Сокровища ангуонов

ОТЕЦ

— Мой сын, ты хочешь знать, какому богу поклонялись ангуоны? — спрашивал отец и, ласково щурясь, смотрел на меня серыми задумчивыми глазами. — Золотому, мой друг, золотому, потому что сам Керун, внук Дагомара, основателя храма Благоденствия, очень любил золото…

Я готов был слушать его часами, так хорошо рассказывал он. Большой и сильный, он ходил по комнате, сжатой с двух сторон высокими книжными полками, на которых покоились неразгаданные письмена, и в такт своим словам размахивал рукой. В такие минуты мне казалось, что предалекие времена, времена многовековой давности, будто приближались ко мне. Я видел древнюю страну Ангуонию так же отчетливо, как макет в углублении под стеклом в зале исторического музея. Каменные дороги, каменные мосты, храмы, от которых сейчас не осталось и следа, виделись мне. И свирепый Керун, достойный преемник лживого Дагомара, представлялся мне таким, каким он был и на самом деле, — хитрым и коварным. Ведь не зря, стоя перед ним, дрожали даже служители храма. Подобострастно изгибаясь, они целовали рукава его шелковой мантии и в один голос славили желтый цвет — цвет могущества и богатства. А ведь они, носившие белые одежды с двойными капюшонами, и сами могли одним мановением руки лишить головы любого ангуона.

На многие сотни каланов простиралась по берегу моря сказочно богатая страна. Она имела свой флот и вела оживленную торговлю. Шкуры соболей и тигров, хлопок и лен, олени и рыба — все это уплывало в заморские земли в обмен на роскошные безделушки для кармелинов — «детей бога», как называли себя служители храма Благоденствия.

Более тысячи лет прошло с тех пор, как Полночный монах Дагомар погасил Очаг свободных ангуонов и, пользуясь способностью усыплять людей пристальным взглядом, объявил себя верховным кармелином. Более тысячи лет!.. А мне до сих пор видятся мужественные стрелки из лука, обманутые древним попом.

В моем представлении отец был молодым могущественным вождем ангуонов, который первый усомнился в святости «детей бога». Все они, кичливые, жестокие и жадные, становились покорными, едва отец касался рукой потемневших свитков. Он знал о служителях храма Благоденствия такое, чего не знали даже золотые керунские боги. Как жаль, что я не записывал его рассказов! Живые, из плоти и крови, царственные святоши возникали передо мной, удивительно похожие один на другого, как головы каменных истуканов, украшавших порталы дворцов сказочной Веданы.

Умел рассказывать мой добрый отец о делах минувших. Кто знает, может быть, отец считал, что его рассказы служат для меня чем-то вроде защитной оболочки, которая до поры до времени будет надежно оберегать меня от потрясений неспокойного настоящего? Ему, наверное, казалось, что древние письмена, таинственные знаки пергаментных свитков и дощечек, сделанных из слоновой кости, были способны скрыть от меня то, что происходило за железными музейными воротами, увенчанными двуглавым орлом.

Полуразрушенный домик музея смотрел выбитыми окнами на пустынный переулок, усыпанный щебнем, изрытый во время дождей извилистыми канавами. Никто не заходил сюда, никому не было дела до того, что в этом домике коробятся от сырости, гниют ценнейшие документы древности, разрушаются уникальные памятники. После того как шальная пуля убила мою мать, мы жили с отцом одни среди каменных идолов, отгородившись от мира тесаными плитами ангуонских гробниц. Я редко выходил на улицу, отец строго-настрого запретил мне делать это.

В городе происходило непонятное. Где-то далеко-далеко, на другом краю русской земли, возникла молодая Республика, а у нас все еще шла гражданская война. Разбойничали интервенты и белогвардейцы, каждый месяц менялись правительства, печатали шаг японские солдаты, гулко стуча по мостовой, как по шахматной доске пешки, бродили в черных сутанах постнолицые американские миссионеры и дебоширили американские офицеры. Не проходило суток, чтобы не совершалось убийства. Однажды японский патруль расстрелял прямо на улице возле кинематографа группу рабочих; два дня лежали на мостовой трупы, пуля встречала всякого, кто осмеливался к ним подойти.

«Не убий», — гнусавили черные сутаны, а за их спиной рубили головы грузчикам порта. По вечерам оккупанты и белогвардейцы пьянствовали, а ночью устраивали пальбу.

Говорили разное: о том, что Колчак украл золото, а потом его переукрали американцы, что японцы явились обеспечивать неприкосновенность своих подданных, а сами убили двух соотечественников и, воспользовавшись этим, высадили десант… Пороховая гарь висела над городом и портом, кровавыми пятнами расплывалась по бухте нефть, живые завидовали мертвым.

Лишь моего отца, казалось, нисколько не волновало то, что творилось в нашем городе. Вооружившись старенькой лупой, он долгими часами просиживал, согнувшись над столом, разбирая древние письмена, и когда я приставал к нему с вопросами, скупо улыбался и вдруг угощал меня какой-нибудь историей из жизни древних.

— Понимаешь, друг мой, многие тысячи лет назад здесь жили люди, которые собирали на макушке в пучок свои волосы и вплетали в них хвост леопарда, — хитровато щурился он и, видя, с каким вниманием я воспринимал это сообщение, начинал живо описывать обычаи и нравы наших полудиких предков, постепенно приближаясь к возникновению полумифической страны Ангуонии.

Ангуония была любимым коньком моего родителя. Он с такими подробностями рассказывал о злоключениях какого-нибудь древнего бедняка, так близко к сердцу принимал его успехи и неудачи, что временами казалось: явись тот сию минуту, отец бросился бы ему на шею. Как человек, страдающий дальнозоркостью, мой отец не видел близкого. Так, по крайней мере, думал я и нет-нет да и возвращал его из глубины веков неожиданным вопросом. Однажды я спросил его о том, что же все-таки делают американцы в нашем городе. Отец вдруг нахмурился и зло ответил, что они, вероятно, ищут клад, зарытый Дагомаром.

Так вот в чем дело! Теперь мне все стало ясно, не надо было ломать голову над вопросом, который давно уже не давал мне покоя. Ну, конечно, чем иначе объяснить происходящее в городе? И японцы, и американцы, и все другие ищут таинственный клад. Вот почему убивают людей. Точно так же убивали друг друга матросы «Эспаньолы» из-за сокровищ пирата Флинта.

Отец, по-видимому, и сам не ожидал, что его ответ воздействует на меня в столь желательном направлении. Впрочем, он тут же воспользовался случаем и угостил меня легендой о золотых идолах. По своему обыкновению он увлекся и начал с такой стремительностью перелистывать свою устную повесть, что я лишь хлопал глазами от удивления.

Оказывается, золото для идолов собиралось целое столетие, и, что самое главное, идолы были зарыты служителями храма Благоденствия, того храма, на месте которого, по утверждению отца, стояли сейчас старые казармы. Сокровища не однажды перепрятывались, и не исключена возможность, что они оказались в останках древнего вала, где совсем недавно солдаты царского гарнизона упражнялись в стрельбе. Говоря это, отец чертил в моей тетради предполагаемый маршрут путешествия золотых идолов, и мало-помалу перед моими глазами возник подробный план ангуонской столицы Веданы.

— Вдумайся: Ведана, — отец многозначительно поднял палец. — Как полагаешь, не отсюда ли возникло название нашего города? Нет, ты подумай, по думай!

— Тройчинск — Ведана! — сказал я и восхищенно взглянул на отца. Еще бы, мне и в голову не пришло бы такое, а ведь все просто и понятно: слово «ведана» означало — «тройной город».

Отец рассказывал мне о том, что столица древней Ангуонии состояла из трех городов: в середине одного города был расположен другой, а в нем — третий, поменьше. Внутренний, «священный» город занимали кармелины, в среднем жили телохранители «детей бога», а внешний был населен бесфамильными и рабами.

Каждый день по улицам внешнего города текли к воротам толпы рабов. В любую погоду — пахучим весенним утром или дождливой осенью — люди без имени, пройдя через ворота, понуро опустив голову, хмурые, молчаливые, шли к берегу моря, на котором высились груды серого камня. Городу требовалось много такого камня, и люди дробили его с помощью тяжелых кувалд и железных клиньев до тех пор, пока солнце не поднималось в зенит. Потом они опять шли к воротам и терялись в шахматном лабиринте улиц, с тем чтобы через час снова выползти к морю серой, одноликой массой и, как утром, под свист плетей, уйти туда, где высились груды серого камня…

Рассказы отца укладывались в моей голове с удивительной легкостью, и мне порой казалось, что я совершенно самостоятельно делал одно открытие за другим, а отец лишь помогал мне вспоминать некогда забытое. Одно было странным. Судя по всему, отец отлично знал, где находятся несметные сокровища. Золото само давалось ему в руки, а он ничего не предпринимал. Мне было решительно непонятно, как можно ходить в потертом сюртуке, имея в руках столько богатств, не носить замшевых перчаток и не ездить в пролетке с кожаным верхом, как разъезжал тройчинский богатей Чуркин.

— Видишь ли, мой мальчик, — снисходительно улыбался отец, — не так-то просто взять эти сокровища. Кстати, ты не пробовал сдвинуть с места каменного идола, что стоит у входа в наше жилище?

Хо, сдвинуть! Этот самый идол из ноздреватого гранита так глубоко сидел в земле, будто из нее вырос. Интересно, если все спрятанные идолы такие же, то откуда служители храма Благоденствия набрали столько золота?

— Откуда? Вот, скажем, тот же Чуркин. Впрочем, оставим в покое золотые мешки господина Чуркина, здесь все ясно… Ты никогда не наблюдал за работой пчелы? Летит она и несет капельку нектара. Одна капелька да другая капелька — и в результате полные соты ароматного меда. Так и ангуоны. А прибирали этот «мед» служители храмов и лепили из него богов, — словом, свято и богато!

Вполне резонно заключив, что наш каменный идол — точная копия своих золотых собратьев, я тщательно срисовал его в свою тетрадь, поместив его в центре плана Веданы. Отец был в восхищении и заявил, что я наделен редкой способностью к прозорливой догадке, так необходимой в археологических изысканиях. Умел восхищаться мой добрый отец… Теперь-то мне совершенно ясно, что мои способности были более чем скромными: археологом я так и не стал.

Рисовать же я любил по-настоящему. Наверное, это было унаследовано мной от покойной матери, талантливой художницы. У меня до сих пор сохранились некоторые из ее акварелей. Знатоки утверждают, что в этих акварелях чувствуется левитановская сила. Быть может, мне довелось бы увидеть картины своей матери в Третьяковской галерее, если бы не шальная пуля интервента.

Отец, со своей стороны, не скупился на сюжеты для моих рисунков, и я, сам того не сознавая, довольно удачно иллюстрировал его устные повести. Жаль, что в свое время я не догадался записать их; наверное, получилась бы очень интересная книжка. Во всяком случае, перелистывая тетрадь со своими рисунками, я и сейчас отчетливо вижу все то, о чем рассказывал он. Вот древний храм Благоденствия с обомшелыми стенами, каменоломни Керуна, а на другой странице — вождь восставших стрелков из лука в небрежно накинутой мантии, трофейной мантии верховного кармелина… Больше всего мне нравился этот рисунок, портрет моего отца. Я нарисовал его во весь рост. Одежда царей очень шла этому большому сильному человеку, ниспадала к ногам живописными волнами. Отец пришел в неописуемый восторг.

— О юноша! — вскричал он и, отстранив тетрадь на вытянутой руке, долго рассматривал свое изображение, цокая языком и одобрительно покачивая головой.

Сходство было в самом деле поразительное, хотя, по всей вероятности, и случайное. Даже сейчас, много лет спустя, я вижу своего отца именно таким, каким изобразил его в тревожное время моего детства. Высокий лоб, откинутые назад волосы, глубокая складка между темными круто изогнутыми бровями. Одна бровь чуть приподнята, в левом уголке рта притаилась скупая улыбка. Теперь я понимаю, чему улыбался мой старый добрый отец. Старый… Да, ему было бы сейчас девяносто два года.

КАМЕННАЯ ГРОБНИЦА

Я решил во что бы то ни стало найти золотых идолов или, на худой конец, дюжину золотых рыбок.

Эти рыбки не умели говорить и приносить бедным людям счастье. Они не гуляли в синем море. Они украшали воротники «детей бога» и олицетворяли власть, ограниченную лишь властью верховного кармелина.

Именно такую страшную рыбку-брошь носил служитель храма Благоденствия Сагал, о котором однажды рассказал мне отец. Керу Сагал — так называл себя этот сутулый, с обвисшими щеками монах. Он принадлежал к первой тысяче кармелинов и имел право на двойное имя. «Собака Сагал», — называли его простые ангуоны. Называли не зря.

Как-то раз он посетил каменоломни и потерял там свою золотую рыбку. Ее нашел раб с коротким именем Юнг.

— Ты умрешь потому, что коснулся священного знака, — вместо благодарности сказал Сагал.

И тогда случилось невероятное: безмолвный раб опустил тяжелую кувалду к ногам и, гордо выпрямившись, посмотрел прямо в глаза тому, кто был в Ангуонии третьим после Керуна.

— О господин, не следует казнить человека за сокровища: они создаются людьми, — сказал Юнг и протянул изумленному Сагалу дюжину золотых рыбок, точно таких, как та, которая снова покоилась на груди монаха, приколотая к воротнику.

Раб с коротким именем Юнг был искусным кузнецом, способным выковать золотые кружева. Его не стали казнить, а опустили в глубокую яму, где он должен был сидеть всю свою жизнь. В то время еще не знали тюрем, вместо них использовали ямы для тех, кто осмеливался говорить правду.

Не знаю, существовал ли на самом деле мужественный Юнг, но его поступок так сильно подействовал на мое воображение, что я целый день ковал из свинца «золотых» рыбок. И с тех пор стоило отцу в чем-либо упрекнуть меня, как я немедленно отвечал:

— О господин, не следует казнить человека за сокровища. Они создаются людьми.

И протягивал ему горсть своих «сокровищ». Отец смеялся:

— Нет, ты не умрешь, негодный мальчишка, я посажу тебя под замок и заставлю переписывать самое длинное наставление из трактата верховного кармелина.

С каждым днем все неохотнее отпускал он меня на улицу, а мне уже надоели свинцовые рыбки, я хотел найти настоящих, золотых…

Так или иначе, едва очутившись за оградой, я опрометью бежал к насыпи и принимался за раскопки. Со временем мне удалось вырыть в насыпи довольно большую пещеру, но, кроме пуль, я так ничего и не нашел. Пуль было много, я набил ими карманы, а потом, вооружившись рогаткой, принялся распугивать воробьев. Распугивал до тех пор, пока не угодил в японского часового, который с некоторых пор круглые сутки торчал возле водокачки. Разумеется, часовые менялись, но они были очень похожи друг на друга, и мне казалось, что возле водокачки всегда стоял один и тот же. Помнится, я еще удивлялся тому, как можно так долго стоять на одном месте и не уставать?

До сих пор не могу понять, как мне удалось ускользнуть тогда невредимым. С перепугу, должно быть, часовой открыл такую пальбу, что я до самого вечера просидел в своей пещере, посинев от страха. Лишь после того как часовой сменился, я покинул свое убежище, надолго утратив охоту к раскопкам.

После этого случая я несколько дней не выходил из дому, слонялся по сумрачным зальчикам музея и не находил себе места от скуки. От нечего делать я разыскал в чуланчике старое чучело соболя, отодрал у него хвост и вплел себе в волосы. Я стал вождем краснокожих. С луком наперевес — лук был великолепный, потемневший от времени, — я шнырял между экспонатами, подкрадывался к чучелам птиц и зверей и… скучал. Одному было совершенно неинтересно выслеживать коварных бледнолицых. Другое дело, если бы с ребятами. Но у меня не было друзей. Старые остались на Батарейной, откуда мы перебрались с отцом после смерти матери, а новых я не успел еще завести. Словом, вскоре я сложил с себя высокие полномочия вождя и опять превратился в археолога.

Однажды, копаясь в чуланчике, я обнаружил каменную гробницу. Гробница была значительно меньше тех, которые стояли у нас в одном из зальчиков и во дворе. Без крышки, с разбитым торцом, она уходила под стену. Когда и зачем ее здесь положили, мне было неизвестно, скорее всего ее использовали вместо отдушины. Недолго думая, я принялся расчищать ее. Я очень обрадовался, когда обнаружил, что и другой конец гробницы оказался сколотым и выходил по ту сторону нашей ограды, недалеко от насыпи, в которой я разыскивал золотых керунских идолов. Густой бурьян, разросшийся вдоль ограды, надежно скрывал от любопытных глаз вход в гробницу-отдушину.

Выбравшись наружу, я немедленно представил себя узником, который много лет томился в яме-темнице и вот теперь нежданно-негаданно вырвался на свободу. Прокравшись мимо водокачки, где по-прежнему торчал часовой, я очутился совсем недалеко от места недавних раскопок. Было солнечно и тихо, галька насыпи приятно обжигала босые ноги, я шел и, забыв о своем недавнем заточении, напевал песенку без слов.

Не дойдя нескольких метров до пещеры, я в нерешительности остановился. На земле сидел мальчишка в полинявшей тельняшке и рядом с ним — девчонка в полосатой кофте. Я подошел поближе. Они даже не взглянули на меня и как ни в чем не бывало продолжали рыться в моей пещере. «Чего они там ищут? — подумал я. — Уж не идолов ли?» Я даже присел от огорчения: рыл, рыл, старался, старался, а теперь вот пришли эти двое на готовенькое!

Я стоял и смотрел, а они все копали и копали, будто меня и не было. Временами девочка показывала мальчишке сплющенные кусочки свинца, словно спрашивая, годится ли. Тот утвердительно кивал кудлатой головой и все глубже врывался в насыпь. У него были сильные исцарапанные руки, широкие плечи, и я скорее всего плюнул бы на золотых идолов и убрался подобру-поздорову, но с ним была эта, в полосатой кофте. Еще потом смеяться стала бы, что я струсил. Поэтому я подошел вплотную и заявил, что пещера моя. Никакого впечатления: девчонка лишь насмешливо сморщила нос, а мальчишка словно ничего не слышал.

— Проваливайте отсюда, пока целы, — внушительно посоветовал я и выпучил глаза, будто от страха, — у меня тут бомба закопана!

Мальчишка на время перестал рыться, зачем-то осмотрел свои ладони, потом добродушно спросил у своей напарницы:

— Может, ему по шее дать?

— Не надо, пусть, — неожиданно заулыбалась девчонка и добавила полувопросительно: — Ведь ты шутишь, Клим?

— Шучу, — смутился я. — А ты откуда знаешь, как меня зовут?

Девочка ничего не ответила и что-то быстро-быстро зашептала на ухо мальчишке. Я смог расслышать всего несколько слов: «мать», «барчук», «убили». «Про меня», — подумал я, но нисколько не обиделся, хотя девочка и обозвала меня барчуком. Пусть, девчонки ведь все такие, им бы только посплетничать. Как-то само собой получилось, что я тоже стал выкапывать пульки и складывать их в холщовые мешочки, которые ребята принесли с собой. Только подумал: «Зачем им столько пулек?»

Мальчишка копал сосредоточенно, лишь изредка миролюбиво посматривал на меня, потом сказал:

— Меня Коськой звать, а ее — Гланей. Мы с Матросской.

— А зачем вам столько свинца? — спросил я. Просто так спросил, чтобы разговор поддержать, а они почему-то промолчали. Тогда я рассказал им про золотых идолов. Коська сначала недоверчиво покачивал головой, а когда я сказал, что у меня даже план есть, и пообещал принести его, то он вдруг задумался.

— Достать хотя бы самого маленького идоленка, — сказал он, — да сдать бы его в банк, получить сколько хочешь денег, так их на всю Матросскую и на Рабочую слободку хватило бы: пять месяцев без получки живем… А еще бы лучше преподнести всех идолов в подарок молодой Республике.

Гланя сказала, что из идола, если он большой, можно навыливать очень много пуль. Коська сначала хотел обернуть все в шутку, но потом решил, что мне все ясно, хотя мне ничего не было ясно, и посоветовал про пульки молчать. Я сказал, что у меня маму убили и что я сам стрелял в японца, только из рогатки.

С тех пор мы подружились.

Все чаще я убегал из дому и шнырял вместе с Коськой там, где нам лучше бы и не показываться. Однажды в порту при нас вытащили утопленника. Взрослые потихоньку говорили, что это был совсем не утопленник, а убитый и потом сброшенный с пирса в воду. Кто кого убивал — понять не было никакой возможности. Спрашивать у отца я не решался, а Коська сам ничего толком не знал и лишь говорил, что это все контра бесится.

— Ничего, вот скоро наши придут, они им всем покажут, — обещал он, — всех вместе с буржуями недорезанными за море прогонят. А тебе, Клим, наверно, тоже с отцом в Америку убегать придется.

Конечно, он пошутил, этот Коська, но мне-то от этого было нисколько не легче. С каждым днем все неохотнее возвращался я в свою каменную гробницу, все меньше привлекали меня древние истории, на которые в последнее время отец был особенно щедрым. Он чувствовал, что я постепенно отдалялся от него, но ничего не подозревал, не догадывался даже о том, что у меня появился другой дом, на Матросской, где разговаривали со мной как со взрослым. Он, наверное, побелел бы от страха, если бы узнал, что в тот вечер, когда был взорван склад с боеприпасами интервентов, я был совсем рядом с этим складом.

А случилось все так.

Однажды мы с Коськой сидели за сараем и привязывали грузила к удочкам. Сидели молча, потому что поспорили и рассердились друг на друга, а Глани с нами не было — она помогала матери готовить обед. При Глане мы никогда не ссорились. Она была какая-то ласковая, и даже Коська при ней делался добрее и не называл меня барчуком. Волосы у нее были белые-белые и пушистые. А глаза были такие невероятно синие-синие, что до них хотелось дотронуться пальцами.

Вот мы сидели и молчали. Вдруг слышим, дверца скрипнула — в сарай кто-то вошел, потом еще скрипнула, потом еще. Коська прижал палец к губам: дескать, молчи. Слышим разговор:

— Ну, где твои боеприпасы? Давай — мне некогда. — Потом еще: — Да, неважнецкое дело получается…

Мы прильнули к щели и увидели грузчика торгового порта Семена. Он был в припудренной куртке, — должно быть, только что пришел из порта, где грузил муку. Он держал двумя пальцами один из наших мешочков с пульками и насмешливо поглядывал на Коськиного брата Илью. Тот хмурился:

— Чего смеешься? Скажи спасибо, хоть ребятишки помогают.

— Ну-ка, ну-ка, чем они помогают? — сказал третий, в кожаной кепке блином. Он был с усами и значительно старше Семена и Ильи. Взял мешочек, подбросил на руке: — А ведь неплохо, совсем неплохо!

— Чего там неплохо — ребячество, — отмахнулся Семен. — Вот если бы сейчас денег, золота бы, например…

— Золотые пули лить? — съязвил Илья.

— Зачем, — серьезно сказал усатый, — оружие можно купить хотя бы у тех же американцев. Они за золото родную мать продадут. А пульки что ж, пульки пусть собирают ребята. Со временем все пригодится.

— Слыхал? — толкнул меня локтем Коська, когда взрослые ушли из сарая. — А ты говоришь, зачем столько свинца. Революцию делать, вот зачем. Знаешь, кто этот усатый? Крюков из мастерских.

И тут меня осенило:

— Слушай, Коська, нам обязательно надо найти этих идолов!

— Искали ведь, нету их в насыпи…

— В одной искали, а в других? У старых казарм надо.

— Ого! У старых! Там часовой стоит, стрельнет еще, — округлил глаза Коська. (Это он нарочно, чтобы меня испытать.) — А не испугаешься?

— Вот еще!

— Тогда пошли, нечего время терять, — заявил Коська и начал сматывать удочки. Всегда он так: то ничего, будто отговаривает, а как загорится — вынь да положь!

Уже начало темнеть, когда мы, обогнув Лысую сопку, вышли к берегу и залегли в густом орешнике. Справа от нас сквозь кустарник виднелась глянцевая бухта. Она казалась застывшей, подернутой тонким ледком, и рыбацкая шхуна, разбитая во время шторма, недвижно чернела у самого берега. Слева, возле казарм, прохаживался американский часовой. О том, чтобы подобраться поближе, нечего было и думать, и мы, полежав еще немного, уже хотели убираться восвояси, как у самого моего уха оглушительно треснул сучок. Я чуть не вскрикнул от неожиданности: мне показалось, что к нам подкрался часовой. Но это был не часовой, а Семен.

— Вы что здесь делаете? — приглушенно спросил грузчик. Он был чем-то сильно возбужден, голос у него прерывался, как у человека, пробежавшего несколько верст без передышки.

— Мы идолов ищем, — начал было я, но Коська потянул меня за рукав, и я замолчал на полуслове.

— Вот что, идолы, ползите вниз, — тяжело переводя дыхание, сказал Семен, — да не задерживайтесь, а то сейчас полыхнет — небу станет жарко!

Семен исчез в кустах. Я озадаченно посмотрел на своего приятеля.

— Чего он, Коська?

— А я откуда знаю? — буркнул Коська. — Сказано ползти, ну и ползи, а то сейчас такое начнется…

Он, не договорив, втянул голову в плечи, шмыгнул в кусты. Я кинулся следом, и тотчас слезы брызнули из глаз: больно шлепнуло веткой по носу. Коська, не оглядываясь, продирался сквозь пожухлый кустарник.

Мы бежали, будто за нами гнались по пятам, и остановились лишь тогда, когда показалась первая хибарка Рабочей слободки, утонувшей в сизо-черном тумане. Скособоченные окошки хибарки тускло светились, пахло дымом и паленой шерстью.

— Ты, Клим, бежи сейчас домой, — хрипло приказал мне Коська. Глаза у него блеснули при этом. Мне стало жутко. — Иди скорее, а то потом не доберешься. Семен брехать не станет.

Было видно, что он о чем-то догадывался, но со мной не хотел делиться. Не доверял. Это меня обидело, и я, рассердившись, ушел. Уже подходя к своему музею, этой ненавистной гробнице, я вдруг вспомнил, что не был дома с самого утра.

ЖИЛ КОРОЛЬ

На освещенной занавеске четко обозначился человеческий профиль, дрогнул и пропал. Подтянувшись на руках, я заглянул в окошко. Отец быстро ходил от окна к двери, губы у него шевелились — должно быть, по обыкновению, говорил сам с собой. Временами он беспокойно посматривал на часы и снова начинал ходить, беззвучно шевеля губами. Мне стало жалко его, подумалось даже, что не очень-то хорошо огорчать его. После смерти мамы он сильно постарел. Побелели виски, будто, бреясь, он коснулся их помазком, да так и забыл стереть мыльную пену. Я часто замечал, что, сидя за столом над рукописями, он думал о чем-то печальном и мысли его были далеко-далеко от работы. А тут еще я совсем от рук отбился… О чем он думал сейчас, что шепчут его губы?

Я осторожно оттолкнул нижний квадратик рамы, где взамен стекла торчала думка с медвежонком, вышитым мамиными руками, и приложил к образовавшемуся отверстию ухо.

— Десять минут прошло, — отчетливо услышал я. Отец посмотрел на часы, нахмурился, — девять… Неужели он у казарм? Носит же его нелегкая!

Тихонько водворив думку на прежнее место, я шмыгнул через ограду и очутился на крылечке. Дверь оказалась полуоткрытой: отец ждал меня. Едва я шагнул на порог, как он обернулся, невольная улыбка появилась у него на губах, он обрадовался моему возвращению:

— Пришел!

— Пришел, — виновато сказал я. Лучше бы он отругал меня или побил, а то смотрит, как будто ему только что преподнесли подарок. «Бедный-бедный отец, непутевый у тебя сын, — покаянно думал я, переминаясь с ноги на ногу, — вот возьму и не пойду больше на улицу, целую неделю буду сидеть дома, стрелять из лука, буду золотить облезлую рамку Николая Второго…» А левая бровь у отца вздрагивала, будто он хотел заплакать. Но нет, я-то отлично знаю, что отец не заплачет, а бровь — совсем другой признак…

— Еще повторится — голову оторву! — вдруг вспылил отец и взмахнул рукой, я невольно отстранился: показалось, что он хотел ударить меня… Нет, он умел бить только словами. — Впрочем, и отрывать нечего будет, кое-кто сделает это гораздо лучше меня. Где тебя носит, я спрашиваю? Ох, Клим, выведешь ты меня из терпения когда-нибудь. Ты же почти взрослый, неужели так трудно понять, что на улицах сейчас далеко не безопасно?

Он говорил, а я смотрел на красномордого божка, примостившегося на краю стола, и покусывал губы от обиды за свою постылую жизнь в этой гробнице, набитой исторической рухлядью. Конечно, это спокойнее, чем под носом у белых уводить вагоны с наганами для красных партизан. Вспомнился ехидный намек Коськи, и вдруг страшная догадка заставила меня оторвать взгляд от глупой рожицы деревянного идола и посмотреть прямо в лицо отца. Но язык не повернулся спросить вот так прямо: за кого ты, мой самый родной человек, белый ты или красный? «А может, просто без всякого цвета, как приказчик Иохим? Выжидаешь, кто одержит верх, и тогда вылезешь из своей музейной конуры? Он был отец мне, и я не посмел сказать все это, лишь буркнул едва слышно:

— Надо было в партизаны уйти, а мы, как недорезанные буржуи, в каменной гробнице отсиживаемся.

— В гробнице? Ловко сказано! — усмехнулся отец и как-то по-особенному посмотрел на меня.

— А что, неправда? — обозлился я. — Коська с Матросской говорит, что нам с тобой скоро в Америку вместе с полицейским Джонсоном бежать придется…

— Почему именно в Америку?

— А я знаю? Может, в Японию. Вот, говорит, придут красные, так мы у вас, Клим Андрианович, спросим, кто ты такой, не посмотрим, что ты шибко ученый и в музее живешь.

— Ишь ты! — восхитился отец, будто я ему только что повторил слово в слово длиннющую проповедь верховного кармелина. — Кто говорит? Коська?

— Он.

— Дурак твой Коська, — сказал отец. Перенести это было выше моих сил, злые слова готовы были сорваться вот-вот, те самые слова, которые давно уже накипели на сердце, но я не смог их выговорить, крикнул в бессильной злобе:

— Неправда!

Кривился деревянный божок на столе, корчил свою деревянную рожу.

— Неправда! Неправда! — кричал я, все обиды и боли разом припомнились мне, веки стали горячими, все слилось в одно: — Неправда! Неправда!

Отец стоял и смотрел на меня. Лицо у него было таким, будто он совсем ничего не слышал и думал о чем-то своем. Потом он медленно повернулся и пошел от меня прочь; остановился, начал рыться в своих серых свитках, испещренных уродливыми знаками.

О, с каким злорадным удовольствием я топтал бы их, рвал на части!.. И я, пожалуй, когда-нибудь решился бы на это, если бы не строгое внушение отца. Я все-таки очень любил этого человека. Он, мой отец, умел убедить. Однажды усвоив, что спичками играть нельзя, я до отрочества не смел прикоснуться к коробке. Внушение, сделанное в младенчестве, так крепко запало в мою голову, что и теперь я зажигаю спичку с почтительным опасением. Вот почему проклятые свитки лежали на полках ровными рядами, и с тех пор как мы жили в музее, почти ни один из них не исчез совсем. Я говорю «совсем» потому, что свитки, то один, то другой, как я успел заметить, все-таки иногда куда-то исчезали, а их места занимали новые. Я здесь был совершенно ни при чем. К ним прикасался отец, только отец, и никто больше. Вот и теперь он молча взял с полки ветхий пергамент, развернул его и, придавив один край идоленком, целиком ушел в свое любимое занятие. Я слишком хорошо знал своего отца, чтобы не почувствовать того, как сильно он был обижен. Мне стало стыдно.

— Пап, — сказал я, — а может, нам не надо в Америку?

— Все может быть, — спокойно отозвался он, и я, чувствуя себя виноватым, достал свою сломанную лупу и начал обматывать ее суровыми нитками. Потом посмотрел через нее — отец показался мне огромным, крупная морщина пересекала его лоб от переносицы почти до самых корней волос, другая врезалась в левую щеку возле рта. Я отнял лупу — отец обрел нормальный вид, морщины исчезли с его лица. Это мне показалось забавным, и я начал рассматривать через лупу все, что было в комнате. Попался на глаза полированный лук. Он был таким прочным, что казался сделанным из слоновой кости, о крепости которой я имел достаточное представление. Интересно, сколько лет этому старинному луку? Наверное, очень много, хотя ни одной трещинки не было заметно на всей его полированной поверхности. Потом я посмотрел на портрет царя. Николай Второй, вытянувшись во весь рост, глядел куда-то в пустоту. Его неподвижное лицо не выражало ни гнева, ни ласки и чем-то походило на деревянную мордочку идоленка. Лишь когда я чуть повернул лупу, губы царя скривились, будто он съел что-то кислое. Игра понравилась, я приближал лупу к самым глазам, потом резко отстранял. Его величество кривилось…

Вдруг над самым моим ухом словно рванули кусок парусины — раздался взрыв, окна жалобно звякнули — я вздрогнул и посмотрел на отца. Он даже не поднял головы, по его губам пробежала быстрая усмешка. Потом он отложил карандаш, сказал внятно:

— Извольте бриться, господа.

— Сегодня близко, — заметил я как можно равнодушнее.

— Вполне закономерно, — согласно кивнул отец, будто сам только что подпалил бикфордов шнур и ожидал следующего взрыва, — вполне закономерно, друг мой, если звякают стекла… Так на чем же мы вчера остановились?

— На капюшонах… Знаешь, папа, это, наверно, у старых казарм! — не выдержал я, вспомнив о нашей с Коськой вылазке к старым казармам.

— По всей вероятности, — отец пытливо взглянул на меня, погрозил пальцем. — Так какого же цвета капюшоны полагалось надевать «детям бога», когда они совершали обряд…

Новый взрыв не дал ему договорить. На этот раз взрыв был таким сильным, что портрет Николая сорвался с гвоздя и шлепнулся на пол — во все стороны брызнули осколки стекла. Отец постоял над ним, потом поднял и повесил, продолжая:

— Ну вот, стало быть, верховный кармелин… Впрочем, я, пожалуй, поработаю, а ты займись чем-нибудь полезным. Кстати, ты еще не докрасил рамку его величества.

— Завтра докрашу, — пообещал я и незаметно показал царю язык. Из-за него-то мы и поссорились сегодня у сарая с Коськой. Коська обозвал меня монархистом и посоветовал захватить царский портрет с собой в Америку.

— Не хочешь? Ну что ж, тогда поупражняйся в каллиграфии… Чего ты все хмуришься, сынок?

Большой и сильный, он стоял передо мной, смотрел своими добрыми серыми глазами и виновато улыбался. С тех пор как не стало мамы, он часто смотрел на меня так, и я в такие минуты проникался к нему особенной нежностью. Как было бы хорошо нам, если бы жила мама и не было взрывов.

— Пап, когда все это кончится? — спросил я. Мне очень хотелось, чтобы он ответил на мой вопрос так же серьезно, как некогда отвечал маме, ведь он такой умный, он все понимал с полуслова.

— Скоро, Климент Андрианович, скоро, Климка! Вот сейчас разгадаю еще один пергамент, потом еще один…

— Нет, ты вправду, папа, — попросил я будто милостыню, и голос у меня стал хриплым, — вправду окажи, какой ты — белый или красный?

— По всей вероятности, в данный момент я малиновый. — Отец не хотел говорить со мной всерьез. Ему, должно быть, казалось, что я слишком молод, чтобы говорить со мной всерьез. Что ж, каждому свое. Он был хорошим археологом, ученым-археографом и совсем плохим педагогом.

Склонившись над столом, он разбирал свои закорючки и мурлыкал себе под нос какую-то чепуху:

Жил король, король когда-то,

И вот пришел ему конец…

У него была отличительная черта: когда увлекался или делал вид, что увлекся, то совершенно забывал обо всем, напевал, разговаривал сам с собой. Он и не подозревал, что я ловлю каждое его слово, запоминаю, сопоставляю их, пытаясь разобраться самостоятельно в том, в чем он не желал мне помочь. Вот и сейчас он напевал безобидную песенку, должно быть, начисто забыв о моем вопросе. Но я-то не забыл.

Жил король…

Какой король?

Королю пришел конец…

Такое не мог петь белый.

Белые за королей…

Жил король, король когда-то,

И вот пришел ему конец…

— Ну, вот и еще два знака готовы, — довольно проговорил отец, откинувшись на спинку стула, — неплохо, совсем неплохо в один день…

Жил король, король когда-то,

И вот пришел ему конец…

Он был доволен, он улыбался. Я не понимал, как можно было радоваться каким-то паршивым знакам, когда от взрывов звенели и лопались стекла, как можно было сидеть за столом и копаться в древних письменах, в то время когда на улицах города убивали людей?.. Он мог, мой старый добрый отец. Просто я многого не понимал тогда, я был ребенком.

— Чудесная наука археология, Клим! — говорил между тем отец. — Ты видишь сейчас город, а ведь когда-то здесь, быть может, простиралась долина, поросшая непроходимыми лесами, и бродили тут свирепые леопарды.

— Они и сейчас бродят, — заметил я хмуро.

— А может, здесь, где мы с тобой колдуем над загадочными письменами, протекала река, закованная в камень человеком. По берегам ее высились храмы и замки. И всюду мосты, мосты… Тебе не приходилось бывать в Венеции, юноша?

Я засмеялся и отрицательно мотнул головой. Отец оставался серьезным:

— Мне тоже, а жаль. Ты представляешь, Климка: тысячелетия изменяют до неузнаваемости рельеф и климат, и там, где протекали реки, образовывались горы, а горы, стертые временем, превращались в долины… И вот приходишь ты, начинаешь читать, страницу за страницей, чудесную повесть старушки Земли… Ничто, даже всесильное время, не способно устоять против разума человека!

Мне хорошо было в такие минуты с отцом: все горести, обиды, неразрешимые противоречия отступали на задний план. Увлекшись, отец вскакивал из-за стола и начинал быстро расхаживать по комнате, размахивая руками. Голос у него при этом дрожал, делался требовательным, будто не я сидел перед ним, а кто-то другой, скептически настроенный, ни за что не желавший признавать то, что археология — наука чрезвычайно интересная и полезная. В такие минуты я восхищенно смотрел на него и он представлялся мне могущественным чародеем, способным видеть то, что было скрыто от глаз обыкновенного смертного.

Но почему он не хотел видеть того, что видел даже я?

У СТАРЫХ КАЗАРМ

С Коськой мы были одногодками, но в политике он разбирался лучше, чем я. Когда я рассказал ему о том, что ответил мне отец на мой вопрос, белый он или красный, Коська заявил, что мой отец самый настоящий максималист и что это нисколько не лучше, чем белый.

— В общем малиновый. Это он правду сказал, — презрительно сплюнул Коська и схватился за удочку: должно быть, клевало.

Мы сидели на носу полузатопленной шхуны, той самой шхуны, которую видели тогда, когда нас шуганул от казарм грузчик Семен. Ловили красноперку. Глупая рыба красноперка: сколько крючков наживишь, столько и попадется. Только не надо сразу выбирать лесу, а как услышал, что клюнуло, — подсеки, потом еще…

Затонувшая шхуна была нашей штаб-квартирой, а рыбу мы ловили так, для отвода глаз. На самом же деле вот уже который день мы готовились здесь для налета на старые казармы, вернее, на их развалины. Золотые идолы, судя по всему, должны были быть где-то в ближайшей казарме, которая больше всего пострадала от взрыва. Так, по крайней мере, мы «прочитали» с Коськой отцовский план.

На этот раз мы со всей тщательностью продумали всю операцию. Достали даже фонарь и вещевые мешки для образцов, раздобыли слесарную пилу и решили: как только обнаружим идолов, будем отпиливать от них кусочки, складывать в мешки и перетаскивать на берег. Берег здесь был пустынный, над самой шхуной нависла скала. Словом, лучшего места нельзя было и придумать для временного хранения наших сокровищ. Ну, а там проще простого: подгоняй шлюпку и дуй в Рабочую слободку, от которой до Матросской рукой подать. Вот только шлюпки у нас не было. Я предложил сделать плот, но Коська не согласился.

— С этим плотом до зимы провозишься, да и управлять им плохо, а в случае чего, убежать трудно будет. Стащим шлюпку у приказчика Иохима для пользы революции, — заявил он, и я согласился. Коська был очень упрямый, если что задумал — не переубедишь.

Предварительный осмотр развалин пока ничего утешительного не дал. Мы нашли только фуражку да вонючую флягу из-под виски. Коська поднял меня на смех:

— Идолы-то твои, оказывается, водку хлещут!

Он еще долго подтрунивал бы надо мной, но в это время мы наткнулись на дверь подвала. Тяжелая, сделанная из толстых потемневших от времени плах, дверь была сорвана взрывом со своих ржавых петель и лежала на земле. В подвал вела крутая каменная лестница.

— Ну, спускаемся? — ехидно сказал я. — Посмотрим, как они там американскую водку хлещут…

— Погоди, — отмахнулся Коська, — фонарь-то мы не захватили, еще шею свернешь из-за твоих идолов.

Я не стал спорить, и мы отправились на шхуну за фонарем. Потом передумали и решили выждать дня два на всякий случай. И вот теперь ловили рыбу и посматривали по сторонам.

Бухта была по-прежнему неподвижной, чайки не метались над нею, а плавали, сгрудившись в белые островки, и совсем как домашние утки чистили свои перья. Вода была такой прозрачной, что было видно, как шевелила своими оранжевыми присосками перевернувшаяся морская звезда. Между водорослями шныряли стайки мелкой рыбешки, степенно двигались толстогубые пеленгасы. Из-под зеленобородого камня выскочил и замер на солнечном пятне серенький крабик. Раздеться бы, плюхнуться в воду, нырнуть, распугав морских обитателей… Не очень-то нам с Коськой хотелось в такой день лезть в темный подвал. Чтобы не поддаться соблазну, мы, не сговариваясь, собрали свое снаряжение и отправились к развалинам.

Подвал, если не считать сорванной с петель двери, почти не пострадал от взрыва: видно, основной запас гранат и патронов хранился в противоположном конце казармы. Поэтому мы с Коськой без особого труда проникли в него. Освещая путь фонарем, который Коська старался держать повыше, мы спускались осторожно, чтобы не сорваться в какую-нибудь пропасть. И надо сказать, осторожность не помешала: вместо последней ступеньки перед нами возникло круглое отверстие. Тусклый свет фонаря был бессилен пронизать густо-черную темень колодца и выхватил из нее лишь несколько бугристых камней.

Если бы я был один, то, наверное, поторопился бы выбраться из подвала, но сейчас, боясь того, как бы Коська не заподозрил меня в малодушии, я как можно спокойнее посоветовал:

— А ну, посвети сбоку — должен же быть обход. Сюда, теперь свети сюда.

Коська послушно отвел фонарь сначала в одну сторону, потом в другую. Стены подземелья сужались книзу, образуя громадную каменную воронку, в основании которой был колодец. Я облегченно вздохнул: можно было возвращаться; в самом деле, не лезть же в эту темную дыру; пожалуй, еще шею свернешь, а веревки мы захватить не догадались. Но теперь заупрямился Коська.

— Погоди, посмотрим еще, только не шевелись, а то сорвешься, — сказал он и, поднеся фонарь вплотную к лестнице, заглянул под нее. — Так и есть, вот он, вход!

В его голосе я не уловил особенной радости по поводу такого открытия, но постарался сохранить полную невозмутимость, будто только и занимался в последнее время тем, что ежедневно лазил по подземным ходам. Я даже потребовал фонарь и заявил, что пойду первым; мол, мне-то лучше известны всякие лабиринты. Коська возмутился:

— Вот еще, я и сам могу!

Потайной ход, узкий в начале, постепенно расширялся, свод его стал выше, и мы уже не нагибались, шли во весь рост. Несколько раз мы останавливались для того, чтобы осмотреться, а на самом деле попросту от страха. Смотреть-то было нечего. Впереди и сзади темнота, а мы посредине, как застрявший пыж в стволе ружья.

Судя по всему, в давние времена по этому стволу ходили очень часто: в твердом известняке образовался желоб, протертый подошвами ног. Интересно, сколько тысяч рабов прошло здесь до нас? От этой мысли я поежился, показалось, что из темноты, недосягаемой для света фонаря, за нами наблюдали настороженные глаза хранителей сокровищ. А тут еще ход свернул в сторону и начал заметно понижаться. Коська запнулся о камень, и тот покатился так быстро, что мы в нерешительности остановились.

— Все равно как в штольне, — смущенно пробормотал Коська. Видно было, что и он не меньше моего перетрусил, однако тут же, чтобы скрыть от меня свое смущение, по возможности бодро рассказал мне о том, как они однажды с отцом спускались в шахту и как его чуть не пристукнуло куском породы. — Я аж глаза от страха выпучил, а отец смеется. Вот, понимаешь, был человек, ничего не боялся!

— А где он сейчас?

— Известно где, контра заглотала. Еще когда мы на руднике жили. Забастовка, понимаешь, случилась, а он как крикнет самому управляющему: «Живодер ты, кровь нашу рабочую сосешь!» Понятно, на подозрение взяли, а после заарестовали — и теперь ни слуху и ни духу.

— Может, еще объявится.

— Ясно, может, — согласился Коська, — только не сейчас; сейчас запросто сцапают… Ну, пошли дальше?

— Пойдем.

Подземный ход, которому, казалось, и конца не будет, оборвался так неожиданно, что я чуть не упал, когда протянул руку в сторону и не встретил бугристой стены. Коська поводил фонарем, осветив помещение, в которое мы попали. Это была довольно высокая овальная комната со сводчатым потолком, с которого причудливыми люстрами свисали сталактиты. При свете фонаря «люстры» искрились разноцветными огоньками.

— Ух, красотища какая! — восхитился Коська, хотел еще что-то добавить, но тут же замолчал, дернув меня за рукав. Я вздрогнул и тотчас увидел то, ради чего мы натерпелись столько страха, пробираясь по коридору, и чего, честно говоря, почти не ожидали обнаружить. Я увидел золотых идолов.

— Стоят, — прошептал Коська.

— Стоят, — сказал я, не веря своим глазам. В глубине подземелья, выстроившись в шеренгу, темнели человеческие фигуры. Это было золото, шесть идолов золота!

Было от чего потерять голову. Схватившись за руки, мы начали отплясывать такой танец радости, какому позавидовали бы все племена краснокожих. Стоило посмотреть, как при вздрагивающем свете фонаря метались по стенам наши искривленные тени. Еще бы не радоваться: таких богатств, таких сокровищ, должно быть, не видел сам разбогатей Чуркин! Мы плясали и кричали как дикари, как тысяча дикарей!

И доплясались: Коська так тряхнул фонарем, что он захлебнулся и погас. Наступила абсолютная темнота, разом поглотившая идолов вместе со мной и с Коськой. Напрасно силился я рассмотреть свои руки, поднося их к самому носу… Вот когда мне стало по-настоящему страшно.

— Зажигай! — закричал я не своим голосом. Мне почудилось, что идолы при последней вспышке фонаря оскалили зубы. «Гай! Гай!» — метнулось эхо, «Гы-гы!» — захохотали на разные голоса идолы. Я шарахнулся в сторону. Под ногами загремело, и я шлепнулся на пол. Наступила жуткая тишина… Сейчас, сейчас… Что сейчас? Идолы вели себя спокойно, рядом сопел Коська.

— Ушибся? — опросил он, почти коснувшись моей щеки губами, потом добавил растерянно: — Понимаешь, спичек-то у меня нету.

Эта новая неприятность подействовала на меня отрезвляюще, все стало на свое место: у нас потух фонарь, и зажечь его нечем, стало быть, придется возвращаться в кромешной темноте. Ну и что же? Выберемся, подумаешь! Я поднялся на четвереньки, под ногами снова загремело. Это был фонарь: разиня Коська уронил его, а я об него коленку зашиб… Так впервые я понял разницу между реальным и выдуманным страхом. Выдуманный был страшнее.

— Ну, где ты там? — позвал меня Коська. — Ползи сюда, пилить будем.

Пилить? Фу, черт! Я и забыл о том, что у меня в мешке слесарная пила. А Коська, ну и Коська, вот человек! Он, наверно, и под револьвером не дрогнет, еще, пожалуй, и язык врагу покажет, посмеется прямо в лицо ему. Мне стало неловко за себя, и я поспешно подполз к идолам. Взяв у меня пилу, Коська долго сопел, пыхтел, должно быть, примерял, какой кусочек легче всего отпилить, потом плюнул о досады, угодив мне в макушку:

— Чего ты плюешься! — обозлился я.

— Да понимаешь, до шеи никак не дотянусь… Олухи, не могли уж поменьше отлить своих уродов. Становись рядом, — может, свалим.

Мы уперлись в крайнего идола, поднатужились, и он, качнувшись, с грохотом рухнул на каменные плиты.

— Вот теперь другое дело, сподручнее будет, — удовлетворенно сказал Коська. — Где у него шея-то?

Я ощупал идола, добрался до шеи, но головы не обнаружил. Вместо нее торчала култышка с зазубренными краями. Час от часу не легче!

— Коська, у него головы нету.

— Чего? — пропыхтела темнота. — Как это нету?

— А я знаю? — Наши руки встретились. Коська огорченно хмыкнул и начал шарить по каменным плитам.

— Вот она, сама отвалилась. Тоже мне, литейщики… Тяжелая! Давай мешок, он у тебя с лямками.

Загрузив мешок «образцом», мы добрых полчаса ползали вдоль стен, ощупывая каждый выступ, пока не наткнулись на выход. Вернее, мы разом «воткнулись» в него, стукнувшись лбами, и повалились, тяжело отдуваясь: проклятая голова весила не меньше пуда. Отдышавшись, поползли было дальше, но Коська вспомнил, что в подземном коридоре можно было идти во весь рост.

До поворота и еще немного мы прошли довольно быстро, хотя голова идола основательно оттянула нам руки. Потом снова поползли друг за другом, один волочил мешок, а другой «прокладывал» дорогу, нежно оглаживая ладонями шероховатые плиты. Так было надежнее, по крайней мере мы не рисковали сорваться в колодец.

ЗА НАМИ СЛЕДЯТ

Едва мы выбрались из подвала, как второй раз совершенно ослепли: густая черная темь подземелья сменилась желтым блестящим туманом.

— Не шевелись, а то сорвешься, — предупредил меня Коська.

Как слепые котята, мы прижались друг к другу и долго не открывали глаз: слишком ярким было солнце. Интересно, сколько времени мы пробыли под землей? Говорить не хотелось, было приятно вот так стоять с закрытыми глазами и ни о чем не думать. Я с удовольствием слушал, как дышит Коська, смешно посапывая носом.

Мой друг Коська! С того памятного дня прошло много лет, а я до сих пор не могу забыть о том, как мы стояли тогда в развалинах старых казарм. Где он сейчас, нашел тогда или позже свои сокровища, которые так мечтал преподнести в дар молодой Республике?

— Ну, теперь пойдем на шхуну, — первым очнулся Коська. Я открыл глаза. Сквозь проем в кирпичной стене виднелось море. Будто вправленное в причудливую рамку, оно чем-то напомнило мне мамин этюд. Вблизи нежно-дымчатое с голубоватым отливом, вдали темное, в золотых насечках. В нем отражались невесомые, как пух, облака, виднелся крошечный парус, белым серпиком врезанный в небо. Коська тоже посмотрел на парус, потом сказал, прищурившись:

— Будто картина, красотища!

Мы еще полюбовались бы чудесной картиной, но в нее вдруг вполз непрошеный корабль с отчетливой надписью на скуле: «Robber».

«Разбойник» — прочитав, поняли мы с Коськой, хотя не знали ни одной иностранной буквы. Слишком хорошо нам было знакомо имя крейсера-интервента, который с некоторых пор маячил на рейде, наведя на город жерла пушек.

Коська влез на стену, я подал ему мешок с головой идола, а сам вернулся, вспомнив про оставленную где-то в развалинах свою тетрадь, в которой был план древнего города, начерченный отцом. Возле входа в подвал тетради не оказалось, тогда я решил заглянуть за угол казармы, где мы с Коськой обстоятельно изучали план, прежде чем спуститься в подземелье.

Чтобы не терять времени даром, я не стал обходить казармы, а уцепившись за железный болт, торчавший в стене, подтянулся, выглянул наружу и чуть было не вскрикнул от неожиданности. На углу, там, где мы с Коськой совсем недавно разглядывали план Веданы, стоял белогвардейский офицер. Выпустив болт, я плюхнулся вниз и, зачем-то пригибаясь, кинулся к проему в противоположной стене.

Когда я чуть ли не кубарем скатился по откосу на берег и, балансируя, пробежал по скользкому горбылю на шхуну, то Коську уже там не застал. Он ушел, даже не захватив удочки. «Вот чудак, не терпится показать идола своему брату, — незлобиво подумал я, — ну и пусть, а я пока половлю рыбу». Вода была по-прежнему прозрачной, и в ней почти по самому дну лениво бродили пеленгасы; задергалась леска донки, я собрался было подсечь, но чуть не сорвался за борт от внезапного окрика:

— Нагнись!

Я оглянулся и увидел своего приятеля. Он сидел в полузатонувшей рубке по шею в воде и морщил посиневшие губы.

— Ползи сюда! — скомандовал Коська и, понизив голос, пояснил: — За нами следят, Климка. Когда ты спускался к берегу, то из-за казармы вышел человек, вот я и спрятался на всякий случай. Тут что-то нечисто.

Едва он проговорил все это, как наверху посыпались камни, и на скале появился белогвардеец.

— Лезь, чего ты маячишь, — зашипел Коська, и я в чем был погрузился в воду.

Стараясь не испачкаться, офицер осторожно спустился со скалы и начал прохаживаться по берегу, поглядывая на шхуну. Обошел с одной стороны, потом с другой, но нас не заметил. Очень долго ходил, хорошо еще, что было солнечно и вода была не слишком холодной. Один раз он даже попытался пройти на шхуну, но, видимо, раздумал: слишком ненадежным трапом был горбыль. Тогда он махнул рукой и направился к водной станции. Подождав, когда он скроется, мы вылезли из рубки, перешли через заливчик и спрятались за большой валун.

— Давай выжмем, — предложил Коська, кивнув на мою куртку, с которой ручьями стекала вода, — а то тебе влетит от отца. Мне-то ничего, у меня отца нету.

Мы разделись, выжали одежду и разбросали ее сушить на камни. Опасаться нам было больше нечего. Через залив, который мы перешли, офицер, если бы вздумал вернуться, не пошел бы, а с тыла нас защищала скала, за которой начинался густой орешник, тянувшийся до самой Рабочей слободки.

— А я думал, что ты ушел, чтоб поскорее похвастаться перед Ильей, — признался я, благодарно посмотрев на своего друга.

— Вот еще! — передернул плечами Коська. — Стал бы я хвастаться! Вместе нашли, вместе и показывать будем, общее дело… Постой-ка, плывет кто-то, а мы с тобой нагишом.

Теперь и я услышал всплески весел, кто-то плыл на шлюпке. Мы наскоро оделись, потом выглянули из-за валуна. Верно. К шхуне двигалась шлюпка. В ней сидел тот самый офицер. Коська презрительно скривился:

— Тоже мне моряк, посмотри, как он весла забрасывает. Пехота!

Офицер, очевидно, впервые сидел за веслами, беспорядочно шлепал ими по воде, брызгал. Наконец ему удалось подплыть к шхуне. Ухватившись за борт, он выбрался на палубу, постоял, потом спрыгнул в шлюпку и, к нашему удивлению, быстро заработав веслами, поплыл прочь.

— Притворялся гад, — прошептал Коська, — нарочно, чтобы не спугнуть.

— Зачем мы ему понадобились?

— Зачем, зачем! Наверно, хотел проверить, кто это в старые казармы ходит. Сам понимать должен, там же оружие американцы хранили, а его взорвали.

— Взорвали?

— Да уж не само взорвалось, — усмехнулся Коська, — слышал, небось, как в тот вечер долбануло? То-то, сидишь в своем музее и ничего не знаешь.

— Я не про то, а про то, что зачем было взрывать, если и так оружия не хватает.

— Для нервирования противника, простота. Утащить нельзя, а взорвать проще.

— Значит, это Семен тогда?

— Ничего не значит, — оборвал меня Коська, — пойдем отсюда, пока нас не сцапали.

Когда мы пришли к Коське домой, Гланя всплеснула руками.

— Батюшки, вымокли-то! Вас что, корова жевала? А рыба где? — она хотела взять у меня мешок, но Коська отстранил ее.

— Рыба в море, а до мешка не касайся — взорвется! — ухмыльнулся он, потом спросил: — Илья дома?

— А где ему быть, раз все бастуют?

— Знаю, что не на работе, где сейчас, спрашиваю?

— В сарае сеть чинит, вашей-то рыбой не прокормишься, — сказала Гланя и метнулась к печке, — черти мокрые, из-за вас каша пригорела!

— Пошли в сарай, — скомандовал мне Коська, — чего рот разинул?

— Сам ты разинул! — возмутился я.

— Первым делом молчи, будто просто пришли, — наставлял он меня по пути в сарай, — а когда Илья спросит, быстренько развязывай мешок. Понял? Я тебя спрашиваю: понял или нет?

— Чего ж тут не понять: удивить хочешь.

— Угу. Вот обрадуется, жуть!

Илья и ухом не повел, когда мы возникли перед ним в своем изжеванном одеянии, продолжал как ни в чем не бывало плести ячейку за ячейкой. Как уговорились, я сделал невинное лицо, то есть попросту выпучил глаза и возможно шире раскрыл рот, а Коська аж пританцовывал от возбуждения: слишком не терпелось ему ошеломить Илью. (Наверное, впервые в своей жизни я пожалел о том, что у меня не было старшего брата).

— Ну, чего притихли, друзья-приятели? — наконец обратил на нас внимание Коськин брат, и тут я заторопился, начал развязывать свой мешок. Развязал и вытряхнул из него наше сокровище. Голова упала на пол, крутнулась и замерла. Никакого впечатления. Илья лишь покосился на нее, потом взял в руки, пожал плечами:

— Башка чья-то, где вы ее отколупнули?

— Там, — только и смог выдохнуть Коська. Я промолчал. Очень уж равнодушно принял наш подарок Илья, нисколько не удивился, оказал безразлично:

— Медь, вернее, бронза. Зачем вы ее приволокли? — и швырнул нашего идола в угол сарая.

ДАГИЛ — СЫН ПРОСЛАВЛЕННОГО КЕРУНА

В тот день у отца было хорошее настроение. Он прохаживался по комнате, довольно потирал руки и размеренно диктовал мне по памяти «текст на трудность». Этот текст он придумал специально для меня и говорил, что если я его одолею, то совершенно свободно смогу потом выдержать вступительные экзамены в любую гимназию.

На улице светило солнце, широким потоком вливалось в раскрытую дверь, пересекало комнату. Побежать бы сейчас на бухту с Коськой! Наверное, он и удочки уже приготовил и ждет меня, а тут сиди и корпи над диктантом. Мы и место отличное присмотрели, не хуже, чем у шхуны, и морских червей накопали. Часа три бродили, переворачивали камни. Одного громадного червяка выловили, он даже укусил меня за палец, но Коська крикнул: «Держи!», и я не выпустил. Вот такого наживить, — пожалуй, фунта на два красноперка попадется! Словом, писать мне совершенно не хотелось, скорей бы уж кончался этот текст. Я блуждал взглядом по потолку, зевал, но отец был неумолим, продолжал напевно диктовать. Кое-как дождавшись конца, я со вздохом облегчения отодвинул тетрадь. Отец взял ее, перелистал, укоризненно покачал головой:

— Да, юноша, почерк у тебя явно начинает портиться, во всяком случае, за последнее время ты значительно снизил требования к себе. Нет, ты не достоин звания летописца. Нет, не достоин.

— А я не хочу быть летописцем.

Отец сурово сдвинул брови:

— Я знаю, чего ты хочешь, негодный мальчишка! Ты хочешь снова улизнуть на улицу.

— А ты догадливый, папка! — Без особого труда уловил я в этой суровости нежную нотку и моментально сгреб в кучу свои ученические принадлежности. Отец притворно вздохнул.

— Счастье твое, что ты живешь в начале двадцатого века.

— Почему? — опешил я.

— Ах, ты даже этого не знаешь? — укоризненно сказал отец, и его лицо приняло выражение крайнего разочарования.

Любой другой на моем месте, вероятно, почувствовал бы себя невеждой, но я слишком хорошо изучил повадки своего родителя и ждал лишь того, чем он меня огорошит на этот раз. Выждав ровно столько времени, сколько мне по его расчетам потребовалось для угрызений, он изрек:

— Да будет тебе известно, юноша, что родись ты во времена Дагила, остался бы ты вечным бобылем!

— Дагила? — переспросил я, надеясь услышать какую-нибудь занимательную историю. — Кто такой Дагил?

— Н-да, в тебе начинает пробуждаться нечто благоразумное, — снисходительно улыбнулся отец и, сделав выразительный жест, произнес:

— Так знай же, юноша, что Дагил — сын прославленного Керуна, сочинивший знаменитый трактат «О непреложном единении образованности, ума и силы «детей бога». Это был очень хитрый властелин. Он хорошо понимал, что невозможно повелевать, опираясь на один лишь гипноз святого Дагомара… Впрочем, я, кажется, отвлекся. Так вот, при Дагиле ты ни за что не добился бы священного права носить белые одежды с двойным капюшоном.

— Почему?

— Потому, юноша, — выставил указательный палец мой мучитель, — что ты довольно часто предпочитаешь праздность прилежанию. Во времена же Дагила на этот счет были строгие установки. Трактат предписывал: ни один потомок святого Дагомара не имел права жениться до тех пор, пока не доказывал, что он в совершенстве научился писать, читать, а также метко стрелять из лука.

— О, из лука я умею стрелять!

Сдернуть с гвоздя лук, выхватить из колчана стрелу было для меня секундным делом. Привычно вставив стрелу, я натянул тетиву и повел луком, ища подходящую цель. И надо же было такому случиться: на пути оказался портрет Николая Второго. Неожиданно для себя я ослабил пальцы — стрела впилась в глаз его величества и повисла, покачиваясь.

— Вот, — растерянно сказал я и добавил уже совсем некстати: — И читать я умею, и писать, ты же сам говорил, что мне за почерк полагается золотая медаль.

— Пожалуй… — как-то странно протянул отец и взял у меня лук.

Воспользовавшись подходящим моментом, я выскользнул за дверь.

Неугомонные воробьи с громким чириканьем шныряли в листве тополя, парилась земля после недавнего дождя, а бухта вдали так заманчиво искрилась, что у меня даже подошвы зачесались от предвкушения того, как мы с Коськой побежим туда, захватив с собой удочки. Самое время для клева красноперки; Коська, наверно, уже все глаза проглядел, дожидаясь меня. Интересно, наловил он ракушек для приманки или нет? Вдруг на морского брать не будет? Наловил, наверно. Коська, он такой, он, если сказал, значит, сделает. «А может, на всякий случай, захватить кусочек селедки? А, ладно! — еще отец возьмет да и не отпустит», — опасливо подумал я и сбежал с крыльца.

В это время кто-то остановился у калитки и загремел кольцом. Неужели Коська? Я притаился: чем бы его ошарашить? Ага, придумал! Как только сунется, а я ему: «Знаешь ли ты, юноша, о том, что Дагил был сыном прославленного Керуна?..» Вот рот разинет!

Ржавая задвижка дернулась раз-другой, но не выскочила из петли. Вот чудак, к себе потянуть надо! Потянул, задвижка звякнула и откинулась, калитка заскрипела.

— Знаешь ли ты… — важно начал я и поперхнулся: это был не Коська, это был белогвардейский офицер. Тот самый офицер, который следил за нами с Коськой в развалинах старых казарм!

Я попятился. Разом смолкли воробьи, холодком потянуло с бухты. На стеклах пенсне офицера блеснул солнечный зайчик и тут же погас. Мне показалось, что солнце тоже погасло.

«ДРУЗЬЯ» ВСТРЕТИЛИСЬ ВНОВЬ

«Тук-тук, тук-тук, — стучало сердце, — тук-тук… Офицер шел на меня. Я пятился, пятился, не спуская с него расширенных глаз. Он не видел меня. Нет, он видел, но шел и смотрел так, будто перед ним никого не было. Как в замедленном кинематографе, плыли кадры: согнулось колено, обтянутое тонким сукном мышиного цвета, вытянулся носок, начищенный до зеркального блеска, опустился на песок, снова начал вытягиваться…

Наконец я очутился на крыльце. Вижу отца. Медленно ползут кадры: отец вставляет в лук стрелу, натягивает тетиву… Сказать бы, крикнуть, а у меня язык прилип к гортани.

— Однако Климка-то мой действительно мужчина, — говорит отец и медленно ведет луком. Сейчас он выстрелит, сейчас звякнет стекло на портрете… Но что это? Стекло уже разбито, и сейчас моя стрела торчит в глазу императора, она еще больше отвисла, скривив царскую щеку.

Выстрелить отец не успел, рядом со мной остановился офицер, улыбка застыла на его тонких губах.

— Господин археолог изволит развлекаться? — любезно поинтересовался он, прошел на середину комнаты и остановился перед отцом, который продолжал целиться из лука. «Что же он, неужели не видит?» Офицер сказал: — Вы не предлагаете мне стул, господин археолог. Или большевики пренебрегают обычаями предков?

«Большевики? Какие большевики? Ах, да это он, мой отец — большевик! Лучше бы он оказался тем… малиновым».

— Отчего же? — пожал плечами отец, опуская лук. — Насколько мне известно, по русскому обычаю принято стучать, прежде чем войти в дом.

— Прошу прощения, господин Арканов, — слегка поклонился пришелец, — мне хотелось приятно удивить вас, ведь вы не ждали меня, конечно?

— Не ждал.

Офицер снова поклонился и, положив на стол свою планшетку, которую держал в руках, подошел к полкам, провел узкой белой рукой по корешкам старинных книг, потом вынул сигареты.

— Вам не предлагаю. Вы, разумеется, по-прежнему не курите: спартанский образ жизни, насколько я заметил, отличительная черта большевиков, — улыбнулся он, прикуривая. Потом прошел к столу, сел, выпустив струйку дыма в бессмысленную рожицу божка, и продолжал: — Знаете, я не сержусь на вас, хотя вы в свое время доставили мне много неприятностей. Больше того, я уважаю вас.

— К сожалению, не могу ответить взаимностью, — сказал отец, усаживаясь напротив нежданного гостя.

— Вы нисколько не изменились.

— Весьма вероятно.

Судя по всему, пришельцу не было до меня решительно никакого дела, и я, несколько успокоившись, примостился у двери, напротив окривевшего царя. Николай смотрел на меня сердито, как бы хотел сказать: «Погоди, это тебе даром не пройдет, я не посмотрю на то, что твой отец запросто разговаривает с моим подчиненным. Где это видано, чтобы в государей стреляли?» Я показал ему язык и отвернулся. Офицер ласково оглаживал взглядом нашу обитель, мельком скользнул по моему лицу. В его ласковом взгляде было что-то хищное: вот так кошка смотрит на мышь, когда той некуда деваться.

— До сих пор не могу уяснить, как вам удалось тогда… — он помедлил, будто собираясь с мыслями, постучал ногтями по стулу: — Помните Петербург? Мы с вами так же мирно беседовали, вы еще любезно справились о моем здоровье. Возможно, по своему обыкновению вы язвили тогда? Не знаю, не знаю… Так проникновенно говорили о человеческой совести, а потом, воспользовавшись моей доверчивостью, бежали прямо из моего кабинета. Нехорошо, Андриан Ефимович!

— Что делать, — чуть заметно улыбнулся отец, — что делать, господин Гамлер, неотложные дела не позволили мне тогда слишком долго злоупотреблять вашим гостеприимством.

Я поглядывал то на одного, то на другого и терялся в догадках. Что могло связывать скромного археолога в потертом сюртуке, из рукавов которого высовывались заштопанные манжеты, с этим хлыщом в блестящих крагах, бриджах тонкого сукна и погонах, вшитых в острые плечи отлично пригнанного френча? Это были разные люди, и, как я успел заметить, несмотря на свою неопытность в подобных делах, разница их была не только в одежде. Однако отец вежливо отвечал на вопросы подполковника и сам, в свою очередь, спрашивал его: они знали друг друга.

— Я уважаю вас, господин Арканов, и поэтому, пока я жив, с вашей головы не упадет ни один волос, — проникновенно говорил подполковник. — В конце концов, какое мне дело до того, что где-то с удивительной методичностью взрываются боеприпасы союзного командования и сваливаются под откос бронепоезда? Вы, разумеется, к этому не причастны, господин археолог.

Гамлер выразительно улыбнулся, но, встретив бесстрастный взгляд своего собеседника, погасил улыбку. Я вдруг подумал о том, что в последнее время мой отец занимался не одними археографическими исследованиями и что об этом каким-то образом узнал неприятно вежливый белогвардейский офицер.

— Вы понимаете меня, господин Арканов? — сухо спросил Гамлер. Ему, очевидно, надоело разыгрывать из себя учтивого гостя. Отец по-прежнему сидел чуть ссутулившись, невозмутимо поглаживая подбородок.

— Кажется, понимаю, — ответил он спокойно. — Судя по всему, вы не изменили своих методов работы. Шантаж?

— Не совсем так, Андриан Ефимович, я хотел бы говорить с вами как джентльмен с джентльменом.

— И поэтому пригласили солдат? — прищурился отец, кивнув на окно, за которым маячила фигура часового.

— О, это только условности!

— Штыки тоже?

— Будем откровенны, коллега. — Гамлер положил свою узкую руку на руку отца. — Я не имею ничего общего с теми фанатиками, которые умирают с гордо поднятой головой. Песенка святой Руси, по-видимому, спета: регулярные войска красных продвигаются на восток довольно энергично…

Гамлер посмотрел на окривевшего царя, презрительно выпятив губы, сказал, хохотнув:

— Дважды расстрелянный… Однако вы печенег, Андриан Ефимович! И к тому же убежденный. Нам незачем играть в прятки: мне необходима ваша помощь, и вы, разумеется, не откажете в ней. Во всяком случае, я не вижу для вас другого выхода.

— Мне уже приходилось слышать подобное. Помните Петербург? — Отец отнял свою руку и продолжал явно издевательским тоном: — Мы с вами вот так же…

— Нет, вы нисколько не изменились! — восхищенно воскликнул Гамлер и снова погладил нас обоих своим кошачьим взглядом, пододвинул планшетку и начал медленно расстегивать ее. В наступившей тишине было слышно, как скрипнула полированная кожа, что-то хрустнуло. Должно быть, хрустнул засохший клей пакета, который появился в руках Гамлера. Не спуская глаз с отца, чеканя слова, он сказал: — Союзному командованию стало известно, что в одном из древних городищ… Короче, я предлагаю вам принять участие в археологической экспедиции. Прошу ознакомиться с маршрутом.

Он подал отцу пакет, снова закурил, исподтишка наблюдая за тем, как отец распечатывает пакет.

— Поверьте, Андриан Ефимович… — заговорил он прежним тоном и даже улыбнулся слегка. Он был отличным актером, этот белогвардеец, — поверьте, я не стал бы беспокоить вас, если бы не полковник Джонсон.

— Иными словами, вы заручились благосклонным разрешением американских интервентов на продвижение экспедиции по русской земле?

— Что делать? Общение с вами не прошло для меня бесследно: я сделался в некотором роде интернационалистом.

— И научились довольно неудачно каламбурить, — усмехнулся отец. — Итак, в городе не оказалось сколько-нибудь сносного специалиста?

— Это вам лучше знать, — не остался в долгу Гамлер, — кто же, кроме вас, располагает более точными сведениями относительно сокровищ свободных ангуонов?

— Помнится, в свое время вы довольно ловко ориентировались в археологических пластах, — вскользь заметил отец, и я, совершенно не зная, о чем идет речь, испытал приятное удовлетворение от его слов. На моих глазах происходил поединок двух умных врагов.

— Я только скромный ученик ваш, господин Арканов, — сказал Гамлер, отвечая на выпад отца. — До сих пор храню в кладезях своей памяти ваши великолепные, я бы сказал, блестящие лекции о происхождении семьи, частной собственности и государства. Право же, надо было обладать волшебным даром, чтобы с такой убедительностью обернуть легенду о золотых идолах в научную версию!

— Стало быть, вы всерьез решили с моей помощью прибрать к рукам сокровища предков?

— А вам, разумеется, хотелось бы преподнести их в дар молодой Республике, быть может, лично господину Ленину?

— Республика предпочла бы реальные ценности.

— Разграбленные банки, часы, запонки, браслеты?.. — Гамлер подался вперед, лицо его потемнело.

— Вот именно, разграбленные бывшими правителями России, — усмехнулся отец и резким движением, заставившим вздрогнуть меня, вскрыл пакет. В его руках появилась…

— Моя тетрадка! — невольно вскрикнул я. Это была та самая тетрадка, которую я потерял в развалинах старых казарм.

— Вы не ошиблись, мой молодой друг, — сказал Гамлер.

— Я вам не друг.

— Тем более; истуканы, превосходный план Веданы и особенно удивительный портрет подсказали мне мысль обратиться за помощью к вашему родителю. Кстати, юноша, вы исчезли тогда, как призраки, — приятельски подмигнул мне Гамлер. «Юноша» — как он смеет слюнявить это слово, слово, на которое имел право только отец.

Я хотел ответить уничтожающим презрением, но не успел. Гамлер уже не обращал на меня ни малейшего внимания, говорил, обернувшись к отцу:

— Как видите, господин Арканов, мы довольно успешно учимся у чека. Школьная тетрадка, случайность… Право, я не предполагал, что вы окажетесь здесь, в этой буферной республике! Да и кто мог предполагать, что именно вы, с вашим стажем профессионала-подпольщика, рискнете появиться на глазах трех контрразведок… Не скрою, я восхищен. Все было рассчитано дьявольски просто и гениально!

Отец задумчиво перелистывал злосчастную тетрадь и, по-видимому, не слушал, что говорил подполковник. Во всяком случае никак не реагировал на его излияния. Потом отложил тетрадь, сказал:

— Поскольку ваша экспедиция не совсем обычна и предпринимается, судя по всему, с согласия ваших теперешних хозяев..

— Следовательно? — быстро спросил Гамлер.

— Мне надо подумать.

— К сожалению, у вас недостаточно времени, господин Арканов, — жестко выговорил Гамлер. Этот человек менялся на глазах, как хамелеон, мгновенно превращаясь из внимательного собеседника в грабителя с большой дороги. — Мои условия: вы показываете место так называемых сокровищ и уходите. Безопасность гарантирую. Как вы полагаете, для успешного осуществления экспедиции роты отлично подготовленных специалистов достаточно?

— Пять. Вы недооцениваете местных условий. Сопки, знаете, тайга и все прочее, — невозмутимо уточнил отец и посмотрел на меня. Голос его дрогнул: — А вот что мне с тобой делать, Клим, ума не приложу.

— Это предусмотрено, — Гамлер дружески кивнул мне, — он пойдет с нами. Надеюсь, вы, молодой человек, усидите на верховой лошади?

Он сказал это с таким искренним участием, с такой заботой обо мне, словно только и думал о том, чтобы сделать отцу приятное. Будь я немного постарше, я наверняка сумел бы уловить в этом голосе нечто общее с голосом человека, захотевшего отведать курятины. «Милый, тебе не жестко?» — ласково спрашивал человек, укладывая петушка на чурбан и занося над его шеей топор… Но я многого тогда не понимал, лишь увидел, как обмяк мой отец, как изменилось его лицо. Он медленно поднялся, Гамлер тоже встал, их взгляды встретились. Отец тихо сказал:

— Со временем вас расстреляют, господин Гамлер.

— О, разумеется! — живо подхватил подполковник. — Но, очевидно, вместе с вами, товарищ Антон. Итак, до завтра. Бежать не рекомендую.

Я РАЗЛИЧАЮ ЦВЕТА

«Мой отец трус!» — вот первая мысль, которая ужалила меня, как только белогвардеец вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь. Будто оглушенный, стоял я и смотрел на деревянного божка. Непоправимая, страшная беда свалилась на мои плечи.

Отец ходил по комнате, заложив за спину руки, скрипели половицы под его ногами. «Трус, трус», — на разные лады выговаривали половицы. «Трус, трус», — противно попискивала на окне прошлогодняя оклейка.

Теперь на Матросской хоть не показывайся. Если раньше там говорили обо мне: «Тот, у которого убили мать», то теперь будут говорить: «Тот, у которого отец предатель и трус». Откуда свалились на меня эти страшные слова? Ведь каких-нибудь полчаса назад я с восхищением смотрел на своего отца, радовался каждой его реплике. И вдруг я увидел, что отец испугался, испугался сильно. Я был мальчишкой, и сердце у меня было как у всех мальчишек — оно не признавало компромиссов.

Половицы перестали скрипеть, лишь ветер чуть слышно сипел в щелях рамы. Отец положил мне на голову руку:

— Выше нос, Климка! Не время предаваться грустным размышлениям. Кстати, и времени у нас с тобой слишком мало. Подай-ка мне вон ту зеленую папку. Ну чего же ты? А… презираешь меня за опрометчивое согласие отправиться в экспедицию? Похвально.

Я не шелохнулся, ничего не ответил ему. Он сам достал с полки папку, бросил ее на стол, задернул занавеску на окне и сел, вытянув ноги. Так он сидел некоторое время, разглядывал порыжевшие носки своих ботинок, потом склонился над столом и начал перебирать бумаги. Я потихоньку следил за ним. Пламя свечи вздрагивало, на щеке отца прыгали тени, и от этого казалось, что щека жила своей самостоятельной жизнью. Отец, как прежде, спокойно и деловито занимался своими археографическими делами, будто и не приходил белогвардеец, не говорил льстивых слов и не угрожал.

— Иди сюда, Клим, — сказал он по обыкновению ровно и мягко. Я подошел и остановился у стола. — Вот так, теперь переговорим как мужчина с мужчиной. Эту папку мы возьмем с собой. В ней карта и необходимые чертежи, которых может не оказаться у нашего предупредительного начальника экспедиции… Постой, ты плачешь?

— Нет… я… мне…

— Ну, что же ты? Договаривай, отчего тебе стало стыдно за своего отца? — он читал мои мысли, он знал, что творилось в моем мальчишеском сердце. — Молчишь? Тогда я сам скажу тебе: ты считаешь, что я, спасая свою шкуру, решился на предательство. Так тебя следует понимать? Быть может, я трус?

— Нет… — с трудом выдавил я, но отец смотрел на меня и видел, что я говорю неправду. И тогда я добавил чуть слышно: — Немножко, когда он сказал, что возьмет меня в экспедицию…

Наступила неловкая пауза. Я ждал, что скажет он. Начнет оправдываться передо мной, перед своим сыном, с которым еще совсем недавно разговаривал, как с ребенком, который не был способен разобраться в круговороте событий, который, как слепой щенок, тычется из угла в угол?.. Отец не стал оправдываться.

— Ты не лишен наблюдательности, мой мальчик, сказал он ласково, с какой-то обнаженной откровенностью, — я действительно в тот момент немного струхнул.

Он взял меня за плечи, притянул к себе, провел ладонью по моей голове, и я показался себе маленьким-маленьким, почти таким, как при маме.

— Смотри мне в глаза, Клим. Вот так. — Серые глаза его смотрели открыто и прямо. Они были очень близко, эти глаза. Сказал раздельно: — Запомни, на всю жизнь запомни, твой отец никогда не будет предателем, тебе никогда не придется краснеть за него, Клим.

Сказал и оттолкнул легонько.

Я долго не мог уснуть в ту ночь, смотрел на широкую, крепкую спину отца, склонившегося над столом, и думал о том, как сложна жизнь, особенно когда тебе неполных двенадцать.

Я не знал тогда о том, что не по своей воле остался мой отец в оккупированном городе. Многого не знал я. Мне и в голову не приходило, что отец изучает не только пожелтевшие от времени свитки. Невидимые нити тянулись из города в сопки, где накапливали свои силы красные партизаны. Я не знал, что именно в эту ночь одна из нитей очутилась в руках врага, она захлестнула петлей нас с отцом и давила, затягивалась все туже и туже. Я только чувствовал это.

Движения отца были размеренны и точны. Вынув из кармана перочинный нож, он зачем-то подчищал знаки на пергаменте, доставал из папки листки и сжигал их в пламени свечи, растирая пепел между пальцами. Со стороны могло показаться, что его мучила бессонница, и он, не зная, чем заняться, выдумал эту странную игру с древними письменами мне на потеху. Я находился в каком-то оцепенении, будто после болезни. Уже не было острой боли, а осталось лишь одно неприятное воспоминание о ней. Измученный непосильными волнениями, я лежал с открытыми глазами и безучастно следил за тем, как чернеют отцовские пальцы. Почти засыпая, я услышал, как отец сказал:

— Ну вот, теперь все в порядке, господин Гамлер. Судя по всему, вы довольно смутно представляете конечную цель своей экспедиции, но вам не терпится покинуть Тройчинск, и я не стану мешать… Не выйдет, господин Гамлер. Вам не вернуть былых сокровищ.

Он свернул пергамент в трубку и водворил его на прежнее место. Несколько раз прошелся, постоял возле меня, потом быстро подошел к столу, потрогал острие ножа и вдруг с каким-то озорным удовольствием резанул им по крышке стола с угла на угол.

«Пусть, все равно сюда придут белые, — засыпая, подумал я, — и окна надо выбить, а свитки — сжечь…

СОКРОВИЩА В ОПАСНОСТИ

Мне приснилась какая-то чепуха. Будто к нам в музей ввалились медные истуканы из подземелья старых казарм. Один из них был без головы, держал ее в своих руках и покачивался. Голова улыбалась.

— Спишь? — ехидно просипела голова, и медные жилы на ее висках вздулись. — Спи, спи, а еще говорил: найду сокровища и преподнесу их в дар молодой Республике!

— О чем ты бормочешь, медная башка? — спросил я, приподнявшись на локтях. — Мы же с Коськой видели твои сокровища. И почему ты очутилась здесь? Ты же должна валяться в Коськином сарае.

— Глупый мальчишка, сокровища существуют, и ты скоро убедишься в этом, только будет поздно. Гамлер приберет их к рукам, и вы с отцом поможете ему. Ха-ха!..

Тут я проснулся и, разумеется, не увидел никаких идолов. В комнате синел полумрак, пахло горелой кожей. Отец, склонившись над столом, спал: должно быть, работал всю ночь; я кашлянул, он даже не пошевелился.

Я никогда не верил в сны, поэтому сразу же забыл про медных идолов, лишь осталось какое-то смутное неудовлетворение. Так бывает, когда вдруг возникает в голове какое-нибудь слово, вертится там, а что это за слово, никак не сообразишь. Отец мне всегда советовал в таких случаях «подстегивать» память и обязательно вспомнить слово, иначе, мол, вырабатывается леность мысли. Я подстегнул и вспомнил: сокровища…

Ну да, сокровища, те самые сокровища, из-за которых мы с Коськой натерпелись столько страхов и которые теперь, если не принять меры, достанутся недорезанному буржую Гамлеру.

Стараясь не разбудить отца, я осторожно поднялся с кровати и начал торопливо одеваться: Коська же ничего не знает! Надо срочно предупредить его, он обязательно что-нибудь придумает.

В первую очередь надо было разведать, ушел или нет со двора солдат, которого мы видели вчера. Прокравшись на носках мимо спящего отца, я прильнул к окну и сначала не увидел ничего, кроме темного силуэта тополя, потом, присмотревшись, разглядел часового у калитки. Второй сидел на крыльце, обняв ружье. Путь через двор был отрезан.

Также на цыпочках я вернулся к своей кровати, посидел немного и, ничего лучшего не придумав, решил воспользоваться своим потайным лазом через гробницу, вмурованную в фундаменте. Другого выхода у меня не было, а Коська должен обязательно узнать о том, что затеял белогвардеец Гамлер. Эх, если бы лаз был пошире, тогда и отец ушел бы вместе со мной, вот бы Гамлер глаза вылупил!

Представив, как вытянулось бы лицо у нашего начальника экспедиции, я даже повеселел немного. Но гробница была слишком узкой, даже я в первый раз чуть было не застрял в ней. Вот если бы динамитом, тогда другое дело. Только где его взять, да и все равно нельзя: так рванет, что и музея не останется. Поэтому я не стал долго раздумывать и, убедившись в том, что отец по-прежнему спит, проскользнул в боковой зальчик. Перед дверью в чулан помедлил: даже в солнечный день в нем было темновато, а сейчас, наверное, не лучше, чем в подземелье, где мы с Коськой обнаружили медных идолов. Может, вернуться? Нет, нельзя: а то потом совесть загрызет, и Коська не простит мне этого, скажет: «За свою собственную шкуру дрожал». А вдруг у входа часовой? «Брось выдумывать!» — отчетливо представил я Коськин голос и тихонько надавил на дверь чулана. Она открылась бесшумно: это я еще раньше постарался, в петли графита насыпал.

Нащупав камень, закрывающий лаз, я свалил его в сторону и, закрыв глаза, втиснулся в гробницу. Теперь волей-неволей надо было лезть дальше. И я полез, замирая от предчувствия, что меня вот-вот кто-нибудь схватит за ноги. Странно, однако я меньше всего думал в ту минуту о том, что у входа меня, возможно, поджидает куда более определенная опасность.

Так оно и случилось. Открыв глаза, я увидел прямо перед своим носом здоровенный солдатский ботинок. Нет, я совсем не испугался, просто вдруг обмяк весь и перестал дышать. Не помню, долго ли я находился в таком состоянии, но когда наконец обрел способность двигаться, то первым делом попытался податься назад. Не тут-то было: с таким же успехом я мог попытаться вывернуться наизнанку… Проклятый часовой не двигался, будто уснул на посту. Оставалось ждать, когда он проснется. И я ждал, ждал добрых полчаса, пока не вспомнил о том, что этот самый ботинок я собственноручно разыскал в бурьяне и поставил у входа в свой потайной лаз для маскировки. Фу, черт, а я-то, дурак, аж взмок от волнения!

Очутившись за оградой в знакомом бурьяне, я еще долго полз вдоль ограды, обжигая руки и ноги о крапиву. У меня кружилась голова: так одуряюще пахла потревоженная полынь. К счастью, бурьян начал редеть, и я вскоре уткнулся в насыпь. Здесь можно было выпрямиться, что я и сделал с большим наслаждением. Было спокойно вокруг, ничто не нарушало сонную тишину раннего утра, лишь море глухо шептало да жалобно попискивал куличок, должно быть, отбившийся от стаи.

Заметно светало. Надо было торопиться, а то еще без меня Гамлер мог увести отца неизвестно куда.

Вот и знакомый сарай. Я хорошо изучил хитроумные задвижки, которые понаделал Коська, и без особого труда открыл дверь. Коська спал, свесив кудлатую голову.

— Вставай, Коська, быстро вставай! — начал я расталкивать своего друга, но он лишь мычал во сне, даже отвернулся к стене.

Тогда я дернул его за ухо — он вскочил, ошалело похлопал глазами и снова уткнулся в рукав ватника, который служил ему подушкой. Ясно, дурака валял Коська, проснулся, а вставать не хочет — я стащил его на пол.

— Ну, чего ты, как тигр, на меня набросился? — сказал Коська и ухмыльнулся: мол, вот я тебя разыграл. — Чего ты прибежал?

— Вставай, Коська, беда!

— Какая беда, чего ты там шепчешь?

Я шепчу? А мне казалось, что я кричу так, что даже часовые в нашем дворе слышат.

— Скорее, Коська, надо предупредить Илью, Гамлер хочет забрать сокровища!

— Какие еще сокровища? — недоуменно таращил заспанные глаза Коська. Он уже не разыгрывал меня, просто никак не мог понять, в чем дело. А когда сообразил, даже присвистнул от огорчения.

— Так бы и говорил, а то «сокровища», Гамлер! Погоди-ка, это тот самый, который на шхуне чуть было нас не застукал?

— Ну да! Знаешь, Коська, — захлебывался я от возбуждения, — мой отец никакой не малиновый, а самый настоящий красный. Они долго вчера говорили про сокровища, только, понимаешь, отец за то, чтобы преподнести их в дар Советской Республике, а Гамлер себе забрать хочет. У вас, говорит, господин Арканов, другого выхода нет. А я через гробницу пролез! И меня в экспедицию! Зачем я ему понадобился, Коська?

— Чудак-человек! Ты же сам говоришь, что твой отец не хочет отдавать сокровища белым, вот, значит, тебя в заложники, чтобы твой отец не дрыгался, — разъяснил Коська. Этот Коська понимал решительно все и во всем разбирался. — А это очень просто. Они же так и Семена обхитрили.

— Какого Семена?

— Здорово живешь, он ничего не знает! Того, который нас с тобой от старых казарм шуганул, помнишь, еще крикнул: уходите, идолы, а то как полыхнет!

— Ну и что же?

— А то, что Семена этого беляки заарестовали третьеводни. Пронюхали, понимаешь, и пришли за ним, только его дома не оказалось, а они вместо него взяли тетю Марусю и Славку маленького в заложники. Вот Семен и пришел: жалко ведь, сын и вообще, а его и сцапали. Крюков говорит…

Что сказал Крюков, я так и не узнал в то утро. Коська вдруг прикусил язык и подозрительно посмотрел на меня. Я сразу даже не понял, в чем дело, а когда понял, то задохнулся от обиды. Коська, мой единственный друг-товарищ, не доверял мне, а я-то через гробницу лез, бежал к нему, чтобы предупредить…

— Что, думаешь, подослали меня? — с трудом выдавил я и отвернулся. Наверное, было пыльно в сарае, и в глаз мне попала соринка. — Думаешь, сговорились, да? Думаешь, мы вместе с Гамлером?

— Погоди, Климка, чего ты? — забеспокоился Коська, попытался заглянуть мне в лицо, но я, закрывшись рукавом, выбежал из сарая. Еще не хватало, чтобы он увидел у меня на глазах слезы!

Теперь я не прятался, шел во весь рост, мне было все равно. Часовой у водокачки? Ну и пусть остановит, пусть задержит даже — я не побегу, пусть! Поднял камень, запустил его в бухту — японец оскалил свои желтые зубы, он смеялся: рускэ мальчик балуется, мальчик играет, хоросо!

Жалобно пискнул кулик, черкнув крылом над моим ухом, и пропал.

О гробнице я вспомнил лишь тогда, когда открыл калитку и оказался во дворе музея. Часовые не остановили меня, а тот, что сидел на крыльце, даже открыл дверь. А если бы и остановил? Ну и что же? Ничего не изменилось бы, все равно все против меня. А папка? Эх, папка, думает, я ничего не понимаю… Посмотрел так, хоть уходи обратно. Разве я не заметил, как он недовольно нахмурился? Даже не спросил, где я был в такую рань, ему, наверно, было бы лучше, если бы я не вернулся вовсе.

Ему было бы лучше.

ГАМЛЕР МЕНЯЕТ МАРШРУТ

На этот раз, прежде чем войти в дом, Гамлер вежливо постучал. Он вошел, окинул быстрым взглядом наше пристанище и, очевидно, остался доволен, спросил, тонко улыбнувшись:

— Надеюсь, приготовления закончены?

— Жду ваших указаний, — сдержанно ответил отец и добавил: — Между прочим, вы напрасно не сменили формы. В своих сапогах вы далеко не уйдете.

— Совершенно с вами согласен и поэтому еще с вечера отдал необходимые распоряжения, — сказал Гамлер и почтительно пояснил: — Все экспедиционное снаряжение заблаговременно погружено на шхуну. Надеюсь, там и для меня найдутся куртка из великолепной парусины и мягкие сапоги, подобные вашим. — Отец был одет несколько необычно: в унты, синюю куртку и кожаную шляпу, похожую одновременно на зюйдвестку и панаму. Поверх шляпы у него была наброшена частая сетка-накомарник. Примерно так же облачился и я, только вместо кожаной шляпы мне пришлось довольствоваться старенькой фуражкой. Колчан, набитый стрелами, и лук дополняли мой наряд.

— Талькав, Монтигомо Ястребиный Коготь! — восхитился Гамлер, смешно округлив глаза за стеклами пенсне. Впрочем, он тут же согнал с лица улыбку, сказал, обратившись к отцу: — В целях осторожности мне показалось возможным несколько изменить предполагаемый маршрут. Вы ничего не будете иметь против, если наша экспедиция проделает десяток-другой миль морем?

Как я заметил, Гамлер хотел смутить отца, но тот будто не расслышал.

— Сядем, Клим, перед дорогой, — сказал он. — Кто знает, доведется ли нам вернуться сюда.

Он сел, и я примостился рядом, поставив лук между колен. Гамлер с серьезным видом последовал нашему примеру, присел на край стула. Вот когда я впервые по-настоящему поверил в то, что сокровища ангуонов действительно существуют. До этой минуты я только играл в них, как играет ребенок в коня, оседлав ивовый прут.

Мы сидели совсем немного, но за это короткое время я успел так много прочувствовать и пережить, что потом, уже повзрослев, ни разу не усомнился в своих выводах, сделанных в последнюю минуту своей жизни в музее. Я понял тогда, что бывает в жизни человека такое, когда он нежданно-негаданно вдруг прозревает. Мне стало неловко, я начал стаскивать колчан. Отец ласково остановил меня, взяв за руку.

— Не надо оставлять, Клим, — сказал он, — не надо. Это мы возьмем с собой.

Ему не хотелось расставаться с моим детством.

Я до мельчайших подробностей запомнил то далекое-далекое утро. До сих пор видятся мне в голубоватом сумраке комнаты моя разобранная постель, оплывшая свеча на столике и думка в окне. Мамина думка. И еще запомнилась цепь, несуразно длинная с блестящей гирей у самого пола. Часы стояли. Отец не подтянул гирю с вечера, и они остановились, удивленно приподняв стрелки.

Второй причал, куда привел нас Гамлер, был самым оживленным местом нашего города. Сюда, обогнув красное здание кинематографа «Арс», круто сбегали две улочки. Едва соединившись, они внезапно обрывались у моря, срезанные причальной кромкой. И, словно оттого, что улочки были так круты, каждый день скатывался к морю торговый люд, и воздух, нашпигованный запахами земли и моря, разбухал от разноголосого гула. Торговали всем: стоптанными сапогами и ворванью, огурцами и дынями, корюшкой, навагой, трепангами. Разноцветные лодки так плотно набивались между двумя деревянными пирсами, что по ним можно было ходить, не опасаясь свалиться в воду.

Так было почти всегда, но в то памятное для меня утро второй причал встретил нас подозрительной тишиной. Не скрипели трапы под ногами рогульщиков, а лодки будто все разом испарились, уступив место зеленоватой шхуне с непонятным названием «Дафна».

Бушприт шхуны представлял собой женскую фигуру, возникшую из деревянной волны. Подбородок у русалки был неестественно вытянут, рот полураскрыт, будто она звала на помощь. Так мне показалось, наверное, оттого, что в то время я не знал мифа о рождении Дафны из морской пены, или, быть может, оттого, что я чувствовал какую-то обреченность. Отец хмурился, Гамлер шутил:

— Не правда ли, господин Арканов, в этом есть нечто романтическое. Вы не находите? — он предупредительно посторонился, пропустив нас к трапу, и продолжал: — Представьте, когда я вчера увидел эту красавицу-шхуну у причала, мне показалось, что она возникла из морской волны! Должно быть, сам Аполлон…

— Бросьте, Гамлер, — оборвал его отец, — покажите-ка лучше нашу каюту. Ребенок хочет спать.

Ребенок — это я. А ведь мне именно в то утро двенадцать лет стукнуло. Какой же я ребенок? Коська вон на целый месяц младше меня, и никто с ним особенно не церемонится, сам слышал, как ему Илья сказал: «Не дури, не маленький, длинные штаны носишь».

«Эх, Коська, Коська, обидел ты своего друга, на всю жизнь обидел!» — горестно думал я, озираясь по сторонам. Неспокойно, тревожно было на душе у меня, не радовало, что заправским путешественником вступил я на палубу настоящей шхуны. Любой мальчишка лопнул бы от зависти, если бы увидел меня сейчас, а мне было совсем невесело. Над Песчаным мысом клубился туман, медленно скатываясь за скалы, по бухте плавали какие-то доски и ящики, на одном из них, нахохлившись, сидела чайка; голые пирсы, причал, заваленный бочками и рогожными кулями, — все было таким неприветливым, неуютным. Скорей бы отчаливала шхуна, чтоб не видеть постылого берега: в море, говорят, всегда лучше, если человеку одиноко. Пойду в каюту, лягу и не встану, буду лежать, лежать…

Бросив прощальный взгляд на причал, я чуть не вскрикнул от радости: у ближайшего пакгауза, примостившись на ржавом якоре, сидел Коська. Когда он успел появиться, было совершенно непонятно.

Я сделал вид, что у меня развязались ремешки на улах, а сам во все глаза смотрел на своего друга, теряясь в догадках: откуда он узнал, что мы с отцом окажемся на шхуне?

В неизменной тельняшке, выгоревшей так, что едва различались полоски, в порыжевших парусиновых штанах Коська выглядел не слишком внушительно, но сейчас он представлялся мне каким-то сказочным принцем, явившимся в уснувший порт затем, чтобы вызволить нас. Вот только зачем он прихватил с собой удочку и банку с наживкой? Всем ведь ребятам с Матросской улицы и Рабочей слободки было хорошо известно, что именно в этом месте, у якоря, рыба совершенно не клюет. Об этом Коська не мог не знать. Недаром же однажды он поднял меня на смех, когда я предложил ему попытать счастья у ржавого якоря: мол, здесь можно поймать все, что угодно — от консервной банки до штанов утопленника, только не рыбу. Нет, не рыбачить явился сюда Коська, слишком практичным он был человеком, чтобы попусту тратить время. Не иначе как для маскировки удочку захватил. Я хотел окликнуть его, но не окликнул, Гамлер был рядом, зачем ему знать о том, что Коська мой друг?

— Лицо Робин Гуда омрачилось, он гневно посмотрел на врагов своих, — пошутил Гамлер и широким жестом пригласил нас следовать за собой, — но Робин ошибся: не темница, а королевский замок гостеприимно раскрыл перед ним свои вековые двери.

Перед тем как спуститься вниз, я еще раз оглянулся, но Коську не увидел. Он исчез так же внезапно, как и появился, забыв на лапе якоря банку с наживкой.

СНЫ И ЯВЬ

Теперь, когда прошло столько лет, пережитое в детстве представляется мне таким, будто все это я вычитал из приключенческой повести, будто не я, а кто-то другой был героем ее. И порой мне кажется, что в повести не все концы сведены с концами. В самом деле, почему я ничего не сказал отцу о гробнице, а он даже не спросил в то знаменательное утро, где я был в такую рань? И еще: почему часовые пропустили меня в музей? Возможно, им было приказано всех пускать и никого не выпускать?.. Словом, к автору приключенческой повести я мог бы предъявить множество претензий, если бы этим автором не было само мое детство. Сны и явь так тесно сплелись в моей памяти, с такой рельефностью отпечатались в ней, что порой я не могу провести резкой грани между ними, не хочу проводить: сны и явь беспокойного детства одинаково дороги мне.

…Коварный Сагал выследил меня. Его телохранители скрутили мне руки и повели на расправу за то, что я помог бежать из ямы-тюрьмы славному Юнгу.

— Нет, ты не умрешь, я только возьму твои глаза, зачем они тебе там, где обитают слепые? — сказал Керу Сагал, и обвисшие щеки его затряслись от смеха.

Он взял у слуги золотую заостренную спицу и начал медленно приближаться ко мне. Я не мог шевельнуться, застыл от ужаса… Но того, что должно было случиться, не случилось. Сагал больно толкнул меня кулаком в грудь, и я, упав навзничь, полетел куда-то вниз. «Яма, в которой был заточен несчастный Юнг», — успел подумать я, увидев над головой пятачок неба, и потерял сознание.

Очнулся я в громадном зале. Одна стена зала светилась зеленоватым светом. Где-то рядом шумела вода. Я пополз на четвереньках и вскоре наткнулся на большую пирогу, сделанную из коры пробкового дерева. «Откуда здесь пирога? — подумалось мне. — Кругом сухо, кругом стены». Я провел по стене рукой и нащупал какие-то знаки, присмотрелся и понял, что это точно такие же знаки, как в отцовских пергаментах. Противоположная стена двигалась на меня, из-под нее выступала вода, стена заскользила, как на шарнирах, открылась широкая щель, и в зал хлынул поток. Я едва успел забраться в пирогу, как ее подхватило течением и закружило.

Вода прибывала, пирога поднималась все выше и выше, пока я не уперся головой в каменный свод. «Сейчас раздавит!» — ужаснулся я и втянул голову в плечи, но тут пирогу дернуло и потянуло к зеленой светящейся стене. Откуда-то возник человек в длинном саване с двойным капюшоном.

— Пришел? — спросил он шепотом. — Я Дагил, сын прославленного Керуна. Тебе надо золото? Бери!

Стена со скрипом распахнулась, как громадная дверь, открыв глубокую нишу. В этой нише, прижавшись один к другому, выставив круглые гладкие животы, стояли золотые идолы. Я похлопал их по животам и тотчас отчетливо подумал о том, что руки у меня крепко связаны за спиной. «Ничего, это бывает во сне», — сказал я крайнему улыбающемуся идолу и проснулся.

В каюте стоял полумрак, поскрипывали переборки — не стены фантастического зала, который мерещился мне. Вода шумела за бортом. Сильно качало: иллюминатор, как диск громадного маятника, казалось, совершенно самостоятельно перемещался то вверх, то вниз. Цвет его менялся: то становился серебристым или желтовато-зеленым, когда его обдавало волной, то делался совершенно черным, когда шхуну укладывало на борт. С палубы доносился топот ног и лязг якорной цепи: должно быть, шхуна пришла к месту назначения.

Щелкнул замок, и в дверях появился начальник экспедиции. Новая одежда, в которую облачился Гамлер, совершенно изменила его. Неформенные брюки пузырились на коленях, а куртка из парусины висела на нем мешком, скрадывая плечи. Он показался мне гораздо ниже, чем на самом деле, и совсем нестрашным. Ни дать ни взять портовый рогульщик. Он неслышно шагнул через комингс — мягкие унты глушили шаги. Все-таки было в этом человеке что-то кошачье.

— Я разбудил вас, Андриан Ефимович, — вкрадчиво заговорил он и, сделав еще один мягкий шаг, повесил над столиком фонарь. — Прошу прощения, если обеспокоил вас.

— Если бы кошка могла говорить, она говорила бы примерно так же, — в тон ему отозвался отец, будто угадав, о чем я подумал: — Я сделала вам больно, сударыня, извините, я съем вас очень осторожно.

Мне так живо представилась эта самая вежливая кошка, что я громко рассмеялся, но Гамлер, не удостоив меня даже взглядом, продолжал тем же вкрадчивым голосом:

— Вы мрачно настроены, господин Арканов, а между тем наш морской переход увенчался успехом: на берегу видны огни.

— Может статься, горят костры партизан, — вскользь заметил отец, и мне стало больно от этой его совсем невеселой шутки. Ах, если бы там нас ожидали красные партизаны!..

— Это исключено, Андриан Ефимович, — холодно блеснул стеклами пенсне Гамлер. — Поручик Славинский отлично выполнил приказ: три роты готовы сопровождать нас.

— А все-таки, — с каким-то мальчишеским задором продолжал отец, — быть может, поручик Славинский любезно передал свои полномочия одному из командиров красных партизан.

— Если бы это случилось, господин Арканов, то шхуна сейчас была бы уже далеко от берега: я принял соответствующие меры предосторожности.

— Да, но ведь оснастка ее символическая, а машина именно в эту минуту могла отказать…

— У нас впереди много времени для предположений, господин Арканов, а сейчас прошу на палубу, — оказал Гамлер и, круто повернувшись, шагнул к выходу. Нет, это был совсем не портовый рогульщик, это был прежний белогвардейский офицер.

— Юпитер сердится, — усмехнулся ему в спину отец.

— Нет, он смеется! — Гамлер задержал ногу на комингсе, медленно оглянулся. Он действительно смеялся, оскалив ровные, будто сточенные напильником зубы.

НОЧНОЙ ДЕСАНТ

Шхуна, как норовистая лошадь, то взмывала на дыбы, то уходила бушпритом куда-то в черную муть, потом снова вскидывала его вверх, и тогда деревянная женщина торопливо отжимала свои деревянные волосы — струи воды срывались в бездну. При свете факела женщина казалась живой, живой казалась вся шхуна. «Так пляшут кентавры», — мелькнуло у меня в голове. О кентаврах мне как-то рассказывал отец, причем сделал это с присущей ему живописностью. Мифические полулюди-полулошади так сильно поразили мое воображение, что я с неделю представлял себя кентавром, а Коська смеялся… Эх, Коська, где ты, Коська?..

На небе не было звезд, сырой туман затянул все вокруг, лишь вдали, где чернела скала, слабо светились огоньки. «Костры поручика Славинского», — вспомнился мне разговор в каюте.

Отец крепко держал меня за руку и всматривался в туман. О чем он думал? Быть может, о том, что если бы я остался в Тройчинске у надежных людей, то у него были свободными руки? Гамлер отдавал распоряжения отрывисто и резко: солдаты — их было на шхуне не меньше взвода — беспрекословно повиновались ему, носили какие-то плоские ящики и складывали у левого борта, куда должна была подойти шлюпка.

— Что в этих ящиках? — спросил я у отца, хотя в то время мне было совершенно безразлично, что в них, просто было невмоготу от того, что отец молчал.

— Консервы, — угрюмо ответил отец и тут же добавил несколько мягче: — Только есть их, к сожалению, нельзя. Это патроны, мой мальчик, винтовочные патроны.

Шлюпка хотя и подошла с подветренной стороны, но никак не могла пристать к борту. Ее отбрасывало волнами, швыряло вверх и вниз. Временами казалось, что шлюпку утащило совсем, но она снова взлетела чуть не вровень с леерами. Выбрав момент, из нее выпрыгнул мокрый человек и тотчас повис, уцепившись за леер. Его подхватили солдаты, выволокли на палубу.

— Осторожнее, поручик, — услышал я голос Гамлера, — так можно попасть на закуску к акулам.

— Их здесь нет, господин подполковник, — неожиданно тоненьким голоском отозвался прибывший и, поспешно поднявшись, козырнул Гамлеру. Тот отмахнулся: дескать, не время.

— Вы оставайтесь здесь, — приказал он и, обернувшись к отцу, попросил: — Андриан Ефимович, проследите, пожалуйста, за выгрузкой экспедиционного снаряжения: поручик Славинский слишком молодой археолог.

Мокрый поручик снова козырнул, и я увидел, что, несмотря на бакенбарды и усики, он действительно был молод и казался загримированным гимназистом. Было немного странно, что вода и ветер пощадили его бутафорскую растительность на лице. Перехватив мой взгляд, Гамлер сказал:

— Надеюсь, молодой человек, вы станете друзьями?

Славинский улыбнулся. Я ничего не ответил, лишь крепче прижался к отцу. Тот сказал:

— Судя по всему, поручик Славинский достаточно опытный специалист, он вполне обойдется без меня. И потом, мне не хотелось бы затруднять вас, подполковник, присмотром за моим сыном. Не будем нарушать наше трио. Так будет лучше.

— Хорошо, хорошо, Андриан Ефимович, — поспешно согласился Гамлер, — пусть будет по-вашему… Поручик, распорядитесь вывесить за борт грузовую сетку. Солдат, помоги молодому барину.

Ко мне подошел угрюмый верзила с веревкой в руках. Я невольно отстранился от него, но отец ободряюще кивнул: мол, не бойся.

— Не опасайся, малый, я только петлю тебе смастерю, чтоб ненароком не сорвался в воду, — успокоил меня солдат и, обвязав веревкой, попросил отца: — Помогите, вашбродь, подержать, вдвоем сподручнее будет.

Отец взялся за веревку, я подошел к борту и невольно зажмурился: так далеко внизу приплясывала шлюпка. Однако в следующий момент она стремительно стала подниматься. И тут произошло непредвиденное: едва я оттолкнулся от борта, как рядом со мной мелькнула тень. Это был Гамлер, он прыгнул со мной одновременно. Мы свалились в шлюпку, едва не стукнувшись лбами.

— Отчаливай! — раздалось над моим ухом. Я не успел сообразить, в чем дело, как блеснул нож, — и веревка, больно сдавившая мне грудь, ослабла, скользнула в воду: ее перерезал Гамлер.

Только тогда, когда я увидел отца, который все еще держал в руках другой конец веревки, мне стало все ясно.

Случилось то, чего больше всего опасался отец: Гамлер добился своего — разлучил нас. Я стал заложником в полном смысле этого слова. Все это пронеслось в моей голове, наверное, очень быстро, потому что отец даже не изменил позы, пораженный случившимся. Должно быть, такой подлости он не ожидал даже от белогвардейского офицера.

— Так будет лучше, — хохотнул Гамлер, похлопав меня по плечу, — до скорой встречи на берегу, господин Арканов!..

— Прощай, Клим! — крикнул отец и потряс руками над головой: он хорошо был виден при свете факела, который горел на борту шхуны. В ту же минуту отец как-то странно качнулся, оттолкнул солдата и свечой полетел в воду.

— Папка! — закричал я не своим голосом. — Папка!..

Сырой туман и черная водяная темь заглушили мой голос.

«ЛАСТОЧКИНО ГНЕЗДО»

Нет, я не потерял сознания, как это случилось со мной во сне, просто мне все стало безразлично. И шхуна с ее факелами, и шлюпка с солдатами, которые под вскрики Гамлера лихорадочно гребли куда-то в темноту и все-таки оставались на месте. В состоянии тупого равнодушия я смотрел перед собой и, казалось, ничего не видел и не слышал. Вернее, все, что я видел и слышал, никак не задевало меня, будто все это было отгорожено от меня глухой, хотя и достаточно прозрачной стеной. Зачем все это, зачем я сам, если отца уже не было? Я, наверно, бросился бы в воду, приди мне в голову такая мысль, но в те минуты я был не способен думать.

И все-таки не погиб мой отец в ту страшную ночь. Он не собирался кончать жизнь самоубийством, а у меня совсем вылетело из головы то, что он умел плавать, как дельфин. Гамлер, надо отдать ему должное, принял верное решение, приказав зажечь факел на шлюпке и по возможности кружить на одном месте. Вот почему не прошло и пяти минут, как отец благополучно доплыл до нас и с помощью солдата и несказанно обрадовавшегося Гамлера, который уже считал, что отец ускользнул от него, забрался в шлюпку. С него ручьями стекала вода, края зюйдвестки, которая была подвязана тесемками у подбородка, обвисли.

— Ну-ка, милый, уступите место, — сказал он правому загребному, — вы устали, а мне надо согреться.

Солдат поспешно повиновался, и отец, сбросив мокрую куртку, зычно скомандовал:

— Весла на воду!

Солдаты дружно ударили веслами, и шлюпка, дернувшись на волне, двинулась к берегу. Соленые брызги обдавали меня со всех сторон, очень свежий ветер, казалось, пронизывал насквозь, а мне было жарко. В каком-то полусне я силился разглядеть воскресшего отца, но, кроме обвислых полей его зюйдвестки, ничего не видел. «Надо сказать ему, чтобы отвернул поля, надо сказать, чтобы отвернул поля»… — вертелось у меня в голове, будто туда, как в граммофон, вложили испорченную пластинку.

Видно, с непривычки отец вскоре устал, говорил прерывающимся голосом:

— В следующий раз, господин Гамлер, если вы надумаете выкинуть подобную штучку, то предварительно посоветуйтесь со мной…

— Я пошутил, Андриан Ефимович, и совсем не предполагал, что вы броситесь в воду.

— И подумали, что я решил таким примитивным способом уклониться от обязанностей проводника?

— Вы железный человек, господин Арканов, — пробормотал Гамлер. — Право, я рад, что все обошлось благополучно. Слово офицера.

— Не надо слов, господин Гамлер, — отец всем телом налег на весло, шлюпка рыскнула носом под волну, и каскад брызг обрушился на нас. Отец смутился: — Скажите, пожалуйста, совсем грести разучился!

— У вас хорошо получается, ваше благородие, — вполголоса заметил его сосед-солдат. Это было сказано очень искренне, и мне захотелось обнять солдата.

Вскоре открылся берег. Туман скатывался в море, нам навстречу. Черная скала оказалась совсем не черной, а какого-то ржавого цвета. В ее расщелинах росли кудрявые деревца. Все ее подножие, уходящее в воду, белоснежно пенилось, и от этого скала походила на старинную русскую шапку, отороченную понизу заячьим мехом. Эта «шапка» до половины загораживала устье небольшой, но глубокой речки. Устье, как видно, и служило гаванью.

— Левое табань! Правое греби! — оживленно командовал отец, и шлюпка послушно повиновалась, не шлепала днищем о воду, а легко взмывала на гребни волн, скользила вниз, будто прогибаясь вместе с ними. Все умел мой старый добрый отец, не только разгадывать тайные письмена и рассуждать о прелестях древней культуры. В ранней юности он был юнгой на клипере «Святой Михаил» и теперь распоряжался не хуже капитана.

Весла дружно в последний раз врезались в воду, и шлюпка, подхваченная волной, влетела в устье реки. Сразу стало тихо и спокойно. Сыпал мелкий приморский дождь — «мороситик», как зовут его у нас все ребята.

— Ну, испугался? — шепнул отец, как только мы высадились на берег.

Испугался ли я? Не знаю. Только когда он спросил меня об этом и легонько потрепал по плечу, я так ясно представил себя одиноким на этом пустынном песчаном берегу, так отчетливо увидел отца падающим в море, что спазмы перехватили мне горло. Могло случиться непоправимое: отец никогда, совсем никогда не смог бы вот так тихонько спросить меня, не смог бы, как он сделал сейчас, ласково потрепать по плечу… Как хорошо, что был «мороситик».

— Ну, ладно, ладно, ведь ты у меня мужчина, Клим. — Он обнял меня, и мы пошли по отмели, оба такие счастливые, будто все, что случилось с нами в последние дни, оказалось обыкновенным, хотя и жутким сном…

Невдалеке виднелось устье реки, полуперегороженное скалой-шапкой, отороченной понизу «заячьим мехом». Ничего прекраснее тех мест я еще никогда не видел, хотя за свою жизнь изъездил весь Союз вдоль и поперек, был в песках Средней Азии, купался в лиманах Евпатории, бродил по субтропическим зарослям в окрестностях Ленкорани. Даже знаменитые сочинские дендрарии и берега Геленджика, которыми так восхищается один мой друг, блекнут по сравнению с теми местами, где много лет назад бросила якорь прогулочная яхта тройчинского миллионера Чуркина — «Дафна».

Какой-то добрый человек, любящий красоту, построил здесь избушку на каменной террасе, под нависшей скалой. В ясную погоду она хорошо была видна с моря и казалась ласточкиным гнездом. К ней от устья реки вела полузаросшая травой-муравой тропинка, которая у подножия переходила в узенькую лестницу-трап, выдолбленную прямо в скале. Эта лестница три раза огибала гору-шапку, и ее последняя ступенька служила избушке крыльцом.

Добрый человек — не знаю, кем он был, охотником или рыбаком, — не встретил нас у порога. Он ушел, должно быть, не пожелав видеть тех недобрых, среди которых силою обстоятельств оказались мы с отцом. Маленькая снаружи, внутри избушка оказалась просторной и, судя по нарам, устроенным над печью, сложенной из камня, не раз давала приют таежным скитальцам. Меж двух крошечных оконцев, одно из которых смотрело на берег, а другое — на море, были укреплены оленьи рога, а под ними висело тусклое зеркальце с выпуклым пятачком-линзой в нижнем правом углу. Если посмотреть в пятачок, то можно увидеть в нем крошечную головку человека. Конечно, ничего этого я не разглядел вначале, приткнулся в уголке нар и уснул мертвым сном. Дагил, хотя он и был сыном прославленного Керуна, не посмел вторично в ту ночь потревожить своим появлением сына обыкновенного смертного.

Когда я проснулся и открыл глаза, солнечный свет ослепил меня. Я зажмурился от удовольствия: показалось, что я снова дома и лежу под одеялом, как некогда еще при маме. Глаза привыкли, и я осмотрелся. На пороге сидел отец и старательно разминал мои унты, которые снял, должно быть, еще ночью и высушил. На двери висела вся моя одежда. Вот так раз! Я, оказывается, был совершенно голым, лежал, закутанный в медвежью шкуру. Ну и папка!

Отец между тем достал откуда-то баночку с жиром и принялся смазывать мои унты. Его движения были по-прежнему уверенными и ловкими, лицо спокойное, даже веселое. Он вполголоса напевал песенку собственного сочинения:

Жил король, король когда-то,

И вот пришел ему конец…

Снизу доносился ласковый шорох прибоя, попискивали на разные лады чайки, пролетающие у самых окон; где-то, должно быть у порога, на сквознячке тоненько и прерывисто, как сверчок, наигрывало берестой полено, и все эти звуки удивительно гармонично сливались друг с другом. Казалось, сама природа подпевала отцу…

И вдруг как будто пьяный музыкант не вовремя ударил по литаврам: звякнули друг о друга солдатские котелки. Разом вспомнилась ночь, костры врагов на берегу, смолкла чудесная музыка.

Нет, ничего не случилось, просто солдаты Гамлера сварили похлебку и теперь, обжигаясь, принялись за еду.

— У вас подозрительно веселое настроение, Андриан Ефимович, — раздался ненавистный голос, и я, чтобы не слышать его, натянул на голову медвежью шкуру. Не помогло, Гамлер продолжал: — На вашем месте я, пожалуй, чувствовал бы себя гораздо хуже.

— Не сомневаюсь.

— Разумеется, если я бы не знал, что…

— Послушайте, Гамлер, а ведь вы боитесь меня… — сказал отец и добавил после паузы… — оставить одного.

— Наоборот, я пришел предложить вам прогуляться с сыном, пока я приведу здесь в порядок кое-какие документы.

— Через двадцать минут мы с удовольствием воспользуемся вашим предложением. Кстати, коллега, где-то в этих местах была расположена гавань древней Ангуонии.

Гамлер, критически прищурившись, некоторое время рассматривал отца, будто увидел его впервые, и чрезвычайно заинтересовался его сообщением. Потом губы его насмешливо скривились:

— Изволите шутить или на самом деле тешите себя мыслью о том, что вам удастся обнаружить ваши мифические сокровища?

— Я прежде всего археолог, господин Гамлер, — сказал отец, — надеюсь, вы не сомневаетесь в этом? Между прочим, сокровища следует искать не здесь, а в районе Трубы.

Пожав плечами, Гамлер ушел.

Отец сидел некоторое время задумавшись, потом выставил унты на порог, тщательно вытер руки пучком травы, которую, очевидно, приготовил для стелек, и принялся разглаживать, вытягивать мои брюки и куртку. Я видел, ему доставляло удовольствие возиться с моим гардеробом. Вот так же покойная мать ухаживала за мной, и глаза у нее при этом становились такими же добрыми-добрыми. Хорошо бы здесь остаться жить, чтобы никого с нами не было: ни Гамлера, ни поручика Славинского с их солдатскими ротами. Чтобы были избушка эта и море… И еще Коська. Интересно, он так же спорит со своей сестренкой Гланей? Мы сделали бы с ним шлюпку и стали рыбачить и ходить на охоту… А еще бы лучше, чтобы все ребята с Матросской и Рабочей слободки оказались здесь, и Илья, и Семен… Мне сделалось грустно, и отец заметил это. Должно быть, он знал, что я не сплю, склонился надо мной и пропел каким-то утробным голосом:

— О чем задумался, детина? — и обыкновенным голосом: — Подъем!

Разом улетучилась грусть, я вскочил, но тут же с хохотом завернулся в шкуру. Отец швырнул мне трусы:

— Презренный шут, прикройте наготу!

Через пять минут мы сидели за грубым некрашеным столом, посматривали в окна и уплетали буженину с черным хлебом, запивая кипятком, заваренным лимонником.

— Великолепная штука — лимонник, должен тебя заверить, сын мой, — разглагольствовал отец, ловко надрезая ножом мясо у самых губ, — лимонник снимает усталость, повышает общий тонус, то бишь улучшает самочувствие, делает человека энергичным и веселым…

Глядя на него, можно было подумать, что сам он всю жизнь питался исключительно лимонником, во всяком случае, самочувствие у него было отличным, а энергии хватило бы на роту гамлеровских солдат, которые, как я успел заметить, не испытывали особенного огорчения от того, что очутились так далеко от своей базы. Впрочем, о солдатах я меньше всего думал тогда. Со мной был отец, а значит, и дом, и все, что надо двенадцатилетнему мальчишке, у которого никогда не болели зубы и в основном всегда был отличный общий тонус. Я слушал отца и посматривал в окна, совершенно забыв о том, что мы с ним не на экскурсии и не по своей охоте облюбовали этот домик, из окон которого открывался такой живописный вид на море.

Я вырос на полуострове, привык слушать рокот и шелест прибоя, видел море и голубым, и синим, и черным, как земля. Теперь оно походило на шкуру леопарда в темных, как ночь, пятнах и золотых, как само солнце, бликах. Умиротворенное, но еще не успокоившееся после ночного шторма, оно перекатывало пологие глянцевые волны и даже характером своим, скрытой силой и яростью напоминало свирепого соперника тигра. Казалось, не море это было, а действительно живой леопард с его тугими, как мусинги, мышцами, которые перекатывались, волнуя глянцевую пятнистую шкуру. Безмолвная «Дафна» мерно покачивала мачтами, деревянная женщина на ее бушприте кивала простоволосой головой.

— А вот и наш нетерпеливый начальник экспедиции. Пошли, — сказал отец, мельком взглянув в окно, — не будем раздражать его благородие.

По лестнице нам навстречу поднимался Гамлер. Сверху он показался мне каким-то нескладным коротышкой, который не шагал, а словно бы припрыгивал, как воробей, — обе ножки вместе. «Да он и не страшный, — пренебрежительно подумал я о подполковнике, — и чего я так боюсь его?»

— Славный Робин Гуд, у ближнего озера я спугнул табун великолепных куликов-ягодников, — улыбнулся мне Гамлер, — вы можете нанизать их на стрелу не менее дюжины. Помните, как барон Мюнхаузен охотился на куропаток?

Я сказал, что не помню, хотя в свое время зачитал до дыр «Удивительные приключения барона Мюнхаузена», и посторонился, чтобы дать дорогу барону Гамлеру. С гораздо большим удовольствием я столкнул бы его вниз. Этот барон был не из книжки и не таким добродушным хвастуном, каким был знаменитый герой, созданный безудержной фантазией сына бедного сельского священника Готфрида Августа Бюргера.

ИХ БОГ — ЗОЛОТО

Когда мы спустились к подножию горы, я не замедлил ускользнуть в ближайший кустарник, обильно разросшийся по берегу ромбовидного озера. Конечно, я не рассчитывал нанизать на стрелу нескольких куликов одновременно, но одного мечтал подстрелить, а потом зажарить по индейскому способу прямо в земле. Мне очень хотелось доказать Гамлеру, что лук и стрелы я захватил не зря.

Едва я очутился в кустарнике, как моментально забыл обо всем. Я снова был вождем краснокожих, преследующим коварных бледнолицых.

Воображаемая «тропа войны» завладела всем моим существом, и война, война настоящая, отступила куда-то далеко-далеко. Я крался так, что ни одна ветка не треснула под подошвами моих унтов, я полз так тихо, что даже сам Чингачгук, Великий Змей — отец Ункаса, Быстроногого Оленя, не смог бы упрекнуть меня в неосторожности. Временами я припадал к земле и, затаив дыхание, слушал, как шелестят песчинки и сухие веточки под лапками муравьев. Вот один из них подбежал к бревну — сухая веточка была по сравнению с ним громадным бревном — и, уцепившись своими челюстями, похожими на кусачки, за едва приметный выступ, потянул на себя. Было забавно наблюдать, как он силился сдвинуть с места это «бревно», казалось, что у него вот-вот лопнет от напряжения ремешок, которым он туго подпоясался, выйдя на работу. А рядом другие муравьи ожесточенно сражались с лохматой гусеницей. Чудовище стремительно изгибалось, расшвыривая муравьев, но те, перевернувшись несколько раз через голову, снова наступали. Некоторые из них временами сбегались в группку, будто на военный совет, потом, разделившись на два-три отряда, снова яростно кидались в бой.

Добравшись до вывороченного ливнем корневища, я залег в песчаной яме и осторожно раздвинул траву. Прямо передо мной, не дальше пяти шагов, покачивались на полусогнутых ножках кулики-ягодники. Они были раза в четыре крупнее обыкновенных куликов, которые обычно шныряют по песчаным отмелям заливов. Чисто-серые, даже несколько голубоватые, ягодники стояли друг против друга. Я замер: еще никогда не видел так близко живую дикую птицу. Пух и перья до того плотно облегали овальные тельца, что кулики казались отлитыми из какого-то голубоватого металла.

Не знаю, как долго лежал бы я, забыв о луке и полном стрел колчане, если бы кулики вдруг не взлетели, чего-то испугавшись. Я не сделал ни одного резкого движения, их спугнул кто-то другой. Может быть, ястреб? Тогда почему кулики не спрятались в кустарнике, а улетели в сторону воды? Я хотел было подняться, но в ту же минуту совсем рядом треснула валежина, и я еще плотнее прижался к песку: из орешника вышли поручик Славинский и двое незнакомцев — один пухлолицый с мешками под глазами, другой с лиловым шрамом у рта. Они остановились за корнем так близко от меня, что я мог бы дотянуться до них рукой. Если бы я заметил их раньше, то, конечно, поспешил бы убраться восвояси. Я не сомневался в том, что они пришли по заданию Гамлера с тем, чтобы схватить меня. Самым благоразумным было лежать и не двигаться, пока они не уйдут.

— Но, поручик, — заговорил пухлолицый, видно продолжая разговор, — возможно, это лишь догадки археолога, а на самом деле никаких сокровищ нет?

— Не думаю, — возразил другой незнакомец. — Этот шпак достаточно хорошо знает свое дело и, по-видимому, убежден в существовании сокровищ. Иначе, за каким чертом он поволок бы в экспедицию своего сына? Археолог в сговоре с Гамлером, и я нисколько не удивлюсь, если узнаю о том, что их где-нибудь неподалеку поджидает американское судно. С валютой нигде не пропадешь, а в этом забытом богом Тройчинске со дня на день все полетит ко всем чертям!

— Господа, я не вижу причин для споров, — сказал Славинский. — Подполковник не стал бы связываться с археологом, если бы не был уверен в успехе экспедиции. Сокровища есть, и надо быть круглым идиотом, чтобы не воспользоваться ими. Что же касается заверений в том, что экспедиция якобы имеет другую цель, то это трюк подполковника Гамлера. Он не из тех людей, которые в теперешней обстановке раздумывали бы над судьбами Российской империи.

— Бывшей империи, господа, — подхватил человек со шрамом. — Я не сомневаюсь в правоте Славинского. Гамлер узнал о сокровищах и решил вовремя улизнуть из Тройчинска. А чтобы это не вызвало подозрений, воспользовался сведениями о складе оружия партизан. Разумеется, надо быть слепым фанатиком, чтобы всерьез надеяться на реванш в то время, когда вся Россия оказалась под красным флагом.

— Убедительно, — усмехнулся пухлолицый, — только не совсем ясно: зачем понадобилось подполковнику подвергать опасности археолога тогда на шхуне. Этот эксперимент мог окончиться весьма плачевно для обоих…

— Еще один ловкий трюк, — сказал Славинский и осмотрелся, затем продолжал приглушенным голосом: — Признаюсь, даже меня эта выходка едва не сбила с толку. На самом же деле они договорились, и все было разыграно как по нотам.

— Но, господа, — не сдавался пухлолицый, — есть сведения о том, что именно Арканову известно место, где красные прячут оружие. Во имя спасения России Гамлер мог предпринять все-таки…

— Старо, дорогой, старо. И потом, археолог производит впечатление человека не очень зависимого. Вы обратили внимание на то, как он разговаривает с подполковником? Он миллионер, а Гамлер — нищий!.. Поверьте мне, я работал в поезде смерти и видел, как ведут себя предатели, я видел…

— Не время для митинга, господа, — остановил его Славинский, и все трое продолжали разговор вполголоса.

Вскоре они ушли, а я еще долго лежал, не смея пошевелиться. Из всего того, о чем они говорили, я понял лишь одно: в стане врага не было согласия. Каждый из этих «спасителей России», не задумываясь, перерезал бы горло любому, кто посмел бы воспрепятствовать им набить карманы золотом. Любому, будь это мой отец или подполковник Гамлер. Признаюсь, я даже посочувствовал последнему: не очень-то весело, когда у тебя за спиной пустота. У отца была вера в великую правду, у меня был отец, а Гамлер был одинок. Впрочем, как выяснилось позже, Гамлер не нуждался в сочувствии: эта белая рысь шла по верному следу. Белая рысь…

ГОЛОС ВЕКОВ

Я окидываю взглядом свое детство, сопоставляю факты и невольно прихожу к выводу, что мой отец предвидел многое из того, что потом с нами случилось. Предвидел и все-таки повел экспедицию Гамлера. Он не мог поступить иначе, потому что экспедиция, а попросту отборный карательный отряд, вооруженный новенькими американскими винтовками, пулеметами системы «кольт» и английскими гранатами, был менее опасен в сопках, чем в Тройчинске, где наступил разгул «башибузуков» — семеновских и калмыковских головорезов с их японо-американскими вдохновителями. Кроме того, в руки Гамлера попали довольно точные сведения о складе оружия, а отец достаточно хорошо знал этого человека и был убежден, что он не остановится ни перед чем и постарается найти другого проводника, если бы даже для этого пришлось перевешать всех обитателей Рабочей слободки и прилежащих к ней улиц Тройчинска. Для пользы революции было необходимо привести Гамлера к месту, где хранилось оружие, как можно позже. Это мог сделать только отец, в руках которого была еще и другая, намеренно раскрытая им тайна — сокровища ангуонов.

На сокровища, как я понял позже, надеялся и Гамлер: он-то отлично знал свою шайку, знал, что только золото могло заставить ее повиноваться в сложившейся обстановке. Подслушанный мною разговор на берегу озера свидетельствовал о том, что Гамлер рассчитал правильно.

Так возникла среди бандитов версия — контрразведчик Гамлер и археолог Арканов в заговоре. Два непримиримых врага на какое-то время были вынуждены силою обстоятельств действовать заодно: тому и другому было выгодно поддерживать среди карателей уверенность в том, что где-то в сопках их ждет золото. Все рассчитал подполковник контрразведки барон Гамлер, все холодно взвесил и выверил с немецкой точностью его изощренный ум. Вот почему «Юпитер смеялся», забыв о том, что хорошо смеется тот, кто смеется последний.

Я помню его лицо. Белое, выхоленное, всегда тщательно выбритое, оно могло принадлежать ученому и дипломату, художнику, артисту и врачу, человеку любой другой «интеллигентской» профессии. Благообразное, даже приятное, оно могло вызвать все, что угодно, только не отвращение. Надо было обладать опытом взрослого, чтобы получить возможность до конца проникнуть сквозь эту маску в черную душу подполковника Гамлера. Мне же в то время было всего двенадцать лет, а в этом возрасте дети обычно не склонны к анализу, живут непосредственными впечатлениями. Поручик Славинский и его сообщники, особенно тот, с лиловым шрамом у рта, показались мне гораздо опаснее, чем сам предводитель шайки.

Тогда у озера я так испугался, что даже после того как их шаги совершенно заглохли, лежал в своем укрытии не шевелясь. Не знаю, долго ли я лежал, наверное, долго, потому что снова прилетели кулики и как ни в чем не бывало закачались на своих ножках-пружинках перед самым моим носом. Разумеется, мне и в голову не пришло попытаться выстрелить в них из лука. Едва успокоившись, я поспешил выбраться из орешника и опрометью кинулся к отцу.

Возле большого камня-валуна происходило совершенно непонятное: в кругу большой толпы карателей, среди которых был и поручик Славинский, прохаживался отец. Он что-то говорил, выразительно жестикулируя, и мне невольно вспомнились наши долгие вечера в полуразрушенном музее. Ничего не понимая, я попытался протиснуться к нему, но на меня зашикали, и я остановился.

Отец рассказывал легенду о золотых идолах. В его голосе не было той восторженности и возбуждения, с какими обычно он угощал меня удивительными историями из жизни древних народов. Нет, не археолог, а человек, который собственными руками прикасался к сокровищам, очевидец прохаживался сейчас среди притихших головорезов. Надо было иметь необыкновенную силу убеждения, чтобы заставить слушать себя с таким вниманием. Даже на губах Гамлера ни разу не появилась снисходительная усмешка. Он стоял несколько в стороне и, как я заметил, пристально вглядывался в лица своих подчиненных. Оказывается, пока я подкрадывался к берегу озера, а затем трясся от страха у ног поручика Славинского, отец обнаружил нечто такое, что заставило подполковника, не говоря уже об остальных «членах экспедиции», поспешить к камню-валуну, напоминавшему своей формой огромную вазу.

Валун-ваза была искусственной! Отец доказал это, обнаружив у ее основания под слоем окаменелой глины эмблему ангуонского царства. Так под руками археолога ожил и заговорил камень. Должно быть, совершенно забыв о своем положении пленника, отец мало-помалу увлекся, голос его начал вибрировать, жесты сделались стремительными и резкими.

— О чем свидетельствует этот камень? — вопрошал он и тут же отвечал сам себе: — Он свидетельствует о том, что культура древних ангуонов была чрезвычайно высокой. Взгляните на это изображение. Впрочем, камень ли это? Возможно, изображение не высечено, а отлито. Как полагаете, поручик?

От неожиданного вопроса Славинский оторопело вытаращил глаза и даже попятился, пробормотав нечто совершенно невразумительное.

— Я склонен думать, что отлито, — заявил отец, как видно, не обратив внимания на его замешательство. — А воины? Какой точный штрих, какое изумительное соблюдение пропорций! Честное слово, по этому изображению нетрудно представить, как выглядели живые ангуоны, более того, можно определить степень развития не только их ремесел, но даже такой науки, как анатомия. Поистине неограниченны возможности археологии, господа, она заставляет говорить камень и позволяет, подобно аппарату Попова, разговаривать на расстоянии, на расстоянии времени, господа! В этой перекличке веков человечество глубже и полнее познает себя, свое происхождение и развитие…

Я наблюдал за подполковником, и от меня не укрылось, как при этих словах по его губам скользнула усмешка. Отец явно начинал увлекаться. Он действительно забыл о том, где находится; должно быть, виделась ему жадная к знаниям студенческая галерка, восторженно притихшая, покоренная страстным словом ученого-пропагандиста. Именно после подобной лекции молодой профессор социалист Арканов угодил некогда в Шлиссельбургскую крепость… Наверное, поэтому усмехнулся подполковник Гамлер, ведь он тоже присутствовал в университетской аудитории, правда, переодетым. Он тоже искренне аплодировал, кричал восторженно: «Браво, профессор!» А позже, покинув здание университета, докладывал в жандармском управлении о неблагонадежности профессора Арканова.

Напрасно усмехался подполковник: отец, как я хорошо понимаю теперь, не собирался внушать его головорезам идеи марксизма, он просто выигрывал время. Правда, он чуточку увлекся, но ведь он любил свою науку до самозабвения… К тому же и аудитория, судя по всему, уже прошла предварительную подготовку. Надо было видеть, как напряженно застыли физиономии «студентов», когда отец заговорил о сокровищах гробниц и начал приводить многочисленные примеры того, как некие счастливчики становились сказочно богатыми за счет предков, усопших тысячелетия назад. Казалось, подай он знак — и люди Гамлера примутся, сдирая ногти, рыть землю у его ног. Он не подал такого знака, лишь вскользь, как бы между прочим, уронил несколько слов о том, что эта самая ваза, возле которой он стоит, пожалуй, не что иное, как надгробие над могилой какого-нибудь весьма состоятельного служителя храма Благоденствия… Словом, в тот день отряд не выступил в сопки: у многих участников экспедиции вдруг появилась неотложная потребность в починке обуви, а отрядный лекарь был вынужден израсходовать добрую часть касторового масла на внезапно заболевших «заворотом кишок».

Мы покинули «Ласточкино гнездо» лишь поутру, оставив после себя вывороченную с корнем вазу и довольно глубокую яму в том месте, где она покоилась века.

СЛУЧАЙ НА БИВУАКЕ

Экспедиция двигалась по узкому волнистому плато, прижатому сопками к берегу реки. Было раннее утро, и солнце, едва всплывшее над морем, еще не успело осушить росу на траве и орешнике. Оно посылало к нам свои косые лучи, искрило росу разноцветными огоньками и невероятно удлиняло тени. Тени причудливо изгибались, повторяя изгибы холмов, а когда кавалькада прижималась к берегу, срезались, и тогда можно было видеть, как скользят по траве вздрагивающие, машущие руками всадники без голов.

С этого утра как-то сам по себе узаконился порядок движения. Впереди ехал на кауром мерине отец, вслед за ним я на маленькой лохматой лошадке. За моей спиной фыркал, широко раздувая ноздри, огромный с лоснящейся кожей жеребец Гамлера. Несколько поотстав от нашего трио, двигался остальной отряд, попарно или голова в хвост. Если бы не оружие за спинами всадников, не пулеметы, притороченные к седлам нескольких лошадей, то отряд можно было принять за обыкновенную таежную экспедицию. Вот только численность отряда значительно превышала численность доброго десятка таких экспедиций.

Позвякивали котелки о приклады карабинов, слышался храп лошадей и нестройный людской говор. Временами раздавался смех — офицеры рассказывали анекдоты. Они ехали, разбившись на три группы: Славинский, пухлолицый Гарт и обладатель лилового шрама ехали вслед за Гамлером, следующая группа — в середине отряда, а третья замыкала его. Фамилия последнего из первой тройки, по странной случайности, была Шрам. Он возбуждал во мне страх, и я невольно выделял его хриплый голос. Смеялся он тоже неприятно, словно бы искусственно, не смеялся, а как-то хакал:

— И вот я подхожу к ней, ха-ха-ха! Она говорит, ха-ха-ха! — захлебывался Шрам, смакуя что-то грязное. «Чтоб ты пропал», — сердито думал я, с опаской поглядывая на отца, но тот, очевидно, ничего не слышал, ехал, опустив голову, в глубокой задумчивости.

Наконец Шрам угомонился. Моя неказистая на вид лошадка шла, плавно покачиваясь, будто сочувствуя неопытному седоку; полированная кожа седла приятно холодила, и я, беспечно распустив поводья, озирался по сторонам. Наверное, любой мальчишка-горожанин испытывал бы примерно то же, что испытывал я в тот удивительно ласковый день, когда щедро припекало солнце, а сбоку, навстречу нам, несла свои бурливые волны река.

Левый берег реки был значительно положе нашего и перемежался то песчаной лысинкой, то сероватыми валунами. Иногда песок и валуны сменялись низкорослым кустарником, подступающим к самой воде. Река причудливо изгибалась и порой так неожиданно свертывала в сторону, что я, как ни старался, не мог разглядеть, куда исчезала ее блестящая лента: она вдруг обращалась в озеро. Казалось, еще немного, и мы приедем к озеру, но стоило проехать с десяток шагов, и озеро снова развертывалось в реку. Она улыбалась солнечным песчаным берегом или столь же неожиданно хмурилась густыми зарослями тальника. В одном ее месте противоположный берег встретил меня большущей пышнокудрой ветлой. Согнутая в дугу, наверное, в два-три обхвата, ветла нависала над водой и почти доставала своей вершиной до середины реки. Я так загляделся на эту красивую арку, что, когда из орешника с шумом вылетел фазан, я чуть было не свалился с лошади. Хорошо, что отец, оказавшийся рядом, вовремя успел придержать меня.

— Осторожнее, сынок, — сказал он, — эта птица имеет привычку пугать лошадей, особенно петухи.

И тотчас мерин шарахнулся в сторону — из-под его копыт вырвался крупный рыже-красный фазан-петух. Он показался мне гораздо больше того, который разгуливал возле Коськиного сарая.

Плато постепенно сужалось, а потом как-то внезапно оборвалось, сменившись склоном сопки. Она была совсем не синей, эта сопка, какой казалась издалека, а густо-зеленой, поросшей дубняком и орешником: кое-где белели стволы обыкновенных березок и темнели стволы железных берез. К полудню дорога — если можно назвать дорогой нетронутую целину — стала настолько узкой, что две лошади не могли идти рядом, и я все время придерживал свою лошадку, которая норовила столкнуть отцовского мерина с обрыва. У меня даже заболели от этого руки. А может быть, это мне только казалось, и попросту я устал ехать в седле. Наверное, было забавно смотреть на меня, когда я на привале с трудом слез с коня и, прихрамывая, долго разминал ноги. Теперь мне уже не очень хотелось снова ехать на коне.

Отдых был непродолжительным: лошадей даже не расседлывали, а лишь ослабили подпруги да разнуздали с тем, чтобы и они могли утолить голод. Костров не разводили, завтракали консервами. Кто-то бросил пустую банку в речку, его примеру последовали другие. Банки долго не тонули, плыли, поблескивая на солнце. Я начал было считать их, но, насчитав штук пятьдесят, сбился и запустил в воду и свою. Она упала вверх дном и тут же утонула. Мне отчего-то сделалось неприятно, и я стал смотреть на небо, по которому стремительно неслись облака. Должно быть, там, наверху, был сильный ветер, он гнал облака на северо-восток, туда, где синели сопки, где ждали нас несметные сокровища ангуонов. Отец тронул меня за плечо и шепнул:

— Смотри!

Мы сидели с ним на склоне пологого холма, поросшего мелким кустарником, и в первый момент я ничего не заметил, кроме розоватой куртинки таволги, над которой вились шмели. Взглянув же повыше, я вздрогнул от изумления и замер: прямо над нами стоял изюбр. Он, должно быть, хотел спуститься к водопою, увидел людей и тоже замер от неожиданности. Широко раздвинув передние ноги и нагнув красивую, будто выточенную голову, увенчанную огромными ветвистыми рогами, он смотрел прямо на меня. Не знаю, наверное, мне показалось, только я успел увидеть его крупные радужные глаза, а в них не испуг, а почти человеческое любопытство: интересно, мол, знать, что это за двуногое стадо пожаловало сюда? Мгновение изюбр стоял, как изваяние, будто застыл, но в следующую секунду вздрогнули, катнулись мышцы по его упругим ногам у самой груди, и он, чуть подавшись назад, взметнул рога. Дальше произошло нелепое: вместо того чтобы взмыть всем телом кверху и умчаться, ломая могучей грудью сучья, изюбр уронил голову и медленно начал сползать вниз…

Я не слышал выстрела, продолжал смотреть на изюбра и даже не изменил позы: так внезапно одно видение сменилось другим. Полный жизни и силы лесной исполин — и это нечто несуразное с вытянутыми ко мне, прямыми, как жерди, ногами… Теперь я мог потрогать его рога, так близко от меня очутилась красивая даже в смерти голова, уткнувшаяся в розоватые цветы таволги.

— Хотел бы я знать, кто тот слепой мерзавец, который посмел выстрелить в него, — глухо проговорил отец и, поднявшись, отошел в сторону.

— Если угодно, этот мерзавец я, — раздался надо мной хриплый голос. Над изюбром склонился Шрам, ощупал рога, похлопал по шее, осклабился: — Ха-ха, пудов пятнадцать верных, жаль, у нас, кажется, не осталось времени для того, чтобы освежевать эту великолепную тушу. Между прочим, господин проводник, полвека назад я с удовольствием бы проткнул вас шпагой, дабы внушить некоторым штатским уважение к званию русского офицера. Но вы не огорчайтесь, при случае я непременно воспользуюсь карабином. Непременно воспользуюсь…

Я стоял над поверженным животным, не в силах отвести взгляда от его головы, свернутой набок тяжелыми рогами. Изюбр по-прежнему смотрел на меня, только теперь смотрел одним глазом, выпуклым, утратившим радужный блеск.

Звякнули о котелки карабины, заскрипели седла. Карательная экспедиция двинулась дальше, туда, где синели сопки.

Что ждало нас у этих неправдоподобно синих сопок?

МАНГА! МАНГА!

Не знаю, чем объяснить, только из-под ног лошадей больше не вылетали фазаны. Казалось, все живое попряталось и не желало попадаться нам на глаза. Будто опустели верховья реки с тех пор, как здесь побывал отец с проводником-удэгейцем. Отец говорил, что тогда нельзя было пройти и полверсты, чтобы не наткнуться на кабарожку или косулю, а однажды они долго наблюдали за барсуком, который рылся под корнем дуба и чавкал от наслаждения.

Всякий раз, когда тропа позволяла, мы ехали с отцом рядом, и он рассказывал мне о своих давних хождениях по тайге. Он был молод тогда и еще не читал крамольных лекций студентам; хотел стать знаменитым путешественником, таким, как Миклухо-Маклай, некоторое время жил среди удэгейцев и даже научился понимать их язык. Только простая случайность сделала его археологом. Случайность? Пожалуй, нет. К тому времени, как он с одним охотником-удэгейцем наткнулся на останки северного Парфенона в тайге, он уже имел некоторые представления о культуре древнего народа, жившего много веков назад там, где сейчас простирались таежные дебри. Нет ли родства между этим народом и народностью удэге? Это послужило причиной его увлечения археологией и археографией…

…Вместо того чтобы заниматься любимым делом, отец вынужден был вести в сопки экспедицию, научная ценность которой была более чем сомнительной. Представляю, как больно было ему, если даже я, двенадцатилетний мальчишка, предпочитавший рыбалку археографическим изысканиям, с гораздо большим удовольствием очутился бы снова в музее. Я разыскал бы свою старенькую лупу, и ничто не могло бы оторвать меня от занятий, которыми еще совсем недавно я так тяготился.

Наверное, об этом, только не слишком определенно, размышлял я, покачиваясь в седле. Меня уже не пленяла окружающая природа, не манили вдаль синеющие сопки, и я рассеянно слушал отца, который рассказывал мне о том, как определить сторону света по густоте кроны деревьев. Спина, ноги и почему-то шея болели так, будто я весь день носил в порту тяжелые мешки, как Семен, который взорвал склад с американским оружием. Слышался хриплый голос Шрама, его неестественный лающий смех. Каратель говорил теперь о бутылке водки.

— При первой возможности налакаюсь, как тысяча зеленых чертей, — мечтательно хрипел он. — Как думаешь, Гарт, удастся нам сегодня промочить пересохшие глотки?

Такая возможность представилась карателям менее чем через два часа. Обогнув по берегу реки удивительно круглую сопку, похожую на перевернутую вверх воронку, экспедиция неожиданно очутилась в довольно обширной долине. Река здесь не извивалась, а текла будто по линейке, рассекая долину на две равные части, одна из которых представляла собой живописный луг, усеянный разноцветьем, а другая была густо покрыта дубняком. Вдали, у подножия противоположной сопки, виднелось несколько хижин.

— Старожиловка, — коротко ответил отец на вопрос Гамлера и придержал своего мерина.

Беззлобно брехали собаки, тянуло дымком, и лошади без понуканий ускоряли свой шаг. Дорога расширилась, мы снова ехали с отцом рядом, но теперь он молчал. Не очень-то ему хотелось въезжать в мирную таежную деревню впереди отряда карателей, от которых в любую минуту можно было ожидать чего угодно. В свое время отец раза два пользовался гостеприимством обитателей Старожиловки, пережидал буран, лежа на теплой печи, и слушал удивительные рассказы древнего старика, утверждавшего, что в то время, когда он переселился сюда из-под Рязани, изюбры подходили так близко к жилью, что их можно было похлопать по холке.

Все оказалось таким, каким было несколько лет назад, только, пожалуй, добавилось две-три хижины, и давно умер патриарх селения. Об этом я узнал от отца, когда, вдоволь наевшись жареной изюбрятины, мы вытянулись с ним на медвежьей шкуре. Темнели окошечки, оклеенные промасленной бумагой, темнел потолок. Впрочем, потолка у этой хижины, представляющей нечто среднее между удэгейской юртой и русской избой, не было: крыша опиралась своим основанием прямо на стены. Уютно тлели угли на поду печи. У наших ног вертелась беломордая собака, которую я усиленно угощал во время ужина. Теперь она не отходила от меня.

— Давай попросим, может, отдадут, — приставал я к отцу, — мы назвали бы ее Кэду.

Отец отмахивался, а смуглолицый хозяин, узнав, в чем дело, добродушно посмеивался, говоря, что его дочка Чегрэ, которая приехала к нему погостить из далекого стойбища, будет плакать, если мальчик Клима — так он переиначил на свой лад мое имя — возьмет собаку.

Прибрав посуду на маленьком столе, Чегрэ ушла на улицу и где-то задержалась. В этом не было ничего особенного: не слишком часто приходилось видеть жителям таежного селения столько военных одновременно. Все дворы были запружены гамлеровскими солдатами, которые разводили костры где попало и готовили себе похлебку, предварительно зарезав чью-то телку. Вот, наверное, Чегрэ и засмотрелась на них.

Помню, как приветливо встретила нас Чегрэ, как застенчиво закрылась рукавом, когда отец спросил, как зовут такую красивую девушку. Тоненькая, в полосатом кафтанчике с нашитыми спиральными кружочками, стилизованными изображениями рыбок, птиц и животных, она походила на озорного мальчугана, который нарядился в костюм удэгейской девушки и нарочно суетится возле нас, позванивая медными бляшками подола. Едва мы вошли, как Чегрэ принялась готовить нам ужин, лопоча что-то непонятное.

Между делом Чегрэ починила мою куртку, разорванную во время охоты на куликов, и когда я поблагодарил ее, она энергично замотала головой: дескать, не стоит такая пустячная услуга благодарности. Она поступала по законам таежного гостеприимства: каждый человек в меру своих сил старался помочь другому человеку. Сколько раз потом я убеждался в ценности этого неписаного закона! Бывало, устанешь, продрогнешь на охоте, а набредешь даже на пустую хижину — и к твоим услугам все необходимое: мелко наколотые дрова, спички, а то и добрый кусок копченого мяса. Таежный закон требовал, чтобы, уходя, и ты позаботился о неведомом скитальце, которому могут понадобиться спички, соль или пища: оставь все это в хижине, не забудь.

Большинство обитателей Старожиловки занимались охотой, поэтому подолгу бродили в тайге, жили в ней и хорошо знали ее законы. И вот к этим-то людям мой отец вынужден был привести гамлеровских головорезов.

Вначале все шло сравнительно спокойно: владелец телки, увидев ее зарезанной, казалось, даже не возмутился, лишь поцокал языком и хотел было помочь освежевать ее. Но одной телки карателям показалось мало, они начали ловить кур и тут же у костров ощипывать их. Кто-то, кажется Шрам, обнаружил в одной из хижин бутыль самогона, его немедленно распили, а затем принялись перерывать все хижины подряд… Началась попойка. Меня разбудил крик:

— Манга! Манга!

Кричала Чегрэ. Вскочив со шкуры, я в растерянности заметался по хижине. Хозяина и отца не было, они еще раньше выбежали, а я никак не мог найти выхода и, кажется, тоже, не знаю почему, принялся кричать:

— Манга! Манга!

Когда я наконец выбрался на улицу, набив о косяк изрядную шишку на лбу, то на какое-то мгновение был ослеплен и оглушен: ярко пылала одна из хижин, кто-то колотил по медному тазу и отчаянно ругался, кто-то хохотал диким хохотом. В воздухе летали пух и перья, кружились хлопья сажи. Человек двадцать карателей возбужденно размахивали руками перед кучкой полуодетых таежников. И те и другие, казалось, гримасничали — в общем гаме нельзя было разобрать, что здесь происходит. Как выяснилось позже, смелая Чегрэ попыталась помешать Шраму проникнуть в соседнюю хижину, но тот оттолкнул девушку и швырнул головню в бумажное окно. С криком «А-та-тэ! Гыхы, манга!»[1] Чегрэ вбежала в хижину и выбросила головню на улицу. Каратель все-таки поджег хижину и принялся гоняться за девушкой.

Они выбежали на свет почти одновременно. Шрам был в разорванной рубахе, без фуражки и тяжело дышал. Чегрэ запнулась и упала — Шрам схватил ее и начал заламывать ей руки за спину, хрипло выговаривая:

— Манга? Я покажу тебе мангу!

И тут я увидел своего отца. Даже при свете костра лицо у него было белым. Быстрыми шагами он подошел к ним, поднял плачущую Чегрэ и, ни слова не сказав, повел ее прочь. Наступила внезапная тишина, лишь потрескивала крыша в языках пламени. Шрам пошарил блуждающим взглядом и медленно начал расстегивать кобуру. Я хотел предупредить отца, но не смог даже открыть рта, хотел подбежать к нему, но стоял будто вкопанный и с ужасом смотрел на желтоватые пальцы поручика, скользящие по клапану кобуры. Но тут отец, оставив Чегрэ, обернулся. Кажется, сделалось еще тише.

— Сдайте оружие, мальчишка, или я прикажу вас расстрелять, — негромко, но внятно сказал отец. — Поручик Гарт, возьмите его.

Случилось непонятное: к Шраму подошел отрезвевший Гарт, и тот покорно снял портупею. За этой сценой наблюдал Гамлер. Губы подполковника не кривились.

ПОДАРОК ЧЕГРЭ

Мне навсегда запомнилась жуткая картина: пылающая хижина, мутноглазый Шрам, его желтые пальцы, царапающие кобуру, и безоружный отец перед ним…

Я не мог понять, почему не выстрелил Шрам. Возможно, он хотел лишь попугать отца в отместку за то, что тот назвал его мерзавцем? Или скорее всего сам каратель перетрусил, когда отец с ледяным спокойствием пообещал расстрелять его, будто имея силу и право. Это было ошеломляюще неожиданно, как падение в прорубь. В самом деле, безоружный человек, пленник, и вдруг приказывает одному офицеру арестовать другого, причем на глазах их предводителя. Ведь ясно же, что этот шпак имел какое-то влияние на подполковника. Не знаю, что именно мелькнуло в головах мгновенно отрезвевших карателей, только оба они, и Шрам и Гарт, незамедлительно выполнили приказ отца, как если бы этот приказ отдал сам подполковник. Впрочем, мне было не до размышлений в тот вечер. Уцепившись за руку отца, я изо всех сил тянул его прочь от страшных людей.

— Папка, пойдем домой, папка, пойдем домой… — твердил я прерывающимся голосом до тех пор, пока отец не уступил. Он, мой отец, был очень спокойным в тот вечер, и это спокойствие могло обмануть кого угодно, только не меня. Я видел, как едва приметно вздрагивала у него левая бровь. Наивный, я боялся, что отец не выдержит душевного перенапряжения, сорвется. Нет, он не сорвался.

— Спокойной ночи, подполковник, — сказал он, проходя мимо Гамлера, который стоял, заложив два пальца за борт своей несуразной куртки и невозмутимо наблюдая за тем, как тщетно бросают полуодетые люди песок на горящую хижину. — Надеюсь, вы правильно истолкуете мой поступок и не усмотрите в нем попытки подорвать ваш авторитет?

— Благодарю вас за своевременное вмешательство, — учтиво ответил Гамлер и слегка поклонился. — Спокойной мочи, Андриан Ефимович.

И опять я был поставлен в тупик дерзостью одного и великодушием другого. Что крылось за этими странными отношениями двух непримиримых врагов, что заставляло Гамлера быть таким снисходительным к моему отцу, что придавало силы последнему сохранять за собой право оставаться независимым по отношению к подполковнику контрразведки, предводителю шайки головорезов? Я не мог ответить на эти вопросы, а у отца не было времени для популярных бесед. Едва мы вошли в хижину, в которой уже сидела, забившись в уголок, тоненькая Чегрэ, как он молча лег на шкуру и мгновенно уснул.

Чегрэ убавила огонь керосиновой лампы и, подперев подбородок игрушечными кулачками, уставилась на меня, очевидно, желая спросить о чем-то и не решаясь. Так мы сидели довольно долго, разглядывая друг друга и прислушиваясь к треску, который доносился с улицы: догорала хижина, подожженная Шрамом, и ее никак не могли затушить.

Выражение лица у девушки было таким, будто, испугавшись Шрама, она вскинула свои узенькие, как ниточки, темные бровки, полуоткрыла рот да так и осталась. Румянец или красноватый свет керосиновой лампы, а может быть, и то и другое вместе, придавали ее матовому лицу нежно-розовый оттенок. Воротничок, украшенный нашитыми рыбками, охватывал тоненькую шею — и это было очень красиво. Я смотрел на Чегрэ, как на волшебную картинку, ожидая, что она вот-вот исчезнет, спрячется от меня. Чегрэ улыбнулась и отняла кулачки.

— Его большая, — шепнула она, указав пальцем на спящего отца, и заговорила быстро-быстро.

Что говорила Чегрэ, осталось для меня неразгаданной тайной, ведь я не знал тогда удэгейского языка. Лицо ее при этом было по-прежнему чуточку испуганным. Может быть, она говорила о том, что мой отец большой начальник, иначе как бы он посмел выручить из беды маленькую Чегрэ?.. Было приятно слушать ее певучий голос, и я кивал ей, будто все понимаю.

Потом она ушла в другую половину хижины. Я приткнулся рядом с отцом и, казалось, не успев уснуть, открыл глаза. Лампа уже не горела; наверное, приходила Чегрэ и потушила ее, — серый утренний свет едва пробивался сквозь бумажные окна, с улицы доносились оживленные голоса, звяканье удил и постукивание котелков о приклады карабинов. За низеньким столиком друг против друга сидели отец с подполковником и негромко беседовали, как закадычные приятели.

— Скажите, Андриан Ефимович, что побудило вас вмешаться в эту вчерашнюю историю и на что надеялись вы, распорядившись арестовать буяна Шрама? Он вполне мог выстрелить, а поручик Гарт…

— Однако не выстрелил, а поручик Гарт оказался достаточно благоразумным. И потом подполковник Гамлер был рядом. Я полагал, что вы не допустили бы расправы над своим единственным проводником?

— Возможно. Но, Андриан Ефимович, — продолжал допытываться Гамлер, — откуда вы могли знать о том, как поступил бы я?

— Если бы вы хотели избавиться от меня, то могли бы сделать это еще в Тройчинске, — сказал отец. — А что касается причин, то они, за исключением некоторых нюансов, сходны с теми, которые не позволили вам помешать мне.

— Вы говорите каким-то эзоповским языком, Андриан Ефимович.

— Разве? Я полагал, что вам не безразлично, кто у вас окажется за спиной перед выходом в тыл красным — мирные охотники или озлобленные разгулом ваших солдат полупартизаны. Имейте в виду, подполковник, таежный телеграф работает безукоризненно: через несколько часов о сгоревшей избушке в Старожиловке узнали на пятьдесят верст в окружности.

— Не узнали. Я принял необходимые меры, — уронил сквозь зубы Гамлер и поднялся. Уже от двери он иронически бросил: — Надеюсь, господин Арканов не станет требовать того, чтобы поручик Шрам, дворянин Шрам, извинился перед дикаркой?

— Нет, не станет требовать, — с легким смехом отозвался отец, склоняясь над собакой, которая доверчиво обнюхивала его унты.

Едва подполковник покинул хижину, как на нашей половине появилась Чегрэ со своим отцом. Оба они начали о чем-то горячо убеждать моего отца. Тот улыбался и ехидненько поглядывал на меня. Конечно, я сразу догадался, в чем тут дело: благодарная Чегрэ просила нас принять от нее подарок — собаку, ту самую беломордую собаку, которая так мне понравилась.

— Вот ведь задача, — смущенно бормотал отец. — С одной стороны, не принято здесь отказываться от подарка, а с другой — куда его деть, ведь не сунешь собаку в переметную суму, да, пожалуй, Кэду, — отец улыбнулся при этом, — пожалуй, Кэду не пойдет за нами.

Но гостеприимные бедняки учли все. Собаку давно, оказывается, не брали на охоту, и она с большим удовольствием побежит рядом с лошадью, а на всякий случай вот, мол, поводок. Я заметил в руках хозяина хижины ошейник с длинным сыромятным ремешком. И отец сдался, отцепил великолепный охотничий нож с инкрустациями и протянул его удэгейцу: таежный обычай требовал ответного подарка. Тот взял нож и отдал дочке. У Чегрэ заблестели глаза.

— Чегрэ — Клима, Клима — Чегрэ, — сказала она.

СМЕРТЬ ШРАМА

Кто бывал в уссурийской тайге, в отрогах Сихотэ-Алиня, тому не надо объяснять, что значит тамошний таежный лес. Не дорогами — звериными тропами пробиралась экспедиция: лошади сбивали копыта о валежины, оставляли клочья шерсти на колючках чертова дерева, как на скребницах, многие, поскользнувшись на замшелых камнях, падали. Одна из них сломала ногу.

Особенно трудно было переправляться через частые речки. Три раза преграждала путь одна и та же река (я видел ее через много лет с борта самолета, она изгибалась очень причудливо, а в одном месте перехлестывала сама себя), течение ее было таким стремительным, а дно, состоявшее из одних булыжников, настолько неровным, что стоило большого труда не вывалиться из седла. Я, наверно, не раз окунулся бы, если бы отец не посоветовал мне ослаблять повод и держаться за гриву. К тому же лошадка мне попалась на редкость умная. Она спокойно входила в воду, не шарахалась из стороны в сторону, как гамлеровский жеребец, а словно бы ощупывала дно. Наверно, она все-таки чувствовала, что у нее в седле не взрослый, а всего-навсего мальчишка, и словно оберегала меня. Стоило мне покачнуться, как она останавливалась и настороженно косила своим ласковым карим глазом. Зато и я не оставался у нее в долгу, как умел заботился о ней и частенько украдкой кормил хлебом.

Беломордая Кэду, подарок Чегрэ, тоже очень скоро привязалась ко мне и даже, когда я отстегивал поводок, продолжала бежать рядом. Лишь на остановках Кэду позволяла себе на минутку исчезнуть в зарослях. Однажды она вернулась с фазаном в зубах и положила его к моим ногам. Я тут же отдал ей птицу, и она не замедлила вкусно пообедать. Потом она еще раза два приносила добычу, но я совсем не знал, как обращаться с охотничьими собаками, и, наверно, избаловал ее. Впрочем, это нисколько не мешало нашей дружбе: только меня одного считала она своим хозяином. Бывало, на бивуаке спрячусь где-нибудь за валежиной или на дерево влезу — обязательно отыщет: стоит, помахивает хвостом.

Отцу тоже нравилась моя Кэду. Он никогда не мешал нашим забавам. Должно быть, в такие минуты он забывал о том, что мы с ним пленники, или хотел возможно дольше видеть мое детство… Даже Гамлер однажды сказал:

— Славный Робин, а не научить ли тебе своего волкодава приносить стрелы?

Этот страшный человек умел казаться добрым. Там, где было возможно, он ехал рядом с нами и благодушно беседовал с отцом. Временами казалось, что оба они заинтересованы в успешном продвижении экспедиции. Так мне казалось, а на самом деле все было значительно сложнее: приближалась развязка. Гамлер чувствовал это, старался поймать отца на слове, а тот обезоруживал его своей откровенностью.

— Послушайте, Андриан Ефимович, — вполголоса говорил подполковник, красиво осаживая своего жеребца, и тот, всхрапывая, оскаливал зубы, будто подражая улыбке своего хозяина, — послушайте, Андриан Ефимович, отчего вы, зная об истинных целях экспедиции, все-таки ведете ее?

— А что мне остается делать? — осведомился отец таким тоном, будто и в самом деле надеялся услышать дружеский совет, и, помолчав, добавил: — К тому же, господин подполковник, не всякая истина есть истина.

— А если без философии?

— Без философии — попытаться бежать и получить пулю, скажем, от поручика Шрама?

При этих словах я невольно оглянулся. Шрам смотрел на отца с такой обнаженной ненавистью, что было совершенно очевидным: он не упустит случая свести счеты за «мерзавца» и за позорное унижение в таежном селении Старожиловке. Свою злобу он срывал на лошади. Стоило той слегка оступиться, как он ожесточенно хлестал ее по ушам плеткой и рвал губы удилами… Поручик Славинский, наклоняясь в седле, должно быть, успокаивал его. Я слышал, как он довольно громко сказал: «Главное — терпение, а там посмотрим». Гарт ехал нахохлившись и наверняка чувствовал себя не лучше Шрама, ведь это он с постыдной поспешностью повиновался тогда какому-то шпаку… Нет, от этих людей нельзя было ждать пощады…

— Пожалуй, вы правы, — все так же задушевно продолжал Гамлер, — бежать не имеет смысла. Но вы могли бы воспользоваться преимуществом в знании местности.

— И завести вас, подобно Сусанину, в топь? — иронически улыбнулся отец. — Это отпадает по двум причинам.

— Первая — сын, а еще?

— А еще, я полагаю, что вы, подполковник, не мальчик, — сказал отец и подстегнул своего мерина. Ему, очевидно, надоели приставания Гамлера. — Неужели вы не нашли бы дороги в Старожиловку? Впрочем, я не уверен в том, что там вас ожидает новый проводник. Согласитесь, что поджог и насилие — далеко не лучший способ установить контакт с таежными людьми.

— А посему вы стараетесь вести экспедицию мимо селений и этим самым оберегаете честь воинов империи?

Отец придержал мерина и, когда подполковник оказался совсем рядом, тихо сказал, будто советуясь:

— А что, если и впрямь завести вас куда-нибудь, откуда не возвращаются?

— Вы забыли о том, что мне известны некоторые координаты.

— А мне известна тайга.

Такие словесные дуэли происходили довольно часто, и я, несмотря на свою неопытность, все же уловил, что они далеко не безобидные: Гамлер явно нервничал. И, как мне совершенно понятно теперь, у него были основания для беспокойства. Отец не только не чинил каких-либо препятствий подполковнику, но, казалось, во всем помогал ему. Тот хотел, чтобы подчиненные поверили в сокровища, — и отец, воспользовавшись подходящим поводом, прочел блестящую лекцию у камня-вазы. Из каких-то соображений подполковнику хотелось, чтобы подчиненные считали археолога его союзником, — и случай с разоружением Шрама отлично сработал в этом направлении, причем еще более укрепил догадки бандитов. Вольно или невольно, а получилось так, что белогвардеец Гамлер и красный Арканов действовали заодно. Словом, совершенно необъяснимая солидарность отца выводила Гамлера из себя: он интуитивно чувствовал, что большевик Арканов не может быть предателем. Тогда чем объяснить то, что он ведет его в тыл красным? Быть может, ведет несколько медленнее, чем следовало бы…

Именно в тот момент, когда мы с отцом съехали с косогора и остановились на берегу реки, у Гамлера шевельнулось подозрение. Он пришпорил жеребца, и тот, перемахнув через вымоину, захрапел над моей головой.

— Господин Арканов, — холодно сказал Гамлер, — вам не кажется, что мы в третий раз подъезжаем к берегу одной и той же реки?

Отец придержал мерина, который и без того попятился от воды, спокойно ответил:

— Нет, не кажется, я это знаю. Кстати, подполковник, здесь нам не переправиться, придется продираться еще версты две вверх по течению: там должен быть перекат. Впрочем, на вашем месте я выслал бы разведку и таким образом убедился бы в том, что экспедиция двигается в желательном вам направлении.

В это время тальник на противоположном берегу раздвинулся, из него к реке быстро выехал всадник. Это был поручик Шрам. Увидев нас, он что-то крикнул, но шум реки заглушил его голос. Тогда поручик принялся ожесточенно хлестать коня по голове, пока не загнал его в воду. Течение мгновенно подхватило всадника и лошадь, понесло их на камни; бедное животное вытягивало морду, фыркало, а поручик, как бешеный, хлестал его плеткой по ушам, глазам.

— Прикажите ему вернуться! — крикнул отец и замахал руками. — Назад! Назад!

Гамлер усмехнулся:

— Напрасно стараетесь, господин Арканов. Он переправится и этим самым…

Он не договорил — случилось то, что и должно было случиться: внезапно почувствовав дно, обезумевшее животное так стремительно рванулось вперед, что Шрам вылетел из седла и, нелепо взмахнув руками, ударился головой о выступающий из воды камень. Водоворот подхватил уже безжизненное тело поручика, закрутил его и, протащив метров пятнадцать, воткнул в корягу. На мгновение показались руки, потом ноги, и поручик исчез.

Все это произошло очень быстро: глупая Кэду выбежала из зарослей в тот момент, когда все было уже кончено. Увидев лошадь Шрама, которая, освободившись от беспокойного седока, плыла к нам, Кэду кинулась было ей навстречу, но тотчас выскочила из воды, обдав поручика Гарта каскадом холодных брызг. Тот неторопливо вынул наган и в упор выстрелил в собаку.

Пуля угодила между ушей. Кэду ткнулась мордой в песок и осталась лежать, вытянув передние лапы, будто притаилась.

ВЫСТРЕЛЫ В НОЧИ

На третий день после смерти поручика Шрама экспедиция вышла к Безымянному ключу и остановилась на большой привал. Солнце еще золотило стволы кедров, на разные голоса щебетали пичуги, над верхушками деревьев в высоком небе медленно плыли белесые облака. Было тихо и спокойно кругом, лишь дремотно журчал родник у корней старого ильма, вывороченного половодьем.

С помощью отца я спешился и, прихрамывая, поплелся к ильму, думая лишь о том, что вот сейчас, сию минуту, уткнусь в ворох листьев и усну как убитый. Я сильно уставал от верховой езды и всякий раз, оказываясь на земле, учился ходить заново: болели все суставы, будто меня долго держали в мешке, мяли, колотили и только потом вытряхивали полуживого.

— Держись, Климент Андрианович, — приговаривал отец, взбивая листовую перину, — держись, и никаких гвоздей.

Помню, в тот день отец был особенно ласков со мной. Он гладил меня по голове и все говорил о том, что вот если бы жива была мама, то мне не пришлось бы совершать экспедиции, научная ценность которой более чем сомнительна. И все утешал меня тем, что, мол, если мы и расстанемся с ним когда-нибудь, то очень ненадолго. Я слышал его сквозь дрему и блаженно улыбался, вытянувшись во весь рост.

Подошел Гамлер, и мне расхотелось спать.

— А, вот вы где устроились! Если позволите, я посижу с вами, — оказал он и уселся на корень. Некоторое время он сосредоточенно раскуривал сигарету, потом заговорил, блуждая ласковым взглядом: — Андриан Ефимович, а ведь вы так и не ответили тогда на мой вопрос. Какую истину вы имели в виду? Только откровенно, Андриан Ефимович. Мы с вами так далеко зашли, что у нас нет оснований не доверять друг другу: сами события на какое-то время сделали нас союзниками.

— Итак?

— Почему вы ведете меня на северо-восток?

— На этот вопрос я могу ответить вопросом: почему вы идете? Почему вы идете на северо-восток, хотя имеете точные сведения о том, что оружие следовало бы искать на юго-западе?

— А вы полагаете — почему? — с улыбкой опросил Гамлер и пристально посмотрел на меня, словно предлагая быть судьей в этом споре.

— Что ж, давайте говорить откровенно. Прежде всего, вы вполне резонно решили, что оружие переправлено в более надежное место: я, по всей вероятности, вперед выходом в так называемую экспедицию нашел способ предупредить кого следует. И вы, разумеется, могли это предположить…

Отец сделал паузу, и мне отчего-то припомнилась царапина — след перочинного ножа на крышке стола, припомнились подчищенные знаки на пергаменте… (Теперь я знаю: зашифрованное донесение отца дошло по назначению — безобидная царапина помогла нашим друзьям быстро найти нужный свиток). Отец продолжал:

— Но если бы я не успел предупредить своих и оружие оставалось бы на своем месте, вы все равно не стали бы рисковать, так как отлично знали обстановку, которая сложилась в Тройчинске к моменту нашего с вами исчезновения на поэтической «Дафне». Вы, господин подполковник, попросту сбежали из Тройчинска… Я говорю достаточно откровенно?

— Вполне, хотя и должен заметить, что вы не особенно подбираете выражения, — сказал Гамлер, на этот раз без улыбки. Он снял пенсне, подышал на него, вытянув губы в трубочку, потом достал носовой платок и тщательно вытер овальные стеклышки. — Позвольте еще вопрос? Вы, конечно, не станете утверждать, что я решил завладеть полумифическими сокровищами?

— Как знать? — пожал плечами отец. — На вашем месте я сделал бы такую попытку.

— Благодарю вас. В таком случае пятая доля сокровищ принадлежит вам, — серьезно сказал Гамлер и, поднявшись, даже поклонился слегка, — слово офицера.

Нельзя было разобрать — паясничал он или на самом деле благодарил за откровенную беседу, только я почувствовал, что и на этот раз он в чем-то уступил моему отцу. И это, как я теперь хорошо понимаю, было действительно так. Дело в том, что если еще в Старожиловке подполковник пытался выдавать себя за «спасителя последней пяди Российской империи», то теперь, когда экспедиция достаточно углубилась в тайгу и двигалась в желательном ему направлении, он постепенно раскрывал свое нутро. Нет, Шрам не просто брюзжал тогда у ромбовидного озера — он инстинктом почувствовал своего предводителя: сокровища, полумифические сокровища явились основной причиной, побудившей Гамлера предпринять рискованную экспедицию в тайгу. Страсть к золоту, перешедшая ему в наследство вместе с титулом барона, получила благоприятную почву, охватила сердце, мозг… Подполковник Гамлер появился в Тройчинске в то время, когда золотые запасы были уже разграблены и растеклись по банкам стран-интервентов. Он делал последнюю ставку: впереди его ждало возможное обогащение, позади осталось, в лучшем случае, удачное бегство за границу без титула, звания и валюты…

Разумеется, первым толчком, заставившим Гамлера улизнуть из Тройчинска, было опасение попасть в руки тех, кого он в свое время истязал в застенках контрразведки. Он поступил благоразумно: ровно через три дня после отплытия «Дафны» регулярные войска красных при поддержке восставших рабочих и партизан заняли Тройчинск. К моменту же словесной дуэли у старого ильма из города моего детства ушел последний интервентский корабль. Об этом мы с отцом тогда, конечно, не знали.

В то время, когда мы находились во власти белогвардейца Гамлера, улицы Тройчинска, расцвеченные красными знаменами, праздновали полное и окончательное освобождение; флаг Республики развевался над крышей самого высокого здания города.

Ничего этого я, конечно, не знал тогда, когда лежал под старым ильмом, вслушивался в шелест его листьев и смотрел, как сумерки съедают голубое небо.

«Ты хочешь знать, о чем рассказывает старый мужественный ильм? Слушай, слушай…»

Было великое половодье, но я выдержал, не упал, лишь склонил над ключом свои ветви, вот почему я кажусь тебе бурым медведем… Не так давно сюда забрел одинокий кабан-секач, пытался подрыть мои корни, но у него ничего не получилось. Полуистертые бивни оказались слишком слабыми, и он ушел недовольный. Глупый, чего он искал? Разве ему не известно, что на ильме не растут желуди?.. Рядом со мной росла осинка, такая шустрая, даже чуточку нервная. Это от молодости. Тебе, видно, приходилось замечать, что молодые любят иногда пошуметь? Я баловал ее, закрывал от холодного ветра и стужи, а она, благодарная, умолкала и тихонько нашептывала мне о чем-то своем, сокровенном и очень хорошем. Мне хотелось выпрямиться, по-молодому встряхнуть листвой… Нет, я не обижаюсь на тебя, человек. Ты, конечно, не мог знать об этом. Нет, я не обижаюсь, хотя ты и срубил мою ласковую подружку. Она зачем-то понадобилась тебе, и я не осуждаю тебя…

Шелестели листья, журчала вода у самого уха, и слышался негромкий, баюкающий голос отца, а мне в полудреме казалось, что это и вправду ильм рассказывает таежную быль. Горел костер у самого ключа, отражался в воде и далеко в темноту раскидывал искры. Эти искры не гасли, снижались и начинали летать, кружить над землей. Их становилось все больше и больше. «Вот так возникают пожары», — подумалось мне, а старый ильм оказал:

«Светляки. Светляки? Да, это светляки!» — повторил он разными голосами и собрался было продолжать свою сказку-быль, но тут послышались вздохи, шорохи и тонко, призывно заревел изюбр. Он уже не лежал, уткнувшись мордой в розовые цветы таволги, а, широко раздвинув сильные ноги, стоял надо мной, покачивая ветвистыми рогами, косился радужным глазом. Раздался выстрел, потом другой — изюбр упал, стукнув рогом меня по лбу, и я заорал благим матом от боли и страха: на мгновение перед моими глазами мелькнуло лицо поручика Шрама.

— Лежи, не шевелись! — глухо сказал отец, и я увидел себя под ильмом.

Где-то в темноте трещали сучья, слышались голоса вперемешку с бранью. Я хотел встать, но отец прижал меня снова:

— Лежи, те ровен час — убьют.

Он держал кусок коры, отщепленный пулей от старого ильма. Этой-то корой и стукнуло меня по лбу, с которого еще не сошла шишка, набитая о косяк во время ночного переполоха в таежном селении.

Голоса приближались. Кто-то сердито говорил:

— Мой думай, ваша понимай есть… Ваша понимай нету!

ЛЕСНОЙ ЧЕЛОВЕК

Через несколько минут к огню подвели человека, одетого в куртку из плохо выделанной шкуры изюбра и мягкие кожаные штаны, заправленные в тупоносые унты. На голове незнакомца, повязанной серым платком, чудом держалась шапочка из козьего меха с торчащим беличьим хвостиком. Двое карателей держали его за руки.

— Тунгуса поймали, — доложил Славинский.

Незнакомец отрицательно покачал головой и только после этого с достоинством оказал Гамлеру, очевидно, угадав в нем начальника:

— Капитан, его понимай нету. Моя удэхе.

Он еще хотел что-то добавить, но его оборвал Славинский:

— Перед тобой господин подполковник, дура!

Гамлер расхохотался.

При свете костра лицо незнакомца, скуластое, без единой морщинки, казалось бронзовым. Сурово сдвинув русые брови, он невозмутимо смотрел на огонь, словно давая возможность получше разглядеть себя. Мне невольно припомнились индейцы из племени могикан, о которых я совсем недавно читал в своем тихом музее.

— Как звать тебя? — спросил отец.

— Сарл Сандига. Моя своя дорога ходи, тебе мешай нету. Как можно человека стреляй, бердана отними? — последние слова относились к Славинскому, который разглядывал старенькое ружье с переплетенным ремешками прикладом. — Совсем плохой люди!

Удэгеец плюнул, неожиданно сел на землю и начал разуваться. Гамлеровцы окружили его со всех сторон, бесцеремонно разглядывали, трогали за шапочку, ощупывали котомку, но он, казалось, не замечал этого, тщетно пытался развязать размокший от росы сыромятный ремешок левого унта. Руки его дрожали, пальцы слушались плохо. Я хотел помочь ему, но он молча отстранил меня и, вынув узкий, как шило нож, быстрым движением разрезал ремень, потом, поморщившись, стянул унт. Нога была мокрой от крови: пуля прошла через икру, к счастью, не задев кость… Надо было иметь большую силу воли, чтобы стоять и разговаривать, как он стоял и разговаривал минуту назад…

Обложив раненую ногу какой-то травой, извлеченной из объемистого мешка, Сарл туго перебинтовал ее тряпицей и натянул унт, повязав его у колена новым ремешком. Потом он достал из-за пазухи трубочку с длинным чубуком и раскурил ее от уголька с таким видом, будто ничего особенного не случилось.

— Тебя могли убить, Сарл, — оказал отец и добавил, насмешливо взглянув на подполковника. — У нас это очень просто.

Удэгеец отрицательно покачал головой.

— Кабана убивай — мясо есть; соболь, лиса, другой какой люди стреляй — шкурка купец покупай, пули, порох давай. Моя убивай — шкурка нету, мясо нету. Зачем убивай?

Как выяснилось, гамлеровцы наткнулись на Сарла совершенно случайно. По его словам, он преследовал подранка, очень устал и хотел было расположиться на ночлег, но почуял дым костра и решил узнать, «какой там люди». Нет, он и не думал убегать, он только предупредил, что стрелять не надо, но «рыжий люди» выстрелил раз, потом еще выстрелил и попал ему в ногу.

— Моя так думай: его совсем глаза потерял, — заключил Сарл, поглаживая бердану, которую ему вернули по просьбе отца.

Поглазев еще немного, каратели мало-помалу разошлись. Возле нашего костра остались мы с отцом и Гамлер, которому отчего-то тоже не спалось.

Отец, спросил удэгейца о том, что он теперь будет делать с больной ногой. Тот сидел некоторое время молча, потом сказал, что днем найдет подранка-кабана — «его далеко ходи нету» — и станет ждать, когда заживет нога. Нет, мясо кабана не может испортиться, если положить его в ключ.

У этого простодушного лесного человека на все был готов ответ. Говорил он неторопливо, с продолжительными паузами, вероятно потому, что плохо владел русским языком. Однако это не мешало ему держаться с каким-то скромным достоинством. Судя по всему, его не очень удивила необычная обстановка, в которой он случайно очутился. Выкурив свою трубочку, он достал из необъятной котомки-рюкзака кусок вяленого мяса и, отрезав от него тоненькие ломтики, начал есть. Его лицо оставалось по-прежнему невозмутимым. Если бы я не видел своими глазами след пули, то никогда не подумал бы о том, что этот человек ранен. Впрочем, ел Сарл без особого аппетита, должно быть, нога беспокоила его, и он старался чем-нибудь отвлечься. Вскоре, завернув мясо в тряпицу, он выбрал из вороха сушняка узловатый корень и принялся вырезать из него какую-то фигуру.

Гамлеру, очевидно, надоело наблюдать за удэгейцем, и, пробормотав: «Дикарь», он ушел в свою палатку. Вместо него у костра расположился поручик Славинский. Равнодушно взглянув на Сарла, он завернулся в плащ и вскоре уснул.

Где-то высоко вверху шумели кроны кедров, а внизу было тихо и уютно; чуть слышно ворковал родник, да иногда пощелкивал-постреливал потревоженный костер, насмерть лаская сухие валежины.

Сарл сидел недвижно, лишь кисти его рук деловито орудовали острым лезвием ножа. Казалось, он не строгал крепкое дерево, а вязал невидимый чулок. Помнится, я очень удивился, когда вдруг увидел у него в руках вместо корня почти готовую фигурку изюбра. При свете костра широкие ноздри лесного красавца будто вздрагивали, трепетно втягивали воздух, словно чуя приближение соперника. Сарл улыбнулся:

— Все равно живой!

В этом его простодушном восклицании я не уловил и тени хвастовства. Он и не хвастался, а утверждал очевидный факт: искусство для него было так же естественно, как охота, добывание пищи, как сама жизнь.

— Сколько тебе лет, Сарл? — спросил отец и пояснил, коверкая слова: — Сколько солнца в тайге твоя ходи?

Удэгеец повернул к нему свое моложавое лицо и, щурясь на огонь, ответил слегка нараспев:

— Наверно, шибко много. Я все равно ветер. — И, полагая, что ответил достаточно ясно, он снова принялся невозмутимо орудовать своим тонким, как вязальная спица, ножом.

Кто бы мог подумать о том, что эти люди встретились не впервые.

Я не мог сообразить сразу, откуда возникла тягучая непонятная песня. Казалось, из-под корней старого ильма выбился еще один родничок и теперь тихонько, но уверенно вплетал свою грустную мелодию в тишину ночи… Густая темь охватывала бивуак: потухли костры, лишь наш продолжал гореть неярко, освещая лицо лесного человека. Он сидел, полузакрыв глаза, и негромко, едва шевеля губами, пел на своем лесном языке совершенно непонятную песню.

Мне и сейчас, много лет спустя, слышится эта песня, только слышится совсем по-другому: не просто мелодия, но озвученные события тех далеких и в то же время почти осязаемо близких дней и ночей. И вот сейчас, вспоминая об этих событиях, я, как прежде, вижу доброе скуластое лицо лесного человека, вижу рыжий, будто прихваченный огнем, бакенбард поручика Славинского и задумчиво-суровое лицо отца: он один в стане Гамлера понимал непонятную песню, для него пел Сандига… А мне, мужественному стрелку из лука, Монтигомо, вождю всех краснокожих, было тогда в общем-то совершенно безразлично, о чем пел старый удэгеец. Он мог петь о том, что в охоте на кабана ему помешали злые люди, способные стрелять в человека; он мог петь о том, что вот сидит у костра мальчонка с луком воина, хотя ему надо бы давно уже спать… Мало ли о чем мог петь лесной человек, когда ему больно?.. Откуда я мог знать, что Сарл, рискуя жизнью, пробрался в стан врага, чтобы помочь бежать курносому Монтигомо и его отцу, Большому капитану?..

Большой капитан. Так звали моего отца люди из рода Сандига. Он был первым русским, пришедшим в тайгу совсем не за тем, чтобы обманывать: его глаза не становились рысьими при виде собольей шкурки. Однажды он на своих плечах принес в стойбище полуживого мальчика, которого спас от голодной смерти в заброшенной яме-западне. Мальчик был сыном охотника Сарла… Наверное, и об этом пел в ту ночь у костра лесной человек, которого ранил поручик Славинский.

Сарл шел по пятам экспедиции. Он шел вместе с отрядом красных партизан, которыми командовал брат моего друга — Илья. Их было совсем немного — на каждого партизана пришлось бы по десять карателей, — вот почему Илья распорядился преследовать экспедицию и выжидать удобный момент. И если Гамлера вел мой отец, которому была знакома тайга, то у Ильи был проводником человек, который родился в ней и вырос. Опытный следопыт, способный по сломанному сучку определить, куда ускакала чуткая кабарожка, Сарл выбирал такие тропы, что всякий раз, когда мы останавливались, отряд Ильи затаивался поблизости. Так продолжалось до тех пор, пока Шрам не наткнулся на отряд. Не знаю, сам ли поручик решил проверить моего отца или выполнил приказания Гамлера, но если бы нелепая смерть не помешала ему, он был бы вынужден подтвердить то, что археолог Арканов вел экспедицию на северо-восток единственно возможным для верховых путем. Как выяснилось впоследствии, Шрам наткнулся на красных именно потому, что попал в непроходимую топь и поспешил вернуться к реке. Разумеется, красные не стали ждать, — Сарл провел их через топь, — так что разведка, немедленно высланная Гамлером, вернулась ни с чем. Она лишь убедила подполковника в том, что по левобережью далеко не уйдешь и что частые переправы через реки — не прихоть моего отца, а досадная необходимость. Между тем отряд Ильи, значительно опередив экспедицию, занял выходы из «трубы» — так называл Сарл глубокий распадок, в котором Гамлер устроил свой последний привал и, таким образом, оказался в ловушке. В ловушке оказались и мы с отцом… Вот почему Сарл Сандига сидел с простреленной ногой у костра, сидел напротив Большого капитана и скучно, монотонно-тягуче пел свою необычайно длинную песню.

РАЗВЕДКА

Сарл исчез так неприметно, что даже поручик Славинский не видел, хотя и утверждал, что он всю ночь не смыкал глаз.

Возле потухшего костра я обнаружил деревянного изюбра и положил его в карман. Теперь он стоит на моем письменном столе, и дети — они часто приходят ко мне послушать рассказы о давно минувшем — с удивлением поглядывают на него. Им, рожденным при Советской власти, потемневшая от времени деревянная фигурка представляется чем-то непостижимым и таким же загадочным, как осколок сихотэ-алинского метеорита. Им невдомек, что это не просто деревянная фигурка, что это частица моего беспокойного детства.

Я хорошо помню, что Гамлер отнесся к бегству удэгейца как-то очень уж пренебрежительно равнодушно. Он сказал, усмехнувшись:

— Дикарь.

— Не больше, чем мы с вами, — заметил отец, потом добавил, глядя прямо в лицо подполковнику: — Даже меньше.

— Полагаю, это относится лишь к моей особе? — осведомился Гамлер.

— Отчего же? Я чувствую себя сейчас нисколько не лучше того патагонца, который — помните? — так доверчиво встретил испанцев в бухте Сан-Хулиан.

— Стало быть, я выступаю в роли Магеллана, — пошутил Гамлер.

— В таком случае не будем терять времени. Сокровища предков ждут вас, подполковник, — сказал отец. Он тоже шутил, хотя ему в то утро было не до шуток. Подождав, когда Гамлер отойдет, он помог мне сесть на лошадь, шепнул: — Помни, о чем я тебе говорил. Как завернешь за скалу, ты ее сразу увидишь — большой каменный треугольник, — не жалей коня, скачи во весь дух… Ну, сынок, держись. Буду звать — не отзывайся.

Он ободряюще похлопал меня по колену и неторопливо направился к ильму, где пасся его мерин. Теперь я знаю, что никто из карателей не обратил на это внимание — отец и раньше подсаживал меня на коня, — но мне казалось, что за нами следят. Вот почему я сделал беспечный вид, то есть попросту вылупил глаза и широко разинул рот, а когда выехал на левый берег Безымянного ключа, должно быть, от волнения, неожиданно для себя загорланил пиратскую песню из «Острова сокровищ» Стивенсона:

Пятнадцать человек на сундук мертвеца,

Йо-хо-хо, и бутылка рому!..

Кто-то из гамлеровцев захохотал, это ободрило меня, и я, заорав: «Вперед, джентльмены удачи!», так стеганул лошадь, что она, чуть не сбросив меня, понеслась галопом.

— Осторожнее, упадешь! Вернись, Клим! — закричал отец, но я «не расслышал» и еще раз изо всех сил огрел плетью коня.

Сначала я еще различал мелькающие стволы деревьев, шапки кустарника, языки каменистых осыпей, потом все это слилось в сплошную серо-зеленую полосу. Разгоряченная лошадь летела так, будто ей сунули под репицу горящую головню. Вцепившись в гриву, я думал лишь о том, чтобы не сорваться. Если бы это случилось, то я насмерть разбился бы о гальку, сцементированную окаменевшей глиной.

Наконец лошадь начала успокаиваться, перешла на плавную рысь, и я получил возможность осмотреться.

Распадок сильно сузился, склоны сопок, почти лишенные растительности, круто высились надо мной. Все было так, как и говорил отец, но где же скала? Впереди вился рваной змейкой ручеек, желтели сыпучие склоны ущелья… Привстав на стременах, я оглянулся и тотчас увидел скалу. Громадный каменный треугольник, похожий на острие стрелы, нависал над ущельем. Проехал!

И я снова поскакал.

Вскоре меня окликнули, и я придержал коня. Из-за обрыва, раздвинув свисающие плети корней, вышел человек, в котором я тотчас узнал ночного певуна.

— Твоя ухо потерял? — осведомился он и тут же добродушно пояснил: — Моя сколько раз зови, тебе посмотри нету, моя думай, совсем ухо потерял.

В следующее мгновение ущелье будто ожило: зашевелились камни-валуны, качнулась коряжина, похожая на осьминога, и меня окружили пестро одетые и так же пестро вооруженные люди.

— Красные, — едва выдохнул я от неожиданности, — товарищи красные!

— Порядок, — сказал бородатый детина. Это был Коськин брат Илья. В порыжевшем от солнца пиджаке, перепоясанном пулеметной лентой, с маузером, болтающимся на длинном ремне, он, казалось, откололся от соседнего валуна и предстал передо мной сказочным джином. Джин широко улыбнулся: — Ну, чего опешил? Эх ты, идол! — И, повернувшись к удэгейцу, распорядился: — Давай, Сандига, кукуй.

Сарл кивнул: дескать, понял, подставил ко рту ладони:

«Ку-ку! Ку-ку…»

Ему откликнулась другая «кукушка», а той — третья… Казалось, вдоль ущелья, навстречу карателям, полетела беспокойная птица.

— А теперь по местам! — крикнул Илья, и ущелье снова опустело. — Чего скис? Поезжай прямо, там за поворотом лужайка замечательная есть: отдохнешь, коня покормишь. Да вот что: не вздумай раньше времени вернуться, жди, когда за тобой придут. На-ка вот.

Он сунул мне узелок и подстегнул коня. Мне стало ясно, что отец попросту спровадил меня, чтобы развязать себе руки. В моей разведке никто не нуждался.

ПОСЛЕДНИЙ ПОЕДИНОК

Лужайка — округлая возвышенность, покрытая короткой, будто подстриженной травой, обнажилась сразу же за поворотом. Ручей огибал ее сверкающей на солнце подковой и терялся в зарослях белесого ивняка. Спешившись, я разнуздал лошадь и пустил ее пастись, а сам расположился в тени расщепленной молнией ветлы.

Вначале было немного обидно, что меня, как маленького, услали в тыл, но потом я вспомнил об узелке, который дал мне Илья, развязал его и, обнаружив в нем леденцы, развеселился. Плоские липкие камешки так приятно похрустывали на зубах, что я зажмурился от удовольствия. Все-таки было совсем неплохо лежать в тени и посасывать леденцы, вот только шмели надоедали, жужжали у самого носа, норовя залететь в рот.

Все это — мохнатые шмели, которые в общем-то вели себя вполне дружелюбно, залитая солнцем лужайка, где паслась моя лошадка, позвякивая удилами, — было таким удивительно мирным и действовало так успокаивающе, что я почти забыл о том, где я. Казалось, не я, а кто-то другой только что скакал по ущелью, не я, а кто-то другой встретил красных партизан и среди них — Коськиного брата Илью…

Послышалось частое цоканье копыт. Я невольно посмотрел на свою лошадь: отмахиваясь хвостом от оводов, она почти скрывалась в ивняке. Нет, она была ни при чем: сюда, в солнечное царство, скакали другие кони. «Прорвались!» — пронеслось у меня в голове и, оцепенев от ужаса, я некоторое время лежал не шевелясь. Все было кончено: красные не смогли остановить карателей, и те, расправившись с отцом, теперь скачут сюда. Жуткие картины замелькали перед моими глазами: перекошенное от злобы лицо Гамлера, убитый Сандига…

Из-за поворота показались всадники. Их было только двое: впереди — мой отец, а за ним — Гамлер.

— Андриан Ефимович, он где-то здесь. Вот его лошадь, — сказал подполковник неправдоподобно спокойно.

— В самом деле, — отозвался отец, — наверно спрятался, паршивец, в ивняке.

— На вашем месте…

Я так и не узнал, что сделал бы Гамлер на месте моего отца, потому что в это самое время в ущелье прогремел выстрел — гамлеровский жеребец вздыбился, я увидел огромные блестящие подкопы и вслед за тем услышал голос Ильи:

— Именем революции приказываю сложить оружие! Подполковник Гамлер в наших руках, выходы из ущелья заняты красными войсками.

Во избежание кровопролития…

Ружейный залп заглушил голос Ильи, застрочил пулемет, к нему присоединился другой, потом все внезапно стихло. Через некоторое время закуковала кукушка:

«Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку!»

Беспокойная птица возвращалась обратно.

— Гамлер, комедия кончена, — сказал отец, слезая с коня. Он не видел лица подполковника, он был дальше от него, чем я.

— Вы правы, Андриан Ефимович, вы правы…

Не отдавая себе отчета в том, что делаю, я машинально выбрал в колчане стрелу с медным наконечником, вставил ее в лук и натянул тетиву. Не помню теперь, как это случилось, но едва подполковник взялся за кобуру, я разжал пальцы. Тонко дзинькнула тетива, и стрела — я отчетливо видел это — разбила ненавистное пенсне.

— А-а! — взвизгнул Гамлер и выхватил револьвер.

Будто шмель ужалил меня в плечо, замелькал перед глазами слюдяными крылышками, плюхнулся мне на голову, придавил огромным мохнатым мешком… Потом закачалась ветла, закачались большие зеленые звезды.

— Чегрэ, Чегрэ, Клима, Клима, Чегрэ, — говорил кто-то, поглаживая мой лоб холодной рукой. Так и есть, это маленькая Чегрэ, самая красивая девочка из таежного селения. Горячие камни, невыносимо горячие камни жгли мне голову, грудь…

Потом я видел волны, каюту на шхуне с поэтическим именем «Дафна», видел своего друга Коську. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я очнулся.

Не было маленькой Чегрэ, не было Коськи — я лежал в тени ветлы, рядом со мной лежал отец с простреленной грудью. Я поискал глазами, но Гамлера не увидел, лишь его конь мирно пощипывал траву у моих ног.

— Клим, ты слышишь меня, Клим? Сокровища принадлежат Республике… Бери их, держи крепко, всю жизнь… — Это говорил отец, говорил тихим, очень тихим голосом, я едва слышал его. Он бредил.

Потом я видел много бородатых людей. Они стояли над нами с обнаженными головами. Кто-то из нас умер…

ЭПИЛОГ

Я всегда вижу его живым, большим и сильным вождем свободных ангуонов, в небрежно накинутой мантии верховного кармелина.

— Мой сын, ты хочешь знать, какому богу поклонялись древние святоши? — слышится мне, и отец, ласково щурясь, смотрит на меня серыми задумчивыми глазами. — Золотому, мой друг, золотому, потому что сам Керун, внук Дагомара, основателя храма Благоденствия, очень любил золото…

Меня часто спрашивают дети: нашли ли мы тогда сокровища, и я всегда отвечаю им: нашли. Нашли, потому что сокровища, во имя которых погиб мой отец, — это не золото, они во много раз ценнее всех золотых запасов земли. Эти сокровища — счастье поколений.

А Гамлер? Неужели он до сих пор бродит по земле, как привидение в страшных сказках?

Бродит. Говорят, видели его сыновья Сарла. Обросший, кривоглазый, он вышел однажды к морю. Похожий на гориллу, он стоял, опершись черными длинными руками на горелый сук, и смотрел на людей, оскалив желтозубый рот.

— Сокровища, мои сокровища, — только эти слова он помнил. Больше он не помнил ничего.

По другим сведениям, Гамлера видели в Сан-Франциско, в Америке.

Примечания

1

Ай-ай! Худо, так нельзя!

Content

Сокровища ангуонов

ОТЕЦ

КАМЕННАЯ ГРОБНИЦА

ЖИЛ КОРОЛЬ

У СТАРЫХ КАЗАРМ

ЗА НАМИ СЛЕДЯТ

ДАГИЛ — СЫН ПРОСЛАВЛЕННОГО КЕРУНА

«ДРУЗЬЯ» ВСТРЕТИЛИСЬ ВНОВЬ

Я РАЗЛИЧАЮ ЦВЕТА

СОКРОВИЩА В ОПАСНОСТИ

ГАМЛЕР МЕНЯЕТ МАРШРУТ

СНЫ И ЯВЬ

НОЧНОЙ ДЕСАНТ

«ЛАСТОЧКИНО ГНЕЗДО»

ИХ БОГ — ЗОЛОТО

ГОЛОС ВЕКОВ

СЛУЧАЙ НА БИВУАКЕ

МАНГА! МАНГА!

ПОДАРОК ЧЕГРЭ

СМЕРТЬ ШРАМА

ВЫСТРЕЛЫ В НОЧИ

ЛЕСНОЙ ЧЕЛОВЕК

РАЗВЕДКА

ПОСЛЕДНИЙ ПОЕДИНОК

ЭПИЛОГ

Примечания