Ли Денис Сехваевич

ПЕШИЙ КАМИКАДЗЕ

Подобно цветам сакуры

По весне,

Пусть мы опадем,

Чистые и сияющие…

ПРОЛОГ

— Я вот… сегодня… подорвался на фугасной мине… руки, ноги, голова… и самое главное — яйца, — целы! Спасибо, Господу Богу! Бог велик!

Лежу и думаю:

Ну, разве я не камикадзе?.. — Камикадзе! Кто же еще!

Почему мне повезло сегодня? — Не знаю!

Разве я не понимаю, что в моем деле — смерть неизбежна? — Понимаю!

Я жду ее каждый миг!

…Семь жизней за Императора! — Знаете? — Это девиз самураев…

«Хотелось бы родиться семь раз, чтобы отдать все жизни за Японию. Решившись умереть, я тверд духом. Ожидаю успеха и улыбаюсь, поднимаясь на борт…», — это последние слова Хуросэ Такео, старшего лейтенанта японской военно-морской авиации. Он был камикадзе «божественного микадо» — японской императорской армии.

Смертники — это чисто японское изобретение. Это свидетельство авантюрности и дефективности военной мысли… Дефективности военной мысли!

Я — сапер… Этот термин, в действительности, для меня стал синонимом слову — камикадзе. И это происходит со мной… здесь… и сейчас.

Кто они были — камикадзе? Сумасшедшие из аристократических семей с самурайскими корнями? Фанатики добровольцы? Что такое самурайский кодекс чести — «бусидо»?

«Человеческая жизнь, легка как перо, долг перед императором — тяжелее горы»?!

В Средние века и Новое время самураи неоднократно совершали подвиги ценой собственной жизни, однако камикадзе, их не называли. Подобные примеры есть в истории разных стран, в том числе и России. Но Япония — случай совершенно уникальный. В мире нет другой страны, где так щепетильно и трепетно относятся к чести и так легко не дорожат собственной жизнью.

И все же, большинство камикадзе боялись смерти и потому так торопили ее. Страх смерти. Здесь даже не нужно иметь большой фантазии, чтобы бояться смерти. Смерть проникает через глаза, сопровождающие чужие оборванные жизни, и поражает разум.

Есть одно: смерть человека, рядом, оставляет иррациональный протестный способ быть живым — творить страх смерти. И вот когда ты победил его, закалил себя и приготовился… ожидание смерти — начинает расшатывать нервы.

Как жить дальше? Да и стоит ли жить дальше? Сколько ждать ее? Сколько жить?

Вот уже третий месяц я пью и колю на своем теле татуировку, чем-то напоминающую «ямадзакуру» — горную вишню. Делаю это самодельной тату-машинкой, изготовленной из обычной электрической бритвы.

Горная вишня — «три лепестка» — эмблема камикадзе. С каждым днем моя татуировка становиться все больше и больше…

…Незадолго до рассвета мы выходим. Морозный воздух — кристален. Я делаю глубокий вдох, выдыхая облачко пара. Стою, молча, устремив свой взор на алеющий восток; еще немного и взойдет холодное красное солнце, выкрашивая безмолвные розовеющие облака. Они трепещут, словно знамена страны восходящего солнца над священным, торжественным местом — храмом Ясукуни, в окрестностях которого, в темной земле, лежать символические останки тех, чьи кости упокоились на дне Тихого океана: Словно руки с жатыми в них чашечками саке, взметнулись над головами в летных шлемах, поверх которых налобные повязки с надписью — «Божественный Ветер». Они низко кланяются, и я слышу:

«До встречи в Ясукуни!»

…Засыпая, я тяжело и нервно вздрагиваю, ускользая из мира, разрываемого демонами выживших камикадзе. Там, в мире снов, как в царстве мертвых, мне покойно… Я знаю… Но, мне часто кажется, — это предрешено… Я не стремлюсь туда, не «хороню» себя преждевременно. Но хожу среди живых, как живой покойник — легкий и невесомый, — как дух божественного ветра тихого раннего утра, наступившего после страшного и разрушительного тайфуна.

Я поднимаю железную кружку с разбавленным спиртом каждый день. Я оборачиваюсь и вижу развивающийся закопчённый стяг российского триколора… И возвращаюсь радостный, и плачу, что жизнь за «императора» не отдал!

Глава первая

Декабрь

Они ехали уже седьмой час. Ягодицы от долгого сидения на деревянной скамье камазовского кузова стали как кирпич, налились кровью. В онемевших мышцах появился неприятный зуд. За все время пути, войсковая колонна, следовавшая по маршруту Моздок — Грозный не останавливалась и не снижала скорости. Машину трясло на неровностях. Внутри кузова ощущалась нескончаемая суматошная возня. Даже усидеть на одном месте казалось не возможным и трудным. Отовсюду задувал неприятный ветер. Люди брезгливо кутались в воротники, изредка посматривая друг на друга, будто бы виделись сейчас впервые. Мрачно поглядывали из-под бровей, как смотрят на подозрительных пассажиров метро-вагона. Никто не разговаривал и уж тем более не шутил весело и задорно, как это было в поезде до Моздока:

— В этот раз пить не будем!

— Не будем?!

— Так пить… не будем! Как в прошлый раз…

— Это ты сейчас говоришь так, потому, что возвращаясь, в прошлый раз, со штурма Грозного, продал какому-то армянину с семьей два купейных места. И спал на «прикроватном» коврике в плацкарте, между нами!

— Вот ты… ты сейчас разве по-офицерски поступаешь, а?! Выставляешь этот случай на смех. А, зачем?..

Сейчас было все иначе. У каждого был свой порядок мыслей и чувств. Каждый был напряжен и измучен ездой. Многие, сидели обреченно, сникнув в колени, скрючившись, будто приготовились умирать сидя.

Внутри камазовского кузова жизнь остановилась. И только глядя назад, на убегающую из-под колес дорогу, сквозь моросящую кофейную пыль была видна полоска колючего местами заснеженного ландшафта и непривычно грязного неба. Оно перебиралось по макушкам мелькающих столбов и линий электрических передач, как на старинной черно-белой кинопленке — черно-белыми, возникающими крестообразными срывающимися видениями.

— Смотри, смотри! — крикнул Ванька, явно обращаясь ко всем.

Он довольно резво вскочил с тяжелых баулов, на которых сидел уже седьмой час, искрясь необъяснимой радостью и наигранным сумасшествием. — Похоже на наши степи! Может, нас везут обратно?

Его шутка утонула в свистящем сквозняке, не найдя у присутствующих никакой одобрения. Со степенным видом Ванька сел обратно, откинулся на тюки, заложив руку под затылок, вроде, как обидевшись на окружающих за невнимание, и прикрыл воспаленные глаза.

Измученные люди уже не могли проявлять даже самых маломальских эмоций или чувств, не говоря уж о какой-то реакции на шутку или о каком-то восторге, или согласии.

Машину сильно тряхнуло. Кто-то злобно выругался, но никто из сидящих никак не отреагировал. Лица остались прежними, а глаза безучастными.

— Во мне моча плещется так, что уже из глаз брызги брызжут! — громко, будто в очередной раз для всех, произнес Иван.

Егор внимательно посмотрел на Ваньку, услышав его инвариантную тавтологию. Интересно, что он собирается делать? Похоже, остановок не ожидалось до самого Грозного?

Иван подхватил барахтающуюся, в ногах пластиковую бутылку и, щелкнув складным ножом.

— Что собираешься делать? — спросил Егор.

— Ща, увидишь! — В несколько приемов Ванька отсек ее горлышко, сделав отверстие более просторным.

Егор сидел напротив Ивана и с интересом наблюдал за происходящим.

Бис Егор, старший лейтенант, двадцати двух лет, командир саперного взвода, служил в бригаде второй год. Был худощав, жилист, кареглаз, с азиатскими чертами лица и старинным русским именем. К этому моменту, за его сутуловатыми, по-боксерски, плечами и всегда сжатыми кулаками, оставались — военное училище, жена с маленьким сыном и второй штурм Грозного — первый в его жизни; и эта очередная командировка на войну.

Последние несколько часов он только и думал, как помочиться; от чего восторженно вздохнул, осознав высокую значимость Ванькиного изобретения. Неуклюже изогнувшись, Иван помочился в сосуд. Кивком головы предложил Егору и аккуратно протянул ему бутылку. Егор взял ее, абсолютно не выказывая пренебрежения и брезгливости.

Сходить по малой нужде Егору было сложнее, чем Ивану: навьюченный армейский бушлат и другая одежда, только усложняли процедуру. На Ваньке была удобная камуфлированная куртка на синтепоне. Соскользнул со скамьи на колени, Егор закопошился у себя в паху. Машину неумолимо трясло, и Егору казалось: он сделает это быстрее в штаны, нежели в неудобную посудину. Закончив процедуру, Егор просунул ее под тент. Бутылка, пропущенная вдоль борта и брезентового тента, была отправлена на волю. Она с шумом и звонким треском ударилась об асфальт, отскочила, и будто отрыгнула из себя содержимое, мокрым пятном скользнувшее под колеса позади бегущего «камаза».

Егор не испытал неудобства или стыда. Более того, наступившее облегчение было чертовски приятным и даже взбодрило, сделало Егора легким.

— С облегчением! — сказал Иван.

— Фу-у… полегчало-то как! Я теперь невесом и неуловим! — блаженно улыбнулся Егор, теперь он не сидел зажатым собственным мочевым пузырем, и ему показалось, что наряду с этим в голове прояснилось — стало ясно и весело. Уткнувшись в ворот бушлата, Егор сладко выдохнул, не замечая, что невольно чему-то радостно и в то же время грустно улыбался. Перемены в настроении оказались добрыми, но с вопросом: «Что дальше?»

Правда, томительная неизвестность отстранилась, едва Егор посмотрел на Ивана, который, казалось, безмятежно спал, наплевав на то, что будет дальше, и похоже, и на то, когда наступит — это самое дальше. За бортом стемнело.

Колонна вошла в Грозный уже ночью, несмотря на запрет движения войсковых колонн в темное время суток. Отворившиеся борта, освободили закованных брезентовым пленом людей, что обезноженные долгим сидением выпадали из кузовов на землю, как мешки с картофелем — грузно и тяжко. Стонали, охали и ахали, неприлично сквернословили на дорогу.

Прибывшим офицерам тут же объявили сбор в штабной палатке, на оперативное совещание. Остальной личный состав проверили по спискам и в свете беснующихся в темноте карманных фонариков развели по подразделениям.

Совещание было не долгим. Комбриг всех поприветствовал, довел оперативную обстановку, зачитал ряд поступивших донесений, довел задачи на следующие сутки, после чего всех распустил.

…Егор лежал на кровати. Наступившая ночь была на удивление тихой, и не доносила ни звуков выстрелов, ни разрывов снарядов, что хотелось верить, что так будет всегда. Что, наконец-то кончилась однажды развязанная война и долгожданный мир наступил. И только в воспаленном мозгу, как в бреду, словно с глубокого тыла, с пустынных улиц, слышался тяжелый голос Левитана. Он звучал тихо и четко и грозно, словно тактовое постукивание метронома Мельцеля, отчего приходилось напряженно прислушиваться, чтобы различить его монотонное вещание:

«Внимание! Внимание! Говорит Москва. Сегодня, 11-ого декабря 1942 года — 538-ой день войны. Пятница. В этот день, на Западном фронте 20-ой армией началась операция «Марс». В районе Лешаково, Конюшки, в направлении Великих Лук, на 6-ти километровом фронте произошел прорыв фашистов, и началась Великолукская операция.

Под Сталинградом, в заводском районе, наши подразделения, действуя мелкими группами, уничтожили 400 солдат и офицеров противника, 34 дзота и блиндажа. Взвод, под командованием товарища Сафонова, ворвавшись в немецкие окопы, в рукопашном бою выбил немцев из занимаемых ими позиций. На другом участке уничтожено семь танков и свыше батальона немецкой пехоты.

Юго-западнее Сталинграда противник отступил, оставив на поле боя сто шестьдесят трупов своих солдат и офицеров. На другом направлении, шесть наших бойцов во главе с гвардии-лейтенантом Беззубик обороняли высоту — семь гвардейцев истребили восемьдесят гитлеровцев и отстояли занятый рубеж».

Неожиданно и звонко, что-то ударило в порог, что невольным эхом отразилось в глубине палатки. Егор вздрогнул, на мгновение открыл уставшие глаза и, не удержав их, снова погрузился в сон, где только что тихий голос Левитана вещал о военных победах. И только о потерях наших войск и мирного населения в оккупированных немцами советских городах он не сказал ничего. Не сказал, что с 1-го декабря 1942 года, гитлеровцы начали массовые казни евреев, что местом казни был избран Багеровский противотанковый ров, вырытый в четырех километрах от города у деревни Багерово. Где, к 11-му декабря было расстреляно свыше семи тысяч человек. Не сказал, что под Вязьмой, фашисты сожгли деревню Пекарево, вместе с жителями. Что начальник гестапо барон Адлер вывез из города на машинах сотню мужчин и женщин, заставил их вырыть себе могилы и расстрелял их…

Егор мучительно перевернулся. Металлический звон загнутой на пороге жести, задетой солдатским сапогом и тревожный сон, мешали забыться на новом еще не обжитом толком месте. Он перевернулся обратно:

«Спустя пятьдесят два год, а это шесть лет назад, изменилось немного — 11-го декабря 1994 года в Чечне началась война. Именно в этот день Правительством России было принято решение о вводе войск и подразделений милиции на территорию Чечни, в целях пресечения криминального беспредела, процветающего рабства и работорговли, похищения людей, а также разоружения чеченских преступных группировок и специальных баз по подготовке террористов, восстановления конституционного строя на территории ныне существующей Чеченской Республики. Никто и не подозревал тогда, что эта военная операция выльется в длительную, локальную войну, во время которой будет сотнями гибнуть мирное население, будут разрушены мирные дома и здания; матеря, отправившие своих сыновей на срочную службу, обратно будут получать их мёртвые истерзанные тела.

Шесть лет назад, в 8.00 по Москве, части войск министерства Обороны и внутренних войск вошли на территорию Чечни, продвигаясь тремя колоннами с трех направлений: Моздокского (с севера через районы Чечни, контролируемые антидудаевской оппозицией), Владикавказского (с запада из Северной Осетии через Ингушетию) и Кизлярского (с востока, с территории Дагестана).

Колонна, двигавшаяся из Дагестана, в этот же день была остановлена жителями еще в Хасавюртовском районе Дагестана, где проживают чеченцы-аккинцы. Гневная толпа митингующих поглотила растерявшуюся и не ожидавшую гражданского сопротивления группу военной техники и военных, не знавших, что им делать и не имевших четких на этот счет указаний. В результате бездействия и растерянности несколько военнослужащих были захвачены в плен и затем переправлены в Грозный.

Колонна российских войск, двигавшаяся с запада через Ингушетию, 11-го декабря была блокирована толпами местных жителей и обстреляна у села Барсуки (Ингушетия). Повреждены три бронемашины и четыре автомобиля. Жертв среди военнослужащих удалось избежать. Осмелившись применить силу, российские войска прошли через территорию Ингушетии. Всего за день на территории Ингушетии были уничтожены и повреждены двадцать восемь единиц армейской техники.

12-го декабря в 14.00 в районе поселка Долинский 106-я воздушно-десантная дивизия были обстреляны из установки «Град» отрядом полевого командира Арсанова. В результате были убиты шесть и ранены тринадцать российских военнослужащих. Неуверенным ответным огнем установка «Град» все же была уничтожена».

…Казалось, в генеральном штабе генералы слушали доклад оперативного дежурного (главным предметом которого были первые данные о надвигающейся беде) и не слышали его, как будто это была очередная командно-штабная тренировка. Они, очевидно, слушали только от того, что были вынуждены все это слушать, ибо от этого зависело, насколько скоро они выйдут из этого помещения с множеством карт и карандашей. Сколько раз они уже слушали эти сухие доклады, зная уже наперед все, что им скажут, слушая это все только потому, что надо прослушать, как надо прослушать стоя в строю и поднять над воинскими частями российский флаг под трубные звуки российского гимна. В очередной раз они грузные и измученные «бумажными» войнами внимательно будут следить за выражением лица главнокомандующего, небрежно постукивающего обратным концом карандаша по столу, желая соблюсти приличие и штабную культуру, прежде чем наброситься на карту и развести на ней жирные круги и стрелки красными непрерывными линиями. И снова тыча в нее указками, станут корить командиров бригад и полков своей старостью и устаревшей опытностью жизни. И каждый раз разгибаясь, будут подпирать руками немую поясницу, сгущая брови, труся бульдожьими щеками:

«Эх!.. — будут говорить генералы, уложив свои короткие руки поверх животиков, — …Ни на что неспособная молодежь! Как их войне учили? Кому полки доверили?!»

Декабрьским вечером 1994-го года войска остановились и окопались на линии Долинский — Первомайская — Петропавловская.

…11-ое декабря 2000 года — 2192-ой день войны от её начала, и 492-ой — второй чеченской. Понедельник. По приезду к месту дислокации бригады, что свершилось к исходу дня, прибывшие офицеры, как говориться, с корабля попали на совещание оперативного штаба. Временный командир бригады доводил оперативную обстановку, подводил итоги суток, ставил задачи на завтра. «Свежих» офицеров «подтянули» на совещание с одной единственной целью — быстро «втянуть» их, еще пока что легкомысленных, как это бывает с космонавтами только что спустившимися с небес на землю, в обстановку.

Пока войсковая колонна со сменой военных двигалась по направлению Моздок — Грозный, российский контингент военных с раннего утра заблокировал селение Валерик Ачхой-Мартановского района, в целях проведения спецоперации.

«Какое совпадение! — про себя отметил Егор. Ведь когда-то там, на реке близ Валерик, поручик Лермонтов искупал кровью свою бунтарскую несдержанность, сосланный Николаем I. Нет, Егор не был бунтарем, но серьезно никого не уважал. Совпадением же было названное место. — И ко всему прочему, — думал Егор, — вряд ли настало мое время что-либо искупать кровью.

— Валерик… Ва-ле-рик… — укорительным шепотом, сперва с ударением, а затем по слогам произнес Егор звонкое название населенного пункта, а командир бригады продолжал доклад, зачитывая оперативную телеграмму:

— …в Аргуне на пересечении улиц Гудермесская и Заводская боевики обстреляли автоколонну федеральных сил, в результате чего несколько военнослужащих были тяжело ранены. Перегруппировавшись и вступив в бой с нападающими, ранили полевого командира… В окрестностях районного центра Аргун федеральными силами в процессе спецоперации были убиты 10 боевиков, несколько человек ранены; более 20 — задержано. Потери со стороны «федералов» составили шесть человек ранеными… В Грозном на улице Сайханова из стрелкового оружия были обстреляна группа сотрудников милиции, есть потери. В Заводском районе Грозного на фугасе подорвался автомобиль, в котором находились российские военнослужащие; один человек погиб, двенадцать раненых. Проводилась войсковая операция… За 11 декабря в Чечне позиции федеральных войск подвергались обстрелам девятнадцать раз; позиции внутренних войск — восемь раз. Двое военнослужащих убиты, одиннадцать ранены. Два подрыва на фугасах, в результате которых ранены трое военнослужащих. Обезврежено тридцать семь взрывных устройств.

…Сегодня, 11-ое декабря 2000 года — стылый хмурый декабрьский вечер. Сегодня, Егор приехал в Грозный, — в свою вторую командировку на Кавказ.

* * *

С суматошной минувшей ночи, что окончилась с лучами нежаркого декабрьского солнца, прошло без малого шесть часов. На улице градусов десять тепла. Не зима, а зимушка. Солнца не видно, но на улице очень ярко, в сравнении со вчерашним днем — странности погоды. Топая по дороге еще не отдохнувшими и избитыми ногами, Егор удивлялся, с какой вожделенной страстью его втиснули поутру в бронетранспортер, мол, стажируйся, не теряй драгоценных минут!

«День-то второй… — думал Егор. — Едва успел, чемоданы с кузова снести… выперли сразу в разведку. «Смотрю» проспект Жукова. Широкая такая улица. Красивая…», — восторгаясь ее необъятными разрушениями, Егор шел по асфальту, едва ли не по самой середине. Старательно, почти что, с математической точностью выдерживал установленный инструкциями интервал между саперами-разведчиками. Впереди, буквально в паре шагов шагал Кубриков Толик, старший групп разведки, которому Егор и приехал на смену. Соблюдая интервал, Егор сторонился Кубрикова, а тот, как назло, лип к Егору со своими разговорами. Он, то отстранялся, то приближался, часто оглядываясь на Егора и подгоняя его, как Макарка телят — по-хозяйски грубовато:

— Что топчешься в хвосте? Нагоняй!

Дабы не вызывать подозрение в мнительности и трусости Егор сделал вид, что поспевает, но остался на прежнем интервале от Кубрикова. Шел и сосредоточенно смотрел по сторонам. Глядя на правую сторону дороги, Егору представлялось, будто она усеяна грудами картонных коробок. Словно картонная помойка, многокилометровая, уходила прямиком в самое небо, в горизонт. А в действительности, по всей стороне, бетонными кусками лежали некогда многоэтажные дома — целый квартал, а может даже больше. Но в противность той жути, которую можно было испытать при виде страшного зрелища, Егор напротив, пребывал от видимого в радостном возбуждении. Груды бетона, как следствие работы тяжёлой артиллерии российской армии — его особенно удовлетворяли. С левой стороны — сорняком, торчал частный сектор. Сама улица между тем была пуста. Да и по улице никого почти не было. По ней никто не ездил, лишь редкие невоенные фигуры пересекали проезжую часть дороги на скором перекрестке.

Грозный, зимой 2001 года не был пуст. Собственно он не был пуст и во время второго штурма в 2000-ом, как возможно, не был и в первый раз, в 1995, но Егору он показался брошенным.

Зимой 2000 года, вспомнил Егор, во время штурма он с солдатами, продвигаясь вдоль частного сектора полуразрушенных домов, совершая обходной маневр, наткнулся на двух стариков, — деда и бабку, что сидели у дома на скамейке, наблюдая как на противоположной стороне от них, через небольшой пустырь и дорогу шел бой. Сидели спокойно, неподвижно, будто смотрели телевизор. Удивленный Егор, предложил им тогда укрыться, на что бабка, сказала:

«Мы с дедом и не такое видели во время войны… Отечественной… — поправилась она и закончила. — Лучше, дай мне, закурить… с дедом».

Таким, город был во время второго штурма, таким он был и сейчас. Лишенный величия и великодушия, походил на короля, подвергнутого варварскому нападению лесных разбойников и не сыскавший у них милосердия. Город, словно некогда грозный король, ныне был мертв и обесчещен. Грозный был полупуст. Все в нем было запущено и загажено. Он лежал на земле, как обглоданный скелет, некогда грозного и храброго война, чьи доспехи еще сверкали на солнце, наполненные трухлявым пленом костей.

Солдаты шли двумя группами. Первая — работала; вторая, почти веселой гурьбой шарахалась из стороны в сторону, к небольшим продуктовым лавкам, что возникали то тут, то там, по обеим сторонам дороги. Но ничто не могло отвлечь саперов от выполнения стоящей перед ними задачи. С неподкупной трезвостью саперы выполняли свою работу, не обращая внимания на своевольных разведчиков группы прикрытия. Кубриков не вмешивался, Егор и вовсе был пока не причем. Пока что, он — наблюдатель: делает свои выводы, проводит оценку действий, принимает маршрут. Время его корректив еще не настало, а по сему, он был тих. Да и что корректировать — все спокойно. Ведь на самом деле это краткий миг, когда что-то случается.

…Два не громких хлопка, похожих на звук новогодней хлопушки, звук лопнувшего воздушного шарика, стартового пистолета с беговой дорожки, в одно мгновение стерли всех с проезжей части. В этом кратком миге, Егор, попытался определить — что за хлопки, откуда они, — стоял на обочине дороги, глядел в развалины, пригнувшись. Два дымных завихрения немного меняя траекторию, и не пересекая друг друга, медленно приближались к дороге. Егор повалился наземь:

«Гранатометная атака!.. Чехи!.. — мгновенно выдал сжатый тисками сообразительности мозг. — Засада!» — Егор прищурился в ожидании разрывов.

Две противотанковые гранаты разорвались неподалеку. Первая граната угодила в откос проезжей части. Другая, пролетев между БТРами, разорвалась где-то за ними. Некоторое время Егор завороженный зрелищем следил за ее полетом и зажмурился, ожидая ее столкновения с БТРом, потому как ему показалось, что она летит прямо в бронемашину. Глухой разрыв прозвучал обычно. Не страшно. Мгновенно наступившая акклиматизация от дерзкой и неожиданной засады перевернула самого Егора с ног на голову, и обратно. Страх почему-то не было. Страх, просто не успел прийти, и скорее, по вполне очевидной причине — подсознательной психологической готовности Егора к самому страшному; все-таки это был первый разведвыход в этой командировке, спустя почти полгода…

В ответ обрушился шквал огня. Узкое пространство взорвалось трескотней автоматов. А развалины почему-то молчали. Егор тоже не стал стрелять сразу. Но потом, поддавшись коллективному духу, выпустил содержимое одного магазина в картонно-бетонный горизонт. Куда стрелял конкретно? Да, в никуда…

Уже вскарабкавшись на дорогу с кювета, его спотыкающегося, Кубриков встретил сердечно, обнял и дружески похлопал по плечу:

— Что? Испугался что ли?.. Да брось, ты… дурака валять! Не время!

— Нет. Не испугался… — рассеяно произнес Егор, мысленно про себя добавив: чего это я испугался? Вовсе нет. Просто не успел заразиться сознательной безответственностью и потерей бдительности… Как некоторые… от повседневности и отсутствия прямого противостояния с действительным врагом…

Толик же, продолжал себя вести как человек прошедший огонь и воду, и медные трубы.

— Это ерунда! Не обращай внимания, такое происходит ежедневно… Привыкнешь!

— Угу… — бурчал Егор, — привыкну?! Как же!

Через минуту, как ни в чем не бывало, все двигались дальше.

Егор сосредоточено посматривал на окружающих, искал в них тревогу, искал в них испуг подобный своему. И не находил. Ничего. Как говорят при зачистке объекта: «Все чисто!.. Никого!»

Кубриков улыбаясь, посматривал на Егора.

— Я тоже сначала думал, что страшно, — начал он, — а сейчас… думаю: нет его — страха!

— А что есть? — недоверчиво спросил Егор.

— Свобода! — ответил Кубриков. — Как в отпуске. Ты на штурме Грозного, в прошлом году был, или отсиделся где?

— Я?! — возмутился Егор. — Конечно, был! Пять с половиной месяцев в командировке провел!

— Ну а чего ты тогда… Там-то, наверное, пострашнее было?

— Ну было… А ты что — «наверное», говоришь? Не был, что ли?

— Нет. Я в это время в отпуске был… В «Кёнике», откисал…

— Где?

— В Калининграде… Я там живу. Ты что забыл, я же до бригады в Нальчике служил, а когда заваруха началась, меня в отпуск отправили…

— Верно, — вспомнил Егор, ты же недавно у нас… А в отпуск почему?

— Когда уже стало ясно, что Грозный опять будут штурмовать, бригаде поставили задачу все мины туда отправить… Ну, знаешь: МОН-50, ОЗМ-72… Мы вертолетами переправляли мины, до Моздока… так вот, тот на котором я лететь собирался, упал…

— Как упал?!

— Так, упал… Перегрузили, наверное?! — Кубриков пожал плечами.

— И что?.. — увлеченно спросил Егор, позабыв обо всем.

— Что, что?.. Метров двадцать поднялись… а потом он камнем вниз… Дальше не помню. Очнулся в госпитале…

— А мины?

— А что мины? В ящиках лежали… Говорили, один или два ящика раскололись, а так… нормально. Только после этого меня в отпуск отправили… реабилитационный.

— Круто! А страшно было?

— Нет. Какой там страх… я понять-то ничего не успел! Так…

— Ага… так я тебе и поверил, что не страшно… — усомнился Егор. — Я бы со страха помер!..

— С какого страха? Скорость свободного падения — 9.8… 20 метров… и вообще, я задремать успел, кажется… Ты, вон… я смотрю, и повоевать успел… Можно сказать, подготовленный воин… а ты — ссышь!

Вопрос готовности Егора воевать, сейчас, казался ему в большей степени техническим, чем философским… И штурм Грозного был здесь совсем не причем… Учившийся в Камышинском военном училище и окончивший из-за расформирования первого — военный инженерно-технический университет на Неве, Егор совершенно не был готов к войне. Количество часов на изучение военно-инженерной подготовки, что вел на втором курсе майор Нелипенко, до сих пор помнился — сорок часов… — мины из пенопласта, «деревянные» тротиловые шашки, с высверленными запальными гнездами, детонаторы из огрызков карандашей с алюминиевыми креплениями для ластика; одни и единственные подрывные работы… и при этом, десятикилограммовый заряд не сдетанировал и… майору Нелипенко пришлось ползти туда, чтобы все поправить и «спасти» что называется — «мир»…

Егор вспомнил, что уже за бруствером, Нелипенко обернулся и сказал:

— С вас, сопляки… если я выживу… коробку печенья, упаковку сладкой воды…

Долго после этого весь взвод собирал ему деньги на коробку печения и упаковку лимонада. Понятно, что Нелипенко был крайне удивлен, когда заместитель командира взвода старший сержант Шиховец пришел к нему с презентом, который он сам же и заказал, но внутренний страх к минам, тротилу, детонаторам и взрывателям… и взрывам, оказался настолько сильным, что печенье и лимонад были просто — «Фи-у!..», в сравнении с «Ба-бах!..»

Теоретическому и практическому изучению общевойсковой тактики — времени было отведено, бесспорно, куда больше, но изучение ее Егоркой было настолько поверхностным, что в его мозгу не оказалось до автоматизма заученных тактических приемов. Да и к чему лукавить, тогда, Егор не испытывал тяги, к изучению этих дисциплин. Война не входила в его планы: «Военный строитель — профессия созидательная!»

И всё же, откровенно признаваясь себе, Егор думал, что чувствует к этому делу живой и неподкупный, детский интерес, который проявлялся и раньше, когда с дворовыми «однополчанами» он играл на развалинах частного сектора в войну, — простую, примитивную игру — «беги-стреляй», и без какого-либо патриотизма… Как сейчас. Ему, патриотизму, и сейчас не на чем было зиждиться; к тому Егор верил, что в его паразитирующем сознании, ничего такого уже давно не осталось, в особенности, когда встречаешь «патриотов» вообще не знающих, что в Чечне идет война…

Дальнейшая разведка прошла для Егора быстро и без каких-либо происшествий, в спутанных странных чувствах и мыслях. По возвращении в расположение роты, Егор плюхнулся в кровать, решив пролежать в ней недвижимо остаток дня, проанализировать произошедшее, разложить его по полочкам, уложив аккуратно в голове. Правда, кровать была не удобной и больше походила на гамак, от чего лежать было крайне не уютно. Точнее совсем не возможно. Егор лежал и удивлялся себе, как ему удалось провести в этом уродливом «шезлонге» прошлую ночь. Ведь от того она и вышла такая беспокойная, думал Егор, судя по форме доставшегося ложа. Облокотившись на руку, подпер голову. Мысли самые простые и ясные, а потому самые страшные не оставляли его в покое, не отпускали и не отступали. Завлекаемый водоворотом своих собственных «сбесившихся» размышлений, он — взволнованный и восхищенный сегодняшней удачей рисовал в своем мозгу разномалеванные образы и исходы боя, разукрашивал собственную храбрость и возможную, представлявшейся безграничной — отвагу. Тут же коснувшись себя невидимыми крыльями общественного мнения, и того спасительного блага для Отечества, исполняемого им, преисполнился чувства величия, как носителя Великой освободительной цели. На секунду успокоившись, Егор глубокомысленно затих:

«Что же все-таки мы тут делаем?»

И в туже секунду, будто кто окликнул, ахнувшее, и прочь скрывшееся негодование сменилось прежним настроением:

«А ведь все же чудесный выдался денек!..»

Егор был возбужден, возбужден настолько, что даже в таком месте как кровать не мог удержать себя. Переворачивался, вскакивал, расправлял одеяло, заправлял, снова ложился. Какое-то время лежал неподвижно, а затем, снова вскакивал. Схватив со стола горбушку хлеба, оставшуюся с обеда, прихватил с рядом стоящей прикроватной тумбочки ежедневник и карандаш, и плюхнулся в кровать. Открыв чистый лист, долго выписывал над ним по воздуху круги, выцеливая, думая, что написать. Оставив короткую запись, захлопнул карандаш в страницах:

Сегодня, 12 декабря 2000 года. С утра, с «Кубриком» (капитан Кубриков) работали по его маршруту (проспект Жуковского). В районе 11.00 попали под обстрел с РПГ, со правой стороны разрушенных пятиэтажек. Один из выстрелов противотанкового гранатомета попал в обочину дороги, другой — пролетел в метре от второго БТР-80, за которым шла группа разведки, что беспечно жрали на ходу печенье, запивая газировкой… Видимая мною беспечность, как мне показалось, — результат мнимой неуязвимости.

«Буду вести дневник… — задумал Егор, сознательно погладив обложку ежедневника, — …ради интереса. Когда-нибудь… — Егор мечтательно ухмылялся себе, — напишу книгу… О войне…»

* * *

Шел восьмой день командировки. Егору, с навалившимися в одночасье заданиями и задачами командования, специальными мероприятиями и всесторонним инженерным обеспечением бригады было уже не до дневника. Не так остро стали восприниматься новые события, а вносимые в организацию разведки коррективы были приняты спокойно и сразу же заработали, как того хотелось. Война, вдруг подтвердила смелые предположения Егора относительно детско-юношеского азарта и оптимально подходящего для войны возраста: юность. Самоуверенная, двадцатилетняя. С ее любовью к риску, к лихости и сметливости, к разгадкам чужих намерений и предугадывания шагов соперника, с ночными шалостями, желая не быть обыденным, с фантазией и творчеством, простотой и сложностью — все это тесно сплелось с кровью и потом, жизнью и смертью. С мушкетерским — «один за всех и все за одного», и идеологически навязанным спецназовцами — «своих в беде, не бросать».

Приняв два маршрута, основными направлениями которых были проспекты и улицы: Жуковского и Маяковского-Хмельницкого, Егор для себя выделил, что маршрут Кубрикова ему менее приятен, чем второй. Возможно, более сложен. Причем сделал свой вывод, опираясь исключительно на то, что успел увидеть своими глазами, на собственное подсознательное ощущение, на шестое чувство, и это не давало ему покоя:

— Толь, на каком маршруте подрывов и обезвреженных фугасов больше?

— Не знаю!

— Ты что, за три месяца ни разу не провел анализ обстановки на маршрутах? — настаивал Егор на продолжении разговора. «Кубрик» лежал, уткнувшись в подушку.

Именно так Егор дружелюбно прозвал капитана Кубрикова, в честь американского режиссера — Стэнли Кубрика. Отчего прозвище — Кубрик, так и закрепилось за ним.

— Нет! Отвали… Дай поспать!

Егор, нисколько не обиженный пренебрежительными поведением Толика, Егор ушел на солдатские нары, поинтересоваться тем же самым у солдат. Откровенно признаваясь, Егор считал не зазорным спрашивать что-либо у них, если чего не знал. Солдатики здесь были задолго до Егора, а потому знали о минной обстановке не понаслышке, больше, нежели он сам. Егор смотрел в их оживленные лица — возбужденные и взволнованные, слушал неуклюжие, иногда сбивчивые, а иной раз несущественные рассказы, всякий раз прерываемые и корректируемые кем-то со стороны, привлекая все больше и больше рассказчиков:

— Нет! Уазик подорвался на Грибоедова, мы тогда…

— Да, на Грибоедова подорвался бронетранспортер! У него еще колесо заднее вырвало и забросило на дерево…

— Точно! Тогда еще водителя контузило, он себе зубы о руль выбил!

— Воронка от взрыва осталась метровая, в глубину. «152-ух миллиметровый» стоял… артиллерийский!..

— Да, да, да! Уазик подорвался на Жуковского! Мы еще разведку не провели… он с комендатуры ехал… «по проводам» взорвали.

— Там водила только живой остался… остальные на небе! Царствие им небесное! — солдат, сказавший это, заторопился креститься.

— А на «Маяковке», мы обезвредили фугас нажимного действия. «Кот» нашел! Нашел, да как драпанет от него!..

— А взрываются везде! Только слышишь взрыв, поутру… знай, саперы где-то Богу души отдали…

Егор слушал каждого, выхватывая из историй важное, особенное и значимое: когда и где взрывалось, когда, кто и что обезвредил, когда ранило и убивало саперов, когда тянули в носилках и не довозили до госпиталя, когда возвращались и снова уходили, не обращая внимания на эти обстоятельства, и снова, и снова, и снова…

«Неужели это смерть? Ведь шанс всего один! Как он ничтожен! — думал Егор, слушая солдат с их неформальными историями. — Страшно. Стыдно, но страшно!»

Егор тут же вспомнил результаты предыдущих семи дней. День, когда фугас не обнаружили, а позже саперы Ленинской комендатуры, в зоне ответственности бригады обезвредили самодельное взрывное устройство. В его зоне ответственности:

«Что они делали там? В моей зоне ответственности? — Егор сидел хмурый и бледный. — Наверняка, делали себе показатель? Работали на галочку, черти! А Кубриков… сегодня, на своем маршруте, в месте постоянных остановок-перекуров снял МОН-100 (противопехотную мину), с дерева! — мысли Егора нервно прыгали. — Курение — действительный вред! Вред опасный и смертельный, содержащий много вредоносных элементов: 400 убойных роликов, диаметром по 10 миллиметров, направленно вылетающих узким пучком шириной около 5 метров на дальность до 115 метров… — Нет! Места перекуров, точки остановок и посадок, точки сбора и группового скопления необходимо менять! Обязательно! — вывел Егор. Вывел и запомнил, как ему показалось, на всю жизнь. — Становиться «жарковато»!.. Это слово, конечно, больше для киношных «крутых» парней, на самом деле, но… Я сейчас, откинув всю шелуху, сказал бы иначе — становиться страшно. — Егор задумался с невероятной горечью. А первая ассоциация, которая возникла в голове Егора, в виду, характера предлагаемой работы саперов — что-то вроде «поддавков»:

«Мы ходим, — в нас стреляют… Мы ходим снова, — в нас стреляют… О нас, думают, что мы — дебилы… и расстреливают нас, взрывают! А нам, принуждённым всё равно, — мы, идём! Теперь я ясно понимаю, как воевали в Отечественную войну 1812 года. — Думал Егор. — Когда Семеновские и Преображенские полки, полки Раевского, Багратиона, Де Толли не сходя с места, а иной раз, не сделав ни единого выстрела, теряли треть своих людей. Иногда несчетное количество ядер и гранат пролетало мимо, а иногда вырывало из строя охапками людей и только те, что по случайности еще оставались живы, смыкали строй и делали шаг вперед. Но ведь это не возможно… сейчас… воевать Кутузовскими боевыми порядками! — Егор не мог успокоиться. В его голову лезли скверные мысли, вспоминались обрывки когда-то трагических событий, болезненно выдумывались и представлялись другие печально-трагические перспективы, выкрашиваясь в черно-красные тона. Одни образы сменялись другими. — Да… да… — в мыслях приговаривал Егор, блестя возбужденными горящими глазами. — Так и есть!»

Война нынешняя — вчерашняя, сегодняшняя и завтрашняя, — теперь представлялась Егору совершенно ясно и понятно. Понятен был весь ее первобытный умысел, и все ее значение сводилось к одному — удостоиться нечаянной случайности выжить…

В углу дневального внезапно затарахтел телефонный аппарат. Звонил командир бригады…

Бригадой, в пункте временной дислокации, что была развернута на автобазе рядом с Грозненским консервным заводом, занятой еще после второго штурма Грозного, командовал полковник Слюнев — сосед Егора, по лестничной площадке офицерского дома, в котором Егор снимал квартиру. Слюнев — был общий заместитель комбрига.

«Не плохой мужик, кстати сказать… — подумалось Егору, пока он шел до телефона. — Хотя, что я от него видел?»

Положив трубку на аппарат, Егор вернулся к столу — растерянный в мыслях и отвлеченный внезапным звонком нынешнего командира, вспомнил самую первую, еще до второго штурма Грозного трагедию…

Вторая война началась внезапно. И бригада, уже имевшая к этому моменту определенный разведывательный контингент на территории Дагестана, оказалась втянута в войну в числе первых. Разведчики бригады уже как месяц находилась там. Заторопившуюся на войну воинскую часть перебрасывали спешно и Егор в составе боевого подразделения, готовился туда с первым эшелоном. В первых рядах, что говориться. Никто тогда о войне, не говорил, и потому… «город подумал — ученья идут».

А на кануне отправки первого эшелона, в маленький провинциальный городок, где дислоцировалась особая бригада — пришла беда. 29 августа 1999 года в двух дагестанских селах — Кара-Махи и Чабан-Махи, шла войсковая операция, в которой участвовали разведчики бригады. Во время штурма Чабан-Махи, что было ваххабитским селом и заблаговременно укрепленным районом боевиков, внезапным замыслом высшего командования, штурм села был отменён, в результате чего, предварительно заброшенная в тыл боевиков разведрота оказалась в окружении.

…Их всех вернули — мёртвыми и тяжелоранеными.

В то утро, скрытно, в машинах для перевозки овец разведчики бригады, около шестидесяти человек, с двумя приданными снайперами из отряда-спецназа «N» проехав блокпосты боевиков, высадились в районе горы Чабан… — Егору не раз бывавшему в горах, вдруг померещился глубокий с ментоловым холодком воздух, тягучий и пряный как кисель. А на зубах — вкус шоколада и овсяных хлебцев, — привычный для гор облегченный паек. Вырывающийся изо рта теплый вкусный пар, тут же «съедался» колючим прозрачным морозцем. Все шли молча. Разговаривали только глазами и жестами, прислушиваясь к лесу. Поднимаясь к небу, редко кто говорит, чаще каждый думает о своем, старается быть беззвучными, невидимыми и просто бережет силы. — По указанной местными проводниками тайной тропе разведчики восходили на Чабан. Солнце уже золотилось положительными ионами в воздухе, расщепляя дождливый дух раннего туманного утра. Свежесть и росистость утра обещала дню быть ясным и веселым. Разведчики подошли к высоте. И только туман, схоронившийся в ветвях колючих деревьев, не позволил чуть-чуть раньше выявить наличие поста боевого охранения ретранслятора, отчего с внезапно обнаруженными боевиками, сходу вступили в бой. После первых же выстрелов появились раненые. Шальным заградительным огнем был ранен командир взвода разведчиков. Трое боевиков были уничтожены на месте, двое растворились в клубах встревоженного тумана. Высота была вроде занята, но…

Из-за потока беженцев из села, его штурм отменили, но покидать столь важный плацдарм, господствующую высоту, отступать — запретили. А потому разведчики бригады остались на гребне господствующей высоты…

В тылу врага и в одиночестве…

Едва разведчики окопались, как вихрастый туман распорола противотанковая граната, врезавшаяся в земляную насыпь наспех отрытого окопа. Подоспевший к месту уничтоженного охранения отряд боевиков вступил в бой с одинокой ротой разведки. Изначально неравный бой за высоту оказался личным боем каждого солдата и офицера, — личным, за общую жизнь. Брошенные и приговоренные к смерти «гениальными» полководцами, и приданными им — всепогодной авиацией и артиллерией разведчики огрызались огнем, удерживая свои позиции. Экономили и без того ограниченный, носимый полуторный боекомплект. Но превосходство, совершенно очевидно было на стороне превосходящих сил противника. Тогда, на выручку пошёл N-ский отряд-спецназа, от которого придавались снайпера. Как бы ни было велико самоубийственное желание спецназовцев выручить товарищей из беды, определить место боестолкновения, и подход к нему в Гузтом тумане, где от каждого валуна и дерева отражались звуки выстрелов и разрывов гранат, было нелегко. Отряд блудил до тех пор, пока бойцы спецназа в Гузтом тумане не столкнулись с проводником и солдатом своего отряда, высланным им на встречу. Поднявшись на высоту по восточному склону, со стороны селения Дженгутай, спецназовцы вступили в бой…

Бой. Кровавый и жестокий. Ну, кто в действительности может дать ему объективную оценку. Ведь те, кто выжили в нем, с широко открытыми глазами будут приумножать его смертельность. А кто не был? Что могут сказать они, задавался вопросом Егор. Егор видел их, — вышедших, выживших в той бойне солдат. Видел их много позже, спустя полтора месяца, в середине октября. Тогда, на вертолетной площадке под Кизляром им вручали государственные награды и зеленые береты, как отличительный знак война-разведчика. Их суровые мальчишеские лица, с которыми они выходили из строя и которые Егор мельком видел, светились для него совершенно иным светом. Совершенным, великолепным мерцанием решимости — спокойной и уверенной. Излучаемый ими героизм, и был тем самым светом, — без чего они вошли в бой, и что вынесли из него, и который больше никогда в них не угасал.

Но они молчали. Что могли они, двадцатилетние пацаны, рассказать? Они, кто вдруг нечаянно понял впервые, что война — есть война. Что это не гордость и не призвание, не любезность и рыцарское великодушие, а самая гадкая драка на смерть, за жизнь, с юношеским максимализмом она или с детским азартом неважно. Важно то, что в нее играть нельзя.

Они молчали. Вопросительно заглядывали в глаза вручающим им награды командирам. Молчали, опускали глаза, слезящиеся, не то от дыма, не то от той беспомощности… нет, нет, даже не от чувствительности и плаксивости, а от отчаяния и беспомощности, за тогда раненых и умирающих, за брошенных и преданных, за проклятых и забытых и за… за… и за… Опускали глаза на чужие руки, что бережливо особенно нежно крепили на грудь ордена. И так небрежно поступили с ними.

Разворачиваясь лицом к строю, они расправляли свои сутулые плечи, опускались на колено, приклоняя головы, крестились и целовали береты, и со слезами на глазах, с комом в горле, произносили: «Служу Отечеству… и Разведке!»; на полном выдохе, почти переходя на крик, казалось, даже в каком-то зверином оскале и с отчаянной яростью.

…Потери разведроты к тому времени, когда подоспели спецназовцы N-ского отряда, составляли — четверо убитых и более тридцати раненых. Бой продолжался весь световой день. Почти у всех закончились боеприпасы. Почти все бригадные разведчики были ранены; пятнадцать — «тяжелые», были не в состоянии двигаться самостоятельно, из-за чего одни не могли покинуть высоту, другие — оставить товарищей. На одном из участков обороны господствующей высоты все разведчики погибли: один из разведчиков накрыл гранату грудью, спасая товарищей и начальника разведки Стержнева; другой — рядовой Пиминов, спасая товарищей — потерял кисть руку, вышвыривая из окопа заброшенную боевиками гранату, разорвавшуюся в руке; лейтенант Семшов Сергей, получивший тяжелое осколочное ранение живота — умирал…

И как бы ни было трудно признавать поражение, отступать назад, приняв все попытки, включая все возможные маневры. Приказ оставить ретранслятор, поступил лишь к исходу дня. Но даже такой приказ разведчики и спецназовцы — физически выполнить не могли. Отход начался лишь с наступлением темноты. И только тогда, когда на горы спустились сумерки. Ночью, под проливным дождём, спецназовцы и разведчики спускали тела тяжело раненных и убитых с горы: помощника начальника разведки, «краповика», майора Басурманова и пятерых солдат разведывательной роты…

Впоследствии, умрут от ран ещё два офицера, один из которых, старший лейтенант Солодовников, спустя два месяца, в госпитале Екатеринбурга, так и не приходя в сознание. И ещё два солдата — Каляпин и Семеняков…

Егор затих. Задумался. О «гениальности» генералов в военном деле, как в науке, размышлять не было смысла, как не было его и в том замысле у Чабана. Попуская и пренебрегая простыми правилами войны, они запросто расплачивались людскими жизнями. А таких командиров встречалось много: способных «топить» в огне и Сунже танки, строить из человеческих трупов понтонные мосты, взамен разрушенным, и прокладывать проходы в минных полях — ими же, — русскими солдатами… Такая она, их — кровопролитная смелость, с которой они решительно жертвуют чужими жизнями, всегда оправдывая трагический исход, сетуя на его возможность быть более трагичным. После чего они пишут мемуары…

«Какой вздор! Какая несправедливость! — мысленно сокрушался Егор, лихорадочно блестя глазами. Все нутро его клокотало. — Военно-штабная элита, с легкой руки, отписала и на свою долю с десяток орденов, вписав свои нечистоплотные фамилии в один ряд с погибшими — ныне героями».

А тогда, весть, влетевшая в тихий провинциальный Калач, подкосила всех. Даже тех, кто не был причастен к бригаде, никаким образом. Засев в умах многих жен, чьи мужья уезжали на войну, она произвела — шок. Не обошла стороной и супругу Егора. До первых смертей всегда не вериться, что идёт настоящая война.

Егор вспомнил вид плачущей жены, двухлетнего Матвея. Как она стояла посреди детской площадки с двухлетним сыном на руках и плакала, когда он говорил ей, что через три дня его отправляют в Дагестан. Как она, не понимала и не верила, что это происходит с ней, плакала:

— Какая война?.. А как же мы?.. Бросишь нас здесь, на съемной квартире, в незнакомом городе, приехавших только месяц назад… Постой, а ребенок? Он же маленький! Тебя не могут отправить! — она задыхалась от волнения.

Его голова шла кругом, разрываясь от смятения, от навалившейся внезапно ответственности за семью, и за войну. И конечно, ее слезы подмывали все его стремления относительно войны. И чем ближе была дата отправки первого эшелона, тем надрывен и част был ее плач. Тем сильнее надрывалось и его сердце. Егор хотел их уберечь, хотел, чтобы жена и сын были как можно дальше отсюда. От бригады, от города, что стал таким прифронтовым, куда стекались ежедневные служебно-боевые сводки и многочисленные слухи и недостоверная, непроверенная информация. И где во дворах «офицерских» домов — рождались домыслы и сплетни, обрастающие фантастическими и кровавыми подробностями. Ему хотелось, чтобы они уехали к родственникам — к его родителям. И сейчас они были именно там.

Егор поглядел на часы. Было уже за полночь. Он встал, прошелся по скрипучему деревянному полу и, побоявшись разбудить спящих, вышел из палатки. Ночь была темная, воровская:

«В такую ночь воры орудуют… и «спецы» работают, — усмехнулся Егор, покрутив головой и не найдя на черном небе луны. — Вокруг было темно и тихо. — В такой тишине заметен любой шорох, любое даже самое тихое движение», — прислушавшись, Егор услышал, как сопит дневальный на посту, тихо побрякивая автоматом в кирпичной бойнице укрытия, и вернулся к своим прежним воспоминаниям.

В действительности Егор стремился на войну. Она манила его. Пожалуй, с детским интересом ему хотелось взглянуть на нее хотя бы одним глазком, как в замочную скважину, узнать какова же она настоящая, и в то же время он страшился ее, и желал отказаться. Егор боялся войны. Боялся, в первую очередь, конечно, по причине незнания и непонимания самой войны и происходящих на ней событий, и все же хотел, хотел увидеть ее, узнать, почувствовать ее костляво-холодные лапы, попасть на нее, удовлетворить неугомонный мальчишеский эгоизм, чтобы потом говорить: «я видел войну; я был, и я есть — настоящий солдат!» И страшась, как ребенок, получить нагоняй за свершенную шалость, Егор рвался туда, рвался, что было мочи.

«Но как же семья? — думал он. — Как быть с ней? Их непременно надо переправить в Камышин!»

Хорошенечко все взвесив, Егор упросил тогда общего замкомбрига Слюнева, что выезжал на замену находившегося в Дагестане штатного командира бригады, отправить его в составе второго эшелона, получив возможность, за три дня организовать отправку жены, к его родным. Слюнев пошел навстречу, но вместо этого, отправив Егора с «грузом — 200», в Омск. Егор вёз — Карпенко Николая, первого погибшего солдата своей роты. А вернувшись с Омска в бригаду, Егор попал на совещание прибывшего с Дагестана комбрига Терского. Егор слушал рассказ Терского о мужестве и отваге солдат и офицеров бригады. А в конце совещания, Терский почему-то обратился к Егору, сидящему на задней парте класса командирской подготовки, неожиданно назвав его — «трусом»!

…Было обидно, но смысл того оскорбления Егор понял не сразу.

На следующий день, как уже и было спланировано, он уехал с партией офицеров в свою первую командировку на войну.

* * *

Утром следующего дня Егор поднялся уставшим и измученным:

— Ложиться надо вовремя, — ворчал он на себя с укором, — а не шататься половину ночи среди спящих…

Несмотря на это, в половине шестого Егор уже шустро бегал по парку машин, выстраивая колонну из бронетехники. Начинало светать; воздух был сырой и свежий, от чего приятно бодрило.

Едва выйдя за ворота базы, Егор словно попал в сказку. Повсюду лежал туман утренней сырости, сквозь который они шагали в неизвестность. Словно плыли в мыльном пузыре сквозь дым, в котором были видны только ближайшие предметы — дорога и деревья… ни домов, ни дворов… ни того что дальше… Загадка…

Часть маршрута шли двумя группами, друг за другом, Кубриков шел в составе группы Егора, вместе с ним и Стекловым, а группа Кубрикова брела позади. Все трое шагали рядом. Кубриков шел молча. Стеклов курили.

— Слушай, кончай курить, и так ничего не видно. Видишь, какой живой туман, — Егор шел явно чем-то озабоченный.

— Ага… — согласился Стеклов. — Интересно, а откуда он берется? Туман…

— А хрен его знает! С неба… Вроде как из воды… из крохотных капелек…

— Странная штука, скажи?

— А я вот что думаю: облака и туман — одно и то же, или нет?

— Кажется, да, — предположил Стеклов. — Если капельки образовались высоко в небе, они стали облаками, а если низко над землей — туманом.

— Слушай, мне мама в детстве говорила, что туман полезен для людей.

— Хм, — усмехнулся Стеклов, — чем же?

— Туманом лечат. — Совершенно серьезно сказал Егор. — Когда у меня случался сильный насморк и кашель, и бывало трудно дышать, мама усаживала меня над кастрюлькой с горячей водой, от нее поднимался пар… а это тот же туман… Вот что можно найти в таком тумане, а? — неожиданно возмутился Егор. — Друг друга не видно, не то, что фугас найти! Попробуй, а! И подрывник-то, наверное, если закладку сделал, где сидит, что видит?

— Да, ни хрена ничего не видит! Что он видит?! — возмущено сказал Стеклов. — Туман и видит!..

На секунду оба замолчали. Молчал и Кубриков, казалось, он был совершенно равнодушен к разговору, был в себе.

— Мультик, помнишь? — Стеклов загадочно взглянул на Егора.

— Какой? — спросил Егор.

— «Все-таки хорошо, что мы друг у друга есть»… Вспомнил?

— Не-а…

— Вспоминай!

— Да не помню.

— Давай! Напряги мозги! Чё тебе еще делать? Двое сидят, один другому говорит: «Ты только представь себе: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем…» Вспомнил?

— Да нет же!

— Блин! Один говорит: «Ты только представь: меня нет, ты сидишь один и поговорить не с кем…», а второй ему в ответ: «А ты где?»

Первый: «А меня нет».

Второй говорит: «Да так не бывает!»

Первый: «Я тоже так думаю. Но вдруг вот — меня совсем нет. Ты один. Что ты будешь делать?..»

Второй: «Переверну все вверх дном, и ты отыщешься!»

Первый: «Нет меня, нигде нет!»

Тогда второй говорит: «Тогда я выбегу в поле, и закричу: «Ё-ё-ё-жи-и-и-к!», и ты услышишь и закричишь: «Медвежоно-о-о-ок!..»

— «Ежик в тумане», что ли? — неожиданно предложил Кубриков.

— Точно! А ты что? — Стеклов несильно толкнул плечом в плечо Егора. — Никогда сыну не рассказывал, что ли?

— Нет. Другие сказки рассказывал.

— То-то же, ты меня ни капельки не понимаешь!

— Слушай, — улыбнулся Егор, — а они прямо как мы с тобой!

— Ага, — согласился Стеклов.

Егор радостно и с нежностью взглянул на Стеклова:

— Все-таки хорошо, что мы друг у друга есть! Не так страшно…

— Согласен. Я тоже думаю, что вместе бояться гораздо веселее! — согласился Стеклов.

Дойдя до перекрестка, группы разошлись. Похлопав друг друга по плечу, как обычно пожелали друг другу удачи. Егор пошел прямо, Кубриков — свернул на мост, на Жуковского. Шли тихо, без времени, — саперов никогда не торопят…

Взрыв на Жуковского прозвучал далеко, и раскатисто. Но, казалось, Егор все равно ощутил от него колебания воздуха. Так предупреждает весенняя гроза, перед тем как сорваться ливнем. Громыхнет, и забарабанит мелкой дробью — по асфальту, крышам, козырькам, окнам; звонко и весело, нервно отражаясь рябью в лужах, и бегущими мурашками по телу. Так и здесь, раскатистое эхо взрыва переросло в шум автоматной трескотни, сливаясь и перебивая один другой, захлебываясь и прорываясь с новой яростью и звоном. Чувствовалось напряжение, Егор ссутулился и ощетинился, ожидая «своего» густо-торжественного грома. «Фугасного» грома и «трассирующих» молний. Но было тихо. И только в этой затаившейся тишине — верещала и шипела рация, коротко и нервно, злобно и умоляюще, выкрикивая доклад ругательствами и грубой мужской истерикой, взывала о помощи и прощалась, — не отзываясь.

…Группа Кубрикова понесла потери в результате подрыва на фугасе. Это было понятно еще на маршруте, и стало детально известно Егору по возвращению: один — «200», два — «300»… Один — погибший, и двое раненых.

Егор горевал… Конечно, горевал. Правда, внутренне, он все же испытывал некую радость за то, что это были ни его солдаты, ни саперы, а солдаты группы прикрытия. Внезапно, подумав о Боге, застеснялся своих чувств и мыслей. Склонил незаметно голову и украдкой перекрестился, чтобы никто не заметил. Солдаты, абсолютно отрешенно чистили оружие. Молча и очень нежно…

На оперативном совещании разбирали причины гибели солдат. Мучительно пытались «назначить» виновных. Неуверенно склонялись к тому, чтобы сделать виноватыми саперов, потому что приведенный в действие фугас, возможно, был ими пропущен. Пропущен Кубриковым и его саперами.

— Как вышло, что произошел подрыв? — спросил начальник штаба подполковник Крышевский.

Егор сидел рядом с Кубриковым:

— Фугас привели в действие после того, как прошел сапер. — Кубриков говорил очень спокойно. — Просто сапер оказался от него немного дальше, чем солдаты прикрытия…

— Не понимаю, а как сапер оказался дальше? — спросил исполняющий обязанности комбрига полковник Слюнев. — Почему подорвался не сапер? Сапер, что, не обнаружил фугас?!

— Сапер не обнаружил… боевики его пропустили… И привели в действие, когда бойцы прикрытия оказались ближе… Они шли, не соблюдая установленной дистанции.

— Так это вина, в первую очередь, сапера! — возмутился комбриг. — Рассказываешь, про какую-то дистанцию! Какая дистанция?

— 20–25 метров… Если бы солдаты шли друг от друга соблюдая этот интервал — группового подрыва можно было избежать…

— А почему ты не контролировал соблюдения данного требования? — тут же спросил Слюнев.

— Потому что я — командир группы разведки. У прикрытия — свой командир!

— Общее-то руководство осуществляешь ты! — Начальник штаба Крышевский, старался не повышать голоса, но в его интонации все равно чувствовался звон возмущения. — Товарищ капитан, группой прикрытия командует всего лишь — прапорщик!

— Извините, товарищ подполковник, я что-то не пойму, на мне и общее руководство, и работа саперов, и разминирование фугасов, техника, связь, артиллерийское сопровождение, а старший группы прикрытия — прапорщик… может, мне еще и за него поработать и за ним присмотреть? Или каждый будет выполнять свою задачу?

— Все ясно! — выдал Крышевский.

— Александр Казимирович, возьмите на контроль проведение инструктивных занятий с инженерной разведкой, — сказал Слюнев. — Привлеките кого надо…

— Я понял, — соглашаясь, ответил Крышевский.

Было ясно, что для штаба виновниками трагедии оставались саперы, но открыто обвинять не стали. Егор почему-то решил, что причина тому, понимание сложившейся сложной ситуации: что обнаружить то, что умело спрятано — всегда очень сложно. К тому же солдатами прикрытия, что в момент подрыва шли гурьбой, было допущена личная недисциплинированность, серьезное нарушение инструкции… А как результат: их гибель.

— Так… Что еще… еще, пришло донесение. — Сменил тему Слюнев. — Так… — Слюнев пробежал по тексту глазами, — так… — послюнявив указательный палец, перевернул лист. — Так… в район поселка Алхан-Чурский, где не так давно погиб прапорщик Чернов, кто-то прирезал местного жителя, чеченца… Так что джихад — неизбежен! — подытожил комбриг, поглядев на офицеров-саперов, отложив телеграмму в сторону.

— Чьих дело рук неясно, — добавил Крышевский, — но предположить можно: возможно, наши «отличились», а возможно и не наши… рядышком, под боком, 46 бригада… Черт, их знает, кто?.. А может и провокация…

Несмотря на предупреждение, и максимально проявленную осторожность утром следующего дня Егор с саперами ничего не обнаружил. Не было на маршруте ни фугасов, ни каких-либо других взрывоопасных предметов. Никаких проявлений агрессии. Ничего. Отчего настроение было приподнято, невзирая на сырость.

Егор неторопливо брел по тротуару, хитро посматривая по сторонам:

«Здесь я очень верю в свое внутреннее чутье. Оно у меня от индейцев… — думал Егор, внимательно выбирая место для очередного шага. Егор верил, что это чутье у него от североамериканских индейцев — Могикан, что так нравились ему с детства, и чей привлекательный образ и самобытность культуры красочно описывались в произведениях Фенимора Купера. Но Егор верил и в нечто другое. У него было ощущение, что те вещи, которые человеку необъяснимо нравятся, подсознательно привлекают его, — раньше, возможно в другой жизни, всецело принадлежали ему. Либо, человек принадлежал этим вещам, от чего и появилась эта необъяснимая привязанность. Ему всегда нравились индейцы: Абенаки, Апачи, Виннебаго, Гуроны, Делавары, Ирокезы, Команчи, Навахо, Эвенки, мексиканские Ацтеки, Инки, воинственные Майя, Сапотеки, Серы, Тольтеки, Отоми, порабощенные испанцем Кортесом в XVIII веке… — Могикане мне нравятся больше, — решил Егор, — они занимались земледелием и охотой, и не были воюющим племенем»…

Некогда крупная и могущественная конфедерация пяти индейских племён из группы алгонкинов, населяла верховья по среднему течению реки Гудзон, что на востоке современного штата Нью-Йорк — юго-запад Вермонта, запад Массачусетса и северо-запад Коннектикута. Южная граница индейских земель проходила по району современного города Покипси на реке Гудзон. Западная — по горам Катскилл и ручью Скохари-Крик. Восточная — по горам Беркшир-Хилс и Зелёным горам, а на севере их территория простиралась до озера Шамплейн. Название «Могикане» переводилось с родного языка, как люди большой реки, или речные индейцы.

Первоначально Могикане имели три матрилинейных рода: Волка, Черепахи и Индюка. Каждый род, позже разделился, и подразделения стали самостоятельными родами, но сохранили названия первоначальных родов как названия соответствующих фратрий: фратрия Волка — четыре рода: Волка, Медведя, Собаки и Опоссума; фратрия Черепахи — тоже четыре: Малой черепахи, Болотной черепахи, Большой черепахи и Жёлтого угря. А фратрия Индюка — три: Индюка, Журавля и Цыплёнка…

Когда Егору становилось страшно, ему казалось, что он принадлежал фратрии желтого Цыпленка, а когда нечаянно был решителен и смел — из фратрии Опоссума. Правда, страшно Егору было всегда, и лишь когда он не успевал испугаться, возможно, был храбр. Свою конфессиональную принадлежность к христианам, Егор объяснял тоже просто — в XVIII веке часть Могикан была обращена в христианство, и стала принадлежать к племени Делаваров.

В настоящее время потомки обоих племён в незначительном количестве проживали в штате Коннектикут. В основном метисы, как и Егор, правда, Егор был метисом другой расы, и предпочитал называться — гибридом. Потому он просто хотел думать, что может быть, когда-то, в другой жизни, он и правда был индейцем этого исчезнувшего племени — последним из рода Могикан.

Разведку по Хмельницкому провели до заставы Султаева Руслана, что располагалась вблизи моста через сухое русло неизвестной речушки. Поросшее травой и деревьями оно в большей степени походило на лощину, и казалось, никогда не знало течения воды. Разведчики не задерживаясь (у Егора не было настроения), развернули боевой порядок, нагрузили своими телами «консервные банки» бронетранспортеров, словно шпроты, и выехали обратно. Прислушавшись к своему внутреннему голосу, и поддавшись желанию схорониться от чужих глаз, а может быть, и внутреннему желанию сделать всё не как обычно, Егор решил вернуться до заставы? 9 задними улицами частного сектора. По улице Лермонтова — параллельной, улице Богдана Хмельницкого.

— Здесь, все неспроста, и даже названия улиц, — с ухмылкой процедил сквозь зубы Егор, рассматривая уличный указатель, и раздумывая о том, что Михаил Лермонтов, когда-то поручик Тенгинского пехотного полка, не один год провел на Кавказе, в ссылках, за свой своенравный характер.

Когда-то написанное Лермонтовым стихотворение «Смерть Поэта», на гибель Пушкина, послужило поводом для его ареста, и первым переводом-ссылкой в Нижегородский драгунский полк на Кавказ. Но хлопотами нежно любящей бабушки кавказская ссылка была сокращена, после чего Лермонтова переведут в Гродненский Гусарский полк в Новгородской губернии, а затем и в лейб-гвардии Гузарский полк, стоявший тогда в Царском Селе.

И все же умение учиться на чужих, а не на своих ошибках, что являлось уделом умных, согласно поговорке, ни каким образом не относилось к своенравным и ершистым, каким был Лермонтов. На балу у графини Лаваль Лермонтов поссориться с сыном французского посланника Барантом. Непосредственным поводом, к которому станет светское соперничество; причиной, конечно же, — женщина. Состоявшаяся дуэль, окончиться примирением, но Лермонтова, тем не менее, предадут военному суду и переведут в Тенгинский пехотный полк. В действующую армию на Кавказ, которой командовал генерала Граббе. За участие в кровопролитном сражении с горцами на реке Валерик, поэта-бунтаря дважды представят к награде за храбрость, но Николай I отклонит представление.

Находясь в Пятигорске на лечении, Лермонтов встретит товарища по Школе юнкеров Мартынова, который там же и убьет поэта-бунтаря на дуэли.

…Бронемашины скользили в грязных колеях, едва вписываясь в узколинейные, междворовые улицы частного сектора. Втиснувшись в улицу Михаила Лермонтова, Егор, склонившись к водителю, крикнул:

— Интересно, бывал ли Лермонтов здесь (ходил ли по этому месту, где улица теперь носила его имя)?

Вопрос был без какой-либо цели, потому и не требовал ответа. А водитель, увлеченный ездой и не знавший прежних мыслей Егора, ничего не ответил. К тому же Егор уже отвлеченно всматривался поверх низких крыш одноэтажных домиков в верхние этажи злобно нависающих «девятиэтажек» Хмельницкого.

Внезапно из соседнего проулка выпрыгнула легковушка и неторопливо завиляла перед «бэтээрами», сбив темп умеренного движения бронетехники.

Егор выругался.

— Сигналь! — скомандовал он водителю.

Водитель с силой ударил ладонью по сигналу, ответивший резким и сковывающим рёвом. Но водитель «шахи» не реагировал, продолжая медленно катиться в глубоких разбитых колеях. Легковушка катилась впереди, не уступая дороги, преграждая БТРам путь, и подвергая разведчиков опасности, случись нападение или подрыв фугаса.

— Не слышит, товарищ старший лейтенант! — крикнул водитель, не отпуская руки с сигнала.

— Сигналь, сигналь!

— Не видит!

— Вот, баран! — прыснул Егор. — Эй, ты! Уйди в сторону! — крикнул он вслед машины, но надеяться на то, что водитель белой «шестерки» мог услышать Егора, было нельзя. Проехав так еще метров пятьдесят, Егор, нервно сквернословя, передёрнул затвор уже снятого с предохранителя автомата и произвел предупредительный выстрел вверх.

Выстрел оказался не одиночным, а целой очередью, что слившись в единый гул, растворилась в небе. Вопреки сложившейся традиции, Егор не досылал патрон в патронник, ставя переводчик в положение предохранителя автомата, а предпочитал, всего лишь «снимать» с предохранителя, убежденно считая, что дослать патрон в патронник — секундное дело.

Только после выстрелов, суетливо завиляв, автомобиль стал набирать скорость, от чего Егор предположил, что водитель заметил их в зеркале заднего вида. Легковушка, легко оторвавшись метров на двадцать, позволила набрать большую скорость и БТРу. Но бронетранспортер очень быстро настиг легковушку снова. Ещё раз, разорвав дистанцию, «шестерка» лихо ушла вправо, как если бы пропускала бронетехнику, но… на мгновение, застыв, вывернула поперек дороги…

«Броня» набравшая к этому моменту высокую скорость неслась вперед, и остановить двенадцати тонное тело машины было уже не во власти водителя. Бронетранспортер отчаянно и со скрежетом выпрыгнул вверх, хрустнув, и оставив под колёсами правой стороны капот легкового автомобиля. Передняя части машины сплюснулась и увязла в земле, распластавшись своими передними колесами. На все ушло мгновение. Краткий миг. Раз, и все! Конец… Сидя на командирском люке, Егор едва успел разглядеть полные ужаса глаза водителя, которые он вытаращил, как фары старого «408-ого Москвича» 64-го года выпуска, и сейчас же крикнул сидящим на броне солдатам:

— Маски!..

Команда была воспринята правильно, — сидящие на броне солдаты, по мановению ока стали безликими, с торчащими сквозь прорези черных трикотажных масок глазами. Переведя взгляд назад, Егор болезненно зажмурил глаза, когда бронетранспортер группы прикрытия окончательно вогнал моторный отсек легкового автомобиля в грунт, от чего заднюю часть беленького «Жигуленка» с распахнувшимся багажником подбросило кверху…

— Газу, газу, газу! — Егор возбужденно бесновался. — К бою! — скомандовал он сидящим. Вскинул свой автомат с колен, приготовившись отреагировать на любую, даже внезапную атаку.

Стеклов, беззвучно смеясь или щурясь от ветра, выставил автомат в сторону.

Прокручивая случившееся в голове снова и снова, Егор веселился, перекрикивая ветер:

— Вот, мудила-водила! Он просто не видел нас… вовсе!

— Ха! — смеялся Стеклов. — Еще какой! Хули, здесь, права купил и поехал! Он вообще вывернул перед столкновением, вероятно, завершая манёвр поворота во двор… налево! Ему было по херу на нас!

— Дебил!

Глядящие из черной маски глаза Егора блестели возбуждением, и казалось, готовы были прыснуть фонтаном смеха. Водитель БТРа «летел» будто бы и вовсе управлял самолетом. Добравшись до заводской комендатуры, вымазали жирной грязью все опознавательные знаки и бортовые номера, имеющиеся на броне. Долго смеялись от животов. Охали и ахали, заливаясь звонким ребячьим смехом. А потом купили водки.

Вернувшись на базу, Егор был срочно вызван в штаб бригады. Поднявшись на второй этаж, Егор обнаружил на ЦБУ помимо оперативного дежурного, комбрига, начальника штаба и начальника разведки бригады полковника Стержнева.

— Товарищ полковник, — обратился Егор к комбригу, — инженерная разведка маршрута проведена. Фугасов, взрывоопасных предметов — не обнаружено.

— Ну и хер-р-рово… что не обнаружено! — эмоционально и несдержанно выругался Слюнев. — Херово ищешь! Не обнаружено… — передразнил Слюнев Егора. — Ты — не обнаружил… а на Хмельницкого подорвались на фугасе два УРАЛа 46 бригады! Есть потери… и они на твоей совести! Не обнаружил он…

Егор молчал, повесив голову на грудь.

— Сейчас, выезжаешь с полковником Стержневым на место подрыва… Жди внизу.

— Есть… — хмуро ответил Егор, и угрюмо поплелся к выходу.

С тяжелым сердцем Егор вывалился на улицу. Скверные мысли окутали голову: неодолимо хотелось понять, как допустил он такую промашку. Мысленно представляя ужасные последствия, Егор и не заметил, как следом за ним вышел Стержнев, как садился на БТР, как ехал, глубокомысленно вглядываясь в никуда, неодобрительно качал головой. И пришел в себя только тогда, когда остановились, не доезжая до места. Егор постоял некоторое время, молча, недалеко от зияющей воронки, и по дороге зашагал в ее сторону.

Взорванный фугас, оставил после себя рваную дыру в земле, вывернув несколько бордюрных блоков наружу, на проезжую часть дороги, искрошенных и изломанных. Большое количество земли, травматически вырванное из земли, было раскидано всюду, и раскатано по дороге неугомонными машинами. Егор прищурился от яркого света, выставив ладонь над бровями, как козырек кепки. Солнце, вырвавшись из-за тучи, заслонявшей его, брызнуло переломленными лучами на покрытую пылью дорогу, деревья, на стены и окна домов. Казалось, что земля висела даже на сучьях деревьев. А та, что лежала искрошенным, наматывалась на колеса визжащих по дороге машин, отражаясь эхом в обе стороны, давно разнеся весть о взрыве скрипящими тормозами, дребезжащими оконными стеклами и женскими голосами.

«Удивительно, — думал, стоящий над воронкой Егор, спрятав руки в карманы, — а ведь буквально через час, о взрыве, уже никто не вспомнит. Ни люди, ни машины, ни даже асфальт, на котором к тому времени не останется и следа. Только зияющая, кровоточащая грунтовыми водами яма будет корчиться от боли и скалиться, своими рваными и пыльными краями. Говорят: «снаряд в одну воронку дважды не падает», — Егор стал сомневаться: «Возможно, и не падает… зато аккуратно укладывается, умелыми руками боевиков! На этом месте, уже была неглубокая воронка от другого подрыва фугаса и, проводя разведку утром, в этой воронке ничего не было. Оставалось думать, что сразу после проведения разведки, «чехи», заложили фугас в готовую выемку. Не тратя времени на более тщательную подготовку взрыва. Возможно, утром, двигаясь по дороге в обратном направлении, спустя час времени, группа как раз накатилась бы на него… — При этой мысли Егор одобрительно закивал головой. — Индейцы племени Могикане обладали обостренным звериным чутьем… — Вспомнил Егор. — А Лермонтов, воевавший в этих местах, всегда привлекал меня своей отчаянной храбростью и пиратской харизмой! — согласился Бис. Хотя к творчеству его, Егор относился весьма прохладно…

Вечером, вернувшись в расположение роты, и буквально завалившись за стол, Егор достал дневник. Некоторое время сидел, задумавшись, вроде роденовского мыслителя, думал о жене и сыне, о том, что произошло за день. Пытался сделать короткую запись дня, но события, как и их последствия, были настолько многозначительны, что не давали собраться с чувствами. Все же мысли о дорогих и далеких людях возобладали над всеми другими, остальными и неглавными, захватив тоскующее сердце Егора. Желая выразить необъяснимую сердечную тоску по самому дорогому человеку, принялся сосредоточено писать:

А в прошлой жизни… я… я в прошлой жизни…

Я в прошлой жизни был пират, но не повешенный на рее,

Волной не выброшен на берег, а поглощен пучиной вод.

Как все, был увлечен войной и звонкой жаждой приключений,

В таверне, ромовых забвений, твоей сражен был красотой…

В походах рвутся паруса, и ветер тянет нас за нити,

Как много сделали открытий — земли, и света чудеса.

Пиратский кодекс берегли, что был прописан кровью с ромом,

Твои глаза, мне были домом, а сердце — колыбель любви.

Я весел, беззаботен, пьян. Бессмертен, в пистолетной драке,

И в абордажевой атаке — заговорен от всяких ран.

На теле выколот Нептун, лишь одному ему я верен,

За это, шлет мне, я уверен, твой нежный стан на берегу.

…И вот когда уж горизонт чернел вдали земли полоской,

И этот берег, с виду плоский, назвали нам — Анауак…

Здесь кланялись Тескатлипоке, ацтеков приносили в жертву,

И мы, подобно бризу-ветру, пришли сюда не просто так.

Страной туземной обречен, на смерть привёл Кортес Великий,

На пике новых мне открытий, стрелой индейской был сражен…

Мой прах укутал океан, в твоей груди не брошу якорь.

Меня убил индейский пахарь, и будет небом проклят он!..

Егор захлопнул карандаш в блокноте. Пора было ложиться спать, в палатке уже давно спали. Было тихо, и тускло горел свет настольной лампы. Рядом с печью сидел солдат-истопник, складывал сырые дрова вокруг печки. Аккуратно, чтобы никого не разбудить выгребал золу из поддувала. Егор встал, потянулся руками кверху и, шаркая тапками как старик, грузно побрел к кровати.

* * *

Сегодня, 23 декабря 2000 год (время 21:35), на моем маршруте (ул. Б. Хмельницкого) — подрыв фугаса и скоротечное боестолкновение. С невидимым врагом! Очень трудно в этом хаосе, а иначе, то, что начинается после подрыва назвать нельзя, — разобрать, что происходит. Боевой порядок — огромен по протяжённости. Как управлять, не понятно? Орать — бессмысленно!

ЭТО УЖЕ ТРЕТИЙ ФУГАС ЗА ПОСЛЕДНИЕ ТРИ ДНЯ!!!

Взрыв произошел между первым и вторым БТР-80. Эквивалент — пара 152 мм артиллерийских мин. Контузило разведчика с группы прикрытия, отбросив его взрывной волной под БТР, словно тряпку. Сапёры не обнаружили! Прошли мимо! Мы ответили огнем, по «высоткам», но враг не всегда видим, а мы до отчаяния глупы. Спасибо, Господу, без потерь.

Крыжевский (начальник штаба), орёт на меня как резаный. Волосы дыбом, ходит вдоль меня своими семимильными шагами, всю морду мне заплевал, а я в душе не еб… как найти радиоуправляемый фугас. Устал, нечеловечески, как скотина. Наверное, нервное…

Богдана Хмельницкого… Шли в боевом порядке, Егор немного в стороне, по тротуару. Стеклов шел рядом, но Егор сейчас не противился этому. Так случалось не часто, но вдвоем всегда веселее, пусть и в нарушение приказа.

— Слушай, мы как камикадзе… здесь. Скажи? — зевнув, сказал Стеклов.

— Да… наверное… — рассеянно ответил Егор, — хотя знаешь, — Егор сделал паузу, подумал, — наверное, нет.

— Чего это — нет?

— Ну, не похожи…

— Ага, особенно ты! В зеркало посмотри! Тебе еще белую повязку с красным солнцем…

— А-а! — догадался Егор. — Ну, если только так…

— И так, и так… Два дня подряд подрываемся! Точно, как камикадзе-смертники!

— Смертники… — повторил Егор, словно впервые в жизни произнес это слово, — аккуратно. — А ты что-нибудь знаешь о них?

— Ну… так-то — да!

— И что? — спросил Егор. — Кто они? Чего хотели?

— Умереть… Умереть за… — Стеклов не находил нужного объяснения.

— За что? — торопил Егор.

— За… победу, наверное! За Японию, — сказал Владимир.

— Вот! Но мы-то вроде не хотим умирать… за Японию. Ты хочешь?

— За Японию — нет.

— А за победу?

— За победу? Здесь? Мы вроде как уже победили… Умирать не охота!

— Вот и я — не хочу. Значит, мы — не камикадзе.

— А кто мы?

— Не знаю.

— Ну, а что? Камикадзе, что, все хотели умереть? — спросил Стеклов.

— Кажется, да.

— Не, ну мы тогда кто? — Стеклов огорченно развел руками.

— Саперы.

— Саперы! Я вообще — кинолог, а погибнуть могу как сапер, но от этого я сапером быть не могу!

— Ну и камикадзе тоже!.. — не соглашался Егор. — Напишут тебе в личном деле и захлопнут его в архиве: подорвался на фугасе…

— «Погиб смертью храбрых»…

— Да кто тебе сказал, что «храбрых»? Егор с усмешкой поглядел на Стеклова. — Так, по неосторожности… ошибся…

— Ага! Ходишь, ищешь, и ждешь когда тебя… Не, точно — камикадзе!

— Да будь… — буркнул Егор, махнув на Стеклова рукой. — Читал как-то одну книгу, написал какой-то Ино… Ино… Гути-Гури… Иногути или Иногури… не помню; ну, да ладно, суть не в этом… Про камикадзе — она. Так вот, среди тех, кто воевал и видел камикадзе, и сами камикадзе не нашлось человека, который бы мог ясно выразить — кто камикадзе, а кто некамикадзе; и кто были те люди, которые также шли на верную гибель в атаку, на танки, на… Вот, Матросов, на пример, он — кто? Камикадзе, по-твоему?.. Сознательно же лег на амбразуру.

— Матросов — самый настоящий «камик»! — Стеклов, обернувшись, поглядел на своего кинолога, идущего по центру дороги.

— Никакой он не настоящий. Камикадзе — это целая философия, а не то, что ты называешь. Народ изучает их, рассматривает через призму культуры, как феномен, — сказал Егор.

— Ну, а я, что, не феномен? — возмутился Стеклов.

— Ты — русский дурак! — беззлобно сказал Егор. — Все этот наше западное сознание, потому мы не можем понять. Вот, к примеру, в каждом из нас живет ощущение некой неуязвимости… Ты же все равно уверен, что тебя не убьют? И даже несмотря на то, что совсем рядом гибнут люди, товарищи… Ты же рассчитываешь каким-то образом избежать смерти?

— Рассчитываю!

— Уверен? — спросил Егор.

— Уверен!

— Значит, ты, не готов умереть!

— Конечно, нет! — возмутился Стеклов.

— А я — не уверен! — не согласился Егор. — Смерть настолько близко, что я верю и в обратное… А объяснить не могу! Загадка! Так и с камикадзе. Они до сих пор остаются для всего человечества загадкой японской культуры, японской души. Никто еще не разгадал ее. Невозможно, понять их сложные чувства… Собственно, как и наши… Попробуй, разберись в себе?.. Я видел документальную хронику про Перл-Харбор. Смотрел с оцепенением, забыв себя, но в тоже время во мне было какое-то необъяснимое уважением к ним и чувство горечи, смотришь, как они жертвует ради своего дела, своей победы, самым дорогим, что у них есть — человеческой жизнью! Люди решившиеся на самоуничтожение… — они как гипноз! Вот мы, не решили, но можем это сделать в любой момент, — шансов уйма! Вот они все под ногами! — Егор пнул от себя сухой комок глины и посмотрел по сторонам. — А кто-то смотрит за тобой, сжимая в руке пультик управления адской машиной… А мы со знанием дела, что собственно является ошибочным предположением, идем, мы же тоже знаем, что он где-то сидит, ждет, чтобы убить нас!

— Да! — мучительно согласился Стеклов. — Только вряд ли он испытывает к нам уважение.

— Вот и смотри: исход этой войны вроде как понятен — мы все же победим; но тогда для чего мы ходим здесь, совершенно неготовые совершить акт самоубийства, на который нас обязывает Родина… командование… или все-таки долг? Хрен его знает?!

— Я никому, ничего не должен! — возмутился Стеклов.

— О как, ты заговорил! Должен! Ты дал клятву, присягнул на верность, исполняй!

— Гибнуть-то я не клялся!

— А это случай. Мы отчаянно разминируем иногда неразминируемое… По крайней мере, даже не имеем четких инструкций, как разминировать эти «новые» фугасы — радиоуправляемые… Да чего уж там — разминировать! Мы по-хорошему найти его не можем, не успеваем! А если уж и находим… то ценой собственной жизни: «Один сапер на один фугас — отличный показатель!», и это слова нашей Группировки… Не мы говорим! Что это — нормально? Я думаю: нет! Это у нас — безвыходность. А у них — неспособность, нежелания что-то сделать… как будто они сами не знают что… Тут даже я уже соображать начал, надо ежедневно проводить ряд мероприятий, чтобы обеспечить нам нормальные условия для выполнения наших задач — разведку, засады, оперативную работу, разведывательно-поисковые мероприятия. Они, конечно, их проводят, да только не там где надо!

— В общем, мы знаем, что победим, сознательно идем… на смерть, а значит, мы — камикадзе, но только пешие…

— Пешие… — усмехнулся Егор.

— Пешие. — Повторил Стеклов.

— Ладно. Идем на ту сторону?

— Идем, — согласился Стеклов.

…Взрыв прозвучал как всегда внезапно и неожиданно… И снова со спины. Егор обернулся, увидев, как первый БТР, подскочив на огненно-черном облаке, опустился задними колесами на землю, еще какое-то время, колышась на рессорах.

Егор распрямился и побежал к месту взрыва.

— О, дали маху! — в голос ругался Егор, не обращая внимания на стрельбу.

Стеклов молча, бежал следом.

— С-сука! Опять фугас проворонили! — «Вулкан», «Водопаду», прием! — прокричал Егор в рацию.

— На приеме «Вулкан» для «Водопад»…

— У меня подрыв!

— Ммм… — промычала рация. — Потери?

— Уточняю!

Фугас взорвался на обочине, между двигающимися в боевом порядке БТРами. В боевом порядке дозора, между бронемашинами, тоже ходили бойцы. Глазам Егора сразу открылось, лежащее в стороне солдатское тело. Рядом с ним копошились еще двое. Это были разведчики — шли в прикрытии. Боец не пострадал — отделался парой ушибов и испугом. Под звуки извергаемого беглого оружейного огня Стеклов с солдатами подхватили раненного под руки и стащили с полотна дороги.

— «Вулкан», «Водопаду», прием! — произнес Егор в рацию, на этот раз более сдержанно.

— На приеме «Вулкан» для «Водопад»…

— 10–09, 10–32, 11… - доложил Егор об обстановке: о подрыве фугаса, и об отсутствии потерь, жонглируя цифровыми аббревиатурами…

Солдат-разведчик лежал сейчас у стены дома, куда успели оттянуться, подхватив его с дороги, из-под огня. Интенсивность стрельбы стала немного стихать, в результате чего стала звучать в виде не частой и одиночной. По характеру и звуку выстрелов, — предполагал Егор, — стреляющий был либо снайпер, либо стрелок, прикрывающий отход нападавших, а потому проверять, насколько стрелок был профессионален, в своем деле, — желания было мало. Егор нашел глазами Стеклова. Тот сидел рядом с кинологом с собакой, поглаживая ее, тоже был мрачнее тучи, думал о чем-то своем. Егора не заметил.

Разведчики не стреляли. Укрывшись, выжидали прекращение огня под забором брошенного богатого дома, из красного кирпича.

БТРы, под прикрытием которых, группа оттянулась в частный сектор, тихо фырча двигателями, стояли в глубине проулков рядом с саперами.

Егор сидел на корточках. Неспешно курил. Часто сплевывал на землю, перед собой, туда же, где чертил притушенной спичкой незамысловатый крестик… перекрёсток. Тут же ловил себя на мысли, что не совсем понимает, что рисует, и что хотел нарисовать, — крест, перекрёсток или что-то другое, или то, что ждёт, как ему казалось, всех в конце этого злосчастного пути? Конец! Мысленно отнекивался. Просто царапал землю, ковырял, и без того, ее многострадальное тело.

Егор посмотрел на солдата. Боец разведывательной роты с потускневшими глазами, «холостил» подкатываемыми рвотными позывами, икал, манерно напрягая лицо и щёки; задерживал дыхание. Ему было плохо. Его контузило и в придачу, он получил несколько ушибов от летевшего гравия и камней:

«Можно сказать: по-вез-ло, — мысленно произнес Егор, деля слово на слоги, как если бы произнес: во имя Отца, и Сына, и Святого Духа! — Егор, так же мысленно перекрестился. Не хотелось «этим» сеять в чужих глазах панику. — Слава Богу, руки-ноги — целы… Все остальное поправиться, — безмолвно утешал Егор раненного разведчика. Сидел, смотрел на солдат, на их вопросительные лица с мучительно-уставшими глазами, думал. — Смотрят безразличием, — глядя на них, Егор стал часто задаться вопросом: зачем и почему он и они здесь? — Часто, не мог себе ответить… — Политика? Деньги? Звания и должности? Награды? Что?.. Политиканы и сами подзабыли истинную причину войны. Давно уже на этом «отмывают» деньги! Хотя не факт, наверное, для всех по-разному… Но это точно не моё место, ни то место, чтобы зарабатывать. Звания и должности — не вечны… И звания и должности хорошо присваиваются и не в «стреляющих» местах, теплых и уютных, нормированных и денежных… О наградах, тоже, вряд ли кто-то думает во время боя. Тем более каким-то образом планирует их получение, хотя… мир продвинутых военных коммерсантов разнообразен…»

Стрельба стихла.

— Ну что, пошли? — скомандовал Егор, выпрямляясь в рост.

Солдаты мрачно смолчали, и грузно, словно успели окаменеть за это время, по одному, стали выдвигаться на дорогу, выжидая некоторое время, пока настраивалась положенная друг от друга дистанция, положенный интервал.

Задумчиво и сурово Егор посмотрел на дома, со стороны которых велся огонь. Обернулся на Стеклова.

Стеклов поднялся и, поравнявшись, ткнув Егора кулаком в разгрузочную грудь жилета:

— Я же говорю — камикадзе!.. А ты еще противился… не соглашался чего-то!..

Разведку благополучно продолжили. Ссутуленные недавним страхом солдаты разгибались по мере движения.

«Что же всё-таки ведёт человека по этому пути? — продолжал думать Егор. — Что?.. Родина? Отечество?.. Частично, наверно, да. Патриотические нотки безработицы и нищеты достаточно жестко подталкивают на этот путь. А дальше? Дальше, все как по нотам… Возвращение в Тмутараканью иной раз не сулит ничего хорошего… Я вот… смотрю на своих солдат и… Кто, из солдат, знает эту родину? Кто знает, с чего она начинается? Кто её видел? Кто из них видел её столицу? А если, не видел? Какой она представляется восемнадцатилетнему солдату с поселка Новая Иня Хабаровского края или села Троица Красноярского? Куда можно только на вертолёте, да на дрезине добраться… Знает ли он, чем живёт Москва днём, и как живёт она ночью?.. Вряд ли! Скорее он знает её по учебнику истории, и то, что «нет никого и ничего, и не может быть выше Москвы»… Кто мы — люди, защищающие Отечество? И кто мы для отчизны? Только ли идеологически «заражённые» её защитой, мы сломя голову несёмся на амбразуры? Гасим их свинцовый огонь своими объятыми пламенем грудными клетками. Или «захваченные» идеологией спецназа с готовностью кладём всё: жизни, здоровье, отвагу, честь, на алтарь её проповедования. А что взамен дает она? Чем она нам платит? Выстрелом в спину?»

…Для самого Егора, слово Родина, потерялось еще где-то в далеком детстве. В ворохе детских машинок и автоматов, и осталось там за ненадобностью. Родина тоже о нем не думала. Конечно, мама воспитывала в нем чувство любви к родине: через интересные книги, или, например, через малоизвестный рассказ Алексея Толстого «Русский характер», и даже говорила, что назвала его в честь главного героя — Егора Дремова. А Егор, наверное, как и многие мальчишки того времени, рос на фильмах про войну, Великую и Отечественную. На подвигах простых людей, проявлявших чудеса мужества и героизма, стойкости, выдержки и терпения, чести и отваги, ловкости. Ловкость, в понимании Егора, тогда была почему-то первостепенным качеством героя, возможно потому, что герой всегда оставался жив. Смотрел старые фильмы — «В бой идут одни старики», «Они сражались за Родину», «Офицеры»… Для Егора фильм «Офицеры» — стал главным фильмом его жизни; его становление, как мужчины, а позже, и как офицера, началось именно с него. А тогда, в далеком детстве, мама, наделав гренок, садила его смотреть этот черно-белый фильм. Егор смотрел и жевал хлеб… Все рухнуло с началом девяностых.

Его отца, рабочего завода, с двадцатилетним стажем, сначала продадут в частные руки, вместе с заводом, а позже уволят, тоже, за ненадобностью. А Егор, Егор пойдет в «бесплатные» военные. Родину, тогда, только ругали. Хотя никто в семье не говорил и не думал о ней каждый день, за ужином. И только с началом войны Родина вспомнила про Егора…

Закончив разведку, возвращались верхом. На БТРах. Егор был рассержен:

«Блин… а ведь действительно, сапёры-разведчики, прикрытие… все, кто оказываются рядом с нами — это смертники! Саперы вообще каждый божий день гибнут! И кто ответит за их ежедневную гибель, — неизвестно?.. Группировка? Командиры? — озлобленно продолжал думать Егор. — Тут уже Родиной не замахнешься! А те, нашли себе оправдание: «не виноватые мы!», что проверка путей движения войсковых колонн — необходима и жизненно обязательна — спасает сотни жизней в день… Спасает, конечно, но какой ценой! Необходимыми условиями обеспечить — не обеспечили, и научить — не научили, но при этом, считают, что можно безнаказанно и ежедневно жертвовать людьми! Привыкли, там, в штабах объединённых группировкой, от штабных палаток до сортира ёрзать, для них сапёра угробить — как куском бумаги подтереться… — Егор чувствовал, как кровь в его жилах начинает закипать и пузыриться. — Ненависть негодования, — вот, что движет нами. — Сталина — нет! Поставил бы к стенке и расстрелял бы группу таких безответственных деятелей, или самих бы отправил фугасы искать… Того глядишь, что-то изменилось бы… хотя, не факт! Не факт… Моя Родина — это моя Семья! Сын, жена, родители… Жена… Сын…», — закружилось в голове Егора.

Последнее время он не вспоминал о них. И только редкими вечерами, когда было время для «безделья», они неожиданно появлялись — жена и сын. В такие моменты, что-нибудь да вызывало в памяти их образы и счастливые мгновения: короткие обрывки фраз, прикосновения жены, ее поцелуи… нелепые, нескладные и такие восторженные предложения двухлетнего сына… вспоминалось все, чем хотелось наполнить скверные вечера и мысли и страдающее сердце. И хотя Егор старался двигать эти мысли прочь, пряча их в закрома сердца, получалось не всегда. Не всегда удавалось справиться с собой и с чувствами:

«Вот и сейчас, — думал Егор, — подумал о них не вовремя! Они отвлекают меня. Я вдруг становлюсь сентиментальным и нежным… и может статься… неживым! А здесь нужно выжить! Здесь нужно быть напряженным, голодным, жестоким… Здесь!»

Вернувшись в расположение, Егор сделал чаю. Чай получился необычайно вкусный, какой-то домашний и семейный. Конечно, он был обычный, но для Егора — был особенный. Несмотря на это Егор сделал всего пару глотков, лег на кровать и замер, сложив руки на груди, как покойник. Уставился в тканевый потолок палатки, сквозь который в тоненькое отверстие пробивался луч дневного света, — хрупкий как золотая нить и острый как скальпель. Мысли Егора были просты и невесомы. Вдруг он резво вскочил, сел. Схватив карандаш, принялся что-то лихо строчить на фанерной стенке, что была сразу за спинкой кровати.

…В объятьях прерий пахнет мятой, и поросло всё зверобоем,

Здесь лес под солнцем иллюзорен, в душистой дымке костровой.

Здесь все затянуто покоем, прилив о берег бьёт каноэ,

Ручей с холодною водою, теперь приют пиратский мой…

И на ладонях Гор Скалистых, мой дух безропотно скитался,

В зеркальной глади растворялся, прохладных, глянцевых озёр,

Он хмурил тучи над землёю, на влажных берегах Миссури,

И падал в селях, после бури, и грезил о любви с тобой…

…Живёт народ, в чащобах хвои, построив деревянный стан,

Слепой шаман, койотом воя, поёт, как воин пал от ран,

Что он воскрес, когда был месяц, и Сердцем Каменным назван…

Я в прошлой жизни был индеец, я был, одним из Могикан.

Я поклонялся духам Леса, и этот лес боготворил,

В ответ — кормил меня плодами, и не преступным домом был.

Ковыль, себе, вплетая в пряди, с вечерним пропадал дождём,

И в послегрозовом закате, я видел ночь, с твоим лицом…

И в шестьдесят вторую осень, путь уступил сынам своим,

Цветные перья снял с одежды, стёр боевой, поблеклый грим.

Ослабнув, тело проиграло со временем не равный бой,

В награду, — обещали боги — на небе встречу мне с тобой…

Глаза твои — луга цветные…

Подразделение только построилось на ужин, когда дежурный вбежал в расположение, и вместо того, что доложить о готовности к следованию в столовую выпалил:

— Товарищ старший лейтенант!.. Черенкова — нет!

— Нет… — Егор нехотя и лениво отстранился от своих мыслей, поглядел на дежурного, все еще отстраненными пустыми глазами. — Ищите… Что значит — нет?! Он что, в город ушел? Погулять?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант! — бегающие глаза солдата, не могли скрыть волнения и желания поскорее убежать.

Егор молчал, не отпуская дежурного по роте, будто бы продолжая думая о том, чем занимался прежде. Дежурный был так ошеломлен, что не мог устоять на месте, казалось, он уже бежит по палаточному городку бригады, ищет Черенкова, заглядывает в каждую палатку, пристройку, в каждую щель и ямку. Снова бежит. Одергивает встречающихся людей, не прерывая бега, спрашивает их, и бежит дальше, что-то уныло бубня себе под нос — недовольный и запыхавшийся:

— Что стоишь? — Егор взглянул на дежурного, спугнув его еще раньше взглядом. — Выполняй!

Тот исчез, ничего не ответив. Дежурного не было не больше десяти минут, спустя которые, он стоял перед старшим лейтенантом Бисом, придерживая обеими руками Черенкова.

Черенков был пьян.

Егор, потерявший в одночасье дар речи, изумленно смотрел на солдата:

— Это что?! — грозно сказал Бис.

— Черенков, — жалобно ответил дежурный.

— Это ЧП! — произнес Егор с аффектацией грозности и гнева, и, не сводя глаз, с покачивающегося пьяницы. — Что случилось, Черенков?

— Я… Да… я… все в порядке, вроде… товарищ старший… лейтенант! — запинаясь на каждом слове, ответил солдат.

— Да ты, скотина, пьян! Ты что!? — закричал на солдата Егор, перебиваемый солдатскими отговорками.

— Товарищ… старший лейтенант, у меня… нервный срыв! Я стресс получаю… мне страшно… я нем… я немного… Тоже можно!

— Что?! Кому можно?! — Егор был неумолим. Намеренно нагнетая гнев ором, в то же время абсолютно спокойно думал: «А я ведь и сам пью… Снимаю напряжение, «запиваю» страх… Позволяю себе делать «это», не прячась…»

Именно поэтому, к солдату, попытавшемуся снять стресс таким же способом, отношение у Егора было двойственным. Однажды, уже был случай, когда Егор собственноручно налил солдату водки. То был солдат, подорвавшийся на фугасе и едва не погибший. Выпив пятьдесят граммов и съев тарелку горячего, Егор отправил его спать… И как считал Егор, тогда, это было необходимо исключительно в «медицинских» целях, и не повлекло за собой последствий, вроде беспробудного пьянства среди солдат.

Этот же случай, был из ряда вон выходящий.

— Ты сколько сожрал?! Какой стресс? Такими дозировками — быков валить можно, а не стресс снимать! Такое дерзость, не оправдывает никакое расстройство, будь оно даже психофизического характера… И в довершение всего, — окончательно подумал Егор, — безнаказанность может привести к всплеску аналогичных проявлений пьянства.

Построение, предшествующее отбою затянулось. Пьяный солдат проявлял несдержанность, наглость, и дерзость, настолько не свойственную его трезвому состоянию, что Егор без труда понял: «разговариваю с алкоголем…»

— Товарищи солдаты, у нас — «ЧП»… Рядовым Черенковым…

— Я! — громко отозвался Черенков.

— …рядовым Черенковым до…

— Я! — снова, и громче прежнего выкрикнул Черенков, видимо желая, тем самым сбить Биса с толку.

— …допущено употребление спиртных напитков в районе выполнения…

— Служебно-боевых задач! — опережая Биса выкрикнул Черенков.

— Так точно! — сказал Бис, сделав вид, что пока его не злит поведение разговорчивого солдата, и продолжил. — Причины данного проступка не вполне понятны, но… я сразу хочу сказать, что какими бы они не были, вряд ли их можно назвать — серьезными и оправдывающими, данный проступок…

— А я считаю, что — серьезные! — сказал Черенков.

— Да заткнись ты! — до Егора из строя донесся чей-то шепот. — А то эта «вечеруха» никогда не кончиться… Спать уже охота…

— В натуре! Распустят, и трещи… сколько хочешь, — добавил шепотом другой голос. — Тебе-то на разведку не идти…

Черенков не обращал внимания.

— Какими бы ни были твои причины, есть совершенно нормальные способы их решения, — сказал Егор. — Письма с дома получаешь?

— Получаю.

— Дома все нормально?

— Нормально…

— Мама-папа — здоровы?

— Ой, да ладно… товарищ старший лейтенант… мама-папа… вы стыдить… Ой! — икнул Черенков, — меня сейчас будете? Чё вы сами-то… другими способами не пользуетесь? — пытался подшучивать пьяница.

— А ты старшим в жопу не заглядывай! — гневно выдавил Егор. — Понял?

— Ой, ой… большая разница! Я между прочит тоже — 1978 года… Почти, как и вы…

— Возможно! — согласился Егор. — Мы с тобой еще и в одинаковых условиях… Но я офицер, а ты — солдат… я — командир, а ты — подчиненный…Читай Устав, там все написано.

— Когда ж мне, товарищ старший… лей-те-нант… я жизнью рискую… вроде как… каждый день… — произнес пьяница, так, словно плевался каждым словом, как шелухой от семечек, — все время… вроде, на ниточке жизнь… могу погибнуть, вроде… — Черенков то и дело, кстати и некстати, повторяя это «вроде», видимо заменявшее множество слов.

— А между тем, степень ответственности за твою жизнь — несу я. — сказал Бис. — Я ответственен за тебя. Я должен вернуть тебя домой — живым и здоровым. А не внести во двор твоего дома, мертвый, завернутый в цинковую «фольгу», кусок твоего тела… Как это было с Карпенко… Ты о матери думай, как наверняка думает о тебе она? За тебя она мне голову оторвет!

— Мать здесь не причем, товарищ лейтенант, я сам будь здоров! А между вами… и мной разница большая. Я… фугасы ищу… а вы в сторонке от него ходите, скажите, пацаны? — Черенков искал коллективной поддержки. Егор напрягся, прищурился. Вгляделся в опущенные лица личного состава, Егор понимал, — Черенков ее находит… — Я… завтра могу погибнуть! А потому, мне тоже можно… пить… когда угодно и где угодно! Чё, вы, мне сделаете?

— Мы все одинаково, что под пулями, что под Богом ходим; и Богу, все равно кто перед ним: старший лейтенант или рядовой… — разгневался Егор. — «С одним, пожалуй, не поспоришь, — думал он, — действительно, рискует жизнью… — Егор видел проявления такого малодушия и прежде, а потому знал, что здесь не повлияешь стандартными воспитательными приемами и мерами — выговором, лишением очередного увольнения… — На херý они «вертели» эти выговора… И это справедливо…»

Но Егор не был справедлив. Вся его справедливость, или все то, что олицетворялось Егором с пониманием этого слова, с лихвой умещалось в кулаке и имело другое название — сила. Люди, они ведь как животные, понимают только один язык, без слов и переводов — силу. Справедливость — это сила! Но это чувство, возникающее в Егоре внезапно и спонтанно, вываливалось на свет из темного закоулка сердца, только когда чужая беззащитная слабость была непреодолимо жалкой. Только тогда и потому это неожиданное великодушие — заступиться за слабого, наступало, нéжило Егора и возвеличивало.

Пожалуй, в характере Егора не был чего-то необычного, были все те же настроения присущи любому: идти по нечаянному настроению толпы. Чтобы просто быть по другую сторону надругательства. Иной раз, Егор и сам становился зачинщиком унижения слабости, и тогда, справедливость становилась жестокой.

Издеваться над человеком ущербным, это ведь не уподобиться толпе, не обязательно стать ее ярым сторонником веры и единомышленником; это возможность быть на стороне сильных количеством. И солдаты тянулись к Егору, потому как каждый хотел быть на стороне сильной, на стороне Егора: с его злой жизнью, злыми испытаниями и наказаниями, которые он позиционировал здесь, как единственную силу для этих мест.

…Небрежно схватив солдата за ворот, да так, что тот едва не упал, Егор, распахнув входную фанерную дверь палатки, вытолкнул его на свежий воздух. Сходу нанес ему два боковых несильных удара с каждой стороны, куда-то в область уха, от чего тот стремительно рухнул вниз. Будто волшебник, взмахом волшебной палочкой «выпарил» его из камуфляжа. Тут же приведя его в чувства, Егор вернул его в строй.

— Ты чё, солдат… — Егор заглянул в глаза Черенкова, в которых до этого «плавала» наркотическая муть, — ты себя правильно ведешь? Ты себя кем возомнил?

На этот раз, Черенков смолчал, ответив ехидной презрительной ухмылкой.

— Егор, да оставь все это на завтра. Отбивай народ… время уже позднее, — пробурчал из-за спины, сонный Кривицкий.

Егор поглядел на Черенкова. Нет, раскаяния там не было, там была бравада, самолюбие и ничем неподкрепленная самоуверенность. Егор мог бы влиять на него через личный состав, прибегнув к общественному порицанию и коллективному наказанию, путем затягивания времени отведенного на сон, но… это был не тот случай, и наказывать весь коллектив, что конечно, красноречивее любых самых торжественных и сильных слов, сейчас было бы неуместным. Наказание этого солдата вне всяких сомнений коллектив должен прочувствовать, чтобы ни у кого, никогда, не возникло желания повторить проступок. Не желая более затягивать время отдыха личного состава, в особенности, тех групп, что с утра уходили на задачи, Егор объявил построение всего личного состава на «тактическом поле», в семнадцать часов завтрашних суток. После чего, скомандовал: «Отбой!»

Внутри Егора все клокотало. Уткнувшись в подушку, Егор закрыл глаза, зажмурился. Но пьяница Черенков все равно стоял у него перед глазами:

«Что делать? Чем напугать? — думал Егор о Черенкове. — Он слышал звуки визжащих пуль и разрывающихся фугасов… видел убитых и раненых… Но то, что он делает — обезвреживая фугасы, — это нечто другое, нежели просто воевать! Это — край жизни, за который заглядываешь ежесекундно! Момент истины, не всегда зависящий от самого себя… Это миг, за которым уже не будет ничего… и он это прекрасно понимает, как понимаю это я… любой… каждый сапер. У бегущего в атаку — шансов больше… У сапера шанс — один, и он ничтожен. Что я могу… какой урок… чем воспитать?»

Лежа на кровати, Егор слышал, как за тонкой стенкой палатки солдаты успокаивали пьяницу:

— …да дайте я сейчас с ним разберусь! Да мы просто, «побазарим» по душам! Отпустите… да ни чё не будет! — кричал Черенков, вырываясь из чьих-то рук, крепко вцепившихся в него. С другой стороны ротной палатки бурлила точно такая же кровь и эмоции, как у Егор, но только подогретые алкоголем…

Егор уснул.

* * *

Каждая неделя, каждый день, каждый час становился все более угнетающим и настораживающим повторением предыдущего часа, дня, недели. Егор и его солдаты утратив чувство страха, безнадежно и с особенным отчаянием наблюдали за повторением одного и того же, и с каждым новым утром ждали очередного поражения. И это смиренное ощущение скорого и обязательного несчастья множили повторяющиеся с неимоверной частотой подрывы саперов на фугасных улицах города.

«Игра, какая-то! Чертов, день сурка… Утро, разведка, обед…», — пребывал в задумчивости Егор.

Впрочем, все эти мероприятия проходили вполне организованно. Как и всегда: утро — с подъема, разведка — с очередным подрывом, но без потерь; обед — по распорядку, что в обыденности, случалось крайне редко из-за постоянно множившихся задач. Счастьем, было возвращение из этих, казалось, бесконечных смертельных блужданий в скрипучую, трепещущую на пронизывающем ветру теплую ротную палатку.

В очередной раз, Егор небрежно и наскоро открыл дневник, сделав короткую запись:

24 декабря 2000 года (время 11:55). Сегодня повторился вчерашний день. Мы уже второй раз не обнаружили фугас и подорвались: опять на Богдана Хмельницкого. Правда, фугас, на этот раз, был мощнее. Федоров, молодец! Как он умудрился с него соскочить? Я думал, ему пизд. ц! Воронка: диаметром — порядка 2,5 метра, а глубина — 1,5.

Четвертый фугас — за ПОСЛЕДНИЕ ЧЕТЫРЕ ДНЯ!!! Два которых, — наши!

Жесть, какая! Надо что-то поменять… может, тактику?.. Прошу Бога о помощи, но это будет завтра. Завтра…

На дне воронки к верху брюхом, лежал дохлый мышонок… Он заплатил высокую цену.

* * *

В семнадцать часов, гулко ревя разговорами, личный состав роты стоял на бровке, так называемого «тактического поля». Было морозно. Похоже, пришла зима на правах хозяйки. На дворе, как-никак, — конец декабря. Едкий туман застилал неровную землю, сливаясь с ее редкими участками покрытыми снежком. Поле представляло собой пустырь, шириною около двухсот метров. Слева, неподалеку — кончалось «изгородью» из плотно растущих деревьев. Справа, и вовсе убегало настолько далеко, насколько видел глаз, не встречающий на своем пути заградительных препятствий. Противоположную сторону поля, окаймляли дикорастущие кусты, в гуще которых маячили два двухэтажных здания, вероятно, в прошлом — административные. Между ними соседствовала башня, напоминающая своим внешним видом — башню водонапорную, с треугольной, похожей на козырек постовой вышки крышей. Пустырь был северной границей дислокации бригады.

А дальше были яблоневые сады, огромные по площади. Вероятно, летом, там собирали много яблок — сочных, сладких и кисло-сладких, с оскоминой. Еще дальше — поля, не такие огромные как сады, а за ними: поселок Алхан-Чурский, дислокация 46 бригады, аэропорт «Северный»…

Равнинную часть поля, с поросшими на ней зеленеющими побегами сорной травы (и это не смотря на зиму), украшали редкие островки оледеневшего снега и таблички, на которых устрашающе читались слова: «Осторожно, мины!»

Несмотря на это, саперы имели на этой поляне — квадрат, площадью — около пятидесяти квадратов, где каждый месяц проводили учебные подрывные работы. Могло показаться странным, но границы «учебного» квадрата, ничем обозначены не были и имели исключительно условный характер, потому красноречивые флажки «Осторожно, мины!», стояли и на территории учебной площадки.

Причина, по которой Егор собрал в этом месте личный состав роты, была проста и банальна — наказание.

— Итак, идет война, — начал Егор, — бескомпромиссная, партизанская, изматывающая. Ломающая все имеющиеся стереотипы развития военных действий, и… в это самое время, — продолжал Егор, — мы сталкиваемся с проявлениями малодушия отдельных солдат нашего передового подразделения… решивших, что постоянно нависающая угроза смерти позволяет им проявлять слабохарактерность и вседозволенность, заражая этим «здоровую» часть личного состава роты…

Черенков стоял на левом фланге строя, и повесив подбородок на грудь, что-то тихо бурчал себе под нос, исподлобья, осторожно поглядывая на Егора. Солдат-пьяница был из группы разведки, и потому Егору особенно важно было, чтобы алкогольная лихорадка не поглотила именно его товарищей по группе, тех, кто ежедневно заглядывает в пустоту черных, бездонных глаз смерти. Если бы это был солдат какой-нибудь группы технической обеспечения, Егор, пожалуй, ограничился бы уже примененным физическим воздействием и увеличением служебной нагрузки, дабы не оставалось ни сил, ни времени на пьянство. Но этот случай был особым и потому наказание было другим.

— Рядовой Черенков… Выйти из строя! — скомандовал Егор.

— Я… Есть! — вяло и с ленцой отреагировал солдат, сделав два кривых шага вперед, формально напоминающих строевой. Небрежно подмахивая руками как плетьми, и не отрывая подбородка от груди, развернулся лицом к строю.

— Черенков, я даю тебе возможность повиниться и раскаяться в содеянном или…

Прерванное обращение Егора не было окончено, использовано, как шаг к разрешению конфликтной ситуации, и закончилась неожиданными словами Черенкова:

— Или чё!?

— Ничего! Рот закрой! — резко как укол штыком, отреагировал Егор. — Поступим в соответствии с законами военного времени… За мной, солдат, идешь точно в след моего шага, понял? — прорычал Егор, с нарастающей озлобленностью, и зашагал в сторону поля.

Аккуратно вышагивая, выцеливая и выбирая на едва мерзлом грунте место для очередного, следующего шага, местами делая не длинные, но точные прыжки, местами семеня на месте, приседая, проверяя почву штыком ножа, Егор вел за собой солдата, след в след, зигзагообразно двигаясь к центру поля. Недоумевая, неуклюже повторяя командирские движения, «пьяница» двигался сзади, гримасничая и дурачась от замысловатых движений, сопровождая их тихими — «ухами», «ахами» и четко слышимыми — «оп-пами».

Добравшись, таким образом, до центра пустыря, Егор с последним затяжным шагом резко развернулся на месте, оказавшись буквально нос к носу с «ожившим» и уже приободрившимся от прыжков пьяницей. Гадкий, остаточный запах алкоголя ударил Егора в лицо, от чего Егор на несколько секунд закрыл глаза, испытав отвращение. Оказавшись на месте предпоследнего командирского шага, солдат покачнувшись, замер на месте, игриво балансируя на одной ноге, приготовив другую, поджатую ногу для следующего прыжка, глядел на Егора дурными глазами с придурковатого лица, повеселевшими и все так же — непонимающими, что происходит.

От неожиданности, сделав несколько взмахов обеими руками, Черенков, наконец, выпрямился, выдохнув свое — «оп-па-а». И робко, и виновато приставил поджатую ногу рядом с первой.

— Ты напрасно веселишься, Черенков, — сказал Егор, при этом стараясь быть, как можно суровей, — …ты — на минном поле».

— Я… — только и успел произнести Черенков, дыша, как собака от долгого лая.

— Ты! — прервал грубо Егор, не давая Черенкову опомниться. От чего дурная ухмылка на лице солдата в мгновение застыла, провалившись на дно его потускневших разом глаз. Прежнее выражение веселости и беззаботности заменилось неверием и упорством, не готовое к борьбе и страданиям. Казалось, он только сейчас осознал всю серьезность положения, наконец-то прочитав ее в суровых глазах командира. И как рассчитывал Егор, понимая, что командир вряд ли скакал бы через поле, как молодой козел, для потехи стоящего на бровке «поля-чудес» личного состава роты.

В то, что это пустырь был заминирован, как гласили таблички, мало кто верил, и на это существовали две причины. Первая, что на практических подрывных занятиях Егор, как и весь личный состав саперного взвода, передвигался здесь совершенно свободно, не придавая значения — где конкретно границы дозволенного квадрата. Вторая — то, что в стоящей на той стороне башне, войсковые разведчики, выставляли в ночное время — «секрет», каким-то удивительным образом пересекая этот пустырь в темноте.

— Кррру-гом! Кррру-гом! — Егор дважды подал команду, не давая Черенкову опомниться, и после второго его разворота, почти тычком сунул Черенкову штык-нож лезвием вперед. От чего тот, опоздало отпрянул, втянув живот. — Ты подаешь дурной пример…

— Я… — всхлипывал Черенков.

Егор не слушал.

— Если, помимо того, что ты — пьянь, ты чего-то стоишь, у тебя есть шанс доказать это. Если ты, измученный войной… — Егор достал пачку сигарет, раскрыл ее, вынул из нее зажигалку и сигарету, — все же… — продолжал Егор, сделав акцент на «все же» с аффектацией грубости и издевки. — Богу нужен… — Егор смастерил вкусную мордочку, и с наслаждением закурил. — Он… наверное… оставит тебя живым!.. Кррру-гом!

Черенков отвернулся. С подачей последней команды, Егор, сам развернулся в противоположную сторону и сделал четыре стремительных, зигзагообразных прыжка, желая разорвать дистанцию между провинившимся солдатом и собой. И все так же петляя как заяц, прыгая, вышагивая будто цапля, изменив частично обратный маршрут движения, и не оглядываясь назад, стремительно приближался к бровке, на которой толпилась рота. Егор удалялся от солдата, увеличивая с каждым шагом расстояние между собой и увеличивающимся, в одночасье жутким страхом Черенкова — подобного пропасти, с нестабильными осыпающимися краями.

Черенков чувствовал жар и одновременно — холод. С каждым шагом, с которым командир удалялся от него он сильнее и сильнее испытывал свою уязвимость и бессилие, тупое и холодное одиночество и ледяной скатывающийся по спине крупными каплями пот ужаса:

«Что делать? Что делать… завел меня на минное поле, сволочь! Скотина! Дурак! Я знаю, что делать, знаю… Я не знаю! Я — дурак! Наверное, поделом мне! Да… мне это за дело! — нервно брыкались мысли Черенкова, глядящего в спину Егору. — Да, что он себе возомнил? Сука!.. Ха, возомнил себя Богом?! В следующем боестолкновении сам же убью его! Убью, суку! Сволочь… сволочь, сволочь…», — Черенков очнулся сидя на заду, опираясь руками в землю, не заметив, как подкосились его ноги. И только когда его руки стали замерзать от земли он пришел в себя. Сжимая руки в кулаки, Черенкову хотелось ухватить горсть земли, но она была мерзлая.

— Господи! Господи, Господи… Вокруг ничего! Я один… — оглядываясь, подвывал Черенков, подмечая редкие побеги зеленой травы, зеленой-зеленой, что казалось, что такой зеленой травы он никогда раньше не видел. Подмечал прелые стебли ржавых сорняков, торчащие из снежных пятачков и голую черную землю покрытую инеем, и больше ничем. Ему хотелось заметить мины, заметить торчащие их фрагменты, или хотя бы демаскирующие их признаки — Черенков судорожно стал вспоминать их, перебирая в памяти, но… ничего кроме земли не видел. Возбужденно шаря руками по земле, уже не чувствовал ее холода, не чувствовал и как колют замерзшие руки колючки и ломаные стебли прошлогодней травы. — Ну, где же эти чертовы мины! Где они стоят! — срываясь в истерике, стонал Черенков. — Господи, все же я не прав! Как прав «старлей», касаясь страха смерти… матери! Как прав он, твердя о Боге… Скажу, обязательно скажу, как каюсь я… как был глуп, самоуверен, горделив… — кружило в голове.

С приближением Егора к бровке минного поля, на которой находилась рота, утих и шум жарких споров, превратившийся в неразборчивый гул, постепенно ставший мертвой тишиной. Добравшись до «берега», Егор, наконец, оглянулся. Увидел застывшего, словно камень солдата, словно изваяние деревянного истукана, мрачно смотревшего в след. Повернувшись к роте, Егор не очень громко, и безразлично произнес, обращаясь к замкомвзводу:

— Личный состав, на тридцать метров назад… Если выберется… — Егор заглянул в лицо замкомвзвода, — построение в расположении. Если нет… тело с минного поля, без меня, не забирать… до санчасти, все равно, дело не дойдет. Здесь ПМНки (противопехотные мины нажимного действия), а значит… Понимаешь…

Егор не договорил, дав возможность каждому стоящему в строю додумать произнесенное и неоконченное предостережение самостоятельно.

Заместитель командира взвода, раздув щёки, напрягся, его лицо побагровело от прилива крови — он не верил своим ушам, и только что уже кем-то опровергнутой мысли, по поводу наличия на этом поле мин.

Егор повернулся вновь, и какое-то время смотрел на сидящего посреди поля Черенкова, окруженного табличками — «Осторожно, мины!», видел его глазища, обезумевшие от ужаса. Мертвецки белое лицо Черенкова, казалось теперь серым.

Несмотря на то, что температура воздуха едва перевалила за минус, Черенкова колотил озноб. Казалось, он дрожал всем телом, от чего руки его растопырились, как у рисованной новогодней ели. Нащупав на земле выпавший из рук штык, он медленно, едва гнущимися, одеревеневшими руками попытался осторожно, под углом 30 градусов, вогнать лезвие клинка в мерзлый грунт… И снова поднял на Егора дикие глаза — лезвие штыка не лезло в мертвую твердь!

Под звонкий счет младшего сержанта рота удалялась, нечетко и глухо стуча по земле каблуками. Егор отвернулся. Он был последним, кто оставил провинившегося сапёра в одиночестве. Солдаты замерли под разрушенным ангаром, а Егор демонстративно ушел в палатку.

— О, Егор! — обрадовался Стеклов, едва Бис вошел в палатку. — Давай чаю? Одному не хочется…

— Давай… — согласился Егор.

— Где был? — Стеклов по-хозяйски сгреб грязную посуду со стола, собрав хлебные крошки в ладонь.

— На «поле-чудес» был… — безрадостно ответил Егор.

— А-а… ты же с этим… с Черенковым разбираешься?

— Уже разобрался…

— Что с ним? — спросил Стеклов, выставив на стол две алюминиевые кружки.

— Да ничего… на минном поле стоит…

— Ты серьезно? — Стеклов выпрямился.

— Да, серьезно.

— Ты чё — сдурел! Пойдем, посмотрим? — Стеклов налил в кружки кипятка.

— Пока не хочу…

— Ладно, ты пока пей… а я пойду… — интересно! — Стеклов выставил на стол банку сгущенного молока, выложил две чайные ложки. — Я быстро… — и выскочил из палатки.

Егор с тоской поглядел на кружки, ложки и банку сгущенки:

— Ну, вот и попили…

В палатке было темно, пусто и тихо. Тускло горел свет, в печке печально потрескивали дрова. Стеклов ушел, а личный состав все не возвращался. Ждать было тяжело. Вообще, ждать — было не в привычке Егора, — это всегда его угнетало. Уже через десять минут Егору казалось, что прошло как минимум полчаса. Бороться с нетерпением Егору было всегда трудно, и тогда десять минут казались целой вечностью. Невыносимо давило даже внутреннее пространство палатки. Егор с трудом сносил ожидания. Возбуждение хлестало по щекам жаром, от чего те полыхали румянцем. Теряя последнее терпение, Егору вспомнились слова полковника Стержнева:

«Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать…»

Но сил ждать, совсем не осталось.

«Ничего вредного я себе не позволил, — оправдывал себя Егор, с силой растирая ладони. — А главное, я заставлю их всех воевать как я, быть коллективом… одним организмом, одной боевой единицей… С ним не будет ничего!»

Егор потерял счет времени. Казалось, прошла целая вечность, ждать Егор больше не мог и, выскочив из палатки, он почти бегом побежал к солдатам.

Картина, открывшаяся его взору, растрогала Егора своей сознательной саможертвенностью до слез. Несмотря на то, что Егор приказал отвести людей на безопасное расстояние, солдаты находилось на самой бровке поля: кто — в полу присядь, кто — пригнувшись, кто — совсем лежал ничком прямо на земле, по пляжному… Кто-то шумно выкрикивал, что нужно делать.

Пьяница Черенков, преодолев какой-то десяток метров, лежал на животе, ковыряя перед собою неподдающуюся мёрзлую глину, оставляя за собою чернеющую борозду свежевзрытой земли. А навстречу ему, сокращая его муки, ползли два сапера, проверяя перед собой грунт втихаря принесенным саперным щупом…

У Егора отлегло от сердца. Он и так уже был готов простить солдата, а сейчас, наблюдая за всем со стороны, пребывал в блаженстве, думая, что не всё потерянно в этом мире, — в мире «одноразовых» людей, готовых без принуждения идти на выручку друг другу, невзирая даже на минные поля.

«Вот она — истинна! — думал Егор. — Вот — правда! В смертельном бою, — игра, как и проявленный в ней героизм обретают свой подлинный смысл…»

…Перед Егором стоял прежний рядовой Черенков, но только совсем другой. Вымазанный грязью, в промокшем насквозь бушлате, его лихорадило. Крупные капли пота не текли по его лицу, а висели гроздьями на его лбу и щеках. В его слезящихся, не видящих «новых» глазах, Егор читал бесконечное — «жить», в которых глубоко пропечаталось раскаяние, и которого он не выкажет, но оно того и не требовалось. Оно уже не нужно было и Егору. Расправив завернувшийся клапан нагрудного кармана солдатского бушлата, наполненного на половину свалявшейся, скомканной землей, Егор тихо подытожил, цитируя слова сразу нескольких замечательных философов: польского поэта Станислава Леца, древнего римлянина Сира Публия, и русского писателя Ивана Крылова:

— Жизнь — вредная штука, скажи?.. Ты меня слышишь, а… Черенков? — Черенков кивнул. — От неё все умирают… И дана она человеку в виде займа, а не вечного дара, понял?.. А потому, придётся ее когда-то отдать… Как бы было жить ни тошно, умирать будет всегда тошней, Черенков! Слышишь?

Черенков снова кивнул.

— Ты что… немой, что ли?

Солдат промолчал, едва слышно всхлипывая.

Для Егора все было ясно. Егор повернулся, и пошел прочь, чему-то очень грустно улыбаясь. Робко взглянул в серое небо и перекрестился.

— Егор! Егор подожди… — послышался со спины голос Стеклова. — Подожди, вместе пойдем…

— Слушай… что-то я не пойму… чё здесь мины стояли, я не понял?

Улыбаясь, Егор взглянул на Стеклова.

— Тебе-то… на кой черт сдались эти мины?

— Ни чё не сдались… Просто я не понял, когда их успели здесь установили? На этом поле? Было же обычное поле…

— Да нет здесь мин. Обычное поле… ты только не рассказывай никому…

— А-а-а… а я и думаю… подожди, не понял, так мин — нет?

— А не думай… Обычное поле… Вбитые повсюду таблички — простая формальность и фикция… Сдерживающий фактор, слышал?

— Нет, — искренне ответил Стеклов.

— Чтобы не допустить несанкционированного брожения солдат за неисследованные пределы дислокации…

— Ммм… Умно! — восхищенно сказал Стеклов. — Обычное поле с табличками…

— Если обратил внимание: таблички повернуты внутрь дислокации бригады, а не наружу…

— Да ты что… нет… не заметил…

— В следующий раз обрати…

— А зачем, внутрь?

— Именно затем и внутрь… чтобы солдаты видели! Так сказать, для устрашения, исключительно своим прописным содержанием.

— Хм… Нормально придумано! — хмыкнул Стеклов.

— Слушай, только не говори никому, ладно!

— Ладно, — согласился Владимир. — Может лучше…

— Пойдем лучше чай пить… Наш-то совсем уж остыл, наверное…

— Пошли… — глубокомысленно вздохнув, Стеклов замолк.

Оба шли молча, унося с собой тайну минного поля. Егоркину тайну. Еще не зная, что этот случай станет настоящей страшной сказкой, которая долго будет переходить из уст в уста, якобы обличая неуемную жёсткость и неоправданную жестокость командира инженерно-разведывательной роты; и как назидание, насколько может быть велика расплата за проявление на войне человеческих слабостей.

* * *

…Глаза твои — луга цветные, мне часто видятся в природе,

В капризной плачущей погоде, и на карнизе той скалы,

Но там, где волны бьются в берег, давно не слышен плёс прибоя;

И Терек, в ожидании боя, осиротел здесь от войны…

Здесь едкий дым — прикрытье прытких, и бег в атаку нервным строем,

И глинозём — защитным слоем, окрас на теле боевой,

Здесь небо красной жгут ракетой, как — будто гасят сигарету,

За срыв короткой эстафеты на полосе передовой.

И только в водочной нирване, что я ищу на дне стакана,

Между атак бинтуем раны, портянкой, грязною с ноги,

Я падаю на снег спиною, и этой мерзкою зимою,

Смотрю в израненное небо, и вижу там глаза твои…

Косыми моченый дождями, ковыль себе вплетаю в пряди,

Сбриваю брови, страха ради, победу чуя над врагом.

И в городских трущобах ада, развалин, где-то посреди

Нужна была одна награда — любовь, я с ней не победим!

…Пройдут бои, и горный ветер домой наполнит паруса,

И нет милее мне на свете, чем сердцу милые глаза,

И хрупкий стан на полустанке, с надеждой ждущий эшелон,

В грязи пугающие танки, и слёзы градом на погон…

И запахи лесного бора, витают в небе грозовом,

И горы, и глаза-озёра, на теле вижу я твоём…

Все жизни не обыкновенны. Прожил я в этой — двадцать лет.

И в этой жизни, я военный, а ты, по-прежнему — мой свет…

«Улица-красавица», — думал Егор, глядя по сторонам.

Почему-то захотелось срифмовать именно так, хотя, на самом деле ничего красивого в этой улице не было. Изуродованные восьмиэтажные дома с обгоревшими, обрушенными, словно объеденными гигантскими грызунами крышами. Они были похожи и напоминали один из тех, в каком Егор жил с родителями. Иной раз даже, Егору казалось, будто идет он по своему родному микрорайону маленького Камышина… Но только с одним «но», в его городе не было войны; она не коснулась его, не разрушила инфраструктуру городского быта, не уничтожила красоту улиц, не стерло национальность многовековой истории и традиций, как в Грозном. Никогда прежде, до войны, Егор не был в этом городе, как не был в сотнях других. Впервые военная карьера, словно радушная касса железнодорожного вокзала, выдала ему пачку билетов в разные стороны необъятной Родины, разложив их перед Егором веером, мол, выбирай, родной, куда поедешь?! Напряженно топыря палец, пугаясь, сомневаясь какой выбрать, Егор выбрал, и вот, теперь он был здесь…

Егор смотрел в окна. Прежние дома этой улицы, наверняка, очень гармонично вписывались в это место, открытое и просторное. Этот микрорайон должно быть был светлым, зеленым, ведь он первое, что видел человек прилетевший самолетом «Аэрофлота» в Грозный. Катился бы такой гость в машине по широкой улице, с первых же секунд радуясь виденному, восхищаясь и умиленно ахая. Он бы ехал и восхищался людьми, живущими здесь, — их радушности и кавказской учтивости, улыбался им, приветливо машущим ему — гостю этого благодатного края. Он бы ехал по Кирова и мечтал бы о том, как хорошо было бы здесь жить, работать, растить детей… и никогда бы в жизни ему не пришлось убегать с этого города впопыхах, схватив своих детей и самое необходимое в охапку… Бросать красивый дом, работу, лишь бы не быть забитым камнями, прежде учтиво улыбающимися людьми, в чьих сощуренных кавказских глазах нет презренной хитрости, а есть мудрость старцев, живущих на этой или другой улицах, в этом микрорайоне, в этих домах.

Теперь же эти дома — гостеприимные и многоэтажные, не имели окон, не имели стекол. Они зияли как провалившиеся пустые глазницы изгнившего человеческого черепа, зашторенные различным хламом — полиэтиленом, выцветшими тряпками, картонками и фанерками… Много бесцветных глазниц. Дома, с торчащими наружу пустыми бетонными платформами балконных перекрытий. Пронизанные сквозными, безобразными пробоинами от снарядов танков и минометных орудий, они напоминали потрёпанных, грязных, бродячих собак — куцых и голодных, хромающих и воняющих гнилью. Дом, на окраине Хмельницкого был печальным братом сталинградского дома Павлова, с травматически разрушенным рядом этажей и завалившихся межквартирных плит-перекрытий, — обгоревший и чёрный от сажи, как забытый в духовке сухарь.

Подбежавший рядовой Гузенко, окликнул задумчивого Егора и доложил, что обнаружил фугас…

— К бою! — скомандовал Егор.

Разведчики рассыпались, едва катившиеся по дороге бронетранспортеры, со скрежетом встали как вкопанные. Ожившие наводчики пулеметов, тут же закрутили по сторонам башенными орудиями.

Холодок пробежал по коже, и бесчисленное количество страхов, возможных исходов, вариантов и алгоритмов предстоящих действий стремительно закрутилось в мозгу Егора. Надо было принять решение, и оно должно было быть обязательно единственно верным. Все неверное, неправильное, ошибочное, трусливое, должно было отсеяться, уйти, раствориться, должно было остаться только одно единственное решение и абсолютно безошибочное. Другого не дано!

При том, что все было возможным. Реальным. Смертельным.

— «Вулкан», «Водопаду», прием…

— На приеме для «Во-до-па-да»! — грубо и по слогам ответил начальник штаба, Крышевский.

— Обнаружил фугас, работаю.

— Принял! — так же грубо ответил голос.

Предполагаемый фугас, обнаружили на перекрестке улицы Хмельницкого с Окраинной, с левой стороны дороги, в разломе асфальтированного полотна. Воронка была завалена мусором, — осколками асфальта, кусками бетонного бордюра и гравием. Все было накрыто куском фанеры, что собственно и явилось демаскирующим признаком, на который сапер Гузенко и обратил внимание, — ведь вчера, фанеры не было! Аккуратно отодвинув фанерку, Гузенко увидел, как ему показалась, головную часть снаряда… Как показалось…

Егор по рации дал команду блокировать автомобильное движение. Через несколько минут, место предполагаемого фугаса было оцеплено, дорога перекрыта.

— Гузенко, прими… — Егор передал автомат бойцу. Расстегнул снаряжение, сбросил его с плеч на землю. Вышел на дорогу. — Работаем в паре…

Выйдя на дорогу, Егор огляделся по сторонам. Казалось, множество глаз сейчас смотрели на него с замиранием сердца, ожидая от этой схватки с пока неизвестным, неопознанным опасным врагом-предметом победы; но чувствовались и другие взгляды, чужих хищных глаз, которые смотрели за ним в эту минуту, и только ждали того, чтобы он ошибся, оступился, не угадал, не смог…

— Иду на «вы»… — оглядевшись, произнес Егор, знаменитое обращение к врагам великого князя Святослава Игоревича.

Егор сделал осторожный шаг вперед; замер. Посмотрел по сторонам, на окружающие дома, заглянул в окна… До воронки оставалось около десяти метров.

Еще шаг… Улица в обе стороны казалась пустынной.

Еще шаг… В домах было тихо, словно все притаились…

Сделав еще один шаг, Егор увидел свою крадущуюся тень на асфальте… Как ярко сегодня, а? Тепло, солнечно!.. Все, стоп!

Егор замер; опустился на колени. Стоя на коленях, переместил оставшееся носимое снаряжение на спину, лег, и по-пластунски пополз в направлении разлома. До воронки оставалось неболее семи шагов.

— Ничего не видно… — возмущенно сказал Егор. — Думай, что делать! — приказал он себе, и попробовал подползти ближе.

Но и расстояние в пять шагов не позволяло ничего увидеть. Уткнувшись лицом в руки, Егор лежал посреди асфальта.

«Попробовать посмотреть через бинокль?» — подумал Егор.

— Гуз, бинокль сюда… — сказал Егор в рацию.

— Понял, — ответила рация.

Где-то со спины было слышно, как брякая об асфальт снаряжением, к Егору полз Гузенко.

— Товарищ старший лейтенант… бинокль…

— Давай… — Егор не глядя, вытянул руку. — Все, давай назад!

— Есть!

Егор настроил бинокль, и стал внимательно разглядывать воронку. Саперы, с замиранием ждали…

— Кажется, действительно… фугас. Вижу головную часть артиллерийской мины… — сказал Егор в рацию, — минный взрыватель отсутствует, а его отверстие занято пластичной взрывчаткой… из нее торчат бледно-худые провода… вероятно, электродетонатора… Все, больше ничего не вижу.

Тощие провода уходили куда-то в землю.

— Гуз, проверь участок до восьмиэтажки, на предмет проводной линии, — приказал Егор. — К воронке не приближаться. Я выхожу…

Увиденного, было вполне достаточно, чтобы Егор мог принять какое-либо решение.

— Гуз! — снова позвал Егор Гузенко.

— На приеме…

— В случае обнаружения проводной линии электропитания фугаса — быстро ее руби, как понял?

— Принял…

— И готовьте накладной заряд!

— Понял, готовить заряд! — ответил сапер.

Егор, отползши в сторону, поднялся с асфальта, поднялся в рост, пристально вгляделся в «моргающие» различным барахлом окна.

— Ну что? Кто ты, кто наблюдает за нами? — Егор сосредоточено всматривался в проемы окон. Кто-то же должен наблюдать за фугасом. — Эй, подрывник!.. Где ты?.. Мина обнаружилась, а ты молчишь? — Не последовавший в момент обнаружения фугаса взрыв очень настораживал Егора, чувствовался подвох, Егор думал: «Зачем нам давать возможность обезвреживать фугас, когда можно было при обнаружении, убить хотя бы одного из саперов? Конечно… саперы, тоже не дураки! Теперь обнаружив закладку, они не вскидывают сразу руку кверху, что требует предписанная какими-то «умниками» инструкция и является знаком того, что смертоносная ловушка обнаружена. Они делают вид, что ничего не заметили, будто их ничего не насторожило и, хладнокровно, спокойно, без резких движений пытаются удалиться хотя бы на пару метров…. пару метров! Пару шагов! Один… Два… Три… Четыре шага — это уже крохотная надежда на спасение от смерти… Но только если все делать спокойно! Правда, какое уж тут спокойствие, когда ты стоишь рядом с миной, которая разнесёт всё, к чертям собачим! Не оставив и мокрого места!.. Но здесь… главное — переиграть врага, — перехитрить! Враг ждет групповую цель… бронетранспортер, в конце концов. Одного человека ему мало; он кровожаден, и хочет больших денег за наши жизни!»

Егор стоял посреди асфальта и старался заметить хоть что-нибудь подозрительное, что-нибудь, что выдало бы наблюдателя. Стоял дерзко и нагло, всем своим существом выказывая пренебрежение к опасности, свое равнодушие к фугасу, и свою открытость для наблюдателя, лишь бы он проявился…

— Провода! — услышал Егор голос рядового Гузенко.

— Реж! — буркнул Егор себе под нос. Но Гузенко его не слышал.

— Готово, — послышался голос сапера.

— Молодец! — беззвучно похвалил его Егор.

Егор осторожно выбрался с дороги.

В стороне от головного БТРа сапер Никулушкин готовил накладной заряд, для электрического способа взрывания. Уже примотывал его синей изолентой к срубленному накануне пятиметровому шесту из орешника. В виду быстрого распространения применения радиоуправляемых фугасов, проводная линия управления, считалась приманкой и могла быть ложной, хотя и не всегда, а накладной заряд на шесте в определенной степени исключал сближение сапера с взрывоопасным предметом.

Аккуратно потянув обрезанный в нескольких метрах от фугаса конец провода, что тянулся в сторону дома, саперы двинулись за ним. Осторожно Гузенко тянул провод. Стеклов и еще один боец, медленно двигались за ним следом, изготовившись открыть огонь по внезапно проявившемуся противнику. Двужильный провод, вырываясь из земли, поднимал за собой горстки земляного покрова и всяческий бытовой мусор, которым он был замаскирован. Размашистым движением вытянутый провод сапер сматывал в бухту, медленно приближаясь к зданию. Как в старой доброй сказке провод привел саперов к небольшому окошку цокольного этажа, но, накинутый петлею на торчащий из блочной бетонной плиты армированный прутик ушёл в сквозное пулевое отверстие, в квартиру. Прижавшись спинами к стене, Стеклов жестами указал второму бойцу дальнейшие действия, после чего они осторожно, друг за другом, вошел внутрь дома. Квартира оказалась пустой.

Когда накладной заряд был изготовлен, Никулушкин с шестом медленно пополз навстречу обнаруженному взрывному устройству. Только тогда, когда он выполз на расстояние длины шеста, он стал натаскивать накладной заряд на фугас, перебирая в руках упругое древко… Накладной заряд был доставлен. Оставив шест, сапер также медленно выполз из зоны поражения. Все это время, пока беззащитный сапер лежал на проезжей части рядом с воронкой, его прикрывала группа прикрытия.

Саперы укрылись в подъезде дома.

— Работаем, — объявил Егор по радиостанции. Гузенко сидел на коленях перед Егором. — «Огонь» — на счет — «раз». Готов?

Гузенко зажал клеммами подрывной машинки оголенные концы проводов:

— Готов!

— Три, — начал отсчет Егор.

Гузенко еще раз осмотрел подрывную машинку ПМ-4, закопошился, сжался, принимая удобное положение.

— Два, — произнес Егор, глядя из-за укрытия на дорогу, на воронку, из которой торчал шест.

Гузенко повернул переключатель.

— Раз!

Сапер коротко ударил по пятаку толкателя подрывной машинки, после которого прозвучал взрыв.

Небольшое облако пыли скрыло место предполагаемого фугаса. В разные стороны полетели камни и гравий, и длинный неуклюжий шест, который неловко изогнувшись, отскочил от воронки и упал метрах в двадцати, в стороне.

— Что-то маленький взрыв! — сказал Егор.

Гузенко промолчал.

— Как будто бы экивалентен только нашему накладному заряду? Не пойму, ошибочка, что ли, вышла: нет фугаса? Но я же видел?! Или снаряд не сдетанировал, а?! — Егор вопросительно посмотрел на Гузенко.

Гузенко пожал плечами.

— Ладно, десять минут ждем… Затем досмотр…

В нарушение требований, Егор с Гузенко подошли к воронке вдвоем.

— Артиллерийский, что ли? — спросил Гузенко у лейтенанта.

— Артиллерийский, — сказал Бис, — но точно не знаю, пушечный… или может быть, гаубичный…

— А калибр какой?

— 152 миллиметра, кажется… — Егор пригляделся: — «…-Ш-501», — прочитал Егор едва читаемую на корпусе снаряда маркировку. — Ни о чем не говорит.

— Мне тоже, — бодро сказал Гузенко.

— Вот и мне ничего, — признался Егор. Знания Егором тактико-технических характеристик артиллерийских боеприпасов были весьма скудными. — Такой фугас, у меня — первый… — задумчиво сказал Егор, — внешне-то он непохож на остальные, а вот… И от накладного заряда он не сдетонировал, а лишь раскололся. — Егор задумался. — Надо его вторично подорвать тротилом… но только зарядом большей массы! — Егор посмотрел на Гузенко. — Готовь…

Второй подрыв тоже не привёл снаряд к детонации. Егор сплюнул и подошел к снаряду, посмотреть.

— Ёбт…! — ахнул Егор, присел на корточки, что-то ковырнул пальцем, — как же я сразу не понял!? — Егор обхватил голову руками. — Что там за маркировка была? — крикнул он обернувшись.

— Кажется… Ш-501, что ли?

— Да я же знаю, что это… мы в училище проходили! «Ш» — это шрапнель! — крикнул ошалелый Егор. — Твою дивизию, если бы он сдетанировал… я не знаю!.. Он снаряжен несколькими сотнями остроконечных дротиков!.. По три сантиметра… каждый!

Егор вытащил один и бросил его назад, остальным. Дротик были похож на гвоздик и имел на конце оперение.

— Точно! Вот я… дурень! — выдохнул Егор. — Нам ведь рассказывали! Кстати, это изобретение британского офицера Генри Шрэпнела.

— Названо его именем, что ли? — спросил Стеклов, рассматривая дротик.

— Конечно! Кто изобретает, так и называет.

— Что, значит, стекло изобрел кто-то с фамилией как у меня — Стеклов?

Егор потянулся за пехотной лопаткой, на которую, не заметив, Стеклов наступил ногой. Егор потянул ее за черенок, но лопатка не поддалась. Стеклов стоял на рабочей части пехотной лопатки.

— Вряд ли, — вздохнув Егор, посмотрев на Стеклова, — человек с твоей фамилией изобрел очки, но тебе их не дал…

— Я серьезно…

— И я серьезно! С лопаты сойди! — возмутился Егор.

— Чё орешь?

— Ничё, под ноги смотреть надо! То на говно, то теперь на лопату наступил! Смотри так мину не…

— Да, пошел ты!.. — обиделся Володя и отошел.

— Иду, — буркнул Егор.

По природе, Стеклов был не обидчив. Егор точно мог сказать, что дуть «губы» Стеклов будет недолго. Егор даже знал сколько: две минуты от силы.

Так и случилось, буквально через две минуты Стеклов вернулся.

— Слушай, а очки, что — Стеклов изобрел? — спросил он.

— Тьфу! Я просто сказал, — признался Егор, — не мешай…

— Я же просто спросил?

— Я тоже просто… — спокойно сказал Егор, те временем осторожно обкапывая лежащий в воронке снаряд. — Просто я не знаю, кто изобрел очки.

— А про шрапнель, знаешь? — аккуратно поинтересовался Вовка.

— Про шрапнель, знаю…

— И что там с ней?

— Да все тип-топ! — Егор игриво улыбнулся Стеклову. — Давным-давно, в тридевятом царстве, в тридесятом государстве…

— Дурак ты, Егор! И не лечишься! — махнул Стеклов на Егора.

— Да шучу я! — Егор вытащил из-под снаряда крупный обломок бордюрного камня и не глядя, отбросил его в сторону. — Что ты хочешь знать? Первоначально, такой снаряд имел вид разрывной сферической гранаты для гладкоствольных пушек… Ядро видел?

— Угу…

— Ну вот… Во внутреннюю полость гранаты вместе с дымным порохом засыпались свинцовые круглые пули… Кстати, у нас тоже была шрапнель. В каком году не помню, 1871-ом, что ли… русский артиллерист разработал… Шукалович… Шкляревич… Точно, Шкляревич! У него даже покруче, кажется, вышло… он для нарезных орудий делал… Кажется, какую-то диафрагменную, что ли, шрапнель… с донной камерой и центральной трубкой… Слушай, или 1873-ем это было?.. Какой-то из этих годов и считается годом рождения русской шрапнели.

— Классная штука! — восхищался Стеклов, разглядывая доставшийся ему дротики.

— Высокоэффективная! Знаешь, сколько было примеров! — сказал Егор. — Во время русско-японской войны, в начале века… япошки впервые массово применили ударные осколочные гранаты, снаряженные мелинитом… А во время Первой мировой, французы с германцами, — батарея французского полка, открыв огонь шрапнелью, по походной колоне какого-то драгунского полка, шестнадцатью выстрелами уничтожила полк, выведя из строя почти семьсот человек! На дальности пять киллометров! Представляешь? Семьсот… — Шестнадцатью выстрелами!..

— А Шрэпнел, он изобрел свою гранату много раньше?

— Намного, — кряхтя сказал Егор, раскопав под снарядом небольшую нишу и заглянув туда. — Шрэпнел изобрел снаряд — капитаном, а за изобретение был произведён в майоры, а через год — в звание подполковника. И денег, что-то… тоже ему платили, много. Ему потом пожизненное жалование назначили, и звание генерала…

— Да… А у нас Калашников изобрел автомат, а ему, наверное, ерунду какую-нибудь заплатили?

— Не знаю, наверное… — согласился Егор. — Слушай, а ведь это на самом деле удача, что мы его обезвредили, что он не сдетонировал, не взорвался… Может, взрывник и пытался произвести его подрыв, но что-то не сработало… какая-нибудь техническая неисправность, а?

— Детанатор бы взорвался по-любому, — предположил Стеклов.

— Не знаю… — уже не слушая Стеклова, задумчиво произнес Егор. Егор теперь думал о своем:

«Не знаю, что там произошло, но Бог сегодня определенно на нашей стороне! А если бы он сдетонировал? Сколько гвоздей разлетелось бы тогда по сторонам? Сколько бы тогда гробов разъехалось по стране страшно представить. А ведь и при подрыве накладным зарядом он мог… Бог определенно видит нас! Видит! — Егор посмотрел на небо, пытаясь встретиться глазами с Богом, незаметно для всех неуклюже перекрестился, и только тогда обратил внимание, что было довольно солнечно и тепло, по-летнему. — День — хороший! Действительно, хороший!»

Под снарядом ничего не оказалось. Там бы могла оказаться граната, если бы фугас ставили на неизвлекаемость, но гранаты не было. Егор извлек из земли нижнюю часть снаряда, головная была сильно раскрошена в результате работы саперов, и неуклюже, рассыпая трухлявого вида бризантное вещество — тротил, с впрессованными в него дротиками, потащил ее к бронетранспортеру. Закинув половинку снаряда на корму, откуда все солдаты потихоньку взяли себе на память по парочке «гвоздей», саперы двинулись дальше…

В этот раз, ничего такого больше не случилось, и саперы, задержавшись немного в крайней точке маршрута, благополучно вернулись на базу. Егор, как всегда, отправился в штаб, прихватив часть снаряда, чтобы доложить о результатах разведке, а доложить было о чем. Егор хотел похвастаться командиру бригады и начальнику штаба, но их не оказалось на месте. У пультов ЦБУ сидел старший лейтенант Копра, командир взвода радиационной химической и биологической защиты. С Егором они были ровестниками, и служить в бригаду попали вместе, в один год.

— Жека, а где Слюнев? Крышевский?

— Обедают, — безрадостно ответил Копра.

— Ясно, — огорченно сказал Егор.

Егор поднял «белый» телефон, и попросил соединить его с инженерным отделом Группировки:

— Алло!.. Алло! Вы меня слышите?

В ответ что-то булькало.

— Алло!.. А-лло! Не поймешь, что говорят!.. Старший лейтенант Бис, алло…

— С-лу-ща-ю-ю… — услышал Егор протяжный голос своего резидента.

— Алло, ин-же-нер-на-я раз-вед-ка про-ве-де-на, об-на-ру-жен фу-гас, на Х-мель-ниц-ко-го, пи-ши-те ко-ор-ди-на-ты… как слышите меня?

— Слы-шу… слы-шу… За-пи-сы-ва-ю…

— «Барс-16», по улитке — 4; ка-ли-бр — 152 миллимет-ра, маркировка «…-Ш-501», ш-рап-нель… Ш-рап-нель!

— Не слы-шу…

— «Барс»… «Ба-а-рс», по буквам, — «Б» — Бо-рис, Анд-рей, Рус-лан, Сер-гей, за-пи-са-ли?

— «Барс»?.. — Далеким эхом донеслось до Егора.

— Да, «Барс»!

— Даль-ше…

По слогам и буквам, очень подробно и последовательно, вплоть до мельчайших деталей, Егор доложил о порядке разминирования. Положив «горячую» трубку на аппарат, Егор бросил взгляд на оперативного. Женка Копра, подперев голову руками, задумчиво смотрел на Егора. Егор надул щеки, выпучил глаза, и с облегчением выдохнул:

— Я-зык сло-мать мож-но, по-ка до-ло-жишь! — послогам сказал Егор.

— Точ-но, еб-а-.уть-ся! — передразнил Копра.

После чего оба захохотали.

— Представляешь, а я целый день так!

— Да-а! Я бы не смог, Жека, честно! — посочувствовал Егор.

— А я бы не смог, как ты! — сказал Копра. — Что ты там опять нашел, сегодня? Я с Крышевским здесь сидел… тебя слушали. Ты пока там разминирова. Он мне всю плешь карандашем пробил: что, да как? Что было-то?

— Да вон… принес кусок…

Копра вылез из-за стола:

— Ничерта себе! Да это что, шрапнель!? — химик вытащил из тротила дротик. — Охренеть!

— Жек, а Слюнев чего?

— Да, чё он… заходил пару раз… Я доложил, но ему до фонаря! — Копра разбирал снаряд. — Смотри их сколько!

— Да… — с грустью сказал Егор, не то соглашаясь с Женькой, что много, не то расстроившись, что Слюнев не интересовался. — Ладно, пойду я…

— Давай, я доложу Крышевскому, что все нормально!

Не дождавшись комбрига, Егор отправился в подразделение.

Донная часть фугаса осталась в штабе, на столе оперативного дежурного по ЦБУ бригады. Егор притащил её в качестве трофея, доказательства и показателя его сложной и никому невидимой незаметной работы. Оставив болванку, Егор возвращался в палатку. На встречу шли люди с обеда, довольные и холеные. Егор плелся в расположение уставший и грустный:

«Все-таки, я — молодец! Подрыва не случилось… — думал Егор, с трудом переставляя ноги от усталости. — Я оказался ловчее! Обезвредил фугас! Кое-кто, на Хмельницкого, жаждет моей смерти?.. Черта с два, не дождется!.. Убить меня так легко не удасться! Так легко не дамся, низачто! Не сегодня!.. Уж точно, не сегодня… Не сейчас!»

* * *

Утром следующего дня, на разведку собирались нервно: где-то и кем-то проводилась спецоперация. Она была засекречена, решение на проведение которой было принято внезапно; правда, было неясно чьим решением, не внятно — кем проводится, неизвестно, в каком районе, были скрыты ее цели и задачи… И была объявлена, едва наступило утро…

Саперы собирались спешно и торопливо. До бронетранспортера бежали в автопарк, вместо привычного ожидания его у расположения, одеваясь, застегиваясь и проверяясь на ходу. Егор, только и подавал короткие команды:

— Бегом!.. На месте!.. Становись!.. Проверить снаряжение!.. По машинам!..

Задыхаясь, суетно погрузились под броню, закинув внутрь разное барахло: саперные кошки, катушки проводов, подрывные машинки, миноискатели. Саперные щупы, закинули на нос бронемашины, за волнорез, шестиметровый шест — за пулеметную башню. Все бегом, все впопыхах; выехали с базы, словно драпали с тонущего корабля.

Операцию, как оказалось, проводили на Маяковского.

Выгрузились.

— Товарищ старший лейтенант, — простонал Чечевицын, — я автомат забыл… в расположении…

— Чё? Ты чё… Ты!.. Ты — долб. ёб грёбанный! Какого хрена, ты, забыл! Ты куда ехал-то?! — Егор взорвался бранью замедленного действия. Осознание того, что такое вообще возможно, и солдат на выполнение боевой задачи прибыл, забыв, автомат, просто не лезло в Биссовскую голову, не умещалось в мозгу, который отказывался верить в подобное. — С… Сука… сказал же проверить!.. Под броню, живо! И, чтобы головы не высовывал! Вернемся… разберусь!..

К работе приступили сразу, и у Егора не оставалось времени на то, чтобы как-то думать об этом инциденте, или переживать. Работа предполагала, куда большие психологические нагрузки и душевные переживания, нежели мысли о забытом в расположении автомате. Потому мыслью Егор ограничился одной, мгновенной:

«Хорошо, хоть в расположении забыл… ни где-то…там…»

Работали в «адресах» — конкретных частных домах, жилых и нежилых, и с конкретной информацией, имеющейся у «фээсбэшников» о наличии в них оружейных «схронов» боевиков, и возможного нахождения их самих, или их недавнего присутствия в них.

…В полуразрушенном доме на Маяковского, было тихо. Это был уже не первый двор, не первый дом. Егор сбился со счета. Затаившись у дверей, саперы и спецназовцы прислушивались к пустоте, пятаялись распознать в тишине — тишину притаившуюся. Как и все, этот дом был мрачноват, а потому входить неподготовленным в него было жутко. В очередной раз, сдернув двери кошкой, вошли. Аккуратно пройдя по скрипучим половицам, досмотрели каждую комнату, каждый угол, каждый закуток. Пощупали темноту подпольную… Никого.

Вернувшись на базу, уставший Егор вспомнил про забытый Черенковым автомат.

— Чечевицын! Дежурный, открывай оружейку! Чечевицын, сука… где автомат! — накопившаяся нервозность и усталость, в словах была грубой и несдержанной. — Ну, ты что, мудила забывчивый, иди сюда!

Чечевицын не отзывался.

— Чечевицын, сука… где ты?!

Пожалуй, словами, все то, что произносил Егор, едва ли было возможным назвать, то были сплошные грубоватые просторечия.

— Товарищ старший лейтенант, Чечевицына в расположении нет. — Доложил дежурный по роте. — И оружие он еще не сдавал…

— Как не сдавал?! Он же сказал, что забыл его в оружейке?!

— Никак нет, товарищь…

— Строй роту! Быстро! — не дослушал Егор сержанта. — Книгу выдачи ко мне!

— Рота, строиться! — тут же проорал дежурный. Было слышно как на входе в палатку, снаружи, его продублировал дневальный.

Чечевицына нашли. Он стоял перед строем, и был белее мела. Егор обращался с Чечевицыным строго. В довершение всего, когда выяснилось, что в комнате хранения оружия, автомата Чечевицына — нет, и в книге выдачи стоит его роспись — в получении, Егор, физически расправился над солдатом — отчаянно и жестоко, со всей мальчишеской страстью, на которую способны только мальчишки — оставаясь глухим к возражениям и мольбам. Егор избивал его, молча и методично. И только глухие удары, и стоны Чечевицына, нарушали обморочную тишину палатки, где во мраке, неподвижно стояли молчаливые солдаты, как темные камни-истуканы.

Чечевицын оставил свой автомат в парке. Прислонил его к другой бронемашине, когда перед посадкой в БТР приводил снаряжение в порядок. Прислонил и забыл. Автомат подобрали сразу, по всей видимости, кто-то из солдат-водителей. И припрятал, на всякий случай. А позже, когда Егор доложил в вышестоящий штаб, и все в бригаде, до последнего солдата были обращены на поиски, этот кто-то, испугавшись, подбросил автомат обратно, прислонив к тому же «бэтээру», у которого нашел его утром.

Правда, найденный автомат оказался теперь без сумки для магазинов, которая была снаряжена четырьмя магазинами со ста двадцатью патронами. Но Егор доложил разом, что все на месте. Хотелось быстро замять это дело — и без того хватало проблем с командованием.

— Убью, сука! Я тебя убью! Если только ты, до конца моей командировки все это не восстановишь, я тебя убью, понял?! Можешь идти куда хочешь… к кому хочешь… к омоновцам… покупай у них, меняй, воруй… как хочешь! Но к концу командировки чтобы все восстановил! Понял!

— Так точно!

— Не восстановишь… убью! Поставлю к стенке и расстреляю! По закону военного времени… Ясно!

— Так точно! — дрожал Чечевицын.

— Действуй, солдат!

Сегодня, 28 декабря 2000 год (время 13:00) была спецоперация. Всё обыденно, «чистили» частный сектор. Моей задачей были дворы и двери домов на предмет минирования. Ничего серьёзного, мелочь всякая: несколько схронов, растяжка, и «детей подземелья». Появилось некоторое количество трофейных гранат(!) — пригодятся.

* * *

Егору передали письмо из дома. На тетрадном листе в клеточку, между прописными буквами, виднелся контур очерченной ручки сына. Егор прижался лицом к листу бумаги. Дышал им, желая почувствовать хоть какой-то запах — дома; ручки сына, пахнущей, наверняка, молоком.

Бумага ничем не пахла:

«Здравствуй мой милый, родной, ненаглядный.

У нас все хорошо. Потому что я знаю, если у нас все хорошо — все хорошо будет и у тебя. Не волнуйся за нас. Сейчас уже ночь. Наконец уложила нашего сына, перегладила все белье (он у нас такой поросенок — стирать можно бесконечно!) и решила написать тебе пару строчек. Обвела тебе его ладошку, пока спит, чтобы ты видел какой он уже большой. Времени писать совсем не остается. Пишу, а у самой глаза закрываются.

Но самое трудное справиться с собой и не думать, что каждый день, каждый час с тобой может что-то случиться. Я и не думаю об этом — днем, сыночек не дает скучать, а вот сейчас щемит сердце при мысли этой. Но я не думаю.

Мама допоздна работает, приходит затемно. Она когда приходит, от них (с Матвеем) еще шумнее становиться. Отец каждый вечер у телевизора, смотрит новости; сынок тоже: сгоняет деда в кресло, ложиться на диван, я даю ему бутылочку — он ест. Сам.

Мне очень понравилось твое стихотворение обо мне, очень красивое.

Целую тебя за него — нежно-нежно».

Егор перечитал письмо три раза, и сейчас, всматривался в слегка неаккуратно выведенные буквы:

— Засыпала, милая, — рассматривал Егор письмо, ощущая, как горит с мороза лицо. — Устала, моя хорошая… Поспи.

Егор лежал в палатке:

«В палатке всегда хорошо, — думал Егор, — особенно лежать! Лежу, прислушиваюсь, как трещат в печке дрова; напоминает бабушкин дом, в сибирской деревне, — лежишь на печи, вдыхая запах деревянного дома смешанного с запахами дряхлого, с пролежнями матраца и слежавшимся гусиным пером старой подушки… — Смотрю едва покачающуюся перед глазами фотографию жены и сына, прикрепленную к тканевому пологу… Курю… Читаю письма… Курю вонючие сигареты «Честерфилд», запивая их вонючий дым кофе со сгущенным молоком, от чего неприятный привкус сигарет не так неприятен».

Пить кофе со сгущенным молоком Егор стал вслед за Кривицким Генкой, не потому что дюже нравилось, а по причине, что если этого не делать, можно было остаться и вовсе без «сгущенки». А она здесь была что-то вроде витамина. Генка Кривицкий и Вовка Стеклов, лежали слева-справа, на своих кроватях, на животах, с запрятанными под подушки руками. Напоминали ныряльщиков, в момент нырка.

На прикроватных тумбочках, у каждого, стояло по магнитофону. И каждый играл свою музыку. У Егора, из динамика, под гитарный аккорды и ритм электронного барабана вырывался Виктор Цой, пел — «Будь осторожен…»

— Не, ну что это такое! — возмущался Егор, он начинал раздражаться. — В моем поёт Цой, а у них, что? — Егор прислушался. В слившемся звучании трех магнитофонов, Егор едва различал слова и музыку своего. — Ну, как всегда — врубят музон, а сами спят! Я не пойму для чего они тогда играют, для кого? — раздражение нагнеталось.

Не выдержав, Егор поднялся и выключил магнитофоны Стеклова и Кривицкого.

Война приняла совершенно в другую стадию — партизанскую. По всему чувствовалось, что такой она будет еще долго, вялотекущим партизанским противостоянием. Завершилась стадия тяжелых, кровопролитных боев с вооруженными боевиками-ваххабитами Басаева и Хаттаба. По телевизору перестали показывать кадры ярко-красочных боевых действий, которые многим казались результатом работы группы художников колоризировавшие черно-белую хронику Великой Отечественной, и неверилось, что происходило это где-то здесь, сейчас, по соседству, а не там, в далеком 43-ем. Лишь в редких репортажах из Грозного, на фоне отремонтированного здания Правительства республики, журналисты освещали загадочные, казавшиеся и вовсе нереальными, боестолкновения в горных районах Чечни, происходящие в ходе проведения непонятных, невидимых специальных операций. А здесь на равнине, войны больше не было.

В промежутках между задачами — чаще вторая половина дня и до утра следующих суток, Егор, как и все бездельничал. Безделье — оно, казалось, приятным. Время, чтобы отдохнуть умственно и физически, почитать-подумать, поспать. В это время, кто-то занимался спортом, стирался, подшивал худое снаряжение, писал домой письма. Егор очень часто проводил это время в постели. Он любил бездумно слежать на кровати, смотреть на блуждающих по палатке людей. Кровать была именно тем самым местом, где можно было вот так безмятежно и отлично проводить время, ничем, по существу не занимаясь. Время от времени, Егор доставал дневник, перечитывал старые записи, или сочинял стихи, которыми последнее время страстно увлекся. Стихи писались не очень, не было музы, но, как занятие, было вполне — пристойным. Как говориться: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не войну не ходило…

Чаще всего Егор искал музу в алкоголе, не то чтобы не давал печальный образ Владимира Высоцкого, просто так совпадало, вечерами Егор набирал пива, садился на табурет рядом с обшитой фанерной стеной: в одной руке — банка пива, в другой, левой руке (Егор был левшой) — зеленый фломастер. К тому моменту, когда заканчивалось пиво, на стене оставался зеленый, перечерканный пьяный бред. Ничего не выходило. От сильных эмоциональных переживаний Егору не хватало слов, они были настолько сильными, что он не мог выразить их словами: нет музы, нет — слов. Егор курил, и уходил спать…

* * *

Двадцатый день командировки. 31 января 2000 года. Очередной Новый год для Егора в Чечне, в Грозном. Проводы уходящего года начались в саперной роте, в обед, по окончании разведки. Прибыли с разведки, и значит, прожит еще один день. На рынке закупили куриных окороков, зелени и, спиртного.

— Берем уже мешками! Ну, куда такое! — в сердцах, возмущался Егор, но не противился этому.

— Предложение рождает спрос! — сказал Толик, выгружая из БТРа мешок.

Кубриков, с разведки привез мешок водки, а Егор — два мешка пива, все аккуратно сложили под кровати.

Долго и забавно распределяли обязанности, — кто и что готовит. Капитану Кубрикову, что в командировке исполнял обязанности начальника инженерной службы, досталась работенка по легче, — готовить салаты.

— Не хочу я эти Кубриковские салаты! — возмущался Егор, — что он их крошит крупно, как самурайским мечом рубит! Что ножом нельзя!

— Нормальные салаты… — спокойно реагировал Кубриков.

Калининградец Толик имел слегка прибалтийский говор, слушал тяжелую музыку и носил длинную челку, при относительно коротко бритом затылке. По-гражданке, Толян носил коричневую кожанку-косуху, коричневые кожаные штаны, обрамленные большим количеством кожаных тесемок. И обязательно черную футболку, с какой-нибудь аппликацией тяжёлого музыкального характера. Любил поесть, называя эту процедуру звучным — «снедать» или «хомячить». Одобрительно поощрял выражение различного рода протесты, к примеру, против устоявшегося, традиционного и общепринятого общественного поведения, хотя сам лично, таких протестов себе не позволял. На критику в свой адрес реагировал спокойно, с юмором, надуто выкрикивая всегда одну и ту же фразу — «Нас родиной не испугаешь!», специально занижая голос.

Егор, Кубриков и старший прапорщик Генка Кривицкий стояли у палатки, весело шумели.

Генка Кривицкий, прапорщик тридцати трех лет от роду, коренастый и низкорослый, хорошо откормленный, гладко выбритый, и рано поседевший, служил в саперной роте недавно, на технической должности. По какой-то причине Кривицкий был переведенный с роты материального обеспечения. Причину перевода Генка никому не говорил, но часто декламировал:

«Я уже свое послужил… Мне уже на хрен ничего не надо!» — говорил Кривицкий, хвастаясь скорым наступлением долгожданной пенсией. Вообще, в гневе, Генка был забавный, а часто употребляемая им фраза — «Все загадочно!», произносилась с искажением буквы «г», и казалось соответствовала не то украинским корням, не то местному говору донских казаков.

Конались.

Генке, бывшему профессиональному повару, конечно, было уже не отвертется, достались — окорока. Егору — «готовить» собачку.

Собака была живая, сейчас она была привязанна на хоздворике к забору. С мутными глазами и белая от природы, она в большей степени казалось старой и седой. Но какое это имело значение, это было мясо! А мясо на войне — дефицит.

— Здесь, в зоне постоянных стрессов и перегрузок происходит бешеная выработка стрессового гормона — Кортизола. — Сказал Егор двум помощникам-солдатам, совершая не понятные для них приготовления. — В мясе, помимо белков, углеводов, — продолжал Егор, — жиров, минералов и витаминов, содержится гормон Тестостерон, знаете? Его еще называют гормоном агрессии.

Егор саперным обжимом выдернул пулю из приготовленного автоматного патрона. Отсыпал часть пороха (большой убойной силы не требовалось) и вставил пулю на место, обжав дульце гильзы. Скрутил с автомата дульный компенсатор, взамен которого, накрутил пластиковую бутылку от минеральной воды. Накрутив ее по резьбе ствола, разогретым на огне горлышком, смастерив подобие глушителя.

— А зачем так? — спросил один из солдат-помощников, не в силах сдерживать любопытство.

— Ну как, зачем. Всё-таки это территория базы, и шум автоматного выстрела всполошит многих… — пояснил Егор и вернулся к своему рассказу, добавив с хитрой улыбкой:

— Тестостерон — заставляет мужчину охотиться и убивать добычу.

Солдаты внимательно слушали. Егор готовился убивать.

— Товарищ старший лейтенант, нам, что делать? — вопросительно спросил второй.

— Что? За мной! Будете держать собаку, — выходя из палатки, бросил Егор. — Говорят… — продолжал он для шагающих позади солдат, — если собаку до четырех месяцев кормить здоровой пищей, и каждый раз…

— Товарищ старший лейтенант, — прервал Егора сапер, — а говорят, что корейцы на Дальнем Востоке всех собак поели, это правда?

Егор остановился, укоризненно взглянул на солдата, и зашагал дальше:

— Говорят, говорят… говорят говно едят! — передразнил Егор солдата, скинув автомат с правого плеча, ловко подхватив его левой рукой. — Если собаку убить тогда, когда она этого не будет ожидать, и чувствовать приближение смерти — ее мясо не будет содержать в себе гормон страха, что вырабатывается при забое животного, сопровождающийся мощнейшим выбросом гормона стресса и гормона агрессии — Адреналина.

— Товарищ старший лейтенант, у животных те же самые гормоны, что и у людей? — спросил снова первый, заглядывая Егору через плечо в тот момент, когда Егор любовно поглаживал собаку по холке.

— Да, — ответил Егор, — у людей те же самые гормоны, что и у животных, потому что мы произошли от этих тварей… скорее всего. Вот рефлекторное повторение зевоты за кем-нибудь — это то, что осталось в нас от обезьян… Короче… отсутствие большого количества гормона страха в мясе убитого животного гармонизирует эмоциональное состояние питающегося этим мясом человека, снижая Картизол. — Почесав висок, Егор понял, что сказать короче не получается и добавил, — при этом оно сохранит в себе природный гормон агрессии. А это, как раз то, что нам нынче нужно! — Егор зарделся восторгом, думая про сказанное. Егор вдруг подумал, что это могла быть, на самом деле, полная чушь… но какое это имело сейчас значение, у людей на войне и так мало радости. Звук выстрела действительно был не громким…

Во дворе хоздворика поставили два стола. Один стол был разделочным, другой — предназначался для приготовленных блюд. На втором столе стояли стопки алюминиевой посуды, на которую с неба, тихо и плавно ложились невесомые снежинки.

— Ну вот, наконец-то! — заметил Егор. — Зима, как зима… со снегом. А то черт знает что твориться — грязь и солнце. — Никакого новогоднего настроения!

Солдаты-помощники возились с большой кастрюлей. Мясо собаки было промыто, порезано большими кусками и замочено в слабом уксусном растворе, пока готовились другие ингредиенты шашлыка. Егор стоял возле стола с окровавленными руками и курил. В одной руке он держал кухонный нож, в другой — между мизинцем и безымянным пальцем, чтобы не запачкать, сигарету. Курил с наслаждением, со сладкой улыбкой на лице, и таким нежным удовольствием выпускал дым, с каким хотят теплым дыханием растопить заиндевевшее стекло. Баловался, выдыхая вкусный дым, превращая его в колечки и тонкие струйки, вид которых тут же исчезал. За это время, помощники начистили два килограмма репчатого лука, которые Егор разделил на две неравные части:

— Ты, режешь лук большими дольками, рассекая головку луковицы на четыре части, понял? — показал Егор первому. — А ты, — обращаясь ко второму, — свою часть крошишь мелко, ну, как для первых и вторых блюд. И не дай Бог вам что-нибудь напутать или испортить! Готовка еды, — пояснил Егор, — это как подготовка специальной операции: все должно быть точно, как в аптеке! Ясно?

Из палатки размашисто, запутавшись в брезентовом пологе, вышел Гена с бутылкой водки в руке. Следом за ним появился Кубриков. Толик держал в руках железную миску с крупно нарезанным винегретом.

— Ну, что старый год провожать будем? — крикнул Генка. — Да и к тому же, что бы все отменно приготовить — кулинарное состояние души надо иметь! Это я вам как повар заявляю… со стажем! По пятьдесят! — Генка оглянулся вокруг себя. — Так, кружки… кружки где? — прокричал Кривицкий на Кубрикова.

Генка всегда кричал. Ну, по крайней мере, так всегда казалось, что кричал, хотя на деле просто громко, без стеснений говорил. Толян улыбаясь, запихивул себе в рот друг за другом три ложки салата. Генка вырвал тарелку из рук Кубрикова, и выругавшись:

— Хорош, закуску трепать! За кружками дуй!

Невзирая на то, что Кубрик был старше по званию, а Кривицкий только прапорщик, принято это было без обиды, Толик повиновался и пропал в полутьме палатки.

Кривицкий налил по «три бульки» (так Генка называл объем спиртного, наливаемого на слух) и снова крикнул:

— С Новым Богом! — прикрикнул Гена, — Тьфу, с Новым годом! С Богом! — и опрокинул содержимое кружки в рот.

Водка оказалась приятной.

— Надо же… — сказал Егор, ожидая от водки нечто обычного, — какая она сегодня вкусная! Правда, в охоточку пошла!

— Наливай еще по одной! — отозвался Кубрик, дожевывая салат.

Выпили еще по одной. Закурили. Егор, прежде чем взять сигарету попросил Генку полить ему на окровавленные руки водкой. Генка отозвался и нисколько не жалея лил водку Егору на руки, словно поливал обычной водой.

— Готово, товарищ старший лейтенант! — доложил «первый», указывая на две тарелки нарезанного лука.

— Иду, — отозвался Егор.

Приготовленный черный перец в горошке был так же разделен на две части. Одну часть перца, Егор раздавил рукоятью ножа, вроде как, помолол (молотым, перец быстрее отдавал аромат), другую, Егор обдал кипятком, и отложил для мяса. Заготовленные: соль, лавровый лист, кориандр и молотый сладкий перец ожидали своей очереди.

— Мойте мясо! — крикнул Егор.

— Еще раз, что ли? — спросил Боец.

— Да, еще, — кивнул Егор.

Еще раз промытое мясо оказалось в пластмассовом ведерке, куда Егор попеременно стал забрасывать: соль, перец молотый, перец горошком, раскрошенный лавровый лист с кориандром и сладкой паприкой, все в небольших дозах, присыпая рубленым луком. Мясо было тщательно перемешано и залито стаканом пива, для сокоотдачи. Еще одна часть нашинкованного лука, была замаринована в алюминиевой чашке с раствором уксуса. Мясо в маринаде стояло в предбаннике, вбирая ароматы душистых приправ, пока готовились угли из какого-то сухостоя.

— Жаль, нет березовых, — причитал Егор.

— Березовых… хорошо бы было, — отозвался Генка. — Да только не растут они здесь. Да и жалко было бы рубить… Вроде, как кусочек нашей родины.

Егор сконфузился, он был согласен с Кривицким, относительно березок (мать Егора была родом из Сибири, а переехав в Волгоградскую область, не раз везла поездом молодые саженцы с родных мест, сажала на даче, как частичку родных мест), но добавил черство: «Моя родина — тайга». Дрова горели ярко и громко. Егор и Генка, молча, смотрели на пламя, которое дьявольским огоньком отражалось в блестящих от водки глазах.

В беседку вошел подполковник Чибисов. Тихо поздоровался, оставаясь мрачным и серым. Вся его внешность была какой-то серой. Чибисов был офицером разведотдела Группировки, жил он в отдельно поставленной палатке, рядом с саперами. Жил тихо, даже скрытно, говорил мало, в гости заходил часто и просил много, от чего Кубрикову ежедневно приходилось списывать со склада большое количество взрывчатки. Запросы его были самые разнообразные, чего стоила только просьба — найти десять магнитов! Такая просьба для Кубрикова была равносильно просьбе купить в Грозном презервативы. Вот чего здесь не было, так это их. Правда, и нужды в них тоже не было. Правда, подполковник в своих просьбах был не настойчив и вежлив. Между собой, Егор и Кубриков прозвали Чибисова — «Че», в честь Че Гевары, но на кубинского революционера он походил с большой-большой натяжкой. Чибисов появился в бригаде незадолго до нового года, и был прикомандирован не один, с ним была небольшая разведывательнная группа одного из отрядов спецназа, дислоцированного в Ханкале. Был в составе группы даже санинструктор с комплектом медицинских инструментов. Впрочем, солдаты его группы к саперам не лезли, тоже были нелюдимы и молчаливы, как Че, будто им запретили о чем-либо говорить.

— Ну да Бог с ними, — говорил Егор, поглядывая на солдат.

Задачи у них были свои и работали они отдельно, самостоятельно. В общем, спали там, где ели, ели там, где спали; ночью ощетинившись и оглядываясь, уходили в город, утром возвращались и снова тихо спали.

…Чибисов на этот раз вернулся без группы, по-хозяйски, схватил со стола тарелку с винегретом.

— Присоединяйтесь, товарищ полковник, — учтиво предложил Кубриков, намеренно завысив звание Чибисова.

— Спасибо… Некогда, надо еще в штаб забежать.

— Надолго? — поинтересовался Егор. — У нас мясо будет. Так что можете успеть? Правда, собачка…

— Кто готовит? Ты… — спросил Че, в какой-то уже утвердительной форме, не требующей ответа, но Егор ответил:

— Да.

— Хорошо, буду!

Процесс жарки, был бесподобен. Мясо, мгновенно покрывшись золотисто-красной, румяной корочкой источало ароматный, дымчатый запах на всю округу, и казалось, что люди, попавшие в плывущее облако горячего мясного аромата, становились зависимыми и захваченными шашлычным пленом.

Когда мясо оказалось на столе, оно было присыпано маринованным луком и зеленью, и оставлено томиться. Томилось, правда, не долго, пока расставлялась скудная столовая посуда, а хватило всего на три тоста. За старый год, за новый год и третий — за погибших боевых друзей и товарищей.

С недавних пор, прежде чем выпить — «третью», Егор стал, про себя, произносить их имена, имена погибших друзей, чтобы не забывать. Выпили третью. С официальной частью было вроде бы покончено, и все, приступили к дальнейшей подготовке новогоднего застолья, наполнив свои души праздничным настроением.

— Егор, у меня предложение… — сказал Кривицкий.

— Какое? — спросил Егор.

— В санчасть сходить… Женщин поздравим, начмеда… у меня к нему дело есть.

— Пойдем, сходим.

— Хорошо. Сейчас, окорока замариную, и пойдем.

Замочив курятину, Генка позвал Егора:

— Егор, пошли! — Генка залез в мешок под кроватью, достал бутылку водку, засунул ее за пазуху. — Полено возьми… Кривицкий протянул Егору чурбак.

— Это еще зачем? — спросил изумленный Егор, принимая полено. — Э-э, глупый ты, хоть и старший лейтенант! Как же можно… в Новый год, и без подарка?! А так, — Кривицкий постучал по дереву костяшками сложенных пальцев, — вроде, и подарок… и теплее будет. Там же женщины, кто им, думаешь, дрова пилит? То-то же… Сами!

Прихватив еще два таких же полена, оба отправились в медицинский пункт бригады.

В санчасти тоже был накрыт праздничный стол. Он был не таким как у саперов, и Егор не мог понять, что же в нем было необычного. Он был каким-то особенным, домашним, и как показалось Егору слишком красивым. Нет, он вовсе не ломился от яств и лакомств, или от разнообразия закусок и салатов. Тот же винегрет, оливье. Те же алюминиевые тарелки, те же армейские кружки с отколотой эмалью, те же ложки и тот же хлеб… Но между тем, хлеб не был наспех ломаным и наспех наложенным в тарелку, а был порезан очень тоненькими изящными ломтиками, и лежал на бумажной салфетке застеленной в неглубокую тарелочку. Тонко порезанный сыр и колбаса. И это было далеко не единственное характерное отличие — салаты были нарезаны очень мелко, Егор тут же сравнил их с тем, которым совсем недавно закусывал, салатом «А-ля Кубрикофф». Столовые приборы лежали на салфетках. Посуда на салфетках. Кружки были белоснежными, без чайной накипи и опаленных краев.

«Пожалуй, я знаю, что не так в этом столе! — догадался Егор. — В чем секрет». — Во всем, что видел Егор: в этой неприметной скатерти, расставленной посуде, салатах, тарелках и кружках, виделась и чувствовалась женская рука. Женская аккуратность и нежность, с которой все это делалось и создавалось. Как скучал Егор по женским рукам, что гладили его волосы, обвивались вокруг его шеи, скользили по лицу, вискам, глазам… Воспоминания о жене незаметно выбили на глаза слякоть, но громкий и веселый Кривицкий, активно управляющий застольем, не позволил воспоминаньям Егора овладеть им.

За красивым столом, в присутствии двух очаровательных женщин — Ольги Русалевой и Наташи Шнеур, Кривицкий даже не заметил отсутствие начмеда Шумейкина. Были здесь и другие офицеры медицинской роты, но они были особенно молчаливы, и вид у них был какой-то подавленый, от чего казалось, что хозяином стола был Кривицкий Геннадий Васильевич, а они — стеснительные его гости. Генка достал из-под бушлата бутылку, и разлил ее по кружкам. Егор с ужасом заглянул в свою.

— Милые женщины, — поднявшись, сказал Кривицкий, — Оль, Наташка, мы — саперная рота, поздравляем Вас с наступающим Новым годом! Желаем счастья в Новом году, здоровья и любви! С Новым годом!

Зазвенели эмалированная посуда, и в глазах Егора полетели в разные стороны искры феерверка, салюты и конфети…

По истечении двух часов, когда оба, и Егор и Генка собрались уходить, Генка вдруг вспомнил о начмеде:

— О! А где… начмед, а? Его-то мы не поздравили!

— Гена не надо! — взмолилась Русалева. — Не трогай его! Не порть праздника!

— Генка, перестань! — тихим голосом сказала Шнеур. — Ради нас…

— Погоди, Егорка, — не слышал их Кривицкий, — задержись-ка… Кажется, я кое-что забыл.

Егор остался, а через четверть часа, откуда-то снаружи, послышались звуки бьющейся посуды, металлический звон и бой стекла, удары и громкие крики Кривицкого. Ворвавшись в дверь противоположного крыла «госпиталя на колесах», Егор увидел нечто невообразимое. Посередине палатки лежала перевернутая армейская кровать, тлеющая перевернутая печка с несколькими коленьями печной трубы; матрацы и подушки, завернутые в синие одеяла. В углу, рядом с перевернутой печью стоял низенький стол с бутылкой медицинского спирта, две бутылочки с физраствором, и какая-то закуска. Из-под кровати, без признаков жизни торчали ноги майора Шумейкина, обутые в ботинки с высоким берцем. Шумейкин был в нокауте.

Перед глазами возник печальный образ майора Шумейкина.

— Генка, дурак, ты чего натворил?!

— Доктора потерял! Не видишь его? Только что здесь был! — дурачился нетрезвый Кривицкий.

— Да вон, его ноги торчат…

— Точно! Эй, майор! — крикнул Генка.

— У-у-у… — промычал майор. Признаться по правде, Шумейкин очень отдаленно походил на офицера, скорее был врачом. Хотя врачом, он тоже казался сомнительным. Слабовольный, слабохарактерный, и к тому же пьяница. Случалось так, что он выпивал в аптеке весь спирт, запивая его солоноватым физраствором, назначавшийся совершенно для иных целей. Не офицер; так, пьянь подзаборная… Но, как говорилось: в семье не без урода…

Егор схватил разгоряченного Кривицкого и насильно вытолкнул его из палатки начмеда. На выходе — извинился. В расположение своей роты оба шли мотаясь. Генка был пьян, шел, не сопротивляясь, выкрикивая в морозную пустоту скверные ругательства, сетуя на несправедливость.

— Не… Егор, ну ты посмотри какой урод, а!

— Ген, успокойся!

— Не, ну ты что, со мной не согласен, что ли? Урод же?!

— Почему он вдруг — урод? — спросил Егор.

— Я у него как-то спирт попросил… — сказал Кривицкий. — Он не дал! Я ему сейчас говорю: спирт дашь? А он мне опять говорит: не дам!

— А разве он должен давать тебе спирт? Может, у него нет спирта? — защищал Егор Шумейкина. — Он тебе что, обещал?

— Нет, не обещал! А спирта — нет, потому что он выжрал его весь, сука! — выругался Кривицкий.

— Ну и все! Забудь! Спирта нет… Шумейкин ничего не обещал… Что к нему лезть? И вообще, тебе какая разница, что он там делает со спиртом? — Егор перешел на шепот. — Ген, в конце концов, Шумейкин все-таки майор, не боишься?

— Боишься! Ты что… смеешься надо мной?! Значит, когда ты в Дагестане майору нос расшибил, это было нормально?! А я Шумейкину, нет…

— Ген, ну, во-первых, тогда случайно получилось, не сдержался. А во-вторых, он моего солдата при мне избивать стал… Что мне было делать?

— Вот… вот видишь! И мне ничего не оставалось! Спирта же он не дал…

— Ладно, Ген, пойдем! Скоро Новый год, в конце концов… Солдат поздравим…

Роту застали в нарядном новогоднем состоянии. Солдаты готовили свой и офицерский столы, на которых стояли: блюда с вареным картофелем, жареными окороками, винегрет «А-ля Кубрикофф», соленые зелёные помидоры, сыр, колбаса, салат из тёртой варёной свёклы и чеснока, приправленной майонезом, газированная вода и посуда. Водка и пиво охлаждались в баке с холодной водой. За столом сидели Кубриков, Стеклов и еще несколько контрактников.

— Вы где были? — спросил Кубриков.

— В санчасть ходили, женщин с праздником поздравили… начмеда навестили, — признался Кривицкий.

— Молодцы! Мы их тут ждем, а они…

— Ну ладно… давайте выпьем!?

Через полчаса Генка подсел к погрустневшему и опьяневшему Егору.

— Егор, я схожу в медроту, еще разок, а? — спросил Генка Егора.

До полуночи оставалось еще четыре часа.

— Гена, не надо тебе больше в медроту, слышишь? — попросил Егор.

— Угу… ладно…

— Я серьезно! Не трогай ты этого… Шумейкина.

— Егорка, ну ты посуди! Спирт ведь сожрал… весь… скотина! Я как не спрошу — спирта нет! А он… всегда пьяный! Видишь, как все загадочно!

— Так потому и нет, что весь выпил. Тебе-то он зачем? Тебе чего… мало, что ли?

— Егор, да он же для медицинских целей ведь… спирт-то! Для солдат! Потертости смазывать… укусы… ну, так?

— Ген, можно подумать, ты просил для болячек! Не смеши! Не ходи больше туда, хорошо!

— Да, хорошо, не пойду! — пообещал Генка.

— Спасибо… — сказал Егор, думая, что тема с Шумейкиным была на этом закрыта и забыта.

Все находились за праздничным столом, когда подошел дежурный по роте:

— Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться к старшему прапорщику Кривицкому? — спросил дежурный.

— Валяй, — расслабленно сказал Егор.

— Товарищ старший прапорщик, к вам… — боец вдруг перешел на шепот, — принесли носилки…

Егор навострил ухо.

— Иду, — сказал Кривицкий, налил себе и выпил, не закусывая.

— Я не понял?! — нерасслышав, произнес Егор.

— Ладно. Егор только спокойно… Заноси! — махнув рукой, приказал Кривицкий.

Носилки занесли два солдата, лежачим больным, оказался Шумейкин.

— Шкаберда… Лапин… я не понял? — возмутился Егор.

— Егор, все нормально! Это я их отправил! — признался Гена.

Егор вопросительно посмотрел на Гену:

— Какого хрена его сюда притащили! Мы о чем говорили! — Егор перевел взгляд на Шумейкина. Лицо майора Шумейкина было как переспелый помидор, имело припухлости, но в целом было вполне сносным, возможно от того, что всегда было пьяным.

— Егор, не ругайся, все нормально. Я пригласил его в гости… извиниться надо бы… Новый год все-таки! А принесли… Так он, сказал, что ему трудно ходить… — Кривицкий был убедителен.

Егор даже засомневался. С одной стороны, верилось с трудом, что Кривицкий, действительно, одумался и раскаялся, но с другой стороны — и в правду, Новый год…

— Ладно! — радостно сказал Егор. — Новый год, так Новый год! Сажай за стол.

Начмеда, посадив за стол рядом с Кривицким. Генка, сложив руки на столе, пристально, скорее, с удовлетворением художника, любовался своей работой. Не глядя на бутылку водки, вытянул руку в сторону, прихватив ее, и все так же, не отрываясь от Шумейкинской физиономии, разлил содержимое по кружкам; подняв свою, произнес тост.

— Ну, за «лося»! — сказал Генка. — Чтоб жилося, пилося и еб. ося!

— За «лося»… — повторили многие, хором.

В следующую минуту все выпили. Выпил и Шумейкин. Но едва он успел оторвать кружку от губ, как получил сильнейший удар в лицо и рухнул с табурета на пол.

— Гена, твою мать! — выкрикнул Бис. — Что ты делаешь?!

Кривицкий ударил в тот момент, когда кружку была у Шумейкина во рту. У Шумейкина была рассечена бровь.

— Не… ну посмотри на него — урод какой! — злобно прыснул Кривицкий, — в санчасти спирта не дал… Нету у него! А у нас — пьет… и не отказывается, урод!

Егор закрыл лицо руками. Шумейкин тихо стонал под скамьей. Егор на секунду расстроился, а следом подумал:

«А что… ведь Кривицкий, все же прав?» — В момент закрутившееся дело новогодней ночи, превратилось в восторженную и счастливую карусель-свалку, которую уже ничто не могло остановить. В эту новогоднюю ночь, как в сказке о Золушку, пригодились все: «карета» скорой помощи, в виде носилок и двоих бойцов, санинструктор подполковника Че, беседка, холодный гараж, ставшей на время полевым операционным госпиталем и многое другое…

Как оперируемый больной, Шумейкин вел себя сносно, проявляя терпение и недюжую выдержку. «Зашитый», обмытый и поцелованный Генкой в лоб Шумейкин, на тех же самых носилках был отправлен обратно, в санчасть.

Последним вечером уходящего 2000-го года Кривицкий не на шутку разошелся. Снова бегал к Шумейкину, пил, «штурмовал» бригадный артиллерийский дивизион, где служила после развода его бывшая жена, с которой он, то желал мириться, то хотел ее убить… Тут же, плакал из-за ребенка, и снова «охотился» на начмеда… Снова посылал носилки, но на этот раз к артиллеристам, возвращал их назад… Не совсем было ясно — за кем, но потом, призвав с собой Егора, вооружился двумя солдатами и отправился свататься снова… Все вылилось в бытовую разборку, и закончилось очень плохо. Саперов под автомат положил какой-то офицер-артиллерист, Кривицкий был пьян, и его скрутили.

До Нового года оставалось меньше часа. Егор вернулся в роту, лег на кровать, не заметив, как навалившаяся на тяжелые веки темнота поглотила его в одночасье, изменив календарный год.

Глава вторая

Январь

— Все дороги ведут в Рим… — бормотал пьяненький Егор, сидя в полумраке, за обеденным столом, в свете единственно горящей настольной лампы и покачивался на стуле. В руках он держал маленький карманный календарик 2001 года, цифры двадцати дней декабря были проколоты острием швейной иглы, точно так же, как отмечают пройденный день, — прошлое, зачеркивая или обводя цифру в кружочек. Эти тонкие дырочки, красовались и на обратной стороне, едва зацепив пышную шевелюру Губернатора Волгоградской области, почему-то одетого в форму морского пехотинца, в звании «капитан». — Все дороги ведут в Рим… — Егор притих, прищурил правый глаз и перефразировал, — Все идет от Рима…

— Что, товарищ старший лейтенант? — внезапно спросил вошедший дежурный по роте, думая, что командир роты образался к нему.

— Говорю, все идет от Рима! — повторил Егор.

— А что идет?.. — непонимающе повторил дежурный.

— Все!.. Ты, что-нибудь знаешь за Рим?

— Ну, так… — задумчиво произнес Котов.

Егор махнул в его сторону рукой. Все сознательное человечество, со своими амбициозными противоречиями, — честностью и лживостью, смелостью и трусостью, преданностью, предательством, добром и злом, — все стремилось к одному — править, править и править! Править любой ценой, любыми способами, думал Егор. Это ведь Рим породил жестокость, своими безжалостными гладиаторскими играми Колизея; вульгарность — извращенными оргиями Калигулы; свободолюбие — непримиримыми Спартаковскими восстаниями… Все это — Римская Империя! Мы идем от Рима! Весь тогдашний восторг и кровь, и слава, и тщеславие, ложь и предательство… И этот чертов, Римский Календарь!

— Хотите, чаю? — спросил сонный Котов.

— А? Что?

— Чаю?..

— А-а… Сделаешь, не откажусь!

Дежурный налил в кружку кипятка, закинул пакетик индийского чая, поставил кружку напротив Егора и сам сел за стол. Егор подозрительно взглянул на сержанта. Тот почти спал. Егор сделал глоток:

— Хорошо… — растекся Егор в блаженстве. — Знаешь, что-нибудь о Риме? — спросил он сержанта.

— Ну, так…

— Про Нуму Помпилия, знаешь?

— Не-а…

— Говорят, именно в день основания Рима, в семье знатного сабинянина родился мальчик, которого назвали — Нума Помпилий… Нума… — нежно произнес Егор его имя и, взглянув на дежурного, спросил, — Скажи, дурацкое имя?!

Котов пожал плечами. Глаза Егора медленно погрустнели:

— Интересно… каким он был? Каким-нибудь тощим и болезненным, как бройлерный цыпленок? Или юношески самоуверенный и душевно крепкий? Или может быть, величественным?

— Товарищ старший лейтенант, я не знаю о ком вы?

— О Нуме Помпилии?!

— Не знаю такого…

— Плохо… Нума Помпилий — второй царь Рима, если что…

— Ромула, знаю… а Помпилия — нет! А что он? Тоже… — Котов потряс руками.

— Нет, он другой. Он славился своей набожностью и своими высокими нравственными достоинствами, и был удостоен сенатом предложения царствования в Риме. Помпилий, ставил мир и справедливость превыше всего, и от империи — отказался… Сослался на то, что государство, которое живет войнами и раздорами, нуждается скорее в царе-полководце, нежели в наставнике, учащем ненавидеть насилие и войны… Кстати, так совпало, что народ Рима, ввергнутый в несчастья междоусобных раздоров, пресыщенный победами и триумфами, сам был утомлен бесконечными кровопролитиями и искал пути к миру и спокойной жизни под руководством кроткого и разумного царя. Возможно, сами Боги направили людей к Помпилию для того, чтобы он обратил силы римлян не на истребление и завоевание себе подобных, а на создание процветающего государства… Нума Помпилий был избран вторым царем, после смерти легендарного основателя Рима Ромула… Было это… кажется, в VIII веке до Рождества Христова…

— И что, как его… Помпилий… был хорошим царем?

— Да, вполне… Знаешь, что он сделал после принятия им власти? — Егор вопросительно заглянул сержанту в глаза.

— Что?

— Первым делом распустил отряд трехсот телохранителей, состоявший при Ромуле…

— Как же он без телохранителей-то? — спросил Котов.

— А что, телохранители? Помпилий не хотел войны, и телохранители ему были не нужны… Да, тремя сотнями распущенных дармоедов в государстве, вряд ли, что изменишь… А может надо распустить к чертям Вооруженные Силы?.. Нет — армии, нет — войн, а! — спросил Егор.

— Можно! — зарделся радостью Котов.

— У-ух!.. — шутя, замахнулся Егор на сержанта. — Тебе лишь бы не служить!

Сержант от неожиданности свалился со стула.

— Тихо ты!..

— Товарищ старший лейтенант, я же пошутил!

— Ладно, я тоже… иди в печь подбрось, и возвращайся…

Котов вернулся быстро.

— А ты знаешь, какие были у римлян боги? — спросил Егор.

— Не-а…

— Вот, молодежь, а?! Боги Юпитера и Марса! А еще, к двум уже у римлян жрецам богов Юпитера и Марса Помпилий присоединил — Квирина. Кстати, в отличие от всех остальных римских царей, которые активно воевали, и до и после Нумы, за долгое время его правления ни разу не возникло, ни мятежей, ни восстаний, ни вооружённых конфликтов. При Нуме ни разу не открывались врата храма Аргилетум… «Ворота войны»… храм бога Януса, которые обычно открывались при начале войн, и которые были закрыты в течение сорока трех лет. Вот так… — выдохнул Егор, встрепенувшись, как если бы его кто уколол иголкой. — Россия последние три десятилетия живет в вялотекущей войне, каждое столетие имея одну крупномасштабную… а Помпилий, сразу же принёс мир и благоденствие на истерзанную римскую землю… Вот мужик, скажи!

— Да-а… — согласился Котов.

— А еще у римлян был бог Янус… — Егор растекся по ладони правой руки, которой подпирал голову. — Януса, знаешь? — хитро улыбнулся Егор.

— Януса, — повторил Котов, — первый раз слышу!

— Янус — это один из древнейших римских богов-индигетов, — бог порога, бог входа и выхода, дверей, покровитель всякого начала и первой ступени… Под влиянием греков Янус изображался двуликим — образ, естественно вытекающий из представления двери, как двустороннего предмета, — одно его лицо обращено в прошлое, другое — в будущее…

— А-а… я видел такие куклы… у головы два лица, с одной стороны — веселое, с другой — грустное!

— Правильно. — Кивнул Бис. — По поверью, Янус охраняет дом, отпугивает чужаков и демонов и приглашает приятных гостей. Январь посвящался Янусу, богу небесного свода, покровителю путешественников и моряков. Он сопутствовал и счастью и бедам. При обращении к богам имя Януса призывалось первым… Янус изображался с посох в руке, который обозначал, что он первый ввёл правильные дороги и рассчитал расстояние. Ключ, в другой руке был знаком того, что он ввёл устройство дверей и запоров, которым также отпирал небесные врата… Будучи богом времени, ведущим счёт дням, месяцам и годам, на его правой руке, на пальцах было начертано… вроде татуировки, число 300, латинскими цифрами, а на левой — 65, что означало число дней в году… Еще у римлян был Храм Аргилетум… Посторенный как раз в честь бога Януса. Он находился на римском Форуме и представлял собой две большие крытые бонзой арки, соединенные поперечными стенами и опиравшимися на колонны, и имел два входа, с двумя воротами, находившимися друг против друга. Арка двуликого Януса была сооружена, по преданию Нумою Помпилием и должна была служить, согласно завещанию царя, показательницей мира и войны. Внутри стояла статуя двуликого бога — лицо в прошлое и лицо в будущее… Когда принималось решение объявить войну какому-либо государству, царь или консул, отпирали ключом двойные двери храма и перед ликами Януса под арками проходили вооруженные воины, отправлявшиеся в поход, а также юноши, впервые взявшиеся за оружие. В продолжение всей войны ворота храма стояли открытыми. Когда же заключался мир, вооруженные войска вновь проходили перед статуей бога, возвращаясь из победоносного похода, и тяжелые двойные дубовые двери храма, украшенные золотом и слоновой костью, вновь запирались на ключ. Кстати, Нума Помпилий реформировал календарь, впоследствии получивший название — Юлианский… До него римляне делили год на десять месяцев, начиная счёт с марта, и заканчивая декабрём. Помпилий ввел еще два новых месяца — январь и февраль, названые в честь богов Януса и Феба… Введённый Нумой Помпилием год состоял из двенадцати месяцев, и начинался с января…

* * *

— А-а! Федор — мусорщик! Любитель ковырять дерьмо!

— Нет, не мусорщик. Помойщик! Ха!

— Помойщик — это когда баки с мусором стоят. А у него там кучами все, навалено! — гомонила группа солдат, живо обсуждая сапера Федорова, по чьей стороне прямо на обочине улицы Хмельницкого, была навалена внушительных размеров свалка бытовых отходов. Федорову приходилось проверять эту свалку саперным щупом, переворачивая части отходов, заглядывать в коробки, рассматривая хлам.

— Ты, там, так внимательно что — использованную туалетную бумагу осматриваешь, или как?! А то смотри, подотрутся пластичным взрывчатым веществом, оно и рванет! Мы тебя, хрена с два, потом отмоем! — облако задорного смеха закатилось за бетонный блокпост, откуда широко шагая, вывернули Егор и Стеклов.

— Ты сам смотри не испугайся, а то не мыть, а обмывать придется! — крикнул Егор в солдатскую толпу, для всех; добавив: «Чехи» не подтираются, а водичкой моют. Понял!

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — пряча голову за спинами товарищей, звонко отозвался кто-то.

— По местам! — скомандовал Егор, глядя на часы, и проговорил в радиостанцию: Я — «Водопад», 10–45… «Липа», прием!

Радиостанция противно зашипела, и монотонно ответила:

— Принял тебя…

Развернувшись у заставы? 2, разведчики вернулись на перекресток улиц Хмельницкого и Маяковского, в «девятке». Повернули на рынок.

Местный рынок, в прочем, рынком его трудно было назвать, располагался сразу за перекрёстком справа. Не рынок… Скорее, привычный для здешних мест придорожный базарчик. Но слово «рынок» почему-то очень прочно закрепилось за этим местом; и в умах, и на языке оставался таковым.

По обеим сторонам дороги: деревянные лотки с продуктами, спиртным, вещами первой необходимости и военной формой; чуть ближе к проезжей части — десятилитровые бутыли с нефтепродуктами — жирная, маслянистая жидкость, от жёлтого до тёмно-грязного цвета, с Гузтым осадком на дне.

Женщины у прилавков; мужчины — парами, поодаль, — стоят, многие глубоко сидят на корточках, будто оправляются в деревенском нужнике — бездельничают… Странная отличительная особенность?!

Стремительно проезжая рынок, Егор прильнул к люку, наклоняясь к водителю:

— Дальше, пятьдесят! — означало расстояние в метрах. — Напротив мойки — стоп колеса!

— Так точно, стоп!.. — поняв сказанное, ответил водитель.

Бронемашина проехала еще пятьдесят метров, дальше обычной точки высадки, чтобы не останавливаться в одной и той же точке (Егор повсеместно использовал такой тактический прием, во избежание подрыва бронемашины с личным составом в момент десантирования, останавливаясь в одном месте). Но…

Взрыв, который застиг колонну разведчиков, зафиксировал стрелку спидометра машины на скорости шестьдесят километров в час. Машина со скрипом ушла вправо…

Из-за архитектурных особенностей данной улицы и местного рынка, интервал между «коробочками» составлял около двадцати метров, в нарушение положенных — пятидесяти. Личный состав групп находился «под броней». Это решение Егора, было связанное с тем, что в последнее время участились случаи подрыва личного состава находящегося поверх бронемашины. Поэтому упрятав солдат в десант, Егор надеялся, что противник, вряд ли будет взрывать бронетранспортер, на котором сверху находится всего один человек, пусть даже и командир группы. К тому же, вероятность поражения личного состава внутри машины, в особенности в момент движения, была значительно ниже и зависила от мощности самодельного взрывного устройства.

…Рыжевато-красная вспышка огня, подтолкнув бронетранспортер Егора, окатила его звонкой добротной дробью взрывной волны. Егор, ни секунды не раздумывая, скомандовал:

— К обочине! Стоп! — для водителя. — К машине, к бою! — для личного состава.

Машина резко затормозила, отчего Егора, уцепившегося руками за крышку люка, выбросило вперед, на нос бронемашины. В эту самую минуту, Егор увидел, второй бронетранспортер. Он выскочил из раскатистых клубов серого дыма и пыли, под падающий с неба земляной град, и с креном вправо, на огромной скорости врезался в головной…

Егора кинуло вперед, как тряпичную куклу и ударило о башенный крупнокалиберный пулемет…

Темнота наступила мгновенно.

…В момент фугасного взрыва водитель второго экипажа, испугавшись, вдавил педаль газа в пол, в надежде проскочить задымленный взрывом участок в слепую, на большой скорости.

…С трудом открывая слипающиеся глаза, Егор увидел серо-голубое небо, преломляющееся и переливающееся радужными разводами желто-оранжевых цветов. С секунду, в голове кружилась тошнота, но она тут же исчезла. Видел только левый глаз; вязаная шапочка сбилась набок, отчего правый смотрел в темноту. Небо было облачным и необыкновенно ярким, в глазу резало. Егор лежал неподвижно; шевелиться было лень. Он с трудом поднял перед собой растопыренную ладонь, с удивлением рассматривая ее, слово обнаружил и видел ее впервые. Шевеление рукой отражалось в позвоночнике. Крупные дряблые облака, то стояли неподвижно, то вдруг начинали странно быстро плыть, снова вызывая тошноту. Егор с силой зажмурился, прогоняя головокружение. Белолобые светлячки весело поплыли в темноте закрытых глаз. Егор не шевелился.

Длинная автоматическая очередь, раздавшаяся где-то совсем рядом, уронила Егора с облаков на землю. Крутить головой было хрустко.

«Бог мой!.. — напрягся Егор, — я не могу подняться! — мелькнуло в его голове, пока он продолжал барахтаться на локтях. Только тогда, когда Егор стал шевелиться, он почувствовал, что голова его в воде! Что это! Егор лежал головой в стоячей луже — холодной и противной. Захотелось спешно подняться. Перевалившись набок, Егор мучительно повалился на колени. Тело было тяжелым и непослушным; Егор с трудом поднялся, шарахнулся в сторону, жадно шаря мутноватыми глазами по плавающей под ногами земле. Перед глазами плавали искаженные силуэты солдат, местных мужиков, женщин с детьми, свистящие тормозами машины, и земля… земля… земля. — Где… эта… моя… радиостанция! — первое, о чем подумал Егор, после того как поднялся, глядя в пустые руки. Он очень отчетливо слышал свой голос, как если бы его спросил другой стоящий рядом человек:

«Где радиостанция?»

Пьяно бредя, Егор продолжал искать рацию, как ищут по квартире потерянный пульт телевизора, желая выключить его. Ну, где же она есть, думал он снова, недоумевая, и глядя в пустую левую руку, в которой как ему случайно вспомнилось, он держал ее недавно. Где она есть?

Поиски давались с трудом, подойдя вплотную к стреляющему солдату, Егор удивленно посмотрел на него, переведя взгляд туда, куда тот предположительно стрелял. Отошел прочь. Два бронетранспортера стояли вплотную: первый — дымил белым едким паром; второй…

Вот тут-то Егор заметил испугано глядящие на него глаза, он зло заулыбался, харкая и сплевывая вперед, пошел к БТРу. Добравшись до носовой кормы «бэтээра» Егору попытался ухватиться за нее, но покачнулся, резко и рывкообразно, будто кто толкнул его, и упал.

Никто не видел Егора. Все были заняты стрельбой. Одиноко лежащий перед бронемашиной человек интересовал только водителя, но тот боялся его, и еще больше боялся вылезти наружу:

— Товарищ… товарищ старший лейтенант! — неуверенно прокричал водитель, не вылезая, но, все же, желая увидеть вдруг исчезнувшего офицера.

Бис поднялся, не догадавшись, что только что потерял сознание, но, так и не утратив желания добраться до водителя. Обойдя «броню» сбоку, сунул в «стремя», непослушную ногу, забрался наверх:

— Я… убью тебя… суку! — прохрипел Егор.

— Товарищ старший лейтенант… не надо! — моляще произнес солдат, глядя на Егора окровавленным лицом. Перебитая переносица кровоточила. Было видно глубокую рану, словно от удара горской сабли. Нижняя часть лица — рот, губы, подбородок, были залиты кровью, истекаемой из раны. В момент столкновения солдат разбил лицо о кромку люка, потому что, как и многие водители управлял бронемашиной, наблюдают за движением поверх люка и смотрового бронеокна.

Егор сделал попытку добраться до солдатской физиономии; водитель спрятался внутри БТРа, глубже располагаемого водительского сидения. Егор перекинулся через край посадочного окна и… потерял сознание.

К счастью, все кончилось благополучно. Пострадавший бронетранспортер, имевший, помимо видимых внешних повреждений, сорванный с трех из четырех фиксирующих креплений двигатель, был эвакуирован на базу, на жесткой сцепке. Пришедшего в сознание Егора доставили в штаб бригады, к начальнику штаба. С трудом балансирующего на «пьяных» ногах Егора, допрашивал с пристрастием начальник штаба.

— Что и как произошло, Бис? — спросил Крышевский, усевшись за столом, напротив Егор.

— Подрыв фугаса, товарищ подполковник, — Егору было плохо, но присесть за стол ему никто не предложил. Перед глазами все расплывалось, в тяжолой голове звучало одно единственное требование: «Дайте, присесть, суки!»

— А по какой причине… — слова Крышевского растворились, голос смолк, — второго БТРа? — прорвались в сознание грубые слова начальника штаба.

«Дайте, присесть, суки!» — Егор напрягся, выпучил и без того широко раскрытые глаза, рукой держась за полированную поверхность стола.

— Что молчишь? — услышал Егор в очередной раз Крышевского: «Дай, сесть»… — ответил Егор.

Он плюхнулся за парту, глаза закрылись.

…В белом раю пахло спиртом.

Егор, в который раз очнувшись, с удивлением обнаружил подле себя нежно пьяного Шумейкина и медсестру Наталью… Егор не мог сразу вспомнить ее отчества. Было тихо и спокойно. Расслабленно прикрыв глаза, Егор, успокоился: пахло больницей.

Ближе к ужину в палатку пришел начальник штаба, подполковник Крышевский. Как Егор сразу же догадался, не просто так. Егор не поднялся, лежал в кровати. Склонившийся над ним и коснувшийся края постели Крышевский хотел было присесть, но смутился, выпрямился и остался стоять в ногах раненого.

— Как самочувствие? — справился он.

— Нормально, товарищ… полковник, — пробовал бодриться Егор, — жить буду… Врачи обещали…

— В госпиталь поедешь?

— Нет… — с разгоревшимся лицом нетвердо сказал Егор, — отлежусь здесь… Здесь, и стены лечат… — Егор махнул в сторону стенки за головой, что подпертый деревянным каркасом с фанерой, сбитый самим же Егором, был подобием вешалки.

Помимо одежды, на центральном брусе были прибиты три уличных указателя с названиями улиц и стреляными пробоинами: улица Имама Мансурова, улица Богдана Хмельницкого, улица Маяковского. Под растяжками копроновых нитей на табличках, были вставлены три фотографии — жены и сына; и еще две, где крохотный сын был один.

Егор заметил, что начальник штаба с интересом рассматривает их, и сделался гордым. Доброе и вместе с тем глуповато-насмешливое выражение светилось на опухшем лице Егора.

— Когда встанешь на ноги? — сурово спросил Крышевский, вдруг перебив полные светлости мысли, и не дав Егору опомниться, отрезал. — Мы не можем отправить старшим группы — сержанта… И заменить тебя некем… Вас — двое: ты и Кубриков, но у него свой маршрут… Потерпишь?

— Да… наверное… — неуверенно произнес Егор.

После этих слов, Крышевский снова заговорил. И Егор понял, что речь зашла о сложной оперативной обстановке. Егор, моргая, смотрел на начальника штаба, иногда забывая слушать:

«Как будто я сегодня утром вернулся не из города? А-а!.. — думал Егор, уже догадываясь наперед. — Сейчас… будет уговаривать возглавить разведку завтра. Будет говорить, что доверить столь опасное дело другому, не специалисту, черева-то еще большими человеческими потерями…»

Крышевский говорил много; все его слова превращались в желтые листья и падали на воду, и захваченные течением реки, медленно уплывали вдаль, скрываясь за ее изгибом и пропадая в одном глухом водовороте, а там, бурля и клокоча и сливаясь во что-то, гулко растворялись в горизонте. В этот момент, Егор думал своё. Слова Крышевского, были слышны ему, но казалось, где-то вдалеке, изредка ложась на его мысли. В каких-то местах они совпадали, будучи одинакового содержания и снова расходились. Иногда, Егору казалось, что Крышевский говорил о нем и в то же время не о нем, одновременно: другому… не специалисту… «потере»…

Егор, цеплясь за эти одиночные, четко выделенные в монологе подполковника слова, мысленно выдавал на них опровержения:

«Потеря… — я?! Я тоже ведь не специалист… Я даже не сапёр… я… Я — самоучка! Всюду слышу: один сапёр на один фугас… — и это взаимозачетом, — отличный показатель… Но, нет! Я не хочу, так!»

Но тут же Егор слышал:

— …опытный! Ты знаешь, как разминировать… У тебя уже не одно успешное разминирование! Ты нужен здесь…

Слова Крышевского не казались неприкрытой лестью. Они казались правдой. Ну, кто, когда-нибудь видел человека, способного отказаться от действия, мотивированного высокими словами и похвалой, не подкрепив высокое звание поступком? Егор купился. Просил ведь начальник штаба. Егор почувствовал себя значимым; что, посути, означало для Егора — всемогущим!

Егор засыпал. Он снова и снова слышал повторяющиеся слова Крышевского, тот словно старый патифон, скрипнув, начинал говорить все заново; с действительной ясностью Егор слышал разрывы фугасов и крики, чувство ужаса и сжимающую все его внутренности автоматную трескотню; вздрагивал всем телом, под влиянием колыхающихся в сознании событий, возился; неожиданно слышал чужую противное речь, приоткрывая глаза, видел расплывающиеся солдатские тени и образы… лица многочисленных камикадзе «божественного микадо», снующих в свете неярких ламп по палатке; страшась их, зажмурился, натянув одеяло на глаза; слышал их голоса, звуки, но не мог разобрать произносимого, и снова валился в черную пустоту…

* * *

Утро ворвалось в сознание Егора — командой дежурного по роте, выстрелив болью во всем теле. Болела шея. Голова едва держалась на плечах и валилась на бок. Тело ныло и создавало ощущение неподъемности. Болезненные ощущения были образно соизмеримы с последствиями падения с восьмого этажа, но удару оземь предшествовали множественные удары тела о бельевые конструкции для сушки белья, и только затем, финальное: «Бац!»

Егору зафиксировали голову, наложив бандаж на шею.

Инженерная разведка началась.

— Господи, — прочитал Егор, глядя в небо, — это повторяется второй день! Как я им дорог, боже мой! Наверное, стоят в воротах, провожают… машут мне платочком, смахивая скупые мужицкие слезки… — с этими словами Егор оглянулся всем телом.

В воротах «базы» никого не было. Растянутая колонна разведки выносила в них свой «хвост», поворачивая на дорогу.

Утро смердело туманом. Колонна двигалась неторопливо и степенно. Егор шагал осторожно, как по минному полю, и совсем не потому, что боялся очередного подрыва, простой обычный шаг выдавал болезненное ощущение телу, при котором головной мозг словно ударялся о стенки черепа. Бронежилет тянул к земле.

Рядом с сочувствующим видом шел Стеклов Володя, закинув автомат на плечо, как «сказочный» топор, и был похож на дровосека из сказки «Волшебник Изумрудного города». Железный. Негнущийся. С глубоко натянутой на глаза вязаной шапочкой.

«Краповик» Ваня Бондаренко, подошел хулиганистой петушиной походкой шпаны со Сретенки, сплюнул на ладони, растер, и со словами:

— Ну, чё, пацанчики! — достал бутылку с разведенным спиртом. — По псят?!

— Куда ее? Пять часов утра… — Егор сначала окразывался, а потом сдался, решив себя не беречь, — Ладно. Имею право…

— А чё закусить ничего не взял?! — возмутился дровосек.

— Закуска градус крадет! — огрызнулся Иван. — Вчера надо было поесть хорошо!

Часам к восьми пошел дождь, двигаясь в боевом порядке по улице Маяковского, разведчики приблизились к заводу «Красный молот». К тому времени болезненно-воспаленный мозг, притушенный с раннего утра «соточкой» спирта, еще на выходе с пункта временной дислокации, стал ватным.

Егор выпил без удовольствия, даже с отвращением, но с надеждой на хоть какое-нибудь изменение, и убежденный, что хуже, чем есть, уже быть просто не может.

Хуже и, правда, не стало, алкогольный дурман, нейтрализовав головную боль, «нормализовал» давление. Егор, с видом, что нисколько не обеспокоен вчерашним подрывом, прошел мимо места вчерашнего боя спокойно, никак и ни на что, не обращая внимания. Ему было все равно, он болел.

— Да, не мучай себя! — глядя на Егора, сочувствовал Стеклов. — Залезь в бронетранспортер, и поспи! Мы без тебя, что не справимся, что ли?

— Нет, нет! — с болью отвечал Егор, не спуская взгляда со Стеклова, как будто отыскивал на его лице искренность и сострадание. — Я справлюсь…

Дорога сужалась. В действительности, это только казалось, так как с левой стороны на проезжую часть «давил» двух метровый забор из красного кирпича — длинный, порядка семидесяти метров. А с правой стороны был не большой парк, едва просматриваемый; из одичавших от человеческого невнимания деревьев и непреодолимых кустов. Кроны деревьев валились на дорогу. Всё было как обычно, и это место, передавленное с двух сторон препятствиями, походило на песочные часы. Машины, просачивались в месте соединения сообщающихся «сосудов», как песчинки, по одной, делали это в разных направлениях попеременно. Но иногда, какой-нибудь вежливый водитель, отворяя дверь кабины, высовывался и манящим жестом приглашал другого ехать первым, вежливо уступая ему дорогу, морщился от дождя и в тоже время, добродушно радуясь, внезапному порыву джентльменства…

Как оказалось, еще одной искусственной причиной сниженной автомобильной проходимости этого узкого участка был припаркованный со стороны парка старый блекло-зеленый, с голубоватым оттенком мотоцикл с коляской. Егор предположил, что голубизну мотоциклу придавал моросящий мелкой пылью январский дождь, освежающий его поблекший цвет.

Дожди в январе, здесь — дело обычное. Егор прятался от дождя, кутаясь в капюшон своего новенького непромокаемого костюма. Мелкая водяная пыль, замешенная с жидкой грязью, летела в лицо, поднимаемая с проезжей части попутными и встречными машинами, «камазами» в особенности. В капюшоне Егору было комфортно. Бондаренко же шел, сутулясь, и хотя по нему нельзя было сказать, что ему неловко и мокро, он шел неспокойно, чувствуя стекающую по лицу и подбородку воду, которая скатывалась ему за ворот. Впереди шли саперы в бронежилетах и касках, с насквозь промокшими рукавами бушлатов.

Очередной «камаз», окатил Егора раскислой грязью. Она густо плюхнулась на грудь, выпачкав костюм и висевший на груди автомат, и тут же поплыла книзу, подхваченная скатывающимися ручейками дождевой воды.

— Пробки на дорогах… здесь, как в столице… повсеместно, — бубнил Егор под нос, кутаясь от слякоти. — Да, еще… мы! — добавил он следом.

По мнению Егора, одной из «пробок», являлись — они, — инженерные разведчики. В целях собственной безопасности, и возможного предотвращения нападений на разведывательные дозоры, саперы блокировали дорожное движение тем, что двигались по центру проезжей части, не пропуская копившийся позади гражданский транспорт. А встречный, завидя военных, прижимался к обочине, карячась и опасливо наползая друг на друга. Саперы походили на пассажирский поезд — длинный и «нескорый».

Всё было как всегда. Шли тихо, каждый был своим занят делом, поравнявшись с парком, Егор круто свернул направо, на заросший в кустах, в десяти метрах, парковый тротуар.

В этот момент, неожиданно, с тыла, выскочила на обгон неопознаная БРДМка с солдатами, прилипшими к броне, как синюшные улитки, обогнув по обочине колонну саперов, она пьяно вырулила на асфальт. Обойдя боевой порядок саперов, разведдозорная машина уткнулась в очередь из машин, и поравнялась со злополучным мотоциклом. Раздался взрыв.

Серо-грязное пространство, лишенное каких-либо летних радужных красок наполнило гулкое красно-оранжевое зарево огня, раскатистое и торжественное. Егор пригнулся… В неожиданной трех секундной тишине отчетливо слышались звонко падающие металлические части чего-то, камни, короткие слова грубоватых просторечий, затворный лязг и женско-подобный визг стартующих с места машин.

Дальше Егор ничего уже не слышал, больной мозг работал автономно и только посылал команды, послушно исполняемые вдруг «излечившимся» напружиненным телом, резким и стремительным. Скорострельные автоматические трели слились в единый трескающийся звук, жарящегося попкорна, изредка затихающий и нарастающий вновь. Шаря глазами по черным окнам домов, видимых сквозь парковые заросли, на его окраине, Егор пытался увидеть «цели». Сменив несколько позиций, укрылся за толстым деревом, прислушиваясь к радиостанциям.

Радиоэфир был пуст.

Противника Егор не видел, а потому, стрелять не видел необходимости.

Обе радиостанции молчали.

Пострадавшие «соседи» с разведывательной дозорной машины, несколько саперов и разведчиков прикрытия вели бой.

Прижухший Егор, находящийся от него в паре шагов Стеклов и Ваня Бондаренко попеременно высовывали мордочки, поверх кустов, словно полевые суслики, думая куда бежать. Примерно выявив стреляющих и направление изливаемого ими огня, все трое рванули обратно на дорогу — оказать пострадавшим помощь. Спешили туда, где убивали людей.

Бондаренко, спутав направление общего броска, почему-то сначала рванул в сторону противоположную, неуклюже развернувшись на месте, покорно прибился к своих. Чувствовалась передозировка «горячительным» напитком. Напился, подумал Егор.

Ванька, был спецназовцем, заслуженным обладателем крапового берета, и служил в разведывательной роты. Бондаренко частенько обеспечивал Егору прикрытие силами своей разведгруппы. Действовали они автономно, но лично Иван, никогда не брезговал прогуляться и с саперами. Парень он был хороший, родом, вроде бы с Камчатки, добродушный, как все северяне. Небольшого роста, кареглазый, с приятным, улыбчивым лицом добродушного сказочного гнома. Свой краповый берет, он носил на затылке, а зимнюю шапочку как можно глубже натягивал на глаза. Прятался. Был не многословен, и потому казался не глупым. Постоянно экспериментировал над артериальным давлением, то понижая его, то повышая; и кофе, пожалуй, был самый легкий к тому путь.

…Егор, позабыл от страха, беспокоившие его прежде боли, не помня себя, бежал к дороге так быстро как бегут люди, чтобы укрыться от смерти в своем единственном убежище. Но перед самой дорогой остановился и присел на корточки. В то время как Егор пытался оценить сменившуюся перед ним обстановку, заметил на дороге подорвавшихся людей…

Это были омоновцы. Воюющие, и те, что помогали (как показалось Егору) раненым, барахтались на асфальте, передвигаясь почему-то гуськом, стреляли по случайному настроению, прижимали автоматы к груди как нечто дорогое и любимое, метались стволами оружия в разные стороны. Было видно, что они растеряны. Мелко семеня полусогнутыми ногами, некоторые неуклюже падали на бок, как подкошенные или подстреленные, и не стараясь изменить положение скрюченного тела, стремились отползти в сторону. Другие, неподвижно лежащие, будто что-то выжидали; Егор заметил одного омоновца сразу: он лежал на животе, игриво подогнув ногу за ногу и заложив обе руки под голову, будто прятал лицо от других и от взрывов и выстрелов, как страус, что прячет голову в момент опасности. Заметил еще одного, — пузатого, лежащего с красным лицом чуть дальше первого, с подвернутой под спину левой рукой, будто чесавшегося под лопаткой с развалившимися по сторонам ногами. И только красное, окровавленное лицо выдавало его истинное состояние — он был убит. Егор перевел взгляд себе под ноги, на что-то невесомое и знакомое, что привлекло его внимание, это был оторванный рукав камуфлированной омоновской куртки… из которого торчала тянущаяся наружу рука. Несколько секунд Егор смотрел на руку, а подняв взгляд, встретился глазами с одним из милиционеров. Его лицо было в недоумении от того, что произошло и что нужно делать. В его голове творилось что-то непонятное, он толи подмигивал Егору обеими глазами, толи попросту контуженный взрывом запутался в происходящем, растеряно улыбался.

Егор увидел его и протянул ему руку. Егор совершенно не думал сейчас о взорвавшемся мотоцикле, о том, что в них стреляют, нужно было делать хоть что-то… Мысль в голове была одна: спасти хотя бы одного человека. Омоновец небрежно схватился за пальцы Егора, сжав их в смертельной хватке, как в тисках, и повалился на бок. Егор потянул его в сторону и сейчас же, заметил других… Это были люди, чьи глаза горели безумием и страхом, находясь в своем маленьком, ограниченном «аппендиксом» взрыва мирке, боролись и сопротивлялись, кто с врагом, а кто — со смертью. Кто, тихо и беззвучно умирал…

«Кому предназначался фугас?» — этот вопрос отчаянно задавался в голове Егора, и там же находил ответ; и как оказалось не единственный. Варианты «мельтешащих» ответов, мелькали, перелистываясь, как денежные купюры при пересчете счетной машинкой. Егор вспомнил, как поднимал за плечи омоновца, что лежал, уткнувшись в ладони. Тот, протянул свои полные вишневой крови ладони к ногам Егора. Егор тащил его за плечи, ничего не видя вокруг, и только его волочащиеся по земле ладони, протягивали, предлагая то, без чего не билось его сердце, как протягивают горстью собранную с дерева вишню.

Такой фугас, в своем роде был первый. До этого, не было взрывающихся мотоциклов, машин или другой техники, и потому вопрос назначения именно этого взрыва ввергал Егора в состояние безнадежности. У Егора не было уверенности, что он смог бы предугадать его нахождение, и сможет ли обнаружить его в следующий раз, когда не окажется спешащих омоновцев. И уж тем более сомневался Егор в способности своевременно обезвредить подобную ловушку. Ведь в городе столько машин?!

Проведя разведку маршрута, Егор, Стеклов и Бондаренко, по старинной и уже устоявшейся традиции, пили на «Груше» пиво.

— Слушай, Егор, во жопа-то началась, а?!

Егор промолчал, отпил из бутылки пива, закусил отщипнутым кусок рыбы.

— Чё молчишь? Язык проглотил? — снова спросил Стеклов.

— Чего ты хочешь? — посмотрел Егор на Володьку.

— Жопа?! — многозначительно произнес Стеклов.

— Ну, и… жопа, и что? — непонимая спросил Егор.

— Ты что не понимаешь, скоро я перестану с тобой ходить. Вон, боец ходит с собакой, и пусть ходит, а я нет… не хочу…

— Трус! — коротко сказал Егор, и отпил пива, поставив бутылку на землю.

— Сам ты трус! — обиделся Стеклов.

— Можешь вообще не ходить… и собаку свою забери, она все равно — «мертвая», кроме как обоссывать деревья и камни, нихрена ничего не может. Так что забирай, и выгуливай в другом месте! Понял!

— Ну, хорош, ребята! — встрял Бондаренко. — Что вы ругаетесь?

— Да пошел он!

— Да пошел ты сам! — сказал Стеклов.

Дальше сидели молча. Допив пиво, Егор свиснул. И жестом приказал: «По местам!»

Стеклов сунул в рот сигарету, и предложил Егору. Егор внимательно посмотрел на Вовку. Ванька молчал. Бери, жестом предложил сигарету Стеклов. Егор сомневался.

— Да бери! — сказал Стеклов, сквозь сигарету, — Нинакого я тебя не променяю, ускоглазая морда!

— Собака ты, Вова! — сказал Егор, прикуривая сигарету. — Вечно подосрешь, когда на душе и так хреновей некуда!

Все трое рассмеялись.

Собираясь обратно, Бис и Бондаренко спрятали солдат в бронемашины от не прекращающейся мороси и других возможных случайностей, а сами преисполненные бесстрашия забрались сверху, на свои командирские места: Егор — справа, Володя — со стороны водителя, а Ванька — на втором БТРе разведки. Машины плавно тронулись.

Егор сидел на качающейся от движения бронемашине, поставив автомат перед собой, вертикально на приклад, рука на затворе. Прятался за него, как за стенкой, с крохотной колеблющейся верой, что он, автомат, спасет голову от осколков вдруг разорвавшейся мины.

Подъезжая к месту недавнего подрыва и боя ОМОНовцев, разведчики спешились и обратно пошли пешком, — степенно и осторожно, в боевом порядке, слева и справа. Егор, захваченный тяжелыми, душными мыслями и переживаниями, и желанием выразить протест, бесстрашно шагал перед головным БТРом, по центру дороги. В пяти метрах позади — Стеклов и Бондаренко. Егор шел по асфальту, посреди которого, к липкой грязной жиже, от брошенной взрывом с обочины земли, подмешалась кровь. Она свернулась и сгустками плавала в дождевой воде, прилипая к подошве его ботинок…

* * *

Утром, 6 января, Егор выглядел гораздо лучше, чем прежде. Свернув с маршрута, заехал на телефонный пункт, что находился на территории Ленинской комендатуры, дозвонился до жены, от чего настроение его было предельно хорошим. Егор ликовал. В Заводском районе, куда двигалась разведка, с раннего утра, слышались выстрелы. По рации начальник штаба Крышевский предупредил, что в том районе была обстрелена машина с комендатурскими, погибли люди, были раненные… Но изменить восторженного настроения Егора ничто не могло, казалось, не мог даже всемогущий Бог.

— Чё такой радостный? Случилось чего?

— Ага…

— И чего?

— Да так…

— Что — «так»?

— Да ты не поймешь? — Егору хотелось побыть со своей радостью наедине.

— Да, как не пойму, что я — тупой какой? — разозлился Стеклов.

— Да, нет… нормальный ты! Просто, не поймешь… — святясь счастливой улыбкой, сказал Егор. — Это личное!

— А-а… — кивнул Вовка. — Ладно…

Егор шел, улыбаясь.

Стеклов с любопытством смотрел на Биса.

— И что, настолько личное, что ты сказать не можешь? Говори!

— Не скажу.

— Говори!.. Иначе, хуже будет! — пригрозил Стеклов.

— Нет. Не скажу.

— С женой говорил?

— С женой.

— Ну, и…?

— Отвали!

— Ну, что жена сказала: служи дурачок — получишь значек?!

— Нет.

— Нет? Может… вторым забеременела, пока ты здесь?

— Отстань!

— Может, — пытался фантазировать Стеклов, — может… другой появился: добрый, богатый, любовник отличный, дарит ей шубы, квартиру, машину, знает английский… характер уживчивый, а? Не то, что ты: истинный патриот, преданный Родине. Характер — нордический, вредный. С друзьями — необщителен; беспощаден к врагам рейха… — Егор сразу понял, что Стеклов декламирует на манер Штирлица, из «Семнадцати мгновений весны». — Отличный семьянин, но дома не бывает; связей, порочивших его, не имеет… На службе зарекомендовал себя незаменимым мастером своего дела… о чем рейхсфюрер бригады Крышевский подтверждает!

Сработал тоновый сигнал радиостанции:

— Ммм… «Водопад», «Вулкану», прием, — послышался грубый голос Крышевского.

Стеклов обомлел. Егор, давясь смехом, ответил:

— На приеме, «Водопад» для «Вулкана»…

— Ммм… 10–07?

— 10–09, - ответил Егор.

— 10-… Ммм… — Ты где?

— Подхожу к «Вишне»…

— Принял-л…

— Фу! Я уж было подумал, услышал! — сказал Стеклов.

— Дурак ты, Володя! Вообще, я с сыном первый раз говорил… Он раньше не подходил, а сегодня… Я же вообще все прозевал: как пошел, как первое слово сказал… растет без меня…

— Чё сын-то сказал? — сочувственно спросил Стеклов.

— Что соскучился и очень ждет!

— А сколько твоему?

— Два с половиной…

— Понятно, мой постарше… Еще полтора года и твой тебя подальше пошлет…

— Говори-говори… Твой уже небось послал?

— Ага, послал… Привези, говорит, мне машинку с пультом управления. А я ему говорю: да где ж, сынок, тут ее взять? А он: Сереже из садика, папа из командировки привез… такую машину! А ты не можешь!? А у Сережи отец в командировки, в Москву мотается. А он мне: ну тогда совсем не приезжай!.. Понял?

— Ну, пульт я тебе подберу… от какого-нибудь фугаса, у меня уже два есть, — с серьезным выражением лица сказал Егор, — ну а машинку сам найдешь!

— Дурак ты, Бис!

— Шучу я, — Егор обнял Стеклова за плечо, — вот вернемся, и все-все наладиться. Он сейчас еще маленький, не понимает, чем ты занимаешься. А когда подрастет — поймет… Всякое бывает, с возрастом пройдет. Все наладиться… должно наладиться…

Пешком дошли до «Вишни» (позывной комендатуры Заводского района). Егор остановил саперов и дождался БТРа. Залезши на бронетранспортер, Егор жестом подал сигнал — «сбор у машин». Погрузились. И две «коробочки», что на языке военных, есть — бронетранспортер, с ревом рванули вперед.

БТРы разведчиков остановились через два киллометра, рядом с водозабором, на небольшой торговой точке. Здесь был водозабор, где военные производили забор питьевой воды, тут же находилась застава прапорщика Щукина. Место имело кодовое название — «Груша», и являлось окончанием маршрута.

Местные жители не случайно расположили здесь свои лотки. Торговая точка, располагалась с правой стороны проезжей части, прямо на пешеходном тротуаре. Стеклова восхищало это место и та ведущая сюда часть улицы вдоль строений, предназначаемая для пешеходов, отделяемая от средней проезжей части асфальтом. Тротуар, что начинался с памятником пажарникам, погибшим в годы Великой Отечественной войны (в виде гнущего какую-то железяку мужика) был цел и невредим. Что по-протяженности, составляло почти полтора километра. Стеклов поражался всякий раз, потому что всегда ходил именно по нему и потому, что вся улица, фасады домов, были изъедены войной и изрядно покрыты оспинами пулевых уколов, и разрывами минометных мин; а тротуар был нетронут. В тоже время, по левой стороне от дороги, совершенно по всей ее протяженности располагался давно брошенный нефункционирующий, нефтеперерабатывающий завод. Искореженные хитросплетения труб, говорили о том, что в свое время, федеральные войска со своим генштабом, самолетами, пехотою и танками на своих рабочих картах назначили его важной, стратегической целью подлежащей уничтожению и, судя по виду, было с успехом исполненно.

Егор сидел под козырьком пустого лотка. Сидел внимательно и неподвижно, с бутылкой пива. Время позволяло это так называемое — просиживание, в связи с тем, что саперы намеренно проехали часть маршрута, вместо положенного пешего осмотра дороги и прилегающих обочин. Такой «осмотр» маршрута, Егор называл — «проверка на живца». Егор впал в задумчивость. А что мы теряем, думал он, если фугас уже установлен, наблюдатели на местах, цель подрыва — саперы, то, какая к черту разница, подойдут саперы к нему пешими или проедут через него на бронетранспортере? Правильно. Почти никакой. Правда, индивидуальная судьба каждого, при таком сценарии, в одночасье становится судьбой коллективной. Но во власти мнимой неуязвимости и проявляющегося бесстрашия, таким было желание многих. Ежедневные многокилометровые походы по улицам серого пыльного Грозного, с валяющимися под ногами на каждом углу смертоносными «сюрпризами», в виде мин и фугасов; гнусными засадами; приевшимися, но все такими же подлыми взглядами местных бородачей, поджидающих, подсматривающихе и разгадывающих боевые порядки саперов, все это изрядно действовало всем на нервы, и всех утомило. Разведчики, все чаще и чаще делали эти проезды маршрута, чтобы была возможность немного дольше времени провести на рынке: испробовать пива с вяленой рыбой, сдать солярки, купить продуктов.

Высыпавшиеся из брони солдатики, отработанно занимали круговую оборону выдерживая визуальную связь, а назначенная ими же пара солдат, закупала лимонад с овсяным печеньем, орехи, майонез и кетчуп. Ребята с других подразделений бригады, сидящие безвылазно на базе, частенько делали заказы спиртного, мясца, зелени, так что саперы, часто выполняли гуманитарные просьбы: свобода передвижения, была завидной долей, нежели неволя, и использовалась, как взаимовыгодная товарно-денежная операция. Так было и в это раз.

По-прошествии получаса проведенных на рынке, дабы не смущать местных боевиков — «мирных» в дневное время, саперы засобирались. Егор вышел с докладом по радиостанции на оперативного дежурного базы.

— «Крепость», я — «Водопад», прием.

— Кхш-ш… — прошипела рация, — на приеме.

— 10–48, «Груша», работаю на «Крепость», как принял?

— Принял.

— Ммм… «Водопад», прием, «Вулкану», — появился в эфире Крышевский.

— На приеме…

— Дождись… дождись «ленточку» с «Хрустального», она идет через «Грушу», и вместе, вместе… как принял?

— Принял, ждать «ленточку».

— Конец связи… — сказал Крышевский.

Стеклов сидел уже на БТРе.

— Слазь…

— Чё, случилось? — спросил Стеклов.

— Колонна идет с Ханкалы, приказанно встретить.

— А как она идет, через Петропавловскую?

— Нет. Объездной дорогой через Заводской район…

— Странно, никогда ведь так не ездили? А кто там старший, знаешь? — спросил Стеклов.

— Знаю, Груздь.

— А-а… твой «друг»?!

— Ага, мой «друг», — согласился Егор. — Будем ждать. Малюков, ко мне!

— Я, — глухо отозвался сержант из-под брони. — Есть!

— Что случилось? — подошел Крутий, заподозрив неладное.

— Остаемся, Юрок, — сказал Егор, — ждем колонну с Ханкалы. Так что ты давай своих расставь как надо, чтобы нас не поджарили здесь, когда она подойдет.

— Ладно, — согласился Юра.

— Я, товарищ старший лейтенант…

— Малюков, давай всех — «к бою», расставляй, понял?

— Так точно, товарищ старший лейтенант. А мы, что, еще здесь… задержимся?

— Да, коллонну ждем…

— Товарищ старший лейтенант, а, разрешите, еще соляры немного сдать… на лимонад не хватает?

— Ты давай, расставь, а по соляре с водилой решай… но только так, чтобы вернуться хватило, понял!

— Так точно! — крикнул убегающий Малюков. — «Руль», «руль», ко мне! — закричал он водителю.

Егор со Стекловым и Крутием сели под навес.

— Ну, что, еще по пивку? — спросил Юрка.

— Не, нельзя, — сказал Егор, щас этот урод приедет… Сдаст потом комбригу!

— Да, лучше не надо. — Стеклов махнул рукой. — Взяли с собой, лучше вернемся и выпьем…

— Ладно, уговорили. — Согласился Крутий. — А кто — старший?

— Майор Груздь… — сказал Владимир.

Будучи человеком исключительной жадности, Груздь был мужиком гниловатый, как большинство «тыловиков». Тыловая крыса, в чистом виде, — говорили о нем в бригаде. Война, и грязь, и кровь, совсем не мешали ему быть всегда нарядно одетым, лощеным, гладковыбритым, душистым каким-нибудь ароматным лосьоном, и свежо выспавшимся. С неизменно спрятанными руками в карманах короткой камуфлированной куртки, Груздь как гусь расхаживал по бригаде, от склада, к столовой, от столовой до штаба.

Однажды услышав поговорку: «кому война, а кому мать родна», Егор безошибочно прилепил ее Груздю. Если бы в Чечне продавали рыжую глину, он бы и ее продавал, а потому ополовинить дополнительное питание, выдаваемое на такие боевые подразделения, как рота разведки, саперы, снайперская рота, майор Груздь считал делом не зазорным.

— Слушай, Егор, это же ты еще в Кизляре Груздю морду разбил?

— Да я, — неохотно признался Егор. — Но только не Груздю, а Пыряеву…

— А оружейнику? — Стеклов устроился поудобнее. — А из-за чего все вышло?

— Да, что вам тот случай все покоя не дает, то Генка вдруг вспомнил, то ты… Я из-за этого теперь из командиров взводов не вылезу никогда…

— А за что ты его? — неуспокаивался Стеклов.

— Да, сапера моего избивал… дежурного по роте.

— А за что избивал? — снова спросил Стеклов.

— Помнишь, в Новолаке, один из наших батальонов воевал, с приданными подразделениями боевого обеспечения: так вот, саперы потеряли оружие, несколько стволов… Драпали во время какого-то боя, ну и покидали все — так ноги уносили… Это еще что, за всю тогдашнюю компанию в Кадарской зоне — шестьдесят с лишним бронежилетов потеряли… на целую роту…

— Ну, помню…

— Так вот в Кизляре — пересменка, Пыряев прилетел, оружейники поменялись, вечером провожались, нах. рились как следует, а ночью он пришел разбираться… Я, кстати, тоже пьяный был. Спал.

— Ну и что-что дальше? — торопил Стеклов.

— Да ничего… Сквозь сон слышу брань, открываю глаза, а он сержанта лупит в палатке — бьет его, тот падает и заваливает полевую пирамиду с оружием… Я спросини-то не могу разобрать кто-что, вскочил, вроде, спрашиваю: что такое, что случилось? А Пыряев мне: пошел ты… не твое дело! Я думаю, солдат-то мой… Ну и дал ему по физиономии, тот в аут…

— Нормально. А что? Я бы тоже так поступил! — согласился Стеклов. — А с Груздем-то чего не так?

— А… — успел отмахнуться Егор.

Кто-то из солдат крикнул:

— Едут!

Колонна приближалась. Серой тенью сквозь бледную мглу, она словно выплывала по волнам, как пикульский тихоокеанский конвой «сторожевиков». Вскоре, стали различимы головные бронетранспортеры и крадущиеся безоруженные «камазы», в одном из которых, маячилось пугливое и пухлое с воспаленно-опухшими от ханкалинского алкоголя и недосыпа глазами лицо майора. Он бесконечное множество раз прижимался к лобовому стеклу кабины лицом, вглядываясь в туманную даль, будто сверял с чем-то незнакомый маршрут движение колонны, не узнавал встречающих.

— По местам, — скомандовал Егор, после чего сам залез на БТР. Поравнявшись с Егором, сидящим на бронетранспортере, крикнул в закрытое окно, что-то похожее на «можем ехать…», сопроводив свой немой крик ясным жестом.

Егор доложил оперативному.

— Поехали, — тихо произнес он, наклонившись к водителю. Два БТРа разведки шли первыми, за ними шел головной бронетранспортер колонны и дальше «камазы». Ехали не спеша. Ненависть и презрение, которое питал Егор к Груздю, толкала Егора на то, чтобы затянуть время нахождения этого, как называл Егор Груздя — «бессовестного» майора на неприятельской территории. Поэтому максимально снизив скорость движения до «прогулочного», колонна еле волочилась. Егор нисколько не спешил. Слышимая автоматическая стрельба, как казалось в районе завода «Красный молот», нисколько не пугала и играла Егору на руку, от чего Егор спешил группы разведчиков с бронетранспортеров, не доезжая до перекрестка улицы Маяковского со Старопромысловским шоссе, и дальнейшее движение саперы продолжили неспешным бегом.

Бежали в колоннах, заполняя улицу слева и справа, на небольшом интервале друг от друга, перекрывая и просматривая, периодически вскидывая оружие, направляя его в обе стороны бетонного пространства лежавшего вокруг. Три бронетранспортера с интервалом в двадцать метров двигалась по центру шестиметровой дороги. Намеренно занятое центральное положение как всегда затрудняло движение другого местного автомобильного транспорта, который в данной ситуации, играл роль прикрытия от внезапного нападения.

Корячась по обочинам, сбивая колеса, словно ноги о камни и неровности бездорожья, машины залазили на газоны, уступая проезд специальному военному транспорту, собирались в огромные пробки, как позади, так и спереди длинной, армейской ленточки машин, утопающей далеко позади, в повороте улицы.

Егор бежал сердито. Пожалуй, как бы то ни было, бегущий человек в бронежилете и каске, с автоматом, всегда смотрится агрессивно. После пива, раненая голова Егора, болеть перестала, стала легкой и невесомой, как воздушный шарик. И жила отдельно от тела, только отмечая бешено колотившееся сердце, клокочущее от бега; и то, что видели глаза: перекресток Маяковского и Старопромысловского шоссе; слева — Ленинская комендатура; разделительный треугольник — прямо; разбитая заправка справа; заправочный столб колонки… Выстрелы! Стоп! К бою! К бою!

Нервным клубком, Егор вкатился под столб колонки. Замер. В голове было гулко, а в ушах стоял шум, будто Егор сутками напролет слушал шипение радиостанции Р-159. Очередной глухой выстрел, Егор не услышал, он был откуда-то из домов за парковой зоной, что напротив «молотозавода». Услышал только гулкий звон как в далекий колокол, чего-то ударившего по заправочной трубе, Егор почувствовал внезапную тупую боль от несильного, но резкого удара по бедру левой ноги. Он опрокинулся на землю, на задницу, и огляделся по сторонам. Егор не заметил ничего необычного — все как всегда, большое количество пар глаз жадно смотрели, ждали Егора, его дальнейшей команды. Он, уже и не помнил, что в момент выстрела, скомандовал: «к бою!»

Пытаясь сообразить, что же произошло, Егор пошевелился. Как в туже секунду очередная пуля угодила в столб, за которым сидел Егор. Сердце уткнулось в пятки, и гулко забилось в ушах. От неожиданности и страха, палец, лежащий на спусковом крючке автомата, дрогнул и Егор, выстрелил в асфальт перед собой, снова опрокинулся с колен назад.

Несколько десятков автоматов, одновременно, ответили по высотке. Егор сжался. Крупные капли пота застили глаза, руки, и ноги не слушались.

— Отче Наш, еже еси на небесех, — бормотал Егор, зажмурив глаза. — Да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет воля Твоя, как на небе так и на земле… — Егор боялся выглянуть из-за столба. — Отче Наш, еже еси на небесех, — сначала начинал бормотать Егор молитву, потому как ее полных слов не знал, — да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небе так и на земле… Аминь. Аминь. Аминь. — Егор попытался подняться. Нога потеряла чувствительность, онемела, будто ее отбили, «отсушили», ударили по ней чем-то тонким — больно и очень хлестко. Соль раздирала глаза. Подбежал кто-то худощавый, с потным лицом, что-то крича:

— Все норм… — голос то пропадал, то появлялся. В глазах мутнело, в голове пульсировало. — Вс… ально? Сиди…ихо!

— Что… случилось… чё такое? — Егор не сразу узнал Стеклова, перед глазами расплывались туманом слезы.

— Жив?! Нормально? — снова крикнул Стеклов.

— Да, да… порядок, — сказал Егор. Растер рукой бедренную часть ноги, похлопал по ней ладонью: нога была словно коряжистая деревяшка. Егор поднялся, прислушался.

— В доме напротив, кажись, снайпер! — прокричал Стеклов. — Надо как-то выбираться, пока нас здесь всех… Давай, вставай, уходим! — Стеклов помог Егору подняться.

Егор попрыгал, приведя снаряжение на теле в равновесное положение. Вникуда, в воздух, показал два пальца и махнул рукой, обозначив количество одновременно движущихся:

— Вперед!

Короткими перебежками, люди стали перемещаться от бензоколонки в сторону заводского забора, преодолев который колонна двинулась снова. Отстав, Крутий с бойцами прикрытия продолжал обстреливать пятиэтажку, пока колонна не шла из зоны снайперскрого огня. Егор бежал осторожно, спотыкаясь и прихрамывая, но вскоре, миновав затяжной забор завода «Красный молот» и выскочив на частный сектор Маяковского, бежал весело, позабыв о ноге. Слышались другие выстрелы, но как будто бы стреляли в другую сторону. Разведчики не отвечали. Перепрыгнув заброшенные останки трамвайных путей, по правой стороне, пригнувшись, бежали под окнами домов, присаживаясь на перекрестках улиц, перекрестно просматривая появляющиеся проулки между домами, прикрывая движение двигающихся следом товарищей. Все происходило стремительно и бурно, и сопровождалось только лязганьем снаряжения, тихой поступью, и короткими ёмкими голосовыми командами: «Чисто! Прикрываю!..», «Чисто! Прикрываю!..»

У Егора в голове кружило:

Чья-то жизнь, как в клетке. У меня — на воле…

У кого-то мимо, у кого-то в створе,

У кого-то с тыла, у кого в атаке,

Кто-то лепит мыло… а моя жизнь в драке.

Я бегу мечтаю; кто-то не мечтает…

Жизнь моя в прицеле, кто-то это знает,

Кто-то это знает, кое-кто и видит…

Стрельнет-промахнется… Этим не обидит.

Строй бежит не стройно, как горох на стенку,

Пачкая землею форму-односменку.

Падая, вставая, и на брюхе лежа,

Я ползу, мечтаю, мыслю о покое…

Кто-то в кабинете… — Я встречаю зори…

Кто-то средь бумаги… — Я же с пулей спорю…

Спор велик и ясен, — это ненадолго!

Я — силен, опасен, только мало толку.

В беге озираюсь, пригибаю холку,

Для страны своей, я, как подранок — волку.

Где-то враг, по фронту, до него сто метров,

Добежать бы целым, только сил уж нету…

Кто-то, на вопросы честно ждет ответа,

Я бегу в атаке, песенка пропета…

Может, я сломался? Зря пошел в солдаты?

Нет!..

Страна родная мне простит затраты.

Кто-то, где-то, как-то…

Только не со мною,

Я бегу открыто и с судьбою спорю,

Я в бою свирепый, не пускаю нюни,

Даже если в теле остывают пули,

Даже если с ними остывает сердце,

Свято чту приказы — не был иноверцем.

Где с командных дотов смотрят командиры,

Где «звезду Героя» шьют им на мундиры…

…Где клокочут взрывы — глиняное море.

Я бегу открыто. Я — мишень на поле.

Спустя тридцать минут, Егор бежал грузно, тяжелой поступью и задыхался. Мельком проносились перед глазами: рынок, застава? 9, улица Хмельницкого — слева, контрольный пост милиции? 5, мост на проспект Жукова — справа, поворот на Кирпичный завод — налево… Сил шевелить ногами большее не было. Егор упал на колени; левая нога, в конце концов, и вовсе перестала его слушаться. Это падение привлекло к Егору сразу множественное внимание. Стеклов Вова, бежал рядом, но не подающего вида Егора, подхватить не успел. Остановившись, Стеклов, жестом руки, без слов, что-то показал водителю головного бронетранспортера, и склонился над Егором, положив ему на плечи ладони.

Бронетранспортеры саперов и разведчиков, тут же взревев моторами, выросли вокруг обоих защитным полукольцом.

— Что случилось?

— Не могу… больше! Нога не идет!

— Медика, зовем? — спросил Стеклов.

Володька Стеклов был кинологом, среднего роста, среднего телосложения, с двумя золотыми коронками во рту. Коротко стриженный, с редкой торчащей вперед челкой. Вообще, весь он был средний. Хороший разведчик, с неособо привлекающей внимание внешностью… если бы, не золотые коронки. Хороший друг.

Бежавшие по обе стороны солдаты двух групп, рассыпались в стороны и растворились, слипшись с окружающей местностью. Возникшая остановка привела к оживлению всю внезапно застывшую колонну тыла, в которой с разных мест, ссыпаясь как горох, валились наземь солдаты сторожевого охранения, выполняя чье-то распоряжение.

Егор взмок. Сердце бешено троило, от чего, в глазах появлялась неприятная муть, а на языке ощущался кисловатый, металлический привкус. Шея болела до невозможности. Прилипший к телу бронежилет практически не давал нормально дышать. Оставаясь на коленях, Егор, уперся руками в красноватую, подмороженную, жирную глину, встав на четвереньки; вспотевшая пластина бронежилета отлипла от груди.

Тяжело дыша, Егор смотрел в сторону колонны, из кабин которой, то и дело вываливались люди, превращаясь в безликие тени. Нога, онемение которой понемногу утихало, стала нервно и болезненно постреливать в месте ушиба, в такт биения сердца.

Подбежавший размытым силуэтом человек, оказался Юрой Крутием, едва тот открыл свой рот и произнес первые слова. Тело Егора задыхалось от температуры, становилось хуже.

Стеклов, пытался снять «броню» с Егора. Но сделать это, оказалось сложнее, чем сказать. Всему виной, оказалось, то обстоятельство, что жилет был одет под куртку, поверх которой был одет еще один защитный костюм — от ветра и дождя, разгрузочный жилет и другая «снаряга».

Помимо прочего, Егора беспокоило еще одно неприятное чувство: штаны, а точнее левая штанина, прилипла к ноге так, будто насквозь пропиталась потом. В общем, изрядно намучившись с Егором, растрепав его всего, раздеть не вышло.

Расстегнутого, растрепанного и безвольного Егора поставили на ноги. Левая нога, не выдерживая нагрузки, подгибалась.

Ощупав ногу, Егор, к своему удивлению, обнаружил на новеньких брюках не аккуратное отверстие, с рваной кромкой. Засунув в нее указательный палец, нащупал такое же отверстие в камуфлированных брюках, одетых под маскировочный костюм… и болезненное бедро. Вынув палец, чертыхнулся. Палец оказался в крови…

От вида крови Егор поплыл. Крови он не боялся. Сказалось физическое истощение и усталость.

Кривицкий Гена, ехавший в продовольственной колонне, выскочил из «камаза» с непокрытой головой, и хрипло, но звонко крича, с двух литровой бутылкой «Очаковского» пива, неуклюже бежал во главу колонны.

В этот момент, Егор стоял с приспущенными штанами, держал обеими руками за низ бронежилета и тянул его к верху. Нога была вымазанная от бедра до берца ботинка кровью. Скопившаяся, за время бега кровяная масса, сейчас темно-красным, подсохшим сгустком собралась внизу штанины, где была передавлена ботинком.

— Чё такое! Ну-ка, расступись! — подбежал Кривицкий, суетливо растолкав всех, и протянул Егору уже изрядно початую бутылку:

— Пей! — почти приказным тоном потребовал он.

Егор не воспротивился. Запрокинув голову, сухими губами он впился в горлышко, жадно, не чувствуя вкуса глотая приятную влагу. Тем временем, Генка, не очень старательно разодрав перевязочный пакет, примотанный жгутом к прикладу его автомата, так же не очень старательно наложил его Егору на рану.

Все закончилось, в медчасти. Корявый осколок пули, лежал в ладони опьяневшего Егора, вперемешку с какими-то таблетками.

— А что мне с ним делать?

— Повесь на шею! — грубовато шутил Кривицкий, в присутствии медсестер.

— Шея болит…

— Вечером подойдем, сделаем тебе еще два укола, — очень нежно сказала Русалева.

— От столбняка? — спросил Егор.

— Нет. От столбняка мы тебе уже сделали… А таблетки выпей, не забудь! Гена! — переключилась Русалева на Кривицкого. — Проконтролируй!

— А как же дезинфекция… внутрь? — вяло спросил Егор.

— Я тебе дома налью! — сипло отозвался Генка.

— Спасибо, сестренка, — сказал Егор, целуя Кривицкого в лоб.

— Пошел, ты… — сказал Кривицкий, помогая Егору подняться. — Бля… чё такой тяжелый? — простонал Генка, подхватив Егора под руку.

— Да, я же в бронежилете! Дома-то… еще не был! Сразу по гостям…

— Хм… По гостям, да без штанов! — съязвил Кривицкий. — Пошли! Ноги двигай! Повис как мешок с…

Егор старательно прыгал на одной ноге, поддерживаемый Генкой.

— Молодцы, мальчишки, жизнерадостные! — приговаривала Русалева, обращаясь к молчаливой соседке.

Шнеур улыбнулась:

— Да… Хорошо, что такие…

* * *

— Бля… как мне плохо… — Егор, поникнув головой, лежал на кровати, лицом вниз. Дурное лицо его горело, а отвисшая нижняя губа подвернулась так, что еще немного и с нее закапала бы слюна. Егору было дурно.

— Ну, слюней напускал! — причитал Кривицкий, — как еще не обоссался! — Он любовно поправил под головой Егора подушку, и присел на край своей, рядом стоящей кровати. — Чаю будешь?

— Не-а… — промычал Егор, едва заметно качнув головой, от чего болезненно сгримасничал. — Водку буду… а то таблетки… не помогают. Нога и жопа болят… Не знаешь… от чего?

— Ща, комбриг придет, и узнаешь у него — чего так жопа разболелась!

— Шмейся, ш-шмейся… — простонал Егор.

Егор знал, над чем именно потешался Кривицкий, — все произошедшее, по просьбе Егора, было не очень умело скрыто от командования. Просто Егору крайне не хотелось ехать в госпиталь. Хотя глуп человек, какая скрытность могла быть там, где участвовало большое количество людей с тыловой колонны и охранения. А если принять во внимание, еще и тот факт, что у страха глаза велики, то можно было и не сомневаться, что разошлась эта утренняя история по бригаде не хуже детективной. Опять же, конечно, кроме тех людей, которым это было особенно и не нужно.

Егор лежал на кровати. Перед глазами мелькали: перекресток Маяковского со Старопромысловским шоссе — слева… разделительный треугольник… разбитая заправка, заправочный столб колонки…

…Завод «Красный молот»… рынок… застава?9… улица Хмельницкого — слева… КПМ-5… справа — мост на Жукова… налево — поворот на Кирпичный завод… и едва покачивающаяся фотография жены и сына, прикрепленная растяжками из копроновых ниток к пологу палатки, над кроватью…

* * *

В восьмом часу, саперы двигались по привычному для себя маршруту. Егор ехал на бронетранспортере, завалившись спиной на башню, наблюдая за ходом разведки, сверху.

Двигались мимо Ленинской комендатуры.

Прежде, двумя часами ранее, Стеклов, Егор и Крутий, сидели на заставе Султаева и Шкурина, ели яичницу.

«Шкура» — так прозвали Шкурина, оказался неугомонным весельчаком, который веселил всех глупыми байками.

Вот черт, подоброму думал о нем Егор. Насмеялись от животов. Рассказанные им истории, были настолько анекдотичными и не правдоподобными, что казалось, смеялись больше над Шкуриным, нежели над их содержанием:

«Ну, в общем, прилетает главком… главнокомандующий… в отряд спецназа. Сходит с вертолета, — Шкурин, как хороший актер изобразил холеного, всегда пузатого генерала, с растопыренными руками и тупой физиономией, в два подбородка… — Его уже все встречают… Командиры у трапа; ротные (командиры рот), в палатках подразделений — ждут.

…Чтобы визит не был неожиданностью: один из ротных, на стрёме бойца ставит… и… в суете, забывает о нем.

Ну, суета! Бегают все… здесь подкрасить, тут подделать, там подладить… Одним словом, совещание в штабе прошло; обход начался. Ходит генерал, смотрит. Командир отряда рядом… здесь же ротные… командир руками разводит, рассказывает, объясняет — что, да как… Шли, шли… Бац! Боец стоит… один, автомат «на ремень», рядом ничего!

Генерал: Ты, сынок… что тут… делаешь? — генерал говорит…

Солдат. Молчит.

Генерал: Ты, может, что охраняешь? На посту?..

Солдат молчит. Вокруг себя смотрит, глазами пост ищет… Ротного своего заприметил, и то на него, то на генерала — зыркает.

Генерал: Родненький, ну, ты… что… может…

Солдат молчит. Мол, ничего не скажу, потому как тайна.

Генерал уже напрягся, злится: Ну… ну, что командир тебе последнее сказал, прежде чем сюда тебя поставить, а?

Солдат, встрепенулся и четким звонким голосом, скороговоркой: Не прое. и автомат, долба. б!

Смеялись долго. Фотографировались.

Едва прошагав «вчерашнюю» заправочную станцию, кто-то из саперов, что проверяли левую обочину дороги, подмечает два крохотных, длиною неболее десяти сантиметров, огрызка полевого провода. Они торчали из треснувшего асфальта на самой его середине. Егор, осторожно спрыгнув, осмотрел место более внимательно.

Это была развилка дорог, с разделительным треугольником в центре, в прошлом году, вспомнил Егор, здесь красовалась цветочная клумба, под цветы.

Слева, на «одиннадцать часов», в семидесяти метрах, стояло высотное здание этажей в двенадцать, на крыше которого кем-то был устроен наблюдательный пост. Наверху кто-то был, это не только чувствовалось, но и визуально отмечалось в виде темных скользящих силуэтов… Говорили, что когда-то там «сидели» снайпера из «Альфы». С тех пор, этот пост казался более таинственным и загадочным. Сейчас тоже, на крыше можно было заметить чье-то небрежное присутствие, и хотя это явно были не «альфовцы», казалось, что интрига со знаменитой группой «А» все равно сохранялась.

Направо, на «три часа», шла дорога на Старые Промыслы, по правую ее сторону был разрушенный двухэтажный дом, а слева, в ста метрах — здание из красного кирпича, в два этажа. Территория перед зданием была частично огорожена и имела предупредительные знаки, свидетельствовавшие о том, что туда лучше не соваться — будут стрелять. Вероятно, там размещались те самые войны, что выставляли огневую точку на крыше двеннадцатиэтажного здания, напротив. Триста метров в глубину, располагалась комендатура Ленинского района, и Комплекс Правительственных Зданий.

Саперы шли дальше. Под ногами серебрился мокрый совсем свежий асфальт. То, что асфальтированное полотно было положено недавно, возможно, годом раньше, свидетельствовал его совсем темный вид, не выбеленный и смолянистый. Бордюр был целым, и хотя местами имелись пулевые насечки, выглядел он как новенький. И только полутораметровая трещина в асфальте, являлась сомнительным дефектом в сравнении с окружающими масштабными разрушениями.

— Товарищ старший лейтенант, провода…

— Где? Какие?

— Да вот же… из трещины! — сапер указал на два неровных огрызка.

Егор брезгливо взглянул на провода, махнул на них рукой, махнул вперед, и все продолжили движение.

— Товарищ старший лейтенант, это же СПП-2… - проскулил рядовой Гузенко.

— Ну и что? — равнодушно произнес Егор.

— Это же саперный провод! Что ему там делать, как не…

— Ерунда!

— А если заминировано? — не уступал боец. — Ну, вдруг!..

— В такую щель уложить снаряд, или взрывное устройство нельзя… Слишком она узкая… Посмотри!

— Ну, давайте чуть-чуть раскопаем?

Бронетранспортеры катились прямо, разведчики уходили по маршруту.

— Хорошо. — Согласился Егор. — Но только на обратном пути…

Боец молча согласился, и побежал на свое место в боевом порядке. Егор шел следом. Два проводка словно привязали его своими невидимыми концами к себе. Не давали ему покоя. Внутри появилось что-то тревожное, не отпускающее Егора с того места. Егор несколько раз оглянулся, примеряясь к местности.

«Людно… Все рядом… Ну что может быть? — думать он. — Вокруг армейские подразделения: на крыше… комендатура и правительство. Развилка двух важных дорог… большое и интенсивное движение по этому пятачку… Заминировать незаметно не могли? Не заметить, тоже! Бред! Заложить фугас во время ремонта дороги? Незаметно? А что? Возможно же! Законсервировали?! — ответов не было и их было много. — Да! Возможно!.. А может, нет?.. Черт, с ними… на обратном пути, может, проверим…»

На конце маршрута, к Егору снова подошел сапер:

— Товарищ старший лейтенант, проверим?.. — назойливо поинтересовался тот.

— Я же сказал: проверим! Ты что задолбать меня решил?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, я ж напомнить… — отпирался Гузенко.

— Я еще не настолько дряхлый — по сто раз напоминать!

Солдат сконфузился:

— Разрешите идти?

— Разрешаю бежать! — с наигранной гневливостью сказал Егор.

Вернувшись на перекресток, остановились.

— К бою! — скомандовал Егор.

По этой команде сидящие на броне саперы бросились в россыпную, по сторонам, заняли круговую оборону.

— Гузенко!

— Я, товарищ старший лейтенант, — отозвался боец.

— МПЛ прихвати!

— Есть… — отозвался Гузенко, и уже через секунду стоял перед Егором с лопаткой.

Подойдя к месту, Гузенко улегся плашмя на асфальт. Егор колебался, но недолго раздумывая, лег рядом.

— Замкнуть их в цепи… — быстро и дешево! — предложил сапер.

— Нет… не фугас это… Да и времени нет, сюсюкаться с проводами, — не согласился Егор.

Асфальт был холодным. Даже пах холодом.

— Копни чуть-чуть, — скомандовал Егор. — Получается?

— Нет… не выходит. Трещина узкая! — ответил сапер, ковыряя забившуюся расщелину острием пехотной лопаты.

— А ты ножом попробуй, — предложил Егор.

Сапер не глядя, наощупь, полез в сумку минера-подрывника, вытянув озябшими пальцами складной нож сапера.

— Ща, попробую…

— Аккуратно… не повреди провода…

— Не… товарищ старший лейтенант, похоже, глубоко «они»… не достанем. Я знаю, как дороги делают, там после асфальта еще о-го-го… сколько всего! Глубоко «они»… если вообще — есть.

— Ладно. Знал, что затея пустяшная! — поднимаясь, прокряхтел Егор. — И ты вставай, пока писюн не отморозил!..

— Товарищ старший лейтенант… — заверещал с земли солдат, — а, разрешите, я подрывной машинкой проверю! Ну, мало ли чего… может, рванет?!

— Долго это: движение надо перекрыть, провода «свои» размотать… Долго!

— Товарищ ст… Я сам все быстро сделаю, вы пока покурите?..

— Ну… ладно, давай… — колеблясь, согласился Егор. — Только давайте сами здесь все оцепляйте, хорошо? Бошка болит… Пойду я лучше пивка глотну… Рацию… рацию возьми, не забудь! Работаем по сигналу, понял?

— Так точно.

— Давай… Будешь готов, я на связи… — Егор прихрамывая зашагал к БТРу.

— Руль! Эй, «руль», — крикнул с земли Егор водителю БТРа.

Из люка показалась голова водителя.

— БТР поперек дороги ставь, — приказал Егор, жестом показывая место.

— Сюда?.. Есть! Понял, — отозвался «руль».

— Малюков! Малюков! — позвал Егор сержанта. — Помоги водиле, перекрыть улицу… он знает, где…и к Крутию… — отправь кого-нибудь, пусть там тоже… Скажи пусть своих расставит… понял?

— Есть, — отозвался Малюков, побежав за бронетранспортером.

Занялись дружно. Долго боролись со встречными потоками настырных автобусов и других транспортных средств. Перекрыть улицу Маяковского оказалось намного легче, несмотря на то, что основная нагрузка грузопотока ложилась именно на нее, Маяковского. Со Старопромысловским шоссе, все обстояло намного сложнее…

Бронетранспортер остановили поперек дороги, поставили людей. Тридцать метров от таинственных проводков Егору показалось достаточным. К тому же, Егору не очень-то верилось, что они действительно могут тянуться к взрывоопасному предмету, как-то все казалось не правдоподобным — слишком людным казалось место, что бы вот так вот взять и посреди белого дня, на глазах у всех, спрятать фугас.

Солдаты старательно сдерживали «рой» пассажирских автобусов, заполненных преимущественно женщинами-пчелами, что спешили к работе. Они, заслышав бой тревоги, по одной, выпархивали из автобуса-улья, как на запах душистого клевера, и грозно и ядовито облепляли солдата-пчеловода, в смертельном желании жалить. Чудовищно болела голова, в глазах плыло. Грозный гул беспорядка, бабское жужжание «пчел-тружениц» быстро утомил Егора. Все это не столько утомило, сколько разгневало его, и все потому, что прислушиваясь к чуждому кавказскому говору, Егор не понимал в этом рое звуков и голосов ничего, это был чужой язык, неродной, и как не силился он понять, грубый язык не раскрывал ни малейшей смысловой информации. Егор тут же придумал себе, что вероятно, в его адрес летят ругательства и оскорбления, а он, не понимая их, даже не в силах противостоять этому гневному потоку слов и жестов.

Вернувшись к бронетранспортеру, Егор, уселся на откинутую нижнюю часть десантного люка, нащупал в глубине салона литровую бутылку пива, еще холодную. Егор вытянув прострелянную ногу, которая ныла от долгой нагрузки, и внезапно съежился от парализующей резкой боли, чувствуя, как болезненно пульсирует огнестрельная рана. Нажав тангенту радиостанции, спросил:

— Все готово?

— Две минутки, товарищ старший лейтенант, — выдал сапер в эфире свою подчиненность невидимому резиденту.

— Ты… думай, чё болтаешь!

— Виноват, това… — оборвался голос.

— Поторапливайся!

— Есть…

Через минуту эфир ожил:

— Готово, — сказал уверенный голос Гузенко.

— В эпицентре, никого?

— Чисто!

— «Огонь» — на счет — «раз». Три… — Егор выпустил невидимого и вкусного пивного джина из-под крышки. Сделал глоток.

Старопромысловское шоссе кишело как грозный улей, пуще прежнего кричали женщины, жужжа что-то свое. Пуще прежнего сквернословили солдаты, размахивая руками с оружием. Трутни-водители сидели в кабинах автобусов, подпирая головы руками, молчаливо таращили глаза. Ранняя разъяснительная работа, что саперами проводится разминирование, — результатов не дала, и, потому солдаты — матерились, а женщины — верещали. Егор с безразличием наблюдал за истеричными стенаниями чеченского бабья, закутанного в плотные платки и длинные платья.

— Два… — Егор сделал еще один глоток прохладного и утоляющего жажду напитка.

— Раз! — прозвучало в радиостанции.

Раздавшийся оглушительный взрыв, качнул БТР с такой силой, что Егор опрокинулся на спину, задрав ноги и едва не закатившись внутрь бронемашины. Егор увидел небо, наполненное грозной землей, которое стремительно опускалось… Неподвижными и растерянными застыли солдаты, стоявшие в заслоне. Они стояли на дороге, повернув в сторону взрыва головы… Казалось, земля падала целую вечность.

…Митинговавшие в десяти метрах чеченские женщины, рванули в разные стороны, оставив на месте заслона одно бездыханное тело.

Егор вскочил на ноги.

— Что? Убило? — закричал он солдатам, стоявшим рядом с телом.

— Нет, сознание потеряла! — ответил тот, что успел склониться над телом, до того, как подбежал какой-то мужчина. — Испугалась, наверное! — Молодая женщина задышала, ожив в руках выскочившего из автобуса водителя.

— Слава чужестранному Богу!.. — изгадился Егор.

В окружности, воронка оказалась чуть меньше ширины самой проезжей части — около пяти-шести метров; а глубиной — два-два с половиной, свидетельствовала о том, что это действительно был случайно найденный заблаговременно заготовленный фугас…

Егор ковырялся в дневнике. На завтра был месяц как он здесь, и ему страстно хотелось подвести маленький, но важный итог. Впрочем, сложного в этом ничего не было. Но Егору так хотелось ничего не пропустить, что он даже вооружился калькулятором. Всех окружающих, кто невольно оказывался рядом или о чем-то спрашивал, Егор отгонял характерным жестом, как отгоняют назойливых мух или комаров.

Подошедший дежурный по роте и вовсе едва несхлопотал в лоб, потому, что тараня охапку дров, не мог видеть командирских взмахов:

— Товарищ старший лейтенант, Вам ужин принести?

— Бл… — прыснул гневом Егор, вскочил из-за стола, но немного погодя, расслышав с опозданием недавно прозвучавший вопрос, успокоился, динамично произнеся, словно выстрелив:

— Да, да, да… давай!

Завтра, месяц, как я здесь. За это время я:

«снял»: три фугаса (25.12.2000; 06.01.2001; 08.01.2001);

три подрыва, — без потерь… я — «санитарная» (23.12.2000; 24.12.2000; 04.01.2001);

допустил два подрыва федеральных войск, — два не найденных фугаса (21.12.2000; 05.01.2001);

три — незначительных боестолкновения, и гранатометная засада (12.12.2000);

получил ЗЧМТ. СГМ. (04.01.2001), пулевое ранение средней трети левого бедра (07.01.2001).

Сегодня утром, не знаю, в каком районе, подорвался инженерно-разведывательный дозор, есть «200»…

Егор захлопнул дневник, бросил его на тумбочку.

Вечерами было скучно. Солдаты лежали на нарах, бесконечно выходили и заходили в палатку, запуская струю холодного вечернего морока. Кривицкий и Кубриков, вернувшись с совещания, завалились спать, и похоже, «пошли» в ночь. На заднем дворе, в вальерах, лаяли собаки. Неудобно вытянув прострелянную ногу, Егор ковырялся в раскрытой печи, пытаясь выудить из нее огарок щепки, чтобы прикурить. Вовка Стеклов лежал на кровати, головою в ногах, тихо напевая какую-то грустную песню.

Прикурив, Егор закрыл дверцу, и уныло уставился на мерцающый в отверстиях огонь.

— А мы можем этого не делать? — спросил Стеклов, глядя на Егора.

— Что именно? — выпустив дым, угрюмо спросил Егор.

— Мы можем отказаться — ходить, искать… разминировать?

— А зачем? — не сводя глаз с печи, снова спросил Егор.

— Что значит — «зачем»? — возмутился Владимир. — Чтобы сохранить свои жизни, продлить их… ведь убьет, я чую… а хочется жить?

— Жить?.. — едва слышно произнес Егор.

— Жить. Жить — это ж хорошо!..

— Жить хорошо мы уже не будем никогда… У нас не получиться…

— Это почему? — удивился Стеклов.

— Потому что мы сойдем с ума, занимаясь этим… Мы — больные на голову, сумасшедшие… Помнишь, говорили про камикадзе? Так вот, мы — камикадзе не потому, что мы делаем, что готовы делать, на что способны, а как мы об этом думаем!

Слова Егора показались Володе не очень понятными:

«…как мы об этом думаем»?..

Егор и Стеклов долго сидели молча. Думали. Вовка не знал, о чем думал в этот момент Егор, и стал думать о том, можно ли отказаться ходить на разведку, и как воспримут это заявление другие: спокойно, или будут осуждать? А если осуждать: то будут осуждать открыто, или будут презирать молча, за глаза, исподтишка? А как сам Егор отнесется к этому…

Не выдержав, Вовка спросил:

— А что мы об этом думаем?

Егор оглянулся.

— А мы думаем, что мы все уже решили для себя — мы не можем «этого» не делать. И именно поэтому мы делали это — позавчера… вчера… сегодня, и будем делать это — завтра… И знаешь почему? Потому что мы все решили. Мы готовы победить или умереть. Колеблющихся и сомневающихся, среди нас, быть не должно! — Егор сурово посмотрел Стеклову в глаза. — Потому-то поднявшись утром, мы даже не подумаем о том, что этого можно не делать… Не вспомним! Завтра в голове уже не будет этой мысли: «не делать»; и мы поднимем свои жопы и пойдем… потому что не делать этого мы уже не можем…. Это нужно — нам самим!

— А… да… точно… — раздельно, и совсем как-то разочарованно, произнес Стеклов.

— Ты заметил, как меланхолично, безэмоционально ведут себя жители этого города? Когда встречаешь их на улице…

— Нет.

— Ну, ты что, не обратил внимания на то, что как ведут себя люди на улице… при виде нас, оружия, военной техники? Бремя реальной катастрофы — войны, для них уже давно наступило, поэтому они ведут себя намного рациональнее и сдержанно, чем мы… попавшие сюда, словно из другого измерения… Им все это уже давно знакомо, потому что они живут здесь каждый день… и знают, что будут так жить до конца, пока не умрут.

— Как все стремно у них…

— Я знаю, как все закончиться про нас, — живо отозвался Егор, — финал известен с самого начала, — мы все умрем. Хотя и допускаем мысль, что нет, но это уже не имеет никакого значения…

* * *

Спецоперация. Егор шел по улице Первомайской и напевал песню Юрия Антонова — «Есть улицы центральные»:

— Есть улицы центральные, красивые и важные, с витринами зеркальными, гирляндами огней… — Егор всегда начинал ее напевать, когда шел привычным или новым маршрутом; на неизведанных и незнакомых улицах. Это приходило не осознано, само по себе, вроде защитной реакции. Приятная романтическая песня, думал Егор, успокаивала, а в таком случае, почему бы и не петь, когда тревожно и страшно.

Егор оглянулся, выглядывая боевой порядок группы прикрытия и ее командира — Юру Крутия. Крутий шел позади второго БТРа, изредка растворяясь в сером облаке выхлопных газов подгазовывающего БТРа. Водитель был новый и никак не мог приспособиться к непривычномы темпу инженерной разведки. Наверное, потому Юра шел рядом с БТРом — на всякий разный случай.

…В далеком-далеком детстве, в гостях у родственников, на Урале, — вспоминал Егор, — в Западной Сибири… — Егору особенно нравилось называть это место именно так, представлялось будто говоришь и думаешь о каком-то заграничном местечке, вроде, восточной Германии, — лет семь тогда было, может и того меньше… Не столь важно… У родственников был проигрыватель, и небольшая коллекция грампластинок, среди которых была и пластинка Юрия Антонова… 84 год! — восторженно вспомнил Егор. — Он тогда, наверное, был на пике популярности… чуть ли не членом каждой советской семьи! Нравился и мне… Тогда, я его пластинку закрутил до дыр! — Признаться, так было и сейчас. Она звучала и крутилась в голове Егора, самопроизвольно срывалась с губ, потому как все мысли кружились волчком вслед за глазами, и были нервные и быстрые. Но все равно, Егор пел эту песню нежно и любовно. Были ли вместе с этим какие-либо подсознательные ассоциации или нет, он не знал. Возможно, таким образом, Егор пытался скрыть распространяющуюся по телу тревожность.

Ходить первым по этому маршруту было мрачно. Хмуро возвышающиеся с левой стороны девятиэтажные дома таили неизвестность и тихо скрываемый ужас. Что таит в себе эта полуразрушенная непрозрачность, — думал Егор, — презренно смотрящая, ведущая нас сотнями пронзительных, дрянных глаз? — От тех окон, которые на какое-то мгновение равнялись с ним, и тут же предательски оказывались со спины, покалывало холодком за воротом, от чего хотелось прятать голову в плечи. Глазницы этих развалин, поблескивали полиэтиленовыми зрачками. Огорелые рты подъездов выдыхали запах горечи, пустоты и гнили. Несогревающие солнечные лучи зимнего солнца, бликующие отовсюду, перебиваемые колыхающимися на ветру тряпками в окнах, отражали тихо проплывающие облака, хороня за собой скрытый, человеческий интерес, интерес детский и подглядывающий. Это ничем не изгоняемое ощущение произрастало из глубины комнат, оттуда, где шпион, был скрыт сырой, плесневелой темнотой.

Правая сторона улицы, как и Богдана Хмельницкого, представляла собой такой же частный сектор, из низкорослых усадьб, в густых неокультуренных зарослях. Вся эта «зеленка», являлась заброшенными, фруктовыми садами, с завалившимися деревянными, железными заборами, некогда разделявшие их на участки.

Дорога, была пуста и не менее сложна, — имела разделительную полосу, с широкою аллеей, с тротуарами и скамейками посередине, окаймленную с каждой стороны деревьями, часто высаженными в ряд. Судя по толщине и высоте, деревья были посажены давным-давно и, похоже, последние годы вовсе не купировались.

Проезжая часть в каждом направлении имела две полосы движения.

Украдчиво и молчаливо шли саперы. Озираясь, вращали головами слева-направо и сверху-вниз. Егор заметил, что башни БТРов совершают точно такие же движения; подумал:

«Занятно смотрится!»

Егора это порадовало. Несловесные внушения, которыми Егор никогда не брезговал, задержали-таки в бестолковых головах наводчиков наиважнейшее из Егоркиных правил:

«Вести постоянное наблюдение! Наблюдать!»

Это означало, что наводчики наблюдают, а не досыпают остаток ночи за пулеметами.

Саперы, шаг за шагом, не спеша, осторожно ступали с одного места на другое, сканировали каждый сантиметр земли глазами. После чего, с осторожностью хирурга пускали в ход саперный щуп, плавно погружая его в землю, словно нож в масло.

«Жаль, что так происходит не всегда», — отметил Егор, последнее время наблюдавший обратное.

Конечно же, сказывалась физическая усталость, обыденная повседневность, не смотря, на то, что она была смертельна. Сейчас, играл фактор неизведанности незнакомого места, и потому на первом месте стояла профессиональная осторожность.

Оказываясь на маршруте, не обязательно новом, Егора как командира, всегда беспокоила один вопрос:

«Что сейчас в их головах… сейчас, когда они идут по дороге, вдоль обочин, и смотрят под ноги, изредка оглядываясь, чтобы выдержать обязательный интервал между разведчиками, во избежание, не дай Бог, конечно, группового подрыва на фугасе… а может быть, оглядываются для того, чтобы удостовериться, что они… что он на дороге… не один. Не брошен и не предан! О чем они думают? Каждый из них? — Вопрос этот беспокоил Егора с давних пор, но личные беседы по возвращению, так и не прояснили до конца природу солдатских мыслей. Кто говорил, что ни о чем не думает; кто думает все и обо всем; кто не помнит. Но, Егор-то, точно знал, что каждый мозг в этот момент сосредоточен и что-то крутит в своих недрах. Варит. — Вот мой… мой-то, уж точно, — соглашался Егор. — Я — командир… и я обязан думать! Говорят, что если командир начал стрелять, значит, сражение проиграно… Командир должен управлять боем, видеть бой, и знать время и место необходимого маневра, для овладения преимуществом… А я? Я постоянно стреляю! Оправдываю себя, что это только до момента выбора укрытия и его занятия, а стрельбу трассирующими патронами комментирую, как целеуказательную, а патронов ношу с собой — восемнадцать снаряженных магазинов! Я стреляю — всегда!

…Или вот еще одна мысль: каждый изгиб или поворот дороги — это удобное место для засады, какая она будет (огневая или фугасная), не важно. Важно, что необходим комплекс мероприятий для выхода из нее. Многоэтажные дома, не столь значимо, где они находятся (на изгибах дорог или параллельно проезжей части), это наиболее вероятные наблюдательные или огневые точки. Существует необходимость быстро их выявить, желательно, преждевременно, предшествуя моменту нападения… Но, это не возможно! Вот так… Так что же, что вариться в головах моих солдат? Взять сержанта Котова… — Белобрысый, не большого роста, точно не выше метра семидесяти, с виноватым, подглядывающим из-под бровей взглядом… — Первое время, Егор полагал, что его скрытно-шухерное поведение соответствует какому-либо проступку и боязни последующего разоблачения. Но это оказалось совсем не так. Грубоватый голос, точно не намеренно заниженный, явно не подходил для его меланхоличного темперамента, и был скорее прокуренным. Однажды, во время инженерной разведки, когда Котов находился на броне бронетранспортера, прогремел взрыв фугаса. Котов получил касательное, осколочное ранение левой кисти руки. Он держал руку на цевье автомата, когда туда попал осколок разорвавшегося фугаса, пробил снаряженный патронами магазин, и остановился в разгрузочном жилете. В один момент, развившееся заикание напугало даже Егора. Котов стал заикаться так, что нередко Егору приходилось останавливать сержанта в процессе разговора, вроде как, перевести дух. При производстве учебных подрывов или далекого и неожиданного звука разрыва, он падал наземь, накрывая голову ладонями рук и тихо скулил… А так был вполне обычным. Что произошло? Не знал никто. Вероятно, предположив, что могло бы произойти, не будь автомата и разгрузки, Котов психологически надорвался, очень изменился, стал боязлив и замкнут, и, думая, что это заметно для окружающих, молчал и сказать он этого никому не решался.

Егор вовремя увидел это, отстранил его с выполнения задач разведки и разминирования. Пожалел, и решил поберечь. Семья у Котова была не полная, да и срок его службы подходил к концу. Как сержант, он был исправный, исполнительный, грамотный, инициативный, не трусливый. Командирские навыки присутствовали. Егор назначил его постоянным дежурным по палатке и возвращаясь с разведки, Егор находил подразделение чистым и в порядке: все было на своих местах, вода была заготовлена, баня затоплена, заявка на оставление пищи в столовой, для тех кто в этот момент был на задачах, оставлена… Таким был, сержант Рома Котов из Знаменска Астраханской области.

«Через много лет, — думал Егор, — я забуду, как выглядел тот или иной солдат, служивший в моей роте. Я забуду его фамилию, имя, и уж точно не вспомню отчество. Не вспомню год его рождения и год призыва. Я буду путать время его присутствия в жизни моих командировок на войну. Но, я запомню каждого из них… в одном едином образе, наверняка, сохранив его в моей памяти. Образ худого, уставшего, затравленного постоянными напряжением физических и психологических нагрузок, но стойко стоящего в центре этого разрушенного города сапера, сжимающего древко деревянного саперного шупа, непрячущегося, видимого отовсюду, обливаемого проливными дождями, пулями, градом осколков и камней, — стойкого, храброго, и мужественного… — Егор оглянулся, посмотрев на своих саперов. — Я запомню каждого своего солдата: рядового Гузенко… Сергея, кажется, из Котово; Сашу Федорова — из Кущевского, Краснодарского края; Данилова из Астраханской; Малюкова — из Волгодонска, Ростовской; Никулушкина Юру… из станицы Кавказская Краснодарского края; Сашку… Дудатьева — из хутора Мажаевка, Ростовской; Жигарева Костю из Архангельское, Красноярского края…»

…Саперы двигались вперед. Егор задумчиво брел по алее, шел, и вдруг вспомнил, как во время первой командировки, после взятия Грозного, проводилась спецоперация в районе Жуковского.

Егора вызвал комбриг. Полковник Слюнев тогда «внезапно» заболел и командиром бригады был назначен офицер из штаба группировки, полковник Липинский. Вызвав Егора, он ставит задачу на проведение разведки в район спецоперации… — Егор вспомнил, как кивал, обозначая ясность целей и верность понимания замысла предстоящего не простого дела. — Полковник рассказывал нюансы предстоящей операции, но говорил очень тихо и сдержанно, с опасением, безнадежным сожалением, и нотками безысходности, как тогда казалось, вполне понятной.

Егор ответил: «Есть! Так точно!» и поспешил выполнить поставленную задачу.

И только «на земле», на узенькой дороге, шириною не больше двух метров, поджатый с двух сторон высотными домами, с выпученными на него окнами, Егор понял полковничью сдержанность… Выйти к месту операции, оказалась, задачей не из легких. Грязная ксерокопия карта, по которой Егор «работал», была датирована 1994 годом! А с того времени, на этой земле изменилось безусловно многое, кроме, наличия русских офицеров на Кавказе. Развитием архитектурного градостроительства того времени, Грозный вряд ли отличался от другого города Советского Союза, а в 1995 году, силами федеральных войск, часть всего этого была успешно уничтожена. Уничтожена и 1999.

Егор вспомнил, как искал путь в жирно нарисованную на карте точку, среди не построенных на карте, но реально существующих и уже изрядно изуродованных зданий, на существенно разрушенных и визуально безымянных улицах…

— Фугас! — солдатский вопль резрезал тишину улицы. Все бросились по сторонам.

Егор успел заметить, как Дудатьев, пробежав пять метров, упал на асфальт, в ожидании взрыва. Взрыва не последовало, и Дудатьев, уже через три секунды, бежал сломя голову от вероятного опасного предмета. Другие саперы, бежали в разные стороны от него, и Егор догадался, что фугас нашел именно Дудатьев, нашел на своем участке, на своей, левой обочине дороги.

Егор ждал солдата. Дудатьев поднявшись с земли, и перебежав дорогу, оказался рядом с Егором.

— Товарищ старший лейтенант, — фугас!

— Я понял. Ты успокойся пока…

— Я спокоен… там… фугас!

— Давай более детально: где… какой ориентир… что, как выглядит…

— Я понял! Под кустом, — Дудатьев, пальцем показал на несколько диких кустов.

— Значит так, Саня, успокойся… там три куста, под каким именно?

— Под кустом… Три?! — Дудатьев только сейчас заметил, что кустов было несколько, и сейчас не мог с уверенностью сказать, под каким именно заметил. — Я не помню!

— Ничего. Сейчас разберемся…

— Там еще выемка была под кустом… я, когда его отодвинул, увидел — там старый снаряд, и к нему примотана мыльница!

— Что там? — неповерил Егор.

— Мыльница… голубенькая…

— А ясно.

— Не верите? Она новая совсем! И скотч… скотчем примотана к болванке снаряда!

— Я понял, понял… — Егор достал радиостанцию. — «Вулкан» — «Водопаду», прием…

Доложив о фугасе, Егор стал думать, как действовать. Конечно, думать над этим он стал гораздо раньше, но сейчас он сосредоточился, решая, с чего начать.

— Егор, что такое? — подбежал Стеклов.

— Как обычно, — спокойно произнес Егор, — боеприпас от комплекса корректируемого артиллерийского вооружения первого поколения с лазерным наведением «Сантиметр»… Характеристика: маркировка — 3-ОФ-38… калибр — 152 миллиметра, масса — 49 килограммов… тип — осколочно-фугасный, длинна — чуть больше метра… масса тротила — 8, 5 килограммов…

Дудатьев, от удивления, открыл рот:

— Откуда вы знаете, товарищ старший…

— Да болтает он! — перебил солдата Стеклов. — Слушай больше! Откуда только этого нахватался?..

— Изучаю…

— Так, что там? — спросил Стеклов, перекидывая оружие за спину.

— Не знаем…

— Ну, раз сразу не взорвали, и обстреливать не стали… — Стеклов похлопал Егора по плечу, — у тебя есть шанс разобраться с ним… с «Сантиметром», длинною — чуть больше метра, — передразнил Стеклов. — Давай, действуй!

— Слушай, а может, собачку отправим? — спросил Егор.

— Нет. Зачем? Солдат нашел, вот, его и отправляй! — спокойно предложил Стеклов.

Дудатьев напряженно смотрел на обоих.

— Ты, Бис, я что-то не пойму, вообще собак не любишь, или просто тебе мяса охота, жрать захотелось?

— Конечно, мяса… — согласился Егор.

— Ну, я так и думал… что от тебя еще ждать?!

— А от тебя… солдата на фугас — не жалко!

— На то он и сапер, с фугасами возиться… Своих-то жалеешь, значит, а собачку… Живодер ты, Бис…

— Угу… — нескрывая восторга ответил Бис.

— Угу, — повторил за Егором Стеклов, — только и знаешь — «угукать», думай, что делать будем!

— Значит так… что делаем… раз собачку жалко: сначала — оцепляем район, расстреливаем место вероятного фугаса из пулемета, если результата не будет, то тогда из КПВТ рванем. — Володя, сразу… пока мы будем возиться… посмотри, как удобнее поставить БТР, чтобы в крайне-нижнего положении пулемет бил в землю… давай, метров с пятидесяти, далеко не будем, а то вообще ничего не увидишь там… — Егор сделал паузу. — Так, дальше… после этого, на всякий случай, готовь «накладной» — грамм 200, и шнура — 15–20 сантиметров, посмотрим… попробуем дернуть его детонацией, правильно? — Егор поглядел на Дудатьева. — А там… ну, что… пойдешь доразведывать, понял?

Дудатьев кивнул.

— Давай, начали!

Егор поднялся, посмотрел по сторонам.

— Никого не видно… — Бис вынул рацию и запросил Крутия, — «Волна-2», «волна-2», «Водопаду» прием…

— На приеме «Волна-2»… — отозвался Крутий.

— «Волна», давай ко мне Лазаря… как понял, Лазаря! — повторил Егор.

— Понял, Лазарь пошел…

— Принял, — едва успел ответить Егор, как рядом с ним на колено грузно опучтился пулеметчик Лазарев, — Бля, напугал, черт!

Лазарев улыбался во все зубы.

— Значит так, стреляешь, в район тех трех кустов, понял?

— Товарищ старший лейтенант, — Зашевелился Дудатьев, — кажется, я вспомнил, — второй куст!

— Хорошо, я понял. Второй, так второй… — ответил Егор, переключившись на Лазаря. — Все равно стреляешь по трем… Заодно, проверим прилегающую территорию, ясно?.. Задача ясна?!

— Так точно! А разрешите, длинными очередями?! — засверкал глазами пулеметчик.

— Мочи! Главное, чтобы точно в цель, понял?!

— Так точно! — оскалился обрадованный Лазарь, и направился выбирать удобную позицию для стрельбы. Егор расслабился, выдержал паузу, и собравшись с духом, выскочил из-за дерева, вслед за Лазаревым.

Вокруг было тихо. Людей не было. Машин тоже. Место для стрелка выбирали недолго. Расположились градусов тридцать по отношению к предполагаемому фугаса, с противоположной стороны дороги. Сектор огня был чист. Лазарь предвкушал радость стрельбы. Устроившись поудобнее у дерева, Лазарев перевел переводчик в положение автомотического огня, и шумно выдохнул. Егор, наоборот, глубоко втянул носом воздух:

— Готов?

— Так точно.

— Цель видишь?

— Вижу.

Возникла пауза, после которой Егор тихо приказал:

— Огонь!

Длинная нарастающая очередь вырвалась из пулемета, чуть ли не приподнимая Лазарева от земли. Едва пулемет смолк, раздался оглушительный взрыв, и шквальный огонь полоснул по позициям саперов со стороны высоток. Егор вжался в землю.

Саперы открыли ответный огонь.

Схватив станцию, Егор дико закричал в нее:

— «Я — водопад», прием!.. У меня подрыв фугаса… подрыв фугаса! Потерь — нет… потерь — нет! Веду бой… цели: «21», «23», «25», как принял?! — не дожидаясь подтверждения о приеме доклада, Егор снял автомат с предохранителя, и открыл огонь по высотным домам.

Где-то рядом были разведчики и оперативная рота, ожидающие проведения инженерной разведки для выхода в район спецоперации, и Егор хотел верить, что они, наверняка, выдвинулись на помощь, поэтому Егор не чувствовал волнения, и даже напротив пребывал в каком-то необъяснимом возбуждении: ведь, Дудатьев, не ошибся! Не ошибся…

Поздно вечером, вернувшись на базу, в расположение роты, Егор завалился на кровать, одетым. Стеклов завалидся на свою.

— Ну и денек сегодня! — сказал Вовка. — Какое счастье, что он закончился благополучно, а?

— Да. Счастье, — согласился Егор.

— Слушай, а откуда ты знал? Откуда ты знал, что в фугас надо стрелять, чтобы он взорвался?

Бис повернул голову, чтобы видеть Стеклова:

— А я и не знал. Это была импровизация. Он никогда бы не взорвался от пули. Я подумал: может, получиться перебить провода пулей, а может, и нет…

— Так ты что… перебили провода?

— Нет.

— А как же тогда?..

— Это не мы взорвали фугас, Вова! Это боевики увидели, что мы его обнаружили, и решили, что мы не собираемся к нему подходить, взорвали его к едрене-фене! Понял!

— Блин, я думал это ты… с Лазарем!

— Нет. Не я…

— Хм… круто! — Стеклов сел. — Ты чего завалился, пойдем сдаваться, да в столовку сгоняем, может, еще успеем поесть?

— Ага… давай… я щас, — Егор лежал с закрытыми глазами: — «Вот и еще один день минул, — подумал он, — пролетел совсем незаметно… Раз, и нет его; а завтра… завтра — новый день! Повезло нам сегодня: обнаружили фугас, можно сказать — обезвредили. Ну и что, что боеквики в момент обезвреживания привели его действие, открыли по нам огонь… Наверное, разозлились очень! Потому что мы сорвали их планы… — план нашего уничтожения!.. Как все-таки это приятно… Приятно, черт возьми, что все прошло нормально! Надо записать в дневник… обязательно… Мы победили… — Егор засыпал. Усталость давила на грудь и глаза сонным грузом. Таяли последние минуты сознания, — мы победили… И, слава Богу!

* * *

В эту ночь Егору спалось плохо, снились кошмары. Казалось, что-то тревожное должно было произойти, непоправимое и страшное. Он летел над голым колючим лесом, даже не летел, а будто бы висел над ним, обдуваемый холодным ветром, легкий и невесомый. Обнимал себя окоченевшими руками, но согреться не мог.

Откуда-то из мертвого леса вышел командир бригады, новый, маленький и сутулый, и фамилия смешная такая, — Мовцак:

— Лейтенант… а, лейтенант… — кричал Мовцак парящему Егору, — завтра спецоперация.

— Ага, товарищ полковник, — отвечал Егор, — операция, так операция! Нас родиной не испугаешь!

— Эй, лейтенант, только смотри не подведи?! — кричал Мовцак, вытягивая короткую шею. — Мне медаль новую обещали! Но только ее заслужить надобно, и чтобы награда не ушла на сторону, спецоперация надо провести, особую, там, где ее отродясь не случалось. Готовься!

— Есть, спецоперация, товарищ полковник! — кричал Егор, подхваченный воздушным потоком.

…Предгорье Черноречья. В дебрях колючего мрачного леса, в двухэтажном здании не спали, пили водку, и стреляли ночами по рыку и вою, одичавшие омоновцы. Эту синюю крепость называли: «44-ый НОТ» В четыре часа утра, в утреннем нервном тумане, они различали бородатые черные тени, что кричали как волки, и выли молитвы. На унылой крыше трусились два истрепанных флага — российский и смелый пиратский XVII века — «Весёлый Роджер».

Во время операции-похода, в голубоватых лесах, пропала группа саперов, растворившись на минах. Испарилась, как никогда и не было, но Мовцаку награду вручили: за смелость его и решимость.

— В твоей роте, одни долб. ёбы! — снова, задрав голову, изрекал Мовцак. — Начиная от первого солдата и заканчивая твоим командиром взвода… Авериным… — Мины они найти, не могут! — А ты… ты самый главный у них долб. ёб! — все также кричал комбриг, а заметив, у Егора обесцвеченную голову, рыжие волосы, вместо темных, спросил, — А что с головой?

— А что с головой? — спросил в ответ Егор. — Выгорела-то, башка… на солнце! — отвечал Егор, понимая, о чём речь.

Солнце било в зените, палило нещадно. Палило, иссушая в зелёных травах влагу, старя ее ядовитым цветом морщинистой жёлтой сухостью. Всё горело прозрачно-огненной рябью, серебрилось мелкой пылью. Жёлтый пустырь, и впрямь полыхал рыже-огненным пламенем, танцующий языческие танцы. Позади — голубыми лесами: дубы, чинáра, карачак.

— От войны… колючие деревья, что ли?» — спросил Егор горского старца, сидя с ним рядом в платане. Все ожидал чего-то…

— С глубокой древности, почитается чинáра, как священное дерево, издавна воспеваемое в светло-синем лесу, — ответил старик. Сидя в тени священного дерева, Егор наблюдал, как вручали Мовцаку награду.

Вдруг явившийся ниоткуда Владимир I, «император» государства Российского не в первый раз сменявшего пятиконечную звезду на двуглавого орла, был в сопровождении погибшего Аверина. Он вынул медаль из фетровой шляпы с перьями и, закрепляя ее на груди полковника Мовцака, нечаянно уколол его иглой медальной плашки. Тот, с писклявым «ой!» подпрыгнул. «Император» поддернул щекой:

— Ничего, ничего… терпи! Эта жертва самая легкая из всех тобой принесенных…

Увидев Аверина, Егор отозвал его и отчитал за гибель саперов, и то, что не уберегся сам. Аверин виновато молчал, но не выдержал:

— Они там повсюду! Мины! Это участки сплошного минирования. Их туда с вертолета ведрами сыпали! Я и тебе две оставил, солдаты просили… — сказал Аверин и сел рядом с Егором.

Оба смотрели на Мовцака. Смотрели, как награда прошла путь до героя.

— Не знаю… видит Бог, или не видит… — сетовал Егор, — таскаться будет она, на сердце полководца, не помышляя о цене тех человеческих потерь… достойная, ли нет? — внезапно и неожиданно оказавшись под чинаром один, Егор задумался:

«…что, для других… заветные «госжелезки» достаются совсем иначе… иным и вовсе… лишь посмертно! Бог не справедлив…»

Егор отвернулся в другую сторону, чтоб не видеть; и заметил жену и сына. Они были в белом. Стояли как ангелы, тихие и молчаливые. Егор осторожно подошел, встал на колени, и остался стоять у женщины в ногах, обвив ее чистую, крепкими руками; а она, наложив ладонь на голову, твердила:

— Любовь моя… хранит тебя. Любовь моя… хранит тебя… Любовь моя… хранит тебя…

* * *

— Бог не справедлив! — пытался убедить Егор Стеклова.

Стеклов сидел молча, шумно отхлебывая маленькими глотками чай из нагревшейся эмалированной кружки.

— Здесь, я понял это стократно. — Сказал Егор, стараясь заглянуть через кружку, в глаза Стеклову. — Здесь… в этом месте, она вселенская… эта несправедливость! И все же… жизнь без веры ничтожна и бессмысленна. Жизнь без веры, похожа на преждевременную смерть! Согласен?

— Я не знаю, Егор… Бог… вера… вера в Бога, не знаю! — отпирался Стеклов.

Егор не унимался.

— А я тоже не знаю, и потому очень хочется прикоснуться к Богу… что называется — потрогать его… Хочется найти ответы на сокровенные вопросы… потому что много противоречий у меня в голове, а хочется порядка… Вот, ты, веришь в Бога?

— Ну, вроде бы…

— А я?.. Верю ли я в Бога? — сам у себя спросил Егор и тут же утвердительно ответил. — Верю! Ве-рю! Не то, чтобы эта трогательная картина: все любят всех и тому подобное… Вера моя немного не укладывается в рамки общепринятого веропоклонения. Я не хожу в церковь… не ставлю свечи… не знаю ни одной молитвы… я, до сих пор не понимаю в какой момент во время молитвопения надо креститься… Мне не нравиться вид батюшек! Ряженные в непонятные одежды, расшитые и украшенные под золото дорогие ткани — отталкивают меня! Почему внутри дома божьего, где каждый страждущий может найти и пищу… и приют — все дорого и красиво? Почему? Почему этот дом так похож на музей, а? Почему Иисус, ходивший в рваном плаще, одобряет в церквях шик и блеск?

Стеклов молчал, поставив кружку на край стола.

— В этой божьей колыбели я не чувствую приюта… не чувствую покоя, — продолжал Егор. — Меня, как пробку от шампанского выдавливает оттуда вон! Что это?

— Егор, но ведь все священнослужители одеты одинаково… Католики, тоже ряженые…

— Капелланы… — с умным видом, поправил Егор. — Католические армейские священники, — Капелланы.

— И в этих… что там у них… — Стеклов замялся, не то чтобы прерванный Егором, а потому что не знал, — ну, у евреев — синагоги… у мусульман — мечети… католики… ну, католики… как?

— Католическая церковь, — скороговоркой поправил Егор. — Нет, нет… и нет! Те скромнее. А «наши» — другие! Я видел наших… — эмоционально сказал Егор, скривившись с пренебрежением. — Божьи веронесуны… на дорогих иномарках, глянцевые и лощеные, с большими увесистыми крестами из червонного золота на груди… видел! Вкушающие «божью» пищу в дорогих ресторанах, с «котлами»… часами из драгоценных металлов на руках… Их вид претит мне приходить в дом Бога!.. Смотрел, «Прокляты и Забыты»?

— Не-а…

— Документальный фильм Сергея Говорухина… Военный журналист, который ногу в Чечне потерял? Ага?

— Нет, Егор, не видел.

— Плохо! — разочарованно ответил Егор. — Там есть такой эпизод: Пасхальным Воскресением 1995 года, когда война в Чечне перешла границы здравого смысла, православная церковь, в лице Алексия Второго, благословляет Президента России Бориса Ельцина, и вручает ему — пасхальное яйцо, в красивокрасной расписной коробке. Знаешь, что сказал Ельцин?! Свою президентскую речь, Ельцин посвятил стабилизации экономики и финансов… и возрождению человеческого духа! Это он что, про Чечню говорил?! Про мертвых… пленных… или тех, кто еще оставался живым? Ты понял, какое двуличие… и безразличие! Возрождению человеческого духа… Тьфу!

— Егор, ну не все же такие! — только и успел вставить Стеклов.

— Верю ли я в бога? — слова Егора прозвучали риторически. — Да, верю! Теперь, попав сюда, я верю в него еще больше! Я обращаюсь к нему с просьбой благословить и помочь мне в делах ответственных и опасных, я часто упоминаю его в своих стихах, потому и вера моя в него исключительно внутренняя, подсознательная! Я… я стал верить в него поздно, не когда меня крестили… гораздо позже… на войне, но, осознанно! Здесь, на войне… вообще атеистов мало. Но верю я, не потому что тут страшно, не потому, что смерть подстерегает на каждом квадратном метре… А потому что вера, мне необходима в себя… В свою человечность, в справедливость свершаемых мною поступков и принимаемых решений! На войне, все происходит очень не стандартно и не всегда правильно… с точки зрения банального, морально-социального поведения. Это-то и правильно, человек в этих условиях мобилизует все свое внутреннее существо, свою силу, дух… и плоть; становиться схож со зверем, обладая военным, вроде звериным чутьем, способный мгновенно разбираться в сути происходящего. А разбираться надо быстро! На «думать» — времени нет! И внутренний трибунал собственной души происходит совсем не в храме Божьем. А… а где-то очень глубоко в себе… подчас, в тяжелой анестезийно-одурманенной алкоголем голове… рядом с телами своих некогда живых солдат, глядящих на тебя, неживыми, обессмысленными глазами. Реветь, прячась от живых и просить прощения у мертвых, уливаясь мужскими слезам, размазывая их по лицу!.. — Егор замолчал.

Он замолчал резко и молчал долго, даже для Стеклова. Что, заметив это, Стеклов посмотрел на Егора вопросительно, давно ожидая от него финальных понятных слов. Но Егор произнес всего одно слово:

— …Пыль! Все — пыль…

Стеклов не решился спросить, что означает слово — «пыль». Молчание остудило пыл Егора, и он стал говорить сдержанно и тихо:

— Оставаясь один на один с собой, я обращаюсь к нему за поддержкой. Отправляюсь ли я на выполнение боевых задач… на ответственное ли дело… или в длительный путь, накладываю на себя божий крест и остаюсь с верой. Истинная необходимость моей веры, скорее — в поддержке божьей моих поступков… как человека глубоко сознательного, а не ожидающего какого-либо проявления божественного чуда. На этой земле чудес нет! Чудо… здесь… я вершу сам, своими, собственными руками — маленькое, земное чудо, дарующее многим жизнь… Разве, ты, думаешь иначе? — обратился он к Владимиру.

— Наверное, иначе… по-другому. Бог — он ведь даровал нам жизнь.

— Жизнь мне подарила мать, Володя! — грубо перебил Егор, не получив Володькиного согласия. — И отбирает ее тоже не Бог… здесь… а человек… только, который — враг!

— Блин, я не знаю! — взбеленился Стеклов. — Ты меня совсем запутал!

— Знаешь, Вов, единственных, из категории проповедующих православную веру людей, лично я, выделяю — военных священников. Большинство из них, в прошлом — люди военные. И одеты они порой в зеленную, выцветшую, просаленную потом камуфлированную форму, на которой, вместо обычных армейских эмблем принадлежности к родам войск, пришиты черными нитками алюминиевые православные крестики. Видел хоть раз? — Егор не требовал ответа. — Они садятся на вертолеты… БТРы… и несут нам и до нас веру в Бога… Вот здесь, — Егор, постучал по столу ладонью, — я начинаю верить им. Верить! Им!.. Не побоявшимся подняться высоко в горы, в пункты временных дислокаций воюющих подразделений! Приехать к нам — проклятым и забытым, нас поддержать! Бог — внутри меня! Бог — внутри меня! — произнес Егор почти по слогам. — И вот тогда… участвуя в очередном боевом эпизоде… принимая единственное решение за себя и подчиненных мне солдат, я пойму, что я — бог… если оно окажется верным… — Егор в очередной раз хлопнул по столу ладонью. Нервно вскочил со стула, возбужденно оглянувшись на солдатские нары, в поиске чьих-нибудь подсматривающих глаз, вышел из палатки. Уже давно уклоняясь от этого разговора, Володя стянул с полки какой-то журнал, делая вид, что заполняет его, отстранившись от писания, провел обеими ладонями по лицу, как делают мусульмане во время молитвы, динамично растер ладони. Сидел спокойный, будто и не было никакого разговора, не было Бога. Не было Егора. Ничего.

С этого дня, чувства и мысли Егора поделились на два непримиримых лагеря. Все его нутро: сердце, легкие, желудок, голова, левая и правая руки, стали чужими, будто разошлись по разные стороны, сделавшись врагами. Одна половина, уверовав в гневно сказанное: «я пойму, что я — бог», продолжала протестовать всеми уже когда-то произошедшими событиями, и враждебно сопротивляться всему ныне происходящему. Другая же половина, просила прощения у самого Бога, за гордыню, и боялась Бога:

— Отче Наш, — бормотала она, — еже еси на небесех. Да святится имя Твое, да придет царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небе и на земле… да остави нам долги наши… но избави нас от лукаваго. Аминь. — Испуганно ходила за палаткой, плакала и каялась.

Наутро, все было не до этого; было не до Бога.

— Ничего, ничего… — уговаривал сам себя Егор; чудовищно болела нога. Егору представлялось, что он пользует все свои оставшиеся силы, чтобы хоть как-то переставлять ногу вперед. — Ничего, ничего! — торжественно шептал он ноге. — Мы — победим!

Группа шла по Маяковского, когда из глубокого «зеленого тоннеля» деревьев улицы Февральской вылетела граната противотанкового гранатомета РПГ-7В. Она пролетела чуть выше кормовой части бронетранспортера, едва не угодмв в голову водителя, торчащую из люка. Пересекая улицу Маяковского, она прошила плетёный узорчатый забора дома напротив, жилую часть дома, и упала в огороде.

Наступил момент, который уже давно не требовал подачи команды «к бою!»

От такой интенсивности нападений, засад и подрывов, почти ежедневных, действия солдат имели четкий, ярко-выраженный автоматизм: занятие круговой обороны, короткая заградительная стрельба, выбор позиций, выбор целей и огонь, при четком опознании противника — немедленно, и на поражение; а при отсутствии зрительного контакта — по команде.

Противник, завидев свой промох, бежал в глубину улицы, в чужие огороды. Группа Егора была готова, и потому пошла на преследование. Не медля ни минуты, все бежали в сторону двора, где пропали тени стрелков. До него было чуть больше ста метров. Добравшись до нужного дома, Егор сел за его калиткой. Пулеметчик рядовой Лазарев был тут как тут, рядом. Тихой поступью, только брякая «глухим» обмотанным железом, подбегали и тихо садились вдоль забора разведчики-прикрытия.

— Лазарь, калитка… — шепотом скомандовал Егор Лазареву.

Тот грозно поднялся, снял с плеча ружейный ремень пулемета, развернулся в полоборота, и с силой ударил прикладом в район засова калитки больших зеленных ворот, которая на удивление, оказавшись не запертой, со звонким шумом пустого металла ударилась о кирпичный створ ворот. Люди быстро заполнили двор.

Во дворе жилого дома, куда вбежали боевики, часть солдат, заняли позиции перед раскрытой калиткой, другие, стремительно сбежались под окна. Внезапно из дверей выскочила женщина:

— Фашисты!.. — успела крикнуть она, и мгновенно, получив прикладом пулемета в лицо, и беззвучно упала в дверях.

— Лазарь, бля!.. — выругался Егор: «С Лазарем, нужно что-то делать…», — подумал Егор, глядя на изуродованное женское лицо.

…Дом оказался пуст. В нем были старики, другие женщины и дети… «Чехи», стрелявшие в разведчиков, прошли сквозь двор, и на следующей улице, погрузились в «шестерку», и скрылись, как казалось, в Заводском районе.

Приехав с разведки, Егору отдали письмо жены.

Говорят: нет маленького счастья, а нет… Есть! Вот оно! Когда душа израненная, пыльная и грязная, так может радоваться и светиться счастьем, называя исписанный в клетку листок — «мое золото». Никакие засады, никакие снаряды, фугасы и пули. Не быть ничему!

«Мое золото! — Егор сидел под мягкими хлопьями снега, раздетый, на уличной лавке, не чувствуя холода, читал. Глаза его, наполненные тихой бабской нежностью, налитые слезами, плыли по строкам, робко и осторожно, радостно и любовно. — А я ведь мог не получить сегодня твоего письмо, мое золотко… Спасибо, Господи… спасибо! — Егор, бережно свернув листок, вкрадчиво поцеловал его. — Спас и сохранил, спасибо! Люблю тебя и сына… очень-очень!»

* * *

Сегодняшний, на редкость солнечный день, начался весело и радостно.

На дворе, 16 января, а что творится! Январь в этом году выдался какой-то бесснежный, так что когда светило солнце, казалось что недавно наступивший новый год, был ошибочно отпразднован весной.

На сегодня, перед Егором и его группой, была поставлена задача разведки маршрута, по завершении которой, саперы должны были прибыть на аэропорт «Северный», для сопровождения лорда Джада, из миссии Евросоюза. Егор еще ни разу не сопровождал лорда, хотя кроме того, что тот — лорд, особого желания ехать за ним, не было. Это сопровождение не сулило закончиться быстро.

Кроме того, на недавнем совещании Егор выступил с предложением о внесении в действия саперов-разведчиков некоторых тактических изменений. Предложение с некоторым колебанием было принято, и Егор желал как можно скорее его опробовать, посмотреть насколько оно будет продуктивным, принесет оно пользу или нет. Четыре дня назад, Егору, удалось убедить начальника штаба, что в целях тактической хитрости, необходимо менять не только время выхода разведдозора, но и маршрут движения разведки. Нет, конечно, изменить маршрут, как таковой, «штабисты» не могли, он был утвержден вышестоящим штабом — объединенной Группировкой войск. Но изменить направление проверки, начав разведку маршрута с его конца и продолжить в направлении начала, представлялось возможным. Если, конечно, не было распоряжения проверить тот, или иной участок маршрута к конкретному времени. И такое распоряжение накануне поступило: Джад прилетал в аэропорт «Северный», к обеду; и это значило, что разведку можно провести сначала до нефтезавода, что на улице Индустриальной, а уж потом на Хмельницкого, до аэропорта.

Саперы вышли.

— Ну вот, хоть какое-то разнообразие, скажи? — спросил Егор Стеклова.

Стеклов, с самого раннего утра, был не в духе:

— Конечно, — едко сказал он, — то мы могли пива попить на рынке, проведя разведку, а теперь, это не сделать! Чё хорошего?

— Слушай, ты совсем дурной?! Я думаю о том, чтобы нас не подрывали каждый день по одному и тому же сценарию, а ты о пиве думаешь?! Дурак?!

Стеклову не нравилось когда на него так говорили:

— Ты сейчас это утвердительно сказал, или?..

— В вопросе… — пояснил Егор.

— А мне показалось, что утвердительно?

— Это тебе показалось…

— Точно?

— Точнее некуда.

— А…

— Б-э… — передразнил Бис.

— Ах, ты… с… — по-ребячески замахнулся Стеклов на Биса.

Егор увернулся:

— Ты, дурак, бля!

— Что?! — крикнул Вовка. — Догоню… убью!

Несколько минут, Стеклов и Егор вели себя как дети, Стеклов бежал за Егором, пытаясь отвесить ему пендаль, Егор вертелся, как юла, и Владимир промахнулся. Егор сумел увернуться от его тяжелой ноги. Со стороны казалось, что два школьника опаздывая, бегут на урок, прозевав звонок, спешат; а они дурачились и хохотали в голос, как если это была большая школьная перемена.

Благополучно проведя инженерную разведку до «Груши», и вопреки сложившейся традиции — пить пиво, саперы развернулись и выехали в сторону «Северного», по уже проверенному пути. Проезжая по городу, Егор рассматривал улицы, местами заснеженные, местами грязно-серые. Мимо мелькали, частные дворы с однотипными воротами и одинаковыми крышами, кое-где среди заснеженных участков возникали бетонные «крепости» дымящихся войсковых застав, врытые в землю или возвышающиеся над землей, двухметровыми блочными стенами, из-за которых торчали крупнокалиберные стволы бронемашин, и чумазые солдатики в запачканных бушлатах. Редкие автомобили, что проснулись раньше других, медленно колесили по еще спящему городу. Одинокие черные фигуры в длинных юбках и платках спешили на работу, катили бидоны с водой.

Не было в этом городе чего-то рождественского, старо-новогоднего; не было бегущих мальчишек с ранцами за спиной, спешащих в школу; не было украшенных новогодними гирляндами и неоном стеклянных витрин, умножающих вдвое гуляк и спешащих прохожих. Не было школ, магазинов, парковок, автобусных остановок… не было самих автобусов, набитых торопливыми пассажирами, ничего этого не было. Был мертвым этот город и пустым.

Проехав рынок на Маяковского, разведчики сгрузились у заставы? 9 и не спеша тронулись. На часах было 07:30 утра. Татарин Ульбашев, кинолог с минно-розыскной собакой, и крупной родинкой на носу, тихо плелся по центру дороги, прямо по разделительной полосе, по незамерзающей грязи, наматывая рыжую глину на сапоги. Пока он удалялся, остальные стояли, ждали. Егор стоял у бетонного блока и вглядывался вдаль хорошо знакомой, и известной ему, своими «сюрпризами», улице. Наблюдал, как вытягивается боевой порядок саперного дозора. Для себя, Егор тоже решал непростую задачу: где он будет идти:

— Любит… не любит… любит… не любит… любит-не любит… слева… или справа, — бормотал Егор, — сено ли… солома…

Улица Богдана Хмельницкого представляла собой смешанный вариант застройки: высотные дома — с одной стороны и частного сектора — с другой. Протяженность улицы, примерно промеренная ежедневными марафонами, приблизительно равнялась полторы тысячи метров, и начиналась с частного сектора по обеим сторонам дороги. «Деревня», как успели между собой называть саперы этот отрезок, тянулся до перекрестка с улицей Авиационная, после которого, с левой стороны начиналась заброшенная промышленная зона, а справа — продолжался частный сектор из одноэтажных, ветхих домиков. До перекрестка с Авиационной, были еще два перекрестка с улицами Полевая и Профессиональная.

Егор в очередной раз склонился в выборе правой стороны, по которой собирался двигаться; а место в боевом порядке, построенным уступом вправо, — за первым номером расчета рядовым Федоровым.

Сашка Федоров был опытным солдатом. В разведку ходил уже не первый месяц и знал маршрут, как свои пять пальцев. Он хорошо чувствовал свою сторону, по которой ходил бессменно день за днем, и подмечал даже самые незначительные изменения, которые имели мето быть на его правой обочине. Правда, был он психологически надломлен еще с того самого подрыва, что прогремел 24 декабря недавно закончившегося года. Тогда он, каким-то провидением, успел убежать от того места, где через секунду, образовалась огромная воронка от четвертого подряд фугаса.

«Его бы поменять… — думал Егор, глядя на боязливо бредущего по обочине Федорова, и опасливо тычущего саперным щупом в ворох жухлых листьев. — Дать бы солдату отдохнуть, поспать… Но, что я могу поделать?» — Обстановка была сложной, а заменить его другим, новым, свежим бойцом, было чревато новыми безвозвратными потерями. — Как поговаривал Суворов, вспомнил Егор: «В бою смены нет, есть только поддержка», — поэтому, сейчас, Федорова менять было нельзя.

Егор прекрасно понимал солдатскую усталость, понимал и всю сложность и опасность. Но, от ежедневного хождения по одному и тому же направлению, ребята замечали даже естественным образом появляющиеся экскременты животных, не то, что демаскирующие признаки минирования. Егор был в них уверен, и потому состав менять не мог. И старался, по возможности, давать больше отдыха после разведки. Сейчас, для Егора саперы были на вес золота.

Егор шел по тротуару вдоль домов справа, наблюдал за их рефлекторными действиями, старался уловить вдруг возникающие изменения в поведении, мало-мальски говорящие о минной угрозе и опасности. Саперы двигались медленно, с небольшими остановками там, где ландшафт и присутствующие на нем предметы вызывали подозрение. Группа прикрытия, короткими перебежками, двигалась по обеим сторонам улицы, секторно, крест-накрест ведя наблюдение. С приближением к очередному перекрестку, выставленным вперед оружием и рукой с раскрытой ладонью они останавливали выезжающий на центральную улицу автотранспорт, обеспечивая безостановочную работу саперов.

Параллельно группе прикрытия, по той же стороне, где шел Егор, брел ее «случайный» командир — прапорщик Фофанов. Егор называл его «случайным», по причине того, что основной — прапорщик Крутий Юра, был уже пару дней в запое.

Фофанов, шел позади, как всегда в ясный день, чему-то нежно улыбаясь, и отражая солнце, линзами своих чуть затемненных очков. На голове фофанова была гражданская шапка, вроде невысокого цилиндра с маленьким козырьком. Шел он с навешенным на груди автоматом, и что Егора всегда раздражало — примкнутым прикладом. В те не редкие минуты, когда случалось стрелять, он и стрелял, не отстегивая приклада, навскидку, казалось, вникуда. Выглядела такая стрельба по-дурацки, да и результативность ее была, наверняка, никудышная. Как всегда по нынешним обстоятельствам, Фофанов шел ровным, прогулочным шагом, будто гулял по набережной, с девушкой под ручку. Задрав нос, смотрел на все в нижний срез линз, думая о чем-то высоком, и совсем не о войне.

— Тень молчаливого романтика, твою мать! — ругался Бис.

Правда, романтиком Фофанов был, не военного склада, не было в нем военной жилки, а потому, все что делали его солдаты, обученные прапорщиком Крутием и Щукиным, его не особо интересовало. Все работало и без него.

Успешно миновав Авиационную, саперы двигались дальше к перекрестку с улицей Чукотской, с левой стороны тянулась промзона, на заборе которой было написано что-то про гвардейский батальон и слово «мулкумолт».

«Какое странное слово — «мулкумолт»?»

Проходя мимо этого слова, Егор всегда повторял его вслух:

— Мул-ку-молт… мул-ку-молт… — повторял, как что-то неведомое и сложное; как заклинание, которое и после беззвучно продолжало повторяться в голове Егора, на что-то надеясь, будто бы с его произношением, самым загадочным образом, должно было прийти его понимание. Но оно не приходило. И он шел дальше и думал о неразгаданном, странном слове.

Промзона была огорожена метровым, кирпичным забором, и брошена, отчего вся ее территория казалась мертвой.

Ульбашев, с виляющей хвостом собакой, уверенно шлепал по центру дороги. Собака не работала, а идущий рядом кинолог ее не принуждал. Просто, шли рядом.

Улица Чукотская начиналась с концом разрушенного забора промзоны, где с левой стороны взору открывался микрорайон с коробками восьмиэтажных домов. Эта квартальная застройка, фасадами четырех жилых восьмиэтажек выходила на улицу Хмельницкого, что стояли в двадцати пяти метрах от проезжей части. Другая часть домов находилась в глубине микрорайона.

Саперы медленно и неторопливо продвигались дальше. Егор, наблюдая за окнами и улицей, отметил, что улица всегда насыщенная людским и автомобильным движением, была пустынна и безлюдна. Но большого значения этому не придал, было раннее утро.

Группа прикрытия, зацикленная на своих передвижениях и коротких переговорах между собой, отработано решала свои задачи. Егор шел вкрадчиво, читая уличные указатели, несмотря на то, что знал название улиц и их очередность наизусть: Чукотская… Окраинная… Суворова… Слепцовская… Ипподромная.

На перекрестке улицы Хмельницкого с улицей Окраинной, перед ним, как из-под земли, вырос Федоров:

— Товарищ старший лейтенант, там… там в воронке, под столбом… что-то, я не знаю…

— Ты, давай спокойно… без трясущихся рук! — прервал Егор взволнованного, с огромными бегающими глазами Федорова.

— Там… какой-то… на пивную бутылку похожа! Коричневую… — запинался Федоров, указывая на основании четырехметрового, фонарного столба, и воронку под ним, от прогремевшего еще в декабре фугаса: одного из четырех, прогремевших тогда подряд.

— Похожую… на бутылку… или бутылка и есть?

— Не знаю! Я щупом ее ткнул… она… под листвой, перекатилась, как будто…

— Кто — она? Бутылка?

— Коричневая… я не рассмотрел…

— Надо доразведать… — отрезал Егор. — Что это за информация? Бутылка… не бутылка! Спутанная, понятная… Что теперь в каждую бутылку будем стрелять из пулемета?! Давай, смотри!

Но Федоров отказался:

— Я не-е… пойду!

— Федор! Ты, че, бля… дурак? Соберись! Расквасился! А кто пойдет? Чья сторона?

— Моя… но… я не могу…

По-человечески, Егор понимал его страх, но, дело — есть дело.

— К бою! — скомандовал Егор.

Солдаты, присевшие на дороге, исчезли в обочинах, заняв круговую оборону. Егор открыто вышел на проезжую часть выше того места, где был подозрительный предмет, навстречу идущему по дороге трактору с прицепом-телегой. Остановил его. Долго что-то объяснял его водителю, указывая на перекресток. Водитель упирался; говорил что-то не ясное, чужеязычное, показывая туда, откуда приехал; хотел уехать обратно, и все же вынужден был согласиться. Трактор выехал на встречную полосу движения, и остановиться напротив столба. В это время, Стеклов, остановил выезжающий с улицы Окраинной пассажирский автобус. Припарковал его там же, с другой стороны от столба.

Изрядно намучившись с непослушными чеченцами, перекрыли перекресток техникой, закрыв угол, где была воронка. Загородившись машинами, Егор таил несколько хрупких надежд: перекрыть наблюдателю обзор места возможного минирования; создать помехи при передаче сигнала; и закрыться местными жителями как живым щитом. Надеялся таким образом избежать подрыва, верил, что можно будет избежать. Конечно, последнее, было возможным при условии, что подрывник был местный, и возможно, не захочет взрывать жителей одного с ним района.

Вся эта привычная, опостылевшая и тяготившая Егора суета, работа, и время, нежелательно затягивающееся вокруг этого места с его обманчивым спокойствием и хрустким миром, отсрачивали долгожданное время отдыха, наступление которого Егору хотелось больше всего, и задавало торопливость и невнимательность. Именно задавленное гнетом усталости, внимание Егора, не уловило условное упреждение: отсутствие людей на улице, зевак на балконах и в окнах многоэтажек. Не обратил внимания, что их невидно, и возможная причина тому, что они предупреждены и боятся, что они лежат сейчас в своих квартирах на полу, не выпускают из рук своих детей, не поднимают головы, в ожидании начала; они ждут расправы над солдатами за окном, за стеной… там, на дороге. А за дверью соседней комнаты, квартиры, коридора, лязгая затворами, и аккуратненько укладывая перед собой гранаты и магазины с патронами, прячут свои лица те, кто собирается в них стрелять, взрывать, убивать. Боевики. Партизаны. Соседские мальчишки… Так уже было не раз.

Егор взглянул на часы: 08:40.

— Не ссы… я пойду с тобой смотреть бутылку! — сказал Егор и подал сигнал Федорову. — Вперед!

Тот колебался, и все-таки обреченно шагнул к воронке, будто вели его по эшафоту на казнь. А палачем был Егор. Егор пошел позади, следом, отставая от сапера на пару шагов. В тишине собственного, вдруг возникшего, внутреннего беспокойства, Егор отчетливо услышал причитания возмущенного водителя трактора, выглядывающего на него из кабины и голдящих пассажирок автобуса. Рыже-огненная вспышка окатила пламенем и свернулась в клубок черного дыма, вырвавшись из земли на секунду раньше оглушительного грохота. Почерневшая, от блеска, грома, треска, гари и черного дыма, и почвы перед глазами картина, запечатлела летящее под телегу вдвое сложенное тело солдата; падающий, вырванный из земли фонарный столб; и выпавшего кубарем из кабины трактора водителя. Картина потеряла свой цвет и стала в глазах Егора полностью черной с ударом его тела о какую-то преграду…

Егор пришел в себя, лежа за аккуратно сложенными друг на друга, тремя, бетонными плитами перекрытия (Егор решил и сумел их посчитать), рядом с проезжей частью. Тело его не слушалось, лежало на животе, руки по швам, и рыгало под себя. Гнетуще гудела голова, гудело тело, бешено стучало тупое сердце, гул и звон, переходящий в тонкий писк и обратно, и булькающее шипение в ушах. Егор лежал в луже собственной блевотины, лицом от дороги, глазами к тротуару по которому прежде шел и на котором стоял дом из белого кирпича. Его окна были пусты. А ведь каждое утро, проходя мимо, Егор видел в одном из них сидящую пожилую женщину! Каждое утро! Теперь в этих окнах не было даже стекол. На стене образовалось пыльное белое облако, которое бросалось в Егора и его лицо кусочками и крупицами чего-то колючего и обжигающего.

Пытаясь моргать, сплевывая неприятные слюни, Егор распознал на стене стремительно появившиеся пулевые лунки, падающие на его лицо кирпичные сколы и дымящиеся, приятно пахнущие гильзы патронов. Все сразу стало ясно. Все вернулось на свои места, и мысли тоже: подрыв!

Егор постарался оглядеться. Оглядываясь, он заметил, что вокруг него — люди, они стреляли, что-то кричали, куда-то бежали, но были немы. Все звуки провалились Егору в желудок и доносились оттуда глухим утробным урчанием. Пока нарастающий и пропадающий рокот автоматной стрельбы не стал отчетливым и близким.

Егора скрутил очередной, но уже холостой рвотный позыв, после чего, оглянувшись, он заметил прапорщика Фофанова. Тот сидел за небольшим дровяником, и стрелял из автомата с примкнутым прикладом, стрелял одиночными, по-дартаньянски прицеливаясь в сторону дороги. Рядом с ним, на четвереньках, нервно взрагивая скомканным телом, снаряжал магазин патронами Стеклов. На груди Егора зашипели две радиостанции. Егор опредилил это по часто моглающему красному диоду, но звуки, голоса разобрать не мог. Небрежно сдернув их, Егор бросил их Стеклову, прося жестом выйти на связь. Но не докинул, они упали рядом, и Стеклов не увидел жестов Егора, сосредоточенно смотрел куда-то на дом. Егор собрал все силы и на четвереньках перемахнул за дровяник. Земля кружилась. Места за дровяником, для Егора, оказалось мало, и он, таким же обезьяним прыжком, вернулся обратно за плиты. Высунув пугливую голову, осмотрелся, и по-собачьи перебирая конечностями, перебрался за колесную электростанцию, стоящую на обочине, ту самую, что пятью минутами раньше прервала его беспечный полет. Находясь за ней, Егор увидел лежащее под прицепом трактора тело Федорова — окровавленное и, казалось, мертвое.

Ошалелый Егор вращал головой и глазами по сторонам. Два бронетранспортера стояли на дороге, как вкопанные, на расстоянии двадцать метров друг от друга. Извергая пламя, работал крупнокалиберный пулемет головного БТРа, срывая бетонные части балконов. Водитель, уронив крышку люка и высунув в образовавшуюся щель ствол автомата, тоже стрелял в сторону высотки.

— Убирайте… убирайте БТРы из-под огня! Какого черта, вы стоите!? В проулок, в проулок! — простонал Егор, бессмысленно махая рукой.

Вглядываясь, в плывущие перед глазами машущие тряпками и полиэтиленом окна домов, Егор заметил две цели: одна была в небольшом отверстии, как в амбразуре, на балконе восьмого этажа. Другая была в торцевом окне пятого этажа соседнего дома, завешенного рваной, кожанной курткой. Автомат из окна, стрелял вниз под себя, в лежащих под окнами сапёров, с левой обочины.

Повернувшись на Стеклова, Егор сделал целеуказание, но Стеклов его не видел, и тогда Егор сам открыл огонь.

Что-то несильно ударило Егору по ноге и в спину, он оглянулся, встретившись глазами с Фофановым. Посмотрел под ноги. Это были две радиостанции, что он кидал Стеклову. Теперь их посылал обратно, Фофанов, сидевший рядом со Стекловым, в той же позе, что и раньше. В электростанцию попала автоматная звонкая очередь, испугавшись, Егор прыжком переместился за три бетонные плиты. Лежал ничком за плитами, в виду их небольшой высоты, и не мог поднять головы: душил первобытный страх!

«Страшно… жутко страшно! — трепетал Егор. — Лежу, головы не поднять! Мысли, как блохи! — Егор трясся. Выбрав для рывка путь, готовился, нервно думая об ином: как хочется попросить у мамы прощение… Просить, просить и просить… просто так, за всё, даже впрок… просить Бога… Господи Боже… Мама, прости меня… за невнимательность, за обиды… Прости! Прости! Прости!.. Просить прощение у жены… хочется расцеловать её — целовать её губы, глаза, прижав её лицо к своему, руками… грязными, чёрными, пропахшими порохом, куревом, с запекшейся под ногтями кровью… Страшно, и жутко от того, что могу этого никогда не сделать… Не пожать отцовскую черствую ладонь; не прикоснуться губами к нежной детской ладошке двухлетнего сына… Господи… Черт! — пуля, отрикошетив от плиты, просвистела в стену дома. — К чёрту! К чёрту! К чёрту!»

Пытаясь совладать с малодушием, Егор стал бить себя по лицу десятисантиметровой антенной радиостанции, и заметил тихо сидящего в двадцати метрах, за небольшой кладкой бэушного кирпича, согнувшегося, солдата группы прикрытия. Уткнувшись лицом в колени, он не стрелял.

Егор обрадовался, закричал ему, но в шуме этой бардачной стрельбы, тот не слышал. Егор кричал, казалось, целую вечность… Пока в какой-то момент солдат не поглядел на Егора, скрутив, как петух голову.

— Стреляй, солдат! Стреляй, почему не стреляешь? — Егор трясся; оттого ли жест (тряся перед собой двумя сжатыми кулаками, с выставленными указательными пальцами, обозначающий стрельбу из автомата), получался сам собой: стреляй! Нет? Почему?

Тот, не меняя положение тела и головы, с лежащими на коленях локтями обеих рук, развел в стороны ладони: нет патронов!

Егор уткнулся лицом в грязь, удерживая в памяти образ сидящего солдата, думал, как докинуть до него хотя бы один из восемнадцати своих магазинов. С силой зажмурился, представляя бросок, мысленно увидев, что за спиной у солдата висела реактивная противотанковая граната «Нетто» (РПГ-22)!

— Граник! Граник за спиной! — Егор заорал ему, что было мочи, показывая жестами: за спину, разведение гранатометного тубуса и стрельбу из него; на что в ответ тот одобрительно кивнул. Также, нелепо размахивая руками, сопровождая все это ором, Егор указал ему дом, его торец и окно пятого этажа.

— Окно! Окно с торца! Окно… — рисовал Егор в воздухе квадрат окна, — сука, услыш меня! Пятый этаж! — Егор замахал растопыренной пятерней. — Пятый!..

— Понял! — вдруг неожиданно, беззвучно кивнул боец, прицелился из того же неуклюжего положения и произвел выстрел…

…Граната, вылетела из трубы и разорвалась, врезавшись в асфальт дорожного полотна, в пяти метрах перед Егором, перед ним. От чего в лицо ударило волной сжатого, тяжелого воздуха с асфальтной, колючей крошкой: как ватной армейской подушкой. Егору снова стало плохо. Сплюнув, Егор крепко ругнулся, заметив рядом с собой Стеклова:

— Надо Федорова вытаскивать!

Стеклов был тоже не в себе. Дрожащие руки хорошо маскировались под отдачу стреляющего автомата. И он совсем не хотел думать о том, что предлагал ему Егор:

— Что Федоров? Федор мертв! Кого вытаскивать? Сейчас? Зачем?

Стеклов поменял магазин и отвернулся от съежившегося рядом Егора, думал: — «Прости, Егор, что значит вытаскивать? Вытаскивай, я прикрою! Это твой солдат… ты — его командир! Извини!» — Владимир безучастно кивнул, — Вытаскивай!

В этот момент Егор почувствовал в его голосе усмешку, вроде той, когда говорят: «Ты чего, дурак, мне предлагаешь!»

На мгновение, Егору стало невыносимо одиноко и чертовски страшно. Страх сковал его ноги и ударил кровью в голову, в глазах все плыло так, что последующие сухие слова Стеклова Егор уже не смог рассмотреть на его лице.

Страх. Он был парализующим. Все Егоркино нутро, сжавшись в комок, отвергало любые действия, подвергающие его такому риску. Тошнота подкатывала под кадык неприятной горечью. Голова разваливалась на части, словно ее сжимали в тисках: с одной стороны, — неподвижная губка — трусливое самосохранение, с другой, — подвижная — командирский долг. Еще никогда ранее, Егор не стоял перед таким трудным выбором. А теперь, теперь он не мог принять быстрого решения, нужно было время… Егор его тянул. Заразительно колотило от ужаса и возбуждения, но делать было нечего, решил Егор: это был его солдат.

Егор сделал несколько очередей по одному из окон, откуда прежде велся автоматический огонь. Пробежался слепыми слезящимися глазами по дому, сменил позицию, подполз к бордюру, оттолкнулся от него и, как трусливая собака, на низких лапах, метнулся под колесо телеги. Взглянул на Федорова.

Федоров лежал лицом к верху. Его тело было целым, по крайней мере, так казалось с первого взгляда. Разбираться и рассматривать — времени не было: разгрузочный жилет и кевларовая «грудь» бронежилета была изодрана и всклокочена, ворот бушлата в крови, как и все лицо, один глаз открыт. Рваные кисти рук кровоточили, но были целыми. Ноги тоже, и торчали из-под телеги, наружу. Федоров лежал головой под передним мостом прицепа.

Присев у ног солдата, Егор попробовал аккуратно тащить Федорова за них, но сдвинуть с места не смог. Федоров был не подъемен для Егора. У Егора просто не хватало сил.

Обессилено рухнув под телегой на асфальт, и широко расставив ноги, Егор сидел у тела своего солдата, озираясь по сторонам и набираясь сил, выжидал удобный момент для очередного рывка. Егор сидел и видел как, по всей улице, влево и право, против четырех восьмиэтажных домов, шел бой, вздыбливая асфальт фонтанами выбиваемого из него камня, выкорчевывая огнем куски бордюров и кирпичных стен. И обрушивал в ответ, на панельные дома, красно-желто-зеленые огни коротких и длинных трассирующих очередей вперемешку с яркими и громкими пламяразрывами противотанковых гранат.

Егор сидел и вздрагивал, ежась, при каждом громком и неожиданом взрыве. Невидимые духи разрывов касались и трепали его. Касались его лица своими бескостными, ватными руками. Толкали в разные стороны, короткими, щипающими тычками, обдавая горелой пылью прогнившего пылесоса. Егор силился не моргать и не вздрагивать, непроизвольно пряча голову, вжимая её в плечи, прижимая к груди, инстинктивно вскидывая кверху локти рук, выворачивая их наружу. Понимал, что отсюда надо скорее бежать. Но бежать не мог.

Дальше по дороге, слева, стояли два бронетранспортера и молчали. Прозвучали несколько гранатометных выстрелов из глубины квартала, и разорвались рядом с «коробочками», получив в ответ хилую автоматную очередь на каждый промах. Несколько согнувшихся солдат (как показалось Егору, один из них, Дудатьев), пересекли проезжую часть дороги, один за другим, и утонули за откосом неглубокого кювета. Собрав оставшиеся силы, Егор схватил Федорова за поясной армейский ремень и, упершись ногами в землю, рванул его на себя, издав самопроизвольный, гортанный рык.

Тело поддалось. Прогибаясь как весельщик во время гребли, Егор стал тянуть его к бордюру. Со стороны, Егор походил на муравья, настырно тащившего мёртвое тело гусеницы. Корячась и карабкаясь, цепляясь пальцами за гравийные выступы и выбоины, срывая кожу, и оставляя за собой кровавый след, Егор тянул солдатское тело за собой. Обессилив, рухнул щекой на асфальт. Никогда в жизни он не подозревал, что асфальт имеет запах… запах подвальной сыри… запах могилы.

— Надо ползти! — простонал себя Егор. — Нужно двигаться!

У бордюра Егора подхватил Стеклов. Они вместе перекинули Федорова за его край. Тело неаккуратно ударилось окровавленной головой о землю, оставив на земле сгусток черной крови. Но никто на это, ничего не сказал, думая, что телу было не больно. Федорова затащили за тачку электростанции.

От такого сумасшедшего успеха Егор испытал удивительный по мощности прилив сил. И, оттого, что Федоров — оказался жив! В следующую минуту, солдат резко и неожиданно, оказался в сидячем положении.

— Черт, возьми! — ахнул Егор!

— Твою-то мать! — заорал Стеклов. — Жив, гадина!

— Жив! — кричал Егор, чуть ли не плача от радости, срываясь истеричным смехом. — Жив! Жив! — нервно всхлипывая, повторял он раз за разом.

Федоров действительно был жив!

К нему подбежали. Осмотрели. Все его лицо было покрыто потрескавшейся кровавой коркой. Правая глазница, была залеплена сгустком крови, от чего глаз не открывался, а левый приоткрытый глаз, напротив, не закрывался веком от того, что в глазном яблоке торчал остроконечный осколок не то асфальтного щебня, не то железа, не то стекла. Первым желанием Егора было извлечь осколок, мешающий помутневшему глазу, но делать этого не стал — глазу было уже не помочь.

Спустя двадцать пять минут, когда стало понятно, что самостоятельно саперам не выбраться, командир бригады отправил резерв на помощь. Командир второй заставы Невон Виталий, поддавшись уговорам молодого и отчаянного лейтенанта Василия Козелкова, отпустил того во главе группы из десяти человек на выручку попавшим в засаду сапкрам, через квартал. И только лежащие под огнем саперы не знали, что резерв разведки будет отрезан гранатометной атакой, на повороте улицы Маяковского и Хмельницкого. От чего резерв завязнет в своем собственном бою. А Козелков, не сможет пересечь дорогу, рискуя положить солдат под пулями, в спину…

— Вовка, выводи Федорова… уходите в проулок, понял?! — убегая, крикнул Егор, — а я соберу остальных. Встречаемся на Лермонтова. Я за БТРами!

— Давай… я понял! — ответил Стеклов.

Оставив Стеклова перевязывать Федорова, Егор побежал к БТРам. Словно маятник, раскачавшись и оттолкнувшись руками от бордюра, Егор выскочил на проезжую часть и стремглав преодолел двадцать метров до первого бронетранспортера. Открыв боковой люк бронемашины, увидел наводчика, резко дергающего рукоять взведения затвора пулемета, тот пытался установить затвор на боевой взвод; и водителя машины стреляющего из автомата.

— Какого х. я не уводишь машину из-под огня? Почему нет огня?! — проорал Егор.

— Пулемет заклинило, товарищ лейтенант!

Крупнокалиберный пулемет молчал по причине неполного отхода затворной рамы назад. Она осталась в промежуточном положении, а патрон, извлеченный из приемника, остался в зацепах извлекателя.

— Уводи машину из-под огня! Уводи в частный сектор! — как оглашенный крикнул Егор.

— Не понял… — крикнул в ответ водитель.

— Уходи в проулок, дебил! — злобно прикрикнул Егор.

— Понял! — гаркнул водитель БТРа. Они кричали друг другу, словно были на почтительном расстоянии, и обычного разумного обращения было недостаточно. Его действительно было недостаточно, потому как обоих переполнял и страх, и адреналин, и шум боя, и злость, и ненависть.

— Давай! — крикнул Егор в ответ, и рванулся ко второму бронетранспортеру.

Вторая машина молчала из-за перекоса ленты в приемнике и ее заклинивания в патронной коробке.

Нецензурно выражаясь, Егор приказал уходить вглубь частника и вторую машину. Вернувшись к первому БТРу, проорал об отходе с новой силой. Жестом показал то же самое водителю второго машины, наблюдавшему за Егором через смотровые люки со стеклами и открытыми броневыми крышками. Двигатели бронемашин дрогнули, и с рокотом выдохнув едкий теплый дым, тронулись с места. Прилетевший выстрел гранатомета, разорвался с другой стороны машины, от чего Егор крепче жался к машине, прикрываясь ее телом. Открыв заградительный огонь веером, «полоснул» с автомата по дому. На перекрестке нырнул под трактор и вынырнул в газоне, рядом со Стекловым, Федоровым и Фофановым.

Федоров, действительно был жив. И это было для Егора — чудом!

Принятое решение — уходить в частный сектор, выполнить на месте оказалось намного сложнее. Об отходе, по цепочке, голосом, удалось оповестить не всех, а только часть солдат. Пробегая мимо стреляющих, Егор кричал, но его не слышали. Тогда он бежал к солдату, хватал того за шиворот, пытаясь оторвать от земли, кричал в самое ухо, указывая проулок для отхода. Бежал к следующему…

Стеклов быстро разобрался, чего добивается Егор. Хватал солдат уже набегающих на него и, пропуская сквозь себя, толкал в проулок. Разворачиваясь, стрелял несколько коротких очередей в дом, казалось, не прицельно, навскидку, и снова, встречал солдат. Из-за несмолкаемого шума стрельбы Стеклову и Егору пришлось бегать чуть ли не за каждым бойцом персонально.

Часть саперов-разведчиков под огнем боевиков благополучно отошли в проулок частного сектора, продолжая уже стрелять из глубины улицы по восьмиэтажке, заглядывающей меж дворов и деревьев. Продолжая прикрывать огнем бегущих навстречу солдат. Интенсивность огня немного спала. Она стала уже не такой плотной, и вероятно, это означало, что боевики тоже покидали со своих позиций, оставив прикрывать отход банды нескольких стрелков и, как показалось Егору, маскирующегося под автоматическую стрельбу снайпера. С некоторого времени, Егора особенно страшили снайпера. Воевать против него становилось не просто сложно, а страшно. Конечно, существовало предположение, что кто-то имитировал стрельбу снайпера, и то, что снайпер был не опытен. Но то, что это был действительно он, было очевидным. Специфический темп и звук его стрельбы Егор теперь знал хорошо.

Укрывшись в проулке, Егор произвел перекличку групп. Не хватало троих: сапера, бойца из группы прикрытия и кинолога с собакой. Недолго раздумывая, Егор выхватил сидящих на корточках гранатометчика, пулеметчика и двух стрелков, и побежал с ними к перекрестку. Фофанова и еще пару бойцов Егор отправил по параллельной улице, вперед, прочесать частный сектор изнутри.

— Фофан, бери двоих, надо прочесать Лермонтова, — грубо сказал Егор, в запале, — может, кто вышел огородами! Двоих на перекресток — пусть наблюдают в обе стороны! Остальные — круговая оборона! Вова, ты с раненным…

Оставшиеся солдаты заняли круговую оборону вокруг бронетранспортеров. Стеклов остался с Федоровым.

— Огонь по команде, — кричал Егор бойцам. — Вы, двое, начинаете… — Егор указал на автоматчиков, — заградительным, по всему, что видите… перед собой! — Следом, РПГ… пока они стреляют — выбираешь цель, — я начинаю по тебе, понял? Лазарь, ты — мочишь параллельно моему движению, по фасаду… бери средние этажи… впрочем — по свому выбору! Понял? — Понял, — сказал Лазарев, обрадованно.

— Приготовились! — Егор передернул затвор, изготовился бежать. — Огонь! — сухо щелкнув, граната с шипением вылетела из ствола, оставляя за собой бледный инверсионный след. Словно по выстрелу стартового пистолета, не видя ничего, кроме направления в котором предстояло бежать и ближайшего ориентира — ветвистого дерева, который Егор выбрал для укрытия, он бросился вперед.

В голове тикало, сердце задыхалось, и казалось вот-вот должно остановиться, но Егор непомня себя несся вперед. На все остальное, неважное, то, что осталось в этот момент, за спиной, было плевать, на это времени не было. До выбранного дерева-укрытия было метров шесть. «Успеть бы, добраться…», — успел подумать Егор. — А пока бежал, успел выбрать место следующего укрытия. А дальше были: куча битого кирпича, очередное дерево, открытая калитка какого-то двора и даже фонарный столб… Солдат нигде не было.

Отбежав достаточно далеко, Егор никого не обнаружил. Развернулся и рванул обратно. Бежать после контузии было нелегко. Уже на обратном пути он еле волочил ноги, но когда перед его носом, в забор врезалась короткая автоматная очередь. Его ноги от неожиданности подкосились и, ударившись о землю, он кубарем покатился по тротуару. Тут же вскочив, нырком влетел в очередную, открытую калитку частного дома, ободрав в кровь ладони. Егор повалился на кучу сухого подмерзшего навоза, которая была сразу за воротами. А за кучей коровьего дерьма сидели три солдата, и спокойно курили…

То, что Егор увидел, сразило его наповал. Подкатившийся ком ненависти стал тяжелым, выбив на глаза слезы удушья. Собственной жизнью рискуя, Егор бежал, в лучшем случае — спасать раненых солдат, в худшем — забирать их мертвые тела. Он готов был ко всему, что уготовано было судьбой, но только ни к такому — три непуганые, наглые рожи, сидели за кучей говна и курили! Все Егору было понятно: четыре магазина с патронами на брата. Бесцельно выпущенные, они, конечно же, закончились на третьей минуте боя. Все понятно: страшно! Но никто неразрешал покинуть боевой порядок группы, думал Егор. А как же товарищи, которым нужно было их плечо? Как же все те, которые своих в беде не бросают? Как же узы товарищества и братства, святее которых, ничего нет? Как же сам Егор, бегающий за совершеннолетними придурками, чтобы не стоять и не смотреть потом их матерям в глаза? Как же его семья, жена и маленький сын, которому два с половиной года, и в жихни которых он уже два года отсутствует?!

«Враги!» — прозвучал гневный вердикт в воспаленном мозгу Егора, как ответ на все возникшие за минуту до этого вопросы, что пролетели в голове со скоростью света, но с языка не сорвались. У Егора не было сил, не то место, чтобы сейчас в этом разбираться. Егор лишь тяжело дышал и рычал от злости.

— Вперед, суки, короткими перебежками — Марш! — единственное, что смог выкрикнуть взволнованный Егор, указывая на калитку. За двумя выскочившими солдатами рванул и кинолог Ульбашев, на руках которого была собака. Собака была мертвой.

Как оказалось, собака была убита выстрелом в голову, в правое ухо. В тот момент, когда Ульбашев, с началом обстрела спрятался за бетонным столбом электролинии, напуганная собака, пыталась спрятаться в ногах своего хозяина, но не смогла — ей не хватило места, и хозяин, вынужденно пожертвовал ей.

…Егор бежал замыкающий, перед ним бежал кинолог с мертвой собакой на руках. От давления в глазах Егора все расплывалось. Глядя на плывущие перед глазами окна, Егор вел беспорядочную заградительную стрельбу в сторону домов, и дважды споткнулся о кинолога, который вдруг неожиданно присаживался на колено. Ульбашев приседал вынужденно, потому что неуклюжее тело мертвой собаки всякий раз норовило выскользнуть из его рук, как живое. А стреляющий из автомата Егор не мог видеть его под собой.

В районе улицы Окраинной, до которой оставались считанные метры, кто-то яростно поливал автоматным огнем. Это стрелял Федоров. С перевязанной головой и осколком в глазу, он бегал по палисаднику перед домом, где недавно пострадал от фугаса. Выкрикивая короткие ругательства, и меняя стрелковые позиции, Федоров палил по восьмиэтажкам, отбрасывая опусташенные магазины в сторону. Отбрасывал пустые, пристегивал очередные — снаряженные, продолжая безжалостно давить на спусковой крючок автомата. Его бой был в самом разгаре. Он был возбужден и неуправляем, но сейчас это мало кого пугало. Вбежав в проулок, Егор рухнул на колени. Голова шла кругом и его стошнило.

По приезду на базу Егора уже ждали в медпункте бригады, но он проехал мимо. Шумейкин с медсестрами прибежали в расположение саперной роты сами. Егор лежал на своей постели в грязном. Одетый. Обутый. В голове его, будто жили другие люди, которые разговаривая, доставляли Егору страдания, от чего он морщился и отворачивался, выворачиваясь словно наизнанку.

— Давайте раздевать? — услышал Егор приятный тихий голос. Это был голос женский: мамин голос. Он затих, прислушался, и беззвучно застонал — заплакал, тихими, добрыми и тоскливыми слезами. Егору вдруг вспомнилось самое недавнее детство, когда он еще не был курсантом, не был школьником, а был обычным беспечным ребенком. Когда казалось, нет вокруг счастья и несчастья, радости и горя, а есть одно бесконечное, как небо, мирное представление жизни. И никакой иной она, жизнь, просто быть не может, потому, что есть мамин голос — любовный и нежный. Колыбельный. И ни каким другим, кроме, как нежным и любимым, он быть не должен, как в том далеком и счастливом мире.

…Голос. Как только Егор услышал его, ему вспомнилось, как блестит солнце, на диске маленького зеркальца, и как оно играется на стене солнечным зайчиком, как в этом зеркале ему увиделись, представились жена и сын. Красивое лицо ее прелестно улыбалось Егору, будто не видело на лице Егора слез и страданий. А маленький сынишка, почему-то прятался за мамку, обхватив ее стройную ногу малюсенькими ручонками, выглядывал прищуренным глазом из-за «укрытия» и прятался туда опять…

Стеклов ушел в штаб на доклад, где с нетерпением ждали Егора. Желали заслушивать. Да, впрочем, как позже выяснилось (из рассказа Стеклова), заслушиванием это вряд ли возможно было бы назвать; ругали:

«Где связь! Почему не выходил!.. Арт-корректировщик, он — охрененый!.. Да, где ж он был?! Информации никакой!.. Чуть не угробил всех… командир!..»

Егор лежал в постели, и ему было все безразлично; уже все равно. Напичканный таблетками и уколами, ни на что не реагировал, и был похож на труп.

— Эх, Егор, хорошо, что ты этого не слышал. — Сказал Стеклов, когда вернулся из штаба. — Пороли тебя… за связь, за арт-наводчика… за раненного. И что сам подставился…

«Откуда они об этом знают? — подумал Егор, и догадался. — Стеклов…»

Егор не подал вида, что догадался. Он лежал угрюмый, с поникшей головой.

«В жару боя разве ж возможно сказать, что происходит в данный момент? — кружило в его голове. — Стремительно изменяющаяся картина боя… она не только создает неверное представление происходящего, а иной раз она становилась неверной уже на языке докладчика. На моем языке… Да и большая часть вопросов, даже задаваемая открытым текстом, даже не кодировками, а самыми простыми понятными словами ставили в тупик: «Что у тебя там происходит?» — «Бой… Веду бой! Имею потери: 2-«200»… Нет… 1-«200», 1-«300»… И пока командир судорожно и истерично пытается и без того кратко доложить, выявить противника, скорректировать огонь группы, вызвать огонь артиллерии и сменить позицию… и вообще, как-то действовать на городском поле боя… В кряхтящую и плюющуюся, шипящую радиостанцию он слышит: «Не принял, прием! Что происходит? Повтори, прием!»… В самую пору взять и зашвырнуть эту самую рацию подальше от себя, — думал Егор. — Потому что на месте боестолкновения, на маленькой географической плоскости, среди неумолкаемой стрельбы и разрывающихся гранат, то появляется противник, то исчезает, то появляется, то исчезает; то в одном окне, то в другом, кричит что-то и снова исчезает». — Из-за шума выстрелов крики нельзя разобрать, но значение их определенно было понятно Егору, ибо носили эти крики самый простой и бесхитростный гнев и слова восхваления своего неправильно истолкованного Бога. Не смотря на то, что расстояние, разделяющее Егора, его солдат и боевиков было порядка сорока метров, Егору казалось, он видел их уродливые лица очень четко. Чьи выражения лиц искажались до отчаянности, как оскал животного, кричащего из последних сил и на последнем издыхании. Животного затравленного, позади которого охотничья яма. А на краю пасти — остывающий злобный рык, — такбир «Аллах Акбар!». Он виделся Егору немым собачьим лаем в четвертом слева окне третьего этажа. Но сосредоточенный на своих мыслях Егор вспомнил, как прошептал тогда в ответ — «Спецназ Акбар!», как выпустил длинную тяжелую очередь в створ ненавистного «колючего» окна.

Контуженый Егор потерялся во времени суток, датах и событиях. Ежедневно приходили врачи обкалывали чем-то, горстями ссыпали в рот пилюли. Но Егор никого не слышал и плохо видел. Почти ничего не ел. В придачу, стал запивать лекарства водкой, ссылаясь на то, что только так таблетки начинают помогать. Жадно пил воду, запивая лекарства, следом просил водку. Иногда, Кривицкий подавал ему вместо спиртного, в кружке немного несладкого чаю. От чего Егор пил чай, морщась, тряс головой, лихорадочно глядя вперед себя, как бы стараясь распознать его вкус, но выпивая, не мог припомнить, или понять; облизывал сухие губы и откидывался на влажную подушку.

Казалось, Егор никого не понимал. Спал плохо. По ночам, в кромешной тишине, когда все вокруг спали, и только слышно было, как потрескивают в печи дрова, Егор, вздрагивая всем телом, бредил:

— Надо проверить… проверить… Трусы!

И будто слыша слова в ответ, злился:

— Я сказал, не стрелять! Бегом, сука… вперед!

И нежно:

— Малыш мой, сынок…

Все его мысли, и чувства, и видения, самые разнообразные и любовные и страшные и трагичные, стояли у него перед глазами и кружились вихрем под воспаленными горящими веками. Он затихал, казалось, провалившись в глубокий и спокойный сон, но через мгновение, с какой-то неимоверной силой ясности и яркостью какого-нибудь неожиданного представления, вспышки, вскрикивал, будто захлебываясь тянулся головой кверху по подушке, ударяясь в прутья армейской кровати, жадно хватал воздух, и снова затихал. И в этом полумраке, в этой тишине, только солдат-печник, тихонько склоняясь над Егором, позабыв, что он его командир, сладко и убаюкивающее что-то бормотал себе под нос, поправляя ему одеяло и поглаживая его по плечу:

— Спи, спи, спи…

— Суки, суки… — повторял Егор в бреду.

Пробуждаясь на следующее утро, Егор был тих и не скандален. За навещавшими его врачами и посетителями наблюдал осторожно и недоверчиво, будто не узнавая их, и только когда приходил начальник штаба Крышевский, начинал собираться, копошась, будто готовился подняться, но не мог. Не понимая, почему не может подняться, смущался этого; стеснялся своего вида и положения больного, нездорового человека, смотрел в никуда, слепо отворачиваясь. Все остальное время Егор был в себе, иной раз, выдаваясь глупой, дурной улыбкой. Смотрел на натянутую между кольями палатки бельевую веревку, на которую, то и дело, солдаты подвешивали свое постиранное белье и носки, что развивались от исходящего от алой печи жара, и походили на черных птиц:

«Вот оно… налетело… Воронье!» — думал Егор.

Птицы садились на веревку и вспархивали снова, а Егор смотрел на них, и ему казалось, что он никогда в жизни не видел ни одной подобной птицы, и не знал, о существовании носков.

Когда к Егору кто-то подсаживался, зговаривал с ним, Егор молчал. Но изредка оживлялся, когда слышал какие-нибудь важные, как ему казалось, интересные новости:

«…Федоров на «Северном», глаза нет. Множественные осколочные ранения лица, а так, цел…»;

«Вчера — вас, а сегодня нас зафугасили! Ну, я вам скажу, нам просто фантастически повезло; чудом обошлось!»;

«…Крышевский заступался за саперов перед Слюневым. Говорил, что то, что происходит сейчас, не было ни в Афгане, ни в первую Чечню».

На все остальное, Егор никак не реагировал. Лежал молча, под тяжестью и теплом двух одеял, молча глядел на всех, и отворачивался в потолок:

«Спасибо, Господи! Спасибо! Спасибо за Федорова!», — повторял он;

«Мне плохо… как много народа… не понимаю: кто они? Что-то спрашивают — не понимаю… Ниткого не знаю… жмут руки… слышу… желают… сам себе желаю… больше всего на свете: не сдуреть и не свихнуться…»;

«Не знаю, сколько уже дней… сколько, а?.. Никто не знает… провожу разминирование только до сартира, и обратно… Фугасов, самодельных взрывных устройств — не обнаружено!»

«Кажется, у меня проблемы со здоровьем, — как-то, будучи в чувствах предположил Егор. — Нет, не психологического характера, хотя… Кто знает? Я сам не вижу, не замечаю… Как любой психбольной, я вряд ли скажу про себя, что я болен… А у меня проблемы со здоровьем… Проблемы с глазами и слухом. Конечно… причина нарушения слуха известна, и мне вполне понятна… она напрямую связана с недавно полученной акуботравмой барабанных перепонок. Но то, чем это все сопровождается, безусловно, ввергает меня в нечеловеческий ужас — у меня слуховые галлюцинации! В смысле не мнимое восприятие каких-то слов, речей, разговоров, голосов, а восприятие отдельных звуков… страшных звуков! Я слышу, звуки реальных взрывов. Да-да, я слышу реальный взрыв, вовремя которого разрывается моя голова и все переворачивается. Я теряю ориентацию. Земля ускользает из-под меня, уходит из-под ног, колени мгновенно подгибаются и я… я оказываюсь на земле. Эти ложные и непроизвольно возникающие звук, не существует в этот момент времени, но имеют характер действительно произошедших… Вроде восприятия без объекта. Эти звуки проецируются внутри меня, в моей голове и застигают меня в совершенно разных местах и разное время, что делает меня, в глазах других, полным психом… Если уж, предположить, то это выглядит, как если бы я сходил с ума! Есть еще одна вещь… правда, назвать ее зрительной галлюцинацией, я не могу… Когда я смотрю на предметы, происходит его самопроизвольное смещение вправо, в неискаженном виде. Наверное, стоит сказать, что при этом есть еще одна небольшая деталь, когда я моргаю, смещение картинки приобретает скачкообразную амплитуду, сверху вниз, и обратно… Со слов пьяницы-начмеда, это есть непрямая контузия глаза… Что буду делать, если это на всю жизнь?.. Гена Кривицкий, ходит теперь на инженерную разведку. Повар, со стажем разминирует улицы… Смешно?! Они смеются над ним, что ли? Решили убить его перед пенсией? Да, да!.. Они готовы на многое, лишь бы жопы их не трещали! Теперь по моему маршруту ходил подполковник Винокуров, что совсем недавно, на днях поменял Толю Кубрикова. Кубриков уехал домой — живым! Винокурову тоже не понравился маршрут Кубрикова, ходить по нему он не захотел и отправил туда Кривицкого. А сам взял мой маршрут… на время… пока я болею… У меня есть в группе — трус! По законам военного времени я приговорил его к расстрелу. Завтра… ну, крайний срок — послезавтра, приведу приговор в исполнение. Я покончу с ним и похороню на заднем дворе… на глубину трех метров… чтобы зараза и вонь не распространялась! Температура, здесь, плюсовая… бывает, чересчур даже «жарко»…»

Поздним вечером, Егор заметил Винокурова, копошащегося у стола. Рядом с ним, расплывшись по глянцевой поверхности стола, отражающей яркий свет низко висящей лампы, полулежал ефрейтор Турчин. Он очень внимательно следил за руками подполковника Винокурова.

— А зачем они вам, товарищ подполковник? — услышал Егор вопрос Турчина.

— Зачем, зачем… — повторил Винокуров, но на вопрос так и не ответил.

Егор только проснулся, и не понимал о чем идет речь, не мог ясно видеть, чем занимался Винокуров. Егор мог только слушать.

— Товарищ подполковник, это что от сегодняшнего фугаса? — спросил Турчин.

— Да, сегодняшнего… — ответил Винокуров, увлеченный своим делом. Потом он взял в руки длинный предмет, отбросивший в глаза Егора солнечный блик, посмотрел, как показалось Егору, сквозь него на свет и принялся оборачивать его бумагой. Кажется, в газету, показалось Егору.

— Товарищ подполковник, ну для чего они вам? — неуспокаивался Турчин.

— Вот ты приставучий… — Остановился на секунду Винокуров, и посмотрел в лицо Турчина. — На память, конечно!

— На память? — удивился солдат. Турчин поднял такой же предмет со стола, рассматривая на свет. Егор узнал его. Это был так называемый — «осколок-сабля» — вытянутый металлический кусок оболочки артиллерийского боеприпаса, длиною от 20 до 30 сантиметров, полученый в результате использования его как фугас. Чаще всего такие осколки можно было подобрать со дна фугасной воронки, впрессованного в обугленную твердь. — Тяжелый! — покачав осколок в руке, сказал Турчин.

— Тяжелый, тяжелый… дай сюда! — проворчал подполконик, выхватив у солдата железяку.

— Хвастаться будете? — по-простецки откровенно спросил Турчин Винокурова. — Если вы будете после каждого подрыва такие осколки собирать, вам одному сумку неутащить…

— Я же сказал: на память! А во-вторых, это мой последний подрыв, Турчин… — ответил Винокуров. — Ты меня понял?

«Мазаться собрался! — с презрением подумал Егор. — Трус грёбанный!»

— Неуверен, товарищ подполковник! — усомнился Турчин, намекая на то, что за два дня, которые Винокуров замещал старшего лейтенанта Биса, — на обоих маршрутах произошло по подрыву на каждом. И только чудом, обошлось без потерь. — Через день подрывают, товарищ подполковник… а вы говорите: последний?

— Иди спать, Турчин! — несдержался Винокуров.

— Я же дежурный, товарищ подполковник?! — удивленно сказал Турчин.

— Ну, тогда иди… делами занимайся! — прогонял Винокуров назойливого ефрейтора.

— Так, я и так при деле… КХО охраняю. Я отлучаться не могу…

Винокуров гневно и торопливо завернув осколки в бумагу, перевязал их скотчем, и уложил в вещевую сумку. Вернулся к своей кровати, спрятал под нее байл, и уложил свое тело в постель, старательно подвернув одеяло под тело, по краям.

* * *

Трусость… На памяти Егора осмыслилось бессмертное произведение Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита»:

«В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи Понтий Пилат…»

Но Егор, конечно, думал сейчас совершенно о другом, Иешуа Га-Ноцри в разговоре с прокуратором, сказал:

— Трусость, несомненно, один из самых страшных пороков…

На что прокуратор отвечал:

— Нет, философ, я тебе возражаю. Это самый страшный порок!

«Пилат, был прав! — возбужденно думал Егор. — Был прав!.. Вот, к примеру, моя трусость — дрожащий кролик, обгрызающий кору с моего человеческого сердца… сердца мужчины… как мне казалось. А ведь чуть не вышло обратное! И это не смотря на то, что для меня трусость, сродни предательству… Или, может быть она, — есть разумная осторожность? Недавно, столкнувшись с такого рода явлением: я в полном объеме испытал его сам, и увидел его в других… С собою… — я сейчас уже разобрался… а вот, как поступить с другими? Ведь трусость — штука заразная! Высшая доблесть, равно как и непреодолимая трусость — это две крайности, которые встречаются очень редко… Доблесть, возникшая вследствии отчаяния — это страшная и практически не управляемая вещь… вроде представления собственной неуязвимости, что является следствием сознательного безумия. Непреодолимая трусость — имеет столько же много обличий, как и доблесть, что может проявляться в храбрости без благоразумия… Между этими состояниями, всевозможными цветами радуги располагаются возможные их оттенки, такие же разнообразные, как человеческие лица и характеры. Есть люди, которые храбро встречают опасность в начале боя, но быстро падают духом, если бой затягивается. Другие — напротив, обуздав первоначальный собственный ужас, уже в процессе сражения крепнут духом, проявляют элементы беспримерного мужества и отваги. Одни — преодолеваю страхи и смятения, привыкая к мелким опасностям, и закаляются духом до встречи с более значительными и тяжелыми испытаниями, другие же — не всегда умеют овладеть своим страхом, подчас заражают им окружающих. Страх ограничивает храбрость… но то, что страшно всем — это факт. Факт! — глаза Егора болезненно сверкали. — И все-таки, есть у трусов еще один способ сберечь себя… и притом самый распространенный, — если избежать… укрыться от опасности нельзя никаким способом, — делать меньше, чем они сделали бы, если бы знали наперед, что все пройдет благополучно! Но, нет! Этому не бывать! Это, здесь, не позволительная роскошь!»

Ранним утром девятнадцатого числа первого зимнего месяца, в огороженный хоздворик, между крытым ангаром саперной роты и кинологическим городком, Егор вывел труса на расстрел.

Он шел следом за ним, едва волоча ноги, и еле слышимым голосом, декламировал на память Булгакова:

— В белом плаще… с кровавым подбоем… шаркающей кавалерийской походкой… ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана… в крытую колоннаду между двумя крыльями дворца Ирода Великого… вышел прокуратор Иудеи… Понтий Пилат…

Все действо протекало не очень быстро. Между тем, затягивать процедуру расстрела, Егор не собирался, ему никто не мешал.

Небо смердело жженой резиной, затягивая рассвет черно-грязным туманом. Облака, и без того наполненные сажей летали по небу не зная где им разразиться дождем:

«Вероятно, такой день и должен так выглядеть» — болезненно думал Егор.

На фоне серой, грязно-выбеленной стены стоял «трус», тот самый, которого в последнем бою Егор отыскал, вкотившись за очередную калитку частного дома, по улице Хмельницкого. Одного из тех, что сидел за воротами, за кучей промерзшего коровьего дерьма и сладко курил. На Егора накатила очередная волна ненависти. Он ничего не хотел объяснять или произносить, ни высокой речи, ни громкого слова. О чем еще можно было говорить, когда и без того, ежедневно, он рассказывал о истинно простых человеческих вещах. О вещах, касающихся проявления мужества и отваги, дружбы и взаимовыручки, разумной инициативы и беспрекословного подчинения, подкрепляя свои слова словами великого полководца Суворова:

«Война — искусство простое, и все дело заключается в выполнении».

Так или иначе, не прибегая к громким словам, не давая трусу последнего — оправдательного и ненужного, Егор хладнокровно, неуклюже, словно был пьян, нацелил на него автомат Калашникова. Неясно увидел в прицеле грудь солдатского бушлата.

Грозный автомат, был штатный, в исправном состоянии, и готовый к бою. А вот боеприпас был немного технически доработан. Из автоматного патрона 7Н6, калибра 5,45 миллиметров была извлечена стальная пуля, и удалено процентов восемьдесят порохового заряда. Взамен пули, был сделан не очень аккуратный ее муляж из свежего картофельного клубня, который почернев на воздухе медью, практически ничем не отличался от своего стального собрата-оригинала.

Демонстративно, перед «расстрельным» поместив патрон в патронник, Егор нацелился в его грудь. Он мельком видел его безумные, наполненные страхом глаза и искривленное дрожью лицо, поблескивающее, стеклянными слезинками на щеках. Но Егору не было его жаль, ни секунды. Здесь, на войне, они были в равных условиях, и ждать когда тот победит свои страхи, у Егора времени не было:

— Моя жизнь, — произнес Егор, — слишком близко идущая со смертью, нисколько не зависит от тебя. Ты никогда не вытащишь меня из боя, безногого и умирающего. А потому мой риск по спасению твоей никчемной, трусливой жизни… по-человечески, был не оправдан. А я… рисковал ради тебя!

— Мне было страшно! — взмолился еле слышно трус.

— Страшно… — передразнил Егор солдата. — Меня надо бояться! — крикнул Егор снова. — Я страшнее смерти! Я и есть — смерть!

С этими словами Егор нажал на спусковой крючок.

Раздавшийся одиночный выстрел повис эхом в небе, застряв в костлявых деревьях, что испуганно заволновались, и только их цепкие корни не пустили их бежать прочь. Всколыхнувшись, они не спугнули птиц… Птиц, здесь — давно уже не было.

Все произошло очень быстро. Егор удивительным образом успокоился и закурил сигарету. Ненависть ушла. Оставалась надежда на то, что хотя бы таким образом ему удалось дать прочувствовать солдату свою ненависть к его страху и свою боль, от его подлости и предательства, что горела в нем прежде негаснущим, мемориальным огнем:

«Трус умирает при каждой опасности, грозящей ему, — вспомнились Егору чьи-то слова, — храброго же смерть настигает только раз… И весь вопрос в том, — каким он будет… этот раз…

Ковыряясь в мерзлой январской глине тупой, пехотной лопаткой, медленно углубляя метровую могильную яму, «расстрелянный» делал редкие остановки передохнуть, и, встречаясь с задумчивым взглядом Егора, чьи глаза от задумчивости и ужаса мыслей, казалось, были безумны, тут же опускал их на дно своей могилы, продолжая рубить штыком мерзлую твердь земли.

В грязном засаленном бушлате, он напоминал немецкого пленного, которого прогнали по Красной Площади в Москве, еще в мае 45 года. Но это был не немец. Это был солдат современной российской армии, той самой русской армии, что победоносно одержала победу над нацизмом. Теперь же, погрязшей в «глиняной» войне с ваххабитами. Этой великой стране, сейчас было не до солдата, этот забытый солдатик был ей до одного места… до одной звезды. Перед лицом смерти, этому солдату, сейчас не важно какого цвета у него портянки… Но, по какой-то непонятной, и бездушной причине… Это не интересно и его стране? И только Егору, было крайне важно, чтобы он вернулся домой… Вернулся живым!

В саперном подразделении Егора около восьмидесяти процентов военнослужащих были из неполных семей; большинство, имели только мать, помимо старших или младших братьев или сестер. Около семидесяти процентов — являлись старшими детьми в семьях, а это значило, что в отсутствии отца, они были в какой-то степени кормильцами. Семьдесят с лишним процентов — жили в деревнях, станицах и маленьких, периферийных городках.

«Здесь воюют за тех, кого отмазали в больших, областных мегаполисах… — думал Егор, глядя на копающегося солдатика. — Безошибочно можно сказать одно… и это будет, касается каждого, и каждой российской семьи: когда враг придет уничтожать нас и будет резать своим «кривым» исламистским ножом наши семьи… на защиту нам встанут не наши собственные дети и сыновья… а чьи-то сыночки, с глухих, забитых деревень! — Могила копалась медленно. Но, по правде говоря, никто никого не торопил. Главным предметом копания, было, конечно же, время. Время подумать о случившемся, осознать и решить для себя — «кто ты». Егор был задумчив. Перед глазами, вновь проявилось тело Федорова, лежащее под телегой. Во время боя, не оказалось времени присматриваться к нему, но память, ухватив глазами все до мельчайшей детальки — все сохранила, предательски выдавая теперь этот «груз» насильно. С очень высокой четкостью… Раздробленные костяшки пальцев правой руки, частично слипшиеся, с взъерошенными кровавыми лоскутами кожи — первое, что увидел Егор, оказавшись за колесом телеги, — рука торчала наружу. Под пальцами, что соприкасались с асфальтом, как островки — маленькие лужицы крови. Драный рукав… Две ноги, разъехавшиесь «по-чарличаплински», лежали неестественно, не живо; левый сапог сполз, выглядывая концом раскрутившейся лохматой грязно-серой портянкой… Всклокоченная грудь разгрузочного жилета и грудь бушлата, выпирала торчащими, свежерваными нитями, выкрашеными кровью, будто грудь бравого снегиря… Торчащий за воротом бушлата подбородок, был чернен, словно обгоревший… Верхняя губа, загнувшись внутрь, залипла на серых, покрытых гарью передних зубах, оскалив их, в последней попытке крикнуть… Все лицо — щеки, переносица, лоб были в черных оспинах, торчащих из кожи маленькими гравийными «окалинами» и проистекающие кровавыми ручейками по лицу, покрытому густой рыжей пылью. Залитая кровью глазница правого глаза, походила на маленькое, холодное озерцо, с расходившимися кругами всплесков. Левый глаз, был приоткрыт — мутный, пыльный, с торчащим в глазном яблоке шипообразным осколком камня. По щеке стекала прозрачная слизь, похожая на слезу… Правое ухо, забитое грязью, с надорваной мочкой, торчало от завернувшегося за него бортика зимней шапочкой, что неряшливо задралась, оголив лоб… — Господи! — мысленно взмолился Егор, — все-таки каким чудовищным и жутким может быть человеческое тело, подвергнутое и изуродованное таким безчеловечным человеческим изобретением, как оружие…»

Докапав могулу до двух метров, глубже было уже невозможно копать (несмотря на то, что грунт глубже, был намного мягче), яма, почему-то сузилась на столько, что стала иметь конусообразную форму. Но это было не принципиально. Написанная солдатом записка, на обрывке страницы солдатского блокнота, кривым почерком девятиклассника — «Здесь похоронена моя трусость», была помещена в гильзу отстрелянного патрона, чье дульце было обжато саперным обжимом, брошена в предательскую могилу и наспех, почти «бегом» засыпана землей… Не был первой горсти земли, не было цветов.

В образовавшийся могильный холмик была вбита фанерная табличка, на которой поверх надписи — «Осторожно, мины!», черным фломастером было написано:

«Предатель Родины»

* * *

Предшествующие этому три дня, которые Егор провел в постели, резко изменили его уже привычное состояние. После «расстрела», он недурно поел, и в его движениях и поведении наметилась ясность и определенность. Егору вдруг нестерпимо захотелось манной каши, что любимая, часто готовила ему по утрам, готовила просто божественно, отчего Егор задумчиво произнес, вслух:

— Ща бы манной кашки!.. Ммм!..

Спутавшиеся мысли его, вроде как, не беспокоили и он начал разговаривать с солдатами, проявляя интерес, узнавая их и называя по имени или фамилии, вместо насторожившего их прежде обращения — «Один… Ко мне!..», к кому-либо. Смахнув со стола аккуратно разложенные по времени приема таблетки, Егор собрал их в горсть и высыпал в нечистый карман бушлата, видимо, с явными намерениями не пить. Но между тем, ища нужное лекарство, доставал по одной, вместе с табаком, обдувал, разглядывал, и клал обратно, если была не та. Не находя места, пока Кривицкий был в городе, на маршруте, Егор, то доставал, то убирал снаряжение. Перекладывал магазины в разгрузочном жилете, ласково обтирая их от пыли, извлекал зубастые патроны и снова снаряжал обратно. Было видно, что спокойное бездействие давалось Егору трудно, от чего он подолгу шагал по палатке, словно заключенный по темнице.

— Все! Завтра иду в разведку! — стойко решился Егор.

Именно с этого момента Егор стал остро испытывать различные чувства счастья и радости, что доставляли ему самые простые вещи: от еды, и хлеба — мягкого и душистого, черного чая — бархатного и терпкого, тепла — уютного и легкого, до холода и голода. Ощущая голод, Егор неожиданно находил в этом состоянии ту прелесть, что несказанно радовала его ибо, как убеждал себя Егор, не ощутив голода, не оценишь качество пищи, простой и не богатой. Вдруг ощущаемые контрасты голода и сытости, тепла и холода, сна и бодрости стали испытываться разно и остро в каждом состоянии, и в каждом имелось проявление чего-либо, что как казалось Егору, ранее имело либо положительные, либо отрицательные стороны, теперь же ему удавалось находить в них только приятные, поразительно счастливые.

* * *

На следующее утро полный желания Егор вышел на улицу, вдохнул сырой и морозный воздух. Ранее утро казалось зыбким, несмотря на то, что по улице всюду гоняли автомобили, неизменно на углах стояли мужчины, женщины тощили телеги, у домов гсверкали факелы и догорающие костры; запах горелой осень — пахло жженой листвой. Взгляд Егора скользил по лицам, машинам, деревьям, по фасадам домов, Егор заметил несколько освещенных окон. Разведка началась.

— Юрок, а ты где был в момент подрыва? — спросил Егор Крутия.

— Какого? — уточнил Юрка.

— Ну, когда меня…

— А-а… так я был пьян, не помню!

— Тьфу, блин, точно! Вместо тебя же Фофанов был, вспомнил! — сказал Егор.

«Предатель! — мелькнуло в голове Егора, но Егор отогнал эту мысль — Правда, он не мог знать!»

Тихо двигались дальше.

— Егор, ты, наверное, думаешь, что я предатель? — спокойно спросил Юра. — Злишься?

— Совсем нет, — соврал Егор.

— Я вижу, что злишься…

Егор посмотрел на Крутия.

— Ну, если только немного, Юр, — признался Егор. — Просто такой дурень этот ваш Фофанов! Ты бы знал!

— А я знаю…

— А что же вы… если знаете, посылаете его на разведку?

— А кроме меня и его больше некого… А я расслабиться решил…

— Юр, а ты пообещай, что больше не будешь так расслабляться? — попросил Егор.

— Хорошо, — согласился Крутий, подумав, что вряд ли из этого, что получиться. — О, смотри, кто идет?! — вскиул руками Юрка.

Егор повернул голову. Между двух восьмиэтажек стояла группа военных. С этого расстояния было еще не понятно, кем они были, если бы не Козелков, идущий навстречу.

— О! Кто идет! — послышался позади радостный возглас Стеклова.

Егор, Стеклов и Крутий встретились с Козелковым, прямо в том месте, где 16 января был подрыв фугаса.

— Вась, что ты здесь делаешь? — обрадовано сказал Бис.

— Присматриваю за тобой! — ответил Козелков. — А если честно, то мозоль уже на жопе от постоянного сидения, вот и выпросил у комбата увольнительную!

— Это ты молодец! Это ты здорово придумал! — радовался Крутий.

— Слушайте, а давайте здесь сфотографируемся, на память? — предложил Бис.

А чего ж… давай!

— Будет память… — стеснительно буркнул Егор, по-детски оправдывая внезапную сентиментальность и вынимая из разгрузки фотоаппарат. — Кстати, парни, а завтра ведь… день инженерных войск… Праздник!

Поравнявшийся с офицерами, и идущий четвертым номером боевого порядка, по обочине, рядовой Чечевицын, был один из тех, кому было не до праздника. Он украдкой, исподлобья смотрел на Егора, трусливо пряча глаза в поднятый воротник солдатского бушлата.

«Радуется… — скалился Чечевицын, — память… давайте сфотографируемся… праздник…» — мысленно передразнил Чечевицын Егора.

Пожалуй, это было то малое, что ускользнуло от глаза еще не окрепшего Егора — трусливо-нервное состояние Чечевицына. Но сейчас, Чечевицын боялся не подрыва, он боялся недавнего расстрела. Безусловно, он был не единственный, кто не остался равнодушным к прогремевшему вчера в хоздворике выстрелу, но именно его, этот выстрел, волновал больше других. Все это действие, происходившее буквально на его глазах, чудовищное по своей жестокости и карательности, сумасшедшей явственности и офицерской произвола и безнаказанности, приводило его в отчаяние… Почему-то вдруг пришедшее осознание того, что однажды брошенные старшим лейтенантом Бисом слова: «Я тебя убью!»; были брошены не в гневе, не в ярости, и не просто так, а спокойно и взвешенно, как будто все уже решено им, и обратному ходу не быть. И дело осталось лишь за исполнением.

Прежде, ему эти слова не казались действительными и правдивыми. Ведь сколько раз по несерьезности и игривости между собой, солдатами, Чечевицын произносил и сам: «Я тебя убью!»; но не придавал этим словам значения, не делал он этого, и даже не собирался… не собирался никого убивать. Это же была такая разговорная манера, не серьезная. А теперь это — убить, — внезапно обратившееся правдой, стало ужасным кошмаром, приближающимся и скорым по времени.

Чечевицын проклинал Егора, проклинал и себя за ту беспечность и халатность, и безответственность, безответственность, и еще раз безответственность, что неумолимо вела его к той стене в хоздворе — грязно-выбеленной и «расстрельной»… И тот далекий разговор, повторялся в его голове, от раза к разу, все громче и громче, все явственней и реальней:

— Я тебя убью! — угрожал Бис. — Убью, ты меня слышишь… если только ты, до конца моей командировки все не восстановишь! Можешь идти к куда хочешь… к кому хочешь… к омоновцам, покупай у них, меняй, воруй, убей… делай что сможешь! Но к концу командировки чтобы патроны восстановил! Понял!

— Так точно! — дрожащим голосом отвечал Чечевицын.

— Не восстановишь… убью! Поставлю к стенке и по закону военного времени… расстреляю! Ясно!

— Так точно!

— Действуй, солдат!

В преддверии праздника, Командующий ОГВ(с) прислал в бригаду телефонограмму: прибыть в Ханкалу, для вручения наград и памятных подарков старшему лейтенанту Бису и подполковнику Винокурову… Но, Слюнев, не пустил.

Не совсем были понятны Егору истинные причины отказа и стремление полковника Слюнева не выполнить приказ Командующего объединенной Группировкой войск и сил на Северном Кавказе, но прикрываясь отсутствием замены командиров групп разведки, не пустил.

«Как же… — думал Егор, возвращаясь после доклада комбригу в расположение роты. — Замены нет… Трус! Боится, что нас подорвут! Правда, говорит, что якобы меня представили к ордену Мужества… Это, конечно, уже серьезно! Но вериться с трудом! Врет, лишь бы в госпиталь не удрал! Еще вчера Слюнев называл меня, и моих солдатиков — героями… А сегодня, за глаза, обозвал пид. асами… Надо же было слово такое еще подобрать! Пид. асами, которые сам себя взрывает?! Какая все-таки он сволочь! Одним словом, Ханкала — закрыта… Завтра, по плану — инженерная разведка».

Утром, 21 января, решением начальника штаба Крышевского, и вопреки желанию полковника Слюнева, начало разведки было утверждено на семь часов утра. Конечно, Егору в очередной раз пришлось настаивать на этом, сославшись на скопившуюся физическую усталость саперов, и полученную от «фээсбэшников» оперативную информацию.

С «фэйсами», было все более-менее понятно, ничего другого ожидать и не приходилось: якобы, «чехи», обещали продемонстрировать в этот день максимальную жестокость.

Егор переживал. С физической усталостью бороться можно было, а вот с психологической, справляться становиться все сложнее и сложнее. При таких вариантах, казалось Егору, ничего иного и не оставалось, как настаивать на позднем выходе, потому как, хотелось встретить смерть выспавшимся, с ясными мыслями и бодрым духом.

«Богам Олимпа», как называл Егор штаб, на стенах которого на фоне прорисованного красной краской контура Кремля (читался безошибочно), красовалась надпись — «Нет никого и ничего, и не может быть выше Москвы», усталость была не знакома, и потому, вероятно, не всегда понятна…

Кстати, слова эти были написаны штатным комбригом, полковником Владимиром Терским, человеком грамотным, волевым и суровым. Его изучающий с прищуром змеиный взгляд — испепелял, извергая молнии, отчего Терский, представлялся Егору, мифическим Зевсом.

Будучи армейским офицером корпуса морской пехоты, признавал только один единственный закон: «Самое страшное, что может допустить офицер — это невыполнение приказа. И единственно оправдание этому, может быть, только физическая смерть», — любил повторять он.

Внимательный и всевидящий, жесткий и порой жестокий, требовательный и лично высокоорганизованный… наверное, таким и должен быть командир бригады особого назначения, думал Егор.

Сама Москва, Егору никогда не нравилась. Егор никогда не испытывал любви к ней, а потому смысла заложенного комбригом в эту фразу не особо понимал. Звучала она как-то пафосно, отдавало чем-то вроде — «Москва за нами…», притом, что в это самое время, Москве было совершенно наплевать, кто там, перед ней… и зачем…

Конечно, у Терского на этот счёт было своё видение, иначе, он вряд ли позволил бы этой фразе красоваться на стенах оперативного штаба бригады. Но, к сожалению, и однозначно, Егор его чувств к Москве не разделял…

Невзирая на то, что начало разведки было объявлено на более позднее время, чем обычно, Егор по привычке поднялся в пятом часу утра.

— Дежурный, сколько время? — спросил Егор.

— 04.50, - доложил дежурный.

Некоторое время Егор сидел на кровати, свесив ноги, и образумившись, нырнул обратно под одеяло, сладко заулыбался, организовав приятную, долгосрочную оборону. Теплое чувство дремы окутало Егора своими объятиями, он закрыл глаза и не заметил, как снова провалился в мягкую темноту. Ничего, кроме темноты не приснилось.

Наступил день инженерных войск. Около семи часов, когда разведка уходила в город, никто ничего не вспомнил. Ни командир бригады, ни начальник штаба, не вышли, не поздравили солдат с наступившим профессиональным праздником.

— Семь часов… — в сердцах бранился Егор, выговаривая это Стеклову, — уже не рано?! Могли бы и поздравить! Даже Винокуров не соизволил появиться — начальник…уев!

— Да дрыхнут поди еще! — поддержал Стеклов. — Нужны мы им?..

— Ну как же, конечно, нужны! Поди, поищи еще таких дураков, как мы?

Егор вышел на связь со штабом:

— «Вулкан» «Водопаду», прием.

— На приеме «Вулкан», — ответил начальник штаба.

— Я работаю…

— Принял, — сухо ответил Крышевским, и радиостанция замолчала.

— Становись! — скомандовал Егор строю. — Равняйсь! Смирно! Товарищи солдаты, поздравляю вас с профессиональным праздником — днем инженерных войск.

По строю прокатилась волна глубоких вздохов, после чего саперы звонко ответили:

— Служим Очечеству!

— К сожалению, вышестоящее командование не может поздравить вас с этим праздником лично, поэтому от себя лично, и от прапорщиков Стеклова и Крутия хочу пожелать вам здоровья, профессиональных успехов, природной и боевой жевучести с коэффициентом равным — единице!

— Спасибо, — уныло ответили солдаты, обидевшись на комбрига.

— К машинам! — скомандовал Егор. — По местам!

Уже на маршруте Егор узнал, что его и Винокурова, Слюнев пригласил вечером, к себе на банкет, по случаю праздника.

— Слушай, Егор, а ты знаешь, что тебя и Винокурова Слюнев пригласил на банкет по случаю праздника? — поинтересовался Стеклов.

— Нет. Не знал, — сказал Бис. — А тебя пригласили?

— А меня то… я, что сапер? Я даже не офицер?

— Сапер не сапер, а задачи разминирования выполняешь! А что там только офицеры будут?

— Похоже, что — да.

— Странно все это… — задумчиво произнес Егор. — Странные люди, — кувыркал Егор в слово — «странные», — у нас праздник… а у них — банкет?! Маразм, какой-то!

— Ага… — согласился Стеклов.

— Не… я не пойду! Значит вчера Слюнев, на разводе, пока мы были на разведке, орал во всеуслышание, что мы… А сегодня — банкет… Нет, не пойду! — стойко решил Егор. — Какой, к черту, банкет? Какой праздник? Мы играем в разных лигах… Праздник… Представляешь, каким он будет?

— Не-а… Скучным, наверное?

— Двадцать первый января — красный день календаря… — напевал Егор, кореркая слово — «первое». Ничего позитивного в продолжение этих слов Егор придумать не мог, потому просто повторял их как заклинание. — Двадцать первый января — красный день календаря…

— Только это его и отличает, что красный… — сказал Стеклов, — Каким он будет, черт возьми!

Разведка, началась обыденно. Нисколько не праздно. На войне праздник, вообще, событие скорее формальное, чем торжественное: ни торжественного митинга, ни подарков, ни тебе банкетов, ни фуршетов.

— Слышишь, Вов, сами-то мы присядем сегодня… выпьем?

— А как же, конечно, — сказал Стеклов, — если, конечно, Бог даст отобедать нам еще на этом свете.

— Конечно, даст. Не будет он нас хоронить в такой праздник… не должен…

— Давай, не будем про это болтать, — прервал Стеклов Егора, — пока, мы идем по улицам Грозного, и пытаемся… найти… Нет, не так… Подарить… — да, подарить войсковым колоннам — жизнь…

— Ценою собственных жизней! — закончил Егор.

— Егор, перестань ты все портить!

— А что я не так сказал?

— Да все так, но только не надо об этом сегодня! Хорошо?

— Ладно, — согласился Егор, — если неговорить громогласно, то просто чистую дорогу, без самодельных взрывных устройств, фугасов… и мин-ловушек. — Егор задумчиво смотрел себе под ноги, на скользящий под ним рваный асфальт:

«Проплывают мимо дома… столбы… деревья… кусты, мусорные кучи… готовые в любую секунду прервать наши жизни мгновенной бризантной вспышкой… после которой не будет ничего… Мы, пишем свои некрологи на этих асфальтированных дорогах, ставя точки крестами в обочины… И мысль, о том, что смерть ожидает каждого из нас, уже перестала нас пугать… — Егор поглядел на Стеклова. — Всех… кроме Вовки… Нас перестала пугать неизбежность, превратившись в неуязвимость. Она стала нашей силой, отражаясь в нашем безумии. Наша вынужденная храбрость стала источником страха для наших врагов. Рано или поздно все кончится… и, важнее всего — как?

…Вот эта улица. Улица имени знаменитого гетмана Малороссии, сына чигиринского сотника, полководца Войска Запорожского и государственного деятеля — Богдана Хмельницкого…»

Едва свернув на нее, саперы остановились. Егор и Стеклов зашли на заставу? 9.

Роман Пашин, командир заставы, встретил Егора и Стеклова за завтраком. Его гладко выбритая голова была покрыта камуфлированной кепкой, из-под которой выглядывали безбровые, усталые глаза…

У Пашина, на войне, был свой личный ритуал, в который позже совершенно случайно были вовлечены и солдаты заставы — Роман обривал голову и сбривал брови. Лицо Пашина, по природе, было одарено совершенно четкими чертами и хорошо выраженными бровными дугами, поэтому отсутствие бровей на его лице почти не бросалось в глаза. Не у многих людей так. Потому некоторые солдаты, с обритыми бровями выглядели безлико, как некая космическая гуманоидная раса.

Неожиданно появляющийся в вырезанном газовым резаком глазке металлических воротах заставы глаз — пугающе отталкивал гостя неожиданностью такого видения.

На заставе, Егору и Стеклову быстро приготовили яичницу, которую они так же быстро проглотили. Зассиживаться подолгу, не было времени.

На выходе, Рома пожелал удачи, предупредив, что ночью улица была неспокойна и оживленна:

— Да ладно, не очкуйте! Часовые большую часть того, что видят — видят во сне… Так что шибко-то уж не принимайте к сведению, но и сами не забывайте! Знаете, наверное, и без меня, — улыбался Пашин, — сапер не штангист, имеет одну попытку подхода к снаряду!

— Ну, Рома, можешь ты утешить напоследок! — возмущался Стеклов. — Тебя бы отправить…

— А что я? Я бы с радостью! Знаешь, как уже надоело сидеть здесь, как в тюрьме. Я сам нечасто да выхожу ночью прогуляться, подышать воздухом свободы… А так еб. шься!

Егор молча ухмылялся.

— Пойдем уже, штангист… — говорил Егор Стеклову.

До улицы Окраинной прошли спокойно. Чисто. Саперы шли к следующему перекрестку. До улицы Суворова было порядка ста пятидесяти метров, и два не глубоких проулка. Благополучно миновав один из них, разведчики приближались к улице еще одного великого полководца, совершившего искусный переход через Швейцарские Альпы.

Все время пути, рядом с Егором шел пулеметчик Лазарев.

— Товарищ старший лейтенант, какжется, я видел движение на крыше во-о-он той девятиэтажки…

— Восьми…

— Что? — не понял Лазарь.

— Восьмиэтажке.

— Как восьми! Я сам считал — девять этажей!

— Восемь. — Спокойно настаивал Бис.

— Ну что вы, товарищ старший лейтенант, ну давайте посчитаем вместе… один, два, три, четыре, пять, шесть, восемь, девять… Девять!

— Ты «семь» пропустил. Плохо в школе учился, что ли? Или дурру рубишь?

— Плохо учился, — признался Лазарь, — три класса всего, в селе… Не, ну «семь» я знаю, случайно пропустил…

— Понятно, а интервал знаешь, какой должен быть между солдатами при проведении разведки?

— Конечно, знаю! 20–25 метров…

— Ну, вот и набери его.

— А! Товарищ старший лейтенант, избавиться от меня хотите! А я ведь серьезно с вами… я ведь, между прочим чувствую и даже вижу боевиков…

— Да ты что! И каким же образом?

— Подсознательно…

— Ладно, Лазарь, чего ты хочешь?

— Стрелять! Мы будем стрелять по кучам?

— Нет, не будем… Рано, и людей злить не охота.

— Ну, товарищ старший лейтенант… ну, двайте! — гнусаво заныл Лазарь.

— Все… я все сказал!

— Ну, товарищ…

— Все! От. бись! Набери положенный интервал!

Некоторое время было тихо. После чего Лазарев начинал все с самого начала. Мольбы о том, чтобы пострелять, не привлекали отвлеченного собственными мыслями Егора, отчего Лазарев, обращал к себе внимание периодически вскрикивая.

— Вон! Товарищ старший лейтенант, смотрите… в окне… седьмой этаж, справа, третье окно! Я видел… Разрешите?! — кричал Лазарь, указывая направление видимых одному ему врагов.

Егор рассуждал трезво, зная и прекрасно понимая, чего хочет Лазарев, он знал и каких последствий может это стоить, что может повлечь за собой столь безответственная и неоправданная стрельба. Егор был не подкупен.

Лазарев, одержимый собственной правотой, разбивал тишину раннего утра бранью:

— Товарищ старший лейтенант, уходят! Дайте команду! Что же вы делаете… товарищ лейтенант? Уходят по крыше, смотрите!

— Стрелять бесцельно не дам!

— Товарищ старший лейтенант… у меня изжога будет, если я не отстреляю!

— Так, Лазарь… Ты вдумайся, дурачок, — рассудительно говорил Егор, — каждая выпущенная тобой пуля — где-то найдет свою цель! Может, случайную — здесь, а ведь может и за три километра отсюда! А потому лишний раз провоцировать и злить местное население… настраивая его против себя… Не буду!

В действительности, Егор стал склоняться к мысли, что у Лазарева нарушение психики. И эта самая пресловутая изжога, на которую он ссылается, и которая возникала у него всякий раз, если он не выпускал, хотя бы, половину патронной коробки была не то чтобы шутка, а неким сигналом к тому, что человек запутался.

— Ладно. Значит. смотри, работаешь рядом с Васиным. У него самое опасное направление. Он тоже волнуется, поэтому ты его того… подстрахуй, понял? Только наражен не лезь!

— Так точно! — ответил Лазарев, от чего тлеющая грусть его глаз вспыхнула новым, еще более ярким пламенем.

Первым номером боевого порядка, был рядовой Васин, заменивший некогда раненого Федорова. Светловолосый «молчун», попавший в роту после Сыктывкарской инженерной учебки, выбором военной профессии, так же как и многие, был недоволен. И недоволен он стал, именно тогда, когда понял, что работа эта смертельна, а в условиях минной войны, жизни многих саперов таяли на глазах, как снежинки.

Как и многие другие, Егор сам не очень радовался своему назначению, но по причине, невозможности что-либо изменить, старался выжить любыми доступными способами. Уничтожением всех обнаруженных и (или) подозрительных, или вероятных фугасов занимался лично. Солдат к этому делу старался не допускать. Причина, оказалась, абсолютно банальная — незнание того, какие манипуляции совершаются над взрывным устройством кем-либо, для Егора было уже подобно смерти! Так что, смерть, Егор предпочитал рассматривать сам. Это занятие стало с некоторых пор возбуждать его, а удачная работа над смертоносными сюрпризами — воодушевляла, возводя его в ранг волшебника…

День был пасмурный и влажный. Небо висело седым, вязким туманом. Порошил снежок.

«Туман усложняет управление подразделением, — думал Егор, — из-за большой растянутости боевого порядка, визуальной связи нет… а радиосвязь в группе отсутствовала вовсе, по причине того, что большое количество радиостанций находилось в руках офицеров штаба, у тех, кому они действительно были необходимы, и у тех, — кому не очень. Но такая концентрация средств связи в одном только штабе (а это небольшое двухэтажное здание, с одним подъездом), позволяла искать друг друга очень быстро. Выглядело это примерно следующим образом:

— «20-ый», «30-тому», прием…

— На приеме «20-ый» для «30-того»…

— Ты где, прием?..

— Я на первом этаже «белого дома» «30-ый», как принял?

— Принял «20-ый»… Иду!

— …«20-ый», «30-тому», прием… Ну, ты где?

— Я — «20-ый», прием… А я уже в курилке…

…До улицы Суворова оставалось два проулка.

Сработал тональный сигнал радиостанции, как всегда неожиданно. Егор вопросительно поглядел на радиостанцию на груди. Ее звонкий, трехнотный звук, сменило протяжное человеческое мычание, через секунду окрестившее Егора, его позывным. Егор уже настолько хорошо знал этот голос, что произношение позывного, говорившего в этот момент резидента, не требовалось, — это был Крышевский.

Для Егора, Крышевский не был просто подполковником, офицером штаба, или исполняющим обязанности начальника штаба. Крышевский для Егора был одним из редких справедливейших и умнейших офицеров, с которым Егору довелось служить. И Егор этим гордился. Этот человек был грамотным военным трудоголиком. Нескончаемая трудоспособность Крышевского, подкрепляемая в любое время суток стаканом крепкого чая и выкуреной в три затяжки сигареты без фильтра, на ходу, опять же из-за отсутствия свободного времени для перекуров, просто сражала Егора. Когда Егор ложился спать, Крышевский еще работал; когда Егор в четыре утра уходил на задачи, он, уже сидел на радиостанции, прослушивая радиоэфир. Нередко короткий разговор между Егором и Крышевским, в четыре утра, выглядел так:

— «Варяг», для «Водопада», прием… — осторожно нарушая хрупкую утреннюю тишину, говорил Егор в радиостанцию, сидя на фыркающем бронетранспортере.

— … Ммм… — утробно мычала рация. — На приеме «Варяг», для «Во-до-па-да», — говорила она, хриплым грубым голосом начальника штаба, делая акцент на каждом слоге Бисовского позывного.

— Я — «работаю»…

— …Пиз. уй, — грубо отвечала рация, и Егор улыбался, потому что в четыре утра, в этом голосе и в этом слове не было грубости, это слов не было ругательством, и в четыре утра оно означало одно, что в этой прозрачной и невидимой пустоте радиоэфира, где-то есть человек, который поддерживает тебя, волнуется… и ждет, когда ты вернешься, выполнив поставленную боевую задачу, вернешься, четко отработав… с результатом… живым и невредимым.

Высокий, с полутораметровым шагом, с надвинутой на брови кепкой, из-под которой, вследствие того, что Крышевский не любил стричься в командировках, торчали в разные стороны вьющиеся волосы.

— Бис, а кто придумал тебе этот позывной? — спрашивал Крышевский Егора. — «Водопад»… «Во-до-пад»…

— Связисты, товарищ подполковник, а что?

— Да ничего, «Во-до-пад», так просто спросил.

— А-а-а… — задумчиво произносил я Егор.

— Вот тебе и «а», — дразнил Крышевский Биса.

Между собой, Егор и Стеклов, прозвали Крышевского — «Рожденный бурей». Однажды во время инженерной разведки Егор и Стеклов размышляли — кроются ли в окончании длинной фамилии и отчестве — Казимирович, польские «пани-корни»…

— Наверное, все-таки есть, — соглашался Стеклов.

— Скажи, Крышевский — это мегамозг нашей бригады?

— Да, согласен. Часто случается так, что многие начальники «говорят», лишь для того, чтобы обозначить, что они тоже начальники… Так вот, эти многие, просто меркнут рядом с Крышевским…

— Да, Крышевский — это Голос, голосом, к которому прислушивались абсолютно все.

— «Водопад», ммм… с праздником… — проговорилась радиостанция. Крышевский осекся, будто испытывая стеснение, и закончил, — тебя и… твоих солдат. Удачи тебе! Как принял!

— Принял… спасибо… тов… «Варяг»! — расчувствовался Егор.

Егор пытался «проглотить» подкатившийся и парализовавший речь, комок чувств. Это было настолько трогательно и приятно, будто бы это, сделал Егоркин отец, — по-отцовски, и сдержано.

До улицы Суворова оставался проулок.

Пройдя второй проулок, Васин приближался к третьему, знаменитому тем, что на всей его протяженности, вдоль бордюра, тянулась одна большая свалка бытового мусора:

«А-а, Федор — мусорщик!.. — вспыхнула в голове Егора, услышанная однажды фраза — Не мусорщик, а помойщик!» — Федоров сейчас в военном госпитале, в Ростове, — успокоил себя Егор.

…Бытовые отходы, стали «камнем преткновения», неуступной конфронтацией между Егором, главой Ленинского района и местными жителями этой улицы. И все дело было в том, что Егор производил обстрел мест и участков местности наиболее вероятного минирования, в том числе и мусорных куч.

Цель обстрела заключалась в возможной детонации, повреждении и выводе из строя взрывного устройства. Обстрел производился, конечно же, из крупнокалиберного вооружения, коим являлось вооружение бронетранспортера.

Это нисколько не радовало местное население, потому как стрельба эта была утренней, да и вообще, пугала и рикошетила, в разные стороны, что, конечно же, могло стать причиной чьей-нибудь случайной гибели. Но иначе поступить Егор не мог. Единственным условием разрешения этой столь щепетильной ситуации была уборка мусора с улицы. Только отсутствие мусора у проезжей части исключало и последующую стрельбу.

В тот момент, когда произошел подрыв радиоуправляемого фугаса, Васин, поравнялся с кучей мусора, сбавил темп шага и принялся пристально ее изучать. Сапера, окутала резвая огненно-осколочная волна белого дыма. Прыгнув на него словно сорвавшаяся с цепи злая собака, облако дыма неспешно опало, сквозь которое Егор увидел, как Васин неподвижно стоит на месте. Через секунду после взрыва, когда Васин и не посмел пошевелиться, висевший за его спиной противотанковый гранатомет «Муха» сдетонировал, и граната вылетела из тубуса.

Егор бежал по обочине к застывшему саперу, который казалось, не мог понять, что же все-таки произошло. Граната взвилась над головой подорванного сапера-разведчика, и тут же разорвалась, накрыв его ярко-красными брызгами второго взрыва. Егор бежал; и, не успевая остановиться, укрыться, лишь выставил руки вперед, закрыв лицо от возможных поражающих осколков. Тело Васина безжизненно рухнуло наземь, как подкошенное…

Взвыли рокотом двигатели бронетранспортеров и их крупнокалиберные пулеметы. Сорвавшись с места, своими металлическими телами они перекрыли место подрыва, на котором лежал солдат. Начался бой…

На самом центре проезжей части, едва ли не под колесами бронетехники, лежало еще одно тело, несносное и бессмертное, крепко сжимающее в обеих руках пулемет. Это был Лазарев. Он лежал на спине, с закинутой назад головой и придавленный «неуклюжим» пулеметом, и Егор не сразу заметил его. Добежав до Лазарева, к Егору подоспел еще один солдат группы прикрытия, с которым они вдвоем стянули тело пулеметчика к обочине дороги. После чего Егор рванул к Васину. Находясь в самом эпицентре хаоса, под градом пуль, наводчик бронемашины и несколько бойцов группы разведки уже грузили раненного сапера в головную машину.

Егор подоспел к бронетранспортеру, когда все уже было сделано. Солдат был загружен.

— Давай… на «Северный»… быстро! — отдельными словами дышал Егор, пригибаясь от свистящих отовсюду пуль. — В госпитале… в госпитале, не забудь сообщить… крови… группа — вторая! Все!.. Давай! — кричал Егор водителю сквозь боковой распахнутый люк десантного отсека. Кричал и боялся взглянуть на своего бойца. Боялся, что если он посмотрит, то увидит, поймет, что тот мертвый и искалеченный. А так, вроде, сохранялась надежда, что вдруг жив. Всего лишь ранен, но жив. И только, когда Егор поднял нижнюю часть крышки люка, он виновато взглянул на Васина. Зажмурился на секунду, и снова взглянул. Лицо Васина было спокойным и умиротворенным. Казалось, что он ждал этого события, этого дня. Ждал взрыва, ждал и дождался. На его лице, закрытых глазах застыло страдание, которое задолго до этого пропечаталось на нем.

Только теперь, взглянув на «Молчуна» Васина, Егор увидел то непонятное и беспокойное, что происходило с ним много времени раньше, в его душе, в сердце, — он боялся подорваться, боялся и молчал. Потому, что знал, сколько не говори, изменить это не под силу ни ему, ни Бису, ни Винокурову… ни Господу Богу… А теперь он был спокоен и умиротворен, потому, что все было уже позади. Все свершилось.

Когда погрузили сапера, Егор оглянулся и посмотрел на то место, куда стащили Лазарева, но того на месте уже не оказалось. Егор взмахнул рукой, и сорвавшийся с места бронетранспортер растаял в голубом жидком облаке выхлопных газов.

Стрельба нарастала, но Егору она уже не казалась страшной. Казалось, что прошла целая вечность, а ведь на деле — лишь несколько минут. Скатившись за бетонную автобусную остановку, Егор перевел дух, пополз к ее левому краю. Выглянул внизу, у самой земли, поймал себя на мысли, что он снова страшно боится. И особенно, смертельно боится выглядывать из-за угла укрытия, как будто десяток автоматных стволов только и ждут появления его головы. И, тем не менее, поборов секундное смятение, Егор высунулся, выявляя огневые точки «чехов».

Огневые точки боевиков Егор выявил очень быстро — слева их четыре: две — в «восьмиэтажке» напротив, в окнах подвального помещения.

«Признаться, — подумал Егор, — неожиданно!»

У Егора, да и у бойцов уже успела сформироваться привычка, что стрельба по ним ведется в основном с верхних этажей высоток. Так случалось очень часто. Поэтому в минуты боя, все стремились стрелять вверх. Да и верхние этажи, когда ты под ними, всегда казались более угрожающими, нависающими, ясно видимыми. Они навалились сверху, на голову, целым домом, грузно прижимая к земле, словно это был большой, толстый мужик в овечьем тулупе и распростертыми объятиями… Еще две точки были на четвертом этаже соседнего дома, что стоял торцом к проезжей части:

— Как же я раньше не догадался! — отчаянно корил себя Егор. — Ну, правильно! Где же еще, как не с подвального окна! Оттуда и отходить легче! Это же не с восьмого этажа потом убегать… А я… дурья башка! — Егор открыл огонь, выпустив магазин патронов. Перезарядился и переместился вправо на другой конец остановки, выглянул, и увидел Лазарева:

— Твою-то мать, Лазарь!..

Тот стоял перед остановкой, на дороге, во весь свой рост. Его рвало, но при этом он стрелял из пулемета, не сходя с места. Прогибался дрожащим от пулеметной отдачи телом, блювал, и снова стрелял. Было, похоже, что он получил при подрыве сотрясение головного мозга.

Выскочив на дорогу, Егор, что было мочи, рванул его за ворот, упав с ним в кювет обочины, ползком, по-змеиному, вернулся за остановку. Лазарев был безумен и вряд ли понимал, что делал. Казалось, такой отчаянности, и горячности в нем не наблюдалось никогда ранее, и вот эта мятежная доблесть, граничила сейчас разве что с сумасшествием или желанием совершить подвиг ценной собственной жизни.

Егор ударил его в лицо, прежде всего преследуя желание вернуть Лазарева к реальности, и заорал, как можно угрожающе, брызгая слюной в лицо пулеметчика:

— Я же приказал: не высовываться! — заорал Егор. Сам высунулся справа, из-за остановки и выявил еще три огневых точки, но через мгновение потерял их. Выглянув в следующий раз, Егор уже не увидел эти стволы. Но тут же обнаружил другие, появившиеся в других местах, а может быть, переместившиеся. Безумные глаза множили врагов двукратно.

Возможными и невозможными жестами, самопроизвольно сопровождая их окриком, не желая кричать, и понимая его бессмысленность, Егор указал ближайшему бойцу прикрытия «чеховские» цели. И стоило Егору отвлечься, как Лазарев, снова оказался на дороге.

Пригнувшись, Егор бросился к гранатометчикам, что работали слева. В этот раз, их было двое. Добравшись до «эрпэгэшников», Егор, из-за укрытия указывал им дом, этаж и окна, отсчитывая их с наиболее удобной стороны, — это позволяло быстро осуществлять их поиск и открывать ответный огонь. Выскакивая из-за укрытия, Егор открывал заградительный огонь, под прикрытием которого появлялись гранатометчики, занимали позиции, производили быстрое прицеливание и стрельбу. Этот тактический прием Егор перенял у служившего в бригаде прапорщика Веропотвельяна. В свое время, тот отличился еще на штурме Грозного, и за его жизнь боевики, не скрывая восхищения, предлагали пять тысяч долларов. Веропотвельян служил в оперативном батальоне, и внешне на героя, никак не тянул. Имея армянскую фамилию, на армянина похож не был, был рыхлого телосложения, сутул. Шибко ничем не выделялся. Носил крупные очки для зрения, в которых и воевал.

…Отстреливая гранаты объемного взрыва, что прожигали панельные стены многоэтажных домов, Егор наблюдал, как обламываясь, обрывались балконы, падая и срывая ниже висящие. Вываливались целые панельные блоки с оконными проемами, сквозь которые, наружу, вылетала домашняя мебель и другая хозяйская утварь.

Вернувшийся с госпиталя бронетранспортер, сходу вступил в бой длинными раскатистыми очередями пулемета Владимирова. Его стрельба, показалась Егору приятной, какой-то отчаянно длинной, как неистовый крик, и в тоже время — беспощадной. А на его фоне, посреди заблеванного заснеженного асфальта маячил Лазарев, продолжая «пережевывать» пулеметом бронзовые ленты патронов.

Бой был скоротечным. Произошло это, скорее всего, в виду явного тактического превосходства, и на удивление четких слаженных действий. Стреляли точно по видимым целям, перемещались за бронетехникой. Технари, тоже не огорчили Егора, тем, что не стояла, как вкопаная. Это позволило в кратчайшие сроки эвакуировать раненого… «Раненого…», — с надеждой думал Егор… А еще личный состав двигался вдоль обочин, возвращаясь к ядру группы, уменьшая растянутый боевой порядок инженерного дозора. Такая слаженность была многогобещающей. А потом, Егор заметил виновато бредущего водителя бронемашины, и сразу все понял.

Тело сапера Васина привезли мертвым. Маленькое отверстие, размером с десяти копеечную монету, за ухом, не оставило солдату никаких шансов. Егор вспомнил печально лицо солдата, настолько печальное, что даже мертвое оно казались грустно живым, когда его грузили. «Грузили, — в груди Егора все сжалось, — грузили «груз-200»…»

Добравшись до «Северного», Егор пошел в госпиталь, траурно выслушал обстоятельства смерти сапера, от какого-то майора облаченного в бушлат поверх неприятно сиреневого медицинского костюма. Егор пристально смотрел ему в глаза, совершенно утратив способность думать и соображать, и верить. А когда военврач ушел, Егор еще долго, словно парализованный, сидел на бетонном блоке у ворот госпиталя. А очнувшись, поднялся на БТР, и взял курс на бригаду. Добравшись до блокпоста омоновцев, отощавший Егор спрыгнул, легко разругался с хорошо откормленными милиционерами-соседями, которые спокойно наблюдая за боем, и неоказали никакой огневой поддержки. Дело, едва не дошло до драки. Возбужденный, с синими скулами Егор, подозвал к себе Стеклова и Крутия, и ушел в сторону крайней высотки.

Пропавшие из виду в одном из подъездов, все трое, через какое-то время оказались на крыше дома. Егор стоял на ее краю, смотрел на место подрыва глазами боевика: маленькая грязная, растоптанная точка, с разбросанной по сторонам землей, напоминала чернильную кляксу. Кровавый след, утраченной человеческой жизни. Словно все решивший для себя камикадзе, объятым огнем, он уронил свою жизнь на заснеженный пергамент земли, прописав свой скоротечный путь инверсионным следом в чарующем глубоком небе, поставив в конце письма точку-кляксу.

В эту минуту каждый думал о своем.

«Мы все камикадзе… — думал Егор, — только пешие… Отдаем свои жизни не задумываясь. Терпеливо ждем своего часа… — Егор окинул взором печальный город. — Город-муравейник… — обвел глазами Егор. — Все книги о войне, написанные генералами, написаны вот с этой самой высоты… Еще добавить нужное удаление… вот тебе, пожалуйста, — командно-наблюдательный пункт! И во-о-н там, война… где-то… далеко… внизу… там, где барахтаемся в грязи мы… — маленькие человечки, ведомые голосом жестких, необсуждаемых приказов в режиме радиосети… обвиняемые в трусости, запуганные трибуналом военного времени, барахтаемся, то вперед, то назад, то вдруг замираем навсегда… Поганый муравейник!.. Жизнь в муравейнике очень схожа с жизнью в этом воюющем городе… Муравейник, где молодые самцы сменяют старых, и истребляют других, может простоять на одном месте более ста лет! Вот так! Муравьями-солдатами становятся самые оживленные и самые смелые особи — они разведчики и охотники… Муравьи, как и люди, воюют на смерть, отдавая все силы и жизни, используя даже неразвитую мускулатуру крыльев. Большое количество муравьев заканчивают свою жизнь во время междоусобных боев… Насекомые, очень хорошо чувствуют приход смерти, и часто умирают в одиночестве. Уходят из муравейника поздно вечером, взбираются на травинку, где и проводят последние часы своей жизни… Пока, генералы пишут книги о войне, война не будет другой!

Когда Егор с ребятами спустился восьмиэтажного дома, в районе контрольного поста милиции бушевали местные жители. Егор, вновь окруженный вниманием «сумасшедшего» пулеметчика Лазарева, уверенно шагнул им на встречу.

Чеченцы говорили много и все сразу. Говорили, как всегда об одном и том же: как не нравятся обстрелы домов, в которых живут люди, в которых, живут дети. Егор понимал это и раньше, и потому в глубине души даже радовался, но не злорадствовал. Пожалуй, только эти бедные люди, имевшие последнее полуразрушенное жилье не догадывались, что Егор, делает это намеренно, именно потому, что тут жили они — «люди, у которых есть дети».

Конечно же, Егор не имел желания истребить жителей полуразрушенных многоэтажек. Всякий раз, стреляя в окна многоквартирных домов, он ни на секунду не помышлял убить невинного ребенка или женщину, или безобидного мужчину; Егор стрелял в боевиков, стреляющих в него. Ведь за все время, ни Егор, никто другой не слышал о том, что в результате обстрела этих домов военными погиб хотя бы один жилец, живущий в одном из этих домов. Совершенно точно такого не было, иначе бы здесь митинговали бы каждое утро. И сейчас же, Егор вдруг неожиданно вспомнил, как полтора часа назад, гранатометчики разносили в пух и прах отдельные комнаты и квартиры, совершенно не зная и не думая какие из них жилые а какие нет, и из которых вылетала мебель, тряпки, хлам… И пусть так, безусловно и однозначно, Егор не стрелял в людей, и точно не имел намерений убить чего-либо ребенка; его целью были бандиты, которые последнее время особенно активизировались именно здесь, ежедневно стреляя и подрывая его саперов… его солдат. Совершенно нетрудно было предположить, догадаться, что боевики, делали это, с молчаливого согласия местных жильцов, организуя засады и огневые точки в соседних, нежилых квартирах… в коидорах… рядом, буквально через стенку.

Егор истратил терпение:

— Слушайте! Послушайте! Я буду стрелять на вашей улице, расстреливать мусор, стрелять в ваши дома, в ваши окна… — спокойно сказал Егор. — Я буду ежедневно списывать на эту улицу до двух тысяч патронов различного калибра, пока с ваших домов, с ваших окон будут стрелять автоматы и гранатометы; и будут гибнуть мои солдаты! — рассердился Егор. — И меня совсем не волнует… я совсем не переживаю, сколько я убью мирных, в кавычках, жильцов, разрушая ваши восьмиэтажные лачуги. Пока, вы… предупрежденные, лежите на полу своих разрушенных квартир, зная о готовящемся нападении или засаде — я буду стрелять! Пока вы своей трусостью будете оказывать поддержку бандитам — я… буду… стрелять!

— Мы ничего не знаем! — кричали из толпы.

— Не знаем?! — возмутился Егор. — И я ничего не знаю… И не хочу ничего знать… Ничего могу для вас сделать!

На следующее утро Егор, подойдя к улице Суворова, остановил дозор, который тут же занял круговую оборону, а сам долго стоял в нерешительности, разглядывая многоэтажные дома, кучи мусора, глядя в затуманеннную неизведанную даль улицы, о чем-то думал. А затем подозвал наводчика БТРа и указал ему что-то в направлении улицы.

— …все понял? — услышал подошедший к Егору Стеклов. Стеклов остановился рядом, еще не понимая, задуманного Егором.

— Ну что, Вовка, — сказал Егор, — будем сегодня мусорные кучи расстреливать, или нет?!

— Не знаю… — сказал Стеклов, — как решишь?

— А я уже все решил… — сказал Бис, направляясь к заскрежетавшему позади БТРу, — разнесу нахрен, к чертям собачим, эту улицу!

— Почему — «собачим»? — хмуро буркнул командир кинологического взвода, направляясь следом.

— Извини, Вов, ничего личного!

— А, понял…

Бис нырнул через командирский люк внутрь БТРа, после чего раннее утро наполнилось подобием музыки знаменитой пятой симфонии Бетховена, в миноре, из торжественного грома и резкого треска грубых раскатистых пулеметных очередей КПВТ, которую разбавляли высокими нотками звуков бьющиеся о броню, скатывающиеся и весело падающие наземь гильзы…

* * *

Егор нервно расхаживал по палатке.

— Да послушай, Ген, при всем уважении к разведчикам, меня возмущает тот факт, что они бездействуют!

— Разве они ничего не делают? — спокойно произнес Кривицкий. — По-моему, им задачи нарезают не меньше нашего…

— Да я не спорю! Нарезают, но где?! Что это за разведка такая, не пойму? — возмутился Егор. — Засады и разведывательные поисковые мероприятия проводяться на других направлениях, нежели там, где это действительно нужно — там, где мы! Конечно, Семшов или Бреусов… кто они — всего лишь командиры взводов! Они не могут принимать самостоятельных решений, но видимая ими обстановка как-то должна отражаться в их докладах и разведданных. Ну, не слепые же они?!

— Да что они могут? Может, они и видят, а решения принимаются куда выше, чем тебе хочется! Тем более, что ты хочешь, чтобы все крутилось вокруг тебя, а у них свои цели и задачи. Судить сложно…

— Чего уж сложнее! — возмутился Егор. — Ежедневные подрывы личного состава, как и установка фугасов на одной и той же улице давно должны были привлечь внимание и сконцентрировать разведывательную деятельность в этом районе, разве не так?

— Так, конечно…

— Вот! Но этого не происходит!

— Не происходит.

— Работа штаба же напротив, приобрела форму подсматривания за саперами и выжидания, когда Бис привезет с маршрута очередной «груз-200»… Старшие чудо-командиры! Они как будто проверяют нас на прочность!

— Егор, ты все равно ничего не докажешь! Не рви сердце…

— Ух-х… как я зол, а! — размашисто шагал Егор по палатке. — Совести еще хватает, обзывать нас — «одноразовыми»… Постеснялись бы! Расписались в своей нерадивости и безграмотности, и виноватых ищут вокруг. Ну не дибилы они?! Конечно, это же легче всего пиз. еть о выполнении утвержденных группировкой мероприятиях, но и там, как я подозреваю, не все грамотные сидят!

— Это точно! — согласился Кривицкий.

В действительности, Егор высказывался честно и, по сути, в его словах была доля истины. В сложившихся обстоятельствах, штаб бригады, в лице комбрига и отдельных офицеров управления, за исключением разве что подполковника Крышеского и временного замполита, не только относился к старшему лейтенанту Бису с предубеждением, но и испытывал такие же ложные чувства ко всему личному составу саперной роты. Противников было много. Люди, подобные им и склонные занимать пассивную жизненную позицию, так сказать плыть по течению всеобщего перенебрежительного отношения, были убеждены в том, что раз их мнение единогласно с мнением первого лица бригады, значит их мнение объективно и беспристрастно. Но это было ошибочно, тем более к тем, кто выполнял сложные оперативные и боевые задачи. Между тем, преверженцы комбриговского мнения негнушались и не упускали возможности за глаза унизить, как лично Биса, так и работу всего саперного подразделения, квалифицируя ее как безграмотную, не прибегая к тому, чтобы каким-либо образом изменить или переломить ход текущих событий. Командир бригады совершенно не стремился хоть как-то образом минимизировать гибель солдат-саперов, предпочитал уклоняться от принятия ответственных решений, пользуясь правом срывать злость на лейтенанте-сапере, обвиняя его в отсутствии результатов его специфической работы, обвиняя в подрывах личного состава и его личной безграмотности.

В силу этих обстоятельств, отношения Егора с командованием сложились взаимно негативными, разве что за редким исключением отдельных командиров и начальников.

— Бог им судья! — сказал Егор, оборачиваясь к Кривицкому. — Хотя мое мнение — другое: тех, кого Бог, по каким-то причинам не заметил… например, помешала крыша штаба… и не наказал за совершенные ими преступления, нужно корректировать и исправлять — людям…

— Что ты имеешь в виду? — хитро посмотрел Кривицкий на Егора.

— Карать надо! Со всей строгостью… чтобы не думали, что война все спишет! Моему солдату нужно каждое утро в ноги кланяться, за то, что он тащит на себе тяжелейший груз военных испытаний, а в некоторой степени, и военных преступлений, — не сломался, не пал духом, не потерял веры!

Вечером Егора и Винокурова пригласили в офицерскую столовую.

— Ты идешь? — спросил Винокуров.

«Банкет по случаю дня инженерных войск», — догадался Егор и отказался:

— Нет, я не пойду.

— Как знаешь, — сказал Винокуров и ушел, но через десять минут пришел замполит бригады майор Медведь.

— Комбриг приказал… — сказал Медведь. — Винокуров сказал, что ты отказался…

Оказалось, что это очень сильно ударило по самолюбию Слюнева, и он решил укротить буйный нрав лейтенанта Биса, являющегося бесспорным именинником «дня инженерных войск» и в тоже время персоной «нон-града», которой выказал свое расположение «король».

Спорить было бессмысленно, и вынужденный неформальным приказом комбрига Егор пошел на унизительный банкет.

…Егор сидел и ловил на себе надменные, пренебрежительные взгляды. Тупо скалился. Они презирали его, а Егор презирал их. Егор считал себя фигурой значимой, от которой в данный момент войны, в данном месте значит многое, и Егор этим всячески пользовался, от чего ему тоже прощалось не мало. Люди напротив: тоже это знали; и знали, что Егор это знает и этим пользуется…

Егор смотрел на них с презрением. Здесь были люди «важные», «мужественные» орденами и медалями, ежедневно просыпающиеся в то время, когда Егор уже брёл по заминированному городу; а потом они спокойно завтракали в тот самый момент, когда он «колдовал» над очередным радиоуправляемым фугасом в надежде пообедать его, выжить. Егор старался заглянуть каждому в глаза. Единственные два человека, которые казалось Егору, искренне сочувствовали ему, были подполковник Крышевский и майор Медведь. Егор взглянул на Винокурова.

Подполковник Винокуров, начальник инженерной службы, академик, лысоватый мямля, был с головой в своей тарелке в буквальном смысле, как если бы он был голоден или не хотел никого видеть, ничего говорить. А он ничего и не говорил, поскольку ничего сказать не мог. Трусил. Совсем недавно он «соскочил» с этого чертовски опасного занятия — инженерной разведки, подставив вместо себя бывшего повара Гену Кривицкого, — далеко не сапера. Подставил… Именно так все и было. Предлог нашелся сразу: подполковник, офицер штаба, глядя на остальных управленцев, желал пополнить «спящий» штаб и, как и все, боялся смерти. Война — удел молодых, — летящих к звездам. Так что, подставив Кривицкого, Винокуров сейчас был в своей тарелке; а Кривицкий в палатке саперной роты, лишив саперов, в своем лице, последнего высокого защитника. А защищать Егора от нападок «паркетных штабистов» теперь — значило — обратить на себя внимание. Так что Винокуров молчал. А Егор сидел и озирался:

«Вот они — офицеры принадлежащие штабу. Координируют мои действия, управляют подразделениями. При удачном стечении обстоятельств и времени… рано или поздно… у меня тоже есть шанс стать офицером управления штаба. Стать таким же, как они! Многие оправдываются, что в свое время они тоже были на передовой, были командирами взводов… рот; и только сейчас они осели в штабе… Тыловые тактики! Ну, конечно… штаб «кишит» боевыми офицерами, насколько начальник продовольственной службы и начальник вещевой службы могут быть боевыми… Что ж попав под обстрел, такой начпрод и начвещ неприменно будет считаться боевым! Правда, и реальные боевые офицеры едва попав в штаб, почему-то быстро забывают обо всем… и обо всех… и о передовой в частности! Сейчас, напрягая складки своих рыхлых лиц, они орут мне в морду, ссылаясь на необратимость отданного распоряжения… трясут дряхлыми руками, чьи размашистые подёргивания в воздухе, представляются мне «кутузовскими» жестами на движение Московского легиона, в составе которого четыре гренадерских батальона пехоты, четыре эскадрона карабинеров, два эскадрона гусар, казачья команда, егеря, артиллерия… Всего: пять тысяч семьсот семьдесят пять человек, — молодых рекрут и добровольцев. Да… — мысленно вздохнул Егор, — оглянувшись назад, чего мне собственно и необязательно делать, я вижу свои группы, состоящих из грязных, чумазых и голодных сапёров-разведчиков, которые и ясной цели-то не видят этой войны… Не знают! Не задаются и вопросом — ради чего им, восемнадцатилетним, сдались эти заминированные улицы. И почему, ежедневно подрываясь на фугасах, они, молча, меняют друг друга в боевых порядках, и не робща, подрываются вновь… А пока, я сижу и вижу перед собой штабных клерков… военных рекогносцеров! Я вижу их точно так же ясно, как вижу и других, что встречаются мне за воротами «базы»… пока эти, сидят сейчас передо мной. И перед собой сидящими, я их вижу повседневно. В их пустых глазах ничего нет! Их больше интересует утренняя очередь в умывальник, чем то, что происходит за воротами дислокации, в моем подразделении, с моими солдатами! Иногда, вернувшись с инженерной разведки, раньше обычного, в районе одиннадцати часов, и поднимаясь на второй этаж штаб для доклада о минной обстановке и проведенных мероприятиях, я встречаю на лестничном марше спускающегося в душ какого-нибудь заспанного «военачальника»… И в то время, когда я отмечаю в маленьком, карманном календарике, с одной стороны которого ельцинская физиономия губернатора Максюты — чудом, прожитые дни… эти «боевые офицеры», отмечают очередной день, стоимостью — девятьсот пятьдесят рублей! Наши шансы на этой войне явно не равны! — Егор сидел с плохо скрываемой злостью, с низким лбом, с грубой гордостью, с жестким, недоверчивым и равнодушным видом, к тому, что они говорили и что желали. — Как они вообще могут так… в глаза… кривить сердцем! Или это такое равнодушие! Произносить пожелания, не желая его от души… Какое двуличие! Подлое лицемерие! — мысленно взрывался Егор негодованием и пренебрежением к людям, которые, как он считал, безучастны, бездушны, а значит, его не достойны. Егору хотелось — и надо было уходить — встать и откланяться, сослаться на завтрашние задачи, на ранний подъем, на всю сложность предстоящего дня. На этом банкете, выполняя в данный момент боевые задачи, отсутствовали уважаемые Егором офицеры-спецнзовцы — Володя Булатов, Олег Степнов; они лежали сейчас где-то в засадах, в городе. — А значит и мне здесь делать нечего! — решил Егор. — У меня за стеной столовой, готовиться свой стол, приглашены близкие и дорогие мне, моему сердцу люди — настоящие, боевые друзья, боевые товарищи, те, с кем я, делю не только еду с котелка, но и встречный, автоматный огонь…»

— Товарищ полковник, товарищи офицеры, с вашего позволения разрешите мне откланяться? Спасибо за приглашение… завтра в разведку — надо выспаться! — Егор стремился туда…

* * *

К вечеру следующего дня, за Егором прибежал солдат-разведчик:

— Товарищ старший лейтенант, Вас начальник разведки к себе вызывает!

— Вызывают проституток, демонов и духов! — злобно произнес Егор. — Что случилось?

— Не могу знать! К себе выз… — запнулся запыхавшийся. — А что с другими… кого вызывают?

— Просят! Или приглашают!

— К себе просят! — быстро сориентировался отдышавшийся.

— Хорошо, — удовлетворенно выдохнул Егор, — сейчас подойду…

— Разрешите, товарищи офицеры? — спросил Егор, войдя в комнату, где жили офицеры разведки.

Буланов и Степнов стояли у стола. Булатов загадочно посмотрели на Егора. Егора насторожился, вид обоих был какой-то слишком загадочно-воинственный.

— Заходи, не стесняйся. Рассказывай: что у тебя… в городе? — начал Степнов.

— Вчера что было? На маршруте? — продолжил Буланов.

Егор стушевался. Едва переступив порог, два майор просто закидали его вопросами. Егор не знал с чего начать.

— Ладно! Мы тебе сами расскажем, — снисходительно махнул рукой Степнов. — Садись чаю выпьем. У тебя вчера… кажется, праздник был. Извини, вчера не зашли — готовились к ночным мероприятиям.

— На маршруте твоем валялись. Очень не спокойный у тебя райончик… Хмельницкого, — Буланов, протянул чашку с горячим чаем, прищурившись, вглядываясь в глаза Егора. — Слышали, у тебя боец подорвался… сочувствуем.

Егор смолчал. Чувствовал какое-то неудобство, отхлебнул горячего чая, но неудобство не ушло. Какими-то холодными ему показались офицеры-разведчики, «краповики», что служили для него незыблемыми авторитетами. Совсем недавно Егор высказывался негативно в их сторону:

«Может быть это всему причина? — подумал Егор. Егор не знал ответа, но чувствовал, что что-то между ними было — какая-то недосказанность, недоговоренность. — Что же?..»

— Вышли с ходатайством, — лениво начал Степнов, — с завтрашнего дня, тебе будут выделять снайперскую пару… или даже две…

— Хорошо бы! — выдохнул Егор с горячим дыханием.

Разберешься, что с ними делать?

— Разберусь, конечно!

— Ладно. Поздно уже… — неожиданно произнес Буланов. — Мы тебя, вот зачем позвали — подарок приготовили от себя и личного состава разведроты, — два торта. Дневальный!.. — Булатов крикнул в коридор, где происходила привычная для Егора возня: люди собирались на задание.

— Спасибо! — Неожидал Егор. — От души, спасибо… — растерялся он, при виде тортов.

В дверях возник тот же самый солдат-разведчик, что и прибегал за Егором:

— Вызывали, товарищ майор! — снова тяжело дыша, выдохнул он. Бегло оглядев всех присутствующих и встретившись глазами с Егором, смутился, вспомнил, тут же поправился. — Товарищ майор, по вашему приказанию прибыл! Рядовой Юшев!

— Поможешь, командиру саперной роты, до подразделения подарки донести, понял?

— Так точно!

Егор шел спотыкаясь, изредка бранился, и думал:

«Может и не обижены они вовсе? Показалось… Два торта… где они взяли их, здесь… в Грозном! — мысли Егора были беспорядочны. Следом за Егором, тихо двигаясь в темноте, словно тень, шел разведчик, нес второй торт. — Тихо ступает… Даже сейчас совершенствуется, чертяка! У них, всегда, желание — быть тенью… Мне кажется, мы теперь здесь развернемся…»

* * *

Саперы поднялись ночью. На сегодня была спланирована специальная операция на улице Богдана Хмельницкого. Егор проснулся, — или не проснулся, — не мог понять, будто очнулся от тяжкого небытия. Что-то короткое, вырванное из чудовищного сна, тяжелое и опасное, застряло в сознании, когда сам человек, пробуждаясь, удирает от приснившегося ужаса: какой-то шампур, с надетыми кусками сочного мяса, поджаренный и еще дымящийся в руках… Откуда он взялся? Егор не помнил… Помнил, как воткнул шампур в глаз бородатого боевика… Отвалившаяся долька лука, прилипла к его окровавленной щеке. Странный, чудовищный сон. Егор сидел на своей кровати, затравленный не то действительностью, не то сном, думал: «Поднять — подняли, а разбудить — забыли…»

Вокруг спешно собирались солдаты.

К операции готовился с вечера, Егор тоже подгонял бронежилет и снаряжение, чистил и снаряжал магазины патронами. Смотрел, как это делают его солдаты. Смотрел на них, и спустя какое-то время вышел.

После Васина, Егор испытывал тяжелейшее негодование и стресс. В тот день, после подрыва, бродил как привидение по «базе». Бесцельно. С кем-то здоровался, с кем-то разговаривал, но не помнил с кем и о чем, шарахался по базе, давил ногами рыжую глину. И в какой-то момент, забрел к Азарову Пашке, что жил в палатке химвзвода. Зашел, сел напротив него — немой и убитый, и смотрел, как они с Женей Копра играют в нарды.

Лейтенант Копра, с черной, кучерявой шевелюрой знойного испанца обладал длинной шеей, которую всегда заматывал несколькими витками шарфа. Вроде Остапа Бендера. А еще он обладал заразительным смехом доктора Ливси, из замечательного мультфильма «Остров сокровищ». С Егором они были ровесниками.

Не так давно, Копра был переведен с первого батальона на должность командира взвода радиационной химической и биологической защиты, по образованию был «химиком», а буквально на днях, прямо здесь, получил орден «Мужества», еще за штурм Грозного.

Паша, только взглянул на Егора и все сразу понял. В пункте временной дислокации, как и в пункте постоянной, наверное, только глухой не знал о ежедневных злоключениях Егора. А Азаров, не только хорошо знал, но и понимал, что твориться внутри, в душе Егора. Не отрываясь от игры, он достал из тумбочки чистый стакан, и ничего не спрашивая, налил ему граненый стакан водки:

— Стрес тебе снять надо… выговориться… — скаал Павел. — Пей!

— Паш, о чем говорить? Я сапера потерял… еще одного! — Егор выпил, и слезы сами неудержимо покатились по его щекам. Азаров выгнал всех солдат из палатки на улицу, где Егор рыдал с тихим скрипом, уткнувшись в грязные, пропахшие порохом ладони. Копра и Азаров сидели рядом и молчали.

Прапорщик Азаров, служил в отделении строевой части бригады. Ко всей его душевной от природной открытости липло много качеств благородного человека — доброжелательное радушие, легкость, простота и порядочность. Таких людей, в мире очень мало, не то, что в бригаде, а когда они встречаются на войне: они — бесценны. К таким как Пашка невольно тянешься как к солнцу.

Егор ревел недолго. Утершись рукавом бушлата, ощутил огромнейшее облегчение. Словно, прыгнул с крутого берега в изумрудную воду и, пробив ее зеркальную поверхность, был пронизан миллионами игл ледяной, транспарентной бездны. Никто, из рядом сидящих, ничего не говорил, не успокаивал, и не сочувствовал. И именно в этом, была колоссальная их заслуга. И за то, что они молчали, Егор был им бесконечно признателен. Успокоившись, Егор виновато и вопросительно посмотрел на Копру:

— Дай, орден… «Мужество»… подержать?

Взглянув на свои руки, Егор, отмотал небольшую ленту от лежащего на тумбочке рулона туалетной бумаги, и обтер руки, как будто они были недостаточно чистые. Собственно, для Копры это прошло незаметно, тот даже не обратил, не придал этому никакого значения. А если бы даже и заметил, то не мог знать, почему Егор так поступил, потому что этого не знал и Егор. Вышло само по себе. Не оттого, что руки Егора были или показались ему грязными, мокрыми от слез, скорее Егор это делал из уважения перед знаком высочайшей воинской доблести.

— Орден? Посмотреть? Зачем? — спросил Копра, правильно расслышав Егора, и уже потянувшись к рюкзаку.

— Подержаться, — сухо ответил Егор.

Егор давно грезил этим орденом, думал, что его орден, сейчас, где-то на подписи, в Москве; а пока он есть у Женьки. Просил подержать в руках, так сказать, ощутить приятную тяжесть, прикоснуться к мужеству другого человека.

Женя протянул награду. Егор с трепетом зажал ее в кулаке. С этой минуты, ждать стало легче, но и ждать ее Егор стал еще сильнее, с каким-то разрушающим сумасшедшим подобострастием. Он и прежде ждал, но с этого момента стал ждать совсем по-другому. Только этот орден, как казалось Егору, отражал всю горечь и все те страдания, и испытания, и полученную боль. Именно с этим грубым крестом стала ассоциироваться для Егора и вера в Бога.

С этого дня, подержать награду в руках перед выполнением боевых задач стала для Егора настоящим ритуалом.

В четвертом часу утра, поднятый и не разбуженный, экипированный и вооруженный Егор шел в палатку «химиков» прикоснуться к чужой награде, к ордену. Копра, уже перестал удивляться Егоркиным визитам — утренним или вечерним. Пьяным или трезвым, а иной раз и посреди ночи, Егор шел одной, единственной дорогой — к Женькиному «Мужеству», который Копра уже и перестал прятать в рюкзак с личными вещами, оставлял его на тумбочке, в уже посеревшей от чужих рук картонной коробочке.

Тихо присаживаясь на край его кровати, Егор доставал из коробочки орден, зажимал его в правой руке, ощущая острые закругленные концы равноконечного креста. Раскрыв ладонь, на тыльной стороне награды читал выгравированную рельефными буквами надпись — «Мужество». Снова зажимал ее в кулаке. Прикасался губами к «треугольнику» образованному из большого и указательного пальцев, шепотом в кулак произносил четверостишье стихотворения собственного сочинения, написанного в ночь перед штурмом Грозного — в январе прошлого года:

…Как хочется твои глаза мне видеть не в последний раз,

И в завтрашнем бою не дать сомкнуться веками,

Дай, Господи, мне Веры в этот час,

И Мужество, остаться человеком.

Это стихотворение было написано ровно год назад, для жены, как прощальное, но значило для Егора очень многое и сейчас: состояние души, веры, любви, последнего желания, ожидаемого от себя мужества.

Не торопливо исполнив процедуру крещения, Егор также тихо уходил прочь…

Для разведки, погода была хреновая — шел снег. Он естественной преградой становился на пути поиска фугасов и мин ловушек, устанавливаемых подрывниками на маршруте ночью.

Запланированного выхода в четыре часа не случилось, как и утверждал майор Степнов, исполняющий обязанности начальника разведки, еженощно выставляющий засадные группы. Причиной не выхода на задачи в установленное время послужила не сползающая с городских развалин темнота. С четырех часов утра, вытянувшись змеевидной колонной бронетехники, разведчики стояли, упершись в выездные ворота временной дислокации в ожидании схода морока.

Общий замысел на марш был уже доведен, указан маршрут движения, дистанция между машинами и их скорость, проверена связь в колонне — основные и запасные чистоты, уточнены сигналы и позывные, назначено сторожевое охранение и группы блокирования. Поставлены задачи каждому. Не уточнялось только время выхода, обозначенное весьма расплывчато — «до особого распоряжения…» В общем, было темно и руководители операции ждали рассвета. Намекая Бису, что время на инженерную разведку будет сокращено. А потом, пришел комбриг:

— Даю, всего 45 минут…

— На три с половиной километра?! — не сдержался Егор. — Да как же это! Как так? Товарищ полковник, средняя скорость поиска для сапера — два километра в час! — возмущался Егор, срываясь в крике. — Сапер, не может видеть в темноте! И бегом искать фугасы — тоже, не может!

— Товарищ старший лейтенант, к 08:00 район спецоперации должен быть блокирован! Все! Выполняйте!

— Я же Вам говорил вчера, что светать начинает в шестом часу! Я каждый день, в это время встаю и выхожу на задачи! Майор Степнов — докладывал! — гомонил Егор.

Доказывать комбригу было бессмысленно. Невозможность проведения инженерной разведки такого расстояния, за такое малое время, лишний раз подтвердило «популярность» распространенного командирского барства:

«Товарищ полковник, машина не заводиться?!» — «Поехали! Потом заведешь…»

— Выполняй! — снова заорал комбриг.

На небе едва затевался сумеречный ранний рассвет. Настроение было уже подгажено, так что непогодные проявления уже не имели такого остро-отрицательного значения. Падающие снежинки, напротив, напомнили о том, что на дворе — зима, а в представлении Егора, зима должна быть девственно белоснежной, как снегурочка. Мысли Егора метнулись на другой край земли, туда, где его ждала — нежная снегурочка с маленьким сыном; задержаться мысленно там, рядом с ними, не получилось, сработал тоновый сигнал радиостанции. На связи был начальник штаба:

— Где ты? — прямо спросил он.

В голосе Крышевского чувствовалось нервное напряжение. И тогда Егор кротко соврал:

— Я приступил…

В ответ послышалось многозначительное мычание и короткий ответ:

— Принял.

У ворот «базы» уже ждала группа прикрытия прапорщика Крутия и группа разведки, приданная для усиления, после недавних событий. Два обещанных снайпера, были здесь же, топтались у забора. Сам Крутий сидел на «броне» и блаженно курил. Егора хотел было уже поинтересоваться, где Бондаренко, но тот вынырнул из-за БТРа с сигаретой в зубах. Суетливо сутулясь, Иван вышагивал взад-вперед, делая при этом резкие изменения направлений своих шагов. Егор улыбнулся; Иван вдруг напомнил ему галчонка из мультфильма «Каникулы в Простоквашино». Егор приветственно протянул Ивану руку, обнявшись, и похлопав друг друга по плечу. Ванька был слегка «загашен», видимо еще со вчерашнего дня, но при этом был необычайно бодр… Егору вспомнилась, однажды услышанная история о Бондаренко, о причине его завидной природной выносливости — бегал он хорошо, далеко и при этом мог разговаривать, что-нибудь рассказывать и даже петь, неумолчно, и прямо на ходу. Родился и провел детство он, вроде как на Камчатке. В детстве бегал на быструю речку, где нередко, с камней, медведи ловили рыбу, выбивая ее из воды лапами… Иван, воровал эту рыбу у медведей и потом убегал от них! Байка?! Возможно! Но байка была настолько красивая, что заниматься поиском истины Егору совершенно не хотелось. Зная достаточно о Ванькиной выносливости и афёрном характере, Егор верил, что эта история — вполне правдива.

Выйдя за ворота, саперы заняли свои позиции в боевом порядке, и, заинструктированные Егором на неторопливую, скрупулезную работу не спеша пошли по маршруту. Сам Егор, неизменно, шел в центре боевого порядка, изредка оглядываясь назад, контролируя действия всего инженерно-разведывательного дозора: саперов, прикрытия и разведки.

Крутий Юра, командир группы прикрытия, шел немного поодаль, курил, демонстративно выпуская дым чуть выше головы Бондаренко, что шел рядом; оба, чему-то улыбались. Шагая прямо, Бондаренко повернул в движении на Юру, намеренно ударился в него, в грудь и, отскочив как резиновый мяч от стены, изменил направление своего движения строго в противоположном направлении, что-то сказал, вдогонку…

Через какое-то время Егор еще раз оглянулся:

— Веселые ребята… — улыбнулся Егор: — «Нахимичили, значит, с давлением, и теперь их заразительный смех разносится по всей округе, еще досыпающей оставшиеся двадцать минут до семи утра! Что тут скажешь, люди свыклись со страшной обыденностью, — мысленно защищал их Егор, — потеряли страх перед смертью… Закалили себя в ежедневных опасностях, а может просто забыли про нее… про смерть… От мин и фугасов гибнут в одно мгновение, а дальше… Дальше ничего нет. Так что жить надо, как в огне. И прощать надо многое… можно все, кроме трусости… и предательства!»

Не доходя пятидесяти метров до поворота на Хмельницкого, рация захрипела голосом Крышевского, и уточнила точку движения. Егор, состроив гримасу, предполагая ответную реакцию, ответил; на что получил порцию отборной, ненормативной информации.

Крышевский прекрасно понимал Егора, понимал и Слюнева, но… «приказ есть приказ»… и потому, конечно же, ожидал от Егора обязательной расторопности и неукоснительной исполнительности.

На часах было 07:45; все спешили занять район блокирования, потому что опаздывали. Все, кроме Егора; и потому бесились.

На перекрестке, у заставы? 9, Егор собрал все группы вокруг себя.

— Значит так, ребята, — сказал Егор, — вкратце доведу до вас замысел предстоящих мероприятий и условия их выполнения. Как вы уже поняли, мы поставлены в сложные условия. Все они, как погодные, так и оперативные, неблагоприятно влияют на правильность нашей работы: отсутствие требуемого времени — командиром нам отведено на разведку — всего 45 минут; не в пользу выпавший снег — обнаружить фугас по демаскирующим признакам теперь просто невозможно и… и все, — Егор намеренно не назвал еще одну — недавняя потеря сапера Васина, не назвал, чтобы лишний раз не травмировать перед выполнением боевой задачи и без того шаткое морально-психологическое состояние личного состава. Тем не менее, все три причины скорректировали виденье Егора относительно проводимой в таких условиях инженерной разведки. — Принимая во внимание вышесказанное, я принял следующее решение: скорость движения — пять километров в час, поиск — путем быстрого осмотра; саперы, осматривающие обочины проезжей части, двигаются по автомобильному полотну дороги, на удалении одного метра от бордюра… — Егор решил, что это поможет избежать безвозвратных потерь при вынужденном, скоротечном и нетщательном поиске. — Все остальное в установленном порядке, понятно?

— Так точно! — нестройно ответили солдаты.

Конечно, это было глупо, на одно грубое нарушение порядка разминирования — «не торопить!», попранное самим командиром бригады, Егор принял другое, как ему казалось, спасительное для людей — «оградить!».

Все это напоминало небезызвестную сказку:

«Мастер, а не сошьешь ли ты из шкурки три шапки? — спрашивает заказчик», — «Отчего же нет? — отвечает шапочник. — Сошью и три!», — «А четыре, можешь? — снова спрашивает заказчик», — «Могу и четыре! — отвечает шапошник», — «А, пять?..»

Егору, в очередно раз пришли на память знаменитые слова Суворова: «Раз счастье, два раза счастье — помилуй Бог! Надо же когда-нибудь и немножко умения поиметь». А так как Егору с саперами последнее время особенно не фартило, ему очень не хотелось торопить кого-либо на тот свет.

Инженерная разведка началась ускоренным шагом, в попытке попасть в нужное время. Всех, в том числе и Егора, сейчас устраивал — авось, — расчет на недостаточно обоснованную надежду.

Улица еще спала, было тихо и спокойно, лишь изредка доносились далекие взрывоподобные раскаты. С этими раскатами, у Егора уже сложилось страшное видение — всегда одна и та же ассоциация, — где-то, подорвался сапер…

Сумрачная, мертвая улица оживать не спешила, несмотря на то, что стрелка часов торопливо перевалилась за отметку восьми утра. Эта странность природы нисколько не удивила Егора. Егор попросту этого не заметил, он следил за другим — утренние страхи растворялись, словно смтанообразный туман, буквально с каждым пройденным метром маршрута, и радость, которая овладевала Егором, заняла все его сердце и ум, больше походила на наркотическую эйфорию: Полевая… и Профессиональная, Авиационная и… Чукотская… Окраинная…

«Окраинная… Васин…»

В этом месте все съежились и напряглись и, сжав зубы до онемения скул, шли, озираясь на колючие восьмиэтажные дома, что были подозрительно молчаливы. Но ничего ровным счетом не происходило, и Егор, продолжая движение, мысленно отсчитывал:

«Суворова… Слепцовская… Ипподромная…»

Стало легче, когда на дороге, в районе заставы? 2 замаячил бронетранспортер разведки с Бондаренко. Иван медленно проехал по частному сектору, по параллельной улице — Лермонтова; там же появилась еще одна группа блокирования от заставы майора Невона.

Внутренне, Егор все равно спешил. Не доходя до заставы, Егор оживил эфир — назвал долгожданный позывной второй заставы, свидетельствовавший о проведенной разведке, и означающим начало блокирования района специальной операции. В ответ Егор услышал нетерпеливое и недовольное:

— Ммм… Принял… — Интонация голоса говорила сама за себя.

— Да ну тебя нах… — сказал Егор, сплюнув: — «Похоже, быть мне в очередной раз «героем» подведения итогов, — смекнул Егор, — теперь еще и специальной операции!», — Задача выполнена…

Теперь Егору нужно было двигать дальше. На Маяковского, по своему превычному маршруту. Саперы торопливо развернулись, Егор погрузил всех на машины и, рявкнув гагаринское — «Поехали», БТРы двинулись в обратном направлении.

В район заставы? 9, БТРы саперов поравнялись с колонной из БМП и «камазов», заезжающие на блокирование района операции. На головной БМПшке сидел комбат первого батальона майор Игорь Иванченко, мощный «краповик», ростом под метр девяносто, крепкого телосложения — просто спецназовец с картинки. Увидев его, Егор, улыбаясь, нахмурился. Оба поняли друг друга без лишних слов. Крайний раз, Егор виделся с Иванченко после празднования нового года, когда со Стекловым решили по-дружески навестить комбата. Тот особенный вечер был еще в памяти Егора и, благодаря Стеклову, у многих на слуху…

Тарасыч — так друзья звали Иванченко, был человеком добрым, душевным и гостеприимный… и даже принудительно настойчивым в своем гостеприимстве. Пришедших в батальон Стеклова и Егора встретил радостно и восторженно. Зайдя к комбату в комнату, что повсей видимости одновременно являлась, и рабочим кабинетом, и спальным помещением, ребята нашли его в огромном, похожем на королевский трон, кресле. На столе стояла бутылка со спиртом и эмалированный тазик с винегретом, несколько радиостанций и какая-то рабочая карта. Все как надо, подумал Егор: карта, бутылка, салат…

Гоша Иванченко был уже нетрезв…

Собственно сам вечер Егор не помнил. Помнил, как возвращались… и все!

От расположения первого батальона, куда вечером отправились Стеклов и Бис, и до саперной роты, по прямой, было метров двести. Нужно было пройти это расстояние по ходу сообщения, нырнуть под заваренные автомобильные ворота между двух ангаров, и вот… саперная рота. Когда все было кончено, Тарасыч, Стеклов и Егор вышли провожаться. Нетрезвый Иванченко, обнял совершенно пьяного Егора, и такого же Стеклова, и распрощался с ними, после чего оба отправились по траншее в свое расположение. Идти было трудно, ноги засасывало в грязь, раскисшей на дне траншеи, но большая часть пути была пройдена. Оставались считанные метры, но как только Егор и Стеклов, скрючившись пролезли под воротами, увидели перед собой Иванченко.

— Ребята, простите! Не знаю, как же так вышло? Простите, дурака! Я совсем позабыл, что у меня есть свои личный транспорт — «газ-66»! Скорее садитесь, я вас подвезу!

— Тарасыч, не надо никуда ехать! — Ехать было некуда, потому что до расположения было рукой подать.

— Я настаиваю! — кричал Иванченко.

— Тарасыч, но ведь палатка наша вот… обернись! Мы уже пришли! — объявил пьяный Стеклов.

— Я настаиваю! — повторил Тарасыч, ничего не слыша.

— Хорошо! — согласился Стеклов. — Егор, поехали, иначе не отпустит!

— Поехали… — равнодушно согласился Егор.

Пьяные погрузились в 66-ой. Иванченко надавил на газ, и машина, дернувшись, поехала по объездным дорогам палаточного городка, к расположению первого батальона, откуда все началось. Доехав до батальона, Тарасыч круто развернулся, и по той же дороге направился к расположению саперной роты. Подъехав к палатке, Иванченко шумно вышел из машины:

— Ну… все! — крикнул Иванченко. — Вот вы и дома!

— Спасибо тебе, Тарасыч, — поблагодарили его Егор и Стеклов, и направились в палатку. В палатке не спали.

Егор еще помнил, что их радостным воплем встретил Кривицкий:

— О, ребятки, — сипло крикнул он, — откуда вы такие «кривые»?!

…Очнулся Егор на деревянной скамейке, в беседке роты, во втором часу ночи. Проснулся от того, что страшно замерз, и хотя температура на улице была плюсовая, все же это был январь. Из одежды на нем оказались спортивное трико и военный джемпер, все то, в чем Егор ходил к Иванченко, кроме бушлата. Через бойницу поста на Егора смотрел часовой, выставленный на ночь.

— Что… я здесь… делаю? — дрожащим голосом спросил Бис дневального.

— Товарищ старший лейтенант, вы как пришли, в палатку зашли, и сразу вышли… так и легли здесь… на скамейке…

— А что… поднять, не судьба… лег… пришли… Зима ведь на улице! — громче прежнего прикрикнул Егор от дрожи.

— Да вы, когда пришли… злой какой-то были… дежурный испугался, и сказал вас не трогать, мол, сами проснетесь.

— А-а-а… — передернуло Егора от холода, — все с вами понятно! Убийцы!

Егор зашел в палатку. Стеклов лежал на своей постели. Егор свалился на свою кровать, с трудом расправил трясущимися непослушными руками одеяло, и свернулся калачиком:

«Винегрет, — последнее, о чем подумал Егор, засыпая, — великая штука!»

Колонна, прошла по улице Хмельницкого несколько кварталов, повернула на улицу Чукотскую. На перекрестке с улицей Чукотской, с левой стороны лежал старый, искореженный трамвайного вагон желтого цвета, он лежащий на правом боку. Колонна повернула на Чукотского и остановилась. В этот момент прогремел омерзительный взрыв, и началась стрельба, но всего этого, Егор уже не видел. Прогремевший взрыв застал саперов в тот момент, когда они разворачивались в боевой порядок на улице Маяковского, в направлении рынка.

Оглянувшись, Егор не увидел над домами оседающей пыли, грунта, каких-либо предметов, выброшенных в воздух взрывной волной, и покрывающих утреннее сизое небо, но очень четко представил эту взрывную трансформацию. Егор представил: чернь воронки, неряшливо разбросанные человеческие тела и комья земли, щепки… куски… клочья тел…

Егор неожиданно для самого себя истошно заорал:

— За мной… к бою! — и рванул к месту подрыва. За ним бежал Стеклов и разгоряченный, стремящийся не отставать пулеметчик Лазарев, со спадающей каской на глаза. Чуть дальше поспевали солдаты группы Крутия.

После подрыва Васина, Лазарев неотступно ходил рядом с Егором. Он вдруг стал считать, что у каждого командира должен быть личный вооружены охранник, кто-то вроде телохранителя, вооруженного обязательно пулеметом. С недавних пор, Егор действительно стал выпрашивать у комбата Иванченко для группы прикрытия, которая была от первого батальона пулеметчиков или гранатометчиков, но просил обязательно двоих. Обязательно двоих. По сути, Егору было нужно, чтобы крупнокалиберных стволов было как можно больше.

Во время бега, Егор оглянулся, заметив преданного пулеметчика Лазарева.

Взрыв фугаса произошел в глубине улицы Чукотского, и для стремительно бегущего Егора место подрыва открылось не сразу. Пожалуй, единственное, что подсказало о месте подрыва — выброшенная взрывом армейская каска и свежий грунт земли. Практически сразу, с левой стороны, обрушились огнем восьмиэтажки. «Отчаянные» автоматические очереди прошили припорошенный снегом асфальт и желтый трамвай, на проезжую часть посыпались срезанные ветви голых деревьев. Егор стремительно бежал по самому центру дороги. Справа, в ответ, сорвалась длинная трассирующая очередь, едва не «обрившая» головы спешащих саперов. В след за этим, автоматной пальбой, ожила вся правая сторона улицы Хмельницкого. Пригнувшись, Егор ушел влево, прижался к забору промзоны. Пробираясь вдоль низенького ограждения, Егор увидел приданных снайперов и Бондаренко, всегда «гуляющего», как известный «сампосебешный» кот, отдельно группы разведчиков.

— Эй, за мной! — приказал Егор снайперам. Стрелки повиновались.

…Попытка обойти огневые точки боевиков через промзону, не увенчались успехом, а потому вернувшись назад через забор, Егор со снайперской парой, пробрался на угол, к перекрестку. У забора отсутствовал угол, не было и его продолжения по улице Чукотской, не существовало.

— Чё делать?! — ругался Егор, ползая на четвереньках вдоль низкого забора. — Нехватало еще попасть под огонь «своих»! Может быть… — изгибаясь, как гусеница, Егор вылез на угол, высунул голову, пытаясь что-нибудь разглядеть.

Взору открылся пустырь со стоящим по центру, недостроенным одноэтажным зданием. В остальном, пустырь был пуст и простреливался со всех направлений. Сразу за пустырем, метров через триста открыто стояла восьмиэтажка, и много других домов. Все это пространство, охваченое невидимым огненным шквалом и наполненное искрами трассирующих, рикошетящих, и свистящих пуль, разбавляемое не частыми гранатометными выстрелами было непреодолимо.

— Чертова левая рука! — продолжал ругаться Егор. Оглянувшись, Егор заметил за собой Бондаренко. — Ванька, дуй сюда… тебе будет удобно стрелять отсюда? — Левша Егор, стрелять из-за левого угла не мог, и поэтому уступил место Бондаренко, оттянувшись снова к снайперам.

— Твою мать, малыш… сука! — на дороге кто-то ругался.

Услышав, нецензурную брань, Егор увидел на дороге Лазарева, которого прежде видел стреляющим из положения стоя, и катающимся от пулеметной отдачи, по припорошенной снегом замерзшей луже. Сейчас, сидя на коленях, Лазарев бил пулемёт оземь, ругал его за утыкание патрона в ленте и осечки, щелкал крышкой ствольной коробки, расправлял ленту, снова выпрямляясь, производил спуск, при котором снова звучал сухой, холостой щелчок, и опять ругаясь и щелкая, бил его прикладом оземь и разбирал его снова. Стоя на коленях перед непослушным пулемётом, Лазарев чуть ли не плакал, разбирал-собирал «Малыша», уже ласково умоляя:

— Малыш, ну что ты, миленький? Ну, давай…

Снайперам нужна была удобная позиция, им мешал забор. И тогда, Егор решил попробовать выбить прикладом автомата один из камней в кирпичной кладке, в надежде сделать, таким образом, бойницу для стрельбы. Егор яростно, один за другим, наносил удары прикладом автомата по кирпичной стене, абсолютно не беспокоясь о трещащем под ударами прикладе. Егор переживал не за него, а за снайперов, работа которых, сейчас, была крайне важна. Кажется, кирпич поддался…

Устроившись в двух сделанных Егором бойницах, снайпера приступили к поиску целей.

— Стрельбу согласовываем со мной! — приказал Егор. Усевшись под забором, Егор дожидался их докладов.

— Кажется, вижу!.. — доложил один из них. — Он, кажется, стреляет!..

— Огонь! — коротко скомандовал Егор.

Грянул одиночный выстрел.

— Что видишь? — тут же спросил Егор.

— Ничего не вижу… Движения — нет…

— Ищи дальше! — приказал Егор, усышав доклад второго:

— Вижу… вижу!

— Огонь! Огонь!

…Снайперами было выявлено пять целей. К концу боя на Хмельницкого собралась целая армия из омоновцев, собровцев, комендатурских, каких-то еще вояк… Вероятно, это были все те, кто привлекался на специальную операцию. В результате проведенной «зачистки», военными Ленинской комендатуры было обнаружено шесть трупов, трое из которых с пулевыми ранениями головы…

— Снайперская работа! — радовался Егор, зная, что для снайпера, такой показатель, безусловно, низкий, но, всё же… Егор был удовлетворен и таким результатом. — Практики бы побольше, того глядишь и…

Кроме трупов, оружия, и прочего «добра», были обнаружены двенадцать радиопередающих устройств и столько же готовых голубеньких мыльниц-приемников, готовые к применению; а еще десяток артиллерийских мин, куски пластичной взрывчатки и видеокассеты с какими-то записями. Все забрали «фээсбэшники».

Саперы собрались на дороге и продолжили разведку…

— Ну вот! — радовался Егор. — У меня на двенадцать седых волос стало меньше! — сказал Егор, отогреваясь в палатке по возвращению. Он сидел в кресле качалке, вытянув босые бледные ноги к потрескивающей печи, обставленной солдатскими берцами с портянками, источающими кислое сырое зловоние.

— У тебя их вообще нет! — сказал Кривицкий. — Посмотри на мою! Вот на моей — стало!

— Минимум, 12 спасенных жизней, представить страшно! С-сука… Рвет «крышу»! Не могу так… а прошло только пол срока!

— Да, только половина…

— Погода еще дурная: то грязь непролазная, то морозит неожиданно! То все вместе… Погода — х. й поймешь!

Егор вспомнил, как бежал по промзоне в резиновых сапогах, что одел, дабы не сырели в армейских берцах ноги(но на самом деле, просто было жалко новые ботинки). Ища укрытие, Егор дважды упал, поскользнувшись, а добежав до редкого палисадника, провалился в густую вязкую жижу… Из боя Егор вышел в одном сапоге. Когда все стихло и все вышли на дорогу, Егор стоял и громко матерился. На шерстяной носок, налипло столько грязи, что не сразу было узнать и заметить, что это не ботикок.

Егор подозвал сержанта:

— Смотри… — сказал Егор, глазами указывая на ноги.

— Что? — не понял сержант.

— Смотри внимательно… Видишь? Надо найти!

Сержант едва сдержал смех.

— Чё ты, лыбишся?! Иди ищи…

— Товарищ старший лейтенант, собаку надо и какую-нибудь вашу вещь… — скалился сержант, — носок, например!

— Так ищите! В цепь становитесь и вперед! Смеется он… смешно ему… — сержант, оглядывась, чтобы не схлопотать, ушел к личному составу. Узнав об этом солдаты, надрывно и нервно хихикали — последствия пережитого боя, ходили как грибники между деревьев, разыскивая увязший командирский сапожок…

Теперь после боя, этот случай казался Егору забавным. Но, отныне, Егор решил: идя в бой, надевать все самое лучшее, как было в старину, на Руси, и как делали морские офицеры во время Отечественной войны: «Кажется, была такая традиция… или мода? Да что там… Еще богатыри на Руси, в бой надевали белоснежные ситцевые рубахи… Кажется, одевать в бой все самое лучшее, связано с обычаем обряжать покойника во все чистое… — подумал Егор, и немного поколебавшись, все же решил. — В ботинках умирать… удобней!»

— Не знаешь точно, что там — в батальоне? — спросил у Генки Егор.

— Пятеро — ранены… ранения различной степени тяжести… Их сразу эвакуировали в госпиталь… Один солдат погиб.

— Что с ним? — хмуро спросил Егор.

— Ему огромным осколком фугаса срезало часть бошки… Чуть ниже среза стального шлема. Говорят, пол башки осталось в армейской каске…

Егор вспомнил:

— Наверное, — тихо сказал Егор, — в той самой, что выкатилась на проезжую часть дороги… после взрыва… по которой я сориентировался где произошел подрыв, когда бежал… — Сразу после боя, собирая свою группу, Егор снова заметил пулемётчика Лазарева. Тот бродил по дороге, распинывая остывшие россыпи гильз. Подобрав стальной шлем, Лазарев хладнокровно, без каких-либо эмоций, вытряхнул его содержимое на асфальт. Изучающе оценив находку, небрежно обтер ее о бедро камуфлированных штанов и, сутулясь под тяжестью пулемёта, ушёл прочь…

Последние дни ежедневник Егора лежал на тумбочке, в открытом виде. Егор перестал садиться за него, заниматься им. Лишь поздними вечерами, отправляясь ко сну, небрежно делал короткую запись:

Сегодня, 25 января 2001 года. Разведка прошла нормально. Спасибо, Господу Богу… подарил денек жизни. Боюсь думать о доме, и смотреть на твою с сыном фотографию. Совсем расклеюсь. Рана на ноге затягивается, заживает… хорошо! Как Вы там без меня? Мне без вас очень плохо. Люблю вас…

26 января 2001 года, Слюнев поехал в комендатуру, по результатам зачистке на Хмельницкого. Звал меня… вроде, на конфискованных видеокассетах записи фугасных прдрывов… Я отказался, а если я увижу себя… я никогда больше никуда не выйду…

Сегодня, 27 января 2001 года, все прошло удачно. Модель работы со снайперами — продуктивна. Кажется, Слюнев, как-то переменился в отношении меня и моих саперов… Что случилось? Может на видеокассетах и правда… мои подрывы?

Туманное ненастье. Сегодня, в очередной раз разведчики сидели на рынке, на улице Индустриальной. Пили… Егор без сожаления, думал:

«Надо же, пьём постоянно… — Низкое, мутно небо лежало на утомленных плечах Егора. — Приезжают смена за сменой, а писем из дома — нет! Перечитываю одно письмо по несколько раз в день».

Под серым небом было сонливо, но спать не хотелось. Ждали колонну с бригады для водозабора. Никуда не торопились, потому, как надо было сопроводить её обратно. Старшим колонны ехал лейтенант Алексей Кочешков. Рыжий, как солнце, с рыжими бесцветными ресницами и бровями, громкоголосый, иногда казалось, силящийся перекричать двигателя всей техники в колонне. Через четверть часа колонна пришла. Кочешков, прижимая подбородок к груди, много кричал, бегал вокруг машин, пить с Егором отказался, сделал лишь пару глотков пива, вроде как положено… в знак солидарности. Повеселевший от алкоголя Егор, Кочешкову был необъяснимо рад. Алексей и Егор служили в разных подразделениях, но сдружились по-особому случаю — снимали квартиры в одном офицерском доме. Все жёны с детьми, всегда во дворе вместе, в районе одной детской площадки. Мужья так и сближались, рядом с ними. В общем, дружили дворовыми скамейками. Однажды, так и отмечали день рождения Егора — на скамейке. Егор тогда выпросил у Кривицкого раков — Генка занимался рыбой — ловил, вялил, торговал, а там где рыба, там собственно и раки. К вечеру, Генка привез целый тканевый мешок с этой неприятной живностью. Целый мешок… Егор не знал, куда с ними бежать. Часть раздал соседям (вокруг, жили военные); два ведра — сварил с лаврушкой, с чёрным перцем, с зеленью; в пивнушке купил двадцать литров пива… Вроде, всё, как положено — две скамейки, три ведра: два — с раками, одно — под мусор, четыре по пять — пива и… друзья-соседи-сослуживцы.

Пока топтались у «камазов», Егор вспомнил, что у него есть фотоаппарат.

— О, ребята, у меня же фотик есть! Давай… на память? — Егор всегда про него вспоминал, когда было хорошее приподнятое настроение.

— Давай… доставай!

— Щас, щас… Эй, боей, поди сюда! — окликнул Егор водителя. — Пользоваться умеешь?

— Не совсем…

— Не фугас… Ничего сложного! Инструкция не нужна! Смотри, все просто: «прицелился», сюда — нажал… Понял? Давай! — оставив солдата Егор, отбежал и присел в ногах рядом с Кочешковым.

Сфотографировались на фоне «камаза»: Крутий, Стеклов, Филатов (лейтенант из ремроты), Егор и Лёха Кочешков.

Тут же хлопнули по рукам на удачу, разбежались по машинам, взяли курс на базу.

Вечером этого же дня, будучи в расположении, Егор заметил некоторую странность в поведении солдат: короткие колкие взгляды из-под бровей, какое-то чрезмерное внимание к себе, какую-то плохо вкрываемую небрежность… и даже презрение. Отдавая распоряжения, чувствовал колючие солдатские взгляды, из второй шеренги, стремящиеся заглянуть, как казалось, дальше его глаз; а сталкиваясь с кем-нибудь за пределами палатки, в хоздворе, саперы шарахались от него, будто исходила от Егора необъяснимая дьявольская энергия и сила, которую люди зачастую бояться.

— Ты читал? — тихо спросил Стеклов Егора, поздно вечером.

— Что читал? — переспросил Егор.

— Письмо?

— Какое?

— Письмо от Федорова… — наконец сказал Стеклов, прервав череду коротких вопросов и ответов.

Егор напрягся, внимательно глядя на Владимира:

— Письмо о Федора?.. Мне?..

— Нет. Не тебе. Кому-то из… — Стеклов, кивнул в солдатскую сторону.

— Как он? Где сейчас? Что в письме? Когда пришло? — скороговоркой проговорил Егор, не дожидаясь ответов на обойму коротких, как выстрелы вопросов. — Дежурный! — тут же кликнув дежурного по роте.

— У кого письмо от Федорова?

— Какое письмо, товарищ старший лейтенант… — темнил дежурный с видом недоумения на лице.

— От Федорова! — грубо и возбужденно сказал Егор.

— Я ничего не знаю о письме…

— Я знаю, а ты не знаешь! Не валяй мне дурака! Найди мне того кто знает! — прокричал возбужденный и радостный Егор.

— Есть! — бойко ответил дежурный, исчезнув за дверью палатки, в которую вошел Кривицкий.

— Генос, ты знаешь, что Федоров письмо прислал?

— Нет… — равнодушно ответил Кривицкий, плюхнувшись на свою кровать. — Что пишет?

— Да вот… не знаю! Сам только узнал об этом… самому интересно! Похоже на то, что письмо это… скрывают от нас… Все молчат, ни слова, ни полслова…

— Почему скрывают?.. Не скрывают… Я читал его. — Спокойно признался Стеклов. — Письмо, как письмо…

Через четверть часа вошел Дудатьев и, пряча руки за спиной, обратился:

— Товарищ старший лейтенант, письмо от Санька… мне пришло…

— А что же ты молчишь?! От боевого товарища письмо пришло… и тишина! Давай… читай, что пишет-то?

— Товарищ… — замялся Дудатьев, — старший лейтенант, вам не понравиться письмо…

— Почему? — поднялся Егор, потянув Дудатьева за одну из спрятанных за спиной рук. Она оказалась пустая. — Почему? — в очередной раз повторил Егор, вытягивая из другой сложенную прямоугольником бумагу.

— Вам не понравиться… — произнес Дудатьев, не выпуская бумагу из руки.

— Я сам решу… — Письмо на двух тетрадных листа в клеточку, неохотно было передано в руки лейтенанта Биса. Как таковой, просьбы — не показывать Егору оно не содержало, но нелицеприятное содержание письма, натолкнуло солдат на эту мысль: не показывать его командиру, ничего не говорить, ничего не передавать. Фёдоров, писал про тот самый трагический день, когда получил множественные осколочные ранения. Восхвалял Стеклова, выражая слова благодарности, зато, что, не являясь его командиром, Стеклов вытащил его из боя, перевязывал. Про Биса было в этом письме всего одно предложение — короткое и жестокое; ни словом больше, ни словом меньше:

«…командир называется?! Мудак редкостный! Даже первой помощи не оказал»…

На двух тетрадных листах в клеточку, в каждой строчке, рассказывалось о Стеклове, о госпиталях, про глаз и ухо, про руки и ноги, про лицо… смиренно и привычно, как и должно быть. Федоров спрашивал об обстановке, о том, что произошло после него… а про Егора — одно предложение и какое…

«Контуженные мало что помнят, — расстроено подумал Егор, — и вряд ли кто расскажет, как всё было. — Сокрушался Егор. — Может когда-нибудь и расскажут… А кто расскажет? Кто видел?! Все были в боевых порядках, и на почтительном расстоянии друг от друга. Может, никто и не видел?! Но, что мне от этого… мне обидно до слёз… мне горько! — Егор сидел в беседке, поджав не раненую ногу под себя, уже втретий раз перечитывая Фёдоровское, громкое, как приговор письмо. Кусал губы, чтобы не растроиться от обиды, чувствуя, как стонут десны с силой сомкнутых зубов.

Достав последнее письмо жены, Егор прочитал его. Перечитал и первое. Читал долго, как молитву, чтобы успокоить терзаемое несправедливостью сердце: «Может быть, и правильно было мне его не показывать? Правильно… надо было скрыть! Зря читал! Вида, конечно, не подам… А всё-таки, какие у меня солдаты… Умницы!»

Сегодня, 30 января 2001 года. Сегодня уехал в 7:00, вернулись — 18:30… день прошел.

Сильно похудел. Поел первый раз за день, только в 19:00. Ложусь спать, с надеждой увидеть вас во сне… Не снитесь. Может, и к лучшему… Состояние утробное. Лежу, смотрю на бесцельное, молекулярно-подобное брожение солдат, а сам не здесь… далеко… потерялся…

Сегодня, 31 января, подал команду «к бою!», совершенно без причинно… услышал взрыв фугаса, которого в действительности не было… С этим неслышимым боем, у меня душа отлетает. Солдаты, сочли это за проверку бдительности… вроде, «вспышка справа!», «вспышка слева!» А у меня просто слуховые дефекты…

Глава третья

Февраль

В минувшем году, в этот же день, в Гуанжоу встал на причал;

Шумели дряхлые ивы — к ним гость челнок привязал.

Вздыхал печально странник седой, скитаясь у края земли…

Год пролетел, и вновь чужедаль, здесь снова льют дожди…

Чжан Лэй (1054–1114), поэзия эпохи Сун.

Егор проснулся в три часа ночи. Проснулся от того, что снились сын Матвей. Сон не был тревожным, и Егор не мог понять, от чего проснулся. Лежал неподвижно, слегка неудобно, но двигаться не хотел, смотрел на печь, что мерцала красным. Что-то тоскливое навалилось на Егора, тоскливое и трусливое, что захотелось немедленно засобираться домой. Егор прикрыл глаза:

— Ложись поудобней… — Матвей лежал в кроватке, вытянувшись по струнке, вид очарованный, в ощущении мягкой постели, будто конфету съел. Егор занес над ним разноцветное одеяло с книжками, мишками, мячами и жирафами, а Матвей поднял ручки над головой и торопливо их опустил, поджимая одеяло вокруг себя. — Ну, спать… Дай, я тебя поцелую…

Матвей упираясь локотками, вытянул головку, забавно выкатив губки. Заметил на цветном одеяле книжку, ткнул в нее пухлым пальчиком:

— Почитай эту?

— Сказку хочешь?

— Да, шкаску кочу!

— Ну, давай, слушай… Только глазки закрывай, что бы снилось: ранним-ранним утром, едва забрезжил солнечный свет, и листва ив и елей под яркими утренними лучами солнца окрасилась ядовитым зелёным цветом, с тихой воды, крадучись, и ёжась, пополз по теням туман, лежащий на глянцевой поверхности озера, в центре которого возвышался Нефритовый остров — Цюндао… Где-то плакал ручей, в такт которому, щебетали маленькие, сине-жёлтые птички, скрывающиеся, в свежей зелени плакучих деревьев. Парк Бейхай, что называют Северным Морем, был императорским садом, одним в цепочке парков Трех Озер…

Матвейка лежал с закрытыми глазенками и улыбкой на лице.

— Слушаешь?

Матвей приоткрыл глаза:

— Да…

— Ну, тогда слушай дальше… Прохладный влажный ветер, ворвавшись через террасу в ещё окутанные мраком изумрудные залы и павильоны дворца, витал по кругу, пытаясь поймать себя за хвост, и с тихим свистом вился под крышу, покрытую синими глазурными черепицами, под цвет неба. Дивный дворец врастал своими башнями в небосвод, создавая ощущение, как будто крыша есть, и будто её нет. И только дремучие деревья — причудливые ели и поникшие ивы крыли небеса, кланялись дворцу, выдавая целостность всей императорской постройки… Где-то далеко, прорвав грозовые врата тучь, висел водопад дождя — темный и живительный. Вокруг стояла гробовая тишина. Тишина, которую можно слушать бесконечно, вглядываясь в зелёную, гладкую, озёрную воду. На северном берегу озера, у ближних вод, укромно возвышались Беседки Пяти Драконов — Улунтин… Правящий император очень любил ловить здесь рыбу, и устраивать ученые беседы с просвещенными философами или слушать чтение священных сутр. Так и сейчас, неподвижно, напротив друг друга, в ней сидели две задумчивые фигуры — высокопоставленного чиновника-философа Конфуция и архивариуса Ли Эра, оставшегося в истории как Лао-Цзы, — императорского библиотекаря. Человек с душой Дракона — Лао-Цзы, сидел молча, и щурясь, вглядывался в утопающую в водах озера зелень величественных древ, будто бы силясь в ней что-то разглядеть. Конфуций же напротив, вопросительно глядя на старца, терпеливо ждал ответа на заданный только что риторический вопрос: как управлять государством? Подставив лицо навстречу утреннему ветру, Лао-Цзы прикрыв глаза, выждал ещё некоторое расстояние полета собственных мыслей, и наконец, блаженно произнёс, плавно, перед собой, протянув к небу руку с раскрытой пустой ладонью:

— Небо и земля…, - сказал он; он так же плавно перевернул ладонь к низу, немного понизив положение руки, — естественно соблюдают постоянство — солнце и луна естественно светят, звезды имеют свой естественный порядок… дикие птицы и звери живут естественным стыдом… деревья естественно растут. Вам тоже следовало бы соблюдать Дао — естественный путь Природы.

Конфуций смутившись и оробев, невольно повторил движения за Лао-Цзы — закрыл глаза, выставив лицо встречному прохладному потоку воздуха. Он не знал, что ответить, и потому молчал, зная лишь то, что архивариус и не ждёт от него слов. Две фигуры замерли, будто бы их души вылетели из тел вместе с ветром, покинув Улунтин — укромный тихий дом…

Конфуций был потрясен встречей, инстинктивно чувствуя величие этого человека и его внутреннюю энергетику, он восхищался старцем, хотя аскетические идеи Лао-Цзы не разделял, видя в них чуждость. Размышляя над этой встречей, сидя в кругу своих учеников, Конфуций поведал им, что странный старик напомнил ему дракона:

— Я знаю, что птица летает, зверь бегает, рыба плавает, — сказал он ученикам; Егор вдруг замолчал, затаился, замер, будто тихий охотник, приготовившийся к бою. Склонился над Матвеем — он засыпал. И еще тише продолжил, — бегающего… можно поймать в тенета, а плавающего — в сети… летающего — сбить стрелой. Что же касается дракона, то я ещё не знаю, как его можно поймать… — Конфуций разочарованно выдохнул, — Дракон взмывает к небесам, к ветру, к облакам! Ныне я встретился с Лао-Цзы, и он напомнил мне дракона.

Егор тихо засобирался: «Все, спит…», — предположил он, склонился к Матвею, поцеловал.

— А кто такой даякон, пап? — неожиданно спросил Матвейка.

— Дракон? — переспросил Егор.

Матвей не открывая глазок, утвердительно закивал.

— Драконы… С давних времен, драконы считаются символом императорской власти. Согласно древним легендам, китайские императоры считались потомками драконов… Есть такая легенда: однажды, Отец-дракон, установив порядок жизни в Поднебесной, отправился осматривать свои земли — нынешнюю Корею… страна такая… где царил хаос. Бедные жители попросили Императора Неба оставить им в императоры своего наследника, своего сына, но Отец-дракон отказал. Он побоялся вражды между своими сыновьями-потомками, определив их царствование лишь в Поднебесной. Взамен же, Дракон отрубил свой пятый палец, и оставил его корейцам, как знак, символизирующий единое потомство, единоимперство и справедливость императорских заветов. Отныне, корейцы символически считаются потомками императорской крови. А корейский дракон с четырьмя пальцами — символ Кореи… Но корейцы об этом забыли… Поэтому четыре пальца — стали напоминанием о том, как люди забывчивы. У корейского дракона четыре пальца на всех его лапах стало по той же самой причине, по какой забывчивые люди совершают одни и те же неблагоразумные поступки… — задумавшись, Егор добавил от себя, — такие, как войны… Слушаешь меня? — Егор посмотрел на сына. Матвей не ответил. — На востоке вера в драконов сильна и по сей день. В мире животных дракона можно сравнить с героем в мире людей… Китайский дракон Лунь — один из четырех волшебных животных… прочие, это Единорог, Феникс и Черепаха; наделен божественным достоинством и подобен ангелу… как ты, — Егор погладил пушистую голову сынишки, — …который вместе с тем похож на льва. Считается, — продолжал Егор, — что Дракон — это дух изменения, дух самой жизни. Дракон связан с водой, он — полноправный хозяин погоды. По одной из легенд, пролетая над Китаем, дракон воткнул конец хвоста в землю, вычертив линии рек, где должны проходить их русла. Теперь, там текут реки… Дракон повелевает стихиями — дождями, ветрами, разливами. «Земля соединяется с драконом…» — так обычно говорят о дожде. Он вдыхает воздух и выдыхает облако, которое иногда превращается в воду, а иногда… в огонь. Дракон способен выдыхать огонь, но при этом жить в океане, совмещая огонь и воду вместе. Он также совмещает в себе и другие, противостоящие друг другу элементы, — землю и небо. Олицетворяя собой дождевые облака, драконы представлялись благостными богами, дарующими «сладкий», «хлебный» дождь. Но если они вступали друг с другом в битву — страшный ливень обрушивался на землю. Свирепые золотые драконы охраняют вход Ворот Меридиана в Закрытом Запрещённом Городе, в центре Бенджина, — так китайцы называют свою столицу. И только японцы и мы помним её древнее название — Пекин… Дракон, соединяет в себе темное «мамино» земное начало — инь и светлого «папино» небесное — янь, — змею и птицу. А как рептилия, испускающая огонь: холодное водяное — инь и горячее огненное — янь. Дракон — существо, парящее в облаках и плавающее в волнах, он объят языками пламени, как символ грозы и дождь, соединяющих небо и землю, между которыми, ходим мы…

Матвей сладко спал.

— Я — даякон… — уже во сне пробормотал Матвей, с детской аффектацией грозности.

— Ты… конечно, ты, дракон, — нежно прошептал Егор.

Егор во сне улыбался.

Небо, бледно-белое от сырости пахло непогодой с дымкой жжёной, жухлой листвы. Казалось, оно вот-вот разразится дождём, но дождя не было. По небу словно драконы, совсем на небольшой высоте, позволяющей видеть чешуйчатые тела рептилий, которыми они почти касались макушек колючих деревьев, носились вертолёты армейской авиации, извергая недружелюбный рокот и огрызаясь шипением отстреливаемых по сторонам светящихся тепловых противоракетных ловушек:

«Февраль… здесь, — пора дождей — время драконов».

С раннего утра 2 февраля, Егор с саперами своей группы сопроводил мариэльских омоновцев до Старой Сунжи, по «маршруту Кубрикова». По какой-то необъяснимой причине, несмотря на то, что по маршруту давно уже ходил Кривицкий, за маршрутом? 2 сохранилось название — «Кубриковский». Скверным местом, показалась Егору дислокация милицейского блокпоста, и разбитые микрорайоны, мимо которых пришлось ехать. Плохое место. Нехорошее. А в узнаваемой дали, парило дымовыми завесами поле, за которым были видны вертолетные площадки Ханкалы, обнесенные бесконечными минными полями. И где-то там же необозримо лежал окутанный масксетями городок из бараков, палаток и ангаров, над которыми плескались разноцветные флаги России и всевозможные знамена принадлежности к вооруженным силам. В небе кружили вертушки, разгоняя длинные диагональные полосы белого дыма, тянущего в серое задымленное небо.

Егор болел. Чудовищно болела голова, словно отмирала какая-то часть мозга. Непрекращающиеся головные боли походили на обречение адом, иносили характер — вечно-бесконечный. Предательски ныла и «сопливилась» стреляная нога. Лекарства уже не помогали. Под образовавшейся коричневой коркой раны, размером с рублевую монету и напоминающей апельсиновую кожуру, собиралась сукровица. Рана мироточила. Сковырнув подсохшую корочку, пожелтевшую от фурацилина, Егор обнаружил под ней зияющую бледно-розовую дыру, наполненную гноем. Рана не затягивалась, и не сохла. Егор занимался самолечением — мотал на спичку кусок ваты, ковыряясь в ране, удалял слизь:

«Как лечить? — думал Егор. — Совсем ничего не помогает! Врачи говорят: нужен покой… Они верно чего-то не понимают, что ли? Как сделать так, чтобы и на разведку сходить, и ногу оставить в покое? Шумейкин — осел… постоянно предлагает жирные мази, йод и зеленку. — Лучше бы предложил спирта, в конце-то концов! — негодовал Егор. — Ноге нужен однозначный покой, но об этом речи быть не может: мы на острие войны!» Ежедневный двадцатикилометровый маршрут, десантирование на бронетранспортер, и с бронетранспортера, наносили только вред.

Вернувшись с разведки, Егор, наложив на рану свежую повязку, вышел из палатки во двор и помочился себе на бедро. Какое это было блаженство — приятное тепло, стекающее книзу ноги! А Егор спокойно смотрел, как моча скапливалась, наполняла шлепок, и переливалась между пальцев, под пяткой и через край, растеклась по земле парящим мокрым пятном.

«Приятно-то как… — думал Егор. — Хотя будь я сейчас в другом месте, пользовался бы более ненародными методами лечения… — Егор прихрамывал по палатке, каждые три-четыре часа вставал, выходил в хоздворик и мочился себе на ногу, замечая, что таскает за собой шлейф кисло-приторного запаха мочи; посматривал на окружающих. — Кажется, никто на это необращает внимание, или просто не показывает вида? Еще немного и я впаду в отчаяние, от такого лечения… Интересно, гавно помогает? Если помогает, я уже не знаю, буду мазать и его!»

Вечером Егор сам пошел в штаб на уточнение и постановку задач на следующее утро, а когда вернулся, выразительно и долго ругался матом. Нецензурщина вылетала из него, как из рога-изобилия. Стеклов и Кривицкий слушали Егора сидя в беседке. Стеклов с наслаждением наблюдал за Егором, и улыбался.

Комбриг в очередной раз припомнил Егору подрывы на Хмельницкого, от чего Егор был взбешен.

— Самое приличное из твоих ругательств: «Меня уже тошнит от всех», — подтрунивал Стеклов над Бисом. Когда в душетрепещущем монологе Егора возникла пауза.

— Да мне пох. й! — огрызнулся Егор. — По-.уй! — произнес он по слогам и скрылся в палатке.

Когда Володя и Генка шагнули в «темное царство» саперной роты, обнаружили Егора за столом, он напивался.

— О, ребята… Вован, Генóс, садитесь рядом! Поболтаем! Пропустим по стаканчику холодного бр-ренди! Хотите? Хотите, я расскажу вам одну историю… Я бы даже назвал ее сказкой… военной сказкой про алкоголь!

— Ты — алкаш, бля! — прыснул Кривицкий. — Бля, мне некогда, Егор, тебя слушать… я к зампотылу ушел. — Кривицкий вышел.

— Вов, ты, когда-нибудь читал Вальтера Скотта «Талисман или Ричард «Львиное Сердце» в Палестине»?

— Нет.

— Нет? Я так и думал… Там один из героев, не помню, кто, говорит: «… это один из тех даров, что Аллах послал на землю на благо людям, — Егор неуклюже, показал на себя пальцем, — хотя их слабость и порочность, подчас превращали его в проклятье. Оно обладает такой же силой, как и вино назареян, — смежая вежды бессонных ночей и снимая тяжесть со стесненной груди, а если это вещество применяют для удовлетворения прихоти и страсти к наслаждению — оно терзает нервы, разрушает здоровье, расслабляет ум и подтачивает жизнь… Но не бойся, однако, прибегнуть к его целебным свойствам, ибо мудрый согревается той же самой головней, которой безумец сжигает свой шатер». Не читал? Нет?..

— Нет.

— Ну, так слушай… Слушаешь? Был один человек… человек-война… Правда, в другом веке его называли иначе… Ну, не важно! — когда Егору не хотелось вдаваться в тонкости и подробности дела, к чему, собственно, всегда был склонен, он всегда использовал это выражение — «не важно». — Ты знаешь, любой предмет в его руках был смертоносным оружием… Будь-то вилка, ложка… карандаш… скрепка — было оружием! И это оружие, становилось таковым только в его руках. Вот я держу в руках скрепку, и мне она кажется, скрепкой, и в других руках, кажется, скрепкой… А в его… оружием.

— В другом веке!.. Скрепка? Карандаш? Ну-ну!..

— Не перебивай! Никто не спорил с ним! — Егор повелительно повысил голос. — Его сердце было картонным, оно не думало ни о чем, кроме войны. На сопли и слюни, у него не было ни времени, ни охоты… Он бухал и боялся смерти!

— Тфу!.. ты, Егор, придурок! Иди, ты, в жопу! Ты про кого… про себя, что ли рассказываешь? А я уши развесил! — сокрушался Стеклов. — Бля, ты умный Егор! Но такой долб. еб, когда пьяный, отъеб. сь!

Стеклов вышел, оставив Егора в одиночестве. Егор впал в задумчивость:

«Хочется жить… Чертовски, хочется! — думал Егор, глядя в алюминиевую кружку, отражающей прозрачно-чистой водочной рябью и дном свет настольной лампы. — Здесь очень страшно… и потому-то жизнь, кажется, очень привлекательной и хочется наслаждаться всеми ее хорошими проявлениями. Плохое и негативное, и то, что совсем недавно происходило, сейчас кажется ничтожным, маленьким и незначительным. Потому-то жизнь, — представляется величайшим, божественным даром — вселенским подарком… Просто быть живым — бесполезным, ничтожным, миролюбивым существом… букашкой! Странно всё это… Странно потому, что вернувшись с первой командировки — жить, не хотелось совсем, и появляющиеся суицидально-членовредительские мысли, можно было убить только алкоголем… Алкоголь… чтобы я делал, если бы его здесь не было? Я люблю алкоголь. Конечно, я не экспериментирую с ним, так умело, как это делают высококлассные бармены, подмешивая в него кока-колу, создавая своими руками радужные коктейли… Я не пью текилу, с ее очаровательными ритуалами, и совсем не знаю вкуса виски… Да, и нет здесь ни баров, ни барменов, ни текилы или виски… Ничего нет, кроме хаоса и руин… И спирта. Поэтому, здесь, я пью всегда по-разному разведенный спирт! Его, если есть желание, можно сделать покрепче… послабее… придать пряностей или фруктовый вкус, добавив варенье; остальное… довершит винегрет…»

В палатку вошел Стеклов. Он вошел, прихватив с улицы морозной свежести, что превратившись в пар, мгновенно растворился вокруг него.

— Вован, присядь, а… давай выпьем. А то в одного как-то не лезет!

— Наливай… — неожиданно согласился Стеклов.

Егор обрадовался. Оба выпили. Егор оживился:

— Вов, ну вот послушай…

— Опять бредни про Львиное сердце толкать будешь?

— Да нет… Послушай, я вот о чем думаю: когда я вернулся после штурма Грозного к семье, спустя пять месяцев командировки, я прибывал с состояние стресса и тяжелой депрессии. Не поверишь, но первым моим желанием по возвращению домой, было, желание снова уехать на войну… с ближайшей партией, — Егор положил в рот кусочек ломаного черного хлеба, демонстративно отодвинул от себя кружку тыльной стороной ладони, зажевал. — Возвращение домой, для меня, стало еще большим испытанием, нежели война… Оно стало для меня пропастью, падая в которую, я начал тянуть и свою семью. У тебя было хоть раз, такое?

— Блин, да такое происходило, наверное, у каждого… Я тоже с ума сходил… Поначалу, еще как-то ничего, а потом обвыкся… и полез в бутылку. Жена, конечно, оху. вала, когда я бухал!

— А я… я, Вов… ты еще не знаешь, что творилось у меня; я был дома, но война… она продолжалась в моей голове, не смотря на то, что дома, вокруг — мир, среда благополучия… тишины, с атмосферой бесконечной заботы и внимания, созданной моей супругой… Ты знаешь, какая она у меня? — мысли Егора, тут же уехали в сторону от прежней темы рассказа. — Она — чудо! Она — сокровище, самое настоящее золото! Она… она словно фея, летала вокруг меня, пытаясь выполнить все мои желания, заботилась и пребывая в состоянии несомненного счастья по случаю благополучного исхода войны… А я… Я же, внешне оставаясь прежним, был совсем другим. С совершенно другими глазами… Чужими глазами смотрел на свое сокровище, что попросту сдувало с меня пылинки, и суетливо меня любило…

— Прежним… Егор… ты уже вряд ли смог быть… точно, не смог. Это я тебе говорю абсолютно уверенно! Однажды, мы — выжили… тогда… А у выживших… у них, извини, другой взгляд на вещи.

— Вов, я тебе скажу как на духу, мне ведь тогда, не нужна была её забота… И как не страшно признаваться, не нужен был собственный ребенок! Матвей не доверчиво ползал передо мной по полу, самостоятельно управлялся игрушками, а я… Ценой великих усилий я заставлял себя протягивать к нему руки… — Егор с призрением глянул на ладони, стекленеющими от слез глазами, — как будто они… эти руки, были по локоть вымазаны в крови! Передо мной ползал мой сын… мой первенец, которого я, конечно, безмерно люблю, безумно скучал и скучаю, все эти долгие месяцы разлуки… А мои глаза были пусты. Меня ничего не интересовало. Мне ничего не было нужно. Долгожданное возвращение меня уже не радовало… Я вернулся… живой… но все живое вокруг, для меня, не имело никакого значения. Я вернулся, но так и остался там — в окопе…

— Ты, ща, чё пьешь? — не в тему разговора спросил Стеклов.

Егор смутился, не поняв вопроса, нервно прищуривая правый глаз:

— Водку…

— Нет, повод есть? Или от безделья?

— Есть! Конечно… я пью-ю… — в голове ничего не находилось, — я пью от безделья! — печально выдохнул Егор. — От безделья, кстати, я пью чаще, чем тогда, когда есть объективная причина напиться!

— Объективная? — сказал Стеклов. — Ты чё, Егор? Какая она к черту объективная?

— Ну, это вопрос второй! Но я сказал как сказал… Помнишь, мы напились спирта с «Гошей» Иванченко, помнишь?

— Помню, помню…

— Я, тогда еще уснул на лавочке, в беседке, перед расположением… Представляешь, зимой… раздетый! Утром, мне хотелось умереть, и казалось, пить не буду ни-ког-да! А обезвредив этим же утром фугас! Реальная же угроза?! Однозначная и неминуемая смерть — допусти я ошибку… Жить хотелось как никогда. И я снова пил… Мы пили, помнишь?

— Помню…

— А причина банальная — страх и желание жить! Я пью, когда хочется жить; пью и тогда, когда хочется умереть. Или от безделья. От безделья, кстати, я пью чаще… оно, неминуемо побуждает меня вспоминать и переживать те моменты, когда безумно хотелось выжить, и когда смерть, болезненно и навязчиво кажется привлекательной…

Стеклов снова усмехнулся.

— В моей жизни есть женщина… — начал Егор. — Для меня она — Святая… самое светлое, и самое несметное богатство, которым я обладаю. И я ценю это обладание… мне так кажется… Знаешь, пожалуй, только я способен разрушить свое счастье… Она?.. Она — не-е!.. Жизнь не распоряжается моими… нашими поступками и нашими пустыми головами, она их фиксирует и собирает из них бумеранг… И расплата? за них… иногда может быть несметно велика. Ценить нужно всё живое, ибо ценить что-то после смерти, вуалируя это под последнюю дань, — бывает уже никому не нужным… И всё же, что бы не произошло, она самое лучшее, что есть в моей жизни. Она — мой ангел-хранитель!

— Давай выпьем? — предложил Владимир Егору, явно затронувшему душевные воспоминания Стеклова. — «За нежных и любимых»…

— Давай…

Выпили. Егор заговорил первый. Заговорил с набитым ртом, в котором мелькал хлебный мякиш. Егор боялся, что Володя начнет первым и прервет его текущую мысль.

— Она сейчас с сыном, в Камышин… у родителей… — Егор на мгновение задумался, а потом, сверкнув глазами, продолжил, — ты, когда-нибудь был в Камышине? Нет? Славный городок, очень славный! Я тебе так скажу… говорю не потому, что это моя вторая родина — мои родители живут в нем, и я хвалюсь… Он стоит на Волге, и две его части разделяются ее притоком — рекой Камышинкой. Две части — старая и новая. Люди, так и называют северную и южную его части, разделенные автомобильным и судоходным мостом, — «старый» город и «новый» город. Летом, он зеленый, теплый, уютный утопает в тополях, солнце, и все, без исключения, люди нежатся на городских пляжах, видя друг друга на противоположных берегах. А зимой, он снежный и мерцающий, утопающий в неоне, словно отколовшаяся глыба айсберга, замерзшая во льдах самой широкой воды… Ты, приезжай в гости! Вот вернемся, и обязательно приезжай… летом… — Егор замолчал. — После штурма Грозного… я вернулся… забрал семью, а через некоторое время снова отправлял их к родителям… — Егор возвратился к прежнему рассказу, — отправлял… лишь бы остаться одному. Мне, казалось, это необходимым мне… Мне необходимо было время для того, чтобы заглушить необъяснимую душевную боль и поглощающую меня депрессию, в алкогольном дурмане, напиваясь до обморочного состояния, и просыпаясь в глубочайшем похмелье… снова топить себя в бессознательном космосе… Этого, я позволить, на глазах своей жены и сына просто не мог. Мне было жалко их, и страшно разочаровывать! Моя Оля… Ты не знаешь… Она хрупкая и нежная. И все же она такая!.. Жизнь, сложившаяся у нее до двадцати лет, закалила на столько, что мне иногда кажется, она отлита из стали и бетона, как Родина-Мать! — Егор становился все пьянее и пьянее, перебирая ничтожные подробности самых разных историй, ни одну не мог закончить. Начинал рассказывать новую, видимо, считая ее более важной именно в эту минуту. Разрывал одну историю другой, по несколько раз повторяя одно и то же.

— Егор, ты уже рассказывал… — перебил Стеклов.

— Ну, ладно… ладно… речь не об этом… Речь об алкоголе! — согласился Егор, позабыв прежде выражаемую мысль, — только в таком случае, моей супруги, я хотел бы касаться меньше всего. Конечно же, я люблю ее больше жизни… И там где речь идёт об алкоголе… я не хотел бы её примешивать, ровно на столько… насколько не стал бы, делать этого и в обратной последовательности.

— А я, алкоголем, пытаюсь снять остаточные последствия стресса, — сказал Стеклов.

— А ты знаешь, что такое стресс, вообще?

— Возбуждение?.. Нервоз?.. знаю немного…

— Стресс, Володя, — это такое состояние человека, при котором он испытывает отрицательное напряжение, равно, как и позитивное настроение, состояние радости… и даже смех… тоже. Состояние фрустрации, слышал? О, — Егор выставил указателный палец вверх, какое слово я знаю! Это состояние психофизиологического напряжения организма, когда новая, ранее неизвестная ситуация представляется непреодолимой и безысходной. Попросту говоря, напряжение.

— Значит, то, что переживает человек после боя, после удачно и не удачно проведенной боевой операции, состояние после разминирования фугаса, это я про тебя сейчас говорю, — это обычный стресс, такой же какой испытывает директор Н-ского целлюлозно-бумажного комбината, укравший пару миллионов казённых денег?

— Точно. Вот только стресс от обезвреживания фугаса, ему даже неведом и невообразим, как и многим другим, — сказал Егор. — Сознательно идти к смертоносному взрывному устройству, заведомо зная, что оно подчинёно чужой воле на детонацию — это сильнейшая психологическая травма…

— Это значит, ты — псих, Егор!

— Да… — незадумываясь согласился Бис, казалось, даже не заметив слов Стеклова. — Ощущение, будто происходит отмирание клеток головного мозга, вследствие производимых действий, усилий над собственным, внутренним противостоянием — между чувством самосохранения, страха и долга! Это гораздо страшнее. Ты делаешь, но уже не боишься, потому что страх — повсеместно, повсюду, и глубоко внутри тебя! А чтобы не тронуться умом, нужно как-то снимать стресс… Водкой — очень даже хорошо!

— Невозможно задушить такой стресс водкой. Нужна помощь квалифицированных людей, а здесь их нет… здесь война, такие же «безумные» друзья, как ты, и лишь одна на всех вакцина — спирт! Конечно, я ориентируюсь на собственные ощущения…

— Ты же знаешь, что водка дает некоторое ощущение бодрости, знаешь? Но я тебе скажу, что алкоголь нисколько не стимулирует физическую активность, а наоборот, тормозит. — Егор, разлил водку по кружкам. — Этиловый спирт, являясь горючим, физиологически не может увеличить октановое число человеческой крови, но психологически, — ещё как! — Егор задумался, — Я пью, и в этом я вижу самый настоящий реабилитационный путь с выходом на том конце тоннеля, где есть чистый разум, легкое тело и тяжелая голова… — Егор встрепенулся. — Надо идти спать! Утром придется решать новые задачи войны… Утро решает все! Нам бы ночь простоять, да день продержаться, — как говорил всадник-гонец из Гайдаровской «сказки о Военной Тайне, Мальчише-Кибальчише и его Твёрдом Слове»… придумал же Аркашка сказку! Ведь здесь, все — Мальчиши, как Кибальчиши, надеются на светлый день и тёмную ночь, и умирают ранним утром, стоя, продолжая, в смертных объятьях сжимать опаленный фугасным взрывом автомат… И плачет чёрное небо, туманные горы… бетонные города; их матеря, их жены и дети, — громко проклиная эту страну… с её удивительными сынами, с её предательски преданной армией и с её неразгаданной Военной Тайной солдатской стойкости, отваги и мужества… Есть одно предание, мне его один чеченец рассказал, — русский чеченец, — непонятно к чему поправился Егор, — оно гласит, что когда все русские ушли за Терек, то остался в Чечне один только русский, на своем прежнем месте жительства, по имени Тарас. Он был человек зажиточный и мужественный. Жилье его было выстроено на развесистом дубе; под ним содержался его скот и пчёлы. Так, один, он провел ещё два года. Слух о его богатстве распространился между чеченцами, но храбрость его, удерживала их от злокозненных покушений. Однажды, два зумсоевца, из Аргунских фамилий, польстясь на его богатство, вознамерились убить его. Напасть открыто они не решались, — трусоваты оказались. Они сделали засаду за кустами: привязали фитильное ружье к дереву и навели его на дверь Тарасова дома. Беспечно возвращаясь в свое жилище, он не заметил засады и зумсоевцы метким выстрелом убили его. Но и мертвый, он не свалился с ног, а умер, прислонившись к двери, и был ещё им страшен. Полагая, что он применяет против них хитрость, они только через два дня удостоверились в его смерти и тогда забрали его имущество… Всё-таки, есть что-то в этих русских — особенное, душевное и не разгаданное, а?

Стеклов встал из-за стола первым. Следом встал Егор, сметя крошки со стола, он бросил их в огонь печи. Поковырялся щепой в горящих дровах. Какое-то время сидел, глядя на огонь, тихо и беззвучно, «ковыряясь» в своих мыслях и чувствах:

«У мужчин гораздо меньше возможностей, в сравнении с женщинами, бороться со стрессами. Плюс ко всему, мужчины, это делают молча, глубоко в себя, наедине с собственными переживаниями, несут этот груз в одиночку, как несут солдаты тактический ранец… На самом деле, на войне, никто не пьет от безделья, у некоторых, здесь, просто на просто, нет этого времени. Это время — равно мгновению, с которым мысль может пронестись через сознание, тут же покинув голову. Здесь нет выходных, и всегда формальны праздники и дни рождения… Жизнь на войне — череда смертоносных стрессовых «эпизодов», с которыми нужно как-то справиться… и пьют здесь, чтобы их укротить, обуздав страх смерти».

Егор дотянулся до ежедневника и выпустил карандаш на волю…

Все хорошо…  —

Свое письмо, я уместил в четыре строчки,

пишу письмо с «горячей точки»… Если читаешь, — то дошло.

В нем не дрожит моя рука, и трезвость не теряют мысли,

А, что угроза есть для жизни… тебе, не стоит знать пока…

…Здесь все обычно, есть река, мы у разрушенного мόста…

Живем…  —

…на линии огня. И мост отбить, увы, не просто.

Здесь много у меня друзей… —

Мы, породнились здесь войною,

Победою, любой ценою, и расстоянием до ней…

Погода? — рай для января… —

Бои завязли в дыму горьком,

Глазища светятся восторгом, когда горит вокруг земля.

Ведь наша цель — уже близка, и пули не страшны надеждам,

А, что горят на нас одежды… тебе, не стоит знать пока…

Ну, вот и все. Все новости… —

Нам, через час, опять в атаку… —

…письмо свое отдам комбату, он едет в госпиталь…

Прости! Ты лишь с ответом не тяни, черкни обратно пару строчек… —

Здесь, смертью пулеметы строчат, и ждать мне долго не с руки…

* * *

На улице лил дождь.

«Я люблю дождь, — думал Егор, шаркая ногами по слякоти. Егор намеренно шел через лужи; презирая лужи, мочил ноги. Конечно, дело было не в ботинках, полных воды, в которых были холодные ноги, по синим эластичным артериям которых, текли мерные прохладные мысли. Дело было в состоянии сердца, в состоянии души. — Я люблю дождь! Я люблю его за то, что находиться под ним приятно… Дождь — мне приятен. На каком-то этапе соития с ним, я ощущаю, что един с ним, как одно целое. Я ощущаю стихию внутри себя, я чувствую себя её повелителем, а потому не редко и намеренно стараюсь, оказаться под ним, в единочестве. Гулкий, а иногда и звонкий шелест миллионов-миллиардов капель воды меня успокаивает. Мне приятно быть в эпицентре непогоды, чувствовать на лице освещающие капли дождя, вдыхать его озонированную свежесть, легко преодолевая неприязнь дождевой сырости… — задумчиво шагая по дороге, Егор скинул капюшона, поглядел назад, по сторонам, взглянул на небо. Глубоко втянул сырой воздух носом. — Обожаю запах дождя. Этот запах, у меня ассоциируется с раем — неповторимый, кристальный, колкий; когда вдыхая, словно заглатываешь тысячи иголок, прошивающие насквозь легкие… Это божественный запах, вобрал в себя целое собрание ароматов. Медленно наполняя им грудь, понимаю, что каждая травинка, почка, листик, песчинка земли, вложили в этот неповторимый запах свою частичку… он приближает к Богу! Я иду под дождем, прислушиваясь к тому, как промокает под ним, приняв его бой, моя вязаная шапочка; промокает насквозь. Просочившись через мизерные поры ткани, вода скапливается в волосах короткостриженной головы, и я чувствую как он, дождь, теперь «плещется» внутри, над ушами… Медленно намокает брезентовая «горка», тяжелеет и деревенеет ее ткань, осложняя каждый очередной шаг. Мокнет висящий на груди автомат, крупные капли воды, скатываясь, срываются вниз, к ногам, не в силах удержаться на его холодном суровом корпусе. Его создатель сделал его неприхотливым и терпеливым к ненастным проявлениям погоды, в частности к дождю, а потому он железно выдержан, стойко перенося тяготы военного бремени… Намокает «разгрузка». Заливает дождем торчащие подавателями кверху магазины, напружинено скалящиеся из глубины темно-медными пулями зубастых патронов. Дождь сбивает с них тусклую, пожелтевшую пыль… Промокают берцы, шагающие решительно прямо, совершенно не думая об очередном осторожном шаге, и они шаркают по пятакам образовавшихся на земле дрожащих луж. Ботинки полны решимости и горячности… Намокают носки, создавая неприятное трение ноги внутри ботинка. Немокнет только карта Грозного, сложенная и упрятанная в прорезиненный карман разгрузочного жилета… там же, немокнет мое сердце. Пока я иду под дождём, мое тело разогрето, и одежда не кажется неприятной. Я внутри стихии, я ею повелеваю, как повелеваю фугасами, минами и другой, разномастной, самодельной, взрывной дрянью, насаждающей многокилометровые городские дороги… Я единок с непогодой; но не один. Здесь и сейчас, нас, идущих под дождём, много. И никто из нас не страдает от его неприятной дроби, никто не ропщет; иссушает теплом своего тела сырость, изгоняет зябь, источая сладковато-приторное испарение. Никто не обращает на дождь внимания, потому что каждый, как и я, ощущает себя повелителем стихии; укротителем несовместимых, — огня и воды… Мы — повелители этого водо-огненного смерча! Мы — обладатели этого особенного дара, — укрощать стихию взрывных волн, — стихию черной воды, испепеляющей на своём пути всё живое. Мы — люди-драконы, — повелители дождей».

— Егор…жди! — услышал Егор со спины.

Оглянувшись, Бис заметил Крутия, торопливо бегущего к нему. Егор насторожился, живо оглядел боевой порядок дозора — вроде, все как надо…

— Что случилось, Юр? — взволнованно спросил Бис.

— Ничего… все нормально… с тобой пойду, а то скучно!

— Скучно? — переспросил Егор, не поверив ушам: — «Нашел, где веселье искать! Скучно? Нехватало, чтобы обоих разом еб. уло… вот тогда несоскучишься точно!» — подумал Егор, но ничего не сказал. Побоялся обидеть.

— Вован, сегодня, что не пошел?

— Заболел, говорит… А я точно знаю, что это у него «очковая» болезнь…

— Что это значит? Очкует, что ли?

— Ну, конечно, он же чувствительный! Приметы… сны… сны… приметы! Еще немного и он в нужник начнет ходить по гороскопу…

— Да ну?! Он же не такой?

— Ага, нетакой… только ссыться и глухой!

Оба засмеялись. Крутий достал сигареты, предложил Егору. Оба закурили.

— Хорошо вам с Вованом… Ты, можешь бухать пару деньков; Вовка, вообще ведь может не ходить на разведку, а я…

— Да, Егор, тебе в этом отношении херово…

— А я, что думаю, — затянулся дымом Бис: — Вовка может не ходить, а ходит, почему?

— Говорит, что за компанию, — сказал Крутий.

— Откуда знаешь? — удивился Егор.

— Он сам сказал.

— За компанию… — произнес Егор. — Хорошенькое дело! Вот и пойми его, собачье сердце? — Егору стало стыдно за то, что он говорил о Стеклове, как о трусе.

— А что тут понимать — вдвоем веселей!

— Веселей… это точно! — согласился Егор.

Благополучно вернувшись на базу, Егор поднялся в штаб. На втором этаже было людно и недоброжелательно. Распахнув обе дверных створки, Егор вошел внутрь зала. Почему-то Егор, разом догадался, что «тучи» сгустились именно вокруг него. Егор, каким-то внутренним зрением увидел себя стоящим посреди зала, терпеливо сносящего прилюдное порицание.

— Проходи, Бис… — сказал Слюнев. — Мы, как раз тебя дожидаемся…

— Товарищ полковник, инженерная разведка маршрута проведена, фугасов и взрывоопасных предметов не обнаружено. — произнес Егор давно пресытившуюся форму доклада, и без которого было понятно, если с маршрута не было надрывных сообщений о подрыве или обнаружении, о потерях или уничтожении фугаса.

Вокруг все рассаживались за столы. Что-то было мерное и ленивое в этих движениях вокруг него, словно люди были сонными мухами, а тот вопрос, что предполагался быть затронутым, никого не касался, а касался исключительно его одного, и присутствие Егора, необходимо было только для его довершения формального порядка. Вопрос, который уже давно разрешен и оговорен, нуждается в доведении, как оглашение приговора судом присяжных.

— Хорошо! Как… там… обстановка?

— «Там»… — ощетинился Егор, — нормальная! — Он намеренно сделал ударение, как бы отделив протестное «там» от «здесь». Егор не видел Крышевского, — Крышевского нет, видно, плохи дела! — Егор опустил глаза, чтобы не видеть того, что будет происходить. Но через секунду вошел начальник штаба Крышевский, и сел за первую парту рядом со стоящим Егором.

— Мы, — начал полковник Слюнев, — решили провести собрание… офицерское. — Мгновенно, после этих слов, вокруг стало тихо. Егор затаившись, молчал. Другие тоже молчали, потому что все уже решили заранее.

Обряженный в разгрузочный жилет и автоматом за спиной, Егор стоял в центр зала оперативного штаба, лицом к присутствующим, устало глядел на Крышевского; думал:

«Сейчас будут «убивать!»

— Ранее, — продолжил Слюнев, — было принято решение о представлении тебя к ордену «Мужество», но… в виду ряда обстоятельств, командование бригады сделало вывод, что ты пока недостоин…

Егор молчал.

— Систематическое пьянство… самовольство… — продолжал Слюнев.

Егор молчал.

— Да еще этот подрыв первого батальона, это предат… — Слюнев смутился, и некоторое время не мог подобрать верного слова, но так ничего и не произнес. — В результате… в результате… — сказал Слюнев понизив голос, — плохой разведки — погибли люди… В военное время бы… тебя… — Слюнев красноречиво недоговаривал. — В общем, люди нас не поймут… если…

Егор с силой шлепал по лужам. Грязные брызги летели в разные стороны. Он не помнил всего, что говорил Слюнев. Ничего не понимал. Не помнил, чем закончилось собрание, и не помнил, закончилось ли вообще… Не помнил, как вышел.

— Погода бесится! — Егор резко пнул ногой водную гладь лужи, как если бы это был футбольный мяч, — 8 февраля… дождь! Комбриг, сучара, опять с ума сходит! Никак не успокоятся… я — враг опять! Попал на офицерское собрание… «Сатанинский бал», ей Богу! Выдали: недостоин представления к награждению орденом «Мужество»! — Егор шел угрюмый и не трезвый. От одежды веяло прокуренным штабом. — Я — предатель! Вспомнили январскую спецоперацию двадцать третьего числа… Двадцать третьего числа я совершил предательство! А как же увиденные Слюневым видеозаписи подрывов… Неужели они не в счет? — Егор не знал наверняка, что видел Слюнев, не знал и того, что это были подрывы вовсе не его… других; и кратковременные перемены в поведении комбрига, по отношению к Егору и его саперам, были спровоцированы всего на всего тем, страшным зрелищем, чужих подрывов, быстро выветрившихся из памяти полковника. Потому как никогда прежде он не был свидетелем таких страшных картин воочию, не видел этих ужасных «короткометражек», и дал себе зарок не смотреть ничего подобного впредь. Вынесенный вердикт прозвучал весьма четко и жестко, как гром среди ясного неба:

«Награде не быть!».

После этих слов Егор просто вышел из штаба, вышел, чтобы не слышать этого всего:

«Товарищ старший лейтенант, вернитесь! Я вам приказываю!»…

— Плевать! — Егор шагал под дождем. На лицо пали холодные капли дождя и слезы на глазах уже больше не держались. — Думаю, они с легкостью найдут достойного… среди себя!

Егор вернулся с грозным выражением лица, разделся и залез в кровать. Было тоскливо. Он сцарапал с тумбочки свой дневник и накрыл им лицо. Так было намного уютней, и он быстро справился с собой, закрыл глаза, чтобы отдохнуть от неудавшейся, как ему казалось, жизни. Последняя запись была сделана им сегодня, рано утром:

Сегодня, 61 день командировки. На сегодня, за все время здесь, если не суеверно прибавить и сегодняшний день, я «пройду» по городу 854(!) километра заминированных дорог… Здорово, еб. т здоровье!

* * *

На календарике с губернатором Максютой — шестьдесят второй день командировки. Дырка от иголки пришлась точно на левую бровь, отчего она, и без того вздернутая, сделала бульдожье лицо губернатора крайне изумленным, вроде, «Ни. уя себе!»

Плотный туман, подсвеченный солнцем, серебрился в глазах.

— Красиво… — сказал Егор.

— Красиво, — согласился Вовка, и чуть подумав, добавил, — но не долго!

Солнце боролось с туманом и пустыми белесыми облаками, разгоняя их своими лучами-руками, чтобы взглянуть на Землю.

— Солнце хочет взглянуть на нас — идущих пешком, — сказал Егор, щурясь на яркий свет, и пытался разглядеть голубоватые просветы небесных линий. — Хочет нас поддержать…

— Погода — рай!

Егор настрожился, подозрительно взглянув на Стеклова:

— Откуда взял?

Стеклов ответил Егору спокойным взглядом:

— На стенке прочитал.

— И как?

— Супер! Я жене послал в письме… ты не против?

— Нет. По мне, так хоть Главкому… — едва заметно прихрамывал Егор. Тело Егора страдало, и прихрамывало на левую ногу, правда, когда нога разогревалась от ходьбы, он шел без боли; и чувствовал ее снова, когда ноге удавалось побыть в покое.

Наблюдая за действиями сапёров, Егор стал замечать их пренебрежительное отношение к реальной действительности — минной и безжалостной. Саперы шли как-то весело. Казалось, что смысл разведки теперь заключался не в поиске и обезвреживании взрывоопасных предметов, а в заветном желании — поскорее пройти весь положенный маршрут… Формально. Для формы. Всем было ясно, что утомительные двадцатикилометровые «переходы» — ежедневные и изнуряющие, притупляют осторожность, да и страх тоже. Егор и сам замечал, что относиться к собственной безопасности пренебрежительно…

— Представляешь, мне вчера приснилась голая женщина! — признался Стеклов, шагая рядом с Бисом.

— Жена? — спросил Егор.

— Да причем тут жена?! Женщина…

— То есть, ты ее не знаешь?

— Блин, Егор, у тебя мозги совсем что ли, высохли?

— Почему высохли? — Егор непонимающе поглядел на Стеклова.

— А чего вдруг жена? Что мне не может присниться другая женщина?

— Может, наверное… Мне вот, ничего не сниться… совсем…

— Совсем-совсем?

— Совсем-совсем…

— Ничего-ничего?

— Ничего…

— Странно, — задумчиво произнес Стеклов, пнув попавшийся на пути голыш.

— Бум! — тихо сказал Егор, проследив глазами за отскочившим от ноги камешком.

— Что — «бум»? — спросил Вовка.

Камень отскочил в сторону, на обочину, и замер в шатком ожидании. Егор механически осмотрел место вокруг камушка — слева на право, от себя в глубину. Ничего подозрительного или примечательного Егор не увидел:

— Бум… и нет ноги… — равнодушно произнес Егор.

— Тьфу, на тебя! — громко обиделся Стеклов. — Совсем еб. нулся! Я ему про женщину, а он…

— А да… — задумчиво сказал Егор, — так что там с этой женщиной?

— В общем, сидит она предо мной голая… со спины… покатые белые плечи, узкая талия… ягодицы! — Стеклов нарисовал руками по воздуху изящную гитарную обечайку.

— Точно не жена была? — снова спросил Егор.

— Не она. Точно.

— Ладно, что дальше?

— Я осторожно ложу ей на плечо руку… Она томно плечом так… — Стеклов неуклюже пожал одним плечом, — ведет… а я начинаю скользить рукой по спине, вдоль позвоночника… вниз…

— И…

— Хули, «и»… Она оборачивается и говорит: ну что, Вовка, будем сегодня мусорные кучи расстреливать, или нет?! — выпучив глаза, произнес Стеклов. — Тебе это что-нибудь напоминает?!

— Это же я у тебя на днях спрашивал! — смеясь, припомнил Егор. — Не сегодня…

— То-то же и оно, что ты!.. Вчера спрашивал, и не только вчера… Мне уже сниться все это! Бабу нормально пощупать не могу! Похоже, совсем здесь одичаю…

— Точно. Как дикая собака… — сказал Егор, и кивнул в сторону идущего впереди кинолога с измученным питомцем. Окинув боевой порядок дозора взглядом, Егор заметил, младшего сержанта Никулушкина, тот настойчиво колол щупом непокорную почву. Егор настороженно смотрел за его движениями, пытаясь различить в его неторопливых плавных движениях все объясняющую тревогу. Но Юра Никулушкин, с трезвым расчетом продолжал выковыривать из почвы неизвестное. Егор замер в ожидании. Стеклов продолжал безучастно болтать, но Егор не слушал его. Егор терпеливо ждал результата. Наконец Никулушкин вынул невидимый щуп, и Егор заметил, что на игле наколоты две пачки от сигарет.

— Юра, — крикнул Егор, — я сейчас этот щуп тебе в одно место засуну! Ты меня понял! — Егор погрозил ему кулаком.

Никулушкин встрепенулся. Быстрым движением ноги, сбил обе пачки с иглы щупа и продолжил движение.

— Задолбали уже… как малые детки… О чем только думают?!

— О чем, о чем? — сказал Стеклов. — О том, как все заеб. ло! О чем еще можно думать?! Ты вот, сам, о чем думаешь?

— Я не думаю, я с тобой разговариваю. Пошли!

Оба зашагали дальше.

— Так о чем мы с тобой говорили, — про мусор? — с иронией сказал Бис.

— О женщинах…

— А, точно. Про женщину, которая спросила про мусор, — поправил Егор Стеклова.

— Хорошо, пусть так, — согласился Владимир.

— А ты знаешь, что женские разговоры — это то, из-за чего разрушаются больше половины отношений между мужчиной и женщиной?

— Каким же образом?

— Ты понимешь, все женщины хотят изменить мужчину к лучшему. Ну, например, с тем же самым мусором: вот она думает, что тебе надо вынести мусор. А ты и сам знаешь, что надо вынести, но ты решил, что сделаешь это через час, а за одно — проветришься, покуришь. А ей надо немедленно! А ты совсем недавно курил, и не хочешь больше… Женщины, не то чтобы не понимают мужчин, они просто по-другому не умеют, и поэтому полностью игнорирует фундаментальные законы мужской психологии.

— И кто виноват? Мужчины или женщины?

— Да никто не виноват… и вроде как — оба… Природа, наверное такая? Просто мужчины ни черта не понимают, что конкретно от него нужно женщине. А женщина — мужчине. Ну вот, пример, она говорит: «Тебе ничего не нужно, кроме твоей долбанной армии! День и ночь готов там сидеть!» Ну, вот и ответь: готов ты сидеть на службе день и ночь?

— Готов! — не понимая сути примера, сказал Стеклов.

— Тьфу ты… не правильно спросил: готов — это понятно! А хочешь?

— Нет.

— Ну вот! А попробуй сказать об этом женщине… Для нее эти слова, вроде — А-мамбу-хару-мамбу-ру, — набор звуков! Вот и получается разговор, состоящий из непонятных слов и звуков… Раздражает… — сделал вывод Егор. — Через десять минут такого разговора… а мужики совершенно не приспособлены к длительным и напряженным разговорам об отношениях… так что через десять минут он уже устал и взбешен! Женщины они ведь не знают, сколько времени можно разговаривать, пока он не начал «рычать». Если это 20 минут, то значит нужно уложиться в 15, если это один час, то можно и 45 минут поговорить…

— Слушай Егор, может, поедем на рынок, что-то надоело уже идти? — спросил Стеклов. — Самые опасные участки мы вроде проверили?

— А что? — согласился Егор. — Поехали! — Егор свистнул, и показал рукой знак для водителя.

БТР рванул вперед. Бойцы замерли, заняв вдоль обочины оборону. После второго сигнала — Егор покрутил рукой над головой — бойцы парами стали двигаться к бронетранспортерам для посадки.

Недолго просидев на рынке, погрузились, и благополучно вернувшись на «базу», как все называли между собой территорию грозненской автоколонны. Егор построил саперов перед палаткой:

— Так, товарищи саперы, кратко подведем итоги: что я хочу вам сказать, я иду и вижу, как вы с безразличием, отдавшись тупому наваждению, насаживаете на иглу сапёрного щупа различные инородные предметы: сигаретные пачки, спичечные коробки, и другой мелкокалиберный бытовой мусор, словно грибы на нитку… Понимают ли я, что вы делает, или нет? — задал вопрос Егор. — Думаю, что понимаю: устали, и делаете это ненамеренно? Знаю, но…

Егор привел два трагических примера, но уставшим разведчикам, явно было не до них.

— Ладно, я все понял: сентиментальность и страх, в сущности, чужды вашим уставшим ногам и рукам… Я завидую вашему владению собой в сложных ситуациях и спокойствию в моменты опасности… — торжественно продолжил Егор. — Понимаю, что пустой болтовней и страшными историями — фугас не заменить, и предлагаю наглядный тому пример, что может произойти, когда вы накалываете коробочки и баночки! Дежурный! — крикнул Егор, чтобы было слышно в палатке.

— Я товарищ старший лейтенант!

— Через две минуты, здесь, на бетонной площадке перед расположением стоит письменный стол, на котором: сапёрный щуп, полиэтилен, электродетонатор, батарея «Крона», пищевая фольга, и пустая пачка от сигарет, понял? Повторяю: сапёрный щуп, полиэтилен, электродетонатор, батарейка, пищевая фольга, и пустая сигаретная пачка… Время — пошло!

Все было найдено очень быстро, по большей части из карманов: пакет — от печенья, батарея — из фонарика, пачка от сигарет с фольгой внутри, щуп, и детонатор.

Построенный перед столом личный состав роты, внимательно наблюдал за не хитрыми манипуляциями командира роты с пачкой сигарет и прочим. На всё это было затрачено не больше пяти минут. Ясные по-детски заинтересованные глаза солдат, терпеливо ждали, пока Егор с поразительной трогательной нежностью манипулировал элементарными вещами, — рвал, откусывал, сминал, скручивал, закладывал, и в конце любовно закрыв пачку сигарет, протянул ее солдатскому строю. Те, вмиг отпрянули, едва перед ними предстала заминированная пачка от сигарет.

— Ну что, кто проткнет коробку щупом? — спросил Егор.

Солдаты переглянулись. Ни один, бесхитростно радуясь, не соглашался этого делать. Солдаты отказывались брать ее в руки.

Бережно опустив сигаретную пачку на землю, Егор, протянул на этот раз сапёрный щуп в поисках желающего проткнуть пачку иглой щупа.

Но представленная процедура минирования, конечно же, сыграла свою роль, а потому желающих опять не оказалось. Егор не стал настаивать. Упершись иглой саперного щупа в картонную стенку сигаретной пачки, лежащей на земле, Егор отвернул лицо в сторону, с силой надавив на щуп. Металлическая игла, прошила две пластины из фольги, проложенные между собой свёртком обычного полиэтиленового кулька, игравшего роль диэлектрика, и замкнула электрическую цепь примитивного взрывного устройства. Раздался громкий хлопок. Момент испарившейся пачки, словно из шустрых рук иллюзиониста, был встречен шквалом по-детски восторженных криков и аплодисментов…

Сегодня, 15 февраля, работаем параллельно со «спецами», теперь спецназовцы обеспечивает мою работу… По утрам, иду по маршруту, наступая на их головы — лежат повсюду…

Сегодня, нечаянно, запнулся за ствол пулемета, что торчал из-за угла частного дома, он сбалансировав на сошках, ударив солдата прикладом по подбородку…

Кривицкий на своем маршруте обнаружил фугас. Когда обезвредили, перекрывшись «Пеленой» (экспериментальный образец прибора подавления радиосигналов) и прибор выключили, на него по рации вышли «чехи»… Правда, назвали его моим позывным: «Что, «водопад», нашел… — говорят, — у нас их много, не волнуйся!» Дерзкий Генка их обматерил; а что ему волноваться, — «водопад», — это же я…

Сделав запись, Егор отстранился от дневника, лежал и смотрел перед собой, в никуда:

«Что за профессия такая? — думал Егор. — Предполагает на фоне небольших привилегий — одну повинность — пойти в любой момент и умереть… — Егор снова склонился над дневником и аккуратными печатными буквами вывел на новой странице заголовок:

«Специально, предназначены, не жить…»

Мы работаем с одним из отрядов спецназа внутренних войск. Работаем… — написав это слово, Егор густо зачеркнул его, но потом написал его снова. Поставил три точки… тире; добавив через тире, — воюем! Мы встречаемся с этими ребятами и после совместных контр-тр-тр-тр… — язык не поворачивается выговорить! — подумал Егор. — Вот раньше… все было предельно ясно: специальной операции по уничтожению боевиков! Короче, — контрмероприятий… знакомимся, обедаем, разговариваем… в общем дружим. Скромно расспрашивая друг друга, рассказываем разные истории о жизни и о войне. Я все больше присматриваюсь, стараюсь слушать, но как оказалось мы все не очень многословны. Вдумчиво слушая, так же вдумчиво отвечаем, аккуратно подбирая ответы. В основном, в ходу, различные боевые эпизоды, так называемый — «обмен опытом»… Вот недавно, сидели и пугали друг друга «страшилками». И вроде бы, сначала, все это весело и даже как-то задорно слышится и рассказывается, будто бы истории, эти, не из жизни, а фильм пересказываешь — «Приключения Петрова и Васечкина»… А чуть позже, задумаешься над тем, что слышал и становилось страшно… Видения этих историй яркими картинками рождались перед моими глазами, пугали меня своей фатальностью и своей безысходностью, и порой мне казалось, будто я оказывался в самой гуще, когда-то происходивших не со мной событий. Многие истории, были настолько несправедливы по-своему драматизму и безжалостности, что хотелось выть от горя и ужаса, будто бы переживаешь свое собственное несчастье… — А может так все и есть? — задумался Егор. — Когда есть с чем сравнить… — Неожиданно возникающее между историями затишье, очень напоминающее поминальное, представлялось мне бездной, в которую рассказчик на мгновение проваливался, пока кто-нибудь, выскребая его оттуда, тут же старался разбавить случившуюся тишину забавной историей о войне. Забавной?! Всё же, спецназовцы — удивительные люди!.. Что может быть забавного и веселого там, где ежедневно, ежеминутно рискуешь своей жизнью, где все вокруг рушится, и гибнут боевые друзья? Я думаю, что такое происходит, не потому, что они безразличны к гибели других и не боятся своей. Не потому, что им нравится, когда все утопает в огне и хаосе. Не потому, что они жестокие и бессердечные, подчас к собственным товарищам, а потому, что маленькие радости, позволяют не сойти с ума в этом безжалостном и бескомпромиссном аду, как война… Мы много вспоминали. Шутили. Говорили о серьезных вещах; таких как: долг, дружба, мужество, трусость… семья, родители. Я всматривался в их лица, и они казались мне суровыми и черствыми, а взгляды — холодными и пустыми. Я всматривался, и думал: что если бы я встретил этих ребят в многолюдной толпе прохожих, догадался бы я, кто они? Нет, наверное, никогда. Они обычные с виду, но… в тоже время особенные. Специальные… Специально предназначенные… Будто бы не люди, а роботы, с полным отсутствием эмоционально-чувствительного пакета ощущений… Хотя, нет… Они такие же, как все. Они так же, как и все, вокруг… живут и хотят жить, любят и хотят быть любимыми… имеют семьи и радуются возможности находиться рядом с ними… они грязнут в бытовых трудностях обычного человека, вот только радость каждого прожитого дня должна быть, гораздо острее, в особенности когда в любую минуту можешь оказаться там, где придется рисковать жизнью ради других. И при этом, они не ищут популярности… И все-таки, что-то в них не так? Что-то настолько ярко выраженное, и в тоже время, замаскированное… незаметное… скрытое от невнимательного глаза… — Что же это? — оторвавшись от бумаги, снова задумался Егор. — Что же это? Не могу понять… что? Глаза! — неожиданно понял Егор. — Точно! — Суровые и уставшие, изучающие и источающие уверенность, невозмутимость и непоколебимую волю к победе… к победе любой ценой. Глаза, которые не улыбались, даже когда мы шутили и смеялись… они, оставались холодными, будто ужас увиденного и пережитого затаился глубоко на дне и застыл в них навечно, как в мертвых…

…Егор уснул.

— Товарищ старший лейтенант, вас командир бригады вызывает в штаб… — уже в третий раз произнес дневальный, пытаясь растолкать спящего Егора.

Егор открыл глаза:

— Что случилось? — быстро засобиравшись, спросил Егор. — Сейчас, что — утро?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, вечер… Вы уснули…

— Вечер… — Егор, замер, приходя в себя. — Кто вызывает?

— Комбриг, сказали…

— Чего хочет? — сонно спросил Егор.

— Не знаю, товарищ старший лейтенант.

— А чего не спросил?!

— А я… товарищ старший лейтенант, а как я мог спросить?

— Так и спросил бы: чё надо? — предложил Егор.

— У командира бригады? — уточнил солдат. — Не-е… я так не могу!

— Могу… не могу… — пробурчал Бис, натягивая на босую ногу носок. — И так, ничего не можешь, и на это не способен…

Одевшись, Егор вышел из палатки и направился в сторону штаба.

Лениво поднявшись на второй этаж, Егор осторожно заглянул к оперативному. В комнате оперативного дежурного было людно. Егор сразу же догадался: что-то произошло.

— Бис, одного тебя ждем! — Услышал Егор в дверях.

— Здесь я… — Егор приложил руку к головному убору, — разрешите?

— Заходи, — сказал командир бригады. — Бис, ты что опять пьян?

— Никак нет, — ответил Егор, усаживаясь за стол у окна. — Я спал…

— Спал?! — возмутился комбриг. — Ночью надо спать!

Егор промолчал, отвернулся к окну.

— Пока ты спал, Бис, у тебя мину украли на второй заставе, и солдата подорвали…

Егор с недоверием посмотрел на Слюнева, переведя взгляд на начальника штаба. Тот едва заметно кивнул.

— Когда? — спросил Бис.

— Час назад. Сейчас выезжаешь на место… разбираешься там, и докладываешь, понял? — произнес Слюнев.

— Понял, — ответил Егор. — А что с солдатом?

— Умер солдат… убило… осолком.

По приезду на вторую заставу, Егор не заметил ничего, что могло хотя бы отдаленно напоминать тревогу или беспокойство.

«Что это… — думал Егор, — розыгрыш, что ли?»

Егор пересек КПП с часовым, прошел по территории заставы, направляясь в здание, в котором размещался личный состав. Недалеко от входа Егор заметил группу солдат, сознательно прислушался к тому, о чем они разговаривали. Солдаты спокойно курили, беседовали о чем-то постороннем, совсем не о том, что погиб их товарищ. Все в их поведении было спокойным и размеренным, словно ничего не произошло.

«Так… погиб солдат, или нет? — усомнился Егор, зайдя в здание. — И что все-таки здесь произошло?»

Первым человеком, на лице которого Егор заметил «следы» недавней трагедии, была санинструктор Вика Яшина, которая вышла Егору навстречу, и прошла не поздоровавшись, прикрывая распухшие от слез глаза.

Подойдя к кабинету комбата, Егор постучал в дверь, и осторожно толкнул ее внутрь.

Грузно сидевший за столом командир заставы Виталий Невон, оторвал глаза от какого-то листа бумаги:

— О, Егор, привет! — сказал Невон, вставая, и с распростертыми объятьями двинулся Егору навстречу.

«Все так, словно никто не умер!» — успел подумать Егор, до того, как Невон обхватив руками, оторвал Егора от пола.

— Рад тебя видеть, рад! — Улыбался Виталий. — Давненько не заходил…

— Да уж…

— Не случись чего, и совсем бы забыл сюда дорогу! — радовался комбат.

— Виталь, чё случилось? Что-то я совсем не пойму… у тебя погиб боец или нет?

— Погиб, Егор… погиб, — сказал Виталий, внезапно став грустным.

— Что все-таки произошло?

— Короче, Егор… боец — внештатный сапер, пошел смотреть состояние управляемых минно-взрывных заграждений… те, которые ты ставил, и обнаружил отсутствие одной мины — МОН-50. Попытался отыскать ее и… подорвался на растяжке… Но, самое удивительное то, что растяжка не наша, а мина… мы ее позже все-таки обнаружили… Стоит сейчас в другом месте, и направлена в нашу сторону! В каком варианте она установлена… — Невон развел руками, — не знаем? Может она управляемая? Может, нет, Бог ее знает? В этом только ты можешь разобраться! Ты же — сапер!

— Ага… — Егор покачал головой. — А боец-то где?

— На «Северном»… в морге… Ладно, чаю будешь? Слушай, а может быть, ты есть хочешь?

— Хочу! А что есть?.. Яичница?

— Точно. Как догадался?

— У Пашина постоянно ее ем! У вас что, курятник свой?

— Да, не говори, задолбали этими яйцами! Вика, каждое утро из них, то амлет, то запеканку, то глазунью… Я скоро сам кукарекать начну…

— Да ладно… а я был бы непротив, если бы мне Вика глазунью каждое утро подавала! У нас с такой работой — хорошо, если поужинать удается…

— Слушай, так давай я тебе пару ячеек дам? Сам будешь жарить?!

— А что, согласен! — сказал Егор.

— Так ты есть будешь?

— Виталь, буду, только давай потом… сейчас с миной разберусь, а потом поедим… если получиться… А то с полным брюхом ползать неудобно…

— Это точно! — сказал Виталий, похлопав себя по выпирающему животику. — Набрал, представляешь, десятку за два месяца!

— Я заметил.

— Ну, а что… неподвижно сидим здесь, — с негодованием развел руками Невон, — вот и растет боевой мозоль.

— Не страшно, — махнул Егор, — рассосется! Пойдем, покажешь, где эта мина стоит…

Мина стояла в зарослях сухой травы, недалеко от бруствера ночного поста наблюдения, направленная на бойницу поста. Прежде она была установлена на дереве, и была направлена в противоположную теперешнему положению сторону. Была направлена в сторону вероятного противника.

— Виталь, о том, каким образом она была установлена в нынешнее положение, ты, надеюсь, догадываешься?

— Ну, думаю — да… Ее ночью переставили…

— А ты молодец! — сказал Егор. — Верно мыслишь, не днем же ее… А знаешь, что делал в это время часовой?

— Спал.

— В точку! Часовой в это время спал, поэтому даже не услышал, как у него мину воруют. Хорошо, что ему еще голову не отрезали!

— Сукины дети, ничего не бояться, а! — искренне возмутился Невон. — Что делать будешь?

— Саперной кошкой сорву, — деловито сказал Егор. — У меня однажды случай был… Вышел я как-то ночью поссать, смотрю, часовой в беседке сидит, положил автомат на колени, и спит. Я дежурного зову, говорю ему: я — за горло, а ты, в это время, автомат вырывай из рук. Мы изготовились. Я в замок, и душить его начинаю, а дежурный за автомат схватился и давай тянуть. Я на кодык напираю, а дежурный никак ствол из рук не вырвет… Неотпускает, сука! — распутывая фал саперной кошки, рассказывал Егор. — Боец уже покраснел, но автомат из рук не выпускает, и встать не может — дежурный в скамью ногой уперся меж ног его… А потом боец как завопит: «на нас напали!»; даже я испугался. Представляешь: ночь, тишина, и в этом мороке — «На нас напали!», то-то же!.. — раскрутив фал, Егор уложил его кольцами к своим ногам, изготовился и кинул саперную кошку в сторону МОН-50, продолжая рассказывать. — Короче, после этого солдат совсем перестал на службе спать… — Егор наклонился за лежащей в ногах веревкой, и посмотрел на Невона. — Ты их не пугаешь, бережешь… а потом он нежно так губки сложит и уснет на боевом посту…

Кошка упала за миной, немного в стороне от нее. Егор недовольно сплюнул, и осторожно стал подтягивать ее обратно. Снова уложив фал кольцами, чтобы веревка не путалась при броске, раскрутил ее как лассо, и снова бросил в сторону «монки».

— Как их пугать, сопливые еще, — сказал Виталий, — жалко…

— Жалко… — повторил Егор. — А которого убило, не жалко? Чё-то я не заметил, чтобы кто-нибудь шибко расстроился?

— Зря ты так… мы, кстати, сказали солдатам, что ему операцию сделали, что жить будет…

— Ну и зря! — жестко оборвал Егор. — Рано или поздно все равно узнают…

— Лучше поздно… — предложил Невон.

— Виталя, ну-ка давай, отходим, кажись, зацепил… — Егор натянул фал, распустив его на всю длину. — Сейчас узнаем, что за профи ее ставил…

Егор плавно потянул за конец веревки. Раздался сухой щелчок, и Егор резко поддернул мину на себя. Егору даже почудилось, будто он услышал свистяще-шелестящий звук отделившейся гранатной скобы… А через три секунды раздался взрыв.

— Это что, мина? — спросил Виталий, вжавшись в холодный грунт.

— Сомневаюсь. Мина не сдетанировала… всего лишь граната! — Егор поднялся на руках, и попытался выглянуть из-за укрытия. — Ждем пять минут, после этого я пойду, досмотрю, и на этом я думаю закончим…

— А что с миной? — спросил Невон.

— А что с миной? — озорно спросил Егор.

— С миной-то, что бужешь делать?

— А что с ней делать? Мина, как мина, поставлю обратно.

— А если опять сопрут?

— Виталя, ты, ей Богу, как дитя! Сопрут, так сопрут, новую поставим!

— Не жалко?

— Виталь, помнишь, 48 полку с нашей бригады придавали один минометный расчет… в Аргуне те стояли… Наши еще в засаду попали, и один из «камазов» с минами улетел с обрыва, и его не достали?

— Ну и что?

— Так вот, я эти мины сейчас в городе нахожу. Их в качестве фугасов мне подкидывают. Думаешь, нашим артиллеристам их жалко? То-то же! Пусть лучше часовые службу несут, бдительнее, того глядишь и мины будут целы… И овцы тоже…

* * *

Следующим утром, Егор сидел на переговорном пункте Ленинской комендатуры. Заказав переговоры, ждал соединения. С самого утра, Егор испытывал какое-то странное тревожное чувство и хотел, наверняка знать, что дома все в порядке. Эту тревогу Егор почувствовал сразу, как только проснулся. И тащил ее до самой комендатуры, сквозь городские улицы — Богдана Хмельницкого и Маяковского, мимо полных темного равнодушия бесчисленных квадратиков темных окон и дворов, в надежде, что только телефонный звонок, что-то изменит, исправит. Проснувшись рано утром, Егор снова и беспричинно вспомнил о Федорове и Васине, эти воспоминания остро врезались в его память и ум, от этого Егор был на взводе, — это чувствовалось в каждом его движении, в каждой команде. И все началось еще с Хмельницкого…

Егор шел по правой обочине, по которой ходил Федоров, и позже ходил Васин. Превозмогая раздражение, Егор шел по правой стороне, цепляясь глазами за скользящий под ногами асфальт, пустые окна восьмиэтажек. Нечаянно посмотрев налево, Егор неожиданно наткнулся глазами на какого-то неприметного человека в сером пальто и черной шапочке. Он стоял у самой дороги, и между ними было двадцать пять-тридцать метров. Но Егора привлекло, ни его пальто, ни тем более шапочка. Незнакомец нервничал, и смотрел немного дальше того места, где в этот момент находился Егор, и куда двигался. Втянув носом морозный воздух, Егор попытался установить, таким образом, невидимую с ним связь: «Чё ты тут делаешь, мужик? Чё ждешь?» — мысленно спросил Егор незнакомца. И тут же Егор услышал его грубый беззвучный ответ: «…жду момента!» — Егора передернуло. Он пригляделся к незнакомцу, пытаясь понять его намерения. Чужак стоял у самой дороги, украдкой поглядывая на Егора… на место… и снова на Егора.

Егор тщетно пытался разглядеть что-либо перед собой, глядя на землю, на обочину, на деревья, на столбы, под столбы… его глаза сумасшедше вращались по кругу, в попытке за что-нибудь уцепиться, за что-то важное, демаскирующее… смертельное, и какое-то странное возбуждение появилось в его руках, ногах, а затем и во всем теле. В голове вертелись безудержные мысли, которые, казалось, требовали принятия какого-то быстрого решения, но Егор не находил его: что-то было странное и необычное в поведении человека, — какая-то суета, притягивающая внимание Егора, но что именно Егор не понимал… Егор снова бросил взгляд на чужака. Тот стоял, разглядывая правую обочину, но теперь он кротко оглядывался, словно готовился бежать прочь и искал путь отступления.

Егор огляделся по сторонам в поисках Стеклова. Володя шел далеко, рядом с Крутием. Егор занервничал:

«Подрывник?! Наблюдатель?! Остановить разведку?! Не докричусь! Спугну, и он взорвет… Что, что, что… что делать?!» — Егор замедлил шаг и снова взглянул на незнакомца в пальто. Их глаза встретились.

В этот момент, Егора обогнал Польщиков, шедший третьим номером саперного дозора. Егор замер. Теперь между ним и человеком в пальто было не больше двадцати шагов, их разделяла только дорога. Теперь Егор видел его куда отчетливее: поднятые плечи, бегающие глаза… короткие руки, кисти которых незнакомец то сжимал в кулаки, то разжимал. В своих, Егор чувствовал такое же напряжение. И он нервно пристроил палец на холодном курке автомата. Палец подрагивал. Но теперь Егор чувствовал себя уверенней. Пристроив вторую руку на цевье автомата, висевший на ремне через шею, Егор потянул громоздкую «железяку» книзу, чувствуя напряжение во всем теле.

— Если только… хребет сломаю! — пробурчал Егор, не то, объясняя себе, не то, обещая это незнакомцу. — Только попробуй!

Незнакомец оглянулся. Егор поглядел ему за спину. Вокруг были люди. Их было немного, но они, в случае чего, мешали бы вести Егору прицельный огонь. Егор окинул взглядом улицу.

За спиной человека в сером прошла женщина с ребенком; чуть дальше — сгорбившись, брела пожилая женщина с бесформенной ситцевой сумкой… Чуть левее — стояла машина… мужчина… с машины женщины выгружали хлеб. В доме, за спиной незнакомца, кто-то курил на балконе второго этажа…

«Если что… никого не пощажу, буду стрелять! — кружилось в голове Егора. — Буду стрелять! Пощады не будет!» — и Егор, не справившись с возбуждением и злостью, демонстративно «ткнул» пальцем в чужака…

Незнакомец сорвался с места и стремительно рванул прочь. Мгновенно, Егор рухнул на колено, пристраивая бегущую мишень с разлетающимися полами пальто под мушку, автомат нервно прыгал в руках. Егор сжался, ожидая взрыва, но его не было…

— Товарищ старший лейтенант… все нормально? — спросил подоспевший боец прикрытия.

Незнакомец скрылся.

— Порядок, — сказал Егор, вставая. — Наверное, показалось…

На Маяковского, Егор тоже заметил нескольких мужчин, более чем с любопытством, наблюдавших за инженерной разведкой. Они стояли у заводской стены, а завидев приближающихся саперов, исчезли в ее проломе, на территории завода «Красный молот». Опережая идущего по левой обочине сапера, Егор последовал за ними, намереваясь проследить, и нырнул в пролом. В виду того, что автомобильная дорога пролегала вплотную к кирпичному забору, саперам приходилось осматривать его с внутренней заводской стороны, — это было более чем оправдано, тем более, что многочисленные пробоины в ограждении появлялись именно в результате закладок фугасов изнутри. Оказавшись за забором, Егор не обнаружил мужчин, влезших сюда несколькими минутами ранее. Но Егора это нисколько не смутило:

«Они где-то здесь!» — Егор знал, что через пятьдесят метров забора, в стене была аналогичная дыра, через которую возможно было вылезти наружу, и пошел по тропе, вдоль стены, сквозь разросшийся и одичалый кустарник.

Егор пробирался сквозь заросли кустов, отводя перекрывающие тропу нависающие ветви молодых деревьев, и заглядываясь по сторонам, искал чеченцев.

«Куда же они подевались?» — оглянувшись, Егор увидел показавшегося в проломе сапера.

Тропа была сырая от прошедшего ночью дождя, но Егор всячески старался прочитать на раскисшей земле множество разнообразных следов. Шаг за шагом, Егор двигался вперед, пробираясь сквозь заросли. Отодвигая тычущиеся в глаза ветки, Егор хватался за следующую, отводя ее сторону. Оттянув одну, он хватался за вторую, отпуская первую, что словно дуга стрелкового лука натянутая тетевой лука, распрямлялась, возвращаясь на прежнее место. Расчищая перед собой путь, Егор отодвинул ветвь, и отпустил ее, именно в тот момент, когда понял, заметил, что по ее стволу, между листвой, накручены тонкие ярко-зеленоватые провода. Точно такие, как у электродетонатора. У Егора внутри похолодело. Схватившись за ветвь, Егор с силой рванул ее, стараясь переломить. Под напором силы ветка надломилась, но сырая кора-кожица не давалась, и отделить ветку от кустарника не получилось. К тому же, ее держали жидкие провода, которые растянулись, но рваться не спешили. Егор сделал виток проводов вокруг кисти. С тихим скрипом зубов, Егор осел на колени, яростно скуля, не в силах что-либо сделать. Задним умом Егор понимал, что провода — есть жилы, по которым в эту минуту может течь ток к взрывному устройству. В последней надежде Егор впился в них зубами, желая только одного — перекусить хотя бы один из них. Один проводок… «красный… или синий»… ярко-зеленый, разницы не было, даже если бы они замкнулись на зубах… Уже теряя равновесие, и проваливаясь куда-то под землю, Егор почувствовал, как лопнула струна… и он рухнул в холодную раскисшую грязь, не успев выставить перед собой руки. Все! Тук-х… тук-х… тук-х! Взрыва не было. Егор лежал нешевелясь, чувствуя как проволока, пережала кисти рук, и больно врезалась в кожу. Взрыва не было. Сердце глухо и бешено тукало. Жар растекался по телу, шел из головы, и наполнял грудную клетку. Взрыва не было…

— Товарищ старший лейтенант, с вами порядок? — спросил Егора подошедший сзади сапер.

— Ложись! — прошипел Егор, лежа щекой в грязи.

Солдат остался стоять:

— Может вам помочь подняться? — снова спросил сапер.

— Не надо… — прошипел Егор, и закопошился.

— На земле грязно и холодно… у вас одежда вон как запачкалась! И провода к вам какие-то тянуться…

Егор поднялся, продолжая крепко сжимать куски разорванных проводов.

— Что это, товарищ… — недоговорил сапер.

— Провода это! — вспыхнул Бис. — Заткнись… ничего не говори! Трещишь безостановочно! Я сказал же, ложись!.. Стоишь, пиз. ишь! сказал, значит ложись! Мэмэ-мэмэ… — передразнил Егор бойца.

Солдат рухнул на землю, изготовившись к стрельбе из автомата.

— Встань! Что ты развалился здесь?

— Так вы же сказали!..

— Это я раньше сказал! — кричал Егор.

— Так что мне делать? — взмолился солдат.

Егор освободился от пут, и по свободному концу провода полез под дерево, намереваясь выйти к источнику тока… или взрыва.

Когда Егор вылез наружу, в руках он сжимал сверток из белой бумаги тщательно обернутый скотчем. Сверок был тяжелый.

В это время солдат держал в руках обломок ветви, на конце которой также тщательно была привязана толстыми нитками, небольшая запаянная латуная гильза, темно-грушевого цвета, на одном из торцов которой торчали два контакта. Плюс и минус…

Под белой бумагой оказался завернутый кусок пластичного взрывчатого вещества военного назначения — пластида, весом около килограмма и почти полутораметровая лента из скотча, аккуратно намотанная поверх пластида. В ленте, как в патронтаже, торчали новенькие, еще промасленные десяти сантиметровые гвозди, которых оказалось почти два килограмма.

Возбужденный и еще не пришедший в себя Егор, вывалился сквозь дырку в конце забора, неуклюже выпав из нее на асфальт, как птенец из гнезда. С трудом поднявшись, он еще на скованных страхом ногах, пригнувшись, перебежал на другую сторону дороги, в полисадник, и сел на пень, сжавшись в комок.

— Егор, что случилось? — спросил подошедший Стеклов. — Ты как будто привидение увидел? Напугал, что ли, кто?

— Нет… да… кажется, я… фугас обезвредил, случайно получилось… вот он, — Егор расжал непослушные руки.

— Что это? — спросил удивленно Стеклов, впервые видя фугас в таком исполнении.

— Фугас… Кажется, я не переживу сегодняшнюю прогулку… — Егор вскочил с места. — Мне надо срочно позвонить домой! Давай заедем в комендатуру? Очень надо…

— Поехали, — безразлично ответил Владимир.

— Пойдем… — опасливо озираясь по сторонам, Егор громко выдохнул, когда подошли совсем близко.

— Ох, ели добрались…

— Да ладно, ты, — утешал Стеклов, — не накручивай!

— Чего уж…

Переговорный пункт, представлял собой вагончик, внутри которого стоял стол, за которым сидела пожилая чеченка, и несколько телефонных кабинок, сбитых из фанеры, с такими же фанерными дверями. Звукоизоляции никакой, и потому, все кто ожидали своей очереди, невольно становились свидетелями чужих, личных страстей звонившего в данный момент, пропитанных скупой нежностью грубоватых мужских страданий.

Егор, дождавшись своей очереди, протянул огрызок бумаги с двумя возможными для набора номерами телефонов, и зашел в кабинку переговорного пункта, в ожидании своей участи. Внутри кабинки было душно. На небольшой настенной полочке, стоял телефонный аппарат без цифрового наборного диска, и табуретка, усевшись на которую Егор стал жадно читать множество личных имён с привязкой к географическим изысканиям нашей необъятной родины: «Грек» — Анапа, Санек — Москва, «Якут» — Самара, Ванек — Калуга, «Мага» — Дербент… Из «путешествия по стране» его вырвала внезапная и повелительная команды чеченки:

— Камышин на линии!

Егор снял телефонную трубку и услышал дорогой его сердцу голос, сжавший в груди тревогу еще больше:

— Алло?

— Привет, моя милая! Хм… — неузнал Егор своего голоса, он изменился. Он дрожал, и был взволнованным.

— Привет мой родной! Матвейка, папа звонит! — верещало на том конце провода. — Как ты?

— Как Вы…

Время скоротечно, и безудержно, и весело бурлящее, когда его не хватает; и очень томительно и трудно, когда чего-то ждешь… Охваченный возросшей грустью, от телефонного звонка, Егор вывалился из вагончика наружу, под звонко долбившие по окнам, подоконникам «переговорника», асфальту крупные капли дождя.

После звонка домой наступило душевное спокойствие, и даже некоторое облегчение. Несмотря на то, что дождевая сырь и резкий сивер хлестали по лицу, забраясь за ворот и сковывая тело дрожью. Погода здесь хромала, как дряхлая старуха с клюкой:

«Мы здесь… все хромаем… состарившись раньше срока, — грозно думал Егор. — Это видно по осунувшимся телам и глазам. Глаза, страшась видимого вокруг, стареют быстрее, чем тело, их хочется закрыть, но с закрытыми, — еще страшнее».

Выскочив на Маяковского, БТРы повернули на право, в сторону проспекта Победы, где находился блокпост Курганских омоновцев. Едва развернулись в боевой порядок, как первый сапер заметил припаркованный «ЗИЛ-бычок» — новый и одинокий… без водителя.

На основании последней директивы, в которой командующий Группировкой, обращал внимание на участившиеся подрывы личного состава с применением гражданских автомобилей, и приказал расстреливать одиночный, оставленный водмтелями, автомобильный транспорт, припаркованный у обочин. Недолго раздумывая, все-таки «бычок» был явно новый, Егор решил выполнить распоряжение Командующего:

— К бою! — скомандовал Егор, глядя, как солдаты занимат круговую оборону.

Команда «к бою!» давно перестала кого-либо пугать. Давно не застает никого врасплох, и с недавних пор, стала выполняться медленнее. Даже как-то степенно и размеренно. Похоже, что солдаты, перед тем как занять позицию очень тошно и тщательно изучают место падения. Никому не хочется пачкаться, упав куда-нибудь в грязь или на сырую землю. Сухой бетон и зелененький газон, пользуются большей популярностью, от чего не редко происходят нелепые случайности, вроде столкновений нескольких бойцов на одной территории в виду выбора одного и того же места укрытия. Некоторые и вовсе ограничиваются простым, незамысловатым, и не утруждающим себя приседанием. При этом, понимая всю нелепость, виновато посматривали на Биса из-под касок, ожидая его реакции, и пряча глаза за целики и мушки, — прицельных приспособлений автоматов… Меланхолия не пугающей обыденности.

В этом месте, улица Маяковского была достаточно пустынна, по крайней мере, так казалось сначала. Дорога, справа и слева была обнесена изгородью высоких деревьев — тополей, от чего возникало ощущение, будто идешь по некрашеному коридору. Разрушенные промышленные постройки по правую сторону, открывали пустынную, равнинную часть города; а слева, небольшой сквер, с бассейном, вероятно, когда-то бывшим фонтаном. За редкими деревьями парка виднелись невысокие пятиэтажные домишки, заканчивающиеся высотным жилым зданием, этажей в четырнадцать. Там же на перекрестке, за омоновским блокпостом, стояли «ноги» памятника «Дружбы Народов»… старинная дружба, когда-то сделала ноги отсюда, и по этому адресу больше никак не проживала. В парке копошились женщины с граблями, лопатами и метелками. Видимо, размах восстановительных работ города затронул и комбинат благоустройства, что в свою очередь принялся озеленять руины:

— Родственные души, как и мы, — хмыкнул Егор, — «санитары» бетонного леса!

Егор влез в БТР, на место стрелка-наводчика и через прицельные приспособления крупнокалиберного пулемета, стал корректировать, нужное положение бронемашины для стрельбы. Водителю, пришлось заехать колесами «коробочки» на парковую зону, от чего Егору представилось возникшего снаружи возмутительное презрения уборщиц городского парка. Наверное, кудахча на своем, думал Егор, они скверно размахиват шанцевым инстументом, злобно посматривают, но в бой не идут.

— Извините, бабули!.. — виновато бормотал Егор, — но нужный угол, пулемета… — Егор крутил стволом, — удаление от цели достигнуть можно… только так! — Егор прицелился. — Внимание! Пуск! — палец вдавил мягку кнопку электропуска: — «Как приятен моему слуху звук пулеметной стрельбы! — думал Егор. — Я люблю КПВТ! — внутренне радовался Егор, нажимая электрогашетку. Надрывная длинная очередь пулемет Владимирова врезалась под мотор «газона». Изредка останавливаясь, чтобы разглядеть цель и результат стрельбы, Егор чувствовал, как засыпают звенья ленты платформу, под его ногами, — у звеньесборника отсутствовал замок-застежки. — Я люблю этот звук… Звук огневой мощи и извергаемого пламени, дурманящий запах пороха, звук ссыпающихся на асфальт остывающих бронзовых гильз… отдаленно напоминающий тихий, колокольный! Я люблю бронзовый закат больше, чем алеющий восток, когда выхожу по утрам на разведку… Вдыхаю дымчатый вкусный воздух — пахнущий горелым порохом и листвой. Я делаю глубокий вдох, выдыхая облачко пара. Стою, молча, устремив свой взор на запад; еще немного и холодное красное солнце упадет за горизонт… Это значит, что день прожит, и до следующего утра ничего не случиться, ничего не будет, ничто не грозит… И все будут живы…»

Уже вылезая из БТРа наружу, Егор увидел набегающего омоновца, с огромными удивленными глазами:

— Кто стрелял?! Еб…ый в рот!

— Не ори! — перебил Егор. — Я стрелял! У меня приказ!..

— Твою мать, — не мог сдержать негодования омоновец, — водитель «зилка» предупредил нас… на посту… Блин! У него, блин, бензин закончился! Просил присмотреть!

— То, что предупредил… это хорошо! — сочувственно сказал Егор. — Просил присмотреть?

— Да, бля!..

— Плохо смотрели!

— Просмотрели, блин! — словно самому себе сказал омоноцец. — Тьфу, сука! — омоновец смачно сплюнул наземь, и пошел прочь.

— Одним словом: омоновцы… — тихо огрызнулся Егор в спину уходящему милиционеру.

— Долб. бы! — процедил сквозь зубы Стеклов.

Добравшись до водозабора, Стеклов и Крутий снова пили. Сидели поднавесом. Егор пытался разобраться, что это было за взрывное усторйство. Он разложил обнаруженные детали, собрал их в цепь: от стальной «гильзы» отходили два провода — один провод шел к батарее, другой — к электродетонатору, второй провод от электродетонатора также — к батарее… Электрическая цепь — примитивная! Но Егор не спешил ее соединять, хотя, конечно же, пластит лежал сейчас отдельно, в стороне, от детонатора. Закинув детонатор за спину, за деревянную стену лотка, Егор замкнул провод на «минус»…

«Действительно, «минус»! — подумал Егор, он потер оголенный провод о контактную часть батареи. Ничего не произошло. Взрыва не было. Егор покрутил запаянную гильзу в руках, проверил провода, еще раз осмотрел ее стальной корпус, — никакой маркировки! На контактах — неаккуратные лепешки олова, — явно какой-то дилетант работал паяльником» — подумал Егор.

Егор ничего не мог понять. Разъединил цепь.

«Может, не годная батарея?» — подумал Егор. Вынул из кармана разгрузки радиостанцию «Эрика», отстегнул батарею, замкнул оба оголенных провода на «плюс» и «минус»…

Тоже ничего. Стеклов и крутий весело распивали пиво. Егор сидел в недоумении.

«Похоже дело совсем не в батарее? Может неподходит батарея от радиостанции по вольтажу?»

Егор выдернул из разгрузки фонарик, выкрутил батарею, соединил цепь. Ничего.

«Ну я не знаю, чертовщина какая-то!» — Егор вертел в руках запаянную латуную гильзу.

— Егор, пиво будешь? — подошел раздобревший Крутий.

— Не-а… не буду… не могу понять, как работала эта схема?

— Глотни пивка? — настаивал Крутий.

Егор положил гильзу на стол.

— Слушай, — воскликнул Крутий, — кажется, я знаю, что это!

— Что?

— Кажется, это самоликвидатор от НУРСа…

— Точно?

Крутий пригляделся:

— Кажется… самоликвидатор…

— А какой принцип его действия?

— Точно не помню… Временный самоликвидатор, подрывает боевую часть ракеты при промахе и пролете мимо цели, уничтожая ракету. Кажется, в нем — маятниковый мезанизм, небольшая гирька на пружине, болтающаяся посередине. Дай сюда? — Крутий взял гильзу в руки и встряхнул ее вверх-вниз, у уха, прислушавшись — есть ли что внутри.

…Взрыв был не сильный, но, пожалуй, неожиданный.

— Я не понял: это ты устроил? — спросил Бис.

— Не знаю…

Егор заглянул за стенку, на месте, где лежал детонатор, сейчас, лежали концы растрепанных проводов. Детонатора не было.

— Гузенко! — позвал Егор сапера. — Соединяй еще один!

Гузенко быстро расправил скрученные провода электродетонатора, скрутил их концы с обрывками фугасных проводов:

— Готово, товарищ старший лейтенант!

— Хорошо. — Егор замкнул электрическую цепь, встряхнул гильзу… За стенкой хлопнул детонатор.

— Вот это да! — вскинул руками Егор. — Так это что получается? Если оттянуть ветку куста, и отпустить ее, она на обратном ходу… — Егор задумался, — маятник сработает… — с недоумением предположил Егор. — Маятник замкнет цепь! Это был бы конец! — Егор обессилено рухнул на скамейку, — конец! Почему… почему же он не сработал? Что помешало привести в действие адское взрывное устроство?

— Чуть не стал Иисусом… — пробурчал Крутий, разглядывая прозрачную ленту из гвоздей, — новенькие совсем!

— Да батарейка не годная — окислилась! — сказал Стеклов, пробуя батарейку на язык. — Сдохла…

— Собираемся назад! — возбужденно сказал Егор, повернулся в сторону БТРов, у которых копошились солдаты. — По местам! Быстро! Вперед, вперед! — Егор сгреб в охапку взрывное устройство. — А где мое пиво?

— Держи, — протянул Стеклов.

Пытаясь влить в себя содержимое бутылки за раз, на ходу, обливаясь, Егор бежал к БТРу, откинул в сторону недопитую бутылку пива, запрыгнул на броню.

— На базу! — Егор испытывал мощное-бурное-взрывное возбуждение, сравнимое, разве что, с половым.

На базу вернулись косые, как ковыли. Егор был пьян от возбуждения. В нетерпении, Егор спрыгнул у ворот базы, и через парк, напрямик, побежал в штаб.

— Где комбриг? — спросил Егор у оперативного, ворвавшись на второй этаж штаба.

— В беседке были, только что… чай пили… — испуганно и не понимая, что происходит, ответил дежурный. — А что случилось? — но Егор не ответил, он уже бежал вниз по лестнице, барабаня ногами по ступеням.

Завернув за угол, Егор со всего маху наскочил на комбрига, начальника штаба, замполита и еще двух офицеров управления.

— Товарищ полковник!..

— Бис, ты… что… с цепи сорвался, что ли!

— Товарищ полковник! Я фугас обезвредил! Смотрите! Я сейчас вам покажу… вы такого — не видели… не знаю даже как получилось! Чудом, чудом вышло! Случайно… села батарея… Смотрите… — Егор вынул из разгрузки кусок пластида и ленту из гвоздей, — это фугас — пластид с гвоздями! А это, — Егор вывалил к ногам, моток проводов, — провода, батарея и самоликвидатор от НУРСа… привязано было к ветке! Ветка висела поперек тропы… отодвигаешь ветку… отпускаешь… она как пружина возвращается и срабатывает самоликвидатор! Представляете?! Вот… я сейчас вам покажу!..

— Не надо, Бис! — сказал Слюнев.

— Надо, товарищ полковник, смотрите! — возразил Бис, игнорируя слова комбрига. — Товарищ подполковник, — обратился Егор к Крышевскому, — держите батарею, соедините контакты! — Егор протянул самоликвидатор комбригу. — А это вам, товарищ полковник! Держите спокойно, не дергайте, не трясите, не шевелитесь! Когда скажу — встряхнете! Вот так… — Егор коротко встрянул пустой рукой, тут же выставив ладонь вперед, перед самым носом Слюнева, — не сейчас! Когда скажу! Я вам дам знать. — Казалось, комбриг похолодел от волнения. — Не шевелитесь! — Егор показал детонатор, расправил провода. — Соединяю! — Егор скрутил провода взрывного устройства и бросил скрутку на землю, закинув детонатор за ограду из шифера. — Готовы?!

Все, включая даже офицеров незадействованных в демонстрации фугаса, кивнули.

— А можно мне гвозди забрать? Стенды буду колотить… — спросил замполит бригады.

— По команде, на счет — «раз», встряхните гильзу, товарищ полковник, — Егор снова продемонстрировал движение рукой. — Готовы? Три!

Комбриг неожиданно дернул рукой, на отмаш…

Прозвучах хлопок, взорвавшегося детонатора, вслед за которым мимо лица Слюнева просвистел кусок отломившегося шифера. Комбриг обомлел.

— Товарищ полковник, я же сказал на счет — «раз»? — испуганно сказал Егор.

— Да ты меня совсем запутал! На хрена ты притащил эту дрянь в штаб?! — Слюнев топнул ногой, бросил на землю латунную гильзу самоликвидатора. — Больше никогда ничего не приноси сюда… никогда, понял?!

— Ну, я же хотел показать… как эта штука работает! Я не собирался пугать… шифер откололся случайно… похоже, от взрыва детонатора… но он же не сильно…

— Не сильно… — передразнил Слюнев. — Казимирыч, пусть докладывает по телефону! Что он сюда постоянно приходит, тащит сюда куски снарядов? От того только недавно избавились… — махнул рукой комбриг.

— Так он в Групировку докладывает, — сказал Крышевский.

— Идем отсюда, пока этот безумец не убил кого-нибудь!

Не услышав ни слова благодарности, Егор обиделся и, вернувшись в расположение роты. Кривицкий был еще на маршруте.

— Володь, а может по водочке? — предложил Егор. — За сегодняшнюю удачу? Помоему сегодня круто повезло, как думаешь?

— Повезло, — согласился Стеклов, — давай.

— Знаешь, что я думаю? — сказал Егор, наливая. — Что его установили ночью. Перестраховались, чтобы неспалиться поутру, а под утро пошел дождь, и батарея окислилась, а? Иначе как объяснить, что фугас не сработал?

— А ты, что туда полез? — неожиданно спросил Стеклов.

Егор выпил, занюхав долькой репчатого лука.

— Двух подозрительных типов заметил и решил проследить за ними… — ковыряясь в банке с тушенкой, ответил Бис.

— Вот! Вероятно, они ее установили и хотели посмотреть, как мы подорвемся. Значит, минировали утром, перед нами! — жуя, сказал Стеклов. — Наливай, еще по одной?! Нормально пошла…

— Хм, — задумался Егор, разливая по кружкам водку. — Тогда, что получается, что они батарею не проверили перед установкой?

— Может, соединили не так? «Плюс» и «минус» перепутали… — пожал плечами Стеклов. — Ладно тебе… «жив курилка», и слава Богу!

— Ага… — согласился Бис.

В палатку саперов зашел подполковник Винокуров. Начальник инженерной службы бригады теперь проживал в штабе, вместе с другими офицерами управления. Он недоброжелательно посмотрел на Биса и Стеклова, но ничего не сказал. Понял, что оба пьяны, молча, огляделся по сторонам, словно кого-то искал. Винокуров побаивался Егора — своенравного и мало кого по-настоящему уважающего. К тому же, часто находясь в состоянии опьянения, Егор дразнил подполковника, за то, что тот подставил Кривицкого.

— О! Чё такое?.. Что-то забыли здесь, товарищ подполковник? — неудержался Бис. — Кривицкого ждете? Неспокойно вам, верно? Тревожитесь, наверное, как там повар? — снова съязвил Егор. Бис вел себя вызывающе.

— Проспись! — огрызнулся Винокуров и вышел наружу.

Через четверть часа, еще не трезвые Бис и Стеклов, стояли перед комбригом. Их обвиняли в продаже солярки с БТРов, и как уже догадался Егор, с подачи Винокурова. Начальник штаба курил в сторонке, поглядывая в окно.

Егор молчал: «Винокуров? — мелькнуло в голове Егора. — Гнида! Только он мог об этом сболтнуть! Знал же, что мы покупаем на эти деньги продукты и спиртное. А он, каков молодец, с нами же за одним столом жрал, сука! Вот, тварь! Стуканул…» — в сердцах думал Егор.

— Признавайтесь, продавали? — в очередной раз спросил Слюнев.

— О чем вы говорите, товарищ полковник? — открыл рот Егор. — Какая «соляра»?

— Бис, ты что, опять пьян! — возмутился Слюнев.

— Имею право… сто граммов боевых для снятия стресса! Я фугас сегодня обезвредил — опасный!

— Я тебя в бригаду отправлю! — заорал комбриг. — но только с последующим увольнением… Имею право!

— Меня, товарищ полковник… родиной не пугайте! — вспомнил Егор любимые слова Кубрикова. — Отправляйте! Но кто будет фугасы искать? «Гавнокуров»?

— Бис! — рявкнул молчаливый Крышевский.

Егор замолчал, виновато повесив голову. Стеклов, опустив голову, хмыкал.

— Вы, товарищ полковник, на мне войну делаете! С галочками, плюсиками и красными стрелочками… Плевал я на все, с высокой кручи… Отправьте! — согласился Бис. — Так вы же не отправите?!

* * *

Через 4 дня, сыну будет — 2 года и 7 месяцев…

Сегодня, 22 февраля. Специальная операция прошла нормально. С утра было холодно, падал снег, но к обеду — распогодилось. Завтра праздник — 23 февраля! Но меня больше волнует, что здесь — это день депортации чеченского народа… 1944 года; а это может обернуться… Тьфу, тьфу, тьфу…

Егор, отложил дневник, вытянул из-под кровати ящик с вещами. В виду установления более спокойной оперативной обстановки, подрывов стало на порядок меньше, и у Егора появилось больше свободного времени. Это, было здорово, и Егор искренне радовался этому, несмотря на то, что обстановка на войне, безусловно, штука обманчивая. Солнечные дни стали преобладать над пасмурными, зимними, и это, не могло не радовать: «Дома, скорее всего, снег лежит, — думал Егор. — По самые уши, небось, навалило!»

Егор все больше времени старался проводить на улице, в беседке. Он вытаскивал с собой деревянный, упаковочный (укупорочный) ящик от патронов 7Н6, калибра 5,45 миллиметров, тот самый, который хранил под кроватью, сидел и перебирал его содержимое. В этом ящике, как в сундуке, Егор хранил особенные, дорогие ему вещи, игрушки: китайские электронные часы «Casio», усиленные квадратной батарейкой «Крона» и опутанные хитросплетением тоненьких одножильных проводов. Эти часы были часовым механизмом управления самодельного взрывного устройства… Осколок-саблю, называемый так за свою внешнюю схожесть с этим видом оружия, длиною около двадцати сантиметров, и имеющий острые и рваные зазубренные края, которые даже при осторожном прикосновении, цеплялись и оставляли порезы на пальцах. Небольшой приемник радиосигнала, рабочий, залитый прозрачным силиконом внутрь обыкновенной хозяйственной мыльницы нежного голубого цвета. Портативный пульт управления вполне обычной радиоуправляемой игрушки, переделанной на управление радиоуправляемым фугасом, был найден на месте наблюдения подрывника… Горсть шрапнели, в виде стальных черных дротиков, длинной три сантиметра с оперением на конце. Осколок фугаса в форме черепашьего панциря, похожий на медальон… Однажды злобно шипя, он застыл в асфальте, в метре от Егоркиной головы, во время одного из многочисленных подрывов. Один из тех многих, которым уже никто, как и сам Егор не придавал большого значения… Несколько десятков батареек, различного «калибра» — от «мизинчиковых» и толще, наполовину разобранная противопехотная мина МОН-50, и многие другие разрозненные элементы различных инженерных боеприпасов и радиоустройств. Все это, аккуратно было накрыто особенной Егоркиной гордостью — картой минной обстановки Грозного… Егор в шутку называл эти вещи — «дорогими», и это были всего на всего — примитивные сувениры. На самом деле, когда Егор уезжал на войну, брал с собой парочку действительно дорогих вещей — дорогих сердцу, как напоминание о доме, о семье, — фотографии, детскую игрушку, китайские палочки для еды, и даже полотенце. Все дорогое, Егор вез из дома, и таких вещей у него было — три.

Первой вещью было полотенце. Егор всегда брал в командировку полотенце, но никогда им не пользовался. Он им дышал. Прильнув к нему лицом, он ощущал аромат чистого белья, душистый запаха стирального порошка, атмосферу дома, чистоты и уюта. Запах любимой женщины… Так уж сложилось, что во время первой командировки в Дагестан с последующим направлением на Чечню, Егор жил, то в земле, то в бронетехнике, дышал земляной сырью, освещался горелками из гильз с соляркой, неделями не мылся, и поэтому полотенце взятое из дома, Егор даже не рискнул тогда достать. Теперь же он брал его, как своеобразный талисман, способный на миг, на мгновение, вернуть его к родным, домой. Второй вещицей был маленький, игрушечный кенгуренок, с шоколадного «Киндер-сюрприза». Голубоглазый Будда, так называл Егор сынишку, в предпорожном настроении положил его Егору в походную сумку, когда тот собирался на войну. Егор нашел его не сразу, а когда обнаружил, расчувствовался и больше не выпускал его из рук. Егор сделал ему в ухе аккуратное отверстие, вставил в него металлическое колечко, сквозь которое, пропустил копроновый шнурок и носил кенгуру на запястье. Но, пожалуй, самым дорогим для Егора были две фотографии: жены и сынишки — на одной, и двухлетнего сына, одного, — на другой…

— Товарищ старший лейтенант, разрешите? — спросился сержант Егоров, заметив в беседке командира роты, разглядывающего части взрывных устройств.

— Чего надо? — недружелюбно отозвался Бис.

— Товарищ старший лейтенант, а что делать, если попадется фугас с красным и синим проводом, как узнать, какой резать?

— Ты чё, дрочишь меня?! — оскалился Егор.

— Да это… я… серьезно, товарищ старший лейтенант!

— Американских фильмов насмотрелся, что ли? — поглядел на Егорова Бис.

— Ну… так… видел в одном.

— Егоров, не забивай себе голову, и другим мозги не пудри! у нас все намного примитивнее — оба провода одного цвета, так что реж любой, а лучше оба, но по очереди… не стесняйся и не думай! В нашей фугасной войне — кто вперед: либо нажмет… либо перережет, понял?

— Так точно… понял!

— Свободен, умник! — крикнул Егор сержанту в след.

— Дежурный по роте, на выход! — закричал дневальный.

В направлении саперной роты шел Винокуров. Он важно прошелся по дорожке через калитку в теплице до палатки, пнул консервную банку с едой для кота Васьки.

— Что это за беспорядок? — спросил он. — Банку уже выбросить не можете куда надо?!

— Это миска… — безразлично ответил Бис, сидя на скамье.

— Какая еще миска? — грозно произнес Винокуров. — Стеклова, что ли?

— Нет. Кота Васьки…

— А?.. Что?.. — Винокуров смутился.

— Да вы не волнуйтесь, товарищ полковник, мы коту ничего не скажем… Еще ему наберем… голодным не останется!

Винокуров расслабился.

— Товарищ полковник, подскажите, что в академии говорят по поводу взрывных устройств с красным и синим проводом… какой резать — красный, или синий… Красный… — Егор сделал маятниковое движение рукой из стороны в сторону. — Или синий…

Винокуров недоверчиво посмотрел на Биса.

— Что, в академии про это ничего не говорят? — удивился Егор.

— Не слышал. — Хмуро ответил Винокуров.

— Вот так, вся Америка давно режет красный, а в воюющей России, в военных академиях, даже не слышали об этом! Тихий ужас… решили: неожиданностью будет! А если завтра Хаттаб придумает что-нибудь эдакое… какой будем резать?

— Наверное, как американцы — красный? — сказал Винокуров.

— А если Хаттаб схитрит и поменяет красный и синий на… белый, серый, малиновый, или жёлтый… Что будем делать? Вот начнется путаница…

— Сидишь тут, ерунду какую-то болтаешь! — пробубнил Винокуров.

— Зато я думаю об этом — а значит, развиваюсь, — важно возразил Егор. — А вы, товарищ подполковник — перебрались в штаб, смотрите, совсем сноровку растеряете! А потом, не дай бог, — малиновый или желтый…

— Болтун! — уходя, разозлился Винокуров.

— Стойте, товарищ подполковник! — со всей серьезностью закричал Егор. — Стойте!

— Что?! Что? — Винокуров, нервно завертел головой по сторонам.

— Под ногой… провод…

— Где?

Бис заискрился дурной улыбкой:

— Показалось, наверное…

— Б… Бля, Бис… — покрутил у виска Винокуров и махнул рукой, направляясь к калитке. — На Кирова час назад произошел подрыв, в районе кинотеатра… погибли три офицера Ленинской комендатуры.

Егор сразу посерьезнел:

— В каком квадрате? — озабоченно спросил Егор.

— Точно не помню… У оперативного записано, если надо…

Егор тут же достал из ящика карту.

Что касается карты, которую достал Егор, то она являлась особенной гордостью Биса. В самом начале командировки, у начальника штаба бригады, Егор выпросил ксерокопию карты города. Сделал разграфку карты: обрезал кромки, состыковал линии географической сетки, лежащей в основе ее деления, рамку, квадраты, параллели и меридианы, линии гор и рек — склеил. И постепенно, потихоньку, начал наносить на нее свои данные: подрывы фугасов, их время и даты, потери в технике и личном составе, обезвреженные мины и взрывные устройства, места нападений, засад, обстрелов и гранатометных атак.

Сначала, Егор наносил только свои данные, но со временем, он стал собирать и другие данные — соседних инженерно-разведывательных подразделений, с кем не редко встречался и пересекаясь на городских маршрутах. Какую-то часть данных, собирал в комендатурах Ленинского и Заводского районов, а часть из донесений, приходящих из Группировки войск.

Вроде ведения личного дневника, Егор принялся с азартом и трепетом, наносить на нее обстановку. Та необъяснимая тяга, с которой Егор подобострастно стремился к полотну карты, и та нежность, с которой он выводил картографические значки со сносками страшных известий, походила на любовь ребенка к плюшевому зверенку. Егор едва ли не спал с ней! Поздними вечерами, перед сном, он доставал ее из ящика, и излучая ум и важность с волнением рассматривал, как художник над полотном, только закончив над ней трудиться и оценивая свой труд, сочувственно соглашался с чем-то, и на что-то вдохновленный кивал. И в этом немом согласии, только одно было неясно — чему кивал: толи сопереживал чьим-то потерям; толи горя глазами, точно знал, что будет завтра…

Когда-то эта карта не имела общественной значимости, потому как никто Егору, не говорил о ее необходимости, а он ее и не видел, и вел ее, исключительно, как наглядный вариант хронологии собственных событий — побед и поражений. Но со временем, поняв, что засадная плотность местами очень велика, у Егора возникла идея ведения учета и сравнительного анализа по событиям, за каждый месяц, квартал, командировку в отдельности, что позволяло наблюдать рост диверсионной деятельность противника по местам, и районам, в которых происходили подрывы фугасов. Появившееся занятие, в сложившихся условиях, казалось Егору хорошим хобби; да, и для сменщика, думал Егор, было бы полезным подспорьем:

«Приезжает смена… передача дел, должности, маршрута… застолье и… пустые рассказы о том, что произошло за время пребывания здесь его предшественника, а тут на тебе, — карта! Конечно, из застольных разговоров, сменщик наверняка получит долю полезной информации, отделив лирические «слюни» от реальности… но всего, все равно, не расскажешь. А потому, раскрыв карту, приехавний еще невзорванный «новичок» увидит там всю оперативную и минную обстановку города, по всем районам, по всем маршрутам… за тот период, который он, к примеру, отсутствовал… Свой район — это, безусловно, свой район, но различные спецоперации проводятся в разных уголках города; в различных районах приходиться работать в «адресах»; чужие маршруты, совместные с кем-то задачи, соседи… Сплошная неизвестность и неизведанность, а здесь… Удобно?! А главное, жизненно полезно, можно сказать, — продляет жизнь!»

Очень скоро, карта Егора приобрела вид московского метро — паукообразного, красно-сине-коричневого. Вот только вместо «узелков» станций и развязок, были черные «узелки» фугасных подрывов и обстрелов, с чередой человеческих трагедий…

Потягиваясь и зевая, Егор сидел на скамейке, грелся на солнце, вдыхал, как казалось, уже весенний, дурманящий воздух. Перебрав «игрушки», и сложив их обратно в ящик, Егор скрестив руки на груди, смотрел перед собой.

Напротив расположения саперной роты, в земле торчала железная конструкция с воронкообразной емкостью сверху, сквозь конструкцию было видно часть забора из гофрированного профлиста с калиткой, а за ним трубчатый каркас тепличного вида, сквозь который ходили саперы, попадая на территорию расположения роты. За теплицей располагались продовольственный и вещевой склады.

«Вид — неважнетский… так себе…» — думал Егор.

Мимо теплицы расхаживал бригадный начвещ, периодически попадая в «прицельную рамку» калитки и стоек железной конструкции. И так было всегда. Майор Груздь напоминал трамвай, двигающийся по одному и тому же маршруту: «продовольственный склад-столовая», периодически заезжая в деревянный нужник, как в депо.

— Не хватает кондуктора, объявляющего остановки, — хмыкнул Егор.

Неожиданно, проходя мимо, Груздь остановился и покосился в сторону Егора, торопливо и занято перешагнул в створ теплицы, направляясь в калитку, изменив свой привычный маршрут движения.

«Черт, — подумал Егор, — услышал что ли?»

Когда Груздь подошел ближе, Егор крикнул:

— Товарищ майор, предупреждаю вас о нарушении делимитационной границы! Вы нарушили сухопутную границу саперной роты!

На это Груздь ничего не ответил.

— А, вот ты где! — словно только заметив, сказал Груздь Егору. — Бис, дай пару человек, перенести продукты в столовую? — сказал он.

— Нет людей, — отказал Егор.

— Как нет? Совсем никого?

— Совсем, — добродушно улыбаясь, сказал Егор.

Из палатки послышались голоса, и наружу вышли двое. Они посмотрели на офицеров, и скрылись на заднем дворике.

— А эти?

— Эти с разведки вернулись, отдыхают сейчас… Кстати, почему вы, товарищ майор, в очередной раз выдали только половину доппитания для саперов? Где остальное?

— Кушать, все хотят! Солдат дашь, будет и остальное!

— Не дам, — отрезал Бис. Егор никогда не давал саперов для решения тыловых вопросов. — Это не специфическая задача для моего подразделения — помогать тылу. Мое дело: мины, фугасы, взрывные устройства… И не надо манипулировать жратвой: положенно — отдайте!

— Ну, ладно… значит, не дашь?

— Нет!

— Мне что, начальнику штаба позвонить?

— Звоните, — зевая, ответил Егор, заведомо зная, что он ответит начальнику штаба.

Груздь молча развернулся. Егор смотрел в след взволнованно улепетывающему начпроду:

«Надо заминировать тропинку, чтобы не ходил здесь! — Егор обрадовался этой мысли; ему вдруг показалось, это должно быть весело, что-то вроде тренировки, и легкого, не обременяющего досуга. По крайней мере, на фоне повсеместного уныния и ничегонеделания, это занятие, сразу пробудило в нем интерес и детскую неподдельную радость, как от новой игрушки. — Кажется, есть идея!»

После недавней спецоперации осталась мина МОН-50, вспомнил Егор. Егор разобрал ее, сковырнув пластиковые замки-защелки складным саперным ножом, с черной, рифленой рукояткой, когда потребовалось пластичное взрывчатое вещество. Нет, конечно, разбирать мины не было его увлечением. Напротив, Егор не любил заниматься такими вещами, но «монка» была миной безобидной, как собака-болонка.

«Мина пехотная, управляемая, направленного поражения, с сектором поражения, примерно, 54 градуса на дальности по горизонту до 50 метров. — Рассказывал саперам на занятиях по подрывному делу лейтенант Бис. — Но мне всегда хочется и приятно думать, что он градусов 60. — Высота сектора поражения — от 15 сантиметров до 4 метров на предельной дальности… Зеленая или коричневая, с мягкими внешними линиями… приятна на ощупь, красива с виду. Имеет убойную начинку, состоящую из шариков или роликов, чье количество колеблется от 489 до 540 штук в каждой, они залиты эпоксидным компаундом на выпуклой стороне корпуса… Не мина… Бомба! — любил повторять Егор. — Время боевой работы мины неограничено. Элементов самоликвидации, неизвлекаемости и необезвреживаемости — не имеет, но и это поправимо. Все зависит от того, кто ее устанавливает… Сапер — творец вольный, как художник или писатель, но дисциплинированный. — Часто повторял Бис. — Установка мины — наука точная; а как работа — не только опасная, но и творческая, и только профессионализм — есть предрасположенность к выражению и раскрытию у глухой «железяки» глубоких, особенных свойств, стремление создать шедевр, совершенство! Безопасное удаление от мины — в тыльную и боковые стороны определено наставлением в 35 метров… И все-таки боевая практика показывает, что уже на расстоянии 12–15 метров — осколков корпуса, летящих в тыл и во фланги, можно не опасаться!»

Вторая любимая мина Егора, после МОН-50, о которой, Егор мог говорить часами, была ОЗМ-72:

«ОЗМ-72… это просто фантастическая штука! — рассказывал Егор на недавнем занятии с саперами. — Что ты можешь сказать о ее тактико-тактических характеристиках, а? — спросил Егор у одного из саперов.

— Ну… это… — вспоминал сапер, — осколочная заградительная мина… противопехотная выпрыгивающая… кругового поражения.

— Хорошо! — похвалил Егор сапера. — Ты, — Егор тркул пальцем в другого, — продолжай…

— Рядовой Польщиков, — назвался тот, — масса мины — 5 килограммов, количество готовых осколков — 2400 штук… масса взрывчатого вещества — 660 граммов…

— Ну, а самое главное? — спросил Егор. — Кто скажет?

— Чувствительность — 1–17 килограммов? — выкрикнул кто-то.

— Нет!

— Материал корпуса — сталь?

— Нет!

— Радиус сплошного поражения…

— Да! Радиус поражения сколько? — спросил Егор.

— 25 метров.

— Точно. Каждый сапер, обезвреживая мину, вспоминает ее радиус поражения, думая и надеясь на то, что в случае чего ему все-таки удастся укрыться. Но я вам скажу не удасться! Опуская технический вариант — 25 метров, я скажу так: с вероятностью поражения 20 процентов радиус поражения превышает 30-ти метровый рубеж. Вот представьте… Конечно, это невозможно, но попробуйте… пофантазируйте! Поставьте себя на месте противника, прокладывающего проход в противопехотном минном поле… Представили, как лежите на земле. А я буду рассказывать… Почва влажная и мягкая, но не маркая… плотная, с необильной короткой растительностью. Ты лежите и неосознанно разговариваете с ней, вроде, как сам с собой, но с ней… А она молчит… мучительно, таинственно… Ты настолько близко припал к земле, что чувствуете ее особенный свежее-сырой запах… Представили? Он напоминает запах крови… Тяжелый такой, мрачный… Ну, согласитесь, разве земля может пахнуть чем-то другим? Ничем другим она пахнуть не может, по сути! Ничем на свете она не пропитана так обильно, как кровью! Кровь в земле, кровь на песке… Это же извечная Римская тематика! Кализей… несколько тысяч беснующихся, одурманенных, бушующих, как клокочущее штормовое море зрителей — жаждущих этой самой крови. Жаждущих крови на песке… жаждущих смерти гладиаторов!.. Ты на минном поле. У тебя холодные ноги и такое же ледяное сердце. Оно не остановилось, нет… оно бьется, оно одержимо невыносимым страхом смерти. Как бьется в агонии твой неистовый мозг, который, несмотря на твое внешнее хрупкое спокойствие, бешено молотит, накручивая внезапные картинки гибели: «Ты на минном поле, друг!» — говорит оно вам.

В твоих руках щуп… саперный… Двадцать первый век! Посмотри в окно — летающие над землей экспрессы, а мы с зубилами и молотками… Ну, что мы можем? У тебя только щуп! С такой же гениальной простотой, с которой он выполнен, в твоих руках могла бы оказаться и вилка, и ложка, и нож, в конце-то концов… и простая шариковая ручка. Но в твоих пыльных ладонях, в твоих пальцах, с темной ниточкой грязи в ногтях, деревянное пропитанное потом и отшлифованное бархатной шкурой-кожей ладони древко саперного щупа. Ты колете землю под углом тридцать градусов — осторожно и медленно, словно гнусный маньяк с вожделенной страстью, засаживающий иглу в грудь жертве, приближая ее к сердцу. Ты режешь ее, почву. Она молчит, она терпит. Ты нервно впихиваешь иглу в ее сырое тело, чувствуя острием щупа, как разрываются мышечные волокна, протыкается хрупкая материя, плоть земли… Она стерпит!

…И вот, ты, в предвкушении столкновения с чем-то тотальным, неизведанным и опасным, чье твердое, и в то же время мягкое металлическое тело, податливо примет на себя твой натиск, и нервы, взвинченные запредельным страхом постараются мгновенно оттолкнуть твою руку, как ошпаренную кипятком от неизбежного. Неизвестности…

Она? или не она?.. Она? или не она?.. Мина?.. Камень?..

«От камня, от камушка — другие ощущения! — нервно думаешь ты. — Нет! Не камень!.. Точно, не камень!»

Колешь еще раз… Стоп! Отбрасываешь щуп, и осторожно, ласково гладишь землю, тянешь почву под себя… раз за разом… нежно-нежно, теняешь ее за травинки, стебли, камушки, пещинки…

Спрашиваешь ее, а она молчит… Задабриваешь ее, просишь: «Отдай мне, милая, ее…», а она молчит.

Колешь еще, но уже с оглядкою назад: «Боже мой, больно тебе наверное…», колешь, но еще более нежно и осторожно… и не находишь преграды… Еще укол… Еще… Ничего нет?! — Это, наверное, корень растения… сорной травы… корневой клубень, догнивающая щепка?!

Рукавом дрожащей руки, стираешь повисшие на бровях, носу капельки пота, чувствуешь их слабосоленую горечь на губах, и на нервных неподьемных локтях продвигаешься вперед, на какие-то двадцать пять-тридцать сантиметров!.. Черепаха может двигаться быстрее! Но если ты, хочешь прожить столько сколько живут черепахи, если ты хочешь двигаться на своих ногах, самостоятельно… лучше быть нерасторопной черепахой, — змеиношеей, морской, каймановой, кожистой, иловой… без разницы! Хоть той, что пела песню, как она на солнышке лежит… Самой медленной черепахой на планете. Нервное состояние утомляет. Но… работа — есть работа! Движение вперед необходимо и неизбежно, как движение солнца, как вращение Земли, как нервные шажочки секундной стрелки часов… Тик-так, тик-так… Тик… так… Самый чуткий часовщик, вам скажет, что самые лучшие часы — есть само время, — они никогда не ломаются и не останавливаются, и всегда точны. И лишь в твое сознании время может стоять, спешить или замедлять бег… Кажется, что твое время спешит… Спешит, потому что ты медлишь…

И вдуг, лежа на земле, чувствуешь едва уловимое, просыпающееся, невесомое колебание, затаившуюся земную дрожь, тончайшее волнение. Что-то вместе с коротким и глухим хлопком… что-то травмирующее нежнейший покров земли. Это почва, земля… с металлическим бряканьем выталкивает из себя инородное тело — металлическую болванку грязного болотного цвета, с черно-рыжим нагаром и остатками пригоревшего пороха вышибного заряда на корпусе. И дымок. И запах сгоревшего пороха…

Она выпрыгивает так стремительно, что глазу едва ли удается ухватить ее короткую взвивающуюся траекторию… От неожиданного ее появления тело содрогнется от испуга, и сожмется, ослабевая в коленях. Где-то под коленями самые слабые и трусливые мышцы, они трясутся и блеют, как новорожденные овечки. А душа, словно оборвавшийся с края крыши снежный сноб рухнет в пятки, делая их ватными. И только после этого, желеобразный страх из колен, словно выпущенная из пистолета пуля врежется в мозг, влипая в область носоглотки цепкой головкой сушеного репейника… Все! Время остановилось. Времени больше нет! Тело парализовало. Оно может неподвижно стоять, лежать, сидеть, и только глаза и веки останутся живыми и легкими… Тупое тело мины, глухое ко всему и железное, словно немая бойцовская собака, охваченная грубым ошейником-крабом и стальным поводком, сдержится в своем свирепом порыве на расстоянии 90–110 сантиметров от своего хозяина — неизведанной земли, пропитанной кровью почвы. Невысоко… Сдерживаемая жестким тросиком, она зависнет на мгновение, присмирев; и приглядевшись к тебе… к тебе… к тебе… и к тебе… Окинув всех кровавым жадным взором, слегка накренит голову, потому как будет еще на привязи и… Бац! Рванет в тебя, с визжащим, жужжащим звуком, летящих роликов… или шариков, который не спутаешь ни с одним другим. Словно сумасшедшая ведьмина метла, высвободившись из ступы, с диким воплем, она вонзиться в тебя, сметая на своем пути все живое… Никто не видел ту смертельную невидимую силу, что будет надламывать стебли высоких трав… и никто, никогда не расскажет… кто привел ее в действие… Никто не увидит, как две с половиной тысячи осколков, готовых роликов или шариков, срезают людей, выкашивая одинокие стебли трав, все вокруг, в радиусе тридцати метров… Тридцать метров — радиус сплошного поражения, а это — шестьдесят метров в диаметре и дальше»…

Сейчас, мина МОН-50 в руках Егора была пустышкой. Когда-то, отделив заднюю, тыльную крышку мины, Егор забрал из нее взрывчатое вещество, заполняющее брюхо «монки», потребовавшееся для некоторых целей одной специальной операции. И вот теперь, она грустно зияла своей утробной пустотой, как потрошеная тушка рыбы. Беззащитная.

Спилив по линии изгиба переднюю часть мины, с впрессованными в нее убойными элементами — осколками, Егор вернул заднюю крышку на прежнее место, запаяв замки-зажимы. Ласково поколдовал с внутренностями, закрепил на прежнее место спиленную переднюю часть, с надписью — «К ПРОТИВНИКУ». Установив её на искусственно задернованный газон, с пожухлой, и местами свежевылупившейся, вследствие тепла травой, Егор вкрутил в запальное гнездо — МУВ-2 (минный универсальный взрыватель), заменив предохранительное кольцо на Р-образную чеку. Через выложенную «бэушным» красным кирпичом тропинку, натянул проволочную растяжку, аккуратно, с осторожной нежностью прикрепил карабин к Р-чеке.

Работа была выполнена. Мина установлена. При обрывании проволоки, из минного взрывателя извлекалась чека, ударником накалывался минный детонатор, что порождая негромкий хлопок, выбрасывал переднюю крышку мины вперед, метра на четыре, на уровне натянутой поперек тропы проволочной растяжки.

Егор был доволен. Правда, весь остаток дня, утомленные утренней опасной работой по поиску фугасов, солдаты несколько раз срывали проволоку, приводя мину в действие. К вечеру, Егор был и сам не рад, что установил ее здесь, но ее наличие, посреди состыкованных квадратов вялого дерна, ему нравилось.

Во избежание последующих подрывов, и привлечение всеобщего внимания к мине, Егор обозначил мину табличкой — «Осторожно, мины». На двух врытых столбах для несуществующей калитки, была вывешена еще одна, такая же, на высоте, не позволяющей беспрепятственно пройти мимо, не задев ее головой.

…Неожиданно вбежавший дежурный, сходу доложил, что подорвался подполковник Винокуров… Восприняв эту информацию, как переданную по телефону из штаба, Егор обмер. Мимолетно, проявив сочувствие к Винокурову, Егор, тут же, мысленно, окрестил его — «лазающим, где попало, долб. ёбом!»; вскочил, натягивая наспех берцы:

— Кто звонил? Где это произошло?

— Да здесь… — неожиданно ответил часовой.

— Твою мать!.. Бис! — послышался со двора писклявый голос Винокурова.

Подполковник запутался в проволочной растяжке и пытался выпутаться. В ногах у него лежала передняя крышка «монки», с надписью — «К ПРОТИВНИКУ».

* * *

— Праздники, праздники, праздники! — неприятно бубнил Егор, по-стариковски.

Эта его дряхлая привычка, как нередко говорил Стеклов, портила в нем человека молодого и активного, превращая в сутулого вредного старика, который после шестидесяти всегда всем недоволен.

— Бу-бу… бу-бу, бу… — дразнил его Стеклов.

Ребята вышли за ворота базы, и Егора в очередной раз жаловался на то, что односельчане нагрузили его заказами из города.

— Привези мне, батюшка, аленький цветочек… — злился Егор. — Праздник у них… Жажда праздника у людей в крови, ее не искоренить даже войной! Как они не могут понять, что этот день не может быть праздничным? Как не могут понять, а?! Ну, по крайней мере, не в этом месте! Здесь-то, 23 февраля — это день депортации чеченцев и ингушей, в далеком 44-ом…

Егора это беспокоило:

— Работаем внимательно! — инструктировал он саперов. — Обязательно, что-нибудь будет… На любой подозрительный предмет — доклад; и работаем с ним как с реальным, ясно?

— Так точно, — ответили саперы.

— Вперед!

— Почему ты думаешь, что «чехи» отыграются на нас? — спросил Стеклов.

— Я даже не думаю. Я знаю! — уверенно произнес Егор. — Суди сам, в истории этого «неблагонадежного» народца это, безусловно, горе, сопровождающееся многочисленными смертями, и в первую очередь, среди стариков и детей… и не только в процессе переселения, но и последующие годы. Что происходит сегодня? Война, которая тоже сопровождается многочисленной гибелью людей… Чеченцы озлоблены.

Стеклов молчал.

— Точно будет… я жопой чувствую! — признался Егор.

Стеклов недоверчиво поглядел на Биса.

— Слушай, Егор, а из-за чего их департировали?

— Да, вроде как за то, что воевали на стороне фашистов… Ну, одна из версий была точно такой!

— Это же Сталин их депортировал?

— Ну да, — соласился Бис.

— Странно?

— Что странного? — поинтересовался Егор.

— Странно, ведь Сталин — тоже кавказцем был?

— Был… да сплыл! — съязвил Егор. — Какая разница, по какой причине он их выслал! Предательство — непредательство? И вообще, можно ли считать предательством кавказского народа борьбы с немецкими захватчиками, как информируют многие источники, если почти миллион советских граждан всех национальностей в годы войны служили немцам с оружием в руках. Я думаю, что определенно, судить о каком-либо народе в целом по количеству дезертиров нельзя… К примеру, в августе 1942 года, под Сталинградом воевал и погибал 255 отдельный Чечено-Ингушский кавалерийский полк… За два дня боев, 4 и 5 августа, полк потерял 308 человек, во главе с заместителем командира полка старшим политруком Имадаевым…

— Откуда ты это знаешь? — спросил Стеклов.

— Эх, Вовка, историю родного края надо знать! Ты живешь на великой земле, в «центре мира»: Сталинградская битва — переломный момент Великой Отечественной!

— Это я знаю!

— Хорошо, что это хотя бы знаешь… Смотри, смотри! — Егор остановил Стеклова, указывая на действия сапера. — Тихо!

Гузенко сделал резкое движение назад, словно хотел пуститься наутек, но остановился и после некоторой паузы, поковырявшись в земле щупом, продолжил движение вперед.

— Все нормально! — сделал вывод Стеклов. — Главное, не бздеть!

— Ага! — сказал Егор. — Лучше перебздеть, чем не добздеть! — Егор не боялся сегодняшнего дня, но, имея самые обыкновенные сердечные опасения, не мог не думать, и эти мысли не покидали его, что какие-нибудь неблагонадёжные представители, этого несчастного люда, постараются освежить те памятные, трагические события своего народа сегодня, и, безусловно, каким-нибудь не благодушным образом. Егор, уверенно и злобно ерничая, приведя все доводы и имея опасения, приобретенные знания, наблюдательность и опытность, несмотря на то, что теплилась в его сердце крохотная, почти невесомая надежда и на то, что сегодня, все может обойтись.

— Точно устроят депортацию вооруженных сил! — сказал Егор.

— Типун тебе на язык! — сказал Стеклов. — Теперь будешь всю дорогу ворчать, как старый дед?

— Нет, только половину! — Егор пристально посмотрел на него и по привычке оглянулся назад.

Казалось, только уравновешенный Кривицкий, что шел во главе своего разведывательного дозора, следом за дозором Егора, абсолютно не был ничем обеспокоен. И казалось, он не только знал, что не умрет, но и чувствовал стопроцентно, что сегодня определенно не умирать, отчего он был шумен и игрив. Никакого предчувствия, никакой отчужденности, никакого присутствия страха смерти Кривицкий как будто не испытывал, и это чуждое, в этот момент, для равнодушного Генки состояние, валялось у него в ногах прирученной и поджавшей свой облезлый хвост псиной.

— Егор, переставай бздеть, увеличивай шаг! А то мы до моста таким темпом не дойдем! — звонко голосил Кривицкий, словно чувствуя настроение Егора.

— Лучше перездет, чем не добздеть! — крикнул Стеклов за Егора.

— Точно! — крикнул Егор, и ему вдруг стало страшно уже потому, что он услышал в утренней тишине свой громкий голос, в которой отразился непокоренный приступ страха перед неизвестностью. — Черт, чё мы разорались на всю округу? Не хватало боевичье разбудить, спящее в засадах? — Егор был напряжен. Страшась этого жуткого чувства, искал это же напряжение в других, и если только удавалось находить его в других, он на минуту становился уверенней; но спустя краткий миг, непреодолимый страх охватывал его с новой силой.

Саперы двигались не спеша, словно ноги их были не ноги вовсе, а протезы, на которых они ступали и морщились, болезненно испытывая внутреннюю боль; в воздухе ощущалась внутренняя готовность идущих людей к любой враждебной пакости, потому что все заблаговременно настроились на неё. Егор всех настроил. Головы солдат, как флюгера, вертелись из стороны в сторону, будто по состоянию нервозно изменяющегося ветра, нервно, дергано, порывисто. Егор чувствовал, как каждый прилаживает указательный палец к спусковой скобе, тревожно прикладывая и убирая его с курка.

Егор нервничал. Снятый с предохранителя автомат держал на груди, и тихонько поглаживал указательным пальцем спусковой крючок, а потом осторожно его тянул в ожидании выстрела. Курок ходил свободно, без выстрела. И хотя Егор никогда не досылал патрон в патронник, предусмотрительно снимая только с предохранителя, все равно словно ждал, что он грянет. Нервы, нервы, нервы… они, как струны были перетянуты. Откуда-то эхом донесся далёкий гул взрыва.

— Кажись, кто-то подорвался? — сказал Стеклов.

Егор шел молча:

«Неужели кто-то подорвался? Неужели кто-то встретил «наш» день — защитника отечества — посмертно? Сегодня не выпьет за здравие? Не увидит солнца? Смертельно огорчит родителей… жену… детей? Не порадует собой ребенка… Как там мой сын? Невозможно представить, что однажды, он может спросить: почему нет папы?.. Тьфу! — фыркнул Егор, отмахнувшись от скверных мыслей. — Смерть не входит в мои планы! Независимо, планирует её Бог, или нет! Я презираю смерть! Я презираю того Бога, что желает лишить меня сына… жены… жизни! Есть маломальская надежда на «Пелену-У»… Эх, была бы она со мной!»

Привезённый с Москвы, подполковником Шукало и старшим лейтенантом Дмитрием Тормашевым прибор, имел назначение создавать магнитное поле в радиусе нескольких десятков метров, образующее электромагнитные помехи для радиопередающих приборов и устройств. Попросту, служил подавителем радиосигналов большого спектра радиочастот, к примеру, сигнала поступающего с передатчика на приёмник фугаса.

Сегодня этот прибор был у Кривицкого. Саперы таскали его по маршруту по очереди, и сегодня, очередь была Егора, но в виду того, что всё-таки Егор был более опытен, чем Кривицкий, он отдал его Генке. Собственноручно. Стыдно было признаваться, но теперь Егор об этом сожалел. Жалел не потому, что поддавшись мимолётному душевному порыву, лишил себя защиты, а потому что страшно ему было не меньше, чем Кривицкому, невзирая на опыт:

«Что делать? — думал Егор. — Дело сделано… Остается уповать на бога!» — Совсем недавно, Егор заметил, что совершенно незаметно для себя перестал говорить о вещах и событиях в будущем времени; не говорил о будущем. Все слова и предложения, которые строились в его голове, имели время прошедшее, были в прошлом, или были воспоминаниями: когда-то… недавно… вчера… видел… помнишь… и только теперь, если вопрос заходил о Боге, Егор говорил о будущем: дай, Бог… остается уповать… надеяться… И даже строя предположения или отвечая на вопросы, вроде: «что завтра?», Егор не случайно начиная со слова — «утром». Мысли роем вились в голове Егора, сбивая друг друга, создавая душную тошноту.

Почти одновременно, прозвучали два взрыва. Словно один, являлся сигналом для другого. Сначала, взрыв прогремел на проспекте Жуковского, следом — на улице Хмельницкого.

В минуту эфир наполнился сообщениями о «двухсотых» и «трехсотых»; после чего оба взрыва утонули в нарастающем шквале автоматической трескотни. Долгожданный праздник наступил…

Несмотря на то, что взрывное устройство, сработавшее на улице Хмельницкого, было тактически грамотно установлено под крышу нежилого частного дома, по правой стороне, безвозвратных потерь среди личного состава удалось избежать, ограничившись двумя легкоранеными. Что же касалось подрыва фугаса, произошедшего на проспекте Жуковского, всё обстояло намного хуже. Взрыв оставил после себя большую пыльную воронку, такую же пыльную, как и клочок прилегающей к взрыву рыжей поверхности земли, посреди которого осталась мёртвая половина солдатского тела.

* * *

— «Варяг», я — «Сурок», прием! Как слышишь? — шутил Егор, сидя на кровати с понурой головой. Пытался крутить в памяти вчерашний день. Ему казалось, он заснул с одними мыслями и с ними же проснулся: «день сурка». — Я — «Сурок», прием! — снова произнес Егор.

Он прекрасно помнил, что произошло вчера, и что вчера, праздник вышел грустным. Без настроения. Все пили водку, а Егор, почему-то пил пиво. Разные субстанции состояний — разное веселье. Помнил, как накинув на плечи бушлат, вышел из палатки и писал на двери какие-то четверостишия. Все. Больше ничего.

Поднявшись с кровати, Егор открыл тумбочку и, небрежно шаря по ней, вытащил зубную щетку и тюбик зубной пасты. Намазав пасту на ворс щетки, понюхал, поднеся щетку к носу, и вышел. Повернувшись к палаточной двери лицом, прочитал:

Родина помнит,

Родина знает?!

Вот Вам, пожалуйста, звездный салют,

Бой бьют куранты Кремлевские с площади,

…Нас же в развалинах Грозного жгут.

Все за столами штурмуют салатницы,

Громкие тосты застолья жуют…

Есть времена, что не празднуют праздники,

Лишь поминают и перед сном чтут.

…Родина помнит,

Родина знает…

Как ее дети в боях умирают.

Знает, как после боев засыпают,

И просыпаясь, в бой снова идут…

Вспомнил. Но как закрылись глаза, и когда он ускользнул из этой страшной действительности в другой мир — далекий и светлый, — в памяти не было. И все же, несмотря на то, что события прошедшего дня были все на месте, в голове, Егор громко крикнул:

— Какое число?

— 24 февраля… 01 года, — отозвался дневальный.

— А время?

— 4:35, товарищ старший лейтенант…

Егор поднялся на тяжелых ногах. Он еще не знал, что тремя часами ранее, ночью, обстреляли заставу? 57, которой, теперь, командовал лейтенант Козелков. Васька, который прорывался Егору на помощь, когда подорвался сапер Федоров, когда подорвался он сам. Васю ранило. Ранило и еще двух солдат… Но солдаты, к утру, скончались от ран…

Два — «двухсотых…»

Шел дождь. Сыпал мелкой пылью.

«Не февраль, а октябрь на дворе…»

Егор провел разведку до «Груши». Все было тихо. Спокойно. Снова сдали соляру, сидели под козырьком пустого рыночного лотка, пили пиво. За соседним лотком торговали чеченки.

— Мальчишки, еще солярка есть? Масло купим, — спросила молодая женщина, у покупающих лимонад саперов. — А тушенка?

— Нет, — ответил Малюков.

— А можете достать?

— Нет, — снова ответил сержант. — Килька есть в томате, нужна?

— Не, килька не нужна! — отказалась чеченка. — Сами ешьте!

— Тогда ходите голодные!

— А ты откуда будешь? — спросила чеченка, постарше.

— От верблюда… — ответил сержант.

— А командир ваш — откуда?

— Оттуда же! — съязвил стоящий рядом с сержантом сапер.

— Ой, до чего говорливые бабы! — буркнул Стеклов.

— Ага, говорят и говорят… — согласился Крутий.

— Мужиков рядом нет, а то бы быстро по ушам заполучили! — хмуро сказал Егор. — Возьму еще пива, будет кто?

— Бери, по одной, — согласился Крутий.

Егор ушел к лотку.

— Давай, еще три бутылки пива, — спросил Егор.

— Откуда ты? — спросила женщина.

— Из Кургана. Западная Сибирь…

— Ах, знаю! — ахнула чеченка. — Я с детьми жила там, с началом первой войны… на Урале?

— Я мало там жил… — признался Егор. — У меня мама оттуда…

— Правда! — обрадовалась она, словно Егор раскрыл ей сокровенную тайну. — А тушенка у вас есть?

— Нет, — сказал Егор и отошел.

— Смотри, дождь шпарит и шпарит… — Стеклов выставил ладонь наружу, под дождь.

— А я люблю дождь, — признался Егор. — Люблю слушать глухой, гулкий дождевой шелест…

— А я, — чавкая, сказал Юрка, — я даже не знаю, что мне нравиться больше — дождь или время после дождя? Наверное, все-таки время после, когда воздух станет чистым и прозрачным. Какое-то время можно будет насладиться кристальностью воздуха и его свежестью…

— Давай, помянем пацанов с 57-ой, — предложил Стеклов.

— Давайте, — согласился Крутий.

Все трое, молча, отлили из бутылок пиво на землю. Отпили.

— Вобла стремная, мало того что перевяленная, еще и отсырела.

— Вобла, — сказал Стеклов, — какая-то она здесь чужая, вроде и не похожа вовсе на воблу…

— Здесь всё какое-то чуждое и не похожее на себя, — сказал Егор, — непохожее на все обычное, и привычное. Здесь, будто попал в страну выдуманную Сергеем Козловым — страна без волков, волшебная и необыкновенная — «Тилимили-трямдия», где все тилимили-трямкают и ходят на головах, а при встрече, бьются лбом об землю и произносят — «Трям! Здравствуйте!»… В Волгограде, есть музей-панорама «Сталинградская битва», бывал кто? — спросил Егор.

— Я давно был, — сказал Крутий.

— Я не был… — Стеклов отщипнул мясо рыбы, бросив рыбий хвост на прилавок. — Чё там?

— Там стоит Мельница Гергардта… или Мельница имени Грудинина, как ее еще называют, — царицынского революционера. До революции, в здании, располагалась паровая мельница. А после — она стала носить имя секретаря коммунистической ячейки Грудинина, погибшего от рук белогвардейцев… Во время Сталинградской битвы, мельница стало укрепленным пунктом-узлом обороны 42-го гвардейского стрелкового полка 13-ой гвардейской стрелковой дивизии… — Егор закурил. — После войны здание оставили невосстановленным, как памятник войны. Правда, это не единственное, хотя и самое известное невосстановленное здание Волгограда. Есть еще командный пункт 138-й дивизии — остров Людникова и заводская лаборатория на территории завода «Красный Октябрь»… Кстати, мельницу нередко путают с домом Павлова…

— Ну и что с ней?

— Да нет, все нормально с ней! — успокоил Егор. — Я что хотел сказать, вот так стоишь напротив этой Мельницы, смотришь на нее, и появляются внутри переживания полные необъяснимого раболепия и восторга, когда пытаешься представить и оживить весь трагизм борьбы за Сталинград… и за это здание в частности. Знаете, давным-давно выношенный и сформированный взгляд на итоги той войны — Великой и Отечественной, теперь кажется мне далеким и не воспитанным до конца, потому как то, что происходит сейчас, здесь, просто неузнаваемо изменило мое представления о войне разрушительной. Та война не кажется мне страшной, только потому, что война — вот она, под моими ногами!

— Ты что! Мне дед рассказывал, знаешь, как они лупились с фрицами?

— Знаешь… Откуда мне знать? И как вообще можно говорить о войне, на которой не был, как можно размышлять, и обсуждать ее, когда все в сознании перехлестывается осознанием этой войны. Лично я не в силах думать о другой войне, потому как война, которую я переживаю, в стократ сильнее и страшнее той, о которой я читал в книгах и видел в фильмах. Та война не может дотянуться до меня своими костлявыми ручищами не при каких обстоятельствах, а эта… Эта война стремиться меня убить!

— А что, я согласен с Егором, — сказал Крутий.

— Не буду спорить, — сказал Стеклов.

— Звучит странно, но в России теперь ещё одна «панорама войны» — целый город, имя которому — Грозный, — сказал Егор. — И его вид пробуждает во мне чувства, схожие с теми, когда я видел мельницу…

— Ну что? — спросил Стеклов. — Может, двинем обратно?

— Поехали… — лениво согласился Юрка.

Егор не сопротивлялся. Выйдя по рации на начальника штаба, Егор получил задачу — встретить и сопроводить колонну с Ханкалы.

— Не… ну так всегда! Выйдешь на связь — получишь задачу! — возмутился Егор.

— А ты не выходи… — предложил Юрка Крутий.

— Не выйдешь, получишь «подачу»! — парировал Стеклов.

Проезжая мимо базы, Егор тоскливо посмотрел в ее сторону. Она осталась слева, любовно размахивая с крыши штаба флагом. Территория была безлюдной, будто все вымерли — ни солдата, ни живой души, лишь грузно застывшие за воротами дислокации машины.

— Смотри, Вов, ни души! — крикнул Бис, сквозь встречный ветер.

— Спят, — коротко крикнул Стеклов в ответ.

— Нет… Жрут! — поправил Егор. — Время обеда.

— Да, — согласился Стеклов. — Я бы тоже что-нибудь съел… Ты как?

— Я тоже… — Егор откинулся на башню плавно раскачивающегося БТРа. — Ты смотри, а! Ну никого! — напрасно и завистливо Егор вглядывался в закоулки базы, в надежде увидеть хоть одного, живого. — Все жрут…

— Кушают, — ласково поправил Стеклов.

БТРы остановились на развилке дорог, недалеко от Петропавловское.

— К машине! — крикнул Егор, дожидаясь, когда саперы выскачат наружу. — До населенного пункта идем в боевом порядке!

Как всегда, Егор и Стеклов шли рядом.

— И все-таки, Вов, не кушают, а жрут! — настоял на своем Егор. — Я намеренно употребляю, возможно, бранное слово… так сказать, для создания специального эффекта, а какой девиз мог бы быть: жрали, жрут и будут жрать! Жрать-то — оно приятно! Когда жрёшь, война прекращается… Все-таки слово «кушать», Вов, — оно для ресторанов… и для семейных ужинов. Скажи, когда мы здесь кушали? Мы здесь никогда не кушали… Мы здесь всегда жрали! С одного котелка и одной ложкой… а иной раз, из грязных рук!

— Чай с одной кружки… — добавил Стеклов.

— Точно…

— Интересно, а если кто-то брезгливый? — спросил Стеклов.

— Я тебя умоляю… да какая тут брезгливость! — нахмурился Егор. — Здесь ее нет, ей просто не выжить в этих условиях… Посмотри вокруг… ну, у какого человека возникнет отвращение к нечистоплотности! Как можно испытывать ее тут? Здесь, скорее будут испытывать брезгливость к излишне брезгливому… — отмахнулся Бис.

— Извечный вопрос приспособляемости и вживаемости в представленные условия…

— Я тебе скажу даже больше, если бы обстоятельства вынудили меня жрать дерьмо — я бы жрал дерьмо окруженный дерьмом…

— У меня прямо слюновыделение началось! — улыбнулся Стеклов.

— Не терзайся! Мы променяли обед на попытку рискнуть своими жизнями, проверить их на неуязвимость.

— Неуязвимость? — переспросил Владимир.

— Да, неуязвимость, — повторил Егор. — Знаешь, много раньше, в детстве, лет в десять, — я был неуязвим. Тогда, я знал это точно. Так же точно, как то, что новый год пахнет мандаринами, а у новеньких сандалий был неповторимый запах кожаной новизны. Что день рождения — это еще не старость, а только рост. Тогда, я точно знал, что когда вырасту, стану именно тем, кем хотел быть всегда — зубным врачом…

— Что, серьезно?!

— Да. Чего ты смеешься? — обиделся Егор.

— Да ну… У тебя бы не получилось!

— Это еще почему?

— Ты же садист!

— Да пошел ты…

— Ну ладно… может быть, если только дергать…

— Кстати. Напрасно ты так думаешь…

— Шучу я! Просто я плохо представляю тебя в докторском халате со шпателем в руках, — сказал Владимир.

— Ну, тогда не щпателем, а ключом, — поправил его Егор.

Стеклов удивленно посмотрел на Биса:

— Что еще за ключ?

— Так, раньше, называли инструмент для выдергивания зубов, — пояснил Бис. — Так ты думаешь, у меня бы не получилось? — сказал Егор. — Думаешь, от того, что я в детстве был как белка в бешеном колесе, летящем с крутого откоса, у меня не могло возникнуть желания стать человеком самой тонкой и творческой профессии?

— А я и не говорил, что ковыряние в чужих гнилых зубах — это самая тонкая творческая профессия!

— Ты так подумал, — сказал Егор, — раз счел меня непригодным. У меня, между прочим, всегда была тяга к тонким и скрупулезным делам… собственно, как и подвижным спортивным играм. Во что тогда играли-то? — Егор задумался. — В «вышибалы»… в «догонялки»… в «войнушку»… во что еще?

— Вроде, все…

— А знаешь, тогда, в детстве, догнать меня, или победить, было невозможно… У меня всегда была хорошая координация, высокая скорость и точная моторика — попасть в меня мячом или… Чем тогда кидались во время игры «в войну»?

— Да всем подряд, — махнул рукой Стеклов. — Мы, кстати, делали такие бомбочки, из кусков пластиковой трубы, а чтобы летела хорошо, набивали ее сырым песком… Ох, как они летели! А если попадешь, вообще крышка!

— Да… а в меня попасть было практически не возможно. Я с грациозностью кошки мог увернуться от чего угодно! Я мог предугадывать направление полета «пуль», подстраиваться под ее траекторию полета и уклоняться. Как мне нравились скручивания и уклоны, движения, при которых тело послушно уворачивалось от смертельной опасности, как будто невидимая сила вела меня к победе, словно сверхчеловека, обладающего фантастическими сверхъестественными способностями. Мне нравилось это ощущение пресловутого шестого чувства, мгновенной взрывной реакции, ловкости и легкости, свободы духа, и превосходства над другими. Какая это свобода, когда в момент сражения, где, конечно же, речь не идет о жизни и смерти, и в любой момент, любое течение фантазии можно повернуть вспять, открутить назад, переиграть, начать сначала, почувствовать эту легкость, не чувствовать кандалы страха и позволить себе быть неуязвимым. Где не нужно ломать голову над правильностью маневра, и только собственная свобода солдата, как свободно падающей птицы, предопределяла исход боя, исход войны. В то время, эта свобода, казалась мне особенным природным даром, присущим исключительно мне… В то время, примеряя на себя чужие ситуации, представляя их случайное или, не дай Бог, трагическое течение, я абсолютно был убежден, и мог лоб расшибить, утверждая, что они, эти ситуации, не в коем случае не могут произойти со мной! «С кем угодно, но только не со мной!» — самоуверенно говорил я. Потому, что я готов к этому… А они и не происходили… Ну, разве что по какой-нибудь нелепой случайности, я мог пропустить в детской драке неожиданный удар в нос… Но и тогда я говорил: «И это — случайность!» — ни сколько несомневаясь в своей тогдашней неуязвимости… Пожалуй, это выглядело, равно тому, если бы какой человек утверждал, что никогда он не станет жертвой падающей сосульки, оттаявшей весенним днем на какой-нибудь крыше, потому что почувствовав падающую угрозу, он — сверхсущество, сверхчеловек, обязательно уклонится, немного раньше ее срыва, на мгновение, на миг, достаточного для ухода с линии огня…

— Да… в жизни все иначе, скажи?

— Иначе, — согласился Егор. — Тогда, мне многое казалось не так… — Егор замолчал, закурил сигарету, задумался. Вспомнил, как в детстве с упоением смотрел фильмы о войне. Юный Егор смотрел эти страшные фильмы и определенно точно знал уже тогда, что если (опять же, не дай, Бог!) завтра война, он буду отличным солдатом, способным как можно дольше не пасть ее многотысячной жертвой. Егор помнил об этом, и думал об этом не раз, но сказать сейчас об этом Стеклову Егор постеснялся, побоялся сглазить:

— Помню, в детстве, когда я смотрел фильмы о войне, я обратил внимание на то, что главные герои практически неуязвимы. Открывшееся мне прозрение, тогда представилось мне ни как следствие чего-то сверхъестественного, фантастического, а как следствие того, что герой главный — харизматичный, жесткий, верный, сильный, преданный Родине, справедливый… Пожалуй, это были основные черты характера героя, которые я для себя отметил. И это стало для меня важным, потому что я понял своим детским умом, что стать неуязвимым, можно лишь воспитав в себе неподдельную твердость духа летчика Алексея Маресьева, камышанина, кстати… и мужество Николая Гастелло, таранившего горящим самолетом колонну вражеской бронетехники…

— Говорят, сейчас все иначе… Вся жизнь иначе… — тоскливо сказал Стеклов.

— Вранье! — вспыхнул Егор. — Ничего не иначе. Все, тоже самое… И геройство тоже! И для этого совсем не нужно быть с млечного Криптона. Не нужны поражающие разряды молний, электрического тока, укусов насекомых или сок мишек Гамми… Нужно просто воспитать в себе все эти старые качества, присущие русскому человеку, сделать это сейчас, и очень быстро. А еще… теперь… здесь, на войне, я понял: здесь герои все, от первого до последнего солдата. И что, действительно важно, они оказались не такими как в кино — нефактурные, несправедливые, многие и вовсе не наделённые харизмой и силой. Они оказались хрупкотелыми, восемнадцатилетними пацанами, безусыми юнцами, но сильные духом, преданные дружбе и справедливо жестокими. Здесь, ими движет не преданность далекой и неизвестной Родине, а несгибаемая решительность и месть! Месть за погибших товарищей, за погибших друзей… Вот, это и есть тот натянутый нерв войны! Та главная движущая солдатская сила! Потому как любовь к Родине, похожа разве что на неразвившуюся мускулатуру крыльев муравья, и проявление этой любви стало стихийным и спонтанным, как забытое чувство долга. Вроде есть долг, но непонятно, перед кем… Ведь враг не явился внешним противником, не пришел из непонятно говорящей нацисткой Германии, он — внутренний, такой же, как порожденные в России скинхеды! Этого врага пустили сюда те, кто теперь прикрываясь ими же, наблюдает за всем происходящим из бело-кабинетных окон… Но то, что для меня когда-то было безмерно важным, здесь, сейчас, перестало быть таковым, оно стало обыкновенным и очевидным — герои повсюду! Ничего особенного… — Егор развел руками. — Представляешь? Ничего особенного! Потому что неуязвимость, здесь, явление не природное, не врожденное, это то, что рождается на дне открытых глаз, это живой страх, заражающий адреналином — мозг, руки и ноги… Неуязвимость — это следствие сознательного безумия! Сегодня, когда я смотрю фильмы военной тематики, я смотрю немного глубже… за спину главного героя. Обычно за ней, стоят все остальные… оставшиеся герои. И среди них неуязвимых нет… Сейчас, я здесь… на войне. Попав сюда, мое собственное ощущение и понимание природной и боевой живучести стало как-то ускользать от меня, уходить, что ли… угасать во мне? И, чем чаще происходят боестолкновения, чем чаще появляются человеческие потери, тем больше зерно страха и сомнения прорастает внутри меня… Конечно, я привык к ним, к боям, закалился; но я неуязвим! Страх смерти — он есть… хотя теперь, я не всегда испытываю его присутствие и близость. А они рядом… и страх, и смерть. И кто бы не говорил, что «страх смерти прямо пропорционален силе жизни…», моя неуязвимость несознательная, она включается, когда страшно, когда думать некогда. Но, едва возникает необходимость спровоцировать эту способность насильно, тут-то и появляется в желудке, тяжелое сомнение — страх, усиливающийся с пониманием возможной однократности ее использования, что в моем случае, более чем, очевидна… Вот он я… пышный и смелый солдат! Бегу, стреляю, понимаю значение всего и необходимость всего исполняемого. Ничто в моих поступках, в моих движениях и маневрах не является бессмысленным, все имеет свое значение, каждое действие, каждый выстрел — есть цель. Я бегу и уничтожаю врага, потому что он — враг! И все это ровно до того момента, пока я не оказываюсь у мертвого тела некогда живого товарища… В ту минуту, увидев страшное убийство, я начинаю осознавать, что несколько минут назад, несколько чертовых мгновений, предшествующих его неподвижному и бесчувственному состоянию, он делал шаг за шагом, что и я, и отдавая себе отчет, уничтожал врагов… Теперь он мертв… и вместе с ним умирает моя вера в устройство мира и блага человеческого, которое я здесь испытываемо защищаю. Тело мертво! Я уже не защитник! Я часть того горя, что будут носить в себе до скончания своей жизни близкие мне люди — мать, отец… жена… дети… сестры, братья. И я буду той самой невосполнимой пустотой, которая отныне поселится в их душах и сердцах».

Перед первыми появившимися домами, на окраине населенного пункта, саперы погрузились на бронетранспортеры и БТРы въехали в Петропавловское. На его деревенских улицах было не суетно. Люди были заняты своими делами и уже не смотрели на камуфлированных людей, как на лесных волков-мародеров, злоупотребляющих своей властью и властью смертельного оружия, распространяющих свое владычество на всю отвоеванную территорию. Не нужно быть гением, или иметь способности провидца (и так думал не только Егор), чтобы понять, что отношение чеченцев измениться к военным, если не будет допущено грабежей и деяний порочащие звание русского солдата. Что прифронтовое положение, в котором оказалось мирное население, корректировалось с введением и внедрением определенных условий военного времени. И пожалуй, самым грозным являлся введенный комендантский час. Все остальное, никаким образом не влияло на течение жизни и устои гордого кавказского народа. Беспокоящие же людей городские подрывы фугасов и обстрелы, безусловно, были не во власти военных, и происходили как неотъемлемые элементы любого вооруженного конфликта, где есть стороны — незаконная нападающая и законная обороняющаяся; и находящиеся в конфронтации друг с другом, они не имели друг к другу ничего кроме огня.

Въехав в населенный пункт, бронетранспортеры, ощетиненные стволами орудий, словно ежи иголками, не снижая скорости, на тех улицах, где это было возможно, пролетели на другую его окраину, в район моста через Сунжу, и застыли на широком пустыре. Стремительно выскочившие из-под «брони» люди, с этими самыми «иголками», растворились по земле. И Егору уже не оставалось времени думать о том, о чем он думал; что оказавшись неожиданно и внезапно на линии огня противника, его организм, становился безумным, и действовал практически самостоятельно, сам, — группировался, перемещался, выбирал цели, стрелял, думал, быстро ориентировался, стремительно принимал наиболее целесообразные решения. А очутившись вне эпицентра боя, на его окраине, Егор, вдруг понимал, что для того, чтобы заставить себя двигаться в самую гущу событий — к центру боя, необходимо приложить массу усилий. Не думал, и о том, что в двух этих разных состояниях, им испытываемых: подсознательного автономного характера и насильственного принуждения; разных по природе, была одна общая цель — остаться живым.

Сегодня, 25 февраля, разведка — без происшествий. С «Хрустального» (позывной — Ханкалы), забрали колонну. Козлова, вызвали в штаб, для выяснения обстоятельств обстрела, а при движении обратно, на КПМ? 57, Козлов, снова получил ранение — попав с колонной в гранатометную засаду. «Неуязвимый», черт возьми…

* * *

Егор уже засыпал, когда подошел дежурный по роте, растолкав за плечо:

— Товарищ старший лейтенант, к вам Бондаренко…

— Где он? — напугано, в полусне спросил Егор.

— На улице, в беседке… Попросил Вас выйти.

— Сколько время?

— Первый час ночи… — доложил дежурный.

Иван сидел на скамейке, довольный:

— Ты чего Вань, в такую рань?

— Есть кое-что! Пошли!

Шли долго. В темноте, еще не пробудившийся Егор спотыкался и почти беззвучно чертыхался:

— Черт, куда мы идем, Вань?

— В парк…

— На хрен, нам это надо?

— Сейчас узнаешь! — загадочно говорил Иван, будто оттягивал сладкую минуту. Иван остановился у экскаватора. Нежно засунув руку во внутренний карман куртки, достал смятую жухлую сигарету, настолько жалкую, что Егор сознанием представил и ощутил — 43 год… где-то в лесу… под Вязьмой, в землянке, с одной самокруткой на троих.

— Что это? Ты меня, что… в час ночи покурить позвал, Вань?

— Да! Ну, ты галдишь: хреново, хреново, крышу рвет… Вот я и подумал… поделюсь… с другом.

— Чем, Иван… этим? — Егор кивнул на сигарету.

— Ну, да, травой… — уже виновато произнес Иван.

— Травой? Анашой?! — вопросительно возмутился Егор и сконфузился. Думал коротко и недолго, на секунду Егору даже стало стыдно и страшно, но тоже не надолго. — Ну, ладно, давай…

Стояли украдкой, серьезно курили. Надували розовые щеки, задерживали дыхание, тонко сцеживая тошный дым. Слащавенько улыбались. Каждый о чем-то думал. Иван думал: «Классная!»; у Егор же внутри кровоточило: «Имею право себя не беречь!»

Ванька слюнявил папиросу; Егор, прищурившись, сосредоточенно смотрел на алый уголек. Снова затянулись. Ванька хитро и подозрительно посмотрел на Егора странным взглядом. Егор почувствовал этот взгляд, и не зная, как на него реагировать, тупо пялился в ответ.

— Ну, как? — выдохнул Иван.

— Что, как? — удерживая дым в легких, спросил Егор.

— Как?

— Нормально… — не найдясь, что ответить, выдал Егор.

— Ща, погоди… будет нормально! Пойдем!

От экскаватора пошли в роту разведки. Шагая, Егор дважды обернулся назад, почему-то уходить от экскаватора, уже не хотелось. Было морозно, но приятно и не холодно; страстно хотелось вдыхать как можно больше воздуха. Легкие казались бездонные. Под ногами хрустели скелетики снежинок. Егор любовно прислушивался, отмечая, что этот хруст был неприятно острым, если думать про скелетики, и приятно колючим, если просто — про снежинки. Думать о снеге, Егору стало особенно приятно, когда он ухватил пальцами снежную «пенку» только что выпавшего снега, и положил ее на язык. В голове таяло.

Поднявшись на третий этаж, прошли мимо «каменного» дневального, что не очень громко, но отчетливо проговорил:

— Дежурный по роте, на выход! — монотонно сказал он.

Иван махнул рукой, и он снова произнес:

— Отставить!

— Подожди здесь, — тихо сказал Иван, указав Егору на комнату без двери. — Я сейчас…

— Угу… Давай… — так же тихо ответил Егор и зашел в комнату.

Помещение, по всей видимости, было спортивным залом. Посредине комнаты стоял тренажер со штангой, несколько гирь, разные по весу гантели. Егор не сдержался:

— Все по одной! Как это они… ими…

Но думать о гантелях внезапно расхотелось. Стены комнаты были увенчаны множеством картинок обнаженных женских тел. Комната была душной, и дурно пахло потом и тестостероном. Но в ней хотелось остаться. Егор почувствовал, как плотское чувство пробудилось в нем, как-то странно и забыто, как будто никогда прежде, и не жило в теле Егора. Как захотелось женской наготы и чистоты, и нежных объятий, и поцелуев…

В коридоре послышался Ванька и эти мысли растворились.

— Пошли! — он заглянул в комнату и тут же пропал в ее проеме.

Егор вышел за Бондаренко.

— Все нормально! Стержнев отдыхает, — необорачиваясь, произнес он снова.

Следующее помещение, куда зашел Егор следом за Бондаренко, оказалась комнатой отдыха офицеров. За столом, склонившись над какими-то документами, стояла Пимчек Татьяна. Татьяна была одно время писарем саперной роты, но потом перевелась в разведку. А здесь, на войне, была штабным картографом. Егор называл ее по имени отчеству, но сейчас, хоть убей, не мог вспомнить его:

— Привет! — произнес он очень тихо.

— Привет, Егор! — добродушно отозвалась Татьяна. — Чего так поздно гуляете?

— Да… я вообще, как бы, уже спал… Ванька разбудил…

— Понятно… Чаю будешь?

— Не откажусь, спасибо!

Яркий свет комнаты больно бил по глазам, от чего Егор, некоторое время сидел с закрытыми глазами. Ввалившийся Иван был счастливый, с охапкой каких-то цветных журналов.

Егор и Ванька смотрели порножурналы, склонившись над ними, что-то рассматривали и, тыча пальцами, как неразумные детины, дурно хихикали, подавляя в себе пошлую радость, искоса посматривая на Пимчек.

Егор был чист и весел, и далек от скверных чувств и мыслей; и та, как казалось, Егору его тяжелая смелость, проявленная в уличных боях и засадах, вдруг обернулась небывалой простотой и легкостью существования. Вдруг возникшее чувство бессмертия, подарило его телу необычайную легкость, которая прежде была связанна какой-то грубой силой, вроде телесного смрадного плена. Вся та отчаянность и боль, и гнев, что приходилось подавлять в себе ежесекундно, сгинули, будто их слизало бархатно-черным языком кромешной ночи.

Егор потерял счет времени. Много разговаривал с Татьяной, которая, казалось, догадывалась о состоянии обоих. Пили чай, бегали на крышу, туда, где был наблюдательный пост, и где Иван и Егор долго смотрели сквозь прибор ночного видения в безлунную ночную темень.

Выйдя на улицу, Егор завалился спиной на хрусткий снег — чистый и легкий, и долго смотрел в беззвездное черно-лиловое небо:

«Подобно цветам сакуры по весне, — вспомнились Егору слова, — пусть мы опадем, чистые и сияющие…»

В небе мягко кружились пушистые снежинки. Они падали на лицо, и таяли во рту и на глазах…

Егор проснулся рано, спелеванный одеялом, лежал ровный как оловянный солдатик, таился. Торчащая белолобая голова — легкая, как у младенца и пушистая, как высушенный репей, была пустой и мягкой, и в ней ничего не цеплялось.

* * *

Разведка стала проходить куда спокойнее, чем раньше. Все чаще, после разведки, саперы стали привлекаться к встрече и сопровождению тыловых колонн бригады. К обеду запорошил снежок. Егор с ребятами сидел на Петропавловском, ждал колонну с Ханкалы. Заняв круговую оборону, сидели, не опасаясь, справа от рынка, посреди огромного, плоского пустыря. Были веселы, улегшись на холодную землю, поверх циновок, спешно и со знанием дела приготавливались. Таинство затеянного предприятия разжигало его привлекательность. Егор, сделав глоток грушевого напитка и степенно наблюдая за происходящим вокруг, преисполнился блаженства.

— Надо же напиток… грушевый… как в детстве! Давно не пил такой вкусности! Юр… Вов, попробуйте… Скажи? Вкусно! — посулился Егор.

— Да отличный вкус! — сделал глоток Стеклов. — А чё, ты в своем детстве тоже успел попробовать этот лимонад? Тебе сколько тогда годочков-то было, Егорушка?

— Козел тупой! Старуха дряхлая! — сконфужено возмутился Егор.

И хотя еще не пригубили, зарделись восторженным пьяным смехом, уже чувствуя ласковые объятия алкогольного дурмана.

Егор попытался отвесить Стеклову подзатыльник; но не дотянулся. Достав из-за пазухи старенький затертый аудио-плеер «Walkman», Егор включил его. Через небольшой встроенный динамик запел Цой. Пел: «Будь осторожен… следи за собой…»

— О! — обрадовался Крутий. — Нормально! В тему…

Для музыки, у Егора всегда было время. У каждой командировки была своя музыка. Музыкой тонкой душевной организации Егора в этой командировке было творчество группы «Кино»… В первую, во время второго штурма Грозного, Егор слушал Александра Розенбаума, в эту — «Кино» Виктора Цоя и «ДДТ» Юрия Шевчука.

— А еще что есть? — спросил Юрка, отпив грушевого напитка.

— Шевчук… — сказал Егор. — Слышал, песню «Мертвый город. Рождество»? ДДТ?

— Не-а… Мне «Дождь» нравиться, — сказал Юрка, и напел: — Дождь, звонкой пеленой наполнил небо майский дождь… Тара-тара-рам… по крышам, распугал всех кошек гром… Или эта: В последняя осень ни строчки, ни вздоха. Последние песни осыпались летом… — пропел Крутий, сделав новый глоток лимонада.

— Ничё себе! — обрадовался Егор. — Так ты «ДДТ» слушаешь?!

— Э-экий, ты… Еще как! Это моя любимая группа!

— Любимая… А «Рождество» не слыхал?! — упрекнул Егор.

— А ты напой… может, слышал…

— Ладно… — согласился Егор. — Не пройти мне ответом там где пулей вопрос, где каждый взгляд — миллиметром, время — пять папирос… Здесь контуженны звезды новый жгут Вифлием, на пеленки березы, руки, ноги не всем… — Егор сфальшивил, и смутившись, сунул в рот горбушку хлеба, вроде кляпа, но быстро ее прожевал. — А еще, мне нравиться, может слышал — «Гляди пешком», из альбома «Рожденный в СССР». Она вообще как-будто бы про нас написана. Там, короче, слова кайфовые. Ща, напою: желты глаза мгновенных встреч, а ты на улице один. Погоны от отбитых плеч, от липких рук и грязных зим… — там еще барабаны: тра-та-та тра-та-та тра-та-тата-тата-та… Гляди пешком, ты налегке. Не настилают ну и пусть. Сожмешь удачу в кулаке и сплюнешь на пол скользкий груздь… но я пою — хруст… Когда на зубах пыль хрустит… — Егор сглотнул и замолчал.

— Нормальная… — с серьезным лицом согласился Крутий.

— Вообще, крутая песня! — согласился Егор. — А в первой, там еще проигрыш такой — тада-дада-дамм там-дададам… Я когда ее слушаю у меня мурашки по телу бегают!

— У тебя есть она? На кассете? — спросил Юра. — Надо как-нибудь переписать… Поешь ты, конечно, не очень, но слова мне понравились!

— Шевчук написал… — вздохнул Егор с сожалением. — Если бы на мои стихи о войне, написали музыку и спели, я бы хотел, чтобы их пел Юрий Юлианович!

— Кто?

— Шевчук…

— Он что… Юлианыч? Не знал… — признался Крутий. — А ты знаешь, что в первую войну, Шевчук приезжал с концертом в бригаду, в Грозный? Кстати, он когда в Волгоград приежает с концертами, всегда в бригаду заежает… Дружит с кем-то из наших спецов…

— А когда он в бригаде был?

— Еще до того как ты попал к нам служить. — Пояснил Стеклов. — Жаль, что тебя не было!

— Да… Жалко, — согласился Егор. — Так ты, что, тоже с ним знаком?! — накинулся Егор на Стеклова.

— Ну знаешь, знакомством это вряд ли можно назвать… Так, «привет-пока»!

— Повезло же вам, — с грустью сказал Егор, осознавая, что никогда он не будет знаком с Юрием Юлиановичем. И, что где-то есть Егор со стихами. И где-то есть Шевчук.

— Слушайте: а, правда, вкусно! — согласился Юрка, показывая глазами на бутылку с грушевым напитком, которого к этому времени осталось полбутылки.

— Елки-палки! — с укором выдохнул Стеклов. — Юра…

— Чё такое? — Крутий сделал невинное лицо, будто искренне не понимал в чем дело.

— Ты чё творишь! Это же запивон! — неунимался Стеклов.

— Ну, правда, вкусно… — Юра виновато и нежно улыбнулся.

— Юр, — Егор ткнул Крутия кулаком в плечо, — хорош глазки строить, прикури сигарету?

— На, держи… — отозвался Крутий, протянув тлеющую «палочку наслаждения» Егору.

Егор глубоко и сладко затянулся дымом и с таким же удовольствием медленно выдохнул, став еще задумчивей:

«Что в этом мире наша жизнь? — задумался Егор. — Человеческая жизнь… По пространственной принадлежности к бытию, — жизнь, — самая обычная, незаурядная вещь. Экономически, не особо дорогая… Такая же, как одноразовый стаканчик, одноразовый бритвенный станок, туалетная бумага, презерватив, зубочистка… В этом «мире вещей» я и сам вещь одноразовая… — Юрка Крутий протянул Егору сосиску, держа ее темными пальцами, грязными. — Мир состоит из вещей. Так, или иначе, мы в этом мире тоже вещи… — откусив сосиску, Егор, отрешенно посмотрел по сторонам, — вещи, определяющие порядок вещей… Мы — основные вещи, потому что мы научились подчинять себе другие, ставшие второстепенными, и стали управлять ими. Мы научились создавать и определять превосходство первых вещей над вторыми, вдруг узнав в них потребность. А почувствовав в них необходимость, мы установили каждой вещи ценность, определившую их цену. Вещи стали окружать нас повсюду, и мы научились окружать себя именно теми вещами, в которых чувствуем нужность. — Егор отрешенно поглядел на болтающих друг с другом Стеклова и Крутия. — Мы стали разделять вещи: ненужные и необходимые, желанные и нежеланные, вечные и одноразовые, постоянно корректируя к ним отношение… Однажды, линия жизни, та самая воображаемая ось, вокруг которой мы вращаемся, перестала быть прямой, и наступил хаос. Сейчас, мир лежит в руинах, разложенный на камни, по кирпичикам, и важно сохранить в нем себя… такими как есть… такими, какими надо остаться…

— Ну, что… давайте выпьем? — предложил Крутий.

— Давай… — сказал Вовка. — «За одноразовых!»

— За одноразовых…

— За одноразовых… — Все трое глухо чекнулись пластмассовыми стаканами. Грозно заглядывая, каждый в свой стакан, выпили.

«Пьем, — думал Егор. — Я, Крутий Юра и Стеклов Володя… Сыро, зябко, мерзко — пока… Но так приятно, что вместе!»

— О!.. — неожиданно вспыхнул Егор. — Эй, «один», ко мне!.. — Егор подозвал стоящего к нему спиной солдата, которым оказался наводчиком БТРа, — пользоваться фотоаппаратом умеешь?

— Не-а, товарищ старший лейтенант…

— Что никогда фотоаппарата не было? — спросил Егор, достав из разгрузки сверток.

— Не было. Чё мне в деревне фотографировать? Коровьи лепешки?

— Фу, блин, «деревня»! Людей… на память! — Егор протянул ему старую затертую мыльницу. — Смотри, все очень просто… прицелился… нажал на эту кнопку, понял?

— Ага…

Быстренько убрав в сторону, с кадра, бутылку водки, одноразовые, пластиковые стаканчики, ребята замерли… Осталась только разломленная наспех булка белого хлеба и насаженные на шомпола автоматов — сосиски, разогретые на небольшом костерке. В ожидании вспышки фотокамеры, казалось, будто все пытаются улыбнуться; а на деле, — лица серьезные, уставшие. Так смотрят в объектив фотокамер «звезды» мирового кинематографа… Вроде улыбаются, а в действительности, просто замерли с куском сосиски и хлеба во рту, чтобы дожевать потом… после фотосессии.

После вспышки — все продолжили жевать.

— Ну вот, — улыбаясь сквозь хлеб во рту, сказал Егор, оберначивая фотоаппарат какой-то серой тканью, — будет фотография на память! Я знаете, что заметил? Что желание фотографироваться, возникает почему-то только тогда, когда пьем… Несомненно, это исконно русская черта характера, — с гордостью сказал Егор, — запечатлеть навечно, когда хорошо!

— А что? Действительно, хорошо, скажи? — Крутий, весело толкнул в плечо Стеклова.

— Угу, — сказал Стеклов, с набитым ртом.

Егор улыбался:

«Хорошо здесь… Разговариваем… — жевал Егор. — В основном о себе и то, что делаем… В сердцах, часто, обзываем себя — «одноразовыми»… Не редко слыша такие слова от других, они кажутся обидными, из-за чего, нередко, бывают конфликты… Все на нервах… Сам о себе, говорю это абсолютно свободно — не коробит. Наверное, в душе, понимая всю объективность этого слова, оно, не коробит никого из нас. Пьем… едим сосиски изготовленные из «туалетной бумаги», вытирая грязные руки туалетной бумагой… Не так давно купил себе одноразовых, бритвенных станков… — бриться ими второй раз — невозможно! Одноразовые, воистину!.. Пью… жую… смотрю на ребят и думаю — сижу тут, среди одноразовых вещей…

Сегодня, 27 февраля — ПРИЕХАЛА СМЕНА! Я рад! Я просто счастлив! Получил три(!) письма… наверное, в бригаде копились. Скоро домой! 10 марта — прощай Грозный… Еду к сыну! Я еду к жене!

Час ночи уже… не могу уснуть! О, кажется, вспомнил, хочу секса!

…Из письма: «…сын катался на лифте… Сосед, с какого-то этажа отругал его за это — тот труханул… теперь, из дома не выходит, боится».

Приеду, напугаю соседа, чтоб…

— Вов, спишь?

— Нет еще…

— Слушай, Вов, ты когда в школе учился… на открытых уроках… ну, рассказывали про героев, ветеранов… про настоящих мужчин. Ставили их в пример? Была у вас такая штука?

— Конечно! Что думаешь, я в тайге, что ли, жил? Школьная программа-то одна на всех, ничем не отличалась?

— Да, нет… Я думаю, что сейчас, наверное, вообще такого нет…

— Как же он тогда назывался… не помню… — перебил Стеклов Егора.

— Урок мужества…

— Точно! Откуда помнишь?

— Да был тут на одном… таком… уроке. С командировки прошлой, домой приехал… военрука школьного случайно встретил… В общем, пригласил…

— Ну, а говоришь — нет такого…

— Да ты знаешь, — Егор поморщился, — как-то все нелепо вышло. Все это мероприятие… — Егор замолчал, интонацией голоса давая понять, что разговор, вроде, как исчерпал себя.

— Что не так-то?

— Да, нет… я просто…

— Давай, колись? Ну?

— Да. Чего там… Меня когда пригласили, знаешь, как-то я даже сперва обрадовался этому предложению. Готовился. Думал, что скажу ребятам, представлял, как расскажу им… о мужестве таких же, как они подростков-солдат… о подвигах их, достойных любого взрослого сознательного геройства. Голова от информации пухла, так много было всего для живой беседы, для рассказа… Военрук, еще говорит, ты мол, в форме приходи, с наградами, так наглядней будет… — Егор замолчал, задумался.

— Ну, и чего? — торопил Стеклов.

— Да, что, что… пришел я, в форме… с наградами… В класс захожу: двадцать три — девочки, четыре — пацана! Лица такие… Пацанам — все по хрену, девчонкам — интерес… ну сам понимаешь… за медали подергать, в шеврон пальцем потыкать! Стою… а сам, пугалом себя ощущаю! Стремно, пиз. ц! Рассказал, что учился в этой школе, как училище военное закончил, как на войну поехал… Девочки, вроде слушают, а парни, так… кто в носу ковырнет, кто под стол заглядывает, кто с соседкой болтает… Я стою, у доски, говорю… сейчас, уж не помню о чем… рассматриваю их. Чувствую, что заводиться начинаю! Ненавистью… А потом вдруг обрываюсь, и говорю военруку: «Владимир Николаевич, мне нечего им рассказать!»

— И…

— Что и… все. Вышел я потом, думаю: «во, дурак, поперся, кому и что рассказывать? Все! Больше на уроки не хожу!» Иду; девочка одна догоняет, следом… в руках линейка пластмассовая, думал, треснет ей сейчас, руки дрожат, и говорит: «Я теперь знаю, кто настоящие мужчины! Есть, кого младшему брату в пример ставить! Я сегодня поняла: настоящие мужчин — это Вы! Те, кто готов ради спасения жизни других людей раз за разом отправляться под пули… Я горжусь тем, что в нашей стране есть такие люди… Ты знаешь, Вов, она мне это сказала, будто бы… за всю школу! Я в глазах песок почувствовал.

— Я тоже горжусь, что есть такие идиоты… как ты! — любовался своему остроумию Стеклов.

— Да, ну тебя… — Егор отмахнулся, перевернувшись на другой бок, от света настольной лампы.

Спать не хотелось. Егор взял дневник, и сел под свет настольной лампы. Покусывая кончик карандаша, Егор задумчиво вывел первую строчку: Заметь меня, страна… И награди…

…За то, что охраняю твой покой.

За то, что впереди, а не среди,

Иду вперед и в свой последний бой.

Заметь скорей! Заметь меня сейчас!

Ведь ты же знаешь, смерть в любом бою

Все ж выбирает лучших среди нас…

Но мне не жалко жизнь отдать свою!

Не жалко. Лишь бы ты, моя страна,

Заметила чуть раньше, чем потом…

Заметила живым, а не когда

Я слягу тихо, вскормленный свинцом.

Нет! Не заметила…

Пропал, наверно, дар…

Ведь сотней, мы дешевле, чем один…

…Один ракетно-бомбовый удар,

Поэтому здесь ротами лежим…

И я в бою был яростен и смел,

Но пулей смерть пометила на лбу.

Я получил за храбрость, свой удел

И орден, лежа в цинковом гробу.

* * *

Егор свалился с простудой, которая оккупировала его голову, как фашисты блокадный Ленинград, разрывая ее адскими болями. На борьбу с ними Егор пустил какие-то таблетки, было уже все равно для чего они, добавил алкогольную инъекцию, и зафиксировал голову в подушке. Лежал на боку, лицом к тумбочке, и не шевелился.

Угрюмый дежурный подошел тихо, и тучно склонившись над Егором, да так близко, что Егор почувствовал его дурное дыхание, доложил:

— Товарищ старший лейтенант… Чечевицына — нет…

— Чё?

— Чечевицына — нигде нет…

— Что значит — нет? — монотонно и медленно произнес Егор, словно говорил с набитым ртом.

— После ужина ушел куда-то… до сих пор — нет.

— И-щи-те! — по слогам, не оборачиваясь, пробурчало грузное тело командира.

…Проснувшись уже утром, Егор вызвал дежурного.

— Где Чечевицын? — спросил Бис.

— Не нашли, товарищ старший лейтенант… — дрожащим голосом произнес дежурный. — Вероятно, ушел…

— Куда?

— Домой…

— Куда, куда?!

— В «самоход»… — поправился дежурный.

— Да, ну! — усомнился Егор, задумавшись на некоторое время. — А-а… — отмахнулся, наконец, Бис. — Ладно… С мертвого тела спрос не большой…

* * *

— И это начало марта! — возмущался Егор, выйдя на улицу. — Погода, по утрам, какая-то мерзкая… Вроде весна, а погода никакая… Птички возвращаются, а здесь, — стрёмно… Зачем летят?

— Дуры! — безразлично ответил Стеклов.

— Сыро как… — задумчиво произнес Егор.

В «зимнике» было душно, и Егор оделся в этот раз легче, но чувствовал себя неуютно. Привык за зиму, что одет — тесно и плотно, а сейчас в «шуршуне», был как нагой в полиэтилене.

На контрольном посту милиции? 5, Кривицкий Гена уходит не мост, налево, на Жуковского, а Егор, проводив его взглядом, как всегда, посмотрел на фонарный столб, с продолговатым плафоном светильника на конце. Всю зиму, каждый божий день, каждое утро, Егор смотрел на этот фонарный столб, на который не возможно было не обратить внимания, и который маячил на фоне серого неба, как бельмо в глазу. Фонарь не работал, и был жутко изрешечён пулями. Сам плафон под лампу, в виде лаптя, походил на дуршлаг.

Медленно шагая, Егор думал:

«Почему я всё время смотрю на него? — Не знаю… Просто смотрю… Подсознательно, мне хочется, чтобы здесь всё было именно такого вида… как дуршлаг, — дырявое! Я устал и мне надоел этот подлый город, мне надоели его предательские улицы… предательски стреляющие в спину дома… Предательские, затаившиеся взгляды из подворотен, «русских» чеченцев. «Односельчан» страны… Кто здесь за кого? Я не понял, до сих пор! У меня здесь, есть хороший, знакомый, чеченец, бывший военный, подполковник запаса. Служил в Ростове, живет на Маяковского. Зовут — Ваха… — А впрочем, их здесь всех зовут — Вахами! — Егор уже и не помнил, каким образом они познакомились, может быть от того, что его рассеянный ум, в результате большого количества контузий и событий, уже не мог запоминать такие незначительные детали прошлого. Безрезультатно пытаясь вспомнить, Егор начинал терять терпение, но потом он нашел среди многочисленных мыслей, ту, что была минутой раньше, и вернулся к ней. — У Вахи есть семья: красавица-жена, двое детишек… Ему уже за сорок, наверное, а жена явно его моложе. Пенсионер Ваха, теперь торгаш. Он торгует продуктами питания, с лотка у дороги, прямо напротив своего дома: мясо, майонез, спиртное… Кетчуп — острый-острый, ярко оранжевого цвета… все мажут его, как масло на хлеб… а я, почему-то, не могу его есть? Мы меняем сухпаек, солярку, машинное масло на неотравленные продукты. Группировка просто засыпала телеграммами о том, что «чехи» хотят вытравить нас, как крыс. Ваха может достать все, что угодно, и когда угодно… Свежее, а самое главное — неотравленное… Потому что я знаю, что у него есть жена и двое детей… — Егор на секунду усомнился справедливости и неподлости этой мысли, так как она предполагала диктаторский и демонстративный характер воздействия, но изменить эту мысль, сверкнувшую в голове, словно молния, уже не мог. — Да… и я знаю, где он живет! В свою очередь, он знает кто я — мое звание, имя, и даже фамилию?! Чем, несомненно, меня удивил! Узнал от солдат?.. Вряд ли… хотя, не факт! Я подтвердил его знания, не имея возможности прятаться, ведь хожу всегда открыто, причиной чему, конечно же, специфика работы. Скрываться, прятать — не получиться… Знает, и хорошо! Чем больше знает, тем ближе к смерти… Вот так, мы, и «дружим» — зная друг друга! Проживаем жизни рядом: он — свою, я — свою… Проживаем, пожалуй, самое правильное слово… Он проживает свою нелегкую жизнь — занимаясь всем, понемногу, пытаясь прокормить семью, и знает, что я доверяю ему, только потому, что я знаю, где он живёт. Конечно, я мог купиться и на то, что он бывший военный… Ростов… подполковник… но я не такой, я здесь, не верю никому… думаю… и сомневаюсь… Помогая мне, Ваха, помогает себе, и это, наверняка, видят те, кому не нравиться, что он помогает нам — «оккупантам». Но, он это делает, а значит, отдает отчет своим действиям; знает степень ответственности… и передо мной… и перед ними, кому это не очень нравиться… — Одним ранним утром, вспомнил Егор, на него вышел старлей Леха Гурбан, командир 57 заставы. Вышел в закодированном режиме связи, и спросил: знает ли он Ваху? Егор немедля выехал, как будто что-то большее, нежели товарно-денежные отношения связывали его с этим чеченцем, Вахой. Егор не смог опознать Ваху в стоявшем у заставы бомже. Невозможно было опознать в опрятном бывшем военном, — грязного, рваного, взъерошенного, обросшего дикой щетиной «чеха». Ваха, рассказал, что три дня назад его похитили боевики: просили дань, но он отказался, его вывезли в багажнике автомобиля на Аргун, где нарвались на «федералов». Во время перестрелки его выбросили в кювет, откуда он шел ночью, вдоль дороги, прячась от случайных фонарей… И наконец, дошёл до заставы, на которой знали Егора… Обратно шли пешком. Ваха шел рядом с Егором, в драной одежде, грязный, уставший, но довольный, и возбужденно рассказывал о своих злоключениях. Слушая, Егор, тем временем, думал: какая она, эта степень ответственности у этого «чеха»? Какая она передо Егором? И какая она перед ними, — кому не нравиться, что он «на два фронта»? И ответственен ли за него Егор?

С сомнением слушая рассказ Вахи, Егор не верил ему. Не верил до тех пор, пока они не вошли во двор его дома, где Егор увидел его жену. На милом и усталом лице женщины, действительно, читалось безудержное беспокойство… и правда, всей этой жуткой истории: «Трепетность женщины…» — подумал тогда Егор. Ее трепетность, смутила Егора, и ему стало неудобно от присутствия, или её кавказская сдержанность была более, женского проявления, не по-кавказски трепетной. Егор вспомнил о своей женщине, попытался уйти, но был остановлен. Его одарили дорогими подарками. Женщина несла все: продукты, дорогие коньяки, и любимую Егором «Кока-колу», в маленьких стеклянных бутылочках… В тот момент, Егор предположил, что возможно, был самым дорогим для них человеком. — Начало марта… — вновь подумал Егор. — Погода, по утрам… мерзкая! Птички возвращаются, а здесь — стрёмно! — на контрольном посту милиции? 5, Кривицкий уходит на мост, налево, на Жуковского, — а я… Я смотрю на расстрелянный фонарь, чувствуя холкой холодок и затаившиеся взгляды в окнах и подворотнях. — Кто здесь за кого? Не понять…»

На «девятке», Егор, Стеклов, Критий и Бондаренко, как всегда объели Пашина, что уже по сложившейся традиции, был гладко выбрит… Без бровей. На столе была привычная яичница.

Позавтракав, вышли в сырую морось. Неожиданно, вместо Крышевского, на связь вышел подполковник Лизарев, что недавно приехал на смену начальнику штаба:

— «Водопад», прием…

— На приеме, — ответил Егор.

— Ну-ка, выйди на меня в «плюсах».

— Принял, — ответил Егор.

Прежде, Лизарев был командиром батальона, а с недавних пор — начальником строевой части; здоровый такой, статный мужик с белой головой. Его бело-седая шевелюра делала его похожим на мудрого старца.

— Ты знаешь, что у тебя солдат пропал? — спросил Лизарев.

Егор изменился в лице, неожиданно услыхав от Лизарева, уже позабытое дело.

— Нет, — правдоподобно изобразив удивление, соврал Егор.

— А я знаю, что ты знаешь…

— Первый раз слышу, товарищ полковник!..

— Я даже знаю, что он пропал еще вчера. Что скажешь на это?

— Не знаю! — выразительно продолжал врать Егор.

— Хорошо!.. Выполняй задачи… по возвращению, жду тебя в «белом доме».

Егора охватил неприятный озноб. И без того ледяные руки стали мертвецки синими, а сознание вдруг прояснилось. Казалось, только теперь Егор стал ясно понимать, что у него пропал солдат.

…Солдат убежал, но Егор, не видевший и не понимавший этого, не находивший причин в прошлом, не мог никак свести имеющиеся нити обстоятельств в один клубок, чтобы понять истинные причины столь странного исчезновения — побега из Чечни. Побега… Из места, откуда бежать-то было и не возможно и страшно, и где многих едва оказавшихся за пределами пункта временной дислокации, уже охватывал панический страх. А тут — бежать по территории врага… в тылу врага! Каким должен быть страх и перед чем, толкнувший Чечевицына на такой отчаянный шаг, как побег?

Со времени известия об исчезновении солдата прошла полная ночь, но Егору было невдомек, что солдат сбежал. Нельзя сказать, что Егор не задавал себе этого вопроса, но отвергавший для самого себя даже малую мысль о побеге, решил навсегда — невозможно. Все его сознание отвергало мысль о побеге, и удерживало одно единственное предположение: он, где-то на территории базы.

«А если все-таки сбежал? Куда можно бежать? — думал Егор. — Куда и каким образом? Ведь мы в самом сердце Чечни! Выбраться из этого места, где лжет каждый камень, каждое дерево, каждый изгиб дороги… не представляется возможным! Он точно где-то на базе! — успокаивал себя Егор, в тоже время настраивая себя на предстоящую опасную работу, но мысли о Чечевицыне уже не лезли из головы и кружились там с отчаянной скоростью. — Он здесь, я это чувствую! Чувствую!.. А если, правда… если сбежал?»

С этого момента, время, что казалось Егору, работало на него и заключалось в его циничном: «с мертвого тела спрос не большой», в одночасье обернулось против, как только мысль о побеге стала возможной. Ибо с каждой минутой отсутствия солдата, расстояние разделяещее Егора с ним, становилось все больше и больше, а пропасть мыслей — все глубже и глубже. Вдруг пришло ясное осознание того, что солдата на базе нет, потому что будь он на территории дислокации бригады, его бы уже нашли, коль, это стало известным в штабе. Егор шел по дороге, глядя себе под ноги.

«Левая… правая… шаг одной… шаг другой…», — как и две ноги, шагающие по раскисшей земле, в его голове плюхалось только две мысли. И Егору не приходило в голову, думать о чем-то другом. Потому что первая — о пропавшем Чечевицыне, сменялась другой и естественной, и касалась обыкновенных задач инженерной разведки. Егору представился Чечевицын, убегающий по бескрайним чужим просторам — по полям с сухими выцветшими проталинами, с заболоченными учасками, пробирающийся сквозь колючие горные склоны. Мысленно, Егор летел по воздуху, паря над территорией, по которой бежал Чечевицын, всматривался в задыхающуюся фигуру солдата, бегущую в сторону родной земле, что виднелась едва видимой чернеющей полоской, путь до которой, был как к звездам — тернист и опасен.

— Он где-то здесь… — пороизнес Егор. Но, внезапно, его мысленному взору представилось окоченевшее, одеревеневшее тело Чечевицына. Оно лежало в грязной канаве, с выкрученными за спину руками. Его окровавленная голова глубоко утонула подбородком в жирную кровавую грязь, а глаза были открытыми и холодными. — Он где-то здесь… — повторял Егор, — или тело солдата мертво!

Так продолжаться больше не могло и Егор, не выдержав, назвал в эфире радиосети позывной бригадного «фээсбэшника»:

— «Фиолетовый», я — «Могильщик», прием… — произнес Егор.

Это был особенный позывной, секретный. Совсем не тот, которым Егор пользовался ежедневно, согласно таблице позывных должностных лиц. Резидент с позывным «Могильщик» был известен только одному единственному человеку — подполковнику Олегу Флизу. И этим позывным, Егор пользовался исключительно в тех случаях, когда выполнял задачи по прикрытию Флиза во время его встреч с информаторами, на мусульманском кладбище Ленинского района.

— Прием, для «Могильщика»… — повторил в нетерпении Бис.

— На приеме, «Фиолетовый», — гнусавым голосом ответил Флиз.

— У меня проблемы… нужна экстренная «операция»…

— Я уже слышал. Постараюсь что-нибудь сделать…

У Егора отлегло от сердца. Очень успокаивающе подействовал на Егора голос друга, обещавшего помощь.

Егору стало спокойнее, словно он поделился своими мыслями, опасениями и бедами с дорогим и близким человеком, способным его выслушать и понять, как если бы Егор делился радостями и успехами, делился сокровенным. Конечно, нельзя было назвать случившееся сокровенным, потому как все было как раз этому в противоположность. И поделившись переживаниями, Егор испытал облегчение, будто разделил все волнения и негодования поровну, на всех кто был рядом, на Стеклова и Крутия, и на Флиза, раздав каждому по небольшой ее частичке.

…По взмаху руки, все пошли по грязной и склизкой от глины дороге улицы Богдана Хмельницкого:

«Флиз выручит! — в довершение всех своих разрушительных мыслей подумал Егор. — Выручит! Не зря же я столько раз выручал его, прикрывал столько времени. Помогал его товарищам, таким же «фиолетовым», что иной раз вылавливали меня прямо на маршруте. Флиз — поможет… Должнен помочь!»

Егор вспомнил случай, когда к нему во время инженерной разведки маршрута, идущему по проезжей части дороги подкатила темно-синяя тонированная «Нива», из окна которой высунулась «гражданская» пышная голова и произнесла:

— Ты нам нужен…

— Что?.. — опешил Егор. — А вы мне нет… — недоверчиво ответил Егор, удобней подтягивая автомат, — Я вас не знаю!

— Мы — свои!

— Свои — дома сидят!

— Мы от Флиза… Он обещал, ты поможешь…

— А-а… от Флиза! Он мне про вас ничего не говорил… Позывной его какой? — проверяя говорившего, спросил Егор.

— Фиолетовый.

— Ладно, знаете…

Машина катилась рядом, а Егор не торопливо шел вперед, будто позабыв о тех, что ждали его ответа.

— Ладно, — наконец произнес Егор, — я сейчас занят, но у меня есть один контрактник…

— Нет, нет! Нам нужен только ты… Флиз сказал… — кучерявый, сжав ладонь в кулачок, напряг вместе с лицом, угрожающе потряс им в воздухе, как Егор догадался, обозначая «силу», и расслабившись, отрицательно качая головой, добавил, — только ты!

— Ну, тогда ждите!

— Как долго?

— Пока я гуляю… Часа три…

— Хммм… долго!

— Ну, как хотите!

— Ладно, ладно… Ждем!

И они ждали…

Теперь Егор с волнением ждал помощи ответной. Эта история абсолютно отвлекла Егора от скверных мыслей о Чечевицыне, что он даже не заметил, как прошел уже половину маршрута.

На Хмельницкого, отныне, было намного спокойнее. Неделей раньше во второй восьмиэтажке, на последнем этаже разместили огневуя точку в количестве десяти человек во главе с лейтенантом Шкуриным. С этого момента, подрывов на Хмельницкого пока не было. Правда, иногда, «Шкура» так перебарщивал с передачей оперативной информации, что обработать ее в поступающем объеме, можно было разве что при создании какого-нибудь информационно-аналитического центра. И никто не мог объяснить, от чего все так происходило: то ли неподвижность и изолированность Шкурина от людей, то ли все-таки сказывалась высота, то ли всему виной неумолчная Юркина натура, способного часами нести бессмыслицу и околесицу. Ежеутренне, Шкурин выдавал такое количество вводных, выявленных в результате ночного наблюдения, что даже Егор со своим философским — «лучше перебздеть, чем не добздеть!», невсегда выдерживал такого накала оперативных обстоятельств, и при встрече Шкурину выговаривал:

— У тебя на уме, одни сплошные провокации… — ругался Егор на Шкурина, когда тот спускался со своей обороняемой высоты.

— Что не так-то?

— Что не так, что не так! — передразнивал Егор. — Да только и успеваешь за тобой: в районе пяти часов утра двое неизвестных — один одетый в пальто, другой — в зеленой куртке, стояли у дороги… потом скрылись за углом и, прячась за ним, наблюдали за автомобильным движением… — Юра, какое на хрен, автомобильное движение, в пять часов утра? Смотри, какая темень? Что ты там видел? Или вот: наблюдал в районе пятого столба… — думаешь, я считаю столбы? Думаешь, я что… должен знать сколько их… и какой из них пятый?.. А вот: остановилась белая «шаха», из нее выбросили какой-то пакет, предположительно — самодельное взрывное устройство! — Тебе, там, я смотрю, очень удобно предполагать самодельное взрывное устройство, или нет! Ага, осколками не достанет! А каково мне?.. Ты увидел пакет? Так и сообщи: пакет! А я уж сам, буду, думать: взрывное устройство или как! А то, лишь бы сказать… а я, потом думай: что, да как!.. Мне сразу, от одного только этого слова «взрывное» — жутко становиться!

— Ты что решил на мой счет забавляться? — оскалился Шкурин.

— Нет! Но ты не путай сечку с гречкой! — Юрка, обиженный на Егора, уходил в свое «гнездо».

С тех пор, Егор и Юра, если все было спокойно, обменивались кивками головы, что теперь означало, что-то, вроде, «все в порядке»; а благополучно проведя разведку, Егор снова кивал наверх, но уже в благодарность, и они расставались.

В этот раз дорога тоже оказалась без фугасов; и благополучно вернувшись к опорному пункту Пашина, саперы и разведчики спешились на Маяковского. Собрав вокруг себя разведчиков, Егор, высказал ряд замечаний, на что необходимо обратить внимание, как в тот же момент, услышал хлопок гранатометного выстрела. А за ним — следующий…

Хлопок, произвел эффект «разорвавшейся бомбы», слизав всех стоящих перед Егором, как морской волной. За это время, Егор успел увидеть второе красно-желтое зарево в одном из окон домов по улице Первомайской, и характерный звук выстрела гранатомета… Тут же рухнул под бетонный блок, рядом с кторым стоял, задрав ногу.

Лежал, ждал разрыва, чтобы начать действовать. Зажмурив глаза, мысленно пытался просчитать окно восьмиэтажки, из которого стреляли.

— Где разрывы? Где они? — ждал Егор. — Один! Два! — Всё! Пошёл, пошёл!» — крикнул он сам себе.

Сделав несколько выстрелов, лёжа на боку, из-за блока, Егор выскочил, открыв огонь по всему левому, верхнему краю восьмиэтажки, боковым зрением Егор видел, как тоже делают остальные.

Управлять огнём — смысла не было, восторженные от дерзкого нападения, все управляли своим огнём самостоятельно, многие стреляли стоя, сея свинцовые зерна смерти. Через пятнадцать минут огненного шторма, всё самостоятельно стихло. Егор оглядел всех: все ли живы, целы.

«Вроде все… — прикинул Егор. — Довольные, какие-то… — заметил он, потому как все находились в состоянии необъяснимой радости и веселья.

Откуда-то появилась литровая бутылка «Очаковского». Самое главное, появилась вовремя, от чего все жадно и блаженно стали пить, делая по паре-тройке глотков, расплёскивали, торопливо передавая друг другу.

Рома Пашин, в одном свитере, камуфлированных брюках и тапочках на босых ногах, с автоматом, тоже оказался среди разведчиков… довольный и возбуждённый. Ванька Бондаренко, Юра Крутий, Вовка Стеклов, Егор, спешно закурили.

— Адреналин, обязательно нужно «прокурить»… — со страстью в голосе прокричал Егор, под нестройное кивание остальных, — Чтобы не мешал! — Егор жадно делал короткие затяжки, выдыхал сладковатый, жаждоутоляющий дым, с привкусом пива в морозный воздух. Смотрел как он, теплый и нервный, подхваченный мёрзлой свежестью растягивается и разрывается, становясь невидимым, исчезая в невесомости. — Хорошо, а?! — крикнул Егор снова. — Жизнь меняется… Я это чувствую! Начало марта, ёлки-палки! Зима уходит! Погода налаживается! Вон, птички возвращаются, будут здесь жить!

— Дуры, блин! — снова нервно выкрикнул Стеклов, смеясь и возбужденно хлопая по плечу безбрового Пашина:

— Жить хорошо…

— Без базара… жить — это здорово! — улыбнулся Крутий, на слова Романа.

— А мы? — подхватил Бондаренко. — Мы — будем жить вечно!

— Да-а… вечно! Вечно! Вечно! — согласился каждый.

Вернувшись из разведки, Егор решил сразу не идти в штаб, тяжелые мысли грядущего разбирательства навалились снова. Он подъехал на бронетранспортере к расположению роты и сгрузился. Махнул рукой на дежурного, спешащего доложить о том, что Чечевицын сбежал и его ищут; снял снаряжение, сдал автомат и прежде чем отправиться в штаб, сел на край кровати. Сидел обреченно, как перед казнью. В этот момент ему хотелось поддержки, и, заручившись ей от единственных, родных тряпичных стен палатки, упершись руками в колени, рывком выпрямился. Ощупал себя руками; проверил все ли на месте, нет ли чего лишнего, и спешно пошел на выход, где у порога запнулся о чьи-то армейские ботинки.

— Дежурный!

— Я, товарищ старший лейтенант…

— Какого черта, на пороге поставил ботинки? Другого места нет?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант… — невпопад произнес дежурный, не то, подтверждая отсутствие другого места для ботинок, не то, вовсе опровергая, что они стояли на пороге, — это ботинки Чечевицына. Сегодня утром нашли в хоздворе под забором…

— А… — задумчиво произнес Егор, и ничего не произнеся более, вышел прочь.

Когда Егор вошел в штаб, его сердце рухнуло в ноги. Он увидел заплаканного Чечевицына, чумазое лицо, которого сморщилось и постарело. Дурацкая гражданская одежда на нем была чужого плеча и висела на нем как на костлявом огородном пугале. Грязные белые кроссовки были ужасно стоптаны. Казалось, именно они разозлили Егора больше всего.

Когда Егор появился, солдата тут же спрятали.

Крышевский вышел из комнаты отдыха офицеров, приплясывая на ходу походкой веселого озорного мальчишки, он нес на вытянутых руках только что постиранные камуфлированные брюки и что-то негромко напевал. Вопросительно взглянув на Егора, он приветливо кивнул головой.

— Неужели, Крышевский ничего не знает? Вряд ли… Конечно, знает… просто ему сейчас все равно — он уезжает домой! И совсем это не означает «привет», это что-то, вроде — «вот так, Бис… допрыгался!»

Едва солдат увели, как привели снова, но теперь уже в сопровождении майора Хлебодарова, приехавшего на замену майору Медведь.

Хлебодаров совершенно неопасаясь, что Егор может что-то выкинуть, завел Чечевицина к оперативному дежурному. Долго и суетно примеряясь, переставлял солдата с места на место, решая, где тому стоять — что бы дежурному ни мешал и из виду не пропадал. Кружась по залу, как в танце, каждый раз сомневаясь, Хлебодаров, наконец, поставил его у пирамиды с оружием. Отстранился, и повидимому, спохватившись, что рядом оружие, по-девичьи вскрикнул, шлепнул себя ладошкой по лбу, и переставил Чечевицына на два метра влево. «Прицелившись» снова, вернулся и передвинул солдата еще на метр влево, после чего удовлетворенно вздохнул. После чего, поманив Егора пальцем, что рассеяно и недоумевая, наблюдал за действиями Хлебодарова, почему-то остерегаясь смотреть на Чечевицына, увлек его за собой.

Шагая за замполитом, Егор тихо спросил:

— И где он был?..

— Флиз нашел… С местными ехал в машине… за Терским хребтом остановили… — холодно ответил весельчак Хлебодаров.

— Куда идем?

— К комбригу… — Слава остановился на лестнице, и громким шепотом произнес, — натворил ты дел, Егор… таких дел воротил! У всех волосы дыбом! — грозно сказал Хлебодаров, и отвернулся, спускаясь вниз.

В ту же секунду, нутро Егора сжалось, в голове что-то щелкнуло, будто взорвалось, и мысли его спутались в одночасье. Нечувствуя ничего, кроме окостеневших в раз ног, Егор поплелся за замполитом следом.

Невольничий рынок на Черменском круге, кандалы, тяпка, нескончаемое поле черемши, страх перед унижением и издевательствами со стороны чеченских боевиков, граничащие разве что с нацистскими изуверствами, оказало на затравленного Черемшинского небывалое по масштабу воздействие, которого, судя по всему, штабные никак не ожидали. Запуганный чеченским пленом Чечевицын, срывающийся в голосе на плач, скулил как подраненная псина, рассказывая, какими методами старший лейтенант Бис, командир инженерно-саперной роты, достигал высоких показателей боевой выучки и воинской дисциплины. Со слов Чечевицына прояснились причины, повлекшие самовольное бегство солдата, потому что стало ясно, что ни один из бисовских методов по достижению успеха, не попадал в поле правовых актов, уставных статей и общечеловеческих правил взаимоотношений.

Чечевицын не умолкал. Офицеры управления, слушавшие его, настолько были обескуражены слышимым, что просто были не в состоянии каким-либо образом реагировать на слова измученного бойца, и только изредка кто-нибудь отваживался, прервать солдата, чтобы задать какой-нибудь уточняющий вопрос:

— Бис всегда так себя вел?

— Всегда, товарищ полковник! Старший лейтенант Бис — абсолютный… абсолютный…

— Тиран?

— Нет, не тиран… То есть — да! Тиран… Садист! Он… — Чечевицын рукавом грязной граджанской куртки, подтер нос, — он не спрашивает ничьих интересов и вкусов… он, на правах грозного хозяина вершит свою политику…

— И что он так ко всем относиться? — спросил Хлебодаров. — Да… То есть — нет! Но… Любимчиков, вы про них спрашиваете, правда, ведь? Любимчиков — нет… И тех, кого бы он постоянно испытывал, тоже нет… Все только по воле его и никаких отклонений он не допускает! Он просто выводит кого-нибудь из строя, — нечаянно провинившегося, и не разбирая ничего, гвоздит его своими кулачищами… на глазах у всех! Чтобы все видели! Пока чувство мести и презрения, которое, нисколько не утихает в нем. Бис, он вообще не испытывает ни жалости, ни командирского снисхождения… Он зациклился, что завтра бой, и все делает для того, чтобы мы выжили! Даже издевается над нами, и по дороге в столовую, и из столовой; тренирует, говорит, к предстоящей смерти…

Не забыл Чечевицын и о случае, который стал для него самым осязательным, толкнувшим его совершить столь отчаянный побег. Задыхаясь от волнения и недостатка воздуха, Чечевицын поведал о «расстреле» труса.

— Как фамилия бойца? — спросил Слюнев.

— Рядовой Чечевицын, товарищ полковник!

— Да не твоя… которого расстреляли…

— А-а… не моя, значит… Это… Я сейчас вспомню… я свою-то помню, а этого… Как же фамилия?.. — Вспомнить фамилию расстрелянного сослуживца, взволнованный Чечевицын, сколько ни старался, сколько ни гримасничал, вспомнить не смог. Как и некогда Хлебодаров, хлопнувший себя ладонью по лбу, Чечевицын хлопал себя от раза к разу, пока его не остановили:

— Рассказывай, дальше…

— Три дня он лежал. Совсем не ходил. Иногда только вставал… а если вставал, то ходил как чумной. Мы его все боялись! Встанет и идет как зомби, ничего перед собой не видя… В общем, через три дня он зарядил ружьё… вывел этого… ну вы поняли… Да? И расстрелял у стены!

— Как расстрелял? На смерть?

— Да что вы, правда, смеетесь? Конечно же, нет. Ну, то есть — да! Ружьё…

— Автомат. — Грозно поправил Чечевицына совершенно незнакомый ему офицер.

— Так точно, — поправился Чечевицын, — автомат! Автомат Калашникова, 74 года выпуска, калибра 5,45 милиметров, дальность стрельбы…

— Не надо… мы сейчас не об этом говорим, — прервал солдата Слюнев.

— Да, да… Да… А о чем мы сейчас говорили, товарищ полковник? Я забыл… — совсем растерявшись, сказал солдат.

— Как старший лейтенант Бис расстреливал твоего сослуживца?

— Ах, да! Он его вывел во дворик… ну, знаете наверное, рядом с нашей палаткой, за забором… зарядил автомат и выстрелил в лоб! Все!

Офицеры молчали.

— А! — вспомнил Чечевицын, — совсем забыл! Он пулю, пулю из картошки сделал…

— Из чего? — удивленно спросил офицер, который прежде поправил Чечевицына, когда тот назвал автомат — «ружьём».

— Из картошки, товарищ подполковник…

— Из картошки?

— Так точно, — насторожился солдат. — Из сырого клубня…

— Хорошо. Что еще происходит в вашем темном царстве? — спросил начальник штаба подполковник Лизарев.

— Еще… — обрадовано произнес Чечевицын.

— Какие еще преступения совершал командир саперной роты старший лейтенант Бис? — повторил Лизарев.

Чечевицын на время задумался:

— А еще, еще… он выводит кого-нибудь… провинившегося… на минное поле. Бросает там и заставляет его оттуда выбираться! Знаете как страшно! Я как представлю, как представлю…

— Стоп! — прервал Слюнев рассказ беглого сапера.

После этих слов Слюнев и Лизарев удивленно переглянулись.

— А где у нас минные поля? — вдруг спросил Слюнев, еще не владеющего общей обстановкой Лизарева.

— А там, где пустырь… — перебивая всех, отчеканил скороговоркой Чечевицын. — Пустырь, ну же! — принуждал солдат вспомнить место предполагаемого минного поля. — Там… там всё в табличках: «Осторожно, мины!»… «Осторожно, мины!»… Где кладбище…

— У нас, нет минных полей вокруг базы, — несколько неуверенно доложил Лизарев, только принявший дела и должность начальника штаба.

— Минных полей у нас нет! — громко и уверенно сказал Стержнев. — Таблички стоят для наших солдат. Это лейтенант Бис придумал, в свое время… чтобы солдаты не ходили за пределы «базы». А так, он сам на этом пустыре подрывные работы проводит.

— А еще… — неудержался солдат, — еще он собак ест! Режет их, жарит, заставляет, есть тех, кто собак любит, как животных… Расстреливает провинившийся суточный наряд из пневматической винтовки… Говорит им: «бегите!», а потом стреляет им в спину… чаще целиться в жопу! Знаете, какие синяки остаются! Пули под кожу залазят! Еще он, за… — задыхался от новой волны возбуждения Чечевицын, — даже незначительные проступки может избить так… Он… «электорстанщиков» избил — за то, что они дозаправить забыли, проспали ночью, и электростанция заглохла… он одному — ухо сломал… Да! Он, всегда в ухо бьет!.. А другому — в живот ударил, да так… он в штаны насрал!

Кто-то из сидящих чихнул.

— Смешно вам?.. Не смешно было! — Чечевицын перевел дух, и уже растеряв прежний нервный пыл, тихо продолжил. — А меня обещал убить к концу командировки… Я из-за этого убежал… потому что испугался, а вдруг он правда… Убьет!

— За что? — спросил Хлебодаров. — Что ты такого сделал?

— Я на спецоперацию торопился, оружие в парке забыл, с патронами. А когда на «адрес» приехали… я только тогда вспомнил… Он, если что на боевом задании сделал не так… Все! Конец! — выдохнул Чечевицын и замолчал, будто из воздушного шарика выпустили весь воздух.

— Я же говорю, их проверять… инструктировать надо перед выходом. А они у нас, как партизаны, сами по утрам уходят и приходят… — возмутился неизвестный Чечевицыну подполковник. — Сами — ушли, сами — пришли… А Бис, он у нас больше всех остальных воюет! По две-три тысячи патронов списывает с каждого выхода… Уже и не знаешь, когда у него всамделешний подрыв или обстрел, а когда так… имитация!

— У товарища старшего лейтенанта, патронов много! — подтвердил беглец, но Слюнев прервал:

— С этим потом разберемся! Сейчас, другое…

— А ранения у него… что… тоже имитация? — спокойно спросил Стержнев. — Ты, Валерий Николаевич, лучше помолчите!

— А вы что, Александр Линович, засупаетесь за него?

— Я этого не сказал. Я говорю о том, что ты ни черта не знаешь, что происходит там, за воротами, а сидишь здесь и пытаешьсь филосовствовать, что правда, а что нет!

— Я извиняюсь, конечно…

— А не надо передо мной извиняться, тебе бы пришлось это делать перед старшим лейтенантом, будь он здесь…

— А я и скажу, да… — упирался офицер. — Вот командир бригады назначит расследование, общее собрание офицеров, и скажу! При всех…

— Мы ему хоть раз спасибо сказали, за то, что он при первой же возможности в госпиталь не смотался… И тебе, — полковник Стержантов стрельнул глазами в ретивого офицера, — не пришлось возглавить инженерно разведывательный дозор, лично!

— А я, между прочим, не специалист! — парировал подполковник.

— А здесь все, в чем-то не специалисты. Так что молчи… — Стержнев поднялся. — У меня в разведке, офицеры, его одногодки, еще мало смыслят в войне, многое не знают… слепые, как волчата, но злые и свирепые, как матерое боевичье! Скажи такое разведчику — без глаз останешься…

* * *

Первым правилом, к которому, несомненно, прибегает человек, спеша реализовать его на практике, когда на него с лаем нападает свора бродячих собак, — совсем не бежать прочь, подставляя свои упругие трусливые голени и бедра сопливым и желтоватым клыкам зверя, а огрызаться в ответ: делать выпады, рычать и размахивать руками и ногами. Так чувствовал Егор, и был на это настроен, когда оказался на собрании офицеров, посвещенному исключительно его персоны, но удивился непонятно откуда взявшейся силе, с которой удержал себя от рыка, решив выждать первый порыв бури, услышать ее свист, увидеть ее природный стихийный смысл — неприятный, но не страшный. Егор переживал по-новому то, что уже переживал, недавно.

— Ну, что Бис… случилось то, что должно было случиться? И то, что мы недавно обсуждали? Да? — сказал Слюнев.

Бис молчал.

— Вот она и вылезла, правда… фурункулом на теле! Ты вообще понимаешь, что ты натворил, а? Что ты сделал… скажи нам?! Ты едва не породил преступление! — Слюнев гневно тряс руками. — Ты посмотри, какой бессовестный офицер!

Глядя на эти движения, Егор почему-то думал:

«Как они еще не отломились, к чертовой бабушке! Руки…»

Но, в действительности, Егор испытывал душевные страдания.

— Что это… ты, мне ответь?!

— Товарищ полковник… — начинал Егор.

— Молчать! Сейчас я говорю! — орал Слюнев. — Когда я буду тебя спрашивать — будешь отвечать!

«Ага… — подумал Егор. — Смирно! Вольно!..Я команды «Вольно!» — не давал!»

— Кто хочет высказаться по этому поводу? Начальник штаба?..

— Егор, честное слово, я не ожидал такого… Кто угодно… — оправдывался Лизарев, выступая вслед за комбригом, — но, не ты. На кого угодно бы подумал!

«Да, вот так… — мысленно отвечал Егор Лизареву. — Вот такая вышла оказия, Юлий Афанасьевич… Кто знал-то? Что все так обернется?.. Думал, война — все спишет…»

Егор продолжал молчать. Пока присутствующие с собачьим рвением, перебивая друг друга, как собаки лаяли наперебой. Егор чувствовал, что нарастающая ненависть скоро достигнет своего апогея и тогда он сорвется. Но, пока, он внимательно слушал, пытаясь за что-нибудь ухватиться.

Со своего места поднялся Слава Хлебодаров:

— Насколько мне стало известно, старшего лейтенанта Биса командование части представляло к ордену «Мужество», — произнес Хлебодаров, обращаясь к Слюневу. — Вношу предложение — отозвать наградной лист, считая Биса — недостойным…

— Уже! — дерзко и громко выкрикнул Егор, — уже отозвали! До тебя отобрали!

Казалось никто не услышал или сделали вид что не услышали, что Бис назвал старшего офицера на «ты».

— Нет… мы еще не отозвали! А только… — Егор не дал Слюневу договорить.

— Что? как барышни… отозвали, не отозвали… отобрали, не отбирали… Вы еще на ромашках погадайте! А как вы вообще хотели, что бы все было? Как управлять людьми, которые уже ничего не бояться… они о смерти больше думают, чем о жизни! Кто из вас, и когда, последний раз с ними разговаривал? Я ни одного не видел у себя в палатке! Кто был?

— А ты, не дерзи… и в цирк, это все — не превращай! А слушай! — вдруг ожил сменщик Груздя, новый «зампотыл» майор Жбаков. — Мы все когда-то были командирами рот и взводов…

— Кто?! Ты?! — возмутился Егор. — Ты!.. Ты кроме колбасы и «тушняка», в глаза отродясь ничего не видел! Ротой он командовал… интендант уев! Мышь тыловая! Ротой…

— Тихо! — закричал Слюнев. — Тихо!

Егор не унимался.

— Вы кто? О чем вы говорите? Вы с базы шага не ступаете без меня! Кто хоть раз на самую дальнюю заставу, к прапорщику Щукину ездил? — Крышевский! — А там солдаты есть! Они зампотыла, замполита… как звать забыли! Потому что она отсюда носа не кажут! А у всех ордена «Мужество», да? Начальник вещевой? Начпрод? Начхим? Даже начфин и помощник начфина… Вам их за что дали? Или вы их купили?

— Товарищ полковник… — перебивая Биса, поднялся начфин капитан Кузин, обращаясь к Слюневу. — Предлагаю: при распределении «боевых» денег, лишить Биса — десяти суток боевых!

— Что?! Что ты сказал?! — уже неистово кричал Бис. — Лишить? Гнида! Я убью тебя! Запомни, я… тебя…убью!

— Спокойно, Бис! — кричал Лизарев.

— Убью! — скрежетал голосом Егор. — Я каждый день — «там»! Каждый, из тридцати этих грёбанных дней! И ты… лишить?… Ты — труп! Я тебя лично высажу на площади «Минутка», понял? Знаешь, почему она так называется? Потому что там можно всего минутку прожить! — Егор, не поворачиваясь к входной двери, толкнул ее ногой, распахнув ее настежь.

Тот балаган, который приобрел театральный стихийный характер, остановить было уже не возможно. Кричали все и никто никого уже не слушал. И Егор чувствовавший, что еще немного, и он кинется на сидящих, вдруг ощутил себя той самой сворой, от которой готовился отбиваться. Выкрикнув напоследок:

— Кузин… — Егор ничем не закончил, сверкнул злыми глазами и вышел в темный створ двери.

Снаружи было тихо…

* * *

Слюнев поднялся на второй этаж штаба, зашел к оперативному дежурному.

— Товарищ полковник, помощник оперативного дежурного по ЦБУ (центр боевого управления) старший лейтенант Копра… — четко представился Копра, с несвойственной ему серьезностью.

— Все нормально?

— Так точно!

— Дежурный… где?

— В столовой, товарищ полковник? — соврал Копра, первое, что пришло ему на ум.

Копра не знал где дежурный.

— Как обстановка?

— Без изменений, товарищ полковник! — доложил Копра.

Слюнев уточнил обстановку и доклады с отдельных застав, проверил табель донесений и докладов в Группировку.

Сел напротив дежурного:

— Копра, ты с Бисом общаешься?

— Ну, так…

— Что можешь сказать про него?

— Ну… — начал Копра, и поняв, что вопрос не из простых, обыденных, растерялся, — не знаю даже… Что вы хотите узнать?

— Все… все, что ты можешь сказать… Дай характеристику!

— Да, нормальный вроде… офицер — положительный, грамотный; у него отличная рота… Образцовая… — добро усмехнулся Женя. — В роте всегда порядок… Да мы так, вроде… редко общаемся, иногда заходит…

— Понятно, — тихо произнес Слюнев: — «Одного поля ягоды! Бесталковые… — решил комбриг. — Надо же, какие пошли офицеры, а? «Скороспелы»… — продолжал думать Слюнев. — Ничегошеньки… ни в жизни, ни в войне еще не смыслят, а все туда же… в герои метят! Мы были другими… На порядок выше! Комсомол, честь офицера — «Честь имею!». Наставники, прошедшие войну — вот школа-то была! А сейчас! Эх!.. Куда военкоматы катятся, раньше в военное училище попасть — звезду с неба достать надо, а сейчас, — все кому не лень лезут, никто не смотрит, — кого в военные берут? Вчерашние двоечники, без году неделя на войне, а уже пытаются манипулировать собой. Выскочки! — Слюнев закурил. — Черт, два месяца не курил, держался! А-а… Коту под хвост, да и какой тут… нервов сколько надо! Жена, хорошо не видит… — Слюнев с непривычки закашлялся, взглянул на сигарету, словно видел ее впервые, — поношенную и затасканную. Он носил их в кармане уже целых два месяца — не курил, никого не угощал, но носил, испытывая свою силу воли. Только изредка, украдкой, доставал случайную сигарету из пачки, теребил ее в пальцах, поднося к носу, глубоко затягивался ее ароматом. Прятал обратно, в потертую измятую коробку. — Бис-соседушка… с виду был неплохим офицером… скромный… даже тихий, какой-то… А тут, оказалось… Нет! Он, конечно, толковый, с железными нервами, любой давно бы уже с катушек слетел, а этот как оловянный солдатик… отчаянный и нетрезвый! Хм… Чокнутая молодежь!»

Вернувшись в расположение, Егор навел крепкого чаю. Занеся над стаканом банку сгущенного молока, недолго думал: лить или нет; поставил ее на тумбочку, и, не отрывая руки, подвинул на край тумбочки, ближе к Кривицкому:

«Ведь мы, не можем жить нормально! Мы — дураки! У нас все так устроено по-дурацки, что, в конечном счете, мы, оказываемся дураками…

Еще в детстве нам читали: в тридевятом царстве, в тридесятом государстве, жил был король… Нет, даже не король! Жила была принцесса… Нет, не принцесса. Жил был дурак! Жил был дурак, и принцесса выбрала именно его. А дурак потом оказался, и не дурак, вовсе! У нас так всегда… Или так, или с точностью до наоборот… Вроде и не дурак был, а в конечном счете дураком остался! Какое тонкое нужно умозрение, чтобы не допустить этого перевоплощения — из одного состояния в другое, — думал Егор, отхлебнув чаю. — Ведь с какой поразительной безропотностью, собственноручно, Чечевицын доверился чеченцам. С одной единственной целью, избежать наказания, что долгие месяцы наводило на него ужас еще больший, нежели чеченский плен?! А я ведь… даже забыл про это! Даже не думал.

…Всегда возникает желание силы. Одни… вторые… все желают! Но, одним это удается сделать, а другим — нет; потому что нужно приложить невероятные усилия, чтобы это сделать, чего делать, почти всегда не хочется… — приложить усилия… желание силы… И тогда дурак, становиться и не дурак вовсе. Вот, только когда другие, понимают это превосходство — начинают завидовать, чего делать не хочется, а по природе, все равно выходит, и тогда, своим коллективным неблагополучием… делают недурака, снова дураком! У нас все так устроено… И даже этот девиз, под гнетом которого некогда рушили врага, и звучал торжественно: «Служу Советскому Союзу!», — он рухнул, рухнул вместе с державой. Что стало ему на замену: «Служу Отечеству!»… или «Служу России!»… или «Служу Российской Федерации!»… Только за несколько последних лет его меняли неоднократно, кроме, неизменного: «…и Разведке!», «…и Спецназу!» — «Служу Отечеству… и Спецназу!»… Незыблемо, хоть что-то! В остальном же — дураки… Не зря народный герой на Руси — Иванушка-дурачек…

…Мы воюем не зная врага. Мы его не изучаем. Мы его не хотим знать… Он — враг; и потому, не хотим знать, но хотим уничтожить. А как? Мы же не знаем своего врага! Он поет свою песню. Танцует языческие танцы. Возможно, и песня у него одна… Одна и та же; и танец… тоже один, в круге, — топай ногами, хлопай в ладоши… И поют они ее сотни лет. Но не один военный, ни один русский солдат не знает ее, не знает, о чем поется… Может она о птицах, может о дожде… Может, она о земле? А, может, она об отцах, что защищали ее, засевали и строили на ней свои дома. Любили покладистых женщин, растили гордых детей… Да, пусть она хоть о говорящей реке, шагающих деревьях и огненных мальчишках! У нас такой песни — нет! У нас одна «семья», слова этой песни переписывает и переписывает, что мы и слов-то ее запомнить не можем. То она — «Патриотическая песня» Глинки, слова которой так и не были официально утверждены. То, она — мелодия… музыка Александрова от прежнего гимна Советского Союза, слова, к которой обещали внести в будущем… Так и живем — без «слова», мычим под музыку… Скоро, добавят текст Михалкова и Эль-Регистана, и это будет вместо того, чем пользовались с 90 года, с чем молчали с 55–77 год, и что было с марта 44 года:

…Мы армию нашу растили в сраженьях. Захватчиков подлых с дороги сметем! Мы в битвах решаем судьбу поколений, мы к славе Отчизну свою поведем… «Что будет?» — вот вопрос. Боюсь, что и там… ничего не будет. Куда армию поведем? Вести-то не куда! Уже привели! Больше армию никто не растит… а с 77-го, с года моего рождения по сегодня, армии, вообще, в «главной» песне нет… Посмотреть бы на того, кого за эти два десятилетия локальных вооруженных конфликтов «…партия Ленина вдохновила на подвиги»?.. Может быть, это наш стыд?.. А может «их»?.. Потому и служим, не знаем кому — России… федерации… Отечеству… родине… народу… — Кому? кому? Кому?.. «Служить бы рад, прислуживаться тошно!» Родина — отвернулась от нас, и народу — наплевать!

…Смотришь футбол. Чемпионат мира… Все команды поют свою песню — свой гимн от сердца, руку держат на сердце… А наши футболисты — поют, стесняются, будто им слова вчера показали… а они, так готовились — «угловые», «пенальти»… схемы рисовали… «штрафные» били-пили, что запомнить слов песни не получилось!

…Можно подумать, что у меня синдром ложного патриотизма! «Вот это защитник Отечества?!», — скажут про меня; воскликнут те, кто являются ее пламенными приверженцами. Они громко распевают патриотические песни, машут флагами и находятся подальше от войны… Они, облачены в костюмы и шелковые рубашки, затянуты разноцветными галстуками-удавками. В свои двадцать с небольшим лет, они, козыряют депутатскими удостоверениями в ночных клубах, обозначая и выставляя на показ свою лощеную значимость. Они… те, кому досталось многое только по случайности рождения, мне знакомы, их много. Те, кто имеет на своих плечах «старлейские» звезды, сродни мои, — знаю… Их звезды горят ярче, да и размером больше кажутся, и сделаны из драгметалла. Вот только вряд ли они пройдут путь моих — тускло-алюминиевых звезд… — На секунду Егор задумался, и полушепотом запел песню из детства:

С чего начинается Родина?

С картинки в моем букваре,

С хороших и верных товарищей,

Живущих в соседнем дворе.

А может, она начинается

С той песни, что пела мне мать,

С того, что в любых испытаниях

У нас никому не отнять.

…С чего начинается Родина?

С окошек, горящих вдали,

Со старой отцовской буденовки,

Что где-то в шкафу мы нашли.

А может, она начинается

Со стука вагонных колес

И с клятвы, которую в юности…

Егор запнулся, конечно, он знал последние строки песни, как и пропущенный второй куплет, но петь их ему не захотелось.

Ассоциации, которые возникали с последней строчкой восьмистишья, навевали горечь. Клятва, которую Егор принес в юности, как показали последние три месяца жизни, ничем достойным не увенчала.

— С чего начинается Родина? — грустно выдохнул Егор. — Я тоже знаю эту песню. Представляю, как патриоты, политики, олигархи поют ее на корпоративных «вечерухах» — грустно так и любовно…

…Я — защитник «продажного» Отечества! Последний из Могикан… Последний среди тысяч таких же обезличенных и преданных, проклятых и забытых… Презираемых, теми, кто и поставил нас под пули. Вот, она, «онкологическая» болезнь нашего общества, нашей страны! В эту войну, как в раскалённую печь вооружённого конфликта, Отечество подбрасывает наши фамилии и наши имена… И одна вещь, поглощает вещь другую — новый, особенный человеческий материал… Глупо думать… Глупо как-то все… «Не умеем жить…», — сказали бы самураи… — думал Егор, внимательно осмотрев грязный от заварки ободок кружки, поставил ее на стол. — Не умеем… — «а жизнь, она ведь в каждой чашке чая»

* * *

Когда Чечевицына привели в палатку саперной роты, Егор метал в столбик беседки металлические ножницы, которые раз за разом втыкались в дерево. Егор делал это резко и неистово, и уже совершенно не глядя на столб, потому что его остервенелый взгляд был направлен на Чечевицына, который свои глаза неумело прятал.

Тому, по силе волнения, было в равной степени, страшно и смотреть на Егора и не смотреть на него. Смотреть было неприятно и невыносимо, а не смотреть — бóязно, потому как Егор мог сотворить нечто непредсказуемое. Тем более, что в руках Егора были ножницы, которыми он одинаково хорошо владел, будь то стрижка ногтей или метание, вроде ножа.

Беглец, сопровождаемый Хлебодаровым и «когда-то бывшим ротным» Жбаковым, что вдруг ни с того, ни с сего, стал проявлять не дюжую активность в этом деле, вошел на трясущихся ногах, в отличие от провожатых, что вошли бодрыми, уверенными походкам, которыми входят победители в завоеванные города.

Егор остался на месте.

Оторвавшись вперед от Чечевицына, Хлебодаров расставив в стороны руки, пошел на Егора, а сравнявшись с ним, обеими руками обхватил его за плечи, увлекая за собой.

— Егор, мы его в роте у тебя оставим… Только, ты, его не трогай!

— Его я трогать и не собирался! У меня теперь другие враги! А ты… — Егор окрикнул проходящего мимо Чечевицына, — не попадайся мне на глаза, вроде нет тебя, понял? Попадешься… будешь убит!

Жбаков, прикрывая собой Чечевицына, выступал в роли телохранителя, а Чечевицын и вовсе хотел развернуться, чтобы бежать прочь.

Каждый раз, сталкиваясь с Егором, на пороге палатки, Чечевицына охватывал панический ужас, что его начинало трясти. Никто из солдат, прилюдно, по крайней мере, на глазах Егора с Чечевицыным не общался, так казалось Егору. Но позже выяснилось, что его бойкотировали все солдаты, в чем для Егора чувствовалась солдатская солидарность.

Вечером, Егор напился. Намеренно ища встречи с Чечевицыным, столкнулся с ним дважды; дважды несильно ударил, но солдат стерпел.

* * *

Все образуется, мой друг. Затянуться сквозные раны,

Жизнь, восстановит прежний круг, где «мир» имеет запах пряный.

Забудешь вкус сырой земли, что разрывает плоть гранаты,

И снова будешь видеть сны, что не взорвет трель автомата.

Стареешь, боевой мой друг, уже не так резки движенья,

А ведь когда-то снаряженье, на жилах пёрли, наших рук…

Как белые карандаши, мы исчертили горы в тропы,

Мы истоптали полземли, осталось столько же истопать.

И там под проливным дождём, ковыль себе вплетали в пряди,

Хлебали жиденький бульон и ждали караван в засаде.

Мы пригибались под огнем, вновь воскресая для атаки,

И к штыковой готовясь драке, о чём-то думали родном.

Тогда мечтали об одном, чтоб кончилась война. Вот счастье!

Мы от любимых писем ждём, а для манёвра ждём ненастья.

Нас в медсанбате медсестра дразнила, делая уколы,

Вы не разведка, шантрапа, «дивизион дурной погоды».

Мой друг, когда-то в темноте мелькали наши силуэты,

И промокая от росы, в лесах встречали мы рассветы.

А этот воздух можно пить — густой такой, кисель фруктовый,

Мы все мечтали долго жить, и берегли в боях патроны…

А на зубах — опять…

Опять ждали колонну на Петропавловской. Неряшливой походкой Егор засеменил на придорожный базар и купил себе трусов, чеченских, на память. После так называемого «суда чести», Егор изменился еще больше и стал относиться ко всему пренебрежительно и нещадно, казалось, и к жизни тоже.

«Не люблю ждать, — тошно думал Егор. — Не любил никогда, не люблю и сейчас. Да и что такое — «не люблю»? «Не люблю» — это смерть! «Не люблю…» — это конец отношений. «Не люблю кушать…» — отказ от пищи; «не люблю смотреть, слушать» — отказ от получения информации… это отсутствие отношений человека с элементами внешнего мира, а это очевидная смерть. Ждать — просто ненавижу! Хочется спать. Вертолёты некружат, а это значит, что колонна ещё на «Хрустальном». Не вышла. Сильно устаю последнее время, чувство такое, будто бы перед грядущей смертью. Стал замечать, что иногда засыпаю прямо во время хода бронетранспортера, возвращаясь в сознание только на поворотах, когда моё сидячее тело теряет равновесие. Кутаю культю руки через автоматный тесьмянный ремень за ручку командирского люка, делаю что-то вроде лассо, что ли, в надежде не вылететь на полном ходу парящей, раскачивающейся, будто пробивающейся сквозь волны бронемашины… БТР — это рыба! — Егор выстелил на моторном отсеке «коробочки» несколько армейских подушек, со свалявшейся внутри прелой ватой, что катают под жопами, дабы последние не примерзали к ледяному металлу. Три штуки рядком, превратились в подобие матраца. Егор лёг на них. — Пока от мотора тепло — греюсь… — Ворочаясь, Егор нежился. — Приятно!.. Вот лежу и наслаждаюсь, разглядывая бледно-голубое серое небо. Чувствую, будто бы оно растворяется в глазах. От пасмурной яркости щурюсь… А может, это я растворяюсь в небе».

Егору вспомнился творческий вечер одного училищного офицера, преподавателя, подполковника Родина Сергея Евгеньевича. Егор тогда был курсантом третьего курса военного училища — Камышинского ВВКИСУ. Родин был человеком творческим, сочинял стихи и музыку, исполнял песни собственного сочинения. Одна из песен, особенно запомнилась Егору, она была про облачко, что летело к маме. Егор жалел, что не помнил слов песни, которая нравилась… Помнил, только что она была душевная и особенно печальная.

«Небо… Такое же небо сейчас, наверняка, над Камышином. Там, где Егор прятал свое «золото»… Маленькое «золото» (сын Матвей), точно весило килограммов тринадцать. Ходят под этим небом мои «сокровища», ждут меня… Ждут родители… Ждут живым! Под ним, под небом, ходит много российских людей, миллионы человек, миллионы безразличных к тому, что происходит здесь! А небо — одно на всех. Для меня оно, как звено цепи, что соединяет, связывает меня с «золотыми» моими людьми. Что они сейчас делают? Оля с Матвейкой, наверняка, гуляют; а может дома… на улице, может, холодно… может, сыну книжки читают… сказки.

…Так внимательно, я, наверное, еще ни разу в жизни не смотрел на небо — не было необходимости, вроде есть оно, и ладно. Ну, может быть в далеком детстве… Летом, на речном пляжу… Когда лежишь и нет возможности не глядеть в небо. А так внимательно? Нет… Не смотрел. И вот, впервые лежу и смотрю на него зимой», — Егор засыпал.

Смотрел в бездну, сквозь прикрывающиеся тяжелые веки; ждал колонну с Ханкалы, смотрел невнимательным, мутным взглядом, прислушиваясь к серой белизне, в надежде услыхать рокот винтокрылых машин…

Драконов не было.

Глава четвертая

Март

По прошествие двух с половиной месяцев, что Егор находился в Грозном, в жизни страны произошло много чего значительного и важного, почему-то не касающегося жизни Егора положительно, никакой стороной.

Загадочное и неощутимое народом укрепление российского рубля. Стабилизация курса доллара по отношению к евро, и укрепление американской валюты на 0,9 процентов по отношению к евро, с 1,49 до 1,477, снизило для американских инвесторов инфляционные риски.

Под давление ОПЕК (организации стран-экспортеров нефти) на нефтяные цены, рассматривающей планы по увеличению предложения нефти на 400 тысяч баррелей в день за счет запасов иранской нефти, и рекордный с марта месяца этого года рост запасов нефти в Америке, достигли 305,9 миллионов баррелей. «Финмаркет» со ссылкой на «Интерфакс» сообщал, что цена российской нефти в этом году не опустится ниже уровня в 20 долларов за баррель. Так считали все экономисты, опрошенные российским агентством новостей. В свою очередь, аналитик нефтегазового рынка ИБГ «НИКойл» Брайан Чипмен прогнозировал на 2001 год ценовой коридор в 24–26 долларов за баррель. Он так же добавил, что финансовая стабильность российских нефтяных компаний увеличится в силу роста цен на внутреннем рынке, постепенно догоняющих мировые.

Произведенное учеными открытие генома и попытки клонирования человека стали главным событием в научном мире. Реакция мировых религиозных конфессий на это была не столь однозначной. Кто-то усмотрел в этом возможность воспроизводства выдающихся и общественно значимых личностей. Другие предсказывали страшные последствия подобных опытов.

Несмотря на продолжающуюся дискуссию, относительно научных разработок в этой области, многие ученые, не дожидаясь решения этого вопроса, уже приступили к первым опытам клонирования.

Реакция со стороны Ватикана последовала незамедлительно. По мнению Католической Церкви, даже избавление практически от всех болезней не оправдывало действий ученых, нарушающих таинство зачатия.

Не осталась в стороне и Русская Православная Церковь. От ее имени выступил представитель Московского Патриархата отец Антоний Ильин, который сообщил, что православным людям, занимающимся клонированием или использующим результаты клонирования в медицинских целях, грозит отлучение от Церкви. Он назвал лицемерием сообщение о том, что исследования помогут получить новые способы лечения непобежденных человеком болезней.

С 25 марта этого года пять стран: Дания, Исландия, Норвегия, Финляндия и Швеция готовились вступить в состав семи Европейских государств, так называемых стран «Шенгенской» визы, и согласно подписанному между ними соглашения начнут выдавать визы действительные для путешествия в каждой из этих стран.

По результатам всероссийского опроса общественного мнения: какое из проведенных Владимиром Путиным мероприятий Вы назвали бы наиболее успешным? 39,10 процента россиян, считали погашение задолженности по зарплате и пенсиям; 10,80 процентов — принятие государственной символики России; 9,50 процентов — внешнеполитическая деятельность; 8,30 процента — операция по восстановлению конституционного порядка в Чечне.

И хотя Биса в большей степени интересовало наличие журнала «Playboy» и пикантная и откровенная в рост фотография «Мисс Март»2001», которой оказалась американка из Нью-Йорка Мириам Гонсалес, чем экономические и внутриполитические страсти, разгорающиеся всегда и во все времена, и Егора мало когда интересовали, ему почему-то захотелось быть в курсе. Бис наказал электростанщикам, настроить на телевизоре первый общественный канал, который, тратой неимоверных усилий, был все-таки настроен, но слабое состояние изображение, и искаженный звук, отбили все настроение его пользовать. Такое состояние информационного пространства, Егора нисколько не радовало, и даже напротив, злило.

В довесок ко всему перечисленному, возмущал и факт весьма неточно изложение событий на Северном Кавказе, что транслировался с голубого экрана: Кремль просто запутался во лжи!

Судить было не сложно, достаточно было слушать: сообщалось о том, что с мая 2000 года по февраль 2001 года федеральными силами уничтожено 582 базы и лагерей боевиков, 566 складов с оружием и боеприпасами, 456 оборудованных блиндажей. Что с начала операции в Чечне (1 октября 1999 года считалось официальной датой) общие потери федеральных сил составили 2728 военнослужащих погибшими и 7971 ранеными. По данным Генштаба, численность непримиримых боевиков составляла около 1,5 тысячи человек, от 4 до 5 тысяч боевиков рассредоточены по населенным пунктам…

— Про обезвреженные фугасы и разминированные дороги ни слова! — злился Егор.

Председатель президентской комиссии по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести, сообщал, что 124-ой центральной лабораторией медико-криминалистической идентификации Минобороны «идентифицировано 684 военнослужащих, погибших в период 1994–1996 годов, и 2369 погибших на территории Северного Кавказа с 1 августа 1999 года по настоящее время…

«Если допустить, что во вторую кампанию каждый убитый солдат доставлялся в обязательном порядке в 124-ую лабораторию в Ростове-на-Дону, — думал Егор, — то возникает вопрос: откуда господин Манилов насчитал еще 359 погибших. А Ястржембский — аж 727 погибших?» — он, как известно, считал, что всего погибло 3096 человек…

— Какой-то, на хрен… плюс-минус пятьсот человек! — возмущался Егор.

Вывод был очевиден: потеряв около трех тысяч военнослужащих, федеральные силы, по словам их собственных военачальников, за последний год военные не добились никакого прогресса в уменьшении численности противника.

— Боевиков уничтожают и берут в плен тысячами, а их все столько же… или даже больше, чем год назад! — Егор больше не мог смотреть этот бред.

Едва ли освещалась сотая доля правды в Чечне. О российской армии на Кавказе, так давно потерявшейся из виду, помнили разве что зарубежные правозащитники, от ПАСЕ(парламентской ассамблеи совета Европы) с ее лордом Фрэнком Джаддом и ОБСЕ(организации по безопасности и сотрудничеству в Европе) до ООН (организации объединенных наций), которые наперебой трубили о безобразиях и бесчинствах, о мародерстве и самосуде российских военных, почему-то сопровождаемые по территории Чечни этими же российскими военными. Они сочувственно заглядывали в мученически заплаканные глаза коренного населения, забывая заглянуть за завшивевшие воротники вонючих солдатских бушлатов. В свою очередь, министерство внутренних дел Великобритании, считая себя абсолютно объективным, опубликовало официальный список организаций, которые британское правительство считало террористическими. И хотя большая часть списка — исламистские группировки, — чеченских сепаратистов в нем не оказалось. Большинство запрещенных организаций — мусульманские, но первый заместитель министра господин Кларк особо подчеркнул, что национальная или религиозная принадлежность значения не имеет. Как заявил заместитель главы британского МВД: на вопрос, почему в список не попали группировки, оказывающие поддержку чеченским сепаратистам? Он ответил:

«…В этом пока нет необходимости».

Но, что смотреть, оскалившись на запад, когда в своем отечестве, увы, не все здорово, считал Егор. В Росии разгорелся крупнейший скандал вокруг обнаруженного массового захоронения в дачном поселке «Здоровье», близ Грозного.

Началось «танковое сражение» командира 160-го танкового полка полковника Юрия Буданова с Уголовным кодексом, обвиняемого в зверском убийстве чеченской девушки из селения Танги-Чу.

Журналистка «Новой газеты» Анна Политковская, выдала сенсационное сообщение о существовании на территориях воинских частей фильтрационных лагерей для чеченцев и в частности в расположении 45-го воздушно-десантного и 119-го парашютно-десантного полков Минобороны близ чеченского селения Хатуни.

Проверкой скандальных фактов занималась не только Генпрокуратура России, затребованная комиссаром Евросоюза по правам человека Альваром Хиль-Роблесом, находящегося с визитом в Чечне, но и специальный представитель президента России по соблюдению прав человека в Чечне, и представитель прокуратуры Чечни. Ям и зинданов не нашли.

Непонятно было, что журналистка называла «огромными ямами для чеченцев», не то окопы для бронетехники, не то солдатские блиндажи и врытые в землю палатки? Потому как на территории полка были обнаружены только фортификационные сооружения. Но интересен был и сам визит высокопоставленных чиновников до рядовых солдат и офицеров, не так часто бывающих близко к людям в мирной жизни, не то, что на войне:

— Ну, где у вас тут ямы для чеченцев? Показывайте! — хмурил брови спецпредставитель.

— Да мы сами тут, как в яме… — сетовал командир полка, показывая стылые и неуютные армейские палатки и блиндажи, от земляных стен и полов, которых дышало холодом. — Бытовые условия, пожалуйста, на лицо, — продолжал командир полка. — Солдат приходится кормить одной холодной тушенкой. Постоянно находимся под обстрелами боевиков… Одним словом, и так несладко, а тут еще напраслину возводят!

— Да, непорядок! Люди, боевую задачу выполняют, а к ним такое отношение… — понимающе кивал головой господин Каламанов, и обещал военным сделать все от него зависящее, чтобы облегчить их существование в Чечне…

Правильно сказал Каламанов, думал Егор: «Существование!» Но Егору было не до этих сенсационных открытий и скандалов, и расследований. Он и сам был в этом круге, как могло не представиться несведущему глазу, — в самом центре войны.

Оперативная обстановка в Грозном оставалась сложной, и на протяжении этих томительных почти трех месяце число подрывов, конечно же, в большей степени саперов, увеличивалось с арифметической прогрессией, достигая колоссальных результатов. В связи с тем, что минная война продолжалась, беспрестанно разрабатывались тактические и технические возможности саперных подразделений в сфере тактики противодействия незаконным формированиям. Но как всегда, несмотря на стремление двигаться впереди планеты всей, войска на один шаг, да отставали от постоянно совершенствующихся в области подрывного дела боевиков. И все-таки применение отдельных антидиверсионных мероприятий создавало положительную динамику, отчего боевики не всегда имея возможность, наверняка, поразить групповую цель, не упускали возможности уничтожения одиночной.

Разведывательные и специальные подразделения выполняли задачи повышенной сложности, по выявлению и уничтожению партизанских диверсионных групп работающих в городе и его окрестностях. Стоило отметить, что все же, несмотря на уже сложившийся визуализированный образ врага, захваченные в плен «партизаны» оказывались едва ли совершеннолетними подростками, ожесточенными и отчаянно враждебными. К тому же «пленные», независимо от того, являлись они таковыми в действительности или нет, и которые оказывались в руках спецназовцев, уже, и однозначно становились безвестными боевиками. Оперативный штаб бригады занимался анализом складывающейся обстановки, планированием, подготовкой и всесторонним обеспечением деятельности подразделений, выполнением поставленных перед бригадой задач. Но в глазах Егора, их деятельность выглядела совсем иначе…

В штабе особой бригады, по случаю длительного пребывания людей на войне, усталость и враждебность достигла своего наивысшего состояния, и стремилась ко всему, что могло хоть каким образом, привести к выпусканию пара.

Глядя на «мышиную» войну штаба, Егор сравнивал ее с венерической болезнью, где один носитель страшного вируса инфицировал другого, в котором, посредством мутации и последующего изменения гена, протекание болезни только усиливалось, и очередная ее передача следующему резиденту, носила еще больший вред и еще более страшную симптоматику заболевания. Штабные интриганы, походили на дряхлых старушонок, сидящих сутуло на скамейках, кто спиною друг к другу, кто лицом, и остатками своего больного зрения и расшатанной моторики конечностей вязали на спицах цветные шерстяные носочки-сплетни.

Утомительные боевые подвиги, которые побольшому счету совершало небольшое число подразделений, и которые к тому же сложно было назвать победами, уже не возбуждали умы штабистов, что в противность природе, занимались лишь тем, что копили холестерин и медвежий «сорокаградусный» запас.

«Пора было омолодить состав оперативного штаба, пора…» — и говорилось это не к тому, что «молодить» в плане возраста, а говорилось в первую очередь, в плане освежения кадров управления. И это чудо свершилось!

К исходу двадцать седьмых суток февраля месяца, стройная колонна бронетехники и бронированных камазов, преодолев «сумасшедшее» расстояние от Ханкалы до Грозного, ввезла на территорию базы очередную людскую смену. Вместе с которой, как в новогоднюю ночь, ворвалось в сознание людей ничтожное пьянство и веселье, в предвкушении скорого отъезда одних, и напряженного существования других.

Ранним утром, первого марта, что являлось восемьдесят третьим днем командировки, который старлей Бис называл именно как — «восемьдесят третий день войны», началась стажировка смены, приехавшей накануне. На смену Егору приехал старший лейтенант Матвейчук Леха, на смену Кривицкому — прапорщик Олег Бертецкий. Всё как положено: офицерский маршрут — офицеру, маршрут прапорщика — прапорщику.

Матвейчук, приехавший Бису на смену, тоже был командиром взвода саперной роты. С Егором они оказались выпускниками одного военного училища, разных лет, но близкими друзьями с Егором не были. Иногда, так случается, что служивые люди, с одного подразделении могут быть друг другу чужими, что происходит, наверное, в силу различных обстоятельств: не схожести характеров, разнородности интересов, наличие внутренних конфликтов; нездоровый карьеризм одних, ущемляющий интересы других.

На войне, тоже все немного иначе. Где-то, что-то незамечается, стираются острые углы и грани, сглаживается прошлые противоречия, на что-то закрываются глаз, а что-то, напротив, торчит в глазу поленом. Но так бывает редко. Перед лицом смерти все мы, люди, становимся равными, и потому, бывают лишними перегибы и преломления в человеческих отношениях. На войне, люди становятся друг другу роднее. Что-то похожее происходит и с субординацией. И те взаимоотношения, что строились на строгих, уставных принципах — «начальники и подчиненные», «старшие и младшие», и заключались в беспрекословном подчинении и недопустимом обсуждении командирских приказов, становились мягче, принимая форму просьб и пожеланий: мол, давай, братóк… или сынок, надо сделать; что безусловно, не в коем случае, не отражалось на принципе единоначалия, правом которого обладал старший командир, по отношению к младшим, подчиненным, если конечно, не допускалось старшим начальником какого-либо искажения собственного права и желаний.

И все же, отношения Егора и Алексея можно было назвать дружескими, не смотря на то, что все-таки зиждилась их дружба в большей степени на учебе в одном военном училище, которое Матвейчук окончил годом раньше.

Олег Бертецкий, сменщик Кривицкого, был хорошим технарем — начальником водометного расчета, и сапером был по случаю… Самоучкой, которого заставила сама жизнь… Так сложилось, что Бертецкий стал заниматься саперным делом, еще в первую войну. И по своей лихой глупости подорвался на своем же минном поле. Отпахав срок командировки, встретил смену, что так долго ждал, а за торжественным застольем придумали ритуал, которым традиционно будет подвергнут убывающий с войны герой: сменяющийся, должен был пробежать через свое минное поле туда, и обратно. Ритуал придумали и тут же, выйдя из-за стола, опробовали…

В результате, Бертецкий, во время своего стремительного рывка сорвал растяжку, и получил множественные осколочные ранения. После чего ритуал забылся так и не став традицией, а Бертецкий вместо отправки домой, отправился в госпиталь.

С тех пор, и до сих пор, Бертецкий носил в пояснице и ягодицах девять мелких осколков, которые нет-нет, да придавали его сидению тревожность.

Теперь, по утрам саперов инструктировали и провожали до самых ворот. Подполковник Лизарев, сменивший Крышевского, после всех злоключений в саперной роте, старого не поминал и старался не помнить, выстроив свое отношение к саперам и их командиру Егору Бису, в соответствии с теми страшными результатами и задачами, что они выполняли. Как и Крышевский, он понимал их сложность и смертельную опасность, проявляя мягкость и сдержанность к тому, что позволял себе Бис и командир кинологического взвода Володя Стеклов.

Утреннее построение проходило на просторной площадке базы, между ангаром разведывательной роты, автомобильным парком и разбитыми боксами; один из которых было оборудовано под мытье котелков, после приема пищи; за ними располагалась столовая. Утро было еще тихое и морозное, порошил редкий снежок, сквозь который виднелось заволоченное, словно туманом серое небо. Строились в две шеренги, лицом к ангару разведывательной роты, сразу за которым лежала утренняя дорога.

— Становись! Смирно! Равнение, на-право! — командовал Егор, стоя перед строем саперов и разведчиков, повернулся для доклада… услыша команду «Вольно!», продублировал ее, и, не дожидаясь команды, зашагал на свое место в строю, во главу сторя.

— Егор… все люди?

— Так точно, личный состав на лицо; вооружение снаряжение в наличии. Связь — исправна, артиллерийский корректировщик — я, цели уточнены, схема целей в наличии, боеприпасов к вооружению — полтора боекомплекта. Своя задача и задачи «соседей» — ясны.

— Хорошо… А где твой бронежилет?

— Мне он не нужен!

— Не валяй дурака! Иди… одевай!

— Не пойду! Мне… он… не нужен! — оскалился Егор. Лизарев окликнул стоящего на левом фланге строя сапера:

— Фамилия?

— Рядовой Лесников… товарищ подполковник… — представился сапер.

— Лесников, старшему лейтенанту Бису… бронежилет и шлем, — приказал Лизарев и, сложив руки за спиной, напрягся, недоброжелательно вглядываясь в Егора.

Лесников, грузно и аккуратно, стараясь не растерять снаряжение, скорее поплелся, чем побежал за командирской бронезащитой.

— Егор, а где твое оружие? — вдруг, спустя полминуты, заметил Лизарев.

— Мне не нужно оружие!

— Бегом, за автоматом!

— Автомат, мне… не ну-жен!

— Бегом!

— Не пойду… — снова оскалился Егор.

Лизарев, окликнул очередного сапера…

— Товарищ подполковник, ефрейтор Касаткин… — предсавился тот.

— Касаткин, бегом за автоматом командира роты! — Касаткин бежал в палатку, откуда ему на встречу спешил Лесников с бронежилетом и шлемом.

— Товарищ полковник, перестаньте гонять моих солдат! Мне не нужен ни бронежилет, ни автомат! У меня есть радиостанция, я готов корректировать огонь группы и артиллерии… командир не должен стрелять!

— Не валяй дурака, Егор! Я знаю причину всему этому… но ты о себе подумай, в первую очередь!

— Вы не знаете причин, Юлий Афанасьевич… То, чему Вы оказались свидетелем — не причина! А думать, о солдатах нужно, а не обо мне! — бросился заботливыми словами Егор.

Егор не принял бронежилета у подбежавшего Лесникова, а отправил его к бронетранспортеру, где сапер закинул снаряжение на носовую часть БТРа. Туда же отправился и автомат, принесенный Касаткиным.

Лизарев был недоволен, но настаивать дальше не стал, не имело смысла.

— Подойдешь ко мне, после построения… — гневно приказал начальник штаба.

— Есть! — звонко и остро отреагировал Егор.

— Товарищи военнослужащие, — обратился Лизарев к строю, — не открою Америки, если скажу, что обстановка остается предельно напряженной. Практически в каждом донесении за сутки — подрывы, подрывы и подрывы… Дня не проходит, чтобы где-нибудь не подорвались саперы, разведчики или бронемашины войсковых колонн. Так, за вчерашний день, при проведении инженерной разведки путей движения войсковых колонн и колонн центроподвоза, произошло пять подрывов, погибло шесть человек, ранено — тринадцать. Один из них, на маршруте: населенный пункт Ханкала — Петропавловское, в районе Старой Сунжи…

Егор уже знал об этом подрыве, еще совчерашнего дня.

Вернувшись с разведки, он докладывал в инженерный отдел группировки о своих результатах. Тогда-то ему и сказали, что Юрка Смирнов, командир саперного взвода, с которым много раз Егор встречался в населенном пункте Петропавловское, — погиб.

«Одни и те же слова, — думал Егор, глядя сквозь Лизарева, на то строение, что стояло за его спиной, фасадом в автомобильный парк. На его оборотной стороне, выше четырех пустующих оконных проемов было выведено: «Терроризм — это болезнь. А мы, ее лечим!»

Небо было ярко синее, неестественно синее, отчего даже воздух казался подкрашенным.

«Одни и те же слова… как лекарство от жизни», — думал Егор:

…размашисто шагая по изъеденной воронками земле, к ней прикованные, шли люди. — Уже не первый раз Егор представлял эту картину. — Их выцветшие, грязно-зеленые одежды, трепал злобный уже мартовский ветер, скользящий по ледовой дороге, в противность людскому шагу. Обжигал изнуренные хмурые лица солдат, то и дело, норовил забраться за ворот, туда, где было жарко от ходьбы. Не дойдя ста пятидесяти метров до дорожного указателя «Старая Сунжа», огромным языком пламени слизало из этой жизни: командира группы разведки лейтенанта Смирнова, 1978 года рождения и сапера рядового Макарова, 1978 года рождения. Безногое тело лейтенанта не довезли до госпиталя Ханкалы, он скончался от болевого шока, от потери крови, и оттого что у санинструктора не оказалось промедола. Его обугленное тело привезли в брезентовой армейской плащ-палатке; в ней же лежала одна из оторванных ног лейтенанта, обутая в стоптанный армейский ботинок; разгрузка и автомат. Другую ногу в суматохе боя не нашли. Она так и осталась висящей в пышных голых ветвях колючего куста, недалеко от указателя «Старая Сунжа».

Когда его короткое тело сгружали с машины, нечаянно ударили головой о борт бронетранспортера, отчего всем показалось, будто бы мертвый недовольно воскликнул: «Ай!»

Солдату, с распоротым лицом, суждено было умереть мгновенно, небольшое некровоточащее отверстие красовалось на виске его красивой коротко стриженой головы. А под правой, травматически оторванной в локте рукой, на правом окровавленном боку, между пластинами бронежилета не хватало плоти…

От сухих телеграфных слов Лизарева становилось грустно, а от того, что рождалось перед глазами и много раз виделось — дико и мерзко. Никуда не хотелось идти.

В конце своей многозначительной речи Лизарев, неожиданно, смягчился и спросил:

— Кто, по каким-либо причинам, не в состоянии выполнять поставленные боевые задачи?

С минуту все молчали, казалось, никто не проронил ни единого звука.

— Все в состоянии выполнять поставленные перед ним задачи, — снова произнес Лизарев, и с незначительной, но многозначительной задержкой добавил, — со старшим лейтенантом Бисом?

Егор злобно улыбнулся, услышав эти слова.

Люди продолжали молчать.

Он знал, что слова эти касались вчерашнего дня, касались той ужасной ситуации, нелепость которой, волей случая и даже не случая, а скорее закономерности, стала возможной. А может, в какой-то степени касались тогда же сказанных Егором слов, в отношении своих солдат. Ведь и Егор сохранял в себе уверенность, что он по-своему был прав…

В этих, аккуратно сказанных Лизаревым словах не было угрозы для Егора, не было укора, не было позерства, и Егор знал, что в меру своей тактичности и командирской грамотности, Лизарев ограничится только этим намеком, хитро поглядывая при этом на Егора.

— Если так, то с Богом! Бис — ко мне… остальные — по местам!

Солдаты даже не шелохнулись, смотрели на Егора, ждали его команды.

— По местам! — негромко скомандовал Егор, направляясь к Лизареву.

— Товарищ подполковник, старший лейтенант Бис… — Егор приложил руку к головному убору.

— Егор, — сказал Лизарев, — ты сейчас помолчи, и дай мне сказать…

Егор, беззвучно кивнул, наблюдая за тем, как грузились на бронетранспортер его солдаты. Матвейчук, пытался давать какие-то команды, вживаясь в роль будущего командира. Бертецкий, словно крупноголовый репей, качался рядом с невысоким суетным Кривицким; а Бондаренко уже сидел неподвижно на своей «коробочке», пряча подбородок в ворот куртки.

— Поверь, я тебя прекрасно понимаю, — сказал Лизарев, — сам был командиром… до комбата, между прочим! Ни один из старших офицеров, никогда не признается, что хотя бы раз бил солдата… Никогда! Это порочит офицера в самом его названии, как отца-воспитателя. Но каждый отец, когда-либо, хотя бы ладонью прикладывался к мягкому месту своего чада… Понять тебя, очень легко. Тут война, в конце концов… Я сегодня всю ночь, пытался поставить себя на твое место… думал, как вел бы себя выполняя твои задачи. Поверь, не сложно было мне это сделать, я прошел этот путь — от лейтенанта до подполковника, я, как и ты начал с командира взвода… командира 3 взвода 12 роты 454 конвойного полка, город Баку, как сейчас помню, и до… Ну, ты и сам знаешь, суть не в этом… Поставить-то себя на твое место, сейчас, я поставил, вот только страшно мне стало… Может, я с возрастом сентиментальный становлюсь, но это лучше, чем быть или притворяться черствым. Я ведь и понятия не имею, что в твоей головушке… Да и спросить постеснялся бы, хотя ты как раз в возрасте моего сына… — Лизарев положил крепкую ладонь на плечо Егора. — Я прошу тебя: недури! Возьми автомат, бронежилет… Тебе до дома осталось десять дней, верно? Вон, смена… — Лизарев, кивнул в сторону дурковато покачивающего головой Матвейчука, сидевшего на башне БТРа. — Не испытывай Бога…

— Хорошо… — ответил Егор. — Я пойду?

— Да, давай! С Богом…

Егор, в два приема заскочил на бронемашину и, не сводя глаз с Лизарева, скомандовал водителю:

— Поехали!

Пока машины, на небольшой скорости выезжали в сторону контрольно-пропускного пункта, барахтаясь в раскисших колеях, Лизарев, наискосок вышел к въездным воротам, и проезжающему мимо Егору снова крикнул:

— Возьми автомат!

Егор снова кивнул, но автомат, бронежилет и шлем, так и остались лежать на носовой части бронемашины.

Спешившись за воротами в пределах видения ночных наблюдательных постов, Егор оглянулся назад, видя, как сентиментальный Лизарев, грозно вещает ему кулаком: мол, ну чертяка, погоди!

* * *

Накануне, поздним вечером, кто-то вышел на связь от соседей, из 46 бригады. Ворчливо увязая в грязи, Егор доплелся до узла связи, запрыгнул грязными ногами в «КШМку», натянул наушники. Егор сразу узнал, по голосу: Валентин… Бунин…

— Узнал? — спросил Бунин.

— Узнал…

— У меня есть парочка выходных… — похвастался Валентин. — В гости позовешь?

— Зову, конечно… — безрадостно пригласил Егор.

— Давай, завтра… Подберешь? Я со своими дойду до вашей заставы, что на мосту. Буду там тебя ждать… хорошо?

— Отлично! Буду в районе 09:00.

— До связи! — попрощался обрадованный Бунин.

— До связи… — все также безрадостно ответил Егор и, выскочив из командирской машины, поплелся обратно в палатку роты.

* * *

С утра, все намороженное, к полудню стремительно растаяло и сочилось. На крайней заставе Султаева, на мосточке, рядом с поселком Алхан-Чуртский, Егора ждал лейтенант Бунин, бывший командир взвода саперной роты. Он перевелся в 46 бригаду, командиром инженерно-саперного взвода. Будучи выпускником кинологического училища, ему не нашлось в бригаде места, из-за чего он попал в саперы. Худощавый, светло-русый, с прямой нависающей на глаза челкой, он был ретив и резок, как все молодые, жаждущие открывшихся, но неизвестных перспектив, выпускники военных училищ.

Егор смотрел на Валентина тусклыми глазами радости, думая:

«Вероятно, я когда-то, тоже был таким…»

Сейчас, Егор смотрел на жизнь несколько иначе, и потому бунинская ретивость, с которой тот позиционировал себя, казалась Егору напыщенной и ненужной:

«Для меня… — думал Егор, — ангела с уже надломленными крыльями, Бунин — как белый, выдранный, глупый пух!»

Но всё равно, Егор был рад его видеть, потому что Бунин был в доску свой… Родной… Ротный.

Погрузившись на бронетранспортёр, Валентин достал видеокамеру.

— А мы щас куда? — спросил он. — Хочу поснимать твой маршрут на киноплёнку, получится?

— А чего ж… конечно, получиться! Я могу и без маршрута тебя прокатить, знаю здесь много злачных мест! — Сквозь ветер прокричал Егор.

Пожалуй, такого маршрута как у Егора, ни у кого не было — весь Грозный, вдоль и поперек, — самые опасные улицы. К тому же хорошо ориентируясь в городе, Егор действительно мог показать и то, что было за пределами маршрутов разведки.

Валентин залез на хвост бронетранспортера, выбирая режиссёрский ракурс съемки. Разведчики тронулись:

— «Камера, мотор!»…

Доехав до «девятки», так называли заставу? 9 капитана Пашина, саперы спешились. Ромка стоял внутри, на башне бронетранспортера, возвышаясь над забором опорного пункта. Стоял в тельняшке и камуфлированных брюках, с руками в карманах. Он не проявлял ни радости, ни веселья, от того, что видел «своих», но в его положении тела чувствовались уныние и тоска, и бессмысленное бесстрашие, с которым он вот так стоял, — не защищенный и нагой. Казалось, даже с расстояния, Егор видел его нахмуренные сбритые брови. Видел, как склонив голову, прикуривает размятую пальцами сигарету, трижды чиркая зажигалкой. Он курил, выдыхая дым, пытаясь носом втянуть запах выдыхаемого дыма обратно.

Иногда, бригадные войсковые разведчики уходили в засады с его заставы. Дожидались темноты, когда даже в свете горящих газовых факелов у домов люди не отбрасывали теней, и уходили в ночь. Пашин всегда дожидался этого времени вместе с разведчиками. Вот так вот, тихо сидел и ждал времени выхода. Так же по команде поднимался, как будто бы собираясь, снаряжаясь, доходил до ворот, и даже выходил за них, как будто ему был ненавистен этот форпост. И, не прощаясь, заходил обратно, клацая огромным неуклюжим засовом заставных ворот.

Много раз, Егору казалось, что в глубине души Пашин жалеет, что он не разведчик, и что так безвылазно прозябает на опорном пункте. Но Пашин никогда об этом никому не говорил.

Егор, завидев Пашина, вдруг вспомнив, как их накануне обстреляли с гранатомётов, с улицы Первомайской. Как Рома выскочил в той же самой одежде, что была на нем сейчас — босой, с автоматом, и бутылкой пива на всех. Егор поднял руку, как знак приветствия. Пашин безрадостно сделал тоже.

Егор дал команду на движение. Шли гурьбой.

«Идем, как тогда, — мимолетно подумал Егор, вспомнив свой первый разведвыход в этой командировке, — по проспекту Жуковского… печенья не хватает и лимонада… И двух гранатометных выстрелов… Как недавно, здесь — на пересечении Хмельницкого-Первомайская!»

Валентин, воодушевленный разрушенными улицами, домами, новыми фактурами снимаемого им кино, требовал кровавых подробностей проходимых им мест. Не отставая ни на шаг, бежал следом за Егором, в то время, когда Егор думал и хотел отстраниться от всех, отделиться, набрать требуемую дистанцию друг от друга. Места эти были взрывоопасные. Как сказал Лизарев: смена, ходила рядом, жить хотелось бесконечно, а впереди — в довесок, «Красный Молот»…

— Японский Бог! Глиняная империя… не обидеть бы ни чью мать! — ругался Егор на камеру, — всё вокруг тает, передвигаться не возможно! Сказочная, пластилиновая страна… грязь налипает так, что скоро ноги протянем!

— Хм… Угу… — вместе с хлебным кляпом жевал, непонятно чему радующийся Крутий.

Валентин торопливо и резко переводил камеру с одного на второго, а с Крутия на живописнейшие места. Ясно было, что он хочет захватить все разом, и разговоры, и людей, и городские улицы. Все его немое лицо, глаза, одним из которых он косился в экран видеокамеры, а другим — на снимаемых им «актеров» умоляло: «Говорите, говорите, говорите! Импровизируйте! Важна, каждая мелочь, каждая деталь, ничего не будет лишним… Говорите!»

— Грязи, я скажу… Если бросить меня в воду, то, наверное, не выплыву! — сказал Егор, стараясь не смотреть в объектив камеры. — Как будто я в плену Сицилийской мафии, и они приделали мне к ногам бетонные «башмаки», прежде, чем утопить.

— Угу… — поддержал Егора Крутий.

— Ну а что-нибудь было на этом месте? Какой-нибудь подрыв? или обстрел, а? Как назваетря эта улица? — неуклюже глядя видеокамерой по сторонам, Бунин наткнулся на уличный указатель и прочитал, — Ма-я-ков-ского… улица Маяковского! Рассказывайте, что-нибудь про улицу Маяковского!

— Да что рассказывать? — задумался Егор.

— А что? Нечего, вспомни! — признался Юрка, наконец, прожевав горбушку хлеба.

— Да что-то сразу и не припомню… — задумчиво произнес Егор.

— Ну как же! А про то, как между БТРами фугас взорвался?! Тебя еще с БТРа сдуло!..

— Ну-ка, ну-ка… поподробнее! — вспыхнул Бунин, завертев камерой с еще большей силой.

— Да, чё там… — отмахнулся Егор.

— Юр, ну хоть ты рассажи! — Бунин перевел на Крутия камеру.

— Короче, фугас грохнул, как раз в тот момент, когда мы повернули за рынок, — Крутий, обернувшись, показал место подрыва, — где-то здесь… Егор поднялся с «брони», а тут наш БТР… как даст в жопу! Егора — фить… — присвистнул Юра, — как ветром… Ну, мы в атаку… туда-сюда… возвращаемся, а Егор на втором БТРе, на люке, без сознания…

— Чё ты там делал? — повернулся Бунин камерой на Егора.

— Не помню…

— Да ладно ты! — возмутился Крутий. — Скажи!

— Вот, ты начал рассказывать… вот и говори!

— Короче, после удара он на земле оказался… Дополз до БТРа, залез на него, чтобы в «табло» солдату дать, за то, что тот столкнулся с его БТРом!

— Что, правда? — снова повернулся видеокамерой Бунин.

— Да не помню я…

— Правда, правда!

— Ну а потери были? Кто-нибудь погиб? — неунимался Бунин.

— Нет, — сказал Крутий, — все остались целы!

— Ладно, ну, а с жертвами был какой-нибудь случай?

— Кстати, был! — вспомнил Юра. — Егор, помнишь, омоновцы, здесь, у завода… Когда они нас обогнали — мотоцикл взорвался? А еще Егора здесь, недалеко, снайпер ранил! — припомнил Крутий.

— Да ты что! — ахнул Бунин. — Ну-ка, поподробнее! Егор расскажи! — попросил он.

— Про мотоцикл… расскажу, — согласился Егор. — А про снайпера не буду… Крутян — расскажет…

Благополучно миновав дырявую, длинную стену завода, Егор и Юрка вышли на асфальт. Валентин остался в стороне, выбирая ракурс съемки.

Камера зафиксировала, как Егор подал сигнал сбора, после чего, взревев двигателем головной бронетранспортер, рванул с места, и со скрежетом остановился возле Егора, как дрессированный. Словно Егор — великий дрессировщик, укротитель БТРов, поманил его рукой, и вот он, бронированный зверь, у его ног, покладистый и послушный.

Водитель «коробочки», которого дружелюбно звали — Шумахер, прежде всего за безупречное управление крупногабаритной махиной, радостно подсвечивал белоснежной улыбкой из-под натянутой на глаза зимней шапочки.

— Грузимся! — тихо объявил Егор, сопроводив команду жестом. Машины трогаются, и Егор участливо заглядываясь на действия второго бронемашины, чувствует на себе взгляд видеокамеры.

— Вперед! — махнул он рукой в объектив видеокамеры, испытывая конфуз, от непривычной актерской роли, и отвернулся.

…На «Вишне», Егор, Матвейчук, кинолог Рябиник, Крутий и Бунин зашли на самую дальнюю бригадную заставу, которой командовал легендарный прапорщик Щукин. Спецназовец, разведчик, заслуженный обладатель крапового берета, Леха встретил всех в своей неизменной краповой тельняшке, с руками в карманах, и протягивая свою изуродованную правую ладонь, на каждом пальце которой, кроме большого, отсутствовали первые фаланги, крепко жал руки гостей. Гурьбой забились в едва освещенную комнатушку, блаженно пили горячий, нестерпимо обжигающий кофе, курили, смеялись, мечтали…

…Изрядно намаявшись по городу, вернулись на базу. Егор спрыгнул с БТРа по дороге в штаб, а остальные слезли в парке, и веселой гурьбой направились в расположние саперной роты.

Валентин продолжал снимать, как завороженный. От восторга Бунин беспардонно матерился. Нежные ностальгические чувства настолько захлестнули его, что весь его восторг, составляли нецензурные вздохи и восклицания:

— Сука! Давно… давно, сука, я здесь не был… ёб… рот! — Восторгался Валентин. — Ни уя, ничё, ёб… рот, не изменилось! Сука! Давно… давно, — повторял он, глядя вокруг себя сквозь видеокамеру.

От нецензурных ругательств Бунина, идущие рядом радостно торжествовали, потому что смысл его эмоционального волнения был им совершенно ясен и означал радость от забытого, но нисколько неизменившегося прошлого.

Егор поднял трубку «белого» телефона и докложил в инженерный отдел Группировки результаты проведенной разведки, выслушав в ответ о произошедших в войсках Группировки подрывах саперов и войсковых нарядов. С безразличием, внес трагические результаты на карту.

В палатке было многолюдно, но приятно. Приехавшая на смену партия офицеров и контрактников, насчитывала десять человек, включая четверых солдат. С трудом разместились. А когда все столпились посередине палатки, у Егора возникло ощущение, что он находиться в переполненном автобусе. Там, где совсем недавно было тихо и обыденно, теперь стоял суетливый, матерный гул, вроде новогоднего, когда люд в предвкушении веселья — уже, счастлив. Все растревоженные водкой, собрались в центре, делясь радость от встречи: кто дождался смены — радостью от скорого, предстоящего отъезда на родину; кто недавно прибыли с маршрута — радость от благополучного окончания разведки. Все эти радости слились в одну общую, а обеденный стол, сменяя за собой переменный состав, сменял очередную водочную бутылку с красивой этикеткой на другую, привезённую с дорогого донского побережья. Новую выставленную бутылку, перед постановкой на стол, каждый хотел потрогать, подержать в руках, ощутить её вес, оценить её форму, прочитать её название и место изготовления — Волгоград, как будто прочитав, каждый умудрялся мысленно побывать на родной земле. Каждый, старался понюхать ее сквозь бутылку, заметил Егор:

«Кажется, нюхать — это особенная обезьянья черта человека, — думал Егор, — все всегда, и всё нюхают! Нюхают ладони, подмышки, носки; подставляя ладонь ко рту, нюхают, чем пахнет изо рта! Вот и сейчас, нюхают стекло, и блаженно закатывают глаза, будто бы, правда, что-то учуяли! Дурачьё! Напились, ведут себя как дети!»

Бутылка пошла по рукам. Это была особенная традиция — привозить бутылку водки с красивой этикеткой, будто бы её содержимое разительно отличалось от здешней — по вкусу, по качеству или по цвету, и неизвестно по какой точно причине. Возможно, из идеологических соображений, а может из соображений декоративного характера, а по сути не имея ровным счетом никакой принципиальной разницы, ритуал выполнялся строго и безкомпромисно, каждой сменой.

Слушая разговоры, Егор закурил прямо в палатке. Поймал себя на том, что в данный момент беспричинно улыбался. Просто улыбался, глядя на окружающих.

«Все забавно что-то друг другу рассказывают», — думал Егор, глядя по сторонам.

Солдаты, с интересом выглядывали с деревянных нар, на присутствующих — пьяных, веселых, юморящих. Бунин вел себя по-хозяйски. Так казалось Егору, потому как подходя до солдата, Валентин небрежно хлопал того по плечу и обращался еще помня многих по фамилиям:

— Ну, как ты, Котов? Нормально? Хорошо! — говорил он на распев. — Ну, а ты… Сюремов, как? — спрашивал он недавно приехавшего солдата. — Недавно приехал? Еще не понял? Хорошо! — также заключал Бунин.

Егор морщился в противность тому, как вел себя Валентин, его поведение казалось Егору своеобразным барством — похваляющим и награждающим холопов подзатыльниками. Про себя Егор отметил, искренне радуясь, что никогда так себя не вел, разговаривая с солдатами. В представлении Егора, коль уж на то пошло, все должно было быть по-домашнему:

«Письма давно получал?» — спрашивал Егор оказавшегося рядом, при каком-то деле солдата. — «Недавно, — отвечал тот, — с последней заменой…» — «Что пишут?» — «Да, все нормально… Живы — здоровы…» — «Самое главное… — подводил Егор итог сказанному, — здоровье! А ты? — обращался Егор к другому солдату. — Письма домой пишешь?» — «Нет! — отвечал второй. — А зачем?» — «Чтобы родные не волновались…» — «А мать не знает, что я здесь… — отвечал солдат. — Что ее волновать?» — «Плохо, что не знает! — говорил Егор. — Надо написать… Мать, она всегда волноваться будет… хоть где, ты будь! А что случиться… не дай, Бог, конечно… Убьешь ее совсем, потому как будет не готова…»

Бунин снимал все происходящее на видеокамеру. Матвейчук, лежа на армейской кровати, по-детски смущаясь, растирал уши:

— Ноги замерзли! Прибыли с разведки… все нормально! Никак не согреемся!

«Ну, Леха…», — думал Егор. — Он ещё не видел неудач и потому сегодняшнее «нормально» в его словах, звучало обыденно и характеризовало, прежде всего, его неудовлетворённость погодой. Егор-то знал, что для многих, Лешкино «нормально», означало — победа.

Генка Кривицкий, рассказывая о последнем подрыве на его маршруте солдата группы прикрытия, который подорвался на фугасе снабженным фотоэлементом.

— Да там… все загадочно! Мы так и не поняли… стояла банка — красно-синяя, от «Пепси-колы»… Сверху, вроде как, накрыта была фанеркой… Все произошло внезапно, никто толком рассмотреть даже не успел! Боец подошел, отодвинул щупом фанерку… Взрыв! Боец подорвался так, что мало что оставил от себя. — Подводя итог своего рассказа, Генка снова произнес свою, ставшую знаменитой, с гэкающим акценом, фразу. — Слышь… короче, всё загадочно там…

Сейчас, фрагменты чудовищного фотофугаса, мирно лёжали под кроватью, в ящике Егора, безобидными оплавленными частями: солнечная батарея обычного бытового калькулятора, ёмкостной конденсатор, кусок микросхемы, батарея «Крона». И лежа даже в таком состоянии, они казались Егору, прирученными и грозными, и очень Егора беспокоили:

«Боевики постоянно придумывали что-нибудь новенькое, — думал об этом случае Егор, — на это они имеют опытных инструкторов-арабов из Афганистана, Ирана и других стран арабского мира, которые живут в постоянной партизанской войне… Взять, Хаттаба… — Восемнадцатилетним саперам, иногда, конечно, удавалось что-нибудь разгадать, обнаружить, соглашался Егор, но чаще всего — нет. — Не хватает базовых знаний, что уж говорить про постоянно растущий арсенал партизанских ухищрений! — думал Егор. — История уже не раз показала, что никогда и никому прежде, не удавалось сломить партизанское движение. В истории Российской империи, ярким примером выступает Отечественная война 812 года. В истории государства советского — война Великая, с фашистскими захватчиками. В истории других стран, примеров еще больше… Но что нам примеры заграничные, когда мы собственную историю толком не знаем, невнимательно читаем, пренебрегая ее опытом…» — Егор хмурился; сигаретный дым раздражал глаза.

— Ты, что Егор? — спросил Бунин, заметив курящего на кровати Егора. — Что, брат, не весел?

— Скоро домой! — узкоглазо заулыбался Егор на камеру, преисполнившись ненатуральной искусственной радостью. — Скоро домой…

Стоявший рядом с кроватью Егора Кривицкий, догадавшись, что тоже попал в кадр, оживился и, потрепав щедро заросшую голову Егора, прищурившись снежинками в уголках глаз, сиплым голосом прокричал ему в самое ухо:

— Не грусти, Егорка, мы еще не раз сюда вернемся!

Эти слова не показались Егору ни ироническими, ни пророческими, они были просто словами. Словами незлыми и безобидными. Беззлобными. Такими же, какими были все произнесенные этим веселым пьяным вечером слова.

— А-а-а… Бертецкий — чудовище… Вот оно приблизилось! — кричал Матвейчук а адрес Бертецкого, направив на него видеокамеру, в тот момент, когда она случайно попала в его руки. — Мразота… тихо-тихо; иди отсюда… козлиная ты рожа!

Даже такие слова, которые на первый взгляд, могли затронуть чужое самолюбие, никто не считал обидными и оскорбительными, в том числе и сам Олег. Веселые и уродливые, и в то же время не вызывающие гнева ругательства этим вечером не смолкали.

Новая смена, в лице Бертецкого, контрактника Лобанова, электростанщика Толи аппетитно жевала разогретую с обжаренным луком тушенку, распивая очередную бутылку «беленькой». Кинолог, прапорщик Рябиник улыбаясь, стоял у кровати Стеклова, который в это время крепко спал, завёрнутый в одеяло с головой.

Масюченко, техник сапёрной роты, лежал на одной армейской кровати с кинологом Мишуковым, прибывшим на смену Стеклову. «Две старухи» — именно так окрестили их сразу, как только обратили внимание на то, что оба неразлучны, и даже забрались в одну кровать. Возраст обоих только подкатывал к сорока, но выглядели они действительно дряхло. А завалились на одну кровать, потому что одному из них спального места не досталось — не позволяло внутрипалаточное пространство. И хотя все были в одинаковых стесненных обстоятельствах, как всегда, в мужском коллективе, все разом обратили на это внимание, выставив данную ситуацию на обсуждение:

— А-а-а, пацаны, чем это вы там занимаетесь? Любовью? — первым заметил Матвейчук.

— Да, любовью! — не оборачиваясь, отозвался Масюченко, спрашивая у Мишукова: — Чего он там, на камеру снимает?

— Ну, да! — искренне радуясь, ответил Мишуков. Эта любовная сцена охотно разошлась по палатке, в различных пошлых интерпретациях и пожеланиях, с сопутствующими специфическими руко-телесными движениями и жестами, означающими акт сексуального характера. Всё-таки женщин не было, и это позволяло быть более несдержанными в шутках и комментариях в адрес безобидного соития, быть бесконтрольными и низкими, не одергиваемыми со стороны женщин и обделенных женским вниманием в целом. А жаль…

Егор, зажав очередную прикуренную сигарету в уголке рта, стащил с тумбочки дневник-ежедневник и, склонив голову набок, чтобы не мешал распускающийся кучерявый дым, наспех записал:

Мне, все ж, война по духу ближе,

Здесь, откровенней все, честней,

Здесь, у всех съехавшие «крыши»

И люди съехавши родней.

Здесь краски ярче, ночи тише,

Слух обострен, как у мышей,

А звезды, кажутся мне ближе

И даже запахи острей.

Здесь, так невинна и ничтожна,

Как будто тишина для сна,

Так сбыточна и не возможна,

Простая детская мечта.

И каждый верит в ее силу,

И все они сродни одной:

Как хочется вернуться к миру!

И быть живым и жить с тобой.

…Все хорошо. Живу я в мире,

Но все ж мечтаю я о той,

Где люди, как у Бога в тире,

Где жизнь наполнена борьбой.

Где мы в погоне за мечтою,

Простою, детскою, земной,

Мечтаем снова о покое,

И одержимы вновь войной…

Стеклов Вова, был единственный, кто безрадостно, тихо спал. Вчерашний день для него был самый счастливый, от чего он, оседлав алкогольно-октановую машину времени, умчался в космос и сейчас был где-то в районе неяркой белесо-диффузной полосы, пересекающей звёздное небо почти по большому Кругу, выстеленной слабыми звездами и называемой — Млечный путь. Чье красивое название было связано с греческим мифом о разлившемся по небу материнском молоке богини Геры, кормившей грудью Геркулеса. Вряд ли Стеклов искал там молоко для своего Брайта, или саму богиню Геру… И то, что Стеклов был счастлив до беспамятства, это понимал даже не собаколюбивый Егор.

Этим утром, Володя был в паскудном состоянии. Он был еще пьян, и начальник штаба Лизарев отстранив его от маршрута, отправил в расположение роты. Стеклов плелся в роту вслед за бодрой собакой, понуренной головой поглядывая на Егора, вроде объясняя тому, мол, не предатель — я, но Егор в свою очередь скверно кивал тому в ответ:

«Вот собака! Иди, иди, предатель!»

Повод Вовкиного пьянства, конечно, был детский и бурный. Потому как человек на войне без радости, всё равно, что во мраке… Его же повод мог быть достоин написания отдельного рассказа, к примеру, Виталием Бианки, о друзьях наших меньших — собаках… Во время второго штурма Грозного, при массированной артиллерийской обработке города, испугавшись взрывов и разрывов мин, сорвав поводок, убежала его собака, по кличке — «Брайт», которая теперь лежала под его кроватью.

Собака, как собака… Животное. С виду ничего особенного, но это только если не желать видеть очевидного… Собака была добротная.

«Красивая собака, — отмечал Егор, поджимая губу так, что на щеках образовывались ямочки, осанка, словно у благородного лорда, гордая и величественная. Словно не собака, а кенийский лев! — Не было в ней чего-то такого мерзкого и отвратительного, что так не нравилось Егору в псинах с тощими поджарыми задами, и вонючими мордами из уголков пасти которых, свисали тоненькие ниточки слюны. Она даже под кроватью лежала так, словно охраняла не пьяного хозяина, а лежала у королевского трона, на бархатной подстилке. — Может, из-за этого Стеклов поместил ее не в вольере, а рядом, а может, от чувства глубокой привязанности и двулетней разлуки, оставил ее при себе».

К удивлению Егора, Брайт действительно оказался умнейшим чутким псом. Пока спал его хозяин, он, не покидал своего места, не бродил и не слюнявил всех входящих, не бросался ни на кого и не лаял. Казалось, он не лаял только из-за того, что хозяин отдыхал. Он тяжело и мерно дышал, лишь при приближении почуявшейся нечаянной угрозы он издавал тихое рычание, похожее на раскаты далекого грома.

Три дня назад…

Возвращаясь на базу, и проежая мимо контрольного поста милиции? 5 с Красноярскими омоновцами, сбросив скорость и плавно вписываясь в змеевидный тоннель из бетонных блоков, глядя совершенно в противоположную сторону Егор, боковым зрением заметил, как Стеклов спрыгнул с брони, на медленном ходу машины:

— Стоп! — внезапно скомандовал Егор водителю. — Стеклов, куда?!

Владимир ничего не ответил.

Завалившись на башню БТРа и не понимая, что происходит, Егор смотрел на блокпост, совершенно не видя необходимости занимать круговую оборону. И хотя такая необходимость, бесспорно, существовала, сейчас, Егору она был несвойственно чужда.

Стеклов Вова оживленно разговаривал с окружившими его омоновцами, а рядом, задрав передние лапы на ограждение из бетона, суетилась собака-овчарка.

…А потом Стеклов вернулся. Влажные глаза, на его покрасневшем лице, выдавали слёзы. Молча забравшись на броню, Стеклов отвернулся, а любопытный Егор несколько минут наблюдал за Володей, а замем уставился в проносившийся мимо Грозненский консервный завод.

Собака-овчарка, на омоновском «блоке» — был его Брайт, — поразительный результат селекции и скрещивания разновидностей гуртовых собак Центральной и Южной Германии. Но теперь, его звали — Тузик, звали намеренно, как бы в насмешку над его природной, несвойственной немецкой овчарке, тупостью. Долгие два года, омоновцы, просто не могли обучить собаку каким-либо командам, жестам или сигналам. Она не выполняла ровным счётом ничего. И только из-за породистости и внешнего лоска, собаку держали в отряде:

— Парни, давайте, я вам денег заплачу за собаку? — предлагал Стеклов.

— Ну, что ты! Какие деньги! — отвечали омоновцы. — Она у нас по службе проведена…

— Ну, давайте, я вам за Брайта, другую собаку подгоню? Минно-розыскную? — неунимался Вовка.

— Такую же дурную, как эту?

— Нет, конечно… нормальную!

— Ну, не знаем! — дурачили Стеклова омоновцы.

— Парни, с меня баран… потеряйте его… Скажите: убежал! Убили! — не сдерживался Стеклов в фантазиях.

— Ну, что ты, баран, баран… Барана, мы и так купим!

— Блин, ну, что вам надо? Достану! Только собаку верните…

— Не можем… — никак не соглашались омоновцы.

— Ребята, ну да чего же вы — бессердечные! — продолжал выть Стеклов. — Мой ребенок, с этой собакой вырос. Вы даже представить себе не можете, что с ним было, когда я без Брайта вернулся!

— Ну ты тоже — трудный такой… Забодал нас всех! — удивлялись омоновцы настойчивости Стеклова. — Она числиться у нас, по штату!

— Да я, дам вам то, что будет у вас числиться! Будьте людьми!

— Бррр… — рычали матом на Стеклова омоновцы.

…Спустя неделю уговоров и переговоров, Стеклов, обменял Брайта на другую собаку.

Ее звали Карό. Собака была рода мужского, с мутным, контуженным левым глазом, а при ходьбе «забирала» вправо. Каро был контуженный, и уже не мог полноценно работать. Казалось, из последних сил брел Каро по маршруту, нюхал экскременты себе подобных, и садился рядом с ними. Все, включая и кинолога, бросались бежать прочь. Потому что согласно правилам дрессировки минно-розыскных собак, собаку обучали садиться лишь при обнаружении взрывчатки или взрывоопасных предметов.

Когда Стеклов обменялся собаками, и уже направлялся с Брайтом к БТру, он неожиданно вернулся на пятачек перед омоновским постом, где еше толпились бойцы милицейского отряда. «Смотрите!» — сказал Стеклов, и показал омоновцам, на что способен его Брайт. Прямо на площадке «пятого контроля», Стеклов «убил» всех милиционеров наповал. Без единого выстрела. Не проронив ни единого звука. И не подав ниединой команды голосом. По плавным выразительным жестам Стеклова, собака беспрекословно садилась и вставала, по звонкому щелчку пальцев подавала голос, ложилась и ползла вперед по-пластунски. Поднятая в сторону левая рука, задерживаясь на уровне плеча и опадая вниз после короткой паузы, срывала собаку с места и несла ее к хозяину и, оббегая за его спиной, садилась у левой ноги… Спустя два года разлуки…

Омоновцы были шокированы.

Стеклов, пил уже третий сутки…

* * *

Наутро, Бунина отвезли на заставу Султаева. Его уже ждали саперы 46 бригады. Они скромно остановились недалеко от заставы. Два БТРа; испачканные, чумазые солдаты; блеклые бушлаты, стоптанная обувь. Перепутать с кем-либо другим — трудно, в руках саперные щупы.

Егор не любил прощаться, но еще больше ему не нравилось встречаться с кем-нибудь на маршруте. Встречаться на маршруте с другими саперами ему не нравилось совсем. И дело было даже не в соперничестве, несмотря на то, что конкуренцию им подсознательно навязывал ежемесячно получаемый из штаба Группировки анализ обнаруженных фугасов, с указанием лучших и худших саперных подразделений, которые оценивались по двум основным показателям: первый — количество обнаруженных фугасов, второй — количество санитарных и безвозвратных потерь. При равных показателях сравнительного анализа минной обстановки за Группировку, к примеру, между двумя подразделениями, число обнаруженных фугасов перекрывало число потерь, и с этим Егор никак не хотел мириться. Число обнаруженных фугасов, к которому плюсовались и те фугасы, что были приведены боевиками в действие, но по каким-то причинам не нанесли ущерба, была значимее даже при наличии больших потерь. Одним словом, подразделения, где потерь, как и количество обнаруженных фугасов, было низким, занимали и соответствующие низкие места. Кроме прочего, главенство числа обнаруженных фугасов было настолько велико, что уже не имело значения, чьи фугасы обнаруживают саперы на маршрутах — «чеховские» или свои. Поэтому для повышения показателей, саперы стали прибегать к симуляции обнаруживаемых взрывоопасных предметов. Часто думая об этом, Егор склонялся к тому, что истинным фугасом обнаруженным саперами на маршруте движения можно было считать то, что унес одну или несколько жизней. Жизнь сложилась таким образом, что в погоне за фугасами, а точнее за цифрами, все словно посходили с ума. Что скажешь, такая вот магия чисел!

Но и это была несовсем истинная причина, влиявшая на отношение Егора к другим саперным частям и подразделениям. Все было намного проще и приметивнее, Егор, глядя на других, неожиданно осознавал свою обреченность, видел ее в них, — других саперах, словно смотрел на себя со стороны.

Тем не менее, у заставы Егор и Валентин прощались искренне, и с сожалением, будто прощались навсегда, потому что оба знали, что продолжительность жизни сапера исчисляется случайными встречами, и числами, как игрой в рулетку.

В городе, на маршруте, было тихо. Но Егору было неспокойно. Вместе с Егором, но только в десанте бронетранспортера ехал начфин бригады капитан Кузин. Капитан, ставшим заклятым врагом Егора, ехал в Октябрьскую комендатуру, по своим важным делам. Все это время Кузин ехал под броней машины и не выглядывал, не выходил, даже если остановки были продолжительными или намеренно продолжительными.

Заглядывая внутрь, Егор пытался сдерживаться, но не мог и потому воркотал:

— Кузя, ты, хотя бы пробздеться выходи! Небось, ноги совсем затекли? Или ты в штаны уже наделал?

— Пошел ты… — отвечал Кузин, и ничего более.

Он злобно поглядывал в ответ, но в этом озлобленном взгляде Егор читал нечто глубокое, — в них была не злость, в них был страх. Конечно, Кузин боялся не Егора. В это самое время, много чувств сплотилось в его сердце. То был и душевный дискомфорт, и неприязнь к Егору, к вынужденному совместному путешествию, и собственная неуверенность, и неукромность внутреннего пространства БТРа, куда бесконечно, то грузились, то выгружались чумазые рахитичные солдаты. Вся эта враждебность и недоброжелательность, консолидируясь, создавала неуемную смесь гнева и тревоги, от которой Кузину не удавалось избавиться на протяжении всей дороги. Раздражали и частые остановки у застав и блокпостов, куда офицеры, включая и некоторых солдат разведывательного дозора, заходили, оставаясь там надолго.

Кузину, несомненно, хотелось выйти из машины, но жутко не хотелось встречаться с Егором вне «брони», который мог внезапно выйти из опорного пункта. Тот негатив, что однажды вылился на свет, сейчас казался капитану Кузину такой скверностью, что уже сразу после того совещания начфин жалел, что поддавшись всеобщему настроению подлил масла в бешеный костер:

«Бешеный костер… — думал Кузин про Биса, коченея в промерзлом БТРе. Он кутался в новенький бушлат, и у него уже возникало желание схватить то промасленное солдатское одеяло, что лежало сейчас без надобности в ногах наводчика, и укутать в него свои озябшие дрожащие колени. — Я даже не знал этого Биса — кто он, что он… И честно признаться, мне было даже не интересно, что он натворил! — Думал Кузин. — Сколько раз я думал о том, что это скверно, когда видишь травлю другого человека, поддаваясь, принимаешь сторону сильную. Принимаешь потому, что самому хочется быть именно по эту сторону, а не обратную. Принимаешь, потому что сильная рука уже все решила, и занеслась над гневливой, непокорной головой, как секира. В такие моменты почему-то нет сочувствия, нет сострадания, нет ничего… Есть ситуация, и есть ты — невольный эгоист», — думая так, Кузин смотрел в небольшую круглую бойницу бронетранспортера на свет и тени мелькавшие снаружи. Кузин сидел в полумраке машины, куда свет попадал только через эти небольшие окошки, командирский люк, над которым где-то сверху сидел Бис, и щели, образованные стоящими в десантных люках наблюдателями, сидел в холодном ознобе, мрачнее тучи.

Водитель, чья голова находилась за пределами бронемашины, торчала поверх люка, получая команды из-вне, что-то неразличимое и невнятное, и едва долетающее до Кузина с потоком холодного воздуха. Бронетранспортер, внутри которого свистел пронзительный и колючий ветер, плавно качался и шумно сбрасывал скорость на поворотах, набирал ее снова и где-то снова тормозил, пока не остановился совсем.

— Комендатура! — прокричал Бис, склонившись к люку и сидевший у башенного пулемета наводчик, мгновенно продублировал сигнал в сторону сидящих разведчиков. Двое солдат, натренированными отточенными движениям: один — выдавив верхнюю створку десантного люка, натянул стопорный трос, другой — сдернул скобы креплений, освободив нижнюю его часть, выпустив ее наружу.

В глаза ударил яркий свет. Кузин, не сразу сообразил, что команда не касалась солдат, а относилась к нему лично, касалась его одного. Начфин догадался об этом спустя мгновение, завидев безразличную неподвижность саперов. — Начфин, твой выход! Комендатура…

— Иду, иду… — закопошившись, пробормотал капитан Кузин.

Выпрыгнув обеими ногами в грязь, застыл, поглядев поочередно, то влево, то вправо. Расстроившиеся от яркого света глаза, не давали ему сориентироваться, поправляя небольшой рюкзак на плече, Кузин переспросил:

— А где она… комендатура?

— Поехали, потихоньку… — скомандовал Егор водителю. — Комендатура? — ехидно переспросил Егор у Кузина. — Вон… Дворец Дудаева видишь? — Егор показал направо, где вдалеке виднелись останки разбитого высокого здания похожего издалека на грудную клетку обглоданного сгнившего животного. — А туда, — Егор показал на юг, — по улице Сайханова — комендатура… километра через два! А это… площадь «Минутка»… — уже кричал отставшему капитану Егор, — то, что я тебе обещал! Закроешь себе лишний денек! Пусть хоть один из них будет оправданным! Газуй!.. — снова скомандовал Егор для водителя, и с рывком машины еще стоящий на ногах Егор плюхнулся на подстилку-подушку.

— Вот, сука! — прошипел Кузин, но Егор его уже не слышал.

Из облака дыма выпущенного первым бронетранспортером, показалась вторая бронемашина, и уже было не ясно где и что делает капитан Кузин. Реализация однажды обещанной угрозы приятно обрадовала Егора и то, что это произошло, что «правосудие по Егору» — свершилось и что «на это воля Божья» — он и наказал, как утверждали сочувствующие люди, искрилось не долго, неожиданно сменившись тревогой за человека, для которого военное дело заключалось лишь в цифрах, дебетах и кредитах. На секунду, Егор представил, как пробирается Кузин к своим, по вражеской территории, грязный и оборванный, безоружный и отчаявшийся, от стены к стене, от пенька к деревцу, под неяркий лунный свет идет он к своим, жадно хватая воздух и скуля, в ночи как подраненная собака. Сбившись в калачик, спит, пережидая день в тылу врага, чтобы ночью, под покровом лиловой темноты продолжить свой опасный путь, путь за линию фронта…

«Может, вернуться… — сжалось сердце Егора, как тут же старой раной заныла злая обида, — Ну уж, нет!»

Егор, категорически отверг мысль вернуться. Успокоил себя тем, что итак обманул Кузина в расстоянии до комендатуры, которую было видно с того места на котором прежде остановились. С того места, где остался капитан Кузин, до комендатуры было пятьсот-шестьсот метров, в противность сказанным двум километрам. Здание было обнесено колючей проволокой, на крыше российский флаг, куда уж понятней.

«Дойдет! — решил Бис. — Если, конечно, не ошибется в направлении бега… Да, да… именно бега, а не ходьбы!»

Егор был уверен на все сто процентов, что Кузин сейчас бежит; и если он не совсем глупый, то бежит в сторону Октябрьской комендатуры, а не за бронетранспортерами разведчиков.

* * *

В ту минуту, когда Егор въехал на территорию базы. В штабе раздался звонок дежурного по Октябрьской комендатуре. Тревожный голос дежурного сообщил, что у них какой-то Кузин… отставший от колонны. Или нет, не отставший, не остановившийся, а оставленный, забытый, брошенный… Казалось дежурный сам не особо понимал, какую информацию пытается передать, потому как со стороны кто-то корректировал его фразы, сбивая с толку. В конце концов, и сам изрядно разнервничавшись, дежурный по комендатуре, передал телефонную трубку человеку, назвавшегося Кузиным:

— Алло! Алло! — кричал Кузин. — Это Кузин… Ку-зин! — кричал он по слогам. — Я в Октябрьской комендатуре! Этот… Бис, он меня здесь бросил! Бросил, посередине Грозного! Два километра до Октябрьской… Заберите меня отсюда? Кто меня заберет?.. Алло!.. Бис?! Не надо! Биса, не надо! Алло… как меня поняли? Поняли! Все… Конец связи! Жду!

Поднявшись на второй этаж штаба, Егор увидел в кресле оперативного дежурного Слюнева:

— Товарищ полковник, инженерная разведка проведена. Взрывоопасных…

— Ты какого хрена бросил Кузина в Октябрьской комендатуре? — закричал комбриг, не слушая Егора.

— Товарищ полковник, команда какая была? — прикинулся дурачком Егор.

— Какая? — спросил комбриг.

— Доставить капитана Кузина в комендатуру, так? Никто же не сказал его там ждать! Я понял, что его нужно доставить, и там оставить, что в один конец едет… Потом, он сам ничего не сказал! — дурачил Егор Слюнева, всячески скрывая наползающую хитрую улыбку: — «Ага, — подумал Егор, — значит добрался, все таки, ладно…»

— Я уже задолбался тебя воспитывать! Здесь, в конце-то концов — война!

— А меня и не надо воспитывать… меня мама с отцом — воспитали, и я считаю, неплохо… — огрызнулся ворчливо Егор, а потом вяленько добавил, — после них еще, сколько людей старалось — школа, военное училище…

Но Слюнев, казалось, этого не услышал.

— …Война! Да! Здесь люди гибнут!

— Вот именно, товарищ полковник… гибнут! И надо, немножко чаще об этом задумываться! А не орать… и унижать!

— Ты, что?! Ты что себе позволяешь?! — завопил Слюнев.

Егор смотрел в окно, за спиной комбрига.

Слюнев, в очередной раз кричал, но Егору было все равно. Егор упорно смотрел отсутствующим взглядом сквозь Слюнева. И если переводил его куда, то останавливал совсем не на комбриге. Егор вовсе, словно его никто не видел, засунул мизинец в левое ухо, и отрешенно трусил им, как если бы потерял способность слышать, и как делают люди, которых вдруг оглушил какой-нибудь неожиданный громкий шум, или хлопок, или грохот. Или тот человек, который не желает слушать, всяческим образом показывая это собеседнику. Высунув палец из уха, Егор демонстративно его осмотрел, и уставился туда, на что ранее остановился его взгляд.

Егор, в глубине души торжествовал:

«Получил то, что обещал! — думал Егор о Кузине. — А значит, я не пустомеля! Никто, никогда, этого не скажет!»

Вернувшись в расположение, Егор стал разыскивать Кривицкого. Он уже знал, что у Генки, на Жуковского, подорвался солдат-кинолог. Егор нашел его; заметил в беседке, на заднем дворе, он курил и пил чай со сгущенным молоком. Егор сдал оружие и снаряжение. Удивился, не найдя в палатке пьяного Стеклова, взял из тряпичного мешка под кроватью четыре бутылки пива и вышел во двор, спросив у дежурного: где Стеклов?

Как оказалось, Стеклов был в медицинском пункте бригады.

— Тебе какого, Ген… «Старый мельник» или «Балтику»?

— Давай «Балтику», — расстроено поглядел Генка.

— А где «Собака»? — намеренно спросил Егор.

— Да, он с бойцом, в медпункте!

— А-а! А я-то думаю, как же это — пиво — есть… Стеклова — нет! Я тут как-то смотрю на его бесхозное валяющееся тело, на койке… — задумчиво начал Егор. — А он, вдруг поднимается, усевшись на кровать с дурным выражением лица…

— Дурное лицо? — безрадостно переспросил Кривицкий.

— Да. Смотрю на него и думаю: после сна, оно у всех дурное — неряшливо дурацкое, а у пьяниц… оно придурковатое вдвойне! — тут Генка неожиданно разразился заразительным смехом, а вслед ему и Егор.

— Он, сегодня, разом протрезвел! — сказал Кривицкий. — А я, Егор, сегодня, чуть башки не лишился! Тут не пиво надо пить, а водку… чистыми гранеными стаканами! Представь, черт меня дернул, идти рядом с кинологом! Да и честно говоря, я и не заметил, как рядом с ним оказался… Иду на Малюкова ору… Скотина, идет опять, как грибник — «подобочиновики» насаживает на иглу, улыбается. А тут эти «стаканы» — омоновские… ну, на это Бойко есть… я уже ему и не говорю, он сам знает, что делать…

…И тут ка-а-ак дол-ба-нет!

Кривицкий замолчал, словно онемел. И тогда Егор, догадавшись, что Генка застрял в своих воспоминаниях, не дожидаясь Генкиного прозрения, пихнул его в бок.

— Ну, что там было?

— Да, хрен его знает, я только вижу: из клубов дыма Бойко летит… Блин, как в кино… будто кто могучий взял и швырнул его, как тряпку… Я не знаю, с какой уж скоростью, но скорость свободного падения там точно присутствовала. Бац! Об землю… и раскрылся. Как горшок фарфоровый расквасился!

— Ничего… скоро домой, Генка! — не найдя, что ответить, подытожил Егор. — А где стекловский Брайт?

— Так он теперь везде с собакой ходит…

Непринужденно разглагольствуя о самых разных вещах: о «Собаке» и «собаках» (так, между собой, дразнили Стеклова и его кинологов), о фугасах и минах, о предстоящем возвращении домой, Егор и Кривицкий сидели в беседке, на заднем дворе саперной палатки. И что бы там не говорили, как шутят иной раз между собой мужики, разговор, зачинаемый о работе, оставался разговором о работе, и не каким образом не сводился к разговору о женщинах. Скрытые потускневшей за зиму маскировочной сетью беседки, их лиц не было видно, и едва были различимы голоса, и только вылетающие в сторону бетонного забора пивные бутылки, что иной раз беззвучно перелетали через преграду, а иные, неуклюже задевая твердолобую стену, кололись, падая наземь монетным, «зеленым» золотом — чистым и сияющим.

— Никто, Ген, ты слышишь… никто, никогда не скажет, что это был героический период чеченской войны. Минной войны! Никто… Что это было время личной отваги и мужества, и что несомненно и очевидно, — фантастического риска и везения… Ведь не иначе, как везение… вернет нас домой!

— Сплюнь, Егор!

— Ну, я не суеверный! — отмахнулся Егор. — Думал, что и ты не такой… Ты же бывший повар! А говорил: нет разницы, в какую очередь лавровый лист закладывать…

— Ага, а сам… То приснилось, то показалось, то померещилось… ласточки низко летают…

— Ты о чем? На что намекаешь?

— Шучу! Везения, здесь процентов двадцать… Опыт, Егор! Опыт — на все восемьдесят! У тебя вот, он есть. А у меня… — Кривицкий махнул рукой. — Откуда ему взяться?

— Из кулинарии! — шутил Егор.

— Ну, да… Солдата чуть не угробил!

— Ладно тебе, Генόс, не кори себя! Жив солдат-то!

— Знаешь, что самое страшное? Что никто и никогда не вспомнит, что ты был главным героем этого периода войны, ты будешь в тени, потому как не оказался на пути прорыва двух сотен боевиков и выжил; не штурмовал дворец Дудаева и не водрузил знамя российского; не снес, к чертям, мост под которым подорвался генерал Романов… И даже если бы и снес… героем бы не стал. Ты же слышал, сколько раз говорили: за что отмечать? Ты делаешь свою работу, за которую получаешь деньги. Нет, в этом ничего выдающегося, особенного! Это — твоя работа! Радуйся тому, что ты перехитрил многих боевиков с их минами-ловушками, обманул их; спас много тысяч чужих жизней, и если тебя, конечно, не волнует кто они, каждый из них, тобой спасенный, — живи спокойно, наслаждайся жизнью! Твое время, значит, не пришло!

— Надо отлить…

— Да, точно… На холоде, пить пиво приятно первые пятнадцать минут… Потом, все в лед превращается!

— Верно, давай в палатку? Там уж, наверное, все собрались, — предложил раздобревший Егор, по-детски улыбаясь и укладывая «желтый» узор на почерневший снег у забора.

— Пошли…

В палатке по-прежнему было не протолкнуться. В самом центре — толпились солдаты. Невозможно было понять, что происходит. Небрежно распихивая стоящих, Егор двигался к своей кровати. Генка звонко рявкнул, после чего солдаты расступились. У пышущей жаром печи, вытянув к ней босые ноги, сидел кинолога Бойко, с обклеенным лейкопластырем лицом, и рассказывая о печальной потере собачки:

— Я, значит, первые два «стакана» (бетонные сооружения с бойницами, для укрытия войсковых нарядов, и омоновцев, обеспечивающих безопасное продвижение войск по дорогам города) — прошел ладно. — Рассказывал Бойко. — Собачку отпускаю, она заходит, смотрит там все, потом, следом я захожу… У второго, еще двое омоновцев стояли… Говорю: «Что не заходите?» — «Ждем, когда проверишь! — говорят мне. — Боимся!» — Я им говорю: «Давно бы уже сами проверили!» — «Нет! — говорят они. — Мы лучше саперов подождем!» — «Вот охота, говорю, — стоять?» — суть переданного разговора сразу была всем понятна, потому что стаканы находились на почтительном удалении от блокпоста, и в ночное время пустовали. Утром, когда омоновцы шли на посты, по «стаканам», не заходили в них без предварительной разведки сапёров.

«Мы — как Боги! — подумалось Егору, едва он услышал рассказ Бойко. — Без нас, лишний раз, никто на обочину не наступает, не то, что в кусты по нужде сбегать…»

— Короче, к третьему подхожу, — продолжал раненый кинолог, — запускаю «Тайгу», для осмотра блока, на наличие взрывоопасных предметов. А как только собака зашла в него… как пизд. ет! В общем, дальше не помню…

То, что не помнил кинолог, уже знали все, проспект Жуковского потряс пронзительный и сухой взрыв фугаса. Оторвавшийся от земли Бойко, с неестественно выгнутым телом, пролетел несколько метров в облаке серого дыма. Глухо приземлился навзничь, громко брякнув, сыгравшим об асфальт автоматом и пластинами стального шлема «Сфера». В искромсанных гравием и осколками руках, он сжимал оставшийся от собаки кусок поводка…

Собака погибла сразу. Невозможно было определить тип взрывного устройства — собака привела его в действие или все-таки подрывник, наблюдавший за объектом взрыва…

«Собака, как собака… — думал Егор. — Чуяла ли она приближение смерти? Знала ли куда идет? Села ли она рядом со взрывным устройством, или нет… молча и прощально поскуливая хозяину? Не узнаем, никогда… Но к величайшему счастью, солдат остался жив! И спасла его собака!»

Как-то неуютно было Егору в этот вечер. Тошно болела голова, нервно выкручивало левую ногу. Крутило так, что было не усидеть на одном месте. Небо посерело, начиная темнеть, словно наполнилось грязной болотной водой. Егор вышел на задний двор, прошелся по тропинке выстеленной красным кирпичом. Дойдя до кинологического питомника, остановился напротив вольера, в котором лежал Брайт. Подвинув ногой, лежащий недалеко сосновый чурбак, сел, обняв колени руками; закурил. Долго смотрел в грустные серые глаза собаки, а потом негромко спросил:

— Ты, тоже на такое способен? Как Каро… и Тайга?

Но Брайт не подал вида и ничего не ответил.

* * *

Егор уже не вел дневник так бережно, как делал это раньше. Скорее по привычке, он брал его с тумбочки, словно выцарапывал из чьих-то лап, награждая его коротенькими записями. Прежде, Егор обращался со своим дневником аккуратно и осторожно, как с самым дорогим несметным сокровищем, своим детищем, будто бы однажды пронеся его сквозь огонь, воду и медные трубы. И возможно, это так и было. Потому как в нем, в дневнике, были и пыльные бури, и объятые пламенем камни, свистящий свинец, огненные мальчишки, танцующие непонятные танцы со смертью… Эта с разбухшими страницами книжка, в твердом переплете и темно-синей обложкой, была самым дорогим и, пожалуй, главным Егоркиным собеседником все это долгое время, весь этот непростой путь. Начавшаяся с небольших, в три-четыре строчки зарисовками происходящего, обрывками стихов, несмелых мыслей, она, постепенно стала наполняться емкими размышлениями и переживаниями, радостями и бедами. Мечтами… своими, и чужими, прерванных смертью… И когда Егор отворял тяжелую картонную дверцу дневника, поделенного желтой тесемкой-закладкой, все эти вихри, бури, ветра и пожары, холода вырывались наружу. Эта была трагическая книга и единственная, которую Егор читал перед сном, ежедневно, словно Библию.

Сейчас, все вернулось к истокам. Вернулись короткие записи, сухие и сдержанные:

5 марта 2001 года. Пока, всё хорошо. Хочу домой, к Вам… Сегодня работали с разведкой, по засадам, заминировали одно здание, с которого стреляли в нас, ещё 28 февраля.

7 марта 2001 года. Вчера (6.03.2001) обезвредил фугас. На Маяковского. Был обтянут автомобильной камерой (152-мм артиллерийский снаряд) и вставлен в кусок асбестоцементной трубы, чтобы собака МРС не учуяла. Она и не учуяла.

А сегодня был обстрел на «Богдана», с огнемета «Шмель» — торец четвертой 9-тиэтажки. Все обошлось. Появляется хреновая мысль — ОСТАТЬСЯ!

Но тут же думаю о тебе, сыне… хочу к Вам.

«Ну вот, сегодня, уже седьмое марта… Вчера — шестое. Завтра, международный женский праздник… — вспомнил Егор, делая запись в дневнике.

В палатке уже спали. От раскаленной печи было настолько тепло, что Егор на лице и руках ощущал горячее прикосновение воздуха. В свете тускло горящей лампочки, было приятно и даже интимно. — Мужчины готовятся дарить женщинам цветы, подарки… дарить себя… любимых! Сейчас бы к любимой женщине… Провести с ней этот чудесный поздний вечер за просмотром какой-нибудь легкой комедии или доброй мелодрамы… эротической! Под бокальчик французского белого вина… Целовал бы ее в бархатную шейку, а потом бы осторожно забраться к ней в трусики… в постель… — Егору даже как-то тошно и волнительно стало от этих порочных мыслей. Он встрепенулся, будто сбросил с себя тяжелый груз фантазий. Но внизу живота уже разболелось. — Ух!.. Точно весна пришла! А в таких делах всё стандартно, фантазировать можно до бесконечности. В Грозном, праздником не пахнет… Цветов не видно, женщины, как рабыни, с замотанными лицами, бидоны на тележках, и все парами, парами… Вчера. Пока пробирались через рынок на Маяковского, изрядно потрепал себе нервы. Рынок становиться все сложнее и сложнее проходить. Засилье лоточников, разрастающаяся масштабность самого рынка, возросшая плотность дорожное движение и увеличение автомобильного транспорта. Уже никого не страшит грозность бронемашин и вооруженных людей. Люди перестали обращать внимание на накатывающийся на них БТР! Со временем этот «обезьянник» станет неуправляемым, и напугать его, можно будет только артиллерийским огнем!

…Множество знакомых появилось у меня здесь. Кивают мне приветственно, по крайней мере, мне так кажется. Может скоро кто-нибудь меня и усыновит? Спрашивают: что за новый человек вместе со мной? Это они про Матвейчука. Говорю: сменщик мой, очень жесткий и хитрый, все видит, все подмечает. Не обманешь! Это я так… для острастки! Пусть остерегаются. Хотя я думаю, они быстро просекут, что Леха — простоват… На «Вишне», чеченка с Кургана, подсказывает мне те или иные слова, так что иногда я выхватываю короткий смысл некоторых фраз, имеющих скрытый характер. Вот недавно, услышал, скорее всего, про нас говорили, про военных, мол, что-то там, собаки, которые куда-то лезут… — Я в раз в лице изменился и смотрю на этого урода… что мне показалось, он понял, что я его понял… иначе бы так не смутился. Голову прятал, готов был бежать!»

Егор незаметно погрузился в воспоминания вчерашнего дня. Вспомнил, как добравшись до парковой зоны, напротив завода «Красный Молот», сапёр Юра Никулушкин, идущий вторым, правосторонним номером расчета, резко вскинул руку кверху. Спрятав голову в плечи, тяжело рванул с места, как ракета с Байконура, под тяжестью бронежилета.

Егор сразу же понял: «Фугас!»

Егор только начал стажировать новоприбывшего сержанта Жигарева. Хрупкий такой солдатик, как цыпленок, голова пушистая, светлая. Сразу все внимание на него, а он — ничего, не растерялся, действовал наравне с другими: Дудатьевым, Лапиным и Польщиковым; завидев сигнал, а возможно и услышав команду (в точке, в которой находился в этот момент Егор, команды не было слышно), словно горох, ударившись оземь, раскатились по кюветам.

Взрыва не последовало. Радостным возбуждением задрожала мысль об оправданной предосторожности. Егор выдохнул. Никогда прежде Егору не хотелось так оказаться правым, как сейчас, никогда прежде, предосторожность не была такой долгожданной!

Подозвав пулеметчика группы прикрытия, Макса Ерохина, заменившего отправленного в пункт постоянной дислокации контуженого Лазарева, Егор ориентирами указал сектор огня, предупредил, что пули не должны улетать в глубину парка. Выбрал укрытие для стрельбы за грудой кирпича разрушенной части забора, на другой стороне дороги. Ерохин, в бронежилете одетом поверх солдатского бушлата, с поднятым воротником и косолапя, неторопливо поплелся под тяжестью пулемета. Раз за разом, Егор прокручивал в голове весь алгоритм действий подобных ситуаций.

Егор дал отмашку — перекрыть движение. Образовавшуюся «пробку», с гордостью можно было окрестить «Садовым кольцом», но Егора волновало другое.

«Случаются такие моменты, думал Егор, когда волнение, напряжение, сомнения, всеобщее обозрение, скверные мысли мешают принятию целесообразного, правильного решения; отвлекают, мешают четкости понимания и видения. В этот момент, важно устраниться от суеты, от людей, от напряженных мыслей, от черезмерного волнения. Облажаться — нельзя. Умирать — нельзя. А значит нужно остыть, успокоиться…

— Ориентир — сломанное дерево. Видишь? От бордура, квадрат — три на три. Короткими… — возникла маленькая пауза. — Огонь! — скомандовал Егор. Ерохин нажал на спуск.

…Чудесное это время, — продолжал думать Егор. — Завораживающее. Ну, кто бы мог подумать, что можно найти покой и умиротворение в шквале огня. Когда прикрыв глаза, понимаешь, что ты всего лишь пылинка, оторванная от этого суетного мира, гонимая потоками различных воздушных завихрений, от беспорядочного молекулярного, теплого или холодного, до пулеметной газообразующей отдачи затворной рамы… Представляю, что затворная рама — это музыкальный метроном… Тик-так… тик-так… — отбивает он. — Двадцать два… двадцать два… — отбивает короткими Ерохин. — Тик-так… Я в эпицентре… В самом центре пулеметного гвалта — есть покой. Мир — беспощадные жернова, от которых я ускользаю», — думал Егор, вдыхая морозный воздух с привкусом пороха.

Ерохин отстрелял больее полсотни патронов, после чего Егор возообновил автомобильное движение, и в мельтешащем потоке машин, преодолевая дорогу, то туда, то обратно, провел доразведку. Фугас оказался внутри асбестоцементной трубы, уложенной вместо бордюрного блока. Вот так, неаккуратно, бесцеремонно и дерзко — 122-мм артиллерийский снаряд, обтянутый автомобильной камерой с проводами лежал у дороги и ждал саперов.

«Дилетанты? — мелькнул в голове Егора вопрос. Линия проводов тянулась в направлении полуразрушенного и заброшенного одноэтажного дома из кирпича. Дом располагался на окраине парка, справа. — А точно ли дилетанты? — снова промелькнуло в голове. — Егора насторожил тот факт, что в виду распространенного радиоуправляемого способа подрывов, «чехи» вдруг вспомнили — забытый, дешевый проводной, к тому же давольно опасный для подрывника, в виду возможности быстро выявить его местоположение. — Задумка-то, хорошая, что касается маскировки», — думал Егор, но работа, настолько попахивала непрофессионализмом, что Егору стало подозрительно не по себе.

Егор с саперами зачистил двор и разрушенную пристройку, и уже возвращались к дороге, когда Егор увидел Юру Крутия. Он и его солдатик пытались вытряхнуть артиллерийский снаряд из бетонного «ствола»… И каким способом! Таким же, как это делают артиллеристы, когда из-за технической неисправности боеприпаса, происходит его «невылет» из минометного ствола орудия — ствол переворачивают, а кто-то ловит вытряхиваемую мину.

Крутий, у которого никогда прежде не наблюдалось к саперному делу ни малейщего стремления, неожиданно напугал Егора. От увиенного у Егора «окаменели» не только ноги, но и его язык. Застряв во рту, он не повернулся выкрикнуть даже банального ругательства.

…Самый обычный человек не смог бы сделать более простой и гениальной ловушки, чем эта. Потому что в двух метрах от обнаруженной асбестоцементной трубы со 122-мм артиллерийской миной, был обнаружен еще один фугас, на базе такого же боеприпаса. Он был радиоуправляемый. И весь расчет, без сомнения, был сделан на то, что обезвредив «подкидыша», все саперы окажутся у места его обнаружения, и был бы… Бум! К счастью, спасительной причиной явился произведенный Ерохиным обстрел участка предполагаемого минирования.

«И все-таки невозможно рассматривать только лишь одну случайность, как спасительную причину, — думал Егор, — нельзя и утверждать, что лишь везение, и Божье проведение, и больше ничего… Быть может, вновь инстинкт, чутье — звериное, индейское… индейцев Могикан… А, может, прав Кривицкий — и это опыт, опыт и еще раз опыт? Но ведь тогда он не сознательный, а подсознательный? Потому, как сделано все было случайной пулей, что угодила в радиоприемное устройство… Сорвав коварный план ужасной гибели…»

Анализ минной обстановки за февраль месяц 2001 года, присланный из штаба объединенной Группировки показал, что неизменным лидером, удерживающим на протяжении трех месяцев занимая первое место, являлась улица Богдана Хмельницкого. Имея самые высокие показатели минной активности, она неуступала никому. Вот уже на протяжении трех месяцев она продолжала систематически и хладнокровно уничтожать саперов самыми изощрёнными способами. Взять, к примеру, сегодняшний произведенный выстрел из огнемёта «Шмель», с торца четвертой «восьмиэтажки», который к счастью цели не достиг. И ведь действительно к счастью, потому как теpмобаpический выстрел реактивного пехотного огнемета «Шмель» по эффективности фугасного действия, сравним разве что со 122-милиметровым гаубичным снарядом. Подобный боеприпас при взрыве создавал такое избыточное давление одгого килограмма на квадратный сантиметр, что было неважно, где находиться: в точке взрыва, или на пятиметровом удалении от нее, или в укрытии. Ударная волна, в прямом смысле затекала в окопы и укрытия, и создавала такой импульс давления при взрыве термобарической смеси, значительно привышающий мощность традиционных взрывчатых веществ, что в строениях и сооружениях, как правило, разрушались стены и межэтажные перекрытия. В зоне детонационных превращений термобарической смеси происходило полное «выгорание» кислорода и развивалась температуры выше 800 градусов по-Цельсии… «Карманная артиллерия», как удачно окрестили огнемет военные, успешно занял пустующую нишу в вооружении нашей армии и вооружении боевиков, между стрелковым оружием и настоящей артиллерией. Везде, где стрелковое оружие было малоэффективно, а артиллерию трудно подтащить (горы, населенные пункты), на помощь приходил «Шмель». Егор часто отмечал, что аналогов российскому огнемету в мире не было, как и большинству разработанного отечественного оружия, но и с ним или без него победить в локальной войне Россия не могла.

Управление огнеметом на Хмельницкого оказалось не менее оригинальным, чем само оружие, в виду того, что установлен он был в окне одного дома, а управлялся он по проводам, с соседнего, от чего стрельба и вышла не точной. Стрелок просто промахнулся. Но об этом, Егор узнал после.

…Осторожно двигаясь по лестничному маршу, в глубине ржавого, словно изъеденного коррозией подъезда восьмиэтажки, разведчики обнаружили в створе оконного проема квартиры шестого этажа хорошо зафиксированный ствол-контейнер огнемета. К кнопке пуска огнемета подходили саперные провода, которые тянулись через длинный коридор, образованный проломами внутрикомнатных стен и уходили в конце коридора в окно. Егор выглянул в пустой оконный проем, из которого провода попадали в соседнюю восьмиэтажку.

Но прежде, саперы в очередной раз потрепали жилые дома огнём стрелкового оружия. Пышный туман, низкий и едкий, с лживой снисходительностью валялся в ногах. Стелился под ноги словно сценический дым, от кипячения глицерина на нагревательной плитке, вредный, тяжелый и сладковатый на вкус. Вытянутый пятачок земли, обороняемый группой разведки, сказочным образом был лишен туманного покрывала, и было видно, как по всему тому пространству лежат стреляющие солдаты, от чьих раскрасневшихся стволов автоматов расходился пороховой дым. Егор, впавший в задумчивость, совершенно как отстраненный наблюдатель, не прицельно, и как ему казалось, необъяснимо медленно, отстреливал из автомата магазин за магазином, бросая опустевшие к ногам. Вскоре бой утих. Утих сам собой. Не потому что враг был повержен, не потому что кончились патроны, и даже не потому, что была одержана непонятная победа. Просто вражий гнев прошел сам собой, а неподвижный солдатский страх остался прижатым к земле. Прижатым так сильно, что группа лежала в земле и во время отхода боевиков, и когда последняя автоматная очередь пролетела над головами, в никуда…

По прошествие часа, Егор как будто бы опомнился ото сна. Поднялся с постели, вышел на улицу. Казалось, что густые сумерки стали проясняться и время подходит к подъему, но на часах было всего два ночи. Небо было ясным и звездным, так бывает к морозу. Но по ночам температура всегда опускалась. И сказать определенно — к морозу или нет, возможно, было только утром.

— Ну, вот… два часа восьмого марта! — потягиваясь и зевая, произнес Егор. Сделав несколько глубоких вдохов, Егор сделал серию прямых ударов по воздуху, как во время боя с тенью, и вернулся в протопленную палатку.

— Сделай чаю, — как-то особенно грубо приказал Егор солдату-истопнику.

Сам от этого смутился, потому что не любил и стеснялся кого-либо просить об исполнении личных желаний. Но сейчас, набравшись смелости, и не чувствуя осуждения спящих, как-то переборщил, что получилось громко и повелительно.

— Есть… — почти блея, скорее от неожиданности, ответил солдат.

Но когда чай в железной кружке заварился, разогретый на печи, Егор уже спал.

* * *

Начальник штаба подполковник Лизарев, утром, проинструктировав и отдав приказ на проведение инженерной разведки, протянул Егору небольшой свёрток денег:

— Купи цветов… если они, конечно, есть! Надо бы поздравить имеющих временную Грозненскую прописку и присутствующих среди нас, на войне женщин… С так называемым международным женским праздником… Но, только, без фанатизма, Егор! — искренне попросил начальник штаба. — Я тебя знаю… рисковать в этом случае необходимости нет! Понял?

— Хорошо!

— Без фанатизма! Слышишь?

— Хорошо! — коротко, на одной интонации ответил Егор, будто куда-то торопясь. — Сколько цветов купить?

— На все деньги! — удивился вопросу Лизарев.

А может, он просто-напросто был удивлен не ершистости и покладистости Егора.

— Хорошо! — скороговоркой ответил Егор. — Тогда… женщин сколько? Что бы в количестве цветочков не ошибиться…

— А-а! Девять…

— Хорошо! Значит, двадцать семь… — произвел Егор непонятный Лизареву подсчет. — Хорошо…

— Без фана… — вдогонку начал Лизарев, но Егор уже не слышал.

Егор бежал к бронетранспортеру. Без автомата и бронежилета. Но Лизарев будто этого не заметил, словно для него было уже неважно, или он просто упустил из виду, что Бис был снова без оружия. Точнее, все это имелось у Егора, но, как и первый раз лежало на носу БТРа.

— Да, — согласился Лизарев со своими внутренними мыслями: «Вот с таким Бисом… с таким офицером, и поговорить приятно, не то что… — думал начальник штаба. — Все у него «хорошо-хорошо»… И мне спокойно на душе», — Лизарев удовлетворенно подметил перемену в поведении Егора.

Считавший себя воспитанным в лучших традициях русского офицерства, Бис уважал слова полковника Терского, гласившие о том, что любая просьба, равно как и приказ, должна быть бесприкословно исполнена, счел просьбу Лизарева обязательной для исполнения. С единственной возможной причиной не выполнения, коей являлась физическая смерть.

Умирать за цветы, конечно, Егор не собирался, как и глупо рисковать, но ему и самому было интересно отыскать их в Грозном. Потому найти «весенний аргумент», в такой знаменательный день, посчитал делом чести.

Егор вдруг представил, как приятно было бы его Оленьке получить красивый букет цветов в этот день. Как бы она прильнула к ещё закрытым, спящим бутонам алых цветов, вдыхая оригинальный розовый аромат. Как на губах её остались бы мизерные капельки утренней росы, перенесённые с нежных и прохладных бархатных лепестков. На ее лице светилась бы улыбка, и Егор бы знал точно, что она сейчас счастлива.

«Моя девочка… мой ангел…», — нежно думал Егор.

Сейчас, она была далеко от него, но Егору казалось, что ее защиту и присутствие он всегда ощущает за своим левым плечом:

«Она — мой хранитель!»

Разведчики выехали рано. В районе семи часов, были уже около дома Вахи. Вокруг было тихо и спокойно. Как будто бы еще все спали и не слышали, как грозные двигателя тяжелых машин, что подъехали к спящему дому, окружили его. Не видели, как с них спрыгнули невытянутые коренастые тени и осторожно и крадучись подошли к калитке, притаились и самая главная тень прошипела:

— Тс-с-с!

Внутри, казалось, тоже было сонно. Тяжелыми ботинками (руки были заняты автоматами), небрежно, Егор постучал в дверь.

Дверь, как всегда отворил Ваха. Все, как всегда…

— Здравствуй, Ваха, — Егор заглянул за спину Вахи, — нам нужны цветы. Есть в городе «точки» продажи цветов?

— Есть, конечно! — нераздумывая сказал Ваха. — В это время, мой друг Егор, — произнес Ваха, — только тюльпаны… кроме тюльпанов, других цветов нет.

— Сойдут и тюльпаны!

Сговорившись на этом, вроде как не до жиру, Ваха подсказал Егору три «адреса», где с большей вероятностью, продавали цветы. Егор, по-восточному, поблагодарил его низким поклоном головы. Иногда Егор так делал, если внимание его привлекала какая-нибудь вещь или деталь чего-либо, и чтобы более внимательно ее рассмотреть, задержать на ней взгляд, Егор благодарил пристальным глубоким поклоном, не отрывая взгляда. В небольшую щель, оставленную неприкрытой дверью, за ними подсматривали, но Егор так и не смог понять кто именно.

— Семья в доме? — спросил Егор.

— Да, Егор, в доме.

— Передай жене: спасибо, за подарок… красивый очень… — пятясь назад, Егор не сводил глаз с двери.

— Хорошо Егор… спасибо… передам.

Проведя разведку по Хмельницкому, разведчики выехали на указанные улицы, по адресам: перекрёсток улиц Грибоедова и Карла Маркса, район улиц Орджоникидзе и Чичерина, Первомайская и Полярников. В указанных домах на этих улицах жили люди, которые, со слов Вахи, занимались разведением цветов. Был, как вариант, ещё центральный рынок. Но появление военных там не приветствовалось, тем более, что в местах оживленных, вероятность потерять жизнь была огромна. Накануне, на центральном рынке, были убиты два омоновца, их застрелили из пистолета в упор. А неделей раньше была обстреляна машина с милиционерами, там же на рынке — один из сотрудников погиб.

У первого адреса, Егор определился с Бондаренко по работе внутри:

— Работаем…

…Колесили уже второй час. Изъездив половину города, Егор так и не нашел по указанным адресам ни цветов, ни тех, кто мало-мальски мог походить на цветоводов.

— Не, ты их рожи видел? Боевичье сплошное… а не цветоводы! — сказал Егор, на выходе из третьего адреса. — Кто эти люди… кто они в действительности?

— Сложно предположить, — сказал Иван. — Может, противники режима федеральных войск? Против России?

— Враги… — заключил Егор.

— Ну почему сразу враги? Может, просто не хотят помогать военным… или бояться… Вдруг кто-нибудь увидит, как они помогают?

— Может и такое… — согласился Егор. — А ты, знаешь, кафе на Кирова? Напротив «бывшего» памятника Дружбы Народов, недалеко от милицейского блокпоста, в одиннадцатиэтажке? На первом этаже? Будем проежать мимо я тебе покажу…

— Столовка, что ли?

— Столовка — не столовка… кафе написано! — пробурчал Егор.

— Ну, и чё там? — спросил Иван.

— Однажды мороженное хотел купить… Так в этом кафе его не продают военным… русским военным. Красивая молодая чеченочка, с трудно скрываемым презрением и ненавистью, в глаза говорит: «В этом кафе, русским военным, мороженное — не отпускаем!»

— Да ты что?! Серьезно?!

— Серьезно…

— Блин, надо взорвать это кафе, к чертовой матери! Ты посмотри, что творят…

— Ты что, сдурел, одиннадцать этажей — люди живут!..

— …что творят, суки, а! — возбудился Иван. — Суки черножопые! Это ж надо так сказать!

— Вот и я, даже не знаю, как это назвать? — сказал Егор. — Какое-то проявление крайнего национализма…

— Твари!

— …или межнациональной розни… или, что-то вроде открытой этнической дискриминации… — продолжал размышлять вслух Егор, не обращая внимания на выпады Ивана в сторону чеченцев.

— Кровь приливает к лицу, когда слышишь такое! И… — не на шутку возбудился Иван, — и хочется убить всех их за это!

— Ладно… ладно, успокойся! Поехали к Вахе, — предложил Егор.

Иван, наконец успокоившись, согласился:

— Поехали.

Ваха сопротивлялся недолго.

— Егор, только вы не толкайтесь рядом с домом, — попросил Ваха. — так вы привлекаете очень много внимания ко мне. А мне этого не очень-то надо… Пойми, пожалуйста!

— Хорошо, Ваха, — согласился Егор. — Я сам против неоправданных рисков.

— Хорошо… — сказал Ваха, удовлетворенно кивнув головой, и уехал на центральный рынок.

— Слушай, Егор, может пока мы будем ждать Ваху, съездием на водозабор, попьем пиво? — спросил Иван.

— А что? Хорошая мысль! — согласился Егор. — Что-то надо делать это время?

Вобла была отсыревшая. Егор отломил рыбе голову, из которой выпала засохшая зеленая муха.

— Смотри чё, а? Как она сюда попала? — возмутился Егор. Минутная тошнота скользнула по воспаленному сознанию, но через минуту, неприязнь отступила.

— Залезла по осени, отложить личинок… обосралась, и сдохла! — ехидно шутил Стеклов.

— Сюрпризом хотела быть… — сухо фантазировал Бондаренко.

Но в это самое время Егор, уже спокойно, без отвращения рвал ее плоское тело, закидывая себе в рот оторванный, ржавый плавник. Увлеченный делом он уже не слушал всякие пошлости:

«Мы, настолько привыкли к тому, что не бывает всё хорошо… — думал Егор. — А если бывает, то только в кино… что едим её, ржавую, пересушенную, тухлую… по инерции полагаемого удовольствия. И даже с радостью… Главное, чтоб она, елась!»

Через полчаса, саперы и разведчики вернулись на Маяковского. Заняв круговую оборону недалеко от Вахиного дома, Егор смотрел на кирпичное строение на другой стороне дороги — одинокий мясной ларёк, в котором никогда не будет свинины (здесь, это «грязное» животное).

Ваху ждали не долго, проявив пунктуальность, он, как настоящий военный, появился на удивление вовремя. Это не могло не радовать. Ко всему прочему, в его руках была охапка тюльпанов… Егор был доволен, цветов оказалось много, даже больше, чем надо. Стеклов и Бондаренко, несмотря на «бодрое» настроение, при виде цветов приуныли. Наверное, у каждого всплыли свои воспоминания, сопровождаемые глубокими эмоциональными переживаниями по этому поводу.

Неуклюже взбираясь на БТР, Егор запнулся, и Стеклов мгновенно протянул ему руки, желая помочь, принять тюльпаны. Но, ревностно прижав их к груди, Егор проигнорировал жест Стеклова, не желая расставаться с упругими цветами… всё-таки, это же он их достал.

Мальчишеское честолюбие — это, пожалуй, особенный эгоизм. Извечное противоборство. Желание быть первым.

Егор уложил охапку цветов между водительским и командирским люками бронемашины. Стеклов пронзительно смотрел на Егора, но тот только ухмыльнулся. Егор смотрел на цветы, завидев, в сочетании железа и цветов, какую-то особенную траурно-печальную красоту — твёрдости и нежности, грубости и изящности. Выпитый алкоголь произвёл на пустой желудок благостное воздействие, при котором исчезло чувство голода. А настроение стало торжественно приподнятым.

«Наверное, — думал Егор, — это чувство сродни тому, когда ты, помогая, суетишься вокруг праздничного стола, завершая последние приготовления, в ожидании долгожданных гостей… Своего рода эйфория праздника».

Самое время было возвращаться на базу, но неожиданно, в голове Егора возник бредовый план. Ему вдруг стало тесно в замкнутом пространстве военных задач, специальных мероприятий, в неволе подчиненности и обязательств. Вдруг, словно оказавшись в створе открытого окна, Егор ощутил себя небесным авиатором, жаждущим свободы, праздника и куража.

«Интересно, — подумал Егор, — отмечают чеченки этот праздник или нет?»

Местные женщины, никак не проявляли восторженности и радости по поводу наступившего торжества, а смиренно и покорно занимались хозяйственными нуждами: таскали воду, торговали у лотков, что-то мыли, подметали, чистили. Чеченские мужчины, тем временем, стояли за рынком. Почти все, грызли семечки подсолнуха или насасывали насвай, имевший сходство с прессованным куриным говном, не оказывая никаких знаков внимания женщинам, как будто бы праздника не существовало вовсе.

— Нацособенности… — наблюдал Егор за местными. — Что ж, — сказал он, обращаясь к Стеклову и Бондаренко, по крайней мере, у нас в России, всё обстоит совсем иначе… Предлагаю… поздравить чеченских женщин с международным женским днем!

— Согласен! — согласился Ваня.

— Поддерживаю! — важно кивнул Вова.

— Ну, тогда, исправляем положение вещей! — скомандовал Егор.

Рассчитав количество цветов, получилось по три штуки каждой прекрасной представительнице бригады:

— Так, у нас, женщин — девять… считал Егор в уме.

— Девять, — кивнул Бондаренко, вряд ли вообще имея представление об этом.

— Необходимое, суммарное количество цветов… ровня-я-яется… — тянул Егор, — двадцати семи штукам… Остается… ещё семь! Вот, чурка, он что… он четное число тюльпанов купил! — выругался Егор. — Ну, да ладно!

— Семь — лишние? — догадался Стеклов.

Догадавшись о намерениях Егора, Володка и Иван блестели глазами. Конечно, глаза блестели от алкоголя, но Егор углядел в них искорки восторга, едва стал понятен смысл предлагаемого чудачества, и вся бесшабашность и безбашенность праздника…

Саперы пьяно носились по улицам города, выискивая одиноко идущих женщин, и настигали их. Вырастая перед ними словно из-под земли, догоняли их испуганных и убегающих, отмахивающихся от них авоськами и даже тележками, кутающихся от их настойчивых взглядов в платки, прячущих лица в ладони.

Все трое, на ходу спрыгивали с бронетранспортеров, словно прекрасные рыцари с белых коней и, преклоняя колени, протягивали алый тюльпан, насильно вкладывая цветок им в руки. Потворствуя сказочным героям, облагали дары наигранно искренними, несерьезными и торжественными, и в то же время шокирующими и неожиданными словами поздравлений.

— О, прелестная Дульсинея, — начинал восторгаться Егор, тут же перебиваемый Стекловым, что, абсолютно не зная, что говорить нес всякий вздор. Пел песню Трубадура:

— Куда ты тропинка меня завела? Без милой принцессы мне жизнь не мила! Ах, если б, ах, если б… — не зная дальнейших слов, пел, — лала-лалала… — и начинал петь тоже самое, заново.

Егор удивлялся Володе, потому как никогда ранее не замечал за ним чего-то детского и сентиментального. Тем более связанного со сказочными персонажами, вроде Трубадура и Принцессы, Иванов-царевичей и Василисок. Подталкиваемый ребятами с обеих сторон Егор, спотыкаясь и запинаясь, начинал молотить снова:

— Владычица души моей, несравненная Дульсинея! Свет очей и дама сердца знаменитого идальго… Дон Кихота из Ламанчи! Выйди… и прими дары!

— Поздравляем, поздравляем! В этот славный день весны… — пьяно голосил Бондаренко.

Солдаты, тем временем наблюдали по сторонам через бойницы бронемашин. Сверху машины, спиной к башне сидел пулеметчик Ерохин, в шлеме, под который был заправлен ворот бушлата. Он наблюдал по сторонам, искоса поглядывая и улыбаясь над происходящим. Смотрел на Бондаренко, на Егора, на Стеклова, который уже почему-то напевал другую песню Бременских музыкантов:

— …разбойники, разбойники! Пиф-паф! И вы покойники, покойники, покойники… — растопырив руки и обступая женщину со спины, Владимир препятствовал ее побегу.

От обречённости не быть провалившимися под землю, которая читалась в широких глазах «замурованных» лиц женщин-монашек, они сдавались. И это лишь сильнее подстёгивало ребят на несвойственное этому месту ребячество. Словно воинственные принцы, они вскакивали на бронеконей, и в цокоте копыт — в рёве пышных двигателей извергающих огромные облака выхлопных газов таяли и терялись из вида «очарованных», околдованных и одаренных тюльпанами чеченских принцес.

—  Последний тюльпан Егор и Иван подарили девушке на рынке, что торговала аудиокассетами.

Как зовут тебя о прекраснейшая из принцесс? — торжественно спросил Егор.

— Милана… — скрестив руки на груди, призналась девушка.

— Какое чудесное у тебя имя, Милана! — Егор протянул девушке цветок. — Мы поздравляем тебя с праздником весны. Желаем тебе множество подарков, среди которых будет счастье от любви… — экспромтом выдал Егор, — и что еще?.. объятий, от которых будет жарко! — Егор благородно склонил перед ней голову.

Оторопевшая и растерянная, она не знала, что ей делать. Воспользовавшись её очарованностью, ребята нацепили на головы лохматые папахи и сфотографировались, окружив продавщицу кассетного лотка с обеих сторон. За всем этим наблюдали местные бородачи, но Егор и ребята этого даже не заметили. Раздарив все лишние тюльпаны, и изрядно утомившись от сумасшедшего болтания по городу, выехали на базу. Утомленный и внезапно погрустневший Егор сидел на командирском люке, облокотившись спиной на башню плавно покачивающегося БТРа, смотрел на охапку алых цветов, лежащую между люков и трепечущую на ветру:

«Уже давно, цветы приобрели для меня какое-то извращенное значение… — думал Егор, — на котором, наверное, сказалась война. В какой-то степени, в моем сознании они перестали ассоциироваться с праздником… Женщиной… Красотой, подарком… В сочетании войны и цветов, у меня перед глазами, рождается всегда одна траурная ассоциация — похороны боевых друзей… Теперь, война сопровождает меня повсюду, и в мирной жизни тоже… В «горячих точках» и в мирных городах… Она возникает повсеместно, проецируясь в самых неожиданных местах, вещах и предметах… Она, словно уличный разбойник, неожиданно выпрыгивающий из-за угла, что находятся в моей голове, потаённые места, где укрыты самые различные её воспоминания. Повседневные события провоцируют всегда новые и неожиданные памятные мгновения военного времени. Помимо этого, моя война обладает еще и своим собственным запахом… — Егор прислушался. Встречный ветер перебивал размытый, но нисчем несравнимый запах живых цветов. — Для меня, война, сохранилась в восприятиях через запахи предметов и неожиданные ассоциации человеческих действий, схожих с тем, что я видел и делал на войне: шел, бежал, полз, наблюдал, боялся, страдал, плакал, волновался… стрелял… Все, что я вижу или делаю в обычно жизни… Правда, запахи — это нечто особенное! Они острее… Запахи — это целая жизнь… Это как в фильме Мартина Бреста «Запах женщины», где Аль Пачино играет слепого полковника-разведчика. В этом фильме Аль Пачино великолепен: «…Господь Бог — непревзойдённый гений, мать его! — говорил Фрэнк Слэйтер, герой Ала. — Но он, меня оставил в темноте»…

Спасибо Богу, что я слышу и вижу!» — подумал Егор. Егор вспомнил, как однажды на машине проезжал с сыном мимо железной дороги: на железнодорожные платформы грузили танки Т-72. Егору захотелось показать их сыну. Показать их мощь и грозность, ощутить которую можно только оказавшись рядом с этим тяжелым монстром. Егор хотел сфотографировать сына на одном из них. Развернувшись, заскочил в магазин: купил блок сигарет, пару кульков печения и сладкой газированной воды для солдат. Подъехали, остановились, вышли. Егор взял сына за руку и направился к сидевшему неподалеку у костра солдатику. Проходя мимо танка, Егор машинально положил руку на тяжелый грязный корпус. Так и шел, скользя по нему рукой в такт шага, будто бы поглаживал породистого коня, вороного жеребца, совсем не замечая, что ладонь становиться грязной, наматывая грязно-масленую смесь, покрывавшую «72-йку». — Конь! — Егор никогда не гладил коня, но представляющиеся грациозные, идеально сложенные линии его тела, казались ему такими же, как линии корпуса танка. — Железный Конь… — мысленно произнес Егор. — Из далекой древности известно, что образ коня является древним символом циклического развития мира явлений — кони, выносящие Нептуна с трезубцем из морской пучины, воплощают космические силы первобытного хаоса. Такого же хаоса, какой предстает взору после выстрела этого могучего животного… танка! Танком, как и солярной крылатой конницей с ее солнечными богами, такими как Гелиос, Ра, Индра, Митра, Мардук, правят герои! Танк — это психопомп, — провожатый в иной мир душ поверженных врагов. И он же Авалокитешварская «Туча», неразрушимая… Один из четырех коней Апокалипсиса, по имени — война… Это красивое животное, и это огнедышащее изобретение войны имело поистине совершенное телосложение.

…Неожиданно спрыгнувший откуда-то сверху солдат, вырос перед Егором в промасленном танковом шлеме, армейском бушлате и ватных штанах. Он оказался до неприличия грязен, с чёрными, промасленными, и уже, по всей видимости, не отмываемыми руками. Демонстративно опершись на корпус рукой, он гармонично слился с танком, как что-то живое, кишкообразное, и пульсирующее, вырванное из нутра железного организма:

— Ну… чё надо, пехота? — спросил танкист.

Разговаривая с танкистом, Егор пытался уловить исходящий от него запах — гари, машинного масла, дизельного топлива, человеческого пота и грязи. Сейчас, все эти запахи переплелись между собою в один. И этот запах уже больше не казался Егору отвратительным или отталкивающим. Теперь, он казался приятно далёким, возвращающим Егора на войну…

…Есть еще один запах. Однажды Егор почувствовал его, шагая по горному серпантину Веденского района. Почувствовал, не то от усталости, не то от физического перенапряжения, померещился запах испекаемой сдобы. Настолько яркий и отчетливый, насколько он мог быть источаем пекарней, окажись Егор рядом с ней. Но, к сожалению, в горах Ведено пекарни не могло быть по определению, там, были горы. Такие обонятельные галлюцинации возникали самопроизвольно, абсолютно не от голода, и не только у Егора, и были яркими и приятными, реалистичными: «Кто-нибудь чувствует, а? — спрашивал Егор товарищей. — Чувствуете? Пирожками пахнет! Что? Нет? Не чувствуете, что ли?» — «Не-а, но я недавно чувствовал, как пахло контрабандным «бубль гумом»… жвачкой!» — Оказываясь рядом с пекарней и ощущая этот неповторимый аромат свежеиспеченных булок, Егор невольно переносился туда, на юго-восток Чечни, в горы Веденского района… под Агишбатой и Агишты…

По приезду на базу, Егор вручил цветы Лизареву. Лизарев не сдержанно радовался и все хвалил Егора:

— Молодец, Егор… какой же ты молодец! Ведь нашел, а, чертяка, нашел! Красивые…

— Не мог, не найти… — стесняясь, робко оправдывался Егор.

Несомненно, Егору было это приятно. Никто прежде, и Егор сразу это почувствовал, ему это вспомнилось, не хвалил его, здесь. И никто не подозревал, что он один из тех людей, что жаждут похвалы, как хлеба и воды. Вернее, что готовы остаться без хлеба и воды, потому как самая обычная похвала, самые простые слова, а иной раз и неприкрытая лесть действовали на него, как почесывание льва за загривком, делая его ручным и покладистым. Егора хвалили, и отвешиваемые начальником штаба сухие мужские комплименты, и сравнение с «чертякой», что собственно и означало — силу, хоть и нечистую; нечистого духа, Сатану… но за то всемогущего…

— Браво! — радовался начальник штаба. — Ай да, бес! — Егора, по-доброму, так дразнили друзья — «Бесом», исключительно из-за схожести звучания фамилии и, наверное, за неуемный характер. — Молодчина! Молодец! — и обращение — «бес», совсем не казалось ему обидным, а напротив, казалось чем-то особенным, сказочным, как это и положено в сказках, когда сказочный чертенок способен преодолеть непреодолимое, совершить невозможное, получая простыми словами наивысшую человеческую благодарность.

* * *

«Десятое марта…» — скользнуло по сонному сознанию Егора.

— Десятое марта! Де-ся-то-е мар-та! — намерено повышая голос, повторил Егор едва проснувшись.

А следом противно крикнул:

— Рота, подъем! Десятое марта!

Большая стрелка часов несколько секунд назад, невольно, перевалила шести часовой рубеж, а Кривицкому, уже казалось, что Егор более получаса как твердит одно и то же, как умалишенный.

— Десятое-е-е марто-о-о! — крикнул Егор, на манер анаунсера Майкла Баффера, американского профессионального конферансье в мире бокса, известного своей запатентованной коронной фразой — «Приготовьтесь к драке!» И, не выспавшемуся Генке, казалось, что из раза в раз, Егор готов был повторять — «десятое марта» бесконечно и все громче и громче. Он тормошил Генку за плечи, словно вознамерился таким образом оторвать ему голову, раскачивая его сонное тело в кровати, словно пневматический насос, — вверх-вниз, вверх-вниз…

— Сегодня уезжаем! Сегодня — дес-сятоé-е-е мáрто-о-о! Ура-а! — как потерпевший бедствие пассажир «Титаника» орал Егор.

Таким было утро десятого марта 2001 года. Егор был на взводе. И когда утром построили разведку, Егор умоляюще просил начальника штаба отправить его старшим, последний раз:

— Без меня — будет фигня! Я талисман улицы Хмельницкого! — убеждал Егор Лизарева и всех вокруг, ища у них поддержки.

Но Егора Лизарев не понимал, и остался неприклонен. Чуждыми показались эмоциональные вопли Биса относительно талисманов, оберегов, и того, что он является «знахарем» этой улицы. В день убытия, Егор и Генка Квитницкий, впервые за долгое время оказались без работы. Сидели на чемоданах, ожидая проведения инженерной разведки маршрута?1, до аэропорта «Северный». У Егора было желание, добраться до аэропорта с разведкой, но Лизарев был против:

— Нет, — сказал Лизарев. — Риск крайнего дня — удел глупых.

— Какие все-таки все суеверные! — горестно сказал Егор: — «Там, где можно сказать «последний…», «последнего дня…» все говорят «крайний». Да, что там… так и говорят «последний», а следом, чуть ли не перекрестившись, правят на «крайний»… А как же песня Виктора Цоя «Последний герой»? Как бы она звучала, если бы Виктор Цой пел: «…крайний герой!» Смешно!.. Смешные люди!»

— Лучше, дождаться проведения разведки, и после, уверенно ехать, — скалал Лизарев, словно не знал, что гарантированной уверенности нет и после разведки.

— Да не лучше! Сколько раз такое было? — возражал Егор.

— Пусть так, — согласился начштаба, — но мы должны выдержать требуемый порядок! — безусловно, была правда в словах начальника штаба, не просто так было удобнее думать.

Но, что значило ждать для Егора…

— Ну что, Генос, теперь вот и мы ждем. На наших маршрутах теперь новые командиры… Прежние солдаты, и старое «боевичье» в подворотнях, замечающее новые слабости новых офицеров… Уже гадают: кто кого перехитрит…

Кривицкий, прикрыв глаза, лежал на кровати.

— Ждать — трудно! — пожаловался Егор.

Егор, без конца дёргался сам и дёргал оперативного дежурного штаба желая знать: где разведка, и почему она так затянулась?

* * *

В районе полудня, на улице Богдана Хмельницкого, колонна инженерной разведки, состоящая из двух единиц бронетехники, и двигающаяся со стороны аэропорта «Северный» в направлении города, были остановлены пикетом митингующих жильцов восьмиэтажных домов и жителей частного сектора. Мужчины и женщины, старики и дети, блокировали дорогу, выгородив собою живой щит на пути военных. На руках одного из мужчин — тело мёртвой двенадцатилетней девочки с обезображенным, простреленным лицом…

Проводимая инженерная разведка, была организованна Матвейчуком в обычном режиме, без каких-либо изменений и новых ведений. Алексей, как и когда-то Егор, принимая маршруты, присматривался к тому, как все работало. Смотрел, что нравиться в действиях саперов и разведчиков, а что нет. И не стремился вносить какие-либо коррективы от себя. Обязательно спрашивал Егора: «Не будет ли так лучше?»; желая привнести в общее дело какую-нибудь полезность и немаловажность собственного видения, или свежесть. Но самостоятельно, Матвейчук ничего не нарушал. Спустя десять дней стажировки, Матвейчук возглавил инженерную разведку лично, но никаких кардинальных изменений все равно вносить не стал, посчитав, что схема была отработана Егором и отточена, до мелочей, и имела объективный, положительный характер. Внесенные изменения коснулись исключительно его личных желаний, на которые Алексей имел право, как командир. А так как изобретать велосипед было не зачем, Матвейчук и не стремился его выдумывать.

Сапёры, прикрываемые войсковыми разведчиками, работали по-своему направлению; разведчики, работали по-своемý. Пара снайперов, заняв привычные позиции напротив многоэтажных высоток — решали свои задачи; кинолог, артиллерийский корректировщик и «медик», были на своих местах.

Лежащий в тени густого кустарника снайпер, неожиданно напугал, проходившего мимо кинолога Толика Рябиника:

— Товарищ прапорщик! Товарищ прапорщик… в доме, напротив, в окне пятого этажа, в правом нижнем углу — наблюдаю шевеление… Кто-то наблюдает за нами! Может засада? Подрывник? Что мне делать?

— Что делать? Что делать? — испугался вопроса кинолог. Чувствуя, что снайпер требует от него решения, отпрянул, стрекоча, как дряхлый суматошный дед, отмахиваясь от него. — Что делать? Что делать? Спроси у командира!

Засомневающийся снайпер тянул время. Наблюдал за целью, чья голова беспорядочно, то появлялась, то исчезала за шторой:

— Нервничает, гад! — злорадно шипел снайпер.

Дождавшись, когда с ним поравнялся командиром группы Матвейчук, стрелок повторил доклад:

— Товарищ старший лейтенант, в доме, напротив, в окне пятого этажа, в правом нижнем углу — кто-то наблюдает за нами… Что делать?

— Что делать… А что делал в таких случаях Бис?

— Стрелял, — мгновенно отреагировал стрелок.

Матвейчук растерялся. Он впервые столкнувшийся с такого рода ситуацией. Он сомневался, но решил особенно не раздумывать. Время могло уйти…

— Тогда стреляй! — бросил он, шагая мимо.

Проходивший следом Бондаренко, одобрительно подпихнул снайпера на выстрел:

— Цель видишь! — Стреляй!

Прозвучавший выстрел был одинокий, одиночный и снайперский… Он прозвучал грозно, наверняка, испугав большинство жильцов дома, что безотлагательно поспешили залечь на пол. Выстрел грянул; и ничего не произошло. Словно коварный план был сорван. Подрыва не случилось, неполоснуло огнем, лишь глухое эхо выстела оторвалось от молчаливого микрорайона и унеслось ввысь, и утонуло в глубоком голубом весеннем небе.

Пахло весной.

Снайпер, выплюнув соломинку, подтянул руки к груди, и оттолкнувшись от земли, оставил позицию, заняв своё место в боевом порядке удаляющейся черепашьим шагом разведки, позади которой, словно бесхвостые собаки, лениво, как на привязи, катились уставшие бронетранспортеры…

— Неужели мы всегда так долго ходим? Как трудно ждать, Боже мой! Вечность… — беспокоился Егор. Он лежал в ботинках на кровати, вяло думая:

«Более двух тысяч лет назад, в III веке до нашей эры, первый китайский император Цинь Шихуанди, в погоне за не постигнутым бессмертием, создаст некрополь, своды которого, словно древний «планетарий» украсит звёздами и небесными телами из золота. Шихуанди откажется от традиционного жертвоприношения, для сопровождения себя в потустороннем мире, и прикажет изваять восьмитысячное терракотовое войско, — глиняную армию, которая будет малой частью грандиозного погребального рая. Строиться пирамида, будет с размахом, как когда-то Цинь Шихуанди строил крепостную стену, чтобы оградить своё государство от набегов с севера. Полёт души спящего императора на Луну, и вид Китайской империи с заоблачных высот, в виде малюсенькой точки, послужило началом сооружения стены, которая бы окружила всю беззащитную Поднебесную. Разные мнения существовали по этому поводу. Некий мудрец и провидец предсказал Шихуанди, что только тогда, когда под стеной будет погребен мужчина по имени Ван, или десять тысяч человек, она будет завершена. Недолго пребывая в сомнениях, император приказал разыскать мужчину с таким именем, умертвить и замуровать в стене… Увы, гибелью одного Вана дело не обошлось. И не десять, а сотни тысяч людей были согнаны на каторжные работы, и нашли там свою гибель. Недаром Великую китайскую стену называют самым длинным кладбищем в мире, или Стеной слёз… «Гибель одного поколения в прошлом спасает многие поколения в будущем», — говорил Шихуанди, основатель династии Цинь и первый император объединённого Китая.

Все повторяется словно времена года. Все тоже повторилось много позже, но только в другой стране, в которой тоже были императоры и цари, был и тоталитарный режим, и длительные и короткие войны… Новые, всё по тем же, старым и забытым причинам, по которым происходили прежние. В веке прошлом, в Великой Отечественной войне так же погибнет целое поколение, спасая будущее страны, которой теперь особенно плевать на людей в военной форме… Один из преподавателей истории, в военном училище, однажды процитировал выдержку из собрания сочинений Маркса и Энгельса:

«Мы знаем только одну единственную науку, науку истории. И ее можно разделить на историю природы и историю людей. И обе эти истории неразрывно связаны друг с другом; и пока существуют люди, история природы и история людей будут взаимно обусловлены друг другом»…

Запомнилось, только это… Но могу предположить, что говориться там, об истории людей, в определенном смысле являющихся органической часть природы, и образующих единство с ней, а так же представляющих картину ее изменений в условиях взаимодействия человека и природы. Тра-та-та, тра-та-та… Короче говоря, история природы — это история процессов природы мира. История людей — это история борьбы человека с природой. Человеческая история — это пример того, как условия среды и очертания поверхности планеты способствовали или, напротив, препятствовали развития человечества. И если на Крайнем Севере, человек, что называется, вырывал у негостеприимной суровой природы средства существования ценой мучительных усилий, то в тропиках необузданная пышность расточительной природы не представляла для его развития естественной необходимости. Я понял только это… Возможно, что я понял не правильно, но читать этот бред — вряд ли когда соберусь! А еще возможно, что я неправ, по поводу того — бред это, или не бред… Но, я не собираюсь думать, сейчас, ни о природе, ни о людях… Нет… Мне двадцать два года, я нахожусь на войне. И единственное что мне лезет в голову, так это мысли о природе людей. Людей… Зверей… Людей-зверей… или зверей, как людей? А еще я думаю об истории того места, в котором живу… Взять, к примеру, — столетие. Каждое столетие схоже с другим, предыдущим. Может быть изменен порядок событий, но события разных столетий похожи… В середине прошлого века, была война — крупная, и много малых войн, локальных конфликтов, в разное время. Крупная война была и в начале позапрошлого века и множество маленьких войн, как внешних, так и внутренних… И все повторяется вспять… Мы перетащили молодую старую локальную войну в новый век! «Гибель одного поколения в прошлом спасает многие поколения в будущем», — говорил Шихуанди. История показывает, что не спасла, и вряд ли спасет.

…Нас уже не спасти! Незачем тратиться на возведение очередной «китайской» стены. Москва… мы… отгородились от Чечни, крестьянской, крепостной армией, выстроив вокруг малюсенькой республики «живой забор» из восемнадцатилетних пацанов… Не изгородь! Забор! Потому что мы — трусливы. В Чечне, уже погибло пятнадцать тысяч военных… и что с того, что большая часть погибших — дети… Восемнадцать лет… Что это так много?! Неужели там, «наверху», так искренне верили, что выстоят они этот шквал? Или не верили, поступились совестью? А он выстоял!

…Неожиданно выстоявший, редкий и дешёвый забор выгоден. Вот только гибель нашего поколения не спасёт будущее нашего развалившегося, в след за «железным занавесом», государства…»

* * *

Людской пикет, что встал на пути двигающихся со стороны аэропорта бронетранспортеров, кишел нетерпеливым возбуждением муравейника, демонстрацией, беспорядочной беготней обеспокоенных обитателей, словно муравьиная колония в своем рыхлом гнезде, бесцеремонно потревоженном палкой. Страшными нескрываемыми эмоциями жила эта чужеземная толпа, наполненная как женским, так и мужским плачем и горем, злобой и ненавистью.

На руках одного из мужчин лежало тело мёртвой двенадцатилетней девочки с обезображенным, простреленным лицом. Пуля, попала в щеку, чуть выше верхней губы и вышла в районе затылка. Окровавленные спутанные волосы, присохли к щечке юного личика липкими нитями. На открытом лбу виднелись два жирных кровавых мазка, напоминающий рисунок, какой наносили себе на лица воюющие индейцы североамериканских племен — кто-то убирал спутавшиеся волосы со лба девочки уже окровавленными пальцами и потому остался след. Ее глаза были закрыты, а лицо осталось спокойным, как во время сна. И если бы не положение безвольного маленького и худенького тельца, которым свирепый мужчина тряс, как тряпичной куклой, перед сидящими на броне солдатами, можно было забеспокоиться, что сейчас, он ее разбудит.

Сидевший и растерянный старший лейтенант Матвейчук, прислушивался к незнакомой речи, стараясь разобрать чечено-русский диалект, домысливал, переводил им слышимое, как человек, который остановился удивленный лесным рыхлым муравейником, и у которого, осторожный и любознательный человек, мог просидеть долго и смиренно, наблюдая за таинственной жизнью маленьких существ. Так и Матвейчук сидел и смотрел на суетных, копошащихся у колес бронемашины жителей этого района. Сидел, смотрел, и не знал, как поступить. Многие слова были незнакомы Алексею, но их смысл был предельно ясен. Вид озирающихся мужчин, говорил о том, что в толпе было оружие, и оно готово было «говорить»…

Из бригады на помощь саперам, выдвинулся резерв комбрига.

Вооруженного столкновения, удалось избежать только по причине того, что труп маленькой девочки обнаружили не сразу. А спустя какое-то время, когда группы разведки на улице Богдана Хмельницкого уже не было. Она двигалась на «Северный». Никто не видел и не мог утверждать, что именно разведчики стреляли по ребенку.

Егора, Кривицкого, Стеклова с Брайтом и еще десять человек вывозили через развалины Консервного завода. Везли двумя бронетранспортерами по узкоколейным дорогам частного сектора, яблоневым садам, через поселок Алхан-Чуртский. Везли безоружных, что в определенной степени означало — беззащитных; пряча внутри бронемашин, как оккупантов, опасающихся кары, разыскиваемых и затравленных захватчиков по-прежнему «зависимой» и не свободной Глиняной Империи — Чечни.

В голове Егора кружился заснятый Буниным и увиденный на кинопленке момент — Кривицкий трепет заросшую Егоркину голову и говорит:

«Не грусти, Егорка, мы еще не раз сюда вернемся!»; и без умысла записанная несколько часов назад в дневник Егором фраза:

10 марта 2001 года. Всё! Я поехал! ГРОЗНЫЙ, до встречи…

Глава пятая

Сегодняшние войны не праведны. На них воюют обреченные. Несколько тысяч обреченных в многомиллионной стране. Уцелевшим, вернувшимся с войны солдатам уже не вписаться в эту действительность. Жившим по законам совести, им не найти места на этой ярмарке тщеславия. И потому их война не окончена…

Сергей Говорухин

Егор стоял на автобусной остановке, ждал маршрутку. Озирался по сторонам, что со стороны было явственно видно. В «доброжелательной» людской толпе, по такому случаю, большая часть голов склонна была думать, что парень вернулся из мест лишения свободы. И вряд ли кто догадался, что Егор вернулся из мест, где легко было лишиться жизни. Да и кому он был нужен, думать о нем — догадываться. А Егор, еще не обвыкшийся с последней командировки, осторожно за всем наблюдал, все подмечал, всматривался в окружающие лица…

Проходя мимо многоэтажных домов, всматривался в окна, старался двигаться как можно дальше от них, еще не придавая этому значения, потому что это стало его привычкой и совсем ему не мешало. Не мешало, потому как стало образом жизни, поведения, приобретенным психофизиологическим комплексом загнанности. Сам Егор еще не замечал его, и не осознавал, что в скором времени это станет ему мешать жить, думать, радоваться. Именно жить и именно думать. Жить без войны, не думать о войне, радоваться жизни. Жить и радоваться. Радоваться простым вещам, думать о главном — о семье. Потому, что всё пережитое, пока прочно сидело в его голове, занимало все место и всю живую память, как на переполненном жестком диске компьютера. Еще не скоро к нему придет осознание того, что от этого надо освобождаться.

На остановке было многолюдно. Несмотря на то, что пассажирские «газели» появились еще в середине 90-х, городская администрация неохотно предоставляла новому, развивающемуся виду транспорта свою нишу на рынке пассажирских перевозок. И потому стоять приходилось долго. Пока стоял, Егор обратил внимание, что автобусная остановка внешне очень сильно походила на ту, из-за которой частенько приходилось стрелять на улице Хмельницкого. Представить, себя стреляющим из-за этой, показалось Егору чем-то фантастическим! И все же, Егор, живо смоделировал боевую ситуацию, и вообразил себя лежащим за ее правым углом с автоматом. Егор «пристрелялся» по фронту, представляя направление стрельбы и возможные позиции и укрытия боевиков. Представил защищаемую оккупированную малую родину… и летящие, на сумасшедших скоростях и не уступающие никому дороги бронетранспортеры. Окинув взглядом стоящих на остановке людей, живо стер их своим воображением, воссоздав грозненскую пустынность улиц… А затем стал рассматривать людей.

Неподалеку Егор заметил молодую девушку, симпатичную, элегантно одетую, модную. Долго смотрел на нее, неотрывно, не замечая своего недоброго озлобленного взгляда.

Нет, конечно, не было никакой злости или ненависти к девушке, просто взгляд стал таким — колючим и неприятным. Ненамеренным.

Она тоже заметила Егора. Заметила его маниакальный недобрый взгляд, когда их глаза встретились, и теперь она прятала свои, кутаясь в пушистый воротник шубки. Стройная. Манерная. А потом, садясь в автобус, она показала Егору импортную протестную комбинацию из сжатого кулака и выставленного среднего пальца. Завидев этот жест, Егор, ничего с этим, не испытал. Не было злости, не было раздражения, не было, как казалось, могли бы быть, острых переживаний. Он тихо улыбнулся в ответ, и подумал:

«Дура! — и лицо его сделалось добрым. — Дура малолетняя! — оглядываясь по сторонам, Егор желал увидеть, заметил ли кто этот ее жест, обращенный к нему. — Видели! — решил Егор. — Мужик, этот… точно видел, а теперь прячется за спиной грузной женщины. Молодой парень — видел… — Робко заглянув в глаза Егора, он тоже смутился. — Наверное, тоже на барышню заглядывался? Больше, вроде, никого! Ладно… Господи, о чем я думаю? — Егор огорчился по поводу своих мыслей, и тут же решил не думать. Стоял на остановке, ждал автобус и думал:

«Я ни о чем не думаю… Мне не хочется думать. Я думаю ни о чем… Семнадцатилетняя дурында… Ду-ра! Одарила презрением, как ушатом холодной воды окатила. Дурочка…

Егор стоял, и рифмовал слова:

Ты щедро одаришь презреньем меня,

Семнадцатилетняя дура… дама…

О том, что я в форме, и день ото дня

О нас беспокоится мама.

Твоя — что так поздно приходишь домой,

Что куришь, грубишь постоянно.

Моя — что пять лет я похищен войной

В Чечне и горах Дагестана.

Смотрю на тебя сквозь враждебность твою —

Откуда такая немилость?

Ведь я за тебя свою жизнь отдаю,

Чтоб снов тебе страшных не снилось.

…Опять я и ты — неизменен твой взгляд…

Умнее ты станешь, я знаю,

Добрее, нежнее… Не надо наград!

За это я там умираю…

Я стою здесь… люди вокруг меня меняются… Сменяют друг друга… Автобусы… Одни приезжают, другие — уезжают… уезжают люди в них. А я — стою. Я, сейчас, для них самая близкая часть того, что им достанется от чеченской войны… Я — их связь с войной. Кому-нибудь это нужно? Вряд ли… Кто-то это ценит? Дурной вопрос… Мне пишет мама одного погибшего солдата… а я не хочу ей отвечать. Не хочу! Кажется, мне, что это ни к чему хорошему не приведет. Да и о чем писать? Как погиб? Что делал я в этот момент? Где был? Рядом? Нет? Почему!.. Нет! Незачем… Пусть одна топчет свое горе на тихих улицах своего маленького города или деревни, в городских парках или березовом лесу… Время, верно излечит… А если оно не излечит? Что если я… собственно говоря, я, самая последняя ее связь с сыном… Последняя… Крайняя… Крайний аргумент «большой» политики… крайний аргумент власти… Хреновая «пробка» вялотекущей войны… Я последняя ее связь с сыном. Я и больше никто… ни единой, ни малюсенькой души. Может, общаясь со мной, она отыщет во мне ту часть его, часть сына… часть его души, часть его сердца… то, что осталось во мне от него! Я последний, кто разговаривал с ним, собирал его в разведку, в бой, кто стаскивал его мертвое тело с «брони»… завернутое в плащ-палатку… О, Господи… Надо ответить! — Егор стоял на остановке, смотрел по сторонам, на автобусы, что приходили и уходили… Не знал в какой сесть… Смотрел вдаль, вглубь, пытаясь увидеть великую «независимую» Россию… Ту самую что искал последний раз, лежа в палатке… и нигде не находил. — В 90 году, 12 июня, первым съездом народных депутатов была принята «декларация о государственном суверенитете РСФСР. Спустя два года, по постановлению верховного совета Российской Федерации, этот день стал праздничным, как «день принятия декларации о государственном суверенитете». Изменения в «Кодекс о труде» закрепили введение праздника. Осенью того же года президент Ельцин предложил переименовать праздник в «день России». Но, официально, это название до сих пор так и не присвоили… Нечаянно назвав «день России» — «днем независимости», в своей поздравительной речи, Ельцин перевернул и без того «отравленное» сознание нашего российского народа. Очень многие, по аналогии с американским праздником, так и называют российский праздник, ошибочно, «днём Независимости». Как же так? Он же никогда так не именовался, по крайней мере в официальных документах. Да и в тексте декларации говориться, что Россия остается в составе СССР… Не могу понять одно, — думал Егор, — Россия — самое великое и могущественное государство; богатое великодушными и сильными людьми, чья непреклонная отвага и мужество, покоряли и покоряют многие сердца и умы во всём мире… в отличие от той же самой Америки, что являлась британской колонией на протяжении 168 лет, начиная с 607 года. И в течение ещё восьми лет вела освободительную, революционную войну, между лоялистами и 13 английскими колониями… Есть, что говорить о независимости! Как же сложилось, что у наших людей и без того независимого государства, как Россия, возникла необходимость называть себя независимым, самостоятельным? Что в людском сознании? От чьего гнёта, и какого «ига» мы освободились, чтобы называть 12 июня — днём «независимости»? Наше государство, сейчас, старается помнить ветеранов, героев Отечественной войны. Мы, по-прежнему изучаем их в учебниках истории, абсолютно не думаем о том, что они вокруг нас… В мыслях каждого только ушедшие герои войны. И совершенно не задумываемся о том, что вчера их стало на порядок больше. Что буквально вчера они, — новые, шагнули в пламя войны со школьной скамьи, в пламя чеченской войны и многие оттуда не вышли… А оставшиеся — выжившие, обгорели так, что от них теперь шарахаются, как от прокаженных! Молодое поколение… Нужно говорить о них сейчас, не надо ждать двадцать лет, чтобы прописать об этом в учебнике истории, за десятый класс… Нужно говорить о них сейчас! Потому что война идет… Она, близко к нам, она идет рядом. Она коснулась тысячи семей, и коснется еще столько же. Она должна быть нам понятна, потому что герои этой войны живут среди нас и их много. Они являются нашими мужьями, братьями, друзьями и эти герой ещё молоды. Они — воюющие дети не воевавших отцов!

* * *

Шел третий месяц весны. Весна была дождливой, но зато вокруг все было зелено, утопало в цветах. Приняв решение об увольнении, Егор решил сделать памятный мемориальный стенд, с фотографиями погибших военнослужащих и кратким описанием их боевых подвигов.

— Ты знаешь, Егор, а ведь в роте есть погибшие еще в первую войну? — подсказал Егору Кривицкий.

— Серьезно? И кто они?

— Ммм… Всех не помню… но один из них — Панин… или Панько… и по-моему… он был местным.

— Слушай, Ген, а у кого можно узнать точно… Может, в строевой части?

— Попробуй, поинтересуйся… Кажется, Панин… сержантом был… Позвони Азарову!

Егор снял трубку телефона и набрал номер строевой части. Паша Азаров попросил немного времени, пообещав сразу же перезвонить, независимо от результата. Но, буквально через пару минут, в канцелярии саперной роты забренчал телефон:

— Егор, записывай, — сказал Азаров в трубку, — младший сержант Панько… Пётр Демьянович, 73 года рождения; дата гибели… 95-ый. И второй…

Егор быстро записывал данные на листок, который придерживал Кривицкий, чтобы он не уползал по столу.

— Записал?

— Да. А кто из них местный?

— Панько…

— Адрес есть? — спросил Егор.

— Есть. Пиши… Записал? Все, давай…

— Спасибо! — выкрикнул Егор в трубку, в которой уже слышались монотонные короткие гудки.

— Это было в Джалкинском лесу, — вспомнил Кривицкий, — на Гудермес тогда шли, что ли… колонной. Панько… вот только призвался на контракт. Даже командировка его, вроде, как первая была… Законсервированный фугас был такой мощности, что перевернул бронетранспортер разведки, на котором находились сапёры…

— Значит, Панько — местный… — вслух произнес Егор. — Ген, поехали, найдем?

Панько, и правда, оказался жителем города, в котором была расквартирована оперативная бригада. Собственно, обладая статусом города, в действительности Калач был обычным поселком. Небольшая деревня вдоль дороги. Среди яркой, цветущей зелени донского побережья, в летний период, вырисовывались десяток пятиэтажек и две пятиэтажные общаги, на въезде. А затем неокультуренный, частный сектор, в одну улицу, запутанный в диком винограде и сорняках, с выброшенной на центральную улицу ботвой выкопанного картофеля.

Погибший Петр Демьянович, как оказалось, жил недалеко от воинской части, через три улицы. Где сейчас, как надеялся Егор, должна была жить его престарелая мать. Получив разрешение комбрига, Егор отправился на её поиски. Подъехали к дому:

— Кажется, здесь…

Преодолев полутораметровую рассаду сорной травы, перед домом, Егор наткнулся на калитку наполовину завалившегося забора. Она оказалась закрытой изнутри. Пришлось Егору перепрыгнуть через забор. Во дворе, поросшем такой же непролазной зеленью, виднелся крошечный домик. Егор чувствовал себя первооткрывателем неизведанных земель, которых не коснулась цивилизация. Потрудившись, Егор оказался у низенького домика, дверь которого, Егору открыла такая же, как дом, низкорослая женщина, с горстью груш в обеих ладонях.

— Извините… — испугался Егор.

Старушка даже не подала виду, что испугалась.

— Как же вы отсюда выходите? Извините… — виновато спросил Егор, извиняясь за вторжение.

— А я давно не выхожу… — произнесла старушка, угадывая изумление на лице Егора. Егор огляделся по сторонам.

Выбравшись обратно, Егор отправил Кривицкого в бригаду, откуда Генка привез из роты солдат, чтобы помочь старушке по хозяйству. Солдаты косили и убирали траву из огорода, подметали дорожки. Жгли листья корнеплодов. Но дело было в другом. Егор не мог понять, почему мама солдата, трагически погибшего в Чечне, была всеми брошена и забыта. Забыта воинской частью, в которой служил и погиб её сын. Забыта администрацией города. Егор не мог понять, как случилось так, что она осталась без помощи, без внимания, без средств существования. Почему послужив в саперной роте два года, Егор случайно узнал про неё, и погибшего сына:

«Что можно говорить в этом случае о традициях? — думал Егор, сидя под домиком, на скамейке. — Мы чтим погибших, и не помним живых… А всё остальное — пустые слова!»

Пока привезенные Кривицким солдаты, как «тимуровцы» пахали в огороде, старушка плакала. По-стариковски, неуклюже утирая слёзы дряблыми костлявыми руками, она собирала упавшие плоды фруктовых деревьев, и рассовывала их по солдатским карманам. В глубине души Егор плакал вместе с ней…

Неожиданно, из-за ограды послышался голос лейтенанта Алексея Аверкова, недавно переведенного в роту. Егор еще ничего не знал о нем, не успел познакомиться близко:

— …Егор! Егор, ты здесь? Егор, тебя Терский вызывает!

— Что случилось? — встрепенувшись, спросил Егор.

— Давай в штаб… сказали срочно! Что-то в роте произошло… там… в Чечне!

Как оглашенный Егор бежал в часть, пересек КПП, не забегая в расположение, влетел на второй этаж штаба. Расправил форму, поправил козырек головного убора, постучал в дверь, вошел:

— Разрешите товарищ полковник!

— А… Бис… Заходи… — комбриг сидел за столом. — Здорово, — тихо сказал он, не вставая, протянув руку.

Егор подошел ближе. Поздоровался. Отчего-то, сегодня, у командира было некрепкое рукопожатие:

— В районе, подорвался БТР с саперами… Девять человек погибли…

— Как девять?! Сразу девять… Все, что ли? А Матвейчук?

— Пятеро твоих… Связист, кинолог, и медик… Матвейчук, в тяжелом состоянии, в госпитале, — перебиты ноги, в кишках осколки… Оперируют сейчас…

— А еще один сапер? — производя в своей голове свой расчет, спросил Егор.

— Еще… А, да… какой-то боец остался без ноги, но живой. Пока точной информации нет, пришло первичное донесение…

— А обстоятельства подрыва известны?.. Как произошло?..

— Не все известно, вроде бы, было два фугаса. Взрыв был с двух сторон от головного БТРа… Известно точно, что взрывы произошли в момент десантирования личного состава из БТРов…

«Вычислили место остановки», — мысленно предположил Егор. Он стоял, потеряв дар речи. Пошатываясь на бесчувственных ногах, смотрел в пол, и молчал.

— Нужно ехать… — сказал комбриг. — Знаю… что недавно вернулся; что увольняться надумал… Слышал. Но… больше некому. Ротный твой… тоже уходит, — конец контракта.

— Когда нужно? — спросил Егор.

— На следующей неделе партию офицеров отправляем, внеплановая замена…

— Мне обдумать надо, разрешите?

— Валяй… — размашисто сказал комбриг, — но предупреждаю, меня удовлетворит только положительный ответ!

Егор вышел из штаба на ватных ногах, как глухо-слепой, дошел до казармы, и уселся на «железку» для чистки обуви, что стояла у входа. Накануне Егор поссорился с женой, из-за того, что ушел вечером пить с друзьями. А ведь никуда не собирался, все вышло спонтанно… правда, не в первый раз. Самое неприятное в этой ситуации Егор считал то, что он даже не поинтересовался: не против ли она?

Жена обещала подать на развод. Егор узнал об этом утром. А теперь, он узнал, что погибли девять человек, пятеро — его саперы.

«Что будет, когда все случиться со мной? Что будет делать она? — думал Егор. Бригада была пуста. Так казалось. Пустой платц. Пустые казармы. Тихо и чисто, все очень пристойно. — Значит, все на выезде; значит, все на войне… Один я тут… — Егор скользил ничего невидящими глазами по всему, что мог охватить взглядом, территорию от парка до штаба, и через плац до клуба. Между ними виднелся медпункт бригады. — Никакого шума, гама… Никого… Просто прелесть: служи, не хочу!

…Не хочу, — вспомнил Егор. — Не хочу служить… Ради чего? Ради кого? Что я не чувствую, что я вернулся совсем чокнутый? Чувствую. Правда, чувствую это только когда трезвый! Домой идти не хочется, чего жене на нервы действовать. Ребенок… ребенок еще ничего не понимает, слава Богу! Все равно ее жалко, и сына — жалко… Маленький он еще… А тут я… ненормальный…

Ничего не хочется. Никому ненужен, и мне тоже никого не надо… Даже комбриг хочет, чтобы я уехал! Чего он ко мне привязался? Что я могу… ни к чему непригоден… разминировать, и только! Неблагодарная работа… все, и всё хочет меня убить! Боевики… свои… чужие… «Свои среди чужих, чужой среди своих»… Фильм такой есть, с красивой музыкой Эдуарда Артемьева…

…Когда я приехал из последней командировки и нас построили напротив штаба бригады — двадцать грязных чумазых человек. Все кто были в бригаде высыпали на малый платц, посмотреть, кто приехал. Я помню их взгляды. Я их запомнил. Смотрели, как на какого-то калеку… Также смотрят и на улице. И вроде, еще не калека, а уже смотрят как на безногого или безрукого…

Здесь я никто. И на «гражданке» я никто. Я бы мог быть хорошим менеджером, работать на фирме и быть ответственным исполнителем… Я мечтал быть зубным врачом, а стал военным… Куда смотрел Бог? Наверное, он проспал… тогда какой же он — бог? Боги живут в палатках… в землянках… в окопах… ходят по обочинам. Здесь, я не Бог, здесь я никто… один из сотни, из тысячи солдат… умеющий разминировать мины и фугасы… А здесь мин нет… Надо ехать.

…Я — сапер. Я… — пеший камикадзе. Ка-ми-кад-зе… — шепотом растворилось в голове. — Нет. Я не жду смерти. Кажется, я больше не боюсь ее. Я просто не дорожу собственной жизнью… не хочу! Здесь, не хочу… Там она ходит рядом, но мне нечего ее бояться… Напротив, она оставляет иррациональный протестный способ быть живым! Надо ехать… только там я — человек… и только там, меня окружают нормальные люди. Люди, оседлавшие драконов… Люди-драконы… с эмблемой с тремя лепестками… Я тверд духом. Ожидаю успеха и улыбаюсь, поднимаясь на борт…»

* * *

…Начало лета. Егор сидел в «отстойнике» (палаточный пункт для личного состава, ожидающего рейс; вроде зала ожидания), недалеко от вертолетной площадки, в Моздоке.

Ждал своего «дракона», на Грозный.

Застава нр. 9

Пелена-У. Струкало и Дима

Нет Никого и Ничего

Беседка саперной роты

Крутий, Бис, Стеклов

8 марта. Бис и Бондаренко

День Инженерных Войск

Место подрыва сапера А. Федорова на Хмельницкого

Прощание с Грозным

Content

Ли Денис Сехваевич
ПЕШИЙ КАМИКАДЗЕ

ПРОЛОГ

Глава первая Декабрь

Глава вторая Январь

Глава третья Февраль

Глава четвертая Март

Глава пятая