Владимир Васильев

Гостиница

(Роман-миф)

«Все вещи вокруг тебя рассматривай

как багаж в гостинице: придется переехать…

Но этот день, которого ты страшишься,

как последнего – день рождения в вечность»

Луций Анней Сенека

1. ПРОЛОГ

Ее строили всегда. Поэтому никто не заметил, когда строительство было закончено. Просто однажды устремленный ввысь шпиль вдруг обрел жилой вид. Трудно сказать, в чем конкретно это выражалось – грань между жилым и нежилым столь же неуловима, как между живым и неживым. С научной точки зрения. Ибо живая плоть и мертвечина ощущаются сразу.

Вот и наше архитектурное диво вдруг обрело живую плоть и принялось усердно ввинчиваться в небесную твердь, ибо очень напоминало внешне громадный шуруп, шляпкой упершийся в землю. Резьбой его можно было считать прогулочные террасы, непрерывной винтовой лентой прилепившиеся к боковой поверхности шпиля, начинаясь с высоты, которая, видимо, обеспечивала возвышенный обзор городского пейзажа. Хотя непонятно – что стоило обзирать на этих неумытых неприбранных крышах?..

Кто вел строительство, никому тоже толком известно не было. Какая-то фирма «made in не наше» в незапамятные времена приобрела участок земли и право на ведение строительства, что, говорят, позволило городской казне залатать вечные прорехи в своем бюджете, но когда это было… Как говорится, скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Однако мэрия не слишком была обеспокоена делами строительства. Фирма относилась к самодостаточным автономным системам, не доставляющим боли городской голове. Напротив, соорудила заводик стройматериалов, обеспечив работой часть горожан, обходилась собственным транспортом и строительной техникой… Просто замечательная фирма! Но странное дело – никто из горожан не был занят на строительстве. И ладно бы – многие стройфирмы обходятся собственными кадрами, но никто и никогда вообще не видел на этой стройке строителей!.. Сначала, может быть, кто и удивился, и даже обсудил проблему за кружкой пива в баре неподалеку от стройплощадки, но потом привыкли и не обращали внимания – мало ли какие строительные технологии есть не у нас… Это только у нас ни фига до фига, небось да авось…

Но это – только присказка, а сказка совсем не об этом. А о том, что в один самый обыкновенный день Гостиница, а именно так обозначался объект в городских документах, ожила. И самый поразительный результат, воспоследовавший из этого факта – ее стали замечать.

Кто-то обратил внимание на ее чистейшую белизну, столь поразительную на сером фоне прочих городских строений, припорошенных пылью и закопченных смогом. Да что там городской пейзаж – даже белые облака, обтекавшие вершину Гостиницы, казались рядом с ней сероватыми.

Еще кто-то заметил, что облака не просто обтекают острие Гостиницы, а вращаются вокруг него, создавая впечатление, что «шуруп» именно ввинчивается в небо.

Некоторые слышали непрерывный рокот, словно бы от грома. А некто, глазастый, разглядел корону молний, надетую на острие.

Большинство же, не утруждая себя анализом, восприняли явление синтетически – в Городе появилось Нечто и оно весьма привлекательно! Чем именно – еще непонятно, однако подобно тому, как в небе с земли наблюдалось вращение облаков вокруг Гостиницы, так и с неба можно было заметить вращение людей вокруг ее основания…

2. ЖЕНЩИНА

«Капля дождя ищет приюта в реке

И река принимает ее в свои берега»

Ваиз Кашифи. «Мухсинова этика».

В автобусе было не продохнуть. Пахло выхлопными газами, человеческой плотью и нестираной одеждой. Хотя на улице стоял изрядный мороз, в салоне было жарко от тесноты и отопления.

Женщина, плотно вжатая в человеческую массу, молча страдала, проклиная свое чрезмерно чувствительное обоняние, городские власти, неспособные обеспечить нормальное движение общественного транспорта, и судьбу, не предоставившую ей личного средства передвижения. Шапка, предмет ее немалой гордости, сползла на брови и норовила залезть в глаза своими песцовыми волосинками. Женщина, оттопырив нижнюю губу, дула вверх, пытаясь отогнать зловредные волосинки. Поправить же шапку не было ни малейшей возможности – руки, плотно прижатые к бокам, были оттянуты двумя доверху наполненными «бездонками» – телескопическими сумками, имевшими замечательную способность удлиняться по мере нагружения. Отпускать их было нельзя, потому что они могли мгновенно кануть в межножное пространство и затеряться с помощью чужих шустрых рук – обычное дело в транспорте. Кроме того, «бездонки» имели дурную наклонность без поддержки сверху вдруг схлопываться в плоскость, предоставив содержимому гулять по салону. Такое тоже случалось неоднократно. Да и не только с сумками…

Поэтому Женщина стойко боролась с тяготами дорожного бытия. Автобус грузно подпрыгивал на ухабах, встряхивая пассажиров в своем переполненном нутре, и при этом точно так же встряхивалось что-то внутри оных. Автобус тормозил, и человеческая масса послушно наклонялась вперед. Автобус трогался с места, и человеческая масса отклонялась назад. Так воздействовали на нее законы ньютоновой механики, и было бы глупо на них обижаться.

Обидно то, что ситуация не позволяла что-либо противопоставить их действию, проявить свою волю.

Но Женщина давно нашла свой собственный выход из подобных ситуаций – она мысленно преображала их, то раскрашивая яркими красками, как детскую книжку-раскраску – и серое становилось цветным, то доводя их до нелепости – и тоскливое становилось смешным…

Женщина, по мере возможности, покрутила головой, осматриваясь, и обратила внимание на то, что все лица, невзирая на пол, возраст, национальность, чем-то определенно похожи друг на друга. Нет, она не удивилась. Тому, что видят каждый день, не удивляются. Но заметила. И, значит, заинтересовалась, попыталась понять…

Отрешенность! Вот что превращало эти лица в отпечатки с одного негатива. Их здесь нет, поняла Женщина, только оболочки разной степени вонючести и привлекательности… Ей вдруг почудилось, что она одна живая в автобусе, битком набитом трупами. Омерзение и ужас заставили ее содрогнуться, и Женщина чуть было не завизжала, однако вовремя опомнилась. Нет, это совсем не та ирреальность, в которую стоит погружаться…

Некоторое время Женщина отходила от своей фантазии.

«Что мне, собственно, от них нужно? – думала она. – Кто я такая, чтобы судить их?.. «Не судите, и не судимы будете», – процитировалось к месту. – Да кто же их судит?.. Ведь я всего лишь глянула в зеркало. И не понравилась себе… «И нечего на зеркало пенять», – опять процитировалось и снова кстати. – А я и не пеняю. Подумаешь… Кривая, не кривая, а единственная… Разве я виновата, что в сорок лет безработная домохозяйка с высшим образованием?.. Рынок… Конкуренция… Естественный отбор… Выживает сильнейший… Вот я и пытаюсь выжить, – потянула она за ручки сумок. – А интересно, – мелькнуло вдруг ни с того, ни с сего, – если бы все они были голые, тоже отсутствовали бы?..»

Ситуация показалось настолько нелепой, что Женщина даже подхихикнула про себя и еще раз с интересом огляделась вокруг. Она уже не удивлялась выкрутасам собственной фантазии, которая подкидывала ей ситуации, видимо, отбирая их по степени нелепости. Чем нелепей, тем с большей охотой фантазия бралась за режиссуру.

Вот и теперь Женщина чуть прикрыла глаза ресницами, рассредоточила взгляд – и началось медленное, как таяние морозного узора на оконном стекле, преображение реальности.

Сначала перед ее взором подернулась дымкой и задрожала верхняя одежда пассажиров – пальто, шубы и шубки, куртки на рыбьем меху и дубленки на овчине, шапки, шапочки, платки, береты, шляпы, кепки… Даже показалось, что в салоне стало посвободней. Ненадолго.

Потом, словно ветром сдуло, пиджаки, кофты, жилеты, свитера, брюки, юбки, платья…

Картина приобретала явно комический колорит, хотя, наверное, не совсем со здоровым оттенком.

Правда, пассажиры по-прежнему плотно прижимались друг к другу и закрывали обзор, но кое-что рассмотреть все-таки было можно. Например, «семейные» трусы шестьдесят, наверное, последнего размера в мелкий розовый цветочек очень колоритно смотрелись рядом с мини-бикини длинноногой лолитки, а голубые рейтузы «с начесом» – рядом с ажурными колготками почему-то на голое тело. Всякое в жизни бывает. Видать, не до трусов было…

Пассажиры и в ус не дули, все так же отрешенно глядя в пространство. Однако фантазия уже набрала темп и не позволяла Женщине долго подхихикивать над нелепостью исподних одеяний ее сограждан и гостей Города. Насчет собственного вида Женщина комплексов не имела. Нижнее белье было ее маленькой слабостью, наносившей немалые раны семейному бюджету. Женщина всегда ходила в старом потертом мышиного цвета пальто, но не могла выйти из дома, не надев наисвежайших новомодных трусиков и соответствующего им гарнитура. Почему? Зачем? Женщина не задавала себе подобных вопросов по этому поводу, потому что от того, что на ней надето, хотя и не видно никому, зависело ее самоощущение.

Поэтому и сейчас, раздевая себя вместе со всеми, женщина была абсолютно уверена в себе. И даже если кто-то другой попытается мысленно раздеть ее, то он не увидит ничего, кроме того, что на ней надето, ибо именно оно определяет выражение ее лица и позу…

Однако на кустодиевской толстухе, расплывшейся по сидению перед Женщиной, уже растаял необъятный корсет и, наверное, трусы, но нависавший над сидением живот не позволял убедиться в этом визуально.

Тщедушный старичок, прижатый мощной девой к углу сидения, никак не реагировал на явление ему такого плотского роскошества, а все так же нездешним взором пронизывал пространство перед собой. Впрочем, судя по тому, что открылось, когда исчезли затрюханные подштанники, реагировать ему было нечем.

Хрупкая недоразвитая лолитка упиралась прыщиками грудей в мощный живот гиганта, подпиравшего загривком потолок салона, подобно Атланту. Взгляд лолитки буквально упирался в фантастически мощное фаллическое сооружение Атланта, при виде которого Женщину невольно охватил почти священный трепет, смешанный с ужасом, когда она представила на мгновение, что это «сооружение» могло сотворить с ней, а лолитка ничего не видела. Взгляд ее проходил сквозь фаллос, достойный украсить любого древнеязыческого бога, и не замечал его.

Интеллигентного вида мужчина лет сорока, на которого Женщина, войдя в автобус, сразу обратила внимание – нравились ей такие – как стоял, уткнувшись носом в книгу, будучи в пальто, так и продолжал стоять, оказавшись голым рядом с бывшей обладательницей ажурных колготок на голое тело.

Сама Женщина как-то нервно переносила свою наготу в общественном месте. Прикрыться не было никакой возможности, потому что руки были заняты сумками, и она пыталась занять такое положение, чтобы мужчинам были видны самые невинные места, если таковые на женщине, вообще, имеются.

Однако мужики абсолютно не реагировали ни на ее прелести, ни на чьи-либо другие. Впрочем, как и женщины…

Неужели, действительно, трупы? Но Женщина обнаженной кожей ощущала их живое тепло. Терпимое – мужское и отвратительное – женское! Значит, и не манекены… Но что же?.. Гипноз! Коллективный гипноз!.. Они спят с открытыми глазами. И отлично! Не дай Бог – проснутся!.. А кто же их загипнотизировал?.. Не я ли?

Женщину от этой очевидной догадки бросило в жар. Где-то на затылке под волосами образовалась капелька пота и, набрав достаточную массу, потекла вниз по желобку на шее, потом щекотно проползла между лопаток (это какой же надо быть капле, чтобы не размазаться по спине?!) и совсем уж нестерпимо щекотно юркнула с копчика в углубление между ягодицами. Женщина, не выдержав испытания, принялась сжимать ягодицы и крутить бедрами, чтобы размазать зловредную каплю (видимо, это все-таки была не капля, а ручеек пота), и тут же ощутила нечто странное и неожиданное – снизу между ее ягодицами проталкивалось что-то твердо-мягкое и округлое, проталкивалось не грубо, но настойчиво, возвратно-поступательными движениями сообразуясь с раскачиванием автобуса.

Женщину сначала бросило в еще больший жар, а потом в леденящий озноб. Это что же такое происходит?! И главное – никакой возможности сопротивляться – проклятые сумки! И теснотища! Женщина хотела закричать, но голос ее не послушался – получился только выдох со стоном, который мог быть ложно истолкован… Тем – сзади… Женщина что есть силы сжимала свои ягодицы, но он уже почти достиг своей цели, и она чувствовала, что не может ему воспрепятствовать… Вот уже…

Да что же это такое!?.. Из последних сил дернувшись вперед, Женщина изогнулась, одновременно обернувшись, и увидела, что в разрез ее пальто из соседней, точно такой же, как у нее, сумки тычется в нее палка полукопченой колбасы… Тьфу-ты, господи! Даже не сервелат, опытным глазом определила Женщина и тут же поняла, что наваждение исчезло!..

Она с облегчением вздохнула. Ну, привидится же человеку такое! И откуда что берется? Совсем, что ли, рехнулась? Фрейд проклятый… Она с жалостью вспомнила своего зачуханного левыми, правыми и полусредними заработками мужа и грустно вздохнула…

– Извините, не выходите на следующей? – мягким бархатистым баритоном поинтересовался стоящий за ней обладатель колбасы. Женщина вздрогнула от неожиданности и, взглянув в окно, заторопилась, ответив странно непослушным и прерывающимся голосом:

– Да-да, конечно, обязательно… Женщина, вы не выходите?.. Молодой человек, позвольте пройти… – Тело привычно превратилось в гибрид змеи с отбойным молотком и пробойно-скользящими импульсами успешно продвигалось к выходу. Наконец, дверь распахнулась, и автобус выдавил на остановку порцию пассажиров вместе с Женщиной. Она сделала первый не сдавленный вдох морозного воздуха и вдруг ощутила на голове непривычную легкость и прохладу. Женщина сжала ногами одну сумку и свободной рукой пошарила по голове – шапки не было!..

Автобус тронулся. На ее отчаянный крик: – Эй! Стой! – никто не отреагировал. Остановка уже опустела. И тут Женщина вспомнила, что, когда ее выплевывал автобус, ей послышалась фраза: «Поносила, дай другим», но она не подумала, что это имеет какое-то отношение к ней. Оказывается, имело…

Женщине стало обидно и горько. Она уже много лет бережно носила эту шапку, приобретенную еще в те времена, когда она работала… Носила только в самые большие морозы, отвергала все посягательства дочери – поносить и соседок – продать. Она очень себе нравилась в этой шапке. Может быть, даже уважала – могла же когда-то позволить себе… Быть может, шапка символизировала надежду – вернутся времена…

Женщина еще раз растерянно оглянулась по сторонам – ни у кого, кто разбегался с остановки, шапки видно не было. Обладатель полукопченой колбасы, забыв о существовании Женщины, уже заворачивал за угол дома.

Наверное, все-таки сдернули, когда выходила из автобуса, – предположила Женщина и молча заплакала, представив на своей голове серую фигу с торчащими из нее шпильками, которую она соорудила под шапку – жалкое зрелище! И вообще, она – жалкое существо…

Женщина подхватила сумки и, подгибая ноги от тяжести, оскальзываясь на наледях, двинулась по тротуару. Слезы ослепляли и холодили. Голове было холодно. Жить не хотелось. Сердце сжалось больно-больно – так, что потемнело в глазах и показалось, что под ногами разверзлась бездонная пропасть…

И тут Женщина увидела ЕЕ – Гостиницу! Она сверкала на фоне синего морозного неба, как ледяной дворец Снежной Королевы… В ней действительно было что-то от торчащей вверх острием сосульки. Сталагмита, кажется? Или сталактита?.. Уже забылось. А ведь в детстве хорошо разбиралась. И даже участвовала однажды в студенческие годы в спелеологической экспедиции. Вот страху-то было! Но и дух захватывало от восторга. Иногда… Вспомнилась тогдашняя шутка: первый спуск, как потеря невинности. И смеялась, помнится, делая вид, что понимает, о чем разговор.

А Гостиница была прекрасна! И непонятно, что с ней произошло. Ведь сегодня же, впрочем, как и каждый день много уже лет, Женщина проходила мимо и не обращала на нее никакого внимания. Долгострой – он и есть долгострой. Разве что подумала как-то, что сооружение напоминает торчащий вверх каблук-шпильку женской туфли…

Однако же вот она – нечеловечески совершенная и манящая…

«Ну уж, не про нашу честь, – подумалось Женщине даже и без обиды, а с покорной обреченностью, – для иностранцев, небось… Да и то верно – зачем горожанам гостиница? Какие-никакие собственные жилища имеются.»

Но Гостиница манила и притягивала. «Вот что значит красота», – вздохнула Женщина и поняла – для красоты Гостиница и нужна Городу. Чтобы было чем полюбоваться, на чем остановить озверевший от обыденности глаз… И еще больше озвереть от осознания недоступности этой красоты?.. «Но почему же недоступности? – возмутилась она. – Вот возьму и войду в нее! Если швейцар пропустит… Все равно деньжат на номер не хватит», – ныло сознание, а ноги шагали ко входу.

Теперь Гостиница казалась ей похожей на громадную воронку замерзшего смерча, острием уходящего в небо. Белые ослепительные края кровли снежными сугробами нависали над цветными витражами стеклянных стен холлов, опоясывавших здание. «Как хоромы окружали требище и жертвенник», – подумала Женщина, вспомнив об устройстве языческих святилищ, и подошла к громадным дверям-воротам, бесшумно распахнувшимся перед ней.

От неожиданности она вздрогнула и, оробев, отступила на пару шагов назад, поставив на землю тяжелющие сумки, но не выпуская их из рук, отчего приняла согбенную позу с поднятым лицом.

Никаких грозных швейцаров поблизости не просматривалось. Напротив, распахнувшиеся двери терпеливо ждали. Женщина посмотрела по сторонам. Рядом – никого. Только она. Значит, двери распахнулись перед ней!..

Женщина подняла сумки и, покряхтывая, переступила порог. На нее пахнуло чем-то чистым, домашним и теплым. На ноги задуло сильным обволакивающим потоком воздуха. Женщина посмотрела вниз – сапоги почти моментально очистились от снега, грязи и солевых разводов.

«Чудеса», – констатировала она и двинулась дальше.

Нельзя сказать, что холл Гостиницы поражал воображение. Здесь ничто не слепило, не оглушало, не обжигало. Напротив, пространство было заполнено мягким многоцветьем, возникавшим от витражей, образовывавших наружную цилиндрическую стену. На них не было изображено ничего конкретного. Но, несмотря на кажущуюся хаотичность цветовых пятен, в витражах ощущалась внутренняя гармония, которая зачаровывала своей тайной и не давала отвести взгляд. Женщина даже забыла посмотреть в сторону административной стойки: есть ли она и не попросят ли ее немедленно удалиться? Она медленно пошла вдоль витражей, пытаясь разгадать их загадку, и вдруг осознала, что слышит музыку. Негромкую, но ясно различимую. В отличие от витражей, в ней не было неопределенности. Незнакомая мелодия звучала чисто и ясно. Трудно только было определить, на каком инструменте играет незримый музыкант. Есть что-то от флейты и что-то от скрипки…

«Скорей всего, синтезатор», – подумала Женщина. Она была музыкальна. И эта музыкальность не ограничивалась лишь абсолютным слухом и аттестатом об окончании музыкальной школы. Женщина была музыкально чутка и музыкально эрудированна. И удивлялась тому, что столь красивая и запоминающаяся мелодия не знакома ей. Неужели кто-то из «новых»? К творческим потенциям «новых» она относилась скептически. Музыка диссонансов вызывала у нее отвращение. А для «новых» мелодическая чистота, видимо, была малоприличной банальностью… Однако недосказанность витража и ясность мелодии странным образом дополняли друг друга и словно бы старались составить Одно Целое – состояние духа.

Боже! Как давно не приходили ей в голову подобные словосочетания!..

Но тут Женщина вновь ощутила тяжесть сумок и рефлексия на темы духовности заглохла сама собой. Она снова поставила сумки на пол, не выпуская их из рук, и из своей привычно-согбенной позы принялась осматривать холл.

Сначала она попыталась посмотреть сквозь витраж на улицу. И, естественно, несмотря на то, что он казался прозрачным, ничего там не увидела. Внешний мир служил здесь только источником света.

Поводя для разминки онемевшими плечами, Женщина повернула голову к другой – внутренней стене, тоже цилиндрической. Собственно говоря, войдя в холл, она должна была сразу уткнуться взглядом в эту стену.

Да не уткнулась и не обратила на нее внимания, видимо, поразившись многоцветной раскраской пространства и увлекшись витражом.

Но, оказывается, и эта стена заслуживала особого внимания. Прежде всего, тем, что была совершенно не похожа на стену. Это представляло собой нечто облакообразное – такое же клубящееся, бугристое и подвижное. Наверное, если бы не цветные блики от витража, она и белизной уподобилась бы облаку. Но белизна и так угадывалась, словно проступая изнутри.

Женщина, удивленно воззрившись на эту стену, постояла-постояла, да и, подхватив сумки, направилась поближе.

Вблизи стена выглядела еще более удивительно – она не только в точности подтверждала свою облакообразность, но и казалась чуть прозрачной. Нет, не настолько, чтобы можно было разглядеть скрывающееся за ней, но достаточно, чтобы угадать там движение чего-то живого. Женщина оглянулась на пустой холл и еще раз удивилась про себя его безлюдности. Такую громадину отгрохали, а для кого, если никого нет?.. Наверное, еще открытия не было, не заселяли… А может, попроситься сюда на работу? Хотя бы уборщицей… Вряд ли ее высшее математическое здесь кому-нибудь понадобится. Но пребывать целый день в этой красоте – немалого стоит. Можно и укоротить свой снобизм после нескольких лет безработицы… Только к кому обращаться по поводу трудоустройства? Может, в мэрию?

Женщина опять сосредоточила свое внимание на внутренней стене. Она всегда, с детских лет, пролетая в самолете над облаками, мечтала протянуть к ним руку и коснуться, погладить, почему-то казалось, что это должно быть приятно. Конечно, глупости при таком морозище, но ведь – мечта!

Теперь же это облако оказалось совсем рядом. Осталось только руку протянуть. Да вдруг стало боязно. Чего?.. Может быть, разочарования?..

Тем не менее, Женщина не смогла побороть искушения и протянула дрожащую руку к клубящейся поверхности.

«Облако» оказалось теплым, по сравнению с ожиданием. На самом деле его температура была равна температуре живого тела. Ну, может быть, чуть повыше. И осязалось оно не бесплотным клубом пара, сквозь который рука должна была пройти, не встретив сопротивления, а как длинный, тонкий и очень нежный мех-пух… Лиса?.. Песец?.. Тут Женщина вспомнила об украденной шапке и тяжко вздохнула… Нет, нежнее. Может быть, гагачий пух? Только она никогда не пробовала его на ощупь.

«Облако» ласкало ее правую руку, окутывая негой и теплом. Левая же рука крепко держала ручки двух сумок, поставленных на пол. Женщина порадовалась тому, что никто не видит ее в этой, мягко говоря, странной позе. Рука вошла в «облачный пух» примерно по локоть и ощутила преграду. Тоже живую и теплую, но достаточно упругую – рука перестала погружаться в стену.

Женщина вздрогнула и отдернула руку. Однако, успокоившись, поняла, что испуг был необоснованным. Эффект неожиданности.

И тут снова взяло верх любопытство. Женщина уже более решительно запустила руку по локоть в «облачный пух» и нащупала преграду. Закрыла глаза и попыталась представить, что же она осязает.

Преграда была теплой, гладкой и упругой, как… Нет! Не может быть!.. Женщина не хотела верить своему осязанию – оно утверждало, то она осязает кожу! Живую кожу живого существа!

Женщина осторожно поглаживала ЭТО подушечками пальцев, пытаясь уточнить свои ощущения, и в результате перед ее внутренним взором (глаза ее по-прежнему были закрыты) возникала мускулистая, свежевымытая, только-только полотенце сняло чистые капельки воды, немножко нервная, во всяком случае, реагирующая на ее прикосновения, мужская спина!..

«Что за идиотизм! – воскликнула про себя Женщина. – Совсем свихнулась! То этот сперматозавр, то спина в стене… Что со мной?!.. Неликвиды либидо?.. Или мои ассоциации не способны подняться выше этого уровня?..»

Однако руки не убирала, чувствуя, что ЕМУ приятны ее прикосновения. Да и самой было любопытно, что же воспоследует за этим. Она повела рукой туда, где, по ее расчетам, должно было находиться плечо. И обнаружила под ладонью его мощную округлость.

Пожалуй, это был уже перебор… Женщина встряхнула головой, стараясь освободиться от наваждения. Но плечо в облаке не исчезало. Напротив, оно легким движением откликнулось на прикосновение ее ладони, отчего та соскользнула чуть ниже по руке.

«Господи! – подумала Женщина. – Неужели эта стена напичкана замурованными в нее мужиками?.. А что бы я нащупала, если бы сунула руку пониже?»

Но проверить не успела – в этот самый момент пальцы нашли друг друга…

Женщина вздрогнула и почувствовала, что по спине ползет знобкий холодок страха. Одно дело – воображать, и совсем другое – четко осязать. Было похоже на что, что игра кончилась. И сейчас должно произойти нечто серьезное. Правда, никто и не говорил, что идет игра. Ей так казалось. А теперь показалось иначе, хотя вокруг, вроде бы, ничего не изменилось. По-прежнему загадочно светились витражи внешней стены, и звучала красивая музыка, каждая нота которой решительно отрицала возможность существования здесь какой-либо опасности.

Женщина прислушалась к музыке и поверила ей. Дрожь понемногу утихла. А пальцы в стене несильно сжали ее пальцы и слабо-слабо, не настаивая, а приглашая, потянули к себе. Женщина почувствовала, что ее ладонь буквально утонула в ЕГО ладони – громадной и сильной. И ей показалось, что когда-то это уже было с ней. Не стена эта, конечно, а ощущение своей маленькой ладошечки в другой – большой, сильной и надежной…

«Папа!» – узнала вдруг Женщина, и кровь бросилась ей в лицо. Это, несомненно, была его ладонь! Она узнала ее!.. Но не старческая – бессильная и остывающая, какую он протянул ей, умирая, два года назад, а молодая и сильная, которую он протягивал ей, когда нужно было преодолеть какое-нибудь препятствие. И почувствовав его руку, она преодолевала – ручьи, лужи, ямы, подъемы… страхи и сомнения… О, как давно это было!..

Но откуда в этой стене его рука?! И куда она ее зовет?.. Помогает преодолеть очередное препятствие?.. Только этого не может быть! Чему верить – живому ощущению или протесту разума?!..

А рука звала, поддерживала, вселяла уверенность и спокойствие.

«В конце концов, что мне терять? – подумала Женщина. – Шапку сперли – а это была самая дорогая вещь из принадлежавших мне… Муж?.. Дочь?.. Семья?.. Кто сказал, что с ними, что-то случится? Ничего с ними не случится. Жизнь?.. Можно ли называть жизнью этот изнуряющий бессмысленный бег от кухни к магазину и обратно?.. Не страшный ли это сон, от которого пора пробудиться?.. Рука отца еще никогда меня не подводила…»

Женщина подняла одной рукой две тяжеленные сумки-бездонки (когда-то они были на колесиках, которые давно отлетели и потерялись) и, откликнувшись на зов руки, стала медленно погружаться в стену: сначала правая рука – по плечо, затем правая нога, потом плечо, лицо, голова и грудь… Последними исчезли в стене сумки-бездонки. Затихла музыка. Витражи на внешней стене стали прозрачными, и сквозь них в холл любопытным и не совсем трезвым взглядом заглянул Город.

Холл был пуст. Или казался таким…

* * *

Туман, окутавший Женщину в стене, конечно, насторожил ее, но не испугал. Большая надежная отцовская ладонь по-прежнему крепко сжимала ее ладошку и вела за собой. Сначала Женщина считала шаги, но потом сбилась со счета. Дышалось вполне нормально и вовсе не ощущалось повышенной влажности. То, что она вдыхала, пахло цветущим полем и садом, чистотой и свежестью, отчего сам процесс дыхания доставлял изрядное удовольствие. И женщина, в последнее время не избалованная удовольствиями, не стала отказываться от столь доступного, а дышала полной грудью. Наверное, впервые за несколько последних лет она почувствовала, что ее отпускает непрерывная, занудная головная боль, давно уже ставшая привычной. Женщина ощутила прилив бодрости и сил. Даже сумки в левой руке вроде бы стали полегче. И спина, привыкшая сутулиться, выпрямилась, а многолетняя не проходящая усталость куда-то незаметно исчезла…

«Какой же толщины эта стена?! – удивилась Женщина. Мы идем и идем… – Папа! – позвала она. – Куда мы идем?..»

Никто не отозвался, но сильные пальцы успокаивающе сжали ее ладошку.

В тумане не было темно. Свет, казалось, лился со всех сторон. И все же Женщина не видела ни своей руки дальше локтя, ни руки, которая ее вела. Тем не менее через несколько шагов ей почудилось, что облако стало разреженней, хотя видимости не прибавилось. Она напряглась, угадав приближение чего-то то ли по более интенсивному свечению впереди, то ли по усиливающемуся движению воздуха…

Женщина невольно замедлила шаги. Отцовская рука еще раз успокаивающе стиснула ее ладошку и вдруг отпустила!..

Может быть, не успокаивающе, а прощально?..

Женщину охватила паника и оцепенение.

– Папа! – тоненько позвала она. Но зов ушел в белое свечение и не вернулся даже эхом. Тогда она бросилась вперед и через два шага выскочила… в комнату.

Она ошеломленно завертела головой из стороны в сторону, пытаясь отыскать отца, но в комнате никого, кроме нее, не было. Она оглянулась назад. За ее спиной медленно закрывалась дверь. Обыкновенная, хотя и шикарная – натурального полированного дерева дверь. И было в этой ее обыкновенности что-то успокаивающее, помогшее Женщине притушить первый инстинктивный импульс шмыгнуть обратно, прихватив ноги в руки…

Тогда она на несколько мгновений закрыла глаза и попыталась утихомирить разгулявшееся в нервном биении сердце. Несколько глубоких вдохов по-прежнему вкуснейшего воздуха помогли ей сделать это.

Женщина открыла глаза и внимательно всмотрелась в комнату.

Первым делом бросалась в глаза ее странная треугольная форма. Женщина стояла у довольно широкого основания треугольника, включающего в себя дверь, а две боковые стены равнобедренно уходили вдаль, явно стараясь где-то там встретиться.

Женщина пристально всмотрелась в эту темнеющую даль, и ей показалось, что там промелькнул чей-то светлый силуэт.

– Папа… – тихо прошептала она одними губами, уже не надеясь, что будет услышана. Но силуэт так быстро исчез, что не оставалось ничего другого, кроме как усомниться в его существовании. Да и какие, извините, в комнате могут быть дали?.. Ну, треугольная комната… И что? Ничего сверхъестественного. Каким же комнатам быть в коническом здании? Поперечное сечение – круг, а комнаты – сектора этого круга. В лучшем случае – усеченные, в худшем – полноценные с углом более или менее острым в зависимости от размеров комнаты. Почему в худшем? Да потому что этот угол как-то удручает. Тот же мусор да пыль как из него извлекать-то?..

Тут Женщина ощутила, что ее левая рука онемела от тяжести двух сумок, а разгрузить ее второй рукой в голову не пришло. Она внимательно посмотрела на сумки, словно впервые их увидела, и ощутила почти непреодолимое желание освободиться от них. Она опустила сумки на пол, покрытый зеленым пушистым ковром, вытащила палку колбасы и, положив ее поперек, отпустила ручки. Сумки попытались схлопнуться, но, встретив преграду в виде колбасы, передумали.

Женщина понимала, что все это – иллюзия. Никакого отца в стене не было, потому что быть не могло. Во-первых, по той причине, что отцы в стенах не водятся. Во-вторых, она сама закрыла глаза своему отцу два года назад. Как бы ни хотелось надеяться на чудо встречи, таких чудес уж точно не бывает… Но даже иллюзию потерять было жалко. Что-то такое хорошее и доброе встрепенулось в ней от этой иллюзии… А ведь чувства – регистраторы реальной информации… Реальной – не обязательно материальной. Значит, что-то действительно было…

Она набралась уже достаточно жизненного опыта, чтобы понимать, что ничего хорошего от разлуки с отцами, временной или вечной, не проистекает. Разлука – она и есть разлука, лукавая злюка. То бишь – потеря.

Грусть потери и ощущала Женщина, стоя в странной треугольной комнате странной Гостиницы. Вдруг очи ее, опущенные долу, прозрели, и она увидела, как нелепо смотрятся ее разбитые старые (но целые) сапоги на изумрудном ворсе ковра. Очень дорогого ковра. Женщина это чуяла особым финансовым чувством, развившимся от хронической нищеты. Она поняла, что сапоги и ковер несовместимы, и разулась. Слава богу, сегодня она надела целые колготки. А то обычно в сапоги надевала штопанные – благо не видно. Хотя, казалось бы, какая разница – штопанные, не штопанные? Ведь никто не видит… Она сама видит, а это – главное. А такой откровенной демонстрации собственной нищеты, как штопанные колготки на фоне изумительного ковра, она бы не вынесла. Впрочем, что значит – не вынесла бы? И не такое проглатывала, не запивая, только было зело мерзопакостно на душе после этого. К тому же, неизвестно, кто еще может скрываться в этих облачных стенах… Быть может, кто-то наблюдает за ней?.. Однако, обычно весьма чувствительная к постороннему вниманию, она ничего подобного сейчас не ощущала.

Но стены!.. Сначала Женщине показалось, что все стены в комнате облакообразны. Теперь же она обнаружила, что боковые совершенно не похожи на ту, через которую она попала в эту комнату. Ничего туманного в них не было. Напротив, они оказались очень даже четкими, а рисунок на них смотрелся объемным. Впервые в жизни женщина видела объемные фотообои. Великолепное качество!.. Полное впечатление настоящего живого леса!..

Она обратила внимание на то, как поразительно гармонирует ковер с обоями, напоминая зеленый язычок опушки, шаловливо высунувшийся из подлеска. Казалось, что все это освещено ярким солнцем, и Женщина посмотрела на потолок, желая рассмотреть столь эффектный светильник, но потолка она не увидела – с вершин деревьев, похоже, стекало прозрачное пространство, сгущаясь в головокружительной высоте в сине-голубую бесконечность.

«Зеркальные эффекты? – удивилась Женщина. – Или голография?.. Каких же денег это должно было стоить?!.. И кому предназначается такая роскошь?..»

Однако то, что ослепительно сверкало в этом, предположительно голографическом, далеке, изрядно припекало. И Женщина поняла, что неуместны здесь не только сапоги, но и теплое пальто. Она сбросила его прямо на ковер… Да и шарф, пожалуй…

Женщина сделала несколько шагов к правой стене, чтобы поближе рассмотреть столь великолепные фотообои. Но ощущения стены как преграды не было – казалось, будто пространство протискивается между стволов вглубь леса.

Женщина бросила на стену взгляд сбоку, пытаясь уловить глянец поверхности с неизбежными световыми бликами, но ничего подобного не увидела.

«Матовые», – решила она и протянула руку к стене, чтобы потрогать. Рука ушла в пустоту между стволами. Тогда Женщина коснулась пальцами толстого ствола сосны. Пальцы ощутили характерную шероховатость коры и липкую вязкость потека смолы. Она повела ладонью по поверхности ствола и убедилась в его округлости на ощупь, ибо не желала верить глазам. Потом она обошла вокруг ствола и, глянув из-за него на комнату, потеряла ощущение комнаты. Она, без всякого сомнения, была в лесу, а пальто ее и шарф валялись на лесной опушке. Чуть подальше развалились по сторонам сапоги. У самой границы наползающего на опушку тумана (может быть, с невидимого из-за него озера?) прижались друг к дружке две набитых битком телескопических сумки-бездонки. Дверь исчезла в тумане. И даже не забрезжил вопрос о том, как она будет выбираться отсюда без двери.

Женщина вздохнула и отвернулась. Что пройдено, то пройдено…

Она подошла к березе, росшей неподалеку от сосны, и протянула руку к свисающей тонкой веточке, пощупала пальцами молодой листик. Он был живой и влажный. Женщина опять посмотрела на пространство между «стенами», которое она приняла за ковер, и поняла, что это не опушка, а зеленая прогалина между двумя участками леса. Тогда она опустилась на колени и коснулась ковра ладонями. Это была самая настоящая молодая травка с мелкими голубенькими, беленькими и желтенькими цветочками, цветными островками плывущими по зеленой поверхности.

«Проклятые колготки! – обиделась Женщина. – Чертова синтетика!..» Если бы она была босиком, то сразу бы поняла, в чем дело. С каким-то остервенением она задрала подол шерстяного платья мышиного цвета и, сняв колготки, швырнула легкий комок в сторону пальто. Он был слишком легок и, не долетев, приземлился на траве.

«Непорядок», – подумала Женщина, вышла из леса, подобрала колготки, шарф и пальто, отнесла их к сумкам и водрузила сверху. Подумав, добавила в кучу и красную шерстяную кофту. Прислушалась к ощущениям. Ступням было немного свежо и щекотно от прикосновения травинок, но неописуемо приятно. Будто земные токи через травинки проникали в ее тело и наполняли энергией.

Женщина постояла несколько секунд, закрыв глаза, подняв вверх соединенные ладонями руки, словно заряжалась, и вдруг побежала!.. Да так резво, что и сама не успела удивиться. В общем-то, она никогда не увлекалась бегом, а последние четверть века, пожалуй, и совсем не бегала. Разве что метров пять-десять за городским транспортом, когда еще работала, да из очереди в очередь – теперь.

Но она не могла не бежать! Ее тело жаждало бега, как стрела – полета. Правда, у стрелы обычно есть цель, а у Женщины сейчас не было ничего, кроме желания бежать, сильного, ровного дыхания и ощущения, как проворачивается под ней планета при каждом толчке ногами.

Платье было прямое и узкое. Бежать было неудобно. Женщина подтянула вверх подол, и ноги, вырвавшись на волю, заработали с радостным размахом. Но оказались занятыми руки. А что за бег без помощи рук? Убожество…

И она, не снижая темпа, сняла через голову платье и швырнула его за спину. Следом полетела комбинация.

Теперь бег стал свободным и, немного напоминая полет, доставлял огромное удовольствие.

«И откуда что берется? – удивилась Женщина. – В мои-то годы… – И вдруг испугалась: – Ведь я же в комнате!.. Сейчас врежусь в этот треклятый угол!.. Это только обман зрения, что его нет…»

Но угла действительно поблизости не наблюдалось. Он по-прежнему угадывался далеко впереди, где сходились две полоски деревьев, как это рисуют на картинах, обозначая перспективу.

«Господи! Как же это может быть?» – продолжала удивляться Женщина, не прекращая бега и представляя размеры Гостиницы – ее высоту, диаметр основания и радиус (комната ведь треугольная и не может длиться более радиуса!). Конечно, радиус, в ее представлении, оказался немалым, но при том темпе бега, какой она взяла, при самой громадной погрешности оценки он давно должен был быть пройден…

«Вот ведь какие фокусы… А может быть, искривление пространства?.. Скорей всего, я бегу не по прямой, а по кругу, что, как известно, можно делать бесконечно…»

Однако окружающий пейзаж, хоть и не принципиально, все-таки менялся, запоминаясь какими-то особыми приметами – то скалистым утесом, то живописной полянкой, то громадным деревом, то, наоборот, зарослями колючего кустарника…

«Значит, первый круг еще не пройден», – решила Женщина, обрадовавшись вполне рациональному объяснению пространственных парадоксов. И ей захотелось-таки побыстрей пробежать его. Она прибавила скорости, что уже совершенно определенно не имело никакого рационального объяснения.

«Может, воздух какой особый?»

И вдруг ее с ног до головы окатило холодными брызгами!.. И еще раз! Она и взвизгнуть не успела. Но на третьем шагу сообразила, что брызги вылетают из-под ее ног, которые молотят по ручейку, притаившемуся в траве. Женщина остановилась и сделала несколько глубоких вдохов-выдохов, восстанавливая дыхание.

«Хорошо!» – констатировала она, слыша, как ровно и полно бьется сердце, которое уже годик-другой начало малость пошаливать, и тело полнится упругой энергией. Даже в молодости, похоже, она никогда не испытывала ничего подобного… Правда, может, запамятовала? Очень уж давно это было…

Капельки воды, дрожа, блестели на упругой коже. И куда делась бледная дряблая немочь?..

Женщина, уже не спеша, пошла по руслу чуть прикрытого травой ручейка, с удовольствием погружая в его ласкающую и бодрящую прохладу разгоряченные бегом ноги.

«Да я ли это?» – удивлялась она, оглядывая себя сверху вниз. Раздавшиеся, заплывшие жирком ноги, хотя еще и не потерявшие стройности и привлекательности, сейчас заметно потоньшали и стали как будто бы даже длинней. Под кожей ощущалась игра упругих мышц. Живот, последнее время расслабленно выпиравший вперед и вниз, вдруг подобрался и исчез… Грудь, тоже усиленно оттягивавшая лифчик вниз, вдруг подняла его и, кажется, собиралась выскочить вовсе…

«Давно надо было пробежками заняться», – подумала Женщина.

А ручей стал глубже и шире, полностью освободившись от травяной маскировки. Он весело журчал, упруго обтекая ее ноги, и доходил уже до колен… А временами и выше. И полное ощущение того, что ВСЕ ЭТО принадлежит только ей. Что здесь она может быть самой собой, а не пытаться кем-то или чем-то перед кем-либо казаться.

Женщина, словно пытаясь удостовериться в этом, оглянулась по сторонам – только она, ручей, трава, цветы, кусты, деревья и небо… Красота, конечно, только немного пустовато.

Хотя, быть может, каждому человеку необходимо изредка оказываться в таком месте, где никто не помешает его общению с самим собой и, если получится – с мирозданием. Только на всех, пожалуй, таких Гостиниц не напасешься…

Неожиданно ручей плавно перешел в круглый водоем – не то большой омут, не то маленькое озерцо, из которого на другом берегу вытекала небольшая речушка.

Устье ручья было довольно широким и долгим, отчего его течение почти не тревожило зеркальной поверхности омута-озерца. Не ощущалось и ветра, который бы мог исказить ее рябью. Остановилась и Женщина, застыв у входа в водоем, и посмотрела вниз.

Из зеркала воды на нее глянула молодая стройная девушка с застывшим вопросом в глазах. У нее было очень знакомое лицо. Но Женщина не узнавала себя. Совсем не таким видела она собственное отражение в многочисленных зеркалах последних лет…

Чем-то эта Девушка в омуте была похожа на ее дочь, но постарше, поспелее и женственней, однако гораздо-гораздо моложе Женщины, какой она себя осознавала и видела…

Что ж, вода – не зеркало. Мало ли что ее подводные течения могут сделать с отражением.

Омут был очевидно глубок, но толща воды – столь прозрачна, что хорошо виднелся каждый камешек на дне и крошечные песчаные гейзерчики родничков, пробивающихся со дна. Малюсенькие рыбешки безмятежно парили в недосягаемости и покое.

Солнце припекало спину, и Женщина почувствовала непреодолимое желание окунуться в освежающие, чистые объятия водоема. Однако чувство робости и некоторой собственной чуждости этой чистоте и красоте останавливало ее. Женщина ощущала себя не вполне естественной, не совсем вписывающейся в пейзаж. Что-то ее стесняло. И она сняла с себя последние покровы цивилизации, бросив трусики и лифчик на близкий берег. И ощутила свободу. Естественную раскованность бытия.

И отражение, которое она увидела перед собой, было прекрасно. Оно даже улыбнулось Женщине, и она, почувствовав на собственном лице такую же непроизвольную улыбку, глубоко-глубоко вдохнула и, оттолкнувшись ногами от дна ручья, нырнула в озерцо-омут.

Пронизывающее ощущение свежести и чистоты превратилось в чувство восторга, а оно напоило тело Женщины мощным зарядом энергии, отчего под водой плылось легко и свободно, словно она всю жизнь только и занималась подводным плаванием.

Женщина достигла дна озера и провела рукой над родничками, будто гладила их, почувствовав упругие, похожие на биение пульса толчки в ладонь. Подняла взгляд кверху. Видимо, от ее движения вода взволновалась, и ничего толком видно не было, кроме солнечной ряби на поверхности.

Она неторопливо, с любопытством приглядываясь к подводному пейзажу, поплыла дальше. Серебристые зеркальца рыбешек брызнули в стороны, пропуская невиданного зверя.

Женщина вдруг почувствовала, что ее подхватывает течение, не очень сильное, но настойчивое, и решила вынырнуть, хотя запас воздуха в легких, как ни странно, еще не иссяк. На поверхности она обнаружила, что очутилась вблизи истока вытекающей из озерца речушки. Берега ее, впереди отороченные плакучими ивами, ярко-зелеными травянистыми склонами и инкрустированные скалистыми включениями, выглядели довольно живописно, и поэтому Женщина решила не противиться течению. Тем более что процесс плавания доставлял ей истинное блаженство и давался практически без заметных усилий, как прогулочный шаг по тенистой аллее.

Она сделала несколько мощных гребков брассом и вошла в русло речки. Два невысоких, но крепких и стройных каменных стража, охранявших вход (или выход?), расступились и пропустили ее. По крайней мере, Женщине так показалось. Или захотелось?..

Две ивы соединили свои головы над течением и опустили в него зеленые кудри. Они погладили ее по голове и спине. Это было щекотно, приятно и похоже на детское воспоминание, в котором мама склонялась над ней, желая спокойной ночи и целуя, а ее распущенные волосы падали вниз на кровать и ласкали-щекотали…

«Мама… – подумала Женщина. – После смерти отца она стала быстро сдавать, словно потеряла интерес к жизни. Она не рвала на себе волосы и не билась головой об стену – нет, она просто потихоньку, не привлекая к себе внимания, уходит… Как редко я у нее бываю… Хотя, если не можешь жить вместе, много ли значит это “бывание”?.. А жить вместе?.. У каждой речки свое русло… Даже если у них общий исток… Все равно завтра надо будет заскочить. Уборочку провернуть. Чего-нибудь приготовить…»

Берега подернулись туманной дымкой и, хотя чувствовалось, что они рядом, разглядеть их удавалось с большим трудом. Странно – при чистом небе… Впрочем, туманы любят водоемы.

Женщина, подгоняя течение, сделала несколько сильных гребков, и туман стал рассеиваться, очертания берегов обрели прежнюю четкость. Обнаружилось, что деревья подошли вплотную к берегам, обступив их непроницаемой толпой, словно желая полюбоваться на новую обитательницу речки.

Однако пришли не только сосны, ели да березы. Женщина увидела впереди на правом берегу красавца оленя, тянущего роскошную рогатую голову к потоку. Она стала осторожно подгребать к берегу, чтобы оказаться поближе к первому встреченному здесь живому существу, если не считать рыбешек на дне омута.

Берег был высоковат, и оленю никак не удавалось дотянуться до воды. Он заметил подплывающую Женщину и встрепенулся. Голова взмыла вверх, тонкие ноздри нервно задрожали, чутко принюхиваясь к запахам. Трудно сказать, что он учуял, но, во всяком случае, не убежал, а стоял, подрагивая стройными ногами и внимательно глядя на Женщину грустными и дикими карими глазами.

Она уперлась ногами в дно и медленно выпрямилась. Олень еще больше запрокинул голову назад и чуть вправо, напрягшись, как пружина, готовая в любой момент выстрелить стремительным телом.

– Не бойся, глупенький, – ласковым шепотом заговорила Женщина, – я не сделаю тебе ничего плохого… Ты хочешь пить? Иди же ко мне. Я напою тебя.

Она сложила ладони ковшиком, зачерпнула воды и потихоньку, чтобы не расплескать воду и не спугнуть оленя, стала протягивать ладони к нему.

Олень недоверчиво покосился на ее руки и отступил на шаг назад.

– Ну, не бойся же, не бойся, – ворковала Женщина, – пей, Рыжик, пей, лапочка, пей, Золотое Копытце… Ведь оно у тебя золотое, а вовсе не серебряное… Такая вкусная, свежая, чистая водичка… Не бойся меня…

Ее голос был похож на журчание ручейка. Он успокаивал и манил возможностью утоления жажды… Пахло свежей и чистой водой. Водой реки, знакомой Оленю с рождения. И он шагнул вперед. Шаг. Еще один. И потянулся, и ткнулся мордой в ладони.

Вода моментально исчезла, и шершавый язык ищуще лизнул по коже. Женщина зачерпнула еще и поднесла Оленю. Так продолжалось довольно долго. И, когда вода уходила из ее ладоней, Женщина ощущала внутри себя какой-то холодок, чувство потери, словно она отдавала Оленю что-то изнутри себя, и там образовывалась небольшая область вакуума.

Когда Олень, наконец, утолил жажду, Женщина пошатнулась от неожиданно нахлынувшей слабости, про которую она здесь настолько забыла, что стало казаться, будто таковой и не бывает. Чтобы не упасть под напором вдруг ставшего сильным течения, она непроизвольно ухватилась рукой за шею Оленя.

Олень вздрогнул, напрягся… Тогда Женщина, чувствуя, что сейчас упадет, обняла его за шею обеими руками. Олень поднял голову и извлек Женщину из реки.

Она стояла на земле, обхватив его за шею руками и прижавшись к нему лицом и грудью. Ветерок обдувал ее мокрое тело, и было зябко. Женщина дрожала. Озноб ощущался не только снаружи, но и изнутри. А Олень был теплый и сильный. Она чувствовала волны, пробегающие по его мускулистому телу, поросшему жесткой, но приятной на ощупь шерстью.

Он был живой! Она вдруг ощутила, как это важно, что он живой!.. Женщина, чуть окрепнув и согревшись, ослабила свои объятия, но все еще прижималась телом к Оленю, нежно гладила его рукой по загривку и спине.

– Спас меня, согрел, – бормотала она, – Рыжик мой пугливый… Утолил жажду? Напился… мной?.. – Это произнеслось само собой. Женщина не понимала, откуда в ней такое ощущение, будто она поила Оленя не речной водой, а собой…

Видать, в странном мире и ощущения странные…

Солнце пригревало, и силы прибывали с каждым мгновением. Женщина чуть отстранилась от Оленя. Он повернул к ней голову и ткнулся прохладным нежным носом сначала в щеку, а потом в шею, словно целовал ее, успокаивая. Это было приятно, и Женщина благодарно погладила Оленя по морде. Возникло желание вскочить ему на спину и ускакать в глубину леса…

Олень, как бы приглашая ее, повернулся к ней боком так, чтобы удобней было вскарабкаться на него. И даже сделал попытку подогнуть передние ноги, но она удержала его. Что-то не позволяло ей поддаться импульсу, что-то останавливало…

Подумалось, что она никогда не была приспособлена к верховой езде. Тем более, на диком, неоседланном и необъезженном олене. Женщина представила у себя под копчиком твердый олений хребет и жесткие иголочки меха, вонзающиеся в нежное, беззащитно раскрытое межножье при каждом скачке, ощутила хлесткие удары колючих и упругих ветвей по обнаженному телу и лицу – и ей расхотелось превращаться в лесную амазонку. Хотя, наверное, и к этому можно было бы привыкнуть… Только зачем привыкать к тому, что противоестественно?.. Но почему-то именно противоестественность часто влечет. Не возможностью ли изменить русло?.. Не инстинктом ли свободы?.. Но инстинкт – механизм естественности. Почему же он порой влечет воспротивиться ей?.. Может быть, естественность не исчерпывается течением по руслу?.. Может быть, ее сущность гораздо глубже видимости?

Женщина на мгновение удивилась, что мыслит «речными» категориями, а не человеческими, но решила, что это вполне человеческий способ мышления – через подобие, аналогии, модели, зримые, отстраненные образы…

Олень терпеливо ждал, внимательно и, казалось, разумно глядя ей в лицо. А Женщина, задумавшись, продолжала гладить его морду и шею.

Солнце припекало все сильней, и она стала ощущать общий дискомфорт – спину пощипывало, подмышками образовался пот, дышалось труднее, и в глазах слегка потемнело. Трава под ступнями казалась сухой и колючей. От Оленя понесло крутым животным запахом.

Женщине нестерпимо захотелось обратно – в прохладные нежные струи тихой речки.

Она взяла оленью морду в ладони и повернула к себе. Он доверчиво подчинился, и она поцеловала его во влажный прохладный нос. Прошептала:

– Захочешь пить, приходи… – и, разбежавшись, нырнула в реку.

Река с готовностью приняла ее. Вынырнув, Женщина взглянула на берег и увидела, что Олень грациозно скачет по берегу, издавая тревожные трубные звуки.

Ей было очень приятно плыть и любоваться красавцем-оленем, проявлявшим столь явные признаки внимания к ней. Последние годы она не была избалована вниманием.

«Король-Олень… – подумалось ей. – Может быть, это заколдованный принц?..»

Красивая сказка. Только она давно уже разучилась принимать всерьез такие сказки. В жизни заколдованных принцев заменяют зачуханные мужья… Впрочем, когда-то и они казались принцами…

А Олень все бежал за ней по берегу и трубил, призывая ее.

«Зов плоти…» – подумалось Женщине, ибо эта Плоть во всей своей романтичной, дикой красоте летела вдоль реки и взывала к ней.

И зов этот не был ей безразличен. Напротив, что-то в Женщине резонировало с ним, заставляя сердце биться учащенней, и вынуждая неосознанно подгребать к берегу… Она вдруг увидела себя Оленихой, летящей рядом со своим Оленем по мягкой зеленой траве, полной дурманящих весенних ароматов, воспламеняющих в каждой клеточке ее стремительной молодой плоти жажду любви… И это было прекрасно!..

Когда Женщина это представила, Олень вдруг взлетел в воздух и, описав красивую дугу над водой, нырнул в реку, вызвав фонтаны брызг и нервную дрожь разбегающихся в страхе и смущении волн.

– Глупенький ты мой, – растроганно прошептала Женщина и поплыла к Оленю. Он тоже плыл к ней, но она не знала, хорошо ли плавают олени, и потому боялась, как бы он не утонул.

Женщина плыла по течению на мелководье, где бы он мог почувствовать твердое дно под копытами. А Олень, нырнувший впереди нее, греб навстречу против течения.

Он уже стоял на дне, перегораживая течение, когда она достигла его и, ухватившись руками за рога и шею, чтобы не снесло, взобралась, вернее, всплыла, несомая течением, на оленью спину и сжала его бока ногами.

Даже в воде ощущалась теплота его тела, и нервная дрожь, пробегавшая по мышцам, еще не остывшим от бега, передавалась ей. Женщина крепче обняла Оленя руками за шею и ногами за круп, ощущая его желание и нетерпение.

– Глупенький мой король, – прошептала она неожиданно низким голосом, – мы же такие разные!.. Я не Олениха, а Женщина и не могу быть твоей королевой. – И поняла, что искренне жалеет об этом факте.

А Олень, словно почуяв ее состояние, задрожал еще сильнее и направился к берегу с драгоценной ношей на спине. Он явно желал отобрать ее у реки. Но Женщина помнила ощущение дискомфорта, испытанное ею на берегу и соскользнула с его спины в воду.

– Подожди, милый, – бормотала она, оглаживая его шерсть, – посмотри, как здесь хорошо – чисто и прохладно… Никаких слепней, комаров и противных колючек. Давай, я помою тебя, и ты будешь чистенький и новенький, как олененок…

Она запустила пальцы в его шерсть, добираясь до кожи и действуя ногтями, как скребком. Она обмывала его с нежностью и тщанием, словно младенца. Хотя в те незапамятные времена, когда ей приходилось купать младенцев, помнится, при подобной процедуре она не испытывала такого волнения…

Нравилось ли это ему? Ей казалось, что нравилось. Во всяком случае, он не делал попыток уклониться.

А Женщина закрыла глаза – так ей вдруг захотелось – продолжая свое действо на ощупь. И осязание стало творить с ней нечто невообразимое. Трудно было понять, что происходит с ее ощущениями – не то она почувствовала себя Оленихой, прижавшейся боком к своему нетерпеливому Оленю, не то Оленя вдруг ощутила своим юным мужем, млеющим под ее ласками… И ей совсем не хотелось открывать глаза и разрушать странную иллюзию. Женщине казалось, что исчезли и река, и берег, а ее подхватил раскаленный язык пламени, от которого было почему-то не больно, а если и больно, то боль эта дарила наслаждение. Она сгорала, будучи не то Женщиной, не то Оленихой, и не думала о том, что, сгорев, может превратиться в пепел. Она ощущала, как, сгорая, превращается в свет…

…Может быть, когда превращаешься в свет, просто не замечаешь пепла? Пепел обнаруживается позже, когда свет уже улетел…

… Открыв глаза, Женщина обнаружила себя лежащей на траве. Нет, трава была совсем не колкой, а напротив – очень даже нежной и лежать на ней было приятно. Она повела рукой за головой и нащупала тонкую оленью ногу. Тогда, изогнувшись, Женщина запрокинула голову и увидела красавца-оленя, горделиво воздевшего над ней голову. В глазах его еще пылал огонь, но светилась и нежность, которая делала огонь таким добрым…

Олень возвышался над ней, как памятник самому себе. В его позе победителя было что-то карикатурное, несмотря на очевидную красоту. И женщина рассмеялась. А, рассмеявшись, сгруппировалась и легко поднялась на ноги, хотя на мгновение ей показалось, что Земля вращается чуть быстрее, чем обычно, отчего она не очень твердо держится на ногах. Но чувствовала она себя прекрасно и смеялась от души.

Олень непонимающе покосился на нее громадным глазом, и она ласкающе провела рукой по его морде.

– Ах ты, мой Король-победитель, – вздохнула Женщина, отсмеявшись. – Я не знаю, что это было со мной – сон, обморок или сказочное превращение… Это было прекрасно… Но неужели ты полагаешь, что таким образом можно покорить меня? Что этого достаточно, чтобы я стала твоей Королевой?.. Мне понравилась твоя сказка, но, как видишь, она оказалась бессильной превратить меня в олениху… Может быть, я даже жалею об этом…

Она посмотрела на реку и ощутила ее чарующую глубину. Непрерывность течения наполняла душу покоем и уверенностью в следующем мгновении.

А Женщина хотела покоя. Не потому, что устала пылать, а от ощущения, что вспышка, взрыв, пылание не могут быть способом существования. Мгновеньем, переходным состоянием – да, вполне, но не способом существования. А течение, казалось, именно для этого и приспособлено – оно вечно и неизменно. По крайней мере, таковым представляется…

Что может противопоставить ему Олень, слоняющийся по лесным чащобам?.. Только мгновения…

Женщина прижала оленью морду к своей груди, потом поцеловала его и, еще раз вздохнув, шепнула:

– Я буду помнить тебя, Король-Олень… – и бросилась в поток. А он как будто только и ждал ее, подхватил и повлек в дали дальние… Он – поток?.. Или она – река?..

Эта альтернатива имела значение не очень долго – пока не утих окончательно пламень внутри, сначала превратившись в маленький мечтательный уголечек сожаления и грусти, а потом – в зыбкую тень. Впрочем, долго или недолго – определение весьма расплывчатое. Какова мера долготы – мгновения, жизни?..

Женщина чувствовала, что именно в этом аспекте мира произошли какие-то изменения – то она отсчитывала время с четкостью метронома, то совершенно теряла ощущение его.

Она плыла, лежа на спине, и смотрела на небо, плавно менявшее звездную черноту на голубизну и обратно. В этой смене красок, неповторимых в оттенках, но неизменных в основных тонах, была такая же красота и очарование постоянства, как в течении реки, частью которой Женщина себя ощущала.

Она уже не помнила, как давно возникло это ощущение, но протеста в ней оно не вызывало. В какой-то момент она перестала ощущать свое тело. Только покой, вечное движение и благорастворение…

Изредка Женщина посматривала на берега, которые становились все дальше и дальше по мере того, как полноводней становилась река, принимавшая в себя воды неисчислимых родничков, ручейков и речушек. Иногда Женщине казалось, что между стволов и скал мелькает оленья голова с ветвистыми роскошными рогами, но она не была в этом уверена, а всматриваться пристальней не возникало никакого желания. Мелькает и пусть себе мелькает… Встречался ей когда-то какой-то Олень. Пытался он делать что-то безрассудное и, кажется, ее призывал к тому же… А может быть, ей все это приснилось-привиделось?.. И не было никакого Оленя?.. Собственно, углубляться в эту проблему у нее не было ни желания, ни времени – ее внимание всецело поглощал поток новых ощущений.

Женщина, в действительности, не перестала ощущать свое тело. Это только казалось так какое-то время. Просто ощущала она его теперь совсем иначе – не могла воспринять во всей целостности, как прежде. И механизм ощущений странным образом изменился.

Она видела мир гораздо более четко, чем раньше. И не только малюсенький видимый сектор, на который были направлены глаза, а сразу все пространство, с каким соприкасалась – и зеленый покров травы над ручейком, и камыш вокруг озера-омута. Видела даже лифчик с трусиками на берегу и каменных стражников у начала, и сразу все берега, и небо над руслом, и дно в глубине, и что-то, не совсем отчетливо, – впереди, где ее еще не было.

Видеть все это сразу было интересно, но в то же время утомительно, потому что требовало постоянного внимания. И не только на основном русле, но и на каждом малом и большом притоке, которые ощущались чем-то вроде конечностей… Или корней дерева, если бы она когда-нибудь ощущала себя деревом… Впрочем, временами ей казалось, что и это ей не чуждо – она чувствовала те деревья, которые росли вдоль реки и питались ее водой, и видела часть мира их виденьем.

Она слышала мир, но уже не ушами, которых никак не могла разыскать, а всем телом, не понимая, где у него что, где оно начинается и кончается.

Почти не ощущалась разница между слухом и осязанием. Она осязала воздух и ветер, одновременно слыша их. Но самым удивительным и многообразным было осязание берегов и дна. В это ощущение входило осязание почвы, деревьев – до кончиков их листьев, трав, водорослей и многочисленной живности, обитающей в глубинах реки.

Кстати, к этой живности она испытывала особое чувство, очень близкое к материнскому. Ей хотелось защитить, накормить, вырастить… А «детей» у нее было так много!.. И каждый со своим характером…

Она ощущала вкус – и тоже всем телом. Свой вкус был у каждого притока, у каждого участка русла, у каждого дерева и любой травинки. И все это разнообразие каким-то образом фиксировалось и запоминалось.

Обоняние?.. Трудно сказать… Пожалуй, к нему можно было отнести вкус ветра и, вообще, воздуха…

Обрушившееся на нее богатое и странное восприятие одновременно и радовало, и пугало. Радовало – щедростью, пугало – незнакомостью.

Но Женщина все же не хотела терять ощущения своего прежнего тела и пыталась время от времени почувствовать его, то шевеля конечностями, то рассматривая его. Правда, тело стало как бы полупрозрачным, хотя еще отличалось от воды.

Эта метаморфоза не испугала Женщину, а даже показалась ей любопытной. В полупрозрачном теле (при этом не было видно никаких подробностей внутреннего устройства типа костей и органов пищеварения, наверное, из-за равной прозрачности) она находила определенный шарм, таинственность, сказочность. Ей было забавно рассматривать звезды сквозь сомкнутые перед глазами ладони.

Но эта забава скоро наскучила ей под напором новых впечатлений. Женщина почувствовала, как раздвигаются границы ее тела. Она перестала ощущать его кусочком человеческой плоти, плывущим в центре речного потока, а осознала вдруг, что к нему прикасаются водоросли на дне и почва по всему руслу. И сверху обдувает воздух. Это новое ее тело, казалось, сплошь состоит из нервных окончаний, однако ощущения были, в основном, вовсе не болевые, а благодатные. Не блаженство на уровне эйфории, а ни с чем не сравнимое состояние равновесия и покоя. Покоя и возможности, не спеша, чувствовать мир – то, чего ей всегда не хватало.

Покой – это состояние максимально возможной безопасности. Не потому ли столь инстинктивна тяга к покою, особенно, у женщин?..

Кто теперь Она?..

О, это неописуемое блаженство течения! Каждая клеточка тела ощущает движение и радуется ему!.. О, эти чуть ощутимые прикосновения трепетных водорослей!.. А с чем сравнить касание жаждущих горячих губ Оленя или Медведя, припадающих к ней?!.. Это бесподобно.

Или почти постоянные нежно-сосущие движения корней трав и деревьев!.. И у каждого их них свой характер, свои капризы. А Она узнает каждого, кто в ней нуждается.

Она даже не знает – отдельны ли они от нее или оставляют единое целое, одновременно ощущая себя и в единстве с ними и в отдельности.

Кто Она?..

Но кем бы она ни стала, жизнь в новой ипостаси ей откровенно нравилась…

Однако вдруг Она ощутила в себе тревогу. Ее покой был чем-то нарушен. Она еще не могла ясно определить, в чем это конкретно выражается, но ощущение не исчезало. Чуть позже стали проявляться некоторые признаки изменения Ее состояния. Прежде всего, течение ускорилось и стало более неравномерным по слоям и струям. Они не просто текли рядом, а сталкивались, скручивались, смешивались, образовывая на поверхности воронки и стремнины…

Что-то произошло с руслом – оно словно бы стало более жестким, требовательным и нетерпеливым, будто жаждало от Нее какой-то ответной реакции. А по Ее телу от неясного еще источника впереди пробегала нервная дрожь. Не то, чтобы это было неприятно, но волнительно – в самом прямом смысле: по всей поверхности стали образовываться хаотичные волны.

Она почувствовала, как русло сжимает Ее в своих объятиях. И Ей нравилось, чуть задержавшись, стремительно выскальзывать из них, орошая скалистые берега шаловливыми брызгами.

Со дна поднялись камни. Нельзя сказать, чтобы они ранили Ее тело – нет. Ей было совсем не больно, но соприкосновение с ними оказывалось весьма упругим, и в этой упругости была своя прелесть, возбуждающая и пьянящая. Ей доставляло особое удовольствие всем телом слету прижиматься к ним и обтекать хаосом струй… Обтекать, обволакивать…

А дрожь становилась все отчетливей, и амплитуда ее нарастала.

Впереди послышался гул. Или, может быть, это только показалось, потому что и сама Она неслась по руслу с изрядным шумом.

Объятия русла становились все теснее. Она извивалась и билась в них, словно обезумев, непонятно только – от страха или от восторга. Но больше всего – от страсти: страсти полета, скорости, страсти свободы и обладания… Казалось, берега пытались слиться с Ней. И Она не возражала, стремясь им навстречу, но от этого взаимного стремления проистекала только скорость и страсть, обдирающая тела. Казалось, что они соприкасаются уже не поверхностями, а нервами. Наверное, именно это и лишало разума, вибрируя на грани между болью и блаженством. И не было сил терпеть ни то, ни другое, и эта невозможность разряжалась ревом, несущимся по ущелью над стремниной, и бешенством струй, и взрывами брызг.

В каждый миг казалось, что предел уже достигнут! Все!.. Все!.. Дальше беспамятство… Потеря чувствительности. Но боль и блаженство нарастали и не отпускали в беспамятство, заставляя тело с ревом и грохотом биться о камни, истязая их и себя, рыдая и наслаждаясь каменными укусами, раздробляющими плоть в мириады брызг.

И собственный рев сливался с ревом впереди в нечто всеоглушительное и безумное, отчего казалось, что откуда-то возвращается эхо и сливается с источником породившего его звука.

Но сломаны все преграды и взорваны все пределы! За муки одна награда – блаженство свободного тела… И грохот, и рев, и песня какой-то струи глубинной… О! как упоительно тесно быть плотью неукротимой!.. И биться, смеясь, о скалы!.. И плакать, прощаясь с телом. И обретать, что искалось, и находить, что хотелось… Но нарастает скорость! Теченье – сродни полету!.. Неузнаваем голос!.. Зовет и зовет кого-то… Но выстрел и взрыв!.. И замер зов-крик на высокой ноте… И русло вдруг исчезает, и тело парит в полете. И тишина испуга… Безмолвие пред блаженством… Но круче и круче угол летящего совершенства!.. И звездный удар о скалы!.. Рождающий звон созвездий… О, да! Это – то, что искалось… В чем скрытый смысл благовестья… И брызги стремятся к звездам. И звезды светлы, как росы… Струятся от счастья слезы, нежнеют от слез утесы…

Она вновь начала осознавать себя, когда потоки воздуха вознесли ее над водопадом. Удивительное ощущение – вдруг оказаться раздробленной на мириады капель, сверкающих на солнце, и лететь над самой собой, словно облако… Почему же «словно»? Она и была чем-то вроде облака из легчайших капель. И поток восходящего воздуха, похоже, вовсе не ощущал их веса…

Она со страхом и восторгом взирала на водопад, и узнавая и не узнавая себя. Она еще ощущала себя этой жаждущей летящей струей, но уже была вне ее и над ней…

Водопад остался внизу, а Она достигла вершины утеса на правом берегу, мокрого и блестящего, и вдруг с удивлением обнаружила там застывшего, подобно каменному изваянию, Оленя. Он взирал на ревущий внизу поток, и только ноздри его слегка подрагивали.

Она ласково скользнула по его красивой морде, оставив на ней часть своих капель. Олень вздрогнул и задрал голову, пытаясь разглядеть Ее в сверкании брызг. Ведь он не знал ее такой…

А Она поднималась выше и выше, пока перед ней не открылся весь ее путь. Извилистый путь реки среди дремучих лесов и широких лугов, среди болотистых пойм и скалистых ущелий… От родника до водопада, за которым было что-то еще – Она это чувствовала, но почему-то никак не могла рассмотреть…

А пройденное виделось ей в гораздо большей полноте, нежели когда Она была в нем. Хотя бы темное обрамление гор, в который упирался и которые захлестывал зеленой волной дремучий, дикий лес. Прежде Она и не подозревала об их существовании – не замечала за деревьями…

И там, далеко-далеко за родником, с которого все началось, какая-то черная точка странным образом влекла Ее к себе. Впрочем, что толку – пройденного не воротишь.

Вдруг Она ощутила, что ладони воздушного потока, возносившего Ее над миром, ослабели, видимо, достигнув своего предела высоты, и Она стала медленно опускаться вниз.

Да, пройденного не воротишь. Вскоре Она вновь сольется со стремительными струями и умчится в даль, которая Ей пока еще недоступна…

А черная точка?.. Видимо, это, просто, условное обозначение Начала Ее Пути. Что же там было – в начале?.. Неужели забылось?.. Кажется, Она была совсем иной…

Черная точка уже исчезла из видимости, но таинственное притяжение ее продолжало ощущаться.

Капли, снижаясь, тяжелели и укрупнялись, что еще более ускоряло их движение вниз к водопаду… Но подул ветерок. Несильный, шаловливый порывчик, улыбка воздушного потока – и капли, вместо реки, упали на Оленя, по-прежнему недвижно застывшего в ожидании. Он вздрогнул, сжался в тугой комок мышц и сорвался с места, поскакав против течения. От движения капли начали растекаться по его телу, сливаться друг с другом, пока не образовали единого водяного покрова, который, уцепившись за шерстинки, не стекал под скачущие оленьи ноги, а держался, сотрясаясь на его спине.

И опять исчезло время. День?.. Ночь?.. Жизнь?.. Смерть?..

Она не понимала происходящего вокруг, потому что всецело была сосредоточена на том, что происходит с ней.

А с ней происходило нечто сверхстранное. Жидкая субстанция загустевала на ветру, словно замерзая, и обретала форму. Очень странную форму…

Две верхние конечности удивительного существа вцепились в рога Оленя, а две нижние крепко сжали его бока, изо всех сил стараясь удержаться на спине бешено скачущего животного.

Казалось, что скачка ничуть не утомляет его, а напротив – доставляет удовольствие. Было похоже, что он не собирается когда-либо останавливаться, радуясь тому, что овладел желанной ношей и может унести ее подальше от опасности потерять вновь. Он старался выбирать путь среди ровных и чистых пространств, но иногда таковых просто не оказывалось, и тогда приходилось пробираться сквозь чащи. Ветки безжалостно хлестали наездницу, но, странное дело, первое время Она почти не ощущала боли – они как бы проходили сквозь нее.

Наверное, часть ее все же оставалась на них…

Но чем дольше длилась скачка, тем плотнее становилась субстанция, и чем более она становилась плотью, тем больнее ощущались удары ветвей.

В тот момент, когда она возопила от нестерпимой боли, Олень вырвался из леса на зеленую равнину. И тут Женщина ощутила свое тело в сладости освобождения от боли.

Она поняла, что муки рождения остались позади.

Олень остановился около озера-омута, из которого вытекала маленькая речушка. Женщина спешилась и благодарно погладила Оленя. Он дышал мощно, однако не было ощущения, что он выбился из сил. Глазищи его возбужденно сверкали, а ноги нетерпеливо переступали на месте, словно мысленно Олень все еще скакал.

Она подошла к берегу и посмотрела в зеркало. Отражение предстало перед ней молодой очень красивой женщиной, лицо которой обрамлял пенящийся водопад светлых волос, ниспадающий на странное одеяние, составленное, казалось, из капель воды самого разного диаметра. Оно струями стекало по ее телу и кончалось где-то у самой травы. Под этим одеянием легко угадывалось стройное, сильное, здоровое, молодое женское тело.

Женщине понравилось отражение.

Сзади подошел Олень и положил голову ей на плечо. Вдвоем они тоже смотрелись неплохо. Женщина потерлась щекой о его морду и наклонилась к воде. Зачерпнула полные ладони чистой прохладной влаги и поднесла Оленю. Он с удовольствием выпил.

Женщина напоила Оленя, сама утолила жажду, умылась. И почувствовала, что ей ПОРА… Куда и зачем – еще неясно, но она услышала в себе еле слышимый зов. Он доносился с той стороны, где должна была находиться черная точка.

Женщина поднялась, потрепала по морде Оленя и пошла. Олень обогнал ее и преградил путь.

– Ну-ну, Король, – улыбнулась Женщина, – не злоупотребляйте силой… Это не тот случай, где она вам поможет.

Она еще раз успокаивающе погладила его и, обойдя, зашагала дальше, пообещав:

– Я еще вернусь, скоро…

На берегу валялись какие-то странные тряпицы. Женщина почувствовала, что они имеют к ней какое-то отношение, но не смогла понять, какое именно, и не стала задумываться. Немного отойдя, она обернулась. Олень стоял и грустно смотрел ей вслед, словно ему уже было известно что-то о будущем… Женщина ободряюще улыбнулась и помахала рукой.

Зов усиливался. И она прибавила шагу, потом даже побежала, не обращая внимания на какие-то тряпки, изредка попадавшиеся ей по дороге.

Наконец, она разглядела Черную точку, которая оказалась двумя черными точками – двумя полными сумками-бездонками, привалившимися друг к другу неподалеку от двери…

И, увидев их, Женщина все вспомнила!..

– Господи! – воскликнула в панике она. – Да они там, наверное, заждались меня!.. С голоду помирают!.. Вот дура-то набитая… В гостиницу ее понесло, видишь ли… Новые впечатления ей подавай… А муж, небось, с работы пришел голодный, усталый. О ней беспокоится!..

Такого никогда не бывало, чтобы она не встретила его после работы с тех пор, как сама осталась без оной…

Женщина засунула палку колбасы, удерживавшую сумки от схлопывания, в уголок одной из сумок и, подхватив их, ринулась в дверь.

Ее окутал какой-то странный – густой и непрозрачный туман, но она на бегу не больно-то и обратила на него внимание.

Холл встретил Женщину цветомузыкой витражей, но ей было не до них. Вроде бы кто-то еще попадался ей по пути, однако, она не смотрела по сторонам – душой была уже дома.

Город дохнул на нее удушливым смогом и швырнул под ноги слякоть. Женщина босиком шлепала по грязной снежно-мазутной жиже, сдобренной солью, но ноги ее холода не чувствовали, да и от соли не страдали, и грязь к ним не приставала, скатываясь с лодыжек и ступней.

Одеяние ее диковинное, обтянув грудь, живот и быстро мелькающие колени, блистающим шлейфом развевалось за спиной, словно было сшито из невесомых бриллиантов. И никому из глазеющих на Женщину прохожих и в голову не приходило, что это всего-навсего живая чистая вода. Да и как им могло прийти это в голову, когда по законам физики их мира вода не могла находиться в таком состоянии, чтобы из нее можно было сшить платье. Тем более, носить его.

А Женщина не замечала никого. Она спешила!

Вот и ее дом!.. Кажется, он стал другого цвета. Или освещение изменилось?.. Женщина, не дожидаясь лифта, без труда вбежала на четвертый этаж родной девятиэтажки и сунула руку в карман за ключами. И когда, к ее искреннему удивлению, не обнаружилось ни ключа, ни кармана, Женщина вспомнила о пальто, оставленном в треугольной комнате Гостиницы – она так легкомысленно пробежала мимо него.

Женщина слышала зов, тревожный и непрерывный. Хотя, собственно, стоило ли так волноваться из-за какого-то часочка, который она провела в Гостинице?.. Не помрут же они, в самом деле, с голоду!.. Что такого особенного могло случиться? Муж частенько задерживался на своих работах, дочке уже десять – достаточно самостоятельный ребенок, знает, что мама могла задержаться в очереди.

Женщина торопливо нажала на кнопку звонка… Раздавшийся звук показался ей незнакомым. Слишком переволновалась, наверное… Послышались щелчки отпираемого замка. Дверь отворилась. Женщина сделала нетерпеливый шаг через порог и вдруг застыла, увидев… себя!.. Но не такую, какую недавно наблюдала в зеркале озера, а такую, какой заходила в Гостиницу – сорокалетнюю, усталую, замученную заботами и тоской безысходности.

«Вроде бы у нас не было зеркала в прихожей, – защищаясь, припомнила Женщина, хотя ей было абсолютно очевидно, что перед ней никакое не отражение, а живой человек. – И я, кажется, только что видела себя совсем другой!.. Что же это?»

Женщина в прихожей отшатнулась, увидев гостью, и прижалась спиной к стене, словно ища защиты и поддержки. Ее губы дрожали, а лицо побелело, как стена за спиной…

– Какая красивая тетя! – произнесла вдруг слишком громко в повисшей тишине десятилетняя девочка, появившаяся из комнаты, как две капли воды похожая на Ее дочь!

Только Ее дочь никогда не говорила «тетя», потому что она усиленно отучала ее от этого дебильного инфантилизма, да и столь непосредственной реакции в присутствии субъекта восхищения от нее давно уже нельзя было дождаться. Что-то тут не так…

– Извините, – сказала Женщина, все же переступив порог, – я, кажется, ошиблась квартирой?.. Вы наши новые соседи?..

– Нет, мама… – с трудом разомкнув губы, произнесла Хозяйка. – Поспеши, ОН ждет…

«Мама?! – У Женщины потемнело в глазах. – О ком это она?» Сумки сами собой упали на пол и схлопнулись, высыпав все свое содержимое.

– Подними, пожалуйста, дочка, – попросила Хозяйка девочку.

– Вот, выстояла, – растерянно сообщила Женщина, показывая на продукты, которые девочка уже споро засовывала обратно в сумки.

– Пойдем, – не отреагировав на сообщение, позвала Хозяйка и опасливо взяла Женщину за руку, словно боялась обжечься. – Теплая, – не удержавшись, удивилась она, увлекая Женщину в гостиную, а оттуда в спальню.

Краем глаза та успела заметить, что обстановка изменилась, но, кажется, не полностью. Рассмотреть подробнее она не могла, да и не очень стремилась. Ее больше волновало, кто такой ОН, который ждет ее.

Они осторожно открыли дверь в спальню, словно боялись разбудить кого-то, и вошли.

В спальне стоял густой запах лекарств и старости. В кровати лежал старик. Жидкие седые волосы окаймляли большую лысину, которая, видимо, когда-то блестела, а теперь болезненно потускнела. Его глаза были закрыты.

Женщина не узнавала этого старика и не понимала, почему он ждет ее.

Та, что назвала ее мамой, подошла к постели и тихо позвала:

– Папа!..

«Папа?!.. Не может быть!.. Этого не может быть!.. Это не он!.. Не он!..» Она не знала его таким. И не хотела знать?..

Женщина почувствовала, как зарождается в ней маленький, но очень холодный комочек вины, от которого внутри что-то начинает знобко сжиматься и дрожать…

– Папа!.. – повторила шепотом дочь.

Он медленно открыл глаза и посмотрел на Женщину, как будто знал, что она должна стоять на этом месте. Видимо, он не сразу рассмотрел ее, или не сразу осознал, кого видит, потому что несколько мгновений его взгляд был ищуще-потерянным и полным грусти, как у Оленя, когда она уходила в последний раз.

Но вот глаза его широко распахнулись, загорелись радостью и надеждой, став совсем громадными и совершенно неотличимыми от глаз Оленя.

– Король-Олень, – зачарованно прошептала Женщина, вызвав недоуменный взгляд своей постаревшей дочери. – Что с тобой, Король-Олень?..

– Я ждал тебя тридцать лет, – ответил он дребезжащим старческим голосом, захлебывающимся от затрудненного дыхания и волнения. – Я звал тебя… Я верил, что ты вернешься… Только… боялся, что опоздаешь… Спасибо, что успела…

Женщина подошла к его изголовью и остановилась. Его восхищенный взгляд испепелял ее.

– Как ты прекрасна!.. Такой и представлял я тебя все эти годы… «Тридцать лет!.. – колоколом билось в ее мозгу. – Тридцать лет!.. Заскочила на тридцать минут, а пробыла тридцать лет?!.. Не может быть! Всего ничего и произошло-то за это время!.. Как странно все переплелось – Король-Олень там, а его глаза – здесь…»

Она присела на край его постели и провела ладонью по старческому лику, который при ее прикосновении вдруг зарделся, помолодел и стал узнаваемым!..

Да, несомненно, это был ее муж, только больной и постаревший на тридцать лет, прожитых без нее… Как прожитых?.. Женщина наклонилась к его лицу и поцеловала в губы, ощутив, как затрепетало под простыней его иссохшее тело.

– Прости меня, милый, – прошептала она, – я не знаю, как это могло случиться… У меня украли любимую шапку… Помнишь, песцовую?.. – Он согласно кивнул.

– Я очень расстроилась, до слез… – продолжала Женщина. – И тут увидела Гостиницу. И поняла, что ее только что открыли… Не знаю почему, но мне захотелось посмотреть, как она выглядит изнутри. Ты помнишь, я всегда интересовалась дизайном… Там были прекрасные витражи и чудная музыка… Потом мне показалось, что меня зовет Отец… Я пошла за ним… Нет, это невозможно рассказать… Ты должен это увидеть!..

Он положил дрожащую ладонь ей на губы. Ему не нужны были объяснения. Ему нужна была она.

Он провел сухой ладошкой по ее лицу, шее, плечу, груди, животу, ноге…

– Живая, – слабо улыбнувшись, сообщил он и счастливо засмеялся незнакомым Женщине дребезжащим смехом. Но морщинки-смешинки на лице были такие родные…

Вдруг из его «оленьих» глаз вытекли две слезинки.

– Я пойду, – сказала дочь, – побудьте вдвоем.

– Подожди, – остановил ее отец, – сядь рядом, с этого бока, – постучал он второй ладонью по кровати.

Дочь послушно обошла кровать и присела, автоматически заботливо поправив его подушки.

«А ведь это должна была делать я…» – больно кольнуло Женщину в сердце.

Сначала он взял их запястья и положил две ладони себе на щеки.

– Похожи! – сообщил он, счастливый своим открытием. – У вас почти одинаковые ладони… Спасибо, что вы со мной… Сейчас… Поцелуйте меня…

Они наклонились и поцеловали его в обе щеки, почувствовав губами соленые слезинки.

– Это ничего, – оправдывался он, – это от счастья… Поцелуйте друг друга…

Мать с дочерью посмотрели друг на друга. Юная мать и стареющая дочь. Очень непросты были встретившиеся взгляды. Они смотрели, словно переливаясь и смешиваясь…

Он потянул их навстречу друг другу. Как странно целовать саму себя в прошлом… Как странно целовать саму себя в будущем…

– Позови внучку, – попросил отец. – И где зять?

– На работе еще, – ответила дочь. – И что за церемонии такие? Ты, никак, прощаться надумал?.. Погоди, рановато еще… Самое время выздоравливать!.. – призвала дочь.

– Ничего-ничего, – улыбнулся отец. – Помнишь, сколько раз я повторял тебе свое любимое: «… и каждый раз навек прощайтесь, когда уходите на миг…»?

– Помню, – вздохнула дочка. – Но невозможно же каждый миг прощаться навек…

– Невозможно, – согласился отец, – пока не расстанешься навек… – и посмотрел на Женщину.

Она не отвела взгляда. Она уже знала, что делать…

– Сейчас приведу, – пошла к двери дочь. Через минуту она вошла с девочкой.

«Внучка», – волнительно забилось сердце, и Женщина глубоко вздохнула.

– Подойди сюда, лапочка, не бойся, – позвал дед.

– А я и не боюсь, – звонким от волнения голосом ответила девочка. Чувствовалось, что она прекрасно понимает неординарность момента. Она смотрела на деда и, в то же время, не спускала зачарованных глаз с Женщины.

– Это твоя бабушка, – гордо сообщил дед. – Нравится?

– О-очень, – выдохнула девочка.

– Вот такой ты и будешь, когда вырастешь, – щедро пообещал дед.

По глазам чувствовалось, что девочка всем сердцем желает быть такой, но ей не очень верится в это… Может быть, глядя на маму?..

– Еще лучше будешь, я научу, – пообещала Женщина.

Девочка улыбнулась и поверила. Матери это не понравилось.

– Поцелуй бабулю, – сказал дед.

Девочка мгновенно послушалась и бросилась ей на шею, прижавшись всем телом, ткнулась губами куда-то между щекой и шеей.

Женщина с нежностью обняла детское тельце.

– Дед столько мне рассказывал о тебе! – восхищенно прошептала ей на ухо девочка.

– Ну, а теперь иди ко мне, – позвал дед.

Девочка послушно прильнула к нему.

«Ласковый зверек», – улыбнулась Женщина.

– Ладно, лапонька, иди играй и маме помогай, – отправил девочку дед.

Дочь с внучкой оставили их вдвоем. Глаза встретились и не отпускали друг друга. Она видела в его взгляде любовь, благодарность и неизбывную грусть предстоящей разлуки… И поняла, что надо спешить!..

Женщина откинула простыню, не обращая внимания на его смущенный протестующий жест, и легла рядом, прильнув к его иссушенному болезнью старческому телу, совсем непохожему на то, какое она помнила и любила…

…И стала Женщина Рекой, и омыла его своими струями, и приняла в себя, и растворила в себе, и понесла в дали дальние, дали светлые, где он снова может стать Королем-Оленем, а она – его возлюбленной Рекой…

Уже сильно завечерело. Ранняя тьма опустилась на Город. Дочь и внучка стояли у окна, высматривая в свете фонарей одна – мужа, другая – отца, задержавшегося с работы.

И вдруг стало тихо-тихо, словно они разучились слышать. Тишина была неожиданно страшной, но длилась она всего мгновение, которое, как выяснилось потом, коснулось всех горожан. А потом будто кто-то облегченно вздохнул, и мир опять привычно зашумел.

Когда мать и дочь, почувствовав неладное, вбежали в спальню, там было пусто. Распахнутое окно размахивало занавеской. Они подбежали к окну, но успели заметить только слабый ручеек света, струящийся от него к Гостинице…

«Она приходила за ним», – подумала Женщина и прижала к себе дочь.

Она знала, где их искать, но ее время еще не пришло.

«Бабушка, – молча пообещала девочка исчезающему ручейку света, – я обязательно стану такой, как ты…»

– Лучше, – прошелестел ветерок занавеской, – лу-у-чше…

* * *

А над Городом в ночной тьме неугасимо светился Указующий Перст…

3. МЭР

«Достичь небесных сфер не может

ни один, минуя недра ада».

Шри Ауробиндo Гхош

Уже несколько дней вокруг фантастически громадного здания Гостиницы, больше похожего на телебашню, не ощущалось никакого движения. А информации о завершении или приостановке строительства не было. Не говоря уже о торжествах по случаю открытия. Это нарушало душевное равновесие и… протокол. Конечно, Гостиница не принадлежала Городу, но она была весьма заметной его частью, и это давало городским властям основания рассчитывать на получение своевременной информации. Хотя бы для пресс-службы…

Правда, и прежде на строительстве Гостиницы суеты, сопровождающей прочие стройки Города, не обнаруживалось, что само по себе было удивительно, однако чувствовалось и наблюдалось воочию продвижение дела. Гостиница росла день ото дня, хотя было совершенно непонятно, за счет чего. Никаких строительных кранов, бетономешалок, лесов и прочей строительной атрибутики никто возле строящегося здания никогда не видел.

И, тем не менее, вот оно!.. Тычет своим острием в серое небо, поблескивая даже в рассеянном свете сумрачного дня.

Мэр невольно залюбовался совершенными формами этого неординарного архитектурного сооружения, обреченного быть достопримечательностью его Города.

«Похоже на указку Господа… – подумал Мэр. Впрочем, сам он был закоренелым атеистом, что позволяло ему поддерживать ровные дипломатические отношения со всеми конфессиями Города, оставляя каждой из них надежду спасти его грешную душу. – Нет, пожалуй, – усомнился Мэр в своем образе, – слишком широкое основание для указки… Скорее уж тогда – сталагмит Божий, застывшие слезы Господни… Экое, однако, религиозное настроение… С чего бы это?..»

Мэр не без удовольствия оглядел свое отражение в большом зеркале, стоявшем в углу большого кабинета и служившем ему для контроля за выражением лиц половины сидящих к нему в профиль или отвернувшихся участников заседаний. Чтобы следить за мимикой остальных, приходилось в нужные моменты вставать из-за стола и демократически прохаживаться по кабинету. Правда, до этого доходило редко – большей частью лица были с готовностью обращены к нему.

В меру высокий, в меру упитанный (можно было бы сказать – лучший в мире, если бы это определение не относилось к другому литературному герою), с хорошей спортивной фигурой и простоватым добродушным лицом, в котором, впрочем, без труда ощущались ум и воля, одетый не шикарно, но добротно, в строгом стиле, мужчина далеко не юных, но и не преклонных лет, с благородной проседью в густых волосах, вполне располагал к себе, был способен вызвать симпатию и в старом, и в молодом, и в мужчине, и в женщине, и в интеллектуале, и в работяге. Может быть, даже и в люмпене, но вряд ли, потому что люмпенов он сам терпеть не мог. Возможно, это была его ахиллесова пята, и кто-нибудь из политических соперников подсунет ему отравленную колючку под эту пяту, но без врага в политике нельзя. А враг демократичного политика должен быть врагом большинства. Слава Богу, в его благословенном Городе люмпены составляют меньшинство. Но тревожная тенденция люмпенизации горожан, к сожалению, наблюдается. И в этом Мэр винил, прежде всего, себя, ибо власть на то и существует, чтобы сглаживать социальные контрасты, не доводя их до катастрофического антагонизма. Однако власть, которая пытается делать это насильно, занимается самоубийством. Посему надо добиться, чтобы это происходило естественно… Утопия?.. Пожалуй… Добровольно может отдать свое только очень сытый. А таких, к сожалению, много не бывает. И не может быть, потому что ограничены ресурсы экологической ниши… И более сыт тот, у кого сильнее развиты хватательные способности. И когда оные ухватывают столько, что не в силах проглотить, приходит власть и ненавязчиво помогает сделать кус удобоглотаемым – в идеале… Но что делать, когда все голодные или полуголодные?!.. Разумеется, понятие «голод» относится не только к желудочно-кишечному тракту…

«Вот где проблема!» – подвел черту Мэр, все еще разглядывая здание Гостиницы. Это стало почти ритуальным его утренним занятием – смотреть на Гостиницу и предаваться философским размышлениям. Видимо, откровенная устремленность оного архитектурного дива в выси небесные стимулировала полет мысли. Если б она еще подсказала, как примирить сытого и голодного!.. Вдруг, вроде бы ни с того, ни с сего, Мэру вспомнились строки Маяковского, талантливо спертые им у Уолта Уитмена: «Гвоздь у меня в сапоге кошмарнее, чем фантазия у Гете…»

«Точно!.. – озарило Мэра. – Никакой это не сталагмит, а гвоздь под пяткой неба… То-то молнии посверкивают над острием… Не нравится, чать?.. Или, скорее, винт – видно что-то вроде резьбы на боковой поверхности… Террасы или балконы?.. Однако если гора не идет к Магомету…»

Мэр нажал на кнопку вызова и секретарь-референт – украшение приемной, получившее звание «мисс Города» этого года, – не замедлила явиться пред мудрые очи шефа. Мэр тут же ощутил непреоборимый инстинктивный импульс мысленно раздеть «мисс». Это происходило помимо его воли всякий раз, когда сие творение Божье переступало порог его кабинета. Не помогали никакие зароки, которыми он охлаждал свой пыл.

«Просто, воздух существует, чтобы им дышать, вода – чтобы утолять жажду, женщина – чтобы возбуждать желание, – философски оправдывал себя Мэр. – Ненормально, когда она его не возбуждает… Я же не кидаюсь на нее каждый раз, когда вижу… И вообще не кидаюсь. А эмоции на то и существуют, чтобы укреплять волю…».

И с тем он успокоился, продолжая мысленно раздевать ее, в чем, надо сказать, достиг особого искусства и утонченности, но более уж не испытывал угрызений совести. Он чувствовал, что для нее не остались тайной его «занятия», но протеста не ощутил. Даже напротив… Каждый получал доступное удовольствие. Это бодрило.

Мэр был еще не стар. Но власть… Власть – она сама по себе – сласть. Негоже ее между ног класть… Даже столь обольстительных…

– Итак, услада очей человеческих, – с легкой, почти отеческой улыбкой начал Мэр ежеутренний ритуал, – что ждет меня в сей благословенный рабочий день? – Он не забыл мысленно расстегнуть верхнюю пуговку на ее белоснежной застегнутой наглухо блузке. И это не ускользнуло от внимания секретаря-референта.

– В ближайший час, – начала она, чуть зардевшись, что, однако, ничуть не повлияло на деловой тон, – документы на подпись и запись ваших распоряжений.

– Та-а-к, – кивнул Мэр, ловко расстегивая вторую пуговицу. В глубине декольте показались пышные упругие округлости. Это вдохновляло. – Так!.. – еще раз повторил Мэр. Второе «так» заставило опытного секретаря сделать глубокий вдох, в результате чего и без того высокая грудь взлетела еще выше.

– Затем, – продолжала она, – подготовка к заседанию муниципалитета.

– Да, – кивнул Мэр, не забыв о третьей пуговке, – это дело серьезное. Надеюсь, все материалы готовы?

– Как всегда, – удивленно взметнула прекрасные брови не менее прекрасная их обладательница, подчеркивая некорректность подобного вопроса и одновременно – резвость его пальцев, уже полностью распахнувших блузку. Мысленно, разумеется, исключительно мысленно… Нельзя сказать, чтобы это чрезмерно ее взволновало, но и равнодушной не оставило. Кровь прилила к поверхности кожи и заставила ее словно бы светиться изнутри.

«Старый извращенец», – подумала красавица почти ласково, почувствовав, как блузка соскальзывает с ее плеч.

– Затем – работа с референтами, – продолжала она ровным тоном, что свидетельствовало о высоком ее профессионализме.

– О-ох, – вздохнул Мэр, увидев, как юбка соскользнула на пол, обнажив божественные конечности в тончайших колготках, снятие которых требовало особого, можно сказать, ювелирного искусства. – Ох уж, эти рысачки, – закончил он фразу, имея в виду референтов. – Но без них – никуда… Ладно… Надеюсь, затем – обед? – улыбнулся он. – Спасибо, можно не продолжать, потому что после оного – заседание Муниципального Совета… Не так ли?..

Секретарь удивленно распахнула прекрасные очи. Обычно ее патрону (или партнеру?) была несвойственна подобная поспешность. Ведь он еще далеко не закончил ежеутреннюю ритуальную мысленную секс-разминку.

– Подойдите-ка сюда, – позвал Мэр.

«Ах, вот оно что!.. Неужели идеи становятся материальной силой?..» – дисциплинированно откликнулась она на зов. Мэр стоял у окна и, когда секретарь-референт приблизилась, отступил в сторону, пропуская ее вперед. Она оказалась лицом к громадному окну.

– Скажите, какое чувство вызывает у вас этот архитектурный Левиафан? – спросил Мэр, указывая на сверкающее здание Гостиницы, вознесшееся над Городом довольно далеко от мэрии, но будто бы совсем рядом.

– Страх, – ответила она, вздрогнув от ощущения не мысленной его близости за спиной.

– Страх? – удивился Мэр, не предпринимая никаких мысленных действий, к которым она внутренне уже была готова и от которых ее обдавало волнами жара…

«Садист», – мысленно простонала юная леди.

– Страх? – повторил Мэр, удивленно хмыкнув. – Такая красота – и страх?

– Это – красота не от мира сего, – объяснила секретарь.

– А ведь действительно, – согласился Мэр, присмотревшись к Гостинице, в то же время мысленно оглаживая ладонями обольстительные изгибы обнаженного женского тела. – Но есть ли что более не от мира сего, чем Бог? А Бог – есть любовь, согласно определению апостола Павла… Вы боитесь любви?..

– Мне всегда казалось, что Бог весьма негативно относится к любви. Или мы с ним по-разному ее понимаем, – пожала якобы обнаженными плечами прекрасная собеседница. – И, по-моему, Бог – есть страх… Все религии основаны на страхе… Или перед гневом Божьим, или перед невозможностью спасения… Спасения от жизни… А я не хочу от нее спасаться! – подняла она на Мэра свои ошеломительные очи, и он чуть было не канул в них. Спасла профессиональная натренированность противостоять посторонним воздействиям – повело-повело и… отпустило.

– Любовь и страх – две вещи несовместные, – добавила она, не отводя глаз, и Мэр, все еще пребывая под их очарованием, не смог сообразить, кого она имеет в виду: Бога и его рабов или… их двоих… Он тоже не отводил глаз. Никудышным бы он был политиком, если бы отводил глаза. Нет, взор его был чист и мудр.

– А вы, оказывается, еще и философ, – одобряюще улыбнулся Мэр. – Значит, я не ошибся в вас.

Она скромно улыбнулась в ответ, отлично зная, что кадровую политику в мэрии контролирует его премудрая, прекрасная и еще молодая и энергичная супруга – эталон супруги большого политика, а значит – сама большой политик. Благосклонно замеченная ею среди выпускниц юрфака юная леди стремилась соответствовать этому эталону, лелея мечты о политической карьере. А для их воплощения, прежде всего, необходимо было быть неповторимой и… ждать своего исторического момента.

– Я – Женщина, – тихо, но твердо ответила прелестная соискательница политического успеха. И Мэр по достоинству оценил истинность и глубину этого уточнения.

– Вот что, – распорядился Мэр, мысленно возвращая с некоторым сожалением на место ее прозрачные трусики модели «фиговый листок», – пусть подадут мою машину. Сейчас. Документы подождут. Мне не нравится, когда архитектурные сооружения в моем Городе вызывают страх у прекрасных горожанок… Форма сама по себе, тем более такая совершенная, не может порождать страх. Я должен знать содержание!..

Одежда чудесным образом мгновенно укрыла обольстительное тело, словно закрылись лепестки цветка и, строго кивнув в знак того, что распоряжение принято к исполнению, серетарь-референт грациозно двинулась к двери.

«Женщина, – мысленно произнес Мэр, – какое философски емкое слово… Женщина, жизнь, любовь… Тайна сия велика есть…»

А ей, уже подтянувшейся и строгой, было почему-то очень жаль этого красивого мужчину, мудрого, искусного политика…

* * *

Правительственный лимузин, шелестя шинами, несся по осевой линии центрального проспекта. Улица была чиста и элегантна, как концертный рояль. Мэр прекрасно знал, что за несколько минут перед ним здесь прошлись уборочные механизмы, но даже это знание не портило приятного впечатления. Чистота и красота – абсолютны и независимы от причин, их породивших. Мэр, конечно же, не был настолько близорук, чтобы не понимать, сколь разительно отличаются обыкновенные улицы от правительственной трассы, и значит, маршруты мэра должны быть неисповедимы, что могло бы вынудить соответствующие службы содержать весь Город в чистоте. Впрочем, это утопия – сие потребовало бы непосильных для городского бюджета вложений.

И, тем не менее… надо разнообразить свои маршруты. Однако прежние попытки такого рода всегда встречали неявное, но ощутимое упругое сопротивление.

Народу на улицах было не очень много. Понятное дело – начало рабочего дня. Гости Города еще отдыхают после ночных впечатлений, а торговая сеть накапливает товарную массу, чтобы обрушить ее на тощие кошельки покупателя в ближайшие часы… Впрочем, это тоже утопия – все усилия Мэра по ликвидации, казалось, хаотически возникающих дефицитов, порождающих ажиотажный спрос, то бишь очереди, оказывались тщетными: на месте одного дефицита возникал другой, самый непредсказуемый.

Ладно бы насаждал он государственный монополизм и централизованное тотальное планирование – хоть природа дефицита была бы понятна. Но в случае частнособственнического рыночного хозяйства?!.. Да при наличии развитого антимонопольного законодательства, которому он отдал немало собственных сил!.. Хотя, что уж кривить душой – и в этом случае все было понятно. Коли явление существует, значит, оно кому-то выгодно. И Мэр отлично знал – кому и как удалось нейтрализовать рыночные регуляторы и его антимонопольные законы…

Этот торгово-производственный упырь предпочитал паразитировать на худосочном теле городской экономики, не позволяя ей обрести полноценную кровь и плоть. Частная собственность существовала только на юридическом уровне во внешних формах, вполне удовлетворяющих требованиям антимонопольного законодательства, но фактически это была единая «теневая» система криминальных связей, монополизировавшая производство и сбыт, что позволило ей максимизировать прибыть при минимизации производственных затрат. Фактически существующий, хотя и искусственно созданный дефицит товаров давал возможность предельно, исходя из покупательной способности горожан, а часто и не учитывая ее, взвинчивать цены. Собственные же неограниченные потребности можно было без труда удовлетворять за пределами Города. За этими же пределами черпались и «импортные» товары по бросовым ценам, которые в Городе становились ценами «престижными»…

Взор Мэра рассредоточенно проникал сквозь тонированное стекло, профессионально, по-хозяйски фиксируя «плюсы» и «минусы» городского интерьера, но мысль его витала, можно было бы сказать, в теоретическо-политических эмпиреях, если бы эти «эмпиреи» практически не брали горожан за горло.

Нельзя сказать, что «мировая полисная революция», как назвали политологи процесс суверенизации территорий, потрясла мир. Нет, она прошла исключительно спокойно, но дискретизировала этот мир, раздробила, перевела из молекулярного состояния в атомарное. Что, конечно же, не означало полного обособления территорий. Атомы взаимодействуют и не соединяясь в молекулы. И, все же, на фоне недавней всемирной экономической интеграции, для которой, казалось, может существовать лишь один предел – всемирная демократическая конфедерация или, как в дурных снах фантастов, мировая империя, – на этом фоне «полисная революция» оказалась «тихим взрывом», «божьим откровением» для теоретиков и практиков от политики, удивленно воззрившихся на дело рук своих, когда процесс был уже близок к завершению.

Как личность с развитием человечества все более четко выкристаллизовывалась из тоталитарного человеческого раствора, так и коллективы людей, вырастая из племенных, расовых и прочих «естественно-биологических» стадных связей образовывали кристаллы социальной общности, основанной на территориальном единстве и рационально осознанном единстве интересов. Это не древнегреческий полис, который во многом еще племенное стадо, но внешне «кристаллы» принимали форму таких полисов, то есть городов-государств, и политологи просто не могли не оседлать очевидную аналогию.

«Впрочем, – думал Мэр, – древнегреческий полис совсем не плох как оптимальная административная самоуправляющаяся единица и не заслуживает высокомерного к себе отношения. Нам многому можно поучиться у них… И у Платона, при всем его коммунизме, и, особенно, у Аристотеля… Не надо только забывать про Макиавелли…»

Процесс социальной атомизации мироустройства вызвал множество неожиданных эффектов, показавших, что мир, действительно, перешел в новое качественное состояние. Перестали, в частности, работать экономические механизмы, сносно справлявшиеся с макроэкономикой супердержав и союзов государств. Рынок не совместим с понятием границы. Он эффективен, когда свободен и всемирен.

Мэр любил свой Город. Наверное, потому что здесь родился и провел большую часть жизни, исключая время учебы и стажировки в самых престижных научных центрах, потому что с Городом были связаны все устремления, смысл его жизни. Нормальная любовь стремится к взаимности, а любовь Города – есть любовь его жителей. Однако победа на выборах – не свидетельство любви избирателей, а лишь выражение их надежды на перемены к лучшему. Ставка на очередного лидера. Любовь может появиться, когда они ощутят выигрыш. А выигрыш в жизни – это счастье.

Мэр был достаточно зорок и видел, что большинство сограждан несчастны. Но тогда несчастен и он, ибо смысл его жизни не реализован.

Временами он чувствовал себя рыбой, бьющейся на золотом песке сверхприбылей городских монополий. Казалось бы, что ему жаловаться – чем больше прибыли, тем весомей налоги и богаче казна, тем активней благотворительная деятельность. Но он прекрасно знал, что большая часть этих сверхприбылей утекает по теневым каналам мимо казны, благотворительная деятельность служит лишь для отвода глаз, и суммы, на нее затрачиваемые, смехотворны на фоне прибылей. Однако, и это не главное. Самое трагичное то, что источником сверхприбылей служила не высокоэффективная экономическая система, в которой все компоненты производства и потребления гармонично связаны автоматически действующими экономическими регуляторами, не позволяющими расколоть общество на полярные слои. Нет, источником их служила первобытная, вульгарная эксплуатация большинства горожан за счет взвинчивания монопольных цен. Казалось бы, понижение покупательной способности населения должно было притормозить этот процесс. И эта тенденция наблюдалась. Однако ей противопоставлялось снижение качества товаров и уменьшение их ассортимента. В результате снижался уровень потребностей и требовательности горожан. А ведь чем меньше человек хочет, тем меньшего добивается. И это есть деградация общества.

Конечно, с философской точки зрения для оценки, хорошо сие или плохо, важна структура потребностей. Некоторые из них было бы очень хорошо понизить. Но Мэр прекрасно видел, что большинству его горожан не до структуры потребностей – дай Бог не протянуть ноги. И если при этом страдали какие-то потребности, то, в первую очередь, высшие, духовные, собственно человеческие.

Все это он видел давно и в мэры стремился, чтобы положить конец сему, и не скрывал этого. Видимо, потому и победил на выборах – горожанам был любопытен его революционный порыв. Именно любопытен и не более – мало кто верил, что он окажется в силах что-либо изменить в их гнусной жизни, но и за стремление были благодарны.

И вот он уже несколько лет у власти. Кстати, очень точное определение: у власти, а не сама власть. Оная была незрима, и вершилась помимо Мэра и прочих официальных политических структур, им возглавляемых.

Он понял это довольно быстро, когда принятые по его настоянию «прогрессивные» законодательные акты, кстати, через поправки весьма кастрированные, оказались «бумажными законами», не имеющими ничего общего с реальным функционированием городского организма.

Стало очевидно, что только политическими методами с незримой системой власти не справиться. Необходимо было организовать борьбу базисов. Мафиозной системе экономики противопоставить здоровый рыночный механизм. И пусть победит сильнейший.

Его первый укол рапирой независимого «малого бизнеса» при государственной поддержке цен ниже монопольных за товар лучшего качества был легко парирован дубиной рэкета. Те предприниматели, что очухались после дубины, влились в мафиозные структуры, лишь усилив их.

На «полицейские» методы Мэр и вовсе особых надежд не возлагал, понимая, что они лишь способствуют развитию коррупции – слаб человек. Но и полностью от них не отказывался, дабы не обеспечивать слишком вольготной жизни мафии и вынуждать ее делиться доходами с казной. Единственно, Мэр следил за тем, чтобы полицейские чиновники не засиживались на «хлебных» местах. Пусть больше народу покормится от мафиозной кормушки – все выше средний уровень жизни горожан. Но прирастать к кормушке не позволял, что встречало поддержку в чиновничьих кругах. Мэр знал даже о существовании «неписанных» очередей на каждое «доходное» место. Всех не пересажаешь, а пока есть условия для коррупции, она будет процветать.

И тогда Мэр пустил в ход «тяжелую артиллерию» в виде льготных инвестиций иностранного капитала на условиях наполнения рынка дешевыми и качественными товарами.

«Варягам» было выгодно захватить новый рынок сбыта, налоговые льготы компенсировали их убытки от понижения цен. Горожанам было выгодно избавиться от дефицита и дороговизны. Родная же мафия, по замыслу Мэра, должна была вступить в экономическую конкурентную борьбу за рынок, от которой горожанам могло стать только лучше…

Хотя мафия есть мафия и сразу от криминальных методов борьбы, вплоть до бандитизма, она вряд ли сможет отказаться. Что ж, городские подразделения спецназа, верные Мэру, приведены в полную боевую готовность.

Все делалось в строжайшей тайне и, может быть, поэтому смогло осуществиться. Вот уже неделю оторопевшая мафия наблюдает, как горожане вкушают «иностранного пирога».

Впрочем, не окончательно оторопевшая – через пару дней после начала товарной интервенции были зафиксированы попытки оптовых закупок крупными партиями, но подобная торговля не только лишалась налоговых льгот, но и облагалась такими налогами, что заглохла на корню. А обманывать городские власти «варягам» не было интереса – тогда потерпела бы крах вся интервенция, цель которой – не сиюминутная выгода, а рынок и стабильная долгосрочная прибыль.

Послышались вопли о предательстве городских интересов и распродаже родины, о необходимости навести порядок и призвать к ответу изменников. И вот, очевидно, на сегодняшнем заседании Муниципального Совета и состоится первое политическое сражение по этому поводу.

Мэр был готов к бою. Во-первых, его стратегия уже дала первые положительные результаты для Города, во-вторых, его «партия» в муниципалитете и в Совете уже заняла достаточно прочные позиции. Большинство почуяло собственную выгоду от начавшихся перемен. Хотя страх… страх может перемешать карты…

Мэр вынырнул из размышлений, почувствовав, что в поле его зрения попало что-то необычное. Кроме Гостиницы, к которой они уже подъезжали. Сосредоточив взгляд, он заметил тяжелогруженый самосвал, скатывавшийся по наклонной боковой улочке, набирая скорость. Нетрудно было мысленно рассчитать точку пересечения их траекторий.

– Тормози! – закричал Мэр водителю. Да тот и сам, белее собственной сорочки, выпучив глаза, жал на тормоз и одновременно выворачивал руль, чтобы избежать лобового удара.

Траектория мэровского лимузина стала резко забирать влево, и Мэр успел понадеяться, что если и произойдет столкновение, то по касательной. Но все это длилось считанные мгновения, которых явно не хватало!..

Самосвал вылетел на проезжую часть магистрали. В последний миг перед столкновением Мэр успел заметить, что за рулем самосвала никого не было.

Удар!.. Звон!.. Скрежет!.. Лязг!.. Вопль!.. Тьма!..

* * *

Первое, что увидел Мэр, открыв глаза, – ослепительно белое, стремительно уносящееся в головокружительную высь здание Гостиницы. Он лежал на спине, запрокинув голову назад, – и оно занимало практически весь его окоем. Только далеко-далеко вверху на самом острие уже невидимого шпиля ослепительно сияло солнце. Холодное зимнее солнце, нанизанное на иглу, как мотылек…

И еще Мэра удивила тишина. Ни малейших признаков городского шума, к которому он привык, как к звуку собственного дыхания. Этого звука он тоже не слышал, хотя грудь исправно вздымалась и опускалась при вдохе и выдохе. «Оглох?..»

Он попытался вспомнить, что произошло, и воспоминание явилось столь ярким и четким, что Мэр резко сел, вновь увидев надвигающийся на него самосвал.

Но нет! Ничто на него не надвигалось. Груда перекореженного металла полыхала жарким костром в нескольких метрах от него посреди проезжей части. И вокруг – никого!..

«Да что же это такое?!.. Вымер Город, что ли?! Такое происшествие – и никаких зевак?.. Или боятся?.. Да, страх – это незримая Тень Города. Я должен избавить Город от этой тени!..»

Мэр, превозмогая боль во всем теле, с трудом поднялся, опираясь сразу на все четыре конечности. Во время этого длительного процесса он сумел хорошо разглядеть, что его шикарный костюм и рубашка были насквозь пропитаны смесью крови и снега.

«Но как я попал сюда?.. Разве что сначала снесло крышу, а потом меня выбросило сюда… Или вылетел из двери?..»

Он мысленно провел траекторию своего полета и очень удивился своей способности рассуждать после этого.

«Позвонить!.. Надо позвонить!.. Меня хотели убрать!.. Но ничего у них не выйдет!.. – Мэр сунул руку в карман за мобильником, но обнаружил там лишь пластмассовые крошки. – Гостиница!.. Можно позвонить оттуда!»

Он повернулся лицом к Гостинице и сделал первый шаг. Тело отозвалось резкой болью не в каком-то конкретном месте, а повсюду. И удивляться этому не приходилось.

Мэр вдруг ощутил, что мороз пробирает его до костей. В теплом автомобиле он не нуждался в зимней верхней одежде. А теперь его била крупная дрожь. От мороза или нервное?..

Вход в Гостиницу приближался слишком медленно. На ступеньках, ведущих к нему, было скользко, и Мэр очень боялся упасть и отключиться.

«Их надо брать по горячим следам! – билось в полубредовом сознании. – Позвонить!.. Позвонить!.. Но неужели Служба Безопасности до сих пор в неведении?! Должна же была сработать оповещающая автоматика!.. Неужели сдались?.. Позвонить!..»

Двери бесшумно раздвинулись перед ним, и тело обдало приятно пахнущим упругим воздухом. Заледеневшая, пропитанная кровью одежда сначала обмякла, а затем очень быстро высохла и опять стала колом, правда, не таким жестким, как на морозе. Мэр протянул руку к внутренней двери, и она разошлась в стороны после того, как внешняя дверь за его спиной закрылась.

– Телефон! – прохрипел Мэр, ринувшись туда, где, по его разумению, выработанному проживанием в многочисленных гостиницах мира, должна была находиться административная стойка. – Хоть бы встретили, – проворчал он, – видно же, человек еле на ногах держится…

Однако в холле было пусто. Административной стойки не наблюдалось ни там, куда направлялся Мэр, ни где-либо поблизости. Кольцо холла убегало в бесконечность по обе стороны от Мэра. Перед ним неправдоподобно клубилась внутренняя цилиндрическая стена, словно составленная из облаков, а внешняя разукрашивала ее радужными бликами от своих витражей.

«Как на седьмом небе… – подумалось Мэру. – А почему, собственно, на седьмом?.. Если я не сбился со счета, то нахожусь на самом, что ни на есть, первом…»

Послышалась музыка. Не фанфары, конечно, какими можно было бы встретить Официальное Лицо, но явно классика, которую Мэр любил и знал. Однако то, что он слышал сейчас, было ему незнакомо…

Из клубящейся стены неожиданно выплыло нечто, напоминающее большое мягкое кресло с подлокотниками. Скорей всего, это и было кресло, но непривычного исполнения. К тому же оно висело в воздухе, правда, на очень небольшой высоте. Собственно, ничего фантастического – средство передвижения на воздушной подушке в виде кресла. Очень удобного кресла, оценил Мэр, и его потянуло в мягкие кресельные глубины. Он не сопротивлялся – не было сил. Только прицелился поточнее и медленно-медленно, опираясь на подлокотники, опустился на сидение. Однако, несмотря на предосторожность, изменение позы отозвалось болью во всем теле.

Кресло словно и не почувствовало его тяжести – ничуть не опустилось к полу, не пошатнулось, а будто бы выждало, пока он устроится поудобней, и после этого тронулось с места. Сначала почти совсем незаметно, но потом все быстрее и быстрее – так, что цветные витражи на внешней стене слились в размазанную радугу. А мелодия продолжала звучать – ей было безразлично, с какой скоростью он движется.

Кресло недолго перемещалось по горизонтали – вскоре оно прижалось к внешней стене и стало набирать высоту, двигаясь по спирали.

Тем временем Мэр успел осознать, что боль, разрывавшая его плоть, несколько поутихла, и он обрел способность реагировать на окружающее, увидев, что цветные витражи сменились прозрачной стеной, за которой без особого труда угадывался давно известный и якобы подвластный Мэру Город.

«Винтовая нарезка» на «шурупе» Гостиницы, принимавшаяся многими горожанами и Мэром, в том числе, за прогулочные террасы, оказалась трассой летающего кресла. Но разве это не те же прогулочные террасы, только защищенные прозрачной стеной и оборудованные передвижными механизмами? Они и есть. Кто же на такую верхотуру поднимется пешком?!

А кресло продолжало возносить Мэра все выше и выше над его родным Городом. И хотя движение происходило вверх по винтовой траектории с медленно уменьшающимся радиусом, Мэру казалось, что он перемещается по близкой к горизонтали наклонной, словно бы Гостиница не торчала вверх, а наклонялась над Городом.

Мэр вдруг ясно осознал, на какой головокружительной высоте он находится, и по спине пробежал холодок безотчетного ужаса. Он уговаривал себя, что ни при каких обстоятельствах отсюда упасть невозможно, ибо он находится внутри близкого к конусу сооружения, с той лишь разницей, что образующая его боковой поверхности – какая-то хитрая кривая, а конусообразные фигуры, стоящие на основании, весьма устойчивы. Но ощущение, что этот треклятый «конус» все больше и больше наклоняется над Городом, заставляло его паниковать.

Чувствуя, что вот-вот его психика слетит с катушек, Мэр прикрыл глаза и попытался привести себя в порядок посредством медитации. Он представил вид здания Гостиницы со стороны, из окна своего кабинета, попытался проникнуться его красотой и надежностью, стараясь при этом дышать глубоко и медленно. Сердцебиение вошло в нормальный ритм, холодок в области лопаток и позвоночника сменился ощущением успокоительного тепла. И Мэр вновь обрел возможность анализировать ситуацию.

«Итак, – констатировал он, – меня куда-то поднимают, не спросив на то моего согласия… Правда, никто и не толкал меня в это кресло. Сам плюхнулся… Но единственное, что мне было нужно – это телефон. Кажется, я говорил об этом вслух… Неужели для того, чтобы выполнить такое элементарное желание, надо возносить меня черт знает куда?.. Неужели не нашлось телефона поближе?.. Ерунда какая-то!.. Наверняка, соответствующие органы уже занимаются происшествием… Но я исчез!.. Город остался без Мэра!.. Не этого ли добивались враги?.. Конечно, этого… Но не могли же они знать заранее, что я попаду в Гостиницу!.. И что она сработает как ловушка… Они, очевидно, рассчитывали на то, что я «сыграю в ящик». Это более надежная ловушка, чем Гостиница…

Надо подать признаки жизни до того, как они захватят власть!.. А это нетрудно будет сделать на сегодняшнем заседании Муниципального Совета. Не нужны будут ни самосвалы, ни танки… Страху нагнано достаточно. Дальше должны сыграть свою незавидную роль демократические процедуры… Надо позвонить до заседания!.. Черт меня дернул зайти в эту Гостиницу!.. Если здесь нет телефона, надо возвращаться!.. Но как?.. Пешком я буду спускаться до второго пришествия, а это чертово кресло тащит и тащит меня наверх!..»

И вдруг Мэр ощутил, что движение прекратилось. Он открыл глаза. Кресло стояло перед клубящейся внутренней стеной. Мэр оглянулся. Внешняя стена по-прежнему была прозрачна, за ней сияло чистое голубое небо, и проплывали белые облака, похожие на внутреннюю стену. Он некоторое время понаблюдал за ее клубящимися трансформациями. Они завораживали и успокаивали.

Мэр поднялся с кресла. К его великому изумлению это телодвижение не сопровождалось нестерпимой болью, как еще совсем недавно. Неприятные ощущения сохранились, но было вполне терпимо. Шаг к стене. Ничего. Еще шаг. Мэр протянул руку и удивился своей решительности. Обычно все его прикосновения к неизвестным объектам были исключительно мысленными. Но здесь он, похоже, слишком расслабился.

«Облако» стены оказалось удивительно приятным на ощупь. Оно напоминало белую блузку тончайшего шелка, которую он мысленно снимал сегодня утром с обольстительных плеч своей прекрасной секретарши. Казалось, она еще хранит теплую негу ее чистой и упругой кожи…

Мэр сделал несколько гладящих движений по «облаку», еле касаясь его, и вдруг даже вздрогнул от неожиданного ощущения – какая к черту кофточка! Самая, что ни на есть, живая женская кожа!.. Сердце екнуло и заработало с удвоенным усердием.

Однако «рацио» привычно и деловито охладило его пыл: «Что за чушь! Откуда женской коже взяться внутри стены?.. Бред сивой кобылы, то есть старого мэрина.»

Мэр с содроганием вспомнил все, что с ним случилось на пути в эту треклятую Гостиницу, чертыхнулся и попытался прогнать наваждение усилием воли… Да не тут-то было. «Наваждение» не желало исчезать, с каждым мгновением становясь все обольстительней…

И тут зазвонил телефон!

О, эта божественная спасительная трель, которая уже не раз выручала его на крутом жизненном пути к вершинам власти!.. О, эти фанфары судьбы, наполняющие тело энергией, а душу – трепетом восторга и жажды деятельности!..

Мэр, моментально забыв обо всех прочих вожделениях, не раздумывая, ринулся на звук. Мелькнул только где-то на самом краешке сознания дурацкий припев: «Первым делом, первым делом – делай дело…», и Мэр нырнул в толщу стены, ибо трезвон раздавался именно оттуда.

Осознание важности немедленно позвонить и взять бразды правления в свои руки вновь всей тяжестью навалилось на израненные плечи политика. Пусть звонит неизвестно кто неизвестно кому – важен сам факт существования здесь средства связи, сама возможность вступить с кем-то в контакт!..

Мэр почти бегом продвигался в густом бело-молочном тумане, не видя кончика собственного носа, а трезвон становился все громче, подтверждая правильность выбранного направления. Единственное страшило сейчас Мэра – что телефон замолчит прежде, чем он разыщет его!

Но вот за туманом начала проступать какая-то темнота…

«Кабинет!» – догадался Мэр и прибавил шагу, сам себе удивляясь – откуда такая прыть в искалеченных членах?

«Туман» кончился внезапно, словно резким движением сорвали полог, закрывавший обзор. То, что увидел Мэр, заставило его в первое мгновение зажмуриться. Это было слишком невероятно и великолепно, чтобы он мог поверить собственным глазам!.. Он спешил в кабинет, а попал…

В тот момент, когда он зажмурил глаза, до его слуха донесся характерный звук захлопнувшейся где-то за спиной двери. Он резко обернулся и открыл глаза, но перед ним клубилась все та же стена странного тумана.

Тогда он уже медленно, внутренне подготовившись к любым неожиданностям, стал поворачиваться лицом к тому, что его так ошеломило…

Оно было на месте! Звездное великолепие чистого ночного неба, какого Мэру еще ни разу в жизни видеть не доводилось. Что за небо над Городом – жалкий лоскуток, изъеденный смогом и обесцвеченный наглым блеском рекламы, субтильная аллергическая немочь!.. Может быть, именно потому, что Мэр, как уже упоминалось, любил свой Город, ему и в голову не приходило, какой Красоты лишает этот самый город своих жителей. А может ли быть полноценным человек, лишенный красоты?!..

Звезды пылали ярко и крупно, усеивая, казалось, каждый миллиметр черной бездонности ночи. Но странное дело – чудилось, что он смотрит на них со дна бесконечно глубокой пропасти, сужающейся далеко впереди – небо было треугольное!.. Звезды уставились на ошеломленного Мэра мириадами слепящих, немигающих зрачков и, похоже, начали медленно вращаться. Или это у Мэра закружилась голова?.. Он прикрыл глаза и, действительно, почувствовал некоторую неустойчивость – его ощутимо клонило вбок.

«Черт побери! – возмутился он. – Я же нахожусь внутри Гостиницы!.. Только что я видел за ее стеной дневное небо и Город – внизу… Откуда здесь могло взяться ночное небо со звездами?! Чушь какая-то!.. Или фантоматические сюрпризы гостиничной администрации?.. Но ведь во всем мире запрещено применение фантоматической техники из-за непредсказуемости ее влияния на психику!.. Похоже, за это заведение надо будет взяться самым серьезным образом… Взяться?.. О, черт!.. Где же телефон? Неужели упустил?»

И тут Мэр осознал, что все время слышит прямо-таки оглушительный трезвон. Только какой-то странный – из него начисто исчезли металлически-электронные обертоны, столь ласкавшие его бюрократический слух.

Мэр открыл глаза. Звезды были на месте. И трезвон, казалось, заполнял все пространство от земли до звезд.

«От какой, к черту, земли? – осадил себя Мэр. – Я стою на полу неизвестно какого этажа треклятой Гостиницы!»

Он вдруг понял, что оглушительный трезвон никак не может принадлежать телефону. Даже миллионам телефонов, ибо это – живой звук!.. Когда-то в детстве он слышал его… Может быть, слышал и позже, но не обращал внимания. Да и откуда, собственно, ему взяться в Городе?..

Это творили свою ночную симфонию кузнечики, цикады, сверчки и, Бог его знает, какая еще звеняще-стрекочущая невидимая живность!.. Трезвон наплывал волнами, то чуть ослабевая, то вновь нарастая, но никогда не замолкая.

И Мэр понял, что его обманули. Или, возможно, он обманулся сам, услышав то, что желал услышать?..

«Что теперь?.. Надо возвращаться и послать к черту эту идиотскую Гостиницу с ее сюрпризами!.. Ему сейчас не до разгадывания ее детских загадок…»

Мэр бросил последний взгляд на звездное великолепие, спеша запомнить его, и повернулся на пол-оборота, желая вновь пересечь туманную стену и выбраться на волю.

Только стены не было. Нигде не было!.. Он крутился вокруг своей оси и до рези в глазах вглядывался в темноту, но клубящееся облако, которое, он это прекрасно помнил, было на расстоянии вытянутой руки за его спиной, растворилось в пространстве, пронизанном звездами. Можно было подумать, что звезды и высосали туман, если бы это не было поэтической метафорой.

И еще эти безумные цикады и ошалевшие сверчки со своими скрипочками и свистульками!.. Как от них звенит в голове!..

«Телефон! – со скрежетом зубовным вспомнил Мэр. – Проклятье… В какую же ловушку я сам себя загнал…»

Он представил, как враги развивают псевдобурную деятельность по его розыску и спешно выдвигают кандидатуру на пост председателя комиссии по захоронению его праха… Было ясно, что они не станут затруднять себя поисками трупа, а обойдутся пеплом из сгоревшей машины… Но все это – только для обывателя. Сами они прекрасно знают, что трупа в машине не было… Что ж из этого следует?.. А следует из этого то, что нельзя выбирать нового Мэра, пока не доказана смерть прежнего. А она не доказана, пока не найден труп… Но неужели они не подыщут подходящий труп?! Подыщут… Уж что-что, а это для них не проблема… Хотя они могут добраться и сюда, если кто-нибудь заметил, как он заходил в Гостиницу… Черт побери! Неужели игра проиграна?.. Однако он не доставит им радости лицезреть его труп – Гостиница не столь проста, чтобы здесь можно было легко кого-нибудь отыскать…

Несмотря на это успокаивающее соображение, Мэра охватило отчетливое желание убраться куда-нибудь подальше и поглубже.

Он поднял голову, пытаясь отыскать Большую Медведицу и по ней – Малую с Полярной звездой, чтобы сориентироваться в сторонах света, но не обнаружил ни Большой, ни Малой и, вообще, ни одного знакомого созвездия. Хотя он и не был бог весть каким знатоком звездного неба, но свой джентльменский набор созвездий имел и выработал имидж политика, погруженного в земные проблемы, которому, однако, не чужды и небесные выси. Это нравилось и народу, и интеллигенции…

Но это было чужое небо!..

Осознание сего дикого факта с каждой минутой наблюдения становилось все более отчетливым. И превращалось в озноб, пробегающий то по спине, то по рукам, то по голове. Сначала он не мог понять, в чем тут дело – подумаешь, незнакомые созвездия… И вдруг дошло – на этом небе луна была черная! Чернее неба – ее правильный черный круг четко выделялся на фоне ярких созвездий… Может быть, именно поэтому столь ошеломительно ярки звезды. И в то же время темень – непроглядна. И еще эта треугольность – словно вселенская указательная стрелка над головой…

«Да, в такой тьме им меня не найти, – подумал Мэр, – однако ночь не вечна…» И он решительно двинулся в направлении острия указательной стрелки. Странная все-таки форма – словно звезды нарисованы на треугольном потолке… Ну да! Ведь он же в Гостинице!..

Особых препятствий на пути не попадалось, хотя шел он явно не по асфальтовому тротуару – то ямка окажется под ногой, то куст уцепится за брючину… И все это в полнейшей темноте – ни поверхности земли, ни собственных ног Мэр не видел. Света от звездного великолепия хватало максимум на то, чтобы разглядеть темные силуэты своих ладоней на фоне неба.

Кстати, наблюдая за оным, Мэр установил, что линия горизонта неровно обкромсана на высоте, для лицезрения которой приходилось задирать голову. Видимо, роль горизонта выполняли верхние кромки гипотетической пропасти, откуда он смотрит на небо, отчего оно и кажется треугольным… А неровности кромки?..

«Горы? – догадался Мэр. – Не Кудыкины ли?.. Ну, и занесло же меня! Гостиница называется… Ну, погодите, доберусь я до вас, фантоматчики несчастные!..» – пообещал он невидимым Хозяевам Гостиницы. И вдруг мелькнула мысль, что он больше никогда и ни до кого не доберется… А совсем, казалось бы, недавнее прошлое стало подергиваться дымкой иллюзорности – было ли это?.. А если было, то с ним ли?.. Этот кабинет с видом на совершенно фантастическую Гостиницу, которой не то, что не место в Городе, а и самого места для нее не отыскать при диком дефиците городской земли… Эта молоденькая умница-секретарша, которую он почему-то мысленно раздевал, как будто не мог сделать того же самого не мысленно и в более подходящем, чем кабинет, месте?.. Была ли секретарша-то?..

Нет, но жена-то явно была! Он отлично помнит ее аристократически строгую красоту Первой Дамы Города.

Однако тут же Мэр с испугом обнаружил, что не может вспомнить, какого цвета у нее глаза. Карие?.. Или желтые?.. Да нет же – синие!.. А может быть, серые?.. И вообще, его жена удивительным образом похожа на кинозвезду. Не на какую-то конкретную, а как бы на всех сразу – квинтэссенция кинозвезды. Разве такие в жизни бывают?.. И разве в жизни спускают на машины мэров самосвалы – типичный дурной политический боевик… Как же она теперь там без своего супермена? Жалко женщину. Кажется, он ее любил… Черт знает что! Почему он думает об этом в прошедшем времени?! Такое направление мысли – чистая победа оппозиции. Они победят в тот момент, когда он сдастся, смирится… Нет, они этого не дождутся! Он переждет здесь чуток и явится к ним в самое неподходящее время, когда они перестанут его ждать…

Размышляя, Мэр изучал взором ломаную линию предполагаемых гор – хоть какая-то зацепка за реальность, если оная здесь вообще может существовать. Темень под ногами и звездное безумие над головой создавали полное впечатление космической взвешенности, которая вовсе не была ему по душе. Мэр всегда считал себя сугубо земным человеком и не видел в этом никакой ущербности.

Чем больше он разглядывал эту ломаную, тем больше убеждался в правильности своей догадки – классическая линия гряды горных вершин. И, похоже, он держит направление к самой высокой из них – во всяком случае, острый угол мрака сходился в этом месте с острием треугольного неба, будто оно отбрасывало вниз свою треугольную тень. И еще ему показалось, что в точке, где встречаются два острия, что-то светится. То ли звезды сконцентрировались особенно густо, то ли еще что, но это свечение заинтриговало Мэра – хоть иллюзорная, но все же цель… А как без цели-то? Тоска… Бессмыслица… А цель, любая цель, дарит Путь. Не топтание на месте, не кружение, а Путь. И, в конце концов, Путь создает Цель, даже если вначале она всего лишь привиделась.

А вокруг стрекотало и звенело, слева из темноты слышался шум, напоминающий шум леса, потревоженного ветром. Звезды, как капли дождя по ветровому стеклу, стекали по небосводу… И тут Мэр ощутил, что страшно устал и хочет спать. Он присел на корточки и ощупал землю вокруг. На ощупь она была покрыта плотным слоем сухого лишайника – типа ягеля. Тогда он выщупал относительно ровную ложбинку между кочками, где бы могло разместиться его тело. Снял туфли и аккуратно поставил их рядом. Скинул пиджак и, сложив его изнанкой наружу, пристроил на кочку в качестве подушки. Было тепло, и он не опасался замерзнуть. Лег, с наслаждением вытянулся, поворочался, пристраиваясь, и затих, уставившись в небо.

И снизошел покой. Тревожные мысли растаяли в заполнившем тишину трезвоне. Откуда-то издалека доносились редкие выкрики ночных птиц. Взор, не торопясь, прогуливался от звезды к звезде, соединяя их то ли по своей прихоти, то ли прислушиваясь к безмолвным советам чувства красоты… Линия за линией, линия за линией. Мэр никогда не считал себя художником, но когда-то брал уроки рисования и карандашом владел довольно бойко. Набросать мгновенный портрет прекрасной собеседницы или дипломатического собеседника ему ничего не стоило, а частенько оказывалось полезным, делая обстановку менее официальной.

Сначала он плохо удерживал в памяти линии, которыми взор прихотливо соединял звезды, может быть потому, что никакого образа за ними еще не стояло. Но вдруг он ощутил, что эти линии не исчезают, а продолжают светиться там, где он приказал им быть. Это ощущение подхлестнуло его фантазию и любопытство – что же такое-этакое пытается изобразить его взор?..

Через некоторое время он обнаружил, что из хаоса звезд проступает силуэт женщины, запустившей пальцы в волосы, которые растекались звездным потоком в неоглядную даль…

«Ну, конечно, – усмехнулся Мэр своей резвости, – теперь ясно, откуда берутся созвездия “Дева” и “Волосы Вероники” – они первыми появляются на звездном небе, когда на него смотрит мужчина…»

Но взор не удовлетворился силуэтом, и долго ли, коротко ли, но, в конце концов, Мэр обнаружил среди звезд загадочно улыбающуюся свою юную прекрасную секретаршу. Ну, точь-в-точь, как живая, только вся из звездного света…

«Маньяк, – поставил себе диагноз Мэр. – Черт побери!.. Но почему не жена?.. Ведь она ничуть не хуже!.. Хуже-лучше – не те категории… Кого хранит в себе душа… А как с нее спросишь – почему?..»

Он закрыл глаза, снова открыл. Женщина все так же смотрела на него, загадочно улыбаясь.

«Знаем мы ваши загадочные улыбки… Джоконды…»

Он так и заснул с открытыми глазами, унеся в сон сияющий образ…

– … Это был не просто Мэр, – вдруг услышал он ее голос, – а Душа Города… Нет – Дух Города, потому что мы говорим о рыцаре, о защитнике, о Мужчине с большой буквы, который не боялся вступать в бой за то, что любил, и за тех, кого любил… За вас, дорогие сограждане… Вы не могли не почувствовать первых, может быть, еще не ошеломляющих, но реальных результатов его заботы о вашем благополучии…

«О ком это она? – удивился Мэр. – И где она?..»

Сияющий экран подернулся дымкой, потом стал черным, и на нем вместо звездной копии возникло живое лицо, обрамленное траурной вуалью…

«Однако, траур ей весьма к лицу», – восхитился Мэр, но тут же осадил свои восторги, стараясь соответствовать трагической торжественности момента. Это у него всегда получалось вполне профессионально.

Она стояла на небольшом возвышении на центральной площади, заполненной до отказа народом с мрачными траурными лицами. За ее спиной застыли члены Муниципального Совета и представители политических партий – стандартный набор.

Рядом с ней сгорбилась пожилая женщина с заплаканным и слегка знакомым лицом. Говорившая поддерживала эту женщину за талию, а та не спускала потерянного взгляда с двух тумб, на которых стояли две урны с прахом и два портрета – его, Мэра, и парнишки-водителя…

Он-то, бедняга, причем? – обиженно спросил Мэр в пустоту. – И поплакать о нем некому – сирота и в Городе недавно… Однако с такими снами надо кончать. На целый день из колеи может выбить. Интересно – я сплю и знаю, что сплю…

Вдруг он узнал вторую женщину в трауре – да ведь это же его жена! Не может быть!.. Где ее красота – предмет гордости и политический капитал Города?.. Или истинное горе не может быть красивым? Несчастье уродливо. Неужели сила любви проверяется смертью?.. Никогда не думал, что так много для нее значу… Нет, конечно, любовь, дружба, сотрудничество, единомыслие… Но чтобы так потерять себя?!.. Я плохо понимал ее… Черт побери! Почему в прошлом времени?! Нет, серьезно – пора этот сон кончать!.. Неужели нельзя показать что-нибудь поразвлекательней?..

А хорошо поставленный голос его прекрасной сотрудницы продолжал разноситься над притихшей площадью.

– …Его кончина безвременна, его кончина трагична, но мы, уважаемые сограждане, не имеем права допустить, чтобы она сделала бессмысленной его жизнь, тщетными – усилия, беспочвенными – надежды сделать родной Город счастливым и процветающим… Здесь, сейчас, перед его прахом, смешанным с прахом ни в чем неповинного парня из простого народа, мы должны поклясться, что его Дело не станет прахом, не будет похоронено под могильной плитой или пущено по ветру, а станет делом жизни каждого из нас. Тем более что Главным Делом Его Жизни было – сделать каждого из нас счастливым. Непосильная задача для одного… Но если все мы… – Она хорошо выдержала паузу и еле слышно, почти одними губами прошептала-выдохнула: – Клянусь… – Микрофон был очень чуткий, и ее «клянусь» трагическим выдохом пронеслось над толпой, вряд ли кого оставив равнодушным… Было видно, что у многих даже глаза заблестели от слез.

– Будьте счастливы!.. Это его завещание… – закончила она, и по прекрасному молодому лицу побежали слезинки, протранслированные телекамерами на весь мир.

«Отличный оратор, – оценил Мэр. – А ведь она вполне может стать мэром. Народу нужен символ преемственности, а оппозиции – красивая кукла, которую боготворит народ… Только я-то знаю, что она не кукла, совсем не кукла…»

Траурная процессия двинулась к месту захоронения… И когда плита прекратила доступ света к урне, Мэр открыл глаза.

Над ним сияло чистейшее голубое небо. Легкий свежий ветерок овевал лицо. Кузнечики затихли, зато щебетали птицы. Жизнь продолжалась. Но сон, уже слегка подернувшись дымкой забвения, все-таки омрачал оптимистичные утренние краски.

«Слишком похоже на правду, – мрачно констатировал Мэр. – Если не считать, что секретарю позволили выступить на митинге. Не тот ранг… Хотя «мисс Города»… А ведь я сам дал вчера такой прогноз развития событий… Вот услужливое подсознание и промоделировало мне все это в лицах и красках… Кстати, не худший вариант, если бы на самом деле все так и произошло… Только вот жену жалко. Что уж она так убивается?.. Не бог весть какая потеря… Тем более что я еще вернусь… Правда, ей-то откуда это известно?.. Просил же, как людей – дайте телефон!.. Нет, засунули черт знает куда…»

Он сел и покрутил головой. Ложе его оказалось между кочек, покрытых сухим лишайником и веселенькими цветочками. Слева лениво покачивал ветвями довольно густой лиственно-хвойный лес. Справа, впереди и сзади виднелись высокие горы, до самого подножия которых простиралась тундровая равнина.

Мэр обулся и неожиданно легко поднялся. Он еще помнил о своих ранах и ушибах, но, как ни странно, не чувствовал их. Повел плечами, торсом, помахал руками, несколько раз присел – все это давалось ему с необычайной легкостью. «Странное дело, – подумал Мэр, – но жаловаться не приходится».

Он отыскал глазами вершину, которая так заинтересовала его ночью, и зашагал к ней. Зачем нужна цель, если к ней не стремиться?..

Идти было довольно легко. Конечно, модельные туфли – не обувь для пленэра, но они весьма прочны и удобны. Его шикарный темно-синий костюм-тройка с пиджаком, чуть удлиненным «под сюртук», вчера еще выглядевший весьма плачевно (грязь, кровь), сегодня смотрелся вполне сносно.

Мэр представил себя со стороны – стройного, бодрого мужчину в прекрасном костюме, с удовольствием шагающего с утра пораньше навстречу далекой, но прекрасной цели, и у него резко улучшилось настроение. Хотя он не мог не осознавать, что цель эта весьма искусственна, и он сам себе ее выдумал. Впрочем, все «объективные» цели – еще большая иллюзия, чем эта вершина. Ее-то, по крайней мере, видно.

Странно, но он совершенно не ощущал чувства голода, хотя обычно у него по утрам зверский аппетит. Вот умыться бы!..

Явно теплело, и Мэр стал забирать к лесу, где тень обещала прохладу. Впрочем, он привык переносить в костюме любые температурные колебания. Профессиональное… И, при необходимости, мог бы обойтись без тени. Но никакой необходимости демонстрировать свою выносливость не было. И вообще, идти рядом с лесом было веселей – от него исходило мощное излучение жизни: какие-то звуки, вскрики, шорох листьев, скрип стволов. И хотя эта жизнь, надо полагать, могла представлять опасность для человека, Мэр не ощущал таковой. Гораздо больше его тревожили события ночного сна. Конечно, воскрешение из мертвых – прекрасная реклама для политика при должных организационных усилиях… Но станет ли кто затрачивать эти усилия?.. Возможно ли возвращение из героев Города в реальные политические деятели?.. Захотят ли реальные политические силы принять его в свои ряды?..

«Проклятая Гостиница!.. Хотя, может быть, именно она спасла мне жизнь… А на кой черт мне эта жизнь, если меня вычеркнули из списков живых?.. Утешаться тем, что это только сон? Можно, однако, глупо… Им не важно, мертв ли я на самом деле – важно похоронить меня… Они не упустят такой возможности. И сон тут ни при чем. Но я вернусь!.. Я обязательно вернусь!.. И тогда мы еще посмотрим, чья возьмет!..»

Мэр заметил, что лес рассечен неширокой ярко-зеленой прогалиной, поросшей мягкой сочной травой с островками цветов.

«Там должна быть вода», – прагматически интерпретировал он открывшуюся ему красоту и свернул на прогалину. Было ясно, что вершину потерять из виду невозможно, а фанатично переть напролом, не позволяя себе ни освежиться, ни утолить жажды, которой, кстати, он не испытывал, – эта тактика не из его арсенала. Движение к общему счастью через собственные муки – занятие весьма сомнительное, ибо невозможно научить людей быть счастливыми, самому не умея быть счастливым…

Торфяник сменился черноземом, лишайник – травой. Ноги уже не проваливались, и почва не пружинила при каждом шаге. Напротив, травинки, становясь все более рослыми, обвивали ноги и притормаживали шаг. Деревья приветливо помахивали ветвями. Чувствовалось, что здесь ничто и никто никуда не торопится. Все это располагало к благорастворению в воздусях, но мало соответствовало внутренней установке Мэра на преодоление препятствий и возвращение в оставленный без его забот мир.

Мэра не оставляло ощущение, что это Экзамен… Какая-то хитрая проверка, и, если он преодолеет те препятствия, которые ему здесь подсунут, то его отпустят на все четыре стороны…

А если не преодолеет?..

Такого быть не могло, и потому Мэр выбрал самое крупное в обозримом пространстве препятствие, чтобы потом к нему не осталось никаких претензий.

Фантоматика как средство массового развлечения и, неизбежно, средство массовой идеологической обработки, запрещена совершенно справедливо. А вот в качестве техники тестирования на профессиональную пригодность… Нет, этого пункта в тексте международного соглашения не было. Но не слишком ли громоздко архитектурное сооружение для столь мелкой частной цели?.. Хотя о цели-то как раз ничего и неизвестно…

Мэр оглянулся. Оказалось, что он уже отмахал по прогалине весьма приличное расстояние – начало ее с трудом угадывалось вдали, две стены леса сходились острым углом.

«Опять треугольники чудятся, – покачал Мэр головой, – что за наваждение?.. Впрочем, закон перспективы…»

Прогалина пересеклась с еще более широкой прогалиной, и почти тут же Мэр угодил туфлем в укрытый травой ручей и от неожиданности охнул. Неглубоко, но хватило, чтобы промочить ногу.

Умываться здесь было явно неудобно, и Мэр зашагал вдоль течения, надеясь отыскать более подходящее место. Трава становилась выше и гуще. Стали попадаться мощные заросли кустарника, которые приходилось обходить, но издали было видно, что ручей уже вырвался на волю и весело поблескивает на солнце. И вдруг за кустарником открылось большое ровное пространство, поросшее невысокой и, на взгляд, мягкой травкой изумительно изумрудного цвета, по которой романтически настроенные литературные герои бегают исключительно босиком. Но для господина Мэра это было бы слишком. Он всего лишь благосклонно улыбнулся, одернул и без того прекрасно сидевший пиджак, пересек живописную лужайку и вынужден был несолидно воскликнуть:

– Какая прелесть! – За лужайкой, сбегавшей по невысокому пологому склону вниз, Мэр увидел чудное овальное зеркальце небольшого озерца, обрамленного живописными берегами. Тут были и трогательные плакучие ивы, и стройные стрелы рогоза, и два красивых каменных исполина, словно бы охранявших исток маленькой речушки, вытекавшей из озера. Почти напротив истока речки в озерко, уже довольно широко разлившись, впадал ручей, который Мэр недавно обнаружил под травой. Он подозрительно покрутил туфлем – в нем еще хлюпало.

Но все это ерунда, главное – достигнуто желаемое. Теперь можно освежиться, промыть и осмотреть свои вчерашние раны и ссадины, напиться, подсушить туфель и уж тогда отправляться в Большой Поход к Главной Цели.

Мэр молодо сбежал по склону, сам от себя не ожидая подобной прыти, и наклонился над зеркалом воды. Чувствовалось, что глубина здесь изрядная, но вода такой прозрачности, что легко различаются песчаные гейзерчики родничков на дне и само дно – ровное, песчано-каменистое. Но если не вглядываться вглубь, а задержать взгляд на поверхности, то можно увидеть любопытно-восторженное лицо очень красивого и приличного молодого человека с пышной, немного вьющейся шевелюрой.

Мэр оглянулся по сторонам. Никого рядом не было. Оставалось признать, что это его собственное отражение. Однако он давным-давно уже не молод и вообще никогда не носил столь вызывающе романтическую прическу. Политический стиль – скромность, элегантность, аккуратность.

Однако, делу – время… Мэр разулся, поставил туфли на солнце, чтобы подсохли, снял носки, хотел было простирнуть, но не решился – так чиста была вода – и повесил их на ветки кустарника сушиться. Потом неторопливо и аккуратно снял с себя и сложил на берегу галстук, рубаху, костюм, внимательно и придирчиво оглядев их – нигде никаких следов крови и грязи… Чудеса!.. Немного успокоился, когда, раздевшись догола (ему даже в голову не пришло, что здесь можно кого-то стесняться), он обнаружил несколько синяков и небольших кровоподтеков на тщательно осмотренном теле, которое при этом показалось ему не совсем знакомым. Но другого поблизости не было, и пришлось довольствоваться тем, что имелось в наличии.

Слабые следы автокатастрофы откровенно разочаровали Мэра. Он представлял ситуацию гораздо более трагически. И отчасти даже почти смирился с возможностью собственных похорон… Но эти детские ушибы!.. Черт подери! Да что он здесь, вообще, делает, когда в Городе творятся такие дела?!.. А откуда он знает, какие дела там творятся?.. Знать не знает, но чувствует, что когда после автокатастрофы при загадочных обстоятельствах исчезает Мэр, ничего хорошего там твориться не может. У него был импульс срочно одеться и бежать обратно, но если бы он знал, где находится это «обратно»!..

А свежесть озерца влекла к себе. К тому же он уже разделся, и вряд ли что изменится оттого, что он побултыхается в воде несколько минут…

Мэр лег на шелковистую прибрежную травку, которая приятной и немного щекочущей прохладой коснулась его тела, и потянулся лицом к воде, пытаясь напиться. Он старался не вглядываться в зеркало воды, демонстрировавшее ему давно забытый юношеский облик, а смотрел в глубину, где били роднички и неторопливо плавали серебристые рыбешки.

Глубина манила и волновала… Он вытянул трубочкой губы и легко коснулся поверхности воды. От этого ошеломляюще прохладного и сладостного прикосновения по его распластанному телу словно бы проскочил электрический разряд нежности и наслаждения, как от первого прикосновения к девичьим губам, которое еще и не поцелуй, но уже скачок в иной эмоциональный мир… И Мэр представил себе полураскрытые уста своей прекрасной секретарши…

Он только сейчас понял тайный умысел своей жены, выбравшей ему в помощники такое сексуальное диво, – эта близость в официальной обстановке, не позволявшей переступить дозволенную грань, заставляла его постоянно быть «в форме», не позволяла расслабляться (расслабиться можно было дома) и, тем более, не подпускала старческие настроения, которые до того у него нет-нет, да и возникали – эти коварные желания тишины, покоя, духовной гармонии. Может быть, само по себе это и не плохо, но непозволительная роскошь для политика, у которого постоянно должны быть «ушки на макушке» и «на прицеле – пушки»…

Мэр в очередной раз восхитился мудростью своей жены. Тут же мелькнула тревожная мысль: «Неужели этот сон был хоть чуть-чуть похож на правду?.. Неужели с ней могло произойти такое?..»

Однако первое прикосновение к воде пробудило неукротимую жажду, которая, видимо, дремала в глубинах его организма, пока он шел по тундре и по лесу. Мэр с жадностью сделал первый глоток – он ожег его свежестью и сладостью первого утоления. Закрыв от наслаждения глаза, он почувствовал, как Ее губы входят в его жаждущие уста, отдаются им с готовностью и любовью. Увидел Ее лицо, прижатое к его лицу и, коснувшись руками, которыми до того опирался о берег, поверхности воды, ощутил электризующую свежесть и чистоту Ее кожи…

«Что это со мной?» – мелькнула и погасла растерянная мысль, а руки уходили все глубже и глубже, наполняя тело блаженством, а душу безумием.

И тогда он, не помня себя, хотя немного с удивлением и наблюдая за собой со стороны, оторвался от воды, вскочил, напряженный, как пружина, и, глубоко вдохнув, нырнул в прозрачную манящую глубину.

И она приняла его, сначала ошпаривающим прикосновением прохлады к пылающему телу, а потом всезаглушающей нежностью и искрящейся от солнечных бликов голубовато-зеленоватой глубиной…

Он плыл медленно, осторожно, привыкая к этому загадочному миру, боясь потревожить его резким движением, но объятия глубины становились все более тесными и, когда дыхание было уже на исходе, вынырнул и заставил вскипеть слегка волнующуюся поверхность воды, вопя от восторга, носясь то от берега к берегу, то по периметру озера, забывшись от упоения собственной силой и неистощимой энергией, от нежных и ошеломительных объятий упругой плоти озера… Или реки?.. Он был уже у ее истоков и почувствовал, как нежное и гибкое тело извивается у него в руках и ускользает, и отдается, доводя его до умопомрачения…

Вдруг силы его иссякли, словно, догорев, погасло пламя, и томный дымок – все, что от него осталось, – извиваясь, поднимается вверх. Он расслабился и повис в воде, каждой клеточкой истомленного тела ощущая ее нежность. Упругие струи подхватили его и медленно-медленно повлекли к истоку реки… Он не сопротивлялся…

«Замереть, раствориться, – проплывало в остатках сознания, – отдаться течению…»

Он чувствовал, как льнет к нему ее благодарное и благодатное тело, словно стремясь слиться с ним в едином бесконечном потоке. И это ощущение дарило такое блаженство, что не было ни сил, ни желания сопротивляться.

Неожиданно его рука коснулась чего-то твердого и острого. От боли он дернулся и открыл глаза. Рука ниже локтя задела за острый обломок одного из каменных исполинов, охранявших исток реки. Он ухватился за его шершавую поверхность и, подтянувшись, благо течение было несильное, вскарабкался на плоскую площадку, чуть выступающую над водой. Откинулся спиной на откос, оставив ноги в воде. Приятное ощущение веса собственного тела стало медленно возвращать его к реальности. Посмотрел на свое тело, не очень узнавая его, – вроде бы свое и, в то же время, не совсем свое – слишком молодое и сильное. Оно нравилось ему. Он хотел обладать этим телом.

«Река… поток, – расслабленно думал он, – единение, слияние… Это, конечно, прекрасно. Кто спорит?.. Но когда это несколько мгновений слияния и единения… Будет ли оно столь же блаженным, став постоянным?.. Может быть, тогда блаженством станет разъединение… одиночество?..»

Приятно ощутить тяжесть любимой головки на руке и, кажется, что ощущал бы ее вечно, однако, когда рука начинает затекать…

«И что потом, в конце?.. Океан?.. Полнейшее растворение во Всеобщности?.. Не знаю, может, кому-то это и по душе, но сдается мне, не мужское это дело… Йоги бесполы, а это не по мне. Другое дело – вершина. Главное, быть не выше других – это суета, но достичь максимума собственной высоты – это принцип…» И вдруг вспомнилось замечание из Книги Мессий Ричарда Баха: «Не говори, что у тебя есть потолок, а то уткнешься в него…»

Он вскочил на ноги, ощутив, что силы полностью вернулись к нему, наполнив тело бодростью и энергией. Прыжок с камня на берег через разделяющий их поток дался ему без малейшего труда. Он подбежал к своей одежде и принялся энергично одеваться. Туфель, конечно, еще не просох, но в нем уже не хлюпало. Зато носки были сухие.

Но прежде, чем упрятать тело под одежду, он с удивлением обнаружил, что окончательно исчезли последние синяки, царапины и ссадины.

«Как новенький, – оценил Мэр. – Живая вода…»

Он попытался вспомнить, что его мучило перед тем, как ринулся в озеро, и не мог… И тело, и душа звенели радостью бытия и откровенно не желали знать никаких тревог и печалей. Единственное, что он хорошо помнил – это вершина, которую он должен преодолеть. И еще – он собирался куда-то обязательно вернуться. Вот только – куда?.. Ну, ничего, по ходу дела вспомнится, если это было действительно важно. А если ерунда какая-нибудь, то и ладно… Кажется, ночью приснился тревожный сон?.. Нет, забылось… Собственно, сны на то и существуют, чтобы забываться. Какая бы каша в голове была, если бы все они помнились…

А ноги четко и бодро отмеряли пространство, как маятник часового механизма отмеряет время… Раз-два, раз-два… Тик-так… Шаг-шаг… И легкие исправно качали чистейший воздух, и сердце билось ровно и полно, и жизнь была прекрасна, и настроение – отличное…

Он и заметить не успел, как вернулся по прогалине к тундре и, сориентировавшись по высочайшей вершине, взял направление. Монотонность шага и дыхания постепенно погружала разум в отрешенное состояние. Ни о чем не думалось. Было тихо и покойно. Светлая радость, искрясь, разливалась по телу, как чистая свежая вода по руслу реки. Прилив энергии… Бодрость… Восторг бытия… Ощущение жизни, переполняющей пространство, и чувство включенности в эту жизнь, вернее, предчувствие предстоящей включенности. Словно донеслась издалека знакомая мелодия, которая с каждым шагом становилась все чище и сильней… Исчезло ощущение времени, стерлась грань между вечностью и мгновением.

Но, наверное, время все-таки существовало, потому что движение продолжало ощущаться. И не только движение его собственного тела, оно как раз не отвлекало на себя внимания, существуя как бы само по себе, но в сфере ощущений что-то постоянно изменялось – появлялось и исчезало, незнакомое и странное сначала и почти свое – через мгновение… Или через вечность?.. Происходило эмоциональное отождествление с миром…

И вдруг черно-красная волна охотничьего инстинкта опалила эмоциональное пространство, заставив Мужчину напряженно замереть. Внешний мир, доселе бывший ослепительно ярким, красочным и непривычно объемным, моментально обрел графическую четкость линий и красок, из которых исчезло все лишнее. Мужчина сначала почуял, а потом и увидел Хищника, также напряженно замершего в нескольких метрах от него. Слава Богу, это был не лев, а то весовые категории оказались бы явно несопоставимы, но все равно это было нечто кошачье – серое, почти голубое с чистым серебристым отливом – и весьма грозного вида…

Красно-черные волны агрессивности продолжали опалять эмоциональное пространство Мужчины, становясь его собственным состоянием. Он одновременно следил за Врагом и осматривал землю в поисках подходящего оружия. Как назло, ничего стоящего в поле зрения не попадало. Но он почувствовал, что нога его стоит на чем-то твердом и округлом. Не спуская глаз с Хищника – откуда-то помнилось, что они будто бы не нападают на тех, кто смотрит им в глаза (сволочи коварные – все бы им исподтишка, со спины…), – Мужчина присел на колено и вытащил из-под ступни короткий, довольно толстый обломок высохшего сука.

Хищник издал устрашающий рык, надо понимать, имея в виду, мол, сдавайся по-хорошему, все равно сожру, только зря будем время тянуть, да силы тратить… А может, он просто взбадривал, разогревал себя, потому что волна агрессивности стала еще более раскаленной.

И за мгновение до броска Хищника, чувствуя его, как себя, Мужчина сделал резкий прыжок вперед, вытянув руку, когда Хищник еще не успел полностью вытянуть лапы и выпустить когти, и, сунув обломок сука в разинутую пасть, попытался уйти в сторону, но не успел, и Хищник сбил его с ног. Перекатившись по мягким кочкам, Мужчина сгруппировался и вскочил на ноги.

Хищник, одновременно рыча и скуля, мотал головой, пытаясь освободиться от распорки, видимо, вонзившейся в плоть. А охотничий инстинкт всерьез охватил Мужчину, превратив его в такого же хищника. Он лихорадочно осматривался по сторонам в поисках оружия, чтобы прикончить врага. Тут он заметил, что Хищник обхватил морду лапами, и пытается извлечь ими из пасти распорку. Тогда он разбежался и, подскочив вверх, прыгнул на Хищника, опустившись сразу двумя ногами на его верхнюю челюсть. Под его тяжестью пасть захлопнулась, и он услышал, как с треском разрывая ткани, острый конец распорки прорезает небо и уходит куда-то вглубь черепа…

Горячая волна упоения победой вознеслась от ног к лицу, мгновенно охватив пламенем все тело. Мужчина издал звериный вопль восторга и, подпрыгнув еще раз, опустился ногами на голову зверя. Она бессильно хрустнула под его фирменными каблуками.

А пламень испепелял и требовал выхода, ослепив дух. Мужчина вспомнил, что в кармане пиджака лежит маленький перочинный нож с бритвенно-острым лезвием. Вытащив его, он раскрыл лезвие и с размаху полоснул по звериному горлу, оттянув его голову назад. Кровь ударила фонтаном, и вид ее оказал совершенно пьянящее действие. Кровь и вправду была очень похожа на вино. Недаром Христос якобы уподобил его своей крови. Не в силах сопротивляться искушению, Мужчина припал ртом к ослабевающему красному ручейку, стоя на четвереньках над трупом поверженной жертвы.

Утолив жажду, он поднял голову и, задрав лицо к вожделенной вершине, удовлетворенно улыбнулся. Теперь должно хватить сил… Кровавый овал окружал его губы, и с уголков рта к подбородку стекали, застывая, красные струйки…

Мужчина поднялся, отряхнул брюки на коленях и, забыв о жертве, продолжил свой путь. Перед его взором сверкала в лучах солнца прекрасная вершина.

Почувствовав, что лицо стягивает, он умылся в первом же попавшемся ручейке, благо, их здесь особо искать не приходилось.

Он шел, бежал, снова шел, снова бежал, не особенно замечая – день ли, ночь ли его окружает, догадываясь об их смене только по изменению вида вершины, сверкающей льдами днем и светящейся таинственными золотисто-красными бликами ночью. Тело работало исправно, не зная устали, и можно было бы подумать, что это движется запрограммированный биоробот, если бы не горний свет, видимый лишь ему, освещавший путь среди множества странных, но очень реальных теней, названия которым он не знал, но всем существом своим чувствовал опасное их присутствие… Если бы не Музыка Сфер, на которую отзывалось все в его душе и теле, словно он был инструментом, на котором исполнялась эта Музыка… Если бы не ощущение неизбывного блаженства, которое омывало его…Начался крутой подъем. Вернулись обычные чувства и реакции, но, казалось, они стали неизмеримо тоньше и сильнее. Мужчина никогда не был профессиональным альпинистом. В его Городе и гор-то поблизости нет. Так, скромные холмики. Но в зарубежных поездках немного доводилось карабкаться, хотя, разумеется, по исхоженным и оборудованным маршрутам. Ну, и общетеоретическая подготовка по книгам и фильмам имелась.

Он решительно шагал по склону, как по ровной тундре, не снижая взятого темпа. Однако вскоре появились первые признаки усталости. Отяжелели ноги, дыхание стало сбиваться с ритма, воздуха перестало хватать. Пришлось резко сбавить темп, а потом и вовсе остановиться передохнуть.

Он сел на камень лицом к равнине и залюбовался пейзажем. Зеленые волны леса далеко внизу уносились в необозримую даль, влекомые ветром, и возвращались назад, высоко выплескиваясь на скалистые склоны зелеными языками. Чувствовалось, что через все пространство леса, извиваясь, проползает река, но саму ее за деревьями видно не было – только разреженность крон указывала на ее существование.

Подумав о реке, Мужчина почувствовал, что хочет пить, но ниоткуда не доносилось ни шума горного потока, ни шепота ручейка. Надо было терпеть. Он встал, повернулся лицом к склону и задрал голову, пытаясь разглядеть Вершину. Но за ближайшими скалами и вершинами, грозно и неприступно нависшими над ним, главную Вершину видно не было.

«Придется вдохновляться воспоминаниями», – подумал Мужчина и медленно двинулся по склону, выбирая путь подоступней.

От высоты захватывало дух. Давно остались далеко внизу язычки леса, робко облизывающие подножие горной гряды. И сам лес превратился в совершенно ровную, плоскую поверхность, как его рисуют на карте. Узенькая полосочка реки змеилась через эту плоскость, изредка посверкивая на солнце, будто подавая наблюдателю сигналы, которые он не мог расшифровать.

А вокруг – только крутые скалистые склоны, коварные каменистые осыпи, залитые слепящим жарким солнцем днем и непроглядной холодной темнотой – ночью.

Темно-синий костюм на Мужчине изодрался и висел грязно-серыми клочьями. Каблуки на туфлях давно отлетели, а кожа исцарапалась и истоньшала, подошва местами протерлась, и внутрь то и дело забивались мелкие камешки. Разуться совсем было боязно – если не выдерживает специально выделанная кожа, то что будет с живой?..

Но лицо Путника горело энергией и непреклонной волей, которая, казалось, только крепла от нарастающих трудностей восхождения. В то же время тело его выработало особую сноровку, ловкость, глаза моментально находили подходящие, надежные трещины, выступы, углубления, за которые можно было уцепиться. В пальцах появилась цепкость и сила, о которых он раньше и не догадывался, да их и не было. Можно было бы сказать, что он становится профессионалом, но это было бы неточно: профессиональные альпинисты – рабы снаряжения. У него же не было ничего, кроме собственного тела, ума и инстинктов. Он становился живой частью этого сурового мира. И дух захватывало от высоты все реже и реже. Наоборот, все чаще и чаще ощущение высоты дарило ему чувство Покоя, Красоты и Радости. Но еще лучше ему будет там, на Вершине, где перед ним будет весь этот мир, который он хочет видеть и ощущать целиком.

Ночью он смотрел на звезды. И занятие это с каждым разом доставляло ему все больше удовольствия. Он уже научился выделять из светового хаоса связанные каким-либо рисунком созвездия и довольно хорошо знал их повадки, наблюдая на разных отрезках ночи.

Но одного звездного скопления он побаивался – оно, вопреки его воле, складывалось в красивое и неизвестно откуда знакомое лицо, которое загадочно и грустно смотрело на него, словно чего-то ожидало. Он не мог понять, чего, и старался занять взгляд другими созвездиями. Это удавалось, но ненадолго. И тогда он прятался в сон.

Во сне ему часто являлся Хищник, которого он одолел у подножия гор. Он вновь и вновь проламывал каблуками его череп. И восторг победы почему-то все время оказывался смешанным с непонятным тошнотворно-брезгливым чувством. Тогда он выныривал из этого сна и опять смотрел на звезды, где царили Красота и Покой.

Иногда во сне он ощущал себя Лесом. Не отдельным деревом, что еще можно было бы как-то объяснить, но целым лесом. Он живо чувствовал, как его корни цепко обнимают тело Земли, врастая в его кровеносную систему. Они были неразделимы, как сиамские близнецы, и так же неслиянны. Это представлялось то благом, то проклятьем. Он ощущал миллиардогрудое дыхание своих крон, и оно наполняло его восторгом бытия.

Этот сон он любил, хотя и в нем были свои страхи и боли, например, когда ураган крушил деревья или вредитель нападал на какой-нибудь участок Леса. Но все равно этот сон лучился полнотой бытия и его естественностью.

Во сне же с Хищником было что-то не так, как и в этом странном лице-созвездии. Хотя оно-то никаких брезгливых ощущений не вызывало, но порождало непокой и тоску, понять причины которых он не мог… И все оставлял до Вершины: «Вот доберусь до Вершины, тогда посмотрим…» Хотя непонятно, как видимая цель может решить незримые проблемы?..

Это было фантастическое ощущение! Он падал… И ему одновременно казалось, что он падал всегда и что падение длилось всего лишь мгновение, подобное росчерку молнии. А потом наступила темнота, и что-то долго скрежетало и шуршало где-то далеко-далеко. Он не мог осознать, что это смыкала над ним свои каменные объятия осыпь. Не мог осознать, потому что сознание покинуло его.

* * *

И была Тьма, Вечная Тьма. Потом появилось Тепло. Оно шло сверху. Его хотелось больше и больше. Тогда появилось Движение. Оно шло откуда-то изнутри.

Двигаться было трудно, со всех сторон на пути возникали непреодолимые твердые препятствия. Приходилось искать щели между ними и протискиваться, задыхаясь и обдирая тело… Но тепло звало к себе, и противостоять его зову было невозможно.

Откуда-то издалека снизу ощущалось скудное поступление влаги. Ее тоже хотелось больше, но двигаться вниз было почти совсем невозможно. И потому хотелось быстрей добраться туда, где тепло, чтобы набраться сил. Через некоторое время появилось ощущение силы тела. Оно уже не просто протискивалось между препятствиями, а иногда даже раздвигало их. Правда, удавалось их сдвинуть нечасто. Но зато какое удовольствие, когда удавалось!..

И вдруг все препятствия исчезли! Нет, не исчезли, а остались там, внизу… И открылось ошеломительно бескрайнее пространство!.. И тепло, упоительно наполняющее тело энергией!.. Вожделенное тепло… И то, что выше, слаще, тоньше, прекрасней тепла – свет! Хаос энергий всех вкусов, и каждый ощущается сам по себе, не смешиваясь с другими…

Тепло и свет довели тело до изнеможения, переполнив его собой, и стали исчезать медленно и неостановимо. Почувствовалось облегчение и, в то же время, страх – а вдруг они не вернутся?..

Однако они возвращались и снова исчезали, а тело становилось все сильнее, и, наконец, на нем появились листики. Маленькие зеленые листики с серо-серебристым каменным отливом. Они еще интенсивней ловили тепло и свет, наполняя тело силой и энергией, которая требовала движения.

И тело продолжало двигаться, но, уже не протискиваясь между камнями в темноте, а стелясь по их поверхности, опутывая их своими побегами, пускающими корни вниз в поисках влаги и растворенных в ней питательных веществ. Если корень оказывался удачливым, то старые корни ослабляли свою хватку, отсыхали, и все тело подтягивалось к побегу, достигшему влаги.

Через какое-то время куст оказался у скалистого края осыпи. Казалось бы, что искать у этого безжизненного камня, но вот чудо – у самого основания скалы в складке между ней и осыпью обнаружилась мягкая, изумительно нежная почва восхитительного, доселе незнакомого вкуса. Какой букет микроэлементов!..

И тело стало набирать массу и еще сильнее всасываться в животворящую почву, не забывая поворачивать листочки навстречу свету и теплу.

Однажды утром на стеблях появились бутоны. А к полудню один расцвел, обнаружив продолговатый сине-белый цветочек, чем-то напоминавший маленького человечка в белой рубахе под темно-синим костюмом-тройкой.

Но некому было обнаружить это подобие.

Каждые сутки расцветало и отцветало по одному цветку, словно этот маленький человечек перебегал со стебля на стебель, что-то разыскивая.

А ночью, перед тем как к утру исчезнуть, цветок впитывал звездные лучи, и тело научилось получать особое удовольствие от их восприятия. Конечно, порции энергии, поступавшие от звезд, были несоизмеримо малы по сравнению с потоком энергии от солнечного света, и вибрации их еле заметны, но их было такое множество! И каждое излучение неповторимо тем ощущением, которое приносило с собой. Понадобилось немало времени, чтобы научиться их различать, но это умение пришло, принеся с собой радость и нетерпеливое ожидание новой встречи…

И наступил момент, когда Растение стало ощущать звездное небо целиком и знать все, что происходит с каждой звездой. Оно стало как бы центром мироздания, к которому поступала мгновенная информация о его состоянии. Иногда тревожная, иногда радостная, но всегда истинная. И все тело его отзывалось на эту информацию трепетом лепестков и листиков, сосущей силой корней и интенсивностью дыхания – каждой мельчайшей жизненной функцией.

Растение тоже объединяло звезды в созвездия, но уже не по зрительным ассоциациям, а по длине волны излучения и по его интенсивности, что сразу сделало небо из плоского объемным, разноцветным и бесконечно разнообразным. Хотелось беспрерывно вчувствоваться в небо, однако корни однажды начали подавать тревожные сигналы. Запасы влаги в почве под скалой стали иссякать, поступление питательных веществ – сокращаться. Надо было продолжать движение… И новые побеги поползли вдоль скалы вверх, где сумели сохраниться остатки почвы.

Однако подолгу на одном месте задерживаться не приходилось – больших запасов почвы, пригодной для жизни, нигде не оказывалось. Откуда было знать Растению, что вся она осталась внизу, у едва заметных язычков зеленого леса. Растением эти язычки ощущались колебаниями малопитательного участка длин волн очень слабой интенсивности. Ладно бы в них не чувствовалось пользы, но и доносилась какая-то опасность.

Нет, Растение с сине-белыми цветками и серебристо-зелеными листиками двигалось вверх, ближе к солнцу и звездам. В конце концов, оно научилось находить почву не только на ощупь, запуская в глубину корни, но и по ее излучению, которое было совсем непохоже на излучение Солнца и звезд, будучи очень темным, но оно несло с собой жизнь. Свое излучение было и у влаги. Именно оно и привело Растение на берег горного ручья, бравшего начало на леднике, однако, сейчас почти пересохшего. Но Растению воды было больше, чем достаточно. Наконец-то оно обрело настоящую почву, пропитанную вожделенной влагой, и двигалось уже не столько из жизненной необходимости, сколько от избытка сил, бурливших в теле, стволы которого стали толстыми и прочными, покрылись корой, защищавшей внутренние ткани от случайных повреждений. Побеги неудержимо разбегались вдоль ручья, и Растение стало ощущать себя хозяином весьма большого пространства.

И все было бы хорошо, если бы не стали холодней солнечные лучи. С каждым днем амплитуда их колебаний становилась все меньше и меньше. А однажды ветер принес холодный воздух, от которого движение соков в теле сильно замедлилось, и Растение почти перестало ощущать себя. Потом тело сковало чем-то мягким и холодным, и наступило полное забвение.

Сколько оно длилось, Растение не знало. Просто однажды оно снова ощутило тепло, почувствовало чуть заметное движение соков в теле, потом ощутило свет, и жизнь пошла своим чередом: бурный рост весной сменялся периодом стабильности летом, замедлением жизни – осенью и забвением – зимой.

Долго ли, коротко ли, много ль зим и лет миновало – трудно сказать, потому что никто им счет не вел – старые корни давно отсохли, а у новых есть только будущее, к которому они ненасытно стремятся.

Но однажды Растение, продвигаясь вдоль ручья, добралось до ледника. Его холодное дыхание заставило Растение приостановиться, и большая часть побегов повернула обратно. Однако один побег, укрываясь от мертвящего холода ледника, совсем близко прижался к течению ручейка, ощущая его тепло, которое не мог победить даже ледник. И побег продолжил свой путь к Вершине, стелясь вдоль потока, почти прижимаясь к нему.

Ручей нырнул под ледник. Солнце совсем исчезло, не говоря уже о звездах. Но побег двигался за теплом ручья, которое становилось все ощутимей. Арка льда над ручьем стала выше, а вода теплее, и однажды лед кончился. Вода же стала такой горячей, что побег поспешил отодвинуться подальше.

Здесь, на высоте за ледником, всего было вдосталь – и солнечного света, и тепла, и влаги – оказалось, что ручей начинается вовсе не с ледника, а из горячих источников, бьющих из склона, поросшего странными растениями, к которым Побег отнесся с большой настороженностью, быстро разобравшись, что они питаются тем же, чем и он… Хватит ли на всех?.. Пока хватало…

Побег опять окреп, разросся, почувствовал силу и жажду движения. Снова на нем появились сине-белые цветы, похожие на человечка в синем костюме и белой рубашке.

Однако не все здесь было столь уж прекрасно. Во-первых, в воздухе не хватало кислорода, а попадались незнакомые, порой опасные включения, отчего дышать приходилось то очень интенсивно, то вовсе задерживать дыхание. Во-вторых, почва местами была очень горячей, и в нее нельзя было даже запустить корни. Приходилось обследовать побегами большие пространства, прежде чем находилось подходящее для укоренения место.

Но зато здесь, видимо, не приходилось бояться зимы. И она, действительно, что-то уж долго не наступала. Растение даже притомилось от непрерывного интенсивного бытия.

Гораздо выше теплых источников ощущалось мощное излучение света и тепла незнакомого состава волн. Растение всегда любило свет и тепло и потому направило свои побеги в сторону необычного объекта. Тем более что спектр у него был довольно приятный и не сулил опасности.

Звезды загорались в темноте и гасли при свете Солнца, далеко внизу клубились тяжелые снежные тучи, а Растение медленно и упорно ползло вверх по склону, теплому и приятному, орошаемое время от времени ласковым прохладным дождиком. В таких условиях ползти можно было как угодно долго.

Может быть, так оно и было… Во всяком случае, за это время Растение заполнило собой весь ранее голый склон от горячих источников до светящейся вершины. И когда первые его побеги достигли высшей точки и высунулись за край, охлаждаемые обманчиво прохладными дождиком и ветром, оттуда пахнуло таким жаром, что тело пронзила нестерпимая боль, и обугленные концы побегов черным пеплом осыпались во мрак.

Звезды, казалось, с интересом наблюдали за встречей…

Растение больше не высовывало свои побеги за край Вершины, а принялось окружать ее ими. А поскольку влаги в почве почти не было, корни его уходили все глубже и глубже в склон.

Растение все время ощущало сотрясения почвы и воздуха, сопровождаемые очень низким рокотом. Они облегчали корням продвижение вглубь. И в какой-то момент кончики корней высунулись в заполненное жаром и светом пространство. Корни – не побеги, чтобы быстро реагировать на боль, изменяя направление движения.

Но боль была невыносимой, и все тело Растения напряглось, чтобы превозмочь ее и выдернуть корни из коварной почвы. В этот момент раздался особенно мощный гул, сопровождавший сильное сотрясение, и вся оконечность Вершины, разрыхленная корнями Растения и постоянными колебаниями, с шумом рухнула внутрь жерла, в глубине которого клокотало и булькало раскаленное каменное варево.

Растение, на лету превращаясь в уголь, пепел, золу, раскаленный газ, плазму, опустилось в магму ее неотличимой частью. И в этот момент она вдруг вспучилась, заклокотала и взорвалась, выбросив из жерла громадный огненный столб.

И задрожала земля, и пополз вниз по склону ледник и, догоняя его, потекла, переливаясь через край кратера, как тесто из квашни, раскаленная, пышущая жаром и пламенем магма…

И поблекли ослепительные ночные звезды в сполохах всепожирающего пламени, и, казалось, содрогается не только земля, но и небо… И, задрожав, вышла река из берегов, и тихое озерцо выплеснулось на зеленые берега, и стукнулись лбами каменные исполины, охранявшие его…

* * *

– Поздравляю вас, госпожа Мэр, – донесся до Женщины смутно знакомый голос. – Мальчик!..

Она с трудом открыла глаза, все еще опасаясь, что нескончаемая боль, только что утихшая, вернется вновь. Но в теле и в душе царил покой.

Перед ней с младенцем на руках, улыбаясь, стояло гинекологическо-акушерское светило Города. Его усы торжествующе топорщились в стороны, пытаясь дотянуться до ушей. Он был явно доволен своей работой…

– Мальчик?.. – беззвучно прошептала обескровленными губами госпожа Мэр… Если б еще кто-нибудь объяснил ей, откуда он взялся… Бог с ней, с прессой, которая вовсю муссировала заключение медиков о ее «непорочном зачатии», где восторженно, где иронически, но она-то сама совершенно точно знала, что зачать от мужчины у нее не было возможности за неимением оного… Тайное искусственное осеменение?.. Но она не видела ни малейшей оказии для этого…

Разве что, однажды – как раз месяцев девять назад, ей приснился странный сон, будто она – река, начинающаяся с тихого озерца. И ОН – таинственно исчезнувший или погибший в автокатастрофе (хотя трупа его не обнаружили) предыдущий Мэр, ее шеф, – вдруг появился на берегу и бросился в озеро!.. О!.. Это было ее единственное сексуальное впечатление после его исчезновения, единственный взрыв страсти в ее жизни, который она себе позволила!.. И все это во сне…

Не могла же она, в самом деле, забеременеть от игры подсознания!.. От собственного сна!..

– Мальчик! – бодро подтвердил профессор и, хитро улыбнувшись, добавил: – Таки он лишил вас невинности…

Она улыбнулась. Странный ребенок. Говорят, что новорожденные орут, что есть силы, прочищая легкие, а этот так внимательно и осмысленно смотрит на нее, что ей вдруг захотелось свести распятые на родильном кресле ноги… И взгляд этот что-то ей напоминал…

* * *

ОН медленно осознавал себя и окружающий мир. Комната в белом… За окном – серо-голубое небо, нанизанное на громадный шпиль… В комнате – женщина на странном кресле… Ее лоно неестественно распахнуто и окровавлено, на лице – усталость, покой и немного – удивление… Знакомое лицо… Другая женщина копошится возле нее… ЕГО самого держит на руках страшный мужчина с хищно оттопыренными усами…

И вдруг ОН узнает женщину – это же ЕГО собственная секретарь-референт!.. Или нет?.. Это лицо ОН видел совсем недавно… Но где-то не здесь!..

И ЕМУ открывается назначение этого странного кресла!..

– Мальчик! Госпожа Мэр!.. Мальчик! – страшно и оглушительно рычит усатый мужчина.

В этот момент ОН понимает все!..

И, не в силах сдерживать эмоции, начинает пронзительно, не узнавая собственного голоса, орать от обиды и бессилия…

– Вот это голос!.. Отличный парень! – рычит усатый и подносит ЕГО к самому ЕЕ лицу. ОНА улыбается и целует ЕГО…

Нет, он не в силах этого вынести!.. ОН отворачивается и с ненавистью смотрит в окно, где неколебимо самоуверенно торчит Указующий Перст, ослепительно сверкающий в солнечных лучах…

«Еще один шанс? – вдруг понял ОН. – Пожалуй, это не так уж и плохо… Если не упустить его…»

ОН перестал орать, посмотрел прямо в глаза своей матери и улыбнулся…

О, Боже, – простонала она, узнав этот взгляд и эту улыбку…

4. ПОЭТ

«Свой путь земной пройдя до середины,

Очнулся я в загадочном лесу…»

Данте Алигьери. «Божественная комедия»

«Но книга жизни подошла к странице,

Которая дороже всех святынь.

Сейчас должно написанное сбыться,

Пускай же сбудется оно. Аминь…»

Борис Пастернак.

«Гефсиманский сад»

Он мыслил музыкою слов

Он тишине внимал, как Богу.

И в завывании ветров

Он слышал Слово – слог за слогом:

Он слышал осень в шелестве,

В шуршепоте и желтегрусти,

И колко скошенной траве

Он дождевал культи, как чувства.

Он ненавидел и любил,

Пока не превращалось в Слово

Все, чем дышал он, чем он жил…

А после – смерть! Рожденье – снова!..

Он немотой болел, как люди

Болеют воспаленьем легких.

Он ею умирал, покуда

Из бездны не рождались строки.

Он знал, что тайна Бытия —

Не более чем тайна Рифмы:

Неповторимо наше Я…

Жить – рифмовать неповторимых!..

Жить – это значит находить

Созвучья в хаосе желаний

И ритм… И музыку… И длить,

И длить гармонию звучанья.

В поэме жизни нет конца.

Конечны только строфы, главы,

Как наши хрупкие сердца,

Как наши страхи и забавы.

Он жил и, стало быть, творил

Вселенную из слов и звуков.

Он и Певцом, и Песней был,

Он был и Голосом, и Слухом…

А, впрочем, что там – был да был…

Он – есть! И, надо думать, вечно,

Покуда мир сей не избыл

Своих надежд на Чудо Встречи.

Он не был баловнем судьбы,

Любимцем публики и женщин,

Не ждал наград, не ладил быт

И не был лаврами увенчан.

Он верил в честность и в Порыв,

Работал сторожем в хозмаге.

А тропы к Истине торил

Он на оберточной бумаге

И, кстати, на любой другой.

Понятно – не в бумаге дело,

Когда душа идет нагой

В то пламя, где пылает тело…

Читатель понял: я о нем

Писать способен бесконечно…

Вздохнем… И к сути перейдем.

А суть поэмы этой – Встреча…

ЧАСТЬ 1. НА РАСПУТЬЕ

ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ

Молча младенец в коляске взирает на синее небо,

Точно как старец глубокий бы в зеркало жизни воззрился,

Не узнавая Пути, что им пройден был, словно и не был,

Так же, как крона и корни взирают на выросший стебель,

Что им внезапно, как правда, в таинственном свете открылся.

Где-то в изножьи коляски – незримое глазу Начало.

Дальше – на синем – сверкает громадное тело Дороги.

Кажется, хватит касанья руки, чтоб коляска помчалась

В странную, тихую даль, где Дорога, стремглав истончаясь,

Острой иглою уходит в Ничто – не узреть, не потрогать.

И засмеялся младенец, довольный такой перспективой,

Координатных осей различать в бытии не умея…

Мягкий толчок материнской руки, и легко покатилась

Горизонтальная жизнь к горизонтам, где Солнце активно

Солнечных зайчиков лепит младенцам, немея

От созерцанья той Тьмы, что их ждет за незримой чертою…

И, закачавшись бессильно, исчезла куда-то Дорога,

Та, что манила младенца открытой своей красотою,

Шпилем над Городом став, поражавшим людей высотою,

То вызывавшим восторг, то желанье понять, то тревогу…

Мало кто помнил из живших, когда этот шпиль появился,

А в документах занудных кому, право, рыться охота?..

Звался Гостиницей он, но никто в ней еще не селился.

Правда, порою казалось – он чудною жизнью светился,

Словно безмолвно к себе призывая кого-то…

Мальчик давно возмужал и по миру шагал вертикально.

Образом Белой Дороги, стрелой улетающей в небо,

Теперь он не бредил, а жил, в себе познавая детально

Тайну пути в высоту, а не в замок нелепо хрустальный,

Зная – идти по нему в одиночестве – грустно и слепо.

А не идти невозможно!.. И глупо… И даже преступно —

Если есть Путь, то он должен быть кем-нибудь найден и пройден.

Но каждый шаг на Пути означает Реальный Поступок —

Истины штрих, что сквозь горы обмана пробившись, проступит…

Недопустимо, чтоб Путь был изгажен, изолган и продан!..

Выйдя однажды на площадь, он начал вещать горожанам

О Белой Дороге, что, в сущности, – Путь Восхождения к Свету.

За то, что вещал он красиво, немного безумно, чуть странно,

Как будто не в мире фантазий бродил, а в действительных странах,

Его нарекли горожане, по стройности речи, – Поэтом…

Но сам он таковым себя не считал. Максимально приближенным к поэзии титулом, который он себе позволял, был титул Рифмач:

Я – рифмач

От слова – рифма,

Я – хохмач,

От слова – хохма,

Логос я —

От логарифма

И гора я —

от гороха…

А стихи свои небрежно и одновременно ласково называл “рифмульками”:

Я вам на суд

принес рифмульки:

Преступный плод

душевной муки…

Ну, не душевной —

душевой…

Душа зудит —

хоть пой, хоть вой…

Спасите ваши уши —

Заткните наши души!..

ИЗ МОНОЛОГОВ, ПРОИЗНЕСЕННЫХ НА ПЛОЩАДИ ПЕРЕД ГОСТИНИЦЕЙ.

1. Признание

Я вышел из круга…

Вернуться?.. Едва ли —

Я лишний, как лошадь на магистрали,

Где мчатся, сверкая, ревущие ралли.

Мне чужды отныне

Азарты погони.

Оставьте себе ордена и погоны,

Мне внятны теперь только кроны и корни.

Свободному сердцу

Милей бездорожье,

Где ветви когтисто касаются кожи,

Где росы, смеясь, отзываются дрожью.

Проснувшийся разум

Мышленью покорен.

Так робкий ручей стать стремится рекою —

В ней вечность движенья – лишь форма

Покоя…

2. Напутствие

Когда подступит тишина

Ознобом ожиданья к горлу,

Когда становится слышна

Тоска далекого другого,

Когда в предчувствии любви

Ты сердце открываешь миру,

Когда в звучании травы

Услышишь песнь вселенской лиры

Закрой усталые глаза

И загляни в себя поглубже —

В слепящей суете нельзя

Свеченья Тайны обнаружить —

И ты увидишь Светлый Путь,

Лежащий молча пред тобою.

Постой, не торопись шагнуть —

Сначала насладись покоем.

Проникнись тишиною сфер,

Тебе доселе недоступных.

В них нет уже привычных мер,

Но Мера есть, она – Поступок.

Он – соучастие души

В судьбе людей и мирозданья,

Когда она и вглубь и вширь

Растет на почве состраданья.

Неспешно снизойдя в покой,

Познай, где радостно, где сиро.

Не бойся встретиться с тоской,

Ты – Бог, ты – боль и радость мира…

Тогда и делай Первый Шаг,

Когда познаешь жажду страсти —

Не научившимся дышать

Секрет дыханья неподвластен…

3. Монолог спелого колоса

Я отмираю.

Я – колос, зерно уронивший.

Чувствую осень —

Дыхание первых морозов…

Чувствую солнце —

Печальную нежность заката…

Чувствую поле —

Оно все просторней, все тише…

Чувствую время —

Все более ломкая поза

Тени прозрачной,

Струною звеневшей когда-то.

Чувствую зерна —

Спрятаться в землю! Укрыться!..

Стеблем, листвою…

Хотя бы скорлупкой надежды…

Это не страх —

Это вечное жизни движенье,

Это бессмертная жажда —

Вернуться!.. Продлиться!..

Видеть, что будет,

И помнить, что прожито прежде…

Я отмираю,

Но зерна – мое продолженье…

Чувствую осень,

Чувствую солнце,

Чувствую поле…

Свежая росень

Утром коснется —

Славная доля!

Чувствую время,

Чувствую зерна,

Чувствую чудо:

Я буду!

Я буду!

Я буду!

Я – Будда…

4. Вопрос

Как холодно и одиноко,

И воздух обнаженно чист…

И сердце нотою высокой

Меж звезд задумчиво звучит.

Нет ни вопросов, ни ответов.

Лишь тонко тает тишина.

Не нужно тьмы, не нужно света,

Лишь только искренность нужна,

Чтоб отыскать свой луч в сиянье

Бессчетных мириадов звезд,

Чтоб различить свое звучанье

В хаосе смеха, криков, слез…

Чтоб разглядеть свою тропинку

Среди бесчисленных Путей…

Но тает тоненькая льдинка

В горячем выдохе страстей.

Хотя, быть может, тишина

Без шума вовсе не нужна?..

ВСТРЕЧА ВТОРАЯ

Однажды на сумрачном зимне-весеннем изломе,

Когда через чад городской забрезжили чахлые звезды,

И снежно-мазутную слякоть слегка прихватило морозцем,

И слово Поэта вспылало костром на соломе

Озябнувших душ, на ступенях алкавших надежды, как воздух

Алкает утопленник…

Вдруг двери гостиничной лопнула тонкая кожица.

И голос Поэта умолк, оборвавшись струною.

И он повернулся навстречу тихо открывшейся тайне.

Впервые Гостиницы дверь, не таясь, открывалась при людях…

Сжавши дыханье, он ждал, чувствуя Город спиною,

Как снег ощущает тепло, от него размягчаясь и тая.

И чудо свершилось! И Женщина в Город явилась,

Как в голод безмолвья прелюдия,

Что стать обещает надежды божественной фугой.

Пришла Красота, как приходят стихии к спящему миру.

И стало на миг тишиною распятое шумом пространство…

Она огляделась, как будто бы в поисках друга…

Так, словно во сне оказалась в когда-то знакомой квартире,

С трудом узнавая ее интерьер,

Пока что во власти прекрасно-таинственных странствий.

И сказочно было нездешним ее одеянье

То ль феи, забредшей в наш мир, то ль юной русалки достойно —

Из утренних рос, из подземных ручьев да из радужных нитей,

Из брызг водопада, из слез, из тумана дыханья,

Из жертвенных капель дождя, усмиривших пожар сухостоя,

Из вешней капели, из первых снежинок, из связи незримой событий…

И трепетно тело светилось дрожащей свечою,

Вечно храня и лелея в себе беззащитное пламя,

И взоры рискнувших проникнуть сквозь струи оно опаляло

Пламенем страсти, лишенной вовек утоленья… И чуя,

Быть может, опасность, толпа лишь молитвы листала устами,

В священном восторге нездешности свет ощущая, во мгле ослепленно стояла.

И только Поэт беззащитен был пред Красотою —

Ведь видело сердце лишь нимбом вкруг тела ее одеянье.

И было прекрасным безумье, его охватившее разум.

Он Белой Дорогой увидел свой Путь пред собою,

И Первого Шага по ней вдруг в себе ощутил созреванье.

И сумрачный вечер ему показался светящимся, как стихотворная фраза…

Две сумки-бездонки несла она, как горожанка.

И были те сумки доверху обычной наполнены снедью…

Прошла она мимо толпы, на нее восхищенно смотревшей,

Не видя, не чувствуя взглядов, ее провожавших,

И в мерзлую слякоть ступила босыми ногами, как дети

Бегут по лужайке, поросшей травой шелковистой – легко и небрежно.

И следом помчался, оставив толпу одиноких,

Поэт, позабыв о прозреньях своих, о стихах и поэмах.

Дорогою Белой была ему мерзлая грязь тротуара…

А ночь вытекала на улицы сквозь водостоки,

Таинственной тьмой, не спеша, заливая земные проблемы.

Она наступала на Город открыто, как Рока извечная кара.

А Женщина быстро исчезла в облезлом подъезде.

Поэт не успел даже вздрогнуть, тем паче – окликнуть…

И кончилась встреча, что вечной казалась, а тайна осталась.

И он застонал от обиды, приняв как возмездье

Внезапность разлуки за глупый свой страх и Поступка безликость.

И черною стала Дорога, безмолвной – душа и слепой, как усталость…

Но, смеживши веки, Поэт в тишину погрузился

И чуткую душу настроил на боль мирозданья…

И тихие волны безмерной, мучительно-светлой печали

Открытое сердце незримо лучами пронзили.

И он ощутил, что разлука витает над светом свиданья,

И черные крылья колючками перьев тяжелую тьму излучают.

И вдруг тишина, где Поэта душа пребывала,

Стремглав устремилась в бездонную Пропасть Безмолвья,

Где вечность движенья покорно сменяется Вечным Покоем,

И там немотою поющую душу сковало,

И холод вселенский царил безраздельно над льдами безволья —

Теперь не со светлой печалью встречался Поэт, а с великой тоскою.

Но он не бежал, а тотчас же откликнулся зову.

Иль стону?.. Быть может… Но он уж бредет по ступеням

Вне времени, правда, в пространстве… и кнопку звонка нажимает…

Реальность со звоном врывается в разум!.. Засовы

Открыты… И женщина смотрит с отчаяньем и удивленьем.

Она?!.. Нет – похожа!.. Свеча без огня… Да и держится, как неживая.

И девочка рядом – живая, как пламя без свечки.

– Папа?!.. Ой, дядя Поэт!.. Бабушка лучиком стала!..

Дедушка тоже… И дома их нет… Так только в сказках бывает?..

Застыла вопросом, про детство забыв и беспечность,

Как будто в тетрадочке жизни странички вмиг перелистала

И вдруг догадалась: меж строк и страниц жизнь главные тайны скрывает.

Движение сердца – и настежь распахнуты двери!

Взгляд женщины помощи ищет в мольбе безутешной…

Бегом через комнаты… Запах лекарств…Заоконная темень…

Но Светлой Тропинки еще не иссякло доверье —

И там, где сливается с Белой Дорогой тропинка, неспешно

Олень вез наездницу – двое во тьме были вечной подобными теме.

И Женщина вдруг прошептала одними губами:

– Смерть к отцу приходила, ужасно подобная маме…

ИЗ НАБРОСКОВ, НАЙДЕННЫХ В СТОРОЖКЕ

1. Сон

В той тишине, где я всегда один,

Твоих шагов я чуял приближенье.

Ты – чистый свет на грани пробужденья,

Ты – тайный смысл в причудах сновиденья,

Глубинная причина всех причин.

Ступени строк хранят Твои следы.

Наверно, оттого они напевны.

По ним Ты в мир всегда нисходишь первой…

Боюсь, что я проснуться не успею,

Чтоб между нами растопились льды.

Я очень часто вижу странный сон:

Как будто я – веселый юный Ветер,

Ты – Облачко… Твой облик чист и светел…

Несу Тебя… Я за тебя в ответе.

Само собою – по уши влюблен…

И вдруг Ты исчезаешь в темноте —

И только тень в ладонях… Только тень…

Я просыпаюсь, вижу лунный свет,

Но нет Тебя… Который век уж нет…

2. Молитва

Средь ложных звезд и в темноте

Пребудь мне путеводным светом.

И в суете привычных тем

Будь неразгаданным секретом.

Средь диссонансов бытия

Пребудь прозрачной тишиною,

Где лишь два звука: Ты и я…

Пусть только Ты, но предо мною…

Среди поспешных фраз и слов

Пребудь невыразимой сутью.

Будь мне основою основ

И объективнейшей из судей.

Средь океана зыбких чувств

Пребудь неутолимой жаждой…

Да, я припасть к Тебе хочу!

Но есть точнее слово – стражду.

Ты можешь повелеть – не сметь!

Я подчинюсь – вольно ли сметь мне?..

Но если верно, что Ты – смерть,

Молю: пребудь моею смертью!..

3. Признание

Я не думал, что это так больно,

Что невстреча – как нож по живому.

Мне разлуки бы было довольно —

В ней ведь встреча хранится невольно,

Чтобы теплить надежды истому.

Только я оказался вне мира,

В коем чувства Твои обитают.

Ты – улыбка, летящая мимо…

Ты – слезинка, текущая мимо…

Ты – снежинка, что здесь не растает.

В тишине по прозрачной тропинке

На прозрачном олене уходишь…

Звезд колючие лучики-льдинки,

Как сквозь нежность улыбки грустинки,

Сквозь тела проникают… Сквозь годы…

Неизбывна ли наша невстреча?..

Кто – Мессия Ты?.. Или Предтеча?..

4. Пигмалион и Галатея

Мечты незримы для других.

И в этом сила их и прелесть.

В тепле их тайном тайно греясь,

В них ищем древних берегинь.

Мечтам свидетели – враги:

Невыразим их смысл и смелость,

Так хрупко-трепетна незрелость,

Они наивны и наги.

Когда ж Мечта приходит в мир

Мишенью в ярмарочный тир —

В отчаяньи ее мечтатель:

Мечта свободна и сильна,

Твореньем стал – ее создатель…

Судьбу его решит она…

ИЗ МОНОЛОГОВ, ПРОИЗНЕСЕННЫХ НА ПЛОЩАДИ ПЕРЕД ГОСТИНИЦЕЙ

Да! Ты – Мечта!

Он вымечтал Тебя

По черточке, по вздоху, по крупице

Тревожных снов, когда всю ночь не спится,

И проступает Лик Любви сквозь лица

В судьбу его входящих, не любя.

Ночную тьму отчаяньем дробя,

Он, вижу, глыбу света высечь тщится.

Твой образ в ней позднее воплотится:

Когда уже откажется больница

В нем теплить жизнь, он сотворит Тебя…

Да! Ты – Мечта!

Он вымечтал Тебя

Из одиночества, тоски… Когда границе

Меж двух миров нельзя не раствориться…

Так свой полет творят из выси птицы…

Он не летал. Он просто жил, скорбя.

И Ты пришла, его внимая зову,

Когда у смерти было все готово,

И он поверил – жизнь начнется снова!..

Но жизнь не повторяется с нуля.

Был светел Путь, была желанна ноша…

Путь в мир иной, где небо и земля

Навряд ли есть… И души не болят…

Сбылась Мечта… Все в прошлом… Жребий брошен…

Но сердцу одиноко и печально,

Когда в чужой мечте свою встречаешь…

ВСТРЕЧА ТРЕТЬЯ

То ли исповедь это была, то ль прозрение, то ли молитва,

Но вбирала толпа, словно почва, созревшее Слово.

Слово не было жарким, как пламя, и не было острым, как бритва,

Слово искренним было, а это искусства основа.

От толпы в стороне он заметил двоих одиноких и скорбных.

И почувствовал, что его строки им слышать больнее,

Чем прочим – рифмы били их души, как град по листве непокорной.

Он узнал их тотчас – эту Женщину, дочь рядом с нею…

Замолчал. Со ступеней сойдя, подошел к ним и встал на колено.

– Извините меня, если слово мое слишком грубо.

Ведь для вас это вовсе не сказка, а касанье плиты раскаленной…

Это вечная боль, когда мир по живому разрублен.

– Ни отца нет, ни мамы теперь, и могил на земле не сыскать их,

Чтоб цветы возложить и поплакать, когда одиноко.

Разве что возле входа в сей склеп расстелить поминальную скатерть…

Только холодно здесь… Да и в тризне пустой мало прока…

– Горе вечной разлуки, увы, для познавших ее неизбывно, —

Ей ответил Поэт, поднимаясь с колена неспешно. —

Чтоб ее превозмочь, надо верить и встречу творить непрерывно,

Как отец ваш творил… И творение было успешно…

А Гостиница – это не склеп – меж мирами прямая дорога:

Между тем, что нам явлен, и тем, что остался незримым,

Но касается нас то тоской, то мечтой, то тревогой —

Всем несбывшимся, что сиротливой душою храним мы.

– Это то, чего нет, – помолчав, усмехнулась она удрученно. —

Иллюзорная жизнь – от бессмысленной правды спасенье…

Ах, зачем вы, Поэт, так отчаянно и увлеченно

Людям дарите Ложь?!.. Ядовито для душ угощенье…

Тридцать лет миновало с тех пор, когда мама внезапно исчезла.

Тридцать лет – нет как нет… А вернулась прекрасной и юной…

Как сие объяснить, но без лживых иллюзий – разумно и трезво?!

Кто так ловко играет на сердца натянутых струнах?..

Может, каждый, кто в Город попал, для кого-то – подопытный кролик?

Может, каждому номер в Гостинице этой заказан?

Кто же тот Драматург, что в экстазе придумал нам странные роли?..

Кто же Зритель, кому этот странный спектакль показан?..

– Я не ложью дарю, а Дорогой… Я – только один из Идущих.

Я – лишь голос души, что себя в тишине наблюдает.

Я дарю Тишину – ту, где шепот души болтовней не заглушен…

А иллюзии?.. Что ж, без иллюзий любви не бывает…

Кто мы с вами, по сути? Всего лишь иллюзии тех, кто нас знает…

Мы творим этот мир и друг друга из наших иллюзий.

Всяк из нас – Драматург… И Актер, он же Зритель… И рана сквозная

В нас от разных ролей… А спасенье – в их дружном союзе…

– Философия, сказка, игра и весьма поэтический образ…

Но, увы, из идей ни домов, ни Гостиниц не строят.

Я боюсь – что-то в мире не то!.. Не пора ли нажать нам на тормоз?..

На Гостиницу глядючи, мне вспоминается Троя…

Как приятно, наверно, и славно уходить от ответа меж строк,

Из троянского робота храм сотворить и святыню…

Ну, а если когда-то нежданно вдруг минует таинственный срок

И по вашей Дороге на Город данайцы нахлынут?..

– Что ж, пожалуй, вы правы, – подумав серьезно, Поэт согласился. —

Я в ответе за Слово, что к людям отпущено мною…

Я по Белой Дороге пройду до конца, где бы он ни случился,

Постараюсь связать с этим чудом земным неземное…

Да, я должен идти!.. Ведь когда-то в той сказке, что сбудется вряд ли,

Я поклялся ЕЕ охранять от невзгод и напастей…

Она мимо прошла сновиденьем Поэта заснувшего рядом,

На мою ли беду?.. На его ль одинокое счастье?..

Попрощавшись кивком, подошел он неспешно к стене бесконечной,

Что, сверкая, стремилась безудержно в синее небо.

И застыл посредь мира недвижно, как камень, казалось, навечно,

В Тишину погружаясь, как в небо – пробившийся стебель.

И сгущался Покой вкруг него, как озерная гладь, леденея.

Снисходила, кружась, Тишина на застывшую площадь.

Мягче лица людей становились, а взоры и думы – нежнее,

Мир – прозрачней и глубже, проблемы – понятней и проще.

Перед взором его в Тишине расстилалась призывно Дорога,

У границ окоема сужаясь стрелой нитевидно,

И представил он Путь предстоящий искомой строкой – слог за слогом.

Жизнь Поэта – поэма, которой за прозой не видно…

Просветленная площадь от страха на миг затаила дыханье,

Наблюдая, как он по стене вертикальной восходит.

Шаг, другой… Выше, выше… Как будто становятся стопы стихами,

В тихом ямбе шагов заменяя мгновеньями годы.

И за маму держась, вслед Поэту Девчонка шептала:

– Я теперь буду жить, чтоб когда-нибудь вымечтать Вас…

А потом вышло солнце

и видно Поэта не стало…

ЧАСТЬ 2. В ПУТИ

За шагом шаг идя по вертикали,

Он ощущал, как крылья за спиной,

Поддержку взглядов, что его искали

Все выше на стене – не под стеной

Пятном кровавым на горизонтали

Бетонных плит под коркой ледяной.

Он видел Путь… Мельчайшие детали

К себе его приковывали взор

И вехами его Дороги стали…

Поэт забыл про вековечный спор

Декартовых осей координатных,

Как забывают скучный разговор.

В его душе тревожный крик пернатых,

Напуганных визитом в небеса,

Звучал, как незнакомая кантата —

Столь были музыкальны голоса.

Вниз серой мутью опускался смог

Туда, где крыш бугрилась полоса,

Как смятое в отчаянье письмо.

А синева все гуще наплывала

И постепенно становилась тьмой.

Но все ж воздушных замков не скрывала,

Что, очертания меняя, плыли в даль,

Которой ни конца нет, ни начала.

Заметно покраснела смога сталь

В горниле деловитого заката,

И вечер краски соскоблил с холста,

Который день раскрашивал богато…

Мир собирался погрузиться в ночь,

Надеясь утро обрести когда-то.

Поэт же уходил от мира прочь…

Нет – просто шел вперед Своей Дорогой,

Чтоб тесноту незнанья превозмочь

И к Истине приблизиться немного.

Но знал Поэт, что Истина не вне,

А в нем самом живет заветным слогом,

Мелодией, звучащей в тишине,

Что суетному слуху недоступна…

И ощутил себя он в глубине,

Где возноситься глупо и преступно.

Достойно же – идти бесстрашно вглубь,

Где то мельчает, что казалось крупным,

А кто казался мудрецом – тот глуп,

Поскольку в Глубине свои законы…

И уходил Поэт в ночную мглу,

Как в неизвестность пропасти бездонной.

И взоры звезд он ощущал, как зов

Земной Надежды многомиллионной.

А Путь пред ним был светел и суров —

Светился в темноте, но не слепяще,

Открыт для гроз, дождей, снегов, ветров…

И для духовных, и для настоящих —

Ведь истинна тогда природы скорбь,

Когда душа, в ней сущая, скорбяща.

Плыл за Поэтом облачный эскорт,

Как айсберги бездомные по морю,

Как прошлого и будущего спор,

Присутствующий в каждом разговоре.

Но он его почти не замечал,

Поскольку в Тишине ни с кем не спорил.

И вдруг открылось – светлая печаль

Путь в тишину Познанья освещает,

Как келью одинокая свеча…

Поэт шел в высь, что с глубью совмещалась,

И каждым нервом в мира нерв врастал,

Переливаясь из печали в жалость,

Из жалости – в отчаянья оскал,

Слегка смягченный трепетом надежды.

И становилась знанием тоска…

Вернее, что тоской казалось прежде.

Объятый полнотою бытия,

Он ощущал себя в «чужой одежде» —

Пацан, надевший шлем богатыря,

Комарик в многомерной паутине…

Вселенная, секретов не тая,

Пред ним сверкала, как мираж в пустыне:

Все чувства внемлют – разум суть неймет,

И тает «Я» от чувств, подобно льдине,

Чтоб дальше духа длить круговорот…

Уже почти не ощущая тела,

Поэт искал сюжета поворот,

Чтоб вновь пред ним Дорога заблестела.

И в тот момент, когда ее обрел,

Она под ним как будто бы просела,

Вернее, он, как в облако орел,

В нее влетел и потерял пространство,

Где роль свою прекрасно знал и вел.

И времени забыл непостоянство,

И ощутил такую Тишину,

Из коей смерть высасывает яд свой.

Он мертвым камнем шел и шел ко дну

Той пропасти, что испокон бездонна —

Невольник у безмыслия в плену.

Но, как рассвет во мраке заоконном,

Почувствовал Поэт в пространстве мир

Чуть ощутимо, неопределенно…

И появилось Время – целый миг,

В который жизнь себя осознавала…

Потом – провал… И снова – свет из тьмы…

Конец безмыслия?.. Мышления начало?..

Он ощущенью бытия был рад,

Что б для него оно ни означало…

За мглой – туман… Светотеней игра…

Прозрение подобно вспышке света:

Он видит Мир!.. Живой, а не мираж,

Но странный – треугольная планета!..

Как будто Бог, разрезав целый шар,

Одним куском пожаловал Поэта…

«Кому ж еще достался Божий Дар?!..

Кто растащил прекрасный мир по норам?

Что было здесь – вселенский взрыв, пожар?..

Кто здесь выказывал свой сатанинский норов?..

И как мне снова мир соединить

Для новой жизни, а не для раздора?!

Но, может быть, и в этом можно жить?..

И для кого-то он – верх совершенства?..

Ну, кто я здесь, чтобы о нем судить?..

Кто я теперь?.. И в чем мое блаженство?..

Куда исчез прямой и ясный Путь?..

И чье незримо надо мною шефство?..

Как я посмел в случайный мир свернуть,

Когда меня вела надежда ждущих?

Я должен разгадать Дороги суть!..

Чтоб невзначай вселенной на разрушить…»

Он осознал, что обнимает мир,

От одиночества спасая и удушья,

От пиков гор до распоследних дыр,

Как может обнимать лишь атмосфера,

Собой заполнив мира глубь и ширь.

Как Вечный Дух – Любовь, Надежда, Вера…

Да, мир сей неказист и угловат,

Но в нем – свои гармония и мера.

Их должен научиться видеть взгляд,

Когда желает мир спасти любовью…

Желает ли?.. Конечно!.. Был бы рад!..

И, может быть, спасет, но при условьи,

Что в мире есть желание спастись,

Иначе благо обернется кровью…

Но если Дичь имеет, где пастись,

А Хищник день за днем насыщен Дичью,

Не стоит покидать мессиям высь —

Слепое мессианство неприлично…

Он был везде… Поскольку вездесущ…

Хотя такое свойство непривычно,

Он им овладевал, вникая в суть

Всех странных форм своих контактов с миром:

Дыханья, ветра, шороха в лесу,

Сушильщика, когда в природе сыро,

Дарителя дождя, когда в ней сушь,

Борея грозного и нежного Зефира.

Он песней наполнял лесную глушь,

Играючи травой, листвой, ветвями…

Но не было в глуши заблудших душ,

Которых он спасать привык словами…

И все же обладал душою Лес —

Он чувствовал ее существованье

В очаровании лесных чудес.

Им несть числа, но мир был многолик

И ждал вниманья с недр до небес,

Где бился в тишине беззвучный крик,

Когда вселенский холод погружал

В плоть атмосферы ядовитый клык

И кожу с мясом до костей сдирал,

Точнее – до вершин громадных гор…

Но ничего об этом мир не знал.

Тот мир, над кем он жизнь свою простер,

Тот самый – треугольный, неказистый…

Был безмятежен жизненный простор

Для тех, кто оказался в мире, чистом

От тех проблем, что мучили в другом,

Который не был до конца прочитан,

Оставленный в цейтноте на потом…

Кто может знать, когда «потом» наступит,

И не предстанет ли кошмарным сном?..

Нам нравится хранить родные трупы,

Но этим их, увы, не воскресить,

Хотя и расставаться с ними трудно…

Но в новом мире – новые часы,

Вокруг своей оси мировращенье,

Вокруг той самой мировой оси,

Которой ведом тайный смысл крушенья…

И все ж, коль был намеренным раздел

Безумно это страшное решенье…

Здесь было у Поэта столько дел,

Что он забыл, как прежде был поэтом,

Но оставался им, когда хотел,

Чтоб мир красив был, как венок сонетов.

И он, как мог, расцвечивал его

То радугой, то утренним рассветом,

То, просто, бесконечной синевой,

То над рекою бреющим туманом,

То ливнем свежевымытой листвой…

Свой мир творил он честно, неустанно,

Поспешностью и ленью не греша,

Но чувствовал себя светло и странно,

Когда им этот мир живой дышал,

И он вникал в плоть птиц, зверей, растений

И каждым вдохом к жизни возвращал

Бессмертных душ трепещущие тени —

И в этом смысл свой вечный обретал,

Что полнит смыслом каждое мгновенье.

И ни о чем нездешнем не мечтал,

Как всякий, кто достиг Заветной Цели

И этим Путь свой Вечный исчерпал —

Обрел Покой в своем Вселенском Деле.

Такой покой не означает смерть,

А дарит жизнь на творческом пределе…

Но, может быть, творцу предела нет,

Когда познал он истинность таланта

И максимальный излучает Свет,

Вполне довольный ношею Атланта?…

ВСТРЕЧА ЧЕТВЕРТАЯ

Над миром в себя погруженным, как в песню поющий,

Ветер свободный летел, связуя земные просторы с небесною сферой,

Творя свой порядок в безбрежье морском и на суше,

Весь мир поверяя своею срединною мерой…

Лесу, таящему шелест, махом легко расчесал непокорные кудри

И птицам летящим небесные тайны доверил.

С него начиналось обычное светлое утро…

Ветер заметил тумана ночного лохмотья над просветленной рекою,

Как слов паутину над истиной вечной и мудрой,

Порывом смахнул их в чащобу прозрачной рукою,

Замер, восторгом исполнившись, над красотою, тихо текущей по миру,

И вихрем промчался над гладью зеркальной, ликуя

От близости к вечности, столь беззащитной и милой,

Видя ее от истоков земных-родниковых до устья – до Океана,

Помня и зная, не узнавая, милю за милей…

«Как странно – всегда неизменна и непостоянна!..» —

Думал он, дуя, свистя, шелестя, затихая и зачарованно вея,

Телом своим неуемным касаясь Богини случайно,

И опасаясь покой потревожить, и благоговея.

Рябью зеркальная гладь отвечала, словно по коже мурашки бежали,

И ускоряла теченье, смущения скрыть не умея.

А Ветер над нею метался из нежности в жалость,

Страстно себе удивляясь, как жил с ней бок о бок, из мира не выделяя?!

Дробясь в ипостасях, духовную зоркость сужаешь…

Река убегала, то в скалы биясь, то петляя,

Словно не знала, что тщетно от ветра бежать… Иль, может, его завлекала,

Вся вдаль устремившись, но, странно, – не удаляясь?..

И струи вскипели, и брызги взлетели на скалы,

Влажным дыханием Ветра порыв остужая… Он подхватил эти брызги

И к солнцу вознес их, в нежнейших ладонях лаская.

И в эти мгновенья казавшись пронзительно близкой,

Она испарялась… Он выл, от внезапной потери своей леденея.

А новые брызги сверкали на солнце, как искры…

Игра становилась стремительней, жестче, страстнее.

Ветер с Рекою сшибались упруго телами, гулко летя по ущелью,

И песни горланило эхо, от криков их страстных пьянея.

А скачущий лесом Олень выворачивал шею

В жажде его призывающий голос услышать, но не было смысла в их шуме

Для чуждого слуха… Он был для двоих лишь волшебен.

И чувствовал Ветер: отнюдь не равнялось их сумме

То, что неслось по ущелью, подобному жерлу, под собственный радостный грохот,

Но было подобно их вместе додуманной думе,

Что прежде бы вызвала лишь недоверчивый хохот.

В ней гибкие струи в полете смешались с порывами буйного ветра —

И страшно, и тесно… но порознь было бы плохо…

* * *

Исчезли, как сон, вопросы,

И разум не ищет ответов.

Свято капельная россыпь

Пронизана музыкой света!

И близится цель всех странствий,

Мгновенья сгущаются плотно!

И то, что звалось пространством,

В полете становится плотью!..

О, этот глубинный рокот!

И стон, и разбойный посвист!..

Где грань меж Судьбой и Роком —

Быть может, рассудим позже…

А ныне – полет и скорость!

И грозных стихий слиянье,

И крик – звонким эхом горным

Пронзающий расстоянья…

А ныне – веселый поиск

Друг друга средь брызг и ора!

Так к полюсу рвется полюс,

Единство храня и споря!..

И – словно снаряд из жерла:

В параболе гибкой тело!

Едины палач и жертва,

Каждому – что хотелось!..

Крепче, страстней объятья!..

Круче полет изгиба!..

Хохот, восторг, проклятья!..

Сладостно – так погибнуть!..

Темень!.. Удар!.. И скрежет!..

Гибель и воскрешенье!..

И невесомая нежность

Капельного паренья…

В диких ладонях Ветра

Трепета дуновенье…

К небу! К простору!.. К свету!..

Вневременное дленье…

То, что в объятьях билось

Слепо, неукротимо,

Радугой засветилось,

Словно весь мир простило…

* * *

В котле водопада кипели недавние страсти,

А Ветер все выше дыханьем своим возносил драгоценные брызги,

Как будто спеша их умчать от зияющей пасти.

И в этом стремленье стал к ним упоительно близким,

Как, видимо, не был в безумном биении струй, напряженных, как струны Слепого оркестра… Как буквы в предсмертной записке…

А в близости долгой и радостно было и трудно —

Он каждую капельку нежил, лелеял и холил дыханием свежим,

Творя ее вечнолетящею и вечноюной.

И трепетный образ пред ним неразборчиво брезжил

Вселенскою тайной, когда он все капли, любуясь, сближал воедино.

Откуда возник он?.. Случаен ли иль неизбежен?..

Свободен ли Ветер, иль с кем-то ведет поединок?

Кем послан сей образ прекрасный на радость иль горе безумному Ветру?

А в ярких лучах все живей становилась картина:

Прозрачная Женщина с телом из капель и света

Легко и свободно в танцзале пространства в медленном танце парила.

И Ветер вдруг вспомнил, что прежде бывал он Поэтом…

Владея иною, пусть странной, но мощною силой,

Все образы в мире которой извечно ясны и послушно подвластны,

И силою этой в нем Нечто несчастных любило.

А впрочем, счастливых любило не меньше… Прекрасно

Любовью души и вселенной слиянье под именем трепетным – счастье.

И той же любовью, даря беззащитность, опасно.

И Ветер боялся мгновенья распада на части.

Но Женщины светлое чудо он бережно ввысь устремлял над утесом,

Взирающим мрачно, как жертва уходит из пасти.

Увидев Оленя, застывшего грустным вопросом

Средь скал на вершине, завихрился Ветер, почувствовав горечь волненья —

Он помнил Его попирающим звездную россыпь…

И Женщину эту – застывшей на крупе оленьем,

И Вечную Тему Разлуки, безмолвно звучащую в бьющемся сердце…

Город… Себя у окна… Рядом – две женские тени…

И в этот момент позабыл о прекрасном соседстве.

Верней, о единстве, что стало соседством внезапно, как взрыв пробужденья,

Забыл о дыханье, вдруг рухнув то ль в явь, то ли в бред свой…

И Женщина моросью пала на спину Оленя.

Тот вздрогнул, напрягся и с места сорвался, как камень, рождающий ветер

В полете… И Ветер познал воскрешенье!..

И с ужасом вспомнил, что он за творенье в ответе!

И капли, что вниз растекались по шерсти, вмиг снова собрал воедино.

И мир помрачневший стал тотчас понятен и светел…

Олень же по скалам летел, как по склону лавина,

Свободно ударами звонких копыт попирая пространство и время,

И горы пред ним становились лесистой долиной,

И злаки от страха роняли созревшее семя…

А Женщина крепко держалась руками за ветви рогатой короны,

И ноги напрасно искали надежное стремя.

Встревожены Ветром, картаво ругались вороны…

И в плоть превращал нежный образ густеющий Ветер, препятствуя бегу,

Боясь, как бы хлыст разрушенья творенья не тронул.

Сначала стал образ подобен летящему снегу,

Потом стал прозрачным, как лед, и настолько же хрупким… Но тело Оленя

Тепло излучая, дарило упругости негу…

И плоть ожила, хоть была неподвержена тленью.

Хлыст боли был первым, что встретила плоть в этом мире, а стон – первым звуком,

Который так странно повсюду предшествует пенью.

И Ветер себя ощутил жертвой, загнанной в угол…

И радость иных ипостасей своих ощущая, вознесся над миром,

Возжаждав свободы и силы, спеша от недуга.

И ткнувшись в холодную стену громадной квартиры,

В которую звезды с тоски были вбиты по самую шляпку когда-то,

Он глянул в себя, иные найдя ориентиры:

Там мир треугольный в пространстве висел, виновато

Сверкая на солнце, как сыр у вороны украденный хитрой лисою.

Сферический сектор – к сферической ране заплата…

Укутанный воздухом, словно песчинка росою…

И светлая точка к вершине ползла по ребру, чуть заметно сверкая

Слезой, что в морщинах разлука искусно рисует.

А если слеза, то, скорей, не ползет, а стекает…

Куда?!.. Если Мрак окружает скрещенье трех линий бездонно и слепо.

Куда мы уходим, когда в нас любовь иссякает?..

И понял Поэт, что разлука с твореньем нелепа.

Что создано нами – вне времени нас продолжает, пока не погибнет.

А живо покуда – по образу тоже нас лепит…

И ветром опять он помчался к воскресшей Богине,

Желая спасти, уберечь и взлелеять…

И жаркая потная масса

Метнулась навстречу безумной упругостью линий

И хрипом, и потом, и болью пронизанной трассой…

Стеною стал вязкою Ветер пред грудью Оленя, и бег, замедляясь,

Стал поступью мягкой, как будто Олень только пасся.

Утих буйный Ветер… Наездница встала, шатаясь,

На ноги, руками держась за корону оленью, как дети за руку,

К скрещенью трех линий, не видя его, приближаясь…

И вдруг побежала, увидев речную излуку,

Как будто бы дома родного внезапно сверкнули открытые окна.

Почувствовал Ветер – творенье идет сквозь разлуку,

Легко обрывая приязни их юной волокна,

Послушная зову, который из мрака, коснувшись вершины, донесся.

Олень же стоял недвижимо… Глаза с поволокой

Застыв, как две точки тревожных за знаком вопроса,

Вослед ей смотрели покорно и мудро, исполнившись грусти извечной,

И трепетом вздохов в тиши ее провожали березы…

Стволы их светились в тени, как церковные свечи…

И радостно здешним казалось ее одеянье

То ль феи, живущей в цветах, то ли юной русалки достойно —

Из утренних рос, из подземных ручьев, да из радужных нитей,

Из брызг водопада, из слез, из тумана дыханья,

Из жертвенных капель дождя, усмиривших пожар сухостоя,

Из вешней капели, из первых снежинок, из связи незримой событий…

Мимо речушка! И озеро – мимо!

Зов, что влечет ее неудержимо

Вовсе не слово, не стон и не песня,

Но ощущение: душно и тесно!

Пусть живописна вокруг несвобода,

Ласково солнце, чудесна погода —

Душно и тесно, как в склепе тюремном!

Тошно, как будто на ложе гаремном!..

Узкой тропинкою вьется надежда

Между сомнений и слабостей между…

Лес за спиною, родник и поляна,

А впереди – лишь полоска тумана,

Да вездесущие сумки-бездонки…

Дверь – то ль из дерева, то ль из картонки

Точкой – у мира на самой вершине,

Точкой скрещенья трех граней, трех линий…

И содрогнулся от ужаса Ветер,

Вспомнив о некогда жившем Поэте:

Площадь… Гостиница… Женщина… Вечер…

Кто это чудо?!.. Мессия ль!.. Предтеча?..

В сумерках вянут отцветшие лица…

Было ль все это?.. Ужель повторится?..

Или смешались концы и начала?..

Хлопнула дверь… Стало в мире печально…

Завыл горько Ветер и слету ударился в двери

В надежде прорваться, протиснуться иль просочиться.

Еще не умел он смиряться с такою потерей

И вовсе не жаждал такому уменью учиться.

Но не было двери, а было прозрачно-пустое пространство.

И не во что было слепому отчаянью биться.

И ждали, и звали… Одно от разлуки лекарство —

Всемерная жизнь, где наполнено смыслом любое мгновенье,

Где в вечном движенье – единственное постоянство.

Стал Воздухом Ветер, вдыхаясь и благоговея

Пред всем, чему жизни дарил бесконечно прекрасное чудо.

И вскоре себе самому б ни за что не поверил,

Что жизнь эту мог превратить в бездыханную груду.

Он понял, что к этому миру любовью навеки придышан,

Не жаждет, не ждет избавленья себе ниоткуда…

Но в Путь он пошел, чтобы стал Голос Истины слышен!..

ЧАСТЬ 3. ВЕСТЬ

Город есть город – стандартно-бытийная проза

С чуть слышимым ямбом беспечно влюбленных сердец…

А в остальном – заскорузлая проза без ритма и смысла:

Пропыленная чешуя крыш, оставленная гладкими змеями улиц

на придорожных камнях-домах,

Аллергические кустики зеленых насаждений,

Облысевшие метлы деревьев, воткнутые пьяными дворниками

заостренными черенками в асфальт,

Заброшенность одинокого прохожего, и устремленность толпы в никуда…

Нервная система телекоммуникаций, кровеносная – электроснабжения…

На этом физиологическую аналогию можно было бы оборвать,

потому что за клоакой канализационной системы

мы будем вынуждены заняться поисками анального отверстия…

А сие невыполнимо, ибо городская свалка —

лишь одно из бесчисленного их множества.

Во что же мы превратим поэму, занявшись перечислением анальных отверстий современной цивилизации?!

В венок проктолога?..

Я вовсе не иронизирую!.. Нет ничего важнее анального отверстия,

в нем центр мироздания, когда оно болит!

Да не дадут мне соврать страдальцы-геморройщики…

Однако аналогия не обрывается…

Но у каждого свой предмет.

И один не лучше другого, когда все они на своем месте…

Поэту – поэтово!..

А для Поэта Город всегда остается поэзией,

даже если выглядит он, как проза -

Это только на подслеповатый взгляд и на глуховатый слух.

У Поэта любая проза превращается в свободный стих, потому что

так – Он ее видит,

так – Он ее слышит,

так – пытается дать увидеть и услышать своим читателям.

Что может быть поэтичней старого облезлого уличного фонаря, подслеповато понурившего голову, пытаясь рассмотреть прохудившиеся носки своих ветхих шлепанцев – концы кабеля торчат во все стороны!?.. Ох, быть беде…

Ну, чем не сказочный персонаж – большая серая крыса, одиноко и терпеливо ждущая на краю водосточной канавы своего Крысолова с волшебной дудочкой?..

Поэзия в Городе была – для того, кто был способен ощутить ее.

Другая беда – уже давным-давно в нем не было Поэта. Однажды, поговорив с какой-то Женщиной и Девочкой, Он вдруг, вроде бы ни с того ни с сего, полез на стенку Гостиницы, которую в своих стихах называл Белой Дорогой. И запросто зашагал вертикально вверх, пока не исчез из поля зрения…

С тех пор Поэта никто не видел. Но ждали… Слишком уж чудесным было его Восхождение, чтобы оно окончилось ничем. Всякое чудо должно иметь смысл или, по крайней мере, рациональное объяснение.

Так хочет человек. И никто не в силах запретить ему хотеть.

Поэта не было, но Город начал читать Его стихи, перепечатывая их с оберточной бумаги на глянцевую, офсетную, рисовую – одна другой краше. Город собирал их по строкам и строфам из ящиков, мешков и углов сторожки, где Поэт жил и работал…

И небольшой круг Его слушателей-почитателей, некогда приходивших к нему на площадь перед Гостиницей, Стал Кругом Глашатаев, Апостолов и Главных Хранителей Наследия.

И с их помощью Город только-только начал осознавать, что некогда в Городе был Поэт!..

Почему-то для того, чтобы обрести, надо потерять…

Глупый Закон Жизни…

Только назовите мне хотя бы один умный ее закон…

Чего стоит уже тот факт,

Что Главным Законом Жизни является Закон Смерти!..

Идиотизм, переходящий в безумие,

Среднее до умеренного… с порывами энтузиазма…

В Круг вошла и Девочка, ныне Девушка,

Которая последней слышала Его.

И ее неисчислимое число раз просили повторить

Каждое сказанное Им Тогда Слово.

Что она с удовольствием и делала.

Но от частого повторения слова истерлись и поблекли.

И ей самой не казались больше столь уж значительными, интересными, тем более – поэтическими.

За исключением, пожалуй, главных, как ей представлялось:

«…Я в ответе за Слово, что к людям отпущено мною,

Я по Белой Дороге пройду до конца, где бы он ни случился.

Постараюсь связать с этим чудом земным – неземное…»

Боже! Как ей хотелось, чтоб Он поскорей возвратился!..

Чтобы двери Гостиницы вдруг распахнулись однажды,

Как тогда, когда Женщина в Город вечерний явилась…

А она на ступенях пред ним, истомленная жаждой,

Взор потупив, в поклоне бы благоговейном склонилась…

Нет! Это было явное Не То… Девушка понимала, что на подобную сусальность не то, что вытянуть Поэта из другого мира невозможно, но и в собственном она – прямой путь к осмеянию…

Если Поэт прав, а она не смела в этом сомневаться, и ее Дед вымечтал Бабушку из небытия, вернее, из инобытия, то какою же материальной силой и энергией обладала мечта, чтобы пробить границу меж двух, столь разных миров?!..

Впрочем, кто и когда оценивал их разницу?.. Может быть, всего-то и надо, что почувствовать два мира как один?.. Может быть…

Собственно, у Поэта есть и об этом (как выяснилось, у Него есть обо всем):

«Тогда мечта

Не стоит ни черта,

Когда она не плачет, не болит…

Се – маета,

В которой пустота

Вдруг обретает благородный вид…»

Если честно, у нее и вправду «не плачет, не болит», а всего лишь нудит или зудит… Она слишком мало и слишком плохо знала Его тогда. Была слишком мала, чтобы знать лучше… Разминулись во времени… Но сейчас-то! Сейчас она знает Его, как никто… Может быть, как сам Он себя не знал. Знает, в смысле, чувствует… Пусть не во плоти и быте, а в стихах. Но ведь именно в стихах Истинное и Вечное Поэта. Все остальное – случайное, наносное, необязательное. В лучшем случае – эскиз к Истинному. Потому Поэт в стихах всегда прекрасней поэта в жизни. Но первый невозможен без второго. И, вообще, невозможно их разделять. Человек един!..

Но человека ли она пыталась вымечтать из инобытия?..

Как она могла давать клятву, не понимая, в чем клянется?.. И разумно ли оставаться верной неразумной клятве?..

Верность клятве и разумность —

Разные формы единого Разума:

Чести и логического мышления.

Честь внерациональна,

Мышление рационально,

Но оба – разумны.

Одно не заменяет, а дополняет другое…

А Поэзия?..

Поэзия едина, как сама жизнь.

Если она внерациональна, то глупа,

Если только рациональна, то мертва…

Способна ли я, – думала Девушка, – понять Поэта, мысля и чувствуя прозой?.. Разве может Поэт вернуться в Город, где нет поэтов? В Город, который покинул Последний Поэт, то есть Он сам?..

А не есть ли явный интерес к его поэзии признак того, что Город ждет Поэта? Что он готов к Его возвращению?..

Вопросы без ответов…

Почему во времена распада в людях возникает аллергия к Поэзии?

Невосприимчивость к ритмическому и рифмованному Слову?..

Потому что каждый за себя,

а ритм и рифма – то, что возникает в единстве?

Или потому что невыносимо больно ощущать гармонию, не обнаруживая ее в жизни?..

Несоответствие порождает ощущение лживости…

И поэты становятся прозаиками, публицистами, философами,

А если не получается, то алкоголиками.

В лучшем случае пытаются удержать мир от распада свободным стихом, который и сам – дитя распада:

То, что остается от Поэзии, потерявшей музыку —

осколки смыслов и образов,

В идеальном случае слепленные в мозаику на непритязательно-серой цементной основе,

А то и вовсе обретающиеся в обрезках чужих кинолент…

Когда распадается мир, – подумала Девушка, -

Когда распадается мир на страны-обломки,

Когда распадаются страны на страночки и города,

Когда города распадаются на дома,

Когда дома распадаются на квартиры,

Когда квартиры распадаются на комнаты,

Когда комнаты распадаются на квадратные метры,

Когда квадратные метры распадаются

на обиды, зависти и желание выпихнуть ближнего своего,

Когда человечество распадается на нации,

нации – на племена,

племена – на роды,

роды – на семьи,

семьи – на озлобленные одиночества,

Когда одиночества распадаются на ненависть и тоску,

А слезы высушивает испепеляющее дыхание злобы,

Суховеем проносящееся над распавшимся миром,

Тогда мир воскресит тот, кто останется человеком -

Тот, кто будет продолжать любить…

Девушке и в голову не пришло, что эту мысль можно назвать стихотворением. Во-первых, она не смела считать себя поэтом. Во-вторых, не хватало Музыки, чтобы это можно было отнести к поэзии. Правда, некий первобытный ритм прослушивался… И девушка записала свою мысль в блокнот, потому что ей жаль было с ней расставаться…

И тут ей вспомнились Его строки:

«Когда-нибудь кому-нибудь

Я передам блокнот,

И карандаш продолжит путь

Вглубь…

Значит, и вперед.

Я представляю связь времен,

Как сообщенье душ.

Их единение – закон.

Все остальное – чушь.

Пока я мыслю, у меня

Вопросов к Богу нет.

Хватило б жизни и огня —

Я сам найду ответ.

А не найду —

Мой карандаш

Зависнет над строкой —

И ты ответ заветный дашь —

Ты, кто идешь за мной.

Забудут наши имена

Те, кто продолжат времена,

Собьется ритм на миг,

Но не прервется связь времен

Из-за забвения имен,

И стих продолжит стих…»

О каком блокноте Он говорит?.. У Него в жизни блокнота не было… Разве только в детстве?.. Или Он имеет в виду тот Единственный Блокнот, страницы которого заполняют все Поэты?..

«Я представляю связь времен, как сообщенье душ…» – мысленно повторяла Девушка и вдруг, неожиданно для себя почувствовала, что Поэт не Бог и не черт знает где, как ей всегда казалось, а совсем-совсем близко… И не то, чтобы внутри нее, в душе, а словно бы оба они, он и она, пребывают рядышком внутри чего-то большего. И это Большее странным образом не воспринималось как внешнее, а было ими самими, их единой сущностью…

– Когда подступит Тишина

Ознобом ожиданья к горлу… —

вдруг услышала она Его голос в себе и так же безмолвно ответила:

– Не дочь Тебе и не жена,

Но мне – как Божий Глас, Твой голос.

– Отринь тенета суеты —

В них липкий страх твоих сомнений!..

– Но как забыть, кто – я, кто – Ты?!

Душа привыкла к поклоненью…

– Проникнись тишиною сфер

Тебе доселе недоступных…

– Где доступ к ним, коль мир мой сер,

И я в сем мире неотступно?

– Не бойся встретиться с тоской…

Ты – Бог, ты – боль и радость мира.

– Тоска все время «под рукой»,

Но мир не храм, а лишь квартира.

– Тогда лишь делай Первый Шаг,

Когда познаешь жажду страсти…

– Коль страсть придет, не мне решать —

Ей будет каждый шаг подвластен…

Когда подступит тишина…

Когда подступит тишина…

Вернулось эхо, как волна,

Дыханьем гладя сон прибрежный,

Стирая тяжесть глыб со дна

В песочек ласковый и нежный…

Когда подступит тишина?..

Да никогда! Жизнь – вечный шум!

Немолчный, вездесущий шум,

Подобно камню-катышу

Гремящий глухо за прибоем…

Пока его не заглушу,

Навряд ли быть смогу собою…

И тишина – лишь слабый шум…

Но, может быть, откажет слух,

Когда в зенит взметнется дух,

Который к суетному глух,

И Тишины душа коснется?..

Но трижды пропоет петух,

И ведьма женщиной проснется,

Напялит зрение и слух…

И канет в грезы Тишина,

Неощутима, неслышна…

Когда ж становится слышна

Тоска далекого… другого,

Что бьется в сердце, как струна,

И жалит чувства, словно овод?..

Когда своя заглушена…

* * *

Девушка встала из-за письменного стола, оставив на нем маленький круг света с открытым блокнотом в центре. Взгляд ее все еще оставался погруженным в эту светящуюся бездну, но в теле чувствовалось томление и жажда движения. Она потянулась, услаждая мышцы, и сбросила халатик на пол, как осеннее деревце сбрасывает мертвые листья.

Ей захотелось погрузиться в медленный и глубокий танец, который растворил бы ее в себе, как Океан – припадающую к нему речку. Но музыку включать было нельзя, потому что она могла разбудить родителей.

Тогда Девушка стала воспроизводить мелодию мысленно и постепенно погружалась в танец, как в знобкие воды, пусть не Океана, но чистого горного озера. Озноб, быть может от сквознячка, мелкой дрожью пробегал по ее коже. Однако ей казалось, что она ощущает именно прохладное прикосновение воды…

Но когда тело разогрелось в танце, озноб исчез, и Девушка ощутила себя речкой, текущей вместе с мелодией в тревожную и манящую даль, где ждало ее Нечто или Некто… И в нем не ощущалось опасности, а лишь покой и радость…

Незаметно для себя она оказалась в соседней темной комнате и вдруг почувствовала там чье-то присутствие!.. А потом заметила во мраке и чуть светящийся силуэт.

Девушка остановилась, и священный трепет узнавания очистительным порывом ветра пронесся то ли по телу ее, то ли в душе – все едино…

Из темноты к ней приближалась Женщина, а за спиной ее светилась лунным мерцанием уносящаяся ввысь стена Гостиницы. И Дверь за спиной Женщины закрывалась медленно, словно еще оставляла ей возможность вернуться. Но Женщина не оборачивалась на Дверь. Она шла навстречу Девушке…

… И сказочно было нездешним ее одеянье —

То ль феи прелестной, то ль юной русалки достойно…

И шла она так, как к прощенью идут от прощанья

Грустя от разлуки, но Встречу приемля спокойно.

Из брызг водопада, из слез, из тумана дыханья

Казалось сплетенным вкруг чистого тела свеченье.

И Вечное знанье во взоре, и жажда Свиданья —

Как Вечной Реки от истока до устья теченье…

А Девушка, трепет почуяв, шагнула навстречу,

И образ стал четче, понятнее, ближе, живее

Как странно знакомы: прическа и хрупкие плечи,

И бедер изгибы, и стебель стремительной шеи…

«Я стану такой же!..» – вдруг детская вспомнилась клятва.

О, детские грезы… Какая прекрасная сказка…

Витает над нею извечное злое заклятье,

Как будто на озере светло-зеленая ряска…

И все же – вперед!.. Да свершится заветная Встреча!

Не зря ж столько рек и озер в Никуда утекло…

Шагнула Девчонка и гордо расправила плечи,

И ткнулась с размаху в зеркально-пустое стекло…

* * *

Ночи нефть за окном равнодушно стекала по крышам,

Повисев на ветвях, натекала на серый асфальт…

И никто на Земле этой вязкой капели не слышал,

Погрузившись во мрак, как в законно свершившийся факт.

Но во мраке скользят, кто духовным томлением маясь,

Отправляются в ночь, чтоб в себе обрести Тишину,

И, в паденье нежданном калечась и вновь поднимаясь,

В раскоряку ползут, словно крабы по мутному дну.

Где же тайный огонь, от которого «нефть» возгорится,

Выжигая дотла за века накопившийся мрак?..

И вернется домой за Мечтой устремившийся рыцарь,

Разгадавший в пути тайну вечную Зла и Добра?..

Девушка не видела ночи. Ее взор все глубже уходил в белые глубины блокнотного листа. И строчки, которыми она его заполняла, были ступенями, позволявшими ей нисходить в Белую Глубину.

«Белая Дорога! – вдруг осознала она. – Белая Дорога, по которой ушел Он!..»

И мягкий карандаш буковка за буковкой стал поспешно, словно из кирпичиков, выкладывать черные контуры ступеней, изнутри заполненных белизной…

Она сделала первый шаг и снова ощутила себя рекой, но уже не маленькой и тихой, а глубокой, полноводной, упругое течение которой наполнено энергией и радостью Вечного Движения… И течение было ею, и глубина была ею, и то, что там – впереди, тоже было ею… И она заговорила голосом Реки:

Монолог Реки

Я – Река…

Прикоснитесь губами к струе родникового пульса.

Я – Река…

Пробудитесь под утро от звона весенней капели —

Это брат мой – Ледник на вершине далекой проснулся,

Это Ливень – мой сын – пробудился в небесной купели…

Я – Река…

Да, река! От истоков бессчетных до дальнего устья.

Я – Река…

И иною не жажду вовеки ни быть, ни казаться.

Пусть Мороз в исступленье меня обнимает до хруста,

Мне достанет любви, чтобы нежностью снега касаться…

Я – Река…

Несть числа для всевечных мгновенных моих ипостасей.

Я – Река…

В каждой капле дождя и в беспечной пушистой снежинке…

Возвращаюсь в себя, ибо смысл вознесения ясен —

Возвращенье к истокам течения вечного жизни.

Я – Река…

Утолите извечную жажду живительной влагой…

Я – Река…

Погрузитесь душою в упругую свежесть теченья…

Я – Река…

Я – забвенье и память… Любви изначальное благо…

Я – Река…

Я – начало…

Я – вечность…

Я – жизнь…

Я – конец…

Я – мгновенье…

И вдруг совсем другой, странно знакомый, чуть хрипловатый, наверное, от волнения мужской голос не то продолжил, не то попытался ответить на монолог Реки:

Монолог Воздуха

Я – воздух… Я жизнь треугольного мира.

В биенье сердец и в дыхании трав

Обретшая песню бездомная лира —

Как мертвая ветка – в пыланьи костра.

Кончается Путь обретением смысла.

Как преодоленьем кончается страх.

Кончается жизнь ощущением мысли,

Что, в сущности, жизнь не имеет конца.

Светильники звезд надо мною повисли,

Чтоб видеть я мог, не теряя лица,

Сколь мир мой увечен на вечном их фоне,

И принял на душу обузу творца.

(Обуза, подобная ломтю арбуза,

Что ловко разрезан ножом карапуза…)

Мой мир не ярится, не плачет, не стонет.

Он – просто летит не туда и не так.

Он напрочь забыл о Вселенском Законе,

Когда-то осколком Единого став.

Мир жизнью прекрасен… И страшен углами,

Как фразы обрывом – граница листа…

Быть может, в них спрятана дверь меж мирами?

А может быть, дверь в Никуда и в Ничто?

Возможно, они – точки связи меж нами?

И страшно, коль – жизни последний итог…

Но шарообразно миров совершенство,

Как шарообразен сонетов венок.

Оно не сулит неземного блаженства,

Лишь мир и покой, и разумную жизнь,

И манит премудрой улыбкою женской…

Но всюду пред взором углов миражи.

Повсюду – следы сингулярного взрыва

И черная бездна вселенской межи…

Пусть мир неказист, но он все-таки диво,

И жизни счастливой бесспорно достоин.

Хотя кровоточат изломы разрыва,

Все ж в боль с головой погружаться не стоит.

Не стоит всю жизнь упираться в углы,

Как скучный осел в невеселое стойло:

Как ни были б наши осколки малы,

Мы, только живя, воскресим их единство.

Так цель слита с луком в полете стрелы…

Покинуть свой мир было б, право же, свинством.

Займемся же лучше своими мирами,

Чтоб в них из-за нас не творилось бесчинство.

Углы же пускай остаются углами —

Когда-нибудь встретятся наши миры,

Наступит финал в развернувшейся драме…

Но это зависит от нашей игры…

* * *

А из-за строк блокнотного листа

Смотрел портрет Поэта, как с холста.

Иль, может быть, скромнее – не портрет,

А лишь эскиз, набросок, силуэт…

И просыпался Город за окном,

Спросонок бился в стену утра лбом.

И, этак отряхнув остатки сна,

На стену лез – и падала стена.

Жизнь продолжалась… Если это жизнь:

Беги, хватай, а коль схватил – держись!..

С гостиничного шпиля солнца свет

На Город лился, словно бы в ответ

На кем-то ночью заданный вопрос.

И Город понимал: – Не вешай нос!

А Поэтесса глянула с испугом

На этот самый острый в мире угол…

И поняла по-своему ответ:

Она и есть вернувшийся Поэт…

5. ФИЛОСОФ

Философия есть путь, по которому мы идем

М.Хайдеггер

Сущее-Бытие выходит к свету многими путями

Аристотель

Философ был всецело поглощен созерцанием мощной сосульки, свисающей с карниза крыши прямо над его окном. Седая окладистая борода Философа чуть слышно шуршала по стеклу, когда он поводил головой, отслеживая зарождение талой воды на просвечиваемой солнцем изумительно красивой поверхности этого искусного произведения природы. Влага, казалось, проступала сразу по всей поверхности стройного тела сосульки, совсем не так, как пот, выступающий капельками из пор человеческой кожи то на лбу, то в какой-нибудь неудобопроизносимой промежности. И от этой одновременности сосулька выглядела, как полированный хрусталь.

Тончайший слой почти невидимой жидкости медленно стекал к острию сосульки и там пытался набухнуть каплей. Но то ли охлаждаясь по пути внутренним холодом самой сосульки, то ли от дыхания морозного ветерка – капельке не удавалось достичь приличествующей ей округлой формы и, тем более, оторваться от материнского тела. Она лишь удлиняла и заостряла его… Но вот в какой-то момент капля вдруг набухла спелой почкой и… сорвалась с острия, сверкнув мгновенной солнечной искоркой, канув куда-то вниз. В чужое и враждебное ей пространство…

«Ложная метафора, – привычно придирчиво осадил себя Философ. – У воды в этом мире нет ничего враждебного. Она здесь бессмертна… Погоня за красивой метафорой искажает истину… Но без метафоры нельзя, ибо она возносит мышление на высший уровень обобщения… Чем значительней высота, тем слабее различимы подробности…»

Взгляд Философа оторвался от сосульки и ищуще метнулся в пространство за ней. Впрочем, искал он недолго, а пролетев над заснеженными городскими крышами, по цвету подобными его бороде, уперся в неиссякаемый источник своих метафорических изысков. Ибо о чем бы он ни думал, в конце концов, оказывалось, что думает он именно о Ней – о Гостинице, вознесшейся над Городом перевернутой вверх острием исполинской сосулькой.

Хотя уже давным-давно Философ уяснил, что понятия «верх» и «низ» определяются положением главенствующего в данной системе «центра тяжести» – точки максимальной напряженности гравитационного или иного поля. И капля устремляется с сосульки именно к этому «центру». Поэтому с точки зрения космического наблюдателя можно считать, что острие шпиля Гостиницы свисает в сторону некоего гипотетического гравитационного центра. Центра Галактики, например… Или незримой «черной дыры»… Дыры куда?.. В какой-нибудь иной мир?..

Рассредоточенному в медитативном трансе взору Философа виделось, как медленно, почти незаметно тают в пространстве бытия жизни человеческие и проступают тончайшим слоем на поверхности исполинской сосульки Гостиницы. Недолго посверкав на солнце, стекают и стекают к ее острию, удлиняя и еще более заостряя его, пока вдруг капелька чьей-то жизни не сорвется с него в эту самую «черную дыру»… Не в этот ли момент вокруг острия начинают сверкать молнии?.. Слишком театрально, чтобы соответствовать Истине. Впрочем, у Истины нет комплексов…

Однажды Поэтесса, одна из любимых им капелек бытия, сказала, выслушав его умопостроения:

– Ты – поэт, а не философ. Ты мыслишь слишком метафорично.

– Философия – поэзия мысли, – улыбнувшись, ответил Философ. – А поэзия – философия чувства. Потому так схожи языки подлинной философии и подлинной поэзии. Вся философия – это развернутая метафора бытия, ибо иначе как метафорически мы не способны его объять и прочувствовать. Вся поэзия – это вербализированная метафора чувства, ибо иначе, как назвав, мы не можем его понять.

– Ох, – засмеялась Поэтесса, – пожалуй, я ошиблась – ты неисправимый философ. Просто с ума сойти, с каким тщанием ты раскладываешь по полочкам очевидности…

– Не с большим, чем поэты сбрасывают их с этих полочек, наслаждаясь возникающими при падении созвучиями, – парировал Философ и добавил, заключая ее в объятия: – Но я люблю поэзию… Особенно, поэтесс…

– Я – Река, – ответила она прерывающимся шепотом, всегда действовавшим на него, как колдовское приворотное зелье. – И иною не жажду вовеки ни быть, ни казаться… Я – Река… Утолите извечную жажду живительной влагой…

И он утолял и утолял, но не мог утолить, ибо жажда эта называлась жизнью. И еще он пытался узнать в ней другую реку. Даже не реку, а речушку, начинавшуюся с омута-озерца… Странный незабываемый сон, приснившийся ему неизвестно где и невесть когда…

А на сосульке медленно-медленно пыталась народиться новая капелька…

* * *

Ему десять лет. Вчера весело отпраздновали день рождения. Были друзья из лицея, друзья-соседи. Мама и бабушка веселили гостей и веселились сами, как дети. И он гордился ими. Теперь Мальчик разбирал гору подарков. С утра опробовал фантомат, подаренный мамой и бабушкой. Ну!.. Это, вообще, нечто обалденное!.. Почти как его «странные сны»…

Фантомат требовал более пристального внимания, и потому он после одного сеанса расстался с ним, чтобы уделить внимание другим подаркам. Заинтересовался подзорной трубой. Самой настоящей!.. Как у капитана Блада или у адмирала Нельсона… Вернее, гораздо лучше, чем у них – в то время не было столь точных (как это в научной терминологии?.. А – прецизионных!..) технологий. Подзорная труба сама просилась в руки, и Мальчик просто не представлял, как можно ей отказать.

Он раскрыл черный продолговатый футляр, осторожно вынул прибор из бордового замшевого ложа и поднес к глазу…

Разумеется, первым делом взгляд его устремился к сверкающему шпилю Гостиницы, который, непонятно почему, всегда привлекал его. И маме это, тоже непонятно отчего, не нравилось: «Ну, сколько же можно?! – возмущалась она. – Ты с пеленок не можешь оторвать от нее взгляда!..»

Руки с удовольствием ощущали приятную тяжесть хорошо сделанной вещи, а левый глаз прильнул к окуляру, заставив правый непроизвольно сощуриться.

Сначала он не понял, что произошло, и принялся регулировать подзорную трубу в поисках фокуса. Но туман не рассеивался. Казалось, будто он смотрит на клубящееся белое облако. Тогда Мальчик посмотрел в другом направлении – отличная четкая перспектива: крыши, поросшие грибами параболических антенн, кроны деревьев… Он снова направил трубу на Гостиницу, удостоверившись невооруженным глазом, что стена ее производит впечатление абсолютно гладкой, твердой поверхности.

Облако по-прежнему клубилось перед его удивленным взором прямо здесь, вокруг, отчего пропадала пространственная ориентировка и начинала кружиться голова.

Что-то явно происходило. Только вопрос – с ним или с Гостиницей?..

Вдруг в глаз его попал солнечный зайчик, и взгляд автоматически отреагировал, устремившись на поиски источника столь яркого сигнала.

Зайчик заскочил на его тридцатиэтажную верхотуру со двора. Мальчик глянул вниз, но ничего толком не рассмотрел. Вроде бы небольшая группка детей столпилась вокруг чего-то.

Он никогда не бывал во дворе – времени не хватало: лицей, музыка, танцы, гимнастика, теннис, супербой, языки, софиология… И вот сегодня, когда он в кои-то веки остался один (мама в мэрии, у нее выходных не бывает, а бабушка отправилась по делам благотворительности) и предполагалось, что, разобравшись с подарками, он займется незатухающим процессом самосовершенствования, солнечный зайчик, будто перст судьбы, привлек его внимание ко двору.

Точнее, это был не двор того дома, где он жил, ибо из окна его верхнего этажа невозможно было рассмотреть подножия этого архитектурного исполина. Дело происходило в междворье на ничейной территории между домами.

Мальчик поднес к глазу подзорную трубу и направил ее на группку, устроившуюся на площадке, окаймленной густыми высокими кустами, отчего ее с улицы, скорей всего, не было видно. Но ему сверху были отлично видны затылки и спины, образовавшие небольшую полусферу над чем-то. Мальчик не смог разобрать сразу, что привлекло их внимание, и принялся фокусировать подзорную трубу.

И вдруг кровь бросилась ему в лицо! Он разглядел!.. Это была тушка (или тело?) кота, распятая на какой-то небольшой крестовине! Над котом склонилось пятеро пацанов и одна девчонка примерно его возраста и все явно из «демиков» (так элита ласкательно именовала «демос», который не долго думая, прозвал ее «эликами»). Один из пацанов, постарше и покрупнее остальных, держал в руках лупу (она-то и послала солнечный зайчик) и фокусировал солнечные лучи на животе несчастной твари.

Кот был жив! Потому что тело его конвульсивно дергалось, пытаясь сорваться с распятия, но тщетно. Морду кота чем-то перевязали так, что пасть его была стиснута накрепко.

И тут в подзорную трубу попал кошачий глаз! Он смотрел прямо на Мальчика!.. Нет, он не смотрел, а впивался в него горящим угольком боли, страха, непонимания и мольбы о спасении. Где-то на окраине сознания мелькнуло молнией, будто когда-то и где-то он, похоже, видел такой взгляд. Но некогда было вспоминать, хотя невольное воспоминание и сопровождалось необъяснимым чувством вины.

В Мальчике словно взорвалось что-то, и взрывная волна вынесла его из квартиры к скоростному лифту, который тащился вниз невыносимо медленно. Так, что Мальчик подталкивал его, ногами упираясь в пол.

Наконец, створки лифта распахнулись и взрывная волна вышвырнула Мальчика в холл. Фотоэлементы, отреагировав на знакомое лицо, распахнули перед ним выходные двери, и он оказался на улице, растерянно озираясь, ибо обнаружил, что не может сориентироваться. Вид отсюда был совсем не похож на вид сверху. Тогда он прикрыл глаза и мысленно представил план местности. Опознал соседние дома, и метрах в ста от своего узнал кусты, за которыми ничего не было видно.

Мальчик помчался к кустам. Он помнил, что прохода внутрь сверху видно не было. Поэтому, не мудрствуя, он с разбегу, не касаясь руками, перемахнул через кусты кувырком вперед и приземлился на ноги.

На него тут же оторопело уставились несколько пар глаз.

– Ах ты, трах ты, дурь из шахты!.. Элик пришарашился! – нашелся кто-то.

– Отпустите сейчас же кота! – закричал Мальчик и автоматически добавил: – Пожалуйста!

Это вызвало прямо-таки гомерический взрыв хохота его оппонентов. Совершенно искренне не понимая, что их так развеселило, Мальчик решительно направился к распятию. Смех мгновенно прекратился, и перед ним возникли четверо пацанов. Их худые бледные лица выражали недвусмысленную решимость остановить чересчур наглого пришельца.

– Пустите! – звенящим от возбуждения и гнева голосом потребовал Мальчик.

Живая стенка не шелохнулась. Девчонка стояла чуть в стороне и, насупившись, наблюдала. Пятый пацан, тот, что был покрупнее и постарше, стоял возле кота.

– Трахнутые элики! – заговорил один из стенки, видимо, главный говорун здесь. – Зырьте ваши телики… Или, нам без разницы, лижите наши задницы!..

Завершив этот перл городского фольклора, он резко выбросил руку вперед и толкнул Мальчика в грудь, добавив:

– Вали, сопля, размажу!..

Мальчик чуть отшатнулся от толчка и отметил, что его пытаются взять в кольцо. Тогда он резко присел и, распрямившись, как пружина, сделал в прыжке шпагат с разворотом – один из приемов популярного единоборства «супербой». Двое крайних рухнули наземь. Двое других бросились на него в момент приземления. Но зря они рассчитывали на его аристократическую нерасторопность – чуть коснувшись земли, он ушел в сальто назад, по пути врезав носками туфель по устремленным к нему хищным физиономиям…

Мальчик, расчистив путь, вновь устремился к распятию и вдруг остановился, как вкопанный, наткнувшись на ухмылку пятого пацана, ткнувшего острие ножа в кошачий живот так, что у кончика выступила капля крови.

– Смелей, супербой!.. Хочешь позырить на кошачьи кишки?.. Конечно, за зрелища надо платить, но тебе, ради знакомства, могу продемонстрировать бесплатно… Только шаг вперед и…

Видимо, он чуть усилил давление ножа, потому что по телу кота прокатилась конвульсия боли.

– Прекрати! – прохрипел Мальчик.

– О, наш сентиментальный супербой не выносит вида крови!.. Чтоб мне с этого места не сойти, он, наверняка, еще и член общества защиты животных… Признайся, элик, защищаешь животных?

– Защищаю!

– Молодец! – хохотнул старший пацан. – Мы с тобой почти коллеги… Только ты защищаешь кошек, а я – мышек… Естественно, рыбак рыбака…

– Я всех защищаю, – насупился Мальчик.

– Ну, конечно же, элик у мамы паинька… И как это тебе удается?.. Эта мерзкая тварь, – указующе ткнул он острием ножа в живот кота, отчего тот снова запульсировал всем телом, – сожрала мою любимую мышку, которую я готовил для выступления в цирке. Офигенно талантливая мышка была!.. А этот душегуб долго-долго мучил ее перед тем, как слопать!.. Я видел, только добраться до него не мог… Как там в Библии сказано?.. Толоконный лоб еще в школюхе гундел: «Око за око, зуб за зуб»… Закон Божий… Как можно нарушать?! Грех, элик!.. Сечешь?.. Так пусть твоя кошка побудет мышкой… Справедливость должна быть!.. Кто кошкой был, тот будет мышкой… Или ты именно этого боишься, элик? Не хочешь стать мышкой?..

– Отпусти кота! Философ вшивый! – возопил Мальчик, не в силах наблюдать больше мучений твари. – Сначала отпусти, потом болтай!

– Философ? – удивился пацан непривычному прозвищу, отбросив явно излишний эпитет «вшивый». – Философ, – повторил он, как бы пробуя на вкус красивое слово. – А что?.. Молоток, элик… Будь по твоему… Тогда ты у нас будешь – Супербой… Здорово ты их вырубил! – с восхищением признал он. – До сих пор в кустах кемарят… Только ты, Супербой, дважды не прав! Во-первых, коли я Философ, то у меня должна быть философия!.. Так?.. Так… А философия должна иметь свой предмет, как и всякая другая «софочка»… Эй, щель ходячая, я прав?! – неожиданно крикнул он девчонке, хмуро наблюдавшей за ними со стороны. Она не отреагировала на его вопрос, а он не стал дожидаться ее ответа.

– Отпусти кота, гад! – фальцетом выкрикнул Мальчик.

– Ох, какой ты невежливый! – посетовал «Философ». – И чему вас только в лицеях учат?!.. Ведь ежели я отпущу кота, то моя философия потеряет свой предмет, ибо именно кот в настоящий исторический момент является предметом моей философии и, более того, мой невежливый Супербой, предметом нашего философского диалога… Сечешь, элик?.. Читал Платона?..

Мальчик удивленно воззрился на пацана. Откуда этот демик мог слышать имя Платона?! Он и сам-то на софиологии недавно познакомился с ним. Теперь же заинтересованно углублялся.

– Но это лишь первая твоя логическая ошибка, мой высокородный оппонент. Требуя от меня нарушения закона Божьего, ты сам следуешь ему…

– Что за чушь?! – возмутился Мальчик.

– Фи, какая некорректность в философском диспуте, – поморщился «Философ», – ты отказываешься видеть очевидное… Глянь в кусты… Кто лишился ока, кто зуба, потом уточним, но ты явно наказал их за несправедливое отношение к коту и, потенциально, – к тебе самому… Согласись, мой юный благородный оппонент… Только не вини себя в этом… Закон Божий потому и называется божьим, что мы, человеки, не в силах не следовать ему, как бы ни пыжились… Штаны лопнут, пупок развяжется, чувство справедливости возмутится… Око за око, зуб за зуб… И вся наша жизнь – игра в кошки-мышки…

Мальчик смотрел на победно-наглую усмешку демика-философа, от ошеломления не находя слов. Он ощущал какую-то глобальную неправильность в происходящем, чувствовал подвох, но не мог его разгадать и потому растерялся. Этот язык, эта логичность мышления не могли принадлежать пацану-демику, посещающему «демошколы», где учеников не обременяют знаниями, излишними в повседневной производственной деятельности, придерживаясь принципа: «многие знания – многие печали». Человек должен быть максимально счастлив в предлагаемых ему реальностью обстоятельствах. Это он проходил в софиологии. Демос не менее, а даже более счастлив, чем элита, пока спектр его потребностей не выходит за пределы его возможностей. А это обеспечивается культурой потребностей, прививаемой системой воспитания и образования. Демос не хуже элиты, элита не лучше демоса, как мозг не лучше тела, а тело не хуже мозга – они составляют единое целое, выполняя свои специфические функции. Одно не может существовать без другого… Так учат… Но откуда же тогда взялись взаимно-презрительные клички «демики» и «элики»? Ведь за ними живые чувства… Быть может, воспитываемое во всех стратах общества самоуважение как основа психического комфорта перерастает в самовозвеличивание и презрение к иным?!.. Или все забивает ослепляющая зависть, нашептывающая, будто тебя обманули, обвели вокруг пальца, ободрали, как липку?.. И тут начинается игра в «кошки-мышки»?..

Вся эта неудобоваримая интеллектуальная каша мгновенным мазком размазалась по сознанию Мальчика, слегка затуманив его, но не поглотив.

– Кто ты? – спросил он этого странного демика.

– А хрен его знает… – усмехнулся тот. – Элики называют таких, как я, демиками… Ты вот снизошел до того, чтобы назвать меня философом… Хоть и «вшивым», но все равно приятно… Диоген, говорят, тоже сидел в своей бочке и в баню не ходил… Циник… А я хожу! Ей-ей, хожу… С папаней раз в неделю в парную, с веничком… Ух, Красота! И под душиком дома каждый божий день… Так что можете не сумлеваться, ваше элитарное величество, не вшивые мы…

– Это идиома, – буркнул Мальчик. – Ты так и не объяснил, кто ты, откуда ты знаешь Платона и Диогена? И вообще…

– А этого даже хрен не знает… – хихикнул демик-философ. – Папаня тоже удивляется и с мамани стружку снимает, когда поддает: ты, мол, от кого этого выродка понесла?!.. Ща, – рычит, – я те ходули твои гулящие повыдергаю и прочищу меж них для профилактики!.. Никогда у нас в роду таких трепачей не водилось! К какому элику бегала, сучка ненасытная?!.. Но это он от дури рычит. На самом деле, чуть не лопается от гордости, когда я его дружкам лапшу на уши вешаю и острым соусом поливаю… – зудел «Философ». И от непрерывного зудения этого у Мальчика начало мутиться в голове.

– Отпусти кота! – вырвался он из словесных пут.

– Ну, и зануда же ты! – покачал головой «Философ» и снова ткнул нож в живот кота. – Своим нетерпением ты оказываешь дурную услугу своему подзащитному, элик… Неужели ты надеешься, что я так легко отпущу тебя с крючка, коли ты на него попался?.. Ведь ты еще ни слова не сказал в пользу своего подзащитного, господин адвокат… Почему же я должен отменить исполнение приговора?

Мальчик вынужден был признать, что формально этот поганый «Философ» прав.

– Я пытался выяснить, кто ты…

– А кот тем временем мучался, – осуждающе покачал пацан нечесаной головой. – Эх, элик, элик… Неужели ты сам не допер, что я – это Глас Народа, в переводе на древнегреческий – демагог!.. Теперь ты все знаешь… Прошу…

– В этом что-то есть, – признал Мальчик, – но меня интересовала суть, а не маска… Впрочем, ты попал в точку! Ты, действительно, демагог, но не в смысле народного оратора, а в смысле краснобая – красно баешь, да черно делаешь… Посему я не буду вести с тобой никаких дебатов. Бессмысленно… Назначай свою цену и отпусти кота!..

– Цену за справедливость? – ухмыляясь, поднял вверх брови пацан. – Фи, как низко пал уровень нашего общения!.. Значит, твое элитарное величество признает свое поражение в нашей дискуссии?..

– Дискуссии не было, потому что я не могу вести ее, наблюдая за мучениями этой твари, – мотнул головой Мальчик. – Я думаю, что ты просто боишься вести дискуссию без таких аргументов как нож и угрозы…

– Я ничего не боюсь, дерьмо ты элитное, – сузил злые глаза пацан, – но данные «аргументы» придают особую пикантность интеллектуальным упражнениям… Жаль, что ты оказался слабаком… Что ж, будь по твоему. С паршивой овцы хоть шерсти клок… Цену, говоришь?.. Выкуп за преступника? В мировой судебной практике наблюдались подобные прецеденты… А что ты можешь предложить?

– Ну, не знаю, – пожал плечами Мальчик, – я не в курсе ваших потребностей…

– Ах, да! – поджал губы демик-философ, – Мы же – низшая каста, и наши потребности столь низки, что вы их и помыслить не можете…

– Я этого не говорил. И касты тут ни при чем. У каждого человека свои желания…

– Увиливаешь, элик… Бог с тобой… Чем ты занимался до того, как увидел нас?

– Смотрел в подзорную трубу на Гостиницу, – сообщил Мальчик.

– В настоящую?! – загорелись глаза у пацана. – И что ты разглядел?

– Что стена Гостиницы похожа на облако…

– Фуфло, – разочарованно отмахнулся пацан, – бракованная у тебя труба… Игрушка со спецэффектами…

Краем глаза Мальчик отметил шевеление у кустов и, быстро оглядевшись, увидел, что его пытаются окружить. Он принял боевую стойку.

– Не трогайте его, – приказал атаман. – Идет торговля. За нанесенный вам физический и моральный ущерб он тоже заплатит… Сполна… – пообещал демик своей ватаге, и они прошли за его спину, злобно поглядывая на элика.

– А до трубы? – продолжил изучение возможностей атаман.

– До трубы?.. Фантомат опробывал!.. – вспомнил Мальчик. – Вчера только подарили.

– О, фантомат!.. Ну, и как? – живо отреагировал пацан.

– Полное ощущение иной реальности! – восхищенно поделился Мальчик.

– Так их же продажа, вроде бы, запрещена? – вспомнил пацан. – Для здоровья вредно, будто бы…

– Его и не покупали, а изготовили по маминому заказу после того, как психиатрическое тестирование разрешило мне фантоматические сеансы. В ограниченных объемах, разумеется.

– А кто же твоя мамаша, если по ее заказу делают запрещенные фантоматы? – поинтересовался демик.

– Госпожа мэр, – ответил Мальчик.

– Ах, вот оно что! – внезапно оживился пацан. – Значит, мы имеем честь беседовать лично с господином мэренышем!.. Это меняет ситуацию… И требует особого обсуждения!

– Сначала отпусти кота! – потребовал в очередной раз Мальчик.

– Сей момент! – кивнул демик и, проведя ножом по животу кота, добавил: – Вот только кишочки ему выпустим и освободим несчастную мышку…

– Прекрати!

– Ну-ну! Полегче! Не груби избирателям, мэреныш… Сначала тащи выкуп!

– Какой?

– Фантомат! – пристально посмотрел на Мальчика демик-атаман, словно проверяя его готовность пожертвовать чем-то существенным ради кота.

– Хорошо, – потемнев лицом, кивнул Мальчик.

– И подзорную трубу, – добавил пацан. – Буду в окна к эликам заглядывать, учиться элитарной жизни… И пожрать чего-нибудь вкусненького… И коньяк… пару бутылок… Есть в доме?

– Есть. Все?

– Все… Помощь нужна?..

– Нет, – отказался Мальчик.

– Тогда дуй, – усмехнулся атаман. – И учти, если слишком задержишься, мы продолжим ему солнечные процедуры, – сфокусировал он на животе кота лучи из лупы.

– Прекрати! – крикнул Мальчик. – Я быстро!

– И еще учти, – остановил его демик. – Если заложишь нас, коту – кранты!.. А мы смоемся… Не впервой… Усек?

Мальчик убежал. Ему и в голову не приходило искать помощи у взрослых. Он чувствовал, что это его личный поединок.

Мальчик мысленно подталкивал лифт, живо представляя, как вспучивается на животе беззащитного распятого кота обожженная кожа, и в ушах его гудел утробный кошачий рев, протискивающийся сквозь зажатые челюсти. И вдруг ему показалось, что когда-то раньше он уже слышал этот рев. Хотя точно знал, что в сознательном возрасте ничего такого с ним не было. Не забыл бы. Разве что в младенчестве? Или в снах?..

Приготовив чемоданчик с фантоматом и перекинув через плечо подзорную трубу в футляре, нашел на кухне пластиковый пакет и покидал туда из холодильника всякой всячины от вчерашнего пиршества. Достал коньяк из бара. На всякий случай прихватил еще и денег. Мало ли чего еще возжелают эти демики…

Протиснулся через кусты в углу, который ему показали, когда он уходил – там они легко раздвигались. И бросился в другой угол, где его поджидала изуверская компания.

– Забирай! – протянул Мальчик выкуп. – И отпусти кота!

– Не торопись, элик, – усмехнулся атаман. – Почем мне знать, вдруг ты хвоста привел, и нас заметут с вещичками… Нет уж, будь любезен проводить нас… Да и научить пользоваться фантоматом не мешало бы…

– Ну, сколько можно?! – воскликнул Мальчик.

– Ни мгновения сверх необходимого, – заверил его демик-философ и, прихватив распятие, поднялся. – Пошли…

Чемоданчик и пакет взяли его подручные, а Девчонка повесила на плечо подзорную трубу. Они миновали несколько домов. Потом Мальчику завязали глаза платком. Шли еще куда-то. Потом были ступени. Они вели вниз. Скрежетали какие-то двери. Пахло сыростью. Где-то капало и журчало. Гулко отдавались шаги.

– Развяжите ему глаза, – услышал он голос предводителя.

Они были в подвале. Под потолком болталась на проводе голая лампочка. На освещенной площадке располагалось несколько стульев и лежанок, покрытых какими-то шкурами, скорей всего, собачьими.

Компания с шумом расселась. Предводитель с кошачьим распятием на коленях расположился в кресле с высокой спинкой, как на троне. Нож опять уткнулся в живот кота.

– Ну, теперь-то отпусти! – воскликнул Мальчик.

– Теперь ты на нашей территории, – усмехнулся атаман, – и диктовать будем мы, а не ты, элик… Ты еще не все выполнил… Включай фантомат, проверим… Удлинитель ему, мигом!

Один из пацанов сорвался со стула и исчез в темноте.

– А ты, услада членов наших, – обратился предводитель к Девчонке, – накрой на стол… Принесите ей стол!..

Еще двое исчезли в темноте. К этому времени появился пацан с удлинителем. Мальчик открыл фантомат, расположив его на лежанке, подключил к питанию, вставил в гнездо фантограмму и протянул колпак предводителю.

– Ну, нет – стреляного воробья на мякине не проведешь, – усмехнулся тот. – Я прибалдею, а ты меня вырубишь… Дай вон ему.

Мальчик разочарованно протянул колпак тому, кто принес удлинитель. Тот натянул его на голову и опустился на стул. Мальчик включил сеанс. Лицо пацана под колпаком приняло отсутствующе-блаженное выражение.

– Ишь ты, словил кайф… Выключай! – приказал атаман. – Ну, как? – поинтересовался он, когда пацан оклемался.

– Балде-е-жь! – выдохнул тот восхищенно.

Тем временем перед «троном» вырос стол, застеленный не слишком чистой клеенкой, и снедь из пакета перекочевала в чашки, расставленные на столе.

– Молодец, элик, не поскупился, – одобрил предводитель, оценивающе осмотрев стол.

– Я умею держать слово! – выкрикнул Мальчик.

– А что тебе еще остается, – скривил губы предводитель. – Ты потерял власть над своим словом, начав торговаться… Я его купил…

– Но ты должен платить свою цену! – напомнил Мальчик, чувствуя подвох.

– Торговля идет до тех пор, пока не состоялся акт передачи товара, – глубокомысленно-поучающим тоном заметил предводитель. – Тем более что обстоятельства изменились…

– То есть? – спросил Мальчик.

– То есть выяснились некоторые пикантные подробности твоей биографии… Я давно хотел побеседовать именно с тобой, и ни за что не откажу себе в этом удовольствии.

– Сначала отпусти кота!

– Всенепременно, – расплылся в улыбке атаман, – но он еще чуть-чуть потерпит… Правда, котик?.. Ровно столько, сколько ты его будешь здесь держать. Учти это обстоятельство!

– Ну, давай… Чего тебе нужно? – огрызнулся Мальчик. – Грязный изувер.

– И еще учти, – ухмыльнулся атаман, – что за каждое неверное твое слово будет расплачиваться котик…

С этими словами он плашмя ударил ножом кота по голове. Кот забился на распятии…

– Итак, поднимем первый бокал этого благородного напитка, который обычным демикам не по карману даже понюхать, – начал тост предводитель, нюхая стопку и героическим усилием воли изображая на физиономии блаженное выражение: – О, какой букет!.. Так поднимем же его за нашего благородного гостя, посетившего сиротскую юдоль мира нашего в его минуты роковые. – И он поднял стопку, приветствуя Мальчика. Чувствовалось, что его собутыльники не понимают тайного подтекста, который оратор явно вкладывал в свои слова, но им для веселья, вдруг их обуявшего, вовсе этого и не требовалось. Они лихим ржанием и расплывшимися в ухмылках физиономиями ободряли своего атамана и с явным нетерпением ждали окончания его речи, чтобы опрокинуть в себя этот таинственный напиток. Общего веселья не поддерживала только Девчонка, хотя тоже держала стопку в маленьких ручках. В ее лице прочитывалось тревожное ожидание.

– И не только поднимем, – заключил тост предводитель, – но и опустим в наши страждущие глотки эти пьянящие глотки солнца!

И он со смаком мелкими глотками выпил коньяк. Собутыльники же его, в основном, жадно заглотили содержимое стопок и какое-то время сидели, непонимающе выпучив глаза и хватая ртами воздух. Демосу отпускались напитки пониженной крепости, дабы опустить процент содержания алкоголя в крови народа. Девчонка выпила коньяк, не спеша. Похоже, он ей не очень пришелся по вкусу. Но тут юные винолюбы перевели дух и набросились на закуски.

Атаман, откинувшись на спинку «трона», с усмешкой смотрел на Мальчика.

– Не желаете ли принять участие в трапезе, ваше преосвященство?

Мальчик отрицательно помотал головой, сжимая кулаки.

– А в первое пришествие Христос, свидетельствуют евангелия, не брезговал ни хлебами, ни винами…

– Во-первых, я не голоден, – поморщился Мальчик, будто услышал фальшивую ноту. – А во-вторых, Христос тут ни при чем…

– Как же, как же ни при чем?! – нарочито экзальтированно воскликнул предводитель, между делом не забывая закусывать. – А как же иконка у нас в углу?! И бабка, и мать-дура молятся на тебя, надежды и обиды свои тебе несут, молитвы обращают, а ты, вот те на – ни при чем… Как вам это нравится? – обратился он к своей веселой компании.

Мальчик вдруг обнаружил, что пацаны как-то уж чрезмерно серьезно вглядываются в него. От этих взглядов ему стало неуютно.

– Ну как, усекли, на кого вы сегодня посмели поднять свои грешные лапы? – грозно спросил атаман. – И чья десница покарала вас за это?..

Пацаны растерянно переводили взгляды с атамана на Мальчика и обратно.

– О чем ты?! – спросил Мальчик. – Я ничего не понимаю!..

– Принесите ему иконы! – приказал предводитель и ткнул пальцем в одного из пацанов. – Ты.

Тот мгновенно соскользнул со стула и исчез в темноте.

– Разлейте по второй! – раздался очередной приказ. Разлили.

Тут из темноты выскочил пацан со стопкой фотографий.

– Расставь на столе, чтоб ему видно было, – распорядился атаман. Перед заинтригованным Мальчиком расставили десять фотографий, и ему сначала показалось, что перед ним страницы их семейного альбома. Первая – он во младенчестве, последняя – прошлогодняя, когда ему исполнилось девять лет. Но почти сразу он понял, что эти фотографии никогда не были в семейном альбоме. Атаман этих юных мерзавцев прав – перед ним типичные иконы: над головой обязательный нимб, на заднем плане – сине-черное небо со стилизованными звездами, а на его фоне – улетающий ввысь белый шпиль Гостиницы с крестом на острие, которого у реальной Гостиницы никто еще не видал… Но чья-то фантазия разглядела на этом шпиле крест.

«Не хватало изобразить на нем еще и распятого Христа!» – мысленно усмехнулся Мальчик. И вдруг ему стало не по себе. Кроме нелепости всей этой наивно-религиозной символики, он вдруг уловил в череде икон-фотографий зловещий намек-ожидание: «Расти, расти, мальчик… Рано или поздно ты будешь распят…»

– Ну как, впечатляет? – усмехнувшись, поинтересовался атаман-философ.

Мальчик молча кивнул и непроизвольно выдохнул:

– Фу, чушь какая!..

– Но-но-но!.. Поосторожней, Иисусик!.. – сузил глаза атаман. – Тот, кто называет надежды миллионов несчастных чушью, рискует быть растерзанным этими миллионами!..

– Или распятым, – добавил Мальчик. Атаман внимательно посмотрел на него, как бы переваривая услышанное, и повторил, соглашаясь:

– Или распятым… Но это не один хрен: в первом убийстве – беспросветность отчаяния, во втором – свет надежды… Однако предлагаю второй тост: – За прозрение Мессии!..

Они выпили. Мальчик почувствовал, что теперь пацаны смотрят на него иначе. С серьезностью и любопытством, с ожиданием и опаской… И с помутнением во взоре, но это, скорей всего, от коньяка.

А предводитель их вальяжно откинулся на троне, зажал между ног кошачье распятие и, ухмыляясь, поглаживал кота по голове, пальцем почесывая ему за ушком. Кот безумными глазами воззрился на Мальчика… Где и когда он видел этот взгляд?!..

– Видишь, как зырят? – мотнул головой атаман в сторону своих собутыльников. – А недавно с кулаками набросились…

– Но при чем тут я? – с искренним удивлением спросил Мальчик.

– Ах, какие мы наивные! – всплеснул руками атаман. – Знать мы ничего не знаем и ведать не ведаем!.. Ну, конечно же, не от мира сего…

– Да о чем ты, в конце-то концов?! – вскричал Мальчик.

– Надо же, – покачал головой атаман, – похоже, действительно, ни фига не фурычит… Ты что, не сечешь, что на тебя весь Город молится?! Говорят, что не только наш Город, но и весь мир…

– Первый раз слышу!

– М-да… – покивал атаман. – И про собственное «непорочное зачатие» ты, разумеется, не слышал…

– Не слышал.

– Ну, в это еще можно поверить. Мамаши свято хранят секрет нашего зачатия. Не исключено, что он им и самим в полной мере не известен… Как наша Мария Магдалина, – повел он головой в сторону Девчонки, – подзалетит рано или поздно, а откуда ей знать, от кого, когда сеятелям несть числа…

Девчонка зло сверкнула глазами в его сторону, но промолчала.

– Не наше дело лезть в их секреты, – отмахнулся атаман. – Но вот что интересно, Иисусик: почему в той же ситуации мою мать называют шлюхой, хоть она и божится, что год никого не имела, когда папаня срок мотал, а твою – величают богоматерью, хотя, как пить дать, она перетрахалась со всем муниципальным советом?!..

– Не смей про мою мать гадости говорить, гад! Раздавлю!.. – сжался, как пружина, Мальчик.

– Пожалей котика, Супербой! – поднес нож к кошачьему горлу атаман. Было видно, что угрозу он принял всерьез. – Про мою мать, значит, можно?..

– И про твою нельзя!

– Ну, спасибо… Только откуда же тогда мы с тобой взялись, надежда ты наша?.. Неужто веришь в непорочное?..

– Не знаю. Спрошу у мамы…

– Так она тебе и скажет! Не такая она у тебя дура… Вона как залет свой обыграла – богоматерью стала, а потому и бессменным мэром. Тебя никогда не удивляло, что мамаша твоя уже больше десяти лет – мэр? Третий срок мотает, хотя по конституции и два только в порядке чрезвычайной ситуации… А что нам конституция? Очередной плебисцит – и коленопреклоненный избиратель голосует за божью мать, надеясь, что со временем сыночек ее расплатится… О тебе речь, мессия!.. Сечешь?..

– Но ведь ни в школе, ни дома… Никто, никогда…

– А элики тебя не признают – слишком грамотные… Да и власти хочется… А при живом боге какая власть?.. Ты – бог Демоса. Это они, – ткнул он пальцем в сторону пацанов, – и их предки ставят на тебя и на твою мамашу, потому что больше не на кого ставить. Любили предыдущего мэра, что-то он пытался для народа сделать, так его укокошили… Да так, что кроме кучки пепла ничего и не осталось.

– При отсутствии трупа факт смерти не может быть установлен, – механически произнес Мальчик всплывшую откуда-то фразу.

– Было бы желание, – усмехнулся атаман. – А у твоей мамаши оно было… Как-то она смогла обработать жену погибшего мэра, и та, пользуясь всенародным сочувствием, благословила, точнее сказать, помазала твою мамашу на мэрство… Видимо, в память об общем мужике…

– Прекрати! – опять взъерошился Мальчик.

– Да ладно-ладно, извини, сорвалось… И вообще, что тут такого?.. Дело житейское… А когда срок заканчивался – и «непорочное зачатие» подвернулось… Гениальный политический ход! Преклоняюсь… Повезло тебе с мамашей, Супербой!.. А эликов своих опасайся! Если наберешь силу, они тебя со свету сживут как конкурента… А если не наберешь – демос не простит тебе разочарования…

Мальчик с тоской посмотрел на маленький крестик на шпиле Гостиницы…

– Верно мыслишь, мессия, – прочитал его взгляд атаман.

– Ну, какой я мессия?! – воскликнул в отчаянии Мальчик. – Бабушка говорила, что в урне прах моего отца!..

– Бабушка? – хмыкнул атаман. – Это жена предыдущего мэра. А в урне у вас – прах ее мужа. Он никак не может быть твоим отцом, потому что погиб за один мэрский срок до твоего рождения… Считать умеешь?..

– Но бабушка показывала его детские фотографии – мы совершенно неотличимы! – воскликнул Мальчик.

– Фальсификация! – не поверил атаман.

– Но он же не один на этих фотографиях… – терпеливо объяснял Мальчик. – Я видел и альбомы друзей его детства. Мы бываем у них.

– Все можно подделать, когда такая игра… – возразил атаман, но в голосе его не было уверенности. Он погрузился в размышления, почесывая за ухом распятого кота. – Но ты отдаешь себе отчет, элик, что все это значит, если подлога не было?!.. По глазам вижу, что не отдаешь… Слишком мало думал на эту тему… Никто твою мать за волосы не таскал и сучкой не обзывал, и ублюдком дразнили не тебя… Нет, это слишком фантастично, чтобы быть правдой… Слушай, а у того мэра, ну, у якобы папаши твоего, никаких братьев-близнецов или сыновей не было?

– Нет, – покачал головой Мальчик, – ни братьев, ни сестер, ни детей…

– Надо же! С того света пистон вставил! – искренне восхитился атаман, и Мальчик не знал, как на это реагировать.

– Я всегда знал, что мать не врет! – вдруг закричал атаман. – Слышите, вы! – оскалился он на пацанов, отшатнувшихся в испуге. – Запомните, что он говорил, и всем расскажите!.. У моей матери не было в подчинении задолижущей прессы, чтобы вдолбить в ваши головы правду!.. И у меня не было доказательств… Теперь есть!.. Но тогда… – задумался он. – Тогда почему ты – мессия, а не я? – пристально уставился на Мальчика возбужденный открытием атаман. – Ведь я же пришел раньше!.. Ведь несправедливо же, элик!.. Почему ты, а не я?!..

– Мне трудно тебя понять, – пожал плечами мальчик. – Я не чувствую себя мессией. Я обыкновенный, как они, только волей судьбы принадлежу к другой социальной группе… Будь ты мессией, если чувствуешь призвание, я не против… Только, знаешь, мессия никого бы не стал распинать… Даже кота… Тем более кота…

– Почему тем более? – резко спросил атаман.

– Потому что он беззащитен перед тобой.

– Мышка была беззащитна перед ним, а я ее так любил, – театрально вздохнул атаман.

– Но кот питается мышами, подчиняясь своей генетической программе, а ты творишь зло сознательно.

– Да, выполняя предначертания Бога! – патетически воскликнул атаман.

– Но Мессия приносит в мир свои законы, вернее, открывает миру истину вечных законов. Он творец, а не исполнитель… Все прочие – лжемессии…

– Что-то ты вдруг стал обнаруживать слишком глубокую подготовку в области мессианства, – огрызнулся атаман.

– Уроки софиологии, – объяснил Мальчик. – И потом, это я не о себе, а вообще… Я не хочу быть мессией… Я не чувствую себя готовым к этому… Ведь надо так много знать, уметь, понимать…

– Ни фига не надо знать! – вдруг звонко выкрикнула Девчонка. – Никто не может знать… Надо любить!.. А этот прыщ никогда не станет мессией, потому что никого не любит… – ткнула она пальцем в сторону атамана.

Тот зло сузил глаза.

– О да, в любви ты у нас спец… – ухмыльнулся он. – Только весь мир в свою щель не затолкаешь!..

– Заткнись, ты! – сделал шаг вперед Мальчик. – Она права!

Атаман занес нож над котом. Мальчик отступил назад и опустил руки, гневно глядя на пацана.

– Так-так, защитничек униженных и оскорбленных… – осклабился атаман. – Все согласно сценарию… Входим в роль… В первое пришествие ты тоже к шлюхам был неравнодушен… Но насчет любви мы проверим чуть-чуть позже… Обязательно проверим, – мрачно пообещал он. – Кстати, предлагаю тост: – За любовь!..

Они выпили.

– А пока, – утер губы атаман, – пока, вижу, еще надо поучить тебя уму-разуму… Потом поздно будет… Элик, некорректно говорить: «Я не хочу быть мессией»… Это то же самое, как если бы этот котяра вдруг промяукал: «Я не хочу быть котом»… Сие от Бога или, если ты атеист, – от природы… Какая, хрен, разница?.. А природа мессии – надежда человеческая: она создает мессию… Только очень злой человек может обмануть эту святую надежду несчастных… У тебя нет выбора, элик… Но теперь я понял и свое предназначение. Я – предтеча, который вдохнет в тебя Дух Святой… Без меня ты никогда не перешагнул бы заветную черту, которая отделяет смазливого элика от Мессии… А если ты не потянешь, то, значит, предтеча – ты!.. И Мессией буду я!.. Ты меня им сделаешь… Помажешь… Ангелочек хренов… А пока проверочка, которую я обещал… Ты любишь этого кота?..

– Не знаю, – пожал плечами Мальчик. – Я ведь его первый раз вижу… А любить – это, наверное, жить одной жизнью и не уметь жить иначе.

– Так какого же черта ты суешься в мою с ним разборку? – осклабился предводитель. – Может, у нас это способ такой жить одной жизнью, и иначе мы не умеем… Милые бранятся – только тешатся…

– Я вижу, что он мучается, – ответил Мальчик. – И мне его жалко… А вообще-то, я не задумывался, а действовал инстинктивно…

– Что ж, любовь тоже из области инстинктов, – кивнул атаман. – Итак, ты сдержал свое слово: ублажил наши желудки объедками с барского стола, – повел он рукой с ножом над столом. – Ублажишь наш дух, когда мы погрузимся в фантоматические глубины… Ублажил лично меня интеллектуальной беседой, хотя, прямо скажем, не слишком напрягал интеллект… Теперь моя очередь расплачиваться… Слушай, элик!.. Идея! Ведь, как пить дать, ты еще мальчик… Хочешь телку? Вот эту, – показал он ножом на Девчонку.

Та вскочила со стула, силясь что-то сказать, но слова явно застряли у нее в горле.

– Посмотри, какая свежесть, – продолжал издевательскую рекламу атаман. – Покажите ему товар! – приказал он помощникам.

Двое тут же вскочили и ловким, явно отработанным движением задрали вверх платье Девчонки, схватив заодно и руки, чтобы она не дергалась. Под платьем не было ничего, кроме обнаженного детского тела с первыми робкими признаками женственности.

– Полюбуйся: она всегда готова! – прокомментировал голосом рыночного торговца атаман. – Стройна и бела, аки березка во поле, но может быть нежна и загадочна, подобно иве плакучей… Ну же, делай иву!.. – подсказал он медлительным подручным.

Те сдернули с Девчонки платье и, сняв заколку, распустили неожиданно пышные волосы, золотистым водопадом рассыпавшиеся по плечам и укрывшие Девчонку по пояс.

– Ну, хороша? – поинтересовался, причмокивая, атаман.

Мальчик молчал, соглашаясь про себя, что живая картина, представленная ему, обладает несомненной эстетической ценностью…

– Смотри-смотри, – не замолкал атаман. – Еще при ней бессознательная гибкость и грация гусеницы, но уже ощущается близкое великолепие бабочки… О, как все это мимолетно, неуловимо!.. Спеши отведать!.. В другом месте не перепадет… Не умеешь – научим, не сможешь – она сама поможет… Делай с нами, делай, как мы, делай лучше нас!.. Свежесть весеннего утра открыта тебе!.. Впрочем, как и всем остальным… Утро принадлежит всем, но не все им пользуются… Сначала этой утренней зарей насладились твои братья-элики. Завлекли на какую-то фазенду, напоили до отключки или на иглу посадили и познавали прелесть женского утра от зари до зари, пока не иссякли… А потом выбросили ее в полном вырубоне на городскую свалку… Где я ее и подобрал… Для того, кто ищет, там много чего полезного можно обнаружить… У нас оттуда полный комплект аудио и видеотехники… Небольшой ремонт и… Ее тоже пришлось слегка подремонтировать, но зато теперь можно пользоваться без ограничений… Хотя, конечно, в разумных пределах. С ней все в порядке, но рефлекс – когда поддаст, нестерпимо хочется… Помоги же бедной девочке…

Мальчик не предпринимал никаких активных действий, во-первых, потому что прекрасно чувствовал провокационность ситуации, во-вторых, не ощущал ни малейшего протеста со стороны Девчонки. Казалось, что она, вообще, ничего не видит и не слышит, пребывая где-то в иных измерениях.

Мальчик искренне не понимал, как этот хитрый атаман может рассчитывать на его сексуальную рекцию в данной ситуации. Да и обнаженное тело – это совсем не то, что могло бы вызвать ее в нем. Он привык к обнаженности. И сверстницы его в бассейне и спортзале по древнегреческим образцам не слишком закрывались, и у взрослых женщин это было не принято – таился только самый-самый минимум, и видеопродукция не делала секрета из обнаженной натуры, и великое искусство явно к ней благоволило, и мама в домашней обстановке предпочитала откровенное «ню». И хотя бабушка ворчала частенько по этому поводу, мама только подхихикивала и делала по-своему. А однажды он услышал загадочную фразу, которую мама сказала бабушке, считая, что его нет поблизости: «Когда-то он хотел этого и не имел… Пусть же теперь оно принадлежит ему… Быть может, он за этим и вернулся?..»

До сих пор Мальчик не мог разгадать таинственного смысла этой фразы, хотя искренне пытался, но одновременно и боялся, чувствуя в разгадке что-то страшное.

Учитывая все это, надежды атамана были, просто, смехотворны. А может, он и не надеялся, а только издевался?.. Ведь ясно же, что данная ситуация может вызвать сексуальные эмоции только у совершеннейшего маньяка!..

– Отпусти кота! – потребовал Мальчик.

– Что ж, похвально, похвально! – кивнул атаман, словно подтверждая ожидаемость результата. – Отпустите ее, – приказал он подручным, и они отпустили руки Девчонки.

Она, демонстрируя полное равнодушие к одежде, откинула волосы за спину, села к столу, плеснула в стопку коньяка и выпила в одиночестве.

– Состояние фрустрации, – осуждающе посмотрел на Мальчика атаман. – Ну, раз тебе кот дороже человека, перейдем к коту… Я отпущу его…

Мальчик сделал шаг вперед. Атаман предостерегающе поднял руку с ножом.

– Но при одном, последнем условии… Посмотрим, насколько искрення твоя жалость… Вернее, у вас, у мессий, это называется – сострадание…

– Какое условие? – внезапно охрипнув, спросил Мальчик, чувствуя очередной подвох.

– Ты должен занять его место, – невинным тоном ответил атаман.

– Не понял? – воззрился на него Мальчик.

Пацаны и Девчонка оторвали свои взгляды от стола и повернулись к атаману, почувствовав новое развлечение.

– Что ж тут непонятного? – удивился атаман. – Разумеется, с учетом масштабного коэффициента ты должен занять место этого кота на кресте… Точнее, на Хресте… Вот на этом!..

Он нажал какую-то кнопку на подлокотнике «трона» и подвал залил яркий свет. Вместе со светом на пол упала тень буквы “Х”. Мальчик резко обернулся. Его ослепил яркий луч прожектора, укрепленного на потолке за громадной деревянной буквой “Х”, опирающейся на две собственных «ноги» и на угадывающуюся сзади третью.

Буква была слишком велика для Мальчика. Она нависала над ним и подавляла. Видимо, слепящий свет прожектора усиливал эффект. Мальчик растерянно посмотрел на развлекающуюся компанию.

Атаман просиял, заметив его растерянность.

– Впечатляет?!.. Мое изобретение, – гордо признался он. – Великий символ Сущего… Великий, вечно неизвестный «икс» Бытия… «Икс – хромосома», порождающая нас в недрах этих телок… Символ Бытия, вечно перетекающего в Небытие… Мы настолько привыкли к нему, что не замечаем, как от рождения до смерти распяты на этом «иксе»… А если даже русское “Ха”, то все равно хрен – корень жизни и вечная насмешка бытия: ха-ха-ха… И имя Христа не случайно начинается с этой буквы…

– Глубокомысленно, – согласился Мальчик.

– Ну, так что выбираешь, – осклабился атаман. – Кота или Хреста?..

– Отпусти кота, – еле слышно прошептал Мальчик, которого вдруг охватило ощущение нереальности, театральности происходящего. Оно выходило за все мыслимые пределы его здравого смысла.

– Не слышу, – довольно усмехнулся атаман. – Язык от страха проглотил?

– Отпусти кота! – громко и звонко повторил Мальчик, ощущая, что происходящее сейчас выходит далеко за рамки судьбы несчастного кота. Сейчас уже дело в нем самом, а не в коте… Хотя все это не может происходить на самом деле…

– Правильно ли я понял, что ты согласен занять место кота на распятии? – уточнил атаман, пристально, без улыбки глядя на Мальчика.

– Да, правильно, я согласен занять место кота на распятии, – четко подтвердил Мальчик, глядя в глаза своему противнику.

– Что ж, – кивнул тот, – коты тебя не забудут… Приступаем!.. Ну!..

Пацаны бросились к деревянному «иксу», и только тут Мальчик, уже привыкнув к яркому свету, обратил внимание на металлические кольца, укрепленные на четырех концах буквы “Х”, и на свисающие с них толстые, длинные веревки.

Пацаны, опасливо поглядывая на него, подтолкнули Мальчика спиной к Хресту, накинули на запястья и лодыжки веревочные петли, затянули их (Мальчик наблюдал за этими странными манипуляциями с таким любопытством, как будто это происходило не с ним) и стали натягивать вторые концы веревок, протянутые через кольца. Все это очень ловко, словно всю жизнь только тем и занимались, что распинали эликов. Мальчик почувствовал, как его руки и ноги разъезжаются в стороны, а самого его тянет назад. Это было неудобно и унизительно. Мальчик, будто опомнившись, напрягся, пытаясь сопротивляться, но его с силой ударило о крестовину спиной так, что он чуть было не прикусил язык, но только гыкнул и глубоко вздохнул, выравнивая дыхание. Петли врезались в запястья под тяжестью его тела.

Пацаны тут же вскочили на табуретки, стоявшие рядом, и обмотали концами веревок руки от запястья до локтя и обратно, закрепив оставшиеся концы на кольцах. Нечто подобное было проделано и с ногами. Кто-то сзади перекинул веревку на уровне его бедер и туго притиснул их к скрещению деревянных брусьев.

Было похоже, что операция окончена. Пацаны отступили в стороны, открывая свободу обзора своему повелителю, но не уходили, словно ожидая дальнейших указаний.

Тот оценивающе осмотрел произведение своих подручных и покачал головой.

– Нет, не годится, – скривил он губы. – Мессия в шортиках и задравшейся спортивной майке – смешно… Раздеть!

Пацаны набросились на Мальчика, и он вмиг оказался голым.

– Вот это другое дело, – кивнул атаман. – Вздувшаяся кожа, напряженные мышцы, искаженное в муке и тоске лицо (оно еще впереди) – это то, что нужно для истории и истеричных фанатов. Делая мессию, надо соблюдать каноны образа. Фанаты не примут слишком много нововведений…

– Отпусти кота! – прорычал с х-реста Мальчик, не узнавая собственного голоса.

– Ах, да! Чуть не забыл! – всплеснул руками атаман. – Однако, прошу заметить, что ситуация вовсе не понуждает меня делать это… Ты сам, добровольно отдался мне в рабство, пожалев этого ничтожного кота… Раб – не человек. И обещания, данные ему, не имеют ни моральной, ни юридической силы… Любовь и жалость как основная компонента любви делают человека рабом, а потому не могут быть основой мессианского учения. Тут и Христос свалял дурака, и ты оказался таким же лопухом. В результате и ты, и кот, за чье освобождение ты так самозабвенно боролся, в моей власти… А могло бы быть иначе… Впрочем, нет – не могло бы. Для этого нам следовало бы поменяться местами, а на это мы не способны, даже если захотим… Ты подумай тут на хресте, почему испокон веку человечество делится на тех, кого распинают, и на тех, кто распинает, практически не перемешиваясь. Зачем это человечеству и на кого оно ставит?.. Хотя сомневаюсь, что тебе будет до философских размышлений. Ты свое время упустил… Ладно, победителю должно быть великодушным, посему я не буду так уж явно макать тебя мордой в дерьмо, оставив кота подыхать на кресте или выпустив ему кишки…

С этими словами атаман вынул из кармана складной нож и каким-то приспособлением от него аккуратно повыдергал гвозди из кошачьих лап.

Кот только слабо дергался при этом.

– Морду, – напомнил Мальчик с хреста, – С голоду помрет.

– Все равно не жилец, – махнул рукой атаман. – Впрочем, пусть расскажет кошачьему миру о своих приключениях. Будет кошачьим мессией…

Он подсунул нож под бечевку, стягивавшую морду кота, и одним движением разрезал ее, продемонстрировав бритвенную остроту лезвия.

Кот никак на это не отреагировал, видимо, свело мышцы, и он не мог пошевелить челюстями.

Так же быстро атаман, поставив распятие на край стола, отрезал сначала нижние веревки, потом – верхние. Кот тяжелым куском мяса плюхнулся на пол. Попытался подняться на лапы и не смог – они разъезжались. Тогда он медленно пополз от стола по-пластунски, передвигая еле-еле то одну лапу, то другую.

Все завороженно следили за его усилиями.

– Не жилец, – еще раз констатировал атаман. – Вот и все, чего ты добился своей жалостью. Хотя гуманней было бы прекратить мучения твари. Но теперь его судьба – в его лапах, а твоя – в моих, – он протянул свободную от ножа пятерню в сторону хреста и через мгновение сжал ее в кулак, будто судьбу Мальчика, кажется, наслаждаясь только ему слышимым хрустом.

– Что ты собираешься делать? – с натугой прохрипел Мальчик.

Веревки глубоко врезались в тело, пережимая кровообращение и невидимые иголочки все больнее и больнее вонзались под кожу.

– Во-первых, выпить за освобождение кота, а также всех иже с ним униженных и оскорбленных мира сего, за которых ты взошел на этот хрест… По-моему, это стоит того, не так ли?.. Наливай, красотка, скоро наступит твой праздник…

Девчонка налила две стопки. Пацаны, не шелохнувшись, несли караул возле хреста. Парочка у стола выпила и закусила. Атаман, наконец-то, освободился от ножа, положив его рядом на стол, и смог позволить себе расслабиться.

– Во-вторых, – продолжил он, закусив, – я тебе уже объяснял, что буду делать из тебя Мессию. Народ жаждет иметь Мессию и он его получит… из моих рук… Слава Богу, ты уже ничего не сможешь испортить… Ведь не зря же пришли мы с тобой в мир сей, непорочно зачатые нашими матерями. Надо полагать, тот, кто творил это чудо, имел определенную цель.

– Ты слишком самонадеян, считая себя способным разгадать ее, – прорычал с хреста Мальчик.

– А мне плевать на его цель, когда у меня есть своя, – усмехнулся атаман. – На то он и наделил нас свободой воли, чтобы мы с умом ею распоряжались… С умом – значит с выгодой для себя. Выгода для себя – это обретение максимальной власти для управления человеческим стадом… Разумным стадом, заметим, что требует особого искусства. Истинно живет тот, кто движет человечеством. Неважно, своими руками или руками созданных им кукол… Тебе и предстоит стать созданной мной куклой-мессией, которая будет вещать народам то, что вложу в ее уста я.

– Но я никогда не буду говорить то, что нужно тебе! – изо всех сил прохрипел Мальчик, пытаясь шевелить онемевающими конечностями, чтобы хоть немножко восстановить кровообращение.

– Да, это воистину так, супербой, – усмехнулся уже изрядно пьяный атаман. – Если ты останешься жив… А посему рассуди сам – у меня нет выхода… Даже если я забуду о мессианстве и отпущу тебя, ищейки твоей мамочки вмиг вынюхают меня и размажут по стенке… Нет, каждый должен достойно нести свой хрест… Я тебе и предоставил великодушно такую возможность… Ты будешь покрыт бессмертной славой в веках и народах. Будь уверен – уж я позабочусь об этом… А мог бы бесславно обрести свой конец в вонючих глубинах городской канализации, как уже обрели многие элики до тебя… Ты должен быть благодарным мне за возможность красивой смерти…

– Да ты же просто маньяк-убийца, обуянный манией несбыточного величия! – просипел мальчик. Что-то странное творилось с его голосом. – Жалкое ничтожество, возомнившее себя равным Богу.

– Неважно, что мы мним о себе, любезный мой оппонент, – лучезарно улыбнулся атаман-философ, – важно, что мы делаем… Приступайте, мальчики, – приказал он, махнув рукой. – А ты, Мессия, внимательно посмотри на своих апостолов, которые понесут в мир твое учение… Запомни их вдохновенные лица. Это они, держа в руках маленькое “икс-распятие” с твоей маленькой фигуркой на нем, будут звать погрязшее в рабстве человечество к безграничной свободе, которой, конечно, ему никогда не достичь, ибо ее не существует для всех… Но те, кто поведет человечество к ней, обретут ее…

– Чушь! – прокричал Мальчик, вглядываясь в пьяные физиономии своих палачей, взгромоздившихся на табуретки так, что они оказались на уровне его глаз. – Все это тысячу раз было!.. Но не было больших рабов в человечестве, чем тираны…

– Ну, зачем же сразу тираны? – покачал головой атаман, наблюдая за действиями пацанов. – Добрые советчики, духовные наставники… «Не обременяй ближнего своего любовью своей и не позволяй ему обременять себя… Свобода – единственное, что сделает тебя равным Богу и достойным его внимания. Бог никогда не снизойдет до рабов своих, но будет любезен с братьями… Не стой на пути человека, но и не допускай, чтобы он стоял на твоем… Отряхни прах раба с ног своих…» Звучит?.. Вот что принесешь ты в мир, Мессия… Поехали, апостолы, – распорядился атаман.

Мальчик почувствовал прикосновения гвоздей к своим ладоням, и острая боль пронеслась от них по всему телу. Он издал унизительный, как ему казалось, животный рев. Но тут же зажал его в себе, не желая демонстрировать слабость духа перед этой мразью.

Пацаны, ощущая раскоординированность своих пьяных движений, били не очень сильно. Из-за этого гвозди прошли сквозь ладони не сразу, а после двух-трех ударов. Конечно, каждый из палачей, как ни старался продемонстрировать свою ловкость, по паре раз все-таки промазал мимо гвоздя, пока не вогнал его по самую шляпку. Трудно сказать, раздробили они кости или нет, но было очень больно. Как ни держали тело веревки, но часть тяжести пришлась и на гвозди, которые, казалось, медленно и тупо раздирают ткани. В глазах темнело от боли, но в лицо бил резкий свет прожектора, заблаговременно передвинутого атаманом из-за спины вперед – он висел на какой-то трубе и свободно передвигался по ней, если потянуть за веревку.

– Вот теперь самое то, – донесся до Мальчика оценивающий голос атамана, – и мука, и тоска… Не только истерические женские, но и скупые мужские будут литься ручьем…

Мальчик собрал всю свою волю и открыл глаза, вынырнув из омута боли, которая, впрочем, никуда не делась.

– Ненависть? – участливо заглянув ему в глаза, обнаружил атаман. – Ну, это совсем негоже для Мессии… Впрочем, образу того, кто будет нести в мир мои идеи, это не повредит.

– Никакого твоего интеллектуального дерьма я нести в мир не буду! – прошипел с натугой Мальчик. – Лучше умереть!..

– О, – усмехнулся атаман, – это всенепременно, страдалец ты наш… Но все, что мне надо, ты понесешь, как миленький, ибо ты – раб мой… Я создам прекрасное твое евангелие от меня. И ты бессилен будешь бороться с образом своим, сотворенным мною… Однако прекрасно, что ты открыл глазки – историческое действо или спектакль для дураков продолжается!.. Твой выход, пресвятая дева Мария, – протянул он Девчонке свой нож.

Она поднялась со стула, приняла нож и не очень твердой, но старательной походкой пошла к хресту.

– Какая восхитительная картинка! – воодушевленно воскликнул атаман. – Она обойдет весь мир и умилит его!.. Обнаженная юная пресвятая Дева Мария идет к еще более юному и обнаженному распятому на хресте Мессие, чтобы сделать его окончательно и бесповоротно святым… Оттяпает она тебе ножичком все твои половые излишества, боженька… Как пить дать, оттяпает… Она обет такой дала – кастрировать всех эликов за то, что они над ней надругались… Око за око… Гениталии за гениталии…

– Садисты, – просипел Мальчик. Тело его от жара прожектора вспотело и медленно-медленно скользило вниз из-под веревок, все сильнее обвисая на гвоздях. Мальчик делал героические медитативные усилия, чтобы не потерять сознание от боли.

Девчонка подошла к распятию и подняла голову вверх. Еще детские мужские принадлежности Мессии нависали над ней подобно маленькому заварочному чайничку. Она вдруг живо представила, как из него льется «заварка» и, не удержавшись, захихикала, сделав шаг назад.

– Какого хрена, Дева Мария? – нахмурился атаман. – Ты портишь мне весь спектакль своими неуместными хиханьками.

От этих слов она захихикала еще пуще.

– Тьфу ты! – в сердцах сплюнул атаман. – Дура на мою голову!.. Подставьте ей табуретку, не дотянется, – приказал он.

Пацаны шустро подставили под хрест табуретку.

Она легко заскочила на нее и подняла голову. Их глаза встретились. Немая сцена длилась секунд десять-пятнадцать. Потом атаман не выдержал.

– Не тяни резину, сучка!.. Пора кончать!..

Девчонка вздрогнула от окрика и, протянув левую руку, приняла в нее «чайничек», отставила правую с ножом, как бы замахиваясь, и вдруг, потянувшись, коснулась губами в легком поцелуе «носика» «чайничка».

– Извращенка! – прорычал атаман сзади.

– Нет! – повернувшись к нему на табуретке, звонко ответила Девчонка. – Он не такой, как все, и не заслужил этого… Я не хочу!..

– Ну, и черт с тобой! – махнул рукой атаман. – Слезай… Только ведь теперь долго подыхать будет… Однако, – задумался он на мгновение, – однако, гениальная импровизация, пресвятая!.. Один оргазм с меня, – шлепнул он проходящую мимо Девчонку по голому задику.

Та замахнулась было, но атаман, игриво хихикая, отскочил, и она прошла к своему стулу.

– Да, – подтвердил атаман, – предвижу ниагарские водопады слез умиления, хотя и было сыграно на грани… А я дурак! Чуть было не испортил образ… Кастрированный Мессия – это неэстетично. Не приняли бы… Пущай подыхает не спеша…

Мальчик промычал что-то нечленораздельное с хреста.

– Уж не обессудь, Мессия, – вздохнул сочувственно атаман, – такая уж ваша судьба мессийская… Чем дольше будешь подыхать, тем дольше будут помнить и боготворить… Но ты не сумлевайся, – хихикнул он, – сегодня же тебя воскрешу. Не буду трое суток гноить, как Бог-отец сыночка своего. Так что мучайся спокойно… А мы пока твоим фантоматом займемся, чтобы со скуки не сдохнуть. Вот только выпьем еще разок с апостолами твоими… Ну-ка, все к столу!

Пацаны с готовностью сбежались к повелителю. Разлили коньяк.

– Предлагаю гуманный тост! – провозгласил атаман. – За быструю смерть и быстрое воскресение нового Мессии!..

Они дружно сдвинули стопки. Атаман поднял свою в сторону Мальчика, приветствуя его, и опрокинул содержимое в глотку.

Но Мальчик этого уже не видел – сначала мир заволокло черно-красной мутной пеленой, а потом он и вовсе исчез.

Не видел Мальчик, как его палачи, закусив, подключили к питанию фантомат, напялили на головы фантоматические колпаки и развалились на лежанках, установив по каждому каналу свою фантограмму.

Однако Мальчик пребывал не в полной бессознательности. Ему казалось, что вокруг слышится какое-то шуршание и тяжелый скрежет, словно камни лениво трутся друг о друга. Через некоторое время он ясно ощутил себя растением, побеги которого пытаются пробиться сквозь каменную осыпь. Некоторые побеги зажало, и растение осторожными-осторожными движениями в разных направлениях пыталось их освободить. Оно направило туда другие свои побеги, чтобы они оплели камни и приняли их тяжесть на себя, пока плененные освобождаются…

– Эй ты! Подох, что ли? – услышал он вдруг громоподобный голос и ощутил удар острого камня по корням.

«Нет, – дошло вдруг, – это не камень… Кто-то кулаком ударил в бок.»

Мальчик с трудом открыл глаза. Сквозь мутную пелену всплыла колеблющаяся пьяная рожа атамана.

– Слышь, браток, – услышал он ирреально плывущий и резонирующий голос. – Я должен тебе сказать, пока эти твари кайф ловят, что мы с тобой чужие в этом мире. Мы с тобой тут в командировке… Вот сотворим этим амебам мессию и отвалим обратно… Туда, где нас ждут и любят… Даже больше… Я чувствую, что мы с тобой – это одно и то же, только в разных телах. Умрет твое тело, и ты перейдешь в меня. Умрет мое – я перейду в тебя… Мы здесь в гостинице, как писал Сенека… Тебе больше повезло – пора домой… Хочешь, я кончу тебя поскорей? Чтобы ты не мучался в этом клоповнике… Ты слышишь меня, братик?..

Мальчик сосредоточил на нем расплывающийся взгляд.

– Ты простил меня? – спросил атаман.

– Мне жаль тебя, – ответил вдруг противоестественно ясным голосом Мальчик.

– Тебе меня?! – пораженно вскричал залитый пьяными слезами палач.

– Мне жаль тебя, Стон Вулкана, – четко произнес Мальчик. – Тебя никто не любит ни там, ни здесь…

Эта фраза отняла последние его силы, и резкая боль от того, что атаман схватил его за бока, оттянув кожу, и потянул к себе, унесла Мальчика обратно в странное беспамятство. Он не слышал, как палач тряс его и требовал:

– Повтори, что ты сказал! Что ты несешь? Какой еще стон вулкана? Где это там?!.. Отвечай же, дерьмо собачье!.. Вырубился, тварь!.. Слабак!.. Молокосос!.. Всего-то ничего провисел, а вырубился… Еще и ноги ему не пробивали… Почему это меня никто не любит?! Вот эти все меня любят – я им и отец, и мать, и брат, и друг!.. Впрочем, ты прав… И не нуждаюсь я ни в чьей любви… Ни здесь, ни там… Я свободен!.. И не тебе, не тебе – мне жаль тебя!.. Нет, не жаль мне тебя, – махнул он рукой и соскочил с табуретки. – Слишком большая роскошь – жалеть слабаков, которые ни за понюх табаку попадают на распятие… Ну, и подыхай… А я тоже кайф половлю…

Он плеснул себе коньяка в стопку, выпил и, напялив фантоматический копак, завалился на лежанку…

Растение ухватилось всеми своими побегами за камень, зажавший один из них, и попыталось потянуть его вверх. Высвобождающиеся ткани пронзила нестерпимая боль, и если бы Растение умело орать, оно бы заорало так, что рухнули горы… Вдруг оно почувствовало, что к листьям пробивается свет и…

Мальчик открыл глаза, глядя в сторону освобожденного побега… Там, зажав большими черными клещами длинный окровавленный гвоздь, раскачивалось белое тело Березки.

– Потерпи, малыш, – чуть слышно прошелестела Березка.

И Растение направило свои побеги в другую сторону, где еще мучался в плену их собрат. Пробираться приходилось сверхосторожно, потому что в любой момент один из спасателей мог оказаться между камнями. Все время слышался монотонный скрежет их движения. Свет сменялся тьмой, тьма сменялась светом, а спасатели спешили на помощь… Наконец, они уцепились за злополучный камень, принимая на себя его тяжесть… И мгновением резкой боли ознаменовалось освобождение второго побега…

– Ну вот, малыш, – прошелестела Березка, – потерпи еще чуть-чуть… Осталось совсем немного.

Мальчик приоткрыл глаза. Перед ним никого не было. Только ослепительный свет солнца!.. Нет, черт побери, – это прожектор… Вдруг тело его всей тяжестью повисло на руках, отчего, как ему показалось, захрустели локтевые суставы, но тут веревка спасительно впилась под ребра, сдирая кожу с живота. Рухнула безжизненной ветвью одна рука… Тело повисло на второй… Упала вторая рука, которой вроде бы и не было, и тело, перегибаясь через веревку, устремилось вниз, вдруг оказавшись на чьем-то плече, сползло по спине… по стволу Березки… Ослабла веревка под ребрами. По телу мощным прибоем перекатывались волны боли, острыми когтями продирая плоть до самых глубин. Мальчик услышал свой стон и окончательно открыл глаза.

– Тише, малыш, тише, – зажала ему рот рукой Девчонка. – Не дай бог, услышат, – опасливо покосилась она в сторону пацанов, валявшихся на лежанках с колпаками на головах.

А тело продолжало с болью возвращаться к жизни. Девчонка аккуратно массировала его конечности. Мальчик посмотрел было на свои ладони и тут же отвернулся – зрелище было страшное.

Наконец, он смог сделать первое движение, и Девчонка тут же встрепенулась.

– Сможешь идти? – спросила она.

Мальчик кивнул.

– Подожди чуток. – Она одним движением накинула на себя платье и исчезла во мраке за прожектором.

Мальчик огляделся вокруг. Его палачи подергивались на лежанках, активно участвуя в фантодействиях. Присев, он глянул на таймер фантомата. Минут на сорок еще должно было хватить.

Кот растянулся на границе света и тьмы и, похоже, никак не мог ее преодолеть.

Мальчик попытался встать на ноги но они его не послушались. Тогда он пополз к коту, опираясь на локти и отталкиваясь ногами. Почти по-пластунски, как недавно полз кот.

– Мяу, – пожаловался кот, когда Мальчик подполз к нему.

– Ничего, зверюга, выкарабкаемся, – успокоил его шепотом Мальчик. Тут появилась Девчонка.

– Ну-ка, давай оденемся, – принялась она натягивать на него какие-то шорты. Он приподнял таз, помогая ей. Майку она протягивала через его руки с особой осторожностью. Одев, обхватила его за талию и помогла подняться. Ноги еще дрожали и подгибались, но уже держали. Мальчик упер локти в живот и вытянул вперед согнутые руки.

– Положите-ка его, пожалуйста, сюда, – попросил он Девчонку, показав головой на кота.

– Да куда уж тебе, – усмехнулась она криво, смущенная таким обращением. – Сама возьму. Ты уж себя донеси как-нибудь.

На левую согнутую руку она пристроила жалобно запищавшего кота и чуть прижала его к груди. Правой ухватила за талию Мальчика.

Первые шаги дались ему с трудом, но чем дальше они шли, тем уверенней он ступал. Хотя голова кружилась, по рукам сочилась кровь, и его бросало из жара в холод и обратно.

На поверхность они выбрались через подвал здания рядом с домом Мальчика. Было рабочее и учебное время, поэтому неудивительно, что никто им не встретился. Они пересекли двор и подошли к дверям, тут же распахнувшимся перед Мальчиком.

– С вами посторонний, – напомнил услужливый голос приятного бархатистого тембра.

Девчонка шарахнулась.

– Пропустить, это со мной, – распорядился Мальчик.

– Ваша гостья находится в розыске, – сообщил компьютер у лифта.

– Отлично, – кивнул Мальчик. – Значит, нашлась. Пропустить! Со мной!

Они вошли в лифт и он устало оперся о стенку.

– Держись, малыш, уже докандыбали, – ободрила его Девчонка и, потянув за талию, вывела из лифта прямо в холл мэровских апартаментов, занимавших весь верхний этаж. Попасть сюда снизу можно было только на персональном лифте в сопровождении кого-нибудь из членов семьи мэра, либо по специальной магнитной карточке с секретным кодом. Впрочем, меры безопасности этим не ограничивались.

– Куда кантовать тебя? – спросила Девчонка, растерявшись от обилия дверей и коридоров, сходящихся к холлу.

Мальчик показал головой на коридор, уходящий влево. Наконец, они добрались до его комнаты, где еще были раскиданы подарки, и Девчонка помогла ему осторожно устроиться на диване, откинувшись на спинку. На колени ему она водрузила подушку, поверх нее, постелив клеенку, бережно пристроила руки Мальчика.

Кот, утомленно закрыв глаза, лежал на кресле рядом с диваном.

– Надо врача свистнуть, – напомнила Девчонка.

– Будьте добры, позвоните маме, – с трудом выдавил Мальчик. Веки тяжелели, по телу блуждали боль и опустошающая слабость. – Вон телефон, – повернул он голову к своему письменному столу. – Нажмите красную кнопку. Это экстренный вызов.

Девчонка взяла трубку и нажала красную кнопку с восклицательным знаком на ней.

– Мэр у телефона. Говорите, – почти мгновенно раздался в комнате очень мелодичный, встревоженный женский голос. Он прозвучал так громко, что Девчонка вздрогнула и оглянулась вокруг, подумав, что кто-то вошел в комнату.

– Говорите! – требовательно повторил голос.

– Это от вашего сына, – затараторила Девчонка заплетающимся хмельным дискантом. – Ему срочно нужен врач.

– Что с ним?!

– Поранены руки…

– И ветеринара! – шепотом напомнил Мальчик.

– И ветеринара прихватите.

– Что за ерунда? Кто говорит? – возмутились в трубке.

– Будьте любезны, поднесите мне трубку к уху, – попросил Мальчик. Девчонка торопливо сунула ему трубку.

– Алло, алло… – тревожно раздавалось в ней.

– Мама, – тихо сказал Мальчик. – Я дома. Пожалуйста, сделай это. Срочно. Хирурга и ветеринара. Вопросы потом. Все.

И он стал медленно опускаться во мрак. Поврежденные побеги рассылали по всему телу сигналы боли, и приходилось срочно менять состав соков, текущих к ним от корней, чтобы утишить боль и ускорить заживление. И Растение полностью сосредоточилось на этом сложнейшем процессе.

Девчонка тем временем отыскала домашнюю аптечку и, как умела, оказывала первую помощь. Йода в аптечке оказалось слишком мало, поэтому она отыскала бар-холодильник и извлекла оттуда бутылку водки. Прямо из горлышка полила ею на руки и отхлебнула несколько глотков сама.

Послышался шум вертолета. Девчонка выглянула в окно. Вертолет опускался на крышу. Вскоре где-то наверху хлопнула дверь. Рассыпалась дробь торопливых шагов, и в комнату влетела красивая еще молодая женщина в деловом белом костюме и умопомрачительной блузке.

– Сынок! – воскликнула она и бросилась к Мальчику.

Следом вошли усатые и бородатые мужчины в белых халатах и сопровождающие их стройненькие медсестры в белоснежных изящных халатиках. Серьезный энергичный мужчина военной выправки, но в штатском, вырос в проеме двери и застыл там.

Врач-хирург принялся осматривать руки Мальчика. Почувствовал запах спиртного и оглянулся на Девчонку.

– Я полила водкой, – объяснила она.

Врач одобрительно кивнул.

– А это, я понимаю, мой пациент? – наклонился над котом второй мужчина в белом халате. Девчонка кивнула.

– Что с ним? – одновременно повернулись к Девчонке оба врача, каждый имея в виду своего пациента.

– Он – мессия и был распят, – объяснила она.

– Как это? – воскликнули оба лекаря.

– А вот так, на хресте, – чуть покачиваясь, показала Девчонка, расставив ноги и разведя руки, изображая букву “Х”.

– И кот – мессия? – уточнил ветеринар.

– Ага, кошачий, – подтвердила Девчонка, пьяно хихикнув.

Кот утробно завопил, когда его принялись ощупывать, и Мальчик, открыв глаза, произнес довольно внятно:

– Осторожней! Ему же больно!.. Только обязательно вылечите его, пожалуйста! Он должен жить… Это очень важно…

– Разумеется, – заверил ветеринар, – только нужен рентген.

– Пренеприятная рана, – вздохнул хирург. – И ваши конечности не помешает просветить, молодой человек.

Медсестра открыла небольшой белый чемоданчик с переносным рентгеновским аппаратом и, взяв легким движением одну руку мальчика, поднесла ее к экрану внутри чемоданчика. На экране появилось увеличенное изображение внутреннего состояния поврежденной кисти.

Девчонка присела на диван рядом с Мальчиком и оберегала его вторую руку. Мать с ужасом смотрела из-за спины врача на разодранные ткани ладони. Лицо ее было белее костюма.

– Боже! Как я боялась именно этого! Как я пыталась оградить его от контактов с фанатиками… И все-таки они добрались до него!.. Не уберегла…

Девчонка зачарованно смотрела на Женщину.

– Кто это сделал?!.. Где?!.. Как?!.. – устремила она горящий взгляд к Девчонке.

Та не отвела глаз, но и не ответила ничего.

– Говори же! – потребовала госпожа Мэр. – Ты сама-то кто?.. Ах, да, помню… Ты уже год в розыске!.. Где ты скрывалась? Полиция и родители с ног сбились…

Девчонка только криво усмехнулась при упоминании о родителях и продолжала молчать.

– Не трогай ее, мама! – вмешался Мальчик, морщась от боли. – Я все прекрасно помню и знаю сам… Фанаты тут ни при чем…

– Но кто же тогда мог распять тебя, если не религиозные фанатики? – воскликнула, ничего не понимая, мать.

– И кота, мама, и кота!.. – усмехнулся Мальчик очень по-взрослому, что не укрылось от материнского взора, и очень встревожило ее – судьба сына взрывом вырывалась из-под ее контроля. – Уверяю тебя – тут приложил руку некий весьма изощренный философ…

Мужчина в проеме двери чуть насторожился.

– Кто же это?! – нетерпеливо воскликнула мать, горя нескрываемой жаждой мести.

– Предтеча, мама, – посмотрел ей в глаза сын, – мой предтеча, который был так же непорочно зачат своей матерью, как я тобой… Хотя ты никогда мне об этом не говорила…

– Но… – вскинула она руки.

– Я понимаю твои мотивы, – остановив ее взглядом, продолжил он. – Но эта «святая ложь» на какое-то время сделала меня безоружным перед ним… Я не смог перехватить инициативу в философском споре. А это, – горько усмехнулся он, показав глазами и головой на руки, – это, всего лишь, один из моих неуклюжих аргументов в этой схватке интеллектов… Я был вынужден противопоставить словам действия… И спор еще не закончен…

– О боже! – испуганно воскликнула мать. – И когда е он закончится?!

– Да никогда, мама, – заверил ее сын. – Это вечный спор.

– Добра и Зла? – попыталась она вникнуть.

– Нет, – покачал головой Мальчик, – Любви и Свободы… Или, может быть, Созидания и Разрушения… В том-то и проблема, что это спор Бытия с самим собой…

– Ничего не понимаю, – призналась Женщина. – Зачем же распинать?!

– Ну, ежели на большее интеллекта не хватает…

– Извините, – вмешался хирург, – вынужден прервать ваши философские экзерсисы, хотя они явно благотворно действуют на психическое состояние пациента… Срочно нужно в клинику! Требуется ювелирная работа, чтобы сохранить руки… Здесь нет условий.

– О-о-ох… – схватилась за грудь мать.

– И мне тоже, – сообщил ветеринар, рассматривая на экране внутренности кота, засунутого в чемоданчик и подающего оттуда тревожные вопли. – Здесь не только кисти, но и вся его, так сказать, трансмиссия, требует срочного оперативного вмешательства.

– Так скорей же! – заторопилась госпожа Мэр.

– Носилки! – крикнул хирург в дверь.

Оттуда появилась парочка дюжих молодцев с носилками наперевес. Они с помощью медсестер и Девчонки аккуратно уложили Мальчика на носилки, укрепив на груди его перебинтованные руки.

– Боже! Что это на тебе? – только тут заметила мать чужую одежду на сыне. – Ужас какой!

– Ништячней шмоток не раскопала, – объяснила Девчонка. – Его шкурки порезали. Распинали голым. Нам надо было побыстрей линять, пока не кончились фантограммы.

– Фантограммы? – удивилась госпожа Мэр.

– Я отдал им фантомат, – объяснил Мальчик с движущихся носилок, – за кота.

– Но как их найти?! Это же нестерпимо! Таких подонков надо держать в тюрьме! – воскликнула она.

– Лучше не вмешивайся, мама, пока это возможно, – попросил Мальчик. – Когда говорят философы, власть должна молчать…

– Хороши разговорчики! – покачала головой госпожа Мэр. – Бывало, в пылу таковых по полчеловечества с лица Земли смахивалось… И я должна молчать?!..

– Молчи, женщина, когда джигиты базарят, всегда долдонит мой батяня, утюжа мать по пьяне, – вставила Девчонка.

– А ты зачем идешь? – удивилась госпожа Мэр. – Оставайся здесь. Поговорим, когда я вернусь.

– Нет, мама, – воскликнул сын, – я хочу, чтобы она была со мной… Если вы, конечно, не возражаете… – повернулся он к Девчонке.

– Не боись, малыш, – улыбнулась она, – я с тобой.

Мать удивленно посмотрела на эту замарашку, вдруг возымевшую странную власть над ее сыном. Возражать она не посмела – не в служебном кабинете.

Они поднялись на крышу небоскреба. Вертолет стоял на посадочной площадке метрах в пятидесяти от большого бассейна с телескопической вышкой для ныряния, которая сейчас была опущена. Вода в бассейне была синяя-синяя, как глаза у госпожи Мэр, а стенки – белые, как ее костюм.

Отсюда не было видно ничего, кроме ослепительного шпиля Гостиницы. Город исчез. И было в этом что-то нереальное. Особенно для Девчонки, привыкшей за последний год к жизни в подземелье…

То, что происходило в этот день и на следующий, покрыто туманом. Операция под наркозом, после наркотическое забытье. Изредка всплывают на мерцающем экране лица мамы, бабушки, Девчонки, врачей…

Ясность пришла с последующими событиями…

Первое, что увидел Мальчик, проснувшись, было лицо Девчонки, внимательно его разглядывавшей. Длинные волосы ее, раньше забранные в хвост или узел на затылке, а то и распущенные, теперь были заплетены в две косы с большими белыми бантами. От этого лицо ее сделалось совсем детским и немного торжественным.

– Здравствуйте, – негромко произнес Мальчик, не желая привлекать постороннего внимания к своему пробуждению.

– Привет, малыш, – так же тихонько ответила она и улыбнулась. – Как ты?

– Вроде нормально… Руки мне не отрезали?

– Целы твои хваталки… Врач сказал, что великим пианистом не будешь, но играть для себя и писать сможешь… Ты умеешь лабать на пианино?

– Не ахти как… Легкие вещицы… Я очень благодарен вам… Спасибо…

– За что? – удивленно подняла брови Девчонка.

– За мое воскресение… Почему вы это сделали?

– Называй меня на «ты», малыш… Мне по фигу эти твои эликские финти-минти дерьмовые…

– Ладно, – улыбнулся Мальчик, – так почему же ты это сделала? Ты ведь была с ними…

– Ты первый, кто отказался от меня, когда он предлагал… – Лицо Девчонки от неприятных воспоминаний сразу сделалось злым, жестким и взрослым.

– Извини, что задел рану.

– А-а, фуфло, – отмахнулась она, чуть помягчев лицом.

– Поэтому же ты и не кастрировала меня?

– Попал в щель хреном, да не всунул, – хмыкнула Девчонка.

– А почему же еще? – с трудом расшифровал ее ответ Мальчик.

– Ну, че липнешь, как комар к заднице? – зарделась она. – Ну, пожалела пацана… Ну, еще… Интересно ведь, как трахаются боги… А если бы я оттяпала твою трахалку, то никогда бы и не узнала…

– Я так полагаю, что боги не трахаются, а любят, – отреагировал Мальчик.

– Как, совсем не трахаются? – искренне удивилась Девчонка. – Зачем же тогда им трахалки?

– Чтобы любить, – терпеливо пытался Мальчик донести до ее сознания терминологическую разницу сексуальных определений.

– И поэтому ты отказался от меня? – спросила она.

– Я не бог, – ответил он, – но в этом хочу быть подобен ему. Я, конечно, не спец, но мне представляется, что все мы боги, если любим, а не трахаемся.

– Красиво, – мечтательно вздохнула она, – но непонятно.

– Так, значит, я был не первый на хресте? – вернул разговор в прежнее русло Мальчик.

– Не-е… Мне уж и считать остомудило, сколько этого дерьма там перебывало, – легко призналась Девчонка. – Разве ты не усек черных пятен на хресте?.. Это кровь эликов… Дерьмо их праху…

– Ты никому об этом еще не говорила? – повернулся в сторону двери Мальчик.

– За дуру держишь? – хмыкнула она.

– Зачем же вы это делали? – спросил он.

– Они – хрен знает, – пожала плечами Девчонка. – А я, в натуре, зарок дала кастрировать всех эликов… Ведь то, что травил тебе Мессир, правда…

– Так он велел вам называть его Мессир?.. Да у него мания величия.

– Не усекла? – не поняла Девчонка.

– Мессиром называли Воланда.

– Кто это?

– Одно из обаятельных воплощений Сатаны, напоминающее о том, что Сатана – лишь одна из ипостасей Бога…

– Ни фига не усекла, – призналась Девчонка.

– И как вам удавалось все это проделывать? – вернулся к основной теме Мальчик.

– Да проще, чем хреном чай мешать, – скривилась она. – Мессир клеил для меня клиента, приводил в бункер… Тот трахал меня. Потом его тепленького снимали и притрахивали на хрест…

– Неужели нельзя было без тебя?! – воскликнул он.

– Не-а, Мессир травил, что казнь невинного – убийство, а за растление малолетних во все времена давали вышку…

– И ты кастрировала их?

– Да, – легко подтвердила Девчонка, хищно сверкнув глазками, – оттяпывала под самый корень и заталкивала в их орущие хлебала!.. – она плотоядно оскалилась, и эта звериная гримаса совершенно не гармонировала с ее косичками и бантами. – Чтобы они уже по горло нажрались!..

Мальчика непроизвольно передернуло.

– А потом? – спросил он еле слышно.

– Подыхали они потом… Молча – кляп я им делала клевый… Дальше не мое дело… Кажется, лучшие куски швыряли бездомным псам, а остальное скармливали крысам и спускали в канализацию… хрен его знает… Пацаны занимались…

– И как же ты собиралась жить с этим?

– Да, никак… Мне по фигу… – махнула она ручкой. – Я уже давно умерла… Когда-нибудь меня бы все равно пришили… Клиенты такое вытворяли за свои вонючие башли! Я, наверное, живучей кошки… Мессир все это снимал на видеокамеру и продавал порномафии…

– Мерзавец! – прошипел Мальчик.

– Он помогал мне мстить, – явно не в полной мере согласилась она.

– Сейчас не носят таких кос, – улыбнулся он после продолжительной паузы. – Но тебе идет…

– Я знаю, что не носят. Хрен с ним… Мне нравится. Никто никогда не заплетал мне кос, а твоя бабушка заплела. Она говорила, что в детстве носила такие.

– Точно! – подтвердил Мальчик. – Я видел на фотографиях. Тебя не очень замучили вопросами?

– На мне, знаешь, где залезешь… Я залила, будто нашла тебя с котом случайно, когда спустилась в подвал по малой нужде. В какой, уже не фурычу, потому что занялась тобой и все было по фигу… Наверное, ищейки уже рыщут по всем подвалам… Только они ни хрена не найдут. Мессир хитер, как крыса – они давно уже оттуда слиняли.

– Знаешь что, – сказал вдруг Мальчик, – давай ты будешь жить у нас… Я очень бы этого хотел, а ты?..

– Фуфло это. Я же в розыске… Теперь меня вернут предкам. Только я все равно слиняю…

– Я уверен, что мама договорится с ними, – заверил ее Мальчик.

– Купит тебе новую куклу?.. – усмехнулась Девчонка. – Не захочет… Она ревнует.

– Мама?! – удивился Мальчик.

– А что? Обычное дело… И еще, чует мое нутро, она тебе больше, чем мама…

– Не понял, – признался Мальчик.

– Кайфово, хоть что-то ты не сечешь, а то уж я совсем себя дубиной ощутила, – рассмеялась она. – Твоя мамочка в твоем присутствии ощущает себя женщиной…

– А кем же ей еще себя ощущать?.. Мужчиной, что ли?.. – опять не понял он.

– Фиг с ним, – прервала она обсуждение, – вырастешь – допетришь.

– Тоже мне взрослая, – насупился Мальчик.

– Я не взрослая, малыш, – тихо и серьезно ответила она. – Я – старуха…

– Ладно, – виновато улыбнулся он. – Будешь моей второй бабушкой! А то у всех две бабушки, а у меня одна.

– Неизвестно, что скажет на это первая бабушка…

– Мое слово тоже кое-что значит, – чуть повысил он голос.

– В этой семье твое слово значит все… – кивнула Девчонка.

Открылась дверь. В палату вошел врач. Следом – госпожа Мэр.

– Сынок! – бросилась она к кровати, увидев открытые глаза сына. – Как ты?

– Нормально, мама, – успокаивающе улыбнулся Мальчик, заметив, как она остановилась перед самой кроватью, явно боясь ненароком задеть его и сделать больно. И еще он успел заметить странный взгляд, брошенный ею на Девчонку.

– Твой ангел-хранитель глаз не смыкал, охраняя твой сон, – поведала она сыну, показав головой на Девчонку. – Правда, их почти никто не смыкал.

– Да нет, – не приняла комплимент Девчонка. – Я покемарила чуток.

– Судя по показаниям приборов, состояние, действительно, нормальное для данной ситуации, – сообщил врач. – Никаких тревожных симптомов… При таком-то обилии нянюшек… Ох, и балуют вас, молодой человек.

– Как мои руки, доктор? – поинтересовался Мальчик.

– На месте руки, – заверил его врач. – В чемпионате по супербою участвовать не придется, но приласкать своих нянюшек со временем сможете… Если будете выполнять мои назначения.

– А как кот? – Мальчик вдруг со стыдом обнаружил, что совсем забыл про бедолагу.

– Будет бегать, – сообщила госпожа Мэр. – Но пока, как у тебя, постельный режим.

– А у него вовсе не постельный режим, – возразил врач. – Руки защищены, может ходить. В пределах клиники. Не переутомляясь, разумеется… Ладно, оставляю вас, но скоро процедуры, – предупредил он и пошел к дверям.

– Одну минуточку, профессор, – выскочила за ним мама.

– Почему ты нянчишься со мной? – поинтересовался Мальчик шепотом. – Персонал здесь хороший…

– Но они не знают Мессира, – усмехнулась она криво. – Он так этот финт не спустит.

– Я думаю, мама позаботилась об охране… Наверняка, какие-нибудь сверхмеры…

– Ракетой в комара не попадешь, – отмахнулась она. – Я – надежней.

Вошла госпожа Мэр. Присела рядом с кроватью на стул. Мельком бросила взгляд на Девчонку.

– Ты обещал мне все рассказать, сынок, – напомнила она, посмотрев на него внимательным и тревожным взглядом. – По-моему, вы оба скрываете от меня правду.

– Нет, мама, – попытался успокоить ее Мальчик, – у меня, просто, не было еще физической возможности сообщить тебе подробности. Суть же я сообщил тебе сразу.

– Но это было похоже на бред!.. Какой-то философ-изувер… Мессия-кот, мессия-ребенок… Сколько лет твоему философу?

– Он старше меня… Лет, наверное, пятнадцать-шестнадцать… Но пощуплее и послабее… Из демоса… По сути – люмпен… По всей видимости, нездоров психически… При нем четверо подручных помладше.

– Психически ненормальный маньяк, изощренный философ из демоса, люмпен, пятнадцати-шестнадцати лет, – резюмировала госпожа Мэр. – Согласись, это звучит неправдоподобно.

– Не более неправдоподобно, чем твое непорочное зачатие, – парировал сын ее недоверие, и укол его был точен. Женщина побледнела, но профессионально быстро овладела собой.

– Да, конечно, оно неправдоподобно, – согласилась она, – но, пожалуй, не более чем появление жизни на Земле или, к примеру, наша Гостиница, в которую никто не может войти, но из которой появляются прекрасные Женщины, а по стенам уходят в небо поэты…

– Мама, – нашел удобным момент Мальчик, – я хотел бы, чтобы она жила с нами. Хватит ей уже шляться по подвалам, как бездомной собаке.

– Я не против, – выдержав паузу, ответила госпожа Мэр, – если, конечно, твой ангел-хранитель не возражает.

Две женщины встретились взглядами. Через некоторое время в уголках губ Девчонки появилась неуверенная дрожащая улыбка.

– Вот и отлично, – резюмировала госпожа Мэр. – Будет у тебя сестренка…

– Спасибо, мама – улыбнулся во весь рот Мальчик и гордо посмотрел на Девчонку. Мол, я же тебе говорил… вот какая у меня мама!

– Я обещала быть ему бабушкой, – слабо улыбнувшись, уточнила Девчонка.

Госпожа Мэр понимающе улыбнулась на шутку и заверила, что с внутрисемейными должностями они разберутся в рабочем порядке.

– Итак, – вернулся Мальчик к прерванной теме, – ты утверждаешь, что «непорочное зачатие» действительно имело место?.. Или просто считаешь, что у меня нос не дорос, чтобы совать его в твои интимные тайны?..

– Ты родился взрослым, сынок, – грустно ответила мать, – и мне стоило величайших усилий подарить тебе детство… Во всяком случае, мы с бабушкой очень старались… Я никак не рассчитывала, что оно закончится так скоро…

– Она действительно моя бабушка? – продолжал задавать «трудные» вопросы Мальчик.

– Если б еще знать, что в твоем случае иллюзия, а что – реальность, – вздохнула мать. – Разгадкой тайны твоего рождения занимались и детективы – ведь мне могли имплантировать тебя, каким-либо образом погрузив в бессознательное состояние, и специалисты-гинекологи – ведь случаи партеногенеза у человека наблюдались до сих пор только в фантастике. Ноги сбили в поисках компромата на меня и репортеры, жаждущие сенсаций… По их единодушному заключению «непорочное зачатие» имело место…

– Но правду можешь знать… или чувствовать только ты, – внимательно посмотрел на нее сын.

– Что касается знания правды, – выдержала она его взгляд, – то я уверена, что не имела сношений с мужчинами ни до твоего рождения – это подтверждено медицинской экспертизой, ни после… Но тут я никому не обязана предъявлять акты экспертизы… А ты мне и так поверишь.

Женщина поймала на себе ошеломленный взгляд Девчонки, явно не понимавшей, как такое возможно, и ощутившей здесь незримую грань между святостью и безумием. А женщина, как бы оправдываясь за свою неполноценность, повела руками.

– Что же касается чувства, – из глубины воспоминаний вещала она, – то… не знаю, насколько можно ему верить… Но иного пути к разгадке у меня нет… Когда ты родился, у тебя было лицо взрослого человека, не понимающего, куда он попал. Ты молчал и осматривался. А когда, наконец, как мне показалось, понял, то посмотрел на меня так, словно узнал… И я узнала этот взгляд: так на меня смотрел человек, которого я любила… И тогда… тогда я почувствовала, что это вернулся ОН!.. Может ли быть большее счастье для женщины, чем родить своего возлюбленного! – воскликнула женщина, будто убеждая кого-то.

– Это был предыдущий мэр? – спросил Мальчик. – Тот, кого бабушка называла моим отцом?

Госпожа Мэр удивленно посмотрела на него.

– Ты, оказывается, уже много знаешь…

– Да, жаль, что не от тебя… И он погиб за пять лет до моего рождения?

– Верно. Его уничтожила мафия за то, что он посягнул на ее монопольное владение товарным рынком Города.

– Мафия победила?

– Нет, ей пришлось перестраиваться в своей стратегии… Мне удалось продолжить то, что он задумал…

– Кому-нибудь от этого стало лучше? – продолжал задавать вопросы Мальчик.

– Потребительская корзина стала дешевле и полнее… Мы получили возможность больше тратить на социальные нужды, повысился уровень занятости… только безработных все равно много…

– Почему?

– Потому что экономике Города не нужны рабочие руки.

– И поэтому среди демоса так много несчастных, – понял Мальчик. – Они – лишние в этом мире и в этой жизни… в этом Городе… Но ведь здесь скрыто что-то глубоко порочное!.. Человек не должен быть лишним!..

– Всякая чаша переполняется, – вздохнула умудренно госпожа Мэр. – И чаша бытия, в этом смысле, не исключение… Максимум, в чем еще испытывает потребность наш хозяйственный механизм – это рабочие головы, но данная потребность удовлетворяется за счет интеллектуальной элиты… И вообще, это сложная человеческая проблема. Я не раз поднимала ее на муниципальном совете. Но обычно удается добиться только улучшения материального обеспечения безработных. И не по злому умыслу муниципального совета, а из-за отсутствия реалистического конкретного решения… Я почти уверена, что в той парадигме бытия, какую мы имеем, такого решения и не существует…

– Что за фуфло такое – па-ра-диг-ма бытия? – спросила Девчонка. Ей явно не нравилась обрисованная госпожой Мэр ситуация.

– Это существующие принципы устройства нашей жизни, – терпеливо пояснила госпожа Мэр.

– Значит, надо менять парадигму бытия, – сделал вывод Мальчик.

– Слышу знакомый голос, – грустно улыбнулась госпожа Мэр. – Один решительный мужчина однажды уже попытался не то, что изменить оную парадигму, а всего лишь вырвать кость у ненасытного пса…

– Но ты же продолжила его дело! – напомнил Мальчик.

– Да, – кивнула она, – но сначала я привлекла внимание пса к другому лакомому кусочку… Когда же он отвернулся, я спокойно забрала кость.

– Ты мудрый политик, – признал Мальчик.

– Все женщины – мудрые политики, – улыбнулась госпожа Мэр. – А насчет парадигмы… Она такова не по чьему-то злому умыслу или недомыслию, а потому что она есть естественная форма существования данного социума. То есть нашего Города. Социум, как жидкость, принимает форму того сосуда, в котором находится. А сосудом для него является тот коллективный идеальный образ жизни, который создан эмоциональными, интеллектуальными, инстинктивными устремлениями каждого человека и всех вместе… Это старая истина: народ имеет ту жизнь, какую заслуживает… Ломка старой парадигмы и попытки насильно сунуть социум в новую только увеличивают сумму несчастий его, потому что он не способен жить по-другому. Старый мир разрушен, а новый – чужд. И кончается тем, что не мир переделывает человека, а человек приспосабливает его под себя. Это так естественно.

– Значит, элики вечно будут эликами, а демики – демиками? – агрессивно нахмурившись, спросила Девчонка.

– Нет, моя милая, – умиротворяюще улыбнулась госпожа Мэр. – Не вечно, а до тех пор, пока в душе своей не создадут новый мир, подчиняющийся иной парадигме бытия, в которой нет эликов и демиков.

– Да с какого хрена он соскочит – этот новый мир?! – воскликнула Девчонка, заставив госпожу Мэр покорежиться от неблагозвучия вопроса. – Если старый, как вы катите, – естественная форма нашей жизни… Каждой свинье – своя лужа…

– Формы ветшают, переполняются, перестают соответствовать содержанию, то есть перестают обеспечивать людям даже не минимум счастья, а минимум комфорта, прежде всего, морально-эмоционального комфорта, необходимого для стабильного бытия. Новые формы возникают из недовольства старыми, понуждающего к духовному поиску новых форм. Конечно, недовольство не порождает нового, но стимулирует его поиски.

– Но какой он – этот кайфовый новый мир? – спросила чуть успокоенная Девчонка.

– Я не бог, – пожала плечами госпожа Мэр.

– Но вы – мать Бога! – серьезно заявила Девчонка.

– Никогда так не говори!.. И никогда так не относись к нему, если хочешь, чтобы он был счастлив! – встревожено и отчаянно потребовала мать.

– Но разве вы не сечете, что Город застолбил вашего сына Богом и ждет, когда он достигнет зрелости, чтобы изменить жизнь к лучшему?! – удивилась Девчонка.

– Знаю, – подтвердила госпожа Мэр. – И делаю все, что могу, для искоренения этого ужасного заблуждения.

– Но разве хреново, что вашего сына все любят? – удивилась Девчонка.

– Не любят, – потемнела лицом мать, – а ждут, когда он окрепнет, чтобы взвалить на него ношу своих проблем, свою интеллектуальную лень, свою духовную импотенцию, не способную породить алкаемого идеала, внутренняя потребность в котором гложет их слепые души… Эта ноша непосильна для одного человека!.. А когда она раздавит его, когда в немытой лапе их старых идеалов хрустнет предложенный им идеал, потому что они не смогут пролезть со своими пороками сквозь то игольное ушко, что служит воротами в новый мир, тогда они растерзают своего Бога от отчаяния и разочарования, от тоски несбывшихся надежд… Для начала его уже распяли…

– Но его распинал не Город! – попыталась Девчонка защитить незримо присутствующий за ее спиной демос.

– Нет, девочка, – грустно покачала головой госпожа Мэр, – Город – это каждый из нас. Он присутствует в каждом нашем поступке и слове. Поэтому каждый из нас и отвечает за то, что в нем происходит…

Из сумочки госпожи Мэр раздался негромкий зуммер. Она поднялась и достала маленький изящный мобильник.

– Госпожа Мэр! – раздался оттуда негромкий, но энергичный голос. – Срочно включите телевизор! Независимый канал!..

Она тут же подошла к стоящему в углу палаты телевизору и включила его. Обычно этим, якобы независимым каналом, пользовалась оппозиция. А к оппозиции надо относиться внимательно.

В экранное пространство медленно выплыло громадное голографическое изображение деревянной буквы “Х”.

– Что это? – прошептала, непроизвольно отшатнувшись, госпожа Мэр. Хотя уже начала догадываться.

– Хрест, – пояснил ей сын.

– Крест? – удивилась она.

– Нет, “х-рест” от буквы “Ха”… Мой хрест… Только как он попал сюда?

– Пока правительственные силы безопасности сбились с ног, тщетно пытаясь отыскать изуверов, надругавшихся над сыном госпожи Мэр, – словно отвечая на его вопрос, сообщил комментатор, – наши специалисты получили полную информацию о происшедшей трагедии!.. Смотрите, граждане Города!.. И уясните себе, что из-за попустительства и женской слабости нынешней власти такое могло произойти и с вашим ребенком или с вами… В нашем распоряжении есть и другая видеоинформация, доказывающая трагическую правоту нашего утверждения… Смотрите же, и содрогнитесь!..

– Мессир! – хмыкнула Девчонка. – Он же обещал, что сделает на тебе башли…

Госпожа Мэр быстро взглянула на нее, отметив про себя, что девчонка знает гораздо больше, чем говорит, но не нашла в себе сил оторваться от страшного изображения…

А на экране уже появился распятый кот, и Мессир поставил Мальчика перед выбором… И весь Город с замиранием сердца следил за этой неравной дуэлью двух нравственных систем.

Мальчик, внимательно слушавший свой диалог с Мессиром, заметил, что монологи Мессира в тех местах, где речь идет о сути его замыслов, искусно отредактированы. Но ощущалось, что этот негодяй не отказался от идеи сделать из него мессию…

Все выглядело подлинной высокой трагедией, хотя и не без налета театральности, за которую Мальчику было немного стыдно. Проще надо быть!.. Проще… Увы, дубль не переснимешь… А может быть, Мессир специально так все смонтировал?

Мальчик обнаружил, что уже не очень четко помнит последовательность слов и событий. Это огорчало, но он надеялся, что при медитативном сосредоточении ему удастся все вспомнить яснее…

Лицо госпожи Мэр расплылось в некрасивой гримасе, слезы ручьем текли из ее безумно распахнутых глаз. Мальчик вспомнил замечание Мессира о «ниагарских водопадах»… Девчонка наблюдала за происходящим с мрачной сосредоточенностью, не выказывая никаких признаков смущения или раскаяния.

Когда же, взяв на руки кота и обхватив за талию Мальчика, она уходила с ним во мрак, послышался голос, в котором Мальчик сразу узнал интонации Мессира:

– Десять лет прятала элита от народа его Бога, не позволяя ему познать себя… Когда же он в муках познал себя, его снова уводят во мрак духовного небытия… Неужели же народ стерпит, что у него отнимают Бога, а у Бога – его страдающий и жаждущий спасения народ?..

Это была уже явная провокация. И госпожа Мэр должна была немедленно на нее реагировать, чтобы предотвратить опасные последствия, но сердце матери сжалось от сострадания и ощущения громады надвигающейся беды, уже начавшей подминать под себя ее маленького сына.

– Госпожа Мэр! – раздался в телефоне голос секретаря. – Члены муниципального совета требуют экстренного заседания!

– Разумеется, – ответила автоматически госпожа Мэр, падая на колени перед кроватью сына. – Бедный мой! Как ты все это выдержал?!

– Увы, не лучшим образом, – отмахнулся от сантиментов сын.

– Ждите наших дальнейших сообщений. Независимая телекомпания всегда в гуще событий! – провещал телевизор.

– Ну, и натворил я дел! – сокрушенно воскликнул Мальчик. – А тебе теперь расхлебывать…

– Нарыв не прорывается, не созрев, – утешающе сказала ему мать. – Я уверена, что у тебя не было выбора… Мне показалось, что ты вернулся в этот мир с определенной целью. По крайней мере, судя по той фразе, которую ты произнес, едва родившись…

– Произнес? – удивился Мальчик. – Младенец?!..

– Еще один шанс, – похоже, сам себе сказал ты, посмотрев в окно на Гостиницу. А потом глянул на меня этим его взглядом, о котором я тебе говорила… Тогда-то я и почувствовала, что произошло…

– Я больше ничего не говорил?

– Нет, – покачала головой мать. – Я так живо ощутила весь ужас предстоящей тебе жизни взрослого духа в младенческом теле, что приняла решение, которое ты мне можешь никогда не простить… Я пригласила очень сильного гипнотизера, и он заблокировал твою память… Я решила, что ты должен начать сначала, отбросив груз прежнего опыта.

– И вы не узнали, что было в моей памяти?! – воскликнул Мальчик.

– Нет, это было бы столь же унизительно, как подглядывание в замочную скважину.

– Ты права, но жаль, – вздохнул Мальчик. – Теперь понятен феномен Мессира… Его память никто не стирал, и он со всем опытом своей прошлой жизни оказался в состоянии, совершенно ему не соответствующем… Более того, он не мог поверить в истинность своего прошлого опыта, ибо он противоречил реальности, но и избавиться от него тоже не мог… И получилось что-то вроде раздвоения личности… И я мог стать таким же монстром, мама… Ты приняла правильное решение.

– Но что же происходит с нашим миром?! – воскликнула она. – Ведь надо же понимать это, чтобы принимать верные решения.

– Да, госпожа Мэр, – улыбнулся сын. – Тебе давно уже пора идти принимать верные решения… Мы побудем здесь вдвоем. Не беспокойся, езжай.

Госпожа Мэр с надеждой и страхом посмотрела на Девчонку: она принимала участие в его казни, она глубоко порочна, но она же и спасла его!..

– Ты прав, мне пора. Думаю, скоро и бабушка будет здесь, – согласилась госпожа Мэр и, наклонившись, поцеловала его в глаза и губы.

Через несколько минут во дворе застрекотал мэровский вертолет.

Далее события развивались весьма бурно. Независимая телекомпания, как, впрочем, и другие, вела постоянные репортажи с экстренных заседаний религиозных общин, которых оказалось неожиданно много. Собрания проходили в бурных взрывах эмоций и экстатических молебнах, а поскольку все они видели друг друга по телевизору, то постепенно впадали в состояние психического резонанса, требовавшего разрядки. Энергия коллективного экстаза выгоняла верующих, а за компанию и неверующих, на улицы, где они без всяких команд устремлялись к Гостинице, которая была святилищем культа, ибо именно там, по учению, предполагалось существование точки перехода в мир иной, несравненно лучший, чем здешняя убогая юдоль несчастных.

Правительственный канал то транслировал непрекращающееся заседание муниципального совета, то показывал полицейские части, приведенные в состояние боевой готовности и частично вставшие уже в оцепление вокруг площади и вдоль улиц. И вовремя, ибо громадную площадь перед Гостиницей заполняла многотысячная толпа, а прилежащие улицы были заполнены не иссякающим людским потоком.

Город гудел и булькал. Все чего-то ждали и к чему-то готовились.

– М-да… – сокрушенно вздохнул Мальчик, отвернувшись от телевизора. – А все началось с подзорной трубы…

– В которую Мессир, ежели он не лопух, сейчас зырит за нами, – усмехнулась Девчонка.

Мальчик посмотрел на нее, но не смог отказаться от продолжения мысли:

– Если бы я знал, что из этого выйдет!..

– Бог не фраер – он не только шельму метит, но и мессиям клеймо на зад штампует. В нештячный момент в клевом месте оно начинает зудеть. Не усидишь, даже если гвоздями к хресту пришпилен…

– Да никакой я не мессия! – озлился Мальчик. – Обыкновенный человек!

– Фортуна нон пенис, как говаривал Мессир, рукой не повернешь, – опекающим материнским тоном проводила воспитательную работу Девчонка. – Сел на кол, не ерзай!.. Бог – тот, кого боготворят… У тебя нет выхода… Не ссы, малыш, я буду рядом…

Он иронически хмыкнул и снова глянул на телевизор, где режиссеры, изощряясь в профессиональных изысках, то показывали толпу перед Гостиницей, то накладывали на нее сцены распятия, то крупным планом показывали искаженное мукой лицо Мальчика или его окровавленные ладони с торчащими из них шляпками гвоздей.

Громадные телевизионные трансляторы были установлены вокруг площади, и толпа смотрелась в них, как в зеркала, и окуналась обезоруженной душой своей в их глубины, покорная овладевшим ею режиссерам. Только понимали ли они в экстазе своего творческого оргазма, куда ведут тех, кем овладели?!

«Чего же они все хотят?» – тревожно думал Мальчик, подспудно догадываясь о сути их вожделений.

В трагический момент, когда противоестественно громадные, исполненные мукой глаза Мальчика воззрились на толпу перед Гостиницей, вдруг над площадью раздался перекрывающий шумы голос, произнесший в молитвенном экстазе:

– Бога!..

И толпа выдохнула доселе неосознаваемое:

– Бога!

И весь Город повторил шепотом:

– Бога!

И стала толпа на колени перед телевизионным распятием, и выдыхала единодушно, входя в резонанс:

– Бо-га!.. Бо-га!.. Бо-га!..

И уже начали в унисон позвякивать стекла в зданиях и подрагивать стены.

Мальчик, мертвенно бледный, неотрывно смотрел на экран, сидя в кровати. Рядом, словно ангелы-хранители, стояли бабушка и Девчонка.

Врач с равной тревогой следил и за толпой и за показаниями приборов, бормоча в усы:

– Убийцы!.. Изуверы!.. Фанатики!..

Послышалось стрекотание вертолета. В палату вбежала госпожа Мэр. Бросилась к сыну и уткнула заплаканное лицо ему в колени.

Он осторожно положил забинтованные руки ей на спину и даже попытался погладить по голове.

– Прости меня! Прости меня! – шептала она, ощущая свою неискупимую вину за все, что происходит с сыном и с Городом. – Муниципальный совет постановил просить тебя успокоить толпу и уговорить разойтись по домам… Но я категорически против!.. Я заявила о своей отставке и покинула заседание…

– Зря, мама!.. Не время… – твердо осудил сын. – Я заварил эту кашу – мне и расхлебывать…

– Но ты еще совсем ребенок! – прижала она его к кровати, удерживая от попыток подняться.

– У каждого свой час взросления!.. Неужели ты не слышишь, что он пробил для меня?.. Спасибо тебе и бабушке за детство, но теперь я – мужчина, – заявил он твердо, – и буду сам принимать решения.

Госпожа Мэр прервала истерику и подняла на сына мгновенно высохшие глаза. Она услышала голос того, кому привыкла подчиняться…

Вдруг на площадь выплыла платформа, которую тащил БТР. Тут же был дан крупный план, и Мальчик узнал хрест, на котором был недавно распят. Все его узнали.

«А моя служба безопасности не смогла его обнаружить», – удрученно констатировала про себя госпожа Мэр. – Действительно, пора в отставку…»

Сквозь кольца в верхних лучах буквы “Х” были просунуты веревки о двух петлях каждая. Из петель торчали головы четырех пацанов с завязанными за спиной руками. Они были вынуждены стоять на цыпочках, потому что как только кто-то вставал на полную ступню, петля затягивалась и вокруг его шеи, и вокруг шеи напарника.

Мальчик сразу почувствовал изощренное изуверство Мессира. Да, похоже, дуэль продолжалась… Он глянул на Девчонку. Она подтверждающе кивнула ему.

Мессия сбросил ноги с кровати. Девчонка подняла упавшее на пол покрывало.

– Скальпель! – не терпящим возражения тоном потребовал он у врача. – И вертолет! – повернулся он к матери. – Снимите с меня все это! – показал головой на датчики, облепившие его.

– Я считаю своим долгом предупредить… – начал было врач, но Мессия прервал его:

– Вы выполнили свой долг. Теперь моя очередь.

Врач освободил его от датчиков.

Мальчик резко встал и тут же прикрыл глаза. В них потемнело, и пол попытался вывернуться из-под ног.

– Одну минутку! – усадил его обратно врач. – Я помогу вам.

Он достал ампулу и шприц и сделал Мальчику укол. Через несколько секунд тот почувствовал прилив сил.

– Спасибо, доктор, – улыбнулся он и встал.

– Теперь, надеюсь, очевидно, что я должен сопровождать вас, – требовательно произнес врач.

Мессия улыбнулся и кивнул.

– Скальпель, доктор… – напомнил он.

Врач достал из кармана небольшой футляр и открыл его. Блеск скальпеля впечатлял. Мессия протянул перевязанные руки и тут же убрал их, оценив смехотворность попытки.

– Я возьму! – выхватила Девчонка из рук врача футлярчик.

– Нет, детки! – начальственным тоном распорядилась госпожа Мэр. – Пока власть в этом городе принадлежит мне. Люди мне ее доверили, и я пойду к ним… Если они не поймут мэра, то должны понять мать!

– Увы, мама, – вздохнул Мессия. – За тебя голосовали совсем не эти люди… И сейчас у тебя нет власти над ними. Твои родительские чувства и политические амбиции для них пустой звук. Их коллективное безумие жаждет бога. И если они его не получат…

– Мы все пойдем с тобой, – привычно, по-семейному, распорядилась Бабушка. – Мы не имеем права останавливать тебя, но и ты не вправе останавливать нас. Каждый делает свой выбор…

– Хорош же я буду в толпе нянюшек и дядюшек! – хмыкнул недовольно Мессия. – Цирк!.. Только чтобы никаких телохранителей и никакого оружия! Малейшая вероятность случайного кровопролития с нашей стороны должна быть исключена.

– Но как же?!.. – попыталась возразить госпожа Мэр, однако сын прервал ее:

– Не кажется ли тебе, что бог в сопровождении спецназа – это нонсенс?..

– Что за фигня нонсенс? – поинтересовалась Девчонка.

– Фуфло, – перевел Мессия, уже начавший осваивать новый язык. – А мессия в сопровождении святой троицы, пожалуй, в этом даже что-то есть… Бог-дух, он же бабушка, Бог-мать, Бог… – он повернулся к Девчонке и задумался с открытым ртом, подбирая слово: – Бог-друг… Совсем я зазнался, не правда ли, доктор? – усмехнулся Мальчик.

– О, да! – без улыбки подтвердил врач. – Явные симптомы мании величия… Впрочем, это не по моей части…

Платформа с хрестом, как нож, разрезав людскую толпу, приблизилась к Гостинице, БТР затащил ее по пандусу на вымощенную мраморными плитами паперть, возвышавшуюся над уровнем площади, и остановился у Ступеней Поэта, с которых он когда-то читал стихи своим немногочисленным слушателям. Когда платформа поднималась по наклонной плоскости, подвешенные пацаны делали отчаянные попытки, чтобы не удавиться – их ноги перестали доставать до поверхности платформы. Им приходилось изображать адские качели, по очереди подпрыгивая и опускаясь, чтобы глотнуть воздуха.

– Нам пора! – шагнул к двери Мессия. – Мы рискуем опоздать!..

– Завянь на секунду! – попросила Девчонка. – Шмотки сменю, а то не узнают меня демики… Хреново будет, если не узнают… – она достала из одежного шкафа свое замурзанное платьице, резво скинула белый больничный халатик и так же резво натянула платье. – Расплетусь по дороге, – решила она. – Поканали!..

Госпожа Мэр, сославшись на недостаток места, приказала своим телохранителям освободить вертолет, что вызвало их профессиональное недовольство, и «святое семейство» поднялось в воздух.

Бабушка расплетала Девчонке косы, а мать склонилась к уху сына, шум вертолета мешал нормально разговаривать, и призналась:

– Не знаю, важно это или нет?.. Но в тот год, когда ты родился, мне приснился странный и удивительно четкий по своим ощущениям сон, будто я – река, начинающаяся с маленького озерца. Ко мне подходит ОН… Только не такой, каким я его видела в последний раз, а совсем молодой, каким я его никогда не знала… И он посмотрел в меня до самого дна моего. От этого взгляда даже рябь пошла по поверхности озерца… А потом он прильнул ко мне жаждущими губами. И я утолила его жажду. Он погрузился в воды мои, и я приняла его… Это было божественно… Потом он ушел… Потом появился ты… Смешной сон…

– Удивительный сон, мама… Мне тоже иногда снится озерцо и речка, вытекающая из него… Может быть, я вижу во сне тебя?..

– Иду на снижение, – сообщил пилот.

Все посмотрели на Мальчика, но им улыбнулся уже Мессия. Вертолет приземлился на площади неподалеку от платформы.

– Смерть палачам Бога! – уже несся над площадью знакомый голос.

– Смерть! – покорно выдыхала Толпа.

– Мессир хочет повязать их общей мокрухой, – усмехнулась Девчонка.

– Надеюсь, мы не позволим ему этого сделать, – ответил Мессия и улыбнулся Девчонке: – Ты прекрасна, мой маленький Бог-друг…

И действительно – горящие внутренним огнем и решимостью глаза, теперь не затуманенные ни ненавистью, ни алкоголем, белая кожа и длиннющие, вьющиеся после кос волосы, делали ее диковатое лицо прекрасным.

– Сме-е-е-рть! – уже истерически вопила Толпа.

И тут из вертолета выпрыгнул Мессия в кипельно белом больничном костюме, довольно ладно на нем сидевшем. Следом выпрыгнула Девчонка в замурзанном платьице и встала рядом с ним.

– Бог! – неровно прокатилось по площади, благо оперативное телевидение передало его крупный план на громадные экраны.

– Дева-спасительница! – прокатилось следом. Ее таки узнали.

Третьим выпрыгнул доктор с медицинским чемоданчиком. Он помог выйти госпоже Мэр и Бабушке.

– Богоматерь! – выдохнула Толпа.

– Старшая богоматерь! – приветствовала она появление Бабушки.

На какое-то время интерес к новым действующим лицам столь впечатляющего спектакля приглушил жажду крови. И этим следовало воспользоваться.

Мессия с разбегу заскочил на платформу и подставил спину двоим пацанам. Следом на платформу не менее ловко вспорхнула Девчонка и, сверкнув на солнце скальпелем, разрезала веревку, соединяющую две шеи.

Пацаны, скользнув по спине Мессии, без сознания рухнули на платформу. Та же операция молниеносно была проделана и со второй парой.

– Дева-спасительница!.. Дева-спасительница! – умиленно перекатывалось по толпе.

Возле платформы соорудили подобие ступеней из ящиков и по ним поднялись Бабушка и Мама.

«Святое семейство» на фоне хреста смотрелось вполне сценично, хотя на чей-нибудь аскетический художественный вкус, быть может, даже слишком эффектно – два ребенка на переднем плане и две Прекрасные Дамы – на втором.

Мессия поднял перевязанные руки, привлекая к себе внимание и ожидая полной тишины. А, дождавшись, произнес негромко, немного устало, без лишней аффектации:

– Вы звали меня, и я пришел…

По площади пронеслось шелестящей волной:

– Боже… Боже…

– Признаюсь честно, – продолжил он тихо, словно с каждым беседовал один на один, – мне странно и неловко соотносить это высокое имя с собственной персоной. Еще вчера я и помыслить об этом не мог, но и сегодня считаю, что не заслужил вашего столь ответственного доверия. Я понимаю, что этот выбор сделан не холодным рассудком, а страдающим сердцем, и потому не считаю для себя возможным ответить на ваш душевный порыв рассудочным отказом. Хотя, по здравому размышлению, я именно так и должен был бы поступить. Однако любовь не рассуждает. А наши с вами отношения и есть любовь. Слепая, требовательная и полная надежд любовь родителя к своему ребенку. Ибо вы породили меня. Я – дух от духа вашего. И ровно настолько Бог, насколько вы в меня верите. Вот здесь, рядом – Мать моя. Но Отец мой – Город… То есть вы. И я постараюсь не обмануть надежд Отца своего, коли он вложил в меня свою душу… Постараюсь… Это не значит, что сумею… У нас может что-то получиться только в одном случае – если мы вместе будем творить это. Не ждите чуда ни от меня, ни от кого бы то ни было. Чудо – это ваш труд, труд души вашей… Невольно ловлю себя на ощущении, что вещаю вам ужаснейшие банальности… Но никто не может сообщить вам ничего нового о вас, кроме вас самих. Наверное, мессии, мудрецы, пророки затем только и нужны, чтобы в очередной раз напомнить о тех банальностях, без которых невозможна жизнь человеческая. Не вижу, почему бы то же самое не сделать десятилетнему мальчику, если вы готовы его слушать… Беда в том, что мессии и пророки во многом противоречат друг другу и, что еще хуже, – элементарным принципам нравственности, самонадеянно выдавая доступную им часть истины за Божественное Откровение, за Абсолют, который нельзя познать, ибо он необъятен. Только коллективным духовным усилием человечества можно сделать шаг на Пути к нему. Ибо духовный Абсолют не может существовать без Духа, а Дух – это наши с вами души… И потому, если Бога нет в вас, то его не существует вовсе!..

Я не имею в виду ту абстрактную духовно-материальную субстанцию, которая якобы сотворила наш мир, тот аристотелевский «перводвигатель», с которого началась жизнь нашей вселенной. Тем более, не имею в виду того зловредного старичка, которому больше нечем заняться, кроме как подглядывать за нашей суетой и насылать на нас глад и мор. Бог-соглядатай – это мерзко, но Бог, экспериментирующий над живыми существами – это из области психопатологии…

Что нам до них, до этих творцов и «перводвигателей»?! Если они действительно дали нам жизнь, то возблагодарим мысленно их за этот бесценный, хотя и обременительный дар. Нам все равно не дано выяснить правды о них, ибо сотворить вселенную может лишь вселенная более высокого уровня, где иное время, иное пространство, иные законы бытия… День Аллаха длится пятьдесят тысяч лет, день Брахмы 4320000000 лет… Вряд ли мы способны постичь даже секунду наших творцов.

Потому-то я и имею в виду совсем другого Бога – Бога нашей жизни, которого мы способны понять и полюбить, и который способен понять и полюбить нас.

Это глубочайшая психологическая потребность человека, одинокого в мире, где он вынужден локтями и зубами бороться за собственное существование, – потребность в родном существе, которое может выслушать, утешить, дать душе хотя бы временное отдохновение и покой. Которому можно довериться, не ожидая предательства, подвоха или насмешки, которое может защитить, когда собственные силы иссякли и больше не у кого искать защиты. Можно даже оправдать существование зла в мире его недоступной нам мудростью… Бог – это то, чего нам не хватает в жизни – наш друг и защитник, Отец – сильный, добрый и справедливый, так непохожий на наших настоящих несовершенных и слабых отцов.

Именно поэтому Боги, порожденные духовной жаждой человечества, человекоподобны за редким исключением. Не человек – по образу и подобию Бога, а Бог – по образу и подобию человека…

Мне кажется глубоко символичным, что ТОТ, КОГО ВЫ ЗВАЛИ, оказался десятилетним мальчиком, у которого впереди – жизнь и, значит, есть возможность позаботиться о старости Отца своего. Видимо, где-то в глубине душ ваших произошла переориентация, и вы почувствовали, что имеет смысл надеяться не на отцов, а на детей… А может быть, ТОТ, КОГО ВЫ ЗВАЛИ, настолько юн потому, что сейчас больше, чем когда-либо прежде горожане должны подумать о будущем. Сегодня решается вопрос – быть ли Городу завтра или его пожрет ненасытное всеобщее озлобление… Вот, – протянул он забинтованные руки к толпе, – первый результат этого озлобления… И это «икс-распятие» за моей спиной – то самое неизвестное, какое нам с вами предстоит найти, решая уравнение жизни нашей. Чему оно равно – любви или ненависти? Жизни или смерти?..

Мессия вопросительно взирал на поедающую его глазами толпу и удивлялся вниманию, с каким она слушала его, будто он на самом деле вещает что-то такое, что прежде было неизвестно. Воистину – душа жаждет не информации, а любви и участия…

– Я с отчаянием осознаю, – продолжил он, – что до сих пор не сказал вам того заветного, чего вы ждете от меня, что помогло бы вам найти выход из беспросветного тупика жизни, того, что отличает меня от предшественников моих… У меня нет рецептов, но есть любовь и ощущение близости Истины. И этим я делюсь с вами…

Было сказано: «да не будет у тебя других богов пред лицем Моим…» А я говорю: у каждого свой Бог, который рожден им в душе своей. Так рождаются капли воды, должные слиться в живительный глоток, утоляющий жажду. Но когда сольются они, каждая капля должна принести свой неповторимый вкус, запах, свой живительный элемент, ибо дистиллированная вода, составленная только из одинаковых молекул, безвкусна и не утоляет жажды.

И еще было сказано: «не сотвори себе кумира…» А я говорю: сотвори себе кумира из того, кого любишь, и поклоняйся ему, и служи, и приноси ему жертвы, ибо равен Богу тот, кого боготворят, и Бог рождается из любви. Но не делай из него раба своего, обязанного служить тебе за любовь твою. Любовь ваша да будет платой вам. Но не требует платы любящий.

И еще так суетно заповедано: «не произноси имени Господа твоего всуе». А я говорю: обращайся к Богу всякий раз, когда испытываешь в том потребность. Бог существует лишь в тот момент, когда к нему обращаются.

И еще сказано: «помни день субботний…» А я говорю: работай в любой момент любого дня, когда тебя к тому призывает вдохновение, ибо в нем твой Бог. И отдыхай, когда изнемог или когда работа отвращает тебя, ибо работа без удовольствия противна Богу.

И верно заповедано: «почитай отца твоего и мать твою». Но я хочу дополнить: почитай и всякого человека, и всякое существо живое, ибо ты ничем не выше него, и всякое растение, ибо и в нем жизнь, и всякий ручеек, реку, океан, поле и гору – почитай все сущее на Земле, ибо ты всего лишь часть его и без него невозможна Жизнь.

И далее сказано: «не убивай», а затем следует целый список тех, кто подлежит смерти. Тут и убийца, и оскорбитель родителей, работорговец, и ворожея, и скотоложник, и иноверец…

Нет! – говорю я. – Не убивай никого и никогда! Ни человека, ни любое другое существо, ни растение, ни реку, ни озеро, ни землю… Принцип «око – за око, душу – за душу» – ложен, так как преумножает зло на Земле. Не верьте «богам-ревнителям, наказывающим детей за вину отцов» и призывающих к убийству неподвластных им!

Бог – это наша доброта, милосердие, любовь. Все прочее – помутнение разума и духа. Не надо подставлять левую щеку тому, кто ударит тебя по правой. Овладей искусством самообороны и предотврати удар.

И так во всем: не отвечать злом на зло, но предотвращать его!.. Говорил Иисус: «любите врагов ваших». А я говорю: нет у человека врагов, если он сам не враг себе… Конечно же, любите ближних ваших, ибо все мы на земле ближние – она такая маленькая… Жалейте живущих вместе с вами и тех, кто будет после… Жалейте и прощайте им то, что они не похожи на вас.

Блаженны богатые духом, ибо они родители Бога.

Блаженны счастливые, ибо в них мудрость жизни.

Блаженны любящие, ибо в них Красота, которая есть одно из имен Бога.

Блаженны жалеющие, ибо в них Любовь, которая есть одно из имен Бога.

Блаженны познающие себя, ибо они познают Бога.

Блаженны труженики, ибо в труде развивается дух.

Блаженны почитающие всякую жизнь, берегущие Землю и лечащие раны ее, ибо все сущее – плоть от плоти и дух от духа Земли.

Блаженны верящие в силы собственной плоти и собственного духа, ибо у Бога нет иных сил, кроме сил человеческих.

Блаженны щедрые, ибо дарящий малое обретает великое.

Верящие в одного Бога не лучше верящих в другого, ибо все боги – дети Духа Человеческого.

И не верящие в богов не хуже верящих, ибо могут сами идти по жизни.

И да будут счастливы все существа, пока они живы в этом мире…

Но не по заповедям живет человек, а внемля противоречивым голосам инстинктов, чувств, разума и духа. И нет силы, могущей заставить его жить иначе. То, что я называю Богом в вас – есть согласный хор этих вечных голосов, исполняющих Песню Любви…

Мессия замолчал, почувствовав, что сказал все. Да нет!.. Конечно, не все, но достаточно для начала. Главное – чтобы не много было сказано, да много услышано…

– Сейчас мы расстанемся, – серьезно сказал он. – Вы придете домой. Прошу вас, обдумайте все, что сегодня произошло и подумайте о сказанном мной. Прислушайтесь к таинственной тишине в глубине души вашей, о которой говорил Поэт… Это будет вашим первым шагом на пути к Богу. И если в результате вы не отвернетесь от меня, то с завтрашнего дня мы пойдем вместе… И кончится время слов, и начнется время дел…

Мессия не понял, что произошло. Резко метнувшись вбок, перед ним вдруг выросла Девчонка. Что-то толкнуло ее на него. Он бы упал, если бы сзади не поддержали Мама и Бабушка. Одновременно Девчонка жалобно вскрикнула и стала медленно сползать по его груди.

Мессия попытался удержать ее, но с забинтованными руками сделать это было очень трудно. Тогда он быстро опустился на колени, придерживая ее голову руками, и увидел, что по серенькому платьицу растекается кровавое пятно. Озноб ужаса непоправимой потери судорогой прошел по его телу.

Подлетел врач, молниеносно раскрыв чемоданчик, и попытался остановить сползание девочки в пропасть смерти.

Толпа, затаив дыхание, хранила мертвенную тишину. Мессия поднял в пространство невидящие, полные слез глаза.

– Мне жаль тебя, Мессир, – произнес он тихо, но четко, и усилители разнесли его голос по всей площади и по всему миру. – Ты обрек себя на вечное одиночество.

– Дурак, – сплюнул Мессир, криво усмехнувшись в темноту канализационного лабиринта. – Зато я поставил гениальный спектакль, который перевернет жизнь человечества! К тому же, остался свободен, а ты повязан по рукам и ногам на всю оставшуюся жизнь… Черт с тобой! Ты мне больше не интересен…

Его никто не услышал, кроме вездесущих крыс.

– Смерть наступила мгновенно… Я бессилен, – сокрушенно признался врач и встал.

Мальчик крепко-крепко прижал к своей груди безжизненное тело, не обращая внимания на свои больные кисти, и закричал отчаянно:

– Я не хочу!.. Она должна жить!.. Я люблю ее!..

Доктор лишь развел руками и вздохнул тяжко, понимая, что этот вопль обращен не к нему, а к каким-то высшим, несуществующим, но таким нужным силам.

– Дева-спасительница!.. Дева-спасительница… – неслось нарастающей волной сострадания по толпе.

– Машка!.. Марийка!.. – размазывала сопли по мордасам спасенная ею четверка пацанов, давно уже оклемавшихся.

Тут Мессия осознал – ведь он не верил, что ее на самом деле зовут Мария…

Вдруг ему показалось, что она пошевелилась в его руках.

Он непроизвольно ослабил объятия и ощутил… нет, не ужас, но мистический трепет, словно морозный ветер коснулся горячей спины.

Она пошевелила плечами и освободилась вовсе от его объятий.

Мессия отодвинулся. По его белой больничной куртке расползлось амебообразное кровавое пятно.

Девчонка раскрыла явно ничего не понимающие, словно со сна, глаза и сделала попытку подняться. Мальчик подставил локоть. Она оперлась на него и довольно легко встала. Скользнула взглядом по толпе, чуть более внимательно посмотрела на застывших в немой сцене на платформе, будто силясь вспомнить, но, видимо, не вспомнила и, даже не глянув на громадный хрест, пошла прочь. Спустилась по ящикам и уверенно направилась к дверям Гостиницы.

И толпа, и «святое семейство», потерявшее одного члена, оцепенели в самом буквальном смысле, да и телезрители по всему миру почти что залезли в экраны, не в силах оторвать взоров от происходящего.

– Ты куда, Березка?! – воскликнул Мальчик, непонятно почему назвав ее этим именем. Ощущая, что через мгновение она может исчезнуть навсегда, он соскочил с платформы и побежал за ней.

Девчонка остановилась и обернулась к нему.

– Березкой я скрипела хрен его знает когда… Фуфло все это… Теперь кайфово было бы прибалдеть ручейком, который утолит твою жажду… До встречи, малыш, я буду ждать тебя…

Она быстро повернулась и легко вбежала в распахнувшуюся перед ней прозрачную дверь Гостиницы. Мальчик бросился следом, но створки двери сошлись перед ним.

А Девчонка уже входила во внутренние двери. Она не обернулась и не помахала кокетливо рукой, как ему хотелось. Он уже не существовал для нее.

Больше Мессия ничего не увидел, хотя и внутренние двери казались прозрачными. Лишь на краткий миг ему показалось, что он слышит прекрасную, чуточку знакомую мелодию…

Разумеется, ушлые телевизионщики не упустили случая протранслировать все, что смогли. Это был праздник на их улице…

А Мальчик бился лбом в прозрачную дверь, размазывая по ее чистой поверхности еще свежую кровь, которая мгновенно становилась прозрачной. – Пусти! Пусти меня! – требовал он у двери, потеряв контроль над собой.

Сзади подошла мама и положила ему руки на плечи. Мальчик обернулся и зарыдал на ее груди, выплакивая все, что свалилось на него. А когда отплакался, то снова поднялся на платформу. Но не успел он и рта раскрыть, как Толпа пала перед ним ниц, выдохнув «Чудо! Чудо!»

– Я ничего не делал, – попытался оправдаться он, – никакого чуда… Я просто любил ее… Наверное, и вы тоже… Пожалуйста, идите домой… А завтра, если вы захотите, мы отправимся в Путь…

Толпа медленно повернулась и стала неспешно и аккуратно в траурном молчании растекаться с площади по улицам.

Мессия запрокинул голову. Гостиница, занимая весь окоем, головокружительно уносилась в невообразимую высоту, ослепляя своим великолепием. А он живо представил, как по бесконечным коридорам и комнатам одиноко бредет маленькая девочка, которую так жестоко и незаслуженно обидел этот мир…

«Неужели я допущу, чтобы она вернулась в такой же?!..»

* * *

Он взял со стола маленькую скульптурку березки с ликом Девы-спасительницы, которой с таким воодушевлением поклоняются «лекари». Какая горькая капелька бытия!.. Он никогда не забывал о ней, но так живо, как сейчас, давно уже не вспоминал. Не до воспоминаний было…

С готовностью ринувшийся за ним к осмысленному бытию демос, набрав инерцию движения, уже не мог остановиться. Он заглатывал духовное питие, даримое Мессией, как иссушенная засухой пустыня – долгожданный дождь. Он должен был вести! Обязан был утолить жажду!.. Хотя часто сомнения обуревали его. И не зря…

Именно потребность осознания Пути и Цели вынудила его углубиться в философию, хотя поначалу она вызывала в нем аллергическую реакцию отторжения, ассоциируясь с Мессиром, превратившим свой философский интеллект в орудие садизма.

Начав работать с людьми, жаждавшими от него Истины, Мессия понял, что философия – лишь очередное поле боя, на котором ему предстоит сразиться с незримым теперь оппонентом…

Но не из философских построений родилась Утопия, которую он пытался воплотить вместе со своей паствой. Утопия – это любая социальная модель, ибо она умозрительна, духовна. А родилась она из явственного ощущения себя клеточкой единого разумного и, значит, страдающего существа по имени Земля. Отсюда стремление спасти, помочь, облегчить страдания. Гораздо позже стремления перешли в первые примитивные философские построения…

Если клеточке дан разум, значит, она обладает правом выбора – быть ли ей здоровой, способствующей развитию и процветанию планеты и вселенной, или превратиться в злокачественную раковую опухоль, разъедающую планету и ведущую к смерти… Нет, у разума выбора нет – он не может стремиться к самоубийству, но, очевидно, разум, как все живое, подвержен болезням… Что же может вылечить больной разум? Инстинкт самосохранения индивида, вида, планеты, вселенной. Это он вопиет в глубине души гласом совести, это он терзает тоской в одиночестве и толкает на поиски Смысла Жизни и Цели Бытия, в сущности, всегда задавая один и тот же вопрос: КАК ЖИТЬ СЧАСТЛИВО?..

Нетрудно понять, что и ощущение счастья присутствует в человеке как индикатор правильности, гармоничности его бытия во вселенском организме… Конечно же, не все так элементарно и однозначно, но принцип таков.

Собственно, человеку от философии нужен простой и четкий ответ на этот конкретный вопрос, а до внутренней философской кухни большинству, как правило, дела нет. Оттого-то и появляются пастыри и паства: тот, кто способен, выращивает духовный хлеб; тот, кто голоден, этот хлеб вкушает.

Программа нового Мессии сводилась к очень просто звучащим принципам:

Первое – вылечить Землю и поддерживать ее здоровье, направив на это весь экономический и научный потенциал человечества. Иначе – смерть!

Второе – познать себя как духовную сущность и определить свое место в мире.

Третье – управлять собой для поддержания гармонии с мирозданием.

Это был Путь на века и тысячелетия. Однако движение по нему уже началось. И дело вовсе не в божественной силе или воле Мессии. Плод созрел. Просто Мессия вовремя оказался в точке исторической бифуркации, скачком переведшей человечество на новый путь, единственно ведущий к самосохранению. Может быть, его страдания были последней капелькой, переполнившей чашу терпения?..

Экономическая и интеллектуальная элита Города и всего мира была напугана глухим рокотом той стихии, которая вдруг обнаружила себя на площади перед Гостиницей. Бурные митинги и демонстрации сторонников Нового Мессии прокатились почти по всем городам и весям. Стало ясно, что демос дольше не удержать в безопасных рамках даже щедрыми подачками с барского стола. Подспудно вызрел духовный протест против бессмысленности бытия. Демос срочно требовалось обеспечить общемировым Общим Делом.

И Первый Принцип Мессии – вылечить Землю – хотя и требовал немалых затрат, вполне решал эту задачу, направляя скопившуюся энергию масс в относительно мирное русло. Относительно, потому что «лекари» (так их стали называть), как и «зеленые» во все времена, весьма агрессивно требовали закрытия вредных производств. Научные разработки по замкнутым экологически чистым производствам давно ждали своей очереди. Но кто ж без принуждения пойдет на дополнительные траты и временное падение производства?.. А тут, коли требуете, так и не пеняйте на снижение уровня жизни. Промышленники давно и прекрасно понимали, что пора заняться экологией, не зря же вкладывали средства в научные разработки. Но, естественно, прибыль от этих вложений желали получить максимальную. И сейчас этот момент настал…

Мессия проповедовал по всему миру. Под опекой и при финансовой поддержке элиты ширилось и набирало силу движение его последователей. Мессир ошибся, считая, что элита будет стремиться уничтожить Мессию. Были, конечно, и те, кто морщился брезгливо при упоминании «об этом выскочке», сыгравшем на духовном примитивизме демоса и продолжавшем его эксплуатировать. Тем не менее, элита осознавала выгодность существования Мессии и его примитивного, по их меркам, учения. К тому же, он представлял элиту, в столь экстравагантной форме сохранившую свою главенствующую социальную роль. Некоторые видели в «этом мальчишке» только талантливого актера. Постановщиком же и автором спектакля считали госпожу Мэр, давно доказавшую незаурядность своего политического таланта.

Тем временем, Общее Дело потребовало общих экономических, а затем и политических структур, охватывавших собой все Города.

Самой мощной партией повсюду стала партия «лекарей», постепенно сконцентрировавшая в своих руках городскую власть, а затем учредившая Ассоциацию Городов с едиными политическими и экономическими структурами, которые, впрочем, не означали появления унитарного государства – это был взаимовыгодный союз суверенов, а еще точнее – золотая середина между суверенностью и унитарностью.

И первым Президентом Ассоциации Великих Городов стала госпожа Мэр – главный и искусный помощник во всех делах сына.

Сам он не входил ни в какие политические структуры и категорически отказывался от всех постов. Платон был не прав, усмехался он, заставляя философов управлять государством. Они этого не умеют. Философ – впередсмотрящий и штурман, прокладывающий курс. А уж капитан с командой пусть ведут корабль по его курсу. Но надо помнить, что Океан, по которому идет корабль – это Океан жизней человеческих, и глубины его таят множество сюрпризов, не обнаруживаемых никакими приборами, кроме чуткой души. Поэтому она и не должна отвлекаться ни на мгновение.

Конечно, Первый Принцип был понятен каждому, относительно легко начал воплощаться и стал духовно-социальной реальностью, а вот второй и третий Принципы Мессии многим долгое время казались экзотическим приложением к первому. Детской игрой, вызванной к жизни юным возрастом Мессии. Массовое духовное совершенствование и самопознание – это утопия утопий. Йога никогда не была столбовой дорогой и не могла ею быть, ибо есть индивидуальный путь избранных единиц. А Мессия пытался втиснуть на узенькую тропинку бесчисленные толпы. Но в том-то и состоит секрет Мессии, что он почувствовал, как невыносимо обрыдло «толпам» быть толпами, каждый из толпы жаждал обрести себя. Поэтому большая часть демоса, ведомая искренней верой в нового Бога или потребностью веры, с детским энтузиазмом выполняла духовные упражнения первой ступени. Не все, разумеется, далеко не все нашли в себе силы подняться с социального дна. Те, кто слился с ним, так там и остались. Но и они подергивались.

Элита же, даже помогая Мессии (ясно, что одному ему такая задача не по силам), про себя, а то и открыто, скептически посмеивалась – чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не бунтовало. Сама элита все эти элементарные приемы освоила еще в начальных классах.

А Мессия вплотную занялся медитативным «ликбезом» демоса: тренировка всех видов памяти, концентрация внимания и воли, вход в состояние медитации и выход из него. Самым трудным оказалось обретение Тишины в себе. Вечный, несмолкающий шум обрывков мыслей, эмоций, неосознаваемых стремлений не позволял сосредоточиться и прислушаться к своей внутренней сущности, тонущей в шуме. Часто казалось, что шум и есть сущность, что кроме него и нет ничего. От этого становилось тоскливо. Но сам-то Мессия знал, что истинная Музыка Духа рождается в Тишине, ибо обладал ею, и потому терпеливо вел свою паству к желанной цели.

Возможно, у него ничего бы и не вышло, если бы он не вспомнил о своей детской игрушке – фантомате, с такой легкостью переносящей сознание в иную иллюзорную реальность. Тогда-то и родилась у Мессии идея облегчить массам страждущих вхождение в состояние покоя с помощью фантоматической техники. Только одно дело почти безобидная детская игрушка, которая и то требовала особой осторожности, индивидуального психиатрического контроля, и совсем другое – массовое вмешательство в психику. Это уже нарушало бы резолюцию ООН о запрещении массового психического воздействия. Психионика была еще слишком малоизученной областью человеческого знания, чтобы позволять ей вмешиваться в жизнь человечества. Таинственные психионы – сверхмикрочастицы с фантастическими свойствами кажущейся внепространственности и вневременности – и влекли и пугали. Они и обнаружить-то себя позволили с трагедии – первооткрыватели психионов обрели смещенную психику, попросту, свихнулись, получив на установке слишком мощный их поток. Оттого и были они обнаружены, потому и названы были психионами. А влекли новыми и кажущимися поначалу беспредельными возможностями в познании мира. Вот пока ученые и познавали мир, не особенно позволяя своей технике вмешиваться в его естественное течение. Фантоматы же еще не были собственно психионной техникой – только первые робкие подступы к ней. Мессие же требовался даже не фантомат – в никакую иную реальность он не собирался уводить свою паству. Он желал, чтобы она внимательней всмотрелась в ту, что внутри них. Только прибор для обретения душевного покоя, внутренней сосредоточенности. Беседы со специалистами показали, что его создание не составит труда. А психиатры сочли, что он мог бы оказаться полезным и при лечении неврозов и стрессов. После этого начались политические переговоры. Трудные переговоры. Но, в конце концов, разрешение на производство «успокоителей» было получено.

И дело сдвинулось с мертвой точки. Демос замедитировал. И индивидуально, и коллективно. А Мессия посредством телевидения присутствовал на всех сеансах. Ведь смысл не только в процессе медитации, а в ее предмете. Предмет и был его заботой.

Прошли не столь уж долгие годы, и ноосфера в Городе ощутимо изменилась. Исчезла нервозность, озлобленность, настороженность, популярность развлекательных программ резко упала. Народ пребывал в почти постоянной задумчивости и словно бы прислушивался к чьему-то голосу внутри себя. При этом профессиональный уровень работающих возрос вместе с производительностью труда за счет развития индивидуальных способностей – памяти, восприимчивости, сосредоточенности. А безработных не было – «лекари» всем нашли дело.

Задумчивый народ – это было непривычно. И элита стала настороженно присматриваться к деятельности Мессии. Пока не препятствуя ему. Не бузят, и ладно…

Однако Мессия не ограничивался тренировкой психических возможностей своих Спутников, так называл он свою паству. Он начал телевизионное изложение курса истории культуры в ее софиологическом аспекте, то есть в трудах и жизнеописаниях мудрецов рода человеческого. Тут была история религий, этических учений, философских систем. Конечно же, не во всей их полноте, недоступной еще только-только начавшему постигать духовные глубины демосу. Нет, все они оценивались с точки зрения ответа на вопрос: как жить счастливо? Можно сказать, что это был курс истории фелицитологии.

Дело, в общем-то, не в «логиях», а в том, что люди овладевали духовным богатством человечества, которое прежде было им безразлично. В том, что они обретали привычку и умение задумываться над «вечными» вопросами бытия и над собственной жизнью. Занятия диалектикой, логикой, риторикой приучали их владеть этим богатством и самостоятельно мыслить. О, как медленно, как трудно все это происходило! Как отторгалось не приученным разумом!.. Но оставалось стремление, неудовлетворенность. В конце концов, престижность, принуждавшие к повторению попыток. Неуемное желание продраться сквозь дебри к свету.

Шли годы и годы. Непрерывно работал и телевизионный, и видео, и живой «университет культуры». И, наверное, главным достижением этого «университета» стало создание духовной атмосферы в мире. Те, кому она была чужда, попросту оказывались вне социума. Они были болью человечества, его болезнью, которые, увы, бывают и неизлечимыми. Больных никто не уничтожал, но и не позволял им диктовать миру свою болезненную волю.

И, когда представители элиты стали на каждом шагу сталкиваться с тем, что «лекари», закладывая парк, живо обсуждают этические системы Аристотеля и Швейцера, иногда свободно цитируют Даэ дэ цзин, Дхаммападу и Агни-йогу, от Тейяра де Шардена и Вернадского переходят к Шри Ауробиндо, а от него – к своему Учителю, им иногда становилось не по себе. Пусть суждения «лекарей» часто были примитивны, выводы прямолинейны, а то и вовсе ложны, разительна была перемена интересов! По крайней мере, они уже знали эти имена и могли соотносить с ними некие философские понятия и концепции. Они говорили между собой уже не о сексе, спорте или, кто сколько намедни «выжрал ваксы», а о смысле жизни. Педагогические успехи Мессии были разительны.

Хотя элита и сама вложила в эти успехи немало труда, для нее это было, в общем-то, не всерьез. А теперь начинало возникать все более четкое ощущение, что деление на элиту и демос теряет свой изначальный смысл. Это было непривычно и оттого порождало некоторый дискомфорт.

В чем же причина успеха Мессии? Как ему удалось в столь краткие сроки превратить это тупое жующе-спаривающееся быдло в нечто осмысленное?.. Стали грешить на тайное использование психионной техники, не веря, что демос, казавшийся неизлечимым, тоже способен иметь духовные потребности, устремленные «выше талии», и что эти потребности могут подвигнуть его на столь принципиальное изменение координат бытия. Не Бог же он, в самом деле!.. Педагогический талант, может быть, даже гений, но от трансцендентностей избавьте…

Только не было никакой психионной техники, кроме «успокоителей», да и то в самом начале, пока не научились самостоятельно уходить в «тишину», познав ее и привыкнув к ней. Была потребность. И она удовлетворялась. Причина успеха Мессии и заключалась в том, что он сумел пробудить эту потребность. Может быть, сравнение с «духовным наркотиком» грубо, но в нем есть некоторая аналогия.

Никому прежде, разве что предыдущим мессиям – Христу, Мухаммаду, Будде – не удавалось добиться столь массового медитативного погружения, а значит, никто не мог и ожидать тех «коллективных эффектов», какие обнаружились Мессией. Может быть, чудеса, о которых сообщают Священные Писания – тоже следствия подобных эффектов?..

Впрочем, сейчас никаких особых чудес не наблюдалось, если не считать, что начали спонтанно проявляться явления чего-то, напоминающего телепатию. Это не была в прямом смысле передача мысли, потому что передавалась не мысль, а ощущения, эмоции. Спутники начали «чувствовать» друг друга во время сеансов медитации. Пожалуй, это был усиленный «эффект толпы», означающий склонность оной к коллективным эмоциям, психозам. Пример тому – события на площади перед Гостиницей при явлении Мессии народу. И подобных примеров в истории не счесть. Хотя бы коллективные молебны, во время которых на молящихся нисходит «дух святой», а на деле – психика переходит в иное, необычное состояние.

Своеобразие обнаруженного эффекта состояло в контролируемости приема и передачи эмоций, то есть наблюдался не коллективный психоз, а коллективное чувствование. Казалось бы, ничего особенного, но длительная практика обнаружила возможность передачи не только ощущений как состояний психики, но и ощущений образов, а это уже открывало путь к передаче информации. Пусть поначалу это были простейшие зрительные образы. Важен принцип. Среди Спутников, особенно, среди детей, проявлявших наиболее эффективные «телесенсорные» способности, стала популярной игра в разновидность «глухих телефонов», когда образно-эмоциональная информация передавалась «телесенсорно». С передачей понятий, то есть с непосредственной телепатией, было в прямом смысле глухо. Однако наиболее талантливые телесенсоры, к числу которых относился и Мессия, научились формировать в себе и передавать «ощущения понятий». Тому, кто не способен к такому ощущению, очень трудно понять, что это такое. Гениальные единицы через много лет практики научились транслировать даже «ощущение речи». И эти единицы демонстрировали принципиальную возможность, реальность цели, к которой за ними устремлялись многие. Неважно, что не у всех получалось, важно, что Путь не пустовал.

Было бы смешно утверждать, что «телесенсорными гениями» были исключительно представители бывшего демоса. Природные способности не ведают социальных различий, но социальные различия влияют на развитие этих способностей. Дело в том, что упомянутые эффекты проявлялись во время коллективных медитаций Спутников, большинство которых составлял демос. Элите же, в основном, претило растворение в толпе в принципе и считалось дурным тоном играть в игры демиков. Но тот из элиты, кто становился Спутником или хотя бы Попутчиком, нередко достигал поразительных успехов в телесенсорике. В то же время коллективные успехи Спутников стимулировали интенсивное индивидуальное самосовершенствование элиты. Все это шло на общую пользу. Однако появление независимой от элиты, хотя и не запретной для нее, информационной системы вызывало откровенную настороженность отдельных ее представителей и не высказываемый дискомфорт многих.

Мессия чувствовал нарастающий глухой рокот недовольства элиты и всемерно пытался с помощью госпожи Президент привлечь их на Общий Путь. Быть может, именно успехи этих попыток и усыпили его бдительность.

* * *

Однажды к нему в кабинет вошла Бабушка. От нее веяло грустью, если не сказать – тоской.

Мессия оторвал взгляд от экрана, на котором светился текст его очередного философского труда, и несколько мгновений не мог врубиться в ситуацию.

– Ну, вот и все, – произнесла Бабушка, присев на стул перед ним и аккуратно положив руки на колени. – Мне пора…

Мессия вдруг с ужасом понял, о чем она говорит, и попытался возразить, но Бабушка властным жестом остановила его.

– У меня мало времени… Ты научил людей чувствовать свое время… Спасибо тебе… Я знаю, что ты так и не разгадал до конца тайну своего появления в этом мире… Как и все мы. Может быть, это и к лучшему… Но я чувствую, что от разгадки твоей тайны зависит судьба мира.

– Я не единственный, – напомнил Мессия.

– Тем более, – кивнула Бабушка. – Если таким путем приходят в мир Бог и Дьявол, то надо разгадать, что это за путь.

– Я постараюсь! – заверил внук. – Но я не бог, а Мессир не дьявол – он несчастный человек.

– От несчастных людей – все горе на земле… Мы друг для друга такие, какими нас ощущают люди… Ты знаешь, кем я тебя считаю?.. – как бы извиняясь, посмотрела она на него.

– Да, – вздохнул Мессия.

– Тебя это не тяготит?

– Нисколько. В любом варианте наших отношений ты была самым родным и близким мне человеком. Во всяком случае, за эту жизнь я ручаюсь.

– Я всегда стремилась сделать тебя великим человеком, и ты им стал. Это очень трудно, я понимаю, но ведь и достойно настоящего мужчины. Долг женщины способствовать величию любимого, ибо без величия мужчина не может быть вполне счастлив.

– Я не был бы вполне счастлив без тебя…

– Ты можешь простить мне, что у нас нет детей?..

– Не та постановка вопроса! – вскинулся Мессия. – Ты же не могла… В той жизни… И я тебя любил… А в этой… не мог я…

– Я хотела, чтобы у тебя были дети С НЕЙ… Она была молода, прекрасна, здорова и без ума от тебя… А ты, я чувствовала, был к ней неравнодушен… Но я… мое присутствие мешало… Ты не успел… Эта ужасная смерть… Ведь твоего трупа так и не было обнаружено… Ты был ТАМ?.. В Гостинице?.. Как твоя маленькая спасительница Машенька?

– Не знаю, – пожал плечами Мессия, взяв ее руки в свои, – когда дверь закрылась за ней, мне показалось, что я слышу чуть знакомую музыку… И еще, когда меня распинали, я чувствовал себя Растением… Очень ясно чувствовал, так даже в медитации не бывает… И слышал шепот Березки, когда Мария меня освобождала… Но что это – воспоминания, галлюцинации, переход в иной мир, из которого, возможно, я пришел?.. Не знаю… А мои сны?.. Хотя бы тот, про реку, что так совпадает со сном мамы…

– Я так ждала, что ты придешь ко мне! – воскликнула Бабушка. – Но ты предпочел ее…

– Не думаю, что у меня было право выбора, – усомнился Мессия. – Может быть, я – просто генетический сбой?..

– А этот монстр – Мессир, а Машенька?!..

– Невольно начинаешь ощущать себя инфузорией на приборном стекле… Знать бы еще, кто смотрит в окуляр…

– Возможно, скоро я это узнаю… – грустно усмехнулась Бабушка. – Еще одно, – посерьезнела она. – Стань ей мужем… Перед Богом… Она заслужила это!.. Всю жизнь она ждала только тебя… Ты можешь понять, каково женщине, не знавшей мужчины, которого любит?!.. Она еще не стара и красива… Ты же любишь ее!..

– Люблю, но… Она же – мама…

– Ответь мне, Боже, – усмехнулась Бабушка, – что выше – моральные догмы или любовь?

– Ответ очевиден. Но любовь не всегда подразумевает секс.

– Это именно тот случай, когда подразумевает… У вас должны быть дети… Это мое завещание тебе…

Она поднялась. На душе было тягостно, но не от предчувствия смерти – оно ощущалось волнением перед дальней дорогой, – а оттого, что помнила – всегда, когда он оставался без нее, происходило что-то плохое… Но пришел срок…

Бабушка обняла его и крепко, по-женски, поцеловала в губы. В первый и последний раз в этой его жизни. Потом освободилась из объятий и, не оборачиваясь, вышла из кабинета.

Он хотел было броситься следом, но ясно услышал ее эмоциональный протест. Послышался шум уходящего вниз лифта. Тоска…

* * *

Стали заметны признаки расслоения Общины. В нем не было антагонизма, но обозначились различные приоритеты: часть Общины главным считала «лекарство», а другая относилась к нему как к святому долгу, но душой тянулась к духовному совершенствованию и все больше времени затрачивала на него. «Лекари» и «духи» не таили друг на друга обид, но осознали собственное своеобразие. Разумеется, «духов» было немного.

Расслоение было естественно. Человечество не может долго оставаться единой массой. Следовало ожидать и дальнейшей дифференциации интересов и пристрастий. Однако подобная дифференциация повышает вероятность конфликтов и грозит со временем разрушить с таким трудом достигнутое духовное единство. И, значит, в перспективе – новая элита и новый демос…

Боялся Мессия и необратимого ухода «духов» в иные информационные уровни, к которому они были склонны еще за многие тысячелетия до его появления. Поэтому он ввел принцип «эстафеты», когда одной группе общины позволяется углубиться в психическое развитие, в то время как другая вершит дела «в миру», затем они меняются местами до выравнивания возможностей. И второй принцип – «живой связи»: уходящий в информационные лабиринты не имел права терять связи со Спутниками.

У госпожи Президент были свои заботы: все свое время отдавала она политическому объединению мира. С сыном ей доводилось видеться чрезвычайно редко. И он чувствовал, что она, быть может, бессознательно избегает его.

Госпожа Президент привлекала к своей деятельности, в основном, сотрудников из «старой элиты», поскольку нарождающаяся «новая элита» была удручающе равнодушна к политическим проблемам и к политической деятельности.

Однако «духовная» специализация и выделение особо талантливых имело и положительные аспекты. Например, стало возможным проникновение психики на ранее недоступные мировые информационные уровни. Повысилась чуткость эмоционального восприятия мира. И вот все чаще стали поступать от путешествующих по психическим уровням «духов» сигналы об ощущении «эмоционального мрака», об опасности, от него исходящей.

Мессия не мог оставить эти сигналы без внимания.

В один из сеансов коллективного психического погружения в компании «духов» Мессия настроился на сигнал отрицательного эмоционального поля и при поддержке Спутников направил свою экзосоматическую информационную структуру, в просторечии «тонкое тело», на этот сигнал. Следуя за его нарастанием, «тонкое тело» мгновенно преодолело океан, унеслось в глухие горы и оказалось в прекрасно оборудованной для жилья громадной пещере, часть залов которой была напичкана какими-то установками и аппаратами.

В центре компактного почти пустого зала горел живой костер. Вокруг него на сиденьях, покрытых шкурами животных, расположилось несколько мужчин. За их спинами неподалеку от стены стоял вытесанный из монолитного камня стол, заполненный блюдами с обглоданными костями. Стены были увешаны черепами и головами разных животных. Из пустых глазниц и оскаленных пастей черепов вырывался свет. Нарочитая театральность обстановки вызывала недоумение. Напряженность отрицательных эмоций, попросту – агрессивность, здесь была максимальна.

Мессия медленно вплыл в пространство над костром и, не спеша, опустился в его пламя.

Сидящие вокруг костра повскакивали, ошеломленно уставившись на обнаженного мужчину, погруженного в пламя костра.

Но один человек в одежде из звериных шкур поверх тонкого цивильного костюма остался недвижим. В уголках его губ, выглядывавших из-под густых темных усов и бороды, эффектно обрамлявших суровое лицо, застыла ледяная усмешка.

– Жаль, что видеотехника не реагирует на эти дешевые трюки, – показно зевнул он, – а то бы наш боженька еще поразвлекал публику… Браво, браво… – лениво похлопал он в ладоши. – Присаживайтесь, господа! – настойчиво порекомендовал он своим собеседникам. – Что, в цирке давно не были?.. Перед вами всего-навсего картинка, возникшая в вашем мозгу… Тот самый бог-соглядатай, о котором так непочтительно отзывался наш боженька, будучи еще совсем юным мессией.

Мессия сгустком пси-поля выхватил из костра горящую головню и швырнул ею в говорящего. Головня, не долетев до того около полуметра, зависла в воздухе и, описав дугу, вернулась в костер.

– Как видишь, боженька, – развел руками бородач, – мы тоже не лыком шиты.

– Разумеется, юдоль ненависти не может быть шита лыком, – нарушил молчание Мессия, выбрав звуковую форму общения здесь и телесенсорную – со своими Спутниками, – исключительно ядовитыми терниями и клыками… Я приношу свои извинения, господа, за вторжение без предупреждения, но вы сами спровоцировали мое появление, обнаружив столь энергичную агрессивность, которая буквально разъедает эмоциональное поле мира. Это не я к вам явился, а мир, почувствовавший боль, в том числе и за вас…

– Ах, какие мы заботливые! – издевательски всплеснул руками бородач. – Бог-полицейский не может допустить, чтобы кто-то где-то испытывал к нему отрицательные эмоции. Все обязаны его любить и обожать. А тот, кто считает, что он непоправимо калечит человечество, должен быть наказан!.. Ты что же, Спаситель наш всемилостивый, не понимаешь, что насадил на Земле такой тоталитаризм, какого она еще не знала?!

– Если вы имеете в виду тоталитаризм любви, – улыбнулся Мессия, – то я не могу с вами не согласиться.

– Какими бы красивыми словами ни прикрывался тоталитаризм, он всегда есть система подавления человеческой индивидуальности и свободы! И, значит, антигуманен. Когда любовь превращают в ошейник или кандалы, от нее остается только название… И ты, боженька, проделал именно это!.. Ты превратил свободное и самоценное существо – человека – в средство для достижения придуманных тобой якобы высших целей. А ведь еще старик Кант говаривал, что человек не средство, а цель… Да что нам Кант!.. Мы – всемилостивый Бог – есть самый совершенномудрый философ во всей поднебесной! Одни названия чего стоят: «Дух и плоть: проблемы синтеза», «Сотворение Бога», «Путь в себя», «Любовь и свобода», «Сущность и видимость: проблема различения», «Этика Общего Дела»… И так далее, и тому подобное…

Нет, боженька, под видом великой любви ты творишь великое насилие над человечеством, удовлетворяя свою интеллектуальную похоть. Ты самым страшным образом нарушил гармонию между духом и плотью, которую так вдохновенно воспеваешь. Ты превратил планету в сумасшедший дом, где мечутся среди своих и чужих галлюцинаций обезумевшие рабы твои!..

Неужели ты думаешь, что за тысячелетия парапсихической практики ни у одного мудреца не возникало искушения повести за собой человечество?!.. Но они, в отличие от тебя, действительно любили людей и не допускали массового ухода на иные уровни психики. Заметь, я не говорю – на высшие, потому что в мироздании нет высшего и низшего, есть лишь иное. Они вели за собой только избранных, преодолевших знаменитое «игольное ушко», понимая, что для всего человечества этот путь смертелен, что он ведет его в тупик безумия, ибо уводит из той реальности, для жизни в которой человечество предназначено. Но сами шли, потому что человечество не должно быть слепо, они были его рецепторами на иных информационных уровнях…

А ты, боженька, всех превращаешь в рецепторы… Ты – дьявол в образе Бога, и наш долг остановить тебя!..

– Долго же ты готовился к нашей встрече, Мессир, – печально улыбнулся Мессия. – Молодец, хорошо выучил урок.

– Никак признал! – широко улыбнулся бородач.

– Господа! – обратился Мессия к молча наблюдавшим за их диалогом мужчинам. – Разрешите представить – Мессир, мой палач, распявший меня и убивший Деву-спасительницу. При выборе стратегии своего поведения рекомендую учесть печальный опыт ваших предшественников, верой и правдой служивших ему…

– Да, господа, – подтвердил Мессир, – прошу учесть, что предателей я не прощаю… И подтверждаю, что я – именно тот, кто так неудачно распял нашего боженьку. Глубоко сожалею, что не довел дело до летального исхода. Тогда бы он не натворил столько бед, не завел бы человечество в безвыходный лабиринт безумия… Господа, оставьте нас на несколько минут – мы старые знакомцы с боженькой, и у нас есть что обсудить с глазу на глаз… Не так ли, Господи? – хитро посмотрел он на Мессию.

– Твои речи утомительны, Мессир, – ответил тот, – но я терпелив.

Мужчины, тревожно оглядываясь, ушли под каменный свод, и вскоре шаги их затихли.

В этот момент Мессия ощутил глубочайшее одиночество. Он перестал чувствовать своих Спутников. Связь с ними прервалась.

«Тонкое тело» Мессии сразу поблекло и попрозрачнело. Опасность была очевидна, и он попытался покинуть пещеру, но наткнулся на невидимую стену, от которой исходил страшный информационный холод.

– Ну, и долго ты будешь дергаться, как червяк на крючке? – со скукой спросил Мессир.

– Слушаю тебя, – бросил попытки освободиться Мессия.

– Еще бы ты не слушал, – осклабился Мессир. – Ты должен оч-чень внимательно меня слушать… Ты верно заметил – я долго готовился к нашей встрече и, надеюсь, серьезно к ней подготовился. Это уже не тот детский мой экспромт, из которого тебе удалось улизнуть… Впрочем, нет худа без добра. Ты отлично сыграл роль моего предтечи. Теперь я могу прийти и взять человечество голыми руками. Твоими стараниями оно беззащитно, аки младенец. И я вынужден буду тыкать его неразумной мордой в дерьмо, чтобы оно вновь обрело способность защищаться и противостоять всяким мессиям, как и тысячелетия прежде.

– Не мессии навязывают свою волю миру, а мир призывает их к исполнению миссии… Тебя же никто не зовет, Мессир… – ответил Мессия, и «голос» его прозвучал слабым шепотком.

– Что-то плохо тебя слышно, боженька! – довольно захохотал Мессир. – Убывают силенки-то… И будут, будут убывать… А за человечество не говори – финитушки твоему монологу… Актер ты неплохой, но автор… увы… По философской части ты всегда слабоват был… Вот, опять же преуменьшаешь роль личности в истории, хотя сам дровишек наломал – не разгрести… Я хотел когда-то твой красивый, но пустой сосуд наполнить своим эликсиром жизни, но эта шлюха помешала мне… Дура! Один импотент отказался ее трахнуть, и она втюрилась в него… Еще один печальный пример вредоносности любви…

А знаешь, что я теперь сделаю, боженька?.. Я сделаю так, что тебя возненавидят все, кто любил, отвернутся с презрением все, кто боготворил… Мир содрогнется в омерзении от содеянного тобой!.. Не потому, что мне нравится делать пакости. Вовсе нет! Я вынужден сделать это, чтобы вернуть людям способность к самостоятельной жизни, без твоего «мудрого» руководства. К сожалению, человечество обучается, только обжигаясь… Если оно хочет выжить, то обязано быть недоверчивым и постоянно ждать опасности. И я верну ему эту способность!.. Не во зло, а во спасение.

– Не делай этого, Мессир! – прошипел Мессия. – Тебя чарует звучание собственных слов, и ты теряешь способность здраво мыслить. Человечеству нельзя возвращать ощущение враждебности окружающего мира! Его идеальные модели рано или поздно становятся реальностью. Такова уж диалектика взаимоотношений идеального и реального. И если ты воскресишь образ врага, он непременно появится. Реальный и страшный… Человечество живет в той информационной структуре, которую само порождает, и если оно хочет жить в мире добра и любви, то должно в себе сотворить этот мир…

– Но куда же ты денешь меня? И всех, несогласных с тобой?.. Уничтожишь? Или изнасилуешь мою духовную сущность?.. Во все времена мессии и боги уничтожали инакомыслящих всеми доступными им средствами, прикрываясь лозунгами о добре и любви…

Как ты не поймешь, что человек должен сам выбирать, как ему жить, что любить и что ненавидеть! Сам, а не под гипнозом телепатических приказов твоих «духов».

– Они никому ничего не приказывают, а лишь исследуют возможности нашей психики и информационное устройство мироздания!

– Пока не приказывают… Но логика социальных отношений выше их субъективных устремлений. К тому же твое появление здесь опровергает твои слова… Ты пришел учить меня жить, а я этого не желаю!..

– Но при этом пыжишься сам стать учителем жизни…

– Да, чтобы окончательно выработать в человечестве иммунитет против мессий!

– Как много ты говоришь, Мессир… – вздохнул Мессия.

– Мои слова безопасней для мира, чем твои действия… – усмехнулся тот. – Кстати, не думай, что ты по своей воле пришел ко мне. Это я приказал тебе явиться, позволив обнаружить себя, зная, что ты не удержишься от попытки навести порядок…

– Что ты задумал, Мессир?

– Сам увидишь…

– Остановись!

– Поздно, боженька… Ты сам виноват…

* * *

Госпожа Президент, отпустив всех своих референтов и секретарей, в одиночестве сидела в своем кабинете, отключившись от всего мира. Последнее время она нередко позволяла себе такие минуты отдыха.

Она медитировала, погрузившись во вторую часть своего любимого ре-минорного скрипичного концерта Вивальди, и грустная мелодия ласково уносила ее в пронзительно чистые выси… Или глубины?.. Мгновениями она ощущала течение глубинных струй той тихой маленькой речки, которой была когда-то во сне.

Речка неизбежно ассоциировалась с ТЕМ, КОГО ОНА ЛЮБИЛА, а ОН – с ее сыном… И зачем она утешает себя этой сказкой, придуманной двумя женщинами, потерявшими одного любимого?..

У нее есть сын, которого она любит, и так ли уж важно – откуда он взялся. Главное – он с ней. У нее есть нужная людям работа и Общее Дело… Ее Город вырос до размеров планеты. Чего же еще ей желать?.. Только покоя и сил, чтобы жить дальше.

Недавно, проводив Бабушку в Последний Путь, они с сыном встретились в этом кабинете.

Он стоял у окна и смотрел на Гостиницу. От него исходило ощущение тоски и растерянности, так несвойственное ему – Проводнику человечества. Оказалось, что до сих пор они плохо осознавали, как много в их жизни значила Бабушка.

Потом он отвернулся от Гостиницы и посмотрел на нее непривычным “мужским” взглядом. Боже! Как он был похож на ЕЕ МЭРА! Только волосы без седины, да фигура потоньше. Совсем как тот, кто пришел на берег озера…

Она никогда не прятала от него своей наготы, и он правильно воспринимал ее как нечто естественное. От этого же раздевающего взгляда ей стало не по себе. Хотя стыдиться своего тела ей не приходилось – спорт, йога, психотренинг и небольшие косметические операции помогали ей в свои года выглядеть не более чем на тридцать.

– Бабушка сказала… – начал было он.

– Я знаю, что она сказала, – перебила госпожа Президент.

– Я понял так, что она благословила нас…

– Ты правильно понял. Но благословение – не приказ… Она сильно преувеличила проблему…

– Но я тебя очень люблю… И сознание того, что ты испытываешь муки, которые я могу облегчить…

– Нет, милый мой, – улыбнулась она открыто, – нет никаких мук!.. Я уже вышла из того возраста…

– Ни из какого возраста ты еще не вышла! – запальчиво возразил он.

– Может быть, возраст здесь и ни при чем, – легко согласилась госпожа Президент, – но у меня выработалась определенная шкала ценностей, целей, потребностей, которая если и не вовсе исключает секс, то подразумевает его в «платонических» формах. Наверное, в психиатрии это как-нибудь называется, ну, и пусть… Мне комфортно жить в такой системе координат, и я не хотела бы ее менять… Я люблю тебя как сына… А то, что ты похож на того, кого я хотела… ничего не значит…

И вдруг сейчас, вспоминая, она ощутила чуть заметное внутреннее беспокойство… Снова представила его взгляд… Напряженную стройную фигуру… Неужели она обманывала его и себя?.. Нет же! Она говорила совершенно искренне! Человек не волен запретить своим инстинктам и эмоциям подавать сигналы, но он волен, слыша их, поступать так, как сочтет нужным. На то он и есть Человек Разумный… А разумно ли мучить себя?! Тьфу-ты… Вот как инстинкты подтачивают устои разума, исподволь подчиняя его себе.

А если бы он не рассуждал… если бы не ссылался на завещание Бабушки, а сам?..

Госпожа Президент почувствовала, как кровь прилила к лицу, и подошла к раскрытому окну. Прохладный ветерок словно бы начал перебирать ее волосы нежными пальцами, скользя по шее…

«Что это со мной?» – обеспокоенно подумала госпожа Президент. Давно с ней такого не было.

Послышались шаги. Распахнулась дверь. В проеме стоял ОН – ее Сын, ее Шеф, ее Бог…

Его взгляд опалял таким пламенем, какого она никогда не ощущала в нем. Он был словно бомба перед взрывом, вулкан перед извержением…

Закрыв за собой дверь и повернув ключ, он двинулся к ней, не отрывая взгляда от ее ошеломленных глаз…

– Ты ждала меня, и я пришел, – произнес он странным гулким голосом, будто бы идущим изнутри. Сын никогда не говорил так.

– Чего ты хочешь? – прошептала она, бледнея, и ясно, убийственно ясно каждой клеточкой своего девственного тела ощущая, чего он хочет…

– Я хочу того же, чего и ты, – сверкнул он глазами, не отпускавшими ее взгляд, словно втягивал ее в себя… Я хочу того, чего жаждал небытие назад, – продолжил он, приближаясь, – я хочу того, что заставляло тебя выть бессонными ночами и метаться по одинокой постели, призывая меня… Я хочу продолжить то, на чем мы остановились в прошлой жизни…

– Но… – прерывающимся шепотом попыталась возразить она, – тогда нам ничего больше не надо было…

– Неужели ты до сих пор не поняла, какими мы были идиотами?! – прошептал он в ответ, протягивая к ней руки. – Теперь каждый раз, отдаваясь мне… нет, владея мной, ты будешь испытывать сразу все то наслаждение, которого была лишена всю жизнь… Каждый раз за всю жизнь, – проникал в нее гипнотизирующий голос. – И ты будешь забывать обо всем, кроме страсти, испепеляющей и вновь воскрешающей тебя…

Его пальцы коснулись первой пуговички ее белоснежной блузки, и она словно бы перенеслась на много-много лет назад в свою молодость… Только теперь она ощущала себя разверзнутым жерлом вулкана, внутри которого клокочет раскаленная лава, расплавляющая ее, превращая в пламень, свет и яростную жажду взрыва и свободы…

Взрыв приближался неукротимо и властно, накапливаясь в ее недрах, и вдруг сотряс все тело, все склоны и всю планету, которой она была в этот миг… И лава взлетела ввысь, осветив напуганный мир, и пошла через край, испепеляя и расплавляя все на пути: сначала лавой был испепелен диван, потом письменный стол, потом стол заседаний, потом ее рабочее кресло… Она пыталась залить лавой ЕГО, стоящего на ее пути подобно утесу, обвивала его бедра и бока ногами, сжимала шею и грудь руками, билась о него разверзнутым лоном, но он был непоколебим – высокий, твердый и прекрасный, входя в нее и наполняя неутолимой и бесконечно утоляемой жаждой обладания…

Потом прямо в воздухе был испепелен вертолет госпожи Президент… Потом вскипел и высох бассейн на крыше небоскреба… Спичкой вспыхнул ее кабинет, и долго-долго наполнялась клокочущей лавой ее девическая спальня…

И был вечер, и была ночь, и было утро… Но время исчезло…

* * *

В глубокой пещере на далеком континенте за этим бурным извержением, скрежеща зубами, наблюдал бородатый мужчина в одежде из звериных шкур. Он закрывал глаза, пытался биться о глухие каменные стены, но их стоны и вопли доставали его повсюду, ибо звучали внутри него, и яркая картина этой изощренной казни во всех красках и оттенках пылала в нем, ибо была внутри него. В конце концов, он изнуренно покорился, наблюдая за разгулом вулканических стихий.

Лишь когда рассвет высветил темные круги под лихорадочно горящими глазами и губы, искаженные в нестерпимом наслаждении очередного извержения, он воскликнул:

– Когда же ты иссякнешь, мерзавец! Она же может не выдержать!.. «Мерзавец» поднял голову от бьющегося под ним тела и, усмехнувшись, ответил:

«Что ты понимаешь в любви, импотент!.. Она счастлива, как никогда не была и, может быть, никогда не будет. А ты, зануда, хочешь ей помешать… Все женщины втайне мечтают познать, как трахаются Боги…»

Он сделал несколько легких движений, и женщина под ним, изогнувшись луком, закричала торжествующе и освобожденно, и крик ее мягко перешел в стон.

«Вот видишь, – вновь обратился к далекому наблюдателю любовник. – На самом деле ей больше ничего в жизни не надо… Все прочее – суета… Это какой же несчастной должна быть женщина, чтобы стать Президентом планеты!.. Впрочем, ты, как всегда, прав, зануда… Ей скоро понадобятся силы…»

Он повернул лицо к женщине и коротко приказал: – Спи!

Госпожа Президент тут же провалилась в глубокий сон. Тело ее трепетало во сне, как осенний лист на ветру. Но на лице застыла блаженная улыбка…

* * *

Перед началом утренних «новостей» к горожанам и всем своим Спутникам обратился Проводник и Учитель.

– Спутники мои, – сказал он. – Наступает час Истины. Сегодня произойдет нечто неожиданное для вас, даже шокирующее, но необходимое для духовного очищения и постижения Сути… Я буду искренне благодарен вам, если мы встретимся на площади перед Гостиницей. Иногородние же и те, кто не сможет прийти на площадь, надеюсь, будут с нами духом. И да помогут вам в этом информационные и пси-информационные каналы. До встречи, друзья мои… В 12.00…

Разумеется, все были заинтригованы и, отложив дела, горожане двинулись на площадь, чтобы заранее занять места поудобней. А иногородние распланировали день так, чтобы в нужное время оказаться у телевизора.

К двенадцати часам площадь была заполнена до краев. Панорамные суперэкраны установлены в разных ее уголках, чтобы все могли видеть все.

Ближайшие к Мессии Спутники – «духи» и «лекари», – составлявшие его неофициальную элиту, недоумевали: как могло произойти, что они абсолютно не информированы о сути и цели предстоящих событий. Ведь они привыкли к полной откровенности своего Учителя. На их ментальные и прямые вопросы, когда их чудом удавалось задать, он, торопясь куда-то, отвечал:

– Доверьтесь мне! Скоро все узнаете! – и загадочно улыбался.

До сих пор не было ни малейших оснований не доверять своему Богу, и они доверились…

Однако «духов», включившихся в Кольцо Бога, то есть установивших полную психо-информационную связь, не покидало чувство тревоги.

Встревожена была и госпожа Президент. И как политический деятель – в подведомственном ей социуме намечались мероприятия, ею совершенно неконтролируемые. И как человек, система жизненных ориентиров которого внезапно рухнула.

Когда она восстановила в памяти все, что с ней произошло, ее охватило состояние оцепенения. Она боялась даже слабых попыток самоанализа, чувствуя, что психика может не выдержать. Она ощущала, что стала совсем иным существом, и не знала, как к нему относиться – ей чудилось в нем нечто ужасное и гадкое.

А кто же теперь ее сын?!..

Нет, лучше не задавать себе этот вопрос!..

Без пяти двенадцать на площадку перед Гостиницей, которую никогда не занимали люди, опустился белый вертолет госпожи Президент. Так распорядился ее сын. Следом в небе появился вертолет странного красно-оранжево-желто-коричневого цвета.

«Цвета раскаленной лавы», – подумала госпожа Президент.

Толпа на площади удивленно загудела. Под вертолетом что-то висело. Услужливые телекамеры приблизили это – и люди, замерев, узнали хрест-распятие.

«Божье распятие… божье распятие…» – зашелестело в толпе. Любопытство сменилось тревожным ожиданием.

Ровно в двенадцать хрест опустился на площадку у ступеней, а вертолет приземлился рядом с президентским вертолетом. Оттуда выпрыгнул Мессия – молодой, стройный, сильный, прекрасный. Он поднял над головой соединенные ладонями руки, приветствуя собравшихся.

Следом двое парней в форме службы президентской безопасности вытолкнули из вертолета странного человека в одеждах из хорошо выделанных звериных шкур, что само по себе было кощунственным фактом в мире, где уже с десяток лет убийство животных считалось величайшим грехом.

Человек был высок и худ, но чувствовалось, что он жилист и силен. Руки за спиной были схвачены наручниками. И в фигуре, и в лице его, густо заросшем бородой, ощущалось нечто зловещее. Вот только глаза не гармонировали с остальным обликом, взирая на происходящее с тоскливой мудростью.

Его подвели к хресту и повернули лицом к толпе. Мессия приблизился к странному узнику и обратился к собравшимся:

– Спутники мои верные! Друзья мои! Возлюбленные братья мои во едином Боге! Я никогда не злоупотреблял вашим вниманием и доверием и если позволил себе просить вас уделить мне свое время, то это, поверьте, заставили меня сделать экстраординарные обстоятельства.

Уверен, что мои ближайшие Спутники теряются в догадках и, быть может, затаили обиду на меня за то, что я все это проделал втайне от них… Но я не мог никого вмешивать в это дело, пока сам не принял решения. А принять его мне было необычайно трудно. Но я сделал свой выбор… Теперь постараюсь быть с вами предельно откровенным, чтобы вы могли понять меня.

«Как он дьявольски красив!» – невольно залюбовалась оратором госпожа Президент. И вдруг ощутила на себе чей-то взгляд. Она повернулась в его направлении и встретилась глазами со зловещим типом в наручниках.

В его взгляде не было злобы, которой она ожидала, но жалость, да-да, именно жалость к ней и что-то еще – то ли тоска, то ли мольба… Она попыталась установить с ним пси-контакт, чтобы разобраться, но, странное дело, ничего не вышло – он не реагировал на ее усилия. Впрочем, что удивляться – совсем недавно таких было большинство… И если бы не ее сын…

– Я попросил режиссеров телевидения помочь мне напомнить вам давние события, – продолжил ее сын и повел рукой в сторону ближайшего экрана. Там возникли ужасающие сцены его распятия, о котором, в общем-то, стали забывать как о реальном факте, потому что Мессия просил не транслировать эти сцены. Чувствительная толпа оцепенела от ужаса еще в большей степени, чем в первый раз, ибо стала совсем иной толпой, у которой были очень сильны эффекты коллективного эмоционального резонанса.

Теперь события той казни транслировались без купюр, и если в предыдущих телевизионных показах Мессир оставался в полутени, то теперь все было срежиссировано так, чтобы максимально впечатляюще продемонстрировать его главенствующую страшную роль.

Мир это видел впервые и, конечно, проникался отвращением к монстру, способному на такое осознанное изуверство. Постепенно отвращение стало превращаться в гадливость с непреодолимым желанием раздавить, размазать изувера по стенке… И когда это стремление достигло пика, Мессия сказал, указав пальцем на бородатого человека в звериных шкурах:

– Вот мой палач, называвший себя Мессиром!.. Вот убийца Машеньки… Девы-спасительницы… Вот провокатор, подсунувший вам полуповешенных друзей своих, чтобы вы во гневе завершили начатое им и повязали себя с ним единой кровью… После неудачи, его постигшей, он затаился, но не успокоился. И все эти годы готовился к новому броску – не только на меня, но и на всех нас. Он был богат, очень богат… И сумел создать свою научно-исследовательскую и производственную структуру поверх нашей. У него были свои люди практически во всех наших центрах исследования высших психоинформационных уровней и психионной техники.

Но если мы, подойдя к возможности создания психионных генераторов, отказались от них, не желая грубо вмешиваться в существующую гармонию психоинформационных уровней, то это олицетворение Зла создало систему таких генераторов по всему миру с тем, чтобы овладеть нашим общим психическим полем, нашими эмоциями и мыслями, чтобы превратить в своего раба Бога, с таким трудом и с такой любовью рожденного нашим духовным сотворчеством…

В этот момент на экранах появилась пещера, костер, бородатый человек в кресле и в пламени костра – образ Мессии. Что было странно, так как видеотехника «не брала» астральную реальность. Но на это никто не обратил внимания.

– Он хотел начать с меня, – продолжал с едва сдерживаемым гневом Мессия, чего за ним никогда не наблюдалось. – Но чуть-чуть опоздал включить свою психопоражающую систему, а у меня была ваша пси-энергия. И я успел ею распорядиться… Перед вами результат моих действий. Преступник, злоумышлявший против нас с вами, пленен. Его цитадель уничтожена…

На экранах появилась эффектная картина рушащихся скал и огромных камнепылевых туч, взметнувшихся над местом взрыва.

«Откуда у него такие боевые возможности вне моего ведома?» – удивилась госпожа Президент.

– Так я впервые использовал вашу пси-энергию для разрушения… Я и не предполагал, что это столь сильное оружие. Прошу вас извинить меня за использование его без вашего ведома, но решение надо было принимать мгновенно… Теперь меч, занесенный над нашим миром, уничтожен… Но остался тот, кто его выковал… Братья мои, мне очень важно, чтобы вы поняли меня… И я открою вам еще одну тайну… – он сделал хорошо рассчитанную паузу, неспешно оглядев площадь. – Мы оба пришли в этот мир одинаково. Наши матери зачали нас вне полового акта… Я не люблю термин «непорочное зачатие», ибо зачатие новой жизни, вообще, святой акт, акт божественного творения… Он родился раньше меня и у другой матери, но, как выяснилось из нашего контакта, мы с ним психически симметричны, словно изображения одного человека в двух зеркалах… Мы – две части одного целого… Две антагонистические части…

Когда-то я говорил, что у человека нет врагов, кроме него самого… Воистину так… Мой враг – он! – тяжко вздохнул Мессия, указав на Мессира. – Время показало, что нам двоим в одном мире не ужиться… Или миру не уцелеть, пока мы оба в нем… И я решил, что он должен умереть…

Стало мертвенно тихо. Таких слов от Бога никто не ожидал услышать.

– Причем, той смертью, на какую он обрекал других. Ведь до меня он распял и кастрировал многих других мужчин… Если мое решение неверно, то умереть должен я… Здесь… Сейчас… Я свой выбор сделал… Если я не прав, остановите и убейте меня…

Мессия повернулся к арестанту. Дюжие парни подтолкнули его спиной к хресту. Арестант не сводил глаз с Мессии, лицо которого (крупным планом на экранах) было сурово и прекрасно. Слезы поблескивали в его пронзительных глазах, но сквозь слезы пробивалось пламя ненависти…

И каждый человек в толпе вдруг ощутил ее мощный прилив, не позволяющий здраво проанализировать происходящее. Каждому казалось, что это он стягивает веревки на запястьях и лодыжках человеко-зверя, что он, а не Мессия, выхватив из кармана нож, разрезает одежды узувера и срывает их…

Еще двое парней выскочили из вертолета и принесли подставки. Они натянули верхние веревки и подтянули упирающееся костлявое тело на верхнюю половину хреста. Ловко вскочили на подставки и, обмотав концы веревок вокруг рук, закрепили их. Потом то же проделали с ногами.

– Да остановитесь же! – не выдержала госпожа Президент, с трудом преодолев захлестывающую ее жажду крови. Временами она еле удерживалась от порыва броситься на изувера, мучавшего когда-то ее маленького беззащитного сыночка, и своими зубами перегрызть его звериное горло. Этот порыв был ей чужд, и она, пересилив его, воскликнула: – Остановитесь!

– Тот, кто меня остановит, должен убить меня, мама! – обратил к ней Мессия трагический лик свой.

– Пусть он хоть слово скажет! – взмолилась она. – Нельзя же так… молча…

Теперь глаза полураспятого монстра обратились к ней. И она не увидела в них ненависти. Взгляд его был полон тоски и жалости… к ней… Очень знакомый взгляд чужих глаз…

– Он уже никогда не сможет говорить, – ответил Мессия. – В нашей психической схватке он потерял и дар речи, и телесенсорные способности.

– Но я вижу в его глазах человеческие чувства! – упорствовала госпожа Президент.

– Такие чувства испытывает любое существо, ощущая близость смерти, – тяжко вздохнул Мессия.

И вновь волна агрессивности прошла по толпе и по телезрителям. Каждый почувствовал себя охотником, преследующим дичь.

Один из парней достал из карманов гвозди и молоток. Мессия взял все это у него.

– Дальше я все сделаю сам, – сообщил он, – чтобы ни на кого из вас не легла тень греха…

Он подошел к хресту и легко вспрыгнул на подставку. Приложил гвоздь к левой ладони, размахнулся и с силой вогнал его сквозь ладонь в дерево.

Нечленораздельный рык боли, усиленный аппаратурой, загрохотал над площадью, заставив похолодеть от ужаса, а потом одарив ощущением победы над поверженным врагом. Толпа стала единым существом и, казалось, крякала вместе с Мессией, загоняя гвозди. Лицо его горело хищным охотничьим азартом, а глаза видели не худую окровавленную ногу, в которую он забивал гвоздь, а оскаленную пасть серо-голубой пантеры (или как ее там?), в которую он должен, изловчившись, сунуть острую деревянную распорку.

Хоп!.. Вот она, разрывая ткани, входит в плоть!..

Впрочем, куда это он унесся – это гвоздь ушел в ногу даже глубже, чем следовало бы…

Завершив дело, он торжествующе глянул на госпожу Президент. И это чувство торжества победы над врагом, упоительное, опьяняющее чувство, передалось толпе, завывшей, засвистевшей, зарычавшей от избытка эмоций.

– Спутники мои, соратники мои! – обратился Мессия к пастве. – То, что происходит здесь сейчас, не просто казнь преступника. Нет!.. Это символ нашей победы над темными силами в наших душах. Сегодня мы казнили наше собственное зло!.. Мы совершили акт самоочищения! Но чтобы довести его до эмоционального, логического и символического конца, чтобы пережить истинный глубокий катарсис, способный вознести нас к духовным вершинам бытия, мы должны попрать зло не смертью! Нет, этого мало, ибо смерть – сама зло! Мы должны попрать его любовью, как это свершалось в древних мистериях! – эффектным жестом воздел он руки ввысь и замер, выдерживая паузу, во время которой телесенсорно освежал в памяти толпы информацию о древних мистериях. – Все вы – дети любви, на алтарь которой я призываю вас принести свои души и тела!.. И да сольются они в единый дух и в единую плоть!..

Распятый на хресте уже не кричал, а только постанывал и поскуливал, диким от боли взглядом вперившись в толпу.

– Возлюбим же друг друга, – гипнотически звенел над миром голос Мессии, – пока живо это воплощение Зла в нас, чтобы его вышвырнуло в небытие ликованием и силой нашей любви!..

Он резко повернулся к госпоже Президент и протянул к ней руки.

– Иди ко мне! – приказал он электризующим «нутряным» голосом. – Иди ко мне, ибо я хочу тебя, а ты хочешь меня…

– Нет! – попыталась протестовать госпожа Президент, с трудом сохранявшая остатки здравого разума, однако чувствуя, как в глубине ее тела зарождается и начинает стремительно расти еще скрытая, но непреодолимая сила… – Нет!.. Я не хочу… здесь… сейчас… не могу…

– Иди ко мне! – повторил Мессия. – Ты хотела меня всю жизнь, и твое желание исполняется…

Толпа затрепетала вместе с госпожой Президент, ощутив силу призыва. В ней уже явственно гудели первые подземные толчки.

Госпожа Президент, загипнотизированно глядя на кончики пальцев Мессии, двинулась к нему. И толпа непроизвольно сделала шаг вперед.

Чем ближе к Мессии подходила госпожа Президент, тем сильнее возрастала эмоциональная напряженность толпы, уже готовой рвать с себя одежды. Все женщины видели перед собой Мессию, а мужчины – госпожу Президент…

И он впился жадными губами в ее ждущее тело, и лава, хлынувшая из ее содрогающегося в извержении жерла, затопила толпу, расплавила в себе и понесла по миру…

И исчезло время, и скорчилось в оргазме пространство, и горе тем, кто не стал плотью от плоти лавы: площадь перед Гостиницей была усеяна мертвыми телами стариков, не выдержавших эмоционального стресса, истерзанных до смерти женщин и девочек, но толпа все содрогалась и содрогалась, попирая трупы в нескончаемом оргазме…

Госпожа Президент открыла глаза после очередного спазма наслаждения и из-за спины любовника столкнулась со взглядом распятого. Сквозь безумие боли в нем она, в кратком проблеске собственного сознания, ощутила страстную мольбу. О чем?.. Об избавлении от мук?.. Но разве думал он о муках, когда истязал ее сына?..

«О-о-ох!» – снова повлекло ее в раскаленную пучину.

Но распятый мешал, взгляд его молил, не пускал ее!..

Мессия обратил внимание на то, что его женщина отвлеклась. Он проследил за ее взглядом и увидел обращенный к женщине взгляд своего врага.

– Вот же мерзавец! – воскликнул он. – И с хреста пытается помешать мне!..

Мессия вскочил, оставив госпожу Президент лежать на ступенях, и бросился к распятию. Выхватил из ножен одного из спецназовцев кинжал и, пылая гневом, занес его было для удара, но вдруг остановился.

– Нет! – повернулся он к приподнявшейся госпоже Президент, следившей за ним полубезумным, полутревожным взглядом, и почувствовал, что она пытается вырваться из-под его психического диктата. – Нет! – повторил он. – Это должна сделать женщина… Пусть мать Бога – сама Богиня – кастрирует Зло!.. Этот акт будет последним символическим действом нашей великой мистерии Любви!.. Ну! – приказал он, погрузив свой гипнотический взгляд в беззащитные глаза госпожи Президент. – Встань и прими это орудие святой кары! – протянул он ей кинжал.

– Нет! – пыталась возражать госпожа Президент, раздираемая двумя взглядами. Но тело ее уже поднялось и на дрожащих, подгибающихся ногах двинулось к своему повелителю.

– Смотри на меня! – прорычал Мессия, видя, что женщина все время тянется посмотреть в лицо распятого. – Протяни свою руку!..

Она подчинилась, и он вложил кинжал в ее руку.

– Подойди к нему!..

Она подошла.

– Это – то страшное существо, которое хладнокровно истязало твоего маленького сына, – внушал ей Мессия, – которое хотело уничтожить мир, доверивший тебе власть над ним… Оно должно умереть! Навсегда! Чтобы никого никогда не истязать!.. Твоей рукой движет любовь и потому она будет тверда!.. Ты ощущаешь восторг богини, карающей зло… Тебе радостно и легко… Ну же!.. Замахнись правой рукой и секи под самый корень! – завизжал Мессия, и госпожа Президент одним махом, оттянув левой, легко отсекла правой рукой обвисшие гениталии распятого.

И когда горячая красная кровь, хлынувшая на нее сверху, ослепила ее, залив глаза, лицо, все тело, она ощутила сильнейший оргазм и возопила от восторга.

А Мессия на мгновение увидел, как взлетает в воздух его сильное тело и опускается обеими ногами на голову серо-голубой пантеры, и острые распорки с хрустом прорываются сквозь ткани ее черепа. «Вот это символ!..» – успел подумать Мессия, и вдруг наступила тьма…

Тьма наступила и для всего мира, участвовавшего в дьявольской мистерии. Так гаснет лампочка, когда срабатывает выключатель…

Потом забрезжил рассвет…

Госпожа Президент почувствовала тяжесть на своем теле. Она с трудом разлепила глаза и увидела прямо перед собой окровавленную голову мужчины, лежащего на ней. Конвульсия бессознательного ужаса сотрясла ее, и госпожа Президент с отвращением спихнула с себя тело мужчины. Он соскользнул с нее и перевернулся на спину, не приходя в сознание.

Госпожа Президент, преодолев страх, заставила себя посмотреть в его лицо…

– О, боже! – вырвалось у нее, когда она узнала сына.

Она приложила ухо к его залитой кровью груди, и ей показалось, что где-то глубоко-глубоко в нем еле слышно бьется сердце.

Подняв голову, она увидела громадную букву “Х”, нависшую над ней, и распятое тело незнакомого человека. Между ног его зияла громадная рана.

И тогда госпожа Президент поняла, откуда кровь на ней и на ее сыне. Она посмотрела на свою правую руку, сжимающую кинжал, и на левую с окровавленным куском мяса и с омерзением разжала пальцы, чуть было снова не потеряв сознание.

Держась за брус распятия, госпожа Президент поднялась и глянула на площадь, усеянную телами. Она почувствовала, что кто-то пытается установить с ней ментальный контакт, но все ее существо восстало против чуждого вмешательства в психику. Нет, отныне она уж как-нибудь сама…

Госпожа Президент, дрожа от слабости во всем теле, подвинула под хрест подставку, вскарабкалась на нее и, спокойно заглянув в мертвые глаза распятого, отмотала часть веревки с его руки.

– Прости, если можешь, – попросила она труп, надеясь, что его «душа» где-то поблизости. – А впрочем, не стоит… Я сама не приму прощения…

Соорудила петлю, надела ее на шею, посмотрела на тело сына, распростертое внизу… Попыталась пустить слезу, но не получилось – все выгорело…

– Бог умер! – прошептала она. – И да будет проклята родившая его…

И оттолкнула ногами подставку…

Те, кто успел оклематься, увидели, повернувшись на грохот упавшей подставки, как стало длинным и некрасивым ее тело, как оно подергалось, посучило ногами и застыло… И казалось, что это распятый держит ее на веревочке…

А потом началось Шествие…

Сначала выскользнуло из петли тело госпожи Президент. Потом начали подниматься трупы на площади, с удивлением оглядывая себя и не замечая никого кроме – в смерти человек истинно одинок…

Госпожа Президент скользнула взглядом по телу сына, повернулась к дверям Гостиницы и медленно двинулась к ним. За ней потянулись остальные.

Двери распахнулись. И умершие входили в них и исчезали, и никто не вел им счета…

Мертвые ушли, оставив живых с их проблемами, и только истерзанный труп на хресте остался недвижим. Как и чуть живое, но бессознательное тело Мессии под ним…

* * *

Растение ощутило, как комок раскаленной почвы, в которую оно судорожно вцепилось всеми корнями, отрывается от склона и летит в жерло вулкана навстречу жару и свету, превращающему живое в пепел, пепел – в раскаленные искорки, искорки – в молекулы, молекулы – в плазму…

И осталась от него слегка упорядоченная психионная структура, потерявшая тело, которое куском мяса, прибитым к нелепой букве “Х“, торчало над площадью.

Не успев ощутить одиночества, психионная структура почувствовала притяжение и откликнулась на него. Ибо это был зов любви, голоса которой не было слышно все это ужасное время. Она готова была слиться с Зовущим, но стала лишь частью Его, не потеряв себя, ибо так решил Зовущий.

Произошел мгновенный обмен информацией.

И открылось Зовущему, как Мессир, изолировав Мессию от живой связи со Спутниками, обрушил на него удар хаотической пси-энергии, лишив тем самым самоконтроля и перекодировав затем идентификационные коды парализованной внетелесной структуры Мессии на свои, а своему астральному телу присвоив его коды, по которым только и могла внетелесная структура слиться с телом.

После этого тонкое тело Мессии воссоединилось с физическим телом Мессира и уже в нем подверглось психической обработке.

Мессир же перенесся к телу Мессии и овладел им.

И открылось духу Мессии, как перед самым началом мистерии на площади ближайшие его «духи» образовали Кольцо Бога и вознеслись на высшие информационные уровни, покинув тела свои. А через пару секунд после этого двери зала, где они находились, рухнули под ударами прикладов обезумевших спецназовцев.

Обнаружив лишь пустые тела и поняв, что опоздали, они разрядили злобу Мессира, владевшего их разумом, и магазины автоматов в распростертые тела.

Так Кольцо Бога, потеряв плоть, стало единым Духом, блуждающим в мировом информационном пространстве.

И ощутил Дух систему пси-трансформаторов, надежно укрытых в разных уголках мира (благо были они фантастически миниатюрны, как любое психионное оборудование). И почувствовали, как искажают они ноосферу планеты, заглушая ее интеллектуальную составляющую и подчиняя эмоциональную воле одного существа – воле Мессира, пробиться к психике которого оказалось невозможно – она была надежно заэкранирована. Так же, как и психика Мессии, распятого на хресте.

Дух был бессилен, пока оставался жив Мессия. И Мессир это знал, судя по тому, что длил мучения врага своего, но не доводил до смерти…

И вдруг эта зверская сцена!.. Видимо, Мессир просто не выдержал дьявольского напряжения, скомкав свои великие планы…

И Круг Бога призвал дух Мессии.

Как только он вошел в контакт с Кругом, мгновенно началось восстановление его прежних идентификационых кодов, соответствующих его украденному телу. Закончив с кодами, «духи» сконцентрировали остатки своей энергии в узкий пси-луч, пробили экран над Городом и буквально «встрелили» дух Мессии в его прежнее тело.

Две пси-структуры слились в единую и, аннигилировав, ввергли ее в информационный вакуум.

Система пси-трансформаторов получила сигнал к отключению вместе с управляющей ею психикой, и мир потерял сознание.

А Круг Бога распался на хаос психионов, которые затянуло в бездонную воронку, каковой был в этом пространстве шпиль Гостиницы…

И наступил катарсис…

* * *

Пока Город мучительно выкарабкивался из шока от омерзения к себе, распростертое на каменных плитах перед Гостиницей тело бывшего Бога валялось там без внимания, окутанное тошнотворным смрадом, исходящим от распятия. Город был настолько погружен в себя, что даже не задумался, отчего этих двоих не приняла Гостиница.

Наконец запротестовали санитарные службы. Тогда было решено послать на площадь машину с парой спецназовцев, чтобы они очистили площадь. Во избежание случайного заражения и распространения возможной инфекции разрешено было применить огнемет.

Спецназовцы, содрогаясь от омерзения перед полученным заданием, облачились в защитные костюмы и на спецавтомобиле примчались к Гостинице. Они спешили отделаться от грязного дела, и велико же было их удивление, когда, взбежав по ступеням с огнеметом наперевес, они увидели перед распятием сидящую на плитах женщину, на коленях у которой покоилась голова бывшего Бога.

– Он жив, – сообщила она, сверкнув на них глазами над марлевой повязкой. – Помогите мне унести его отсюда.

По этим глазам и по волнующему голосу парни узнали Поэтессу, довольно часто выступавшую по телевидению. Они оттащили бессознательное тело в машину, а труп на хресте спешно сожгли. И черный дым от него несло на ослепительно белую Гостиницу…

Потом были месяцы борьбы врачей за восстановление его психики…

…И была Тьма. Вечная Тьма, которая была Все. Потом появилось Тепло. Оно шло отовсюду. Его хотелось больше и больше. Тогда появилось Движение. Оно шло изнутри.

Двигаться было трудно, приходилось искать щели между холодными твердыми препятствиями и протискиваться между ними, задыхаясь и обдирая тело… Но Тепло звало к себе, и противиться его зову было невозможно…

Корешки впитывали влагу из скудной каменистой почвы, и она делала побеги упругими и гибкими, отчего они могли огибать препятствия, а иногда даже раздвигать их.

Через какое-то время корни Растения достигли мягкой, изумительно нежной почвы непередаваемо прекрасного вкуса. И тело стало набирать массу.

Потом появился Свет: сладчайший хаос энергий опьянял и переполнял тело.

Однажды на нем появились листики. Серебристо-зеленые маленькие листики. Они жадно потянулись к теплу и свету, наполняя тело силой и энергией.

А как-то утром на стеблях появились бутоны, к полудню один из них расцвел и был чем-то похож на маленького человечка в белой рубахе под темно-синим костюмом. Человечек смотрел на мир ровно до следующего полудня, когда расцветал другой, а прежний опадал, тая в себе семя и накопленную красоту мира. И это было прекрасно.

Наступило время, когда Растение добралось до горной речки, весело звеневшей меж скал, и тело его, напоенное живительной влагой, стало могучим. Чувства обострились и Растение вдруг услышало, как Река говорит ему:

…И сказочно было нездешним мое одеянье —

То ль феи прелестной, то ль юной русалки достойно…

Я шла к тебе так, как к прощенью идут от прощанья —

Грустя от Разлуки, но Встречу приемля спокойно.

Из брызг водопада, из слез, из тумана дыханья

Казалось сплетенным вкруг тела живого свеченье.

И Вечное Знанье во взоре, и жажда Свиданья,

Как Вечной Реки от истока до устья теченье…

Сквозь струи водопада проступило лицо и чуть наметился силуэт.

– Кто ты? – прошелестело Растение листиками.

– Я – Река…

Утолите извечную жажду живительной влагой.

Я – Река…

Погрузитесь душою в упругую свежесть теченья…

Я – Река…

Я – забвенье и память…

Любви изначальное благо…

Я – Река…

Я – начало…

Я – вечность…

Я – жизнь…

Я – конец…

Я – мгновенье…

И тут из водопада выдвинулся женский торс в белом халате, на рассыпавшихся волосах женщины поблескивали брызги.

Потом он разглядел белый потолок над ее головой и светильник на нем… Окно…

– Где я? – прошептал он.

– В больнице, – ответила она.

– Кто ты?

– Женщина… Поэтесса… Река…

Потом прибежали врачи.

Еще через месяц он осознал, что сотворил с миром, и исчез из больницы. Не мог видеть людей. Не мог вынести их взглядов.

Ушел в горы. Пытался найти то место, где был Растением со странными цветками-человечками. Отыскал небольшую пещерку в живописно-диком ущелье. Оборудовал ее для жилья. Возделал поле, где посадил семена и клубни, прихваченные из Города. Питаясь, тем временем, дарами леса.

На склонах он искал Растение, а в себе Тишину. Ни того, ни другого не было.

Мессия и Мессир, воскреснув, продолжали в нем вековечный спор за право обладания его телом, хотя по отдельности уже не существовали. Попытки уничтожить друг друга прекратились еще в больнице под наблюдением искуснейших психокорректоров, но духовного единства не возникало – несовместимы Растение и Лава, его пожирающая…

А Отшельник в своих странных снах-воспоминаниях ощущал себя то Вулканом, то Растением. Поэтому он стремился к Тишине, где не было бы ни рокота Вулкана, ни жажды жизни Растения. К Тишине, которая есть Музыка Сфер.

Он искал ее, лежа на камнях и погружаясь немигающим взглядом в звездную глубину. И однажды на треугольном лоскуте неба, вырезанном лезвиями гор, появилось женское лицо, нарисованное звездами на черном холсте. Ему показалось, что бесконечно давно он видел это лицо…

Он не пытался идентифицировать его, боясь нарушить краткий миг Тишины, – просто любовался им и любил. Любовь же наполнила Тишину грустью, от которой в глазах затуманилось и видение исчезло.

– Мама… – прошептал Мессия.

– Любимая, – затосковал Мессир.

А тело забилось в рыданиях…

Через год одиночества Отшельник ощутил желание и способность мыслить, понял, что психика его достаточно крепка, чтобы выдержать суд разума. Он чувствовал, что только этот суд может либо вернуть его к жизни среди людей, либо вынудить покинуть мир. И тогда он начал разговаривать сам с собой. То молча, то вслух, то записывал на диктофон, который тоже взял из Города.

Так началась его знаменитая «Исповедь дважды распятого Бога», не законченная и по сей день, и которая, в конце концов, после нескольких лет отшельничества вернула его в мир людей.

«Исповедь», принесшая ему новое имя – Философ.

Это был нескончаемый диалог Мессии и Мессира о жизни, иногда прерываемый «голосами вселенной», которые в своей отшельнической Тишине научился слышать Философ. В той Тишине, куда он не допускал даже бита информации о человечестве. Это оказалось не так уж и трудно. Надо было только настроиться на те частотные каналы, по которым шел вселенский обмен информацией, чтобы услышать, что растения шепчут звездам, а звезды вещают планетам, что ручьи журчат скалам, а горы скрежещут долинам. И главное – что все они имеют сказать человеку…

– Бог умер! – по-ницшевски увещевал Мессия. – Воскресни, Человек! Отряхни его прах с души своей!..

– Из грязи – в князи и обратно, – хихикал Мессир. – Путеводитель раба!.. Зачем ты пришел в этот мир, Мессия?

– Чтобы отыскать путь к счастью и показать его людям… А ты, Мессир?

– Чтобы тыкать тебя мордой в грязь каждый раз, как ты заблудишься: мессии слепы, как кроты, и наивны, как младенцы, пытаясь найти ПУТЬ ДЛЯ ВСЕХ. Его нет. У каждого свой Путь в пасть Орла, который питается нашими душами. Весь смысл нашего бытия в накоплении информации для вселенской психо-информационной структуры, дабы она могла принять правильное решение для поддержания своего гомеостазиса. Мы – навоз для процветания вселенского разума.

– Нет, Мессир… Мы не навоз и не зерно для Орла. Мы – творцы Вселенского Духа. Мы – есть ОН…

– Чушь! Вселенский Разум не может произрастать из столь ничтожного зерна – лишь использовать его в качестве пищи… Нет, люди, если вы хотите ощутить радость бытия, то распните своих богов! Отправьте вселенную разлетаться подальше! И будьте свободны!..

– Свобода – это одиночество, Мессир!.. Человек не может не любить!..

– Еще как может!..

Он возвращался долго и трудно, но, оставшись жить, наверное, не мог не вернуться. Особенно, почувствовав, что его ждут и любят…

Но впереди Философ пустил свою «Исповедь», надеясь поначалу, что сам уже не понадобится. Зря надеясь – люди не забывают своей любви, потому что по божественному счету она – все их богатство.

* * *

…Вспоминая внутренние перепалки двух своих “Я”, которые стали всеобщим достоянием, он искренне удивлялся их мальчишеской запальчивости и наивности. И еще тому, как люди могли столь серьезно относиться к ним. Разве только оттого, что и в них происходило нечто подобное?..

Философ оттолкнулся от воспоминаний и сосредоточился на капельке, дрожащей на острие сосульки, и вдруг всем своим существом ощутил, что это ЕГО КАПЕЛЬКА! Что у него ровно столько времени, сколько ей потребуется для того, чтобы оторваться… Он уже ни с кем не успеет попрощаться… Но почему, почему так внезапно?!..

Капелька вытянулась, и сердце похолодело.

Нет!.. Нельзя так… молча… надо попрощаться… надо что-то сказать всем, кого любил, с кем жил вместе на одной планете душа к душе, тело к телу… Надо поставить точку в своей незаконченной «Исповеди». Или многоточие…

Но что может быть достойно момента?!.. Как невыразительны слова, которыми он пользовался всю жизнь!..

Капелька становилась все тяжелее. Философ прислонился лбом к холодному стеклу.

И все-таки надо произнести их:

– Прощайте, мои милые, и простите меня… Я любил вас… Всех… Пожалуйста, будьте счастливы…

И Мессир впервые промолчал, потому что, сжавшись в комочек там, внутри, плакал от холода и одиночества.

– Ну что ты, Мессир, – попытался отогреть его Мессия, – послушай мир – он давно уже воспринимает нас как единый Дух…

Мир был полон любви и грусти, продолжая свой Путь, который тщился отыскать Философ…

И капелька оторвалась. Стало тихо-тихо…

«Сколько же раз можно падать в эту бездну?..»

Философ оказался перед Гостиницей. Двери приглашающе распахнулись. Нет, подождите, – опомнился Философ. – А как же тайна Гостиницы, которую он пытался разгадать всю жизнь?.. Нельзя же сводить ее к банальному Крематорию… К тому же из крематория не возвращаются… А было ли возвращение? Или была лишь мечта о нем, ставшая мифом?.. Но если миф натворил столько бед, то не реальность ли он?..

Философ чувствовал, как усиливающийся ветер (или сквозняк?) подталкивает его в спину, но упирался, желая додумать мысль здесь, в этом мире, чтобы она имела возможность остаться в нем.

Если миф способен преобразить лик планеты, определить судьбы миллионов людей и, значит, повлиять на ход вселенских процессов, то разве не может мечта о жизни после жизни построить Гостиницу?.. Такая, право, мелочь во вселенском масштабе…

Сквозняк стал непреодолимо сильным и впихнул Философа в дверь, бесшумно за ним закрывшуюся.

Стало спокойно. Но Философ все же оглянулся. За прозрачной дверью шел первый весенний дождь, еще смешанный со снегом, и крупные капли обильно стекали по чумазым стеклянным и бетонным щекам Города…

И тут он услышал Музыку Сфер, вспомнил, как было в первый раз.

Тогда он ничего не понимал. Теперь же кое-что – прогресс. Он подождал транспортного средства, но его не подали. Тогда он пошел пешком. И, погрузившись в свою Тишину, не заметил, как коридор уперся в открытую дверь, и он вошел в нее, отреагировав только на негромкий щелчок за спиной.

Над ним сиял синий треугольный лоскут неба. Перед ним раскинулся поросший сочной травой и цветами луг. Приветливо ворошил бороду ветерок… Ему стало покойно и он ощутил, что ЭТО ЕГО МИР.

Тогда он упал в траву и попытался обнять руками и собой все-все, что здесь есть. Пахло чем-то родным и теплым. Он почувствовал, как кто-то отвечает на его объятия и закрыл глаза… Он словно бы впитывался куда-то, растворялся в чем-то до тех пор, пока не ощутил леса на своем теле – словно волосы, покрывающие его, горные системы – словно мышцы, пока не услышал биения пылающего в недрах ядра-сердца…

По его пересохшим губам пробежал ручеек – чистый, свежий и сладкий. И тогда он, утолив жажду после долгой дороги, понял, что просто вздремнул, а теперь снова надо кормить растения, давать приют всему, что неприкаянно движется, держать в берегах реки, ручьи и океаны… Да и поболтать с Ветром между делом… И, вообще, мало ли забот у Почвы Мира!..

– Эй, где тебя носит, “бездомная лира”?! – добродушно со сна пророкотал Вулкан.

– Во сне или в смерти -

Разлука всегда есть разлука…

Мгновение – вечность!

Держите покрепче друг друга.

Никто не ответит,

Случится ль за вечностью встреча…

Любите друг друга!

Молю вас, любите покрепче!.. – Выдохнул где-то совсем рядом Ветер. И было похоже, что ему известно нечто о том, что находится за пределами этого мира…

6. Эпилог

“Ты, читающий эти строчки,

уверен ли ты, что понимаешь мой язык?”

Х. Л. Борхес. Вавилонская библиотека

Ветер был нетерпелив и не слишком аккуратен, оттого совершенно неприлично растрепал когда-то аккуратненькую белую Тучку, столь неосмотрительно доверившую ему свою драгоценную персону. Он нес ее в морозной высоте идеально чистого утреннего Неба, озабоченного извечной проблемой, как сохранить и углубить чистоту свою. Как это, право же, трудно, когда столько живого вдыхает и выдыхает… неизвестно что, а эти неряхи-ветры поднимают пыль и мусор, а громилы-вулканы закоптили и заплевали все поднебесье дымом и пеплом…

А Ветер знай себе крутился вокруг Тучки и насвистывал свою дурацкую песенку без начала и конца.

Внизу раскачивали густыми кронами Леса. У них своих забот тоже полон рот. Вряд ли они станут так уж внимательно рассматривать маленькую Тучку. Но Тучка-то себя маленькой вовсе не считала!..

Впереди давно уже сверкал в косых лучах восходящего солнца умопомрачительно прекрасный Пик Одиночества, сотворенный Древними еще в Эпоху Разделенных Миров.

Тучке, несмотря на все ее старания, никогда не удавалось достичь той фантастической белизны, какой поражал этот пик. Хотя, возможно, все дело в эмоциональном восприятии этой белизны?..

Они летели именно туда. Давно собирались, но не наступал их срок. Полетом к Пику Одиночества завершалось детство, и начинался бесконечный Путь Становления. Наконец, срок подошел, и они полетели. Конечно, можно было мгновенно телепортироваться, но это было бы так скучно.

Неподалеку от Пика зеленая поверхность вдруг вздыбилась, будто волны зеленого прибоя ринулись на исполинскую скалу.

Тучка аккуратно прижалась к казавшейся бесконечной идеально гладкой поверхности Пика Одиночества и вдруг ощутила, что ей почему-то хочется плакать. Она сконденсировалась в капельки и, не размазываясь, ибо гладкая поверхность Пика не смачивалась, понеслась к подножию. Ветер свистел рядом и ловко подхватил капельную россыпь, когда она сорвалась с козырька над прозрачным основанием Пика Одиночества, плавно переведя стремительную траекторию капелек во взвешенный их полет. По мере того, как капельки опускались на поросший травой и цветами громадный луг перед Пиком, они преображались в белокурую девочку-девушку в белом платьице, словно слепленном из лепестков ромашек. Ветер бережно опустил ее босыми ногами в траву, хотя при этом, негодяй этакий, растрепал ее цветочное платьице, разумеется, созданное ее фантазией, а не из настоящих лепестков. Потом он полетал по лугу, наводя шороху на зеленые волны, скрывающие в себе что-то, и, ударившись оземь, обернулся растрепанным черноволосым юношей с хитрыми раскосыми глазами, пребывающими в вечном движении, впрочем, как и сам он.

Юноша был абсолютно гол. На что Девушка презрительно поджала губки, мол, фи, какая убогая фантазия.

– Подумаешь! – передернул плечами Юноша и напялил на себя набедренную повязку из кожи ежа.

– Хи-хи! – прыснула Девушка. – Как ты ходить-то будешь?

– А это не лесной, а морской еж, – отмахнулся Юноша. – Он мягкий, как твои щечки.

Девушка замахнулась на него, пытаясь шлепнуть, но Юноша сделал сальто и, дурачась, покатился по траве.

– Ну, и оболтус же ты, Ветер, – возмутилась Девушка. – Ты что, забыл, зачем мы здесь?

– А ты зануда, – показал ей язык Ветер. – Я прекрасно помню, зачем мы здесь, и кое что уже разведал…

– Например?

– Например, где Город…

– А действительно, где Город? – осмотрелась она по сторонам, но кроме странно крутых холмов, поросших густой растительностью, ничего не заметила. Разве только, что все эти холмы были примерно одинаковой формы и высоты. А на вершины их словно бы наброшено зеленое покрывало из вьющихся растений. Оно провисало между вершинами, не разрываясь, отчего создавалось ощущение волнистой поверхности.

– А это и есть Город, – широким жестом указал Юноша окрест.

– Ох, – испугалась Девушка, поняв, что ее спутник не ошибается. – Но ведь в нем когда-то должны были жить люди! А там так тесно и мрачно…

– Может быть, при них там было светло и свободно? – пожал он плечами, тоже плохо представляя, как можно было жить меж этих холмов-близнецов. Сам он зачах бы без простора… – Пойдем посмотрим, – решительно предложил Ветер и протянул руку.

Девушка мягко опустила свою ручку в большую ладонь. И они, пройдя луг, вошли под арку между двумя ближайшими холмами.

Под ногами пружинил ковер из тысячелетних отложений опавших листьев. Пронзительно свистя, метались в дневном сумраке летучие мыши, насыщаясь звенящими в сжатом пространстве насекомыми. Сквозь густые переплетения стелющихся стволов проглядывала замшелая каменистая поверхность.

– Это место не для меня, – поморщилась Тучка.

– Да уж, тут только сквознякам раздолье, – мрачно согласился Ветер. – Ветру здесь делать нечего…

И вдруг лиственный ковер кончился, и у ног путников открылся отвесно уходящий вниз обрыв. А дальше… Они буквально оцепенели от того, что им открылось дальше…

Все громадное пространство было уставлено ровными рядами высоченных параллелепипедов-близнецов. Одни были пониже, другие – повыше, какие больше из камня, другие, в основном, из прозрачного материала. В ущельях между параллелепипедами по гладким серым полоскам сновали люди в странных одеяниях, сшитых явно не из фантазий. Еще быстрее людей по полоскам носились похожие на жуков чадящие устройства на колесах.

– Город? – испуганно спросила Тучка.

– Город, – удрученно подтвердил Ветер.

Над Городом стоял удушливый смрад – несло гарью, грязным потом и нечистотами.

– Мне страшно, – призналась Тучка.

– А мне противно, – брезгливо прошипел Ветер.

– Но надо идти туда?

– Надо, – кивнул он и повторил педагогическую сентенцию, какими их пичкали Учителя в достаточном количестве – аж из ушей торчат: – Чтобы идти в будущее, надо чувствовать прошлое; чтобы почувствовать прошлое, надо пережить его… Каждый имеет то Настоящее и Будущее, какое сотворил в Прошлом.

– Страшно, – поежилась Девушка. – Неужели у нас с тобой может быть разное настоящее?.. И зачем это надо?!

– Чтобы человек был свободен, творя себя. И нес личную ответственность за свою личную историю в истории человечества.

– Ты такой же зануда, как Учителя, – вздохнула Девушка. – Ответственность, свобода… а жить-то когда?

– Всегда, – хмыкнул Юноша. – Ты живешь всегда. И если что-то тебя не устраивает – ищи причину в себе. Где-то там, среди них, – показал он на Город.

Девушка внимательно всмотрелась в лица горожан. Они были, в основном, мрачны и озабочены. В глазах не замечалось покоя – лишь тревога и затравленность. У всех ссутулены плечи, словно сверху на них давил невидимый груз.

– Может быть, они такие несчастные оттого, что мы все вмешиваемся и вмешиваемся в их жизнь? – предположила она. – Они не чувствуют себя ее хозяевами…

– Во-первых, их жизнь – это наша жизнь, – отмахнулся Юноша. – Во-вторых, они не могут знать о вмешательстве, потому что, будучи ими, мы не знаем о нас здешних. В-третьих, мы уходим туда для того, чтобы попытаться сделать счастливым каждого из них.

– Имея в себе нынешнее наше понимание счастья, им, быть может, совершенно чуждое, – заметила Девушка.

– Никакого понимания – инстинкт счастья! – пояснил Юноша.

– Но ведь это же так неэффективно – забыть себя, – пожала плечами Девушка.

– Опять же – все в воле твоей, – развел руками Ветер, – можешь прихватить с собой нынешнюю свою пси-структуру. Но вряд ли ты тогда выживешь там. Не те высоты, не те глубины…

– Я хотела бы попробовать, – призналась она своему спутнику.

– Не советую, – вздохнул он, – но не смею приказывать…

– Страшно смотреть на статическое время, – поежилась Девушка, снова вглядываясь в Город.

– Для них оно вполне динамично…

– И так всю вечность они будут вновь и вновь тащить по этим улицам свой невидимый груз… – продолжила она, не заметив уточнения.

– Пока кто-то из нас не окажется там и не принесет с собой то, что сможет изменить их маршрут в Вечности, – попытался утешить ее Юноша. – У них есть шанс!.. Ха!.. – воскликнул вдруг Ветер. – Смотри!.. Прям, как ты!.. Только пострашнее! Словно с тебя все краски смыли, а потом пылью присыпали…

Девушка посмотрела в направлении его указующего перста.

Из тарахтящего и вонючего транспортного средства, битком набитого людьми, действительно вышла женщина смутно знакомой внешности. Она зябко вжала голову в плечи и пошла куда-то, поскальзываясь на наледях, неся в руках две громадных сумки. Чувствовалось, что ей очень тяжело – ноги полусогнуты, тело напряжено. В глазах блестели слезы. На лице застыло выражение боли и обиды. Она как будто смотрела прямо на Девушку и спрашивала: – За что?..

Девушка не могла понять сути происходящего, но видела, что женщина очень несчастна… Вдруг лицо женщины вздрогнуло, как от удара, глаза застыли, кровь отхлынула от кожи, сделав ее похожей на оберточную бумагу, торчавшую из сумки. Ноги женщины подогнулись, и она, не выпуская из рук громадных сумок, упала на тротуар.

– Что с ней? – испуганно воскликнула Девушка, почувствовав неладное.

– Смерть, – вздохнул Юноша.

– Никогда не видела, как умирают люди!.. Как некрасиво они умирают…

– Что ж ты хочешь – Эпоха Разделенных Миров, – развел руками Ветер. – Тогда они уходили в небытие…

– Но ведь это же я!.. Неужели это я?!.. Я не хочу так умирать!..

– Иди и исправь мир, – предложил Юноша.

– Как?.. Они ведь еще не сотворили Пика Одиночества!..

– Неправда – Пик Одиночества был всегда. Иначе миры не могли бы существовать. Просто до определенного момента он был невидим…

– Я иду к ней! – воскликнула Девушка. – Я иду к себе…

– Я не имею права тебя отговаривать, – помрачнев, сказал Юноша. – Это важный момент в твоей истории. Но я тебе помогу!.. К твоему приходу в этом Городе должен появиться Пик Одиночества…

– Но я слышала, что его создал Поэт! – удивилась Девушка.

– Такое не создается в одиночку. Поэт лишь выразил жажду миллиардов. К тому же, я тоже когда-то был рифмоплетом, – криво усмехнувшись, признался Юноша.

– Ты?..

– Если свидимся в смертном облике,

Обернись предо мной светлым облаком…

Обернусь пред тобой буйным ветром —

Это будет моим ответом…

Все же, дай на прощанье руку,

Если вдруг навсегда разлука…

Девушка протянула руку, а он сделал сальто в воздухе и исчез, превратившись в Ветер…

Сквозь ущелье между холмами понесло сухие листья…

Девушка посмотрела на лежащую в Городе женщину. К ней приблизился озирающийся мужчина. «Сейчас он ей поможет», – решила Девушка. Однако мужчина, еще раз воровато оглянувшись по сторонам, разжал ее пальцы и, подхватив сумки, быстро скрылся за углом. Через некоторое время появился другой – помоложе. Он уверенно проверил все карманы в ее одежде и что-то переложил из них в свои.

Девушка не понимала, что происходит, но чувствовала – что-то гадостное и мерзкое. Ей нестерпимо захотелось оказаться ТАМ и защитить эту женщину. Защитить себя?.. Вдруг их сходство не случайно?..

Девушка повернулась спиной к Городу. Перед ней медленно двигалась стена из летящих желто-коричневых листьев… листьев времени… оставляя за собой очищенные от забвения улицы Города…

Девушка спешила. Все произошло только что, и, быть может, еще не поздно исправить хотя бы последние не остекленевшие мгновения!.. Нет, слишком медленно!.. Она обернулась Тучкой, и Ветер мгновенно перенес ее к Пику Одиночества, контуры которого уже проступали сквозь листоверть.

– Психоинформационный континуум мира изменен, – доложил Ветер. – Я успел… Теперь в Городе есть Пик Одиночества.

– Спасибо, – слабо улыбнулась Девушка. – Мне будет не хватать тебя, мой Ветер… До встречи…

Она вбежала в распахнувшиеся перед ней двери.

– До встречи, – вздохнул Ветер и тихонечко, притворившись сквозняком, шмыгнул следом…

Поспеет ли?!.. Парадоксы времени в Пике Одиночества непредсказуемы…

* * *

– Мамаши! Мамаши! – возопила в дверях громогласная нянечка. – Доставайте ваши титечки, прилетели ваши лялечки!..

Она ловко раскидала спеленутых младенцев по койкам, где встрепенувшиеся мамаши спешно извлекали из халатов свои «титечки».

– И что ты такая беспокойная? – бормотала одна из мамаш, пытаясь лежа всунуть сосок в маленький уворачивающийся ротик дочери. – Открой же ротик… У мамы вкусненькое молочко…

– Вот чуня! – ругнулась на нее от двери нянечка. – Ты же задушишь ее своими буферами!.. Навалилась… Не на мужика лезешь!.. Походи с ней, походи! Оторви зад от койки. Пусть движение твое почувствует… Им ведь кому что надо: одному – покой, другому, чтоб бегали с ним, третьему, чтоб трясли, а кому, чтоб по попке шлепали… Кто с чем в мир приходит… Только вылупились, а уже – характер…

Женщина послушно поднялась и, взяв дочку на руки, принялась ходить по палате. Девочка ерзала и крутила головкой, словно ей что-то не нравилось. И вдруг, когда они подошли к окну, она замерла и внимательно посмотрела на улицу, будто пыталась разглядеть что-то… Женщина проследила за ее взглядом, и ей показалось, что дочь ее смотрит на еще недостроенное громадное здание новой Гостиницы…

Девочка вроде бы облегченно вздохнула, отвернулась от окна, взяла сосок в ротик и принялась сосать с аппетитом, причмокивая и постанывая…

А Гостиница как строилась всегда, так и продолжала строиться неизвестно кем и неизвестно как…

Content

Владимир Васильев
Гостиница
(Роман-миф)

1. ПРОЛОГ

2. ЖЕНЩИНА

3. МЭР

4. ПОЭТ

ЧАСТЬ 1. НА РАСПУТЬЕ

ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ

ВСТРЕЧА ВТОРАЯ

ИЗ НАБРОСКОВ, НАЙДЕННЫХ В СТОРОЖКЕ

ИЗ МОНОЛОГОВ, ПРОИЗНЕСЕННЫХ НА ПЛОЩАДИ ПЕРЕД ГОСТИНИЦЕЙ

ВСТРЕЧА ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ 2. В ПУТИ

ВСТРЕЧА ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ 3. ВЕСТЬ

5. ФИЛОСОФ

6. Эпилог