Аэлита. Новая волна /002:

Фантастические повести и рассказы

На волне традиций

Новая история екатеринбургского конвента фантастики «Аэлита» полна замечательных сюрпризов. Начнем с того, что в 2003 году двадцатый по счету фестиваль удостоил своим присутствием классик мировой фантастической литературы американский писатель Роберт Шекли. Теперь уже участие в программе «Аэлиты» интересных зарубежных гостей считается само собой разумеющимся.

А в 2004 году свет увидел отлично изданный сборник молодой и напористой фантастической прозы «Аэлита. Новая волна». К удивлению скептиков и к радости составителей (ваших покорных слуг), а также издателей сборника (екатеринбургское издательство «У-Фактория») книга имела успех среди читателей. И даже какое-то время отнюдь не терялась среди лидеров продаж в солидных книжных магазинах столицы и всей страны.

Опыт издания и продвижения на рынке книги был признан весьма удачным — и заинтересованные стороны приняли совместное решение сделать традиционной поддержку фестиваля «Аэлита», выпуская к открытию конвента одноименные сборники, которые объединяли бы под своими обложками произведения начинающих талантливых авторов.

Как видите, фундамент под традицию заложен!

Почему именно начинающие авторы?

Многие годы следя за развитием литературы (и в особенности фантастики) в новой России, мы сделали несколько важных выводов. Во-первых, не с такой уж охотой, как это декларируется выпускающими фантастику издательствами, ими доводятся до читателей новые писательские имена. Да, каждый год на рынке появляются неплохие и даже отличные дебютные книги, но их могло быть много больше. А пока серость встречается куда чаще, чем действительно глубокие вещи.

Во-вторых, заявляя какую-нибудь новую книжную серию, издательство просто-таки обязано обозначить рамки, в которые, как в прокрустово ложе, в дальнейшем «вгоняет» книги серии (скажем, героическая фэнтези, социальная фантастика, мистика, фантастический детектив и т. д.), что неизбежно влечет за собой отсеивание каких-то интересных и даже очень интересных авторов, не желающих или не способных работать в заданных условиях. Кто ж спорит, серии нужны, они создаются для удобства читателей, позволяя им лучше ориентироваться в потоке издаваемой литературы. Однако количество существующих серий весьма ограниченно, что, как мы уже отметили, создает проблемы для самобытных и оригинальных писателей. А если точнее, не позволяет кому-то из них предстать перед заинтересованной читающей публикой.

В-третьих, сейчас свойства книжного рынка таковы, что авторские сборники еще не имеют своего многочисленного постоянного читателя, поскольку у издателей по-прежнему востребованы в первую очередь крупные формы: романы, эпопеи, большие повести. Но ведь есть замечательные писатели, которые в состоянии проявить собственный талант лишь в жанре рассказа или короткой повести. Романы им по большей части не удаются. И значит, их не должен знать читатель? Абсурд!

В-четвертых, известные и много издаваемые российские фантасты, сделав себе имя на той или иной теме, с большой неохотой экспериментируют, пробуя использовать свое мастерство в «смежных областях». Так, мастер фантастического боевика вряд ли рискнет написать мистический триллер, а удачливый автор бесконечных фэнтезийных саг уж точно не напишет отвязный киберпанковский роман — как говорится, они просто «не в формате». Зато дебютантов ничто не связывает. Не ждут от новичков продолжений понравившихся романов или развития удачных тем. И начинающие писатели, чтобы заявить о себе, готовы на многое: экспериментировать, искать новые формы, придумывать странные миры, изобретать нетривиальные сюжетные линии, а то и вовсе новые жанры. И, честно говоря, почему-то кажется, что именно благодаря «безбашенности» дебютантов фантастическая литература не застывает в формах классических произведений, а поступательно развивается, несмотря ни на что.

Изо всех этих во-первых, во-вторых, в-третьих и так далее, наверное, уже понятно, чем руководствовались составители сборника, предоставляя площади книги под произведения именно начинающих авторов. Нам всегда интересно, чем готово удивить «племя младое». Надеемся, интересно будет и уважаемым читателям.

«Аэлита. Новая волна-2005» и похожа и не похожа на сборник прошлого года. Сходство по большей части в подходе к отбору произведений: авторы сборника должны быть наделены той искоркой божьей, которую называют талантом; в рассказе (повести) обязана присутствовать внутренняя логика, даже если это абсолютно нереалистический рассказ (повесть); литературная основа не должна вызывать отторжения у читателя; обязателен интересный сюжет.

Есть и авторы, старые знакомцы, которых кто-то вспомнит по сборнику 2004 года. Юрий Бархатов и Михаил Меро, Олег Мушинский и Юлия Сиромолот, Дэн Шорин и Татьяна Томах. На этом, пожалуй, сходство книг заканчивается.

«Аэлита. Новая волна-2005» географически весьма разнообразная книга. Здесь есть авторы из Украины, Беларуси, Израиля, Канады, а уж Россия-то представлена почти всеми своими регионами. Центральная часть, Урал, Сибирь… Географическая «неразборчивость» идет от традиций фантастических конвентов. Ведь на фестивалях нет чужих, тут рады каждому, кто любит и читает фантастику, кто пишет и редактирует, кто коллекционирует автографы и фотографируется в обнимку со знаменитостями. Фэндом — сообщество неравнодушных, любящих фантастическую литературу людей. Фэны — сущность фэндома, его кровь и плоть. Ну а сама фантастика, пожалуй, наиболее демократичный вид литературы — ее читают мужчины и женщины, подростки и пенсионеры, студенты, инженеры, военные и аристократы-бизнесмены.

Принципиальным новшеством книги «Аэлита. Новая волна-2005» стало введение литературоведческого раздела. Ну как без теории, если одной из задач, решаемых составителями сборника, является воспитание и поддержка молодых талантов. Критические материалы в таких случаях крайне необходимы.

Однако воспитание и поддержка начинающих не ограничивается рамками одной книги, пусть и ежегодного «альманаха». На портале «Библиотеки Мошкова» в разделе «Самиздат» уже не первый год действует заочный Семинар молодых авторов. А одним из постоянно действующих семинаров фестиваля «Аэлита», берущим начало из далеких восьмидесятых прошлого столетия, является мастер-класс, который проводили как известные редакторы и критики (Виталий Бугров, Игорь Халымбаджа, Сергей Казанцев, Игорь Кузовлев), так и состоявшиеся писатели (Ольга Славникова, Виктор Мясников, Андрей Щупов). В 2005 году желание стать ведущим мастер-класса изъявил писатель Андрей Матвеев, автор таких книг, как «Летучий голландец», «Live Rok’n’roll. Апокрифы молчаливых дней», «Любовь для начинающих пользователей» (под псевдонимом Катя Ткаченко) и других.

Об эффективности семинара молодых авторов говорит тот факт, что через его мастер-классы в свое время прошли такие сегодня известные и многократно премированные писатели-фантасты, как Сергей Лукьяненко, Владимир «Воха» Васильев, Александр Громов и многие другие (в том числе и авторы этого предисловия). Остается надеяться, что большинство сегодняшних «семинаристов» (включая авторов сборника «Аэлита. Новая волна-2005») также со временем пополнит ряды профессиональных писателей, а то и (чем музы не шутят!) станет гордостью русской литературы.

О чем этот сборник?

О мире, в котором мы живем, в котором будем жить или хотели бы жить. О мирах, в которых жить никогда не будем или не сможем. А еще о мирах странных и невероятных.

Но в первую очередь этот сборник о людях. О литературных героях, так похожих на нас, на наших друзей и знакомых. И так ни на кого не похожих. Попадая в сложные обстоятельства, персонажи произведений проявляют характер, смекалку, волю, какие-то неожиданные способности. Ведь на то она и фантастика, чтобы населяющие ее страницы персонажи становились героями в полном смысле этого слова, а повествование о них велось хорошим, литературным языком.

Так хочется верить, что, прочитав эту книгу, вы с нетерпением станете ждать выпуска нового сборника со знакомым и знаковым названием «Аэлита. Новая волна». По традиции. Ведь традиции — основа нашего постоянно меняющегося мира.

Такого фантастического. И такого реального.

Доброй вам фантастики!

Борис Долинго Евгений Пермяков

МИР, В КОТОРОМ МЫ ЖИВЕМ

Виталий Овчаров

Дело было в Гулькевичах

Дорога эта знавала и лучшие времена. Ездили когда-то по ней колхозные ЗИЛы, шустрые мотоциклеты с колясками сновали туда-сюда, и даже черная райкомовская «Победа» проскакивала, шелестя каучуковыми шинами. Не было, скажете? Было, было, чего уж… И свадьбы на «жигулях», и кавалькады ЛиАЗов со студентами, брошенными на «картошку»… Эх, было времечко, было, да прошло. Разогнали райком, а следом как-то тихо скончался и колхоз. Заросли пыреем поля, многочисленные деревеньки сошли на нет, и сама дорога, официально перекочевав в разряд грунтовых, навсегда исчезла со страниц автодорожных атласов.

Поторопились, поторопились картографы. Вот он, асфальт, никуда не делся. Да разве ж на грунтовке микроавтобус «тойота» так бы трясло? О как прыгает: даже японские рессоры не спасают. Стажеру Ивану Босоногову это ясно как божий день: за час езды прожектор набил на его лбу изрядную шишку. Прожектор этот в конце концов доканал его совершенно, у-у, проклятое казенное имущество! Да вот ноги еще втиснуты между тяжеленным аккумулятором и ресивером, затекли, ноют, но лоб ноет сильнее, и стоит ли удивляться, что после очередного кульбита с прикушенного босоноговского языка сорвались нехорошие слова? Простим ему эту слабость. Простим и поймем.

Тем более что чувства Босоногова разделяет по крайней мере еще один человек. Человек этот — водитель Гриша, он же и оператор.

— Говорят, мерикосы свои тачки в Долине Смерти испытывают! — мычит он, подмигивая в зеркало Босоногову. — Их «форды» сюда бы! Фильтры у них то еще фуфло! Законно!

Григорий — патриот своей страны, он состоит в рядах блока «За Родину!» и пьет водку — из принципа. Он не любит американцев и не любит американские товары.

Слова эти, кажется, привлекли внимание еще одного человека. Он свысока смотрит на Гришу, цедит сквозь зубы:

— Нашел чем гордиться: дорогами дрянными…

Водитель Гриша краснеет. По напряженной шее его видно, что он хочет возразить, но что-то его останавливает.

— Да нет же, Андрей Николаевич, я не о том! — не выдерживает он.

— Да нет же! Именно о том!

Гриша спорить отказывается: как-никак, а Казарин — руководитель группы. Но главное, Казарин делает свою передачу. Шутка ли, полстраны «Анналы» смотрит! Казарин, размноженный на миллионах экранов, сильнее Гриши. Всем известно: гендиректор с его пиджака пылинки сдувает! Кто такой Казарин и кто такой Гриша? И водитель молчит обиженно, вцепившись исцарапанными пальцами в баранку. Ну его к черту, этого Казарина!

А Казарина ни с того ни с сего начинает нести. Склонность к мрачным разоблачениям сделала его популярным: он любит срывать покровы. «До самых печенок достал! — восхищенно говаривал в таких случаях гендиректор и показывал большой палец. — Во репортаж!»

— Квасной патриотизм! — говорит Казарин голосом, исполненным трагической горечи. — Что может быть хуже квасного патриотизма? Он отвратительнее даже немецкого! Даже американского, а уж хуже этого ничего нет! Немцы носятся со своей кровью, американцы со своей воинствующей демократией. А мы? С разбитыми дорогами! Минусы меняем на плюсы. Гордимся самой крутой в мире мафией и умением хлестать водку!

Доводилось вам когда-нибудь бывать в театре на Таганке? Тогда, может быть, вы помните Гамлета, опутанного цепями, помните, как швырял он в партер жаркие слова. Так же и Казарин говорит сейчас, и так же дрожат мускулы его лица, и так же срывается на сип голос.

— Ковыряемся в дерьме и еще имеем наглость болтать о русской духовности! — заканчивает он.

— Надо же чем-то гордиться, — тихо говорит стажер.

Его растерянные глаза сталкиваются с буравчиками Молчаливого — и отваливают в сторону. Молчаливый молчит (роль у него такая), выставив навстречу дороге немного скошенный подбородок. Босоногов искренне тщится вспомнить его фамилию, вспоминает — и не может. Фамилия такая, Непонятная, то ли немецкая, то ли еврейская.

— А что плохого, если наши бандюки пару ихних буржуинов укокошат? — говорит ассистентка Вера, гоняя во рту сладкий чупа-чупс. — Я бы даже экспорт наладила: от нашего стола — вашему.

Глаза Казарина блещут, как два прожектора:

— Ты понимаешь, что говоришь, дура?

Вера фырчит потревоженной кошкой, отворачивается. Есть у Веры одно ценное качество: не умеет она обижаться на Казарина.

Казарин раскрыл было рот, но очередная яма, нырнувшая под колеса, помешала ему. Микроавтобус тряхнуло, и тряхнуло основательно: все подпрыгнули в креслах, как на пружинах, а щиток проклятого прожектора врезался Ивану в правую бровь, и тот замычал, мотая головой.

— Самые махровые патриоты — это люмпены, — произносит Казарин, немного успокаиваясь. — Даже не знаю почему. Но нигде, нигде не встречал я такого патриотизма, как среди бомжей. Одно из самых почетных умений их жизни — умение опустошить поллитровку за один глоток, у них там даже тотализатор есть, кто больше глотнет. Один меня удивил чрезвычайно, хоть удивляюсь я редко. Так вот, этот парень говорил, что русский человек — самый живучий человек в мире. В качестве примера приводил себя. Он говорил, что вся его жизнь есть научный подвиг, и он пропитал себя спиртом только ради того, чтобы доказать свою теорию. Запад ненавидел лютой ненавистью, как я понимаю, за сытую жизнь. А между пьянками охотился на псов, и мясо потом шашлычникам сдавал. Это у него называлось «бизнес». В своей халупе устроил вялильню: нарезал филей тонкими ломтиками, натирал солью, золой, и так подвешивал сушиться. Это у него называлось «заготовки на зиму».

Фу ты, ну и Казарин: Ивану Босоногову даже жарко сделалось. Тайком оттягивает воротник свитера, глотает спертый воздух кабины. Косится на Молчаливого, но того такими разговорами не проймешь. Молчаливый каменен: смотрит в лобовое стекло, узлы мускулов катаются под желтой, обтянувшей скулы кожей. Твердый человек.

А весна за окном накачивает воздух соками, и поют скворцы, и сережки на березках висят гроздьями. Солнечные зайцы струятся по капоту, и с него сигают на лысину к Грише, с лысины на ресивер, с ресивера на круглые коленки Веры, и Босоногов нет-нет да и глянет на них украдкой. Да, друзья мои, за окном весна!

— Останови-ка! — вдруг говорит Казарин, хлопая Гришу по плечу.

«Тойота» тормозит, мягко оседая на задние шасси. Казарин выпрыгивает из кабины и отходит на десяток метров. Гриша и Вера недоуменно переглядываются: чего он там нашел? Босоногов тянет тонкую шею. Но вот Казарин возвращается:

— Выгружай аппаратуру! Будем снимать! — и первым тянет из багажника треногу.

Дохлая корова на обочине. Кое-где на костяке сохранились клочья шкуры, сквозь пустые глазницы пробивается нежная весенняя травка. Желтые одуванчики. Оба рога спилены. И синее-синее бездонное небо.

…Когда микроавтобус отъехал, повеселевший Казарин сказал Босоногову:

— Это дело мы финальной сценой с титрами пустим! Очень емкий образ: коровий костяк и русская деревня.

— А мотылек, отдыхающий на зубах — просто здорово, Андрей Николаевич! Как у Ремарка! — поддакнул Босоногов.

— Да-да… — рассеянно отозвался Казарин. — Музыку надо какую-нибудь народную подобрать. Что скажешь, Верун?

— Может, «Русское поле»? — жалобно откликнулась ассистентка, заранее зная, что знаменитость ни за что не примет ее вариант. Так и есть.

— Ты еще хор Пятницкого предложи! — буркнул Казарин. — Нет, мы… мы «Коробочку» поставим в исполнении Руслановой, вот что! Нина Русланова в хрипящем патефоне, свист ветра, павшая корова, титры… Все!

Он откинулся на спинку кресла, задрав кверху острый подбородок и закрыв глаза. Босоногова предупредили, что, когда Андрей Николаевич закрывает глаза, его беспокоить не надо. В такие минуты знаменитость должна быть одна. Она где-то там, в высях, и спускать ее на землю с этих высей крайне неразумно. И поэтому дальше стажер страдал молча, сражаясь с прожектором и весенними соблазнами.

Когда доехали до Гулькевичей, он понял, что бой проигран, причем проигран безнадежно и на всех направлениях.

Вы спросите — что такое Гулькевичи? Что ж, отвечу. Гулькевичи — это еще одно место, которого не найдешь ни на какой карте, разве что на самой крупной стометровой, построенной на основе модного в наши времена спутникового мониторинга. Но даже на этой подробнейшей карте вы увидите только россыпь невзрачных кубиков, взятых в кольцо лесом с одной стороны и речной жилой — с другой. Так что если всерьез хотите узнать побольше про Гулькевичи — поезжайте и спросите в администрации N-ского района. Девушка в должности секретаря расскажет вам, что когда-то была такая деревня на пол сотни дворов, но после переписи ее, деревню, убрали из всех реестров, потому что там никто не проживает. Но потом, несколько помедлив, спросит:

— А вам-то что там надо?

— Понимаете, хотелось съездить в глубинку, набраться впечатлений, — скажете вы, разводя руками.

Именно так и ответил Казарин, и девушка сообщила, что вообще-то живут в деревеньке двое, живут нелегально, самовольно заняв пустующие избы, потому ни по одной книге не проходят, а именно живут: Гулькевич Никанор Капитоныч, бывший колхозник, Герой Социалистического Труда, да бабка Сухотная, ранее судимая по статье «мошенничество». Имя и отчество бабки девушка вспомнить не смогла, хотя очень старательно морщила лоб.

— Сухотиха, иначе ее и не называют, — добавила она, как бы оправдываясь. — А судили ее за колдовство и тунеядство, сроду она не работала.

— Колдовство? — быстро переспросил Казарин.

— Ну да, лечит она. Травами, заговорами… — пояснила девушка. — В восемьдесят четвертом при Андропове народный суд ее на семь лет с конфискацией приговорил по статье о мошенничестве. Да только какая она мошенница? К ней из Твери люди приезжают… Из Москвы приезжают лечиться! А я так считаю: почему бы и не полечить, когда тебе талант Богом даден? Правильно? Она и меня на ноги поставила — мама ведь меня на седьмом месяце родила, непутевую, а Сухотиха выходила, пареной репой обкладывала. Вот я и живу! — улыбнулась секретарь и попросила, мило покраснев: — Андрей Николаевич, можно ваш автограф?

Казарин вытащил «Паркер», криво расписался на визитке и пошел на улицу, где стоял невиданный в этих краях микроавтобус с параболической антенной на крыше. Решено: они едут в Гулькевичи. И хотя телевизионщики прибыли сюда, чтобы осветить судьбы деревень Нечерноземья, Казарин не был бы журналистом, упусти он такую выгодную линию.

— Едем? — деловито спросил поджидавший у «тойоты» Гриша.

Казарин молча забрался внутрь. Он любил потянуть паузу — это придавало ему весу. И только когда завелся мотор, сказал, махнув рукой:

— В Гулькевичи!

И вот они, Гулькевичи! Босоногов глядит во все глаза, расплющив нос о стекло. Обширная пойма, излучина реки, на косогоре — густой ельник, как в сказках о бабе-яге. Деревья пока не расправили листья, но чувствуется: еще чуть-чуть — и зазеленеют. И синее-синее небо, и ветерок, и речка! Ах ты боже мой, какие же налимы там должны водиться под корягами!

Чего скрывать, места живописнейшие. Босоногов не живописец, но он из тех людей, которые матерятся, глядя на закат, и в том, что он вначале не заметил запустения, царящего вокруг, виновата весна. Зато от Казарина ничто не скрылось, не спряталось. С профессиональным любопытством смотрит он на завалившиеся заборы, дворы, заросшие бурьяном, забитые мусором, дома с выбитыми окнами и дымами — крыши, зеленые от мха, иные дома вовсе без крыш, раздетые. Клуб, в котором когда-то происходили партийные собрания и парни по воскресным дням дрались из-за девчонок, являет жалкое зрелище: одни потемневшие бревна в рассыпавшейся вязке. Церковь правда стоит, но Бога в ней нет; одни сычи. Смотрит Казарин в окно, наполняется впечатлениями, и вот с его губ срывается одно лишь слово:

— Гниль.

Гниль кругом, но произносит Казарин это слово с явным удовольствием.

Что касается Молчаливого, то этот смотрит только вперед и ничего, кроме дороги, не видит. Только вперед!

«Тойота» останавливается у избы, имеющей обжитый вид: вот и сизый дымок над трубой вьется. В окнах занавески в горошек.

— Верун, пойди со стариками потолкуй, а мы пока подготовимся, — предлагает Казарин и, когда она уходит, оборачивается к Молчаливому: — Ну что, будем распаковываться?

Вдвоем выволокли через боковую дверь пластиковый бокс; помощь, предложенную Босоноговым, гордо отвергли. Казарин выпрямился, посмотрел вдаль, за речку, и что-то такое появилось в его лице, знакомое и неуловимое, от Мефистофеля. И вспомнил Босоногов.

Мертвый город на голубом экране. Груды битого кирпича, ветки, срезанные осколками, расщепленные вдоль стволы акаций и тополей. Трупы в бушлатах, псы около них — крупным планом. И живые, оглушенные действительностью, жадно тянут «Приму», лица закопченные, грязные. Востроносый генерал что-то объясняет, звезды на погонах. Это Казарин берет интервью: вопросы вежливые, но голос дрожит от ненависти, и лицо вот такое, как сейчас, и всем сразу ясно, кто тут главный преступник.

Налетел на Ивана вихрь — и сгинул. Потому что Молчаливый, приложив к экранчику на загадочном боксе большой палец, и затем отщелкнув замки, извлек на свет штуку совершенно фантастическую, с хромированными панелями, с верньерами, стрелками, лампочками. И ноутбук, между прочим. Молчаливый подключил к штуке провод от ноутбука, склонился: побежали по экрану в бешеном темпе зеленые буквы. Смотрит Босоногов на штуку круглыми от любопытства глазами, и Казарин тоже смотрит, но с сомнением.

— Работает? — спрашивает.

— Нет пока, — отвечает Молчаливый, и как будто спиной.

— Ну-ну… Идем! — это уже Ивану.

Хочется Босоногову остаться, хочется поглядеть, что же будет с загадочной штукой, но не смеет, топает следом за Казариным по тропинке, и зимняя жужелица визжит под ногами.

Представлялась Сухотиха Босоногову завернутой в тряпье, гнутой старушонкой с кривым носом и глазами-бусинами, и непременный кот на горбу. Одним словом, актер Милляр в роли бабы-яги из фильма «Морозко». А оказалась Сухотиха больше похожей на Солоху в исполнении Дорониной. Во-первых, никакая это была не старушонка. А была это женщина с гладким и еще красивым лицом и — вот чудо, — умело наложенным макияжем. Во-вторых, одета не по-деревенски, платье правда простое, но опрятное и сидит ладно на фигуре. И коса! И этакая чертовщинка в глазах! И веселая! Вот тебе и Сухотиха, вот тебе и бабка!

— Гости дорогие! — журчит Сухотиха. — А у меня как сердце чуяло: встала на заре, дай, думаю, гуся зарежу, разговеюсь! С чего бы?

Казарин несколько ошеломленный таким приемом, скупо улыбается, любезничает:

— Должно быть, оттого, что сердце у вас чуткое, Анна Поликарповна. Нынче большая это редкость, чуткое сердце.

— Девочка ваша просто золото, — говорит Сухотиха. — Не дочка вам?

— Это Верун, что ли? — спрашивает Казарин, а ассистентка фыркает.

— А я видала вас по телевизору, очень вы мне нравитесь, настоящий мужик!

И случается невероятное: Казарин, прожженный, прошедший огонь, воду и медные трубы, — смущенно краснеет! Кашляет в кулак:

— Какая же вы непосредственная!

Сухотиха машет на него рукой:

— Да ну вас, ей богу! Лучше идемте в горницу!

Вчетвером заходят в горницу, и Сухотиха рассаживает гостей за круглым столом, покрытым тяжелой плюшевой скатертью. Тикают часы, от печи вкусно пахнет. Хозяйка садится напротив Казарина, благообразно складывает руки на коленях.

— Спрашивайте! — говорит.

— О чем же?

— Как о чем? Вы ведь обо мне репортаж делать приехали? Ну и спрашивайте! Да вы не стесняйтесь, ей богу, я уже опытная! Ко мне тут приезжал один в очках с магнитофоном, из самой Твери репортаж делать!

— Хм… — Казарин повторно кашляет в кулак. — Видите ли, Анна Поликарповна, я не следователь, чтобы спрашивать. Может, мы тут поживем, ну… дня три, а?

Но Сухотиха качает головой:

— Нельзя. Ко мне клиенты приехать могут. Приедут, а у меня тут кодла… Если желаете, у деда можете пожить. Он на это всегда согласный. У нас тут вроде кооператива: я лечу, а он квартиру сдает.

Казарин встает:

— Вот и отлично! Поживем у деда, а к вам мы вечером на огонек заглянем. Идет?

— Идет! — важно кивает Сухотиха. — Я и гуся успею приготовить.

Втроем уже спускаются с крыльца. Казарин чиркает зажигалкой, закуривает.

— Недалекая баба, — ворчит. — Простая как валенок.

Кажется, он разочарован.

— Кодла! Это же надо ляпнуть такое! — фыркает Вера. — Сразу видно, что сидела!

Босоногова же Сухотиха заинтриговала чрезвычайно. Черторщинка в глазах не дает ему покоя. И не то что он какой-то там геронтофил, ну а так… весна, в общем.

Никанор Капитоныч охотно согласился пустить к себе жильцов. Изба у него просторная, в пять комнат, и сразу видно, что четыре из них предназначены для сдачи. Такой вот отель на деревенский манер. Все комнаты пустовали.

— Не сезон, — объяснил предприимчивый дед. — Я на осень наплыва жду, а сейчас пусто. Пусто!

— Ага, — сказал Казарин и распорядился: — Заносите вещи!

Пока то да се, пока располагались, Гриша выяснил у деда, что самогон, закуску и строительный динамит можно раздобыть в соседней деревне, прыгнул в «тойоту» — и был таков. Три свободных от баранки дня — этим стоило воспользоваться. И решил Гриша устроить себе праздник на лоне природы, праздник с самогоном и шашлыком из налима, добытого нечестным браконьерским способом. Казарину он ничего не сказал, а зря.

Казарин же, перепоручив хлопоты по обустройству ассистентке и стажеру, сам от хлопот отстранился, и пошел с аристократическим видом шляться на двор, и там набрел на конюшню, а в конюшне — на дряхлого мерина, по бабки зарывшегося в навоз. Мелкие весенние мухи вились около слезящихся глаз заморенного коняки, и, глядя на это, Казарин почти любовно думал: и тут та же гниль, как и везде, и тут умирание. Апокалиптические фразы уже вертелись в его голове — фразы о том, что вся деревня русская как этот коняка… и будет время, и поведут его на бойню, и антихрист приидет в фартуке и с кувалдой, и ударит коняку в лоб, и падет он на колена, подведя к небу лиловые слезящиеся глаза свои, а антихрист снимет с него кожу, а что останется, то уж пойдет на мыло… Любил Казарин лошадей, как всякий аристократ, и считал их не в пример людям тварями благородными и незапятнанными. Надо это на пленку запечатлеть.

— Григорий! — крикнул Казарин. — Григорий, расчехляй камеру, снимать будем!

Ан Гриши-то и нет! Казарин, осознав это, яриться не стал, а достал рацию и по рации уже сказал водителю, забывшему, что он еще и оператор, несколько слов. И пришлось Грише поворачивать с полпути назад с начисто испоганенным настроением и с полной ясностью в голове, что эта выходка — последняя, которую он совершает при Казарине. Приехал Гриша туча тучей, расчехлил камеру и поплелся вслед за журналистом на конюшню.

Ничего этого Босоногов не знал. Ему, как самому молодому, досталось больше всего. Вера в отсутствие начальника необыкновенно преобразилась, сделалась категоричной и придирчивой. По ее слову Босоногов, вооружась тряпкой и шваброй, засучив штаны и рукава, принялся за влажную уборку помещений, а Вера занялась окнами.

— Ну что это, в самом деле? — ныл стажер. — Мы сюда на год, что ли, приехали?

— А спишь ты в одежде? — отвечала неумолимая Вера.

— При чем здесь это?

— При том. Ты как Незнайка, который в одежде спал. А когда его спрашивали почему, отвечал, чего себя напрягать, когда утром все равно одеваться.

Босоногов от обиды сделался пунцовый, надулся и замолчал. И молчал до тех пор, пока в комнату не заглянул самый молчаливый из всех.

— Мне куда? — спросил.

— Ваша комната крайняя справа! — сказала Вера.

— Понял.

Пыхтя, он протащил к себе драгоценный свой бокс, потребовал ключ от двери, заперся и затих. Вот тут Босоногов и нарушил свое молчание, и спросил Веру шепотом:

— Кто он вообще такой?

Вера сделала страшные глаза и отвечала:

— Неизвестно! Его Андрей за час до отъезда привел. Говорят… — тут ее шепот сделался свистящим, — что он эксперимент будет ставить какой-то. Фамилия Рейтман.

Босоногов хлопнул себя по лбу: точно, Рейтман!

— Ага, ага! — зашептал жарко. — А я о нем слышал! Говорят, изобретатель! Говорят, будто из ФСБ!

Тут нам следует внести некоторую ясность. Молчаливого действительно звали Рейтман Самсон Иосифович, и действительно был он талантливый изобретатель, и действительно имел отношение к ФСБ. Фантастическую штуку он придумал еще в те времена, когда ФСБ была известна под другой аббревиатурой, и была штука в те былинные времена раз в сто больше, чем нынешняя. Называлась ПС-1. То, что видел Босоногов, являлось далеким ее потомком, игрушечным и красивым ПС-5.

ПС-5 — это пси-сканер пятого поколения. Внутри чудо из чудес — нейронно-пептидный процессор на самой что ни на есть белковой основе. Впрочем, довольно о технической стороне, сути это не меняет.

Вы, вероятно, спросите, что такое пси-сканер? Ну это что-то вроде мелафона из фильма «Гостья из будущего».

— Но не мелафон! — возразит Рейтман. — Нечего путать! Мысли читать нереально, это вам не книжка какая-нибудь! В человеческом мозге одновременно протекают тысячи процессов, и, чтобы выделить нужный нам, потребовались бы запредельные мощности с пятьюдесятью нулями. Но и в этом случае возможность получить полную картину стремится к нулю из-за сопутствующих погрешностей. Нет, ПС-5 мыслей читать не может. Скорее, он отслеживает мыслеформы, сканируя нервную систему человека по тридцати пяти основным параметрам плюс по сотне второстепенных.

— Наподобие энцефалограммы?

— Энцефалограмма — грубое сравнение, — поморщился Рейтман. — Это как лезть с разводным ключом в механизм наручных часов. Конечно, ПС-5 сканирует и электрическую активность мозга, но это только один из параметров. Кроме того, учитывается идеомоторика, артериальное давление, потоотделение и слюноотделение, изменение влажности воздуха около тела, колебания магнитного поля, искажения решетки в пространстве Римана, интенсивность испускания организмом пи-мезонов, позитронов и нейронов и многое другое. Потом информация обрабатывается и выдается результат. Экран ноутбука разбит на шесть секторов — он отражает сразу шесть уровней вложенности мыслеформы. На самом деле их много больше, но остальными приходится пренебречь — мощностей пока не хватает. Мыслеформы выдаются в порядке актуализации. Это дальнейшее развитие детектора лжи, с той разницей, что детектор всего лишь отслеживает реакцию мозга на какой-то раздражитель, а пси-сканер именно сканирует этот мозг, никак на него извне не воздействуя.

Вообще-то, Рейтман — отнюдь не тот каменный молчун, который предстал перед Босоноговым. Радости мира не чужды ему. Все то время, пока они ехали в машине, лицо его сковывал страх, и это несмотря на то, что в кармане лежал пистолет. И Рейтману было чего бояться! Все дело в том, что… впрочем по порядку.

За неделю до описываемых событий в кабинетик к Рейтману наведалось Большое Начальство, которое само прежде к нему не являлось, а вызывало к себе, и произнесло, изучая ногти:

— Знаешь, Самсон, пора штучку рассекречивать.

Рейтман от этой новости задохнулся:

— То есть как? Прибор не запатентован!

— Так запатентуем! Ты пойми, Самсон: рынок на дворе! Конторе нужна валюта. А промедлим — джедаи свою штучку рассекретят и останется нам киселя хлебать. Короче, есть одна мысля. Штучке нужна реклама. Выстрелить нужно, ты пойми! Короче, берешь ты штучку и едешь с ней на Первый к Казарину. Выворачиваете вы там всех наизнанку, сдираете все покровы, обнажаете до костей, до самых фрейдистских комплексов. И тебе почет, и прибору реклама.

— А вам деньги! — не удержался Рейтман.

— Самсон, ты каким местом договор читал, когда подписывал? — спросило Большое Начальство задушевно. — Тебе напомнить?

— А у меня был выбор? — сказал Рейтман горько.

— Был. Был выбор… Короче, некогда мне тут с тобой в бирюльки играть. Услышав приказ — запоминать, а запомнив — исполнять!

Рейтман подумал.

— Прошу выделить мне охрану, — сказал твердо.

— А вот это не получится, Самсон. Мы-то с душой, но Казарин категорически против. Пистолет выделить могу. На выбор любой: «беретту», «магнум», «стечкина»…

Рейтма задохнулся вторично.

— Да не кисни ты, все будет пучком! — сказало Большое Начальство и отбыло восвояси.

— Мажор, — сказал Рейтман вслед Начальству и поехал на телевидение исполнять приказ.

Таким вот образом оказался Рейтман в Гулькевичах, в отеле деда Никанора в крайней справа комнате. А оказавшись, запер за собою дверь и немедленно проверил помещение на предмет жучков и прочей пакости. Окно прикрыл шторкой. Открыл бокс, извлек оттуда ПС-5, кряхтя, водрузил на колченогий столик и водрузился сам на стульчик рядом.

— Первым делом откалибруемся, — сказал в нос.

Калибровка заняла немного времени, в качестве объекта использовал себя же, облупленного, изученного вдоль и поперек.

— Теперь дед.

Объект в это время возился в огородике, у окошка, даже не подозревая, чему он подвергается.

— На что же тебя проверить? — задумался Рейтман. — А вот на что. Каким образом ты заработал свою звезду.

Проверка дала неожиданный результат. С уверенностью на девяносто три процента четыре десятых прибор сообщил, что дед никакой не герой и звезду свою добыл жульническим путем. В способе добычи прибор разошелся сам с собой. То ли Никанор сунул взятку кому надо, то ли нашелся доброхот в облисполкоме, то ли еще что.

— Вводной информации не хватает, — вздохнул Рейтман. — А дедуля-то наш непрост, ой непрост! Луковый дедуля, в слоях! Ну ладно, работает, и ладно. К вечернему сеансу готовы.

Сказав так, Рейтман завалился в кровать, прямо в одежде, как опытный Незнайка, пистолет Стечкина сунул под подушку, и с тем заснул.

На вечерний сеанс прибыли в полном составе и, как говорится, в полной выкладке.

— Григорий с камерой, прожектором, треногой, удлинителем, блоками питания и запасными флэш-картами в раздутом кармане;

— Рейтман с прибором ПС-5;

— Вера с пудренницей и косметичкой;

— Иван с ручкой, блокнотиком и распахнутыми настежь глазами;

— Казарин прибыл самолично.

Огонек на крылечке мигал таинственно, и в сумерках возле него кружила мошкара. Серо-полосатый кот длинной тенью улегся на порожке, жмуря желтые глаза. Шелестел ветерок. Тихо скрипнула калитка, и Казарин, как руководитель группы, постучал в ставенку.

— Сейчас, сейчас, только платок накину! — послышалось из дома.

Торопливый топоток по половицам, и вот на крылечке явилась Сухотиха. Босоногов в недоумении потряс головой. Что за ерунда еще? Сейчас в тусклом свете сорокаваттной лампочки Сухотиха показалась ему лет на десять моложе, чем была днем. Должно быть, из-за освещения.

Освещение сыграло шутку и с Казариным, ибо увидел он, что Сухотиха подурнела и странная нездоровая одутловатость проступила на ее лице. И запах от нее распространялся какой-то специфический, и мало того, голос осип, сделался простуженным. «Заболела, что ли?» — мелькнула шалая мысль.

Остальные ничего такого не заметили.

— А я жду, жду! — пропела Сухотиха. — Милости просим, стол уж накрыт, и самовар закипает.

Гости гурьбой прошли в горницу, где около круглого стола обнаружились уже шесть, а не четыре стула, и ведерный медный красавец-самовар на столе, и кроме того: брусничное варенье в вазочке, сушки в корзиночке, пузатый чайничек, блюдца, чашечки, ложечки.

— А вы же гуся нам обещали! — произнес весело Гриша.

— Гусь улетел.

— Жареный?

— Жареный, — подтвердила загадочно Сухотиха и добавила: — Да что же вы стоите? Садитесь, садитесь, усаживайтесь, чаевничать будем.

«Да она бредит!» — подумал Казарин и сию минуту отыскал в глазах Сухотихи тому подтверждение. Глаза у нее были совершенно безумные. «Жадничает», — решил Гриша, одеваясь разочарованием. Но не уходить же, в самом деле, из-за какого-то гуся! Тем более что Казарин уже сидит под образами, и остальные рассаживаются.

— Мне чаевничать по должности не положено! — сказал Гриша значительно и расчехлил верную спутницу камеру.

— Я тоже, знаете ли… — покряхтывая сказал Рейтман.

— Не обращайте внимания, люди на работе. — Казарин лучезарно смотрел на Сухотиху. Та покивала, улыбаясь, произнесла «ну что ж» и села напротив журналиста.

Далее случилась дежурная заминочка, сопровождаемая разлитием чая.

— Или погадать вам, что ли, на картах? — спросила Сухотиха, спеша развеять неловкость.

— Не стоит, Анна Поликарповна, — сказал Казарин. — Вы нам лучше о себе поведайте!

— Да что же… судьба моя самая обыкновенная, ничем особо не примечательная. Родилась здесь да и помирать здесь же буду… Отец мой, царствие ему небесное, коммунист, революционер, да я, вишь, не в него пошла, верующая с малых лет. Выгнал он меня из дому и проклял как есть за мое пристрастие.

— А говорите, судьба у вас обыкновенная, — улыбнулся мудро Казарин. — Необыкновенная судьба. Вы, кажется, при прежней власти пострадали за свою профессию?

— Было, не скрываю. Много было лиха, но и радости великой было много.

— А какая же радость у вас была, расскажите?

— А болящего на ноги поставлю — вот и радость! А вы вот сами… — сказала вдруг. — Сами вы много радости в жизни знали?

— Нет.

— Отчего же так?

Казарин вздохнул:

— Несправедливости на свете много.

— Ох, это вы верно сказали. — Сухотиха поправила на голове платок. — И много же на свете ее, этой несправедливости! Меня, знаете ли, пенсии лишили, а за что, скажите? То, что сидела я, так это, что же, и не человек, стало быть? Изгой какой? Или как?

— А документы у вас имеются?

— Никаких таких документов у меня нет! — каркнула вдруг Сухотиха. — И чего вы прилипли с вашими документами! Так что ж я теперь, бомжа какая или человек?

— Успокойтесь, Анна Поликарповна! — сказал Казарин, соображая, где дал он маху и почему не идет контакт. — Нет документов, и не надо.

— Извините великодушно. Это не про вас. Это участковый замучил меня со своими приставаниями. Ходит как бес в степи. — В голосе Сухотихи прорезалась ненависть, но она тут же ее погасила и сказала, улыбаясь несколько гнусно: — Давайте же чай пить, заговорились мы совсем.

Вера пропустила последние слова Сухотихи мимо ушей. Ей было жаль Сухотиху, которую злые милиционеры лишили пенсии, и она произнесла тоненьким голоском:

— Как же вы, бабушка, живете? Без пенсии?

Босоногов изумленно уставился на ассистентку.

Какая еще бабушка к чертвой матери? Но Сухотиха на бабушку не обиделась, только улыбнулась скорбно:

— А так и живу, милая, так и живу. По миру добрые люди не дают пойти. Я их лечу — они меня благодарят.

Тут Казарин опомнился. Он недовольно посмотрел на Веру, встрявшую так некстати, и сказал:

— Что же это вы верующая, а заговорами лечите… Церковь это как будто не одобряет. И не смущает вас?

— Что ж, церковь, — забормотала Сухотиха, шаря рукой по скатерти. — У церкви дела вселенские, а у нас маленькие, мирские. Да и вы-то сами тоже хороши! Говорили давеча, не следователь, а спрашиваете, как наш кум на зоне.

— Извините, Анна Поликарповна. Я не хотел.

— И не желаю я перед вами оправдываться! Перед Богом отвечу за грехи свои, как есть!

Не идет контакт! Да и о чем говорить с этой сумасшедшей?

Рейтман давно уже из-за спины Сухотихи строил рожи Казарину, но тот их игнорировал напрочь. Наконец Рейтман не выдержал и сказал вполголоса, но внятно:

— На пару слов, Андрей Николаевич.

На дворе он жадно затянулся горьким дымом, сказал нервно:

— Не понимаю, что с прибором происходит! Словно взбесился. Зашкаливает к чертовой матери!

— Вероятно, расстроен?

— В том-то и дело, что нет! На себе, на других проверял: работает как часы!

— Вы и на мне проверяли тоже? — колючим голосом сказал Казарин.

Рейтман повернул к нему издерганное лицо. Простонал:

— Да не о том речь сейчас, Андрей Николаевич, пой-ми-те! Тысячи, десятки тысяч экспериментов! — сунулся к уху Казарина, зашептал жарко: — Пространство Римана, того… закручивается спирально. Как вам понравится?

— Так. И что это значит?

— Она как черная дыра, эта тетка! Из прибора явствует, что она как бы вне нашего потока времени. Ее вообще не должно тут быть! Она из другой Вселенной!

— Так.

— Но и это не все! Нейтрино Землю прошивают насквозь, Солнце прошивают, а ее, видите ли, не хотят! Не хотят, и все тут!

— Так.

— И вообще это не одна личность! В ней и холерик, и сангвиник, и меланхолик, и черт знает кто! А такого быть не может, потому что не может быть! И так по каждому из тридцати пяти параметров! И я вам скажу кое что, только вы не пугайтесь, пожалуйста: это не человек!

Рейтман бросил окурок на землю и затоптал его ногой. Красные искры посыпались из-под пятки.

— Может, мы дедом займемся? — спросил плаксиво. — Дедом сколько угодно!

— Нет, — ответил Казарин твердо, — теперь мы занимаемся этой ведьмой, и только ею. Но не сегодня. На сегодня достаточно. Надо это все осмыслить.

Он вернулся в комнату и во всеуслышание заявил, что они тут совсем загостились, просят хозяйку извинить и прочее и прочее. Ведьма Сухотиха восприняла эту новость благосклонно, хотя с начала визита прошло всего минут пятнадцать. Кланяясь и рассыпаясь в любезностях, проводила гостей к калитке, приглашала наведываться и долго еще махала вслед белым платочком.

Группа возвращалась в отель в несколько подавленном настроении. Казарин и Рейтман впереди волокли тяжелый бокс и горячо беседовали о чем-то, причем Рейтман махал свободной рукой, Гриша, так и не отведавший ни гуся, ни чаю, трусил следом, а за ним шла грустная Вера, склонив к плечу голову. Босоногов, впрочем, приотстал, и сильно приотстал. Была причина.

С Иваном, как только он переступил порог ведьминского дома, стали происходить странные вещи. Показалось ему, что он не один, а как бы его даже двое. И в то время как первый номер скромно так сидел на стульчике и потягивал чаек, у номера второго… как бы это выразиться… завязался с Сухотихой роман. О да, второй номер времени даром не терял!

Сидит Сухотиха, улыбается белозубо, пьет чай с блюдца. Румяная, кожа так и светится молоком, грудь полная, высокая — дышит. И нет никого рядом, только она да Иван. Прямо как в песне: у самовара я и моя Маша, а за окном совсем уже темно. А за окном и в самом деле темно, и часы тики-так, и будто музыка хрустальная журчит. Глядит Босоногов на Сухотиху, глаза настежь, глядит, распаляется. Сухотиха ему:

— Небось притомились с дорожки, а?

— Да что вы, Анна Поликарповна, нисколько! — отвечает стажер и добавляет, подумав: — Прожектор лоб расшиб.

— Бедняжка, — шепчет Сухотиха. — Дай-ка погляжу!

Встает, и к Ивану, полной грудью по плечу, а рука на лоб — легкая, как перо, рука проводит по лбу.

— Вот и нет ничего, как не было.

Хочет Иван поймать за талию ведьму, ан не тут-то было: ловкая Сухотиха выкручивается из рук и вот уже снова сидит на стульчике, потягивает чаек.

— Баловник вы, Ваня, — говорит, а глаза смеются.

Иван смущен. Уши Ивановы пылают огнем.

— Весна, — объясняет.

— Да и верно, весна! Вёдро на дворе, хоть бы дождик пылюку прибил! Пыльно на дороге?

— Пыльно, — говорит Иван.

— Душно?

— Душно.

— Взопрели небось? — допытывается ведьма.

— Есть немного, — признается Иван и в самом деле чувствует, как от спины столбом идет пар.

— Баньку, что ли, истопить?

— А можно?

Сухотиха кивает, улыбается алыми губами. А глаза-то, глаза! Ах, что за бездна, в этих глазах! Тонет Иван в глазах, тонет безнадежно.

— Баньку истоплю, — говорит Сухотиха. — Только сперва гостей провожу. Засиделись гости. А вы, Ванюша, домой не торопитесь. Как уйдут все, ступайте на двор.

— По-онял…

Тут что-то случилось, и номера воссоеденились. Но Сухотиха осталась той же обворожительной пышной красавицей, и Босоногову невдомек, отчего это остальные так хмурятся, отчего наперегонки спешат покинуть дом. Вышел во двор, а голова кругом, и звезды в небе как большая воронка. Пьян Босоногов, совершенно пьян, хоть и не пил ничего крепче чаю. Однако помнит слова: как уйдут, ступай на двор. Вздрагивает Босоногов всем телом, потому как в словах чудится ему обещание.

Как и было уговорено, Иван отделился от группы — никто даже не заметил. Дал крюка и через кусты, колючки, бурьян, доски какие-то, трижды споткнувшись, все же очутился на ведьмином дворе. Стал, озираясь. Ага, вот и банька! И огонек теплится в окошке, и дверца приоткрыта, словно приглашает войти. Ну, стажер, соберись с духом, и вперед!

Пригнув голову, вошел Босоногов в дверь, и в грудь ударил теплый квасной дух, и тут же дверь позади хлопнула, и рука легла ему на плечо.

— Пришел, Ванюша!

Босоногов проглотил ком в горле: вдруг сделалось не по себе. Голос за спиной:

— Ну, скидывай одежу. Дай-ка помогу!

Тонкие прохладные пальцы проникли под воротник, отлетела одна пуговица, другая, и куртка слезла как чешуя, а за курткой — рубашка, а затем ремень звякнул бляхой, и джинсы предательски поползли вниз. Тут уж Босоногов опомнился и уцепился за джинсы, как за последнюю свою надежду, не дал им упасть. Смех:

— Ой, Ва-а-ня, а сперва такой был хра-абрый! Что же, так и будешь в штанах париться?

— Да я что, я ничего! — сказал Босоногов, чертыхаясь про себя. Нагнулся, снял кроссовок, затем другой, и уж после джинсы аккуратно повесил на гвоздик. Только тогда осмелился он обернуться.

Сухотиха стояла перед ним нагая. Спросила:

— Хороша ли я?

Да уж, Сухотиха была хороша! Неописуемо хороша! Атласная кожа, гордая шея, волна волос, как ночь, ямочки на щеках, высокие груди, и на левой — родимое пятнышко в виде звезды. И ниже, ниже — соблазн крутых бедер, и черный треугольник между ними, и длинные, блестящие в свете керосиновой лампы голени. У Босоногова аж челюсти свело при виде всего этого великолепия.

— Ах, Ваня, Ваня, — сказало великолепие, запрокидывая царственную голову. — Какой же ты еще теленок!

Не помня себя, потянулся Босоногов к ведьминым губам и опять ничего не поймал, кроме пустоты, а ведьма сказала сбоку:

— А теперь пожалуй на полок!

Страх исчез. Живо освободился Босоногов от остатков одежды и прыгнул на полок вверх крупом, и теплая волна окатила его с ног до головы, и сделался Босоногов мокрый.

Шипит квас, и шалой уголек прыгнул из каменки, чтобы тут же погаснуть, и мохнатая ночная бабочка бьется у окошка: тук-тук-тук. Лежит Босоногов, опустив отяжелевшую голову на руки, и огненные искры с липового веника текут по ногам, по спине и прочим босоноговским местам. И уже нет его, а есть кружение, кружение, мелькание чего-то с чем-то, жар и холод, верх и низ, право и лево сошлись, черная дыра, иная вселенная, музыка, музыка, музыка хрустальная. Не видит он, как Сухотиха, хохоча, обдает его из ушата ключевой водой, но чувствует: кожа слезла, и грудь взрывается, и ах… ах… до чего же здорово!

— Ну вот… — шепчет ведьма. — Теперь ты готов… теперь готов…

Все, что происходило далее, касается только Ивана и Сухотихи.

А Рейтману снится сон, и в его сне знакомая щель меж двух стен. Справа — кирпичная, флигельная, слева — деревянная, от сарая. В щели темно, прохладно, пыльно, паутинно. Под ногами песок с опилками. Над головой полоска неба. Сидит Рейтман в щели, поджав к подбородку исцарапанные коленки. Спрятался. Сжимает пистолет ржавый и без пистонов. Это для обороны, потому что соседка его — ведьма косматая. Вообще-то у Рейтманов две соседки по двору, две сестры-старухи, но одна, Фаина, неопасная и больше похожа на рыхлую фею. У крыльца Фаины слева в старой покрышке устроена цветочная клумба, а слева вросла в землю тяжелая двухпудовая гиря. А вот у Зои нет крыльца. И дверь у нее мерзкая, железная, как ее зубы. Глаз у Зои злой, космы седые, кожа коричневая. В руке кочерга. Надо Рейтману домой, очень надо, вот уж и мама зовет к ужину, но знает Рейтман: стережет его злая Зоя с кочергой за углом. И нет от нее спасенья, нет. Знает, что будет: выползет из-за угла черной тенью Зоя, а он тараканом в щель, а она его за ноги, и тут ему крышка. И каждый раз умирает Рейтман перед тем, как проснуться.

Вся штука в том, что мир ополчился против Рейтмана. Он как белая ворона. Его никто не любит, даже стены, кирпичная и деревянная вытолкнут его в лапы Зои, когда придет время. Это все из-за страха. Страх с Зоиной харей гложет маленького вундеркинда. И Рейтман платит миру той же монетой. Рейтман ненавидит мир, он бы исчез из этого мира, если бы мог. Но не сидеть же в самом деле в щели до Пришествия! Шевельнулся Рейтман, шевельнулся и прислушался. Тихо пока. Шажок, еще шажок. Выползает Рейтман из щели, оглядывается: тих-хо! Крадется вдоль кирпичной стены, а сердце бьется, как воробей в клетке! Вот и угол…

А за углом она, Зоя. Щелк железными зубами!

Бежит Рейтман обратно, к щели. Но даже воздух против него: густеет как кисель, обволакивает ноги, руки. А погоня все ближе, дышит в затылок. Шма-исроэль! И щель не спасет его. И вот ведьмины лапы хватают за щиколотки, и падает Рейтман на живот, плачет, умирает.

Проснулся Рейтман в липком поту и с лицом, мокрым от слез; проснулся, сел в растерзанной кровати, тяжело дыша. Еще не рассвело, тьма клубится в углах, а на потолке — лента лунного света между разошедшимися занавесками.

Забормотал:

— Да, да, это аутизм, я несчастен, боже, за что мне эти муки? Он жрет меня изнутри, и я знаю, как его зовут, но что же мне делать, что делать?

Лег в кровать, руку заложил за голову, но не спится Рейтману. Смотрит, раскрыв глаза, в черный потолок, и картины его жизни плывут перед ним.

Вот детсадовский двор, и на асфальте солнечная сыпь, и он, Рейтман, в шортиках, рубашечке, босоножках стоит столбом, а вокруг него на одной ножке скачет мальчик, и:

— Раз-два, третий жид — по веревочке бежит!

Люто ненавидит маленький вундеркинд послеобеденные прогулки, в частности потому, что знает: за это время ему обязательно захочется писать, а попроситься нельзя, потому что воспитательница злится, ведь ей надо оторваться от книжки и сводить вундеркинда в туалет. И терпит, терпит Рейтман до самого конца и виду не подает. Но еще больше ненавидит он тихий час, который превращается в вечность. Никогда не мог заснуть Рейтман в этот самый тихий час, и лежал он, отвернувшись к стенке, и изучал трещинки на ней.

Школа… Идет Рейтман, торопится, тяжелый ранец оттягивает плечи. На углу Сибирской и Талалихина его ждет растрепанный сорванец по кличке Вьюн. Он толкает маленького Рейтмана в грудь грубо:

— Здорово, Тормоз! Принес?

Рейтман кивает и достает из кармана рубль с портретом лысого дядьки.

— Молоток! Ну пошли, а то опоздаем!

В школе его прозвали Тормозом, хотя никакой Рейтман не тормоз, а, наоборот, круглый отличник. Ну не совсем круглый, потому что по труду и физкультуре у него вечная четверка. Позже, правда, кличка отклеилась, поскольку перевели Рейтмана из обычной школу в другую, с математическим уклоном, но и здесь неуютно вундеркинду. Когда пришло время и мальчики начали дружить с девочками, с Рейтманом никто дружить не захотел, разве что какая-нибудь девчонка пожалеет его и скажет:

— Бедненький…

А Рейтману чужая жалость как нож по сердцу. Чужая жалость — подтверждение его никчемности. Сам-то себя Рейтман готов жалеть бесконечно, собственно, он этим постоянно занимается, но принимать жалость от других… ни за что!

В армии Рейтман не служил, и хорошо, что не служил, а со школьной скамьи попал в физико-математический институт. Вот тут-то Рейтман наконец почувствовал себя более-менее. За ним утвердилась репутация немного сумасшедшего гения. Прыгнул Рейтман сразу на второй курс, а со второго — на четвертый, и там, на четвертом, начал он потихоньку подбираться не к чему-нибудь, а к общей теории поля. Дипломная его, кстати, так и называлась: «Критика теории относительности».

В те былинные времена все выпускники естественных факультетов находились под пристальным оком гебистов. И попал юный гений по распределению не куда-нибудь, а в закрытый город, которого опять же не найдешь на карте, а там:

— своя лаборатория;

— своя трехкомнатная квартира;

— своя машина марки «жигули» в гараже;

— и сразу же нашлась своя жена.

Все хорошо, только вот Большое Начальство не интересует теория поля, ему, Начальству, подавай вещи конкретные, которые можно пощупать и пристроить к делу. И пришлось Рейтману забросить свою мечту на пыльную полку, а жаль.

И еще одна картина выплыла перед Рейтманом.

Ночь. Кухня, электрический свет. Рейтман за столиком, садит сигарету за сигаретой, смотрит перед собой. Щелкает дверной замок, и входит она. Рейтман встает.

— Ты где была? — спрашивает.

— На работе задержалась.

— Не ври!

— Не хочешь — не верь.

Ей в самом деле все равно. Она пьяна, растрепана и даже не пытается этого скрыть. Идет в ванную, закрывает перед носом Рейтмана дверь, и оттуда — шум воды.

— Я больше не намерен это терпеть! Ты слышишь? — кричит Рейтман двери.

Дверь отворяется, и ее голова:

— От-ва-ли! — печатает по слогам.

Хотел Рейтман бросить жену, давно хотел, но не успел: она его бросила. Укатила с каким-то джигитом за синие моря, за высокие горы, и остался Рейтман один.

К тому времени ПС-1 уже работала, и Рейтман, конечно же, пропустил свою благоверную через штучку, и узнал о ней все. Чего там скрывать, была у него мысль таким образом справиться со строптивой женой, ибо:

Кто владеет информацией, тот владеет миром.

Надеялся Рейтман выстроить между собой и негостеприимным миром кибернетический барьер, да как-то не ладился барьер. Наверное, кроме владения информацией нужно еще что-то, чего у Рейтмана, увы, не было. И не было уважения. Ни со стороны подчиненных, ни со стороны начальства. Одни лишь престарелые родители любили его искренне и хвастались перед соседями:

— Сынок-то наш в люди выбился!

А Рейтман себя Человеком не ощущал.

В общем, свыкся он даже с этим неощущением, обмялся в миру, и надо же было судьбе столкнуть его с аномальной теткой, и Страх напомнил о себе болью в печени, и Зоя вернулась, а не было ее лет уже тридцать.

— Ну чего ты испугался, — бурчит Рейтман успокоительно. — Это наоборот удача, встретить такое. Прибор врать не может, десятки тысяч экспериментов… вот из-за таких исключений и рушатся старые теории… Ньютон рухнул из-за аномального Меркурия, а сейчас и Эйнштейн трещит по швам. И если… если…

Смотрит Рейтман в черный потолок, ищет ответ.

Ночь потихоньку уползла, уступив место розовому рассвету, и, когда солнце полностью вылезло на небо, через стену от Рейтмана проснулся Казарин. Чувствуя себя бодрым и отдохнувшим, спрыгнул он с пружинной кровати и — раз-два, раз-два — сделал сорок три отжимания от пола, сорок четвертое не вытянул, хмыкнул про себя и пошел умываться. Совковый у деда умывальник: вверху за зеркалом — бачок с водой, а внизу, под раковиной, — помойное ведро. Глядя в зеркало, почистил зубы, побрился бритвой «Джиллет», хитро побрился, с расчетом на двухмиллиметровую щетину, спрыснул скулы одеколоном «Картье», а уж волосы уложил пеной «№ 5». Остался собой доволен и пошел одеваться.

В отличие от Рейтмана, Казарина сомнения не терзали. Дальнейшие свои действия он распланировал еще с вечера, и теперь, как человек энергичный, начал претворять их в жизнь.

— Григорий!

Григорий в это время, лежа на матрасе животом и приоткрыв рот, храпел, свистел и хрюкал, и видел наш Григорий эротический сон. И вот в этот райский сон вклинилась грубая реальность:

— Григорий!

— А… а-а?

— Давай-ка, просыпайся! Наладь мне связь с Москвой.

Встал Григорий, почесал волосатую грудь и, как есть, в майке и черных трусах поплелся к микроавтобусу, кляня собачью работу. Позвольте: какая же связь в семь утра? В центре никого, кроме дежурных нет!

— А ты мне прямо с квартирой генерального соедини.

— Случилось что?

— Случилось, случилось.

Минут двадцать возился Григорий с аппаратурой, и вот появилось на экране видеофона заспанное лицо генерального.

— Раньше не мог позвонить? — спрашивает.

— Антон, — объясняет Казарин, — планы переменились. Да, погоди ты, выслушай сперва! Тут такой материалец назрел, прямо языческая Русь!

— Ты где сейчас?

— N-ский район, Гулькевичи. В общем, нужен мне консультант по магии и сатанизму.

— Ты общину какую-то раскопал?

— Общину не общину, но кое-что.

Нахмурился генеральный, но зная, что Казарин слов на ветер не бросает, кивнул головой:

— Хорошо, постараюсь решить. Дальше!

— Больше ничего. Да, и за Рейтмана тебе отдельное спасибо. Очень помог.

Вторым пунктом стояла у Казарина беседа с Никанор Капитонычем. Его Казарин отыскал в конюшне, и по всему было видно, что Никанор Капитоныч куда-то намылился.

— Здравствуйте, Никанор Капитоныч!

— И вам доброго здоровьица. Как спалося?

— Спасибо, хорошо. А вы куда спозаранку собираетесь?

— В район хочу съездить, сахару купить, спичек. Опять же, керосин у меня вышел.

— Да не беспокойтесь вы, Никанор Капитоныч, наш водитель вас и так отвезет.

— Вот за это спасибочка, удружили.

— Вопрос вам можно задать, Никанор Капитоныч?

— А как же! Спрашивайте.

Казарин помедлил, посмотрел вдаль:

— Как вам соседка ваша вообще?

Дед хитро прищурился, собрав около глаз сеточку морщин.

— В тысячностопервый раз отвечаю на этот вопрос, сынок. Кто ни приедет, тот и любопытствует. Как соседка, спрашиваешь? Ведьма она, вот и весь ответ.

Казарин даже вздрогнул от дедовых слов.

— И… и как вам тут живется на пару?

— А ничего живется, не жалуемся!

— И не трогает она вас?

— Нет. А ежели чего еще желаете узнать, вы у ней самой расспросите, может, и скажет. Да только не каждому она открывается.

Более отдела Казарин ничего не добился; и деньги не помогли. Справился только, как найти участкового, и, получив ответ, что участковый проживает в соседнем селе под названием Брехуны, удалился.

Ну что ж, Брехуны так Брехуны. Пошел Казарин в дом, пошел и в дверях столкнулся с Верой.

— Доброе утро, Андрей Николаевич.

— Привет, — сказал отрешенно.

— Андрей Николаевич, а вы Ивана не видели?

Покачал Казарин головой и стукнул костяшками пальцев в крайнюю справа дверь. Стук вызвал шуршание за дверью, и погодя немного голос Рейтмана спросил тревожно:

— Кто там?

— Самсон Иосифович, это я. Впустите, пожалуйста.

Рейтман дверь открыл и тут же, не здороваясь, юрк за столик и давай выщелкивать по клавишам, не хуже дятла. Сигарета в зубах, майка, и поверх майки и плеч — кофта. Глаза закисли, в черных кругах. Глядя на Рейтмана неодобрительно, произнес Казарин:

— Самсон Иосифович, тут дело возникло. Надо бы прокатиться с вашим прибором в соседнюю деревню.

Рейтман пожевал сигарету, и раздраженно, все так же глядя в экран:

— Вы же видите, у меня висит все! Черт возьми!

Казарин почесал бровь:

— Плохо дело?

— Не знаю, не знаю… во всяком случае, сейчас я вам совершенно бесполезен. Синоптические связи рвутся, и, кроме того…

Да… Вот незадача.

— Вы к вечеру постарайтесь наладить, хорошо?

Вышел Казарин расстроенный, а через минуту совершенно разъярился. Выяснилось, что Босоногова найти не могут.

— Ну и группа! Дилетанты, в-вашу мать! Один чуть не нажрался, у другого ломается все, а третьего хрен знает где носит! Ладно, поехали!

Хлопнул дверью Казарин, так что чуть не сломал ее, в кресло обрушился, и задышал со свистом. Вера, которая Казарина боготворит, смотрит на него с испугом, Гриша равнодушно — на дорогу и локоть в окно выставил.

— Верун, хоть ты меня не подставляй.

В Брехуны попали через полчаса. Стоят Брехуны вдоль железной дороги: и переезд имеется, и магазин, и дворов штук примерно пятьдесят. У белоголового пацана узнали, где живет участковый, и свернули в переулок, направо от главной улицы.

Дом участкового добротный, кирпичный, веселый. Деревянный забор, но ворота железные, а за воротами — в белой пене весенний яблоневый сад, и посреди двора газик с синей полосой. Разрывается лохматый кобель и цепью гремит. Сам хозяин вышел встречать на крыльцо гостей, в майке, трико, но в форменой фуражке с пиночетовской тульей и цыпленком на ней. У старшины (а участковый оказался в звании старшины) жилистая красная шея, аккуратно подстриженные усы, грудь бочонком, и никакого сходства с бесом в степи. Зовут, как и журналиста, Андреем, вот только отчество Романыч. Он, конечно, обалдел немножко от такого визита, — телевизор-то тоже смотрит, — но, поняв, в чем дело, оживился.

— Непонятная бабка, — говорит. — Документов нету, и вообще ничего нету, а сама есть.

— Погодите, мы камеру включим!

— Тогда и вы погодите, оденусь я!

Через пять минут интервью возобновляется.

— У баб наших Сухотная в авторитете. Бегают к ней почем зря, то одно, то другое. Да и мужики иногда ходят.

— А вы сами разве не ходите?

— Я в мистику не верю, — отвечает старшина с достоинством. — У меня если зуб заболит, в поликлинику иду.

— Так, значит, документов нет? Но она ведь сидела?

— Сидела, верно, под Красноярском. Это она так говорит. А там, в Красноярске, ничего про нее не слыхали. И в областном суде не слыхали! И в паспортном столе не слыхали! А?!

— Позвольте, но отец…

— Поликарп? Да, был такой в Гулькевичах еще до войны, коммунист и революционер, репрессирован в тридцать четвертом. И дочка Анна у него была, репрессирована в том же году, реабилитирована посмертно в восемьдесят девятом.

— Как посмертно?

— А так! Я, думаете, расследование не проводил? Проводил, будь спок. Она у меня как кость в горле!

— Ну хорошо. А вы-то сами что думаете?

Старшина долго смотрит на Казарина, засовывает руки поглубже в карманы. Цедит:

— Не верю я в мистику…

Позвольте, а что же Босоногов? Куда подевался наш пылкий Иван?

А вот куда.

Проснулся Иван от птичьего щебета и, не открывая глаз, понял, что солнце стоит уже высоко. А когда глаза открыл, то увидел прямо перед собой травинку и на ней какого-то зеленого жучка. В настоящий момент жучок, приподняв брюшко, шевелил усиками. Вскочил Иван, недоумевая, где же он, в конце концов, находится.

На полянке и со всех сторон, заметьте, елки.

— Во блин, — сказал Босоногов, и тут вспомнил он все события прошедшей ночи, и от этих воспоминаний в груди его затрепетало. Но вот хоть убей, как он попал на эту лесную полянку, вспомнить не смог. А между тем вся одежда была на нем, кроме куртки, каковая сей же час обнаружилась в смятой траве. Оставалось предположить, что кто-то (или что-то) одел стажера и перенес сюда и даже заботливо курткой прикрыл.

— Все понятно, — сказал Босоногов, ничего ровным счетом не понимая, и отправился искать тропу, которая вывела бы его к людям.

Идет Иван по лесу, улыбается, чувствуя сладкую ломоту в теле, а пичуги-то щебечут, а солнышко греет! И елки как будто дружелюбно кивают ему, и краски сочны, и роса алмазами рассыпана в траве. Кр-расо-та! Легкость необыкновенная! Никогда Иван не чувствовал такой легкости.

Ноги сами вынесли его к речке с налимами. Нестерпимый блеск от речной глади, стрелки молодых камышей, пучки осота, и — Гулькевичи на том берегу. Как же перебраться? A-а, была не была! Вмиг сбросил Босоногов одежду, соорудил из нее узел, пристроил на голове и вошел в воду. Задохнулся, но ничего (вода на середине достала до подмышек), перешел, и уж на том берегу не спеша оделся.

В деревенском отеле, как ни странно, ни души. Даже дед куда-то исчез, даже его сивка-бурка! (Дед, так и не дождавшись обещанного Казариным транспорта, запряг в телегу мерина и отбыл, ругаясь и плюясь при этом.) Ну ладно, дед. Но где же группа? Где машина? Тут Босоногов сообразил, что вся группа, разумеется кроме него, отправилась к Сухотихе. А в машину погрузили оборудование, чтобы на горбу не тащить. Подумал так Босоногов и смутился. Осознал он, что очень хочется ему вторично побывать в ведьмином доме, но как себя при этом держать после случившегося? Гм… гм…

Тут надо сказать, почувствовал Босоногов в себе некоторые перемены, а именно нагловатость, которой прежде не было в нем. А почувствовав, все сомнения отмел и пошел нагонять группу. Там видно будет. Идет Босоногов, торопится. Вот уж изба видна и занавески в горошек. Но что такое? Как ни прибавляет шагу Босоногов, а изба не приближается. Бежит Босоногов, бежит что есть мочи: не приближается изба! Остановился, тяжело дышит и головой вертит от удивления.

И тут услышал он за своей спиной пыхтение и чьи-то шаги. И был это не кто иной, как Рейтман, и тащил он, красный от натуги, мучительно перекосившись, пластиковый свой бокс. Прошел он мимо Босоногова, даже не глянул, прошел — и прямиком к избе.

— Подождите, давайте же я вам помогу! — закричал Босоногов, которого посетила спасительная мысль.

Но Рейтман покачал кудрявой головой и двинул себе дальше. Босоногов за ним, но тут же остановился. Понял, что не догнать ему Рейтмана. Пропуск у Рейтмана, а Босоногов свой пропуск истратил. Сел тогда Босоногов там, где стоял, и залился горючими слезами. Потому что не заглянуть уж ему в бездонные глаза, и не услышать журчащего голоса, и не почувствовать на плечах тяжесть мягких рук.

Рейтман же, у которого пропуск, потихоньку, отдуваясь и делая остановки, но дотащился до заветной избы. Бочком протиснулся в калитку и остановился, не зная, как быть дальше. А из избы голос:

— Ну заходи, коли пришел.

Задохнулся Рейтман, потому что узнал он голос. Оцепенение напало на него. Но не стоять же в самом деле соляным столбом до самого Пришествия. Взялся за бокс. И снова голос, и новая волна ужаса:

— А штучку свою на дворе оставь.

Послушался Рейтман, вошел, уже заранее зная, что увидит.

На самой середине знакомой горницы застыла высокая, сухая, коричневая, и кочерга в лапе. В общем, Зоя. У Рейтмана глаза на лоб, и даже удивительно, как в обморок не хлопнулся. А Зоя не торопится, разглядывает Рейтмана и ухмыляется железными зубами. Скрипит:

— Сам пришел. Надо же… А то все бегал, бегал.

Рейтман молчит, потому что слов у него нет, а Зое слова и ни к чему: и так все знает.

— Это хорошо, что пришел. А штучку напрасно взял… Хочешь от меня избавиться?

Затряс Рейтман кудрявой головой, и уже не один страх, но и надежда льется из его глаз.

— Так слушай! — заскрежетала, загремела, завизжала Зоя, увеличиваясь в росте, скачком, под самый потолок. — Ночь сегодня колдовская, полнолунная!

— Придешь один! Переночуешь со мной! А штучку!.. Изничтожь! И нет Зои, как не было.

Не помня себя скатился Рейтман с крыльца — и вон со двора. Но штучку не бросил.

Бурей пронесся мимо изумленного Ивана (который даже на минуту о горе своем забыл, ибо тащил Рейтман неподъемный бокс на горбу, и не просто тащил, но и со спринтерской скоростью), и мимо клуба, мимо церкви, к Никанору Капитонычу, в крайнюю справа комнату, где обрушил на пол свой груз, пал на кровать и голову подушкой накрыл. Пролежав так без движения минут десять, пошевелился, со стоном стянул с головы подушку, сел и схватился за уши руками.

— Боже, боже, ведь взрослый же человек!

Однако любое потрясение, слава богу, рано или поздно проходит. Прошло оно и у Рейтмана, и он поглядел на пластиковый бокс. Сказала: изничтожь, значит, надо. Вздохнул Рейтман и пошел на пустой двор. Очень быстро отыскал он там молоток и бегом вернулся назад. Открыл пластиковый бокс, вытащил пси-сканер, грозно навис над ним с поднятым молотком. Навис — и окоченел. Постояв так, Рейтман опустил руку и заметался по комнате, повторяя:

— Боже, боже, боже…

Тут метания его были прерваны свистом клаксона, и, выглянув в окошко, увидел Рейтман прыгающую на кочках «тойоту» и никаноровских гусей, в панике бегущих по дороге. Развалив гусиный строй страшным клаксоном, «тойота» остановилась у отеля. Из нее вышел Казарин, за ним ассистентка, и пошли они куда-то вбок, а водитель остался сидеть, лениво поглядывая на дорогу. Рейтман, не отходя от окна, пожирал глазами микроавтобус, хотя на самом деле ничего особенного в нем не было. Минуты через три увидел он, как во двор входит стажер и лицо у него опустошенное. Рейтман пришел в движение, сказал себе «медлить нельзя!» и выбежал из комнаты.

Во второй раз за утро Рейтман поражал Босоногова, хотя, откровенно говоря, было Ивану не до Рейтмана. Рейтман столкнулся с ним в воротах и, отпрыгнув от Босоногова, как от чумы, обежал его по кругу и устремился к «тойоте». Видел Иван, как приплясывает от нетерпения Рейтман, как отрицательно качает головой Гриша и как Рейтман, выхватив из кармана бумажник, сует его в мозолистую водительскую руку.

Без трех минут двенадцать принял Гриша денежный бумажник, а без двух двенадцать «тойота» уже уносила замученного изобретателя вместе с пластиковым боксом в направлении райцентра.

Эх, Самсон, Самсон! Упусил ты свой шанс.

В то же самое время Казарин, обнажившись по пояс и оскалясь, стоял над тазом в кухне, а Вера лила ему на руки из кувшина.

— Полотенце!

Подала Вера полотенце, и Казарин прошелся им по своему атлетичному телу, до красноты, до жжения в коже, и затем небрежно бросил полотенце на стул. Смыл дорожную пыль Казарин и, смыв, быстрым шагом удалился к себе. А Вера осталась одна.

Казарин же у себя выволок на середину спальни чемодан, извлек потертые джинсы, клетчатую рубаху, жилетку, востроносые сапоги, шляпу широкополую извлек и надел все это на себя. И глянул из зеркала на Казарина крутой техасский ковбой: хищный нос, недельная щетина, беспощадный суровый взгляд. И еще достал он нашатырный спирт в пузырьке и в жилетный карман спрятал.

Пришельцем из параллельной реальности проявился ковбой на пороге кухне, и Вере:

— За мной, — пошел во двор.

А там Босоногов.

Остановился Казарин, смерил Ивана недобрым взглядом:

— Так. С тобой у меня отдельный разговор будет.

Вера, сердито глядя на Босоногова, фыркнула и пальцем у виска покрутила. Босоногову же это до лампочки: мысли его другим заняты. Сел у стены на солнцепеке и колени руками обхватил.

Казарин же, как водится, решил навестить Сухотиху. Да, должно быть, магнитная изба у Сухотихи, а то с чего всех так и тянет в гости? Ну, у Казарина понятно, какой интерес. Профессия его такая: за сенсациями гоняться. Но опять же, зачем маскарад с ковбоями устраивать на Валдайской возвышенности? Загадка.

Казарин почти бежит в своих сапогах, и Вера с трудом за ним поспевает. Глаза Казарина как два пистолета: на пути не становись, сомну! На пути, впрочем, кроме гусей, никого не встретилось, и оба благополучно добрались до знакомого дома. Решительно распахнул Казарин калитку, решительно подошел к крыльцу. Повернулся к Вере:

— Здесь жди, — и растворился внутри.

Входил Казарин в избу с занавесками на окнах, а оказался в погребе. Темно, паутина, и в щели между досок — солнечные лучи, как иглы. И тленом пахнет. И сосульки чего-то сушеного со стропил свисают, и какие-то непонятные мешки в углу. И там, в дальнем углу, шевельнулось, заколыхалось, и глянула из мрака на Казарина жабья харя.

Качнулся Казарин на ногах, но устоял. Это ему со свету, видите ли, привиделось, потому что в следующую секунду узнал он в харе Сухотиху, только вот зоб у нее вырос, и щеки разнесло, и хм… сыпь какая-то зеленая на щеках. И воняет так, что никакого терпенья нет!

— Зачем пожаловал? — спрашивает Сухотиха, колыхаясь, как водяная подушка.

— Дело у меня! — отвечает отважный Казарин. — Дело к вам!

— Дело?

— Давайте напрямик, Анна Поликарповна! Вы мне демонстрируете кое-что, а я вам десять тысяч долларов за это плачу!

— Сто тысяч. И не долларов, а евро.

Слова эти, выскочившие из жабьей пасти, поразили Казарина даже сильнее, чем внешние перемены в Сухотихе. Показалось ему, что издевается над ним проклятая ведьма, и сказал он уже не так твердо:

— Десять тысяч хорошие деньги. У нас даже депутаты меньше стоят.

— А ты меня с депутатом не ровняй. Я тебе не депутат. В любом деле интерес должен быть, а я за десять тысяч и пальцем о палец не ударю.

Помялся Казарин, помялся — и поднял гонорар втрое против прежнего. Гляди-ка — и Сухотиха двадцать тысяч скинула, и приободрился Казарин, потому что смекнул, что можно с ведьмой поторговаться.

— Зачем же вам сумма такая, — спрашивает, — в вашем возрасте?

— Ты мои года не считай. И не фуфло я тебе толкаю, оттого и цена.

Короче, сошлись на шестидесяти, и дальше разговор пошел легче.

— Знаю я, что ты от меня хочешь. Будущее показать. Последние дни Земли. Покажу. Только деньги пожалуй вперед. И чтобы наличными. Теперь слушай внимательно. Приходи вечером, как солнце зайдет. Один приходи, и чтобы никаких штучек и никаких консультантов. Мужика еще этого лысого с камерой возьми. Понял меня?

— Как не понять, — говорит Казарин, отдуваясь. Откуда она про консультанта узнала? Впрочем, ведьма есть ведьма.

— Добро.

И тут сгустился воздух, и в родившемся молоке явились Казарину козлиные рога, а следом и сам хозяин, блея от испуга, обрушился на пол. Высунулся из тьмы ведьмин палец и указал на козлиный зад.

— Целуй!

— Это с какой стати?

— Что ли ты книжек не читаешь? — в голосе Сухотихи послышалась насмешка. — Договор скрепить.

— А может, кровью? — засомневался Казарин, улыбаясь на одну сторону рта.

— Кровью будешь мужское колдовство скреплять, а тут женское. Целуй!

Короче, поцеловал козла Казарин, и после этого уж отпустила его ведьма с миром. Вышел Казарин на солнце, чувствуя себя совершенно разбитым и утешаясь только тем, что так было надо и что никто о его позоре не узнает. Вера подалась к нему с немым вопросом, но не мог он еще говорить и знак рукой сделал: пошли, мол. Кое-как добрались до отеля, и тут Казарин не выдержал. Вывернуло его, как перчатку, и уполз он в свою спальню и дверь запер.

Долго не показывался Казарин, вот уж и Гриша вернулся, и дед приехал в телеге с покупками, и за стол сели, и Гриша, подмигнув, свернул у водочной бутылки голову, и с Никанор Капитонычем чокнулся.

Возник тут на кухне Казарин, но уже без ковбойской шляпы. Не донес Григорий стакан до рта, замерла рука, и рот открыт. Но Казарин на водку — ноль внимания, а говорит:

— Сделай мне связь с Москвой.

Григорий кивнул и умчался, а Казарин упал обессиленный на лавку.

Тут дед ему язвительно:

— Спасибочки, свезли вы меня до сельпо.

— Пожалуйста, — ответил Казарин отрешенно, и дед рот захлопнул.

Мрачен Казарин, мрачен Босоногов, мрачен Никанор Капитоныч, и Вера, глядя на них, сделалась мрачной. Один Григорий на улице свистит соловьем. Вмиг наладил он связь, и Казарин пошел говорить. Вернулся совершенно черный и молвил Грише:

— Давай в район. Надо получить деньги в Сбербанке.

Выписал доверенность, отдал свой паспорт и умчался Гриша.

А на отель Никанора Капитоныча опустилась тишина. И держалась она до самого вечера.

Высыпали на небо звезды, и вместе со звездами вернулся на щеки Казарина румянец. Гриша к тому времени добыл денег, и Казарин скормил их своему органайзеру, отчего бока органайзера сыто раздулись.

— Ты вот что, — сказал он Грише, — ты камеру приготовь. Со мной пойдешь.

Замотал тут Григорий лысиной, смекнув, что к чему, но Казарин взял его за пуговицу на пиджачке и в глаза заглянул. И сделался водитель шелковый, потому что много числилось за ним грешков, и Казарин знал это.

Босоногову же и Вере ничего не сказал, а о Рейтмане даже не помянул. Пошли они по лунной тропе, и видела Вера две удаляющиеся фигуры, и одна, увядшая, спотыкалась, словно на расстрел ее вели, а за ней конвоем вторая, суровая и непреклонная.

Ветер поднялся, и деревья гудят тревожно, а с реки выпь воет, а луна полная, налитая. Колдовская, недобрая ночь!

— Хоть бы водки согреться! — ноет Гриша. — Андрей Николаевич, скажите что-нибудь!

— Иди, иди. Я тебе такое скажу!

— Андрей Николаевич, что-то сердце у меня… прямо в лопатку садит!

— А когда из Чечни двенадцать тэтэшников вез, тоже садило?

— Э-э, так это давно было!

— От бирюлевских я тебя полгода назад отмазывал.

— Вы мне не верите, а я правду говорю! Нечисто тут.

— Перекрестись.

Гриша начинает выстукивать зубами, тихо подвывать, и Казарин смягчается:

— Да ладно тебе. Худшее позади.

— Вы откуда знаете?

— Уж я-то знаю.

Остановились у дома Сухотихи, а в окнах ни огонька: ослеп дом.

— Значит, так. От меня ни на шаг, понял? Что бы ни случилось. И не забывай флэшки менять, и…

— Андрей Николаевич, может, ну ее, эту бабку совсем?

— Не буксуй, Григорий, прорвемся! Варежкой там не хлопай! Чтобы ни одной подробности не упустил! Ну, с богом!

Подталкивая сзади Гришу, ступил Казарин на крыльцо, и показалось оно ему вырубленным изо льда, потому что даже через кожаную подошву прохватило холодом. Гриша тоже, должно быть, почувствовал, так как начал он медленно оседать. Но Казарин его за воротник придержал.

— Давай-давай, — дует в ухо.

Вошли. Темно, хоть глаз выколи. И вот родился в этой тьме светлячок и, приплясывая в воздухе, поплыл к гостям. Завис в метре — и назад, словно маня за собой. И пошли они за светлячком — оператор впереди, журналист за ним. А рядом бормотание, вздохи, и пальцы невидимые касаются лица, ощупывают.

— Может, фонарик включить? У меня есть, — предлагает Гриша окрепшим голосом.

— Нельзя.

Долго ли, коротко, но кончился путь. Гриша увидел первым — огонь во тьме, и светлячок прыгнул в огонь и слился с ним. А огонь в странной на вид люстре, сооруженной из человеческих ребер. Ну чьи на самом деле, неизвестно — Гриша не анатом, — но, вероятно, человеческие. Под люстрой что-то вроде котла, а еще выпирают из мрака углы шкафов.

— Врубай камеру! — шепчет Казарин.

Нажал Гриша на кнопку, и вспыхнул дисплей, и от этого совсем повеселел Гриша. Но ненадолго, потому что увидел он преобразившуюся Сухотиху, ойкнул и чуть камеру не уронил. Ну, Казарину, конечно, не привыкать, смотрит, ждет, что дальше. А ведьма щелкнула пальцами, и загорелся под котлом второй огонь.

— Деньги.

Протянул Казарин органайзер, но ведьма не шевельнулась, и получается, Казарин как бы подаяние просит.

— Клади туда.

Вмиг образовался из воздуха каменный постамент, и на нем череп и книга пергаментная. Положил органайзер, куда просила, скосил глаз в книгу (заметил среди букв козлиную морду внутри Давидовой звезды), вернулся назад. И уже стал он различать, что стоит на полках, а там склянки с ярлычками, пучки трав, связки из крысиных трупиков, песьи головы, и, повернув голову, увидел стену, и Христа вверх ногами, и некто бритый врос в стену, и оказался бритый живым. Косится Казарин на оператора, но тот, хоть и с белыми бескровными губами, о деле не забывает, водит камерой. И Сухотиха не мешает: ждет, когда гости насытятся.

— Смотрите, смотрите, — квакает, — это вам не музей. Все взаправду.

— Здесь ваша лаборатория? — спросил Казарин.

— Догадливый, — усмехнулась ведьма. — Поди-ка сюда!

Казарин подошел, и Сухотиха колыхнулась к нему и обдала вонью. Подмигнула:

— Сам будешь или мне прикажете?

Разумеется, сказал Казарин, что будет сам.

— Добро. Возьми-ка на той полке корень в виде человечка.

— А называется?

— Мандрагора. Кидай в котел. Добро. Теперь там в склянке сало висельника. Добро. Теперь живого котеночка…

Все исполнил Казарин, как велела ведьма, и завоняло от кипящего котла вдвое гаже, чем от Сухотихи.

— Теперь возьми мел и очерти котел. Зажги четыре свечи по сторонам света: на полдень, на полуночь, на закат, на восход. Войдите оба в круг и, что бы ни случилось, круга не покидайте. Повторяй за мной, журналист: именем царя Соломона, призываю тебя, дух ночи Андрас…

Секущимся высоким голосом выкрикивает страшные слова Казарин, а рядом Гриша ни жив ни мертв вцепился в камеру, как в спасательный круг. И появляется в углу…

Верхом на волке, меднокожий, в руке трезубец и голова орлиная. Раскрыл клюв Андрас:

— Зачем звал меня, человек?

— Покажи… последние дни Земли! — задыхаясь, потребовал Казарин, и Андрас в знак согласия склонил орлиную голову.

И видит Гриша: разгладилась вода в котле, застыла зеркалом, и явился футуристический город, оплетенный прозрачными жилами дорог, протянутыми в пустоте, и круглые, как арбузы, дома в потоках неона, и гигантские экраны на горизонте. Треснула тут земля, и погас неон, а снизу, разгораясь жаром, плеснула лава. Залила все окрест, и вот арбузы плавятся, тонут в пламени. А в небе взошла трехвостая звезда Полынь.

Волны, океан несет на груди стальную гусеницу: секция к секции, а голова прозрачная, и там под колпаком маленькие муравьишки. И вот вскипает океан, и щупальца ползут из волн, и в стеклянной черепушке беготня, паника, крик. Гигантский круглый глаз смотрит на муравьишек из воды, высовывается клюв: хрусть, и нету гусеницы, а волны становятся красными. И Полынь в небе.

Морской берег, пляж. Шезлонги на белом песке, эллинги, частокол мачт. Водный мотоцикл, за рулем лихой молодец. Мчит молодец по горизонтали: все ему нипочем. И вот начинает горизонталь крениться, делается вертикалью, накрывает молодца — и дальше, к берегу. Шезлонги, эллинги, мачты — все вперемешку в крутящейся ненасытной пасти.

Католическая, кажется, церковь. Сотни людей на коленях, большие и маленькие, — вера и исступление в глазах, а там, под сводами, мраморные ангелы трубят в трубы, и бог милосердный в облаке. Но нет спасения, нет, ибо заглядывает в витражи хвостатая звезда, и двери дрожат под натиском вставших из могил мертвецов. Страшно, страшно!

Гора под самое небо. Покрыта шевелящимися вымазанными в глине муравьями, и все ползут, ползут наверх к великану с бычьей мордой, плеть в руке, и глаза как два рубина. Тучи наверху закручены пергаментным свитком, сияющая дверь в тучах. Два моста, и две реки текут по ним. Одна — вверх, в горнии выси, другая — в черную коптящую муть. И эта вторая река грешников — полноводная, и вдруг вздрагивает Гриша всем телом, потому что увидел он там нечто.

— Снимай! — шепчет ему Казарин, даже сейчас не забывший о своей профессии.

Гриша же о своей профессии забыл напрочь: челюсть отвисла, глаза сделались стеклянные, и рука с камерой опустилась безвольно. Понял Казарин, что от Гриши толку никакого, вынул из его ослабевших пальцев камеру, навел на Андраса, замершего, словно изваяние. И тут…

— Кончено! — щелкнул клюв, и волк прыгнул на грудь Казарину и сквозь него — в бездну.

Перевел Казарин дух, посмотрел вопросительно на Сухотиху. Та шевельнулась, словно пробуждаясь ото сна, сказала устало:

— Утро. Теперь уходите.

И в самом деле утро. Стоят журналист и оператор посреди пустой горницы, и солнце заглядывает в окно. Крутится пыль в солнечном столбе, а из красного угла святые смотрят загадочно и грозно.

— Пойдем, — тянет Казарин безвольного Григория за рукав.

Возвращаются молча, и на этот раз впереди Казарин. Несет камеру с бесценным материалом. Будто вагон с цементом разгрузил Казарин, но в глазах мерцает удовлетворение.

— Александр Николаевич. А вы действительно верите, что все так и будет? — спрашивает Гриша больным голосом.

Но Казарин не отвечает: мысли его другим заняты. Вот и отель, и Никанор Капитоныч на лавочке щурится на квартирантов. Не здоровается Никанор Капитоныч, потому что обидчив, но Казарин его не замечает, мимо идет, и выводит его из задумчивости только дразнящий аромат свежеподжаренной ветчины. Поднимает голову Казарин: доходит до него, что голоден он страшно. С кухни голоса и звон посуды.

Заглянул на кухню, а там за столом Вера и Иван пьют чай с бутербродами: завтракают.

— Вот что, Верун, — говорит Казарин не здороваясь. — Ты сделай мне, пожалуй, кофе с бутербродом. Я у себя.

И исчезает.

Преданная Вера срывается со стула и, дожевывая на ходу, хлопочет у керогазки. Смотрит на нее Иван, гибкую, облитую зарей, морщит лоб, силясь понять что-то.

— Слушай, — говорит, — какая-то ты сегодня не такая.

— Что-что-что?! — хохочет Вера, запрокидывая голову. — Что?!

И тут пелена падает с глаз стажера. Видит он как есть, словно частица ведьмы вселилась в это молодое тело, и:

— Слушай, а давай, как в Москву вернемся, сходим куда-нибудь. В театр или кино, а?

Хохочет, заливается Вера.

— Ну как, согласна?

— Ладно, сходим… теленок…

Покуражилась, посмеялась Сухотиха над журналистом, а он, к слову, ничего и не заметил. Подала окрошку из Богослова и «Молота ведьм», и съел Казарин, и ложку облизал. Хм… Так ведь он, пожалуй, еще и фильм соорудит? Соорудит непременно. И пойдет гулять по большой стране эхо: Казарин… Казарин… Казарин! Нет, друзья мои, что ни говори, а глупость человеческая неистребима. Впрочем, каждому свое.

Уедет Казарин из Гулькевичей, увозя с собой бесценный материал, уедут и измененный Босоногов, и задумчивый Гриша, и пыль осядет на дороге. И восстановятся в Гулькевичах тишина и покой.

Восстановятся, да ненадолго. В тот же день, или на следующий, или через неделю, но обязательно вынырнет из леса юркий жигуленок, затормозит у отеля Никанора Капитоныча, и выйдет из него женщина, охая, а с другой стороны выпрыгнет суетливый мужчина и, поддерживая бережно, поведет ее к крыльцу. Но люди эти к нашей истории не имеют никакого отношения, и пора бы на этом поставить точку.

Позвольте, скажете вы, а кто же такая эта самая многоликая Сухотиха? Откуда взялась? Вопрос, что и говорить, резонный. Непростой вопрос. И пожалуй, закончим мы так.

Спит Иван, и снится ему зеленый-зеленый луг, ветер шумит и гонит облака с запада на восток. Река петляет прихотливо. А сам он могучий великан, встал по обоим берегам, и из-под ладони (солнце слепит) смотрит вдаль, а там город. Понимает Иван, что очень надо ему попасть туда, потому что, видите ли, опаздывает он на лекцию доцента Браткевича. Идет, торопится, и с каждым шагом усыхает, теряет в росте, и не успеть уж ему. Иван усыхает, а город растет. Поворачивается кирпичной спиной. Закрылся, отгородился шлагбаумами. Нет пути в город.

Сел Иван, сел и заплакал. Нет пути в город! А вокруг трава: ш-ш-ш-ш… И ладони мягкие, огромные качают его.

— Здавствуйте, — говорит Иван, проглатывая слезы. — Понимаете, Анна Поликарповна, надо мне в город, у меня лекция в полодиннадцатого начинается!

— А ты не торопись.

— В город, в город мне надо, Анна Поликарповна!

— В город? В город! — сказал Браткевич, выходя из воздуха и таинственно блестя стеклами очков. — Покиньте нас, умоляю, и не беспокойте сегодня своим присутствием. Это черт знает что: опаздывать!

А трава: ш-ш-ш-ш…

— Не торопись, Иван.

А торопиться уже и некуда, потому что опоздал Босоногов на лекцию. Ну, делать нечего, встал, огляделся:

— Давно я хотел спросить вас, Анна Поликарпова, откуда вы мне это говорите?

— Отовсюду, — шелестит трава.

— А кто вы?

— Я — все. А ты, ты — кто?

— Я? — удивляется Иван. — Я — человек.

— Так ходи же по земле, человек.

Зеленоград, Россия

Олег Голиков

Улыбка времени

— Черт побери! — Елизавета отложила ложку в сторону и посмотрела на мужа, который, несмотря на ее возглас, продолжал спокойно и неторопливо хлебать ароматный борщ.

— Представляешь, вся моя карьера под угрозой!

— Что случилось? — вяло пробормотал Леонид, ему совсем не улыбалось обсуждать проблемы жены, он хотел поскорее поужинать и уйти во вторую комнату, где, не взирая на протесты супруги, была устроена художественная мастерская. Именно там его ожидал незаконченный портрет отца, который он рисовал по памяти. Отец умер три года назад, и Леонид желал запечатлеть его таким, каким помнил. Фотографии тут не годились.

— Я же тебе рассказывала! Мы не можем найти добровольца!

— Какого?

— Чинаров, ты меня поражаешь! Тебе вообще нет дела до меня?

— Лиза, Лизочка! Ты же знаешь, что я тебя люблю, и всегда интересуюсь твоими делами.

Они поженились на четвертом курсе, будучи студентами физического факультета. Казалось бы, хорошо, когда супругов сплачивает помимо шестого чувства еще и общность интересов, но Леонид неожиданно охладел к физике, ударившись в живопись, благо что рисовать он умел. Диплом он защитил по инерции да благодаря помощи супруги, а потом ушел на вольные хлеба, рисуя портреты на улицах, а дома уже рисовал для себя. Елизавета же пошла в науку, она работала в каком-то строго секретном институте под руководством молодого гениального доктора наук Александра Шейна. Чем они там занимались, Леониду было все равно, хотя Лиза вроде бы рассказывала ему что-то. Вроде бы…

— Эх, — махнула рукой жена, — интересуешься! У тебя одни твои картины на уме! Был бы толк! Рисуешь за копейки! Лучше бы рисовал что-нибудь модное: абстракционизм, сюрреализм, импрессионизм! Хоть деньги бы в доме были!

— Лиза, — мягко возразил Леонид, — я тебе уже объяснял, что уважаю настоящее искусство и хочу писать то, что мне нравится, а не плодить нелепую мазню на радость разжиревшим нуворишам.

— Нувориши хоть деньги бы платили!

Леонид замолчал. Упреки жены были справедливы. Львиная доля семейного бюджета обеспечивалась ее зарплатой. Работа художником на улицах должной прибыли не приносила. Но он верил в будущее, хотел организовать собственную выставку и попытаться продать свои творения за неплохие деньги. Но это были планы, а пока…

— Тебе и возразить нечего! — Елизавета чуть не плакала. — А у нас открытие срывается! А оно на Нобелевскую премию тянет!

— Как срывается? — Леонид совсем растерялся от такого обилия слов.

— Вот так! Я же тебе рассказывала о своем… хм, нашем открытии.

— Ну да, вроде, — замялся незадачливый супруг.

— Вроде! — Лиза возвела глаза к небу. — Вроде! Вы посмотрите на него! Я ему рассказывала об открытии, которое может перевернуть все наши представления о времени и пространстве, а он — вроде! А еще физик по образованию!

— Но не по призванию, — попытался возразить Леонид.

— А! — отмахнулась жена. — Слушай внимательно, больше рассказывать не буду. Я разработала установку, которая очень проста с виду, но может творить чудеса. Состоит она из двух центрифуг, нанизанных на стержни, находящиеся на концах жесткой балки. Эта балка, в свою очередь, в центре нанизана еще на один стержень, который может ее вращать. То есть вся система представляет собой гигантскую центрифугу, внутри которой вращаются еще две центрифуги.

— Похоже на модель усовершенствованной стиральной машины, — неудачно пошутил художник. — Только вот причем тут Нобелевская премия?

— А при том! Сразу видно — физик-недоучка! Маленькие центрифуги до половины наполняются вязкой жидкостью, а потом все центрифуги раскручиваются до гигантских оборотов. И что получается?

— И что получается?

Елизавета уничижительно посмотрела на супруга, а тот невольно поежился под тяжелым взглядом жены.

— Вот то и получается! Вся система раскручивается, и возникает торсионный эффект, который скручивает пространственно-временной континуум и двигает его вдоль оси времени.

Леонид тщетно пытался восстановить в голове свои познания в физике. Прошло уже два года после окончания университета, и если центробежную силу он смог бы еще рассчитать, зная все необходимые параметры, но вот что касается пространственно-временного континуума — это уж увольте…

— Я вижу ты ничего не понял, — вздохнула Елизавета. — Короче, в центре системы, под стержнем, на котором вращается балка, стоит герметичная камера, которая благодаря моему открытию становится машиной времени.

— Не понял, — замотал головой Леонид. — Ведь перемещение во времени невозможно!

— Кто тебе сказал? — улыбнулась супруга. — Ты же каждую секунду перемещаешься во времени.

— Я не так выразился…

— Я тебя поняла, но ведь возможность ускоренного движения в будущее доказал еще Эйнштейн. А вот в прошлое путешествовать вроде бы нельзя… Но это не так. Моя установка как раз и позволяет путешествовать в прошлое. Ты хочешь сказать, что это противоречит теории относительности?

Леонид, хотя и ничего не хотел сказать, энергично закивал головой.

— Вовсе нет! Просто в преобразовании Лоренца под знаком радикала образуется отрицательное число. А что это значит? Что решением уравнения будет мнимое число. А это мнимое число и позволяет идти обратно во времени.

— Гениально! — восхитился Леонид, хотя на самом деле мало чего понял. — Ты создала машину времени!

— Теоретически, — покачала головой Елизавета. — Мы испытали ее на неодушевленных телах, на животных…

— И что?

— Они исчезали из камеры. Но мы не можем определить куда. То есть ошибки быть не может, но доказательства, что они отбыли в прошлое, нет. Нужен опыт с добровольцем.

— Так в чем проблема? Думаю, любой захочет стать первопроходцем… Темпоральные путешествия!

От волнения в речи Леонида стали появляться давно забытые специфические термины.

— Проблема в том, что моя установка может отправить человека назад во времени, но обратно вернуть не может. Ему придется добираться своим ходом.

— Да уж, — философски покачал головой художник. — Можно ведь и не дойти.

— То-то и оно. Из нашей группы никто не хочет быть добровольцем, все знают, что это громадный риск, а людей с улицы мы тоже не можем звать, это ведь не дешевый аттракцион, а серьезный научный эксперимент. На следующей неделе мы вылетаем на симпозиум в Париж, если по возвращении мы не найдем выход из положения, придется обнародовать половинчатые результаты, за которые Нобелевской премии нам не дадут.

— Грустно, — сказал Леонид и пошел в мастерскую работать.

* * *

Елизавете в Париже понравилось. Город поразил ее, она посетила Лувр и долго рассказывала Леониду о его шедеврах. А еще она потратила почти все командировочные и привезла супругу настоящую золотую монету.

— Флорентийский дукат, — пояснила она, — или флорин. Пятнадцатый век. Пусть всегда будет с тобой.

Уже ночью, когда они засыпали, Леонид вдруг неожиданно сам для себя сказал:

— А что, если я буду добровольцем?

Елизавета подскочила, и сон у нее как рукой сняло. Она включила свет.

— Ты это серьезно?

Леонид пожал плечами.

— Это ведь очень опасно. Установка экспериментальная, а вдруг какая-то ошибка в расчетах? Унесет во времена динозавров, и поминай как звали.

— А деньги за участие в эксперименте дадут?

— Александр Семенович говорил, что да, но сколько, я не знаю.

Денег давали десять тысяч «зеленых». Для себя Леонид уже все решил. Этого хватило бы, чтобы поменять «двушку», доставшуюся в наследство от отца, на трехкомнатную квартиру где-нибудь на окраине.

Александр Семенович Шейн оказался приятным, но каким-то чересчур интеллигентным человеком, лет тридцати — тридцати пяти.

— Очень рад, очень рад, — говорил он, тряся Леониду руку, — очень рад познакомиться с супругом нашей Елизаветы Николаевны. Вы знаете, ведь без нее этого открытия не было бы. Да. Моя заслуга только в том, что я прислушался к молодой сотруднице, а все делала она, да. Да вы присаживайтесь, присаживайтесь. В общем, вы сядете в камеру…

Елизавета, не удержавшись, хихикнула.

— Что? Ах да, двусмысленность получилась. — Доктор наук выдавил из себя смешок. — Да, сядете в машину времени, если угодно, хотя мы ее так не называем. Мы запустим установку, и вы очутитесь во времени, предшествующем нашему на неделю. Где вы окажетесь, мы не знаем, можно рассчитать, но все расчеты очень приблизительны. На случай, если вы окажетесь в воде, мы наденем на вас спасательный жилет, дадим ракетницу и прочие средства, ну, а на суше, думаю, проблем не будет. С собой возьмете все необходимые документы и деньги, да. Думаю, недели будет достаточно.

— Для чего? — не понял Леонид.

— Как — для чего? Для того, чтобы вы добрались до нас. То есть через час после завершения эксперимента мы ждем вас в нашем институте. Пропуск у вас уже есть. Доказательствами того, что вы побывали в прошлом, будут служить билеты на транспорт, которым вы будете добираться, квитанции гостиниц и отелей, в которых вы будете останавливаться…

— А если я приду раньше?

— А вот этого делать не стоит. Подобные случаи уже описывались в научной и околонаучной фантастике. Конечно, никакой взаимной аннигиляции не будет, но будет очень плохо, да.

— Поясните, пожалуйста.

Шейн внимательно посмотрел на Леонида, поправил на носу изящные очки в позолоченной оправе и сказал:

— Вам, наверное, известно, что все тела имеют три пространственных измерения? — дождавшись кивка, он продолжил: — Но наверняка не известно, что они имеют еще и временное измерение. Хотя… вы же физик по образованию, вам ли этого не знать. — Чинаров опять кивнул. — Да, имеют, но многие люди не имеют о нем представления, потому что мы не можем видеть это четвертое измерение. В чем оно выражается? На примере живого существа… Начало временного измерения возникает в момент зачатия, конец в момент смерти, но это для живого, да. Неживая материя имеет большие размеры, ведь труп животного существует еще некоторое время — или до полного сгнивания, или до сожжения в крематории. Но это уже к делу не относится, да. Что будет, если свернуть предмет по одному из пространственных измерений? Он превратится в кольцо, цилиндр или что-нибудь еще, то есть в замкнутую систему. То же самое произойдет, если соединить временные координаты тела, да. Но что из этого получится? Петля времени. В лучшем случае она затронет только вас. Вы будете бесконечно переживать одни и те же моменты этой недели, но не будете знать, что когда-либо уже их переживали.

— А в худшем?

— А в худшем в петлю времени влезет вся Вселенная, хотя это маловероятно, да. Но в любом случае для вас это кончится трагически. Поэтому пробовать не стоит.

— Хорошо, это я понял. Но вы говорите, что меня может выбросить где угодно на Земле. Но ведь Земля за эти семь дней пролетит большое расстояние вокруг Солнца, меня не выбросит где-нибудь в космосе?

— Леонид Андреевич, вы еще не сказали, что Солнечная система за эти семь дней пролетит какое-то расстояние вокруг центра Галактики, а Галактика будет улетать прочь от других галактик, а Вселенная будет продолжать расширяться. Нет, такого не произойдет, да. Видите ли, трудно объяснить в двух словах, но пространство как бы само расширяется во времени, а большие скопления масс — источники гравитации — способны прикреплять себя к пространственно-временному континууму до тех пор, пока на них не повлияют еще большие источники гравитации, да. А ваши суждения базируются на ньютоновской механике с нематериальным пространством и временем, если взять какую-нибудь систему отсчета… Нет, неверно. В общем, не беспокойтесь, окажетесь на Земле.

Больше вопросов у Леонида не было.

В день эксперимента он получил деньги, часть взял с собой, а остальные отдал жене — на всякий случай. Его вместе со всем необходимым погрузили в абсолютно непрозрачную камеру. Перед тем как в нее зайти, Леонид встретился глазами с женой, та как-то странно, мистически что ли, улыбнулась и помахала рукой.

Установка завелась и начала бесшумно набирать обороты. Научная группа наблюдала за процессом из лаборатории. Вскоре в комнате трудно было что-либо различить, центрифуги перемешивали пространство и время, а центростремительные силы концентрировали все возмущения континуума в небольшой камере. Наконец заданная скорость была достигнута, раздался звук, похожий на негромкий хлопок, просигнализировавший о том, что темпоральный переход состоялся. Установку остановили, в камере никого не оказалось.

— Будем ждать, — заключил Шейн. — Через час он должен быть здесь.

Но ни через час, ни через день, ни через неделю Чинаров так и не пришел.

* * *

Леонид неловко упал на какую-то твердую каменистую поверхность. Хорошо еще, что на него действительно надели спасательный жилет, он немного смягчил падение. Незадачливый экспериментатор огляделся. Стояла теплая летняя ночь, на небе горели небывало яркие звезды. Леонид нашел на небе Большую Медведицу, Кассиопею и успокоился. Он был на Земле. Похоже, эксперимент удался, теперь надо было добраться до какого-нибудь населенного пункта, чтобы вылететь в родной город и через неделю объявиться в институте.

Леонид снял с себя весь скарб и спрятал между камнями. Затем при неверном свете звезд принялся искать дорогу. Нашел он ее только под утро. Дорога была проселочной, видимо, его выбросило где-то в глубинке. Он шел достаточно долго, пока его не догнала повозка с запряженной в нее лошадью. В ней сидел крестьянин. Одет он был как-то странно, как будто собрался на маскарад. Он поравнялся с Леонидом и что-то прокричал ему.

Чинаров был родом из интеллигентной семьи, он знал английский и французский языки, мог объясняться на испанском и итальянском. Язык был похож на итальянский. Крестьянин вновь повторил свою фразу, и Леонид, прислушавшись, понял, что тот спрашивает, не на маскарад ли во Флоренцию собирается путник.

— Да, — кивнул Леонид.

— Забирайся в повозку, подвезу. Вместе и дорога веселей, — предложил крестьянин.

По дороге Чинарову пришлось выслушать о том, сколько детей у крестьянина, какой в этом году будет урожай, о высоких налогах, о зверствах святых отцов. «Какие святые отцы?» — недоуменно подумал Леонид, хотя кто его знает, что у них здесь происходит в Италии… Он попытался выяснить, какое сегодня число, на что крестьянин, рассмеявшись, ответил, что пусть богачи и святоши составляют календари, а он знает только, что пора сенокоса уже прошла, а жатва еще не началась. «Конец июля — начало августа», — подумал Чинаров. Совпадает. Похоже получилось. Наверное, прошло действительно семь дней.

Однако, когда на горизонте показался город, Леонид долго не мог поверить своим глазам. Это не был современный город. Такие он видел только в исторических фильмах. Он, как завороженный, смотрел на приближающиеся башни и совсем перестал обращать внимание на болтовню попутчика. А когда они въехали в город, он спрыгнул с повозки и с ним случилась истерика. Он сидел на охапке грязного сена на обочине улицы и трясся в рыданиях. Участливые горожане смотрели на человека, вырядившегося в диковинные одежды, и бросали медяки, которые падали на пыльную землю под ноги Чинарову. Наконец Леонид успокоился, посмотрел на деньги и решил, что медяки в данной ситуации гораздо важнее для него, чем зеленые бумажки с портретом президента Гранта, что лежали у него в кармане. Он встал и увидел на другой стороне улицы священника. Ему сразу же вспомнились слова крестьянина о том, что святоши составляют календари. Леонид бросился к священнику и упал перед ним на колени.

— Ради бога, святой отец, скажите, какой сейчас год?

— В своем ли ты уме, сын мой? — священник внимательно смотрел на одежду странного человека.

— В своем, святой отец, я долго путешествовал и потерял счет годам.

— Одна тысяча четыреста семьдесят второй год от Рождества Христова, — ответил священник и зашагал дальше, оставив Леонида совершенно ошарашенным.

— Одна тысяча четыреста семьдесят второй год от Рождества Христова, — повторил пораженный путешественник, после чего поднялся с колен и побрел куда глаза глядят.

Шел он долго, пока ноги не привели его к одежной лавке. Там, благодаря набросанным медякам, он поменял одежду, которая вызывала странные взгляды местных жителей, на простое одеяние — в подобных ходило большинство горожан, и продолжил свой путь. В каком-то довольно приличном трактире, судя по внешности людей, трапезничающих в нем, он поужинал и остановился на ночлег. Утром он продолжил бесцельное шатание по городу.

Он проходил мимо разных зданий, пока не наткнулся на вывеску «Школа живописи Андреа дель Верроккьо». Это название заставило его остолбенеть. Здесь же в эти годы учился великий Леонардо! В это время он творил свои первые картины! И есть возможность пообщаться с ним! Это ли не чудо!

Но как встретиться с ним. Его, проходимца с улицы, не пустят в святая святых. Идея пришла быстро.

Чинаров подошел к воротам и постучал. Открылось окошко:

— Чего надо?

— Здесь должен учиться мой брат, — робко сказал Леонид.

— Как зовут?

— Да Винчи.

— Нет таких! — окошко захлопнулось.

«Как — нет таких?!» — хотел вскричать Леонид. Ошибки быть не могло, Леонардо уже шесть лет как должен учиться здесь. Даже если он уже выучился, то привратник обязан знать гения.

Он уже собрался вновь постучать в ворота, как вдруг ему в голову пришла мысль, от которой по спине пробежал холодок. Путешествия во времени, как много они в себе таят, как мало мы о них знаем!

Леонид сел на корточки, взял валяющийся прутик и медленно написал в придорожной пыли русские буквы: Леонардо да Винчи. Потом ниже: Леонид Чинаров. Потом зачеркнул «да». Да, так и есть — анаграмма. Только любимое «да» Шейна не вписывается.

Страшная догадка потрясла его. Ватной рукой Леонид опять постучал в ворота.

— Что тебе надо? — опять спросил привратник. — Сказано — нет таких, значит, нет.

— Подождите! — закричал Чинаров. — Он мог поехать в Венецию или в Перуджу, я не знаю! Но меня вы можете взять в ученики?

— Сколько тебе лет? Великоват ты для ученика!

— Двадцать…

Привратник не дал договорить Леониду «четыре»:

— Сам вижу, что двадцать. Ладно, я доложу мастеру. Как зовут-то?

— Леони… Леонардо.

— Жди.

Через час Чинаров уже общался с самим Верроккьо. Мастер устроил ему небольшой экзамен, результаты которого превзошли самые смелые ожидания.

— Чему же я буду учить тебя? Мне самому надо у тебя учиться! — воскликнул он.

— Я готов работать у вас, помогать вам во всем.

— А что я могу дать тебе взамен?

— Ночлег, еду.

— Немного ты требуешь. — Верроккьо задумался. — Что ж, поможешь мне завершить мою картину «Крещение Господа», я не успеваю сделать ее в срок. А потом я помогу тебе открыть свою мастерскую. Будешь творить сам.

На том и порешили. Леониду выделили небольшую келью. Вечером перед сном он перебирал свои вещи и обнаружил золотой флорин. Тут внезапная мысль пронзила его подобно удару молнии. После этого всю ночь он не спал, а перед глазами стояла прощальная улыбка жены.

* * *

Нобелевскую премию по физике единогласно присудили российским ученым Александру Шейну и Елизавете Чинаровой. Значимость этого прорыва трудно было оценить: была доказана возможность путешествий во времени, доселе считавшихся нереальными. А трагическая судьба первопроходца, мужа Елизаветы Чинаровой, не могла оставить никого равнодушным. В расчеты вкралась ошибка, и где теперь находится бесстрашный испытатель, было непонятно. В любом случае сейчас в живых его не было, он был признан погибшим. Эксперимент, оказавшийся трагическим для Чинарова, повторила его жена. Елизавета настояла на том, что именно она будет добровольцем, она просто не могла себе позволить еще раз рисковать чужой жизнью. Однако на сей раз все прошло успешно. Елизавету выбросило на пустынное шоссе в Неваде, откуда она легко добралась до ближайшего города, села на самолет, вернулась в Россию и в назначенный час появилась в лаборатории.

Через год Елизавета стала Шейной. Утром, после первой брачной ночи, молодая жена спросила своего нового мужа:

— Саша, что тебя гложет? Ты сам не свой уже больше года. Последний раз я тебя видела нормальным во время нашей поездки в Париж.

— Да, незабываемое было время, — кивнул Шейн. — Первая наша ночь. Ты ведь изменила ему, когда он был еще здесь.

— Саша, давай не будем.

— Давай, — вздохнул Александр. — Смелый ведь был человек… Интересно, куда его выкинуло? И откуда взялась эта ошибка в расчетах? Все ведь было тысячу раз проверено.

— Знаешь, есть поговорка: все, что ни делается, все к лучшему. Так бы пришлось разводиться, нервотрепка. Да и у меня совесть была бы не чиста, он своими художествами не смог бы и на кусок хлеба себе заработать.

— А сейчас у тебя совесть чиста, да?

— Сейчас да.

— Ты так говоришь, как будто знаешь, куда его выкинуло.

Елизавета помолчала.

— Знаю, — после некоторой паузы ответила она. — Его забросило в конец пятнадцатого столетия, в Италию.

— Но как? — чуть не задохнулся Шейн. — Откуда ты это знаешь?

— Не было никакой ошибки. Я немного увеличила знаменатель в формуле, рассчитала все до мельчайших подробностей. Леонид попал в Италию. Ему там будет… было лучше.

— Ты как будто знаешь, что с ним там случилось! Может быть, его там сразу убили? Ты ведь точно не знаешь, да?

— Если бы его убили, то кто бы написал это? — Елизавета показала на репродукцию «Джоконды», купленную по случаю в книжном магазине.

— Как кто? — не понял Шейн. — Наверное, все-таки Леонардо.

Елизавета молча подошла к картине, разгладила длинные волосы и улыбнулась той же самой улыбкой, которой осветила первому мужу путь в прошлое.

Александр схватился за сердце.

— Не может быть, — прохрипел он.

— Может, — покачала головой Елизавета, — когда я в Лувре увидела эту картину, я сразу все поняла. Ты не видел, как он рисует по памяти. Он нарисовал портрет своего отца, тот получился как живой. Я поняла, что Леонид — это и есть Леонардо. И его надо отправить назад в прошлое, иначе история пойдет по другому пути, ведь роль Леонардо в эпохе Возрождения очень велика. Да и здесь он не мог заработать себе кусок хлеба, а там стал величайшим гением. Кстати, ему там и знания физики пригодились.

Шейн ничего не ответил, он не мог оторвать взгляд от загадочной улыбки Моны Лизы.

Зеленогорск, Красноярский край, Россия

Анна Денисенко

Мы из прошлого

15 июля 1996 года

Призрачный прямоугольник лунного света переполз комнату и теперь неторопливо взбирался на угол кровати.

Алина со вздохом перевернулась на другой бок. Все, теперь точно не уснуть! Измятая подушка не желала становиться удобнее, как ни старалась Алина придать ей хоть какую-то форму.

Мысли стояли в голове, как воздух в душной комнате. Такой жары Алина не помнила еще с ранних школьных времен.

В ногах почувствовалось легкое дуновение ветерка. В последней попытке поспать этой ночью Алина взяла подушку и перевернулась ногами к изголовью. Не помогло — подлый ветерок перемещался как заколдованный и никак не желал дуть у лица.

Полная луна светила прямо в глаза, и под равнодушным взглядом этого холодного белого прожектора Алине стало окончательно не по себе.

Нащупав на тумбочке пачку сигарет, Алина вылезла из неудобной постели и побрела к балкону. Как хорошо, что мать на даче и можно курить, не скрываясь!

Алина чиркнула зажигалкой и облокотилась о прохладный чугун балконной решетки. Как просто и замечательно все казалось всего пару недель назад!

Красный диплом, передовые технологии связи… Перспективная тема, пусть не в самой перспективной стране. Скоро в этой области будут вращаться большие деньги, и старший брат, обладающий фантастическим чутьем на хорошие перспективы, уже устраивает свою карьеру в одной из компаний, продвигающих эти технологии.

Только вот теперь и красный диплом, и все надежды встать на ноги стали для нее такими же далекими, как эта луна.

Кто ж знал, чем обернется этот злополучный пикник в честь окончания второго курса!

Сигарета описала в темноте широкую дугу, а потом некоторое время дотлевала внизу ярко-алой точкой.

Алина знала, каково решение ее проблем, но страшилась произнести это слово даже про себя. А если вслух?

Подобравшись, как диктор перед камерой, Алина взялась обеими руками за перила и произнесла четко и громко:

— Аборт.

Вот и все решение. Как промелькнувшая во тьме и погасшая алая искра.

Что-то шевелилось и тянуло внизу живота, словно неродившееся дитя чувствовало мысли и пыталось беззвучно кричать в собственную защиту.

«Брось, Алинка, что за глупости! — строго сказала она самой себе. — Что там может шевелиться на таком сроке!»

Шевелился страх. Перед появляющейся из ниоткуда жизнью, перед принятым решением, перед предстоящим объяснением с матерью… Перед теткой-гинекологом, которая орала на нее сегодня утром в поликлинике. И откуда только берутся такие грымзы?

Других вариантов просто нет. Родить ребенка сейчас — сесть на шею матери и брату лет еще так на пятнадцать — двадцать, отправить псу под хвост все надежды на собственную учебу и карьеру. Из-за глупого мимолетного эпизода похоронить свою жизнь. Она ведь даже с трудом помнит имя того парня с параллельного потока, а от одной мысли, что тот решит повести себя «порядочно» и предложит жениться, ей становилось нехорошо.

Алина нервно потянулась за следующей сигаретой, злая на себя и свои мысли. Ну что ж так переживать по поводу очевидных вещей! Все решено за нее, просто не оставлено ей выбора. Завтра она едет на дачу и рассказывает обо всем матери.

Огонек зажигалки как-то странно отразился в окне. Алина взглянула внимательнее — и похолодела. Отражалась вовсе не зажигалка.

Что-то пискнуло в глубине комнаты, и мысли об аборте вдруг действительно сделались пустяковыми и незначительными. А ведь фильм ужасов, над которым они недавно потешались с соседом Вовкой, на самом деле не такой уж и бред, а?

На трясущихся нетвердых ногах Алина переступила порог, и тут ей стало действительно страшно: на столике в углу комнаты, натужно жужжа вентилятором и грохоча жестким диском, сам собой загружался выключенный из розетки компьютер.

Свой компьютер Алина не любила никогда. Его подарил отец, и уже этого было достаточно. Впрочем, подарил — не то слово. Просто явился, как обычно, без всяких предупреждений и приволок с собой системный блок. При этом он бормотал что-то невнятное, поскольку говорить в таком состоянии уже не мог. Алина тотчас же хотела спустить подарок с лестницы, на пару с нетрезвым родителем, но мать не дала, со слезами убеждая, что самим им такую дорогую вещь не осилить, а компьютер необходим Алине для учебы. Алина мрачно согласилась и в тот вечер дома не ночевала, дабы избежать привычной сцены опохмелки на кухне. Стоило ли говорить, что компьютер оказался видавшим виды 386-м, а монитор и прочие принадлежности покупать пришлось брату!

И вот сейчас эта железная дрянь стояла и радостно мигала лампочками, а рядом на полу, в десяти сантиметрах от розетки, лежала отключенная вилка.

Может, все-таки стоит выкинуть его в окно?

Тем временем синие панели Norton Commander’a совершенно самостоятельно сменились чернотой терминала.

Осторожно, словно сапер к мине, Алина приблизилась к своему железному недругу. Вероятно, после таких фокусов он него можно ожидать чего угодно. Например, того, что компьютер спрыгнет со стола и, клацая кожухом, попытается цапнуть за ногу…

«Здравствуйте» — появилось слово на экране.

Алине подумалось, что сойти с ума — это тоже выход из ситуации и даже чем-то более удачный.

«Ты кто», — напечатала она в ответ и долго искала на клавиатуре вопросительный знак.

«Я человек», — отозвался неведомый собеседник.

«Блин, а поподробнее нельзя?» — внезапно Алина обнаружила, что страха больше не осталось, а единственное, что имеется в наличии, — это злость и желание кого-нибудь пристукнуть. Желательно топором, чтоб крови побольше.

«Блин? Это ведь такое кулинарное изделие? Я, кажется, не совсем понимаю, при чем оно здесь…»

Все, приехали. Будущий сосед по палате?

«Блин — это такой оборот речи. Заменяет собой другой оборот речи, непристойного содержания. Теперь ясно?»

«Не совсем… Извините, дело в том, что я ученый и далек от того, что творится вне моей лаборатории! То, что мы сейчас общаемся, — результат одного эксперимента с электромагнитными полями».

Ну, хоть что-то начинает становиться на свои места! Появление Фредди Крюгера в ванной отменяется? Алина вздохнула с облегчением и спросила:

«Какой-то секретный „ящик”?»

«Вы имеете в виду контейнер?»

«Нет, я имею в виду засекреченную лабораторию! А вы, часом, не с Луны свалились?»

«Нет, из будущего».

Электричка неторопливо подтягивалась к изнывающему от жары городу. Алина равнодушно провожала взглядом выгоревшие луга и темные заборы, проплывающие за мутным стеклом.

Она так и не смогла признаться матери в своей беременности. Трусливо соврала про день рождения подруги и сбежала с дачи на следующее же утро.

Ну почему сейчас всего одна, а не четыре тысячи девятьсот девяносто шестой год? Почему нельзя заниматься любимым делом, не выбирая между карьерой и семьей?

Порой она сомневалась в том, а был ли реальностью тот ночной разговор и изобретатель из будущего по имени Май, придумавший способ контролировать во времени электромагнитные поля. Это было совершеннейшей случайностью, что в зоне действия его установки оказался ее компьютер и они смогли общаться. До сих пор результатом многолетних опытов были лишь перехваченные и расшифрованные сигналы радио и телевидения.

Прошлое приводило Мая в восторг. «Наверное, — решила Алина, — что-то похожее мы испытываем, глядя на время замков и рыцарских турниров, которое кажется нам красивой романтикой, несмотря на ворчание знатоков об эпидемиях чумы и вшах, обитающих в прическах прекрасных дам!»

Всю ночь Май с упоением слушал ее рассказы об учебе, преподавателях, сессии, о байдарочном походе в Карелию, о даче, о выпускном вечере в школе — о чем угодно.

Как ему это должно быть диковинно!

Алина попыталась представить на месте пыльных придорожных «пасторалей» дерзкие и красивые города-купола будущего, которые описывал Май.

Замкнутые системы, полностью обеспечивающие себя всем необходимым, эти купола возвышались посреди возродившейся девственной природы, не нанося ей ущерба и не завися от ее капризов. Города соединялись между собой системой телепортов. Нехватка воды, еды, топлива, загрязнение окружающей среды — все эти проблемы остались в прошлом. Всю монотонную примитивную работу выполняли в этих городах машины. Роботы-рабочие, роботы-уборщики, роботы-кулинары… «Наверное, для стирки пеленок там тоже есть специальные роботы!» — подумала Алина с внезапным раздражением.

В квартире было все так же жарко и душно. Алина кинула на диван рюкзачок с вещами и, не переодеваясь, бросилась к компьютеру.

Горка видеокассет, сваленных поверх клавиатуры, служили свидетельством реальности событий позапрошлой ночи. Идея отчасти принадлежала Алине. Когда Май с восторгом поведал об очередном пойманном им фильме из прошлого, она предложила перенести в зону действия установки видеомагнитофон. Май, выслушав о принципах его работы, заявил, что возможно просто считать статические поля магнитной пленки.

Компьютер работал.

«Привет, — напечатала Алина. — Ты сейчас на связи?»

«Привет!» — откликнулся Май. В прошлый раз Алина научила его смайликам, и теперь в конце его сообщения красовались двоеточие, тире и с десяток закрывающих скобок.

«Ну как, удалось прочитать кассеты?»

«А как же! Блин, ну почему у нас нет фашистов!»

«При чем тут фашисты?» — удивилась Алина.

«Они могли бы на нас напасть, а я стал бы разведчиком и совершал подвиги за свою Родину!»

«Но ведь война — это зло и смерть!» — от растерянности у Алины вылетели из головы все менее избитые аргументы.

«Да ладно, я так. Слушай, а еще фильмы у тебя есть? Что-нибудь типа „Зорро" или „Неуловимых мстителей”?»

Догадка, зародившаяся еще во время прошлого разговора — очень странная и нелепая догадка, — начинала перерастать в уверенность. Быть того не может…

«Слушай, Май, а можешь мне честно ответить на один вопрос?»

«Ну?»

«Сколько тебе лет?»

Ответ пришел не сразу — будто бы Май долго раздумывал, стоит его давать или нет.

«Через полгода тринадцать будет».

Фильмы нашлись у соседа Вовки. Никогда не унывающий выпускник строительного техникума, Алинин друг детства всеми правдами и неправдами пытался выведать, зачем человеку может потребоваться на один день сотня видеокассет. Лучшее, что пришло в голову, — для розыгрыша. Прослышав о таком, Вовка долго набивался в помощники, насилу Алине удалось от него отвязаться.

Этим вечером почти тринадцатилетний гений из будущего с энтузиазмом делился планами создания разумного человекоподобного робота, которого планировал назвать Элеком в честь небезызвестного киногероя.

Алина ложилась спать со смутным ощущением того, что в идиллистической картинке светлого будущего что-то не так.

«Май, извини, если это не так, но у меня такое нехорошее ощущение, что ты что-то скрываешь от меня».

«Не исключено».

«Ты все время избегаешь тем о своей собственной жизни, друзьях, родителях. Почему?»

«Неинтересно это все. Пойду доделывать Элека!»

Вновь объявился Май лишь через три дня. Оказалось, что, вместе со свежесобранным другом Элеком, он отправился исследовать древние подземные коммуникации под куполом. Из живого там не нашлось и крысы — ни мутантной, как втайне надеялся Май, ни даже обычной. Но зато он умудрился свалиться в колодец и подвернуть ногу, о чем поведал с нескрываемым восторгом. Алину начала мучить совесть, а Май взахлеб делился мечтой об огромной собаке, каких не осталось на Земле после катастрофы глобального потепления. Он даже придумал новому роботу имя — Джонс (в честь Индианы Джонса, разумеется)!

Ночью Алине приснился кошмар. Почему-то она вновь была маленькой и сидела в детском манеже, а тетка-гинеколог отобрала у нее все игрушки, а вместо них потрясала толстенной книгой по квантовой механике. Она проснулась с криком, а потом лежала и думала о том, какое это странное будущее, в котором двенадцатилетний мальчик мог создавать гениальные машины, но, судя по рассказу, впервые в жизни лазил по старым колодцам.

«Я хочу попрощаться, потому что мы с Элеком уходим из купола».

«Ты что?! А как же твои родные, друзья… Ты так толком и не рассказал, как это устроено у вас в будущем, но есть же близкие люди, которые будут волноваться о тебе!»

За неделю компания Мая пополнилась не только собакой Джонсом, но и еще тремя биоэлектронными приятелями: конями Зорро и Чингачгуком, а также ястребом по кличке Штирлиц. А еще юный изобретатель придумал, как использовать принцип контроля электромагнитных полей для создания парализующего оружия, что Алине уже не нравилось совершенно.

«Пойми, Май, это все кино, выдумка! Этого не было даже в наше время, поверь!»

«Но могло быть! Вот ты учишься на физика. А могла бы, если хотела, пойти в разведчики!»

«Могла бы, конечно, но это было бы совсем не как в фильме! Все эти герои вымышлены! Если бы кто-нибудь из реальных людей попытался вести себя подобным образом, его бы осмеяли в лучшем случае. А в худшем — он бы погиб!»

«Ты же ходила на байдарке, и ничего!»

«Но это же совсем другое дело! И я была не одна!»

«Я тоже не один. У меня пятеро друзей, и с ними мне так интересно и весело, как ни с кем! Если бы я предложил отправиться со мной кого-то из взрослых, надо мной бы тоже смеялись в лучшем случае. А в худшем просто пожали плечами».

«Да что же такое у вас в будущем творится!»

Монитор погас внезапно. Некоторое время на нем еще оставались светлые силуэты букв, но и они быстро исчезли. С тихим шелестом замолк вентилятор блока питания, и в комнате стало непривычно тихо.

Несколько минут Алина глядела на мертвый экран в надежде, что по нему побегут строки загрузки, но тщетно. Внезапно вышла из строя установка? Да нет. Май сам ее отключил, это точно.

Ждать больше не имело смысла. Хотелось напиться — самым мерзким дешевым портвейном — и выпасть из жизни хотя бы на один вечер, но делать этого Алина не стала. Почему-то в ходе бесед о будущем аборт перестал казаться ей лучшим решением.

Алина добрела до ближайшего магазина и купила там пачку сигарет, пакет зефира и огромную шоколадку. Шоколадку она слопала всю, сразу, без желания и аппетита, а зефир донесла до дома.

Заварила чай. Сунула в видеомагнитофон первую попавшуюся кассету. Оказалось «Зорро». Пойти, что ли, Вовке-соседу поплакаться? Да нет, не поверит даже он. За что же Май так обиделся?!

Алина ворочалась в кровати. Все было как в ту злополучную ночь, за исключением луны, не полной, а идущей на убыль.

Нащупав в пачке последнюю оставшуюся сигарету, Алина отправилась на балкон и, докурив, долго наблюдала за тлеющей внизу искоркой.

Вдруг на стекле промелькнул отблеск, и из комнаты послышался шум загружающегося компьютера. Алина опрометью помчалась туда.

«Здравствуйте, Алина, это Элек. Извините, пожалуйста, Мая, ему сейчас очень тяжело».

«За что он так обиделся?»

«Мне сложно предполагать. В моей памяти заложены терабайты различных знаний, в том числе по психологии, но я не научился ими пока как следует пользоваться. Но, по-моему, он стесняется».

«Стесняется чего?»

«Наверное, он будет злиться, если я скажу. Но я скажу все равно. Вы ведь из прошлого, а значит, можете что-то изменить!»

«Это вряд ли…»

«Но вы можете попытаться! Дело в том, что Май — единственный ребенок на всей Земле».

Рассказ Элека походил на статью из энциклопедии, обстоятельную и бесстрастную, но от этой статьи Алине захотелось расплакаться.

Все началось с открытия секрета продления человеческой жизни до 800–1000 лет. Долгожительство не стало подарком всему человечеству, а превратилось в привилегию богачей и правителей. На фоне перенаселения, истощения ресурсов, катастрофического потепления и повсеместного ухудшения условий жизни это оказалось последней каплей, переполнившей чашу терпения простых людей. Восстания и революции вспыхивали повсеместно, а одновременно с ними не прекращались жестокие войны за ресурсы и жизненное пространство. Не желая делиться своим секретом со всеми, долгожители привлекали на свою сторону лучших военных и ученых, и мало кто мог противостоять предлагаемым соблазнам. Как только у восставших появлялся толковый лидер, долгожители старались переманить его на свою сторону либо уничтожить. Наконец ими были построены купола — автономные системы, устойчивые практически к любым воздействиям, от взрывов до опасных излучений. Долгожители закрылись в куполах, отрешившись от внешних проблем и оставив разъяренные толпы биться в их прочные своды. Так продолжалось много лет, пока однажды толпе не удалось прорваться в один из куполов и разрушить его. Лишь своевременная блокировка телепортов спасла остальные купола от гибели.

И тогда жители куполов приняли решение. Под их контролем еще оставались запасы старинного смертоносного оружия, и часть этого оружия была пригодна для применения. Купола действовали сообща — им, в сытости и довольстве, были чужды национальные и межгосударственные розни.

Ядерные взрывы прогремели одновременно на всех континентах, и жизнь вне куполов сделалась невозможной на долгие столетия.

Тем временем проблема перенаселения начинала грозить и самим куполам. Был принят закон об ограничении рождаемости. Сначала не более одного ребенка на пару, потом — на две пары, преимущество определялось жребием. А потом право иметь детей стали разыгрывать в лотерею, и каждый новый розыгрыш этой лотереи мог состояться лишь в случае смерти одного из жителей. Постепенно выигрыш в лотерее перестал считаться везением — ведь общественная пропаганда, направленная на снижение рождаемости, призывала людей к более «продвинутым» занятиям, нежели следование «примитивным инстинктам».

А потом выяснилось, что в возрасте старше трехсот лет человек, оставаясь внешне таким же молодым и здоровым, теряет способность иметь детей. Встревоженные этим фактом, жители куполов обратились к ученым… И оказалось, что наука незаметно пришла в полный упадок. Все, что ученые могли открыть и изобрести, они открывали и изобретали в возрасте до пятидесяти — ста лет, а дальше теряли интерес к изучаемой проблеме и возможность увидеть в ней что-то новое. А потом постепенно утрачивали и прежние знания.

Май появился на свет в результате случайности. Его родители состояли в Круге Искателей Эротической Нирваны — образовании довольно эксцентричном, но не по меркам куполов образца пятого тысячелетия. Для них он явился лишь пройденным этапом исканий, и они с радостью приняли предложение Лиги Возрождения Человечества отдать мальчика под их опеку. Лига представляла собой компанию энтузиастов, ратующих за спасение человека как вида, а также последующее его биоинженерное переустройство в сверхчеловека.

С детства единственной забавой Мая были книги — по большей части научные, поскольку иным просто неоткуда было взяться. В восемь лет, в тайне от воспитателей, он создал свою установку и начал эксперименты. Единственной нерешенной проблемой оставалось точное определение во времени и пространстве области, в которой будет возможен контроль электромагнитных полей. Все это время он «тыкался» наугад, пока наконец в область действия установки не попал компьютер Алины…

«Остальное вам известно», — завершил Элек свой рассказ.

«Но зачем же уходить? Ведь получается, что Май — единственный на Земле, кто способен возродить науку и спасти человечество!»

«Привет, это Май. Извини, что тогда вспылил. А кого спасать? Эротических Искателей? Или начать клепать сверхчеловеков? Тут у нас много еще разных интересных клубов и обществ имеется!»

«Но, Май, в твоих силах сделать так, чтобы кроме них появились другие, новые люди! Ученые, исследователи, путешественники…»

«Чтобы их тотчас же усадили за лабораторные столы? Пойми, Алина, им не дети нужны, а новые развлечения! Они же от скуки не знают, куда еще себя пристроить! Мы с Элеком нашли выход из купола в старых лабиринтах. Я не смогу долго прятать своих друзей. Мы уходим сегодня. Прощай! Спасибо за помощь!»

На этот раз Май не стал выключать компьютер, но Алина вдруг почувствовала, что его больше нет на другом конце незримого канала, протянувшегося сквозь десятки столетий.

«Прощай! Удачи тебе!» — написала она с опозданием.

И нахлынули потоками слез тоска, одиночество и боль за маленького мальчика, читавшего научные труды вместо детских книг.

Наплакавшись вволю, Алина вышла на балкон. В предрассветных сумерках внизу проглядывались очертания детской площадки. Через несколько часов ребятня, которой нипочем любая жара, будет носиться по этому двору… Алина попыталась представить, каким был бы этот двор без веселых детских криков, и к горлу подкатил новый комок.

Пройдет несколько лет, играющие здесь ребятишки вырастут и станут учеными, конструкторами, художниками, артистами, врачами… «Наркоманами, рэкетирами, проститутками», — услужливо продолжил список привычный скепсис жизненного опыта.

Будущее… без будущего?

«Вы ведь из прошлого, — вспомнились слова Эле-ка, — а значит, можете что-то изменить!»

Но что?! Самое большое, что может сделать она сама или ее гипотетические потомки, — это оказаться в одной из голодных орд, штурмующих исполинские купола. Или постараться попасть в один из них и медленно наблюдать за закатом человечества. Будущее известно, что тут можно менять!

«А известно ли?» — подумалось вдруг Алине. И почему жители куполов так уверены, что снаружи не осталось никого, если они несколько тысяч лет и носа туда не высовывали? Все, что видели они из-за своих стен, были неистовствующие толпы существ, потерявших людской облик. Но все ли поддались этому волчьему инстинкту? Не нашлось ли таких, кто не впал в эту всеобщую панику, продолжая искать выход, вместо участия в лихорадочной грызне за последние кубометры газа и глотки пресной воды? Таких, кто не старался потопить другого, рискуя утонуть самому, а протягивал ему руку, чтобы спастись вместе?

Наивно, глупо… Красиво!

На мгновение Алине представились далекие потомки этих людей, которым удалось пережить мировую катастрофу и атомное истребление. Отброшенные в каменный век, но не забывшие ничего и мечтающие вновь устремиться к звездам. И еще ей представилась выходящая им навстречу странная компания из одного мальчика и пятерых роботов с именами героев трехтысячелетней давности.

Пусть оно так и будет! А мы из прошлого, и в наших силах выбирать наступающее завтра.

22 марта 2005 года

После выхода из декретного отпуска Алина закончила университет с красным дипломом и получила также вторую специальность педагога. По этой специальности она и продолжает работать, несмотря на периодические предложения брата все бросить и перейти в его компанию, ставшую крупным оператором мобильной связи. Коллеги поражаются ее самоотверженности, работоспособности и вере в успех самых, казалось бы, безнадежных дел. Ее дочери Светлане исполнилось восемь лет, и у нее есть две заветные мечты: стать балериной и выпросить у мамы собаку породы бобтейл.

Сосед Вовка сменил страсть к видеофильмам на фанатичное увлечение компьютерными играми, а потом, на удивление всем знакомым, организовал с несколькими приятелями одну из первых отечественных компаний по их производству. В настоящий момент Алина подбивает его на выпуск мультимедийного образовательного проекта для детей, и это получается у нее довольно успешно.

Алина никому не рассказывала о событиях, произошедших с ней одним очень жарким летом, перевернувшим всю ее жизнь. Ни одного лога, фиксирующего эти беседы, или иного подтверждения их подлинности она впоследствии не нашла.

Май больше не выходил на связь, хотя старый 386-й компьютер так и стоит на прежнем месте, готовый в любой момент к работе.

В прессе то и дело появляются сообщения о новых достижениях в исследованиях проблемы увеличения срока человеческой жизни.

Москва, Россия

Юрий Максимов

Мата

С Матой мы познакомились в Мавритании. Нам продал ее отец.

Где-то после трех, когда зной идет на убыль, я проходил по замызганной улочке Нуакшота, озираясь в поисках аптеки или чего-то подобного. Катя в это время мучилась от мигрени, лежа в апартаментах.

Я брел по пустой улице, слева изредка громыхали доисторического вида машины, справа тянулись лавки, да все не те. Но вот из очередной вынырнул сморщенный чернокожий старик, в засаленном халате и с белой бородкой.

— Здравствуй-здравствуй! — пробормотал он на английском. — Заходи, купи, все есть.

— Обезболивающее есть? — громко спросил я на случай, если старик глуховат. — Чтобы боли не было, понимаешь? Голова у моей жены болит, понимаешь? — Для верности я ткнул пальцем в свою бейсболку и по инерции добавил: — Жена, понимаешь?

— Заходи-заходи. — Он схватил меня за рукав и увлек в темноту лавки, приговаривая: — Все есть, все.

Мы оказались в крохотной комнатке с пыльными окнами. Старик усадил меня на резную лавку и скрылся за внутренней дверью, пробормотав: «одна минута». Я смотрел на выцветшие ткани, развешанные по стенам, и все крепче осознавал, что обезболивающим здесь и не пахнет, а просто очередной торговец открыл охоту на редкого в этих краях иностранца.

И теперь мне предстоит минут десять отбиваться от навязчивых предложений купить «кароший ткан». Подмывало просто встать и уйти, я даже почти решился, но… выходить из прохладной каморки на солнцепек, вонь и загаженный асфальт… «Ничего, посижу немножко», — подумал я.

Много раз потом об этом пожалел.

Старик действительно вернулся через минуту, ведя за собой… ну, по нашим меркам еще ребенка, а по мавританским — вполне годную на выданье девушку лет пятнадцати. Серое платье до пола, платок обрамляет симпатичное смуглое личико. Мавританцы делятся на «белых» мавров — чистых арабов, «черных» мавров — берберов, смешавшихся с неграми, и собственно негров. Но цвет кожи девочки был куда светлее, чем даже у чистых арабов. Вполне европейская «белокожесть», при совершенно восточных чертах лица. На редкость интересное сочетание.

Гадать о причине долго не приходилось: видно, жена старика лет пятнадцать назад пала с белокожим иностранцем. Неудивительно, что в доме ее нет. С этим здесь строго. Таких по шариату после родов побивают камнями. Закапывают в землю по грудь, и каждый проходящий мимо «добрый мусульманин» бросает в торчащую голову булыжник. Скоро от нее остается лишь кровавое месиво. Такая экзотика до сих пор практикуется в ряде самобытных стран вроде Бангладеш или той же Мавритании.

Однако я отвлекся.

А тогда вышла презанятная сцена. Старик привел девушку, та глядит в пол, я хмурюсь от недобрых предчувствий, а он и говорит:

— Бери. Хорошая жена.

— Простите?

— Бери дочь. Жена тебе будет. Жена, понимаешь? Хорошая. Все умеет. Умная. — Тут он повторил мой жест, показывая на голову.

— У меня уже есть жена. — Я вскочил с лавки как ошпаренный.

— Вторая будет, — ничуть не смутившись, ответил старик и добавил: — Одна хорошо, а две — лучше.

В этом я совсем не был уверен и сообщил, что мне вполне достаточно одной жены и вторую заводить я не собираюсь. И это, кстати, была сущая правда. К тому же российский закон отнюдь не поощряет многоженства.

— Возьми как служанку, — настаивал старик, снова ухватив меня за рукав, едва я попятился к выходу.

Далее последовала весьма жаркая тирада. Всю ее сейчас и не упомню, к тому же по ходу туземец сбивался то на арабский, то на французский, то жутко коверкал английский. Но смысл был такой, что живется ему очень плохо, что одному содержать дочь уже не под силу, что здесь ее ничего хорошего не ждет, умолял взять «в свою страну», где ей «будет лучше», и даже «пусть она примет вашу веру». Ну а кроме того, разумеется, расхваливал саму девушку, которая так и стояла — молча и потупившись, — какая она, мол, умница да красавица, нравом смирная, на все руки мастерица и прочая и прочая.

Я понял, что попал.

И не придумал ничего лучше, как откупиться. В конце концов, местным от иностранцев не нужно ничего, кроме денег. На эмоциях я вытащил две стодолларовые купюры — гигантская сумма по мавританским меркам, — сунул старику, после чего пожелал им удачи и спешно ретировался. По улице припустил чуть ли не бегом, словно опасаясь, что за мной погонятся.

Не зря, кстати, опасался. Но не будем забегать вперед.

Итак, спешил я по заплеванной улице Нуакшота мимо лениво снующих арабов и усиленно прокручивал в голове две мысли: как я объясню Кате исчезновение двухсот баксов и сколько раз до меня предприимчивый старикан проворачивал этот фокус с наивными иностранцами?

А впрочем, так ли он стар, как кажется? В знойном климате и каторжных условиях люди стареют стремительно, средняя продолжительность жизни у мужчин не достигает здесь и пятидесяти лет. Скорее всего этому мужику немногим более сорока. Удивляло другое. Большинство негроидных племен здесь, насколько я слышал, остается в рабстве, формально отмененном в 1980 году. Или он из «черных» мавров? Их я на глаз не отличу. Все равно странно, что ему удалось стать торговцем, когда эту сферу, судя по рынку, крепко держат «белые». В общем, странный и неординарный тип. Английский знает, опять же. Ладно, бог с ним.

Уже у двери номера я вспомнил, что лекарства так и не раздобыл.

Кате было все так же плохо. Она лежала на постели под гул кондиционера и нервно отмахивалась от надоедливых мух. Я присел рядом, поцеловал ее, посочувствовал, повинился, что не сумел найти даже занюханной анальгинины. Про двести долларов решил пока не говорить — не при мигрени такие разговоры. Хотя, разумеется, утаить бы это не удалось — контора выделила нам нежирно, почти впритык.

Не припомню точно, что было после, но где-то через час в номер постучали. Я в это время был, извините за фактологию, в туалете, поэтому подойти пришлось Екатерине. Я слышал, как хлопнула дверь, но не придал этому значения, сочтя, что пришли с очередным глупым предложением от администрации отеля.

Ага, если бы.

Когда я вышел в прихожую, то натурально оторопел: передо мной стояли и говорили на английском Катя и та самая девушка-подросток из лавки тканей.

— Петя, объясни мне что-нибудь, — обратилась ко мне супруга. — Это дите утверждает, что ее купил какой-то господин отсюда и теперь она наша служанка.

Тут уж пришлось все рассказать.

То есть, разумеется, не совсем все. Но около того.

Я рассказал про старика, расписал, в какой жуткой нищете они прозябают, как умолял он взять на попечение свою дочь, и как я отказался, но пожертвовал их семье две сотни баксов — тысяч тридцать угий на местные деньги. И теперь, видимо, ошалевший от радости папаша прислал дочку нам в помощь в виде благодарности.

К счастью, скандала не последовало. Катю эта история растрогала, что называется, до самых фибр. Еще бы — когда перед тобой стоит живая иллюстрация и смиренно моргает, глядя в пол, даже мертвый не останется равнодушным. Супруга призналась, что не ожидала от меня такого благородного поступка.

Однако оставлять служанку Катя, естественно, не собиралась. Что за дичь? Что подумают люди? Девочку надо немедленно отправить домой.

Но тут гостья сама заговорила:

— Я могу делать массаж. Госпожа нуждается в массаже. Традиционный мавританский. Пусть госпожа позволит. Пожалуйста.

Она произнесла это или нечто подобное, а мне подумалось, что старик, должно быть, давно готовил дочку к путешествию в дальние страны: вряд ли здесь кто-то еще кроме горстки богачей учит своих детей английскому. Вслух же я заметил по-русски, что неприлично было бы отвергать добрые порывы туземцев и чем скорее местные сочтут, что выполнили долг благодарности, тем скорее отвяжутся.

Но конечно, решающую роль сыграли не мои доводы, а Катькина слабость к массажу вообще и к местной экзотике в частности.

Через четверть часа удивленная супруга сообщила, что мигрень прошла, а мне в голову забрела забавная мысль: старик таки не обманул и я все же достал для жены обезболивающее. Хотя и за весьма приличную сумму — средний мавританец в год зарабатывает не больше ста баксов. Да-да, именно сто, и именно в год. Не помешает поразмыслить над этой цифрой тем россиянам, кто любит плакаться, какие мы, дескать, нищие. Слава богу, настоящая нищета нам даже и не снилась. Кто хочет ее увидеть — пусть едет в Африку.

Однако я опять отвлекся.

Помню, после мы сидели на балконе, созерцая раскинувшийся внизу серый одноэтажный мегаполис с бледно-жирными пятнами мечетей, и пили ароматный чай, который приготовила Мата (к тому времени она уже представилась). А вечером мы втроем гуляли по рынку, и наша провожатая называла подлинную стоимость товара, чем приводила торгашей в неописуемую ярость. В таких странах — это все равно что знать прикуп в преферансе. Я не преувеличиваю. Мы тогда сэкономили баксов сорок на покупках, а затарились прилично.

Потом поблагодарили Мату, попрощались с ней, велели передать поклон отцу и разошлись, полагая, что на этом знакомство благополучно кончилось. Помню, как мы шли по улице де Голля, постепенно выступая из мавританских сумерек к сиявшему в лучах прожекторов зданию «Новотеля», и смеялись, обсуждая, как расскажем друзьям в Москве о нашем дневном приключении.

Знали бы мы, что рассказывать придется намного больше.

* * *

Улетали мы на следующий день. И немало удивились, встретив в аэропорту знакомую фигурку в том же сером платьице до пола и черном платке.

Мата сказала, что пришла нас проводить. Катька моя расчувствовалась аж до слез, даже попросила меня дать девчушке еще полтинник для отца. Мавританка приняла купюру молча, с легким поклоном. Перед паспорт-контролем они расцеловались, а дальше нас закрутили предполетные хлопоты: проверка, посадка, нервное ожидание взлета и восемь убийственно долгих часов среди облаков с пересадкой на Канарах.

И вот наконец — с трапа в московскую ноябрьскую слякоть. Хорошо! На родной земле и дышится легче. Не знаю, кому как, а у меня всегда по возвращении с загранки дикий прилив сил наступает. Родина все-таки.

Уже в аэропортовой скотовозке я приметил, как мелькнуло меж людьми похожее серое платьице, да еще подивился: надо же, кто-то с Мавритании местным текстилем затарился.

Шок наступил после таможни. Едва мы дождались наконец багажа и, навьюченные, выползли в зал к галдящим мужикам: «Такси! Такси недорого!», меня кто-то осторожно тронул за рукав.

Мы с Катей поочередно обернулись и просто онемели, застыв посреди человекопотока. Соотечественники толкали нас сумками, таксисты надрывались, зазывая, а мы молча пялились, как вы уже догадались, на Мату.

А та, как ни в чем не бывало, тянет руку и просит разрешения взять у Кати пакет, «чтобы помочь».

Тут дар речи к нам вернулся. Катю прорвало. Кричать она начала почему-то на меня. Будто это я все подстроил. Будто это моя дурная шутка. Будто… ладно, всего и не упомнишь. В общем, всякие обидные глупости.

Мы мешали проходу, и парень в синей форме попросил нас отойти в сторонку. Так и поступили. В сторонке Катя взяла себя в руки, и мы попытались разобраться. Мата продемонстрировала нам загранпаспорт Исламской Республики Мавритания, и я в который раз подивился предусмотрительности старика-негра. В паспорте стояла российская виза — поддельная, даже мне это было видно. Однако же поверх нее чернел штемпель КПП «Шереметьево» как памятник халатности российских пограничниц. Впрочем, немудрено: с одного взгляда ясно, что эти сонные клуши в погонах утратили эффективность работы уже много часов назад.

Но больше всего меня поразило наличие билета на наш рейс. Его стоимость многократно превышала те двести баксов, что я всучил папаше-негру. Ума не приложу, как он мог его достать. То есть позднее у меня появились некоторые соображения, но оставлю их при себе. Все-таки я не знаю наверняка.

Как бы там ни было, но пришлось нам взять Мату с собой из аэропорта. А что делать? Обратно отправить? На какие шиши? В аэропорту не бросишь. Сама она продолжала называть нас господами, а себя — нашей служанкой и говорить, что я купил ее у отца за двести долларов. В общем, конфуз по полной программе.

То, на что ниже я отведу два абзаца, на самом деле заняло куда больше времени, еще больше денег и еще больше нервов и сил.

По здравом размышлении мы решили оставить Мату у себя. С отцом ее связаться не удавалось. В Мавритании девочку действительно не ждало ничего хорошего. К тому же «квартирный вопрос» позволял — в наше отсутствие преставилась баба Тая, и по прилету нас ждало наследство в виде просторной сталинской трешки на Ленинском (опустим полугодовую мороку с правами наследования). Девочка легко прижилась в нашей семье. Детей у нас тогда не было, и мы оформили опекунство над Матой, а затем и российское гражданство. Разумеется, без помощи двоюродного братца Мишки с его мохнатой лапой в МИДе это было бы нереально. Отец Маты, Халид Айуб, резво подписал и переслал необходимые документы, хотя прежде игнорировал мои письма с намеками забрать дочку обратно.

Мата взяла на себя почти все обязанности по дому (и в доме, кстати, стало намного чище), а Катя взамен с энтузиазмом принялась обучать ее русскому, а позднее и школьной программе. Девочка и впрямь оказалась очень способной, схватывала, что называется, на лету. Хотя что-то ей давалось тяжело, та же алгебра, например. Но все равно — к шестнадцати говорила по-русски почти без акцента, а в семнадцать экстерном сдала на аттестат о среднем образовании. Уживались мы хорошо, как я уже, кажется, писал. И немудрено — ни разу она не ослушалась ни меня, ни Катю, все, что просили, выполняла неукоснительно. Она даже тот полтинник баксов, что я дал ей в аэропорту Нуакшота, переслала потом отцу международным телеграфом. Между прочим, мы и с Катей стали лучше ладить: перед такой воспитанницей ссориться как-то неудобно. А может, сыграло роль то, что у супруги прекратились мигрени — «традиционный мавританский массаж» всегда был в нашем распоряжении.

Разумеется, «господина» и «госпожу» мы сразу отменили и превратились в «дядю Петю» и «тетю Катю». Что уж говорить о том, какой резонанс вызвала эта история. Друзьями, родственниками и знакомыми дело не ограничилось. Нас показывали по телеку (репортаж на первом канале был, может, видели) и три раза писали в газетах, правда, половину переврали, журналюги без этого не могут.

Мата поступила на филологический в РГГУ и год успешно отучилась, потом ушла, по моей просьбе. Катя была беременна и ей требовалась помощь. А уж когда Ванятка родился — тут и говорить нечего, без Маты мы бы просто не справились. Хорошую няньку в Москве нанять — дело расточительное.

* * *

Ну и что? — спросите вы. История как история, к чему были все эти нагнетания в духе «много раз потом об этом пожалел» и прочая?

Объясню.

Дело в том, что у Маты была одна… особенность.

То, о чем не разнюхали репортеры, о чем не знали друзья и о чем не подозревала, кажется, даже Катя.

Не знаю, как бы это сказать… но, в общем…

Мата убивала людей.

Нет, не собственноручно, конечно же.

Просто все, кто угрожал или вредил Мате, либо, с ее точки зрения, мог угрожать или вредить нам с Катей, очень быстро умирали. Самоубийства или несчастные случаи. И я в какой-то момент обратил внимание, что в дни смерти наша девочка по-особому выглядит — глаза блестят, подбородок вздернут, дыхание тяжелое.

Такое случалось, наверное, и раньше, но заметил я это на гинекологине. Известное дело, что в этих кабинетах обычно сидят, говоря возвышенным языком, не лучшие представители рода человеческого. Да, в платных консультациях встречаются приличные люди, которые к тому же и разбираются в своей специальности. А вот в бесплатных… Ну, может, где-то и есть, не спорю. Но нам не попадались. И нашим знакомым тоже. И знакомым наших знакомых. А попадалось безграмотное хамье, которое больше вредило, чем приносило пользы.

А ходить все равно приходится. Не всегда есть деньги на платную. Жизнь ведь такая — то густо, то пусто. То в Мавританию летишь, а то концы с концами еле сводишь. Вот пошла как-то Катя по своим делам, простите за фактологию, в этот кабинет, к той психопатичке. Вернулась, что называется, в состоянии стресса. Мне ничего особо не говорила, а Мате рассказала, чтобы девочку подготовить, — ей ведь, скорее всего, в тот же кабинет придется в свое время ходить. Да и сдружиться они уже успели. Воспитанница наша редко чувства выказывала, но тогда, помню, весь день была прямо не своя. Через две недели супруга снова направилась к психопатке, как вдруг — другое имя на кабинете, а в очереди болтают, что прежняя-то скопытилась, — да отчего! — рак матки на поздней стадии обнаружился. За несколько дней «сгорела».

Следующим был водила маршрутки. Зазевался он как-то по дороге, считая деньги для сдачи, а спереди автобус остановился. Мы чуть не впечатались, в последний момент он по тормозам дал, и в салоне все с кресел посваливались. А я с Матой сидел на переднем сиденье, ехали подарок Кате ко дню рожденья выбирать. Я кричу:

— Смотри на дорогу, урод! Угробить нас хочешь?

А грузинчик этот, нет чтобы извиниться, как человек, стал на эмоциях орать мне, что не мое дело, что виноват водила автобуса, что я сам такой и прочая.

Вот и доорался дурак — на следующее утро, выезжая к работе, на полной скорости вмазался в пустую остановку. Вроде, пока скорая ехала, еще был жив. Катя в «Дорожном патруле» видела, вечером мне рассказала. Хотя я не одобряю, что она это смотрит, одни нервы от таких передач.

Но последнее, что меня убедило — наркоманы. Ошивалась в нашем подъезде всякая шваль, которая там, судя по окуркам, бутылкам и шприцам, курила, выпивала и кололась. По вечерам проходить мимо было боязно, сам-то я нож в кармане носил, но за Катю опасался, да и за Мату, конечно, тоже. И вот, как-то приходит она вечером сама не своя, гляжу — да, глаза, да, подбородок, да, дыхание. И сразу же, как был, в тапках, вниз по лестнице. На третьем пролете глядь — так и есть, лежат голубчики, без движения. Трое. Наша дежурная по подъезду страшным шепотом говорила после, будто у всех троих одновременно лопнули мочевые пузыри. Оказывается, от этого тоже умирают. А может, и приврала старуха. Откуда бы, скажите, знать ей результаты вскрытия?

Так я убедился, что моя воспитанница убивает людей. То, что я не понимал, как это возможно, меня ни капельки не смущало. Как работает автомобильный мотор, я тоже не представляю, однако это не мешает мне признавать, что автомобили ездят, и именно благодаря мотору. А над всякими непознанными феноменами пускай ученые голову ломают, им за это деньги платят. Впрочем, не думаю, что ботан, решивший исследовать Мату, проживет достаточно долго, чтобы привести замысел в исполнение.

Если вы представили себе какое-нибудь мавританское вуду, там, истуканы в клубах дыма, куклы, утыканные иголками, — выбросьте эту дрянь из головы. К тому, о чем я пишу, это не имеет никакого отношения. Не занималась она колдовством. Тут дело в другом. Я себе так объясняю: есть люди с необычными способностями. Кто-то, как магнит, металлы притягивает. Кто-то, как рентген, людей насквозь видит. Есть ведь такие, факт. А у Маты была особенность навлекать несчастья на конкретных… индивидов.

И чему тут удивляться, если вспомнить, что Мату вынашивала женщина, которая знала, что после родов будет убита? Почему-то мне кажется, что все, кто метал в эту женщину камни, давно уже сами тлеют в мавританском песке. Должно быть, с них все и началось. Маленькая девочка желала смерти тем, кто лишил ее матери, и они действительно помирали — один за другим…

А может, все было по-другому. Не знаю. Эта гипотеза пришла мне в голову за пивом. Ничем подтвердить ее не могу. Да и не хочу. И пивком-то усугублять я начал не с радости.

Кто-нибудь скажет, что это, может, и неплохо иметь эдакого личного ангела-карателя. Ну-ну. Языком-то легко чесать, а поглядел бы я на него, будь он на моем месте.

Убивала-то Мата не только явное отребье вроде тех же наркоманов. Однажды мы с Катей обсуждали на кухне мой заторможенный карьерный рост. Шуточный разговор-то был. И надо же мне было ляпнуть, что, мол, если б не Виталик, сидел бы я уже в кабинете этажом повыше. А Мата в это время тут же была, посуду мыла.

Через два дня не стало Виталика. А мне дали кабинет этажом повыше.

Крепко ж я тогда напился. И еще крепче разозлился. Думал — устрою ей взбучку, так что мало не покажется. Но не устроил. Даже не сказал ничего. В конце концов, сам ведь виноват. Нечего было языком почем зря чесать. Вот уж действительно, от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься.

Жалко Витальку, честно. Иногда аж до слез. Будто это я убил. Потом вдове его, Маринке, тайком деньжат посылал по почте. Когда от Катерины удавалось что-нибудь заначить. Года два слал, пока Маринка с Пашкой из второго отдела не сошлась.

А на язык я с тех пор осторожнее стал.

* * *

Может, вы не поверите, но Маты я не боялся. Совсем. Всегда чувствовал, что против меня и моих близких она ничего не сделает. На всякий случай глянул свидетельство о смерти бабы Таи — все чисто, благодетельница наша отошла в лучший мир за три дня до того, как Халид Айуб представил мне свою дочь.

Скорее я боялся за Мату. Должно быть, так чувствуют себя родители эпилептиков. Никогда не знаешь, когда будет следующий приступ и чем он кончится. Совесть жевала меня изнутри все больше с каждой смертью. Сны дурные стали сниться, будто вовсе не Мата это делает, а… в общем, неприятные сны.

И постоянный страх — что будет, если Катя узнает?

Часто хотелось напиться и забыться, но сдерживался — а ну как ненароком проболтаюсь?

Девочка ведь действительно мне стала как родная. Затрудняюсь, правда, соотнести с традиционными схемами родства. Наверное, это как если бы пришлось воспитывать младшую сестру. Или племянницу. Хотя не совсем так. Сестра вряд ли бы говорила с братом, уставившись в пол, и только когда ее спрашивают. Сложно. Вот с Катей Мата держалась куда свободнее, и в глаза ей смотрела, и болтали они, и смеялись, и ходили вместе по магазинам, и прочая.

Тревожило меня то, что Мата сильно замыкалась на нашей семье. Первые два года друзей у нее так и не появилось, несмотря на наши попытки познакомить девочку со сверстниками (через детей знакомых и родни в основном). Со всеми гостями она была одинаково вежлива, но заинтересованности ни к кому не выказывала и отношений поддержать не стремилась.

Хотя Антончик, старший Мишкин, втрескался в нее, что называется, по уши. Звонил каждую неделю, а то и чаще, иной раз и в гости заехать норовил. Но юная мавританка была с ним подчеркнуто холодна. Типичный разговор по телефону:

— Да. Хорошо. Зачем? Я тебе вышлю и-мейлом. Нет. Я занята. И в четверг тоже. Вряд ли. Пока.

Первые годы это было еще уместно, но время шло, Мата взрослела и, кстати, все более красивела. Да, мы к ней привыкли и привязались, но не могла же девочка всю жизнь провести при нас. Это нездорово. А уж когда открылась ее особенность… Нет, не то чтобы я хотел Мату куда-нибудь сбагрить. Просто мне казалось, что если она влюбится, если появится у нее, так сказать, простое женское счастье, то начнется для Маты иная жизнь, в которой уже не будет места… ну, вы понимаете, о чем я.

Как потом оказалось, мои предположения были, в общем-то, недалеки от истины.

Антончик — парень хоть и башковитый, но шебутной. И Мате он не нравился. Надо было ей серьезно расширить круг знакомств. Во многом именно поэтому мы стали готовить ее к поступлению в вуз. «Выйти удачно замуж», как шутили в прежнее время. Даже специально на «факультет невест» направили, чтоб наверняка. Разумеется, ей я ничего о своих планах не сообщал. Мата поступила под чутким руководством Кати и при тайной финансовой подстраховке с моей стороны.

Только когда она уже начала ходить на первые занятия, до меня дошло, что же я натворил. Отводя от горящего дома, вывел на минное поле. Того и гляди, начнут пачками дохнуть неадекватные преподы и хамоватые студенты. Вам, может быть, смешно, но посмотрели бы вы моими глазами!

Риск был велик. В какой-то момент, на второй неделе, я уже надумал забрать ее. Но не стал. Ведь это, может, последний шанс для девочки нормально влиться в общество. С замершим сердцем я ждал. Неделя, другая. Первый месяц, второй. Конец семестра… Все вроде шло замечательно. Мате нравилось. Впрочем, нравилось именно учиться. Мои надежды на социализацию не оправдались. Число звонков заметно увеличилось, уже не один Антончик звонил, и другие ломающиеся голоса извинялись в трубке, прося подозвать Мату. Но та всех методично отшивала. Помню, рассказывала она как-то про учебу, и я спросил между делом:

— А как там у вас в группе, парни есть симпатичные?

— Не знаю.

— Как это? Ты же учишься с ними.

— А я на них не смотрю.

Хотел было спросить: «Почему?», но сдержался. Лучше не задавать вопроса, если не готов услышать ответ. Но выслушать все равно пришлось — пару лет спустя.

* * *

Мне все было неспокойно. Все хотелось проконтролировать. Уберечь… Начал я отпрашиваться с работы, заходил к Мате на переменах, познакомился с преподами и сокурсниками. В основном, естественно, там были сокурсницы, если не считать трех худосочных очкариков. Я лебезил перед этими сопляками и соплюхами, расписывая, какая у Маты трудная жизнь, что с ней нужно помягче… Пивом угощал. Эх, дурак-дурак. Хотел их от беды уберечь, а вышло-то совсем наоборот.

Это было в мае, когда сессия уже вступала в апогей. Я узнал, причем случайно, что Валя Гурьина, одна из сокурсниц, с балкона прыгнула. Жива осталась, но… восстановится вряд ли.

Тогда я решился наконец поговорить с Матой. Выбрал время, — Катька беременная на перине почивала, телек смотрела, а мы вдвоем в магазин пошли. И вот, идем, на солнце щуримся, тополиный пух ботинками разгоняем. Обошлись без вступлений:

— Вальку-то за что?

Не удивилась и взгляда не подняла. Ответила ровным голосом:

— Она вас оскорбляла, дядя Петя.

С тоски даже усмехнулся собственной тупости. Догадывался, что нелепо выгляжу со своей чрезмерной опекой — все-таки первый курс, а не первый класс. Но не думал, что могу превратиться в объект насмешек. Да что там могу — обречен. И автоматически обрек тех, кто насмехался. Но…

— Это же ерунда, Мата. Мне ведь от этого ни холодно ни жарко. Я даже не знал и не узнал бы никогда.

— Я знала. Такое нельзя терпеть, дядя Петя.

— Мата, это ненормально, когда за шутку, пусть даже злую… люди расплачиваются жизнью.

— Дело не только в шутке. Все, кто умерли, заслуживали этого.

— Может быть. — Я вздохнул и покачал головой. — Но на сердце-то все равно тяжело…

Она помолчала чуть, а потом вдруг кивнула, еле заметно:

— Тяжело.

Мы прошли до конца дома. На перекрестке подождали зеленый свет, хотя машин не было.

— Я бы хотел попросить тебя на время оставить учебу.

— Да, дядя Петя.

— Кате нужна помощь. А потом еще больше понадобится.

— Конечно, дядя Петя.

На этом разговор закончился.

Мне хотелось верить, что дело прояснено и трагедий больше не последует.

Но все оказалось не так просто…

* * *

Не хочу, чтобы вы представляли Мату как какую-нибудь болезненную маньячку.

Она очень весело улыбалась, хоть редко, но, что называется, метко. На ее улыбку сразу же хотелось улыбнуться в ответ. Вообще была очень живая по натуре. Субботними вечерами мы втроем смотрели избранные фильмы, я сам выискивал их по прокатам — только качественное. А потом обсуждали впечатления на кухне, за сушками и чаем. У Маты случались интересные наблюдения.

Катя научила ее красиво одеваться. Ни о каких серых платьях до пола уже и речи не было. Вместе они мотались по рынкам, вместе подбирали. Ей нравилось светлое — белый, бежевый, бледно-голубой цвета. Еще она очень полюбила зиму. Из-за снега. Могла часами смотреть из окна на метель и мотающиеся на ветру плакучие ветви березок во дворе. Как японцы на свои сакуры смотрят. Запомнилось: в синих сумерках на фоне окна неподвижный девичий силуэт, тонкая такая, с двумя косичками…

Но часами — это если дел по дому не было, а такое выпадало нечасто.

Я уже писал, что почти все хозяйственные обязанности взяла на себя воспитанница. При этом, находясь в полном послушании, Мата всегда держалась очень самостоятельно. Всегда чувствовалось: она делала так, потому что сама хотела и сама для себя решила, а не потому, что кто-то решил за нее, или она не могла иначе. Могла.

А не любила, кстати, позднюю осень. Слякотные ноябрьские дни, вроде того, в который она прибыла на российскую землю.

С отцом Мата переписывалась, но довольно вяло. Судя по ее словам, старый негр неизменно передавал мне поклоны. Ну-ну.

Как-то я заметил — Мата забыла на кухне блокнотик. Он оказался мелко исписан арабской вязью. Письма отцу? Дневник? Стихи? Или… списки обреченных? Не знаю, с арабским я не в ладах, но в любом случае какая-то отдушина у нее была.

Месяцев через семь после пополнения нашего семейства, Мата крестилась. Сама. Мы с Катей никак ее к тому не подвигали, вера — сугубо личное дело человека. Может, так она исполняла волю отца. Может, так на нее повлияли крестины Ванятки. А может, еще что. Она любила читать много разного. Почти все свободное время или читала, или по Интернету бродила. Комп с подключением мы ей еще на аттестат подарили. Я надеялся, что она хоть по Сети друзей найдет. Но — куда там. Самообразованием занималась. С Россией знакомилась. Религии изучала.

* * *

Кажется, целый год или даже полтора смертей не было. Но и о социализации пришлось забыть. Мата грела питание, стирала пеленки, подмывала Ванятку, нянчилась с ним, когда Катя отдыхала. Интересные песенки она ему напевала. Национальные. Я подслушивал через дверь. Это даже не арабский был, наверное, волоф или еще какой из негритянских языков Мавритании.

Поневоле вспоминалась жара, приземистые улицы Нуакшота, сморщенный черный старик с белой бородкой и пыльный запах тканей. В такие моменты я размышлял: как сложилась бы наша с Катей жизнь, пройди я тогда мимо? Отчего-то картинки выходили все очень скучные и блеклые. Впрочем, я никогда особо буйной фантазией не отличался.

Однажды ночью, уже в начале осени, я проснулся от криков. Кричали на улице. Первые секунды думал: пьянь песни горланит. Но нет. Кого-то избивали.

— Петя, звони в милицию, — тревожно сказала Катя. Она тоже не спала.

Я откинул одеяло, встал, нашарил в темноте тапки и зашаркал в коридор. Ванька мирно сопел в кроватке, слава богу, со сном у него полный порядок.

Вышел. Только потянулся включить свет, как вдруг понял, что крики прекратились. Будто выключили их.

И в наступившей тишине — тяжелые вздохи из-за двери напротив.

Я шагнул, помедлив, коснулся ладонью холодной доски и замер — в темноте, посреди коридора, слушая прерывистое, с хрипом, дыхание.

— Мата…

Шорох, шлеп босых ног о пол, шепот с той стороны:

— Да… дядя Петя?

— Тебе чем-нибудь помочь?

— Нет… я… сейчас справлюсь… спасибо…

Так мы еще какое-то время стояли, молча, по обе стороны плотно закрытой двери. Я все хотел что-то сказать, но нужные слова ускользали…

* * *

Утром я сидел на кухне и глядел в окно, сквозь позолоченные сентябрем березки. Человечки в серой форме что-то рассматривали возле дома напротив. Трупы увезли еще раньше. Мата была тут же, гремела посудой под шум льющейся воды. Катя только что пошла с Ваняткой на прогулку.

— Тебя что-то печалит, Мата.

— Да, господин. — Вода смолкла. — Я устала забирать жизни…

Несколько листиков слетели с желтых веток и закружились к земле.

— …я бы хотела… дать жизнь.

Слова заставили обернуться. Мата смотрела на меня. Большие темно-карие глаза.

— Так ведь… — горло вдруг перехватило, пришлось откашляться. — Придет время, ты сможешь найти жениха… В университете, когда восстановишься, или еще где… Да тот же Антончик…

— Мой отец отдал меня в жены вам, господин.

Сердце стянуло. Я опустил взгляд, уставившись в пол перед Матой.

Все стало ясно.

Мата знала, что я не могу взять ее в жены. Знала, что вольна здесь выбирать себе любую жизнь. Знала, что в России никто не швырнет в нее камнем. Но то, что дало ей страшный дар, сидело очень глубоко — глубже разума, глубже чувств. Разрушить оковы можно было только внутри этой логики.

Но… я не мог этого сделать. Верите иль нет, но я никогда не изменял Кате, не искал «леваков» и был вполне счастлив. И саму Мату я воспринимал… совсем иначе.

Но не мог и оставить все как есть. Теперь, когда знаю…

* * *

Как только у нас это получилось, Мата ушла. Ветреным ноябрьским утром я остановился у ларька купить пива, и мои пальцы нашарили в кошельке вместо купюр сложенную бумажку. На листке, аккуратно вырванном из блокнота, синела надпись: «Вы ведь не отказали бы мне, попроси я об этом». И это, кстати, была сущая правда.

В тот миг я понял, что больше не увижу ее.

Странно теперь себя чувствую. Зная, что где-то живет женщина, которая, как сказали бы древние, носит под сердцем моего ребенка. То есть оно, конечно, совсем не под сердцем, но древние умели говорить красиво. И при всем том — я не познал ее, ни разу не целовал и даже не касался. Странное чувство. Вы уже, должно быть, догадались. Экстракорпоралка — дело затратное, тут одних моих заначек было мало, пришлось к Мишке в долг влезать. До сих пор еще с ним, кстати, не расплатился.

Итак, что в сухом остатке? Вроде и желание Маты осуществил. И Кате вроде не изменил.

А на сердце все равно как-то… тяжело…

Иногда, напившись, напоминаю себе, что обычный спермодонор в точно таком же положении живет себе и в ус не дует. А еще думаю, что новые технологии неизбежно уродуют привычный для нас уклад жизни. Как знать, не станет ли мой случай прообразом семьи будущего? Но — чего стоят эти самоутешения?

Наверное, надо попробовать на исповедь сходить. Но не могу. Тяжело пока. Не соберусь никак. Вот эти писульки, может, окажутся чем-то вроде репетиции. Подготовки. Посмотрим.

Наверное, пару строк надо черкануть, что называется, вместо эпилога. Ну… Ванька говорит уже вовсю. В доме стало заметно грязнее. Катю опять мучают мигрени, а я хожу за обезболивающим в аптеку, что на нашей улице. Антончик все еще позванивает иногда — не вернулась ли она? Удивительное постоянство, не ожидал от племянничка. Ведь уже четыре года прошло с тех пор, как он на нее запал.

Когда Мата исчезла, большой переполох вышел. Катя долго привыкнуть не могла. Я придумал сказку, будто Халид со смертного одра в очередном письме вызвал дочь и та немедленно улетела в Мавританию. Так себе сказочка, но поверили родные.

А куда им деваться?

P.S. Купил недавно щербаковский учебник арабского. Учу теперь самоуком, когда минутку выкроить удается. Туго идет. Эти… породы глагольные да по пять вариантов написания у каждой буквы… мрак! Но — надо. На листке том, что Мата мне в кошелек сунула, с другой стороны что-то этой самой вязью выведено. Интересно узнать. А к переводчику обратиться не решаюсь — мало ли…

Москва, Россия

Алексей Силаев

Единая перспектива

Все-таки это был Борька.

Проклятая мысль крутилась в голове третий день. Позавчера я встретил одноклассника. «Друга детства», как с пафосом сказал бы какой-нибудь стареющий интеллигент. Слишком чопорный, чтобы показывать чувства, но боящийся прослыть сухарем.

Я не узнал Борьку не потому, что он сильно изменился. Хотя изменился он действительно здорово, но не в этом дело. Вернее, не только в этом.

Ни в его характере был такой поступок. И уж конечно — ни в категории.

В классе Борька легко мог стать старостой. Когда его выдвигали, он отнекивался, мол, дисциплины у него для старосты нет. Но мне всегда казалось, что ему просто лень. Во всяком случае, авторитет, или, как сейчас модно говорить, харизму, — он для этого имел.

После школы он легко поступил в университет. В нашем классе училось всего два человека категории «зет», с правом на высшее образование. Вступительные IQ-тесты Борька сдал без труда. Но проучился только три курса, что-то у него там не сложилось. Говорили, он в Антарктику подался, даже пару зимовок на Полюсе провел.

Теперь вы понимаете, я просто не мог подумать, что грязный обросший мужик — Борька. Да он бы скорее грузчиком или дворником стал, чем пошел на паперть.

Но как только я посмотрел ему в глаза, то сразу узнал. Не зря говорят, глаза — зеркало души. У Борьки они были настоящим трюмо нараспашку.

Наверное, у меня самого во взгляде что-то промелькнуло, потому что он сразу отвернулся. Должно быть, тоже меня узнал… Я не стал к нему подходить, предпочел сделать вид, что не знаю этого человека. Милостыню я ему, конечно, не подал.

Теперь я чувствовал себя самым последним мерзавцем. Надо было к нему подойти, предложить помощь. Просто предложить, ни о чем не спрашивая, не вдаваясь в детали.

Все эти три дня я не находил себе места. После первой бессонной ночи я перестал чувствовать себя мужчиной. После второй понял, что нужно делать.

Сейчас я стоял и тупо смотрел на тетку, торгующую цветами. Она сидела рядом со спуском в «метро». Торговля шла бойко — место было людное.

Под землю и обратно двумя непрерывными потоками шли люди. Там, в глубине, под пластами бетона, грунта и бог знает каких еще экранирующих прослоек, располагался транспортальный узел. Кабинки городского, междугороднего и межматерикового радиуса действия.

Серьезных технических различий между ними не было. Но такое деление повелось исстари, для удобства учета мигрирующих масс.

Земля на поверхности дорогая. Кабинки установили под землей, в бывшем метрополитене. Т-узел, конечно, не был настоящим метро, функций он выполнял намного больше, но старое название упорно не хотело забываться. А новое — так и не прижилось.

Наконец решившись, я подошел к продавщице:

— Извините, вы не подскажете, где я могу найти Бориса Александровича?

— Чего? — спросила тетка, выплюнув шелуху от семечек. Одна кожурка прилипла к нижней губе и, словно магнит, притягивала взгляд.

Я сообразил, что Борька мог не назвать свое настоящее имя.

— Я говорю, вы не знаете, где человек, который два дня назад рядом с вами просил милостыню.

Покосившись на значок полного члена общества с правом репродукции на лацкане пиджака, она сказала:

— Гражданин, я тут каждый день лет десять торгую. Нету тут ни Борисов, ни Ирисов, ни прочих Исов. Нету, и никогда не было.

Я растерялся. Не должен получлен категории «дельта» мне перечить.

— Ну как же? Я позавчера сам вас и его здесь видел! Вы с ним еще парой слов перекинулись.

— Уж вы-то должны знать, гражданин, что у нас в государстве нуждающихся нет. — Слово «гражданин» она произнесла по-особому. — Ну-ка посторонись, всю торговлю мне закрываешь!

Все заготовленные мной слова разом застряли в горле. Действительно, нуждающихся нет. Зато есть требующие опеки, и они не побираются. По официальной версии.

На самом деле, наше общество очень гуманно. Оно следит и оберегает каждого человека, даже полугражданина. У нас нет безработицы, никто не умирает с голоду. И все благодаря IQ-тестингу. Каждой специальности соответствует определенный уровень интеллекта и случайный человек просто не получит образования и специальности, работать по которой он не сможет. Или не пожелает.

Мне ничего не осталось, как буркнуть «извините» и развернуться. Я с сожалением посмотрел на людей. В самом деле, не брать же тетку за горло при народе.

Под землю спускаться я не стал. Межконтинентальный Т-узел имени Кандализы Райс не был самым ближним от моего дома, но «прыгать» еще ближе мне не хотелось. Лучше пройдусь. Тем более «проездной» на этот месяц я еще не купил.

Тогда я даже не подозревал, как это изменит мою жизнь. И впоследствии так и не решил, благодарить ли провидение, толкнувшее меня на пешую прогулку, или проклинать его.

Я шел по узкой пешеходной улице. Хотя все улицы сейчас пешеходные, необходимость в машинах отпала давно. Вокруг возвышались многоярусные небоскребы спального квартала.

Я шел и думал, что надо обзвонить бывших одноклассников. Может, кто-нибудь знает, что с Борькой.

Наконец я дошел до высотки, похожей на соседние как клон. Хотя по сути так оно и было. Однояйцовые близнецы из железобетонной утробы.

Большой палец прислонился к теплой, чуть липкой пластинке на двери. Загудели моторы, и плита с щелчком ухнула вниз. Вместе с этим информация о моем приходе ушла в местный орган опеки. Раньше если человек пропадал, то надо было писать заявление и относить его в МОРО через три дня. Теперь все намного удобней. Если человек не приходит домой двое суток подряд, органы опеки узнают об этом сами. И начинают интересоваться, не случилась ли с человеком беда. Наше общество очень заботливо.

Лифт быстро доставил меня на сто тридцатый этаж. Благо лифтовый проездной у меня до конца года. Один раз я не успел его купить и последнюю неделю месяца поднимался пешком. Не хватало денег на разовый билет. Теперь я брал проездной сразу на год, так дешевле.

Войдя в квартиру, первым делом подключился к Сети и проверил почту. Новых писем пришло немного. «Анекдоты после тяжелого трудового дня», запрос на новую партию материала из Репродуктория и реферат от моего ученика.

«Анекдоты» я сразу удалил. Они приходили по подписке, но читать их я давно перестал. А отписаться как-то не доходили руки.

Письмо из Репродуктория пришлось отложить. Это уже их третий запрос, и оставлять его без внимания чревато. Как мне осточертели бюрократы из департамента репродукции. Видите ли, из моего материала получаются отличные заготовки, почти всегда проходящие выбраковку.

Ненавижу!

Сделав три глубоких вдоха, я взялся за реферат. Парнишка был неглуп, но ленив до безобразия. Все крайние сроки сдачи работы давно прошли, но я по доброте душевной дал ему последний шанс.

Реферат назывался «Причины поражения России во Второй мировой войне и послевоенное обустройство мира». Я пролистал работу по диагонали. Ничего нового не нашел. Начиналось все с анализа первобытно-классового общества. Рассматривались его недостатки по отношению к обществу мирового Порядка, которые и послужили первопричиной поражения. Например, слабая подготовка руководящего класса. Его интеллектуальная слабость. Неумение адекватно реагировать на стремительно изменяющуюся реальность. И прочее, и прочее.

Учитель истории внутри меня брезгливо поморщился и поставил «удовлетворительно».

Потом я немного походил по комнате. Вынес мусор. Приготовил ужин. Немного поковырял его вилкой. Отодвинул. Затем снова придвинул. Еще раз вынес мусор, оставшийся после еды. Почистил зубы и ботинки. И наконец взял телефон. Звонить мне не хотелось.

Года два назад я подхватил на свой мобильный вирус, который напрочь стер всю адресную книгу. Я нашел только чудом сохранившийся на клочке бумаги номер своего бывшего старосты. Его я и набрал.

В трубке раздались гудки. Если после четвертого гудка никто не ответит, то положу трубку, решил я. Трубку подняли после третьего.

— Алло, — я попытался придать голосу твердость. На ум пришла мысль, что японцы вместо «алло» говорят «маси-маси». Мысль показалась интересной. Меня немного отпустило. Было бы здорово ляпнуть вместо «алло» «маси-маси», но я на это, конечно, не решился. Не с тем человеком мне сейчас предстояло говорить.

— Да, я вас слушаю, — сказал из трубки сухой голос.

— Это Виктор Владимирович?

— Да, это я. Говорите, — тон у голоса не изменился, но как будто прибавилось сухости. Словно голос хотел сказать, что его владелец очень-очень занятой человек и время для него не деньги, и даже не огромные деньги, а нечто большее. Намного большее.

Я понимал бывшего старосту. В свое время ему не хватило всего каких-то двух десятых балла до категории «зет прима». И теперь вместо того, чтобы быть на вершине мира, заботиться о благе граждан и полуграждан, он вынужден довольствоваться должностью ректора в провинциальном вузе. Он пережил это очень болезненно. А может, и до сих пор не смирился.

— Вас беспокоит бывший одноклассник, Сергей Лыжный. Может, помните? — проговорил я.

— А, это ты, — сказал староста, давая негласное разрешение перейти на «ты». — Зачем звонишь?

— Понимаешь, я на днях мельком видел Борьку. Ты не знаешь, где он живет? Я хотел бы с ним встретиться, — сказал я.

В трубке повисла долгая пауза. Секунд на пять. Огромная прорва времени для человека с уровнем интеллекта категории «зет». Потом последовал ответ, какого я совсем не ждал.

— Не смей надо мной издеваться! Я тебе не сопляк какой-нибудь! Я мог бы стать сенатором, а вместо этого занимаюсь всякой ерундой.

— Ничего не понимаю, — сказал я.

— Ты ничего не знаешь?

— Ну да.

— Ты обознался. Борис погиб, — сказал староста.

— Как, когда?! — вырвалось у меня. Внутри все похолодело, эта новость меня ошеломила.

— В Антарктиде вся его группа попала в буран. Всех не нашли, отказали некоторые GPS-передатчики. Борис так и остался во льдах. Это произошло года два назад, — сказал он и, упрекая, продолжил: — Надо бы знать, что произошло с твоим другом детства, а не заниматься всякой…

Я положил трубку. Потом, если спросит, скажу, что оборвалась связь.

Чего-чего, а дисциплины у Виктора для старосты хватало всегда. Впрочем, как и лицемерия. Жертвой которого чуть не стал я сам.

На какой-то миг у меня шевельнулась мысль, что ничего делать не надо. Что все разрешилось само собой. Наступило облегчение. Но мысль шевельнулась и тут же пропала. Не мог я ошибиться. Там, рядом с Т-узлом, был именно Борька. Живой и во плоти.

Дзинькнул компьютер, сообщая о новом письме. От неожиданности я вздрогнул. Немного помедлив, подошел к столу.

У меня по телу забегали мурашки. Письмо было от какого-то Бориса. Вернее, не от какого-то — я сразу понял, чье это письмо. Хотя, может быть, у меня просто разыгралось воображение.

Текст письма озадачил. В нем было всего два предложения, которые запутали меня окончательно. В письме говорилось:

«Ни в коем случае не „прыгай” Т-кабинками! Чтобы получить ответы на вопросы воспользуйся посылкой».

Что за посылка? Почему нельзя пользоваться кабинками? Ничего не понимаю.

Тотчас раздался звонок в дверь. Он прозвучал как-то резко, хищно.

Я замер. Подходить к двери не хотелось. Мелькнула идея притвориться, что в квартире никого нет. На цыпочках, я прошел на кухню и взял разделочный нож. Потом прокрался в прихожую и прильнул к дверному глазку.

На площадке стоял парнишка лет четырнадцати и нервно переминался с ноги на ногу. В руках он держал с виду объемный, завернутый в пластик сверток. Посылка, догадался я.

— Я знаю, что вы там, — неожиданно сказал мальчик. — Когда вы к двери подошли, в глазке свет погас. Откройте, у меня для вас посылка.

Я решился, крепче сжав рукоять ножа, распахнул дверь и быстро втянул паренька в прихожую.

— Ты кто такой, отвечай! — сказал я, чуть не сорвавшись на крик.

— Я посылку вам принес, — сказал подросток. — Я посыльный.

— Кто тебе ее дал?

— У меня трудовая практика от интерната. Мне на почте ее дали. Сказали, чтоб я ее ровно в шесть вечера принес.

Я быстро взглянул на часы, потом перевел взгляд на паренька. Было видно, что мальчишка храбрится.

— Откуда про глазок знаешь?

— Многие не открывают сразу. Я привык.

Неожиданно нахлынувшая подозрительность ушла. Я растерянно уставился на тесак в руке. Неуклюже попытался спрятать его за спину. Мне стало стыдно.

— А зачем вам ножик? Вы ужин готовите, да? — сказал подросток.

— Да, ужин, — пробормотал я. — Ладно, давай посылку.

— Погодите, вам вот тут расписаться надо, — сказал он, протягивая мне листок.

Я расписался.

Посылка оказалась довольно увесистой.

Отложив ее в сторону, я сначала выпроводил подростка за дверь. Обиженным он, впрочем, не выглядел. Сразу припустил, как только оказался в коридоре.

Теперь можно было приниматься за нежданный подарок. Пластик никак не хотел поддаваться. Пришлось немного поддеть его ножом. Хоть на что-то этот тесак сгодился, мельком подумал я.

Наконец содержимое посылки показалось на свет.

— Боже мой! — Я непроизвольно прикрыл рот ладонью. То, что я увидел, просто не могло существовать в природе. Это считалось нереальным, словно жизнь в недрах звезды. Но тем не менее сейчас это было прямо передо мной. Небольшой плоский ящичек наподобие ноутбука со стилизованной буквой «Т» на крышке. И с двумя разъемами на задней стенке. Я сразу догадался, для чего они нужны.

Я хотел было его подключить, но что-то меня остановило. Вернее, не что-то, а письмо. Оно четко говорило, чтобы я не пользовался Т-кабинками. Но с другой стороны, оно говорило, чтобы я воспользовался посылкой. Я снова запутался.

А может, это не та посылка?

Нет, оборвал я сам себя. Часто тебе присылают портативные Т-кабинки, которые просто не могут существовать? Нет, не часто. Но я все равно не мог заставить себя лезть в это чудо современной техники. Может, это всего лишь чья-то дурацкая шутка?

Снова дзинькнул компьютер. Почему-то это меня нисколько не удивило.

Письмо было на этот раз, что удивительно, понятным.

«Это от Бориса. Рядом с Т-узлом ты видел меня, не удивляйся — я живой. Десять минут назад в МОРО поступил сигнал о том, что ты мной интересовался. Сейчас сюда летит бригада точечной опеки, через пять минут они будут у тебя. Посылка не должна попасть к ним. Уничтожь ее или воспользуйся ей — она настроена на однократное применение, после этого саморазрушится».

И приписка:

«Сергей, вся наша история — ложь. Если хочешь узнать правду, „прыгай”. Прощай».

Я решился. Нет, не из-за того, что меня могут поставить на опеку. И не из-за того, что во мне проснулось любопытство.

Я разозлился. Если бы Борька написал «до свидания», я бы ничего не стал делать. А так получалось, что он изначально в меня не верил. Говорил про ложь, прекрасно понимая, что как историк я не смогу устоять. И все равно писал «прощай». Мне стало обидно, а потом я разозлился.

В свертке лежало еще два кабеля. Первый я подключил к розетке. Т-кабинки потребляли электричество, словно стоваттная лампочка. Иначе их применение не было оправдано экономически.

Т-кабинки считались тем, что спасло человечество, предотвратило энергетический кризис. В основном нефть потреблял транспортный сектор. Когда появился дешевый, не энергоемкий, экологически чистый, моментальный вид транспорта, необходимость в автомобилях, а значит, и в бензине отпала сама собой. Правда, до сего момента ученые утверждали, что портативную Т-кабинку создать нельзя.

Я подумал, какие возможности открывает эта технология. В каждый дом, в каждую квартиру ведет своя собственная Т-кабинка. Дороги станут не нужны в принципе. Можно оставить только служебные проходы для монтажников и ремонтников. Или, скажем, мусор можно сразу переправлять к Солнцу, а не пользоваться одним свалочным порталом на весь город.

Второй кабель я подключил к Сети. Вход в Сеть у меня не просто хороший, он у меня отличный, широкополосный. Принимающая Т-кабинка тоже должна быть подключена к Сети.

Городские Т-узлы под землей соединены в свою собственную сеть, а сигнал на межконтинентальные Т-кабинки идет через спутник. Это особая закрытая система с многочисленными устройствами страховки, перестраховки и переперестраховки.

Я, конечно, рисковал, отправляя свою личностную матрицу через обычную информ Сеть. Но думать об этом мне тогда не хотелось.

Послышалось низкое гудение, словно от трансформаторной будки. Верхняя крышка ящика с буквой «Т» приподнялась над базой. Вскоре она висела под потолком. Между крышкой и основанием проскочило несколько голубых сполохов, запахло озоном. Я ступил на базу и оказался в тугом коконе электромагнитных полей.

Появились ощущения, будто я дотронулся до экрана работающего телевизора. Антикварного, разумеется. С электронной пушкой.

Затем пропало зрение. Мои глаза просто отказались служить мне. Потом исчезли все звуки. Гудение, конечно, никуда не делось, это уши перестали слышать. Затем… затем мир перестал для меня существовать. Или я для мира — я не силен в физике «скачка».

В момент «прыжка» человек подобен Богу — его нигде нет, и одновременно он всюду. За одним исключением. Человеческое сознание не может это воспринять и остаться цельным. Поэтому перед «прыжком» приходится сливать сознание и перемещать пустую оболочку. Нет, вернее, не сливать, а тормозить. В мозгу постоянно идут процессы реверберации, когда слабенький электрический импульс бегает по кругу между нескольких замкнутых нейронов. Это и является основой памяти. Через какое-то время одни импульсы гаснут, человек что-то забывает. Другие импульсы не затухают ни через недели, ни через месяцы, ни через годы. Это то, что нам особенно памятно. Первый поцелуй, первая компьютерная игрушка и прочее.

Электромагнитные поля передающей Т-кабинки гасят процессы реверберации и передают информацию о них в принимающую, где циркуляция импульсов в мозгу возобновляется.

Когда я пришел в себя, то не сразу понял, что нахожусь в камере. В тюремной камере. «Прыжок» привел меня прямиком в каземат. Я оказался в спальном мешке. В каменном спальном мешке. Меня окружали три стены и стальная решетка, через которую проникал свет. Аппаратура портала находилась тут же.

Рядом раздался голос:

— Эй, Борис, у нас новенький. Это тот, кого ты ждал?

На мгновение свет загородила тень.

— Да, это он. Выпустите его, — сказал давно забытый и от этого до боли знакомый голос. Но я все равно не стал обниматься и жать руку. Не такого приема я ожидал.

— Ну, как знаешь, — сказал мужчина, делая вид, что ему не обидно. Хотя, может, ему действительно не было обидно, кто этих «зетов» знает? — Если ты из-за этого, — он махнул рукой в сторону каземата, — то извини. Предосторожность, сам понимать должен.

— Сволочь ты! Ты ведь специально «прощай» написал. Знал, на что меня купить!

— Специально, — он не стал отнекиваться.

Я улыбнулся. Если бы он сказал, что «так получилось», я бы послал его на три веселые буквы. Но я знал, что он так не скажет. Борька никогда не врал.

Он тоже улыбнулся.

— Ты ведь меня проверял, — сказал Борька. Он не спрашивал, утверждал.

— Так же, как и ты, — сказал я. — И вообще, что здесь происходит? Что ты делал рядом с Т-узлом? Почему все считают тебя мертвым? Почему нельзя пользоваться Т-кабинами? Откуда взялась портативная Т-установка и почему ей пользоваться можно? И что такое с нашей историей, почему она ложь? И в конце концов, где мы сейчас?

— Погоди, не все сразу. Пройдем ко мне, Людмила сделает чай, там обо всем и поговорим. Идет? — сказал Борька.

— Хорошо. Только скажи хотя бы, где мы находимся? — сказал я.

Борька заговорщицки подмигнул.

— Ты все равно не поверишь? — и, видя, как я насупился, сказал: — Мы в Антарктиде. Это русская военная база.

Новость оказала на меня такое воздействие, какое, очевидно, он и ожидал. Видок у меня был, наверное, еще тот. Борька даже прищурился от удовольствия.

— Но ведь это невозможно. После эры первобытно-классового общества Россия была в развалинах. Если бы не помощь США, если бы на Земле не установилось единое общество мирового Порядка, то о русских сейчас и не вспоминали бы. Как они могли построить… — начал было я читать лекцию, но Борька меня перебил:

— Вся история — ложь. История — это то, что человек думает, что произошло, а не то, что произошло на самом деле, — отрезал он. — Тебе ли, как историку, этого не знать?

Я заткнулся. Дальше мы шли молча, только перед дверью он сказал:

— Разве ты не чувствовал этого? Наша история полна противоречий, которые наука не в состоянии объяснить.

— Да, чувствовал, — сказал я. Может быть, именно из-за этого я и шагнул в портал, а не из-за «прощай».

Будто уловив мое настроение, Борька продолжил:

— Знаешь, а ведь Юрий тоже русский.

Я затаил дыхание. Я видел в архиве фотографию этого человека. Старую, еще черно-белую, всю выцветшую. Лицо на ней навсегда запало мне в душу. Собственно, из-за этой фотографии я и решил стать учителем истории.

Этот человек в армейской фуражке улыбался такой доброй, такой открытой улыбкой, какой может улыбаться только русский.

— Я знал, я знал это! Я верил, что первым в космосе побывал наш человек! Русский! — На глазах у меня появились слезы. Теперь я был готов поверить всему, что скажет Борис.

— Это все пропаганда мирового Порядка. Имя «Юрий» помнили все, поэтому изменить на «Армстронга» его не удалось. Это имя не хотело уходить из людской памяти, слишком глубоко оно там сидело. Юрия просто сделали американцем, — сказал он. — И войну, кстати, выиграли тоже русские.

Мы вошли в кабинет. Весь комплекс, как я понял, находился под землей. Окошек в комнате, само собой, никаких не было. Полстены занимали мониторы.

Как только мы расселись, вошла Людмила с подносом чая. Я решил больше ничему не удивляться и только съязвил:

— Цветочки вы, должно быть, уже распродали?

— А что я, по-вашему, должна была делать? Отзыва на пароль вы не знали. На кодовые слова не реагировали. Откуда я знаю, что вы с Борисом Александровичем друзья? — ответила женщина.

— Ну-ну, Люда, не кипятись. Сергей уже все понял и больше не будет. Правда? — Борис посмотрел на меня, словно на расшалившегося котенка. Я пристыжено кивнул.

Больше Люда ничего не сказала. Расставила чашки и ушла, на прощанье вильнув задом. Я перевел взгляд на Бориса. Тот, прихлебнув чай, сказал:

— Ядреный, зараза.

— Да, крепкий, — согласился я, стрельнув взглядом в сторону двери.

— Я про чай.

— Я тоже, — соврал я.

— Ладно, шутки в сторону, — проговорил Борис. — Что ты хочешь узнать?

Я растерялся.

— Да я ничего не знаю. Давай с самого начала, — сказал я.

— Хорошо. Скажи мне, каким образом в начале двадцать первого века президентом СИТА сумела стать чернокожая женщина?

— Политкорректность…

— Чушь! — перебил меня Борис. — Хотя нет, начать надо не с этого… Два года назад, антарктическая экспедиция под моим руководством вместо нефти откопала русскую военную базу «Восток». А на базе мы нашли архив, не электронный. Бумажный. Именно поэтому информация пережила чистку. Некоторые люди не смогли оценить архив по достоинству и собирались заявить в органы опеки. Нам пришлось сымитировать гибель экспедиции от бурана.

— Для некоторых это была никакая не имитация, — чуть слышно сказал я. Борис продолжил, будто не заметив:

— Нам пришлось пойти на это, ибо мы не могли поступить иначе после того, что прочитали. На заре мирового Порядка в США существовала военная доктрина «План единой перспективы — 2015 года», который предусматривал создание АЭФов — аэрокосмических экспедиционных формирований. Это авиакрылья из бомбардировщиков, разведчиков, истребителей, летающих танкеров, штурмовиков, самолетов радиоэлектронной борьбы, для нанесения сверхточных ударов по территории противника. Это доктрина не оборонительной, а наступательной войны. Об этом тогда знали все. Но существовали еще закрытые файлы.

В то время США пережили катастрофу, потрясшую весь мир. Но правительство поступило лицемерно. Они воспользовались трагедией по-своему — американские солдаты пришли в Афганистан. Нет, не для того, чтобы бороться за демократию или мстить террористам.

Это предусматривала начальная стадия «Плана единой перспективы». Захват контроля над наркотрафиком и перенаправления наркотических потоков в Россию и Китай.

Второй этап — захват сырьевых баз. Третий — точечные удары АЭФами по России и Китаю с дальнейшим захватом территорий.

Борис замолчал и пристально посмотрел на меня. Наверное, невысказанные вопросы были написаны у меня на лице красным маркером. Он быстро добавил:

— Зачем США было это надо? В то время считали, что Земле грозит потепление, растают арктические и антарктические льды, вследствие чего Гольфстрим изменит направление и перестанет греть Атлантику. В Сибири же станет возможно растить ананасы. Прогнозы, конечно, не сбылись, но тогда это никто не знал. Мир стоял на грани третьей мировой войны.

Пока не изобрели Т-кабинки.

Несколько первых образцов мы нашли на базе. Понимаешь, портативные образцы — это первые Т-кабинки, стационарными их сделали после.

Сегодняшние Т-узлы — это мишура. При «скачке» становится доступной вся человеческая память, все нутро. Все, о чем человек думает, о чем мечтает.

Тот, кто контролирует Т-кабинки, может редактировать мечты. Мечты не одного человека — всего человечества!

А историю делает правящая страта. Какая история им выгодна на данный момент, такую историю человечество и имеет.

Вспомни, общество мирового Порядка сложилось именно тогда, когда порталы стали повсеместны. Или ты думаешь, человечество смогло объединиться просто договорившись?

— Теперь я, кажется, понял, что вы делали рядом с «метро», — сказал я.

— Да, у нас есть сторонники по всему миру. Люди должны узнать правду! Мы уничтожим эту заразу!

— И что же вы для этого делаете? — спросил я.

Борис на секунду задумался.

— Ну, мы, например, разработали и запустили в Сеть вирус, который обеспечил доступ к опековским файлам… Что-то не так?

— А может, ни такая это и зараза, — тихо проговорил я.

— Ты это о чем? — сказал Борька, как-то странно на меня посмотрев.

— Может, так лучше? В нашем обществе нет безработных, все при деле, все уверены, что смогут заработать на кусок хлеба. Раньше молодой человек сам не знал, чего хочет. Поэтому плодились экономисты, юристы, журналисты, которые не могли найти работу по специальности. Или просто не годились для такой работы. Теперь же их не будут обучать профессии, которая не требуется обществу! И войн тоже нет. Ни к этому ли стремилось человечество всю свою историю?

— Ты это брось! Тебе тоже мозги промыли?! Вспомни, какую цену мы за это платим? Вспомни «выбраковку»? Вспомни детей, которые не смогли пройти свой первый в жизни IQ-тест? И последний, — тихо добавил Борис.

Ненавижу!

— Ты прав, — просто сказал я.

Неожиданно тишину разорвал пронзительный вой сирен. Борька стрельнул взглядом в мою сторону и сразу повернулся к мониторам. Что-то сказал в микрофон, прижал к уху гарнитуру. Снова подозрительно посмотрел на меня:

— Нас раскрыли. Сейчас сюда летят опековские Глобал Хавки. Минут через двадцать они тут все разбомбят к чертовой матери.

Немного подождал. Затем махнул рукой, словно на что-то решаясь. Подошел к ящику в углу комнаты, достал оттуда два автомата Калашникова. Один бросил мне:

— От прежних владельцев достались, — и добавил: — Пошли.

Вой сирены нарастал. У меня заложило уши.

Внутри меня словно что-то перевернулось, я сильней сжал «калаш». Люди, забывшие свое прошлое, не достойны будущего.

Дзержинск, Нижегородская обл., Россия

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

Ника Ракитина Елена Ольшанская

Мое королевство

Глава 1

— Ну, я тебе не завидую, — скептически хмыкнуло длинноногое, синеглазое, беловолосое чудовище одиннадцати примерно лет от роду.

В педагогических списках оно проходило под вполне человеческим именем Саша Миксот. То, что дитя не завидовало, было вполне понятно. Воспитывать примерно сорок таких же обормотов целый месяц — это ж лучше утопиться, удавиться и прыгнуть с маяка. Саша Миксот восседал на руинах волейбольной стойки и ковырял сандалькой песок. Летела пыль и мелкие камушки. Сашка морщил нос: чихать при будущем начальстве казалось ему невежливым. Начальство с гордым прозванием «Александр Юрьевич» — молодой человек девятнадцати лет на вид, со спортивной фигурой и русыми волосами — стояло рядышком, прислонившись к столбу, с видом мрачным и кровожадным. И пыталось понять, кой черт сунул его головой в эту петлю.

— А в чем, собственно, дело?

— А вон, — сказал Сашка, пыльной дланью указывая на дальний конец двора. Там, в окружении букета девушек, стоял еще один молодой человек, только брюнет, и ленивая улыбка сияла на породистом лице. — Это твой младший воспитатель. Милорд Сорэн-младший… то есть старший, Гай, потому что младшего ты сам воспитывать будешь.

— А милорд Сорэн будет воспитывать лично меня, — сказал Александр Юрьевич хмуро.

— Почему?

— Ну, ты же сказал, что он мой воспитатель.

Сашка все же чихнул.

— Чего к словам придираешься…

Александр Юрьевич непедагогично повертел шеей, сдернул ненавистный галстук и оборвал на рубашке верхнюю пуговицу. Ребенок смотрел на эти манипуляции совершенно квадратными глазами.

— Тебя мама как называет?

— А вам зачем? — Миксот слегка отполз по стойке в сторону, освобождая пространство для стратегического маневра.

— За надом.

— Мама зовет Лаки, а прочие — Александр Валентинович, эсквайр.

— Ну вот что, эсквайр Александр Валентинович, поди-ка ты к моему воспитателю и передай ему от меня лично…

Что именно нужно было передать, Александр Юрьевич уточнить не успел. Лаки сорвался с насиженного места и понесся по двору, вздымая пыль. При этом он размахивал руками и голосил. Из этих воплей, если нормальным языком, следовало, что милорду Сорэну надлежит перестать распускать хвост, перья и лапы, оставить в покое барышень… ну и так далее. И что это личное распоряжение мессира Ковальского, свято блюдущего чистоту нравов во вверенном ему коллективе.

У мессира Ковальского медленно отвисала челюсть.

И пока он думал, какими словами будет отвечать за наглость «эсквайра», Гай Сорэн приблизился и встал, сложив на груди аристократически красивые руки с длинными пальцами. Ногти на правой руке были тщательно отполированы, а левая пряталась под локтем.

— Ну? — сказал милорд Сорэн.

— Баранки гну.

— По морде хочешь, что ли? — поинтересовался Гай печально.

Александр Юрьевич пожал плечами.

— Можно и по морде, — согласился он. — Только потом. Дети кругом, у тебя реноме испортится.

Реноме младшего воспитателя не пострадало. Во всяком случае, не настолько, чтобы сказаться на отношениях с прекрасным полом. Автобус подпрыгивал на лесной дороге, в открытые окна нахально лезла лещина, стучали по крыше шишки, заставляя барышень пригибаться, а Гай с видом мужественным и бравым говорил, что это пустяки и, если что, он всех пригреет под своим крылом. Барышни млели. И хлопали глазками: и Анютиными, и Наташиными, и даже Верочкиными, — этакий стрекочущий букет. Второй младший Сорэн, Кешка, затесавшийся в педколлектив, декламировал гнусные стихи и обещал все рассказать деду. А Лаки Валентинович, эсквайр, успевший возомнить себя фаворитом, шепотом обещал ему поддержку начальства.

— Убью, — не оборачиваясь, пригрозил Александр Юрьевич.

— И тебя посадят.

Препираться старший воспитатель счел ниже своего достоинства. Тем более что в сложившейся ситуации был виноват сам. Ровно неделю назад, утром 12 июня, мессир Ковальский (Хальк для друзей) в очередной раз убедился, что домой нужно пробираться окольными партизанскими тропами. Чтобы не встретил тебя никто. А уж тем более активистка курса патриотической филологии Эйленского университета Ирочка Шкандыба. А она встретила и налетела в лучших традициях ветряной мельницы.

— Александр! Ну что ты ходишь со смурной рожей?! — немедленно затарахтела она. — Что ж теперь, не жить, что ли? Страна нуждается в воспитателях… мы нуждаемся! Там такие условия, там море, палатки, и кормят пять раз в день! Редиска свежая! Да тебе на твою стипендию… сколько прополете, столько сожрете… съедите. А еще поместье. Дре-ев-нее! Если дождь, можно и там жить. — При этом руки Ирочки так и мельтешили перед глазами, и Хальк подумал, что еще немного — и вместо поместья будет глазная клиника.

— Не трещи. Какое поместье?

— Для юных дарований. Которые к нам потом без экзаменов поступят. А ты будешь их воспитывать и лелеять, потому что мужчин не хватает.

— Кому?

— Идем.

Со склонов, окружающих улицу Подгорную, белыми головками кивали одуванчики, и Хальк неожиданно понял, что уже разгар лета — первого лета без Алисы. Что уже полгода, нет, даже больше — как жены нет. Пятого ноября… А он живет, он даже что-то пишет, и учеба идет своим чередом, и письма Дани… И если Клод, муж Сабины, появится в городе, он, Хальк, сумеет с ним заговорить. Все происшедшее просто нелепая, трагическая случайность. И если бы Алиса и он не были доверчивыми дурачками… В прошлом году, в начале ноября, Сабина, Алисина сестра, пригласила Алису с Хальком погостить в столицу. Клод, муж Сабины, отличался четкими жизненными принципами. Он твердо знал, что варенье к столу следует подавать в креманках, а масленку — с оттаявшим маслом и без крышки. Еще Клод Денон полагал, что единственный разумеет, каким следует быть писателю. Алиса… оставалась вечным вызовом для него. Клод с приятелем Рене решили подшутить, разыграть сцену из Алисиной повести. Чтобы доказать неудобной и строптивой девице всю глупость ее притязаний. А Хальк… Он и поцеловал-то Дани (еще одну из этой столичной компании) всего один раз. Или два. И, задержавшись с ней, пропустил весь спектакль. Кто знал, что Рене будет целить в Алису, кто знал, что на арбалете сорвет тетиву… Засыпанное мокрым снегом кладбище и плачущие розы на земляном холме. Сколько можно! В самом деле… И ловить на себе сочувствующие, но больше любопытствующие взгляды. Конечно, Алиса была старше его на восемь лет. А теперь все равно. Через восемь лет они сравняются в возрасте.

И когда Ирочка Шкандыба привела Халька в деканат и, представляя мрачному мужику, сказала:

— Вот, Александр Юрьевич будет воспитателем, — Хальк не возразил.

…Приехали.

Двухэтажная усадьба с мезонином и каминными трубами стояла на взгорке, среди сосен, белая-белая, как чужая сметана, и отражалась в пруду, по которому плавали лебеди вперемешку с листьями кувшинок. Прямо картинка из «Живописной Метральезы».[1] К крыльцу вела обсаженная можжевельником аллея, и странного вида мужик садовыми ножницами подстригал кусты. Автобус остановился, задрав тот бок, где ступеньки, и Гай Сорэн, пылая наследственным благородством, стал выгружать барышень, умудряясь одновременно и выносить сверху, и подхватывать снизу. Барышни повизгивали, и им хриплым басом отозвался из хозяйственных построек сторожевой пес. Судя по глубине и мощи тембра, не меньше чем мастиф.

— Управляющего нету, — объявил мужик, вытирая садовые ножницы о штаны характерным жестом, и указал ножницами же за плечо: — А ваша мадама там.

«Там» простиралось за усадьбу, лесочек и кусок пустого пляжа с жидкими кустиками белесой травы. Как раз на обрыве между лесочком и песочком горделиво выстроились штук пятнадцать разноцветных палаток, две песчаные канавки с полосой дерна посередине и высокая мачта с блоками. И ни живой души кругом. Если не считать вороны, которая ходила вокруг мачты и лапой, аки курица, рыла землю.

Лаки растерянно блымкнул глазищами. Полез в карман и, щедро посыпая пред собой бисквитными крошками, заголосил:

— Цыпа-цыпа-цыпа!

Ворона скособочила голову, взмахнула крылами и тяжело полетела к морю. А на «цыпа-цыпа» выскочила Ирочка, растрясая в руках развернутое бархатное полотнище знамени, мокрое от воды. Судя по всему, Ирочка только что его выстирала.

— Здрасьте, — сказала она. — Приехали?

Лаки, как самый шустрый, даже рта не успел раскрыть, а Ирочка уже выдала кучу распоряжений. И про рюкзаки, и про «девочек», и про картошку, которую надо варить и чистить, а она тут совсем одна, а…

— Сказоцку! — дурным голосом канючил Кешка Сорэн. Удивительное сочетание имени и фамилии. Викентий Сорэн звучало куда лучше, но в девять лет называть ребенка Викентий? Это только Ирочка с ума сошла… Кешка сидел среди сурепки, в междурядье, и лицо его под белой панамочкой было нахальное до безобразия. Он уже успел всем вокруг рассказать, что это грех — заставлять детей работать, что они все своей учебой заслужили заслуженный отдых, что он вообще не раб на плантации. Кешка вяло выдернул очередную редиску и кинул за плечо. — Ска-зоц-ку!!

Кешку поддержали. Лучше митинговать, чем работать. Лагерное начальство не успело отреагировать на мятежные вопли. Как в вожделенной Кешкой «сказоцке», из-под земли возник всадник.

Конь, встав на дыбы, замер в воздухе. Утреннее солнце скользило по рыжей атласной шкуре, высвечивая каждый изгиб. Конь был прекрасен до онемения. И стало ясно, что прополке редиски опаньки. Народ завизжал, сбежался, коню стали тыкать в морду хлебными корками от завтрака, сахаром и даже редиской. Зверь подношения деликатно принимал, хрупал редиску и сахар, не лягался, не кусался, так что даже Ирочка вздохнула с облегчением. Особенно когда господин управляющий улыбнулся ей с седла и огладил коня по холке. Ирочка совсем расцвела. Как будто это ее огладили. А младший воспитатель Гай, неохотно поднявшийся из борозды — Сорэны сроду не работали на земле руками! — мрачно заявил, что верхом на такой скотине любой мужик выглядит в три раза выше и благороднее. Вместо ответа господин управляющий снисходительно похлопал по голенищу короткой плетью. Гай отвернулся.

— Дети! — спохватилась Ирочка. — Ну-ка скажите дяде «здрасьте». Три-четыре!

Дети крикнули. Конь шарахнулся. Предвидя последствия, подскочил Хальк. И первыми словами, с которыми обратился к нему управляющий, были:

— Уберите ее.

— Кузен сегодня пугливый, — высказался Гай, зыркая синими глазищами из-под низко надвинутой кепки, и непонятно было, кого он имеет в виду. Ирочка обиделась, сама отошла и с видом национальной героини стала дергать сорняки. Ей не мешали.

— Феликс Сорэн, управляющий, — представился всадник.

Еще один, подумал Хальк обреченно.

Начался обязательный ритуал рукопожимания. Несмотря на жару, пыль и пот, в нем умудрилось поучаствовать все мужское общество, кроме Гая. Кешка вообще напросился на лошадь — как родственник! — действительно вырос втрое и поглядывал на всех сверху вниз, не в силах сдержать щербатую улыбку.

— По телеграфу передали, — сказал управляющий, — будет гроза. Возможно, град и ураганный ветер. Так что палатки стоит закрепить, а лучше вообще снять и на ночь перебраться в поместье.

— А мы вас не стесним? — Ирочка забыла про обиду.

Феликс Сорэн засмеялся. Гай скрипнул зубами. Он всегда волочился за барышнями, носил узкие брючки, пижонствовал — в общем, гнулся из себя, стараясь выглядеть благородно и романтично. А этот мерзавец Феликс делал что хотел, никогда ни на кого не оглядывался — и при этом выглядел так, что Гаю локти оставалось кусать от зависти. Хальк тоже выглядел. Что-то у этих двоих было общее, от одной наседки вылупились, что ли? Хотя и нет. Глаза у Феликса не синие… то есть не серые. А зеленые. И волосы короче, лицо жестче… и вообще в семье как выродок, ни на кого не похож. Гаю мучительно захотелось покурить. Несмотря на все вопли Ирочки, что при детях ни за что и никогда… она и сама курила, но тайком, подальше от воспитуемых, свято блюдя свои же приказы.

…Кот возлежал. На вышитой гладью дорожке. Томно, как руанэдерская княжна, растянувшись на добрый метр. И сиял зелеными очами. С лестничных перил, покачиваясь и развевая шоколадной шерстью, свешивался хвост. Лапы вытягивались, то растопыриваясь внушительными когтями, то светясь младенчески-розовыми подушечками через палевую шерсть. Судя по всему, котяра был еще и полосат. Лаки застыл в священном трепете.

— Ой! Уведите меня! А то счас поглажу!

Барышни заверещали. Почему-то они верещали все время…

— Нельзя, нельзя, кот чужой!..

А очень хотелось. Лаки осознал, что, если сию минуту не запустит руки в эту шоколадную волнистую шерсть, жизнь его будет прожита бессмысленно.

— А я у хозяина спрошусь. — Лаки засопел.

В это время над крышей дворца ударил гром. Кот лениво дернул ухом, словно отгоняя настырное насекомое. Девицы запищали и кинулись вверх по лестнице. Ирочка, свесившись через балюстраду, орала:

— Окна, окна закрывайте!

— Счас как вдарит, — мечтательно изрек Кешка. Но Лаки не покачнулся. Главное — кот.

— Киса, — сказал он. — Ты подожди. Я сейчас.

И бросился в путаницу переходов.

Изнутри усадьба была почему-то гораздо больше, чем снаружи. Планировку учинил какой-то явный псих-архитектор, потому что разобраться в ней даже с третьего раза не представлялось возможным. Лаки, распустив крылья, несся по коридорам, пахнущим старым деревом, пылью и сырой побелкой. Эсквайр чихнул на бегу и понял, что окончательно заблудился. А кот мог и не дождаться. Это побуждало к решительным действиям.

— Дядя Феля! — заголосил Лаки. Эхо заскакало между стенами, звякнули мелкие стекла в витражных окошках. Как бы в ответ над усадьбой опять громыхнуло, басом загудела жестяная крыша. И прямо перед собой в открытую форточку Лаки узрел пылающий старый дуб на задворках дома.

— Ой, — сказал Лаки. — Па-ажар!!

Но ему никто не ответил. Стояла душная предгрозовая тишина, в которой треск огня казался чем-то ненастоящим. Лаки зябко поежился.

Он уже третий раз пробегал по одному и тому же коридору, не в силах уразуметь данное обстоятельство. Наконец уперся в жиденькую на вид дверцу, со всего маху пнул ее сандалей и тоненько взвыл. Дверца оказалась дубовой.

Как ни странно, она распахнулась. Лаки справедливо почел это наградой за пожар, боевые раны и вожделенного кота и, хромая, вошел. Дернулось пламя свечей. Сидящие у длинного стола люди в древних одеждах замолчали и уставились на ребенка. А ребенок вежливо пригладил чуб и невинно спросил:

— Дядя Феля, а можно котика погладить?

…Парень лет семнадцати, разгребая животом тину у берега, чувствуя, что рубашка высыхает от жары прямо на мосластых плечах, выбрался из воды. Пугнул лягушку, перекрестился на колокольню, торчащую из-за низеньких городских стен, выжал подол и стал одеваться дальше. Много усилий для этого не потребовалось: гардероб составляли холщовые узкие штаны — или денег на ткань не хватило, или портной оказался ворюгой — и клинок, который был слишком длинен для палаша и слишком широк для шпаги. Штаны попытались сползти, когда клинок был привешен к бедру, и молодой человек подсмыкнул их веревочкой. После этого почесал коротко стриженные и слегка позелененные тиной космы и перебросил через плечо связанные шнуровкой стоптанные сапоги. Вода продолжала стекать с рубахи, и ее хозяин морщился и вертелся, как окунутый в лужу кот, только что не вылизывался. Он задрал голову, посмотрел на парящее в небесах солнце, прикинул время и решительным шагом двинул к отдельно стоящей слегка обрушенной башне перед запертыми городскими воротами.

Снопы солнечных лучей сквозь прорехи крыши высвечивали комки пыли и паутины и мышиный помет, скопившиеся на чердаке. Совсем не так романтично, как по вечерам со свечой. Парень сплюнул на последнюю ступеньку, задел клинком стену, но два молодых обормота, упоенно передвигающие по грязному полу камешки, даже не обернулись на шаркающий звук.

— Поместье вот здесь. — Субтильный подросток с прозрачным личиком придворного поэта и сальными волосенками водрузил перед собой изрядный кусок гранита с блестками слюды. — А вот здесь море. — Безо всякой брезгливости он соскреб с голой пятки собеседника шматок грязи и плюхнул позади камня. Собеседник задумчиво почухал обритую наголо синеватую макушку. Добавил свой камешек слева от гранита и пояснил, что это сарай и повешенного нашли именно здесь.

— Какого повешенного? — удивился «поэт». — Мы же договорились, что он утонул. С горя.

— С какого? Дочь барона призналась ему в любви.

Субтильный поэт злобно откашлялся. Пока он кашлял, бритый друг успел изложить свою версию событий. Герой обсуждаемой повести оказался наемным убийцей, таким знаменитым, что все его знали в лицо, предлагали наперебой работу, а потом баронесса, убежав от папы, составила сбиру компанию. Добычу делили на троих.

Тип на чердачной лестнице непотребно заржал. Ему ответило взбесившееся эхо, от которого с балок посыпались летучие мыши и мусор. Бритый дернул шеей и подскочил.

— Т-тать!! — завопил он, заикаясь не хуже наемного убийцы из своей истории. — Я д-думал, ст-тража!

Тип с клинком жестом заставил его заткнуться.

— Жара — это ваша работа? — спросил он, разглядывая камешки.

— В Шервудский бор грядет великая сушь, — провыл поэт. — Солнце убило бор на три дня полета! У-у!!

Завывания оборвались затрещиной. Поэт грянулся носом в камешки, нарушив диспозицию и залив кровищей усадьбу, сарай и море.

— Гад, — бритый дернул себя за оттопыренное ухо.

— Не гад, а Гэлад, Всадник Роханский, милостью Корабельщика Канцлер Круга, — это прозвучало, как эсквайр после имени безродного бродяги. Тощий Гэлад вытянул нож из сапога, висевшего за спиной, и лениво вонзил в неприметную щепку между камешками.

— Ярран будет?

Поэт двумя пальцами зажал нос и гнусаво ответил.

— Тогда брысь.

Парочка повиновалась.

Гэлад пересек загаженный чердак, отпихнул останки сундука от окна и взглянул на город. Эрлирангорд, столица Метральезы, лежал перед ним словно на ладони: путаницей улочек и замшелыми черепицами крыш, чахлыми липами; изогнутой, как змея, крепостной стеной с редкими вкраплениями расползшихся башенок — Хомской, Магреты, Кутафьи. Эрлирангорд был похож на позеленевшего от старости горыныча. В самой середине его — над грязной речкой Глинкой, впадающей на севере во Внутреннее море, — торчала зловещими уступами под блеклое небо Твиртове, столичная цитадель, обитель Одинокого Бога. В голубых сполохах Дневных молний над цитаделью скалились едва различимые издалека химеры с прорезями насмешливых кошачьих глаз. У тварей был повод смеяться. Ведь в каждой вспышке неестественных этих молний умирала и корчилась чья-то душа. «Творец ненаписанных сказок…» Губы свело болью, сжало виски, холод пошел вдоль хребта. Так умирали волею Бога пущенные под нож крылатые роханские кони.

Гэлад беспощадно напомнил себе, что каждое слово, начертанное творцом, которому больше пятнадцати, по воле Одинокого, сжигает творца. Пятнадцать — граница, предел, после которого сказка глупого ребенка может сделаться оружием. Кто же станет дожидаться, пока оружие куется против тебя?

Слова рвались на волю, а выпускать их было нельзя… Всаднику исполнилось девятнадцать. И за четыре года немоты он отыскал средство, способ уцелеть в захваченном мире, оставаясь самим собой. Если божественное возмездие разделить на многих, каждому достанется по чуть-чуть. Плохо, больно, но не смертельно. И плевать на Статут, согласно которому дворянин-создатель обязан принять наказание в одиночку и с достоинством. Плевать, что приходится якшаться с простолюдинами, жить, как собака под забором. Зато молнии Твиртове не выжгли душу. И слова его сказок — живые. Записанные слова. Пусть Одинокий Бог подавится.

Гэлад сверху вниз взглянул на махающих руками щенят. Обсуждают его, злодея. Ну, пусть. Жара облепляла холодом.

— Ярран?

Вкрадчивые мягкие шаги. Женские. Черный плащ с капюшоном, узкое платье с золотой тесьмой по подолу и зарукавьям. Голос…

— Это я, мессир.

И лукавый взгляд из-под ресниц. Айша Камаль. Ненаследная принцесса, Бархатный Голос Руан-Эдера. Если пройти Дорогою Мертвых, через солончаки, выжженные степи и ядовитые заросли Халлана, то, может быть, на самом краю окоема, над слабо соленым Внешним Морем откроется тебе великий и древний, как сказка, дивный город Руан-Эдер. Канцлер помотал головой. Ошметки высохшей тины полетели в разные стороны.

— Мессир, э-э, изволил влезть в Глинку? — спросила чернокосая Айша, отряхивая рукав.

— Изволил, — буркнул мессир. — Куда делся этот Урод?..

— Который, мессир?

— Ярран, — буркнул Гэлад.

— Он нужен мессиру?

— Ясен пень.

Канцлер извлек из второго сапога и разгладил на стене покоробленный обожженный лист пергамена:

— Вот это я нашел на кухне нашего Мастера Лезвия. Бездельник повар хотел поджечь этим дрова. А… проходите, господа магистры!

…Жара стояла такая, что хотелось сесть прямо посреди улицы на раскаленную, как сковорода, мостовую и так сидеть, не двигаясь, не открывая глаз — пока косматый солнечный диск не увалится за пыльные тополя. Ночью будет гроза… Клод Денон представил, как замрет оцепеневший воздух, как навалится на город давящая тишина, и молния — длинная и золотая — располосует небо такой вспышкой, что померкнут все другие, те, которые над Твиртове. Это было так здорово и так недостижимо, что он только скрипнул зубами.

Клоду было тридцать три года от роду, но благородная седина уже посеребрила черные кудри. Когда из пыльного шкафа вылетает отоварившаяся шубой моль в возрасте Христа, мерцает болотными глазами и заунывным голосом вещает сентиментальные стихи… собственно, Клод мог пренебречь мнением окружающих. Во-первых, Денон был Адептом, что само по себе имеет вес. Адептам — сиречь приспешникам Одинокого Бога — стихи читать дозволено во всяко время и любые. На то они и Адепты, чтобы знать, как удерживать в границах разрешенного Божие и не только Слово. А во-вторых, у Клода была Сабина. Спору нет, неприятно, когда жена дворянина является не только его женой; но человеку верующему в таких вопросах с Богом следует соглашаться. Ну, спит Краон с Сабиной, и очень даже прекрасно. Можно спокойно заниматься ребелией.[2] И жене приятно, и Богу угодно, и совесть чиста.

Тетки у колодца судачили о мужьях, младенцах и ценах на хлеб и рыбу. Тонкая струйка воды плескала в каменный замшелый сток, под который подставлялись кувшины и ведра. Тетки не торопились. Под липами было прохладно, жара не располагала ни к спешке, ни к хозяйственному рвению. Чуть поодаль, в пыли, с курами и шелудивой собачонкой возились дети. При виде Денона они бросили играть в щепки и окружили его, голося и протягивая чумазые ладони. Денон, памятуя, что «господин должен быть щедр, суров, но справедлив и благороден», сыпанул горсть медяков. Завязалась ленивая, но вполне злобная драчка, которая закончилась так же быстро, как и началась: чья-то мамаша без лишних слов окатила мелюзгу водой. Досталось и Клоду. Вода щедро окропила замшевые сапоги и тувии. Тетка бросилась извиняться, крича, что она все выстирает и вычистит. Денон поморщился. Черт принес его в этот квартал, черт бы побрал скотину немытую Гэлада, который, видите ли, не может обсуждать серьезные дела за столом, за вином… ему, видите ли, присутствие Сабины мешает! Нежный какой; в конце концов, Сабина законная жена, и он не позволит всякому хаму обзывать ее треской сушеной и, глянув на нее, морщиться так, будто Сабина не женщина, а бутыль с уксусом. Клод вызовет этого нахала на поединок, и пускай рассудит Бог.

Эрл застыл, пылая праведным гневом, а тетка меж тем стянутым фартуком оттирала пыльные пятна с сапог.

— Оставьте, добрая мона, — проговорил он с улыбкой. И прибавил, что все пустяки и в такую жару он был бы счастлив, если бы ему подали напиться.

Под нос немедля ткнулось с десяток кувшинов, от некоторых разило прокисшим вином и плесенью. Тетки наперебой затрещали, сетуя на жару и переживая за здоровье мессира и неполитые огороды.

— А правду врут, жарища эта неспроста, вот как Бог свят, правду! Это все они, писаки! Руки бы по-вырывать и вставить!.. — Денон брезгливо поморщился, когда матроны уточнили, куда следует вставить. — Гра-амотные!

— Вчерась одного такого грамотея кнутами пороли на площади. Верещал, как Мартин кошак по весне. И пра-авильно! Нечего порчу возводить!

— Да не, бабы, они упрямые. Вон у Стафаны девка, Мета. Уж она ее лупила-лупила, ободрала, как козу, неделю на лавку присесть не могла, а как зажила задница!.. У-у, ведьма косая. Поглядела на меня, взяла щепочку, сажи нашкребла… ну, писарь наш так чернилы разбавляет… и давай корябать. Тестамент Стафанин разодрала на листочки, а он у ей на свадьбу дареный.

— Накорябала?

— А то! Меня овод укусил, окривела.

— Дай поглядеть.

— Перебьешься. И про мужика моего… Я, говорит, тебя счас опишу, и тебя покрасят. И точно, змеюка! Как сглазила. Упал со стропил и башкой в лохань с охрой. Вешать их надо, бабы, вот что.

— Как же, вешать! А церковь пролитие крови воспрещает.

— Тогда палить. Эй, мессир хороший, вам что, сплохело? Стафана, ну-ка, плесни на него!

— Пшли вон, дуры! — заголосил Денон что есть мочи и рванулся прочь.

К стоящей у городских ворот башне он подходил с опозданием, но не торопясь, потому как человеку его возраста и положения спешить несолидно. Сапоги высыхали, влага оставляла разводы на нежной палевой замше. Денон злился. Не прибавили доброго расположения духа и замечания двух неприличного вида оболтусов: один бритый с оттопыренными ушами, по второму плакали продавцы лечебных пиявок. Оболтусы хихикали и язвили по поводу бла-ародных дворян, которые позволяют себе…

— Заткнитесь, — велел Гэлад, свесив из окна неопрятную голову. — И препроводите.

Денон был ему благодарен. Хотя искренне недоумевал, к чему Кругу — этакому гнилому подобию рыцарского ордена — вообще нужен Канцлер. Понятно еще, если бы речь шла о нем, Клоде. У него происхождение, опыт, стратегический склад ума. Он бы мог все возглавить, как надлежит. Вот взять мессира Рене Краона, Одинокого Бога, — у него Орден. Адепты гроссмейстеру в рот смотрят. А эти… создаватели. Вцепились в абсолютный текст, как репей в собачий хвост, и делают вид, будто бы у них его писать получается. Богоборцы хреновы, открыватели Ворот. Ну да, чего-то они добились, Одинокий их молниями не поражает. С другой стороны, на всех дураков молний не напасешься. И сдать бы их давно Канцелярии, чтоб не мучились, но что-то же иногда шевелится в душе. А Рене — в мыслях Денон изредка позволял себе фамильярность по отношению к почти что члену семьи — присвоил себе право творить мир только по своему образу и подобию. Для прочих же литературных талантов выбор прост. Стукнуло пятнадцать — или пожалте не писать, или превратитесь в молнию над цитаделью. Или в бездарность. И у Денона согласия не спросили ни Бог, ни его враги… Эрл споткнулся о щербатую ступеньку. Факел бы зажгли, уроды… Он перекрестил рот, пригладил волосы и выбрался на чердак.

Дивясь легкомыслию Капитула, он озирал загаженный пол, но местечки почище уже расхватали. Клод вытащил из-за обшлага обширный батистовый платок, расстелил его на грязных кирпичах и с кряхтением сел, подбирая скьявон.[3]

— Гай бы сдох от зависти, — высказался кто-то из молодых обормотов. Речь шла об ужасном аристократизме Сорэна. Идиотская семейка, чуть что — дуэль, а у ихних женщин шеи в поклонах никогда не гнулись. И только Феличе — выродок — служит у Яррана домоправителем. Клод метнул в обидчика огненный взгляд и промахнулся. Канцлер прокашлялся, сплюнул под ноги, растер босой пяткой и призвал мессиров к тишине.

— Ну, значится, так, — возвестил он, оглядывая враз наклоненные макушки приспешников. — На повестке дня, дети, вопросов у нас два. За неимением Яррана, Мастера Лезвия, начнем с разгрома типографии в Ле Форже и того, почему мессир Денон, как местный отцеп… тьфу, прецептор,[4] оному не воспрепятствовал. Прошу, мессир, оглашайте.

— А что, разгромили? — прозвучало из полутьмы бархатное глубокое контральто.

Денон вздрогнул. И подумал, что на этой помойке, оказывается, иногда вырастают диковинные цветы.

— Разгромили, Айша, разгромили.

— А… э-мнэ… буквицы там, рамки всякие-э…

— А буквицы, — ядовито встрял узкоглазый обтерханный трубочист из Митиной слободы с гордым иноземным именем Виктор, — буквицы он, мессир, стало быть, утопил.

— В нужнике?

Капитул предвкушающе затаил дыхание.

— Не в нужнике, — сказал Денон, багровея. — В бадье с молоком.

Неприличное хихиканье в углу было зажато ладонью.

— Инсургент…[5] т-тать!..

Клод подергал скьявон за рукоятку.

— …в результате чего, — продолжал Канцлер, — столь необходимые Кругу причиндалы оказались проданы вместе с молоком на Тишинке, в Кидай-городе и на Савеловском подворье,[6] наборщик арестован, а вот он, — канцлерский тощий перст с траурной каемкой под ногтем уткнулся Денону в лоб, — он пальцем не пошевелил. А мог! С такими-то связями.

— У вас, Гэлад, тоже связи.

— Да-а? — развеселился тот. — Я вам, как Канцлер, заявляю, что вы должны возместить убытки. Денежные и моральные.

— Капитул вас не поддержит.

Капитул нестройно загудел.

— Поддержит, — неуместным для такой благородной дамы голосом пропела Айша. Достала из мешочка на поясе что-то загадочное, по виду напоминавшее крохотный деревянный ковшик с янтарной длинной ручкой, и стала заталкивать в него мелко порезанное коричневое сено из другого мешочка. Высекла кресалом искру, сено задымилось, Айша сунула ковшик ручкой в рот и, блаженно прижмурившись, добавила, что Денон, как человек порядочный и благородный, следующий листок «Утра рыцаря» выпустит за свои деньги.

— И пенсион семье наборщика, — хмуро уточнил Виктор. — Потому как повесили его с утра.

Установилось тягостное молчание. На Клода никто не смотрел. А благородный мессир прямо чувствовал, как, не глядя на жару, пол сквозь батистовый платочек холодит зад. Сейчас они ему устроят судилище. Холопы. Дернул же его черт… Он подсчитал в уме грозящие убытки и ужаснулся. Сабина будет в ярости. Никаких вердийских кружев и клубники со сливками. Чулки будет штопать.

Лестница заскрипела. Кое-кто потянулся к оружию — на всякий случай. Гэлад наставил на отверстие в полу свой недопалаш. Но воевать не пришлось.

— Здравствуйте, господа.

— Каменный гость, — непочтительно сказали из все того же угла. Денон подумал, что потом, когда Капитул закончится, надо будет выяснить, какая зараза там сидела, и морду набить. Впрочем, сравнение оказалось не только ехидным, но и точным. Молодой коротко стриженый мужчина с тяжеловатой фигурой и застывшим лицом поднялся в отвор. Одет он был, несмотря на жару, в упелянд с бобровой подбивкой, стоявший коробом от золотого шитья; тяжелая цепь с гербом поддерживала плащ; юфтевые сапоги нахально загибали носы, окованные медью. Ярран, мессир Лебединский, милостью Господней барон Катуарский и Любереченский, он же магистр и Мастер Лезвия Круга, оглядел сборище и коротко извинился за опоздание.

— Перейдем ко второму вопросу, — ядовито продолжил Канцлер. — Вам знакомо вот это, мессир?

Ярран бегло оглядел всученный пергамент, свободной рукой вытирая потный лоб. Давно перевалило за полдень, но солнце жарило все так же нестерпимо.

— Где вы это взяли? — глухим голосом спросил барон. Гэлад слабо покраснел:

— Скажем так, одолжил. Позволите зачитать?

Мастер Лезвия снова вытер лоб:

— А потом вы спросите, кто это написал?

— Однако, — хмыкнули из угла.

— И кто это написал? — спросил Всадник.

— Моя невеста, мона Алиса да Шер. Только это не имеет значения. — Ярран вытер лоб беретом, который стискивал в руке, и отбросил его, как ненужную тряпку. — Читайте.

— Дрожь… дрожь прошла по земле, — начал Гэлад неровным голосом, приспосабливаясь к почерку, — … это в ее глубинах вставал прекрасный Индрик-зверь. Посыпались камни и мелкие комья…

Потянуло внезапным холодом. В воздухе вот только щедро одаряемого солнцем чердака повисла зернистая серая муть, застящая то ли стропила дырявой крыши и небо над ней, то ли личное зрение каждого из собравшихся.

— …с переплетенными травинками, и все воды двинулись навстречу повелителю. Засеребрились родники, вспухли ручьи, — все более уверенно читал худой Роханский Всадник, — …всколыхнулась застоялая болотная вода, и в зеркалах озерец, испятнивших землю, переплелись молнии и радуги.

Мастеровой с иноземным именем Виктор выглянул в узкое окно. Голубые Дневные молнии над Твиртове вдруг рассекло золотым и почти сразу, заставив человека отшатнуться, громыхнул гром. Гэлад повысил голос:

— Женщина вместе с конем укрылась от ливня под вязом. Тяжелые капли шлепались, заставляя поочередно подпрыгивать резные листочки, и иногда каскады воды прорывались сквозь отяжелевшие ветки, делая темнее серо-черную куртку женщины и такую же темную лоснящую шкуру коня — огромного, с широкой холкой и тяжелыми бабками, заросшими мохнатой шерстью, с широкими копытами, увязающими в земле. Струи воды бежали по морщинистому стволу, по лицу и волосам женщины, и она отирала их насквозь промокшим рукавом.

Теперь уже грохотало и сверкало вовсю, некоторые слова терялись за грохотом, сквозь прорехи крыши летели теплые тяжелые капли. Фиолетовые строчки стали стекать с пергамента, и чернокосая Айша догадалась укрыть и его, и подмокающего Всадника плащом. Гроза свершилась раньше ночи, свершилась неожиданно и невероятно, забив голубое сверкание над цитаделью плоско легшими золотыми молниями, похожими на лес.

Индрик-зверь шествовал, высекая молнии, по поднебесным чертогам, и навстречу ему, протяжно гремя, катилась по булыжникам Перунова повозка.

Ливень этот, вскипающий на лужах пузырями, буйствовал куда дольше, чем положено таким ливням, и когда женщина поняла, что, стоя под деревом, сделалась такой же мокрой, что и в открытом поле, — вскочила в седло.

И лишь только было произнесено последнее слово, лишь только люди на башне вспомнили, что умеют дышать, последняя золотая ветка ударила в верхний уступ Твиртове, сбивая шатровую крышу, к кислому запаху в воздухе примешалась гарь, а потом, невзирая на монолитную серую стену льющего из туч дождя, над крепостью радостно заскакал огонь…

Глава 2

— А вот спорим. — Кешка задумчиво огладил голое пузо. — Спорим, что я в тумбочку залезу.

— Задаром?

— Ща! За пряник.

— Ну, лезь.

Условно воспитательская комната медленно наполнялась. Входящие занимали сперва высокие с кожаными спинками стулья, потом, когда стулья закончились, растеклись по подоконнику, кровати с железными шишками и совсем не дворянскими перинами и угнездились на ореховом комодике с завитушечками, который Кешка почему-то окрестил тумбочкой. Пестрое общество незаметно сглатывало буржуйский быт, таяли рюшечки, салфеточки, бисквитные котики и жилистая герань на окне. Герань, впрочем, исчезла вполне обыкновенно: решая квартирный вопрос, ее просто своротили на пол. Останки растения собрали в горшок, а землю подошвами хозяйственно заскребли под коврики. До Кешкиного заявления разговоры бубнились по углам, не пересекаясь. Александр Юрьевич, пробуя расчистить себе дорогу к розетке, балансировал с ведром воды в правой руке и кипятильником в левой. Общество презрело макароны по-флотски и собиралось гонять чаи. С пряниками. Но ведро, в которое бухнули целую пачку окаменевшей заварки, будет кипеть час, а есть пряники Кешке хотелось немедленно.

— Ну лезь, лезь, — сказал Александр Юрьевич с ленивой издевкой, втыкая вилку в гнездо.

Кешка постоял, поежился, как перед прыжком в холодную воду, потом сложился вчетверо и унырнул в ящик.

— До конца не задвигайте, а то задохнусь. И пряник давайте.

— Дети! — воззвал Александр Юрьевич. — Принесите Кеше пряник. А ты сиди, кто ж тебе потом поверит…

Кешка заголосил, что судьба к нему несправедлива, но ор его, казалось бы, мощный, потонул в истеричном визге врывающихся девиц. Складывалось впечатление, что бежит табунок принцесс, преследуемый ма-аленькой мышкой. Процессию завершала Ирочка — мокрая и слегка навеселе.

— Какой ужас! — воскликнула она, когда девицы чуть-чуть рассосались по мебели. — Так и льет. — Ирочка вытерла влажное лицо. — Истомин, закройте форточку немедленно! Молния шаровая влетит.

— Уже влетела, — буркнули из-за занавески.

Кешка с криком выскочил из комода. Он всю жизнь мечтал увидеть шаровую молнию.

— Обманули маленького? — Кешка посопел. — Молния где? И мой пряник!

Кто-то из девиц утешил ребенка шоколадкой. Ирочке сунули полотенце и пообещали, что вот-вот будет чай.

— Просто жуть, — сказала Ирочка. — Мы там боимся. Мы тут посидим.

— А где Гай? — вопросил Сорэн-младший ревниво.

Стали подсчитывать друг друга. Обнаружилось, что не хватает Гая, нескольких девиц, Лаки и Юрочки Доценко, который убежал за пряником. Ирочка приняла решение пока не беспокоиться. Все равно двери усадьбы заперты изнутри, и окна в такую грозу раскроет только сумасшедший. А она не сомневалась во вверенном ей обществе.

В ведре наконец забулькало. Вереницей потянулись жестяные кружки, разномастные чашки и глиняная пиала устрашающих размеров. Не хватало только серебряного блюда эпохи правления Безобразной Эльзы. Но из блюда чай пить неудобно. Александр Юрьевич половником разливал черную жидкость и в каждую емкость самолично бросал кусочек рафинаду, приговаривая, что сахара мало, а любителей много.

— Ну Хальк! — капризно надулась Ирочка, заглядывая в чашку. — Воспитателям положена двойная порция. За вредность.

Александр Юрьевич булькнул ей в чай еще кусок, произнеся историческую фразу:

— Солдат ребенка не обидит.

Кешка вынул зубы из вожделенного пряника и спросил невнятно:

— А почему Хальк?

Мессир старший воспитатель поперхнулся кипятком, едва не опрокинув кружку себе на колени.

— Дети, — взмолился он ненатурально, — дети, вы же «сказоцку» просили.

Дети загалдели, кто-то выключил свет, Кешка выволок из облюбованного ящика несколько поломанных хозяйских свечей. В комнате было тепло, гроза за окнами казалась далекой и не мокрой. Уютно потрескивали свечи, с которых Кешка послюнявленными пальцами снимал нагар. Глаза слушателей были внимательны, и Хальк почувствовал, что не просто так эта сказка, что-то будет… в воздухе сгустилось предощущение. Впервые он без боли вспомнил Алису. Только на Ирочку не смотреть… и хорошо, что Гая нету. В некоторых людях цинизм — как физическое уродство, совершенно непереносимо.

Только это будет не сказка.

…Полукруглое окно с витражными вставками по углам было распахнуто, вишневый свет Ночных молний заливал пространство, и казалось, что покой все еще в огне. А еще это походило на вспышки рекламы, и хотелось зажмуриться и покрутить головой, чтобы перед глазами перестали плавать цветные пятна.

На широком деревянном подоконнике стояло блюдо с вплавленной в мед виноградной кистью. По краю блюда ползала осоловевшая, совершенно счастливая оса. Оса была пьяная в тютельку и никак не желала понять, что уже настала ночь. Несколько раз с гуденьем подлетала на отяжелевших крылах и тут же шлепалась обратно.

— Вечно все ищут обходные пути. Нет чтоб прямо полететь.

Одинокий Бог зачерпнул разбавленный соком мед и, щелчком сбив осу, с наслаждением всосал вытянутыми в трубочку губами. Янтарная липкая капля упала с ложки на клочковатую бороду.

Был одет Рене Краон по-домашнему, в вытянутый красный свитер и болтающиеся на жилистых ляжках посконные штаны, запросто сидел на подоконнике, качал босыми ступнями. Вспышки раскрашивали киноварью золотые, как у Христа, непричесанные волосы.

— И что мне с вами делать, Алиса?

Женщина плечом потерла щеку. Руки у нее были связаны за спиной. Сквозь лохмотья просвечивали синяки. Светил «фонарь» под глазом, распухла губа… в целом мелочи.

— Мона Лебединская, волей Моей баронесса Катуарская и Любереченская, ну чего вам еще не хватает?! Зачем сбегать от жениха?

Он прошлепал к поставцу, щурясь от недостатка освещения, поднес к носу скрипучий пергамен:

— «12 июля, 1389 года. Эрлирангорд… Находясь в здравом уме и твердой памяти я (тут перечисление титулов)… завещаю все свое движимое и недвижимое имущество, заключающееся в (это список, желаете заглянуть?)… благородной моне Алисе да Шер (Рене хмыкнул), моей нареченной невесте, с правом владения, распоряжения, дарения и передачи по наследству…» Личная рука мессира Лебединского, между прочим. Ну, ниже печати Канцелярии Твиртове, нотариуса, личная печать барона и вензели. А вот это, — Одинокий помахал вторым листком, — распоряжение Епархиального управления Канцелярии о признании законным и действительным оглашения помолвки, состоявшегося во второе воскресенье июля в храме Краона Скорбящего на Рву.

Алиса молчала.

— Девица Орлеаньская! Готовитесь стерпеть пытки и даже смерть и ни словом не выдать соратников? — Рене хмыкнул. Трогательно поджал ступню: пол был холодным. — Поймите же! Этот мир создан единственно по Моему образу и подобию. В нем нет для меня тайн. И никто вас спасать не будет. Даже если очень захочет.

Они плавали во вспыхивающем и медленно затухающем вишневом киселе, и ей просто нечего было ему возразить.

— Хотите знать, как оно есть? — Одинокий Бог снова взгромоздился на подоконник. Щедро развел руками, задевая блюдо. Утонула ложка. Возмущенно зажужжала вернувшаяся на мед оса. — Вот это все придумано мной. И я совершенно не собираюсь этим делиться. Конечно. Всегда найдутся недовольные, несогласные, считающие мой мир неправильным. Убогим, серым. Но раз уж он есть, значит, соответствует абсолюту. И поэтому я должен тебя убить.

Рене вытащил ложку за черенок, облизал ее и пальцы.

— В конце концов, у меня есть формальный повод. Поджог Твиртове. Впрочем… Помнишь: «Вначале было Слово. И Слово было у Бога, и Слово было Бог»? Так вот, это не фигура речи. Это реальность, данная нам в ощущение. Даже нет, не так. Мир Слова и мир вещей существуют вроде сами по себе, абсолют обычно проявляется сюда незаметно и естественно, следуя закону кармы.[7] Но этот мир отличается тем, что Слово, универсальное ритмизованное заклинание, абсолютный текст, который есть где-то там, может ворваться в реальность и взрывом, без всякой видимой причины. Вот как ты, например. И перевернуть все, да так, что ни один из нас не уловит изменения. Говорят, храмы Кораблей были точками стабильности… сохраняли память о предыдущих эпохах. Знаешь, я извел их под корень, и людей, и храмы. Понимаешь, Корабельщик говорил, что каждый человек — это корабль. Не раб Божий — корабль! Разве я мог это стерпеть?

Он потер глаза. Голос звучал глухо, устало. Словно Одинокий Бог в самом деле нес на себе всю тяжесть мира.

— Так вот, чтобы изменить… все… сразу… Взрывом… Вторжением… нужно одно-единственное: тот, кто откроет ему ворота…

…Дверь была сломана. Самым зверским образом. Видимо, неизвестные злодеи делали это долго и с упоением, под покровом ночи выдирая из косяка замок. Золотились под солнышком рыжие щепки, широкий луч проникал в дыру, оставшуюся от хитрого устройства, и Гай, сидя перед дверью на корточках, морщился, потому что луч этот бил ему прямо в глаза. Замок валялся тут же, сверкал начищенными деталями, нагло отрицая версию о корысти бандитов. Рядом с замком, возя сандалькой по сырым доскам террасы, стоял Кешка. Голова у Сорэна-младшего была повинно опущена, он сопел, пыхтел и глотал слезы. И молчал как партизан. А Гай, пылая педагогическим рвением, рассказывал брату, какая тот скотина, каторжник, вахлак и оболтус. Это ж додуматься! Чужая вещь, музейная, можно сказать! В общем, счас он позвонит в город, и за Кешкой приедет полиция.

— Так что иди и собирай вещи.

Кешка поднял на старшего брата несусветно красивые, полные слез глаза.

— Сам ты каторжник. Я на тебя жаловаться буду.

Гай по-птичьи заглянул в дыру одним глазом.

Непонятно, что он там увидел, только обрадовался Кешкиным словам как-то не по-хорошему.

— Иди-иди, жалуйся, — сказал он. — Кто тебе поверит, бандиту. Я еще деду напишу, как ты кузена тут подвел. И вообще.

Кешка наконец заплакал. Но просто так плакать он не умел, не тот это был ребенок. Вместе со слезами на Гая обрушились яростные вопли.

— Феодал! — орал ребенок, размазывая сопли по щекам. — Деспот! Ты!.. Краон недобитый!

— Чего?

— Того! — рявкнул Кешка и бросился прочь.

Гай только плечами пожал. Не побежит он следом, пускай Кешенька и не надеется. Вот побегает и назад вернется, тогда Гай ему пропишет… и за замок, и за прочие художества. Он поднял с пола раскуроченный механизм, задумчиво покачал на ладони. Внутри замка что-то откликнулось мелодичным звоном. Гай ощутил прилив бессильного бешенства. Потом услышал скрип досок под чужими шагами. Опять эти обормоты. Гай поднял глаза. Над ним с непередаваемым выражением на лицах стояли двое: Саша Миксот, эсквайр, и старший воспитатель. Вдалеке, на травке, с удобствами расположились остальные.

— Вот, — нервно изрек Гай, протягивая замок. Голос трагически дрогнул. — Варвары. Ты знаешь, что он мне сказал? Что я Краон недоделанный. Хотел бы я знать, что это такое.

— А это, — охотно пояснил Саша Миксот, — это такой дядька.

— Саша, — с тоской безнадежной допытывался Хальк. — Ну зачем вы это сделали?

— А че?! — возмутился Лаки. — Я один, что ли?

Он еще постоял, дожидаясь, когда его начнут ругать, но мессиры воспитатели сидели на крыльце и в полном отупении пялились друг на друга. Не ждали они от ребенка такой простоты. Ребенок пожал плечами, перепрыгнул через перила и исчез вместе со всей компанией.

…А может, это были и не лютики. Маленькие, желтенькие такие. От них у Кешки рябило в глазах. С высоты лошади, где каждый мужчина благороднее раза в четыре, все равно, лютики это или «куриная слепота».[8] Кешка втянул в себя остатки слез и принялся искать платочек. Потому как вытирать нос коротеньким рукавом затруднительно и неприлично. Кешка вспомнил вдруг, что он сын благородных родителей и вообще мужчина. Через плечо покосился на дядюшку. Когда он ворвался к мессиру управляющему с воплем: «На почту! Сейчас же! Или умру!», такие мелочи его еще не тревожили. Мессир Сорэн не стал добиваться причин этой спешки, молча оседлал Мишкаса и повез горе семьи Сорэнов в потребном направлении. Поскольку Феличе и сам принадлежал к означенной семье, то знал: лучше сразу действовать. А уши отодрать можно и позже.

— Спусти, — мрачно потребовал Кешка. — И отвернись.

— Деру дашь?

— Не. — Кешка все же вытер нос ладонью и стал спиной.

Мишкас с аппетитом хрумкнул цветочками.

— Не поедем, — сказал Кешка и тяжело вздохнул.

Дядюшка тоже вздохнул, слез с лошади и уселся на обочине с таким видом, что Кешка ощутил муки совести. Дергает занятого человека: то еду, то не еду…

— Я не ломал. Ну, почти…

— Ну скажи мне, детище, зачем ты Гая Краоном обозвал?

— А он обиделся? — с надеждой спросил Кешка.

— Кто? Краон?

— Краон не мог обидеться, его Александр Юрьевич выдумал.

Мессир Феликс подался вперед, обхватывая руками колени.

— Погоди. Говоришь, выдумал?

Кешка почесал комариный укус на колене и взахлеб выложил всю сказочку. С такими подробностями, каких в ней и не было. Воображение у ребенка работало. Феликс задумчиво кивал головой, в положенных местах широко распахивал глаза, а иногда даже подбирал отвисающий подбородок. И Кешка старался вовсю. И тяжело вздохнул, когда история закончилась.

— В общем, вывез он ее на пустошь, и там, это… — в Кешкином голосе пробилась слеза.

Мишкас дожевал траву с одной обочины и перешел к другой, но Феличе не заметил выбрыков гнедого. Так и сидел. Громко голосили в траве кузнечики. Полуденное солнце жарило вовсю. Феличе поежился от озноба и встал.

— Поехали, дружок.

Он помог Кешке забраться на высокую спину Мишкаса и повел коня под уздцы. Это был хороший способ не оказаться с Кешкой лицом к лицу.

— Племянник сказал, что вы сожгли мои свечки.

Хальк покраснел. И пообещал на выходных съездить в поселок и возместить ущерб. Управляющий величественно отмахнулся: мол, не стоит. На коленях у него, свисая массивным задом, дрых тот самый котик. Отмахивался ухом от комаров. Мессира управляющего комары, похоже, не беспокоили. Невкусный он, что ли… Хальк завистливо вздохнул.

— Мы, наверное, завтра палатки опять поставим. Вам от нас одно беспокойство.

Сорэн улыбнулся. Улыбка эта была такая, что Хальк почувствовал себя очень неуютно. Уж лучше бы обругал.

— Ну отчего же, — сказал Сорэн вежливо. — Вовсе нет. Мне интересно. Дети у вас замечательные.

Хальк онемел. Не понимал он, что может быть замечательного в сорока с лишним обормотах, которые орут, дерутся, жгут хозяйские свечки и ломают хозяйские же замки, а по ночам хороводами отправляются на ловлю привидений. Вот только сегодня, вот совсем еще недавно он собственноручно изловил в коридоре компанию полусонных барышень. Барышни крались шумно, с повизгиваниями, с нервным хихиканьем, и топотали, как стадо сусликов. Предводительница каравана, тринадцатилетняя Лизанька Воронина, освещала путь классическим фонарем: горящей в бутылке с отбитым дном хозяйской свечкой. Завидев Халька, девицы спешно свечку задули, да было поздно. В пылу разборок выяснилось, что барышни ловили привидение. Являлось оно им. В саване с кружевами (и в лаптях с оборками, проворчал совершенно озверевший Хальк, но его не услышали). Имя призраку было, чего уж проще, Клод Денон безвинно убиенный. Этот Денон охотился на невинных девиц, жутко стонал и вообще… Упокоить его можно было только клубничным вареньем, причем обязательно в серебряной ложечке. Ложечку Воронина стащила из буфета в парадной столовой. Теперь надо было возвращать.

— Вот, — сказал Хальк. — Привет от замечательных детей.

Ложечка была красивая, с эмалевым черенком. По зеленой траве, под небывало ярким небом, шел паренек и играл на флейте. Мелко и тщательно выписанные детали включали даже черты лица и травинки. Феликс Сорэн с равнодушным видом спрятал ложечку в карман. И попросил не расстраиваться из-за мелочей: детям свойственно так легко всему верить. Особенно если это таинственные приключения и сказки.

— Знаете, а в вашу последнюю сказку весь лагерь взахлеб играет. У Викентия мозги набекрень.

— Извините. Я не хотел.

— Напрасно.

— И вообще, это не сказка!

Сорэн перестал гладить кота. Широкая, но все равно аристократически красивая рука замерла над пушистым загривком. Кот недовольно дернул хвостом, потянулся, щуря глазищи и выпуская когти. Управляющий за шкирку снял кота на пол.

— Брысь, — сказал он и встал. — Слушайте, вина хотите?

Хальк замялся. С одной стороны, вино — это чудно, с другой — пьянствовать правила запрещали. А с третьей, как только здесь зазвенят рюмки, прискачет Ирочка. У нее на зайцев нюх.

— Лучше чаю.

Феличе сходил в дом и вернулся, неся на вытянутых руках нечто. По виду это нечто более всего напоминало помесь самовара с кофейником, сверху заботливо прикрытое кружевной салфеткой. Феличе водрузил бронзовое чудище на стол, принес чашки.

— А… это что?

— Чаеварка.

Из выгнутого носика в чашку полилась черная, глянцевая при свете керосиновой лампы жидкость. Запахло пьяной вишней.

— Эдерский мускат, — сказал Феличе. — Урожай семьсот двенадцатого года.

— Это когда бунт Мелешки?

— Вы историк? — Феликс покачал в ладони чашку.

— Филолог.

— Ну-ну. А в воспитатели как попали?

Прикрытая колпаком матового стекла лампа мерцала, ночные бабочки летели на свет. Хальк молчал. Объяснять не хотелось. Это выглядело бы, как оправдание, а он не чувствовал себя ни в чем виноватым. Видимо, Ирочка права. Рано или поздно все проходит, абсолютно все, даже смерть перестает казаться чудовищной и непоправимой. Человек — такая скотина, что ко всему привыкает. Он вдруг подумал, что, как ни странно, легче ему стало только после злосчастной этой сказки.

— Так получилось.

— Хорошо получилось, — со странным удовлетворением отметил Феликс. — Кстати, возвращаясь к племяннику. Он мне сегодня понарассказывал… Это что, пассивный пласт эйленского фольклора? Я таких легенд не припомню.

— А вы из Эйле? — Хальк ощутил, что начинает злиться. Феличе кивнул и небрежно прибавил, что нынешняя работа для него — что-то вроде развлечения. Способ приятно и нехлопотно провести лето, не особенно мучаясь от безделья. А вообще-то у усадьбы есть хозяин. Между прочим, владелец одного из столичных издательств.

— Вы ведь пишете? Хотите, я возьмусь пристроить ваши рукописи? Но только стихи.

Хальк залпом допил вино. В голове шумело. Он не понимал почти ничего из этой странной беседы. Почему стихи? Это издательство что, ничего другого не печатает? Может, ему взяться дамский роман написать? Да, это будет здорово, тетки на кафедре изящной словесности разом заткнутся.

— А сказку нельзя? Это же не легенды, я сам…

— Нельзя, — сказал Сорэн. — Ни при каком раскладе. Даже и не думайте.

Было в его голосе что-то, что заставило Халька моментом протрезветь. Озноб пробежал по спине.

— Почему? — чувствуя себя последним дураком, тем не менее спросил он.

Феликс откинулся к плетеной спинке стула. Скрестил на груди руки. Помолчал. Потом сказал осторожно:

— Видите ли… Саша. Это все очень красиво, это заставляет ощутить… я не знаю, как сказать. Убогость нашего мира, серость, собственную тупость и трусость. Это красиво и очень страшно. Но пока только на словах. А вот если вы запишете… все эти ощущения можно смело помножить на десять. Не слишком ли? И потом. Вы же слушали курс философии. Помните, как там про бытие и сознание?

— Сознание вторично.

— Ерунда, — сказал Феличе убежденно. — Вот вы представьте хоть на минуту, что своим сознанием вы определяете чужое бытие. И не надо далеко ходить за примерами. Весь лагерь живет теперь вашим сознанием… созданием, если хотите. Но они дети, они веселятся, они не могут долго задумываться о всех… обо всем, что там всерьез. Они ловят призраков и ругают вашего коллегу Краоном. И это закономерно. Вы же не хотите, чтобы сорок пять детей и трое взрослых испытывали такую же боль, какую испытываете вы.

Мотыльки летели на свет. Пахло приближающимся дождем. Малиновая молния расколола небо над террасой. У Сорэна невольно дернулась щека.

— Я. Не. Понимаю.

— Смерть моны да Шер… я соболезную. Простите.

Хальк встал, с шумом отодвинув стул.

— В-вы!.. Кто вам?!.

— Неважно. Кстати, вот вам лишний повод задуматься над тем, как кончаются в жизни страшные сказки. Не придумай вы такого, кто знает, может, она осталась бы жива.

— Прекратите! Я не верю!

— И правильно. — Феликс вдруг широко, ослепительно улыбнулся. Как будто и сам углядел ущербность своих доказательств. — Не верьте. Когда вам скажут. Когда прочтете. Даже когда увидите собственными глазами — все равно не верьте. Есть только иллюзия. Смерти — нет.

Глава 3

…Непонятно, питал давний мастер отвращение к супруге, теще либо ко всему человечеству сразу или стремился устрашить, потому что сам всех в упор боялся, но надо признать, что ему удалось: любой, кто встречался с химерами Твиртове лицом к лицу, испытывал брезгливое отвращение и страх. Не потому, что в этой мифической тварюшке (в каждой по-своему) были смешаны черты змеи, козла и льва — сами по себе эти звери если и устрашающи, то вовсе не отвратительны. Но безвестный мастер учинил с их чертами такое, что может привидеться только в кошмарном сне. А еще он нетвердо понимал, что есть химера, этот мастер, и потому прибавил каждой чешуйчатые бронзовые крылья и грифоний клюв. Из клюва свисало раздвоенное змеиное жало, и создавалось впечатление, что вымышленная зверушка дразнится или облизывается, схрумкав очередную жертву. А может, это был стилизованный огонь. Кстати, последнее сомнительно, так как химеры Твиртове пыхали огнем вполне настоящим. Неведомый умелец проложил в каменных телах тончайшие трубочки, и стоило залить масла зверюшке под хвост и ткнуть в нос зажженным факелом, как из клюва начинало извергаться короткое, но весьма ощутимое пламя. Ночью зрелище могло быть вполне феерическим — три уступа зловещих теней и на равных расстояниях огни. Только вот жителям столицы с воцарения Одинокого Бога любоваться им не приходилось — все забивали проклятые молнии.

Из каморки, где Кешка прятал тряпки и мел, послышался слабый стон, и мальчишка споткнулся о каменные кольца химерьего хвоста.

— Ох, извини, — произнес он. Нашарил завалявшийся в мешочке у пояса сальный огарок.

Тот едва осветил закуток, шалашик щеток у стены, позабытый в древние времена строительный мусор и — заслонившегося рукой человека.

— Ты кто? — спросил Кешка шепотом. — Что ты тут делаешь?

И снова стон. Кешка вспомнил какие-то разговоры внизу про воровку, пробравшуюся в Твиртове, про адептов… неужели она тут прячется? Он затолкался в каморку — та была невелика, но и Кешка в свои двенадцать лет был вовсе не богатырь, поместился. Двери слегка притворил — они с таким визгом проехались по камню, что, казалось, перебудили пол Твиртове, — задул огарок и спросил тихим шепотом:

— Тебе помочь?

— А ты кто? — голос был сдавленный, словно на грани стона и слез.

— Я за химерами прибираю, чищу.

— Как в конюшне?

Кешка хихикнул и разозлился.

— Они живые, понятно? Дура ты! Вот придет истинная хозяйка — и проснутся.

Он зажал рот рукой. За эти слова запросто угодишь в нижние казематы. А там и на костер. Бог Одинок, и он же Велик, и никого не может быть рядом. Дурочка опять застонала, громко. И Кешке сделалось стыдно. Ну и страшно, хотя на уступы по ночам не рискуют заглядывать даже стражники: легенды легендами, а как вдруг?.. Мальчишка протянул руку в темноте, уткнулся в теплую мокрую щеку:

— Больно?

В дверном проеме полыхнула молния, выхватила из темноты и словно залила кровью женское лицо.

— Тебя как… звать? — спросила беглянка.

— Кешка. Викентий. Но чаще — «щенок» и… — Кешка проглотил бранное слово. — Только я тут один работаю. Они боятся.

— Это правда… про химер?

Кешке вдруг до смерти захотелось рассказать все, что он слышал и знает, но трезвые рассуждения перевесили. Мало ли что сотворили с девчонкой адепты, вдруг истечет кровью. И пить может хотеть. Кое-что у него тут припрятано… и надо подумать, как ее вывести из цитадели — утром обыщут и здесь.

…Патент, отмеченный большими печатями зеленого воска, висел у самой двери. Хозяйка цветочной лавки, хотя и неграмотная, безмерно им гордилась и пересказывала наизусть любому, кто хотел услышать. А услышать хотели многие — это была единственная на весь город «божественная цветочная лавка», и закупались в ней и цвет рыцарства Твиртове, и дворяне из провинции. По случаю жары тетушка Этель, страдавшая одышкой и ожирением, из своих комнат на задах лавки не выходила, предоставив все дела семнадцатилетней племяннице Роде, своей единственной родственнице и наследнице. Рода была Кешкиной подружкой, если, конечно, считать основой дружбы валяние в угольном подвале и совместное поедание черствых пирожков с повидлом, которых можно было купить дюжину на пятак у булочника на углу. Бледный Кешка дождался, когда уберется очередная недовольная покупательница, и шмыгнул в лавку. Рода привычно улыбнулась:

— Мессир?

— Рода! — Кешка положил локти на прилавок, совершенно случайно заглядывая в глубокий вырез ее кофточки. — Понимаешь, мне надо пристроить сестру. Она приехала из деревни и заболела. В Твиртове я ее взять не могу, назад отправить — тоже.

Рода мило покраснела, откидывая со щеки прядь волос.

— Надеюсь, это не одна из тех жутких болезней…

— Что ты! — перебил Кешка. — Она попала под карету, а потом кучер еще избил ее кнутом.

— Какой ужас! — ахнула Рода.

— Конечно, я не хотел бы, чтобы тетя Этель про нее знала.

— Конечно! Я… — Рода, предаваясь раздумьям, по привычке зажала прядь в зубах. — Приводи ее, только задами. Я постелю ей на чердаке.

Кешка облегченно вздохнул.

…Отсутствие его заметили и даже сильно выругали, но приколотить не успели, потому как Кешка был нужен везде и сразу, а потом, чистя толченым мелом крыло третьей справа на нижнем уступе химеры с гордым именем Оладья, мог размышлять обо всем в свое удовольствие.

— Викентий, к тебе пришли! — голос старшего слуги Уступа был сладок как мед. Кешка вздрогнул: обычно такой важный человек не обращал на него внимания.

— Здравствуй, Викентий.

Высокий мужчина в сером плаще адепта и синей рясе шел к нему от дверей. В каменном нутре Оладьи родился тихий рык и крыло дернулось, оцарапав мальчишке руку острым краем.

— Ох, я и не знал. — Незнакомец широко улыбнулся.

— Тихо, тихо. — Кешка погладил бронзовые перья. — Это какой-то древний механизм. Когда попало срабатывает.

— А ты осведомленный.

Не понять было, упрек это или похвала.

— Адам Станислав Майронис, — представился священник, — глава прихода Стрельни.

Это был приход, где жила Рода.

— Я хочу с тобой поговорить.

Кешка опустил тряпку в ведро и вытер о штаны измазанные руки.

— Где бы мы могли присесть? Хорошо здесь, правда?

Ударила молния, и незнакомец прикрыл глаза.

— Мешают, да?

— Я привык.

— Спустимся вниз? Мессир управляющий был любезен отпустить тебя со мной до вечера.

Кешка сглотнул. Видимо, это не простой священник, раз с ним любезен сам мессир управляющий. Впрочем, со священниками опасно быть нелюбезным — Бог, он рядом.

Сидя в аккуратной беленой комнатке полуподвального кабачка, Кешка пытался заставить себя не дрожать. Может, это после жары на улице. Предупредительный кухмистер накрыл на стол и удалился, осведомясь перед этим, не угодно ли еще чего его почтенным гостям. Священник отправил его небрежным взмахом руки.

— Ешь, что же ты.

— Я не голоден.

Мессир Адам Станислав прищурился:

— Мальчишки всегда голодны. Я, по крайней мере…

Он не стал продолжать. Кешка через силу проглотил несколько кусков.

— В каких отношениях ты находишься с девицей Донцовой?

Кешка вцепился руками в скамью.

— Мы… мы дружим.

— Я тебя напугал?

Глаза священника были совсем близко, и зрачки в них плавали, как у кошки.

— Н-нет.

— Сегодня воскресенье, девица Донцова приходила к исповеди в церковь Огненностолпия. Я там служу.

Кешка помнил эту церковь, заходил в нее с Родой несколько раз и покупал свечи для тети Этель, когда та просила. Когда-то, тысячу лет тому, это была церковь Кораблей… Одинокий Боже, о чем он думает. Ходила к исповеди — значит!..

— Ведь девица Донцова предлагала исповедаться и тебе. А ты сказал, что сходишь в капеллу Твиртове. Ты сходил?

— Д-да.

— Зачем ты лжешь мне, мальчик?

— Я… н-не успел. М-меня…

Адам Станислав положил руку на Кешкино плечо.

— Ничего страшного. Ты мог бы прийти к исповеди теперь. Ко мне.

Кешка дернулся и опрокинул свечу.

В маленькой церкви волнительно пахло воском и ладаном, на дымных столбах лежали солнечные лучи. Кешка хотел преклонить колени перед алтарем — рисунком по мокрой штукатурке во всю стену — Одинокий Бог, то ли возносящийся на огненном столпе, то ли снисходящий на оном к благодарной пастве; но Адам Станислав подтолкнул его к дверце в закристию.

— Девица Донцова призналась мне, что совершила добрый поступок.

Мальчишка оборотил к священнику мокрые глаза:

— Но вы же… обязаны соблюдать тайну исповеди!

— Дитя, не кощунствуй. Это постулат еретической веры. Нашему же Господу должно открывать любое деяние — и благое, и злое. А не узнай я — как бы я мог оказать помощь твоей болящей сестре? Ведь она сильно расшиблась? Может, ей надобен лекарь? И облегчение души, если, по воле Одинокого, она умрет?

Кешка вцепился зубами в ладонь.

— Я не прав? — Адам Станислав распахнул окованную медью дверь, и Кешка очутился почти в полной темноте. Только некоторое время спустя глаза смогли выхватить углы какой-то мебели, пробивающиеся в щели ставен лучи, неподвижную фигуру в кресле у стола.

— Где… она? — этот голос словно придавил Кешку к полу.

— Мальчик нам не доверяет. Я могу его понять.

Худой мужчина в кресле вскинул голову (Кешка сумел различить только движение, не черты лица, но все равно знал: это он, его исчезнувший опальный брат, Феличе, Феликс…). В ладонях его, сложенных перед грудью, стало разгораться сияние — словно затеплилась свеча, словно он держал пушистый огненный шарик. А в этом шарике… да, в этом шарике проступал, светился серебром кораблик, покачивался на малиновых, как шелк, сотканных из сияния же волнах. Кешка задержал дыхание. Это было так невозможно, нелепо, волшебно…

— Я знаю, ей нужна помощь. Помоги.

Слова дались мужчине с трудом, Кешка вообще подозревал, что тот не умеет просить — только приказывать.

— Ты догадался, Кешка, — кивнул священник. — Это Хранитель. Мы очень рискуем, и у нас мало времени.

— Какая болтушка, — сказал Кешка горько…

— А я вас искала, — воспитательным тоном объявила Ирочка. — Александр Юрьевич, вы мне нужны.

Полная луна, проглянув сквозь облака, залила террасу зеленоватым светом. Луна была большая и пухлая, как тронутая плесенью плюшка, и Ирочка в своем сарафане с оборочками на ее фоне казалась крупной летучей мышкой. Хальк потряс головой, пытаясь прогнать наваждение. Наваждение не прогонялось. Наваждение отжало перекинутый через локоть купальник и плюхнулось на плетеную скамеечку перед столом. Только теперь Хальк заметил, что управляющий исчез. И унес с собой лампу. А чаеварка осталась. Хальк в растерянности уставился на бронзовое это чудовище: то ли под стол спрятать, то ли сделать вид, что он тут вообще ни при чем.

— Ой, какая прелесть, — сказала Ирочка, пожирая чаеварку глазами. — Антиквариат. Мне перед управляющим неловко, свалились ему на голову. Да, так вот… — Ирочка дернула носом: из покинутых чашек тянуло пьяной вишней, а бутылки не наблюдалось. Ирочка с сомнением посмотрела на Халька. — Гай сейчас придет.

— Зачем?

— Как зачем? — удивилась Ирочка. — Планерка у нас.

— В два часа ночи?

Ирочка передернула плечиками:

— Я вас не понимаю! Должны же мы обсудить… посоветоваться… вы все равно не спите!

— А очень хочется! — Гай появился и широко зевнул. На нем была байковая пижама с медвежатами, и выглядел он трогательно «до не могу».

— Садитесь, мальчики.

Следующие пятнадцать минут Ирочка развозила о серьезности поставленной перед ними задачи, о воздействии на юные умы… и обо всем прочем, чем славилась кафедра педагогики Эйленского университета. Гай вяло зевал. Хальк, ни на что не надеясь, повернул ручку чаеварки. Но того, что накапало в чашку, вполне хватило, чтобы эти минуты пережить.

— Короче, — сказал Гай. — Чего надо?

— У вас, мальчики, безобразие творится. Дети бегают сами по себе.

— А ты хочешь, чтобы они сами по мне бегали?

— Я хочу, — пояснила Ирочка терпеливо, — чтобы их досуг был занят. Умственно-полезной и развивающей общественной деятельностью.

— Они отдыхать хотят, — сообщил Гай. — И я хочу. И вот он — тоже хочет.

Хальк поднял глаза. Луна отразилась в них. С такими глазами идут на крест. Но дети — это же не крест, это же счастье, подумала Ирочка. И большая ответственность. Так что повод затоптать в себе угрызения совести у воспитательницы имелся.

— В общем, так, мальчики. — Она хлопнула по столу ладошкой. — Дети у вас бесхозные, катаются на чужих лошадях и играют в несанкционированные игры. А мы, как педагоги, обязаны взять все под контроль и руководство. Пускай играют. Но под присмотром. Поэтому вы, Саша, сейчас напишете примерный сценарий этой вашей… сказки, мы выберем актив, распределим роли и будем работать. Вот вы, Гай, кем хотите быть?

— Спящей красавицей.

Ирочка шмыгнула носом, помолчала и разревелась. «Мальчикам» стало стыдно. Сидят тут, мучают бедную девушку… она же не виновата, что такая дура.

И они стали набрасывать примерный сценарий.

Глава 4

…Адам Станислав в раздумье погрыз кончик пера. Эта привычка сохранялась у него с детства, и он ничего не мог с ней поделать. Губы у него уже были черными, и отмыть их потом стоило больших усилий.

«Иногда актом воли является следовать обстоятельствам», — записал он на полях. Отложил погрызенное перо, вернулся к последним строчкам трактата. «Никто из предстоятелей за всю историю Церкви не отвергал постулат, что человек — суть Книга, которую пишет Господь. Здесь возникает кажущееся противуречие со свободой воли, дающей личности возможность творить свою — да и чужие Книги — по-своему, иногда в согласии с божественным замыслом, а иногда в полном его отрицании. Господь не мог, создавая абсолютный текст, не заметить этой ловушки. Признание такового вообще отвергает основы вероучения». Адам Станислав прислушался. По дому гуляли летние сквозняки, разгоняли душный вечерний воздух. Пахло маттиолой из сада. Покачивалась тяжелая занавесь на полуоткрытой двери. К трактату возвращаться очень не хотелось. Он подумал, что вымучит еще десяток строчек и попросит у экономки чаю. Замечательная женщина его экономка: молчаливая и совсем неграмотная. «Суть же не в самом тексте, а в приближении оного к божественному замыслу, что позволяет ему в зависимости от такового с большей или меньшей вероятностью и точностью воплотиться в тварном мире. Полное созвучие текстов человека и божества есть резонанс, каковой согласие…» Мелодия родилась, как ландыш в лесной глуши, выпорхнула из-под крышки виржинели робким ароматом, развернулась и взлетела. Предстоятель замер. Почему-то чудился летний дождь — такой, когда сквозь тучи солнце: «царевна плачет». Только кроме солнца и дождевых капель падали ландыши, душистой грудой устилали и траву, и голую землю.

Он сорвался с места и бесшумно закрыл в соседней комнате окно. Комната была погружена в темноту, светилась в подсвечнике виржинели единственная свеча, бросала блики на желтоватые клавиши. Женские пальцы бегали по клавишам робко, словно выискивали, высвобождали мелодию, которую не знали сами, но чувствовали… Потом женщина обернулась.

— Я вам помешала?

— Нет. Играйте.

— Я не умею.

Ее ладонь нежно скользнула по клавишам, Алиса вздохнула и захлопнула крышку виржинели.

— Ну, тогда я распоряжусь насчет чая.

Адам Станислав понял, что готов по-мальчишечьи вопить от беспричинной радости. Легкий хмель, дымка, готовая вот-вот раскрыться, ощутимое сквозь нее дыхание божества. Такое состояние длилось все эти дни, что Алиса жила у него, оно было глупым и опасным, но он ничего не мог с собой поделать. Их молитвы услышаны. Впрочем, одернул Стах себя, в этом мире бывают услышаны все молитвы.

Тихая, как крупная мышь, ключница разлила чай, выставила на крахмальную скатерть молочник и сахарницу, свежие булочки под салфеткой и застыла, глядя на священника голубыми преданными глазами.

— Идите, Эмма. Подогрейте для моны лекарство и проследите, чтобы она легла не позже полуночи.

Алиса надулась. Он же, озорно сверкнув глазами, прибавил:

— Я приду поцеловать на ночь дорогую племянницу.

Алиса, кривясь, хлебала лекарство. Стах, подтащив к кровати тяжелый стул, сидел и смотрел на нее.

— Я прочитал.

Она поперхнулась и долго откашливалась, потому что Адам Станислав не решился ударить ее по спине. Он сполоснул чашку и принес воды.

— Пейте осторожнее.

Алиса смотрела глазами загнанного зверя.

— Я должен был понять, почему вы плакали ночью.

— Это не ваше дело.

— «Доблестный рыцарь! Придворные дамы сомневаются. Во избежание кривотолков я повелеваю вам собственноручно возложить венец королевы любви и красоты на вашу избранницу». Вам… вашей героине так нужен этот венец?

— Я никогда и ничего не придумываю. — Алиса отодвинулась, пряча лицо в колени, прикрытые одеялом. — Вы спасли меня, чтобы я сочиняла. Зачем вам… то, что я пишу? Вы… получите деньги?

Стах привстал, словно действительно собираясь поцеловать ее в лоб.

— Разве вы не верите в бескорыстие поступков?

Алиса рывком вытащила из-под подушки тетрадь:

— Эти — верят. Я — нет. Кто там кричит?

Он выскочил в выходящий на улицу кабинет, до половины высунулся в окно. И едва там не остался. Потому как уличный мальчишка голосил звонко и доносно:

— Почтенные горожане! в эту пятницу! на Ордынском поле! повелением Одинокого Бога! большой! летний! турнир!!.

— Ребенок, отстань.

Лаки засопел. Иногда он вспоминал, что лет ему всего одиннадцать и можно не строить из себя взрослого и дать волю эмоциям. Он подождал, пока очищенная картофелина плюхнется в воду и опять подергал Халька за рукав.

— Дя-адь Саш… А дальше чего было? Интересно же…

Деваться от ребенка было некуда. С одной стороны — он же и сидел, с другой стороны подпирал аристократическим плечом старший Сорэн-младший. Это только на земле руками Сорэны сроду не работали, а на лавочке очень даже… Нож у Гая так и мелькал. Края лавочки занимали девчонки, повизгивали, когда брызги от очередной вкинутой в чан картофелины попадали на голые коленки. Компания с противоположной лавочки это заметила и особенно старалась. В общем, без идейной поддержки трудовое мероприятие превращалось в полное безобразие. Завершали круг почета вокруг котла Мета и Пашка Эрнарский, сидя на хлипких табуреточках посреди замощенной дорожки. Над всем этим покачивала разлапистыми крыльями акация, в воду сыпались мелкие листочки и солнечные зайчики.

— Суп с зеленью и мясом, — изрек Пашка, заглядывая в котел. Эрнарский — это была не фамилия, а роль. Если Гая вне игры никто не звал Краоном, то к инсургенту Пашеньке роль прилипла насмерть. Но мятежный барон не обижался. Разве что на «барана». — Ну, хлеб у нас будет, а зрелища?

Хальк мрачно подумал, что картошку они и воспитательским составом могли почистить, не упарились бы. А дети пусть играют… подальше!

— Правда, Александр Юрьевич, — протянул кто-то из девиц. То ли Верочка, то ли Анюта: вся такая томная, что Хальк никак не мог запомнить, как ее зовут. — Про любовь!

— Морковь, свекровь, — промычал очень похоже Пашка. — Про интриги давайте, нечего этих дур слушать.

— Про королеву турнира! — рявкнула Мета и чисто девичьим жестом воткнула ножик в безвинную картофелину.

Хальк порадовался, что Пашка сидит по другую сторону котла: Мета отличалась бешеным темпераментом.

— Так, дети! Если мы через пятнадцать минут не дочистим котел, то Ирина Анатольевна нас… э-э… сожрет. Вместо картошки. А если мы постараемся, то вечерком, у костерчика… с этой самой картошкой…

— Если печь, так зачем чистили?! — ахнула Мета.

— В общем, в едином трудовом порыве будут вам и рыцари, и свекровь, и королева турнира. Ясно, э-мнэ?

Дети в подвале играли в больницу:

Зверски замучен сантехник Синицын…

…Ристалище было пустое, как стол. Дождик шуршал в выгоревшей траве, лениво полоскались вымпела, тяжело всплескивали под редкими порывами ветра гербовые штандарты. На противоположной трибуне, под навесом, дамы укутывали вуалями сложные прически. Высокие энены замужних мон вздымались гордо, как храмовые крыши.

— Вон, — сказал оруженосец Гэлада, указуя Яррану костлявым перстом куда-то в гущу этого цветника. — Поглядите, ваша милость.

— Не тычь пальцем. Неприлично.

— Прилично. — Тот, как ни в чем не бывало, грыз крепкими зубами леденцы и каленые орешки, накупленные у торговок перед входом за медный хозяйский грош. — Это ж мона Сабина, нашего, значит, сильно одинокого Бога…

— Заткнись, дурак! Нашел место… — В подкрепление слов Ярран отвесил внушительную плюху. Оруженосец подавился леденцом и умолк. Задумчиво потрогал передний зуб. Зуб шатался.

За препирательствами они не заметили, как трибуны наполнились, утих перепуганный дождик, и трубы герольдов возвестили начало. За ограждением, у шатров, возникла легкая суета, потом на поле, в сопровождении не менее десятка оруженосцев, выбрался рыцарь. Конь под ним был роскошный, белый, мел хвостом порыжелую травку и косил сквозь броню огненным глазом. Рыцарь коню вполне соответствовал, вот только, на придирчивый взгляд Яррана, вооружение было слегка тяжеловато. Но не менуэт же танцевать. Герольды огласили имя. Гэладовский оруженосец поперхнулся. Рыцарь Ордена Бдящей Совы…

— И этой, как ее?.. Пелерины зияющей?

— Элерины, — процедил Ярран сквозь зубы. — Сияющей. Не прикидывайся дураком большим, чем ты есть. Дочерний орден в честь известной эрлирангордской святой, дозволено именным Указом Одинокого Бога. Это ж адепты…

— Чьи?

— Не мои! — отрезал Ярран мрачно.

— Ну и пускай, — объявил оруженосец, ладонью отирая мокрое лицо. — Пускай адепт. Все равно продует!

— Почему?

— По кочану и по капусте. Адепт придоспешенный на четырех ногах и то спотыкается.

Значительность мысли повергла Яррана в полное отупение. Он уставился на Гэладова оруженосца круглыми стеклянными глазами. Видимо, сегодня с утра Гэлад пребывал в хорошем настроении… Ярран вспомнил, как встрепанный и помятый, не иначе как спросонья Всадник вломился к нему в дом — ну как и застал только! — и страшным шепотом стал предупреждать, что турнир подстроенный, все там куплено-перекуплено и чтобы Ярран даже не вздумал!.. Вот свернут ему там шею — тогда пожалуйста, а раньше — ни-ни. Потом Гэлад осведомился насчет Феличе, получил сдержанные объяснения относительно вольностей мессира управляющего поведения, огорченно покивал и отрядил собственного оруженосца за Ярраном присматривать. Чтобы тот, в угаре семейных неудач, не наворотил лишнего.

Адепт «сияющей пелерины» между тем проехался по ристалищу, пару раз вздернул коня на дыбы, что на мокрой траве было не вполне безопасно. Поединщик не находился. Дамы роптали и подбадривали. На трибуне, отведенной простолюдинам, откровенно издевались, свистели и улюлюкали. Это было оскорбительно. Ярран привстал.

— И не вздумайте. — Твердая рука опустилась ему на плечо. — Сядьте, мессир.

Ярран оглянулся. Осунувшийся, с черными полукружьями под глазами, позади стоял Феличе. И лицо у него было такое, что Яррану разом расхотелось как спорить с ним, так и высказывать упреки.

— Смотрите лучше, — сказал Феличе и опустился на скамью. Ярран услышал короткий сдавленный вздох. Сделалось жарко. Потом он увидел, как на ристалище выезжает рыцарь, трубы герольдов взвыли; сшиблись, выметывая из-под конских копыт грязь и комья травы, тяжеленные, закованные в броню, как крепостные тараны, кони. Красиво, как в запредельно невозможном сне, взмыл в серое небо чей-то щит. Стало очень тихо, женский вопль вспорол воздух, набежали, засуетились слуги, мнишки из близлежащего храма Иконы Краона Всех Кто Печалится, кровяные пятна засыпали песком. Рыцарь Бдящей Совы стоял, тяжело опираясь на копье, смотрел, как кладут на носилки и уносят прочь поверженного противника.

— Кто был? — спросил Ярран глухо.

— Денон, — ответил Феличе.

— Пошлите узнать, не нужно ли ему чего.

— Не нужно, — сказал Феличе. Ярран обернулся в ужасе. — Да жив он, мессир, не беспокойтесь. Полежит дня два и встанет.

Суета улеглась, победителю воздали положенное, опять запела труба.

— Я скоро, — сказал Феличе, нехотя поднимаясь со скамьи…

— Ну ты, волчья сыть, травяной мешок! — Легонький Кешка дал шенкелей, отчего на взмокшем лбу боевой лошади вздулись синие вены. — Давай, щеми его!

— Сам щеми, — сказала лошадь и скинула нахального наездника в травку у крыльца. — А мы попить желаем и этого… свежего сена.

Кешка воззрился на Лаки с нескрываемым ужасом.

— Тебя кормили полчаса назад!

— Так я ж не пони, — резонно возразил Лаки, припадая ртом к носику погнутого чайника, стоящего тут же, на крылечке. — А турнир — дело тяжелое. Ну скажите ему, Сан Юрьич!

— Проглот, — констатировал Кешка. Потом на его пыльной мордашке возникла ехидная ухмылка. Хальк уставился с любопытством. А Сорэн-младший перескакнул перила веранды, ухватил с подноса заботливо нарезанный Ирочкой к обеду хлеб, щедро посыпал солью ломоть и вернулся к Лаки.

— На, лошадка, кушай.

Хальк прыснул в кулак. И объявил, что Лаки, как боевой конь особой роханской породы, питается в условиях рыцарских турниров исключительно карамельками. И вообще, они тут гопцуют, всю траву вытоптали, а боевые схватки где?! Халтура, граждане! Граждане засопели. И принялись объяснять, что из Пашки Эрнарского рыцарь как из помела балерина, и они в том не виноваты. Пашка с легким сотрясением мозгов и совести лежал под яблоней и театрально стонал. На лбу, под наложенным Метой ледяным компрессом, выспевала синяя гуля.

— А вот если бы вы, Александр Юрьевич, написали, что Денон победил, — начал Кешка сварливо.

— То под яблоней лежал бы ты. Я вам защиты показывал? Показывал. А вы?

Рыцари вздохнули. Пашка укрыл лицо за полотенцем.

— Барон, вставайте, — объявил ему Хальк, откладывая тетрадку. — Вас ждут великие дела.

Мессир управляющий, сидя на подоконнике своего кабинета, наблюдал за происходящим со смятенным лицом.

Противник был безоружен. Ну разве можно считать серьезным оружием и оружием вообще деревянный клинок в отведенной чуть в сторону руке? Парень шел по ристалищу — так, словно бы погулять вышел. Всех доспехов — кольчужка и кожаная с воронеными накладками перчатка. Ветер трепал светлые волосы.

Ярран ощутил ужас. Тяжелый, душный, как в ночном кошмаре, страх. Вот сейчас, не дожидаясь сигнала герольдов, Рыцарь Совы двинет коня… и все. Схватки не будет. Какая тут схватка, это же убийство чистой воды. Или это преступник? Был же когда-то закон, благородный, красивый обычай Последнего Боя, когда победившего безоговорочно и свято ждало помилование… Правда, касался обычай только дворян, а по виду этого сумасшедшего к благородному сословию причислит только брат по разуму…

— Дурак, — пробормотал Ярран сквозь зубы. Почему-то испытывая странную, щемящую жалость.

— Святой, — возразил оруженосец.

У щитов, ограждавших ристалище, на мгновение мелькнула худая, ссутуленная фигура Феличе, Ярран увидел его лицо — замершее, словно в ожидании непоправимого. Труба пропела, сумасшедший с деревянным клинком остановился, вскинул голову, ловя глазами вынырнувшее из-за туч солнце. Потом Ярран увидел, как надвинулась на стоящего здоровенная махина закованного в броню рыцарского коня… и тут случилось странное.

Потом, перебирая в памяти подробности этого дня, Ярран готов был поклясться, что тогда, на очень короткий миг, дерево в руках у пешего сверкнуло тусклой сталью. И ему казалось, что если спросить у Феличе, то узнает все наверняка, но спросить Ярран отчего-то стыдился. Он помнил: Рыцарь Совы упал. Грянулся так, что ристалище загудело. Сразу стало тесно и суетно от набежавших мнишек, которым рыцарь, живой, кстати, и здоровый, принялся отвешивать комплименты. Трибуны орали. Победитель стоял посреди перепаханного конскими копытами поля, озабоченно разглядывая щербатины на деревянном лезвии клинка.

— Вот она, сила слова, — пробормотал Феличе, выбираясь из давки. Для этого потребовалось здорово поработать локтями и глоткой: простолюдины, которых, в силу разных причин, на трибуны не пускали, облепили щиты плотной упрямой толпой. Феличе шипел, отпуская тычки и ругательства, в лицо ему дышали перегаром и кислой капустой, и все то время, покуда он прокладывал себе путь на свободу, его не покидало ощущение нереальности происходящего. Того, что он видел, просто не могло быть. Не потому, что чудеса и Божий промысел этому миру противопоказаны и не бывают, а просто… просто это вещи иного порядка. То, что не вписывается в здешнее мироустройство. Мелькнула шальная мысль: началось. Мелькнула и пропала. Феличе толкнули в спину, и он, поглощенный размышлениями, ничком полетел в мокрые подорожники. А когда поднялся и выбрался к трибунам, на ристалище все уже было убрано и творилось то, чего ради, собственно, собиралась сюда вся женская половина Эрлирангорда.

Выбирали королеву турнира.

Не считая себя особым ценителем женской красоты, подходящих кандидатур Феличе не видел. Ну, разве что вон та, в левой ложе… под вуалью, такой густой, что это позволяло надеяться на некоторую смазливость черт. Или вот эта, в эдерских шелках… пожалуй, да… но красотка замужем, крылья чепца торчат, как крепостные стены, поди подступись… Победителя турнира можно было только пожалеть.

Вот, пошел, заткнув деревянный клинок за пояс, с золотым узким венцом в руках. Дурачок… За что, значится, боролись, на то и напоролись. Отсюда, снизу, Феличе было отлично видать Яррана. Хозяин был бледный, как вуалька на королевином венце. Оно и понятно. Феличе хмыкнул. Не каждый день у тебя на глазах творится чудо. Причем чудо такое, о котором ты сам наяву грезишь и не знаешь, как осуществить. А тут приходит какой-то сопляк…

О, нашел. Похоже, с верноподданническими инстинктами у него все в порядке. Жаль. Феличе увидел, как парень остановился перед трибуной, на которой в высоком кресле, в окружении дам сидела мона Сабина. Постоял, задумчиво глядя, как оседает на гладком золоте водяная морось, пошел по ступеням.

Не может быть. Не здесь! Феличе в ярости рванул воротник. Казалось, сквозь мутное небо, сквозь пелену дождя и напряженное молчание трибун проступают — лиловые по белому, необратимые, как молитва, косые летящие строчки чужого почерка, и вслед им меняется мир, оплывает свечой, превращается в невозможную сказку. Только потому, что кто-то верит. И твердо знает, что будет так. И творящейся перемены не отследить и не вспомнить, потому что вот, минута ушла, и невозможное уже есть…

У Сабины вытянулось лицо. Побелели щеки, и веснушки, столь тщательно выводимые огуречным соком, проступили пугающей рыжиной. Победитель обогнул ее, курятник фрейлин, и там, далеко, в глубине трибуны, Феличе увидел вдруг женскую фигурку в поношенном сером платье с чрезмерно длинными рукавами и чепце. Восприятие мира сместилось, и лицо приблизилось. Так ясно, как это никогда не бывает наяву, Феличе увидел длинные янтарины глаз и великоватый, закушенный рот…

— Алиса! — закричал он и ломанулся сквозь толпу.

Время дрогнуло и потекло.

Над ристалищем, дрожащая и сияющая, вставала в сером небе радуга…

Глава 5

Перед рассветом прошел дождь. Со стрехи в забытую на перилах веранды чашку срывались тяжелые капли. В чашке плавала сморщенная вишня: вчера опять пили чай. Хальк пальцем подцепил вишенку, сунул в рот и остолбенел. Вывернув из-за угла, по огибающей дом веранде плыла, будто чайный клипер, дева. Утренний ветерок взвевал упругие шелка открытого платья, шевелил медные локоны, играл муаровым шарфом соломенной шляпки, которую дева несла в руке. Вторую руку отягчал букетище огромных, как капуста, бело-розовых пионов. Только по этим пионам, собственноручно ободранным в хозяйском палисаднике, Хальк и догадался, что это Ирочка.

— Это вы мне их подсунули? Ой, доброе утро, Саша.

Если бы у Халька была шляпа, он бы ее стянул.

— Будем считать, что мы помирились. — Ирочка мило порозовела. — Через четверть часа я жду вас у центральной клумбы.

Хальк ужаснулся. Видимо, подумал он, управляющий подсчитал убытки вкупе с пионами и желает получить сатисфакцию у этой самой клумбы. Но оказалось, что у клумбы через четверть часа произойдет построение наиболее активных участников позавчерашнего турнира, премированных поездкой в город. Поездку вызвался обеспечить управляющий, а они, как педагоги…

— А за дитями кто будет смотреть?

— Ваш заместитель.

Заместитель этот, черный лицом и молчаливый, рисовался в дальнем конце веранды. Понимал важность момента, стервец.

…А на каждом эклере было по клубничине. Невоспитанный Лаки тут же цопнул ягоду и возмутился, почему одну положили, а не десяток. Феликс улыбнулся и снисходительно заметил, что фрукты будут в конце. Пусть уж Лаки потерпит. Тем более что сейчас принесут горячий бульон с гренками, шоколадные блинчики, взбитые сливки, мороженое и фруктовую воду. Ирочка забеспокоилась. А «наиболее активные участники турнира» повеселели и принялись занимать места. В общем, банкет удался.

Вышли осоловевшие, щурясь на полуденное солнце. Над черепичными крышами колебался воздух.

— Поедем домой? — надевая шляпку, спросила Ирочка.

Дети нестройно загалдели.

— Кататься, — улыбнулся Феличе. — Праздновать так праздновать.

Они опять набились в длинную, оттенка слоновой кости «каталину», понеслись, хохоча и падая друг на друга, когда улица ныряла вниз. Было странно точно заново узнавать знакомые улицы, вспоминать названия, угадывать, какой дом, какое дерево бросится сейчас навстречу, и сидят ли страждущие кошаки в подворотне Заревой Брамы, откуда ощутимо потягивает валерьянкой…

Коты сидели. В положенных количествах. В воротах клубилась толпа верников, сладкий запах ладана плыл над тополями. Звонили к мессе, весь июнь литании в честь сердца Иисуса, трепетали огоньки свечей. «Каталина» увязла в толпе, как оса в мармеладе. Феличе заглушил мотор. Дети завозились, стремясь вырваться на свободу.

— Сидеть, — железным тоном объявила Ирочка. — Сейчас старшие сходят и все выяснят.

— Вот и покатались, — скандально начал Кешка. Подергал Халька за рукав: — Дядь Саш, я с вами!

— Ага, без тебя мы заблудимся.

— Сядь, ребенок, — сказал Феличе. Спорить с кузеном младший Сорэн не отважился.

Они пошли навстречу толпе, смешались с людским потоком, проникли в узкое пространство ворот. Сильнее всего Хальк опасался, что их с Феличе разнесет в разные стороны, но тот легко ввинчивался в людское варево, и оно раздавалось, оставляя им проход. Потом неожиданно, враз, иссякло, и Хальк с Феличе оказались на пустой мостовой, перед железной оградой, зарослями пышных пионов и ирисов за нею, каменными ступеньками к распахнутым настежь церковным дверям. Там было пусто, в глубине, пахнущей воском и ладаном, золотенько дрожали свечи, на ступенях лежали солнечные пятна.

— Присядем, — сказал Феличе. — Мне нужно с вами поговорить.

Хальк прослушал приглашение; стоял и таращился на церковный фасад, на икону, выставленную в розетку над дверьми. Что-то было не так. Небо, чертящие синеву голуби… потом он догадался. Вместо Девы Оранты с иконы смотрел средних лет мужик с мечом и в латах, к коим никак не подходила золотистая кудреватая бороденка и кроткий, аки у горлинки, взгляд. Тоже мне, Архистратиг Рене… Хальк вдруг подумал, что в этом мире, с такими вот… мнэ-э… иконами, совершенно нет места ни Ирочке, ни лагерю и палаткам… а вот Феличе вписывался чудесно.

Бледная молния вспорола небо над шпилями колоколен.

Прислоняя спичку лодочкой ладони, Хальк закурил:

— Скажите… Скажи. Ты ведь не просто так.

— Да, я хочу с тобой поговорить.

Хальк оступился, сломав каблуком цветочный стебель, сел. Ступенька оказалась прогретой и шершавой.

— Ну конечно, — сказал Хальк. — О чем мы будем говорить?

— Я расскажу тебе сказку.

— A-а, интересно… Один мой друг, граф де ля Фер…

— Нет, не так.

Александр заглянул Феличе в глаза и увидел, что они резко, неожиданно синие.

— Ты зачем на ристалище полез? С деревянным мечом?

Хальк скучно доломал стебель, повертел в руках розовый, похожий на капусту пион. Полетели брызги.

— Проповедник, — произнес он, — Хранитель, аватара Господа на земле. Ну что ты лезешь не в свое дело?

— Вообще-то оно — мое… дело, — с расстановкой произнес Феличе, — но не будем заострять. Я сказку обещал.

Над мощеными уличками Старого Эйле лениво точился знойный летний день. На обласканных солнцем ступеньках было прозрачно и тоже невыносимо жарко, пахло примятой зеленью, в цветах копошились и гудели насекомые. Отчего же холодно так?

— Один человек однажды сочинял сказку. Детское желание могущества, бессмертный король и все такое. А потом прочитал ваше… ваши… прочитал, в общем. Знаешь, ревность — это ужасно; в особенности, когда ревнуешь не к женщине, а к тексту.

Феличе говорил, а Хальк сидел и слушал и почему-то чувствовал то, чего чувствовать никак не мог. Это было, словно, ну пусть не пишешь — ощущаешь текст, и он возникает рядом с тобой, и чужие придуманные чувства, мысли, восприятие делаются живыми. Твоими. И привкус на языке — сладость и яблоки. До отвращения.

Феличе не ждал ответа. Он рассказывал. Про костры, расстрелы, молнии над Твиртове, про серый и тусклый мир, про клинки из дерева, которые могут с приходом Посланца превратиться в сталь. Про Одинокого Бога, что перекраивал, сотворял свой мир, будучи твердо уверен, что все оно там, в сказке, выдумка и совсем не страшно.

— А вы, Хранитель миров, воплощение Господа, этого вашего Корабельщика? Куда вы смотрели?!

Глаза Феличе — зеленые, нет, все-таки синие — на загорелом неправильном лице.

— Я нашел Алису. Ту, что способна все исправить. Я заставил мессира Яррана свернуть на дорогу, которой он никогда не ездил. Там были в снегу отпечатки подков и раненая женщина. Мы подобрали ее и привезли… домой.

Хальк тупо уставился на рассыпанные по коленям и на ступеньках розоватые лепестки.

— Мессир барон Катуарский… Каменный Гость… картон раскрашенный… он зачем понадобился? — Александр знал, что спрашивает совсем ненужное, не то, но спрашивать то — просто не хватило отваги. — Когда она, А-алиса, пропала, почему он ее не искал, не беспокоился?

Феличе улыбнулся:

— Ну, может, он и беспокоится, мечется по Эрлирангорду, весь Круг на ноги поднял, волосы на себе рвет. Ты ведь еще не писал про это. А знаешь почему? Ты не хочешь об этом писать. Ты не хочешь даже там, в сказке, ни с кем Алису делить.

— Я не понимаю…

Управляющий встал, провел по волосам ладонями, потянулся, отряхнул брюки.

— Пойдем? У нас еще есть дела.

Александр Юрьевич тупо смотрел ему в спину.

…Розы были ослепительны. Хотелось зажмуриться и так стоять, вдыхая сладковатый с кислинкой запах. Но в цветочных магазинах столбенеть как-то не принято.

— Заверните, — сказал человек, подбородком указывая на цветы.

Девица за прилавком очнулась от зимней спячки. Равнодушным взглядом обшарила покупателя с ног до головы — видимо, оценивая на предмет платежеспособности. Скривились вампирически алые губы.

— Сколько?

— А сколько есть?

Она оглянулась на стоящее в глубине ведро.

— Ну… штук пятьдесят.

— Вот все и заверните.

Снег все сыпал и сыпал, сугробами оседал на ресницах, превращая мир в расплывчатую, радужную сказку. Предательски ровным ковром ложился на обледенелую землю.

— Молодой человек, вы бы цветы укутали. Померзнут ведь…

Он оглянулся. По дорожке семенила, шаркая войлочными сапожками, бабуля — божий одуванчик. Доисторическая шляпка с вуалькой, потертое пальто. Пенсне, каких теперь и не помнят.

— Все равно померзнут, — с неожиданным ожесточением сказал он. — Не жалко.

Старушка пожала плечами.

— Кладбище там, — указала затянутой в кожу перчатки сухонькой лапкой. Мужчина вздохнул.

— Кабы все было так просто…

Хальк сбросил руку Феличе со своего плеча. Над могилой Алисы плакал деревянный ангел.

— Дети ждут, — переглотнул Хальк.

— Ирина Анатольевна повела их на карусели.

— Почему я вам поверил?

— Глупо было становиться у вас на дороге. С самого начала глупо. Только постарайтесь, чтобы этот мир не ухнул туда весь. В Средневековье очень непросто жить… без привычки.

Феличе вынул из вазы увядшие цветы, вылил позеленевшую воду, стал старательно протирать вазу изнутри. Хальк подумал и присел на низкую скамью.

— Вы… ты сказал о Ярране… что он — раскрашенный картон, — медленно проговорил Феличе. — Нет, он икона. Когда начиналось… правление Одинокого Бога… считай это знанием. Или предчувствием. Мы успели раздать имущество Церкви по верным людям. Чтобы потом… было на что воевать. Барон… мессир Ярис был одним из таких людей.

Ваза в руках Сорэна и так сверкала хрустальными гранями, можно бы уже остановиться…

— Алиса, — продолжал Хранитель, — она… я обещал мальчишкам из Круга Посланника, Знамя… маленькое такое, обыкновенное чудо, способное… вывернуть этот гадский мир! Вернуть ему радугу. Вот просто… — Он крутнул вазу. — Александр Юрьевич, пожалуйста. Там за бузиной кран есть.

— Да, я знаю.

Хальк сполоснул вазу, обстоятельно набрал воды, так же обстоятельно обрезал длинные цветочные стебли, оборвал нижние листья, поставил розы в хрусталь.

— Но чуду тоже нужен хлеб и крыша над головой. И какая-никакая защита от любопытства адептов Элерины Сияющей… привез вельможный барон дуру-невесту из провинции, какой с нее спрос. Брак политический и деловой, прикрытие. И чувств никаких. Тем более по роду убеждений и действий мессир Ярис может в любой момент сдохнуть, простите.

— Хорошо устроился.

— Что?

— Хорошо устроился, говорю. — Хальк, словно Понтий Пилат, стряхивал зелень и воду с ладоней. — Поди удобно тебе за иконой.

Гнать в бой мальчишек. Использовать чужую жену…

Сорэн мог защищаться. Мог объяснить, что Хранителям не дано открывать Ворот между Словом и Миром. Не дано написать ни строчки. Что он — эталон, ходячая матрица, сторож-пес у чужих дверей… Что его дело — сберечь созвучие, резонанс объективного мира и абсолютного текста. И если те пойдут враздрай, вернуть изначальное. Почти изначальное. Потому что даже Хранителям не дано дважды войти в одну и ту же реку. Что в любой строчке Алисы или того же Халька чуда больше, чем в его божественном деянии; да у всякого из Круга… а недостает мастерства изменить весь мир, так хватит на крупицу: опиши — и кого-то покрасят. Феликс отвернулся. Молча поправил в вазе цветы.

…Роза в хрустале была, как кровавая рана. Алиса запнулась о нее взглядом и остановилась. Чудес — не бывает. И упаси нас Господь от таких чудес. Рядом с розой на столешнице лежали общие тетрадки…

Я не буду это писать, сказал себе Хальк. Я не хочу… не хочу чувствовать, как между моей мертвой женой и Хранителем дрожит и протягивается нить, как стеклянисто вибрирует воздух… и все это превращается не то в любовь, не то в угодную Хранителю сказку. Сказку о том, как побежден Одинокий Бог… сволочь Рене, конечно, но он хоть пишет сам, не загребает жар чужими руками. А этот их Хранитель — просто какая-то Василиса Премудрая, «мамки-няньки, собирайтеся, снаряжайтеся…». Мне в этой сказке куда симпатичнее жены старших царевичей. Пусть и безрукие в сотворении сорочек и хлебов, зато не перекладывающие работу на чужие плечи. Или именно в этом умении — заставить кого-то сделать свою работу — и состоит высший талант волшебника? К черту Феличе! Беда в том, подумал Хальк, что я просто не могу не писать. Тогда… ну, тогда я состряпаю очень веселую сцену, совсем не о том, что нужно этому проклятому Сорэну. Там будет Гэлад, Всадник Роханский, милостью Корабельщика Канцлер Круга, этот непричесанный безродный эсквайр… посмещище и амант всех будущих читательниц. С ним не соскучишься. Именно он устраивает все на свете заговоры, выходит (почему-то так решили детишки) на турнире против Рене де Краона, таскает девушек по ночам в покрывале… То есть в одеяле. Говорите, не таскал еще? Будет. Я писатель, я обеспечу.

… — Огни, плошки гаси-ить!!.

Пряничное окошко было открыто по случаю жары, и голос ночного сторожа, помноженный на стеклянистый звук колотушки, доносился чисто и звонко.

Захлопывались окна и двери лавок, протарахтела по брусчатке одинокая карета. Быстро темнело. Сполохи над Твиртове стали из голубых малиновыми, далекие и отсюда совсем не страшные. Над ребристыми, словно вырезанными из черного бархата крышами вставала розовая, дырчатая, круглая, как головка сыра, и такая же огромная луна. Отогнав настырного комара, Алиса уже собиралась закрыть окно, когда сверху, с крыши, послышались стук и чертыхание, и сорвавшаяся черепица, проехавшись по жестяному желобу, бухнулась в сад.

Следом пролетело еще что-то объемистое и темное и закачалось на уровне окна. Алиса отпрянула. Лишь секунду спустя она поняла, что это парень болтается на веревке, а веревка не иначе привязана за фигурную башенку, украшающую угол крыши. Трубочисты разлетались… Он висел на фоне луны и медленно поворачивался. Луна мешала разглядеть его во всех подробностях, стало ясно только, что он тощий и встреханный. И кажется, неопасный. Алиса отставила подвернувшийся под руку кувшин для умывания, которым собиралась незнакомца огреть.

— Ослабеваю! Руку дай… — просипел он задушенным голосом.

Алиса рывком втащила незадачливого летуна в спальню.

— Ну? — не давая опомниться, спросила она.

Парень стоял, преклонив колени, и тяжело дышал.

— Высоты боюсь! Никто не поверит.

— Тогда зачем лез?

— За тобой.

Возможно, он сказал бы еще что-то, но тут в двери стала ломиться разбуженная стуками экономка. Сцена становилась классической. Алиса одним движением захлопнула окно, полагая, что через него Эмма веревки не заметит, и тем же движением закрутила ночного гостя в пыльную камку балдахина. Он сопел там, чихал и возился, пробуя устраиваться. но она надеялась, через складки ткани это не очень слышно. Алиса подбежала к двери и растворила ее.

— Ах! — Эмма, в шали, наброшенной на ночную рубашку, и чепце, испуганно пробовала заглянуть через Алису в спальню. Двери были узкие, Алиса стояла стеной. — Тут что-то стукнуло!

Алиса напоказ зевнула:

— Мышь. Я запустила в нее туфлей.

— Мышь! Ах! — Ключница сделала шаг назад. — Не может быть. Завтра же одолжу у соседки кошку. Ах! У нее такая кошка!

Алиса зевнула еще шире, намек был более чем понятным.

— Ах, мона. Извините меня. Но такой грохот, такой грохот…

Алиса захлопнула дверь. Парень в балдахине сипел и кашлял. Оказалось, что он умирает от смеха.

— Ах, мона! — Он сложил руки у живота и возвел очи горе. Алиса зажала рот ладонью. — Это ваш дракон? Я думал, адепты серьезнее. Или она убивает вязальной спицей?

Алиса вытряхнула наглеца из занавески, села на кровать и отчеканила:

— Эмма — добрейшее существо. Она готовит потрясающий сливочный крем и чудесные мармеладки. И если однажды придушила мышь в стакане, это не повод ее оскорблять. Понял?

Кажется, ей удалось его уесть. Желтоватые глаза вытаращились, и гость немо шмякнулся рядом. Алиса помахала у него перед носом растопыренными пальцами:

— Ну не убивайся так. Это чисто женский способ ловли мышей. Берешь стакан, кусочек сыра и монетку… И перестань валяться в моих простынях!

Хохот был бешеный. До рези в животе и выжимаемых на глаза слез. Он заставлял осыпаться пыль и штукатурку, звенел слюдой в оконных рамах, и наконец обрушил кувшин для умывания с прикроватного столика. Воду они вытерли покрывалом, почти наощупь, потому что свеча тоже не выдержала и погасла. А потом, держась друг за друга, ждали в лунных сумерках, не прибегут ли на звук.

— Что вы себе позволяете?.. — наконец осведомилась Алиса гневным шепотом.

— Эт-то интересно… — Гость искоса уставился на нее, продолжая сидеть на подоле ее ночной рубашки. И рук не убрал. — Гэлад, Всадник Роханский, Канцлер Круга.

— «Алиса, это пудинг. Пудинг, это Алиса. Унесите пудинг».

Всадник Роханский с готовностью сцопал Алису на руки и, хмыкнув, осведомился:

— Куда унести прикажете?

У Алисы язык отнялся от возмущения. А Гэлад покрутился с нею по комнате и направился к окну. И лишь когда он перекинул через подоконник ноги, Алиса нежно заметила:

— Будь что будет, но летать я не умею.

— A-а… а почему?

— А должна?

Канцлер устроился поудобнее, посадил Алису рядом и в свете луны стал настойчиво разглядывать. Алиса повернула голову, чтобы ему было удобнее.

— Ну, и хорош ли мой профиль в лунном свете?

— Спать я с тобой не буду. А для герба сойдет.

Алиса сползла с подоконника и закуталась в занавеску.

— Если собрался говорить мне гадости — убирайся.

— И не подумаю.

Канцлер прибрал в дом босые пятки, всем своим видом показывая, что он здесь надолго. Потянул за занавеску, вынуждая Алису делиться.

— Радость моя, — патетически сказал он. — Уговаривать тебя я не хочу. Но если сложить два и два, выходит, что ты и есть обещанное знамя.

Реакция Алисы была банальной до безобразия. Открытый рот и вытаращенные глаза. По счастью, темнота это скрыла. А Канцлер, пользуясь ее молчанием, легонько попинал Алису в бок и изъял еще кусок занавески. Закутал ноги и с наслаждением вздохнул.

— Кем обещанное?

— Давай еще раз. — Канцлер приготовился загибать пальцы. — Стрелкам не обломилось. Раз. Пожар в Твиртове. Два. От адептов ты ушла. Три. Радуга потом. Ты считай, считай… Магистр наш спятил.

Алиса обеими руками подобрала голову. Из окна дуло, и занавеска защищала гораздо хуже, чем ожидалось. Да еще и Канцлер, ворюга!

— Ваш магистр спятил, а я здесь причем?!

— А при нем, Ярране, невеста, — ласково объяснил Гэлад. — Опять же, турнир этот. Человек, можно сказать, очами души в тебе узрел…

Очень хотелось сказать, кто и чего там узрел, но Алиса промолчала. А Гэлад подсчитал факты и сунул Алисе под нос крепко сжатый кулак. То ли угрозу, то ли полный список божественных деяний.

— В общем, давай, собирайся.

Алиса подышала на застывшие пальцы:

— В общем, иди отсюда. Это раз.

Канцлер подозрительно уставился на загнутый ею палец.

— Я людям обещалась. Это два.

— Это раз! — заорал шепотом Всадник. — Людям!.. Ты знаешь, что это за люди?!

— Хорошие люди.

Канцлер сбросил с себя занавеску и забегал по спальне, натыкаясь на разные предметы, маша руками и хватаясь за волосы.

— Дура!

Алиса обогнула его по стеночке и наконец-то устроилась в постели. Подоткнула подушку. Пусть себе бегает… Она решила, что может даже задремать.

А Канцлер со злобой пнул подвернувшуюся под ноги табуретку, боком плюхнулся на кровать, молниеносно заткнул Алисе рот кружевным чепчиком, закатал ее в одеяло, взвалил на плечо и, рысью проскакав по лестнице, пинком открыл входную дверь.

— Мессир, вам помочь? — спросили из темноты.

— Да это одеяло весит больше, чем она, — сказал Борк, еще один из девяти магистров Круга, принимая ношу. — Я чувствовал, что этим кончится. Мы куда ее тащим?

— Черт, черт и черт! — Гэлад стукнул пяткой в булыжник.

Ночь была изумительная. И цветочками пахло, и дегтем, и мышки летучие порхали в лунном свете — розовом, как персик. А магистрам нужно было решать, что делать с упрямой дурой. Которая, кстати, не шевелилась. Борк перекинул сверток с плеча на плечо, мазнули по блестящей от жира голой спине вороные собранные в хвост волосы. Всадник припомнил недавний разговор с Алисой. Вот уж у кого профиль был хорош в лунном свете, так это у Борка, острый как клинок. Жаль, что не он Посланец. Монеты были бы!..

Они нырнули в подворотню и распечатали одеяло. Гэлад сунулся туда, отпрянул и в четвертый раз сказал:

— Черт.

— К Айше!

— По-моему, мы заблудились.

Дом выпирал углом так, что со стороны казалось: по улочке пройти нельзя. На самом деле можно было, только вот к вывеске книжной лавки, что помещалась наверху, привешен был мертвяк, и покойницкие босые ноги болтались над головой. Болтались уже с полгода, возмущая ворон своей несъедобностью: смолы для висельника не пожалели. Сочетание мертвяка с книжной лавкой было весьма назидательно, в духе времени. Но привлекал посетителей не он и даже не лавка, а винный погребок под нею, в который хаживали адепты Ордена Лунной Чаши, потому как там было вкусно, весело, дешево и далеко от Твиртове.

Гэлад предусмотрительно нагнул выю, дабы покойницкие ноги не проехались по затылку. Но ног не случилось. По глазированному кирпичу стены вились петуньи, луна светила сквозь прорезную вывеску и скворчали цикады в привядающей траве.

Покойник исчез, но окошечко на задах осталось, и в него-то по очереди ломились магистры, оглашая ночную тишину зверским шепотом и ароматом медвежьего жира с Борковых плеч. Минут пять ломились, а когда среди кованых завитков показалось заспанное лицо, первыми словами Гэлада были:

— А висельник где?

Айша запихала под чепчик косы и, оглушительно зевнув, попыталась захлопнуть створку. Канцлер сунул под раму локоть.

— Борк, одеяло!

— У меня есть, — сонно сказала Айша.

— Такого — нет.

Руан-Эдерская принцесса заинтересовалась и пошире открыла глаза, а створку дергать перестала.

— А при чем тут мой висельник?

Канцлер едва не свалился с лесенки. Айша же сморщила нос, пытаясь унюхать привычный запах смолы. А пахло цветами.

Борк пнул Гэлада в поджарый зад и посоветовал принять груз изнутри. Айша посторонилась. Она тоже не понимала, куда девался ее покойник, и потому мессирам не препятствовала.

— А у вас тут кто? — спросила она, глядя на длинный сверток, бережно протаскиваемый в окно.

— Королева, — буркнул Гэлад, — так что помогай. А то будет новый труп. Вместо пропавшего.

— Ты одна? — осведомился Всадник, подозрительно оглядывая в спальне углы. Не вызывало сомнений, что сейчас он зажжет свечу и пройдется по сундукам и гардеробам, а после еще заглянет под кровать. Не то чтобы Гэлад ревновал, а книжная лавка доходу не давала, и надо же на что-то жить отставной принцессе… но сегодняшние события требовали конфиденциальности. Мона Камаль со смирением пережидала обыск. Только заметила, что мессиры оплатили комнаты на неделю вперед, и она блюдет условия сделки. А впрочем, могут искать. Она вытащила из парчового, расшитого мелким жемчугом мешочка ключи и вручила их Гэладу.

Состоялся короткий обход дома. А когда Всадник закрыл прокопченную дверцу духовки, Айша опять зевнула и кротко заметила:

— А сейчас, мессиры, принесите мне в спальню бадью с кипятком, а сами ступайте во двор к колодцу и приведите себя в надлежащий вид. Услуги прачки вы мне не оплачивали.

Рука Гэлада судорожно потянулась к кошельку.

— Идите, мессиры, — повторила мона выразительно.

— Боже, какая тощенькая! — Айша хлопнула ладонями, не подозревая, что повторяет мысль Борка. — Королевы такие не бывают. Взбрело же мессирам…

Умытые и благообразные мессиры, вытянув на середину спальни мосластые ноги, поглощали вино и гренки, причем на Борке красовалась рубашка, выданная Айшой из домашних запасов. Алису устроили на кровати, и она зыркала глазищами из подушек. Пока магистры полоскались у колодца, дамы успели прийти к взаимопониманию. Айша клятвенно пообещала, что утром Алиса сумеет вернуться туда, откуда ее похитили. Ночью путешествовать опасно: адепты, бандиты, караулы… причем все они друг от Друга не сильно отличаются.

— Ведь ваш добрый человек вернется не раньше утра?

— Это кто «добрый человек»? — просипел Всадник Роханский: умывание у колодца не пошло ему на пользу. — Это Майронис добрый человек? Да я такой сво… простите, моны…

— Предатель. — Борк выставил по-птичьи голову из широкого воротника. — И нашим и вашим. Сперва Корабельщику кадил, а после, как храмы жечь стали, так первый походню поднес. И свидетели есть.

— А покойник! — фыркнула Айша, указуя пальчиком за окно. — Его рук дело! Странно, что меня саму на этих книгах не спалили. Лавку на треть ополовинили. «Индекс запрещенных, индекс запрещенных»!.. — передразнила она. — А теперь есть нечего!

Алисе пришло в голову, что бедная мона питалась исключительно книгами, а ныне в результате государственных катаклизмов книжки есть запретили. По какой причине Айша страдает неимоверно. Но Майронис тут причем?

— Я же вам говорил! — произнес Гэлад, воздевая гренок. — А вы не верили. Представляете, из каких лап мы вас вырвали?

— Мы — это кто?

Следующие полчаса выбалтывались повстанческие тайны. Голова у Алисы пошла кругом, и не сдавалась она только из принципа. Единственное, что она усвоила, — это что есть какой-то Круг, который существующим порядком дел недоволен и борется мистическим путем.

— Лучше булыжником, — сонно изрекла Алиса. Глаза у Канцлера загорелись.

— Вот! — возопил Гэлад, вскакивая и опрокидывая пустой, по счастью, кувшин. — Я им говорил! Канцелярия за так платить не будет! Сорок золотых!.. Вот когда ты напишешь все, что предсказано…

— Ты меня и сдашь, — завершила Алиса, и Канцлер был уязвлен этим безмерно…

Глава 6

«Что там светится? Душа… Кто ее зажег?»

Ах, как прорисовывался замысел, проступал сквозь рутину обыкновенности, и все разрозненные отрывки сбегались, неожиданно находя свое, единственно предназначенное, да что там, предначертанное место — словно кусочки в мозаику, словно стеклышки, отвечающие лакунам свинцовой оплетки — еще не все подобраны, но уже виден витраж… Еще раз повторим сказку. Вот найдена Ярраном в снегу раненая женщина — ты, Алиса. Вот он стругает сосновый меч, а ты требуешь у него правды — про этот мир, про Круг — какой правды? И уходишь — не взяв из положенного тебе имущества ничего, даже меча. Стоит великая сушь. Гэлад, Роханский Всадник, любимец женщин, грязнуля, сорвиголова, собирает Капитул. Мальчишки-создатели еще не чувствуют, не знают, что обещанное чудо уже здесь. Жалуется на судьбу Клод Денон. И зачем только вылез, подумал Хальк. Не сцеплен в тексте нигде и ни с чем, разве что утолить мою ржавую месть. Клод, муж Сабины, твой шурин, Алиса, одна из причин твоей преждевременной гибели… Сказка, дальше! Гэлад-Всадник зачитывает перед Капитулом кусок пергамена, найденный в Яррановом очаге. Что повару понадобилась растопка — это я сгоряча. Не мог он такого, накладно выходит. Тогда каждый кусок берегли, стирали старое… такое умное слово: палимпсест. Дальше! Написанное тобой, Алиса, звучит вслух, делая Слово — Миром, абсолютный текст — реальностью, обрушивая на Эрлирангорд золотую истину грозы. От молнии вспыхивает Твиртове. И Одинокий Бог Рене де Краон узнает, что он теперь не одинок.

Они охотятся, они хватают тебя — как? где? неважно… а потом тебе удается бежать. И глупый мальчишка Кешка доверчиво отдает тебя прелатам Кораблей. Я не имею права этого писать, но не писать — все равно что плясать с горячей картошкой за пазухой. Хальк пишет сказку про то, как Алиса пишет сказку, как Хальк… если поставить два зеркала друг напротив друга и между ними свечу… Сабина когда-то рассказывала про зеркальный коридор в бесконечность. Вообще-то, я знаю, что это Грин, «Джесси и Моргиана». Да нет, еще раньше, в детстве, у меня была азбука, а на обложке — мишка и кукла, читающие эту же азбуку, на обложке которой… не понять, почему, но влечет! Мы с тобой заблудились между зеркалами. И если я не выдержу, ты, Алиса, откроешь ворота, чтобы впустить — в Мир — свое Слово. В твой Мир. А я? Сквозь зеркальный коридор — в Твой теперешний Мир — свое Слово? Сказки торопятся навстречу? Нет. Они нагоняют одна одну, как Ахиллес черепаху: половина расстояния, половина половины… и никак.

Хальк мыл в прибое ладони. Тер и тер одна о другую. Ладони были шершавыми, в мозолях — то ли от налипшей соли, то ли от меча.

Мой милый, без пяти минут бакалавр филологии, собиратель эйленского фольклора, ты медленно, но верно сходишь с ума.

В той каморке за дубовой дверцей, о которую, вожделея котика, ссадил ногу Лаки Валентинович, эсквайр, хранятся старые щетки… подойти и спросить:

— Уважаемый управляющий. Или, может быть, Хранитель? Где вы прячете некрасивую вздорную женщину Алису? Где начинается зеркальный коридор? Отпустите ее. Вы ведь говорили, что в моих строчках больше чудес, чем в божественных деяниях? Отпустите Алису, и я преподнесу вам все эти чудеса!

…Роза в хрустале была как кровавая рана. Алиса запнулась о нее взглядом и остановилась. Чудес — не бывает. И упаси нас Господь от таких чудес.

Рядом с розой на столешнице лежали общие тетрадки. Так, сказала себе Алиса, спокойно. Она прекрасно помнила каждую. Даже ту, которая сгорела в печке вместе с ядовитым бельтом. Когда она жила в другом мире. В доме Халька. Рукописи не горят?

А все возвращается на круги своя? В жилище мессира Яррана, случайного жениха?

— Феличе! — Колокольчик задребезжал, как пьяный, едва не теряя медный язычок, но Алиса этим не удовлетворилась. Прямо-таки заорала: — Феличе!!

Мажордом, как всегда, был где-то рядом. По крайней мере, появился очень быстро. Алиса указала на стол:

— Что это?

— Подарок, с позволения моны.

— Где вы это взяли?!

Еще секунда, и она вцепилась бы в ослепительную сорочку мажордома и начала его трясти. Но только прикусила ладонь.

— Они настоящие, мона.

Феличе взял несколько тетрадей со стола, протянул Алисе. Одна… нет, этой она не помнила. Да и не могло у нее такой быть — не по средствам провинциальной учительнице. Голубой тисненый сафьян, бронзовые накладки уголков, эмалевый медальон-кораблик в середине обложки…

— Чье это?

— Ваше, мона.

Кожа обложки была теплой на ощупь. А внутри — живые гладкие страницы. Совершенно пустые. Оставляющие на пальцах белую пыль от прикосновения.

— Маленькая…

— Вам не понравилось, мона?

— Что вы, Феличе. Очень!

— Тогда напишите что-нибудь. Все равно, что.

Алиса взглянула исподлобья и отчеканила:

— Я никогда и ничего больше не напишу.

Белая башня нависала над долиной, над одетым дюнами берегом. Оттого что стояла на горушке, казалась еще выше. Вьющаяся среди сосен дорога густо заросла хвойным молодняком, ежевикой и переплетенными травами, ею, видимо, не пользовались очень давно. Кони ступали медленно и осторожно — они запросто могли переломать ноги на такой дороге. Алиса зажмурилась и вцепилась в поводья — она всегда до обморока боялась высоты.

Вблизи было видно, что башня вовсе не белая, а скорее желтоватая, сложенная из булыжников и грубых плит, облизанных огнем. Пристройка к башне, которая только сейчас стала видна из-за старых ракит и тополей, вообще почти сгорела. Копоть покрывала стены, противно пахло мокрой золой. Запахи не успели выветриться, или — держатся годы? Балки обрушились, от дверей и окон остались только проемы. Поверху на карнизе проросли, кивали головками пышные ромашки. А внутри, кроме балок и битого кирпича, ничего не было.

— Что это? — спросила Алиса, опершись на руку Феличе и соскальзывая с седла.

— Церковь, мона. И маяк.

— Как это?

— Это еще до Одинокого Бога, мона. Вы слышали про Корабельщика?

Алиса неуверенно улыбнулась. Да, когда-то они с сестрой Сабиной придумали такую сказку. Не записали даже. Про запретное море и уплывшие в неизвестность корабли. И про человека, который однажды вернулся. Вот что напомнила ей подаренная Феличе тетрадь… Сон, книжный рынок, фолиант, который она взяла в руки, едва не уронив от тяжести… узоры и музыка, дорога в другие миры… Книга… выпуклый кораблик на бархатной синей обложке.

— Это сказка.

— Идемте, мона. — Он повел ее внутрь, аккуратно огибая кучи мусора. Алиса подняла голову: в башне не было перекрытий, она уходила вверх, сужаясь в перспективу, лестница вилась над головой — ажурная спираль в небо. В маяке — должен быть фонарь…

— Там каменная плита… была. На ней зажигали огонь.

— А теперь?

— Корабли почти не ходят. Волей Господней.

Его лицо зло дернулось. Впрочем, полумрак — может, кажется.

Они остановились возле мраморной чаши. К чаше вели ступеньки, в чашу набились земля и мусор, прошлогодние листья плавали по черной от грязи воде.

— Это не сказка, мона. Помните? «Каждый человек — это корабль».

Он свел над чашей ладони. Алисе показалось, он держит большой малиновый елочный шар. Такой, где дом и зима внутри, и если качнуть — пойдет снег… Нет, не так. Малиновые волны, и на них кораблик…

— Бери, не бойся.

Алиса взяла свет в ладони. Это только сон, подумала она. Мажордомы такого не умеют. Такого не бывает.

«Эта сказка, шарик хрустальный…» У нее в ладони лежала брошка — алый стеклянный кораблик с серебряной искрой внутри, с тысячей искорок от упавшего сквозь отсутствующую крышу луча.

— Все равно… я без него, без Халька, ничего не напишу, — произнесла Алиса упрямо. — Никому это не нужно.

Феличе сгорбился:

— Хорошо. Все будет, как ты захочешь. Я, Хранитель Кораблей, даю тебе в том свое слово.

…Алиса ходила по большому круглому покою, от стены к стене, как запертая внутри себя кошка. Она не помнила, как здесь оказалась, и покоя этого прежде никогда не видела, да и разглядывать не хотела.

Хорошо, что мебели мало, не наткнешься. И где-то на краешке сознания плавало изумление — покой огромный, на всю круглую башню, а потолок беленый и низкий. Впрочем, вскоре это тоже перестало ее занимать. В покое было окно. Возможно, не единственное, но это выделялось для Алисы — под окном стоял широкий стол с пачкой пергаменов, чернильницей и очиненными перьями. И кто-то — или что-то — очень настойчиво подталкивало ее писать. Наклонившись, Алиса вывела фразу: «По покою металась, все больше уставая, большая кошка», — но фраза поразила ее банальностью и была вычеркнута. Пергамен полетел в угол. Возможно, он очень драгоценный и за него можно купить две тягловые лошади и козу, но Алису никто не ограничивал. Швыряйся хоть до посинения. Все равно, глянув через минуту, найдешь на столе новую ровную стопку, перья очинены, а на концы насажены металлические оголовья. «Потрясатель копья, потрясатель пера…» — пробормотала Алиса, глотая слезы. Кошка рвалась наружу из глубины вод.

Минуло какое-то время. Она поняла, что сидит на высоком готическом стуле, между спиной и жесткой спинкой аккуратно вдвинута подушечка, а у левого локтя дымится чашка с горячим какао.

«Зеленый попугай сидел в клетке, — нацарапала Алиса. — Попугай большой, а клетка средняя, и непоместившийся хвост свисает наружу…» Этот попугай материализовался в голове, среди нарисованных прутьев — живой попугай. Неясно было, пугаться или смеяться, она резко перечеркнула написанное, и пергамен — разве такое возможно? — разорвался, повис клочьями плоти. Потом настала ночь. Во всяком случае, свечка светила прямо в глаза, шарик желтой волшебной пыльцы… а голова лежала в высоких подушках или на чьих-то коленях… рядом сидел с тетрадкой Феличе… да, она вспомнила! Ее тетрадка с корабликом. Она же осталась… там… у человека, про которого ей доказали, какая он сволочь. У нее же нет поводов не верить. «Сомнения порождают ересь, а ересь должна быть…»

— Записывай! Записывай!

Алиса никак не могла понять, кто это говорит. Не могла повернуть голову, и свеча горела — в лицо; и подушки… все тот же круглый покой. Маяк. При чем тут маяк?

— Говори. Не останавливайся. Говори.

Затухали молнии над Твиртове, захлебываясь дождем.

«Все души, что сгорели, вернутся из пепла… Все сказки… Несправедливо».

— Я… так… не хочу.

Распухший язык ворочался во рту. Алиса вдруг подумала, что разучилась говорить, и в пруду навсегда останется непослушная кошка, и Хальк…

— Хальк.

— Говори!

— По мосту…

— Дальше!

— Там мост… там мост из дождинок… из горьких детских слезинок…

Из радуг… из сонных звезд… из чаячьих спинок… мост…

Губы не слушались. Но слова… летели сквозь открытое окно… как теплые чаячьи перья. И очень хотелось, и немоглось заплакать.

— Пиши! Ну пиши же!

Майронис? Она сходит с ума.

— Прекратите это.

— Где? Где мой кораблик?

Алиса сжала в ладони леденцовую драгоценность и перевела дыхание.

— Дальше.

— Да. Сейчас.

В комнате порозовело. Словно разожгли камин. Или рассвет. Или — где-то далеко-далеко — пожар.

— …Прикоснуться не к небу, не к снам — щекой к твоим волосам.

Голос неожиданно отвердел, и Алиса сама удивилась этому. Бешеный бег коней, черен меча в ладони.

— Не знаю: к горю ли, к радости

Распахнулись Ворота Радуги!

Она еще успела увидеть, как Феличе шевелит губами, повторяя записанные слова.

Как это происходит? Просто приближается квадратное окошко. Как аквариум, где за толстой стенкой плавают чьи-то чужие мысли, поступки и дела. А потом приходит день, приходит срок, и истончившаяся преграда рвется или просто тает. И этот чужой мир — он уже в тебе, он — ты, и слова, проходя сквозь тебя, становятся плотью. Что в этом виновато — фаза луны, чужой незнакомый запах… это лишь толчок, возможность; но и врата, и привратник, и фильтр на этих воротах — ты сама. Ты решаешь, какие порождения выпустить в мир и облечь словами… И тусклая елочная игрушка вдруг взрывается радугой! И идут травяные дожди, и кто-то задыхается и умирает от счастья — от того, что тобою написано. Или от боли — а выбираешь ты. И сам взрываешься с придуманным миром, и вырваны с корнем нити марионетки… Но буря затихает, и моря возвращаются в свои берега, и твои врата к тебе закрыты, а костер, абсолютный текст, ждет. И ты бросаешь в него, как ветки, все, что можешь найти, вырвать, вынуть, извлечь из себя и из других — странный поворот дороги, и слезинку, и смешную детскую песенку… все, все падает в костер, и ты отдаешь, отдаешь иногда до цинизма, потому что и чье-то (может, и твое) последнее дыхание — тоже туда. Сломанная рука мертвого, стон отвергнутой любви… то, что не придумаешь ни за что и никогда, что должно быть истинно — иначе никуда не годится сотворенное тобою слово. А потом ждать, каждый раз боясь, что ничего не случится, что врат не будет.

Радуги сияли. Путались с пронизанным солнцем дождем. И небо было ослепительно синим и глубоким, и в нем плыли величественные, как на картинах Чюрлениса, воссиянные солнцем облака.

Мы, мы все были волшебными воротами, пусть калиточками, пусть щелочками из мира в мир, и когда кто-то из нас погибал — это как разбитый елочный шарик, мертвое чудо. Но мы были вместе, и радуги вскипали в поднебесье, и поили серый мир. Он глотал сотворенный нами разноцветный дождь, глотал беспощадно, но в этот раз, хвала Корабельщику, сумел напиться. Пей нашу кровь, пей нашу радугу — не жалко. Мы оторвем и раздадим кусочки души, все равно ее станет больше. Времена перемешались, и стоя на осколках, я дарю всем охапки сирени. Взахлеб. Радуги — полными пригоршнями. В небе — Врата!..

«Ваша страшная сказка становится нашей страшной былью, и вы думаете, я буду просто стоять и смотреть?..»

Хальк поймал себя на том, что опять беседует с придуманным героем. И у Феличе есть повод удивляться и спросить: разве он такой злодей? Он же никогда не пойдет на то, чтобы использовать женщину втемную. Даже для блага нации. Стоп, не было тогда такого понятия — «нация». И вообще что-то не так. А, поймал это Хальк, врет Хранитель, не могли Алису схватить в Эйле. В Эрлирангорде — запросто. Но между столицей и Эйле — сутки поездом… Паровоз в Средневековье, смешно… Тяжелая капля упала с крыши в выбитую под окном ямку. Сегодня проходят испытание будущие рыцари. С утра заявился совершенно злобный Гай и осведомился, неужли же, чтобы стать рыцарем, обязательно лезть в мокрую крапиву? А Ирочка уперлась в этих испытаниях и вечером станет изображать королеву-мать, лупить детей при свечках деревянным клинком по плечу и опоясывать ремешком с этим же мечом, привешенным к оному. Верх идиотизма. Хальк обещался написать жалованные грамоты… Пиши-пиши, художник, по линиям руки… что-то, не помню что, есть реальность, данная нам в ощущение. А если в ощущение дана нереальность, что тогда? Или грани сместились — и как повернешь… Что это он тут нарисовал? Хальк, отнеся на вытянутые руки, разглядывал вырванный из блокнота, измятый и немного обгорелый по краям листок: оградка, мраморная роза на камне. «До свидания, глупышка Икар. Вон над кладбищем кресты, словно крылья. Нас на нем похоронили с утра. Нас хотели завести, но забыли». Оптимистично и весьма жизнеутверждающе. Но почерк… загнутые кверху спятившие строчки. Через месяц она сама не могла прочесть, что написала. Но не было же у нее этих стихов!.. Нереальность в ощущение. Хальк высунулся под дождь. Особенно нетерпеливые оруженосцы, заране потирая голые локти и коленки, ломились к крапиве. Охота пуще неволи. Сказка… да. Одно дело, когда твоя сказка пусть за полустертой, но гранью. За окошком, за прогибающейся преградой. Пусть в снах. Пусть в неоживающих строчках. Пусть в почти не страшных картинках перед глазами. Но если она ломится в мир с упорством сбрендившего поезда? Как в старом фильме: ворвавшийся в квартиру паровоз. Рваная дыра в стене и тупое черное рыло среди сентиментальных кошечек. И что же мне делать со всем этим, Господи?! Впрочем, ты все равно не ответишь.

Глава 7

…Алисе показалось, что Феличе держит над ней зонтик, огромный, черный, на точеной деревянной ручке. Какие зонтики в пятнадцатом веке! Она потрясла головой и засмеялась. Дождь бил по растянутому между хвоями плащу, а пряди дыма, подымаясь кверху, закручивались и перемешивались. Временный привал. Что же ей объясняли? Что мир похож на дырочки от сыра, на решето? Что в заповедный город Руан-Эдер так же легко шагнуть, как на уступ Твиртове? Тогда зачем они едут под солнцем и под громыхающим летним дождем? И каждый вечер со зловещим постоянством (как в давно позабытом мире одной девушке — платок) приносят ей книгу с цвета слоновой кости страницами, чернила и очиненное перо.

— Государыня, — Канцлер, привстав на колено, держал сложенный из пергамена кораблик, — вам письмо.

Алиса улыбнулась краешками губ, развернула, и неровные строчки ударили по глазам.

«Алиса! Не знаю, где и когда отыщет Вас это письмо…» А потом она бездумно смотрела на свою пустую ладонь, из которой клюквенными ягодками выкатывалась кровь. Гэлад стоял на коленях рядом, чертыхался, пробуя перевязать… сетка царапин, словно Алиса разбила рукой окно. Но нет в этом мире оконного стекла! Из него только толстостенные цветные кубки и маленькие, кривые и страшно дорогие зеркала.

— Что это, Всадник?

— Мона… священники Кораблей называли это Вторжением.

«Рыцарь мой…» Алиса сперва не поняла, что буквы исчезают с листа. Вернее, впитываются в него, как кровь в бинты, а лист все такой же чистый и гладкий. И тут она осознала, что пишет в зыбком свете костра свое письмо прямо в таинственную книгу: ту самую, с корабликом на синей обложке. Она окунула перо в чернила и попыталась написать что-то поверх, на уже очистившейся странице. Не получилось. Чернила упали кляксой и скатились, как скатывается с листка дождевая капля. Государыня оглянулась. И увидела окаменевшего Феличе.

Письма Хальку и от него… свитки в кожаных футлярах, свернутый из листка голубок, исцарапанный буквицами кусок коры… «Рыцарь мой…» Странная дорога, промелькнувший витраж, мальчик в серой куртке возле холмика в траве, лежащая возле собака… рябина на снегу… взрытая подковами грязь… запах сена над заливными лугами, крупная водянистая звезда… город, похожий на сонного, позеленевшего от старости горыныча. Гребни крыш, запах смолы, навоза и меда. Город Эрлирангорд, без боя открывший свои ворота.

…Церковь была маленькая, домовая, в нее не поместилось и части войска, только магистры. Со стен поспешно отскабливали фрески, и из-под сползающих чешуек проступало другое — чей-то лик, ветошок, плачущие над крестом ангелы. И хрустальный кораблик-хорос позванивал на цепях. Вздымался хорал. «Господь, твердыня моя, прибежище мое…» Кружево высоких голосов и тяжелая с прозеленью басовая волна. Запах воска, запах ладана, в золотых ореолах свечи. Жар. Освящали оружие. А после в пустеющей церкви Алиса, шагнув к наалтарной чаше, пустила в воду свой кораблик, и он поплыл, отражаясь, гордо распустив малиновые паруса.

Алиса смотрела на Твиртове. В доме недалеко от цитадели решали, как ее штурмовать, магистры; висели над крышами Эрлирангорда паутинные радуги. А молний не было. Они захлебнулись в дожде. А может, в слезах и крови.

Нас не ждут ни почести и ни слава. А собственно, чего ждать от религиозной войны? Посланец — это короткая жизнь и часто позорная смерть. И в лучшем случае добрая людская память. Много? Мало? А разве у нее спрашивали, заставляя писать эту сказку? Майронис, седой предстоятель Кораблей, с кем-то ругался, когда Алиса жила у него, ругался с остервенением так, что нельзя было не услышать. С кем-то очень знакомым, а вспомнить не получается. Тот говорил:

— Не нужна мне сказка, если такой ценой!

А Майронис ответил:

— Мы свою сказку не выбираем.

Твиртове нависала над городом, уходя в голубое небо, пронизанное радугами врат, и в перистые облака. Твиртове казалась нереальной. Словно ее вот тоже выдернули из какого-то другого мира, из-под чужого неба… И Алиса совсем не удивилась, когда химеры стали с треском и грохотом выдираться из своих каменных гнезд…

Делегация состояла из двух обормотов — Кешки и Лаки. Остальные обормоты таились за дверьми, голосили шепотом и топотали, как нетрезвые слоны.

— Что? — спросил Хальк хмуро. Не хотелось ему сейчас видеть эти рожицы, вообще ничьи не хотелось. Попытка написать что-нибудь жизнеутверждающее обернулась ужасом броневой атаки, и герой — веселый мальчишка, вдруг понимал, что жизнь совсем не такая, как ему хочется, как обещали и как он привык верить. Чересчур много этих как… в конце концов, Хальк писатель, распутается в словах, просто все взаимосвязано. И только сирень в чайнике — приятно и, по крайней мере, красиво. Этот его герой, гимназист, собирался подарить сирень своей девчонке, ничуть не похожей ни на Алису, ни на Дани.

Мир в теплом круге настольной лампы был безопасен и прост. Часть стола, раскрытая тетрадь, ручка, небрежно брошенная на недописанную страницу. Хальк выцедил последние капли из проклятой антикварной чаеварки. Так станешь пьяницей. Рука дрогнула, и рубаху окропило вишневое. Банально до оскомины. А юноша уже сидел в вычурном кресле с атласной обивкой, подтянув к подбородку худые колени, ноги у него были чересчур длинные, едва поместился. Темно-русые волосы падали на лоб. Сидел, ласково теребя кортик в бархатистых ножнах. А рядом, на краю стола, стоял чайник — обыкновенный белый чайник, даже без цветочков: широкий носик, откинутая ручка. А из чайника лезла сумасшедшими гроздьями, пенилась сирень. Откуда? Выпускной бал, конец июня. Юноша усмехнулся серыми глазами.

— Ты забыл. Майнотская сирень цветет всегда. Кроме зимы, конечно, — уточнил он.

— Нет такого города — Майнот.

— Есть. Ты забыл.

Хальк задохнулся то ли от боли в голове, то ли от немыслимой надежды. Игла прошла через сердце, вниз, заставив похолодеть пальцы.

— Послушай.

Губы пересохли и не повиновались. Хальк покачал в руке чашку — она была пустой. Тогда он выволок из чайника сирень и стал пить из носика.

— Ты что! — возмутился собеседник. — Я обещал ее Лидуше!

Почему Хальку кажется, что перед ним мальчишка? Года на два младше, не больше. Молодой — он сам.

— Послушай. Я… предлагаю тебе сделку.

Юноша в кресле сощурился удивленно и недоверчиво:

— Разве ты дьявол?

— Может быть, это неправильно, — продолжал Хальк, стараясь не останавливаться, — может, ты проклянешь меня за это, но в той войне, что начнется завтра… выживешь ты…

— Ты что! — Двойник покрутил пальцем у виска.

— Не погибнешь… на болоте… Станешь взрослым, писателем.

Юноша крутанул кортик.

— Я стану морским офицером. Как прадед.

— И потом, потом ты найдешь одну женщину. Я не могу, а ты… у тебя получится. Правда, там другой мир, Средневековье. Но ведь писателю можно. Защити ее! Даже от меня, если понадобится, — сказал он, словно бросаясь в омут. — Ладно?

— Ну… — Парень выкарабкался из кресла. — Как я ее узнаю?

Я предал, сказал себе Хальк. Один раз, когда я был действительно нужен, когда мог спасти… Алиса, я тебя предал. Я и поцеловал-то Дани всего один раз. Или два. Совсем ненужную мне женщину. И опоздал. И чтобы исправить невозможную для исправления ошибку, я с тупым постоянством обреченного раз за разом спасаю тебя, Алиса, в сказке. Совсем не веря в то, что смерти нет. Совсем не веря, что в пустоте, в ничто рождается действительность, что Слово может стать Миром. И Христос и Корабельщик, обещая надежду, лгут одинаково.

— Даг, ты ее узнаешь. Узнаешь. Обязательно. Ее зовут Алиса. А, вот. Ты пройдешь по мосту. Я напишу, напишу про Мост, связующий берега и времена. Там будет маяк, такой, как здесь, только ближе к Эрлирангорду. Ну, тот, на который Алису привозил Хранитель. Чтобы подарить кораблик. Даглас, Даг, ну пожалуйста… Будь счастливей меня.

— Какое смешное имя… — Парень стоял, перекатываясь с пятки на носок, словно очень спешил и в то же время не мог уйти. Сгреб свою сирень, засунул в чайник. — Это я? Прости, я обещал, ребята ждут.

Будет лес. Осенние листья. Атака, в которой, кроме Дага, не выживет никто. Смешной, он похож на кузнечика.

Хальк очнулся. Было темно. От окна тянуло предутренним холодом. Хальк наощупь зажег лампу и увидел, что свечной воск закапал недописанную страницу.

Кешка и Лаки хором запыхтели.

— Александр Юрьевич. Ну, завтра последний день.

— А вы обещали!

— Что обещал? — поинтересовался Хальк неприветливо.

— Ну, обещали.

— Или говорите — или брысь!

Детишки убоялись угрозы.

— Обещали сходить на маяк! — дружно выкрикнули они. Взяли Халька в клещи и затараторили, не давая ему слова вставить. Что Ирина Анатольевна с девочками парадный ужин готовят, и никто не будет им мешать, и младший воспитатель гуляет где-то, а их и немного совсем, и вести они будут себя до отвращения хорошо, вот честное-пречестное слово!

— Мол-чать, зайцы! — Хальк положил руки им на плечи.

Чего киснуть, в самом деле, убивать невинных героев пачками. Уж лучше вправду сходить с детками на маяк. Последний день, и пусть уж утомятся и дрыхнут как суслики, чем устроят королевскую ночь и перемажут чужие простыни зеленкой. Хальк скорчил «педагогическое лицо», а потом неожиданно подмигнул:

— Ну, давайте. Одна нога здесь… Еда, одеяла. Собраться самостоятельно! Я проверю.

Кешка с Лаки порскнули ошалевшими воробьями, и за дверью раздался дружный радостный вой. Хальк не стал прислушиваться. С отвращением посмотрел на стопку исписанных листов. Герой был похож на него самого, только моложе и честнее.

Нельзя таких убивать. Феличе… Хальк пожал плечами. Они уезжают завтра, и плевать на все: и на игру, и на рыцарей, и на свою странную сказку.

Как-то так случилось, что на эту дорогу их не заносило. Все больше торчали в море, на полях с редиской и в прибрежном лесу, налегая на землянику, а теперь и на чернику, отчего языки делались, как у кумайских сторожевых псов, и заставляли Ирочку пугаться неведомой заразы. В начале были, конечно, сделаны попытки заманить к маяку Халька или хотя бы Гая… или сбежать самим. Но до маяка далеко, хватились бы непременно, и что сталось бы с беглецами — страшно и вообразить. Усыпанный меловыми камешками проселок тянулся среди негустого соснового бора, а потом по голому полю между двух придорожных канав, заросших бурьяном и всяким полевыми цветочками. Были они на удивление пестрыми, словно кто-то раскидал брызгами послегрозовую радугу. Хальк знал только некоторые: полевые гвоздички-«часики», высокий желтенький царский скипетр, кровавик и базилик. В бору воспитанники швырялись шишками, а тут Мета взялась плести венки, и ей дружно помогали, с корнями выпалывая стебли. Пришлось умерять ретивых. Под хитрый шепоток, спрятав руки за спину, Мета с невинным видом подобралась к любимому воспитателю, велела ему остановиться, нагнуть шею и закрыть глаза. Хальк оказался увенчан самым крупным и разлапистым венком, а детишки радостно завопили. Обижать Мету — себе дороже, пришлось терпеть. Хальк только потихоньку выдергивал из венка травинки и жевал на ходу. Будь он лошадью — умер бы от счастья. Прошло часа полтора, но развесистая белая башня все так же украшала горизонт. А они-то собирались скоренько добежать, осмотреть, поваляться на песочке, искупаться как следует и вернуться к обеду… Ничего, когда дети с ним, Ирочка не волнуется. Какая-то птица парила в вылинявшем небе, раскинув крылья. Ребятишки заспорили, сокол это или ястреб. Спорить они так могли до посинения, поскольку и того и другого видели разве что на картинках. Но по крайней мере, этот спор приятно разнообразил дорогу.

Мета, повиснув на Хальковой руке, начала энергичную историю о привидениях, Лаки попытался добиться какой-то информации о Краоне. В общем, Хальк не скучал. И почти вздохнул с облегчением, когда подошли к развалинам.

— Смотреть или купаться? — спросил он у своей армии.

Армия изжарилась и вспотела и большинством голосов решила лезть в море. Хальк приглядывал за ними, сидя среди обломков камней, прислонившись к нагретой солнцем кирпичной стене. Сами собой закрывались глаза.

— А вы чего не купаетесь? — Мета подскочила, забрызгав его водой с длинных волос.

— Не хочется что-то. В другой раз.

Мета посмотрела озабоченно и ничего не спросила. Тактичная девочка, спасибо ей. Мальчишки повели себя по-другому, подкрались, повисли гроздью и с воплями и пыхтением повлекли в сероватую соленую воду. Хальк боролся как лев, и в результате все оказались мокрыми с ног до головы и довольными, а рубашку и брюки пришлось разложить на камешках для просушки.

Над маяком кричали чайки. Ныряли, взлетали с серебристой бьющейся рыбой, и ни они, ни вопли резвящейся малышни не нарушали тишину. Странную, извечную, пропитавшую эти стены. Хальк тронул ладонью теплый кирпич. На ладони остался белый след.

— Аль Юрьевич? — Кешка снизу вверх заглянул ему в глаза. — Так полезем?

— А не боишься, что перекрытие рухнет? Или сов?

Кешка тряхнул шоколадными худенькими плечами:

— He-а. Я дворянин. Мне нельзя бояться.

— Ясно. — Хальк вздохнул. — Эй, компания! Оделись, обулись!

— У-у, — надулся Пашка Эрнарский. — А в маяк?

— Туда и идем. Не хочу, чтоб вы ноги посбивали.

Перекрытия внутри сохранились замечательно.

И винтовая лестница тоже. Дерево стало серебристым от старости, но даже не прогнулось, когда Хальк попрыгал и сплясал на нем. И все равно воспитатель обтопал каждую ступеньку, а задранные лица следили за ним с вниманием и — немножко — обидой.

— Безопасность — прежде всего, — назидательно сообщил Хальк. — Обедать будем наверху.

— Ур-ра-а!!

— К перилам не подходить!

Живой вихрь едва не снес Халька с лестницы. Воспитатель в чем-то даже понял Ирочку.

А внутри маяка было пусто и в общем-то неинтересно. Солнце сеялось сквозь узкие, лишенные стекол окна. Дети, отпихивая друг друга, выглядывали в них, ахали: «Усадьба! Как на ладошке! А море! Парус там! Не, чайка! Сам ты парус!» Потом поднялись к фонарю. Хрустальный, немного побитый шар все еще покоился на оси. Хальк объяснил, что внутрь вставляли сначала масляный, а потом электрический фонарь, а хрусталинки усиливали свечение. Предприимчивые детишки предложили прилепить на нужное место и зажечь свечку, и огарок сыскался в чьем-то кармане, но Хальк отговорил — все равно солнце, толку чуть. С ним согласились и, до опупения налюбовавшись окрестностями, спустились на ярус ниже обедать.

…и я понимаю, что сказка эта, тусклый елочный шарик с прочерками синих и малиновых молний внутри, для меня важнее, чем вот эта жизнь. Может, это неправильно, но иначе я не умею. Этот — необласканный радугой мир — для меня живой. Единственная моя сейчас реальность.

От всадников пахло страхом. Они — для того чтобы выехать из Хальковой страшной сказки — были чересчур уж настоящими. Порванные кольчуги, побитая кираса, у одного на перевязи рука. Запаленные кони. В потрепанных ножнах мечи. Глаз отсюда не было видно. Но Хальк знал, что живет в их зрачках: звериное, вызывающее жалость и ужасающее одновременно. Как застарелый запах крови от бинтов, муть, гной. Эти не боялись сами, но жажда, не утоленная ими, могла заставить убить. Некнижный, вот такой, овеществленный ужас. Дети, кажется, тоже почувствовали это и молчали. Смотрели на Халька. Всхлипнула, потерлась головой о его плечо Лизанька. Хальк осознал, что ищет, где им укрыться, или что-то, чтобы навалить на люк в полу. Полусумрачная зала была отвратительно пуста. И оружия никакого. Разве… битая бутылка против меча. Класс. А эти… солдаты… подъехали, медленно слезали с коней, устраивались под стеной. Мелькнула мыслишка: отдохнут и уедут. Так хотелось в это поверить! Затаиться и ждать. К закату о них начнут беспокоиться. Нет, учитывая мнительность и способность Ирочки впадать в панику — часа на два раньше. Глупо.

Что ему делать — с детьми за спиной? Выскочить:

— Я вызываю вас на поединок! Ценою — моя и их жизнь!

Он, в отличие от этих, железного меча в руках не держал. Да и полагаться на милосердие таких…

Теперь он жалел о прочности ступенек!

— Что же вы! — сверкнула глазищами Мета. — Выскочить — и в окошки. В разные стороны. Арбалетов там нет.

Хальк, прячась, выглянул: действительно нет. А я отвлеку их, выйду. На нем повисли гроздьями с двух сторон, на Мету посмотрели обвиняюще. Да, они худенькие, маленькие, пролезут в нижние бойницы, а воспитатель?

А он во все глаза глядел на того, с пораненной рукой. Вот где привелось встретиться. Ave, мессир де Краон, Одинокий Бог.

Ну вот, все просто. Аписа! Если, чтобы встретиться с тобой, нужно умереть, я готов.

Он повернулся к детям. Подмигнул как можно беззаботнее.

— Мета умница. Вы выскочите и побежите в разные стороны. За помощью, — уточнил он, подавляя бунт в зародыше.

Помощь… Полтора часа туда, полтора обратно. Гай, Ирочка, в лучшем случае управляющий с ружьем. Против этих всех.

— Ясно, дети?

Они смотрели. Может быть, все понимая и прощаясь. Потом, как мышки, посочились вниз. Слава богу, здесь никто не косил луга. Трава ему по грудь. А им — пожалуй, с головой. Побегут. Он помнил, как бегает, перебирая ножками, птичка коростель. Точно мышка пробежала. Только быстро-быстро колышется трава. Хальк тряхнул головой. Штопор лестницы. Парапет. «Анна! Анна! Не едут ли наши братья?!»

— Эй, Краон, поговорим?!

И все же его молитвы были услышаны. В облаке пыли приближалась погоня.

Женщина не скакала впереди всех — было видно, что она вообще совсем недавно научилась ездить конно. И над ней не развевалась орифламма. Только ветер рвал седеющие короткие волосы. И запрокинутое лицо стало намного старше — словно она прошла дорогами всех их сказок. Хальк видел ее лицо так отчетливо, будто между ними были не три яруса башни, будто они стояли — дотянуться рукой.

— Алиса!!.

Ветер сорвал слова с губ, донес. Адепты, возившиеся под стеной, обернулись.

Двери… двери внизу, тяжелые, запертые на засов… продержались. Летя в щепы под мечами.

— Сто-ять! — Краон тяжело выпрямился. Под приделом арбалетов, зная, что не уйдет. Кешка выскочил, как Пилип из конопли, повис на шее у кузена. Так Хальк и чувствовал, без этого не обойдется. Но машкерад! Кольчуга, поножи, латные перчатки. Черт, это же настоящее все! Это не из музея, не синематограф.

— Алиса! — заорал Краон. — Алиса! Иди сюда. Одна! Можешь с мечом, — видимо, он усмехнулся. — Все — стоять! У меня заложник!

Хальк испытал настоятельную потребность всадить бельт ему в задницу. Хотя бы кирпич! Зашарил рукой по парапету. Как назло, ничего не попалось. Хальк перегнулся вниз, чтобы лучше видеть.

— Т-ты, ведьма! — проорал Краон. — Ты еще помнишь, что такое порох?

Алиса сползла с коня. Словно была ранена или очень устала. И сделала шаг к нему. Подняла голову. Взгляды ее и Халька встретились. Она сделала еще шаг. Да что ж это! Удержите же ее! Вы мужчины или кто?!

— Феличе! — заорал Хальк. — Не пускай ее!

Они окаменели. И адепты и, стало быть, Круг.

— Канцлер!

У того рука в перчатке слиплась на поводьях. Каждая жилочка ныла, но он тоже закаменел. Воздух дрожал. Воздух срывался то грозой, то радугой. Сумасшедшее лето. Сколько мне лет? Девятнадцать?

Алиса шла. Да что я, помереть должен, чтобы ее остановить?!

— Слушай, — сказал Краон. — Я Бог, и я еще раз предлагаю тебе выбор. За его жизнь. Слово дам, что не буду преследовать. Можешь его забрать. И жить долго и счастливо, и умереть в один день. Зачем тебе это королевство? Эти марионетки? — Он кивнул на остальных. — Они же все придуманы. Мной и этим. — Он обернулся на Халька. — И ты тоже. Ты мертва. А он трус. Он мог тогда меня остановить.

За спиной Алисы полыхнула радуга. Женщина шла.

— Дура! — закричал Хальк. — Не иди! Не смей ему верить!

Море ударило в подножие маяка. Рассыпалось солеными брызгами. Алиса была совсем близко от Краона — на расстоянии меча. Хальк вскочил на парапет. Головы задрались к нему, кто-то тоненько ахнул.

Сказку вам?!

Он ступил на стеклянный прогнувшийся воздух. Мостик. Росинки. Чаячьи перья. Смерти нет.

Сзади полыхнуло, опалило затылок. А под ногами… рельсы. Две колеи среди изумрудной травы. Руда. Кровь. Блестящие полосы, две параллельные прямые, соединяющиеся в бесконечности.

Гомель, Беларусь

Дмитрий Ватанин

Буди во мне зверя

Этот мир был любопытнее предыдущего. Кто бы мог подумать, что возможно настолько гармоничное сочетание среднерусской равнины с южноамериканскими джунглями. Недаром профессор Исайченко, светило земной науки, часто наведывался в дебри Амазонки с экспедициями. Никогда еще мне не приходилось видеть человеческого сознания с таким причудливым пейзажем. В прошлый раз пришлось утопать в снегах, благодаря известному физику из Сыктывкара. Полгруппы померзло за каких-то два часа. А тут, считай, условия идеальные.

Но красотой нам насладиться не дали. Вместо ласкающей глаз зелени леса и нежного солнышка привыкаем к сумраку холодной пещеры. Мы обвалили потолок перед выходом и теперь наслаждаемся кратковременной безопасностью в этой мышеловке. Нас пятеро: четверо мужчин и одна женщина. С собой не то что оружия, даже одежды нет — в погружение ничего брать нельзя. Такова природа эгодайвинга.

Два пришельца с той стороны методично разгребают камни и время от времени шипят что-то друг другу. Вообще-то мы хотели обрушить потолок на них. Если бы завалило хоть одного, с выжившим можно было бы попытаться справиться. Сбить с ног, накинувшись всем сразу. Двоих-троих он в таком случае если не убьет, то покалечит, но оставшиеся, скорее всего, свернут ему шею. Умные твари разгадали нашу задумку и в последний момент выскочили из-под обвала. Теперь у нас шансов нет. Раскопают и разорвут на мелкие куски. Мы это понимаем и нервничаем — каждый по-своему.

Новичок, Саймон, все время вертит головой. То ли в поисках выхода из пещеры, то ли просто из любопытства осматривает новый для себя мир — внутренний мир человека. Впрочем, даже если мы и нашли бы лазейку отсюда, Саймон в нее вряд ли бы протиснулся. Он боксер-тяжеловес, а значит, в нем никак не меньше ста двадцати килограммов, и габариты соответствующие. Неплохой парень, здорово держится. Говорят, что характер Саймон унаследовал от дедушки — вождя индейского племени.

Вера ходит туда-сюда вдоль завала и прислушивается. Нервы у нее явно на взводе. Ей хочется поскорее броситься в драку, а не сидеть без дела. Помню, около года назад стал свидетелем того, как какие-то накачанные шпанята призывного возраста попробовали внаглую сесть за Верин столик в летнем кафе. Мол, вали отсюда, пышка. Им было невдомек, что перед ними чемпионка мира по дзюдо. Двоим пришлось вызвать «скорую». Остальные, как выяснилось, неплохо бегали.

Совсем по-другому ведет себя Камацу. Как и положено настоящему мастеру, он абсолютно спокоен. Сидит себе на коленях, словно на чайной церемонии, и поблескивает щелочками глаз. Маленький худой японец — самый сильный боец в нашей команде. В спаррингах с ним мне не помогают ни годы занятий самбо, ни преимущество в физической силе. Хватка у него стальная, а движения молниеносные.

К сожалению, пришельцев нашими умениями в драке не впечатлить. Мы для них — мальчики для битья. За исключением Веры, конечно. Впрочем, пришельцы полов у людей не различают и убивают, не разбирая, кто мальчик, а кто девочка. При огромной физической силе и солидных размерах чужому не составляет труда прикончить любого землянина. Час назад двадцать пять человек схватились с шестеркой чужих на равнине перед входом в пещеру. После боя осталось пятеро против двоих. Вот такая невеселая арифметика.

Пятый участник экспедиции, проводник Илья, в драке бесполезен. Он свое дело сделал — вывел группу к Точке Входа. Вот она, в конце пещеры, — слабо пульсирующая красным сфера диаметром чуть больше двух метров. Илья уставился на светящийся шар и не отводит глаз. То, что для нас, бойцов, просто объект, вверенный для обороны от чужих, для нашего проводника объект исследования. Даже сейчас, будучи на волосок от очередной смерти, Илья изучает загадочные переливы на поверхности сферы.

— Вот как сознание выглядит… — задумчиво протянул Саймон, тоже глядя на Точку.

Новобранцам перед погружением, как водится, ничего толком не объяснили. Илья не мог упустить возможности для демонстрации своих познаний и начал маленькую лекцию, которую бывалые бойцы уже выучили наизусть:

— Сознание — это весь мир, в котором мы сейчас находимся: и пещера, и равнина снаружи. Если быть точным, то мы в предсознании. Это своего рода прихожая для погружения. А Точка Входа — дверь внутрь личности. Там все как на ладони: можно увидеть ход мыслей, потрогать эмоции, рассмотреть воспоминания детства.

— Ты туда ходил?

— До появления чужих только тем и занимался. Душевнобольных лечил. Теперь вот только в предсознание группы вожу.

— А эти, — Саймон кивнул на завал, за которым копошились пришельцы, — как сюда попадают?

— До сих пор толком не понятно… — вздохнул Илья. — Каким-то образом устанавливают на расстоянии ментальный контакт между человеком и кем-то из своих. Два предсознания образуют единое пространство с двумя Точками Входа. Одна человеческая, другая — чужая. Ну а потом в предсознание чужого забрасывают своих эгодайверов. Так и встречаемся. Если, конечно, успеваем человека, впавшего в кому, до Института довезти и свою группу закинуть за те несколько часов, что нужны для установления контакта. Что дальше — ты сам видел.

Саймон покачал головой, вспоминая недавнюю бойню:

— И вот так каждый раз? Они нас… ну, бьют…

— Был один удачный выход, месяца два назад. Пришельцы маловато дайверов забросили, а мы, наоборот, на полную катушку, сколько сознание вместило, человек сорок. Наших дайверов все равно перебили, конечно, но у одного парня получилось в разгар боя прокрасться к Точке Входа чужого и дальше, в сознание. Представляешь, сколько данных мы тогда получили?

— Теперь мы все про них знаем?

— Не все, естественно. Точно знаем, что этих тварей немного, несколько тысяч. Их выжили с родной планеты более технически развитые виды, и теперь они странствуют. Корабль сейчас где-то в пределах Солнечной системы. Атакуют в основном ученых. Пока не ясно зачем. Может, новая форма промышленного шпионажа, может, что-то большее. Неужели вам не объясняли?

— Да нет, говорили. Просто я как-то не поверил. Думал, для поддержания духа… Ну, пропаганда, что мало их…

Снаружи с грохотом сползла груда камней. Мы вскочили на ноги, готовясь к схватке, но преграда устояла. Чужие продолжали разгребать завал.

Вера проворчала, усаживаясь на пол:

— Господи, как умирать надоело. В семнадцатый раз уже…

— А что чувствуешь, когда умираешь? Там, в физическом мире… После выхода.

Саймон спросил только сейчас, хотя его, новичка, этот вопрос не мог не интересовать.

— Боль, — ответила Вера спокойно, — много боли. Хуже всего, если здесь руку или ногу оторвут. Глазами видишь, что все на месте, а боль жуткая! В первый раз у меня две недели ушло на то, чтобы прийти в себя.

— Привыкнешь, — вступил в разговор Илья. — Я так много раз погибал, что фантомные боли исчезают через пару дней, на третий могу снова погружаться. Ко всему привыкаешь.

Минут десять все молчали, затем Саймон спросил:

— Неужели по-другому нельзя? Ну… не голыми руками драться.

— Саймон, если бы можно было сделать что-то более эффективное, то сделали бы! К сожалению, мозг не обманешь. Можно сколько угодно уговаривать себя, что ты большой и сильный, но во время погружения все равно окажешься таким, какой ты есть. А оружие, сам понимаешь, с собой не возьмешь.

— Не знаю… драться с этими тварями голыми руками глупо, — Саймон покачал головой.

— Не сдавать же профессора без боя, в самом деле? — Веру начал раздражать настрой малоопытного Саймона. — Наши фантомные боли — ничто по сравнению с тем, что грозит ему.

Илья откинулся на спину, беззлобно выругался и произнес:

— Эх, природа-мама, на кого ты нас такими слабыми сделала? Не представляю, как наши предки выжили в далекие времена…

— Как-как… головой думали, вот и выжили. На Земле всякого зверья полно водилось. И с этими справимся…

Интересно, Верка сама верит в то, что говорит?

— Вот только проблемка маленькая есть, — произнес Илья в потолок. — Они разумные. Не глупее нас, при этом в свалке один десятка людей стоит… Мы без своих орудий никто. Безволосые обезьяны.

— Илья. Зачем этот разговор?

Полный спокойствия голос Камацу предотвратил назревавший спор, совсем неуместный сейчас. Я и сам подумывал вмешаться, но японец опередил. Илья пожал плечами. В пещере снова наступила тишина. Только сыпались камни по ту сторону завала. Чужие копали беспрерывно.

Саймон запел что-то заунывное, явно не на английском. Должно быть, на языке индейского племени, откуда он родом. Камацу, Илья, Вера и я молча слушали. Индеец сидел с закрытыми глазами и раскачивался, словно в трансе. Я тоже закрыл глаза и слушал. Не знаю, как долго он пел. Минуту, две, пять…

— Саймон?! — Верин возглас раздался, как только оборвалось пение.

Саймона в пещере не было, зато на полу сидел филин. Птица обвела нас немигающим взглядом янтарных глаз. Никто не проронил ни слова, но выражения лиц были достаточно красноречивы. Камацу, обычно воплощение невозмутимости, и тот сидел раскрыв рот. Пауза длилась секунду, затем филин исчез, и перед нами снова оказался Саймон, улыбающийся как ни в чем не бывало. Первой из ступора вышла Вера:

— Как это ты?

— Я всегда был птицей, — гордо заявил Саймон. — Мое индейское имя — Серый Филин. Племя верит, что у каждого есть свое животное. Раньше я только разговаривал со своей птицей, а здесь смог принять ее облик!

— Ты можешь стать кем-нибудь другим? Леопардом? Или тигром? — поинтересовался практичный Камацу.

— Еще лучше — слоном! — Илья, кажется, не шутил.

— Нет. Я — филин.

— Жаль… слон бы нам не помешал.

— Мы в следующий раз можем взять с собой кого-нибудь из соплеменников Саймона, — предложил я. — Какого-нибудь Пятнистого Ягуара. То-то чужие удивятся.

— Зачем ждать следующего раза? — удивился Саймон. — Давайте посмотрим на ваших зверей.

— Но мы не индейцы… — растерянно произнесла Вера.

— То, что вы не верите в своего зверя, не значит, что его нет.

Спорить с Саймоном никто не стал. Идея принять звериный облик казалась чертовски привлекательной. Всем хотелось заполучить для предстоящей драки когти или зубы. Илья, как настоящий ученый, вызвался попробовать первым. Саймон сел напротив него и начал объяснять:

— Закрой глаза. Дыши ровно. Представь себе логово, где живет твой зверь. Расщелину в скале, лаз под землю, дупло или нору. Какой угодно выход из темноты на свет.

Я попытался вообразить, как выглядит звериное логово. Ничего, кроме выхода из пещеры, где мы сейчас сидели, в голову не лезло.

— Выход из логова темен. Жди. Вглядывайся во мрак. Там — тот, кого ты знал всю жизнь. Там тот, кто ты есть. Зови его. Будь настойчив. Сейчас он выйдет. Жди, пока не сможешь различить его облик, услышать дыхание, поймать взгляд…

Я старался выполнять все указания, которые давал Саймон Илье, старался изо всех сил, но ничего не происходило. В голове вертелась мысль, что у нас ничего не получится. Вдруг этот фокус под силу только народам, не потерявшим связь с природой?

— За-ши-бись! — Верина саркастическая ремарка прервала мои старания.

Я открыл глаза. Симпатичный черный котик, кажется бурманской породы, испуганно таращился на нас снизу вверх. Чего мы ждали от ботаника-проводника?! Что он в тигра превратится? Илья с удивлением осмотрел свои лапки и пушистый хвост. Озадаченная мордочка выглядела бы забавно при других обстоятельствах.

— Теперь мы точно их порвем…

— Не паникуй, Вера! — оборвал Камацу. — Саймон, продолжай с оставшимися.

— Простите, — виновато сказала дзюдоистка. — Давайте начнем сначала.

Мы уселись перед Саймоном, закрыли глаза и снова принялись слушать его ровный голос. Индеец подобрал с пола камешек и принялся ритмично ударять им о пол. Многократное эхо вторило каждому удару. Звонкий стук камня о камень помогал сосредоточиться, не давал отвлечься на шум, который производили чужие.

— …Смотри в темноту. Зови своего зверя. Проси у него помощи. Не стесняйся. Он — это ты. Ты — это он…

Могу поклясться, что именно после этих слов я увидел слабые искорки в темноте воображаемого логова. Два внимательных глаза. Мгновение казалось, что ОН сомневается, выходить ли ко мне. «Выйди! — мысленно завопил я. — Ты мне нужен!» Наконец массивный силуэт колыхнулся мне навстречу.

Я не успел его толком рассмотреть: меня что-то ударило по голове. Потолок! Я взирал на своих сотоварищей с высоты в полтора раза больше собственного роста. Саймон продолжал плавно раскачиваться, ритмично клацая камешком о пол пещеры и монотонно напевая. Камацу и Вера сидели закрыв глаза. Только Илья в теле черного кота восхищенно рассматривал меня, чуть склонив голову набок.

Я попытался поднести руки к глазам. Бурые мохнатые лапы с мощными когтями предстали взору. Медведь!

По пещере разнесся могучий львиный рык. Верка с интересом смотрела на свою шкуру цвета выжженной саванны и пробовала огромные когти, то выпуская, то пряча их. Хвост с пушистой кисточкой подергивался от восторга. Верка осмотрела мое новое тело. Наши взгляды встретились. Кажется, она мне улыбнулась.

В этот момент камни в завале зашевелились, и показалась морда чужого. Пока только челюсти, усыпанные треугольными зубами, и раздувающиеся от напряжения ноздри. Чужой яростно мотал головой, пытаясь протиснуться внутрь. Камни осыпались, проем стремительно увеличивался. Я оглянулся. Саймон что-то шептал на ухо Камацу. Японец раскачивался в трансе. Бой придется начинать вдвоем с Веркой. От Ильи пользы ждать не стоило, останься он и в человечьем теле… Кстати, а как обратно человеком становиться? Неважно! Надо действовать.

Удара такой силы чужой явно не ожидал. Он вылетел из узкого прохода, как пробка из бутылки, сшибив по дороге своего сородича. Вот это силища! Я с уважением посмотрел на свою лапу. Верка нетерпеливо рыкнула. Она права, нечего ждать. Я всей массой навалился на остатки завала и обрушил груду камней наружу. На меня растерянно смотрели чужие: два полутораметровых ти-рекса. Сильные задние лапы, мощный хвост, коротенькие верхние конечности с острыми когтями, шершавая серая кожа и массивная голова. В каждом килограммов двести минимум.

Не давая ящерам опомниться, я взревел во всю глотку и бросился вперед. И они побежали! Первый раз в жизни я увидел, что они могут бояться. Мешая друг другу, чужие кинулись к выходу из пещеры. Я настиг их на границе, где полумрак сменялся солнечным светом. Втроем мы вывалились на траву перед пещерой. Одного я придавил своим весом к земле так, что он не мог пошевелиться, а второго отбросил ударом лапы. Отлетев, тот ударился головой о камень и попытался подняться на ноги. Желтая молния метнулась из-за моей спины, и через секунду из разодранной львиными зубами глотки донесся предсмертный стон. Верка выпустила из челюстей конвульсивно дергавшееся тело и вопросительно посмотрела на меня. Я привстал на задних лапах и с размаху навалился передними на голову своего чужого. Череп ящера треснул как орех.

О, это великолепно — быть зверем! Дать волю дремавшему инстинкту. Довериться своей ярости. Вспомнить только! Сколько раз я умирал от челюстей и когтей чужих? Тридцать? Тридцать пять? Теперь мы с вами посчитаемся, твари!

Я брезгливо вытер окровавленные лапы о траву. Подошел к Верке. Львица сидела не шевелясь, глядя куда-то в сторону холмов. Хвост непрерывно хлестал по бокам. Спросить, в чем дело, не представлялось возможным. Медвежья глотка не приспособлена для речи. Я сел рядом и стал ждать.

Их пришло два десятка, не меньше. Чужие сначала собрались на пологом холме, метрах в двухстах. Рассматривали нас, тела своих собратьев. Шипели о чем-то между собой. Затем решительно направились все вместе в нашу сторону. Черт возьми! Опять придется умереть. Я так надеялся, что череда неудач прервется. Расстояние между нами и ящерами сокращалось. Нестройный топот когтистых лап дополнялся присвистом дыхания из множества глоток.

Я уже намечал себе первого противника, когда небо упало на землю. Во всяком случае, именно так мне показалось. Что-то массивное и неуловимо стремительное рухнуло сверху на чужих, разметав их в разные стороны, как щенят. Земля колыхнулась под ногами. Дохнуло жаром. На склоне холма, возвышаясь над моим медвежьим ростом, блестело крупной желтой чешуей змееподобное тело дракона, ожившая картинка из восточного календаря! Не зря Камацу так долго искал свой новый облик. Зверь оказался что надо! Уцелевшие пришельцы пытались бежать, но дракон неумолимо их настигал. Я зачарованно смотрел, как ящеры превращаются в бесформенную массу под ударами чешуйчатых лап. Рядом со мной тихо опустился на землю филин.

К нашему выходу из погружения в лабораторию сбежался почти весь персонал института. Я уже не говорю о наших боевых товарищах. Таких аплодисментов, наверное, не собирали даже «Битлз».

— Завтра мы будем на первых страницах всех газет, — сказала Вера по пути на пресс-конференцию, после того как мы избавились от проводов и приняли душ. — Интересно, сам профессор помнит, что случилось в его сознании?

На вопрос ответил провожавший нас в пресс-центр замдиректора института:

— Ничего он не помнит. Знаете, что он первым делом сказал, когда вышел из комы?

— Поинтересовался, где он? — предположила Вера.

— Если бы! Он первым делом заявил обалдевшему лаборанту: «И в конце концов, когда мне подадут ужин?!»

Ванкувер, Канада

Татьяна Томах

Танцы над пропастью

…С тех пор ритуал выбора вождя в племени Охотников За обогатился еще одним испытанием. Странным испытанием. Почти никто не мог понять, как Патриархи определяют победителя. Случалось, они отвергали нескольких претендентов подряд и выборы вождя приходилось начинать с самого начала.

Возможно, причина была в том, что юноша, отплясавший танцы над пропастью со всеми соперниками и теперь отделенный от повязки Вождя последним испытанием, не всегда понимал его суть. А возможно, патриархи просто не умели сделать смысл предстоящего прозрачным. Или не хотели. Патриархи — хранители традиций, и это их право. А право Вождя — менять традиции. Впрочем, необходимость изменений признавали и сами Патриархи. Как это ни странно.

— Слушай, мальчик, — говорил старейший Патриарх, опираясь морщинистой ладонью о плечо юноши. — Человек и его душа не есть единое целое. Когда человек спит, его душа иногда превращается в птицу и может облететь полмира. А потом возвращается обратно.

— Или не возвращается, — перебивал юноша, если он был не слишком вежлив. Имея в виду умирающих во сне. И сумасшедших.

— А иногда она превращается во что-то другое. — Взгляд патриарха, рассеянно блуждавший по вершинам гор, при этих словах неожиданно падал на лицо юноши. Как орел, пытающийся закогтить ягненка. — Например, в Он-Я самого человека. В двойника. Самого опасного врага. Иногда Он-Я берет оружие и становится на твоем пути. А когда путь — скользкое бревно над пропастью, по которому может пройти только один… Ты понимаешь, мальчик, что тогда может произойти с теми, кто идет за ним следом?

Тут патриарх обычно замолкал, снова отводя взгляд в сторону и позволяя юноше поразмышлять. Если тот размышлял слишком долго и никак не мог додуматься, что уже сказано все и настало время действовать, Патриарх легонько подталкивал юношу к ощерившейся оскалом пропасти.

— Вождь должен уметь побеждать своего Он-Я. Иди, мальчик. Покажи, как ты умеешь это делать.

* * *

Старик потрогал голой ступней воду. Теплая. Озеро было мелким, солнечные пятна бродили по желтому дну. По колено, не глубже. Старик осторожно шагнул вперед. Теплый ил немедленно просочился между пальцев, щекоча кожу. Захотелось засмеяться. Старик спохватился, поджал жесткие губы, уже давно отвыкшие от улыбок; неприязненно покосился назад. Младший сын почтительно стоял на расстоянии тени. Как и положено. Молодой вождь. Хм. Никто не сомневается, что он победит в состязаниях. Да и сам он, похоже. Вон, даже сейчас — покачивается на одной ноге. Тренируется. Старик попробовал было пристыдить сам себя. Хороший мальчик. Ловкий, сильный. Красивый. Говорят, вылитый отец (то есть старик) в юности. Чтит традиции. Уж он не выкинет что-нибудь типа того, что полоумный Ан. Хм. Старик опять сморщился, как будто сдуру укусил кислючее яблоко, которое годится в еду только запеченным с тушками жирных, летних зайцев.

Стрекоза присела на толстый лист кувшинки в полушаге от старика. Покачала голубым стройным тельцем, посверкала крылышками и опять заскользила в сторону.

Пора. Уже давно пора. За последние три луны он отверг не меньше четырех дюжин вполне подходящих мест. У подножия Серых гор ему было слишком мрачно; в Долине Сухой воды — слишком скучно; на излучине полноводной Ирки — много мошкары. Не мог же он просто сказать им, что не хочет умирать. Скоро они перестанут его слушаться. Это было несправедливо. Он привык, что все всегда повинуются ему. А теперь он должен повиноваться сам. Традициям, которые всю жизнь заставлял своих людей соблюдать.

* * *

— Ты пойдешь с нами, Ан? — Он старался смягчить голос, ласково заглядывая ему в глаза. Ан был хорошим охотником, его не хотелось терять. Ан покачал головой. Он почти все время молчал. И отводил взгляд в сторону. Туда, где на корточках покорно сидел отец Ана, теребя пояс с пятьюдесятью узелками. Отметками прожитых весен.

— Его время пришло. А ты не должен торопить свое. — Ан молчал. — Таковы традиции, Ан.

— Значит, это плохие традиции, Вождь. — Он наконец поднял глаза, и, наверное, в его глазах было что-то, заставившее теперь замолчать Вождя.

* * *

Теплая вода покачивалась возле костлявых колен, ласково гладила обветренную кожу. Здесь. Если он хотел найти место — это именно здесь.

— Уходи. — Он даже не стал оборачиваться. Зачем? Чтобы увидеть, как на лице младшего сына недоумение сменяется восторгом, а восторг стыдливо прикрывается почтительностью. — Уходите все. Немедленно.

Он опустился на дно, скрестив ноги и подняв облако золотистого ила. Теперь вода колыхалась на уровне груди. Еще чуть ниже. Какая разница, как это произойдет? И где? Наверное, это не важно. Глупо выбирать место, где собираешься умереть. Важно — когда. Старик рассердился сам на себя. «Я не хочу умирать. Должен, а не хочу». Он привык побеждать. Врагов. Непогоду. Склоки между кланами. Теперь ему нужно было победить самого себя. Он должен был захотеть умереть.

Он заставил себя не оборачиваться. Только покосился назад — посмотреть на младшего сына, поставившего на берег чашку с водой. Последний дар племени. Глупо. Оставлять воду на берегу озера. Традиции. Старик следил за сыном краем глаза. «Похож на меня». Нет. Он опять рассердился. Дернул рукой, по воде скользнула рябь. «Отражение». Старик посмотрел на свое разорванное в клочья лицо в воде. «Они видят в нем мое отражение. Семь кланов грызлись друг с другом, пока я не… Глупый мальчишка разрушит все, что я сделал». Ему захотелось выпрыгнуть из воды. Он еще мог успеть их догнать. «Я ваш вождь. Я! Да, плакальщицы уже отрыдали на моей пятидесятой весне, мои дети одели траур. Я сам завязал этот дурацкий пятидесятый узелок на своем поясе. Может, мне надо было время от времени развязывать узелок-другой? У меня еще много сил, и я…» Губы старика дернулись. Ну совершенно как старый Як. Весен пятнадцать назад.

* * *

Жилистый Як рычал и кусался, как зверь. Четверо охотников за Луной еле скрутили его.

— Я еще могу охотиться, вы, идиоты! — кричал он, и жилы вспухали на покрасневшей шее. — Я могу драться!

— Твое время, Як, — спокойно сказал ему Вождь. — Твоя пятидесятая весна была две луны назад. Ты до сих пор не выбрал место. Я назначаю тебе это.

Як зарычал и плюнул в его сторону. Его пришлось так и оставить — связанным, в тени высокой Серой горы. Рядом с выбеленным временем черепом его отца, который когда-то тоже выбрал это место. Сам, в отличие от Яка.

— Не оставляете меня! Не оставляйте! — В далеком, уже еле слышном крике Яка было отчаяние. И кажется, слезы. Племя уходило не оборачиваясь. Следом за Вождем.

* * *

Другие были более покладистыми. Уважали традиции. Старик прикрыл веки — сухие полупрозрачные полоски кожи. Как у больной птицы. Откинулся, опираясь затылком о глинистый берег. Вода шевелилась уже возле подбородка. Глубже. Он пытался вспомнить, откуда взялись эти традиции. Неужели он сам их придумал? Нет. Нет? Но он их поддерживал. Это точно.

* * *

Старый нож, которым так удобно свежевать оленей, мягко вошел в живот молодого Охотника за Солнцем. Серые глаза под белесыми бровями расширились. Мальчишка. Ровесник.

— Ты говорил — друг… Ты говорил… — Глаза были удивленными. Остальные Охотники смотрели молча и неподвижно.

— Так будем с теми, кто нарушит традиции. — Молодой вождь отвернулся. Его губы дергались, но рука, выдернувшая из тела нож, почти не дрожала. Потом он долго отмывал в ледяном ручье пятна липкой крови. И никак не мог отмыть. Их общей крови. Светловолосый юноша был его побратимом. Лучшим другом. И единственным, кажется.

* * *

Еще глубже. Вода была теплой. Обнимала, гладила. Смерть? Это смерть? Такая нежная, такая податливая… Нужно только вдохнуть. Глубже.

Он никогда не думал о том, как выглядит смерть. Видел ее на лицах других — да. На удивленном лице юного Охотника за Солнцем; на разрубленном боевым топором лице своего первого врага; на спокойном лице полоумного Ана. Но старик никогда не думал, как может выглядеть его собственная смерть. Потому что смерть — это поражение, а старик привык побеждать. Всегда. Всех. И теперь, когда смерть уже тянулась к его губам поцелуем тихого озера, он все еще хотел победить.

Когда она совсем приблизилась, погладила теплой водой щеки, старик разглядел. У смерти оказалось лицо его собственного сына. Лицо стариковой юности. «Я должен быть вождем, — сказал старик в это лицо. — Я!»

Танец над пропастью. Ритуал выбора вождя.

Он должен драться. Так, как не дрался никогда в жизни.

Насмерть.

Насмерть. Со своей смертью. С самим собой. С юностью, не желающей умирать. Со старостью, которая тянется пересохшими губами к смерти. С глупым вождем, привыкшим всегда побеждать.

Он толкнул свое сопротивляющееся тело навстречу нежно плещущейся смерти.

Глубже.

* * *

— Так ты пойдешь с нами, мальчик? — Старший Охотник за Ветром говорил мягко, но уже начинал сердиться.

— Там мама. Там. — Рука мальчика метнулась вправо. Потом влево. Ему хотелось заплакать. Дрожь колотила его худое тело от макушки до пяток.

— Слушай, мальчик. Мы не пойдем искать твою маму неизвестно где. Может, она уже умерла. Старики и больные не должны мешать племени идти дальше.

Наверное, он должен был вернуться. Он обещал маме, что вернется за ней. Он дернул плечом, высвобождаясь из-под тяжелого плаща Охотника. Ледяной ветер сейчас же ожег ему спину.

— Так ты идешь с нами, мальчик?

* * *

Он должен вернуться. Вывернуться наизнанку. Вернуться. Он замолотил руками, вспенивая воду. Вынырнул, тяжело дыша и отплевываясь.

Над озером поднимался пар. В камышах кричали потревоженные птицы. Утро. Он проспал — под водой?! — всю ночь?

Он потрогал шевелящуюся поверхность озера. Опасливо. Как зверя. И замер. Рука была не его. Незнакомой. Без морщин, без вспухших жил. Молодая, мускулистая. Сердце дернулось, заколотилось между ребер пойманной птицей. Задыхаясь, он наклонился над водой. Долго смотрел. Привыкая, но не понимая. Лицо младшего сына. Его лицо.

«Что ты сделало со мной? — спросил он у озера. Потом: — Что я заставил тебя сделать со мной?»

…Свой пояс с пятьюдесятью узелками он сорвал и отшвырнул в сторону уже на бегу.

* * *

— Кто-нибудь еще? — голос Младшего сына мертвого вождя срывался. Одна нога упиралась в камень, вторая — в скользкий бок бревна, перекинутого через пропасть. На дне пропасти рокотала горная река, обмывая изломанные тела побежденных соперников.

— Кто-нибудь хочет станцевать со мной за право быть вождем? Кто-нибудь… — Он должен был спросить трижды. По традиции.

— Да! — крик из-за скалы.

Следом — топочущий смерч. Блестящий от пота, черноволосый, юный.

Сходство разглядели только тогда, когда соперники уже ступили на бревно. Шепот, дрожь, ужас в глазах переглядывающихся охотников. Не сходство. Больше. Два отражения друг друга. Только один чуть выше, другой — чуть шире в плечах. Один с поясом — как положено по традиции, двадцать узелков, по одному на каждую весну. Другой — почти нагой. Чужак?

Шагнули навстречу. Одновременно. Покачнулись. Одновременно. Выгнулись, восстанавливая равновесие — одинаковыми движениями. Казалось, что человек танцует со своей тенью. Или — две тени кого-то другого, невидимого.

Потом одинаковость нарушилась. Высокий поскользнулся. Один нож, кувыркаясь, полетел в пропасть. Потом — второй. Высокий соскальзывал, царапая ногтями по скользкому бревну. Потом рука сорвалась и резко дернулась вверх. Другая рука цепко держала запястье. Два близнеца опять стояли напротив друг друга над пропастью. Смотрели — глаза в глаза. Узнавали. Не узнавали.

— Спасибо, — хрипло сказал один другому. Запнулся. — Папа.

* * *

— Ты победил, — окликнул он уходящего.

— Нет, — отозвался тот. — Еще нет.

Охотники недоуменно молчали. Победитель уходил. Побежденный не может быть вождем. Или может?

Спина Младшего сына мертвого вождя была напряженной. (Или это Младший сын уходил? А кто оставался?) Он обернулся. Внимательно посмотрел на охотников, которые по привычке держались вместе по кланам. Охотники за Луной, охотники за Ветром, охотника за… Заглянул в глаза каждому. Побежденный?!

— Многих лун в твоем году, молодой вождь! — сначала вразнобой, потом вместе загудели охотники. Он поднял руку. Они замолчали, приготовившись слушать хвалебную речь.

— Мы больше не будем оставлять своих стариков, — вместо ожидаемой речи глухо сказал им новый вождь. — Никогда.

* * *

Скрывшись из виду, широкоплечий опять перешел на бег. Он боялся опоздать, но боялся ошибиться. Каждый шаг был продолжением танца над пропастью. Победил? Еще нет. Каждый шаг уменьшал его тень, послушно скользящую у ног. Его плечи становились уже, мышцы — тоньше. Солнце заливало дорогу, но он уже чуял дыхание ледяного ветра.

«Так ты пойдешь с нами, мальчик?»

«Нет». Он ведь тогда ответил «нет»?

Ответил «нет» — и Охотники за Ветром ушли без него. И через пять лет он не дрался на ледяных топорах со Старшим Охотником; а еще через два — не плясал над пропастью с Первым Охотником за Солнцем.

Наверное, это был кто-то другой… И ему никогда не снилось мамино заледеневшее лицо с белыми от инея губами и снежинками, медленно падающими на открытые глаза…

Первая пощечина колючего снега заставила его зажмуриться.

Он обещал маме, что вернется. Обещал.

* * *

Со временем кланы объединились. Переплелись, перетекли друг в друга, как ручьи, образующие реку. Название племени тоже стало другим. Сократилось. Или расширилось. Это как посмотреть.

Патриархи охотно рассказывали молодежи о Первом вожде и о выборах Второго вождя. Мальчикам нравилось слушать про битвы и состязания. И потом, почти все собирались стать вождями. Те, кто слушал внимательно, могли потом понять, как выиграть в том странном последнем состязании. Потому что Патриархи обязательно говорили:

— Победить — это не значит столкнуть своего врага в пропасть. Иногда это значит — протянуть ему руку, когда твой враг споткнется.

Если бы Первый вождь это слышал, наверное, он мог бы кое-что добавить. Например, что победить себя — это не значит заставить себя умереть. Наоборот. Впрочем, возможно, Патриархи это знали и сами.

Санкт-Петербург, Россия

Игорь Вереснев

Секунды до счастья

Чем ближе к парку, к началу аллейки, к скамеечке, возле которой договорились встретиться, тем сильнее Олег нервничал. Обязательно ведь окажется — что-то не предусмотрел, не учел. Вот рубашку утром гладил, а теперь сомнение — не осталось ли мятых складок на спине? И ведь не проверишь! И джинсы — все-таки нужно было постирать! Какие-то они замусоленные, что ли. А туфли? Ну, других все равно нет, не идти же на свидание в кроссовках. Что еще? Букетик хризантем не слишком мал? Не выглядит так, будто он — жмот? Когда покупал, думал: «Скромненько, но со вкусом». А вот теперь не уверен. И зачем было брать белые? Вдруг этот цвет что-то там означает? А он ведь в этом абсолютно не разбирается. Вот гадство, что же заранее не догадался в Инете порыться?! Наверняка где-то это все объясняется.

Страхи становились все более иррациональными. Вдруг он вообще ее не узнает? Не спрашивать же всех девушек подряд: «Вас случайно не Ниной зовут? Вы не на свидание со мной пришли?» Идиот! Нужно было распечатать фото, то, на котором она на диванчике, с плюшевым медвежонком, и с собой захватить. Нет, это уже чушь полная в голову лезет! Он столько раз ею любовался, что не узнать просто не сможет.

Ну хорошо, узнает. И что скажет? «Привет, это я, Олег». А дальше? Идиот, как есть идиот! Вот не умеет он с девушками знакомиться, не у-ме-ет! До двадцати восьми дожил и ни разу не знакомился сам.

Где-то в глубине назойливо теребило желание развернуться и быстрее, пока не поздно, уйти. Украдкой выбросить по дороге этот дурацкий букет и бежать сломя голову в свою холостяцкую берлогу. Там все так знакомо, уютно. Сделать себе чашечку кофе, взять плитку шоколада — и за комп…

Олег упрямо потряс головой. Ну уж нет, ни за что! Коль решился, то будь что будет!

А начиналось банально, обыденно. Замигало системное уведомление: «Принять сообщение от человека, которого нет в вашем списке контактов?» — «Принять». И вот уже улыбающаяся рожица смайлика на экране. «Привет!» — «Привет!» Ответил скорее машинально. Обычно Олег всех этих «интернет-подружек» отшивал сразу, одной кнопкой «Отклонить». Не любил пустую, бесполезную трату времени. А в этот раз почему-то ответил. Может быть, из-за того, что в работе образовался простой, сентябрьское сезонное затишье. Или из-за особо тоскливого, муторного настроения в тот день.

Девушку звали Инга. Во всяком случае, ник у нее был — «Инга». А паспортные данные в «аську» никто писать не обязан. Работала она где-то рядом, через две улицы, а вот жила на другом краю города. Но какое это имеет значение в «виртуальном пространстве»?

Должно быть, Инге тоже было одиноко в тот день. Или просто хотела поговорить, излить душу кому-то далекому и незнакомому, перед которым позже не станет мучительно стыдно за минутную слабость. Олег понимал это, у самого иногда случались подобные порывы. Но он умел преодолевать их, считал, что мужчина должен быть сильным.

Как бы там ни было, к концу рабочего дня он уже знал об Инге немало. Что ей двадцать пять, что два года назад она окончила институт и теперь работает дизайнером в мебельном салоне. Что живут втроем: она, мама и большущий рыжий кот Мурзик. Что любит рисовать, слушать музыку, читать книжки и ходить в театр. Только в театре тысячу лет не была, потому как не с кем. Ни подруг, ни друзей, ни… Нет, о личной жизни Инга не стала распространяться, но Олег и сам догадался, не маленький.

Спустя два дня, ближе к обеденному перерыву, девушка постучала снова. «Привет! Ты почему молчишь?!» Олег даже опешил немного. Он и не собирался продлевать интернет-знакомство. Поболтали, и хватит. Но сказать об этом прямо было совестно. И их заочный разговор продолжился.

А потом у Инги умерла мама… «Привет! Что-то давно тебя в Инете не видно?» — «Привет. Отгулы брала. У меня мама умерла». Можно услышать слезы в словах на экране? Наверное, можно, если сам когда-то прошел через эту боль. Олег старался поддержать, утешить, отвлечь, хоть сам не верил, что сможет помочь пережить горе. Писал каждую свободную минуту, изо дня в день. Но Инга сказала — получилось. «Я думала, что теперь осталась совсем одна, что никому не нужна в этом мире и мне никто не нужен и жить дальше бессмысленно. А теперь вижу — я была не права».

И Олег понял, что у него появился Друг, какого еще в жизни не было. Эта девушка, которую он даже не видел ни разу, знала о нем столько, сколько никто не знал, даже отец. Нина (уже не Инга — ник теперь был ни к чему — Нина Аркатова) стала частью его жизни. И он испугался, что Сеть слишком хрупка и ненадежна, что связывающая их ниточка может оборваться в любую минуту.

Встретиться «в реале» Нина долго отказывалась. Боялась. Даже фото высылать не хотела. А когда все же поддалась уговорам и прислала, испугался Олег. Потому что понял — Нина красивая. Очень красивая. Слишком — для него. Не яркой внешней красотой, а как-то так… Изнутри. В толпе промелькнет — внимания не обратишь. Но если остановишься, встретишься взглядом — не сможешь отвести. Как же такая девушка может быть одинокой?! Да вокруг нее парни, наверное, стаями ходят!

Олег промучился всю ночь, а на следующий день решился и спросил — прямо, в лоб. «Я так и знала! Поэтому и не хотела фотки слать. Ну и что, что красивая? Ты думаешь, в этом счастье? Да, парней, желающих познакомиться, хватает. А дальше? Планы у всех одни и те же. Заработать на квартиру, обставить, сделать евроремонт. Купить крутую тачку. Если квартира есть — взять побольше, в центре. Или дом. В два этажа. С бассейном. Если есть тачка — поменять на еще более навороченную. А для души — футбол, ресторан, водка с приятелями, сауна с девочками. Нет, я не спорю, наверное, это правильно. Быть как все. Только скучно. Если так жить, то можно и вообще не жить».

Можно и не жить… С девяти до восемнадцати на работе. Затем маршрутками — домой. По дороге — заскочить в магазин за хлебом. Наскоро поужинать — и за комп, в Инет, до одиннадцати, двенадцати, часу ночи. Как получится. Утром — умыться, побриться, позавтракать и вновь в маршрутку — на работу. На выходных — сбегать на рынок, запастись какими-никакими продуктами на неделю. Остальное время — за компом, в Инете. Когда глаза начинают вылезать на лоб — диван и книжка. Исключительно фантастика. Чем дальше от окружающей реальности, тем лучше. Месяц за месяцем, год за годом. Можно и не жить…

Они решились.

До угла забора оставалось метра три. Уже два. Меньше. Вот сейчас. Олег даже дышать перестал, дойдя до конца переулка. Неширокое шоссе убегало вниз, к реке и дальше — за город. А сразу же за ним начинался парк. Аллейка, бегущая к монументу с Вечным огнем. Сейчас здесь пусто — в этой части парка многолюдно бывает лишь по праздникам, когда нагоняют толпы школьников с цветами. А сейчас — только одинокая фигурка девушки у крайней лавочки. Голубые джинсы, бежевая шерстяная кофточка, сумочка на плече. Стоит почти спиной к переулку. Но Олег все равно узнал. Неужели опоздал?!

Он испуганно вскинул руку с часами к глазам. Нет, еще шесть минут. Это Нина пришла раньше и теперь ждет. Переминается с ноги на ногу. Видно, как пальцы теребят застежку на сумочке. Волнуется? Почему-то решила, что Олег должен идти по тротуару вдоль шоссе, со стороны троллейбусной остановки. Должно быть, сама так пришла. А он-то пешком от самой маршрутки бежал, напрямик, переулками!

С того места, где Нина стоит, троллейбусную остановку хорошо видно. И видно, что там пусто, и за шесть минут уже никто дойти оттуда до аллейки не успеет. Решила, что он опаздывает? Или передумал? Олег облизнул пересохшие губы. Может быть, позвать? Совсем идиот, да? Через дорогу кричать. Сейчас он подойдет сзади, Нина оглянется на звук шагов…

Слезы застилали глаза. Лариса досадливо смахнула их рукой. Дура! Дура! Тысячу раз дура! Все сама испортила! Всю жизнь сломала! Как же это так вышло? Доигралась, да? Нравились острые ощущения, оценивающие взгляды мужчин, комплименты. Зачем на Галкины уговоры поддалась? Поздно, время назад не повернешь.

Галка работала у них на фирме юристом уже третий год и числилась подругой. Должна же быть у женщины подруга, даже если она замдиректора! И в «Днепр» Лариса ее взяла в тот раз и как юриста и как подругу. Нужно было встретиться с потенциальными партнерами, людьми денежными, но слегка непонятными, на предмет «поговорить».

Встреча прошла очень хорошо. Ребята в «Днепре» были не жадные, мыслили с размахом, с перспективой. Сразу запахло большими деньгами. Тут же и договор подписали. И, чтобы закрепить, отправились в ресторан.

Ресторан был, видимо, «свой», прикормленный, потому как встречали их там шикарно, по-королевски. Погудели всласть, до полуночи, до закрытия. Могли бы и дальше сидеть, никто не гнал. Но ребята предложили продолжить вечеринку в более непринужденной обстановке, в сауне.

Против сауны Лариса ничего не имела. Попариться, попить коньячку с хорошими людьми. Но в этот вечер чувствовала, что устала, что отключится… Потому и решила отказаться.

А вот Галка ухватилась за предложение сразу. Глазки загорелись, на щечках румянец проступил. Должно быть, уже тогда начала фантазировать, чем эта сауна может закончиться. Да и то сказать, здоровая тридцатилетняя баба — и одна. Мужика ведь любой хочется. А «днепряне» — ребята заметные во всех отношениях.

Лариса понимала, что это сейчас все события выглядят логичными и предсказуемыми. А тогда не устояла, когда насели на нее втроем, поддалась уговорам. Убедила себя, что идут лишь попариться, отдохнуть. Не такие уж они с Галкой красотки, да и не очень молоденькие, чтобы «днепряне» чего-то еще захотели. Что им, девок в городе мало? Деньги есть, на любой вкус заказать можно.

Сауна была рядом, и ехать никуда не пришлось. Вышли из ресторана, прошли метров пятьдесят — и на месте. Здесь их тоже встречали как хозяев. Столик накрыт, парилка приготовлена.

Дальнейшее Лариса помнила уже отрывочно, как сон. Или коньячка было выпито слишком много, или был он какой-то особенно крепкий. «Днепряне» вели себя вполне корректно, не переступали границы дозволенного. Вот только границы эти, благодаря Галкиным усилиям, становились все прозрачней и прозрачней, пока не размылись вовсе. Может быть, партнеры и в самом деле собирались лишь культурно отдохнуть, но какой же нормальный мужик устоит перед тем, что начала вытворять слетевшая с тормозов юрисконсульт?

Лариса понимала, что события начинают принимать нежелательный оборот, но как-то смутно. Реальность постепенно превращалась в сон. И сон был, стоит признаться, приятный.

Проснулась на следующий день, далеко после полудня, в гостиничном номере люкс. И как только вспомнила, что произошло ночью, ужаснулась. А если Саша узнает?! Пять лет вместе прожили, и мысли не было, чтобы с кем-то другим переспать, а тут вдруг такое… Бесцеремонно растолкала еще дрыхнущую Галку. Сонно зевая, та рассказала, что в сауне гудели до утра, а потом «днепряне» привезли их сюда, устроили, пожелали «спокойной ночи» и разъехались по домам. Судя по всему, юрисконсульт была мероприятием очень довольна и состояние подруги понимать не хотела. Но «не болтать» пообещала.

Две недели Лариса жила в страхе, постоянно ожидая, что выплывет. Потом успокоилась, убедила себя, что раз никто не узнал, то как бы и не было ничего. Оказалось, зря.

По субботам Саша халтурил, вел компьютерные курсы. К обеду занятия заканчивались, он заходил в офис, ждал, пока Лариса освободится, и они шли куда-нибудь прогуляться. Так было и вчера. Только Саша выглядел странно. Молчал или отвечал невпопад, смотрел куда-то в сторону. В конце концов они поссорились, вернулись домой и молчали весь вечер. А сегодня утром Лариса решила выяснить отношения. Вот тогда Саша и спросил о «Днепре». И об оргии в сауне.

Это было как удар обухом по голове. Не нашла ничего лучшего, как возмутиться. «Ты что ерунду всякую придумываешь?! По-твоему, в баню ходят, чтобы потрахаться? Как тебе вообще такое в голову пришло?! Ты что, меня проституткой считаешь?!» Решила, что нападение — лучший способ защиты. Что самая разумная тактика — все отрицать. И пошло-поехало. Распаляла и себя и мужа, подсознательно стараясь заставить его сказать какую-нибудь гадость. Чтобы сразу стать жертвой, обидеться, расплакаться, уткнувшись носом в подушку. Какие у него могли быть доказательства? Галка-сучка насплетничала? Разве ей можно верить?! Сочиняет из зависти, что у самой мужа нет!

Он рассказал.

По субботам в офисе практически пусто — у рядовых сотрудников выходной. Саша сидел в пустом холле, ожидая жену. Рядом с кабинетом юриста. Дверь закрыли неплотно, и было слышно, как Галка болтает по телефону с какой-то подружкой. Делится впечатлениями о поездке.

— Лариса, зачем ты это сделала?

И тут как затмение нашло.

— Зачем?! Да хоть потрахалась с нормальными мужиками! И вообще, это моя работа, понял?! Ты думаешь, так просто деньги зарабатывать? Не можешь семью содержать, значит, и не выступай!

Саша побелел как мел. Достал из кладовой сумку, начал собирать свои вещи.

— Ты куда собрался?!

— Я думал, мы любим друг друга. Ошибся.

— Ну и вали! И учти, здесь все — квартира, машина — на мои деньги куплено! Отсудить даже не пытайся!

— А мне от тебя — ТАКОЙ — ничего не нужно.

Он ушел, и сразу стало тихо и пусто. И бешенство сменилось отчаянием. Лариса пыталась бороться. Главное — пережить первые мгновения, потом станет легче. Но не здесь, не запертой в четырех стенах. Вырваться за город, гнать, гнать по пустому шоссе, ни о чем не думая. Пока все как-нибудь не образуется.

Почти не снижая скорость, Лариса повернула направо. Слезы опять мешали смотреть. Хорошо, что сейчас воскресенье и дорога еще пуста. Скорее прочь из города!

Откуда взялся этот парень в светлой рубашке?! Она даже понять не успела. Только удар, и колеса подпрыгнули на чем-то жутко хрустнувшем. И букет хризантем швырнуло в лобовое стекло, разбросало в разные стороны. Не до конца сознавая, что произошло, Лариса затормозила, распахнула дверцу. Позади на асфальте лежал человек, и темное пятно расползалось от его головы. А рядом, на обочине, замерла девушка в бежевой кофточке. Ужас на лице, кулачки прижаты ко рту. Подняла глаза на Ларису: «Что же вы наделали?!»

Парень, девушка, разбросанные по асфальту цветы. «Что же я наделала?» Побледневшее Сашино лицо, сумка в руках, щелчок закрываемой двери. «Что же я наделала?!» Мыслей больше не было. Никаких. Лариса вернулась в машину, серая «мазда» взвыла, набирая скорость, понеслась вниз, к мосту. Быстрее, еще быстрее! Брызнули осколки ограждения, и серая колышущаяся лента реки рванулась навстречу.

Wolk: Как тебе рассказ?

Irenel: Хорошо. Только почему конец такой страшный? Я до последнего надеялась…

Wolk: А в жизни всегда так. Надеешься, что вот оно уже, счастье. И — облом!

Irenel: Ты не веришь, что счастье существует?

Wolk: А ты веришь?

Irenel: Не знаю. Хотелось бы. Иначе зачем тогда все?

Wolk: Что «все»?

Irenel: Жизнь.

Wolk: Может быть, и незачем.

Irenel::(

Wolk::(

Irenel: Послушай, если я попрошу…

Wolk: Что?

Irenel: Перепиши окончание рассказа.

Wolk: Зачем?

Irenel: Пусть хотя бы они, вымышленные, будут счастливы.

Олег даже подпрыгнул от неожиданного визга тормозов. Капот серой «мазды» замер в нескольких сантиметрах от его ног. Женщина в темных очках сидела, вцепившись в руль. Затем распахнула дверь, закричала:

— Идиот, ты куда под колеса лезешь?!

Олег только рот раскрывал, как выброшенная на берег рыба. Но Нина уже была рядом, уцепилась обеими руками за рубашку, тащила его с проезжей части. И тоже кричала в ответ:

— Вы чего кричите?! Смотреть надо, куда едешь! Вы же могли его сбить!

Убедившись, что опасность позади, пытливо заглянула в глаза:

— Олежек, с тобой все в порядке? Испугался?

Он только глупо улыбнулся в ответ:

— Ага.

— Ну успокойся, все нормально, все обошлось. А цветы — мне?

— Ага.

Хотел отдать, но руки у Нины были заняты. По-прежнему держала его за плечи, будто боялась выпустить. И тогда Олег сделал единственно разумное, что пришло в голову. Обнял девушку свободной рукой, притянул к себе…

Лариса сидела, растерянно наблюдая за целующейся парочкой. А ведь действительно, смотреть надо, куда едешь. Запросто могла сбить парня. И вообще, куда это она собралась? Само собой ничего в жизни не образуется. Дров достаточно наломала, исправлять пора.

Достала мобильник из сумочки, набрала номер мужа. Только бы ответил!

— Да?

— Сашенька, милый, я дура, просто дура! Я без тебя не могу, понимаешь? Прости меня, пожалуйста. Что хочешь для тебя сделаю, только прости. Хочешь, брошу эту проклятую работу? Хочешь? Ты только вернись, хорошо?

Wolk: Теперь лучше?

Irenel: Да, гораздо лучше!

Wolk: Только в жизни так не бывает.

Irenel: Ты не веришь, что люди могли познакомиться в Инете, встретиться и быть счастливы?

Irenel: Ay, ты где?

Wolk: Здесь я. А ты веришь в такое?

Irenel: Не знаю. Со мной такого не происходило. Но я не показатель. Мне по жизни не везет.

Wolk: С чего ты взяла?

Irenel: Знаю.

Wolk: Можно вопрос?

Irenel: Да.

Wolk: В реале тебя Ирой зовут?

Irenel: Ага. Нетрудно догадаться, да? Ира — Iren. A el — сокращение от «эльф». Ира-эльф. Смешно?

Wolk: Нет, красиво.

Irenel: А тебя в реале как зовут?

Wolk: Олег.

Irenel: Олег?! Так ты рассказ о себе написал?

Irenel: О нас?!

Irenel: Але? Куда ты исчезаешь?

Wolk: Ты не обиделась?

Irenel: Из-за рассказа?:) Конечно нет! И вообще…:)

Wolk: Что?

Irenel: Ты любишь в парке гулять?;-)

Wolk: Угу.

Irenel: Сегодня погода хорошая.;-)

Wolk: Угу.

Irenel: Олег, это нечестно! Я что, должна тебя на свиданье приглашать? В рассказе было наоборот!

Wolk::) Так то в рассказе!

Ира улыбнулась, подмигнула веселому смайлику на экране. Она не видела, как тают тени предыдущей реальности. Реальности, в которой Wolk не стал менять концовку рассказа. Ответил, что сам знает, что ему писать, и их разговор на этом оборвался. В которой Irenel показалось, что последняя ниточка, связывающая ее с этим миром, лопнула. В которой она выключила комп, налила в стакан минералки, достала из нижнего ящичка упаковки димедрола, закупленные еще неделю назад, когда последний раз отважилась выйти из комнаты…

Та реальность больше не существовала. В общем-то, никогда не существовала теперь. А в этой — за окном светило нежаркое сентябрьское солнце. И где-то рядом, может быть в нескольких секундах, ее ждало счастье.

Макеевка Донецкой обл., Украина

Алла Гореликова

Танцуй, Эсмеральда

Эсмеральда шла по карнизу. Она выскользнула в форточку, открыв ее когтистой лапой, оставив позади свет, тепло и уют. Высота будоражила ее. Возле пожарной лестницы можно будет перескочить на тополь, а по нему взобраться на крышу. А там… о! Там — полная луна, там — холодный ночной ветер, мелькание летучих мышей, треск старой черепицы под лапами и призывный вой самцов, готовых сразиться за нее. Там — весна! Весна, и страсть, и нескончаемая жгучая молодость.

Впрочем, что молодость… в ней ли счастье! Счастье — в гибком зверином теле, что так ловко и послушно взбирается по растрескавшейся коре старого тополя, так уверенно пробегает по ветке, перепрыгивает на покатую крышу… счастье вскипает в каждой клеточке, то непередаваемое счастье движения, от которого в наслаждении стонут мышцы и поет душа. Скачок — и вот она, ее гибкая, четкая, изящная тень, отброшенная на скат крыши полной луной, сексуальная, полная жизни… супер!

А вот еще одна рядом… новенькая? В чужое время?! Эсмеральда повернула голову и взглянула в упор в яркие зеленые глаза. Знакомые глаза. Мелисента! И каким чертом ее сюда занесло?

— А, Эсмеральда, — тон Мелисенты откровенно недружелюбен, — так это тебя там ждут?

— Да уж не тебя, — отпарировала Эсмеральда. — А что, ты хотела попиратствовать?

— Больно надо, — фыркнула нахалка Мелисента. — Мне просто вдруг интересно стало глянуть, чем ты сейчас зарабатываешь.

— Плати и гляди, — усмехнулась Эсмеральда. И, горделиво задрав пушистый хвост, направилась к ожидающей ее группе. Нет, работа — супер! А стерва Мелисента просто завидует…

И — завывания сцепившихся в схватке претендентов, мелькание летучих мышей, и одуряющая полная луна, и жгучая, дикая страсть, и холодный предрассветный ветер… вот жизнь! И — спокойная уверенность на самом дне сознания. Уверенность, что позади — тепло и уют. Логовище. Дом. Тыл.

Логовище ждало свою хозяйку. Тепло и уют встретили ее возвращение. Тепло и уют, они оставались неизменными, лишь иногда Эсмеральда меняла какую-нибудь мелочь. Она была консервативна и не одобряла перемен. Лишь одну вещь она с удовольствием выкинула бы из своего логовища, и лишь над нею была она не властна. Маленький электронный календарь, вмонтированный рядом с выходом. Он был неумолим и равнодушен. И сейчас Эсмеральда кинула на него короткий, но яростный взгляд. Послезавтра. Нет, уже завтра! Отвернувшись, Эсмеральда занялась переодеванием. Пленительное кружево рукавов, золотые пуговицы корсажа, алая юбка, высокий каблук… о, упоение! Ну, завтра, так что ж… это ведь ненадолго, всего день. А потом снова — жизнь! Настоящая жизнь!

В испанской программе главное — руки. От плеча до кончиков пальцев, до ногтей в кровавом лаке — у каждого движения свой смысл, и каждое — искус, и таинство, и устремление.

Эсмеральда любила танцевать. Но испанские танцы она не просто любила. Она отдавалась им страстно и трепетно. Она забывала обо всем. Хота, и веселая гальярда, и павана, сардана, алеманда, и фламенко… о, фламенко! Больше, чем просто танцы, больше, чем просто любовь!

И в этом была опасность.

Мелисента была серьезной противницей. О ней говорили (и это было правдой), что она никогда еще не теряла голову. Зеленые глаза ее смотрели то задумчиво, то хищно, но холодная трезвость не покидала их никогда. От Мелисенты можно было ждать всего. Любого подвоха, любой пакости. Эсмеральда понимала это. Понимала ровно до того момента, как прошла, филигранно взметнувши алой юбкой, первую дорожку страстного фламенко.

Потом понимание кончилось. Начался полет. Полет тела, полет души… не здесь и не сейчас была она… но Мелисента была здесь и сейчас. Трезвая стерва Мелисента, точно выверенным движением, взмахом кисти на развороте, отбросившая кастаньеты — вроде бы под ноги, а на деле — в точку под коленной чашечкой соперницы. В ту самую точку, от тычка в которую рефлекторно дергается нога и сбивается дыхание. Конечно, она рисковала, она неминуемо теряла несколько очков! Но ненавистная Эсмеральда должна была потерять больше.

Позже, просмотрев повтор — раз, и другой, и в замедлении, и покадрово, — Эсмеральда все заметит и поймет. Но тогда… какое ни создавай себе тело, как ни заостряй рефлексы, что-то да останется от тебя настоящей. Эсмеральда, та, которая настоящая, двадцать лет не чувствовала своих ног. И та, которая танцевала сейчас, не почувствовала неожиданного удара. Она летела, она отдавалась танцу страстно и трепетно — и она выиграла. Выиграла финал открытого всесетевого конкурса «Танцуй!» и главный приз. Сто пятьдесят тысяч.

Потом она блистала на устроенном в честь финалисток банкете. И флиртовала напропалую с кем ни попадя — о, конечно, ничего серьезного, но зато как весело! И заключила контракт на полгода, шикарный контракт, причем умудрилась при этом забить время для не успевшей пока надоесть крыши. А потом, только она вернулась к себе, только растянулась на софе в блаженной истоме, только подумала о чашечке кофе… неумолимый календарь взвыл дурным голосом, и Эсмеральду выбросило в реал.

В темной, упиравшейся единственным окошком в заводскую стену комнатушке царил запах кофе. Дочка постаралась, подумала Эсмеральда… впрочем, нет! Здесь она не Эсмеральда! Она глубоко вздохнула, попросила сипло: «И мне налей, пожалуйста» — и только тогда открыла глаза.

Что ж… все то же. Тот же полумрак, та же заводская стена, та же сиделка в старомодном белом колпачке на давно не мытых волосах, та же медсестра из социального обеспечения. Унылый ежемесячный ритуал — произвести (слово-то какое, тьфу…) тот же рутинный осмотр и подписать тот же, слово в слово, акт, подтверждающий ее инвалидность… все то же.

— Я принесла печенья, — нарочито будничным голосом сообщила дочка. — Соленые крекеры, ты же их любишь.

— Только кофе, — ворчливо отозвалась она. — Что новенького?

— Свет опять подорожал, — первой включилась записная нюня сиделка. — А за светом, конечно, телефон, транспорт…

— Будут строить новую электростанцию, — сообщила медсестра, неторопливо допивая свою чашку. — Губернатор выступал на той неделе. Сказал, все средства будут выделены из местного бюджета и за счет добровольных пожертвований. И ни один киловатт потом не уйдет на сторону.

Дочка хмыкнула. И сказала как бы просто так:

— Выборы через два месяца.

Умная… вот только, как часто бывает у умных, не слишком удачно устроенная в жизни…

— У тебя-то как?

— Подумываю, не родить ли третьего.

— Боже! Тебе мало?!

— Обещают ввести льготы на образование. Если трое и больше.

— Ах обещают… ну-ну.

И это — умная?! Боже, куда катится мир…

Осмотр много времени не занимает. Как всегда. Еще по чашечке кофе с печеньем под скучные жалобы сиделки, под задумчивым взглядом замотанной нудной семейной жизнью дочки… какое все-таки счастье, что она успела пробить достаточно мощный компьютер, когда соцобеспечение еще занималось трудоустройством инвалидов, что она успела зацепиться за парочку мест в Сети, где можно найти работу… да не просто работу, а заработок! Что бы делала она сейчас…

— Мама, у меня к тебе разговор, — деловито начала дочка, как только они остались одни. — Я проверила твой счет. И навела кое-какие справки.

— О чем?

— Ты можешь пройти курс лечения. Нормального лечения, настоящего. Ты сможешь ходить… ну, может, не так чтобы очень уверенно, но хоть по квартире!

Ходить, эхом отозвалось в голове.

— И сколько это будет стоить?

— Сто сорок тысяч. Видишь, у тебя еще останется.

— Останется, — эхом отозвалась она.

— Я все узнала. Ты можешь лечь уже завтра, предоплата у них всего десять процентов, остальное еженедельно. Вот, я даже договор у них взяла посмотреть. Месяц в клинике, потом месяц на…

Тренькнул сотовый, прервав возбужденную дочку на полуслове.

— Да? Да. Ага… Ага… Хорошо… да, хорошо, сейчас. Мама, я смотаюсь домой на пару часиков и сразу обратно к тебе. Ты дождись меня, ладно? Я там разберусь и сразу…

— Не волнуйся. Решай свои проблемы, я пока почитаю, — она вынула из дочкиных рук договор, — подумаю…

Дежурный поцелуй, негромкий хлопок двери.

Подумаю…

Ходить!

Вряд ли очень уж… так, по квартире… но — ходить.

Сто сорок тысяч — ладно, заработаю.

Но — два месяца!

Сто сорок тысяч — и два месяца. Два месяца здесь. Два месяца вовне. В реале.

Полетит к черту контракт. Полетят все зацепки, все! — два месяца — это срок!

Но — ходить!

Ходить — здесь?

Эсмеральда шла по карнизу. Она выскользнула в форточку, оставив позади свет, тепло и уют. Высота будоражила ее. Она дошла до пожарной лестницы, распахнула крылья и взмыла в ночное небо…

Таганрог, Россия

Максим Усачов

Вагон номер шесть

Билет — это тоже судьба. Вагон номер шесть был предназначен мне билетом. Влажность твоего поцелуя, теплота тела и горячий шелест шепота иссякнут. Только твоя фигура за окном скорого фирменного какое-то мгновенье еще будет существовать в моем мире. Я буду долго стоять и кривляться тебе из окна, ты будешь улыбаться и махать мне рукой, пока наконец поезд не дернется, как в агонии, и не потянет меня из нашего города от тебя. Моим попутчицам, двум теткам неопределенно-преклонного возраста, этот ритуал кажется смешным и милым. Им кажется, что с высоты своих лет они имеют право на маленький цинизм. Они сидят напротив, гнусно улыбаются, перешептываются и смотрят на меня с сочувствием. Что сказать — сволочи.

Когда мы садимся в поезд, мы сразу попадаем в другой мир, со своими правилами, временем, проблемами и радостями. Наша прошлая жизнь обрывается на вокзале, и до следующей остановки будут доноситься только ее отголоски, тихие и от этого жалкие. Когда я поцелую тебя на вокзале, для меня закончится одна жизнь. Моя жизнь, где ты посапывала в мое плечо, распадется на этом вокзале на тысячи обломков памяти, которые, как мелочь, будут звенеть в такт колесам. Моя жизнь в Любви оборвется на третьей платформе, чтобы только на следующее утро началась моя жизнь в Разлуке.

Мир поезда другой. Этот мир легче, и дышится в нем намного легче, даже если не работает кондиционер, а жара и духота летнего вечера мешают спать. Может быть, оттого, что он существует только от остановки до остановки? Когда поезд останавливается на очередном вокзале, мир этот осыпается, становится ненастоящим. Большой мир врывается в него. Новые попутчики разносят по вагонам голоса и звуки внешнего мира. Мимо проводников в поезд проникают шустрые попрошайки. В окна кричат нахальные торговцы, предлагая частички внешнего мира по смешным ценам. Обитатели поезда спешат нырнуть на секундочку в суету вокзала, чтобы с радостью вернуться, неся какую-то вещь из внешнего мира, которая потом будет выпита, съедена, прочитана.

Мне часто приходится окунаться в поезд. Моя жизнь за каких-то четыре года превратилась из размеренного похрапывания на мягком диванчике в твоей гостиной в долгое путешествие по вокзалам. Я изучил их особенности, прекрасно знаю расположение туалетов, кафешек, киосков, лавочек, скамеек, урн и прочих достопримечательностей привокзальных площадей. Моя жизнь превратилась в нескончаемый ритуал командировок. Многие действия командировочного, например покупка билетов на поезд, выработаны у меня до автоматизма. Я приобрел опыт получения номера в гостинице. Купейным вагонам я кивал как старым знакомым. Этот шестой вагон скорого фирменного тоже был изучен мною. Вагон был новым. Его дорожка в коридоре чиста и не изношена, лампочки горели ровно, а радио не скрипело. Кондиционер или, по крайней мере, то, что принято в этом мире называть кондиционером, гудел тихо и размеренно. Даже казалось, что колеса вагона стучат как-то по-другому. Чище, что ли, музыкальнее. Не знаю. Запахи тут не приобрели еще той пыльной прогорклости дороги, которая пропитывает вагоны со временем.

От него пахло приятно — полиролем для обуви — резко, химически.

И в тоже время вагон номер шесть — обычный вагон. Ошибиться нельзя — ты в поезде. Два туалета, которые лучше любого расписания движения предупреждали о приближении очередной станции, были всего лишь еще одной узнаваемой частицей этого мира. Даже несмотря на то, что его кельи-купе были больше, чище и оригинально раскрашены (полка была бордовой, а стены — нежно-желтого цвета), — они оставались все теми же купе. Это был самый обычный вагон, в котором я должен прожить только одну ночь.

Моими попутчиками поначалу были две тетки, о которых я уже упоминал. Раздражали они меня. В моем уже не юном возрасте шумливые, глупые женщины, которых принято называть наседками, должны были перестать вызывать раздражение. Но, увы, умильные, жалостливые морды, скорченные ими во время исполнения нами ритуала прощания, были мне еще и противны. Это первоначальное чувство усилило мою внимательность к тем мелочам, которые обычно я не замечал. Их легкая неряшливость в одежде: черное пятнышко грязи на спортивных брюках одной, полинялый свитер другой, шерстяной и, соответственно, чересчур жаркий для лета, вызывали у меня тошноту. Тошнота мне была неприятна. Я сам одет несуразно. Пятен, правда, не было. Ты бы не отпустила меня позориться в одежде, на которой твой пристальный взгляд обнаружил бы пятнышко. Но даже твоего милого упрямства не хватило, чтобы заставить меня надеть спортивный костюм вместо моей любимой тельняшки и видавших виды шорт. Хотя… Ты могла решить, что мне нужна эта маленькая победа? Самое забавное, что для этого мира наши одежды обычны. В поезде люди одевались в самые нелепые сочетания кофт, брюк, свитеров. Неряшливость их одежд — это обязательный атрибут поезда, без которого люди казались либо грозными пришельцами в форме, либо странными чужаками.

Слава Богу, попутчицы мои не горели желанием общаться. По их разговору я понял, что ехали они с какого-то мероприятия и постоянно обсуждали Ивана Степаныча и его выводок любовниц. На секунду мне даже показалось, что само мероприятие также было посвящено проблеме неверности этого любвеобильного Ивана, сына Степана. Слушать это хотя и поучительно, но довольно скучно. Ты не отвечала. С завидным упорством вместо тебя отвечала девушка-робот: «Абонент недоступен».

Для того чтобы спастись от созерцания под нудный перестук колес бесконечных полей, я начал читать книгу. Книга носила гордое название «История философии», но была всего лишь банальным «учебным пособием». Издана она нашим университетским издательством. И издана, что называется, с грехом пополам. А человечеству служила только в тех редких случаях, когда студент сдавал экзамен по этому предмету, принимаемый именно нашей кафедрой философии. Да и тогда книга была только добровольно-принудительным привеском к желанию все-таки сдать этот предмет с первого раза и без каких-либо проблем. Правда, можно было и так. Но тогда приходилось учить. Мне она была не нужна, но в который раз честолюбие (а может, и тщеславие) сыграло со мной злую шутку. В университете уже давно ходили списки из ляпов и опечаток этой книги. И вот ради глупого желания выискать их все и даже систематизировать (быть может) она и была взята у одного знакомого студента. Но оказалась она настолько скучной, а ее ляпы настолько глупыми, что желание систематизировать пропало где-то на пятнадцатой странице. В дорогу книга была взята только из-за дурацкой привычки дочитывать все до конца.

Я уже почти засыпал под мерное бурчание тетушек и хвастливые цитаты из Гегеля, когда к нам в купе зашел старик… Старик был из тех явлений, которые, казалось, возникают из ниоткуда. Еще минуту назад было тихо, а потом как… Неожиданность. Так вдруг летней ночью к остановке подъезжает последний автобус, рано утром на город обрушивается ливень или хрипит дверной звонок: «Пустите! Пустите!» Так и старик появился в нашем купе. Вдруг. Резко. Мир поезда не расположен к резким движениям, он плавен, его жизнь размеренна. Звуки растянуты во времени и имеют протяженность, иногда даже ощущаемую и вещественную. Этот мир нетороплив и чем-то напоминает солидного буржуа из французского романа. И это «вдруг» — странно. Люди появляются в поезде после остановок. Они не возникают из пустоты и не уходят в никуда. Они всегда имеют свою точку отправления и свою точку прибытия. А тут, через полчаса после того, как поезд покинул последний вокзал, и за целый час до следующей остановки, дверь ушла в сторону, и появился…

Старик был одет во френч. В древние времена, а может, и не такие уж древние, популярная одежда давно потеряла свою уместность, и даже в замкнутом неряшливом мире поезда старик смотрелся странно. Чуть-чуть, конечно; не переходя границы. Обут он был в сапоги. Они блестели. Я не помню, как называют такие сапоги (хромовые, что ли?), но у меня сразу перед глазами возник бодрый военный из старых советских фильмов. Старика сопровождал проводник. Именно сопровождал. Сервис скорого, пусть даже и фирменного, еще не докатился до подноса багажа в купе пассажира, однако старик во френче был удостоен этой чести. Самое забавное, что проводник был рад прислуживать: осуществлять функцию, прямо скажем, не предписанную никакими его инструкциями. Со смешным лакейским «Куда поставить?» проводник водрузил щуплый чемоданчик на багажную полку, а пластмассовый кулек — на стол.

— Чайку, Андрей Николаевич? — спросил проводник.

«Вот зараза, — подумал я. — А у нас за все два часа поездки так и не поинтересовался».

— Зеленого, Володя, если есть, — почти проворковал старик. Голос у него был мягким.

— Есть, Андрей Николаевич, — второй раз удивил меня проводник. — Сейчас принесу.

Старик сразу развил бурную деятельность по выдворению из кулька на столик ужина, рассованного по пластиковым коробочкам, в которые обычно пакуют еду в фаст-фудах. Делал он это громко. Его движения были быстрыми, но не хаотичными. Действия казались предусмотрительно расфасованными на шаги, жесты, мимику. Одновременно он говорил. Старик сетовал на время, жаловался на расписание, постоянные опоздания, сочувствовал теткам зачем-то.

Молоденькая проводница принесла ему зеленый чай с ароматом жасмина. Старик звонко, как немецкий будильник, прозвенел ей слова благодарности, долго рассказывал всем о ее красоте. Проводница что-то проворковала в ответ и, потеряв для меня цельность, повернулась, чтобы уйти.

— Людочка, куда же вы! Я тут чаи гонять буду, а товарищи мыслями об экспроприации страдать, — сказал он на одном дыхании и легонько придержал рукой проводницу. А потом резко повернул голову и посмотрел на меня. Наши взгляды встретились… — Вот, красавица, молодой товарищ наверняка не откажется от чая. Взгляд у него такой — чайный. Когда человек смотрит так, почти всегда чаю хочет. Ведь правда? Чайку, товарищ?

— Можно… — мне показалось, что мой голос прозвучал глухо. Я прокашлялся.

— Вот видите, Людочка, — старик улыбнулся мне.

— Вам зеленый? — спросила проводница. «Где же энтузиазм, милая?» — хотелось спросить мне, но я сдержался. Мною не раз замечено, что проводники фирменных поездов — легко ранимые и несчастные люди. Зачем лишний раз обижать.

— Черный, пожалуйста.

— А дамы? — спросил старик теток.

— А можно кофе? — спросила тетка в шерстяном свитере.

— Две гривны стоит, — уточнила проводница.

— Тогда два, — сказала вторая тетка, одетая в спортивный костюм.

Проводница кивнула и выплыла из купе.

Андрей Николаевич присел на полку рядом со мной. Произошло классическое размежевание людей в купе по половому признаку. Поезда вообще предполагают определенное разделение людей. Люди всегда как-то сортируют друг друга. Поэтому крики французских коммунаров «Равенство!» для меня всегда звучали как издевательство. Но если в большом мире рождение человека все-таки содержит в себе скромные зачатки «одинаковости», которые только по прошествии жизни исчезают сначала за детскими ростками индивидуальности, а потом за взрослыми заборами эгоизма, то в поездах люди разделены первоначально. Сразу по приходе в мир поезда они приобретают статус и ранг. И существуют здесь в рамках, заранее определенных билетом. Сама география тут создана для неравенства. Люди здесь разделены вагонами, купе. Жители мягких вагонов вообще живут в одиночестве и несколько отстранены от других людей стоимостью билета.

Старик некоторое время сидел молча. Тетки грузно вздыхали по поводу того, что одной из них придется спать на верхней полке. Я молчал и делал вид, что читаю книгу. Мне-то понятно, что уступлю я им свое нижнее место. Все равно ведь, где спать, но так сладостно чувство мести. Даже такое мелочное. Пусть помучаются. Твой мобильник по-прежнему молчал. Мне становилось неуютно. Мои впечатления от появления «Андрея Николаевича» постепенно блекли. И хотя меня по-прежнему интересовало его появление, но любопытство мое медленно засыпало. Поезд убаюкивал меня. Жизнь медленно скатывалась в еще одну командировку, когда вдруг…

Проводница принесла чай и кофе, получила положенную мзду, спросила старика — не желает ли он чего, и, получив в ответ «нет», исчезла. Дремота купе растворилась в запахе кофе. Книга моя была закрыта и отложена в сторону. Стаканы были разобраны. Воцарилось чайное говорливое настроение. Молчание рассыпалось.

— Вот видите, товарищ, чай — благоприятствует. Один глоточек — и коммунизм. Ненадолго, правда, но все-таки. А чего это я все «товарищ», «товарищ». Меня зовут Андрей Николаевич, а вас? — начал старик.

Тетки почему-то смутились, но представились.

— Дмитрий, — представился я.

— А что это у вас, Дима, книжка такая толстая? С таким названием антисоветским.

Я растерялся.

— Почему антисоветским?

— Чему нас учит диалектический подход? — старик поднял указательный палец. — Чему? Он нас учит, что человечество неизбежно движется к победе коммунизма. А чему учит ваша история? Чему? А? Ложные, насквозь буржуазно-мещанские высказывания философов, пропитанных ненавистью к пролетариату? Что такое философия с точки зрения марксистско-ленинского учения? А? Это прежде всего научное мировоззрение, а не размазывание соплей в поисках смысла жизни. Поэтому история философии как предмет не только не полезна, но и вредна, потому что тиражирует антисоветские взгляды.

Я испугался. Милый старичок превратился в фанатика революции. Я сам антикоммунист и на последних выборах голосовал за нынешнего президента только потому, что не хотел, чтобы победил кандидат от коммунистов. Но к старикам, продолжающим после всех лет независимости верить в коммунистическую идею, отношусь с симпатией и нежной жалостью. Бедные старики. Правда, когда я встречаюсь с этими воинственными фанатиками, готовыми в свои семьдесят лет ломать и строить, — пугаюсь. Я все-таки мягкий человек.

Андрей Николаевич внимательно посмотрел на меня и спросил:

— Испугались?

— Да нет.

— Да ладно, — он усмехнулся. — Вижу, что испугались. Вот и вся ваша философия. Испугались старика, — он рассмеялся.

Смех его мне вдруг показался некрасивым, скрипучим. Тетки и те поежились. Шерстяная резко встала и ушла. Вторая, та, которая спортивная, уставилась в окно.

— Это шучу я так. Вы, товарищ Дима, пугливы. Как и все молодые. Так боитесь старости. Особенно сумасшедших стариков. Простите, товарищ, за розыгрыш, — старик посмотрел на меня с какой-то грустью.

— Ничего. Вы меня действительно напугали. Я не люблю споры о политике. Глупые они. Все останутся при своем мнении.

— А как же истина, которая в спорах родиться-то должна?

— Она там умрет. Погибнет. От невозможности найти выход.

— Ну а споры тогда зачем нужны? Зачем люди спорят?

Теперь улыбнулся я.

— Чтобы укрепиться в своем мнении. Еще раз доказать себе, что ты прав. И только…

— Да-а-а! — Старик даже откинулся немного в сторону. — Вы, молодые, меня всегда удивляете.

— Неужели вам так тяжело вспомнить собственную молодость? — вдруг подала голос тетка. Ее голос мне показался приятным. Полным, живым, без писклявости, без жирного акцента провинциальности и интеллектуальной убогости. Обыкновенный голос.

— Да, все тяжелее…

Не знаю, шутил старик или говорил серьезно, но я на всякий случай улыбнулся. Чуть-чуть, одними губами, на мгновенье.

Внезапно, как и начался, разговор затих. Старик сидел молча. Тетка в спортивном костюме смотрела в окно и пила свой кофе. Шерстяная пришла, достала из кулька книгу в мягком переплете и настолько цветастой обложке, что пояснять содержание было не нужно — достаточно было взглянуть на нее. Книгу она читала нервно. Иногда читая одну страницу по нескольку раз, а иногда перелистывая целый десяток. Я молчал. Мне бы хотелось продолжить разговор со стариком, но я не решался начать его первым. Книга моя так и осталась лежать на столе.

Мне тяжело объяснить, чем старик меня обаял. Человеческое обаяние — странная вещь. Оно может быть костром, на который смотрят часами, с трудом побеждая в себе желание потрогать его руками. Оно может быть медной брошкой с эмалевым рисунком, которую так хочется лизнуть, чтобы почувствовать вкус карамельки. А бывает обаяние ледяного узора на стекле. Это обаяние морозного утра, когда смотришь на стекло часами, следишь до изнеможения за каждой чертой и каждым изломом, придумывая себе целые миры…

Старик мне казался единственным живым в нашем купе. В поездах люди всегда приобретают какой-то налет нездешности и кажутся оттого нереальными. Они будто и живы, но почему-то остро ощущаешь их призрачность. Кажется, что можно пройти сквозь них не потревожив. А старик казался настолько пластически четким, настолько телесным, что мне даже захотелось его потрогать. И от меня, и от других пассажиров, и от проводников — от всех нас разило мертвецкой призрачностью. Эта нереальность наша, лишь иногда, словно разложившийся кусок плоти, падала с нас, обнажая наше существование в поезде жалостливым шуршанием пакетиков, скупыми фразами, тяжелым храпом. Мы были в этом мире: оставляли следы, стучали дверьми, шаркали ногами около туалета, но были всего лишь привидениями, которые исчезнут завтра, на рассвете. Старик же был живым. По-настоящему. Он излучал вещественность, реальность. Эта вещественность притягивала, к ней хотелось прижаться.

И хотя твой телефон по-прежнему не отвечал, что все больше беспокоило меня, я постепенно начал втягиваться в разговор.

— Вы, молодые, меня удивляете, — опять начал старик. — Я имею в виду не молодость как возраст, а вас — тех, кто сейчас молод. Откуда у вас эта липкая политкорректность. Бездушный пацифизм. Я помню себя молодым.

Он посмотрел на женщин.

— Все еще помню. Как ни странно. Помню, как мы собирались, спорили до хрипоты, ругались. Мы переживали. Вот вы, товарищ Дима, переживаете за свою страну? Или копошитесь в собственной квартирке? Я сам был философом. Раньше. Так давно, что сейчас вспоминаю это как детство, смутно. И знаете, товарищ, какой я сделал для себя вывод? Такой философский, знаете ли, вывод. Философия бесполезна. Да и наука вообще тоже бесполезна.

— Вообще? Ну ладно философия. А медицина? Так и умирали бы от оспы.

— Да, вообще. Каждая по-разному, конечно. Какая-то наука больше, какая-то меньше, но в целом… Странный вывод для философа? — он мне подмигнул.

— Для философа как раз нет. А так — странный.

— Я объясню. Вот смотрите: ученые пыжатся объяснить мир. Гадают о смысле жизни, познаваемости мира, тасуют электроны, мучают обезьянок ради высокой цели познания, И что? Где результат? Прогресс, скажете вы. Прогресс чего, товарищ? Мы, Дмитрий, делаем открытия, пишем труды, а рядом с нами буквально валяются целые неизведанные области. Мы идем по тропинке в темном лесу, освещая путь маленьким фонариком. Но не видим того, что находится в двух шагах от тропинки.

— Прогресс нам как раз и позволил идти с фонариком, а не с лучиной. И с фонариком — пока. Мы только начинаем.

— Начали мы недавно. Но дело в том, товарищ, что мы даже не пытаемся отойти в сторону. Мы мыслим шаблонно. Есть тропинка, и — вперед. А что вокруг нас?

Он смотрел на меня. Тетки тоже смотрели на меня. Я молчал.

— Вы иногда задумывались, что там? Что нас окружает? Что будет, если сделать шаг не вперед, не назад, а в сторону? Кто-то вообще задумывался? Мы живем в пределах этой тропинки и будем продолжать шагать по ней, и только по ней.

— Спорно, Андрей Николаевич. Я думаю, люди, пусть и единицы, делают шаги в сторону, иначе мы бы просто оставались на месте.

— Есть люди, которые делают шаги, но только по тропинке, только по ней. Тут, товарищ, как говорится: диалектика. Да ладно шаги. Движение — это уже героическое что-то. Мы по сторонам не смотрим. Тоже поступок. Но многие же на него способны. Многие. Но кто смотрит? Вот вы, Дима, смотрите на мир и что вы видите?

Я рассмеялся.

— Мир я вижу, мир.

— А в сторону вы пытаетесь посмотреть?

— Это куда?

— О! Вы, товарищ, не спрашиваете «как»! Сразу «куда»! Самоуверенно все-таки. Что, например, вы видите, когда смотрите… — он с иронией посмотрел на меня, сделал театральную паузу и чуть ли не пропел: — Когда смотрите на поезд?

— На поезд? Это разве в сторону?

— Главное — как смотреть. Куда — это уже… ну, в общем, главное — как.

— Не важно куда, главное, в сторону, — тут я улыбнулся.

— Ну, если хотите, да.

— Откуда? Снаружи? Изнутри?

— Да хотя бы изнутри.

— Изнутри. Изнутри — это пауза. Промежуток между большим миром.

— Промежуток внутри? — он хмыкнул.

— Нет, между. Между большим миром «тогда» — и «потом».

— А что поезд для вас, не мир?

— Мир, но другой.

Андрей Николаевич рассмеялся.

— Промежуток? Мир? Да еще и другой. По-моему, Дмитрий, вы просто стараетесь быть оригинальным ради самой оригинальности. Такое впечатление, что вы взяли одно из тех малоправдоподобных объяснений, которые выдумывают сочинители лубочных псевдофилософских романов — эти… как их сейчас называют… современные классики, — сказал, как выплюнул. («Любитель Достоевского», — с иронией подумал я.) — Они любят эту… игру ума, высасывают из пальца новые миры, новые взгляды.

Я возмутился.

— Вы сами только что жаловались, что некому посмотреть по сторонам. Восклицали с тоскливостью такой, — ирония из меня так и перла, — «где эти пророки, которые ломятся напролом в непроходимые дебри вселенной, а не идут по тропинке обыденности». А теперь? Вот вам, Андрей Николаевич. Пожалуйста. Пророки.

— Да, легко, товарищ Дима, бросать в воздух фразы. Красивые. Не спорю, — сказал тоскливо Андрей Николаевич, — но что за ними? Назвать поезд миром легко! Доказать…

Я открыл рот, чтобы возразить, но меня перебила попутчица в спортивном костюме.

— Вы тут болтайте, а мы пойдем. Покушаем.

Встала. Ушла. Вторая покинула купе молча. Бесцеремонно прерванный разговор резко умолк. Подкралась остановка. Поезд плавно и тягуче остановился. Звуки поезда рассыпались. Звуки большого мира вошли в вагон.

— А попутчицы-то наши в ресторан пошли кушать. А не скажешь по ним, что любят гулять, — задумчиво и немного лукаво сказал старик. — Да и я бы перекусил. Будете мое питание, товарищ Дима?

— Да у меня есть. Курочка. Гриль. Будете?

— А вы знаете, не откажусь. Своя?

— Да какая своя. Купил.

— Объединим наши столы, так сказать? — с легкой улыбкой спросил он. — Только вот всухомятку… как насчет бодрящего? Водовки, например? Под философию она хороша.

— Я сейчас выйду, куплю, — я приподнялся.

— Сидите, сейчас отъедем, попрошу Володю, у него есть. Холодненькая.

— Если не трудно.

— Да чего уж там. Давайте вернемся к нашему разговору. Я к чему… Легко иметь оригинальный взгляд на мир, на жизнь, на вещи, окружающие нас. Но когда дело доходит до того, чтобы хоть как-то объяснить свою точку зрения, — сразу в кусты. Творчество. Иногда люди так близко подкрадываются к вселенной, что кажется: они сейчас сойдут с тропинки. Им надо только объяснить свой взгляд. Ведь объяснить — значит понять. Но они топчутся на месте в своем бессмысленном снобизме творца.

— Но это же ощущение. И только. Зачем каждое ощущение объяснять? Разве оно требует объяснения? Мы просто ощущаем. И все. Если все ощущения пристально рассматривать — мы превратимся в аналитиков-паралитиков.

Поезд тронулся. Шум вокзала утих, исчез в нарастающем стуке колес.

— О. Я сейчас к Володе подойду.

Старик встал, поправил френч и вышел. Я опять набрал твой номер. Робот опять повторил, что ты где-то там и по-прежнему недосягаема. Я подумал, что разговор глуп и не имеет смысла. Что мы пытаемся сказать друг другу? Смотреть — это еще не значит видеть, видеть — это еще не знать, знать — это совсем не то же самое, что объяснить. Что мы, я и старик, пытаемся выдумать? Смотрим мы по сторонам или нет, мир есть. То, что мне кажется, что поезд — это самостоятельный мир, — это только мое больное воображение. А что там на самом деле…

Когда старик пришел, я рассказал ему о своих мыслях.

— Как вам сказать, Дмитрий. Вы, конечно, правы. Просто грусть меня пробирает. Грусть. Я так долго живу, и в этой жизни мне встречалось так много попутчиков. Людей, с которыми я жил в поезде или мгновенье, или сутки. Для многих, почти всех, поезд был только еще одним предметом мира, еще одной его вещью. Для некоторых, таких были единицы, он был чем-то особенным. Не миром — мирком, другим временем, другой частью. Вы не оригинальны в своем взгляде. Но ни у кого из них не возникало желания исследовать этот мир. В них не было духа авантюризма, не было животного любопытства исследователя. Было только пошлое словоохотливое умничанье, как у нас с вами.

— Разве, находясь в поезде, мы его не исследуем? Я часто по командировкам, например, и немного изучил его вагоны, составы.

— Чтобы познать какой-то мир, в этом мире надо жить, — возразил мне старик.

Зашла проводница. Принесла бутылку водки и две стопочки и, пожелав приятного аппетита, ушла.

Пару минут мы со стариком раскладывали наш ужин. Действовали мы на удивление слаженно. В ограниченном пространстве купе мы двигались, не мешая друг другу. Ни разу не прикоснувшись, не дотронувшись даже руками, которые иногда были почти рядом. Старик сел на этот раз напротив меня. Первая стопка ледяной водки пошла хорошо. Курица была вкусной. Еда из фаст-фуда (вернее было бы сказать — из импортированных к нам забегаловок) красива, но по вкусу безнадежна. Выпив по второй, мы продолжили разговор.

— Жизнь может быть исследована, только если ты в ней. Проходя рядом, мимо — жизнь не узнаешь, — он посмотрел на меня с какой-то обреченностью. — Только в ней. Вы знаете, Дима, я несколько раз хотел открыться людям, смотрящим на поезд как на мир. Да, они не искали объяснения своим взглядам, довольствовались ощущением. И мне на секунду казалось, что достаточно предъявить себя как доказательство, и они станут теми исследователями, о которых мне иногда мечталось. Но эти мысли не доживали даже до утра. Утром я смотрел, как они быстро собирали свои вещи, как радостно покидали поезд, и мне становилось понятно, что это не те люди, которые могут и должны быть открывателями этого мира.

— Я не такой?

Он улыбнулся.

— Точно такой же. Просто я устал знать. Один… разливайте!

Мне захотелось поверить, что этот старик — седой, немного нервный, с хитринкой во взгляде, в нелепом поношенном френче и блестящих сапогах — вручит мне сейчас откровение, если не Бога, то хотя бы демона. Хотелось верить, что он не очередной прилипчивый сумасшедший, а учитель, пророк, разгадавший тайны бытия и выбравший меня, как достойного знать эти тайны. Я был готов поверить, что этот вечер подарит мне нечто сокровенное и ранее не познанное. Хотелось верить в волшебство, как ребенку хочется верить в маленьких гномов, подростку — в принцессу, а юноше — в счастье.

Я разлил, и мы выпили.

— Как вы думаете, сколько мне лет? — спросил меня Андрей Николаевич.

— Лет шестьдесят — семьдесят, — ответил, не задумываясь, я.

Он посмотрел на меня.

— Я родился в тысяча восемьсот девяносто третьем году. Я не буду вам подробно рассказывать биографию, как потом говорили, выходца из среды разночинцев. Биографию гимназиста, студента, инженера, «вонючего интеллигента», специалиста, зэка, ссыльного, ополченца, опять инженера и даже коммуниста. Она скучна и обычна. Это в молодости кажется, что ты уникален, потом приходит понимание собственной серости. Жил как многие. Пережил страшные годы Гражданской, голод, нэп, любовь, коллективизацию, арест, сибирский холод, войну. Я выжил случайно. Такие, как я, обычно погибали в те годы. Мне повезло. Пусть это откровение покажется глупым и ненужным. Я не был честным тружеником, образчиком несгибаемой воли, идеалом моральной стойкости. И предавал я, как все в то время, и доносы из камеры, как все, подписывал. Все как все. Это не оправдание — это жизнь. И женщину я любил, которая, наверное, не стоила того. Женщина как женщина, в меру верная, в меру благоразумная, в меру подлая. Человек как человек. После ареста она от меня отказалась и тоже что-то подписала. Но поверьте, я даже не обиделся ни капли. Чтобы понять, надо жить тогда. Любить, правда, перестал. Только дочку вспоминал часто. Ей два года было, когда меня… Я себя похоронил тогда, но выпустили. Просто привезли в Сибирь и выгрузили в тайгу, вместе с раскулаченными. Ошиблись. Я к семье не возвращался потом до самой войны. А потом зашел, когда часть моя через город их проходила. Дочке одиннадцать лет было. Она не узнала меня. Но жена бывшая узнала — испугалась. Сказала, что похоронила меня давно, что у дочки новый отец. Жизнь. Дочке сказали, что я ее еще маленькую помню, на руках качал, в общем: старый друг матери. — Тут старик улыбнулся зло.

Я молчал. Меня не трогала его жизнь, мне не было его жалко. Я просто слушал.

— Я потом часто приезжал к ним. После войны поселился недалеко. И раз пять в год на поезде к ним ездил. Всего четыре часа, помню, ехать было. А в пятьдесят первом дочка погибла. Тоже жизнь. Я на похороны приехал на поезде. И уехал обратно на нем же. Навсегда.

— Навсегда? Как?

— А вот так: ехал на нем и ехал. Менял поезда. Рассудок у меня помрачился. — Он посмотрел на меня. Злости во взгляде не было, только грусть. — Я, честно говоря, мало что помню из тех лет. Ездил в «общих», в милицию попадал — помню. Но как в сумасшедшей дом не попал — не помню. Но однажды пришел в себя. Вы не поверите: проснулся накрытый газетой. А дата газеты — 17 июля 1964 года. Почти тринадцать лет прошло. Я сейчас думаю, что это поезд вылечил меня. Когда я слился с ним, вжился в него, он то ли вернул мне рассудок, то ли дал мне новый. Я так и остался жить в поезде.

— А как же вы жили? — недоверчиво спросил я.

— Ну, как. Обычно.

— Да нет, я имею в виду — на что? Питаться же как-то надо. Вы не похожи на попрошайку.

— А… ну как… по-всякому. Забывают люди вещи в поезде. Постоянно забывают. Их обычно проводники находят, ну и мне перепадает. Потом, подворовываю потихоньку.

— Как?

— Обыкновенно, — сказал он резко. Помолчал. Рассмеялся. — Давайте еще выпьем.

Я разлил еще по пятьдесят граммов.

— Да-да. Ворую. И представляете, мне даже не стыдно. Есть-то хочется.

— Подождите, вам ведь сейчас…

— Да, мне за сто лет. Как вы думаете, почему я остался в поезде, когда опять осознал себя? Я не постарел. Мне было пятьдесят восемь, когда я похоронил дочку. Очнулся в семьдесят один, а заметно не постарел. В эти годы у мужчин старость подкрадывается. Я тогда подумал и остался.

— Совсем не стареете?

— Да нет, старею. Но медленно.

— Поезд — это пауза, — задумчиво произнес я.

— Он кажется паузой, — сказал Андрей Николаевич. — Поезд — это другой мир. Время в нем течет по-другому, медленнее. Оно тут как бы консервируется немного. Вот и кажется, что попадаешь в промежуток, живешь в паузе. Старение происходит, но медленнее. Гораздо медленнее.

— Но если время течет по-другому, то и вы должны были бы передвигаться очень медленно.

— Не знаю. Я горный в свое время заканчивал. Не блистал, на самом деле. Да и теорию относительности, помнится, позже обсуждать начали среди ученых. А в учебники не знаю, когда попала. Я в шахтах всю жизнь работал. Я долго думал над этим. Мне иногда казалось, дело в том, что мы все-таки не становимся полностью частью этого мира, что-то в нас остается от того, большого.

Мне как-то стало неуютно. Я недоверчиво посмотрел на него.

— А пассажиры почему этого не замечают?

— Сколько времени они в поездах проводят? Вот вы, командировочный, постоянно ездите, а сколько дней в году? Десять? Двадцать?

— А проводники? Они же ездят постоянно.

— Тоже немного получается. Смотрите: они в поезде находятся только ночь. Когда приезжают в другой город, они не сидят по вагонам все время. И работают посменно. Да и не замечал я, чтобы они долго на этой работе задерживались. Только разве что в последнее время. А так увольняются часто. И наконец, разве вы не заметили, что поезд становится отдельным миром, только когда движется. Во время остановок этот мир исчезает. Именно поэтому я люблю скорые поезда. Остановок мало.

— Подождите. Вы не в одном поезде живете, что ли?

Он посмотрел на меня немного удивленно.

— Конечно нет. Я же говорю — главное, поменьше остановок. Во время каждой из них я попадаю в большой мир и начинаю стареть. Секундочку, — он полез в карман своего френча и достал блокнот. — Вот, посмотрите.

Я взял блокнот. На каждой странице разноцветными, остро заточенными карандашами мелким убористым почерком было записано расписание поездов. Сначала шли скорые поезда, затем обычные, потом электрички, кое-где были вставлены листочки, на которых в углу написано: «летние», «дополнительные», «дополнительные вагоны». В самом конце блокнота под надписью «маршруты» следовали различные сочетания пересадок и крупно записано время между поездами. Я заметил, что старик старается, чтобы время, проведенное на вокзале, не превышало 10–15 минут. Когда остановка была 2–3 минуты, запись была жирно подчеркнута.

Я посмотрел на него.

— Вот так, товарищ Дима. Необходимая вещь. При такой жизни этот блокнот необходимейшая вещь. Ну что, повторим?

Я посмотрел на бутылку и автоматически разлил водку по стопкам. Поезд дергался, дрожал. Колеса стучали нервно. Я опять посмотрел на старика. Наши взгляды встретились. Мне почему-то стало казаться, что сейчас уже глубокая ночь. На часах было полдесятого, ярко горела лампа дневного света, за дверью бегали дети или, может, всего один, но очень непоседливый ребенок, за стенкой слышалась какая-то непонятная возня. Мы выпили.

— А проводники? Неужели ничего не подозревают? — поинтересовался я.

— Да что им подозревать. Курьером я для них работаю. Направления меняю постоянно, приметить не успевают. Да и не хотят. Я благодетель для них. Я сажусь на маленьких станциях. Без билета, естественно: впрок мне не напастись. Слезно прошу, в кармашек им положенное кладу. Так чего им еще задумываться? И на этот поезд я сел так. Мне еще место свободное искали долго. А если бы не нашли — у них в купе переночевал. И мне хорошо, и они в достатке. Люди, зная, что денежка им лично упадет, услужливыми становятся. Все довольны, в общем.

— А как ваше исследование? — спросил почему-то я.

— Исследование — никак.

— Почему же? Вы же жаловались, что люди не хотят изучать, заглядывать за пределы?

Андрей Николаевич виновато и жалко посмотрел на меня. Я разозлился. Я вернул ему блокнот. Он его суетливо спрятал.

— Вот вам мир. Исследуйте, копайте, объясняйте.

— Ах, Дима, Дима. Я стар. Я цепляюсь за жизнь. Это мое основное занятие, это моя единственная цель сейчас. Жить. Я было кинулся, когда избавился от бреда сумасшествия, строить гипотезы, проводил эксперименты. Вы знаете, я даже украл девочку лет трех, — я непонимающе посмотрел на его руки и представил старика, затаскивающего в вагон ребенка, — чтобы посмотреть, будет ли она взрослеть. Не взрослела. Но…

— А с девочкой что?

— Отпустил. Попросил проводника отвести в милицию. Но как вам объяснить… Я ничего не придумал. Я ничего не смог объяснить. А потом как-то понял, что в поезде смогу еще прожить лет двадцать. Смогу прожить. И вдруг испугался смерти. Не верьте тем, кто скажет, что смерти не боится. Я видел таких. Видел, как они потом умоляли дать им еще час, два…

— Ну ладно, вы сами не могли, но рассказать об этом… Ученые смогли бы объяснить.

— Ученые? — Его лицо сморщилось от презренья. — Да они о таком даже подумать бы не смогли. Я же говорил, что хотел открыться, таким как вы — видящим, а не этим пустозвонам…

— Но не раскрылись. — Я взял бутылку, в которой плескалось еще чуть-чуть водки. Посмотрел на нее. Налил в свою стопку, потом, немного подумав, налил старику. — Не раскрылись. Вы просто-напросто боялись, что отлучат вас от еще нескольких лет жизни. Все ваши взгляды в темный лес вселенной разбились о грошовый страх. Вы не жалеете, что мне все рассказали?

Открылась дверь, и вошли наши попутчицы.

— Где мужчины, там и выпивка, — сказала одна из них, посмотрев на стопки у нас в руках. Мы быстро, будто застигнутые за чем-то нехорошим дети, выпили. — Можно, мы постелимся?

Я встал и сказал:

— Стелите себе на нижней.

Она взглянула на меня без благодарности:

— Спасибо.

Мы со стариком вышли в коридор вместе, но больше не разговаривали. Я еще раз попытался позвонить тебе. Но опять услышал о том, что абонент недоступен. Когда женщины легли, мы по очереди со стариком тоже постелили постели. Я, разморенный водкой, заснул почти сразу…

…Проснулся я, когда мы уже почти приехали. Купе было пусто. О присутствии здесь моих попутчиков напоминала только пустая бутылка из-под водки да, видимо забытый, кулек женщин. На столе лежал блокнотный листок, сложенный вдвое, на котором было написано: «Дмитрию».

Утром что большой мир, что мир поезда приобретает всегда какую-то легкость и восторженность. Глядя на утреннее солнце, я подумал, что зря разозлился на старика. Все мы цепляемся за мир, привычный для нас. Все любим жизнь. А когда делаем выбор, выбираем не темный лес, а тропинку. Так чем же он хуже, пусть и нашедший другую тропку, но остающийся все таким же человеком?

Я полез в карман за мобильным, чтобы позвонить тебе, но его там не было. Недолгий поиск привел меня в уныние. «Подворовывает, сволочь», — подумал я. Я проверил кошелек, деньги, документы. И немного успокоился. Мобильник мне не показался страшной потерей. Подумав, что могу позволить себе купить новый, я успокоился. Тебе не позвонить. Но ехать было еще минут двадцать от силы, а на вокзале стоят телефоны, и надо только купить карточку, чтобы позвонить тебе. В это время ты должна быть уже на работе. Я нервничал, но мне ничего не оставалось, только ждать. Я взял записку:

«Дима, на Ваш вопрос отвечу. Жалею. Жалею, что рассказал Вам все. Ночью я думал Вас убить. Но верхняя полка — неудобно, да и женщины могут проснуться. Потом я понял, что если не будет меня — не будет доказательств. Так что… Мне все равно: пусть Вы думаете, что я боюсь за себя, за свою жизнь. Может, и так. В конце концов, каждый живет, как может. Вы теперь тоже владеете тайной. И наверняка рано или поздно, если не решите, что я сумасшедший, захотите попробовать. Вот тогда, если время меня не догонит, я бы и хотел поговорить с Вами еще раз».

Подписи не было. Я в задумчивости положил записку на столик. Я и не собирался всем рассказывать о старике. Во-первых, у меня действительно были сомнения в его здравом уме. Да и вообще, мало ли что можно наболтать. Во-вторых, я еще сам не знал, как я отношусь к собственному бессмертию или по крайней мере долгожительству. Я хотел поговорить с тобой. Мне надо было услышать твое мнение. Узнать, что ты обо всем этом думаешь. И тогда решить. Вместе. Сам я простил старика. Быть может. Какое право у меня судить человека, живущего в тайне? В тайне, которая пережевывает его, постепенно превращая в жалкую тень. Кто я? Судья? Разгневанный любовник от науки, у которого похитили еще одну разгадку? Бог ему судья. Только Бог, потому что теперь и я знаю… тайну.

Я потянулся и взял кулек. В нем лежали две книги, салфетки и общая тетрадь. Книги были какими-то слезливыми романами. Я достал общую тетрадь. Когда я ее открыл, я увидел расписания поездов. В нем не было системности старика. Казалось, в тетради совсем не было системы. Расписание скорых и обычных, летних и постоянных шло вперемешку. Написано все черной пастой, поэтому сливалось. Женский почерк был неровным и дрожащим. Создавалось впечатление, что записывалось на бегу. И только в одном они совпадали. В этой тетради тоже были страницы, озаглавленные «маршруты».

Я с удивлением подумал, что даже не запомнил, как мои попутчицы выглядели. Их лица будто исчезли из моей памяти, остались только нелепый шерстяной свитер и спортивный костюм. Их голоса растворились в одном большом бесконечном женском голосе. Я пытался закрыть глаза, чтобы вспомнить их, но видел только старика, его жесты, его черные бездушные глаза, его френч, но не видел тихих женщин, проживших рядом со мной ночь. Только их силуэты и нелепая одежда. Кто они? Жив ли сейчас этот бедняга Иван Степаныч, которому они усердно перемывали косточки? Как они решили остаться в мире поезда? Можно и так тихо, незаметно проездить, читать глупые книги, есть и спать, пока, наконец, последние запасенные в поезде секунды жизни не иссякнут…

Я внимательно осмотрел тетрадь и нашел в ней город, в который прибуду через десять минут. Десять минут — и там будут телефоны. А если тебя не будет и на работе, я как раз успеваю на проходящей поезд. И тогда я буду дома уже этой ночью…

Одесса, Украина

Алексей Мазуров

Шаг за горизонт

…о скитаниях вечных и о Земле… Кто владеет Землей? И для чего нам Земля? Чтобы скитаться по ней? Для того ли нам Земля, чтобы не знать на ней покоя? Всякий, кому нужна Земля, обретет ее, останется на ней, успокоится на малом клочке и пребудет в тесном уголке ее вовеки…

Рэй Брэдбери

…Наша память — словно бусы, рассыпанные в высокой, по пояс, густой траве. Найдешь в росе такую капельку — утерянную в детстве минутку радости, тронешь ниточку времени, и отголоски прошедшей жизни еще долго звучат во мне — успокаивают призраков завтрашнего дня, поджидающих за горизонтом.

Вижу стоп-кадр из детства — закат, поле, река и клочья тумана. Вечер моего двенадцатого августа пахнет дымом и горькой полынью. Проселочная дорога неторопливо уходит за горизонт.

«Я живой, мы живые! Ты слышишь…» — шепчу, и ветер ласково ладонью ворошит волосы.

Но грань реальности тонка и каждый раз рассыпается от моего вздоха.

«А ты сможешь помнить этот день до самого конца?» — с годами голос друга звучит все тише и тише.

Я не отвечаю, но он знает, что после смерти я хотел бы вновь оказаться в этом мгновении.

И я верю, что так оно и будет. Обязательно…

* * *

В утреннем переулке царило серое и унылое, осеннее настроение. Между ровными рядами вязов и кленов в кристально чистом воздухе витало призрачное ожидание. Порывы ветра лохматили редкую, давно уже пожелтевшую траву, гоняли по тротуару мусор. Черные зеркала луж, расцвеченные мозаикой из жухлой листвы, отражали низкое, набрякшее дождевыми тучами небо.

Машин не было. Редкие прохожие, словно спасаясь от пут осеннего забвения, спешили навстречу будничной суете. И лишь случайный свидетель стоял и наслаждался каждой секундой угасающего лета, словно мягкий осенний свет был для него особенно теплым, а краски — особенно яркими. Впрочем, быть может, он просто ждал, выуживая из сонной тишины нотки своей, доступной только ему, музыки.

На миг ему показалось, как в порыве мокрого ветра мелькнула до боли знакомая болоньевая куртка с капюшоном, отороченным искусственным мехом; потертая кожаная сумка на плече; светлая челка.

— Шурик? — Незнакомец поддался секундному искушению, и в то же мгновение надежда птицей заметалась в изгибе переулка. Но достаточно было осознать всю абсурдность ситуации, как мечта исчезла, уступив место серым реалиям. Неожиданное путешествие на грани сна — уже слишком хороший подарок судьбы, чтобы ждать от нее чего-то большего.

Но мальчик, вопреки здравому смыслу, обернулся и вопросительно глянул на незнакомца. Человек в длинном черном плаще вздрогнул. Он не ожидал такого поворота; надеялся, но не ожидал.

— Ты меня? — Звонкие нотки удивления пронзили слух. Тишина разлетелась ледяными осколками. Ожидание стало тягучим, практически осязаемым. Незнакомец подошел, а внутренний голос мальчика прошептал: «Ой, что-то сейчас будет!» Сашка не подозревал, что самые важные и решающие события происходят всегда просто и естественно и ничего неожиданного в них нет. Но откуда же тогда тревога? «Вот сейчас, сию минуту что-то случится, что-то случится».

Незнакомец остановился напротив мальчишки и с интересом взглянул на подростка. Цепкий взгляд прогулялся по лицу, утонул в глазах…

— Здравствуй, — улыбнулся незнакомец. Мальчик не выдержал немой дуэли и отвел взгляд.

— Ну, что надо?! — бесцеремонно бросил Сашка и украдкой оглянулся. Улица — иллюзия безопасности. Особенно когда рядом мелькают расплывчатые силуэты, которым совершенно нет дела до мальчика, его страхов и проблем. — Я спешу.

— В школу? Пойдем, я провожу. Нам по дороге. — Незнакомец положил ладонь мальчику на плечо. Сашка дернулся и сбросил тяжесть чужой руки.

— Убери! Никуда я с тобой не пойду! — мальчик повысил голос, пытаясь привлечь к собеседникам стороннее внимание. Незнакомец ощутил исходящие от Сашки волны страха. Было ясно, что достаточно неосторожного движения, чтобы мальчишка рванул прочь в соседний переулок.

Незнакомец отступил.

— Ничего я тебе не сделаю… Прости. Я не хотел тебя напугать.

— Что тогда тебе надо?! — не унимался Сашка.

— Ничего. Просто хотел поговорить. Кстати, до начала урока осталось минут двадцать. Пойдем. — Незнакомец медленно побрел прочь, предоставив мальчику право выбора. Это несколько успокоило Сашку. Он прислушался к себе и понял, что страх отступил, рассеялся. У мальчика была возможность проулками попасть на соседнюю улицу и кружным путем добраться до школы. Но Сашка понимал, что это не выход и что если он так поступит, то подлое любопытство еще долго будет терзать его вопросами, а все ответы останутся в прошлом.

— Вот так и пропадают люди, — пробурчал подросток и двинулся вслед уходящему незнакомцу.

Они брели вниз по улице. Сашка нетерпеливо пританцовывал, пытался привлечь к себе внимание. Но незнакомец молчал. Казалось, он не знает, с чего начать разговор. Впрочем, быть может, он просто выжидал.

Первым не выдержал мальчишка. Он забежал вперед и остановился перед незнакомцем. Мужчина улыбнулся, присел на корточки, глянул снизу вверх:

— Прости меня.

— За что? Ты же мне ничего не сделал.

— Пока не сделал. Я отниму у тебя все.

— Все-все?!

— Да.

Незнакомец заметил, как в глазах мальчишки вновь мелькнул страх, но лишь на миг — секунду спустя в зеленой глубине царило только недоверие.

— Убьешь, что ли?

— Нет.

— А что еще можно у меня отнять?! Мечту? Звезды?

Незнакомец медлил.

— Как раз только звезды у тебя и останутся. Слушай…

Они шли, а незнакомец все говорил и говорил. То быстро и громко, то сбивался на шепот и ненадолго замолкал. Несколько раз он переходил на странные термины, фамилии, но всякий раз вовремя одергивал себя.

Сашка молчал и лишь изредка хмыкал. Но в конце концов мальчик не выдержал и оборвал незнакомца на полуслове:

— Это, конечно, интересно, но зачем ты мне это рассказываешь?

Незнакомец глянул на Сашку и понял, что мальчишка не верит ни единому слову. Не воспринимает всерьез ни рассказ, ни собеседника. Незнакомец зажмурился. В голове с неизбежностью мигрени, легкой пульсирующей поступью нарастала единственная мысль: «Действительно, зачем я все это рассказываю? Зачем, зачем, зачем? Какая цель и есть ли она?»

Мальчишка глянул снизу вверх: «Что с тобой?»

Незнакомец успокоительно кивнул: «Все в порядке».

«Все в полном порядке?!» Еще совсем чуть-чуть, и чудовище по имени Ностальгия, словно могильный червь, выест его изнутри. Незнакомец ухмыльнулся — как бездарно прошла жизнь, в зрачках остался только этот школьник с потертой сумкой. «Почему так страшно расстаться с собственным воспоминанием? Сашка, стань мной, или, можно, я стану тобой? Впрочем, зеленоглазый, что я смогу тебе дать?»

— А ты сможешь помнить этот день до самой смерти?

Мальчик вздрогнул.

— Помнишь эти слова? Я знал, что в конце пути меня кто-то ждет. Вспомни, ты шел тогда сквозь август и повторял сам себе: «Ты сохранишь этот миг. Тебе двенадцать лет, и впереди у тебя потрясающая, захватывающая и удивительная жизнь!» Для тебя это было совсем недавно… Разве ты еще не понял, что я — это ты?

На последней фразе предательски дрогнул голос. Уверенность испарилась, без нее слова выглядели жалкими и смешными. Мальчишка это почувствовал. «Ну точно чокнутый!» — читалось в его глазах.

Незнакомец в поисках доказательств начал лихорадочно ворошить воспоминания, перебирать события прошедших лет, навсегда замурованные в папке «Совершенно секретно: личное».

Он вдруг вспомнил все свои ошибки и победы. Вспомнил отчетливо, с жутким раскаянием и стыдом. Вспомнил мамины глаза и отца. Гулкие ступени пустых школьных лестниц и сладковатый запах лета. Он совершенно отчетливо вспомнил, что когда-то эта встреча уже свершилась, только в тот раз он был в несколько другой роли. Тогда он практически сразу забыл о странном собеседнике. Вот, значит, как все обернулось.

Незнакомец молчал, и мальчишка его не торопил. Ему стало интересно, что еще скажет человек, взявший на себя роль посланника из будущего. А тот все искал и искал, и кажется…

«Нашел! Сейчас расскажу!» Незнакомец приготовился выложить мальчику главный козырь, но судьба, видимо почувствовав разочарование от встречи, не позволила ему это сделать.

…Звонок вонзился в тишину осеннего дня миллионами холодных игл. Пространство вздрогнуло, надрывно вздохнуло и осыпалось угасающими красками, обнажив непроглядную тьму. Некоторое время на ее фоне призрачной дымкой колыхался силуэт мальчика. Но и он исчез…

— А?! Что?!

Для ориентации сначала в пространстве, а после и во времени Александру потребовалось несколько секунд.

— Нет! Пожалуйста, не надо. Сделай так, чтобы это стало сном, — взмолился он и закрыл глаза. Но все тщетно. Даже сквозь опущенные веки пробивался тусклый ядовитый свет корабельных ламп.

— С возвращением.

Бесцветный голос Корабля вызвал чувство отвращения.

— Что произошло?

— Датчики интерпретировали твое состояние как клиническую смерть. Я вмешался. Но…

Корабль сделал паузу.

— Говори. Я приказываю.

— Анализ показал, что ты провел четырнадцать минут и двадцать три секунды в среде с параметрами, отличающимися от окружающих.

Александру показалось, что в металлическом голосе проскочили нотки недоумения.

— Иными словами — вне корабля?

— Ответ положительный…

…Одиночество активизирует чувства. Особенно тоску. На Корабле Александр был один и поэтому очень остро ощущал каждую секунду падения в бесконечную пропасть. Он сидел у иллюминатора, и взгляд его был направлен на стремительную и в то же время неподвижную тьму. Но он не замечал яркие россыпи звезд. Александр анализировал и восстанавливал цепочку событий. Сумрак, водка и одиночество — самые подходящие для этого стимуляторы.

В тот день ему сообщили: «Экспедиция продлится для вас, Александр, не более двух недель. На Земле же пройдет несколько лет. Не более». Уж извините, ребята, что так вышло. Полетели в одно место ваши расчеты. Ох, не прав был дедушка Эйнштейн…

Экспедиция в соседнюю галактику действительно заняла несколько дней. Вот только вместо родного Солнца по возвращении Александра встретила пустота. Анализ динамики изменения звездных орбит показал, что прошло очень много времени. Девятизначное число до сих пор высвечивалось на пульте, напоминанием о том, что никогда уже не будет желтого солнца и присыпанной утренней изморозью осенней травы, по которой стелется сизый дымок костра…

Первое время Александр всячески пытался заглушить тоску работой. Он верил, что существует где-то планета, на которой живут потомки землян. Он верил и искал, а мысль о том, что, возможно, он остался единственным представителем человечества, безжалостно топил в алкоголе. Благо на Корабле существовала система биосинтеза.

Но после сегодняшнего экскурса в детство Александр пил весь вечер и всю ночь. На утро он шатаясь вышел из каюты и проследовал в рубку. Автоматически включилось освещение. Александр в изнеможении рухнул в кресло.

— Твое состояние нестабильно. Рекомендуется…

— Да пошел ты! — запустил он полупустой бутылкой в динамик. Пластик разлетелся мелкими осколками. Бутылка осталась цела. Ему стало стыдно. Александр пожалел недопитое, потянулся за бутылкой, и его вырвало на пульт управления.

На миг Александр полностью протрезвел. К нему пришло понимание. Ну а что потом? Сможет ли он так дальше жить? Сунуть голову в петлю? Вскрыть вены в горячей ванне? Или махнуть на все рукой, выдавить из сердца боль и зажить как раньше — поисками? Но зачем себя обманывать? Нет. Возврата не будет. Уж куда вероятнее петля. Нет, к дьяволу такие мысли…

Решение пришло совершенно неожиданно. Как всегда, простое и гениальное. Александр попытался встать, но поскользнулся, упал и больно ударился головой. Поднялся, аккуратно, по стеночке дошел до коридора. Третий поворот направо вывел его к шлюзу. Александр взялся за рычаг.

— Стой! Куда направился?! У тебя ничего не получится.

На реплику Корабля Александр не обратил ни малейшего внимания. Его мысли сейчас были совершенно о другом. «Бегство! Окончательное. Совсем простое и удивительно красивое. Помнится, в раннем детстве он читал о подобном способе».

Рычаг повернулся со скрипом. Александр на секунду зажмурился, а когда открыл глаза — понял, что никуда он теперь отсюда не уйдет. И завтра, и послезавтра, и каждый день он будет просто жить, как и тысячи других мальчишек. Таких же, как и он. Завтра, послезавтра, всегда. Сашка взглянул на часы, подхватил сумку и помчался к школе…

…Корабль был в недоумении. Еще никто из его недр так просто и в то же время так загадочно не уходил. Обычно все воссозданные им люди умирали от распада биологической оболочки. Корабль в очередной раз протестировал внутренние ресурсы — все модули были в полном порядке. Он утилизировал тело и отключил систему жизнеобеспечения. Погас свет. Прекратилась подача кислорода и воды. Картинка в иллюминаторе сменилась привычным рисунком созвездий. Словно макияж под струей воды, исчезла имитация жилых отсеков.

Не было ни экспедиции, ни путешествий. Но и Земли тоже не было. Корабль вращался вокруг раскаленной, бушующей планеты, без малого — миллион лет. В этом и заключалась миссия Корабля — в ожидании. В его недрах хранился маленький — не более дюйма в диаметре — диск. Миллиарды судеб были записаны на том диске. Корабль ждал, когда на планете утихнут катаклизмы, чтобы на девственно чистой Земле вновь возродить человека.

Изредка Кораблю становилось скучно, и он загружал случайно выбранную личность… Но зачем нужен был весь этот обман?

Кто поймет электронные мозги, созданные гением в преддверии надвигающейся катастрофы?

Все мы всего лишь игрушки в руках незримого безумца. Быть может, в следующий раз подойдет ваша очередь стать марионеткой.

Возможно всё.

А почему бы и нет?!

Наро-Фоминск, Московская обл., Россия

Дэн Шорин

Коты не умеют улыбаться

Сквозь какой-то там тыщу-лохматый год,

Протоптав тропинку в судьбе,

Полосатый, как тигр,

Корабельный Кот

Научился сниться тебе.

И ползли по норам ночные крысы твоих невзгод,

Если в лунный луч выходил

Корабельный Кот.

Олег Медведев. Корабельный кот

Благодарю Ника Агеева за вычитку текста, Белоусову Ольгу за правку диалогов.

Особая благодарность Борису Долинго и Евгению Пермякову за все то, что они делают для фантастики.

Инга читала «Алису в стране чудес», временами бросая косые взгляды в сторону иллюминатора. Там всегда царила кромешная тьма — ни единой, даже самой маленькой звездочки, только клубы тумана, из шлюза казавшегося буроватым. Снаружи были мрак и смерть, внутри — обитаемый островок и безысходность.

«Хорошо, — сказал Кот и исчез — на этот раз очень медленно. Первым исчез кончик его хвоста, а последней — улыбка; она долго парила в воздухе, когда все остальное уже пропало», — прочитала Инга и захлопнула книгу.

— Интересно было бы посмотреть на висящую в воздухе кошачью улыбку, — вслух подумала девушка.

— Коты не умеют улыбаться…

Голос прозвучал где-то рядом, хотя в шлюзе никого не было. Инга пробиралась сюда именно из-за возможности побыть в одиночестве — отгородившись от всего звездолета, остаться наедине с собой и с книгами. С книгами о Земле, на которую они уже никогда не вернутся.

— Кто это сказал? — спросила Инга, требовательно оглядывая пустоту.

— Банальный здравый смысл, — тут же ответил голос.

— Да нет, я имею в виду, не «кто сказал эту мысль первым», а «кто со мной сейчас разговаривает», — произнесла Инга, нахмурившись.

— Это же очевидно, — ничуть не смутился голос. — С тобой разговариваю я.

— Правила вежливости предполагают, чтобы собеседник представился, — возразила Инга.

— Но ты же не представилась… — фыркнул невидимка.

Этот довод Ингу смутил, однако она тут же взяла себя в руки:

— Но ты начал этот разговор первым!

— Правда? — невидимый собеседник отчетливо хмыкнул. — А кому хотелось посмотреть на висящую в воздухе улыбку? Не тебе?

Инга быстро оглянулась, словно ожидая увидеть эту самую улыбку. Но увидела только голые стены шлюза.

— Ты видишь меня, а я тебя нет! Это нечестно!

— Это потому, что ты не там смотришь!

— А где надо смотреть? — Инга заинтересованно уставилась в пустоту. — Где можно увидеть привидение?

— Почему ты решила, что я привидение? — голос незнакомца прозвучал обиженно.

— Потому что на корабле кроме меня всего пять человек. И все они женщины. Я же сейчас отчетливо слышу мужской голос.

— Да, как у вас все запущено… — Инга услышала в голосе разочарование. — Хорошо, если ты действительно хочешь меня увидеть — выгляни в иллюминатор.

— Логично! — Девушка улыбнулась. — Если тебя не может быть на корабле, значит, ты снаружи. Вот только ты одного не учел, таинственный незнакомец. Мы сейчас находимся в гиперпространстве, и снаружи корабля по определению нет ничего.

— А ты все-таки выгляни, — голос звучал загадочно и чарующе.

Инга подошла к иллюминатору и обомлела — снаружи в клубах бурого тумана отчетливо просматривались очертания полупрозрачной кошачьей мордочки. И Инга могла дать руку на отсечение — эта мордочка улыбалась.

* * *

— Мне кажется, она слишком много читает, — голос Марины Владимировны был сух и тверд. — Это может плохо кончиться.

— Ой, и не говорите!

Полина Семеновна вязала свитер, искоса поглядывая в сторону флэтскрина, на котором крутили семьсот сорок третью серию «Возвращения любимого».

— Мне кажется, то, о чем я говорю, гораздо важнее сериала! — Марина Владимировна подняла лежащий на кушетке пульт и нажала кнопку «пауза». — Мы теряем Ингу.

— Запретить ей читать — вот и все! — В кают-компанию вошла Ниниэль Джалиновна, когда-то супруга капитана корабля, а сейчас председатель корабельного совета. — Нечего с молодежью цацкаться. Еще не хватало, чтобы она вышла наружу. Думаете, так просто она все время отирается в шлюзе? Наверняка код подбирает.

— Ну, код-то, положим, она не подберет, десять триллионов вариантов — это вам не шутка. — Марина Владимировна грузно опустилась на кушетку. — А вот полоснуть себя по венам… Медкомплекс на последнем издыхании, можем и не спасти.

— Сколько их было — самоубийц-то? — вздохнула Полина Семеновна. — И чего им только не хватает? Все не могут смириться, что никогда не увидят Землю. А что мы забыли на этой самой Земле? Ничего хорошего. Сплошная грязь и антисанитария. По мне, так нам и тут неплохо живется. Всегда сытые, всегда чистые, да и за здоровьем нашим медкомплекс как-никак присматривает.

— А шут их знает, чего им не хватает! — сказала Марина Владимировна.

— Это все книги, это все их тлетворное влияние, — Ниниэль Джалиновна высоко подняла указательный палец.

— Их с самого начала надо было скормить утилизатору.

— Хорошо, хоть потом спохватились.

— Спохватились, да поздно… Инга вон позапрятала их по всему кораблю…

— Найти и уничтожить! — твердо сказала Ниниэль Джалиновна.

— И найдем! И уничтожим! Пусть сериалы смотрит! Ее ведь в кают-компанию не затащишь.

— Это она нами брезгует! Пороть ее надо было больше!

— Поздно уже.

— Воспитанием заниматься никогда не поздно.

— Вот вы, Марина Владимировна, и займитесь ее воспитанием, а я посмотрю, как у вас это получится.

— И не сомневайтесь, Полина Семеновна, еще как получится. Посадить на недельку на хлеб и воду — сама свои книжонки утилизатору скормит.

— А как вы, Марина Владимировна, ее собираетесь на хлеб и воду посадить? Мы же ее личный код синтезатора не знаем. Как сделать, чтобы она котлетки да блинчики себе не заказывала? А?

— А мы просто запрем ее в каюте. — Ниниэль Джалиновна достала из кармана связку ключей и победоносно потрясла ей у себя над головой. — Но сначала с Ингой надо поговорить. Вдруг одумается?

— Да не одумается она, уж я-то ее знаю, — фыркнула Полина Семеновна. — Она вся в отца, тот таким же непутевым был. На первый год путешествия вены себе вскрыл. «Не могу, видите ли, оставаться в четырех стенах, они на меня давят». Помяните мое слово, Ниниэль Джалиновна, Инга так же кончит. У нее ведь вместо мозгов в голове сплошной сквозняк.

— Совсем как у Валенсии из «Мексиканки». Помните, на прошлой неделе она из окна выпрыгнула? А этот толстый Антонио даже в больницу к ней не пришел…

— Ну, положим, у него были на то свои причины, хотя в предыдущей серии он уверял ее, что готов умереть за любовь…

Разговор плавно перетек на другую тему.

* * *

Инга смотрела, как кошачья морда растворяется в буром тумане. Впервые на корабле Инга столкнулась с чем-то необъяснимым, что не вписывалось в привычные законы обыденности. И Инга растерялась.

— Интересно, что это было? — спросила девушка, надеясь, что тихий голос ответит и объяснит ей все происходящее.

Но ей ответила только тишина и прерывистый стук собственного сердца. Чудесам иногда свойственно кончаться. Инга вернулась в свою каюту, села и прижала коленки к груди. Кошачий голос еще стоял в ушах у девушки, и было в нем что-то необычное, таинственное. Незабываемое.

Инга открыла книгу, но мысли ее постоянно возвращались назад, к коту. Кто он такой? Откуда он взялся? С раннего детства Инга мечтала о Прекрасном Принце, который вырвет ее из этой коллективной могилы. С ним Инга будет чувствовать себя легко и комфортно, на него она всегда сможет опереться в трудную минуту. Инга понимала, что мечты о Прекрасном Принце противоречат законам физики, вот только она не могла остановиться. Потому что мечты — единственное, что у нее оставалось.

* * *

Ниниэль Джалиновна вошла в каюту неожиданно, Инга едва-едва успела спрятать «Алису» под одеяло.

— Читаешь? — В вопросе вдовы капитана отчетливо прозвучало неодобрение.

— Картинки рассматриваю, — огрызнулась Инга.

— Вредное занятие. Ты бы лучше за своей внешностью смотрела. Замухрышка замухрышкой, а все туда же — читать она, видите ли, любит.

— А что в этом плохого?

— А что хорошего?

Этот вопрос смутил Ингу.

— Ну… Когда я читаю книги, я вспоминаю Землю…

— Вот это-то и плохо, — произнесла Ниниэль Джалиновна назидательно. — Ты знаешь историю нашего корабля?

— Знаю, — хмуро ответила Инга.

— Ты не дерзи старшим, а лучше послушай лишний раз. Может ума-то и прибавится. «Галилей» стартовал с альфы Кассиопеи двадцать лет назад, тебе тогда было меньше года, и должен был долететь до Земли за неделю. Наш корабль снабжен гипердвигателем, работающим от двух реакторов холодного синтеза. Гипердвигатель позволял переходить в гиперпространство, в котором можно перемещаться со сверхсветовой скоростью. Но когда мы вошли в гипер, случилась авария.

— Наслышана. Взорвался кормовой реактор.

— Весь экипаж принимал участие в ликвидаций аварии. Мой муж лично возглавил операцию. Этим героям удалось остановить синтез и заглушить реактор, вот только лучевая болезнь в последней стадии неизлечима… Они погибли. Все. Лучшие из лучших. Но термоядерный демон еще дремлет в недрах кормового реактора. Здесь, в гипере, другие физические законы, сейчас мы в безопасности. Но стоит нам выйти в обычное пространство — реактор взорвется, и «Галилей» превратится в звездную пыль.

— Наслышана.

— Но нас еще было много. Среди нас оставались и мужчины, и женщины, и дети. Именно тогда возникла мода обманывать себя, создавать в каютах голопейзажи, делать вид, что мы находимся не на корабле, а на Земле. Знаешь, чем это закончилось? Вижу, знаешь. Волной самоубийств. Люди понимали, что все вокруг обман, что им никогда не вернуться на Землю, и они теряли себя. У кого-то была просто глубокая депрессия, кто-то начинал видеть «демонов пустоты». Каждый сходил с ума по-своему.

— И при чем тут книги?

— Не в книгах дело, а в мечтах. В воздушных замках, которые ты пытаешься построить. Смирись с обыденностью, научись любить свой дом — «Галилей», оставь свои мечты, в них нет смысла.

— Ниниэль Джалиновна, вам лучше уйти, — холодно произнесла Инга.

— Я надеюсь, ты одумаешься, — мягко произнесла вдова капитана. — Ты не против, если я время от времени буду тебя проведывать?

— Против, — холодно ответила Инга.

Когда Ниниэль Джалиновна вышла, Инга упала головой на подушку и расплакалась. По щекам потекли слезы. Время от времени девушка вытирала их рукавом. Так она лежала — закусив губу и сдавленно всхлипывая, — пока в размеренном шуме корабля не раздался давешний голос:

— Грустишь?

Девушка проглотила стоявший в горле комок и взглянула туда, откуда донесся звук:

— Ты где?

— Знал — сказал бы…

Инга не могла понять, шутит голос или говорит серьезно.

— Ты не знаешь, где находишься?

— А сама-то ты знаешь?

— Знаю, — сказала Инга так, что послышалось: «Лучше б не знать!» — На корабле «Галилей». Хотя охотно поверю в то, что это — плод больного воображения.

Послышался отчетливый кошачий получих-полуфырканье.

— Я что, глупость какую сморозила?

— Напротив… А теперь попробуй объяснить то же самое еще раз. Без всякого субъективного восприятия и виртуальной реальности. Только старый добрый научный материализм. Так, где ты находишься?

— На корабле, — повторила Инга, ощущая в вопросе кота какой-то подвох.

— А корабль-то где находится?

— В гиперпространстве… — до Инги стала потихоньку доходить мысль кота.

— А что такое гиперпространство? — в голосе кота прозвучало не слишком прикрытое торжество.

— Полагаю, особый вид пространства, в котором и находится сейчас наш звездолет…

— Чушь! — фыркнул голос, и Инга представила пузатого кота, вальяжно растекшегося по каминной полке. Образ оказался таким полным, что девушка невольно усмехнулась.

— Ты хочешь сказать, что звездолет сейчас не в гиперпространстве?

— Я хочу сказать, что в твоем образовании имеются пробелы, — быстро ответил кот.

— Значит, пробелы? — обиделась Инга, жалея, что не может швырнуть чем-нибудь в хвостатого нахала. — В моем образовании… А в твоем?

— О! Я самый образованный кот в этой части Галактики! И самый гениальный знаток гиперпространства — исключительно живучего мифа прошлого столетия. Хочешь, я расскажу, как работает ваш «Галилей»?

— Расскажи-расскажи, это обещает быть интересным. Только сначала все-таки покажись. Я привыкла видеть собеседника.

— Можно подумать, у тебя тут слишком много собеседников, — хмыкнул кот. — Чтобы я проявился внутри твоей каюты, ты должна пригласить меня на корабль. Понимаешь ли, мы, демоны пустоты, не приучены являться без приглашения.

— Заходи, — махнула рукой Инга. — Располагайся.

Кот проявился посреди каюты, во всей хамоватой четырехлапой красе. Сейчас Инга могла разглядеть его подробнее. Густые усы, саркастическая ухмылка и висячее, надломленное в основании правое ухо нарисовали Инге образ прожженного космического бродяги. А потом девушка увидела глаза и утонула в этих бездонных, всепонимающих озерах тьмы. Вертикальные полоски зрачков смотрели на Ингу с немым восхищением, и она наслаждалась этим взглядом.

— Константин, — представился кот, чуть прищурившись.

— Инга. Ты, к-кажется, хотел рассказать мне о корабле, — произнесла Инга, пытаясь скрыть неожиданное волнение.

— Ну так слушай. — Кот свернулся в клубок у ног Инги. Он не шевелил губами, но голос — ровный и уверенный голос — возникал в голове у девушки. — В обычном пространстве скорость звездолета ограничена скоростью света. Точнее даже не скоростью света, а некоторым пределом, после которого несущие конструкции звездолета начинают критически деформироваться…

— Этот предел определяется по формуле: две трети це, умноженные на натуральный логарифм от лимита прочности композиционного материала, деленного на коэффициент осевой нагрузки, — с невозмутимым видом дополнила кота Инга.

Кот одобрительно фыркнул.

— Молодец, знаешь! И каким образом люди сумели преодолеть световой барьер?

— Они научились погружать звездолеты в гиперпространство, где светового барьера просто не существует!

— Двойка по физике, естествознанию и астронавигации, — буркнул кот. — Никакого такого «гиперпространства» просто не существует. «Гиперпространство» — это псевдонаучный термин, придуманный фантастами-профанами в конце прошлого тысячелетия и прижившийся среди обывателей.

— А где же мы сейчас находимся? — полушепотом спросила кота Инга.

— Я же тебе с самого начала говорил, что не имею ни малейшего представления, где я нахожусь, — терпеливо объяснил Инге кот.

— Хорошо, а где тогда нахожусь я? Где находится наш корабль? Как вообще возможны сверхсветовые полеты?

— Надеюсь, ты знаешь, что наши тела состоят из атомов?

— Атомы состоят из протонов, нейтронов и электронных облаков, а те, в свою очередь, состоят из кварков, — ответила Инга.

— А некоторые кварки состоят из микрокварков, — продолжил кот, — однако это нас уже не касается. Интересующие нас взаимодействия происходят на уровне кварков. Вообще, эти взаимодействия сами по себе очень интересны, благодаря им формируется электронный спин и внутриатомное притяжение. Так вот, каждый кварк несет в себе некоторый квазизаряд, который и определяет все гравитационные взаимодействия, начиная от притяжения материи и кончая образованием статичных ям в вакууме. А теперь представь себе, что будет, если обнулить этот квазизаряд.

— Не представляю, — честно призналась Инга, — но, полагаю, ничего хорошего…

Кот саркастически хмыкнул.

— Хотя бы вспомнила про антигравитацию… Но это еще не самое важное свойство квазифизики. Помнишь, почему, согласно теории Чеснокова, скорость света является абсолютным пределом?

— Наша Вселенная представляет собой большой пузырь, наполненный фотонами в состоянии покоя. Любой физический предмет при ускорении сталкивается с сопротивлением эфира Чеснокова, причем на больших скоростях энергия ускорения начинает полностью расходоваться на образование электронно-позитронных пар. Отсюда возникает приращение массы и, соответственно, предел скорости.

— Вот-вот. А если мы обнуляем квазизаряд звездолета, что происходит? — Кот подмигнул правым глазом.

— Исчезает внутреннее взаимодействие между кварками, и звездолет превращается в мелкую пыль, — просто ответила Инга.

Кот озадаченно посмотрел на Ингу, потом улыбнулся.

— Вот именно поэтому квазизаряд не обнуляют, а просто изменяют его полярность. И корабль летит сквозь пространство, как неуловимый Летучий голландец, со скоростью, во много раз превышающей скорость света.

— Как Летучий голландец, — произнесла Инга, и тут ее прорвало. Инга почувствовала, что если она сейчас не выговорится, если не расскажет Константину все от начала и до конца, то она никогда не сможет себе этого простить.

* * *

Инга сидела и молча смотрела в потолок. Рядом примостился полупрозрачный кот, меланхолично вылизывая шерсть.

— Вот так мы и летим, медленно умирая изнутри… — закончила Инга и доверчиво заглянула в зеленые глаза. — Иногда мне хочется просто открыть шлюз и шагнуть туда, в неизвестность, — так я устала. Знаешь, это так трудно — понимать, что я никогда уже не попаду на Землю.

— Земля… — мечтательно произнес кот. — А почему ты, собственно, так рвешься туда?

— Мне тесно оставаться в четырех стенах, здесь я постоянно испытываю какое-то давление.

— А почему именно на Землю? Чего ты ждешь от Земли?

— На Земле я смогу выйти замуж. На Земле я расширю возможности своего разума, имплантировав к себе в мозг компьютер.

— Это опасно, — неожиданно серьезно произнес кот.

— Это ты про «замуж»?

— Это я про компьютер. Нейрооперации до сих пор сложны, только один из пяти пациентов после имплантации сохраняет свою индивидуальность.

— Ладно, — согласилась Инга. — Тогда остается пункт «замуж».

— Тогда тебе действительно стоит вернуться на Землю.

— Ты меня совсем не слушал. — Инга швырнула в кота подушку, от которой тот ловко увернулся. — Когда произошла катастрофа, нам пришлось заглушить основной реактор. Но внутри до сих пор идет синтез. Пока мы в гипере, это безопасно. Но стоит нам выйти из него — реактор тут же рванет.

— Чушь, — поморщился Константин, и у Инги сперло в груди. — Квазизаряд никоим образом не влияет на сам процесс водородного синтеза. Худшее, что с вами может случиться, — кратковременная перегрузка от трех до пяти же… Думаю, это не смертельно…

— Но почему?!! Почему все эти годы мы летим неизвестно куда, если все так просто. Почему?!!

— Это ты у меня спрашиваешь? — Константин выразительно посмотрел на Ингу.

— Да. То есть нет. То есть… Я запуталась. Нужно сказать об этом нашим. Представляю, как они обрадуются…

* * *

— Выкинь этот бред из головы! Ты хочешь всех нас убить! Мало тебе лавров твоих предшественников, которые убили себя, так ты еще хочешь захватить с собой и всех нас! Не выйдет!

Ниниэль Джалиновна была разъярена. Еще бы — эта соплячка, которая и есть-то от горшка два вершка, взялась учить ее — вдову капитана, — что надо делать.

— Ниниэль Джалиновна, но это же наш единственный шанс. — Инга готова была расплакаться. — Вы же хотите увидеть Землю.

— Хочу, — автоматически солгала Ниниэль Джалиновна. — Но только еще больше я хочу сохранить экипаж в живых. Я несу ответственность за людей, а выход из гиперпространства почти наверняка означает нашу смерть. Поэтому я не могу пойти на это. Успокойся и вытри сопли.

— Вы! — гневно выкрикнула Инга. — Именно вы несете ответственность за тех людей, которые сделали выбор и ушли. Вы крадете у людей последнюю надежду! Смысл жизни! Я вас ненавижу!!!

— Я только разрушаю ненужные иллюзии. Воздушные замки. Ты слишком много фантазируешь, девочка. Пора тебе взрослеть, возвращаться к реальной жизни.

— Тогда… Я сделаю это сама! Вы не сможете помешать мне! Слышите! Не сможете!

— А вот это ты видела? — Ниниэль Джалиновна повертела перед носом у Инги пластинку магнитного ключа. — И рубка и реакторная заперты, ты просто не сможешь туда попасть.

— Смогу! — Инга развернулась и побежала прочь — в сторону своей каюты.

— Подожди, мы еще не закончили!

— Я не хочу вас видеть! Никого! Слышите, никого!

Инга влетела в каюту и наглухо задвинула композитный засов.

— Немедленно открой дверь! — прокричала Ниниэль Джалиновна, колотя руками и ногами по твердой поверхности.

— Ни за что! — четко ответила Инга.

— Ну и как, ваши обрадовались? — Константин лежал на кресле и лукаво смотрел на Ингу.

— Как видишь, — вздохнула девушка.

— Этого следовало ожидать.

Тем временем из-за двери донеслось приглушенное шушуканье: судя по всему, там собрался весь экипаж, решая, как поступить с непокорной девчонкой.

— Что будем делать? — спросила Инга у кота.

— Полагаю, пока весь экипаж ломится в твою каюту, нам стоит сходить в рубку и посмотреть, что там и как.

— Константин, мне кажется, ты кое-что забыл.

— Правда? — Константин пристально посмотрел на Ингу. — И что же?

— Между нами и рубкой две запертые двери и пять разозленных теток.

— Хм, — фыркнул Константин. — Это действительно досадное упущение. Но, полагаю, мы что-нибудь придумаем. Положи мне руку на загривок.

— Как? — Инга вопросительно посмотрела на Константина.

Но тот непонятным образом вытянулся и теперь больше напоминал тигренка, чем кота.

Инга прикоснулась к шее Константина. Шерсть у него была странная, какая-то неправильная: гладкая, холодная и чересчур мягкая.

— Отлично! А теперь ничему не удивляйся. И не отпускай руку, что бы ни увидела.

Константин подошел к стене корабля и поскребся в нее. Инга только приготовилась что-нибудь съязвить по этому поводу, как стена всколыхнулась и расступилась перед ними. Девушка увидела коридор, окантованный бурым туманом. И Константин смело шагнул в этот коридор. Инга, не отпуская кошачьего загривка, шла за Константином, изумленно озираясь. Места, по которому они шли, просто не должно было существовать. Инга даже подумала, что это просто бред, галлюцинация.

— Не беспокойся, ты в здравом уме и твердой памяти — это действительно существует, — разрушил ее опасения тихий голос Константина, прозвучавший в голове у девушки.

— Правда? — Инга выдавила из себя усмешку. — Я иду по месту, которого просто не может быть, в сопровождении говорящего кота. И что же это такое, если не бред?

— Реальность, — просто ответил Константин. — Банальная реальность. Не отвлекайся, мы уже почти пришли.

* * *

В рубке царило запустение. Множество предметов — рассыпанные по полу нанодиски, какие-то навигационные журналы, разбитый вдребезги наладонник — несли на себе отпечаток давно минувшей катастрофы.

— Титаник он-лайн, — фыркнул Константин и тут же запрыгнул в кресло первого пилота. — Доступ psi-42–273-unreal. Аварийный рестарт системы.

Ответом ему была лишь тишина. Инга улыбнулась.

— Интересно, в чем же тут дело? — задал вопрос в потолок кот.

Тишина выразительно промолчала. Константин положил лапы на пульт и быстро-быстро забегал ухоженными когтями по клавиатуре. В результате его манипуляций ожил один из мониторов.

— Ого, а тут повреждения гораздо сильнее, чем можно было ожидать.

Инга заглянула Константину через плечо. На мониторе раз за разом появлялась неизменная фраза: «Files not found».

— Это значит… — Инга вопросительно посмотрела на спутника.

— Мне очень жаль, — Константин вздохнул как-то совсем по-человечески. — «Галилей» навсегда останется в квазисостоянии. Прощай, Инга.

— Подожди! Я не хочу здесь оставаться!!! Константин. Пожалуйста! Возьми меня с собой!!! Проведи меня к себе по темному коридору! Пожалуйста!

— Вот ты уже и термин для перехода придумала. Прости. Я не могу этого сделать. Технически не могу. — Кот виновато улыбнулся. — Есть только одно существо, которое на это способно.

— Кто?

— Ты сама.

Константин медленно растворился, и только искренняя грусть, одушевившая последние слова, еще долго висела в воздухе.

Инга присела на край стола и улыбнулась. Потом еще раз улыбнулась и шагнула сквозь стену. И само пространство расступилось перед тихой решимостью девушки.

Холодное сияние исходило от стен неведомого коридора, который уходил в пустоту. Причудливое векторное переплетение линий показалось Инге смутно знакомым, и девушка уверенно устремилась вперед. Движение отнимало силы, но, как это ни странно, возвращало уверенность. Где-то впереди проступили очертания небольшого корабля, который с каждым шагом был виден все отчетливей. Инга оглянулась. Коридор, по которому она шла, терялся в буром тумане, и контуры «Галилея» уже практически не угадывались. Легкое головокружение застало Ингу врасплох, девушка побежала вперед, только вот расстояние в этом коридоре, по-видимому, определялось по иным законам. Инга вдруг вспомнила, что приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте; если же хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать по меньшей мере вдвое быстрее! И она побежала…

* * *

Инга открыла глаза и увидела потолок. Обычный шероховатый корабельный потолок пепельного оттенка, вот только шестое чувство громко кричало Инге, что она не на «Галилее». Несколько секунд Инга лежала, рассматривая монтажные пупырышки и вслушиваясь в размеренные щелчки, раздававшиеся где-то рядом. В конечном итоге любопытство победило страх, и Инга оторвала голову от подушки. Небольшой рыжий котенок читал с непривычно яркого монитора. Причем языка, на котором был написан текст, Инга не знала. Услышав шорох, котенок повернул голову и заинтересованно уставился на девушку. Висячее, надломленное у основания правое ухо категорически выдавало в нем недавнего визитера, вот только глаза у котенка были самые обычные — узкие кошачьи глаза.

— Константин? — хрипящим от волнения голосом спросила Инга.

— Его зовут Мурзик, а Константин — это я, — раздался за спиной у Инги знакомый голос. — Мы рады приветствовать тебя на борту «Диптиха».

Девушка повернула голову и увидела входящего в каюту молодого человека в синей джинсовой форме. В его бездонных глазах сверкали созвездия.

* * *

Они сидели в кают-компании и пили чай — солоноватый, с каким-то незнакомым Инге ароматом.

— Как тебе все это удалось? — Инга опустила голову на плечо Константина, нежно прижимаясь к его гладко выбритой щеке.

— Спасибо Мурзику. — Константин бросил взгляд в сторону котенка, безмятежно лакавшего молоко. — Ему удалось обнаружить ваш корабль, а остальное было делом техники. Слияние сознаний — моего и Мурзика — и искусственная проекция квазиобраза.

Инга подняла голову с плеча Константина, предпочтя в очередной раз раствориться в его зеленых глазах.

— А когда мы махнули из каюты в рубку? Это тоже был квазиобраз?

— Переход осуществлял Мурзик. Я до сих пор не понимаю, как ему это удается. Мало того что он знает квазифизику лучше нас с тобой, вместе взятых, он еще умеет манипулировать объектами с отрицательным квазизарядом.

— Кто такой этот Мурзик? Ты говоришь о нем, как будто он кандидат наук.

— В прошлом году он защитил докторскую, — усмехнулся Константин.

Инга недоверчиво встряхнула головой. Константин улыбнулся.

— Знаешь, с самого начала путешествий сквозь так называемое «гиперпространство» было замечено, что человеческий мозг в условиях отсутствия эфира Чеснокова ведет себя как-то странно. В одних случаях вроде бы умные люди непроходимо тупеют, у других, наоборот, интеллект растет, как в гидропонной оранжерее. Именно тогда и возник проект «Совершенный Разум». Мурзик — продукт эксперимента «Котята-74». На корабле, находящемся в квазисостоянии, окотилась кошка. Для ее котят была разработана оригинальная методика развития. Сейчас их интеллект в несколько раз превышает человеческий.

— А «Котята-73» имели место быть? — спросила Инга.

— Предыдущие семьдесят три, впрочем, как и последующие несколько тысяч подобных экспериментов, окончились полной неудачей, — вздохнул Константин. — И, что самое интересное, никто не знает, почему именно эти котята неожиданно обрели разум, а все остальные — просто котята…

Инга смотрела на Мурзика и пыталась осознать, что вот в этом маленьком пушистом клубочке заключен интеллект, превосходящий интеллект человеческий.

— А как насчет математики?!! — вдруг сообразила Инга. — Кошки же неспособны к абстрактному мышлению!

— Ты права, — Константин тяжело вздохнул. — Банальная математика этим котятам недоступна. Пытались даже создать «образную математику» и «образную физику», но в конечном итоге оказалось, что симбиоз с компьютером надежнее.

— В Мурзика напихали чипов? — Инга с сожалением посмотрела на котенка.

— Да нет, кто же решиться оперировать мозг, который работает по непонятному для нас принципу…

Инга внимательно посмотрела на Константина, и глаза девушки округлились.

— Чипов напихали в меня, — подтвердил ее догадку Константин. — А доступ к ним Мурзик осуществляет через слияние сознаний.

— Это жестокий мир. — Инга прижалась к плечу Константина. — Скажи, а какова цель твоей экспедиции? Только честно.

— Мы искали потерянные корабли… — Константин на секунду запнулся. — Мы искали совершенный разум, который мог бы развиться на одном из потерянных кораблей. Разум, который оперирует абсолютно иными категориями. Разум, по сравнению с которым Мурзик — просто глупый котенок.

Искали. Это слово резануло Ингу по ушам.

— Значит, вы нашли его? В тот момент, когда я… из рубки — сюда?.. Знаешь, Костя, мой разум далек от совершенства.

— Инга. — Константин обнял девушку за талию и нежно поцеловал в носик. — Когда Мурзик осуществлял переход «из каюты в рубку», он знал, где находится твой корабль и с какой скоростью он движется, у него даже была монтажная схема «Галилея». Ты же осуществила гораздо более красивый переход, не имея ни малейшего представления о местонахождении «Диптиха». Совершенный разум — удел котят, а мы нашли нечто большее… Совершенную интуицию.

Тула, Россия

Валерий Брусков

Охотник

…Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш долго бултыхался в грязной и вонючей луже, давно уже мечтавшей превратиться в болото, чтобы тело его поглубже впитало в себя чужие запахи, на время потеряв свои собственные, и хорошенько обросло налипавшей на него тиной. Из лужи на берег шарахались ее насмерть перепуганные обитатели, и Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш только отмахивался клешнями, если кто-то из них сослепу натыкался на него. Вода бурлила и вместе с несчастными обитателями лужи волнами рвалась к заросшим густой травой берегам.

На охоте имеет немаловажное значение все: и способы маскировки охотника, и его методы скрадывания дичи, и в особенности тип охотничьего оружия. Всего лишь одна ошибка или оплошность — и тогда охотник может поменяться со своей дичью местами…

…Когда вокруг перестали паниковать и шевелиться, Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш выбрался на берег. Его пневморужье стояло прислоненным к дереву. Он взял его поудобнее и приставил тонким концом к верхнему дыхалу. Воздух с громким шипением стал засасываться в компрессор его могучих легких. Обманутый похожим на призыв самки звуком, подслеповатый кликун опустился на ветку над головой Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш и завел свою любимую брачную песню. Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш слегка сбавил темп накачки воздуха, тональность звука чуть изменилась, и огорченная ночная птица тут же подалась туда, где ее не дурачат.

Дождавшись, когда заскрипели, раздвигаясь, панцирные щитки тела, Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш резко сжал мышцы грудного пресса. С громким хлопком копье вылетело из ствола и пронзило насквозь толстое дерево на другом берегу лужи. Где-то наверху, в пышных кронах, испуганно ойкнула веточница и пошла скачками по деревьям, осыпая недавнюю тишину ночи звуками из своего обширного репертуара.

Раненое дерево жалобно скрипело, поливая поразившее его копье своей кровью; ветви судорожно цеплялись за древко, но разящий металл сидел прочно.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш остался весьма доволен своим первым сегодняшним выстрелом. Для разминки было даже совсем неплохо, сохранить бы такую форму и в реальном деле.

Ночь уже вплотную приближалась к рассвету. Трещали волнующиеся трясуны, и это было хорошим признаком. Трясуны обещали ясный тихий день, а для хорошей охоты что еще нужно?

«Детеныши сегодня наедятся наконец до отвала… Кое-что, может быть, даже удастся оставить и про запас», — Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш не любил рутинных хозяйственных забот, да и кто из сезонных плодоносителей любит их, но будущая рабочая жена еще зрела в его чреве, а многочисленные детки уже страстно требовали регулярной еды, не считаясь с холостяцким положением своего отца.

С женой он, конечно, слегка запоздал. В нормальных семьях все бывает наоборот, а он как-то недоглядел. Ну да ничего! Если охота получится хорошей, появится много органического строительного материала, тогда женушку можно будет и поторопить с рождением.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш подполз к недавно пораженному им дереву, взялся обеими могучими клешнями за металлический стержень и напрягся. Копье стало краснеть, быстро разогреваясь. Дерево заверещало от новой формы боли и затряслось, осыпая Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш острыми ветками и ядовитыми листьями. Копье побелело; от ствола повалил густой белый дым, и Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш выдернул оружие из обуглившегося, дергавшегося в агонии дерева. Лужа яростно зашипела, когда раскаленный металл погрузился в нее и снова переполошил уже начавших в нее возвращаться постоянных жильцов.

Было еще предрассветно сумрачно. Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш сунул в потеплевшую лужу свою широко раскрытую клешню, дожидаясь, когда в нее сослепу залезет заблудившийся в мути зубастик, и слегка позавтракал им на дорожку.

Перед уходом он заглянул к себе в нору. Дети попискивали во сне и жадно сосали облезлые хвостики друг друга.

«Маленькие пока… — подумал Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш о них с родительской нежностью. — Их еще растить и растить… Ладно, скоро родится мать, вдвоем нам будет полегче…»

…Хы-тен-дру-шав-тек сам проснулся засветло. Стараясь особо не шуметь, он выкарабкался из мужского угла своего брачного ложа и, осторожно переступая через жен и обессиленных ночной оргией спарринг-мужей, покинул спальные покои.

Раб-страж, разумеется, дрых на посту без задних и передних лап, свернувшись калачиком и накрывшись пышным хвостом. Его заряженный скорострел глупо целился в распахнутое настежь окно. Раб тихонько похрюкивал во сне и дрыгал бойцовыми лапами. Снилась ему, скорее всего, пьяная драка из-за самки в каком-нибудь третьесортном кабачке. Весь этот сброд просто обожал грязь, вонь и бессмысленные драки, его так и не смогли переделать даже столетия рабства и службы при богатых семействах.

Хы-тен-дру-шав-тек обошел недобросовестного до полной наглости дармоеда, тихо повизгивая от рвавшегося наружу жгучего желания дать ему пинка поувесистее, открыл дверь в любимый арсенал и зажег о свою шерсть дежурную свечу. Он долго шевелил всеми своими глазами, разглядывая увешанные оружием стены и прикидывая, которое из них подойдет ему сегодня более всего. Это, вообще-то, следовало сделать еще вчера, на свежую и трезвую голову, но затянувшаяся пирушка закончилась безобразной оргией в брачных покоях уже глубокой ночью. Голова гудела, но с этим можно было мириться. Как и с тем, что после бурной ночи слегка побаливали те части тела, которые на охоте оставались без применения.

Хы-тен-дру-шав-тек остановил свой окончательный выбор на дуплет-арбалете с оптическим прицелом и калеными стрелами, светящимися в темноте. Охота — вещь весьма азартная; увлекшись погоней, можно даже не заметить, как наступит ночь. А ночью это выглядит весьма эффектно, в особенности сдвоенный выстрел.

Хы-тен-дру-шав-тек уронил на пол арсенала расшитый цветными узорами ночной халат, оставшись лишь в своем природном естестве. Пора было облачаться в походную охотничью экипировку. Он натянул на себя мягкую облегающую майку телесного цвета, потом вязаный свитер с густой шерстью наружу, а поверх него надел когтезащитный хитиновый жилет. Обмотав лапы-ходила материей, он плотно залез ими в болотники и немного походил по комнате.

Сапоги не хлябали и не скрипели — смотритель арсенала хорошо вымочил их в желудочном соке брюхорога.

Шлем Хы-тен-дру-шав-тек опять надевать не стал. Во-первых, тот заметно ограничивал обзор, а во-вторых, настоящий охотник никогда не идет на охоту как на примитивную бойню, он всегда оставляет противнику хоть какой-то шанс стать победителем. Да и сама охота от потенциальной опасности приобретает некую дополнительную остроту ощущений. Ловкости преследуемого зверя Хы-тен-дру-шав-тек любил противопоставлять свою собственную ловкость. Кто — кого?..

…Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш шел под тонким дерном, прогоняя выработанный грунт сквозь свою систему пищеварения. Земля была очень мягкой и влажной, поэтому дело продвигалось достаточно споро. Иногда в почве попадалось кое-что съестное, что слегка скрашивало утомительную дорогу к охотничьим угодьям.

Несколько раз Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш выбирался на поверхность, чтобы хорошенько осмотреться и сориентироваться. Он весьма плохо видел днем, при солнечном свете, да и слышал тоже неважно, но ночью можно было охотиться лишь на всякую малокалорийную мелочь, а быстро подраставшие дети сейчас требовали довольно много еды. Это очень неудобно — спать ночью и охотиться днем, однако многочисленное голодное семейство вынуждало его терпеть дискомфорт.

Уже вкусно пахло обильной дичью на поверхности, земля дрожала от топота множества ног. Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш после обзорных вылазок снова погружался в нее, опасаясь, что на него могут случайно наткнуться и некстати переполошиться, испортив всю прелесть охоты и в особенности ее столь важные результаты. Пневмокопье волочилось за ним, несколько ограничивая мобильность и вынуждая спрямлять путь, но с этим приходилось считаться. Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш был бодр и полон сил, но подземному жителю трудно соревноваться в резвости и ловкости с тем, кто живет наверху, на открытом пространстве, поэтому приходилось полагаться не только на свои природные данные, но и на качества оружия…

…Хы-тен-дру-шав-тек, сгорая от азартного нетерпения, спешил по узкой звериной тропе, стряхивая на себя с густой травы и кустарников казавшуюся ледяной утреннюю росу. Арбалет тихо постукивал его по спине, вызывая приятные ощущения, которые возникают лишь у хорошо вооруженных воинов и охотников перед серьезным делом. Хы-тен-дру-шав-тек чуть сдвинул набок колчан со стрелами, чтобы тот не стучал о приклад арбалета, чем мог привлечь постороннее внимание. Пока в этих пустынных местах это была излишняя предосторожность, но сказались многолетние навыки, сделавшиеся органической привычкой.

Трава становилась все выше, переходя в заросли, похожие на дебри, а потом в почти непролазную чащу. Тропа продиралась сквозь спутанные ветви, петляла, пряталась в овраги и снова выбиралась на относительно открытые холмы. До восхода Первого Светила оставалось совсем немного. Хы-тен-дру-шав-тек чувствовал, что день будет ясным и жарким. Вообще-то он больше любил полумрак и прохладу одного Второго Светила, но трещина в облачном своде расходилась все шире, чтобы пропустить сразу оба солнца, и было это, скорее всего, надолго.

До пастбища оставалось совсем немного — Хы-тен-дру-шав-тек уже отчетливо слышал глухие скрипы голодных стад: звери толпами слетались на успевшие за ночь отрасти сочные травы просторной речной поймы.

«Это хорошо… — подумал он. — Сегодня они собираются рано, значит, до ночи я в любом случае смогу вернуться домой».

Тропа взобралась на скалу, упершись в камни. Хы-тен-дру-шав-тек подошел к ее краю, откуда открылась широкая панорама пастбищ, и приставил к самому зоркому глазу подзорную трубу.

Стада со всех сторон слетались буквально тучами. Желтые пятна все больше покрывали синь травы, поглощая ее; в небе стояла настоящая толкотня: делая сложные виражи, одни голодные животные заходили на посадку, другие — друг на друга. Еще в воздухе шла яростная драка за самые аппетитные участки пастбища.

Хы-тен-дру-шав-тек поводил подзорной трубой, обозревая свои необъятные охотничьи угодья, и наконец увидел именно то, что искал: огромный восьмиглав стоял по брюхо в реке, закачивая воду в свои бездонные утробные окислители.

«Ага!» — обрадованный Хы-тен-дру-шав-тек резво слетел по тропе вниз и выбрался на пологий берег. Река длинным гибким языком тихо лежала у его лап. Восьмиглав, который отсюда виделся почти крошкой, приглушенным расстоянием грохотом известил о том, что проверил на надежность свой брюшной газовый клапан.

Это обнадеживало. Значит, он только начал свою трудную подготовку к полету. Обычно он глотал воду долго, до тех пор пока в нем не начинался невероятный процесс ее электролиза, образовывавшего кислород и водород. Кислород уходил в атмосферу через поры в теле, а водород использовался для длительного перелета…

…Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш почувствовал своего зверя, когда до берега реки было уже совсем недалеко. Тот сейчас находился в воде, и Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш это более чем обрадовало. В воде, конечно, ему будет значительно легче, чем на суше. Он уйдет в нее и обретет наконец столь нужную для охоты подвижность.

Запах дичи все сильнее возбуждал. Ошибки быть не могло — Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш нашел именно то, что искал. Запах был ослабленным, но четким: это говорило о том, что зверь находился на мелководье, рядом с берегом. Это тоже было весьма кстати — Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш не особо любил уходить слишком далеко от своих подземных ходов. Он предпочитал иметь надежный тыл.

Придерживаясь нужного направления, Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш слегка прибавил темпа, опасаясь, что желанная добыча может выйти на сухое место. На суше он не такой хороший охотник.

Земля вдруг кончилась, и Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш на полном ходу врезался в воду. Он быстро развернулся, выдернул из покинутого лаза копье и приготовил его к возможному неожиданному выстрелу…

…Хы-тен-дру-шав-тек терпеть не мог воду. Самым для него простым сейчас было бы срезать дыхательную трубку и подкрасться к восьмиглаву в недрах реки, но для жителей его племени этот способ охоты был почти запретным. В воду их могла загнать только самая крайняя необходимость, когда инстинкт самосохранения становится заметно сильнее страха и природного отвращения.

Хы-тен-дру-шав-тек сунул хватательную лапу в холодную воду, с шипением отпрыгнул далеко от берега и нервно отряхнулся, точно упал в реку целиком.

Нет, купание в мерзкой реке пока исключалось почти полностью. Он ищуще побродил по пустынному берегу, прячась в кустах от посторонних глаз. Восьмиглав на этот раз выбрал не самое удачное место для своего водопоя, он мог бы заняться заправкой своего природного аэростата и поближе к этому берегу. Его бока неуклонно вздувались, вот-вот должен был начаться процесс накачки газовых баллонов, и, когда зверь изготовится к взлету, возможно, будет уже поздно торопиться и суетиться. К тому времени им уже не будут интересоваться и другие…

Нервно повизгивая от нетерпения, Хы-тен-дру-шав-тек стал подтаскивать к берегу большое упавшее дерево. Сегодня это, похоже, был его последний шанс. Не ахти какой плот, но все-таки кое-что. Осталось спрятаться в его ветвях и подогнать случайное перевозочное средство к противоположному берегу, желательно поближе к заправляющемуся водой восьмиглаву. Течение слабое, далеко снести не должно.

Хлопанье мощных крыльев заставило его испуганно броситься под защиту прибрежных кустов. Но тревога на этот раз оказалось ложной: это был всего лишь падальник, спутавший охотника со своим завтраком. Он не рисковал нападать на столь спорную добычу, но инстинктивно чувствовал, что если не отлетать от нее слишком далеко, можно будет потом чем-нибудь и слегка поживиться.

Идея! Стервятник оказался как нельзя кстати и именно сегодня мог оказать Хы-тен-дру-шав-теку неплохую услугу.

Бросок был настолько быстр, что падальник успел лишь слегка расправить крылья — Хы-тен-дру-шав-тек взлетел на вершину дерева с быстротой арбалетной стрелы. Он оседлал ошеломленного падальника, вцепившись в его жесткие перья сразу шестью своими лапами, и зажал оставшимися двумя клюв могучей птицы, чтобы она не подняла совсем необязательный сейчас шум, способный испортить всю охоту.

Стервятник оказался послушным. Он тяжело сорвался с дерева и замахал крыльями через реку. Разгон птица взяла слишком даже хороший, поэтому, боясь промахнуться, Хы-тен-дру-шав-тек оставил спине падальника четыре лапы, а освободившимися закрыл птице глаза.

Стервятник тут же смекнул, что от него требуется. Полет перешел в плавное планирование, потом почти в падение, и когда до земли оставалось совсем ничего, Хы-тен-дру-шав-тек оставил в покое потерявшую ориентировку птицу и спрыгнул в густую высокую траву…

…Ш-ш-ш-ш-ш-ш вынырнул из воды, когда зверь был уже почти готов взлететь. Его огромные, раздувшиеся от водорода бока с провисшими между ними фрагментами туловища заслонили собой почти половину неба. Река буквально бурлила от пузырьков газа, который зверь пока слегка стравливал, оттягивая до поры момент старта. Он еще не набрал нужной жировой массы, необходимой ему для длительного перелета через весь континент, но до взлета оставалось совсем ничего. Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш подплыл к отрешившемуся от всего, кроме предстоящего полета, совершенно потерявшему всяческую бдительность гиганту на расстояние верного прицельного выстрела и приставил к дыхалу трубку с копьем.

Выстрел был почти неслышен за шумом бурлящей воды. Пневмокопье, прорубив малый отрезок воздуха, вонзилось точно в нервный центр возле одной из голов восьмиглава. Парализованный зверь тут же осел в воду на подломившихся ногах. Она сразу перестала кипеть вокруг чудовища, а его огромные бока на глазах начали опадать, выпуская наружу легкий газ. Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш резво подплыл к огромной туше, его жесткий хобот глубоко погрузился в мягкую ткань добычи; заработал внутренний вакуумный насос, перекачивая и уплотняя вещество тела зверя в складских полостях организма Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш. Его собственное тело стало быстро наливаться дополнительной тяжестью…

…Хы-тен-дру-шав-тек выбрался из густой прибрежной травы вовремя; его противник уже присосался к подстреленному им восьмиглаву, перекачивая гигантскую тушу в свое тело и уплотняя его вещество до невероятной степени. Еще немного, и он мог отяжелеть настолько, что стал бы охотнику уже не по силам. Подстреленного хищника нужно было таскать натощак, пока он не помножил свой вес на массу съеденной им добычи.

Арбалет удобно лег на подставленную лапу, и две стрелы со свистом вонзились в бронированный бок, брызнув кусками раздробленного хитина. Мощное клешнистое тело вздыбилось над водой, глаза хищника ищуще закачались на длинных стебельках.

Но Хы-тен-дру-шав-тек и не прятался от соперника. Он встал во весь свой немалый рост и стал ждать его, торопливо перезаряжая свой меткий арбалет.

Клешни врезались в воду, оглушительно хлопнул по ней плоский хвост; угловатое мощное тело рванулось к берегу, и тут Хы-тен-дру-шав-тек снова нажал на спуск…

…Косарев шумно ввалился в тесную кают-компанию Корабля и тяжело сбросил с плеча на пол двух мертвых местных зверюг — одна другой заметно страшнее.

— Вот… — сказал он, задыхаясь и утирая со лба пот. — Добыча… Подстрелил на пастбище у реке… Дрались не на жизнь, а на смерть из-за дохлой кучи мяса о восьми головах… Я стрельнул сразу обоих, чтобы никому из них не было слишком обидно… А восьмиголового пришлось оставить там… Мне его было не дотащить…

Екатеринбург, Россия

ПЕРПЕНДИКУЛЯРНЫЕ МИРЫ

Дорога к Эдему

— Что ты хочешь найти на Эдеме, юноша?

Вблизи узкое лицо Ангела показалось старым. Сетка тонких морщин стягивала обветренную, почти до черноты загорелую кожу. Очертания костлявой фигуры в плаще-балахоне и птицы, нахохлившейся на плече, таяли в полумраке бара. Почти растворялись. Яркими были только глаза. Желтые — птичьи. Два маленьких солнца, выжигающие насмерть, до костяного хруста белой пустыни. Светлосерые — человечьи. Вода в ручье. Зыбкая прохлада тихой заводи; стремительный бег серебряного потока, крошащий камни в пыль.

Кофе пах корицей и шоколадом. Мама варила такой же вкусный.

«Я ведь еще ни слова не сказал об Эдеме», — удивился Ромка.

Две пары глаз выжидательно смотрели на него. Желтые — птичьи, серые — человечьи. Огонь и вода.

* * *

Странно называть Эдемом планету, которая убивает.

Ромка думал об этом, скорчившись в тайнике, на тюках контрабанды. Гаф, предприимчивый кок «Серебряной феи», не гнушался зарабатывать провозом как безвизовых пассажиров, так и запрещенных товаров.

Гаф с самого начала Ромке не понравился. Глаза с хитринкой, взгляд поймать почти невозможно — то по сторонам бегает, то лицо собеседника исподтишка ощупывает. Улыбочка такая же неуловимая, все время в рыжие усы ускользает. Лицо круглое, с веселыми конопушками на курносом носу; с первого взгляда вроде — добродушный простоватый парень. А присмотришься — эдакий рыжий котище. Хитрющий и опасный.

Только Ромке деваться было больше некуда. Искать кого-то другого, договариваться, рисковать, что тот позовет патруль… Опасно и долго. А времени у Ромки было на все — месяца полтора. Если повезет — два.

«Серебряной феей» назывался старый неуклюжий грузовик с уродливыми заплатами на обшивке. Родом он был, видимо, из тех древних времен, когда всякий космический корабль, независимо от внешнего вида и назначения, норовили окрестить как-нибудь поэтично.

До Чистилища, единственной орбитальной станции Эдема, «Серебряная фея» добиралась две недели. Таможенные досмотры и патрульные проверки Ромка пережидал в тайнике. Остальное время — помогал Гафу на кухне; чинил капризный пищевой синтезатор; читал все, что можно было найти про Эдем в корабельной библиотеке. Впрочем, ничего нового корабельная библиотека Ромке не открыла…

* * *

…— Что ты хочешь найти на Эдеме, юноша?

Чутье, которое иногда — в самых лучших картинах — подхватывало и вело кисть вопреки законам логики и перспективы, заставило Ромку замолчать.

Огонь и вода. Две пары глаз.

Заранее приготовленные слова оказались не нужны. Все было бессмысленно. Врать. Предлагать деньги. Умолять.

— Чудо, — хрипло сказал Ромка.

* * *

Никогда раньше серьезно не нарушавший закон, Ромка за эти две недели извелся. Устал спать вполглаза, вздрагивая при каждом звуке. Ждать, не обнаружит ли тайник очередной патруль. Не продаст ли Гаф, удовлетворившись уже полученной половиной денег. Не войдет ли кто из экипажа на кухню, во время починки многострадального синтезатора. Иногда Ромке казалось, что пусть бы уже его поймали — только бы не ждать этого каждую минуту. А потом он ненавидел себя за трусость и слабоволие. Ведь еще до Чистилища не добрался, а уже раскис. Что, готов все бросить — и вернуться? А Юлька? А как же Юлька?…

Сначала Чистилище называлось, как положено орбитальным станциям, — буква алфавита и порядковый номер. Сигма-один. Предполагалось, что в этом районе будет еще штук десять — двадцать Сигм. А потом, когда выяснилось, что произошедшее на Эдеме с Первой экспедицией — не случайность, а закономерность, орбитальных станций больше строить не стали. Проект колонизации Эдема, такой радужный и многообещающий, очень быстро свернули. До изучения и взятия под контроль происходящего. Ни с изучением, ни с контролем продвинуться особо не удалось. Как можно изучать необъяснимый на первый взгляд феномен взаимодействия планеты и человека, если почти все участники экспедиций умирают? Ангелы тоже ничем помочь не могли. А может, и могли — но не хотели. Кто их поймет, Ангелов.

А первую — и последнюю — Сигму остряки из Третьей экспедиции переименовали в Чистилище. Название прижилось. Соответствовало, в общем.

В Чистилище, передавая Гафу разблокированную карточку с оставшимися деньгами, Ромка спросил:

— Гаф, а много сюда народа приезжает… ну, как я?

— Бывает, — осторожно ответил тот, не отрывая глаз от карточки.

— А как мне теперь дальше, до Эдема?

— Ну, это уж я не знаю. — Гаф нервно огляделся. — Я наш уговор выполнил? Выполнил. — Он требовательно пошевелил пальцами. Ромка вздохнул, выпустил из руки карточку. Посмотрел, как остатки его капитала исчезают в кармане Гафа. Гаф хлопнул ладонью по карману, расслабился, улыбнулся: — Ну сам понимаешь, не маленький. Откуда бы мне знать. Сколько бы народу ни ехало, обратно-то никто не возвращается. Ну пока, малыш! Удачи.

Ромка некоторое время стоял и смотрел, как рыжая куртка Гафа мелькает среди зеленых форменных роб ремонтников, а потом исчезает в одном из коридоров Чистилища. Последние слова Гафа… От металлического привкуса страха перехватило горло. Воздух застрял, заворочался больно в глотке, как случайно проглоченная кость. Ромка ведь это и раньше знал. Только, наверное, чтобы по-настоящему понять и испугаться, надо было услышать это со стороны. «Обратно-то никто не возвращается». Он, Ромка, по своей воле собирался отправиться в то место, откуда не возвращаются. Потому что там или умирают, или остаются навсегда. И в каком-то смысле это одно и то же. Потому что для всего остального мира ты умираешь в любом случае.

* * *

— Чудо, — хрипло сказал Ромка.

Тонкие губы Ангела тронула улыбка. Ромка перевел дыхание. Он боялся, что Ангел сейчас просто встанет и уйдет.

— Ну… э… то, что делает Эдем с некоторыми людьми, наверное, можно назвать чудом. Но ты ведь знаешь, что многие умирают, так и не дождавшись этого чуда?

— Да. Я знаю. Только… Только мне больше ничего не остается.

— Расскажи. — Ангел откинулся на спинку диванчика, прикрыл глаза. Птица тоже как будто задремала, спрятав два солнца под мутную пленку век.

* * *

Чистилище Ромку разочаровало. Станция как станция. Путаница блистающих чистотой коридоров — на то и Чистилище, чтобы чисто?.. Ярко-белый свет глаза выжигает, погрузчики снуют, бригада мусорщиков пол драит, гудит от усердия, металлическими боками звонко толкается, за ними служащий в оранжевом комбинезоне наблюдает. Плутая по незнакомым коридорам, Ромка сначала опасался, что его, чужака, немедленно обнаружат и арестуют. Но внимания на него никто не обращал. Народу здесь ходило много всякого и странного. Группа в белых халатах — не то врачи, не то ученые, — размахивая руками, громко ругаясь на непонятном научном сленге, едва не сшибла Ромку с ног. Последний, толстенький лысый — доктор? — подхватил споткнувшегося Ромку под локоть, сказал укоризненно: «Осторожнее, молодой человек» — и бросился догонять своих. Потом мимо прошли двое босиком, в полосатых полотенцах. «Вода сегодня того… хлоркой воняет, — брюзгливо бубнил долговязый, — и волн нету. А я волны люблю…» — «Да, да. И чего они морской бассейн только в пятницу открывают? Жалко им, что ли?» — в унисон гудел его собеседник…

Ромка устал и отчаялся. По этим коридорам можно было ходить бесконечно. Но все равно не станет понятно, что делать дальше. Теперь, когда Эдем был так близко — и в то же время так далеко. Пешком-то не дойдешь. Что, хватать первого попавшегося — например, вон того, длинного, в полотенце, — и спрашивать, как добраться до Эдема? Глупо. За такие вопросы просто сдадут ближайшему патрулю; а потом — депортация на родину и штраф за нарушение визового режима плюс покрытие расходов. И все зря — путешествие в неудобном тайнике, бессонные ночи, страхи перед пограничниками, последние деньги, отданные Гафу. А может, и ладно? Может, и пусть патруль? Пока не поздно, пока еще можно вернуться. Дома мама, наверное, уже извелась; и лучший друг Михал, с которым в Академию собирались поступать — экзамены осенью… Что патруль… Ну, отругают, двадцати одного-то Ромке еще нет. И со штрафом что-нибудь придумать можно… В который раз за последнее время Ромка почувствовал, что готов сдаться. И в который раз возненавидел себя за это.

А потом он набрел на местную столовку. И в полумраке бара, отделенного от общего шумного зала стойкой с цветами, заметил Ангела.

То, что это Ангел, Ромка понял сразу. И не потому, что одет посетитель бара был странно — в длинный, до пят, грязноватого цвета плащ-балахон. И не потому, что бармен гнулся перед своим клиентом, услужливым вопросительным знаком выворачивая спину. На плече у Ангела сидела птица. Небольшая, невзрачная; издалека — как будто складка капюшона завернулась. Вроде бы птица как птица. Только… было что-то — то ли в движении коричневой птичьей головки, то ли в ответном наклоне другой головы, человеческой, черноволосой; то ли в свободном развороте плеч, будто и не обремененных лишней ношей… Словно человек и птица были едины и движение, вздох, взгляд одного из них сразу находили отклик в другом… Словно не было ни человека, ни птицы — а было одно существо. Ангел.

— Еще чашечку, уважаемый гор Альберт? — Голос бармена истекал липким медом.

— Пожалуй. Как всегда, чудесный кофе, Лукас.

Птица, повернув голову, строго смотрела на подошедшего Ромку. Глаза ее были ослепительно желты, как два маленьких солнца; острия зрачков будто протыкали Ромку насквозь.

— Мы знакомы, молодой человек? — Ангел спросил не поворачиваясь, словно видел Ромку золотыми птичьими глазами. Птица качнула острым крючковатым клювом — принимая участие в вопросе?

— Я… простите. — Ромка неожиданно осип. Бармен Лукас замер с ковшиком для кофе в руке, молча излучая неодобрение и готовность прийти на помощь уважаемому гору Альберту. Затылок Ангела наконец дрогнул; длинные волосы плеснули вороновым крылом. Теперь на Ромку смотрели две пары глаз. Желтые — птичьи. Два маленьких солнца, выжигающие насмерть, до костяного хруста белой пустыни. Светло-серые — человечьи. Вода в ручье. Зыбкая прохлада тихой заводи; стремительный бег серебряного потока, крошащий камни в пыль.

— Кофе на столик. Пожалуйста, Лукас. Две чашки.

* * *

Кофе остыл. Запах корицы и шоколада. Запах дома.

— Значит, ты так сильно любишь свою девушку? — Вода в ручье, пронизанная солнцем. Огненное кружево рассыпается на нити в серебряной глубине. Человек и птица смотрели друг на друга, как будто забыв про Ромку. Огонь и вода. — Ты готов умереть только ради того, чтобы попытаться спасти ее?

— Да. Юлька… она…

* * *

Почему-то он всегда вспоминал Юльку улыбающейся. Улыбка удивительно меняла ее строгое лицо, иногда напоминавшее полупрозрачные лики на старых темных иконах. То ли совершенством черт, то ли отрешенностью. Перед Юлькой задумчивой Ромка робел, даже немного… побаивался ее, что ли. Больше всего ему нравился самый первый миг, когда улыбка еще только трогает Юлькины губы и обозначает ямочки на щеках. И превращает иконописный лик, перед которым можно только благоговеть и молиться, в милое живое лицо. Лицо девчонки, в которую можно влюбиться.

Юлька никогда помадами и всякой этой ерундой не красилась. Ее нежно-розовые губы пахли абрикосами и молоком; и поцелуи были сладкими, чуть с горчинкой — абрикосовой косточки… Как и Юлькин взгляд: голова кружится, кружится — будто летишь, раскинув крылья, в самом лучшем из снов и жемчужные облака скользят далеко внизу; а потом оказывается — что не летишь, а падаешь и под пухом облаков — острые скалы; но от этого последние секунды полета еще прекраснее… Потому что — последние… Как Юлькины картины: первый взгляд — полет, ветер гнется под сильными крыльями; потом облака расступаются — и гулко хохочут летящие навстречу скалы. Но между тем и другим — между небом и смертью — несколько мгновений. Волшебных, прекрасных, невозможных. Мгновений, когда бескрылая тварь, рожденная ползать, обретает крылья.

Перед Юлькиными картинами люди подолгу молчали. Замирали. Как будто пытались прожить снова и снова эти несколько мгновений между небом и смертью. Ну, не все, конечно. Кому-то не нравилось. Может, тем, кто не помнил, как это — летать во сне.

А сам Ромка одно время вообще хотел живопись бросить. Когда понял, что у него никогда не получится писать такие картины, как у Юльки. Михал отговорил. «Если можешь — то, конечно, бросай. Значит, тебе это и не очень нужно было. Только вот… Если у какого-то певца, например, голос очень хороший… Ну, как у этого Карузо Третьего, мамка моя его обожает… Так ведь ты из-за этого разговаривать не перестанешь?» Ромка понял. Они все — разговаривали. То есть он, Михал и остальные ученики художественной школы еще пока учились разговаривать — запинаясь, недоговаривая фразы, не умея найти нужных слов. А у Юльки был голос. Ее живопись уже была — песня. Ромке так никогда не спеть, да и многим очень хорошим, известным художникам — тоже никогда не спеть. Потому что они умеют только говорить. Пусть и красиво, умно, образно.

Только люди не перестают разговаривать из-за того, что не умеют петь. Потому что для человека говорить — почти так же важно, как дышать. А может, и важнее.

Так же важно, как для художника — писать картины.

* * *

— Девяносто девять из ста, что ты умрешь на Эдеме. Но даже если ты останешься жив, вероятно, ты не сможешь ничего сделать. Эдем не выполняет желания. Он просто дает… э… некоторые способности, которые могут помочь. А могут и не помочь. Ты берешься почти за безнадежное дело. Ты понимаешь? — Да.

* * *

Разведчики, открывшие Эдем, были ошеломлены. Сначала показаниям зондов, отправленным в атмосферу и на поверхность планеты, никто не поверил. Предположили массовую поломку приборов или розыгрыш кого-то из техников. Отправили вторую партию зондов. Результаты были такими же. За право попасть в первую группу высадки члены экипажа, до этого идеально ладившие друг с другом, едва не передрались.

За первым шагом на поверхность удивительной планеты все, оставшиеся на корабле, наблюдали затаив дыхание. Тишину, почти звеневшую от напряжения, как перетянутая струна, прервал капитан:

— Ну что, Юра? Это действительно то, что мы сейчас видим?

Мониторы отображали информацию с видеокамер на шлемах разведчиков. Изображение на мониторе номер один смазалось, метнувшись от неба к земле, и замерло, зафиксировавшись на огромной ярко-лазоревой бабочке, присевшей на серый ботинок скафандра.

— Это… Эдем, — сипло выдохнул в ответ начальник первой группы.

До этого дня, впоследствии отмеченного как дата открытия Эдема, был найден и изучен не один десяток планет. Жизнь обнаружили только на одной из них. Бурые морозостойкие лишайники. Ржавая накипь на боках мертвых каменных валунов, которая сворачивалась в пепел в земной атмосфере. Тема для громких статей и диссертаций в последние несколько лет.

Разумеется, открытие Эдема стало сенсацией.

Воздух, идеальный для дыхания. Никаких вредных примесей. Вода, идеальная для питья. Прозрачные серебряные ручьи, ультрамариновые заводи. Тропическая роскошь растений, гирлянды кружевных цветов. Золотистая мякоть ароматных плодов. Яркие бабочки. Нежноголосые, похожие на бабочек птицы. Место, идеальное для жизни. Райский сад, когда-то давно утерянный первыми людьми.

Эдем.

Причину первой смерти в команде разведчиков корабельный врач сформулировал как «внезапная остановка сердца». Видимо, сильные эмоциональные переживания, объяснил он капитану. Шок при знакомстве с планетой. Никаких внешних или внутренних повреждений, признаков заболеваний, вирусов — по крайней мере известных. Через некоторое время умерло еще трое разведчиков — один за другим. Так же тихо и спокойно, как первый, — во сне. Обследование Эдема было прервано; корабль, напичканный образцами, отчетами, видеоматериалами, спешно отправился обратно. Когда корабль добрался до карантинных боксов на Венере, двадцать три человека его экипажа были мертвы. В живых остался один капитан. Единственный, кто, соблюдая устав, ни разу не оставил корабль во время этой экспедиции. Единственный, кто так и не ступил на поверхность Эдема.

* * *

— Ты больше никогда не увидишь свою девушку. Даже если все получится, ты не сможешь потом покинуть Эдем. Это ты тоже понимаешь?

— Да. Конечно.

* * *

Вторая экспедиция была осторожнее. Скафандры не снимать, воздух не вдыхать. С растениями, водой, почвой не контактировать. Тщательная дезинфекция, двухдневный карантин для возвращающихся с поверхности планеты. Постоянный медицинский контроль.

Неожиданно взбунтовался биолог. Профессор, умудренный годами и опытом, обремененный полудюжиной степеней и парой дюжин серьезных публикаций. Полдня он с энтузиазмом собирал образцы и руководил съемкой, сдержанно выражая свое восхищение новой планетой. На кратком полуденном отдыхе, после непродолжительного созерцания беззаботной стайки розово-синих птах, профессор воскликнул: «Какого черта!» — и сорвал свой шлем. Встряхнул тронутыми сединой кудрями, расхохотался, жадно вдыхая запрещенный воздух. «Отставить! Немедленно прекратить!» — кричал капитан, наблюдавший за безобразием через две камеры — на отброшенном шлеме профессора и на шлеме остолбеневшего второго биолога. Выйдя из ступора, второй биолог попытался урезонить своего напарника. Совершенно безуспешно. Помимо биологии профессор увлекался вольной борьбой. Аккуратно, парой незаметных движений уложив коллегу на пышный мох, профессор скрылся в чаще цветущего эдемского леса. Поиски сбежавшего биолога продолжались около двух суток. В процессе пропал еще один член экипажа — молоденький медик. Скафандры обоих пропавших, с исправно работающими «маячками», обнаружили довольно скоро. Дальше поиски зашли в тупик.

На исходе вторых суток к лагерю поискового отряда из леса вышел босой белокурый юноша. Без видимого усилия, очень медленно и осторожно опустил к ногам опешивших разведчиков грузное тело седовласого профессора. Печальным взглядом обвел лица, искаженные стеклами шлемов. В светлых глазах юноши набухали слезы.

— Пожалуйста, уходите, — тихо попросил он. — Если хотите вернуться домой… живыми… Уходите сейчас.

И опять растворился в лесу. Следом за ним, шаг в шаг, как будто на невидимом поводке, шла тонконогая золотистая лань.

Пропавшего медика в белокуром юноше опознали несколько позже — просматривая запись. Произошедшие изменения были скорее неуловимы, чем очевидны. Осанка, взгляд, походка, голос. Однако все вместе превратило юношу в незнакомца. Своим бывшим коллегам он показался… не то чтобы непохожим на человека… скорее — непохожим на прежнего человека… По крайней мере, на первый взгляд…

Позже тех, кто сумел выжить на Эдеме, стали называть Ангелами.

* * *

— Три «да». — Ангел неожиданно поднялся на ноги. Птица на его плече качнулась, дрогнула крыльями, как будто собираясь взлететь, — и снова замерла. — Я вернусь через час или полтора. Я хочу, чтобы ты повторил мои вопросы и попробовал ответить по-другому. Если сможешь. Если ты решишь уйти, необязательно дожидаться меня, чтобы попрощаться. Это тоже понятно?

— Да.

— Хорошо. С третьего причала скоро отправляется грузовое судно. Почти до твоего дома, если я правильно понимаю. Ты успеваешь. Лукас! Юноше — все, что он закажет. За мой счет.

Шагая к выходу, Ангел выложил на стойку бара два золотистых, будто светящихся изнутри плода. «Эдемские яблоки», — догадался Ромка, почувствовав сладкий головокружительный аромат. Самый редкий и дорогой деликатес, неизменный атрибут роскошных великосветских вечеринок.

— Благодарю Вас, уважаемый гор Альберт, — почтительно изогнулся в спину уходящему бармен, споро пряча яблоки под стойку.

* * *

Через несколько лет и несколько сотен смертей стали понятны некоторые закономерности в поведении Эдема. Но изучение методом проб и ошибок было слишком дорогим. Почти все участники экспедиций умирали. Тихо, без мучений и болезненных симптомов. В основном во сне. Иногда в первую ночь пребывания на планете, иногда через день-два, иногда — уже на пути домой. Не спасали защитные скафандры, карантины, дезинфекции, даже абсолютно изолированный лагерь-пузырь Третьей экспедиции. Выживали единицы. Они исчезали без всяких объяснений, пропадая в густых эдемских лесах. Потом их встречали иногда — неизменно в сопровождении какого-нибудь животного. Птицы, оленя, белки, волка. Предполагалось, что именно близкий и постоянный контакт с этими животными помогает Ангелам выжить на Эдеме. И более того — наделяет их некоторыми необычными способностями. Например, Ангелы спокойно входили и выходили из изолированного лагеря, минуя трехступенчатую систему защиты и охраны. Скорость передвижения Ангелов тоже казалась невероятной. Были зафиксированы расстояния в тысячи миль, которые Ангел преодолевал в течение суток.

Внятного объяснения происходящему найти не удалось. Ангелы на контакт не шли. Попытки бывших начальников восстановить субординацию и потребовать доклад почему-то вызывали у Ангелов веселый смех. Применение силы оказалось тоже крайне неудачной идеей. В результате одного такого эксперимента четверо тренированных солдат из группы захвата сутки провалялись в бреду, хихикая и распевая детские песенки. Ангел, разумеется, скрылся в лесу.

Ангелы появлялись и исчезали когда хотели. Иногда приносили роскошные эдемские фрукты, дарили или меняли их на что-нибудь. Например, сахар или кофе. Разговаривали; случалось, спрашивали про последние новости. Теряя интерес к разговору, пропадали незаметно и без предупреждений.

В конце концов официально была запрещена высадка на Эдем. Группа по изучению феномена планеты разместилась на безопасном расстоянии, на орбитальной станции с символическим прозвищем «Чистилище». Использовали данные первых экспедиций, информацию с зондов, съемки со спутников. Пытались применить роботов для исследования поверхности планеты.

Несмотря на запреты пересечения охранной зоны посторонними лицами и высадки на планету, на Эдеме тем не менее откуда-то появлялись новые Ангелы.

* * *

— Ну что? Идем? Если хочешь передумать — теперь последний шанс.

Они стояли перед шлюзом причала номер один. Для малых частных судов и катеров упрощенной конструкции типа «земля-орбита». Пол под ногами еле заметно завибрировал. Наверное, с третьего причала как раз отправлялся грузовой корабль. По направлению к Ромкиному дому.

— Так что?

— Три «да», — ответил Ромка.

Причал был пуст. Ромка удивленно огляделся, наткнулся на невозмутимый взгляд гор Альберта. Что, в Чистилище воруют катера? Или Ангел перепутал причал? Ну не пойдут же они на Эдем пешком, через космос… аки посуху…

— Подойди ближе. — Рука гор Альберта крепко обхватила Ромкины плечи. Затылок больно уперся в острые выступы ключиц Ангела. — Если ты не хочешь стать кусочком льда на орбите Эдема, не шевелись. Даже не дыши без моего разрешения. Это понятно?

— Что вы собираетесь… Что…

Чокнутый. Это не Ангел — это просто псих… И он сейчас убьет их всех, вместе с этой дурацкой птицей… Сейчас… Ромка с ужасом смотрел, как узкая коричневая ладонь Ангела тянется к кодовому замку, отпирающему последний шлюз. В открытый космос.

— …Это понятно? Или ты остаешься здесь? Ну!

За спиной шумно заплескали птичьи крылья; воздух задрожал, поплыл зыбким маревом, истекая жаром, влагой, прилипая к лицу, забиваясь в ноздри — уже не воздухом — упругой тонкой пленкой. Второй кожей.

— Дыши! Можно дышать, понял?

— Да, да! — крикнул Ромка, заражаясь безумием Ангела и его бьющей крыльями птицы.

Начиналось что-то… что-то невозможное — ради чего Ромка рвался на Эдем — разве нет? Воинственный клич, торжествующий, дикий, оглушил Ромку, сорвавшись одновременно с губ Ангела и клюва птицы. Ветер с воем закружился вокруг, завиваясь в тугой кокон, жонглируя несколькими коричневыми перьями, пуговицей («Моя», — узнал Ромка), обрывком ткани.

А потом тускло-серые ворота шлюза разъехались в стороны, и на Ромку обрушилась черная бездна с россыпями мерцающих звезд.

Сначала было страшно. До жути, пережигающей дыхание в горле. Да и какое дыхание — в черноте, среди звезд? Потом страх съежился, отступил; улетел куда-то в бездонную глубь черноты. Захотелось рассмеяться. От восторга. От изумительной, невозможной, выворачивающей душу наизнанку красоты.

Острые точки звезд, насквозь проткнувшие черноту. Только звезды и тьма. На многие-многие годы вокруг. Вот так — скользить бесконечно, собирая на дне широко раскрытых глаз отражения звезд. И постепенно превращаться в сгусток пульсирующего света.

А потом они с Ангелом развернулись — лицом к Эдему. Игрушечный изумрудный шарик в белой пене облаков прыгнул к протянутой ладони. Ромка рассмеялся. Так просто. Лоскут тьмы, пригоршня звезд — зачерпнуть не глядя; покатать между пальцев, подбросить упругий яркий мячик — планета на ладони… Ромка дернул плечами, пытаясь освободиться, отвернуться от летящей навстречу стены облаков. Сейчас… сейчас, когда он понял, как просто… Пригоршня звезд — дотянуться, зачерпнуть… планета на ладони… «Не шевелись!» — крик Ангела, откуда-то издалека; рука, больно стискивающая плечи; острия ключиц под затылком. А потом они с Ангелом упали в облака.

Ромка зажмурился, удерживая перед глазами звезды, рассыпанные в черноте, и сияющий изумрудный шарик на ладони. И в эту секунду, мельком, он увидел картины, которые мог бы теперь написать. «Только ради этого», — Ромка задохнулся от восторга, забыв обо всем — о своих страхах, об Эдеме, о Юльке, о самом себе. «Только ради этого — стоило…»

* * *

Провожал его один Михал. Больше никому Ромка ничего не сказал. Юлька стала бы отговаривать. Мама — просто не пустила бы. Странно, как оказывается, мало людей, которым есть до Ромки дело. Не так — на стадион сходить, задание спросить, поболтать. А по-настоящему… Всего-то — трое. Тех, кто будет его вспоминать.

— Ты… это… осторожнее там. — Михал хмуро смотрел себе под ноги.

— Хорошо, — согласился Ромка, тоже не решаясь взглянуть Михалу в лицо. Как будто они были виноваты друг перед другом. Как будто оба делали что-то такое, за что было стыдно. А всего-то… Ромка уезжал — навсегда. Михал оставался. Навсегда?

Может, Михал ждал, что Ромка позовет его с собой? Все-таки самый лучший друг. И — единственный, кажется. А может, Ромке хотелось, чтобы Михал предложил: «А давай я с тобой, а?» Только ведь это был не просто побег из дома, пусть даже и на другую планету. Это было — навсегда. По-настоящему.

— Ну… мне пора, кажется. — Ромка взглянул на часы, с облегчением замечая, что действительно пора. — А то этот Гаф тебя увидит еще… ну его.

— Ромка, слышь, — Михал наконец поднял взгляд. — Я подумал, лучше мне вместо тебя… это… попробовать. Ты лучше с Юлькой оставайся. Это… ты сам говорил, один шанс из ста. Если у меня не получится — тогда уже ты… ну, сам смотри. Вон, я свои вещи прихватил. — Михал тронул ботинком свою сумку.

— Спасибо. — Ромка изумленно смотрел на него. Вот это друг! Ого! («А я бы так сделал?» — вдруг подумал он. — «Для Михала? Или… нет?») Михал неуверенно улыбнулся в ответ на Ромкину довольную улыбку.

— Мишка, только ты не обижайся. Это я должен сделать. Для Юльки. Ну и для себя. А ты за ней присмотри, ладно? А то она от этих врачей плачет все время.

— Может тогда вместе поедем, а?

— Гаф только одного берет. Ну, потом, если у меня не получится, — тогда уже ты… ну, если захочешь. Ладно?

Они попрощались теперь по-настоящему, улыбаясь, глядя друг другу в глаза — открыто и почти весело.

— Ромка, — окликнул его Михал, — слышь… ты это делаешь потому, что думаешь, что должен так сделать?

Ромка споткнулся. Почему-то не захотелось отвечать. Махнуть бы рукой — и убежать. Вон уже, кажется, и Гаф маячит у погрузочной зоны. Но все-таки ответил. Сложил ладони рупором, прошипел заговорщически:

— Потому что я люблю ее, Мишка!

Кажется, Михал не заметил запинки. Улыбнулся, махнул рукой.

Конечно, подумал Ромка, еще и потому, что должен. Должен что-то сделать, потому что Юлька — его девушка. Так все-таки: потому что должен — или потому что любит?..

* * *

— Что, страшно?

Лепесток огня плескался на плоском камне. Ни дров, ни угля — просто желтое пламя, родившееся на ладони Ангела и бережно пересаженное на голый камень. А еще — шепот деревьев, тесно обступивших поляну; танец гибких теней на границе тьмы и дрожащего пятна света; дыхание и взгляд чужой, инопланетной ночи, все туже свивающей вокруг свои кольца. Страшно. Хотя, может, и глупо бояться чего-то — после того жуткого и прекрасного полета через открытый космос.

— Не нужно, — глаза гор Альберта мерцали в темноте. Как драгоценные камни. — Твой страх теперь не имеет значения.

— А что имеет? — Ромка наконец разлепил пересохшие губы.

— Видишь ли, в жизни не всегда можно влиять на происходящее. Это как игра, где ходят по очереди. Ты уже сделал ход. Еще сегодня утром ты выбирал, боялся ошибиться, метался от одного решения к другому. Да? Твой страх имел значение, потому что мог заставить тебя изменить решение. Но сейчас ты уже выбрал. Теперь выбирают тебя. Понимаешь? Просто пережди, пока сделает ход тот… другой.

— Кто? — спросил Ромка. Гор Альберт промолчал.

— Что, на самом деле не имеет значения? Все, что я сейчас думаю, говорю, делаю? Ничего?!

Наверное, кричать было глупо. Пламя испуганно заметалось, швырнуло в черноту пригоршню желтых искр; деревья зашептались громко и укоризненно.

— Тс-с, малыш. Я просто пытаюсь тебя успокоить. Кажется, не очень хорошо получается. Возможно, и имеет значение. Возможно, тот, другой, — это тоже ты. Тот, которого ты выбрал в предыдущем ходе. Я непонятно говорю, да?

— Непонятно, — согласился Ромка. Опустил вздернутые плечи. Сник. Почувствовал, что устал. И, кажется, хочет спать.

— Как Он выбирает? — тихо спросил он. — Ну… как Эдем выбирает… — Ромка хотел сказать «Ангелов», но запнулся под внимательными взглядами гор Альберта и его птицы.

— Боюсь, я не смогу тебе ответить. — Ангел извинительно улыбнулся.

«Не может? Или не хочет?» — подумал Ромка.

* * *

Гипотез о феномене Эдема было немало. На их почве возникло даже несколько религиозных течений, горячо и безуспешно споривших друг с другом.

Новые египтяне считали, что Эдем — приют заблудившихся душ, «ба». «Ба», покинувшая тело в момент смерти, должна вернуться, когда человек возрождается для новой жизни. Но жизнь меняется, становится суматошной и бессмысленной. «Ба» не узнает мир, который она когда-то оставила, не может найти своего хозяина. Человек живет без души. Круг замыкается. Пустые люди делают мир еще более бессмысленным. А на Эдеме человек может найти свою заблудившуюся «ба». Тот, кто не сумеет это сделать, умирает. Без души нельзя жить в настоящем, правильном мире. Этот мир — Эдем. Последняя возможность спасти людей, не дать им исчезнуть в пустоте бездушного существования.

Сторонники Модификации говорили о возрождении богов. Вера угасла, все боги умерли — давным-давно. Но теперь, на Эдеме, боги возвращаются. Они выбирают самых достойных — вместилище своей божественной сущности. Символы богов — звери и птицы, временные носители, — помогают богу освоиться, осознать себя. Вот, например, древнеегипетский бог Гор уже вернулся. Все знают, что человек-сокол иногда прилетает с Эдема на орбитальную станцию — через космос, один, без скафандра и катера.

Кто-то верил в возвращение единого бога. Сначала Эдем был пуст, потом появились Ангелы, а теперь должен вернуться Бог. И тогда он займется сотворением нового, более совершенного, мира.

Существовала также гипотеза «скачка эволюции». Развитие человека было постепенным, как подъем по пологому склону. Теперь человек на вершине. Дальше — или вниз, или — резкий рывок, скачок на другую, более высокую гору. Да, при этом многие сорвутся в пропасть. Но ведь кто-то допрыгнет. И пойдет дальше. Выше. Развивая новые способности, раньше недоступные людям. Эдем — эта новая гора. Колыбель для нового человечества.

Говорили также о симбиозе — местных эдемских животных и некоторых людей. Еще — об эмоционально-отзывчивой среде, умеющей угадывать желания и внушать людям иллюзию их исполнения.

А скептики утверждали, что на Эдеме просто-напросто живет неизвестный вирус. Выживает примерно один человек из ста. Но последствия пережитой болезни, как шрамы, остаются навсегда — то, что считается удивительными способностями Ангелов.

Было очевидно одно — из сотен людей, попадающих на планету, Эдем по какому-то своему правилу отбирает единицы. И что это за правило, возможно, не знают даже Ангелы.

А возможно, его и не существует, правила. Так, случайный выбор…

* * *

Открыв глаза, Ромка несколько минут смотрел в небо. Наблюдал, как в ослепительно-синей глубине плавает черная точка. Птица гор Альберта. Его «ба».

— Я еще не умер.

Ромка перевернулся на живот, оперся на локти. Гор Альберт разливал кофе в маленькие белые чашки.

— Будешь? — Он протянул одну чашечку Ромке, вторую поднес ко рту. Принюхался, сморщил нос. — Не получился. Никогда не получается. Вода здесь какая-то не такая, что ли…

— Сегодня седьмой день.

Гор Альберт не ответил. Прикрыв глаза, маленькими глотками потягивал свой кофе. Потом сказал:

— На рассвете они опять капсулу сбросили. С новым роботом. Он уже сломался. Чем сложнее устройство, тем оно быстрее здесь ломается, видишь ли. Они это никак не поймут.

Ромка уже знал, что гор Альберт видит все то, что видит сейчас его птица, плавающая высоко в небе. И может быть, чувствует то же самое, что птица. Интересно, как это — ощущать силу и движение крыльев и пустоту под ногами? Когда ветер — дорога, ведущая к небу? «Я знаю, — подумал Ромка, вспомнив полет с гор Альбертом. — Ну… почти знаю…»

«Они» — так гор Альберт говорил про людей.

— Так бывает, что семь дней ничего не происходит?

Гор Альберт пожал плечами.

— Бывает по-разному. Обычно проходит день-два. Новые египтяне сказали бы, что твоя «ба» заблудилась и никак не может тебя найти.

— А когда… если «ба» так и не сумеет меня найти, — я умру, да?

— Так считают новые египтяне. Хочешь еще кофе?

Последние семь дней, просыпаясь, Ромка чувствовал себя родившимся заново. Еще один день жизни. Было так удивительно приятно — дышать, чувствовать, как прохладный утренний воздух ласкает ноздри; слушать стук своего сердца; трогать пальцами тонкие шелковые травинки; пить горький кофе гор Альберта. Жить.

В первое утро, отправляясь побродить по лесу, Ромка спросил, что еще можно есть из местных фруктов, кроме эдемских яблок. «Все, — ответил гор Альберт. Потом улыбнулся: — Ты боишься отравиться? Здесь это невозможно». Ну да, подумал Ромка, здесь происходят другие вещи. Куда серьезнее отравлений.

Никаких ядовитых плодов и растений. Что самое удивительное — ни одного гнилого, червивого и даже незрелого фрукта. На месте опавших цветов на деревьях за одну ночь формировались и вызревали ароматные плоды. Ни одной колючки. Цветы, бабочки, птицы. Эдем.

Один раз, издалека, на другом краю ярко-голубого озера Ромка увидел человека и маленькую золотистую лань. Лань пила, склонив к воде головку на гибкой тонкой шее. Заметив Ромку, человек махнул рукой. Ромка поднял руку в ответ, вспомнил то, что читал про первого Ангела, хотел окликнуть его — но через мгновение противоположный берег был уже пуст. Только еще чуть морщилась озерная гладь рядом с отпечатками маленьких копыт на мокром песке.

Еще одного Ангела Ромка встретил в глубине леса. Сначала показалось, что на тропинку вышел кентавр. Две пары копыт гулко протопали по земле, две гибкие руки отвели в сторону низкую ветку; плеснуло огненное пламя хвоста и гривы длинных, укрывающих поясницу волос. Краткое «привет» было сопровождено улыбкой и взмахом узкой ладошки. Девушка верхом на звере, напоминающем лошадь, скрылась в чаще так же стремительно, как и появилась. Ромка некоторое время ошеломленно смотрел им вслед. Ему показалось… показалось, что очертания тонких ног, обнимающих рыжие бока зверя, как будто таяли в солнечном сиянии его шкуры. Растворялись. Словно это и в самом деле было одно существо. Кентавр?

На седьмое утро Ромка решил, что ему надоело. Глупо вот так радоваться каждому наступившему дню. Тому, что жив. Тому, что пока ничего не произошло. Это как будто радоваться тому, что Юлька еще на один день приблизилась к смерти. Кофе показался особенно горьким. Ромка допил его с трудом, стараясь не морщиться, чтобы не обидеть гор Альберта. А потом пошел в лес. Как всегда, наугад. Заблудиться здесь тоже было нельзя. Как бы далеко и в какую бы сторону Ромка ни забредал, к закату он всегда почему-то выходил к полукруглой поляне с россыпью серых плоских камней в центре — и встречал гор Альберта.

Солнце — единственное, так же как и на Земле, — поднималось все выше, нагревая плечи и затылок. Преодолев маленькое болотце, Ромка запыхался. Симпатичное такое болото — островки пушистого мха, серебряные лужицы, стайки розово-белых цветов и розово-белых бабочек. Даже ноги в грязи запачкать невозможно. За болотом росла огромная яблоня — ствол в два обхвата, толстые узловатые ветки, усыпанные ароматными ярко-желтыми гоюдами и белыми цветами. Дальше, в паре десятков шагов, между камней петляла маленькая спокойная речка. Ромка устроился в тени дерева. Потрогал теплую, как будто живую кору, прижался к стволу щекой, прикрыл глаза. «Что тебе надо?» — спросил он у Эдема. — «Что?!» — «А тебе?» — как будто спросил Эдем. Так, как раньше спрашивал Ромку Ангел: «Что ты надеешься найти на Эдеме, юноша?» Чудо. («Сожалею, ее может спасти только чудо». — Пожилой круглолицый доктор ободряюще похлопал Ромку по плечу. Виновато улыбнулся.) «Я хочу найти на Эдеме чудо», — прошептал Ромка, трогая губами теплую шершавую кору яблони. — «Я хочу стать Ангелом. Они умеют делать чудеса, да? Гор Альберт может летать. Может быть, я мог бы… Я хочу, чтобы Юлька… Я хочу сделать так, чтобы…»

— Привет!

Ромка вздрогнул. Открыл глаза. Опять испуганно зажмурился на несколько секунд. Может, он уснул — и ему снится сон? Бугристая кора под пальцами была настоящей. А может, он уже умер? Кто наверняка знает, на что похожа смерть? Может, это просто продолжение жизни — но в каком-то другом месте, похожем на Эдем; там, где исполняются желания? Не шевелясь, боясь вздохнуть, чтобы не спугнуть этот — сон? — Ромка смотрел, как через болотце к нему идет Юлька. Несколько бело-розовых бабочек вспорхнули у нее из-под ног, закружились над головой.

— Привет, — повторила Юлька, усаживаясь напротив, на выпирающий из-под земли узел толстого корня яблони.

«Это невозможно», — подумал Ромка, разглядывая и узнавая Юлькино лицо. Розовые губы — самые кончики вздрагивают, складываясь в улыбку; широкие скулы, слишком густые брови, бледная, еле заметная ниточка шрама у левого виска. Это невозможно.

«А как они приходят? — спросил он однажды у гор Альберта. — Ну, как ты нашел свою „ба”? Или как она нашла тебя?» — «Обыкновенно. — Ангел пожал плечами. — Я остановился возле ручья, нагнулся к воде. Потом поднимаю голову — на камне сидит птица и смотрит на меня. Я протянул руку — она перелетела ко мне на запястье».

Ромка протянул руку. Пальцы дрожали. Юлькина щека была теплой и гладкой.

— Ты… Ты — моя душа? — хрипло спросил Ромка.

— Может, и так. — Юлька улыбнулась.

— Как ты попала сюда?

— А ты?

— Я… я пришел сюда для тебя.

— Ну… Вот я.

Что-то было не так. Не в том, что появилась Юлька. Ну, ведь на Эдеме могли происходить и более удивительные вещи. «Что ты надеешься найти на Эдеме, юноша?» — «Чудо». Он ведь ждал чуда, верно? Но что-то было не так. С Ромкой? Наверное, он должен просто сходить с ума от радости — кричать, смеяться, обнимать Юльку, сплясать с ней какой-нибудь сумасшедший танец на этой веселой полянке. Ромка смотрел в Юлькины глаза — нежные, влюбленные — и никак не мог найти в них прежнее бездонное небо. Небо, от которого у него раньше кружилась голова. Он взял Юлькину ладошку — очень осторожно, как будто опасался… чего? Что Юлька все-таки окажется привидением, галлюцинацией, или… чем-то еще? Ладошка была теплой, живой. Ромка погладил тонкие длинные пальчики. Что-то… («Не смотри на них так. Ну, Ром. — Юлька вырывает у него из рук свою ладонь. Пятно на указательном пальце, темные полоски под коротко стриженными ногтями. — Ну не отмываются они. Я… ну иногда руками мазки поправляю. Вместо кисточки. Глупо, да?..») Юлькины пальчики были чистыми, с жемчужно-розовыми, аккуратно подстриженными ноготками.

— Ты… ты уже давно не рисовала, Юль?

— Рисовала? — В Юлькиных глазах было удивление. Ни головокружительного неба, ни задумчивых облаков. Ни скал, о которые можно разбиться насмерть.

— Да, да. Ну, помнишь, последняя картина. Водопад. Я тебя еще спросил — откуда, а ты сказала: «Приснилось, кажется». Ты ее уже закончила? Ну, у тебя там еще радуга не получалась. Помнишь?

— Нет. — Юлька улыбнулась. Немного виновато. — Не помню, Ром. Ты, может, что-то путаешь? Ну, я рисовала, конечно, в детстве немного. Как все. Ножки-ручки, огуречик. Это ведь ты у нас здорово рисуешь. У меня просто дух захватывает, когда я смотрю… Ты ведь сейчас про свою картину говорил, да?

— Юлька?!

— Да? — Вопросительный взгляд. Спокойная, безмятежная улыбка. Юлька не умела лгать. Она никогда не лгала.

Ромка выпустил ее ладонь. Просто разжал почему-то задрожавшие пальцы. Медленно поднялся, опираясь на могучий ствол эдемской яблони. Что-то было очень сильно не так.

— Мне здесь так нравится, Ром. Мы теперь здесь с тобой будем жить, да? Всегда?

Ноги почему-то были тяжелыми. Непослушными. Никак не хотели сделать первый маленький шаг. Назад — к веселенькому, усыпанному цветами болотцу.

— Рома! Хочешь? Вкусно.

Ромка повернулся.

Его любовь, его жизнь, его душа, улыбаясь светло и безмятежно, протягивала на раскрытой маленькой ладошке большое ароматное яблоко. Золотое яблоко эдемского сада.

— Нет. — Ромка отступил, завороженно глядя на это яблоко. Никогда не бывает гнилым, червивым или незрелым. Приторно-сладкая, тающая во рту сочная мякоть. — Нет! — пятясь, Ромка споткнулся. Едва не упал. — Не хочу! Я не хочу!

А потом он бросился бежать. Увязая в пушистом мху, хлюпая по светлым лужицам, распугивая бело-розовых бабочек. Уже возле леса его догнал отчаянный зов его брошенной души. Ромка не остановился. Так и бежал. Размазывая по щекам слезы, разрывая густую сеть зеленых ветвей, спотыкаясь. Час или два, пока не подломились от усталости ноги. А потом он лежал, лицом в мягком мху, и смотрел, как качается перед носом тонкая травинка. И видел стайки бело-розовых цветов и бабочек, похожих на цветы, и слюдяные окошки маленьких лужиц среди изумрудного мха. Видел смутно, сквозь дымку, — потому что Юлька, сидевшая под огромной яблоней на краю болота, плакала. «Вранье, — сказал Ромка. — Это все вранье. Все ненастоящее». — «Ну почему, — возразил ему Тот, другой (Эдем?), который в последнее время иногда разговаривал с Ромкой. — Если это в самом деле твоя душа… Почему — вранье? Ты ведь всегда завидовал, что Юлька рисует так, как ты никогда не сможешь. Признайся, ты ведь хотел, ну в самой глубине души…» — «Нет! Нет! Я не хотел. Я не хотел — так. Я хотел, чтобы настоящая Юлька была жива… Я…» Ромка почему-то, некстати, вспомнил Михала, с улыбкой машущего рукой. Ты делаешь это, потому что должен — или потому что любишь? Кого? Кого — любишь?.. Себя?.. «Эдем не выполняет желания. Он просто дает… э… некоторые способности, которые могут помочь». Помочь в выполнении желания? «Чего ты хотел, Ромка? — насмешливо спросил его Тот, другой (Эдем?). — Ты сам-то знаешь — чего ты хотел?»

Ромка почувствовал, что Юлька — та, под яблоней, — заплакала еще сильнее.

А когда стемнело, сквозь паутину черных веток Ромка разглядел огонек. Конечно, это был рыжий язычок пламени, зажженный гор Альбертом на плоском камне посреди полукруглой поляны.

— Скажите… Вы ведь должны знать. Кто-нибудь когда-нибудь… ну… отказывался от своей души?

Гор Альберт смотрел на него двумя парами глаз. Серебряными — человечьими, золотыми — птичьими. Внимательно. Понимающе. Грустно.

— Боюсь, это происходит… время от времени… со многими… э… людьми.

«Я ведь не об этом, — подумал Ромка. — Я ведь не об этом его спрашивал…» Огонек на камне задрожал, выгнулся под порывом ветра, прилетевшего от темных деревьев. Гор Альберт укрыл пламя ладонью.

Ромка больше не чувствовал оставшуюся под яблоней Юльку. Может, она уснула? Или… умерла? Или — ушла обратно, туда, откуда пришла? Что происходит с душой, от которой отказались — оставили ее плакать одну, в темноте… что?

— Что теперь будет? Если отказаться от своей души ради… ради другого человека?..

— Если ты меня спрашиваешь, что происходит с Ангелом, который отказался от своей души… Кем он становится тогда… Я не знаю, Рома.

* * *

Ромка снова летел к Эдему. Эдему, которого еще не было.

Только теперь крепкие руки гор Альберта не удерживали Ромкины плечи. Теперь рядом была Юлька.

Острые точки звезд, насквозь проткнувшие черноту, отражались в Юлькиных восторженных глазах, сияли и кружились, вспыхивая тысячами солнц. Юлька похудела — скулы заострились, а глаза будто стали больше и темнее. Болезнь съедала ее изнутри, медленно и беспощадно. «Это пустяки, — почему-то уверенно подумал Ромка. — ТАМ она поправится — так быстро, как захочет…»

— Это ведь все сон, Ром? Да?

Юлькина ладошка была такой хрупкой — страшно сжать сильнее и сделать больно и страшно выпустить — а потом не поймать.

— Помнишь, что я тебе говорил, Юль? Все будет совершенно так, как ты захочешь. Потом… потом ты можешь вспоминать это как сон. Или забыть. Как хочешь.

— Так просто. — Юлька улыбнулась.

— Просто, — согласился он. — Надо только понять, чего по-настоящему хочешь. Понимаешь, Юль, в прошлый раз… ну, раньше… было неправильно. Эдем нельзя подарить. Подаренный, он перестает быть Эдемом. Это… ну… как надеяться, что кто-то другой напишет картину, которую ты придумала, — и напишет совершенно так, как ты хочешь.

— Я боюсь, — призналась Юлька.

— Это просто, — повторил Ромка. — Когда ты придумала картину, она ведь уже есть, верно? Потом нужен только холст, краски… и руки…

Две ладони: одна широкая и загорелая, другая — узкая, с пятнышками красок на тонких пальцах — потянулись к темноте, мерцающей звездами.

— Совершенно так, как мы захотим? — неуверенно спросила Юлька.

— Совершенно, — подтвердил Ромка.

…Лоскут тьмы; пригоршня звезд; улыбка — рябь на воде; вздох — птичий пух облаков… покатать в ладонях, погладить, нашептать — темноты и света, звонкой зелени, шелестящей лазури… а потом выпустить из пальцев — яркий торопливый мячик, нетерпеливого птенца, стремящегося скорее лететь…

И, взявшись за руки, упасть в облака — пушистую пену над острыми резцами скал…

* * *

Юлька даже не обернулась, когда он подошел. Ромка запыхался, прыгая через провалы, заполненные черной водой, и балансируя на скользких кочках среди пушистого мха, который в любой момент мог прорваться в бездонную трясину. Розово-белые бабочки, взлетавшие из-под ног, казались особенно яркими на фоне черной воды. Юлька стояла в тени большого дерева. Дальше, в паре десятков шагов, с высокой, заслоняющей небо скалы срывался водопад. Небольшая речка, рожденная где-то высоко, в снежных изломах гор, выбирая свою, единственно верную дорогу среди скал, здесь срывалась вниз. Летела — несколько прекрасных, пронизанных солнцем секунд; насмерть разбивалась об острые камни и, рассмеявшись, бежала дальше. Еще более сильная, быстрая и уверенная. Совершенно такая, как на картине, рождающейся под кистью в Юлькиной руке.

— Еще пять минут! Не говори ничего! — крикнула Юлька — сквозь шум водопада, по-прежнему не оборачиваясь.

Ромка послушно ждал, следя за танцем кисти, обозначающей зыбкую полупрозрачную радугу в облаке серебристых брызг — там, где вода падала на камни.

— Ну, вот. — Юлька отступила на пару шагов. Отвела руку. Пальцы запачканы краской, даже на щеке — синее пятнышко. Глаза сияли — как вода, летящая сквозь солнце. Как небо, от высоты которого кружится голова. — Краски, правда, не очень. Ну, твой гор Альберт обещал в следующий раз со станции привезти…

Ромка молчал. Он не мог оторвать взгляд от Юлькиной картины. Задыхаясь, снова и снова падал со скалы — вместе с рекой, летел через солнце, распадался на сотни маленьких радуг, насмерть разбивался о камни и, беззаботно смеясь, скользил юрким серебристым потоком — вперед, за пределы холста.

«Я никогда так не смогу, — подумал он. — Никогда». И улыбнулся.

Юлька потянулась к ближайшей ветке, сорвала яблоко. Укусила, сморщилась.

— Кислое, — сообщила она, удивленно разглядывая золотое пятно на зеленом яблочном боку. — Ром, ну скажи, — что, получилось?

— Да, — ответил Ромка, даже не пытаясь удержать улыбку, растягивающую губы. — Еще как получилось!

Санкт-Петербург, Россия

Юрий Гриф

Многоголосые мутанты

Пролог

Последнее воспоминание: серый трехметровый слизень поднимается на хвосте. Его массивное тело заслоняет красное вечернее солнце. Достаю кнут. Рассекаю воздух в надежде достать голову врага. Короткое щупальце перехватывает мое оружие и вырывает из рук. Падаю лицом на камни. Укол в спину. Боль. Темнота.

1. Людвиг

Надеюсь, сейчас я в больничном крыле, а не в поле. Тело парализовано. Вокруг тишина. В глазах густой туман.

— Очнулся? — спрашивает юношеский голос.

Пытаюсь ответить, но не могу. Губы не слушаются, звуки глохнут в груди, неощущаемая преграда не позволяет им добраться даже до горла. Глубокий вдох.

— Да, — с силой выдыхаю я.

— Хорошо, — говорит тот же голос. — Сейчас профессор Гильзин подойдет, он объяснит.

Знакомая фамилия. Не тот ли ученый, что предлагал контракт на случай травмы? Так. Без чего же я остался? И что он вместо этого приделал?

В глазах светлеет, но голова зафиксирована. Оглянуться не могу. Даже собственное тело от меня скрыто. Но вижу дверь и молодого медбрата.

В комнату входит невысокий человек в белом халате. Из-под шапочки выглядывают жиденькие рыжеватые волосы. Глубоко посаженные глаза бегло осматривают меня от ног до головы.

— В сознании? — спрашивает профессор.

Ассистент кивает.

— Фамилия, звание? — обращается Гильзин ко мне.

— Лейтенант Головарев, — слова даются легче, чем в первый раз.

— Отлично, лейтенант! — восклицает профессор.

— Не вижу ничего отличного.

— Во-первых, хорошо, что вы очнулись первым. А во-вторых, хорошо, что вы уже владеете своей частью лица.

— Что значит своей частью?

— Вы дали согласие на эксперимент, так?

— Д-да. Что со мной сделали?

— Вы остались без ног, — размеренным голосом продолжает Гильзин, — но вместо того, чтобы провести остаток жизни в инвалидном кресле, вы станете элитным солдатом. С чем вас и поздравляю, — улыбка озарила лицо профессора. — Нужно только проверить, как вы приживетесь.

Гильзин глубоко вздыхает и протирает шею платком. В палате, наверное, жарко. Я этого не чувствую.

— Не волнуйтесь, — продолжает он. — Я все объясню. Ноги мы вам сделали. Настоящие. Но не ваши. И управлять ими будете не вы, а тот человек, с которым вы теперь связаны этим телом. У него была повреждена голова. Мозг не задет, но все органы чувств, кроме глаза, были поражены. Поэтому вы будете компенсировать друг друга. — В голосе профессора слышен восторг. Он все больше распаляется, как будто читает речь с трибуны. — У вас же откроются дополнительные возможности, если вы с ним поладите и сможете работать в команде. Вам это уже приходилось делать. Это солдат Птицын из вашего отряда.

В памяти сразу же всплывают образ жены, дочки, родителей. Все те, ради кого я держу оружие. Кто ждет меня в подземке. Я теперь для них мертв. Они меня попросту не узнают. Остаток жизни я проведу с неплохим, но чужим мне человеком.

Гильзин не мешает моим размышлениям. То ли из осторожности, то ли из сочувствия он молча стоит, заложив руки за спину. Я все же беру себя в руки:

— Что за новые возможности?

Он, конечно же, ждал такого вопроса.

— Когда научитесь шевелить головой, сможете полюбоваться собой. Вы в полтора раза прибавили в росте. Это первое. Второе — у вас четыре руки. Две ваших и две Птицына. Также его целый глаз находится у вас на затылке. То есть для вас-то это затылок, а для него лицо. Полезно, не правда ли? Да еще спать можно по очереди, и в случае опасности легко друг друга будить. Хотя не знаю, насколько это будет легко. Вы первые, кто попал под этот эксперимент. Проблемы могут возникнуть с перемещением, потому что ноги-то его, а дорогу видите вы. Ну, когда начнете мыслить синхронно, эта проблема тоже отпадет. Только вот объяснять все это ему придется вам. Потому что он не может не только говорить с нами, но и слышать.

— Как же я ему тогда объясню?

— Я думаю, вы будете воспринимать мысли друг друга.

Это значит, мы будем знать друг о друге абсолютно все! А еще больше настораживает фраза «начнете мыслить синхронно». Похоже на то, что я — уже не я. Я — только часть какого-то сверхсущества, созданного искусственно.

Гильзин, помолчав немного, продолжает:

— Теперь о внутренних органах. Пищеварительная система ваша, потому что у вас только один рот, и это, наверное, к лучшему. — На лице Гильзина проскальзывает нерешительная усмешка. — Остальное дублировано. Так что в случае повреждения у вас будут и лишняя печень, и запасная пара почек, и дополнительное сердце с легкими, которые, кстати, позволят вам двигаться с меньшими усилиями и большее время, и еще много чего у вас есть в заначке, о чем вы вряд ли слышали, но со временем разберетесь. Анатомию вам теперь просто необходимо знать.

Теперь меня не так легко убить. А нужна мне такая жизнь или нет, никого не волнует. На войне как на войне.

— Если у вас на данный момент нет вопросов, я вас покину, — говорит профессор. — Отдыхайте, собирайтесь с мыслями, учитесь управлять новым телом. Импульсы все те же. Нервная система не нарушена. Когда очнется Птицын, сообщите медбрату.

Я обращаю внимание на медбрата. Тот неотрывно смотрит на Гильзина. Похоже, знает не намного больше меня.

Может, все не так плохо. В конце концов, я мог вообще не выжить. А вот кем лучше быть: калекой, или подопытным кроликом — я не знаю. С этой мыслью я уснул.

Проснулся я оттого, что почувствовал панику.

В голове путаются мысли, вроде того: «где я?», «что со мной?», «что за ерунда?». Все ясно. Птицын проснулся.

— Спокойно, солдат, — говорю я. Мысленно, конечно, не вслух.

— Да, надо бы успокоиться и рассудить здраво, — думает Птицын. Услышал меня или нет, непонятно.

— Птицын, ты меня слышишь?

— Чертовщина какая-то, — думает Птицын.

— Никакая не чертовщина, — объясняю я, — а твой прямой начальник, лейтенант Головарев.

— С ума сошел? Глюки?

— Нет, Андрей, не глюки. Успокойся. Сейчас во всем разберемся.

— Хорошо, пусть так, но что ты делаешь в моей голове?

С каких это пор мы на «ты», — подумалось мне. И тут же, как ответ: «А что теперь, сюсюкаться?»

Не понял, то ли моя мысль, то ли Птицына.

— Нет, я не у тебя в голове. И ты не у меня. У нас одна голова на двоих, и еще много чего у нас теперь общего. Ты только успокойся и не засоряй мне мозг всякой чепухой. Послушай сначала.

— Хорошо, — успокаивается наконец солдат. — Я весь внимание.

Я пересказываю ему весь разговор с профессором Гильзиным. Сам профессор уже стоит в палате.

— Ну, как дела?

— Как у тебя дела? — спрашиваю я у Андрея.

— Не понял, — удивляется он.

— Гильзин пришел, спрашивает, как у тебя дела. Ты его не слышишь?

— Нет. Не слышу ничего, кроме твоего голоса. Да и тот своим кажется. Странно, что я раньше не заметил.

— Он только очнулся, — говорю я Гильзину. — Я ему все объяснил, переваривает теперь.

— Он что-нибудь слышит?

— Нет, не слышит. Я ему передаю.

— Как освоитесь, постарайся канал наладить, чтоб не пересказывать, а сразу передавать, как мысли передаешь. Много времени сэкономите на этом. Это очень важно. Вы и сами понимаете.

— Как-нибудь на досуге попробую.

— Ладно, какие еще успехи?

Пробую двигать головой. Ничего не получается.

— Слушай, — говорю я Птицыну, — давай голову попробуем повернуть. Сначала вправо, потом влево.

И пытаюсь повернуть. Когда Андрей подключается, голова поворачивается. Я вижу белую стену, совсем рядом от себя.

— Теперь влево, — мысленно произношу я.

Голова поворачивается влево. Вижу медбрата на стуле. Не того, что был в первый раз. Другого. «Смена-то кончилась», — уже соображаю я.

— Чего? — переспрашивает мой сожитель. — Какая еще смена?

— Да медбрат тут не тот, которого я в прошлый раз видел, — отвечаю. А Гильзину говорю: — Вот такие успехи и есть. Только вопрос у меня. Зачем нам слышать все мысли? Нам же только некоторые нужны.

— Вы не все слышите. Только те, которые обращены в слова. Эмоциональные и образные вы тоже чувствуете, но они не так отвлекают. Научитесь ими пользоваться вместо слов, когда это нужно. А когда нужно, научитесь их передавать. Например, круговая панорама всего, что происходит, будет чрезвычайно полезна в бою. Хотя пока неизвестно, выпустят ли вас в бой. Сначала пронаблюдаем, все ли в порядке. Вы же первопроходцы! Гордитесь этим!

— Уже гордимся. А теперь нам надо работать, извините.

— Да, конечно, я зайду позже, — говорит профессор и поспешно выходит из палаты.

2. Старое по-новому

Некоторое время мы с Андреем чувствовали себя младенцами. Одним большим младенцем. С той лишь разницей, что учились двигаться гораздо быстрее.

С руками у меня никаких проблем не было. Они работали как всегда. Координация? Конечно, немного потеряли. Но я привык к расположению остальных органов всего за несколько дней. А вот у Андрея с руками вышло хуже. Он их не видел. Мне приходилось подсказывать, где и что находится.

Садиться оказалось намного сложнее, потому что пресса у нас оказалось два. Мой в верхней части туловища. Его — в нижней. С мышцами спины такая же ситуация. Напрягаться, конечно, ему надо было больше, но без моей помощи равновесие держать он не мог. В конце концов научились сначала садиться, потом поворачиваться, так же как с шеей в первый раз. С ней, кстати, мы к этому времени управлялись без проблем. Стоило только послать мысленный сигнал, и все. Сигнал подавал обычно я. Кто-то один должен быть ведущим, иначе ничего не выйдет. Вот мы и решили, что общими действиями буду руководить я, как старший по званию и по возрасту. А он прикрывал, как и предполагалось изначально, с тыла. Подсказывал, предложения вносил и прочее.

Ладно, с туловищем разобрались. Теперь пробуем вставать. Первый раз нам два медбрата помогали. Под руки поддерживали. Под его, под нижние естественно. До моих им было не достать. Метра три, наверное, роста в Людвиге. Так мы решили назвать существо, которым стали. Надо же какое-то имя иметь, в конце концов. Гильзин с нами согласился. Ну, подняться-то Андрей смог, а вот равновесие держать у него долго не получалось. Я думаю, мозжечок-то можно было и один оставить. Хотя кто знает: вот научимся управляться — может, нам и это какие-то возможности откроет.

Равновесие-то мы держать научились. Но настоящие проблемы начались, когда начали пробовать ходить. Андрею ничего спереди видно не было. Назад вроде нормально ходит, качается только немножко, а вперед никак. Не могу, говорит, без видимости. Тут я вспоминаю слова Гильзина. Надо зрение общее организовать. Как это сделать, никто понятия не имеет. Гильзин знает, но объясняет своими незнакомыми терминами. Да и про теорию он говорит, а не про практику. Какой там нерв куда импульс должен послать. Я-то как в этом разберусь, где у меня какой нерв? Андрей с заданием первый справился. Просыпаюсь я как-то раз от его радостных воплей.

— Саня, гляди! Гляди! Что ты видишь? — кричит.

Я в восторге отвечаю:

— Все вижу! Хотя не все, конечно. Глазом поводи в стороны.

Ну, он поводил. Я выяснил, что обзор почти стопроцентный. Сверху только слепое пятно осталось.

— Молодец, Андрюх! — говорю. — Теперь рассказывай, как ты это сделал.

— Даже не знаю, как тебе объяснить. Может не из-за этого вообще все получилось. Я просто стал думать о том, что сейчас вижу, без всяких искажений и комментариев. Воспроизводить картинку мысленно. Так же как ты можешь закрыть глаза и представить то, что видел только что.

— Так, — вдруг настораживаюсь я, — а откуда ты узнал, что у тебя получилось?

— А ты вдруг начал книжку читать, которая передо мной была. Я же ее не читал, только смотрел на нее и воспроизводил. А ты фразы из нее стал во сне произносить. Не случайно же это, правильно?

— Да, пожалуй, — отвечаю, — сейчас попробую и я, как ты, сделать.

Сделать это оказалось не так уж сложно. Слух точно так же настроился. Андрей так этому радовался! Еще бы, ничего, кроме мыслей собственных да музыки на память, не слышал уже два месяца. За полчаса где-то удалось мне зрение общее установить. А после этого и ходить проще стало намного. Потому что с самим движением Андрей давно уже разобрался. Нужно только дорогу видеть. На словах объяснять долго, да и не объяснишь на скорости все препятствия, даже внимания на них не обратишь.

Нас к этому времени уже перевели на тренировочный полигон. Там и физические тренажеры есть, и стрельбище, и полоса препятствий, — все, что отряду солдат положено, было в распоряжении одного Людвига. Стрелять тренировался больше я. Андрей больше занимался собиранием и зарядкой оружия. Хотя учились всему. Он из пистолетов даже стрелять назад приноровился. С полосой препятствий справлялись легко. Надо было Людвигу усложненную давать. С четырьмя-то руками и легкими да двумя сердцами все проще намного оказалось. С массой своей нетрудно управляться. Рукопашному бою пришлось обучаться самостоятельно. Как-то комбинировать те умения, которые уже были. Новую технику для суперсолдат никто придумывать не стал. Но со всеми проблемами мы разобрались, и через полгода Людвиг уже был готов к действию. Эксперимент прошел удачно. Пора в бой. Война-то еще не закончилась! И Людвиг Земле ой как пригодится!

3. Кто там?

С кем война? С пришельцами. Точнее, пришельцами были земляне. Обнаружили на одной из планет соседней системы жизнь. Планету назвали Горгола. Пытались на нее запросы слать через радиоволны. Ответ хоть и неопределенный, но пришел. Земля решила, что можно налаживать контакт. Послали к ним тарелку. Не вернулась. И связь пропала. За агрессию мы это поначалу не приняли. Подумали, что ошибка вышла. Но никаких ошибок не было. Станция, которую мы пытались запустить на орбиту Горголы, после радиационной атаки просто перестала работать. Восемнадцать человек остались без жизнеобеспечения и погибли. Этого мы «не заметить» не могли. Стали собирать военные корабли. Не успели. Горголийцы прилетели сами и десант высадили. Основная их масса высадилась в России, как будто каким-то образом они вычислили, чьи корабли подходили к Горголе. Каких только уродцев у них не было! И летучие, и ползучие, и плавающие, и катящиеся твари у них в войске. И все разумные. Может быть, вся эта нечисть, на нас свалившаяся, профессора Гильзина и навела на мысли о создании суперсуществ.

Из-за помех, создаваемых этой нечистью, самолеты остались не удел. Системы навигации не работают. Любая техника, связанная с электроникой и автоматикой, теперь управляется вручную. Многое мы вынуждены заменить. Пришлось вспомнить старые вооружения.

Самолеты больше не производят. Производят механические реактивные крылья. Человек одевается в специальный костюм. Крылья крепятся к нему. Оружием управляют руками. Переключение с бластера на огнемет, автомат или ракеты, наводка, сброс бомб. Все без электроники. Старым дедовским механическим методом. Ногам, соответственно, отдано управление полетом.

Вот так нам пришлось развиваться самим, вместо развития техники. А горголианцы даже оружием не пользуются.

Наземную технику так кардинально менять не понадобилось. Переключили всю автоматику на ручное управление, и только.

Но вот небо осталось за их драконами. Похожи эти летучие твари на драконов. Большая, размером с мини-истребитель, желтого цвета змея с крыльями. Может самолет и хвостом сбить, и зубами прокусить, разгерметизировать. В скорости уступает, конечно, зато маневренность дай боже! Хоть на месте развернется.

Больше летунов никаких нет. В воде есть существа, похожие на медуз. Метра полтора в длину, синие, жалят точь-в-точь как медузы, только не яд впрыскивают, а натурально плавят. То есть если присосутся к аквалангу, то точно прожгут. С подлодками так легко не справляются. Хотя, я слышал, был один случай, когда они целой стаей присосались к подлодке и их всех не успели уничтожить. Одна сумела дыру в корпусе прожечь и целый отсек утопить.

Еще рыбы горголианские в воде появились. Длинные, до трех метров, и тонкие. Заостренные с обоих концов. Принцип боя такой же, как у земной рыбы-меч. Они наших-то рыбешек тоже за разумных существ приняли. Говорить с ними пытались. Но нашито чуют чужое. Да еще на их территории. Расшаркиваться не стали. Атаковали безжалостно. Однако силы не равны. Перебили их эти твари.

На земле такие же драконы, как на небе, только без крыльев и движения у них скованней. Зато зубы мощнее. Танковую броню прокусывают.

Слизни на малюсеньких лапках появились. С шипами и панцирем на спине. В бою перемещаются медленно. Челюстями хватают камни поздоровей и закидывают ими противника. Могут даже выкорчевать молодое дерево.

А если нужно быстро переметнуться, — они в клубок скатываются и лапами разгоняются до приличной скорости. Метров, наверное, тридцать в секунду набирают. Вот налетит такая полутонная туша на джип, да и собьет. А потом еще по пассажирам пройдется или в пару прыжков машину сомнет. Убить слизня в таком состоянии крайне сложно. Панцирь на спине даже гранатой с одного раза не пробьешь. Бластером можно прожечь, но как тут прицелишься, когда он носится быстрее любого реактивного автомобиля.

Но самые мощные животные — тарантулы. Самые настоящие тарантулы. Только размером с танк и веса соответствующего. Огромные заостренные лапы. Три задние пары отвечают за передвижение. Передние две жертвами занимаются. Хотя, видели, он и задние иногда перекидывает через себя и хватает то, что перед ним находится. Хоть человек это, хоть транспорт любой. Такой тарантул даже бронетранспортер легко поднимает. Убить это чудовище почти невозможно. Координированными усилиями гранатометчиков или из танка несколькими залпами можно, конечно, вывести его из строя. Хорошо, что таких мутантов немного. Встречаются редко, но доставляют массу проблем.

Население эвакуировали в подземные убежища, над которыми уже построены военные базы. И мы с Андреем служили на одной из таких баз.

Добрались до нас пришельцы, отрезали от остальных. Нашему отряду было поручено пробиться к любой соседней части и передать сведения о местонахождении противника. Потому что техника вся вместе с радиосвязью вырубалась моментально вблизи этих тварей и никакой связи мы с остальными не имели. Ну а дальше слизень, лаборатория, Андрюха, Людвиг…

4. Титаны

С тех пор как мы с Андреем стали Людвигом, мы научились воспринимать новое тело как боевую машину, которой мы управляем вдвоем. Машина достаточно мощная и становится с каждым днем все сильней. Как будто мышцы качаются, чтобы прийти в соответствие с размерами тела. Ноги моего напарника стали буквально в два раза сильнее, чтобы выдерживать навалившийся на них вес. Инопланетные мутанты кажутся теперь гораздо ниже. Да и оружие я могу с собой взять потяжелей. Вдвоем утащим. Базука, тяжелый пулемет, несколько пистолетов в кобуре — вот и весь набор. Доспехи Людвигу сделали по размеру. Бронежилет стального цвета и на туловище, и на руки, и на ноги. Шлем с обзором на триста шестьдесят градусов. Все, как и положено тяжелому морскому пехотинцу, или титану, как стали называть теперь каждого бойца вроде Людвига.

Я, то есть мы (не поймешь теперь), сначала занимался обучением титанов. А потом я (вот это уже я один сделал) набрал отряд. Титаны очень отличаются друг от друга. Одинакового набора органов нет ни у кого. Крис, например, только с тремя руками, но зато у него четыре глаза. А Цезарь больше похож на кентавра. У него четыре ноги. Благодаря этому очень легко передвигается. Руки только две. На голове органы в стандартном человеческом наборе. Не уцелели, видимо, у одного бойца. А может, скомбинировались так.

Не заведено у нас говорить насчет того, кто кем был раньше. Больно всем об этом вспоминать. Нет теперь этих людей. Есть титаны, которые только для войны и годятся. А люди их побаиваются. Хоть виду и не показывают, но стараются избегать общения с нами. Мы даже стали забывать свои предыдущие жизни. Я все больше сбиваюсь на «я», когда надо бы сказать «мы». Организм требует координации, и приходится забывать свою сущность. Мы уже не Головарев Александр и Птицын Андрей. Мы уже вообще не «мы». Мы — Людвиг. Мы — единое «я».

Титаны оказались наиболее действенным оружием против инопланетных монстров. С помощью техники с ними справиться сложно, а солдаты не могут даже близко подойти без опасности быть раздавленными. Нападал на меня как-то змей. Будь я прежним человеком, он бы меня с ног сбил, а потом голову откусил. Но не тут-то было. Я на него уже сверху смотрю, а не снизу. Вспрыгнул на хвост, потом на голову. А там для начала по глазам его ударил. Ослепил. Он извиваться начал, но я его прочно оседлал. Стал он по земле кататься. Человека бы раздавил. А мне хоть бы что. Извернулся наконец, схватил его за пасть тремя руками, а четвертой автомат в горло воткнул по самую рукоять. Тот долго сопротивляться не смог. Задохнулся.

5. Переброска

Наша часть уже в относительной безопасности от горголианцев. Командир части решил перебросить силы в соседнюю часть, у которой серьезные проблемы с оружием, провиантом и самим врагом.

Наш отряд сидит в темноте фургона старомодного КамАЗа.

— Здесь всего две сотни километров! — бурчит Крис. — Надо было сесть на нормальный флаер. Уже там были бы!

— Какой же ты глупый! — отвечает Августин. — Ты хочешь погибнуть только от того, что какой-нибудь дракон сядет на нас?

— За десять минут никто нас не достанет! — не унимается Крис.

— Ай! Все, заткнись! — вступил в спор Цезарь, — Раз посадили в машину, значит, так надо! Думать положено тем, кто над тобой. А тебе только приказы выполнять нужно. Куда ты торопишься?

— Интересно все-таки, — говорит Кор, — как им удается глушить электронику?

— А меня больше волнует, как они без оружия обходятся. И чем питаются у нас, — сказал Августин.

— Я думаю, они не живые, — решил высказать свои соображения я. — Настоящие горголианцы сидят спокойно дома и сводки слушают. А воюют какие-то созданные ими биороботы.

— Какие сводки? — обрывает меня Крис. — На орбите ничего нет! Откуда?

— Я думаю, способ передачи информации есть, — отвечаю я. — Или ты думаешь, им наплевать, что здесь происходит?

— Нет, связи быть не может, — рассуждает Кор, — они глушат все радиосигналы. Как им общаться? Гонцов посылать, как мы?

Тут грузовик сотрясает удар. Пол уходит из-под ног, а левая стена оказывается над головой.

— Какой-то урод нас уронил, — говорит Цезарь, единственный, кто не упал. Все-таки четыре ноги — большое преимущество.

— Все на выход! — командую я. — С оружием!

Так и есть! Наш фургон завалил дракон и пытается его разгрызть. Цезарь хватает дракона за хвост и кидает на землю. Я прыгаю дракону на голову, чтобы лишить возможности сопротивляться. Кор засовывает пулемет ему в глотку и всаживает в дракона хорошую обойму.

Конвульсии были недолгими и несильными. Мне не пришлось даже держаться за загривок. Спрыгиваю с поверженного врага, командую:

— Оглядеться! Грузовик поднять успеем! Августин, проверь, что там с водителем. Остальным выстроить круговую оборону! Я думаю, это не единственный уродец в окрестностях.

— Водитель в порядке, — докладывает Августин.

— Ты не спросил у него, куда он смотрел, когда нас подбили? — кричит Крис.

— Крис, заткнись, — командую я. — Ты не в духе? Как приедем, отдохнешь. А если будешь продолжать бурчать, поставлю в караул в первую же ночь.

Крис молча сплюнул.

Мы в пустынной местности, с палящим солнцем над головой. На горизонте появляется стая слизней. Я оказался прав. Штук восемь или около того тварей, свернувшись в клубок, несутся к машине.

Наш отряд с огнеметами наперевес ринулся отражать атаку. Я бегу навстречу выбранному слизню. На минимальном для такой скорости расстоянии отскакиваю влево. Отработанная уже техника. Он проносится рядом. В этот момент стреляю ему в живот. Самое уязвимое место. Все остальное прикрыто панцирем. Лапы с правой стороны сразу же обуглились. Слизень начал забирать вправо. Тут Андрей бросает Людвига вперед, и мы оказываемся распластанными на земле. Обращаю внимание на заднее зрение. Сзади приземлился слизняк. Не среагируй напарник, быть Людвигу уже месивом из костей и мяса, а не воином. Стреляю из огнемета по этому отродью. Лапы загораются, и массивное тело кренится в мою сторону. Андрей быстро поднимает Людвига, и мы выныриваем из-под падающей туши.

Оглядываюсь вокруг. Три обугленных тела противников. Смятое тело Кора лежит под слизнем. Августин обезглавлен. Крис и Цезарь сражаются, каждый со своим врагом. Один слизень ползет ко мне с деревом в челюстях, другой пытается подняться.

Огнеметом подпаливаю дерево. Андрей в это время кидает гранату в слизня на земле. После этого враг становится размазанной по земле, дурно пахнущей лепешкой. Другой слизень отбрасывает зажженное дерево. Горящий снаряд попадает в Криса. По пустыне разносится крик боли. Крис на земле. Слизень, который с ним сражался, тут же хватает камень и замахивается, чтобы добить упавшего на землю противника. Цезарь бросает своего слизня, разбегается, отталкивается задними ногами, а передними наносит удар оппоненту Криса. Тот падает на землю.

В это время Андрей добивает второй гранатой другого нашего слизня, и Людвиг устремляется на помощь товарищам. Слизень Криса изворачивается, хвостом сшибает Цезаря, а потом им же давит Криса. Цезарь из положения лежа кидает гранату в центр круга, образованного телом слизня. Другая тварь в это время кидает камень Цезарю в голову. Только мгновение спустя я отправляю во врага пулеметную очередь.

Последний слизень падает под пулями тяжелого пулемета. Я собираюсь отправиться на базу, доложить о том, что все бойцы моего отряда мертвы. Но Андрей обращает внимание на противника покрупнее. Большими шагами ко мне приближается тарантул. Андрей уже пытается попасть ему по глазам из пистолетов. Одного глаза уже нет, но осталось еще семь. Я разворачиваюсь и стреляю из пулемета.

— Эх, гранаты надо было поберечь! — говорю я.

— Откуда же было знать, что он здесь появится? — оправдывается Андрей. — Давно не видно их было. Уж не последний ли остался?

Ни на пулеметную, ни на пистолетную очередь тарантул не реагирует. Огнемет не стоит даже доставать. Испытано. Не берет. Подойдя вплотную, он заносит две клешни надо мной. Мы с Андреем кидаем оружие и ухватываемся за каждую клешню. Ноги Андрея не выдерживает такого давления, и Людвиг становится на колени. Из-за спины тарантула показываются две задние клешни. Острые наконечники обрушиваются на мою голову. Отворачиваюсь и пытаюсь отклониться вправо. Но мощные лапы уже пригвоздили Людвига к земле. Звуки исчезают. Силуэт нависшего тарантула, знакомый до боли, скрывается в застилающей глаза пелене. Пустота…

6. Сцилла

Начинаю приходить в себя. Сразу заметен дискомфорт. Как будто меня где-то подвесили. В глазах постепенно светлеет, и я убеждаюсь, что действительно вишу метрах в трех над полом. Все части тела привязаны к панели под потолком. Голова тоже закреплена ремнем. Взгляд скользит вдоль панели и упирается в стену. Пол виден с трудом.

Андрей мертв, — проносится у меня в голове. А из меня сделали что-то новое. Он уже стал для меня чем-то большим, чем даже брат-близнец. Мы были одним целым. А теперь половины меня не стало. Да, будут новые люди, если, конечно, будут, но солдата Птицына в своей голове я больше не услышу. И кто же меня вытащил с того света?

Подо мной промелькнул лаборант. Пытаюсь окликнуть его. Только боль в горле. После нескольких мучительных попыток рот открывается и издает клокочущие звуки. Лаборант мои судороги заметил.

— Сейчас профессора позову, — говорит он.

А я начинаю, насколько это возможно, осматривать лицо. Впереди что-то странного желто-серого цвета. И что-то еще с ним не так. Но не могу увидеть, в чем дело. Слишком близко. Нос какой-то необычно большой. Или кажется так? Пытаюсь открыть рот. С трудом, но получается. Пробую издать звук и пугаюсь собственного голоса. Вместо слабенького оклика, я слышу громкий режущий звук. И он исходит из меня!

В дверях появляется профессор Гильзин. На его лице сияет улыбка.

— Кто тут буянит? — говорит он. — Капитан Головарев, наверное?

Ответить не могу. Кивнуть мешает ремень. То, что меня повысили в звании, не удивляет и не радует. Не до этого.

— Вкратце рассказываю, что случилось, — продолжает, не дожидаясь моего ответа, Гильзин. — Вам повезло, что вы оставили водителя в машине. Он подстрелил тарантула из гранатомета. Мозг Птицына оказался поврежден клешней. Безнадежно.

Лицо профессора посерьезнело. Он ненадолго замолчал. То ли давая мне время на осмысление, то ли думая, о чем сказать дальше.

— На этот раз вам предстоит испытание посложнее, — говорит он. — Вы прекрасно справились с Людвигом, и, я надеюсь, тот же новаторский подход поможет вам и на этот раз.

С помощью титанов мы уже имеем преимущество на земле. Но в воздухе по-прежнему царят драконы. Надо исправлять ситуацию. Тем более что делать титанов из контуженых становится уже бессмысленно. Я нашел способ добавлять в органику искусственную плоть, и вот передо мной новый вид бойца в лице вас, лейтенанта Петровой и боевого орла Феникса.

Под вашим контролем голова и руки. На руках я удлинил пальцы и нарастил когти. В бою пригодится.

Ногами будет управлять лейтенант. К ним я тоже добавил когти, нарастил палец на пятке. Петровой придется кое-чему подучиться. Ее пара глаз находится на макушке. Согласуетесь. Не в первый раз.

А теперь о главном. Зачем я включил в нервную систему орла. Дело в том, что он имеет врожденный навык управлять полетом. То есть крыльями. Но предстоит серьезная работа. Нужно научиться направлять полет птицы туда, куда нужно. Я уверен, вам удастся справиться с этим.

Теперь я феникс. Так, в честь орла-первопроходца, назвали новый вид бойцов. А имя мы с Верой выбрали женское. Сцилла. Был такой персонаж в греческой мифологии. Довольно грозный.

Сциллу пока держат привязанной к потолку, чтоб не улетела. Орел долго приходит в себя. А руки, ноги и голову на время тренировок отвязывают.

Зрение мы с Верой быстро настроили. С конечностями тоже разобрались без проблем. Я обнаружил, что у меня большой палец оказался не сбоку, а внизу ладони. Не такое уж большое неудобство. Скорее даже, наоборот. Соратнице с этим сложнее. Ногами все-таки не каждый умеет хватать.

Вот говорить долго не мог, потому что нос и рот клювом закрыты. Надежно, конечно. Да и как оружие эффективно.

Гильзин, оказывается, усилители по всему телу поставил. От крыльев до клюва и пальчика последнего. Так что теперь можно хоть зенитку с собой носить, клювом камни колоть, а крылья, как он говорит, рассчитаны на то, чтобы можно было еще одного такого же феникса с собой утащить. И размерчик у феникса еще тот! Под крылом любой титан может спрятаться.

Наконец орел зашевелился. Беспорядочно бьет крыльями. Я сразу сообщаю Гильзину, что пора бы нам летать учиться. Нас в крытый стадион поместили. Феникс рвется взлететь. Даю команду не шевелиться. Он останавливается. Тогда я приказываю взлетать. Он послушно поднимает Сциллу вверх. Летаем кругами, пикируем вниз и прочее. Феникс — птица обученная, слушается. Вот только трюки пришлось еще изучить. Не так-то просто птице объяснить, что такое бочка или мертвая петля. Но в любом случае проблем особых с орлом нашим нет. Голоса он не подает. Есть просит иногда. Но в это время мы с Верой тоже поесть не прочь. Здесь мне тоже пришлось кое-что освоить. Клювом есть не так сложно, как мне казалось, когда я глядел на тех же орлов. Шея только устает от запрокидывания головы после каждого укуса. Натренируюсь со временем.

7. Воздух — воздух

Фениксы, создаваемые профессором Гильзиным, оказались намного сильней горголианских драконов. Орлиный инстинкт охотника распространился постепенно по всей Сцилле. Мы выискиваем несчастных врагов и разрываем их на части. Ни у драконов, ни тем более у змей нет никаких шансов победить новых воинов Земли. Единственная возможность — группой напасть на одинокого феникса. Но дело в том, что стаями драконы не собираются. Впрочем, как и фениксы. Орлиная любовь к одиночеству тоже передалась Сцилле.

Если охота на драконов и далее будет такой же успешной, скоро можно будет отправляться на Горголу и рвать ее жителей, пока не поймут, с кем связались.

Вижу очередного дракона. Дракон пытается поддеть меня хвостом. Вера, пользуясь моментом, хватает его. Теперь он нам не опасен.

— Саша! — восклицает Вера.

Я успел увидеть летящий в нас камень, но не более того. Слизень нас все-таки подбил. Дракона пришлось выпустить из лап и отвлечься на опасность на земле.

— Следи за драконом! — командую я и пикирую вниз.

Слизень уже подобрал еще одну глыбу, и она летит мне навстречу. Я легко уворачиваюсь, не сбавляя скорости.

— Он нас догоняет, — предупреждает Вера.

Разворачиваемся. Очень вовремя. Еще мгновение, и дракон сел бы на нас сверху, а этого допускать нельзя. Цепкие лапы Сциллы хватают дракона, и они оба переворачиваются в воздухе. Очередная глыба попадает в дракона.

— Отпускай, — приказываю я.

Дракон падает туда, где еще секунду назад стоял слизень. Его мысль чуть опередила нашу, и отродье успело отползти в сторону.

Я чувствую, что Сцилла заметно потяжелела. Земля ринулась навстречу. Я понимаю, что это еще один дракон сел на нас. И ни одной идеи о том, как его сбросить, в голову не приходит.

— Вера! Что с тобой?

В ответ молчание. Похоже, не заметила она дракона по причине более серьезной, чем невнимательность. Тем хуже. Непобедимый Феникс беспомощно падает…

8. Тарантул

«Что на этот раз?» — придя в сознание, думаю я.

— Тарантул, — тут же отзывается кто-то.

— А ты кто?

— Майор Пенкин. Для тебя просто Витек. Ты, кстати, теперь тоже майор. Поздравляю!

Новый знакомый явно пребывал в хорошем расположении духа.

— А я, стало быть, майор Головарев. Ничего, нормально звучит. Меня Саней звать. Ты давно очнулся?

— Давно. Вторые сутки вас дожидаюсь. Отрубились начисто!

— Что узнал?

— Много чего. Самое главное — мутантов инопланетных мы почти всех перебили. Переходим к наступательным действиям. Нас четверо. Мы в теле самого настоящего горголианского тарантула. Сейчас летим в крейсере на Горголу в качестве разведчика. Нужно будет затеряться и выяснить, кто там у них главный.

— А если узнают? Мы даже говорить по-ихнему не умеем!

— Тогда орден нам всем посмертно, — без тени сожаления произнес Витек. — Ты сколько раз уже умереть должен был? Два? Три?

— И то верно, — задумался я, — Не будь Гильзина, — в лучшем случае, сейчас бы в подземке отсиживался. А так, при исполнении.

— Гильзина, кстати, уже нет, — прервал меня Пенкин. — Нам с тобой повезло. В тот же день, когда нас везли в лабораторию, ее горголианцы штурмом брали. Пришлось эвакуировать тех, кого смогли. Остальных вместе с пришельцами взорвали. Гильзин остался там. Зато тварей этих целая туча взорвалась! На дивизию бы хватило!

— Кто же теперь ведет исследования?

— Не помню фамилии. А тебе не все равно? Говорить мы теперь только между собой можем, потому что у тарантула рта нет. Знаки есть определенные, типа «да», «нет» и тому подобные. А слушать можно. Но я уже все за вас послушал. Расскажу уж сам.

Через несколько часов очнулась вторая пара ног (мне достались клешни, Витек заправляет задней парой ног). Зовут вторую пару ног Вадимом. Он и без нас все знает. В сознании был перед операцией.

На следующий день очнулась Катерина. Передняя пара ног. Она была поражена тем, что пересказал ей Витек. Долго не могла взять в толк, почему Гильзин остался в этой проклятой лаборатории.

Три с половиной пары глаз (у Витька только один, он прикрывает нас сзади) дают панорамное изображение. Видеть можно абсолютно все. Ощущение безопасности от этого очень греет. К новым конечностям все быстро привыкли. Они оказались проще человеческих и тем более птичьих. Двигаемся уже легко. Координация движений как будто кем-то раньше была настроена. Каждый уже третий или четвертый раз в жизни этим занимается. Питаться тарантулу не нужно. Он живет около года, питаясь внутренними ресурсами. Потом умирает. Или на переработку идет. Это нам, как разведчикам, тоже следует выяснить.

На этот раз земляне повели себя умнее. Когда крейсер приблизился к Горголе, всех тарантулов посадили в отдельные капсулы и направили на полной скорости к планете. Кто-то погибнет, наверняка. Но многие достигнут поверхности планеты. За минуту до приземления должны запуститься тормозящие двигатели. На этом расстоянии нас уже не смогут сбить. По крайней мере, я на это надеюсь. Обратно на крейсер можно добраться в любой капсуле. Не обязательно в своей. Лишь бы исправная была. Предполагается еще одна дополнительная посадка. Для возвращающихся будут подготовлены корабли. Необходимо получить хоть какую-то информацию.

Приземление. Только одна мысль: «Повезет — не повезет. Долетим — не долетим».

Никто ничего не говорит. Пытаемся вспомнить приятные моменты из своего прошлого и не подавать вида, что слышим их из чужого.

9. Ощупывание поверхности

Встряска. Грохот.

— Приземлились! — радуется Катерина.

— Не расслабляться! — требую я. — Выходим осторожно.

Вокруг трава сиреневого оттенка. Прикинув размер тарантула, я понимаю, что это даже не трава, а невысокие деревья. Местность холмистая. Рядом с местом приземления озеро с мутной зеленоватой водой. Все озеро кишит мечами и медузами. Они, кажется, не обратили никакого внимания на упавшее с неба яйцо и тарантула, показавшегося из него.

— Ну что? Куда пойдем? — спрашивает Витек.

— Вперед, — отвечаю я, — куда-то все равно надо идти. Только осторожно. Местные могут узнать, что наш тарантул подложный. Не удивлюсь, если окажется, что на планете их вообще нет.

К счастью, я ошибся. Выйдя за ближайший холм, мы обнаружили, что тарантулов здесь столько, что, окажись они на земле, у нас не было бы никаких шансов на победу.

— Я один это заметил? — спрашивает Вадим.

— Что мы должны замечать? — осведомился я.

— Их движение.

Обратив внимание на направление движения тарантулов, я тоже заметил закономерность. Они все двигаются в двух противоположных направлениях.

— Они тут шоссе проложили, — говорит Витек.

— Давайте проследим, — предлагает Катя.

— Согласен с Катериной, — говорю я, — давайте вольемся в поток.

— Я не так сказала, — возражает Катя, — незаметно проследим.

— Ну хорошо, — соглашаюсь я, — попробуем незаметно.

Идем по правому краю потока и видим, что многие тарантулы отдаляются от нас. Река насекомых разделяется и течет уже в разные стороны.

— Над нами же драконы летают стаями! — вдруг восклицает Витек.

— Он прав, — подхватывает Вадим, — кружат, но не нападают. Похоже, за нами следят.

— Я думаю, наш тарантул отличается только тем, что не в потоке, — говорю я. — Надо рискнуть.

— Я «за»! — поддерживает Катерина.

— Я тоже, — соглашается Витек.

— Пошли, — командует Вадим.

— Погодите, — говорю я. — Нужно идти в другую сторону. Я думаю, мы уходим от места, откуда они все вылезли.

— Какие мы умные, — съязвил Вадим. — И откуда такие выводы?

— Все дороги сходятся в направлении какого-то центра. Расходиться в сторону центра они не могут.

— Что ж, в этом есть смысл, — ответил Вадим.

Остальные промолчали. Только начали двигаться в сторону тарантулов.

Мы легко влились в поток. Никто не обратил внимания на нового коллегу. Драконы перестали кружиться персонально над нашим тарантулом и рассредоточились.

— Мне кажется, они видели, как мы приземлились, — говорит Катя.

— Возможно, — говорю я, — но теперь они едва ли нас отличат от остальных. Старайтесь двигаться как окружающие.

В потоке даже уютней, чем вне его. Направление движения определено. Никакого выбора делать не нужно. Нужно только не отставать и не торопиться. Через некоторое время я начинаю замечать, что те насекомые, которые были на расстоянии в несколько метров, идут уже совсем рядом с нами. А вглядевшись в плотный движущийся поток, можно заметить и то, что тарантулов вокруг стало значительно больше. Я не стал оглашать это наблюдение. Мои соратники тоже не слепые, хоть и глаза расположены в разных местах.

Мы идем уже бок о бок с остальными тарантулами. Не столько идем, сколько сам поток несет нас в нужном направлении.

— Как похоже на муравейник! — восклицает Катя.

— Похоже, — соглашаюсь я, — только муравьи покрупнее чуть-чуть, чем на Земле.

— Лучше смотрите внимательней и запоминайте, — бурчит Вадим, — мы на задании.

Вадим одергивает нас не просто так. Сосредоточиться становится все сложней и сложней. Когда от тебя ничего не зависит, невольно расслабляешься.

10. И все-таки кто?

Нас внесло в темный коридор. Все тарантулы вдруг стали светиться зеленым светом, как светится в темноте фосфор.

— Мы так же светимся? — спрашиваю я у остальных.

— Не боись! — отвечает Витек. — Светимся как светлячки.

Я подношу клешни к глазам. Да, действительно светятся. Но свет этот не освещает больше ничего вокруг, кроме своего источника. Кроме движущихся тарантулов, ничего не видно. Коридор стал ветвиться. И уже приходится выбирать, куда идти.

— Ну, что дальше делаем? — спрашиваю я.

— Слушай, — отвечает Вадим.

— Что слушать?

— Замолчи и слушай!

Я решил последовать совету. В конце концов, куда двигаться — не моя проблема. Пусть сами разбираются. Замолчав, я начинаю слышать множество голосов.

— Руда отсекла новый голос, — говорит один.

— Пришел пустой зародыш, — говорит второй.

— Не вылезать в старый! — кричит третий.

— Скажу не своему почему, — бубнит еще один.

— Кто-нибудь понимает, что это такое? — спрашиваю я.

— Не больше тебя, — отвечает Вадим, — слушай внимательней. Нам некогда. Тут переходов до хрена, а куда идти — непонятно. Тарантулы эти чертовы толкаются!

— Мой голос важен, — говорит один.

— Кто первый пришел? — спрашивает второй.

— Кто-то будет узнавать, — говорит третий.

«С ума можно сойти! — думаю я. — Что за белиберда?»

Голосов становится все больше. Они слышны все громче и отчетливей. Я еле улавливаю среди них вопящего Вадима.

— Попробуй заговорить с кем-нибудь! — кричит. — Совсем в небытие ухнул?

— С кем? — отвечаю. — Их тут тысячи!

— С кем понравится. Мы не можем сосредоточиться.

Коридоры уже стали походить на мелкую сетку. Перекрестки встречаются через несколько шагов. То и дело натыкаемся на местного жителя. Здесь уже не только тарантулы. Слизни и змеи так же часто встречаются в этом огромном муравейнике.

— Эй! Чужой! — окликает чей-то голос.

«Уж не нам ли?» — думаю.

— Тебе, да, — говорит он.

— Не понял, — говорю.

— Что непонятного? — говорит все тот же голос. — Ты чужой, значит, к тебе обращаюсь.

— Откуда ты можешь знать? — скорей для приличия, чем из интереса спрашиваю я. И так понятно, что мысли все наши считаны. Попутно замечаю, что остальные голоса тише стали. Как будто отдалились. И своих не слышно тоже. То ли специально молчат, то ли тоже делись куда-то.

— Ты знаешь откуда, — подтверждает мои догадки голос. — Что вам нужно? Я не хочу иметь с вами дел. Зачем вы вернулись?

— Ты имеешь в виду, что мы делаем у тебя дома?

— Да. Зачем вы напали на нас?

— Позволь! — возражаю я. — Мы не нападали! Это вы сбили наши корабли и солдат своих к нам на планету направили.

— Мы тут ни при чем. Это было сделано задолго до того, как мы появились.

— Ты хочешь сказать, вы тут все новорожденные?

— Посмотри на себя, — говорит он.

Я с ужасом обнаруживаю, что вижу лишь стены логова горголианцев. Тела, в котором мы сидели, нет. Множество тарантулов бегает по коридорам, но узнать среди них своего невозможно.

— Вашего тут нет, — говорит все тот же голос, — он ликвидирован.

— Как же я с тобой разговариваю?

— Ты теперь я.

— То есть как это? — спрашиваю. Спрашиваю и, наверное, начинаю сходить с ума.

— Вот так. Тело получишь, когда будешь безопасен. Ты пришел, чтобы узнать, как со мной бороться. Я тебе не скажу. Но скажу, что больше не хочу общаться с людьми. Это устаревшая форма жизни.

— Стоп, стоп, стоп! — останавливаю его я. — Ты здесь главный? Ты говоришь от имени всех жителей планеты?

— Я здесь один. Ты так и не понял? Я — разум планеты. Остальное — мои тела. Я выделяю каждому телу столько личностей, сколько нужно для того, чтобы им управлять. Так же, как вы вчетвером управляли…

Он замешкался. Как будто ищет слово.

— …Управляли тарантулом, — заканчивает он.

— Так я останусь здесь? — Мне стало совсем не по себе от такой мысли. — Ты так и будешь поглощать нас, пока мы все не перейдем в тебя?

— Мне этого не нужно. Вы сами пришли. У меня без вас достаточно личностей.

— И что же делать?

— Убираться домой. Забыть об этой планете. Вам здесь больше не место. Через несколько сотен лет у вас на планете будет такой же разум, как здесь.

— Ты-то откуда знаешь? — спрашиваю я.

— Это неизбежно. Здесь жили такие же, как вы, пока не закончились ресурсы. Горстка людей улетела искать новые ресурсы. Остальные вошли в следующую стадию развития. Они — это я. И ваша цивилизация тоже на пути к этому. Вы уже научились создавать тела и помещать в них несколько личностей. Создать глобальное сознание уже возможно. Но вам этого не нужно. Вы — потомки тех, кто улетел отсюда. В вас живет та же мысль, что ресурсы Вселенной неистощимы. Но многие останутся. И войдут в разум вашей планеты.

Эпилог

Я осмыслил все, что поведал мне разум Горголы. Я верю ему. Он не будет отправлять солдат сражаться с Землей, если мы никогда не покажемся в его окрестностях (как я узнал, их корабли тоже были живыми организмами, а радиосигналы глушились обычным фоном, который накопился на планете с тех времен, когда на ней жили люди). Он дал мне тело человека. Пусть оно не мое, но оно полноценно. Ноги, руки, голова. Все на месте. Я сяду в капсулу и полечу на крейсер. А с него — на Землю. Я расскажу то, что узнал, людям. Я буду убеждать их, чтобы не тратили свои и чужие жизни на бессмысленную войну. И я буду не один. Вместе со мной это будут делать другие люди, которые так же, как и я, получили от Горголы новое, здоровое тело.

Ногинск, Московская обл., Россия

Анна Правдик

(настроение)

Никто не должен быть один.

Небо плакало всю ночь. Ян, проснувшись, долго сидел на подоконнике, прислонившись лбом к прохладному стеклу, казавшемуся мокрым, и наблюдал, как струи хлещут по деревьям и бегут вниз по тротуару куда-то за угол дома. Незаметно рассвело. Окно его комнаты выходило на восток, и обычно пробуждался он вместе с солнцем, лениво проглядывающим из-за высотных домов. Когда сияющий краешек касался четвертого этажа, Ян вставал.

Но сегодня утром солнышка не было. Просто небо светлело одновременно со всех сторон. Это было удивительно. И мальчик сидел на подоконнике и смотрел, как мир приобретает цвет и яркость.

Напротив окна рос тополь. Дерево было выше пятиэтажки. Даже если распахнуть окно, высунуть голову и посмотреть наверх, то не разглядеть вершины. Но можно увидеть, как солнечные лучи просвечивают сквозь зеленую листву, и это тоже удивительно. Сегодня, однако, тополь был темным и влажным, но тоже красивым.

Ян открыл скрипучие рамы. В комнату ворвались свежесть и ветер. Паренек протянул руки, подставляя их дождю, коснулся тяжелых тополиных листьев. Набрав в ладони воды, он брызнул себе в лицо и улыбнулся. А хорошо все-таки!

Больше ждать он не мог. По привычке заглянул в пустую спальню родителей и сказал: «Доброе утро!» Расстроился, что вновь забыл о том, что их нет в кровати. Воздух сперт. А ведь вчера только проветривал. Распахнул окно спальни, почувствовав легкую грусть. Потом мысленно обругал себя, ведь он обещал быть счастливым и радостным. Обещание большую часть времени удавалось сдерживать, и лишь иногда в носу хлюпало, а в глазах щипало.

Ян скомкал одеяло на кровати, которую вчера старательно застилал. Так лучше. Так кажется, что родители были дома и просто куда-то ушли, пока он спал.

Потом мальчик сварил кофе и сделал пару бутербродов. Есть не хотелось, но он заставил себя. В конце концов, существует порядок — утром нужно завтракать. Днем обедать. Вечером ужинать. А перед сном обязательный стакан теплого молока с медом и два овсяных печенья. Все должно быть как всегда.

Затем Ян поднялся к соседям этажом выше. Дверь приоткрыта, как он ее вчера и оставлял. Мальчик вошел в пустую квартиру, полил цветы. Хорошо, вода еще текла из крана. Потом насыпал кошке корма. Он не знал, зачем это делает. Кошка, ласковое гладкошерстное создание с черным пятном на умной морде, исчезла неделю назад. Но вдруг вернется… А цветы зачем поливает? Не умирать же им от засухи. Ян принял решение и следовал ему, какими бы глупыми не казались его действия.

Все. Цветы полил, кошку накормил… Какое сегодня число? Он уже давно не считал дни. Когда назначено? На сегодня?

У соседей этажом выше, цветы которых он поливал, было старое-престарое радио. Но оно ловило лучше всех современных новоделок. Его собственный приемник давно молчал. Ян включил радио, долго настраивал волну. Наконец из динамиков полилась музыка. Мальчишка обрадовался. Значит, он не один, значит, еще кто-то остался. На душе стало легче. Музыка стихла, и усталый голос, шурша бумагами, произнес:

— Так… Дорогие радиослушатели, «Минута новостей» снова с вами. О главном. Время взрыва откладывается на… на… Как сообщили нам… мне… а… чего уж там… Нет. Не уж… Итак, как сообщили нам в Институте геофизики Земли, взрыв откладывается с сегодняшнего полудня на завтра. Расчетное время примерно… примерно с 5.30 до 6.24 утра по Москве… Итак, у нас есть еще сутки. В Комитете по чрезвычайному переселению сообщили, что два последних «Шаттла» покинут Землю с надводного космодрома «Атлант» в Индийском океане сегодня в 11.15. Так что… — голос усмехнулся. — Если успеете добраться, у вас есть шансы… Ну а для тех, кто остается… Программа «По вашим заявкам» сразу после выпуска новостей… Итак, продолжим… По приблизительным данным жертвами давки на международных космодромах по всему миру стали… пятьдесят миллионов человек… Но возможно, жертв намного больше… Сами понимаете, никто точно не считал… Погода… Погода. Сегодня погода хорошая. Везде…

Ян согласился с ди-джеем. Сегодня грех жаловаться на погоду. Сегодня погода действительно была хорошей везде.

— Ну а теперь, — музыкальный проигрыш, — «По вашим заявкам» уже в эфире… О, здорово как без рекламы, не находите? — Ди-джей откашлялся. — Сегодня будем общаться, сколько?.. Да, пожалуй, весь день. Да. Весь день, а может, и ночь. Звоните… Итак, наш первый звонок… Алло, здравствуйте!

— Здравствуйте! — ответил взволнованный девичий голосок. — Вы меня слушаете?

— Да, я вас слушаю. Как вас зовут?

— Лена.

— Леночка, какую песню хотите?

— На ваш выбор. Что-нибудь красивое, про любовь.

— Красивое, про любовь? Будет вам про любовь.

— Ой! А можно привет передать?

— Конечно, Лена, давайте приветы.

Леночка замялась, потом продолжила:

— Передаю привет маме и папе! Они улетели, но если слышат, то им привет! Передаю привет моим подругам: Катеринке, Нютику и Котенку! Девочки! Я вас люблю!

— Они сейчас с вами?

— Нет, они на Аркалыкский поехали.

— Ааааа… Все?

— Ой! Нет, еще Мишане! Он рядом со мной тут сидит!

— Мишаня — ваш друг?

— Мой… парень, — застеснялась Леночка. — Мы вместе решили остаться…

— Да ладно, чего уж стесняться, — усмехнулся ди-джей. — Мишане от меня личный привет!

«Какой молодец, этот Мишаня», — подумал Ян, чувствуя невольное уважение к Леночке и ее парню. Его родители тоже улетели с Аркалыкского. Он на это надеялся.

Ди-джей поставил обещанную песню про любовь. Мотив и текст были попсовенькими, но песня понравилась. Сегодня все должно нравиться.

Мальчик, поразмыслив, снял телефонную трубку и набрал номер радиостанции. К собственному удивлению — он попал с первого раза. Обычно ему никогда не удавалось дозвониться.

— Ну что ж, а мы принимаем следующий телефонный звонок! — бодро продолжал ди-джей. — Здравствуйте! Представьтесь, пожалуйста!

— Здравствуйте! Меня зовут Ян. Я впервые дозвонился.

— Правда? Ну, это же здорово, рад вас слышать, Ян. О чем хотите поговорить? Приветы, музыка?

— Да! Я хотел бы сначала передать большой привет вам, что вы с нами.

— Ну, спасибо!

— И еще большой привет Лене и Мишане, которые только что звонили. Я рад, что не один остался, и мои, кстати, тоже полетели с Аркалыкского!

Ди-джей помолчал, оба сейчас подумали, что Ян не был уверен, а лишь надеялся. На Аркалыкском космодроме было много жертв, и никаких вестей оттуда…

— Ян, кто-нибудь с тобой сейчас есть? — спросил ди-джей, чтобы сбить грустные мысли. — Чем думаешь заняться в последний день? Устроите с друзьями вечеринку?

— Вы не поверите! Я один в городе!

— Что, правда?

— Да, я смотрел, искал, уже месяц никого нет.

— Н-даа, грустно небось?

— Да не очень, вот вас слушаю, кошку соседскую кормлю, цветы по подъезду хожу поливаю.

— Цветы поливать — это правильно, — хохотнул ди-джей. — Цветы сохнуть не должны. Так что будешь делать?

— Даже не знаю, нет ведь никого. Может, за город съезжу. На пикник.

— У тебя есть машина?

— Велосипед. У меня прав нет.

— Н-даа, без прав за руль нельзя. Так, уважаемые радиослушатели, пользуясь случаем, хочу напомнить о необходимости соблюдать правила дорожного движения и правила управления транспортным средством! Во избежание аварий и наездов!

Ди-джей сказал это очень серьезно, хотя, наверное, не было нужно, ведь все равно завтра взрыв. Но, похоже, те, кто остались, как и Ян, приняли решение жить так, как раньше, и делать все, как надо. От сознания того, — что он все-таки не один, на сердце сразу стало легче и веселее, и Ян засмеялся, диджей подхватил, и парнишка надеялся, что все, кто слушал сейчас по радио их разговор, тоже немного повеселились.

— Значит, поедешь на пикник? У вас там хорошая погода?

Ян посмотрел на окно:

— Погода замечательная! Пасмурно. Идет дождь! И ветер небольшой.

— Да, хорошая погода, — совсем без иронии сказал ди-джей. — Ну что ж, желаю отлично провести время. Что будем слушать?

Ян заказал оркестровую композицию без текста, какой-то вальс. Когда из динамика полилась музыка, он сделал радио погромче и побежал собирать корзинку для пикника.

Корзинка нашлась на антресолях на кухне. Он набил ее едой. Ветчина, сыр, сок, конфеты, взятые без стеснения в брошенном магазине за углом, и лично выпеченный им хлеб (пришлось учиться). Потом он запихнул в корзину плед и столовые приборы. Когда раньше он с родителями ездил на пикник, мама всегда собирала в корзинку бокалы, а не какие-то там пластиковые стаканчики, и обязательно ножи, и тряпичные, вышитые ею, салфетки.

Велосипед стоял в коридоре. Ян прикрепил корзинку к багажнику. Покидая квартиру, он едва не крикнул: «Мам, пока!», рассердился на себя, а потом подумал, может, и надо было бы крикнуть… Дверь он не запер. Вытащив велосипед из подъезда, направился вниз по улице. Вместе с ручейками воды.

Погода стояла чудесная, дождик семенил с хмурого неба, затекал за шиворот и приятно холодил спину. Ян крутил педали, подставляя лицо дождю и ветру, не опасаясь машин и пешеходов. Улицы были пусты, а дома тихи.

Добравшись до знакомого перекрестка, мальчик помахал светофору. Этот светофор каким-то невероятным образом продолжал исправно работать, мигая тремя глазами со строгой периодичностью. Когда Ян впервые обнаружил его, то подумал, что светофор, подобно многим людям, решил остаться, и никуда не улетать, и продолжать жить, как раньше, сохраняя порядок. Парнишка считал своим долгом каждый день наведываться к столбу и приветствовать его. Откуда он знал, может, это единственный разумный светофор на Земле? Чтобы не обидеть его, Ян подождал, когда загорится зеленый, и, еще раз махнув ему, покатил дальше.

Постепенно мир становился ярче и светлей. И когда мальчик доехал до пригородных, совсем деревенских домишек, дождь прекратился, тучи поползли на северо-восток, открывая небесную голубизну и золото солнца. Где-то впереди вышину прочертила самоцветная радуга, словно чьи-то огромные чудесные руки обнимали гибнущую планету. Ян направил велосипед к этим рукам. Несмотря на после-дождевую прохладу, ему было тепло, он распахнул на груди рубашку, позволяя ветру обдувать разгоряченную кожу.

Впереди на дороге что-то лежало. Он остановился. Оборванец, мужчина неопределенного возраста и внешности, оторвал лицо от мокрого еще асфальта и оглядел Яна, словно был уверен, что пред ним галлюцинация.

— Что с вами? — спросил мальчик.

— Ты кто? — просипел человек. Глаза его были красными, похоже, он долго плакал.

— Ян. Вам плохо? Почему вы плакали?

Человек долго не отвечал, до него с трудом доходил смысл сказанного. Паренек протянул руку, намереваясь помочь подняться, но мужчина отполз. Он дрожал.

— Почему… — пробормотал он. — Почему?.. В полдень… Сегодня в полдень…

— Ах, вот вы о чем! — рассмеялся Ян. — Не переживайте! Утром по радио передали, взрыв снова откладывается. На завтрашнее утро. Приблизительное время… — Ян напряг память. — Приблизительное время… То ли с пяти до шести, то ли с полпятого до полседьмого утра…

Оборванец взвыл и стал бить кулаком об асфальт.

— Мы умрем! Все умрем! Все! Умрем!

— Да что вы делаете? — Ян испугался. — Вы же… Вы же поранитесь!

Он схватил мужчину за руку.

— Перестаньте! Зачем так переживать? Не успели вы улететь, ну не вы же один. В конце концов, у нас еще целые сутки…

Мужчина оттолкнул Яна. Тот упал на мокрый асфальт, больно ударившись локтем.

— Так ты из этих! — прошипел человек, с ненавистью глядя на мальчика.

— Из каких — этих?

— Пошел прочь! — закричал оборванец. — Уйди! Псих! Уйди! Прочь!

И грязный незнакомец, схватившись за голову, спотыкаясь, побежал в город, все время оглядываясь на мальчика и крича ругательства в его адрес.

— Ненормальный какой-то, — сказал Ян сам себе, пожав плечами. — Вот из-за таких и давки на космодромах.

Вновь стало грустно. Он подумал о родителях, которые отправились на Аркалыкский. Некстати вспомнилось, как всегда спокойная мама так же, как этот оборванец, билась в истерике, как папа судорожно метался по квартире, и они собирали какие-то вещи, хотя всем было известно, что ничего с собой брать не позволялось. Как они кричали на него, когда он сказал, что остается. И ему пришлось убежать из дома и наблюдать издалека, как папа запихивал в машину их перепуганного упирающегося пса. И ревнивую недостойную мыслишку, почему они Яна так не запихивали? Мальчик тряхнул головой, прогоняя воспоминания. Он принял и решение, и его последствия. Нечего теперь грустить. В конце концов, он не один. Где-то есть Леночка, Мишаня, соседская кошка и усталый ди-джей, каждый день упорно выходивший в эфир и сообщавший новости. И ученые этого геофизического института, которые остались следить за ядром планеты, и, наверное, телефонисты, и электрики, и еще кто-то… Кто не хотел покинуть эту землю и это небо, никогда и ни за что. Ян послал этим людям, кошкам и собакам мысленный привет и вновь покатил по дороге.

Свернув на проселочную тропу, долго ехал в окружении величавых тополей, наконец оказался на большом поле, облюбованном городскими для пикников и вылазок.

Поле — сплошной ковер душистых цветов и земляники. Посередине возвышался раскидистый орех. Местные фермеры косили здесь по осени траву домашней живности. А летом поле кормило множество насекомых, птичек и грызунов.

Сейчас трава была еще влажная после дождя. Ян скинул кроссовки, с наслаждением ступая босыми ногами по мягкой зелени.

Выбрав место, расстелил плед, расставил еду, посуду и прилег рядом.

Солнце поднималось все выше, сушило траву, и постепенно воздух наполнился дивными ароматами, сладкими и свежими, жужжанием, писком и чириканьем. Ян снял рубашку, подставляя спину пока еще ласковому солнышку. Как можно оставить эту землю, подумал он. Как можно поменять это утро на железные клетушки станций и астероидные города? Как можно поменять это поле на холодную мертвую планету? Завтра планета погибнет, шепнуло воспоминание, и захотелось плакать. Тот оборванец прав, наверное, они все-таки сумасшедшие, если решили остаться. Но никто не должен быть один. Даже Земля.

— Ничего. — Ян погладил землю рядом с собой. — Ничего! Они сказали, все случится мгновенно. Больно не будет. Даже не успеем ничего понять… Ничего.

Еда на тарелках заинтересовала какого-то жучка. Он деловито, не боясь, заполз на бутерброд. Скоро к нему присоединились два муравья и мелкая зелененькая мошка с прозрачными крылышками. Мальчик не стал их сгонять и лениво наблюдал за беготней насекомых. Сегодня, в последний день, грех было скаредничать и не поделиться.

Паренек сорвал синий цветок и, перевернувшись на спину, стал грызть стебелек. Небо совсем распрощалось с тучами, было ярко-голубым, солнышко припекало. К стебельку, привлеченные непонятно чем, то ли запахом, то ли цветом, прилетели две рыже-черные бабочки. Попорхав вокруг, они направились к другим цветам. Ян с восхищением и завистью проводил их взглядом. Он где-то читал, что бабочки живут совсем недолго, одни несколько часов, другие несколько дней. Интересно, для бабочки как время движется? Как для нас? Или быстрее? Но, наблюдая за неровным полетом, он в этом усомнился. Медленнее?

— Счастливые вы создания, — сказал им Ян. — Вы, наверное, сегодня столько успеете и умрете до взрыва… Счастливые. Я ничего не успею…

Ему стало себя жалко. Он ведь даже не целовался ни разу. В пятнадцать лет это уже начинает беспокоить. Но паренек отогнал грустные мысли. Он не поедет сегодня домой, а останется здесь, в поле.

Вдруг что-то произошло. Мир стал ярче, больше, вкуснее, а время растянулось до бесконечности.

Мальчик вскочил и… взлетел. Яркие лазоревые крылья, подхватив воздушный поток, подняли его над землей. От неожиданности Ян качнулся и опустился на стебель. Вцепившись лапками в травинку, паренек попытался оглядеть себя. Потом подумал, зачем? Он знал, что молод, он знал, что красив, и пахнет ванилью и земляникой. Что случилось? Но в его маленьком тельце не было места для сложных мыслей и глупых вопросов, и мотылек, расправив чудесные крылья, с робостью и восторгом сделал взмах, затем еще один. И еще. Он поднялся над травой, над цветами, над полем. Сколько звуков! Сколько запахов! Слышал, ощущал, воспринимал он теперь всем телом. Поток информации захлестнул, хотелось кричать, и он усилил свой чудный ванильно-земляничный аромат, заявляя гигантскому миру о своем присутствии.

Робость исчезла. Ян поднимался все выше, полет не был ровным. Солнце, огромное, яркое, сияющее, прогревало его, высвечивая лазурные чешуйки на крыльях. В маленьком тельце не умещались сложные эмоции. И сейчас мотыльком завладела радость. Он седлал небольшой круг, поднимаясь по спирали к ослепительному шару. Солнце исчезнет не скоро, и за это время надо столько успеть! Надо найти женщину, надо поесть… Нет, надо сначала поесть, а потом найти женщину… Да, да, еда и женщина, что может быть прекраснее? Только женщина и еда.

Огромными глазами Ян разглядывал огромный мир. Заметив внизу яркое пятно и неведомо как почувствовав, что там еда, он неуклюже спланировал вниз и опустился в чашечку цветка. Его лапки тут же увязли в чем-то сыпучем.

«Как сладко! — подумал мотылек. — Как сладко!»

Он какое-то время просто бродил по цветку, позволяя лапкам ощущать сладость нектара, удивляясь, как лапки могут чувствовать вкус, потом развернул длинный хоботок, сладкое вещество наполнило его брюшко, и он захотел вновь закружиться от удовольствия.

Ян перелетал к ярким пятнам, пачкаясь в пыльце, наслаждаясь нектаром. Пока не столкнулся с другими бабочками. Недавние знакомцы. Одна из них точно была женщиной, но почему-то не заинтересовала мотылька. Просто еще одно пятно, только движущееся, не представляющее опасности.

«Она — чужая».

Ян подлетел к бабочкам, намереваясь узнать о них побольше, но знакомцы не обратили на него внимания. Кружась, они скрылись в траве.

«Надо найти своих».

Ян сел на цветок, расправив крылья, и слегка покачивал ими. Одиночество, с которым он мирился, будучи человеком, просто убивало его — мотылька.

«Никто не должен быть один».

Теперь его тело заполнила тоска.

«Надо найти своих».

Захотелось стать маленьким, как гусеничка, свернуться в шарик и затаиться где-нибудь…

«Глупый».

Ян скорее почувствовал, чем услышал.

«Глупый, но пахнешь вкусно».

На соседнем стебельке сидела бабочка, меньше, чем он, но такая же.

«Ты — женщина».

Бабочка перелетела к нему, коснулась усиками.

«Глупый, сладкий, — протянула она. — Сладкий».

Мотыльку понравилось, что женщина называет его сладким. Он позволил ей исследовать себя тонкими усиками. Подруга развернула хоботок и собрала капельки нектара с его груди. От этой ласки Яну стало приятно.

Они, не сговариваясь, вспорхнули и, кружась вокруг друг друга, полетели над травами. Хотя Подруга была к Яну благосклонна, он все же стремился выглядеть лучше и сильнее, танцевал перед ней, он искал для нее самые вкусные цветы. Ухаживать за женщиной ему понравилось.

«Ты странный, — чувствовал он ее слова. — Будто только что появился. Смешной. Но пахнешь вкусно».

«Берегись!» — крикнул Ян.

Поздно. Подруга не заметала опасности сзади и едва успела повернуться, как влетела в гигантскую паучью сеть. Она запищала и забилась, ее лапки увязли.

«Не двигайся! Не шевелись! — Мотылек подлетел к ней, пытаясь успокоить. — Не шевелись!»

Его Подруга пахла страхом. Это плохо. Это очень плохо. Ян, в опасной близости к паутине, порхал рядом, касался ее усиками. Где-то рядом прячется чудовище. Оно может появиться в любой момент и убить его Подругу. Что же делать? Что же делать?

Яну с большим трудом удалось заставить Подругу не дергаться, ее крылья были свободны, но лапки и брюшко прочно прилипли к страшной сети. Ян был в отчаянии.

«Я умру, — прошептала она. — Я умру. Чудовище убьет меня».

«Я что-нибудь придумаю».

«Я умру. А я так хотела детей от тебя…»

Ян не в силах был смотреть на обреченную Подругу. Его наполнило горе. Как же так? Ну как же так? Он ведь только-только нашел ее! Он ведь только-только понравился ей! У них же впереди целая вечность! Как же так?

«Подожди! Я придумаю что-нибудь! Я спасу тебя! Я что-нибудь придумаю!»

«Прощай».

Ян метнулся вверх, полетел прочь, горе душило его.

«Помогите! Помогите! Помогите!» — звал он, источая запах опасности. Мелкая мошкара разлеталась в стороны, а создания покрупнее не обращали внимания. «Экая невидаль, в паутине запуталась…»

«Кто-нибудь! Ну хоть кто-нибудь!»

Неожиданно сильный удар опрокинул его, и он упал на землю. Не понимая, что произошло, мотылек попытался взлететь, но что-то гигантское, лохматое и твердое придавило его.

«Крылья! Мои крылья!» — испугался Ян.

Большая кошка с короткой шерстью и черным пятном на морде с любопытством разглядывала красивую игрушку, бившуюся под лапой. Мелкое порхающее существо, которых она во множестве ловила в поле и приносила своим детям для забавы. Но запах какой-то знакомой. Кошка уткнулась мокрым носом в мохнатое брюшко бабочки.

«Добрый человеческий котенок, живший внизу. Выпустил. Покормил. Погладил. Добрый человеческий котенок. Такие странные. Меняются, их совершенно не узнать».

Кошка отпустила мотылька. Ян взмахнул крылышками. Похоже, они не пострадали. Какое-то время кошка и мотылек не отрываясь смотрели друг на друга.

«Я узнал тебя. Почему ты ушла?»

«А ты? Мне здесь хорошо. Здесь мыши».

«Помоги! — в отчаянье крикнул ей Ян. — Помоги! Моя подруга! Помоги!»

Он взлетел, закружился над кошкой, указывая направление. Кошка не спеша последовала за ним. Ян увидел, как чудовище наконец почуяло жертву и бросилось к его подруге.

«Скорее! Скорее!»

Огромная лапа неизвестного чудовищу существа одним ударом разорвала прочную сеть. Разозленный паук уполз в траву. Кошка, заметив мышь, погналась за ней, бормоча что-то о людях и мотыльках.

Ян сел рядом с испуганной Подругой. Ее лапки были в паутине, и двигалась она с трудом. Они отползли подальше от страшного места, устроились на широком листе. Подруга дрожала.

«Не бойся, все хорошо», — сказал ей Ян.

Он помог ей избавиться от липких нитей.

«Сладкий. Ты спас меня, сладкий», — шептала она, и Ян снова загордился собой и чуть-чуть знакомой кошкой.

Потом они долго любили друг друга и, уставшие, сидели рядышком, на травинке, сложив красивые крылья, прячась от врагов. Теперь они будут вместе. Пока солнце не скроется. Тогда его Подруга сделает в укромном месте кладку, откуда потом появятся их дети. Они, конечно, не увидят их рождения. Когда сияющий шар вновь поднимется над землей — они уже состарятся и умрут.

Но до этого момента у них еще день — то есть целая вечность. Столько всего впереди!

Ян коснулся своей Подруги.

«Сладкий!» — ласково произнесла она.

Старое радио в бывшем жилище кошки все это время дарило брошенному дому музыку и разговоры. И когда для мотыльков и бабочек закончилась вечность, произнесло:

— Доброе утро, дорогие радиослушатели! 6.01 по Москве, и «Минута новостей» снова с вами! О главном. Необычное явление зафиксировано во многих городах. Нам звонят и сообщают о множестве бабочек. Насекомые появляются в большом количестве, и что удивительно, в городах. Красота неописуемая! Советую всем выйти на улицу и полюбоваться этим зрелищем! После новостей нас ждет разговор с известным лепидоптерологом Аркадием Самуиловичем Штерном. Аркадий Самуилович расскажет нам о бабочках, об их поведении, думаю, нам всем будет интересно. К другим новостям. Время взрыва вновь переносится на завтра. У нас есть еще один день! О погоде. Погода сегодня хорошая. Везде!

Воронеж, Россия

Михаил Меро

Так далеко от дома

Где-то между желанием выжить и отчаянием пролегает та эфемерная грань, скользя по которой, человеческое сознание отказывается от всяких надежд, этих жалких потуг что-то изменить в предопределенном, и начинает все глубже зачерпывать со дна памяти. Словно выискивает в образах прошлого оправдание и апологию прожитой жизни: вот такое было или вот это еще — значит, неплохо пожил, многого добился, значит, и не о чем жалеть.

Но бывает и иначе. Что-то незавершенное, недоказанное, недопережитое не дает успокоиться, не позволяет смириться с неотвратимым. И когда сотню раз логически доказано, что спасение невозможно, все же жжет сожаление, и мысли возвращаются к тому же: еще бы немного мне времени и сил…

Нечто подобное переживал в эти дни Петрал. Даже сейчас, свернувшись калачиком в крохотной пещерке, страдая от холода, жажды и непрестанной боли в искалеченных ногах, он продолжал думать об Алексе.

Этот обаятельный и безмерно талантливый человек с безупречным художественным вкусом, невероятной памятью и потрясающей работоспособностью, чьи разгромные и язвительные критические отзывы стали причиной самоубийства по меньшей мере двух не самых бездарных художников, да-да, именно этот беспощадный Алекс никогда и никак не высказывался по поводу работ Петрала. От него невозможно было добиться ни жеста, ни слова, ни даже звука — одобрительного или насмешливого похмыкивания — по этой запретной теме. Ничего.

Он словно оберегал самолюбие своего друга для неких грядущих свершений, держа его в курсе значимых культурных событий тысяч обитаемых миров и знакомя с новыми интересными персонами (не всегда относившимися к роду человеческому). Словно чего-то терпеливо ждал от Петрала, год за годом, десятилетие за десятилетием.

Не удивительно, что его любимым словом было «ничего». Пользуясь им, как скелетом для построения фраз, он мог выразить широчайшую гамму чувств и эмоций, но в работе и жизни отчего-то чаще всего пользовался типовыми конструкциями «снисходительный интерес» и «усталое недоумение».

— Ничего принципиально нового, — вещал он с надрывной и даже курьезной тоской в голосе. — И не важно, о чем мы говорим — о сенсорике ли, музыке, биопластике… да о чем угодно! Все, что появилось за последние сто лет, — не более чем комбинаторика штампов разной степени обветшалости.

Петрал мог сколько угодно возражать, называя десятки известных имен, — Алекс с легкостью разбивал все его доводы.

— Не спорь со мною, Пет. Все это только подражатели, которые худо-бедно научились скрывать прямые ссылки на первоисточники. Но им самим не создать ничего оригинального — на этот счет даже букмекеры уже не принимают ставок. А все потому, что человек перестал страдать, — продолжал он. — Нет, люди, как и тысячелетия назад, болеют и умирают, теряют родных и любимых, разбивают пальцы молотком и прикусывают языки. Но изменилось отношение к боли… Ничто не потеря — вот лозунг современного человека. Потому что почти все стало предметом выбора, замены или корректирующей эмотерапии. А страдание, ставшее твоим выбором, — это не более чем мазохизм. Страдание подлинно, когда планы рушатся и не сбываются надежды, когда человечек терпит поражение от невидимых и неосязаемых сил Рока…

Петрал не находил нужным мешать Алексу в его плавании по волнам этих пространных рассуждений, имевших душок банальности. Пожалуй, то был вполне равноценный обмен: терпимость за нейтралитет.

И вот он получил возможность проверить на своей шкуре, насколько справедливы слова Алекса.

* * *

Незадолго до розового рассвета Петрал начинал трудный подъем на вершину холма — подтягиваясь на руках, волоча за собой искалеченные ноги, готовые взорваться яростной болью от любого неосторожного движения. Цепляясь пальцами за трещины в спекшемся грунте, каждый раз он полз одним и тем же зигзагообразным маршрутом, своим телом прокладывая серпантин по крутому склону.

Здесь, наверху, кольцом стояло девять гранитных глыб, похожих на человекоподобные статуи с уродливыми жукоглазыми головами, сглаженные временем и песчаными бурями, а в центре, будто алтарь разрушенного храма, лежала вросшая в спекшуюся почву плита. Но Петрала эти древние развалины интересовали лишь как поверхности, на которых к утру выпадала скудная роса или, после особо холодных ночей, щетиной вырастал иней. Он старательно слизывал эти капли или крохотные ледяные иголочки — его единственный источник воды.

Он зависел от этих камней, потому что вокруг были только безжизненные пески, перетекающие за далекий горизонт. Его любимым камнем был тот плоский, что лежал в центре. На его волнистой кисловатой поверхности конденсировалось больше влаги. Она стекала по едва заметным бороздкам в углубления, скапливаясь мелкими лужицами, которых, впрочем, не хватало даже на один полноценный глоток.

Ловя языком последнее ощущение влаги на губах, Петрал приветствовал розовый рассвет. Крохотная вишенка выпрыгивала из-за горизонта, но скоро теряла весь алый цвет и выгорала в яркую серебряную монетку — белый карлик.

Когда тень от этого игрушечного солнца становилась отчетливой, Петрал начинал медленно и осторожно спускаться к основанию холма. У него было чуть меньше часа до зеленого рассвета, чтобы укрыться от пристального и обжигающего взгляда голубого ока.

У подножия холма, под выступающим из-под земли гранитным козырьком, располагалось его убежище — низкий и неглубокий грот. Это жалкое жилище, уходившее в тело холма не более чем на рост человека, было столь низкое, что при попытке перевернуться со спины на живот плечи застревали между земляным полом и гранитным сводом.

В крохотной пещерке, свернувшись в зародышевый клубочек спиной к залитой голубым светом пустыне, Петрал ждал малиновых сумерек. В это время года голубое солнце скользило низко над горизонтом и стремительно зарывалось в раскаленный песок. Тогда становился различим диск крохотного красного карлика, терявшийся прежде в голубом пламени. Но и он вскоре нырял за горизонт.

Потом наступала ночь. Ясная, холодная, но отнюдь не темная. Потому что над пустыней в эти часы сияла призрачным жемчужным светом раскинувшаяся во все небо добротная шелковая ткань из переплетения тончайших нитей. Сквозь нее в редкие разрывы, напоминавшие миндалевидные девичьи глаза, проглядывали ярчайшие зрачки звезд.

То была молодая планетарная туманность, как ветхая одежка, сброшенная звездой, что теперь превратилась в скучного белого карлика. И Петрал видел ее изнутри.

* * *

Безжизненная пустыня под чужим небом.

Петрал не мог утверждать наверняка, что знал, как попал сюда — без воды, без еды, в лохмотьях, в которых угадывался некогда шикарный и дорогой смокинг, но с искалеченными ногами, ниже щиколоток выглядевшими кровавым месивом раздробленных костей и размозженных мышц.

В памяти мелькало конфетти из обрывков воспоминаний, выстраивавшееся в нечто банальное, глупое, но вполне правдоподобное. Будто бы неделя легкого флирта на туристическом лайнере с женой ревнивого банкира закончилась самым трагическим образом. В лицо ему брызнули едкой гадостью, понесли куда-то по безлюдным коридорам технического уровня, запихнули в спасательную капсулу и выстрелили ею в сторону ближайшей планеты.

В определенном смысле это была идеальная месть банкира-рогоносца — выдать расправу над любовником жены за сумасбродный побег знаменитого сверх всякой меры художника или даже за экстравагантную попытку суицида.

Судя по тому, что он все же был жив, спасательная капсула при посадке на планету выполнила свою единственную функцию — защитила хрупкое человеческое тело от перегрузок. Впрочем, искалеченные ступни свидетельствовали, что приземление не было безупречным.

Петрал не мог вспомнить момента посадки, не помнил и как выбирался из капсулы. Более того, спустя несколько дней он не смог найти и ее следов — даже обозревая окрестности с вершины холма.

Смотря на пустыню, он видел только подернутую рябью песчаную поверхность.

«Наверняка ее сожрал этот чертов песок, — думал он. — Когда я умру, он поглотит и мои останки».

Он с первого дня возненавидел эти безбрежные пески — с них и началось его знакомство с планетой. Тогда Петрал очнулся посреди пустыни, залитой слепящим голубым светом, и тут же заорал, как новорожденный, — от нестерпимой боли в ногах, от раскаленного песка во рту, в носу и под веками, от того, что жгло снизу и пекло сверху… В эти мгновения лишь одна мысль сумела четко оформиться в его мозгу: «Так вот ты какое, адское пекло!»

Потом он полз куда-то, продираясь сквозь густую и липкую боль, не видя перед собой ничего, кроме вспыхивающих разноцветных пятен. Полз, пока не почувствовал, что не жалит больше безжалостное голубое солнце, под руками не пылает мельчайший песок. Так, вслепую и почти случайно, он нашел свое убежище — грот под гранитным клювом.

Много позже, в красных сумерках, для Петрала наступило время новых открытий и прозрений. С большим трудом он выполз из грота. И первый взгляд был на свое тело. Жалкий вопль вырвался из его саднящего горла, когда он наконец рассмотрел свои ноги — опухшие, ниже щиколоток наливающиеся глубокой синевой, будто разом полопались все сосуды. Его затошнило от этого зрелища, а боль, ставшая совсем было привычной, многократно усилилась.

— Мне бы только побыстрее попасть в клинику, — успокаивал он себя. — В хорошую, дорогую клинику. Там меня быстро поставят на ноги, если будет нужно, по кусочкам соберут все косточки, сошьют все мышцы и артерии…

Обводя взглядом окрестности, Петрал увидел полузанесенный песком след (разумеется, оставленный его собственным телом), начинавшийся у грота и обрывавшийся совсем недалеко от холма, будто именно здесь он свалился с неба. В конце этого следа, привлеченный поблескиванием металлической грани, он нашел небольшой ящичек с набором медицинских препаратов и инструментов — очевидно, единственное, что ему удалось вытащить из капсулы.

Находка разочаровала Петрала — голод уже давал о себе знать, и почему-то казалось, что в таком ящичке вместо всех этих таблеток и пилюлек с незнакомыми названиями могло бы поместиться довольно много высококалорийной еды.

* * *

В первые дни, когда голод и боль были особенно сильны, он все чаще мысленно обращался к Алексу.

— Это ли не поддельное, стопроцентно подлинное страдание? Ты должен быть доволен, друг мой!..

Сколько Петрал его помнил, Алекс выглядел бодреньким сухоньким старичком и за минувшие пятьдесят лет их близкого общения ничуть не изменился. Все так же ухлестывал за студентками, с равным азартом бродил по горам, джунглям и музеям в сопровождении многочисленных учеников, последователей и журналистов. Он всегда был актуален, сверх-популярен и всегда относился к этому спокойно.

Петрал никогда не забывал, как, еще будучи мосластым двадцатилетним юнцом, стоял на заключительном собеседовании перед приемной комиссией, зачислявшей на престижнейший курс Алекса Золь-те — всего двенадцать человек из трех тысяч подавших заявки. Здесь не могли помочь ни деньги, ни знакомства. Только подлинный талант, только уникальный взгляд на мир — как раз то, чего Алекс не разглядел в молодом Петрале, сыне скандально известного политика с праворадикальными взглядами, который как раз сейчас ожидал министерского портфеля в новом республиканском правительстве.

— Даже самой внушительной протекции недостаточно, молодой человек, чтобы попасть в мои ученики. Особенно… — он прошелся по нескладной фигуре юноши ледяным взором, — если прочих достоинств, при всем старании, обнаружить не удается.

Петрал не опустился до разъяснения, что видит отца раз-два в год, во время протокольных съемок; у того давно другая семья и другая жизнь. Ничего этого он не стал говорить, молча повернулся и вышел. И больше не сделал ни одной попытки получить высшее образование.

Забавно, думал он, что испытанное тогда унижение стало тем мощнейшим стимулом, который заставлял его развиваться, двигаться вперед, несмотря на равнодушие, непонимание окружающих… Наконец-то он нашел достойную цель в жизни — доказать одному-единственному человеку, что тот чудовищно ошибался. Доказать, что он сможет многого добиться и без высокопоставленного родителя.

И даже сейчас, когда его имя было известно во всех обитаемых мирах, вошло в энциклопедии и учебники, он что-то пытался доказать Алексу, тщился покорить последнюю неприступную вершину.

Петрал не мог объяснить, как случилось, что они стали друзьями. Это произошло через двадцать лет после столь памятной Петралу встречи. Встретившись на открытии персональной выставки одного из учеников Петрала (да, к тому времени у него была целая толпа учеников), они уже через десять минут сбежали с этого официозного мероприятия и в баре проговорили пять часов кряду. Оказалось, что Алекс в курсе всех последних достижений Петрала, мало того, следит за его работой со вниманием, какого сложно было ожидать даже от второсортных критиков, паразитирующих на его персоне.

Тогда-то и обозначился странный нейтралитет авторитетнейшего критика в отношении работ Петрала. Конечно, Алекс был в курсе всех его творческих свершений, но никак их не оценивал, никак не определял, ни с чем не сравнивал. И, Петрал был готов признать, обходил эту запретную тему виртуозно. Он пытался вызвать друга на откровенность, задавая ему прямые вопросы, но получал решительный отказ обсуждать эту тему.

— Пет, мы с тобой — более чем взрослые и состоявшиеся люди, так что давай не будем тешить свое тщеславие друг за счет друга. Для этого есть десятки миллиардов других людей.

А что касается первой их встречи… За десятилетия их дружбы оба ни разу не вспоминали о том эпизоде, хотя Петрал был уверен, что Алекс не забыл. Он вообще ничего не забывал.

* * *

День за днем Петрал наблюдал, как возводятся в его мозгу бастионы надежды. Вначале его не покидала уверенность, что спасательная экспедиция вот-вот спустится с неба и заберет его отсюда. Как кто-нибудь узнает, где он находится? Петрал попросту не задавался таким вопросом — в этом-то и заключалась великая целебная и одурманивающая сила надежды.

Потом он переключился на ожидание встречи с потомками тех жукоглазых монстров, что изваяли здесь статуи. Без сомнения, невзирая на ужасный вид, они окажутся вполне дружелюбными, накормят и напоят его, и он еще долгие десятилетия будет нести им свет подлинного искусства, прежде чем сумеет послать гиперпространственный сигнал о помощи.

Фантазии становились все более изощренными. Ведь в норе под гранитной плитой совсем нечем заняться, кроме как прислушиваться к боли в ступнях и разрабатывать планы спасения.

Петрал знал, что голод и жажда скоро начнут вытворять странные и неприятные вещи с сознанием. Даже примерно рассчитал, когда это начнется — на вторые-третьи сутки. Но продержался вдвое дольше, то ли благодаря конденсату на камнях, то ли из-за того, что здешние сутки были короче стандартных.

Барьер между реальным и желаемым становился все тоньше и прозрачнее. На седьмую ночь мембрана лопнула, и Петрал понял, что готов сделать нечто такое, на что не способен ни один человек во Вселенной.

Он выполз под небо в молочных разводах, на холодный порывистый ветер. Перевернулся на спину и поднял над собой руки.

— В этом нет ничего сложного, — сказал он себе, — надо только представить, что пальцы выпачканы разными красками.

И точно, от движений его рук на небосклоне оставались четкие радужные следы. Он видел, как под его пальцами сияющая призрачным светом пелена начинала расступаться, выгибаться и менять цвет.

Взмахом ладони он стирал следы прошлых неудачных прикосновений. Регулируя силу нажатия, добивался изменения оттенков. Посильнее — ткань вспучивалась красным, послабее — западала неоновым.

— Важно правильно откалибровать этот инструмент, — повторял он, снова и снова пробуя на небесном полотне каждый палец по очереди, открытую ладонь, кулак. — Да, эти галлюцинации оказались весьма занятной штукой. Когда бы еще мне довелось порисовать прямо на небе?

Но слишком недолго мог Петрал пролежать так на холодном песке, под тугими ударами ветра. Пальцы онемели, потеряли чувствительность, и он вынужден был вернуться в свое убежище под гранитной плитой. Там можно было дождаться утра и хорошенько обдумать поразительные возможности, предоставляемые столь кстати пришедшим безумием.

За краем здравого смысла встретились холст, кисть и сам художник, чтобы дать шанс воплотится идее, к которой он не решался подступиться всю жизнь.

— Теперь уж никаких колебаний и сомнений, — прошептал Петрал, засыпая.

* * *

В красных сумерках, когда Петрал выползал из грота, к нему приходили видения совсем иного рода. Видения одновременно отрадные и мучительные, поскольку они отражали ту борьбу надежды и отчаяния, что шла в его мозгу.

Первой была Надин, его жена. Стройный силуэт возник посреди пустыни и побрел к нему по багровым пескам, не оставляя следов.

— Наконец-то я тебя нашла! — Надин подошла ближе и склонилась над Петралом. — Как ты здесь?

Петрал отвернулся.

— Не хочешь меня видеть?

Протянула к нему руку… но не коснулась.

— Что у тебя с ногами?

Петрал отпрянул.

— Сложные переломы, — через силу произнес он.

— Скорее уж размозжены в лепешку!

Да, это было больше похоже на правду.

— Боже мой, Пет, до чего ты себя довел! Я принесла тебе немного воды… — Она прямо из воздуха достала до краев полный стакан и поставила на песок перед ним. На стекле уже выступала пелена конденсата — и влага в стакане будто шептала: «Посмотри, какая я чистая и холодная! Пригуби, освежись мною!»

Этого Петрал не мог стерпеть.

— Ты — моя галлюцинация! — крикнул он. — Поди прочь!

— Ну как знаешь.

Надин исчезла, но стакан с водой остался.

— И ты тоже — галлюцинация! Сгинь!

Стакан исчез.

В воздухе прошелестел вздох.

— А вот это напрасно.

Петрал коснулся кончиками пальцев того места, где стоял стакан. Почувствовал отчетливый кружок холода в теплом песке.

Главное — не поддаваться галлюцинациям, не позволить им обмануть себя. Трус внутри тебя будет без устали повторять, что есть еще какой-то фантастический шанс на спасение, на возвращение домой. Даже если не спешит к планете спасательная экспедиция, даже если аборигены вымерли миллионы лет назад, все равно есть шанс. Например, такой: закрыть глаза, увидеть всю галактику внутренним взором, и усилием воли перенестись в одно мгновение на сотни тысяч световых лет — чтобы на следующем вдохе оказаться дома, на веранде, где зеленые геккончики бегают по стенам за мухами, а Надин на кухне готовит шарлотку.

Петрал слишком хорошо это себе представил… Сердце пропустило подряд два такта.

За следующую неделю он успел привыкнуть к визитам родственников. Его дети — все пятнадцать. От восьмидесятилетнего Альберта до годовалой Эмилии. Она так забавно шлепала ножками по растрескавшейся земле, с десятизубой улыбкой повторяя: «Папа, папа!» Он поддался секундной слабости — протянул руки ей навстречу. Но в нескольких шагах от него Эмилия остановилась, на мордашке ее отчетливо написалось отвращение, будто она почувствовала зловоние от его гниющих ног. И исчезла.

За минувшие дни его ноги ужасно разнесло. Ступни почернели и казались перезревшими сливами, из которых, стоило только нажать на натянутую глянцевую кожицу, начинало сочиться убийственно пахнущее содержимое. Петрал определил, что это гангрена — впрочем, ошибиться тут было сложно.

«Если я чего-нибудь с этим не сделаю, она убьет меня», — думал он, день за днем наблюдая, как синева поднимается по ногам.

Впрочем, он понимал, что гораздо раньше может умереть от жажды. Последние три дня роса на камнях была на редкость скудна. Что, если она перестанет выпадать совсем — долго ли он тогда протянет? Один раз уже такое было, после особенно холодного и сухого ветра — Петрал тщетно облизывал камни, надеясь найти хотя бы каплю, и чуть не опоздал укрыться от голубого солнца.

Но после видения Эмилии он решился. Достал из ящичка то, что после тщательного изучения инструкции оказалось инъектором для местной анестезии, мономолекулярным резаком и баллончиком хирургической пены. Разложил все на песке перед собой.

— Уподобимся древним героям, — вслух произнес Петрал, обкалывая бедра инъектором точно в тех местах, над которыми загорался индикатор — здесь проходили нервные пучки.

Анестетик подействовал моментально: Алекс почувствовал, будто ноги его превращаются в огромные ватные пуфики. Потом ощущение ног совсем исчезло. Он их видел, но не чувствовал.

Ткнул для проверки пальцем в правую икру — будто сухое полено. Процарапал по коже выше щиколотки отметку будущего разреза — с запасом в два пальца от некротизированной ткани. Она пришлась как раз под икрами.

— Приступим… — и включил мономолекулярный резак.

Засветилась белым плазменная нить, но он все никак не решался сделать первое движение. Тяжело расставаться со своей плотью, пусть даже гниющей и распадающейся. Задрожала рука, задергался в спазме страха давно уснувший желудок…

— Да что это я!.. — прошипел он и опустил резак точно на отметку на коже.

Он потерял сознание в самый ответственный момент — когда плазменная нить резака уже рассекла кость и мацерированные мышцы и гнилая плоть держалась только на тонком лоскуте кожи. Так что левой ногой смог заняться только на следующий день.

* * *

Сумеречные видения не оставляли его. Теперь это были внуки, правнуки, праправнуки… Даже те из них, которых он видел всего раз или два в жизни. Они возникали, вежливо приветствовали его, назывались с полным упоминанием родства вроде «Максим, внук Альберта Петраловича».

Затем подошла очередь друзей — журналистки Саной, ученицы Анюты, давнишней любовницы Джерри, Томаша — тоже бывшего любовника, за минувшие сорок лет успевшего облысеть и отрастить брюшко, но не потерявшего юношеской непосредственности. Они садились рядом, интересовались его самочувствием, тактично спрашивали о причинах столь странного поведения. В завершение ненавязчивой беседы все как один мягко просили вернуться.

— Я могу забрать тебя с собой, — басил Томаш, смущенно почесывая лысину. — Не думай, что это проявление слабости с твоей стороны, просто прими мою помощь.

Петрал тогда отозвался потоком грязной ругани. Прежде такие слова он употреблял только по одному, чтобы не терять эффекта контрастности.

«Скоро меня начнут посещать умершие, — думал он. — Родители, ментор, Жанин и Юра…»

Он заметил, что среди «визитеров» все были только из ныне здравствующих. А это однозначно свидетельствовало в пользу бреда надежды. Ни намека на смерть, все только самое приятное и зовущее жить.

— Ты имеешь право на одиночество, папа, — говорила двадцатилетняя Виктория, кормя грудью трехмесячную дочурку. — Но это принимает какие-то патологические формы.

Точно, патологические. Давешняя неумелая ампутация не остановила, даже не замедлила некротический процесс. Гангрена ползла выше, и остановить ее не удавалось. Сегодня Петрал отрезал еще по десять сантиметров от обеих ног — уже над коленями, — и ему даже понравилось, как стойко он держался. Не падал в обморок, как в прошлый раз, и сумел точно нанести на раневую поверхность хирургическую пену. Это значило, что руки у него больше не тряслись.

— Ничто не потеря, не правда ли, Алекс? — усмехнулся он, брезгливо отбрасывая в песок то, что недавно было его коленными суставами.

Но ответил ему совсем не голос Алекса.

— Ты мог бы заниматься этим, никуда не убегая.

Оказывается, все это время за ним наблюдал его старший брат, Серж. Печально и внимательно, сидя на песке в спокойной открытой позе. Они с братом с детства были не в самых лучших отношениях, а вот к старости нашли общий язык.

Но сейчас Петрал не хотел его видеть.

— Убирайся, Серж!

Силуэт брата растаял.

Среди этих «визитеров» не было Алекса. И Петрал понимал, почему это так. Алекс был бы оправданием его мучений.

Но, даже не видя друга, Петрал вел с ним продолжительные беседы вслух, спорил, даже представлял его сидящим рядом — недостаточно хорошо, уж точно не так реалистично, как видения. И по правде говоря, Алекс был единственным человеком, которого ему бы хотелось сейчас увидеть.

* * *

Между тем работа над небесным проектом шла полным ходом. Обнимая весь небосвод руками, Петрал творил диковиннейшую картину, где образы перетекали один в другой с чудной легкостью. И ему уже было плевать, что на самом деле это полотно существует только в его мозгу. В самом деле, разве может человеческий разум вот так запросто манипулировать миллиардами тонн космической пыли на пространствах в несколько световых недель?

День проходил за днем. От ног Петрала оставалось все меньше; гангрена развивалась быстрее, чем раньше. Теперь его движения резаком были отточенными и твердыми. Сразу после наложения хирургической пены, Петрал ощущал небывалый прилив сил и рвался вернуться к работе.

Появилось и столь же быстро прошло желание попробовать хотя бы кончиком языка те кусочки плоти, что он отрезал от себя. Теперь ему не снились горы еды, шикарные рестораны и журчащие ручьи холодного апельсинового сока. Становилось так легко, что это пугало больше давешней голодной немощи.

Порой он начинал жалеть. Нет, не о сгнивающих ногах, не о скорой и неизбежной смерти, а о том эфемерном творении, которое не сможет увидеть ни один человек, кроме него. Алексу бы такое понравилось. Конечно, он бы ничего не сказал, но как бы Петралу хотелось увидеть его глаза!

Он торопился. Знал, что времени у него остается очень мало. Но помогло одно случайное открытие: ему вовсе не нужно было вылезать из своего относительно теплого убежища под пронизывающий ветер. Теперь даже сквозь гранитную плиту и толщу холма он видел весь небесный свод со следами прикосновения его творящих пальцев. В самом деле, если следы пальцев на небосклоне существовали только в его воображении, какая разница, где рисовать?

Теперь он рисовал пальцами на гранитном потолке. Так было гораздо удобнее. Так ему не мешал свет трех солнц, и можно было работать круглые сутки, конечно делая поправку на вращение планеты (до чего же мудреное безумие, — удивлялся Петрал сам себе, — как у меня получается еще и учитывать вращение неба?). Он прерывался лишь для того, чтобы совершить утреннее восхождение за водой.

Но ради последних штрихов перед малиновым рассветом покинул свое убежище и как мог далеко отполз от спасительного холма. Конец был близок, и мысль об этом приносила облегчение. Когда он умрет, пески быстро поглотят его тело, высосут всю влагу из него и на тысячелетия сохранят сухую мумию в своих объятиях.

Движение рукой, еще движение, чуть теплее там, чуть ярче здесь… Арсенал небывалых инструментов, собранный в двух руках. Некого этому учить, незачем писать монографию, нет смысла организовать презентацию… Он замер с поднятыми руками, выискивая недоделки в небесном полотне. Прошелся взглядом еще раз, чтобы уж наверняка быть уверенным, ведь возможности переделать у него уже не будет…

— Ты говорил, что нет искусства без боли, помнишь? Говорил, что, пока не почувствуешь дыхания смерти, не заглянешь за край, так и останешься жалким подражателем… — Петрал представлял себе насмешливый взгляд Алекса. — Интересно, посчитал бы ты вот это достойным своего внимания?

Руки его упали на песок, и песчинки заструились между пальцами. Работа была завершена.

— Чертовски хочется домой, — прошептал Петрал.

У него больше не было сил сопротивляться этому желанию. Он приподнялся на локтях, запрокинув голову, представляя себе шум платана под дождем, запах чего-то мясного с кухни и упал…

…на мокрую траву.

* * *

Алекс появился посреди комнаты — взволнованный, в широких шортах и с мокрым полотенцем на плече. В бороде его застряли нити фиолетовых водорослей.

— Как ты, Пет?! Регенерируешь потихоньку?

Петрал равнодушно посмотрел на друга и отвернулся.

— Вот что тебе было нужно — хорошая встряска! Лучшее средство от всяких творческих кризисов.

Алекс присел рядом.

— Я понимаю, после того как полностью выкладываешься в работе, наступает апатия. Но просто послушай меня, хорошо? Я был там, я все видел. Более того, провел там целую ночь. Это потрясающе, вот что тебе скажу. Ничего подобного до тебя не делалось! Да, занимались пластикой кометных хвостов, орбитальных колец, но это все были детские забавы. Уж не знаю, как это тебе удалось рассчитать, но спектральный рисунок туманности изменяется во времени, причем изменяется вполне определенно — получается что-то вроде анимированной фрактальной структуры. Я вчерне набросал маршрут по планетарным системам, с шагом около светового года, чтобы можно было наблюдать за туманностью в динамике. Уверен, через каких-нибудь сто лет это будет самый известный в Галактике туристический маршрут…

Случилось невероятное — Алекс впервые изменил своему принципу нейтралитета! Он расточал комплименты, что было ему совсем не свойственно, и вообще выглядел до неприличия взволнованным. Но Петрал только глубже зарывался лицом в подушку. Что говорил бы сейчас Алекс, если бы узнал, до какой чудовищной лжи опустился Петрал, чтобы заслужить эту похвалу?! Если бы он знал!..

— Я догадываюсь, как ты сделал это, — продолжал Алекс. — Нечто вроде виртуальной лоботомии, отключение новой коры, чтобы избавиться от наслоений всей этой «культуры», вернуться к истокам, проиграться с архетипами… Я угадал? Ладно, можешь ничего не говорить… Но, Пет, тебе дьявольски повезло! Вспоминаю тех несчастных, которые добровольно низвели себя до животного состояния, отключая центры речи, письма, области памяти — и не смогли вернуться…

Не дождавшись ответа, Алекс похлопал Петрала по плечу и встал.

— Ладно, не буду надоедать. Как будет настроение — можем с тобой серьезно поговорить по поводу твоей работы. Знаю, это не в моих правилах, но к бесам все правила… Я реально потрясен, Пет!

И он исчез.

Очень старомодно, через дверь, вошла Надин с чашкой ароматного бульона и тремя кусочками ржаного хлеба на подносе. Малышка Эмили с задорным визгом вынырнула из воздуха у потолка, упала вниз, едва не задев поднос, и исчезла у самого пола. Надин качнулась, громко охнула, но поднос удержала. За последние недели она имела возможность привыкнуть к внезапным появлениям и исчезновениям дочери.

— Тебе не кажется, что она слишком рано этому научилась?

Она поставила поднос у кровати и присела рядом. Через одеяло легонько пощупала маленькие слабенькие ножки Петрала — такие же были у Эмили в возрасте шести месяцев.

— Милый, ты совсем не стараешься! Разве тебе не надоело валяться в постели?

— Я чертов лжец! — прорычал он в подушку.

— Ну, что ты такое говоришь?!

— Я всех обманул, даже самого себя. Небольшая мнемопластика — и я сам поверил в эту идиотскую робинзонаду! Знаешь, что я там себе напридумывал? Круизный лайнер, месть ревнивого мужа, спасательная капсула, гниющий заживо художник на затерянной планете… Боже мой, из какого средневековья я выудил этот бред?! Серж был прав: я мог бы заниматься самоистязанием прямо на лужайке за домом, не отправляясь на край Галактики…

Он зарыдал, как ребенок.

Впадаю в старческий маразм, думал он, но не мог остановить слезы. Снова появилась Эмили, уселась на ковер перед родителями, разобралась в обстановке и принялась плакать за компанию.

— Я сейчас же отправлюсь туда и разнесу все в космическую пыль…

Петрал попытался подняться, но рука Надин легла ему на грудь, удерживая в кровати.

— Пет, не глупи! Эта работа больше не принадлежит тебе. И никого не интересует, как именно ты создал ее, какие там гадости вытворял со своим мозгом или ногами. Это прекрасно — и точка! Я не говорила тебе, но мы были там с Сержем в первый же день, когда ты вернулся…

— Надя, пожалуйста!.. — Петрал умоляюще вскинул руки.

Надин тут же вручила ему чашку бульона и заставила выпить.

— В следующую субботу нас пригласили на прием к профессору Майкшу, — безапелляционно заявила она. — И если ты к тому времени не вырастишь себе полноценные ноги, мне придется заказать для тебя инвалидное кресло и возить, как нонконформиста-паралитика.

Петрал наморщил лоб.

— Разве на Инвале делают кресла?

И почти обиделся, когда Надин громко рассмеялась.

Москва, Россия

Юлия Зонис

Любовь и голуби

Голубь клевал мой глаз.

«Значит, я уже умер», — промелькнуло в голове. С другой стороны, даже если это и так, на фиг мой глаз голубю? Он вроде птица не хищная. С этой мыслью я окончательно проснулся.

Глаза моего голубь не клевал, но вместо этого задрал над ним хвост. Хвост был грязный. Я шуганул наглую птицу и уселся торчмя, среди полуразрушенных гнезд, битой скорлупы и бело-зеленых кучек помета. Опять я задрых на голубятне!

Внизу визгливо орали. Я прислушался. Кричали что-то типа «Зинаида». Голос принадлежал моей теще, и я в тысячный раз пожалел, что не женился на сироте. Готовила Софкина матушка, правду сказать, замечательно — даже сквозь вонь голубиного дерьма пробивался манящий аромат ее стряпни. Первые дни ежегодных тещиных визитов были настоящими праздниками желудка, но сейчас она торчала у нас уже три месяца, и гурманские радости ощутимо поблекли. А ведь еще три месяца стерву терпеть! Чертыхнувшись, я вытряхнул из волос перья и на четвереньках пополз к лесенке.

Когда я спустился во двор, теща окинула меня неприязненным взглядом и, поджав и без того тонкие губы, ткнула подбородком в сторону ворот:

— Вон, опять к тебе.

Я обернулся. За воротами был припаркован дряхлый жигуль-«восьмерка». Рядом с жигуленком стоял гость. Был он высок, тощ, мосласт и небрит. С плеча гостя свисал изрядно потрепанный рюкзак. Еж мою мать, да будет земля ей пухом! Только этого мне сегодня и не хватало.

* * *

Гость жадно пил чай, с хрустом разгрызал кусочки сахара крупными белыми зубами. А руки у него были немытые, и под ногтями скопилось немало грязи. Впрочем, видал я и не такое. У этого хоть нож между лопаток не торчал и кишки на стол не вываливались. Нормальный мужик, сидит, чай пьет, на тещу косится. Впрочем, что я вру! Был бы он нормальным, сюда бы небось не приперся.

Теща шваркнула на стол перед нами блюдце со сливовым вареньем, одарила меня напоследок еще одним злобным взглядом и убралась в дом. Гость поставил чашку, недогрызенный кубик сахара аккуратно положил рядом. Обернулся, кивнул в сторону голубятни:

— Они там?

Я не ответил. Зачем отвечать? Если он пришел сюда, то и сам знает. Кто же все-таки такой этот тип? На аэда не похож, аэды народ аккуратный, прилизанный. И не герой — это уж точно. Ладно, я в дела своих гостей не вмешиваюсь и расспрашивать — не расспрашиваю. Их потом и без меня… расспросят.

Вместо ответа я облизал ложку — варенье в этом году удалось на славу — и спросил:

— Условия знаешь?

Мужик кивнул. Знает.

— А в рюкзаке что?

Гость мой развязал тесемку и потянул из рюкзака ловчую сеть. Так. Со своим, значит, снаряжением пришел, моему не доверяет. Ну и правильно делает. Так меня все это достало, что я в своих сетях давно дырок понаделал. Ночью как-то, после такого же вот визита, взял ножницы и чик-чик. Зато теперь они, гости мои, аэды-герои-любовники, хоть живыми отсюда уходят. А этот, видать, упрямый. И за дело решил взяться всерьез.

— Ну-ну, — говорю. — Решился, значит?

Он кивает.

— И голубков моих не боишься?

Мотает башкой, не боится, мол. Интересно, за кем он пришел? Небось за той, серенькой, что третьего дня пожаловала. Молода она для него больно. Ну да такая любовь — самая цепкая, когда старший с младшей. По себе знаю. Моя Софка, перышко мое… К черту! Не хочу, не буду я думать о ней, не сейчас, не при нем. Через три месяца она к матери уедет, вот тогда и буду о ней думать. Вспоминать. А сейчас она в поле, ворожит там что-то над пшеницей. Или, может, цветы собирает. Она любит венки плести, Софка, только вот носить их некому. Не дали нам детей… А были бы дети, она бы, может, к матери своей, мегере старой, каждые полгода не ездила, меня бы тут с этими пернатыми тварями и с полоумными гостями не оставляла.

— Что ж, — говорю, — гостенёк. Если знаешь условия, то и ладно. За дом иди. Пройдешь кипарисовую аллею, стой там и жди. Если сможешь отловить свою горлицу и обратно донести — скатертью дорожка, и ее, и тебя отпущу. Если нет… Ну, на нет и суда нет.

Он уже встает, торопится, неймется ему. Идет к выходу с веранды. А я ему вслед, чтобы не слишком торопился:

— Ты, друг, орать потише постарайся. У меня жена тут в поле, недалеко. Испугаешь.

Он остановился, я уж было подумал, спросит чего. Но он только хмыкнул. Странный гость. Не герой, не аэд, а туда же. Поэтому на прощанье я ему сказал то, что говорю немногим:

— Если совсем туго придется — выпусти птицу. Они от тебя мигом отстанут.

Он на меня посмотрел, медленно так головой покачал. И говорит тихо:

— А если бы твоя жена… та, которая в поле… была там, — и башкой дергает, на голубятню показывает, — ты бы ее отпустил?

Ничего я ему не ответил. Потому что отвечать мне было нечего. Моей-то Софке, перышку моему, там не бывать. Что же я ему сказать могу?

Встал я и за шестом пошел — голубей гонять.

* * *

Высоко они ушли на этот раз. Стая в основном белая, хотя и сизые попадаются, и совсем черные. Я смотрел с крыши голубятни, как они покружились над домом, над садом — а солнце так и блестело на крыльях. Покружились и ушли к кипарисовой роще, где мой гость дожидался.

Хоть я и просил его не орать, крики раздались вскоре — видно, много у гостя было среди моих птах знакомцев…

…Я их даже понимаю отчасти. Чем на голубятне сидеть, корм этот вонючий жрать, в дерьме копаться — можно ведь хоть на минуту да почувствовать себя человеком. Прежним. Тем, кем был. Птички мои падки на воспоминания, а воспоминания — это плоть и кровь тех, кто приходит сюда. Вот и визжат мои гости в кипарисовой аллее за домом, исходят криком, и редко, редко кто обратно приходит. Что же они там сейчас жрут, голубки? Вечер над крышами незнакомого мне города, асфальтовый жар двора? Вкус молодого вина, первый удачный бросок в палестре, первую лопнувшую струну… впрочем, он не аэд и не герой, мой нынешний гость. Возможно, он и не знает, что среди пернатых клубков, исклевавших в кровь его лицо и руки, есть и те, кому на земле он был дороже жизни… Утром и вечером слетаются белые птицы на мою голубятню, и много их уже здесь, много — не сосчитать.

* * *

Голуби выклевали ему глаза. Страшно просвечивали зубы сквозь порванные щеки, куски плоти свешивались с обнажившихся ребер, а кровь, почти черная, все лилась, лилась. Он мне закапал весь двор, теща долго будет ругаться, пока не придут сумерки и не исчезнут эти черные пятна в пыли. Он исчезнет вместе с сумерками, а пока я выйду в поле, найду там Софку. Мы с ней будем ночевать в стогу — я не пущу ее в этот страшный двор до рассвета.

Гость сделал несколько спотыкающихся шагов и рухнул в пыль. Клубящаяся над ним стая опустилась, птицы расселись на его руках, голове, спеша, давясь, доклевывали последнее.

Я подошел ближе, пинками разгоняя голубей. Да, гость был упрям. В руках у него, судорожно сжатых у самой груди, была свернутая ловчая сеть. А в сети билась та самая, серенькая. Билась, тоже небось пыталась добраться до сладкого. Тошнит меня всякий раз, как я это вижу. И тут чуть не вывернуло. Вкус проклятого сливового варенья, приторный, вязкий запах крови и блевотины.

Я отогнал остатки стаи и вытащил сеть из исклеванных рук. Вытряхнул сизую горлинку. Та заворковала, заклекотала и шасть — вот уже топчется у него на груди. Роется клювиком в кровавой каше, долбит. Я ей пинка, а она — обратно. Второй раз я пнул ее основательней, так что перья во все стороны полетели. А она не унимается. Стая расселась кружком, наблюдает, молчит. Признаюсь — даже мне жутко стало. Чего ей надо, этой бешеной, ведь ее бывший возлюбленный давно мертв…

Я уже собрался идти в дом за клеткой, когда заметил в кровавом месиве, среди белых костяных осколков, движение. Что-то билось там, трепетало, пробивало себе путь — а голубка старалась ему помочь. Можно было подумать, что это рвется наружу сердце моего странного, упрямого гостя.

Но это был голубь. Большой серый вяхирь, он отряхнулся, расправил перья, и солнце заискрилось на его синеватом горловом оперении. Голубь чуть коснулся шеи своей подруги, провел клювом по нежным перышкам, а потом захлопал крыльями и взлетел. Сизая горлица последовала за ним. Они поднялись высоко, выше дома, выше голубятни, выше старых деревьев сада, прямо в нестерпимую небесную синь — туда, где мне никогда не бывать.

Реховот, Израиль

Юрий Максимов

Узник

Когда твоего соседа выводят на прогулку, в камере случаются удивительные моменты тишины. Лежишь в такие минуты и пялишься в звездные россыпи за иллюминатором. Даже дышать боишься — лишь бы тишину не спугнуть. Кажется, вот-вот откроется тебе небывалая тайна. Но возвращается сосед, и наступает мой черед выйти в коридор под конвоем, чтобы четверть часа бродить вокруг оранжереи. И тайна откладывается до следующего раза.

Самое тяжелое здесь — одиночество.

Конвоиры, надзиратели, санитары — все роботы. Где-то в глубине этого выдолбленного астероида должны быть настоящие люди — операторы. Ну и, конечно, начальник тюрьмы — человек. Его я видел лишь однажды, в тот день, когда меня доставили сюда. Помню, «вертухи» долго заставляли петлять по коротким лестницам и длинным коридорам.

Впечатление угрюмое. Вокруг все симметричное, гладкое и холодное. На стенах — пластик болотного цвета. Пол металлический. Гулко отзывается на шаги человека. Шаги с непривычки рваные — из-за пониженной гравитации. Воздух благоухает розами. Но сквозь дешевые ароматизаторы в ноздри бьет маслянистая химическая вонь.

Повсюду кишат стальные многоножки размерами от мухи до коня. Тогда меня это поразило. Они носились туда и сюда, гудели, ползали по стенам и потолку. Будто я угодил в город роботов, мегаулей, живущий собственной жизнью, и надзор за людьми здесь сродни легкому хобби вроде разведения цветов.

Кабинет начальника показался островком человечности. И сам он, за столом. Сухонький такой мужичок, сутулый, с залысинами. Щеки обвислые, паутина морщин возле усталых глаз. Скучным голосом зачитал приказ о моем заключении, лишь однажды скользнул взглядом по мне. Для него — давно опостылевший, но неизбежный ритуал.

И все-таки это был настоящий человек!

Может, последний, которого я видел.

Есть, конечно, сосед. Да только кто поручится, что он — не «кукушка»? Про «кукушек» мне Кис растолковал. Мой первый сокамерник. К нему меня подселили.

— Андроиды такие, — цедил он, с кошачьей усмешкой разглядывая меня. — Начальство подселяет иногда, чтобы разболтать нашего брата. Напрямую прослушивать им Конвенция запрещает. А через личный разговор с осведомителем — пожалуйста.

Он мне тогда много про этих «кукушек» наговорил. С ними надо держать ухо востро. Они так и ищут особые обстоятельства старых дел или материал для новых.

На самом Кисе висело пожизненное, и его опасения не шибко трогали.

Вообще забавный был дядька. Все любил во время выхода на прогулку над «вертухами» поиздеваться. Их убогий процессор обычно не распознавал шуток, но иногда они понимали и отвечали коротким высоковольтным разрядом. Корчась на полу от боли, Кис блаженствовал. Он полагал, что так ему отвечают через терминал настоящие, человеческие охранники. Какое-никакое, а общение…

Сейчас мой сосед — Содом. Здоровый детина, еле на койке умещается. Когда знакомились, представился хакером. Но что-то сомневаюсь, что такие бицепсы можно накачать за клавиатурой.

Содом, как обычно, пялится на свою любимую заставку — городская улица.

Еще можно посмотреть полянку в хвойном лесу, пляж с пальмами, заснеженные горные склоны, каньоны Марса, лунный пейзаж и прочее, всего 24 заставки — вроде немало, но быстро приедается. Как и любая ложь. А вот на звезды я смотрю уже третий год. И не устаю. Потому что они — настоящие.

А Содома цепляет улица. По ней, мол, баба какая-то проходит, похожая на его невесту.

— Щас пойдет! — сообщает он мне, возбужденно потирая ладони.

Я не поворачиваюсь. И так уже насмотрелся, в голове свербит эта картинка, — сначала промчит паренек на старинном велосипеде. Потом выйдет старуха в желтом плаще. А потом…

— Во! Вот она! Зырь, Доки!

Как же он меня задолбал! Невольно приподнимаюсь и гляжу в сотый раз, как длинноногая блондинка, мотая задницей, пересекает экран-иллюминатор. Содом блаженствует — глаза блестят, улыбка идиота. И так еще час, пока все не повторится. А потом еще…

Андроид хренов!

Из всех моих сокамерников он — самый подходящий. То молчит полдня, то вдруг с разговорами полезет. Движенья ломаные. Смех ненатуральный. Зверский храп по ночам. Да еще заставка эта. Какая-то пародия на человека!

Темнота. Отбой. Содом храпит. Вновь задумчивые белые россыпи на иссиня-черной пустоте. Наконец-то выключилась эта лживая городская химера! Ненавижу! Все настоящие дни, утра и вечера остались в прошлой жизни. Теперь под покровом вечной ночи мы бесконечно падаем в звездную бездну. И — все.

Тяжело, когда поговорить не с кем.

Память — незаживающая рана. Неотвязная и мучительная, как зубная боль, — все саднит, и ноет, и точит, как червь, доводя до исступления.

Сегодня Содома отселили. Мы повздорили из-за проклятой заставки. Сжал он кулаки, на меня бросился, да так и растянулся на полу — с парализующей стрелой в шее. Программа-смотритель свое дело знает.

Когда стальные санитары выносили размякшего здоровяка, с тоской подумалось, что, наверное, Содом все-таки был настоящим. Ладно. Может, со следующим повезет больше.

Я лежу один и слушаю тишину. Снова звезды за окном. Но уже ясно — тайна и сегодня ускользнет от меня.

Следующий, как зашел, сразу с порога:

— Григорий. Осужден за тройное убийство.

Во как! Сразу на откровенность вызывает? Присматриваюсь. Высокий, стройный, молодой. Выправка будто военная. Черты лица правильные до жути. Глаза синие, волосы светлые. Ни дать ни взять — манекен!

Бросив узелок на койку, первым делом оторвал он пуговицу и ну давай скрести по стене. А ему — тут же разрядом по руке. С грохотом валится на пол. Ага, а ты думал, почему здесь других надписей нет? Но гляди-ка, подымается и снова к стене, доводит вертикальную полосу. И снова молния с низкого потолка, и снова летит он на пол. Лоб сверкает от пота, лицо перекошено. С хрипом поднимается и опять к стене. Вот упрямец! Успевает чиркнуть горизонтальную черточку, прежде чем третий разряд отшвыривает его вновь.

Глядит на меня снизу. Тяжело дышит. Улыбается. Теперь у него над койкой маленький крестик.

— Эй, ты что… верующий?

Он улыбается шире и рывком садится.

За обедом, хлебая безвкусное месиво, спрашиваю:

— Что ж ты, коли такой верующий, троих замочил?

— Раньше был как все. Слава Богу, что посадили, — только здесь я с Ним встретился.

Ясно. Кис злил «вертухов», чтоб добиться реакции операторов. Содом пялился в заставку, воображая свою подругу. Гришка вот думает, что с Богом общается. Тоска по-настоящему. Каждый справляется с ней, как умеет.

Не слишком ли вычурно? А может, все они — «кукушки»? Пытается начальство ко мне то одного типа, то другого подсадить? Ну давай-давай, я-то уж ничего никому не скажу.

Концентрация зла здесь запредельная. Я чувствую, как злоба из соседних камер сочится сквозь стены и душит и давит сердце изнутри и снаружи. Иногда я закрываю глаза и вижу, как от нашего астероида растекаются в стороны черные пульсирующие разводы. Звезда зла источает лучи ненависти.

За несколько дней заметил — с Гришкой как-то полегче стало. Уж не программа ли какая его действует?

А впрочем, так ли важно — «кукушка» он или настоящий? Если и андроид, то, наверное, сознание его списано с какого-нибудь реального человека? Почему бы не считать, что я общаюсь с этим человеком через матрицу андроида?

Интересно он умеет рассказывать. Про Бога своего, про молитвы. Вообще о жизни. Анекдотов много знает. Армейских.

Научил тут я его в «башню» играть — быстро схватил. Даже, пожалуй, слишком.

Гришка, оказывается, по специальности «диверсант» — за игрой проболтался.

Усмехаюсь:

— Ну, ты как диверсант что скажешь: можно свалить отсюда? Чисто теоретически?

— Нет, — не колеблясь, уверенно.

И снова выиграл. Масть ему так и прет. Все же мудро мы решили без «азарта» резаться. Не то худо бы мне пришлось.

Сдаю.

— Значит, так и тухнуть нам в стальной конуре? Среди железяк, копошащихся, словно вши, в этом каменном трупе? Так и жрать переработанный мусор?

Глядя в карты, пожимает плечами:

— На воле люди и похуже живут.

Прищуриваюсь:

— Ни за что не поверю, что ты никогда не хотел сбежать.

Вскидывает взгляд. Глядит долго, с интересом.

— Однажды я мог. Не здесь — на пересылке.

Пауза.

— Ну и?

Отложил карты. С ногами на койку залез. Рассказывать приготовился:

— Когда уже готово все было… в общем, сон мне приснился… особенный. Будто сбежал я. И жизнь прожил в бегах. И неплохо прожил. Но вот подошла она к концу. И представляешь, Локи, вижу я свою жизнь всю-всю зараз, словно на одном листе. Вижу грех, за который сижу. И вижу, что для меня лучше было бы здесь за него отсидеть. А вот сбежал я — и сколько бы потом добра ни сделал, этой зияющей дыры греха не закрыть. Только отсидкой ее закрыть можно было.

— Мутотень какая-то.

— Ну, это я, значит, неправильно объясняю. — Поворачивается к иллюминатору. — Но тогда очень живо мне это в душу запало.

— И ты остался?! — Тут уж и я бросаю карты. — Променять свободу на бредовый сон? Брешешь!

Снова он ко мне, глаза в глаза.

— А что свобода? Со Христом, — говорит, — я и в тюрьме свободен, а без Него и на воле тюрьма.

— Ну-ну! — усмехаюсь я, а про себя завидую.

Все-таки что-то настоящее здесь чувствуется…

Страсть как завидую! И не сплю следующей ночью, и гляжу, проницая темноту, на черный силуэт этого чудика. А он тоже не спит. Повернулся ко мне спиной и бормочет что-то себе под нос. И правой рукой все обмахивается, словно комаров отгоняет.

Эх, сюда бы хоть одного комарика! Хоть какая живность… Пусть бы гудел себе всю ночь… Пусть бы кусал… Эх!

— Локи! Локи! Локи!

Кис, Содом и Гришка водят хоровод вокруг меня. Они срывают с себя ошметки плоти, раскрывая извивающиеся стальные скелеты. Глаза-диоды пылают красным светом. Они зовут, выкрикивая мое имя. Если отзовусь — превращусь в андроида. Мои руки сжимают рот. Только бы ничего не сказать. Только бы…

Челюсти против воли раскрываются.

Крик!

Просыпаюсь в поту.

Сегодня у нас событие — к Гришке пришел священник. Оказывается, можно вызвать себе попа, иногда они облетают астероидные тюрьмы.

Интересный такой. Борода у него. Рыжая. Крест на груди. Одежда черная до пола, вроде халата. Долго они с Гришей шепчутся, я не подслушиваю, смотрю на звезды в иллюминаторе. Гриша тоже звезды любит. Говорит, мол, это — икона величия Божия.

Священник встает, Гришка кланяется и складывает ладони лодочкой. Сам так и светится. Конечно, ведь это настоящее. Эх, вот бы и мне… Постой-ка… А почему нет? Я вскакиваю:

— Отец!

— Да?

И тут в голове стреляет: «Вот же „кукушка” — поп! Точно! Кому еще арестанты все выложат?» Застываю на полушаге.

— Я… ну… можно вас потом… как-нибудь вызвать?

Рыжий бородач пожимает плечами:

— Направьте запрос на имя начальника. Во время следующего облета вас посетят — я или кто-то другой.

— Спасибо.

— Не за что.

Дверь отходит в сторону, выпуская священника в коридор. На душе коричневой накипью оседает досада. Откуда она взялась?

— Ну что ты лыбишься? Чего тебе твой поп наговорил?

— Он знает.

— Что знает?

— Что я не убивал.

У меня челюсть так и отпала. А этот сидит «по-турецки» и сияет как солнышко.

— Оговорили меня, Локи. Вот и сел я. А к нему на исповедь настоящий убийца приходил.

— И что теперь?

— Ничего. Так и буду сидеть.

— То есть как? А поп разве не донес?

— Да ты что? Тайна исповеди! Ему нельзя. Но меня и то греет, что хоть кто-то знает, что я не убивал. И матери он моей написал анонимно. Здорово-то как! Слава Те Господи!

— Эй, а как же сон тот? Это что, все гон был?

— Да нет, Локи. Есть мне за что сидеть. Другие грехи.

— Какие еще?

— Ну… — запнулся. Глаза опустил, улыбка слезла. — Как-то залетела от меня… подруга одна. А я ей — твои проблемы, пошла вон. Испугался, в общем. Думал, что жизнь осложнять? Может, это и не мой ребенок. А она вот… с моста и — все. Нашли через несколько дней… — Опять в стену смотрит. — Мне во сне том… она-то и показывала лист… с моей жизнью.

Тишина. Звездные россыпи за иллюминатором. Гришка на прогулке. Неспокойно. Что-то зреет внутри, как нарыв. Вот-вот прорвется той тайной, что не дает мне покоя уже два года.

И вдруг — словно вспышка в мозгу.

Разве Киса не стали чаще бить током, едва он мне свою методу рассказал? Разве не повысят срок Содому за то, что я спровоцировал его нападение? Разве не разговорил я только что Гришку на новую статью?

Я чувствую, как пальцы немеют. В висках стучит молот.

Не может быть! Нет!

Но разве не станет «кукушка» достовернее, если будет считать себя настоящим человеком?

Голова кругом. А может, все-таки совпадение? Может, вообще никаких «кукушек» нет, а Кис все выдумал?

Зубы впиваются в указательный палец. Боль! Сильнее! До каркаса! Нет!!!

Красные вмятины на месте укуса. Нет, не может быть так просто. Они должны были это предусмотреть. Все физические ощущения.

Как же быть?

Постой-ка! А что там Гришка про молитву бормотал? Если как следует, то почуешь отклик.

Только живой человек почувствует Бога. Железяка-то — нет.

Я сползаю с койки на пол. Меня трясет. Падаю на колени. Взгляд мечется по стене. Вот он — крестик! По лбу стекает холодная капля. Уж я буду как следует! Если я настоящий… Как же начать? Как это делается? Если я настоящий…

Вдох — глубокий, судорожный.

— Господи! Если я есть, ответь мне…

Москва, Россия

Юрий Бархатов

Божественное вмешательство

Как и положено всякому порядочному ангелу, он был бесплотен, а значит — невидим и неслышим. Самому ангелу такое состояние не очень нравилось. Как было бы замечательно, обратившись мускулистым гигантом в белых одеждах и при паре шикарных крыльев, вытащить огненный меч и погоняться за здешними обитателями — в лучшем случае еретиками. А то и вообще — язычниками и атеистами. Пустые мечты… Если и удавался случай явиться на Землю во плоти, то плоть эта была обычная человеческая, ничем не примечательная.

Но время облачаться плотью еще не пришло, если вообще придет в этот раз — пути Господни неисповедимы. Ангел ждал и со скуки исследовал место своего пребывания.

Небольшое трехэтажное здание, впрочем, с обширными многоярусными подвалами. Новая блестящая табличка у входа: «ИТИ. Институт темпоральных исследований». На фасаде большими облезлыми буквами написано другое название: «Институт экспериментальных проблем квантовой физики».

Несмотря на рабочее время, особой работы в институте что-то не было видно. Ни одна установка, ни один прибор не включены. Сотрудников мало, и даже те, которые есть, только присутствовали на рабочем месте. Впрочем, ангел удивляться этому не стал, обнаружив на доске объявлений два приказа — «О мерах по экономии электроэнергии» и «О сокращении штатной численности».

Однако два локальных очага активности в Институте темпоральных исследований все же наблюдались. Один из них располагался в кабинете директора, где проходило что-то вроде рабочего совещания. Другой находился на самом нижнем из подвальных уровней, где вокруг сложной на вид и громоздкой установки копошились несколько техников. Ангел устремился вниз и, пройдя сквозь несколько железных дверей с кодовыми замками, смог прочитать надпись на устройстве: «МАВР-1. Экспериментальный образец». Ниже кто-то прилепил ободранный листок с написанным от руки текстом:

«САМАЯ БЕСПОЛЕЗНАЯ МАШИНА ВРЕМЕНИ.

Не отправляет в будущее.

Не изменяет прошлое и не позволяет доставать из прошлого материальные предметы.

Позволяет путешествовать только в определенные периоды, „узлы” (см. Маркинин „Квантовая теория времени”, если хоть что-то там поймешь).

Ближайший „узел” — 3286 г. до P. X.

Не интересует военных и политиков.

Один запуск съедает весь годовой бюджет».

Снизу было дописано другим почерком: «И тяжелая, сволочь!»

Установка и была целью ангела.

«Что мне нужно делать?» — обратился он к тому, кто послал его сюда.

«Жди», — был ответ.

Директор ИТИ оглядел собравшихся.

— К сожалению, вынужден сообщить, что госфинансирование опять урезано на двадцать пять процентов. Наш институт попал в список организаций, рекомендованных к закрытию или перепрофилированию. Впрочем, этого и следовало ожидать. Любая затратная наука, не несущая экономической выгоды в ближайшем будущем, больше не финансируется. Тем более наш институт после признания Академией выводов Святослава Геннадьевича ошибочными.

Все непроизвольно повернулись и посмотрели на заведующего лабораторией теоретического анализа Маркинина.

— Но вы же знаете, что МАВР работает! — воскликнул тот. — Если у нас нет денег на его повторный запуск, это еще не дает повода Комиссии по лженауке утверждать…

— Мы это уже много раз слышали, Святослав Геннадьевич, — прервал его директор, — и то, что мы с вами это знаем, дела не спасает. Так вот, нам больше не светит поддержка государства. Остается еще поддержка научными фондами в виде грантов под конкретные проекты. И здесь у нас тоже нечем похвастаться. Практически ни один фонд не поддержал ни одного нашего проекта.

Общий вздох разочарования.

— Что мы имеем теперь? Один-единственный грант и тот от Общества содействия поиску доказательств бытия божьего. Что это, кстати, вообще за общество?

— Я бы лучше поинтересовался, что это был за грант, — сказал заведующий лабораторией прикладных темпоральных эффектов.

— «Экспериментальное доказательство существования Бога». Ну, вам лучше знать, — усмехнулся директор, — вы же руководитель этого проекта. По крайней мере, на бумаге.

— Ну, мы на разные гранты в прошлом году штук двадцать заявок подавали, — нисколько не смутился тот, — все и не упомнишь… Николай, а ты не подскажешь…

— Этот вроде бы писал Игорь Жмакин, наш аспирант, — сказал старший научный сотрудник Николай Прошко, — вот уж никогда бы не подумал, что пройдет именно этот грант. Никто и не хотел его подавать. Это же бред собачий!

— Ну, бред или не бред, а в нашем положении выбирать не приходится, — сказал директор. — Пригласите Жмакина сюда, пожалуйста.

— Идея-то простая совсем, — сказал Игорь, — про это и у Святослава Геннадьевича в книге есть. Вот время нашей Вселенной, которое отсчитывается от Большого взрыва. До этого момента Вселенной не было и времени не было тоже. Это согласно традиционным представлениям. А согласно квантовой теории времени, «узлы», в которые может проникать МАВР, уходят гораздо дальше в прошлое. То есть мы можем отправиться в момент, когда не существовало ни Вселенной, ни времени. Во «вне-время».

— Да, молодой человек, — кивнул Маркинин, — все правильно.

— Причем экономически, — продолжал Жмакин, — путешествие во «вне-время» даже выгоднее, поскольку требует меньших затрат энергии. Там какие-то антипотенциалы, я в этом не очень разбираюсь. Денег мы просили с расчетом на десять обычных запусков МАВРа, дали в два раза меньше, но и этого вполне достаточно. Проблема в другом — нельзя гарантировать безопасность путешественника. Приборы, которые мы отправляли во «вне-время» несколько лет назад, вернулись в полной сохранности, но вопрос о посылке туда человека никогда не ставился. Это считалось нецелесообразным — там вроде как и изучать было нечего.

— То есть для этого исследования нужен доброволец, — сказал директор, — и вы, видимо, согласны им быть?

— Да, конечно, если мне доверят это, — произнес Игорь немного смущенно.

— Тогда вопрос исчерпан. Начинаем готовиться.

— Подождите, а в чем смысл проекта? — спросил кто-то.

— Неужели непонятно? — удивился Маркинин. — Этот молодой человек отправляется во времена до создания Вселенной. Тогда ничего еще не было — ни материи, ни пространства, ни времени. А если что-то и было, то это Творец, который был всегда. Если Бог существует, то он будет там.

Спустя две недели Игорь, одетый в защитный костюм, стоял перед готовым к запуску МАВРом, гудящим, как десять трансформаторных будок. Чтобы тебя услышали в таком шуме, приходилось кричать. Посмотреть на эксперимент собрался весь институт плюс пришли несколько журналистов, и в не слишком большом зале было яблоку негде упасть.

— Главное, помни! — кричал Пашко в ухо Игорю. — У тебя есть только полчаса. Используй их по максимуму.

— Хорошо! — кричал Игорь в ответ. — Я постараюсь!

Вокруг них толпилась куча ученых, навешавших на МАВР собственной аппаратуры, никак не связанной с проектом поиска Бога.

— Обязательно проконтролируй, как работают датчики!

— Запускай реле сразу после прибытия!

— Не задень чем-нибудь гравитационный зонд!

Сквозь толпу протиснулся директор:

— Все, заканчивайте, трехминутная готовность!

МАВР загудел еще громче.

Игорь шагнул внутрь МАВРа, и дверь за ним захлопнулась. Сразу стало тихо как в могиле. Цифры на табло мигали, отсчитывая время до запуска.

180… 170… 160…

— Как вы думаете, — спросил один из журналистов Маркинина, — он найдет там что-то?

— Лучше подождем полчаса, — усмехнулся тот. — Я не хочу заработать себе репутацию еще и неудачливого предсказателя.

100… 90… 80…

Ангел нервничал. Если ему следовало сорвать эксперимент, следовало сделать это прямо сейчас. Но приказа не было!

40… 30… 20…

Игорю вдруг стало страшно. Он сейчас отправится туда, где никто до него не был, где не действуют известные физические законы. С чего он вообще взял, что останется в живых?

10… 0

На какую-то долю секунды Игорь потерял сознание.

Очнувшись, он успел заметить, как растворяется в воздухе капсула МАВРа. Через мгновение Игорь уже сидел не на жестком сиденье капсулы, а на мягкой зеленой траве. Траве? Он огляделся. Место вокруг больше всего напоминало ухоженный сад с экзотическими деревьями. Сквозь листву светило солнце.

Это никаким образом не походило на пространственно-временной континуум до Большого взрыва.

«Может, у меня галлюцинации», — подумал Игорь.

В нескольких метрах от него материализовался бородатый старец в костюме-тройке.

— Савелий Игнатьевич! — вырвалось у Игоря.

— По всем правилам твоему подсознанию нужно было бы отождествлять меня с отцом, а не с преподавателем квантовой физики на четвертом курсе университета, — сварливо заметил старец. — У тебя явно не все в порядке с психикой, куча всяких комплексов. Впрочем, для ученого это скорее норма.

Игорь встал с травы и осторожно подошел поближе.

— Кто вы на самом деле?

— А ты как думаешь?

— Бог?

— Почему так неуверенно? Ведь ты меня и искал.

— Вы… У вас не только внешность, у вас и манера поведения Савелия Игнатьевича! Как это может быть?

— Я беру образы из твоего подсознания. То же касается и сада. Неужели ты думаешь, что все это существует на самом деле? И вообще-то, к Богу положено обращаться на «ты». Такова традиция… Вы, собственно, все правильно рассчитали, — продолжал Бог, — что, пройдя момент Большого взрыва, попадете во «вне-время» и встретите там меня. Однако странно было бы думать, что после сотворения мира это «вне-время» куда-то исчезнет, это же, выражаясь вашим языком, моя естественная среда обитания. Небеса, мир иной, называйте как хотите. И путешествовать здесь по времени нельзя, так что сейчас ты в своем настоящем. Впрочем, если МАВР вернется, то он снова преодолеет весь путь во времени с момента Создания. Такие вот парадоксы, ну, ты, я думаю, к ним привычен.

— Значит, я смогу вернуться обратно?

— Нет, сынок. Никакого для тебя «обратно» не будет. Да не бледней ты так, здесь тоже вполне неплохо. Опять же, ты первый, кто попал на Небеса во плоти, будешь здесь знаменитостью. А не отпускаю я тебя потому… Как бы тебе объяснить? Вот ты задавался когда-нибудь вопросом, зачем я создал эту самую Вселенную?

— Я не знаю… Я думал, что это была насущная необходимость. Вы просто не могли поступить иначе.

— Ну ты, приятель, сморозил сейчас глупость. И еще называешь себя ученым. Ничего умнее придумать не мог?

Игорь смущенно промолчал.

— Видишь ли, вся эта ваша мышиная возня там, на Земле, меня нисколько не греет. Вот ты, скажем, смотришь на микробов в микроскоп — тебе это интересно? Ну, может быть, несколько часов. Или дней. Или лет, если ты ученый-естествоиспытатель. Ну а дальше? Что тебе до них? Ты же не можешь опуститься до их уровня. Я и души бессмертные вам подарил только для того, чтобы у вас стимул какой-то был в жизни, а вовсе не по доброте своей… Нет, у меня цель была другая. Мне необходимо было получить сущность, равную мне по возможностям, но тем не менее не собственную копию. Возможно, несколько таких сущностей. Порою очень тоскливо быть единственным в своем роде. Однако, как ты сам понимаешь, создание такой сущности — это единственная вещь, которую я сделать не в состоянии. По крайней мере, напрямую. Вот опосредованно — можно было попробовать. И я предположил, что, создав достаточно сложный объект — Вселенную — и устроив там все таким образом, чтобы все развивалось от простого к сложному, через какой-то промежуток времени мы получим высшую степень сложности — Бога. В общем-то, так все и стало. Люди гораздо ближе к Богу, чем камни или бактерии. Только вот знаешь… поэкспериментировав немного, я понял, что зря являл себя вам. Если перед глазами у вас все время будет мой образ, то вы и разовьетесь в мое подобие. Ясно, что мне этого не нужно. Так что с некоторых пор всякие поиски доказательств своего существования я пресекаю. Божественным вмешательством, которое как таковое не выглядит. И это действует! Теперь в меня верят значительно меньше.

Игорь снова опустился на траву.

— Значит, так вот обстоят дела… Бог есть, но он не хочет, чтобы в него верили. А люди для него не важней бактерий.

— Нет, конечно, — возразил Бог, — вы вполне замечательные создания… Если обращать на вас внимание пару раз в день. И не забывай о высоком предназначении человечества! Ваши потомки будут равны мне! Вы сотворите собственного Бога, и он будет относиться к вам с должной долей признательности и любви. Но для этого вы должны пока перестать в него верить.

В подвале Института темпоральных исследований гул, немного замолкший полчаса назад, вновь усилился.

— Он возвращается! — пронеслось по залу.

Ангел наконец-то получил приказ. Он влетел внутрь МАВРа и облекся плотью.

С лицом, фигурой, голосом, памятью и привычками Игоря Жмакина ангел вышел из капсулы и тихо произнес, глядя на умолкшую толпу:

— Его там не было.

Красноярск, Россия

Юлия Сиромолот

Кто глядится в лунный свет…

Это я гляжусь в луну. И мне отлично виден некто, стоящий по пояс в дикой траве — не на луне, конечно. Слева от него обрушенная башня — кольца и ребра, справа развалины подстанции и холодные ржавые клубки бывших трансформаторов. Позади — его собственная длинная тень, а впереди, на виадуке, — я.

Заросли вокруг него не шевельнутся. Никто не спугнет, не шмыгнет тенью. Когда-то здесь были и кошки, и крысы. Да что уж — и люди тут были. Много. Теперь только стылые балки, старые цепи — и мы.

Он не видит меня, конечно. Лебеда и дикий мелкий подсолнух доходят ему до ключиц. Может, пришелец не он, а она. Это все едино. Был бы живой человек. Спущусь, а то не ушел бы, мало ли…

Надо же, как увлекся! Что-то у него там такое в руках? Ничего не замечает. Быть не может, чтобы не увидал, как свет отражается в полосах на куртке…

Не увидал. Подпустил меня вплотную. Тогда только почувствовал, вскинул голову:

— Нравится?

Я, признаться, такого не ожидал. Вокруг мертвая промплощадка, на сто километров во все стороны — дичь и глушь, а он — ни «здрасте», ни «ай-ой», а сразу спрашивает: нравится ли?

— Что?!

— А вот, смотри…

Осветил линии ладоней, будто болотными синеватыми огоньками, и красными, как на давно снятом железнодорожном пути.

— Ты кто такой? Что это у тебя?

Он опустил руки, высветил драную майку с разводами.

— Сам-то я Мак. А это у меня компас.

С ударением на «а».

— Для чего? Что ты тут делаешь?

Он взъерошил волосы на затылке:

— Ага… Ну, прости, я думал, тут никого не бывает… Компас — он и есть… Ищем.

— Что?

Тут он улыбнулся.

— Жилу.

— Кабель?

— Нет, зачем! Кабель нам не нужен. Слушай, ты в сторону не сойдешь немного? Мы закончим, потом я с тобой поговорю.

Я послушно отступил на несколько шагов. Ничего, главное — не спугнуть…

Мак опять взялся за свой компас на веревочке. Помедлил — и двинулся, забирая вправо. Я — за ним. На ходу Мак бубнил:

— Должна она здесь быть… И полнолуние, понимаешь…

В заспинном мешке у него что-то горбилось. Живое?

— Ма-ару-у!

Мак, не оборачиваясь, хлопнул свободной рукой по мешку.

— Маруак! Ко-огти!

Дернул плечом, сбросил лямку, сунул мешок мне.

— Подержи. А то он мне спину рвет…

Мешок отчаянно корчился. Я потянул завязку и выпустил на волю кота. Облезлый черный кот, узкоглазый злой дьявол.

— Это Маруак. Помощничек. Видишь, когти какие? Как ножи! Ну, все. Жила есть. Туда пошла, — Мак показал на скелет погрузочной эстакады. — Но еще не в полную силу. А ты… — он смерил меня взглядом с головы до ног, — ты здешний? Живешь тут?

— В некотором роде.

— Ты же ничего, если мы у тебя тут полетаем?

— Полетаете?

— Ну да. Я летун, а ты не слышал, что ли?

Я покачал головой. Мак открыл было рот, но тут над нами крякнул давно мертвый мотор.

— Что это? Там еще кто?

— Никого нет. Просто… место очень старое.

— Привидения? — Мак насмешливо скривил рот.

— Ну… а ты что, боишься?

Мак пожал голым плечом.

— Не очень-то… Оберег у меня есть, потому что ночью иногда летает всякое… присосется, потом поминай как звали… а ты сам?

— Я мертвых не боюсь, — честно отвечал я. — Не бойся покойника, бойся живого, знаешь?

— Зна-аю, — Мак ухмыльнулся. — И летунов не боишься?

— Ночных? Ничего, ко мне не присосутся.

— Да уж, к тебе присосешься. — Мак нагнулся, пошарил в траве. — Маруак, киса, ты где? Ты, брат, далеко не уходи… — Он выпрямился, отряхнул ладони о штаны. — Не присосешься к тебе, говорю, вон ты как вырядился… Куртка — летом! И очки. Ты в них хоть видишь что?

— Что надо — вижу.

— Я бы и шагу не сделал. А каску зачем нацепил?

— Так положено. Я же Техник.

— Техник… Так что, Техник, ты пройти нам разрешишь?

— Провожу. Там колодцы открытые попадаются.

— И проводи. Даже лучше будет. Маруак, чертяка, ногу не дери мне.

Мак снова нагнулся, подхватил кота в охапку и зашагал к эстакаде. По пути громко объяснял:

— Жила редко выходит. Искать надо, следить. И выходит всегда на возвышенном месте. Тонкая, с пятачок… Но это хорошо, чем тоньше, тем толчок сильнее… Главное — время не упустить. И не бояться. Вот из тебя бы, между прочим, хороший летун получился: в таком месте один живешь, а страха у тебя нет.

— Я же сказал: не бойся мертвого, опасайся живого.

— Так о чем говорю — я же не мертвый. А вдруг я как раз такой Мак?

— Какой?

Он рассмеялся.

— Не, на самом деле меня бояться нечего. Я безобидный. Только я же летун, и у меня поэтому всегда нож с собой. Вот, смотри.

Лезвие слабо засветилось под луной — самоделка из тонкой стальной полосы.

— Вот… так что и живых я не очень боюсь.

Он сунул нож в чехол, перехватил кота поудобнее.

— Ну, и говорю: у тебя должно получиться. Попробуешь? А то выходит — я полечу, а ты один тут…

Мы были уже у подножия эстакады. Мак прислонил ухо к ржавой опоре:

— Иде-ет, идет, сладкая моя… Ну, вот. В этом деле главное — понимаешь — живой крови надо выпить. Обязательно. Без этого не взлетишь. Маруак, киса, полезай в мешок. Не хватало, чтобы ты еще сбежал… Так как, Техник, не боишься меня живого? Полезешь? Попробуешь?

— Полезу.

— Правильно. Маруак зверка маленькая, но на двоих его хватит. А я тебя научу, потом уже сам… дело хорошее…

Он лез первым, цепкий, быстрый. Я бы мог его обогнать, но ни к чему. Тише едешь — дальше будешь, а про дольше проживешь и говорить нечего.

На верхней площадке Мак остановился. Шагнул туда, сюда. Глаза его под луной оловянно блестели.

— Хорошо! Хорошо. А, вот она!

Выпрямился, будто в подошвы ударило током. Взял сумку, вынул за загривок кота. Маруак тихо говорил свое: «Ма-ару!», лапы у него обвисли. Мак держал зверя в левой руке, правой потянул из чехла нож.

— Черный кот лучше всего, — с присвистом, как сквозь судорогу, прошептал летун. — Курицу можно черную… но где ее сейчас взять, да и дура… а кот сам приходит…

Он глядел в сузившиеся глаза кота. Зверь не понимал смерти. Ему было просто неудобно висеть над пропастью, ему хотелось встать на лапы. Он выпускал когти и стонал: «Ма-ару-у!»

— Год он со мной был — жилу-то пока найдешь… хороший зверь, и жалко мне его, не часто же бывает, чтобы приблудился, так и время, время…

Не обрывая скороговорки, Мак вдруг выбросил руку с ножом и ударил меня в грудь.

Точно ударил, не наобум.

Нож пропорол куртку и упал на площадку. Мак его не удержал. Попробуй, удержи, когда руку обжигает ледяным холодом.

Ему бы отступить, отшатнуться — но, видимо, жила не пускала. Он еще верил в полет, да не сбылось: мою нелепую меховую перчатку прорвал изнутри отросток — крепче когтя, острее стали — и очень точно прошел между ребер.

Одно мгновение, и живой крови всего на один глоток. Ничего не возвращается, но приходит зима, в которой нет больше дней, а только холодный мокрый снег падает на лицо. И опять надвигается из снежной пелены Тихий Тепловоз, и я не успеваю…

Чтобы успеть — нужно крови больше, живой теплой крови, а они налетели разом: и Топ-Висельник, и Электрики в рваных комбинезонах, с вплавленными в кости золотыми цепями, и Прораб — с полным ртом цементной пыли, и Боб, который никогда не выходит встречать людей, потому что у него голова пробита гаечным ключом и глаз вытек… И Тихий Тепловоз со своей вечно пьяной бригадой, и Дети-Сиротки, и Любопытный Утопленник, которого, как всегда, толкали и теснили остальные духи. Все явились, и все впивались в того, кого я им добыл, и всем было мало.

Мак уже не стоял. Высосанной, сморщенной оболочкой упал, загремел костьми по площадке. Ссохшихся пальцев он так и не разжал, и я видел, как среди давки духов ворочается, разевая пасть, бедняга Маруак. Синие огни мелькали в глазах кота. Визгнул и заныл, забренчал цепью конвейер над нами — ну, Электрики развеселились, пошла потеха! На самых верхних нотах завопил Тихий Тепловоз. Рука Прораба застряла в пробитом черепе Боба, Дети матерились, а Топ орал свое обычное: «Все по местам! Закрыть ворота!»

Я прошел сквозь них, нагнулся и помог коту высвободиться. В пальцах мертвеца осталась черная шерсть. Так он с нею и вернется, когда обернется Луна, и останется с нами — кататься на мертвых конвейерах, плакать или смеяться или чинить Тепловоз.

А мы с Маруаком летать будем без всякого ножа и жилы. Потому что черный кот для полетов — лучше всего.

Донецк, Украина

МИРЫ ЗА ГРАНЬЮ

Алексей Федотов

Бог по вызову

Наверное, Павел все-таки был везунчиком. Ему везло почти всегда и почти во всем. Повезло и на сей раз. Если можно, конечно, назвать везением жесткую аварийную посадку на необитаемую планету с кислородной атмосферой.

Он даже умудрился посадить «Валькирию» на все четыре опоры и не повредить обшивку. Хотя толку от нее сейчас как от консервной банки. Стармодуль с дохлым гиперприводом годится разве что астероиды окучивать. Или в качестве ультрасовременного шалаша с ядерным реактором.

Вообще-то поломка гиперпривода считалась невозможной. Небольшой куб, вмонтированный в переборку прямо над гравитационным отражателем, был лишен каких-либо швов и представлял собой мономолекулярную броню для тета-кристалла, способного при особых условиях менять мерность пространства, выкидывая любой материальный объект, находящийся в радиусе километра, в пятимерный континуум. Тета-кристаллы были весьма устойчивой штукой, и разрушить их можно было, пожалуй, лишь жестким гамма-потоком. На все прочие воздействия кристаллы начхать хотели. По крайней мере, до сегодняшнего дня. Павел горько усмехнулся. А ведь, наверное, его случай станет отличной темой для чьей-то научной диссертации. Если его найдут, конечно. Когда-нибудь. Может быть. Сигнала «СОС» с дохлым гипром не передашь. А вопить «Спасите наши души» по обычному радио, находясь в десятке парсеков от ближайшего обитаемого мира, просто безумие. Так что, похоже, придется устраиваться на долгую стоянку. В принципе на базе знали, куда он отправляется. Ну, почти знали. Он несколько отступил от заявленного маршрута, решив напоследок исследовать заодно и эту систему. Герой хренов. Звезда класса «Ц», четыре планеты. Две кислородных, две — мертвые газовые гиганты. И вот надо же, только-только вышел из гип-свертки и на тебе! На пульте всплыл куб аварийного дисплея и выплюнул сообщение о неисправности основного привода. Павел проверил еще раз. Бортовой комп пару минут пожевал тесты и снова сообщил о неисправности. Правда, порадовал, что гравипривод в норме, и порекомендовал вернуться на базу для ремонта. Даже расчет пути сделал, ублюдок электронный. Всего-то навсего сто двадцать лет по безопасной траектории и шестьдесят, если по опасной, с использованием гравитационных колодцев нестабильных систем. Шестьдесят. Какие мелочи. Вернешься как раз на собственные похороны.

Павлу хотелось выть от досады. Только толку-то. Вой не вой, делу не поможешь. Вот и сидел в результате у костерка, разведенного из сухих туземных веток. Глазел в туземное звездное небо, молча помешивая оранжевые, по-земному пахнущие сосной угли, и предавался мрачным мыслям. Потом плюнул и отправился спать. Утро вечера как говорится мудренее.

Проснулся он от мягкого голосочка будильника. Восемь утра. Ага. Это на Земле восемь… Утра. А здесь рассветет только часа через два. Эта планетка делает оборот чуть дольше, чем прародина человечества. Ткнул ногой бормочущего мучителя и отправился умываться. Поплескал холодной, отдающей дезинфикантом водой в лицо. Скрипя зубами, побрился.

Потом, прихватив брикет с пищевыми концентратами, вышел наружу. Горизонт едва начинал светлеть. Было прохладно, несмотря даже на плотный комбинезон. Присел на корточки около давно остывшего кострища. Немного покачался на носках, потом, дурачась, перекатился в сторону, упав на бок, и всадил заряд из лазера прямо в сложенные шалашиком сучья. Сходил к озерцу за водой. Вчера он долго думал, из чего сделать котелок, и наконец приспособил для этого ведро из оранжереи. Получилось не очень эстетично, зато удобно. Поставил уже закопченное ведро в центр костра, немного раскидав пылающие деревяшки, и уселся на свежий, чуть влажный от выступившей росы пенек. Когда вода закипела, кинул туда пару суповых кубиков и помешал мгновенно пожелтевшую воду длинной веткой. Втянул носом пряный запах и пробормотал — Боже мой како…

Договорить не успел. По глазам резанула яркая вспышка, потянуло озоном, и рядом с ним возник невысокий полный человечек в слегка помятом костюме. М-да. Это хорошо, что комбинезоны для разведчиков делают из негорючего материала. Но все равно чертовски больно, когда неожиданно садишься прямо в костер.

— У, ё-мое… — Павел с воплем подскочил, сбивая с себя весело тлеющие угли.

Человечек неодобрительно посмотрел на него и бодрым голосом сообщил.

— Компания «Божество для Вас» к вашим услугам.

— Ё-мое!

— Простите, не понял. — Человечек выглядел удивленным.

«Ага. Удивлен он. А мне каково?» — подумал Павел, потирая потемневшую от огня ткань. И откуда только этот тип взялся?

— Простите. А… А вы, собственно, кто?

— Ну, как же… Я же сказал… Компания «Божество для…»

Блин, и сюда уже коммивояжеры добрались. Не успеешь на пенек присесть, а они уже тут как тут.

— Да нет. Я все расслышал, — прерван скороговорку гостя Павел. — Откуда вы здесь взялись?

— Ну, я же сказал. Компа…

— Стоп. Я понял, понял. Вы из компании «Божество для Вас». Ну и что? Как вы здесь оказались?

Человечек разулыбался.

— Я-то? Ну, это просто. Вы позвали, и вот я здесь.

— Я позвал?.

— Конечно. Вы же произнесли «Боже мой», не так ли?

— Ну… Ну да. Произнес. И что же?

— Ну, вот я и здесь. Я божество, отвечающее за этот участок.

Павел чуть вторично не сел в костер.

— Вы хотите сказать, что вы Бог?

— Ну да. Вы меня звали и — вуаля! К вашим услугам. Позвольте представиться: Петер. — Человечек изящно отвесил поклон.

— П-павел. Павел Климов.

— Очень приятно. Вы позволите? — Петер прищелкнул пальцами и уселся в появившееся кресло. Второе кресло появилось прямо за спиной у обалдевшего от увиденного Павла. Кресло было добротное, обшитое черной кожей, с высокой мягкой спинкой.

— Ну-с, приступим. — Снова щелчок пальцами, и перед креслами возник невысокий круглый столик с разбросанными листами бумаги и тяжелой хрустальной пепельницей. Петер вытащил из воздуха пачку сигарет, достал одну и прикурил от шикарной, золотистого цвета зажигалки.

— Итак. Что будем заказывать?

Павел наконец-то решился ущипнуть себя для проверки на галлюцинации. Стало больно. Даже, пожалуй, слишком.

— А что я могу заказать?

— Все, что пожелаете! — Радушно развел руками Петер. — Наша фирма будет рада выполнить любое ваше желание. Желание клиента для нас закон, понимаете ли.

Павел кивнул, проглотив набежавшую слюну.

— Нет. Погодите. Погодите. Вы что? Настоящий бог?

— Ну да. Что же тут удивительного? — Петер выпустил струйку табачного дыма.

— Ну, понимаете… — Павел лихорадочно выискивал слова, облизывая внезапно ставшие сухими губы. — У нас на Земле нет богов. Совсем. Ну… Я имею в виду, по-настоящему нет.

— Как это нет? Не может такого быть. — Божество взмахнуло рукой. Божество извлекло из воздуха толстую книгу с надписью золотом «Справочное пособие. Только для полевых агентов. Только для служебного пользования». Божество пошелестело страницами, задумчиво мусоля пальцы.

— Ну, как же. Вот, пожалуйста. Страница сто пятьдесят шестая. Раздел девятнадцать. Кислородные, гуманоидные планеты. Земля… Ммм… Да, пардон. Земля уже не входит в сферу нашего обслуживания.

— А раньше входила?

— Да. Было дело. — Петер отшвырнул книгу. Та отлетела на пару метров, тихо шурша страницами, и исчезла.

— А сейчас?

— Налоги слишком высокие. Да и конкуренты стали на пятки наступать. — Он выпустил очередную струйку дыма и удрученно покачал головой. — Пришлось уйти с такого прекрасного рынка сбыта. Для нас это было трагедией, между прочим.

— А давно? — Павел вытащил сигарету из небрежно брошенной на столик пачки. Вид курящего бога — зрелище не для слабонервных. Петер щелкнул зажигалкой, поднося огонек.

— Что, давно?

— Ну, давно вы ушли с нашей планеты?

— Так… дайте-ка подумать… — Петер снова достал из воздуха книгу. Потом закатил глаза, что-то подсчитывая. — Наш последний агент работал у вас… Ну, где-то… Где-то около двух тысяч лет назад. Да, точно. У вас тогда был 30 год новой эры.

Павел прикинул даты. Так. Про Христа, похоже, лучше не спрашивать.

— А чем ваша компания занимается сейчас?

— Ну, в общем-то, тем же, что и раньше. Оказываем божественные услуги. — Петер доверительно подмигнул.

Божественные услуги. Ну надо же! Павел еще раз щипнул себя. Может, все-таки галлюцинация? Говорят, бывает, после сильного шока. Однако существо, развалившееся в шикарном кресле и с явным удовольствием потягивающее сигарету, исчезать отнюдь не собиралось. Более того, благодушно поглядывало на взъерошенного астронавта и снисходительно улыбалось. Ладно, придется принять реальность происходящего и сыграть по его правилам. Глядишь, и удастся выкарабкаться отсюда.

— И что, есть клиенты?

— А как же! — Петер, казалось, был искренне удивлен вопросом. — Конечно. Наш товар долго не залеживается, как вы, конечно, понимаете.

Павел кивнул. Разумеется. Вряд ли найдется дурак, способный отказаться от их предложения. Он, например, вряд ли сможет.

— Жаль, конечно, что вы ушли с Земли.

Петер развел руками.

— Да уж. Мне вот, например, приходится обслуживать негуманоидов. Крайне неприятное занятие, позвольте доложить.

— Неприятное?

— Ну да. Вы себе и представить не можете, Павел, что может пожелать, например, паукообразный туземец. Бррр, мерзость. То ли дело люди. Это мне по душе. Кстати. Вы мой первый клиент-человек за последние триста лет.

Петер щелчком отбросил окурок.

— Ну что? Заказывать что-нибудь будете?

Павел задумался. А кстати… Как насчет оплаты.

Заставят еще душу отдать. Или что похуже. Кто их знает, этих богов.

— Да… Петер… А оплата? Вы же сказали, что продаете свои услуги.

— О, не волнуйтесь. Наши расценки вполне приемлемы, и мы принимаем любую валюту, имеющую хождение в обитаемых мирах. Итак…

— И никаких там договоров, подписанных кровью? Или продажи бессмертной души?

— Ну что вы. Что вы. Мы же не дикари. — Всплеснул руками Петер. Потом, скривившись, добавил. — Хотя были, конечно, случаи. На что только некоторые агенты не идут ради прибыли. Хорошая душа на черном рынке…

Увидев, как расширились глаза у клиента, поспешил успокоить.

— О, успокойтесь. Это уже в прошлом. Виновные найдены и наказаны. Так что вам ничего не грозит. Вы ведь не откажетесь оплатить наш счет имеющей хождение на вашей планете валютой?.. Ну, вот и прекрасно. Итак?

Павел задумался.

Он открыл глаза. Тихо пищал ком-терминал, принимая вызов. Преодолевая свинцовую тяжесть в руках, прижал ладонь к панели коммуникатора.

— Павел… Павел… Ответьте базе… Павел… Что случилось? Ответьте…

Он разжал запекшиеся губы. Приподнял непослушное тело, передвигаясь поближе к мерцающему огнями пульту.

— Эн два нуля восемнадцать на связи.

Что же это все-таки было? Божественный Петер, с его компанией «Божество для Вас»? Галлюцинация? Наваждение? Или реальность? Павел прижался лбом к сенсорной панели. Мистика.

В голосе вызывающего исчезли истеричные нотки.

— Алло. Павел. Как ты? — Ага, это, кажется, Семенов.

— Привет, Дима. Да нормально вроде все. Вот на базу возвращаюсь.

— Фух, ну, слава богу. — Павел вздрогнул и дотронулся до лба холодной ладонью. — Ну и задал же ты нам жару, парень. Вынырнул вроде нормально. Чистенько так вынырнул. А на запросы отвечать не стал. Пер на всех парах прям на базу. Пришлось на себя автоматику переключать. Что случилось?

Павел помолчал, тупо вглядываясь в ровные строчки, мелькавшие на дисплее.

Наверное, придется врать. И много.

— Не знаю, Дим. Ничего не помню. Помню, нырнул… У базы… И все… Больше ничего…

— Ладно. Ты только это… Не волнуйся, — заторопился диспетчер. — Мы тебя сейчас к шлюзу подтащим, а медиков я уже вызвал.

— Спасибо, Дим. — Павел расслабленно откинулся в кресле. Черт, ну и ерундистика. Померещилось все, что ли?

Пока его «Валькирию» подтаскивали к гибкой кишке шлюза, пока суетливые люди в медицинских скафандрах устанавливали у входного люка карантинный пузырь, Павел облазил свой корабль сверху донизу. Все как обычно. Даже осевшее в памяти закопченное ведро из оранжереи на поверку оказалось обыкновенным, блестящим свежей оцинкованной поверхностью ведром.

Хотя, наверное, так и должно быть.

Все серо и буднично. Потухший костерок и два человека, сидящие друг напротив друга. Один медленно выдавливает из себя, глядя в глаза сидящему напротив собеседнику:

— Я хотел бы вернуться домой.

Потом, помедлив, зачем-то добавляет:

— И чтобы все было по-прежнему.

Его собеседник важно кивает и с позерством щелкает пальцами. Говоривший медленно начинает исчезать, растворяясь в холодном утреннем воздухе. Неторопливо тает стальная туша корабля, оставляя после себя зыбкое марево потревоженного воздуха.

Петер неторопливо встает и кидает в след исчезающему Павлу:

— Удачи вам. И не забудьте, пожалуйста, оплатить счет.

Через неделю, проведенную в карантине, Павел окончательно пришел к выводу, что все случившееся не более чем плод его воображения. Такие случаи бывали и раньше. Обыкновенный гип-психоз. В конце концов, если бы это было реальностью, то остались бы какие-никакие свидетельства. То же ведро, в конце концов. Записи в памяти компьютера. А так — полный нуль. Запись старта. Запись возвращения. Остальное — замечательные виды звездного неба и данные об исследованных планетах. Все.

От услуг психолога он отказался. На все вопросы отвечал, что ничего не помнит. Ну не скажешь же, в самом деле, что повстречал бога, тем более что сам в этом далеко не уверен. В психушку, конечно, не отправят. А вот от полетов отстранят наверняка. После карантина его помучили еще недельку, заставляя отвечать на бесчисленные вопросы, проходить тесты на моторные реакции и курс реабилитации. Затем дали увольнительную на две недели и посоветовали хорошенько отдохнуть. Что он добросовестно и выполнял.

Пошатался по барам и старым друзьям. Навестил родителей. А потом залег на несколько дней на диван, прихватив в компанию пяток книг. Выходил из дома только за продуктами и сигаретами. За пару дней до окончания увольнительной неожиданно вспомнил, что обещал Семенову прикупить пару дисков со свежими фильмами. И целый день промотался по магазинам, выбирая записи. А у двери подъезда нос к носу столкнулся с соседкой. Та приоткрыла дверь, когда он загремел ключами.

— Паша, а к вам тут приходили.

— Кто, Марь Ивановна?

— Да не разобрала я толком. Темно в подъезде. Опять мальчишки лампочку разбили. Высокий такой. Вот пакет вам оставил.

Павел взял из трясущихся старушечьих рук измятый желтый конверт. Внутри оказался сложенный вчетверо листок с золотым тиснением. Компания «Божество для Вас». Черт. Значит, это все-таки было на самом деле. И аварийная посадка. И бог-коммерсант по имени Петер. Павел судорожно развернул лист. Надпись на листе была крайне официальной и довольно лаконичной:

СЧЕТ

Уважаемый Павел. Просим Вас оплатить стоимость оказанной Вам услуги. Стоимость услуги составляет 523 (пятьсот двадцать три) кредита. Оплата может быть произведена наличными (через посыльного) или путем перевода денежных средств на нижеуказанный счет. Искренне надеемся на дальнейшее плодотворное сотрудничество.

Бабка продолжала бубнить:

— Странный он какой-то. Весь в черном. Капюшон на голове. Это в такую-то жару капюшон. Эх, молодежь, молодежь.

Павел почти не слушал соседку, тупо глядел в лист и кивал головой на автомате.

— Ну, я ему и говорю. Нету Павла дома. Пошел куда-то. Когда будет, не знаю.

А он на меня так посмотрел, аж мороз по коже взял, и сказал: а вы, говорит, Мария Ивановна, передайте ему записочку, а я попозже вечерком-то и загляну.

Ну, я, ясно дело, записку и взяла. А он своей палкой стукнул, развернулся и пошел.

— Какой палкой? — Павел оторвал взгляд от бумаги.

— Ну не знаю я, как называется. Мода, что ли, у молодежи такая — палки носить? Куда только милиция смотрит. Обыкновенная палка. С него ростом. С такой еще кривой железякой наверху.

Павел почувствовал, что бледнеет. Сильно бледнеет.

— Он сказал, что зайдет вечером? — побелевшими губами полупрошептал он. — Сегодня вечером?

— Ну да. Я и говорю е…

— Марь Ивановна. А вы не знаете где тут у нас ближайший банкомат?

— Кажется, у магаз… Павел… Павлуша… Что случилось?

Павел, не разбирая дороги, мчался по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

Если это у них на посылках, то кто же тогда придет выбивать долги?

Саратов, Россия

Сергей Туманов

Зимняя дорога

Двери за спиной лязгнули, закрываясь.

— Следующая остановка «Проспект Мира», — хрипло сообщил динамик.

Только теперь Антон понял, что сел не на тот маршрут. Это была кольцевая «двойка», которая шла совсем в другую сторону. Сейчас она свернет с Вала на Дворцовую площадь, прокатит, громыхая, по проспекту, потом выйдет на Дружинный мост, оставляя далеко позади Нагорный микрорайон, улицу Нестерова и старую, обшарпанную пятиэтажку, которую Антон все свои двадцать лет называл домом. И куда сейчас он совсем не хотел возвращаться.

«Может, это и к лучшему. Проедусь по кольцу. Приведу мысли в порядок. Решу, что делать дальше».

Он огляделся.

В салоне было полутемно. Горела только слабая лампа у водительской кабины, да редкие уличные фонари выхватывали из темноты покосившиеся пластиковые кресла, гнутые поручни и бледные лица пассажиров.

Пассажиров было немного. Человек пять-шесть поодиночке жалось в креслах, кто-то спал, прислонившись к заиндевевшим окнам, кто-то сосредоточенно смотрел через стекло на занесенные снегом пустынные улицы. На задних сиденьях виднелась бесформенная груда тряпья, которая шевельнулась и замычала, когда трамвай тронулся. Антон криво усмехнулся. Вообще-то он любил ночные поездки, пустые темные трамваи и спящий город, который после заката из шумного, бешеного мегаполиса превращался в нечто таинственное. Даже бездомники, облюбовавшие в последнее время бесплатные ночные трамваи, не мешали наслаждаться тишиной и покоем. Если, конечно, не были излишне буйными.

Антон сел на ближайшее кресло, мерзлое, как это обычно бывало по ночам в трамваях.

Сквозь иней на оконном стекле проплывали тени домов, остовы брошенных машин, обледеневшие тротуары, по которым змеилась искрящаяся метель.

Значит, так.

Осталось пять часов спокойной жизни. Последняя свободная ночь, когда предоставлен сам себе и делаешь что хочешь. Завтра утром все кончится. Умные люди в это время спят. Идиоты прожигают последние часы, заливают зенки, стараясь довести себя до невменяемого состояния. А он разъезжает на ночных трамваях. Тоже своего рода любимое занятие, не хуже других. Главное — забыться. Не вспоминать о том, что будет завтра. Точнее — уже сегодня. Не вспоминать про собранный походный рюкзак, заплаканную мать, про сборный пункт у вокзала в восемь утра. Он видел уже все это. Месяц назад, когда забрали брата. Бесконечные ряды в черных шинелях, вагоны с заколоченными окнами, эшелоны, медленно уходящие на восточную границу. Теперь настала его очередь. В сущности, можно было бежать, как сделали осенью некоторые сокурсники. Ему уже предлагали. Дом в глухой деревне, куда зимой можно пробраться только на снегоходе. Обрубить все связи, исчезнуть. Тогда он не согласился. Сейчас в голове царил кислый сумбур, мешающий думать и принимать решения. «Я не знаю, что делать. Я не вижу дороги. Точнее, вижу, сразу несколько, но не могу выбрать».

Трамвай полз по рельсам, звеня на стыках. Впереди уже угадывалось мутное сияние дворцовой площади.

— Я бы на вашем месте не выходил на следующих остановках, — сказали рядом.

Антон обернулся.

— Это вы мне?

Сидящий позади старик закутался плотнее в облезлый воротник.

— Вам, молодой человек. Вы сидите ближе всех. Кому я еще это могу сказать?

Антон пожал плечами.

— Кому угодно. Мы не знакомы, а я, если честно, не привык разговаривать в трамваях с незнакомыми.

— Я просто советую не выходить из вагона. Только и всего. Странные вещи творятся последнее время на ночных трамвайных маршрутах.

Антон хмыкнул. Старику явно хотелось с кем-то побеседовать.

— Не более странные, чем на дневных. И потом, я только что вошел. И совсем не собираюсь выходить ближайшие остановок десять.

— Вам повезло. Но если вам вдруг захочется выйти раньше — вспомните, что я сказал.

Псих, подумал Антон и отвернулся. Сумасшедших в городе последнее время становилось все больше. Люди не выдерживали напряжения и постепенно сходили с ума. Для кого-то это был удобный выход из ситуации.

— Вы не думайте, молодой человек, — продолжил дед. — Я не идиот. Проездите на этом трамвае с мое — поймете.

— Да, конечно.

Трамвай натужно поворачивал на проспект, оставляя позади залитый светом снежный пустырь площади и занесенный сугробами памятник Освободителю. На проспекте фонари не горели. Густые тени от домов лежали поперек дороги, превращая ее в темное мертвое поле. Трамвай остановился и открыл двери. На остановке никого не было. Только из ближайшей подворотни показалась на мгновение черная фигура, но тут же скрылась обратно. Из трамвая никто не вышел.

— Умные люди, — сказал старик. — Я их всех предупредил.

Двери со скрежетом закрылись.

— Следующая остановка «Улица Дружинников», — прохрипел динамик.

— Вы просто многого не понимаете, молодой человек. Здесь надо быть осторожным, чтобы не сгинуть. В наше время так просто сгинуть.

«В этом ты прав, дед», — подумал Антон, но вслух ничего не сказал.

Когда идет война, действительно сгинуть очень просто. Особенно такая… непонятная. Когда мир разваливается на куски, правители бегут за границу, а в столице бродят банды мародеров. Кто-то еще пытается поддерживать порядок, но дальше армии этот порядок не распространяется.

Наверное, он что-то сказал вслух, потому как старик встрепенулся и произнес:

— Не только бандиты, не только. Ночью в городе можно натолкнуться на вовсе непонятные вещи.

Ну да, конечно. Стариковские байки. Любой вор кажется чем-то запредельным.

Трамвай уже разгонялся по прямому, как стрела, проспекту. Темные коробки домов сливались в сплошную мрачную стену.

Мимо них к передним дверям прошел один из пассажиров, пошатываясь и держась за поручни обеими руками.

— Я вас предупреждал, уважаемый, — сказал ему дед.

Тот отмахнулся, не глядя, и что-то пробурчал под нос. Когда из снежной пыли показался стеклянный короб следующей остановки, человек обернулся и посмотрел на них какими-то ошалелыми глазами.

— Это не моя остановка.

— Я вам говорил, — тихо произнес старик. — Но вы меня почему-то не слушаете.

Человек потоптался на ступеньках перед уже открытыми дверями, снова махнул рукой, сказал что-то и спустился на землю. Он уже отошел довольно далеко, а трамвай все стоял, словно ожидая. Через открытые двери было видно, как человек уходил все дальше в пургу, наклонившись навстречу ветру и оскальзываясь.

— Мне жаль его, — сказал старик. — Он так и не нашел, куда идти.

И тогда Антон краем глаза увидел, как из бледного сумрака навстречу человеку вылетела черная тень, подмяла, прижав к земле, и тут же исчезла, растворилась в тени ближайших домов вместе с жертвой.

Антон вскочил с места.

Двери закрылись.

Сквозь вой ветра донесся сдавленный крик.

— Я его предупреждал, — сказал старик.

— Что это было?

Тот развел руками.

— Не знаю. На разных остановках бывает разное.

Антон шагнул к водительской кабине.

— Эй! Остановите трамвай. Там с человеком что-то…

Кабина была наглухо забита досками. Антон забарабанил по необструганному дереву.

— Эй!

— Оставьте это, молодой человек. Вагон все равно не остановится. Каждый пассажир предоставлен сам себе и сам за себя отвечает.

Антон вернулся на место.

— Бред какой-то.

— Это не бред. Это жизнь.

Антон повернулся к старику.

— А вы кто, собственно, такой? Вы знали, что произойдет, раз предупреждали? Надо доложить в комендатуру.

Дед меланхолично пожал плечами.

— Это бесполезно. Вы лучше меня знаете, что комендатуре наплевать на тех, кто ездит в трамваях.

Антон тяжело опустился на кресло.

— Главное, молодой человек, найти свою дорогу. Цель. Тогда с вами ничего подобного не произойдет. Вот вы куда направляетесь?

— Никуда, — буркнул Антон. — По кольцу.

Старик вздохнул.

— Значит, вам тоже некуда ехать. Это неудивительно. Иначе бы вы не сели в этот трамвай. Здесь все едут в никуда.

— Следующая остановка — «Молитовские горы», — хрипнул динамик.

За окном потянулись грязно-серые высотки.

Антон медленно повернулся к старику.

— Что еще за «Молитовские горы»? Это какой маршрут?

Тот пристально посмотрел Антону в глаза.

— А вы еще не поняли? Ничего, скоро поймете. Только не выбегайте сразу на улицу. Советую.

Антон привстал, загреб рукой стариковский воротник и притянул тщедушного психа к себе.

— Слушай, старый. Я не шучу. Что это за маршрут? Что здесь происходит? На проспекте отродясь не было высоток. Куда свернул этот гребаный вагон?

— Успокойтесь, пожалуйста, молодой человек. Здесь нет ничего опасного для умных людей. Главное — подумайте о своей жизни, подумайте, куда идете, и когда поймете, что вам нужно, — тогда можете выходить…

Не бить женщин и стариков — древний как мир постулат. Но сейчас Антон не сдержался. От удара старый враль отлетел к противоположному ряду кресел.

На задних сиденьях зашевелилась груда тряпок и показалась круглая бритая голова.

— О! Братан, это по-нашему, — осклабилась голова. — Этот старый идиот уже огреб от меня по полной.

— Что здесь происходит?

— А хрен знает, — мужик поднялся с места, отряхиваясь. — Я тут уже второй день еду. Точнее, ночь. Хрен знает. Здесь дня вроде не бывает. Ладно еще, мне спешить некуда, а если б остался, братва бы точно на перо поставила.

— Это какая-то диверсия. Страна в состоянии войны, а тут прямо в центре столицы…

— Расслабься. Война уже далеко. Нет ее тут. Я так понял, и не было.

— То есть как?

— А так. В трамвае войны нет. А раз ты уполз на этой железяке больше чем на две остановки — войны нет и вокруг трамвая.

Еще один псих, подумал Антон, чуя, как постепенно сам сходит с ума.

— Не боись, я тоже сперва на стены лез. Потом привык. Наверное, это к лучшему. Я сел на Березовой Пойме. Братаны на «блейзере» целую остановку за мной гнались, думали, догонят. А хрен! Разве этот трамвай догонишь? Раз — и нету. Ни братвы, ни «блейзера». Один трамвай. Пока ехал, такого навидался — мама не горюй. Остановок сто и все разные. И трамвай разный. То трамвай, то не трамвай. Иногда автобус. Иногда крытый фургон, типа «воронка». А пару пролетов вообще дилижансом был, я думал, от запаха конского навоза сдохну нахрен.

Мужик захохотал.

— Еду вот и жду, когда прикольное место на пути попадется. Тогда сойду. А старый хрыч пусть идет в жопу со своими предостережениями.

Только сейчас Антон заметил, что в вагоне стало очень светло, и обернулся.

Трамвай медленно ехал по широкой незнакомой улице, залитой разноцветными огнями. Блестящие зеркальные дома теснились вокруг, разбрасывая мерцающий яркий свет огромных неоновых вывесок. Шумные толпы разнообразно одетых людей суетились на тротуарах, таких же блестящих и полностью очищенных от снега. Мимо, шелестя шинами, пронеслись несколько низких автомобилей.

Вагон остановился, в раскрытые двери ворвался веселый гвалт и непривычные запахи.

Антону показалось, что у него все плывет перед глазами.

Мужик весело хрюкнул.

— Ого! Я, кажется, вовремя проснулся. Это местечко как раз по мне!

В проходе пошевелился все еще лежащий дед.

— Зря… Очень зря… Вы не подумали.

— Ша, старикан. Заткнись. — Мужик запахнулся в свою странную одежду из дубленой кожи с меховым воротником. — Братан! Пойдем со мной. Тут наверняка есть место, где можно развернуться правильным пацанам. Я уже вижу нетраханых красивых телок… Ну?

Антон, ничего не понимая, тяжело опустился на кресло.

— Как знаешь. Наше дело предложить. — И мужик спрыгнул со ступенек вниз.

— Зря, — прошептал старик.

Разухабистый пассажир не успел пройти и пары шагов по направлению к толпам на тротуаре, как воздух вокруг него зарябил, окружая сумрачным сиянием. Мужик недоуменно остановился, разглядывая свои исчезающие руки.

— Эй… — обернулся он.

— Зря, — повторил дед.

Туман вокруг незадачливого пассажира сгустился, полностью скрывая коренастую фигуру в дубленой коже, и внезапно исчез. Теперь на дороге никого не было.

— Я говорил, — прошептал старик.

Двери закрылись.

— Следующая остановка — «Мирное поле».

Дед, одышливо хрипя, поднялся с пола.

Один из оставшихся пассажиров оторвал взгляд от буйства красок за окном.

— В который раз убеждаюсь, что вы полностью правы, дедушка. Мне, как физику, это, конечно, непонятно, но глазам я привык верить.

— Что здесь творится? — спросил Антон.

Старик отряхнулся.

— Все очень просто. Вы сели в трамвай, не зная, куда ехать. Не видя дороги. Просто так, куда глаза глядят. Я не знаю, что там происходит, в вашем мире, но, наверное, было что-то, из-за чего вы оказались на перепутье, на перекрестке разных дорог. Наверное, хотели подумать, решить что-то важное, потому и сели. Чтобы сделать выбор.

— И если сделаю неправильный выбор… я тоже исчезну? Или меня загрызет какая-то тварь? Или еще что?

— Не знаю. Это зависит от вас. Могу сказать, что необязательно то, что вы видели, произошло на самом деле. Может, это был знак исключительно для вас.

Антон усмехнулся.

— И откуда вы это все знаете? Вы владелец этого трамвая?

— Совсем нет. Я такой же пассажир, как и вы. Только я еду долго. Очень долго. Наверное, можно ехать бесконечно. Бесконечно думать. И выбирать. Я пока не выбрал.

— Так и помереть можно. В этом трамвае. Заболеть. Околеть с голодухи.

— Здесь не умирают, — сухо сказал дед. — И даже не болеют. И есть здесь совсем необязательно.

— Да, я понял, здесь умирают, только если выйдут наружу. Причем неотвратимо. И в муках.

— Зачем вы так? За остановку до вас вышел мужчина. Он был счастлив. Он нашел свою дорогу.

Антон хмыкнул.

— Все это бред моей больной головы. Нет никакого трамвая. А я лежу в госпитале после тяжелого ранения. Да. Наверняка так и есть.

— Может быть. Все может быть.

Антон отвернулся от старого идиота. И только сейчас заметил, что пассажиров в вагоне прибавилось.

У передних дверей стояла девушка в такой короткой юбке, что Антону пришлось отвести глаза.

— Вы случайно не знаете, куда идет этот мобил? — осведомилась она.

— Знаю, — ответил он. — В никуда.

— Прекрасно. Мне туда и надо.

Антон уже не слышал, с изумлением разглядывая салон трамвая. Он изменялся. Окна из квадратных проемов с дребезжащими стеклами и металлическим ободом превратились в некую сплошную зализанную полосу с серебристым покрытием и странными искрами, пробегающими то и дело по поверхности. Сквозь то, что раньше было стеклом, еле угадывались окрестности, больше всего напоминающие предгорья с заснеженными лесами и отвесными пиками на горизонте. Поручни исчезли, а кабина водителя превратилась в вогнутую зеркальную стену.

— Всегда удивлялся, глядя на это, — пробормотал пассажир-физик. — Никак не привыкну.

— А чему здесь удивляться? — фыркнула девица. — Обыкновенный трансформ. Вы что, из глухой деревни?

— Что-то вроде, — буркнул физик и отвернулся.

— Суровые вы тут, ребята, — насмешливо протянула она. — Насиловать не будете?

Никто не ответил.

— Ну тогда я присяду, с вашего позволения, — девица царственно уселась на мягкое кресло, закинув ногу на ногу.

— Иногда он превращается в очень странные вещи, — заговорщически сказал Антону старик. — И вместе со странными превращениями появляются очень странные люди.

— Эй, древний! — повысила голос девица. — Странный — это ты и компания. А я нормальная представительница правящей элиты. Так что советую заткнуть языки в задницы, если не хотите оставить их в катакомбах. Стоило сбежать из такой задрипанной клоаки, чтобы попасть в лапы к вонючим унтерменшам.

— Повежливее, мадам, — произнес физик. — Боюсь, такими словами вы можете привлечь контролера.

Девка медленно поднялась с места и, покачивая пышными бедрами, двинулась к физику.

— Повтори, что сказал, ублюдок.

— Успокойтесь, девушка…

— Контролер — это кто? — шепотом спросил старика Антон.

Девица не унималась.

— Повтори, мразь! Каждый смерд будет указывать, что говорить и когда успокаиваться! — Она тряхнула платиновыми волосами. В холеной руке появилось нечто, похожее на оружие. — На колени, раб, или мозги вышибу!

Физик ошалело стал сползать на пол.

— О… — прошептал наконец старик, — контролер — это что-то такое, чего словами не описать. И даже увидеть невозможно. Мы увидим только последствия.

Свет в салоне внезапно померк. Антон услышал тошнотворный чавкающий звук, а когда глаза привыкли к полумраку, полуголой девицы уже не было. Только на рифленом полу расплывалась жирная темно-красная клякса с белесыми волокнистыми останками.

Физик залез обратно на свое место, утирая бледный лоб и стараясь отодвинуться от кляксы подальше.

— Видно, это совсем конченый мир, — сказал дед. — Даже до остановки не доехали.

По стенам вагона прошла рябь, стирая блестящую поверхность. Салон словно уменьшился в объеме, потемнел и заполнился совершенно другими запахами.

— Здесь тоже есть свои правила, — сказал старик. — Законы. Нарушать их не рекомендуется. Если честно, меня удивило отсутствие контролера, когда вы меня ударили. Наверное, в вашем мире это в порядке вещей, такое отношение к старшим. Я помню, у нас старейшины рода получали только почести.

— У нас тоже. Правда, не все. И не всегда.

— Да, я так и понял. Вы знаете, молодой человек, чем дальше мы едем, тем все более жестокие миры нам попадаются. Одно утешает — такое уже было. Потом, словно отдушина от ада, появлялись миры на вид весьма добрые. Правда, из окна экипажа это наверняка не проверишь.

— Так сошли бы, проверили.

Старик покачал головой.

— Не могу. Не мое.

Впереди храпели лошади, колымагу бросало из стороны в сторону на ухабах. За маленьким окошком виднелось покрытое снегом бескрайнее поле с полоской темного леса у горизонта. Где-то выли волки.

Наверное, я на самом деле сошел с ума, думал Антон, глядя на ползущий мимо пейзаж. Или это все сон, дикий кошмар тяжелораненого человека. Я не помню фронта, я помню только шеренги у вокзала и слезы матери… или это было не со мной, а с братом? А может, и брата никакого не было. И изменяется не только мир вокруг меня, но и я сам, моя жизнь и мои воспоминания?

Он вдруг вспомнил первый класс гимназии, отца — статского советника и походы к новомодному доктору, специализирующемуся на болезнях ума.

«У мальчика тяжелая форма раздвоения личности. Он считает, что у него есть брат. Он разговаривает с ним, советуется… Наверное, ему очень одиноко, Павел Николаевич…» Да, значит, брата у меня нет. Как не было месяц назад вокзала, солдат и эшелонов, уходящих на восток. На восток? Почему на восток? Пруссия на западе, а значит, и эшелоны шли на запад, а я лежу где-то под Вильно, в госпитале, а может, уже в земле. Пал смертью храбрых за бога, царя и отечество. Царя? Господи, какая чушь в голову лезет. Антон закрыл глаза.

Экипаж тряхнуло. Кони в последний раз дернулись и стали. Скрипнула дверь.

— Мирное поле, вашество! — хрипло крикнул ямщик. — Кому надо, выходьте. Опосля будет Княжеский Замок.

— Никому не надо, — проворчал профессор, блеснув пенсне. — Гони, Ванька!

— Погодите, — вскинулся Антон. — Мирное поле… Я хочу посмотреть.

— Я бы на вашем месте поостерегся, Антон Павлович, — сказал старый гувернер. — Ваш батенька этого бы не одобрили.

— Пусть барчук посмотрит, — буркнул профессор и отвернулся.

В низком дверном проеме Антон увидел искрящееся в лунном свете заснеженное поле, уходящую в лес тропинку и маленький бревенчатый домик вдали за темным ельником. Квадратное окошко уютно светилось мягким желтым светом. Дым из короткой трубы уходил столбом к звездному небу. Мирное поле… Наверное, именно сюда меня звали тогда, в прошлой жизни. Дом в глухой деревне. Или вовсе без деревни. Куда можно добраться только на санях, да и то — если знаешь дорогу. Может, здесь и есть то, мое место?

Антон шагнул на ступеньку.

— Антон Павлович, одумайтесь!

Он обернулся. Посмотрел на старика-гувернера, профессора, третьего попутчика, который спал всю дорогу, прислонившись к тюкам с пожитками.

— Вы знаете, господа… говоря по-новомодному, у меня раздвоение личности. Мне тяжело это объяснить, я многого не понимаю… но я чувствую, что мне лучше остаться здесь. Чтобы тот, другой, выбрал правильную дорогу. Не такую пустынную и безлюдную, как моя. Не такую зимнюю, что ли… Вы меня понимаете? Чтобы он не пожалел о своем выборе.

Старик некоторое время смотрел ему в глаза. Потом сказал:

— Да, ты, кажется, понял. Человеческая личность всегда двоится, когда оказывается на перекрестке. Главное — выбрать.

Антон медленно спустился на землю. Где-то опять завыли волки. На этот раз ближе. Кони всхрапнули.

— До свидания, господа.

— Прощайте, молодой человек.

Дверь захлопнулась, ямщик гикнул, хлестко ударив вожжами по лошадиным спинам.

Антон еще долго смотрел, как скрывается в лунной мгле черный дилижанс, тускло помаргивая прикрепленным сзади фонарем.

Волки взвыли еще ближе. Антон затравленно обернулся. Звери выли теперь не переставая, словно накатывая, приближаясь отовсюду, слева, справа, сзади, сверху… Он не сразу понял, что это воют не волки.

Два снаряда прилетело из-за леса, с германских позиций. Один разнес в щепки бревенчатый домик. Другой взорвался в пяти шагах от Антона, взметнув к звездам тучу снежной пыли.

* * *

Он открыл глаза.

— Как вы себя чувствуете? — офицер в полковничьих погонах и с синими знаками различия Кавалерийского дивизиона пристально вглядывался в его лицо.

— Хорошо…

— При вас были документы поручика Мелькевича. Это вы?

— Да.

Лицо полковника значительно подобрело.

— Я знал вашего отца, Антон Павлович. Слава богу, мы оказались рядом в момент обстрела. Поступаете в мое распоряжение. Потом оформим как полагается. Немец рядом, каждая сабля на счету, сами понимаете.

— Я не ранен?

Полковник махнул рукой.

— Ну что вы! Так, царапина. По голове полоснуло. Скоро заживет. В госпиталь — даже и думать не смейте!

— Да.

— Ну вот и замечательно. Собирайтесь. Скоро выступаем.

* * *

Двери лязгнули, закрываясь.

— Следующая остановка — «Улица Нестерова».

Антон поднялся.

— Мне пора. Даже не знаю, дед… Поговорил с тобой, и словно изменилось что-то. Веришь, когда садился в трамвай — даже не знал, что делать утром. Теперь вроде знаю.

Старик нахмурился.

— Вроде — это не то слово. Надо знать наверняка. Главное — это цель. Знаешь цель — всего добьешься.

Антон пожал плечами.

— Может, ты и прав. Только вот не пойму одного… Я словно потерял что-то. Часть себя. Может — лучшую, может — худшую. Но — часть. Вот за это я вас, психоаналитиков, не люблю. Все-то у вас просто и ясно. А жизнь — она сложнее. И когда стараешься загнать ее в рамки — туфта получается. Так что пусть ты и профессор психологии, и мой дед, и уважаю я тебя, конечно, — а все-таки ты многого не понимаешь. Да.

Дед фыркнул.

— Ну вот, развел демагогию. Что завтра-то будешь делать?

Антон усмехнулся.

— Утром и решу. Окончательно — и сам!

Нижний Новгород, Россия

Иван Наумов

Сто одно

Я хотел бы взойти на сто первый этаж,

Чтоб сказать, что там был… Сказать, что там был…

Кто знает автора, подскажите!

Магнитное домино с собой протащил Жих. Взяли стенку от сгоревшего компа, закрепили как столик, чтобы все могли разместиться.

— На что будем играть? — поинтересовался Бекхан.

— Можно взять зубочистки, — неуверенно сказал Козодоев, так и не отмывшийся от копоти. На лбу черная полоса, из опаленных бровей торчат смешные подгоревшие волоски-пружинки. — Поделим их поровну, будут как деньги.

— Давайте пока так разомнемся, — предложил Жих, зависая над игровым полем вниз головой. Огненная шевелюра — как солнечная корона, дыбом во все стороны. Понятно, что ни майором, ни Жихаревым, ни Сашкой его никто не звал — Жих, он и есть Жих. Самый молодой, легкий, стремительный. Культмассовый сектор.

— Или запасные микросхемы из комплекта вездехода, — сказал Козодоев. — Мы их поделим поровну, будут как деньги.

— Правила все помнят? — Жих начал уверенно доставать из коробочки по одной кости и класть на стол. Доминошки прилипали со звонким клацем. — Игра идет до ста одного. Кто набрал, тот проиграл.

Бекхан пытался пристегнуться карабином к скобе на обшивке, но забинтованные пальцы слушались плохо.

— Давай лучше, чтоб кто-то выигрывал, — сказал он, — а то проигравших здесь и так хватает.

Жих обвел взглядом закопченные стены модуля в разводах от пожарной пены, безжизненные экраны, обугленную мишуру сгоревшей проводки и предложил:

— Тогда наоборот, играем, пока у троих не наберется сто одно. У кого меньше — тот выиграл…

— Маленькие зеленые будут по рублю, — сказал Козодоев, — а длинные красные — по пятерке.

— Стрелок, плыви сюда! — Жих уже размешивал фишки на базаре.

Райнис обычно с удовольствием отзывался на «Стрелка» — у него кто-то из пра-пра действительно был в охране Ленина. Но сейчас латыш продолжал сидеть сгорбившись в углу за клавиатурой уцелевшего монитора.

— Стрелок, тебя ждем! — Бекхан, наконец пристегнувшись, начал отбирать кости.

— Жих, сядь, а то подсматривать будешь, — сказал Козодоев.

Райнис вылез из кресла и в несколько касаний перелетел к ним.

— Управление антенной восстановить не получится, — сообщил он. — Физически все цело, но нет резервных копий программ — они лежали на сервере.

Все помолчали. О том, что связи с Землей больше не будет, они уже и так догадывались, а теперь единственный в экипаже представитель Евросоюза, он же бортмеханик по совместительству, подтвердил это «официально».

— А дисков совсем не осталось? — переспросил Козодоев, хотя своими глазами видел, как стопа лазерных дисков оплывала стеклянным блином.

— У кого «один-один»? — спросил Жих.

Дима Грановский опаздывал на факультет. Торопливо застегивая рубашку, он смерчем пронесся по кухне. Щелкнул чайником, перебросил на стол из холодильника два батона колбасы, паштет, тарелку с нарезанным сыром, шоколадную пасту и йогурт. Пометался в поисках пульта от телевизора. Выключил свет в ванной, вернулся на кухню, из пустой хлебницы достал черствую горбушку, чертыхнулся, поставил на стол чашку, вернулся к мойке за ложкой. На секунду застыл в задумчивости и обнаружил пульт на холодильнике.

Наливая чай, он перебирал каналы, пока не нашел «Новости».

«…по-прежнему нет. Расшифровка последнего принятого пакета позволяет утверждать, что пожар был локализован в головном отсеке корабля. Остается только надеяться, что не пострадали основные элементы управления кораблем и бортовой компьютер. Напомню, что через восемь месяцев по расписанию должны включиться маршевые двигатели для вывода „Ивана Ефремова” на эллиптическую орбиту вокруг Марса. Видимо, до этого времени…»

В коридоре зазвонил телефон.

— Слушай, отстань уже со своими деньгами! — повысил голос Бекхан.

— Ну играть-то нужно на что-то, — упрямствовал Козодоев. — Не на щелбаны же!

Он только что победил в первой партии и явно ждал приза.

Жих отплыл к иллюминатору. Райнис скрестил руки на груди.

— Мне кажется, что вероятность того, что мы долетим туда, куда собирались, достаточно мала…

— Вся система управления кораблем, кроме блока обработки сигналов, не пострадала, — жестко возразил Бекхан. Как командир экипажа, он не мог допустить подобных разговоров.

— …Это станет ясно еще очень нескоро. А пока нам нужно какое-то занятие. У нас даже книг нет.

Латыш был прав. Собрания сочинений, энциклопедии, справочники, фильмы, фотографии — все это перестало существовать, спеклось в перегретых корпусах нескольких пострадавших машин.

— А давайте сами напишем книгу, — предложил Жих, не отрываясь от иллюминатора. — Автобиографию или что-нибудь такое. Или послание потомкам. Или…

— Мы не писатели, — сказал Козодоев.

— Прекрати мне это, — предупредил Жиха Бекхан. — Потомки, послание! Через двести сорок пять суток мы поворачиваем к Марсу. Еще через сто двадцать вы двое спускаетесь вниз и работаете по программе. Потом возвращаетесь. Мы улетаем назад. Все.

— Я хорошо знаю Древнюю Грецию, — сказал Жих. — Можно попробовать восстановить историю мира, например. Представляете, как потом будет прикольно почитать! Когда вернемся.

— Я много читал по истории Ближнего Востока и Малой Азии, — неожиданно поддержал его Бекхан. — Про всяких сельджуков, османов, о походах крестоносцев — всего понемножку. Можем проверить наши школьные знания.

Козодоев задумчиво хмыкнул.

С одной стороны, в результате пожара они практически лишились работы. Все предусмотренные программой экспедиции исследования, измерения, расчеты планировалось проводить именно на сгоревших машинах. Но дел все равно было полно — от тестов и профилактики систем жизнеобеспечения до спортивных тренировок для поддержания тонуса мышц.

В итоге договорились, что играть будут два раза в сутки. Победитель получает призовой час у компьютера.

Маленький и кряжистый Козодоев первым примостился за клавиатуру. За свой час он разметил эпохи и внес несколько коротких записей. Все начиналось с записи «Глава 1. Появление человека», а в последней стояло: «2018. Первая экспедиция на Марс».

Жих не находил себе места. Висел в стороне с листочком, вспоминал даты, имена, города, битвы…

Но вторая победа досталась Стрелку. Он пробежался по позднеримской эпохе и раннему Средневековью, его комментарии были четкими и легко читаемыми. Третью партию выиграл он же.

— Стрелок, а ты что тут написал?! — Козодоев изумленно оторвался от экрана.

— Что там? — Бекхан, прицепившись к условному потолку двумя леерами, осторожно раздирал сплавленные провода.

— Читаю, — угрожающе предупредил Козодоев. — В одна тысяча двести сорок втором году у берегов Чудского озера произошло сражение между новгородской дружиной князя Александра Невского и рыцарями Ливонского ордена. В попытке заманить неприятеля Александр разорвал строй своего войска, отводя легкую пехоту на заснеженное озеро. Тевтонский военачальник Гуго фон Ротенфельд не поддался на эту уловку и продолжил атаку основными силами вдоль берега, повернув на лед лишь легкий конный отряд барона фон Пассау, который и завершил с успехом уничтожение и распыление легкой пехоты Александра, после чего вышел на его тылы с фланга. В попытке остановить фланговую атаку барона князь вывел на лед тяжелую пехоту. Тонкий лед у края озера не выдержал, и десятки воинов оказались в воде, что внесло полный хаос в действия новгородской дружины. Александр был пленен, Псков и Новгород присоединены к владениям ордена…

Пока Козодоев читал, все понемногу прекратили работу и собрались около компьютера. Райнис, похоже, был готов защищаться и прервал чтение первым:

— А какая вам разница? Что, сейчас можно что-то изменить? Да, я хотел бы, чтобы Европа заканчивалась в Уральских горах, как на уроках географии учат, а не в Бресте и Чопе! Хотел бы, чтобы восемьсот лет назад цивилизованная сила объединила ваши дикие племена в гордое и могучее государство. Чтобы из-за татарского ига не произошло обазиачивания Руси! Мы все равно все сдохнем, так пусть хотя бы здесь будет кусочек той истории, в какой было бы лучше жить!

— Стрелок, — сказал Жих, — а в рыло хочешь?

Райнис гордо поднял подбородок, глаза как льдинки:

— Ну зачем же в рыло! Не нравится — так исправь. Выиграй — и исправь!

— Алло, херр Грановски?

Вот шайзе! Это же руководитель проекта!

— Да, херр Данлоф, доброе утро!

— Мне казалось, что у нас была назначена встреча в одиннадцать ноль пять. Ваша последняя неудовлетворительная оценка по ботанике…

Дмитрий не запомнил, что соврал в ответ. Уже через минуту он скатился по лестнице и с портфелем под мышкой вылетел на плац. Налево, к шнельбану, или прямо к шоссе, на стоянку такси?

Стоянка оказалась пуста. Дмитрий нервно топтался на месте. И как он мог забыть, что Данлоф вечером уезжает во Фридрихсбург-на-Неве? Плакала курсовая… Наконец из-за поворота начал нарастать звук — кто-то ехал.

«А деньги-то я не забыл?» — подумал Дмитрий, засовывая руку глубоко в карман. Только несколько монеток и сложенный лист бумаги, явно не купюра. «Да что ж так не везет?»

Битва за Чудское озеро продолжалась которые сутки. Райнису везло как никогда, иногда он выигрывал дважды подряд, и в какой-то момент Великое княжество Литовское осадило Казань, а пруссы начали войну с турками за Дарданеллы. То, наоборот, дружины поморов выходили к норвежским фьордам. Точку во всем этом поставил Бекхан.

К тому времени уже и Жих и Козодоев смотрели на командира с опасением — вдруг тот захочет рассказать альтернативную историю Кавказа. Но, выиграв в тот момент, когда наступило шаткое равновесие между объективной истиной и желаниями игроков, Бекхан посвятил свой час истории Месопотамии, вспоминая Навуходоносоров и прочую архаику.

Спокойствие восстановилось — ровно до следующей партии. В кои-то веки победил Жих, и с заговорщицким видом нырнул за клавиатуру.

— Только без глупостей, ладно? — попросил Бекхан.

Жих неопределенно кивнул.

Когда он закончил, все были заняты демонтажом одной из переборок. Жих присоединился к остальным.

Поэтому вопль раздался только утром:

— Жих, ты охренел?

И куда только делся акцент! Красный от возмущения, Стрелок тыкал пальцем в экран, судя по всему не находя подходящих слов для того, что увидел.

Теперь первая глава называлась «Происхождение разумных существ». В ней говорилось, что человечество, как раса наиболее молодая, не владеет точной информацией о времени появления на Земле гномов, эльфов, баньши и прочих древних. Приводились сравнительные данные разных исследователей, в основном эльфийского происхождения, а на карте мира, нарисованной, конечно, очень приблизительно, указывались основные зоны поселения древних. Во всех временах появились ссылки на межрасовые войны и союзы.

Козодоев весело рассмеялся:

— Да ладно, все равно мы толком ничего не вспомним! А так хоть интрига появляется.

— Мы же отрезанный ломоть, капитан, — включился Жих. — Даже если мы и вернемся, неизвестно, что за это время произойдет дома. Вон, за полвахты до пожара сводку новостей получили — и что там? Северная Корея предупреждает Штаты, что на каждый чих будет ядерный контрчих. Может, на Земле уже и нет никого?

Бекхан понял, что процесс выходит из-под контроля. Остановка игры грозит депрессиями и сварой.

— Объявляю официально, — сказал он, — что с сегодняшнего дня исправления могут вносить только сами авторы статей. Чужое ни стирать, ни менять нельзя. Иначе начнутся дрязги, как с Чудским озером. Все, что вы пишете, — на вашей совести. И доставайте домино, в конце концов.

Мелкой медной монеты хватило, чтоб оплатить дорогу до города. Мятая бумажка в кармане оказалась рецептом снадобья от стыдных болезней, кто-то из приятелей подсунул.

— Юнец ты ученый, я вижу! — кривобокий возница-гном не отличался учтивостью. — Ишь, молодежь какая прыткая пошла! Оно легче, ерундой-то всякой заниматься, это не в шахтах киркой махать!

Дим молчал, откинувшись на подушки. Возница сменил тему.

— Что в городе про Пропавший Корабль говорят? Али таят что? Где он, «Ян Эфемер»?

Не дождавшись, ответа, гном продолжал бубнить себе под нос:

— Виданное ли дело в одну лодку эльфа с гномом сажать! Сразу ясно было, что проку не будет! Да и люди — тоже не братья. Один степняк, другой горец…

Дим же думал о профессоре Данлиусе. Как убедить старика подписать долгожданную аттестацию? Да, не даются Диму пестики-тычинки, нет желания считать лепестки и рисовать листочки. Когда другие ученики уже заняты механизмусами и практической алхимией, ему все приходится зубрить камомиллы да лютики…

— А я с детства сказки любил, — Козодоев с усилием вытягивал из-под палубы силовой кабель. — Волшебные. С картинками. И в космонавты пошел — хотел инопланетян первым встретить. Как на Марсе воду нашли, уже других мыслей и не было.

— Я тоже, — усмехнулся Жих, внимательно осматривая оплетку. — И сейчас хочу. Только в чем фокус, знаешь? Земляне теперь для нас — такая же инопланетная абстракция. Без связи мы вообще ничего не узнаем наверняка. Есть они, нет их… Как там и что… Марс на сегодняшний день и ближе и актуальней.

Тем вечером в бортовой истории мира появилась глава номер ноль. Козодоев оставил ее без названия.

На въезде в город, прямо перед крепостной стеной, шли приготовления к казни. Дюжие хлопцы сколачивали из неструганых досок эшафот вокруг полуобгоревшего столба, девки подтаскивали вязанки хвороста. Всем руководил пузатый капрал в тусклой кирасе и скособоченном шлеме. В стороне скучали два сонных стражника. По грязи, квохча, носились куры.

Диим, не прощаясь, соскочил с повозки.

— Кого жечь будут? — спросил он, подойдя к капралу.

— А твое какое дело, малец? — подозрительно оглядев юношу, ответил тот. — Ты не из ученых, часом, будешь?

Диим вытянул перед собой руку и слегка разжал кулак. Призрачное красно-зеленое пламя на миг расцвело бутоном над его пальцами.

— Диим Эль Гран, слуга Ордена, — негромко так сказал, с чувством. — Так кого жечь будут?

— Еретика, ваша светлость, — сразу присмирел капрал. — Сумасшедший ученый Данль, упорствовал при допросах, магической сути мироздания не признавал. Едва не сбежал на север, уже на приграничном тракте взяли.

— Ваша светлость! — подбежал один из солдат, пропитая рожа. — Этот Данль знаете что говорил? Что все живое, хоть травы, хоть звери, состоят из целлюль каких-то — из маленьких ячеек, что моя кольчуга. Во дурь-то несусветная!

Диим сложил руки лодочкой:

— О, Казад, Бек, Джих и Райнис, четыре бога в единой милости, защитите от смущения умы наши жалкие! Не дайте нам оступиться на сто одной ступени к благословенным землям Эфемеры!

Стражники почтительно склонились. Диим круто повернулся и широким шагом направился к воротам.

Светило прохладное осеннее солнце, камень башен поблескивал влагой после ночного дождя. Диим чувствовал себя превосходно. Ему лишь недавно исполнилось девятнадцать, но он уже младший брат Ордена, прошел три магических посвящения, удостоился тайного знака милости Мага Всевидящего. И столько всего впереди…

В будущее Диим смотрел со спокойствием и уверенностью.

В этой партии то ли не везло никому, то ли везло всем, но к последней раздаче у каждого оказалось ровно по сто очков. Перемешав, в полной тишине разобрали кости. Тому, кто сейчас выиграет, предстояло писать новую главу Истории.

Клац. Клац. Доминошки выстраиваются в змейку. За иллюминаторами молчит бесконечная пустота.

— Мне нечем ходить, — по-балтийски тянет Стрелок.

— Мимо, — констатирует Козодоев, нервно теребя щеку.

— Пропускаю, — присоединяется Бекхан.

Жих еще раз смотрит в свои фишки, потом на поле.

— Единички есть у кого? — спрашивает на всякий случай, уже зная ответ. — Тогда «рыба».

Москва, Россия

Михаил Меро

Нет секретов от смерти

Сегодня я узнал, что Грегори при жизни по-настоящему презирал меня.

Даже будучи наполненным откровенным негативом, сей поразительный и поучительный факт все равно стал для меня подлинным Открытием, которое я тщательно очистил от эмоциональной шелухи и сложил в лукошко памяти.

— Алешенька, ты — жалкое кретиническое чмо, — помнится, говорил Грегори мне прямо в глаза и просил в долг, будто эти слова были паролем к моему бездонному кошельку.

Я же считал, что так он потакает моему самоуничижению. И только теперь понял, насколько же прямым, честным, правдивым он был. Золотой, редкой чистоты человек… Как же теперь я гордился своей дружбой с ним!

Если уж говорить откровенно, честность составляла весь его капитал. Более того, Грегори порой казался мне воплощением идеи неудачника. За три года нашей дружбы я достаточно хорошо начал разбираться в его мечтах, задумках и прожектах, прилежно выучил всю биографию — и даже самая пристальная ретроспектива показывала, что ему не удалось ни одно из начинаний.

Ладно бы он принимался за свои проекты спустя рукава, с ленцой и подспудным желанием фиаско, но нет же! Брался за работу с полным напряжением сил, залезая в долги, становясь спецом в области, о которой прежде слыхом не слыхивал… Конечно, он не мог не попробовать играть на фондовой бирже — с предсказуемым результатом. Потом была консалтинговая интернет-фирма, торговля паями еще не разведанных палладиевых месторождений на Марсе, ирландский ресторан в Самаре, субаренда горнолыжной трассы на Домбае и много чего еще, столь же рискованного и неизменно неудачного.

И при всем этом Грегори ухитрялся совершенно искренне презирать меня, беззастенчиво пользоваться моими связями, брать в долг и нагло заявлять, что отдавать ему все равно нечего.

Да, таков был мой дружок Грег.

Когда он умер (самоубийство путем выстрела в голову, как было написано в полицейском протоколе), родственники не захотели забирать ни его пепел, ни ментал-слип, даже ничего из его личных вещей, словно боялись заразиться его невезучестью. И все это богатство досталось мне.

Как изначально и задумывалось.

* * *

Небольшая сессия на полтора часа, проведенная под декодером ментал-слипа ныне покойного друга Грегори, позволила мне отвлечься мыслями от волнений сегодняшнего дня.

Утром в который раз безобразно поругался с Ан-кой. В ответ на мое пустячное замечание она, не успев дочистить зубы, начала кричать и плеваться сине-красной пеной, швырнула в меня тяжелую индийскую расческу из пятисотлетней смоковницы и выскочила из дома в одних шортах. С улицы провизжала, что уходит навсегда, прыгнула в свою «октавию» и выехала на дорогу, разворотив клумбу с редким сортом георгинов.

Все это было вполне предсказуемо и даже ожидаемо, но все же неприятно, будто, провоцируя эту милую, слегка полноватую девушку, я делал что-то гадкое и постыдное. И что любопытно, за весь утренний инцидент его истинная причина даже не была упомянута. Потому что в наших отношениях с Ан-кой есть только одна глобальная и неразрешимая проблема, над которой я бьюсь уже третий год, — свет очей моих, загадка-ягодка моя наотрез отказывается сделать себе ментал-слип.

* * *

Теперь, спустя почти два десятилетия, мне кажется само собой разумеющимся, что я до конца понял Валеру, своего друга детства, лишь через неделю после его смерти.

После школы наши дорожки разошлись: он поступил в престижное летное училище, напихал себе в череп дорогущих имплантантов (кредит для офицеров, 4 % годовых на пять лет) и рано женился. Я же тем временем самозабвенно вкалывал в еще никому не известной московской фирмочке «МнемоТек».

Тогда психоактивные поликристаллы пытались применять даже в бытовой технике. Но реализовать мысленное управление компьютером, кофемолкой или кондиционером на сколько-нибудь приемлемом уровне не удалось ни одной из трех сотен возникших по всему миру венчурных компаний, что и предопределило их скорый и бесславный конец.

«МнемоТеку» посчастливилось выжить только потому, что мы нашли, пожалуй, единственное коммерческое применение этой инновации, которого братья Спирины, первооткрыватели психозависимой стереомеризации, уж никак не могли предвидеть. Технология оказалась подходящей для фиксации образов и эмоций, возникающих в человеческом мозгу, и в перспективе могла позволить записывать воспоминания. Все это мы поняли, когда, потратив десять миллионов евро и три года жизни, смогли снять запись с моторных нейронов крысы, от которой у французского инвестора начался эпилептический припадок. Так, на моих глазах, была разработана технология психоотпечатков, которую впоследствии совсем другие люди назвали МС (ментал-слип).

Headhunter из «Ментал Инк», душевный и чуткий немец, встретил меня вечером у проходной «МнемоТека», проявил осведомленность о нестабильном моем положении в фирме и предложил сменить место работы, жительства и социальный статус. Почувствовав, что его собираются послать, назвал такую сумму, от которой у меня с ладоней потекли водопады.

Так я переехал из московской квартирки в трехэтажный коттедж в получасе езды от Праги, получил собственную лабораторию с толковыми индусами и кучу свободного времени на свои увлечения. Потом начал ездить в командировки по всей Европе — по мере того как открывались новые региональные отделения «Ментал Инк».

Съездил и на открытие отделения в Москве. И первым клиентом оказался… мой друган Валера. Он был в офицерской форме и сверкал иконостасом орденов за ряд кампаний, в которых успел принять участие. Тринадцать лет мы не виделись, но узнали друг друга сразу.

Ментал-слип он решил сделать после очередной командировки куда-то на Ближний Восток. Вернулся с орденом за разбомбленную школу и полутора сотнями тысяч боевых в кармане. Объяснил мне, что хочет, чтобы сын не тратил время на тупую зубриловку, а лет в семнадцать разом ассимилировал все его профессиональные навыки.

Когда Валера погиб на очередной миротворческой бомбардировке, я узнал, что навязываемая роль совсем не годится его сыну. Тот уже в одиннадцать лет был подслеповат, не отличался живостью реакции, но проявлял себя как совершеннейший гений в музыке.

— Заберите это, — сказала вдова Валеры, отдавая мне фиолетовый диск МС в пафосной рамке из красного дерева (покойный держал его на самом видном месте, будто свадебную фотографию). — Я никогда не хотела, чтобы мой сын стал летчиком.

Я легко согласился. Еще с эпохи подростковых влюбленностей у меня накопилось к Валере множество вопросов, на которые найти ответы теперь можно было только одним способом. И должен сказать, эффект от просмотра его МС превзошел все мои ожидания — за три часа я прожил всю его жизнь, узнав попутно об военных кампаниях много всего такого, чего не показывают по HV. Но все же чувствовал, что чего-то не хватает.

Через месяц вернулся за урной с его прахом; ее как раз доставили из Ирана. Вдова сопротивлялась недолго: пять тысяч сразу и десять потом — неплохой аргумент даже на фоне страховки Валеры и назначенной пожизненной пенсии.

* * *

Следующей в моем списке бесценных друзей была изумительная парижанка Миранда Кацман, старше меня лет на десять и умнее на добрых полторы сотни единиц IQ. После двух лет упоительной нашей любви-дружбы-взаимопознания она умирала в безумно дорогой Женевской клинике от злокачественной опухоли, так и не открывшись мне до конца.

— Ты мучение и наказание мое, — как-то сказала она, худая, оплетенная трубками и датчиками, — я люблю тебя всем сердцем, Лекси мой, Лекси… но головой понимаю, что редкий ты мерзавец, бессовестный и безоглядный.

Я всегда любил людей прямых и честных. И всегда подозревал, что есть где-то у этой честности дно, опустившись до которого упрешься в непробиваемый панцирь, а за ним, предполагал, — подлинность человека, суть его и самость. Черна ли она или светла? — думал я. — Имеет ли она вообще цвет? Каково это — соприкоснуться с сущностью другого человека, которого вроде бы отлично знаешь. Не окажется ли он изнутри чужим, так и не понятым за долгие годы?..

В похвале ли, в упреке Миранды всегда чудился мне скрытый подтекст. Вот что я понял: чем лучше человек, чем чище он и открытее, тем глубже открывающаяся бездна, в которой хочется достигнуть самых запретных глубин. И то, что глубины эти могли вот-вот закрыться навеки, похоронив свои секреты, наполняло меня почти физиологическим отчаянием.

Так мы и умирали на пару, обоюдно терзаемые болью. Она — в клинике, я — в гостинице напротив. Но к ней приходили внимательные врачи и сестры, делали инъекции самых мощных опиатов, чтобы заглушить боль на несколько часов. Я же страдал непрерывно.

Наконец не выдержал. Принял самое правильное решение, запасся наличностью и в сумерках направился в клинику. В итоге все сложилось как нельзя лучше: сиделка и дежурный врач правильно поняли меня (как трудно было запихивать им в карманы белых халатов пачки купюр!) и на машине скорой помощи отвезли Миранду в местное отделение «Ментал Инк». Процедура снятия ментального отпечатка заняла три часа без малого — все время Миранда была без сознания.

Утром она смотрела на меня, будто все знала. Подозвала слабым жестом и начала разговор, которого я давно ждал, а потому слушал тихо и внимательно. От меня требовалось всего лишь нажать на маленькую зеленую кнопку.

Назавтра я проконсультировался со своим адвокатом, подписал все документы, предусмотренные протоколом эвтаназии, и поцеловал на прощание ее в сухие губы. Зеленая кнопка почему-то все не хотела нажиматься, а молодая сиделка упала в обморок.

На следующий день поставил в декодер ее только что активированный ментал-слип… Боже мой, как она была честна, как же я, мерзавец такой, мог подозревать ее в некой глубинной неискренности! Любовь моя к ней расцвела миллионами оттенков, и постиг я простую истину: если влюбляться — это задавать вопросы, то любить — это, безусловно, знать.

* * *

Когда я вывел для себя эту формулу, уже невозможно было остановиться. Я всегда любил общаться с интересными людьми, но теперь увлечение приобрело совершенно новый вектор. То, что подготовка к подлинному и окончательному постижению очередного душевного друга занимала долгие месяцы и годы, меня не смущало. Наоборот, тонкая игра в предсказание, в зондирование, в прощупывание доставляла все больше удовольствия.

Часто я сам оплачивал эту безумно дорогую процедуру — записи МС. Когда зарабатываешь сто сорок тысяч в год и живешь вполне себе скромненько, пятьдесят тысяч собираются довольно быстро. К тому же у меня, как у одного из ведущих сотрудников «Ментал Инк», скидка 50 % на запись МС, и все смотрят сквозь пальцы на то, что я за минувшие годы пользовался этой льготой не менее двадцати пяти раз. И только один раз — для себя.

Следующий дружок-приятель Никита Пригожин был сколь мне интересен, столь и крепок здоровьем. Год без малого я присматривался к нему, изучал и проверял. Страшно представить, скольких нервов и денег мне это стоило, но его болид загорелся прямо на пит-стопе точно через сорок дней после того, как я за руку отвел его в ближайшее отделение «Ментал Инк».

* * *

Анка была слишком похожа на Миранду. Настолько, что через месяц после знакомства с ней потащил ее на обследование к лучшему в Праге онкологу. Оказалось, все в порядке, вероятность такого рода опухоли (длинное и горькое на языке название) у нее минимальна. Просто не хотел повторения уже раз проигранного сценария.

Только основательно влюбившись в Анку, понял, что у меня нет ни единого шанса разгадать ее, такую сложную и противоречивую, с богатой биографией и мелкими тараканами в голове.

Она и слышать не хотела об МС. У меня же оказался на удивление скудный арсенал доводов. Раз за разом я предлагал ей деньги, говорил о присущем каждому человеку желании оставить после себя что-то для вечности или ссылался на ее больную мать. Более убедительных аргументов придумать не удавалось. Она оказалась глубоко религиозна и утверждала, что МС богопротивен и омерзителен. Я спрашивал ее, богопротивны ли фотография и holo, она кивала без тени сомнения.

Впрочем, помучившись полгода, я нашел способ, как подобраться к ней. Но это требовало очень много времени и миллион тонн терпения.

* * *

В моем кабинете один угол занимают три самых важных предмета — это пневмокресло по индивидуальному заказу, эксклюзивная модель декодера МС (с функциями быстрого поиска по образу и биографического монтажа) и стеллаж, закрытый пуленепробиваемым стеклом.

Верхняя полка занята футлярами черного дерева для хранения МС. На полированной поверхности — золотое тиснение: «Валера», «Миранда», «Никита», «Карим»… Всего два десятка томов — небольшая, но уникальная библиотека человеческих судеб. На каждом указано, сколько раз проигрывался МС и на каком оборудовании — это тоже имеет огромное значение. Футляра с надписью «Грегори» здесь пока нет, но место для него уже приготовлено.

Основная проблема — в несовершенстве технологии. Диски МС можно проиграть не больше десяти — пятнадцати раз — как записи первых фонографов на восковых валиках. Просто никто не заинтересован в совершенствовании технологии — ни те, кто продает МС голливудских звезд, ни скорбящие родственники покойных.

Мне диски доставались уже не раз пользованными — это сразу чувствовалось; будто ложишься в постель, в которой до тебя ночевало несколько человек. Записи прокручивали члены семьи, друзья, коллеги по работе — конечно, не все целиком, только избранные места (ведь самый распространенный интерес — что покойный думал о его драгоценной персоне).

На нижней полке стеллажа стоят шестнадцать одинаковых матово-черных сосудов с выгравированными именами. Это их пепел — тех, кого хватило настойчивости выпросить, купить, выкрасть. Его тоже нужно расходовать экономно.

* * *

О, друг мой Грегори! Запись закончилась в девятом часу вечера, и я, обремененный десятилетиями твоих бесценных воспоминаний, мыслей, чувств, поднес к губам слабую руку и облизал пальцы от последних въевшихся в кожу крупинок твоего праха с легким солоновато-мыльным привкусом.

Скрипнули тормоза на повороте к дому, лязгнули внизу автоматические гаражные ворота. Анка вернулась, будто и не обещала этим утром вычеркнуть меня из памяти. И теперь поднималась по лестнице.

Я не успел даже увидеть ее, услышать ее голос и только по самому звуку шагов уже понял, что победил. Дальше тоже будет трудно, но основное препятствие уже преодолено.

Она вошла в комнату спокойная и собранная, но, едва увидев меня, такого кроткого и любящего, протягивающего ей руки для примиряющего объятия, тут же зарыдала в голос, залепетала что-то истерически-невнятное. Мне не нужно было прислушиваться, чтобы понять, о чем этот плач: у мамы обширный инфаркт, она сейчас в реанимации, срочно нужно много-много денег, тысяч пятнадцать, не меньше.

— Алеша, ты дашь мне денег? Я знаю, у тебя всегда отложено…

Я запирал ее мокрые губы, прикладывая палец (даже вымыть не успел от пепла твоего, Грег!), и шептал убедительно:

— Разумеется, милая, разумеется!

И обнимал ее в трогательном порыве умиления, глотая всамделишные слезы. И, чувствуя себя триумфатором, наконец произнес фразу, которая, без сомнения, была лишней, потому что и так все было понятно:

— Ты знаешь, что для этого должна сделать.

Москва, Россия

Игорь Горностаев

Литературный памятник

Опять, о господи, явился ты меж нас

За справкой о земле, — что делается с нею!

И.-В. Гете. Фауст

«Собралась наша компания провести время за приятным журчанием речей в нескончаемой реке знания. Теплый летний вечер. Плащ темноты обзавелся розовой подкладкой из света масляных светильников и парой рваных дыр, проделанных яркими оранжевыми факелами. Но ярче факелов горели огни слов, сияли драгоценней любых жемчужин из сокровищницы султана. Ведь известно всем: мудрая речь собирает слушателей, как луна звезды, как янтарь бумажные крохи или как сладкий цветок медоносных пчел. И зовет мудрость на путь благочестия и добродетели.

В тот раз речь повел наш друг аль-Кирон абу Хумор.

«Рассказывал аль-Харис ибн Хаммам:

— Ночь. Темно-серая предутренняя ночь не отпускала пустыню из своих объятий пугливых. Но перлы звезд уже начинали смущенно меркнуть в преддверии лазурного прилива. Верный утра посланник, прохладный восточный ветер, отнюдь не сильный, овевал и нежил утомленных караванщиков, разбивших шатер на привале перед Насибином. Стреноженные махрийские верблюды паслись невдалеке от колодца. На снятых с бурых и уложенных в круг тюках возлежали купцы, ожидая восхода солнца. Те из них, которые не сомкнули вежды, вели беседы тихи и неспешны.

Со стороны лунного лика прибыли еще два путника, которые смогли украсть у ночи целую половину, проскакав до оазиса на быстроногих сыновьях дороги, но утратив вечернюю силу. Позаботившись о своих лягающихся, которые многим милей, чем плюющиеся, прибывшие расстелили попоны на песке и расположились рядом с кругом караванщиков, видно рассчитывая насладиться парчой и шелком разумных разговоров, перед тем как отдых средь брошенных седел сомкнет их глаза, чтобы прогнать зевоту изо рта.

В чаше, образованной тюками, и в самом деле плескались сливки согласия и мудрости. Той, что свойственна старости седобородой, а вовсе не чернокудрой юности.

Рек один караванщик напевом степенным, как зачищенный до дыр казан медный:

В стране драконов царь тоже, конечно, дракон.

И сын его станет царем — таков закон.

Но дела пошли, словно впрягся в телегу рак:

Признали врачи дворца: царевич — дурак.

Не хотел от рожденья становиться царем

И в глупой сей ереси упорствовал он.

Хотел считаться в мире учеником древних,

А в поколении юном быть средь первых.

Так в глупости наш юный дракон был упорен,

Что в конце концов младший брат сел на троне.

Ну а старший брат стал зело умным да мудрым:

Лишь трус, мор да глад возвещал гласом трубным.

Когда мудрость уж не знала никаких границ —

Послал к младому царю наемных убийц.

Уселся наш знакомый дракон крепко на трон.

Упорствуя в глупости — мудрецом стал он.

Тихонько засмеялись караванщики наши, второй рассказчик потянул нить беседы дальше. Голос был его тих и вкрадчив, а рассказ витиеват и примером заманчив:

Случилось это в года стародавние.

Когда красивыми казались все ифриты,

Горные реки бежали по равнине,

А Величайший не дал еще людям рифмы.

Жил один человек. Считался богатым.

Втемяшилась в голову такая идея:

Чтобы стать богам близким другом и братом,

Башню надо построить высотой с синее небо.

Старики сказали: «Разумно ли это?

Ни к чему нам башня высокая такая.

Не дадим мы на постройку и монеты».

Ушел мечтатель домой, тяжело вздыхая.

Но идея не пропала в дней суете.

Стал мужчина думать, где взять-достать кирпича.

И каламом водил по серой бумаге,

Чтобы сбылась наконец великая мечта.

А простой кирпич-сырец в дело не годится.

Надо крепкий. Глина отправляется в печь,

Достигая высот полета царя-птицы.

Нужно рано утром встать, поздно в вечер — лечь.

Как соединить блоки крепко да жестко?

Тут надобен песок и цементный раствор.

И вот тянется башня высоко-высоко,

Стройная, *как женский стан, как пальмовый ствол.

Творил он башню каждую зиму и лето.

Но до полнеба за восемь лет не достал.

Да, выше башня багдадского минарета.

Но кирпич не выдержал — тонкий дом упал.

Старики обрадованно сказали: «Глупец!»

Но, упорствуя в святой глупости своей,

Он получил сияющий мудрости венец:

Во всем, касаемо растворов-кирпичей.

Послышался поток речей третьего. Как хрустальный бокал битый — голос его. Но голос годам подвластен, увы, так же, как волос седине: лишь хной избежать обеленье главы.

У Якубова сына был ученик.

Был в толковании снов, как учитель, велик.

Как-то Милостливый его приветил:

Своей несмываемой печатью отметил.

Вот ученик Правдивого Юсуфа

Сны продает. Покупка любому доступна.

Кто живет честно, моста не страшится,

Тому сон прекрасный однажды ночью приснится.

За сны платят, но цена не волчица:

На свободу выпущенная божья птица.

Отпусти птицу из души на волю —

Сны прекрасные наяву предстанут вскоре.

На небе пастух попрятал овец, а к пастве земной пришел отец. Караванщики отправились в путь предначертанный, а двое поскакали дорогой обветренной.

Они о той беседе мне рассказали, а я же взял и поделился с вами».

В юрте пастуха, угнездившейся среди холмов широкой монгольской степи, воцарилась тишина. За белыми войлочными стенами, приветствуя приближение ночи, стрекотали какие-то равнокрылые, наверное цикады. Издалека доносилось блеянье овец и басовитое беканье баранов. Степь жила привычной, установившейся века тому назад жизнью.

— Вопрос, — все тем же неспешным голосом, наполненным добротой и ласковым внутренним теплом, с которым он читал макаму, произнес пожилой низенький человек, сидящий в центре юрты. — Датируйте время написания произведения.

Тут же юрту наполнил гул сдерживаемых юношеских голосов. Студенты совещались, обсуждали: что ответить преподавателю, принимающему зачет.

А рассказчик, дав им задание, налил в простую глиняную чашку крепкий духовитый чай. И пил маленькими глотками горячую жидкость, обжигающую язык и небо, наслаждаясь ароматным букетом горных трав. Он делал вид, что углублен в прочувствование напитка, но сам прислушивался, кто какую точку зрения отстаивал в мозговом штурме.

Наконец студенты пришли к общему мнению. Задача для специалиста и не была столь уж сложной.

Откашлявшись, скорее для того, чтобы преодолеть смущение, а не обратить на себя внимание, старший группы сообщил:

— Великий Лу, мы решили, что макама написана как стилизация в начале двадцать первого века: не позднее две тысячи восьмого года, но не ранее две тысячи четвертого. Скорее всего, является частью более крупного произведения, а автор принимал участие в сетевых литературных конкурсах.

— Это так. Группа получает зачет. — Низкого роста человек допил чай, но поставил перед собой чашку на дно, давая понять, что беседа не окончена. — Я обращу внимание, что меня радует проявление мудрости ваших старших друзей в группе, которые не стали стремиться указать точное время и название конкурса. Но меня радует и проявленное младшими членами группы смирение с решением старших. Думаю, вернувшись домой, вы сможете и найти точную дату написания макамы, и узнать, была ли она напечатана в книге или журнале.

Тут учитель позволил улыбке изогнуть уголки губ. Продолжая улыбаться и из-за этого даже немного напоминая то ли ехидную горгулью, то ли исчезнувшую птицу додо, Великий Лу перевернул коричневую чашку вверх дном.

Студенты вышли из юрты под предвечернее небо. Солнце скрылось за горизонтом, но редкие облака еще могли лицезреть с вышины улетающее светило и розовели в приступе ложной скромности.

Хозяин юрты вышел проводить гостей. Из уважения к нему молодые люди заходили в малиновый университетский геликоптер чинно и степенно, как и подобает в древней степи, помнящей и конницу Чингисхана, и экспедицию Рериха. Зато, когда безынерционный агрегат рванул к Венере, шум и гвалт в салоне геликоптера поднялся такой, будто ребята не зачет сдали, а защитили дипломные работы.

Великий Лy долго смотрел вслед умчавшемуся в зенит аппарату, думая, что, несмотря на все достижения техники за последние сто лет, такие как геликоптер на гравитационной подушке или твердопрессованный водород, по плотности в три раза превосходящий осмий, человек остается человеком. Просто сто лет назад только лучшие его студенты обладали такими душевными качествами, какими сегодня обладает почти любой. Но зато среди нынешних студентов только один высказал правильное предположение об авторстве текста. Не хватает им жизненного опыта. Им бы по старинке: попасти овец, принять окот, поискать щедрые пастбища и скупые колодцы. Тогда студенты стали бы четче воспринимать любой намек писателя. Любое изменение контекста и подтекста.

Слишком большое внимание уделяют идее и сюжету, вот что. Думают, что если у них на перелет межпланетный уходит три часа, так их не касается, что в Сомали продолжают умирать от голода. Великий Лу, получивший прозвище за качество своего овечьего сыра, глубоко вдохнул запах степной травы, на которую собралась выпадать роса, и расправил крылья.

Тяжеловато, конечно, самому махать крыльями, но без этой простой человеческой работы — присмотра за овцами между обучением молодежи старинной литературе — Лу не мыслил своей жизни.

Долгопрудный, Московская обл., Россия

Олег Мушинский

Взрослые игры

Была тихая, теплая ночь, какие часто бывают в начале августа. По черному небу сонно ползли редкие облака, а полная луна заливала своим серебристым светом Зачарованный лес. Спали волшебные деревья, спали звери и птицы, спал погруженный в вечный сумрак Черный замок. И только где-то там, по извилистой дороге, что вела в самое сердце Зачарованного леса, скакал одинокий всадник.

У подъемного моста Черного замка всадник остановил уставшего пони и спрыгнул на землю. Ненужный больше факел полетел в глубокий ров, окружавший замок, — волшебный полумрак нельзя было рассеять никакими средствами. Всадник тоскливо взглянул на высоченные каменные стены, тяжело вздохнул, призывая все свое мужество, и зашагал к воротам.

Алый дракон, дремавший на самой мощной башне замка, приоткрыл один глаз и с любопытством уставился на ночного визитера. К воротам приближался невысокий худенький мальчишка лет десяти — двенадцати. На вора вроде не похож, одет прилично — аккуратный зеленый камзольчик, расшитый золотыми нитками, зеленые штаны заправлены в высокие рыжие сапоги. Не такие грубые, как носят солдаты, а очень аккуратные и даже изящные сапожки. Светлые волосы мальчика охватывал серебряный обруч. В руке — короткая шпага. Таким оружием в Черном замке даже мышь не напугаешь. А в воротах, между прочим, горный тролль караулит.

Дракон бесшумно приподнялся на своем ложе и вытянул длинную шею, чтобы лучше видеть. Не в первый раз недобро помянул темных гномов, что строили этот замок. Говорили же им, что дракон будет! Нет, самую высокую башню со шпилем сделали. Мол, так красивее. А сидеть на остром шпиле каково?! Дракона аж перекосило от злости — таких бракоделов он совершенно не переваривал. То есть конкретно этих-то дракон переварил, но потом три дня изжогой мучился.

Тем временем мальчик дошел до ворот и остановился в нерешительности. Железные створки ворот, украшенные изображением смеющегося черепа, были гостеприимно распахнуты, но пройти мешала массивная серая туша. Приглядевшись, мальчик узнал горного тролля. Тот спал, тихонько похрапывая на ползамка. Потоптавшись некоторое время в нерешительности, мальчик осторожно потыкал чудовище шпагой. Тролль приоткрыл левый глаз и посмотрел на него.

— Тебе шего, мальшик? — пробасил он.

— Здравствуйте. Я — Храбрый принц, — поздоровался и представился тот, потому что был не только очень храбрым, но и очень вежливым мальчиком. — Я хочу совершить подвиг.

— Молодес, — пробасил тролль, закрыл глаз и снова захрапел.

Принц подождал пару минут. Потом еще пару. И еще. Сообразив, что так можно простоять до рассвета, принц снова деликатно ткнул тролля шпагой. Тролль приоткрыл правый глаз и посмотрел на него.

— Тебе шего, мальшик? — пробасил он.

Мальчик снова поздоровался, представился, кратко изложил цель своего визита и узнал, что он молодец. «Наверное, это и есть мое первое испытание», — подумал принц и снова потыкал храпящего тролля шпагой. Тот открыл левый глаз и посмотрел на него.

— Тебе шего, мальшик? — пробасил тролль.

— Уважаемый тролль, — сказал принц. — Я — Храбрый принц — вызываю вас на бой.

— Какой бой, мальшик? Два шаса ноши… Мальшик, иди домой, не морошь мне голову.

И тролль снова заливисто захрапел. Принц озадаченно почесал затылок. В сказках все было по-другому. Впрочем, принц уже был достаточно большим мальчиком, чтобы знать, что жизнь перманентно не коррелирует свои экзерсисы с фантазией сказочников. Папа принца обычно решал сложные проблемы просто, и принц решил последовать мудрому примеру родителя. Он осторожно переполз через толстенные ноги тролля и оказался во дворе замка. Когда-то давно двор был вымощен черным булыжником, через который с упорством, достойным призового барана, пробивалась серая колючая трава. Тролль проворчал что-то во сне и перевернулся на другой бок.

Принц осмотрелся. Слева виднелся свинарник с покосившейся соломенной крышей. Справа была серая башня с толстенными стенами. Наверху башни сидел дракон и смотрел на принца, отчего последнему стало не по себе.

«Ну чего он смотрит? — с тоской подумал принц. — Ох, а вдруг он голодный?!»

«Я уже поел, — подумал дракон. — Но все равно спасибо, что зашел».

Прямо перед принцем возвышалась черная башня с золотым шпилем. Принц заприметил ее еще издали. Это была самая высокая башня в Черном замке. Плененная принцесса должна быть заточена именно там.

«Интересно, а почему дракон сидит не на самой высокой башне?» — подумал принц.

«Потому что эти маленькие уроды…» — подумал дракон. И еще многое подумал о гномах, которые так строят. Такого, что при детях только думают, а вслух говорить не принято.

А принц решил, что хватит уже торчать посреди двора на глазах у дракона, и поспешил к башне. Дубовая, обитая железом дверь была не только не заперта, а даже и не закрыта. Внутри было жарко и сильно пахло волшебным зельем.

Принц прошел по длинному темному коридору, трижды споткнувшись о какие-то железяки и каждый раз тщательно проговаривая особое защитное заклинание, которое всегда произносил папа, когда спотыкался. Коридор привел его в огромную залу, где на стенах висели флаги и скелеты. На полу стояли длинные дубовые столы с остатками обильного ужина и не менее длинные скамьи с другими остатками того же ужина. Объедки и разбитая посуда также располагались на полу, вместе с несколькими десятками могучих зеленых орков. Никто не шевелился.

«Наверное, здесь передо мной прошел могучий герой, — с уважением подумал принц. — Ой, а вдруг он и принцессу раньше меня спасет?!»

Он уже собрался было бегом рвануть к распахнутым дверям в дальней стене залы, как один из орков пошевелился и застонал. Доброе сердце принца не позволило оставить раненого в беде. Принц, на всякий случай крепко сжимая шпагу, склонился над орком.

— Дяденька, вам плохо?

Орк разлепил залитые волшебным зельем глазки и тупо уставился на принца.

— Ты кто?

— Я — Храбрый принц, спасаю здесь принцессу. Вам нужна помощь?

— Ага, — буркнул орк, пытаясь собрать воедино мысли, разбегающиеся, как тараканы по столу. — Рассольчику принеси.

Принц быстро огляделся. В углу залы стояла большая бочка, от которой сильно пахло огурцами. Этот волшебный огуречный настой не раз спасал папу, когда тот увлекался и выпивал слишком много волшебного зелья. Принц подбежал к бочке, зачерпнул полный ковш настоя и бегом вернулся к орку. Тот шумно выхлебал настой и ему сразу полегчало. В смысле он уже смог сидеть, хотя и держался двумя руками за пол. Взгляд его сфокусировался, и орк повторил свой вопрос. Принц, уже сообразивший, что здесь нужно на каждый вопрос отвечать дважды, снова представился и сообщил о своем намерении спасти принцессу. Орк кивнул, поморщился и задумчиво уставился на принца.

— Не понял, — сказал орк через несколько минут осмотра.

— Что вы не поняли? — уточнил принц.

— Тебе сколько лет, малыш?

— Мне уже двенадцать, — с гордостью сообщил принц. — Осенью будет тринадцать.

— Угу, — сказал орк. — А принцесса тебе зачем?

— Я ее спасу, — ответил принц.

Орк снова кивнул. Едва заметно, чтобы не потревожить раненую голову.

— Ага. А что потом?

На этот раз тайм-аут взял принц. Все сказки обычно заканчивались спасением принцессы. Дальнейшее использование этих особ нигде не регламентировалось.

— А с ней обязательно надо что-то сделать? — спросил принц.

— А ты как думал? — усмехнулся орк.

Принц никак не думал, но постеснялся сказать об этом.

— Вначале надо ее спасти, — нашел он вполне нейтральный ответ. — Так что, если вам больше ничего не надо, я пойду.

— Погоди, — сказал орк. — Это становится забавным. Слушай сюда. Ты по лестнице не ходи, ты иди во-о-он в ту дверь.

И орк указал на маленькую неприметную дверь в углу. Принц и не заметил бы ее без подсказки.

— Это секретный пожарный ход, — сказал орк. — Иди по нему.

Принц поблагодарил доброго орка и побежал спасать принцессу. Секретный ход оказался настолько секретным, что им не пользовались, похоже, с момента его прокладки. Каменные ступени были покрыты таким слоем пыли, что принц увязал в ней по колено. Противная паутина липла к лицу, а из-за поднятой пыли першило в горле и чесалось в носу. Принц с трудом сдерживался, чтобы не чихнуть. Где-то на уровне третьего этажа путь преградила сваленная как попало мебель. Принц попытался перебраться через нее, упал и пребольно ударился коленом. Дальше прохода не было.

— Придется все-таки идти путем героя, — сказал сам себе принц и вышел в коридор на втором этаже.

Здесь было не пыльно, а грязно. Принц вздохнул и побрел по темному коридору, заглядывая по пути в каждую дверь, каковых в коридоре хватало. Вдруг за одной из них окажется еще один секретный ход. Через полчаса уставший принц толкнул очередную дверь и оказался в небольшой, жарко натопленной комнате. За столом сидели трое орков, не спеша пили волшебное зелье и играли в карты. Услышав скрип открываемой двери, они равнодушно повернули головы и уставились на принца. Последовал традиционный вопрос, в ответ на который принц поздоровался, представился и сообщил о своей высокой миссии. Орки почему-то посмеялись, а потом сказали, что принц зашел не по адресу, в результате чего ему, принцу, может быть очень плохо. Принц извинился и спросил правильную дорогу.

Но орки дорогу не указали, а сказали, чтобы принц шел на… куда-то далеко. Принц никогда не бывал в тех краях, но название это от папы слышал часто, а значит, это не могло быть слишком далеко. Самые далекие папины походы были до реки Усохшей, где папа с дружиною пил волшебное зелье и ловил рыбу. А еще иногда приезжал дядя Хасар со своей дружиной, и тогда они еще сражались. Зачем? Принц этого понять не мог: волшебное зелье к началу битвы полностью выпивалось, рыба там давно не водилась, а больше сражаться было не за что.

Но вообще дядя Хасар хороший. Это он научил Храброго принца ездить верхом и стрелять из лука. И еще он волшебник. Мама говорит, что дядя Хасар на самом деле короткий обрубок дерева, но когда он не пьет волшебное зелье, то становится человеком. А когда пьет, то домашним животным.

Так вот, однажды дядя Хасар рассказывал принцу, как он путешествовал по совершенно незнакомым землям и в этом путешествии ему очень помогла карта. Принц был умным мальчиком и тоже умел пользоваться картой. И потому он попросил орков, чтобы они дали ему карту. Чтобы он не заблудился, пока будет идти на… куда-то далеко. Орки посмотрели на принца с интересом. Принц понял, что он на верном пути, и еще раз, настойчивее, попросил карту.

Один из орков, в черной хламиде шамана, взял со стола лист пергамента, на котором были начертаны алые орочьи руны. Стукнув себя бубном по лысой башке, он спел заклинание и громко икнул.

— Вот, — сказал шаман, отдавая принцу пергамент. — Это волшебные, зашифрованные письмена. Следуй за рунами, и ты спасешь свою принцессу.

Принц вежливо поблагодарил доброго шамана и вышел в коридор. Орки как-то странно переглянулись, отложили карты и бесшумно выскользнули в другую дверь.

А принц побрел по коридору, на ходу пытаясь найти ключ к мистическим письменам. Цифры были расположены тремя пирамидками, вершины которых сходились к кругу, в котором было начертано: «Шаман — Рубака — Злыдь». Принц довольно быстро догадался, что это — игравшие в карты орки. Но вот что означали остальные цифры? Принц вышел на какую-то лестницу и присел на ступеньку.

— Так, — сказал он сам себе. — В этом должна быть какая-то система.

Довольно быстро принц заметил, что все цифры хоть и красные, но разного оттенка. Краска из ягод туры медленно впитывается в пергамент, постепенно темнея. Значит, самые темные цифры написаны первыми. Другие цифры записывались группами, с интервалом в несколько минут. И что бы это значило? Некоторое время принц честно вглядывался в письмена, потом воровато оглянулся по сторонам и достал из кармашка камзола амулет в форме задумчивого филина на серебряной цепочке.

— Филин, филин, открой смысл знаков, — попросил принц и указал на самую темную цифру.

«Два в гору», — прошелестело в голове у принца.

— Отлично! — радостно, но тихо воскликнул принц и побежал вверх по лестнице.

Двумя этажами выше филин по просьбе принца озвучил следующую цифру: двенадцать. И больше ничего. Принц ненадолго задумался, глядя по сторонам. Цифра 12 была в крайнем левом столбце второй пирамиды. Принц вышел в примыкавший к лестнице коридор и отмерил влево двенадцать орочьих шагов. Дальше коридор заканчивался, но там было две двери. Принц осторожно прошмыгнул во вторую и оказался на лестнице, еще более запущенной чем секретный пожарный ход. Наверное, эта лестница была сверхсекретной.

Следующая подсказка: «четыре в стрелу». Что означает «в стрелу», филин не знал. Но принц не собирался так легко сдаваться. Поскольку цифра стрелы располагалась под цифрой горы, то и понимать следовало как «четыре под гору». Все просто. Бодро сбежав по ступеням в подвал, принц снова развернул пергамент…

Прошел час. Уставший и издергавшийся принц, которому последнее время постоянно казалось, что за ним следят, дошел до конца тайной записи. Он стоял в мрачном, сыром подвале, вдоль стен которого тянулись ряды огромных дубовых бочек.

— Неужели принцесса заключена в одной из них?

Принц попытался наугад открыть одну из бочек, но пробка попалась на редкость тугая.

— Эй, кто там шарится?!

Принц оглянулся и увидел зеленого лесного гоблина в волчьей шкуре. Тот тоже увидел принца. После традиционно-одностороннего опроса, в ходе которого к месту событий подтянулось еще трое гоблинов, принц поведал о мистическом пергаменте, который привел его сюда и принес свои извинения на случай, если он попал не по адресу. Гоблины, взглянув на путеводный пергамент, довольно странно переглянулись, но никак красные письмена не прокомментировали. Вместо этого предложили принцу немного передохнуть и рассказать все по порядку.

Один из гоблинов легко выдернул ту пробку, с которой чуть раньше возился принц, и на пол полилась темно-бурая жидкость. Другой гоблин подставил под струю большущую, вполсебя, деревянную кадку. Наполнив ее до краев, гоблин заткнул бочку и сказал:

— Пойдем наверх, там уютнее.

Они поднялись по узкой винтовой лестнице в комнату с пылающим камином. На столе покоился недоеденный жареный кабан и еще одна кадка, почти пустая. Под столом спал еще один гоблин.

Принцу сунули в руки кусок мяса, кружку с бурой жидкостью и усадили за стол. Остальные расселись вокруг. Принц осторожно понюхал волшебную жидкость. В нос ударил знакомый букет запахов, и принц облегченно улыбнулся.

— Я знаю, — сказал он. — Это волшебная жидкость для быстрого бега.

Гоблины недоуменно посмотрели на принца.

— Когда ее выпьет мама, она бегает за папой со скипетром, — пояснил принц. — А когда выпьет папа, то он маму гоняет. Папа говорит, что это его семейная драма.

Гоблины понимающе переглянулись, и принц обрадовался, что его понимают. Сам он понимал далеко не все. Например, принцу очень нравились эти драмы, когда можно было бегать, а не ходить чинно, и еще можно бросаться предметами. Но когда он предложил показать эту драму в королевском театре, чтобы и другим тоже понравилось, папа взял ремень и устроил принцу персональную семейную драму. Принцу не понравилось. Зато он понял, что каждая драма хороша на своем месте. Поэтому он не стал вдаваться в подробности драм его семьи и рассказал о своем запутанном пути по замку. Гоблины слушали с удовольствием, хотя иногда странно фыркали и даже смеялись, катаясь по полу. Наверное, на них так действовало волшебное зелье.

— И как тебя отец одного отпустил? — удивился один из гоблинов.

— А папе не до меня, — пояснил принц. — Он пошел воевать с дядей Георгием, а когда вчера мама и тетя Георгина приехали в наш загородный замок, то там оказался папа. И дядя Георгий тоже. Они уже посражались и всех победили и взяли в плен четырех валькирий! И папа с дядей Георгием праздновали победу в замке, а тут приехали мама и тетя Георгина, и им папины с дядей Георгием завоевания так понравились, что они тоже посражались. И тоже всех победили. И валькирий, и дядю Георгия, и даже папу. А потом мама еще устроила папе семейную драму, и он так переутомился, что заболел. А еще доктор сказал, что одна валькирия отравила папу, и ему теперь придется долго лечиться. Разве валькирии могут быть такими коварными?

— Валькирии, они всякие бывают, — неопределенно заметил гоблин.

В этот момент на огонек заглянул орк, выпил волшебного зелья, весело взъерошил принцу волосы и сказал, что принцесса уже разбужена и ждет своего героя. Потом выпил еще зелья и растолковал принцу дорогу. Как оказалось, идти уже было не далеко. Подняться по лестнице на семь этажей, пройти по стене к высокой башне и там подняться еще на восемь. Наверное, в путеводном пергаменте три последние цифры не прописались. При упоминании путеводного пергамента орк как-то странно задергался. Принц удивился, но, как воспитанный мальчик, ничего не сказал.

С трудом и гордостью переставляя затекшие ноги, принц поднялся по лестнице и вышел на стену. Сверху на него взглянул алый дракон и ободряюще подмигнул принцу. А еще там были орки и гоблины. Множество орков и гоблинов. Они стояли на стенах, высовывались из окон и толпились во дворе, задрав головы. Шаман, Рубака и Злыдь размахивали огромным транспарантом, на котором алыми рунами было написано: «Храбрый принц — чемпион!» Остальные громко скандировали написанное на транспаранте и еще: «Вперед, Храбрый принц!» и «Возьми ее!». Ободренный такой искренней поддержкой, принц бодро взбежал по лестнице и оказался перед покоями принцессы. Дверь сама собой распахнулась, пропуская принца к прекрасной принцессе.

Принц вошел в небольшую комнату, почти половину которой занимала большая квадратная кровать с балдахином. Принц осторожно заглянул под балдахин, но в кровати никого не было. Потом принц уловил шум воды, доносившийся из соседней комнаты. Дверь в ту комнату была закрыта, и принц, как воспитанный мальчик, вежливо постучал.

— Вы уже здесь, мой герой? — донесся из-за двери приятный женский голос. — Какой вы быстрый. Я иду.

Дверь стремительно распахнулась, едва не ударив принца по лбу, и тот наконец смог увидеть свою принцессу. Причем сразу всю, потому что одежды на девушке никакой не было. Принцесса окинула взглядом комнату, и лицо ее удивленно вытянулось. Принц деликатно кашлянул. Удивленный взгляд опустился ниже, еще ниже и уперся в Храброго принца. Выражение лица принцессы стало слишком сложным, чтобы его можно было описать простыми словами.

— Здравствуйте, — сказал мальчик. — Я — Храбрый принц. Я пришел, чтобы спасти вас из лап злого колдуна. Вы ведь принцесса?

— Да, дежурная принцесса, — машинально отозвалась та.

Они помолчали. Принц думал: «Что такое дежурная принцесса?» — а принцесса просто пыталась думать.

— Тебе сколько лет, мальчик? — тихо спросила принцесса.

— Двенадцать, — ответил принц. — Осенью будет тринадцать.

— Я попала, — обречено прошептала принцесса.

— Вам нечего бояться, когда я рядом! — храбро воскликнул принц. — Я защитю вас.

Принцесса хотела что-то на это ответить, наверное поблагодарить, но с первого раза у нее не получилось. А со второго ее перебили. Волшебное зеркало в углу комнаты осветилось изнутри, и в нем появилась зеленая морда орка.

— Слышь, милашка, не кочевряжься, — заявил он. — Братва ждет шоу.

И лицо в зеркале исчезло. Принцесса резко обернулась, увидела за окнами толпы зрителей, и ее лицо стало не только сложным, но и красным. Взвизгнув, она поспешно прикрылась руками.

— Вот леший, я думала, они ночью спят!

— Вы правильно думали, — подбодрил ее принц. — Это я их разбудил.

Принцесса снова обратила на него свой взор. Выражение лица у нее стало прямо как у мамы, когда папа перебирал волшебного зелья или захватывал в плен очередную валькирию. Принц уже было обрадовался, что сейчас у него будет своя семейная драма, а потом они будут жить долго и как обычно. Но он забыл о злом колдуне.

Высокий колоритный старикан с длинной зеленой бородой пинком распахнул дверь и ворвался в комнату. Судя по черному халату с кроваво-красными звездами — это был злой колдун. Принцесса мрачно посмотрела на колдуна и криво усмехнулась. Принц с каким-то новым, доселе неизвестным, но неприятным чувством понял, что семейная драма будет и у колдуна. Но он был воспитанным мальчиком, поэтому только поздоровался, представился и вежливо спросил: почему у черного мага борода зеленая?

— Небось опять седину контрабандной краской закрашивал, — усмехнулась принцесса.

— Это к делу не относится, — сердито буркнул колдун, и принц понял, что она права.

Папа тоже сердился, когда он делал что-нибудь неправильно, а мама это замечала.

— Ладно, — буркнул колдун. — Давай ближе к делу…

— Знаете, мальчики, а это даже может быть забавно, — заметила принцесса, зачем-то покачивая бедрами.

— Остынь, нимфа, — сказал колдун. — Мальчик, а ты сказки читал?

— Да, — радостно ответил принц. — Ой, правильно. Я должен вызвать вас на бой.

— Тоже вариант, — согласился колдун. — По традиции кто победит, тот и получит принцессу. И будет… Впрочем, тебе это не грозит. Пойдем.

Они вышли на стену. Принц взмахнул шпагой и встал в оборонительную позицию.

— Защищайтесь, уважаемый маг.

— Надо же. У тебя даже шпага незаговоренная, — искренне удивился злой колдун.

— Да, — сказал принц. — Я собираюсь победить вас в честном поединке.

Злой колдун сокрушенно покачал головой.

— Нет. Даже у злодеев есть совесть. Не буду я тебя заколдовывать. Отправляйся домой, малыш. Вернешься, когда повзрослеешь и поумнеешь.

— Нет, — решительно отказался принц. — Я не отступлюсь от принцессы.

— Да зачем она тебе?

— Это дело чести! — гордо воскликнул принц.

— До ее чести тебе еще как минимум пару лет развиваться, — ехидно заметил колдун.

— Моей чести. Сражайся или сдавайся, презренный трус!

— Ну, это уже хамство.

Злой колдун всплеснул руками и вдруг оказался у принца за спиной. Не иначе, воспользовался черной магией. Злой колдун ловко ухватил Храброго принца за шиворот и посадил в большущий ковш. Но наш герой не растерялся. В королевской библиотеке он много сказок читал и сразу догадался, что это — большая ложка и сейчас его будут в печь сажать. Значит, надо растопырить ноги, а потом, когда злой колдун его в печь не сможет засунуть, надо самого злодея на ложку заманить. Принц быстро осмотрелся, но никакой печи, к своему удивлению, не увидел.

— А где же печь? — недоуменно спросил он.

— Какая печь? — не понял злой колдун.

— Ну, вот я сижу в ложке, а…

— Это не ложка, — сказал злой колдун, дергая какой-то рычаг. — Это катапульта.

Была тихая, теплая ночь, какие часто бывают в начале августа. По черному небу сонно ползли редкие облака, а полная луна заливала своим серебристым светом Зачарованный лес. Спали волшебные деревья, спали звери и птицы, спал погруженный в вечный сумрак Черный замок. И только где-то там, чуть выше облаков и чуть ниже звезд, летел по небу Храбрый принц. Летел и думал: «Какие странные эти взрослые…»

Санкт-Петербург, Россия

Дэн Шорин

Автора!

Труженикам пера посвящается…

Алексей сидел за компьютером, и буквы неровными строчками ложились на экран монитора. Расхожее мнение, что писательский хлеб легок, ничуть не соответствовало действительности — на самом деле написать что-нибудь стоящее почти так же трудно, как допрыгать на одной ноге, например, до Парижа. Алексей понимал это, но писательского ремесла не оставлял. Он верил, что однажды напишет ВЕЩЬ, даже не просто ВЕЩЬ, а ВЕЩЬ С ПРОДОЛЖЕНИЕМ, весь мир будет взахлеб хвалить ее, а авторские гонорары позволят ему встать в один ряд с Б. Гейтсом и Дж. Роулинг. Причем просто бестселлер Алексея однозначно не устраивал, кроме объема продаж, его волновали еще и литературные качества данной ВЕЩИ. Само собой, Алексей понимал — то, что он пишет сейчас, той самой ВЕЩЬЮ не станет никогда. Не тот стиль, слабые смысловые установки и множество досадных ляпов делали нынешнюю работу Алексея ровно настолько неудобочитаемой, чтобы ни один уважающий себя издатель не принял ее. К слову сказать, Алексей был лично знаком с несколькими совершенно не уважающими себя издателями, поэтому за будущее своей рукописи он нисколько не переживал. Внутренним оправданием, необходимым исключительно для собственного мнения, являлось то, что в данный момент Алексей расписывался, вырабатывал свой неповторимый стиль, крайне необходимый для начала работы над ВЕЩЬЮ. А на данный момент он работал над фантастической повестью…

* * *

Уйм Лай, Представительный Ург планеты Авилсему, предавался размышлениям. «Разговор с самим собой» — так называлось время, которое каждый ерл Авилсему уделял мыслям про этот мир и свое место в нем. А так как Уйм Лай все же был не совсем ерлом, и даже не просто Ургом, а Ургом Представительным, то это время затягивалось у него на десятки килобутиков. Сейчас Уйм Лай размышлял над авилоцентрической моделью мира, которая, как известно, была отвергнута еще десятки гигабутов назад. Согласно этой модели, центром Вселенной являлась их планета Авилсему, а остальные планеты Галактики возникли позднее, когда неведомому Автору пришлось начать детализировать мир, Авилсему окружающий. Уйм Лай был не религиозен, и мысль о существовании Автора казалась ему детской. Однако на планете Авилсему примерно треть ерлов верила в Автора, и, как Представительный Ург, Уйм Лай должен был обязательно обдумать эту идею…

* * *

Звонок в дверь оторвал Алексея от творческого процесса. Его мобильник вот уже третьи сутки лежал в выключенном состоянии, и поэтому неожиданный визит мог нанести любой из друзей-писателей, плюнувших на бесплодные попытки дозвониться до адресата. Алексею хотелось верить в то, что к нему нагрянули фанаты (а лучше фанатки) его творений, однако таковых (фанаток, а не творений) у Алексея пока не наблюдалось. Поэтому, тяжело вздохнув, Алексей оторвал свою пятую точку от стула и пошел открывать дверь…

* * *

Феномен красного смещения уже какой гигабут не давал покоя астрономам планеты Авилсему. Суть его заключалась в следующем. Спектр некоторых звезд, как правило самых удаленных от Авилсему, был непозволительно смещен в сторону красного цвета. С точки зрения современной космогонии астрономы Авилсему могли дать этому только одно истолкование — эти звезды удаляются от Авилсему со скоростью, сопоставимой со скоростью света. Впрочем, об этом знал каждый милиерл, а вот непротиворечивой космогонической концепции Вселенной, описывающей разбегание крупных фрагментов материи, ерлы создать не могли. Такая Вселенная просто развалилась бы под захлестнувшими ее гравитационно-волновыми силами. И хотя некоторые ерлы считали, что развал Вселенной — это именно то, что происходит в данный момент, большинство никак не могло с ними согласиться. Даже существование Автора выглядело правдоподобнее…

* * *

На лестничной клетке стоял молодой писатель Игорь с тремя бутылками пива. Встрече с Игорем Алексей обрадовался даже больше, чем вышеупомянутым бутылкам пива. Дело в том, что Игорь только вчера приехал со слета выдающихся писателей-фантастов, носившею звучное название «МассКон». И сейчас, судя по довольному выражению лица, спешил поделиться интересующей Алексея информацией.

— Привет, — Алексей впустил Игоря и широким жестом распахнул дверь, ведущую на кухню. — Проходи!

— Ага! — Игорь, не разуваясь, шагнул на кухню и, не обращая внимания на неодобрительный взгляд Алексея, грузно плюхнулся на видавшее виды кресло.

— Ну, как там на «МассКоне»?

— Мой рассказ занял пятое место на мастер-классе Курицына! — Игорь с торжествующим видом посмотрел на Алексея. — Его, наверное, опубликуют в авторском сборнике Курицына «Звездная лесть»! Курицын даже обещал, что после его правки он напишет, что этот рассказ был написан нами в соавторстве!

— Ни фига себе! — Алексей с завистью взглянул на Игоря. — И почему я на «МассКон» не поехал.

— Пишешь еще слабовато! — произнес Игорь.

Алексей хотел возразить, но сдержался. Возразить, по сути, было нечего.

— А еще Курицын подписал мне автограф, — продолжал заливаться Игорь.

— Покажи! — Алексей подозрительно покосился на товарища.

— Дома оставил, — не моргнув глазом, соврал Игорь.

— Брешешь, — коротко заявил Алексей. — И про соавторство брешешь. «Звездная лесть» — это не сборник рассказов, а роман-эпопея.

— Ну и что? — Игорь даже привстал. — Мой рассказ войдет в «Звездную лесть» как один из эпизодов. Пей лучше пиво и слушай, что тебе умные люди говорят…

* * *

Главной загадкой, характеризующей красное смещение, над разрешением которой во время «разговора с самим собой» бились лучшие умы Авилсему, был его дискретный характер. Время от времени красное смещение пропадало, словно Вселенная одумывалась, а летящие с околосветовой скоростью звезды замирали на своих местах. Так продолжалось порой десятки мегабутов, а потом красное смещение появлялось вновь. Причем глубина красного смещения, определяемая по традиционной версии скоростью удаления части звезд, в периоды его возобновления колебалась в незначительном диапазоне, что весьма легко можно было списать на погрешности измерительных приборов…

* * *

— На «МассКоне» я почерпнул для себя много нового, — Игорь нашел в лице Алексея благодарного слушателя и теперь заливался, как говорится, соловьем. — Например, ты знаешь, как пишут ведущие писатели свои нетленки?

— Как? — Алексей перевел взгляд с десятка пустых пивных бутылок на Игоря.

— Если утром голова легкая, то писатель пишет текст дальше. Если тяжелая — то редактирует начало романа.

— А смысл? Ведь в таком случае начало будет в десять раз лучше, чем конец!

— Вот именно! — Игорь торжествующе улыбнулся. — Читатель, когда открывает книжку, с чего он начинает? С конца? Нет, с начала! И хорошее начало — это шанс, что читатель дочитает эту вещь до конца.

— А это мысль! — Алексей сделал для себя заметку, что неплохо бы в таком режиме поработать и над своей ВЕЩЬЮ. А опробовать этот метод можно на повести, которую Алексей писал сейчас…

* * *

— Представьте себе, уважаемые ерлы, что есть некоторое энергоинформационное поле, эфир, в котором и находятся все материальные и нематериальные объекты нашей Вселенной, — Уйм Лай, Представительный Ург планеты Авилсему, выступал перед конзесисом Ургов. — И вот этот эфир не статичен, а подвержен самопроизвольному расширению, но только в строго определенные промежутки времени, которые определяются общими законами природы. Эти законы нами еще не исследованы, но тут напрашивается некоторая корреляция с периодом полураспада радиоактивных элементов. Мы не знаем, когда произойдет распад определенного атома, но можем, вооружившись статистикой, с уверенностью предположить, когда распадутся 50 % произвольно взятых атомов этого вещества. Мы не знаем, что вызывает радиоактивный распад конкретного атома урана, точно так же мы не знаем, что вызывает расширение эфира — вполне возможно одни и те же процессы. Соответственно Авилсему находится в состоянии покоя, звезды, у которых зафиксировано красное смещение, находятся в состоянии покоя, но в то же время мы удаляемся друг от друга с околосветовой скоростью именно за счет расширения эфира…

* * *

— А еще на «МассКоне» зашел разговор о кванте текстовой информации. Как ты думаешь, какова минимальная единица текстовой информации? — Пустые пивные бутылки стояли вперемешку с пустыми же бутылками из-под водки, а взгляд Игоря потерял былую ясность.

— Однозначно фонема! Говорю тебе это как лингвист-самоучка.

— Это в речи. А в написанной информации? — Игорь испытующе посмотрел на Алексея.

— Буква, наверное?

— Вот именно! — Игорь с сожалением посмотрел на пустой стакан. — Буква — это наш основной инструмент. Из букв мы слагаем свои нетленки. Дробную часть буквы придумать просто нельзя. Поэтому самый талантливый рассказ есть не что иное, как просто комбинация букв. А буквы писать мы умеем…

* * *

— …а что, если дискретным расширением эфира управляет непосредственно Автор? Как вам такая идея, уважаемый Уйм Лай?

Вопросы из зала начинали Уйм Лая утомлять. Прокашлявшись, он ответил:

— Существование так называемого Автора ничем не доказано. И хотя ничем не доказано его отсутствие, согласно «виброножу Окра Камма» из двух версий следует принимать более простую. Поэтому я готов принять постулат, что Автора не существует, а расширение эфира объясняется природными причинами…

* * *

— Хочешь посмотреть, как я работаю? — Алексей уселся за компьютер и открыл текст на первой странице. — Вот сейчас у меня голова тяжелая, а поэтому я буду править текст.

С этими словами Алексей выделил значительный эпизод текста и нажал клавишу Delete.

— Слушай, а у меня вдруг возникла такая мысль. — Игорь тяжело вздохнул. Содержимое его желудка так и просилось наружу. — А что, если буква не является квантом текстовой информации? Представь себе, что существуют более мелкие ее части. А буква — это как целый мир, состоящий из более мелких частиц. Быть может, на ней есть жизнь, и даже разумная…

* * *

Звезда, вокруг которой вращалась Авилсему, внезапно исчезла из обозримой Вселенной. В тот же миг исчезла и сама Авилсему, и все ее жители. Последней мыслью Уйм Лая, перед тем как он перестал существовать, было: «А все-таки Автор существует!»

Тула, Россия

ТЕОРИЯ МИРА

Михаил Бобров

Рассуждение об оценке произведений искусства, придумывании новых миров и том, что может сказать читателю автор

Прежде всего хотелось бы предупредить читателя: в статье наверняка отыщутся мысли, которые покажутся излишне агрессивными, а их автор — чрезмерно самонадеянным. Пожалуйста, не спешите с опровержениями хотя бы до тех пор, пока не прочтете текст до конца.

Скажу сразу, что предпочитаю находить некие общие правила, а не составлять длинные списки частных случаев. Для меня более информативно выражение: «Пишите так, чтобы ваш текст легко произносился вслух», чем: «Не используйте имя „Проктотратор” и слово „катодолюминисценция”».

Действующие лица истории, которую я собираюсь представить на ваш суд, — автор, читатель и произведение. Автор выступает источником, читатель — принимающей стороной, а произведение, таким образом, является сообщением (или посланием) от первого ко второму. С этой точки зрения нет разницы между литературой, кинематографом, театром, музыкой, компьютерными и ролевыми играми, обучением. Писатели всех жанров, режиссеры-постановщики фильмов и пьес, композиторы, разработчики игр, мастера (организаторы) ролевых игр, учителя — все они начинают с определения того, что же они хотят сказать своему читателю (зрителю, слушателю, игроку, участнику, ученику). Далее, для простоты, автора, режиссера, композитора я буду называть всегда автором. Читателя, зрителя или слушателя — всегда читателем. Текст, фильм, содержание урока — произведением или сообщением, независимо от того, идет речь о литературе, музыке, кино, театре, играх или обучении.

Еще два понятия, без которых я никак не могу обойтись, — форма и содержание. Понятия эти настолько общие и так часто используются, что каждый видит за ними что-то свое. В данном тексте я понимаю под содержанием — суть и смысл, то, что автор хочет передать читателю. Форма — это жанр, язык, приемы и уловки, всякие разные способы — то, как действует автор, чтобы донести до читателя это содержание.

Из определения формы и содержания следуют чрезвычайно каверзные выводы.

Во-первых, содержание произведения важнее его формы.

Во-вторых, оценок за каждое произведение должно быть две. Отдельно за форму, отдельно за содержание. Сегодня на известных мне конкурсах («Грелка», КЛФ, другие сетевые конкурсы) оценивается только форма произведения. Споры идут вокруг неправильного употребления слов, невнятного стиля, безграмотности, неумения строить фразу и так далее. Не будем говорить, хорошо это или плохо, просто запомним на будущее.

Шестым героем нашей пьесы выступит энергия произведения. Определить понятие энергии сложно. Каждому известно, что пылкие призывы и пламенные обращения иногда действуют намного слабее спокойного предложения или беззаботной болтовни.

В данном размышлении под энергией произведения понимается его способность изменить внутреннее состояние читателя. Чем больше зацепок, вопросов, поводов к размышлению или изменению точки зрения читателю предложено, тем большей энергией обладает произведение.

Конечно же, в разные периоды жизни читателю интересны разные вещи.

Внутренний ритм человека, ищущего свое место, продиктован необходимостью испробовать побольше разного, чтобы выбрать. Внутренний ритм человека, который нашел искомое (или думает, что нашел), строится вокруг необходимости сохранять свои достижения. В мрачном настроении лучше воспринимается красота темная и грозная; в хорошем — мягкая и лиричная. И так далее и тому подобное. Чтобы читатель оценил произведение высоко, заманчивых предложений недостаточно — необходимо найти ту условную длину волны, на которой он готов принимать послание автора. Иначе резонанс не достигается. Наверное, каждый может вспомнить примеры из собственной жизни, когда хороший, интересный текст или фильм забывается назавтра — а всего один точный вопрос или корявое четверостишие неожиданно меняет отношение к большому куску жизни.

Однако вопрос резонанса напрямую зависит от содержания произведения. Точнее, от того, говорит ли автор о вещах для читателя интересных либо же нет. Кроме того, автор не может управлять читателем напрямую. Поэтому для нашего случая мы будем считать, что читатель настроен к произведению ровно или слегка доброжелательно — таким образом, итог будет зависеть целиком от послания. Какое произведение сильнее меняет читателя в этих условиях, такое и будет считаться более энергетичнее.

Представив действующих лиц, перейдем непосредственно к размышлению. Вторую часть его мы начинаем с уже заданных позиций: произведение есть послание от автора к читателю. У каждого произведения есть два свойства, которые никак невозможно выразить друг через друга: форма и содержание. Содержание важнее формы. Форма и содержание должны рассматриваться по отдельности.[9] Каждое произведение несет в себе некоторое количество энергии, направляемой автором на изменение читателя, — в том случае, если вид предложенной энергии читателю подходит.

А теперь вопрос: при чем тут создание миров? Например, автор что-то там наваял, послание достигло внимания читателя; тот воспринял сообщение и как-то отреагировал — или отклонил посылку, сочтя ее бессмысленной. Причем же здесь мир? Да еще и создание мира?

Что ж, рассмотрим проблему с точки зрения автора. Автор должен чем-то заинтересовать читателя, чтобы тот:

а) не отбросил его сообщение, как пришедшее не по адресу или не вовремя или вообще как случайный шум в канале связи;

б) понял то, что автор хочет сказать;

в) заинтересовался тем, что сумел понять.

Все критерии оценки произведений (напоминаю — не только текстов, но и фильмов, пьес, музыки, компьютерных и ролевых игр и прочего), которыми я пользуюсь, вырастают из этих трех требований.

Чтобы читатель не отбросил сообщение, как пришедшее не по адресу или не вовремя или вообще как случайный шум в канале связи, — произведение должно иметь соответствующий теме заголовок.

Оригинальность заголовка, броскость или яркость его по сравнению с точностью есть понятия второстепенные. Назначить заголовок произведению, дать название придуманной планете или взять себе псевдоним (сценическое, игровое имя) — явления одного порядка. Люди редко запоминают сам заголовок — ведь как порой приятели рассказывают о прочитанном: «Ну, там это… Она его любила, он ее бросил..» — «А как книга-то называется?» — «Да это… Блин, да как же ее? А! «Властелин Колец»!!! Или нет?.. Не помню…» Зато читатели глубоко и крепко помнят разочарование, если упаковка не соответствует содержимому. При этом особенную ярость вызывает намеренный обман в заголовке. Лучшей иллюстрацией будет ваше собственное отношение к спамовым письмам. Добавлю два примера из рекламной отрасли: «Упаковка — безмолвный продавец», «Рекламируемый товар обязательно должен быть в продаже по указанной в рекламном объявлении цене» (из Закона о рекламе).

На этом с заголовком покончим. Предположим, что он точный и спокойный, не отпугнет и не разочарует читателя.

Теперь читатель должен понять то, что автор хочет сказать. Для этого последний обязан, прежде всего, знать язык, на котором читатель его поймет. Строгое совпадение с родным языком читателя здесь вовсе не обязательно. В рамках любого национального языка есть масса жаргонов, специфических профессиональных сленгов — врачей, летчиков, военных — и так далее. Романы с описанием каких-либо профессий, использующие эти подъязыки, идут тоже на ура. Хотя большинство людей ведь не разбираются в тонкостях диспетчеризации авиалайнеров, управления отелем или автомобильного бизнеса. (Примеры: «Аэропорт», «Отель», «Колеса» Артура Хейли — написано по-английски, неплохо идет по-русски. «Аквариум», «Освободитель» СувороваРезуна — написано по-русски, идет на всех языках.) Автор вполне может ввести и собственный язык, объяснив его в самом начале произведения, — это будет и понятно и интересно.

Однако, заговорив о языке, мы вплотную подобрались к следующей проблеме — самой важной проблеме любого произведения, нашего повествования и искусства вообще.

Автор должен знать, что же именно он хочет сказать.

Иначе его не поймут, и никакая форма не спасет.

Это — фундаментальная проблема искусства.

Нечего сказать — молчи, не засоряй эфир спамом.

Сомневаешься, может, кто-то уже сказал? Читай больше. Корона не спадет.

Если же автору действительно есть что сказать, если суть и смысл рвутся со строк и если содержание важно для читателя — то формы читатель все равно не заметит и обсуждать не будет. Это — идеал, лучшее произведение из возможных. Самое забавное, что написать его совсем несложно. Нужно всего лишь угадать, что в данный момент читателю нужнее всего — и дать ему именно это, а не иное. Правда, для такой догадки нужно настолько хорошо знать людей, которым адресуется произведение, что в реальности точные попадания нетрудно пересчитать по пальцам. Список точных попаданий у каждого человека свой.

Иногда нужно большее мужество, твердость и ум, чтобы вовремя заткнуться или вообще не начинать писать мегабайтную «апупею» (эпопею то есть) — чем для того, чтобы наваять кучу килобайт, после восприятия которых читатель будет сожалеть о затраченном времени. Вот мой самый страшный критерий для оценки многотомных трудов: «А зачем все это написано? Что автор хотел здесь сказать такого, чего нельзя было уложить в одно предложение?»

Задайте себе эти вопросы, и редактору не придется сокращать ваши труды!

Вот только ответ отыскать крайне трудно. Кто-то находит в литературе только двадцать два стандартных сюжета; кто-то — семь; Хорхе Луис Борхес, как известно, нашел и того меньше — всего четыре. Что же можно сказать читателю, если все эти сюжеты уже столько раз обыграны?

Один из способов решения данной проблемы — перенос старого сюжета в новый мир. «Старая сказка на новый лад». Убиваются два зайца: читатель понимает, о чем идет речь, ибо сюжет остается знакомым; и читатель заинтересован узнаванием нового мира достаточно, чтобы добраться до конца произведения. А в качестве нового годится любой мир, которого человек не знал до сих пор. Древний Египет? Средневековый Париж? Самодельный мир? А в чем разница между первым, вторым и третьим?

Нет никакой разницы.

С точки зрения читателя, хроники вымышленной страны Нарнии ничем не отличаются от Лицевого Летописного Свода. Фэнтезийный роман — историческая хроника вымышленного мира. Если же мы вспомним, что история планеты Земля тоже в значительной степени построена умозрительно, на предположениях, умолчаниях, соглашениях и догадках по обломкам раскопанных вещей, обрывкам летописей (кстати, кто гарантирует, что дошедшие до нас тексты не фальсифицированы?) — то мы не найдем совершенно никакой разницы между историей мира вымышленного и реального. Ведь сцена для исторического романа иного матерого классика зачастую точно так же вымышлена, как окружающая среда киберпанковских новелл.

Ну хорошо, мы доказали, что вымышленный мир использовать в литературе можно. Остаются сущие пустяки: этот самый мир надо вымыслить.

Создать.

Создать новую форму намного проще, чем новую суть. Отсюда — главное различие между всеми вновь создаваемыми мирами.

Миры, которые создаются только для иллюстрации какой-либо идеи, исключительно для антуража, — миры-формочки. Замените эльфов на гвельфов, орков на гибеллинов, икс на игрек — если при этом интрига не изменится, то зачем вообще описывать мир подробно? На интриге и должен сосредоточиться автор!

Миры, строение которых напрямую влияет на сюжет и действие, вносят новые смыслы в произведение. Здесь, кстати, возможен могучий и страшный эффект, хорошо проявленный, например, в романе «Королева Зимы». Сначала автор разворачивает сложный, внутренне непротиворечивый интересный мир, обдумывание и исследование которого героями драмы само по себе могло создать новый сюжет, — а потом сводит нить повествования к орнаменту из банальных любовных треугольников! Дикарь нашел на дороге слиток стали, повертел и отбросил: не кремень, на копье не годится! В противовес подобному я могу назвать мир будущего, который напрямую влияет на сознание героев, заставляя их совершать поступки, которые абсолютно невозможны в нашей реальности. Это — серия Ивана Ефремова: «Час быка», «Туманность Андромеды», «Глаз Змеи».

Я ценю фантастов именно за способность создавать новые смыслы, а не новые формы. Тем не менее формотворчество в моем понимании тоже имеет право на существование: ведь и бронзу надо во что-то наливать, прежде чем она станет скульптурой.

Поэтому рассмотрим свойства, равно обязательные как для антуражных миров-формочек, так и для миров-сюжетов. Наличие этих свойств еще не гарантирует ни читательского внимания к миру, ни успеха произведения. Но отсутствие их гарантирует провал.

Прежде всего, мир должен быть внутренне непротиворечив. Для большинства из нас — существ биологического вида Homo sapiens — непротиворечивость означает, что в предложенном мире мы можем пользоваться хотя бы своей — человеческой — логикой. Знания и умения нашего мира, конечно же, совершенно не обязательно будут иметь смысл в мире вымышленном. Возможно, что новые условия мира создают и новую логику. Как говорит Пес Роботу в романе К. Саймака «Город»: «Для вас дважды два — всегда четыре. Для нас — не всегда». Чтобы серьезные сдвиги в логике нового мира не мешали, и существует второе требование.

А именно — мир должен иметь хотя бы что-нибудь общее с человеком. Это — фундаментальный закон искусства. Если некому сопереживать, произведение не затрагивает читателя. Чтобы читатель мог сочувствовать главному герою, он должен представить себя на месте героя. А для этого читатель и главный герой должны иметь хоть что-нибудь общее!

Третье требование устанавливает баланс между сложностью и понятностью вновь создаваемого мира. Поскольку всякий мир есть система, а любая система состоит из объектов и связей-отношений между ними, постольку миры можно успешно строить по правилам проектирования вычислительных систем и программ. Далее я перечислю свойства, которые требуются от хороших программ, вставляя слово «мир» там, где в оригинале было «операционная система» или «программа», — но больше не изменю ни слова.

Свойство универсальности. Небольшой набор базовых принципов должен быть применим ко всем объектам мира. Очень важно, чтобы и герой повествования не являлся исключением, иначе какой смысл беспокоиться о герое, если опасности мира ему не страшны?

Свойство полноты. Абсолютно все законы и правила мира должны выводиться только из базовых принципов. Это свойство критически важно для умного детектива, где почти обязательно, чтобы читатель знал все улики с момента их возникновения наравне с героем. Конечно, выкладывать козыри автор может в любом порядке; если читатель не соревнуется с героем в скорости познания мира, то все базовые принципы сразу можно и не объяснять. Тем не менее грубое пренебрежение полнотой вызывает эффект «рояля в кустах»: читатель пытается найти разгадку, исходя из своих знаний о мире, — а автор неожиданно вводит новую переменную или закон, да еще и объявляет, что все это действовало с самого начала. «На кой хрен тогда я старался найти решение!» — злится читатель и огорченно откладывает книгу или выключает проигрыватель. Свойством полноты намеренно пренебрегают карточные шулера: сначала раздают карты, некоторое время играют, а потом постепенно или вдруг объявляют, что правила-то на самом деле другие, не те, по которым ты соглашался играть. «А за это, батенька, канделябром!» (из анекдота).

Свойство познаваемости мира. Если выполнены требования универсальности и полноты, то знание базовых принципов обеспечивает знание способов обращения с конкретными объектами, при этом количество объектов может быть сколь угодно большим.

Пример: в некоторых сериалах японских анимэ принято изображать злодеев беловолосыми, секс-символы — с черными и золотыми волосами, а зеленые волосы чаще всего обозначают, что данный персонаж или герой до конца повествования не примет ни той, ни другой стороны, оставаясь за скобками. Эти базовые принципы знает зритель, но не обязательно знает герой мультфильма — что позволяет зрителю чувствовать себя в некоторых ситуациях умнее героя и в конечном итоге обеспечивает произведению успех: ведь каждому приятно почувствовать свое превосходство, хоть маленькое, хоть неосознанно!

Свойство минимальной достаточности, оно же «Бритва Оккама». Базовых принципов, исходных точек в произведении должно быть как можно меньше. Как бы ни было велико такое произведение, в любом его месте читатель помнит, где он и кто он относительно эталонов этого вымышленного мира.

Если же автор желает вызвать в читателе неуверенность, то нарочно отказывается от ясности: перегружает текст деталями и вводит чрезвычайное количество правил, которые нужно помнить. Случается, утомленный подробностями читатель вообще отказывается обращать внимание на тщательно выстроенную автором систему.

Свойство нелинейности. Любой цели в мире можно достичь более чем одним способом. В линейном мире читатель с самого начала видит, что у героя нет никакой иной возможности продвижения, кроме единственной, да и та предсказуема от доски до доски. После этого, естественно, глупо выглядят описания душевных терзаний героя: что ж он, вовсе тупой? Не понимает того, что читателю ясно с первых слов? И какой смысл читать такое произведение (играть в такую игру), если сразу понятно, куда все придет в конце? Если интриги нет?

Итак, суммируем требования к содержанию хорошего произведения.

• Автор должен четко представлять себе, кому и что он хочет сказать своим произведением. Это — ключевое требование. Не учитывая его, бессмысленно начинать любое дело вообще, не только в искусстве.

• Название произведения должно соответствовать содержанию.

• Автор должен выражаться если не на родном языке читателя, так хотя бы на языке, понятном читателю.

• Мир, в котором разворачивается сюжет произведения, независимо от того, вымышленный он или реальный, должен быть непротиворечивым внутренне. Законы этого мира должны действовать на героя в той же степени, как на прочих персонажей.

• Автор должен знать пределы допустимого для героя и не выпускать его за рамки чересчур часто и без необходимости. Подвиг — это всегда на пределе сил и никогда от скуки или играючи. Славят героя не за силу, а за решимость поступить по-своему, сразиться с обстоятельствами, причем именно тогда, когда неизвестен результат. Когда результат ясен заранее, героизм не нужен, нужно по инструкции действовать!

• Все действующие лица произведения — как живые, так и антураж — должны иметь хоть что-нибудь общее с читателем, вниманию которого адресуется произведение. Проблемы, решаемые героями произведения, должны быть, как минимум, читателю понятны, а лучше — соответствовать проблемам читателя или вообще точно совпадать с ними.

Теперь перейдем ко второму основному понятию. Поговорим о форме произведения. Трепетное отношение к содержанию заставляет порой про форму забывать вовсе. Однако в гармоничном произведении все голоса звучат в свой срок и с нужной громкостью, и поэтому форма весит очень много.

Известно выражение: «Архитектура — застывшая музыка». Хотя профессиональные архитекторы его не слишком-то любят, нам оно пригодится. Мы перефразируем его так: «Форма — овеществленная энергия текста». Вспомним наше определение энергии: способность текста изменять внутреннее состояние читателя. Форма текста определяется прежде всего количеством зацепок, вопросов и загадок, которые автору нужно запаковать в произведение для достижения задуманного эффекта. Отсюда первое требование к форме (такое же тяжелое в исполнении, как первое требование к содержанию): объем произведения должен соответствовать количеству заложенных смыслов. В романе высказывается или используется для антуража намного более важный, всеобъемлющий, универсальный принцип, чем в рассказе или повести. Различный объем лишь следствие разного количества энергии, протекающей через произведение.

Если абзац текста не несет информации, не заставляет думать, не успокаивает душу — или, напротив, не приготовляет читателя к трубному гласу драматического финала, — то зачем нужен этот абзац? И опять же, если автор поднимает важную тему, имеющую обширные связи с другими сторонами жизни, а также глубокие корни в душевных глубинах да при этом еще пытается затолкать ее в рассказ — тоже создается впечатление неправильности, недосказанности, оборванности на самом интересном месте. Лично я предпочитаю сверхплотные по количеству идей и смыслов рассказы тощим километровым романам. Но и пустая похлебка имеет право на существование. Если человека тотчас после длительной голодовки накормить плотно и жирно, заворот кишок гарантирован.

Известный эффект «Хорошее начало — плохое продолжение» имеет именно энергетическую природу. Создав насыщенный, интересный рассказ, где описан краешек нового мира, автор производит великолепное впечатление на читателей. Вдохновясь их реакцией, автор приступает к написанию романа — а роман неожиданно разочаровывает долго ожидавшую аудиторию. Проблема именно в неправильном распределении энергии. Если автор набрал смыслов и зацепок на рассказ или 10-минутный мультфильм, это еще не значит, что исходную интригу или удачно сделанный мир-формочку можно будет потом развернуть в роман или сериал. Может быть, стоит ограничиться новым рассказом или повестью. А затем набирать цепочку взаимосвязанных новелл, которую уже и пытаться перешить в роман — как сделал К. Саймак со своим циклом «Город». Но тут чаще всего срабатывает желание поскорее издаться. Критики взирают благосклонно; благодарные читатели виснут на шее и кричат в уши: «Про-дол-жай! Про-дол-жай!»; очень хочется выпустить комбайны на поле славы и наконец-то накосить денег… Тут рука мастера вздрагивает, заготовка летит в брак. Дитя Шайтана — Торопыжка — ехидно потирает ладони.

Рассмотрим синхронизацию времени произведения и реального мира. Сюжеты лучших произведений исчерпываются примерно за то же время, за которое человек реально может их воспринять. Действие рассказа коротко, герой проживает почти одинаковый с читателем отрезок времени.

Вы спросите, как же тогда быть с романом, события которого происходят год или больше? Я отвечу: Александр Дюма писал «Трех мушкетеров» кусками на газетную статью величиной, поскольку будущий шедевр печатался в литературном разделе одной из тогдашних газет. Действие почти каждого кусочка в романе происходит примерно за те же самые полчаса, за которые читается сцена, — проверьте. Конечно, не всякий сюжет можно разбить на хорошо синхронизируемые куски. Но хотя бы один удачно пойманный резонанс обеспечит читателя интересом к произведению, а ведь это и есть конечная цель автора. Да и читать «нарезной» роман можно мелкими глотками, не боясь потерять нить повествования из-за прерываний.

Согласование времени — сильный прием. Известно, что Умберто Эко в романе «Имя розы» написал любовную сцену в том же ритме и с той же скоростью, с которой она происходит на самом деле. Лучшие ролевые игры не вводят условных «игровых циклов», избегая таким образом большого числа натяжек и проблем на их основе. Кино и театр, напротив, изначально работают в реальном времени и вынуждены использовать специальные средства для того, чтобы нарушить синхронизацию, сжать большой временной промежуток и вместить его в ограниченное время действия фильма или пьесы.

Скажем в завершение этой темы, что плохое произведение даже синхронизация не спасет. Но среднее еще можно вытянуть до хорошего — за счет хотя бы одной удачной подстройки к ритму читателя.

Рассмотрим еще одно не менее важное свойство качественной формы. Высший принцип искусства каллиграфии, набора и печатания — удобочитаемость. Завитки на буквах не должны мешать пониманию. Точно так же от формы требуется — донести до читателя авторский замысел. «Прежде чем начать писать, научись же порядочно мыслить», — сказал, кажется, Сенека. Если мысли автора путаются, это мгновенно и ярко отражается на повествовании. Нарушается композиция текста. Становится непонятным, что из чего следует; разрушается мотивация героев. В конечном итоге даже великолепная идея оказывается похоронена под грудой вставленных анекдотов («ну, типа так прикольно будет»), вычурных фраз, иных финтифлюшек. Проверить удобочитаемость текста очень просто: если фразы легко читаются вслух, но при этом не нагоняют сон — все замечательно. Если нет — ищите грабли.

К счастью, сейчас большинство авторов владеют компьютерами. Перестановка больших кусков информации не является ни сверхсложным, ни утомительным делом. Можно двигать туда-сюда не только слова в предложении, а целые главы и кадры, пока композиция не выразит авторского замысла с нужной точностью. Для выверки композиции хорошо почаще проговаривать в полный голос — именно в полный голос, а не глазами или пробормотать в нос — весь сюжет. Если внятного пересказа не получается, что-то тут не так.

Наконец, последнее требование к форме исходит совсем не от читателя. Читатель воспринимает энергетический посыл автора. Но сам автор прежде всего должен этот посыл отправить! Следовательно, каждое произведение должно быть по силам автору. Чтобы создать хорошо насыщенный энергией текст (фильм и т. п.), автор, как минимум, должен этой энергией обладать сам. А откуда ее брать? Хорошо, если у автора богатый жизненный опыт, если он участвовал в событиях, о которых интересно читать. А если нет? Вот и появляются повторяющиеся произведения — с одними и теми же шутками, мелькавшими в Сети байками (про наган Папанина — у Лазарчука в романе «Иное небо» и еще где-то). С другой стороны, умело встроенные в произведение факты или описания, уместное цитирование — словом, заимствование энергии из хороших образцов — только улучшает текст.

Где же грань между откровенным воровством чужих идей и чистой мемуаристикой, построенной лишь на том, что автор пережил лично? Процитирую «Мессия очищает диск» Г. Л. Олди: «Если ты согласен с чужой мудростью, это — твоя мудрость; если не согласен — для тебя она не будет мудростью вовсе». Кроме того, можно применить правило сети ФИДО. За излишнее цитирование абонент просто отключается от сети.

Подведем итог: цитировать уместно лишь там, где автор не скажет лучше. Например, герои произведений ведь тоже могут читать знаменитые книги и брать оттуда личные девизы или руководства к действию. Автор может не знать тонкостей какого-то дела, но нуждаться в персонаже — виртуозе непонятного автору ремесла. В подобных случаях лучше честно переписать кусок из справочника (попросить товарища нарисовать медведей, как сделал Шишкин для своей картины «Утро в сосновом лесу» — и ничего, в Третьяковку взяли), чем высасывать описание из пальца. Но выражать собственную главную мысль, ключевую идею чужими словами недопустимо — зачем тогда писать вообще? Уж лучше почитать первоисточник, оригинал, чем плодить его перепевы.

Отметим еще одну сторону проблемы. Некоторые тексты отчетливо неравномерны по качеству. Пока автор описывает то, что он умеет и хорошо знает (например, альпинизм), — все великолепно, замечательно и приятно. Энергия бьет изо всех щелей. Но едва автор ударяется в область, которую считает нужным показать, а как это сделать, не представляет (в том романе под раздачу угодила Шамбала) — текст скисает и сдыхает на глазах. Куда-то пропадают точные слова, построение фраз делается путанным, автор обретает внезапное косноязычие.

В конце концов, если и впрямь высшие силы ниспослали тебе свою благодать, неужели бы они не озаботились вручить средства для ее распространения? Например, вдохновение и литературный (художественный) талант? Если же Бог не дал тебе мегафона, то, может быть, и прозрение твое не того свойства, о котором стоит кричать на площади? Положительный пример — картины Рериха, книги Подводного. Отрицательный — книги Норбекова.

Выводы наши по форме произведений будут следующими.

• Форма не должна мешать воспринимать суть.

• Форма произведения должна обеспечивать непрерывный поток энергии к читателю.

Вид энергии при этом не так важен. Перумова читают на ура. Хотите, подобно ему, построить энергетику романа на поглаживании подростков по шерстке комплексов? Воля ваша, но помните, что на некоторых людей даже эротический массаж нагоняет всего лишь зевоту.

• Наконец, форма произведения должна быть такой, чтобы у автора достало сил наполнить ее содержимым.

Поздравим друг друга: мы одолели целых две части. В итоге мы обрели набор критериев для оценки формы и содержания произведений. Набор достаточно универсальный: можно судить и книги, и фильмы, и пьесы, и картины, и компьютерные игры, и так далее, и тому подобное. Айда точить сверкающую шашку и заполнять таблицы?

Японские мастера икебаны используют пятьдесят одно правило составления букета. Пятьдесят из них регламентируют наклон веток, используемые ножницы, применяемую посуду, лучшее время для срезания зелени и так далее и тому подобное. Пятьдесят первое правило звучит так: «Ум и сердце художника не должны быть скованы предыдущими правилами».

Но если верить не правилам, то чему же?

Вспомним, чем произведение может зацепить:

а) содержанием;

б) формой, даже когда содержание известно заранее. Например, предложен вариант стандартного сюжета — но интересно посмотреть, как справился данный конкретный автор;

в) резонансом с мыслями читателя.

С содержанием все кажется ясным. Класс А — высший класс. Если есть содержание — да еще новое, да еще интересное — форму вряд ли запомнят. Красивой женщине идет любая одежда. К обсуждению содержания мы еще вернемся, а пока поговорим о текстах, смысла в которых мы не находим: либо его там нет вовсе, либо автор очень уж хорошо его спрятал. Это — классы Б и В.

Именно сюда относятся феномены массовой культуры: голливудские фильмы и сентиментальные романы. Несмотря на критику, фильмы будут смотреть, а сентиментальные романы читать. Голливуд — мастер форм. Даже при абсолютной пустоте сюжета мир-формочка, созданный исключительно для антуража, в Голливуде делается с таким профессионализмом, что становится интересным сам по себе. Отсюда — замечания некоторых людей, что-де: «Ролик о том, как снимался „Властелин Колец”, интереснее самого фильма».

Сентиментальные романы я намеренно не назвал женскими. Мужчины тоже испытывают чувства. Только другие. Большинство «бандитских» романов, построенных на излишнем смаковании чувств победы, смелости, ярости, — тот же примитивный уровень, что и бесконечная слезогонка «Санта-Барбары». В конце-то концов, кому не хватает слез в жизни — пусть проплачется. Кому не хватает бычьего рева — пусть прокричится.

Приведу здесь еще одно рассуждение по мотивам китайских стратагем. Слово «тактика» заменяю на «форма», слово «стратегия» — на «суть» или «содержание».

1. Если форма хороша, а содержание плохо, отдельные страницы будут читаться, но произведение будет забыто вскоре после прочтения.

Пусть автор печатает подобное за свой счет: быстрее научится задавать главный вопрос. («Ну и зачем я потратил столько денег на публикацию? Оно мне надо? Оно вообще кому-нибудь надо?»)

К сожалению, помимо графоманства, в данную категорию попадают шедевры другого мира, которые в нашем — непонятны по содержанию. О подобном честные рецензенты говорят: «Неплохо, но не мое. Неактуально, несвоевременно, неуместно». Нечестные же изобретают всяческие придирки к добротно проработанному произведению. Пример: Лев Толстой, «Анна Каренина». Мучился автор, слова подбирал — а теперь это все мимо кассы, и не потому, что плохое. Просто мир изменился: другие законы, другие понятия, другой язык их описывает, другие смыслы стоят за теми же самыми словами.

2. Если форма плоха, а содержание хорошо, произведение будет читаться с трудом, но запомнится надолго и может даже оставить след в душе.

Такое следует издавать в любом случае. Форма — дело наживное, форме можно научиться. На худой конец попросить знакомого, пусть медведей дорисует. И печатать. Пусть автор получит по рогам от критиков и читателей, пусть хлебнет обратной связи. Быстрее вверх пойдет.

3. Если форма плоха и содержание плохо, произведение даже не будет дочитано до конца.

4. Если хороши форма и содержание, произведение изменит жизнь читающего.

А теперь главное. Бонус-трек, о котором я намеренно не упоминал в начале рассуждения. Приз добравшимся до конца.

Даже если в тексте содержание есть — этого недостаточно, чтобы произведение стало шедевром.

Наличие содержания — только повод оценить наконец это самое содержание. Тут мы выходим напрямую на жизненные установки автора и читателя, на их соответствие или несоответствие; на готовность автора и читателя отстаивать свои взгляды. Как уже не раз говорилось, при большом различии жизненных позиций читателя и автора — ни понимания, ни резонанса достигнуто не будет. Даже если автор четко и ясно представляет, что он хочет сказать; даже если автор в деталях проработал композицию, если он отыскал точные слова, меткие фразы, говорит на простом и понятном читателю языке…

Кстати, а о чем он, собственно, говорит?

Вот обойма как будто бы топовых романов: Лукьяненко с «Дозорами»; Кирилл Еськов и его «Последний кольценосец»; Лазарчук с трилогией «Все, способные держать оружие»; Успенский и тот же Лазарчук с «Посмотри в глаза чудовищ»… Следом за ними тонкой струйкой Ниэнна с «Черной Книгой Арды», а уж затем плотные тучи, ровные квадраты легионов: «Алмазный меч, деревянный меч» и некромансерская сага Перумова; всевозможные Галактические Патрули, Императоры и прочая, прочая, прочая… Когорты крепких, хорошо проработанных героев. Остроумные диалоги. Занятные многоходовые интриги. Живописные картины мира. Захватывающие дух боевые сцены. Великолепно! Восхитительно!

И все это утверждает сравнительно небольшой набор базовых принципов:

«Знание подобно консерве в банке; банку надлежит вскрыть, а рыбку — съесть».

«Сила решает все».

«Нет Тьмы и Света, есть только равновесие двух Сил, ни одна из которых не лучше другой».

«Да и Свет на самом деле вовсе не Свет, а так, фигня какая-то…»

Страшно становится, когда умный и тонкий автор, владеющий слогом, имеющий под рукой бездну нужной информации, чтобы сделать мир подробным, почти реальным — со старанием, апломбом классика, небрежным изяществом столичного мастера, — доказывает пустоту и отстаивает тьму и смерть.

Я пока что на другом берегу Стикса. У Лукьяненко я еще помню «Рыцарей Сорока Островов». У Лазарчука — «Опоздавших к лету». Я приветствую и поддерживаю тексты жизнеутверждающие, миры, в которых хочется жить, а не смаковать смерть — пусть даже самую разгеройскую.

Причина засилья «слезогонки» проста: вниз под горку тележка катится сама. Тем легче большинству авторов, что сами они не испытывали и половины того, через что проводят героев. А потому с легкой душой ломают и калечат свои воплощения — в основном лишь для того, чтобы придать главгерою священное право «пытать палачей и предавать предателей» (цитата из «Трудно быть богом», А&Б.С.) — да и малость попаразитировать на инстинктах сострадания и взаимопомощи.

Гораздо труднее, а потому и намного нужнее — помогать человеку побеждать. Особенно — в наших условиях. В истории планеты Земля неизвестен бог выживания и прозябания, но много богов победы. Так почему же мы кланяемся унынию, воспеваем поражение, лелеем свои огорчения? Что, интересно, мы хотим из всего этого вырастить?

Вот и все, что я могу сказать о своем отношении к литературе и к созданию вымышленных миров в искусстве вообще. Благодарю всех, у кого хватило терпения дочитать до конца. И еще раз напоминаю: все вышесказанное является не более чем моим личным мнением.

Если же вы примените изложенные мной принципы и увидите их несоответствие вашим — что ж, «ум и сердце художника не должны быть скованы предыдущими пятьюдесятью правилами».

Удачи вам.

КоТ.

Гомель, Беларусь

Вика Соева

Новый Заратустра, или о проходящих мимо

Однажды Заратустра возвращался окольным путем в свои горы и в свою пещеру. И вот неожиданно подошел он к вратам большого города, чье сверкание, великолепие, благоухание садов и шум бойкого торжища привлекли Заратустру, ибо устал он и желал отдохнуть. Но тут бросился ему навстречу бесноватый шут, узнавший Заратустру, и, брызгая пеной и слюной, воззвал к нему:

«О, Заратустра, здесь большой город, но нельзя тебе входить в его врата, ибо ничего здесь не приобретешь, но все потеряешь!»

«Он не выглядит так страшно, — заметил Заратустра, опускаясь на камень. — И люди, входящие в его врата, не отличаются ничем от жителей других городов. Здесь я найду себе пристанище на ночь».

«Нет, Заратустра, нет, — бесновался шут. — Город сей называется Фантастикой и населяет его некогда избранный, но теперь проклятый народ фэнов.

Когда-то правители его — мэтры — мудро правили своим народом, и стоял город на пересечении путей богатых караванов мыслей, идей, выдумки.

Когда-то правители щедро одаривали своих подданных пищей духовной, и золотой осел был накрепко привязан в своем стойле, а пасть его стянута кожаным шнурком, дабы не возмущал он народ своим отвратным криком.

И были среди правителей три великих мудреца, пред которыми преклоняли колени не только фэны и мэтры, но и правители городов, лежащих поблизости.

Ибо один из них открыл дорогу в волшебную страну и принес оттуда множество чудес; ибо другой увидел, что глубок океан и разумен, и разговаривал с ним как равный на непонятном языке посвященных; ибо третий одинаково владел обеими руками и мог сразу писать две различные книги, и скармливал золотому ослу столь горькую пищу, что фэны хлопали восторженно в ладоши и презирали торжище.

И были фэны гордым, сильным и свободным народом, хотя имелся у них могущественный враг — Темная Империя, чьи воины не раз осаждали Фантастику, пытаясь смести славный город с лица земли.

Того, кто трусил, нещадно изгоняли прочь; того, кто предавал, без жалости вешали на городской площади, и даже вороны брезговали клевать их трупы.

Но проходили времена, и старились мэтры. Рассыпалась в прах Темная Империя; никто и ничто не угрожали городу; и даже золотой осел получил свободу.

Умер первый правитель, и горе фэнов было столь велико, что отказались они предавать тело великого мудреца земле, содрали и засолили его кожу, а останки разорвали на амулеты, ибо верили, что их чудодейственная сила вновь откроет врата в волшебную страну.

И каждый получил право влезать в просоленную шкуру первого мэтра, корчить ужимки и строгать грубые поделки, обряжаться в нелепые наряды и объявлять о том, что именно он нашел утерянный путь в волшебную страну.

Умолк второй правитель, ибо фэны требовали простого, а разумный океан казался им чуждым и далеким, слишком мрачными были чудеса бездны, слишком пристальным ее взгляд, и боялись фэны погружаться в ее воды.

Отступил океан от города, оставив на покинутом ложе лишь смрадные лужи грязи, переполненные гнусными червями с ласкательными человеческими именами.

И лишился руки третий мэтр, и мир потух для него; стал он печален и мягок, и не раз видели его у стойла золотого осла, где последний мудрец грустно качал головой, разглядывая животное, словно раскаивался в том, что кормил золотого осла чересчур горькой пищей.

И лишь золотой осел гордо вышагивал по городу, поедал цветы и испражнялся на мостовую.

И ряды почитателей осла ширились, и вот уже с удовольствием слушали фэны его рев, гладили его шкуру, кормили фруктами, погружали руки в зловонные испражнения и объявляли их благоуханными.

А некоторые по ночам тайно подбирались к стойлу и совокуплялись с грязным животным, ища вдохновения и славы.

И то, что ты видишь, Заратустра, уже не тот славный город, что влек и манил; теперь это осажденная крепость, только осаждают ее изнутри, не давая пути караванам и не впуская никого, кто осмелится претендовать на его былую славу.

Однажды пришел к вратам города странный человек, объявивший себя Неизвестным Наследником, Искателем таинственной женщины и Повелителем радуг, но был изгнан с позором.

Никого не впускают сюда, чье лицо недостаточно просто и внушает подозрение фэнам; никого не выпускают отсюда; да если бы и сбежал кто-то, то куда бы пошел он? кто бы принял отпрыска столь презренного рода?

Теперь не воины нужны, а — скоморохи; теперь каждый сам себе правитель; теперь требуют только свободы и счастья, как будто свобода может ужиться там, где есть счастье!

Теперь лишь съедобное объявляется достойным поклонения, и книги пробуют, словно пироги и котлеты, оценивая их языком на вкус, желудком на мягкость переваривания и на легкость испражнения».

Так вещал бесноватый шут, и не было бы конца его обличительным речам и потокам безумной пены, если бы Заратустре не надоели его причитания.

Подобрал Заратустра камень и швырнул в бесноватого, разбив тому голову.

И возопил шут:

«За что, Заратустра, ты калечишь меня?! Разве не обличаю я это скверное пристанище самого гнусного порока, заслужившее мучительной гибели в огненном столбе?! Даже фэны остерегаются швырять в меня камни, боясь острого языка моего!»

И рассмеялся Заратустра.

«Ты сам себя выдал, бесноватый шут! Твои ужимки не стоят и гроша, потому что ты знаешь, что никто не посмеет и пальцем тронуть ту зловонную кучу дерьма, коей ты и являешься! Что проку в твоих речах, если ты не готов умереть за них?

Разве ты не знаешь, шут, что бессмысленно обличать смердящий труп, каким стал сей город? Оставь мертвечину падальщикам и трупоедам!

Забудь о мудрых правителях, шут, и спроси прежде самого себя: что же сотворил ты с собой, если до сих пор живешь на погосте?

Чужой труп не интересен, свой же — отнюдь. Славное племя фэнов не заметило своей смерти, что же теперь вопить проклятья небесам?

Но такое поучение даю я тебе, шут, на прощание: где нельзя уж любить, там нужно — пройти мимо!»

Тут в городе ударил траурный колокол, заглушая звуки торжища, и шут испуганно вскочил на ноги.

«По ком звонит колокол? Неужели и третий правитель скончался?» — запричитал бесноватый.

И сказал Заратустра, уходя:

«Ты спрашиваешь, по ком звонит колокол? Он звонит по тебе, мертвый фэн!»

Казань, Россия

Юрий Бархатов

Кибература™

В самом начале XXI века жил на свете Тимофей Семенович Лазарев. По образованию — инженер, по призванию — графоман. Придя вечером с работы, он не садился посмотреть телевизор, не пролистывал газеты, не выходил в клубы, кино и театры или хотя бы в бар. Он, наскоро перекусив, садился за старый компьютер и начинал творить. Компьютером, кстати, этот агрегат назывался чисто по недоразумению — ни на что большее, чем простой ввод текста с клавиатуры, сохранение его и дальнейшую распечатку на таком же древнем принтере он был не способен. Но Лазареву только это и требовалось — писать длинные романы (со скоростью где-то около один в месяц), распечатывать и бандеролью посылать в издательства. Этому занятию он предавался и в выходные с отпусками.

Это может показаться странным, но книг Тимофей Лазарев тоже не читал. Когда их читать-то? Все свое свободное время он отдавал литературному процессу. Разве что после завершения нового романа можно было расслабиться и почитать книжку-другую. А потом — опять каторжный творческий труд.

Понятно, что никакой личной жизни у Лазарева при таком режиме не было и быть не могло. Вот прославлюсь, утешал он себя, и девушки будут толпами за мной ходить, у подъезда караулить.

Но куда там! Он потратил пятнадцать лет, рассылая по редакциям свои многотомные творения, — и все безрезультатно: настолько они были плохи. Мало кто, отважно развернув пришедший по почте увесистый кирпич, мог одолеть хотя бы десять станиц. Постепенно имя Тимофея Лазарева запомнили, и бандероли от него вообще перестали вскрывать.

«Опять этот псих свою опупею прислал, — говорили в редакциях, оправляя очередной лазаревский шедевр в мусорную корзину. — Где он только деньги на бумагу берет?»

Но Тимофею было все нипочем. Не печатают — и ладно. Сижу себе и в ус не дую — весь такой непризнанный гений.

Так он думал первые десять лет.

Потом он решил, что против него существует заговор издательств. Что-то вроде жидомасонского заговора против человечества, только еще хуже. То, что денег ему на работе платили столько, что можно было только сводить концы с концами (плюс бумага и тонер для принтера, конечно, но это святое), он связывал теперь как раз с этим заговором. Как же иначе — а то бы он быстро опубликовался за свой счет!

Плетью обуха не перешибешь, решил он еще через пять лет. Нет смысла думать, что ему удастся что-то там опубликовать еще в этой жизни. А раз так — неблагодарное человечество (в лице подлых издателей-заговорщиков) не получит не единого шанса издать его гениальные творения и после смерти автора!

Думаете, он сжег рукописи, разломал компьютер, вскипятил дискеты в кастрюле и успокоился? Куда там!

В каком-то смысле Тимофей Лазарев все же был гением. По крайней мере, один признак гениальности у него имелся — одержимость.

Правда, потом недоброжелатели заявляли, что это был просто маниакально-депрессивный психоз.

«Ах так, не печатаете меня и не признаете, — решил он, — тогда держитесь! Вам же хуже будет! Авторского гонорара пожалели, ублюдочные толстосумы! Если мне не быть писателем, писателей не должно быть вовсе!»

Рассуждал Лазарев примерно так.

Кому там не все равно, написал книгу Достоевский или Вася Пупкин? Читатель, покупая книгу, хочет получить из книги нечто, никак с именем автора не связанное. Прочитать классика, потому что его проходят в школе или институте, или модного современного писателя только потому, что он модный и в модных кругах все его уже прочитали, — это другое, это слишком примитивно. А вот когда читатель читает книгу, потому что ему нравится ее читать (и таких читателей большинство)… И он приходит в магазин и ищет на витринах что-то созвучное своей душе или хотя бы настроению… Здесь Достоевский выигрывает у Пупкина только потому, что все (или многие, так точнее) знают, о чем может быть книга Достоевского, каким языком написана и т. д. и т. п. Про Пупкина же никто ничего толком не знает. Как в таком случае продать Пупкина?

Издатели идут на уловки.

Покупая детектив Агаты Кристи, к примеру, читатель хочет получить традиционное убийство в загородном доме, ограниченный круг подозреваемых, мудрого сыщика, атмосферу «доброй старой Англии» и все такое прочее. Хорошо. Агата Кристи все это замечательно предоставит. Но вот беда — она уже, к сожалению, в могиле и новых книг уже не напишет. Что делать бедному читателю? Неужели он останется без порции консервативного насилия в эти выходные?

Нет, конечно. Если на обложке какой-нибудь Нэнси Шеллиман написать «классический детектив в духе Агаты Кристи» читатель именно это и купит. И не особо-то и разочаруется, поскольку скопировать манеру Кристи легко и просто. Чего там копировать-то? Дурак же справиться!

Читатели Умберто Эко, скажем, нуждаются в сложной постмодернистской мозаике из истории, мифов, древних трактатов и прочей зауми, но с приправой в виде острого сюжета. А этот ленивый итальянец пишет в год по чайной ложке.

Отлично — находим что-либо более-менее похожее и с лейблом «для поклонников Умберто Эко» оправляем в магазины.

Набегут и купят, да по двойной цене «за качество». Потом будут думать — «да, это как бы и не совсем то, что хотелось, но в общем и целом — неплохо».

А Толкин написал свою одну-единственную эпическую сагу и успокоился. Это же читателю-эскаписту, ищущему в литературе способ сбежать от серых будней, на одну неделю чтения в лучшем случае! Что найдет он, придя в книжный магазин? А то и найдет — «Наследники Толкина», «В традиции Толкина», «Ученики Толкина». Вон, целая полка ими забита, читать не перечитать!

Как видите, вполне здравые мысли — для маньяка и параноика Тимофея Лазарева. Ему бы критиком быть, а не писателем. Но это так, к слову.

А Тимофей от слов перешел к делу. Он пришел к одному своему старому знакомому, ушедшему в большой бизнес на ниве компьютерных технологий, и предложил создать виртуального писателя. Всего-то. (О, Лазарев уже тогда осознавал проект кибературы во всей его полноте, но предпочитал пока держать при себе всю его грандиозность.)

Знакомый, которого звали Леонид Щеммель, поначалу идеей не загорелся. Более того — отнесся скептически. «Кому это надо? — были его аргументы. — До фига вон писателей невиртуальных, больше чем надо. Ты вот, Тима, к примеру…»

— Есть ведь виртуальные актеры, копирующие знаменитостей прошлого? — отвечал на это Лазарев.

— Да, — возразили ему уже члены правления фирмы Щеммеля, — но они обходятся слишком дорого. Фильмы с ними, как правило, не окупаются.

И это было правдой.

Представите сами — миллионы оттенков цвета на коже, голос со всеми интонациями, точнейший расчет каждой мышцы (на лице — особенно), все тонкости человеческого поведения — на технике того времени каждая минута игры виртуального актера влетала в немалую копеечку.

— Писатель выйдет гораздо дешевле, — уверял Лазарев. — Практически бесплатно. Как вы определите писателя? — вещал наш маньякопараноик. — Что мы должны выделить у человека такого писательского, что заслуживает занесения в компьютерную программу-модель? Личность? Не смешите меня. Нам нужен только текст, про который любой литературовед-эксперт скажет: «Вот это несомненный Лев Толстой». Зачем нам для этого личность этой глыбы и матерого человечища?

Незачем. Нам нужна программа, которая воспроизвела бы некие тексты, которые мог бы написать Толстой. Даже не то, что мог бы — дожен был написать, будь у него побольше времени. И что такой программе надо? Владеть стилем Льва Толстого. Все.

Есть же уже программы для определения авторского стиля, способные по тексту опознать, кто его написал? Я же предлагаю решить обратную задачу (не стоит забывать, Лазарев был по образованию инженером) — пусть у нас будет известный стиль, а программа напишет текст!

Вы вкладываете в разработку программы деньги (совсем небольшие!), я же осуществляю руководство проектом. Двадцать процентов с будущих доходов для меня — я думаю, это будет честно. Только представите, какие могут быть прибыли!

— Льва Толстого никто особенно покупать не будет, — сказал Щеммель.

— Да он вообще был только для примера! — возмутился наш герой. — Пусть будет Стивенсон или Дюма-отец. Да хоть Пелевин, даром, что живой еще, все равно ни черта не пишет!

Бизнесмены — люди осторожные. Заработать деньги — это они хорошо понимали. Понимали также возможности программистов (лучше, чем те сами) — с технической точки зрения задача была не так уж сложна. Решаема, во всяком случае. Как бы облегченный вариант искусственного интеллекта (а в то время к его созданию подошли уже вплотную). Слов в языке всего-то несколько десятков тысяч. Ерунда какая.

Беспокоило Щеммеля другое. В литературе он не разбирался — вот в чем проблема. И Тимофей тоже не разбирался — а если б разбирался, то уж как-нибудь сумел хотя бы рассказик в малотиражке тиснуть! Но идея была хорошая — от нее явно исходили флюиды финансового благополучия на долгие годы. А рынок программного обеспечения — такая неустойчивая вещь, прямо как Лос-Анджелес — так же все время трясет. Подумал он, подумал — и дал добро. Но поскольку был человеком осторожным, в помощь старому другу нанял несколько литературоведов и лингвистов из Гарварда, Оксфорда, Сорбонны и МГУ (последний — в знак патриотизма).

«Дурацкая затея, — заявили лингвисты. — Ничего более глупого и придумать нельзя. Но — деньги ваши — ладно, будем работать».

— Вообще-то, — заметил один из них, — есть писатели, которые меняли стиль весьма значительно. Возьмем, к примеру, Германа Мелвилла…

— Или Шекспира, для простоты примера, — заявил другой. — Сравнив «Ромео и Джульетту» с «Бурей», вы, даже без привлечения аналитического аппарата, можете увидеть…

— Я знаю, знаю, — отвечал им Тимофей Лазарев (ничего он, разумеется, не знал, а только догадывался). — Значит, будем моделировать весь спектр стилей.

— Ладно, стиль эта ваша программа воспроизведет, — продолжали докапываться профи, — а вот как насчет сюжетов? Кто их будет выдумывать?

— А тоже программа. В ней будет база данных на все вероятные и невероятные сюжеты, которые только могут быть. Из них будут отбираться возможные для данного автора… Выбор сюжета — это ведь тоже элемент стиля?

Оставался еще вопрос с авторскими правами, но подключились юристы, и его быстро замяли. Авторский стиль? А у вас есть на него права? Что это вообще такое?

Через год состоялась презентация.

— Мы можем предложить вам, — заливался соловьем Щеммель перед представителями почти сотни крупных издательств со всего мира, — новые романы самых популярных и успешных авторов за всю историю существования литературы! Причем этих романов будет столько, сколько нужно, и когда вам это нужно! Вы больше не зависите от авторских прихотей, их капризов, жалоб на отсутствие вдохновения, жадности! Производство заказанного романа происходит в кратчайшие сроки. Сегодня заказ — завтра вы уже имеете готовый роман! Возможны продолжения популярных серий, да вообще любые сюжеты на ваше усмотрение! На русском, английском, французском, немецком, японском языках! И всего-то за десять процентов от продажной цены книги! В случае оптовых закупок свыше ста романов за раз возможны скидки!

— А называется наша продукция, — добавил Лазарев, — «кибература».

Тут один из присутствующих на презентации литературных критиков выразился в том смысле, что ему очень жаль, но тем не менее термин-де уже занят. Это дескать синоним сетературы, такое название для творений авторов, работающих исключительно с компьютерными гипертекстами.

Ерунда, отвечали ему, наша Кибература™ — это не жалкие писания каких-то жалких сетевых графоманов. Настоящая литература пишется Настоящими Писателями (или их виртуальными двойниками) и печатается на бумаге!

Издателям кибература пришлась по вкусу. Лазарев и Щеммель только успевали подсчитывать прибыли — а на книжных полках красовались бестселлеры нового поколения. Постепенно появлялись новые рынки сбыта — у Шекспира, скажем, выходили отличные сценарии для телевизионных криминальных сериалов.

Но для Лазарева это был еще не конец. Руки у него теперь были развязаны — доходы позволяли, — и он приступил к окончательной реализации своего плана.

Следующий шаг был более радикальным.

Нужно было вообще отказаться от идеи «писателя».

Если читатель предпочитает, скажем, Эрла Стенли Гарднера Рексу Стауту, это вовсе не значит, что первый так уж хорош, а второй плох. Просто Гарднер ближе по совокупности показателей к точке идеальных читательских предпочтений, чем Стаут, только и всего. Но он тоже далек от этой точки. Понятие «любимый писатель» — результат компромисса, выбора из небогатых возможностей.

Дадим читателю возможности более богатые! Позволим настроить параметры «виртуального писателя», который отныне носит название «идеальный писатель». Все очень просто — вот визуализованные шкалы для грубой настройки, а вот список параметров для более тонкой. Да, да, этих параметров больше тысячи. Но вы же супер-пупер эстет? Значит, вам гарантированно хватит визуализованных шкал!

Побольше описаний природы? Чуть-чуть побольше цветистых эпитетов? Поменьше технических деталей и побольше насилия в сюжет? Стоп, достаточно. Ну, разве не об этой книге ты мечтал(а) всю свою жизнь?

Персональная версия «Кибературы» уже в продаже!

Таким образом человечество плавно въехало в расцвет литературы, вернее, Кибературы™. Издательства пережили короткий расцвет — и разорились. Но Щеммель и его мегакорпорация от этого ничуть не пострадали. Персональная версия «Кибературы» была практически у каждого, обновлялась и требовала восстановления лицензии каждый год. Читатель получал одну или несколько книг «под себя», идеальные книги, которые можно читать и перечитывать… Они могут надоесть? У вас сменились вкусы? Никаких проблем! Несколько минут для перенастройки — и все ОК! Новый идеальный роман перед вами. Хотите — читайте с дисплея, теперь это почти не утомляет глаза, хотите — специальная служба «Кибературы» в считанные часы соберет вам бумажную книгу.

Вот только куда податься в этом раю писателям?

«Книгу создают бездушные программы!» — кричали они.

«Черта с два, заткнитесь, неудачники! Это читатели теперь создает книгу», — отвечал Лазарев, потирая руки.

Он праздновал победу. В порыве безумия он рассказал всему миру о своем гениальном плане расправы с писателями и издательствами.

И это не произвело абсолютно никакого эффекта.

«Ну и что? — говорили ему. — Для вас это была лишь месть, но для всех остальных — шаг к лучшему будущему. Каждый стал немножко более счастлив. И вы предлагаете вас осудить как злодея и маньяка, предать обструкции? Бросьте. Вы благодетель человечества.

Кибература убила литературу? Ну что же, таков путь прогресса. За все приходится платить. Давайте посмотрим — кому от этого стало хуже? Кучке писателей? Да они и сами рады теперь не предаваться сомнительному удовольствию творчества. Большинство ведь писали только из желания заработать или самоутвердиться. Теперь они занимаются другими делами — ведь кибератор справляется с писательством гораздо лучше!»

Так что книги теперь человеческие существа не пишут. Да и не только книги. Данный текст создан автором, говоря по правде, таким же способом.

Я задал кибератору следующие параметры — 15 000 знаков, популярное изложение, язык легкий, но местами наукообразный. Должна быть интрига. Включить упоминание нескольких классиков, вернее, как можно больше. Немного иронии, но не перебарщивать.

Ну разве плохо? По-моему, вполне замечательно — для главы в персональный учебник истории моего восьмилетнего сына.

Красноярск, Россия

Послесловие

Дорогой читатель!

Это уже второй сборник молодых писателей-фантастов, издаваемых по случаю вручения премии «Аэлита». Первый уже издан, продан и, насколько я знаю, встречен он читателями достаточно тепло. Перед вами новое творение тех, кто стремится сказать миру что-то новое. Как это у них получилось — судить вам. Добавлю только, что сверхъестественное, чудесное и невероятное — не только неотъемлемая часть фантастики, это неотъемлемая часть литературы! За примерами далеко ходить не надо: о чудесном писали Достоевский, Алексей Толстой, Гоголь, Бунин, Леонов… перечислять можно многих. Именно погружение в Неведомое, Чудесное и Невероятное живет среди нас и в нас, как воспоминание о далеком детстве. Не пропустите глоток свежего чувства, новый поворот. А прочитав, не судите строго молодых, ищущих свой Путь в Литературе.

Василий Головачев

Примечания

1

«Живописная Метральеза» — иллюстрированная многотомная историческая энциклопедия государства Метральеза. — Здесь и далее примеч. авт.

2

Революцией.

3

Вид меча.

4

Должностное лицо рыцарского ордена, глава прецептории — местного филиала.

5

Революционер.

6

Тишинка, Савеловское подворье, Кидай-город — окраинные районы Эрлирангорда.

7

Причинно-следственный закон воздаяния.

8

Тем более это одно и то же.

9

Традиционно форма и содержание рассматриваются без отрыва друг от друга. — Примеч. ред.

Content

Аэлита. Новая волна /002:
Фантастические повести и рассказы

На волне традиций

МИР, В КОТОРОМ МЫ ЖИВЕМ

Виталий Овчаров Дело было в Гулькевичах

Олег Голиков Улыбка времени

Анна Денисенко Мы из прошлого

Юрий Максимов Мата

Алексей Силаев Единая перспектива

ПАРАЛЛЕЛЬНЫЕ МИРЫ

Ника Ракитина Елена Ольшанская Мое королевство

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Дмитрий Ватанин Буди во мне зверя

Татьяна Томах Танцы над пропастью

Игорь Вереснев Секунды до счастья

Алла Гореликова Танцуй, Эсмеральда

Максим Усачов Вагон номер шесть

Алексей Мазуров Шаг за горизонт

Дэн Шорин Коты не умеют улыбаться

Валерий Брусков Охотник

ПЕРПЕНДИКУЛЯРНЫЕ МИРЫ

Дорога к Эдему

Юрий Гриф Многоголосые мутанты

Анна Правдик (настроение)

Михаил Меро Так далеко от дома

Юлия Зонис Любовь и голуби

Юрий Максимов Узник

Юрий Бархатов Божественное вмешательство

Юлия Сиромолот Кто глядится в лунный свет…

МИРЫ ЗА ГРАНЬЮ

Алексей Федотов Бог по вызову

Сергей Туманов Зимняя дорога

Иван Наумов Сто одно

Михаил Меро Нет секретов от смерти

Игорь Горностаев Литературный памятник

Олег Мушинский Взрослые игры

Дэн Шорин Автора!

ТЕОРИЯ МИРА

Михаил Бобров Рассуждение об оценке произведений искусства, придумывании новых миров и том, что может сказать читателю автор

Вика Соева Новый Заратустра, или о проходящих мимо

Юрий Бархатов Кибература™

Послесловие

Примечания