Александр Дюма

Карл Великий

I

КАК НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЙ ПРИНЦ ВЕНЕМАН ОГОВОРИЛ ПРИНЦЕССУ ХИЛЬДЕГАРДУ, И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО

Еще при жизни короля Пипина Карл Великий женился на славной принцессе Хильдегарде, и не потому, что она была знатного происхождения, ведь она была дочерью простого рыцаря, а потому что была она набожна и покорна.

И вот случилось так, что на следующий год после восхождения нового короля на престол неверные снова собрали немалые силы в Саксонии и Венгрии; король Карл Великий поручил заботу о супруге своему брату Венеману, а сам во главе войска двинулся против язычников.

Карл Великий был уже тем, чем обещал стать с самого детства, когда еще жил у мельника, то есть отличным наездником с развевающимися черными волосами, смуглолицым и суровым с виду воином; росту же в нем было восемь его собственных футов[1], а ступни у него были предлинные, недаром еще и ныне его ступня служит мерой длины, зовущейся королевским футом. Его лицо было шириной в пядь, а лоб — в его собственный фут; брови были длиной с его нос, то есть полпяди каждая, и нависали над столь ярко сверкавшими глазами, что тот, на кого он обратил гневный взгляд, не мог пошевелиться и цепенел. Король ел мало хлеба, зато за раз съедал четверть барашка, или пару куриц, или гуся, или павлина, или журавля, или целого кролика. Он был так могуч, что одним ударом меча, прозванного Озорником, мог разрубить всадника вместе с конем; порой ему случалось, взяв в руки четыре подковы, играючи согнуть их все разом, или, посадив на руку воина в доспехах, поднять его легко, без всяких усилий, на уровень своего плеча, а спустя минуту опустить наземь.

Читатель может догадаться, что язычникам нелегко было решиться пойти на него войной; но чем более он их уничтожал, тем их становилось все больше; вот почему вместо года, как рассчитывал Карл Великий, кампания продолжалась уже два с половиной года, и конца ей не было видно.

Тем временем случилось так, что Венеман, искушаемый, вне всякого сомнения, демоном, безумно влюбился в принцессу Хильдегарду, заботу о которой доверил ему брат, и в надежде на то, что принцесса ответит взаимностью на его пагубную страсть, он пустил в ход, чтобы ей понравиться, всю свою обходительность. Хильдегарда принимала все эти знаки внимания либо как дань уважения к ее высокому положению, либо как вольности, позволительные между близкими родственниками. Венеману необходимо было высказаться яснее, что он однажды и сделал, оставшись с королевой наедине. Однако Хильдегарда приняла его признание в любви с достоинством: она надеялась, что ее холодность излечит влюбленного. Но не тут-то было: несколько дней спустя, снова оказавшись с королевой вдвоем, он не только посмел опять заговорить с ней о любви, но, когда она хотела удалиться, удержал ее силой и пригрозил, что ежели она не разделит его чувств, он покончит с собой у нее на глазах. Хильдегарда от изумления и стыда не могла поначалу вымолвить ни слова; поразмыслив о том, что она одна, вдали от супруга, находится почти в полной власти своего деверя, она решила действовать хитростью, чтобы раз и навсегда избавиться от его преследований.

Она притворилась, будто тронута силой его страсти, выражавшейся в подобных вспышках, и ее неприступность день ото дня ослабевает; наконец она дала согласие на свидание с ним, но, будто устыдившись своей слабости, потребовала, чтобы встреча состоялась в одной из самых дальних комнат замка. Ослепленный любовью, Венеман принял все ее условия и первым пришел в указанную королевой неосвещенную дальнюю комнату, где вскоре должна была появиться и она. Спустя некоторое время он услыхал шаги, однако они замерли на пороге; вдруг дверь захлопнулась и из-за нее послышался голос королевы:

— Надеюсь, дорогой деверь, что прохлада этих стен успокоит вашу кровь. Побудьте здесь до возвращения императора.

Заскрежетали засовы. Венеман понял, что его провели и он стал пленником.

В первые минуты его охватило бешенство. Венеман едва не разбил голову о стены; однако вскоре он смекнул, что лучше схитрить и нанести ответный удар тем же оружием, каким был поражен он сам.

На следующий день одна дама из свиты королевы, пользовавшаяся полным ее доверием, принесла пленнику поесть. Эта комната служила раньше убежищем одной отшельнице, долгое время замаливавшей там какой-то страшный грех, и потому в стене был проделан ход: через это отверстие доверенная королевы и подавала пленнику обед и ужин. Первые пять-шесть дней он ел и пил, словно оставался на свободе, но в начале второй недели стал жаловаться, что впал в немилость, потом начал есть все меньше, приговаривая, что если королева его не простит, он уморит себя голодом. Камеристка Хильдегарды, которая знала, что Венеман злобен и хитер, поначалу рассмеялась в ответ на его угрозы; но в один прекрасный день он, как и предупреждал, вовсе отказался от еды и три дня кряду упрямо не притрагивался к пище, которую ему приносили. Наконец на третий день он умирающим голосом попросил доверенную королевы передать своей хозяйке, что он умоляет ее прийти и выслушать его покаяние: он не хочет умереть без ее прощения. Напуганная решимостью своего деверя и обрадованная его обращению к добрым чувствам, Хильдегарда поспешила к двери темницы и спросила у деверя, правда ли то, что ей сказали о его раскаянии. Венеман принес страшную клятву в том, что излечился от своей безумной страсти; а умирает он не из-за любви, но потому, что не чувствует в себе достаточно мужества, чтобы признаться и тем навлечь на себя гнев брата, которого он так жестоко оскорбил; тогда добрая принцесса, тронутая его угрызениями совести, не только отперла дверь, но и пообещала, что сохранит в тайне полученное от него оскорбление.

Венеман вновь появился при дворе, и никто даже не подозревал, что произошло. Его отсутствие объяснили тайной миссией, и ни единая душа не догадывалась об истинной причине его исчезновения. Несколько дней спустя прибыл курьер Карла Великого и привез депеши, в которых сообщалось и о победе, и о скором его возвращении.

Эти известия обрадовали добрую принцессу Хильдегарду; Венеман же не мог до конца поверить, что она, как обещала, сохранит тайну, и потому решил ее опередить и выехать Карлу Великому навстречу. Он пустился в дорогу в сопровождении всего нескольких слуг и, съехавшись с ним в пятидесяти милях от замка, попросил позволения переговорить с королем без свидетелей, предупредив, что должен передать ему сведения чрезвычайной важности. Эти «важные сведения» были ложным обвинением в супружеской измене, так ловко выстроенным, что король Карл, который не мог и предположить в брате намерения его обмануть, поверил во все его россказни. Будучи убежден в том, что может вернуться в Вейхенштефанский замок, только когда смоет пятно публичного оскорбления, нанесенного королевой его чести, он приказал Венеману выехать вперед и отвести королеву в огромную башню, находившуюся в пятнадцати милях от замка, в дремучем лесу. Сам же он остановился там, где стоял, не желая возвращаться в замок до тех пор, пока не будут исполнены его приказания.

С той минуты, как королева увидела, что Венеман уехал, она заподозрила неладное; однако она надеялась, что Карл Великий не осудит ее, не выслушав; вот почему она доверчиво ожидала его возвращения, как вдруг солдаты схватили ее и отвели в башню вместе с ее любимой камеристкой.

К счастью, камеристка была женщиной сообразительной, и как только стала догадываться, что ее хозяйке грозит беда, она собрала все драгоценности и золото, которые и взяла с собой в башню; а уже на следующий день их с королевой неволи она прознала, что только что погибла жена привратника — шла через лес в непогоду и толстая ветка упала ей на голову, изуродовав лицо до неузнаваемости; камеристка кликнула привратника и, указав на выложенную на столе гору золота и драгоценностей, сказала ему, что все это он получит, ежели положит тело своей жены в кровать королевы и скажет, что королева убилась, выбросившись из окна башни; тем временем королева и камеристка надеялись убежать за пределы Аллемании, куда они обещали никогда не возвращаться. Привратник понял, что у него в руках — отличное средство разбогатеть, и согласился; он уложил тело жены в постель королевы, в тот же вечер принес доброй принцессе Хильдегарде и ее камеристке платья странниц, и обе женщины пошли по дороге, ведшей в Рим.

И правильно они поступили, потому что Венеман, добившись от Карла Великого приказа убить королеву, послал двух слуг в башню; они прибыли к пяти часам утра для исполнения приказания своего хозяина; но привратник им рассказал, что накануне вечером добрая принцесса Хильдегарда бросилась с террасы во двор, и когда он показал им изуродованное тело, лежавшее на кровати, убийцы поверили рассказу привратника, возвратились к приславшему их и поведали о том, что королева не дождалась заслуженного наказания и покончила с собой: ее тело они видели собственными глазами.

Этот рассказ лишний раз утвердил славного короля Карла Великого в мнении, что его супруга виновна, зато доверие к Венеману возросло — ведь он в отсутствие короля так заботился о его чести!

А Хильдегарда и ее спутница отважно пустились в путь и через полтора месяца добрались до святого города Рима. Там первой заботой благочестивой принцессы было обойти все церкви и подойти под общее благословение, которое ежегодно посылает папа всему христианскому миру; исполнив свой долг, добрая королева решила посвятить себя уходу за нищими больными; по примеру всех благородных дочерей той эпохи она изучала свойства лечебных трав и умела лечить раны: она стала готовить снадобья, угодные Богу. Спустя некоторое время Рим облетела весть о чудесных исцелениях, творимых дамой Долорозой, — это имя приняла добрая принцесса Хильдегарда, и однажды папа Адриен, увидев ее при выходе из церкви, благословил ее особо.

Скоро странники, возвращавшиеся из Рима, стали рассказывать при дворе Карла Великого о чудесах, ежедневно совершаемых благодаря знаниям или молитвам дамы Долорозы: она могла одним прикосновением излечить паралитиков, хромых, слепых. И случилось так, что Господь ниспослал Венеману наказание: тот заболел и потерял зрение. Венеман отнюдь не заблуждался на сей счет и понимал, что поразившее его несчастье — Божья кара; он искренне раскаялся в содеянном злодеянии, но не смел признаться грозному Карлу, потому что первые минуты гнева короля были подобны буре. Венеман испросил у брата позволения сопровождать его в надежде на чудесное исцеление у дамы Долорозы. Король, горячо любивший Венемана, охотно согласился.

Когда в Риме стало известно о прибытии короля Карла, новость эта обрадовала папу, кардиналов и народ, потому что у христианского мира не было лучшего защитника, чем благочестивый король франков. Но больше всех ликовала принцесса Хильдегарда, потому что предчувствовала, что это путешествие было внушено Небом, которое должно вознаградить ее за все ее страдания и предоставить еще неведомый ей самой способ доказать свою невиновность. Все время вплоть до прибытия короля она провела на коленях пред алтарем, поднимаясь только затем, чтобы помочь больным или страждущим, которые тоже вкушали плоды ее страстной молитвы: они скорее поправлялись или находили утешение.

Карл торжественно вошел в Рим в окружении кардиналов, высланных папой ему навстречу, а сам папа с большими почестями встречал его в своем дворце. Венеман находился рядом с братом и, несмотря на слепоту, разделял с Карлом оказываемые им почести; однако как только прием был окончен, он спросил, где живет дама Долороза, и приказал передать ей, что завтра же будет у нее. Дама Долороза отвечала, что для нее большая честь принимать у себя брата короля франков и что она будет ждать его.

Венеман явился к даме Долорозе в назначенный час, умоляя употребить всю свою силу и вернуть ему зрение.

— Господин! — сказала она ему, прежде чем начать исцеление, — именем Бога-отца, Бога-сына, Бога — Святого Духа и Пресвятой Девы Марии заклинаю вас: очистите свою душу, облегчите ее от всех грехов. Встаньте на колени и исповедуйтесь в своих грехах: ежели вы искренне не раскаетесь, мои знания и молитвы будут бессильны вам помочь.

— Увы! Увы! — вскричал Венеман, опустившись на колени и ударив себя кулаком в грудь. — Признаю, что я великий грешник, но ни один из моих грехов — правду сказать, это не просто грех, а настоящее злодеяние — не отягощает так мою совесть, как злоба, заставившая меня подло оклеветать чистейшую и добродетельнейшую женщину, несправедливо убиенную в результате этой клеветы; и если я в самом деле должен испросить у Господа прощение, прежде чем исцелиться, то боюсь, что мне так и придется умереть слепым.

— Признались ли вы в совершенном злодеянии тому, кто после Господа Бога нашею более других пострадал от этого преступления, будучи вашим господином на земле? — спросила Долороза.

— Увы! — ответствовал Венеман. — Я не раз испытывал желание во всем ему признаться и вижу теперь, что это было мне внушением свыше; но я так никогда и не решился, потому что знаю того, кого я оскорбил: его гнев подобен грому небесному, он грохочет, падает на голову виновного и поражает насмерть.

— Есть нечто такое, чего следует опасаться более, нежели гнева человеческого: это гнев Божий, — отвечала праведница, — повторяю вам, что ничего не смогу сделать для вашего исцеления. Признайтесь в совершенном зле, и я обещаю прежде всего заступиться за вас перед королем Карлом; а когда он вас простит, я молитвами испрошу для вас прощение Божие.

Виновный задрожал всем телом при мысли о том, какой гнев он навлечет на себя этим признанием; однако он взял себя в руки и, поднявшись с колен, проговорил:

— Вы правы; лучше принести в жертву свою жизнь, нежели погубить душу; лучше быть наказанным в этом мире, чем в мире ином; проводите меня во дворец, святая женщина; будьте свидетельницей моего покаяния, выслушайте признание в совершенном злодеянии и защитите меня, как обещали, от гнева короля.

Дама Долороза набросила вуаль и последовала за Венеманом, который приказал отвести его в папский дворец. Король Карл беседовал в это время о делах христианства с папой Адриеном; однако Венеману так не терпелось признаться в том, что он скрывал все эти три года, что он вошел в комнату, где находились его брат и папа римский. Дама Долороза, не поднимая вуали, встала за дверью.

Карл удивился, приметив беспокойство в лице Венемана, и спросил, что с ним. Тот, не отвечая, пал на колени перед братом-королем и с рыданиями, ударяя себя в грудь, исповедался в злодеянии, а потом стал молить о прощении. Карл на мгновение лишился дара речи; но как только он понял, в какое ужасное преступление он сам был втянут из-за клеветы брата, на смену изумлению пришло возмущение, и, выхватив меч с рычанием, подобным львиному рыку, он занес его над головой виновного. Видя все это, дама Долороза метнулась от двери, где она находилась, и протянула руку, останавливая супруга, а другой приподняла вуаль.

Карл Великий в изумлении замер: он узнал Хильдегарду.

Добрая принцесса приложила палец к губам; подойдя к Венеману, по-прежнему стоявшему на коленях и ожидавшему удара, она подула ему на глаза, и спала чешуя, мешавшая ему, как св. Павлу, видеть. Первой, кого разглядел перед собой виновный, была та, которую он считал погибшей по его вине. Он снова закрыл глаза и, умоляюще сложив руки, воскликнул:

— О святая женщина! Верните мне темноту, в которой я до сих пор пребывал: лучше я буду незрячим, нежели меня будет преследовать тень загубленной мною женщины.

— Это не тень, брат мой, — возразила Хильдегарда. — Это ваша сестра, чудесным образом спасенная десницей Всевышнего, дабы простить вас; Господь Бог наградил ее сверх всякой меры, возвращая ныне супругу, господину и королю.

С этими словами она поворотилась к Карлу; тот раскрыл объятия и прижал ее к груди.

Папа Адриен благословил супругов, которых вновь соединил Господь милосердный; по просьбе Хильдегарды Карл простил Венемана, и они все вместе уехали в Аллеманию.

II

КАК КОРОЛЬ КАРЛ, БУДУЧИ НА ОХОТЕ, ОТКРЫЛ ГОРЯЧИЙ ИСТОЧНИК И РЕШИЛ ПОСТРОИТЬ ВОСХИТИТЕЛЬНУЮ ЦЕРКОВЬ НЕПОРОЧНОЙ ДЕВЫ МАРИИ

Из всех забав, которые король Карл позволял себе, дабы отвлечься от занятий политикой и военных забот, больше всего он любил охоту; он говорил, что это удовольствие — единственное в своем роде, ведь король может, забавляясь, заодно позаботиться и о своем народе, потому что он отстреливает либо кровожадных животных, нападающих на стада, либо животных трусливых, разоряющих поля.

Все в его огромной империи знали о его страсти к охоте; и вот однажды во время утреннего выхода он увидел посланцев Франкенберга, доставивших от своего господина приглашение поохотиться в лесах, прилегающих к старому замку, и подгородных деревнях, потому что там развелось столько диких животных — медведей и ланей, волков и оленей, — что ни одно стадо не возвращается в овчарню целым, а урожай в полях съеден на корню.

Никакое приглашение не могло бы доставить Карлу Великому большего удовольствия, чем такая просьба. Вот уже три месяца, как он не держал в руках ни меча, ни лука, ни копья; правую его руку, не привыкшую к долгому бездействию, даже свело ревматизмом, который король надеялся излечить в движении. Он приказал пикейщикам собрать своры и выехал с самыми верными слугами на охоту в Франкенбергские леса.

Прибыв на место, Карл убедился собственными глазами в том, что его не обманули: леса кишели дикими зверями, так что вначале и охотиться-то было почти невозможно, потому что даже лучшие собаки сбивались со следа, Что же тогда сделал король Карл? Он оставил собак и приказал организовать большую облаву, которую повторяли до тех пор, пока на три четверти не перебили всех животных; тогда он снова стал охотиться, как обычно, с пикейщиками и собаками; но вопреки его ожиданию он не чувствовал облегчения в правой руке и с трудом мог ею пошевелить.

И вот случилось однажды так, что король Карл, охотившийся на старого кабана, в пылу погони заехал в ту часть леса, что была ему совершенно незнакома. Он скакал так стремительно, что всего несколько собак поспевали за ним, и король Карл, благодаря резвым ногам своего доброго коня продолжал в одиночку преследовать кабана; однако скоро кабан обессилел и, видя позади себя лишь нескольких собак и одного-единственного охотника, остановился, чтобы дать им отпор; будучи приперт к дереву, он так ловко стал работать клыками, что в один миг выпустил кишки четырем или пяти преследовавшим его псам.

Видя, что кабан вот-вот вырвется у него из рук, король Карл взял крепкую рогатину и, несмотря на боль в правой руке, стал наносить ему столь сильные удары левой рукой, а его конь так ловко увертывался от ударов кабана, что королю все-таки удалось прижать зверя рогатиной к дереву, а потом и вонзить ее в самое сердце.

Схватка была продолжительной, а славный конь короля Карла был так разгорячен скачкой и боем, что, почуяв в нескольких шагах ручеек, он понес своего хозяина в ту сторону; однако, когда они выехали на берег, добрый король, относившийся к животным, словно к разумным существам, и опасавшийся, как бы разгоряченный конь не простудился, напившись холодной воды, похлопал его по шее, приговаривая:

— Потерпи немного, красавец: мы слишком разгорячены, «чем прохладнее и прозрачнее эта вода, тем она опаснее.

Словно понимая, о чем говорит хозяин, к голосу которого он привык, конь повернул к нему голову, благодаря его за заботу; при этом он нечаянно ступил в ручей и, заржав от боли, взвился на дыбы: если бы король не был опытным наездником, он, вне всякого сомнения, вылетел бы из седла.

Карл отлично знал своего коня и понял, что без причины тот не стал бы волноваться; король спешился и, решив, что его верный конь поранился об острый камень, опустил правую руку в воду, чтобы нащупать этот камень на дне ручья. Теперь пришла его очередь вскрикнуть и отскочить назад: вода в ручье была нестерпимо горячей, хотя поблизости не видно было огня, который бы ее нагревал.

Король Карл подумал было, что это игра воображения, и, снова подойдя к ручью, опять опустил в воду руку, но на сей раз с большей предосторожностью, чем вначале; к величайшему его изумлению вода оказалась такой же горячей; он в третий раз опустил правую руку в ручей и убедился в том, что не ошибся и перед ним то ли чудо, то ли неведомое природное явление.

Король Карл огляделся: ручей протекал в живописной лощине, окруженной со всех сторон поросшими лесом холмами; птицы пели во славу Господа, густая зеленая трава радовала глаз, а воздух был столь чист и свеж, что королю казалось, будто он очутился в зеленом раю. Король дал себе слово вернуться сюда на следующий день вместе со служившим еще его отцу Пипину придворным мудрецом, сильно состарившимся с того времени, как читатель видел его на страницах этой книги; с тех пор ученый старик преуспел в науках и премудростях. Чтобы не заблудиться, король надламывал ветки на росших вдоль дороги деревьях: на следующий день они должны были служить ему проводниками. Король делал это правой рукой и с радостью обнаружил, что рука его почти не причиняет боли.

На следующий день, не сказав никому ни слова о своей находке, он возвратился на то же место с мудрецом; беспокоясь, не остыл ли за ночь ручей, он спешился первым и поскорее опустил руку в воду, дабы убедиться, что вода все так же горяча: она показалась ему еще горячее, чем накануне, потому что его состояние улучшилось и к руке возвратилась чувствительность. Он приказал мудрецу последовать его примеру; но рука старика не могла сравниться с загрубевшими ладонями Карла, привыкшими иметь дело с копьем, мечом или шпагой: старик обварился до кости.

Обжегшись, мудрец сел на берегу и задумался, а король Карл, не разбиравшийся ни в физике, ни в геологии, по-прежнему пытался найти этому явлению какое-нибудь видимое объяснение; он стал подниматься вверх по течению ручейка к истоку, надеясь найти там какой-нибудь огромный котел, кипевший на большущей печи; пока он поднимался, он все время щупал воду и убеждался в том, что она становится все горячее; так он окончательно утвердился в своем мнении. Но, дойдя до истока, он, к величайшему своему изумлению, увидел, что ручей берет начало из земли, как обычный родник; он еще раз окунул руку: теперь вода показалась ему нестерпимо горячей. Когда король Карл вернулся на то место, где оставил старика, кожа у него на руке облезла, однако он мог ею действовать как никогда свободно.

Мудрец по-прежнему сидел, размышляя о своем. Спустя некоторое время он вынул записные таблички и стал делать расчеты; потом зачерпнул воды из ручья в ракушку, попробовал воду на язык, продолжил расчеты и скоро объявил, что эта горячая вода имеет температуру от 46 до 48 градусов и содержит большое количество соляной, угольной и серной кислот; она должна помогать при проказе и ревматизме. Карл, на себе испытавший действие этой воды, вынужден был признать, что его звездочет — мудрый ученый, и стал относиться к нему с еще большим почтением. Старик-философ чистосердечно признался, что не может объяснить, почему вода в ручье горячая: на все воля Божья. Как видят читатели, это был такой ученый, каких уж больше нет: когда он чего-нибудь не знал, он так и говорил, что не знает.

Как бы там ни было, король Карл, чудесным образом излечившийся от ревматизма, не пожелал, чтобы это драгоценное открытие было потеряно для человечества; он решил, что построит на этом месте церковь в честь Пресвятой Девы Марии, потому что этот благодатный источник он нашел в день Богородицы. Король поручил своему мудрецу заказать архитектору самую красивую церковь, которую только можно было вообразить, дабы она свидетельствовала и о его собственном величии, и о его особом благоговении перед Богоматерью.

Обсудив все это, король Карл оставил старику внушительную сумму и уехал в Вейхенштефанский замок, куда призывали его неотложные заботы королевства.

III

КАК МУДРЕЦ, НЕ ИМЕЯ БОЛЕЕ ДЕНЕГ, ОДОЛЖИЛ ИХ У САТАНЫ И КАК МУДРЕЦ ОБМАНУЛ САТАНУ

Исполняя волю своего хозяина, мудрец пригласил архитектора из Константинополя, а также собрал лучших мастеровых, каких только мог найти, владевших искусством росписи и мозаики; он поручил наблюдать за работой юноше, своему ученику, которому доверял, как себе. Звали этого молодого человека Эгинхардом.

Благодаря опытному архитектору, искусным мастеровым и особенно деньгам, раздаваемым щедрою рукой старика, церковь скоро поднялась с земли и стала расти на глазах. Вот уже она стала выше самых высоких деревьев; восхитительные мраморные колонны были доставлены из Равенны и Рима; уже были отлиты двери и бронзовые решетки, как вдруг в один прекрасный день старик обнаружил, что у него остался последний мешок с золотом.

Мудрец сейчас же отправил к королю Карлу гонца с просьбой прислать денег вдвое больше того, что Карл оставлял, потому что, по подсчетам архитектора, церковь готова лишь на треть. Но гонец прибыл в неудачное время: Витикинд только что разбил всех до единого наместников короля Карла, так что тот был вынужден собрать новое войско и лично двинуться против страшного саксонца; на этот поход и употребил он все свои сбережения, не имея возможности выделить на церковь ничего из своей казны; но и церковь ему очень хотелось достроить, а потому он приказал передать ученому старику, что, раз тот начал строить эту церковь, он и должен закончить это дело; пускай раздобудет денег где хочет, а ежели не достанет денег, пусть сам сделает золото, что, конечно же, не составит труда для такого знающего человека, как он; как бы то ни было, но к своему возвращению король надеялся увидеть собор завершенным: нет такого даже самого благочестивого короля, который не бывал бы в дурном расположении духа, а в такие минуты он неблагодарен и несправедлив. И, как мы уже сказали, гонец застал короля Карла в одну из таких минут; он ни о чем больше не стал расспрашивать и поспешил передать мудрецу ответ Карла слово в слово.

Ответ этот привел доверенного человека короля в замешательство. Как уже знают читатели, у него оставался последний мешок с деньгами, которые истаяли к тому времени, как гонец возвратился назад. Старик знал, что пытаться занять денег — затея совершенно бессмысленная. Что же до того, чтобы изготовить золото, то в минуты тщеславия, когда даже самый скромный человек не принадлежит себе, он действительно не раз говорил, что может сделать его, сколько пожелает; однако когда доходило до дела, то славный философ, отнюдь не обольщавшийся на счет своей науки, признавал, что это если не невозможно, то, во всяком случае, очень трудно; и одно из непременных условий при изготовлении золота — наличие немалого количества денег, а как мы только что еще раз сказали, старик уже истратил последние монеты.

Все его мысли были заняты тем, как разгневается король Карл по возвращении из похода, когда увидит, что собор готов только на треть. Вдруг ему доложили о том, что какой-то незнакомец хочет с ним поговорить. Когда мудрец занимался подсчетами или предавался размышлениям, он бывал не в духе, ежели его беспокоили; старик приказал лакею пойти узнать имя незнакомца. Лакей вернулся и сообщил, что того зовут мессир Эвриан. Философу это имя ни о чем не говорило. Он собирался было сказаться больным, когда лакей прибавил, что незнакомец велел доложить, что прибыл издалека, дабы вызволить придворного мудреца из затруднительного положения, в котором тот очутился. Последнее замечание настолько отвечало душевным переживаниям старика, что он приказал немедленно впустить незнакомого господина. В следующее мгновение мессир Эвриан появился на пороге.

Это был красивый молодой человек не старше тридцати лет, одетый по последней моде того времени, и был он скорее похож на человека, который занимает деньги, а не ссужает золотом. Только его перчатки цветом не отвечали моде, а сапоги были такие остроносые, что было непонятно, что бы значила эта экстравагантность, — ведь в ту эпоху все, напротив, носили обувь с тупыми мысами.

Впрочем, ученый муж был слишком поглощен одной-единственной мыслью и не обратил внимания на эти мелочи; и потом он понятия не имел о привычках молодежи и не мог вот так, с первого взгляда, определить, на что способен мэтр Эвриан; он принял его открыто, с улыбкой — спутницей надежды; желая быть вежливым с человеком, беспокоившимся о том, чтобы вызволить его из затруднительного положения, мудрец предложил ему присесть, на что мэтр Эвриан согласился с непринужденностью и самодовольством щеголя.

Все смешалось: занимал деньги старик, ссужал их молодой человек. Старик, словно юноша из хорошей семьи, не имел ни земель, ни залогов, которыми он мог бы гарантировать свой заем, и это приводило славного философа в крайнее замешательство — он довольно знал людей, как знал и то, что в этом презренном мире ничего не бывает задаром; вот почему в голове его вертелся комплимент мэтру Эвриану: он знал, что лесть — разменная монета того, у кого нет других денег. Вдруг молодой человек, насмешливо на него поглядывая и покачиваясь вместе со стулом, словно угадал его мысли и неожиданно спросил:

— Итак, бедный мой философ, у нас нет больше денег, не так ли?

— Клянусь честью, вы ловкий человек, мэтр Эвриан: вы сразу попали в точку, — отвечал ученый старик, не пытаясь скрыть свое финансовое положение.

— А король Карл не внимает голосу разума, если вбил себе что-нибудь в голову; он хочет, чтобы строительство продолжалось, будто мы купаемся в золоте?

— И это верно, — со вздохом кивнул старик.

— Значит, если по возвращении он увидит, что собор не готов, он рассвирепеет, вот что нас обескураживает?

— Все обстоит именно так, как вы говорите.

— Я пришел помочь вам выпутаться из этого положения, — продолжал мэтр Эвриан, упершись руками в колени и глядя мудрецу прямо в глаза.

— Вы, стало быть, можете ссудить меня деньгами? — полюбопытствовал старик.

— Разумеется, — отвечал мэтр Эвриан.

— И много вы могли бы мне одолжить?

— Сколько пожелаете.

— Дьявольщина! — вскричал старик.

— Как? — переспросил мэтр Эвриан.

— Что вы сказали?

— Прошу прощения, мне показалось, что это вы мне что-то сказали.

— Какой залог от меня требуется? — спросил мудрец.

— Да так, сущая безделица.

— Какая же?

— Я прошу душу первого, кто войдет в церковь после ее освящения, и только!

— Так вы, стало быть, дьявол? — опуская очки на нос и с любопытством глядя на мэтра Эвриана, проговорил мудрец.

— К вашим услугам! — привстав со стула, с поклоном отвечал Сатана.

— Очень рад знакомству, — поднимаясь и кланяясь в ответ, заметил старик.

— И что вы скажете?.. — продолжал Сатана.

— Скажу, что дело может сладиться, — молвил философ.

— Так я и думал, — обрадовался Сатана.

— А деньги у вас при себе? — полюбопытствовал старик.

— В этом кошеле, — отвечал Сатана, похлопывая себя по мошне.

— Вашему дьявольскому величеству угодно посмеяться: чтобы окончить строительство собора, мне понадобится больше миллиона, а в этот кошель едва ли войдет пятьсот золотых экю.

— Ваше философское величество шутит, — подхватил Сатана, — ведь вам известно, что мы, бедные дьяволы, владеем множеством секретных фокусов, неведомых человеку.

— Объяснимся начистоту! — предложил философ.

— С удовольствием! — кивнул Сатана.

— Я вас слушаю.

— Вам известна история Вечного Жида?

— У которого было при себе всегда пять грошей? Отлично известна!

— Ну, так мой кошель сделан из той же материи, что и подкладка его кармана; отличие заключается в том, что вместо пяти грошей в нем пятьсот золотых экю.

— Иными словами: сколько из него ни доставай…

— …они не убывают.

— Понимаю, понимаю…

— Ну и отлично!

— …однако сомневаюсь…

— Будьте осторожны: сомнение едва не погубило Фому-неверующего.

— Ну да; правда, Фома сомневался в словах Господа, а уж каково было бы его неверие, ежели бы он имел честь беседовать с дьяволом!

— Справедливо! — согласился Сатана.

— Уж он бы сразу потребовал доказательства, — продолжал философ как бы между прочим.

— Доказательства? — подхватил Сатана. — Извольте!

Он три раза кряду опорожнил кошель на стол перед стариком; тот с величайшим вниманием пересчитал деньги: оказалось ровнехонько пол торы тысячи золотых экю.

— А они не фальшивые? — на всякий случай спросил старик.

— Уж не за жида ли вы меня принимаете? — усмехнулся Сатана.

— Очень хорошо! Полагаюсь на слово вашего величества. Когда же мы заключим договор?

— Уже готово!

— Как так?

— Взгляните сами! — предложил Сатана, подавая ему черный лист, испещренный красными буквами. — Это наш договор, составленный по всей форме и без обмана.

— Вижу, вижу, — кивнул старик. — А ежели случится так, что в моих руках кошель потеряет волшебную силу?

— Сделка будет расторгнута.

— Не угодно ли вам будет отметить это на полях?

— С удовольствием, — улыбнулся Сатана.

Он сделал пометку, как того требовал старик, и подписался первой буквой своего имени; потом он передал договор придворному мудрецу со словами:

— Теперь дело за вами.

— Итак, мы уговорились, — повторил старик, — что вы забираете душу того, кто первым зайдет в церковь?

— Ну да, таков уговор.

— Хорошо, хорошо, — закивал старик, — вам угодно любую душу, не так ли; ежели после того, как я подпишу, вы потребуете у меня душу папы или императора, можно будет счесть вашу просьбу чрезмерной.

— Любую душу! — подтвердил Сатана. — В преисподней один — значит один, а душа папы или императора, как бы ни были тот и другой могущественны, за две не сойдет.

— Значит, любая душа! — повторил философ.

— Любая, — отвечал Сатана.

— Я вижу, вы великодушны. Вот вам моя подпись.

— А вот — полный кошель, — сказал Сатана.

— Ну, стало быть, до свидания, мэтр Эвриан!

— До свидания, господин философ.

— Проводите гостя! — крикнул придворный мудрец ожидавшему в передней лакею.

— Не стоит труда, — молвил Сатана. — Вы же знаете поговорку: «Все дороги ведут в Рим».

С этими словами он топнул, провалился сквозь каменные плиты, покрывавшие пол в кабинете мудреца, и исчез раньше, чем лакей успел отворить дверь.

— Чего изволите? — спросил лакей.

— Ступай за архитектором, — приказал мудрец.

Лакей вышел, а старик сейчас же принялся пригоршнями черпать из мошны золото. Дьявол исполнял свое обязательство на совесть: не успевал старик опорожнить кошель, как тот снова становился полнехонек; когда явился архитектор, мудрец дал ему столько золота, что его хватило бы не только на то, чтобы окончить строительство собора, но и чтобы построить целый дворец. Архитектор не мог прийти в себя от изумления: такого чистого золота ему в жизни своей еще не приходилось видеть; правда, оно попахивало серой; впрочем, чтобы это почувствовать, надо было поднести его к самому носу.

Поскольку никогда до этого архитекторы не отказывались от золота по той причине, что оно попахивает серой, работы, приостановленные было на некоторое время, немедленно возобновились с новой силой, и вскоре колонны выросли, словно грибы, в небо взметнулся купол, а решетки засияли позолотой, как по волшебству; одним словом, спустя полтора года были построены не только собор, но и дворец.

И было самое время: король Карл возвращался из Саксонии и приказал передать, что заедет в Ахен поглядеть, в каком состоянии порученное ученому мужу строительство. Мудрец просил ему ответить, что король может приезжать, когда пожелает, и выразил надежду, что его величество останется доволен.

Карл Великий еще издали заметил сверкающий купол и крышу великолепного дворца на том самом месте, где, когда он отправлялся в поход, был лишь дремучий лес; король был так удивлен, что не мог поверить своим глазам: ведь он в глубине души отлично знал, что денег, которые он оставил мудрецу, должно было хватить едва на половину собора.

Но каково же было изумление короля, когда мудрец, приняв своего господина в дверях дворца, повел его по покоям, показывая великолепные драпировки и дорогую мебель; после осмотра комнат он пригласил его в погреба и показал запертые на три замка дюжину бочек, полных золота. Ради этого несчастный старик целый месяц только и делал, что доставал деньги из кошеля по мере того, как тот наполнялся золотом.

Королю Карлу казалось, будто он грезит; придя в себя от изумления, он спросил славного мудреца, как тому удалось раздобыть такие деньги.

— Государь! — отвечал старик. — Когда приказывает такой грозный повелитель, как вы, приказание должно быть исполнено. Вы приказали мне сделать золото — я его сделал.

Сколь бы неправдоподобным ни казался королю Карлу такой ответ, ему ничего не оставалось, как его принять: впрочем, у него не было причин не верить старику.

Король Карл порешил, что торжественное открытие собора произойдет в праздник Богоявления в следующем году, и пригласил своего брата Льва III, занявшего папский трон в году 795-м от Рождества Христова, приехать для его освящения; папу должны были сопровождать триста шестьдесят пять архиепископов и епископов его королевства.

Приближался день торжественной церемонии. Вот уж и папа Лев III приехал в Ахен и привез королю Карлу тяжелый золотой щит; со всех сторон прибывали архиепископы и епископы, в городе их собралось уже около трехсот человек.

Наконец до освящения собора остался один день. Все стали примечать, что по мере приближения праздника мудрец становился все более мрачным, что обыкновенно случалось с ним, когда он обдумывал какую-нибудь неразрешимую задачу. Вдруг лицо его заметно просветлело, и он пошел к королю Карлу, чего уже давно себе не позволял.

Он застал короля за спором с братом его, Львом III. Они никак не могли договориться о старшинстве. Каждый считал себя вправе войти в собор первым и требовал другого пропустить его на шаг вперед: один — как владыка земной, другой — как глава христианской Церкви.

Едва завидев на пороге мудреца, они стали его просить рассудить их. Тот им сказал, что он тем более рад застать их спорящими, что сам он пришел поведать о затруднительном положении, в котором он оказался из-за собственной неосмотрительности, толкнувшей его на подписание договора с дьяволом; с этими словами он подал им копию договора, по которому душа первого вошедшего в церковь переходила в собственность Сатаны.

Тогда все изменилось; теперь ни тот ни другой не желали входить в церковь; они охотно уступали друг другу право, которое всего четверть часа назад ревностно оспаривали каждый для себя. Однако мудрец их примирил, сообщив, что будут отворены обе створки двери и они войдут в одно время; они могут ни о чем не беспокоиться, лишь бы никто из них не опередил другого.

К вечеру собралось триста шестьдесят три епископа. Дело в том, что епископ Тонгрский и епископ Трирский умерли и им еще не успели подыскать замену.

Накануне праздника Богоявления, то есть того самого дня, на который было назначено открытие церкви, все жители городов и деревень, расположенных на расстоянии пятидесяти лье в округе, собрались вокруг нового собора, двери которого были надежно заперты; во дворце же было полным-полно прелатов, сеньоров и рыцарей.

В десять часов папа и император, оба в парадном облачении, вышли и двинулись мерным шагом, не отставая и не опережая друг друга; один был увенчан тиарой, другой — короной. Позади них выступали по чину сеньоры, прелаты, архиепископы и епископы. Все были в сборе: Господь ради торжественного дня позволил двум усопшим епископам подняться из могилы и прибыть на церемонию.

Подойдя к церковным вратам, папа и император застали там несколько солдат, державших завязанный мешок. Мудрец знаком приказал им остановиться; вынув из кармана ключ, он отпер дверь и толкнул ногой обе створки.

В то же мгновение солдаты развязали мешок, и оттуда выскочил огромный волк. Не видя для себя другого выхода, кроме зияющей пустоты храма, он одним прыжком перемахнул из мешка в церковь; но едва он очутился под сводами собора, как раздался оглушительный вой, и зверь исчез в огненном вихре. Это Сатана в гневе набросился на него, потому что, согласно условиям заключенного с мудрецом договора, был вынужден довольствоваться душой первого вошедшего в церковь, кто бы им ни оказался.

Папа, император, сеньоры, прелаты, архиепископы, епископы, рыцари и простой люд в ответ на дьявольское завывание хором запели священные псалмы и все вместе весело вошли в церковь, такую большую, что в ней разместилось в этот день шестьдесят две тысячи человек, так что все, кто пришел из ближних и дальних городов и деревень, с первого дня до последнего могли принять участие в церемонии освящения собора.

По окончании праздника епископы Тонгрский и Трирский исчезли незаметно для всех: никто не мог бы сказать, ни откуда они приходили, ни куда они ушли. Выходя из церкви, мудрец хотел было достать из волшебной мошны монетку, дабы подать милостыню; однако рука его прошла насквозь: не было больше у кошеля ни дна, ни подкладки.

Однако это была бы слишком безобидная месть, ведь Сатана разгневался не на шутку; улетая, он взмахнул крылом, и оплавилась одна из бронзовых дверей собора, что можно видеть еще и в наши дни; но что такое оплавленная дверь, когда он хотел бы разнести по камням весь этот ненавистный собор! Он долго кружил над землей, раздумывая, как это сделать, как вдруг приметил на берегах Голландии одну из огромных дюн, нанесенных океанским приливом песчинка за песчинкой с первого дня сотворения мира. Он рассудил, что нашел лучшее, что могло быть: похоронить зарождавшийся город под песком; кинувшись на самую высокую дюну со стремительностью морской птицы, он закинул ее себе на плечо; теперь дюна мешала ему лететь, и тогда он пошел пешком по дороге в Ахен.

Однако это путешествие оказалось долгим и утомительным. Дюна, уложенная на плечо, съехала и стала напоминать огромную переметную суму, одна половина которой висела спереди, другая — за спиной. Та половина, что болталась впереди, загораживала дорогу, и Сатана каждую минуту был вынужден справляться, правильно ли он идет. Наконец после долгих мытарств Сатана вышел к реке Мез, перемахнул ее и скоро очутился в долине Э.

Но в это самое время носившийся в горах ветер подул ему прямо в лицо, засыпав песком глаза, так что ему пришлось идти вслепую; вот какого труда и каких мучений стоило ему добраться до Серской долины. Прибыв туда, он повстречал на дороге женщину, возвращавшуюся из Э; она отошла в сторону, чтобы пропустить надвигавшуюся на нее песчаную гору вместе с раздавленным усталостью черным носильщиком.

— Эй, мать! — обратился к ней Сатана. — Далеко ли еще до Ахена?

— Ах, милейший! — отвечала старуха, узнав Сатану и догадываясь, зачем он спрашивает дорогу. — Клянусь Богом, вам еще идти и идти! Ахен!.. Вот поглядите, у меня были совсем новые башмаки, когда я вышла из Э. А теперь, смотрите, как они износились: вот как долго я иду!

Довод показался Сатане настолько убедительным и в особенности наглядным, что тот был просто сражен.

— Ну что ж, — молвил он, — этим ничтожествам нынче удалось избежать моего гнева; но пусть поостерегутся: рано или поздно я их искалечу!

Он уронил дюну, которая при падении развалилась надвое и образовала два холма, возвышающихся ныне над Ахеном и в память об этом событии носящие имена Лосберг и Сан-Сальватор, то есть Хитрая гора и гора Спасителя.

Сатана сдержал слово, хотя и не сразу. В году 1224-м от Рождества Христова Ахен, превратившийся в большой красивый город, был почти полностью уничтожен во время страшного пожара, причину которого, несмотря на неоднократные попытки, установить так и не удалось; впрочем, никто не сомневался в том, что это была месть Сатаны.

IV

КАК СЛАВНЫЙ КОРОЛЬ КАРЛ ПОЖЕЛАЛ, ЧТОБЫ НА СОБОРЕ БЫЛ КОЛОКОЛ, И ПРИГЛАСИЛ ИЗ СЕН-ГАЛЛЕНА ЗНАМЕНИТОГО ЛИТЕЙЩИКА ПО ИМЕНИ МАСТЕР ТАНКО

В день торжественного открытия собора славный король Карл заметил, что отсутствует нечто очень важное: колокол.

Король навел справки относительно того, где живут лучшие литейщики: во Франции, в Италии, в Аллемании или еще где-нибудь. Ему отвечали, что самый опытный литейщик — мастер Танко из Сен-Галлена, прославившийся тем, что отлил большой колокол для Вормского собора. Король Карл припомнил, что слышал звон этого колокола из своего Ингельхеймского дворца, хотя тот находился в пятнадцати лье от Вормса; вспомнил он также, как возрадовалась его душа при звуке этого колокола. Вот он и остановил свой выбор на мастере Танко и отправил гонца в Сен-Галлен с приказанием любой ценой доставить к нему литейщика. Гонец уехал и вскоре прибыл в Сен-Галлен; но в Сен-Галлене ему сообщили, что мастер Танко находится во Франкфурте, где отливает соборный колокол. Гонец поехал во Франкфурт и прибыл туда как раз в ту минуту, когда колокол зазвонил в первый раз к великой чести мастера Танко; гонец передал мастеру предложения короля Карла, и славный швейцарец не стал отказываться.

После почти шестинедельного отсутствия гонец возвратился в Ахен в сопровождении литейщика.

Как же возрадовался славный король Карл, когда узнал, что у него будет колокол! Он приказал немедленно доставить мастера Танко во дворец и спросил, что ему нужно для изготовления колокола.

— Угодно ли королю, чтобы это был хороший колокол? — спросил мастер Танко.

— Я хочу, чтобы это был самый большой колокол, какой вам когда-либо доводилось отливать.

— В таком случае, — отвечал мастер Танко, — мне понадобится десять тысяч ливров бронзы, десять тысяч ливров меди, десять тысяч ливров чугуна, пять тысяч ливров серебра и тысяча ливров золота.

— Это в самом деле все или вам нужно еще что-нибудь? — уточнил король Карл. — Говорите, пока вы здесь, и вам дадут все, о чем вы ни попросите.

— Нет, — покачал головой мастер Танко. — Ежели мне дадут то, о чем я сказал, этого будет довольно.

Король Карл приказал выдать мастеру Танко десять тысяч ливров бронзы, десять тысяч ливров меди, десять тысяч ливров чугуна, пять тысяч ливров серебра и тысячу ливров золота, и мастер Танко принялся за работу.

Но в ту минуту, как он бросал все эти металлы в печь, недобрая мысль пришла ему на ум: а что, ежели он положит в колокол только четыре тысячи ливров серебра да восемьсот ливров золота? Ведь от этого так мало изменится голос колокола, что никто и не заметит, а он таким образом прикарманит тысячу ливров серебра и двести ливров золота; присовокупив это к тому, что у него уже есть, а также к вознаграждению, обещанному за колокол королем Карлом, он сможет сколотить небольшое состояние, что позволит ему оставить тяжелую работу. Подобная мысль впервые посетила Танко, и он долго гнал ее от себя; но, как говорит пословица, в приотворенную ангелом дверь сам черт пролезает; вот так и случилось, что черт пролез в дверь к мастеру Танко. Мастер Танко не устоял перед соблазном и, утаив из тридцати шести тысяч ливров металлов тысячу ливров серебра и двести ливров золота, зашил их в матрац, а то, что осталось, бросил в печь.

Две недели спустя колокол был отлит и, несмотря на покражу мастера Танко, удался на славу; плавка же была исполнена настолько ловко, что теперь было совершенно невозможно определить пропорцию металлов. Танко похвалил себя за содеянное, и, вместо того чтобы вернуться на родину, как он сначала собирался сделать, он решил еще год-другой поработать литейщиком, потому что только сейчас, как ему казалось, постиг все преимущества этого ремесла.

Пришла пора вешать колокол; это был большой праздник. И хотя не было на сей раз ни папы, ни трехсот шестидесяти пяти епископов, тем не менее собралось столько знати, сколько ни разу еще не приходилось видеть мастеру Танко на торжествах по случаю отлитых им колоколов.

Колокол освятил архиепископ Кельнский. Сам славный король Карл был крестным отцом, а добрая королева Хильдегарда — крестной матерью; назвали колокол Магдалиной в память о кающейся Марии Магдалине, которой явился Спаситель после своего воскрешения. После освящения колокол был поднят на колокольню при помощи хитроумного механизма, придуманного мудрецом. Кое-кто очень удивился, что мастера Танко не было видно ни на освящении, ни во время подъема колокола; но все подумали, что он из какого-нибудь уголка тайно — из скромности — наблюдает за своим триумфом, и не придали значения его отсутствию. На самом же деле мастеру Танко было стыдно за совершенную кражу, и он остался дома, с нетерпением ожидая, когда зазвонит колокол, — тогда все будет кончено.

Наконец колокол надежно закрепили на колокольне и подали веревку славному королю Карлу, дабы он, как крестный отец, первым развязал язык своей крестнице. Славный король Карл так и повис на веревке, но все напрасно: Магдалина молчала, как линь. Король, знавший, на что он способен, и уверенный в том, что может разом одолеть десять человек, удвоил усилия; но все было напрасно; он не выпускал из рук веревку, вытирал струившийся по лицу и бороде пот, но Магдалина так и не издала ни звука.

Тогда послали гонца за мастером Танко и велели передать, что славный король Карл хочет немедленно с ним поговорить и ждет его в соборе. Мастер Танко и рад был бы увильнуть от разговора с королем, но это было совершенно невозможно: его отказ мог бы вызвать подозрения; он запер дверь на ключ и последовал за гонцом.

Придя в собор, он застал славного короля Карла в скверном расположении духа, оттого что колокол не звонил. Пока король излагал суть дела, мастер Танко пришел в себя и сказал в ответ, что все это совершенно невероятно. Но славный король Карл, обучавшийся логике у придворного мудреца, вложил веревку в руки мастера Танко и приказал:

— Дергайте!

Мастер Танко ударил в колокол, и то ли он был сильнее, то ли все дело было в привычке, то ли, наконец, чары рухнули, но только Магдалина стала раскачиваться и вдруг зазвучала так громко, что ее услыхали и в Льеже, и в Кельне; однако с двенадцатым ударом язык колокола вдруг сорвался и, упав на голову мастеру Танко, убил его на месте.

Сначала подумали было, что несчастный литейщик только лишился чувств; король Карл приказал его поднять и оказать ему помощь; но будучи вынужден признать, что бедняга мертв, и мертв как следует, он приказал церковному сторожу и ризничему отнести мастера в его комнату и положить на кровать.

Сторож и ризничий повиновались и отнесли мастера Танко в его комнату; но в ту минуту, как по приказанию славного короля Карла они собирались положить его на кровать, они обратили внимание на огромный горб, вздувшийся на матраце. Они вспороли матрац и обнаружили в нем тысячу ливров серебра и двести ливров золота. Так как эти тысяча ливров серебра и двести ливров золота были в слитках с королевским клеймом, ошибки быть не могло; сторож и ризничий со всех ног бросились к славному королю Карлу и рассказали об открытии, сделанном ими в доме у мастера Танко.

Только тогда в глазах всех смерть мастера Танко явилась наказанием Божиим; славный король Карл не пожелал забрать тысячу ливров серебра и двести ливров золота, украденные у него несчастным литейщиком, и подарил их собору.

К этому времени скончался придворный мудрец в возрасте ста шести лет, поручив славному королю Карлу заботу о своем ученике Эгинхарде; славный король Карл, всегда нежно любивший покойного, из уважения к его просьбе назначил Эгинхарда своим секретарем.

V

КАК КОРОЛЬ КАРЛ ПРОГНАЛ СВОЮ ДОЧЬ ЭММУ С ГЛАЗ ДОЛОЙ, А ШЕСТЬ ЛЕТ СПУСТЯ БЫЛ ПРИНЯТ ЕЮ В ЛЕСУ И УЗНАЛ ЕЕ ПО ТОМУ, КАК ОНА ПРИГОТОВИЛА КОСУЛЮ

У славного короля Карла и принцессы Хильдегарды родилась дочь; самая младшая, она была любимицей отца.

Справедливости ради следует отметить, что Эмма заслуживала, и даже гораздо более, если только это было бы возможно, всю любовь, которой окружал ее славный король Карл; она не только славилась ангельской красотой и расцветала подобно розе, но обладала всеми талантами, какие только положено было иметь принцессе в те времена. Днем, когда славный король восседал на троне, она вышивала золотом и серебром, и краше ее работ нельзя было найти ни на рынках Венеции, ни на базарах Гренады и Александрии; ввечеру, сидя у постели отца, она читала ему старинные немецкие баллады, так полюбившиеся королю когда-то, что он наградил того, кто собрал их воедино, пятьюстами золотыми монетами; только она умела приготовить косулю, любимую дичь королевского стрелка, так вкусно, что славный король Карл, едва отужинав, мог снова сесть за стол, если в эту минуту слуги вносили дымящееся блюдо, приготовленное его дочерью.

После того, как Эгинхард поселился во дворце, у него появилась возможность чаще, чем раньше, видеться с дочерью короля Карла, а та, словно оправдывая прозвище, данное ей отцом, называвшим ее пчелкой, мелькала то тут, то там, собирая в саду цветы или укладывая в погреб фрукты. Встречаясь то тут, то там, молодые люди стали обмениваться улыбками; потом настал день, когда они перемолвились словечком, а заговорив, поняли, что любят друг друга. Эмма очень скоро позабыла о том, что ей следовало держать секретаря на должном расстоянии: да ведь так трудно быть принцессой в пятнадцать лет!

К несчастью, в это время на короля Карла навалилось немало неотложных дел, а так как он имел случай убедиться не только в необычайных способностях своего секретаря, но и в его большой скромности, он заставлял его присутствовать на всех заседаниях Совета. Для восемнадцатилетнего юноши это была неслыханная честь; он весьма ценил подобный знак внимания; впрочем, он бы скорее предпочел, чтобы эта королевская милость была не столь велика, потому что теперь он лишь мельком виделся с Эммой, теперь ему едва ли раз в неделю удавалось сказать с ней два слова наедине.

Такое положение было для двух влюбленных невыносимо; государственные дела, похоже, только запутывались по мере того, как их обсуждали; королю случалось в один день трижды созывать Совет, и скоро эти заседания грозили перерасти в одно, которое должно было тянуться с утра до вечера.

Тогда молодые люди в своей невинности решили призвать на помощь ночь; и так как их любовь представлялась им делом столь же важным и в особенности не менее запутанным, нежели политика королевства, они стали держать совет каждую ночь в комнатке Эммы, пытаясь решить, как сделать так, чтобы их дела пошли на лад.

Эти ночные заседания длились все лето; однако когда наступила осень, с их любовью было то же, что и с государственными делами: чем более молодые люди о ней говорили каждую ночь, тем им становилось очевиднее, что им нужно непременно сказать друг другу еще что-то очень важное.

Вот и зима пришла, а с нею — туманы и холода; но любовь не знает непогоды, и для наших влюбленных не существовало ни холода, ни тумана; напротив, ночи стали темнее, благодаря чему Эгинхард без труда возвращался в свой флигель, расположенный по другую сторону двора.

Но в одну прекрасную ноябрьскую ночь случилось так, что совет влюбленных затянулся; молодые люди спохватились, когда первые солнечные лучи стали пробиваться сквозь ставни на окнах. Эгинхард поспешил к двери, но едва он ее распахнул, как из его груди вырвался крик. Эмма подбежала к двери и в растерянности замерла на пороге. Все пространство двора, которое надлежало преодолеть Эгинхарду, чтобы вернуться к себе во флигель, было покрыто снегом.

Положение было ужасное — Эгинхард не мог ни остаться, ни выйти: если он выйдет, его следы, отпечатавшись на снегу, выдадут его первому, кто пойдет с утра через двор; ежели он останется у Эммы, а император по своему обыкновению вызовет его в девять часов к себе и юноша не явится, может статься, что повелитель прикажет искать секретаря до тех пор, пока его не найдут.

Было только одно средство спасти положение, и отважная девушка приняла его без колебаний. Она подняла возлюбленного и перенесла его через двор к флигелю.

Славный король Карл тоже провел эту ночь без сна, но не в сладких любовных грезах, а в тяжких думах и государственных заботах. Когда он увидел, что рассвело, он приотворил окно, чтобы подышать утренним воздухом, и, видя, что двор в снегу, очень обрадовался — ведь он был страстным охотником, а всякий охотник знает: дичь оставляет на снегу следы, по которым ее легче найти.

Вдруг славный король Карл вскрикивает и в недоумении протирает глаза, полагая, что его обманывает зрение. Эмма, любимая его дочь, настоящая сильфида, такая хрупкая и гибкая, что кажется, будто малейшее дуновение ветерка способно согнуть ее, как тростинку, — его Эмма пробирается через двор, неся на руках мужчину; потом она опускает этого мужчину на порог флигеля, идет назад, такая легонькая, что на сей раз едва оставляет следы и, полагая, что осталась незамеченной, радостно исчезает за дверью.

На следующий день советники собрались в обычный час, а Эгинхард сидел за столом, за которым он обыкновенно записывал принимаемые решения; вдруг в зал Совета стремительно вошел Карл и окинул собравшихся таким суровым взглядом, что все затрепетали, и более всех — Эгинхард, хотя он был далек от мысли, что причиной недовольства его господина послужило ночное приключение секретаря. Король приблизился к трону, все так же не говоря ни слова, уселся и, немного помедлив, обратился к своим советникам с таким вопросом:

— Господа! Какого наказания заслуживает королевская дочь, принимающая по ночам молодого человека в своей опочивальне?

Советники в растерянности переглянулись: они совсем не ожидали подобного вопроса; посовещавшись и начиная догадываться, о чем идет речь, они единодушно отвечали, что в любви — а дело, как видно, касалось любви, — самым мудрым было бы простить виновную.

Карл выслушал с важным видом и, немного подумав, продолжал:

— Какого наказания заслуживает молодой человек, который ночью пробрался тайком в опочивальню королевской дочери?

И все, догадавшись по румянцу Эгинхарда, что перед ними один из провинившихся, отвечали, как и раньше:

— Государь! В вопросах любви самое мудрое — простить виновного.

— А вы, господин секретарь, что думаете по этому поводу? — спросил Карл Великий у Эгинхарда.

— Государь! — твердо отвечал Эгинхард. — Ежели бы я обладал решающим голосом, я бы вам посоветовал предать молодого человека смерти.

Славный король Карл вздрогнул, заслышав в словах секретаря твердые нотки; он некоторое время не сводил строгого взгляда с Эгинхарда, потом заметил:

— Предать смерти было бы, пожалуй, чересчур жестоко, господин советник. А вот пусть-ка совершившие преступление убираются прочь и никогда не показываются нам на глаза.

Эгинхард молча встал, почтительно поклонился королю и, не произнеся ни слова, вышел из зала Совета.

Тем временем приговор был передан Эмме. Несчастная девушка сначала безутешно плакала, а потом решила, что наказание не такое уж суровое, какого следовало бы ожидать. Не ища встречи с отцом, не пытаясь его разжалобить, она сняла роскошное платье, драгоценности, украшавшие ее руки и волосы, надела простое холщовое платье и, поцеловав порог комнаты, которую она покидала навсегда, ушла из родительского дома; вытирая слезы волосами, она зашагала по тропинке, выходившей на большую дорогу. А на соседней тропинке она приметила человека, который брел с опущенной головой; принцесса узнала в нем Эгинхарда. Так они и шли до тех пор, пока тропинки не вывели их на большую дорогу; там принцесса протянула юноше руку, и он прошептал:

— Что осталось мне в целом свете, кроме тебя? Кто будет любить тебя, как я?

Эгинхард взял Эмму за руку, прижал ее к груди, и они молча зашагали вместе, похожие на изгнанных из рая Адама и Еву.

А тем временем король, убежденный в справедливости и мягкости своего суда, — славный король Карл! — страдал, быть может, больше других; для него миновала пора заблуждений молодости и сладких слез любви, которые помогли бы ему переносить изгнание, потому что ведь любой одинокий человек — изгнанник, а он чувствовал свое одиночество с тех пор, как его любимой Эммы, его нежной пчелки, не стало рядом. Тогда он решил найти утешение в том, что любил более всего на свете: в охоте и войне; но даже во время сражения на поле битвы не мог он не думать о своей дочери. Когда король возвращался с охоты, дочь не встречала его на ступенях дворца, и некому было теперь приготовить ему косулю, которую он приносил с охоты; кто знавал его в те времена, когда дочь еще была с ним, поражались происшедшей в короле перемене: с его лица совершенно сошел румянец, а голова поседела от горя.

Карл Великий отправился в Рим, и там папа Лев провозгласил его Римским императором. Однако вторая корона была Карлу только в тягость, и он возвратился из Рима в Ахен еще более печальным и мрачным, чем до отъезда; королевские советники, от всей души желавшие возвращения двух изгнанников, разослали на их поиски во все стороны гонцов, но все было напрасно. Никто ничего о них не ведал; они исчезли, словно их несчастье подобно злому гению унесло их из этого мира.

Так прошло еще два года; уже в шестой раз спускалась на землю осень с тех пор, как Эмма и Эгинхард были изгнаны из дворца. Император Карл Великий решил поохотиться в Лоденвальдском лесу. Лес этот славился дичью, а король не бывал там со времен своей молодости; он надеялся, что боль его поутихнет, когда он вновь увидит те самые места, где ему было когда-то хорошо.

Славный император отправился на охоту в надежде, что так и будет, но вместо того, чтобы преследовать оленя, он пытался угнаться за собственной мыслью и не заметил, как заблудился, а спохватился только тогда, когда свитские остались далеко позади и не могли слышать его охотничьего рога.

Впрочем, такое случалось с Карлом Великим и раньше. Он не торопясь ехал все дальше, ничуть не беспокоясь о случившемся. Однако к полудню стало так жарко, а славный император так устал, что спешился; король отцепил меч, потому что ему мешала перевязь, прилег в тени густого дерева и вскоре заснул, убаюканный журчавшим у него в ногах ручейком.

Спустя два часа Карл Великий пробудился и, оглядевшись с некоторым беспокойством, как это бывает со сна, заметил хорошенького мальчугана с длинными светлыми волосами, усевшегося верхом на его меч и державшегося за перевязь, словно то была уздечка его скакуна. Император некоторое время разглядывал юного наездника, а тот не замечал, что законный владелец его коня пробудился и в изумлении взирает на очаровательного ребенка, чудом оказавшегося в дремучем лесу. Король почмокал губами, как делал когда-то, подзывая Эмму. Малыш сейчас же обернулся; вместо того чтобы подойти к королю, он пустил своего коня в галоп и со смехом скрылся за деревьями. Славный император понял: пропал его добрый меч, ежели он за ним не поспешит, — а после дочери он, может быть, больше всего на свете любил свой меч Озорник. Он поспешил вслед за юным охотником, а тот время от времени останавливался, дабы убедиться в том, что император за ним поспевает: он будто вел его за собою, а не убегал от него.

Так они вышли на поляну, и король увидал прелестную хижину, увитую плющом и диким виноградом.

На пороге хижины сидела молодая женщина. При виде короля она поднялась и пошла было навстречу; но не успев сделать и нескольких шагов, она замерла, и краска бросилась ей в лицо; впрочем, смущение не помешало ей принять незнакомца с такой почтительностью, что можно было подумать: несмотря на отсутствие свиты и короны, она признала в незнакомце императора.

Славный король Карл поведал хозяйке хижины о том, как он заснул, как, пробудившись, увидал прелестного мальчугана, игравшего его мечом, и как, наконец, малыш стал убегать, а он погнался за ним и очутился перед хижиной. Молодая женщина подозвала ребенка и, выговаривая ему за шалость, поцеловала его в лоб; потом она забрала у него из рук меч, который мальчик отдал с большой неохотой, почтительно коснулась губами его рукоятки и подала оружие императору.

Тот решил, что женщина поступила таким образом потому, что рукоятка его меча была выполнена в виде креста; король был доволен, что женщина не только красива, но и благочестива; когда же она предложила ему остаться у нее и дождаться свиты, славный император охотно согласился, не заставив себя упрашивать.

Молодая женщина тотчас вошла в хижину и вскоре появилась на пороге, держа в руках поднос с фруктами и прохладительными напитками. Император уселся на траву, мать и сын ему прислуживали, и он откушал с таким удовольствием, какого ему уж давно не доводилось испытывать.

День клонился к вечеру. Король сидел у входа в хижину и качал на ноге светловолосого малыша. Вдруг из лесу вышел охотник, неся на плечах подстреленную им косулю. Завидев охотника, мальчуган вырвался из рук императора и подбежал к вновь прибывшему с криком:

— Папа! Папа!

Охотник подошел ближе; это был красивый мужчина лет двадцати шести, которого немного старили усы и борода. Увидев императора он, как и его жена, изумился, но, справившись с охватившим его чувством, почтительно поклонился гостю, повторил гостеприимное приглашение своей супруги и вошел в хижину, а мальчик, ловя последние лучи заходящего солнца, снова возвратился к славному императору.

Карл Великий был большой любитель вкусно поесть, особенно на охоте, а прошло уже целых три часа с тех пор, как он закусывал в последний раз; и вот он почуял вкусный запах. Косуля, как мы уже говорили, была когда-то его любимым кушаньем; впрочем, он от него отказался со времени изгнания его дочери Эммы, ведь только она умела правильно его приготовить.

Велико было его изумление, когда в доносившихся с кухни запахах он распознал знакомый аромат, пробуждавший в нем аппетит даже тогда, когда он бывал сыт. Император тяжко вздохнул; порой течение наших мыслей непостижимым образом связано с испытываемыми нами ощущениями: этот запах заставил его мысленно перенестись назад, в то время, когда он был счастлив.

Ни муж, ни жена не появлялись, и славный император по-прежнему оставался в обществе мальчика. Малыш забежал в хижину, но сейчас же выскочил снова и обратился к королю.

— Дедушка! — так называл мальчуган славного императора из-за его длинной бороды. — А косуля уже на столе!

Император вошел в хижину и увидал, что мальчик сказал правду; но так как на столе был всего один куверт, он понял, что хозяева из почтительности не смеют разделить с ним трапезу. Тогда он велел малышу привести отца и мать.

Мальчик вышел.

Славный император остался один. Он очень проголодался и подошел к столу поглядеть, как приготовлена косуля, источавшая изумительный аромат. К своему величайшему удивлению, он увидел, что подана она была в точности так, как это блюдо подавалось когда-то его дочерью. Не имея сил ни справиться с любопытством, ни устоять перед искушением отведать блюдо, которого не ел он вот уже шесть лет, король взялся за нож и отрезал ломтик, а едва попробовав, вскричал со слезами радости на глазах:

— Только моя дочь Эмма умела так готовить косулю! Дочь! Дочь моя! Где моя дочь?

На его зов явилась молодая женщина вместе с супругом. Она была причесана так же, как в дни своей юности, а муж ее успел сбрить бороду и усы. Карл Великий с первого же взгляда узнал свою любимую дочь Эмму и своего секретаря Эгинхарда.

Оба они подошли к императору и пали на колени. Император поспешил их поднять со словами:

— Отец никогда не должен наказывать детей, потому что тем он прежде всего наказывает себя самого!

А на следующий день славный император Карл Великий с сияющими от счастья глазами возвращался в Ахенский дворец вместе с детьми и внуком.

Однако Эмма и Эгинхард не забыли хижину, в которой прожили шесть лет и вновь обрели отца; на месте этой хижины они основали монастырь, названный Peligenstatt, или Благословенное место.

VI

КАК СЛАВНЫЙ ИМПЕРАТОР КАРЛ ВЕЛИКИЙ, ВНОВЬ ОБРЕТЯ ДОЧЬ ЭММУ И СЕКРЕТАРЯ ЭГИНХАРДА, СНОВА НАШЕЛ СВОЮ СЕСТРУ БЕРТУ И ПЛЕМЯННИКА РОЛАНА

Славный император Карл Великий тем острее переживал изгнание своей дочери Эммы, что тремя годами раньше при похожих обстоятельствах судьба разлучила его с сестрой Бертой.

Берта тогда воспылала любовью к прекрасному и храброму рыцарю по имени Милон; но у нищего Милона не было ничего, кроме копья да меча: Берта справедливо полагала, что ей никогда не добиться согласия брата на брак. Вот почему она в одно прекрасное утро сбежала с возлюбленным и тайно с ним обвенчалась. Они долго странствовали по свету, но так и не разбогатели, если не считать прибавления в семействе: у них родился сын, нареченный при крещении Ролоном. Когда они путешествовали по Испании, до Милона дошла весть, что король Арагонский вступил в войну с сарацинами. Милон предложил королю свои услуги и выступил против неверных, однако во время наступления испанцы оставили его; он был пленен и увезен в Тунисское королевство. А несчастная Берта с маленьким Роланом на руках прошла пешком всю Испанию и Францию и возвратилась в королевство аллеманов в надежде умолить брата вступиться за ее супруга. Когда она пришла в Ахен и вновь очутилась во владениях своего могущественного брата, она поняла, что прежде всего ей придется вымаливать прощение себе самой; но брат внушал ей такой ужас, что она целую неделю бродила в окрестностях Ахенского дворца в рубище и с посохом нищенки в руках, не смея показаться императору на глаза.

И вот однажды она рухнула от изнеможения, потому что отдала последний кусок хлеба маленькому Ролану, проглотившему его со свойственной детям беззаботностью, тогда как у матери целые сутки не было во рту маковой росинки.

— Что с тобой, матушка? — спросил маленький Ролан, когда увидел, что мать его, смертельно побледнев, упала наземь.

— Я умираю от голода, — пролепетала Берта.

— Подожди, сейчас я принесу тебе поесть, — пообещал малыш.

Однажды, когда он ненадолго оставил мать и побежал поиграть с городскими ребятишками, он видел, как во время обеда императора множество слуг несли дымящиеся блюда с яствами; вот он и поспешил ко дворцу в надежде раздобыть еды, но опоздал: слуги только что прошли во дворец и подали кушанья на стол.

К счастью, Ролана это обстоятельство не остановило; он отважно пробрался во дворец, вскарабкался по лестнице, пошел по коридорам, вошел в трапезную императора, окинул взглядом стол, протянул руку, взял приглянувшееся блюдо и, не говоря никому ни слова, направился было к выходу. Дворецкий хотел остановить мальчика, слуги бросились ему наперерез, но славный император, высоко ценивший храбрость, захотел посмотреть, что станет делать малыш. Он знаком приказал пропустить мальчика и шепнул стоявшему поблизости слуге, чтобы тот незаметно проследил, кому мальчик отнесет взятое с императорского стола кушанье.

Слуга вскоре вернулся и доложил, что мальчуган отнес блюдо умиравшей с голоду нищенке, по всему видать — матери мальчика.

Маленький Ролан в самом деле отнес кушанье благородной Берте, а та была настолько голодна, что с жадностью проглотила еду.

Когда она утолила голод, то поняла, что одна настоятельная потребность уступила место другой; оглядевшись и убедившись в том, что поблизости нет ни глотка воды, она прошептала:

— До чего же хочется пить!

— Подожди, матушка, — проговорил маленький Ролан, — сейчас я дам тебе напиться!

Мальчик снова зашагал во дворец, поднялся по ступеням, прошел по коридорам и вошел в трапезную; в эту минуту королевский виночерпий наполнил рейнским вином золотой кубок Карла, украшенный драгоценными каменьями; маленький Ролан протянул руку и взялся за императорский кубок. Карл схватил его за руку:

— А ну-ка, погоди, постреленок!

Однако мальчуган не выпускал кубок; он с таким бесстрашием воззрился на императора, что тот рассмеялся. Зато Ролану было совсем не смешно. Бросив на императора гневный взгляд, он воскликнул:

— Пустите меня! Моя матушка хочет пить! Я должен идти!

— Разве для этого непременно нужно брать мой кубок? И почему ты решил отнести ей моего лучшего рейнского вина?

— Для дочери короля и сестры императора ничто не может быть слишком дорого или слишком хорошо!

— Раз твоя мать — королевская дочь и сестра императора, она, должно быть, живет во дворце? — спросил Карл Великий. — Где же ее дворец?

— Дворец моей матери — под сенью дерев.

— Кто же ее придворные?

— Божьи птахи, распевающие песни, когда она пробуждается и засыпает.

— А кто прислуживает ей на торжественных приемах?

— Моя правая рука.

— А кто ее виночерпий?

— Моя левая рука.

— Кто же ее охраняет?

— Мои голубые глаза.

— А кто ее менестрель?

— Мой румяный рот.

— Столь знатная дама, у которой такой роскошный дворец, такой блестящий двор, такая хорошая прислуга, не должна умирать от голода и жажды — ты совершенно прав! Отнеси же ей этого вина, как уже отнес дичь, и возвращайся вместе с матерью, когда она утолит жажду.

— Так я и сделаю! — пообещал маленький Ролан.

Он отнес матери кубок славного императора и пересказал все, что тот поручил ему передать от своего имени.

Благородная Берта поняла, что Небу угодно, чтобы так все и случилось; она поднялась, взяла в руки посох и последовала за сыном.

Славный император собирался уже выйти из трапезной, когда на пороге появился мальчик с серебряным блюдом и украшенным драгоценными каменьями кубком в руках, а вслед за мальчиком шла его мать.

— Да простит меня Господь, — вскричал император, — ежели это не моя родная сестрица входит во дворец в холщовом рубище и с посохом в руке!

Благородная Берта поклонилась и хотела было опуститься перед братом на колени, но славный император этого не допустил: одной рукой он удержал сестру, а другую протянул маленькому Ролану.

— Ты хорошо сделал, мальчик мой, — молвил король, — ты был вправе взять для своей матушки все самое лучшее и самое вкусное, и не потому, что она — сестра императора и королевская дочь, а потому, что она искренне раскаялась, а раскаявшийся грешник может рассчитывать на самое почетное место.

На следующий день император Карл Великий снарядил посольство к королю Тунисскому с двадцатью плененными неверными, которым он приказал надеть золотые ожерелья и браслеты, потому что боялся, что двадцать неверных пленников могли показаться недостаточным выкупом для столь отважного рыцаря, каковым был Милон.

Три месяца спустя после описанных нами в Ахенском дворце событий Берта обнимала своего супруга, а маленький Ролан — отца.

VII

КАК ИМПЕРАТОР КАРЛ ВЕЛИКИЙ НЕ СМОГ ПОДАРИТЬ БЕДНОМУ СВЯЩЕННИКУ ОБЕЩАННУЮ ШКУРУ ЛАНИ И ВМЕСТО НЕЕ НАГРАДИЛ ЕГО ГОРНОСТАЕВОЙ МАНТИЕЙ

К тому времени умер епископ Кельнский, и было много споров о том, кто займет его место, потому что митры возжаждали все как один прелаты на двадцать лье в округе.

Славный император рассудил, что его присутствие в Кельне необходимо и что при выборе пастыря для столь многочисленного стада король должен хорошо знать, в чьих руках окажется золоченый жезл, который может при случае стать не только пастушьим посохом, но и жезлом поработителя.

Император вскочил на коня и без охраны, без свиты, без придворных, в охотничьем костюме поскакал в Кельн.

Когда примерно половина пути осталась позади, он увидел на лесной опушке небольшую часовню, а звонкий и чистый голос ее колокола возвестил о начале мессы.

Славный император, не успевший помолиться перед отъездом из Ахена, поспешил воспользоваться представившейся возможностью, которую посылало ему Провидение для искупления его греха. Спешившись, он привязал коня у двери, вошел в часовню и опустился на колени в клиросе.

Бедный священник был один, не было у него ни служки, ни сторожа, а славный император оказался его единственным прихожанином; но так как король назубок знал все молитвы, он читал их не хуже ризничего.

Когда служба была окончена, он поднялся, дабы подойти к дискосу, а приложившись, хотел было опустить в него золотой.

Старый священник покачал головой и отвел дискос со словами:

— Господин охотник! Оставьте ваше золото при себе: я служу ради того, чтобы проложить себе путь на Небеса, а не для того, чтобы разбогатеть.

Император ему на это возразил:

— Но ведь каждый должен кормиться тем, что посылает ему Господь, отец мой: император — от податей, а священник — от даров.

И король стал настаивать, чтобы тот принял золотой флорин, однако старый священник отвечал ему так:

— Да продлит Господь дни славного императора нашего, потому что подати, которые он собирает, — умеренны и справедливы; я же дал обет жить в бедности: я нарушу обет, ежели прикоснусь к золоту.

— Чем же еще, в таком случае, я мог бы вам услужить, отец мой?

— Судя по одежде, вы охотник, не правда ли?

— Совершенно верно.

— Сын мой, как вы сами видите, мой требник совсем поистрепался, потому что вот уже почти сорок лет я по нему служу; пришлите мне шкуру первой же лани, которую вы подстрелите, чтобы я мог сделать новый переплет.

Карл Великий обещал исполнить его просьбу, вскочил в седло и спросил священника, как его зовут. Старый священник призадумался, потому что давно уж к нему обращались не иначе, как «отец мой»; наконец он вспомнил свое имя — Хильдебольд, — и славный император обещал его не забыть.

Император прибыл в Кельн в глубокой задумчивости: никогда еще ему не доводилось видеть в священнике такое смирение и такое равнодушие к земным благам.

И эти добродетели, скрывавшиеся в маленькой часовне на лесной опушке, показались ему тем более заслуживающими преклонения, когда он убедился в том, какие излишества позволяют себе кельнские прелаты.

Не успел он приехать, как все они как один, зная, что выборы епископа зависят от короля, стали пытаться его подкупить.

Одни поднесли ему, в зависимости от доходов, от сотни до тысячи золотых флоринов; другие — самые разные драгоценности, от перстня до короны.

Славный император принял все дары; он приказал сложить серебро с серебром, золото с золотом, драгоценные каменья с драгоценными каменьями; потом король приказал привести казначея капитула и спросил, в каком состоянии, находится казна. Тот отвечал, что из-за расточительства последних епископов касса не только пуста, но он еще должен; более пятидесяти тысяч золотых флоринов.

Славный император внес в кассу капитула все серебро, все золото и все драгоценности, которыми его пытались подкупить, и это вдвое превысило недостающую сумму. Уладив это дело, король перешел к другому, требовавшему скорейшего разрешения: назначение епископа. Он приказал пригласить двух священников, известных своими бесчинствами и беспутством. Те очень обрадовались, потому что подумали, что получат из рук императора митру.

Однако император встретил их такой речью:

— Возьмите моего коня с двух сторон под уздцы, ступайте в Лесную часовню и привезите ко мне старого священника Хильдебольда.

И хотя поручение это показалось им как нельзя более неприятным, прелаты не посмели ослушаться, потому что знали: с императором шутки плохи.

Три часа спустя после их отъезда Карл Великий, стоявший у окна, увидел, как они возвращаются в пыли и испарине, ведя за собой коня, на котором восседал ничего не понимавший старик.

Славный император вышел ему навстречу и, приблизившись к священнику, молвил:

— Отец мой! Я не успел раздобыть для вас шкуру лани; зато вы можете войти вон туда, — он указал рукой на епископский дворец, — там вас ждет горностаевая мантия.

Так славный священник Хильдебольд стал епископом Кельнским.

VIII

КАК ШЕСТЕРО ХРАБРЕЙШИХ РЫЦАРЕЙ ПРИ ДВОРЕ КАРЛА ВЕЛИКОГО ОТПРАВИЛИСЬ НА ПОИСКИ ВЕЛИКАНА-С-ИЗУМРУДОМ, И КАК ЕГО ПОБЕДИЛ МАЛЕНЬКИЙ РОЛАН

Возвратившись из Кельна в Ахен, славный император узнал, что неверные снова вторглись в Аллеманию; он созвал Совет, на котором было решено выступить против неприятеля.

Император Карл Великий был человеком набожным: после Совета он отозвал в сторону архиепископа Тюрпена, только что прибывшего из архиепископства Реймского, и полюбопытствовал, что тот думает о предстоящем походе.

— Можно было бы уже сейчас быть уверенными в исходе военных действий, а также в том, что все обернется к величайшей славе Господа, — отвечал архиепископ Тюрпен, — ежели в руках у вашего величества был бы знаменитый изумруд с обломком креста истинного, подаренный ангелом вашему батюшке Пипину.

— Да этот изумруд раздобыть совсем нетрудно, — заметил Карл Великий, — король Пипин, правда, обронил когда-то камень, зато его подобрал король Стефан, и находится теперь этот изумруд в прекрасной часовне, построенной по приказу Стефана.

— Вернее было бы сказать, что он там находился, — тяжело вздохнув, возразил архиепископ Тюрпен, — но часовню разграбили язычники, и изумруд попал в руки ужасного великана, приказавшего вставить его в самую середину своего щита; с той поры его так и зовут: Великан-с-Изумрудом.

— А где живет этот великан? — полюбопытствовал славный император.

— В последний раз его видели в Арденнском лесу, — отвечал Тюрпен.

— Хорошо, — кивнул Карл Великий, — впрочем, где бы он ни был, мы его отыщем.

В тот же день за обедом он обратился к своим рыцарям:

— Господа! У всех у вас на шее или на пальцах сверкают драгоценные камни; но дороже всех бриллиантов — изумруд с обломком креста истинного; этот камень украден из часовни короля Стефана, он попал в руки языческого великана и украшает его щит. Тому, кто принесет мне этот изумруд, я пожалую герцогство.

В то же мгновение поднялись шестеро рыцарей и потребовали подать им лошадей и доспехи — так они спешили сразиться с великаном. Это были граф Ришар, герцог Нейли Баварский, мессир Эймон, граф Гарен и рыцарь Милон, зять Карла Великого.

Шестым оказался сам архиепископ Тюрпен: отважному прелату не раз приходилось надевать епитрахиль и стихарь поверх доспехов, а с рыцарским копьем он управлялся не хуже, чем епископским жезлом.

Юный Ролан подошел к своему отцу Милону и сказал:

— Дорогой отец! Я знаю, что я еще слишком мал, чтобы воевать с великанами. Но я уже достаточно большой и сильный, чтобы нести за вами меч и копье; позвольте же мне поехать с вами; вы останетесь мною довольны.

Просьба юного Ролана полностью отвечала желанию его отца, надеявшегося воспитать храброго рыцаря; мальчик сел на свою лошадку и поскакал вслед за Милоном.

В Арденнском лесу шестеро рыцарей разделились и разъехались в разные стороны, чтобы поскорее найти то, за чем они прибыли издалека. Милон избрал едва различимую тропинку, и юный Ролан последовал за отцом с копьем и мечом в руках.

Милон ехал с раннего утра до полудня, а когда солнце стало припекать, рыцарь почувствовал усталость, спешился, прилег в тени под сосной и заснул, наказав сыну не смыкать глаз.

Так прошло около часу; вдруг юный Ролан увидел, что лани и олени несутся с горы так, будто за ними кто-то гонится. Вскоре вслед за ними появился великан в десять футов ростом; щит его так сверкал на солнце, что мальчик сейчас же узнал Великана-с-Изумрудом.

Юный Ролан хотел было разбудить Милона, да призадумался, а потом проговорил:

— Чего я испугался и зачем мне будить отца, ведь он так сладко спит! Мне не нужна его помощь: конь его оседлан, а копье и меч — у меня в руках!

Огромный меч в самом деле был пристегнут к его ремню; он взял в одну руку копье, а другой схватился за четырехугольный шит, за которым он мог схорониться целиком — так велик был этот щит, так мал был юный Ролан. С трудом вскарабкавшись на огромного боевого коня, он не спеша отъехал, стараясь не разбудить отца.

Подъехав к великану, который даже и не глядел в его сторону, мальчик закричал:

— Э-ге-гей! Господин великан! Я приехал издалека, чтобы сразиться с вами и забрать этот изумруд. Не угодно ли вам будет немного повернуться в мою сторону и встать ко мне лицом?

— Кто меня зовет? Кто тут говорит о сражении? — со смехом вопрошал Великан-с-Изумрудом. — Уж не этот ли коротышка на большой лошади и с длинным мечом? Ну-ка, отодвинь немного щит, дай на тебя поглядеть!

— Смотри, смотри! — отвечал Ролан. — Когда наглядишься, изготовься к бою! Большая лошадь и короткие ноги, длинный меч и маленькие руки должны друг другу помочь. А щит я нарочно выбрал побольше, чтобы он служил мне разом и щитом, и шлемом, и кольчугой.

У юного Ролана и впрямь не было ни шлема, ни кольчуги; впрочем он и так был надежно защищен щитом, будто черепаха — панцирем.

Он решительно двинулся прямо на Великана-с-Изумрудом. Видя, что это не шутки и что мальчуган преградил ему путь, тот взял копье наперевес в надежде на скаку выбить мальчишку из седла; при этом великан даже не подумал закрыться щитом — до такой степени ничтожным казался ему противник — и, издав воинственный клич, пришпорил коня.

Но Ролан не оробел; он тоже пустил коня вскачь, и, пока великан целился в щит, мальчик метнул копье великану в шлем; небрежно закрепленное забрало не выдержало удара, и копье вонзилось великану в горло.

Копье великана скользнуло по щиту юного Ролана, не причинив ему ни малейшего вреда; мальчик только покачнулся в седле, тогда как великан рухнул, как подкошенный; кровь хлынула у него изо рта и шеи: можно было подумать, что он получил сразу две раны.

Видя своего врага поверженным, юный Ролан возблагодарил Бога за такую же помощь, какую он оказал когда-то Давиду; затем мальчик отъехал на несколько шагов, наблюдая за корчившимся в предсмертных муках великаном и приготовившись прикончить его при первой же попытке подняться.

Агония продолжалась еще несколько мгновений, после чего великан глубоко вздохнул и замер. Тогда победитель спешился, бросил копье, схватился за меч и подошел к поверженному неприятелю, опасливо приставив острие меча к его лицу. Он несколько раз обошел великана, подбираясь все ближе, пока наконец не убедился в том, что тот мертв.

Тогда, не снимая с руки великана щита, он своим мечом выковырял из самой середины изумруд и, спрятав его на груди, вскочил на коня, подъехал к роднику, умылся, обмыл окровавленное копье Милона, возвратился к отцу, спавшему под той же сосной, где он его оставил, и, растянувшись рядом, сладко уснул.

Он проспал до семи часов вечера, пока Милон не проснулся и не подергал его за руку, с упреком проговорив:

— Эх, Ролан, нерадивый ты часовой! Поднимайся! Давай сядем на лошадей и поедем на поиски великана!

Юный Ролан не стал возражать, сел на свою лошадку, взял копье и щит отца и послушно последовал за ним на поиски Великана-с-Изумрудом.

Не проехав и нескольких шагов, они очутились на поле боя, где еще лежал великан; но к величайшему изумлению Ролана не было ни его коня, ни копья, ни щита, ни меча, ни доспехов, — только обнаженное и окровавленное тело лежало там, где его оставил мальчуган.

— Увы, мы опоздали! — вскричал Милон. — Кто-то из наших товарищей повстречал великана и сразил его, пока я спал. Проклятый сон! Проспал я свою честь!

И храбрый рыцарь стал рвать на себе волосы от отчаяния: кто-то опередил его и расправился с великаном!

Что же ему оставалось? Возвратиться в Ахен с пустыми руками! Так он и сделал, а за ним по-прежнему следовал его сын Ролан и вез его копье и щит.

Со времени их отъезда из Ахена прошло уже два месяца. Славный император Карл начинал терять терпение, потому что не получал от них никаких известий; он подолгу простаивал у окна, из которого открывался вид на Льежскую дорогу.

И вот однажды утром он еще издали заприметил всадника, восседавшего на огромном, как слон, коне. Император вгляделся внимательнее и узнал герцога Эймона. Не сомневаясь в том, что именно герцог убил великана, раз он ехал на его коне, король жестом приказал ему поторопиться, а сам вышел навстречу храбрецу.

— Увы, ваше величество, это всего-навсего лошадь великана, — молвил герцог Эймон, с трудом спешиваясь с невиданных размеров скакуна, — но не я его убил: он был уже мертв, когда я к нему подскакал.

Вслед за герцогом Эймоном прибыл герцог Нейли, он привез копье великана; ответ его был такой же: он забрал копье у мертвого великана.

После герцога Нейли появился граф Гарен; у него в руках был лишь меч великана.

За графом Гареном следовал граф Ришар; он привез доспехи великана, и только.

Император издалека завидел архиепископа Тюрпена со щитом великана.

— Ну, вот он, победитель! — вскричал король. — Господь помог ему. Слава отважному архиепископу!

— Увы, государь, — отозвался архиепископ, — хоть я и привез шит, изумруда на нем нет: когда я подъехал к великану, он был уже мертв, а изумруд кто-то забрал.

— Раз вы все пятеро здесь, но никто из вас не убивал великана, стало быть, с ним расправился мой зять Милон; впрочем, сейчас мы это узнаем: вон он едет с моим племянником Роланом, который везет за ним копье и меч.

Милон и вправду показался на дороге; он ехал, повесив голову, потому что еще издали приметил трофеи товарищей и подумал, что великана убил кто-то из них. Тем временем Ролан открепил герб с отцовского щита и на его место вставил взятый у великана изумруд.

Издалека увидев исходившее от щита сияние, славный император радостно закричал:

— Иди, иди скорее сюда, зять мой любимый! Разве так подобает возвращаться победителю во дворец?

Милону показалось, будто император смеется над ним; он еще ниже повесил голову и медленно подъехал к императору. Со всех сторон понеслись крики: «Да здравствует Милон!» Тогда он обернулся и увидал на своем щите изумруд.

— Поди-ка сюда, Ролан, маленький разбойник! — вскричал Милон. — А ну, признавайся: где ты украл этот камень?

— Прошу прощения, отец, — отвечал юный Ролан, — но пока вы спали, появился великан, и я подумал, что не стоит вас будить. Я ринулся в бой, сразил его и забрал изумруд. Не сердитесь, отец.

Милон поднял Ролана на руки и, зарыдав от счастья, трижды прижал его к груди. Поворотившись к славному императору Карлу Великому, он сказал:

— Государь! Вот победитель. Он и заслужил герцогство.

Он рассказал императору все, как оно было, но никто не хотел ему верить; впрочем, поверить пришлось: доказательством тому был изумруд.

Так как Ролан был еще слишком мал для герцогства, получил эту награду его отец и правил от его имени.

С этого времени рыцарь Милон получил титул и стал называться Милоном Англорским.

А на следующий день император Карл надел изумруд на шею и отправился на войну с неверными; как и предсказывал архиепископ Тюрпен, благодаря чудесному талисману он вышел победителем из всех сражений.

Однако по возвращении его ждало огромное несчастье. В тот самый день, как он вошел в Ахейский дворец, ему доложили, что добрая принцесса Хильдегарда скончалась в Вейхенштефанском замке.

IX

КАК ИМПЕРАТОР КАРЛ ВЕЛИКИЙ БЛАГОДАРЯ ВОЛШЕБНОМУ КОЛЬЦУ ВЛЮБЛЯЛСЯ В ИМПЕРАТРИЦУ ФАЛЬСТРАДУ, АРХИЕПИСКОПА ТЮРПЕНА И ФРАНКЕНБЕРГСКОЕ ОЗЕРО, ПОСЛЕ ЧЕГО ЗАХОТЕЛ УМЕРЕТЬ И ПОВЕЛЕЛ ПОХОРОНИТЬ ЕГО В АХЕНЕ

Тяжело переживая потерю любимой супруги, Карл Великий решил однажды отправиться на охоту, его любимое развлечение, в надежде хоть немного забыться. И вот, проезжая мимо небольшой часовни, затерявшейся в лесной глуши, он увидел на ее пороге коленопреклоненную девушку, которая так была поглощена молитвой, что не заметила, как подъехал король. Боясь напугать девушку, прибывшую в часовню в сопровождении одной служанки, сидевшей теперь верхом на иноходце и сжимавшей в руке узду другого коня, он приказал свите остановиться и, спешившись, подошел к молившейся.

Путешественница обернулась на шум его шагов, и Карл Великий, хоть и был он уже в преклонных летах, так и замер на месте, ослепленный необычайной красотой незнакомки. Длинные светлые волосы и высокий рост, присущие северянкам, сочетались у нее с темными горящими глазами, характерными для южан; одета она была до крайности просто; на ней было длинное белое платье. Вопреки обычаю той эпохи, на ней не было ни серег, ни ожерелья; одно-единственное золотое колечко с опалом и двумя рубинами — вот и все ее драгоценности.

Встреча эта была даже по тем временам настолько неожиданной, что славный император поспешил узнать, что заставило пуститься в путь вот так, без пажей и без слуг, одну из самых очаровательных его подданных. Прекрасная кающаяся грешница молвила в ответ, что зовут ее Фальстрада, что она лишилась отца, когда была еще в колыбели, а ее мать только что умерла, оставив дочь без средств; вот она и решила поступить в Кельнский монастырь урсулинок, для чего продала все те немногие драгоценности, которые имела, кроме колечка, доставшегося ей от матери. И вот она пустилась в дорогу, останавливаясь для молитвы в каждой встречавшейся часовне, чтобы Господь хранил ее в пути и оберегал от несчастья. А Карл Великий увидал ее как раз в ту минуту, как она исполняла добровольно наложенный на себя обет.

Благочестивый император не мог не одобрить столь похвальное решение; он даже предложил девушке эскорт, от которого она, правда, отказалась, и король попрощался, попросив ее не забывать его в своих молитвах. Прекрасная странница обещала за него молиться. Карл Великий помог ей сесть на коня, и Фальстрада продолжала свой путь. Карл Великий провожал ее взглядом до тех пор, пока ее белое платье не исчезло за деревьями и еще некоторое время неподвижно стоял на дороге. Наконец, видя, что свита ждет его распоряжений, он вскочил в седло. Однако продолжать охоту он не пожелал и возвратился в Ахен. Там он заперся в самой дальней комнате своего дворца.

После смерти доброй императрицы Хильдегарды с Карлом Великим не раз случались приступы меланхолии; вот почему на сей раз никто не обратил на него внимания, если не считать архиепископа Тюрпена, которому стало казаться, что король слишком тяжело переживает утрату. Но он решил не мешать его слезам в надежде, что император скорее выплачет свое горе. Не тут-то было: старый прелат вскоре узнал, что состояние императора ухудшается. Повелитель лишился аппетита и сна, а порою запирался в опочивальне, и оттуда доносились рыдания и душераздирающие стоны.

Отчаяние короля до такой степени обеспокоило архиепископа, что он решился войти к императору и предложить ему облегчить душу. Он постоял, прислушиваясь, под дверью и в ту минуту, когда его присутствие показалось ему особенно необходимым, постучал к королю.

Карл жалобным голосом спросил, кто там. Тюрпен назвал себя, император отпер дверь.

Добрейший архиепископ был поражен изменениями, происшедшими в императоре. Он сел с ним рядом и, пользуясь свободой, даруемой его положением, попенял кающемуся грешнику на то, что тот предается отчаянию: ведь это большой грех — позабыть Создателя ради земного существа. Карл Великий слушал его, глубоко вздыхая. Ободренный этими знаками раскаяния, Тюрпен продолжал и, вспомнив о Хильдегарде, сказал, что, судя потому, как беспорочно жила она на земле, она, несомненно, попала на Небеса; стало быть, не следует и убиваться по ней, потому что земную корону она сменила на небесный венец ради вечного счастья.

— Увы, увы, отец мой, я убиваюсь не только оттого, что потерял Хильдегарду, — отвечал славный император.

— Что же еще вас печалит?! — вскричал благочестивый архиепископ.

— Я люблю другую, — пробормотал Карл Великий.

— Да ну?! — озадаченно воскликнул Тюрпен.

Помолчав немного, он продолжал:

— Ну, тем лучше! По мне так это еще легче уладить.

— О Господи, да нет же! — вскричал Карл Великий. — Моя возлюбленная собирается стать Божьей невестой.

— О величайший император! — воскликнул архиепископ. — Если она не дала обета, все еще можно устроить. Ведь вы за свою жизнь немало совершили во имя Бога, чтобы и он теперь воздал вам хоть отчасти за вашу службу.

— Отец мой! Ежели он даст мне Фальстраду, я буду считать, что за все вознагражден.

В тот же вечер архиепископ Тюрпен выехал из Ахена в Кельн с неограниченными полномочиями, полученными от императора, а три месяца спустя Фальстрада стала императрицей.

Этот новый брак существенно изменил образ жизни Карла Великого; в отличие от Хильдегарды, которая была благочестива и милосердна, ходила по святым местам и проводила время в молитвах, юная красавица Фальстрада была весела и легкомысленна, она тратила все деньги, жалуемые ей царственным супругом, на ожерелья, браслеты и серьги.

Только колец она не покупала: никогда ее пальцы не украшали другие кольца кроме того, золотого, с опалом и двумя рубинами.

И хотя, как мы сказали, она была ветрена и кокетлива, хотя она находила удовольствие в любовных романсах труверов, хотя ей нравилось улыбаться, показывая белые, как жемчуг, зубки молодым рыцарям, старый император влюблялся в нее с каждым днем все более; нередко он усаживал ее на свой трон и, положив корону ей на колени, сам ложился, как ребенок, у ее ног.

Любовь эта все более разгоралась и отвлекала его душу от Господа; вот Бог и поразил земное существо, которому король отдал предпочтение: Фальстрада умерла.

В Ахенском дворце наступил глубокий траур. Славный император сел у изголовья умершей, без конца повторяя, что его любимая Фальстрада спит, и не желая поверить в ее смерть. Когда священники пришли за телом, Карл Великий выхватил меч, объявив, что он развалит надвое первого, кто посмеет приблизиться к постели, где она лежит, бледная и неподвижная, но такая прекрасная, — можно в самом деле подумать, что она еще жива.

К несчастью, добрейший архиепископ Тюрпен находился в это время в Майенсе и должен был возвратиться только через три дня. Никто не смел войти в комнату Фальстрады — настолько все были напуганы угрозами императора. И все три дня Карл Великий оставался у изголовья умершей супруги, не сомкнув глаз, без пищи и воды, не сводя с нее взора и надеясь, что она вот-вот вздохнет и откроет глаза.

На третий день вернулся архиепископ, и когда ему рассказали о происшедшем, он, давно подозревавший, что в этой странной любви не обошлось без колдовства, удалился в свою молельню, от всей души взывая к Богу. Он молился так долго, что не заметил, как уснул.

И было ему видение.

Сошел ангел с небес и поведал ему о том, как мать Фальстрады воспылала любовью к великому арабскому магу, и когда родилась девочка, тот надел ей на палец волшебное кольцо, которое должно было, как он сказал, заставить величайшего императора на земле полюбить ее.

Фальстрада росла, но, странное дело, колечко оказывалось ей впору, увеличиваясь по мере того, как взрослела девочка. А когда ее мать умерла, Фальстрада отправилась по Кельнской дороге, но не в монастырь, как она говорила, а на поиски того самого великого императора, которому было суждено в нее влюбиться. Наконец она повстречала Карла Великого, и кольцо возымело силу.

Она знала, на что способно это кольцо, и потому всегда носила его на пальце, никогда не надевая других колец. Когда она почувствовала, что близок ее конец, она, не желая, чтобы император когда-нибудь полюбил другую женщину так же страстно, как любил ее, сняла кольцо с пальца и хотела было его проглотить. Однако в эту самую минуту смерть настигла ее, и кольцо так и осталось у нее во рту. Вот почему Карл Великий никак не мог оставить изголовье Фальстрады: сила кольца не ослабевала даже после ее смерти.

Едва видение исчезло, как Тюрпен очнулся и, поднявшись — ведь он уснул, стоя на коленях, — сейчас же отправился в комнату, где находился Карл Великий. Он застал императора совсем отчаявшимся; тот даже стал убеждать «архиепископа, что Фальстрада еще жива. Добрейший священник слишком хорошо знал императора, чтобы пытаться его образумить; напротив, он стал ему поддакивать и, подобравшись к кровати словно бы для того, чтобы прислушаться к дыханию императрицы, раскрыл покойнице рот, вынул оттуда волшебное кольцо и надел его себе на палец.

В то же мгновение очарование рассеялось: благочестивому императору показалось, будто с глаз его спала повязка, и он увидел в Фальстраде то, что осталось от Фальстрады: мертвое тело. Так не Тюрпену пришлось уводить императора из комнаты умершей, а, напротив, Карл Великий поспешил вон, увлекая архиепископа вслед за собой.

Он сейчас же распорядился организовать императрице торжественные похороны; но приказание это было отдано не с рыданиями, а твердо и спокойно, по-мужски.

Опасаясь, как бы близкое соседство с могилой любимой женщины не пробудило в нем слишком горькие воспоминания, он решил похоронить ее не в Ахене, а на Сент-Альбанском холме.

Он не захотел возлагать заботу об эпитафии любимой супруге на кого бы то ни было и взялся сочинить ее сам; он посвятил ей весь день, и это отвлекло его от мрачных мыслей.

Вот эта эпитафия, ее и ныне можно прочесть на надгробном камне в Майенском соборе, куда он был перевезен в 1577 году:

«Под этим камнем покоится благочестивая Фальстрада, супруга Карла, угодная Господу Богу нашему Иисусу Христу; муза не позволяет переложить на стихи число 794, год ее кончины; и хотя ее земная оболочка обратится в прах, упокой, Господь Милосердный, сын Непорочной Девы Марии, душу ее на Небесах и избавь ее от печали».

Исполнив последний долг, Карл Великий рассудил, что долгое страдание может пагубно сказаться на интересах его народа, и, призвав к себе архиепископа, занялся государственными делами, расстроенными за те три года, что он провел в объятиях Фальстрады, а также в те три дня, что он ее оплакивал.

Но благочестивый архиепископ Тюрпен, призванием коего были отнюдь не мирские дела, осмелился напомнить славному императору, что он давно уж не был в своем Реймском архиепископстве; однако Карл Великий чувствовал к священнику столь сильное дружеское расположение, что и слышать ничего не желал о его отъезде и приказал ему остаться при дворе. Спустя некоторое время архиепископ стал ему до такой степени необходим, что король не мог уже более ни шагу без него ступить; король с большой неохотой расставался с ним по вечерам, когда, падая от изнеможения, прелат умолял отпустить его на покой. Скоро Карл Великий предложил ему стелить постель в королевской опочивальне: однако в этом предложении архиепископ усмотрел угрозу остаться вовсе без отдыха и так возопил, что император, к величайшему своему сожалению, вынужден был уступить его мольбам. Справедливости ради следует заметить, что Тюрпен не много от этого выиграл, потому что император с рассветом посылал за ним и ему волей-неволей приходилось отправляться к Карлу Великому, не то Карл Великий шел к нему сам.

Как бы ни была почетна подобная милость, она пришлась не по душе архиепископу, потому что совращала его с пути спасения. Стоило ему хоть на минуту удалиться, Карл Великий затевал ссору; у архиепископа оставалось все меньше времени на молитвы, ведь ен был вынужден сопровождать короля на Советах, на охоте и даже в его путешествиях в Вормс, во Франкфурт и в Майенс. Архиепископ обращал эту странную дружбу на благо Церкви, получая от Карла Великого средства для монастырей и храмов. Однако добрейший архиепископ в глубине души был немало обеспокоен милостью короля, потому что любовь, которую питал к нему Карл Великий, была, как ему казалось, незаслуженной, и он начал подумывать о том, не было ли во всем этом чего-либо сверхъестественного.

И тут он вспомнил о волшебном кольце, которое он вынул изо рта у Фальстрады и надел себе на палец; воспоминание это пришло ему на ум в ту самую минуту, когда он гулял с императором по берегу небольшого озера; архиепископ пришел в ужас оттого, что так долго находится под действием дьявольской силы: он поспешно сорвал кольцо с пальца и швырнул его в воду.

Пять минут спустя Тюрпен в разговоре с императором высказал какое-то мнение, и впервые за два года Карл Великий с ним не согласился; архиепископ отвык от того, чтобы император ему противоречил, и заупрямился. Император, и сам уставший от собственной покорности, твердо стоял на своем; так, споря, два друга и возвратились во дворец.

В тот же вечер Карл Великий напомнил Тюрпену, что тот уже около шести лет не был в своем архиепископстве, что, должно быть, пагубно сказалось на спасении немалого числа душ. Тюрпен искренне обрадовался, что король его наконец отпускает, и уехал той же ночью.

На следующий день Карл с некоторым удовольствием вспомнил о прелестном озере, на берегах которого он гулял накануне, и удивился, как он мог не заметить раньше дивного пейзажа. Сразу же после завтрака он отправился в путь: поднялся по Вюрмской горе, миновал Фелзимбах, спустился по заросшей тропинке и вышел на то место, где накануне архиепископ, о котором он уж и думать забыл, бросил кольцо. Там он замер в восторге: местность показалась ему необычайно привлекательной. Никогда еще деревья не были так зелены, цветы — свежи, вода — столь прозрачна. Он никак не мог взять в толк: почему он, раз двадцать проходя мимо этого места, не замечал всех этих прелестей; во искупление своего прежнего невнимания он решил в тот же день построить там замок.

Славный император был человеком мгновенных решений и чрезвычайно скор на руку. В тот же вечер он возвратился на берег озера вместе с архитектором, а ночью тот уже набросал план Франкенбергского замка. В течение года, пока шло строительство, Карл Великий ни о чем другом и думать не мог: каждое утро он приходил на берег озера и уходил лишь с закатом; порой он часами простаивал под ивой, длинные ветви которой, похожие на женские волосы, доставали до самой воды. Не сводя взгляда с водной поверхности, император мысленно как бы следил за причудами Создателя; восхитительные призраки, которыми любовь наделила его воображение, скользили под водой, легкие и неуловимые, словно русалки.

Но вот замок был построен, и с этого дня Карл Великий стал отдавать ему предпочтение перед всеми своими прекрасными дворцами: Ингельхеймским, Вормским и Франкфуртским. Он даже решил сделать его своей постоянной резиденцией, а столицу перенести в Ахен. С той поры он осыпал город благодеяниями, ни на день его не покидал и умер как добрый христианин в 814 году; перед смертью он успел распахнуть окно, чтобы в последний раз взглянуть на озеро, в водах которого было сокрыто волшебное кольцо. Произошло это в три часа утра. Он скончался на семьдесят втором году жизни, на сорок седьмом году своего царствования.

По воле императора он был погребен в Ахенском соборе. Тело опустили в заранее приготовленный склеп, последнее его пристанище; императора обрядили во власяницу, которую он носил в последнее время, а поверх власяницы — в царские одежды. Императора перепоясали его любимым мечом Озорником, которым он перебил бесчисленное множество неверных; его усадили на мраморный трон, увенчали короной, а на колени положили Евангелие. Под ноги ему положили золотой щит, подаренный его братом Львом III: на шею повесили на дорогой цепи изумруд, завоеванный его племянником Роланом; на плечи ему набросили королевскую мантию; к поясу пристегнули большую суму, с которой он обыкновенно отправлялся в Рим. Когда склеп был напоен благовониями, украшен боевыми знаменами, а пол усеян золотыми монетами, бронзовую дверь заперли, замуровали, а под склепом воздвигли триумфальную арку с такой эпитафией:

«Здесь покоится тело Карла, великого христианнейшего императора, возвеличившего королевство франков, правившего со славою сорок семь лет и скончавшегося семидесяти лет в февральские календы восемьсот четырнадцатого года преображения Господня. Упокой, Господи, душу его!»

Комментарии

Карл Великий (742–814) — король франков с 768 г., император с 800 года. После смерти своего отца Пипина Короткого в 768 г. Карл Великий стал править частью Франкского государства (другая была во владении его брата Карломана). С 771 г. стал единоличным правителем воссоединенного государства. В результате многочисленных завоевательских походов (против лангобардов в 773–774 гг., 776–777 гг., баварского герцога Тассилона в 788 г., саксов в 772–804 гг., арабов 778–779 гг., 796–810 гг. и др.) Карл Великий расширил границы своего государства. В 800 году был коронован в Риме папой Львом III императорской короной. При приемниках Карла Великого империя распалась.

…меча, прозванного Озорником… — в средние века мечи получали имена собственные.

Св. Павел — в Библии говорится об апостоле Павле, сначала носившем имя Савл, который был гонителем христиан. Получив полномочия от первосвященника Иудейского, он направился в Дамаск, с тем чтобы пленить всех последователей Христовых, которые спаслись от гонений. Но на пути в Дамаск его поразил чудесный свет с неба, столь яркий и сильный, что он лишился зрения. В то же время Господь открылся ему как то самое лицо, последователей которого он гонит. С этого времени он сделался совершенно новым человеком, крестился, и вскоре последовало чудесное возвращение ему зрения.

Вечный Жид — иначе Агасфер. В библейских преданиях говорится о еврее-скитальце, осужденном Господом на вечную жизнь и скитания за то, что не дал отдохнуть Христу по пути на Голгофу.

Фома-неверующий — в Библии говорится о Фоме, одном из двенадцати апостолов. Он отличался некоторыми особенностями характера, в котором замечалась, главным образом, склонность к маловерию, что особенно показал он по воскресении Господа. В Библии рассказывается, что Фома усомнился в воскресении Его, и Господь вложил руку его в ребра Свои и позволил осязать раны Свои. По преданию, апостол Фома проповедовал Евангелие в Восточной Индии и там претерпел мученичество.

Ахен — город в Германии. В конце VIII — начале IX вв. был резиденцией Карла Великого.

прелат — в католической церкви звание высших духовных сановников.

тиара — тройная корона римского папы.

архиепископ Кельнский — с 785 года с центром в городе Кельне возникло архиепископство, глава которого являлся одним из высших прелатов Германии.

Мария Магдалина — в Библии говорится о Марии из Галилейского города Магдалы, от которого Мария и получила свое имя. Она была исцелена Господом от злых духов и потому присоединилась к числу Его последователей и всюду сопровождала Его. Мария Магдалина была первой, кому явился воскресший Спаситель.

…и в Льеже и в Кельне… — то есть на огромном расстоянии.

ризничий — священник, заведующий церковным имуществом.

…на рынках Венеции…, Гренады и Александрии… — перечисляются самые крупные торговые города в Италии, Испании и Африке.

сильфида — в кельтской и германской мифологии духи воздуха, легкие, подвижные существа.

Ролан (Роланд) — в данном произведении приходится племянником Карлу, но исторические построения данного родства весьма неясны: у Карла было три сестры, но две из них умерли еще в детстве, а третья с юности была пострижена в монастырь. Историческим прототипом Роланда (Хруодланда) был начальник бретонской марки, франкский маркграф, участник похода Карла Великого в Испанию в 778 г., который погиб в битве с басками в ущелье Ронсеваль. Образ Роланда широкого использовался в средневековых героических эпосах.

сарацины — известное в древности название кочевого племени Аравии, в средние века название распространялось на всех арабов.

Тунисское королевство — с начала VIII века в составе Арабского халифата, с 800 г. — самостоятельное королевство.

менестрель — странствующий народный певец-поэт в средневековой Западной Европе.

митра — в католической церкви позолоченный головной убор, надеваемый преимущественно во время богослужения представителями высшего духовенства.

клирос — возвышение по обеим сторонам алтаря, место в христианской церкви для певчих во время богослужения.

требник — богослужебная книга, содержащая тексты церковных служб и изложение порядка совершения треб — частных молитв и церковных обрядов, совершающихся по требованию (отсюда название) отдельных верующих.

капитул — коллегия духовных лиц, состоящих при епископской кафедре в католической церкви.

горностаевая мантия — парадное одеяние архиепископа.

Тюрпен (Тюрпин) — архиепископ Реймский (753–794), действительно являлся современником Карла Великого.

епитрахиль — часть облачения священника, расшитый узорами передник, надеваемый на шею и носимый под ризой.

стихарь — длинное платье с широкими рукавами, обычно парчовое, нижнее облачение священников и архиереев.

… какую он оказал когда-то Давиду… — в Библии говорится о Давиде, царе израильском в конце XI — около 950 до н. э. В первой книге Царств повествуется о том, как Давид, будучи еще отроком, победил с помощью Господа великана-филистимлянина и отсек ему голову.

монастырь урсулинок — католический женский монашеский орден, основанный в XVI в. в Италии и названный по имени святой Урсулы.

труверы — французские средневековые поэты-певцы в XII–XIII вв., часто авторы слов и музыки. Труверы также писали повести, куртуазные романы. Искусство труверов было более рассудочным по сравнению с произведениями трубадуров.

эпитафия — надгробная надпись, главным образом стихотворная.

Примечания

1

Фут — от англ. foot — ступня.

Content

Александр Дюма
Карл Великий

I КАК НЕЗАКОННОРОЖДЕННЫЙ ПРИНЦ ВЕНЕМАН ОГОВОРИЛ ПРИНЦЕССУ ХИЛЬДЕГАРДУ, И ЧТО ИЗ ЭТОГО ВЫШЛО

II КАК КОРОЛЬ КАРЛ, БУДУЧИ НА ОХОТЕ, ОТКРЫЛ ГОРЯЧИЙ ИСТОЧНИК И РЕШИЛ ПОСТРОИТЬ ВОСХИТИТЕЛЬНУЮ ЦЕРКОВЬ НЕПОРОЧНОЙ ДЕВЫ МАРИИ

III КАК МУДРЕЦ, НЕ ИМЕЯ БОЛЕЕ ДЕНЕГ, ОДОЛЖИЛ ИХ У САТАНЫ И КАК МУДРЕЦ ОБМАНУЛ САТАНУ

IV КАК СЛАВНЫЙ КОРОЛЬ КАРЛ ПОЖЕЛАЛ, ЧТОБЫ НА СОБОРЕ БЫЛ КОЛОКОЛ, И ПРИГЛАСИЛ ИЗ СЕН-ГАЛЛЕНА ЗНАМЕНИТОГО ЛИТЕЙЩИКА ПО ИМЕНИ МАСТЕР ТАНКО

V КАК КОРОЛЬ КАРЛ ПРОГНАЛ СВОЮ ДОЧЬ ЭММУ С ГЛАЗ ДОЛОЙ, А ШЕСТЬ ЛЕТ СПУСТЯ БЫЛ ПРИНЯТ ЕЮ В ЛЕСУ И УЗНАЛ ЕЕ ПО ТОМУ, КАК ОНА ПРИГОТОВИЛА КОСУЛЮ

VI КАК СЛАВНЫЙ ИМПЕРАТОР КАРЛ ВЕЛИКИЙ, ВНОВЬ ОБРЕТЯ ДОЧЬ ЭММУ И СЕКРЕТАРЯ ЭГИНХАРДА, СНОВА НАШЕЛ СВОЮ СЕСТРУ БЕРТУ И ПЛЕМЯННИКА РОЛАНА

VII КАК ИМПЕРАТОР КАРЛ ВЕЛИКИЙ НЕ СМОГ ПОДАРИТЬ БЕДНОМУ СВЯЩЕННИКУ ОБЕЩАННУЮ ШКУРУ ЛАНИ И ВМЕСТО НЕЕ НАГРАДИЛ ЕГО ГОРНОСТАЕВОЙ МАНТИЕЙ

VIII КАК ШЕСТЕРО ХРАБРЕЙШИХ РЫЦАРЕЙ ПРИ ДВОРЕ КАРЛА ВЕЛИКОГО ОТПРАВИЛИСЬ НА ПОИСКИ ВЕЛИКАНА-С-ИЗУМРУДОМ, И КАК ЕГО ПОБЕДИЛ МАЛЕНЬКИЙ РОЛАН

IX КАК ИМПЕРАТОР КАРЛ ВЕЛИКИЙ БЛАГОДАРЯ ВОЛШЕБНОМУ КОЛЬЦУ ВЛЮБЛЯЛСЯ В ИМПЕРАТРИЦУ ФАЛЬСТРАДУ, АРХИЕПИСКОПА ТЮРПЕНА И ФРАНКЕНБЕРГСКОЕ ОЗЕРО, ПОСЛЕ ЧЕГО ЗАХОТЕЛ УМЕРЕТЬ И ПОВЕЛЕЛ ПОХОРОНИТЬ ЕГО В АХЕНЕ

Комментарии

Примечания