно, когда люди предсказуемы. Одна беда: Клетчаб Луджереф был аферистом, а не домушником. Квартиру обчистить – это ему в новинку. Можно сказать, дебют. И чтобы не закончился этот дебют сранью собачьей, следовало принять меры предосторожности.

Чего местный народ боится больше всего? Правильно, воплотившихся наваждений. Вот он и смастерил наваждение, такое, что от одного вида удар хватит. Сам бы испугался, если бы не знал, что это всего-навсего кукла.

Прикинул, что на дельце надо идти, когда хозяйка смотается из дома с янтарем на пальце – самая дешевая из ее цацек. Тогда можно будет взять изумруд, гранат и жемчужину. Ну и еще всякое-разное, что там найдется.

С тех пор как Клетчаб окончательно принял решение поживиться, он начал на работе натужно кашлять, и через пару дней владелец заведения его рассчитал. То есть выгнал от греха подальше, заплатив гроши. Мнимый выходец из Маконы заунывно причитал, рассказывая о своей жене и выводке детишек – упасите Пятеро, у него даже в лучшие времена в Иллихее никаких таких захребетников не было! – но ему велели убираться вон и больше тут не появляться, иначе худо будет.

Что и требовалось: не сам бросил работу накануне ограбления, его оттуда вытурили как заразного, и если потом придет какой-нибудь цепняк с вопросами, о хвором уборщике никто вслух не вспомнит, чтобы закусочную не оштрафовали за нарушение санитарного режима.

Луджереф уже приступил к вдумчивому изучению здешних законов, которые ему предстояло нарушать, и практикуемая в Венге система штрафов вызвала у него уважительную оторопь: ежели захотят, в два счета без последних штанов оставят.

Не смея радоваться тому, что пока все идет как по маслу – а то вдруг своей радостью спугнешь шальную удачу, он ведь уже научен горьким опытом! – Клетчаб отправился мастерить куклу из лоскута и проволочных отходов, купленных в магазине «Сундучок умельца».

Корпя над чулочками с грузиками для своего страшила, он злорадно ухмылялся:

«Умельцы мы такие, каких вы тут еще не видели… Хасетанские умельцы!»

Поселился он в мансарде с грязным окном, которая сдавалась по дешевке, опять же нелегально. Самое то: неприметная щель, каких в большом городе тьма-тьмущая. Ботинки на ночь убирал в клеенчатую сумку, которую вешал на вбитый в стену крючок, чтобы какая-нибудь сволота из народа Лунноглазой в них не нагадила. Ничего, недолго осталось: когда он выполнит свой обет и чин чинарем принесет в храм два изумруда, Госпожа Кошка должна будет сменить гнев на милость. Всяко должна, иначе нечестно получится.

О том, чтобы забраться в квартиру со взломом, не могло быть и речи. Положим, с отмычками Клетчаб Луджереф управляться умел, но в Венге для охраны замков сплошь и рядом используют магических «сторожей» – этакую специально выращенную мелочь, которую хозяева прикармливают собственной кровью. Оно и парализующий яд тебе впрыснет, от которого рука на целый час онемеет, и хай поднимет, сразу станет не до дела. Не желая связываться с этой пакостью, Луджереф разработал другой план.

Наблюдательный пост неподалеку от дома он занял заблаговременно. Площадка со скамейками под навесом – такие возле каждого подъемника устроены. И обычное дело, чтобы там кто-нибудь кого-то дожидался. Мужчина в низко надвинутом картузе, с расстегнутой объемистой сумкой, из которой выглядывали пучки кудреватой зелени, не должен был вызывать подозрений. Зелень – это значит, он ее разносит, куда велено, честно зарабатывает. А о том, что внизу, под кульками с товаром, лежит собственноручно изготовленный «морок», накрытый картонной коробкой, чтобы торчащие из спины кости оставались в сохранности, ни одна проныра не догадается.

Дамочка чаще всего пользовалась подъемником, чтобы не ходить до закусочной по четырем маршам ступенек. Сегодня она была в черной холле с бисерным узором – значит, вернется не скоро, а колечко надела, как недолго было вычислить, с янтарем. Прислуга, такая же пожилая, как ее нанимательница, еще утром появилась со стороны длинного железного моста для пешеходов, соединявшего Крупяную горку с соседней.

Украдкой плюнув себе под ноги – на удачу, – Клетчаб направился к дому.

Подъезд с наступлением темноты запирался, и открыть его могли только жильцы своими ключами, зато днем вход свободный. Луджереф шагал к дверям уверенно, без спешки, не зыркая то направо, то налево. Разве что замедлил шаг, чтобы всмотреться в номер и после по-быстрому заглянуть в выуженную из кармана записную книжку: новый разносчик хочет удостовериться, что не ошибся адресом, – деталь, лишний раз убеждающая возможных наблюдателей в том, что он именно тот, кем кажется.

Поднялся на четвертый этаж, позвонил.

– «Зеленые друзья»! Свежий лучок заказывали?

Отворившая ему прислуга не могла припомнить, чтобы они с хозяйкой заказывали свежий лучок. Он начал улыбчиво сокрушаться – надо же, накладочка вышла! – а потом принялся уговаривать ее что-нибудь взять для супа, мысленно изнывая: «Ну, когда же ты, сучка старая, отвернешься хоть на минуту?»

Бумажные кульки с зеленью Клетчаб разложил на полу, будто бы с целью заинтересовать эту окаянную вареную рыбину своим товаром. Зев расстегнутой сумки перекрывало донце большой картонной коробки, под которой было спрятано страшило.

– Сейчас я еще посмотрю, что у нас тут есть… – флегматично и с долей сдержанного удовольствия, словно ее несказанно увлек весь этот процесс, произнесла сухопарая служанка, отворяя облицованную деревом и украшенную поверху богатой резьбой дверцу холодильника.

Ну наконец-то! Без единого лишнего шороху – специально тренировался у себя в мансарде – он снял страховочную коробку, подхватил под брюхо куклу. С ней надо бережно, чтобы не пораниться о торчащую кость или о гнусное ржавое лезвие и в то же время ничего не своротить.

Он пихнул страшило под стол, картонку тут же спрятал обратно в сумку. Вот же незадача, лески перепутались… Но ничего, оно и так шевелится, слегка покачивается на пружинных ногах – словно приседает, изготавливаясь к прыжку.

Совершая все эти действия, Луджереф не переставал говорить, нахваливая «сочную, как из деревни, зелень, которая полезна для желудка и напоминает нам о летнем солнышке». Не умолк он и когда женщина повернулась. Он ведь смотрел на нее, а не назад и будто бы знать не знал, что там у него за спиной, под разделочным столом, возле обшарпанной и чем-то заляпанной кухонной стенки…

Нелепо взмахнув руками, служанка выпучила глаза и разинула рот, издав неожиданно тонкий нечленораздельный возглас.

– Да вы что, все у нас свежайшее, только сегодня утром срезали! – заверил ее Клетчаб, изобразив обиженное недоумение.

Так и не закрыв дверцу холодильника, она попятилась к выходу, уставившись мимо присевшего возле своей сумки разносчика. Здесь был риск переиграть, но он же не тупак, не вчерашний! Враз перестав улыбаться, скроив настороженную гримасу, оглянулся через плечо – и с паническим воплем рухнул на четвереньки прямо на разложенные на полу кульки с зеленью. Якобы потерял равновесие. Одновременно потянул за леску, страшило пошевелилось, и тогда женщина с визгом ринулась вон. Из прихожей донесся грохот, потом стук распахнувшейся двери.

Как рекомендуется вести себя при встрече с воплотившимся наваждением, Луджереф знал. Брошюры-памятки вручили всем новоприбывшим иностранцам еще в порту, в конторе Гостевого Управления. Не суетиться, не нервничать, немедленно отойти подальше от морока, предупредить окружающих, немедленно связаться с полицией и/или с Гильдией Убийц Наваждений, чтобы прислали специалиста.

Судя по доносившимся с лестницы истошным крикам, вскоре кем-то подхваченным, эта дурында «предупреждала окружающих». Досадно, что она сразу бросилась бежать, нет бы увела с собой старика-хозяина – для Клетчаба оно было бы удобнее. Но ничего не попишешь, придется работать в тех условиях, какие есть.

Времени в обрез. Небось кто-нибудь из соседей уже по телефону названивает: «Приезжайте, у нас тут морок завелся!» Специалиста из Гильдии куклой не обманешь. Эти парни работают в масках, позволяющих вмиг отличить наваждение от чего угодно другого.

Подхватив страшило, с сумкой в другой руке Клетчаб отправился в комнаты. Где тут хозяйкина спальня? Шкатулка с драгоценностями должна стоять на комоде или на туалетном столике перед зеркалом. Или, может, у этой пунктуальной перечницы все разложено по футлярчикам и попрятано в ящики секретера?

Из подъезда доносился шум общей суматохи, хлопали двери. Наверняка эти всполошенные тупаки уже вызвали убийцу из Гильдии.

А тут в одной из комнат какое-то копошение… Дед заинтересовался происходящим, чтоб его. Луджереф едва успел опустить куклу на пол посреди гостиной и на несколько шагов отступить, когда дверь отворилась, на пороге появился высохший, как мумия, старикан в пижаме. Он еле ковылял, придерживаясь за стенку.

Дернул за леску. Ощетиненный обглоданными костями, посверкивая красной фольгой всех шести глаз, «морок» в налипших растрепанных перьях и пятнышках засохшей крови зловеще закачался на пружинящих ножках.

– Здесь наваждение! – выпалил Клетчаб. – Меня послали вас предупредить! Идите к выходу, не делая резких движений, специалисты к нам уже едут!

Деда с перепугу угораздило споткнуться на ровном месте и упасть. Впрочем, помешать он всяко не сможет.

Жадно оглядывая двери – которая из них нужная? – грабитель шагнул вперед, а леска, мерзопакость этакая, зацепилась за стул, и кукла, несмотря на утяжелители в чулочках, опрокинулась на бок. Словно черная подушка в перьях валяется посреди гостиной, измазанная и утыканная всякой дрянью.

– Жулик! – Старикан, полусидя на полу, рассмеялся негромким кашляющим смехом. – Какое там наваждение, это ж одно шаромыжничество…

Похолодевший Клетчаб оглянулся. Этот хрыч мало того, что раскусил фальшивку, так еще неловко совал руку в карман пижамы. Что у него там – ножик? А вдруг пистолет?..

Схватив со стола литую чугунную статуэтку в виде моряка за штурвалом, он с размаху врезал деду по лысому черепу, обтянутому сухой желтоватой кожей в чешуйках перхоти. Хрустнуло. Для верности еще раз ударил, хотя кость и так уже проломилась, из раны выступила кровь. Старик распластался на ковре, закатив помутневшие глаза.

Охваченный истерическим возбуждением, Луджереф обшарил карманы пижамы. Фу ты, никакого пистолета – он, оказывается, хотел достать флакон с таблетками! Надо же было из-за ерунды так перенервничать, а все старый сучок виноват.

Отпечатков ни на чугунной финтифлюшке, ни где-то еще не осталось, не тупак же, перчатки надел, но теперь тем более надо поспешить, а то как пришьют ему убийство – и тогда дела станут совсем веселые.

Дамская спальня находилась за левой дверью. Драгоценности лежали в шкатулке, одетой в кокетливый кружевной чехольчик. Вот оно, колечко с изумрудом… Содержимое шкатулки Луджереф пересыпал в чулок, нарочно для того прихваченный, и, завязав его, спрятал во внутренний карман.

В ящике комода, в коробке из-под конфет, нашлась довольно толстая пачка купюр разного достоинства. Неплохая пожива.

Смахнув на пол расставленные там и сям фотокарточки с детскими рожицами, он обнаружил за ними длинный футляр с какой-то дарственной надписью тиснением, внутри лежала золотая ложка с эмалевым узором на черенке. Ее тоже сунул за пазуху – сразу видно, дорогая вещица.

Все это заняло немного времени. Пора уходить, пока сюда кто-нибудь не набежал. Топча разлетевшиеся по полу фотографии, он пересек спальню, в гостиной задержался, чтобы упаковать в сумку страшило – внутренний голос подсказывал, что нельзя его здесь бросать, надо вынести и уничтожить, хотя бы в канале утопить. Мимо мертвого старика прокрался к выходу. На лестничной площадке никого не было, зато снизу доносились людские голоса.

Спуститься туда как ни в чем не бывало? Еще и с сумкой? Э-э нет, господа хорошие, только не битый жизнью молокосос так поступит.

Ограбленная квартира находилась на последнем этаже, и Клетчаб по пыльной лесенке поднялся на чердак, вот где пригодилась отмычка. Потревожив трапанов, которые начали недовольно возиться и хлопать крыльями – людей они не боялись, но к визитерам не привыкли и потому забеспокоились, – он, запинаясь в полумраке и сдерживая чих, чтобы не спровоцировать еще большего переполоха среди летучих ящериц, добрался до дверцы, которая вывела в другой подъезд, и уже оттуда спустился вниз.

Как раз вовремя, чтобы увидеть, как из подъехавшей машины выбирается некто коренастый и хищный в движениях, с каким-то сплошным бельмом вместо лица, разрисованным красно-черными узорами.

Ага, вроде бы именно так должна выглядеть рабочая маска специалиста по морокам.

Столпившиеся возле того подъезда люди, кто в чем выскочил, глазели на убийцу наваждений, который стремительно прошагал мимо них и скрылся в дверях, а на Клетчаба не обратили внимания.

Ему удалось убраться незаметно, окрестные улочки, лестницы и мосты он изучил заранее. Картуз по дороге сдернул и зашвырнул в мусорный бак. Никакой погони. Пока там разберутся, что морока в подозрительной квартире не только нет, но и никогда не было… Наваждение ведь тоже способно сбежать, так что начнутся поиски. Причем искать будут здоровенного черного паука в перьях, с торчащими из спины костяными наростами – как он выглядит, известно со слов служанки, – а вовсе не полноватого мужчину зрелых лет, смахивающего на уроженца Маконы. Ежели шальная удача не отвернется, то и проломленную черепушку на морочана спишут… Ту статуэтку Клетчаб обтер и поставил на место, словно никто ее не трогал.

Он был уже далеко от места преступления, на малолюдной улочке вблизи дымящего, как трехглавый вулкан, завода, когда заметил, что к подошве пристала какая-то дрянь: то ли бумажная обертка, то ли отвалившаяся чужая подошва… Нет, грязная открытка. Или, скорее, фотография.

Когда поднял ее – двумя пальцами, чтобы не испачкаться, – в первый момент ему сделалось не по себе: со снимка смотрел убитый старикан. Только тут он выглядел чуть бодрее, чем когда появился на пороге своей комнаты, и снимали его где-то на природе, с дюнами и кустиками на заднем плане. Он держал в руках модель старинного парусника, по бокам от него стояли двое подростков – один мордатый, круглолицый крепыш, другой красавчик с раскосыми глазами, да еще перед ними расположились три девчонки помладше, с хвостиками и бантиками.

Клетчаба прошиб холодный пот. Ох, срань собачья… Это сколько же времени он разгуливал с прилипшей к ботинку уликой! Определенно, сегодня шальная удача на его стороне, а то бы так и не заметил, а эта пакость отвалилась бы, а кто-нибудь подобрал бы и увидел…

Он изорвал фотографию на мелкие кусочки и втоптал в грязь. Хвала богам, миновала его беда.

После этого Клетчаб дошел до канала с мутной маслянистой водой и там, неподалеку от сливной трубы трехглавого завода, то и дело изрыгавшей какую-то сизую жижу, утопил сумку с куклой, перед тем напихав в нее камней потяжелее.

«Мороки лгут, но морок, у которого в силу исходных факторов есть имя, не может назваться другим именем.

Мороки вытворяют все что угодно или же бездействуют, но при этом морок не способен удержаться от тех поступков, побуждение к которым присуще ему изначально.

Убийце, преследующему человекоподобное наваждение, следует иметь в виду эти два обстоятельства, так как они делают поведение морока отчасти предсказуемым».

Вечер за вечером Темре с наступлением сумерек отправлялся на охоту. Акробатка не может противиться зову ночных улиц. Какой бы сильной она ни была, этого ей не преодолеть. Даже из людей далеко не каждый в состоянии вырваться из зависимости – от бутылки ли, от дурмана ли, от поймавшей тебя в капкан страсти (вот хотя бы Темре и Сой – как вам нравится эта пара?). А уж морочанке, вызванной к жизни причудливыми фантазиями одной повелительницы иллюзий и болезненной ненавистью другой, и подавно ничего с собой не поделать. Она ведь не человек, не дано ей свободы выбора.

Убийца слегка ей сочувствовал. Самую малость. Когда он наконец-то ее выследит, мысль о том, что она, возможно, не лишена самосознания и мучается в тисках ужасающей предопределенности, не помешает ему выполнить свою работу.

С тех пор как Темре побывал в Олонве, он знал о ней достаточно, чтобы предугадать ее действия, но сперва Акробатку надо найти, иначе толку-то с этой осведомленности. Причем найти не где-нибудь, а в огромном Лонваре с его миллионным населением и примерно такой же прорвой приезжих, в том числе нелегалов.

На третью ночь безрезультатных прогулок он поймал себя на том, что вспоминает с почти ностальгическим чувством о пространственных наваждениях и о свирепых гигантах вроде той рыбины, которая материализовалась в небе над Поднебесной горкой. Пространственный морок подобен полипу: он находится в одном месте и никуда не убежит, пока с ним не разберешься. Да и рыбонька, умница такая, сама приплыла, пусть и с целью всех сожрать, за ней хотя бы гоняться по всему Лонвару не приходилось.

«Вот так не ценишь своего счастья, покуда оно у тебя есть», – подумал Темре с кривой усмешкой и тут же пробормотал коротенькое гронсийское заклинание, отвращающее злых духов, а то не хватало еще беду накликать.

Лучше размышлять о чем-нибудь другом. Например, о недавней поездке в Олонву.

Этот старинный городок ошеломил и заворожил его своей похожестью на «русалочьи замки», которые младшие сестрички Котяры сооружали в детстве из гальки и покрытых известняковым налетом ракушек во время семейных выездов на берег моря.

Целые улицы беленых домов, украшенных фестончатой и спирально закрученной лепниной, и над ними светлое облачное небо, посеребренное еле пробивающимися лучами бледного солнца – после угрюмой кирпичной столицы словно попал в сказку. Не случайно «Жемчужной Олонве» посвящено столько стихов. Как ему всегда представлялось, именно в таком городе и полагается жить мастеру иллюзий Ким Энно.

Он побывал в Независимом Библиотечном Клубе, посмотрел рамгу Арьены Лайдо. Там было много красивого – пейзажи, растения, удивительные архитектурные ансамбли, – и среди этой немного печальной, тщательно прорисованной красоты сплетались людские интриги, тоже наводившие печаль. Истории об одиночестве, о любви, о предательствах и о нелегких победах. Концовки все же были хорошие, как и ожидается от рамги.

Странно, что студии не заинтересовались, хмыкнул про себя Темре, вещи-то весьма неплохие, нашли бы своих зрителей. Впрочем, логику студий с их коммерческими расчетами со стороны не поймешь. Инора вот тоже призналась, что никогда не испытывает уверенности насчет того, возьмут ее следующую рамгу или нет.

Послание, адресованное Иноре, госпожа Лайдо оформила со знанием дела. Романтическая беседа двух девушек, одна из них вдруг заводит речь о рамге и начинает яростно ругать некоего Итено Кимбо. Сначала она называет его бездарью, потом поправляется: «Он все-таки не бездарь, а посредственность, и рамга у него живенькая такая, но гаденькая», – на эту тему она рассуждает с четверть часа, приводя узнаваемые примеры из «Безумной команды» Ким Энно.

Темре не раз смотрел эту забавную историю о странствиях компании симпатичных невезучих авантюристов, мечтающих разбогатеть и регулярно влипающих в неприятности. Ранняя рамга Иноры, не то первая, не то вторая из опубликованного. Там еще была страна, где правили «лучшие и сильнейшие» – по мнению Темре, в реальности в таком государстве никак не обошлось бы без коррупции, ибо люди есть люди. Впрочем, Инора давно уже сочиняла рамгу о приключениях в ярких и манящих вымышленных мирах без поползновений лепить модели идеальных обществ. В разговоре с Темре она честно признала, что в этом не сильна, не философ.

Героиня Арьены Лайдо сначала критикует «государство сильнейших» из «Безумной команды», а после говорит о том, что у продажного мастера, который это придумал, сплошь вся рамга «живенькая, но серенькая и дрянная» – об этом она рассуждает долго и многословно, девушку распирает злость, ее кулаки сжаты, ее глаза ненавидяще горят. Очевидно, этот эпизод и был «поражающим ядром» предназначенного Иноре послания.

В какой-то момент Темре показалось, что магическую рамгу, установленную на старой деревянной подставке в одном из отгороженных ширмой закутков Независимого Библиотечного Клуба, того и гляди разорвет изнутри и в лицо ему брызнут осколки. Ничего себе эмоциональный заряд… Хватило бы на десяток мороков, не то что на одну Акробатку!

Приблизительный прогноз не радовал: наваждение, которое ему в этот раз предстоит уничтожить, наделено исключительной силой.

Перед тем как отправиться обратно, он побывал у Арьены. Ее следовало предостеречь, хотя это было необязательной формальностью: как раз ей-то ничего не угрожает, ведь она подкармливает морок своими эмоциями. Ее ненависть к Иноре, выплеснувшаяся в той последней рамге, напоминала клокочущий кипящий бульон, который кого ошпарит, а кого и насытит.

Арьена предупреждение приняла к сведению, но не удивилась: похоже, о мороке она уже знала.

Напоследок убийца наваждений не удержался от вопроса:

– Госпожа Лайдо, за что вы так невзлюбили Инору Клентари?

Это выходило за рамки приличий, и она могла бы отшить его, могла попросту указать на дверь, но после короткой паузы все же ответила:

– Инора всегда была мямлей, дурнушкой и тихоней себе на уме, а потом обошла тех, кто ее намного лучше. Вы считаете, это справедливо? В какой магазин ни зайди, везде ее рамга – пролезла вперед всех, втерлась в студию, хотя она посредственность, всего на ступеньку выше полной бездарности, а ее заметили. Обнаглевшая посредственность, которая не хочет знать своего места в жизни!

– А вы, стало быть, взялись указать ей на это место?

– Должен же кто-нибудь это сделать. От таких людей, как она, я стараюсь держаться подальше, но насылать на нее морок я не собиралась. Человек может мне не нравиться, я могу считать его серостью и дрянью, я могу говорить об этом хоть вслух, хоть в своей рамге, имею полное право, но все это не значит, что я хочу его убить.

– Я вам верю, – кивнул Темре и, так как Арьена, судя по выражению лица, в этом усомнилась, добавил: – Я видел вашу рамгу и понимаю, что вы не убийца, намеренно создавать наваждение вы бы не стали. Если вдруг увидите в Олонве эту воплотившуюся даму, немедленно звоните в Гильдию, договорились? Не в местную контору, а в лонварскую, дежурный телефон работает круглосуточно.

Уже потом, в дороге, подумалось: пожалуй, к лучшему, что Инора так и не собралась объясняться и мириться с бывшей подругой. В этом не было никакого смысла. Не тот случай, когда у людей есть шансы договориться до чего-то хорошего.

И ведь нельзя сказать, чтобы Ким Энно был блистающей звездой рамги. Скорее, он из тех, кто занял свою нишу, обрел некоторое число своих постоянных зрителей, стабильно сотрудничает со своей студией, но в то же время не купается в лучах славы и не черпает деньги ведрами. Это для Темре он самый любимый и главный автор, тут уж у каждого свои предпочтения. Котяре рамга Иноры понравилась, и Клесто, к слову сказать, тоже, и еще кое-кому из приятелей Темре – он всем ее расхваливал, но те не были такими горячими поклонниками Ким Энно, как он сам. Каждый находит что-то свое. Мастеров иллюзий много, в любом магазине рамги посмотришь на полки – глаза разбегаются, а Арьене Лайдо не дают покоя рамги Иноры, вовсе не принадлежащие к числу самых популярных и дорогих.

Когда Темре пришел ее предупредить, она смотрела на него настороженно, словно из засады. Как будто готовилась в любое мгновение то ли отразить удар, то ли броситься бежать (или, что вернее, захлопнуть дверь у визитера перед носом) – по обстоятельствам. Вероятно, она каким-то чутьем угадала, что он на стороне Ким Энно, а может, Темре сам себя выдал. Не имеет значения. Главное, он убедился в том, что морок и впрямь дуэтный, ибо никаким иным быть не может, и при этом необычайно сильный – с такого-то питательного бульончика!

Обе виноваты. Уж если люди рвут отношения, их и в самом деле надо рвать – так, чтобы ничего не осталось. Незачем после этого исподтишка интересоваться жизнью друг друга, расспрашивать с мнимой небрежностью общих знакомых или с жадным любопытством смотреть рамгу, сочиненную противной стороной.

Вот скажите на милость, на кой Арьене сдалась «Безумная команда», раз уж она с самого начала была в курсе, что за псевдонимом Ким Энно скрывается ненавистная ей Инора? И за каким крабом ошпаренным Инору носило в Библиотечный Клуб смотреть рамгу Арьены? Акробатка появилась после того, как Инора получила пресловутое послание – видимо, это и был «момент пробоя», как выражаются в Гильдии. А если бы оно не дошло по адресу, возможно, и не смогла бы тварь из хаддейны, бесформенная и безымянная, найти лазейку в материальный мир. Воплощение дуэтного наваждения – это всегда совместная заслуга.

Две дуры, с досадой подвел итог Темре.

Мог ли он еще позавчера предположить, что наградит таким определением своего любимого мастера иллюзий? Впрочем, мастер Ким Энно – это мастер Ким Энно, а Инора Клентари в реальной жизни – это Инора Клентари, вовсе не идеальная, не мудрая, не лишенная распространенных человеческих недостатков. Хотя в то же время не стоит забывать о том, что это она создала всю рамгу Ким Энно… И нужно принять меры, чтобы она уцелела, потому что, если Арьена с ее эмоциями для наваждения полезнее живая, Инору оно слопает за милую душу, после чего неминуемо станет еще сильнее.

В придачу к этим соображениям, пока машина мчалась по шоссе мимо чистеньких венгоских деревень, поросших редкими соснами холмов и столбов-оберегов, отмеряющих ювы до столицы, Темре подумалось: боги милостивые, ну вот почему Арьену Лайдо так разбирает? Занимаешься ты любимым творческим делом – сочиняешь музыку, пишешь книги, рисуешь картины, создаешь рамгу, и оно тебя затягивает с головой, преследует во сне и наяву, завораживает, не отпускает – вот и радуйся, что тебе это дано. Зачем гнобить других, кто занимается тем же самым? Неужели никак нельзя обойтись без этого? Инора, к примеру, не говорила ничего уничижительного ни о рамге Арьены Лайдо, ни о ней самой как о мастере. Но Иноре этого не нужно, а госпоже Лайдо, выходит, нужно позарез. Зачем? Кто бы еще объяснил… Темре в этом вопросе понимал Инору и не понимал Арьену.

«Люди меж собой различаются так же, как виды зверей и птиц, но это не бросается в глаза из-за общих внешних признаков рода человеческого. Одни других не лучше и не хуже, не выше и не ниже – они просто отличны друг от друга. И говорят они на разных языках, хотя им кажется, что на одном. И ходят разными тропами. Речь не о народностях и не о сословиях, речь о тех многочисленных разницах, которые наглядно не обозначены, однако играют не меньшую роль, если даже не большую».

«Человек видит то, что способен увидеть, и слеп к тому, что от него скрыто его же собственными ширмами, которые он повсюду таскает с собой. Учись смотреть, как следует, и замечать все, что попадает в поле зрения. Видишь ты вещи как есть или то, на что смотришь, тебя морочит – это в конечном счете зависит от тебя».

Отрывки из растрепанной старинной книги без обложки, читанной в гостях у господина Тавьяно, деда Котяры – если точнее, прадеда, но Котяра привык называть его дедушкой, у венгосов нет такой разветвленной системы обращений к родственникам, как у гронси.

Эти рассуждения, зацепившие тогда Темре, всплыли в памяти, и он решил: «Нет смысла размышлять о ком-то, кто от тебя настолько далек. Уж лучше подумать, как решить проблему, которую этот незлобивый кто-то нам подбросил. По крайней мере, мне известно, как зовут Акробатку и от чего она не сможет удержаться, и то кусок хлеба. Если бы еще была какая-нибудь подсказка, где эту окаянную куклу искать…»

До Лонвара он добрался затемно и, несмотря на поздний час, тем же вечером вытребовал к себе домой комиссию по сокрытию. Одного из старшин Гильдии Убийц, полицейского надзирателя Блудной горки, двух понятых из числа соседей – эту пару Темре выручил, когда у них в кухонной кладовке завелся морок в виде мешочка с крупой, который переползал с места на место и бормотал грязные ругательства. Благодарные супруги пришли, не отнекиваясь. Старшина привез с собой преподобного жреца из ордена Ящероголового, на шее у святого человека висел на цепочке крупный восьмигранный аметист.

Инора посмотрела на гостей, задержав взгляд на кулоне, и слегка побледнела: она сразу догадалась, зачем – вернее, за кем – они явились. Кайри вроде бы тоже догадалась, но, судя по выражению лица, одобрила идею.

– Госпожа Клентари, вас нужно спрятать от морока, – со значением откашлявшись, объявил квадратно-массивный черноусый старшина Гильдии. – По закону положено, и меньше возни так будет. Вот, собственно… – И он кивнул на жреца, скомкав окончание своей речи.

Плотный лысоватый мужчина с проницательными глазами, расценив это как приглашение к действию, начал неспешно снимать с шеи цепочку с кристаллом.

– Это обязательно? – растеряно уточнила Инора.

– Думаю, да, – негромко и твердо заметила Кайри, хотя ее-то никто не спрашивал.

– Если наваждение до вас доберется, вы погибнете, – пояснил Темре. – Будет проще и надежнее, если вы воспользуетесь гостеприимством храма Ящероголового Господина, тогда вы будете в полной безопасности и никакая дополнительная охрана не понадобится. Это обычная практика Гильдии, когда речь идет об особо опасном наваждении, преследующем жертву.

– Вот молодец, все правильно сказал. – Старшина по-простецки одобрительно крякнул.

Он был умный мужик и отличный стратег, когда дело касалось расправы с мороками, но говорить не мастер.

– Я же там… внутри… не смогу работать над рамгой, – расстроенно произнесла жертва. – Мне бы не хотелось прерывать работу…

Полицейский решил, что настала его очередь:

– По закону вы подлежите немедленной защите и сокрытию во избежание риска. Закон, как вы знаете, надо исполнять.

– Подлежу?.. – переспросила она жалобно.

Темре опередил стража порядка, пока тот еще что-нибудь такое же не брякнул:

– Если морочанка до вас доберется, погибнете не только вы. Убив вас, она наберется сил, станет после этого втройне опаснее, и тогда будет еще больше пострадавших, пока мы с ней не справимся. Поэтому закон требует, чтобы в таких случаях потенциальная жертва была защищена с максимальной надежностью. Это в ваших интересах. И не только в ваших. Подумайте о тех, кто любит рамгу, – разве они захотят потерять Ким Энно?

– Я, например, не захочу ни в коем случае, – присоединился жрец. – Я ваш давний поклонник, госпожа Клентари, у меня есть вся ваша рамга, и я буду счастлив позаботиться о вашей безопасности.

На это нехитрое улещивание Инора купилась.

– Да, да, я все понимаю… У меня есть полчаса, чтобы собраться?

– Вам незачем собираться. Вы сейчас закроете глаза, а в следующий миг их откроете, как будто ничего не произошло. Пока вы будете находиться в свернутом пространстве внутри кристалла, время для вас остановится – вам покажется, что прошла всего секунда. Это абсолютно безболезненно и безвредно, да наверняка вы об этом читали. Я помню три-четыре таких эпизода в вашей рамге.

– Одно дело – изображать, и совсем другое – испытать на себе…

– Все что угодно стоит хотя бы однажды испытать на собственном опыте, чтобы расширить границы своего личного познания и увеличить свою силу, мы для того и приходим в этот мир. – Темре уже успел испугаться, что священнослужитель увлечется проповедью, но тот плавно перешел к делу: – Неужели вам не интересно, госпожа Клентари?

– Даже не знаю… – Она нервно облизнула пересохшие губы. – Я только попрощаюсь с племянницей, ладно?

– Прощаться-то зачем? – хмыкнула Кайри, вместо того чтобы сказать что-нибудь трогательное. – Не на пароход садишься. И не на поезд.

– Можно, я тогда подойду к окну, попрощаюсь с городом? Неизвестно ведь, когда я снова увижу дома, небо, деревья…

Соседка Темре тихонько всплакнула, прижавшись щекой к мужниному плечу. Она была особа чувствительная, и эта сцена проняла ее до слез.

– Да кидайте уже, – шепнула Кайри, сердито поморщившись, когда Инора сомнамбулической походкой направилась через гостиную к окну. – Если ее разобрало, она долго так может.

Жрец бросил женщине под ноги аметист, одновременно произнеся запирающее слово – так тихо и быстро, что никто ничего не расслышал. В то же мгновение Инора Клентари исчезла. На вытертом венгоском ковре с цветочным орнаментом в темных тонах остался лежать продолговатый фиолетовый кристалл, прикрепленный к тускло золотящейся цепочке. Впрочем, пролежал он недолго: служитель Ящероголового раскрыл ладонь, и кулон прыгнул ему в руку, словно притянутая магнитом железная стружка.

Полицейский принялся составлять протокол в трех экземплярах. Готовые бланки он принес с собой, так что формальности заняли немного времени.

– Пойдешь со мной? – обратился преподобный к Кайри. – При монастыре есть школа, и ты сможешь продолжить учебу.

Аметист он снова повесил на шею: ни один морок не посмеет напасть на жреца драконьего бога. В деле защиты потенциальных жертв с Гильдией сотрудничали все пять орденов – с кем удалось связаться раньше, оттуда и приезжали.

– Я должна помочь Темре ловить морочанку, – озабоченным тоном объяснила белобрысая девочка. – Школа подождет.

– Кайри, ты должна только одно – не мешать мне. Мы работаем без помощников. Не хватало, чтобы она взяла тебя в заложницы!

Убийца наваждений адресовал преподобному умоляющий взгляд. Упрямства у девчонки ого-го сколько.

– Не возьмет. Один раз я с ней уже справилась.

– Использовала «волчок, летящий в пустоту», я слышал об этом, – вмешался служитель Ящероголового. – Молодец. И после этого тебе было очень худо, но ты изо всех сил скрывала это от Иноры, верно?

– Откуда вы знаете? Я же…

– Ты никому не говорила, но я в курсе, как это бывает. Разве ты не хочешь научиться делать то же самое, рассчитывая и контролируя свою силу? Кстати, есть приемы такие же эффективные, но не настолько рискованные, как «волчок». Не хочешь узнать об этом побольше?

– Хотелось бы…

– Если согласишься пожить у нас в монастыре, сможешь заниматься с наставником. К тому же будешь рядом с Инорой. – Жрец дотронулся до кулона.

Он ее уговорил и увел с собой. Когда все ушли, Темре с облегчением поблагодарил Девятирукого, покровителя клана Гартонгафи. Полдела сделано: до Иноры наваждение не доберется, о Кайри тоже позаботятся. Осталась вторая половина – разыскать Акробатку.

С того вечера миновало трое суток. Он только и делал, что искал ее, но до сих пор не преуспел. В полицейском управлении обещали поделиться сведениями – если будет, чем делиться – и оттуда тоже никаких известий. Можно подумать, что морочанка исчезла, но дуэтные наваждения сами собой не исчезают. Она где-то здесь, в Лонваре.

Это тебе не Хасетан, где каждая подворотня на твоей стороне и всякий темный закоулок тебя укроет, а преследователю подставит подножку. Клетчаб заметил, что на хвосте у него повисли двое, вскоре после того, как ушел из лавочки скупщика подержанных будильников. Краденое там скупали, а не только будильники – это он выяснил загодя благодаря своей наблюдательности и шальной удаче, когда терся по лонварским заведениям среди публики нужного пошиба.

За цацки, взятые в той квартире вместе с изумрудом, ему отстегнули до обидного мало. Впрочем, на первый раз сойдет. Могло быть и хуже, если бы сделали морду сапогом и указали на дверь – мол, ничем таким не интересуемся, кроме раздолбанных часов, что-то вы путаете, господин хороший. Но Луджерефа все же признали за «своего». В следующий раз можно будет и поторговаться: вкрадчивый прилизанный скупщик и его хозяйка, бабища в клетчатой холле с оборками, лицом похожая на мужика больше, чем ее благоверный, примут это как должное.

Изумруд он выковырял из оправы и оставил в первом попавшемся по дороге храме, как обещал Лунноглазой в своих молитвах. Честь по чести положил в лакированную чашу для пожертвований, разрисованную кошачьими силуэтами. Приняла ли богиня подношение, неизвестно. Никакого знака не было. С другой стороны, он же ей пару камушков посулил, стало быть, прощен будет после того, как принесет второй.

Успокоив себя этим соображением, Клетчаб отправился в лавку битых будильников, которая пряталась в подозрительном малоэтажном лабиринте у подножия горки, одетой в кирпичную коросту. Неважнецкий все-таки город, неказистый, пускай по размерам всяко больше Хасетана и едва ли не больше Раллаба.

Когда он с некоторой суммой денег в бумажнике и неприятным осадком в душе – продешевил, хотя не продешевить на первый раз было никак нельзя, уж таков воровской обычай – вышел наружу, начинало смеркаться. Небо на западе налилось мутноватой желтизной, и соседняя горка на дымно-янтарном фоне напоминала черного ощетинившегося ежа гигантских размеров. С этого зрелища Клетчабу невесть почему стало тревожно: подумалось о мороках здешних, которые не сидят по своим урочным местам, как иллихейские твари-оборотни, а где угодно могут ошиваться, кроме разве что храмов и монастырей. Дрянной город, дрянная страна, дрянной материк.

«Ничего, – подбодрил себя Луджереф, – где наша не пропадала, и тут приживемся».

Как и в иных имперских городах, с уличным освещением здесь творились бардак и чересполосица: где электрические фонари, которые включаются-выключаются сами собой, а где газовые – их зажигают и гасят фонарщики. Эту публику Клетчаб недолюбливал: прет на тебя такая паскуда с лестницей наперевес, как будто король ему двоюродный дядя, и ни на пядь не посторонится, не дождешься. Еще в Хасетане в отроческие годы натерпелся от них: зацепят походя своим хозяйством и тебя же обругают.

Пока он был высокородным господином и министерским служащим Ксаватом цан Ревернухом, простолюдины оказывали ему почтение, а как маскарад закончился – нате вам, из князей да в грязь. Каждый норовит показать, что он не хуже тебя, а фонарщики в особенности.

Вот и сейчас он едва не сшибся с одним таким подлецом. Тот задел его краем покрытой засохшей грязью лестницы и обозвал «маконским нищебродом», а Луджереф, не оставшись в долгу, обругал хама «паршивым гронси», так как глаза у парня были характерно раскосые.

Если бы не этот инцидент, Клетчаб не заметил бы слежки. Те двое, что за ним увязались, были далеко не тупаки. Но пока он остервенело, хотя и с некоторым затаенным наслаждением, лаялся посреди улицы с фонарщиком, он не забывал поглядывать по сторонам. Давняя привычка. И обратил внимание на двух ушнырков, которые однозначно принадлежали к братии шальной удачи: цепкоглазые, ухватистые, одеты вроде и неброско, но в то же время с воровской фасонистостью.

Они стояли в сторонке, слушая перепалку. Будто бы шли мимо и заинтересовались – бесплатная потеха, может, в ту самую «Скупку будильников» шли, мало ли таких здесь ходит, наверняка немало… Но смотрели нехорошо, вот это Клетчаба насторожило. Сквозило в их взглядах что-то профессионально-деловитое, словно оценивали и примеривались. На то, что его не касается, человек смотрит иначе.

Отправившись дальше, он убедился, что эти двое намылились следом за ним. Не ошибся, срань собачья. А через некоторое время к ним еще двое присоединились, и он понял, что попал, как давно уже не попадал.

Знать бы, кто такие: лонварские ушнырки или те, кто приплыл на «Раллабе», закосившие под местных? Впрочем, есть и третий вариант, самый дрянной: иллихейские агенты вполне могли обратиться к ушлым наемникам, которые и город знают как свои пять пальцев, и в источниках информации недостатка не испытывают.

Он выбрался на людную улицу и попытался затеряться в толпе, но эта шваль тоже была не вчерашняя. Не отстали. Смеркалось, один за другим зажигались фонари, окна, вывески. Перспектива городских ландшафтов таяла в дымке. Тоже бы растаять… Или еще того лучше пристукнуть какого-нибудь мерзавца-фонарщика, нахлобучить его шляпу, взять лестницу и втихаря улизнуть закоулками, пока потерявшая тебя погоня топчется в замешательстве.

Оба способа неосуществимы. Как ты его пристукнешь, когда вокруг полно народу, да и загонщики свое дело знают?

Если это люди шальной удачи, от них можно откупиться, но в таком варианте Луджереф все больше сомневался. Во-первых, не так много отвалил ему барыга-часовщик, чтобы на дело пошла целая шайка, словно он таскает с собой чемодан, полный золота. А в том, что преследуют его по наводке, никаких сомнений: одет он неказисто, никакого интереса для бандитов. Во-вторых, западло нападать на гастролера, как на тупака. К нему должны были подсесть в каком-нибудь заведении и потолковать по-людски: мол, если хочешь промышлять в этом городе, плати дань.

Как пить дать, им нужен он сам – свяжут по рукам и ногам и сдадут господам нанимателям в обмен на оговоренное вознаграждение. Только врете, сволочи, Луджереф и не от таких, как вы, уходил.

Он свернул в переулок, снизу доверху одетый в стекло. Магазины в три-четыре этажа, то ли новые и пока еще не доведенные до ума, то ли на ремонте – света внутри нет, справа и слева сплошь темные витрины, словно застывшие зачарованные водопады. И здесь тоже толпища: неширокий проход удобно соединяет две оживленные улицы. Подходящее местечко. Ну что ж, помогайте боги Клетчабу Луджерефу!

Об этом стеклянном проулке он подумал еще раньше и, проходя мимо старой полуразрушенной ограды, прихватил украдкой обломок кирпича. Ежели размахнуться как следует и запустить чем-нибудь увесистым в поблескивающую прозрачную стенку, будут тебе и осколки, и звон, и толкотня, а ты пользуйся моментом и беги со всех ног, уповая на то, что сопроводителей закружит общая неразбериха.

Клетчаб выскочил на проспект, протянувшийся меж двух горок, густо усеянных желтыми огоньками окон и фонарей. Рискуя попасть под колеса автомобилей, украшенных статуэтками и гирляндами финтифлюшек, перебежал на другую сторону. Машины в Лонваре выглядят помпезно, но при этом ползают с черепашьей скоростью, а распространенных в Империи мотоциклов тут и вовсе не увидишь. Самый быстрый вид городского транспорта – это паровой трамвай, который гоняет по решетчатым эстакадам, добавляя дыма в клубящийся над крышами смог. И еще велосипедисты лихачат, как последние психи.

Вслед Луджерефу заревели клаксоны, и он про себя ругнулся: ориентир для преследователей. Не теряя времени, углубился в закоулки. Этот район был ему незнаком, но выбирать не приходилось.

Позади вновь послышался хоровой вопль автомобилей, это заставило его напрячься: кто-то еще рванул напрямик через проезжую часть, не теряя времени на прогулку до светофора.

Дальше было темновато и малолюдно. В свете угасающего заката на обшарпанных кирпичных стенах можно было разобрать надписи, сделанные углем и мелом. Ругательства, непристойности, оскорбления в адрес гронси и венгосов, восхваления богам, хула на правительство, призывы выходить на улицы и протестовать (против чего, не написали). Попадались также цепочки непонятных слов, подозрительно похожие на обрывки заклинаний, что уж вовсе форменное безобразие, ибо кто знает, чем такое баловство может обернуться.

Заповедник помоек. Переполненные мусорные баки, нагромождения пустых деревянных ящиков, кучи проржавевших водопроводных труб в наплывах окаменевшего налета и лохмотьях утеплителя. Клетчаб пробирался среди этого хлама, глядя в оба, чтобы в сгущающихся потемках ни во что не вляпаться и ни за что не зацепиться.

Возвращаться в мансарду нельзя: если преследователи знают, где он живет, это верный способ угодить в засаду. Да там и не осталось ничего ценного. Дешевая бытовая мелочовка и обрезки материала, из которого он смастерил страшило. Пусть какая-нибудь загребущая сволота порадуется чужому добру, не жалко. Другой вопрос, где переночевать.

Он уже почти поверил в то, что сегодняшние треволнения закончились и самая насущная проблема сейчас – это найти такой ночлег, чтобы и взяли недорого, и не доложили куда следует, когда позади раздался переливчатый свист.

Выследили. Самый проворный, который так и не упустил жертву из виду, подзывает остальных.

Клетчаб ринулся в темень, не разбирая дороги, а проклятый свистун не отставал, и вскоре подельники начали отвечать ему справа и слева: они знали этот район и сумели взять жертву в клещи.

Его настигли на замусоренной площадке, зажатой меж глухих стен обветшалых построек и круто вздымающимся склоном, сплошь покрытым кустарником. Видимо, это было подножие какой-то горки. Наверху, над массивом черных ветвей, желтели окна многоэтажного дома, озарявшие площадку скудным светом, еще выше мерцало золотистое электрическое марево – там текла своим чередом цивильная жизнь, а здесь, на ее задворках, вне поля зрения закона, могла случиться любая дрянь. Впрочем, Клетчаба Луджерефа даже закон бы не спас.

Когда эти мерзавцы вынырнули из темноты, словно тени, он понял: плохи дела. Однозначно, это наемники. Продадут его иллихейским цепнякам, а потом будут путешествие через океан и страшная кончина без никакого посмертия.

Огнестрельное оружие в Венге под запретом, носить его дозволяется только представителям власти, а если кому-то еще, то по особому разрешению. Это тебе не Иллихейская Империя, где каждый вправе таскать в кармане пистолет в целях самообороны, поскольку среди людей всегда может затесаться оборотень, покинувший в урочное время свое логово. Здесь напасть другая – мороки, и палить в них нельзя, они от этого, наоборот, только сил набираются. Ранить-то ты морочана ранишь, но на нем все заживает в два счета, потому что, стрельнув в него, ты вроде как согласился с его существованием и помог ему закрепиться в реальности – на первый взгляд несусветная муть, но именно так написано в брошюре, которую всем новоприбывшим всучили в конторе Гостевого Управления.

Цепняки здешние бдят, чтобы никто не ходил с пистолетом, и у них есть специальные магические приспособы, позволяющие выявлять запретное оружие. Луджереф решил не рисковать, а то задержат на улице, установят личность – и пиши пропало. Но сейчас-то ему что делать в одиночку против четверых? Делать было нечего, и он заорал благим матом по-венгоски:

– Помогите, люди добрые, пожар!

Ага, конечно, так тебе и побежит кто-нибудь на свалку за нежилыми строениями пожар тушить…

– Мужик, не дури, хуже будет, – сипло проворчал, надвигаясь на него, один из наемников.

Они тоже понимали, что никого здесь эти крики не всполошат. Не то место.

Клетчаб вынул нож и оскалился, собравшись дорого продать свою жизнь. Ему есть что терять. Эти ушнырки даже не представляют, какая потеря его ждет. Речь ведь идет не только о жизни и смерти, а еще и о посмертии, о его душе, которая достанется сорегдийскому живоглоту.

– Убивают!.. Грабят!.. – Он аж глотку надсадил. – Люди, сюда!

У них тоже не было стволов, а то бы начали угрожать. Зато заказчики наверняка снабдили их какой-нибудь парализующей пакостью. Бандюганы приближались, за спиной крутой склон, заросший непролазным кустарником. Не сбежать. Их четверо, да еще и пятый на подходе…

Пятый, в отличие от остальных, был без лица – похоже, натянул на голову просвечивающий темный чулок, словно собрался на вооруженное ограбление в людном месте. И он был не с ними. Это Луджереф понял, когда он размозжил одному из наемников череп обрезком арматуры. Удар был страшный, брызнули мозги. Какой-то влажный ошметок попал Клетчабу на ботинок, да так и прилип.

Не давая противникам опомниться, новоприбывший двинул своей арматуриной другому бандиту по ребрам, явственно хрустнувшим от удара.

Двое оставшихся отреагировали: один отскочил и принял оборонительную стойку, другой метнул нож и даже попал в цель, но ни к чему хорошему это не привело. Человек в маске выдернул оружие и метко кинул в хозяина, угодив тому в пах.

«Броня на нем, что ли, какая? – мельком подумал Клетчаб. – В печенку же вроде как засадили… А видать, под курткой что-то есть, и клинок застрял!»

Он напряженно соображал, что предпринять: сделать ноги или дождаться развязки. Если это конкурент бандитов, который тоже охотится за Клетчабом Луджерефом, перспектива плачевная. Только на кой заказчику нанимать сразу двух исполнителей? А очень просто: в Лонвар прибыли и императорские сыскари, и люди Аванебихов, одни наняли шайку, другие – охотника-одиночку.

Бандит со сломанными ребрами шатко отступал в темноту. Другой валялся на земле и глухо выл. Громила в маске швырнул обрезок трубы в ноги отступавшему – попал по коленям, вновь раздался хруст, – а сам ринулся на четвертого, и в следующий момент Клетчаб увидел, как тот оседает на землю с распоротым животом. Сперва раненый молчал, словно ничего не почувствовал, потом испустил леденящий вопль.

Спрятать нож. Против такого парня ничего не сделаешь. Пусть он видит, что потенциальная жертва стоит с пустыми руками и атаковать не собирается.

Победитель добил трех раненых бандитов. Вернее, искромсал каждого до смерти, вначале выпустив наружу кишки, потом распластав горло. К финалу кровавой расправы Луджерефу стало ясно, что это не наемник, а законченный псих, хотя и с проблесками здравомыслия, поскольку перед тем, как разделаться с очередной жертвой, он обшаривал ее карманы на предмет бумажника и прочей поживы.

Клетчаб почти добрался до угла, пятясь осторожными шажками, стараясь не делать резких или угрожающих движений. Над площадкой стоял густой запах крови, кала и рвоты, и колени у него мелко дрожали, хотя он никогда не причислял себя к слабонервной публике.

– Подожди! – Громила в маске повернулся к нему. – Ты кто такой?

А голос-то женский… Низкий, чувственный, с порочной хрипотцой.

– Прохожий, которого эти ушнырки хотели ограбить и прирезать. – Он через силу растянул губы в угодливой улыбке. – Примите почтительную благодарность, что откликнулись на призыв о помощи! Я ведь не из местных, никого тут не знаю, вот и забрел незнамо куда. Пропал бы, если бы не ваша доброта. Я в этом городе и без денег, и без жилья, мне некуда пойти, с меня и взять-то нечего, а они, глядите-ка, привязались, словно для них тут невесть какая пожива! Ни чести у них не было, ни совести, одно слово – ушнырки самые распоследние. Вы мне жизнь спасли, не знаю, как и благодарить вас, что не прошли мимо!

Он плел что попало, главное – льстивая успокаивающая интонация, чтобы ей, если это и впрямь «она», не стукнуло в голову его прикончить. Клетчаб Луджереф умел заговаривать зубы.

– Низшие существа, чего еще от них ждать, – презрительно произнесла незнакомка. Да, голос определенно женский.

Несколько раз подряд кивнул, выражая горячее согласие. Перед тем он умолк, выдохшись, и теперь судорожно пытался сглотнуть, хотя во рту пересохло, и сглатывать было нечего.

– Говоришь, тебе некуда пойти? Мне нужен помощник. Пойдешь ко мне на службу?

Если сказать «нет», она, чего доброго, разозлится, и тогда Клетчаб умрет такой же страшной смертью, как эти четверо. А если сказать «да»… Вдруг это шанс перекантоваться? Пойти-то ему и впрямь некуда.

– Для меня это будет страшно сказать какой честью, госпожа. – Он постарался вложить в интонацию побольше почтения и благодарности.

– Как тебя зовут?

– Сурфей Туглах. – Он назвал маконское имя, которым пару раз уже представлялся.

– Ты соврал. Ты приплыл из-за океана, там у вас имена другие, но пусть будет Сурфей Туглах. Идем отсюда.

Когда они добрались до улицы, где светили фонари и ходил народ, спутница Луджерефа стащила с головы чулок. Судя по неприлично короткой стрижке, вчерашняя каторжанка – или, может, в приюте для умалишенных ее так обкорнали. Он уже успел вникнуть в венгоские нравы в достаточной степени, чтобы строить умозаключения на глазок. Дамочка то ли освободилась из вестимо каких мест по истечении срока законным образом, то ли сбежала, но продолжает заниматься тем же самым, за что ее, очевидно, в свое время туда упекли.

Довольно красива, черты лица правильные, светлые волосы выглядят ухоженными, да и подстрижены аккуратно, что выгодно отличает ее от других недавно выпущенных, которые попадались Клетчабу в лонварских притонах. Радужка почти бесцветная. Глаза белесые, словно наледь на стекле, и при этом такие властные, что дрожь пробирает.

– Как мне вас называть, госпожа? – угодливо осведомился Клетчаб.

– Демея, – отозвалась она после паузы такой долгой, что он уж подумал, не ответит. – Только не вздумай называть меня по имени в присутствии посторонних, понял? – в ее тоне проскользнуло предупреждение, намек на угрозу.

– Понял, госпожа, – заверил он покладисто, а про себя подумал: «Что ж ты сболтнула свое настоящее имечко, ежели не хочешь его афишировать, кто тебя, куклу несчастную, за язык тянул? Хотя у вас, у чокнутых, свои соображения… Повезло мне с тобой, не отвернулась шальная удача от старины Луджерефа, да только лучше бы мне с кем другим повезло без кишок и кровищи».

Тропа охоты

Пыльный захламленный чердак был подходящим местом для того, чтобы то гоняться за мороком, то от него прятаться. Темре затаился под разбитым клавигарусом – концертное чудовище таких размеров ожидаешь встретить скорее на театральной сцене, чем в доходном доме для жильцов среднего достатка. Впрочем, если раньше тут квартировал композитор или музыкант-исполнитель, почему бы ему не держать у себя инструмент?

Шорох наверху. Размеренное старческое сопение.

Убийца наваждений затаил дыхание и застыл скрюченным в три погибели истуканом, считая секунды. Морочану его не увидеть, обзор перекрывает облезлая деревянная челюсть клавигаруса с тремя рядами клавиш, традиционно черных, желтых и белых, и металлическими рычагами, торчащими оттуда, где клавиши выломаны. Сбоку тоже не подобраться – помешает баррикада из поломанной мебели. Человек не слишком массивной комплекции здесь пролезет, пластаясь по полу, а для летучей твари размером с тыкву с двумя парами трепещущих и шелестящих крылышек это непреодолимое препятствие.

Морок чуял, что враг рядом, но не мог уловить его эмоций: в отличие от тех людей, чьи страхи, тревоги и бурные истерические выбросы служили ему пищей, этот пришелец напоминал гладкий камень, и вкусного в нем было не больше, чем в камне.

Вначале, когда он здесь появился, он мало отличался от пищи, что-то в нем заманчиво переливалось, вспыхивало, шевелилось, однако едва обитатель чердака показался ему на глаза – предвкушая, что вот сейчас жертва начнет истекать восхитительным сытным страхом точь-в-точь как те, другие, – внутри у человека мигом все окаменело. Вдобавок он сотворил нечто ужасное, из-за чего окружающий мир начал бледнеть, зыбиться и таять. Он проделал это несколько раз, и чем дальше, тем становилось хуже. Силы морока мало-помалу убывали. Следовало поскорее уничтожить врага и заодно насытиться, тогда эта колышущаяся путаница теней, в которую постепенно превращался родной чердак, сможет вернуть себе прежнюю приятную плотность.

Хозяин чердака привык, что люди, которые сюда забредают, едва увидев его, бросаются бежать, вопя срывающимися голосами, выделяя пахучие телесные жидкости, налетая на что придется и падая. А то еще чем-нибудь в него швыряют – сперва это плохо, особенно если попадут, зато в следующий момент все вокруг становится ярче и вкуснее и сил прибавляется.

Так происходило каждый раз. Но этот посетитель был заметно крупнее предыдущих, двигался стремительно и уверенно. Вместо того чтобы со всех ног кинуться к выходу, он прятался среди клубящихся теней – совсем недавно это были надежные твердые предметы, но он превратил их в тени, – а потом выскакивал и делал что-то скверное, из-за чего мир неудержимо мутнел и расплывался.

Морок не понимал, что происходит, хотя был наделен некоторыми способностями к умозаключениям. Завелся он здесь минувшим летом, вскоре после смерти старика, жившего на последнем этаже, одинокого и нелюдимого, вдобавок слегка тронутого умом – а может, просто со странностями, в которых всезнающие соседи углядели доказательство маразма, хотя каждый из них обладал парой-тройкой своих собственных странностей.

Стариком пугали детей: не будешь слушаться – дед сверху тебя заберет, полезешь на чердак – дед сверху схватит тебя и утащит к себе. После того как «деда сверху» увезли на кладбище, находчивые родители продолжали эксплуатировать его зловещий образ в воспитательных целях. Дети боялись его до колик в животе, но все равно и не слушались, и капризничали, и на таинственный чердак, случалось, лазили.

Взрослые не обманывали: он и впрямь там жил в полумраке, среди запыленной рассохшейся мебели, которую затаскивали наверх, чтобы не тратиться на вывоз – дом стоял на вершине Швейной горки, а ближайшая свалка находилась у ее подножия.

Выглядел дед теперь не так, как раньше. Еще хуже. От него осталась одна голова с оттопыренными ушами, будто бы восковыми, злым пергаментно-бледным лицом и черной щелью рта. По обе стороны от лысого темени росли крылышки, похожие на обтянутые чем-то прозрачным костяные веера, и голова летала по всему чердаку, словно всполошенная птица. Она не ругалась, только хрипела и сопела, но так было даже страшнее, а недобрые тусклые глаза, казалось, все про всех знали: кто нагрубил на улице незнакомой тетке, кто вытащил денежку у папы из кармана, кто вместо того, чтобы донести бумажный пакет с мусором до помойки, спрятал его в кустах возле дома. Дети боялись ее до икоты, но никому о ней не рассказывали: ведь тогда придется сознаться, что ты побывал на запретном чердаке.

Так оно и тянулось до тех пор, пока на Швейной горке не появился убийца наваждений. Он охотился на морочанку по имени Демея и о «деде сверху» ничего не знал, но решил проверить здешние дома: старые добротные строения, на чердаках даже зимой довольно тепло, и крыши высокие – не придется задевать макушкой стропила. Если бы он искал себе пристанище, он бы, пожалуй, не пренебрег таким вариантом.

На чердак Темре полез в маске и тут же застукал летучее наваждение. Да оно само выплыло ему навстречу из-за покосившегося шкафа с застекленными дверцами, заляпанными птичьим пометом, – а дальше началась рутинная работа убийцы.

Пора, перстень накопил заряд. Отпихнув с грохотом обрушившуюся на пол баррикаду из расшатанных табуретов и пустой деревянной рамы, он выскочил из-под клавигаруса и послал в морок еще две серебристые иглы.

Наваждение коллективное, немало народу внесло свой вклад. Похоже, весь дом отметился, хмыкнул про себя Темре. Молодцы, одним словом.

Не сказать, чтобы этот морок был смертельно опасен, во всяком случае, не для здорового тренированного мужчины, но он оказался поразительно живучим. Спасибо за это тем, кому он обязан своим существованием.

Пока он болтался на одном месте, судорожно трепеща крылышками – видно, что ослаб, но мерцать «здесь – не здесь» до сих пор не начал, – Темре отступил подальше и укрылся в заранее примеченном углу, за ободранным зеленым диваном, похожим на травянистый холм, и массивной кадкой с огрызком засохшего растения.

Сейчас наваждение предпримет еще одну попытку до него добраться. Самое большее, что оно может сделать, – это укусить слюнявым ртом или полоснуть костяными шипами крыльев, торчащими меж пыльных прозрачных перепонок, но любой физический контакт придаст ему сил независимо от того, отшвырнет Темре летучую голову ударом кулака или не успеет это сделать.

Это непреложное правило прямой стычки с мороком надо во что бы то ни стало избежать, иначе есть риск застрять тут до вечера: обитатель чердака будет цепляться за тот кусочек реальности, где с ним выясняют отношения с помощью грубой силы, как утопающий за спасательный круг.

Морок озирал свою территорию настороженно и придирчиво. Он принял к сведению, что противник вынужден делать промежутки между выстрелами, и понимал, что немного времени для атаки есть. Восковое лицо сердито морщилось, из приоткрытого рта вырывался размеренный хрип. Крылья затрепетали сильнее, и он поднялся выше, к самым стропилам, а потом с торжествующим сиплым клекотом ринулся вниз.

Темре откатился в сторону, морок наткнулся на кадку. Не дожидаясь, когда он опомнится, убийца вскочил и бросился в другой конец чердака, но, не добежав, метнулся назад, мимо крылатого преследователя, не предвидевшего такого маневра. Получив в ходе предыдущих схваток несколько пар развоплощающих игл, тот все же начал проигрывать в скорости, и увертываться от него стало проще.

Незадолго до того, как перстень вновь зарядился, морочан перестал гоняться за человеком и устремился к нагромождению хлама под северным скатом крыши. Теперь уже Темре кинулся следом за ним. Там было темновато, и пыль свисала с изгнанной из квартир мебели зыбкими лохмотьями – а может, это была оставшаяся с лета паутина.

Из завала донесся шорох возни. Похоже, у морока там что-то вроде тайника, а то даже несколько тайников. У него было в достатке времени, чтобы хорошенько изучить чердак и взять на заметку, где можно будет укрыться в случае опасности.

Справа мелькнуло что-то, смахивающее на бледное лицо. Темре выстрелил – и, разглядев, куда ушла игла, чуть не зарычал с досады, но в следующий момент привычно подавил эмоциональный импульс.

Там было всего лишь зеркало, подпертое комодом без ящиков и тумбочкой в кляксах масляной краски. Пыльное и грязное, из-за чего все, что в нем отражалось, выглядело замутненным и как будто призрачным, так что свою белую маску, покрытую рунным узором, Темре принял в первый миг за физиономию морока.

Хвала Девятирукому, он впустил в зеркало только одну иглу. Противник об этом не знал и с победным клекотом вынырнул из сквозистого нутра комода, тут же словив второй заряд. Что не помешало ему ринуться на убийцу, еле успевшего резко отклониться вбок.

Эмоциональный всплеск Темре по поводу случившегося промаха позволил этой твари подкрепиться, и она начала двигаться проворнее, целя торчащими на крылышках шипами то в ухо, то в темя, то в кисти рук. Убийце оставалось только хладнокровно уклоняться, не позволяя себе проблесков недовольства. К счастью для него, крылатая голова не могла похвастать выдающейся маневренностью. Наваждения способны на большее, чем создания из плоти и крови, но все же и у них есть свои ограничения, предопределенные исходными характеристиками.

Распалившись после неожиданной подкормки, морок пропустил тот момент, когда ему стоило обратиться в бегство. На этот раз обе иглы попали в цель. Движения летучей твари замедлились, но она продолжала описывать вокруг человека виражи по замысловатой траектории – возможно, в расчете на то, что у него закружится голова. Внезапно эта тошнотворно плавная пляска прекратилась, и морок ринулся на Темре, опять норовя полоснуть по уху. Убийца отшатнулся. Тварь, развернувшись, повторила маневр, сделав попытку укусить его за другое ухо. Провоцирует на удар, только не будет ей такого счастья.

Он уже взмок от этой пляски, пропитавшаяся потом рубашка липла к спине. Снова и снова спасаясь от нападения, он отступал от морока, а потом, когда тот полетел к уже знакомому завалу с зеркалом – должно быть, самому давнему завалу на этом чердаке, – бросился следом.

Не успев укрыться в одном из своих укромных местечек, наваждение получило очередные две иглы и наконец-то начало мерцать.

Убийца не позволил себе обрадоваться и бдительности не утратил. Пусть заметно поблекший, пусть уже дошедший до кондиции «здесь – не здесь», морок по-прежнему был в состоянии его ранить, а это привело бы к потере достигнутого перевеса. Уязвимых точек в этой летучей голове словно косточек в арбузе – обычное дело для коллективного наваждения. Некоторое их количество Темре уже уничтожил, и теперь, когда морок находится в стадии мерцания, есть шансы в ближайшее время сплавить его обратно в хаддейну.

Тактика убийцы не изменилась. Победу он будет праздновать, когда победит. Ни секундой раньше. Отступая и уклоняясь от преследующей его летучей твари, он дожидался, чтобы накопился заряд в перстне.

Морок, как и прежде, уловил, когда подошла пора свернуть атаку и убраться подальше от противника, но его связь с реальностью ослабла, он уже не мог вспомнить, где тут можно спрятаться, – а возможно, и помнил, но перестал различать материальные предметы. Его кружение по чердаку выглядело бессмысленным и неуверенным, несколько раз он натыкался на балки, на подпирающие крышу столбы, на мебель. Темре наблюдал за ним, оставаясь начеку.

После очередной пары выстрелов наваждение начало просвечивать. Казалось, что по чердаку кружит подхваченный сквозняком воздушный шарик. Крыльев почти не было видно, они напоминали шевелящиеся клочки тумана. Темре продолжал бесстрастно наблюдать, а когда подошло время, сделал два последних выстрела. Морок мигнул и исчез.

Можно с облегчением вздохнуть и порадоваться. По крайней мере, ему за это заплатят – значит, день прошел с пользой.

Демеи на Швейной горке не оказалось, и никто из тех, кого Темре расспрашивал, ее тут не видел. Хвала богам, Инора Клентари наделила ее приметной и эффектной внешностью: рослая мускулистая блондинка с шокирующе короткой стрижкой, соблазнительными формами и бесцветной радужкой, а Арьена Лайдо, утянув эту красотку, не стала ничего менять в ее облике. Поведение опять же… мягко говоря, характерное. В гронсийских кварталах ее еще долго не забудут. А здесь, раз ни у кого никаких незабываемых впечатлений и в окрестностях не обнаружено ни одного трупа, она, по всей вероятности, не появлялась.

Темре спустился на подъемнике. Шахта была вырублена внутри холма, и платформа, накрытая решетчатой клетью, со скрипом скользила мимо волглых кирпичных стен параллельно железной винтовой лестнице для обслуживающего персонала. Наверху пыхтела паровая машина. Тусклый свет электрических лампочек рассеивал полумрак, и лица пассажиров, устроившихся на скамьях в несколько рядов, то скрывались в тени, то вновь становились видны отчетливо.

Газовые рожки обходились дешевле, но их в таких колодцах не использовали из соображений безопасности, по решению Управления Градоохраны.

Сами собой полезли в голову байки, которые Темре порой доводилось слышать: мол, несмотря на то что лонварские горки вдоль и поперек пронизаны туннелями, шахтами, канализационными стоками, водопроводными и газовыми трубами, дремлет в этих холмах что-то древнее и недоброе, и если оно оттуда выползет, всем придется худо.

Родня Темре любила такие россказни, и непременно таинственным шепотом, с оглядкой, вперемежку с произносимыми скороговоркой заклинаниями, отводящими беду. Да еще добавляли с осуждением, что венгосы на плохом месте столицу построили, ох, как есть на плохом, рано или поздно доведется им об этом пожалеть. Ага, то-то гронси со своих островов и ломанулись сюда в поисках лучшей доли – на «плохое место»!

Ладно, этих можно не слушать, ничего путного не почерпнешь, но гильдейские старшины тоже поговаривали, что в холмах что-то есть и тревожить его не следует, поэтому перед прокладкой коммуникаций всегда приглашают преподобных жрецов, которые либо одобряют проект, либо рекомендуют проработать другой вариант. В отличие от болтунов из гронсийских кварталов, в Гильдии люди серьезные, словами птиц не кормят.

А еще он поинтересовался однажды у Клесто, что такого таинственного с этими горками.

– Если хочешь, могу рассказать. – Ухмылка на узком остроскулом лице Смеющегося Ловца стала похожа на полумесяц, в глазах с нефтяной радужкой и почти неразличимыми вертикальными зрачками вспыхнули хищные искры. – Но ты за это будешь мне должен, информация стоит дорого. Согласен?

Темре, естественно, не согласился, поскольку не хотел оказаться в должниках у этого существа. Он пока что из ума не выжил.

Платформа завершила свой путь посреди зала, где уже скопилась очередь желающих подняться наверх. Через туннель, по обе стороны которого теснились дешевые закусочные и магазинчики, Темре вышел на улицу.

Сначала в Гильдию, потом домой принять душ, несколько часов на сон – и опять интуитивные блуждания по городу в маске и в полной боевой готовности. Чтобы срезать путь до трамвая, он пошел переулками.

– Эй, рыло косоглазое!

Так как никого больше с раскосыми глазами поблизости не наблюдалось, это обращение было, очевидно, адресовано ему.

Двое подвыпивших парней, у одного физиономия веснушчатая и опухшая, во взгляде пронзительная детская обида, второй уставился из-под козырька картуза угрюмо и тяжело.

– Почему вы на рынке вамсу продаете по двадцать сулов за шант? – выкрикнул обиженный. – Почему вы, торгаши островные, на нашем народе наживаетесь?!

– Любопытный вопрос, – хмыкнул Темре. – Только я не торгую на рынке, не по адресу обратились.

– Тогда какого краба ошпаренного ты по нашей улице ходишь, вместо того чтобы сидеть в дерьме на своем вонючем острове? Чего ты здесь потерял, свиное вымя?!

Пока веснушчатый парень надрывно и горестно орал, его приятель перемещался медленными шажками, обходя Темре сбоку. Правую руку он держал в кармане. Убийца наваждений не двигался с места, а потом стремительно отшатнулся, и второй ткнул ножом в пустоту.

Обоих агрессоров это обескуражило. Правда, всего на мгновение, а вслед за этим они двинулись на противника уже вдвоем, один – сжав большие мосластые кулаки, второй – держа на изготовку для удара снизу вверх клинок длиной с ладонь.

Драться оба умели и действовали слаженно – видимо, не в первый раз приглядели себе жертву на улице, но убийца из Гильдии оказался им не по зубам. При работе со своей клиентурой ему приходилось исполнять «танец труса» и в более быстром темпе. Не говоря уж о тренировках в гильдейской школе, когда на тебя нападают сразу четверо-пятеро и бьют нещадно, если не успеешь уклониться или отскочить. Жестокий метод, но без такой подготовки нет никакого смысла выходить против морока – просто-напросто не справишься. Именно по этой причине в убийцы наваждений не берут девушек, даже если те не обделены необходимыми задатками: не колотить же их в процессе обучения наравне с парнями.

Темре без труда увертывался и от кулаков, и от ножа, отчего противники еще больше бесились, решив, что он издевается. Если честно, не без того. Он и впрямь скалил зубы в презрительной ухмылке: ну, давайте попробуйте, достаньте меня! Достать его хулиганы не могли и яростно рычали, изрыгая непотребную ругань.

Первоначально он собирался сперва измотать их, потом оглушить и уйти, пока они будут сидеть на тротуаре и мало-помалу приходить в чувство, но этому плану не суждено было сбыться – в драку неожиданно вмешался четвертый участник.

– Молодые люди, вы что делаете?!

Это был бледный сутуловатый мужчина с потертым портфелем, в длиннополом пальто, которое служило ему явно не первый год.

– Гронси учим! – выпалил запыхавшийся парень с обиженными глазами. – За вамсу… по двадцать сулов… за шант… Мы ему щас покажем, свиное вымя, как цены задирать на наших рынках!

– А вы уверены, молодые люди, что это рыночный торговец? – окинув Темре взглядом, возразил прохожий.

– А нам без разницы, – буркнул второй. – Все паршивые гронси одинаковы!

– Да как вы можете так рассуждать, если в первый раз человека видите?

– Щас тебе покажу как, чтоб не совался в другой раз, сучий выкормыш, косоглазых защищать!

Второй не успел полоснуть ножом заступника: Темре, врезав ему носком сапога по запястью, выбил оружие. Пора заканчивать с этим безобразием. Очутившись у противника за спиной – тот отследил его маневр и начал разворачиваться, но не успел, – он нанес удар по затылку. Не настолько сильный, чтобы убить, но достаточный для того, чтобы агрессор повалился ничком на тротуар, сломав козырек глубоко нахлобученного картуза, так и не слетевшего с головы.

Первый обиженно оттопырил губы и потрясенно выпалил:

– Ты чего размахался, морда поганая?!

По его реакции можно было подумать, что это Темре на них напал.

Убийца наваждений проделал с ним то же самое: он был быстрее, и хотя парень, несмотря на свою туповатость, сориентировался в ситуации и попытался встретить его лицом к лицу в оборонительной стойке, успел раньше.

Расправившись с противниками, Темре подобрал нож и метко зашвырнул в мусорный бак, потом повернулся к прохожему:

– Идемте, лучше здесь не задерживаться. Они живы, и с полицией я объяснюсь, но вдруг поблизости бродят их друзья?

Оба скорым шагом направились по грязной неказистой улочке туда, где виднелись над крышами решетчатые опоры трамвайного моста, а еще дальше – прилепившиеся друг над другом дома на склоне соседней горки под пасмурным небом.

Они почти дошли до конца, когда послышался тяжелый топот. Ага, еще трое таких же. Темре мимоходом отметил, что в ближайшем будущем ему, пожалуй, появляться в этих местах не стоит.

– Отойдите подальше, – предупредил он.

И в следующий момент, не дожидаясь реакции, сам же оттолкнул спутника в сторону. Мимо просвистел камень, едва не угодивший тому в голову.

Пятеро чокнутых, считая тех двоих, – не многовато ли для одной улицы? Ну, или для одного квартала…

Шагнув навстречу новым противникам, он одного из них опрокинул подсечкой, другого поймал за руку и, развернув, как в борьбе гонду, используя его же собственную инерцию, заставил врезаться в дерево, торчавшее у края тротуара.

Дерево заскрипело и повалилось под весом человека: оно давно уже засохло.

Третий ударил с коротким замахом, тускло блеснул металл. Темре ушел от удара. Почти ушел. Зацепило кастетом, содрав кожу выше виска. Только подготовка убийцы наваждений его и выручила: в глазах потемнело, но он нетвердо отшатнулся, шагнул в сторону – так чтобы его не достал ни обладатель свинцового кастета, ни тот упавший, который уже успел подняться на ноги.

– Паршивый косой гронси! – крикнул, брызгая слюной, бандит с кастетом. – Развелось вас, как вшей…

Он был уже немолод, коротко острижен – должно быть, недавно с каторги, а глаза бешеные, полные ненависти.

Темре тоже захлестнула злость. Он сейчас имел дело не с наваждением, так что не обязательно держать эмоции в узде. Надо сказать, злился он больше всего на себя – пропустил удар, разиня, хотя противников всего-то трое, на одного меньше, чем на регулярных тренировках в Гильдии! Хотя это отребье из лонварских подворотен тоже вызывало у него отнюдь не теплые чувства. Он ведь всего лишь хотел дойти по их улице от Швейной горки до трамвайной остановки. После того как избавил Швейную горку от морока.

Сами напросились.

Врагов осталось двое. Третий, обнявшийся с деревом, всхлипывал и ощупывал окровавленное лицо – напоролся на сучья. Этому уже не до тонкостей венгосо-гронсийских взаимоотношений.

Оскалив зубы в ожесточенной ухмылке, Темре двинулся на «каторжника», одновременно с этим не упуская из виду плотного рыжеватого парня с приплюснутым носом.

Довольно скоро он понял, что неспроста чуть не схлопотал кастетом в висок. «Каторжник» оказался слишком быстрым. Ненормально быстрым для уличного забулдыги с испитым лицом и мутными ненавидящими глазами.

Заподозрить в нем еще одного морочана, втершегося в людское общество вроде Демеи в гронсийском квартале, не позволял запах: перегар, пот, вонь давно не мытого тела, пропитавшая одежду застарелая моча, что-то еще – тошнотворное, специфическое…

Ага, вот оно! Сульгеп.

Дурманное снадобье, избавляющее от печали, тревоги и страха, вдобавок заметно ускоряющее реакцию. Сульгеп получают из сока венценосной сульги и той разновидности темных поганок, что с узором в виде креста на шляпках. Эту смесь уваривают, после чего смешивают с вязкой массой, приготовленной из плодов красной бочанки, – и готова жвачка. Одной лепешки достаточно, чтобы на несколько часов снесло мозги. В эпоху Островных войн и гронси, и венгосы употребляли эту штуку для пущей непобедимости в бою. Современная армия такие сомнительные методы не использует, а рафинированные повесы вроде Нолгана Аргайфо пренебрегают сульгепом из-за мерзкого запаха, зато на городском дне он весьма популярен.

Ничего удивительного, что противнику удалось достать Темре: благодаря снадобью он сейчас не уступал в скорости убийце наваждений. Рыжий парень по сравнению с ними выглядел деревенским увальнем – топтался вокруг, пытаясь внести свою лепту, но от его пинков и тычков Темре запросто уходил.

Составив представление о приемах одурманенного врага, он применил обманный финт, прикинувшись, что оступился и потерял равновесие. Бандит попался на эту нехитрую уловку: опыт в драках у него наверняка был немалый, но, спасибо сульгепу, сейчас он почти ничего не соображал и сразу же выбросил вперед руку с кастетом, вложив в удар изрядную силу, – на что Темре и рассчитывал.

Молниеносно шагнув вбок, он перехватил и заломил руку «каторжника», выпустив ее лишь после того, как хрустнула переломленная кость. Тот сперва не понял, что получил серьезную травму, и снова попер на отскочившего врага, но внезапно его небритое лицо исказилось от боли, он издал хриплый рык, перешедший в мычание. Пальцы все еще держали кастет, словно никак не могли разжаться, но предплечье беспомощно повисло.

Воспользовавшись удачным моментом, Темре двинул по физиономии рыжему увальню, который шатко попятился и спросил в растерянности:

– Какого краба?..

Хороший вопрос. Самое главное, донельзя уместный в данной ситуации.

Пронзительная трель полицейского свистка всех застигла врасплох. Первым бросился наутек «каторжник», так и не расставшийся с кастетом. За ним рванул рыжий, удирал он с тем же неуклюжим проворством, с каким махал кулаками. Парень, у которого физиономия была разодрана в кровь сучьями дерева – кстати сказать, до последнего времени оно было единственным на этой улице, а теперь и того не осталось, – припустил следом. Страх угодить в кутузку оказался сильнее болевого шока. Все трое скрылись в щели между обшарпанными двухэтажными домами с непроглядно мутными окнами.

Темре обернулся, но подоспевших стражей порядка не увидел. Свистел его случайный знакомец в поношенном длиннополом пальто.

– Пойдемте, молодой человек, пока они не вернулись! – позвал тот, пряча свисток в портфель.

До остановки добрались почти бегом. Не сбавляя темпа, поднялись по лестнице на трамвайный мост. У Темре дыхание не сбилось, его спутник запыхался, но все равно шагал по ступенькам торопливо и целеустремленно. Ни тот ни другой не проронили ни слова, пока не оказались в вагоне, плывущем по своей решетчатой трассе под мерное пыхтение паровой машины то над шиферными и черепичными крышами, то почти вплотную к зданиям на склонах горок.

– У вас на лице кровь, – сообщил спутник.

Ага, и на ободранных костяшках пальцев тоже. Над виском кожа рассечена, поверхностно задело кастетом. Могло быть и хуже.

– Чего вы дожидались, если у вас была с собой такая полезная вещь? – задал Темре вполне закономерный вопрос.

– Простите, но свисток лежал у меня в портфеле под бумагами и другой мелочью. Пока я его нашарил, пока достал… Вот, собственно, на это время и ушло. Я ведь хожу на службу, а там, если увидят, шуточки неприятные начнутся. Я ношу его с собой в целях личной самообороны, чтобы напугать хулиганов, если они нападут. Сегодня в первый раз пригодился… Помогло.

Голос у него был мягкий, извиняющийся, а речь лилась, как у хорошего чтеца.

– Если вы в следующий раз будете столько времени рыться в портфеле, вас зашибут раньше, чем успеете его вытащить. Не лучше ли держать его в кармане?

Собеседник был старше Темре лет на десять-двенадцать, и будь он гронси, возмутился бы: больно молод ты меня учить! Но у венгосов нет такой жесткой возрастной иерархии, и убийца наваждений решился дать ему совет, а то ведь и впрямь, если попадет снова в передрягу, свисток на дне портфеля его не спасет.

– Так карманы у меня… – печально произнес мужчина и умолк, не закончив фразу.

«Дырявые карманы, – предположил Темре. – За подкладку провалится».

Нет денег на новое пальто – это он понимал, не всем же быть богачами, но почему бы не купить за гроши лоскут прочной ткани и не починить прохудившийся карман? Вот это уже было ему совершенно непонятно. Впрочем, совать нос в чужие дела он не собирался. Сказал, что нужно было сказать, – и хватит, дальше человек сам разберется.

Навалившиеся на Лонвар свинцовые тучи выглядели угрожающе, в вагоне стало темновато, и убийца гадал, успеет ли он добраться до Гильдии раньше, чем польет.

Его случайный спутник, сидевший рядом, откашлялся и с торжественными нотками в голосе произнес:

– Молодой человек, я должен перед вами извиниться.

– За свисток? – удивился Темре. – Так я же знать не знал, что он у вас есть, и вовсе не рассчитывал на помощь со стороны. Пустое, забудьте об этом. Только на будущее лучше держите его под рукой.

– Я сейчас говорю не о свистке, а совсем о другом, – в его тоне проскользнуло легкое огорчение. – Вы же гронси? Венгосы должны осознать свою историческую вину перед гронси. Я извиняюсь перед вами за нашу историческую вину как венгос.

Убийца наваждений опешил.

– За что?..

– За то, что мы, венгосы, всегда жили лучше, чем ваш народ на голых островах посреди моря, за то, что мы всегда смотрели на вас сверху вниз, как зажравшиеся просвещенные негодяи на дешевую рабочую силу, за то, что венгосы не желают равноправия, оскорбляют и попирают вас, вынуждают вас ютиться в трущобах…

Пассажиры трамвая начали на них коситься.

«Сумасшедший, – с грустью сделал вывод Темре. – Везет мне сегодня на чокнутых: сначала те мерзавцы, теперь этот бедолага».

– …За то, что венгосы не хотят считаться с вашими традициями, за то, что вы повсюду встречаете грубость и враждебный прием, и не можете почувствовать себя в Лонваре как дома…

– Боюсь, вы все упрощаете, – наконец-то ему удалось улучить момент, чтобы возразить. – Вообще-то обе стороны хороши. А лично вы тут вовсе ни при чем, вам-то с какой стати заводить речь о вине?

– Я признаю свою вину как представитель венгосов перед всеми гронси, – гнул свое собеседник, его голос звучал вдохновенно и назидательно. – Пока мы, венгосы, этого не сделаем, перед нами не откроется выход из тупика, и мы не построим общество всеобщего процветания!

«Не хватало, чтобы нас с ним всем трамваем поколотили», – подумал Темре, оценивающе оглядывая длинный салон с истершейся до дыр обивкой и деревянными сиденьями.

Осмотр его успокоил, дальше неодобрительных взглядов и осуждающих реплик полушепотом дело не зайдет. Не тот народ подобрался: мужчины с портфелями под стать его полоумному спутнику – едут домой со службы, женщины и девицы в холлах разных расцветок, да еще в дальнем конце, наособицу, два пожилых рыболова с удочками.

– Грубят и не хотят считаться что те, что другие. Не все, но таких достаточно как среди венгосов, так и среди гронси. Виноватые в распрях найдутся с обеих сторон, – предпринял он еще одну попытку утихомирить собеседника.

В противостоянии венгосов и гронси не было тех, кто «лучше» или «хуже». По крайней мере, с точки зрения Темре. Сегодня на него напали венгосы, отребье самого последнего пошиба, зато пару месяцев назад он жестоко и расчетливо переломал руки-ноги троим гронси – чтобы неповадно было кидаться в глухих переулках на венгоских девушек. Если она вышла на улицу в ярко-красной холле из тонкого шелка, это значит, что она ничего не имеет против романтических приключений и флирта с незнакомцем. Флирта, а не изнасилования в подворотне.

У венгосов свои обычаи, не настолько патриархальные, как у гронси на островах, но вовсе не предполагающие вседозволенности, и раз уж ты приплыл на венгоский берег, будь добр об этом не забывать. Он кратко и доходчиво объяснил эту нехитрую истину трем подонкам, мычавшим от боли на тротуаре. Те так и не поняли, что досталось им не от враждебного венгоса, а от взбешенного их поведением соплеменника – перед тем как вмешаться, он благоразумно надел маску, а то не разгребешь потом последствий, включая ругань родственников и кровную месть.

– Вы опять не понимаете. Венгосы должны повиниться перед гронси, потому что они по-хозяйски расположились на материке, в то время как ваш народ издавна добывал себе скудное пропитание на голом камне. Вот за это я и прошу у вас прощения – за нашу культуру, за нашу науку, за наши сельскохозяйственные угодья, за то, что у нас все это есть, в то время как вы – представитель обделенной этими благами народности, а мы, венгосы, по-прежнему живем лучше, чем вы!

«Это ты-то живешь лучше, чем я?» – Темре со смешанным чувством обескураженности и неловкости поглядел на его истрепавшееся, хотя и опрятное пальто со стыдливой штопкой на рукавах, в тон темному драпу, на стоптанные ботинки, на старенький портфель.

Трамвай как раз подошел к Пароходной горке, от остановки было рукой подать до резиденции Гильдии Убийц.

– Что ж, молодой человек, до свидания, – прервав на середине свою покаянную речь, вздохнул попутчик, глядя с упреком.

Видимо, он все же обиделся на то, что этот гронси его не понял, хотя мог бы поднапрячься и понять.

С низкого клочковатого неба уже накрапывало, но добежать до подъезда Темре успел. Если это знак благоволения Дождевого Короля – спасибо ему за заботу.

– Какой же злой морочан тебя так разукрасил? – жизнерадостно окликнули его в коридоре.

– Люди, – угрюмо ухмыльнулся в ответ Темре. – Которых надлежит всеми силами защищать от злых морочанов.

– А ты бы их по мордасам!

– Не без того.

– Ну, тогда все в порядке. Скажи, чет или нечет?

– Чет.

– Палджо, так нечестно! – возмутился другой убийца. – Он всегда говорит «чет», и все об этом в курсе, нечего мухлевать. Давай лучше монетку кинем.

Темре не стал выяснять, что они там делят, и прямиком направился в кабинет к старшине. Чтобы получить гонорар за уничтожение чердачного морока, надо было не только написать отчет – с этим как раз не горит, можно и завтра, – но еще и «слить картинку».

Маска убийцы наваждений «запоминала» кое-какую информацию, однако сохранялись эти сведения недолго, до следующего боя. Чтобы «картинка» не исчезла бесследно, ее с помощью особого кристалла перемещали в магическую рамку, обеспечивая таким образом документальное подтверждение тому, что гильдеец и впрямь уничтожил тот или иной морок. Делалось это далеко не каждый раз, а только если расправу над наваждением не могли засвидетельствовать очевидцы.

По эпизоду с пространственным мороком в яме с сараями Темре «картинку» не сливал, не было необходимости – там прямо на месте составили протокол. Он не мог знать наверняка, присутствовали в тогдашней «картинке» данные о том, что морок был сознательно сотворен Джаверьеной, или нет. Такие тонкости вне компетенции рядовых гильдейцев. Возможно, отмазав девчонку, он рисковал разоблачением в большей степени, чем сказал о том Котяре в пивной, но теперь-то все позади, поскольку с тех пор он не раз использовал маску по назначению.

Покончив с этим делом (маску надевали на специальную зачарованную болванку с выемкой для кристалла внутри, «слив» занимал несколько минут), Темре отправился в буфет – пообедать и заодно справиться насчет новостей из полиции.

Буфет, или, скорее, всеми любимый ресторанчик, был самым уютным и многолюдным местом в гильдейской конторе, и там стояло три телефона. Обычно те, у кого не было своих кабинетов и секретарей, договаривались с буфетной прислугой насчет записей в пухлой тетрадке, лежавшей на столе в закутке с рогатыми телефонными аппаратами из лакированного дерева: кто кого спрашивал и что просили передать.

Темре обнаружил сразу две записи на свое имя. Первый звонок был из полицейского управления: будем надеяться, это Демея наконец-то себя проявила, хотя, если она проявила себя так, как от нее ожидается, для кого-то дела обстоят хуже некуда. Причем уже в прошедшем времени. Второй звонок из ордена Лунноглазой: его просили связаться по оставленному номеру, как только появится возможность.

Вначале Темре позвонил в полицию. Как выяснилось, угадал: обнаружено несколько трупов, и есть подозрение, что это работа морочана – возможно, тот самый след, который он вот уже сколько времени ищет. Предложили подъехать вечером в управление, необходимо кое-что обсудить.

По второму номеру связь была плохая, в трубке трещало. Услышав «брат Рурно» и «умер», Темре похолодел. Разве Котяра может умереть?.. Да как же могло такое случиться, пусть это окажется неправдой…

То ли мироздание услышало его отчаянный беззвучный вопль, содрогнулось и решило все переиграть, то ли, что вернее, помехи на линии ослабли, но женский голос с того конца уже разборчиво повторил, что у брата Рурно случилось несчастье, умер кто-то из близких. Несмотря на свое благочестие, он сейчас находится в пугающем состоянии, поэтому сестра Тишаль взяла на себя смелость обратиться к его старому другу: будет неплохо, если Темре сможет поговорить с ним и поддержать его.

Темре записал на салфетке адрес храма. По-быстрому проглотить обед – и туда, до визита в полицейское управление времени хватит. Похоже, отдыхать сегодня не придется.

«Ничего за душой», – это выражение Клетчаб слышал не раз, но никогда не вникал в его смысл. Будто бы в Иллихею оно попало вместе с иммигрантами, которых жрецы-маги вытаскивают из сопредельного измерения ради улучшения демографической ситуации в Империи. Как бы то ни было, а теперь Клетчаб его припомнил и подивился тому, до чего метким оказалось пришлое словцо.

У Демеи ничего за душой не было.

Это наводило не меньшую оторопь, чем кровавая расправа, которую крутая дамочка учинила над теми сволочными ушнырками, едва не повязавшими Луджерефа. Такой ерунде, как чужие душевные движения, он никогда не придавал важности, хотя в то же время старался все это подмечать и учитывать: там оно поможет обстряпать дельце, чтобы тупак вернее клюнул на приманку, тут поспособствует спасению от очередных неприятностей. Наблюдательность у него была натренированная, это помогало и в министерских интригах, когда он звался Ксаватом цан Ревернухом, и в воровских делах. Вот и к Демее он помаленьку приглядывался, стараясь понять, чем она живет-дышит и чего, стало быть, от этой красотки ожидать. А там не оказалось ничего. Ну, как есть ничего, форменная пустота!

Демея напоминала темную пустую комнату, в которой нет не только мебели, но даже и пыли, и занавесок на окнах, да и за окнами ни зги не увидишь. Всякий человек чем-нибудь да заполнен, это проявляется в репликах, шуточках, мимолетных взглядах, ухмылках, интонациях, вздохах, жестах, умалчиваниях, прочих деталях поведения – все это наполнено смыслом и сообщает какую ни на есть информацию о своем хозяине. Но не в случае Демеи. В ней ничего подобного не было.

Или даже не так: время от времени она что-нибудь говорила, усмехалась, презрительно щурила красивые, хотя и белесые глаза, а в промежутках между этими проявлениями индивидуальности становилась похожа на оживший манекен, вот тогда и начинала ощущаться ее пугающая внутренняя пустота. Ничего общего с бесстрастностью или замкнутостью – то-то и оно, что самое натуральное ничего!

Клетчаб не смог бы пересказать это словами, но, находясь около Демеи, он чувствовал это ничего своей старой бывалой шкурой, по которой пробегали стайки паникующих мурашек. Должно быть, дело в том, что Демея чокнутая, хотя по поводу пряток от цепняков или добычи деньжат она соображала и действовала на зависть рационально. Небось битая жизнью каторжанка, подумал Луджереф с одобрением, хотя примешивались к этому одобрению опаска и смутное чувство «что-то здесь сильно не так». Кабы не обстоятельства, нипочем бы с ней не спутался.

Пока он, как ни крути, нуждался в ней, да и она в нем тоже. Двое объединившихся изгоев. Демея привела его в свое убежище, обустроенное под Овечьей горкой, на которой стоял завод по разделке и переработке туш морских овец – весьма ценных, хотя и довольно опасных промысловых животных. Горку пронизывали два горизонтальных туннеля, один новый, соединенный с шахтами заводских подъемников, а другой старый, его сперва начали строить, но после почему-то забросили и вход замуровали.

В старый туннель можно было забраться через замаскированную фанеркой дыру на пустом каменисто-глинистом склоне, которую Демея, по ее словам, обнаружила случайно.

Что могло «случайно» понадобиться видной из себя стерве с аристократическими замашками в промышленной зоне вблизи завода, воняющего на всю округу копотью, несвежей рыбой и подгнившими потрохами, Клетчаб не стал докапываться. Чутье подсказывало, что ответ может лишить его спокойного сна. Демее он нужен как помощник для поисков кого-то, кто не хочет с ней встречаться (и, надо полагать, правильно делает), так что пока можно не дергаться. Главное тут не прозевать шальную удачу и унести ноги до того, как нужда в тебе отпадет.

Внутри было затхло, но сухо. Ни газа, ни электричества, поэтому приходилось пользоваться восковыми свечками и старинными керосиновыми лампами. Под ногами на каждом шагу хрустел мусор – крошево мелких камешков, щепки, чьи-то хрупкие косточки. К заброшенному туннелю примыкало несколько боковых помещений. В одно вел тот самый лаз с поверхности, прикрытый обломком фанеры, в другом был устроен схрон: постели из тряпья, походная керосиновая плитка, бутыли с водой, кое-какая посуда, в том числе помятый чайник. Рыбья вонь разделанных туш проникала даже сюда, но ее как нельзя кстати перебивал густой запах керосина.

Этот схрон Клетчаба сразу насторожил. Сперва он не понял, в чем дело, но потом дошло: вряд ли все это барахло натащила сюда Демея. Зачем бы ей, например, подбирать истрепанный кожаный мяч, или дрянную, с размытым изображением рамгу «Островные войны, атака морских демонов: 144-й эпизод», или сломанную и починенную удочку? Да и одежонка, использованная для сооружения постелей, но в то же время вполне пригодная для носки, если тебе незазорно выглядеть нищебродом, была сплошь мужская. Напрашивался вывод, что кто-то жил здесь до Луджерефа с Демеей, и, вероятно, жил не так давно, а теперь уже не живет. Подевался куда-то.

Когда союзница ненадолго отлучилась, Клетчаб тщательно осмотрел комнату и обнаружил кое-где на полу, на тряпье, на серой от грязи штукатурке стен засохшие пятнышки крови. Определенно это была кровь, а не что-то другое.

До возвращения хозяйки он успел устроиться как ни в чем не бывало на куче лохмотьев и с заинтересованным видом уткнуться в «144-й эпизод». Впрочем, подумалось уже в который раз, словно он сам себя уговаривал и успокаивал, ей покамест нужен живой помощник. А ему на ближайшее время пуще толстого бумажника нужна эта чокнутая кукла, способная, глазом не моргнув, укокошить четверых наемников, а то не хотелось бы угодить в лапы ретивых посланцев Империи.

– Ты должен найти для меня одну женщину, – заговорила Демея, усевшись напротив, по другую сторону тусклой керосиновой лампы. – Она где-то в Лонваре. Ее зовут Инора Клентари. Вместе с ней девочка четырнадцати лет, Кайри Фейно, ее дальняя родственница и воспитанница, Инора называет ее своей племянницей. Они не так давно приехали из Олонвы. Вот их фотографии, возьми с собой. Они должны находиться вместе, но, возможно, и нет. Меня интересует прежде всего Инора Клентари. Если что-нибудь выяснишь о Кайри Фейно, тоже будет неплохо: используя девчонку, можно добраться до Иноры.

– Что, там у тебя к ней разборки на миллион? – понятливым тоном справился Клетчаб – и тут же получил по губам.

Удар был несильный, но ошеломляющий. При этом Демея постаралась не задеть лампу: она себя контролировала и действовала рассудочно. Белесые глаза смотрели холодно, с обычным для нее презрением.

– Запомни хорошенько, здесь я госпожа. Я не разрешала тебе обращаться ко мне на «ты».

Мужское самолюбие взбунтовалось, да и воровской гонор взыграл, но Луджереф железной рукой упихал эти правильные чувства в дальний чулан своей души. Жизнь, знаете ли, дороже. А то еще не хватало, чтобы в этой берлоге кровавых пятен прибавилось… Разве что в глазах блеснуло, перед тем как он покорно вымолвил:

– Извините, госпожа Демея. Привычка. Я постараюсь их найти.

И уже после, отвернувшись, чтобы налить воды из бутыли в чайник, подумал: «Прирезать бы тебя спящую, сука психованная!»

Котяра молился в храме Лунноглазой на улице Зимних Ягод. В полутемном зале никого больше не было, и монах в одиночестве простерся ниц перед возвышением с величественной ониксовой статуей, элегантно обернувшей хвост вокруг лап.

Темре предложили подождать. Он положил в чашу для пожертвований несколько серебряных сулов, прогулялся по опоясывающей молельный зал сводчатой галерее с изящными бронзовыми кошками в стенных нишах.

Наконец появился брат Рурно. Смотреть на его бледное, с припухшими веками и закаменевшими чертами лицо было тягостно и страшновато: никогда еще Темре не видел таким жизнерадостного Котяру.

– Джел, что случилось? – Он назвал друга мирским уменьшительным именем, как в детстве.

– Темре… – Тот как будто заметил его лишь сейчас, после того как он заговорил. – У меня деда больше нет. Моего прадеда, дедушки Тавьяно.

– Светлая ему память, – сочувственно и с грустью отозвался убийца наваждений. – Печалюсь вместе с тобой. Он был очень хорошим человеком, я всегда буду его помнить.

– Темре… – Голос монаха сорвался, а круглое лицо сморщилось, словно он еле сдерживался, чтобы не завыть или не разрыдаться.

– Ну, успокойся, Джел. – Темре обхватил его за плечи. – Сколько ему было – девяносто два? Он прожил долгую и достойную жизнь, и проводить его нужно достойно, молитвами и добрыми пожеланиями.

– Девяносто три, – прорычал Котяра, глотая слезы. – Он не своей смертью умер! Убили его… Какая-то мразь его убила.

– Что?.. – Теперь уже и Темре содрогнулся, в первый миг не веря собственным ушам. – Кто это сделал?

– Неизвестно. Но я испросил у нашей Лунноглазой Госпожи разрешение на охоту, и я его только что получил.

Разрешение на охоту – это серьезно. Это практикуется только в ордене Лунноглазой. Хотя, возможно, в остальных четырех орденах есть что-то свое аналогичное, но там у Темре не было близких друзей среди посвященных, поэтому об их делах он ничего не знал.

Если кто-то из монахов получал от Лунноглазой Госпожи разрешение на охоту, он имел право выследить врага и поступить с ним, как заблагорассудится, словно кошка с пойманной мышью, вплоть до убийства. Разумеется, такое право за ним признавал только орден, а не государство, но орден после совершения расправы брал своего члена под защиту, и обычно подобные дела неофициально улаживались между служителями богини и властями к обоюдному удовлетворению.

Надо заметить, Великая Кошка дозволяла такое не каждому, кто о том просил: видимо, для этого требовалось, чтобы она сочла предполагаемое возмездие справедливым.

– Ты собираешься выкрасть мерзавца из тюрьмы или его еще не взяли?

Котяра, который, сообщив другу о своем решении, несколько успокоился, ответил на вторую половину вопроса:

– Нет, и непохоже, что сумеют взять. Я буду искать его сам. Нахана, новая прислуга бабушки Люрайни, сказала, что к ним пришел разносчик из оранжерейного хозяйства «Зеленые друзья», откуда они получают зелень, хотя в тот раз ничего не заказывали. Она пустила его на кухню, и после этого там вдруг объявился морок – громадный, размером с подушку, черный паук, весь в перьях и в крови, глаза у него светились, а на спине торчали шипы, и на них были нанизаны мертвые растерзанные птички. Все это с ее слов. Она отворачивалась заглянуть в холодильник и потом, когда повернулась обратно, заметила эту тварь под кухонным столом. – Приступив к рассказу, монах окончательно взял себя в руки, по крайней мере внешне, и излагал обстоятельства последовательно, стараясь не упускать подробностей. – Эта дура сразу выскочила вон, а деда бросила, хотя могла бы его тоже вывести из квартиры. Знаешь ведь, он в последнее время ходил с трудом, но до лестничной площадки с ее помощью добрался бы. Нахана подняла крик, соседи позвонили к вам, и приехал убийца. Никакого морока он в квартире не нашел, и во всем доме не нашел, и нигде в окрестностях. А деда обнаружили в гостиной на полу с проломленной головой. И в спальне у бабушки все было перерыто, фотографии разбросаны, деньги и драгоценности исчезли. Разносчик вместе со своей сумкой тоже как сквозь землю провалился, только кульки с зеленью на кухне валялись. Морок ведь не мог сожрать его без остатка?

– Факт, что не мог, – подтвердил Темре. – Тем более только что воплотившийся морок. Вначале они убивают, но не едят, потому что внутренние органы, как у живых существ, у них появляются не сразу. Да и потом, когда уже все в комплекте, ни одно наваждение не слопает больше, чем помещается у него в желудке. Растерзать может, но тогда бы нашли останки.

– Никаких останков не было, даже капель крови. Поэтому полицейский дознаватель предположил, что убийство и ограбление совершил разносчик, которого морочан почему-то не тронул. Твой коллега, посмотрев на деда, сказал, что это непохоже на работу наваждения, они убивают по-другому. Его дважды ударили по голове каким-то тяжелым твердым предметом. – Котяра сморщился, сглотнул, но овладел собой. – В гостиной таких предметов сколько угодно. Гильдеец вне подозрений, ваши на всякий случай уже проверили, сняв информацию с его маски.

– Разносчика этого разве не ищут? Прислуга ведь, наверное, запомнила, как он выглядел?

– Ага. Маконец средних лет, полноватый, в надвинутом на лоб грязно-зеленом картузе, лицо бритое. «Зеленые друзья» утверждают, что у них в штате таких маконцев нет, и никого они на Крупяную горку с заказом в тот день не посылали. Полиция задержала в окрестностях нескольких маконцев, подходящих под это описание. Украденного ни у кого из них не нашли, но их предъявили Нахане для опознания.

Котяра устало скривился и слегка помотал головой, как будто эта часть рассказа вызывала у него чувство сродни досаде на внезапно разболевшийся зуб.

– Ну и что? – подтолкнул его к продолжению Темре.

– Опознала. Всех.

– То есть как – всех?.. Ты же говорил, разносчик приходил один?

– Ага. Только для нее все маконцы на одно лицо, и вообще лучше всего ей запомнился картуз. Дознавателя это огорчило, он, похоже, собирался взять того, на которого Нахана покажет, и дальше выбивать из него признание, не тратя время на скрупулезное исследование места происшествия и плетение многоходовых умозаключений в духе детективной рамги для интеллектуалов. Я там потом сам все осмотрел.

– Что-то нашел?

– В гостиной на ковре – несколько мелких птичьих перьев со следами крови. Их сдуло сквозняком под кресло, поэтому дознаватель не обратил внимания. Видимо, от морочана остались.

– Если морочана там уже нет, от него ничего не могло остаться, – возразил убийца наваждений. – Все части морока составляют единое целое, лишиться какой-то из них он может только в результате развоплощения. Чтобы он на бегу терял перья – это бред краба ошпаренного, так не бывает.

– Нахана говорила про мертвых птичек, нанизанных на шипы. Если паук их перед этим поймал и убил… Раз они были настоящие, перья тоже настоящие.

– Тогда получается, что морок воплотился не на кухне под столом, а где-то в другом месте и на кухню пришел своим ходом, как принято в материальном мире, переступая ногами.

– Так, что этого никто не заметил? – недоверчиво сощурился монах. – Это паучару-то здоровенного, величиной с подушку, с шипами и мертвыми птичками на спине? И как он тогда вообще очутился в квартире? Прокрался следом за бандитом-разносчиком и на него даже никто не глянул?

Они уставились друг на друга в раздумье. За окнами начинало темнеть, под белеными сводами галереи зажглись лампы. Бронзовые кошачьи статуэтки, похожие как близнецы, но различавшиеся между собой позами, поблескивали в электрическом свете.

– И тогда еще вопрос, – добавил Темре. – Почему этот паучара не напал на людей? Это странно, нехарактерно. Я поговорю с парнем, который приезжал туда по вызову, может, он чего прояснит. Постараюсь завтра его поймать. Что-нибудь кроме этого есть?

– Непонятно, относится это к делу или нет… Одна из фотографий пропала. Та, где мы с тобой вместе с дедом и сестренками на берегу моря, когда он смастерил нам модель «Серебряной гончей», помнишь? Она у бабушки из самых любимых и куда-то запропастилась, хотя еще утром была на комоде. Ты же знаешь бабушку Люрайни: у нее все лежит на своих местах, никогда ничего не теряется. Не мог же бандит забрать фото с собой, зачем ему?

– Непонятно, – согласился Темре.

Госпожа Люрайни, дочь дедушки Тавьяно и бабка Джелгана, который после вступления в орден стал зваться братом Рурно, с ее-то пунктуальностью, доходящей до одержимости, никак не могла по рассеянности что-то куда-то засунуть и забыть – для этого мир должен был перевернуться вверх тормашками. Или ее выбила из колеи страшная и нелепая гибель отца? Или пропажа фотоснимка свидетельствует о том, что преступление совершил кто-то из родственников либо знакомых, как бы это ни было отвратительно?

Глянув на часы, Темре понял, что рискует опоздать на встречу.

– Джел, я чем смогу помогу тебе в этой охоте, а сейчас мне надо мчаться в полицию, вроде бы у них что-то появилось на мою Акробатку. Ты где ночуешь?

– На Крупяной горке. Бабушку мама забрала к себе, там сейчас никого, ключ у меня. Еще раз все осмотрю…

– Ага, тогда я, как освобожусь, тоже туда приеду, – с тревогой глядя на творожисто бледное и непривычно угрюмое лицо Котяры, решил убийца наваждений.

– Ты за меня не беспокойся, – уловив его настроение, фыркнул «бродячий кот». – За деда буду молиться и сам не сваляю дурака. Я на тропе охоты, для меня теперь главное – взять след.

Полицейское Управление Лонвара находилось на Полицейской горке – не заблудишься. Темре добрался туда от храма на улице Зимних Ягод с тремя пересадками. Быстро и никаких расходов: убийцы из Гильдии были официально освобождены от уплаты за проезд на трамвае.

Пока в темноте за окнами проплывали озаренные подвесными фонарями решетки мостов, он находился в скорбном и угнетенном состоянии духа: дедушку Тавьяно он знал с шести лет, с тех пор как подружился с Котярой. В большой и дружной семье Джела к нему все относились с большой теплотой, и не имело значения, что он гронси.

Умереть такой смертью – ни с кем не простившись, на полу с проломленной головой, когда рядом с тобой нет никого, кроме какой-то алчной мрази… Темре не был сторонником новомодных веяний вроде отмены смертной казни. За преступления такого рода надо попросту вздергивать на виселице, как в старину.

Подавленность не помешала прикинуть, чем он сможет помочь Котяре. Ага, именно это он и сделает. Тот самый случай, когда это будет правильно. И то, что сгодится в уплату, у него есть – лежит в его личном арендованном сейфе в Корабельном банке.

Шагая по сосновой аллее от остановки к зданию, он постарался стряхнуть тоску: не исключено, что сейчас ему сообщат информацию, которая изменит расклад в его собственной охоте.

Деревья чередовались с фонарями, стволы сосен золотились в янтарном свете, кое-где на плитах дорожки валялись шишки: словно направляешься не в полицию, а в сказку. Впрочем, стоило переступить порог казенного вестибюля, и романтические ассоциации сразу улетучились.

Темре поджидал порученец, что само по себе было необычно, и проводили его не в кабинет одного из тех чиновников, что служили связующим звеном между Управлением и Гильдией, а в малый совещательный зал с овальным столом и обитыми дорогой кожей стульями. Народу там сидело довольно много, пили кавью с сахаром.

– А вот и господин Гартонгафи! – представил убийцу Вандо Ранкута, начальник отдела заморочных расследований, занимавшегося ЧП, в которых были замешаны наваждения, и потому работавшего в тесном контакте с Гильдией. – Молодой, но весьма квалифицированный и хорошо себя зарекомендовавший специалист. Они все там молодые, для их боевых плясок крайне важна скорость реакции и выносливость, так что не обманывайтесь его несолидным видом.

«Ну, спасибо, отрекомендовал», – хмыкнул про себя Темре.

Четверо мужчин неуловимо иностранной наружности разглядывали его оценивающе, со сдержанным деловитым любопытством.

– Присаживайтесь, Темре, – по-домашнему пригласил Ранкута, рыжеватый толстяк с большой лысиной и живым округлым лицом. – Это наши иллихейские гости. Разговор будет долгим и для обеих сторон интересным.

Вежливо поклонившись иллихейским гостям, убийца наваждений занял свободный стул.

– Все в сборе. Глонту, сначала ваш доклад.

Глонту, в отличие от своего руководителя худощавый, длиннолицый и мрачноватый, с ослепительно сияющими на мундире пуговицами (наверное, каждый вечер надраивает их зубным порошком, подумал Темре), зашелестел бумагами и принялся обстоятельно рассказывать о трупах, обнаруженных патрулем на свалке у подножия Кузнечной горки.

Всего покойников было четверо. У одного «пробита тяжелым предметом голова в области темени, с выбросом содержимого черепной коробки в радиусе четырех бутов», у второго «раздроблены тяжелым предметом обе коленные чашечки, разрезана брюшная полость и частично вытащены наружу кишки и сосуды, перерезано горло с проникающими ранениями гортани, трахеи и сонной артерии» – и так далее. На середине зачитывания этих отвратительных подробностей порученец флегматичным жестом поставил перед Темре чашку с кавьей. Тот поблагодарил рассеянным кивком.

– Что об этом скажете, Гартонгафи? – осведомился Вандо Ранкута, когда с перечнем несовместимых с жизнью повреждений было покончено.

– Похоже на работу морочана. Наваждение, которое я разыскиваю, определенно могло это сделать. Хотя встречаются и люди, способные на такие зверства…

Ранкута оборвал его коротким нетерпеливым взмахом руки: людская уголовщина к компетенции представителя Гильдии не относится, а терять время впустую незачем.

– Глонту, продолжайте.

Глонту ознакомил присутствующих с выводами выезжавшей на место дознавательской группы: судя по характеру улик, включая следы на глинистой почве, всех четверых убил один человек. К такому же заключению пришел и маг-эксперт, осмотревший трупы.

– Я тоже полагаю, что это был морок, – подвел итог начальник отдела. – Погибшие были профессионалами – наемники, охотники за головами – и, несмотря на это, не смогли оказать достойного сопротивления.

– Наемники охотились за мороком? – изумился Темре. – Тогда я сомневаюсь в их профессионализме. Да и в их здравом рассудке заодно…

– Они охотились за другой добычей. За иллихейским преступником, который прибыл в Венгу под именем Шулнара Мегорчи с целью скрыться от правосудия. Перед этим они его преследовали и готовились к захвату. Показания очевидцев, которые видели их несколько раньше на улице, позволили частично восстановить картину. Судя по следам, он ушел с места происшествия вместе с морочаном. Так что, Гартонгафи, дальше вам предстоит работать совместно с нашими гостями из Империи. Они будут ловить своего клиента, а вы – как обычно… Любопытно, зачем Акробатке, если это была она, понадобился заокеанский жулик и сколько он рядом с ней протянет?

– Мы должны доставить его на родину живым, – с сильным акцентом, хотя и без ошибок, произнес светловолосый иллихеец с загорелым лицом, еще нестарым, но изрезанным морщинами, как будто кто-то специально вылепил на нем выразительные складки. – Это исключительно важно.

Ранкута слегка развел руками: мол, не обессудьте, дорогие друзья, но насчет дальнейших действий наваждения ничего гарантировать не можем.

– Позвольте вопрос! – вмешался Темре. – Морок, убивший наемников, мог знать о том, что этот человек недавно прибыл из Иллихеи?

– По всей вероятности, да, – ответил все тот же блондин – должно быть, главный в группе. – Наемников было пятеро, и пятого мы тоже нашли. Его убили аналогичным образом. Если перед этим его пытали, он мог рассказать о нашем заказе, который незадолго до того взялся выполнить.

– И берлогу его обчистили, – дополнил начальник заморочного отдела. – Это был Грязный Юрго с Соленой горки, известная и опытная личность.

Темре кивнул, хотя никогда о Грязном Юрго не слышал: с криминалом он имел дело лишь постольку, поскольку это пересекалось с его работой.

– Сначала умер он, потом, с небольшой отсрочкой, его парни, которые пошли брать Луджерефа, – подытожил Ранкута.

– Если за этим стоит Акробатка, ваш Луджереф понадобится ей живым.

– Зачем? – изучающе глядя на Темре, сощурился светловолосый иллихеец.

– Он иностранец из-за океана. Он, скорее всего, не поймет, что имеет дело с наваждением. Для Акробатки это как нельзя кстати: она будет использовать его в качестве посредника, чтобы он вместо нее общался с людьми и выполнял ее поручения, и невелика вероятность, что он заподозрит, с кем связался. Если в течение некоторого времени наблюдать за морочаном, можно догадаться, что это не человек, но для этого надо быть здешним. А раз Луджереф приплыл в Анву недавно, раньше здесь не бывал, нашей жизни не знает, ему многое покажется необычным, и поведение Акробатки для него будет просто еще одной странностью среди прочего. Спишет на местные особенности и вряд ли поймет, в чем тут загвоздка, вот этим он для нее и ценен.

– Чем же морочаны отличаются от людей? – поинтересовался еще один из иллихейцев.

– Пустотами, если можно так выразиться. Вот, например, вы сидите напротив меня, вы только что допили свою кавью и, поставив чашку на блюдце, поправили указательным пальцем ложечку, чтобы она лежала красиво – мелкий жест, вероятно, ваш характерный.

Верзила, который сидел рядом с агентом, задавшим вопрос, ухмыльнулся, и Темре понял, что попал в точку.

– Еще во время доклада господина Глонту вы почесали за правым ухом и дважды подавили зевок, – продолжил он. – И выражение глаз у вас несколько раз менялось. Если бы на ваш счет у кого-то завелись подозрения и обратились бы за консультацией ко мне, я бы сказал, что вы почти наверняка не морочан. Слишком много у вас для этого мелких индивидуальных черточек. У морока их не будет. Когда наваждения общаются на человеческий лад и гнут свое, их недолго перепутать с людьми, но в состоянии покоя они напоминают манекены. Для них это пустоты, которые им нечем заполнить, потому что они до того, как воплотиться, не жили и у них не накопилось ничего личного. Приезжий из далекой страны запросто может не понять, в чем дело. Хотя… – Он свел брови, ощутив досаду: столько наворотил, и все понапрасну. – Я все-таки не прав… У вас же в Иллихее есть оборотни, которые в урочное время разгуливают среди людей, так что распознать чужака вы тоже в два счета сможете.

– Теперь сможем после ваших любезных объяснений, – отозвался светловолосый. – Вы все-таки правы. Наши оборотни – это совсем не то, что ваши наваждения. Оборотни, которые способны внедриться в человеческое общество, живут на свете не одну сотню лет, индивидуальных черточек у них хоть отбавляй… Так что с вашими морочанами их не перепутаешь.

Жизнерадостный с виду верзила с округлым, как лепешка, лицом опять ухмыльнулся, и сидевший рядом с ним агент тоже позволил себе сдержанную усмешку. У Темре сложилось впечатление, что они втайне гордятся своими иллихейскими оборотнями.

– Сейчас я представлю вам наших гостей. – Ранкута изобразил, что спохватился. – Высокородный Рамос цан Мервегуст, руководитель группы.

Светловолосый слегка кивнул, и Темре учтиво наклонил голову. Ага, так и есть, этот у них командует. Еще и аристократ.

– Айлаб Сунорчи.

Жилистый мужчина завидно неприметной для представителя такой профессии наружности, с зализанными волосами мышиного цвета. Тот самый, которого Темре приводил в пример, объясняя разницу между человеком и морочаном.

– Жозеф Глинтух.

Громила, выделявшийся среди товарищей ростом и богатырской комплекцией, широко ухмыльнулся. То ли он был по натуре весельчаком, то ли приучился на все случаи жизни дружелюбно улыбаться, чтобы не пугать окружающих своими габаритами. Гора мускулов, иначе не скажешь. Внешне самый заметный из этой четверки, на такого везде будут глазеть. С другой стороны, если пресловутого Луджерефа им надо скрутить и доставить в Иллихею живым, присутствие в группе такого здоровяка в самый раз – грубая физическая сила в чистом и непреодолимом виде. Хотя не только сила: судя по иронически-смешливым глазам – слегка раскосым, почти как у гронси, – этот парень непрост.

– Варват Чемхет.

Самый молодой из них, примерно одних лет с Темре. Типичный иллихеец из северных широт, белокожий и желтоволосый, как их в рамге изображают. Даже когда он помалкивал, вид у него был невыносимо занудливый и юношески разочарованный. Такую личность ожидаешь встретить скорее в гостиной у Соймелы, чем здесь… Но раз он здесь, значит, у него есть какие-то скрытые достоинства. Наверняка агенты пускают его вперед, когда хотят произвести безобидное впечатление: культурный молодой путешественник, приплывший в Анву ради расширения кругозора, а все остальные – это просто так, вместе с ним.

– Фотография этой женщины у вас есть? – осведомился Мервегуст, когда с процедурой знакомства было покончено.

– Не женщины, а морочанки! – значительно подняв палец, поправил начальник заморочного отдела. – Прошу прощения, но о том, что наваждения – не люди, даже на полсекунды забывать не следует. Вот Темре меня поддержит… В ваших оборотнях, судя по тому, что я читал о них, от людей куда больше, чем в этой нежити. Упомянутую даму мы называем между собой Акробаткой. Сфотографировать ее пока не удалось, но у нас есть ее портрет, скопированный из рамги, которой мы и обязаны этим счастьем. Вот, полюбуйтесь!

Он выложил на стол пачку цветных картинок. Портреты Демеи Темре скопировал, когда смотрел рамгу Арьены Лайдо в Независимом Библиотечном Клубе в Олонве. Правилами Клуба это возбранялось, и когда бы его там застукали за неблаговидным занятием, наверное, сразу указали бы на дверь. Но ширма, обтянутая темной тканью, прикрывала его от посторонних глаз, а перстень с запоминающим зачарованным камнем, который он специально ради этого захватил, мог запечатлеть и сохранить до пяти изображений из рамги.

Если бы библиотекарь, которому Темре вернул раму после просмотра, догадался ее проверить, он бы обнаружил, что посетитель бессовестно нарушил запрет – вставленный в раму кристалл тоже, в свою очередь, хранил память об имевшем место контакте с другим кристаллом. Но народ там работал безалаберный, все на добровольческих началах, и хотя правила были вывешены на видном месте, никто специально не следил за их соблюдением.

К тому же Темре на худой конец мог предъявить жетон Гильдии – это мигом сняло бы все вопросы. Но он не хотел использовать тяжелую артиллерию и афишировать свою поездку в Олонву: кто знает, вдруг Демея озаботилась оставить там соглядатаев – кого-нибудь припугнула или подкупила: человекоподобные наваждения бывают весьма изобретательными. Он решил, что вернее будет снять копии потихоньку.

Агенты разглядывали Акробатку, обмениваясь впечатлениями по-иллихейски. Безусловно, им этого хватило, чтобы запомнить, как она выглядит, память у них должна быть натренированная, тем не менее размноженные картинки они попрятали в потайные карманы своих курток – на случай, если придется кому-нибудь показывать для опознания.

После этого Ранкута объявил, что сейчас господин Гартонгафи, как квалифицированный убийца наваждений, прочитает им небольшую лекцию о мороках и ответит на все вопросы, а ему пора домой. Иллихейцы уставились на лектора с доброжелательным вниманием любознательных студиозусов.

«Краб ошпаренный, а мне, по-твоему, не пора?! – мысленно взвыл Темре, вспомнив о Котяре. – И вообще мог бы заранее предупредить…»

Впрочем, надолго это не затянулось. Он рассказал им, как следует вести себя при контакте с наваждениями, что надо и чего не надо при этом делать, объяснил, что представляют собой дуэтные наваждения. Слушатели подобрались серьезные и понятливые и вопросы задавали по существу, не позволив ему упустить ничего важного. Вдобавок порученец, оставшийся, чтобы после запереть за ними совещательный зал, сварил для всех еще по чашке кавьи, или кофе, как называли этот напиток иллихейцы.

Когда они всей гурьбой вышли из управления, час был поздний. Договорились, что агенты сначала кое-что разведают и уточнят при участии лонварской полиции, а потом свяжутся с Темре или оставят для него сообщение в Гильдии.

Это означало, что завтра он, по крайней мере до обеда, свободен, вот и хорошо, очень кстати… Иллихейцы, видимо, попытаются выяснить, Акробатка отбила их клиента или кто-то другой – тоже весьма кстати. Не то чтобы по запросу Темре полиция палец о палец не ударила: разгуливающий среди людей морок – дело достаточно серьезное, но столица велика, и серьезных дел тут хватает. Запрос Темре Гартонгафи не был приоритетным.

Зато помощь посланцам могущественного дружественного государства, с которым Венга в условиях постоянных для Анвы международных трений и конфликтов позарез заинтересована поддерживать хорошие отношения, – это уже другой уровень… Ради этого расстараются.

Темре до сих пор не поили кавьей в отделе заморочных расследований, а сегодня аж два раза угостили, это что-нибудь да значит.

В квартире, обычно мирной и уютной, царил разгром, на полу было натоптано: здесь побывали и полицейские дознаватели, и работники похоронной службы, и родственники, все они натащили с улицы слякоти, и масса засохших грязных следов сразу вселяла тревогу, предупреждая о том, что стряслась беда. На Темре, не раз бывавшего здесь в лучшие времена, это произвело тягостное впечатление.

– Я так и не нашел ее, – равнодушно, как могло показаться на первый взгляд, а на самом деле угнетенно сообщил Котяра.

– Что не нашел? – не сразу понял Темре.

– Ту фотографию, где все мы с дедовой «Серебряной гончей».

– Найдется. Я знаю кое-кого, кто сможет отыскать и снимок, и этого ублюдка заодно.

– Частный детектив какой-нибудь? – Монах, несмотря на подавленное состояние, живо заинтересовался.

– Не детектив. Один мой знакомый, который иногда заглядывает по вечерам ко мне в гости.

Надо отдать Котяре должное: на то, чтобы сообразить, о ком идет речь, ему хватило нескольких секунд.

– Ты говоришь о… – Друг нахмурился. – Если его о чем-то просить, за помощь надо платить. Сам знаешь, так полагается, иначе нельзя, а ведь он может потребовать в уплату что-нибудь несусветное. Жертвоприношение, например, или еще что-то такое, что тебе невмоготу будет сделать. С него станется.

– Не беспокойся, у меня есть, что ему предложить. Роза Хоэдра, высушенный созревший бутон. От такой платы он не откажется.

– Роза Хоэдра?.. Ничего себе краб ошпаренный… Где ты ее взял?

– Где взял, там уже не осталось. Можно сказать, прибрал к рукам. Роани помнишь?

Монах сумрачно кивнул.

– У нее в комнате нашел. Девчонка приготовила подарок для своего паразита, а он, когда порешил ее, даже не поглядел, что там лежит. Надеюсь, Роани на меня не в обиде.

– Ты не сказал об этом ни слова, когда мы потом в пивной сидели. Но это ж целое состояние, можно продать за большие деньги…

– Можно. А еще можно отдать моему доброму знакомцу в благодарность за помощь. – Темре покосился на распахнутую форточку, за которой шуршал в темноте моросящий дождь. – Завтра я приглашу его на встречу по всем правилам, тогда и обсудим.

– Спасибо.

– Не за что. Дедушка Тавьяно и для меня был как родной. Найдем мы эту гниду.

– Кавью будешь?

– В полиции напоили, хоть залейся. Лучше чай. И давай попробуем выспаться, завтра предстоит много беготни.

Они устроились в гостевой комнате, где все было по-прежнему, как до несчастья: точно так же тикали на стене старые часы с гирями и белели в потемках накрахмаленные салфетки. Темре не смыкал глаз, пока не убедился, прислушиваясь к выровнявшемуся дыханию, что монах уснул, как будто сторожил друга непонятно от чего.

Не сказать, чтобы он выспался, но наутро чувствовал себя собранным и готовым действовать – кровь, как будто перенасыщенная энергией, разве что не бурлила, чему поспособствовала вместительная кружка горькой кавьи двойной крепости.

Задымленный многолюдный город из красного и серого кирпича, с медлительными, как растекающийся сироп, потоками вычурно украшенных автомобилей и мчащимися по железным мостам трамваями, город под тяжелым, как мокрая перина, пасмурным небом, до которого с крыши дома на вершине иной горки можно рукой дотянуться, был его родной стихией. Пусть его, как и всякого гронси, обзывали, случалось, «островитянином», он на этих островах никогда не жил, хотя и побывал там несколько раз. Жил он здесь, в Лонваре, и охотиться ему предстояло на своей территории.

Шагая по ажурному пешеходному мосту, под которым колыхалась сплошная масса зонтиков – чаще серых или черных, но изредка среди них попадались белые и пестрые, – Темре произнес:

– Я никогда ни о чем тебя не просил, но сейчас у меня есть просьба и есть то, что я могу предложить взамен. Надеюсь, оно тебе понравится.

Стекающие по лицу капли зарядившего с самого утра дождя на мгновение показались ледяными. Похоже, его услышали. Еще бы Клесто не заинтриговало такое вступление!

Позже, поднимаясь в горку мимо почернелых от копоти старых малоэтажных домов – зарывшихся в землю по самые окна специально для того, чтобы невзначай не съехать вниз, – он тихо сообщил:

– У меня есть для тебя роза Хоэдра. Взамен хочу попросить о помощи в поисках в одном важном деле.

Ледяные пальцы задели вскользь его скулу и как будто слегка дернули за волосы, стянутые ремешком на затылке.

Плащ с капюшоном Темре вчера утром оставил дома, понадеявшись на сухую погоду, а предложенный Котярой зонт не взял. Как и многие гронси, промокнуть он не боялся и зонтиков не признавал – таскай с собой повсюду эту глупую штуковину на палке, да еще и следи, чтобы где-нибудь ее не забыть! Нет уж, спасибо. Это венгосы, едва с неба начнет накрапывать, без них шагу ступить не могут, а мы и так обойдемся.

Дойдя до помпезного здания Палаты Предсказаний Погоды с потускневшими латунными буквами на фасаде и сгрудившимися под нависающим краем крыши трапанами – снизу они напоминали темные кожистые плоды тропической гулдонии, – Темре негромко промолвил, обращаясь к серебристым нитям дождя:

– Если тебе понравилось мое предложение, загляни сегодня вечером ко мне в гости, тогда сможем все обсудить. Постараюсь не опаздывать.

Холодные пальцы дотронулись до сердца, и оно на мгновение замерло, пропустив удар. Переведя дыхание, Темре пошел дальше. Его давно уже интересовало, обязательная это часть ритуала, которой никак не избежать, или все дело в пристрастии Клесто к драматическим и порой болезненным эффектам. Не самого же Дождевого Короля об этом спрашивать.

Теперь главное – оказаться дома вовремя, до наступления темноты. Будем надеяться, иллихейцам раньше чем завтра-послезавтра содействие убийцы наваждений не понадобится и никаких непредвиденных задержек сегодня не возникнет. В том, что предложенная цена Птичьего Пастуха устраивает, Темре не сомневался.

Неизвестно, что представляла собой роза Хоэдра – цветок или артефакт, внешне похожий на цветок. Считалось, что к ее созданию в давние времена приложил руку некий Хоэдр, то ли маг, то ли преподобный жрец невесть какого бога. Или просто ему первому повезло ее найти. Она была большой редкостью и попадалась не чаще, чем золотые самородки.

Если тяжелый, как свинцовый шарик, высушенный бутон сжать в кулаке, чтобы он превратился в хрупкую коричневую труху с едва уловимым ароматом розы, тебя захватит вихрь чужих впечатлений – зрительные образы, звуки, запахи, тактильные ощущения, животные импульсы, желания, эмоции. Все, что было испытано любым живым существом, от насекомого до человека, находившимся рядом с волшебным кустиком с того момента, как бутон появился, и до того, как он съежился и засох.

За несколько часов можно прожить несколько месяцев, побывав последовательно каждым из участников разворачивавшихся вблизи от розы Хоэдра событий. Темре никогда не пробовал, но, говорят, это нечто несравненное и незабываемое. Правда, заранее неизвестно, что тебе в этот раз достанется, однако любители даже в этом находят свою прелесть. Удовольствие для тех, кто в состоянии за него заплатить, и, по слухам, любители записываются в очередь, чтобы получить драгоценный бутон.

Вероятно, Роани отдала за высохшую головку розы все свои сбережения, и кто знает, как еще ей пришлось улещивать торговца ради этой покупки, лишь бы порадовать Нолгана. А того бесполезно было радовать: он эффектно и взахлеб страдал с эстетским размахом, чувствуя себя в гуще этих страданий как рыба в воде. От «ненаглядной» Роани ему нужны были не столько подарки, сколько тревоги, заботы, обиды, попытки завоевать его одобрение, мучительные переживания на тему «любит не любит». Она была для него прежде всего кормом, как для морока. И когда возникла опасность, что корм уйдет, Нолган поступил точь-в-точь как морочан: убил ее.

По поводу присвоения бутона Темре не испытывал угрызений совести. Пусть уж лучше эта изысканная редкость достанется Дождевому Королю, чем Нолгану Аргайфо, которого, как сообщали газеты, освободили под залог и содержали в загородной лечебнице для душевно утомленных состоятельных пациентов.

– Гляньте-ка, Гартонгафи опять явился мокрый, как лягушка из болота! Кому дождик, а кому хоть бы что – такими словами Темре встретили, когда он добрался до Гильдии.

– Если ты зонтов не признаешь, дело хозяйское, но чего ж без плаща-то? – рассудительно поинтересовался оказавшийся поблизости седой старшина.

– Я его еще вчера дома оставил.

– Ну так сходи, возьми казенный! А то придешь куда в приличное место, а с тебя льет в три ручья. И это еще ладно, так ведь простуду подхватишь. На тебя иностранные гости большие надежды возлагают, а ты на них будешь недипломатично чихать, вот молодчина! Убийцы, а сами как дети малые…

Напутствуемый его ворчанием Темре отправился обсыхать и завтракать в теплый буфет. Иллихейцы уже отзвонились и сообщили, что у них пока ничего, первые новости, возможно, появятся ближе к вечеру. Следующая запись гласила, что Темре просит позвонить Соймела Тейлари. Не до нее сейчас – это была первая мысль, и тут же, следом, появилась вторая: как же он давно у нее не был, как давно ее не видел… Отпустит его когда-нибудь это непреодолимое желание или нет? В том-то и беда, что оно может угаснуть на время, но не отпустить.

Сой очень хотела с ним повидаться. Не иначе опять потратилась. Она никогда не просила денег напрямую, лишь намекала и давала понять, что было бы весьма кстати, если бы кто-нибудь ей сейчас финансово помог. И всегда за это благодарила – по крайней мере, бывшего мужа благодарила, а кого-нибудь другого вполне могла день за днем, месяц за месяцем держать на коротком поводке и на короткой дистанции, такое за ней тоже водилось.

При мысли о «благодарности» у Темре кровь ударила в голову и в чресла. Стоило ему представить Сой обнаженной, и воля начинала плавиться, как горячий воск. Но сейчас, увы, и правда не до нее.

– Передай брату Рурно, что я печалюсь вместе с ним, – сочувственным тоном произнесла Соймела, когда он рассказал, что случилось. – Может быть, тогда зайдешь ко мне позже, на днях, когда сможешь?

– Как сумею, обязательно зайду, – пообещал Темре.

Она была стервой со спрятанными коготками, но, надо отдать ей должное, проявляла понимание, если дело касалось потерь или серьезных проблем. Или, может, просто демонстрировала это понимание, хотя в душе ее грызла досада – неважно, главное, что Сой не закатывала скандалов из-за невозможности что-то немедленно получить, соглашаясь проявить терпение и дождаться подходящего момента. За это Темре готов был многое ей простить.

Впрочем, ему только казалось, что за это. На самом деле он ей все прощал за ослепительную красоту, которая четыре года назад околдовала его с первого же взгляда, и до сих пор эти чары не рассеялись.

Взяв в кладовой под расписку непромокаемый плащ с капюшоном, он отправился разыскивать Ригло Пайгари – убийцу наваждений, приезжавшего по вызову на Крупяную горку ловить паука. Дежурный сказал, что Ригло сейчас работает на складах мыловаренного завода Тулабо – если поторопишься, есть шансы его там застать.

Темре знал этот треклятый заводишко и эти склады, сам не единожды разбирался там с мороками. Да кто ж из гильдейских не знает предприятие Тулабо! Условия в этой душегубке намного хуже, чем средней паршивости, двенадцатичасовой рабочий день при одном выходном на десятидневку, народ замученный и озлобленный. Побываешь там разок – и поневоле начнешь подумывать о том, что смутьяны, призывающие выходить толпой на улицы, все крушить во имя справедливости и вешать богатеев на мостах, не то чтобы кругом не правы, хотя Темре никогда не увлекался их идеями.

Еще бы там не заводились наваждения! Им это все равно, что гнилые потроха для жирных помоечных мух, слетающихся на пиршество со всей округи. От рекомендаций изменить условия труда, чтобы у людей поменялось настроение, Тулабо отмахивался – мол, во сколько ж это встанет, а то сами не понимаете, уж лучше я вам, господа гильдейцы, буду платить за выезды – и мне экономия, и вам в копилку лишний сул.

Он был субъектом скользким и мнимо благодушным, с хорошо подвешенным языком. Однажды договорился до того, что Гильдия Убийц должна сделать ему скидку как постоянному клиенту, и отповедь старшины, в первый момент опешившего от такой наглости, его нимало не смутила: слушал и улыбался понимающей деловой улыбкой, словно позировал для фотографии в журнал «Лонварский предприниматель». Время от времени его штрафовали и за «питомник морочанов», как называли его завод в левых газетах, и за чудовищный свинарник на предприятии, но чаще он откупался взятками.

Темре вначале удивлялся: раз там творится такое безобразие, почему никто из доведенных до крайности работников не воплотит наконец такого морочана, который сожрал бы Тулабо? Потом понял, что все не так просто. Чтобы появилось наваждение, призванное выполнить определенную задачу, тот, кто этому способствует, должен обладать какими-никакими способностями к ворожбе и в придачу железной волей. Вряд ли человек, наделенный подобными качествами, что-то забыл на дрянном мыловаренном заводе – если его и забросит туда судьба, надолго он там не задержится.

У Тулабо работали люди апатичные и терпеливые, готовые что угодно вынести ради скромного жалованья, хотя и проклинавшие в душе хозяина-скрягу. Таких, как Джаверьена, готовых от бессильных эмоций перейти к черным делам, среди них не было.

Дежуривший на воротах сторож сказал, что убийца пока еще не выходил, и Темре пропустил без вопросов, решив, что он прибыл в помощь коллеге. В этом окаянном рассаднике мороков чуть ли не всех парней из Гильдии знали в лицо.

Слегка морщась от здешней вони, Темре надел маску и направился к складам через двор. Склады – это еще ничего, выносимо, там все же не так мерзостно, как в помещении самого завода, грязного, как самая худшая на свете клоака.

Вот и первый «подарок»: обогнув грузовик с крытым кузовом, он заметил окруженное тусклым свечением пятно. Если бы не ореол, выдающий гостя из хаддейны, это выглядело бы точь-в-точь как декоративное блюдо, зачем-то повешенное на стену приземистой производственной постройки.

Впрочем, вблизи оно напоминало скорее постельного хнырка-кровососа размером с блюдо, с отвратительными членистыми ножками и рисунком на плоской округлой спине – благообразная физиономия господина Тулабо, не узнать невозможно. Одной иглы оказалось достаточно, чтобы тварь исчезла. Темре решил, что Ригло будет не в обиде, на его долю и так хватит. Здешние мороки не отличались живучестью, зато появлялись они всегда «семейками», так что это смахивало на нашествие.

Под навесом складского крыльца толпилось с десяток мужчин и женщин изнуренного вида: работники, выгнанные наружу, чтобы никто не путался под ногами у убийцы наваждений. Они торопливо расступились, пропуская еще одного гильдейца в маске.

Внутри стоял крепкий запах дешевого мыла. Посреди тускло освещенного прохода валялась коробка, по проходу рассыпались бежевые бруски. Ригло маячил в конце прохода. Несколько «хнырков», похожих на того, что попался Темре во дворе, как будто пытались его окружить, а он мельтешил среди них, ловко избегая физического контакта, коренастый, но верткий и стремительный.

Одна тварь с портретом Тулабо на приплюснутой спине прыгнула, но темным пятном пролетела мимо – человек успел отклониться, ухитрившись при этом не наступить на другую такую же гадину, предательски распластавшуюся по полу.

Не прекращая танца, Ригло сделал рукой жест, означавший: «Если хочешь присоединиться, от помощи не откажусь, хотя управлюсь и в одиночку».

Темре сразу же включился в игру. Истребление «хнырков» заняло у них около часа, тварей в этот раз было особенно много, и часть успела расползтись, так что пришлось еще и завод прочесывать.

Когда Ригло, не привыкший стесняться в выражениях, бесстрастно цедил сквозь зубы: «Ну, Тулабо, ну, скотина ж ты этакая…» – разумеется, сохраняя внутреннее безразличие, чтобы не подбрасывать наваждению лишнего корма, – находившиеся поблизости работники оживлялись и украдкой пересмеивались. На это куража у них хватало, а на то, чтобы уволиться из этой клоаки, – нет. Не сказать, чтобы Темре и Ригло понимали их, но убийцам платят деньги не за понимание, а за истребление морочанов.

Когда с этим муторным делом было покончено и они вышли за ворота, Ригло выругался уже по-настоящему, поминая и краба ошпаренного, и свиное вымя, и проклятый богами якорь в том самом месте, которое для якоря вовсе не предназначено.

– Если эти дурноголовые, которые за революцию агитируют, своего добьются, Тулабо будет первым, у кого они все разнесут, а его самого вздернут, и я о том жалеть не буду, – сказал он в заключение.

– Если будет заварушка, Тулабо сбежит, – возразил Темре. – У таких гадов обычно неплохое чутье на опасность, заранее срабатывает. Не приведите боги, чтобы началась такая дрянь. Морочанов тогда вылезет столько, что Гильдии с ними не управиться, разве что каждый из нас на несколько самостоятельных частей разорвется.

– Это уж да, полезут как саранча, – кивнул Ригло, соглашаясь с ним, и спросил: – Тебя, что ли, ко мне на подмогу послали?

– Я сам приехал, разговор есть. Решил подсобить, если ты не против.

– Да в самый раз, их же с полсотни было. Скотина Тулабо… – Он чуть было не начал грязно браниться по новому кругу, но передумал. – Что за разговор?

– Ты был на Крупяной горке, когда там убили хозяина квартиры, в которой видели морока – большого черного паука с мертвыми птичками. Погиб дед моего друга, мы сейчас выясняем обстоятельства. Сможешь рассказать, что там было?

Ригло все же выругался.

– Гнусная история. Я ведь, как ты знаешь, благожелательный к окружающим эгоист, и я первым делом испугался, что на меня подумают. После поисков морока прямо оттуда рванул в Гильдию и «слил картинку», чтобы ясно было – я этого не делал и маску ни на секунду не снимал, маска ведь запоминает, снимали ее посреди «картинки» или нет.

– Я бы на тебя и не подумал. Там болтался некий разносчик зелени, который вышел из квартиры уже после служанки, поднявшей тревогу. Скорее всего, это он, и его до сих пор не нашли, он оказался ненастоящим разносчиком. Меня интересует, что тебе там запомнилось или, может, показалось странным.

– Тогда сперва ты скажи, если в курсе: кто-нибудь, кроме поднявшей крик тетки, этого морочана собственными глазами видел?

– Да никто из тех, кого опрашивали. Насчет убитого неизвестно, и насчет разносчика, само собой, тоже.

– А тетка в своем уме?

– Вроде, говорят, да.

– И никаких горячо любимых племянничков-каторжников у нее нет?

– Дочь погибшего, которая нанимала прислугу, на этот счет дама обязательная, наверняка проверила через какую-нибудь детективную контору. Думаешь, насчет паука она соврала?

– Похоже на то. Во-первых, отчего морок не напал на людей? А если он был из смирных, которые нуждаются только в эмоциях, и где-нибудь в углу спрятался, я бы его нашел, я ведь там все обыскал. Во-вторых, у меня интуиция молчала – никакого чувства опасности, вообще ничего. Сдается мне, там не было наваждения, тетка на пару со своим подельником всех обдурила.

Темре задумчиво возразил:

– Если бы прислуга была заодно с грабителем, они бы все устроили потихоньку, без такого шума и такого риска. И она поклялась Пятерыми перед «бродячим котом», что действительно видела под столом страшного черного паука, а насчет личности преступника ничего не знает.

– Значит, у нее ум за разум запнулся, и паук под столом ей померещился, а бандит этим воспользовался.

Темре не стал говорить о найденных в гостиной на ковре окровавленных перьях. Ригло это не касается. Тот уже выложил все что смог – если подытожить, ничего нового.

Вместе доехали до Гильдии. В телефонной тетради Темре ожидало новое сообщение от иллихейцев, предельно лаконичное: «Она». Хвала богам, наконец-то… Итак, дальше он работает вместе с иностранными агентами со всеми вытекающими отсюда преимуществами. Лишь бы Демея не надумала расстаться с этим Клетчабом Луджерефом, которого ждет не дождется родное правосудие.

Он добрался до Блудной горки к тому времени, как начало смеркаться. От трамвайного моста пошел через парк по обшарпанным лестницам и засыпанным шуршащими листьями пустынным аллеям. Дождь уже часа два как закончился, лилово-серое небо постепенно темнело. По-осеннему пахло сырой землей и мокрой облетевшей листвой, и еще чем-то горьковатым, тонким, увядающим… В такую погоду особенно хочется горячей кавьи. За деревьями показались старинные дома, в квартире Темре окна не светились – отрадно, что никого там нет в отсутствие хозяина… Хотя Птичий Пастух может сидеть в гостиной и в потемках, у него все по настроению.

Ощущение так и впившегося в лицо чужого взгляда возникло, когда Темре вышел из-под сени старых деревьев на тротуар перед домами. Сбоку. Слева.

Мысленно выбросив линию в ту сторону, он подался назад, уходя с этой линии – как в «танце труса», когда надо разминуться с атакующим мороком, – и одновременно поймал краем глаза наблюдателя, затаившегося под аркой подворотни соседнего дома.

В руках у парня ничего нет – это было первое, что Темре отметил. Да и сам по себе мальчишка щупловатый, не противник. Просто шпион. В придачу неопытный шпион: так уставился, словно хочет взглядом просверлить дырку, в два счета себя выдал. Или, может, посыльный от иллихейцев?

– Эй! – окликнул его Темре.

Подросток юркнул под арку. Убийца наваждений бросился за ним. Его дом стоял отдельно, сам по себе, а соседний был построен квадратом с проходным двором внутри. С другой стороны улица – туда и кинулся улепетывающий соглядатай. Бежал он не по-мальчишески, это Темре сразу отметил. Так обычно бегают девушки… А когда с головы слетел картуз, явно великоватый, над поднятым воротником серой куртки, тоже, никаких сомнений, с чужого плеча, мелькнул знакомый светлый хвостик.

– Кайри, постой! – крикнул Темре.

Она припустила еще быстрее.

Хм, удрала из монастыря, чтобы поучаствовать в поимке Демеи – что еще ей могло тут понадобиться? Надо ее догнать и отконвоировать обратно, потому что нечего четырнадцатилетней авантюристке в одиночку болтаться по Лонвару в темное время суток. Здесь столько всего случается, что, если ежедневно читать хроники происшествий всех столичных газет, рискуешь очень скоро очутиться в лечебнице для душевно утомленных, ибо жить станет невтерпеж.

Убийца наваждений бегал быстрее, чем девчонка, но противоположная подворотня выводила на улицу, и Кайри не раздумывая кинулась на противоположную сторону, лавируя между машинами. Движение было оживленное, как обычно в это время. Сшибут ведь… Заревели клаксоны, заорали возмущенные водители. Она ни разу не оглянулась.

Радуясь, что все обошлось, и решив не повторять ее подвиг, Темре добежал до светофора, но к тому времени, как он оказался на той стороне, Кайри уже поймала такси. Машина, отливающая в сумерках темной изумрудной зеленью, удалялась со всей возможной скоростью, обгоняя попутные автомобили.

«Боги милостивые, ну вот с какой стати она от меня так спасается?» – расстроенно и озадаченно подумал Темре.

А потом поспешил домой и первым делом набрал номер, оставленный преподобным братом Нурлиго из ордена Ящероголового. Раз уж орден взял Инору и Кайри под защиту, драконьи монахи теперь отвечают за их безопасность, вот пусть и отвечают по-настоящему, а не трапанов на храмовых карнизах считают.

Он был зол и с ответившим послушником разговаривал резко. Спасибо, тот не бросил трубку, а позвал к телефону преподобного Нурлиго, который как ни в чем не бывало сообщил, что Кайри сейчас вместе с другими учениками делает домашнее задание в монастырской библиотеке, нечего о ней беспокоиться. Темре сварливо ответил, что пусть тогда сходят и проверят, потому что он только что видел ее около своего дома, а потом она села в первое подвернувшееся такси и невесть куда укатила, хорошо бы ее найти, пока с этой сорвиголовой не стряслось никакой беды.

– Сейчас мы проверим, – спокойно произнес Нурлиго, прежде чем положить трубку.

Темре наконец-то повесил плащ на вешалку и накормил капелькой крови «сторожа», которого перед тем оставил без угощения, поскольку сразу бросился к телефону. Хмуро глянул в зеркало – ничуть не зверская рожа, с какой стати девчонке от него бежать сломя голову? – и пошел на кухню кипятить воду для кавьи: Дождевого Короля лучше встречать со всей обходительностью, особенно если ты чего-то от него хочешь.

Через десять минут затрезвонил телефон.

– Темре, что там за паника? – бодро спросила Кайри. – Ты, говорят, гонялся за мной, а я об этом ничего не знаю… Поделишься интересным, а?

– Ты сейчас где?

– В монастыре на Медной улице. Сидела в библиотеке, и меня оттуда выдернули, чтобы я тебя успокоила. Что случилось-то?

– Извини. Когда я подошел к дому, за мной следила какая-то девушка. Она сразу бросилась бежать. Мне показалось, это ты, – у нее прическа вроде твоей, хвостик беленький…

Темре запоздало почувствовал себя дураком. Не самое приятное ощущение.

– Сам посуди, если бы это была я, зачем бы я стала от тебя удирать? Ты меня, что ли, побьешь, если догонишь? Кстати, ничего, что я с тобой на «ты»?

– Ничего, хорошо, – согласился Темре. – Давай и дальше будем на «ты». Пожалуйста, передай мои извинения преподобному Нурлиго.

– Он не рассердился. Ты, главное, будь осторожен, если за тобой кто-то следит. Мало ли что им нужно.

– Хорошо, – повторил убийца наваждений.

Сбежавшую шпионку могла подослать Акробатка. Вполне возможно, Луджереф не единственный у нее в помощниках. Мало ли способов, чтобы заставить кого-то себе служить – подкуп, угрозы, шантаж, обещания чего-нибудь заманчивого… Если та белобрысая девчонка выполняла поручение Демеи, ничего удивительного, что она кинулась наутек.

– Убедились? – с легкой укоризной спросил жрец, которому Кайри передала трубку.

– Большое спасибо. Прошу прощения.

– Да пребудет с вами милость Великого Дракона, – снисходительно отозвался священнослужитель.

«Если еще какой шпион объявится, надо будет его поймать, – решил Темре, направляясь на кухню, где клокотала вода в кастрюльке. – Плохо, если морочанка начнет манипулировать людьми… А она может, в рамге об этом было».

Из гостиной донесся шорох. Шагов Темре не услышал, но увидел в полумраке коридора приближающийся тонкий силуэт. Клесто ступал бесшумно, только тихо позвякивали золотые и бронзовые цепочки на высоких сапогах из коричневой кожи. Он остановился в дверях и прислонился к косяку, скрестив на груди изящные когтистые руки.

Поверх туники из осенних листьев тускло белело ожерелье из чьих-то клыков устрашающего вида, а в другом ожерелье переливались крупные драгоценные камни, каждый из которых стоил целого состояния: рубины, изумруды, сапфиры, золотистые топазы были нанизаны вперемежку с желудями. Масса иссиня-черных волос, в этот раз не заплетенных, окутывала его острые плечи и ниспадала, словно плащ, на ладонь не доходя до колен. В непроглядно темных, как ночное небо, глазах светилось неистовое любопытство.

Он молча улыбался уголками тонких губ, дожидаясь, чтобы Темре заговорил первым.

– Роза Хоэдра лежит в моем сейфе в банке. Постараюсь завтра забрать ее оттуда и отдам тебе, если согласишься на эту сделку. Или послезавтра, как успею.

– Как успеешь, – не то передразнил, не то согласился Птичий Пастух и, оглядев кухонные табуреты, устроился на подоконнике. – А раздумаешь ее отдавать, как-нибудь иначе сочтемся. Не беспокойся об этом, со мной всегда расплачиваются, и вариант, который меня устроит, всегда можно найти.

– Розу Хоэдра возьмешь за свою помощь? – напрямик спросил Темре, разливая кавью по чашкам.

Заключая договор с таким существом, лучше не оставлять никаких неясностей. С людьми, впрочем, то же самое. Пусть Темре не был дельцом, зато он был расчетливым гронси и сыном адвоката в придачу.

– От такого предложения невозможно отказаться.

– Тогда по рукам.

– Рассказывай, что тебе нужно, – предложил Дождевой Король с предвкушающей улыбкой, изысканным жестом взяв покрытую черной глазурью чашку с кавьей.

Для него эта сделка была сплошным удовольствием: и редкий волшебный бутон, хранящий чужие воспоминания, достанется ему, и вдобавок можно будет развлечься. Он внимательно выслушал собеседника, щуря длинные глаза с мерцающими вертикальными зрачками, и первым делом осведомился:

– Птичьи перья вы сохранили?

– Да. Они у Котяры.

– Это хорошо, моя сфера влияния… Фотография – тоже неплохо: эфемерный клочок вечности, запечатлевший образы и привязанности, я сумею выманить его из необъятного всеобщего круговорота, как бы далеко его ни унесло. Надеюсь, не слишком далеко, времени прошло немного. Вот если бы ты попросил меня найти похищенные деньги и драгоценности, тут я не помощник, я свое-то добро сплошь и рядом теряю, а деньги безлики, хоть и кочуют из рук в руки, для меня все они на одно лицо. Нам придется нанести визит твоему другу… Пойдем туда сейчас?

Темре позвонил Котяре. Ага, тот ждал их. С охотничьим нетерпением.

Прогулка по городу в компании Клесто – в такие авантюры Темре до сих пор не ввязывался. Впрочем, Смеющийся Ловец запросто ткал иллюзии и прикидывался смертным, если на него нападала такая прихоть. Он еще в прихожей принял облик молодого человека в неброском, но модном костюме. Ожерелья исчезли, черные волосы укоротились до середины спины, как у Темре. Только вертикальные зрачки его выдавали – он не мог их изменить, но их очертания скрадывала нефтяная темень радужки: не присмотришься – не заметишь.

Когда вышли из-под козырька подъезда, он небрежным жестом протянул руку, и в ней оказался плащ с капюшоном, мигом соткавшийся из серебристых нитей моросящего дождя. Клесто как ни в чем не бывало набросил его на плечи. Он при желании под любым ливнем мог оставаться сухим, но решил не привлекать к себе лишнего внимания. Темре в этот раз тоже не забыл надеть плащ. Среди прохожих на улице и среди пассажиров в трамвае они не выделялись.

Котяра выглядел чуть получше, чем сегодня утром. Даже проявил понятный интерес, когда Клесто сбросил личину, представ во всей своей красе. Они прошли в комнату Люрайни. Собранные с полу фотографии лежали на комоде лохматой стопкой.

– Покажите мне место пропавшего снимка, – произнес Дождевой Король, доставая из-за пазухи флейту.

Джел ткнул пальцем: вот здесь.

И после этого полилась тихая мелодия, схожая с игрой солнечных бликов на мозаичном серо-зеленом морском просторе, с детской беготней в прибрежных дюнах и девчоночьим смехом, с шелковистым шелестом парусов маленькой «Серебряной гончей», которую держал в узловатых морщинистых руках дедушка Тавьяно. Темре пришлось потрясти головой, чтобы вырваться из этого сна наяву, а Котяра и вовсе застыл, как оцепеневший. Клесто не просто играл – он ворожил, выманивал из всеобщего круговорота. Наконец колдовская мелодия оборвалась, и флейтист потребовал:

– Откройте форточку.

В темноте за оконным стеклом вился рой белесой мошкары – несмотря на дождь, несмотря на осень… Когда Темре повернул тугую фигурную задвижку и распахнул сначала внутреннюю, потом внешнюю створку, этот рой порхнул в комнату и приземлился на полированном туалетном столике.

Тогда-то и стало видно, что не мошкара это, а бумажные клочки, сами собой сложившиеся в картинку. Та самая потерянная фотография, грязная, разорванная, поблекшая. На снимке отпечатался след подошвы.

– О, боги… – выдохнул очнувшийся «бродячий кот».

– Я не могу восстановить былую целостность, – с вежливым сожалением добавил Клесто. – Это не в моей власти.

Котяра сжал тяжелые кулаки. Желание убивать рвало его изнутри, но рядом не было того, кто заслуживал смерти. Рядом были только свои.

– Ты ведь сможешь найти ублюдка? – обратился Темре к Дождевому Королю.

Тот пожал плечами, так что колыхнулись на груди оба ожерелья.

– Попробую. Покажите мне перья.

Монах вытащил из комода картонную коробочку из-под зубного порошка, в ней лежало несколько перышек, испачканных засохшей кровью.

– Куриные, – подержав их на ладони, определил Птичий Пастух. – Долгое время были в подушке.

– То есть как – в подушке? – недоверчиво переспросил Темре. – Быть не может…

– Ты сомневаешься в моей компетентности, как это называется у смертных? – Клесто многозначительно усмехнулся, блеснув нечеловеческими зрачками и показав острые мелкие зубы, – впрочем, он скорее решил порисоваться, чем всерьез рассердился. – Это перья из видавшей виды старой подушки, они насквозь пропитаны людскими снами, перемешанными и наслоившимися друг на друга.

– Но кровь-то откуда взялась? – примирительным тоном уточнил убийца наваждений. – Прислуга сказала, на спинных шипах у морочана были мертвые птички…

– Это не птичья кровь.

– А чья тогда?

– Человеческая.

И лишь после того, как слушатели насторожились, Смеющийся Ловец пояснил:

– Высосанная и частично переваренная. Ее выдавили из насекомых, которые делят постели с людьми и питаются за их счет, – скорее всего, из хнырков.

– Понятно… – отозвался Темре.

– Давайте отправимся туда, где лежали обрывки фотографии, – предложил Клесто. – Это довольно далеко отсюда.

Он вновь принял облик столичного юноши, каких много ходит по улицам Лонвара, и надвинул на лицо капюшон своего дождевого плаща, серебрящегося в свете фонарей. До места добирались пешком, потратив на это около часа.

– Здесь, – сообщил наконец проводник, остановившись.

В этом районе скверно пахло, впереди блестел канал, правее громоздился в свете редких газовых фонарей какой-то завод с тремя могучими трубами. Темре и «бродячий кот» озирались, а Клесто вдруг рассмеялся и достал флейту.

– Подождите, сейчас я вам еще кое-что покажу…

В этот раз мелодия была другая – залихватская, визгливая, издевательски наглая. В канале тяжело плеснуло, потом что-то темное перевалилось через парапет и шлепнулось на мостовую. Темре направил туда луч карманного фонаря: в луже распластался громадный черный паук с торчащими из спины костяными шипами, среди которых белели облепившие разбухшую тушу мокрые перья.

Не растерявшись, убийца в то же мгновение послал в него две иглы из своего боевого перстня, и тогда Клесто снова засмеялся:

– Стоит ли расстреливать беззащитную куклу?

Темре уже успел сунуть фонарь оторопевшему Котяре и как раз надевал маску. И впрямь ведь не наваждение!

– Профессионал… – поддразнил его Птичий Пастух.

«Бродячий кот» подошел и пихнул куклу носком ботинка. Тот самый паучара, о котором рассказывала Нахана, один к одному. Разве что никаких мертвых птичек на шипах – эта подробность ей привиделась с перепугу. Он наподдал сильнее, вымещая зло на состряпанной бандитом обманке.

– Не надо, – остановил его Клесто. – Не порть куклу, она еще пригодится. Из нее можно сделать ищейку, которая приведет вас к своему прежнему хозяину.

Ищейка

Этот грязный кирпичный город с его яминами и холмищами оказался еще более сумасшедшим, чем представлялось Клетчабу вначале.

Впрочем, хасетанского ловчилу старой школы за просто так не проведешь, он с первых же дней хребтиной чуял, что есть в этом их Лонваре, так и норовящем раствориться в дыму и в непрерывной осенней мороси, какой-то потаенный подвох. Словно в дурном сне, где под конец выскакивает чудовище: не успел открыть глаза – пеняй на себя.

Спасите нас, милостивые боги, чудовища здесь и впрямь водились. Еще какие… Кровожадная Демея рядом с ними была мелкой сошкой, хотя и достаточно предприимчивой, чтобы обратить их существование себе на пользу. В этом они с Клетчабом сошлись и были заодно, хоть она и продолжала гнуть свое: мол, я госпожа, а ты низший и должен передо мной пресмыкаться.

Он разнюхал, куда подевалась та дамочка, Инора Клентари: жрецы Ящероголового заключили ее в кристалл, который хранился у них в храме, а девчонку, Кайри Фейно, определили в школу при монастыре на Медной улице. Чтобы разжиться этими сведениями, не шибко обрадовавшими ее стервейшество госпожу Демею, Луджерефу пришлось обратиться в сыскную лавочку, о которой он слыхал обнадеживающие отзывы еще в начальную пору своего знакомства с Лонваром.

Контора была до того грязная, что переступишь через порог – и первая мысль: «Вот незадача, не туда забрел, в какую-то гнусную ночлежку для голодранцев…» Когда же недоразумение к обоюдному удовольствию разрешалось, тебя ставили перед фактом, что эти помойные крысы дерут за свои услуги втридорога и, сколько ни торгуйся, ни сула не уступят.

Что ж, Демея выдала сумму на расходы с лихвой и велела денег за информацию не жалеть, это Клетчаб для себя хотел сэкономить, да не подфартило. Не на тех напал. Зато колоритные неумытые детективы оказались парнями ушлыми и цепкими. Должно быть, у них была целая сеть прикормленных людей во всех областях и на всех уровнях, совсем как у Луджерефа в то безбедное времечко, когда он подвизался в Министерстве Счета и Переписи, прячась под личиной высокородного Ксавата цан Ревернуха. В наилучшем виде все разузнали.

Одна беда – они были слишком ушлыми. Иначе говоря, взяв у клиента заказ на сведения об Иноре Клентари и Кайри Фейно, они параллельно слили информацию о клиенте, справлявшемся о вышеназванных особах, некой третьей стороне. Тоже небось с хорошим наваром. Можно не гадать кому. Иллихейским цепнякам, приплывшим на «Раллабе», кому же еще! Или здешним цепнякам, которые с теми повязаны. Подставили, двурушники поганые.

Клетчаб с Демеей такое развитие событий предвидели – не тупаки, хвала богам, – на вторую встречу отправились вдвоем, хотя и не вместе. Он дошел до этой дрянной конторы будто бы в одиночку, получил у замызганного ушнырка в очках с толстыми линзами и засаленных нарукавниках заказанную справочку, а на обратном пути на него напали. Трое.

Демея их порвала так же, как предыдущих четверых, – смерть-баба, ей это в охотку. Еще и стволом разжилась: один из тех парней плюнул на запреты и пришел с пятизарядником. Стрельнул в эту стерву и даже, как показалось Клетчабу, попал, но, видать, был при ней оберег, отводящий пули, потому что ничего ей не сделалось.

Такие небольшие пистолеты в Иллихее называли «дамскими», а здесь – «четвертными». Не ахти что, но чем пистолет меньше, тем проще его припрятать, хотя все равно есть риск, что цепняки застукают нарушителя с помощью своих сволочных артефактов.

Ушныркам, считай, повезло, Демея прикончила их по-быстрому и так же проворно обшарила карманы двух жертв, в то время как третьего обыскал присоединившийся Клетчаб: пожива – дело святое. Потом они улепетнули оттуда переулками, вроде бы порознь, но держась друг друга. Еще не стемнело, да и людишки на слякотных улочках попадались, так что мешкать не стоило.

Демея перед выходом по-хитрому повязала прозрачный дымчатый шарф, прикрыв лицо почти до самых глаз, а Клетчаб поднял воротник и надвинул потрепанный картуз, найденный среди тряпья в схроне. Если кто из прохожих и обратил на них внимание, все равно никаких примет назвать не сможет.

– Это была засада, – угрожающе и в то же время задумчиво произнесла Демея, когда они благополучно добрались до убежища. – Довольно глупая засада – с ними не было никого по-настоящему опасного. Видимо, они решили захватить моего помощника и не рассчитывали, что я буду тебя сопровождать. Раз они нас предали, нет гарантий, что они сообщили верную информацию.

– Об этом не беспокойтесь, тут они наврать девять против одного не могли, – возразил Луджереф. – Они ушнырки, которые и нашим, и вашим, и их, но блюдут свою воровскую репутацию и работают без дураков, так про них калякают люди, которые напрасно не шуршат и за шорохи отвечают.

Спохватившись – эта белесая стерва, хотя у самой руки по локоть в кровище, «воровского пения» не любила, вот и сейчас недовольно свела брови, – он объяснил то же самое по-другому:

– Их лавочка в Лонваре считается надежной, там всегда выполняют то, за что заплачено. Подрядились они добыть для вас информацию – будьте спокойнешеньки, честь по чести добудут, без никакого мухлежа. Это про них все знают, и поэтому они такие цены ломят. Но это не помешает им продать вас, если нарисуется покупатель при деньгах, и дальше надейся на себя да на шальную удачу. Такие уж тут нравы подлые, госпожа Демея.

Последнее он добавил льстивым тоном, выказывая почтение, а то вдруг эта чокнутая психанет.

– Нравы, типичные для низших. Для тех, кто копошится в грязи и не знает ничего другого, – разлепив скульптурные губы, с презрением отозвалась убийца, похожая на красивый манекен.

– То-то и оно, – лицемерно поддакнул Клетчаб. – Но сведения, могу побиться об заклад, правильные. Не с руки им рисковать репутацией. Если однажды пройдет обоснованный слушок, что они смухлевали, прежнего доверия к ним уже не будет, и тогда больше не получится такие цены задирать – прямой убыток. Чего ради они на это пойдут? Не тупаки ведь.

Он оказался прав. Пусть насчет Иноры Клентари ничего не проверишь – не приставать же с расспросами к преподобным служителям Ящероголового, зато девчонка нашлась именно там, где сказали – в школе при драконьем монастыре на Медной улице. Луджереф ее выследил, перед тем тщательно загримировавшись, чтобы его самого, не ровен час, не выследили.

Ученики жили в интернате при монастыре, но порядки там были нестрогие – тем, кто постарше, разрешалось в свободное время выходить за ворота и болтаться по городу, лишь бы вернулись до наступления темноты. Демея показывала фотографию Кайри Фейно, и Клетчаб сразу узнал ее в стайке других подростков, отправившихся в кондитерский магазин. Худенькая беловолосая девчонка в мальчишеской куртке, на глаза падает челка, на плече сидит ручной трапан, сложив шалашиком кожистые крылья и вцепившись коготками в ткань.

Трапан в этой компании был только у Кайри. Сразу видать, что норовистая тварь: когда дети проходили мимо Клетчаба, повернул в его сторону миниатюрную драконью головку и злобно зашипел. Такой тебя и укусит до крови, и клок волос выдерет, а ты его, тварюгу, стукнуть не смей – трапаны, хоть и мелюзга, народ Ящероголового Господина и находятся под его защитой. Не лучше кошек, которым покровительствует Лунноглазая. Чем хорош темный и вонючий схрон под Овечьей горкой, так это тем, что Клетчаб там наконец-то смог отдохнуть от кошачьего произвола, ибо не водилось в этом подземелье, похожем на разветвленный могильник, никаких священных зверей.

«Кто же разрешил этой сопливой паршивке храмового трапана с собой на улицу таскать? – подумал он с раздражением, покосившись вслед монастырским ученикам. – Небось посадила его на плечо да унесла без спросу…»

Эта сварливая мысль пришла ненароком из прежней жизни, когда он косил под почтенного министерского служащего Ксавата цан Ревернуха – человека строгого и придирчивого, всегда готового обругать окружающих за что-нибудь ненадлежащее. Такова была его тогдашняя роль, которую он сперва играл, чтобы никто не разглядел в нем пройдоху Луджерефа из Хасетана, а потом так с ней сжился, что и впрямь начинал искренне негодовать по поводу каждого попавшегося на глаза непорядка. За время путешествия на «Принцессе Куннайп» из Иллихеи в Венгу он постарался отучить себя от этой привычки, но вот поди ж ты – случаются временами рецидивы.

Довольная тем, что Кайри нашлась, Демея дала своему помощнику денег на изумруд, чтобы он смог выполнить обет и откупиться от гнева Лунноглазой Госпожи. Выбирая в ювелирном магазине подвеску с зеленым камушком, Луджереф, наученный горьким опытом, придирчиво осмотрел товар, даже на всякий случай попробовал на зуб – это заставило продавца брезгливо хмыкнуть в сторону – и потребовал, чтобы изделие проверили на иллюзорность с помощью артефакта-определителя, «а то знаем мы вас».

– Не волнуйтесь, сударь, совершить проверку мы обязаны по закону, – сдержанно огрызнулся продавец.

Подвеску Луджереф сразу же отнес в храм, но приняла ли Великая Кошка благосклонно его дары, неизвестно. Никакого знака не было, это его слегка тревожило.

– На тот случай, если нас выследят, пригодится заложник, поэтому мы должны похитить Кайри Фейно, – тем же вечером поделилась планами Демея. – Сходим туда вместе в гриме и в париках. Мы примем все меры предосторожности, и если нас там ждут, маловероятно, что узнают. – Задумчиво-недовольная интонация заставляла предположить, что в последнем она сомневается.

– Перед таким дельцем надо все хорошенько взвесить на три-четыре раза и территорию разведать, чтобы как свои пять пальцев, – неохотно отозвался Клетчаб.

Ему эта идея не нравилась. Ежели ты похитил человека, начинается сплошная морока – и сторожи его, и корми, и горшок за ним выноси… Вряд ли Демея захочет сама возиться. Свалит все хлопоты на помощника, а ему больно надо нянчиться с какой-то зареванной соплюхой. С другой стороны, обеспечить себе гарантию безопасности и впрямь было бы неплохо, а для этого нужен козырь, которого у них покамест нет.

– Сходим на разведку, – решила сообщница.

– А где потом будем девчонку держать? Здесь?

– Придется здесь, больше негде. Может быть, мне удастся сделать Кайри своей союзницей… – на ее лице проступило томно-мечтательное выражение.

«Вот это уже твоя дурь взыграла», – отведя взгляд, чтобы она не догадалась о его неуважительных мыслях, подумал Клетчаб.

Умолкнув, Демея вновь стала похожа на манекен: сидит на ворохе тряпья, словно стройное изваяние, и гладкое лицо обитательницы витрин белеет в тусклом свете керосиновой лампы. Даже короткая стрижка к месту – головы у этих кукол в человеческий рост обычно лысые, чтобы можно было хоть парик, хоть шляпу, хоть корону надеть.

Откуда ж она такая взялась? И где научилась так убивать? Клетчаб уже начал сомневаться в том, что Демея побывала на каторге: это накладывает на человека отпечаток, а в ней нет ничего характерного, не считая «каторжной» стрижки, да мало ли почему люди стригутся… Может, ее раньше в доме для умалишенных держали, там и обкорнали, а теперь ищут, чтобы упрятать обратно, пока не накуролесила. Небось за этим стоят ее родственники. И за похищение Кайри Фейно ей как сумасшедшей ничего не будет – увезут обратно в дурдом, и дело с концом. Стало быть, отвечать за весь шорох придется старине Луджерефу. А ему терять нечего, ему лишь бы в лапы к иллихейским цепнякам не попасть.

– Ты сомневаешься в победе? – отведя взгляд от лампы, которую давно уже стоило бы почистить, нарушила тягостное молчание Демея.

– Взвешиваю «за» и «против», госпожа, – увильнул Клетчаб. – Сколько-то мы здесь проволынимся, но хорошо бы найти жилье получше. Опять же зима скоро…

– Продержаться нужно недолго. Возьмем заложницу, чтобы остановить тех, кто по-настоящему опасен, а потом ситуация изменится в нашу пользу. Когда повсюду хаос и разруха, слабым не до того, чтобы преследовать сильных. Тогда наступит мой час. При великих катаклизмах выживают сильнейшие, которые по праву берут свое.

В другой обстановке эта напыщенная речь показалась бы Луджерефу нелепой, но сейчас, глядя на безмятежное лицо Демеи, высвеченное из полумрака, словно идеальная гипсовая маска, он ощутил, что дело пахнет бедой. Однако, что немаловажно, эта беда грозит не ему.

Учитывая его неважнецкие обстоятельства, хаос и разруха стали бы для него первостатейным подарком шальной удачи – в условиях всеобщей неразберихи куда проще будет уходить от цепняков, на которых свалятся проблемы посерьезнее, чем ловля иностранного преступника. Да только не верится, что эта кукла и впрямь сможет обеспечить что-нибудь вроде массовых народных волнений, при которых повсюду рознь и безобразия. Или буча и без нее исподволь назревает, а она пронюхала об этом и надеется на лучшее?

– Госпожа Демея, с чего же тут социальные катаклизмы начнутся? – спросил он вслух. – Оно конечно, условия на многих здешних заводах поганые и заработная плата позорная, в Иллихее за такие дела промышленников привлекли бы к суду по статье «Злостное создание на производстве условий, провоцирующих работников на беспорядки». Опять же некоторые газетенки воду мутят, агитаторы шныряют, видел я их. Но нельзя сказать, чтобы не сегодня завтра что-то прорвало, все это еще долго может так вариться и не закипать.

– Я ничего не говорила о социальных катаклизмах. Люди – тупое стадо, которое может взбунтоваться, а может терпеть до бесконечности, на них я ставку не делаю. Пойдем. – Демея поднялась на ноги. – Чтобы ты не сомневался, я тебе кое-что покажу. Как по-твоему, почему этот туннель начали прокладывать, а потом забросили и стали строить новый?

– Кто его знает. – Луджерефу, привыкшему на всякий случай все подмечать, оно тоже показалось странным. – Добротный же туннель, а они вбухали деньжища и бросили – как ни посмотри, убыток. Может, там дальше что-то есть – слишком твердая порода или, допустим, вода?

– Что-то есть, но не порода и не вода. Идем.

Когда вышли в коридор, она включила переносной электрический фонарь, работавший на батарейках. Коридор заканчивался тупиком – стена из листов фанеры внахлест, перечеркнутая крест-накрест длинными занозистыми досками. Вдоль стены громоздились кучи битого кирпича, на полу лежала стремянка.

– Поставь лестницу, – приказала Демея, повесив фонарь на крюк. – Не сюда, правее! И подожди, ничего не трогай.

Проворно, будто всю жизнь по стремянкам лазала, она взобралась под самый потолок и оторвала кусок фанеры, который держался на нескольких гвоздях. За ним открылся черный зев потайного хода.

Луджерефа разбирал интерес, и в то же время ему было не по себе. Чуял он, что отсюда лучше бы сделать ноги, но куда их делать-то – навстречу цепнякам? Загнали его на самое дно, нимало не церемонясь, и податься больше некуда – остается только держаться за компанию с чокнутой Демеей, что бы она там ни задумала.

Повесив на шею другой фонарь, маленький, она исчезла в дыре. Перебралась туда со стремянки на зависть ловко, словно рыба в воду скользнула: ни дать ни взять циркачка. «Могла бы стать домушницей, – с одобрением подумал Клетчаб, – через форточки в квартиры забираться, с такими способностями самое милое дело…» Через некоторое время она снова появилась, пятясь задом – видать, там было не развернуться – и волоча обломок фанеры, который сбросила на пол.

– Теперь можешь посмотреть. Осторожно, с другой стороны стекло, оно держится на замазке, не задень его. Вот это возьми с собой, иначе ничего не увидишь. – Она повесила ему на шею свой фонарик, похожий на светящийся медальон.

Скверно было на душе у Клетчаба, что-то нашептывало: «Не надо, не смотри!» – и все же он полез в эту окаянную дыру. Из одного куража, чтобы не спасовать перед ее стервейшеством.

Со стремянки чуть не сверзился, с непривычки-то, он же вам не форточник, но Демея придержала пошатнувшуюся лестницу, и он с горем пополам перебрался в лаз. И сверху, и снизу, и с боков торчал ломаный кирпич, неровности царапали в кровь ладони, впивались в колени, цепляли одежду.

Шумно дыша, он с опаской полз вперед на четвереньках. В свете фонаря блеснуло стекло. Вспомнив предупреждение Демеи, он не стал к нему прикасаться, всмотрелся в то, что находилось по другую сторону, – и в следующую секунду отпрянул, еле сдержав панический вопль.

Как он проделал по тому же тесному проходу обратный путь задом наперед, он потом вспомнить не смог. Факт, что быстро. Очень быстро.

Добравшись до конца, едва не вывалился наружу, но наткнулся на стремянку, она загремела – этот звук его чуть-чуть успокоил. Когда Демея вновь поставила опрокинувшуюся лесенку, он сполз по железным ступенькам и кулем уселся на замусоренный пол. Он обливался потом, руки и колени тряслись, да еще кишечник начал бунтовать.

Боги великие, ничего там нет! Правда же, нет?.. В темноте, да еще за пыльным стеклом всякое может померещиться – это ведь не значит, что оно там сидит на самом деле…

Забрав у Клетчаба фонарь и подобрав с полу кусок фанеры, Демея нырнула в потайной ход. Видимо, чтобы на всякий случай заслонить стекло, ради дополнительной страховки. Можно подумать, то, что прячется за стеклом, удержит хлипкая дощечка, если оно вдруг решит оттуда вылезти!

Вернувшись, Демея другим куском фанеры замаскировала дыру со стороны коридора. В укромном углу под ворохом старых газет валялся кое-какой инструмент, был там и молоток. Каждый гвоздь она вбивала одним точным ударом.

После этого она аккуратно уложила на прежнее место стремянку и, встав над Луджерефом, как цепняк над обкуренным ушнырком, осведомилась:

– Видел?

Могла бы не спрашивать. Казалось бы, по его реакции и так ясно, что видел.

– Это морок? – сипло вымолвил Клетчаб.

– Какой еще морок… – Она презрительно усмехнулась, а ему вдруг, ну, совершенно некстати, пришло в голову, что все ее презрительные усмешки одинаковы, натурально одинаковы, словно растиражировали один и тот же фотоснимок. – Если бы это был морок, люди бы его убили. Под некоторыми из холмов Лонвара дремлют существа вроде этого, и если хотя бы одно из них разбудить и выманить наружу – можешь себе представить, какое время наступит. Плохое для обывательского стада и хорошее для таких, как я или ты. Время сильных. Теперь ты понимаешь, что с таким союзником можно избавиться от тех, кто тебя преследует?

– Не до нас им будет, – невнятно ухмыльнулся в ответ Клетчаб. – Своих делишек станет невпроворот!

Губы плохо слушались, он весь взмок и никак не мог унять дрожь, не говоря о позорных кишечных спазмах, зато в душе разрасталась и ликовала надежда: если начнется всеобщая катавасия, у него будет вдесятеро больше шансов ускользнуть от тех, кто его ловит.

Воплотившийся морок должен быть уничтожен чем скорее, тем лучше. Для Темре это было непреложное правило. О том, чтобы использовать наваждение как орудие, он и помыслить не мог, это противоречило и закону, и уставу Гильдии, и его личным принципам. Ни за что бы в такую авантюру не впутался… Разве что ради Котяры, которого морок-ищейка сможет привести к бандиту, убившему Тавьяно.

Джел хмуро и понимающе помалкивал, не пытаясь давить на друга. Уговаривал Птичий Пастух. То ли он проникся к Котяре сочувствием – ему вовсе не были чужды вполне человеческие симпатии-антипатии, то ли не хотел упустить превосходнейшее развлечение, то ли имели место оба мотива, но он проявил такую настойчивость, что это немного пугало. Во всяком случае, пугало Темре, который отлично знал, как далеко может зайти, добиваясь своего, это хрупкое с виду существо с загадочными глазами цвета ночного неба, в которых едва выделялись на фоне радужки вертикальные звериные зрачки.

Дождевого Короля не переупрямить. Хотя дело даже не в нем, а в Джелгане. Пустить по следу ищейку – единственный шанс поймать бандита.

Мокрого паучару, не слишком пострадавшего от пинков «бродячего кота», завернули в плащ и привезли к Темре домой. Сейчас он лежал в облицованной кафелем стиральной комнатушке, которая по назначению не использовалась. Все еще не просох после пребывания на дне канала. Вопрос о превращении его в морок на некоторое время отложили из-за похорон Тавьяно, да потом еще на Темре посыпались задания одно за другим – Демею пока не выследили, но в Лонваре и без нее наваждений хватало.

Теперь наступила передышка, и объявился Клесто, не забывший о своем предложении. Пусть он уже получил розу Хоэдра, он был настроен довести дело до конца. Не всякий из людей проявит такое чувство ответственности.

Впрочем, причина крылась не столько в ответственности, сколько в любви к играм и в упрямстве. Котяру он и пригласил на эту встречу самым обыденным способом – позвонив.

Темре это в первый момент несказанно удивило: ему Клесто ни разу не звонил, и складывалось впечатление, что телефонов тот либо не признает, либо вовсе не замечает. Оказалось, ничего подобного. Да и почему бы древнему природному духу, когда он находится в телесном облике, не воспользоваться телефонным аппаратом?

– Это будет слабенький морок, пара твоих иголок – и он исчезнет. Управлять им будет одно-единственное желание: найти своего хозяина, того, кто смастерил куклу. Вам останется только пойти за ним, и он приведет вас куда надо. Он будет заклят на подчинение вам обоим, я это сделаю с помощью перьев, которые недальновидный вор приклеил ему на спину. Хорошо, что клей оказался водостойкий, – Клесто сардонически ухмыльнулся, как будто трещина расколола его узкое смуглое лицо. – Наверное, ради пущей надежности… Иные из смертных копают себе ямы с кольями на дне весьма изобретательно.

Они сидели втроем в гостиной у Темре. Еще не стемнело, за окнами под пасмурным небом чернел парк в желтых, коричневых, блекло-зеленых и местами багровых пятнах. Ветви раскидистых деревьев облепило множество птиц: то ли перелетные стаи устроились на отдых, то ли они собрались сюда со всех окрестностей, почувствовав, что в старом доме на склоне Блудной горки гостит их повелитель.

Клесто удобно расположился на подоконнике, рядом с ним стояла чашка с остатками кавьи. Свою черную гриву он опять заплел в косички с болтающимися на концах кистями красных ягод, бронзовыми колокольчиками, кусочками янтаря, кожаными тесемками с какими-то руническими надписями тушью бисерным почерком.

– Я уже согласился, – проворчал Темре. – Могу себе представить, как паучара будет ковылять по улицам через весь город, а за ним потащимся мы с братом Рурно…

– Я сделаю его достаточно прытким. – Улыбка Дождевого Короля стала чуть добрее.

– Чтобы он сбежал от нас?

– Благодаря подчиняющему заклятью он будет слушаться ваших команд, словно дрессированное животное. И вы сможете взять его на поводок.

– Та еще будет картинка! Впрочем, если ночью, чтобы поменьше народу нас увидело…

– Когда отправитесь на охоту, я вам для прикрытия обеспечу дождь, так что видимость будет плохая. Прохожие подумают, что вы собаку выгуливаете. Приступим?

Темре скрепя сердце согласно кивнул, но Котяра неожиданно возразил:

– Не сейчас. Завтра начинается храмовый праздник Осенних Погонь и Танцев, я должен там присутствовать. Через несколько дней, когда он закончится.

Оживление паучары отложилось, гости ушли, и Темре, обнаружив, что у него выдался свободный вечер, отправился к Сой, перед этим позвонив и убедившись, что она дома.

Ощущение слежки возникло, когда он шел через парк. Шорох и движение сбоку, среди древесных стволов. Как и в прошлый раз, соглядатай, поймав ответный заинтересованный взгляд, бросился наутек.

Похоже, это опять была та светловолосая девушка, со спины похожая на Кайри. В этот раз она надела старомодную коричневую холлу с капюшоном и короткой пелериной, и хвостика у нее на затылке не было видно, однако по тому, как она двигалась, Темре сделал вывод, что шпионка та же самая.

Она помчалась через парк к забору, огораживавшему территорию вокруг старого особняка, в котором еще с весны тянулся ремонт. Этот участок считался частным владением, а забор был добротный, высокий, с колючей проволокой поверху: ремонт в очередной раз заглох, недоделанный дом пустовал, и его владельцы опасались, что туда повадятся нищие бродяги или какая-нибудь уличная банда.

Фигурка убегавшей шпионки мелькала впереди, хорошо заметная среди сквозистых черных деревьев, на фоне желто-бурого ковра облетевшей листвы. Девчонка плохо знала парк и выбрала неудачное направление, деваться ей было некуда. Темре решил, что поймает ее возле забора.

Сидевшие на ветвях перелетные птицы – серые с желтовато-рябыми грудками кунявки – пронзительно перекликались, когда она проносилась мимо. Закачались тонкие стволы хинальи, усыпанной гроздьями продолговатых лиловых ягод, которые созревают после первых заморозков.

Девушка добежала до забора, и тут-то Темре понял, что окрестности она все-таки изучила неплохо. В отличие от него, хоть он и прожил здесь около года. Перелезть через забор она не смогла бы, но она и не собиралась: вместо этого распласталась на жухлой траве и ящерицей проползла в зазор между нижним краем ограды и землей.

Плотно пригнанные друг к дружке доски тянулись горизонтально между вкопанными столбами – ни одну не выломаешь, на лазейку не рассчитывай, зато внизу оставались пустые промежутки. Темре присел, поглядел и с досадой хмыкнул: тут протиснется разве что некрупная собака или щуплый подросток, а ему перебраться таким же манером на ту сторону не светит.

Шпионка явно заранее наметила путь к отступлению, потому что бросилась прямиком сюда. Соседние секции досок нависали ниже, там даже ей не пролезть.

Судя по звукам, доносившимся из-за забора, она запыхалась и никак не могла отдышаться.

– Послушай, почему ты за мной следишь? – спросил Темре.

Она не ответила, но задержала дыхание, прислушиваясь.

Подумалось: он считает ее девчонкой, потому что вначале принял за Кайри, а она, может быть, постарше его, он же не рассмотрел лица… Если это венгоска лет тридцати-сорока (не больше, иначе она вряд ли смогла бы так быстро бегать), обращение на «ты» должно показаться ей оскорбительным.

– Вас кто-то заставил за мной следить?

Ответа не последовало.

– Возможно, вас послала морочанка? Она выглядит как высокая и красивая светловолосая женщина с каторжанской стрижкой и совершенно бесцветными глазами. Это она, да?

Его слушали, но не отзывались.

– Если это так, я понимаю, что вы согласились выполнять ее поручения не по доброй воле. Она вас запугивала, шантажировала? Угрожала вашим близким? Лучше расскажите мне, в чем дело. Я убийца наваждений и постараюсь вам помочь.

Из-за забора донесся сдавленный злой всхлип, и Темре решил, что его догадки верны.

– Эта морочанка очень опасна и может много чего натворить, если ее не остановить. Она уже убила несколько человек. Подскажите мне, где ее можно найти, и я сделаю все, чтобы вас от нее защитить.

Зашуршали легкие шаги: шпионка, так и не проронив ни слова, уходила прочь.

Темре кинулся вдоль забора, спотыкаясь о выпирающие корни и огибая кусты, на которых горели в путанице оголившихся ветвей, словно забытые после праздника фонарики, розовато-желтые и багряные листья.

Огороженный участок был довольно обширен, и перехватить ее не удалось: по-видимому, она бегом пересекла частную территорию и через щель под забором выбралась наружу до того, как Темре, двигавшийся по окружности, оказался в нужном месте.

С другой стороны тянулась вдоль парка глухая улочка с обветшалыми двухэтажными домами. В сумерках она напоминала картинку, спрятанную под затемненным стеклом.

И расспросить некого, ни души. Может, кто-нибудь и видел из окон, как худенькая девушка в старушечьей коричневой холле по-собачьи выползла из-под забора, и приметил, куда она потом побежала, но не в квартиры же стучаться… Тут полно проходных двориков, так что шмыгнуть она могла куда угодно, а дальше – довольно оживленная Обойная улица, где недолго затеряться в толпе. На всякий случай Темре надел маску, но наваждений поблизости не заметил.

Сознавая, что его снова обвели вокруг пальца, он направился к трамвайному мосту.

Он познакомился с Соймелой Тейлари четыре года назад и пропал с первого взгляда. В нее кто только ни влюблялся с первого взгляда. Если имена этих несчастных переписать столбцом на шелковом свитке, как делали прекрасные принцессы в старинной любовной рамге, свиток в свернутом виде получился бы такой, что не во всякий футляр поместится.

Возможно, Соймела могла бы стать мастером иллюзий. Ее способности в этой области были не настолько велики, чтобы творить из ничего временные подобия предметов – это неплохо получалось у Иноры, та украсила гостиную Темре белым подснежником в сверкающей хрустальной вазе, и это чудо простояло почти сутки, – но уж рамгу-то создать ей было вполне по силам.

Пожалуй, для всех было бы куда спокойнее, если бы Сой увлеклась сочинением рамги, но она несколько раз начинала, а потом забрасывала: неинтересно. Ей хотелось изысканных и рискованных романтических приключений на самом деле, и, общаясь со своими настоящими поклонниками, которые, чего уж там, по всем статьям уступали вымышленным, она мечтала о том, что могло бы с ней произойти, будь окружающая действительность ярче и ядовитее – как в рамге.

Нечего удивляться тому, что в один прекрасный день ей понадобилась помощь убийцы наваждений. В Гильдию позвонили перепуганные родители: «Нашу дочь утащил морочан!» Темре, в ту пору начинающий убийца, как раз оказался свободен, его и послали на вызов. Сой он спас, брутального пришельца из ее грез развоплотил, а на другой день отправился туда снова, как будто его приворожили.

Родственникам, которые после смерти отца пытались его опекать и уже присмотрели для него в гронсийских кварталах несколько невест на выбор, Темре заявил, что сам разберется, что ему делать. Помогать клану Гартонгафи материально он не отказывается, но вмешательства в свою жизнь не потерпит. С тех пор к нему и пристало позорное прозвище очужевца.

Чета Тейлари, государственный чиновник на невысокой должности и его супруга-домохозяйка, к решению дочери выйти замуж за Темре отнеслись почти с облегчением. Пусть он гронси, зато по разговору и манерам приличный молодой человек и в гронсийском муравейнике не живет – снимает квартиру на улице Глиняных Уток, это место с хорошей репутацией. Вдобавок он убийца наваждений – то есть неплохо зарабатывает, для господина Тейлари это был несомненный плюс: дочка теперь будет просить денег не у папы, а у мужа. Сой водилась с лонварской богемой, и родители опасались, что она свяжется с каким-нибудь непризнанным художником или поэтом без гроша в кармане, да еще приведет его жить к ним домой, однако же вон как хорошо все устроилось!

Увы, устроилось оно ненадолго. Темре и Соймела, не захотевшая сменить венгоскую фамилию Тейлари на гронсийское родовое имя Гартонгафи, прожили в браке год, а потом по обоюдному согласию развелись. Морочаны из ее воздушных замков – это еще куда ни шло, это скорее «несчастный случай», чем «супружеская измена», к тому же Темре всякий раз оперативно уничтожал очередное любвеобильное наваждение. Другое дело – ее постоянные интрижки с представителями богемы и не только. Не мог же он убивать людей. Убийца мороков и просто убийца – это несопоставимые категории.

Случалось, Темре оскорблял действием ее удачливых воздыхателей, а некоторых, особо наглых, жестоко избивал, не ограничиваясь щадящими оплеухами. Его за это штрафовали на крупные суммы, не сажая за решетку единственно потому, что в Лонваре каждый представитель его профессии на счету. Побитые любовники исчезали, но им на смену приходили новые. С парнями из числа своих родственников он в ту пору тоже то и дело дрался, поскольку те при каждой встрече норовили высказаться о его женитьбе и о Сой с точки зрения гронсийских патриархальных ценностей.

Измученные бесконечным выяснением отношений, они расстались, но вскоре оказалось – не то чтобы насовсем.

Соймела не любила рвать отношения бесповоротно и старалась не отпускать своих мужчин, да к тому же за год брака она привыкла к обеспеченной жизни. Темре снял для нее квартиру в богемном квартале и согласился на алименты, но она все равно время от времени оказывалась на мели. При всей ее стервозности по отношению к поклонникам Сой был не чужд альтруизм, и она запросто могла дать денег нищему художнику, или музыканту, оставшемуся без работы, или старой актрисе, когда-то известной, а теперь всеми забытой и перебивающейся на крохотную пенсию. Зная о том, что она охотно выручает других, Темре скрепя сердце выручал ее, пусть даже после этого самому приходилось экономить до следующего гонорара.

Порой ему приходилось спасать бывшую жену от очередного выходца из девичьих фантазий. Кто-нибудь из ее богемных приятелей звонил посреди ночи и сообщал трагическим голосом: «Госпожу Соймелу опять украл морочан!» Это неизменное опять в конце концов начало вызывать у Темре непроизвольную кривую ухмылку.

Вдобавок их с Сой по-прежнему влекло друг к другу. Не любовь, потому что любовь давно перегорела и закончилась, а в чистом виде телесное желание, но ведь оно от этого не становилось менее сильным… По крайней мере, у Темре. Впрочем, у Сой, если ей верить, тоже.

Вот такие странные отношения связывали их на протяжении трех лет после развода, и конца этому не было видно.

Терзавшая Темре ревность притупилась, и временами он забывал о ней, но нельзя сказать, чтобы она исчезла насовсем. Когда он однажды, вернувшись домой, застал в гостиной полураздетую Соймелу в компании Клесто, его первым желанием было прибить обоих.

Этот ошеломивший его инцидент, смахивающий на сценку из пошлого театрального фарса, случился зимой. Надо сказать, зимой Смеющийся Ловец выглядел на редкость эффектно: его кожа, летом и осенью смуглая, после первого снега становилась фарфорово-белой, а глаза и волосы сохраняли все ту же черноту, полную переливчатого блеска. Лиственный осенний наряд сменяло нечто морозно-парчовое, как будто сотканное из снежинок и ледяных узоров, даже сапоги были по-королевски белые, да в придачу их украшали серебристые цепочки. В его перстнях и ожерельях сверкали алмазы и кусочки хрусталя, таинственно светился лунный камень, а на концах длинных косичек висели заиндевелые зимние ягоды, роскошные дымчатые перья, серебряные монеты, грозди граненых льдистых бусин, играющих разноцветными искрами.

Еще бы все это не очаровало Соймелу! А Птичий Пастух, пусть он и был бессмертным и у него, по слухам, была такая же бессмертная свита сплошь из прекрасных юношей и девушек, тоже не устоял перед ее очарованием.

В квартиру он просочился вместе со сквозняком. Дом старый, в окнах полно щелок – все не заклеишь, к тому же от Смеющегося Ловца их надо заклеивать особыми бумажными полосками с заклинаниями, которые достаточно сильны для того, чтобы тот не смог расплести их даже с помощью своей флейты. Темре не собирался с этим возиться. Заглянет в его отсутствие – ну и ладно, краб ошпаренный ему в помощь. С тех пор как они заключили мир, Клесто вел себя в гостях образцово и хозяйского имущества больше не портил. Кто же знал, что в один прекрасный день на него нарвется Сой?

Увидев свет в окнах, она решила, что Темре дома, а Смеющийся Ловец, услышав звонок, открыл ей. «Сторож» помешать им не смог, он сидел на замочной скважине и никого не пускал снаружи: раз его не потревожили ключом или отмычкой – значит, все в порядке.

Соймела ненамного опередила хозяина квартиры, и тот едва не застукал незваных гостей в самый интересный момент. Клесто достаточно было шевельнуть бровью, чтобы одежда оказалась на нем, и в ту секунду, когда Темре появился на пороге, он уже выглядел вполне пристойно, словно ничего такого здесь не произошло. Зато Сой, покрасневшая, растрепанная, запуталась в своих нижних кружевных тряпках и не успела надеть ни тавлани из серой шерстяной ткани, с модно зауженными книзу штанинами, ни сплетенную из шнурков ажурную сарпу, которую носят поверх тавлани.

Она выглядела скорее сконфуженной, чем сердитой, из чего Темре сделал вывод, что эта окаянная парочка все ж таки успела завершить дело до того, как щелкнул замок. С чем их и можно поздравить.

– Не помешал?

– Да что ты. – Клесто улыбнулся с самым искренним дружелюбием. – Разве ты можешь кому-то здесь помешать?

– А я уж думал, что пришел не вовремя. – Он постарался вложить в эту реплику весь сарказм, какой сумел из себя выжать. Кулаки были стиснуты, он спрятал их в карманы. До чего же проще иметь дело с мороками: увидел – убил, никаких тебе тонкостей и сложностей.

– Если бы я не хотел тебя видеть, меня бы здесь не было, – согнав со своего остроскулого лица улыбку, но продолжая усмешливо щурить глаза, заверил Птичий Пастух. – Хочешь горячего вина с пряностями по забытому смертными старинному рецепту? Я сам приготовлю, лишь бы у тебя нашлись все нужные ингредиенты. По-моему, ты чем-то расстроен, а этот рецепт – отличное лекарство от хандры.

– Пустяки, с чего бы мне расстраиваться? – оскалился убийца наваждений. – Я сегодня за каким-то крабом ошпаренным поторопился домой, хотя мне тут определенно нечего делать…

– Превосходно, что поторопился, а то я уж боялся, вдруг ты задержишься и придется уйти, не повидавшись.

Похоже, Сой по этому поводу была скорее согласна с Темре, чем с Клесто, но ее мнением никто не поинтересовался. Пока мужчины препирались, она оделась и, не прощаясь, вымелась из квартиры, хлопнув дверью напоследок.

Дождевой Король отправился на кухню готовить свое вино с пряностями, а Темре расхаживал по гостиной, высматривая, что бы такого сокрушить. Ненужное, чтобы не жалко… Некстати взыгравшая гронсийская бережливость, которую островной народ впитывает с молоком матери, протестовала всякий раз, как взгляд падал на какой-нибудь из предметов обстановки.

В конце концов он со всей дури засадил кулаком в стенку, про которую знал наверняка, что она не капитальная. После этого ему полегчало, люстра мигнула и покачнулась, в стене, отделяющей комнату от коридора, появилась дыра (правда, не сквозная), а на костяшках пальцев у Темре – кровавые ссадины.

– Если ты решил все тут разнести, могу помочь, – с интересом посмотрев на дыру, предложил Клесто.

Он появился с подносом, на котором стояли кастрюлька с чудесно ароматным вином и два старинных кубка из потемневшего серебра, испещренных выгравированными узорами. У Темре такой посуды не водилось, и где Дождевой Король их взял – так и осталось для него загадкой. Во всяком случае, иллюзорными они не были, потому что до сих пор никуда не делись, и определитель обманок на них не реагировал.

– По законам жанра тебе полагалось за полминуты до моего появления спрятаться в шкафу, – угрюмо процедил убийца наваждений.

Упрекать Клесто в чем бы то ни было всерьез – пустая трата времени, это он давно уже усвоил.

– Прятаться от тебя в твоем же шкафу? Зачем, если я всегда могу обернуться сквозняком и исчезнуть с глаз долой, – резонно возразил Птичий Пастух, усевшись на стул напротив и небрежным плавным жестом отбросив назад массу черных косичек – болтавшиеся на концах хрустальные подвески сверкнули в свете люстры.

Разлив благоухающее специями благородно-рубиновое вино, он подвинул кубок к Темре.

– Пей, пока не остыло. Когда оно чуть тепленькое, не так вкусно.

– Ты хоть понял, что это была моя жена? Бывшая, но моя! – прозвучало надрывно и как-то по-глупому, однако Темре все равно продолжил, дав выход клокочущей горечи: – Вот можешь объяснить, какого краба ошпаренного вы с ней сношались в моей же гостиной на пыльном ковре?

Дождевой Король с тихим вздохом опустил длинные черные ресницы. А что он мог бы сказать – свалить всю вину на Соймелу? Темре примерно представлял себе, как разворачивались недавние события в этой слегка запущенной комнате, обставленной старой мебелью рыжевато-темного дерева. Можно побиться об заклад, зачинщицей была Сой. Точно так же как четыре года назад, когда он пришел к ней на другой день после их первой встречи – и опомниться не успел, как очутился в постели с потрясающе красивой спасенной девушкой.

А еще через день сделал ей предложение.

«Потому что был дурак, – с ожесточением подумал Темре. – Это ее обычный стиль». Клесто, как и полагается уважающему себя мужчине, будь он даже бессмертный дух, не спешил выгораживать себя за счет дамы, однако Темре знал Сой слишком хорошо.

– Попробуй, зря я, что ли, старался, – нарушил затянувшееся молчание Дождевой Король, сунув ему в руки кубок, и он все-таки отхлебнул горячего хмельного напитка, в котором пряная горечь смешалась с дразнящей темной сладостью. – Ты ревнуешь?

– До тебя только сейчас дошло? – скривился в усмешке убийца наваждений. – Я возвращаюсь после работы домой – и застаю картинку… Поневоле почувствуешь себя третьим лишним в собственной квартире.

– Не ревнуй. – Собеседник тепло улыбнулся. – Я не устоял перед прелестью Соймелы, но для меня это было мимолетное приключение, как мелькнувшая капелька дождя или подхваченный ветром лепесток. Пусть сегодня случилось то, что случилось, ревновать тебе незачем, для этого нет никаких причин. Все равно я прихожу сюда не к ней, а к тебе.

Нет, Темре вином не поперхнулся, и на том спасибо. Зато у него сразу пропало желание продолжать этот разговор. Он так и не понял, было это сказано с расчетом, чтобы он заткнулся, или Птичий Пастух и впрямь на что-то намекал. Вот в это, помилуйте боги, ему совсем не хотелось углубляться, а то еще углубишься куда-нибудь не туда.

Он сразу же принялся рассказывать о своей сегодняшней охоте в шляпном магазине за наваждением, которое распугало продавцов и покупателей. Выглядела эта дрянь как шляпа на редкость мерзостного вида: склизкая, словно кусок подтаявшего студня, грязно-серая в темноватых, белесых и кровавых текучих разводах, с большими вислыми полями. Она скакала с тяжелыми влажными шлепками по всем помещениям и норовила нахлобучиться кому-нибудь на голову, а люди с визгом и воплями от нее шарахались. Обошлось без жертв, но магазин под конец выглядел как после погрома.

Клесто любил слушать его байки, так что остаток вечера они беседовали, как обычно, и к прежней теме, хвала богам, больше не возвращались.

Темре давно уже понял: Сой надо или принимать такую, как есть, или придушить. Поскольку ему не хотелось никого душить, оставался первый вариант. Конечно, можно послать разведенную жену к крабу ошпаренному и больше не встречаться… Но на это у него не хватало воли. На то, чтобы противостоять каким угодно наваждениям, ее хватало, а на это – нет.

Все как обычно: Сой поиздержалась в пух и прах. Темре отдал ей деньги, и она сразу потянула его в спальню. Отстраненно мелькнула грустная мысль: «Словно в бордель пришел…»

Какие-то молодые люди, ошивавшиеся у нее в гостиной, проводили их страдальчески-воинственными взглядами. Решив, что это, верно, ее нынешние поклонники, Темре ощутил проблеск злорадства.

Потом Сой начала уговаривать его съездить вместе с ней в магазины на Галантерейную горку. Можно подумать, больше ей не с кем туда поехать! Вот хотя бы с этими, которые сейчас маются в артистически обставленной гостиной.

– Они мне надоели. Ты видел, на кого они похожи? Я хочу прогуляться по Галантерейке с тобой.

– С гронси? – уточнил Темре, решив, что она, возможно, где-то подцепила такие же умонастроения, как у того венгоского мыслителя со свистком в потрепанном портфеле.

– С красивым гронси. Мы с тобой привлекательная пара и потрясающе смотримся вместе. Ну, пожалуйста, Темре, что тебе стоит! А то меня уже начинают спрашивать, почему это я в последнее время появляюсь на людях обязательно с какой-нибудь страшенной квелой физиономией под ручку.

Убийца наваждений в конце концов пообещал, что, если у него выкроится свободное время, он, так и быть уж, посетит вместе с ней Галантерейку, хотя ничего там не забыл.

Потом он позвонил в заморочный отдел, и стало не до игрушек – дежурный порученец господина Ранкуты сообщил, что Темре ждут: для него появилась новая информация по известному делу, но об этом не по телефону.

До Полицейской горки он добрался на помятом такси с загадочной бочкообразной фигуркой на капоте. Уже подъезжая к Управлению, шофер проговорился, что это тюлень, но голова у него отлетела при лобовом столкновении, в котором был виноват «тот сосунок, в детстве мало поротый», не захотевший уступить дорогу. И найти пропажу потом не удалось, чтобы на место приклеить. А менять тюленя на что-то другое неохота – он своему владельцу удачу приносит.

Начальник заморочного отдела уже ушел домой, но Темре застал там Мервегуста и Сунорчи из иллихейской четверки. Новости были нерадостные. Некто запрашивал в детективной конторе «Паруйно и партнеры», больше известной как «Неминучий отстойник», информацию об Иноре Клентари и Кайри Фейно. Паруйно сотрудничает с кем угодно, кто готов платить, в том числе с полицией, и он был предупрежден о том, что, если кто-нибудь проявит интерес к этим двум особам, за своевременную весточку можно получить вознаграждение. Предполагалось, что за справкой придет Клетчаб Луджереф. Он, видимо, и пришел, но не один – его сопровождала Акробатка, следуя за ним на дистанции, и когда наемники иллихейцев попытались задержать Луджерефа, она вмешалась и отбила своего помощника. Наемники погибли, все трое.

– А меня позвать? – с досадой спросил Темре. – Или кого другого из Гильдии?

– Наемники не сообщили нам, когда получили известие от Паруйно, и пошли брать заказчика, – хмуро отозвался Мервегуст.

Его загорелое лицо, изборожденное глубокими резкими складками, напоминало скульптурный портрет полководца, проигравшего сражение, но упрямо размышляющего над тем, как бы взять реванш. Гладко зачесанные светлые волосы выглядели засаленными и потускневшими – некогда человеку мыть голову, дел невпроворот.

– Вы не говорили им, что в деле замешан морок?

– Нет, из соображений секретности. Но им выдали четкие инструкции: никакой инициативы, когда появится какая-либо информация – сразу же связаться с нами. Наши люди на их месте действовали бы так, как им предписано. Что ж, учтем на будущее.

«Ага, только это не «ваши люди», а предприимчивый лонварский сброд, – подумал Темре. – Захотели урвать побольше. Если бы они захватили Луджерефа, начали бы торговаться, чтобы продать его вам подороже… Хитрые. Сами себя перехитрили».

Впрочем, его больше обеспокоил другой вопрос.

– Я надеюсь, этот Паруйно не сообщил преступнику, где находятся Инора Клентари и Кайри Фейно?

Вместо иллихейца ответил после небольшой заминки порученец Ранкуты:

– Скорее всего, сообщил. «Неминучий отстойник» всегда добросовестно выполняет заказы, чем и славится, и если Паруйно взял с Луджерефа деньги – значит, тот получил информацию.

– Тогда мне нужно срочно позвонить монахам, – решил Темре.

Служители Ящероголового вновь заверили его, что с Кайри все в порядке и дальше будет в порядке – она под надежной защитой, и с храмовым кулоном, в который заключена Инора, то же самое.

Слегка успокоившись, он вернулся в кабинет, где заокеанские гости пили кавью, и его тоже поджидала чашка.

– Есть и хорошая новость, – продолжил Мервегуст. – Один из наемников остался жив. Наблюдатель, который не участвовал в нападении на Луджерефа. Он потом проследил за ними. Дойти до самого их логова не рискнул – испугался, что его заметят и убьют, но мы теперь хотя бы знаем, в каком районе они предположительно скрываются. Сунорчи, покажите.

Невозмутимый агент неприметной наружности развернул на столе карту Лонвара, какие продаются для туристов. Довольно обширный участок был очерчен красным карандашом: юго-восточная четверть столицы, промышленные зоны вперемежку с жилыми массивами, по большей части трущобными. Нельзя сказать, что это сильно облегчит поиски, территория-то громадная, но, по крайней мере, дело сдвинулось с мертвой точки.

– Локализация – вопрос ближайшего времени, – произнес подбадривающим тоном руководитель иллихейской группы, поглядев на разочарованную физиономию Темре. – Господин Ранкута обещал проработать информацию, опросив нищих и уличное жулье, которое на крючке у полиции.

– Очень хорошо, – кивнул убийца. – Только сделайте одолжение, не забудьте все-таки меня позвать, когда проработаете и локализуете.

Множественные мороки, или «семейки» – вроде скопища хнырков-переростков на мыловаренном заводе у Тулабо, – отличаются тем, что состоят из некоторого количества отдельных объектов, хотя на самом деле это, считай, один морок. Они могут быть крайне опасными, особенно если охочи до плоти и крови: попробуй увернись, когда тебя атакует целая стая тварей!

Множественное наваждение, доставшееся Темре в этот раз, опасным не было. Оно всего лишь высасывало людские эмоции, притворяясь хорошо знакомыми вещами, когда-то дорогими, а потом потерянными, которые попадались там и сям в хозяйском доме – то на виду, то в укромных уголках.

Владелица особняка, пожилая венгоска благородной наружности, пережила немало несчастий. Супруга она давно похоронила, ее сын вместе с женой и детьми погибли во время морской прогулки. Время от времени в доме обнаруживалось – россыпью в разных местах – то, что когда-то принадлежало им, но не сохранилось: там детский мячик, здесь флакон из-под любимых невесткой духов, на кухне чашка с рисунком, целехонькая, словно ее не разбили двадцать лет назад, на спинке кресла полосатое кашне сына, вместе с ним утонувшее.

Поначалу она смотрела на эти вещи как зачарованная, трогала их и гладила, тихо плакала, но потом, переломив себя, все же одумывалась и звонила в Гильдию. Тогда к ней присылали убийцу, который деловито уничтожал всю эту печальную жуть. До следующего раза.

Непыльная работенка. Главное – ничего не пропустить. Да потом еще хозяйка угостит чаем с домашней выпечкой и на прощание со старомодной церемонностью извинится за то, что «опять побеспокоила». А все равно Темре предпочел бы сражаться с чем-нибудь кровожадным, прыгучим и клацающим зубами. Он уже несколько раз побывал в этом доме и всегда уходил оттуда в невеселом настроении.

Не стоит так жить. Иные люди цепляются за вещи – или за воспоминания о каких-то вещах, сломанных, потерявшихся, украденных, отданных не в те руки, – как за что-то трагически важное и, постоянно думая об этом, делятся своей жизненной силой с пустотой. С женщинами такое бывает чаще, чем с мужчинами. А пустоте все равно: она проглотит столько, сколько ей отдадут.

Порой Темре хотелось все это высказать грустной и вежливой пожилой даме с подкрашенными фиолетовыми буклями, но станет ли она слушать молодого парня, который к тому же не монах из какого-нибудь почтенного ордена, а всего-навсего убийца наваждений? Вряд ли он сможет ее в чем-то убедить.

Впрочем, вполне возможно, что она и сама все это понимала, но вещи хранили для нее эхо той жизни, которая закончилась с уходом близких людей – как будто впитали их голоса, улыбки, чувства, ощущение хотя бы частичного их присутствия. Это эхо прошлого держало ее в плену, чем и пользовались мороки, которые, притворяясь дорогими ей предметами, досыта кормились ее тоской.

Темре вспомнилось, что он читал об обычаях метве, живущих на крайнем севере Анвы, в Лолсороге. Там личное имущество умерших сжигали на ритуальных кострах – приносили в жертву богам. И точно так же северяне поступали со своим собственным скарбом при больших переменах в жизни или если на тебя нападала необъяснимая хандра. Недаром бережливые гронси считали этих метве сумасшедшим народом. Темре тоже полагал, что это чересчур, но что-то резонное в этом было.

Во всяком случае, сам он испытал странное облегчение, когда в квартире на улице Глиняных Уток погибло все его добро. Убытки убытками, но та обстановка мучительно напоминала ему о совместной жизни с Соймелой, и после того как Клесто все там испакостил, превратив невесть во что – обеденный стол в ухмыляющуюся корягу, люстру в перепутанный металлический невод, в котором застряли стеклянные рыбки, – ему стало не так больно, как было до этого.

Зато домовладельца, явившегося разбираться, от этого зрелища чуть удар не хватил, и он сразу бросился звонить в Магическое Управление, бормоча по дороге себе под нос: «Сдал квартиру гронси, как знал ведь, чем оно кончится… Понаехали со своих островов и вон чего творят теперь у нас в Лонваре!..» Хотя ничего такого знать заранее он, конечно же, не мог.

Прибывший из Управления маг долго ходил по квартире, разглядывая заколдованное имущество и многозначительно качая головой, потом вызвал фургон и своих подчиненных, чтобы забрать все это для исследований.

Темре рискнул спросить, как ему отделаться от Клесто, нельзя ли раз и навсегда изгнать мерзавца и закрыть ему дорогу сюда с помощью подходящего артефакта? На что маг отчитал его, заявив, что Дождевой Король – это вам не какая-нибудь нечисть, чтобы его изгонять, а могущественный и уважаемый природный дух, и если он чем-то недоволен, надо постараться его умиротворить, и вообще зря вы это брякнули, молодой человек, лучше бы вам за «мерзавца» извиниться, а то вдруг он нас слышит?

Извиняться Темре не стал. А Клесто, как выяснилось, и в самом деле все слышал. Появившись потом в опустелой квартире с попорченным паркетом и рельефно выпирающими из стен несъедобными плодами, которые раньше были рисунком на обоях, он с улыбкой промолвил:

– Тебе дали дельный совет, меня нужно умиротворить. Это сделать нетрудно: предложи мне чашку кавьи, усади меня за стол… Ах да, столов здесь больше не осталось, придется на полу. Главное, что посуда уцелела и плита в порядке.

– А русалочьего молока тебе не надо? Сейчас я тебя умиротворю!

Темре тогда все еще хотелось в окно его вышвырнуть, а не кавьей угощать. Тем более что окна в ходе предыдущего сражения были вконец разбиты – не только стекла вдребезги, но и переплет в щепки. Однако толку-то выбрасывать с третьего этажа того, кто в любой момент может обернуться дуновением ветра? Птичий Пастух не сопротивлялся и хохотал, когда его волокли за волосы к разгвазданному оконному проему, а домовладелец на следующий день потребовал, чтобы господин Гартонгафи немедленно отсюда съехал.

Капитулировал Темре после того, как та же история повторилась на Кругосветной горке, и ему пришлось перебраться на Блудную, где Клесто вылечил его от простуды.

Вспоминая об этих перипетиях по дороге домой, он подумал, что окна в ближайшее время надо бы заклеить, хотя бы в гостиной и спальне. Нет, не от Дождевого Короля, а потому что пора уже, скоро начнутся холода.

Девушку-соглядатая он заметил издали. В этот раз она не пыталась сбежать. Сидела на спинке полукруглой каменной скамьи неподалеку от подъезда и смотрела из-под челки на шагающего по аллее Темре. Над ее левым плечом виднелась какая-то выпуклость: то ли ручной зверек, то ли дамское украшение вроде тех больших матерчатых бутонов, какие были в моде, когда Темре познакомился с Сой.

Все-таки надумала поговорить…

Покушения он не опасался, при нем был оберег, рассчитанный на сотню выстрелов и еще ни разу не использованный. А если нападут с холодным оружием, тем более пусть пеняют на себя.

Еще через несколько шагов он вполголоса помянул краба ошпаренного. Это не шпионка, это Кайри собственной персоной! Хотя нечего ей тут делать, ей сейчас надо прятаться в монастыре и носа не высовывать за ворота. Он ведь не далее как вчера предупредил об этом служителей Ящероголового. А на плече у нее устроился трапан, похожий на миниатюрного дракончика редкой синеватой масти с перламутровым отливом.

– Ты ушла из школы без спросу? – резко спросил Темре, остановившись перед ней.

Скамья из белесовато-серого камня напоминала великанскую вставную челюсть, ее полукруглое сиденье было засыпано древесными семенами и сухими листьями, среди которых валялся смятый бумажный стаканчик.

– Я отпросилась. Чего ты сердишься?

– Какой-то субъект, скорее всего помощник Акробатки, наводил о вас с Инорой справки через частную детективную контору. Люди, которые пытались его задержать, убиты. Монахи до сих пор не поняли, что это не игрушки?

– Учитель Нурлиго сказал, что я под защитой. Он не сказал бы просто так, он, между прочим, преподобный!

– Я знаю, – проворчал Темре, остывая. – Пойдем чаю попьем, а потом я отконвоирую тебя обратно в монастырь. Под защитой ты или нет, а мне так будет спокойнее.

Кайри спрыгнула со скамейки, и они направились к подъезду. Темре озирался, но шпионки нигде не было видно. Возможно, в этот раз она затаилась получше: за кустарником на окраине парка, за углом дома, в темном провале соседней подворотни – и не спешила показываться на глаза.

– Кого ты высматриваешь?

– Ту девушку, которую принял за тебя. Она примерно такого же роста, худенькая, тоже собирает волосы в хвостик на затылке, и они у нее похожего цвета. Она опять приходила, следила за мной и опять бросилась от меня бежать со всех ног. Я ее так и не поймал, а хорошо бы с ней побеседовать. Акробатка могла чем-то запугать ее, чтобы заставить выполнять поручения.

– Запросто, – согласилась Кайри. – Она и в рамге заставляла других служить себе. Раз она выясняла, где я, давай попробуем поймать ее на меня как на приманку? Учитель Нурлиго сказал, я под сильной защитой, поэтому со мной-то ничего не случится…

– Нет, – отрезал убийца наваждений.

Тут им пришлось замолчать, потому что вошли в подъезд: незачем посвящать в эти дела соседей. Кайри нахмурилась и нахохлилась, трапан у нее на плече тоже нахохлился, как будто из солидарности, уловив ее настроение.

– Откуда у тебя такой красавец? – поинтересовался Темре, любуясь синевато-жемчужными переливами его чешуи и сложенных кожистых крылышек.

– Это храмовый, но теперь он мой. Его зовут Ренго, как маленького дракона в рамге Иноры «Лиловый город».

– Тебе его подарили?

– Он сам мне подарился. Ребята из школы позвали меня посмотреть башню с гонгом, а там их полным-полно сидело на балках. Он тогда слетел и уселся ко мне на плечо и не захотел уходить. Учитель Нурлиго потом сказал, что это будет мой трапан, раз он меня выбрал, и я должна дать ему имя. Я, когда была маленькая, мечтала, чтобы у меня был свой ручной трапан, и теперь он появился…

Пока поднимались по лестнице, она болтала без умолку. Похоже, в монастырской школе ей понравилось, прижилась с первых дней. Когда она сбросила в прихожей куртку, Темре увидел у нее на запястье бронзовый браслет с рельефной чешуей. На некоторых чешуйках можно было рассмотреть крохотные выгравированные руны.

– А это что?

– Все ученики такие носят. Кстати, учитель Нурлиго сказал, если я захочу у них остаться, меня примут без экзаменов, меня туда все равно что уже приняли. Здорово, правда? Он собирается поговорить об этом с Инорой, когда ее выпустят из кулона. Здесь лучше, чем в той моей школе, которая в Олонве. Только в Олонве у меня друзья, и нужно, чтобы на каникулы я смогла туда ездить.

На кухне она зажгла газовую горелку и поставила на плиту кастрюльку с водой, словно давно здесь жила и занималась этим каждый вечер. Темре уже успел про себя порадоваться, что она забыла об идее ловить морочанку на живца, но, закончив выкладывать школьные впечатления, Кайри вернулась к этой теме:

– Как насчет того, чтобы я сыграла роль приманки?

– Никак.

– Почему?

– Потому. Лучше всего ты поможешь, если будешь осторожна и не вляпаешься в неприятности.

– Мы могли бы вместе ее поймать, – с сосредоточенным видом наливая в блюдце сливки для трапана, пристроившегося на краю стола, буркнула Кайри.

Четвертную бутылочку сливок она купила по дороге и принесла в кармане куртки.

– Может, могли бы, а может, и нет. Я принял к сведению, что ты под защитой. Если это что-то храмовое, магия ордена, морочанка, вероятно, не захочет с тобой связываться. На жрецов Пятерых наваждения не нападают, чтобы не огрести, – они сразу чуют опасность, и если твой браслет в этом смысле так же эффективен, приманки из тебя не получится. Ну а если нет, неподготовленный человек в этой роли скорее помешает мне, чем поможет. Ты сможешь двигаться с такой скоростью и ловкостью, чтобы Акробатка при всем желании не смогла тебя достать? А заставить замолчать свои эмоции на время схватки сможешь?

Кайри слушала с недовольно-задумчивым выражением на лице. Ренго тоже как будто слушал, вытянув вперед и слегка склонив набок змеиную головку с глазами-бусинками. Пасмурный день за окном уже начал меркнуть, но на кухне, несмотря на воцарившийся полумрак, было на свой непритязательный лад уютно: словно карандашная картинка в коричневых тонах со множеством старательно и любовно прорисованной утвари, а в центре – беловолосая девочка и трапан перед белым кружком сливок в голубом блюдце. Глядя на них, Темре мимолетно пожалел о том, что у него так и не образовалось настоящей семьи.

– Ладно, я поняла. Я хотела как лучше… А ты не знаешь, где можно купить золотой и серебряной чешуйчатой ткани и еще прозрачной синей с блестками?

– Безусловно, в магазине. Зачем тебе?

– Мне ритуальный костюм сшить надо. Я сошью сама, девочки в школе помогут скроить, но я хочу выбрать такое, что мне больше всего понравится. Это на храмовый праздник, мне сказали, что я тоже могу участвовать, и для этого обязательно должен быть парадный костюм. Учитель Нурлиго даже хотел дать мне денег, чтобы я могла все для этого купить, но деньги-то у меня есть, Инора оставила. Где в Лонваре самые хорошие магазины тканей и всякого для шитья?

Ага, драконий осенний праздник наступает вслед за кошачьим… А Кайри, похоже, успела стать в школе всеобщей любимицей. Что ж, она и правда славная.

– На Галантерейной горке. Там несколько больших дамских магазинов и целая куча маленьких, все это называется Галантерейка. Там найдется что угодно… О!.. – Темре осенило. – Можем съездить туда вместе и еще одну мою знакомую с собой прихватим. Она хорошо знает Галантерейку.

Почему бы не совместить полезное с приятным? Полезное – это покупка для Кайри тканей на церемониальное одеяние, а приятное – будущая благодарность Соймелы за то, что он убьет время на блуждания с ней по магазинам. Против Кайри Сой возражать не станет. Стервозничала она с мужчинами, а к женщинам относилась, пожалуй что, по-сестрински, не считая тех, которые сами нарывались на вражду, но здесь никаких осложнений не предвидится.

– Хорошо, – согласилась Кайри, покачиваясь на табурете, в то время как ее трапан жадно лакал сливки быстрым раздвоенным язычком.

Клетчаба изводила бессонница, самая худшая ее разновидность – молчаливая спутница страха. Устраиваясь на ночлег в своем холодном углу под ворохом накупленных по дешевке стеганых одеял, он не мог не думать о том, что дремлет в укромной полости под Овечьей горкой в конце заброшенного замурованного коридора.

С тех пор как Демея начала это подкармливать – живым мясом, парной кровью и людским предсмертным ужасом, чем же еще! – оно там уже не столько дремало, сколько постепенно просыпалось. Когда совсем проснется, беспределу тутошнего полицейского государства наступит конец: другие у цепняков будут заботы, если этакая напасть посреди города из-под земли наружу выползет. Под шумок начнутся грабежи, мародерство и прочая веселуха.

Как утверждала Демея, Овечья горка не единственная, под которой обретается погруженное в безвременную спячку нечто. Если остальные подземные постояльцы под влиянием начавшейся катавасии тоже начнут просыпаться, прежняя отлаженная жизнь затрещит по швам, и Лонвар станет неподконтрольной властям территорией. Кому беда, кому благодать: тем проще будет в этой мутной кутерьме играть в прятки с иллихейскими агентами.

Демея тоже хотела пожить в свое удовольствие, но кого-то опасалась – так и не проговорилась, кого именно, чтобы Луджереф не узнал, с кем можно против нее столковаться, – и возлагала большие надежды на грядущее царство беспредела. Иные дамочки при иллихейском императорском дворе точь-в-точь так же о сезоне балов мечтают.

Клетчаб видел нечто лишь однажды и в подробностях не рассмотрел – сразу ринулся оттуда, с поразительной скоростью пятясь раком по тесному кирпичному отнорку, но ему, знаете ли, хватило.

Оно было огромно, уж это он оценил. То ли гигантская мокрица, свернувшаяся в клубок, то ли улитка с разделенной на многочисленные сегменты мягкой раковиной, то ли еще какая похожая пакость. Сонно шевелились усики-хлысты, из раздутых черных боков там и сям торчало множество поджатых членистых ног толщиной с фонарный столб. Есть ли у него глаза, Клетчаб, благодарение богам, не заметил. Встретить взгляд подземного Постояльца, как они с Демеей условились называть меж собой это существо, – такого потрясения он мог бы и не пережить.

– Здешний народишко не знает, что у них под городом водится? – поинтересовался он у своей союзницы.

– Не водится, а спит, – поправила Демея. – Пока еще спит, но это ненадолго. Быдло не знает, низшие существа не интересуются ничем, кроме еды, алкоголя, примитивной грязной похоти и купли-продажи барахла.

Насчет «быдла», «стада» и «низших существ» она вворачивала по каждому поводу и без повода, неизменно с одной и той же презрительной усмешкой.

«Вот заладила повторять, кукла заводная, да когда ж тебе надоест!»

Сказать об этом вслух Луджереф не смел, даже мыслям таким воли не давал, чтобы невзначай на физиономии чего ненужного не отразилось.

– Откуда же вы об этом узнали? – Он подпустил в голос побольше почтительного восхищения.

– Для людей образованных это не секрет. Обе мои мамочки весьма начитанные особы, – в глазах у Демеи вспыхнули и тут же погасли недобрые огоньки. – В книгах им попадались упоминания о Постояльцах, а мне известно все, что знают они.

«Хм, это как понимать – у тебя, стало быть, есть и родная мать, и мачеха? Ежели папаша гульнул из семейки на сторону…»

Не стал любопытствовать, чтобы не разозлить ее. Видно, что к «мамочкам» она относится без дочерней приязни: дай ей волю, удавила бы обеих. Небось так и планирует сделать, когда Постоялец выберется на поверхность и начнется большой кавардак, за ее стервейшеством не пропадет.

В настоящее время в подземелье вместе с ними обитало шестеро ушнырков, которых Демея привела из города. Они разбивали и разбирали кирпичную кладку, перекрывающую старый коридор к пещере Постояльца, и за это получали от хозяйки крейму – дурь, на которую они, по-видимому, подсели давно и основательно. Что находится в конце коридора и кого Демея собирается оттуда выпустить, им было наплевать, лишь бы получить дозу. Без жратвы они могли бы несколько дней перетерпеть, а без креймы – никак.

В подземелье было людно и шумно, работники колотили ломиками по кирпичу, перекликались невнятными тягучими голосами, и вдобавок стояла крепкая вонь отхожего места. Нужду справляли прямо здесь, в дальнем закутке, чтобы не выбираться каждый раз по этому делу на склон горки, а то вдруг кто заметит и стукнет в полицию о подозрительной суете в неположенном месте.

Порой Клетчабу казалось, что он улавливает в смрадном спертом воздухе сладковатый запах наркоты. Крейму не нюхают, а вмазывают, но это все равно его беспокоило: еще не хватало одуреть за компанию с остальными, чтобы потом, когда проход будет расчищен, тебя вместе с ними скормили Постояльцу! Он догадывался, какой конец ждет несчастных ушнырков, но держал язык за зубами.

Еду для обитателя пещеры Демея приводила по ночам, когда работники отдыхали под кайфом, вмазав заработанную честным трудом дурь. Зазывала «погреться» кого-нибудь из городских бродяжек, молодого парня или девку, а потом связывала, затыкала рот и волокла в логово к погруженному в дремоту, но реагирующему на появление пищи Постояльцу.

Лаз, который туда вел, расширили – вернее, углубили до уровня пола, и теперь не было необходимости карабкаться на стремянку, чтобы добраться до пещеры. Можно было просто протиснуться по узкому проходу, наступая на хрусткие обломки и задевая плечами торчащие кирпичные сколы с обеих сторон. Если у тебя боязнь закрытых помещений, свихнешься там в два счета, а как дойдешь до конца и увидишь Постояльца – гарантированно свихнешься безо всякой боязни.

Луджереф туда не ходил, зато при каждом удобном случае заводил с Демеей умные разговоры. Пусть он не был любителем чтения, ибо никогда не уважал этого пустого занятия, но припоминал, как другие при нем обсуждали прочитанную книжку, или виденный в театре спектакль, или какое-нибудь непонятное стихотворение, – и повторял их дурацкую болтологию, будто бы это его собственные мысли. Старался изо всех сил, чтобы получалось складно. А то Демея то и дело цедит, что вокруг одно быдло с низким уровнем интеллекта, которое живет непонятно зачем, – так пусть возьмет на заметку, ведьма психованная, что Клетчаб Луджереф не таков, как другие. Этого самого интеллекта у него на троих, поэтому нельзя его Постояльцу отдавать.

Вроде бы старания не пропали втуне: она определенно стала смотреть на своего помощника благосклоннее. Поднялся он в ее глазах – так-то, где наша не пропадала! Главное было не оплошать и без запинки выдать подходящую заумь, если госпожа Демея вдруг проявляла интерес и поддерживала беседу, но Клетчаб умел выкручиваться. Это ж, господа хорошие, его родная стихия: втереться в доверие, наплести с три чемодана и обдурить тупака. Только сейчас речь идет не об афере, сулящей поживу, а о том, чтобы сохранить свою шкуру.

Впрочем, пожива тоже предвидится. Потом, в перспективе. Когда Постоялец отправится гулять по Лонвару, людишки засуетятся, запаникуют, и можно будет втихаря прибрать, что поплывет в руки.

Несмотря на то что отношения с Демеей благодаря умелому «интеллектуальному» подходу понемногу налаживались, Луджерефу так и не удалось раскрутить ее на то, чтобы выследить и перебить иллихейских агентов. Для нее это плевое дело, но она отвечала неопределенно – мол, не до того сейчас. Он не тупак, уразумел: эта сука не хочет их убивать, чтобы Клетчабу было кого бояться – тогда он не посмеет уйти, останется у нее в помощниках, так что можно будет и дальше им помыкать. Практичная, хоть и чокнутая.

Из заморочного отдела сообщили, что «дело продвигается»: опросы уже дали кое-какие результаты, предполагается в скором времени локализовать район обитания Луджерефа и Акробатки до нескольких кварталов, и тогда Темре вызовут. Впрочем, на безделье он не жаловался: мороков в Лонваре водилось в избытке – а значит, и работы для него было хоть отбавляй.

Он до сих пор не съездил с Кайри и Соймелой на Галантерейную горку. Решал каждый раз: завтра – обязательно, а потом снова откладывал. Ну, не любил он ходить по магазинам! Другое дело, охотиться в магазине за наваждением, а просто так там слоняться, на все подряд глазеть, что-то подолгу выбирать – от этого увольте.

Когда он издали, из аллеи, заметил знакомую фигурку с трапаном на плече, его чувствительно пнула совесть. Обещал ведь… Значит, нынче вечером придется сдержать обещание.

Темре ускорил шаги, направляясь к полукруглой скамье, похожей на вставную челюсть, потерянную каким-то беззубым великаном, окаменевшую и вросшую в землю. Кайри опять устроилась на спинке, ее ботинки тонули в ворохе листьев, засыпавших сиденье.

– Здравствуй!

– Здравствуй. – Она не улыбнулась, смотрела насупленно и как-то по-взрослому печально.

– У тебя что-то случилось? – насторожился Темре.

– Да нет, все в порядке. – Она так резко мотнула головой, что длинная челка метнулась туда-сюда. – У меня все в порядке. Просто я недавно с одним человеком поговорила о жизни, и стало грустно. Мне, между прочим, уже пора шить наряд для праздника.

– Сегодня поедем. Сейчас поднимемся ко мне, я позвоню Соймеле… Если не дозвонюсь, все равно поедем, без нее. Не беспокойся.

Загребая ногами шуршащие листья – похоже, ей это нравилось, – девочка пошла рядом с ним к подъезду.

– Новая рамга Иноры уже вышла. – Ее голос прозвучал приглушенно, словно тут же растаяв в прохладном дымном воздухе. – «Полуночный мираж». Можно купить по дороге, если попадется, ты ведь хотел.

– Потом, – решил Темре. – Я хожу за рамгой в магазинчик иллюзий на улице Вернувшихся Кораблей, я там постоянный покупатель. Это в стороне от Галантерейки. Только не рассказывай мне содержание и чем все закончилось.

– Ты чего, я не из таких! – возмущенно фыркнула Кайри, и трапан у нее на плече согласно пискнул, словно заступаясь за хозяйку.

До парка очередь еще не дошла, а возле домов дворники уже вовсю жгли палую листву. От окутанных дымом пестрых холмиков тянуло ностальгической осенней горечью, немного напоминавшей букет рарьянгле столетней выдержки.

Торопливые догоняющие шаги за спиной показались Темре знакомыми, и, глянув через плечо, он увидел Котяру. Тот более-менее пришел в себя, с его круглой физиономии исчезла страшноватая стылая окаменелость. Похоже, храмовый праздник подействовал на него благотворно, да и разрешение на охоту, с перспективой свести счеты с убийцей Тавьяно, сыграло свою роль.

– Я скоро буду свободен, – сообщил он многозначительно, когда вошли в прихожую, и Кайри отправилась на кухню варить кавью. – С завтрашнего вечера, от силы послезавтра.

– Ага, я тогда свяжусь с кем надо. Найдем.

– Что это за девочка с трапаном? – шепотом поинтересовался «бродячий кот», направляясь следом за хозяином в гостиную.

Темре рассказал о Кайри. Впрочем, кое-что Котяра и раньше от него слышал.

– Как ей Лонвар? Обычно провинциалы поначалу вовсю ругаются.

– А ты сам у нее спроси. Вроде не жалуется. Даже не против остаться в монастырской школе, ее как будто уже обещали взять туда официально, когда все закончится.

– Еще бы не взяли, – кивнул Котяра. – С такой-то протекцией!

– Ты имеешь в виду то, что она племянница Ким Энно?

– Нет, я имею в виду трапана у нее на плече.

– А он здесь при чем? – удивился Темре.

– Синий с перламутровым отливом – особая масть, – тихо пояснил Котяра. – Считается, эта порода ближе к Ящероголовому Господину, чем все остальные трапаны. Если он сам выбрал ее и привязался к ней – это знак того, что Кайри угодна Великому Дракону. Жрецы наверняка это отметили и сделали выводы.

– Да, она говорила, что ее согласны зачислить в школу даже бесплатно, – припомнил Темре.

– Наверняка они готовы еще и приплатить из орденской казны, если вопрос встанет таким образом, лишь бы девчонку отдали им, – подтвердил монах. – И для нее хорошо – научится многому, чему больше нигде не научат. Раз она запросто швыряется «волчками, летящими в пустоту», ей там самое место. Судя по тому, что ты говорил, такому подарку обрадуется любой орден. Драконы первыми успели и наложили лапу, нет бы вы кошек позвали Инору прятать…

– Так это дежурный старшина решает, откуда вызвать преподобного с кулоном, – попытался оправдаться Темре.

– Да я не в упрек, – знакомо и весело подмигнул Котяра. – Может, драконьего в ней больше, чем чего другого, потому все так и сложилось. Эй, ты куда?

– Я сейчас, – на ходу бросил сорвавшийся со стула Темре. – Запереть надо, а то вдруг…

Запирать он кинулся стиральную комнатушку, в которой лежал на кафельном полу почти совсем высохший паучара. Вдруг девчонка сунет туда нос из любопытства? Визгу будет, перепугается до полусмерти.

В полутемном коридоре он чуть не налетел на Кайри, которая как раз вышла с кухни с подносом. Она подалась назад, трапан снялся у нее с плеча и взлетел под потолок, кавья выплеснулась из чашек.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего, – фальшиво усмехнулся Темре. – Ты иди, угощай брата Рурно, я скоро к вам присоединюсь.

Девочка хмыкнула и двинулась к светлому проему гостиной.

Он завернул в загроможденную стопками книг и рамок комнату, которая считалась кабинетом, достал из нижнего ящика письменного стола жестянку из-под дорогой иллихейской кавьи, выудил оттуда нужный ключ и запер роковую дверь на два оборота. Познакомиться с паучарой Кайри так и не довелось.

Когда Темре вернулся в гостиную, его гости уже нашли общий язык и беседовали о кошках. Он позвонил Сой, договорились встретиться через полтора часа около подъемника на Галантерейной горке. Взяв свою чашку – мокрую и липкую оттого, что кавья вылилась через край, – он подошел к окну, глядя с прищуром на клубящуюся коричневато-серую путаницу парка, кое-где оживленную желтыми, красными, оранжевыми и даже розовыми вкраплениями.

– Эй, что высматриваешь? – окликнул его Котяра.

– Ту девицу. Шпионку. Я собираюсь выследить ее и поговорить.

– Не надо. – Голос Кайри прозвучал неожиданно резко. – Я уже.

– Что – уже? – Убийца наваждений в недоумении обернулся.

– Выследила и поговорила. Оставь ее в покое, ладно? Она не сделает ничего плохого.

– Погоди… Как тебе удалось?

– Мне Ренго помог ее застукать. – Девочка погладила пальцем вдоль спинки своего трапана, который ковылял по столу, раскинув синеватые кожистые крылья, и с интересом исследовал клетчатую скатерть с засохшими темными кругами от чашек. – А убежать она не успела, потому что не знала, что мы за ней охотимся, я ведь тоже быстро бегаю. Она не с морочанкой, она сама по себе.

– Это она так сказала?

Утвердительный кивок.

– И ты поверила?

– Она поклялась Пятерыми. Стал бы человек так врать, тем более что у меня на руке орденский браслет? И еще она рассказала, откуда тебя знает. Она не враг, поэтому не надо больше за ней гоняться. Вдруг она в следующий раз упадет и расшибется? И в том, что ей тогда пришлось уехать на такси, тоже ничего хорошего нет – это, между прочим, для некоторых дорого. В общем, если еще раз ее увидишь, оставь ее в покое, пожалуйста.

Кайри глядела на Темре из-под челки сурово, словно что-то ее сильно рассердило.

– Тогда что ей от меня нужно? – спросил он растерянно.

– Просто иногда на тебя посмотреть, хотя бы издали. – Девочка перестала сверлить его взглядом и уставилась в чашку. – В этом же нет ничего плохого.

– Ну, а зачем ей на меня смотреть, да еще из засады?

– Темре, иногда ты даешь, – вмешался «бродячий кот». – Совсем у тебя, болезного, ум за разум зашел с твоими мороками и морочанками! И в самом деле, зачем бы это девушке смотреть на симпатичного парня?

Темре невольно улыбнулся: напротив сидел прежний Джел, наконец-то оправившийся после свалившейся на него беды.

– Вот-вот, лыбишься, а там девчонка по тебе сохнет, – добавил друг. – Кайри, как ее зовут?

– Я обещала, что ничего про нее рассказывать не буду. – Бледное треугольное личико оставалось ожесточенным, словно речь шла о какой-то несправедливости, с которой Кайри никак не могла смириться. – Нарушать свои обещания я не собираюсь.

– Тебе и нельзя их нарушать, – вмиг посерьезнев, одобрил монах. – С таких, как ты, за нарушенное обещание спросится строже, чем с кого-нибудь другого.

Она слегка пожала плечами все с тем же расстроено-отсутствующим видом.

– Я понял, – кивнул Темре, ломая голову над тем, кто это может быть. – Но тогда можно позвать девушку сюда, кавьей с печеньем угостить…

– Она не пойдет, – буркнула Кайри. – Ей ничего от тебя не надо. Просто не гоняйся за ней, если опять ее заметишь.

– Я так и не разглядел ее лица. Светлые волосы и хвостик, как у тебя, спереди вроде бы челка… Увидеть бы ее вблизи.

– Она не хочет, чтобы ты ее увидел.

– Сама смотрит, а мне нельзя?

– Не надо.

Это было отрезано таким непререкаемым тоном, что Темре перестал допытываться. Досадно, что так вышло с теми прошлыми погонями, но он же не знал, что ситуация безобидная, – думал ведь, что ловит помощницу Акробатки.

Пора было выходить: Сой ждать не любит. С Котярой расстались на верхотуре трамвайного моста, поющего на ветру, словно ребристая железная арфа. Им в одну сторону, монаху в другую.

В вагоне Кайри уткнулась в окно: смотреть сверху на крыши и улицы – это для нее была экзотика не хуже фантастических картинок в рамге. У них в Олонве тоже есть трамваи, но там они катаются по рельсам, проложенным по земле, а не снуют по хитросплетениям громадного решетчатого лабиринта, вознесенного над городом на колоссальных опорах.

Соймелу они на несколько минут опередили, что было весьма хорошо, а потом началось великое паломничество по магазинам. Темре поздравил себя с тем, что так ловко все организовал и ему теперь не нужно непрерывно поддерживать разговор на тему разнообразного барахла, выставленного в витринах и разложенного на полках: его спутницы обсуждали товары между собой, а он всего лишь время от времени поддакивал, имитируя таким образом участие в беседе.

Они нашли все, что требовалось Кайри для праздничного наряда, и еще накупили какой-то странной всячины, предназначения которой Темре так и не понял. Поели мороженого в кафетерии, который прятался среди пуговичных и перчаточных магазинчиков. Потом забрели в зал, где шло представление с музыкой по случаю открытия новой кондитерской: ярко разодетый шут приглашал мужчин на танец-соревнование «в честь прекрасных дам» – кто всех перетанцует, тот получит в награду торт и сможет преподнести его своей даме.

Соймела и Кайри решили, что этот самый торт за каким-то крабом ошпаренным очень им нужен, хотя только что наелись мороженого и почти такой же торт Темре мог бы купить им в соседней кондитерской, даже не один на двоих, а по штуке на каждую. Нет ведь – им понадобился этот! Отобрав у него объемистые матерчатые сумки с покупками, они едва не вытолкали его в круг, но шут, хвала богам, объявил, что «в нашем соревновании могут участвовать все желающие, кроме профессиональных танцоров и убийц наваждений».

Когда выбрались с Галантерейки, небо уже было непроглядно-черное, а Лонвар сиял вывесками и фонарями.

– Монахи меня не поколотят? – озабоченно поинтересовался Темре, поглядев на часы.

– Я им скажу, что мы ткани для меня долго выбирали, – великодушно пообещала Кайри.

Проводили ее до ворот монастыря. Уже на Медной улице Ренго, который до сих пор смирно сидел на плече у хозяйки и вел себя примерно, вдруг встрепенулся, раскинул крылья и, вытянув шею, яростно зашипел. Пара, как раз в этот момент проходившая мимо, шарахнулась к краю тротуара. Кайри забормотала что-то ласковое, успокаивая разбушевавшегося трапана, и, подхватив свою сумку, поскорее юркнула в калитку с рельефным силуэтом дракона.

После этого Темре поехал провожать Сой и остался у нее до утра.

– Ты не сказал мне, что она ходит с трапаном, – с угрозой прошептала Демея.

Когда сидевшая на плече у девчонки священная тварь свирепо зашипела на них, словно догадавшись об их замыслах, они ретировались на другую сторону этой дрянной булыжной улочки и укрылись в аптеке на углу.

За прилавком никого не было. Аптекаря можно было вызвать, позвонив в колокольчик, о чем сообщало пришпиленное к стене объявление, но Демея и Клетчаб в его обществе не нуждались. На подоконнике громоздилось раскидистое фиолетовое растение с замысловато-резными глянцевыми листьями, под его прикрытием можно было наблюдать за улицей. И перекинуться парой слов никто не мешал: они оказались единственными посетителями.

Демея была в завитом черном парике с длинной челкой, а Луджереф приклеил пышные седые усы и надел темные очки – ни один мерзавец не узнает. Хотелось бы думать, что не узнает.

Он искоса поглядывал на свою спутницу: та с недобрым прищуром уставилась на парня, который проводил до монастыря Кайри Фейно. Клетчабу этот парень тоже не понравился – строен и хорош собой, на таких девки-дуры вешаются. Темные волосы и раскосые глаза выдавали представителя народности гронси, которых в Венге считают за второй сорт, но при этом он был одет словно человек из приличных. Его спутница, изящная дамочка в ворсистой серо-голубой холле, прятала лицо под вуалью, а ее шляпка смахивала на художественно растрепанный букет искусственных цветов. Можно было поспорить на что угодно, этого парня Демея знала и, не будь вокруг столько свидетелей, – небось разделала бы его, как тех ушнырков.

– А чего такого, что трапан? – вполголоса отозвался Клетчаб.

– Ничего хорошего. Неприятности, от которых не откупишься двумя изумрудами.

Намекает на то, что из-за соплячки с трапаном может прогневаться Ящероголовый? То-то подлая крылатая тварь на них окрысилась, как на последнее ворье… Предупредила. Что ж, предупреждение лучше принять к сведению, а то и впрямь не откупишься.

Если на то пошло, Луджереф вовсе не был уверен, что ему удалось умилостивить изумрудами Лунноглазую Госпожу. Встречные кошки на него по-прежнему фыркали и выгибали спины, и по всему выходило, что не приняла богиня его искупительного подношения. Зазря только отнес в ее храм целых два камешка, лучше бы скупщику загнал, хоть за полцены. Вот и будь после этого благочестивым, срань собачья. Вслед за кощунственным помыслом он привычно попросил Пятерых о милости и снисхождении к своему человеческому несовершенству – словно в игре сначала сделал неудачный ход, а потом фартовый, восстанавливающий потерянное преимущество.

– Мы не будем похищать Кайри Фейно, – процедила Демея. – Это не тот способ, которым можно обеспечить свою безопасность.

«Ну, хвала вам, боги милостивцы, вразумили чокнутую!» – от всей души возблагодарил Клетчаб.

Гронси и его спутница неторопливо брели по улочке вдоль монастырской стены в сторону аптеки. Переговаривались. Парень тащил большую, но, по-видимому, нетяжелую тряпичную сумку.

– Обойдемся без заложницы, – услышал Луджереф невозмутимый холодный голос своей госпожи. – Незачем обременять себя лишней возней. Все равно у нас есть Постоялец.

Не доходя до перекрестка, парочка остановилась как раз напротив окна с разлапистым фиолетовым растением. Парень что-то сказал, дамочка ответила, повернулась к нему, откинула назад вуаль, и Клетчаб невольно цокнул языком: вот уж всем красоткам красотка! Такую хоть на обложку журнала, хоть на открытку… Прогуляться с ней под ручку никому не будет зазорно, пусть даже самому богатому из богатых или высокородному из высокородных.

– Сурфей… – хрипло произнесла у него над ухом Демея, и он подивился, с чего это у нее вдруг голос такой севший. – Мы должны украсть эту девушку!

Птичий Пастух принес большую сумку из коричневых лоскутьев – среди них попадались и просто темные, и рыжеватые, и желтоватые, и с фиолетовым или пурпурным оттенком.

– Это для ищейки. Летать вы не умеете, как далеко находится ваш бандит, неизвестно. Где бы он ни был, паук определит направление и поведет вас в ту сторону, а сколько времени понадобится, чтобы до него добраться, это я предсказать не берусь. По вашей команде ищейка заберется в сумку и будет смирно сидеть там до следующего раза. Сумка зачарованная, из самого надежного материала.

– Из осенних листьев? – догадался Темре.

Должно быть, выражение его лица стало скептическим.

– Осенние листья, снежинки, птичьи перья, капли дождя, цветочные лепестки, подхваченный ветром пух деревьев тарбри – самый прочный на свете материал, потому что все это в наибольшей степени поддается моим чарам. – Клесто подмигнул. – Сумка из холстины или из толстой кожи морочана не удержит, тебе ли об этом не знать, а палая листва, склеенная моим заклятьем, справится с этой задачей лучше, чем что-либо другое.

Его узкая физиономия с шелковисто-смуглыми впалыми щеками так и лучилась самодовольством, но в то же время в мерцающих чернильных глазах сквозила ирония, словно он посмеивался над собственным хвастовством.

– Я и не знал, что у тебя такая власть над наваждениями, – заметил Темре.

– Не так уж она и велика. Зачаровать морок я смогу, зато развоплотить его ты сумеешь куда быстрее, чем я. Поэтому не рассчитывай, что в трудную минуту я приду на помощь. При всем желании я мало что смогу сделать, разве что оплакать тебя, когда все закончится. У каждого своя сфера влияния.

– Но тогда уверен ли ты, что паучара не выйдет из-под контроля?

– В этом – уверен. – Тонкие темные губы Смеющегося Ловца растянулись торжествующим полумесяцем. – Не забывай о птичьих перьях! Жадный и недалекий смертный, смастеривший куклу, сам позаботился о том, чтобы мы смогли его отыскать.

– Значит, если бы не перья, ты бы не взялся сделать из этой дряни ищейку?

– Разве что если бы он использовал что-нибудь еще тоже мне подвластное, – согласился Клесто. – А девочки твои хороши… Даже не знаю, которая из них мне больше понравилась.

– Какие девочки? – Внезапная смена темы сбила Темре с толку.

– Вчерашние. И та, что побывала здесь, и та, что ходит вокруг да около.

– Ты имеешь в виду Соймелу и Кайри?

– Соймела, конечно, мила и прелестна, – собеседник бросил рассеянный взгляд на вытертый ковер с лилово-коричневым цветочным орнаментом, тот самый ковер, и у Темре зачесались руки свернуть ему шею, – но я сейчас не о ней. Я имею в виду Кайри и вторую, которая прячется.

– Ты знаешь, кто это?

Любопытство пересилило застарелую ревность. Вдобавок если Сой ревновать – то ревновать ко всем сразу, а на такой расход душевных сил Темре не подписывался. Это для него уже в прошлом. Перегорело.

– Чтобы я – и не знал?

– Кто она такая?

– За это будешь мне должен. – Клесто с явным удовольствием прищурился. – Информация стоит… Чего-нибудь да стоит. Я потом скажу тебе чего. Договорились?

Ну уж нет, договариваться с ним таким образом Темре не собирался. Пока еще не спятил.

– Как хочешь, – правильно истолковал его молчание Смеющийся Ловец. – Значит, о ней не будем. Можешь гадать, кто это, как ее зовут, откуда она тебя знает, – и нипочем не догадаешься. Пусть это останется для тебя вечным пробелом, как вырванная из книги страница или посаженная на рисунок клякса, под которой может скрываться все что угодно.

– А от Кайри тебе что понадобилось? – оборвал его убийца наваждений.

– Понравилась. Всего лишь понравилась.

Темре такое признание не обрадовало. Бытует поверье, что Смеющийся Ловец иногда кого-нибудь из людей забирает. Это как будто не смерть, но в то же время совсем не похоже, допустим, на переселение в другой город, потому что те, кого он забрал, становятся волшебными существами вроде него самого, хотя и не настолько могущественными, и составляют его свиту. Королю ведь полагается свита, даже если это Дождевой Король, чье королевство везде и нигде. Все это сказки, страшилки, суеверия… Но во всякой сказке есть зерно истины.

– Не вздумай ее утащить, понял? Держи свои когтистые руки от нее подальше.

– А то что? – поддразнивающим тоном поинтересовался Клесто.

– А то голову оторву.

– Уже пытался оторвать… А потом тебе пришлось переехать на новую квартиру, и все жильцы дома вслед тебе ругались.

– Не трогай Кайри, понял? – раздельно, хотя и сквозь зубы произнес Темре.

– Видите, боги, он переобщался с морочанами. – Птичий Пастух зажмурился и помотал головой, так что закачались подвески на его многочисленных косичках, ниспадающих иссиня-черным занавесом до середины ножек стула, а потом с замученным видом закатил глаза к потолку. – Дошло до того, что он и меня принимает за морочана! Да, наше знакомство началось именно с этого, но за столько времени он мог бы заметить некоторую разницу. Да, с тех пор как я лишился одной из своих очаровательных спутниц, в моей свите есть вакантное место, но разве я кого-то забираю насильно? Вот скажите, боги, разве я когда-нибудь пытался забрать его – обманом или воспользовавшись черной для него минутой? Нет ведь, ничего подобного не было! Ибо зачем мне в свите нытик, который вместо того, чтобы танцевать и развлекаться вместе со всеми, будет проситься обратно к смертным, или злобный субъект, выжидающий момента, чтобы всадить мне зачарованный клинок под лопатку? Второй вариант – это больше в его духе, правда, боги? Можно подумать, я только об этом и мечтаю! А еще я, по его мнению, мечтаю поссориться с Ящероголовым Господином. Младшие боги не должны тянуть загребущие руки к тому, что приглянулось старшим и великим, об этом я пока еще не забыл, хотя хорошая память не самое сильное из моих достоинств. И хоть бы уж он для начала прикинул, нуждается ли Кайри в смертном защитнике, если над ее головой простер свое крыло Великий Дракон? Боги, вы свидетели, я просто хотел сказать ему комплимент, обратив его внимание на то, что он пользуется успехом у незаурядных девушек. Большинство смертных мужского пола на его месте почувствовали бы себя польщенными. Большинство – но только не этот! Сам не понимаю, почему я хожу к нему в гости, развлекаю его разговорами, пью его кавью…

– Охмуряю его жену и порчу его имущество, – мрачно подсказал Темре. – Что-то не нравится – выметайся.

– А если не выметусь?

– В окно выброшу. Доведешь ведь.

– В окно ты меня уже выбрасывал на двух старых квартирах – и что потом стало с теми квартирами? А Соймела тебе разведенная жена. Свободная смертная женщина, которая по законам этой страны может проводить время с кем угодно, хотя бы даже со мной.

«Ага, и еще с половиной Лонвара», – угрюмо дополнил про себя Темре.

В общем-то он был согласен с теми венгоскими прогрессистами, которые утверждали, что любой вменяемый человек, достигший совершеннолетия, будь то мужчина или женщина, имеет право самостоятельно выбирать, как ему жить и чем заниматься, но когда дело касалось Сой, в нем просыпался дремучий гронсийский инстинкт патриархала-собственника. Это пряталось в глубине его души, почти не прорываясь наружу. Прорывалось оно, когда Темре бил и спускал с лестницы любовников Сой, а в отношениях с ней – ни разу. Он не закатывал сцен, не пытался держать ее взаперти. Вместо этого развелся, хотя официально оформленный развод так и не помог ему избавиться от ее притяжения.

И зря он брякнул «выметайся». Обычно Клесто на это реагировал как на вызов – «ты меня гонишь, прекрасно, гони сколько угодно, а я не уйду», но сейчас, поскольку в нем есть нужда, вполне мог бы и впрямь исчезнуть, чтобы проучить невежливого смертного.

– А если бы я демонстративно обиделся и вымелся на неопределенное время? – Тот словно подслушал его мысли. – Кто бы тогда сделал из куклы ищейку? Твое счастье, сегодня я почему-то необидчивый.

– Извини, вырвалось. Тебе не стоило вспоминать Соймелу.

– Нет, это тебе не стоит ее вспоминать.

Клесто уставился на него в упор, уже без улыбки. Темре успел забыть о том, что взгляд его черных, как ночное небо, глаз с блестящими вертикальными зрачками может быть пугающим.

– Хочешь сказать, у тебя есть какие-то особые права на нее?

– Иногда ты бываешь дураком, Темре. Мне ваши человеческие права не нужны, я и так владею всем и ничем, ничем и всем. Хотя, раз уж мы с тобой как будто подружились, можно считать, что у меня есть некоторые права на тебя. И мне не нравится, что ты никак не хочешь расстаться с этой отравой, которую называешь любовью. Приворот я бы смог расплести, но это не приворот.

– Я знаю. Я спал с «бродячими кошками» несколько раз. Любой приворот после этого должен был развалиться, но меня все равно к ней тянет.

Это признание прозвучало почти беспомощно, и он недовольно нахмурился.

– Значит, ты сам себе варишь отраву, как говорят в таких случаях мудрые метве, живущие за горами на севере. Соймела – прекрасный цветок, я оценил… вот на этом самом ковре, который давно не выколачивали, не удивлюсь, если с того памятного дня… но ты оглянись и посмотри, сколько вокруг других цветов. Хорош убийца наваждений, который со своим внутренним наваждением разобраться не может.

– А вот сюда лучше не лезь. Не твое дело. Хватит с меня родственников, так что давай ты больше об этом не будешь?

– А если буду, тогда что – в окно выбросишь?

Неизвестно, до чего бы они так договорились, но тут затрезвонил дверной колокольчик – пришел Котяра в отсыревшем под моросящим дождем монашеском головном уборе с кошачьими ушками. Свой большой черный зонт он где-то посеял, зонты у него дольше месяца не жили. Его усадили за стол, налили кавьи. Он пил ее с сосредоточенным видом, думая о предстоящей охоте.

А Темре припомнились слова Смеющегося Ловца о том, что в его свите есть вакантное место, поскольку он лишился одной из своих спутниц. Что могло случиться с бессмертной волшебной девушкой? Впрочем, «бессмертный» – понятие относительное: сами по себе они не умирают, но если вдруг столкнутся с чем-нибудь способным их уничтожить… И кого он имел в виду, когда говорил о «младших богах»?

Возможно, мысли просто цеплялись за что попало, потому что не хотелось думать о том, о чем Клесто завел речь под конец. Заботливый нашелся. «Некоторые права» у него, видите ли. Темре не оборвал его единственно из дипломатических соображений, чтобы не сорвалось оживление паучары-ищейки. А то бы ему высказал… А этот ковер лучше выкинуть крабу ошпаренному на радость и взамен купить новый. Домовладелица не обидится.

– Приступим?

Оставив чашки на столе с клетчатой скатертью, они вышли из гостиной в коридор. Котяра на ходу пробормотал коротенькую молитву, обращенную к Лунноглазой Госпоже.

– Послушай, а почему ты не можешь попросить Великую Кошку, чтобы она подсказала тебе, где искать бандита?

Темре задал вопрос отчасти для того, чтобы оттянуть тот момент, когда Птичий Пастух «приступит». Какая-то часть его сознания по-прежнему бунтовала против предстоящей авантюры: мороки надо уничтожать, а не плодить, пусть даже в благих целях.

– Это моя охота, – отозвался монах. – Я должен выследить свою добычу сам, таковы правила. Кошки охотятся в одиночку.

– А как же тогда мы с Клесто?

– Вы не кошки, вы не в счет.

Убийца наваждений повернул ключ и распахнул дверь стирального закутка. Паук лежал на пожелтелом кафеле, беспомощно раскинув матерчатые ноги со спрятанными внутри пружинками. Из спины у него торчали кости, при ближайшем изучении оказавшиеся рыбьими – вроде тех, что остаются на тарелке после обеда, меж них белели слипшиеся приклеенные перья. Посередине этой костяной клумбы устрашал зрителя ржавый кухонный ножик с обломанным кончиком. Глаза куклы багрово поблескивали конфетной фольгой. Внутри скорлупок, изображавших глазницы, темнели шарики-зрачки. Неизвестный ловкач постарался на славу, и эта история могла бы показаться забавной, если бы не смерть Тавьяно.

Воздух в закутке был затхлый: от паучары пахло, как от шляпы, выловленной из загаженного городского канала.

Клесто привязал к растопырившей белесые отростки косточке тонкий серый шнурок с петлей на другом конце.

– Это поводок, он сплетен из паутинок, которые летают по воздуху в начале осени, а потом цепляются за что попало и остаются там, где прилепились. Очень надежный материал, что бы вы, смертные, об этом ни думали.

– Да мы и не сомневаемся, – уважительно отозвался монах.

– Отойдите-ка за порог. – Птичий Пастух достал из-за пазухи флейту.

Они отступили в коридор. Темре надел маску.

Полилась музыка. Лихая, разбитная, с показным надрывом душещипательных воровских песен, она напоминала ту, которую Клесто сыграл, чтобы поднять куклу со дна канала, но к этому примешивалось что-то еще. Что-то жутковатое, зовущее – или, скорее, открывающее дорогу… Казалось, что Смеющийся Ловец непонятно каким образом играет две мелодии одновременно, а возможно, так оно и было.

Валявшуюся на кафеле куклу окутало зыбкое мутноватое свечение. Предметное наваждение, когда пришелец из хаддейны вселяется во что-нибудь материальное – довольно редкая разновидность. После развоплощения морок исчезает, а предмет остается: куда он денется, если принадлежит этому миру? Потом такие вещи на всякий случай сжигают, чтобы не случилось рецидива.

Сначала паучара неуклюже сучил растопыренными ногами, потом сумел встать, пружинисто покачиваясь. Было похоже, будто он топчется в нерешительности.

Музыка смолкла. Спрятав флейту, Клесто подобрал конец поводка и вручил монаху.

– Он будет беспрекословно подчиняться вашим командам. Когда он нападет на след, вы поймете: он начнет всячески показывать и звать, чтобы вы пошли за ним. Если посадить его в сумку, он там уснет до тех пор, пока вы его не разбудите. Впрочем, если он, находясь внутри, вдруг почует присутствие своего создателя или его близкий след – сразу очнется и забеспокоится, поэтому обращайте внимание на то, как он себя ведет. Благодаря моим чарам под дождем он будет выглядеть, как собака, так что панику среди прохожих на улице вы не посеете. – Клесто ухмыльнулся, словно представив себе, какая это была бы паника. – Но если зайдете в помещение или хотя бы под навес, где с неба не капает, мое дождевое колдовство перестанет действовать, имейте в виду.

– Насовсем перестанет? – деловито осведомился «бродячий кот».

– До тех пор, пока снова не окажетесь под дождем. Поэтому прежде, чем куда-то заходить, сажайте его в сумку.

– Кукла сможет превращаться в собаку и обратно? – обескураженно и слегка недоверчиво уточнил Темре.

– Не превращаться, а принимать видимость. Ты же видел мой плащ, который соткался в мгновение ока из дождевых капель? Вот и вокруг вашей куклы появится своего рода оболочка, схожая с собакой, а там, где сухо, она опять распадется на капли и растечется водой. Не бойтесь, сумка не размокнет.

– Но ведь когда мы с тобой сели в трамвай, твой плащ никуда не делся и ты не промок…

– Это потому, что он был на мне, – мягко пояснил Дождевой Король, и Темре стало неловко за свое тугодумие.

Морок дисциплинированно переминался с ноги на ногу посреди комнаты. Котяра наблюдал за ним с некоторой опаской, а Темре смотрел скорее оценивающе: сколько там на него иголок понадобится? Ага, речь вроде бы шла о паре…

– Прикажите ему что-нибудь, – предложил Клесто. – Сами увидите, что он подчиняется, как дрессированный.

– Замри! – рявкнул монах.

– Прыгай! – велел Темре.

Они произнесли это почти одновременно. Паучара судорожно задергался на месте, словно его одолел внезапный припадок, а Смеющийся Ловец расхохотался, оправдав свое прозвище.

– Ну и где же он подчиняется? – Убийца наваждений приготовился засадить в неудавшуюся ищейку первую иглу.

– Ох, да вы как дети…

Узкая ладонь Клесто накрыла его руку с перстнем до того, как он успел выстрелить, и за этим последовал новый взрыв смеха.

– Вы бы для начала договорились между собой. Бедный паук должен слушаться вас обоих, и если один скажет – налево, а другой – направо…

– Ага, поняли, – чуть сконфуженно пробормотал брат Рурно. – Темре, молчи пока, я попробую. Паучара, замри!

Морок перестал дергаться в конвульсиях и застыл, как будто опять стал обыкновенным неживым предметом, изготовленным из тряпья, проволоки и содержимого помойного ведра.

– Умница, хороший паук. Теперь два раза прыгни на месте!

Страшноватая черная кукла прилежно выполнила приказ, словно радуясь тому, что ее больше не донимают противоречивыми требованиями.

Темре высвободил и опустил руку с перстнем. Чуть не свалял дурака. И утешаться после этого он смог бы разве что тем, что дурака он свалял как профессионал.

Прогулка под дождем с паучарой на поводке выматывала не хуже обязательных ежемесячных тренировок в Гильдии. Вверх по улице. Вниз по улице. Подняться на мост и сесть в трамвай – главное, не в переполненный, потому что с сумкой, а в сумке морок, утыканный острыми костями, как подушечка иголками.

Нет, для куклы никакого риска, что ей в давке обломают эти украшения, ведь она сейчас служит вместилищем для твари из хаддейны, а наваждение неделимо и не может лишиться какой-то своей части. Зато оно запросто кого-нибудь поранит, если кость или кухонный нож проткнет ткань сумки. Клесто заверял, что не проткнет, но лучше все же не проверять.

Проехав несколько остановок, выйти из трамвая с целью уточнить направление – и обнаружить, что укатили не туда, поскольку ищейка рвется теперь в обратную сторону.

Видимо, объект поисков не сидел на месте, а потому и паучару тянуло то налево, то направо. Темре побаивался, что он сорвется с поводка и убежит, но шнурок, сплетенный Птичьим Пастухом из невесомых осенних паутинок, не уступал в прочности стальному тросу.

На другой день арендовали машину. Трамвай быстрее, но автомобиль для таких блужданий подходит больше, хоть и ползет по крутым подъемам и спускам, словно беговая черепаха. За превышение скорости в венгоской столице нещадно штрафовали: происшествия, вызванные тем, что кто-нибудь чересчур разогнался, съезжая с горки, и не успел затормозить, не обходились без человеческих жертв.

Темре на несколько дней взял отпуск. Договорились, что Акробатка – его наваждение, и он должен регулярно справляться насчет новостей по этому делу, а в остальном его пока беспокоить не будут, если только не начнется какое-нибудь из ряда вон выходящее нашествие гостей из хаддейны, предполагающее мобилизацию всех гильдейцев.

Насчет того что изготовитель куклы и убийца Тавьяно – одно и то же лицо, никаких сомнений не осталось. Судя по тому, как повела себя ищейка в квартире на Крупяной горке, здесь побывал тот самый человек, к которому ее неудержимо тянуло через весь Лонвар.

Пасмурное небо нависало низко над холмами, и из этого слоистого скопища туч безостановочно моросило, город был мокрым и серебристым. Дождь не закончится, пока Темре и Котяра не доведут свою охоту до конца.

– От каких странных вещей иногда зависит погода, – заметил вполголоса Темре, глядя в окно.

– И, наверное, не только погода, – глубокомысленно отозвался монах.

Они завернули сюда пообедать. Темноватый зал маленькой закусочной, наполненный чадом подгоревших зерен кавьи. В погоне за экономией хозяева покупали по дешевке третьесортную зеленую кавью и обжаривали ее самостоятельно. Судя по запаху, скверно обжаривали, поэтому Темре с братом Рурно взяли чай.

Объект охоты квартировал предположительно в юго-восточной части Лонвара – там же, где обосновались Демея и Клетчаб Луджереф. Темре отметил это как совпадение, которое стоит держать в уме на всякий случай. Возможно, бандит там у кого-то заночевал, а постоянно живет в другом месте, но с наступлением вечера ищейка устремилась в ту сторону и никуда больше не сворачивала. Рано утром ее потянуло к центру столицы, а потом опять на юго-восток: дичь сделала вылазку в респектабельные районы и после этого вернулась домой?

Когда они вошли в закусочную на невзрачной улице с темными от копоти вывесками, паучара в сумке завозился: почуял след. Тот, кто смастерил куклу, определенно посещал это заведение. Шуршал морочан негромко, сумку поставили на пол и запихнули под столик – кроме прочих достоинств к ней еще и грязь не липла. Главное, не забыть и чтобы кто-нибудь не спер ее под шумок себе на беду.

Покончив с едой, Темре потребовал у буфетчика телефон, положив на стойку десятисуловую монету – обычная плата за звонок плюс чаевые. Трубка притаившегося в углу аппарата была до того захватана жирными пальцами, что он сперва протер ее салфеткой, а потом уже поднес к уху.

Сначала убийца позвонил в заморочный отдел Полицейского Управления: «Продвижение есть, но пока не локализовали». Угу, даже к лучшему, что не надо сейчас разрываться надвое, забрасывая одно важное дело ради другого.

После этого набрал номер гильдейского ресторанчика и попросил посмотреть, нет ли чего-нибудь на его имя в «телефонной тетради». Оказалось, есть. Некий Рульдо Гаштари звонил сегодня утром и просил убийцу наваждений Темре Гартонгафи срочно с ним связаться.

Темре враждебно ухмыльнулся: ага, сейчас, а больше ничего не желаешь – а то, может, еще и русалочьего молока тебе подавай?

Этот Рульдо Гаштари был молодым скульптором. Говорят, талантливым и многообещающим. Может быть. Не имеет значения. Помимо этого он был еще и нынешним фаворитом Сой. Одним из тех, кого Темре хотелось пинком под зад спустить с лестницы от самых дверей ее богемной квартиры – да так, чтобы он улетел в никуда и больше не вернулся.

Не могла сама позвонить? Вслед за этим пришла здравая мысль: значит, не могла. Значит, повторилась старая история, угадайте какая.

Темре набрал номер.

– Господин Гартонгафи, это вы?.. – Голос Рульдо звучал невнятно не то с перепугу, не то с перепою, и складывалось впечатление, что парень рыдает.

– Это я, – сухо подтвердил убийца наваждений. – Что случилось?

– Госпожу Соймелу… Ее опять… Опять…

– Что – опять? Морочан украл?

– Да, да! – Собеседник на миг обрадовался – очевидно, тому, что его так быстро поняли, но тут же вновь осознал свою потерю и всхлипнул. – Приезжайте скорее! Я все утро вам звонил, у вас телефон не отвечал…

Разумеется, потому что Темре и Котяра ни свет ни заря отправились на охоту.

– А в Гильдию почему не обратились, если до меня дозвониться не смогли?

– Госпожа Соймела крикнула, чтобы позвали вас. Она успела крикнуть… А я не смог ничего сделать, потому что меня сильно ударили по голове…

Не сказать, чтобы Темре последняя подробность огорчила.

– Соймела опять приманила морочана, – сообщил он Котяре, который дожидался с сумкой возле дверей. – Давненько уже не было рецидивов. Съездим туда, это много времени не займет.

Они вышли под дождь.

– Думаешь, быстро управишься? – Монах забросил сумку с притихшим наваждением на заднее сиденье.

– Мороки у Сой не слишком сильные – две-три пары иголок, и готово. Они и жрать-то не хотят, им только ее прелести подавай. Правда, выглядят впечатляюще – с девичьей точки зрения. Обычно они тащат ее или на чердак, или в заднюю комнату, у нее там за коридорчиком что-то вроде заброшенной мастерской, ненужное помещение в комплекте с квартирой.

Машина вывернула на серебрящуюся под дождем пологую улицу. На лобовое стекло с размаху налип зеленовато-коричневый лист. Привет от Клесто?

Не так уж он был и не прав, когда говорил, что Темре лучше бы покончить с этой связью, – но разве с этим покончишь? Если бы мог, давно бы уже… И не потому, что каждый, кого ни спрашивали, с советами лезет, а потому что его самого все это до жути достало.

Снова пришли на память слова Птичьего Пастуха насчет «младших богов». Надо бы спросить у кого-нибудь знающего. Неужели это чучело в тунике из осенних листьев – ладно, пусть красивое, но все равно чучело – имеет божественную природу? Быть того не может…

Наконец машина через арку въехала во двор беленого – большая редкость для Лонвара – четырехэтажного дома. Здание украшали живописные грязные потеки и балкончики с лепными завитушками. Темре затормозил на знакомой площадке напротив подъезда, и сразу же с заднего сиденья донесся шорох: паучара рвался из сумки наружу.

Убийца наваждений и монах уставились друг на друга.

– Что-то почуял… – сощурился «бродячий кот».

– Судя по тому, как энергично он возится, или бандит где-то рядом, или здесь его свежий след, – отозвался Темре.

Постоялец

В Хасетане, на далекой родине Клетчаба Луджерефа, художники рисовали на усладу публике писаных красавиц – на балконе богатого дворца, на фоне золотого рассвета над морем, возле роскошной белой беседки в лунном свете, – и потом эти картины продавались в рамах, украшенных кусочками перламутровых ракушек и зеркальными блестками. Натуральное искусство, приобщение человека к прекрасному.

Вот такое искусство Клетчаб понимал и одобрял – не то что тычут тебя носом в какую-нибудь плохонькую развалину или в мазню, которая вовсе глаз не радует, и брешут, что это, мол, высокое, цены не имеет. И то верно, грош ему цена, коли вас мнение Луджерефа интересует. Хотя бывает, что и сущую дрянь можно загнать с немалой выгодой, ежели найдешь тупаков, готовых раскошелиться.

Девушка, сидевшая у стены на ворохе тряпья, словно сошла с одной из тех навевающих сладостные мысли картин, которыми торговали в Приглядном ряду хасетанского рынка. Совершенная прелесть ее нежного лица, точеный носик, переливчатый медно-рыжий шелк волос, длинные загнутые ресницы, изящно очерченные коралловые губы – все это даже старине Луджерефу, всяких девиц за свою бурную жизнь перевидавшему, внушило невольный пиетет. Слишком хороша для тупаков, как сказали бы в Хасетане.

И глаза небесные – но не такие, как дымно-серый полог, нависающий над этим окаянным городом, а похожие цветом на ясное голубое небо над просторами Южной Иллихеи.

Смотрели эти глаза сердито и в то же время оценивающе. Девчонка сидела, подтянув колени к груди и сцепив в замок тонкие пальцы. В полумраке подземелья она напоминала жемчужину, оброненную среди пыли и паутины.

– Съешь хоть что-нибудь, – непривычно ласковым для Клетчаба голосом уговаривала ее Демея. – Сколько можно морить себя голодом?

– С утра ведь не жравши, – поддержал Луджереф.

Госпожа так на него зыркнула, что он счел за лучшее отодвинуться поближе к выходу, а пленница едким тоном напомнила:

– Еще бы, вы меня вытащили утром из дома до того, как я успела позавтракать.

– Тем более тебе надо покушать. Ты отказалась от обеда, неужели даже поужинать не захочешь? Сурфей принес еду из неплохого ресторанчика – попробуй, вдруг эта стряпня покажется тебе съедобной…

– А я-то думала, вы на помойке объедков насобирали, разогнав пинками бродячих собак, чеклянов и нищих. Судя по тому, как вы тут живете… Ну и вонь в этой вашей норе!

В первый момент Клетчаб ужаснулся тому, что сейчас будет – порвет же ее Демея в кровавые клочья, в буквальном смысле порвет, а потом отдаст мясо Постояльцу, чтобы зазря добро не пропало. Но эта чокнутая стерва, нарвавшись на грубость, так и растаяла от умиления, словно услыхала приятнейший комплимент.

– Моя дорогая маленькая Соймела, это временное пристанище, мы здесь надолго не задержимся. Еще несколько дней – и переберемся в самые шикарные апартаменты, какие только найдутся в Лонваре. Обещаю, скоро ты будешь жить в достойных тебя условиях.

– Мне ничего от вас не надо, – отчеканила девушка. – Ни апартаментов, ни корки хлеба.

– Мы с тобой враги, не так ли? – интимно тронув ее колено, осведомилась Демея.

– Враги, – непримиримо подтвердила та.

– Тогда тебе понадобятся силы для борьбы, и поэтому надо хорошо покушать. Разве ты сможешь дать отпор или сбежать, если ослабнешь от голода?

Луджереф мог бы поклясться, что во взгляде медноволосой девчонки мелькнуло снисходительное удовлетворение, смешанное с облегчением, – мол, давно бы так, наконец-то догадались сказать то, что нужно… Однако в следующую секунду это выражение сменилось другим, дерзким и презрительным.

– Ладно, давайте сюда ваши помои.

Обрадованно всплеснув руками, Демея поставила перед ней кастрюльку с разогретым на керосиновой плитке мясным рагу. Соймела, видать, проголодалась и держалась из последних сил – смела все подчистую.

– Добавки не хочешь? Есть еще одна порция.

– Угу, – промычала пленница с набитым ртом, энергично дожевывая остатки.

– Э-э… – осторожно выдавил Клетчаб.

«Еще одна порция» – это была его законная порция. Надо было оперативно поужинать под шумок, пока Демея уламывала похищенную красотку, а теперь пиши пропало. Встретив тяжелый взгляд госпожи, Луджереф понял, что никак не отстоять ему свою жратву и пререкаться бесполезно.

Что бы вы думали, это изящное создание умяло все без остатка! И как у нее в желудке столько поместилось? Хоть бы чуток оставила из человекоделикатных соображений… Или она решила осложнить врагам жизнь, оприходовав их продовольственные запасы?

Час был еще не поздний, Лонвар переливался-перемигивался мириадами золотых огоньков, и теоретически можно было прошвырнуться до ближайшей закусочной. Гм, с риском по дороге оскользнуться и свернуть себе шею.

Демея в темноте шныряла запросто, словно зубастая хищная рыбина в мутной воде, а ему уже случалось оступаться на глинистом склоне Овечьей горки и падать в грязь. Другое дело, если бы они пошли вместе, но яснее ясного, что ей сейчас в охотку увиваться вокруг этой прожорливой финтифлюшки, а не гулять под мерзким моросящим дождем с оставшимся внакладе подельником.

Непобитых фонарей в окрестностях не было, до освещенных обитаемых улочек еще нужно дошкандыбать в целости и сохранности, а места вокруг такие, что даже при свете дня ничего путного не увидишь. Торчащие сами по себе ветхие заборы, замусоренные пустыри, заброшенные строения. Вдобавок под южным склоном свалка заводских отходов: привлеченные вонью, туда сбредаются бездомные собаки, а бывает, и стургубуды приходят.

Пострадать от собак – дело недолгое. Клетчаб до сих пор вспоминал с содроганием, как его едва не растерзал в благодарность за добро окаянный грызверг, когда он выпустил из ловушки безмозглую зверюгу, чтобы та догнала и загрызла сорегдийского оборотня.

Похожие на кожистые табуретки стургубуды – чекляны по-здешнему – обычно первыми на людей не кидаются, но ежели не повезет запнуться об эту дрянь в потемках, тоже могут покусать. Они боятся собак и ошиваются на периферии: подберется проворный ходячий табурет к россыпям гниющей требухи, схватит, вытянув длинную шею, первый попавшийся кусок – и сразу наутек. Поэтому на свалке их не увидишь, зато в ближайшем от нее радиусе шансы встретить эту погань достаточно велики.

Не говоря уж о том, что помимо зловредных животных и трущобных ушнырков, готовых прирезать тебя за пару сулов, здесь еще и мороки водятся. Правда, в течение всего того времени, что Луджереф прожил в Лонваре, посмотреть на морок ему ни разу не довелось. Может, все это обман – как он сам тупаков обманул, смастерив свое страшило для грабежа на Крупяной горке, а на самом деле их не так уж и много?

С другой стороны, если тут есть Постоялец, кто знает, какие еще твари обитают в этом паршивом местечке с ним за компанию?

Прикинув, чем может закончиться одинокая поздняя прогулка, Луджереф помрачнел, понимая, что выпало ему в этот раз отправляться на боковую с пустым брюхом.

– Помой посуду, – властно распорядилась Демея, сунув ему поднос с кастрюльками и ложками.

Воду они брали из колонки, до которой от схрона полчаса ходу, – на рассвете, в самый глухой час, чтобы не попасться на глаза никакой любопытной сволочи. В соседнем помещении стояло два вместительных бидона с крышками на защелках, Демея украла их на заводе. Хилый электрический фонарик едва рассеивал мрак подземелья, но Клетчаб здесь уже освоился и не запнулся о предательский порожек.

Прежде чем налить воды в ведро и сполоснуть там утварь, он тщательно собрал хлебным огрызком со стенок кастрюль остатки соуса. Хуже, чем в самой завалящей тюряге! Вон чем довольствоваться приходится, срань собачья, а ведь всего несколько месяцев назад был он почтенным министерским служащим, и кухонные людишки стояли перед ним в струнку, лепеча оправдания, если высокородный Ксават цан Ревернух их отчитывал, найдя, к чему придраться.

Из-за стены доносился капризный голосок мерзавки-пленницы:

– Нет, я никогда не буду с вами заодно, вы не сможете убедить меня в своей правоте. Я вам не подчинюсь!

– Но ты еще не знаешь, что я хочу тебе предложить! – рассыпалась перед ней Демея. – Ты будешь вместе со мной попирать низших! Стадом правят сильнейшие, и ты тоже достойна самого лучшего!

– Нет, никогда! Я не сдамся!

– Я все же надеюсь на то, что со временем ты сдашься!

– Я сказала, никогда! Можете сколько угодно щелкать зубами, но моя красота не для вас!

Выходило у них складно, как в оперном дуэте, и казалось, обе получают немалое удовольствие от этой ахинеи. Клетчабу хотелось запустить кастрюлей в стенку, чтобы они прекратили глупую трескотню, да не тот нынче расклад – он здесь лицо подчиненное и зависимое.

– Не смейте до меня дотрагиваться!

– Я всего лишь хочу подоткнуть тебе одеяло!

– Не трогайте мое одеяло! А, это ведь не мое, а ваше одеяло… Не надо мне вашего одеяла!

С той стороны что-то глухо шмякнуло о стенку. Одеяло, вероятно.

Шаги. Демея подобрала отброшенную постельную принадлежность и попыталась укрыть собеседницу, но за этим последовал новый шмяк.

– Моя дорогая маленькая Соймела, ты ведь замерзнешь ночью без одеяла!

– Нет, я его не возьму, потому что оно – ваше. А мое одеяло осталось дома. Можете засунуть это одеяло себе… в лифчик, если вы его носите, а я никаких подарков принимать от вас не собираюсь! Забирайте свое никому не нужное вонючее одеяло!

«Боги великие, за что вы запихнули старину Клетчаба в этот дурдом? – подумал притулившийся возле стены Луджереф, ошалевший и от гневного верещания медноволосой красотки, и от восторженно-приторных интонаций Демеи. – Разве мои прегрешения настолько велики, чтобы на меня свалилось… вот это? Нет, ну сколько можно про одеяло? Сколько еще я должен слушать про это треклятое одеяло?!»

Он несильно хлопнул себя вначале по одной щеке, потом по другой, ибо истерику нужно давить в зародыше. Не помогло. Тогда он ожесточенно, с вывертом, ущипнул себя за руку. После этого чуть-чуть полегчало.

– Мы проведем здесь от силы два-три дня, а потом ты сможешь выбрать любой брошенный хозяевами особняк или даже дворец, – продолжала сюсюкать Демея. – Такая чудесная жемчужина заслуживает самого лучшего бархатного футляра…

– И вы хотите сказать, что место этому футляру – у вас в кармане? – съехидничала Соймела.

– Дерзкая девчонка, ты должна занимать достойное тебя место, а сейчас разреши, я все-таки укрою тебя этим одеялом – видишь, оно совсем новое, вот даже бумажный ярлык на нем сохранился…

– Ничего я от вас не приму, лучше выкиньте на помойку ваше одеяло!

Услышав опять про одеяло, Клетчаб зажал уши ладонями, стиснул свою несчастную голову и тихонько завыл сквозь зубы. Словно тот самый грызверг, когда угодил в западню. Могут ведь у человека сдать нервы?

Похоже, он перестал ощущать ход времени, потому что не смог бы сказать, просидел в прострации пять минут или полчаса. За стенкой наконец угомонились, и появление Демеи в дверном проеме он чуть не прозевал.

– Сурфей, что с тобой? – Она говорила шепотом.

Направленный в лицо слепящий луч фонаря заставил его зажмуриться.

– Слишком много впечатлений, госпожа Демея. Сколько ж нам еще тут прятаться?

– Недолго. Я обещала Соймеле два-три дня, но надеюсь, что Постояльца удастся разбудить завтра вечером. Я сейчас пойду что-нибудь поищу для него, а ты охраняй девочку.

Шестерых ушнырков, разбиравших кирпичную кладку в заброшенном туннеле, Постоялец уже слопал. В подземелье сейчас не было людей, кроме Луджерефа, Демеи и их пленницы.

Сплошь усыпанный битым кирпичом коридор, который вел к пещере погруженного в спячку чудовища, перегораживали два щита, сколоченных из кусков фанеры. Они были установлены таким образом, что между ними оставался зазор – лазейка для человека. Не падали они благодаря прилаженным с обеих сторон деревянным подпоркам. Проснувшийся Постоялец запросто снесет эту преграду, но пока он все еще не мог преодолеть сковывающую его дремоту.

Демея утверждала, что он выйдет из спячки после того, как насытится. После очередной кормежки, неизвестно которой по счету. Когда это произойдет, надо будет поскорее покинуть подземелье и убраться подальше от Овечьей горки. Риска никакого, она все предусмотрела: громадному чудовищу понадобится некоторое время, чтобы прорыть себе ход наружу.

Клетчаб старался не думать о Постояльце. Конечно, всякое в голову лезло: а ну, как этот ужас очухается внезапно или окажется слишком прытким… Но выигрыш стоил риска. Без шухера, который поднимется в Лонваре из-за проснувшегося подземного гада, ему от цепняков не спастись. Никуда не денешься, придется придерживать свой страх за шкирку и не отступать от намеченного плана. Как ни крути, а если мерзавцы-агенты поймают Клетчаба, в Иллихее его поджидает куда худший ужас.

– Не пускай ее к Постояльцу и туда, где лежит все, приготовленное для мины, – строгим шепотом распорядилась Демея. – Я постараюсь управиться побыстрее, но заранее неизвестно, как скоро мне попадется какой-нибудь никчемный обыватель, неспособный думать ни о чем, кроме своего жалованья на службе и супа у себя в тарелке.

При напоминании о супе Луджереф судорожно сглотнул слюну. Хорошо бы, особливо с приправами, с мясными фрикадельками, с поджаристыми золотистыми сухариками… Попросить ее стервейшество, чтобы завернула в закусочную и купила какой ни на есть жрачки? Или лучше не связываться? Однажды попросил, а та в ответ заявила, что небольшая голодовка пойдет ему на пользу, это, мол, благотворно для здоровья и укрепляет силу духа, и белесые глаза при этом агрессивно светились.

Ну ее, уж лучше дотерпеть до завтра. А может, сама чего-нибудь притащит. Обычно Демея делала за ночь по две-три вылазки за кормом для Постояльца, и бывало, что по дороге заворачивала в работавшие по ночам магазинчики – около них вернее всего можно встретить припозднившегося тупака.

После ее ухода Клетчаб обошел с фонарем подземелье. В проеме той комнаты, где поселили Соймелу, висела новенькая занавеска, в тусклом луче фонаря золотились шелковистые узоры. У стены напротив громоздилась куча мусора: госпожа Демея собственноручно взялась за веник и вымела оттуда всю скопившуюся на полу дрянь, лишь бы девчонка не морщила носик.

В конце коридора смутно виднелась фанерная перегородка. За ней было тихо, как будто никого там нет. Постоялец издавал звуки – чмоканье, словно кто-то неумело целуется, утробное урчание, негромкое чавканье, – лишь когда расправлялся со своим живым харчем. Демея предупредила: первым признаком того, что он окончательно проснулся, станет доносящийся оттуда шум в неурочное время. Тишина – значит, полный порядок.

То помещение, где эта чокнутая хранила украденные где придется ингредиенты для изготовления мины, тоже было занавешено, только не нарядной портьерой, а куском грязного брезента. Луджереф не знал, что она собирается взорвать. Может, трамвайный мост, или железную дорогу, или телеграфную линию, или какую-нибудь казенную контору – стратегический объект, одним словом. Она ни разу не проговорилась, для чего или для кого предназначена мина, но, когда об этом заходила речь, ее глаза торжествующе и мечтательно щурились, а губы растягивались в откровенно мстительной улыбке.

– Я покажу им всем, какое место они должны занимать, – бормотала Демея, явно предвкушая что-то невероятно сладостное и в то же время с угрозой. – Да, я до этого додумалась, и я это сделаю, имею полное право! Они такого не ждут, она такого не ждет, никто такого не ждет… Меня не остановят. С помощью этой мины я все расставлю по местам, потому что каждый должен знать свое место!

Клетчабу от ее посулов делалось не по себе, но, когда она высказала все это Соймеле, та в ответ дерзко фыркнула:

– Да уж не вам решать, где чье место.

– Моя маленькая драгоценность, я надеюсь переубедить тебя, ты еще увидишь, что я права, и мы будем заодно, – сразу же залебезила перед ней госпожа Демея.

«Обе они чокнутые», – подумал Клетчаб, обшаривая карманы одежки, оставшейся после скормленных постояльцу ушнырков и сваленной неопрятной кучей в одном из помещений.

Его внезапно осенило: все это напоминает скверный спектакль. И пьеса никуда не годная, и режиссер тупак, и обе актрисы бесталанные. В любом из хасетанских театров их бы точно освистали, а в жизни – вот оно происходит, и никто не свистит.

В карманах покойничьего тряпья завалялось несколько сухих солоноватых галет. Горсть жареных семечек нулеймы, которую по-венгоски называют «мушгрой». Еще и небольшая вяленая рыбка, чуть-чуть обгрызенная.

Радуясь, что его не опередили – хотя опережать-то некому, Демея бы побрезговала, а ушнырков больше нет, – Луджереф прямо на месте поужинал. Потом отправился в ту комнату, где обустроили кухню, и запил свою трапезу холодным сладким чаем. Хвала богам, Демея с Соймелой все не выдули.

Господствующий в подземелье запах отхожего места не мешал ему. Никуда не денешься, притерпелся, хотя мелькала порой горькая мысль: «Право слово, как будто в сортире живу – и это после того, как занимал достойный пост в иллихейском министерстве!»

Шорох в коридоре заставил его замереть и облиться холодным потом: никак Постоялец проснулся. А эта стерва рассусоливала, что он выйдет из спячки только после очередной кормежки и никак не иначе. Вот и допрыгались… Так чего сидим, драпать же нужно!

И Луджереф, стиснув липкой от пота рукой фонарик, уже вскочил, чтобы драпать, но в следующую секунду обнаружил, что тревога ложная. Эта была всего лишь Соймела. Она стояла на пороге, закутанная в плед, словно в старинный плащ, и слегка жмурилась от направленного в лицо света, ее пышные медно-рыжие волосы сияли и переливались.

«Небось опять пожрать захотела», – с неприязнью подумал Клетчаб.

Впрочем, смотреть на такую красотку всяко было приятно, пусть она и стрескала ваш ужин. В следующий момент даже мелькнула мысль, что не так уж она и виновата: это ведь Демея отдала ей Клетчабову порцию.

– Вы попить желаете или, может, по известному деликатному делу приспичило? – Он постарался, чтобы это прозвучало обходительно. – Я покажу, где можно оправиться.

– Нет, я хочу с вами поговорить. Демея ведь куда-то ушла?

Соймела перешагнула через порог, плед волочился по полу, все равно что подол длинного придворного платья. Уселась на ящик из-под консервов, застланный газетой. Ее матово-белое лицо напоминало прелестный лик мраморного изваяния в раллабском императорском дворце, где чуть ли не в каждом зале стоят скульптуры. Глаза в полумраке казались более темными, чем утром у подъезда, когда Демея волокла ее, упирающуюся, к машине, за рулем которой нервничал, потел и про себя сквернословил Луджереф.

Угнанный ради этого дельца автомобиль Клетчаб потом бросил в глухом закоулке, подальше от Овечьей горки.

– Она ушла, но я вас отпустить никак не могу. Уж не сердитесь, она тут командует, а мое дело маленькое.

– У меня, между прочим, муж – убийца.

– За каждым свои делишки, – дипломатично согласился Луджереф. – Можно полюбопытствовать, ваш муж отбывает срок за своих покойничков? Или шальная удача на его стороне и он гуляет на воле?

Соймела раскрыла глаза пошире, словно чему-то удивилась, – это выглядело красиво, у нее все что угодно получалось красиво.

– Мой муж не преступник.

– Стало быть, не пойман, – осклабился Клетчаб. – Понял, чего ж не понять. Но вы тогда не шуршите об этом где попало, ежели заложить его не хотите. И зазря не пугайте, я пуганый да битый, а госпоже Демее человечка прихлопнуть что плюнуть, она может и нескольких зараз порешить, своими глазами видел. Она малость того, – он доверительно понизил голос, – психически скорбная, так что лучше вы ее не злите.

– Вы считаете, Демея сумасшедшая? – накручивая на палец нитку, свисающую с конца пледа, уточнила Соймела.

Сейчас она была похожа не на дерзкую капризную девчонку, а на обворожительную юную даму себе на уме.

– Да кто ее знает, – пошел на попятную Клетчаб. – Иногда кажется, что госпожа со странностями, хотя притом особа она предприимчивая и решительная, поставить себя умеет, к ней нельзя без респекту относиться.

Он заподозрил, что Соймела может пересказать этот разговор ее стервейшеству, так что надо бы ввернуть побольше уважительного.

– Хм, значит, главная здесь она, а вы ей подчиняетесь?

– Совершенно верно. Отчего ж не подчиниться тому, кто знает, что делает, и сумеет поймать за хвост шальную удачу?

Было искушение намекнуть, что это он на самом деле втихаря командует своей подельницей, но Луджереф удержался, не стал глупить. Потешить самолюбие, похвалиться своей крутизной перед такой красоткой – оно, спору нет, приятно, но если его слова дойдут до Демеи, та психанет и приблизит пробуждение Постояльца еще на одну жертву. Клетчаб потому и дожил до своих лет, что всегда наперво прикидывал, что сболтнуть, и не игрался мелочами в ущерб жизненным интересам.

– Что ж, пойду спать. – Соймела изящно зевнула и поднялась с ящика. – Спокойной ночи, господин Сурфей.

– Я вам сейчас фонариком посвечу, а то еще запнетесь в этой темнотище.

Клетчаб тоже встал. И приятно ему было на нее любоваться, и в то же время он почувствовал облегчение оттого, что разговор закончился. Что-то его озадачило, мелькнула между ними какая-то странность. Девица смотрела на него как на тупака, не знающего чего-то важного, что полагалось бы держать в уме бывалому человеку. Понятное дело, он здесь иностранец, мог допустить какую-то промашку, а все равно обидно, ежели красивая женщина тебя за простеца принимает.

Соймела впервые вляпалась в чужое наваждение.

Когда ее похищали в прошлые разы, все происходило иначе, но то были мороки из ее же собственных фантазий. Они не утаскивали ее в такую даль от дома, в грязную и вонючую подземную нору. Ей не приходилось терпеть их общество дольше нескольких часов: появлялся Темре и развоплощал их. Если он бывал занят и не мог примчаться на выручку, приезжал кто-нибудь из его коллег. Главное, что все заканчивалось вовремя – до того, как оно ей надоедало.

Долго общаться с морочаном, как бы тот ни был хорош, нет никакого смысла. Любой из них похож на пластинку: доиграет до конца – и дальше только перепев того, что уже было, и тянуться это будет до бесконечности. Сой давно это усвоила, да и Темре говорил то же самое.

Демея оказалась весьма содержательным мороком, можно сказать, долгоиграющим, но и она ближе к вечеру начала повторяться. Она ведь не человек, чтобы самостоятельно придумать что-нибудь новое. Ей даже не под силу элементарно скопировать из окружающей реальности то, что не было в нее заложено при воплощении. Так что теперь Соймелу ожидала сплошная нудятина, утратившая прелесть новизны, – до тех пор пока до этой гнусной подземной берлоги не доберутся убийцы из Гильдии.

Хотелось надеяться, что Демея приложила несчастного Рульдо не слишком сильно и тот, очнувшись, дозвонился до Темре. Хорошо бы он еще догадался заявить о похищении в полицию, но мог и не догадаться: в своей области Рульдо был, по общему мнению, талантлив, однако в делах житейских сообразительностью не отличался.

Полиция могла бы выследить машину, на которой Соймелу увезли от дома. Если Гильдия с ними свяжется, они начнут поиски, но вдруг Демея убила Рульдо и никто ничего не знает? Последняя картинка – он лежит на полу без сознания, в проеме распахнутой двери. Может, он до сих пор там лежит?

Впрочем, наверняка его уже нашли и оказали помощь. К Сой каждый день кто-нибудь заглядывал в гости. Но смог ли бедняга вспомнить и рассказать, что случилось?

Соймеле было жаль его – той легкой поверхностной жалостью, напоминающей карандашную штриховку, сквозь которую все равно проступает главное на рисунке. Собственное незавидное положение расстраивало ее куда больше. Как надолго она тут застряла – на два-три дня, на десять дней, на месяц?

И ведь никаких удовольствий не предвидится… Если бы они предвиделись, и то было бы не так досадно, однако Сой уже поняла, что рассчитывать не на что. Она неплохо разбиралась в мороках: и личный опыт приключений подобного рода у нее был весьма обширный, и Темре кое-что объяснял, стараясь ее предостеречь.

Демея способна только на разговоры. К действиям она не перейдет ни завтра, ни послезавтра, вообще никогда. Она явно кем-то выдуманный морок – ну, так и досталась бы лучше той размазне, которая ее приманила! Наверняка это какая-нибудь робкая школьница, застенчивая даже наедине с собой.

«Это ее личная драма, – с ожесточением фыркнула свернувшаяся под ворохом одеял Сой, – но зачем было подсовывать свою недоделку-импотентку мне?

Обозвать «импотенткой» женщину, вернее, вовсе даже не женщину, а морочанку – это вроде бы неграмотно, но другого определения жестоко разочарованная пленница подобрать для Демеи не могла. Вслух об этом говорить бесполезно: та в ответ начнет сюсюкать – и ничего больше. Все равно что подарили новую куклу, которая оказалась сломанной. Впору разреветься, только это не поможет.

Сой играла с мороками, словно с большими говорящими куклами, которые появлялись специально для ее удовольствия. Демея вначале показалась такой интересной и многообещающей – и на тебе!

От злости Соймела согрелась, хотя в этом промозглом вонючем подземелье было холодно и поначалу она мерзла даже под тремя одеялами.

Те морочаны, которых она сама нафантазировала, никуда не сбегали, шли прямиком к ней. И делали все, что ей хотелось, а потом врывался Темре и уничтожал их, после чего читал ей очередную нотацию. Демея, по-видимому, разминулась с той мечтающей о запретных удовольствиях бедной скромницей, которой она обязана своим появлением из хаддейны. Или не разминулась, или она ее убила? Вполне может быть… Наверное, так и случилось, если та перепугалась и не смогла взять морочанку под контроль.

Виновницу воплощения Демеи, по всей вероятности погибшую, Соймела тоже вскользь пожалела, после чего снова принялась размышлять о своем аховом положении.

Она запросто могла кому-то посочувствовать, даже помочь, но ее переживания по поводу чужих несчастий всегда были поверхностны и недолги. Впрочем, она и зла ни на кого всерьез не держала. Все эти чувства как будто скользили по глади ее души, не вызывая возмущений на глубине, где колыхались диковинные узорчатые водоросли, мерцали жемчужины, кружили в хороводах русалки с чувственными лицами и плавно струящимися вихрями роскошных волос.

Ее внутренний мирок был закрыт для окружающей действительности. Сой вполне могла бы сказать: «Я в вашу сверхважную повседневную суету и в вашу политику не лезу, а вы уж, будьте добры, не лезьте в то, чем живу я». Ее интересовали прежде всего флирты с мужчинами, иногда с женщинами, и вдобавок щекочущие нервы приключения с морочанами, которые при умелой работе воображения оказывались способны на что-нибудь такое, чего от людей не дождешься.

Темре довольно быстро раскусил, что она сама приманивает свои наваждения, но делиться этим выводом с Гильдией не стал. Быть может, из соображений экономии, ведь если бы ее присудили к штрафу, платить пришлось бы ему, а может, он и впрямь, как порой казалось, понимал ее? Соймеле хотелось надеяться на второе.

В нынешней ситуации ей ничего не угрожало – по крайней мере, до тех пор, пока она будет контролировать Демею, отыгрывая партию «гордой дерзкой девчонки». Хвала богам, она быстро разобралась, как надо вести себя со свалившейся нежданно-негаданно морочанкой.

Темре однажды объяснял: «Ты тем самым подкармливаешь наваждение и в какой-то степени осложняешь мою работу – больше усилий понадобится, чтобы его развоплотить, но уж лучше так, чем если оно тебя убьет».

Значит, придется снова и снова плести в бессчетных вариациях одни и те же разговоры, успевшие порядком надоесть Соймеле, но зато она будет в безопасности. Другое дело, если бы она испугалась – на страх Демея отреагирует как хищная рыба на расплывшуюся в воде кровь. Но Сой морочанов не боялась, они были для нее всего лишь заводными куклами.

Кто здесь был для нее загадкой, так это Сурфей. Он не производил впечатления дурака, но как будто искренне считал Демею настоящей женщиной, хотя и малость сумасшедшей. Так обмануться может разве что иностранец, приехавший из тех краев, где наваждений не бывает. Об этом свидетельствовал и акцент Сурфея. Если его смогла одурачить морочанка, это значит, он вовсе не маконец, а приплыл в Анву из-за океана, словно те забавные туристы в комедийной рамге, которые тоже попадают в истории с мороками, и авторы по этому поводу изощряются в хохмах. Сой никогда бы не подумала, что однажды столкнется с таким чудаком в реальной жизни.

Впрочем, этот чудак вовсе не выглядел милым и безобидным. Сквозило в нем что-то настораживающее, противное, скользкое… Соймела ни за что не стала бы с ним флиртовать. Может, на самом деле он в курсе, что госпожа Демея – морок, а наивным только прикидывается? Все в деталях припомнив, Сой пришла к выводу, что, пожалуй, все-таки нет. Удивительно, но Сурфей и впрямь не понимает, у кого он ходит в помощниках.

Тогда, возможно, стоило бы объяснить ему правду? Хорошенько поразмыслив, девушка отказалась от этой идеи. Будь Сурфей человеком, внушающим доверие, она бы не колебалась, но раз он… ну, в общем, такой, каким он ей показался… лучше не связываться. Хотя бы потому, что морочанку она и дальше сможет контролировать, а от этого субъекта неизвестно, чего ждать. Что-то подсказывало Соймеле, что ничего доброго от него не дождешься.

Несмотря на вонь и духоту, она задремала, а проснулась от шума в коридоре. Комната была погружена в густой полумрак, слабо светила старинная керосиновая лампа, подвешенная на вбитый в стену крюк, рядом никого, а снаружи, за чуть колыхнувшейся занавеской, что-то происходило.

Взыграло любопытство, да и в своей власти над Демеей Сой не сомневалась. Та ее не отпустит, но в то же время, пока соблюдаются правила игры, от которых морок не в состоянии уклониться, вреда ей не причинит.

Закутавшись в тонкий шерстяной плед – надо будет завтра же намекнуть, чтобы ей купили теплые сапожки и меховую холлу, но сперва придется отказываться от подарков и злобно дерзить, а примерить обновки можно будет лишь после обязательного отыгрыша «ничего мне от вас не надо», – она осторожно выглянула из-за шторы.

В коридоре царила темень. Четыре тусклые керосиновые лампы вроде той, что висела у нее в комнате, мрака не рассеивали – они напоминали замученных светляков, у которых не осталось сил даже на то, чтобы сползтись в одно место.

Непонятные звуки доносились издали, и там же маячил круг света от электрического фонаря.

Сой двинулась вперед, ступая осторожно, чтобы не споткнуться, а то на полу повсюду валялись то кирпичные обломки, то мусор. Впереди виднелась светлая по сравнению со стенами коридора тупиковая стенка, по ней-то и ползало световое пятно, потом оно исчезло. Значит, дальше есть или дверца, или лазейка.

Печальное сияние запыленных умирающих ламп помогло Соймеле добраться до цели. Фанерная перегородка, не доходящая до стены, а за ней на расстоянии двух бутов еще одна. Из-за перегородки доносились невнятные утробные звуки, чавканье, чмоканье, чьи-то глухие мычащие стоны.

«Хм, чем это они там без меня занимаются?» – Сердито подумав об этом, Сой подобрала плед, чтобы ни за что не зацепился, и полезла в проход меж двух фанерных стенок. Неужели здесь есть кто-то еще, с кем Демея не разговоры разговаривает, а предается тому самому, ради чего ее и выманили из хаддейны?

Ага, вторая перегородка тоже не доходит до конца, а дальше – темное пространство, в котором мелькают какие-то влажные черные отблески, и в луче фонаря…

Боги великие и милостивые, это было совсем не то, о чем она подумала!

У Сой едва не вырвался крик, и одновременно она судорожно втянула воздух, поэтому настоящего вскрика не получилось – что-то сдавленное, как будто вбитое обратно в горло.

Оно ворочалось во мраке то ли зала, то ли пещеры. Оно было громадно и напоминало во много раз увеличенную черную мокрицу с поделенным на сегменты лоснящимся туловищем. Жесткими суставчатыми конечностями оно стиснуло и подмяло под себя что-то мычащее, дергающееся и, похоже, окровавленное.

Несколько голов на длинных гибких шеях, пучком выраставших из отверстия в панцире чудовищной мокрицы, рвали схваченную еду. На мгновение Соймела увидела получеловеческую, полузмеиную бледную морду с измазанным кровью ртом и круглыми черными глазами, в которых блеснул отраженный свет фонаря. То, что шевелилось в смертельных объятиях, завыло громче, и девушка с ужасом заметила дрыгнувшую в воздухе голую ногу.

Демея успела подхватить ее раньше, чем она осела на пол.

Очнулась Сой в комнате с занавеской, на своем тюфяке под одеялами. Морочанка сидела рядом и совала ей кружку, благоухающую десертным вином «Бархатное знакомство».

– Выпей это, моя дорогая маленькая Соймела, тебе приснилось что-то страшное, но теперь все позади, и я рядом с тобой…

Ага, как же – приснилось. Сны и явь Сой никогда не путала, да и не бывало у нее настолько отчетливых снов.

– Не надо мне вашего вина, пейте его сами! – пробормотала она ехидным капризным тоном. – Зачем вы меня разбудили посреди ночи, неужели вы все еще на что-то рассчитываете?

Как бы ни было ей плохо и страшно, нужно, несмотря ни на что, играть роль. Иначе… Да, она уже видела, что с ней произойдет «иначе», если она перестанет оправдывать ожидания этой омерзительной куклы.

Паучара в конце концов завел людей в один из неприживных районов Лонвара. К этому времени за ним следовала пусть еще не толпа, но уже целый отряд: кроме Темре с монахом – четверка иллихейских агентов и инспектор из отдела заморочных расследований. Иллихейцы приметили, что на хвосте висит, не показываясь на глаза, кто-то еще. Репортер, вероятно.

Такая процессия не могла не привлечь внимания, хотя паучара благодаря дождевому колдовству Клесто выглядел обыкновенной собакой на поводке с серебрящейся от измороси шерстью.

Возможно, за ними по пятам крался, выдерживая разумную дистанцию, не газетчик, почуявший запах жареного, а еще один чиновник из полицейского управления, приставленный тайно наблюдать за иностранными коллегами. Или «бродячий кот», приглядывающий за своим собратом, получившим от Лунноглазой Госпожи разрешение на охоту. Во всяком случае, не морок, это Темре проверил. И не Луджереф – его бы ищейка вмиг учуяла. Поэтому «хвост» решили без повода не трогать: скорее всего, человек на службе, и не надо ему мешать, пока он сам никому не мешает.

Между тем городской ландшафт становился все запущеннее, все тоскливее, словно после мора или иного бедствия. Трущобы с заколоченными крест-накрест окнами смахивали скорее на развалины, чем на бедняцкое жилье, и выглядели почти необитаемыми – здесь ютились разве что изгои, которым больше некуда было податься. Ветхие дома в один-два этажа группировались островками, как будто жались друг к дружке, испытывая непонятное смутное беспокойство и заражая своей тревогой зрителя.

Вокруг простирались свалки, пустыри, заросли оголившегося кустарника, торчали телеграфные столбы, высились решетчатые опоры черных на фоне облачного неба трамвайных мостов. Тянулись щербатые кирпичные ограды, непонятно что от чего отделяющие, похожие на обкусанные и заплесневелые хлебные корки. Вздымались акведуки с выведенными на поверхность трубами, то в ошметках прошлогоднего утеплителя, то заново укутанными в преддверии зимы. Морщились под дождем и переливались мутным блеском громадные лужи. Попадались и заводы, спрятанные за обшарпанными, но добротными заборами. Благодаря тому что их владельцы по закону отвечали за состояние дорог и тротуаров в окрестностях, это хозяйство до сих пор не превратилось в непролазное месиво грязи.

Неприживные районы назывались так потому, что народ там ни в какую не приживался. Плохо там было. Чем плохо, никто внятно объяснить не мог, но людям очень скоро становилось не по себе, а потом и вовсе невтерпеж, и они переезжали куда угодно, лишь бы оттуда убраться. Поговаривали, что сны там снятся тяжелые, нехорошие. Зато для предприятий, расположенных в неприживных районах, и земельный налог был ниже, и арендная плата меньше, это спасало такие территории от окончательного запустения. Селиться поблизости желающих не было, поэтому до своих заводов и мастерских работники ездили на трамваях, сновавших над Лонваром круглые сутки напролет.

Рассказывать все это иллихейцам пришлось Темре. Полицейский инспектор оказался неразговорчив, а Котяра косился на агентов подозрительно и неприветливо: эти парни претендовали на его добычу, в то время как он хотел собственноручно свернуть шею подонку, убившему Тавьяно. До открытой стычки пока не дошло, но Темре опасался, что этого не миновать.

Опрос свидетелей похищения Соймелы позволил предположить, что утащила ее Акробатка, а за рулем машины, в которой девушку увезли, сидел некий мужчина, судя по поведению разволновавшейся ищейки – изготовитель паучары. Темре связался с иллихейцами и, когда те приехали на место происшествия, попросил у них какую-нибудь вещицу Луджерефа. Ему вручили ношеный полосатый носок. Кукла сразу сделала стойку, начала суетиться вокруг носка и топтать его пружинистыми ногами. Так как происходило это на улице, под моросящим по милости Клесто дождем, со стороны казалось, будто собака теребит тряпку.

После этого сомнений не осталось, и все вместе отправились в юго-восточный район столицы, туда, где, по предварительным данным, находилось убежище Демеи и ее помощника. Здесь морок-ищейка довольно быстро взял след и повел людей за собой, он так и рвался вперед, нетерпеливо натягивая поводок. Иллихейцы оживились, предвкушая успешное завершение своей миссии, а «бродячий кот» насупился. Он ни словом не упрекнул друга, но тому было неловко перед ним и досадно за свой промах.

Перед выходом Темре еле уговорил его надеть оберег от огнестрела.

– Я на тропе охоты, и у меня девять жизней, – проворчал Котяра.

– А в автоматическом пистолете десять патронов, если это не пятизарядник. Кроме ублюдка-бандита там будет еще и морочака, у нее точно есть ствол, может, даже не один.

Хвала богам, все-таки уломал.

Убийца наваждений на ходу налепил на лицо маску и поглубже надвинул капюшон плаща, чтобы не привлекать постороннего внимания. Следовало быть начеку, а то с Акробатки станется потихоньку подобраться и застать их врасплох, но пока никаких мороков, кроме куклы Клетчаба Луджерефа, поблизости не было.

За Соймелу он не слишком волновался: та с Демеей справится. Пожалуй, только она с ней и справится… Но все равно лучше бы поскорее вызволить Сой и покончить с этой историей.

Над унылым ландшафтом мокнущего под дождем неприживного района господствовала горка с заводом. Именно туда паучару и тянуло. Быть может, морочанка и беглый иллихейский преступник прячутся среди работников предприятия?

Решив сделать передышку, сыщики остановились под сенью развалины, напоминающей кусок подгорелого пирога. Вдоль стены тянулось что-то вроде галереи с жестяным навесом – укрытие от дождя. Паучару привязали снаружи, игнорируя предложения иллихейцев, что, мол, давайте и собачку вашу сюда, пусть немного обсохнет. Ага, еще не хватало, чтобы они увидели истинный облик «собачки»!

Полицейский инспектор достал из внутреннего кармана плаща и развернул истрепанную карту местности, подклеенную с изнанки бумажными полосками.

Инспектора звали Гурдо. Он был тощ, смугловат, немолод, с темными усиками над верхней губой и выпирающими желваками. Судя по физиономии, венгос с примесью гронсийской крови, но вряд ли он охотно сознался бы в этой примеси. И с иностранцами, и с убийцей наваждений он держался официально, хотя и без неприязни – скорее, это была суховатая манера чиновника, находящего в казенном способе общения известные преимущества. К «бродячему коту» обращался уважительно, словно хотел подчеркнуть, что к религии он относится с должным почтением.

– Это Овечья горка, там находится разделочно-перерабатывающий завод, – сообщил он строгим надтреснутым голосом.

Остальные сгрудилась вокруг, заглядывая в карту. Кроме символа, обозначающего промышленное предприятие, возвышенность была помечена зубчатым красным кружком. От Темре не укрылось, что Жозеф Глинтух, могучий громила с открытым добродушным лицом, сощурил слегка раскосые глаза и еле слышно хмыкнул, словно углядел что-то такое, о чем остальные знать не знали.

– И что там разделывают, если не секрет? – осведомился Мервегуст.

– Туши морских овец. Потом сырье развозят для дальнейшей переработки по другим заводам и фабрикам, а костную муку производят прямо здесь, – нехотя, но в то же время с нудноватой обстоятельностью объяснил Гурдо руководителю иностранной группы.

– Что это за значок?

– Это значит, что через Овечью горку нельзя прокладывать коммуникации без особого разрешения и согласования на высшем уровне.

– Так мы ж и не собираемся, – покладисто ухмыльнулся Глинтух.

Темре насторожил его прищур, чересчур озабоченный, как будто ощетинившийся красный кружок ему до чрезвычайности не понравился. А Мервегуст никак не отреагировал на нарушение субординации, словно у Глинтуха была привилегия говорить все что угодно вперед начальника. Поймав взгляд убийцы наваждений – или, скорее, почувствовав его сквозь покрытую алыми и черными рунами маску, – громила перестал щуриться и жизнерадостно подмигнул: все хорошо, парень, прорвемся. Теперь уже Темре хмыкнул – мол, кому и зачем ты здесь морочишь голову, хотел бы я знать?

Двое других агентов, желтоволосый Чемхет, похожий на пресыщенного юнца из богатой семьи, и невзрачный жилистый Сунорчи, молча озирались, изучая местность.

Монах стоял в сторонке, вид у него был угрюмый. Впрочем, поглядев на его недовольное круглое лицо, можно было предположить, будто он раздражен тем, что промок, и затянувшаяся прогулка под дождем, без обеда в ближайшей перспективе, нисколько его не радует. Обычно в первую очередь предполагается то, что лежит на поверхности, хотя на проверку все может оказаться совсем не так.

Иллихейцам брата Рурно отрекомендовали как друга Темре, принимающего участие в поисках. О том, что «бродячий кот» с дозволения Лунноглазой Госпожи вышел на тропу охоты и имеет свои виды на их клиента, несовместимые с дальнейшей жизнедеятельностью упомянутого клиента, агенты были не в курсе.

Привязанный к дереву паучара целеустремленно рвался к Овечьей горке. Уж для него-то все было просто и ясно, впору позавидовать.

Птичий Пастух, скорее всего, витал где-то поблизости и наблюдал за развитием событий, никак не выдавая своего присутствия. Он любопытный, вряд ли захочет пропустить такое отменное представление.

– Дорога подходит к заводу с северо-востока, – показал Гурдо. – С нашей стороны есть еще одна, в плохом состоянии, она ведет к замурованному входу в туннель. Вот это автостоянка, около нее несколько магазинов и закусочная для работников. Немного севернее – трамвайный мост.

Словно в подтверждение его слов с той стороны донеслось далекое громыхание трамвая. Мост выделялся черной филигранью на облачном фоне, над крышами строений.

– Скорее всего, Луджереф и Акробатка пользуются трамваем, когда выбираются в город из своего логова, – заметил Темре.

– А это что? – Мервегуст ткнул пальцем в карту.

– Коллектор. От Овечьей горки до Южной он проходит над поверхностью и южнее ныряет под землю, его тоже отсюда видно.

Над пологим склоном тянулась поднятая на мощных фермах толстенная бурая труба – должно быть, пяти-шести бутов в диаметре, ее колоссальные размеры поражали даже издали. Она исчезала в дождевом тумане, сквозь который просвечивали размытые очертания еще одной горки.

– Коллектор – на акведуке? А если трубу прорвет или опоры не выдержат? – вымолвил глава иллихейских агентов с таким выражением, словно едва удержался, чтобы не добавить: «Да вы все тут сумасшедшие!»

– Трубы у нас надежные, и канализационные акведуки построены с большим запасом прочности, за этим регулярно следят, – сурово произнес полицейский инспектор.

Казалось, его оскорбило то, что иностранцы, поглядев на эту достопримечательность, усомнились в здравомыслии венгоских властей.

– Наверное, проще было бы сразу убрать его под землю, – заметил Мервегуст.

– Наверное, нельзя, для этого здесь, вероятно, земельные условия не те, – сварливо возразил Гурдо и после паузы добавил, словно ставя точку в споре: – Так что на все есть рациональные причины. Займемся нашей проблемой, пока она не успела улепетнуть с Овечьей горки?

– Если что-то сделано так, а не иначе, значит, иначе могло бы выйти накладно, – неожиданно поддержал его Глинтух, одарив всю компанию лучезарной примирительной ухмылкой. – Гурдо, не обессудьте, мы люди приезжие, многого не знаем, вот и любопытствуем, а иногда можем что-нибудь не то сказануть. Нам, не местным, простительно.

Мервегуст снова не одернул зарвавшегося подчиненного. Судя по тому, какой собранной и спокойной оставалась его загорелая физиономия, изрезанная эффектными скульптурными складками, поведение Жозефа Глинтуха главу группы нисколько не возмущало.

«Значит, ты имеешь право так себя вести, – решил Темре, поглядев на громилу с новым интересом. – И как раз ты-то, сдается, отлично знаешь, почему иначе вышло бы накладно… Или, может, не накладно, а опасно? Видимо, это одно из мест, где под землей копаться не следует. На то и неприживной район».

– Где наш уважаемый наблюдатель? – справился Мервегуст у тех двоих, что помалкивали. – Или мы его по дороге потеряли?

Ради своих союзников гости разговаривали между собой по-венгоски.

– Не потеряли, – усмехнулся Сунорчи. – Вон за тем домом прячется, за углом. Серьезный парень, не за просто так жалованье получает.

Его жидкие серые волосы от затылка были заплетены в косицу, выпростанную поверх откинутого капюшона и свисавшую, словно мокрый мышиный хвост. Сунорчи показался Темре похожим на старую крысу-сыщика из популярной детской рамги.

– Раз он сам не хочет к нам присоединиться, звать не будем, – подмигнул остальным Глинтух. – Мы передохнули, а теперь…

– Тихо, – оборвал его убийца наваждений. – Морок!

Вдали, на довольно пустынной в этот час дороге, что вела к Овечьей горке от трамвайного моста, маячил тусклый водянистый светляк.

Если шибануться со всего маху лбом о стенку, можно и до смерти убиться… Только это соображение и удерживало Клетчаба от самовредительства. Ну, сил никаких больше нет – опять они завели вчерашнюю песню!

– Я сейчас поеду в магазин, моя дорогая маленькая Соймела, и куплю тебе что-нибудь теплое, что-нибудь достойное тебя, а пока будь паинькой, закутайся в одеяло!

– Не приму я от вас никаких милостей и не надо мне вашего одеяла!

– Ты же без одеяла замерзнешь! Я боюсь, что ты заболеешь…

– Да уж лучше заболеть, чем взять у вас одеяло!

– Ты мне дерзишь, но ведь я права. Скоро ты все поймешь, когда этот город будет разорен и превратится в мою территорию! А пока возьми одеяло…

– Никогда я с вами не соглашусь, надейтесь на здоровье, это невредно. И одеяло ваше тоже не возьму.

– Моя маленькая принцесса, тебе ведь холодно без одеяла…

«Великие боги, послали бы вы сюда доктора с санитарами, – взвыл про себя Луджереф, маясь от злости и бессилия. – С парой смирительных рубашек и кляпов… И никаких одеял им, сукам этаким! Об одном прошу, пусть они заткнутся и чтобы никаких одеял! Пусть у меня лучше брюхо сведет, чем их слушать… Тьфу, нет, боги наши милостивцы, вот этого лучше не надо!»

Наконец пытка прекратилась, и Демея, выглядевшая задумчиво-счастливой, как после романтического свидания, отправилась в город покупать для пленницы теплые сапожки и холлу. А мозгами надо было шевелить, прежде чем тащить девку из дома в чем есть! Соймела, которая во время спора сидела, съежившись и подобрав под себя озябшие ножки, гордая, хрупкая и непримиримая, после ее ухода враз перестала фасонить и одним одеялом укрылась до пояса, другое набросила себе на плечи поверх пледа.

– Зря вы так выкрутасничаете, – остановившись над ней, с раздражением процедил Луджереф. – Госпожа Демея потерпит ваши фокусы, а потом терпение у нее лопнет. Цену себе набиваете, чего ж непонятного, ваша сестра тем и живет, что себя продает, а только можно при этом в набитых дурах остаться, ежели малость просчитаетесь.

– Что вы имеете в виду? – озлилась и вспыхнула Соймела.

– Да то и имею, что сказал. Хватит уже шуршать про одеяло, хуже пересоленной каши надоело!

– Подите вон, – прошипела девчонка, сверкнув глазами.

Он еще больше рассердился.

– Ой ты, цаца какая! Я с вами по-хорошему толкую, не будьте дурехой, о своей шелковой шкурке подумайте, а вы по-собачьи лаетесь! Видела же сама, чего там есть за стенкой в конце коридора… Отдаст вас госпожа Демея той твари, если будете дерзить и фыркать.

– А может, она скорее вас отдаст, если я пожалуюсь, что вы мне нагрубили?

Клетчаб плюнул и ушел. Пугнуть ее хотел, чтобы присмирела, а гляди ты, как нехорошо вышло. Чего доброго, и впрямь настучит, а как в этом случае поступит ее стервейшество – почем знать…

Ладно, решил Луджереф, мы тогда по-нашенски сделаем и вас переиграем. Не на того напали, дамочки!

В дальнем помещении дожидались своей участи четверо ушнырков – из тех, что ловятся на крейму или другую такую же дурь. Демее минувшей ночью повезло, и она заманила сюда целую компанию. Двоих Постоялец уже оприходовал, остальных приберегли, потому что госпожа пошла сюсюкать с девчонкой. Руки и ноги у пленников на всякий случай были спутаны, но они бы и без того никуда не ушли. Вмазали свою дурь – и довольны: только и знают, что ловить расширенными зрачками неведомые мутные грезы.

Демея считала, что эти четверо станут «заключительной порцией», после которой чудовище наверняка проснется.

«Ну, так подстегнем маленько события», – подумал Луджереф, выволакивая за шиворот в коридор первую из жертв, вялую и послушную.

При нынешнем поганом раскладе уж лучше пусть тварь очухается, пока ее стервейшество отсутствует. Тогда стучи не стучи, а старина Клетчаб успеет сделать отсюда ноги, и в условиях дальнейшего раздрая госпоже Демее будет не до него.

Ежели они в будущем и встретятся, можно будет отпереться: дескать, знать ничего не знаю, Постоялец сам по себе проснулся и всех слопал.

Отдав свой плащ на хранение полицейскому инспектору, Темре направился в сторону дороги.

Близился вечер, такой же пасмурный, как минувший день, но до конца смены на заводе еще далеко, и на тротуаре вдоль заколоченных домов и затянутых путаницей жухлой травы осенних пустырей в этот час никого не было. Зато после гудка, уже в темноте, польется к трамвайному мосту усталая людская вереница… Работать с наваждением в толпе – ситуация из категории «хуже некуда», но времени в запасе достаточно.

Темре двигался от дома к дому наперерез Акробатке. Лица на таком расстоянии не разглядеть, но это она, можно не сомневаться. Надо перехватить ее раньше, чем она доберется до своего логова.

Оказавшись под прикрытием очередной постройки, он посмотрел назад: товарищей отсюда не видно. Значит, Демея тем более их не заметит.

Под ногами хлюпала грязь. Слышался негромкий, близкий к шепоту, размеренный и рассеянный плеск дождя, что-то меланхолически поскрипывало, а в общем-то здесь было тихо. Шум доносился со стороны дороги, завода на горке и отдаленного, словно слепленного из наложенных друг на друга серебристо-сероватых теней, городского массива, где вовсю бурлила столичная жизнь.

И еще легкие торопливые шаги позади на некотором расстоянии, словно кто-то бежит следом. Один из агентов увязался за Темре? Или, может, соглядатай? Какого краба ошпаренного, объяснял же им всем, что помощники не понадобятся… Добровольный помощник – это, в данном случае, потенциальная жертва. Когда убийца разбирается с мороком, непрофессионалам лучше держаться в сторонке.

Оглянувшись, Темре заметил темную фигуру, мелькнувшую и тут же спрятавшуюся за углом обветшалого строения с похожей на разворошенное гнездо крышей.

Судя по габаритам – не Глинтух, кто-то мелковатый. Пусть пеняет на себя, предупреждали ведь.

Пахло мокрой холодной землей, псиной, палой листвой, которая покрывала землю блестящим черно-желто-бурым слоем, мозаичным, словно туника Смеющегося Ловца.

Однажды, во время очередного распивания кавьи в гостях у Темре, тот заметил:

– Под ногами у смертных валяется великое множество красивого, а люди этой роскоши не замечают. Это меня когда печалит, когда забавляет, в зависимости от настроения.

От домов тянуло специфическим духом давно заброшенного жилья. Время от времени власти предпринимали попытки заселить неприживной район, чтобы пространство в черте города не пустовало, и заманить сюда хотя бы тех, кто работает на Овечьей горке. Всякий раз повторялось одно и то же: люди поначалу радовались государственным дотациям на обустройство и соблазнительной дешевизне, а потом сбегали.

Иные даже свой бедняцкий скарб бросали, если не было возможности забрать его с собой на новое место. В полумраке за оконными проемами виднелись очертания мебели: угловатые спинки стульев, темная плоскость запыленного стола, блеск металлической кровати – должно быть, удобной, но не избежавшей общей участи. На втором этаже одного из домов полоскалась, словно вывешенный за окно флаг, линялая желтая занавеска в мелкий цветочек.

Темре подозревал, что все это каким-то образом связано с тем загадочным значком, которым помечена на полицейской карте Овечья горка. И Жозеф Глинтух то ли знает, то ли догадывается, в чем дело. Для этого необязательно быть местным, достаточно быть информированным.

Странный парень этот Жозеф. Как выяснилось, он метис, о чем сам же и сообщил весьма охотно. В Империи этого не стеснялись, тем более что метисом он оказался особенным – его мать была переселенкой из другого мира, того самого, откуда иллихейцы позаимствовали кавью, или кофе. Все это было занятно, однако нисколько не объясняло его особого положения в иерархии группы.

Мервегуст – руководитель, Сунорчи и Чемхет – подчиненные, с ними все ясно. Но какова истинная роль Глинтуха, который на первый взгляд производит впечатление шкафоподобного громилы с тяжелыми кулаками – этакого воплощения полезной грубой силы, а когда к нему присмотришься, не знаешь, что и думать?

Демея свернула с тротуара навстречу убийце. Она была без сарпы, в удлиненной холле, щедро расшитой серебряным галуном. Тавлани из серой с блестками шерсти плотно облегали скульптурно мускулистые ноги и были заправлены в сапожки, украшенные блестящими пряжками и измазанные грязью. Из-под натянутого на голову капюшона выбивались черные локоны парика. В отчетах тех, кто ее выслеживал, упоминалось о парике. На плече у нее висела пухлая матерчатая сумка, голубая в белый горох, такую можно купить в каждом лонварском магазине, торгующем одеждой, тканями и обувью.

«Наверняка это Сой своего не упустила, – усмехнулся про себя Темре с оттенком грусти. – Вот уж кому с этой истории сплошное удовольствие…»

Противник был в маске, и морочанка, разглядев это, сразу поняла, кто перед ней: тот, кто может отправить ее обратно в извечно клубящийся туман хаддейны, в зыбкое царство неопределенности.

Она сунула руку в карман холлы, под которым виднелась выпуклость: наверняка там лежал пистолет. Зная, что оберег защитит его, Темре не стал уходить с линии выстрела и на бегу послал в наваждение две иглы. Судя по тому, что Акробатка приостановилась, как будто у нее перехватило дыхание, и плотнее сжала благородно очерченные губы, обе попали в цель. Но до победы далеко, Демея – сильный морок, и лучше не думать заранее о том, сколько иголок понадобится, чтобы ее развоплотить. Много.

Убийца подался назад: пока не накопился новый заряд, его задача – избегать ближнего боя. Посторонних рядом не было, разве что загадочный сопровождающий, который спрятался где-то поблизости. Темре надеялся, что парень сообразит сидеть тихо и не высовываться. Хотя, если тот сильно испугается, гостья из хаддейны почует его присутствие.

По дороге, которая сначала шла под уклон, а потом, ближе к трамвайному мосту, снова в горку, изредка проезжали заводские фургоны, окутанные тяжелым рыбным запахом, но шоферы, заметив гильдейца в боевой маске, поступали согласно служебной инструкции: газовали, чтобы поскорее убраться подальше от опасного места.

Вокруг стояли обшарпанные пустующие дома. Как это ни странно, они вовсе не казались мертвыми – скорее, напоминали дряхлых стариков, печальных, неряшливых, сонных, утонувших в своих воспоминаниях, но все же сохранивших остатки любопытства. Они таращились на Темре и Демею темными проемами, сипло скрипели гнилыми досками. Люди, без которых дому не изведать настоящей жизни, сюда уже не вернутся, но эти двое увлеченно суетятся, гоняются друг за дружкой – есть на что поглядеть, хоть какое-то подобие прежнего оживления!

Акробатка была опасным противником. Впрочем, Темре и раньше в этом не сомневался. Ни одна игла не ушла мимо цели, а ей пока хоть бы что. До бесконечности это продолжаться не может, но хватит ее надолго.

После пары выстрелов она учла, что враг защищен оберегом, и сунула пистолет в карман. Теперь она старалась поймать его, чтобы схватиться врукопашную, и Темре приходилось вовсю от нее бегать, разбрызгивая грязь, а Демея, нехорошо сверкая белесыми глазами, носилась за ним. Оба уляпались с ног до головы, словно школьники, дорвавшиеся до подвижных игр на свежем воздухе.

Время от времени она швыряла в него, метя в колено или в голову, обломками кирпича – от них-то оберег не спасет! – но убийца успевал увертываться. Не привыкать: это обязательная часть ежемесячных гильдейских тренировок, только там для этого используют резиновый мячик. Вот в такие моменты от всей души мысленно поблагодаришь старшин, которые въедливо следят за тем, чтобы никто из парней ни под каким предлогом от регулярных тренировок не отлынивал. В скорости и ловкости Темре морочанке не уступал – что и требуется, если убийца наваждений не хочет внезапно закончить свою карьеру, а заодно и все прочие свои дела на этом свете.

Человек может вымотаться и устать, от этого никуда не денешься, но если все развоплощающие иглы попадают в цель, морок тоже постепенно выбивается из сил и не получает преимущества, в том-то и фокус. Поэтому главное – не мазать, остальное приложится.

Схватка шла на равных, без перевеса. Свою сумку в горошек Демея оставила под стеной одного из домов, на островке пожелтелой травы, более-менее сухой благодаря нависающему балкону. Посягнуть на чужое добро здесь было некому.

Капюшон сполз у нее с головы, парик с завитыми локонами сбился набекрень, черные пряди челки налипли на мраморно-белый лоб. Ей очень хотелось добраться до противника – и чтобы подкрепиться, и потому, что тяга к жестоким расправам была заложена в нее при воплощении. Темре не забыл те полицейские протоколы, где шла речь о жертвах Акробатки, и понимал, какая кончина его ждет, если он допустит промашку.

В ходе этой беготни они очутились во дворе, где посередине громоздились сваленные как попало старые стулья, табуреты, куски разломанных тумбочек и этажерок. Должно быть, какие-то бродяги собирались погреться у знатного костерка и натащили из запустелых домов всего, что сгодится на дрова, а потом что-то их спугнуло.

Или, может, по милости Клесто день выдался пасмурный и сырой, и разжечь костер им так и не удалось. Если они чем-то прогневали Дождевого Короля, ничего в том нет удивительного. Он ведь далеко не всегда бывает таким разнежившимся и дружелюбным, как в гостях у Темре за бокалом вина, и его недолго рассердить чем-нибудь мимолетным, чему большинство людей не придаст значения.

Так или иначе, деревянный хлам в центре двора остался нетронутым, и Демея сразу ринулась к этой куче, ее светлые глаза злорадно вспыхнули.

«Что она задумала? – удивился Темре. – Швырнет в меня табуретом?»

Ага, так и оказалось, только табурет был живой. Чекляны, до того похожие на эти предметы домашней обстановки, что в сумерках либо издали запросто обманешься, не любили маячить на открытом пространстве, предпочитая прятаться там, где можно слиться с фоном. Они были всеядны и чаще всего встречались вблизи больших помоек. В неприживном районе их соблазняла свалка под южным склоном Овечьей горки. То, что прогнало отсюда людей, чеклянов не пугало – а может, и пугало, да голод был сильнее страха. Они промышляли в одиночку и с собачьим стаями конкурировать не могли, поэтому обитали на отшибе от вожделенной свалки, среди брошенного человеческого жилья.

Пятнисто-коричневый чеклян, напуганный шумом и беготней двуногих вторженцев, притаился возле груды деревянного барахла. Обычно это ему помогало, но не в этот раз: остроглазая Демея выдернула его из мебельной кучи, ухватив за тонкую кожистую ножку, и, раскрутив над головой, швырнула в противника.

Цапнуть ее зубастым клювом несчастное животное не успело. Уже в полете оно слабо заверещало, но тут же шмякнулось о землю, потому что Темре проворно отскочил. А чеклян подпрыгнул и бросился на него. Одна из особенностей этих созданий: впав в ярость, они атакуют, не обращая внимания на разницу в габаритах.

Убийца оказался меж двух огней: с одной стороны морочанка, с другой – взбешенный неожиданным нападением, свирепо щелкающий клювом живой табурет.

Чеклян воинственно наскакивал, норовя долбануть по ноге, – ему ничего не стоило не только порвать штаны, но и выщипнуть кусок мяса. Его длинная шея с хищной клювастой головкой смахивала на мумифицированную змею, но при этом двигалась стремительно, словно отпущенная пружина или лопнувшая резинка.

Противница с раззадоренной ухмылкой двинулась в атаку, а перстень еще не зарядился. Темре понял, что сейчас ему придется несладко. Он отвлекся на морочанку, уделяя внимание в первую очередь ей, а оставшийся сбоку табурет, словно того и ждал, сделал молниеносный бросок и содрал лоскут кожи у него с ляжки.

В следующий момент Демея ринулась к убийце, но сразу отскочила назад.

Чеклян, обнаружив, что его со всех сторон окружили люди, утратил боевой пыл и, пару секунд в замешательстве потоптавшись на месте, задал стрекача.

«Откуда они все взялись?..» – изумился Темре.

Вокруг него стояло не то пятеро, не то шестеро гильдейцев в масках. Слишком много для одной морочанки. Мгновенно приняв решение, она тоже стремглав бросилась наутек, кидаясь из стороны в сторону, чтобы не словить иглу. На ходу подхватила свою сумку, выбежала на дорогу и одним прыжком очутилась на подножке проезжавшего мимо фургона, уцепившись, чтобы не свалиться, за ручку дверцы. Неизвестно, что подумал шофер, но вместо того, чтобы затормозить, он прибавил скорости. Машина умчалась по направлению к Овечьей горке.

Темре остановился у обочины: ясно, что автомобиль ему не догнать. В недоумении оглянулся на своих нежданно-негаданно объявившихся коллег – те остались стоять, где стояли. Одинаково одетые, одинаково стройные, одинакового роста… Да их вообще не отличить друг от друга! Не люди это. Но и не наваждения из хаддейны.

Самые обыкновенные обманки, созданные мастером иллюзий. Вроде того подснежника, изысканного творения Иноры, почти сутки прожившего у него в гостиной. Или вроде тех банкнот, которые время от времени кто-нибудь предприимчивый пытается всучить продавцу в магазине или буфетчику в закусочной, хотя в любом мало-мальски уважающем себя заведении имеются артефакты-определители. Но сколько же сил должен был затратить неведомый мастер, выручивший Темре, чтобы создать одновременно целых шесть его копий в полный рост?..

Он нашел ее за углом ближайшего дома. Может, она и хотела бы скрыться, но ее ноги не держали. Сидела на земле, привалившись спиной к мокрой кирпичной стене и запрокинув голову, ее лицо прикрывала ажурно связанная серая маска, испачканная кровью. Поверх маски выбилась светлая челка, на голову был натянут капюшон старенькой синей холлы. Глаза в аккуратно вывязанных узких прорезях были облачно-серые, с белесыми ресницами.

«Что ж, вот я и поймал тебя», – обескураженно и невесело подумал убийца наваждений.

Та самая девушка, приходившая, по словам Кайри, только для того, чтобы на него посмотреть. Вот кто, значит, крался следом за ними, вовсе не полицейский соглядатай… Она спугнула Демею, однако, с другой стороны, неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не ее вмешательство. Возможно, скверно бы закончилось. Иногда и от помощника-непрофессионала может быть толк.

В кулаке она сжимала окровавленный носовой платок, но кровотечение уже прекратилось.

– Спасибо. – Темре присел напротив. – Только теперь лучше уходите отсюда, когда отдохнете. Здесь идет опасная охота, а вы потратили много сил и больше повторить такой номер не сможете. По крайней мере, не сегодня и не завтра, насколько я в этом разбираюсь.

Девушка хрипловато засмеялась. Или закашлялась.

– Где твоя морочанка?

– Укатила на попутной машине. Мне сейчас предстоит ее искать, так что я даже проводить вас не смогу. Уходите отсюда, как только будете в состоянии, хорошо?

Она была одета бедно и неказисто. Это могло быть маскировкой, почему бы и нет, но ее ботинки – старые, облезлые, едва ли не прохудившиеся – наводили на мысль, что не в маскировке тут дело.

– Можешь говорить мне «ты». И можно тебя кое о чем попросить?

– Если это не займет много времени. Я должен найти и прикончить сбежавшее наваждение.

– Не бойся, не займет. Сними на минутку свою маску.

Секунду поколебавшись, Темре выполнил ее просьбу. Она уставилась на его лицо так, словно хотела насмотреться на всю оставшуюся жизнь.

– А теперь закрой глаза.

– Зачем?

– Ничего плохого не будет. Пожалуйста, что тебе стоит? Ненадолго.

И он снова подчинился. Тонкие руки оплели его шею, а к губам притиснулись с яростной силой горячие губы. Никогда еще с ним не целовались так отчаянно, с такой тоской и страстью. Наконец девушка оторвалась от него, отстранилась, задыхаясь.

– Глаза можно открыть? – поинтересовался он, выждав несколько секунд.

– Открывай.

Она уже успела натянуть на лицо вязаную ажурную маску. А Темре надел свою маску. Ему не следовало мешкать.

– Извини, я должен идти. Иначе нельзя.

– Иди.

– Уходи отсюда, хорошо?

Он хотел предложить ей денег на дорогу, но что-то подсказывало, что это может ее оскорбить. Так и не решился.

– До свидания. Будь осторожна, – не дождавшись от нее ответа, произнес Темре.

И быстро зашагал в ту сторону, где остались его товарищи.

Он не стал спрашивать, как ее зовут. Он и так это знал.

Вспомнилось, где видел раньше эти глаза – близко посаженные, со слегка скошенными верхними веками, ничего особенного и пленительного, но столько всего в них сквозит, рвется, бушует…

И вдобавок слабый сладковато-цветочный запах дешевой туалетной воды сразу обозначил время и место. Не самый удачный выбор для девушки с таким характером, но вряд ли Джаверьене по карману дорогая туалетная вода.

Демея ворвалась, словно за ней по пятам гналась стая иллихейских оборотней или анвайских мороков. Или по меньшей мере толпа цепняков с ордером на арест.

– Сурфей! Ты где?

У Клетчаба душа ухнула в пятки. Ее стервейшество вернулось в аккурат к тому времени, как Постоялец дожрал третью жертву. Остался всего один ушнырок. И чем не шутит шальная удача, очень может статься, что после него-то чудище и выйдет из спячки, оно уже начало проявлять признаки оживления, каковых раньше не наблюдалось. Все в наилучшем виде, но если госпожа узнает о самоуправстве помощника, ему несдобровать. Она ведь потребует объяснений, да ежели еще и девчонка нажалуется…

Зря струхнул. Демее было не до него.

– Сурфей, у нас времени в обрез. До нас того и гляди доберутся. Бери первого из этих, – она властно мотнула головой в сторону помещения, где дожидался своей участи оставшийся в одиночестве пленник, – и тащи к Постояльцу. Надо его поскорее разбудить. Справишься?

– Справлюсь, госпожа! – истово заверил Луджереф, про себя молясь, чтобы она самолично не отправилась за жертвой.

– Хорошо. Это пока припрячь куда-нибудь. – Она швырнула ему сумку. – Девчонке не давай, чтобы не сбежала. Здесь для нее теплая холла и обувь. Мне придется на некоторое время отлучиться, но я за вами вернусь.

– Понял, госпожа.

– Где она?

– Да все там же, у себя сидит. Злится.

Демея направилась к комнатушке с занавеской, Клетчаб пошел следом: он хотел убедиться, что норовистая рыжая краля на него не стукнет.

Соймела сидела на тюфяке, прямая, как струнка, гордая, красивая. Одеяла валялись рядом – видать, она их нарочно отшвырнула, когда услышала голоса в коридоре и поняла, что сейчас появится ее похитительница.

Не тратя времени на деликатные подходы, та ловко сдернула у нее с ног домашнюю замшевую обувку, украшенную бантиками с блестками, и сунула Клетчабу:

– Убери подальше.

– Вы хотите примерить мои туфли? – Девчонка ехидно сморщила точеный носик. – Боюсь, вам они будут маловаты.

– Нет, моя дорогая дерзкая Соймела, я хочу быть уверена, что ты никуда не денешься. Босиком ты отсюда не уйдешь.

Клетчаб про себя ухмыльнулся: подфартило, как на заказ! Ее стервейшество умотает по своим срочным делам, тем временем Постоялец проснется, а девчонка сбежать от него не сможет, ей же непривычно шлепать босиком в одних шелковых чулочках. Особливо здесь, по мусору и острым камешкам, тем более что в этих потемках не видать, куда ступаешь. И впрямь не уйдет. В отличие от него. Уж он-то из этой передряги выберется, и некому будет потом Демею против него подговаривать.

– Вы собираетесь меня простудить и заморозить?

– Закутайся пока в одеяло, моя дорогая маленькая Соймела. Давай я укрою тебе ножки…

– Отнесите лучше на помойку свое дурацкое одеяло! Или сделайте из него половую тряпку для уборной!

– Одеяло согреет тебя не хуже туфелек, а потом я тебе кое-что подарю…

– Не возьму я у вас подарков, и одеяла мне вашего не надо!

Опять заладили про одеяло… Едва не запутавшись в занавеске, Клетчаб выскочил в коридор, пытаясь зажать уши и одновременно не выронить девчонкины туфли.

Хвала богам, продолжалось это недолго. Демея вышла следом и ринулась в ту комнату, где хранила наворованные причиндалы для мины. Схватив грязную брезентовую сумку, она повернулась к Луджерефу с ликующей злорадной ухмылкой:

– Сейчас я это сделаю, Сурфей! Я до этого додумалась, и я это сделаю, тогда все увидят, что она ничтожество и бездарь! Такого она не ждет, верно?

– Верно. – Клетчаб слов нет как обрадовался. – Я о ней такого же мнения, госпожа, потому что балаболка она, финтифлюшка и дрянь-девка!

– И посредственность! – просияв, подтвердила Демея. – Ничего, когда все это разольется, все увидят… Тогда у всех откроются глаза… Потому что им сразу станет видно, что это такое…

– Ни ума, ни воспитания! Я-то сразу понял, что эта Соймела вас недостойна.

– При чем тут моя дорогая маленькая Соймела?

Демея так вскинулась, что Луджереф невольно отступил.

– Так вы же, госпожа, сами только что ее ругали…

– Я не ругала мою Соймелу. Она дерзкая девчонка, но она еще признает мою правоту и перейдет на мою сторону.

– Стало быть, вы не о ней толковали?

– Не о ней… О ком я толковала? – в ее прозрачных светлых глазах появилось слегка удивленное выражение, а потом они на мгновение остекленели, и женщина стала как вылитая похожа на манекен, но после паузы продолжила: – Я это сделаю, чтобы каждая посредственность знала свое место! Я всех расставлю по местам…

– Уж непременно расставите, госпожа, – на всякий случай заверил ее Клетчаб медоточивым голосом, чтобы опять не психанула.

– Мне надо спешить, Сурфей. Собирать мину придется на месте. Займись Постояльцем.

Она устремилась к лазу.

Клетчаб припрятал в дальнем закутке, куда Соймеле не добраться, замшевые туфельки и сумку с обновками, после чего повел последнюю жертву, до сих пор пребывающую в дурманном полусне, в пещеру к подземной гадине. Не сомневайтесь, господа хорошие, старина Луджереф всех переиграет!

Едва он протиснулся в пещеру, волоча за собой, как на буксире, чахлого и безвольного лонварского ушнырка, в густой зловонной темени неглубокой ямы тяжело заворочались. Клетчаб нашарил лучом фонаря черный зев в гигантском панцире – это отверстие было величиной с окно средних размеров: оттуда, словно рогатая улитка из домика, уже высовывалось что-то бледное, мерзкое, шевелящееся… Раньше оно не показывалось на глаза до тех пор, пока не швырнешь пищу в яму, а теперь – нате-ка вам, с добрым утром!

Он толкнул жертву вперед, для верности дав пинка, и ее тут же сгребли толстые суставчатые лапы, а из зева выхлестнулся, разевая с тихим писком зубастые рты, целый пучок страшных человеко-змеиных голов на извивающихся белесых шеях. Вся эта пакость тут же набросилась на еду, наперегонки выдирая куски, высасывая кровь, чавкая, чмокая, торопливо и жадно насыщаясь.

Одна из голов, можно побиться об заклад, задержалась и поглядела на обмершего Клетчаба. Казалось, на тебя смотрит кто-то вроде бы разумный, но недобрый и нехороший. Аж ноги обмякли, но гадина через секунду присоединилась к своим товаркам – или, правильнее сказать, к остальным составляющим частям своего чудовищного организма.

Драпать надо, констатировал взмокший Клетчаб, протискиваясь в зазор меж фанерной перегородкой и стеной туннеля. Немедленно. Со всех ног.

Так он и сделал. Только перед этим собрал и рассовал по карманам деньжата, припрятанные в укромных уголках, чтобы с собой лишний раз не таскать. Что он тут забыл? Да ничего не забыл, господа хорошие!

Он был уже возле лаза, ведущего наружу, когда из глубины подземелья донесся треск фанеры.

Все, что им оставалось, – это бежать за ищейкой, учуявшей близкое присутствие своего хозяина. К тому времени, как Темре вернулся к товарищам, морочанки уже след простыл. Даже если бы он не задержался около Джаверьены, Демею, вскочившую на подножку попутной машины, все равно бы потерял из виду. И где теперь ее искать? Хорошо, если в окрестностях.

Попетляв среди необитаемых домов, паучара вывел людей к склону Овечьей горки и вдоль него засеменил на юг, нетерпеливо натягивая поводок. Лапы, благодаря иллюзии Клесто выглядевшие собачьими, так и мелькали – сторонний наблюдатель не смог бы заметить, что их на самом деле не четыре, а шесть.

Темре на бегу озирался. Впрочем, вероятность того, что Демея вдруг попадется ему на глаза, была ничтожна мала.

Вначале предполагали, что убежище морочанки и беглого преступника находится в одной из построек неприживного района, однако паучара, миновав окраинные дома, устремился прямиком к заводу. Что ж, логично: полицейские патрули регулярно обходят это обезлюдевшее ветхое царство – «с целью выявления подозрительных явлений», как пишут в служебных документах, и тому, кто здесь незаконно поселится, придется быть начеку, играя с ними в прятки. Другое дело – какое-нибудь пустующее заводское сооружение.

«Бродячий кот» намотал поводок на руку, чтобы паучара не умчался ловить Клетчаба Луджерефа в одиночку. Он по-прежнему был мрачен по поводу перспектив этого предприятия – охотников много, а мышь-то одна! – но преследование его захватило и взбодрило. На плече у него висела сумка с ботинками для Соймелы.

За это спасибо Мервегусту: узнав о том, что заодно придется освобождать заложницу, которую треклятая парочка утащила прямо из дома, иллихеец посоветовал на всякий случай захватить для девушки практичную обувь.

«Вот что значит бывалый оперативник, – уважительно отметил про себя Темре. – А ведь не подсказал бы, и в голову бы не пришло…»

Съездив на квартиру к Сой, он нашел в прихожей пару демисезонных ботинок. Учитывая, куда завели их поиски, сделал он это ненапрасно. Поскольку ему следовало находиться в готовности к поединку с наваждением, обувку тащил Джел.

Уловив периферийным зрением объект, испускающий характерное сероватое свечение, он резко повернулся. Вдалеке за дождевой пеленой как будто ползет призрачный светляк… Она или нет?

– Дайте бинокль!

Инспектор Гурдо на ходу извлек из глубокого кармана плаща мощный полевой бинокль и протянул Темре. Убийца увидел Акробатку всего на мгновение – та завернула за грязный заколоченный дом и пропала из виду.

– Она там. Я пошел. Заберите отсюда Соймелу.

– Заберем, не волнуйся! – уже в спину ему крикнул Котяра.

Темре бегом бросился туда, где мелькнула Демея, – к россыпи заброшенных строений в низине на юго-востоке от Овечьей горки.

Ищейка тянула погоню в другую сторону, к холму. Склон был каменистый, голый, негусто заросший пучками пожелтелой травы. Кое-где рыже-коричневыми разводами выделялись участки раскисшей глины. Даже здесь ощущался острый запах лежалых морепродуктов, который мешался со смрадом гниющих отходов производства.

Дымящий завод господствовал над местностью, словно старинный замок. Это впечатление усилилось, когда люди разглядели у подножия холма, возле дороги, полукруглую арку, наглухо заложенную кирпичом.

– Вход в недостроенный туннель, – задыхаясь, пояснил Гурдо. – Замуровали…

В отличие от крепкого брата Рурно и тренированных иллихейцев он к таким бодрым пробежкам не привык. У него кололо под ребрами, и одышка замучила, но он не жаловался, решив, что нипочем не уронит честь лонварской полиции в глазах иностранных коллег. Гурдо был патриотом старой закалки.

– Куда нас ведет ваша собака? – пробормотал Мервегуст, глядя на ищейку, которая вознамерилась штурмовать пустой склон.

Котяра и сам хотел бы знать куда. Тем более что вовсе это не собака.

– Если к заводу, лучше не карабкаться напрямик, а обойти и подняться по дороге с другой стороны, – предложил Гурдо, воспользовавшись заминкой, чтобы перевести дыхание.

– А что, если подобраться к их укрытию можно только отсюда? – не согласился Жозеф Глинтух.

– Вот сначала и проверим…

Дальнейшего развития спор не получил, так как на склоне откуда ни возьмись появился человек в неприметной одежде и глубоко нахлобученном картузе. Словно из-под земли выскочил. Оскальзываясь и взмахивая руками, чтобы сохранить равновесие, он начал спускаться к дороге. Казалось, он очень спешит.

Ищейка рванулась к нему, как будто ее силы внезапно удесятерились. Монах от неожиданности потерял равновесие, шлепнулся в грязь и с невнятной руганью проехал несколько бутов на брюхе, испачкав рясу. Паучара волок его за собой – увидев свою цель, он перестал реагировать на команды. Опасаясь схлопотать травму, брат Рурно кое-как освободился от петли поводка на запястье, и тогда кукла вприпрыжку кинулась к своему создателю.

Надо заметить, Клесто неспроста прозвали Смеющимся Ловцом. Иногда он любил посмеяться – над смертными или над кем придется. А возможно, у него тоже были свои представления о справедливости. Ровно в тот момент, когда монах выпустил поводок, с неба перестало моросить, дождевое колдовство рассеялось, и на Клетчаба Луджерефа бросился облепленный перьями черный паук с торчащими из спины рыбьими костями и венчающим этот жутковатый натюрморт заржавелым кухонным ножом.

Увидев свое собственноручно изготовленное страшило, несущееся к нему пружинистыми прыжками, Луджереф сперва остолбенел, потом расстался с содержимым мочевого пузыря, а потом бросился бежать во всю прыть. Лишь одна мысль билась в голове: вот тебе на, все-таки есть в Анве мороки, не наврали… С перепугу он даже о Постояльце забыл.

Агенты оторопели не меньше, чем их дичь.

– Брат Рурно, что с вашей собакой? – поинтересовался Жозеф Глинтух, опомнившийся первым. – Это что такое?

– Подарок одной могущественной личности, – нашелся Котяра, уже успевший подняться на ноги. – Своего рода магическая ищейка. Все под контролем, Темре в два счета его развоплотит, раз нужда отпала. Я пока постараюсь его привязать…

Кукла уже настигла своего бывшего хозяина, успела изодрать ему в клочья штаны и исцарапать ноги. Луджереф выглядел совсем ошалевшим и сипло звал на помощь.

Приметив торчащую из земли петлю толстой витой проволоки – у подножия Овечьей горки местами встречались такие ловушки, оставшиеся со времен большой стройки, и надо было смотреть в оба, чтобы не запнуться, – монах привязал к ней волочившийся по земле конец поводка. Морским узлом, как учил когда-то дед Тавьяно. Потом ухватил Луджерефа за шиворот, оттащил от беснующегося матерчатого паука и прежде, чем подоспели иллихейцы, двинул ему кулаком в челюсть. С таким расчетом, чтобы выбить пару зубов. Судя по хрусту, выбил. Тут кто-то заломил ему руки за спину и увлек в сторону от изловленного преступника.

– Ты чего?.. – выдавил Клетчаб, сплюнув на землю что-то кроваво-белесо-желтоватое.

Он же этого монаха знать не знает!

– Ты зачем его убил? – глухо прорычал Котяра.

– Кого? Из тех ушнырков, что ли?.. Так они же ушнырки, совсем одурели от своей креймы… – Он осекся. – Или кого?

– Так на тебе, скотина, не одно убийство висит?

– А вы думали, одно? – хмыкнул над ухом Жозеф Глинтух.

Это он удерживал «бродячего кота», у кого другого силы бы не хватило. Его спокойное скептическое хмыканье несколько отрезвило разъяренного Джелгана.

Тем временем Мервегуст и Сунорчи подскочили к Луджерефу, с профессиональной сноровкой обыскали его, побросав на землю то, что нашлось в карманах и за подкладкой, и защелкнули на запястьях наручники. Ошеломленный, истерзанный, беспричинно побитый, он даже не пытался сопротивляться.

– Где находится похищенная вами Соймела Тейлари? – официальным тоном осведомился Гурдо.

– Там находится! – с готовностью выпалил арестованный. – Под землей сидит, ничего ей не сделалось, сходите за ней туда, пока Демея не вернулась, я ж никуда отсюда не денусь…

– Кто там еще из вашей шайки?

– Да никого больше, какая шайка, нас двое с Демеей, и мы не бандиты, а за ее делишки я не отвечаю, она психическая женщина, иногда бывает не в себе. Гляньте, вон там лаз на склоне, какие-то ушнырки его разрыли, там и сможете спуститься…

– Сунорчи, Чемхет, сходите за девушкой, – распорядился Мервегуст.

– Ботинки ей возьмите, – буркнул Котяра.

Сумка с ботинками валялась на земле. Один из иллихейцев подобрал ее, и они двинулись к лазу.

Клетчабу словно душу камнем придавило: он-то сперва понадеялся, что позорные цепняки бросятся вызволять Соймелу всем скопом, а его оставят без присмотра. Да только подкачала нынче шальная удача.

В этот раз иллихейцы не стали посылать наемников, пошли на дельце сами. И наваждение у них за ищейку, ишь ты… Бешеный монах, судя по всему, местный, и засушенный цепняк, который спросил о Соймеле, тоже из местных, по акценту заметно. А этих, стало быть, четверо. Было четверо. Те, кто отправился за девкой, вряд ли вернутся, там уже Постоялец вовсю куролесит. А оставшихся прикончит ее стервейшество, ежели вовремя подоспеет, для нее это раз плюнуть.

Лишь бы поскорее взорвала, чего она там задумала порушить – трамвайный мост или, может, соседний заводишко, – да поспешила бы обратно… И у него полновесное оправдание имеется, почему девчонку из подземелья не вывел: потому что высунулся на разведку, и тут его на два счета сцапали.

Когда он получше пригляделся к этим подлецам, его насторожила физиономия громилы, который скрутил щедрого на зуботычины монаха. Разрез глаз этакий характерный: зенки раскосые, но не как у здешних гронси, а самую малость раскосые. Известная фамильная черта высокородных цан Аванебихов, закадычных друзей сорегдийского пожирателя душ, из-за которого Клетчабу пришлось свалить за океан.

От лаза вниз вела лестница, халтурно сколоченная из разнородных досок с занозистыми перилами, местами обмотанными тряпьем. Сунорчи спустился первым и включил фонарь, Чемхет последовал за ним.

Довольно просторное помещение с замусоренным полом, с потолка свисает посередине какой-то мерзкий пухлый кокон… Всего лишь патрон для лампы, опутанный многолетней паутиной.

Сумка с ботинками болталась на плече у Чемхета. Он был исполнительным молодым службистом, но порой его одолевали романтические мечты: спасти бы однажды красивую девушку, и чтобы она в него без оглядки влюбилась… Пока он спускался по дрянной, хотя и прочно сделанной лестнице, мелькнула мысль, что этот сценарий вот-вот осуществится, разве что насчет финала неясно. Мелькнула и уплыла, его внимание было направлено на окружающую обстановку, а не на собственные бредни.

Темно, грязно, тихо. Из глубины подземелья вроде бы доносятся какие-то еле слышные неясные звуки.

За дверным проемом тянулся коридор, такой широкий, что грузовик проедет. В одном его конце луч фонаря нашарил высокую арку, заполненную кирпичной кладкой, – замурованный выход наружу. В другом клубился мрак.

Чемхету не удалось уловить, что его тревожит, но было смутное ощущение, что здесь скверно. Словно в детстве, в ту пору, когда он боялся темноты. Судя по тому, как настороженно двигался и озирался напарник, ему эта нора тоже не понравилась.

Пахло керосином, давно не чищенной уборной, чем-то дурманным… И еще присутствовал слабый, на пределе восприятия, запах мясной лавки. Откуда бы ему тут взяться?

– Соймела, вы здесь? – позвал Сунорчи.

– Да! – до них донесся отчаянный, с истерическими нотками и в то же время приглушенный женский голос. – Пожалуйста, помогите мне, заберите меня отсюда! Только, ради богов, не шумите…

В глубине коридора послышался шорох. Переглянувшись, агенты направились в ту сторону. Нервы у них были крепкие, но сейчас обоим было не по себе. Ни с того ни с сего взыгравшая впечатлительность? Или, может, чутье?

Девушка и впрямь оказалась поразительно красива. По пальцам перечесть, сколько раз Чемхет видел вблизи таких, которые могли бы с ней сравниться.

– У меня забрали туфли, – ее била дрожь, глаза блестели от слез. – Я исколола ноги, здесь полно острого на полу, а оно там, где-то рядом…

– Вот ваши ботинки. – Иллихеец расстегнул сумку. – Быстро обувайтесь.

– Что – оно, которое рядом? – уточнил Сунорчи.

Он был в полтора раза старше коллеги, чары Соймелы подействовали на него в меньшей степени, так что он сразу выделил в сказанном главное.

– Чудовище подземное. – Девушка морщилась от боли, натягивая ботинок, на ее шелковом чулке темнели пятнышки крови – должно быть, предприняла попытку самостоятельно отсюда выбраться, но сломалась и вернулась обратно. – Они кормили его людьми, чтобы разбудить, и теперь оно проснулось! Надо всех предупредить! Я бы не смогла от него убежать, поэтому не пошла искать выход.

– Где оно сейчас? – справился Сунорчи шепотом.

– Куда-то заползло… – Она торопилась, пальцы дрожали и путались в шнурках. – Все, завязала.

– Идем. – Чемхет подал ей руку.

Старший агент выглянул в коридор, обшарил оба конца лучом фонаря и сделал знак: чисто.

Сой ковыляла и спотыкалась, исколотые ноги болели. Из тонкого шерстяного пледа она еще раньше соорудила себе что-то вроде сарпы, намотав вокруг талии и сколов булавкой, и вдобавок прихватила с собой одеяло, закутавшись в него, словно в плащ. В подземелье стояла холодина, да и страх – не лучшая грелка. Она до умопомрачения измучилась. Но за ней наконец-то пришли, ее спасают, ловкий желтоволосый парень поддерживает ее под руку. Соймела поверила, что все будет хорошо.

Звук оттуда, где замурованная арка. Словно возится кто-то громадный. Сунорчи посветил в ту сторону: в коридоре вроде бы никого… Но то ли из-за угла, то ли из дверного проема тамошнего помещения выглядывали, тесня друг дружку, бледные уродцы с длинными шеями.

– Это все одно существо, – громким шепотом объяснила девушка. – У него общее туловище, такой ужас…

Головки на хлипких белых шеях дружно потянулись вперед, а следом за ними начало выдвигаться из темноты что-то черное, массивное, длинное, с толстыми суставчатыми лапами по бокам. Туловище, стало быть. Вот оно, значит, какое…

– Бегом наружу! – Сунорчи первым сорвался с места.

Чемхет бросился за ним, волоча за руку Соймелу. Главное – успеть, добежать раньше, чем тебя настигнут. Гадине через лаз не протиснуться, да и лестница на такую тушу не рассчитана.

За спиной что-то дробно стучало по полу, азартно пищало и сипело. Оно бросилось в погоню, и двигалась эта подземная громадина весьма проворно – что неудивительно при таком количестве ног.

Сунорчи, не оглядываясь, взлетел по лестнице. Чемхет толкнул Соймелу:

– Пошла вперед!

Он спасет ее, обязательно спасет, и потом…

Сой торопливо засеменила по ступенькам, путаясь в заменившем сарпу пледе. К охватившей ее панической лихорадке примешивалась благодарность: она обязательно переспит с этим славным мальчиком, который не захотел ее бросить.

Поднимавшийся следом иллихеец наступал ей на пятки. Дыра с клочком предвечернего серого неба постепенно приближалась, а подземный монстр уже копошился внизу. Задетая страшной лапой лестница затряслась, девушка взвизгнула и вцепилась в перила.

– Быстрее! – прикрикнул Чемхет.

Всего-то несколько ступенек осталось. Лестница опять содрогнулась.

До выхода рукой подать. Агент с силой толкнул Соймелу в дыру лаза – и услышал ее вскрик, когда она, не устояв на ногах, покатилась по склону. Теперь осталось нырнуть туда следом за ней…

От страшного удара в спину он чуть не задохнулся, а потом его ошеломила боль. Из груди что-то торчало, как будто шип вырос… Тварь проткнула его насквозь, да еще в живот впилось что-то острое. Как же больно… Он подумал, что зря послал вперед Соймелу, надо было спасаться самому, успел бы, как благоразумный Сунорчи. Догеройствовался… Тварь потащила его вниз, заодно обрушив кусок лестницы.

«Будь проклят за это Клетчаб Луджереф», – подумал Чемхет, судорожно дергаясь и кашляя кровавыми сгустками.

И уже под конец, когда в него вцепилось с дюжину зубастых ртов, мелькнула угасающая мысль, что, как бы там ни было, а девушку он все-таки спас, не досталась она подземной гадине…

Вспухшее глинистое пятно на склоне Овечьей горки напоминало скорлупу яйца, из которого что-то пытается выбраться наружу. И того и гляди оно оттуда выберется.

Из трещины высунулась темная суставчатая лапа длиной с водосточную трубу многоэтажного дома, с большим серповидным когтем на конце. Она принялась шарить вслепую, словно искала, кого бы схватить, но люди успели отбежать и укрыться в частично разрушенной кирпичной постройке по ту сторону дороги.

Чемхет погиб. Мервегуст и Котяра, заглянув в дыру, увидели, как чудище его терзает. Лицо было в крови, живот распорот, но, кажется, он все еще был жив.

– Держите фонарь, – отрывисто бросил иллихеец. – Направьте на него луч.

Вытащил из-за пазухи «четвертной» пистолет и, тщательно прицелившись, нажал на спуск. Пуля попала в залитый кровью лоб.

Монах кивнул: правильно, ничего больше не поделаешь. После приличествующей паузы угрюмо произнес:

– Печалюсь вместе с вами.

– Пошли, – позвал Мервегуст убито-бесстрастным голосом.

Съев агента, тварь, не иначе, поняла, что за пределами подземелья есть еще много пищи, потому что принялась остервенело рыть ход наружу. Камень чередовался с глинистыми участками, и в скором времени жилец Овечьего холма нашел подходящее податливое местечко, чтобы пробиться в большой мир.

Как назло, машин на дороге не было. Ни одной. Возможно, на заводе каким-то образом определили, что под землей творится неладное, и теперь весь транспорт посылают в объезд по другой дороге, которая проходит с восточной стороны от Овечьей горки? Если так, они должны были вызвать помощь, у них же там телефонная связь… Или они до сих пор ни о чем не знают?

Общее молчание нарушил Жозеф Глинтух.

– Бегать от этой сволоты бесполезно, переловит поодиночке и сожрет. Поэтому, если машины так и не будет, предлагаю дать бой.

– У нас нет серьезного оружия, – хмуро возразил Котяра. – Даже если у каждого из вас по «четвертному», против той твари это все равно что водяной пистолет.

– Будет.

Расстегнув куртку, Жозеф вытянул из-под рубашки и снял с шеи цепочку с граненым дымчатым кристаллом. Монах, сразу сообразивший, что это, подался вперед, не веря собственным глазам: кто ж ему дал такую вещь?..

Бросив кулон на пол, рослый иллихеец что-то еле слышно прошептал. Между тем на склоне горки тяжело обвалился пласт глины, и в образовавшееся отверстие пролезли еще две чудовищные лапы. А посреди темноватой комнаты с ободранными обоями как будто из ничего появился ящик с тяжелым автоматическим оружием и коробками патронов.

– Разбирайте стволы, господа.

– Но если это наваждение… – вновь обретя дар речи, протестующе вымолвил Гурдо.

– Это не наваждение, могу поручиться. – Глинтух как ни в чем не бывало подобрал и надел на шею цепочку с магическим кулоном. – Иначе его бы давно уже извели, вместо того чтобы оставить как есть и замуровать. Не знаю в точности, что это такое, есть разные гипотезы, но твари вроде этой столетиями дрыхнут в некоторых из ваших холмов, и будить их не следует. Видимо, оттого и народ из этого района разбежался: люди чувствуют их присутствие, хотя не понимают, в чем дело. Наш Луджереф и здесь проявил себя в известном роде выдающейся личностью…

Клетчаб зыркнул на него, но смолчал. Толку-то шуршать, ежели тебя уже загребли. Он сидел в сторонке, со скованными за спиной руками, с распухшей скулой и ноющей после монашеского удара челюстью. Штаны изодраны в лоскутья, на израненных ногах запеклась кровь. Время от времени, когда никто не торчал между ним и оконным проемом, он поглядывал на ожившую куклу, оставленную на опасном склоне: эта погань отчаянно рвалась с поводка, желая воссоединиться со своим создателем и еще пуще его уделать. Торчащая из земли железяка, к которой привязали страшило, от его усилий еще раньше вылезла вверх на добрую половину бута, и Луджереф с беспокойством прикидывал: выдержит или нет?

Соймела, закутанная в одеяло из схрона, съежилась в другом углу и давилась рыданиями. Клетчаб возблагодарил богов за то, что она разнюнилась, а то, будь эта норовистая краля в другом настроении, давно бы уже ему в рожу вцепилась, довершив начатое пауком и монахом.

Он размышлял, получится ли под шумок сделать ноги, пока вся эта дрянная компания будет отстреливаться от Постояльца. По всему выходило, что не получится, но чем не шутит шальная удача?

– Откуда у вас кулон из храма Лунноглазой Госпожи, вы ведь не преподобный? – без особого нажима, но с интересом осведомился «бродячий кот», одновременно изучая крупнокалиберный пистолет иллихейского производства – такого оружия он раньше в руках не держал.

– Одолжили в храме под честное слово, – дружелюбно ухмыльнулся в ответ Глинтух. – Мало ли что может случиться в дальних странствиях, вдруг понадобится… Вот оно и понадобилось.

– В храме такие вещи просто так под честное слово не раздают, насколько я знаю.

– Просто так – нет, но если вы поклянетесь честью Аванебихов, что кулон будет возвращен обратно и сохраненное в нем оружие не будет использовано против тех, кто служит Лунноглазой Госпоже, можно рассчитывать на положительное решение. Жозеф цан Аванебих, к вашим услугам.

Так как никто не смотрел в его сторону, Луджереф с тоски сплюнул, заодно избавившись от остатков зубного крошева. Он-то как благочестивый тупак вымаливал у Госпожи Кошки прощение, изумруды ей в храм носил, а она в это самое время его врагам магический кулон ссудила! Тьфу, западло… Убоявшись последствий, тут же наскоро прочитал коротенькую извинительную молитву. Но раз здесь один из Аванебихов, тем более надо уматывать, как только шанс подвернется.

Умотать ему не дали. Сунорчи, похожий на зализанную серую мышь, по приказу своего высокородного начальства спутал ему ноги, а мордатый монах обратился к зареванной дамочке:

– Сой, можно тебя кое о чем попросить? Мы сейчас, сама понимаешь, будем сильно заняты, а ты пока пригляди за этим мерзавцем, чтобы не удрал.

– Хорошо, – согласилась Соймела и уставилась на Клетчаба из-под шелковой медно-рыжей челки мокрыми и злющими голубыми глазами.

Влип как тупак, связавшийся с шулером. Вредная девка затаила на него обиду, хотя он, ежели разобраться, ничего такого ей не сделал и не сказал. Дрянь дело. Разве что вдруг подфартит и Постоялец всех слопает, а им побрезгует?

Дыра на склоне довольно быстро расширялась, страшные коленчатые лапы барахтались, загребая глину и разбрызгивая грязь. Потом оттуда выпростались еще и длинные черные усы, стригущие воздух.

Демея как сквозь землю провалилась. Или, что вернее, спряталась в одном из пустующих домов. Боевая маска убийцы наваждений позволяла своему обладателю распознать морок даже на изрядном расстоянии, но, увы, не наделяла его способностью видеть сквозь кирпичные стены.

В конце концов Темре поднялся на второй этаж строения, похожего на старинный комод с ящиками-балкончиками, и через чердак выбрался на ветхую крышу. Сбежавшего наваждения он так нигде и не разглядел, зато заметил, что возле западного склона Овечьей горки творится нечто непонятное.

Надо вернуться к остальным. Там он нужнее.

Поддавшись этому настойчивому импульсу, он спустился вниз, быстрым шагом двинулся в обратную сторону и через некоторое время услышал грохот пальбы. Значит, у Луджерефа и Демеи были сообщники либо наемники и сейчас там вовсю идет перестрелка?..

Это предположение показалось самым вероятным – до тех пор, пока он не увидел, миновав поворот: из окна кирпичного дома возле дороги стреляют в нечто. Темре не взялся бы объяснить, что это такое. Во всяком случае, не морок, хотя было бы лучше, если бы оно оказалось мороком, – тогда бы он знал, что с ним делать.

Неподалеку от того места, где копошилась эта жуть, подпрыгивал на привязи всеми брошенный паучара, а людей не было видно.

Рассудив, что как раз они-то и ведут стрельбу по монстру, Темре бросился к домику. На бегу он более-менее рассмотрел эту тварь.

Из глинистой почвы высунулось толстенное черное туловище длиной в несколько бутов, разделенное на сегменты и достаточно подвижное. Непонятно было, вылезло оно на склон почти целиком или до половины или это всего лишь малая его часть?

Судя по толщине, в утробе у него мог бы поместиться легковой автомобиль. По бокам обретались три пары громадных членистых конечностей, напоминавших во много раз увеличенные ножки насекомого – каждая заканчивалась громадным загнутым когтем, – и с дюжину хлыстообразных усов. Все это угрожающе шевелилось, колыхалось, рыло глину. Что примечательно, тварь запросто могла бы дотянуться до паучары, но морок не вызывал у нее ни малейшего интереса.

Там, где полагалось бы находиться голове, зияла внушительных размеров дыра и внутри как будто ворочалось что-то белесое. Напрашивался утешительный вывод, что товарищи сумели каким-то образом обезглавить это существо и сейчас ведут огонь, чтобы его добить.

Дверь была заложена ржавым засовом, и Темре забрался через окошко, перед этим крикнув: «Это я, Гартонгафи!» Его наскоро ввели в курс дела и вручили крупнокалиберный пистолет. Мощная штука, из арсенала иллихейских охотников на оборотней – их дичь даже в человеческом облике обладает живучестью и физической силой, какие людям и не снились. В комнате висели клубы дыма, пахло порохом, потом и разогревшимся металлом.

Предположение Темре насчет головы чудовища оказалось чересчур оптимистическим: никуда она не делась, находится внутри, словно улитка в своем домике. И притом не одна, их там целая гроздь. Стрелки целились в темное отверстие, смахивающее на жерло громадной пушки, но непохоже, чтобы с этого был какой-нибудь толк.

– Вы его так не остановите. Не стоило его будить.

Темре узнал этот голос за секунду до того, как оглянулся. Тунику из осенних листьев скрывал плотно запахнутый переливчато-серый плащ, но поверх него рассыпалась буйная масса длинных иссиня-черных косичек с любимыми Птичьим Пастухом подвесками. Узкое лицо с громадными чернильными очами выглядело бледным – не фарфорово-белым, как зимой, а натурально побледневшим, словно вся волшебная кровь отлила от смуглых щек.

– Клесто, хотя бы ты знаешь, что это за дрянь?

От Темре не укрылось выражение, промелькнувшее в глазах у Жозефа Глинтуха, или, если угодно, Жозефа цан Аванебиха, тоже обернувшегося. Похоже, высокородный из высокородных был в курсе, кто зовется именем Клесто.

– Это обитатель земного чрева, которого лучше было оставить там, где его обнаружили. Он бы не проснулся ни с того ни с сего, без кровавых жертв.

– Вот кое-кто и расстарался, чтобы его разбудить. – Котяра отвесил пинка скованному Луджерефу, сидевшему на полу. – Теперь-то что нам делать?!

– Ты сможешь с ним справиться? – с надеждой добавил Темре, уже убедившийся, что пули крупного калибра этой твари вредят не больше чем горсть гороха бойцовому псу.

В этом все успели убедиться.

– У меня нет над ним власти. Земля и камни и то, что ползает или дремлет под землей, не моя сфера влияния. Мое царство – воздух.

– Но сейчас этот гад выбрался на свежий воздух, Дождевой Король, – учтивым тоном возразил Жозеф. – Можно сказать, вторгся в ваши владения.

– Я смогу разве что задержать его. – Тонкие губы Клесто дрогнули в легкой улыбке, обходительность иллихейского аристократа явно пришлась ему по нраву. – Но не убаюкать и не уничтожить, здесь даже моя флейта не поможет. Для этого нужен кто-нибудь из Пятерых. Вы должны позвать сюда преподобного, наделенного даром и правом призыва.

Пока они обсуждали этот вопрос, Мервегуст, Сунорчи, Гурдо и Котяра продолжали вести огонь, но, услышав последние слова Птичьего Пастуха, монах обернулся.

– Тут неподалеку есть наша молельня, и при ней живет старый «бродячий кот», наделенный даром и правом. Это близко – считайте, за трамвайным мостом. Нужно сгонять за ним, только одна загвоздка…

Аванебих кивнул, Темре тоже воспрянул духом. Как известно, у всех свои ограничения, и Пятеро не могут появляться в материальном мире во плоти, где и когда им вздумается. Для этого кто-то из людей должен призвать божество, уступив ему на время свое тело. При этом великая сущность, внявшая зову, способна действовать лишь на относительно небольшом клочке пространства, но этого, как правило, бывает вполне достаточно.

– Какая загвоздка?

– Преподобный брат Нярших уже сильно пожилой и любит поесть сверх меры. Знаете, бывают такие старые толстые коты, им только жрать подавай… Вот и он по этой части удержу не знает, хотя человек почтенный и просветленный. Вес у него изрядный, он еле ходит. Там, конечно, машину возьмем, но все равно понадобится помощь – подсадить, вытащить… При этой молельне еще живут три девочки, «бродячие кошки», но им его не поднять. Понадобится кто-нибудь самый сильный. – Монах выразительно посмотрел на высокородного цан Аванебиха.

– Понял, – просто согласился тот.

– Но если он в таком состоянии, что он сможет сделать с этим? – прервав стрельбу, Мервегуст мотнул головой в сторону склона за окном.

– Когда его тело займет Лунноглазая Госпожа – без разницы, – возразил Жозеф. – Я сам видел, как стройная изящная девушка, преподобная сестра Миури, в аналогичной ситуации расшвыряла целую банду мерзавцев. Кстати сказать, наемников вот этого господина. – Он ткнул носком ботинка скорчившегося у стены Луджерефа. – Мы тогда подоспели почти вовремя, все успело решиться без нас, но то, что мы увидели, произвело впечатление. Что ж, пошли за братом Няршихом?

– Идем, – согласился Котяра. – Продержитесь без нас?

– Постараемся, – отозвался Смеющийся Ловец. – Давно я не дрался, лет пятьдесят, если даже не сто…

Убийца наваждений хмыкнул: а как же тогда их баталии на улице Глиняных Уток и на Кругосветной горке? Клесто в ответ ухмыльнулся с таким загадочным видом, словно Темре чего-то не понимает, а он ему раньше времени об этом не скажет, раз уж тот сам не догадался.

Жозеф скинул куртку.

– Возьмете с собой Соймелу? – шагнув к нему, тихо попросил Темре. – Ее бы подальше отсюда убрать…

– Отчего же нет, если она не задержит нас… Сударыня, как вы себя чувствуете? – Он наклонился к девушке. – Не возражаете против бодрой прогулки на свежем воздухе?

– Да… – Она нервно кивнула и встала, блеснув все еще заплаканными глазами.

– Тогда оставьте здесь все это тряпье. Да, да, и плед тоже снимайте, а то в нем запутаться недолго. И съешьте конфетку – она полезная, чтобы у вас ножки не болели.

Он извлек из кармана миниатюрный флакон, вытряхнул оттуда к себе на ладонь три оранжевых шарика величиной с горошину.

– Возьмите одну, этого хватит.

Вторую «конфетку» он отправил в рот, третью предложил Котяре:

– Угощайтесь, брат Рурно.

Тот не стал отказываться, но поинтересовался:

– Что это?

– Из походной аптечки путешественника. На тот случай, если путешественнику предстоит быстро-быстро удирать от кого-нибудь недружелюбного, чтобы не одолела усталость в самый неподходящий момент.

– Погодите, – остановил их Клесто, когда они двинулись к двери. – Чуть позже. Выходите из дома после того, как я атакую это земляное убожество. Мне его не убить, но ему меня тоже не убить, и я его задержу. А вы, – он повернулся к остальным, – продолжайте стрелять, это его отвлекает и наносит некоторый временный урон, хотя раны этой несуразной твари, сами видите, заживают за несколько секунд. В меня попасть не бойтесь – это по определению невозможно.

Едва он договорил, как его уже не было рядом с людьми, а по комнате пронесся холодный сквозняк, всколыхнув потемневшие лохмотья обоев. Через мгновение Смеющийся Ловец объявился на склоне Овечьей горки – без плаща, в пестрой осенней тунике, лосинах и высоких сапогах, украшенных цепочками и колокольчиками. Вдобавок он был вооружен длинным тонким клинком, серебристым и сверкающим, словно льющаяся вода.

Лезвие полоснуло по громадной суставчатой ноге с роющим глину загнутым когтем на конце. Видимо, это возымело определенный эффект, так как нога судорожно дернулась, но тут же взметнулась вверх, нацелившись на противника своим страшным серпом. Торчащие по обе стороны от нее усы суматошно зашевелились, словно пытаясь нащупать то, что причинило боль.

Птичьего Пастуха на том месте больше не было: он исчез, чтобы очутиться и повторить такой же трюк с другой стороны от слепленной из множества сегментов лоснящейся черной махины, которая уже выползла из-под земли целиком.

Хлопнула дверь: Котяра, Жозеф и Соймела выскочили наружу.

– Побежали наперегонки, сударыня, кто быстрее? – донесся с улицы преувеличенно жизнерадостный голос Аванебиха.

Задвинув за ними засов, Темре мигом вернулся на свою позицию и поднял оружие. Их осталось четверо – он, Гурдо, Мервегуст и Сунорчи. По двое стрелков на окно. Нельзя сказать, чтобы от пальбы не было вовсе никакого толку. Другое дело, что урон, наносимый копошащейся на склоне пакости, до обидного быстро сходил на нет.

Клесто, неуловимый, как молния, и вдобавок не связанный необходимостью постоянно находиться в человеческом облике, сновал вокруг твари, словно в сумасшедшем танце без правил, работая не только саблей, но и собственными когтями. Пальцы его левой руки были слегка согнуты, и он бил по угрожающе мельтешащим усам стремительными и точными звериными движениями.

Вот теперь-то до Темре дошло, что раньше, в пору их войны, Смеющийся Ловец и в самом деле «не дрался». Всего лишь валял дурака, не теряя над собой контроля и не причиняя вреда рассерженному противнику.

Его когти оказались страшным оружием, не хуже клинка. Они могли почти разорвать надвое мелькнувший в воздухе ус – увы, именно что почти: тот вначале беспомощно извивался и обвисал, но вскоре вновь обретал прежнюю подвижность.

Результата столько же, как от пуль. Зато им удалось совместными усилиями связать монстра боем, и тот не бросился вдогонку за беглецами.

Их было видно из окна: взяв наискось, они рванули к дальней дороге, по которой изредка проезжали машины. Рассыпавшиеся по плечам медно-рыжие волосы Соймелы пылали посреди тусклого коричнево-желтовато-серого ландшафта, словно яркий осенний листок. Здоровенный иллихеец тащил девушку за руку, не позволяя сбавить скорость, и со стороны это выглядело едва ли не криминально: наводило на мысль о похищении или о чем-нибудь еще в этом роде. Котяра бежал чуть впереди, задавая темп. Он же и выскочил первым на шоссе наперерез весьма своевременно появившемуся грузовику.

Не исключено, что на заводе не знали о том, что творится у подножия пустынного западного склона горки, но уж стрельбу там должны были услышать. Вполне могли решить, что идет перестрелка: то ли полиция кого-то накрыла, то ли две банды выясняют отношения. В таких обстоятельствах шофер вряд ли стал бы тормозить, не желая ненароком ввязаться в эти дела, но дорогу ему заступил монах, служитель Лунноглазой Госпожи, – и машина остановилась.

Сой подсадили в кабину, следом запрыгнул «бродячий кот». Для рослого Жозефа места не нашлось, и он взгромоздился на подножку. Грузовик помчался дальше, поддав газу.

Теперь можно было надеяться, что помощь придет, а пока главное – не мазать. Совсем как при схватке с мороком, только там стреляешь иглами из перстня, а здесь – пулями, и не надо выдерживать интервалов между парами выстрелов, разве что уходит время на перезарядку. Лишь бы Клесто не пострадал и не выдохся: все участники боя сознавали, что от него сейчас зависит слишком многое. Впрочем, он вовсю веселился: сквозь звуки выстрелов и производимый чудовищным выползком шум доносились взрывы холодного серебристого смеха, напоминающего плеск ливня.

То смутное, беловатое, которое до сих пор ворочалось в зеве у этой кошмарной твари, словно покрытый налетом язык, внезапно полезло наружу. Темре и Гурдо от такого зрелища на мгновение оторопели. Иллихейцы, уже успевшие на это посмотреть, лишь усилили огонь. Небольшие головы на длинных мотающихся шеях, с бледными, как тесто, змеино-человеческими ликами, безумно скалились, пищали и шипели.

Пули разносили их в клочья, несколько штук срубил Клесто. Бесполезно. Внутри обезглавленной шеи через несколько секунд после расправы набухало утолщение, оно двигалось по направлению к обрубку, скудно сочащемуся темной кровью – словно перемещалось яйцо, проглоченное змеей, – а потом на конце, как будто вывернувшись изнутри, появлялась новая голова, разевающая рот в злобном шипении. Так может продолжаться до бесконечности… Или до тех пор, пока из молельни не привезут преподобного. Последнее соображение подбадривало.

Даже сверхъестественное существо, очнувшись после многовековой спячки в незнакомой и вдобавок враждебной обстановке, поначалу после пробуждения будет находиться в некотором замешательстве. Другое дело, что потом это «поначалу» пройдет, тварь почувствует свою неуязвимость – и тогда держитесь.

Чудовище осознало, что пули ему нипочем, да и те раны, которые наносил Клесто, хоть и вызывали болезненные ощущения, быстро сходили на нет. Оно поперло напролом, и если Дождевой Король в любой момент мог исчезнуть, к тому же он был несъедобен, так же как приплясывающий на привязи тряпичный паук – уж это оно чуяло безошибочно! – то людям деваться было некуда.

Оно уверенно двинулось к домику. Птичий Пастух швырнул в бледную гадючью поросль с шипящими головками голубовато-белый шарик, невесть откуда взявшийся у него в ладони. Сверкнула вспышка, однако монстру ничего не сделалось. И все же он приостановился, ошеломленный новым сюрпризом.

То-то Клесто не использовал до сих пор шаровые молнии – приберег напоследок, мимолетно отметил Темре. Молнии не могут повредить земляной твари, та их поглощает и рассеивает заряд, нисколько не пострадав. Разве что эффект неожиданности сыграет определенную роль, но это ненадолго.

– Бегите, я его задержу! – крикнул Смеющийся Ловец, который больше не смеялся. – Темре, уходи! Все уходите! Прячьтесь, только не в подвал – лезьте повыше, на второй этаж!

Кирпичный домишко, откуда они стреляли, был одноэтажный, в нем не отсидишься – тварь легко вытащит людей через оконные проемы. В отдалении стояла двухэтажная постройка. Разве что добежать до нее… Темре заметил на дороге машину – вроде бы мчится сюда. Если это едет преподобный жрец Лунноглазой, шансы уцелеть у них есть.

Мелькнула скептическая мысль: ага, если продержимся!

Раскорячившуюся поперек дороги громадную гадину окутала трескучая слепящая паутина электрических разрядов. Это напоминало то ли праздничный фейерверк, то ли затейливую иллюзию-иллюминацию, устроенную возле дорогого магазина, – другое дело, что там не стали бы пугать почтеннейшую публику, показывая столь омерзительного монстра.

Несмотря на старания Птичьего Пастуха, тварь, перестав обращать внимание на его молнии, с угрожающим шипением и хнычущим писком ринулась к домику.

«Пропали», – мелькнула у Темре отстраненно-отчаянная мысль.

Машина приближалась. Точно ведь едет сюда! Только, похоже, чуть-чуть опоздает.

Обзор заслонило копошение длинных маслянисто-черных усов и суставчатых лап, в оконные проемы заглядывали гротескные змеиные морды – вблизи они походили на человеческие лица меньше, чем с некоторого расстояния. Еще и запах, странный и неприятный, при этом настолько чуждый окружающей среде, что даже сравнить его не с чем.

– Я ж тебя кормил! – взвыл Клетчаб Луджереф, до сих пор сидевший молчком. – Помнишь, это ведь я был, я! Таскал тебе людишек, и еще приведу, ежели что, не трогай меня, этих кушай!

Сунорчи, первым оказавшийся возле двери, успел отодвинуть засов, и они вывалились наружу за секунду до того, как усы начали обшаривать комнату, шоркая по стенам с резкими свистяще-скребущими звуками.

Луджереф остался внутри. Тварь и впрямь его не тронула, так как уже через мгновение выдвинулась из-за угла, жадно разевая дюжину ртов, а он в домике продолжал орать, взахлеб рассказывая о том, как много добра для нее сделал, – впору было пожалеть, что нет рядом полицейского стенографа, чтобы записать его признательные показания.

Темре едва успел разрядить пистолет прямо в бледные змееподобные рожи, как его схватили за шиворот и с силой рванули назад, при этом что-то оцарапало ему шею, воротник рубашки врезался в горло. В нескольких шагах перед ним засияла завеса из пляшущих молний, но все же он сквозь нее увидел, что тварь настигла Гурдо – самого нерасторопного из оставшихся, а двое иллихейцев проворно пятятся в сторону двухэтажного дома, не прекращая отстреливаться.

Машина затормозила, первым из нее выпрыгнул Жозеф цан Аванебих, которого Темре узнал по габаритам, за ним кто-то еще. Распахнув дверцу, высокородный иностранец вытащил из салона грузного человека в монашеской рясе, помог ему опуститься на колени. Преподобный сразу же издал мяукающий вопль – именно так «бродячие коты» призывают свою Госпожу. Для того чтобы она явилась, призыв должен прозвучать трижды.

– Клесто, пусти, – прохрипел убийца наваждений, пытаясь вывернуться.

– А кто меня будет кавьей угощать, если тебя съедят?

– Нашел, о чем вспомнить… Пусти!

– Обычно первым делом я вспоминаю о самом важном, хотя моя память и похожа на небо с гонимыми ветром облаками или на моросящий дождь.

– Пусти, придушишь!

– Только не кидайся туда. Без тебя справятся, а тебе еще морочанку искать.

Старый «бродячий кот» закричал во второй раз. Мервегуст и Сунорчи, расстреляв обоймы, бросились бежать, в то время как тварь терзала Гурдо. Изрешеченный пулями инспектор был уже мертв.

Обретя свободу, Темре пошатнулся, судорожно глотнул воздуха и оттянул впившийся воротник. Пахло озоном. Птичий Пастух стоял рядом уже без сабли, закутанный в длинный серебристо-серый плащ, скрывший его одеяние из осенних листьев.

Третий кошачий призыв брата Няршиха перешел в свирепый вой, и преподобный, не поднимаясь с колен, с места совершил невероятный для человека прыжок, упав точно на загривок земляному монстру – вернее, на то место, где из раздутого туловища вырастала гроздь извивающихся белесых гадов. Послышался хруст раздираемого панциря.

– Она пришла, – удовлетворенно заметил Клесто перед тем, как исчезнуть.

Аванебих что-то приказал своим подчиненным, которые сразу бросились к выдержавшему осаду кирпичному домику – видимо, посмотреть, что там с Луджерефом, – а сам направился к Темре. Тот пошел ему навстречу. Оба сделали крюк, обходя то место, где Лунноглазая разбиралась с выползком из-под холма, который беспомощно сучил своими страшными лапами и вовсю верещал.

– Госпожа Тейлари просила передать вам, что морочанка собирается что-то взорвать. Как раз за этим она и отлучилась. Предполагается, что у нее есть все для изготовления мины. Поскольку ее спугнули, она сказала, что соберет свою треклятую машинку на месте, чтобы никто не помешал. Что именно она хочет взорвать, госпожа Тейлари не знает, но Луджереф, возможно, в курсе. Сейчас мы его допросим.

– Краб ошпаренный… – процедил Темре сквозь зубы. – Ты можешь мне помочь?

Иллихеец посмотрел на него с некоторым удивлением, но промолчал: убийца наваждений взывает за помощью к крабу ошпаренному – не иначе свихнулся после знакомства с земляным чудищем! На самом-то деле Темре обращался к Дождевому Королю, но тот либо не услышал, поскольку уже куда-то умчался вместе с ветром, либо не пожелал отозваться, решив, что интереснее будет посмотреть, как смертные сумеют выкрутиться без его помощи.

Луджереф, живой и невредимый, сидел там, где его оставили. Многоглавая гадина из подземелья все же обладала неким подобием разума, поэтому не стала убивать того, кто сослужил ей службу и может оказаться полезен в будущем.

На стенах появилось множество свежих царапин, на полу валялись содранные лохмотья обоев, рассыпанные гильзы и перевернутый ящик из-под боеприпасов. В углу лежала куча тряпья, брошенного Соймелой, – грязноватое одеяло и плед.

– Что она собирается взорвать? – спросил Темре, с отвращением глядя на потасканно-жуликоватую физиономию живучего иллихейского пройдохи.

– Что мне будет, ежели вспомню?

– Лучше спроси, чего тебе не будет, ежели вспомнишь. – Аванебих схватил его за горло и рывком поставил на ноги, попутно приложив затылком о стену. – Посмотри в окно!

За оконным проемом можно было увидеть уцелевшего одинокого паучару, до сих пор не уставшего рваться с привязи. Теперешние события разворачивались за домиком, вне поля зрения, и только звуки битвы двух сверхъестественных сущностей позволяли догадываться, что там творится.

– Если не выложишь все, что знаешь о планах своей хозяйки, отдадим тебя пауку. Он тебя не убьет, на это не надейся. Господин Гартонгафи, паук вас слушается, окажите любезность, приведите его сюда.

– Сейчас. – Убийца наваждений повернулся к двери.

– Не надо, – быстро возразил Луджереф. – Незачем. Скажу все, но я не знаю, что она задумала взорвать, Пятерыми клянусь! Она что-то где-то потихоньку таскала, чтобы изготовить эту свою мину, и как приперло, велела мне будить Постояльца – это она велела, я ни при чем, а сама схватила сумку с причиндалами и ушла. Сказала, придется ей теперь варганить мину прямо на месте, а то вы уже тут как тут. Больше ничего не знаю, Лунноглазая Госпожа не даст соврать, Пятеро свидетели!

– Это может быть что угодно, – посмотрев на Темре со сдержанным профессиональным сочувствием, как на коллегу, столкнувшегося с непосильной задачей, которую тот во что бы то ни стало обязан решить, заметил Мервегуст. – Любой значимый объект из того, что мы видели на карте у покойного Гурдо. Что там было – завод, трамвайный мост, автостоянка, дороги, акведуки, линии электропередачи… Это при условии, что она запланировала разрушить что-то в окрестностях.

– Планируют люди и ваши иллихейские оборотни, а мороки просто делают то, чего не могут не делать. Что она об этом говорила в подробностях?

Темре не сомневался, что в рамге, персонажем которой была Демея, наверняка есть подсказка, но там же совсем ничего не было о взрывах… Значит, что-то другое. Угадать бы еще, что именно, – тогда он узнает, где ее искать.

– Перескажи слово в слово, что она говорила. – Жозеф снова встряхнул мошенника и страшновато ухмыльнулся. – А то – сам понимаешь…

Он мотнул головой в сторону склона. Мгновение спустя мимо окна пролетела оторванная конечность гадины, упала на землю в нескольких бутах от паучары. В течение нескольких секунд она дергалась, потом затихла и стала похожа на переломленное надвое бревно. Луджерефа это зрелище доконало, он посерел лицом и в отчаянии вымолвил:

– Да ничего она толком не сказала, темнила вовсю! Я, говорит, это сделаю, чтобы все увидели, какая она посредственность и ничтожество. Мол, тогда у всех откроются глаза и она свое место узнает. А что за «она», которая ей досадила, непонятно. Но это она не Соймелу имела в виду, а кого – сама не могла сказать, когда я спрашивал.

– Ясно. – Темре шагнул к двери. – Коллектор. Ну, точно… Спасибо вам, господин Аванебих. Брату Рурно скажите, что с пауком я потом разберусь, сейчас некогда. Постараюсь ее перехватить.

На ходу надев маску, он выскочил наружу и бегом направился к заводскому акведуку с колоссальной канализационной трубой.

Сражение к этому моменту закончилось: подземная тварь была разорвана на куски, земля вокруг залита вязкой темной кровью, а вольготно развалившийся среди этих ошметков брат Нярших теребил руками и ногами оторванную змеиную голову, издавая довольное урчание. Заплывшие глаза преподобного светились, словно две маленькие луны, и на пальцах у него можно было разглядеть когти подлиннее, чем у Клесто. Эту фантасмагорическую картинку благоговейно созерцали брат Рурно и три молоденькие монахини.

Темре промчался мимо, не забыв мысленно возблагодарить Великую Кошку за помощь. Аванебих и Мервегуст все же его догнали.

– С чего вы решили, что она пошла взрывать коллектор? – Похоже, иллихейский аристократ укрепился в подозрении, что он спятил.

– Я в своем уме, не беспокойтесь. Дело в том, что я знаю, почему это наваждение воплотилось, и могу просчитать логику его поступков. Не ходите со мной.

Три «бродячие кошки», Тиани, Юлаша и Марри, отправились к Овечьей горке вместе со своим наставником. Не удалось уговорить их остаться в молельне, да и некогда было уговаривать. Сейчас они стояли рядом с Котярой, в нерешительности глядя на жреца, который затих, как будто уснул. Когти исчезли – признак того, что Лунноглазая покинула его тело, и он больше не подавал признаков жизни.

Девчонки – недавние послушницы, так что Джелган был здесь самым старшим. Он первый двинулся вперед. Под ногами чавкала склизкая темная мерзость, вытекшая из разорванной на куски твари.

Преподобный был мертв, на его пухлом лице застыло умиротворенно-счастливое выражение.

Вслед за Котярой решилась подойти Тиани.

– Что с наставником? Он умер?.. – Ее голос растерянно дрогнул. – Но почему?

– Скорее можно сказать, что почтенный брат Нярших так и остался в обители нашей Госпожи с ее соизволения, – объяснил брат Рурно. – Может, она возьмет его в свою свиту, а может, он родится вновь. В любом случае с ним все хорошо, просто для него этот этап существования закончился, так что не надо плакать.

Юлаша сморгнула и украдкой вытерла глаза, а Марри тихо вымолвила:

– Нам будет его не хватать. Наших с ним разговоров, его шуток, его советов…

– Нам – да, – согласился Котяра. – Но тут речь идет о наших интересах, а ему, вероятно, давно уже и самому хотелось, и пора было отправиться дальше, вот и подвернулся случай.

Он говорил девочкам правильные вещи, а у самого на душе было тоскливо. С преподобным Няршихом все в порядке, его смерть даже и смертью-то не назовешь – просто уход в другой слой мироздания при участии самой Лунноглазой Госпожи. Тавьяно умер иначе, от руки вора, и никого из близких не было рядом, чтобы проститься и проводить его как полагается. Бандита настигли, но иллихейцы собираются увезти его для суда на родину – насколько можно понять, с венгоскими властями все уже обговорено и улажено. Чего доброго, этот ловкач еще и отвертится от расплаты.

Приехали две полицейские машины, фургон медицинской помощи, обшарпанный рыдван с репортером и фотографом из «Лонварского вестника». Вместе с блюстителями порядка прибыл вызванный на всякий случай убийца наваждений, он мигом определил, что паук величиной с дворняжку, привязанный на склоне холма, – это не что иное, как морок.

Брат Рурно вновь выдал версию насчет «подарка одной могущественной личности, для того чтобы найти преступника», и в общем-то не погрешил против истины, другое дело, что упоминать Темре он не стал. Пусть считают, что это целиком и полностью его авантюра, к служителю Лунноглазой у Гильдии лишних вопросов не будет.

Убийца развоплотил паучару, и после пары выстрелов на изрытом глинистом склоне осталась лежать всего-навсего неодушевленная кукла, сделанная из тряпок, перьев, пружинок и рыбьих костей.

Услышав о том, что Темре Гартонгафи преследует особо опасное дуэтное наваждение, гильдеец поспешил в ту же сторону: мало ли, вдруг потребуется помощь.

Между тем Аванебих и Мервегуст, договорившись с полицией о транспортировке в тюрьму своего арестованного соотечественника, отправились за Луджерефом.

– Вставай.

Сунорчи, все это время стороживший мошенника, помог ему подняться на ноги.

У Клетчаба все затекло, вдобавок битое лицо опухло, а штаны после наскоков паучары висели окровавленными лохмотьями.

– Так и поведем его? – хмыкнул Мервегуст.

Без всякой жалости, впрочем.

– Пусть прикроет срамоту, – решил Жозеф цан Аванебих. – Вот одеялом хотя бы, которое в углу валяется. Сунорчи, сделайте одолжение, соорудите ему фартук из одеяла.

– Что?.. – сипло рявкнул, отшатнувшись, Клетчаб. – Мне – одеяло?! Нет уж, не надо мне вашего одеяла! Подавитесь своим одеялом, засуньте свое одеяло сами знаете куда, а я у вас никакого одеяла не возьму!

– Дело твое, – слегка опешив, Аванебих смерил его озадаченным взглядом. – Тогда так и поедешь в тюрьму бесштанный.

– Мочи уже нет слушать про ваше одеяло, – невнятно и с надрывом бормотал себе под нос Луджереф, пока его вели к полицейской машине. – Только и слышишь – одеяло да одеяло, одеяло да одеяло…

Танец под акведуком

Оставалось надеяться, что ни Инора Клентари, ни Арьена Лайдо понятия не имеют о том, как сделать бомбу. Морок по определению не может знать то, чего не знают виновники его воплощения. Если так, Демея будет раз за разом собирать из наворованных ингредиентов некую бессмысленную штуковину, потом разбирать с ощущением «нет, надо по-другому», потом опять собирать, и вероятность того, что она случайным образом изготовит действующую «треклятую машинку», ничтожно мала.

В пользу этой версии говорило то, что акведук до сих пор цел.

Но если Акробатка все же справилась со своей черной задачей и коллектор вот-вот взлетит на воздух… Одна радость – район нежилой. Впрочем, если эту заброшенную низину щедро зальет содержимым магистральной сточной трубы, обитателям окрестных районов жизнь праздником не покажется.

Насчет коллектора Темре догадался сразу. По наитию. Он ведь знал, откуда взялась Демея.

В «Безумной команде» Ким Энно в одной из вымышленных стран, где побывала компания безалаберных авантюристов, было здание-лабиринт: по местным законам тот, кто претендовал на аристократический титул, должен был пройти через него, успешно преодолев все препятствия и ловушки. Не столь уж редкий мотив, не Инора первая это придумала. А госпожа Лайдо в той рамге, где вывела Демею и заодно позаимствовала кое-что из «Безумной команды», изобразила такой же лабиринт, выполняющий те же функции, но сплошь затопленный нечистотами: мол, это и есть те «препятствия», которые преодолевают претенденты, гляньте, что там внутри на самом деле творится – сплошной сортир!

Вероятно, это было сотворено с целью «открыть глаза» почтенной публике на Инору Клентари и «поставить на место» – опять же злополучную Инору Клентари. Однако Темре, как представитель той самой публики, от этой невеселой картинки не испытал ничего, кроме некоторой ошарашенности: и надо ж было до такого додуматься…

Можно предположить, что в процессе создания этих эпизодов Арьена предвкушала, как она морально разделается с Инорой, как все вокруг наконец-то убедятся в том, что Ким Энно – безнадежное ничтожество. Вероятно, ее одолевало злорадство и воинственный азарт. Эти эмоции обладали, видимо, такой силой, что передались воплотившейся Демее, буквально впечатались в ее несчастное нечеловеческое сознание. Заодно с представлением о грандиозном разливе канализационных вод как непременном условии счастья.

Морок не рассуждает. Морок лишь пользуется готовыми рассуждениями – теми, что волей случая или реже по злому умыслу были заложены в него исходно.

Ключом для Темре послужили пересказанные Луджерефом слова Демеи насчет «посредственности», «ничтожества», «глаз», которые «откроются», и «своего места». Морочанка вряд ли понимала, что несет, но подчинялась тому, что вызвало ее к жизни и неумолимо толкало на действия.

Колоссальная труба, поднятая над землей на акведуке с мощными опорами, угрожающе темнела под низким пасмурным небом. А ну как через несколько секунд рванет… Но если нет, если Демея, угодившая в самопроизвольную ловушку, так и будет целую вечность собирать мину, предощущая свой близкий триумф – близкий, однако то и дело на шажок отодвигающийся, – тогда убийца наваждений обязан развоплотить ее не откладывая. Рискованно, не без того, но вся его работа – сплошной риск.

Ее ведь потом не найдешь, а каких бед она может натворить, уже довелось посмотреть.

После дождя, моросившего несколько дней напролет, почва напоминала болото. К вечеру похолодало, но разогревшемуся от быстрой ходьбы Темре было едва ли не жарко. Саднило расцарапанную шею – когти Клесто содрали кожу, когда тот схватил его за шиворот.

Местность понижалась, редко расставленные малоэтажные дома в подступающих сумерках смахивали на старые, почернелые, уродливо разросшиеся грибы.

В первый момент убийца невольно напрягся, когда из-за угла очередного строения ему навстречу выступил человек, пусть и не окутанный характерным для морока водянистым ореолом. Впрочем, уже через секунду стало ясно, кто это.

– Я же сказал, уходи отсюда, – прошипел Темре, подойдя ближе.

Повышать голос нельзя, неровен час Демея услышит.

– Я ее выследила, – проигнорировав его сердитую и в то же время с ноткой растерянности реплику, деловито сообщила Джаверьена. – Пойдем покажу. Это вон за теми домами, видишь, где на крыше вырос куст? Она все еще там.

– Что она делает?

– Забралась туда и что-то мастерит из какого-то хлама, который притащила с собой в сумке, как будто играется.

– Она тебя не заметила?

Джаверьена – не Сой, Демея убьет ее без колебаний.

– По-моему, нет. Я старалась делать как у вас принято – ничего не чувствовать.

– Идем. Покажешь, где она засела, а потом бегом отправишься назад. Если ты слышала шум, там уже все закончилось.

Они перемещались рывками от дома к дому, стараясь, чтобы под ногами не слишком громко чавкало. Вокруг было пустынно – ни людей, ни наваждений.

– Жаль, что ты не парень, – тихо заметил Темре.

Девушка посмотрела на него сбоку, хотя что она могла увидеть, кроме маски с алыми и черными рунами, как будто выписанными магом-каллиграфом? Он тоже покосился на нее и сразу отвел взгляд. Невзрачное лицо молоденькой старушки. Ему всегда казалось, что пристально рассматривать некрасивую женщину – это все равно что подглядывать за человеком в какие-то постыдные или неловкие моменты. В общем, нехорошо.

– Ты ведь не из тех, кто западает на парней?

– Не замечал за собой такого.

– Тогда я не жалею, что я не парень.

Она бросила это безразличным тоном: мол, никуда я от себя не денусь, но тебя все это, знаешь ли, ни к чему не обязывает и даже по крупному счету не касается.

Правильного гронси ее вопрос взбесил бы: у островитян упомянутые нравы не одобрялись. Могли изгнать, могли и вовсе утопить с камнем на шее. У венгосов было иначе: пусть всяк живет как хочет, лишь бы соблюдал приличия и не выставлял напоказ, чего не нужно. В Лонваре осуждались не сами факты «неподобающего поведения», а нежелание или неумение прятать концы. Соймела, несмотря на все свои приключения, которых с лихвой хватило бы на три дюжины девиц не самых строгих нравов, не слыла распущенной особой, поскольку ее никогда не тянуло «бросать вызов обществу» или откалывать другие номера в этом роде.

Темре правильным гронси не был, но Джаверьена-то об этом не знала, однако разговаривала с ним так, словно совершенно неважно, к каким народностям они принадлежат и что у них там за обычаи. Впрочем, для нее так и было: есть Темре и есть она, вместе им не сойтись – это она понимала, а все остальное по сравнению с этим было сущей ерундой.

– Я имел в виду, будь ты парнем, могла бы прийти в Гильдию на вступительные испытания. Вполне возможно, что взяли бы.

– Толку-то говорить о невозможном. Для меня ведь не сделают исключения?

– Ни для кого не сделают.

– Ну вот.

Чтобы девушку взяли в убийцы наваждений – такое только в рамге бывает. Навыки, необходимые для того, чтоб уцелеть и победить в схватке с мороком, в учеников в буквальном смысле вбивают, причем довольно жестокими способами. Иначе нельзя – не выработаются нужные рефлексы. Случается, хотя и нечасто, что на тренировках кто-нибудь серьезно калечится. Девчонку никто не станет учить по-настоящему, ее просто будут жалеть, без этого не обойдется, и в результате первый же рабочий поединок станет для нее роковым и последним.

Длинное кирпичное строение с прилепившимся возле одной из печных труб кустом уже показалось впереди полностью, его больше не заслоняли другие дома.

– Третье окно слева, – шепнула Джаверьена.

– Теперь уходи, – велел Темре. – Только осторожно. Будет лучше, если она тебя не заметит. Спасибо за помощь.

Погасив эмоции и не сводя глаз с оконного проема, перечеркнутого треснувшей серой доской, он двинулся через открытое пространство к подозрительному дому. Примерно на полпути с теплотой подумал: «Молодец девчонка!» Внутри, в полумраке, что-то мелькнуло, и это «что-то» было окутано характерным водянистым сиянием.

Демея там. Надо полагать, возится с бомбой, упиваясь близким «торжеством справедливости» и чужим злорадством, которое захватило ее и понесло, лишив и без того скудной способности к здравым умозаключениям.

До входа с выломанной дверью оставалось с десяток бутов, когда Акробатка выглянула в окно. Темре был к этому готов: сжатую в кулак правую руку он держал на уровне груди и сразу же послал в наваждение две иглы.

Она отшатнулась в темноту с такой гримасой, словно обожглась. Попал.

Теперь ее очередь сделать ход.

Все четыре подъезда трущобного дома выходили на грязный пустырь размером с площадь. В одном месте торчали столбы, меж которых когда-то были натянуты бельевые веревки, в другом стояли покосившиеся качели с гнилой доской на ржавых цепях, в третьем сгрудились в кружок скамейки, и все эти следы былой цивилизации выглядели незначительными, затерянными посреди унылого пустого пространства. Хуже всего было то, что спрятаться негде.

Впрочем, прятаться не пришлось. Демея из окна разрядила в него пистолет, благодаря оберегу пули ушли мимо, зато иглы из перстня снова нашли свою цель.

Убийца не обольщался: нередко бывает, что вначале все просто и гладко, а потом до наваждения дойдет, что вот он – конец, в нескольких шагах от тебя маячит, и тогда становится по-настоящему горячо.

Сверкнув белесыми глазами, морочанка перемахнула через подоконник и бросилась на врага, а он помчался от нее наискось через двор. Хорошо, что удалось выманить ее на открытое место, тем проще будет с ней разделаться… Не так уж она и хитроумна, как можно было предположить по ее прошлым действиям. Или она все же приготовила какой-то подвох на случай, если ее здесь застукают?

Демея вовремя развернулась и кинулась от него бежать, словно глянула на секундомер. Скрыться за углом трущобы она успела раньше, чем перстень вновь зарядился. Подумав о возможной западне, Темре не рванул за Акробаткой вдругорядь, заставил себя замедлить шаги. Ничего особенного… Всего лишь задняя дверь, захлопнувшаяся у него перед носом. Морочанка спряталась в доме.

Лезть за ней туда не хотелось, у нее было время подготовиться к визиту недружелюбных гостей. Мина миной, но Демея вполне могла оторваться от своего опьяняющего занятия минут на десять, чтобы соорудить в прогнивших темных недрах строения пару простеньких ловушек.

Ее правильное, как у манекена, белое лицо, окруженное тускловатым ореолом, появилось в окне второго этажа. Битым кирпичом она запаслась заранее, и Темре пришлось уворачиваться в темпе стремительного непредсказуемого танца. Все же один раз прилетело в плечо… Хвала Пятерым, что не в голову. Он тоже не терял времени даром и снова разрядил в нее перстень, а потом приготовился к запланированному отступлению: надо увести ее подальше от дома. Хорошо бы к акведуку – там есть простор для маневров и в то же время найдется масса укрытий.

Демея спрыгнула прямо со второго этажа – сразу видно, что сил у нее еще ого-го сколько, – и бросилась с ножом на противника. Он рванул от нее по тропинке к массивным опорам, вознесенным над гущей облетевшего кустарника. Должно быть, тропку протоптали смотрители, регулярно проверявшие состояние коллектора.

Про себя Темре отсчитывал секунды. Пора.

За мгновение до того, как он развернулся, Демея отпрыгнула в сторону и нырнула в заросли: она уже успела вычислить, сколько времени требуется оружию противника, чтобы накопить новую порцию смертоносной энергии.

Краб ошпаренный, да это же скляса! Не распознал ее вовремя… Темре понял, что свалял дурака.

У трясучей склясы, которая пышно разрастается в сырых низинах, листва мелкая, с ноготок, зато ветви к началу осени увешаны гроздями беловато-прозрачных ягод – после заморозков они становятся похожи на ледяные шарики. Зимой кисти склясы нередко можно увидеть в косах у Птичьего Пастуха.

Преследовать кого-то в этих зарослях – удовольствие сомнительное. Масса тонких ветвей от малейшего движения качается и колышется, несметное множество ягод стеклянисто переливается, ловит взгляд, создает иллюзию присутствия там, где никого нет, и не позволяет своевременно заметить врага, затаившегося в одном из укромных местечек зыбкой рощицы. А хуже всего то, что среди сплошной трясучей поросли с белесой корой и поблескивающими водянисто-бесцветными ягодами характерный для наваждений ореол практически неразличим, он попросту сливается с фоном. Вот это убийца упустил из виду, не разобрав в сгущающихся сумерках, что там впереди за кустарник.

Хотя существенной роли это не играло: тусклое сияние позволяет отличить морок от всего остального, что мороком не является, но раз и так известно, кто такая Демея, можно обойтись без этого. Главное – смотреть в оба.

Справа от того места, где стоял Темре, закачались ветки, он развернулся в ту сторону – и процедил еле слышно:

– Какого краба… Уходи немедленно!

– Я могу помочь, – упрямо возразила Джаверьена тоже шепотом.

– Думаешь, тебя за это в Гильдию возьмут?

– Думаю, моя помощь лишней не будет.

Еще до того, как закончить фразу, она указала пальцем в ту сторону, где ветви с кистями колыхались чуть сильнее. Убийца кивнул: он уже и сам заметил.

Будь это не скляса, а любое другое растение, можно было бы выстрелить в Акробатку прямо отсюда, метя в брезжащий за путаницей кустарника ореол морочанки – но как раз его-то здесь и не разглядишь.

– Не ходи со мной, – шепнул Темре, двинувшись вперед.

Демея отступала, не показываясь ему на глаза, но потом открылась небольшая прогалина, и он ее увидел – та стояла возле опоры акведука с ножом в руке. Послав в цель следующую пару зарядов, убийца кинулся обратно под защиту зарослей.

С бесстрастным удовлетворением он отметил, что иглы сделали свое дело, Акробатка двигалась уже не так проворно, как раньше. И соображать стала хуже: когда пришла пора поменяться ролями, снова бросилась на ту же прогалину, словно забыв о том, что выскакивать сейчас на открытое место – это для нее верная гибель.

Вот именно – «словно»… Если кто здесь и стал хуже соображать, так это он сам!

Темре это понял, когда внезапно земля рванулась из-под ног, и сгруппироваться он почему-то не сумел, хотя должен был… Тут сумеешь, если у тебя на щиколотках захлестнулась петля.

Выстрелить в морочанку он смог бы даже из такого положения. А потом – что? Демея набросится и прикончит его?

Видимо, она уже оценила воздействие развоплощающих игл и решила, что с нее хватит, потому что нападать не спешила. Он тоже не спешил стрелять, прекрасно понимая, что пара зарядов в запасе – это его последнее преимущество. Единственный аргумент, удерживающий Акробатку на расстоянии.

В кармане складной нож, и крабову веревку можно перерезать. Но если на это отвлечься, Демея сразу же атакует.

Мгновение – и она юркнула в заросли. Хочет подобраться в обход, прячась за склясой?

Извернувшись, Темре сунул левую руку в правый карман. Правую, с перстнем, надо держать наготове.

Что-то пронеслось у него над головой, едва не задев макушку, и рухнуло в кустарник, переломав трясучие тонкие ветви. Ржавая железяка изрядного веса – то ли деталь какого-то отслужившего агрегата, то ли фрагмент арматуры. Если в запасе у Демеи есть еще один такой же снаряд, следующий бросок будет точнее. И не факт, что удастся откатиться, веревка не пустит.

– Что случилось?!

Только Джаверьены тут не хватало!

– Уходи. Здесь опасно.

Нож со щелчком раскрылся. Еще мгновение – и он свободен…

Выскочив из гущи склясы, Акробатка обеими руками подняла над головой еще один кусок заржавелого механизма. Темре выстрелил. Это не помешало ей бросить железяку, а когда он все же сумел увернуться, Демея, не давая опомниться, подхватила с земли и швырнула в него массивный обломок жернова.

Ловушку она приготовила со знанием дела. Все рассчитала.

Летящее темное пятно. В следующую долю секунды обзор что-то заслонило. Темре опрокинул навзничь удар – тяжелый, но несмертельный, смягченный тем, что в последний момент оказалось между ним и снарядом. Одновременно с этим что-то хрустнуло, и у Джаверьены, навалившейся на убийцу сверху, вырвался протяжный всхлип.

Осознав, что произошло, Темре ощутил ужас – ну, нельзя же так! – и Демея, поймав его эмоцию, как будто хлебнула целебного бальзама.

Она с ликующим возгласом бросилась к жертвам, но не добежала. Ноги подкосились, и под медленную, дремотную, уносящую в затуманенные просторы сонного океана мелодию она опустилась на землю. Флейта Смеющегося Ловца способна зачаровать не только любого из смертных, но даже наваждение.

– Спасибо, Клесто… – прошептал Темре непослушными губами.

Не спать. Это его единственный шанс. Сейчас он сильнее Демеи, потому что он человек и у него есть воля, а у морочанки – только импульсы, управляющие ее поступками. Она сопротивляться не может, а он сможет – Клесто наверняка все учел и оставил ему лазейку.

Убийца отчаянным усилием напряг мускулы, которые так и норовили растечься в кисель, и отпихнул в чавкнувшую грязь обломок жернова. Потом, стараясь двигаться осторожно, выполз из-под Джаверьены. Повернул ей голову набок: если перебит позвоночник, укладывать на спину нельзя, но надо позаботиться, чтобы она не захлебнулась, уткнувшись лицом в слякоть. Хорошо, что флейта ее усыпила – ей не больно.

Найдя валявшийся рядом нож, он разрезал веревочную петлю, а потом развернулся к Демее: та шевелилась как сонная муха и тоже пыталась нащупать оброненное оружие.

Пора. Сумерки прошили две серебристых иглы.

Холодные белесые глаза морочанки подернулись сонной поволокой, но все же она сознания не потеряла: боль Джаверьены и вырвавшийся у Темре всплеск эмоций пошли ей на пользу.

Все равно он сильнее. Борясь с дремотным оцепенением, убийца дожидался, когда перстень накопит заряд. Лишь бы Птичьему Пастуху не надоело играть.

Акробатка пыталась до него добраться, и они ползали по грязной прогалине, словно две враждующие снулые змеи в террариуме. Наконец обессилевшая морочанка затихла, и ему оставалось только считать секунды, а потом посылать в цель иглы. И еще бороться со сном. Прошла вечность, и небо почти совсем потемнело, прежде чем Демея начала мерцать «здесь – не здесь». После этого потребовалось еще несколько пар развоплощающих зарядов, чтобы она исчезла.

На том месте, где она лежала, остались в слякотном месиве ямка в человеческий рост и в придачу несколько женских тряпок, нож, какие-то мелкие вещицы – все эти предметы принадлежали материальному миру.

Волшебная музыка смолкла, магия Клесто развеялась. Стряхнув последние клочья манящей дремоты, Темре присел около Джаверьены, включил фонарик, который чудом не потерялся.

Непонятно, жива или нет. Кажется, есть слабое дыхание, на губах пузырится кровь. Треклятый жернов должен был раздробить позвоночный столб и вмять хрустнувшие ребра в грудную клетку. Если бы не она, Демея ушла бы, и неизвестно, сколько бы еще всякого натворила.

Девчонка спасла ему жизнь и заодно дала возможность разделаться с мороком. Он был благодарен и ей, и Дождевому Королю, но в то же время чувства хуже и горше, чем сейчас, никогда еще не испытывал.

Укрыл ее своей курткой. Не было и речи о том, чтобы нести раненую в таком состоянии на руках – это ее прикончит, но здесь Джаверьену тоже нельзя оставлять без присмотра: в окрестностях бродят одичалые собаки и чекляны.

Это затруднение неожиданно разрешилось: послышались шаги, затрещала скляса, метнулся наискось луч электрического света, и на прогалину выбрался из кустарника Саглари, коллега Темре из Гильдии – с ног до головы грязный, даже на белеющей в поздних сумерках маске темнели пятнышки.

– Где морок? – спросил он первым делом.

– Готов.

– А это кто?

– Пострадавшая. Позови сюда медиков с носилками, а я с ней побуду.

Перед тем как отправиться за помощью, Саглари добавил:

– Что-то непонятное здесь творится. Вроде была музыка, меня вырубило, и я сколько-то времени валялся. Ты тоже?

– Это уже закончилось. Потом расскажу, в чем дело.

Гильдеец ушел, а Темре остался сидеть около девушки. Если бы мог, поделился бы с ней и своей жизненной силой, и своей удачей, лишь бы она поправилась. Но в то же время он никогда бы не смог полюбить Джаверьену. Попросту не захотел бы ее, если называть вещи своими именами.

Возможно, Кайри потому и выглядела такой сердитой после разговора с ней, что понимала всю безнадежность ее увлечения. Бывают ситуации, когда никто не виноват, но всем очень плохо, и ничего не поделаешь.

Над так и не взорванной трубой замаячило, просвечивая сквозь дымную поволоку и рваные тучи, желтоватое лунное пятно. Скляса тихо шелестела, покачивая гроздями стеклянистых ягод, и такой же тихий голос произнес за спиной у Темре:

– Сегодняшний день – это целая поэма.

Фонаря у Клесто не было, но его тонкую фигуру окутывало мягкое неяркое сияние, не имевшее источника. Ничего общего с мутным ореолом, свойственным наваждениям: оно скорее напоминало о таинственных отсветах хрусталя в полумраке с мерцающими разноцветными искрами, и его было видно невооруженным глазом.

Впрочем, если бы Темре все еще был в маске, он мог бы и обмануться – при условии, что Клесто вздумалось бы изменить характер свечения. В начале их знакомства Птичий Пастух воспользовался этим приемом, чтобы заморочить ему голову ради собственной прихоти.

Туника из осенних листьев в волшебном свете выглядела роскошным королевским одеянием. Косички ниспадали черным водопадом, висевшие на концах украшения из кусочков янтаря, желудей, ягод, монет, птичьих перьев, ракушек и плетеных шнурков с сердоликовыми шариками вполне могли сойти за экзотические драгоценности. Наряд можно было рассмотреть во всех подробностях, а черты узкого лица с ввалившимися щеками и огромными блестящими глазами таинственно скрадывались, как будто Дождевой Король набросил вуаль, сотканную из теней. Зато были хорошо видны длинные желтоватые когти на унизанных перстнями пальцах.

– Ты сможешь ее вылечить? – Темре сощурился от пляски цветных искр, глядя на него снизу вверх.

– Вылечить не смогу, я не целитель. Но я могу ее забрать.

– Куда – забрать?

– Ты ведь слышал россказни о том, что я похищаю людей? Даже как-то раз об этом спрашивал… Вот я и собираюсь похитить Джаверьену. Затем и пришел.

– Постой… – Убийца растерялся. – Тут уже за врачом побежали!

– В этом нет никакого смысла, разве сам не видишь? Я возьму ее к себе, если она согласится.

– Она без сознания.

– Я услышу ответ.

Клесто присел рядом, взял девушку за руку.

– Джаверьена, я, Дождевой Король, предлагаю тебе занять место в моей свите. Ты будешь летать вместе с ветром и плясать на наших праздниках, ты увидишь много такого, о чем раньше даже мечтать не могла. Если у тебя появится желание время от времени бывать среди людей, я своим подданным этого не запрещаю. Ты сможешь навещать своего брата, и у тебя будет куда больше возможностей, чем сейчас, чтобы помочь ему. Ты забудешь, что такое нищета, холод и оскорбления, ты научишься танцевать и колдовать. И еще ты станешь красивой – такой, какая ты на самом деле.

После паузы Клесто сообщил:

– Она ответила «да».

И, отложив в сторону куртку убийцы, перевернул Джаверьену на спину. Она даже не застонала. Лицо бледное и грязное, вокруг губ размазалась кровь.

Дождевой Король оглянулся на Темре.

– Когда я кого-то забираю, это, с точки зрения смертных, выглядит пугающе. Можешь уйти, можешь остаться – при условии, что не будешь мешать.

– Я останусь.

Он решил, что должен ее проводить.

– Тогда не вмешивайся, что бы ты ни увидел.

– Сюда скоро придут с носилками… – спохватился убийца наваждений.

– И никого не найдут.

Мгновение – и все трое очутились внутри сводчатой комнаты без окон и дверей, как будто отлитой из молочного тумана. Здесь было светло, как днем. Стены гладкие, в текучих смутных разводах, и такой же пол.

– Где мы? – вырвалось у Темре.

– Все там же, – рассмеялся Клесто, – но уже не под открытым небом, а в моем шатре, который смертные без моего дозволения не увидят. Я ведь одинокое существо, хотя порой и получаю удовольствие от приятной компании, и я смогу обеспечить себе одиночество где угодно. Здесь уютно, правда? Я могу и мебель наколдовать, только сейчас она не понадобится. Забери свою куртку, сядь у стены и ближе, чем на три шага, не подходи. Лучше вообще не двигайся с места.

Когда Темре подчинился, Смеющийся Ловец достал из-за пазухи флейту и заиграл.

Это была странная мелодия – медленная и вязкая, словно растекающийся из разбитого стакана густой кисель, в то же время сердце от нее начинало трепыхаться и пропускало удары, мышцы наливались свинцом, слабело зрение, и даже воздух становился таким зыбким, что его трудно было вдыхать. Убийца вжался лопатками в стену, инстинктивно пытаясь отодвинуться подальше от источника этой ужасающей музыки.

Клесто со своей флейтой выглядел ярким и четким, а с девушкой, лежавшей на полу в центре комнаты, творилось что-то неладное. Острые черты ее лица, еще больше побледневшего, словно размягчились, и она выглядела неживой, хуже того – ненастоящей. Хотелось думать, что Дождевой Король знает, что делает.

– Подготовительный этап закончен. – С этими словами тот убрал флейту, склонился над Джаверьеной и разорвал на ней холлу, а потом и нижнюю одежду, без труда располосовав ткань когтями.

Она не подавала признаков жизни и казалась вылепленной то ли из снега, то ли из мягкой белой пастилы.

Клесто обернулся к Темре, его вертикальные антрацитовые зрачки сверкнули.

– Сиди, где сидишь. Если я кого-то забираю, я могу это сделать одним-единственным способом – сейчас увидишь каким.

– Она жива?

– Жива, но ее тело больше ничего не чувствует. Ее душа и все ощущения сосредоточились в сердце – вот его-то я и должен взять. Только оно сейчас живо, остальное превратилось в зыбкую оболочку, так что больно ей не будет.

Опустившись на колени возле Джаверьены, он согнутыми когтистыми пальцами пробил ей грудь. Кисть и впрямь как будто погрузилась не то в рыхлый снег, не то в тесто – ошеломленный Темре собственным глазам не поверил. В следующую секунду Клесто выдернул руку, он что-то держал…

Сморгнув, Темре увидел, что в ладони у Смеющегося Ловца лежит окровавленное сердце. Оно на глазах съеживалось, усыхало и вскоре стало величиной с тропический орех саккому, такое же морщинистое и твердое с виду. Не отличишь от настоящего ореха, разве что цвет не коричневый, а темно-красный.

– Она тут, – улыбнулся Клесто. – Внутри. И с ней все будет хорошо. Через месяц волшебная девушка вылупится, как бабочка из куколки.

Бережно спрятав за пазуху превратившееся в куколку вырванное сердце, он добавил в раздумье:

– Если бы ты был сейчас не здесь, а у себя дома, я бы отправился к тебе в гости, чтобы выпить кавьи или чего-нибудь покрепче после всех этих трудов… О, у тебя фонарик на батарейках?

– Батарейки не отдам, мне еще отсюда выбираться. И ты после них буйный становишься, как пьяница – гроза квартала.

– Мог бы отобрать, но не буду, – великодушно решил Смеющийся Ловец. – Еще сломаешь себе шею в потемках, а на второй такой же обряд меня сегодня ночью не хватит.

– Извини, но я бы к тебе не пошел: меня человеческая жизнь вполне устраивает. Хотя для Джаверьены, может, и правда так лучше. Что будем делать с ее останками?

– Ничего. Положим под кустами, как лежала. Следов моего колдовства не останется, и все спишут на морочанку. Когда вы ползком гонялись друг за другом, она ведь могла подобраться к Джаверьене.

Темре кивнул.

– Можно задать тебе пару вопросов? Куда делась та девушка из твоей свиты? Ну, о которой ты сказал, что лишился ее, и поэтому освободилось вакантное место?

– По правде сказать, не знаю. – Клесто беспечно, хотя и устало, усмехнулся. – Наверное, где-то живет… Когда она захотела вернуться к людям и я отпустил ее, она отправилась в ту переходную область незримого мира, откуда сущности рождаются в смертном воплощении. Дальше я не следил за ней, ушла и ушла.

– Вот оно что… – Темре, хоть и был безмерно измотан, не удержался от улыбки облегчения. – А когда ты говорил однажды о младших богах, ты имел в виду себя?

– Можно и так меня назвать, а можно не называть. Но бывали времена, когда меня и впрямь считали божеством, даже, помнится, человеческие жертвы приносили.

– И тебе это нравилось?

– Досаждало хуже скверно сваренной кавьи, но эти недоумки и слушать моих возражений не хотели. Каждый раз, когда я, вконец взбесившись, швырял им в окна шаровые молнии, или сносил их халупы ливнем, или посылал птиц склевать их посевы, они решали, что надо бы еще кого-нибудь прирезать и выпотрошить, дабы меня задобрить. Ты ведь знаешь, я люблю мимолетное, невыразимое, неуловимое. Угодить мне вернее всего можно рисунком на снегу или на песке, забытым на подоконнике открытого окна листком со стихотворением, какой-нибудь славной или странной сценкой, которая разыгрывается между смертными сама собой… И если мне это понравится, что-нибудь подарю в ответ – при условии, что не отвлекусь на другое и не забуду о том, что собирался сделать. А когда передо мной трясут дымящимся ливером, который еще несколько секунд назад был чьими-то кишками, – мол, смотри, как замечательно, это мы во славу твою, порадуйся вместе с нами, ну, что же ты? – поубивать придурков хочется. Я и убивал их время от времени, но это не помогало. Беда в том, что кровавые жертвоприношения нравились им самим, вот они и расстарались, убеждая всех и каждого в том, будто бы это нравится мне. В конце концов лавочку прикрыл кто-то из Пятерых – то ли Дракон, то ли Кошка, то ли твой покровитель. Кровожадные дурни сами нарвались, когда принесли в жертву не того человека. После этого к ним пришел преподобный, наделенный даром и правом призыва, и дальше случилось событие в том же духе, как ты сегодня наблюдал около Овечьей горки, но не в пример более масштабное по количеству трупов. Я был так счастлив и благодарен, что потом целый месяц праздновал, вознося признательные молитвы своему избавителю, сейчас уже и не вспомню, кому именно. В следующий раз твоя очередь развлекать меня байками, а сейчас сюда идут люди с фонарями, пора прощаться.

Туманная комната исчезла. Они снова очутились на грязной прогалине среди зарослей склясы, под холодным темным небом. Убийца наваждений включил фонарик, луч мазнул по опоре акведука, поддерживающей колоссальную трубу.

Джаверьена лежала ничком на прежнем месте, укрытая курткой, над воротником топорщились собранные в хвостик светлые волосы. Словно ничего не было… И Клесто рядом уже не было.

Быть может, Темре одолело забытье и все, что случилось после того, как ушел Саглари, ему померещилось?

Из зарослей доносились людские голоса. Вскоре на прогалину высыпала целая толпа: вооруженные фонарями полицейские, двое медиков с носилками, а за ними третий с докторским саквояжем, да еще быстроглазый парень из братии охотников за сенсациями.

Поставив саквояж на землю, врач склонился над Джаверьеной. Саглари передал Темре его не нужную больше куртку, и он только теперь почувствовал, что продрог.

– Надо было вам, судари, сразу похоронную службу вызывать, а не нас приглашать, – с упреком провозгласил доктор, выпрямившись. – Люди с такими дырами в грудной клетке живыми не бывают.

– Морочанка поработала, – опередив Темре, пояснил полицейский офицер. – Она еще не то делала, пока гуляла по городу, а господа убийцы в этот раз не подсуетились, долго за ней гонялись…

«Сам бы попробовал поймать ее быстро!»

Вместо того чтобы сказать это вслух, Темре произнес другое:

– Мне показалось, что девушка еще жива.

Впрочем, его никто не слушал. Тело положили на носилки, и процессия двинулась в обратную сторону. Темре брел в хвосте, и ягоды склясы, ловя блики фонарей, подмигивали ему, словно сотни ледяных глаз.

Когда выбрались на открытое пространство, труп после некоторых препирательств погрузили в медицинский фургон, покативший по ухабам к дороге, а полицейские отправились искать не доделанную Демеей бомбу. Темре пошел вместе с ними.

Это опасное добро обнаружили в одной из комнат первого этажа на облезлом темном столе, выхваченном из мрака скрестившимися лучами фонарей.

Небольшой фанерный ящик, склянки с какими-то сыпучими реактивами, ножницы, сломанная мышеловка, будильник с надписью «Сто лет счастья!», вскрытая бумажная упаковка «Веселых огней», перепутанные провода, леска с рыболовными крючками, гайки, винтики, часовые шестеренки, бруски засохших акварельных красок, компас без стрелки, металлические прищепки, еще какая-то мелочь. Все это вперемешку, в чудовищном беспорядке.

При всем своем яростном желании ничего бы Демея не взорвала. Слишком много в этой куче было лишнего. Это сразу понял бы любой мало-мальски успевающий школьник – но только не морочанка, у которой разума не больше, чем у насекомого, какими бы логичными ни казались ее действия неискушенному стороннему наблюдателю. Клетчаб Луджереф на том и попался.

Убийца наваждений поневоле усмехнулся, наблюдая, как полицейские, то и дело поминая вполголоса краба ошпаренного, собирают все это хозяйство в потертый вместительный саквояж.

После первого снега

Прослыть тупаком – это для человека шальной удачи последнее западло. Жозеф цан Аванебих, истинная ядовитая змеюка под личиной добродушного громилы, уже посулил Клетчабу, что во все иллихейские газеты попадет история о том, как старый хасетанский аферист, приплыв в Анву, принял морочанку за человека и был у нее на побегушках, так и не смекнув, с кем связался. Мол, помрешь опозоренным.

Клетчаб угрюмо помалкивал. Гады-цепняки винили его в смерти своего четвертого и не проявляли никакого милосердия. Наручники снимали только для того, чтоб он смог пожрать и оправиться.

При чем тут он? Сунорчи и этот Чемхет сами виноваты, что потащили с собой девку. Она кто им была? Никто. Без нее бы оба уцелели. Непрофессионализм, короче, проявили, так о чем тогда шорох и какой спрос с Луджерефа?

Когда он об этом сказал, высокородный Рамос цан Мервегуст съездил ему по роже, разбив губы в кровь. После этого Клетчаб зарекся с ними разговаривать.

Они не скрывали, что его ждет. Сначала суд в Раллабе, потом прогулка в Сорегдийские горы. Все еще до суда предрешено. Цепняки позорные.

В Иллихею они должны были отбыть на «Золотой королевне». За два часа до отплытия приехали в порт, Клетчаба запихнули в одиночную кутузку, по ту сторону решетчатой дверцы устроился его стеречь Сунорчи с газетой, похожий на исполнительную зализанную крысу.

«Боги-милостивцы, дайте мне в дороге подохнуть, что вам стоит? – с тяжелым сердцем молился Луджереф, уставившись в стенку. – Потопите «Золотую королевну» морским русалкам и тутошнему крабу ошпаренному на радость, потопите вместе со всеми, кто на ней будет, и со мной, вестимо, тоже… Уж лучше смерть в океане, после которой можно переродиться, чем ежели съест мою душу треклятая сорегдийская тварь. Смилуйтесь, боги, а я в следующей жизни каждый раз буду с краденого пожертвования храмам отстегивать! И ты, шальная удача, обо мне вспомни…»

Лязгнула дверь камеры. По ту сторону решетки послышались звуки возни, и Клетчаб, глянув туда, увидел, что Сунорчи, весь обмякший и с полузакрытыми глазами, привалился к стене, а какой-то крупный парень в натянутом на лицо черном чулке шарит у него в карманах. Вот те номер! Неужто кто-то из Пятерых услышал молитву и решил откликнуться?

Пришелец уже нашел ключи и отпирал дверцу. Воодушевленный, Клетчаб поднялся навстречу – чтобы ему тут же приставили к горлу нож.

– Не будет тебе никакого справедливого суда в Иллихее. Я тебя, паскуду, сейчас прирежу.

Хотя при желании это и можно было расценить как ответ на молитву, к немедленной смерти он оказался не готов.

– За что?..

– Помнишь старика в ограбленной квартире на Крупяной горке? Почему ты его убил?

– Так он это… – в глотке враз пересохло. – Шуршать он начал, нет бы сидел тихо. Я ж не бандит, слушай сюда, я натурально дружный с законом аферист, в первый раз на такое дело пошел, нужда заставила. То да сё, нервишки у меня сдали, понимаешь? Я не нарочно, Пятеро свидетели, само так выпало, не хотел я твоего старика убивать. Ну, оступился человек, с кем не бывает? Если человек оступился, нельзя его за это сразу резать, нужно дать ему шанс!

Камера изнутри не запиралась. Стукнула железная дверь, и в проеме появился Аванебих с пистолетом. Позади вроде бы топтался кто-то еще, но этот здоровяк весь обзор перекрыл, остальных не рассмотришь.

– Уважаемый кот, не убивайте его, – попросил высокородный мерзавец. – Что вы сделали с Сунорчи?

– Жив ваш Сунорчи, – буркнул парень. – Через десять минут очнется, даже на пароход не опоздаете.

– Прекрасно. – Жозеф опустил пистолет. – Верю вам на слово, брат Рурно, и прошу вас, уберите нож.

– С чего вы взяли… – в некотором замешательстве, как показалось Клетчабу, пробормотал визитер.

– Неужели вы думали, что дамского чулка хватит, чтобы сбить с толку представителей нашей профессии? А как же осанка, характерная пластика, голос? Плюс еще некоторые моменты, натолкнувшие на мысль, что от вас можно ждать интересных неожиданностей. Я не могу угрожать вам оружием, ведь это пистолет из того самого ящика… Вы на тропе охоты?

– Да. Луджереф убил близкого мне человека.

– Печалюсь вместе с вами. Я слышал ваш разговор. Прошу вас, уступите добычу мне. Или продайте, если на то пошло. Ручаюсь честью Авенебихов, после суда Луджерефа ждет смертная казнь.

– Режь мне глотку, парень, – приняв нелегкое решение, потребовал Клетчаб свистящим шепотом. – Признаю свою вину, давай, действуй, режь!

– Брат Рурно, сумма в миллион иллихейских рикелей вас устроит? Я переведу ее на ваш счет до отплытия «Золотой королевны». Или вы предпочитаете наличные?

Такие деньжища… Ну все, кошачий монах сейчас купится, и тогда старине Луджерефу во всех смыслах конец.

– Не надо мне этих денег, – устало произнес Рурно после паузы.

Клетчаб мысленно возликовал, а разоблаченный монах продолжил, пряча нож:

– Переведите их на счет ордена Лунноглазой.

Что?.. Боги, за что? За то, что всего лишь оступился?!

– Благодарю вас, – миролюбиво улыбнулся Жозеф цан Аванебих. – Только перед тем, как отсюда выйти, снимите этот предмет дамского туалета, а то местные полицейские могут вас неправильно понять.

Рурно стянул с головы чулок и сунул в карман.

– Идемте, я провожу вас, – предложил высокородный громила. – Чтобы ни у кого не возникло вопросов, что вы здесь делали. Прогуляемся вместе до Корабельного банка, я вам кое-что расскажу по дороге.

– Успеете? – безучастно поинтересовался несостоявшийся убийца.

– «Золотая королевна» без нас не уплывет.

Они выбрались из камеры в коридор. Из кармана у монаха свисала черная шелковая тряпка.

Появился подлец Мервегуст, а вскоре и подлец Сунорчи очнулся.

– Кто меня?.. – был его первый вопрос.

– Один славный человек. Наш знакомый «бродячий кот». Применил какие-то храмовые штучки, чтобы сюда пробраться. Он, как выяснилось, охотился на Луджерефа, но Жозеф его уболтал, договорились по-хорошему.

«Сволочи вы, боги», – тоскливо подумал хасетанский мошенник, привалившись к стенке и прикрыв глаза, чтобы не смотреть на постылые цепнячьи рожи.

Все шло к тому, что ему уже без разницы, прогневаются на него Пятеро или нет.

У Темре все было как обычно. Работы невпроворот, как всегда в это время года. Вернее, как во все времена года, если только хаддейна не находится в состоянии полного покоя, что бывало нечасто. Впрочем, даже в такие периоды порой обнаруживались наваждения, успевшие воплотиться до наступления затишья.

Клан Гартонгафи просил денег, мешая улещивания с попреками и обвинениями в адрес «очужевца».

В газетах писали, что территория вокруг Овечьей горки перестала быть неприживным районом: в ближайшем будущем все развалюхи там снесут и построят новые жилые кварталы с магазинами, закусочными и молельнями. Родственники Темре подумывали о том, чтобы перебраться туда всем скопом из нынешней тесноты на улице Колеса.

Котяра вначале ходил мрачный и непонятно чем недовольный. То ли тем, что рука не поднялась прирезать бандита, поскольку тот был безоружный и скованный, – и таким образом он проявил излишнюю мягкотелость. То ли тем, что не прирезал, хотя это стоило сделать из соображений милосердия, так как, по словам Жозефа, в Иллихее Луджерефа ожидала крайне жестокая казнь, – и таким образом он проявил излишнюю безжалостность. Похоже, его угнетало и то и другое сразу, он в этом не на шутку увяз, но потом с ним обстоятельно побеседовал кто-то из преподобных, и Джелган наконец-то успокоился.

Убийца наваждений осторожно выспросил, что ему сказали: «Ты все сделал правильно, как пристало «бродячему коту» – выследил и настиг бандита, отплатил ему за Тавьяно, а дальше пусть события идут своим чередом. События сами разберутся, куда им идти».

Тянуло поговорить с Клесто, но Темре не видел его с тех самых пор, как они расстались под акведуком. Несколько раз по всем правилам приглашал его в гости, однако Смеющийся Ловец не отзывался и не приходил. Неужели он сейчас настолько занят, что даже полчаса ему не выкроить? Или, может, забыл? Ходит теперь пить кавью к кому-то другому? От этой мысли становилось грустно, хотя не далее как несколько месяцев назад Темре чего бы только не отдал, лишь бы раз и навсегда от него отделаться.

На другой день после событий у Овечьей горки он разыскал Харбо, брата Джаверьены, и рассказал ему, что случилось с сестрой, умолчав лишь о том, что ее забрал Дождевой Король, – а то ведь неизвестно, как все повернется, лучше заранее парня не обнадеживать. После этого, порасспросив отставных гильдейцев, у которых были свои предприятия, он подыскал для Харбо неплохо оплачиваемую работу. Брата девушки, выручившей убийцу наваждений, охотно взяли в мастерскую по ремонту швейных машинок, тем более что он оказался хорошим наладчиком. Заодно Темре уговорил его перебраться из трущоб в недорогой, но приличный квартал, даже внес авансом плату домовладельцу.

Харбо приходилось тормошить, тащить, уговаривать, гибель младшей сестры его подкосила. Как выяснилось, Джаверьене было всего-то двадцать лет. Порой, когда Темре размышлял на досуге об этой истории, то на него тоска накатывала, то кулаки сами собой сжимались, хотя кого здесь бить-то? В том-то и дело, что некого.

У Сой он до отбытия иллихейцев на родину побывал дважды и оба раза заставал у нее Жозефа цан Аванебиха. Нечему удивляться… Но, как ни странно, ревность его больше не мучила.

Исподволь пришло осознание, что они с Сой и впрямь уже расстались, и жизнь теперь у каждого своя, и друг от друга они больше не зависят. Темре долго мечтал о том, чтобы этот перелом наконец-то свершился, а сейчас просто отметил его как что-то само собой разумеющееся.

Недавно еще раз ее навестил. Она была непривычно серьезная, начала расспрашивать о Джаверьене, он отвечал коротко и сдержанно.

– Тебе тоже тяжело? – вздохнула бывшая жена. – Я думаю иногда о том молодом человеке, его звали Варват Чемхет, Жозеф немного рассказал о нем, когда я спросила… Если кто-то за тебя умирает, потом живешь как будто в его тени – у тебя нет такого чувства?

Возвращаясь домой в вагоне трамвая с обтянутыми кожей морских овец старинными сиденьями, он решил, что это уже другая Соймела, раньше он ее не знал. Соймела, которая начала взрослеть?

Зато осуществилась его давняя мечта: он подружился с Ким Энно. Инора решила пожить в столице и сняла квартиру вблизи Медной улицы, поскольку Кайри осталась в школе при драконьем монастыре.

Вначале она, разговаривая с ним, сильно смущалась. Темре в конце концов выяснил, в чем дело: это из-за Демеи.

– Вы же ее видели, – пробормотала Инора, глядя в чашку с крепкой кавьей. – Слышали все, что она болтала… Это же я когда-то ее придумала.

– Ну и что с того? – пожал плечами убийца наваждений. – Воплотилась она не потому, что вы ее придумали, а мы уже говорили почему. На то вы и мастер рамги, чтобы всякое выдумывать, а я не госпожа Лайдо, чтобы вцепиться в какую-нибудь произвольно выбранную частность, закрыв глаза на все остальное, и раздуть из этого невесть что.

Когда он упомянул Арьену, собеседница погрустнела и сникла.

– Кстати, я нахожусь в таком же положении, как вы, – сообщил Темре. – И не вижу в том никакой трагедии.

– Каким образом? – Она удивленно вскинула ресницы. – Вы тоже сочиняете рамгу?

– Нет, но я гронси из клана Гартонгафи. Знаете, кого у гронси называют очужевцами?

– Да, да… – Она закивала.

– Ну так вот, мои почтенные родственники налепили на меня определение «очужевец» и теперь с этим определением увлеченно воюют, нисколько не вникая в то, чем я живу на самом деле. Примерно то же самое, что сделала по отношению к вам госпожа Лайдо. От этого одно лекарство: согласиться, чтобы оно было таким, как есть, раз ему зачем-то нужно таким быть, и не придавать этому значения. Тогда и мороки с этого плодиться не будут. Они всегда появляются из-за чего-нибудь значительного – то есть того, что кажется нам таковым, будь это страх перед темной кладовкой или мелкая давняя обида.

– Вряд ли мелкая. Видимо, я когда-то серьезно обидела Арьену, но я, честное слово, никак не могу вспомнить и понять, в чем дело. Ненависти на пустом месте не бывает, и для всего этого наверняка была какая-то причина.

– Это могло быть что угодно. Слова, которые для одного человека ничего не значат, для другого порой значат очень много, а первый об этом даже не догадается. Главное, чтобы не появилось новое дуэтное наваждение, хватит с нас Демеи… Извините, я сейчас говорю как представитель Гильдии. В такой ситуации лучшее, что люди могут сделать, – это забыть о существовании друг друга, как будто вы с Арьеной Лайдо не только сейчас не поддерживаете знакомства, а вовсе никогда не были знакомы. Если немного перефразировать то, что недавно сказал одному моему другу мудрый человек, пусть все происходит своим чередом, оно само разберется, как ему происходить, а вы лучше живите тем хорошим, что у вас есть. Попробуете это сделать?

– Да, – улыбнулась Инора. – Постараюсь.

И, потянувшись за газетой, лежавшей на этажерке, сменила тему:

– Вы знаете иллихейский? Это «Светская жизнь» из Раллаба, привезли с последним пароходом. Их императрица организовала у себя во дворце праздник домашних животных, и королем праздника выбрали куланжу одной придворной дамы, они такие пушистые и ласковые, ничего удивительного. Но тут еще написали, что поощрительный приз получил грызверг госпожи цан Эглеварт как очень милый домашний питомец. Все, что я читала и слышала о грызвергах, совершенно с этим не вяжется, это же свирепые бойцовые зверюги!

– Опечатка, наверное, – предположил убийца наваждений.

Первый снег выбелил крыши, улицы и мосты Лонвара. Дым из множества труб на побледневшем по-зимнему небе напоминал скорее о тепле, чем о вездесущей копоти и грязи.

Ранним вечером Темре возвращался домой через парк. С деревьев тихо падали потревоженные возней птиц белые хлопья, впереди светились окна и фонари Блудной горки.

Два окна его гостиной тоже светились. Ну, наконец-то… В глубине души он боялся, что Смеющийся Ловец никогда больше не придет. Уже целый месяц миновал с тех пор, как они виделись в последний раз.

Подъезд был не заперт. Темре взбежал по лестнице, открыл дверь, еще из прихожей крикнул:

– У меня есть отличный кофе в зернах, из которого мы сейчас сварим кавью! Прощальный презент иллихейских героев.

Ему не ответили.

Сбросив теплую куртку, он направился к гостиной, остановился в дверях.

В кресле… В кресле сидел вовсе не Клесто.

Она была тонка и изящна. По плечам рассыпалась масса светлых косичек с подвесками – прозрачные, словно чистейшая ледяная вода, кусочки хрусталя, заиндевелые ягоды, серебряные колокольчики, шнурки с шариками из лунного камня.

Ее туника с длинными рукавами была, казалось, соткана из искрящегося снега, меховую жилетку украшало богатое шитье. На хрупких запястьях браслеты, на пальцах когти. Короткую, выше колен, замшевую юбочку покрывали прихотливые узоры из снежинок, которые вовсе не собирались таять, а высокие сапожки были опутаны серебристыми цепочками.

Черты узкого белого лица не те, что раньше, – или почти не те… Все же что-то общее с прежним обликом сохранилось. Глаза цвета пасмурного неба стали больше, но их тоже можно было узнать, несмотря на вертикальные зрачки.

Темре столбом застыл на пороге и смотрел как завороженный на волшебно красивое существо, расположившееся в старом кресле у окна.

– Ничего, что я без спросу? – не дождавшись, чтобы он заговорил, спросила гостья.

– Здравствуй, Джаверьена, – стряхнув оцепенение, он широко и радостно улыбнулся. – Ты будешь чай или кавью?

Глоссарий

Анва – материк, на котором находится Венга.

Бродячие кошки – монахи и монахини ордена Лунноглазой. Их обычное одеяние – удобные короткие рясы, штаны и головные уборы с кошачьими ушками.

Бут – анвайская мера длины, около 45 сантиметров.

Ва́мса – съедобная водоросль.

Ве́нга – страна в центральной области Анвы.

Венго́сы – коренное население Венги.

Гильдия Убийц Наваждений – официальная организация, объединяющая тех, кто занимается уничтожением воплотившихся мороков.

Гро́нси – народность, населяющая острова, расположенные к востоку от Анвы. Многие гронсийские кланы давно уже перебрались на материк, в частности в Венгу, со всеми вытекающими отсюда межэтническими трениями.

Гры́зверг – особо свирепая и опасная разновидность бойцовых псов, в свое время выведенная в Иллихейской Империи. Конкретно тот грызверг, о котором здесь вспоминают, сыграл не последнюю роль в романе «Пожиратель душ».

Девятирукий – один из великих богов. Считается покровителем гронсийского клана Гартонга́фи, к которому по рождению принадлежит убийца наваждений Темре́ Гартонга́фи.

Иллихейская Империя – государство, занимающее всю территорию Иллихеи.

Иллихейские оборотни – сверхъестественные существа, обитающие в Иллихее. Большую часть времени оборотень находится в истинном облике на своей территории, которую он не способен покинуть, но в урочное время он может превратиться в человека или животное и выбраться в большой мир. Подробнее об этом рассказано в романе «Пожиратель душ».

Иллихе́я – материк в другом полушарии.

Ка́вья – в Венге так называют кофе, который импортируют из Иллихеи, куда кофе попал из нашего мира. О контактах между двумя мирами рассказано в романе «Пожиратель душ».

Ким Энно – мастер рамги, не самый лучший, не самый худший, но именно из-за его (точнее, ее) персонажа, ставшего наваждением, здесь и заварилась вся каша.

Кле́сто (Дождевой Король, Птичий Пастух, Смеющийся Ловец) – природный дух, можно сказать, местный фейри. Его стихия – воздух и частично вода (но не та вода, которая под землей или в океане, а дождь, снег, тучи, туман, роса и все в этом роде). Если ему взбредет в голову заглянуть к вам в гости, лучше его не гнать, а угостить кофе.

Краб ошпаренный – ругательство такое местное.

Кре́йма – наркотик.

Куланжу́ – пушистый домашний зверек, похожий на белку.

Лолсоро́га – страна на севере Анвы.

Лонва́р – столица Венги.

Лунноглазая Госпожа (Великая Кошка) – одна из великих богов.

Мако́на – страна на юге Анвы.

Морок – то же самое, что наваждение.

Мороча́н (мороча́нка) – в просторечии: морок, имеющий облик живого существа.

Мастер иллюзий – тот, кто способен создавать иллюзорные подобия предметов или существ. Эти подобия (не путать с наваждениями) не опасны для окружающих и недолговечны, а чтобы кто-нибудь не вздумал расплачиваться иллюзорными деньгами и т. п., для их выявления широко используются артефакты-определители. Иногда мастерами иллюзий называют мастеров рамги.

Мастер рамги – автор, создающий произведения в этом жанре.

Ме́тве – народ, живущий на севере Анвы.

Наваждения, или мороки, – то, что приходит из хаддейны и воплощается в материальном мире, притянутое людскими страхами, ненавистью, сильной печалью, навязчивыми желаниями и т. п. Наблюдается это на территории Анвы, в Иллихее ничего подобного не бывает.

Очуже́вец – гронси так называют своих соплеменников, которые живут отдельно от общины, не придерживаются гронсийских обычаев, женятся на венгосках, больше общаются с венгосами и т. п. У гронси это слово считается очень обидным.

Пятеро – боги этого мира: Девятирукий, Ящероголовый, Лунноглазая, Прародительница, Безмолвный.

Ралла́б – столица Иллихейской Империи.

Ра́мга, или рамогра́фия, – специфический для Анвы вид искусства. В зачарованную рамку вставлен прямоугольник из особого стекла, в уголке углубление для магического кристалла. Напоминает наше кино, только живые сценки там чередуются с текстом, как в книге, и все это создано одним автором – мастером рамги, который с помощью магического кристалла запечатлевает то, что является плодом его воображения. За пределами Анвы рамки утрачивают свои волшебные свойства, поэтому рамгу не экспортируют.

Ри́кель – денежная единица Иллихейской Империи.

Са́рпа – женская одежда вроде юбки, чаще всего ажурная, или с разрезами, или разделенная на ленты. Ее надевают поверх тавлани.

Священные животные – кошки (находятся под покровительством Лунноглазой) и трапаны (находятся под покровительством Ящероголового).

Стургубу́д – иллихейское название чекляна.

Сул – денежная единица Венги.

Тавла́ни – женские длинные штаны.

Те, кто спит под холмами, – достоверно неизвестно, что они собой представляют, но их лучше не будить. Одно хорошо – ни с того ни с сего они не просыпаются, для этого нужны кровавые жертвы.

Трапа́н – крылатая ящерица, похожа на маленького дракончика.

Убийцы наваждений – специально подготовленные профессионалы, которые уничтожают воплотившиеся мороки.

Хадде́йна – одна из незримых оболочек мира, тонкая темная субстанция, заполненная бесчисленным множеством вероятностных зародышей. Оттуда в материальный мир приходят наваждения.

Хныро́к – насекомое вроде клопа.

Хо́лла – женская верхняя одежда наподобие жакета или куртки.

Чекля́н – всеядное животное, с виду довольно несуразное, похоже на кожистый табурет, у которого есть еще и головка с клювом на длинной шее. Водится и в Иллихее (там их называют стургубудами), и в Анве.

Шант – анвайская мера веса, около 0,8 килограмма.

Юв – анвайская мера длины, около 1,8 километра.

Ящероголовый Господин (Великий Дракон) – один из великих богов.

Content

Антон Орлов
Убийца наваждений

Мороки Лонвара

Смеющийся Ловец

Ким Энно

Кукла

Тропа охоты

Ищейка

Постоялец

Танец под акведуком

После первого снега

Глоссарий