Фидель. Футбол. Фолкленды: латиноамериканский дневник

В феврале 2008 года начались большие перемены на Кубе. Завершается эпоха Фиделя. Но за время своего правления он превратил свой остров в игрока такого мирового класса, что за переменами на какой-то Кубе просто обязан следить остальной мир. И тем более обязана следить Россия, которая сначала Кубу к себе приручила, а потом бросила. Бросила себе же во вред. Как уроженца Гаваны и журналиста, который там регулярно бывает (а в самый канун перемен меня по Гаване возил Фидель Кастро-младший), меня в этих обстоятельствах стали приглашать на бесконечные интервью. И мне бы такой востребованности только радоваться. Если бы не два «но».

Во-первых, в половине случаев мне приходится комментировать не новости, а чудовищную чушь, которую несут про Кубу мои коллеги-всезнайки, которые, правда, там никогда не бывали.

Ещё больше меня печалит другое обстоятельство. В свои 35 лет я оказался минимум на сорок лет моложе остальных российских экспертов по Кубе: на покое оказался не только Фидель, но и большинство из тех россиян, которые могут говорить о Кубе не понаслышке. А Куба — это не только затянувшийся коммунистический эксперимент, но и страна-ключ. Ключ от всего Западного полушария. Ключ к пониманию и многих других стран, про которые я напишу в этих заметках. Заметках с полей моего латиноамериканского журналистского блокнота.

Вместо пролога

Мне нравится глобализация.

Рискую отвадить от этих заметок изрядную долю читателей, но так сразу и признаюсь. Да, нравится. И мешать она может только тем, у кого комплексы.

А мне вот глобализация — нравится. Нравится своим удобством. Нравится тем, что в руках умелого человека заставляет быстрее вертеться мир. Нравится тем, что быстрее выявляет несостоятельность пусть и самых красивых, но лживых теорий.

Возможно, во мне в первую очередь говорит человек, для которого с самого рождения глобализация — образ жизни: родился в Гаване, учился в Монтевидео, работал в Лондоне. Эта книжка во многом будет посвящена как раз моим «путевым» впечатлениям. Только это будет не туризм, а всё больше политика. Экзотическая. Но и поучительная.

Я не раз и не два предложу читателю вместе со мной перебраться через границы. По земле — из Парагвая в Аргентину и из Уругвая в Бразилию. По воздуху — в Венесуэлу из США, из Гватемалы на Кубу и в Чили из Британии.

Уже сам набор перечисленных стран показывает, что речь пойдёт в основном про Латинскую Америку. Но, естественно, не обойдётся и без английского следа. Не зря же я столько лет провёл в Лондоне. Само собой, не обойдётся и без следа русского.

Эти три линии тем более сойдутся в главе, где я попытаюсь собрать воедино разрозненные до сих пор сведения о тайном участии СССР в «англо-аргентинской» войне за Фолклендские (Мальвинские) острова. Уже сейчас беру набор участников этой войны в кавычки, потому что та война никогда не была «англо-аргентинской». Берусь доказать, что то была репетиция большой, может и мировой, войны за Антарктиду.

Там же, на берегах Южной Атлантики, я попробую разобраться в «тайнах уругвайского двора», которыми до сих пор окутан первый чемпионат мира по футболу в Монтевидео. Первую футбольную команду в Уругвае основали английские инженеры- железнодорожники. А строили эту железную дорогу русские переселенцы. Почему же при таком глобальном «замесе» последний раз Уругвай выигрывал мировое первенство в 1950 году? Тоже очень поучительная история. И об этом — ещё одна глава этих заметок.

Мне действительно нравится влезать в детали жизни разных народов. Но мне также действительно нравится и «безликая» глобализация. Когда речь идёт о стандартах качества и об отказе от фантазий. Экспорт ли это коммунизма или демократии.

Это вовсе не означает, что я всех призываю ходить исключительно в «Макдоналдс», считать в долларах, летать исключительно «Боингами». Нет, давайте изобретать своё. Как Европа ответила Америке: на «Боинг» — «Эрбасом», а на доллар — евро. А свою кухню Европа оставила эталоном даже для всесильных янки. И это уже гений американской экономики постепенно превратил пиццу в понятие скорее американское, чем итальянское. Такому остаётся только завидовать.

А на Кубе, которой будет посвящена первая глава этой книжки, «Макдоналдса» вообще нет. Да и ладно бы. Если бы были свои национальные забегаловки. Но их тоже нет. Еды за пределами отелей для иностранцев вообще нет. Зато свобода от «империализма».

Только вот почему-то тысячи кубинцев, помахав перечёркнутым флагом США на митинге протеста, пытаются достать джинсы с флажком тех самых США. Не раз видел жителей Гаваны, которые дефилируют в такой «фирме» по набережной Малекон. На которую в другой день выкатывают пушки, чтобы отразить агрессию, — бывал в арсенале кубинских пропагандистов и такой спектакль.

Борьба с одной «двойной моралью» всегда порождает другую «двойную мораль». Причем куда более гнилую. Рядовых кубинцев заставляют думать об Америке ежедневно. Чего стоит ежедневная «пятиминутка ненависти», а на самом деле целый час, в который едва укладывается передача кубинского телевидения под названием «Битва идей». А вот рядовой американец про Кубу вспоминает эпизодически. Кто на высоте? Тот, кто вскидывается на сделанное другими, или тот, кто определяет повестку дня?

В России всё тоже начиналось с гремучей смеси подозрительности в адрес «империалистов» и попыток через знакомых достать «фирму». Начиналось с многокилометровой очереди на Пушкинской. И что такое «Макдоналдс» теперь? Так, сосисочная. Когда-то — почти с ресторанной судьбой. А сегодня — «забегаловка», с которой успешно конкурируют те же «Ёлки-Палки» и всякие «Картошки». Когда хотим — побеждаем. И здоровеем. И, кстати, глобализация нас к этому привела. Не открылись бы — не знали, что бывает лучше. Не знали бы, что бывает лучше, — не попытались бы превзойти.

Давайте изобретать, давайте заставлять себе завидовать и мы. Давайте обустроим свои страны, как это удалось Европе и Америке. Давайте делать так, чтобы нас не боялись, а уважали. Давайте не ругать доллар и Америку. Давайте попробуем сделать лучше свой рубль, песо, реал, свой образ жизни.

Хотя, конечно, глобализация может быть и злом. Собственно, эта книжка — о том, как с ней, с глобализацией, обходиться. Особенно тем народам, которые сами же выключали себя из всемирной жизни, а потом судили о внешнем мире, исходя из своих, но ущербных представлений. Судят, комплексуя.

Проблема, с которой бесконечно сталкиваются и Россия, и Латинская Америка. Бесконечно наступаем на одни и те же грабли. Но винить в своих бедах предпочитаем кого угодно, кроме самих себя.

Для разгона — путевые заметки из совсем другой части света. Такой нордический рефрен.

По пути из Хельсинки в Петербург, в многочасовой пробке на границе вижу, как из рефрижератора течет вонючая вода. Бегу к водителю:

— Слышь, мужик, у тебя что-то из кузова льётся.

— А, да это рыба, — на удивление безразлично отвечает шофёр.

— Как это — рыба?

— Ну, мороженую рыбу везу из Финляндии.

— Так ведь испортится!

— Ну и ладно! Вся не испортится.

Груз международный. То есть застрахованный по всем европейским правилам. С учётом того, что очередь грузовиков на границе начинается за 25 километров до «священного рубежа», страховка включает издержки и от «быстрой» работы российской границы. То есть потом эти издержки войдут в цену товара, когда он доберётся до прилавка в России.

Но и такая рыба всё равно выигрывает у отечественной. Из Невы, Волхова или Волги, которые потом будет пересекать тот же грузовик. Но в Волге, на широте Твери, рыба плавает на поверхности и вылову не подлежит. Потому что рыба — с солитёром. Потому что Волга — загнила. Потому что Волга — перекрыта ГЭС.

— Сергей, а почему ты так не любишь коммунизм? — как-то огорошил меня вопросом коллега, который много моложе. Он не то что в ВЛКСМ не состоял — даже в пионерах не был. Я после такого вопроса даже растерялся, опешил. Начал с очевидного.

— Ну как тебе сказать? — начал я, которого даже на закате советской власти чуть не исключили из института за невинную заметку в стенгазете про то, что «многопартийность не худшее изобретение человечества». — При Ленине и Сталине погибли миллионы наших с тобой соотечественников, а при Хрущёве и Брежневе не миллионы, так тысячи продолжали сидеть за «политику».

— Но ведь коммунисты провели индустриализацию! — настырно отвечал мне мой коллега, который, повторю, ненамного меня младше. Но хочет восстановить социализм.

По идее индустриализация — это каскад ГЭС на Волге. Только вот с 2007 года Россия при всех её ГЭС покупает электроэнергию в Финляндии. Где рыба плавает не на поверхности, а в глубине озёр и рек. А электричества хватает даже и на экспорт.

Так почему, как и во времена Радищева, путешествие из Петербурга в Москву идёт по трассе М10, а не Е105? То есть не по европейскому маршруту, а по внутрироссийскому? И почему эта и без того убогая трасса превращается вообще в двухколейку при подъезде к границе ЕС? При этом дорога забита.

Заметки эти будут всё больше о Латинской Америке, но вот уже и сейчас я не обошёлся без «нордического» рефрена. А всё потому, что набрасывать эти заметки я начал... в многокилометровой и многочасовой пробке у населённого пункта с названием для кого-то, возможно, и романтическим — Торфяновка! Это такой автомобильный пропускной пункт на российско- финляндской границе.

Через Петербург и Хельсинки еду в местечко Кирьяккала. Потом по тому же маршруту буду возвращаться. Почему, вознамерившись провести отпуск на Балтике, еду я к финнам, а не, допустим, в Калининград? В российской Прибалтике — просто замечательно. Как раз в канун этого отпуска был под Светлогорском в командировке, у губернатора Бооса. Те же сосны, то же море, тот же воздух. Но в Финляндии... дешевле. А с детьми — и поспокойнее.

Спрашивается: финны виноваты? Или, может, американские империалисты? А ведь, как ни странно, и такие разговоры приходится слышать. Причем от очень образованных людей.

Итак, граница России и Финляндии. Отечественная её сторона. Торфяновка. 21 июля 2007 года, 12 часов 7 минут пополудни.

Вот уже почти два часа как я гуляю около машины, опираюсь на машину, сижу в машине. Успел вот уже даже набросать кое-какие заметки и сбегать в соседний магазинчик за сушками. Но очередь за это время так и не сдвинулась. К границе пролетают только машины с блатными питерскими номерами. У меня, признаться, административный ресурс в той части России тоже есть: как знают мои постоянные зрители, я хорошо знаком с губернатором Матвиенко. Хватило бы одного звонка кому-нибудь из её помощников. Но принципиально не хочу пользоваться никакими знакомствами. Буду стоять как все. Время у меня есть. Есть и богатый опыт пересечения других границ. Вот и посмотрю. Вот и сравню.

Нечто подобное пункту «Торфяновка» я видел только на КПП «Фалькон». Но то — на границе... Парагвая и Аргентины.

Чтобы проще представить: всё — как в фильме «Роман с камнем». Автобус с суровыми и молчаливыми метисами. Для полноты картины не хватает только, чтобы вместе со скарбом они везли каких-нибудь петухов и поросят. Хотя, кажется, внизу, в багажном отсеке, кто-то и кудахчет.

То была поездка из парагвайской столицы Асунсьон в не менее славную столицу аргентинской провинции Чако, в Ресистенсию.

Славный город-герой Ресистенсия — в действительности, конечно, городишко заштатный и провинциальный. Но, что называется, с потенциалом. Если в моих словах и звучит ирония, то только по причине того, что это — типичный случай, где потенциал огромен, а вот дальше разговоров... Короче, знакомый сюжет.

В переводе на российские реалии Ресистенсия — это как областной центр на пересечении дорог из России, Украины и Белоруссии. Типа Калуги. По идее, должна процветать. Это по идее...

Призванный же процветать город Ресистенсия находится на перекрестке не только автомобильных, но ещё и водных путей МЕРКОСУР.

Есть такой «общий рынок» Аргентины, Бразилии, Парагвая и Уругвая. Рынок этот никак не «раскочегарится», но потенциал — действительно огромный. Народу столько же, как в Штатах или Европе. Природные ресурсы — астрономические. Но вот порядка — мало. Но это поправимо. Собственно, его, порядок, я и ехал устанавливать в отдельно взятой отрасли.

Не предполагая, что в Южной Америке, и особенно в Аргентине, вот-вот разразится чудовищный финансовый кризис и всю экономику словно пропитает «мёртвой водой», я задумал тогда основать что-то вроде факультативного, но перспективного «совместного предприятия»: такое СП ведущих телеканалов МЕРКОСУР, спутникового телеканала ЕС и тех моих коллег в СНГ, которые также освещают интеграцию. Проект получался для европейцев познавательным, а для участников из СНГ и Южной Америки — позволяющим заработать.

Мандат от вещателей в Брюсселе у меня уже был. Оставалось мобилизовать моих приятелей в СНГ и в Южной Америке. К последним я как раз и ехал. Тем более что они сами вызвались организовать финансирование этого проекта: из бюджета той самой аргентинской провинции Чако.

В парагвайском Асунсьоне меня ждали коллеги с легендарного телеканала «Телефутуро». В переводе — «Телебудущее». И они действительно заглянули в будущее в ночь, когда парагвайцы свергли своего, казалось вечного, диктатора Стресснера. Кому-то надо было объявить об этом по телевидению, но ни один из старых ведущих для этого не подходил: все имевшиеся «телезвёзды» стойко ассоциировались с сервильным служением диктатуре. И тогда «Телефутуро» пошёл ва-банк: посадил в кадр редакторов, которые до этого всегда работали «за кадром». А в тот день на многие годы вперёд стали «лицом» новых теленовостей. И соответственно — моим «ключиком» к парагвайским власть имущим.

«Ключиком» к властям аргентинским выступал другой мой знакомец, Хорхе Морелло. Тот замечательный всемирный типаж телевизионщиков-«моторчиков», которые способны взять заштатный канал и сделать из него «конфетку». У себя, на севере Аргентины, в Чако, Хорхе — непререкаемый авторитет.

Параллельно с журналистикой занимается ещё и разведением скота. А параллельно с разведением скота — политикой, каковой в Аргентине считается и откровенное политиканство. Но Хорхе как раз местные нравы знает. И ему верят. Ради лишней встречи с ним (или с теми, кого он считает нужным представить) все свои дела бросают местные министры и «олигархи». С ними мы и встречались. В кабинетах, где по очереди сосали чай-мате. И в местном клубе «Ротари», где съели, кажется, целого телёнка. Причём по-аргентински: с гландами, кишками, губами и т. д.

Но это будет потом. А сейчас мне надо было до Хорхе ещё добраться. Итак, дорога Асунсьон, Парагвай — Ресистенсия, Аргентина.

Не успел я в ночи отъехать от Асунсьона, как вот уже и лотки с парагвайскими пирожками из маниоки. Парагвайцы обязательно закупаются ими в дорогу за рубеж. Для них запах этих пирожков — дым отечества. Собственно, появление лотков с этими пирожками и есть предвестник границы. От окраины Асунсьона до этих лотков — каких-то полчаса. Настолько узок тот небольшой пограничный «буфер», который только и остался у столицы Парагвая.

Когда-то Асунсьон был глубоко в тылу, глубоко внутри территории страны. Но от той, когда-то очень значительной территории мало что осталось после войны с соседями. То была не война, а настоящий геноцид. Но в остальном мире про него мало кто знает. Тогда, в 1861—1865 годах, все напряжённо следили за Гражданской войной в США. Америка уже тогда была очень важной державой. И мало кому было дело до похода, с которым на парагвайцев одновременно выступил «Тройственный альянс» Бразилии, Аргентины и Уругвая. До «общего рынка» было ещё далеко, и будущие братья устроили тогда соседям-парагвайцам настоящую бойню. Парагвай потерял половину территории и три четверти населения. Чистой воды геноцид!

И 140 лет спустя Парагвай так и не оправился. Когда-то эта земля, которую обустраивали миссионеры-иезуиты, считалась в Южной Америке самой благополучной. С тех пор — наверное, самая несчастная. Вот уже 140 лет — на вечных задворках.

Был, правда, короткий «ренессанс». К началу 1930-х годов в Парагвай перебрались русские офицеры из армии Врангеля. А тут — очередная война, но уже с другим соседом: с Боливией. Тогда-то русские офицеры и помогли своей новой родине одержать убедительную победу. В истории той войны есть даже такой эпизод: оставляя окоп, боливийцы вывели на доске послание парагвайцам: «Если бы не ваши русские офицеры, мы бы давно загнали ваше войско за реку Парагвай». В списке главных героев той войны — русские офицеры Канонников, Серебряков, Беляев[1].

Я познакомился с их потомками, когда в 1990 году, придя с работы, мой отец, тогда заместитель торгпреда СССР в Уругвае, рассказал, как сегодня в дверь советской торговой миссии без всяких предварительных звонков вдруг постучалась «группа товарищей со странным акцентом». Они предложили всякие необычные товары, вроде пальмового мыла. А когда дело дошло до представлений, оказалось, что это — парагвайцы. И все как один с русскими фамилиями.

Конечно, тогда они и думать не могли, что через 17 лет в Парагвай с первым таким визитом прилетит уже и министр иностранных дел России. В сентябре 2007 года Сергей Лавров присматривал в Асунсьоне здание для уже полноценного посольства России. Но в конце 80-х до этого было ещё далеко: тогда русские парагвайцы осуществляли ещё только «разведку боем», проговаривали открытие ещё не посольств, а хотя бы первых связей с родиной предков, где, как они увидели, режим уже не такой безбожный[2].

Вернёмся, впрочем, к тому, к чему привели Парагвай не единичные и загадочные советские дипкурьеры, а бежавшие туда русские «белоэмигранты», офицеры армии Врангеля. После победы русских парагвайцев над Боливией, после «минутного возрождения» Парагвая в истории республики — опять откат.

Окончательно в её отсталости страну законсервировала диктатура Альфредо Стресснера. Длилась она рекордные даже для Южной Америки 35 лет. Все эти годы в «республике» шли репрессии против инакомыслящих или просто недостаточно лояльных. Попасть за решётку (документальный случай) можно было, если у тебя дома находили рыбные консервы с советской маркировкой. Они совершенно легально продавались в соседней Аргентине. Куда парагвайцы совершенно спокойно выезжали и во времена диктатуры. Вот ведь тоже парадокс! Зато убежище в Парагвае находили всевозможные мерзавцы со всего света. От Мартина Бормана (считается, что нацистский партайгеноссе скончался именно там) до свергнутого никарагуанского диктатора Анастасио Сомосы.

Была, правда, при диктаторе Стресснере попытка хоть как-то оживить экономику. Может быть, к этому Стресснера подтолкнула и грустная судьба никарагуанского Сомосы, который грабил- грабил свою республику и был свергнут, а когда бежал в Парагвай, был там убит «народными мстителями». Вот Стресснер и решил хоть как-то умаслить своих граждан, подкинуть им хоть какой-то заработок. И объявил страну, всю её суверенную территорию, одним большим «магазином беспошлинной торговли».

Именно с тех пор в Парагвае — шикарный шопинг. За сущие копейки — лучшая японская электроника. Магазины — на каждом углу. Правда, реальное богатство это, как водится, принесло лишь единицам. Они и населяют те несколько кварталов в Асунсьоне, где кажется, что находишься в лучшей части Майами. Что до остальной страны, то она благополучно и стремительно превратилась в огромный «пылесос» всемирной контрабанды.

Именно поэтому в Парагвае нельзя арендовать машину и съездить на ней в соседнюю страну. Заранее предполагается, что арендатор может оказаться угонщиком-контрабандистом, которого потом ищи-свищи. И это отчасти правда. По крайней мере, я в ту ночь на штрафстоянке на «ничьей земле» между Парагваем и Аргентиной увидел машины даже с испанскими номерами. Вот даже откуда гоняют!

Из-за этих проблем с арендой машин я и ехал на автобусе. Но знал, что даже и так проверка на границе будет как нигде тщательной.

Так и есть. На «священном рубеже» уже выстроились таможенники и пограничники обеих ныне братских республик, Парагвая и Аргентины.

Аргентинцы — посветлее. Хотя север Аргентины — это не иммигрантский, европейский по сути Буэнос-Айрес, но и здесь процент смешанных браков белых с индейцами невелик. Метисы, конечно, попадаются. Но большинство — всё-таки белые, или скорее белые.

Парагвайцы — не просто посмуглее, а типичные такие индейцы. Племя гуарани. Но очень важные. Всё-таки в форме, а это в Парагвае — сразу принадлежность к «высшей касте». Даром что ли в Асунсьоне даже президентский дворец облупился, зато со времен диктатуры всегда блестят свежей краской казармы. Опора власти. Которая, если что, и сейчас выкатывает на улицу танки. Сам видел. На пустом месте выкатили. Так, чтобы помнили.

Но КПП «Фалькон» — это даже по местным меркам выселки. Пыль не прибивает даже тропический ливень, он и начался как раз при выезде из Асунсьона. Какие-то блохастые дикие псы, которых неотёсанная, но брезгливая солдатня пинает ногами.

Сам «священный рубеж» — дырявый навес на проржавевших стойках и две кибитки, в которых ютятся «старшие». К парагвайскому «старшему» потом пришлось заходить отдельно. Его подчинённый, рядовой пограничник, оказался... неграмотным. Диалог получился поразительный.

— Доброй ночи.

— Доброй ночи. Ой, а что это вы мне даёте?

— Паспорт.

— А удостоверение личности у вас есть?

— Внутреннее удостоверение личности вы, наверное, проверяете у парагвайцев и аргентинцев. А я — ни тот, ни другой.

— А...

— Вот, глядите, паспорт.

— Какая интересная штука! А вы откуда?

— Из России.

— Это где?

— Неважно. Вот вам паспорт, проверяйте.

— А что проверять?

— У меня там виза стоит.

— Ой, виза... А куда вы дальше едете?

— Сейчас в Аргентину. Потом обратно к вам, в Парагвай. У меня из Асунсьона обратный рейс в Европу.

— Но если я вам сейчас поставлю штамп, вы же не сможете вернуться.

— Почему же? У меня многократная виза. Вот, смотрите, здесь же написано.

И тут я понимаю, что пограничник... не умеет читать. Не поверив мне, он побежал к старшему. Который и подтвердил ему всё то, что я ему только что рассказывал[3].

Разобрались с паспортом — начинается «шмон». Таможенники тщательно, с расстановкой, копаются в вещах всех без исключения пассажиров. Весь процесс растягивается на час. Сначала проверяют смуглые парагвайцы, потом — белые, но не менее смурные аргентинцы.

Правда, и про тех, и про других известно, что коррупционеров хватает и там, и там. Едва отъехали от границы и я наконец заснул, как почти мгновенно проснулся. Это заскрипели тормоза. Потому что автобус опять остановили. На этот раз — не пограничники или таможенники, а аргентинские жандармы. Перепроверяют результаты работы коллег на границе. К счастью, уже без «шмона». Только перепроверка документов.

Отключившись после всей этой ночной свистопляски, наконец засыпаю. А когда просыпаюсь, то, как мне кажется, я уже пропустил свою остановку.

Водитель автобуса — парагваец. Соседняя, но заграничная Аргентина для него — тёмный лес. Ничего подсказать не мог. Остальные пассажиры ехали ещё дальше и про транзитную для них Ресистенсию ничего толком не знали. От греха подальше, прошу притормозить у первой же остановки и выхожу.

Оказываюсь где-то в степи, у какой-то полуразрушенной фермы. Через дорогу под дождем резвятся непонятно откуда взявшиеся дети. Но у них тем более ничего узнать не удаётся. Дети пампы. Почти Маугли. Дождь всё это время только усиливался. Мобильный не работал. Таксофон отсутствовал по определению.

Как выяснилось потом, вышел я не позже, а раньше. А мой аргентинский приятель Хорхе, не дождавшись меня там, где я должен был выйти, погнался за моим автобусом. Догнал его в следующем по трассе городе Формоса. Допросил водителя. Тот по описаниям понял, что речь обо мне. Оказывается, за глаза он обозвал меня «гринго». Наверное, из-за моей свежей рубашки. Но объяснил, где же это он этого «гринго» выбросил.

Там, у заброшенной фермы, под навесом, где я укрылся от дождя, Хорхе меня и нашёл.

Такой вот всё-таки благополучный финал истории с пересечением экзотической границы Парагвая и Аргентины.

...А теперь я стою на границе двух европейских стран: России и Финляндии. Стою уже два часа на подъезде к «Торфяновке». И думаю, что нечто подобное действительно переживал только тогда, в Южной Америке. Но нет! Российско-финляндская граница — это будет похлеще.

Час, второй. Третий. Четвёртый! В случае с Парагваем я давно уже и границу бы пересёк, и жандармами в Аргентине был бы повторно проверен. А здесь я только подъезжаю к финскому КПП.

На российском же КПП происходило нечто невообразимое. Нет, понятно, что разгар отпускного сезона. Что выходной. Что машин больше, чем обычно. Понятно и даже замечательно, что пограничники стали запускать легковые автомобили на те полосы, где обычно обслуживаются только грузовики. Но почему, если есть будка пограничника, ему бы и не пропускать машины по принципу: подъехали к тебе, принял паспорта, проверил, отпустил, принял следующий автомобиль?!

А здесь... Ну почему этому упитанному прапорщику нужно построить нас в два ряда? Открыт-то один! Потом в каждый ряд впускать почему-то по три машины. Заставить всех выйти. Выстроиться в пешую очередь к пограничной будке. Сбегать в будку таможенника напротив. Обругать проезжающих за то, что заполнили одну, а не две декларации (хотя было четыре часа на то, чтобы всех об этом предупредить). Потом забыть, кто уже у будки был, а кто нет. Перепроверить паспорта. Попросить открыть багажник, чтобы убедиться, что в машинах нет нелегалов. И только после этого выпустить тебя в сторону «фиников»!

У которых тот же процесс длится не 4 часа, а 20 минут!

Но при этом большинство в России считает, что «финики» — это «тормоза», а вот мы — самые лучшие. О чём и сообщают друг другу по финским сотовым телефонам «Нокиа».

Эта книжка будет и про то, как и что я научился сравнивать.

Сравнения будут не обязательно с Россией. И не обязательно такими уничижительными, как про «Торфяновку» и Парагвай[4]. Такой сверхзадачи у меня вовсе нет. Хотя, конечно, сегодня тем более тревожно и печально, когда Россия сравнима с такими задворками третьего мира.

Как человек часто пересекающий границы, я постоянно наблю даю поучительную и отрезвляющую подноготную. Про которую ни в каком репортаже не расскажешь. Там это — лишнее. Хотя, возможно, эти истории и есть самое интересное.

Итак, это будут заметки с полей журналистского блокнота. Получится три «Ф»: Фидель, Фолкленды и футбол.

Часть первая. Моя нелегальная Куба

До сих пор не понимаю, кто кого перехитрил. Я — кубинские спецслужбы или кубинские спецслужбы — меня.

Про то, что кубинская «сегуридад», госбезопасность, будет пытаться меня «сечь» с самого начала, я даже не предполагал, а знал. Но ещё с самого начала, когда я подслушал разговор про меня двух сотрудников «сегуридад» во время ожидания багажа в аэропорту, я понял, что границы дозволенного можно раздвигать. Главное — знать, как раздвигать.

Но сомнения всё равно оставались.

Хотя... А может, это была просто журналистская удача?

Как бы то ни было, принципиален «сухой остаток». А сухой остаток — это съёмка того, как реально живут в «социалистическом раю».

С каким-то удивительным постоянством миф о социализме возрождается в России. Историческая память коротка? Давно не стояли в очередях? «Давно» — это 15 лет? Ну так давайте посмотрим, как другие стоят до сих пор.

У кубинцев сейчас «особый период». Вроде как временные сложности. Но считается, что в целом социализм победил. Так и есть. При всём благородстве помыслов.

Так как же живут рядовые кубинцы? Не образцово- показательные активисты, которых там называют «вангуардия» (то есть «авангардом»), а, например, рядовые сотрудники сельхозпредприятия имени Владимира Ленина в глубинке провинции Матансас.

Построенная по советским лекалам «центральная усадьба» совхоза — это две улицы пятиэтажек. Знакомый проект, разве что облегчённый под тропики. И обсаженный, естественно, не берёзками, а пальмами.

Заходим в подъезд. На полу — стоячая, подгнившая вода. По запаху похоже, что и с фекалиями. Но не разберёшь: в подъезде — кромешная тьма. Но наверху у кого-то истошно орёт радио. Значит, там электричество всё-таки есть.

Рискуя сорваться в грязную и вонючую подъездную жижу, осторожно шагаем по торчащим над водой верхушкам кирпичей и бетонных блоков. Добираемся до лестницы, которая ведёт на верхние, жилые этажи.

Двери большинство жильцов не запирают. Уносить всё равно нечего. Не была закрыта дверь и в квартиру матери нашего провожатого.

Это тем более натолкнуло меня на мысль, что он — всё-таки специально подготовленный человек.

Был бы он реальным сотрудником предприятия, где мы с ним познакомились (офис аренды машин на валюту), ему было бы что закрывать на ключ. Те, кто работает с иностранцами, иной раз получают чаевые в СКВ, на которые только и можно что-то купить в стране, где свои кровные «деревянные» песо отовариваешь только по карточкам.

Может, я и ошибаюсь в отношении того парня. Может, свои чаевые он хранит где-нибудь в другом месте. И действительно является сотрудником той фирмы. Но как-то уж больно неожиданно он появился в офисе как раз в момент, когда я обсуждал свой маршрут передвижения.

Как-то вдруг оказалось, что у него вот только что закончилась смена (хотя ни до этого, ни после этого я его там не видел). И финал: «Ой, а вы как раз едете мимо моего дома». И уже по пути на моё предложение выбросить его не на дороге, а всё- таки свернуть к его «центральной усадьбе», в ответ — приглашение зайти.

Для Кубы, тем более для глубинки, такие вольности — фантастика.

Я помню, как не в провинции, а в столице Гаване, в другой приезд, в 2001 году, я поехал в гости к человеку, который властями проверен-перепроверен. А вышли — у дома уже стоит полиция и машина с «людьми в штатском». Их легко узнать по характерным причёскам: какой бы ни был стиль, общий облик почему-то во всём мире у таких людей одинаковый. На Кубе их легко вычислить и по машине. Новенькая иномарка. Такие на Кубе — либо у иностранцев, либо у специально обученных людей с одинаковыми причёсками.

Зря, что ли, в каждом квартале на Кубе действует Комитет защиты революции? Это такой механизм «общественности начеку». Соседи увидели, что на улице припарковано нечто необычное. Не привычный «Жигуль» или «Москвич» партийца. И не дореволюционный «американец». А современная иномарка с номерами для иностранцев. И позвонили куда следует. После этого и появилась другая иномарка, но уже с теми парнями. И «Волга» с обычной полицией.

А совхоз имени Ленина — это не Гавана, а провинция Матансас. Где все друг у друга тем более на виду. И вдруг — приглашение зайти в дом. Очень странно. Но зато продуктивно с точки зрения «картинки», будущего репортажа.

Правда, слово «продуктивно» в данном контексте звучит более чем печально. Потому что если чем-то в этой квартире и не пахнет, то — продуктами.

Мельком заглядываем на кухню. Как и у всех кубинцев, кухонная панель — девственно чиста. Ни крошки. И дело не в аккуратности. Просто подъедается всё.

Правда, под обшарпанной мойкой — пластиковая корзина, в которую не сброшены, а сложены объедки кукурузных початков. Из них явно будут готовить ещё что-то, повторно. А куда деваться, если и эти кубинцы тоже получают продукты по «либрете», то есть по карточкам?!

...Самые ожесточённые недруги Фиделя опускаются до того, что называют его «маразматиком». Самые близкие друзья — Дон Кихотом наших дней. Фидель и его Куба — слишком ярко окрашены. Если и вызывают эмоции — то радикальные. Пытаться быть посередине почти невозможно. Даже не буду обещать. Просто буду излагать известные мне факты. И главный упор на то, что я сам видел, понюхал и пощупал.

Так чем же питается рядовой кубинец? На кухне в Гаване мы сидим с Наташей, Натальей Алексеевной. Когда-то активистка комсомольского движения «новых комиссаров», в кубинской революции она увидела воплощение своих идеалов о свежем, романтическом и искреннем. А тут ещё и любовь с кубинским курсантом-танкистом, который учился в СССР.

Она здесь уже почти 40 лет.

— В конце 80-х годов был конгресс женщин на Кубе. А Фиделя женщины очень любят. Он из президиума говорит: «Я вот вижу, вы здесь все такие нарядные, красивые. Прошу вас сохранить эти наряды, потому что у нас начнутся очень трудные времена». Понимаете, Фиделя любят. У него есть... Как бы это сказать по-русски? По-испански будет «карисма».

— Харизма.

— Правда? Появилось в русском языке такое слово?! Ну, очень хорошо. Легче будет объяснять.

Привожу рассказ о харизме Фиделя именно со слов Натальи Алексеевны, потому что, во-первых, он записан у меня на плёнку, а значит, передаётся дословно, а во-вторых, будучи русской по рождению, но ныне кубинкой по паспорту, Наташа сформулировала всё как никто точно.

...Утром 19 февраля 2008 года газета «Гранма» (орган ЦК кубинской компартии) опубликовала обращение Фиделя, в котором он заявил об отставке с постов главы государства и главнокомандующего. Он действительно ушёл. Но он в том же послании заметил: «Я не прощаюсь». Я не знаю, что будет с Фиделем Кастро, когда эти заметки доберутся до книжной полки. Но прощаться с его наследием пока рано. Поэтому и писать о нём я буду в настоящем времени.

Фиделя любят, и на Кубе никогда не был возможен «румынский вариант», когда народ и армия свергают ненавистного диктатора. Фидель — никакой и не ненавистный диктатор. Его действительно любят. Пусть даже и подшучивают над тем, что он бесконечно «кормит кубинцев завтраками», то есть обещаниями на завтра, обещаниями светлого будущего. Невольное подтверждение — та грамматическая форма, в которую Кастро облёк два своих классических клича. Во-первых, то, как он закончил свою речь на суде после первой неудачной попытки смещения тогдашнего диктатора Батисты: «La historia me absolvera!», то есть «История меня оправдает!» Во-вторых, фраза, которой он заканчивал добрую половину своих речей после революции: «Venceremos!», то есть «Мы победим». Обратили внимание на то, что оба эти клича — в будущем времени? На Кубе так и шутят: это — грамматическая форма, которой Фидель владеет лучше других. Однако вот ведь парадокс: над самим Фиделем втихомолку подсмеиваются, построенную им систему уже и проклинают, но его самого — действительно любят.

Наталья Алексеевна давно уже не летала в Россию. Не на что. О том, чем и как живёт родная Москва, имеет представления самые смутные. Для неё, убеждённой коммунистки, мы здесь все посходили с ума: с нашим «консумеризмом», то есть потребительской революцией, и с нашим терпимым отношением к истории. Наталье Алексеевне, например, совершенно непонятно, как можно перестать делить на победителей и побеждённых участников Гражданской войны. Издалека, с социалистической Кубы, ей эта наша терпимость кажется прелюдией к всенародному празднованию 400-летия династии Романовых со всеми вытекающими. Но какой бы странной ни казалась наша терпимость, ещё более странным кажется то терпение, которым Наташа вынуждена запасаться на Кубе. Например, как о должном она рассказывает, что дальше совместных посиделок с такими же «советскими кубинками» так и не может продвинуть свою идею о создании Ассоциации кубинцев — выходцев из СССР. Суровый кубинский социалистический закон позволяет работать только тем «этническим» организациям, которые основаны ещё до революции: китайцам там, арабам, но не русским.

Но несмотря ни на что, Наталья Алексеевна верна своим идеалам и продолжает относиться к Фиделю со всем пиететом. Привожу её рассказ о продуктовой карточке, «либрете», по расшифровке магнитофонной записи:

— Когда начался «спецпериод», я бы сказала, что карточка, «либрета», спасла население. — На этом месте я хотел с Натальей Алексеевной поспорить, но не стал, чтобы узнать, какие точно нормы полагались по карточке летом 2006 года. Итак. — Риса на человека — 6 фунтов в месяц. Мясо... Говядина идёт на больницы, на детские сады и в туризм (то есть в валютные отели для иностранцев. — С.Б.). Мы получаем цыплят, ножки. Рыбу. Яйца. Сейчас норма такая — пять яиц в две недели на человека. И пять вы докупаете по 90 сентаво кубинских, нормальных.

Если непонятно, то я расшифрую. А я думаю, что абсолютному большинству действительно непонятно, о каких это «нормальных» песо и сентаво толковала мне Наташа.

Итак, на Кубе есть два типа денег. «Конвертируемые», инвалютные песо, на которые меняют доллары и евро и на которые можно купить товары в «свободной торговле», в чём-то вроде советских «Берёзок». Банковская аббревиатура этой хитрой валюты — CUC. Вот российские дипломаты и прозвали их «куками», с удовольствием играя на созвучии и с капитаном Куком, и с кукишем.

Ну а второй, вернее, для кубинца-то как раз основной тип денег — это песо внутренние, «нормальные». Именно в таких «деревянных» и платят зарплаты. А кубинцы этими внутренними песо «платят», когда отоваривают карточку. Вот видите, и слово «платят» приходится ставить в кавычки. Потому что деньги лишь сопровождают процесс. И процесс этот не купля-продажа, а распределение. Карточка — это как бы разрешение потратить имеющиеся у тебя деньги. Но потратить можешь только в пределах нормы, о которой рассказала Наталья Алексеевна. Хочешь купить больше яиц, даже и по более высокой цене, то опять же только в строго определённом количестве.

Возможно, теперь кто-то, кто бывал на Кубе, понял природу своего приключения на гаванской улице Эмпедрадо. А приключение это бывает с каждым вторым. Эмпедрадо — это та самая улица, где расположен хемингуэевский бар «Ла Бодегита дель Медио». Там бывают решительно все. И почти все, приняв на грудь пару «Мохито», потом выходят из-под кондиционера на жару и мгновенно соловеют. Очень хочется пить. А тут справа — как раз продовольственный магазинчик, где, наверное, можно купить воды или мороженого. Но на самом-то деле никакой это не магазинчик, а распределитель, который, находясь на таком бойком туристическом месте, наверное, держит общегородской, а то и общереспубликанский рекорд по количеству ошибочных визитов иностранцев. Они туда рвутся, а их туда не пускают. Вернее, так. Русские-то сразу шарахаются, видя очередь. А вот с теми, кто при социализме никогда не жил, регулярно случается «непонятка». Я как-то специально постоял, понаблюдал. Этот распределитель на Эмпедрадо — словно точка пересечения двух миров. Русские шарахаются, а европейцы начинают чуть ли не права качать: почему вы меня не пускаете, мне всего-то воды купить? Вот им-то и начинают устало объяснять, что эта точка — только для кубинцев. Отоваривать свои песо в таких точках — «привилегия» граждан Республики Куба.

А привилегия счастливых обладателей «конвертируемых» песо — ходить в валютные точки. По меркам нормальной страны, выбор товаров — убогий. Но он хотя бы есть. В продовольственном магазине в дипломатическом квартале можно даже купить яиц сколько хочешь. В магазинах сети «Караколь» можно купить даже туалетную бумагу. Кубинцы, как она выглядит, уже давно забыли. А на той же улице Эмпедрадо можно начать валютный забег по всему «треугольнику» Хемингуэя. Как он сам в рифму написал: «Мохито» в «Бодегите» и «Дайкири» в «Флоридите». А потом ещё заходил в бар соседнего отеля «Амбос мундос». Где, похоже, и спился. Чем, собственно, на Кубе и занимаются туристы.

Один инвалютный коктейль в таком баре — это четверть месячной зарплаты кубинца. «Конвертируемый» песо — это как бы доллар. Почему «как бы» — об этом чуть позже. Пока же — о его курсе. Курс конвертируемого песо к песо внутреннему — 1 к 25.

Зарплаты во «внутренних» песо — примерно в советских масштабах. Помните оклады 150 рублей, 220, ну даже 300? Сколько получается в пересчёте на «квазидоллары»? Копейки!

Но голь на выдумки хитра. Как туристы из пореформенной России высчитали, что советский пятак весит столько же, сколько бундесмарка, и меняли пятаки на мелочь в пфеннигах в автоматах ФРГ, так и кубинцы нашли в системе «дырку». И эта дырка — курево. На него карточек нет. Покупай, сколько хочешь «Партагас» или «Лихерос». Сколько хочешь — и на песо внутренние.

Но откуда какому-нибудь бельгийцу или канадцу знать, что в одной стране может быть две валюты? Он, видя на прилавке сигареты, и выкладывает за них, не задумываясь, кубинские деньги, которые наменял в «обменнике» или снял в банкомате. То есть выкладывает «конвертируемые». Иностранец тем более не задумывается, потому что цена-то копеечная. Ну что такое ценник «60с»? Ерунда.

Правда, иностранец думает, что это 60 центов от «конвертируемого» песо-доллара. А на самом-то деле 60 сентаво от песо «внутреннего». Естественно, в такие моменты никто иностранцу ничего не объясняет: с удовольствием принимают «конвертируемые», и у продавца сигарет получается отличный навар. А доложить в кассу 60 внутренних сентаво он всегда сможет из своего кармана. Внутренних-то песо у всех — завались. Тратить всё равно особенно не на что.

Так что покупка кубинских сигарет в магазинчиках для кубинцев — это ваш акт гуманитарной помощи продавцу. Такие вот скрытые резервы социалистической экономики.

А вдоль дорог вместо рекламы — лозунги: «У нас есть и будет социализм». В районе ЦК партии: «Vamos bien», то есть вроде как «У нас хорошо».

А по дорогам едут всё ещё урчащие советские ЗИЛы и уазики, а также «американцы», которые поступили на остров ещё до эмбарго. Кстати, как остаются на ходу и эти автомобили — совершенно непонятно. Однако факт есть факт: правдами- неправдами кубинские механики продлевают жизнь и таким мастодонтам.

Секрет прост. Как-то в переулке на Варадеро, где можно было снимать, не опасаясь появления и лишних вопросов полиции, я перехватил одного такого автолюбителя, который как раз чинил свой на вид американский «Шевроле» 1953 года.

Открыл капот, а там подогнанные под «дюймовку» детали от советского ГАЗа. На мои вопросы владелец отвечал не словами, а жестами.

— Откуда берёте запчасти? — Он показывает пальцами международный знак перелистывания купюр. — Контрабанда, «чёрный рынок»? — Он только закатывает глаза[5].

Бензин в баках таких советско-американских гибридов теперь — из нефти не российской, а венесуэльской. Но к тому, как сейчас Уго Чавес оказывается новым «зонтиком» Кубы, мы ещё вернёмся.

Такова Куба. Есть своя суетящаяся «фарца», свои «цеховики». Сейчас, при социализме, их считают преступниками. Слово «предприниматель» по-испански звучит для русского уха по-любому забавно. «Эмпресарио». Похоже на импресарио. Возможно, из этих артистичных «теневиков» как раз и вырастет новый предпринимательский класс. Со своими «родимыми пятнами социализма». Намётанным пореформенным российским взглядом видишь, как их уже и сегодня «крышуют» полицейские и сотрудники «сегуридад». Всё как у нас. Особенно в сфере валютной проституции. Русскому человеку, бывшему «совьетико» — видно. Просто ежедневная экранизация «Интердевочки».

Однако большинство моих знакомых кубинцев может и голодные, но гордые. Ещё много лет после того, как случатся перемены (а они, естественно, будут), будет и на Кубе свой обширный «класс растерянных». Обширный класс порядочных людей, которые жили честной жизнью при социализме и вряд ли найдут себя в новых условиях. Социализму на Кубе уже больше лет, чем было в Восточной Европе. На Кубе перемены (а на мой взгляд, извращения) в общественном сознании приобрели почти необратимый характер. Как это было в СССР. Перемены, конечно, возможны. Но и переходный период будет очень болезненным.

Такова Куба, за которую мы отвечаем хотя бы потому, что это мы её приручили и приучили ко всему этому социалистическому бытию. Рассказ Натальи Алексеевны про нормы по «либрете» я записал в августе 2006 года. А первый раз о скрытых от посторонних реалиях кубинского социализма мне шептали в первый приезд на Кубу в июле 1994 года. И источником был мой... переводчик. Это ещё одна знакомая примета социализма. Принимающая сторона прекрасно знала, что я говорю по-испански. Но штатное расписание — это святое. Так что переводчика приставили и ко мне. Прекрасный парень, которого звали Мануэль. Статный, смуглый, кстати, арабских кровей. Действительно прекрасно говорил по-русски. О себе он рассказал при первой же встрече.

— Знаешь, как меня звали ваши женщины? Мануэльчик!

— Это при каких-то особенных обстоятельствах?

— Ну, если честно, многие приезжали сюда и... хулиганили. Ну не зря же Кубу ещё называют «островом любви».

— Ах вот ты о чём.

— Об этом, об этом. Очень многим туристкам из СССР хотелось попробовать тропического мужчину.

— То есть тебя?

— А почему бы и нет? А я тогда был совсем молодой. Мне тоже было интересно.

— То есть ты русский в постели учил?

— Ну, и в постели, и за партой. Сначала всё-таки в университете. А потом — в Советском Союзе, в представительстве нашего министерства туризма. Принимал уже наших кубинских туристов, которые по профсоюзным путёвкам ездили в Москву и Ленинград.

— Довольны были?

— Очень. Им же разрешали при выезде поменять песо на советские рубли. Получалось где-то 90 рублей.

— Неплохая сумма.

— Именно! Вот они и покупали в Союзе товары, которых не было здесь. Сейчас-то вообще ничего нет. А тогда, в середине 80-х, казалось, что жизнь даже и наладилась: настолько советские поставки наладились. Но дефицит всё равно был.

— Например?

— Например, настольные лампы. Вот их-то наши туристы в СССР и закупали. И были очень довольны.

— И когда ты вернулся?

— В 90-м. Как только ваши перешли на расчёты с нами в СКВ, всё и рухнуло. Откуда у кубинцев доллары?

— Ну а «чёрный рынок»?

— Правильно, он всегда был. Но не на путёвку же в Москву такие жизненные сбережения тратить?! А потом, ты не забывай, что доллар легализовали только сейчас. А ещё и в начале 90-х владение долларами означало «валютную операцию». Ты что, забыл, что в самой России за это полагалось? «Вышка»!

Приметы стремительного развода СССР и Кубы можно встретить и в России. Причём в самых неожиданных местах. Например, в аэропорту Казани. Там до сих пор стоит раскрашенный в цвета кубинской авиакомпании «Кубана» Як-42. Его готовили к отправке в Гавану на казанском авиазаводе, а тут случился «обвал». Но ведь не только кубинцы остались без самолёта, но и российские рабочие — без работы. Брошенными оказались и проекты, которые сегодня могли бы приносить гигантскую прибыль. Взять хотя бы нефтеперерабатывающий завод в городе Сьенфуэгос, продукцией которого можно заполонить рынок всего Карибского бассейна. Теперь этим занимаются венесуэльцы. Или взять кубинский никель, за который после ухода русских немедленно уцепилась канадская компания «Шеритт». Или взять также брошенную кубинскую АЭС.

От кубинцев строительство атомной станции курировал сам Фидель Кастро: младший, Фиделито, сын. Я познакомился с ним как раз когда писал эту главу: Фиделито приехал в Москву, на съезд выпускников советских и российских вузов. А национальный ядерный проект он возглавлял не только как сын Фиделя, но и как выпускник МГУ, дипломированный физик, защитивший в России, в «Курчатнике», и кандидатскую, и докторскую. Я ещё обязательно вернусь к этой интригующей встрече с Фиделито, но пока замечу, что своей должности директора Национального института ядерной энергетики он лишился, как говорится, за отсутствием предмета специализации. Для того чтобы АЭС заработала, оставалось вложить так немного. Но Москва и эту стройку бросила в одночасье. Хотя была бы достроена АЭС, и Куба производила бы электричество на атоме. А налаженный поток сырой нефти пошёл бы на тот же завод в Сьенфуэгосе. Это ли не суперсхема?

Продолжать? Рассказать о том, как ещё в девяносто четвёртом году в гаванском аэропорту при виде российского паспорта пограничники приветствовали тебя по-русски? И как уже в 1998-м, услышав русскую речь на улицах Гаваны, спрашивали: «Откуда вы?» И как на встречный вопрос «Догадайтесь?» предполагали в тебе финна или грека.

Это уже не говоря о том, что на кубинском гербе, в верхней его части, изображён ключ. Куба — это ключ. Не только от Флоридского пролива, а от всей Латинской Америки. И глупо было этот ключ снять, сбросить со связки так резко, как это сделала Москва. А ведь бросили. Бросили ключ от квартиры, где лежали наши деньги: так и недостававшиеся России, но наши.

Конечно, в начале 90-х Москве было не до вложений за рубежом. Свою страну надо было спасать. Но и так уходить с Кубы было нельзя. Можно было обговорить не эвакуацию, а паузу.

До лучших времён. А бежали — почти как американцы из Вьетнама. Позорно. Отдали всё другим.

В почти 60-миллионной Британии, где я проработал много лет, создание пары сотен рабочих мест за счёт иностранцев — новость номер один. Если такая новость есть, то именно с неё легко могут начать вечерний выпуск новостей на «внутреннем» Би-би-си. А в России потеря тысяч рабочих мест из-за разрыва связей с традиционными партнёрами волновала только специалистов- страноведов...

Когда СССР в одночасье перешёл на расчёты с Кубой в СКВ и по мировым ценам, тогда и мой Мануэльчик вернулся из Москвы в Гавану. И получил за ударную работу в СССР премию: велосипед. Фидель решил пересадить всех на велосипеды, когда иссяк поток дешёвой советской нефти и стало нечем заправлять общественный транспорт. В числе первых, за особые заслуги, китайский велик получил и Мануэль.

Для многих его соотечественников велосипед — это теперь источник существования: работают велорикшами. Правда, уже через несколько минут поездки ничего кроме неудобства перед «водителем» пассажир не испытывает. Жара-то страшная почти круглый год, и ты видишь, как три пота сходят с «хефе», с «шефа».

Удивительно, кстати, как много в кубинском испанском такого советского жаргона.

Например, «блат». Звучит как «паланка», то есть «рычаг». А вместо «купил» чаще всего говорят «достал».

Многое из этого я узнал как раз от Мануэля. При всём моём знании испанского языка он действительно периодически выступал переводчиком. По-испански его профессия называется «интерпрете». И он действительно для меня был не столько переводчиком, сколько интерпретатором. Не с испанского на русский, но с социалистического кубинского на советский новояз[6].

Переводчик Мануэль был в своих комментариях крайне смел. Потому что уже тогда готовился к отъезду на ПМЖ в Чили. Готовился к браку с чилийкой, которая побывала на острове туристкой и вот — встретила здесь любовь.

Любовь — это святое. При всей схожести кубинской и советской систем замечу только, что на Кубе, как правило, не кубинки выходят замуж за иностранцев, а кубинцы — за иностранок.

Эта национальная особенность, тем не менее, не отменяет само по себе явление: смелость суждений при наличии выездной визы. В обычных обстоятельствах если и откровенничают, то шёпотом. Даже если разговор происходит ночью, на пляже, то всё равно оглядываются. Такое я наблюдал не раз, и с людьми самых разных поколений. Даже с опять же проверенными- перепроверенными бывшими «воинами-интернационалистами», которые, как считают на Кубе, настолько хорошо разбираются в иностранцах после службы в Анголе и Эфиопии, что именно их назначают в охранники пляжей при инвалютных отелях.

Впрочем, уже почти с выездной визой в кармане Мануэль всё равно осторожничал. И правильно.

О «либрете» мы с ним говорили так, чтобы никто посторонний не мог понять, о чём таком мы толкуем. Мы не просто шептались, а ещё и уселись максимально близко к шумному оркестру, который развлекал туристов на Соборной площади в старой Гаване. Гром музыки и служил нам дополнительной «звуковой ширмой», «страховкой». Хотя бы поэтому никакой записи того разговора вести я не мог. Но я хорошенько всё запомнил. И вскоре напечатал полученные данные в своей статье в «Московских новостях».

И вот когда я сравнил нормы, описанные Натальей Алексеевной, с теми цифрами, которые привёл в статье двенадцатью годами раньше, стало понятно, что за эти годы не изменилось практически ничего. Разве что Наталья Алексеевна не упомянула существовавшую в мой первый приезд в 1994 году норму 28 граммов моющих веществ в месяц. Но судя по даже самым мелким обмылкам, которые так бережно хранят в домах даже самых привилегированных кубинцев, эта норма в 28 граммов моющих средств если и увеличена, то мизерно.

«Либрета» остаётся той же самой. «Колхозные» рынки то разрешали, то опять запрещали как «пережитки». Разрешили было хождение долларов. Теперь заменили доллар упомянутым мной «конвертируемым песо». Я, кстати, обещал вернуться к этой теме. Вот теперь — самый подходящий момент.

По идее, банкноты «конвертируемого песо» появились, чтобы не унижаться в суверенной стране наличными расчётами в иностранной валюте. То есть в уме — доллар, но платишь бумажкой с кубинским гербом.

Но каким-то непонятным образом и этот «эрзац-доллар» теперь имеет по отношению к настоящему доллару курс. А при обмене долларов на «конвертируемые песо» ещё и взимают комиссию — драконовские 11%. По состоянию на лето 2006 года получалось, что «куки» были равны уже не долларам, а стали ближе к евро.

То есть покупательская способность доллара снижена не только из-за биржевых колебаний, но и искусственно.

Продолжаются искусственные издевательства над кубинцами и со стороны американцев. В Вашингтоне считают, что так наказывают режим. Что таким образом они его расшатывают. Но что-то с января 1959 года никак не расшатают.

Кубинские власти в ответ на такие санкции предлагают «ещё плотнее сплотиться вокруг Политбюро». А «кто не с нами, тот против нас». Несладко приходится диссидентам. Но не слаще и рядовым кубинцам. Им не до политики. Им бы получить на что жить.

Последний пример искусственного издевательства Вашингтона над кубинцами такой: раньше уехавшим в США кубинцам можно было переводить родственникам на остров деньги раз в год. Теперь — раз в три года.

Но при этом кубинцы, когда спрашиваешь, говорят, что жизнь меняется к лучшему. Природный это оптимизм или же такова сила убеждения?

Да, конечно, страна уже почти полвека прожила в американской блокаде. А Фидель Кастро в общем-то не преувеличивает, когда говорит, что двойной блокадой стала спешная, в несколько недель, эвакуация с острова Советского Союза. Всё это так.

Но продукты по карточкам в стране, где можно собирать по четыре урожая в год?! Это-то какое отношение имеет к блокаде? Продукты по карточкам в стране, которая изобрела столь потрясающие рецепты! То есть была центром мировой кулинарии! Это, кстати, интересный момент. Кубинские рецепты. И то, что они реально собой представляют.

Взять классический коктейль «Мохито». Вкус известен многим. Но в Гаване не вкус, а составляющие — другие. Ром — само собой. Но вот вместо сахара — тростниковая патока. Вместо мяты — местная «йерба буэна». А сверху — ещё и капелька эссенции «амаргура». Даже в «продвинутой» Москве, где всё воспроизводится с перебором, про «амаргуру» знают только самые «продвинутые» бармены. Это уже высший шик. Именно такой шик, какой был изобретён на Кубе.

Но патока и «йерба буэна» на Кубе сегодняшней — это не из-за бедности. Так там было всегда. Просто подручные составляющие на Кубе и в Европе — разные.

Так и с восприятием Кубы. Тот же вкус ещё не означает те же составляющие.

Хотя вот ведь удивительный феномен. Готовя как-то «Мохито» на подмосковной даче, я вдруг понял, что не захватил из Москвы мяту. Пошарил по газону, нашел листочки мяты дикой. И оказалось, что вкус дикой русской мяты — максимально близок к кубинской травке «йерба буэна».

Может быть, поэтому именно на Кубе социализм был воспроизведён максимально близко к советскому образцу? И даже приумножен.

Даже в СССР в какой-то момент забросили идею о создании «нового человека». Оставались, конечно, дежурные вопросы на экзамене по обществоведению про «кодекс строителя коммунизма». Но в этот кодекс не верили ни экзаменаторы, ни экзаменуемые.

А на Кубе этот кодекс осуществляли. Вот и ехали тысячи школьников в лагеря на селе, своего рода «трудовые армии». В России такое было только во времена «военного коммунизма» 1919-1921 годов. От чего буквально через пару лет сами же большевики и отказались.

На Кубе радикальный эксперимент затянулся на десятилетия.

Корпуса «трудовых коммун» для молодежи торчат в полях до сих пор. Туристам проще всего увидеть один такой корпус, если ехать с курорта Варадеро на Плайя-Хирон. Есть такая однодневная экскурсия на южный, карибский берег острова, включающая посещение крокодиловой фермы и деревни индейцев на полуострове Сапата, а также мест боёв у залива Свиней, где на заре революции сошлись силы Фиделя и десант кубинских эмигрантов (по кубинской терминологии, «наёмников» и «червей»). Для того чтобы добраться туда из Варадеро, надо пересечь остров «по перпендикуляру», проехать через угодья тех самых сельхозпредприятий в провинции Матансас. И вот помимо апельсиновых рощ и «хрущёвок» за окном мелькают и какие-то странные для сельской местности корпуса, предназначение которых не может распознать даже бывший советский человек.

Чаще всего кубинский экскурсовод сам начинает рассказывать о том, что это такое. Красиво так рассказывает. Про «нового человека». И вряд ли скажет, что перед тобой — место, куда молодых людей отправляли вне зависимости от их собственного желания: «добровольно-принудительно» заставляли освоить пролетарскую специальность и подвергали многомесячной идеологической обработке.

Только ли дело в схожести кубинской чудо-травы «йерба буэна» и русской дикой мяты?

Шутки шутками, но был момент, когда в Гаване всерьёз подумывали объявить в своей отдельно взятой стране коммунизм. Именно коммунизм. В точном соответствии с утопическим принципом «от каждого по труду, каждому — по потребностям». Мне рассказывали об этом ветераны советской дипломатии. Они рассказывали, что кубинцы на полном серьёзе предлагали объявить свой остров своего рода экспериментальным коммунистическим заповедником. Естественно, за счет Советского Союза.

Возможно, эта версия — некоторое преувеличение. Вернее, реакция на то раздражение, которое копилось у советских дипломатов-патриотов. Им больно было видеть, как Центр, Москва, разбаловала Гавану прощением всех долгов и выдачей всё новых и новых кредитов. А на Родине, в Советском Союзе, окончательно загнивала деревня. А возрождение Нечерноземья РСФСР стало считаться уже таким немыслимым подвигом, что за локальные успехи стали давать правительственную медаль.

Но это будет потом. А субъективных первопричин, которые заставили Фиделя броситься в пучину марксизма-ленинизма, я, по моим ощущениям, выделю три.

Во-первых, влияние младшего брата Рауля. Он был тайным членом кубинской марксистско-ленинской партии ещё тогда, когда сам Фидель рассуждал категориями «национального освобождения», а от связей с коммунистами открещивался.

Во-вторых, влияние коммуниста-идеалиста Эрнесто «Че» Гевары[7]. Этот аргентинец буквально бредил идеей о «новом человеке». Это следы его влияния мелькают в полях сельхозпредприятия имени Ленина в провинции Матансас. Гевара всё пытался если не найти, так создать этого «нового человека» и на Кубе, и в партизанских джунглях Африки, откуда вернулся разочарованным, и среди безграмотных крестьян в горах Боливии, где и погиб. Фидель познакомился с ним в Мексике. Туда сам «Че» приехал из Гватемалы, где был свидетелем того, как руками ЦРУ было повержено левое правительство. Что, возможно, стало для него самой тяжёлой, «переломной» психологической травмой, после которой он, выходец из куда более степенной тогда Аргентины, и встал на путь безоговорочной и безоглядной борьбы с «империалистами», где главными пострадавшими, правда, оказывались не империалисты, а окружающие.

Не буду больше об этом. После того как я побывал в уникальном пантеоне в Санта-Кларе, где покоится прах его и десятков его товарищей по боливийскому походу, я не склонен давать ему лично какую-либо однозначную оценку. Системно я к коммунистам отношусь, наверное, уже понятно как. Но большинству из нас до Гевары-человека ещё расти и расти: таким он был рыцарем долга и так увлекал за собой. И, в конце концов, он смертью заплатил за свои идеалы. Много ли ещё таких людей? Единицы!

Но факт есть факт. Идеи «Че» Гевары о «новом человеке» среди кубинских революционеров нашли благодарных последователей. «Че» давно уже нет. А подсказанные им эксперименты на Кубе продолжаются уже многие десятилетия.

Наконец, третий субъективный фактор, который увлёк Кубу в пучину марксизма-ленинизма. Этот фактор — влияние на кубинское руководство первых советских советников. Как организовать не переворот, а по-настоящему народную революцию — в этом вопросе кубинские «бородачи» и сами кого угодно могли научить. И многих потом учили. А вот как сделать революцию необратимой — это им и подсказывали советские товарищи.

И это тот самый случай, когда писать следует именно так, как я это и делаю: товарищи не «русские», а именно «советские». Всё дело в том, что первая волна посланцев Москвы состояла из особых людей. Не русские, а «совиспанцы». Те самые дети гражданской войны в Испании, которых эвакуировали в СССР. И были люди искренне благодарные и преданные своей новой советской Родине и её странным тогда для кубинцев идеалам. Но именно эти идеалы «совиспанцы» и могли кубинцам растолковать как никто другой. Как было кубинцам не поверить, тем более что объясняли им на родном испанском?![8]

Не хочу ничего упрощать. Естественно, за дрейфом Кубы к СССР лежали не только особенности мировосприятия братьев Кастро и их аргентинского друга Эрнесто «Че» Гевары. Естественно, велась и большая геополитическая игра. Был пик холодной войны. Советскому Союзу совсем не лишним был «непотопляемый авианосец» у берегов США. А тут — Куба. Где «фашио» суверенитета так красиво смотрелся в обрамлении социалистического «лавра».

Именно на Кубе американцы с тех пор отрабатывают политику помещать неугодные режимы под санкции. В случае с Кубой таких санкций — целая изощрённая система. Тотальное эмбарго. Тотальная блокада. И готовность Москвы прийти на помощь в самый сложный момент — и есть главная объективная причина сближения с СССР. И главная причина желания Советскому Союзу подражать.

Подражать в государственном устройстве. Из всех соцстран только кубинцы и воспроизвели именно советскую систему образца 1922 года. С «пирамидой советов» и ЦИКом. Который не Центризбирком, а Центральный исполнительный комитет. На Кубе это Госсовет.

Подражать в экономике. Причём опять же с «младосоветскими» элементами вроде «трудовых армий».

И подражать в своего рода глобальном миссионерстве. В желании быть народом не богоносцем, но знаменосцем. В готовности снять с себя последнюю рубаху, но найти себе внешнего врага (чтобы бороться) и новых братьев (чтобы им помогать). Пусть даже у себя в стране жизнь становилась всё более стыдной. Пусть даже у кубинцев и не нашлось своего Бердяева, который указал бы на то, что это уже не от марксизма-ленинизма. Что это как раз характерная национальная русская черта. Как бы то ни было, советская социалистическая система на острове не просто воспроизведена, а возведена в квадрат, в куб, ещё и со всеми её, в том числе и русскими национальными особенностями.

Но есть и другая правда. Абсолютное большинство граждан многих соседних с Кубой стран живут не намного лучше. Та же нищета, то же недоедание. Хотя вроде бы — капитализм и формальная демократия. Взять хотя бы и мой любимый Уругвай.

Вот, например, есть такая «библия» западного делового и политического мира, лондонский журнал «Экономист». Журнал составляет разные «канонические» рейтинги. Один из рейтингов — таблица демократического развития. И по версии «Экономиста», Уругвай входит в тридцатку самых стабильных демократий мира. Что, кстати, вполне справедливо. Однако, по моим наблюдениям; ещё неизвестно, где на дорогах больше подержанных автомобилей: в кубинской Гаване или в уругвайском Монтевидео. Особенно радуются английские туристы, которые фотографируют давно исчезнувшие в Европе, но бережно сохраненные в Уругвае «Морисы» и «Триумфы». Но ведь никакого социализма или американской блокады в Уругвае не было.

В этом и есть одна из загадок Латинской Америки. Если угодно — её загадочный исторический «бич»: вспорхнуть к благополучию, а потом так же и рухнуть. И вспоминать о временах, как говорят там, «сладких денег», сберегая дома, автомобили и бытовую технику, купленные в ту счастливую эпоху.

Но на Кубе-то было провозглашено строительство нового общества! А значит, и спрос больше, чем с Уругвая или какой-нибудь Гватемалы. И я не случайно упомянул сейчас всуе ещё и Гватемалу. Потому что именно из Гватемалы я на Кубу и пытался прорваться в июле 2007 года. При весьма интригующих, по крайней мере для меня, обстоятельствах.

...На сессию Международного олимпийского комитета в Гватемале, где так славно решилась судьба Сочи, я прилетел на рейсовом самолете через Мадрид. Обратный билет в Москву у меня был по тому же маршруту, но вернуться я решил непременно на чартере российской делегации. Потому что летел этот чартер как раз через Гавану. Где я непременно хотел выйти и кое- что проверить после своего не вполне легального пребывания на Кубе в прошлый раз. Именно тогда я ездил в совхоз имени Ленина, живописал эту поездку и кое-что другое в эфире. И меня живо интересовал вопрос, въездной ли я на Кубу после этого.

Куба — удивительная страна даже со стороны. Ещё когда к ней подлетаешь.

Если лететь из Европы, то международная трасса неизбежно будет проходить над Бермудами. Те самые, которые дали своё имя печально знаменитому треугольнику. Эта последняя британская колония в Северной Америке — уже сильно на юге, но освещение ещё такое североатлантическое, холодноватое. И видно, что вокруг — глубина. Океанская синь, из которой настырно выскакивают верхушки вулканов. Это и есть «страшные» Бермуды, которые, впрочем, выглядят как образец ухоженности и благоденствия.

Через часа полтора — Саргассово море, которое так пугало первооткрывателей. Плывёшь-плывёшь по океану, и вдруг — нет ветра, нет берегов, а океан вдруг превращается в море. В том смысле, что цвет меняется. С океанской синьки на тот, что как раз и называется цветом «морской волны». С самолёта — эффект тем более поразительный.

Ещё через час полёта — Багамы. На песчаных косах бьют пресные ключи. Кривые ручьи и речки устремляются к морю и борются с приливом. В результате образуются озерки, в которых вода переливается из лазоревого в ультрамарин. Течения борются друг с другом и намывают песок. Получаются отмели. Они то превращаются в крохотные островки, то опять исчезают под водой. И это видно даже за те считаные минуты, пока самолёт пролетает над островами багамской россыпи.

И вот наконец на горизонте возникают облака. Таких нет над Багамами, нет над Флоридой, нет над Гаити. Такие облака — только над Кубой. На километры вверх свечками взмывают крахмально белые кучерявые конусы из пара.

Меж облаками и морем сначала подозреваешь, а потом действительно разглядываешь полоску земли. Издали — цвета хаки. У кубинских военных это называется «оливковым зелёным». Так даже назывался армейский журнал. Это и есть Куба.

Но потом возникает удивительный эффект. Дело в том, что облака висят ровно по кромке берега. Очевидно, дело в том, что именно здесь сталкиваются бриз с моря и испарения, которые движутся изнутри самого большого из Антильских островов. Наверняка у метеорологов есть на этот счёт какое-то научное объяснение. Как бы то ни было, когда пересекаешь линию берега, землю-то и не видно.

Получается, что Кубу видно издалека, но не видно вблизи.

Можете считать это и метафорой. Образ Кубы во внешнем мире и распорядок внутренней кубинской жизни — это разные вещи. Да, к Фиделю заранее восторженным приезжал и восторженным после общения с ним лично уезжал американский режиссёр- бунтарь Оливер Стоун. Получился талантливый и очень восторженный фильм «Команданте». Но лично я знаю членов западных компартий, которые ехали на Кубу восторженными, а вернувшись домой, из компартий выходили. Это сродни тому, насколько разным по составу может оказаться вроде бы один и тот же «Мохито».

Но вот когда самолёт наконец снижается и дистанция сокращается, то Куба начинает раскрывать свои секреты. И оказывается, что её природный цвет — всё-таки не хаки, а изумрудно-зелёный. Но даже и с близкого расстояния картина всё равно получается обманчивой: слишком уж много непривычных оптических эффектов: много солнца, и это обилие солнечного света запутывает. Если под рукой нет часов, то и не понять, утро на дворе, день или вечер. Из личных наблюдений: если воздух прозрачный, то на Кубе рассвет. В Европе в это время как раз наоборот — роса и дымка. А здесь — кристально прозрачный воздух.

Если над островом дымка от испарений пальмовых рощ и плантаций табака — то это разгар дня. У нас так утром.

А если марево, то это вторая половина дня. Утомление от солнца. Ну разве в этом мы схожи. И это тоже можно считать метафорой.

Но в первый прилёт я и не понял, что мы уже над Кубой. Была ночь. Самолёт снижался и уже выпустил шасси. То есть до посадки — считаные минуты. А внизу всё ещё кромешная тьма. Я думал, что мы летим над морем. А оказалось — «апагон»: веерное отключение электричества. Веерное отключение связей с недавним патроном, с Москвой.

В этой главе я никак не обойдусь без исторических отступлений. Правда, то, что и сам знаю только по книгам, обозначу лишь пунктиром. Про обстоятельства штурма казарм Монкада, про речь Фиделя на суде «История меня оправдает», про вход «барбудос» в Гавану, про Карибский кризис — это не ко мне. Про это есть книги куда более компетентных авторов, которые в той истории были очевидцами[9].

Я же если и взялся за написание этих заметок, то хотел описать как раз то, что видел сам. Что и позволит взглянуть на общеизвестную историю с несколько непривычной точки зрения. Журналиста, который ещё сдавал в университете историю КПСС, но карьеру делал уже в новой России. Который хотя и родился в Гаване, но через десять лет после Карибского кризиса, и оттого не связан имперскими инстинктами. Журналиста, который не страдает (или не выигрывает) от природной склонности к левизне.

Впрочем, как странно это ни покажется, моё первое историческое отступление про Кубу начнётся не с Кубы, а из штаб- квартиры телеканала «Россия» в Москве, на Ямском Поле, на «Яме».

Про Кубу и её будущее вновь активно заговорили после болезни Фиделя Кастро. Напомню, что никакой особенной телевизионной «картинки» в день объявления об этой болезни не было. По всему миру были распространены скучные видеокадры с логотипом кубинского гостелевидения[10].

На этих кадрах кубинского телевидения помощник Фиделя Кастро на фоне национального флага зачитал письмо «команданте» к народу. С рассказом о хирургической операции и предложением перенести празднование юбилея на более поздний срок. Тогда, летом 2006-го, предлагалось дождаться декабря, годовщины высадки революционеров с яхты «Гранма» (в этот день на Кубе отмечают День революционных вооруженных сил). Правда, Фидель не появился на публике ни в декабре, ни в январе, на годовщину революции, ни на 1 мая. Появлялся только на кадрах из больничной палаты в компании Уго Чавеса. Но это было потом. А летом 2006 года было только заявление его помощника. Из аскетичной студии с флагом. И всё.

А мы всё-таки телевидение, а не радио. Нам надо что-то показывать. Поэтому в выпусках новостей по всему земному шару в тот день пошли по одному и тому же принципу. Официальное заявление на кубинском госканале. Плюс архивные кадры о состоянии здоровья Фиделя в разные годы.

В частности, кажется, все использовали памятные кадры, на которых Фидель рухнул лицом вперед после очередной речи. Это был первый по-настоящему громкий «звоночек», что с пожилым уже лидером Кубы не всё в порядке: до этого показывали трясущиеся руки, но Альцгеймер — это только спекуляции.

Однако наше решение использовать кадры с падением Фиделя вызвало яростную критику одной гостьи «Ямы». Примером глубоко неэтичного подхода назвала это журналистка одного из наших региональных филиалов. Она приехала в Москву на что-то вроде корпоративных курсов повышения квалификации. Но, как сказала сама, была потрясена той бестактностью, которую проявили те, у кого она приехала учиться. К тому же, добавила она, «какое нам дело до какого-то Кастро?»

Не решусь спорить с посылом про неэтичность и бестактность. Как и у большинства коллег, отработавших в теленовостях более десяти лет, у меня шкала ценностей, возможно, смещена. Я-то лично ничего ужасного в повторе знаменитого кадра не вижу. Больше того: предполагаю, что самому Фиделю такое внимание остального мира к состоянию его здоровья может даже льстить. Потому что это лишний раз доказывает, как от него, Фиделя, и его Кубы стал зависеть весь остальной мир.

Собственно, эту мысль я и сделал ключевой, когда отвечал на второй вопрос гостьи Ямского Поля: про то, «какое нам до Кубы дело». Состояние здоровья этого великого Макиавелли наших дней — принципиально важный вопрос, потому что Фидель жизнь положил на то, чтобы от какой-то маленькой Кубы действительно, на полном серьёзе зависел весь остальной мир.

И прежде всего зависят от Кубы... США: самая мощная держава мира, которая если встанет — то встанет и остальной мир. Сейчас не о том, хорошо это или плохо, что Америка «завязала» на себя всё остальное человечество. Это факт, очевидный любому, кто держал в руках доллары. Такой же факт — что маленькая Куба действительно в состоянии парализовать даже Америку. Для иллюстрации — о поездке на базу военно-морской авиации США в Ки-Уэсте. Это на самом южном кончике Флориды, как раз напротив Гаваны. Я оказался там весной 1992 года, когда вместе с моим коллегой и другом Станиславом Кучером мы готовили в Штатах серию заметок для «Комсомолки». И там, на Ки-Уэсте, мы были ошарашены тем, как серьёзно относятся американцы к кубинскому военному потенциалу. Достаточно сказать, что на хвостах американских боевых самолётов мы увидели... красные звёзды. Сопровождавший нас офицер был явно смущён:

— Ну, это мы так тренируемся. Уже и во время тренировочных боёв привыкаем к тому, как раскрашен хвост вражеского самолёта.

Как удалось выяснить, американцы провели ревизию боевой подготовки на базе в Ки-Уэсте после того, как вокруг диспетчерской башни долго кружил, но так и не был засечён кубинский военный самолёт. И какая разница, кто был на его борту?! Ну да, в тот раз на борту был кубинский перебежчик. А если бы самолёт летел с заданием нанести удар?!

Этот «курьёзный» случай — лишнее доказательство того, что при всей своей мускулистости противовоздушная оборона США не в состоянии была засечь прорывы одиночных кубинских самолетов. А в зоне поражения кубинских МиГ-29 — сразу несколько американских атомных станций. Последствия попадания хотя бы в одну из них — очевидны. А кубинские самолёты и попытаются нанести такой удар, если в Гаване узнают или даже почувствуют, что американцы хотят воспользоваться болезнью Фиделя, для того чтобы сыграть в игру «тогда мы летим к вам». И как бы американские военные ни натренировались теперь сразу видеть красные звёзды, 90 миль между Кубой и Флоридой — расстояние настолько смешное для современных сверхзвуковых самолётов, что кубинские контрудары — неизбежны. А, как я сказал, встанут США — парализует и остальной мир, в том числе и Россию.

Такую вот логику выстроил я в ответ на критику нашей региональной коллеги. А для пущей убедительности я рассказал коллеге ещё одну парадоксальную историю про влияние Кубы, которую услышал в ещё более экзотическом уголке мира: на «фригорифико», мясохладобойне уругвайского городка Такуарембо. На рубеже восьмидесятых—девяностых оттуда шли массовые поставки говядины в Советский Союз, вот я и попал на этот «фригорифико» вместе со своим отцом, тогда заместителем торгпреда СССР в Монтевидео, который проводил там что-то вроде экспертной инспекции. Встречал отца хозяин фирмы сеньор Фернандо Секо: настоящий такой капиталист, можно даже сказать «олигарх». Но был дон Фернандо и настоящим трудягой. Одна только деталь: то, в какой форме он нас встретил: в рабочей робе пастуха-гаучо. И вот этот человек рассказал, что в соцлагерь поставляет свои брикеты из замороженной говядины не только в Советский Союз, но и на Кубу. Причём на Кубу — с солидной скидкой. Чтобы помочь Фиделю. С коммунистическими делами сеньор Секо был не согласен, но видел в Фиделе единственного лидера, который не боится противостоять самой Америке от лица всех остальных «латинов». Так рассуждал даже уругвайский капиталист. Что говорить об уругвайских левых, которые, когда формировали свою первую коалицию, то специально подобрали ей такое название, чтобы аббревиатура выглядела как FIDEL!

Такая вот во всём необычная Куба, куда, как помнит читатель, я на этот раз лечу на российском олимпийском чартере из Гватемалы: проверить, въездной я или нет. Каких-то полтора часа лёта, и шасси нашего самолёта касаются взлётно-посадочной полосы международного аэропорта «Хосе Марти» в Гаване. А Куба при Фиделе стала страной настолько феноменальной, что даже с какой-то там взлётно-посадочной полосой столичного аэропорта здесь связана одна без преувеличения геополитическая интрига.

Итак, что общего между аэропортом в Гаване, аэропортом Сал на Островах Зелёного Мыса у берегов Африки и на карибском острове Гренада?

Помимо того, что все три аэропорта расположены на островах, общие у них и островитяне-строители. Кубинцы.

Когда в 1983 году на Гренаде высаживались морские пехотинцы США, среди аргументов в пользу вторжения значился и такой: руками кубинцев на Гренаде аэропорт реконструируют Советы. Чтобы превратить Гренаду в ещё один «непотопляемый авианосец» СССР. Чтобы использовать и Гренаду как аэропорт подскока для советских стратегических бомбардировщиков, готовых нанести удар по Соединённым Штатам.

Кубинцы этот аргумент изобличали как совершенно лживый. Мол, реконструкция аэропорта — проект никакой не военный, а сугубо гражданский. Что это акт помощи братскому народу Гренады и его «прогрессивному» премьеру Морису Бишопу.

На самом деле привирали и кубинцы, и американцы.

Никакого советского аэродрома на Гренаде не создавалось. При всей любви СССР к «прогрессивным режимам» (которым стоило заикнуться о «соцориентации», как на них, как из рога изобилия, сыпался дождь советских кредитов и поставок) советское посольство на Гренаде было крохотным. И никакими стратегическими проектами не занималось.

Гренада была площадкой не для советских, а для кубинских «миссионеров». Но и строили они там объект всё-таки не вполне гражданский.

Почему-то об этом никто до сих пор не написал. Хотя всё, как мне кажется, на поверхности. И не нужен доступ ни к каким секретным архивам. Достаточно полистать вполне открытую кубинскую правительственную брошюру, изданную как раз для того, чтобы изобличить «лживые козни американских империалистов». Зная кубинские порядки (строгая идеологическая цензура), предполагаю, что признание сделано не сознательно, а скорее по ошибке редактора. Как бы то ни было...

Для начала обратим внимание на потрясающую оговорку почти по Фрейду: «Мирные кубинские строители с оружием в руках оказали достойное сопротивление захватчикам». Хороши себе гражданские специалисты, у которых под рукой оказывается автомат Калашникова!

Больше в основном тексте таких нестыковок нет. Всё остальное — идеологический канон. За исключением приложения к той же брошюре.

В нём список кубинского персонала на Гренаде на момент американского вторжения. Помимо имён и фамилий зачем-то ещё и ведомственная принадлежность кубинского персонала. Зачем редактору в Гаване надо было публиковать именно такой список, остаётся только догадываться. Потому что из этого списка выходит, что многие из посланцев Гаваны представляли MINFAR. То есть Министерство революционных вооружённых сил. Так на Кубе именуют военное ведомство.

До этого такие же «мирные военные строители» строили взлётно-посадочную полосу на острове Сал у берегов Африки. Как же их занесло туда?

Советским «загранработникам» времён восьмидесятых— девяностых годов пустынный, подобный Луне африканский остров Сал был хорошо известен как неизбежная транзитная посадка. Странное это место. В туалете нет горячей воды, зато есть отдельные краны с холодной пресной и холодной морской. Посадочный талон транзитника честно меняли на стаканчик с пусть и химическим, но соком, зато норовили обмануть в «дьюти-фри»: всё пытались всучить на сдачу с долларов тяжёленькие, но совершенно бесполезные местные монеты. Но при всех этих странностях без дозаправки на этом острове посреди Атлантики «Аэрофлоту» было не дотянуть ни в аргентинский Буэнос-Айрес, ни в уругвайский Монтевидео.

Но Советский Союз аэропортом острова Сал пользовался уже по факту его появления на штурманских картах. А возводили этот аэропорт именно кубинцы. Больше того: Острова Зелёного Мыса (официально — Республика Кабо-Верде) — одна из немногих стран мира, с которой у кубинцев с их советской паранойей в отношении «границ на замке» тем не менее установлен безвизовый режим. Им-то это зачем?

Для того чтобы ответить на этот вопрос, изучим ещё одну исходную.

Посмотрим на самолётный парк кубинской авиакомпании «Cubana de aviacin». Уже к концу 60-х самолётов западного производства у «Кубаны» не оставалось: американцы перестали поставлять запчасти. И тогда лётчики социалистической Кубы пересели на «крылатые машины» из братского Советского Союза. Базовые самолёты — «Тушки» и всё те же Ил-62.

Именно такими бортами кубинцы перебрасывали своих «интернационалистов» в Анголу и Эфиопию. Был в истории Кубы при Фиделе Кастро и такой внешний проект: на помощь братским режимам в странах третьего мира бросали контингенты не только кубинских врачей и учителей, но и военных. Пытались отправить даже в Аргентину, во время войны с Британией за Мальвины-Фолкленды в 82-м. Но аргентинцам это показалось перебором. А вот в Африке — добро пожаловать.

Без дозаправки где-то посередине между Кубой и Африкой было не обойтись. Идеал — Острова Зелёного Мыса.

В 1975 году (то есть как раз тогда, когда кубинцы затеяли свои африканские операции) на островах, которые только что получили независимость от Португалии, к власти пришла партия «социалистической ориентации». Она испытывала симпатии и к самой Кубе, и тем более к братской Анголе, куда Куба отправляла войска.

Ведь Ангола — это свои, африканцы, у которых под боком — расистская тогда ЮАР. Ангола — это тоже бывшая португальская колония, которая также получила независимость в тот год.

Помимо этого и у власти в Анголе — такое же левое движение МПЛА. Но ангольские власти сразу же и столкнулись с врагами. Внутренний враг — антикоммунистическое партизанское движение УНИТА. Внешний — ЮАР. Против этих врагов и ехали воевать кубинцы. А власти солидарной Республики Кабо-Верде готовы только к таким щепетильным совместным проектам, как транзит через свой остров Сал кубинских солдат и военных грузов.

И вот теперь решим простейшую задачу. Почти школьную. Мы знаем, зачем Кубе нужен был остров Сал. Мы знаем, какие у «Кубаны» имелись самолёты. Мы знаем, какое у этих самолётов «плечо» при полётах с Кубы в Африку. Мы определили, где на пути с Кубы в Африку располагались дружественные Гаване режимы. А если режим сменился? Или просто нелётная погода? Что тогда делать? Через что лететь? Какова альтернатива?

Такой альтернативой могла быть одна только Гренада!

Вот что на самом деле кубинцы там строили. Аэропорт «подскока» не для советских стратегических бомбардировщиков, а для своих Ил-62 и Ту-154. Чтобы перебрасывать в Африку кубинских же «воинов-интернационалистов».

Какая ещё страна третьего мира может похвастаться таким глобальным ангажементом? Только Куба!

Именно этим обстоятельством Куба при Фиделе всегда и вызывала моё... Нет, не восхищение. Но живой интерес. Хотя бы потому, что на её примере видно, какой ценой даётся глобальное миссионерство. Даже и самое благородное.

Бывший остров-казино и американский курорт, который поставил США на грань ядерной войны с СССР. «Крестник» Москвы, который, впрочем, оказался самым своенравным воспитанником «крёстного» и перехитрил не только всех американских президентов от Эйзенхауэра до Буша-младшего, но и многих советских генсеков, десятилетиями проводя свою миссионерскую политику и в Латинской Америке, и даже в Африке. По признанию советских дипломатов, Москва о переброске кубинских войск на Чёрный континент узнавала чаще случайно, уже как о свершившемся факте. И в этом смысле услышанные мной впервые ещё в пионерлагере советские анекдоты про Фиделя Кастро, который на самом деле «наш Федя Костров», — это насколько забавное, настолько и анекдотичное заблуждение. Пусть даже сам Фидель как-то в порыве эмоций сказал, что «мы все — «совьетикос». Нет, всё это не более чем фигуры речи.

Так же как сама Куба, а не СССР, принимала решения о передаче поставленного ей советского оружия в «третьи руки».

В каких только сомнительных историях не засветились потом советские Калашниковы, которые вообще-то поставлялись Фиделю! Их видели и слышали и в Колумбии, и в Сальвадоре, и в Чили[11]. Слышали их и в Гватемале. Там про Кубу мне пришлось вспомнить ещё до того, как я сел на рейс в Гавану.

И напомнили мне в Гватемале про Кубу не где-нибудь, а в джунглях, где нашли Тикаль: развалины таинственного города индейцев майя. С недавних пор посреди этих руин разрешили проводить свои обряды не только заезжим археологам, но и тем, чьи предки этот город, собственно, и построили. По договорённости с одним из племён мы как раз и снимали обряд, который частично посвятили победе Сочи.

Гватемальское правительство к моей просьбе о такой поездке отнеслось со всей ответственностью. Всё потому, что поступил я хитро. Разговор с уполномоченным властей Вальдемаром, к которому меня направили в кулуарах пресс-центра сессии МОК в отеле «Камино Реаль».

— Вы ведь понимаете всю непреходящую ценность исторического момента? Весь мир увидит Гватемалу! — Это я ему говорю, делая выражение лица, как говорят в Латинской Америке, «muy inteliente». То есть «очень умное». Там это работает.

— О да! — отвечает мне Вальдемар.

— А что является символом Гватемалы? Что вы сами изображаете как национальный символ, например, на ваших автомобильных номерах?

— О! Вы хотите поехать в Тикаль? — где-то даже и с надеждой спрашивает Вальдемар. Потому что ему поручено продавать туристические «пакеты» именно на это направление. Но мне-то нужно больше чем туризм. Я прекрасно понимаю, что съёмки в городе майя без разрешения невозможны.

— Вы знаете, я не просто туда хотел бы поехать. Я туда уже собрался. Потому что Гватемала без Тикаля — и не Гватемала никакая. Но мне нужно разрешение на съёмку...

— О, понимаю. Вы журналист. Разрешение на съёмку... Давайте завтра к этому вопросу вернёмся, маньяна. Вы когда летите?

— В том-то и дело, что завтра и лечу. Вот и билеты на руках. Рейс — рано утром.

Таким образом, гватемальцы оказываются в ситуации, когда они не могут не помочь.

По опыту всех предыдущих поездок в Латинскую Америку я знаю, что договариваться заранее — пустой номер. Согласование сроков поездки в Тикаль звонками из Москвы неизбежно привело бы к постоянному отсылу на manana, «завтра». Поэтому я сам на удобный мне день ещё в Москве заказал и получил на руки авиабилеты на внутренний рейс Гватемала— Тикаль—Гватемала. А приехав в саму Гватемалу, сказал, что билеты у меня уже на руках (то есть дата поездки уже определена) и хорошо бы оказать мне содействие на месте.

Гватемальцы из пресс-центра до этого вполне доказали мне свою принадлежность к «великой» Латинской Америке: когда не знали, как обойтись со своим новым факсом. Так что поступил я правильно. Гватемальцы и сами не поняли, что подведены мной к нужному решению. Оказавшись поставленными перед фактом, что отлёт уже завтра утром, переводят свою административную машину на, наверное, какую-то пятую скорость. Через полчаса у меня — телефон главного археолога Тикаля: «Он будет ждать вас, сеньор Серхио». Всё-таки Латинская Америка — часть света, где требуются особые навыки общения.

А я по прилёте в Тикаль обнаруживаю ещё и почётный эскорт из двух вооружённых полицейских на мотоцикле. Понимая щепетильность момента, я всё-таки осторожно спросил, а с чем связано наличие полицейского эскорта. Полицейские всё больше отнекивались. Но потом за обедом мы всё-таки разговорились: о том, что ещё недавно в этих районах шла гражданская война. Что она, слава богу, уже пятнадцать лет как закончилась. Но что теперь оставшимся оружием пользуются разных мастей преступники. И стреляют уж больно ловко. Что бережёного Бог бережёт. Что таких почётных гостей лучше подстраховать.

Ну а на вопрос, кто же это научил местных крестьян так ловко стрелять, полицейские ответили тем, что стали изображать... кубинский акцент. За соседним столиком дёрнулись: этот характерный акцент «с горячей картошкой во рту» вызывает в Центральной Америке стойкие ассоциации. И не только в Центральной Америке. Одному Богу известно, сколько кубинцев так и сгинули, обучая и защищая неизвестно что и кого в Гватемале и Анголе, в Эфиопии и Колумбии, и так никогда больше и не увидели родного аэропорта «Хосе Марти», куда я теперь прилетел.

А к нашему самолёту уже подтягивают кишку-телетрап, а ещё через минуту мы слышим тот самый характерный говор с «горячей картошкой во рту».

Все пассажиры идут в транзитный зал ожидания, а я — вниз по лестнице, в сторону пограничного контроля. Что же сейчас будет?

Спрашиваю у пограничников на входе в зал, где здесь можно взять миграционную карту. Они (рядовые) говорят — да вон, на стойке. Но на стойке карты оказываются с оторванными корешками. То есть негодные.

Возвращаюсь к пограничникам, а с ними уже «старший». Подполковник. Тут никаких особых знаний не требуется: погоны в своё время были скопированы с советских. Система офицерских знаков отличия — одинаковая.

Я ему на испанский манер: «Мой подполковник, мне бы карту». «Мой» — это такое обращение, как в русском «товарищ».

Он мне, по одному этому обращению поняв, что испанский я знаю и в званиях кубинских разбираюсь, но видя, что пассажир я какой-то необычный, спустившийся к границе тогда, когда никаких рейсов не ожидается: «Какой я вам ваш?» И главное: «Кто вы такой? Как это с русского рейса?»

Ну, это я уже проходил не раз. Ещё не дослушав его вопроса, сам же отвечаю: «Нет, российский паспорт у меня настоящий. Никакой я не аргентинец и не уругваец!»

С этой проблемой я на кубинской границе уже как-то сталкивался. Пусть прозвучит это и нескромно, но, будучи выпускником лингвистического института в Монтевидео, говорю я на испанском так, что в Латинской Америке и в Испании за версту слышат уругвайца или аргентинца. Всё дело в том весьма специфическом прононсе, которым на берегах Ла-Платы, в Аргентине и Уругвае, наверное, и коверкают, а на мой взгляд, лишь украшают великий язык Сервантеса. Как я уже говорил, даже самый академичный испанский язык — это вульгарная латынь. А наречие, на котором курлыкают на берегах Ла-Платы, — результат того, как на государственный испанский язык переходили иммигранты-итальянцы. Получилась занятная помесь одной вульгарной латыни с другой. То есть перейти-то итальянцы на испанский перешли, но были в большинстве. И породили своеобразный «суржик». Забавный гибрид: и грамматика своеобразная, и прононс, наверное, чудовищный. Но мне этот «суржик» мил, и я на нём так и остался. Тем более что в остальном испаноязычном мире его прекрасно понимают. Естественно, когда говорю долго, то либо грамматическая погрешность какая прорвётся, либо слово не совсем то употреблю, и тогда меня «расшифровывают»: всё-таки не природный «латин». Но первое впечатление всегда — аргентинец или уругваец. И обычно это вызывает умиление.

Но не на кубинской границе! Как когда-то и на советском «священном рубеже», там и сегодня царит подозрительность. Не умиление, а именно лишние вопросы вызывает слишком хорошее знание иностранцем испанского языка. Тем более региональных его вариаций. Однажды, в приезд в 2001 году, ко мне после долгих препирательств даже специально вызывали офицера-кубинку, которая когда-то была курсантом в военном училище в Алма-Ате: чтобы поговорила со мной по-русски и убедилась в том, что пассажир действительно имеет отношение к своему паспорту РФ.

Тем большее подозрение вызывает знание иностранцем сугубо кубинских национальных особенностей. Ну, например, откуда это я узнаю погоны подполковника?

В этот раз хватило фразы про то, что я выучил испанский в Монтевидео, а такие же погоны были у моего деда — советского военного. Но, похоже, злиться я уже начал, потому что чуть не сказал, что родился в Гаване. Вот это означало бы настоящий «провал». Итак:

Мои родители мудро воспользовались оговоркой советского закона, которая разрешала регистрировать уроженцев «совколоний» как родившихся в Москве. У меня в паспорте и стоит Москва. Но у многих подобных мне (а на Кубе родились, наверное, десятки тысяч советских мальчиков и девочек) в паспорте стоит всё-таки Гавана, Сантьяго, Сьенфуэгос и тому подобное. Раньше с этим проблем не было. Работало соглашение об избежании двойного гражданства. Какой у тебя паспорт — значит, такой ты и гражданин. Вне зависимости от места рождения. Но сейчас кубинцы, похоже, мстят бывшим «совьетикос»: то ли за наше вновь обретённое благополучие, то ли за то, что мы их в одночасье бросили. Как бы то ни было, соглашение об избежании двойного гражданства кубинские пограничники стали интерпретировать вольно: напирая на то, что, по кубинскому закону, если ты родился на Кубе, значит — гражданин Кубы. Со всеми вытекающими. В результате россиян, у которых в паспорте стоит место рождения «Куба», стали частенько на границе задерживать. Как говорится, «до выяснения».

А выяснение — это поднимать документы. Если родители были советскими гражданами и на момент твоего рождения были официально аккредитованы на Кубе, то тогда ты всё-таки однозначно урожденный «совьетико», а теперь — россиянин, казахстанец, украинец и т. п. Я бы под эту категорию подпадал. Но всё равно был шанс посидеть в «обезьяннике» пару часов, а то и дней[12].

А у «моего» подполковника на подходе уже следующая мысль: «С транзитных чартеров мы пассажиров не выпускаем».

Как и всякий бывший советский человек, я кубинские порядки если и не знаю (хотя знаю), то чувствую. Про то, что с выходом в город с чартера могут быть проблемы, я предполагал. По закону, по любому российскому паспорту въезд на Кубу — без визы на 30 дней. Закон, конечно, на моей стороне. Но кубинский чиновник, тем более на «священном рубеже», — вроде советского. Нестандартных ситуаций не любит. Но и я на всякий случай ещё из Гватемалы звонил в российское консульство в Гаване. Предупреждал о том, что буду сходить и что наверняка будут проблемы. В консульстве обещали в случае чего помочь. О чём сейчас и говорю «не моему» подполковнику. И уверенным тоном сообщаю: «Давайте тогда консула вызывать». Тем более что билет на завтрашний регулярный рейс «Аэрофлота» — вот он. И ваучер на одну ночь в отеле «Насьональ» — вот он. Классический транзит! И главное: вот он — российский паспорт. По закону по одному его предъявлению обязаны впустить в страну на 30 дней.

Но если честно, к возможному приключению на границе на этот раз я готовился не по причине того, что родился я на Кубе, говорю по-испански скорее как уругваец или сходил с необычного, но вполне легального чартера. В этом был скорее возможный «путь отхода». Не впустили бы, и продолжил бы я полёт на том же чартере. Нет, к возможному приключению на границе я готовился по другой причине. Я ожидал, что мне попадёт за прошлый раз. И хотел проверить, продолжат ли кубинцы меня к себе впускать.

Не буду больше мучить загадками о том, чего я больше всего опасался на границе. Загвоздка в следующем. По российскому паспорту на Кубу действительно можно въехать без визы на 30 дней. Но это если ты турист или транзитник, каким я был в этот раз. А вот если журналист — то нужна виза. И ещё какая! Ждать такое специальное разрешение на въезд надо не одну неделю. А я за всё время поездок по визе не ездил ни разу. А ездил не только как турист. А писал по возвращении путеводители не только по дворцам и пляжам, но и по совхозу имени Ленина...

С другой стороны, сами же кубинские власти в своё время мне этот «объездной путь», без визы, и подсказали...

На момент первого въезда на Кубу (первый мой выезд был в возрасте неполных двух лет) я работал в газете «Московские новости». За несколько лет до этого, при Егоре Яковлеве, «МН» стали первым советским изданием, распространение которого на Кубе было запрещено. Настолько антисоветскими (что, кстати, так и было) показались кубинским властям перестроечные публикации «МН». То есть получить журналистскую визу сотруднику «МН» было невозможно по определению.

А попасть на остров нужно было очень. Был самый разгар памятной эпопеи, когда тысячи людей пытались покинуть Остров свободы на самодельных плотах из досок и шин. Лишь бы уплыть. В Штаты, на британские Кайманы, на Багамы. Но главным образом, конечно, в Штаты. Причину такого массового исхода проще всего объяснить вырезкой из тогдашней газеты кубинского комсомола «Хувентуд ребельде»:

«Если обвалять его в сухарях и обжарить, то грейпфрут по вкусу будет — вылитый цыплёнок».

Это официальная публикация. Есть было совершенно нечего. Наступил, пожалуй, самый тяжелый год, самый острый момент «особого периода», объявленного Кастро после того, как Куба осталась наедине с собой, после спешной эвакуации с острова СССР.

При этом в мировой, а теперь и в московской прессе про Кубу писали всякие небылицы. Как будто не было десятилетий сотрудничества и взаимного познавания. Писали не о трагедии народа, а о какой-то потусторонней ерунде.

Это вообще происходит всякий раз, когда ситуация вокруг острова обостряется. Со страниц газет, в телеэфире начинается какофония из малых и больших фактических ошибок, а то и полного бреда. И при всей, на мой взгляд, справедливой критике коммунистических порядков, такие нелепости кубинцев заставляют ещё больше уподобляться улиткам. Уходить в себя, в ещё большую самоизоляцию, в глухую самооборону. А простых кубинцев это заставляет ещё больше страдать от закрытости страны.

К счастью, тогда, в 1994 году, в посольстве в Москве пресс- отделом заведовала Марта Нуньес Сармьенто. Умница, доктор социологии, профессор Университета Гаваны, вдова видного функционера СЭВ. Да, партийная. Я ещё вернусь к вопросу о том, что без партийцев потом и не получатся никакие перемены. Про Марту лишь добавлю, что вся семья — в эмиграции. А они с престарелой мамой оставались верными Кубе[13].

Тогда, в 1994 году, мы с Мартой много общались. И она знала о моих настроениях. Увидеть всё своими глазами. Разобраться. А идеология — дело второе. Без неё не обойдёшься, но ею не обязательно пропитываться.

Вот поэтому уже и в первый мой сознательный заезд на Кубу в 1994 году я полетел в Гавану очень хитро.

Визу журналиста, как я уже сказал, было не получить. Сами же кубинские власти при всех рабочих отношениях со мной лично корпоративно попадали в «замкнутый круг». Брилёву дали бы, но «Московским новостям» — нет.

Но и во всяком замкнутом круге бывают разрывы. Политическому журналисту визу не дали бы, а корреспондента туристической вкладки — впустили бы. А у «Московских новостей» как раз появилась такая вкладка. Поэтому, по договорённости с кубинскими же властями, я полетел на остров по приглашению Министерства... туризма, Минтура. То есть мой статус был каким-то таким срединным. Вроде и журналист, а вроде как путешественник. То есть почти турист. Значит, виза не требуется.

На границе в «Хосе Марта» пограничник меня ещё спрашивает: «Так вы работать или отдыхать?» А я, как меня научили, бодро рапортовал: «Отдыхать!» Хотя там, за границей, меня и ждал официальный автомобиль Министерства туризма и «группа товарищей», чтобы вместе работать. И они действительно стали мне хорошими товарищами и показали мне, какие замечательные люди кубинцы.

Про официального переводчика (того, который потом уехал к жене в Чили и памятно шептал мне о карточной системе под аккомпанемент оркестра на Соборной площади) я уже рассказал. Но переводчик был «вторым номером».

А «первым номером» был официальный гид. Назовем его Хосе. Он честно показал мне всё что полагается. Прекрасные колониальные дворцы и соборы, великолепные пляжи и уже тогда кое-какие неплохие отели, фантастические пейзажи. Куба ведь действительно рай на земле. И, не зная испанского и советских реалий, иной турист даже не догадается обо всех остальных особенностях системы.

Но показал мне Хосе и то, что не вполне полагается. А именно свою пятиэтажку в новой, социалистической, Восточной Гаване. Вода в подъездах тогда, в третий год «особого периода», ещё не стояла. Но впечатление уже тогда было сильным.

Я, в свою очередь, делал вид, что ничего не понимаю, когда за компанию со мной ребята участвовали в полагающихся мне по программе Минтура перекусах. Например, в первый же день, в полном соответствии с базовой программой изучения исторических достопримечательностей и природных красот, мы отправились на запад страны, в долину Виньялес.

Место совершенно уникальное: скорее не долина, а как бы кратер. Но это не зев потухшего вулкана, а совсем другое геологическое образование. Поднимающиеся со дна «кратера» холмы когда-то были опорами крыши огромной пещеры, где обитали доисторические ящеры. Есть у долины и «идеологическая» нагрузка. Во-первых, рассказывая о динозаврах и прочих пресмыкающихся монстрах, экскурсовод-кубинец не преминет заметить, что сегодня Куба — одно из тех уникальных мест на планете, где нет не только доисторических, но и современных пресмыкающихся. То есть на Кубе вообще нет ядовитых змей. То есть здесь — безопасно. Это — первый «идеологический» посыл. Но есть и второй. И куда более политический. Сразу после революции группа художников расписала одну из местных скал огромными образами тех доисторических динозавров, бронтозавров и т. д. Примитивизм, но к месту. Естественно, эта скала подаётся как символ революционного пробуждения талантов. Хотя сразу после революции на Кубе так и было. Подобие «главлитов» образовалось позже.

Мы всё это дело осмотрели, и тут ребята говорят: «А не отобедать ли нам?» Мне показалось, что обедать ещё рановато. Но они как-то уж больно упорно настаивали. Я понял, что надо соглашаться. И правильно сделал. Оказывается, именно под скалой с монументальной живописью располагается ресторан, где тогда можно было платить и по внутрикубинскому «безналу». То есть за счёт «заведения» могли поесть и я, и мои товарищи.

И как же буквально в секунду ребята слизали с тарелок блюдо, которое туристам подаётся как «кубинская классика», но которое сами кубинцы не пробуют годами! Всего-то жареная свинина и «морос и кристианос». Дословно «мавры и христиане»: смесь чёрных бобов и белого риса.

Это была такая пятидневная игра. Фавор за фавор. Я соглашаюсь вовремя отобедать и помочь достать в валютном магазине молока. А мне не перечат, когда я хочу оторваться от делегации. И поехать с гаванским собкором ИТАР-ТАСС Костей Жуковским на те самые пляжи, где не туристы нежатся, а беглецы готовят к путешествию через Флоридский пролив свои самодельные плоты.

Наконец, «номер третий» нашей группы. Наш официальный водитель. Назовем его Рафаэль. Уже в летах, но очень подвижный и открытый. Напоследок, будучи человеком, естественно, очень скромного достатка, подарил мне набор миниатюрных бутылочек с ромом[14].

Ну, и все трое моих кубинских товарищей в один из вечеров как-то разом разоткровенничались и открыли мне глаза на, возможно, самый удивительный феномен сегодняшней Кубы. А на прогрессивном острове материалистов фактически официально возродили... идолопоклонство.

Нет, в отличие от других соцстран, на Кубе прижизненных статуй не ставят. Больше того. Сразу после революции, которая смела диктатуру Батисты, новые кубинские власти так и постановили: никакого более восхваления живых вождей в виде статуй, переименования улиц и городов и т. п. И действительно: ни одной улицы, ни одной провинции не переименовали. А то, что названо именами Ленина или «Гранмы» — это новые объекты. Нет и памятников. А если есть, то только почившим вождям революции Эрнесто «Че» Геваре и Камило Сьенфуэгосу. А вот Фиделя славят только на словах. Максимум — плакаты. Но ещё неизвестно, что лучше: прижизненные памятники, классический культ личности или возрождение жутковатого культа с жертвоприношениями.

А культ «сантерия» — это действительно жутковатая смесь примитивного католицизма и верований африканских племён, которые перенесли на землю своей новой родины негры- рабы. В принципе, подобного рода религиозные «субкультуры» в Латинской Америке встречаются часто. Самый жуткий вариант — это, конечно, вуду на соседнем с Кубой Гаити. Там и жертвоприношения чуть ли не человеческие. Плоха и та крестьянская семья в соседней Гватемале, которая построила даже не часовню, а капище в честь Сан-Бернардо. На самом деле никакой Сан-Бернардо не католический святой, а типичный домовой. Его кукле подносят выпить и поесть, в рот встав ляют прикуренную сигарету. Задабривают то ли дух предков, то ли нечистую силу. Сами путаются, когда объясняют.

С точки зрения церемониалов, кубинская «сантерия» — это где-то посредине. Но главное отличие кубинской «сантерии» от родственных культов на Гаити или в Гватемале — не в обрядах. Главное отличие в том, кто является одним из верховных «святых». Этот верховный святой и жрец — Фидель Кастро Рус! Верховный святой и жрец ещё недавно полуподпольного культа — верховный главнокомандующий социалистической революции!

На некоторых чёрно-белых кадрах времён революционной войны, там, где ворот у Фиделя распахнут, видно, что на шее у него — не только образ Святой Марии, но, и ещё какой-то амулет. Очевидцы входа революционных колонн в города вспоминают, что другие бойцы такими амулетами были просто обвешаны. Акульи зубы, перья, ракушки, семена священных деревьев.

Что это было? Фронтовая мода? Партизанские шалости? Или нечто другое?[15]

Именно такими вопросами Куба вдруг озаботилась через сорок с лишним лет после победы революции. Когда, столкнувшись с небывалыми трудностями, руководство страны не могло не осознать, что идеалами социализма голодные массы уже не удержишь. И вот тогда, когда исчезли продукты и даже электричество (а в вечер первого моего приземления в Гаване вполнакала горели даже огоньки взлётно-посадочной полосы), тогда вдруг и возрождается интерес к оккультному. В народе начинают говорить, что «сантерией» интересуется сам Фидель. Что в культ самого могущественного бога из ареопага «сантерии», бога войны, его посвятили в детстве. В возрасте шести лет маленький Фидель тяжело заболел. Врачи объявили его неизлечимым. Но нашлась в имении его отца в провинции Орьенте старуха, которая вымолила выздоровление маленького Фиделя у богов.

Тогда же модификации подвергается и официальная идеология. Лозунг «Социализм или смерть!» вдруг заменили классическим кличем времён войны за независимость. Это лозунг не Фиделя Кастро, а Хосе Марти. Лозунг не за социализм, а «Родина или смерть!».

После ухода с Кубы «совьетикос» произошла ведь вообще удивительная вещь. Страна впервые осталась наедине сама с собой[16].

И именно в этот критический момент в обществе вдруг возрождается интерес к «сантерии», которая, как выясняется, и «вела» Фиделя по жизни.

До поры до времени биография Фиделя напоминает жития многих других латиноамериканских революционеров. Проведу параллель хотя бы с отцом-основателем моего любимого Уругвая Артигасом. И Фидель, и Артигас — выходцы из богатых фамилий. Причём их родители — ещё испанцы. Но и Артигас, и Фидель — уже «креолы», местные, которые хотят вершить свою судьбу сами, а не по указке из метрополии. Оба первую революцию проигрывают. Оба оказываются в изгнании. Но на этом совпадения заканчиваются. Потому что Артигас так в изгнании и умер. А Фидель оказался значительно более удачлив.

Он действительно феноменально везуч и живуч.

После первой и ещё неудачной попытки разворошить республику и свергнуть действительно ненавистного всем диктатора Батисту, после катастрофы при штурме правительственной казармы «Монкада» был приказ: бунтовщика найти и уничтожить. Но обнаруживший Фиделя офицер так и не решился нажать на спусковой крючок. Фидель остался жить.

В тюрьме его пытаются отравить, но его вовремя предупреждают. И он доживает до суда, чтобы произнести на нём свою знаменитую речь «История меня оправдает» и уехать в эмиграцию в Мексику, где и познакомится с «мотором» своей революции, с Эрнесто «Че» Геварой.

Там, в Мексике, он задумает новую революцию. Наймёт посудину «Гранма» (которая яхтой только называлась) и, чуть не утонув по пути, всё-таки доберётся до берегов Кубы.

Высадился в мангровых зарослях, сразу растерял многих товарищей. Остались 8 бойцов и 7 винтовок. На что Фидель заметил, что теперь-то революция точно победит. Так и получилось. «Гранма» теперь — как «Аврора». Под стеклянным куполом, на заднем дворе бывшего президентского дворца, а ныне Музея революции.

Но этим список примеров его фантастической удачливости не исчерпывается.

Приехал Фидель как-то, ещё на заре революции, на чемпионат по ловле рыбы-меча, а уехал с него победителем.

Поехал с Никитой Хрущёвым на охоту — вернулся с самой богатой добычей.

Готовили на него покушения — ничего не получалось. Например, Фидель регулярно заходил в кафе отеля «Гавана либре» (бывший «Хилтон»), чтобы выпить свой любимый молочный коктейль «батидо». ЦРУ внедрило своего человека в качестве официанта кафе. Он должен был подмешать в «батидо» Фиделя яд. Когда такая возможность представилась, выяснилось: пилюля с ядом испортилась из-за хранения в холодильнике. В следующий раз «официант» не смог отодрать новую таблетку ото льда в морозильнике[17].

Наконец, ещё одна иллюстрация его везучести. Примчался Фидель на Плайя-Хирон, где высаживался десант кубинских эмигрантов, сел за прицел советской самоходки и поразил американский транспорт «Хьюстон».

Впрочем, эта история, возможно, как раз пример мифотворчества. Потому что в советской «колонии» в Гаване рассказывали и «встречную легенду». О том, что Фидель действительно приехал на Плайя-Хирон, где ему попробовать попасть в «Хьюстон» пообещал советский офицер. Прицелился — и попал. «Спасибо вам, полковник», — сказал Фидель советскому капитану, и тому парню вроде бы действительно через несколько званий дали полковника. Приказом уже по Советской армии.

Но и такие «встречные» легенды лишь подтверждают, насколько Фидель действительно везуч.

И вот в середине 90-х эти факты и легенды народ начинает «заворачивать» ещё и в обёртку «сантерии». Стали рассказывать, что Фиделю помогают не только передовая теория и природный ум, но и правильно подобранные амулеты. Подробности рассказывали шёпотом. Например, что амулеты окропляют кровью быков. Миф, который кубинцев впечатлял тем более. Ведь такую роскошь мог позволить себе только верховный жрец. Потому что кубинский крестьянин заколоть быка самостоятельно, без разрешения властей, не может, не нарушив фиделевский уголовный кодекс.

Все эти мифы о «сантерии» напоминали советский ещё анекдот про информационное агентство «ОБС», то есть «одна бабушка сказала». Советская легенда гласит, что половина таких слухов придумывалась в КГБ. Может, и на Кубе отмашку на «сантерию» дали наверху? Возможно, возрождение культа началось и снизу. Но важно, кто возглавил процесс.

Это первое соприкосновение с тогда ещё слухами и разговорами полушёпотом об оккультной «сантерии» произошло у меня в 1994 году. И можно было бы предположить, что такое стремление к религиозному — не более чем стремление кубинцев к чему-то отличному от монополии одной идеологии: так в позднем СССР все вдруг обратились к церкви. Можно было предположить, что «сантерия» лишится поклонников после частичного возрождения обычного для Кубы католицизма. А такое частичное возрождение было санкционировано властями в канун исторического визита на остров папы Иоанна Павла II.

Но нет. К моей следующей поездке на Кубу, в 1998 году, танцы из арсенала «сантерии» уже стали частью развлекательных программ, «анимации» для иностранных туристов. Сценаристы и постановщики такой «анимации» на Кубе все как один работают с иностранцами по путёвкам комсомола. То есть само решение представлять «сантерию» как часть кубинского наследия — это решение властей. То есть «сантерия» — это теперь не альтернатива, а часть официальной доктрины. И не это ли подтверждение того, что без санкции сверху не обошлось с самого начала?

«Знаешь, а всё-таки какая-то магическая сила в этой религии есть», — почти хором сказали мне мои три товарища, когда в ту первую поездку, ещё в 1994 году, мы как-то вечером сели у меня в номере и распечатали принесённую Рафаэлем бутылку рома, которую он на прошлой неделе отоварил по «либрете». Все трое были людьми, получившими образование уже в эпоху «исторического материализма». Но все трое предполагали, что «что-то в этом всё-таки есть». Какая «либрета» — такая и «сантерия», подумал я. Но внимательно запомнил всё, что мне тогда рассказали, чтобы написать потом, когда закончится этот вечер в отеле на Варадеро.

До революции Варадеро — курорт американских миллиардеров. Один из адресов — просто «Дом Дюпона». Потом — некоторое запустение, социалистический способ хозяйствования. Если среди читателей есть те немногие советские люди, кого на Варадеро принимал мой Мануэльчик, то им, наверное, памятен отель «Тортуга», то есть «Черепаха». Забав хватало. Но сервис там был действительно черепаший.

Что, конечно, даже в те годы не отменяло уникальности Варадеро. 30 километров белых пляжей. Теплая, как молоко, вода. Диковинные растения и птицы. Копеечные омары.

И вот с начала 90-х — возрождение. Целые участки пляжа стали сдавать в концессии знающим людям: профессиональным гостиничным сетям из Европы. А сам городок-курорт выделили в «особый муниципалитет». Въехать туда можно только через КПП. Автоматически въездные — иностранцы, а также очень немногие отстоявшие свою прописку на Варадеро местные жители. А если въезжает кубинец со стороны — то только при предъявлении доказательств, что едет он именно отдохнуть, а не попрошайничать, не заниматься проституцией и т. д. Обычно просят показать наличные и записывают номера машин.

И вот сидим мы на Варадеро в, возможно, самый драматичный момент кубинской истории конца XX века. «Гуантанамера, гуахира гуантанамера» — с соседнего пляжа разносилась знаменитая песня о крестьянке из Гуантанамо, которую зачарованно слушали иностранные туристы. А в это же самое время с других пляжей в сторону США отчаливали сотни жителей другого, параллельного кубинского мира. На самодельных плотах из дефицитных автомобильных шин, досок и вообще любого подручного материала.

Естественно, такие плоты представляли собой конструкции крайне хлипкие. До берега США всего-то 90 миль, но преодолеть их всегда было трудно. Как раз здесь в горловину Флоридского пролива врывается Гольфстрим, чтобы вырваться в открытую Атлантику. Плоты либо уносило в открытый океан, либо они разваливались. Людей с таких плотов подстерегали акулы. Уже к июню девяносто четвёртого была превышена цифра за весь предыдущий год, когда Остров свободы покинули 1117 человек. По американским данным, в проливе погиб каждый четвёртый перебежчик. По кубинским данным, каждый третий. То есть счёт погибших шёл на сотни.

Но даже эту ситуацию Фидель обернул себе на пользу!

Когда вертолёт или катер береговой охраны США подходил к очередному плоту с перебежчиками, который всё-таки добрался до американского берега, оттуда часто кричали: «Нам нечего есть!» А потом, спохватившись: «Мы против Фиделя!»

Американцы прекрасно знали, что перед ними — в основном эмигранты экономические. Диссидентов они и сами знали в лицо. Но деваться американцам было некуда. Принимать они должны были всех. По своему же закону 1966 года. По этому закону, любой ступивший на американскую землю кубинец автоматически получал статус политического беженца. Пока прорывались единицы, всё было красиво. Но вот когда побежали сотни и тысячи...

Однажды Фидель американцев так уже проучил. Когда после серии прорывов кубинцев на территорию иностранных посольств в Гаване дал возможность выехать всем желающим. И объявил «зелёным коридором» целый порт, Пуэрто-Мариэль. В течение нескольких недель в США уехало более ста тысяч человек.

И желающих, и «командированных» самим Фиделем. Среди отъезжавших были и разведчики, которым таким образом была обеспечена надёжная легенда и возможность «внедриться». Была среди тех «беглецов» и масса уголовников, которых Фидель специально в те дни освободил из тюрем.

Позже именно они поднимут бунт в лагерях для беженцев в Арканзасе. Том самом, где в начале 80-х прокурором и губернатором был Билл Клинтон. К 1994 году, к очередному кризису беженцев, ради освещения которого и я пробивался на Остров свободы, Билл Клинтон — уже не губернатор Арканзаса, а президент всей Америки. И, естественно, он и обязан принимать всех беглецов, и боится повторения той истории с бунтами.

Но на стороне Клинтона был принятый после Мариэля федеральный закон США, по которому Соединённые Штаты принимали не более 20 тысяч кубинских иммигрантов в год. Что и позволяло отделу интересов США в Гаване (так называется дипломатическое представительство в условиях отсутствия дипотношений), не нарушая закон, отказывать большинству соискателей иммиграционных виз. То есть получалось, что Фидель выпускает, а американцы не впускают. Получалось, что в гибели людей виновата не Гавана.

Извращённая логика. Но логика, которая позволяла с самого начала Фиделю не стесняться беглецов, а ими американцев шантажировать.

А Фидель в тот момент действительно отменил все ограничения на выезд на плотах. Хочешь плыть — плыви. Никакой выездной визы. Никаких рекомендаций парткома и профкома на получение загранпаспорта. Плыви! А кубинские пограничники подплывали к плотам только чтобы подсказать азимут движения. А ведущая прогноза погоды на кубинском государственном телевидении милым голосом намекала: сегодня в путешествие отправляться не стоит, штормит, а вот с понедельника на вторник погода улучшится.

Плыви! В результате только за август 1994 года выехали, отплыли от 12 до 16 тысяч человек. Естественно, сразу подскочило и число погибших. Но и число доплывших до американского берега достигло такой величины, что бывший губернатор Арканзаса, а потом президент США Билл Клинтон был вынужден отменить правило автоматического предоставления политического убежища любому кубинцу. Перебежчиков стали разворачивать и отправлять на базу в Гуантанамо.

Ситуация достигла своего апогея. Американцы уже посчитали, что имеющиеся у них лагеря для беженцев в Гуантанамо, Панаме и Суринаме (то есть вне территории США, где у беженцев есть возможность подавать качественно иной запрос на убежище) вместят максимум 60 тысяч человек. И тогда Америка пошла на попятную. Американцы вновь расширили легальную иммиграционную квоту. Кубинцы вновь могли надеяться получить заветную визу США. А давать им или нет визу выездную, решал уже сам Фидель. По окончании переговоров с американцами свою границу он вновь закрыл. В какой уже раз Фидель перехитрил, переиграл Вашингтон.

То, что было описано на последних двух-трёх страницах, по сути и есть мои заметки, опубликованные в «антисоветской» газете «Московские новости». Сейчас я кое-что не столько добавил, сколько сократил. Но достоверно знаю, что опубликованные тогда мной статьи на Кубе раздражения не вызвали. Напротив. Это был первый прецедент, когда кубинцы поняли, что хотя бы иногда объективность — убедительнее былой комплиментарности «Правды» и лучше, чем «глухая защита» от освободившейся тогда прессы новой России. Кажется, кубинцы тогда смирились и с моей критикой. В конце концов, она была аргументированной и основанной на фактах. Чего не скажешь о львиной доле тогдашних публикаций многочисленных всезнаек, которые на Кубе сами никогда и не бывали.

Напомню, что был в той поездке и ещё один прецедент. Я въехал на остров без визы, как турист. Хотя, уже будучи в Гаване, я всё-таки прошёл процедуру получения аккредитации. Ходил на собеседование в Центр международной прессы в районе Ведадо. Интервьюировали меня двое сотрудников. Это вообще такая кубинская манера: ходить вдвоём. Один контролирует другого. Ну да ладно. Главное — въехал. Создал прецедент. И потом ещё несколько раз въезжал на остров именно как турист или транзитом: в 1998, 2001, дважды в 2004-м и опять в 2006-м. И очередная попытка в 2007-м. И, конечно, в каждую такую поездку узнаю ещё что-то новое. И о том, что было, и о том, что будет.

И вот летом 2006 года Куба готовится отметить 80-летие со дня рождения Фиделя Кастро. Думаю, я уже привел достаточно аргументов, почему, на мой взгляд, за Кубой надо следить пристально. У меня не было никаких сомнений: на Кубе надо в эти дни побывать. Но как же ехать на этот раз?

За несколько месяцев до этого на Кубе работала съёмочная группа моего коллеги Александра Минакова. Опытный журналист, ветеран многих «горячих точек», репортёр, который первым сообщил миру о начале бомбардировок Багдада, в Гаване он снимал начало строительства первого на Кубе православного храма.

Это один из проектов Фонда Андрея Первозванного. Но даже прилетев в Гавану совершенно официально, даже такой бывалый репортёр как Саша всё равно был задержан революционной полицией: что-то всё-таки в его поведении вызвало подозрение. Однако, проверив визу, его всё-таки отпустили. После того случая я тем более знал, что приезжать на остров с телевизионной техникой — значит точно запрашивать визу. Тем более (чем чёрт не шутит) виза потребуется, если Фидель Кастро вдруг положительно ответит и на запрос о юбилейном интервью. А значит, надо обзаводиться рекомендациями тех, к чьему мнению на Кубе обязательно прислушаются.

Меня никак не отнесёшь к левым, но за те годы, которые я провёл в Москве по возвращении из Лондона, у меня сложились действительно нормальные, рабочие отношения лично с лидером КПРФ Геннадием Зюгановым. К Геннадию Андреевичу я первым делом и обратился. Так возникло письмо кубинским властям за его подписью с памятной фразой о том, что «Сергея к левым не отнесёшь, но он с одинаковым уважением относится к представителям всего политического спектра».

В ответ — тишина.

В дополнение прошу о содействии ещё нескольких человек.

Второй, к кому я обратился после Геннадия Зюганова, — Серго Микоян. Сын члена Политбюро ЦК КПСС Анастаса Микояна, который сыграл выдающуюся роль в налаживании контактов Москвы и революционной Гаваны. Как раз перед этим отмечался его юбилей, и моими стараниями в эфире телеканала «Россия» были показаны кадры из семейного архива Микоянов. На этих кадрах Анастас Иванович ведёт напряжённую беседу с Кастро, прогуливаясь по правительственной резиденции под Гаваной в дни Карибского кризиса, когда он не стал возвращаться в Москву даже после известия о кончине супруги. Были там и кадры того, как потом Микоян принимает Кастро у себя дома в Москве и ещё играет с ним в бадминтон. Серго Микоян в ответ на мою просьбу связывается с кубинцами, просит меня принять.

И опять тишина.

Ладно, думаю. Где есть во-вторых, там есть и в-третьих. В-третьих, прошу связаться с кубинцами тот самый Фонд Андрея Первозванного. Иду к президенту РЖД и по совместительству члену Попечительского совета Фонда Владимиру Якунину. В Гавану уходит ещё одно письмо.

И опять тишина.

Остаётся последний вариант.

И тогда я набираю заветный номер в Буэнос-Айресе, где мне отвечает Эрнандо Клеймане. Аргентинец, учившийся и работавший в СССР, а потом и в России. Журналист с колоссальными связями в Латинской Америке и умением пробить любые стены. Что уже им не раз мне доказано. Взять одну только историю: как Клеймане пробил мою первую встречу с Уго Чавесом.

Обстоятельные интервью с венесуэльским команданте были ещё впереди, а тогда надо было хотя бы представиться и записать блиц-интервью: в день, когда Чавес принимал в Каракасе первые Калашниковы и самого Михаила Тимофеевича Калашникова. По моей просьбе Клеймане выдвинулся в Каракас, чтобы «внедриться» в ближайшее окружение Чавеса: выведать, как можно «пробиться к телу» вне многомесячной очереди. Порядки в окружении Чавеса такие, что даже его личные помощники сказали, что представить меня представят, но чтобы пробивался я к нему сам. Правда, Клеймане выведал у них, где точно можно будет перехватить президента: в 10 утра 3 июля 2006 года на ступенях Пантеона Боливара в Каракасе. На самом деле мы были в миллиметре от того, чтобы спровоцировать грандиозный международный скандал. В Венесуэле, был День независимости, и с президентской лентой через плечо Чавес исполнял важную церемониальную функцию: на ступенях Пантеона ожидал подъезда коллег из братских южноамериканских республик. Но Клейманс чётко следил, чтобы в момент, когда я рвану к Чавесу, кортеж следующего президента был ещё только на подъезде. Такую «поминутку» даже в таком хаотичном месте, как разгильдяйская Венесуэла, мог обеспечить только мой друг Эрнандо! Он предугадал даже действия охранников Чавеса. А это ведь элита элит: охранников своему другу Чавесу предоставил сам Фидель Кастро!

И теперь, когда дело дошло до поездки на Кубу, Клеймане с таким же энтузиазмом взялся помочь выйти на кубинцев в самой Гаване. Мобилизовал своих знакомых в ЦК Компартии Аргентины. Чтобы они по своим каналам рекомендовали меня ЦК Компартии Кубы. А там дали бы отмашку на визу.

Но и старания проныры Клейманса — впустую. Тишина... Но теперь — уже по другой причине.

Пока шли все эти согласования, здоровье Фиделя Кастро пошатнулось, и кубинцы от иностранной прессы закрылись окончательно. Не давали журналистские визы уже не только на предмет интервью с Фиделем, а даже и на предмет посещения острова.

И тогда я решился на авантюру.

Как раз в этот момент в отпуск на Кубу собралась моя коллега из программы «Вести-Москва» Александра Казакова. А она большая любительница поснимать на камеру Вот я и вызвался в её как бы провожатые. Вызвался в такие туристы-советники.

Парочка мы были, конечно, ещё та. Кубу называют «островом любви», но мы, явно традиционной ориентации молодой человек и обаятельная девушка, жили в раздельных номерах. В последний день наша горничная не выдержала: так прямо и спросила, чего это мы ходим вместе, а номеров снимаем два, и с утра постели помяты у обоих. Впрочем, такой разговор случился уже в последний день нашего пребывания на Кубе, когда дело было сделано и наступил час расплаты не за грехи, а по счетам.

Пока же оставалось заказать авиабилеты, забронировать правильную гостиницу (о чём позже) и взять такую любительскую, но качественную видеокамеру, чтобы с точки зрения качества картинки отснятый материал можно было бы показывать и в федеральном эфире.

Где-то я кубинцам даже отдавал долг. Потому что поселились мы в том самом месте, которое в наибольшей степени рекламировали мне ещё в ту, первую поездку за 12 лет до этого. Поселились мы не в Гаване, а на Варадеро. И выбор в качестве главной базы именно этого курорта, а не столицы, себя в полной мере оправдал. Как ни странно, здесь мы оказывались даже ближе к кубинским власть имущим, чем в Гаване, где никаких официальных интервью нам всё равно не «светило».

«Одно только небо. Один только Фидель. Одна только Родина. И мы защитим их до последней капли крови!» Не это ли подзабытый белый стих социализма?! А именно такой лозунг висит напротив райкома Компартии Кубы и на курортном полуострове Варадеро. То есть внешний антураж есть и в «особом муниципалитете».

Плюс не Гавана, а Варадеро — поближе к известным мне реальным поселениям вроде совхоза имени Ленина.

Наконец, именно на Варадеро, в гостинице «Барловенто», можно было прямо-таки через лупу разглядеть тот самый «авангард», который в Гаване был бы скрыт от нас за многочисленными кордонами ЦК и Госсовета. Здесь же недоступные в Гаване кубинские номенклатурщики — твои соседи по столовой и бассейну.

В действительности наблюдение за времяпрепровождением кубинского «авангарда» навевает грустные мысли. Из всех продуктов, выставленных на «шведском столе», эти люди предпочитают напихиваться белым хлебом, который даже и в номенклатурный паёк входит не всегда. Берут его с собой на пляж. Кормят им детей. Потом, на обратном рейсе в Москву, Александра видела, как командировочные-кубинцы собирают в пакет оставшиеся у соседей аэрофлотовские белые булочки. Они думают, что и в России — также[18]. На Кубе сейчас упитанность — показатель хоть какого-то достатка. Если это — предел мечтаний...

Грустные же ассоциации наблюдение за отелями для «авангарда» вызывает то обстоятельство, что всё это очень похоже на систему привилегий для номенклатуры советской. Все эти пансионаты ЦК и Совмина. Чем всё это закончилось, известно. Хотя для значительной части самой советской элиты закончилось неплохо. Она очень даже нашла себя и в новой России. Достаточно посмотреть на количество комсомольских функционеров, которые сейчас заседают не в райкомах, а в советах директоров крупных компаний. Вполне вероятно, что нечто подобное потом произойдёт и на Кубе.

Но перед тем как попасть в «Барловенто», нам с Александрой ещё предстояло пересечь границу в аэропорту «Хосе Марти».

Когда-то он был главным аэрофлотовским «гнездом», сервисной и заправочной станцией на всю Латинскую Америку: через Гавану шли рейсы на Лиму, Мехико, Манагуа. Каждый день по несколько рейсов. Потом был постсоветский провал: один рейс... в неделю[19]. И, как я уже рассказывал, многие пассажиры этого рейса стали вызывать у кубинцев уже не умиление, а раздражение.

Но на этот раз к тем потенциальным проблемам на границе, о которых я уже рассказал, добавлялась и новая. Накануне на Кубу уже пытались въехать как туристы несколько моих коллег-журналистов с узнаваемыми для кубинцев именами. Их развернули прямо на границе и тем же рейсом отправили туда, откуда они прилетели.

Вот он, наш момент истины.

Первой к границе я отправил Александру.

У неё никакой предыстории с кубинцами нет. Она действительно классический турист. Она должна точно пройти. Видеокамера у неё. В случае чего, если меня развернут, Саша сама поснимает по обозначенному мной минимальному списку. Репортажа не получится, но будет какая-никакая своя «подсъёмка». Ну, Александра и отдохнёт, конечно, как и собиралась.

Ну, Александра, давай, ни пуха!

Смотрю, как она отдаёт пограничнику паспорт, переминается. Ну вот. Шлёп-шлёп. Её паспорт и миграционная карта проштампованы, она — уже на Кубе.

Подходит моя очередь.

Я, от греха подальше, здороваюсь с пограничником кивком головы, рта не открываю, знание испанского не выдаю. Даже миграционную карту заполнил на английском. В графе «профессия» указал «broadcast manager». Всё так и есть. Но с такой хитрой формулировкой я журналиста в себе и не скрываю, и не выдаю. Рядовой пограничник вряд ли разберётся: скорее обратит внимание на слово «менеджер», а про то, что означает загадочное слово «броадкаст», может, и постесняется спросить.

Смотрю, вносит мои данные в компьютер и явно чему-то удивлён. Похоже, там всплывает вся история моих предыдущих заездов. По статистике, абсолютное большинство отдыхающих на Кубу ездят только единожды: всё-таки далековато. А тут только с 1994 года — уже седьмое пересечение границы. В его глазах я прямо турист-маньяк какой-то! Смотрю, листает мой паспорт.

Я уже обо всём успеваю подумать. В паспорте на тот момент — довольно много и латиноамериканских отметок: Венесуэла, Уругвай, Бразилия. То есть в данный момент, может, я и турист. Но видно, что с этой частью света меня связывает и нечто посерьёзнее. «Надо было второй паспорт оформить», думаю, только сейчас вспомнив, что ведь есть такая возможность: оформить в Консульском департаменте МИД в Москве девственно чистый паспорт-дубликат на тот же срок, что и основной.

А кубинский пограничник полистал-полистал мой паспорт со всеми его «обезоруживающими» штампами и опять что-то смотрит в компьютере. Ну, думаю, наверное, у него в компьютере я мог всплыть как соискатель журналистской визы. Тогда дело плохо.

И вдруг — шлёп-шлёп. Вот это да! Впустил в страну!

Где меня уже ждали другие товарищи.

Мы очень долго ждали багаж. Наверное, минут сорок. Может, даже и час. И вот там, рядом с лентой, слышу разговор двух кубинцев из числа местных товарищей с одинаковыми причёсками. Явно ответственные и полномочные товарищи. И обсуждают между собой, что на борту есть журналисты. То есть мы. И воркуют о том, как сейчас в багаже с рейса «Аэрофлота» идёт поиск... телевизионной аппаратуры.

Понятно. Запустили на территорию, где уже кубинская юрисдикция по полной программе. С тем, чтобы найти аппаратуру и уже по всей строгости закона. И, похоже, прекрасно понимают, при ком ведут такие разговоры: прекрасно знают и понимают, кто я. То есть начинают меня «обрабатывать», склонять к тому, чтобы я сам сдался.

Только эффект обратный. Потому что тут я и понял, что мы, скорее всего, прорвёмся. Потому что кубинцы, по их же словам, ищут громоздкую профессиональную камеру и штатив. А у нас такого с собой нет! Мы же специально взяли миниатюрную «любительскую» камеру!

Ну вот, ленту запустили, и наш багаж вылезает. Естественно, никакой аппаратуры там не нашли. Сегуридад явно в растерянности. А мы бочком-бочком, и через таможню. Всё! Въехали!

Никакого «трансфера», транспорта из аэропорта до гостиницы, я не заказывал. Специально. Нечего моей фамилии было светиться в каких-то дополнительных реестрах.

Поэтому в аэропорту мы садимся не в автобус, где всё по списку с номерами паспортов, а берём такси. Дороже. Но никаких дополнительных проверок. И деньги я снимаю не из банкомата (который запомнит имя и фамилию уже не визы, но карты «Виза»), а меняю наличные.

Все эти, возможно, и чрезмерные меры предосторожности — схема, конечно, странная и печальная. Нам приходилось действовать так, как будто мы какие-то нелегалы-диверсанты, «агенты империалистических разведок» или каких-нибудь «подрывных эмигрантских кругов». И это при том, что я сам первый скажу, что максимализм противников режима братьев Кастро совершенно не приемлю.

А там, у его самых злобных врагов на том берегу Флоридского пролива, я тоже бывал.

...В мире есть два дома-музея Эрнеста Хемингуэя. Два «зеркальных» дома. Один — под Гаваной, другой — в Ки-Уэсте. «Старик Хем» так и жил: между Кубой и Флоридой. В обоих «зеркальных» музеях Хемингуэя — напоминание о том, другом. Например, в доме под Гаваной хранят яхту Хемингуэя. Яхта — на Кубе, а регистрация — Ки-Уэст, Флорида, США.

Сегодня при подъезде к Ки-Уэсту видишь в воздухе не только истребители с красными звёздами, но и аэростаты. Они несут антенны, через которые вещание на Кубу, на деньги американских налогоплательщиков, ведёт эмигрантское «Радио Марти».

А в самом Ки-Уэсте, на старой конечной железнодорожной станции до сих пор висит расписание парома в Гавану. С указанием, что гражданам США виза не требуется. Но даже и такое объявление — остатки прежней роскоши. Потому что теперь и парома нет, и американцы без специального разрешения своего казначейства поехать на Кубу не могут.

Почему разрешение требуется именно от казначейства, а не от Госдепа, что было бы логичней? А потому, что именно казначейство отвечает за неукоснительное исполнение антикубинских экономических санкций.

Отправляясь на Кубу, граждане США клятвенно обещают своему правительству не привозить с мятежного острова даже копеечные сувениры! Ни копейки американских денег в копилку ненавистного режима Кастро! Естественно, многим американцам это кажется безумием, и, бывая на Кубе, они всё-таки что-то с собой прихватывают: особенно, конечно, знаменитые «пурос», сигары. Но не тут-то было! Агенты американской таможни встречают своих граждан, прибывающих из Гаваны, даже в аэропортах транзитных Мексики и Багамских островов, через которые за отсутствием прямых рейсов американцы и добираются.

Считается, что все эти санкции должны раскачать режим. Но мы же видели, как отдыхает «авангард». Если кого эти санкции и наказывают, то рядовых кубинцев! Однако санкции всё только ужесточают и ужесточают. Сегодня их распространили уже и на третьи страны, у которых могут быть контакты с Кубой. Например, чайная ложка может быть произведена хоть в Финляндии, но если в ней есть хоть грамм кубинского никеля — она в США «невъездная». Естественно, и в Вашингтоне есть политики, которым всё это кажется перебором. Но и такие политики в конечном итоге такие санкции вынуждены поддержать: настолько внушительной и влиятельной стала община избирателей-кубинцев. Вот о настроениях в этой общине я и хочу сейчас рассказать.

Так же напоминают друг о друге два дома Хемингуэя, напоминают друг о друге и две Гаваны: большая, кубинская, и маленькая, в Майами. На дорожных указателях и картах так и значится: «Little Havana». И так же, как самой престижной улицей в большой Гаване на Кубе считается Пятая авенида, так именно вдоль Пятой авеню в Майами располагается и Гавана маленькая.

Есть на той Пятой авеню в Майами ресторан «Версаль». В ресторане — веранда. А на веранде — старички. Они уехали с острова ещё в 59-м, после входа в Гавану Фиделя. Но живут Гаваной до сих пор. Меня на эту веранду «Версаля» пригласила Ниноска Перес, которая ведёт отсюда передачу для того самого «Радио Марти», что вещает с аэростатов под Ки-Уэстом. Ниноска мне и объяснила, кто здесь кто.

— Видите вон того старичка, справа?

— В кепке?

— Да. Он основал здесь фотомастерские, где делают прямо- таки ювелирный фотомонтаж: надо сфотографироваться на фоне простыни, а потом тебя вмонтируют в пейзаж гаванской набережной Малекон.

— А-а, я видел один такой магазин в паре кварталов отсюда. Монтаж действительно ювелирный, но есть кое-какие ошибки.

— Это какие же?

— Пейзаж набережной используется старый, когда она была ещё в гламурном состоянии.

— А сейчас что?

— А сейчас там половина домов от ветхости развалилась.

— Как ужасно! Но мы же там не бываем, ничего этого не видим...

В это время другой колоритный старичок в очках заказывает себе классический кубинский коктейль из рома и колы «Куба либре». Но даже и это оборачивается разговором про политику. Похоже, это уже традиционная игра с официантами. Старичок просит принести ему ром с колой. И явно ждёт, когда официант уточнит: «Куба либре?» Старичок на это упрямо говорит: «Мне ром с колой». Ведь «Куба либре» означает «Свободная Куба», а она никакая не свободная. Значит, и коктейль называется «ром с колой». Значит, и санкции против Кастро нужно ужесточать.

Братьев Кастро эти старички поносят часами, месяцами, а теперь уже и десятилетиями. Их упёртость прямо пропорциональна упрямству истории и таких же престарелых теперь аксакалов в Гаване. Но эта компания на веранде «Версаля» в Майами — куда серьёзнее, чем «пикейные жилеты». Эти старички — старейшины кубинской общины, которые теперь только и помнят, как было раньше. И этих своих отцов и дедов почтительно слушают кубинцы, которые состоялись уже в США и теперь определяют общественное мнение и политику своей новой родины. Это и певица Глория Эстефан, и актёр Энди Гарсия, и министр торговли США Рамирес и т. д.

Звёздный час кубинской общины — президентские выборы 2000 года, когда Джордж Буш и Альберт Гор считали в штате Флорида каждый голос и от кубинцев зависело почти всё. Собственно, того ради я и оказался тогда на веранде «Версаля»: чтобы дополнить в репортаже микроскопическую мозаику предвыборных предпочтений флоридских пенсионеров, индейцев-семинолов, однополых партнёрств Ки-Уэста, ну и кубинцев, конечно. Кубинцы со временем стали, наверное, самой влиятельной общиной этого штата.

Для флоридских кубинцев тогда было важно понять, кто, Буш или Гор, будет с Кастро пожёстче. Победили республиканцы, но в действительности это «замкнутый круг». Победили бы демократы, и им тоже деваться было бы некуда. Этот тот редкий случай, когда история уже не раз претерпела сослагательное наклонение. В своей внешней политике любая правящая партия США вынуждена оглядываться на политику внутреннюю, на позицию всё более влиятельной общины кубинских иммигрантов, которые в большинстве своём требуют наказать Кастро не так, так эдак.

В своём желании отомстить братьям Кастро не думают они только об одном. Что, когда на Кубе действительно дойдёт до перемен, очень велика вероятность, что позиция этих старичков сыграет не «за», а «против» интересов их семей.

Потому что главное требование этих старичков — верните нам нашу собственность. Особенно — «верните наши дома». Но в этих домах уже многие годы прописаны другие люди. И попробовать их лишить прописки — это кровь. Вояки кубинцы хорошие, до Африки дошли, а «квартирный вопрос» он и в Гаване квартирный вопрос. А майамские старички ведь хотят вернуть ещё и свои сахарные и кофейные плантации, заводы по производству рома и сигар, участки земли на Варадеро. То есть хотят всё то, что приносит доход нынешней кубинской номенклатуре. Почувствует нынешний правящий класс угрозу своим интересам со стороны репатриантов — и опять же будет большая кровь. Народ и партия будут ещё как едины, если дело дойдёт до перераспределения собственности в пользу тех, кто все эти годы отсиживался в Штатах.

Отказаться от этого требования «вернуть всё» кубинцам США советовал и Егор Гайдар: как эксперт в области «переходной экономики». Он ездил к ним, консультировал. Сам мне об этом рассказывал, когда мы встретились после предпоследнего моего заезда в Гавану у него в Институте экономики переходного периода. И сетовал, что старички — ни в какую. Стоят на своём: верните собственность.

Боюсь, старичкам с веранды ресторана «Версаль» так и останется доживать свой век в эмиграции. И лишить своих же детей перспектив на исторической родине. Несправедливо. Но правда. Потому что, по рассказам тех российских бизнесменов, которые примерялись к Гаване уже в последние годы, есть кубинцы из США и помудрее. Обзаводятся «нейтральным» европейским или латиноамериканским паспортом, приезжают осмотреться, регистрируют компании. Иногда даже сами в них работают, под видом клерков. И постепенно внедряются, заводят связи.

А на Кубе сейчас уже есть с кем наводить мосты. Один только пример. Вот уже несколько лет как прибыльный валютный туроператор «Гавиота» передан под управление MINFAR. То есть министерства революционных вооруженных сил. То есть на Кубе уже есть люди с деньгами. Которым репатрианты — не спасители, а конкуренты.

Между прочим, руководителем кубинского военного, а ныне и главного валютного ведомства все эти годы являлся не кто иной, как брат Фиделя Кастро Рауль. Пока Фидель не ушел в оставку, титул у Рауля был такой: второй секретарь ЦК Компартии Кубы, заместитель председателя Госсовета и Совета министров республики. То есть официальный преемник. Хотя всего и на четыре года младше Фиделя, а в 2007 году потерял жену. Что, конечно, стало ещё одним звоночком для престарелых правителей острова.

Рауль. Возможно, самая загадочная фигура кубинской революции, за которой, когда Фидель заболел, все следят с тем большим вниманием. Хотя следить за ним куда сложнее.

...26 июля 2001 года, в 48-ю годовщину штурма казарм «Монкада», нам, иностранцам, оказавшимся в тот день в пригороде города Карденас, начали раздавать бумажные кубинские флажки и зазывать на митинг. Обещали выступление как раз Рауля. Мы, естественно, пошли послушать. Пришли, а Рауля-то нет. С трибуны выступала какая угодно «вангуардия», но не он. Однако, как выяснилось из повторной вечерней трансляции кубинского телевидения, Рауль всё-таки там был. Мы-то его искали глазами среди стоявших на трибуне, а он, оказывается, сидел в первом ряду слушающих. В отличие от брата, Рауль — оратор так себе.

Рауль — мастер и повелитель «закулисья». Вот куда надо попасть, чтобы узнать, куда же он хочет вести страну.

У читателей этих заметок есть возможность туда заглянуть. Вот уж действительно ни в каком телерепортаже я об этом рассказать не сумел бы. О том, каким разным может показаться Рауль, мне рассказали в таких «нетелевизионных» местах, как VIP гаванского аэропорта и ресторан в старом Ханое во Вьетнаме.

Одного такого рассказчика могу даже назвать по имени, не рискуя испортить жизнь.

Нгуен By Хале. Вьетнамка. Внучка одного из последних вьетнамских королей и дочь выдающегося вьетнамского партизана, который за свои заслуги в войне с американцами был назначен военным атташе Вьетнама в СССР. Вот Хале и училась в Союзе: сначала в школе, а потом в МГИМО, где мы с ней и познакомились. Но наш разговор о Рауле состоялся уже не в Москве, а летом 2005 года в Ханое, где я проводил отпуск и где Хале принимала меня уже как заместитель директора департамента внешних связей администрации президента своей страны. Как раз незадолго до нашей встречи она принимала в Ханое кубинскую делегацию. К её начальнику, президенту Вьетнама, приехал Рауль Кастро. И по рассказам Хале, Рауль всё восхищался вьетнамским «НЭПом», экономической либерализацией, которая позволила и монополию компартии сохранить, и народ накормить. По рассказам Хале, Рауль такой системой восхищался.

Что ж, такой рассказ вполне соотносится со сведениями о том, что это Рауль Кастро выдвинул в руководство Карлоса Лaxe. Именно этому министру экономики приписывают авторство робких, но реформ девяностых годов: когда кубинцам разрешили открывать ресторанчики, когда легализовали крестьянские рынки и хождение доллара.

Был даже момент, когда казалось, что наступает и своего рода идеологическая либерализация. Чтобы понять, в чём она состояла, нужно объяснить одну кубинскую «примету». Настоящий мужик заказывает мороженое шоколадное. Настоящая барышня лакомится мороженым клубничным. А вот если мужчина заказывает клубничное мороженое... Ну, понятно. «Клубника и шоколад». Именно так назывался кубинский фильм, который вышел в середине девяностых. Кубинская культурная жизнь никогда не была такой же догматической, как советская. Но даже и для Кубы это был фильм-прорыв. Да, про сексуальные меньшинства. Но ещё больше кино про то, как одно диссидентство переходит в другое. Как в конечном счёте друг главного героя решает покинуть страну. Со всех точек зрения это был фильм-откровение.

Тогда же кубинские посольства за рубежом получили задание вновь раскрутить книгу-интервью с Фиделем Кастро, которую написал бразильский священник Фрей Бетто. В этой книге Фидель предстает и как марксист, и как человек по-настоящему тонкой душевной организации. В Москве презентация русского издания этой книги прошла в Андреевском монастыре у подножия Воробьёвых гор. Что само по себе символично: монастырь только что вернули церкви, и это было одно из первых мероприятий в стенах, которые были свидетелями самых чёрных страниц советской истории. Ведь именно в том районе находилось отделение ГУЛАГа, которое описывает Александр Солженицын в романе «В круге первом». Наверху, над монастырём и Москвой-рекой, на холме, на нынешней площади Гагарина — те самые полукруглые дома, которые строили заключённые.

О совершенно другом Рауле Кастро рассказал мне высокопоставленный российский дипломат, имени которого я привести не смогу в силу сугубо частных обстоятельств нашей встречи. Но у меня нет никаких оснований сомневаться в том, что он-то действительно неоднократно встречался с Раулем и вёл с ним откровенные беседы.

По словам этого дипломата, Рауль Кастро нет-нет, а и до сих пор заглянет на «огонёк» в «бункер» (так из-за своеобразной архитектуры называют здание российского посольства в Гаване). Заглянет, не откажется от рюмочки и начнёт рассуждать о величии социалистических идей, о том, что «ни шагу назад» и тому подобное, железобетонное.

А вот это вполне соотносится уже и с тем, о чём я как-то мельком упоминал. Что когда старший брат Фидель ещё всячески открещивался от коммунистов, Рауль уже был тайным членом подпольной марксистско-ленинской партии. В эту же канву укладывается версия о том, что, с одной стороны, Рауль выдвинул экономиста-либерала Лахе, а с другой — запустил новую кампанию преследований либералов политических. А под впечатлением от появления «Клубники и шоколада» диссиденты, похоже, обманулись и решили, что можно замахнуться и на «святое». И ровно в соответствии с опытом своих советских предшественников выдвинули лозунг соблюдения конституции. В ней же написано о праве на референдум? Вот они и начали собирать полагающееся по конституции число подписей, чтобы провести референдум о демократических реформах. И чего бы властям бояться горстки инакомыслящих, чьи взгляды всё равно остаются непонятными абсолютному большинству?

Но «социалистический плюрализм» дискуссий не подразумевает. Какие дебаты?! Вместо этого была проведена встречная кампания за встречный референдум. В результате девять десятых граждан Кубы высказались за сохранение социалистической модели. А как ещё может быть в стране, где мало быть просто лояльным, а надо быть активистом?! Ну а на диссидентов обрушилась новая волна репрессий. Тем более что пока кубинские диссиденты изучали опыт советских единомышленников времён 70-х, в кубинском ЦК (это известно достоверно) изучали опыт России 90-х. Но изучали, толкаясь от обратного: на предмет того, как систему не развалить, а сохранить.

Так каков же дальнейший сценарий?

Всё-таки иногда даже Рауль выступает публично и проговаривается. В ожидании прилёта в Гавану Владимира Путина, уже в аэропорту, Рауль подошёл к российским журналистам. И сказал дословно: «Такого авторитета, как у Фиделя, на Кубе уже больше не будет ни у кого. Только партия гарантирует преемственность и единство нации».

Итак, не один вождь, но одна партия как «несущая конструкция». Вот и Фидель, когда попал на больничную койку, передал свои полномочия не одному только Раулю, а как бы целой группе доверенных членов Политбюро. Естественно, бразды правления оставались всё равно у братьев Кастро. Но этот переходный период как бы «коллективного правления» — своего рода смотрины.

В этом смысле интересно было узнать, кого же из всего этого «коллективного руководства» возьмёт с собой Рауль, отправляясь в аэропорт «Хосе Марти» встречать и отвозить к больному брату Уго Чавеса. Закрытость кубинской власти такая, что остаётся обращать внимание хотя бы и на такие протокольные намёки. Так вот. Из всех членов кубинского Политбюро Рауль Кастро брал с собой в аэропорт не кого-нибудь, а всё того же «реформатора» Карлоса Лaxe. На рубеже веков «преемника» видели именно в нём.

Впрочем, любая такая «политология намёков» может оказаться умозрительной и случайной. В конце концов, на Западе тоже тщательно изучали и анализировали расстановку членов Политбюро на трибуне Мавзолея, но приход Горбачёва всё-таки просмотрели. Чему же верить?

Мне повезло. Осенью 2006 года мне выпал редкий шанс не гадать на кофейной гуще, не спотыкаться в этом мире полутеней, а поместить Кастро под яркий свет мощных юпитеров. Ко мне в московскую студию пришёл сам Фидель Кастро. Точнее — Фидель Кастро Диас-Балларт: сын и практически двойник команданте[20].

Когда-то и Фиделито тоже записывали в «преемники». Как бы то ни было, статус единственного законного сына вождя позволяет ему быть в своих рассуждениях куда более свободным, чем большинству даже «авангарда». Готовясь к интервью, я попросил редакторов сделать мне подборку последних статей и выступлений Фиделито, который занимает пост советника председателя Госсовета Кубы (то есть советника отца) по вопросам науки. В одной из этих статей я нашёл такую мысль Фиделито: «Куба — пример того, как посредством образования, науки и технологии можно бороться с неравенством при распределении богатств».

Вот от этой цитаты я и толкнулся, когда Фидель-младший согласился ответить и на каверзные вопросы. Я сказал ему, что в теории полностью согласен. Но я знаю и о кубинских реалиях. Особенно про карточки на еду. И это в стране, где столько солнца, что даже строят «теплицы наоборот» (то есть не задерживают тепло стеклом, а прикрывают грядки чёрной материей, чтобы не так светило). Но даже и в таком раю — дефицит продуктов. Вот так подобрался я и к вопросу обо всей системе. А именно: что в большей степени привело к такому положению дел? Внешняя блокада со стороны Соединённых Штатов или всё- таки и ошибки во внутренней политике? Например, социалистическая модель экономики, от которой здесь, в нашей стране, мы уже многие годы как отказались...

Надо отдать должное Фиделю-младшему. Пока я развивал свою мысль, он и бровью не повёл. Хотя вопрос-то, конечно, для представителя кубинского руководства был крайне тяжёлый и неудобный. Вот и Кастро начал плавно: «Давайте не будем, так сказать, слишком упрощать наши реалии. Анализируя кубинские реалии, нельзя зацикливаться на каких-то одних примерах». Но вот дальше из его уст прозвучали удивительные откровения — даже при всей их витиеватости и при том, что каждую свою смелую мысль он сопровождал оговоркой. Для простоты восприятия разделю страницу пополам. Справа — «сухой остаток» смелых мыслей. Слева — та «обёртка», в которую Фиделито их помещал.

Откровение

Объяснять дефицит одной только американской блокадой — это, наверное, делать из неё, как говорят в России, «козла отпущения». Но есть и другие проблемы, которые, я думаю, касаются не только того, какие могли быть совершены ошибки в применении законов экономики или от незнания этих законов.

Думаю, что дефицит у нас связан с разными причинами. В том числе с тем, что производительность труда могла бы быть выше при большей мотивации рабочей силы. Мы — терпеливый народ, который ежедневно борется за лучший уровень жизни. Но такой уровень, где бы сохранялись самоуважение, образование, культура. Что же касается карточек на продукты, то и сам президент Фидель говорил, что мы хотели бы их отменить. Но это надо делать, не забывая о самых бедных. Так, чтобы никто не оказался за бортом.

Оправдание

Хотя я и хотел бы напомнить вам, что блокада, которая длится уже четыре десятка лет, нанесла нам ущерб на 90 миллиардов долларов, лишила нас доступа к рынкам технологий и финансов, превратилась в огромное препятствие для нашего развития, однако мы не приемлем и неоконсервативного фундаментализма, основанного исключительно на законах свободного рынка, без учёта этических моментов. Но в то же время даже в самые тяжёлые годы у нас не было бездомных детей или брошенных стариков.

Если читать только левую колонку, то по кубинским меркам получается очень даже самокритично. Но каждый раз за подобным откровением следовала каноническая оговорка. Тем не менее отдадим должное Фиделито, который согласился ответить на столь каверзный вопрос. Мучить его дальше означало бы потерять столь важного собеседника. Поэтому я дипломатично сказал, что «это — вечный спор левых и правых», и предложил сменить тему. Тем более что Фиделито курирует как раз ту область, где его отец рассчитывает на стратегический прорыв, который и позволит наконец обогатить остров.

После этого наш разговор развивался так:

БРИЛЁВ: Куба — одна из немногих стран, которые работают над новыми вакцинами против СПИДа. Как идёт процесс? На каком вы сейчас этапе?

КАСТРО (действительно заметно оживившись): Перспективные наработки есть. Но это — сложная работа. Кстати, как и работа над вакциной против рака, которую мы тоже ведём, и которая впечатлила даже федеральные власти США. Мы не можем сказать, что у нас уже есть волшебное решение. Но да, у нас есть очень компетентные организации и специалисты, которые работают в этой сфере. И я думаю, что результат их работы будет уже очень скоро. Хотя когда точно, сказать ещё нельзя.

БРИЛЁВ: В продолжение медицинской темы, с вашего позволения, несколько личных вопросов. Как здоровье вашего отца? (Разговор состоялся в октябре 2007 года. — С.Б.)

КАСТРО: Думаю, что мировая и российская общественность могли убедиться в прогрессе, когда на днях отец дал почти часовое телевизионное интервью. Не говоря уже об эссе на самые злободневные темы, которые систематически выходят из-под его пера. За последний трудный год таких публикаций было уже более пятидесяти.

БРИЛЁВ: Да, правда, взять хотя бы тот факт, что это ваш отец с больничной койки инициировал всемирную дискуссию о биотопливе.

КАСТРО: Да, да. Вот и верь после этого инсинуациям о его состоянии, с которыми выступают наши враги! Хорошо себе критическое состояние, если человек даёт интервью телевидению и пишет все эти эссе!

БРИЛЁВ: Да, в таком возрасте многие на такое не способны и в обычном состоянии...

КАСТРО: А он способен! И его эссе не просто связны, а системны и блестящи. Наверное, с его идеями можно и не соглашаться. Но даже его противники не могут отказать ему в логике, в связности, в глубине.

БРИЛЁВ: Но вы можете говорить о каких-то сроках полноценного возвращения отца к исполнению своих обязанностей?

КАСТРО: Не только я не могу. Это в большей степени медицинская тема. А уж если какой народ и прислушивается к врачам — это русские. Я-то знаю! После стольких-то лет, которые я здесь провёл!

БРИЛЁВ: Я просмотрел архив имеющихся у нас фотографий вас с вашим отцом. Там достаточно много снимков, когда вы ещё ребёнок, но очень мало сегодняшних фотографий. Как часто вы встречаетесь?

КАСТРО: Мы пребываем в положении, когда отец — политик и государственный деятель, который всю свою жизнь принёс на алтарь революции, посвятил служению кубинскому народу. На общение с семьёй времени остаётся крайне мало. Но мы встречаемся. В том числе и по работе. Главное в другом. Не важно, с нами ли он физически. Главное, что он всегда с нами в наших сердцах.

БРИЛЁВ: Извините меня за вопрос, но он неизбежен. С такой, как у вас, внешностью, с такой фамилией... Но вы всегда говорили, что у вас «никогда не было никаких политических амбиций», и уверяли, что вам «совершенно не важно то, что вы сын самого известного правителя обеих Америк». Это я цитирую ваше же интервью одной испанской газете. Неужели так оно и есть?

КАСТРО: Да, я это много раз повторял. В силу моего характера и профессиональной принадлежности, философски я не отношусь к детерминистам. Я не вижу, как соотносятся моя такая же фамилия и моя похожая на него физиономия с политическим курсом страны. К тому же Куба — никакая не монархия. В нашей стране есть Государственный совет, правительство. И у него есть из кого выбрать. Там собраны дивные кадры, которые могли бы прийти на замену. Я себя в этом коллективе не вижу. Хотя предсказывать будущее не может никто.

После интервью в студии я пошёл проводить Фиделито и сопровождавшего его посла Кубы Хорхе Марти Мартинеса до машины. На капоте звонко щёлкал на осеннем московском ветру флажок Кубы. Несколько трепетал и я, когда, убедившись, что оба гостя остались довольны интервью, решил воспользоваться моментом и спросить-таки у своего гостя, ждать ли на Кубе перемен.

«Знаешь, у нас своя перестройка уже состоялась. И раньше вашей. Называлась rectification, "исправление ошибок", — отвечал мне сын Фиделя и племянник Рауля, явно давая понять, что, по мнению кубинского руководства, и таких перемен достаточно. При этом Фиделито пронзил меня фирменным взглядом Кастро, от которого даже я, никак и ничем семье Кастро не обязанный, испытал очень странное чувство. Этот фирменный взгляд заставляет цепенеть и больше никаких вопросов не задавать. Есть, конечно, у семьи Кастро какая-то поразительная, метафизическая способность подавлять волю.

Впрочем, такие разговоры — действительно метафизика. А если рассуждать рационально, то у клана Кастро действительно есть все основания не суетиться. И не просто не суетиться, а быть уверенным в завтрашнем дне. Фидель-старший и его брат Рауль действительно сделали всё возможное, чтобы и после них власть на Кубе осталась за своими. И тому есть минимум три гарантии.

Первая гарантия — верный государственный аппарат. Тот самый «авангард», который сейчас по госпутёвкам отдыхает в валютных отелях Варадеро и, естественно, хочет свои привилегии сохранить. Кстати, сохранять при этом социализм вовсе не обязательно. Но это, конечно, пусть они сами решают.

Вторая гарантия незыблемости суверенной кубинской власти — военная мощь. Сошлюсь на редкое откровение всё того же Рауля Кастро. Своего рода «момент истины» наступил в мае 1993 года. Тогда кубинцам стало окончательно ясно, что они остаются в полном одиночестве: и Советского Союза больше нет, и новая Россия собиралась выводить с Кубы свою «учебную бригаду» (а наличие такой бригады, естественно, было важным «психологическим барьером» для США, которые в случае вторжения неизбежно соприкоснулись бы с российскими военными, что означало бы перспективу третьей мировой). Вот в этот момент Рауль и дал в общем-то сенсационное интервью мексиканской газете «Соль де Мехико». Когда читаешь это интервью, становится понятным, что обращался Рауль к аудитории не только мексиканской: обращался он и к США. Итак, Рауль решил вдруг вспомнить о том, как за десять лет до этого, в самом начале своего первого срока, на возможность американского вторжения на остров намекнул президент Рейган. Как выяснилось со слов Рауля, Гавана тогда обратилась к СССР: выступить с заявлениями, что Москва военного вмешательства США не потерпит. Ответ Москвы кубинцев ошеломил: «Мы не можем воевать на Кубе. Вы находитесь в 11 тысячах километров. Что же, мы туда отправимся, чтобы нам морду набили?» И вот, вспомнив об этом случае из начала восьмидесятых, в 1993 году Рауль ясно дал понять, что с тех пор Куба поставила и уже выполнила задачу стать самодостаточной военной державой, которая и сама может «набить морду» кому захочет. Судя по тому, что американцы так и не решились на вторжение и после ухода с Кубы российских войск, так оно и есть. Взять один только вариант контрударов по американским АЭС, который, как я понимаю, возник на рубеже 90-х: то есть тогда, когда Куба поняла, что на Москву надежды больше нет.

Итак, верный аппарат и военная мощь как главные гарантии стабильности суверенной кубинской власти. Но к этим двум очевидным гарантиям теперь может прибавиться третья — если мир хоть чему-то научил... Ирак.

И российские, и западные эксперты сходятся теперь в том, что нельзя было распускать саддамовскую партию «Баас»: организацию преступную, но и системную, в которой объективно был сконцентрирован значительный пласт дееспособных иракских управленцев. Распустили «Баас», изгнали баасистов из власти — и по сути распустили государство. Вот и на Кубе было бы верхом глупости после перемен начать «охоту на ведьм». Конечно, и в кубинской компартии хватает «идеологических карателей и садистов». Но в ней же собраны и большинство разумных национальных менеджеров: как и во всех соцстранах, на Кубе карьеру без партбилета было не сделать.

Вопрос в том, понимают ли это кубинские эмигранты, которые, естественно, станут главными советниками Белого дома, когда дело дойдёт до оценки кубинских перемен. Боюсь, что нет, не понимают. Про упёртых старичков с веранды ресторана «Версаль» в Little Havana в Майами я уже писал. Но также сошлюсь на очень пронзительный и очень показательный фильм «Потерянный город», который снял замечательный актёр и режиссёр Энди Гарсия — американский кубинец, который сложился и состоялся уже в изгнании.

Фильм про то, как Гавана и одна конкретная гаванская семья перенесли фиделевскую революцию. Хорошее кино. Его не портит даже то, что снималось оно, естественно, вне Кубы. Но зато Гарсия так тщательно отнёсся к деталям, так тщательно подбирал места съёмок, что временами кажется, что это всё-таки старая Гавана. В обоих смыслах этого слова: настолько похожими на колониальный «старый город» Гаваны выглядят иные пейзажи (вплоть до силуэта зданий) и с такой любовью воссоздана атмосфера старой, дореволюционной Гаваны. Иными словами, в том, что касается реалий до революции, получился эффект «фотошопа», эффект ювелирного фотомонтажа, как на Пятой авеню Майами. И это объяснимо: Гарсии, естественно, помогали — возможно, те самые старички, которые помнят всё.

Но совсем другое впечатление оставляют кадры, где описываются реалии после революции. Взять одну только сцену общения нового революционного руководства с посланцем СССР. К сожалению, даже у такого талантливого автора, как Энди Гарсия, получилась нелепая карикатура. Начиная с деталей (то, как на груди советского представителя развешены медали), заканчивая общей атмосферой. Удивляться нечему: Гарсия про это просто-напросто ничего не знает. Так же, как Ниноска Перес с «Радио Марти» не знала, как сегодня выглядит гаванская набережная Малекон, и ей об этом рассказал я, россиянин.

Понятно, в чём здесь главная опасность. Американские кубинцы имеют сегодня весьма смутное представление не только о деталях, но и вообще о логике жизни своей «исторической родины». А как они могут дать дельный совет, не зная реалий? Но ведь им, американским кубинцам, неизбежно предстоит сыграть значительную роль, когда, как я убеждён, в Гаване дойдёт до перемен: Америка ведь, естественно, не останется в стороне от перемен на острове всего-то в 90 милях от Флориды. Остаётся надеяться на то, что в Вашингтоне не пойдут на поводу у эмоций, а трезво оценят обстановку, памятуя опыт, приобретённый в том числе и в Ираке, где роспуск партии «Баас» привёл к параличу власти и такому насилию, с каким не в силах справиться даже самая мощная в мире армия США.

Одним словом (хотя мне и самому странно формулировать это так, как я это делаю после всех моих же рассказов об ужасах кубинского социализма), только сохранение здорового ядра правящей партии Кубы позволит удержать остров от стремительного превращения в очередную «горячую точку». А как уж там будет называться такая «стержневая» партия — вопрос второй. Мой прогноз такой: если партию сохранить, то она очень быстро избавится от советской бредятины, но продолжит исполнять роль «каркаса» страны. Само собой, она сможет состояться, только если наконец разрешить кубинцам объединяться и в другие партии. Хотя поначалу, уверен, будет такой же хаос, как в пореформенной России.

Если я прав, то Фидель и Рауль создали гарантии, чтобы и после их ухода власть оставалась за своими, за кубинцами. А портреты каких там деятелей будут на знамёнах такой партии- каркаса — действительно дело второе. Рискну предположить, что Ленин и Маркс исчезнут. А вот Фидель и Рауль? Ответ, что называется, 50/50. Всё зависит от того, какую часть идеологического наследства братьев Кастро будущая партия национального суверенитета вынесет на свои знамёна. Потому что, как ни странно, и через полвека после триумфа «бородачей» их точный портрет так и не написан. Как символы сопротивления Америке они бесспорны. Но что они сами хотели и хотят сделать с внутренним устройством острова? Где копирование советских порядков было вынужденным и лишь вошло в привычку, а где — сознательным и желанным?

Как ни странно, ответить на этот вопрос невозможно. Да и кого спрашивать? Что-то, может, и становится ясным из ответов Фиделя-младшего. Но вы же и сами видели, как он осторожен. Что до его дяди-«престолоблюстителя» Рауля, то мы уже слышали диаметрально противоположные отзывы о нём моей однокурсницы-вьетнамки и российского дипломата. Какой из этих двух пересказов более достоверен? Сегодняшняя Куба со всеми её советскими «родимыми пятнами» остаётся своего рода «кубиком Рубика». Впрочем, алгоритм кубика Рубика давно разгадан — пусть даже сегодняшние кубинские власть имущие и притворяются, что не знают, что это за кубик и что это за алгоритм.

Вот и отвлечёмся от кубинцев высокопоставленных, а обратимся к кубинцам рядовым. С ними я и Александра Казакова прежде всего и искали встречи в наш «хулиганский» заезд на остров летом 2006 года.

Мы тогда по Кубе хорошо поколесили. Через совхоз имени Ленина смотались на южное, карибское побережье, на берег залива Свиней, где даже попали на народные гуляния на «деревянные» песо. На запад ездили в Гавану. На восток — в Санта-Клару, в пантеон «Че» Гевары. Собственно, на выезде из Санта-Клары мы и подобрали очередных «голосующих», с которыми состоялся, наверное, самый внятный разговор о преимуществах и недостатках социализма.

Сначала — несколько слов об обстоятельствах встречи с этой молодой парой, для которой мы были, как я сказал, попуткой. На Кубе голосующие — везде. Настолько острым остаётся транспортный кризис даже с появлением льготной нефти от Чавеса и так называемых «верблюдов». «Верблюд» — это странная конструкция из грузовика, который тащит пассажирский фургон размером с пару «Икарусов», а формой — как двугорбый верблюд.

Впрочем, и этот зверь на дорогах редок. Вот и томятся на остановках десятки людей. На этих же остановках стоят специальные правительственные агенты, которые уполномочены останавливать любой проходящий транспорт и размещать на попутках людей. Исключение — автомобили со специальными бордовыми номерами для иностранцев. Такие машины уполномоченные не останавливают. Но многие иностранцы притормаживают сами. Из сострадания. Правда, залезать к нам, иностранцам с бордовыми номерами, не всякий решался. Всё-таки несанкционированный контакт с чужеземцами. Впрочем, на заправке на выезде из Санта-Клары пара молодых кубинцев, девушка и юноша, подошли к нам сами. Нам было по пути. Естественно, по пути мы разговорились.

Разговор, кстати, шёл на английском. Александра по-испански не говорит, а девушка оказалась будущим преподавателем английского. Студентка Университета Санта-Клары. По-английски говорила очень даже прилично. Вот и будем считать это пунктом первым. Очевидное достижение социализма: приличное образование даже в провинции. Кстати, с крушением соцлагеря в кубинской образовательной системе приоритетный русский был заменён именно на английский.

Но что она говорила! Очевидно, оправдываясь сама перед собой за несанкционированный контакт с иностранцами, первым делом сообщила:

— У нас самая лучшая страна!

— Очень может быть. Нам тоже очень нравится.

— У нас самая лучшая система!

— Ну, знаете, у нас такая же была. Всё-таки не лучшая...

— А вы откуда?

— Из России.

— О, «совьетикос».

— Нет, извините, слава богу, больше не «совьетикос», а русские.

— Почему?

— Вам самый очевидный пример привести? Который у вас перед глазами? Вы не обижайтесь, но мы вас везём, а не вы нас. И мы к вам можем приезжать, а вы к нам — нет...

— Ну и что?! Да, мы, кубинцы, в отличие от вас, иностранцев, выезжать за границу не можем. Но нам и не надо. Потому что наша страна — самая лучшая.

— Ну хорошо, а чем она самая лучшая?

— Фидель провел аграрную реформу!

— Ну да. Переселил крестьян из убогих лачуг в современные квартиры в пятиэтажках. Были мы в таких.

— Это временные сложности! Зато Фидель искоренил безграмотность!

— Ну а при чём тут учение Ленина?

— Как при чём?

— Ну посмотрите на «буржуазную» Аргентину, откуда родом был «Че». Там никакого Ленина в помине не было, а уровень грамотности — тот же[21].

— Зато в порт Гаваны раз в год заходит корабль из Вьетнама, набитый бесплатным рисом. Так вьетнамцы благодарят нас за поддержку во время войны с американцами.

— Да, я знаю. В Музее вооружённых сил в Ханое этому посвящён целый стенд. Я сам видел.

— Вот видите! У нас нет голодных!

— Но нет и сытых!

— Во всём виновата Америка! Блокаде уже сорок лет!

— Ну, во-первых, я сам первый соглашусь, что политика Америки — это дикость какая-то.

— Вот видите!

— Но, знаете, Америку вам очень быстро заменил Советский Союз. Вы знаете, сколько вы нам, извините за выражение, стоили?

— Как это?

— Миллион рублей в день! Тогда это был, считай, миллион долларов.

— Не может быть!

— Может.

— Ну, мы Советскому Союзу до сих пор очень благодарны.

— Спасибо, конечно. Но вот вы мне сами скажите, когда был самый счастливый момент в истории Кубы?

— Родители рассказывают, что в середине восьмидесятых.

— Это они, наверное, вам рассказывали о «параллельном рынке»?

— А вы откуда знаете?

— Знаю. Параллельные рынки — это такие продовольственные магазины, куда можно было пойти и по повышенным ценам докупить либо вкусненькое, либо то, что не давала карточка.

— Да, вроде бы так. Я сама не помню. Ещё маленькой была.

— Ну вот, видите. Я кое-что про вашу страну знаю. Но обратите внимание: карточки сохранялись и тогда.

— Это для того, чтобы у всех был равный доступ к благам.

— Ну, тоже аргумент. Но, согласитесь, карточек не было бы, а был бы только «параллельный рынок», если бы продуктов хватало.

— Ну, наверное.

— А значит, что-то не так в сельском хозяйстве. Ну и при чём тут американская блокада?

— Я как-то про это не думала. Зато Фидель создал огромный корпус врачей! — Я к этим словам теперь ещё и сам добавлю то, что мне рассказал потом Фиделито. Куба ещё и производит совершенно новые вакцины. На каждого кубинского ребёнка их приходится по тринадцать, в том числе таких, каких нет в остальном мире. Кубинская медицина действительно на высоте, и на остров едут лечиться со всего мира. Правда, на это же есть и печальная ремарка, которую я привёл в разговоре и с девушкой из Санта-Клары, и с Фиделито:

— Да, но вы зайдите в аптеку и попробуйте найти на полках что-нибудь кроме зелёнки...

Не думаю, чтобы во время такого обмена мнениями кто-то кого-либо переубедил. Но вообще кубинцы, даже когда приводят канонические контраргументы, мнением россиян как раз очень интересуются. Они же видят, как из России стали приезжать не «совьетикос», а какой-то другой народ: побогаче и посвободней. Вот кубинцы и спрашивают, как это возможно. Но, конечно, вслух ещё боятся согласиться с рецептами, которые подразумевают отход от социализма.

Мы в России всё это уже проходили. И сделали свой выбор: трудный, болезненный, но прорывной. Но даже те, кто разочарован ваучерами, сталкиваются сейчас совсем с другими проблемами. В магазинах, в аптеках, в приёмных комиссиях вузов, в офисах риелторских компаний теперь нехватка не выбора, а денег. Это уже другая крайность. Но у нас есть выбор. А у наиболее продвинутых наших соотечественников есть возможность это приобретать. Таких продвинутых, кстати, всё больше. И следующим качественным переломом российского сознания будет, когда зажиточных и успешных людей будут не ненавидеть, а им подражать. На такой перелом, кстати, времени уйдёт значительно больше. Потому что, кажется, нелюбовь к успеху — это черта, которая возникла в русской массе задолго до социализма. Но это другой разговор. Про Россию. А я вернусь на Кубу и в Латинскую Америку.

И я не буду сравнивать Кубу с «переходной» Россией (слишком разные масштабы). Сравню её с тем, с чем сравнивает её сам Фидель. Он не раз говорил, что социализм для Кубы — возможность вырваться из «замкнутого круга» убожества и обречённости третьего мира. Вот и сравним Кубу с её соседями. И поймём, почему же среди них у Кубы так много поклонников.

А всё очень просто. Собственно, социализм тем и привлекателен (и опасен), что предлагает настолько простые и очевидные решения, что о последствиях никто и не думает. Ну, например, что делать, если не хватает денег на продукты? Проще всего — заставить вредителей-помещиков и вредителей-продавцов продавать еду по «народной цене», под контролем «народной власти». А ещё проще — отдать под «народный контроль» и землю: «всё вокруг колхозное, всё вокруг моё». А карточек у нас ведь никогда не будет, правда? И народный контроль никогда не превратится в диктатуру одной партии, правда? Болезни ведь бывают только у других, правда? Это у других колхозное — значит «ничьё». А у нас будет «наше». И таких мечтателей не отрезвляет опыт не только Кубы, но даже такой высокоорганизованной страны, как ГДР.

Но так уж устроена человеческая природа, что на чужих ошибках никто не учится. И вот уже и в остальной Латинской Америке — «левый марш». Любопытная примета этого марша — то, как авиакомпания «Кубана» стала использовать новые российские самолёты Ил-96. Она только приобрела эти межконтинентальные лайнеры, чтобы без транзитных посадок возить туристов из Европы. Однако всё чаще эти самолёты стали ставить на куда более короткий рейс Гавана—Каракас. Потому что только такой вместительный самолёт, как Ил-96, и способен перебрасывать в Венесуэлу такое количество кубинских советников, которые требуются теперь Уго Чавесу.

Новый «команданте» Чавес в действиях Фиделя находит ещё какую логику! Вот и разберёмся, в чём же точно за Фиделем идёт этот новый «знаменосец» Латинской Америки. И главное: в чём это выгодно, а в чём опасно для России.

Когда я готовился к своей первой встрече с президентом Чавесом, мне было с кем посоветоваться. Советовался я с президентом... Путиным. В мае 2006 года, по случаю 15-летия ВГТРК он принимал у себя в резиденции «Бочаров ручей» большую делегацию сотрудников «Вестей». Вот на этой встрече мне и представилась возможность поинтересоваться у президента России, что же за человек президент Венесуэлы: они ведь встречались уже не раз. В своём вопросе я сослался на свои тогда ещё «сторонние» впечатления: а как и многие, кто судит о Чавесе только по его выступлениям на митингах, и я полагал его таким «площадным забиякой». Когда я сказал об этом Путину, он посмотрел на меня очень странно: явно был удивлён и не согласен. Через год, когда президент вновь принимал группу телевизионщиков и я опять был зван в «Бочаров ручей», я принёс Путину свои извинения. Теперь я с Чавесом встретился уже трижды и понял, насколько же он сложнее. Чавес — делец.

Правда, нельзя сказать, что делец и трибун живут в нём раздельно. Нет, эти две его ипостаси ещё как между собой переплетены, и, на мой взгляд, это Чавесу и помогает, и мешает. Собственно, в этом и состоит главная задача — понять, где он революционер-трибун, а где менеджер. И кого в нём больше: эпатажного трибуна или расчётливого дельца.

Для начала, на моём личном опыте — о том, как Чавес умеет играть на публику.

Каким бы мимолётным ни было наше первое блиц-интервью на ступенях Пантеона Боливара в июле 2006 года в Каракасе, Чавес меня запомнил. Поэтому, когда в августе 2006 года он приехал с визитом в Москву, в его графике значилось уже и полноценное интервью со мной — в конечном итоге оно состоялось во «Внуково-2». Тогда я наконец толком разглядел его вблизи и увидел, каким этот холерик может быть другим — вдумчивым и хладнокровным. Не хочу преувеличивать свою роль в истории, но, похоже, именно из моего вопроса Чавес тогда узнал о предложении Дмитрия Медведева запустить «альтернативные» мировые резервные валюты, в частности, продавая именно за рубли российскую нефть. В тот момент я, пожалуй, впервые увидел это его выражение: когда кажется, что в его глазах «вертится пентиум». А Чавес явно начал быстро подсчитывать все выгоды от запуска новой резервной валюты и у себя. А через некоторое время выступил со схожей идеей для Южной Америки: предложил создать ещё одну такую новую валюту, объединив, по образу евро, финансовые системы МЕРКОСУР. Это предложение Чавесу предстояло обнародовать на Первом энергетическом саммите Юга на венесуэльском острове Маргарита.

И вот перед этим саммитом мне звонит мой «южноамериканский агент» Эрнандо Клеймане и взволнованно сообщает, что окружение Чавеса предлагает нам записать на Маргарите очередное полноценное интервью. Кто же будет отказываться от такого мирового эксклюзива?! Мы с Клеймансом срочно вновь выдвигаемся в Венесуэлу. Тем более что спросить Чавеса было о чём: к весне 2007 года российские компании начали нервничать по поводу того, когда же наконец материализуются обещания, которые Чавес дал в Москве летом 2006 года. В частности, «Лукойл» всё ждал, когда ему разрешат не только разведать, но и освоить месторождения «тяжёлой нефти» в бассейне Ориноко. Интересно было узнать, что ждёт и российских газовиков. Они уже добывают газ на венесуэльском шельфе, но есть и куда более глобальный мегапроект: участие «Газпрома» в строительстве газопровода через всю Южную Америку: по маршруту Венесуэла—Бразилия—Аргентина с ответвлениями на Уругвай, Парагвай и Боливию.

Правда, уже на самой Маргарите выясняется, что венесуэльцы вдруг засомневались, давать ли нам интервью. Ну и действительно: дать «эксклюзив» заезжему россиянину и проигнорировать хоть один из запросов от моих коллег из стран-участниц саммита значило для Чавеса серьёзно нарушить политес в отношениях со своими южноамериканцами. И тогда (явно с ведома Чавеса) его помощники устроили «спектакль». Сообщили, что команданте никому не даст «эксклюзива», но даст большую пресс-конференцию, на которой, правда, будет задано только пять вопросов, а право их задать определит лотерея. Впрочем, в канун пресс-конференции в зале для журналистов появился министр информации Вильям Лapa, который демонстративно пошушукался с теми, кто — о чудо! — потом эту лотерею выиграл. Оказался среди «победителей» и я.

Мне, естественно, тоже надо было выдержать «политес». Мой вопрос начинался с комплиментарной преамбулы. Тут ещё важна игра слов. По-испански «комплементар» значит «дополнить». Вот я и обратил внимание президента на гигантский лозунг саммита, который висел у него над головой («За единство стран Юга») и развил эту мысль. Сказал, что многие в России этот лозунг бы дополнили, сделали бы ему комплимент, изменив его на «За единство стран не только Юга, но и всех экспортеров нефти и газа». После этого можно было задавать и вопрос с «перчинкой»: про «Лукойл» и «Газпром».

Чавес на это сыграл свою партию. Дальнейший диалог развивался так, как будто он и про вопрос мой не знал, и меня видит впервые:

— О, «Газпром»! О, Россия! Сергей, но позволь задать встречный вопрос и тебе. Ты представляешь российское телевидение, но говоришь как аргентинец!

— Господин президент, я вырос в Монтевидео...

— О, уругваец! Так знаешь, брат Сергей...

Ну, и так далее. Чавес рассказал, как любит Россию. Как накануне в Венесуэлу прилетели очередные российские «Сухие». Как он показал эти самолёты своим друзьям-президентам: Ника- нору из Парагвая, Эво из Боливии и Луле из Бразилии. «Эво в самолёт даже забрался. Хотел полетать, но времени не хватило». — Чавес сам же смеялся своим шуткам и подбирался к сути ответа: «Сотрудничество с российскими компаниями будет только развиваться». После чего схватил карту мира и начал очень по-военному рисовать на ней фломастером стрелы: показывать, какие газопроводы «Газпром» уже построил из Сибири в Европу. И сетовал на своих недругов, которые, «когда я мечтал о таком же газопроводе в Южной Америке, называли меня сумасшедшим. А я просто про «Газпром» уже тогда знал». Актёр!

Каким бы театрализованным ни казалось то представление, главное в другом. В том, что консервативная путинская Россия и революционная Венесуэла ещё как друг друга дополняют. Дополняют в борьбе за «новый мировой экономический порядок», когда нефть и газ перестают быть вотчиной «семи сестёр» (как называют крупнейшие нефтяные компании Запада), а оказываются под контролем тех стран, где их добывают.

Частью этого плана было и другое «театрализованное представление», которое Чавес устроил в Венесуэле на Первомай 2007 года. Облачившись в теперь уже фирменную красную революционную рубашку, он стал главным «актёром» и режиссёром многотысячных митингов по случаю национализации венесуэльской нефти. Однако многие мои латиноамериканские собеседники считают, что тот же Чавес срежиссировал и «первое действие» этого спектакля, которое прошло за год до этого в Боливии, где национализация сопровождалась не показательными пролётами авиации, как в Венесуэле, а прямо-таки большевистским вводом войск на нефтяные и газовые промыслы, которые принадлежали иностранцам. Любопытная деталь: этими иностранцами были не американцы или англичане, а бразильцы. То есть «западники» не могли не подумать: если «новые красные» так поступают со своими, то уж с нами... То есть после такой боливийской «вакханалии» любой другой, оговорённый, сценарий национализации выглядит как торжество почти либерализма. Поэтому многие и предполагают, что это Чавес убедил боливийского «брата» Эво поступить так радикально, чтобы самому, кивая на конфискацию в Боливии, почти благородно предложить иностранным нефтяникам какой-никакой договор. Чавес предложил всем иностранным компаниям если и продолжать работу в Венесуэле, то в составе совместных предприятий с венесуэльской госкомпанией PDVSA, где «золотая акция» — у местных. Но иностранцам деваться было некуда. Боливийский пример настолько страшен, дефицит нефти в мире так велик, а запасы в бассейне Ориноко настолько колоссальны, что условия Чавеса были приняты чуть ли не с благодарностью. И даже европейцы так и не поддержали попытку американцев создать против этой идеи Чавеса «единый фронт».

Что до российских компаний, то они с самого начала были готовы на венесуэльские условия: тем более что рецепт с СП так живо напоминает условия, которые теперь только и предлагаются иностранным нефтяникам в России. И это явно было ещё одной причиной, по которой на мой вопрос на пресс-конференции на острове Маргарита Чавес отвечал с явным удовольствием. Очень кстати было и то, что эту «прессуху» в прямом эфире передавали сразу два или три венесуэльских телеканала. Меня в Венесуэле это очень хорошо «позиционировало». Вот уже и в гостинице бармен мне радостно кричит: «О, брат-уругваец Сергей!»

В таких странах, как Венесуэла, в этом и состоит главный рецепт успеха: засветиться рядом с «первым лицом». И, естественно, после такой «минуты славы» повышенное уважение тебе начинают оказывать не только бармены. Перед тобой начинают открываться вообще все двери, ты — неприкасаем.

Вот эта гарантированная неприкосновенность и позволила мне назавтра отправиться туда, куда в обычных обстоятельствах лучше не соваться без солидной охраны: в «ранчос», как в Венесуэле почему-то называют трущобы. Там мне предстояло увидеть, какие новые порядки Уго Чавес устанавливает не в планетарном масштабе, а внутри страны. А обеспечив Венесуэле контроль над своими недрами, команданте действительно тратит миллиарды и миллиарды нефтедолларов на то, чтобы обустроить трущобы, где живёт добрая половина горожан. И, кстати, смешно читать критические статьи в венесуэльской оппозиционной печати про то, что Чавес не выполнил своё же обещание и построил только 112 из обещанных 120 тысяч домов для бедняков. Как будто при всех властях до Чавеса подобное строительство вообще велось![22]

Поначалу про «социализм Чавеса» говорили, что это никакой не Маркс, а такой свой «чавизм». Однако сегодня в «ранчос» хорошо видно, что этот строй становится всё менее оригинальным. Всё более явно слышен здесь и своеобразный кубинский акцент — во всех смыслах.

На первый взгляд всё прекрасно. Ну, например, улицы трущоб теперь освещают гирлянды энергосберегающих «лампочек Ильича» кубинского производства. Это такой «бартер»: Чавес размещает на Кубе заказы на лампочки в благодарность за то, что Фидель целыми самолётами отправляет сюда кубинских врачей, которые принимают пациентов во вновь созданных в трущобах амбулаториях. Честь за это Фиделю и Чавесу и хвала.

Но в том-то и дело, что этим «кубинское присутствие» не ограничивается. Помимо амбулаторий в трущобах открыли и магазины, где бедняки могут покупать продукты по фиксированным ценам. По идее, тоже прекрасно. Если бы только такой уже по-настоящему социалистический эксперимент не дал и предсказуемый социалистический результат. Естественно, бизнес торговать себе в убыток не хочет. Поэтому льготные ценники в таких магазинах есть, а самих продуктов нет. По крайней мере, увидев такой спецмагазин для бедноты и выразив желание его посетить, я получил вежливый отказ: выяснилось, что вот уже несколько дней как магазин был закрыт, потому что продавать было нечего.

Впрочем, по словам Чавеса, проблемы со снабжением магазинов — следствие не его политики, а саботажа, который устраивает революции «пятая колонна» оппозиции. А значит — на революцию нужно больше времени. С учётом новой конституции, которая «обнулила» его первый срок, он правит уже третий. Но ведь конституцию можно и поменять — так, чтобы править вообще всю жизнь, и 2 декабря 2007 года Чавес вынес соответствующие поправки к конституции на референдум. Вот это уже по Кастро: «революционеры на пенсию не уходят». Фидель пришёл к власти с 1 января 1959-го и о намерении отойти отдел заявил только через 59 лет 1 месяц и 18 дней. Есть какой рекорд попытаться превзойти.

Конечно, зная особенности Латинской Америки, целиком отметать посыл Чавеса о кознях «пятой колонны» я не буду. Например, только ленивый не говорит о том, что в Чили при Альенде «народные» рабочие забастовки инспирировались из посольства США. Если так, то и действия Чавеса выглядят как необходимая самооборона. Но кто здесь кого провоцирует? Прижимать «пятую колонну», вводить «народный контроль», экспериментировать с розничной торговлей и с сельским хозяйством Чавес начал ещё до того, как вынес на референдум 2 декабря 2007 года вопрос о внесении поправки в Конституцию, которая отменила бы ограничение срока пребывания на посту президента одного человека. Не потому ли он этот референдум проиграл, что с весны 2007 года дефицит мяса и яиц наблюдался уже не только в спецмагазинах в «ранчос» на холмах, но и в обычных магазинах в «нижних», буржуазных кварталах Каракаса?

Той весной я лишний раз своими глазами убедился в ещё одной новой примете венесуэльской жизни. И эта примета — эмиграция. Цифры есть разные, но я сошлюсь на зримые приметы. Несмотря на все «особые отношения» России и Венесуэлы, прямых рейсов из Москвы в Каракас так и нет. Поэтому каждый раз я летал к Чавесу с пересадками. А график моих заездов к Чавесу невольно верстался так, что каждый раз я летал к нему не через Европу (что проще), а через США. В действительности, после 11 сентября пересадки через Америку стали сущим наказанием: даже при транзите надо пересекать границу, оставляя отпечатки пальцев, проходить таможню, вновь сдавать багаж, в результате чего он, естественно, теряется. Но что ни делается, всё к лучшему. Потому Что такие полёты в Каракас через Атланту и Майами позволили мне увидеть, как из Америки в Венесуэлу самолёты летят полупустые, а из Венесуэлы в Америку — битком. То есть многие из тех, кто улетает из Венесуэлы, в США остаются. То есть, как когда-то и с Кубы, из Венесуэлы... побежали.

Конечно, всегда можно сказать, что беглецы — это «балласт». Но ведь этот «балласт» — тоже граждане. Недовольные, но граждане, которым в своей стране жить стало невыносимо. Да, максимализм венесуэльской оппозиции — под стать эмигрантскому кубинскому «Радио Марти». С такими оппозиционерами трудно вести диалог: они слушают только самих себя. И всё-таки это — не худшие граждане, а тоже граждане. И действительно не худшие. Я опять же сужу по собственному опыту. Одно удовольствие было работать с техниками и редакторами венесуэльского телеканала RCT: всё чётко, понятно, вовремя. Даже когда им приходилось передавать через свои тарелки мой репортаж о параде с «Сухими» и Калашниковыми, они и бровью не повели: работа есть работа (хотя оппозиционеры, конечно же, предпочли бы видеть на том параде американские F-16). И на контрасте — кошмар, который творился, когда мне надо было передавать материал с саммита на острове Маргарита, где свои тарелки развернул пропрезидентский канал «Телесур»! Пропагандисты они, может, и замечательные. Но работают из рук вон плохо. Полный хаос и вопиющая техническая некомпетентность. Но деваться некуда. Через RCT теперь уже не поработаешь: отозвали у этого канала эфирную лицензию, и теперь он вещает только в кабеле...

А нет оппозиции — наступает монополия. Это уже — чистой воды калька с Кубы. Там в центре Гаваны уже давно в музей, в свалку исторической рухляди превратили Капитолий, где когда-то заседал «буржуазный» парламент. Теперь кубинский «парламент» и заседает в другом месте, и называется по-другому: ассамблеей народной власти. Со всеми приметами «социалистической демократии». Вот и Чавес свою государственную архитектуру тоже уже перестроил. Оппозиция глупейшим для себя образом бойкотировала последние выборы, в результате чего если законодатели друг от друга и отличаются, то только степенью пропрезидентского активизма. Но в начале 2007 года Чавес предложил и эти партии объединить в одну.

Как бы то ни было, есть в Каракасе кварталы, где ни о каком дефиците новых идей и продуктов не слышали. Эти кварталы — казармы. Ещё лучше понять новые венесуэльские порядки мне позволила поездка в дивизию, которая первой стала менять старые бельгийские автоматы на новые российские Калашниковы. Двери этой обычно закрытой части открылись для меня после того, как я «засветился» в компании Чавеса ещё в свой первый приезд, когда прилюдно брал у него интервью на ступенях Пантеона Боливара.

Солдат собрали на плацу, по периметру которого возвышались те самые холмы с «ранчос». Естественно, солдаты туда посматривали. Естественно, вспоминали, как ещё недавно дефилировали не в новенькой ладной форме, а в грязных потных обносках. Для большинства таких новобранцев жизнь в казарме — рай по сравнению с теми условиями, какие были дома. Не такие ли благодарные судьбе новобранцы и есть незыблемая опора власти? А именно в «ранчос» Чавес набирал новобранцев для своих новых частей. Как говорил Ленин, Чавес — это «всерьёз и надолго».

За время его правления численность венесуэльских вооружённых сил увеличилась в несколько раз. И именно новые «проверенные» части в первую очередь получают новое оружие.

Впрочем, одной только армией дело не ограничивается.

В тот памятный день, когда Калашниковы и «Сухие» впервые появились на параде в честь венесуэльского Дня независимости, а я брал первое интервью у Чавеса, у стен Пантеона Боливара я впервые повстречался и с ближайшим соратником Чавеса, его министром информации Вильямом Ларой. Я спросил уЛары, как понимать публикации о том, что Калашниковы пойдут не только в венесуэльские вооружённые силы, но и в пропрезидентское молодёжное движение. Лара напрямую так на этот вопрос и не ответил. Говорил только о праве революции на самозащиту от американцев, которые, как он сказал, и стояли за последней попыткой свержения Чавеса через госпереворот.

Милитаризация общества — это как раз один из тех рецептов, которые Чавес нашёл в арсенале Фиделя.

Бывший десантник Чавес прекрасно знает, как в Латинской Америке армии могут становиться «котами, которые ходят сами по себе». Он прекрасно понимает, что сегодня армия тебя подпирает, а завтра может найти себе нового вождя. Поэтому когда десантник Чавес стал президентом, одной из первых его задач и было попытаться свою же армию «причесать».

Конечно, идеальным сценарием дця Чавеса было бы создание Красной армии, как в РСФСР. Или Революционных вооружённых сил, как на Кубе. То есть идеальным сценарием для него было создание новой армии с «чистого листа», такой армии, куда можно было бы только выборочно брать отдельных старых «военспецов». Но такому варианту Чавесу оставалось только завидовать: история его восхождения во власть складывалась по-другому. Нет у него и такого брата, как Рауль Кастро: так, чтобы он для армии был и министром обороны, и верховным политическим комиссаром. Не было в начале пути у Чавеса и такого ресурса, чтобы позволить себе избавляться от нелояльных военных, как это сделали те же братья Кастро с генералом Очоа, Сталин — с Блюхером и Тухачевским, а Хрущёв — с маршалом Жуковым.

В итоге Чавес пошёл по другому сценарию, который, тем не менее, включает в себя узнаваемый кубинский рецепт. Как крепкий ром теряется в «Мохито» (но продолжает «бить по мозгам»), так и потенциально опасную армию можно растворить. И не только в новых регулярных частях, но и в новом «революционном ополчении». Что, как мы видим, Чавес и делает.

Впрочем, при всей необычности этой «революционной демократии», строго говоря, всё это — внутреннее дело Венесуэлы. А Москва никогда не отличалась тем, чтобы публично давать советы даже друзьям.

Я тем не менее своими впечатлениями от наблюдений в Каракасе поделился со «старейшиной» российских международников академиком Евгением Примаковым. Спросил его, в чём, на его взгляд, смысл сотрудничества с такими «нетрадиционными» режимами, с их, конечно, весьма своеобразным взглядом на демократию и права человека. Примаков в ответ развил мысль о, как он выразился, «всеядности». Соответствует российским национальным интересам размещение Венесуэлой заказов на российских предприятиях? Конечно, да. Вот это и есть «всеядность».

...Вечер 2 июля 2006 года. Назавтра — День независимости Венесуэлы и тот самый парад, где впервые были явлены «Сухие» и Калашниковы. Послезавтра — День независимости США. Я в тот вечер оказался в «дипломатическом квартале» Каракаса и наблюдал своего рода соревнование между посольствами России и США. Приёмы идут и там, и там. Но кого теперь остаётся принимать американцам? Скорее всего, оппозиционеров. Их, конечно, обласкают, но через считаные месяцы они проиграли и очередные выборы, так и оставшись вовне системы принятия решений. А сегодняшние решения Венесуэлы — это как потратить всё большие нефтедоллары и из всё более значительного оборонного бюджета. Американцы сами отказались от дальнейшего сотрудничества с Чавесом. И сами же себя наказали. Чавес (как когда-то кубинцы) взял и обратился к Москве. Ни под какими международными санкциями он не находится. Нефтедолларов у него много, платит он исправно. И почему же Москве было не воспользоваться ошибкой американцев? Вот в посольстве России и шёл приём не для оппозиционеров, а для высшего венесуэльского генералитета, который пришёл пообщаться с Михаилом Калашниковым и большой делегацией Рособоронэкспорта. С одной стороны, всё это очень похоже на го, как в своё время от США к СССР переметнулась Куба. С другой стороны, к счастью, природа этого нового альянса Москвы с Венесуэлой уже совсем другая: Венесуэле Москва оружие не поставляет, а с выгодой для себя продаёт.

И тем не менее. Всеядность всеядностью, но ухо надо держать востро. Всё-таки это — Латинская Америка, где со времён Фиделя российское оружие так и норовит всплыть в «третьих странах». Тем более что для других латиноамериканцев этот пример Кубы уже оказался заразительным.

Один только случай. Уже не Куба, а Никарагуа отличилась в 1995 году, когда из-за своего вечного пограничного спора пошли с очередной войной друг на друга Перу и Эквадор. В Никарагуа в это время у власти стояли уже никакие не сандинисты-интернационалисты, а вполне «буржуазное» правительство. Но и оно решило сыграть в большую политику, передав эквадорцам имевшиеся в Никарагуа советские зенитные комплексы «Игла». Желание эквадорцев получить «Иглу» объяснимо: только такие ракеты и могли сбивать находившиеся у перуанцев советские же самолеты «Су» (те были проданы самой Москвой). И именно обладание «Иглой» позволило Эквадору достичь с Перу военного паритета, чем быстро свести войну на нет. Это, конечно, предмет гордости для российских конструкторов: ведь одна угроза применить их системы заставила пушки не стрелять, а замолкнуть[23].

Но для военно-политического руководства в Москве такие истории — предмет не только гордости, но и беспокойства. Получается, что российским ресурсом играли без российского ведома.

Именно этот случай с Никарагуа, Перу и Эквадором я и привёл в пример во время интервью с Чавесом во «Внуково-2». Нет ли опасности, что и Венесуэла, заполучив российское оружие, передаст его в «третьи руки»? И Чавес прекрасно знал, что я имею в виду И не только в контексте стародавней теперь уже истории про Никарагуа, Эквадор и Перу, а из вполне свежих публикаций оппозиционной прессы самой Венесуэлы: о том, что Чавес решит передать пусть не самолёты «Су», так автоматы Калашникова брату-президенту Боливии Эво Моралесу или партизанам-революционерам в Колумбии. Конечно, задавать такой вопрос президенту было и некоторой бестактностью, но я рассуждал так: если даже такая версия и является провокацией, её тем более нельзя оставить без внимания.

Чавес мне на это сказал, что в Венесуэле каждый ствол будет на учёте. Прямой запрет на передачу российского оружия кому-либо вовне Венесуэлы есть и в контракте, который с Венесуэлой заключил Рособоронэкспорт. Будем надеяться, что так оно и будет. Новой России репутация «поджигателя войны» в Южной Америке совершенно ни к чему. Москва этого «наелась» ещё от кубинцев.

Но вернусь к своему разговору с Евгением Примаковым. У него к тезису о «всеядности» был и ещё один комментарий: что никак не может быть аргументом мысль о том, что делается это «лишь бы только насолить американцам». То есть, добавлю уже от себя, хочется Чавесу ругаться с Америкой — пожалуйста. Но России втягиваться в такое противостояние — себе дороже. От этой логики холодной войны, когда всё, что плохо для Америки, хорошо для России, пора избавляться.

Проблема в том, что для Чавеса конфликт с Америкой — образ жизни. Чавеса можно понять. Кто начал первым, сейчас уже неважно. Хотя, строго говоря, начали американцы, вновь наступив на те же грабли, что и с Кубой. Вместо того чтобы попробовать понять логику всё более популярного у себя в стране Чавеса, сначала отказали ему в визе (когда он был ещё кандидатом в президенты), потом отказали в запчастях для своей военной техники. На Кубе всё начиналось с того же. И всё тот же кубинский опыт подсказал Чавесу, что делать. Тем более что Чавес не менее честолюбив, чем Фидель. И, как когда-то правитель маленькой Кубы стал лидером всемирного Движения неприсоединения, так и Чавесу хочется обзавестись каким-то глобальным статусом. Это вполне объяснимое желание. Как вполне объяснимы и препятствия, с которыми Чавес столкнулся во время эпопеи с самовыдвижением Венесуэлы в непостоянные члены Совета Безопасности ООН.

Целый год тогда Чавес разъезжал по планете, «сверял часы». Одна из первых остановок — Москва. Но почему же в России желание Чавеса обзавестись трибуной в ООН, чтобы показать «кузькину мать» американцам, хотя и поддержали, но ограничились скорее дежурными словами поддержки?

...Вы пробовали когда-нибудь жареный... козлиный хвост? А коровьи гланды, кишки и железы? Тоже нет? А зря! На самом деле это и есть самое вкусное. И непонятно, почему остальные народы этим брезгуют. Это надо обязательно попробовать. Не понравиться не может. Я это понял ещё в детстве. И в очередной раз убедился в своей правоте, когда настоял, чтобы такие кушанья не только отведал, но и снял на видеокамеру спецкор канала «Вести» Иван Кудрявцев. В сентябре 2007 года я уговорил министра иностранных дел России Сергея Лаврова взять его с собой в турне по Латинской Америке: в Перу, Парагвай и Уругвай. Вот в уругвайском Монтевидео я и подсказал Ивану верный адресок: ресторан «Эль Фогон» на улице Сан-Хосе. Иван вернулся с круглыми глазами: действительно вкусно.

Тогда я раскрыл Ивану и истинную причину, почему я советовал ему непременно побывать в том ресторане. Съёмка-то была не кулинарной, а политической. Именно на кадрах этого ресторана можно рассказать о прагматической линии, которую в отношении Латинской Америки выработала ещё советская дипломатия. А дело в том, что за столиками этого ресторана в своё время проходили встречи «специально обученных» советских представителей, которые добились, чтобы СССР мог выгодно торговать с латиноамериканцами даже на пике правления антикоммунистических хунт и в Уругвае, и в Аргентине.

Подробнее о том, как такой практический подход может работать, я расскажу в главе о войне за Фолкленды. Но уже сейчас замечу: «новой России» в Латинской Америке ничему новому особенно учиться и не надо. Ещё во времена СССР московскими прагматиками был выработан, на мой взгляд, единственно правильный курс. Биться с США на их «заднем дворе» себе дороже. Идеология вторична. А первично — достижение своих коммерческих интересов. Вот для этого как раз не грех применить и политический ресурс. Только не надо «перегибать палку». Что, собственно, и подтвердила фолклендская война, когда определённая часть советского руководства решила «повысить градус» советско-аргентинских отношений: с взаимовыгодного сотрудничества друг с другом до затратной, но борьбы. Борьбы с Западом, естественно. В итоге ни Аргентину это не спасло, ни Советскому Союзу сил не прибавило. Наоборот: поставило СССР на грань нового кризиса в отношениях с Западом. Никакая Аргентина того не стоила. Впрочем, об этом я действительно подробно поговорю во второй главе. А пока вернусь к Венесуэле.

Увидев, что в Москве с ним вежливы, но идеологическим брошюрам теперь предпочитают хорошо прописанные коммерческие контракты, Чавес (как когда-то Фидель) рванул в Африку: набирать горячих сторонников своего антиамериканского курса там. На африканские страны тогда пролился дождь венесуэльских нефтедолларов: это вам — на больницы, это — на школы, это — на детские сады, но вы, мужики, уж поддержите нас, когда дело дойдёт до голосования на Генассамблее ООН.

Не из-за этих ли непредвиденных расходов на миссионерство возникли шероховатости с социальными программами в самой Венесуэле? И соответственно — первые вопросы к Чавесу уже не только со стороны оппозиции, но и от собственных сторонников. А именно такие разговоры я слышал в трущобах Каракаса... Однако Чавес на это внимания не обращал. И так и продолжал неделями пропадать в далёких странах Африки и Азии, обхаживая их в преддверии форума ООН.

И вот время сессии Генассамблеи наступило. Чавес вышел на трибуну после Буша. Памятно сказал, что там пахнет серой, потому что недавно здесь стоял сам дьявол. Те, кому свойствен клинический антиамериканизм, естественно, были в восторге. Только вот сам Чавес проиграл. Заветное место в Совбезе Венесуэла не получила. В третьем мире испуганно вспомнили, что в выражении «венесуэльский нефтедоллар» нефть — из Венесуэлы, а вот доллар — всё-таки из США. А отношения с США — не то, чем многие страны будут разбрасываться.

Похоже, эта история Чавеса и отрезвила. И теперь он и его окружение запели уже совсем другие песни, которые для партнёров Венесуэлы куда интереснее, чем какое-то эфемерное, а к тому же и временное членство Венесуэлы в Совбезе. Что же это за песни и чем они партнёрам Каракаса действительно интереснее?

Сентябрь 2007 года. Москва, Центр международной торговли на Красной Пресне, первый российско-венесуэльский бизнес- форум, на который команданте Уго Чавес прислал своего нового зама, вице-президента Хорхе Родригеса. Я договорился с ним об интервью, но когда мы начали запись, вдруг возникла невиданная протокольная проблема. Обычно во время таких интервью с высокопоставленными руководителями вокруг стоит почтительная тишина. Свита делает всё возможное, чтобы начальника ничто не отвлекало. А тут даже и в изолированной переговорной было очень шумно! Даже и через наглухо закрытую дверь прорывается оживлённая многоголосица из соседнего зала.

Эти голоса принадлежали десяткам, если не сотням бизнесменов, которые продолжали обсуждать речь Родригеса. Когда раньше столько людей набивалось послушать чиновника из какой-то южноамериканской республики?! А теперь — набиваются. И потом оживлённо обсуждают услышанное. Что в Венесуэле ждут уже не только российских нефтяников и газовиков, но и российских железнодорожников, турфирмы, строителей ГЭС, банкиров и т. д. И это на фоне того, что за предыдущие год- два товарооборот России и Венесуэлы и так увеличился в семь (!) раз. При этом покупает Венесуэла у России не нефть и газ (этого добра у неё и самой хватает), а технику и технологии.

Вот это действительно новая песня и новый подход. Не разбрасываться своим ресурсом во имя борьбы с всесильной Америкой, а сотрудничать и самим становиться сильнее. В принципе, я мог и не задавать уточняющего вопроса, но всё-таки хотелось убедиться в том, что в сознании окружения Чавеса наступил этот перелом. Вот я напрямую и спросил венесуэльского вице-президента Родригеса, что теперь думают в Каракасе. Дружба с Россией — это дружба против США или дружба сама по себе? «Сама по себе», — отвечал мне заместитель Чавеса.

Можно ли теперь сказать, что «романтический» период венесуэльской революции, «кавалерийская атака» завершены? С одной стороны, Чавес действительно всё чаще не рубит с плеча, а просчитывает свои действия на несколько шагов вперёд. Но бывают и срывы.

Ну, например, Россия ещё только осторожно подступает к продаже своей нефти на рубли, да и общей валютой Южной Америки ещё и не пахнет, а Чавес в ноябре 2007 года уже предлагает странам ОПЕК отныне продавать свою нефть не за доллары, а за евро. Так что для него важнее: самому стать сильным или всё- таки насолить доллару? Тем более что пока вредить доллару — это рубить сук, на котором сидишь и сам. Что, кстати, прекрасно понимают в ОПЕК, где заявление Чавеса наделало много шуму, но в сухом остатке — пшик. Страны ОПЕК Чавеса выслушали, но в итоговом коммюнике его идею даже не упомянули[24].

Осторожно надо действовать с Чавесом — потому что (как и кубинцы) играет он всё-таки в свою игру. Лучшее тому подтверждение — события лета 2007 года. Чавес тогда вызвался помочь деньгами... Александру Лукашенко во время его очередного «газового спора» с Россией и чуть не разрушил всю комбинацию Москвы.

Больше того. Как бы ни пытался меня убедить в обратном вице-президент Родригес, очень скоро Россия и Венесуэла станут друг с другом не только дружить, но и конкурировать. Будет это в Китае. Я лично в этой конкуренции уже даже поучаствовал. На памятной пресс-конференции на острове Маргарита я, чтобы задать вопрос, интриговал, а вот китаянка из агентства «Синь-хуа» получила право на свой вопрос, похоже, автоматически. Всё логично: именно в КНР Чавес хочет перенаправить поток венесуэльской нефти, который сейчас идёт в США.

Ну вот! Опять эти США. Никуда от них не денешься! Что бы я ни говорил о том, что российско-венесуэльские отношения могут развиваться «сами по себе», американский фактор во всех этих комбинациях, конечно же, остаётся. В чём же заключается влияние Америки на Венесуэлу? Почему, например, не только США хотели бы избавиться от Чавеса, но и он хочет непременно избавиться от американцев?

Проблема Чавеса в том, что на Америку завязаны не только венесуэльские оппозиционеры, но и многие венесуэльские власть имущие. Вот, например, команданте очень хочет продать компанию CITGO. Это такая огромная сеть автозаправочных станций в США, которая принадлежит Венесуэле. Насколько значительный доход эта сеть приносит Каракасу, настолько, конечно, делает Венесуэлу зависимой. Компанию даже выставляли на продажу. Но она как-то... не продаётся. Скорее всего не так уж её и пытается продать окружение Чавеса. На митинги они, может, и приходят в красных революционных рубахах, но назавтра эти же соратники красуются в костюмах из лучших бутиков Майами. Я такие превращения сам видел.

Как избавиться Чавесу от этих любителей съездить с большим количеством наличных на шопинг в США? Начинать чистку своих же? В принципе, и тут есть чему поучиться у Фиделя. Но есть и опасность: столкнуться с контрударом на опережение и тогда потерять всё. Опасная комбинация даже и на, казалось бы, «зачищенном» политическом поле. Комбинация, в которой свою роль, естественно, захотят сыграть американцы. Ведь с годами Чавес превратился для них из раздражителя в по-настоящему большую проблему: настолько ловко ему удаётся склонять на свою сторону страны Латинской Америки, где ещё недавно США чувствовали себя единоличными хозяевами положения. А теперь вот уже и в Никарагуа из небытия вернулись сандинисты и их вождь Даниэль Ортега.

Тем более не молчат США, когда Чавес подаёт заявку на членство в МЕРКОСУР и предлагает сделать «осью» этого рынка тот самый супергазопровод, который должен связать Венесуэлу с «гигантами» Бразилией и Аргентиной, «малышами» Парагваем и Уругваем, но не с США. Вот с маленького Уругвая американцы и начали своё нынешнее «контрнаступление».

Ещё мальчиком я наблюдал, как в Монтевидео приехал тогда ещё Джордж Буш-старший. Уругвайцы, как всякий малый народ, естественно, крайне важничали. По маршруту движения Буша, от аэропорта «Карраско» до президентского дворца, выстроились тысячи полицейских. Среди них было, правда, много блондинов. В Уругвае при всём «евроиммигрантском» населении столько блондинов всё-таки нет. Это, похоже, американцы свою службу безопасности в уругвайских полицейских переодели. В общем, праздник дружбы.

Но были и недовольные. И прежде всего «интенденте», мэр Монтевидео Табаре Васкес. Он даже отказался вручить президенту США ключи от города. Такова незыблемая традиция при посещении уругвайской столицы иностранными лидерами, но политические принципы мэра-социалиста оказались превыше всего. Но вот сегодня тот самый социалист Табаре Васкес и сам стал президентом уже всего Уругвая. Поездил-поездил на саммиты МЕРКОСУРа, да и в Вашингтон засобирался: уже к Бушу-младшему и Кондолизе Райе, которые предложили Уругваю соглашение о свободной торговле с США. Я как раз оказался в Монтевидео в мае 2006 года, когда все местные газеты вышли на первых полосах с фотографией, на которой левый президент Уругвая Табаре целуется с Кондолизой. А чему тут удивляться? Всё логично: американцы уже сегодня предлагают Монтевидео то, о чём на саммитах МЕРКОСУР говорят только как о «прекрасном завтра». А рассуждать в будущем времени сегодня согласны только кубинцы.

Нуда ладно Уругвай. В конце концов, экономика маленькая. Всего-то три миллиона человек. Мало на что влияет. А вот настоящая головная боль для Чавеса — это, конечно, Бразилия. Вернее, то, как и бразильского президента Лулу всё более успешно «охмуряют» американцы. Там цена вопроса — квота на... этанол.

Пока даже и название этого продукта звучит экзотично. Но именно вокруг этого слова будет в ближайшие годы закручиваться не только латиноамериканская, но и мировая энергетическая интрига. Этанол — это альтернатива бензину. Биологическое топливо, которое можно получать, перерабатывая кукурузу или рапс. Американцы ставят вопрос о том, чтобы заменить на этанол до 20% нынешнего потребления бензина. А это огромный рынок. Вот американцы, Буш, и предложили бразильцам, президенту Луле, выбирать эту квоту. А дело в том, что сама Бразилия уже давно перевела на биотопливо львиную долю своего автопарка, является в этом вопросе признанным специалистом и, естественно, хотела бы расширить и производство и сбыт. Вот американцы и говорят: давайте, ребята, поставляйте ваш этанол нам. Тем более что бразильское биотопливо из рапса много дешевле, чем американский этанол из кукурузы. Искушение это для бразильцев? Конечно, искушение. И это, конечно, ещё как выбивает и Бразилию из «единого фронта», о котором мечтает Чавес.

Чтобы помочь своему другу, с больничной койки выступил даже Фидель Кастро. Именно под саммит на острове Маргарита он опубликовал в «Гранме» одно из первых своих эссе, которые потом так нахваливал мне его сын Фиделито. В этой статье Фидель-старший разгромил этанол в пух и прах. На том основании, что засевать миллионы гектаров пахотных земель рапсом — значит лишать еды миллионы бедняков. Вот на Маргарите после этого все и спрашивали: и не стыдно лишать хлеба бедняков «народному» президенту Луле? А Луле, может, и стыдно, но всё- таки национальные интересы — выше.

Впрочем, и Чавес сложа руки не сидит. И пример его расчётливости — то, как он в свою очередь «охмуряет» Аргентину. Не случайно, что когда-теперь уже Буш-младший был в Монтевидео, Чавес проводил митинг через речку в Буэнос-Айресе.

Аргентину Чавес ангажировал перекупкой её внешнего долга и размещением именно на аргентинских верфях заказов на строительство супертанкеров для транспортировки нефти в Китай. А такие заказы рассчитаны на много лет. То есть даже если Бразилия и Уругвай начнут дрейф в сторону США, то Аргентина будет завязана на Венесуэлу при любой власти. Кто же будет отказываться от таких многомиллионных заказов?!

Кстати, Чавес как в воду глядел, когда назвал первый такой танкер «Эва Перон», то есть в честь легендарной Эвиты, жены президента Перона, который и дал имя правящей Перонистской партии. Но на наших глазах это превратилось и в двойной комплимент. Собственно, не Чавес ли таким образом и подсказал президенту-перонисту Киршнеру, как поступать? Ведь кто пришёл на смену перонисту Киршнеру, при котором и началось нынешнее сближение Венесуэлы и Аргентины? На смену ему пришла его жена! Она победила на выборах в конце 2006 года, что не снилось даже Эвите. И теперь Аргентина, естественно, продолжит курс на сотрудничество с Венесуэлой.

Иными словами, если сегодня Чавесу и продолжать дело Фиделя, то — другими способами. Сегодня революционеру нужно быть ещё и менеджером, считать не только в интернационалистах, но и в долларах. Если Чавес и хочет стать следующим «знаменем» Латинской Америки, то по крайней мере на внешнем фронте рецепты Фиделя уже не применишь.

Как ни парадоксально, учиться венесуэльцам надо не у кубинцев, а у американцев. Что они, впрочем, и делают. Как это делает и Россия. Хотя американцам, конечно, и не нравится, когда их же рецепты начинают успешно применять другие.

...Ну, а в Гавану по пути из Гватемалы в Москву меня всё-таки впустили. Ссылался я ещё только на российского консула, а не на Фиделито (с ним я познакомился позже), препирательства затянулись, но меня всё-таки впустили.

Остановился я, естественно, в отеле «Насьональ». Как входишь — направо. Касса в стиле арт-деко. Чуть дальше — циферблат, который показывает, какой этаж в данный момент преодолевает старомодный, но стильный лифт. А ещё чуть дальше, в торце, — высоченные двери. Вход в ресторан «Агилар». Самый лучший «Мохито» и самый лучший в Латинской Америке «татарский стейк», которым здесь потчевали таких разных постояльцев, как Уинстон Черчилль и Юрий Гагарин. В «Насьонале» держат марку.

Я, правда, в тот заезд только и добрался до номера, отключился, а назавтра улетел. Чтобы вернуться в страну, куда надо обязательно периодически заезжать. Хотя бы для того, чтобы не повторять ошибки при осуществлении даже самых благородных помыслов.

Вроде остаюсь въездным.

Часть вторая. Третья мировая, репетиция на Фолклендах

Представить такое практически невозможно. Звучит как бред. Пока — как бред.

Посла России в Сантьяго-де-Чили вызывают в чилийский МИД, чтобы вручить самую печальную из всех возможных дипломатических нот. Ноту с объявлением войны. На базах чилийских ВМС на острове Наварино и чилийских ВВС в Пунта-Аренас уже прогреты двигатели кораблей и самолётов.

На помощь чилийцам спешат британцы. Их более совершенные станции слежения сканируют морское, воздушное и космическое пространство в поисках русских подлодок, стратегических бомбардировщиков и спутников.

Соседняя Аргентина по традиции — меж двух огней. Велик соблазн и России потрафить, и подставить подножку ненавистным британцам и чилийцам. Но боязно задеть при этом американцев. Уже как-то было.

Соседний Уругвай старается занимать позицию «и вашим, и нашим». Флиртует и с соседями, и с заморскими державами. А пока на уругвайских курортах появляется новая забава. Отдыхающие выходят на пляж, чтобы устроить овацию не только очередному красивому закату, но и очередной державе, чья эскадра проходит мимо Уругвая на Крайний Юг.

Война будет за Антарктиду, последнюю «сырьевую базу» планеты. Фантастика? Только относительно. И описанные мной альянсы уже сложились во время «репетиции» войны за Антарктиду, которая случилась теперь уже 25 лет назад. То была битва за «исконно британские Фолкленды», они же «исконно аргентинские Мальвины».

И была та война действительно никакой не англо-аргентинской. На самом деле круг участников почти сразу стал куда шире. Заодно с Британией была Чили, а заодно с Аргентиной — Советский Союз. Берусь это утверждать по результатам завершённых наконец многолетних поисков, которые удалось существенно ускорить теперь, когда доселе разрозненные научные и военные материалы можно не доставать по знакомству, а в секунды сравнивать через Интернет. Ну а журналистский навык пригодился, чтобы наконец разговорить участников «репетиции» и с советской стороны.

Итак, фантастическая «ось» Аргентина—СССР и не менее причудливая «ось» Британия—Чили. Альянс демократической Британии с кровавой диктатурой Пиночета? Союз русских коммунистов с правыми военными в Буэнос-Айресе? Великим державам было и есть чего стесняться в той истории.

Но уже и эта «репетиция» показывает, какой клубок заплёлся вокруг полярных широт. Заплёлся даже не сегодня, а ещё вчера.

Тогда, в 1982-м, победил Лондон. Понять, как эта «маленькая победоносная война» Аргентины обернулась триумфом Британии — значит понять, как не проиграть в споре и за всё Заполярье (кстати, и на Юге в Антарктике, и на Севере в Арктике).

Можно даже предсказать, с чего начнётся очередной конфликт за Антарктику. С выхода одной из антарктических держав из моратория на поиск там полезных ископаемых. Кто первым выйдет — неважно. Реакция будет лавинообразной.

В этой главе мне предстоит как ни в какой другой ссылаться на увиденное и услышанное в противоположных концах света. Будет и Шпицберген с Киргизией, и Чечня с Огненной Землёй. Эхо фолклендской войны слышно на самом деле повсюду.

Впрочем, обо всём по порядку. И начну я с одной сценки всё- таки на Крайнем Юге, у Огненной Земли, где в 1994 году я оказался с главкомом ВВС России Петром Дейнекиным.

— Слушай, я гонял советские бомбардировщики почти до Сан-Франциско. Разворачивались домой, когда Калифорнию было уже видно, — мягко, но по генеральской привычке властно убеждал меня главком. — А здесь вообще ерунда. И полёт короткий, и самолёт простой. Просто на удивление! Справлюсь!

— Пётр Степанович, а может, не надо? — предпринял я последнюю попытку переубедить Дейнекина не устраивать эксперимент с личным самолётом президента Чили.

— Да ладно, не бойся. Смотри, какая приборная доска простая. Курсант разберётся! — И главком нежно гладил приборы. — А я всё-таки заслуженный лётчик СССР! Полетели! Хочется над Огненной Землёй погонять. Вот тот остров — это ведь уже она? — Пётр Степанович махнул в сторону гор, которые возвышались на противоположном берегу Магелланова пролива.

— Да, она.

— Ну вот и полетим.

В тот момент я, конечно, всё проклял. Уже не радовался, а переживал, что вчера по-репортёрски настырно пробился к месту события, когда чилийский президент Чили дон Эдуардо Фрей Руис-Тагле жал руку Петру Степановичу, и услышал нечто такое, что сразу свело меня с ума. Президент пригласил Дейнекина в поездку... на Антарктиду.

На Антарктиду! А Дейнекин ещё стоит и переживает, что поехать не сможет: что нет у него в делегации никого, кто говорил бы и по-испански, и по-английски. То есть чего же лететь, если общение невозможно? Я прямо взвился! И как когда-то Ленин крикнул: «Есть такая партия!», бросился к Дейнекину: «Есть такой человек! Я!» Ну не из делегации, ну без погон. Но какое это имеет значение?!

И вот наутро с дюжину главкомов ВВС стран-участниц аэрокосмического салона ФИДАЕ в Сантьяго-де-Чили собираются у самолёта «Гольфстрим». Как раз на этом салоне чилийцы приобрели его как новый «борт номер один» своих ВВС. То есть для президента республики. Эту покупку чилийцы и решили «обмыть» полётом на Крайний Юг, на Антарктиду. И пригласили «прогуляться» приехавших на салон генералов-авиаторов из разных стран. Маршрут: Сантьяго — ночёвка в Пунта-Аренас на берегу Магелланова пролива — и дальше, через пролив Дрейка, на Антарктический полуостров.

Вернее, дальше, по чилийской терминологии, мы полетим в «Антарктическую провинцию Республики Чили». Ни больше ни меньше.

Это ведь на российских картах Антарктида, хотя и открыта россиянами Беллинсгаузеном и Лазаревым, закрашена в нейтральный белый цвет. В советские годы бухгалтеры исходили из этого и тогда, когда начисляли полярникам не «инвалютные» заграничные, а внутрисоюзные суточные в «деревянных». Да и многие профессиональные международники исходят из того, что эта международная «зона мира» под 60-й параллелью южной широты — «ничья земля».

А вот на других картах антарктический «пирог» очень даже порезан на национальные «ломтики». И даже не «ломтики», а огромные «ломти», на которые претендуют Чили и Аргентина, Австралия и Новая Зеландия, Франция, Британия и Норвегия. В этих странах как раз очень хорошо помнят, что Антарктический договор 1959 года все имевшиеся территориальные претензии не отменил, а лишь заморозил. Заморозил, естественно, до поры до времени.

Как рассчитываются эти территориальные притязания? Классика — это как раз заявка Аргентины. Если продлевать меридиан вниз на Антарктику от её континентальной территории, то заявка на Белый континент получается одна. Но куда более солидный «ломоть» получается, если считать аргентинскими не только материк, но и спорные острова Южной Атлантики: Южную Георгию с Южными Сандвичами и Фолкленды[25].

Собственно, три этих архипелага и есть те немногие земли, за которые воевать можно уже сегодня. И Южная Георгия, и Южные Сандвичи, и Фолкленды «висят» чуть-чуть, но севернее 60-й широты, за которой начинается уже «ничья» Антарктика.

Поэтому базы на самой Антарктиде и освоение «Ближней Антарктики», вроде Фолклендов или Огненной Земли, — это больше чем трогательная забота о бородатых полярниках и добряках-пингвинах. Такие базы — это и «заявочные столбы». И полярники на многих таких базах — «при исполнении».

На чилийской базе, куда мы летели с Дейнекиным, есть даже отделения чилийского супермаркета и чилийской почты. А первыми своё почтовое отделение в Антарктике, на Южных Оркнейских островах, открыли аргентинцы. Ещё в начале XX века.

То есть правительства южноамериканских республик всячески дают понять: база в Антарктике — это такое же наше национальное поселение, как города и посёлки на Большой земле. То есть и Антарктика — это та же Чили или, например, Аргентина. Где чилийцы и аргентинцы живут, работают и даже... появляются на свет.

На полном серьёзе. Чили и Аргентина целенаправленно отправляли на свои базы в Антарктике офицеров с беременными жёнами! В этом смысле у Чили с Аргентиной было даже своеобразное соревнование: кто родит больше граждан-«пингвинят». Чтобы потом, как в случае с британцами на Фолклендах, можно было ссылаться ещё и на мнение местных жителей. Которые, естественно, хотят, чтобы у них и дальше была прежняя «Родина-мать».

В «пустынной» Антарктике уже настолько тесно, что на американской базе «Макмурдо» есть даже и светофор, а в других частях континента случаются даже ДТП! Такой печальный случай уже был на острове Короля Георга. Российский учёный погиб под колёсами машины, за рулём которой был коллега из Уругвая.

Генерирование идей о том, как ещё подтвердить свою заявку на «белый континент», идёт безостановочно. Чилийцы, например, бухту у своей базы объявили полноценным чилийским портом. С начальником, который приветствует приходящие сюда суда и норовит их регистрировать. Правда, у капитанов российских полярных кораблей на этот счёт чёткая инструкция. С одной стороны, там, в Антарктике, российские и чилийские полярники дружили даже во времена Пиночета, когда у Москвы и Сантьяго не было дипотношений. Сегодня отношения восстановлены, но, как говорится, «дружба — дружбой, а табачок — врозь». Никаких регистраций! Иначе получается, что Россия признаёт чилийский суверенитет.

Мне на этот счёт в своё время целый «брифинг» устроил начальник Российской антарктической экспедиции Валерий Лукин. В августе 1992 года мы познакомились в Монтевидео, куда как раз зашло российское научное судно «Академик Фёдоров». На его борту в Уругвай, чтобы дальше лететь в Москву, прибыли участники первой совместной российско-американской экспедиции по Антарктике на дрейфующих льдах. Собственно, именно та, первая встреча с Лукиным заставила меня смотреть на полярников как на людей больше политических, чем научных.

— Теперь уже не секрет, что отдельные советские астрономы на антарктических станциях занимались тем, что определяли характер НЛО, которые всё-таки оказывались вполне конкретными американскими военными спутниками, — сразу заинтриговал тогда Валерий Лукин меня и моего коллегу и друга Станислава Кучера. Вместе мы прилетели в Южную Америку, чтобы подготовить серию материалов для «Комсомолки». Сели с Лукиным попить пивка в кафе на площади Независимости в Монтевидео. Как сейчас помню, я тогда ещё порекомендовал Лукину местное тёмное пиво «Мальтенья». И под этот диковинный тогда для россиян напиток Лукин продолжал поражать нас весьма трезвыми фактами и выводами. — Такие же «звездочёты» были и на антарктических станциях стран НАТО.

Так слово за словом, фраза за фразой перед нами открывался стратегический характер антарктических исследований. Открывалась и некоторая странность, что теперь Россия и Америка в Антарктике вместе. Ведь Лукин вернулся из первой в истории совместной российско-американской антарктической экспедиции. Он и объяснил:

— Ещё недавно самым передовым кораблём для антарктических исследований был советский «Академик Фёдоров». Но теперь появился и немецкий корабль «Полар Штерн». У американцев подобного судна нет. Немцы приковали к себе весь исследовательский мир Запада. Вот американцы сразу и откликнулись на наше предложение задействовать «Академика Фёдорова», — объяснял Лукин необычную формулу работы, которую вынуждены были тогда найти российские полярники и, как всегда напористо, лоббировали американцы. — Это и американцам расширяет горизонты, и немцев лишает монополии. Хотя наше предложение — от бедности. Надо заработать то, чего недодаёт родное правительство.

На дворе, напомню, был 1992 год. Год «шоковой терапии». Подтянуть пояса пришлось всем. Российские полярники тогда готовили планы консервации российских антарктических станций. Из-за нехватки средств эти «заявочные столбы» приходилось не сносить, но дать им покрыться многолетним слоем снега.

В те же годы под неслыханным политическим прессом вдруг оказывается и научный эксперимент на российской станции «Восток». Вот уже много лет учёные ведут там глубокое бурение льда. Смысл в следующем. Антарктический лёд и снег — кладовая информации о том, как менялся климат на всей планете. В Антарктике, как известно, холодно. Снег выпал — и лежит, не тая. На него выпадает новый снег. И получается, условно говоря, как с кольцами древесного ствола. По их толщине даже юный натуралист может распознать, какой год был повлажнее, какой посуше, какой пожарче, какой похолоднее и сколько таких лет было. Вот и в слоях антарктических снега и льда — целая энциклопедия. Что и позволяет определиться, например, с «глобальным потеплением». Катастрофа это или естественное колебание, какие уже случались в прошлом? А зная историю, можно составлять прогнозы на будущее: погоды, а значит и... потребления топлива. А значит, и цен на нефть и газ. И этот проект бурения льда на станции «Восток» вдруг оказывается под огнём критики защитников природы и политиков. Главная претензия — бурильщики затронут уникальное подземное, вернее подлёдное озеро. Но что, про это озеро раньше никто не знал?! Вспомнили, когда Россия ослабела.

И вот двумя годами позже, после встречи с Валерием Лукиным в уругвайском Монтевидео пересказываю всё это генералу Дейнекину во время перелёта из Сантьяго-де-Чили в Пунта-Аренас.

Но вижу, слушает меня Петр Степанович не очень внимательно. Вернее, слушает, но всё норовит перевести разговор на тему, которая мне совершенно не нравится. Однако, к своему ужасу, начинаю понимать, что генерала-авиатора мне уже не отвлечь и не переубедить.

— Слушай, а вот бы порулить самолётом, на котором мы сейчас летим!

— Пётр Степанович, а вот станция «Восток»...

— Да, очень интересно ты мне сейчас рассказал. Знаешь,

ты спроси, кто тут у них старший. Может, разрешат сейчас сесть за штурвал?

— Товарищ генерал-полковник, так ведь вы ни разу таким самолётом не управляли...

— Ну и что? Я же заслуженный лётчик СССР и главком ВВС России.

— Но самолёт-то не российский.

— Ну и что? Я вот недавно в Штатах был, у прежних «вероятных противников». Они мне показали свой стратегический Б-52. Ничего, разобрался. А тут всего-то пассажирский «Гольфстрим». Давай-давай, сходи, узнай!

— Слушаюсь, — только и оставалось практически по-военному ответить мне.

Деваться некуда. Пришлось идти узнавать, не разрешат ли чилийцы порулить своим президентским самолётом главкому ВВС России. Чилийцы, конечно, удивились. Но и обижать почётного гостя не хотели. Впрочем, не хотели и рисковать жизнями остальных. Давайте, говорят, сейчас сядем в Пунта-Аренас, выпустим всех, там и летайте.

И действительно: сели мы в Пунта-Аренас, все остальные главкомы отправились погулять по берегу Магелланова пролива, а Дейнекин — в кабину пилота: над этим проливом летать. Ну, и я с ним: переводить, что там и как устроено. Признаться честно, я и по-русски не понимаю, о чём идет речь. Но деваться некуда.

С переводом вопросов про обледенение я ещё как-то справился. А когда речь зашла о показателях приборов...

Но на то Дейнекин — профессионал, что они с чилийским пилотом быстро друг друга поняли и без перевода. Понажимали какие-то кнопочки, умилённо друг на друга посмотрели и взлетели. На то Дейнекин и военный лётчик, что гражданский самолёт «Гольфстрим» президента Чили он решил испытать «по полной программе». Вниз головой мы, конечно, не летели. Но крен градусов в сорок делали. Барражировали, однако.

Дейнекин усадил меня за своей спиной. На прикладной стульчик. Наверное, штурманский: без ремней. Так что во время исполнения им пируэтов я чуть не свалился. С тех пор «свалиться со стула» для меня — больше, чем просто образное выражение.

Наконец идём на посадку. Здесь как раз потребовался перевод. И ещё какой! Трёхсторонний! Потому что Дейнекин говорил только по-русски. Я это дело переводил пилоту на испанский. Пилот с диспетчером, как и полагается при подлёте к международному аэропорту, переговаривались на английском. Генералу Дейнекину, естественно, хотелось знать, о чём это они там разговаривают. Пилот спрашивал, о чём это я с главкомом.

Но даже при всей этой «болтанке» я всё-таки успел для себя отметить, на каком же хорошем английском говорили чилийцы: явно на британский манер, которому они научились у союзников-британцев во время войны за Фолкленды.

Подвешу пока эту интригу. Тем более что нам с главкомами ВВС предстояло следующее «плечо»: ведь Пунта-Аренас была только транзитной посадкой, а нам предстояло лететь ещё дальше на юг, мимо мыса Горн уже к самой Антарктиде.

Но в аэропорту вдруг происходит заминка.

Мы бы давно должны были взлететь, а всё не взлетаем. Пассажиры — все как один главкомы военно-воздушных сил. Поэтому они начинают задавать очень конкретные вопросы. И тогда метеослужба приносит очень конкретные спутниковые карты.

В зоне Магелланова пролива в этот день стояла редкая для тех мест погода. Как раз такая, какая когда-то обманула Магеллана. Он ведь назвал новый океан Тихим, поразившись штилю. Не зная, что это случайность. Что обычно в этих широтах — жуткий ветер и адский холод. Но вот и в день нашего полёта над Магеллановым проливом — действительно ни облачка. Только вот на спутниковых снимках из района пролива Дрейка и генералам-авиаторам, и даже мне видно, что чуть южнее — действительно беда.

Разочарованию нет границ. Но в этот момент чилийцы и предлагают игру слов. А игра такая: мы всё-таки полетим. Но не на Антарктиду, а в Антарктику. Облетим мыс Горн и приземлимся в Пуэрто-Вильяме на острове Наварино, который чилийцы полагают «столицей» своей «Антарктической провинции».

Меня после этой игры слов посещает чувство, которое в романе «Два капитана» испытал Саня Григорьев: когда он наконец совершил пусть и вынужденную посадку, но в районе, где всегда хотел побывать. В книге Каверина — это последняя зимовка капитана Татаринова. А я всегда хотел побывать здесь, в «сенях» Антарктиды. Где уже сегодня зримо сходятся интересы ведущих держав. Антарктические «сени», куда кто как зайдёт, так потом и рассядется в «горнице». «Предбанник», где во многом решалась судьба первой большой войны за Антарктиду, «англо-аргентинской» войны 1982 года за Фолкленды.

Ну и, в частности, именно ближе к материку произошёл, наверное, самый решающий «инцидент» той войны. Это когда 2 мая 1982 года был потоплен аргентинский крейсер «Бельграно», после чего аргентинский флот уже не воевал, а отсиживался в портах, а британский флот оказался вне досягаемости аргентинской авиации.

До недавних пор каноническая версия звучала так: крейсер был потоплен британской подлодкой «Конкерор» под командованием Криса Редфорда-Брауна.

Так-то оно так, только на цель британцев, возможно, вывел... советский военный спутник.

Как и чилийскую интригу, и эту советскую мистерию «англоаргентинской» войны я пока «подвешу»: вернусь к ней позже. Пока же — о том, что произошло сразу после гибели «Бельграно».

С разрешения Минрыбхоза СССР в район торпедирования выдвинулись советские промысловые суда. Пришлось, правда, долго согласовывать такое передвижение у района боевых действий с британским Форин-офисом, но в конце концов «добро» было получено, и быстрее других к месту гибели «Бельграно» подошёл севастопольский «Белокаменск». Бывший технолог траулера Василий Терентьев теперь вспоминает: «Надежд у нас почти не было. Температура воды не поднималась выше семи градусов, суточное промедление должно было наверняка сгубить уцелевших после торпедирования». Так и оказалось. Советские рыбаки смогли высмотреть среди волн только пятерых уже мёртвых аргентинцев, которых на поверхности держали их красные спасательные жилеты. Лица погибших были обезображены чайками: птицы расклевали им глаза и губы. Тела убрали в морозильную камеру и доставили в аргентинский порт Рио-Гажжегос»[26].

Но интересно не куда пришли советские траулеры, а откуда они выдвинулись. Где же они вели промысел криля, когда узнали о гибели «Бельграно»? По рассказам рыбаков, шли они, в частности, от острова Мордвинова.

Откроем любой российский справочник. Выясним, что остров, расположенный в нынешней международной антарктической «зоне мира», назван в честь российского адмирала и открыт экспедицией Беллинсгаузена в 1819 году.

Теперь откроем практически любой нероссийский справочник. Никакого Мордвинова и вообще никакого «русского следа»! Название острова — Элефант, а обнаружили его британцы во время «одного из первых посещений этих вод в 1821 году». То есть на два года позже, чем там впервые побывали россияне. Но об этом — ни слова. Мельком описывают нероссийские справочники и главное открытие «кругосветки» Беллинсгаузена и Лазарева: открытие континента Антарктида. При этом британцы, например, подробно рассказывают, как «мысом Разочарования» назвал нижнюю оконечность острова Южная Георгия капитан Джеймс Кук. Это когда понял, что и это — всё-таки остров, а не часть искомого южного континента. И опять никакого упоминания Беллинсгаузена и Лазарева, которые в конечном итоге континент всё-таки открыли.

Впрочем, такой «исторической близорукостью» отличаются не только британцы, а и все антарктические державы. Но это не последнее противоречие в истории этой части света.

...Раз в год, 25 мая, чарующий запах привезённого самолётом из самой Аргентины волшебного мяса (в которое нож опускается, как в масло) разносится над московским Серебряным Бором. Это аргентинское посольство и его гости гуляют на ежегодном приёме в честь годовщины аргентинской революции.

Под это дело посольские повара жарят тонны говядины. Рекой льётся знаменитое вино из предгорий аргентинской провинции Мендоса. А сами аргентинские дипломаты в парадных костюмах и диковинных мундирах (с бело-голубыми, в цвет национального флага, ленточками в петлицах) важно принимают поздравления. А если видят нового гостя, который здесь никогда не бывал, рассказывают ему историю этого места.

Рассказывают, что дачу Аргентине подарил Сталин. Что чуть ли не последним иностранцем, которого перед самой своей смертью принял Сталин, был Леопольдо Браво. Рассказывают, что в лице этого молодого аргентинского посла в СССР Сталин проникся большим интересом к президенту Перону и его Аргентине. А ведь ещё за восемь лет до этого Молотов возражал даже против вступления Аргентины в ООН[27].

Что же заставило Сталина вдруг повернуться к Аргентине? Что заставило советское руководство оперативно приголубить режим, который ещё вчера (и в общем-то, справедливо) считался фашиствующим? Заставила это сделать... Антарктида! По крайней мере, и без Антарктики не обошлось в новом «антиимпериалистическом» курсе, который тогда выбрали аргентинские военные.

Если быть точным, первыми боевые действия распространили на Крайний Юг всё-таки европейцы. Свидетелями их самого масштабного столкновения в той части света стал Уругвай, которому словно на роду суждено оказываться на перекрёстке путей великих держав. В декабре 1939 года, после окончания «классического» футбольного матча между уругвайскими командами «Пеньяроль» и «Насьональ» болельщикам в Монтевидео предстояло лицезреть последствия и другого «классического сражения», но уже глобальных сил. Бились Англия и Германия. Неравными составами, но со всем традиционным остервенением, которое так свойственно этим двум очень похожим друг на друга народам. Ещё недавно, пока она окончательно не проржавела и не сломалась, над Ла-Платой у Монтевидео так и торчала верхушка мачты потопленного в декабре 1939 года броненосца «Граф Шпее». Как раз напротив Монтевидео произошёл самоподрыв немецкого корабля, который перед этим изрядно потрепали корабли Её Королевского Величества из самой Британии и из Новой Зеландии. Но бились они, конечно, не за милый, но малый Уругвай...

Сами же уругвайцы и отвечают на вопрос о том, что это была за битва. Отвечают не напрямую, но тонким намёком. Намёк этот — птички, которых держат в клетке рядом с уругвайским военно-морским музеем, где и хранится снятый с носа «Графа Шпее» гитлеровский орёл. И каких же птичек держат уругвайцы в клетке у стен этого своего славного музея в районе Бусео? Пингвинов они там держат! Потому что, конечно, бились немцы и британцы за подходы не к Уругваю, а к Антарктиде, и Монтевидео в той битве был только «сторонним наблюдателем».

Но вовсе не наблюдателем решает в такой ситуации стать куда более амбициозный Буэнос-Айрес. Может, британцы и победили в битве с немцами на Рио-де-ла-Плате, но аргентинцы правильно рассчитали, что коммуникации у британцев всё равно растянуты настолько, что теперь можно незаметно попытаться обделать в Южной Атлантике свои делишки. Интересно, за каким занятием британцы застукали аргентинцев в 1943 году, когда патрулировали Южную Атлантику ещё в поисках остатков гитлеровцев. Искали у Антарктического полуострова немцев, а обнаружили аргентинский военный корабль «Примеро де Мажо», а у него на борту — целый груз бронзовых «мемориальных табличек» с декларациями о суверенитете. Аргентинцы расставляли эти «заявочные столбы» на как бы бесхозных антарктических островах, откуда на время Второй мировой британцы эвакуировались, стягивая все ресурсы на фронт на Севере. А уже непосредственно при Пероне в Антарктике звучат и первые выстрелы. Это когда аргентинцы пытаются помешать британцам высадиться на их прежние базы[28].

И, похоже, именно эти действия Перона против Британии и заставили Сталина изменить своё прежнее отношение к Аргентине. В какой уже раз в мировой истории сработала формула «враг моего врага — мой друг». Аргентина — враг Британии. После Фултона и для Советского Союза Британия — опять не друг, а открытый враг. Значит, Перон — друг Сталина. В качестве комплимента в 50-х Сталин и подарил «фашисту» Перону обширный дачный участок в престижном Серебряном Бору.

Как видим, спору Аргентины и Британии за Южную Атлантику уже много лет, а спорных территорий — не счесть. Тем не менее война 1982 года вошла в историю как фолклендская. Поэтому при всех прочих интригах вокруг Южной Атлантики и её многочисленных спорных территорий остановимся отдельно именно на этом «знаковом» архипелаге.

...Никак не могу себе простить, что так и не побывал в лондонском пабе «Фолкленд армс», то есть «Фолклендский герб». Тысячу раз проходил мимо, но так и не зашёл. Когда писал эту главу, оказался в Лондоне. Ну, думаю, наконец зайду, закажу пинту эля, разговорю владельца. Может, расскажет о том, как здесь до сих пор собираются ветераны войны или перебравшиеся в метрополию британские колонисты. Короче, думаю, насобираю каких-то сочных деталей. Сажусь в метро, еду до станции «Холборн», иду в знакомый квартальчик у Британского музея. А паба-то и нету! Думаю, может, ошибся перекрёстком? Хожу, хожу. Нету! Вижу, сидит в лавке букинист, который здесь явно сидел и десять, и двадцать, и пятьдесят лет назад.

— Извините за беспокойство. Тут где-то паб «Фолклендский герб» был.

— А, за углом. — Ну правильно, думаю, это как раз там, где я его и искал.

— Но там какая-то японская закусочная.

— А, правильно. Паб закрыли. Я и забыл.

— Закрыли?

— Ну да. А что такого? Наверное, клиентов было мало. Я с тех пор, как там запретили курить, в пабы вообще не хожу.

В Буэнос-Айресе представить себе такое невозможно. Там, если бы в центре города был довоенный бар «Мальвинский герб», его бы берегли как зеницу ока. Уж новых-то памятников и знаков сколько поставили! Например, на КПП «Фалькон» на границе с Парагваем лозунг «Мальвины принадлежат Аргентине» стоит ещё до дорожного указателя «Аргентинская Республика». А в крупных городах на каждом шагу — отделения банка «Огненной Земли, Мальвин и островов Южной Атлантики». Ну, а в школьных учебниках — вводные о том, что территория страны без Мальвин «недостаточна» и что в один прекрасный день уж как-нибудь, но Аргентина обретёт «конституционный размер». Поэтому, когда аргентинские военные успешно высадились на островах, народ и устроил овацию даже ненавистной военной хунте генерала Галтьери[29].

А Лондон в канун войны, напротив, сам давал понять, что Фолкленды, этот «второсортный» осколок бывшей великой Британской империи, нынешней Британии не интересен вовсе. Война случилась в 1982 году, а за год до этого новый британский закон о гражданстве объявил «вторым сортом» и жителей Фолклендских островов. Плоть от плоти британцы, которые осваивали архипелаг с 1833 года, считали в фунтах, а своего губернатора просили ездить по острову в машине той же марки, что и лондонские кебы (и, естественно, полевой стороне), они, тем не менее, по новому закону остались без права на работу в собственно Соединённом Королевстве. То есть при всей их британскости жителей Фолклендов уравняли с китайцами из Гонконга, давая понять, что и из этой колонии лишние переселенцы в метрополию не нужны. Плюс в самый канун войны Британия опубликовала план, по которому эту зону Южной Атлантики прекращал патрулировать и так единственный постоянно базировавшийся там корабль королевских ВМС «Эндуранс».

Другими словами, с точки зрения сентиментальной привязанности, для аргентинцев Мальвины — «наше всё», а для британцев — какое-то недоразумение. Но, естественно, на одних эмоциях такие проблемы не решаются. Взглянем на эту проблему с точки зрения рационального международного права. Так у кого же на острова больше прав в таком случае? Что, например, если это дело рассмотрит международный суд?

Определить это невозможно! И это я не в объективность играю. Это я цитирую вывод специальной комиссии палаты общин в Лондоне. Она работала уже после победы в войне с Аргентиной, когда вроде бы пиши чего хочешь. Может, комиссия и заигралась в объективность, но даже в таких обстоятельствах так и заявила, что «не в состоянии прийти к категоричному выводу» о том, у кого больше прав: у Лондона или у Буэнос-Айреса. Уж если победители так рассуждают, то история действительно тёмная[30].

Итак. Начнём с сюжета, знакомого российскому читателю по последним спорам вокруг «противоположного» Заполярья: когда США, Канада и Дания так болезненно отреагировали на появление титанового российского флага на Северном полюсе. Этот первый сюжет и первый посыл — геология. Аргентинцы любят начинать именно с неё. С этого и начинается их «ария про территориальную целостность». А «исконно аргентинские Мальвины» располагаются на той же континентальной платформе, что и аргентинская Большая земля. Правда, на такой аргумент вскинутся многие другие державы. Геология — только довесок к политике и военной мощи.

Второй момент. К кому хотят коренные жители? В случае с такими островами, как «субантарктические» Фолкленды или, например, близкий россиянам арктический Шпицберген (который, как считают многие, достался Норвегии несправедливо) определить это невозможно. Потому что коренные жители — бессловесны. Никакого коренного населения там никогда не было. Коренные жители на островах Крайнего Севера — песцы и белые медведи. На островах Крайнего Юга — пингвины и морские слоны. А вокруг островов — киты.

Собственно, вслед за китами в этих водах и появляются люди, европейские китобои. Откуда были самые последовательные на Крайнем Юге? А по названию понятно. Мальвинские — это в честь французского Сен-Мало. Это название островам дали французы.

Больше того. Именно французы в 1764 году и основали здесь, на острове, первое поселение Порт-Луи, которое было названо в честь короля Луи, Людовика XV. Тот очень хотел хоть как-то наверстать упущенное, только что уступив большую часть своих колоний в результате Семилетней войны.

Но появление французского поселения на вроде как их Мальвинах вызвало протесты испанской короны. В своём споре с французами Мадрид ссылался на целую кипу договоров. Начиная с буллы, вердикта Папы Римского (который разделил весь Новый Свет только между Испанией и Португалией), и заканчивая Утрехтским договором. Это сегодня с того договора надо сдувать пыль, и звучит его название как нечто действительно совершенно архивное. А для той Европы — это тогдашний акт о нерушимости послевоенных границ. Договор закреплял за Испанией все её традиционные территории в обеих Америках, включая прибрежные острова. То есть и Мальвины тоже.

Французы прониклись. А когда были назначены ещё и солидные откупные, то уступили окончательно. И уже 1 апреля 1767 года Испания вступает в права на Порт-Луи, переименовывает его в Пуэрто-Соледад[31] и назначает туда своего губернатора, каковых потом здесь перебывает почти два десятка. Кто знал, что когда-нибудь в этих водах будут искать нефть? Может, и жалеют теперь французы о том, как быстро поддались тогда испанцам?!

Но есть в международной практике и правило отдавать суверенитет над территорией тому, кто её первым открыл. Здесь — путаница. И на каждый аргентинский аргумент есть британская оговорка. И наоборот. Мне сейчас неизбежно предстоит вывалить на читателя десятки цифр и экзотических имён, но предлагаю думать об этой гонке первооткрывателей, что называется, в контексте.

Недавно я случайно подслушал разговор двух московских школьников, которые назвали «отстоем» ещё недавно передовые аудиокассеты. Мне за эти кассеты было даже где-то обидно. Ведь ещё недавно пределом, например, моих мечтаний был «двухкассетник». В наш век техника действительно развивается настолько стремительно, что мы забываем о том, каким мир был ещё совсем недавно. Например, даже во время «англо-аргентинской» войны недавнего 1982 года даже передовые британские телевизионщики ещё не могли «перегонять» через спутник не то что видеоматериалы, а даже фотографии: для того чтобы передать в Лондон из Южной Атлантики даже хоть какого-то качества чёрно-белые фотографии, приходилось коммутировать четыре факса! Что говорить об эпохе Великих географических открытий, когда мускулистость монархий измерялась не факсами даже, а силой мышц их подданных, которые поднимали и опускали паруса на утлых деревянных судёнышках! А если сравнивать с отечественной историей, то завершалась эта гонка первооткрывателей, когда на Руси наступало ещё только Смутное время. Вот и для европейских моряков это было время пока ешё смутных очертаний островов и целых континентов.

Вроде бы первыми будущие Мальвины видели участники экспедиции Америго Веспуччи 1502 года. Правда, сами же аргентинцы оговариваются. Открытие будущих Мальвинских островов экспедицией Америго Веспуччи — история такая же тёмная, как и версия о том, что в честь него названа Америка. Во время шторма он вроде как увидел «новую землю без порта и жителей». Но определение географических координат настолько приблизительно, что это могла быть и континентальная Патагония.

В пользу аргентинской заявки могло бы говорить и то, что острова могучи видеть участники испанской экспедиции Магеллана во время первой в истории кругосветки 1519—1520 годов. Но в том-то и дело, что ныне спорный архипелаг они только могли видеть. А могли и не видеть. В любом случае, никаких записей на этот счёт нет.

Аргентинцы также обращают внимание на сообщение испанского корабля «Инкогнита». Был шторм. Корабль отстал от остальной испанской экспедиции. И в начале января, плутая, увидел землю, которая, похоже, и была будущими Мальвинами. В отчёте об экспедиции (1541 год) два новых маленьких острова помещены параллельно Магелланову проливу. Контраргумент англичан: вообще-то острова — севернее и много больше. И потом, само название в честь корабля «Инкогнита», конечно, иронично. «Терра инкогнита» — это неизвестная земля.

Британцы первооткрывателем островов считают капитана Джона Дэвиса. Называется дата уже вплоть до месяца и дня: 14 августа 1592 года. Опять же был шторм. Корабль отстал от остальной британской эскадры. И, плутая, обнаружил новые острова. Правда, аргентинские критики этой версии обращают внимание на то, что Дэвис не сопроводил свой рассказ никаким конкретным описанием островов. А также, что его сообщение появилось после отчёта об островах голландцев. Они точно определили расположение этого архипелага в 1600 году.

Но у британцев на это есть ещё одна, последняя история про ещё одно путешествие. В отчёте экспедиции сэра Ричарда Хоукинса значится, что за шесть лет до голландцев он обнаружил на широте 48 градусов очередную «девственную землю», которая не значилась ни на каких картах. Контраргумент аргентинцев: вообще-то острова — много южнее.

Как бы потом ни вертели этими данными британцы и аргентинцы, отдадим должное всем тем мужественным парням. Восхитимся моряками, которые первыми покорили те ревущие широты, поставили на Крайнем Юге первые «заявочные столбы», обозначили первые контуры ныне виляющих границ. Как это было и есть и на Крайнем Севере, на российско-норвежской границе, куда я сейчас и предлагаю на время перенестись.

— Ребята! Значит, так! Снимайте что хотите, но в сторону норвежцев камеру — ни-ни! — Командир российских пограничников подполковник Бялоконь был категоричен.

— Так как же тогда снимать, товарищ подполковник? — настырничал я. Хотя накануне так же категорично про запрет съёмок российской стороны границы, в свою очередь, говорили норвежские пограничники, когда мы снимали «священный рубеж» с их стороны.

— Это вы уже сами решайте, как снять так, чтобы у меня не было проблем. Мне лишний протест от норвежского погранкомиссара не нужен, — упорствовал наш пограничник, напомнив мне, как накануне норвежцы поминали строгого погранкомиссара и от России.

— Но ведь эту церковь никак не снимешь так, чтобы Норвегия в кадр не попала.

— Придумывайте, ребята. Я и сам вижу, что заснять трудно. Но вы уж как-нибудь. Моё дело было вас сюда привезти. Вам и так уже повезло, что вы здесь оказались.

Оказались мы в уголке действительно удивительном: в настолько символичном российском «анклаве», что по сравнению с ним меркнет даже Калининград. Если «российская Прибалтика» образовалась только после Второй мировой, то этому «заявочному столбу» России в Европе и в Арктике уже несколько веков. Здесь не обойтись без короткого экскурса в топографию. Там, где граница между Россией и Норвегией идёт по земле — всё, естественно, в «колючке». Но есть граница и по Паз-реке, которая вот уже несколько сот лет считается нынешним водоразделом между славянским и варяжским мирами. Водораздел водоразделом, но ещё во времена СССР Москва и Осло договорились построить на этой реке совместную ГЭС. Чтобы никто не путался, посередине плотины провели жирную черту: здесь — Норвегия и Запад, здесь — Россия. Но подполковник Бялоконь уверенно, на приличной скорости пересёк эту черту на своём уазике, и без всяких проверок и штампов в паспортах мы въехали на тот берег. Проехали несколько сот метров по Норвегии, как вдруг на том берегу опять началась российская разметка и узнаваемые российские верстовые столбы. Как это?

Итак, и на том, норвежском, берегу пограничной реки у России — свой участок земли, своего рода «заявочный столб» и на остальную Арктику. А чтобы это лучше помнилось, здесь до всякой «колючки» возвели православный храм. Я, кстати, не случайно упомянул чуть ранее времена, предшествовавшие Смутному времени. Потому что заложен этот храм Бориса и Глеба во времена царя Ивана Грозного человеком, которого называют «лопарским апостолом» Трифоном (из-за того, что крестил он местных кочевников-лопарей, которых в Норвегии называют саами). Норвежцы водят к кромке этой «маленькой России» экскурсии: летом на лодках, зимой на снегоходах. Собственно, побывать в российском храме Бориса и Глеба я захотел после того, как впервые увидел эту церковь на фотографии в витрине норвежского турагентства в Киркенесе (летом 2000 года я даже и не знаю сколько раз приезжал в этот город, который тогда стал ключевой перевалочной базой во время операции по подъёму российской подлодки «Курск»)[32].

Казалось бы, Россия должна сама всячески пропагандировать туры к этому «заявочному столбу» на том берегу Паз-реки, прославляя храм Бориса и Глеба как символ своей многовековой и продуманной арктической политики, как символ интересов России и во всём Заполярье. Но россияне могут попасть туда, либо купив путёвку в Норвегии (где разрешают ходить хоть по кромке границы), либо по спецпропускам. Ведь по российским законам это закрытая погранзона, допуск в которую ограничен. А ведь какой мог бы быть «пиар»!

У России вообще большие проблемы с грамотным использованием такой «мягкой силы». Погружение Артура Чилингарова и его товарищей на дно океана на Северном полюсе — пока исключение из правил. А в остальном российским «политическим полярникам» ещё только предстоит перенять навыки массированного «мягкого пиара» у Крайнего Юга: у британцев, аргентинцев и чилийцев. Например, в Чили, в том самом городе Пунта-Аренас, мне вручили диплом «человека, посетившего самый южный город мира». Я спрашиваю:

— А как же аргентинская Ушуайя?

— А что с ней?

— Ну, она ведь ещё южнее.

— Ну, да разве Ушуайя это город? Так, ерунда, населённый пункт. Вы лучше нашу грамоту сохраните.

Шутки шутками, но и такими мелочами «остальной мир» приучают к мысли о том, кто здесь главный. Такой перманентный «пиар исподволь» России ещё только предстоит освоить. И чтобы не быть голословным, сделаю ещё одно отступление в сторону «заметок на полях журналистского блокнота» из совсем другой части света. Перед тем как вернуться на Крайний Юг и к Фолклендам, предлагаю ненадолго отправиться на Юг... СНГ: в киргизскую столицу Бишкек в лобби, пожалуй, самой приличный гостиницы «Хайатт». Где я сижу осенью 2005 года, слушаю джаз в исполнении местного банда и делаю крайне любопытные наблюдения.

Уже тогда знатоки Средней Азии поговаривали о возможной «цветной революции» на этот раз в Кыргызстане. Через некоторое время она и случилась, «тюльпановая». Чувствуя приближение больших перемен, Бишкек тогда окучивала и мини- делегация телеканала «Россия». В ожидании деловой встречи я сидел в баре отеля, перелистывал местную англоязычную газету. А когда поднял глаза, то понял, что все, чьи фотографии я только что разглядывал на газетной полосе, — вот они, сидят в этом же баре. И представители международных НПО, и ООН, и Всемирного банка. Всё логично. Киргизия — стратегический перекрёсток: «око» и на Афганистан, и на Китай. Не случайно, что после ухода советских войск с Кубы именно Киргизия стала . единственной страной в мире, где есть военные базы и России, и США. Российская — в Канте, американская — в Манасе. Правда, вон тот подошедший к бару светленький парнишка, кажется, из какого-то скандинавского НПО и явно в этих краях человек новый, о таком «дуализме» Киргизии вряд ли догадается. Потому что как раз рассматривает развешенные по стенам бара вымпелы и благодарственные письма, которые оставили здесь лётчики ВВС США. Всего-то: «Такое-то звено ВВС США приятно здесь посидело по пути в Афганистан». А скандинав уже расспрашивает бармена, а тот ему про американцев и рассказывает. О россиянах — ни слова. Потому что повода нет. Хотя я-то точно знаю, что и генералы из Канта, и российские дипломаты сюда заглядывали, и не раз. Цена вопроса — всего-то какой-нибудь вымпел или письмецо на бланке. Мелочь? Конечно, мелочь. Но именно из таких мелочей, как грамотка о посещении «самого южного города мира» в чилийском Пунта-Аренас или вымпел «Здесь был Джон» в киргизском Бишкеке, и складывается стратегический успех. В России этим пока никто не занимается.

Чего, конечно, не скажешь о Крайнем Юге, где после войны за Фолкленды возникла целая культура того, как убедить внешний мир в своей правоте — если надо, то и исподволь. И главный посыл такой: мало ли кто эти земли открыл, главное — кто их освоил.

Вот, по версии Лондона, кто бы там ни открыл Фолкленды, первая британская высадка (то есть заря освоения) пришлась уже на 1690 год. Капитан Джон Стронг и нанёс на карту имя Фолкленда, будущего первого лорда Адмиралтейства. Адмиралтейство прониклось и уже очень скоро замечает, что неплохо было бы обустроить на архипелаге достойную базу. Сказано — сделано, и Лондон отправляет к этим островам новую экспедицию. Испания протестует. Но и Британия орешек более крепкий, чем Франция. Здесь появляется капитан Байрон. То был дедушка великого поэта, который, правда, всем стилям предпочитал ещё не романтизм, а имперскую категоричность. В своём отчёте Байрон-дед напишет, что Фолкленды — «ключ к Тихому океану» и что отсюда можно контролировать подходы к портам Чили, Перу и Панамы. Что было абсолютной правдой до открытия Панамского канала. Ешё через два года другой британский капитан, Джон Макбрайд, высаживается на Фолклендах, чтобы основать здесь постоянную колонию.

Итак, спор Франции и Испании завершён: Париж Мадриду острова вернул. Но теперь возникает ещё и Британия. И ещё несколько лет на островах опять «двоевластие». Британцы — на западных Фолклендах, испанцы — на Мальвинах восточных. Очень важный политический момент для будущих споров: «испанский» губернатор островов представлял Испанию не напрямую, а назначался генерал-капитаном в Буэнос-Айресе. То есть острова считались составной частью не самой Испании, а её колонии Рио-де-ла-Плата, большая часть которой потом превратится в Аргентину. Впрочем, очень скоро британцам будет не до Южной Атлантики и не до Южной Америки. Их тогдашний приоритет — Америка Северная, где на английского короля Джорджа идёт президент Джордж: Джордж Вашингтон поднимается на короля Джорджа, Георга III[33].

На счету — каждый штык, и британцы решают, что содержание гарнизона в какой-то Южной Атлантике, на каких-то Фолклендах — неоправданная роскошь. Покидая острова, британцы в 1774 году оставляют там свою «мемориальную табличку» с указанием о принадлежности этих земель британской короне. Но знают, что назавтра эту табличку сроет оставшийся на соседнем острове испанский губернатор. Тем временем британские колонии в Северной Америке — уже независимые Соединённые Штаты. И вот уже и бывшие испанские колонии у Рио-де-ла-Платы — не колонии, а независимые Соединённые провинции. А на Фолклендах после падения испанских колониальных властей нет вообще ничьей власти. До тех пор, пока вокруг Крайнего Юга не разворачивается новая «гонка первооткрывателей».

В том же году, в котором моря у Антарктиды бороздят россияне Беллинсгаузен и Лазарев, к Мальвинам пристаёт аргентинский фрегат «Эроина» под командованием... американца. Всё-таки вездесущие «янки» уже и тогда были глобальным народом, полагая себя уникальными специалистами во всех областях и с самого начала забираясь даже и в самые удалённые уголки планеты. Вот и одно из первых тому подтверждений: от имени Аргентины именно капитан-американец провозглашает острова составной частью новой республики.

История дальнейшего «хозяйственного освоения» спорного архипелага живо напоминает историю «разводок», которые будут применять в недавние девяностые олигархи в России. Назначенный на острова аргентинский губернатор смог заехать туда только со второй попытки. В первый заезд его так и не пустил окопавшийся там разношёрстный «интернационал» лихих людей. Но с этими «отмороженными» вдруг смог договориться некий Луи Берне: француз, у которого оказывается и аргентинское гражданство. За эту «спецоперацию» этот пронырливый аргентинский «агент» получает от Буэнос-Айреса освобождение от уплаты каких-либо налогов (кроме отчислений на содержание самих властей) и фактически монополию на освоение богатств архипелага. Тогда это была ещё не нефть, а шерсть овец и шкуры коров и тюленей. Но тоже деньги. Особенно в руках ловкого человека.

Но и этот явно очень ловкий человек совершает ошибку, которая ведёт к череде политических скандалов и уже в очередной раз превращает архипелаг в гордиев узел интересов сразу нескольких держав. Ошибка заключается в том, что наш франко- аргентинский герой взял под арест за браконьерство и отправил под суд в Буэнос-Айрес капитана... из тех же США. Американцы уже тогда такого надругательства над своими гражданами не терпели. Никаких информационных агентств ещё нет, но уже есть «океанский телеграф»: когда новости передают из уст в уста и распространяются они не хуже. О событиях на островах узнаёт капитан американского военного корабля «Лексингтон», который в тот момент оказывается в Буэнос-Айресе. Он отправляется туда, чтобы... разрушить укрепления Берне и объявить острова в очередной раз свободными от какого-либо правительства.

Аргентина и США долго спорят о том, кто больше не прав. И тогда под шумок у берегов Фолклендов вновь появляются британцы. Они-то и разрубили на этот раз американо-аргентинский гордиев узел.

С одобрения кабинета к Фолклендам идут корабли «Клио» и «Тайн». Начальник экспедиции Онслоу начинаете восстановления старого британского форта, а 2 января 1833 года бросает якорь напротив бывшего испанского, а ныне вроде как аргентинского Пуэрто-Соледад. Уже через три дня аргентинцы вынуждены паковать чемоданы, и до 1982 года они будут рассуждать о Мальвинах только теоретически.

За почти 150 лет вялотекущих споров стороны наизусть выучили позиции друг друга. Ну, например, в Лондоне отмечали, что ещё когда на острова отправился «аргентинский француз» Луи Берне, британский временный поверенный в Буэнос-Айресе направил аргентинцам протест и повторил претензии на архипелаг. А ещё в Лондоне любили подначить Буэнос-Айрес ссылкой на сведения о том, что следующего после Берне губернатора «убивают мятежные гаучос»: то есть на архипелаге действительно было полное безвластие. Правда, до всех этих событий Лондон подписывает с Буэнос-Айресом договор о дружбе, торговле и мореплавании, в котором никакой ссылки на Мальвины или Фолкленды не было. На это, в свою очередь, указывают историки в Аргентине.

Впрочем, есть у британцев и самый важный аргумент. По состоянию на день аргентинского вторжения, под властью британской короны этот край уже 149 лет. Эта британская колония старше многих независимых стран соседней Латинской Америки. А это, конечно, Америка не латинская. Что до войны и давало Лондону все основания дальнейшие переговоры о будущем архипелага забалтывать[34]. В канун войны в Лондоне, может, и обидели фолклендцев новым законом о гражданстве, но «келперы» (как называют себя фолклендцы) и после этого ни в какую Аргентину не хотели. Всё, что в местном сленге напоминает о влиянии Аргентины, это слово «кэмп» (так на Фолклендах называют сельскую местность, а это прямая производная от испанского «кампо», то есть «поле»). По сути, на удалённых Фолклендах только ещё более выпуклыми становились особенности островного характера самой Великобритании. Что я имею в виду, как человек, который сам много лет провёл в Соединённом Королевстве? Зная о британцах не понаслышке, я, конечно же, давно не считаю их никакими консерваторами: времена чопорных викторианцев Чарлза Диккенса и Артура Конан Дойля давно прошли. И всё-таки есть вопрос, в котором британцы проявляют ещё какой консерватизм! И этот «вопрос» — свободолюбие, обострённое чувство неприятия любых посягательств наличную свободу.

В этой связи — забавный случай, который произошёл со мной в один из моих первых авиаперелётов по Соединённому Королевству: из Лондона в Белфаст. Дело было до 11 сентября и британского 7 июля, и никаких документов при полётах внутренними рейсами показывать было вообще не нужно. Но этот полёт предстоял в тогда ещё неспокойную Северную Ирландию, и при посадке пассажиров уже до 11 сентября просили показать какой-нибудь документ. Я было показал пресс-карточку с фотографией и надписью о том, что 24 часа в сутки мою личность может подтвердить Скотленд-Ярд. Служащая аэропорта повертела-повертела этот серьёзный документ и спросила, нет ли у меня водительского удостоверения. У меня в тот момент действительно были уже и британские права. Когда я показал их, девушка мне и говорит: «Вот теперь я вижу, что вы тот, за кого себя выдаёте». Забавно то, что на правах-то фотографии как раз не было. Ещё и в середине 90-х это считалось в Британии нарушением прав человека. Собственно, права с фото до сих пор выдаются только по желанию. Вот и на Фолклендах наибольшее возмущение «келперов» вызвало то, что аргентинские оккупационные власти заставили «келперов» носить с собой удостоверения личности! А уже в первые часы после вторжения Буэнос- Айрес перевёл Мальвины на своё континентальное время и правостороннее движение! Это британцам сразу напомнило о том, как с Гринвича на Берлин и на правостороннее движение перевели другие их острова: Джерси и Гёрнзи в Ла-Манше, которые во Вторую мировую оккупировал Гитлер.

Такова история. То ли, кстати, ещё будет, когда дело дойдёт до «вдумчивого анализа» истории всей Антарктики! Там все будут спорить со всеми. И достаточно будет одной провокации (как это и было с Фолклендами в 1982 году), чтобы запустить необратимую логику сползания от споров дипломатов к настоящей войне. И опять же, как это было в 1982 году, даже и в двустороннем англо-аргентинском споре сразу возникнут «сочувствующие».

...После того как наш с Дейнекиным самолёт (теперь уже военно-транспортный «Геркулес») сделал круг почёта над мысом Горн и развернулся в сторону «столицы чилийской Антарктической провинции» на острове Наварино, чилийцы опять подходят к Дейнекину, просят вынуть беруши и через меня объясняют, что сейчас всех будут по очереди подводить к единственному иллюминатору Хотят показать нечто очень важное. Внизу — какой-то дежурный пролив и россыпь пустынных островков. Перекрикивая шум моторов, спрашиваю у наших чилийских «гидов»:

— Чего звали-то? Что за острова-то?

— Это пролив Бигл!

— О! Тот самый, который назван в честь корабля «Бигл» Чарлза Дарвина?

— Да-да, тот самый.

— И тот самый, из-за которого у вас чуть не случилась война с аргентинцами?

— Да, было дело в конце семидесятых.

— Это когда только Папа Римский вас смог примирить?

— Да. Но потом был ещё и 1982 год, когда мы ждали, что арген тинцы откроют здесь «второй фронт».

Приземляемся на Наварино, вылезаем из «Геркулеса» и упираемся в... скелеты каких-то огромных животных. Много скелетов, живописно так лежат на лужайке. А день такой яркий, прозрачный. И белые кости прямо «горят» на ярко-зелёной травке летней чилийской тундры. Но костяных остовов очень много. Вот я и спрашиваю у женщин — служащих аэропорта, в чём дело.

— Это что за скелеты?

— Эти? Киты.

— Киты?! Выбрасывались?

— Нет, их индейцы убивали.

— Какие индейцы?

— Ну, местные племена.

— Это которые, чтобы согреться, жгли костры и в честь которых Магеллан назвал Огненную Землю?

— Они самые.

— А сейчас они где?

— Да вот как раз в прошлом году умерла последняя старуха-индианка, которая ещё помнила язык предков. Больше их нет. Все вымерли. Правда, перед этим перебили всех китов.

— А зачем?

— А тоже грелись. Они жиром китов свои нагие тела обмазывали, чтобы не замёрзнуть от местных холодов.

— Значит, киты.

— А вы, значит, аргентинец. А что вы тут делаете? Откуда вообще вы здесь взялись?

Тут я понимаю, что с самого начала разговора женщины разглядывали меня с большим подозрением.

Понимаю, в чём дело. В первой же моей фразе прозвучало слово «кит». По-испански «ballena». Чилийцы произносят его как «бальена» или даже «байена». А я, естественно, как учили, на уругвайский манер произнёс «бажжена». Поэтому меня и принимают... за шпиона-аргентинца. Акцент-то в Уругвае и Аргентине почти одинаковый.

А бдительность на Наварино — повышенная. Потому что Наварино — это ключевая база чилийского военного флота. И женщины, которые пытались меня даже задержать, — бдительные патриотки. Потому что эти женщины — верные подруги своих мужей-офицеров. Как и мужья, следят они за «супостатом», который сначала пытался отнять у чилийцев «их» канал Бигл, а потом у британцев — Фолкленды. Для чилийцев «супостат» — это Аргентина.

А ведь мог бы быть и супостат — Россия. За сто лет до войны 1982 года за Фолкленды, в 80-х годах ещё XIX века, аргентинцы предложили сдать России в аренду под базу свой остров Эстадо. Это вообще на самом входе в Магелланов пролив. Такие «суперФолкленды». А тогда, до постройки Панамского канала, здесь действительно был главный «коридор» из Атлантики в Тихий океан. Контролировать остров Эстадо означало бы отобрать у британцев роль «главных надсмотрщиков» над такой стратегической зоной планеты.

Но тогдашний посланник Российской империи в Южной Америке кавалер Александр Ионин поизучал-поизучал предложение Буэнос-Айреса да и отписал в Петербург, что принимать его не стоит. Как сказали бы сегодня, Ионин был «фанатом» Латинской Америки. Были моменты, когда в Петербурге предполагали, что дипломат пропал без вести: а это Ионин затерялся в очередном путешествии по дебрям, открывал для себя и для будущих читателей своей книги очередное новое племя индейцев или очередную новую республику. Полжизни он положил на то, чтобы начальство в Петербурге прислушалось к его рекомендации установить дипотношенйя с новой Аргентиной. Но когда это происходит и аргентинцы предлагают России долгосрочную аренду острова Эстадо, так форсировать сближение Петербурга и Буэнос-Айреса Ионин был не склонен. Остров Эстадо — место действительно стратегическое. Но такая аренда и чревата: грозит вызвать ревность Лондона и привести к конфликту Российской и Британской империй уже в других частях света. То есть Ионин трезво рассчитал цену такой «великодержавной гордости великороссов». Цена вопроса — столкновение с другой ведущей державой во имя интересов Аргентины, которая явно уже тогда пыталась «интернационализировать» дискуссии о спорных островах.

Забегая сильно вперёд, обращу внимание на то, что напрямую светить в том «скользком» районе своих военных не решились даже американцы, которые обычно как раз идут напролом. В 1982 году они отказали даже таким своим проверенным союзникам-британцам, которые просили предоставить им самолёты-разведчики «Авакс», когда столкнулись с тем, что не могли распознать вражеские силы и координировать их перехват. Приведу отрывок из лекции, которую после войны 1982 года читали комсоставу морских пехотинцев США[35]:

«Соединённые Штаты отказали в таком сотрудничестве, потому что самолётами «Авакс» управляют американские экипажи. А администрация Рейгана хотела избежать прямого вовлечения в войну военнослужащих США».

А вот для определённой части советского руководства не указ были и советы Александра Ионина, и такая осторожность американцев в отношениях даже с друзьями-британцами. В XIX веке вовлечь Россию в «разборку», столкнуть её с Британией аргентинцам не удалось. Но через какой-то век на это пойдёт СССР, те круги в Москве, которые за патриотизм принимали проверку на крепкость «империалистов», демонстрируя им знаменитую «кузькину мать». Чего бы это ни стоило и какому бы риску ни подвергало жизни своих же людей.

Первый известный мне отчёт о появлении советских самолетов с советскими экипажами над британскими экспедиционными силами, которые шли к Фолклендам, — это та же лекция для морпехов США:

«Советский Союз впервые проявил заметный интерес к британским экспедиционным силам во время их перегруппировки на острове Вознесения [на полпути от Британии к Фолклендам]. Советский «Медведь» пронёсся над британцами на высоте менее тысячи футов. После этого британцы периодически оказывались в тени «Медведей» на пути следования к Фолклендам».

Тысяча футов — это всего-то триста метров. А «русские медведи» — никакая не фигура речи. «Bear», «Медведь», по классификации НАТО — это советский стратегический бомбардировщик Ту-95. Единственный в своём роде турбовинтовой самолёт, красавец с отогнутыми назад крыльями, он был на равных и со своими реактивными собратьями. Самолёт межконтинентальный. Уже во время испытаний в середине пятидесятых дальность полёта составила пятнадцать тысяч километров.

Но, может, упоминание об этом самолёте в лекции для морских , пехотинцев США — лишь фантазия? Фантазия на тему безумия Советов, которые провокационно кружат на такой низкой высоте над флотом другой ядерной державы во время чужой войны, рискуя спровоцировать третью мировую. Ведь одно случайное неверное движение пилота, и...

Не одни только британцы, но и другие державы закрыли свои правительственные архивы о той войне на многие десятилетия вперёд. Британцы — так на сто лет, до 2082 года. Доклад для морпехов США — один из немногих практически официальных документов, которые уже раскрыты. В остальном приходится черпать знания из частных воспоминаний. Например, рассказ о ещё одном таком «Медведе» находим в дневнике британского моряка, который служил на британском фрегате «Йармут». Он шёл к Фолклендам через остров Вознесения с Гибралтара. В этом дневнике находим запись за 14 апреля: «Сегодня же над нами летал Медведь-Д»[36].

Эта запись примечательна сразу в двух отношениях. Во-первых, 14 апреля «Йармут» ещё только подходил к острову Вознесения. То есть дневник дополняет лекцию для американских морпехов тем обстоятельством, что облёты британской армады силами советской стратегической авиации начались ещё на подходе к «транзитному» острову. Во-вторых, появляется существенное уточнение: не просто «Медведь», а «Медведь-Д».

«Bear D» — это, по классификации НАТО, советский Ту-95РЦ. Самолёт-разведчик, разработанный в шестидесятых годах на базе стратегического бомбардировщика. НАТО идентифицировало этот тип в 1967 году. Характерными отличиями от других Ту-95 были увеличенный нос и радар на месте оружейного люка[37].

Но и выложенный теперь в Интернете дневник моряка с корабля «Йармут» можно было бы отмести как галлюцинацию. Мало ли что пригрезится от морской тоски? В дневнике есть рассказ ещё и про тревогу, объявленную по британским кораблям 17 апреля из-за появления у острова Вознесения подлодки, которую «посчитали советской субмариной класса «Виктор» (а сами же британцы признают, что иной раз принимали за подлодки китов).

К таким воспоминаниям и можно было бы продолжать относиться как к разукрашенным дембельским альбомам, если бы через 25 лет уже не только отдельно взятые британские, но и отдельно взятые советские военные не посчитали, что четверть века — солидный срок. А значит, можно и прервать обет молчания.

И если история про подлодки остаётся «сказкой», то «фантазия» про Ту-95 очень даже подтверждается. Такие полёты «а-ля камикадзе», когда Ту-95 разве что не задевали мачты кораблей ядерной державы, а возможно, и с ядерным оружием на борту. были.

Недавно мой коллега Олег Дзюба смог записать интервью с полковником Георгием Бульбенковым. Ом служил в сверхсекретном полку тех самых Ту-95РЦ. Главная база у этого полка была в посёлке Федотово Вологодской области, но в разные годы Ту-95РЦ базировались и на Кубе с Сомали, и в Анголе с Гвинеей. Те полёты, о которых рассказывает полковник Бульбенков, совершались из Анголы:

«Мы британцев по Южной Атлантике от Бискайского залива вели, как только их армада на Фолкленды пошла, — рассказал полковник и вспомнил облёт британского авианосца «Гермес» ещё и у острова Святой Елены. — Бывало, едва не на бреющем полёте шли, чтобы под зону слежения локатора «поднырнуть»... В одном из полётов командир экипажа говорит: «Как бы не сшибли нас! В такой гнилой угол Атлантики забрались, никто не отыщет, связи нет, а океан всё проглотит!» Я отвечаю — мы же разведчики, давай поближе».

Итак, рассказ советского полковника полностью подтверждает сведения из доклада американского морпеха и дневника британского моряка. И облетали, и действительно приближались вплотную. То есть «западники» не привирали.

Может быть, правы были и те западные журналисты, которые писали, что над зоной конфликта летали ещё и советские спутники-разведчики с их куда большим, чем у Ту-95, стратегическим обзором? Собственно, мой интерес к «советскому измерению» в этом конфликте как раз и возник после случайного прочтения одной такой публикации. Это когда, поступив в 1989 году в МГИМО, я получил доступ и в «спецхран» институтской библиотеки (где тогда только и можно было полистать даже самые невинные иностранные издания) в американском журнале «Тайм» обнаружил заметку, которая во многом и «спровоцировала» всю эту главу. Настолько неправдоподобным показалось мне тогда всё прочитанное.

...В декабре 2006 года по пути в Москву с похорон Пиночета в Сантьяго я буквально на день залетел в Буэнос-Айрес, где мой верный друг Эрнандо Клеймане обещал организовать встречу с «одним очень интересным человеком». В клубе отставных офицеров нас ждал «капитан де наве» (то есть, если на русский манер, капитан первого ранга) Пита. Перед самой войной он сидел в аргентинском военном атташате в Боливии, а в дни войны Пита — начальник аргентинской военной разведки. Для него это была нелёгкая встреча. С одной стороны, узнав от Клейманса, о чём я хотел с ним поговорить, он согласился меня принять. С другой стороны, было видно, что он и сам не знал, наступило ли время для всех откровений. А я приехал проверить теперь и у него сведения, на которые впервые натолкнулся ещё в журнале «Тайм» и которые с тех пор всё обрастали деталями. Наш разговор был о том, насколько верить слухам, что в дни англо-аргентинской войны за Южную Атлантику Советский Союз оказал Аргентине масштабную военную помощь.

В какой-то момент капитан, похоже, и сам устал от своих полунамёков и, чтобы расслабиться, предложил мне прогуляться по своему клубу Я, как и полагается, охал и ахал, но и о сверхзадаче своей не забывал. Поэтому, когда капитан подвёл меня к картине, на которой аргентинский военный самолет наносит прицельный удар по британскому военному кораблю, я ему и сказал: «А вот там, ещё выше, за облаками, летает ещё одна птичка. И птичка эта — советский военный спутник, который и навёл аргентинский самолёт на цель. Уж больно прицельно ваши в один момент стали стрелять!» Капитан только хмыкнул.

Самая конкретная открытая информация о советских спутниках во время войны пришла из... Уругвая. Итак, дорасставим на нашей воображаемой «шахматной доске» в Южной Атлантике и в Антарктике ещё одну фигуру. Я уже обозначил здесь и Чили, и СССР, но был ещё и Уругвай. В фолклендской партии 1982 года — не ферзь. Но и не пешка.

При всей своей малости, и Уругвай в Южной Атлантике — держава. Есть у него и своя база в Антарктике, отчего и этой республике периодически делают «антарктические реверансы». Я сам был свидетелем того, как итальянский «Фиат» отметил очередную веху своего присутствия на рынке Монтевидео, представив уругвайскому президенту Лакажже как бы шуточный вариант своего «Фиата Уно» в антарктической комплектации, с гусеницами. Есть у Монтевидео и свои «представления о прекрасном», когда там чертят в океане свою экономическую зону: уругвайцы по-своему жонглируют международным правом и считают своими водами огромную зону, которая упирается чуть ли не в Фолкленды. Кстати, и для уругвайцев это — земля не чужая. Во времена испанского владычества Монтевидео был не просто административным центром одной из провинций испанского вице-королевства Рио-де-ла-Платы, а и портом приписки фрегата, который как раз и доставлял на Мальвины припасы и солдат при ещё тех, первых столкновениях с британцами. А потом именно в Монтевидео бежали центральные колониальные власти, когда в Буэнос-Айресе вспыхнула революция, именно в Монтевидео эвакуировался и последний испанский гарнизон с Мальвин, перебросив туда пушки для защиты от бунтовщиков из Буэнос-Айреса. То есть если считать, кто является последним правопреемником испанских властей, то получается, что не аргентинцы даже, а именно уругвайцы. Значит, и Мальвины — уругвайские.

Правда, при всём изяществе таких умозаключений никаких официальных претензий на архипелаг уругвайцы никогда не выдвигали. Эта тема — не более чем шутка, чтобы «подколоть» аргентинцев. Однако шутки шутками, но в 1982 году и уругвайцам было что половить в «мутной водичке» Южной Атлантики. Не с точки зрения овладения спорным архипелагом. А с точки зрения того, чтобы и по братьям-аргентинцам повздыхать, и от ведущих держав комплимент услышать. А там и ответный фавор получить. Особенно тогда, в условиях холодной войны, когда вся Латинская Америка только и занималась тем, что балансировала между великими державами. Поэтому уругвайские власти и позволили Лондону сделать Монтевидео базой для прифронтовых корреспондентов, которые не уместились на кораблях британской экспедиционной армады.

И именно в корреспонденциях из Монтевидео и начинает в мае 1982 года раскручиваться тема висящих над зоной конфликта советских спутников-шпионов. Наиболее конкретен был корреспондент американского журнала «Тайм» Гэвин Скотт. В своём материале он даже называл один такой спутник. «Космос-1365».

Заметка Скотта попалась мне на глаза, когда в МГИМО прочесть её можно было ещё только в «спецхране», но в «Комсомольской правде» (где я уже работал параллельно с учёбой) уже был заветный телефон в приёмной коммерческого директора, откуда уже тогда можно было звонить за границу без оператора. Это вообще были странные «переходные» времена.

Поиск занял считаные минуты. В редакции «Тайм» мне дали номер в Канаде. И вот я уже говорю с автором заметки про советские спутники. Он уточнил, что данные были получены от «английских военно-дипломатических источников», и именно в Монтевидео.

До печально знаменитого пожара в «Комсомолке» была комната, где хранились не копии, а самые настоящие издания «Комсомолки» и «Правды», начиная с 1925 года. Целые подшивки! На стеллажах от пола до потолка рядком стояли огромные альбомы с номером года на корешках. Вот и альбом за 1982 год. 15 мая. «Правда». Традиционный для тех лет формат. В нижнем правом углу второй полосы — сообщения ТАСС о запуске советских спутников. Нахожу сообщение о вчерашнем, то есть от 14 мая 1982 года, запуске обозначенного британцами спутника «Космос-1365». Наклонение орбиты — 65 градусов. Это как раз позволяет наблюдать за Атлантикой.

Естественно, такие спутники вызывали автоматический интерес НАТО и конкретно Британии. Кто знает, возможно, его расшифровывали как раз специально обученные «астрономы» на одной из британских антарктических станций, о каких рассказывал за пивом в Монтевидео начальник российской антарктической станции Валерий Лукин?

Примечательное совпадение. В тот же день, 15 мая 1982 года, выходит сообщение ТАСС «О беседе в МИД СССР с послом Соединённого Королевства К. Киблом». Ему «выражен протест по поводу того, что британская сторона, видимо, в плане дипломатического прикрытия своих военных акций в Южной Атлантике, несколько раз обращалась к советской стороне с «предупреждениями», которые полностью неуместны и имеют целью создать вымысел о какой-то «причастности» Советского Союза к англо-аргентинскому конфликту».

Что же это за спутник такой загадочный?

Звонок в пресс-центр Космических частей в июне 1992 года, когда я готовил первый материал на эту тему для «Комсомолки» ещё к 10-летию войны, особо ничего не прояснил. Дать мне какую-либо информацию о выполнявшейся тем спутником работе отказались. Правда, по словам сотрудника пресс-центра Сергея Горбунова, такие спутники тогда запускали на короткие сроки. Бывало, что и на две недели. А сведения, с них поступавшие, обсуждались «на самом низком уровне в Генштабе, а на самом высоком — в Политбюро».

Связываюсь с Юрием Квасовым, который был первым послом СССР в Буэнос-Айресе после окончания войны. Он конкретно про этот спутник ничего не знал, но вспоминал, как в первые встречи с официальными аргентинскими лицами ему всегда высказывали благодарности за всяческую поддержку Аргентины во время недавней войны. И он сам не всегда понимал, за что же это конкретно аргентинцы его благодарят.

Окончательно система приоткрылась через 15 лет, когда летом 2007 года на более чем официальном сайте российского федерального агентства по промышленности (Роспром) появился крайне любопытный текст. Заголовок — «35 лет в космическом дозоре»[38].

Статья посвящена тому, как в условиях всё более напряжённой международной обстановки, ещё в начале шестидесятых, «советское руководство поставило перед наукой и промышленностью принципиально новую задачу — создать первую в мире космическую всепогодную систему радиоэлектронного наблюдения надводных объектов над всей акваторией Мирового океана».

В списке привлечённых к решению этой задачи КБ и НИИ — не только ракетчики и связисты, но и... ядерщики, Институт имени Курчатова. А дело в том, что аппаратуру предстояло создать столь энергоёмкую, что предусматривался вариант питания и от солнечных батарей, и от... ядерной установки. Техника не просто на грани фантастики, а сама фантастика! В конечном итоге, в мае 1969 года работы были поручены ленинградскому ПО «Арсенал» имени Фрунзе. Именно там были свободные мощности. И уже в 1970-м появились опытные образцы космических аппаратов.

И вот читаем дальше в статье с сайта российского правительственного агентства(курсив мой):

«Высокая эффективность системы МКРЦ особенно ярко была практически продемонстрирована в 1982 году во время англо-аргентинского конфликта из-за Фолклендских (Мальвинских) островов. Система позволила полностью отслеживать и прогнозировать обстановку на море. В частности, по полученной информации Главным штабом ВМФ был точно определён момент высадки английского десанта».

В отношении «Космоса-1365» любопытное уточнение содержится на сайте astronautix.com, который, при перекрёстном сравнении, содержит, возможно, самый детальный список ракетных пусков разных держав. Там уточняется, что масса спутника составила 3800 килограммов. Почти 4 тонны! И называется тип спутника. Морская разведка. Производитель — «Арсенал». На ядерной установке.

В российских источниках мне такие уточнения не попадались. Но, сопоставляя эти данные с публикацией Роспрома, можно с известной степенью вероятности предположить, что совпадение налицо. «Космос-1365» — это и есть МКРЦ «Легенда».

А тогда получается, что ещё в 1982 году сведения «английских военно-дипломатических источников» в Монтевидео были не такими уж и пустыми. Да, над Южной Атлантикой действительно висела советская система морской космической разведки. С другой стороны, ну, летали тогда над Южной Атлантикой советские разведчики-спутники и разведчики-самолёты и летали. Как с гордостью говорит генерал Варенников, «наши лётчики летали вокруг земного шара постоянно». Что же касается спутников-разведчиков, то, по словам Варенникова, «у нас постоянно была группировка такая, которая осматривала 100% планеты»: по всему свету СССР постоянно следил тогда за потенциальными противниками из стран НАТО. И такой интерес друг к другу главных потенциальных противников в холодной войне понятен.

Но в тот момент британский флот был и реальным противником: для Аргентины. А в статье Гэвина Скотта в журнале «Тайм» содержались сведения не только о советских спутниках как таковых, но и о том, что информация с них идёт аргентинцам. Может, и это в статье Скотта было правдой?

До поры до времени здесь было больше вопросов. Но возникали они не только в «воспалённом сознании» журналистов, но и в среде профессионалов. Например, и полковник Георгий Бульбенков, который летал на Ту-95РЦ, спрашивает: «До сих пор интересно, попадали эти сведения от нас к аргентинцам?» Таким же вопросом задавался и автор лекции для морпехов США в штате Вирджиния: «Аргентинцам ещё только предстоит раскрыть, какими сведениями о британских военных операциях снабдили их Советы». Тем более что советских «Медведей» британцы обнаруживали уже только над собой, а разведывательный «Боинг-707» ВВС Аргентины засекали и отгоняли ещё на подлёте. Тем более не могли они отогнать советские спутники.

Любопытно, что два спутника с характерным «южноатлантическим» наклоном орбиты в 70,4 градуса были запущены СССР ещё перед войной. И не просто перед войной, а 19 декабря 1981 года («Космос-1330») и 30 января 1981 года («Космос-1336»), то есть как раз в то время, когда, как стало известно сегодня, аргентинские вооружённые силы приступили к подготовке десанта на Мальвины. Именно тогда в аргентинской военной хунте произошли важные политические и кадровые подвижки, и главкомом аргентинского флота стал адмирал Хорхе Исаака Анажа, который уже давно носился со своим планом «Росарио» по вторжению на спорные острова Южной Атлантики, а теперь имел на это и политический мандат, и организационный ресурс. Напомню, что до практического осуществления этого плана оставались считаные месяцы: аргентинцы высадились на спорных островах в ночь с 1 на 2 апреля следующего года.

Тогда про эти сроки ещё никто не знал, но из-за своей необычной орбиты уже и эти «довоенные» спутники СССР всё равно привлекли внимание западных аналитиков, которые предположили, что у Москвы вдруг проснулся интерес к Фолклендам. Сегодня уже известно, какой была начинка этих двух ещё довоенных спутников: опять же спутники-разведчики. Но из семейства «Янтарей». Эта программа подробно описана В. Сорокиным в серии статей для «Новостей космонавтики».

И совпадение этих трёх обстоятельств (орбита—план «Росарио»—начинка) наводит на размышления. Это советская разведка выяснила планы аргентинцев и решила посмотреть, куда это они будут высаживаться? Или аргентинцы сообщили Москве о своих планах и попросили помощи при подготовке к вторжению?

Как уверяют меня все мои источники и в Буэнос-Айресе, и в Москве, ни о каком предварительном военном сотрудничестве Аргентины и СССР речь всё-таки не идёт. Но попытка создать военный альянс СССР и Аргентины уже по ходу войны — теперь уже факт. Кому и зачем потребовалось создавать такой альянс — тема отдельная. Пока же остановимся на его содержании. И в этой связи я возвращаюсь к генералу КГБ Николаю Леонову — тому самому, который в своё время первым из советских людей познакомился с Раулем Кастро, а потом годами курировал латиноамериканское направление в ПГУ, политической разведке советской госбезопасности. Вот что он мне сказал, когда я перепроверял «слухи» о военном сотрудничестве советских и аргентинских военных в дни Мальвинской войны:

«Да, одиночные контакты были. Но они так и не связались в разумную политическую схему. Советский Союз предлагал открытое межправительственное соглашение. А аргентинцы предлагали закулисье. У них не было политической готовности».

И тот же Леонов прямо сказал мне о том, что же всё-таки действительно было: «В результате всё ограничилось передачей некоторых документов нашей космической разведки».

Перепроверяю эти данные генерала КГБ Николая Леонова и у армейского генерала Валентина Варенникова:

«Я помню, что у нас не один раз возникали вопросы с начальником ГРУ генералом армии Петром Ивановичем Ивашутиным. И он прямо высказывался, что у нас с нашими друзьями... имеются связи».

Итак, всё сходится.

Так какую же информацию могли передавать аргентинскому военному командованию советские военные спутники? Есть весьма интригующие совпадения. Посмотрим, как развивался конфликт две недели до и две недели после запуска спутника «Космос-1365», в котором мы, кажется, точно разглядели систему морской космической разведки «Легенда».

1 мая. Две недели до запуска спутника. Британские «Харриеры» и «Вулканы» атакуют Порт-Стэнли. Уничтожены три аргентинских самолёта.

2 мая. Самый яркий и до сих пор самый спорный эпизод той войны. Британская подлодка «Конкерор» топит аргентинский крейсер «Бельграно»[39].

4 мая. Аргентине надо на гибель «Бельграно» как-то отвечать. Как ни цензурировала хунта сообщения о потерях, гибель «Бельграно» скрыть было невозможно. И вот 4 мая аргентинцы подбивают британский корабль «Шеффилд». На этом остановимся поподробнее. И не из-за того, что советское посольство в Буэнос-Айресе получило тогда задание развивать мысль о том, что на борту «Шеффилда» было ядерное оружие. А из-за того, что в истории с гибелью «Шеффилда» есть несостыковки, которые теоретически выводят на совсем другой «русский след».

Как настаивают аргентинцы, «Шеффилд» засёк их самолёт- разведчик «Нептун». Но так ли уж и сами? Из всех рассказов об этом бое я специально приведу наиболее народный, из испанской (а значит, проаргентинской) главы сетевой энциклопедии «Википедия». След «народного редактора» из Аргентины очевиден. Но я сознательно беру именно этот рассказ, потому что в нём сошлись и все аргентинские красивости, и все казусы той истории.

Итак, после серии неудач «в Буэнос-Айресе стало очень холодно. И не только из-за прихода в Южное полушарие зимы. То, что начиналось как патриотическое приключение, быстро оборачивалось провалом. После гибели «Бельграно» надо было вернуть веру в свои силы... В 10.35 «Нептун» обнаруживает одну большую и две малые цели с координатами 52'33"55 южной широты и 57'40"55 западной долготы. Они передают эту информацию командованию и возвращаются на базу. В 10.50 самолёты «Супер Этендардс» (которые подлетали, практически задевая волны, чтобы их не обнаружили радары) поднимаются, чтобы подтвердить координаты. Но ничего не обнаруживают. Решают продолжить поиски. Ещё через сорок километров повторяют попытку. И... Вот они! Одна большая цель и три маленькие. Самолёты вновь снижаются, лётчики вносят координаты в процессоры ракет Exocet. Их запуск производится на очень низкой высоте, а сами ракеты были установлены без помощи их производителя... Отстрелявшись и уже развернувшись, летчики Бедакарратс и Мажора так и не были уверены, удалась ли их миссия. Что точно произошло, остаётся предметом дискуссии и сегодня. Толи ракеты взорвались, то ли пожар на «Шеффилде» начался из-за возгорания ракетного топлива. Но главное в том, что 4 мая в 11.07 одна из двух ракет попала в цель. Новость о том, что поражён «Шеффилд», облетает мир. «Солдафоны из третьего мира», как их называли лондонские газеты (одни с сарказмом, другие с жалостью), подбили самый современный корабль британского флота. Теперь холод пришёл уже на лондонский Уайтхолл, хотя в Северном-то полушарии лучилась весна».

В этом рассказе, как я сразу заметил, много красивостей и много казусов. «Нептун» обнаружил три цели, а лётчики находят четыре и в другом месте. Но это — редактура. А теперь главное и на самом деле существенное. Как это, летя так низко и практически бесцельно, они всё-таки их находят? Не обошлось ли всё-таки без «донаводки»? Со стороны не аргентинского «Нептуна», а ещё кого-то? Тем более что подвиг «Нептуна» 4 мая как-то не вяжется с тем, что уже 15 мая аргентинцы от дальнейшего использования этих самолётов отказались «из-за их старости и у нехватки запчастей». Хотя, может, от них отказались как раз потому, что именно в это время СССР запустил мощный спутник-разведчик «Космос-1365»? Не говоря уже о том, что южноатлантическая орбита была замечена и у других советских космических аппаратов, про которые известно меньше...

9 мая. Инициатива вновь переходит к британцам. Они бомбят аргентинские позиции на островах с моря и с воздуха. Пара британских самолётов «Харриер» топят траулер «Нарваль».

11 мая. Британцы топят аргентинский корабль снабжения «Кабо де лос Эстадос». Британцы видят над собой два советских «Медведя», Ту-95РЦ.

14 мая, в день запуска «Космоса-1365», британцы, кажется, окончательно перехватывают инициативу. Сбиты три аргентинских «Скайхоука», а британский спецназ высаживается на фолклендском острове Пеббл и уничтожает 11 аргентинских самолётов.

21 мая — день высадки британцев на самих островах. Как мы помним, «момент высадки английского десанта был точно определён с помощью советской морской космической разведки». Но из дальнейших событий получается, что эти данные аргентинцам точно не передавались. Потому что аргентинцы ждут британцев в совсем другой части архипелага, а десант в районе Сан-Карлос для них — полная неожиданность. Да, аргентинцы собираются с силами, и Сан-Карлос войдёт в историю той войны как новая «Бомбовая аллея». В следующие два дня в том районе затоплены британские корабли «Ардент» и «Антилопа».

Но тут аргентинцам никакая наводка не нужна. Корабли — вот они, на виду. Аргентинцы, кстати, совершенно зря обстреливают именно корабли сопровождения. Автор лекции для морских пехотинцев США потом напишет: «Кто знает, чем бы обернулось дело, если бы аргентинцы атаковали десантные корабли, а не эскорт! Британцам, возможно, и помогла «госпожа удача». Но и аргентинцы совершили массу ошибок». Главной стратегической ошибкой была, конечно, сама война. Но в те дни, 21—23 мая, аргентинцы действительно совершают и массу ошибок тактических.

И, возможно, эти тактические ошибки аргентинцев видят в Москве. По крайней мере, наступают очередные интересные совпадения. Аргентинцы вдруг бьют по кораблям, которые находятся ещё только на подходе к островам. И топят то, что и требуется делать по военной науке: 25 мая, в национальный праздник Аргентины, военные преподносят своим загрустившим согражданам по-настоящему ценный и красивый подарок, подбив британский корабль «Ковентри» и транспорт «Атлантик Конвейор». Как раз на борту этого контейнеровоза британцы перевозили запчасти для своих вертолётов и сами вертолёты. Гибель транспорта означала, что до конца войны у британцев будет только один большой десантный вертолёт «Чинук» и они будут испытывать дефицит в винтокрылых машинах. Именно из-за этого британцам придётся передвигаться по островам всё больше пешком, что затянет сроки их ответной операции «Корпорэйт».

Наконец, 30 мая — самая важная, но и самая сомнительная операция аргентинцев. Теперь они получают координаты уже и «жемчужины» британской армады, британского авианосца

«Инвинсибл»! Попали в него аргентинцы или нет, остаётся загадкой. Выстрелы производились с большого расстояния. Аргентинцы считают, что вроде попали. Но британцы утверждают, что выпадение авианосца случилось из-за банальных проблем с двигателем. В этой истории много тумана, но точно известно, что в середине войны «Инвинсибл» действительно выпал из боевых действий. Говорят также, что, когда авианосец зашёл на уже опять британские Фолкленды 2 июля, на нём были пятна свежей краски.

Но на этом список аргентинских успехов, реальных или мнимых, исчерпывается. Когда дело дошло до боёв не в воздухе, а на земле, никакого достойного сопротивления профессиональным британским частям безусые аргентинские призывники оказать были не в состоянии. Во время битвы за аэродром Гуз-Грин британцы не могли поверить своим глазам, когда в плен им сдались не 80 человек (как они думали, что там есть), а за тысячу аргентинских солдат и офицеров[40].

Аргентинцы действительно повели себя при подготовке к британскому контрудару крайне легкомысленно. Например, бойцы 2-го батальона британских десантников смогли позвонить... по городскому телефону мирному жителю населённого пункта Фитцрой и узнать у него, где там аргентинские солдаты и что они делают.

К тому же после гибели «Бельграно» аргентинский флот стал от греха подальше держаться берега. В порту оставался и единственный аргентинский авианосец «25 мая». На практике это означало, что аргентинские самолёты с их ограниченным радиусом действия уже не могли долетать до британской эскадры и возвращаться на берег. «Точка возврата» для них была дальше, чем середина пути с баз в Патагонии до удалённого района уже за спорным архипелагом, где британцы осознанно держали свои корабли. Не один и не два аргентинских самолёта после этого, отбомбившись, падали в море, так и недотянув до базы.

Вот многие аргентинские военные до сих пор фантазируют на тему, что бы было, если бы у них были тогда более совершенные самолёты. Например, советские «Сухие». Больше того. В Буэнос-Айресе я не раз слышал «былину» о том, что на самом деле «сушки» до Аргентины всё-таки долетели, но просто не успели принять участия в боях. И эти самолёты вроде как «все видели» на базе аргентинских ВВС Сан-Хулиан.

До поры до времени казалось, что всё это очень похоже на легенду, которая бытовала в Британии в годы Первой мировой. Что на помощь в войне с германцами в Шотландию прибыли русские полки. И что их даже видели на марше. И узнали по самой характерной примете: у них на сапогах был снег.

Однако дыма без огня не бывает. Тем более что со временем к хвастливым былинам, которые рассказывали по аргентинским барам, добавилось и веское письменное слово: это когда книгу своих воспоминаний напечатал такой именитый в Аргентине человек, как Исидоро Жильберт. Жильберт был тем редким корреспондентом советского информационного агентства ТАСС, которого не прислали из Москвы, а нашли на месте. В Буэнос-Айресе его считали полковником КГБ, но не трогали. Всё потому, что он был важнейшим «шлюзом» в неформальных сношениях Москвы и Буэнос-Айреса при всех режимах. Так вот, ссылаясь на разговоры, услышанные в президентском дворце «Каса Росада», Жильберт пишет, что в дни Мальвинской войны со стороны СССР дошло до предложений снабдить Аргентину не только советскими разведданными, но и советским оружием.

А когда накладываешь эти сведения Жильберта на то, что как раз к дате запуска «Космоса-1365», к середине мая 1982 года, о своей готовности оказать Аргентине военную помощь заявили такие страны, как Куба, Боливия, Гватемала, Перу и Венесуэла, то рождается тем более любопытная теория. Ведь в главе про Кубу и Венесуэлу я уже писал о том, как в Латинской Америке не раз норовили передать имевшееся у них иностранное оружие в «третьи руки».

Итак, по порядку. О готовности оказать Аргентине военную помощь заявили Куба, Гватемала, Венесуэла и Перу.

Кубинцы. В судорожных поисках новых союзников аргентинцы на кубинцев вышли сами. И, естественно, Фидель с его вечной мечтой о создании союза Латинской Америки против империалистов сразу попытался вцепиться в аргентинцев мёртвой хваткой. В прямом смысле. И вот уже аргентинские военные с их врождённым антикоммунизмом шушукаются между собой, разглядывая фотографию, на которой Фидель обнимает аргентинского министра иностранных дел Косту Мендеса. Это даже для прагматичных аргентинцев — перебор. И тогда в аргентинской военной среде побеждает точка зрения, что заигрывание с Кубой — это уже серьёзная ссора ещё и с США: как будто ссоры с Британией мало. Короче, военную помощь от Фиделя хунта не принимает. Но, собственно, в контексте теории о советских самолётах «Су» кубинцев можно было отсечь с самого начала: Фидель предлагал Аргентине не оружие, а свои сухопутные части.

Теперь Гватемала. Я не мог не улыбнуться, когда с вершины пирамиды майя в Тикале мои гватемальские провожатые показывали на восток и мечтательно говорили, что ведь «и там наша земля». Только теперь это не Гватемала, а Белиз, бывший Британский Гондурас. То есть у гватемальцев на британцев — свой зуб. За то, что отобрали «исконно гватемальскую землю», а вместо того чтобы вернуть, сделали там независимое государство, где, кстати, тренируется британский спецназ. Было и ещё одно обстоятельство, которое роднило тогдашние гватемальские власти с аргентинской хунтой. Зря, что ли, глава аргентинской военной хунты Галтьери предлагал до этого помощь в борьбе с коммунистической угрозой в Центральной Америке? Короче, вполне объяснима готовность тогдашнего главкома гватемальской армии (и, кстати, будущего президента страны) Эфраина Риоса Монтта помочь своему аргентинскому коллеге-главкому и уже «президенту» Леопольдо Галтьери элитными штыками, которые так поднаторели в ратном искусстве в операциях против повстанцев. Как следует из сообщения аргентинской газеты «Ла Насьон», приказ готовиться к отправке в Аргентину получают 350 гватемальских десантников. С их опытом боевых действий они бы на Мальвинах пришлись очень кстати. Но это заявление последовало только 3 июня, когда до капитуляции аргентинцев оставалось 11 дней и исход войны был уже предрешён. И опять же: в контексте поисков в Аргентине советского оружия в Гватемалу оно никогда не поставлялось. То есть поставлялось, но это было «советско- кубинское» оружие в руках повстанцев, а не регулярных частей. И уж точно не самолёты «Су».

Венесуэла. Я всегда знал, что венесуэльцы считают своей землёй большую часть соседней Гайаны. Это бывшая опять же Британская Гвиана. То есть у Венесуэлы на Британию — такой же зуб, как у Гватемалы. Лишили «исконно венесуэльской земли», а вместо того чтобы вернуть, создали там независимое государство британского Содружества. Но до тех пор, пока я не стал регулярно ездить на интервью с Чавесом, никак не подозревал, что для венесуэльцев это настолько серьёзно. При Чавесе очертания Венесуэлы с включением Гайаны стали изображать даже на венесуэльских визах! К 25-летию войны в Южной Атлантике Уго Чавес вспомнил и о Мальвинах. И вот уже маршируют аргентинские драгуны на параде в Каракасе, а Чавес грозит Британии теперь уже обшелатиноамериканским реваншем. Но тогда, в 1982 году, Чавес был ещё только младшим офицером и, наверное, сам не мечтал, что у него когда-нибудь будут самолёты «Су». Тогда в Венесуэле их не было.

Наконец, последняя в списке стран, которые предложили Аргентине помощь как раз под запуск «Космоса-1365». Перу.

— Помню, я как-то попал на военный парад в Лиме, — вспоминал в разговоре со мной посол Квасов. — Часа три шла бронетехника нашего производства, а над площадью пролетали «Су» и вертолёты фирмы Миля. Известно, что целая группа аргентинских лётчиков проходила обучение в Перу. Перуанцы намеревались передать Аргентине наши самолёты, но, очевидно, не успели.

Так ли уж и не успели? Откуда же тогда в былинах о советских «Су» на базе Сан-Хулиан всегда мелькала любопытная деталь: на самолётах были опознавательные знаки именно Перу? Может, посол Квасов, с которым мы говорили на 10-летие войны, чего-то не знал или чего-то недоговаривал? И вот к 25-летию войны в этой истории с перуанскими самолётами в Аргентине все точки над «i» наконец расставили откровения Аурелио Кроветто. Ныне это генерал перуанских ВВС, а тогда рядовой офицер — участник операции по их переброске. Из всех его сенсационных откровений в интервью перуанской газете «Эль Комерсио» первым делом обращу внимание на следующее: «Когда самолёты взяли курс на Аргентину, то пришлось подниматься на высоту более 33 тысяч футов и выключать радио. Это чтобы не смогли засечь... чилийцы»[41].

Почему это перуанцы боялись прежде всего чилийцев? Похоже, и здесь мы находим принцип «враг моего врага — мой друг». Потому что нет у Перу злейшего врага, чем Чили, которой они дважды проигрывали войны за месторождения селитры. Причём войну инспирировали в своё время всё те же британцы. Ну, всё понятно, наверное. Чили — враг Перу. Аргентина — враг Чили. Значит, Перу — друг Аргентины. Вот Перу и выводит на кромку чилийских территориальных вод в Тихом океане свой военно- морской флот и отправляет Аргентине свои самолёты.

Впрочем, как к 25-летию фолклендской войны выяснила газета «Эль Комерсио», высшее командование ВВС Перу отдало приказ своим снабженцам передать Аргентине не только самолёты, но и кое-что другое. В частности, вспоминает один офицер, были переданы ракеты «воздух—земля» и «земля—воздух», а также запчасти, «которые Перу купила у Израиля как бы для себя, а на самом деле для Аргентины». Это откровение, кстати, расставило точки над «i» и для Лондона, куда в дни войны поступали многочисленные сообщения разведки о попытках израильтян поставить-таки Аргентине военную технику. На что израильский посол в Лондоне отвечал, что этого не может быть[42]. Оказывается, может. Через Перу.

Но это же откровение «сбивает с ног» и возможную версию о том, что перуанцы получили отмашку на помощь Аргентине от СССР. Получается, что если какая «потусторонняя» сила и участвовала в этой комбинации, то не СССР, а его тогда злейший враг Израиль. Впрочем, самолёты «Су» хотя и были советского производства, но находились на перуанском балансе. И кто бы там ни стоял за перуанцами — Израиль или СССР, — эти «Сухие» действительно могли оказаться в Аргентине. Вспоминает генерал Кроветто:

«Операция была настолько секретной, что даже жёны и подруги пилотов не знали, что самолёты летят в Аргентину, где, если потребуется, будут участвовать в войне за Мальвины.

Дело было ранним утром в один из майских дней 1982 года. Десять самолётов взяли курс из перуанской Арекипы на аргентинский Тандиль. Перед этим перуанские самолёты были перекрашены. С фюзеляжей исчезли значки соединения, перуанские флаги бортовые номера. Вместо них были нанесены характерные бело-голубые опознавательные знаки Аргентины»[43].

Итак, как мы теперь выясняем, знаки на перуанских самолётах, которые перегнали в Аргентину, были уже не перуанскими, а аргентинскими. И прилетели самолёты не в Сан-Хулиан, как гласила «былина», а в Тандиль. Для того, чтобы отбросить уже и всю «былину», остаётся процитировать ещё одно, последнее откровение генерала Кроветто: самолёты были не советскими «Сухими», а французскими «Миражами».

Иными словами, советское оружие до Аргентины так и не дошло. Это — всё-таки миф. Но мы уже выяснили, что никакой не миф — снабжение аргентинцев советскими разведданными. Этого, что ли, мало? А ещё больше интриги ко всему сказанному добавляет обстоятельство, на которое читатель наверняка уже обратил внимание. В Аргентине в тот момент правила не просто военная хунта, а самый антикоммунистический её гибрид. Что же заставило так ему помогать коммунистическую Москву? И ещё один парадокс. У демократической Британии в той войне — тоже ещё тот союзник. Кровавая диктатура Пиночета! И для того, чтобы понять причины дружбы СССР с Аргентиной, мы не обойдёмся без того, чтобы выявить и другие экзотические альянсы, которые сложились по ходу «первой антарктической».

...Аргентинский десант на Мальвины состоялся в ночь с четверга на пятницу, с 1 на 2 апреля 1982 года. У столицы архипелага, Порта-Стэнли (который «освободители» переименуют в Пуэрто-Архетино, то есть «Аргентинский Порт») появляются «коммандос» морской пехоты и спецназовцы-водолазы с подлодки «Санта-Фе». Их вовремя засечёт британская береговая охрана. Но что она могла сделать? У британского губернатора Фолклендов Рекса Ханта «под ружьём» было не более сотни человек (это включая и резервистов, и профессиональных морпехов). Морпехи даже пытались оказать кое-какое сопротивление и даже уложили пару аргентинцев. Но с утра у архипелага появились и основные аргентинские силы, в том числе авианосец «25 мая» (построенный в 1945 году — ирония судьбы! — для британского королевского флота). После этого любое дальнейшее сопротивление было прямым путём не к геройству, а к бойне. Ханту только и оставалось облачиться в парадную губернаторскую форму и на своём украшенном колониальным флагом «кебе» уехать в аэропорт, откуда аргентинцы переправляют его в Монтевидео[44].

Итак, по состоянию на полдень 3 апреля 1982 года Аргентина радикально расширяет свою заявку и на Антарктиду. Каких-то семьдесят четыре дня аргентинское солнце действительно озаряло куда больший сектор на Белом континенте: бело-голубое с золотым солнцем аргентинское знамя вновь развевалось и над Мальвинами, и над Южной Георгией, и над Южными Сандвичами.

Получалось, что расчёт аргентинцев оправдался. Третий мир одержал победу над великой ядерной державой. Британия — действительно «умирающий лев». Британия, действительно пыльный склад бесполезной имперской рухляди, который не зря при предыдущем правительстве лейбористов брала взаймы у Международного валютного фонда. Похоже, что ничем не лучше было и новое правительство консерваторов: в Лондоне в отставку подают министры иностранных дел и обороны. У них, как оказалось, не было никакого плана ни обороны колонии, ни мгновенного ответного удара.

И всё-таки аргентинцы просчитались. Во-первых, они забыли, что Британия — деморализованная, но истая демократия. Это в Буэнос-Айресе правящая хунта устроила себе уютный «междусобойчик», а в Лондоне с правительства было кому спросить — парламенту. Вот в палате общин в Вестминстере и сказали, что посмотрят, из какого же на самом деле материала сделана «железная леди». В этом и состояла вторая ошибка аргентинцев: они недооценили Тэтчер, которая сразу же поняла, что не ответив, разрушит репутацию и страны, и партии. А значит, рискует проиграть следующие всеобщие выборы.

«Империя наносит ответный удар». С таким заголовком вышел американский «Ньюсуик», когда британская армада пошла-таки к Фолклендам. А такое решение Тэтчер приняла уже вечером 2 апреля. Тэтчер сделала эту войну главной национальной идеей.

С самого начала этот конфликт обещал стать необычным. И стал. Про сугубо военные дела мы ещё поговорим, но сейчас — о том, что Тэтчер провела тогда и первую глобальную «информационную войну», которая, что называется, вошла в анналы. При этом подниматься «железной леди» пришлось с нуля: настолько много «пораженцев» оказалось в её кабинете поначалу.

Собственно, поначалу вопрос стоял не о том, чтобы войну выиграть, а о том, чтобы её не проиграть. «Империя наносит ответный удар» — заголовок насколько льстящий (это ведь калька с голливудского блокбастера «Звёздные войны»), настолько и ироничный. Поначалу Тэтчер пришлось не самой верстать повестку дня, а реагировать на то, что уже произошло без её ведома. Взять день аргентинского десанта. Вроде бы и вовремя, с утра, с правительственным заявлением в палате общин выступает заместитель министра иностранных дел сэр Хамфри Аткинс. Признаёт, что острова заняты. Но даёт понять, что правительство в курсе всего: ссылается даже на некий разговор с британским губернатором островов Хантом. Но таковы уж «недостатки» открытой либеральной демократии, что очень скоро пресса выясняет, что никакой связи с губернатором и с островами вообще у правительства нет. И оппозиционеры-лейбористы, и рядовые члены парламента от правящих консерваторов возмущены. Би-би-си остаётся в таких условиях ссылаться на аргентинские источники. Естественно, это, в свою очередь, вызвало недовольство уже и Тэтчер, которая и без того считала Би-би-си «пятой колонной», состоящей из опасных мечтателей-либералов[45].

Но таковы уж принципы «жанра», что, даже и проштрафившись сама, власть всё равно ищет «крайнего». Вот и в Британии правительство тори свою вину не признало, а стало искать повода уколоть Би-би-си. И такой случай представился в конце мая, когда на Фолклендах шла уже наземная операция. Корпорация выдала в эфир комментарий высокопоставленного правительственного чиновника о том, что 2-й десантный батальон уже выдвинулся для атаки на Дарвин и Гуз-Грин. Аргентинцы, которые, естественно, мониторили передачи Всемирной службы Би-би-си, получили возможность вовремя направить в ту зону Мальвинских островов подкрепления. Впрочем, этот случай был уже последним, когда в британские власти рикошетом через прессу попала своя же осторожность. Упомянутая ранее лекция для морпехов США к безусловным успехам британского Министерства обороны именно относит то, что со временем оно вернуло себе контроль за информационным потоком и «убедило журналистов в том, что экспедиционные силы планировали осуществить один из трёх сценариев», ни один из которых на самом деле к реальным планам британского командования отношения не имел.

Прессу и аргентинцев заставили поверить, что либо будет лобовой контрудар по Порт-Стэнли, либо британцы продолжат аргентинцев «щипать», либо будет просто усиление блокады. А готовилась высадка десанта в других частях архипелага: в Сан- Карлосе. С одной стороны, британцы использовали ту же тактику обмана, которую союзники применили при подготовке высадки в Нормандии во Вторую мировую (когда немцы ждали британцев и американцев совсем в других местах). С другой стороны, инструмент обмана был совершенно новым: не фальшивые «подмётные письма», а вполне даже открытые средства массовой информации.

Так по ходу той войны возникло то, что в Америке уже в 1982 году назвали «фолклендской моделью» (на «гражданке» этот термин первыми использовали авторы очень познавательной книжки о работе журналистов в зоне конфликтов «Под огнём», которую подготовили в Университете американской Аризоны). Смысл «фолклендской модели» при работе с прессой в том, что, например, тележурналисты не могут пожаловаться на недостаток картинки. Нет, картинки — вал. Но это только те съёмки, которые придумала армейская пресс-служба. То есть журналисту остаётся своим талантом облечь в увлекательную форму не то, что он раздобыл, а то, чем его снабдили. Плюс цензура, конечно. Доходило до смешного. Например, журналисты не могли говорить в эфире о количестве «самолётовылетов» и потерях. Тогда была изобретена хрестоматийная ныне в англосаксонской журналистике фраза: «Я пересчитал их всех, когда они улетали, и пересчитал их всех, когда они вернулись». Изобрёл эту фразу тогда начинающий репортёр, а ныне известный телеведущий Би-би-си Брайан Ханрахан. Но это ещё не решало всех проблем. Так, цензуре подвергся титр «Прошло военную цензуру», которым телевидение Би-би-си сопровождало репортажи, снятые на борту кораблей «армады».

Кстати, именно споры о титре по этой «фолклендской» схеме сопровождали и мою работу с британской и американской армией уже в Кувейте осенью 1998 года.

Строптивый Саддам Хусейн тогда в очередной раз выгнал из Ирака инспекторов ООН, и было понятно, что американские и британские ВВС нанесут по Ираку «удар возмездия». Я тогда работал в Лондоне. Звоню в британское министерство обороны. Прошусь в Кувейт, откуда британским «Торнадо» и предстояло взлететь в сторону Багдада. Мне говорят: «Пожалуйста, приезжайте. Только до Кувейта добираться будете сами. Но если доберётесь, мы на месте окажем всяческое содействие». Наутро каким-то чудесным образом буквально за 15 минут получаю кувейтскую визу. И уже вечером, через Эмираты, вместе с Дмитрием Бритиковым добираемся до Эль- Кувейта. Оставляем на борту только что купленную в Эмиратах бутылку виски (стюардессы вовремя сообщают, что за алкоголь в Кувейте, оказывается, отрубают руку), но зато действительно оказываемся на месте событий. Откуда сегодня и завтра продолжится операция против Саддама. Приходим в британский армейский пресс-центр. Нам говорят: «Ребята, подождите. Сейчас американцы придут. Они и будут заниматься пресс- операцией». Прекрасно. Приходят американцы. Назначают время «операции»: в том смысле, во сколько намечен организованный отъезд к границе с Ираком целой централизованной пресс-кавалькады.

Приезжаем на границу. Там нас уже ждут. В пустыне разворачивают установки «Пэтриот». В окопах сидя, чистят оружие морские пехотинцы, переброшенные с самой Окинавы. Выведенная к нам девушка-рядовая рассказывает о том, как тяжело в полевых условиях пить минералку не из стаканчика, а прямо из бутылки. Короче, красота. С точки зрения картинки — весь «открыточный» военно-аравийский набор. У зрителей будет иллюзия, что им показали всё, что можно. А на самом деле показывали — что нужно. И попытка снять или записать что-то или кого-то, кто не входил в утверждённый список, заканчивается неудачей:

— Мы же вам и так много показали. Вам же есть из чего делать репортаж.

— То есть сам я ничего выбрать не могу?

— Выбирайте из показанного.

— Фолклендская модель?

Но продолжить спор я не успел, потому что слышу, как мои коллеги ругаются с другим представителем американской армейской пресс-службы. Оказывается, мы не можем описывать, а тем более титровать, географию съёмок: никакой «границы Кувейта и Ирака», никакого просто «Кувейта» или даже «Аравийского полуострова». Утверждённый титр — «Юго-Западная Азия». И никак иначе. А если кто нарушит, то ни в какие поездки больше не поедет. В конце концов сошлись-таки на «Аравийском полуострове». Но сколько же было крику! Случай показательный.

Фолклендская модель. Не её ли потом будут применять и российские военные?[46]

Но даже и эта победа в информационной войне к правительству Тэтчер пришла не сразу. Сначала, как я сказал, пришлось не самим определять повестку дня, а всё больше реагировать на то, что уже произошло. Особенно это касалось собственно военных дел. А под военную экспедицию в Южную Атлантику пришлось фрахтовать даже туристический лайнер «Куин Элизабет». Конечно, символично, что в походе участвовала и сама королева в лице лайнера своего имени, но это — не от хорошей жизни. Надо было рисковать, наскребать по сусекам и бесконечно импровизировать. На фронт отправился даже сын королевы принц Эндрю.

— Дорогой, как я рад, что ты наконец вернулся. Сейчас такой званый ужин закатим! У нас сегодня будет кукуруза, — растроганно сказал муж королевы принц Филипп, глядя на своего сына, когда тот проводил первый вечер в отчем доме, уже вернувшись с войны.

— Папа, всё что угодно, но только не кукуруза! Нас ею все эти два месяца каждый день только и кормили, — взмолился наследник престола, который потом сам рассказал эту историю.

Уже и эта, казалось бы, сугубо бытовая деталь показывает, насколько сильно рисковала Тэтчер. После многолетних сокращений оборонного бюджета правительствами лейбористов ресурсы были, конечно же, крайне ограниченны, и подготовка армады скорее напоминает рассказ президента Путина о подготовке ответа на вторжение чеченских боевиков в Дагестан. Когда стали «шерстить» по соединениям и частям, то выяснилось, что отправлять-то особенно и некого. Решиться на ответный удар, настроить войска на победу мог только очень волевой лидер.

Классический пример чудовищной растянутости коммуникаций и британской изобретательности — это то, как удары по аргентинцам наносили «стратегические» бомбардировщики «Вулкан». Они действительно были стратегическими на европейском театре. Конструировались и производились в расчёте на войну с близким Советским Союзом. Но до Фолклендов расстояние куда больше. В результате при полётах до Фолклендов всего-то двух «Вулканов» даже с острова Вознесения приходилось задействовать одиннадцать (!) самолётов-заправщиков. Их рейды длились по 16 часов, а путь туда-обратно составлял 8 тысяч миль.

Конечно, в таких обстоятельствах британцы ещё как нуждались в союзниках. Таким союзником и оказалась Чили.

...«El pueblo unido jamas sera vencido!» Вот уж никогда я не думал, что этот знакомый мне с детства лозунг латиноамериканских левых про «непобедимый единый народ» я когда- нибудь услышу... напротив театра Ковент-Гарден в Лондоне. Как раз напротив него находится суд, где поначалу разбирали «дело Пиночета». Ещё вчера в Соединённое Королевство по дипломатическому паспорту въехал пожизненный сенатор дон Аугу- сто Пиночет Угарте. Как респектабельный джентльмен, ходил он в своём стильном клетчатом пиджаке за покупками в свои любимые магазины готового платья на Риджент-стрит. А назавтра — арест. И вот уже адвокаты и прокуроры собираются в суде магистратов на Боу-стрит напротив Ковент-Гарден: европейцы, испанцы раскопали тогда несколько дел, где жертвами диктатуры Пиночета были лица с двойным, чилийским и испанским, гражданством. А таким образом неприкосновенный по чилийским законам экс-диктатор получил «удар в спину». Тогда и начался памятный и бесконечный «юридический футбол». Испания требовала у Британии выдать ей Пиночета. Суд магистратов на Боу- стрит передавал дело в палату лордов. Из Вестминстера его отфутболивали в МВД и так далее. Все юридические тонкости уже и не упомнишь.

Но было по ходу этого марафона два не юридических, а политических момента, когда все просто ахнули. Первый такой момент — это когда ближайший сподвижник премьера Блэра лейборист Питер Мандельсон наплевал на всякую дипломатичность и с экрана телевизора назвал Пиночета «gut wrencher», то есть «живодёром»[47].

И вот тогда, чтобы одёрнуть «безусых» лейбористов, в гости к Пиночету с пафосным визитом вежливости приехала сама «железная леди» консерваторов! И с какими словами! И как трудно было в какой-то момент понять, где же они прозвучат!

Перед этим Пиночета перевели под «домашний арест». Про его закрытую резиденцию было известно только то, что находится она где-то в районе Вирджиния-Уотерс. Это такая «лондонская Рублёвка», с такими же толком не обозначенными адресами: мол, свои нужные ориентиры и так знают, а чужих мы и не ждём. В этот район и выдвинулись мы с оператором Дмитрием Бри- тиковым. Наобум. Авось повезёт, и высчитаем заветный адресок. Нам повезло. Мы разговорили хозяина тамошней заправки: «Вон за тем поворотом, ребята, будет зелёный забор. Там и пошуруйте». Похоже, откровенен он был не только с нами. Потому что уже к середине дня стояло нас под тем забором несколько сотен журналистов, демонстрантов и, как водится, просто зевак. Но снять ничего толком было нельзя. Забор оказался и зелёным, и высоченным. За ним — старые деревья с пышными кронами. И между ними виднелись только часть крыши и труба от камина. Масштабы виллы, которую выделили Пиночету, стали понятны только во время визита Маргарет Тэтчер, когда телекамеры наконец пустили и за забор. Шикарный оказался особняк! Лондонские газеты уверяли, что финансируют пребывание Пиночета в стране компании, близкие к руководству Консервативной партии. А именно она была у власти, когда во имя национальных интересов надо было наплевать на демократические принципы и установить партнёрские отношения даже и с «кровавым» Пиночетом[48].

Приняв решение об ответном ударе, Тэтчер вообще шла напролом. Железной хваткой впивалась «железная леди» в своих коллег, заставляя их превысить и без того масштабные союзнические обязательства. Взять, к примеру, Францию. Она уже солидаризовалась с Британией как союзник по НАТО, уже присоединилась к экономическим санкциям против Аргентины по линии ЕЭС, но Тэтчер и этого было мало, и она шантажировала Миттерана ядерной войной. По крайней мере об одной такой истории в своей книге рассказывает психоаналитик Франсуа Миттерана. Да, да, бывают у президентов и такие «тайные советники»! И если что-то и вызывает в этой истории вопросы, то не наличие у Миттерана психоаналитика, а то, что точно президент рассказал своему «конфиденту» в разгар войны в Южной Атлантике.

«Что за ужасная женщина эта Тэтчер! Если мы не передадим ей секретные коды, которые оставят глухими и слепыми поставленные нами аргентинцам [до войны] ракеты, она грозит ударить по Аргентине ядерным оружием».

От такого аргумента, естественно, волосы вставали дыбом. Ядерная война! Сыграл ли свою роль именно этот разговор Миттерана и Тэтчер, нам не будет известно уже никогда (книжка психоаналитика вышла в 2005 году, а сам Миттеран тогда был уже мёртв). Но Париж решимостью Лондона был явно впечатлён. Не только отказал аргентинцам в дальнейшем обслуживании ракет Exocet (это как раз было частью плана солидарности в рамках НАТО), но пошёл и дальше этих «блоковых» обязательств. У Парижа для Лондона сыскались и индивидуальные фаворы. Париж передал Лондону и коды ракет Exocet, а также дал британским лётчикам провести учебные бои с участием французских «Миражей»: как раз таких, какие были у аргентинцев. А единственной оговоркой Миттерана стало то, что он не распространил поддержку Франции и на британскую заявку на суверенитет на острова. Мол, сами разбирайтесь. Британцы, впрочем, и разобрались.

Но это — близкая и чувствительная Франция. А на что британцы могли рассчитывать от своих ближайших друзей- американцев?

В Буэнос-Айресе думали, что Лондону надеяться не на что. Как бы наивно это ни звучало, аргентинская хунта полагала, что Вашингтон будет ну никак не с Лондоном. И даже что всесильный американский орёл будет не просто не с «умирающим британским львом», а прямо-таки непременно с аргентинцами. Тем более что сами же американцы приложили руку к тому, чтобы лев ослаб и выпустил из своих лап мировое лидерство. Не американцы ли добились, чтобы из короны Британской империи выпал главный «алмаз», Индия? Это ведь Рузвельт выбил у Черчилля обещание дать ей независимость. И не американцы ли на следующий год после фолклендской войны подтвердят расчёты Галтьери, когда так и не удосужатся поставить в известность Лондон, высаживаясь на острове — члене Британского содружества, каковым, несмотря на дружбу с Фиделем, оставалась Гренада? Наконец, не аргентинцы ли сделали в канун войны все возможные реверансы в сторону Вашингтона?

Но американцы аргентинцев «подвели». Когда в Буэнос-Айресе появился госсекретарь США Александр Хейг, то он приехал с предложением не о помощи, а всего-то о... посредничестве. Это максимум, который только и мог возникнуть в качестве компромисса между двумя фракциями в Вашингтоне.

Тогдашняя американская фракционность — тоньше, чем вульгарное разделение на «голубей» и «ястребов». Ястребиную-то позицию разделяли, конечно, все. В знаменателе стояло противостояние коммунизму. Но в тот момент важнее было, что окажется в числителе: будет это поддержка союзника по борьбе с коммунизмом в Латинской Америке или поддержка союзника в Европе. А загвоздка была в том, что союзнические обязательства связывали США и с Аргентиной, и с Британией. С одной стороны, США были союзниками Британии по НАТО. С другой стороны, союзниками Аргентины по «Договору Рио». С примерно схожими обязательствами: оказать помощь в случае войны. Почему-то принято считать, что американцы сделали выбор в пользу Лондона. На самом деле американцы сыграли значительно тоньше — пусть и вынужденно.

Давайте сначала посмотрим, какие же фаворы американцы британцам действительно оказали.

«Без этих ракет от министра обороны США Уайнбергера мы никогда бы не вернули Фолкленды», — напишет потом Тэтчер о поставках новых современных американских ракет для британских самолётов «Харриер».

Такая же правда то, что американцы значительно превысили свои обязательства в отношении острова Вознесения. Я уже упоминал этот остров в экваториальной Атлантике, где на полпути из метрополии к Фолклендам шла перегруппировка британских сил. Формально остров — владение Её Королевского Величества. Но в реальности британцы были там в гостях. Уже давно этот крохотный, но стратегический клочок суши — в аренде у Соединённых Штатов. Что там стоит у американцев, одному Богу известно. Мой британский коллега из лондонской «Тайме» Майкл Бинион, который летал на Фолкленды с дозаправкой как раз на острове Вознесения, рассказывал, что даже его, проверенного дипломатического редактора «Тайме», всё время дозаправки держали на борту. Значит, уже и в аэропорту — секрет на секрете. В 1982 году Вашингтон дал возможность Лондону использовать этот остров фактически по их, британцев, разумению. Да и сами в стороне не стояли: особенно когда потребовалось дополнительное топливо для «Вулканов»

Все эти фаворы от НАТО и США Тэтчер действительно получила. Тем более что и для американцев у кабинета Тэтчер был припасён железный аргумент. Заместитель министра иностранных дел сэр Энтони Акланд вооружил своих коллег, которые вели переговоры с Вашингтоном, таким аргументом: «А как бы США хотели, чтобы вела себя Британия, если бы Куба напала на американский Пуэрто-Рико?»

Но и без этого аргумента у Тэтчер хватало друзей во фракции министра обороны Уайнбергера, которого прямо-таки передёргивало от занудства предыдущего лейбористского правительства Британии по поводу добровольного ядерного разоружения. Про Тэтчер в этой фракции знали, что она будет только укреплять нерушимый блок Америки и Британии против СССР. А значит, ей надо оказать всяческое содействие.

Но была в Вашингтоне и другая фракция, лидером которой считалась постоянный представитель США в ООН Джейн Кир- патрик. Эту фракцию не назовёшь антибританской. Скорее проаргентинской. Эта фракция считала, что союз западных держав против СССР и так достаточно крепок, а главная опасность от Советов исходит на «заднем дворе» США, в Латинской Америке. И не уставала напоминать, что хунта генерала Галтьери обещала помочь в борьбе с сандинистской угрозой в Центральной Америке, и настаивала, что и аргентинцев надо уважить.

Поэтому при всех приятельских отношениях Рейгана и Тэтчер фракция Кирпатрик не допустила, например, чтобы британцы получили самолёты «Авакс» с американскими экипажами. Именно эта фракция убедила госсекретаря Хейга приехать в Буэнос-Айрес с предложениями не о помощи (верить в такое могла только самовлюблённая хунта), но о посредничестве. И именно эта фракция добилась, чтобы Рейган, с одной стороны, одобрил 30 апреля британское заявление о «зоне тотального запрета» вокруг Фолклендов (автоматической целью для атаки объявлялся любой попадавший в эту зону аргентинский корабль или самолёт), но с другой стороны, чтобы Рейган поделился с аргентинцами данными... американской космической разведки. И действительно: в самый разгар англо-аргентинских боёв 7—12 мая сигнал с американского спутника LANDSAT напрямую принимали в наземном терминале в Аргентине.

Впрочем, в этой истории американцы действительно и латинам «сделали респект», и британцев не обидели. Когда они передали копии снимков и Лондону тоже, там пришли к выводу, что фотографии «мало что проясняют». Что же заставляло американцев склоняться всё-таки к британцам? Почему обязательства в НАТО перевесили обязательства по «Договору Рио»?

Не случайно критерии, которым должны соответствовать новые члены НАТО, занимают несколько томов: у стран-членов должны быть притёртыми друг к другу не только вооружённые силы, но и политические системы. НАТО — это клуб похожих друг на друга единомышленников[49]. Дело в качестве Североатлантического альянса. А вот в «Договоре Рио», который связывал США с Аргентиной и остальной Латинской Америкой, для принятия решений нужно две трети голосов «за». Тонкое, но качественное отличие: принцип «никто не против» в сравнении с принципом «две трети «за». Но дело даже не в правилах голосования, а в том, что (как и СССР в Варшавском договоре) США в Латинской Америке были неоспоримым, но нелюбимым гегемоном, который «давил массой», принуждая партнёров принять то или иное решение. Поэтому в целом США и склонились поддержать линию единомышленников по НАТО, а не сварливую компанию по «Договору Рио»[50].

...Когда в этой главе я, что называется, уже расставлял запятые, то оказался не просто в Лондоне, а у своих друзей, которые живут напротив стадиона «Лорде». Этот стадион в районе Сейнт-Джонс-Вуд считается «Меккой» поклонников игры в «английскую лапту», в крикет. Объявление на входе: «Завтра на нашем стадионе состоится исторический тест команд из графств Миддлсекс и Кент».

Сами же англичане над этим подшучивают. Ну как можно называть «историческим» матч двух графств? И в виде спорта, в котором разбираешься только ты сам? Да и как видом спорта можно называть времяпрепровождение, где у спортсменов есть перерыв на обед, а болельщики практически обязаны во время матча напиваться? Наконец, как можно называть соревнованиями состязания, которые могут длиться несколько дней, но так и не определить победителя? Но в Британии сообщениями об успехах в крикете до сих пор прерывают даже трансляции с Олимпиады. Вот и аргентинские военные были сродни английским эксцентрикам. И в начале 80-х годов XX века они «продолжали играть в крикет». То есть думали так, как привычно думать им. Не задумываясь, что у остального мира может быть какая-то другая игра. Аргентинский историк Карлос Эскуде потом напишет:

«До недавнего времени нам постоянно говорили, что аргентинцы — это соль земли. Также годами нам говорили, что Мальвины принадлежат Аргентине. В конечном итоге говорившие нам это поверили в свои слова и сами. Теперь уже никто не сомневался в том, что если мы предпримем силовую акцию, то нас поддержат все, в том числе и Соединённые Штаты. Какая наивность. Но ещё большей наивностью было полагать, что Великобритания не ответит на брошенный ей вызов. Что она позволит нам забрать острова. Но это уже была перчатка, брошенная в лицо всему блоку НАТО».

Однако поддержав линию НАТО в целом, американцы продолжали по частным вопросам заигрывать и с «латинами».

Похоже, эти метания американцев и заставили Лондон пойти на то, чтобы установить стратегические отношения с таким неудобным партнёром, как Пиночет. Но что, в свою очередь, заставило пойти навстречу британцам и его?

В год ареста Пиночета в Лондоне самое ёмкое объяснение дал соратник диктатора, чилийский генерал Фернандо Маттеи: Чили помогала британцам, потому что «боялась стать следующей». А вот к какому выводу пришёл автор британской «Официальной истории Фолклендской кампании» Лоренс Фридман: «Можно было предвидеть, что [аргентинцы] ужесточат свою позицию по проливу Бигл... Убрав со сцены Британию и контролируя уже два межокеанских пролива, Аргентина получила бы куда большее влияние на Антарктику»[51].

Вот почему чилийцы и стали после вторжения аргентинцев на Фолкленды перебрасывать на Крайний Юг дополнительные силы. И вот почему Перу не только передала Аргентине свои самолёты, но и выдвинула к кромке чилийских территориальных вод свой военно-морской флот: чтобы оттянуть на себя часть чилийских сил.

Но чилийцы продолжали опасаться аргентинцев и тогда, когда «убрать Британию со сцены» не удалось, а у Фолклендов уже «шуровала» британская армада. Даже и тогда был возможен вариант, что Аргентина решится на войну на два фронта. Такая война стала бы для Аргентины окончательно самоубийственной. Но в Буэнос-Айресе вполне могли рассматривать и такой сценарий. Потому что после гибели «Бельграно» настолько загнали себя в угол, что выходом могла стать не оборона, а «асимметричная контратака», эскалация конфликта через втягивание в него всё большего количества государств. Однажды (в истории с попыткой всучить России аренду острова Эстадо) такой вариант уже возникал.

Итак, логика чилийцев всё та же: враг моего врага — мой друг. Аргентина — враг Чили. Британия — враг Аргентины. Значит, Чили — друг Британии. Вот почему, когда мы летали с Дейнекиным над Магеллановым проливом, чилийский пилот так резво говорил по-английски именно на британский манер!

Как выяснилось только теперь, и маршрут нашего с Дейнекиным полёта проходил над тем районом, где утром 18 мая 1982 года закончилась по-настоящему авантюрная чилийско-британская операция «Микадо». Авантюрная потому, что боевые действия переносились из «офшорного» района Фолклендов на Большую землю, на континент — со всеми глобальными вытекающими. Целью операции «Микадо», которую проводил британский спецназ САС под командованием лейтенанта Хатчингса, было подготовить рейд на аргентинскую базу в Рио-Гранде. Именно там стояли самолёты, способные нести ракеты Exocet. То есть именно там аргентинцы хранили оружие, которым накануне подбили британский «Шеффилд», и это оружие аргентинцы, естественно, собирались использовать вновь. Но при подлёте к Рио-Гранде британцы поняли, что ничего не выходит. Лейтенант (ныне отставной полковник) Хатчингс принял решение отменить высадку в Аргентине и сразу лететь к «своим», в Чили. Там, на пляже Агуа-Фреска, они сожгли свой вертолёт и спрятались. Но когда вышли на свет божий, то чилийцы их не интернировали, а дали спокойно улететь в Лондон.

Впрочем, был в логике Пиночета образца 1982 года и ещё один аспект. Учитывая его стойкое неприятие коммунизма, генерал- капитан Чили тем более не мог не вставлять палки в колёса Аргентине, потому что она была и, считай, самым главным союзником... Советского Союза. Похоже, это он и имел в виду, когда много лет спустя назвал поддержку чилийцами Британии «делом чести»[52]. Вот это и есть самое удивительное в этой истории для нас. Как другом Коммунистической партии Советского Союза мог быть режим, который своих, аргентинских левых пересажал и перестрелял?

...Из раза в раз Москва и Буэнос-Айрес кидались «из огня да в полымя», поражая друг друга отсутствием чувства меры. Это и делает историю российско-аргентинских отношений печальным набором классических примеров того, как вести себя не следует.

Первый политический контакт России и Латинской Америки — это миссия, с которой к императрице Екатерине Великой отправился Франсиско де Миранда. Что касается Нового Света, то независимость США Санкт-Петербург признал очень оперативно, а вот с Америкой Латинской — тянул. Понять российский двор можно. За исключением монархии Бразилии и Мексики все остальные новые латиноамериканские страны сразу становились республиками, а многие из «кружков» борцов за независимость представляли собой ещё и масонские ложи. В имперском Петербурге предпочли держать их от себя подальше. Чем, правда, никак не остановили расползание тайных обществ и в России и, возможно, только приблизили восстание декабристов. И отодвинули от себя целый континент. С Аргентиной процесс затянулся особенно. Уже трудилась полноценная российская миссия в Рио-де-Жанейро. Уже не иначе, как «мой любезный брат» обращался российский император Александр II в письмах к уругвайскому президенту Габриэлю Антонио Перейре. А дипломатических отношений с самой динамично развивавшейся республикой Южной Америки, Аргентиной, так и не было. Российская империя- признала её только в 1886 году, пытаясь вскочить в уже уходивший поезд. В прямом смысле.

...В большинстве городов Южной Америки, особенно в центре городов, очень просто ориентироваться. Планировка улиц — чёткими квадратами. Всё элементарно. В Аргентине и Уругвае — то же самое. Но на некоторых перекрёстках, где улицы пересекаются всё-таки не под прямым углом, можно заметить некоторую странность. То, как сходятся улицы, то, как расположены «островки безопасности» для пешеходов, свидетельствует о том, что когда-то движение было организовано по-другому. Так и есть. Ещё недавно, пока Америка не заполонила собой вообще всё, и здесь движение было как в Англии, левосторонним. А посреди Буэнос-Айреса, после войны за Мальвины, есть тем более символичное место. Сегодня это площадь ВВС Аргентины, с мемориалом павшим. А когда-то эта гигантская площадь с подобием Биг-Бена посередине называлась Площадью англичан. Именно в этом районе жили выписанные из Британии железнодорожные мастера. Похоже, именно этот район и описал российский посланник в Южной Америке Александр Ионин, когда докладывал в МИД в Петербург, что «Буэнос-Айрес — порт, который по важности превзошёл Рио-де-Жанейро благодаря развитию железных дорог». Английских железных дорог. «Охранительная» политика Екатерины Великой привела к тому, что Южную Америку осваивал, причёсывал под себя кто угодно, но не русские. Свято место пусто не бывает.

Но вот парадокс. Даже добившись, чтобы Санкт-Петербург признал Буэнос-Айрес, Ионин, тем не менее, был не склонен кидаться в крайности. Предложение об аренде острова Эстадо он отмёл как попытку аргентинцев воспользоваться моментом и втянуть Россию в не нужный ей спор. Но, похоже, даже не это заставило Ионина быть ещё более осмотрительным. Дело было в другом. На тот момент Ионин рассматривал Аргентину прежде всего как конкурента Российской империи на мировом рынке зерна, шерсти и кож. Предлагал когда-нибудь в будущем, может, и создать с ней «зерновую ОПЕК», картель, который бы позволил России и Аргентине вместе перебивать поток зерна в Европу из Америки и Австралии. Но пока Ионин предлагал к этой Аргентине ещё только присмотреться.

Со временем, кстати, присмотрелись неплохо. И вот уже не только в Серебряном Бору в Москве стоит уникальная аргентинская дача, но и в Буэнос-Айресе появился уникальный советский объект: «Кремль», как до сих пор называют величественное, красного кирпича здание советского торгового представительства. Как я уже писал, в Латинской Америке СССР, может и сам того не осознавая, отрабатывал совершенно иную модель отношений с внешним миром. Такую модель, какая потребуется для новой России. Где критерий успеха описан ещё в первом томе «Капитала»: там, где про «товар—деньги—товар». Там, где занимаешься не затратным мессианством, а, наоборот, зарабатываешь деньги. То есть Латинская Америка стала, по сути, первым регионом, где Москва отказалась от идеологической экспансии (Куба пришла сама), а искала прежде всего коммерческую выгоду. Тем более что если Европа и США приобретали у России всё больше сырьё, то Латинская Америка покупала у СССР «продвинутую» промышленную продукцию: «тяжёлую воду» для аргентинского ядерного реактора «Атуча-1» или, например, турбины для аргентино-уругвайской ГЭС «Сальто-Гранде».

Хотя, конечно, часть света Латинская Америка — своеобразная.

Я оказался около этой ГЭС в очень жаркий, удушливый день. Очередная командировка в Южную Америку. Бросок в провинцию. Жара жуткая, а кондиционер в машине не работал. Засыпаешь за рулём. Правда, вот она — речка Уругвай. Пограничная, но без всяких погранзон. Купайся сколько хочешь. Но ныряешь, чтобы освежиться, а в воде чувствуется какое-то ещё движение, кроме течения. Как будто кто-то постоянно тебя касается. На берегу — местные. Спрашиваем, что это за странное движение в воде. А-а-а, говорят они, пираньи. Кто?! Да вы не волнуйтесь. Здесь другая разновидность. Они людей не едят. Ну ладно. Дело к вечеру, добираться до столицы по дороге без всякой разметки — опасно. Надо где-то переночевать. Находим гостиничку в уругвайском городе Фрай-Бентосе. Над стойкой регистрации вместо крыши — крона огромного дерева омбу. Почти такое же, на каком спасались герои романа «Дети капитана Гранта». Наутро выясняется, что и формы оплаты — как в XIX веке. То есть только наличные. Иду на центральную площадь, где в любом провинциальном городе Латинской Америки всегда находишь привычный набор: храм, телефон-телеграф, памятник местному герою, главный городской ресторан и банк. Во Фрай-Бентосе целых два банка! Ну, прогресс! Правда, банкоматов нет. Но можно снять деньги с карты через кассира. Тот будет долго вертеть в руках европейскую «Визу», рассматривать её чуть не через лупу, ксерить её с обеих сторон, ксерить паспорт, ну и так далее. О чём, впрочем, сразу предупреждает.

— Сеньор, а может, не надо мучиться? Это будет долго.

— Мне деваться некуда, мне наличные нужны, чтобы в гостинице расплатиться.

— Ну, как знаете, сеньор.

— Вашему банку, что, лишние деньги не нужны? Вы же свою комиссию на этом всё равно заработаете.

— Как скажете, сеньор.

Вот и южноамериканские правители при сношениях с Москвой часто выгод лишались как раз из-за того, что обычно мешало советской власти. Из-за неспешности, лени и... идеологии. Ещё в 30-х генерал Урибуру прикрыл в Буэнос-Айресе офис советского «Южамторга», объявив его «агентством по распространению коммунизма». А после свержения Перона — опять «болтанка». То экономические отношения с «совьетикос» свёртывают, то, наоборот, отправляют в Москву высокопоставленные делегации, а в Аргентину с первым в истории таким визитом летит советский премьер Косыгин. А вот уже при эскалации конфликта Аргентины с Чили за пролив Бигл орган Министерства обороны СССР газета «Красная звезда» поддерживает аргентинцев, а их нового диктатора Виолу называет «реалистом»[53].

И всё-таки такая реалистичность и самого Советского Союза — поразительна. СССР был, конечно, удивительным королевством кривых зеркал. О сталинских репрессиях — молчок. О диссидентах в «психушках» при Брежневе — только по Би-би-си и «Голосу Америки». Зато про Чили все знали, что там кровавая фашистская диктатура. При этом про Аргентину и Уругвай — молчок. Хотя, вообще-то, именно Аргентина и Уругвай держали континентальный рекорд по истреблению левых. У Пиночета — три тысячи жертв, а в Аргентине — в десять раз больше. В Уругвае — столько же, сколько у Пиночета, но и население — всего три миллиона. Там репрессии вообще дошли до абсурда.

Я в Уругвае лично знаю мужика (действительно обычного русского мужика), который в конце семидесятых выяснил, что у него там есть родственники, уехавшие туда ещё до революции. Списался. Получил от них вызов. Выехал из СССР. Из Ростова- на-Дону! А когда приехал в Уругвай, был немедленно брошен за решётку: «русский — значит, коммунист». Мы познакомились с ним за стойкой бара «Подставка» в самом русском городе Уругвая Сан-Хавьер в 1999 году, когда по-русски он говорил уже с трудом[54].

Ну да ладно даже с этим несчастным мужиком. В конце концов, по законам того времени он для СССР был «отщепенцем», и его Москва не стала бы защищать всё равно. Но и про страдания своих единомышленников, уругвайских коммунистов, в СССР говорили меньше, чем, например, про чилийского Луиса Корвалана. Корвалана принимали пышно, сам Брежнев обнимал и прослезился. Уругвайских коммунистов тоже вывозили, но с куда меньшей помпой. А на страдания аргентинских левых в Москве не просто закрывали глаза, а ещё и защищали хунту. В аргентинском МИД так и сформулировали: «В вопросе о правах человека мы чувствуем поддержку социалистических стран». Почему?

Советский дипломат, работавший в Буэнос-Айресе в 1987 году, рассказал мне любопытную историю. Он приехал в аэропорт «Эсейса» встречать министра иностранных дел Эдуарда Шеварднадзе. Как и полагается по протоколу, в'аэропорту были подняты государственные флаги Аргентины и СССР. И вот подходит к дипломату сотрудник аэропорта и спрашивает:

— А вы из посольства Израиля?

— Нет. Почему вы так решили?!

— Ну, флаг ведь еврейский.

— Почему вы решили, что еврейский?

— Ну а как же? Серп и молот. Жидомасонский символ. Это все знают.

Аргентинские военные с их специфическим взглядом на мир действительно культивировали идею о том, что коммунизм — это всемирный еврейский заговор. И вовсю эксплуатировали антисемитизм, пытаясь привить аргентинцам автоматическую неприязнь и к марксизму. Но трогали «нежно». В отличие от других левых организаций, аргентинская компартия (где, кстати, действительно много евреев) тотальному запрету не подверглась[55].

И вот теперь вопрос вопросов. Почему же Аргентина не трогала коммунистов, а СССР не трогал Аргентину?

Да потому что Аргентина и СССР были в тот момент друг для друга кормильцами.

В те годы Коммунистическая партия Советского Союза запустила новую программу. Продовольственную. Правда, даже и списание долгов колхозов, и гигантские вливания в сельское хозяйство возрождения селу не принесли. Почему самая большая страна в мире не могла себя накормить, я уже писал на примере маленькой, но куда более плодородной Кубы. Система была такая. Особенно плохо в СССР было с мясом и кормовыми злаками. Знал бы кавалер Ионин, что его родина станет не поставщиком, а импортёром зерна! Но Советская Россия зерно действительно покупала и судорожно искала, где бы его купить. Пришлось унижаться даже перед «главным противником». Ещё в 1972 году президент США Никсон заявил о «контракте века» на поставку в СССР девятнадцати миллионов тонн американского зерна. И ещё в шестидесятых первый миллион тонн зерновых поступит и из Аргентины. Платил Советский Союз исправно. На это можно было ответить даже и выделением в отдельную «касту почти неприкасаемых» коммунистов. Лозунг правых военных так и звучал: «Продадим тому, кто купит». И, соответственно, уважим того, кто купит. Но тем более громко этот припев зазвучал после ввода советских войск в Афганистан. Вашингтон призовёт Запад к эмбарго на поставку в СССР продуктов питания. Не присоединятся к этому эмбарго... Аргентина и Уругвай.

Крайне занятный отголосок той истории я недавно услышал в разговоре с одним знакомым, который отслужил срочную на советском военно-морском флоте, а теперь, уже как моряк российского торгового флота, зашёл в Монтевидео.

— Заходим в порт, и я глазам своим не верю. У причала — наш советский военный корабль. Но с каким-то странным флагом. Что за дела?

— А флаг какой?

— Ну, такие горизонтальные полосы, синяя, белая и ещё одна синяя, а по диагонали — красная.

— А, ну тогда это уругвайский военный флот. Такой флаг — это штандарт их отца-основателя Артигаса, а ныне — стяг знаменитого уругвайского футбольного клуба «Насьональ» и менее знаменитых, но очень даже существующих уругвайских вооружённых сил.

— Так корабли кому принадлежат: футболистам или военным?

— Военным, военным.

— А откуда у них наши корабли? Что-то я не слышал, чтобы мы их туда продавали.

— А мы и не продавали. Это корабли бывшей ГДР.

А дело в том, что ГДР прекратила своё существование как раз под первую войну с Саддамом. В ответ на его вторжение в Кувейт против Ирака тогда тоже объявили международные санкции. Но Уругвай, по опыту времён вторжения СССР в Афганистан, продекларировал, что ему участие в таких санкциях не по карману. И попросил у международного сообщества компенсацию. Так и достались наследникам боевой славы Артигаса корабли ВМФ социалистической Восточной Германии.

Ну а после ввода советских войск в Афганистан Уругвай и Аргентина уже не компенсацию просили, а просто-напросто выгребли квоту на продовольствие, которое до этого шло в СССР из США и Канады. По состоянию на 1981 год в СССР шли почти 42% всего аргентинского экспорта. А ещё более конкретно — 80,2% аргентинского экспорта зерновых (12 миллионов тонн) и каждая пятая экспортная тонна мяса. Это колоссальные объёмы для Аргентины. Значительны эти цифры и в масштабах СССР. Такие объёмы покрывали треть зернового дефицита великого, но голодного Советского Союза. Контракты на два миллиарда долларов в год! Аргентинскими и уругвайскими были и все те «вырезки», которые в московских кулинариях «выбрасывали» на прилавок (а чаще продавали по блату из-под прилавка) под коллективным, но манящим тогда названием «говядина импортная».

Можно ли сказать, что сбылась мечта Ионина о стратегическом альянсе России и Аргентины? Конечно, нет. То, что предлагал в своё время Ионин, было бы союзом сильных. Странный альянс-мутант, который сложился через сто лет, был каким-то нелепым союзом обессиленных. Обессиленными были оба «партнёра». Не только СССР, но и Аргентина.

Когда аргентинцы назначают тебе деловую встречу, то чаще всего зовут в район Реколета. Здесь видно, почему в начале прошлого века в Европе говорили «богат, как аргентинец». Именно здесь и был главный променад местных богачей. Остатки роскоши есть и сейчас. Шикарные машины, на которых по этим улочкам разъезжает «золотая молодёжь». Шикарные дамы, которые при первых холодах облачаются в шикарные шубы, естественно, из натурального меха. И плох тот аргентинский мужчина любого возраста, который не вступит в соревнование с соседом по кафе на предмет того, кто выразительнее на такую даму посмотрит и кто после этого первым не скажет: «Да, была у меня одна». Но, как и эти мужчины, вся Аргентина всё чаще стала пафосно говорить не о настоящем, а о прошлом. Горькими становились шутки, которые аргентинцы стали отпускать сами про себя, сидя в своих когда-то самых изысканных в мире, а теперь обшарпанных кафе и ресторанах. Типичный анекдот: «Копошатся две дворняжки на свалке на окраине Мадрида. И одна другой говорит: «Знаешь, когда я жила в Аргентине, я была доберманом».

Хиреть этот доберман начал давно. Ещё когда обрушились мировые цены на аргентинские «нефть и газ», то есть на мясо и шерсть, и Аргентина так и осталась в перманентном состоянии «почти великой державы». Но к началу восьмидесятых стало совсем грустно. Инфляция росла такими же темпами, какими сменяли друг друга военные правители. Генерала Виделу сменил «генерал-реалист» Виола, Виолу — будущий «герой» войны за Мальвины генерал-лейтенант Леопольдо Фортунато Галтьери. Но при всей своей нелюбви к Марксу и Ленину наступали аргентинские военные на те же грабли, что и кубинцы с венесуэльцами. В Аргентине военные патрули проверяли, чтобы в соседних лавках на одни и те же товары были одинаковые цены, щадящие для народа. Естественно, владельцы лавок стали убирать не ценники, а сами товары. Почти «либрета»! Не любит экономика административного нажима. Хотя, конечно, глядя на спекуляции в свободные времена, невольно и думаешь, что порядка не хватает. Такие чувства — универсальны. И не только в Аргентине, а во многих странах, прошедших через авторитарное правление.

— Знаешь, вслух про это говорить — портить себе репутацию и ловить косые взгляды. Но вообще-то иногда видишь очевидные безобразия и думаешь, что при военных такого бы не было, — поделился как-то со мной такими мыслями мой провожатый по бразильскому Сан-Паулу Родриго.

— Только цена такому порядку уж больно высокая, — продолжил я.

— Да, конечно, — ответил Родриго. И продолжил: — Видишь вот то дерево?

— Ну, дерево. Какое отношение имеет к нашему разговору?

— Знаменитое дерево.

— Чем?

— Вот под ним и пала наша бразильская диктатура.

— То есть как это?

— Под этим деревом скончался студент — участник антиправительственного митинга. И после этого дни военного режима были сочтены.

— Это из-за гибели одного студента?

— Но это же был невинный человек! Тогда вся Бразилия была возмущена[56].

В Южной Америке общество всегда было более чутким. А в Аргентине к началу 80-х военный режим уже давно растратил тот «кредит доверия», который был в начале. Позабылся уже и краткий миг счастья и всеобщего братания, связанный с победой сборной Аргентины у себя дома на чемпионате мира 1978 года. За компанию в лучах славы тогда купались и военные правители, которые принимали футболистов-победителей на правах «руководства республики». Возможно, воспоминания о том духе всеобщего братства после победы на чемпионате мира и подтолкнули хунту к схожей идее. Маленькая победоносная война за Мальвины. И вот уже глава хунты Галтьери идёт на балкон президентского дворца принимать овации, каких не было со времён победы на чемпионате мира по футболу. 2 апреля 1982 года он стоит и наслаждается овацией тех, кто ещё в марте его проклинал и выходил на демонстрации против хунты под лозунгами «Мира! Хлеба! Работы!». А теперь те же люди его славят. Он взирает с балкона «Каса Росада» на восторженную толпу, чувствует себя триумфатором и ещё не знает, что первые серьёзные контрудары судьбы ждут его даже не через годы, а через считаные часы. После чего война в Южной Атлантике перестанет казаться увеселительной прогулкой[57].

Но чем бы там ни объяснять аргентинское вторжение на Мальвины, важнее другое. В таких условиях Советский Союз не мог не поддержать «кормильца». Собственно, самые энергичные протесты советской дипломатии в адрес Британии по ходу войны 1982 года касались тех эпизодов, когда боевые действия нарушали судоходство и срывали план поставок аргентинской пшеницы.

Казалось бы, стоит ли после этого задаваться вопросом о готовности СССР к полномасштабной поддержке Аргентины? Вроде бы очевидно: поддержали «кормильца» как могли. Так оно бы и казалось, если бы не одно удивительное обстоятельство. Это обстоятельство — то, как был в те дни «настроен»... информационный поток в советской прессе.

При написании этой главы я попросил поделиться воспоминаниями журналистов-международников из числа тех, кто работал уже тогда. Самой бурной на слово «Фолкленды» была реакция Юрия Кобаладзе. Впрочем, для сотрудника ПГУ КГБ Кобаладзе пребывание в Лондоне на корпункте Гостелерадио СССР было лишь «крышей», и слово «Фолкленды» ассоциировалось у него не с журналистикой, а с основной деятельностью. По словам Кобаладзе, советская разведка пристально следила за тем, как в дни войны складывались отношения Британии и США.

А вот в случае с «чистыми» журналистами ситуация парадоксальная.

С одной стороны, по рассказам работавшей тогда в международном отделе «Комсомольской правды» Елены Калядиной, орган ЦК ВЛКСМ весной 1982 года получил «сверху» чёткую «вводную». При освещении конфликта Аргентины и Британии мы, советская печать, «агитатор, пропагандист и организатор», мы — на стороне Аргентины. Пригодились даже отчёты кавалера Александра Ионина. Побывав на островах, он отписал в Петербург, что исторически Мальвины — аргентинские, а британская аргументация про Фолкленды — «хила».

С другой стороны, когда я для полноты картины попросил поделиться воспоминаниями о тех днях тогдашнего заведующего корпунктом Центрального телевидения СССР в Лондоне Виталия Ильюшенко, он меня огорошил: «Знаешь, Серёжа, а никаких вводных-то и не было. Вот, например, когда шахтёры бастовали против Тэтчер, Москва всё только требовала сюжеты. Даже фильм сняли «Британия: страна двух наций». Или когда жен- шины приковывали себя к ограждению американских баз — отбою от Москвы не было. А когда случились Фолкленды, я даже звонил в редакцию, спрашивал, не нужно ли чего. Мне говорили, что нет, не нужно. И когда Тэтчер собрала пресс-конференцию, то никаких поручений задать ей вопрос у меня не было».

На самом деле ничего удивительного в этом нет. Накануне войны между СССР и Аргентиной «пробежала кошка». Сменивший во главе хунты «реалистов» генерал Галтьери занимал крайне правые позиции. Неприкасаемые доселе аргентинские коммунисты оказались под ударом. Чего стоит и заявление Галтьери о готовности отправить аргентинских военных воевать с левыми повстанцами в Центральной Америке, где СССР только «завязался» с революционной Никарагуа! А ещё аргентинская хунта предлагала американцам создать такой же, как НАТО, военно- политический договор и для Южной Атлантики, куда бы вошли не только военные диктатуры Южной Америки, но и расистская ЮАР. А это ставило под удар интересы Москвы и в Южной Африке: в той же Анголе, где базировались советские Ту-95РЦ.

В этой связи особо обращает на себя внимание одно из последних предвоенных заявлений ТАСС: если Галтьери ещё и «разорвёт экономические отношения с СССР, он не сможет продержаться и полмесяца, учитывая тяжёлые последствия для экономики». ТАСС, что называется, был уполномочен заявить...

Примечательно и как сложилось голосование по резолюции о высадке аргентинцев на Мальвинах в Совете Безопасности ООН. Это вообще особая интрига.

Для начала отметим завидную оперативность и вдумчивость британской дипломатии. Оперативность, потому что первым в Совбез ООН обратился именно Лондон. Аргентинцев, надо полагать, подвёл всё тот же «крикет», всё та же привычка «вариться в собственном соку», искать правду только между собой, не заботясь о том, что там думают другие. Аргентинцы, например, считали, что такое их вторжение — это не агрессия. Мол, как может быть агрессией высадка на своей земле, деколонизацию которой обозначали и решения ООН? Британцы и не стали применять термин «агрессия». Вместо этого — «нарушение мира». Это тоньше. И это позволяло рискнуть и присовокупить к тексту и требование о «немедленном выводе аргентинских сил».

Впрочем, Советский Союз такие ухищрения Лондона до этого не раз «разоблачал» как типичный «неоколониализм». Поэтому, когда слово взял постоянный представитель СССР Олег Трояновский, британские дипломаты были готовы к тому, что сейчас Москва наложит на их резолюцию вето. Однако СССР., воздержался! А сам Трояновский, как рассказывают свидетели, наклонился к коллеге — послу Соединённого Королевства сэру Энтони Парсонсу и сказал, что британец теперь может рассчитывать на орден Подвязки. Советская дипломатическая переписка тех лет остаётся засекреченной, но, возможно, объяснение столь странному поведению можно найти в мемуарах самого Трояновского «Через годы и расстояния» (Москва, «Вагриус», 1997). Интересно, как он описывает инструктаж у министра Громыко ещё в канун отъезда на работу в Нью-Йорк: «Главная рекомендация, которую Андрей Андреевич с определённой настойчивостью проводил в этой беседе, заключалась в том, что мне не следовало увлекаться полемикой с представителями других, особенно малых, стран». Похоже, здесь и зарыта собака. В канун голосования по своей резолюции британцы ухитрились переманить на свою сторону делегации тех самых «малых стран». Во-первых, уже и в проекте резолюции Лондон предусмотрительно назвал острова и «Фолклендскими», и «Мальвинскими». То есть продемонстрировал как бы растущую объективность бывшей колониальной державы, к которой многие испытывали аллергию. Во-вторых, переубеждением сомневающихся занялась сама Тэтчер. Например, она лично звонила иорданскому королю Хусейну, чтобы его посол не воздержался, а проголосовал «за». В итоге против была только Панама. Так что, похоже, правы лондонские историки, которые полагают, что, воздержавшись, Москва среагировала именно на отсутствие единства среди стран третьего мира.

Однако в Лондоне всё равно не понимали всю логику, всю внутреннюю механику принятия решений в СССР. После Второй мировой СССР так резво разрушил миф о «колоссе на глиняных ногах», что никому на Западе уже и в голову не приходило, что брежневский Советский Союз уже перестал быть «железобетонной» великой державой. А при взгляде изнутри были заметны ещё какие трещины. Итак, причина такой сдержанности Москвы по вопросам о Фолклендах крылась в другом. И эту причину мне раскрыл генерал Леонов: «Мы рассматривали Мальвины не более как ещё один «прыщ», который будет «оттягивать» американцев. Но нас в тысячу раз больше тогда заботили Польша, где уже случилась «Солидарность», и, конечно, Афганистан. В отличие от других подобных кризисов, когда проводился ситуационный анализ с председателем КГБ, в случае с Мальвинами такого анализа не было». На чьей стороне невольные симпатии профессионального латиноамериканиста Леонова — понятно. Вот он даже отзывается об островах как о «Мальвинах». Но сам же говорит, что приоритетом они не были. А если не было «ситуационного анализа у председателя КГБ», то не было и никакой стратегии. В том числе и по военным вопросам.

Но если политическое руководство СССР испытывало в тот момент к Аргентине такое «безразличие» и даже известную неприязнь, то что же за таинственная сила приняла решение о том, чтобы всё-таки оказать ещё и военную помощь? А со слов капитана Питы, с которым мы встречались в декабре 2006 года в клубе отставных офицеров в Буэнос-Айресе, всё-таки были и предложения об углублённом военном сотрудничестве. Они не были приняты, но, по словам Питы, с инициативой наладить такие контакты выступали русские[58]. Добавим к этому, что ещё 8 апреля 1982 года диктатор Галтьери рассказал американскому госсекретарю Хейгу, что СССР предлагает от имени Аргентины торпедировать британские корабли[59]. Американцы тогда восприняли это как блеф. Но мы же слышали слова генералов Леонова и Варенникова о том, что разведданные «переваривал» не один только Советский Союз, но и Аргентина?!

Когда я попросил поделиться своими воспоминаниями о тех действиях советских вооружённых сил генерала Варенникова, то он даже удивился тому, что удивился я. Мол, что тут особенного?

«300 метров — это вполне естественно. Это не хулиганство. Они делали съёмки. В том числе авианосцев. Буквально детальное знание, что у них имеется на борту. С одновременным решением другой задачи. Демонстрация, давление морально- психологическое».

Как рассказывает полковник Бульбенков, «перед авианосцем разведывательный корабль выдвигали, чтобы он самолёт отыскал, но мы их всегда находили раньше, чем они». В этом и заключалось умение «подныривать под радары». Генерал Варенников и в этих обычаях холодной войны ничего особенного не видит.

«Они тоже выкидывали номера. Например, 7-й флот США в Тихом океане. Подходили к рубежу советской экономической зоны и с борта одного или двух авианосцев поднимали несколько десятков самолётов, которые кружат-кружат. А потом из этого кружения вырывается пара-тройка самолётов и летит к Итурупу и Шикотану на Южных Курилах. Чтобы спровоцировать. Мы в ответ поднимали самолёты-перехватчики наших ПВО и отгоняли».

Возможно, во мне и говорит сугубо гражданский человек. Но всё-таки пролёты советских стратегических разведчиков над флотом ядерной державы, который шёл отнюдь не на учения и находился в состоянии боевой нервозности, — это посерьёзнее отрыва пары-тройки американских истребителей. Ведь одно неверное движение пилота Ту-95 или капитана британского авианосца, и на пороге конфликта оказался бы и сам СССР. Зачем было так рисковать во имя какой-то Аргентины? При всём уважении. Ответ прозвучал из уст генерала Варенникова:

«Мы были в состоянии холодной войны. Ясное дело, что англичане были на той стороне баррикад. Все, кто подвергался давлению, были на нашей стороне». И ещё: «Решения (об облётах британских авианосцев на предельно низкой высоте. — С.Б.) принимало военное руководство».

По словам генерала Леонова, и «продать оружие хотели наши военные». Зачем? «В ответ они хотели получить опорные пункты». И Леонов развивает свою мысль: «Военные варили свою «ведомственную кашку». Это вообще характерно для периода позднего Брежнева. Каждое ведомство действовало как хотело». То есть получается, что без какого-либо политического решения, по своему разумению, исходя из собственных «представлений о прекрасном», часть советского военного руководства помогала хунте и провоцировала ядерную державу!

Такие сепаратные «забавы» военных — это ещё хуже, чем если бы было принято политическое решение поддержать Аргентину как «кормильца». Цена этой поддержки была хорошо известна. Шмат говядины и мешок с зерном. Но такое политическое решение можно было бы, тем не менее, занести в своеобразный «актив» советского руководства. Можно было бы сказать, что Брежнев и Тэтчер стоили друг друга. Можно было назвать это примером где-то и похвального отказа от идеологических шор. Примером циничного, но достижения национальных интересов. При всём тогдашнем своеобразии этих интересов. Интерес-то заключался в том, чтобы великой державе найти где поесть. Зато нас все боялись...

Но даже и такого политического решения не было! И когда выясняешь, что действия советских военных были вообще самодеятельностью, то страшно становится вдвойне. Потому что выходит, что под конец «классического» советского периода в Москве как будто забыли даже об очевидных уроках Карибского кризиса. Как будто действие «прививки» истекло. Как будто однажды, в октябре 1962 года, страна уже не стояла на грани ядерной войны, а значит — уничтожения.

Но про то, что в 1982 году страна опять оказывалась в миллиметре от войны с ядерной державой, никто в политическом руководстве страны не знал! Советские лётчики мужественно подлетали почти на бреющем полёте к британским авианосцам, а про это знали только их непосредственные командиры! Ни на секунду не сомневаюсь в патриотизме и советских лётчиков, и советских генералов, но не им было решать вопросы войны и мира. То, что «поздний Брежнев», наверное, и знать не хотел, — другой вопрос. Не должна была даже и самая мудрая армия даже и в такой ситуации подменять собой политическое руководство. Тем более что речь шла не об обороне национальной территории, а о вмешательстве в процессы в весьма экзотической части света. Пусть даже и по логике «враг моего врага — мой друг», о которой говорил генерал Варенников[60].

Признаться, когда со слов генералов Леонова и Варенникова я выяснил истинную природу советского военного участия в фолклендской войне, то всё равно продолжал сомневаться.

Ну не может быть, чтобы об этом не знали на вершине пирамиды — в ЦК КПСС и в Кремле! Тем более что в мозаике моих источников действительно была «щербина». Ведь КГБ, где служил Леонов, и Генеральный штаб, где служил генерал Варенников, — это действительно ещё не вся конструкция принятия решений даже и при «позднем Брежневе». При всём уважении к Леонову и Варенникову требовалась ещё одна перепроверка.

И тогда я переговорил с легендарным переводчиком Брежнева Виктором Суходревом. Вот уж кто помнит все нюансы всех кризисов времён «холодной войны»! Не может он не помнить, как Фолкленды обсуждались на самом верху. Встречи с Суходревом мне даже и искать не пришлось. По ходу написания этой главы сама судьба свела нас на записи программы «Культурная революция» у Михаила Швыдкого. Подсаживаюсь к легендарному дипломату, спрашиваю, не мог бы он вспомнить какие-то обстоятельства, связанные с 1982 годом и Фолклендами. Суходрев страшно удивился. В вольном пересказе его реакция прозвучала так: «Фолкленды? Ах да, было дело. Но мне вспомнить-го и нечего. В Кремле это не обсуждалось. Так, эпизод. Мало ли их было?!»

И тем не менее и у советских военных было бы оправдание: если бы такая военная поддержка аргентинцам принесла значимые политические или коммерческие следствия. Но в том-то и дело, что уже по ходу войны сами же аргентинцы опомнились, видя, как такая вовлечённость Советского Союза грозит раскачать весь мировой порядок. Не случайно капитан Пита сказал мне, что «предложения исходили от русских, но мы их не приняли». Одумались. А мы уже через десять лет после Фолклендов столкнулись с тем, что аргентинские военные стреляли уже не по британцам, а по россиянам: когда, по аргентинской версии, российские рыбаки вторгались в аргентинские воды. Сколько таких неприятных сообщений приходило в середине девяностых! Стреляли, несмотря на прежние заслуги. Стреляли, потому что не уважали. Да и в 1982 году не уважали! Использовали нас, охочих до поиска врагов и полуголодных. В стране жрать было нечего! И те же рабочие заводов по производству спутников радовались, когда жена доставала в кулинарии «импортное мясо». Из той самой Аргентины. С которой расплачивались нефтедолларами. За поставки нефти, между прочим, в «агрессивный блок НАТО». И те же пилоты Ту-95 радовали своих жён, когда из загранкомандировок привозили на голодную и загаженную Вологодчину невиданную «фирму». Бряцать оружием можно действительно громко. Но такие операции скорее превращали армию и флот из «единственных союзников России» в ширму для прикрытия внутреннего банкротства режима. Или, что ещё хуже, превращали армию и флот в самостоятельных игроков.

Крайне сомнительны и чисто военные следствия помощи, которую СССР оказал тогда Аргентине. Дело в том, что «русский след» в истории с торпедированием «Бельграно» не ограничивается только спасением моряков силами советских траулеров. Советские люди моряков с «Бельграно» не только спасли, но, возможно, и... погубили. Сначала были невнятные слухи, а теперь есть целое расследование государственного норвежского телевидения NRK[61].

Согласно этим данным, норвежцы со своей станции слежения в местечке Фауске снимали, воровали данные с советских спутников, висевших над Южной Атлантикой. Это теперь не подлежит уже никакому сомнению. Особенно после того как высокопоставленный британский военный источник норвежских журналистов назвал полученные таким образом данные «очень ценными». Но какие это были данные? Есть версия о том, что норвежцы передали британцам и сворованные с советского спутника точные координаты «Бельграно». Его гибель, напомню, стала поворотным моментом всей войны — какие бы потом у аргентинцев ни были тактические успехи.

К середине июня 1982 года исход войны был ясен. И хотя Галтьери из Буэнос-Айреса приказал биться до конца, теперь уже аргентинский губернатор Мальвинских островов Менендес, как до него британский губернатор Фолклендских островов Хант, принимает решение о бессмысленности дальнейшего сопротивления: иначе это перерастёт в кровавую и бессмысленную бойню.

На часах — без одной минуты полночь. Капитуляция подписана.

В Лондон уходит телеграмма: «Фолклендские острова — вновь под управлением правительства, которое они желают. Бог храни королеву». А Тэтчер в Лондоне делает своё, наверное, самое пафосное заявление по итогам войны, возвращая страну на политическую карту мира, с которой она чуть не была стёрта: «Британия — всё та же. У нации всё то же качество стерлинга, которое светит через столетия. В том, что касается решимости и храбрости, наше поколение не хуже наших отцов и дедов». 20 июня без боя сдаются аргентинцы и на Южных Сандвичах, а Соединённое Королевство объявляет о прекращении всех боевых действий. За 74 дня погибли 255, ранены 777 британцев. Аргентинцы в разные годы число своих погибших и пропавших без вести определяли и в 652, и в 1798 человек. В плен попало 11 тысяч 400 солдат и офицеров.

Таким образом, и аргентинская операция «Росарио», и советское бряцание стратегическим оружием обернулись полным провалом. А вот Британия доказала, что при грамотном управлении выиграть можно даже и с ограниченными ресурсами.

Аргентинские военные за свою авантюру поплатились немедленно. Уже 17 июня для «президента» Галтьери наступает финал. Решением остальных членов хунты он отстранён от должности. Скоро наступит черёд и всей хунты. Новый гражданский президент Рауль Альфонсин будет избран уже в октябре 1983-го[62].

Альфонсин начинает военных судить, а военные — выдвигать фантастические версии о том, почему же им не удалось победить. Впрочем, такое поразительное «сослагательное наклонение» звучит и в оценках фолклендской войны из уст военных американских. Сошлюсь на всё ту же лекцию для морпехов США:

«Если бы генерал Галтьери отложил вторжение на полгода или год, аргентинские силы были бы в состоянии куда лучшей боеготовности. Во-первых, у них было бы значительно больше ракет Exocet, которые представляли наибольшую угрозу британским кораблям... Во-вторых, сдвинутое на более ранний срок аргентинское вторжение не позволило подготовить новых призывников».

Вот и аргентинцы развивают мысль о «сдвинутых» сроках вторжения. В Буэнос-Айресе на полном серьёзе обсуждают теорию о том, что аргентинское вторжение на архипелаг ускорил и спровоцировал... Лондон. Я уже обращал внимание на то, что толчком к аргентинскому вторжению стал опубликованный британцами план о выводе из Южной Атлантики единственного имевшегося там военного корабля «Эндуранс». Но этим список «приманок» не исчерпывается.

Согласно версии о «ловле на живца», британцы начали заманивать аргентинцев в этот район, когда продали на металлолом аргентинскому предпринимателю Константино Давидоффу заброшенную китобойную базу на Южной Георгии. Продали, прекрасно зная, что при каждом его путешествии будет возникать спор о том, как правильно оформлять документы (не буду здесь углубляться в детали, но у аргентинцев в отношении поездок конкретно на Южную Георгию всегда были оговорки, которые в Лондоне не принимали). Больше того: у берегов Южной Георгии Давидофф появляется на борту... аргентинского военного корабля. А это уже действительно провокация. Правда, как считают в Буэнос-Айресе, провокация «сконструированная». Потому что, мол, Давидофф просил дать ему добраться туда на борту британского корабля, но ему отказали. И потому, мол, что Давидофф, как и полагается, известил британское посольство в Буэнос-Айресе о своём путешествии. Правда, британцы утверждают, что получили документы уже после того, как Давидофф отплыл. Да и документы были не в порядке.

Так если верить в «теорию заговора», кем же была сконструирована эта ситуация? Путешествие Давидоффа к Южной Георгии на борту аргентинского военного ледокола «Адмирал Ири- сар» приходится на тот самый декабрь 1981 года, когда аргентинским военным флотом начал рулить адмирал Анажа, автор плана вторжения «Росарио». Второе путешествие Давидоффа — опять же на борту аргентинского военного корабля «Баия Буэн Сусесо». В этот второй заход на Южную Георгию 19 марта 1982 года (то есть за две недели до вторжения на Мальвины) аргентинцы поднимают там свой флаг. По одной версии, действия Давидоффа были согласованы с военными и были частью плана «ползучей» экспансии Аргентины. Подругой версии, которая всё чаще звучит в Буэнос-Айресе, Давидофф был... агентом англичан.

Как бы то ни было, британцы действительно словно ждут момента, когда аргентинцы затеют поднимать свой флаг над Южной Георгией. В ответ на это из Лондона приходит приказ, чтобы к Южной Георгии выдвинулся тот самый единственный постоянно находившийся в Южной Атлантике британский корабль «Эндуранс». В многочисленных исследованиях проскакивает такая информация: Лондон отдаёт приказ выдвинуться к Южной Георгии двум атомным подлодкам и подготовиться третьей. Вопрос в том, когда это происходит. От ответа на этот вопрос и зависит, кто кого спровоцировал: упрямые аргентинские военные — британцев или хитрые лондонские лисы — аргентинцев. Если это происходит 30 или 31 марта, как об этом обычно пишут, то получается, это не Лондон провоцировал Буэнос-Айрес, а всё-таки аргентинцы — британцев. Потому что аргентинские источники едины в том, что 26 марта военное командование в Буэнос-Айресе вроде как на защиту своих граждан выдвигает к Южной Георгии ещё один аргентинский военный корабль, «Баия Параисо». В тот же день вроде как на совместные маневры с уругвайцами, а на самом деле к Мальвинам из Пуэрто-Бельграно выходит и целая эскадра.

Но вот автор британской «официальной истории» при описании этого временного отрезка вдруг использует хитрую грамматическую форму «past perfect», пишет «had been». То есть пишет об «ответной» отправке британских кораблей как о событии, которое могло произойти в какой-то момент до 31 марта. Свидетельство ли это изящного авторского стиля или по-настоящему хитрой политической грамматики? Потому что тогда выходит, что это всё-таки британцы перехитрили аргентинцев. И тогда у них тем более есть чему поучиться.

Как бы то ни было, вся эта крайне мутная история с путешествиями Константино Давидоффа — лишнее свидетельство того, чем могут обернуться споры о регистрациях и суверенитетах в такой зоне, как Антарктика. Возвращаю читателя к предложению чилийцев регистрировать суда у начальника их порта в Антарктике. Вот с такого всё и начинается.

Но для аргентинцев эта мутная история — вопрос всё ещё болезненный. Особенно для аргентинских военных, которым, конечно, надо искать какие-то оправдания. Например, появилась версия, что если бы не «британские провокации», если бы не пришлось торопиться, то «операция Росарио» началась бы не I апреля, а 15 мая. Тогда бы никакие экспедиционные силы из Британии не смогли бы добраться до наступления зимы. И тогда никакая высадка британцев на островах была бы невозможна[63].

Правда, зачем тогда адмирал Анажа дал добро на столь раннюю высадку на Южной Георгии людей Давидоффа? Лично у меня на этот вопрос два ответа. Либо «ястреб» Анажа таким образом подстёгивал «голубей» в хунте. Либо ему отказало профессиональное чутьё. В любом случае одёрнуть адмирала было некому. Как некому было одёрнуть военных и в СССР, где при «позднем Брежневе» каждый тоже считал себя самым умным.

Ну, а в Аргентине с возвращением к власти гражданских стали выясняться многие подробности войны, которые военные цензурировали.

Выяснилось, например, при каких обстоятельствах британцы смогли уже через три недели отбить Южную Георгию. Оказывается, отправленная к ней аргентинская подлодка «Санта-Фе» не проходила «диспансеризацию» в сухом доке 22 года! Интересно, на что же уходил щедрый военный бюджет, который сами же аргентинские военные себе утверждали?! Манёвры той подлодки были ограничены двумя движениями: либо идти на поверхности, либо погружаться максимум на глубину перископа. Британцы вынудят её всплыть и сдаться, сбросив всего одну глубинную бомбу.

И, наверное, главная боль всей войны. Призывники. По-испански «конскриптос». Выяснилось, что на «пушечное мясо» в Южную Атлантику отправляли даже не просто призывников, а и молодых диссидентов. Чтобы образумились. Вот они и учились на ходу. По рассказам очевидцев, по ночам начинали беспорядочную стрельбу, тем самым лишь растрачивая боезапас и выдавая свои позиции. Проблема с подготовкой призывников обнажилась ещё на Южной Георгии. В первые же часы войны каких-то двадцать два профессиональных морских пехотинца из Британии держали оборону от целого забитого призывниками корабля, сбили аргентинский вертолёт и убили двух безусых «конскриптос».

В Советском Союзе на обсуждение этих же проблем ушло куда больше времени. Хотя и у нас «кухонная» дискуссия началась после «маленькой победоносной войны» в Афганистане. Но если в Аргентине режим пал через считаные месяцы после войны, то в Москве август 91 -го случился через одиннадцать с лишним лет после похода за речку Пяндж. Сила советского тоталитаризма оказалась выше.

Впрочем, если аргентинский сценарий в СССР осуществился с опозданием, то новая Россия на удивление оперативно переняла британские подходы. И плохие, и хорошие. Вообще, как бы Москва и Лондон ни ругались по конкретным вопросам, логика поведения у них в действительности одинаковая. Может, поэтому так часто и ругаемся?

Итак, какие же уроки извлекла из этой войны Британия, а вслед за ней и Россия?

Тэтчер триумфально выиграла следующие выборы. Для её правительства это действительно была «маленькая победоносная война». О том, чтобы отказаться от архипелага, больше в Лондоне никто и не заикается. А специальная парламентская комиссия в Лондоне, которая памятно пришла к выводу о том, что «у кого больше прав на острова, определить невозможно», тогда же заключила, что аргентинское вторжение 1982 года проблему, по крайней мере, приличий разрешило.

Чтобы обезопасить жителей островов на будущее, британцы разместили теперь на Фолклендах и соседних островах внушительный воинский контингент с самолётами и так далее. При всём сказанном ранее аргумент силы ещё никто не отменял. Главное — этим аргументом грамотно распоряжаться. Возможно, правда, британцы поторопились с выводом войск с Южной Георгии. Произошло это в 2001 году, когда в Буэнос-Айрес летал Тони Блэр. Тогда казалось, что всё в порядке, что аргентинцы больше, как говорится, не полезут. Но с тех пор прозвучали заявления Уго Чавеса. О том, что борьба продолжится. А Уго Чавес — это, как я уже говорил, всерьёз и надолго. Тогда по-новому зазвучали и аргентинские шутки и появились целые новые «комедии».

— А пойдём теперь к тебе домой? — предлагает аргентинский турист англичанке, которую он «закадрил» в интернет-кафе на Фолклендах и они даже успели там, в кафе, сделать «это».

— А пойдём, — отвечает молоденькая старожилка.

Так занятно оканчивается фильм о путешествии на Мальвины одного современного аргентинского режиссёра. Название ленты — «Fuckland». Понятно, на созвучии с «Falkland». Сначала описывается, как от регистрации в Буэнос-Айресе до выхода в аэропорту островов надо отстоять двадцать восемь очередей. Мало кому захочется лететь со столькими пересадками. Да ещё и по спецразрешению. Но вывод фильма такой: не надо бояться сложностей. Нам, аргентинцам, надо туда правдами-неправдами пробиваться, заводить романы и не предохраняться. Вот так нас, аргентинцев, будет на архипелаге когда-нибудь большинство, и стабильно британские Фолкленды опять превратятся в исконно аргентинские Мальвины.

Пока же жители островов стали полноценными гражданами Соединённого Королевства. И это уже прямая аналогия с тем, что в подобных случаях делает и новая Россия. Потому что ровно по такой же схеме российские паспорта выдавали в Сухуми и Цхинвали. Угроза Фолклендам — это угроза гражданам самого Соединённого Королевства, а угроза Абхазии и Южной Осетии — это угроза гражданам России. Британцы, кстати, такую же схему применили и в отношении жителей спорного с Испанией Гибралтара.

Ну и самое главное. На Фолклендах теперь ищут... нефть! Отбив архипелаг, британцы, с их и без того колоссальным опытом освоения шельфа в Северном море, теперь вовсю осваивают навыки нефтедобычи и в антарктических условиях. А это позволяет им куда лучше подготовиться к моменту, когда всё-таки будет отменён мораторий на разведку недр и во всей Антарктике. У победы на Фолклендах оказались далеко идущие политические и коммерческие следствия.

Петербург, весна 2007 года. Смольный институт. Тот самый исторический зал, где Ленин провозгласил советскую власть и где теперь проводят, может, и менее исторические, но куда более приятные мероприятия. В тот день от имени президента России губернатор Валентина Матвиенко вручала здесь государственные награды большой группе петербуржцев и друзей города. Был там и я[64]. Усаживаюсь, жду начала церемонии, как вдруг кто-то меня трогает за плечо:

— Серёжа, ты?

Поднимаю глаза. Ба! Старый знакомый! Начальник Российской антарктической экспедиции Валерий Лукин.

— Валерий Владимирович! Вот это встреча! Какими судьбами?

— Да вот, пришёл орден получить. Почти все, кого ты здесь сегодня видишь, это наши, полярники. Здесь и капитан «Академика Фёдорова», на котором я тогда в Монтевидео приходил, и ещё много кто.

— А что за повод?

— У нас недавно юбилей института был. Вот к нему и приурочили. Теперь, правда, слава богу, о нас не только под юбилеи вспоминают. И финансирование восстанавливают, и, видишь, ордена вручают.

Время «шоковой терапии», когда подтянуть пояса пришлось не только полярникам, к счастью, действительно ушло в прошлое. Антарктические исследования стали проходить отдельной строчкой в российском федеральном бюджете. Вот такие страны не только боятся, но и уважают. Воодушевлённый Лукин , тем временем заваливает меня идеями. О том, что надо бы побывать в Аргентине: в Буэнос-Айресе собираются открыть секретариат Антарктического договора. О том, что миссия предстоит и научная, и политическая: что пока в «ближней Антарктике», на шельфе У Фолклендов идёт поиск нефти, надо тем более пристально следить, чтобы соблюдался мораторий на поиск полезных ископаемых в Антарктике международной. А то такое начнётся!

Я на это рассказываю Лукину о своей поездке на... Аляску. Ездил туда вместе с делегацией российских специалистов, отвечающих за охрану окружающей среды в районах добычи нефти и газа. А Аляска — это своего рода полигон. И там есть к чему приглядеться.

Ну, например, все в России знают, как нефтяники невольно разрушают тонкий слой почвы в тундре, когда бороздят её на вездеходах. Известно, что на восстановление почвы в такой колее- борозде уйдут десятилетия. У американцев была та же проблема. И вот с недавних пор колонны нефтяников идут к месту добычи только... зимой. Причём впереди идёт машина с водой, которая разбрызгивает её и создаёт дополнительную ледяную подушку. По такому «зимнику» и идёт колонна. Пришли, пробурили, ушли. Весной снег растаял — та же тундра. Весь урон природе — дырочка в земле, откуда торчит труба. Так рационально подойти к решению вопроса умеют только американцы. Но постепенно подходят они и к более важным открытиям, которые позволят совершить технологическую революцию в добыче нефти и газа в Заполярье. В том числе когда-нибудь и в Антарктике[65].

Вот воодушевлённый Лукин в ответ и продолжает заваливать меня новостями: «Ты помнишь, что мы в январе опять летим в Антарктиду? Полетишь с нами? Ты же в прошлый раз, кажется, так и не добрался? Где-то у Огненной Земли застрял?»

...Вечером того дня, когда мы с Дейнекиным летели на самолёте президента Чили, в Пунта-Аренас для главкомов устроили приём. Клуб офицеров ВВС на берегу Магелланова пролива. Забавный такой клуб. Всё на тему военной авиации. Старые пропеллеры. Фотографии асов в героических позах. Даже стойка бара — крыло списанного боевого самолёта. Пётр Степанович много шутил. Всё норовил выведать у чилийцев, каково лётчикам было в переворот Пиночета бомбить президентский дворец «Ла Монеда». Его чилийские коллеги по понятным причинам больше отнекивались. Дейнекин ещё не знал, что и ему самому в скором будущем предстоят авиаудары по территории собственной страны во время «первой чеченской». Тогда, в середине 90-х, вообще казалось, что наступил, как сказал Фукуяма, «конец истории»: эпоха всеобщего согласия, когда закончилась и холодная война, и вообще все войны.

Так было тогда. А сегодня в Чили возник сайт, на котором разыгрывают сценарии будущей войны за Антарктику, где во врагах Чили — уже и... Китай. Клубок заполярных споров только продолжает запутываться.

Фолкленды действительно были только репетицией.

Часть третья «Малая родина» большого футбола

Задавать мне вопрос, разбираюсь ли я в футболе, — всё равно что спросить жителя Рима, является ли он католиком.

Римлянин — он ведь католик по рождению. Для него площадь Святого Петра в Ватикане — место вечерних прогулок и любовных свиданий. Поэтому к церкви он может относиться... расслабленно.

Вот и я могу относиться расслабленно к футболу.

Я, например, совершенно не боюсь согрешить, признаваясь, что не помню, кто же это в прошлом году играл в финалах Лиги чемпионов в Европе и «Либертадорес» в Южной Америке. Я не помню, как в прошлый раз сыграли «Челси» и «Манчестер» или «Спартак» с «Локомотивом». Меня даже однажды, на вечеринке Русского экономического форума в Лондоне, знакомили с женой самого Смертина, а я даже не среагировал на фамилию. «Приятно познакомиться», — сказал я, раскланиваясь с этой очень приятной молодой женщиной. А раскланявшись, спрашиваю организатора форума Сергея Колушева, который нас и представил, чего он так напирал на её фамилию: «Смертин — это кто-то знаменитый?»

Стыдно, конечно. Наверное, даже позор. Но я всё равно расслаблен. У меня индульгенция. Потому что после Монтевидео футбол для меня — фон.

У меня, знаете, был момент, когда я просто в удовольствие гонял даже не мяч, а птиц по священному газону стадиона «Сентенарио». Это почти как любовное свидание у Ватикана. «Сентенарио» и есть футбольный Ватикан: стадион в уругвайском Монтевидео, где проходил первый чемпионат мира. После этого футбол — фон. В Уругвае тем более.

И всё-таки. В Южной Америке и в Уругвае футбол стал уже настолько фоном, что никто особенно и не задумывается, а как это, собственно, произошло. Как даже не огромная Аргентина или гигантская Бразилия, а какой-то там малюсенький Уругвай смог заманить к себе первый Кубок мира? И как он смог его завоевать?

Там же, в Монтевидео, заходишь в магазин красок на углу улиц Чарруа и Коронель Алегре, притормаживаешь у полки с эмульсионкой, а хозяин тебя уже спрашивает:

— Вы как? За покупками или с экскурсией?

— То есть как это? Сейчас изучу товар, а там, может, и куплю. У вас что, все остальные клиенты такие стремительные?

— Да нет, вы меня неправильно поняли. Вы сюда за краской пришли или за историей?

— Опять не понял...

— Ну, вы уже пять минут топчетесь на пятачке, где стояла штанга ворот, в которые забили первый гол первого чемпионата мира. Многие приходят сюда не за покупками, а постоять, подумать. Просто мой магазин стоит как раз на месте исчезнувшего стадиона «Поситос». Как раз здесь тогда сыграли первый матч первого чемпионата мира сборные Франции и Мексики.

Забегая вперёд, замечу, что так «нулевой километр» всемирной футбольной истории определяют болельщики уругвайского клуба «Пеньяроль». Это ему принадлежал исчезнувший стадион «Поситос», и это его поклонники ходят подумать у стенда с эмульсионкой.

Но есть в Уругвае и совсем другая правда о том, от чего считать «нулевой километр» всемирной футбольной истории. И бескомпромиссная борьба двух этих правд — «Пеньяроля» и его вечных соперников из клуба «Насьональ» — заслужит в этой главе не одной и не двух страниц.

Иными словами, истинные ценители игры, надеюсь, откроют для себя в этой главе такую околофутбольную историческую и даже политическую подноготную, о которой если и слышали, то, возможно, только краем уха. Тех же, кто опасался, что в этой главе я вывалю тонны футбольной статистики, сразу успокою. Без пары унций статистики не обойтись. Но то будут благородные тройские унции. Не нагрузка, а довесок.

И я не случайно перешёл с метрических тонн на англосаксонские унции. Потому что какой футбол без Англии? А тем более футбол Уругвая!

Если смотреть на уругвайскую столицу с моря (вернее, с реки Ла-Платы, которая, впрочем, здесь шириной 120 км), то не сразу признаешь в Монтевидео город латиноамериканский. Настолько не вяжется с обычным потрёпанным образом здешних городов благополучный и буржуазный имидж Монтевидео. Ну, или минимум его «витрина», каковой выступает набережная—«рамбла». Её-то мы сейчас и рассматриваем с моря. Допустим, что передвигаемся мы с востока на запад: как средневековые мореплаватели, которые, как предполагается, считали на этом пологом и лысом берегу немногочисленные холмы, а когда видели последний, кричали: «Монте видео!», то есть «вижу гору». Считается, что оттуда и пошло.

Впрочем, до этого самого холма, Серро, ещё далеко. А пока вдоль набережной перед нами открываются утопающие в садах дворцы в районе Карраско, вечно экспериментирующий квартал Бусео (вот уже мелькнул и музей уругвайских ВМС со своим гитлеровским орлом и пингвинами в клетке при входе), мелькнули и зелёное пятно гольф-клуба на Пунта-Карретас, и массивные застеклённые коробки жилых домов в районе Поситос.

Набережная Поситос — это ещё и главный променад. Флиртующая «золотая молодёжь» и состоявшиеся пары фланируют от легендарной одиночной пальмы напротив площадок для игры в пляжный футбол до памятника главному уругвайскому поэту. Звали его Хуан Сорижжа-де-Сан-Мартин, и именно он создал главный уругвайский эпос «Табаре». Зарождение Уругвая там описывается как несчастная, но страстная любовь белой колонистки и индейца по имени Табаре. Был тот индеец из племени чарруа, и, по историческим меркам, буквально вчера по этому берегу фланировали они, уругвайцы коренные.

Но и сегодня, когда, например, уругвайскому футбольному комментатору не хватает прилагательных и эпитетов, когда он назвал свою сборную и просто «уругвайской», и «небесной» по цвету голубых маек, и «восточной» по своему берегу реки Уругвай, он назовёт её ещё и «сборной чарруа». Но сам же замнётся. Потому что чарруа давно нет. В ходе последних переписей их обнаружилось всего шестьсот душ. Да и то в соседней аргентинской провинции Энтре-Риос. А в самом Уругвае они, видите ли, имели неосторожность убить первого высадившегося здесь испанского конкистадора Солиса. За что следующая испанская экспедиция устроила им настоящий геноцид.

Те немногие чарруа, которые всё-таки выжили, пали жертвой уже не испанцев, а карательных экспедиций первого президента независимого Уругвая генерала Риверы. Ну, а те единицы, которые пережили и этот кошмар, в качестве живых экспонатов отправили на выставку в Париж. Где последние чарруа и умерли от европейских болезней, от которых у них не было ни прививок, ни природного иммунитета.

Собственно, после этого геноцида «дикий берег» Уругвай и превратился в практически «тотально белую» страну, которую осваивали переселенцы из Европы. Со всей Европы. Даже если взять одну только Российскую империю, то мне лично встречались потомки переселенцев из Абхазии и из Воронежской области, из Армении и из Москвы. Отдельная история — это, конечно, те, кто бежал от царя из Польши. Взять одного только Мазурку, как для простоты называли легендарного вратаря «Пеньяроля» Ладислао Мазуркевича. В 1967 году по просьбе обеих играющих команд в его честь прерывали матч. Потому что именно в тот момент он побил, а потом установил абсолютный рекорд: 985 минут без единого гола в его ворота!

В общем, даже со стороны моря, даже издали Монтевидео производит впечатление «кипящего котла», который переварил много стилей, собранных со всего света. А вот, кстати, мы проплыли уже и мимо казино, в котором теперь расположился секретариат МЕРКОСУР (а за ним символично примостилось торгпредство России), и из-за мыса появилась знаменитая гора Серро. А значит, сейчас мы увидим центр города.

Там сразу выделяется необычный силуэт когда-то самого высокого на континенте небоскрёба «Паласио Сальво». Построен он в стиле арт-деко. И если и вызывает ассоциации, то с Америкой не Южной, а Северной. Впрочем, это уже в глубине полуострова, на котором разместился центр Монтевидео.

А на самой набережной — храм, который даже и полный невежда не примет за классику католицизма. Такие представления о прекрасном обычно бывают не у католиков, а у англикан. Именно здесь, в этом районе, в своё время располагалась и редакция первой уругвайской газеты. В переводе её название звучит как «Южная звезда». Но перевод опять же не с государственного в Уругвае испанского, а с английского. Потому что и первую газету здесь издавали опять же... англичане.

Впрочем, обо всём по порядку. И именно в том порядке, в каком этот материал о произрастании английских забав на южноамериканской земле поначалу вынужденно, а потом всё более увлекаясь, начал собирать я.

Дело было так. Весной 2006 года перед каналом «Россия» встала сложная задача. «Раскрутить» трансляции предстоящего чемпионата мира по футболу в Германии в условиях, когда сборная России в его финальную часть так и не пробилась. Тогда я и предложил начать такую «раскрутку» хотя бы и с того, чтобы снять документальный фильм о первом чемпионате мира в Монтевидео. Предложение было принято. Но, к моему ужасу, съёмки такой программы поручили мне. Про Уругвай я, конечно, знал много чего. Но футбол для меня был именно фоном, не более. Поэтому и эта глава — результат исследования практически с «чистого листа».

Откуда же есть пошла земля уругвайская? Как умудрилась эта крохотная республичка поместить себя в центр планетарной истории? Чтобы объяснить этот феномен, приглашаю для начала совершить экскурсию по уругвайскому Национальному историческому музею, где хранится зримый исторический «ключ».

В музее меня принимал хранитель, доктор Мена Сагарра. С чувством невероятной важности от осознания того, что его богатствами заинтересовался журналист из-за океана, он повёл меня в зал, где и находился экспонат, который, я знал, точно надо было запечатлеть для моего фильма. Но, как всякий по-настоящему пытливый исследователь старины своей родины, директор музея не мог удержаться, чтобы по пути не привлечь моё внимание и к другим драгоценным «крупицам»:

— А вот, извольте взглянуть, личные вещи первых президентов нашей республики: шпага генерала-освободителя, которого звали Хуан Антонио Лаважжеха-и-де-ла-Торре, эполеты генерала-освободителя, полное имя которого звучало не менее пышно: Мануэль Серефино Орибе-и-Виана.

— А эта подушка с гербом республики, вышитым золотыми нитями, кому принадлежала?

— О! Это особый экспонат. Эту подушку вышили поклонницы ещё одного нашего президента.

— Дайте-ка угадать. Наверняка она украшала салон президента Фруктуосо Риверы?! — щегольнул я знаниями о ещё одном правителе страны из плеяды «генералов-освободителей». Современникам он запомнился как администратор никудышный: всё норовил скинуть скучную управленческую рутину на помощников, а сам — на коня, громить очередное индейское племя, а по возвращении разбить сердце очередной красавицы.

— Да, вы правы. Подушка действительно принадлежала президенту генералу-освободителю, которого вы назвали Фруктуосо Риверой, но чьё полное имя звучало как дон Хосе Фруктуосо Ривера-и-Тоскана, — важно отвечал мне директор музея, как должное восприняв тот факт, что иностранный журналист так сведущ даже в таких эпизодах уругвайской истории. Это вообще такая уругвайская манера: считать себя пупом земли. По разумению уругвайцев, весь остальной мир только и занимается тем, что думает об их гордой республике[66]. Впрочем, как ни важничал директор музея, было видно, что он всё-таки впечатлён моими знаниями. Что и позволило мне задать один пикантный вопрос.

— А что, правду говорят, что такие подушки своими нежными ручками вышивали светские дамы, которыми по отношению к главе государства двигали чувства несколько более глубокие, чем патриотизм?

— Да, всякое бывало, — несколько смущённо отвечал мне директор музея. — Знаете, многие первые президенты действительно были совсем не монахами. В нашей истории вообще хватает многослойных сюжетов. — А мы в это время проходим стенд с личными вещами «тридцати трёх». Тридцать три — это легендарный десант борцов за независимость, с которого и началась решающая битва за освобождение страны. Но даже я, вроде как «почётный уругваец», оказывается, всех деталей не знал. — Вот вам классический пример многослойности нашей истории, — торжественно говорит мне директор, явно довольный тем, что, как бы и отвечая на мой пикантный вопрос, может ловко сменить тему. — Число 33 — не случайно. Их не просто так набралось тридцать три человека. 33 — это число масонское. Кружок борцов за независимость и был ложей.

Вот ведь как! Своё официальное отношение к этому факту пусть формулирует ФИФА, но факт любопытный. Оказывается, с самого начала на знамёнах мирового футбольного движения были и масонские отпечатки и цвета. Ведь сине-бело-красная гамма, триколоры уругвайских патриотов — это и вполне осознанно выбранная расцветка команды «Насьональ». Того самого, который ведёт вечный спор с «Пеньяролем».

Масонов принято называть международной «закулисой», но в Уругвае система ценностей оказалась вывернутой наизнанку. Наследники масонской традиции, поклонники «Насьоналя» истинными патриотами считают как раз себя. А вот своих вечных соперников из «Пеньяроля», напротив, полагают чуть ли не «безродными космополитами». И именно в споре этих двух команд мы попробуем найти истину, где же точно прошёл первый матч первого чемпионата мира. «Насьональ», естественно, считает, что «нулевой километр» всемирной футбольной истории — это его стадион.

Этот загадочный «ноль» я ещё высчитаю. Обещаю. Но пока продолжу языком не цифр, а цветов. Потому что с самого начала уругвайцам словно на роду было написано жить в мире очень многоцветном. Собственно, в уругвайский Национальный исторический музей я отправился за изображением ещё более многоцветной «радуги», которая осеняла уже и рождение этой маленькой, но удивительной республики. Итак, мимо шпаг, сюртуков и подушек первых правителей Уругвая ведёт меня хранитель, как я его и просил, к «жемчужине» экспозиции, ради которой я сюда и приехал. К небольшой, но, наверное, главной картине главного уругвайского классика Мануэля Бланеса.

На картине изображён акт повторного, но уже окончательного провозглашения независимости «Восточного берега реки Уругвай». Всенародное ликование по случаю принятия уже и конституции независимой республики. 18 июля 1830 года. Ликующие толпы. «Ив воздух чепчики бросали».

Кино и даже фотографий в те времена не было. Но Бланес создавал это своё полотно, как говорится, по свежим следам. Есть все основания полагать, что и атмосферу, и обстоятельства действа он изобразил максимально близко к действительности. В том числе отобразил, что сами первые чемпионы мира были на этом празднике в меньшинстве. А «запустили» проект под названием «Уругвай» три других будущих чемпиона. Оттого для несведущего человека так поразителен набор флагов, которые украшали Монтевидео летом 1830 года.

Точнее, конечно, не летом, а зимой. Полушарие-то — Южное. Всё наоборот. И вода в раковине при сливе закручивается против часовой стрелки. И июль в Уругвае — это зима. Без снега, но с заморозками и пингвинами на пляжах. А влажность такая, что холодно адски. Оттого на улице Канелонес всегда и процветали мастерские по пошиву тёплых дублёнок и жакетов из нутрии и скунса. Оттого местный диалект и вместил столько синонимов слова «шарф», из всех других, правда, предпочтя слово «буфанда». Звучит смешно. Но не до смеха, когда дует холодный южный ветер со стороны Мальвинских островов.

Июль и зима. Всё правильно. Но к этим природным феноменам добавляется и феномен политический. В главный день уругвайской истории, 18 июля 1830 года, на ликующей площади — четыре флагштока. А флагом собственно Уругвая занят только один.

А вот на остальных трёх в полном соответствии с исторической правдой Бланес изобразил знамёна «крестников» нового независимого государства. Удивительно и символично, какие же страны «спонсировали» создание «малой родины» мирового футбола. «Крестниками» Уругвая выступили Бразилия, Аргентина и... далёкая Британия.

Что же за удивительные обстоятельства сопровождали появление на карте мира страны, чьи очертания так напоминают человеческое сердце? Страны, которая и стала сердцем мирового футбола?

Итак, второй флаг — бразильский. Зелёное полотнище. Жёлтый ромб. В нём — карта южного звёздного неба. А карта опоясана лозунгом, про который сами бразильцы, иронизируя, говорят, что это типичный случай исключительно благих пожеланий: «Порядок и прогресс».

Впрочем, порядки в тогдашней Бразилии были особыми. Если в Уругвае плодили синонимы слова «шарф», то в Бразилии — слова «коричневый». Уже и тогда в Бразилии — самое невероятное многообразие цветов кожи: настолько много расовых типажей породили смешанные браки негров, индейцев и даже — втайне, как в «Рабыне Изауре» — белых. Кстати, те немногие «цветные», которые из рабства всё-таки бежали, спасались именно в Уругвае. Там при президенте Орибе рабство отменили уже официально, но и до этого по отношению к беглым рабам власти были либеральнее. Беглые негры из Бразилии и образовали в Уругвае единственное микроскопическое расовое меньшинство.

Правда, негры либерального Уругвая так и «застыли во времени». Из всех профессий исторически привязаны к... сборке мусора. При этом собирают они мусор именно дедовским, рабским способом: в поисках пакетов с отходами разъезжают на конных повозках. Зрелище во всех смыслах скорбное: зашоренные сивки-бурки, запряжённые в допотопные колымаги, которыми правят возницы-негры с вечно отсутствующим взглядом.

Но этой своей сегодняшней вселенской грустью уругвайские негры проникнутся много позже. А 18 июля 1830 года освобождению от бразильцев радуются не только уругвайские негры, но и уругвайские белые. Потому что в тот день повторного обретения независимости отделялся Уругвай уже не от заморской Испании, а от... соседей-бразильцев. Для Монтевидео они наконец превращаются из оккупантов в просто соседей-северян. Хотя, конечно, «северянин» в отношении бразильца — так только в Уругвае говорят. Так только для финнов русский — южанин.

С чего же это Бразилии так дался Уругвай? А достаточно взглянуть на карту. Уругвай — словно продолжение южных бразильских штатов, где сегодня базируются вечные соперники уругвайских «Пеньяроля» и «Насьоналя», именитые футбольные клубы из Порту-Алегре, Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро. Но ещё и в дофутбольные времена у бразильцев так и тянулась рука прочертить стрелы на юг. Уж больно логично со всех точек зрения.

Тогда такие стрелы чертили бразильские военные, сегодня — бразильские экономисты. Чертят они хотя бы и стрелу супердороги, которая должна связать промышленные «гнёзда» Бразилии и Аргентины. Идеальный вариант — проложить дорогу максимально прямо. А значит, как раз через Уругвай срезать крюк через Ла-Плату и построить через неё мост до Буэнос-Айреса. На уругвайской стороне реки мост должен взметнуться из городка Колония-дель-Сакраменто. Сегодня это «задворки». Но в центре внимания Буэнос-Айреса и Рио-де-Жанейро они оказываются не впервые.

Сегодня это действительно сонное уругвайское захолустье. Но этот город только притворяется, что так и должно: чинно дремать в тени своего великого аргентинского соседа. Из Колонии как раз виднеются пики небоскрёбов Буэнос-Айреса, и, как вам расскажет любой неисправимый уругваец, построена аргентинская столица из камня, который добывался здесь, на этом берегу. Но стройка закончилась, и Колония осталась не у дел. Правда, потом добыча камня была налажена, уругвайцы решили было построить нечто грандиозное и на своём берегу. Кому-то в голову пришла в целом здравая бизнес-идея: построить под уругвайской Колонией стадион для запрещённой в Аргентине корриды. Пусть, мол, тугие кошельки из Буэнос-Айреса приезжают и тратят деньги на запрещённые у них забавы (примерно так, как сегодня китайцы приезжают через речку играть в рулетку в российский Благовещенск). И в Уругвае действительно построили целый стадион для аргентинцев. С тем, чтобы почти сразу закрыть: кровавую корриду, в свою очередь, запретило уругвайское правительство. Вот и стоит теперь этот стадион: брошенный и постепенно разваливающийся... Оправдает ли себя постройка нового супермоста? Как и всё в МЕРКОСУРе, этот проект обсуждают уже не одно десятилетие, и пока это — мечта о будущем.

А будущее — оно как воздух. Им не поторгуешь. Вот и зарабатывает пока уругвайская Колония не будущим, а прошлым, своей историей. А самая славная страница этого прошлого приходится на ту эпоху, когда город уже однажды был стратегическим перекрёстком. Именно от тех времён и осталась в центре «Кажже де лос Суспирос» уютная улица Вздохов. Именно на неё горожане первым делом и ведут всех своих гостей, объясняя, что улицу сохранили ровно такой, какой её проложили в колониальные времена, в XVI веке. Булыжная мостовая, одноэтажные домики и таблички с указателями улиц в виде живописных керамических панно. Только уж больно странные на этих панно надписи. Как будто с ошибками. Стоп! Так ведь это не испанский, а португальский! Так и есть. Потому что изначально Колония и строилась не испанцами, а португальцами. Это был их «заявочный столб» на берегу Ла-Платы.

В отличие от Испании и её колоний в Южной Америке, Португалия со своей колонией Бразилией со временем не разделились, а, наоборот, слились. Дело в том, что когда угроза наполеоновского вторжения нависла и над Португалией, её король бежал не к родственникам в Европе, а в свою крупнейшую колонию за океаном: в Бразилию, в Рио-де-Жанейро. Оттуда король и наблюдал, как в соседних «бесхозных» колониях Испании колонисты под шумок наполеоновских войн провозглашали свои страны независимыми. Португальцы разумно рассудили, что лучший способ бороться с таким опасным процессом — его возглавить. Придумывается своего рода «семейное предприятие», остроумный «холдинг», куда могут войти и метрополия Португалия, и колония Бразилия: когда Наполеон был повержен, в Португалию возвращается король, но не его сын. Дофин остаётся и возглавляет новую независимую Бразилию. И, естественно, не республику, а монархию.

Бразилия — страна большая. Поэтому провозглашают её уже не королевством, а целой империей. С имперскими же замашками. Они у всех империй одинаковы: поглощать соседей, которые, как кажется, не в состоянии сами собой управлять и, как выясняется, не в состоянии себя защитить. Тут Бразильская империя и вспомнила о «своём» форпосте на Ла-Плате, что в своё время заграбастала Испания, а теперь оказался в зоне, про которую можно сказать, что это «ни рыба ни мясо». Как только Уругвай оказался бесхозным, Бразилия «прикарманила» уже не только Колонию-дель-Сакраменто, но и всю эту землю. Тем более что это решало ещё одну задачу: подавить хотя бы в Уругвае вредные для бразильской монархии республиканские настроения.

Возможно, именно та оккупация большим и сильным соседом навеяла перманентное желание уругвайцев доказывать, что мал золотник, да дорог. Проявляется это даже в бытовых мелочах.

Народ уругвайцы маленький, но пафосный и изобретательный. Ну, например, где ещё сеть бензозаправок называется не как- нибудь, а Национальной администрацией по цементу, алкоголю и топливу? И где как не в Уругвае аббревиатура национальной авиакомпании ПЛУНА, с её всего-то восемью самолётами, расшифровывается как Первые уругвайские линии аэронавигации? Ни больше ни меньше!

Но ещё более пафосно звучит речь пилотов авиакомпании ПЛУНА, когда они летят в Монтевидео именно из Бразилии. В какой-то момент пилот по громкой связи начинает целую экскурсию и, в частности, гордо сообщает пассажирам, что наступил момент счастья: «Только что мы влетели в суверенное воздушное пространство Восточной Республики Уругвай». Это так уругвайцы доказывают сами себе и своим клиентам-бразильцам, что теперь Уругвай — страна независимая.

Кстати, всячески подчёркивается это и на границе, которая идёт по земле. Никакой колючей проволоки, вышек и контрольных полос там нет. Напротив, у разбросанных в полях пограничных камней можно фотографироваться с любой стороны. А часто граница вообще проходит по центральной улице очередной совместной зоны «свободной торговли», в какие со временем превратились пограничный город-магазин Чуй или, например, сросшиеся между собой уругвайский город Ривера и бразильский Сантана-до-Ливраменто. В таких городах границу переходишь десятки раз в день не глядя. И всё-таки даже там она выверена скрупулёзно, до метра и даже до сантиметра. Граница даже нанесена на мостовую: краской, а то и вмонтированной в асфальт металлической проволокой. Пусть даже и упирается такая проволока в очередную «стелу вечной дружбы», открытую таким-то очередным президентом Бразилии и таким-то Уругвая. Пусть даже говорят уругвайцы в таких городах не на испанском, а на немыслимом пограничном «суржике», наверное, самой вульгарной латыни под названием «портуньоль»: от португальского «португеш» и испанского «эспаньоль». Пусть и так, но уругвайцы всё равно е бразильцев не превращаются.

Доходит до анекдотов. При въезде в пограничный город Чуй спрашиваем у случайного прохожего-уругвайца:

— А где здесь рынок?

— Вам какой: уругвайский или бразильский?

— Ну давайте с бразильского начнём.

— Бразильский — это пять кварталов прямо, потом два квартала направо.

— А уругвайский?

— А уругвайского нет.

— А что вы тогда нам голову морочите?

— Ну я же уругваец! Должен был вас спросить, какую сторону города вы предпочитаете, их или нашу...

Сегодня всё это обернулось забавными шутками-прибаутками, но что же произошло в начале XIX века? Что тогда позволило Бразилии не просто вспомнить об Уругвае, а и суметь его заполучить? В чьё же «хозяйство» до этого входила будущая «малая родина» мирового футбола? Для того чтобы ответить на этот вопрос, для начала расскажу любимый уругвайский анекдот.

«Как создать уругвайца? Значит, берёшь колбу и начинаешь в ней замешивать разные иммигрантские крови. Самыми большими долями — испанскую и итальянскую. Но по капле — и еврейскую, и русскую, и армянскую, и английскую. А ещё добавляешь говнеца. Но с ним надо поосторожнее. Переложишь — и получится аргентинец».

Ох уж эти аргентинцы! Это их флаг — третий на картине Бланеса. Правда, аргентинский стяг на центральной площади Уругвая не сразу и выделишь: настолько схожи национальные цвета. С отличиями национальных цветов Аргентины и Уругвая вообще всегда будет много путаницы и недоразумений.

В тот самый отпуск в финской Кирьяккале к нам присоединились друзья, коллеги из Петербурга. Один из них, Владимир Бергарт, за год до этого отвечал за освещение чемпионата мира по футболу в Германии. И привёз оттуда майки сборных стран — чемпионов разных лет. В один из вечеров, когда мы жарили только что собранные в лесу подосиновики и только что пойманных в озере щук, он и его жена Татьяна и вышли к костру в этих майках. Как выяснилось, Татьяна была уверена, что её полосатая бело-голубая майка — уругвайская, а гладкая голубая майка её мужа — аргентинская. По идее, толкаясь от расцветки уругвайского и аргентинского флагов, логично. Хотя всё и наоборот[67].

И как бы уругвайцы ни выкручивались, какое бы поэтическое название ни придумали для гладкой голубой формы своей сборной (они называют её «небесной»), конечно же, для уругвайцев это ещё одна «болевая точка». Мало того что аргентинцы построили свою столицу из уругвайского камня, так прикарманили ещё и форму уругвайской сборной.

Впрочем, сами аргентинцы считают, что ничего они такого не прикарманивали. Дело в том, что аргентинцы вообще не считают уругвайское чем-то чужим. Для них Уругвай — взбрыкнувший, но свой младший брат. Не просто свой, а исконно свой.

В качестве «агента» уругвайцев и я сам однажды вёл об этом спор с патриотом-аргентинцем Эрнандо Клеймансом (тем самым, который выводил меня на Чавеса, а потом связывал с ЦК Компартий Аргентины и Кубы, чтобы кубинцы впустили меня в Гавану). В данном случае мы стоим с ним на аргентинском берегу Ла-Платы, в Буэнос-Айресе, в районе Ла-Бока.

— Вот, Серёжа, то самое место, откуда начиналось танго. Здесь вечерами уставшие портовые рабочие и моряки устраивали импровизированные танцы. Здесь и родилось танго.

— Да что ты говоришь! А вот тот старый пароход, он откуда сюда, в Ла-Боку, приходил?

— Вон тот? Ну, из Монтевидео.

— Слушай, а это не тот пароход, который описывает Марио Бенедетти? Есть у этого писателя рассказ про то, как на пароходе вспыхивает любовь аргентинского юноши и уругвайской барышни. И как в следующий раз они встретятся уже бабушкой и дедушкой. Но так и не забудут того чувства. Так и не простят судьбе, что тогда потеряли друг друга.

— Да, наверное, тот самый пароход.

— Значит, приходил он из Монтевидео?

— Ну да.

— И уставшие моряки повторяли здесь па, которые подглядели на том берегу?

— Ну начинается! Уругвайская пропаганда.

— Ну хорошо. В танго есть «принц» и есть «король». Кто такие будут?

— «Принц» — это Хулио Coca. Понимаю, к чему клонишь. Имя себе сделал у нас, в Аргентине, но родился в Уругвае.

— Ну а «король»?

— Ой, вот только этого не надо. Ну да, и «король танго», Карлос Гардель, тоже аргентинцем не был.

— И всё как-то на любые выходные норовил в Уругвай смотаться!

— Ну, был у него роман с молоденькой уругвайкой. Ну и что?! А кто спел «Мой любимый Буэнос-Айрес»? Кто спел знаменитую песню про нашу улицу Коррьентес? — И Клеймане начинает напевать: «Corrientes, tres cuatro oclio, segundo piso, ascensor». И добавляет: — Так мог спеть только аргентинец — не по рождению, так по зову души.

— Ну, а кем он был, если не аргентинцем?

— Французом! Все про это знают. Его родители — французы из Тулузы. Они его сюда, в Аргентину, и привезли.

Ну и тут мне как «почётному уругвайцу» остаётся нанести моему аргентинскому другу удар ниже пояса. В середине 90-х метрику никакого не француза, а... уругвайца Гарделя нашли в архиве города Такуарембо (того самого города, где моего отца принимал «олигарх» — поклонник Фиделя). Впрочем, конечно, для остального мира танго — всё равно из Аргентины. Аргентинцы это знают, поэтому и спорят с уругвайцами на тему танго с иронической улыбкой на устах. И знают, как своих уругвайских братьев «сломать»:

— Вот скажи, Серхио, как звучит официальное название твоего любимого Уругвая? — спросил меня мой аргентинский друг.

— Ну, ты и сам прекрасно знаешь. Звучит, может, и странно, но по конституции это — Восточная Республика Уругвай.

— А почему она так называется? Вот, например, «федеративная республика», как Германия или Бразилия, — понятно. Или даже «народно-демократическая» — таких в своё время много было. А «Восточная» — такого больше нигде в мире нет. Так почему Восточная?

— Ну, потому что находится на восточном берегу рек Уругвай и Ла-Плата. В колониальные времена Уругвай гак и назывался — «Восточный берег».

— А восточный он, если глядеть откуда? — Сейчас читатель увидит, что в этом вопросе Клейманса и заключалась главная «аргентинская» ловушка.

— Ну, Эрнандо! Это нечестно! Да, восточным этот берет является, если смотреть из Буэнос-Айреса.

— Вот видишь! Уже в самом названии — ответ на вопрос, откуда уругвайцы ведут свою родословную. Будем считать, что сегодня мы, аргентинцы, с независимостью этой нашей мятежной провинции смирились. И всё-таки изначально Уругвай — это исконно наша провинция. Такая же, как Мальвины. Просто у твоих уругвайцев не хватило смелости поднять восстание против испанцев вместе с нами. Вот и потерялись они в истории...

Собственно, и сами уругвайцы, когда наконец освободились от власти испанской короны и ешё не попали под бразильцев, были не против вернуться в «братскую семью» народов Ла-Платы. Уругвай ведь был даже не «блудным сыном», а сыном, которого насильно удерживали от воссоединения с остальной семьёй: это когда испанские колониальные власти бежали из Буэнос-Айреса в Монтевидео и пытались удержать хоть этот кусочек Южной Америки, перебрасывая туда солдат даже с Мальвин.

Но история действительно не терпит сослагательного наклонения. Потому что одно дело — если бы Уругвай был частью аргентинской революции с самого начала. И другое дело — когда у этой конкретной провинции путь к свободе случился в обход. Разница между освобождением от испанцев Буэнос-Айреса и Монтевидео — всего-то несколько лет. Но это оказались критически важные годы. За это время уругвайцам, чтобы догнать уже свободный Буэнос-Айрес, нужно было сплотиться. А вот революционеры в Буэнос-Айресе, как это часто водится в среде вчерашних соратников, за эти годы, напротив, успели между собой перессориться.

Тем большая ссора ждала их с «возвращением в семью» Восточного берега и его вождя, «протектора» Хосе Хервасио Артигаса. Это сегодня аргентинские делегации возлагают к его монументам венки. Но тогда, в начале XIX века, он встал им костью в горле. Только победив в войне за освобождение от Испании, он действительно был готов съесть столько суверенитета, сколько можно. И он вовсе не собирался немедленно опять ограничивать свою вольницу, делясь с очередным «центром» — не в Мадриде, так в Буэнос-Айресе. И он не просто буянил, а ещё и создал целую вольную Лигу, флаг которой представлял вроде бы и аргентинское бело-голубое знамя, но перечёркнутое по диагонали мятежной красной полосой «федералистов». К тому времени в мятежную Лигу вошли и сам Восточный берег, и несколько провинций с берега западного. То есть Артигас не только свою провинцию стал отдалять от Буэнос-Айреса, но начал расшатывать и собственно Аргентину. Из «брата» Артигас превратился в мятежника, искусителя и врага.

Для того чтобы понять, что это был за человек, приглядимся к странному сооружению в его честь, к которому теперь и возлагают венки. Сооружение это — мавзолей Артигаса на главной площади Монтевидео и Уругвая, площади Независимости. Внешне — мемориал и мемориал, каких в честь местных героев разбросано много по всему свету. Посреди площади — огромная конная статуя. Но в Монтевидео под статуей ещё и огромная подземная камера. Это и есть собственно «маусолео», мавзолей. Посредине камеры — подсвеченный постамент. А на постаменте — никакое не бальзамированное тело, а урна с прахом отца-основателя. Охраняют урну с прахом национального героя два солдата в форме времён войны за независимость.

Я не раз спускался в этот мавзолей как рядовой посетитель. И всегда хотел сделать про это необычное сооружение репортаж. И вот в марте 2000 года я в очередной раз отправился в Монтевидео, чтобы в канун тогдашних необычных президентских выборов в России именно в Уругвае завершить съёмки фильма о необычных и даже феноменальных формах президентского правления. Уругвай и в этом смысле — страна-феномен. Там, во-первых, поэкспериментировали с «коллективным президентством» (в середине XX века главой Восточной Республики очень демократично по очереди становились члены Совета сразу от нескольких партий). Во-вторых, выделяется Уругвай и тем обстоятельством, что задолго до Бушей и Клинтонов там без всяких переворотов, а через выборы, президентами стали четыре близких родственника из династии Батжже[68].

Естественно, не менее экзотическим эпизодом для такого фильма становился и рассказ о первом правителе страны Артигасе. А когда я заходил в его мавзолей ешё как обычный посетитель, то видел, как дотошно этот объект патрулируют военные[69]. «Партизанить» я не собирался. Но как добыть специальное разрешение на видеосъёмки на таком серьёзном военном объекте? Испрашивать такое разрешение нужно было на самом верху. Но мне в рамках съёмок фильма как раз предстояла аудиенция у тогдашнего президента Уругвая Хулио Мария Сангинетти. Невзначай выйти на тему съёмок «военного» мавзолея Артигаса было, по счастливому совпадению, легко.

Так совпало, что в уютный зал приёмов в резиденции Санги- нетти меня пригласили в тот момент, когда из него выходили главкомы уругвайских армии, флота и ВВС. Через приоткрытую дверь я видел, как они поднялись из мягких кресел и раскланивались с главой государства. Он из-под своих «брежневских» бровей смотрел любезно, но строго. Они, пожилые уже генералы, при всей внешней непринуждённости аудиенции, перед ним так и вытягивались. А при рукопожатии ещё и кланялись. И я прекрасно понимал, что это было больше чем чинопочитание по уставу. Именно Сангинетти, первый гражданский президент после падения диктатуры, в качестве символического жеста вселился после выборов не в классический президентский дворец на той самой площади Независимости, а в «бункер» на окраине, который на закате диктатуры под свой генеральный штаб соорудили военные. Зная о том, с каким пиететом относятся военные к Сангинетти, я понял, что момент для просьбы в отношении съёмок в мавзолее — тем более подходящий.

И Сангинетти действительно дал мне не просто «добро» на съёмки, но ещё и самого лучшего в таких случаях провожатого: военного адъютанта главы государства, целого подполковника, которому назавтра покорно козырял патруль на входе в мавзолей. Именно благодаря помощи президентского военного адъютанта нам и разрешили вести видеосъёмку внутри мавзолея ещё и при включённом накамерном свете. Среди прочего луч выхватил и вылитый на стене барельеф: латинскую цифру XIII. Это ещё одна знаковая цифра уругвайской истории. 1813 год. когда Артигас опубликовал свои «Инструкции XIII года»: революционно смелую для своего времени земельную реформу.

Откуда же была эта тяга к свободе у отца-основателя Уругвая? Биографы утверждают, что от вольнолюбивых пастухов-гаучо, с которыми Артигас завёл дружбу, когда его семья переехала из Монтевидео в своё имение «в поле». Несколько лет назад у таких гаучо в глубинке решили взять кровь на ДНК, и выяснилось, что в крови некоторых граждан этой, казалось бы, тотально «белой» страны всё-таки есть следы и индейской «предыстории», есть кровь индейцев чарруа. Так анализы медиков подтвердили предположения историков и социальных психологов. А они предполагали, что всё-таки не фантазия — поэма «Табаре». Вот и получается, что эта любовь белых и индейцев сохранилась не только в названиях (индейским является и слово «Уру-гуай», что в переводе значит «река птиц») и не только в охоте за страусами-нанду с помощью хитрого лассо с шарами. Эта предыстория обострённого вольнолюбия — и в крови гаучо, которые пришли на эти просторы вслед за чарруа. Про Артигаса достоверно известно, что он был чистым белым, сыном переселенцев из Испании. Но в его кровь попал дух свободы. Как гласит легенда, будучи при смерти, он и тогда просил привести себе лошадь. Чтобы умереть в седле. Как гаучо.

А ещё про Артигаса рассказывают, что его настольной книгой была Конституция США. Да, в Латинской Америке к США относятся по-разному. Великий латиноамериканский писатель, автор хотя бы такого замечательного произведения, как «Сто лет одиночества», Габриель Гарсия Маркес как-то даже назвал США «страной без имени и без фамилии». Логика в его рассуждениях есть. Стран под названием «Соединённые Штаты» — много. А слово «Америка» в испанском языке означает всё, что расположено от Аляски до Огненной Земли. Поэтому, с точки зрения человека испаноязычного, само по себе выражение «Соединённые Штаты Америки» — почти бессмыслица. И тем не менее именно в США нашли «золотую середину». Не говоря уже о статье про право американца на «стремление к счастью», Конституция Соединённых Штатов определила и уникальный баланс прав и полномочий регионов, штатов и «центра». Более того: нет ни одного другого народа в мире, который смог бы вместить в свой основной закон столько идеалов и суметь их так здорово воплотить. К этому идеалу и стремился Артигас. Но когда он увидел, что Монтевидео никогда не станет для Буэнос-Айреса тем, чем, скажем, Массачусетс является для Нью-Йорка, он понял, что вместо автономии надо добиваться независимости. Нет, не мог Артигас, так раздвинув границы вольницы на своём берегу Ла-Платы, согласиться с тем, чтобы его земля вновь с кем-то делилась свободой. Пусть даже и с братьями с соседнего берега, отношения с которыми наиболее лаконично, с уругвайской точки зрения, давеча сформулировал журналист из Монтевидео Атилио Гаридо: «Мы с аргентинцами одинаковы, но разные. Очень разные».

Но, сам того не зная, Артигас заложил первый камень в историю не только новой независимой страны, но и... мирового футбола. О чём с придыханием мне и рассказывал президент уругвайского футбольного клуба «Насьональ» адвокат Виктор де ла Балле, когда вывел меня на поле клубного стадиона «Гран Парке Сентраль»:

— Вот вы сейчас стоите в центральном круге, который священен для мирового футбола! Именно здесь его «нулевой километр»! Именно здесь был сыгран первый матч первого чемпионата мира!

— Подождите, а как же стадион клуба «Пеньяроль»?

— А, это вам наши «братья» из клуба «Пеньяроль» уже рассказали свою басню про стадион «Поситос»?! Так вот, это наглая ложь. На самом деле первый матч сыгран здесь. Здесь, у нас, на стадионе клуба «Насьональ» сошлись тогда, 13 июля 1930 года, сборные США и Бельгии. — Мой провожатый так и сыплет датами, именами, статистикой голов, но явно подбирается к чему-то ещё более важному. Так и есть:

— С этим центральным кругом связана ещё и большая политическая интрига. Именно здесь, когда Уругвай оставался последней страной, где ещё были разрешены дуэли, стрелялись два величайших политика своего времени, Хосе Батжже-и-Ордоньес и Вашингтон Бельтран. Более метким оказался Батжже. Но и это не всё.

— Вы имеете в виду, что здесь же, в этом центральном круге стадиона «Насьональ», было совершено и первое футбольное самоубийство? — спрашиваю я, памятуя о печальной, но действительно первой в мире истории с футбольным самоубийством. Дело было в 1918 году, и здесь, в центральном круге, покончил с жизнью бывший игрок «Насьоналя» Абдон Порте, когда понял, что возраст и силы уже не те и играть за любимый клуб он больше не сможет.

— Это действительно так. Но и не забывайте о самом главном. Главное в том, что именно на этом поле, задолго до того, как здесь разбили футбольный стадион, клятву верности свободе дал основатель нашей страны Артигас! Именно здесь его провозгласили вождём восточного народа. Взгляните на трибуны! В какие цвета они выкрашены?! В синий, белый и красный! Это цвета его флага! И это цвета нашего клуба!

Естественно, Буэнос-Айресу такой «распоясавшийся» Артигас не был нужен. Дело стремительно шло к войне. Так бы вечно это и продолжалось: война Аргентины с уругвайскими сепаратистами, а Бразилии — с уругвайскими республиканцами, если бы в это время у берегов Ла-Платы не появились... англичане.

Только когда я приехал работать в Лондон, я понял, что многое из того, что считал исконно уругвайским, на самом деле было привнесено в Уругвай именно англичанами. Ну, например, в Лондоне меня совершенно не шокировали, как я считал, уругвайские, а на самом деле английские отдельные краны с холодной и горячей водой, без смесителя. Предполагается, что добиваешься нужной температуры, играя струями, предварительно закрыв раковину. Из неё и умываешься, в ней и плещешься.

Но, естественно, британцы появились на берегах Ла-Платы не только со своими раковинами, но и со своей тогдашней культурой «разделяй и властвуй». Британцы ведь тоже пытались под шумок наполеоновских войн заполучить оставшиеся бесхозными колонии в Южной Америке. И уже высаживались в Монтевидео, где даже начали издавать первую в стране газету «Южная звезда». Именно мощь королевского британского флота и заставила правителей в Буэнос-Айресе и Рио-де-Жанейро прислушаться к предложениям Лондона оставить Монтевидео в покое. Ни вашим, ни нашим. Не аргентинская провинция и не бразильская провинция, а независимый Уругвай. То есть Британия выступила как своего рода повивальная бабка независимого Уругвая.

И тогда понятно, почему это вся остальная Латинская Америка после Фолклендов сносила памятники Черчиллю, а уругвайцы, наоборот, установили на набережной Монтевидео новый бюст, и смотрит сэр Уинстон в сторону Аргентины. Понятно, почему и Бланес изобразил на своей картине не просто британский флаг, а британский «Юнион Джек», то есть не просто союзный флаг Соединённого Королевства, а именно военно-морскую его вариацию.

Естественно, англичанами двигал не столько благородный политический идеализм, сколько трезвый коммерческий расчёт. С полным на то основанием они рассчитывали, что порт Монтевидео станет для них опорной точкой «свободной торговли», а сам Уругвай — эксклюзивным потребителем именно британских товаров, услуг и навыков.

Кто тогда думал, что через сто лет главным таким навыком будет... английская игра в футбол?! Кто тогда думал, что в честь столетия спонсированной англичанами независимости как раз «Столетием», «Сентенарио» назовут уругвайцы новый красавец стадион в Монтевидео?! Именно на этом стадионе и пройдут финальные матчи первого чемпионата мира по футболу. И, словно по заказу, решающим матчем того чемпионата станет... Уругвай — Аргентина. Вот такой клубок!

Впрочем, есть в этом рассказе одна неувязочка. В 1830 году ещё и сами англичане в футбол в современном понимании не играли. А это означает, что Британия, выступив повивальной бабкой уругвайской независимости, потом осталась Уругвай и «нянчить». И таким образом, в Монтевидео переняли и те британские навыки, которые у самих британцев возникли позже. Но что же произошло за 100 лет между провозглашением уругвайской независимости и постройкой стадиона «Сентенарио»? Что позволило Уругваю не только насладиться плодами английского посредничества, но и перехватить у «большой родины» футбола инициативу и право стать «малой родиной» футбола всемирного? Для того чтобы ответить на этот вопрос, отвлечёмся от истории и перенесёмся в день сегодняшний.

Монтевидео, Уругвай, май 2006 года. Окрестности узловой железнодорожной станции, железнодорожного депо и железнодорожного переезда «Пеньяроль». Да, да, совпадение не случайное. «Малая родина» легендарной футбольной команды, про которую я уже мельком писал, — именно здесь.

Зрелище — жуткое. Вот уж действительно задворки. А ведь это всего пять-шесть километров от набережной, где Монтевидео предстаёт эдаким южноамериканским «филиалом» благополучной Европы. А здесь... Ещё на подъезде проезжаем перекрёсток, на котором перевернулся грузовик с яблоками. И прохожие- уругвайцы, которые ещё недавно, в моём детстве, в такой ситуации помогли бы водителю собрать разбросанные по мостовой плоды, теперь, воровато оглядываясь, спешат подобрать эти яблоки, запихнуть за пазуху сколько уместится.

А при подъезде к самому Пеньяролю мы ошиблись поворотом и очутились на блошином рынке. В Уругвае уличные рынки называются «ферия». И действительно — феерия, живописная такая барахолка, под которую в центре Монтевидео перегораживают улицы на выходные. Скорее даже светская тусовка. Например, старьёвщиком может выступать знаменитый адвокат или дантист, который ходит сюда не торговать, а общаться. А даже если продавец и по профессии торговец, то это такой обаятельный типаж Хыо Гранта из «Ноттинг-Хилла». А здесь, в Пенья- роле... Ну чистой воды блошиный рынок. Не с лотков, а с разложенных на мостовой тряпиц продают какие-то ржавые запчасти, использованные зажигалки, какие-то бесформенные обноски. А «фирменное» благоухание Монтевидео, запах подслащённого жареного арахиса, который продают тут же, перемешивается с вонью текущей вдоль мостовой собачьей и человечьей мочи.

И вот мы стали аккуратно так, осторожно разворачиваться. Чтобы не задеть. А в ответ — брань. Что «понаехали тут» на своих шикарных автомобилях. Хотя ехали мы на побитом микроавтобусе «Тойота».

Жуть!

А ведь, по историческим меркам мгновение назад, это был прогрессивный район. Рабочий, но наподобие того, что в подмосковном Орехово-Зуеве строил «прогрессивный капиталист» Савва Морозов. Принцип тот же: создать новые реалии, «гнездо санитарии и прогресса». Но была «рабочая аристократия», а стали рабочие выселки с полукриминальными персонажами, убивающими время на барахолке, где все пытаются что-то продать и почти никто ничего не покупает. А за зарослями кустов вдоль дороги видны брошенные фабричные корпуса...

Сматываемся с улицы, где блошиный рынок. Точно помню дальнейшие передвижения. Разворот. Налево. Две улицы прямо — опять налево. Три улицы прямо, направо — и оказываемся там, где хотели оказаться и, собственно, провести съёмку. Железнодорожная станция «Пеньяроль».

Одна из немногих, которые ещё действуют. Точнее, пассажирский перрон — видно, что в запустении уже давно. Что бы там с помпой ни обещали все без исключения последние правительства о возрождении пассажирских линий, теперь — всё. Закрылся даже центральный вокзал имени того самого Артигаса в Монтевидео. Переделали в «шопинг-центр». Но на путях депо «Пеньяроль» какие-то пассажирские вагоны ещё стоят. К нам подходит станционный смотритель. Оборванный, но со всей латинской важностью спрашивает, чего это мы тут делаем с телекамерой. Говорит, что требуется разрешение старшего. Но и не особенно сопротивляется, когда оператор Игорь Кузнецов продолжает снимать. Это служителей станции «Пеньяроль» лишь наполняет чувством собственной значимости.

Печально всё это. Но завязывается разговор.

— А что это у вас там за пассажирские вагоны стоят? — спрашиваю у стрелочника.

— А у вас «бусо», свитер красивый. Не наш. Импортный. Сколько стоит? — Ну как отвечать на такой вопрос?! Свитер как свитер. Но в переводе на бюджет смотрителя «Пеньяроля» стоит пару-тройку его месячных окладов. Уж не помню как, но ухожу от этого вопроса.

— Так что за вагоны стоят?

— Эти-то? Ну, на них пенсионеры катаются.

— То есть как это пенсионеры?

— Ну, регулярных маршрутов больше нет. А вот пенсионерам — членам профсоюза железнодорожников можно совершать поездки к достопримечательностям. По праздникам.

— Оригинально. А что вообще говорят? Может, восстановят пассажирское сообщение?

Его ответ заглушает скрежет о ржавые рельсы грузового состава. На вагонах — трафаретом выведено: «Груз для Исламской Республики Иран». Вот это да! Был Ирак, а теперь Иран. Ну а что Уругваю делать, если другие рынки скукожились? Но если завтра и с Ираном будет война? В главе про Фолкленды—Мальвины я уже рассказал, как в случае с Ираком уругвайская дипломатия выкрутилась и в качестве компенсации за присоединение к международным санкциям выторговала себе возможность поднять штандарт Артигаса на кораблях из состава ВМС распущенной ГДР. Интересно, какие компенсации уругвайцы выторгуют теперь, когда дело дойдёт до разборки Запада не с Саддамом, а с аятоллами?

Впрочем, трафаретные штампы на вагонах об уругвайских поставках в Иран были занятным, но лишь «побочным» кадром. А «базовой» картинкой, за которой я тогда и приехал на станцию «Пеньяроль», было нечто совсем другое. Как и «радуга» флагов разных держав на полотне Бланеса, так и фирменные цвета уругвайской железной дороги — это ещё один исторический ключ, открывающий тайну былого всемирного успеха маленькой южноамериканской республики Уругвай. Что же это за цвета?

И нос тепловоза, и шлагбаумы, мимо которых он прогромыхал, были выкрашены в чёрно-жёлтую полоску. Вот это и есть футбольный «ключ»! Потому что в такую же чёрно-жёлтую полоску выкрашены и майки футбольного клуба «Пеньяроль». По его терминологии, такая пчелиная полоска — «злато-чёрная». И это вовсе не случайное совпадение. Да, сегодня на станции «Пеньяроль» такая расцветка — иллюстрация упадка и борьбы за выживание. Но когда-то это была гамма самая что ни на есть прогрессивная. Собственно, футбольному клубу «Пеньяроль» эта расцветка досталась уже опосредованно. Первой её переняли именно уругвайские железные дороги. Переняли у англичан! Потому что такая пчелиная раскраска уругвайских паровозов и шлагбаумов есть не что иное, как калька с Англии. Именно в такую полоску был раскрашен первый паровоз «Ракета» легендарного британского инженера Джорджа Стивенсона, чей портрет многие годы украшает самую престижную купюру Банка Англии. Впрочем, обо всём по порядку.

Есть в Италии, в Пьемонте, милое местечко у самой «подошвы» Альпийских гор. Пинероло. Именно оттуда, из Пьемонта, очень давно, в середине XVIII века, приезжает за лучшей долей в нынешний Уругвай некто, кто в мировую историю вошёл под именем Хуан Баутиста Кросса. Имя явно было адаптировано, приспособлено под мелодику уже не итальянского, а испанского языка. На своей новой родине этот сеньор покупает участок земли и открывает «пульперию». Так на берегах Ла-Платы называют магазин всякой всячины: тут и бакалея, и кое-какая мануфактура, и распивочная, куда ходили такие же иммигранты- рабочие соседней скотобойни.

Свою новую «малую родину» наш выходец из Пьемонта, как это часто водится у эмигрантов, называет в честь родины старой. Пиньероло. С годами, как и его имя, оно трансформируется сначала в Пеньяроло, а потом в Пеньяроль. Вот так звучит уже совсем на местный манер.

Такое вольное обращение с названиями, легкомысленная готовность приспособить их под стихию местного говора — в традициях почти всех иммигрантских стран. Взять одни только США, где название города Лос-Анхелес теперь произносят как «Лос-Анджилис», а мыс Каньявераль превратился в «Кэнэверэл». И всё-таки уругвайцы в этом смысле перещеголяли даже американцев. Наверное, абсолютным мировым чемпионом по приспособлению того, что написано, к тому, как произносится, является славный уругвайский город Жунг.

Если читать по-английски, то, конечно же, Йанг. Именно так, Young, звали любимца местной публики, английского железнодорожного мастера, в честь которого и назвали узловую станцию и город. Мелькнёт эта английская фамилия в уругвайской истории и ещё раз, когда в «Пеньяроле» будет блистать однофамилец инженера — футболист. Короче, для Уругвая эта фамилия — не экзотика. Но таковы уж особенности ла-платского — «вульгарной латыни», что со временем название города стали читать так, как велит местная норма. «Young» — не Йанг и не Йунг даже, а Жунг. Чудовищно, но факт. Считается, что эту чудовищную, но милую манеру переделывать на что-то среднее между «ж» и «ш» испанские звуки «й» и «ль» в ла-платский говор принесли иммигранты — португальцы и французы. Возможно, и так. Но так же бесспорно и то, что эту норму с удовольствием подхватили многочисленные иммигранты из Российской империи.

Это те, кто назвал именем «Русия», Россия, улицу в столичном пролетарском районе Серро на той самой горе. Это семейство Кастерновых, которые стали владельцами первых в той части страны автозаправочных станций. Или семейство Забелиных, которое основало первый в той части страны междугородный автобусный маршрут, который, похоже, и разнёс по остальному Уругваю рецепт «русского салата» («Столичный») и «русского крема» (сметана). Или даже казаки-молокане, которые заложили в Уругвае производство горчицы: марка до сих пор так и называется — «Эль Косако». Или даже автор уругвайского школьного учебника по географии Георгий Чеботарёв, известный многим поколениям уругвайских школьников под своим опять же приспособленным к местным условиям именем Хорхе Чебетарофф.

Кстати, до сих пор очень много русских фамилий и в телефонном справочнике того самого города Жунг. Эта железнодорожная станция была одним из мест компактного расселения иммигрантов из Российской империи. Кто знает, возможно, именно выходцы из России и приспособили имя британского инженера Йанга под уругвайское Жунг, а также стали одними из первых в Уругвае, кто перенял причудливую английскую манеру проводить свободное время за странной игрой, в которой по одиннадцать взрослых мужчин с каждой стороны носятся всего-то за одним мячом.

Собственно, главные слова уже произнесены. Игру в футбол занесли в Уругвай британцы: инженеры и мастера, которых уругвайцы выписали для того, чтобы покрыть страну сетью железных дорог. В Монтевидео эти британцы селились поближе к месту работы, то есть у депо в Пеньяроле. Похоже, именно там в свободное время они и гоняли мяч. Местные смотрели-смотрели, а потом и сами попробовали. И у них неплохо получилось!

И, в принципе, история получается очень красивая, особенно для маленькой страны. «Наша политическая система — предмет зависти остального мира. Наше сельское хозяйство, наши фабрики и заводы, наше искусство процветают». С горечью цитировала как-то уругвайская газета «Эль Диа» свою же статью, которую сто с лишним лет назад написал тогдашний редактор Хосе Батжже-и-Ордоньес. Тот самый, который стрелялся на стадионе клуба «Насьональ», перед этим трижды побывав президентом республики. При нём, при «доне Пепе», Уругвай по уровню жизни опережал даже Америку. И даже выписывал иностранных инженеров, которые и принесли в страну футбол. А уругвайцы посмотрели-посмотрели на эту новую забаву, да и научились играть ещё лучше. И выиграли первый же чемпионат мира.

Получается, что Уругвай воспользовался английским посредничеством, чтобы получить независимость, но не стал колонией. При этом разумно сохранил с Лондоном «особые отношения», а когда и сам разбогател, смог на британцев уже не опираться, а их выписывать. В принципе, так оно всё и есть. Вчерашняя страна-отрок стремительно превращалась в страну-юношу. Такого, какой в один прекрасный день превращается из прыщавого увальня в красивого атлета[70].

И была бы эта версия канонической, если бы только «националы» из клуба «Насьональ» постоянно не пеняли «Пеньяролю», что «чёрно-жёлтые» может, и первые, но... космополиты.

Что ж, доля истины в этом, конечно, есть. Первый уругвайский футбольный клуб основали на, как сказали бы сейчас, профсоюзном собрании сотрудников уругвайской (читай британской) железнодорожной компании. Произошло это 28 сентября 1891 года. В числе сооснователей — только 45 уругвайцев, зато целых 72 британца во главе с первым президентом клуба: не сеньором, а, конечно, мистером Франком Хендерсоном. Да и первый капитан — мистер Джон Макгрегор. Да и название у этого клуба поначалу было более чем своеобразное: Central Uruguay Railway Cricket Club, или CURCC. Естественно, уругвайских «националов» задевает даже не отсутствие в этом названии слова «футбол», сколько то, что название-то... английское. И даже в укороченном варианте команда называлась в лучшем случае аббревиатурой CURCC, а чаще всего «Railway». В переводе «Железная дорога». Но, опять же, в переводе с какого языка? С английского...

Да, со временем клуб «национализирует» название и станет «Пеньяролем», по месту расположения ныне запущенных, но когда-то самых передовых железнодорожных мастерских. Но всё-таки осадок остаётся.

Я, кстати, заметил, как нехотя о той не вполне уругвайской полосе в истории своего клуба рассказывал мне президент «Пеньяроля», когда мы с ним расхаживали по штаб-квартире его клуба в Монтевидео. То есть датами, статистикой и именами он тоже меня засыпал не хуже, чем его коллега из «Насьоналя». Но если бы я не обратил внимания на стенд с «английским» вымпелом ещё CURCC, сам президент «Пеньяроля», кажется, мне про него рассказывать не собирался. Всё норовил перевести разговор на более поздний период.

По идее, конечно, проблема совершенно умозрительная. Тем более умозрительна она для такой иммигрантской страны, как Уругвай, где в других сферах, напротив, всячески пестуют и восхваляют это своё уругвайское умение перенять у других народов их самые полезные навыки и воспроизвести их на уругвайской земле, но с ещё лучшим результатом.

Взять, например, историю уругвайского красного вина. Есть, конечно, и каберне, но чаще всего красное сухое на Восточном берегу делают из винограда редкого ныне сорта таннат. Когда-то этот сорт массово выращивали во Франции, откуда лозу и вывезли. Но в самой Франции таких виноградников почти не осталось: они погибли в печально знаменитый мор.

А в Уругвае традиция выращивать именно таннат выжила и развилась. Так как относиться к такому уругвайскому вину? Как к французскому? Нет, конечно. Сегодня это уже типично уругвайский «нектар богов». Своеобразный, на любителя, но свой, уругвайский.

То же самое можно сказать и про уругвайский футбол. Для внешнего мира проблем с его «национальностью» вообще не существует. В конце концов, когда уругвайские футболисты забивают гол после прорыва по флангу и навеса в штрафную, то комментаторы из «третьих стран» говорят об этом как о «типично уругвайской манере». Хотя манера-то — английская. Ну и что? В Уругвае-то она зажила своей жизнью. Ну, есть у уругвайского футбола иностранные корни. Но не этот ли уругвайский футбол потом ещё как доказал свою состоятельность, сделав страну двукратным чемпионом мира?! И тем не менее в самом Уругвае продолжают переживать. И вот уже многие поколения поклонников клуба «Пеньяроль» по крупицам собирают все возможные сведения о всё-таки местном, уругвайском «замесе» если не клуба «Железная дорога», так самой железной дороги.

И если почитать материалы их исследований, то выходит, что заезжие, выписанные англичане, ну подсказали там что-то, а главными носителями прогрессивных идей были всё-таки свои, коренные. Например, подчёркивается, что ещё в 1866 году, похоже, без всяких англичан, в Монтевидео появилась конка. Больше того. Когда дело дошло до обсуждения строительства собственно железной дороги, то лживые предрассудки отсталых сограждан изобличал министр с фамилией никакой не английской, а самой что ни на есть коренной: Эррера-и-Обес. Ему, в частности, пришлось опровергать мнение о том, что «дым от топок убьёт всех пролетающих мимо птиц, искры из трубы подожгут поля и уничтожат урожай, а пассажиры будут умирать от удушья, потому что на скорости не смогут дышать». Тем большим подарком для болельщиков «Пеньяроля» стали раскопанные ими сведения о том, кто и при каких обстоятельствах ещё до прихода англичан в Уругвай сам основал первую железнодорожную компанию.

Оказывается, первоначальный консорциум инвесторов назывался всё-таки по-испански «Ferro Carril Central del Uruguay» и был поддержан руководством республики. Список «политических отцов» — это правивший тогда в стране генерал Венансио Флорес, будущий президент (а тогда министр армии и флота) полковник Лоренсо Батжже и доктор Франсиско Видаль. Русскому читателю эти имена, естественно, не говорят ничего.

Но для уругвайцев крайне важно увидеть в списке отцов-основателей железных дорог, а значит и «колыбели» своего футбола, родные, коренные, «креольские» имена и фамилии. Ну а учитывая, что двое из этой троицы ещё и носили погоны (то есть были по определению патриотами системными), картина получается уже совсем «исконной». И действительно. Англичане перекупили эту основанную самими же уругвайцами железнодорожную компанию только в 1878 году. Они называют её «Central Uruguay Railway Company». По сути — дословный перевод испанского названия. Это опять же не я подчёркиваю, а исторически подкованные болельщики «Пеньяроля». Само по себе это исследование — забавно. Но и установленные по ходу этого исследования факты неоспоримы. Для уругвайцев это очень важно.

Всё, прогресс было уже не остановить. В 1894 году в кварталах вокруг центральной столичной площади Независимости в Монтевидео появилось электричество. На следующий год электрифицировали и линии конки, которая превратилась в полноценный трамвай. Правда, при описании этой истории летописцы Пеньяроля (на чьи исследования я здесь и опираюсь) совершают досадный промах. Они проговариваются. Увлечённые своим повествованием о том, как же здорово носились те трамваи со скоростью 90 километров в час и никто при этом не умирал от удушья, они сообщают, что и линии трамвая строили иностранцы. Выясняется, что транспортный рынок Монтевидео осваивали немецкая компания «Ла Трансатлантика» и британская «Ла Комерсьяль».

Любопытно, что если свои трамвайные компании британским и немецким инвесторам хватило такта назвать на местный манер, «Трансатлантикой» и «Комерсьялем», то свои футбольные клубы сотрудники этих компаний называют так, что всё опять же становится очевидным. В дополнение к английскому клубу «Рэйлуэй», «Железная дорога», появляется ещё и клуб «Альбион». А немцы выходят на поле в майках клуба под ещё более характерным названием «Дойчер фусбаль-клуб».

Дальше, как говорится, некуда. Как бы кому вся эта дискуссия ни казалась забавной, но коренные уругвайцы отнеслись к ней со всей ответственностью. Похоже, именно такое чувство оскорблённого национального достоинства двигало теми, кто 14 мая 1899 года собрался в Монтевидео в уютном двухэтажном особнячке доктора Эрнесто Карпарио. Вот как не без пафоса, спустя более чем столетие описывают обстоятельства того времени официальные историки команды «Насьональ»:

«...Шёл 1899 год. В России выходит «Воскресение» Льва Толстого. В Англии - «Цезарь и Клеопатра» Бернарда Шоу.

В Париже строители впервые заливают бетон в опалубку с арматурой. В Южной Африке разворачивается Англо-бурская война. А в Уругвае, на дому у доктора Эрнесто Карпарио, собираются рядовые игроки и руководители атлетического общества «Уругвай» и футбольного общества «Монтевидео». И они решают основать по-настоящему национальный клуб с по-настоящему патриотичным названием «Насьональ».

1899 год. В университете Уругвая — ещё только 396 студентов. А во всей стране — ещё только неполный миллион граждан. Но этот неполный миллион уже проникся чувством состоятельности и дееспособности. Естественно, что «Рэйлуэй» вскоре после этого не мог не сменить название на такое же национальное «Пеньяроль».

Но создание «Насьоналя» — это больше чем ответ иностранцам. По сути, это и воспроизводство того, что происходило в уругвайской политике. А при всей своей малости и удалённости Уругвай преподнёс миру сразу несколько уроков того, как создать по-настоящему конкурентную систему, которая до поры до времени блестяще воспроизводила себя и в спорте, и в политике.

В том числе и в вечном соперничестве «Пеньяроля» и «Насьоналя» мы находим вечный уругвайский сюжет, который зародился ещё на заре уругвайской государственности. Этот вечный сюжет — тотальная двухпартийное^. Во всём. На «Пеньяроль» должен быть «Насьональ», и они должны биться до победы. На газету «Эль Диа» — газета «Эль Пайс», и их главные редакторы должны стреляться, желательно, конечно, на футбольном стадионе. То есть на партию цветных должна быть партия белых. И это, кстати, тоже пример из жизни, а не фигура речи.

Именно так, «белыми» и «цветными», сразу назвались две политические партии, на которые правящий класс республики рассчитался почти сразу после обретения независимости. Возникла классическая «двуногая» система. Основали эти две партии те самые генералы-освободители, чьи личные веши показывал мне хранитель исторического музея в «старом городе» Монтевидео. Партию «Колорадо», то есть цветных, основал любвеобильный президент-рубака Ривера. Партию белых, «Бланко», или иначе Национальную партию — президент-генерал Орибе.

Наверное, надо быть таким «почётным уругвайцем» как я, чтобы искренне полагать, что именно уругвайский опыт — непреходящ. Я-то действительно склонен так думать. Но в то же время прекрасно понимаю, что читатель сочтёт меня попросту сумасшедшим, если я начну рассуждать о судьбах планеты, разбирая, например, дуэль основателя уругвайской газеты

«Эль Пайс» Вашингтона Бельтрана (кстати, «бланко» и отца будущего президента) и основателя газеты «Эль Диа» и трёхкратного президента Хосе Батжже-и-Ордоньес (кстати, «Колорадо»). Хотя и их спор, и система их взглядов имеют самое прямое отношение к тому, что творилось, в том числе и в мировом масштабе. Например, именно Батжже задолго до европейских социал-демократов искоренил в Уругвае неграмотность, ввёл пособия по безработице и 8-часовой рабочий день. Именно с социальных экспериментов Уругвая брали потом пример и создатели «шведской модели», и даже британские лейбористы.

Я это утверждаю на полном серьёзе. И особенно под впечатлением заявления, которое на моих глазах сделал лидер «новых лейбористов» Тони Блэр, тогда ещё молодой и многообещающий. В канун триумфальных для него всеобщих выборов 1997 года он последовательно доказывал, что «новые лейбористы» — это не прежние леваки, а партия, что ли, «третьего пути». И я помню, как и я, и все другие журналисты ахнули, когда на одной из предвыборных пресс-конференций Тони Блэр объяснил, что и традиционный цвет знамён его партии на самом деле никакой не красный, а «имперский пурпур». Но вообще-то ничего нового Блэр не придумал. Первым из социал-демократов Запада ещё в начале XX века от красного знамени отказался уругваец Батжже. Это когда ужаснулся тому, что вытворили с Россией вроде бы тоже социал-демократы — большевики. Кто бы, кстати, думал, что со временем баланс в британско-уругвайской политической торговле окажется на стороне не Лондона, а Монтевидео!

Но не буду утомлять читателя поворотами политического процесса в милом, но всё-таки страшно далёком Уругвае. Главное — не в деталях, а в принципе. А принципиально то, что около века назад и в уругвайской политике и в уругвайском спорте была создана конкурентная среда. И до тех пор, пока конкуренция была реальной, а не мнимой, до тех пор, пока не возникли «договорные» отношения, эта конкуренция давала замечательные и завидные результаты. Войдя во вкус вечного соперничества внутри страны, уругвайцы оказывались всё более успешными и на внешней арене.

Хотя, естественно, уругвайцы никогда не закончат спор о том, какая же из сил была тогда успешнее и полезнее. Для партий «Колорадо» и «Бланко» это теперь спор скорее схоластический: обе теперь оказались в оппозиции, теперь уже и вместе проиграв левым, по-настоящему новым и свежим. А вот «Пеньяроль» и «Насьональ» протянули подольше. Пообщавшись и с рядовыми уругвайцами, и с президентами «Пеньяроля» и «Насьоналя», я хорошо изучил, как начинаются такие споры и чем они заканчиваются. Начинается-то с взаимного дружеского подшучивания. А заканчивается тем, что все орут, машут руками, используя и «непереводимую игру слов», и весь арсенал выразительного языка жестов, которым уругвайскую культуру обогатили многочисленные иммигранты-итальянцы[71].

Представлю здесь совокупную версию таких многочисленных споров, эдакую пьеску. Тем более что именно такие этюды постоянно разыгрывают и уругвайские юмористы. Вот и моими народными героями станут жители одного квартала, которые собрались в «боличе», как в Монтевидео почему-то называют народные бары (в остальных странах Латинской Америки это слово означает лавку старьёвщика). Это будет одно из самых старых таких заведений на самом берегу Ла-Платы. Со стороны реки в этот стылый вечер дует холодный ветер с Антарктиды. Видно, как из-за этого бокового ветра пенится Ла-Плата, которая и без того волнуется: такие сильные дожди прошли вверх по течению, и настолько больше, чем обычно, нанесло в реку бурого песка.

Называется этот бар «Маракана». Это в честь стадиона в Рио-де-Жанейро, где уругвайцы заработали свой второй Кубок мира. Правда, и повторная победа была уже давно: в 1950 году. Но для уругвайцев это — как вчера. Вот и украсили они стены этого «боличе» фотографиями своих команд-чемпионов 1930 года на «Сентенарио» и 1950 года на «Маракане». Заодно стены «боличе» украшены и вырезками из совсем доисторических журналов с фотографиями Карлоса Гарделя. Для уругвайцев он всё- таки свой, а не аргентинский, «король танго». Вот в таком антураже былой славы и коротают вечер наши спорщики.

Рьяный болельщик «Пеньяроля» по имени Жаманду будет по ходу разговора постоянно подливать из термоса кипяток в тыквочку. Он из неё потягивает горькую разновидность чая мате (название которого в России почему-то произносят с ударением на последний слог, хотя надо на первый).

Его сосед — фанат «Насьоналя», которого мы назовём ещё болёе уругвайским именем Табаре. После появления одноимённой поэмы это индейское имя стало очень популярным. Особенно почему-то в семьях рабочих и военных. Табаре мусолит стаканчик виски.

А владельца «боличе», Даниэля, мы сделаем стороной, которая сначала сведёт, а потом будет разнимать соседей. Он на работе и будет у нас попивать не виски и не мате, а местную газировку «Помело». Именно ей настоящие уругвайские патриоты всегда предпочтут заморскую колу.

ДАНИЭЛЬ, ВЛАДЕЛЕЦ «БОЛИЧЕ» (чинно закуривая местную сигарету «Коронадо»): Ну, а какие ещё новости, кроме того, что ты, Табаре, забыл сегодня «буфанду» и, кажется, всё-таки успел простудиться, а ты, Жаманду, предпочёл моё скромное заведение очередному бессмысленному заседанию твоей новой партии троцкистов?

ТАБАРЕ, БОЛЕЛЬЩИК «НАСЬОНАЛЯ»: Надо было тебе, Жаманду, как твоему отцу, деду и прадеду, голосовать спокойно за «Колорадо».

ЖАМАНДУ, БОЛЕЛЬЩИК «ПЕНЬЯРОЛЯ»: Ой, ладно! Не эта ли ваша партия «Колорадо» в своё время билась с церковью и заставила нас писать слово «Бог» с маленькой буквы?

ДАНИЭЛЬ: Жаманду прав. С маленькой буквы слово «Бог» первыми в стране стали писать в газете «Эль Диа». И ещё повесили на фасаде редакции мерзкую сирену, которая заменила церковный набат.

ЖАМАНДУ: И что хорошего получилось? Вот ты, Табаре, почему сегодня шарф забыл? А потому что жены нет. А почему жены нет? Потому что развёлся уже трижды. А почему развёлся трижды, хотя, по идее, ты католик? А потому что в церковный брак так и не вступил, всё по гражданской форме расписывался! Как того и хотели Батжже и его «Колорадо».

ТАБАРЕ (достаёт из кармана какую-то скромную книжечку). Знаешь, я как раз сейчас читаю книжку Рубена Кастижжо о том, как именно у нас, в Уругвае, за два года до появления Би-би-си в Лондоне началось регулярное радиовещание.

ДАНИЭЛЬ (страстно): Всё-таки какой передовой и прогрессивной мы были тогда страной! Обогнать саму Англию! А Рубен Кастижжо — это не отец красавицы Росарио?

ТАБАРЕ (мечтательно и при этом почёсывая пальцами горло, что на языке жестов означает «не знаю»): Росарио Кастижжо, которая телеведущая? У которой ещё такой несколько странный выговор?

ЖАМАНДУ (по-революционному рубит воздух ладонью): Да, Рубен — это отец красавицы Росарио. А какой ты хочешь, чтобы у них был выговор? Столько лет во время диктатуры просидеть в эмиграции в Испании! Естественно, начнёшь по-другому говорить!

ТАБАРЕ: Но тем не менее книжку он написал не об Испании, а об Уругвае. О том, как именно у нас начались первые в мире регулярные радиопередачи. Так вот. Одну из первых политических передач вёл как раз Батжже. Но как только он стал ругать церковь, над всей страной разразилась буря с молниями. Помехи были такими, что Батжже никто не услышал. Так что Бог есть. Но судя по моим разводам, Бог действительно не на моей стороне...

ДАНИЭЛЬ: Но Жаманду-то! О церкви вспомнил! Хорош себе троцкист-коммунист!

ЖАМАНДУ (нервно посасывая свой горький мате, который как раз считается «фирменным» напитком уругвайских троцкистов): Ну а что? Вот Табаре голосует за «Бланко». А ведь тоже разведён. Нет, только левая идея вырвет нашу страну из мещанства.

ДАНИЭЛЬ (хитро улыбаясь). Ты знаешь, что общего у коммунизма с порнографией?

ТАБАРЕ: О! Я знаю эту шутку. По телевизору слышал. Ни в коммунизме, ни в порно нет сценария![72]

ЖАМАНДУ (обиженно): Да ну вас обоих, отстаньте! Вот придём к власти, мы вам ещё покажем!

ДАНИЭЛЬ (примирительно): Ну, ладно, ребята. Что-то вы сегодня не в духе. Давайте я вам сегодняшнюю газету почитаю, «Эль Обсервадор».

ЖАМАНДУ: Представляю, что бы мне сказали мои однопартийны, знай они, что мой друг читает буржуазный «Обсервадор»! Чикаго-бой, да и только!

ДАНИЭЛЬ: А ты что хочешь, чтобы все, как раньше, так и бегали по замкнутому кругу: просыпались с петухами с «Эль Пайс», а перед сном клевали носом над «Эль Диа»? Хватит, наелись.

ЖАМАНДУ: Ну, про «Эль Диа» ты махнул! Она уже сколько лет как разорилась!

ДАНИЭЛЬ: Тем более. Что хочу, то и читаю. Я свободный человек. И ты, Жаманду, не торопись. Вам, кстати, обоим должно быть интересно, что я сейчас прочту. Это опрос про то, у кого больше болельщиков, у «Насьоналя» или у «Пеньяроля».

ЖАМАНДУ: У «Пеньяроля»!

ТАБАРЕ: У «Насьоналя»!

ДАНИЭЛЬ: Терпение! Начнём издалека. Опрос по заказу газеты провели социологи из агентства «Фактум». Верьте или не верьте, но только шесть процентов уругвайцев говорят, что футбол их совсем не интересует и любимой команды у них нет.

ТАБАРЕ: Вообще-то всё равно много. Неужели в стране столько извращенцев?

ЖАМАНДУ: Допустим, шесть процентов — это и немного. А что они там ещё пишут?

ДАНИЭЛЬ: Четырнадцать процентов не являются болельщиками ни «Насьоналя», ни «Пеньяроля», а поддерживают другие клубы.

ТАБАРЕ: Ну, мы всё-таки демократия. Должны же быть защищены и права меньшинств.

ЖАМАНДУ: Хотя вот ты хоть одного человека знаешь, кто бы был не за «Насьональ» и не за «Пеньяроль»?

ТАБАРЕ: Нет, я в реальной жизни таких не встречал.

ДАНИЭЛЬ (явно удивлён услышанным): Да?! Ну ладно. Сейчас будет момент истины. Что же ещё показал опрос? Кого же больше: поклонников «Насьоналя» или болельщиков «Пеньяроля»?

ЖАМАНДУ (торопясь, чтобы сказать первым): А тут и сомневаться нечего. Конечно, нас, из «Пеньяроля», больше. Как можно не болеть за первую национальную команду?!

ТАБАРЕ (возмущённо)-. Это кто же национальная? Вы же англичане!

ЖАМАНДУ (заводясь): Это я-то англичанин?! Я типичный креол. Такой же, каким в нашей «английской», как ты говоришь, команде был коренной уругваец Хулио Негрон! Кстати, произошло это уже в 1895 году. Вас тогда ещё и в помине не было. А нам было уже четыре года!

ТАБАРЕ (ядовито): Как это в 1895 году вам могло быть четыре года, если название «Пеньяроль» утверждено вами только в 1914 году?!

ЖАМАНДУ (теперь пришла его очередь возмущаться): Ну вот, типичная грязная пропаганда «Насьоналя»! Мы тогда всего-то сменили название на «Пеньяроль». А основан клуб был в 1891-м. И, кстати, даже когда мы назывались «Железной дорогой», то и тогда про нас писали как о клубе из района Пеньяроль. Ты полистай газеты тех лет! Так что первые — мы!

ТАБАРЕ (важно, с осознанием своей правоты)'. А я листал даже не газеты, а недавние статьи некоторых ваших теоретиков. Они умудрились договориться до того, что вроде как было даже два разных клуба: и «Пеньяроль», и «Железная дорога». Правда, играли они в одной форме. Так что вы, ребята, между собой определитесь, за какую вы версию. Я же скажу так: первая национальная команда — это мы, «Насьональ». Мы уже и первый свой матч сыграли под этим названием. И сразу выиграли. И у кого выиграли? У команды, составленной из тех самых заезжих иностранцев, которые нас, коренных уругвайцев, в свои элитные клубы не пускали.

ЖАМАНДУ: Зато нам, футболистам из «Пеньяроля», вы сразу стали проигрывать. Мы выиграли у вас и первый официальный матч в рамках чемпионата, и первый матч на стадионе «Сентенарио», и первый матч с искусственным освещением, и первый матч в эпоху профессионального футбола, и наш юбилейный сотый матч! И вообще, в общем зачёте за все годы «Пеньяроль» ведёт. И по победам, и по забитым мячам.

ТАБАРЕ: Зато в этих наших с вами «классических» матчах остальные рекорды — наши. Хотя бы и самая внушительная победа со счётом 6:0. Слышишь, ты, Жаманду? 6:0! И это я тебя ещё жалею. Газеты вышли с заголовком «10:0». Потому что одновременно прошёл матч и резервных, вторых составов нашего славного «Насьоналя» и слабаков из «Пеньяроля». И общий счёт составил десять—ноль! 10:0! Позор вам, ура нам!

ЖАМАНДУ (смущённо, а потом, вспомнив о чём-то, весело): Ну, это когда было? В 1941 году! А ты лучше вспомни историю недавнюю. Как в 1987 году судья с чего-то решил удалить трёх игроков «Пеньяроля», но даже и в таком меньшинстве мы у «Насьоналя» выиграли!

ТАБАРЕ: А ты сам начал, как скажут русские, с царя Гороха. Кто до этого сам вспоминал чемпионат 1901 года? Кстати, уж если на то пошло, первый матч мы вам проиграли, но по итогам всего первого для нас чемпионата мы сразу стали вице- чемпионами. Неплохой результат для новичков! А как только мы окрепли, следуюшие-то пару чемпионатов выигрывали мы!

ЖАМАНДУ (пренебрежительно): Ну правильно. Мы, как заботливые отцы, должны были позволить вам почувствовать себя взрослыми.

ТАБАРЕ: Это всё слова! Вы же тогда самоустранились! Вспомните, что случилось при подготовке к первому же матчу сборной нашей страны! И с кем?! С Аргентиной! Да ради такой игры надо было забыть обо всём остальном! А вы?! Ваши космополиты из CURCC вообще отказались от участия в сборной, и её пришлось составлять из игроков нашего «Насьоналя» и «Альбиона».

ЖАМАНДУ: Да, тот матч 20 июля 1902 года наша сборная аргентинцам проиграла...

ТАБАРЕ: Не ваша, а именно наша. Подлые англичане! Зато на матче-реванше с Аргентиной, через год, сборная Уругвая состояла из игроков вообще одного только «Насьоналя». И мы выиграли! Я считаю, правильно у нас в официальной истории клуба про это написано. Я тебе прямо по памяти сейчас процитирую: «Насьональ» — это и есть Уругвай. «Насьональ» — это честь нашего народа. Так был выполнен исторический мандат Артигаса!» Я считаю, что тут нечего стесняться громких слов. Потому что так всё это и было.

ЖАМАНДУ (каверзно): Слушай, ты, национал! А вот ты сейчас что там мусолишь? Не виски ли?

ТАБАРЕ (несколько стыдливо): Ну, виски. Сегодня день тяжёлый был. И потом, мне лечиться надо, я простужен.

ЖАМАНДУ (настойчиво): А я не про простуду, я про марку виски. Как называется?

ТАБАРЕ: Ну, наша это, уругвайская марка.

ЖАМАНДУ (ещё более настойчиво): А как, как называется?

ТАБАРЕ: Ну, «Олд клаб».

ЖАМАНДУ: И ты ничего особенного не видишь, что у нас, в Уругвае, есть своя национальная марка такого вообще-то типично британского напитка, как виски, и называется эта марка опять же не по-испански, а по-английски?

ТАБАРЕ (чувствуя подвох): Ну, а что тут такого особенного?

ЖАМАНДУ (триумфально): А не такая ли история была и у моего клуба «Пеньяроль»? И что он после этого — английский клуб или наш, уругвайский?

ТАБАРЕ (обиженно): Всё, Даниэль, я больше виски не буду. Дай-ка и мне газировку.

ЖАМАНДУ (продолжая атаковать). А ты полное название своей команды помнишь? Как вы там у себя в «Насьонале» сами же пишете слово «футбол»? По-английски пишете: «football». Уж коли вы такие националы, вот бы и писали по-испански — «futbol»! Кстати, и стадион ваш расположен там, где базировалась немецкая трамвайная линия. Так что не так далеко вы от нас и ушли! (Примирительно.) И нечего от виски отказываться. Ты всё-таки действительно простужен.

ТАБАРЕ: Да, Даниэль, давай-ка я всё-таки виски продолжу пить. Не надо мне «Помело».

ДАНИЭЛЬ (изображая подобострастного метрдотеля): Как скажете, сеньор.

ТАБАРЕ (вновь оборачиваясь к Жаманду и решив всё-таки продолжить спор): Но ты, Жаманду, всё-таки мне скажи. А кто первым сделал наше поле знаменитым? Именно там, и очень даже на испанском языке, вождём свободного восточного народа провозгласили самого Артигаса! Ещё в 1811 году!

ЖАМАНДУ (изображая интерес): А Колумб не там высаживался?

ТАБАРЕ: Ты с такими святыми вещами не шути. А когда на том же месте, где Артигас стал нашим вождём, стал играть наш «Насьональ», то мы-то испанский язык как раз обогатили. Скажи, откуда, например, взялось испанское слово «инча», «болельщик»?

ЖАМАНДУ (удивлённо): А откуда, кстати?

ТАБАРЕ: Это помощник тренера «Насьоналя» громче всех болел на стадионе за свою команду. И когда про него спрашивали, кто он такой, знающие болельщики отвечали, что этот тот, кто надувает мячи. Не мне тебе рассказывать, что на нашем говоре этот глагол звучал как «инча». Оттуда и пошло.

ЖАМАНДУ (издевательски): Ой, нашли чем гордиться! Мячи первыми стали надувать! Зато ты посмотри вот на эту фотографию на стене. Кто был капитаном нашей сборной на «Мара- кане»? Уж коли мы сидим в «боличе» с таким названием...

ТАБАРЕ: Кто-кто? Ну, Обдулио Варела.

ЖАМАНДУ: Правильно! Капитан сборной и капитан кого ещё? «Пеньяроля»!

ТАБАРЕ: Зато только в наших рядах, за «Насьональ», уже в 1930 году играли шесть уникальных футболистов, которые выиграли и две Олимпиады, и чемпионат мира! Уругвай — это и есть «Насьональ»!

ЖАМАНДУ: А «Пеньяроль» всё равно стал легендой ешё раньше. (Сдвигает свой берет и показывает свои седые виски.) Вы, молодой человек, вряд ли помните, а я знаю. 3 июня 1919 года в Рио-де-Жанейро прошёл матч сборных Бразилии и Аргентины, во время которого аргентинцы играли в форме... Уругвая, а бразильцы — в форме «Пеньяроля»!

ТАБАРЕ: Первый раз слышу. (Растерянно и явно ища поддержки у Даниэля.) Неужели правда?!

ЖАМАНДУ: Истинная! Когда ещё две великие футбольные державы, Аргентина и Бразилия, играли в чужой форме?! И посвящён тот матч был не кому-нибудь, а легендарному вратарю «Пеньяроля» Роберто Чери!

ТАБАРЕ: Снимаю шляпу.

ЖАМАНДУ: А вы говорите — англичане! Это мы, «Пеньяроль», добились реванша за то, как наша страна настрадалась от Бразилии и Аргентины во времена войны за независимость.

ТАБАРЕ (нервничая, какой бы после этого ещё применить контраргумент)'. Но, знаешь, когда в уругвайские цвета одеваются иностранцы — это одно. А другое дело — когда в «небесной» форме играем мы сами и выигрываем.

ЖАМАНДУ (полагая, что спор выигран, и оттого соглашаясь). Ну, это само собой.

ТАБАРЕ: Вот я и хочу вам напомнить, что случилось в 20-х годах.

ЖАМАНДУ: А что такого особенного случилось?

ТАБАРЕ: Вы что, с ума сошли? Мы две Олимпиады выиграли.

ЖАМАНДУ: Ну, это само собой. Ведь, строго говоря, мы, уругвайцы, — не двух-, а четырёхкратные чемпионы мира.

ДАНИЭЛЬ: Жаманду прав. Ведь до 1930 года чемпионами мира по футболу считались победители футбольных турниров Олимпийских игр. А мы выиграли такие турниры и в 1924, и в 1928 году.

ЖАМАНДУ: Нуда. И поэтому так и называются трибуны стадиона «Сентенарио»: одна — «Париж», другая — «Амстердам».

ТАБАРЕ: А кто этого добился?

ЖАМАНДУ: Весь Уругвай.

ТАБАРЕ: А вот и нет. Не весь Уругвай, а наш «Насьональ». Это наш делегат в футбольной ассоциации Атилио Нарансио заложил дом, чтобы профинансировать поездку сборной на Олимпиаду 1924 года.

ДАНИЭЛЬ: Вы, кстати, бывали на «Сентенарио»?

ЖАМАНДУ и ТАБАРЕ (хором): Нет, знаешь, не бывали! Ну конечно, бывали!

ДАНИЭЛЬ: Какие вы всё-таки петухи! Я имею в виду не на самом стадионе, а внутри. Там, где музей ассоциации.

ЖАМАНДУ: Ой, нет, всё собираюсь зайти.

ТАБАРЕ: И мне всё как-то недосуг. Это как коренной парижанин, который никогда не забирался на Эйфелеву башню...

ДАНИЭЛЬ: А я вот наконец добрался. И знаете, что там на входе? Это ты, Табаре, сейчас Париж к месту вспомнил. Там на входе — тот самый исторический флаг республики, под которым наши парни на Олимпиаде во Франции победили. Я не знал, но, оказывается, когда они выиграли в финале, то в Олимпийском комитете не нашлось нот нашего гимна.

ЖАМАНДУ: Ну, это вообще-то все знают. Наш флаг поднимали под какое-то танго.

ДАНИЭЛЬ: А я вот не знал. До чего же у нас богатая история!

ТАБАРЕ: Да, Даниэль, всё действительно так и было. Правда, главное — что мы выиграли. Но ты задумывался когда-нибудь, что если бы не личные пожертвования руководителей «Насьоналя», то сборная Уругвая в Париж так бы и не попала?! У нашей футбольной ассоциации денег-то не было. Это, кстати, «Пеньяроль» в те годы воду мутил.

ЖАМАНДУ: А что опять мы?

ТАБАРЕ: И не просто вы, «Пеньяроль», а и тогдашняя партия твоих предков «Колорадо». Наверное, всё-таки правильно, что ты в троцкисты перешёл.

ЖАМАНДУ: Нет, ну а серьёзно? Что случилось-то?

ДАНИЭЛЬ: Я вот думаю, если бы наш разговор сейчас слушал какой-нибудь иностранец, он бы, наверное, ничего не понял.

ТАБАРЕ: Это ты к тому, что иностранцы, наверное, думают, что у нас, если ты за «Насьональ», то и за Национальную партию, а если за «Пеньяроль», то за «Колорадо»?

ДАНИЭЛЬ: Ну, типа. В целом-то оно часто так и есть. Но всё ведь намного сложнее.

ЖАМАНДУ: Всё действительно сложнее. Я вот, например, за «Пеньяроль» продолжаю болеть, а от «Колорадо» перешёл клевым. Но я всё-таки не понял, при чём тут мой «Пеньяроль», моя бывшая партия «Колорадо» и недостаток средств у ассоциации? Что ты, Табаре, такое там говорил, что на Олимпиаду Уругвай ездил за счёт «Насьоналя»?

ТАБАРЕ: А потому что перед этим твой «Пеньяроль» решил выйти из нашей обшей уругвайской футбольной ассоциации и создал свою альтернативную федерацию.

ЖАМАНДУ: Ну да. Мы хотели создать суперлигу, в которой играли бы ведущие клубы и Уругвая, и Аргентины.

ДАНИЭЛЬ: А что, неплохая идея! Это ведь примерно так, как недавно хотели сделать в Европе. Как же мы тогда всех опережали!

ТАБАРЕ: Ты, Даниэль, не спеши делать такие комплименты. Тем более что в Европе эту идею предложили не сами футболисты, а коммерсанты от спорта. И у нас это была затея не спортсменов, а политиков.

ДАНИЭЛЬ: Политиков?

ТАБАРЕ: Да, той самой любимой партии нашего Жаманду, партии «Колорадо».

ЖАМАНДУ: Я же сказал, что перешёл в троцкисты!

ДАНИЭЛЬ: Да, Табаре, не обижай Жаманду на ровном месте. Лучше расскажи, в чём там было дело.

ТАБАРЕ: А дело было в том, что появление бунтарской футбольной федерации — прямое следствие политического конфликта, который тогда случился у молодой поросли партии «Колорадо» с бессменным вождём партии Батжже-и-Ордоньесом.

ДАНИЭЛЬ: Это в каком году?

ТАБАРЕ: В 1922-м.

ДАНИЭЛЬ: А что тогда было делить с Батжже? Он же уже трижды был президентом и собирался на покой.

ТАБАРЕ: Дон Пепе — на покой?!

ЖАМАНДУ: Я, наверное, знаю, о чём речь. Как это формулировали наши братья-аргентинцы? «Перонист служит движению. Тот, кто служит политическим кругам или вождю, только называет себя перонистом».

ДАНИЭЛЬ: Нуда, это одна из заповедей перонистов в Аргентине. Только это всё слова. Потому что служили-то они все не движению, а лично Перону. Как там ещё у перонистов было? Что-то вроде «мы создаём организованное государство и свободный народ». Только какой же ты свободный, если клятву верности обязан принести не государству или движению, а всё-таки вождю?![73]

ЖАМАНДУ: Ну, а у нас, в Уругвае, задолго до Перона такая же история была с Батжже. Верность движению на самом деле измерялась верностью лично дону Пепе.

ТАБАРЕ: В корень смотришь! Уругвай — может, и большая демократия, чем Аргентина, и всё-таки и наша формально двухпартийная система из «Колорадо» и «Бланко» была как бы «полуторапартийной». «Бланко» вроде и конкурировали с «Колорадо», но правящей партией в течение десятилетий были всё-таки «колорадос». А внутри их партии даже и после ухода из президентов вождём оставался Батжже. И он вовсе не собирался отказываться от статуса «главного разводящего», ревниво удерживая в своих руках бразды правления правящей партией, кто бы там формально ни становился президентом. И сам хотел, после перерыва, выдвинуться уже и на третий срок.

ДАНИЭЛЬ: Я историю плохо знаю, но ты явно намекаешь на то, что претенденты на этот пост были и другие...

ТАБАРЕ: Именно! И главного такого претендента звали Хулио Мария Соса.

ЖАМАНДУ: Которого Батжже не пускал наверх, потому что он, Соса, был ему недостаточно верен лично?

ТАБАРЕ: Именно!

ДАНИЭЛЬ: И когда Соса не смог прорваться внутри партии, он решил совершить обходной манёвр?

ТАБАРЕ: Именно! Приятно разговаривать с догадливыми людьми!

ДАНИЭЛЬ и ЖАМАНДУ: Ну, это ты нам льстишь!

ТАБАРЕ: Да ладно! Вы действительно правильно догадались. В партии «Колорадо» Хулио Мария Coca обойти по флангу Батжже не смог. И тогда он решил обойти его через футбол.

ЖАМАНДУ: Через наш «Пеньяроль»?

ТАБАРЕ: Ты становишься уже не просто догадливым, а просто мастером интриги! Правильно! Помимо того, что Соса входил в верхушку «Колорадо», входил он и в число самых узнаваемых болельщиков «Пеньяроля». Там он и создал себе «новую платформу», новую базу поддержки.

ЖАМАНДУ: То есть если не получается обойти Батжже в партии «Колорадо», то можно нанести удар, создав альтернативную ассоциации футбольную федерацию с «Пеньяролем» в качестве «несущей конструкции»?

ТАБАРЕ: Истинно глаголешь. Аминь!

ЖАМАНДУ: Аллилуйя! Дай-ка я попробую догадаться, что там ещё произошло. Наверняка в окружении Батжже был и какой-то другой деятель, который, напротив, демонстрировал дедушке полную верность, за что дедушка и толкал не Сосу, а его.

ТАБАРЕ: Да. Некто доктор Нарансио, которого Батжже тогда и стал толкать по политической линии.

ЖАМАНДУ: И сейчас выяснится, что Нарансио был за «Насьональ».

ТАБАРЕ (с интонацией учителя, которому надоело объяснять одно и то же тупому ученику): Он был не просто за «Насьональ». Он был президентом нашего клуба. И именно наш клуб оставался «несущей конструкцией» старой доброй ассоциации.

ЖАМАНДУ: Теперь понятно. Выбирая между диссидентом Сосой и верным Нарансио, Батжже, естественно, выбрал человека верного. А значит, поддержал его ассоциацию и его «Насьональ» и объявил войну мятежной федерации и нашему «Пеньяролю».

ТАБАРЕ (осторожно): Ну, можно сказать и так.

ЖАМАНДУ (с интонацией человека, которому наконец открылась истина): Так вот почему, когда наш МИД получил задание аккредитовать Уругвай в ФИФА, дипломаты отправили заявку не федерации и «Пеньяроля», а ассоциации и «Насьоналя»!

ТАБАРЕ (несколько агрессивно): А как ты хочешь? И тогдашний министр иностранных дел доктор Педро Манини Риос и сам был из наших, был болельщиком «Насьоналя». У нас везде были свои люди!

ЖАМАНДУ (качая головой): Неужели наши, сторонники «Пеньяроля», не попытались как-то этому противостоять?

ДАНИЭЛЬ (сочувственно): А вашим, наверное, деваться было некуда.

ТАБАРЕ (хладнокровно, как о факте): Так и есть. Включился закон о госслужбе: надо было выполнять приказ начальства. По причине чего в Европе переговоры с ФИФА в интересах ассоциации и «Насьоналя» пришлось вести уругвайскому дипломату Энрике Буэро, про которого все знали, что он болельщик «Пеньяроля».

ЖАМАНДУ: Я, кажется, помню, кто такой был этот Буэро. Фамилия знакомая. Это ведь тот самый дипломат, который так блестяще представлял нашу страну на переговорах в Версале после Первой мировой и ещё заслужил личный комплимент от самого Вудро Вильсона?

ТАБАРЕ (с державной интонацией, сложив руки на груди так, как это на парадных портретах в госучреждениях делает Артигас): Да, это он. И я хочу отдать ему должное. Хоть он и был за «Пеньяроль», но когда начал переговоры от имени всей страны, то именно он подвёл ФИФА к идее провести первый чемпионат мира здесь у нас.

ДАНИЭЛЬ: Вот видишь, Табаре, всё-таки компромисс между «Насьоналем» и «Пеньяролем» возможен! Ведь и «Пеньяроль» очень скоро вернулся в ассоциацию и опять стал играть с «Насьоналем» в одном чемпионате!

ЖАМАНДУ (видя, что атмосфера успокоилась и можно опять переходить в атаку): И именно на нашем стадионе в «Поситос» прошёл первый матч первого чемпионата мира в 1930 году!

ТАБАРЕ (взрываясь): Нет, на нашем!

ДАНИЭЛЬ (примирительно): Только не надо опять за старое!

ЖАМАНДУ: Ну, хорошо. Главное, что мы опять стали играть в одном чемпионате. И, кстати, только «Пеньяроль» дважды становился чемпионом страны пять раз подряд: и в пятидесятых, и в девяностых! Слабо?!

ДАНИЭЛЬ: Табаре, парируй!

ТАБАРЕ: А чего парировать?! «Насьональ» добился такого результата ещё в сороковых!

ЖАМАНДУ (скороговоркой): Зато в 1982 году «Пеньяроль» за один год выиграл и чемпионат Уругвая, и Кубок «Либертадо- рес», и Межконтинентальный кубок! А всего у нас пять кубков «Либертадорес» и три межконтинентальных.

ТАБАРЕ (такой же скороговоркой): Зато у «Насьоналя» из всех клубов Уругвая есть ещё и Межамериканский кубок. Ну, а межконтинентальных и у нас три. Ну, на один меньше, чем у вас, у нас кубков «Либертадорес». (Задумчиво.) Ничего, выиграем ещё...

ЖАМАНДУ (запальчиво): А вот и не выиграете!

ДАНИЭЛЬ (обречённо): Всё, друзья! Довольно! Даже я такого количества цифр, дат и имён не выдерживаю. Вы, кстати, хоть и завсегдатаи этого заведения, но забылись оба. Я-то как раз один из тех, кто ни за «Пеньяроль», ни за «Насьональ» не болеет.

ЖАМАНДУ и ТАБАРЕ: Как это?

ДАНИЭЛЬ (обиженно): А так! Я теперь переключился на «Рочу». Я вам об этом, кстати, уже говорил. Думаете, я шутил? А вы даже не вспомнили. Хотя должны бы были вспомнить, когда я вам заметку читал. Давайте я, кстати, вам наконец её дочитаю.

ТАБАРЕ и ЖАМАНДУ (хором): О! Правильно! Мы уже и забыли, с чего на этот раз всё началось...

ДАНИЭЛЬ (утомлённо): Так вот, поданным газеты «Эль Обсервадор», сорок пять процентов наших граждан отдают предпочтения всё-таки «Пеньяролю» и только тридцать пять процентов — «Насьоналю».

ЖАМАНДУ (триумфально): Ура! Всё сходится. Можешь, Даниэль, и дальше читать «Эль Обсервадор». Газета, может, и правая, но хорошая.

ТАБАРЕ: Минуточку! А я вот в «Ла Република» прочёл, что ваших, болельщиков «Пеньяроля», больше только в Монтевидео. А по всей стране больше всё-таки нас, сторонников «Насьоналя»![74]

ДАНИЭЛЬ (который от перенапряжения заканчивает уже пятую сигарету «Коронадо» и выпивает третий стакан газировки): Так, всё! А ну марш по домам! Нашлись спорщики!

ТАБАРЕ и ЖАМАНДУ (хором): Но мы же ещё не обсудили, на чьём поле прошёл первый матч первого Кубка мира!

ДАНИЭЛЬ: Я сказал — марш по домам!

Ну а пока Жаманду и Табаре, всё-таки похлопывая друг друга по плечам, побрели домой, я вернусь к их разговору и привлеку внимание к двум обстоятельствам. Во-первых, на то, что хозяин «боличе» признался, что переключился теперь на «третью силу», на команду «Роча». Про неё у меня будет отдельный рассказ. А во-первых, обращу внимание на то, что в своём споре Жаманду и Табаре успели охватить почти целый век, с 1891 по 1982 год, но как-то замалчивали события последней пары десятилетий. И это объяснимо. В последнее время особенно хвастаться нечем. Ни «Пеньяролю», ни «Насьоналю», ни «небесной» сборной всего Уругвая, в гости к которой я отправился с отдельным визитом.

Координаты у меня были самые приблизительные, и пришлось долго плутать по бесконечным полям к востоку от столичного аэропорта «Карраско». Никаких указателей нет, а расспросы случайно попадавшихся нам в полях местных жителей ничего не дали. Как-то перестало месторасположение базы сборной быть священной точкой, про которую все знают. «Да, — говорили нам. — Где-то здесь они тренируются. Но где точно, не знаем. Вы ориентируйтесь по их автобусу. Как его засечёте, значит, и добрались».

Вот мы и стали выглядывать это «небесное» средство передвижения. И поняли, что оказались в правильном месте, когда наконец обнаружили на парковке у очередного имения в поле автобус, борта которого украшали такие же фотографии, как на стенах «боличе». Былая слава «небесной сборной». А вот на солнце сушатся и «небесные» майки с номерами и фамилиями нынешних игроков. Значит, точно приехали.

Ещё час в ожидании, пока закончится тренировка, и вот ко мне выводят главного тренера Оскара Табареса. И пока он чертит на нашу телекамеру фломастером на ватмане новое построение команды, я исподтишка рассматриваю этого человека. Он сильно хромает, вида самого тщедушного, но это великий тренер. Именно он смог вернуть из небытия аргентинский клуб «Бока Жуниорс». Именно он тренировал в испанской «Севилье» Виктора Онопко. И именно на талант этого своего соотечественника и оставалось теперь уповать Восточной Республике, оказавшейся не у дел. Ведь Оскар Табарес тренирует сборную страны- чемпиона, которая на последний чемпионат мира, как и Россия, так и не попала. Как не попадают на первые места даже в своём, уругвайском чемпионате когда-то всесильные «Пеньяроль» и «Насьональ». Они теперь уступают «третьей силе». Что и возвращает меня к ремарке хозяина «боличе» Даниэля о клубе из города Роча, где и я решил непременно побывать. Всё-таки теперь здесь, а не в Монтевидео, живёт и трудится команда-чемпион Уругвая.

Городок Роча даже по меркам Восточного берега — глушь. Столица последнего уругвайского департамента перед границей с Бразилией. Двести с лишним километров от Монтевидео. Как и во Фрай-Бентосе (где я памятно пытался раздобыть наличные), на типичной центральной площади типичного захолустного городка Рочи — банк, храм, почта, два магазина и кафе. У стойки кафе — маленький такой закуточек размером с кухню самой малогабаритной хрущёвки. Вот этот закуточек и есть штаб-квартира местного футбольного клуба «Роча», чемпиона Уругвая 2006 года.

— Можно мы вас угостим у нас в кафе? Вы для нас такие почётные гости.

Когда из уст редактора местной газеты «Эль Эсте» Даниэля Альтеса прозвучало это предложение, я сразу представил привычное застолье в русской провинции. Там прием гостей из центра понятно чем заканчивается.

— Что ж, давайте, — обречённо согласился я с предложением чемпионов. И оказался за столом, на котором был кофе. И всё. Ну ещё сахарница.

Большего этот клуб себе позволить не может. И пыль в глаза пускать не собирается. Да, мы бедные. Но мы чемпионы. Потому что мы гордые и мы — свежая сила. Потому что мы — искреннее. Потому что нас не былая слава отягощает, а грядущая слава влечёт.

А сколько было смеху в столичной прессе Монтевидео, когда «Роча» вдруг стала выигрывать у великих. Ой, лапотники! Ой, не могу! Ой, у них и талисман команды — корова! Я попросил отвезти меня к той корове. Сегодня она опять в хлеву на берегу ручья километрах в пяти от Рочи. Петухи кричат, овцы блеют. Вывел корову такой «старичок-боровичок», шамкающий, сморщенный, но очень собой довольный гаучо.

— Как зовут-то вашу корову?

— Пираткой.

— А почему пираткой?

— А потому, что больно ловко она медали украла у великих.

— Ой, а она у вас телёночка ждёт?

— А кто её знает?

— То есть как это?

— У нас говорят, что это только бык знает. Вот у быка и спросите, — ухмыляется гаучо-чемпион.

И вот взяли эти «лапотники» и выиграли. И их корова Пиратка потом паслась на газоне «Сентенарио», когда игроки «Рочи» оставили с носом и напыщенных сеньоров «Пеньяроль» и «Насьональ». Как до этого и новые партии оставили с носом «Колорадо» с «Бланко». И, кстати, перед тем как отвоевать у «классической парочки» должность президента республики, сначала заняли другой плацдарм: отбили пост президента... Уругвайской футбольной ассоциации.

Хорошо хотя бы, что, как и «Пеньяроль» с «Насьоналем», теперь и «Колорадо» с «Бланко» хотят взять реванш в честной борьбе. А не так, как они сделали тогда, когда, по историческим меркам в одно мгновение, передовая демократия обернулась омерзительной диктатурой.

И в этом смысле история Уругвая — тем более никакая не местечковая. История «бронзовения» и последующего ожирения и дряхления правящего класса. История того, как борьба с «призраками» пускает под откос даже самые устоявшиеся системы.

«Последний выезжающий из страны, не забудьте выключить свет!» — такую грустную шутку оставил кто-то на стене аэропорта Монтевидео «Карраско» в разгар диктатуры, в середине семидесятых годов. Эту надпись на стене, естественно, быстро закрасили. Но все до сих пор помнят, где она была, и показывают то место. Тогда, в середине семидесятых, из страны массово бежала интеллигенция, пришедшая теперь во власть.

— Простите, пепельницу можно? — прошу в баре на улице Саранди в приезд в Монтевидео в мае 2006 года.

— Вы что, сеньор, иностранец? — вопросом на вопрос отвечает мне милая официантка с табличкой «Сесилия». Что, кстати, необычно. Ещё недавно, при всём своём либерализме, Уругвай не пускал женщин в сугубо мужские профессии. А «мосо», официант, считался профессией сугубо мужской. Нет, что-то в этой стране действительно стало меняться.

— Неужели я уже так оторвался от Уругвая? Вы по акценту догадались?

— Нет, по вопросу.

— Как это? Нормальный вопрос. Мне пепельница нужна.

— Так вы ничего не знаете?

— А что, что я должен знать?

— О новом законе. В Уругвае теперь нельзя курить ни в барах, ни в ресторанах.

Не помню уже, что заставило в тот момент быстрее вертеться дисковод моего сознания: обида курильщика или любителя уругвайской истории. Наверное, и то и другое. Потому что к правильному выводу я пришёл быстро.

— Это наверняка была идея президента Табаре Васкеса?

Решительным кивком и очаровательной улыбкой Сесилия подтверждает ход моих мыслей.

Естественно, запрет на курение непопулярен. Но, наверное, полезен. В любом случае столь непопулярный шаг мог себе позволить только такой уверенный в себе политик, как Табаре Васкес. Крайне популярный президент-социалист, а по первой профессии — врач-онколог. Как раз один из тех интеллигентов, чьи друзья и сослуживцы в семидесятых оставляли грустные шутки в зале отлёта аэропорта Монтевидео. А теперь вернулись.

Кого только нет в правящей ныне в Уругвае левой коалиции «Широкий фронт»! И социалисты самого Васкеса, и коммунисты (в правительство вошла дочь легендарного генсека уругвайской компартии Марина Арисменди), и даже всякие троцкисты и наследники «городских партизан» из движения «Тупамарос». Я, кажется, уже достаточно ясно обозначил свою аллергию на левых. Но нынешний Уругвай мои карты путает. Как и «новые лейбористы» в Британии, уругвайские левые теперь другие. Так что же позволило им «облагородиться» и самим стать государственными мужами? И что их породило?

Нынешнее многоцветие уругвайской власти ещё как объяснимо. Настолько бесцветной стала в какой-то момент традиционная политическая панорама из «Колорадо» и «Бланко». Пусть «нефтью и газом» для Аргентины и Уругвая были говядина и шерсть, сути дела это не меняет. Разжиревшие традиционные партии были дееспособны до тех пор, пока всё шло своим чередом. А когда страна вошла в пике, то ни «Колорадо», ни «Бланко» с задачей удержать страну уже не справились. Но и власть отдавать никак не хотели. Поэтому и объявляли экстремистами любую свежую силу. И вот уже совместные патрули армии и полиции стали ходить не только по улицам, но и по коридорам власти. К тому времени они уже не защищали власть от экстремистов, а сами были властью. И ещё недавно образцово-показательная демократия (которую после эксперимента с коллективным президентством даже называли «латиноамериканской Швейцарией») очень быстро скатилась сначала в авторитаризм, а потом в чистой воды диктатуру.

...Не одно поколение ветеранов МИД СССР с содроганием вспоминает о такой «обязаловке», как помощь в составлении ежегодного справочника «Политиздата» под названием «Страны в мире». В каждой главе присутствовала и справка о партийной системе. Авторы перечисляли ведущие «буржуазные» партии, а вот дальше возникала проблема. Потому что обязательно надо было найти отдельные тёплые слова про местную партию коммунистов. При том, что в большинстве случаев какую-то по-настоящему особую роль она играла только в фантазиях Международного отдела ЦК КПСС, а жила на регулярные посылки с «чёрным налом» по линии резидентуры КГБ.

Но были и страны-исключения, где левые действительно играли видную роль и действительно заслуживали отдельной строки. В этой связи счастливчиками полагали себя те сотрудники МИД СССР, которым поручали главы о таких странах Европы, как Италия, Испания, Португалия и Греция, и такой страны Латинской Америки, как Уругвай.

Сегодня в России эти имена вспомнят только люди старшего поколения.

Лидер «Широкого фронта» Либер Сереньи. Не надо судить о нём как о члене Комитета международной Ленинской премии мира, которая сделала своим лауреатом Леонида Брежнева. На всё — своя политическая конъюнктура. Вспомним о Сереньи как об отставном генерале, который возглавил оппозицию! Само по себе подвиг! Когда он вернулся в страну из эмиграции, встречали от аэропорта по всему маршруту. Это во время встречи Буша-старшего уругвайских полицейских пришлось «разбавлять» переодетыми американцами. А Сереньи встречали только свои.

Или вспомним лидера уругвайского комсомола Леона Лева. Он прошёл через самые страшные пытки. Не давали пить днями. Пил собственную процеженную мочу.

Ну, а лично я вспомню моего приятеля Херардо Блейера. Я, правда, познакомился с ним, когда он приехал в Москву уже повторно: не как политэмигрант, а как респектабельный уругваец. корреспондент той самой газеты «Эль Обсервадор». Цель — запись интервью с Михаилом Горбачёвым. И вот зимой 1992 года мы наконец увидели в коридоре Фонда Горбачёва самого Михаила Сергеевича, у которого Херардо так мечтал взять интервью:

— Херардо, что ты замер?! Вот он, Горбачёв! Давай, окликни его. А я переведу!

— Это человек, который изменил мир! Это человек, который изменил мир! — только и лепетал Блейер. А Горбачёв вместе с Александром Яковлевым уже успели пройти мимо, кивнуть нам и удалиться.

— Ну что же ты, Херардо? Ты же брал интервью у Буша! С твоим-то навыком! Ты же ради попытки взять интервью у Горбачёва прилетел сюда, где не был столько лет?!

— Это человек, который изменил мир!

Мы до сих пор периодически встречаемся с Блейером, который в своё время был самым молодым политзаключённым Южной Америки: как сын сооснователя компартии и как активист уругвайского «комсомола». Херардо освободили из тюрьмы в результате международной кампании солидарности. Он уехал в Москву. Женился здесь на коммунистке из Чили. Она на момент свадьбы даже имени его реального не знала. Знала только партийный псевдоним «Панса». Пожив немного в СССР и вкусив «реального социализма», чета, как многие другие латиноамериканские коммунисты-эмигранты, перебирается в страну социализма построенного. То есть в Швецию. Там Херардо застаёт падение диктатуры в Уругвае (1984 год) и начало перестройки в СССР (1985 год). Именно коммунистом-«перестроечником» он и возвращается на родину. Устраивается работать в левую газету «Ла Ора Популар». И очень скоро оказывается не ко двору. Из газеты и из партии его выгоняют за либерализм. Тогда он и перешёл в «Эль Обсервадор»[75].

Не один год ушёл у уругвайских левых на то, чтобы «облагородиться» и самим стать государственными мужами. Что, в конечном итоге, и позволило им превратиться из шумных маргиналов в дееспособную «третью силу», которая смогла побороть таких колоссов, как «Колорадо» и «Бланко». Впрочем, на всё своё время. И не дай бог, если бы «Широкий фронт» уругвайских левых прорвался к власти тогда, когда заявил о себе впервые: на рубеже 60-70-х.

Пишу обо всём этом в осознанном расчёте на читателей старшего поколения. Читателей, которых в начале семидесятых советская пропаганда кормила канонической версией о переворотах «ультраправых», нацеленных на недопущение к власти «сил прогресса и мира».

Отчасти это было правдой. Тем более что работала логика холодной войны, где даже и умеренный левый казался агентом Кремля.

Но только отчасти. Потому что действие рождает противодействие. Потому что радикальные, экстремистские акции «ультралевых» порождали страх общества и ответную истерику власть имущих. Потому что горстка настоящих экстремистов способна была своими действиями скомпрометировать даже и столь необходимую «свежую силу».

Классическая «гремучая смесь» двух этих страхов — события 11 сентября 1973 года в Чили, когда ударные подразделения чилийской армии и ВВС штурмом взяли президентский дворец «Ла Монеда». Чили в тот момент — единственная южноамериканская страна, где левые уже пришли к власти. Целью заговорщиков в «Ла Монеда» был президент-социалист Сальвадор Альенде. Не желая сдаваться, он покончил жизнь самоубийством. Застрелился из автомата Калашникова, который подарил ему Фидель Кастро. Но на самом деле в то первое 11 сентября Альенде оказался меж многих огней. И такое его самоубийство во многом символично. Как ужасно это ни звучит.

Что же привело к трагедии в Чили? И что заставляло многих граждан с пониманием относиться к аргументам путчистов и в соседних странах Южной Америки, когда военные оправдывали свои действия ссылками на то, что «если бы не мы, у нас бы был свой Альенде»?

С одной стороны — страх традиционной элиты и американцев перед любыми левыми, а традиционной элиты — ещё и перед свежими, не своими.

Но советская пропаганда никогда не писала о другом. О том, что в какой-то момент страхи были обоснованными. Когда социалист Альенде оказался под прессом благих пожеланий своих союзников-коммунистов и инструкторов-кубинцев. Когда «свежие» идеи стали стремительно превращаться в планы немедленной и всеобщей национализации. Когда и в Чили заговорили о переходе на «либрету», чтобы обеспечить «равный доступ к благам».

В 1994 году, когда я был в Чили и совершил памятный облёт Огненной Земли с главкомом ВВС России Петром Дейнекиным, я правдами-неправдами попал в гости к легендарному чилийскому коммунисту Луису Корвалану. К тому самому, которого меняли на советского диссидента Владимира Буковского. К тому самому, которого в СССР считали «иконой» левого движения Латинской Америки.

В ту встречу я спросил у Корвалана, не кажется ли ему, что ответственность за события 11 сентября 1973 года должны бы разделить и ультраправые путчисты, и те ультралевые, которые подталкивали Альенде к радикальным и спешным сценариям преобразований.

Корвалан не согласился. Впрочем, в рассказе об этой моей встрече важен контекст. Поэтому расскажу о ней подробнее.

...Пригород чилийской столицы, который называется Сан-Бернардо. Периферийная улочка Буэнос-Айрес. Вполне солидный дом, который, тем не менее, теряется на фоне соседних таких же домиков мелких буржуа. Открывшая дверь Мария- Виктория Корвалан проводила меня до служащего её отцу кабинетом флигеля во внутреннем дворике — патио.

Для начала мы обсудили бородку Корвалана, который раньше носил только усы. Дон Луис объяснил, что отрастил ее в целях конспирации. Несмотря на сделанную ему пластическую операцию, он всё равно опасался быть узнанным, когда, даже и на излёте диктатуры, ещё нелегально возвращался в Чили из СССР.

БРИЛЁВ: Дон Луис, простите, но после того, что случилось с Советским Союзом, ваши представления о социализме не изменились?

КОРВАЛАН: Нет. Поживший с моё человек должен разбираться по крайней мере в элементарных вещах. Социализм — это общество, где не существует эксплуатации человека человеком, а все богатства принадлежат народу.

БРИЛЁВ: И тем не менее мы сидим в принадлежащем вам доме, о каком миллионы других чилийцев могут только мечтать...

КОРВАЛАН: Я не признаю собственности. Дом записан на дочь. Хотя куплен на мои деньги. На мою госпенсию экс-сенатора. Я копил. Мне её платили все эти годы.

БРИЛЁВ: Простите за настойчивость. Вам что, пенсию выплачивали и при Пиночете?

КОРВАЛАН: А как же?!

БРИЛЁВ: Знаете, мы, русские, пожалуй, имеем право на свои представления о социализме не меньше, чем чилийцы. И вы, к сожалению, для многих из нас — человек, который полностью поддерживал ту систему, на совести которой — массовые репрессии, преследования диссидентов. На одного из них вас как раз и обменяли...

КОРВАЛАН: Я не поклонник термина «диктатура пролетариата». Для меня социализм — это демократия большинства, пролетариата, управляющего поверженным меньшинством. Чего в СССР так никогда и не было, потому что так и не дали развиться Советам. Плюс внешние условия: враждебное окружение, Вторая мировая. Всё это подталкивало Россию к военизированным формам правления, к сталинизму. Застывшая, забюрократизировавшаяся КПСС, на мой взгляд, является главным виновником того, что произошло в вашей стране. Чилийские коммунисты всегда выступали за плюрализм и против смешения общенародной и государственной собственности, которое произошло у вас.

БРИЛЁВ: Согласитесь, неожиданно слышать столь решительную критику режима от человека, который был одной из его «икон». Простите, а вы когда-нибудь высказывали эти соображения руководству КПСС?

КОРВАЛАН: Я считал, что нельзя критиковать хозяина в его собственном доме... Но вы напрасно думаете, что мы знали больше, чем ваши соотечественники. В СССР мы жили как обычные советские люди. В нормальном доме в Безбожном переулке (дом номенклатуры. — С.Б.) Моя дочка сама, по конкурсу, поступила в МГУ. Ездили в обычные санатории (перечисляет дома отдыха ЦК КПСС. — С.Б.). Бывали на обычных дачах советских людей.

БРИЛЁВ: Это у кого, например?

КОРВАЛАН: Ну, вот меня как-то к себе пригласил Кириленко.

БРИЛЁВ: Это который член Политбюро?

КОРВАЛАН: Ну да.

БРИЛЁВ: А было что-то в русских, что вы находили всё-таки странным?

КОРВАЛАН: Да. Вы единственный народ, который в состоянии запивать рыбу красным вином, а мясо — белым.

БРИЛЁВ: Вам не кажется, что значительная часть ответственности за переворот 11 сентября 1973 года лежит и на Пиночете, и на правительстве Альенде? Что оно спровоцировало истерику правых, когда затеяло слишком ускоренные реформы?

КОРВАЛАН: Отвечу так. Одной из немногих наших ошибок я считаю нашу излишнюю мягкость к правым.

БРИЛЁВ: Дон Луис, вы идеалист?

КОРВАЛАН: В философском смысле нет. Хотя верю же я в утопию, которой можно считать коммунизм.

Южноамериканские левые вроде Корвалана могут считать себя идеалистами, но в соседнем Уругвае потом было похищение и убийство руками «тупамарос» в Монтевидео ещё и американского дипломата. Я совершенно не собираюсь защищать американцев, которые всю холодную войну работали в Латинской Америке по принципу, продекларированному ещё президентом Рузвельтом о никарагуанском диктаторе Сомосе: «Он сукин сын, но он наш сукин сын». Но, конечно, тот случай с похищением «городскими партизанами» американского дипломата тем более развязал руки и Вашингтону, и местным властям. И подставил остальных левых. Их записали в такие же экстремисты, как «тупамарос». Хотя чаще они были всего-то инакомыслящими. И представляли угрозу не обществу, а власти, которая так задёргалась, когда лишилась возможности и дальше убаюкивать себя высокими ценами на экспортное сырьё.

А стоило только мировым ценам на говядину упасть, вот и пришла в запустение когда-то загруженная станция «Пеньяроль». Как я сказал, грустное зрелище представляет это депо сегодня. Я попытайся пройти по путям, чтобы записать «стэнд-ап» (то есть речь журналиста на камеру), но чуть все ноги не переломал. Шпалы хоть и делали из самой крепкой древесины, но было это сто с лишним лет назад. Естественно, шпалы рассохлись. Норовишь ежесекундно грохнуться на проржавевшие рельсы. За этими моими «подвигами» с любопытством наблюдали стрелочники. Делать-то всё равно нечего: поезда ходят редко. Но вот просят прервать процесс. Потому что вот сейчас пройдёт поезд. С тем самым грузом для Ирана.

Со скоростью километров 40 в час мимо нас и «промчался» тот состав, который тянул старенький тепловоз 50-х годов[76].

А 27 июня 1973 года по Монтевидео грохотали не товарняки, а танки, которые на улицы вывели путчисты. Кстати, в большинстве своём население было даже «за». За десять с лишним лет экономического кризиса люди устали от хаоса. Хотелось порядка. Порядка ждали от военных. Правда, сегодня, задним числом, сами уругвайцы самой символичной картинкой переворота называют появление бронетехники на углу центральной авениды и улицы Жагуарон: то есть у редакции газеты «Эль Диа». Вскоре появилась и знаменитая надпись в аэропорту «Карраско».

— Когда я переехал в Монтевидео из родного маленького городка Фрай-Бентос, я, как и всякий провинциал, был полон амбиций, — рассказал мне как-то известный уругвайский телеведущий Даниэль Бианки, когда мы сидели у него дома, пили кофе, обсуждая план действий[77]. — Но я даже не предполагал, насколько быстро у меня пойдёт карьера. Все ведущие политические журналисты оказались либо не ко двору, либо в эмиграции. Вот меня очень быстро и выдвинули. Правда, перед тем как меня аккредитовать, военные меня проверяли. Отправляли запрос в мой родной город. На предмет, не засветился ли я в каких-то порочащих связях, — смеялся Даниэль, который в тот момент вёл новости вместе с вернувшейся из эмиграции в Испании Росарио Кастижжо.

— Даниэль, я, кстати, как-то никогда тебя не спрашивал А ты за кого болеешь?

— За «Урракан».

— Это что такое?

— Ну, есть такая команда из квартала Серро. У них стадион как раз там, под холмом, в честь которого назван город.

— А, да, видел как-то, когда мимо проезжал. Но как это ты можешь за них болеть? Это же совсем не твой квартал! — А квартира у Даниэля находится в двух кварталах от центральной площади. До Серро — объезжать весь залив.

— Знаешь, лучше — за «Урракан». Болеть за «Пеньяроль» или «Насьональ» — себе дороже.

Рассказ Даниэля —самая поверхностная иллюстрация того, как схожи диктатуры при любом социальном строе. Капитализм и социализм — вторично. На Кубе борются с империализмом. В Уругвае боролись с коммунизмом. А результат — одинаков. Несвобода. И расставание с прежними иллюзиями.

— Ты видел, сколько у нас в стране богатых ресторанов, народных «боличе» и студенческих клубов под названием «Мара- кана»? — спросил меня как-то уругвайский сенатор Хуан Карлос Бланко.

— Конечно, видел. И даже собираюсь обыграть этот феномен, если когда-нибудь соберусь написать о Монтевидео книжку.

— Знаешь, когда мы в 1950 году второй раз взяли Кубок мира, нам казалось, что мы можем всё. Маленькая страна на вершине мира. Кто знал, как всё обернётся...

Когда мы разговаривали с Хуаном Карлосом, ни он, ни я не знали, чем скоро обернётся его собственная жизнь. Арестом. В годы диктатуры сенатор Бланко был министром иностранных дел. Именно при нём случилась отвратительная история. От рук уругвайских военных карателей погибла девушка-венесуэлка. Венесуэла тогда была демократией не революционной, а достаточно либеральной. Разразился жуткий международный скандал. Министру Бланко пришлось прикрывать своих военных. Сенатору Бланко пришлось отвечать за те свои действия, когда к власти в Уругвае пришли уже не просто гражданские, а теперь — левые.

Самые свежие такие разговоры я слышал в Чили, когда в декабре 2006 года летал туда освещать похороны генерала Пиночета. Это когда страна вновь разделилась. Приспускать флаги или нет? Нынешнее правительство социалистов, где и у самой Мишель Бачелет, президента, в диктатуру погиб отец, приспускать флаги не разрешило. Но военные всё-таки приспустили: в память о бывшем главкоме. И на церемонии прощания с диктатором овацию заслужил его внук, офицер Аугусто Пиночет-третий, когда заговорил об оправданности переворота. Приспустили в тот день в своих штаб-квартирах флаги и правые партии: в память о каком-никаком, но о бывшем главе государства.

В тот вторник я как раз оказался там, где его отпевали, чтобы выйти в прямой эфир на Москву. К спутниковой тарелке у забора военной академии мне нужно пробиться от станции метро. Навстречу — те, кто уже поклонился гробу. По пути — много полиции. И не зря. Людей с телекамерами встречают либо матом, либо боевыми речёвками. В этот момент над площадью в сторону крематория пролетает вертолёт с телом Пиночета. А над митингующими плакальщиками мелькают чёрно-белые стяги боевиков из правой группировки «Родина и Свобода», а также бутылки, которые вот-вот полетят в журналистов, прежде всего в испанских, потому что испанский суд пробил брешь в неприкосновенности Пиночета.

— Я вас, испанцев, не люблю, — кричит мне одна из женщин, видя мой иностранный микрофон и не слушая мои возражения, что я не испанец. — Вам здесь нечего делать. Испанцы не знают, что здесь происходило. Вы не знаете истории. Вот где история Чили! Народ благодарен за то, что Пиночет спас страну от коммунизма!

Тем временем левые заполнили площадь напротив расстрелянного по приказу Пиночета президентского дворца «Ла Монеда» и устроили по случаю похорон Пиночета праздник. Я и там побывал. И там из глубин митинга мне вывели дочь бывшего генсека чилийской компартии донью Викторию Диас, которая сказала мне, что отцу было 60, когда его арестовали, и больше она его не видела. И предложила мне договориться с активистами компартии о поездке в район Ла Виктория, где все годы диктатуры существовала неподконтрольная властям «партизанская республика». В этом районе, где теперь правит наркомафия и куда я заезжал в сопровождении «верных людей», меня ждал глава местной ячейки компартии Давид Дудела:

«У вас в Европе нацистских преступников за преступления против человечности сажали в тюрьму и казнили, а Чили остаётся одной из немногих, если вообще не единственной страной в мире, где даже внук Пиночета вновь публично грозит всей стране», — возмущался Дудела.

Всем моим чилийским собеседникам, и левым и правым, я задавал один и тот же вопрос. «Сальвадор Альенде мёртв. Теперь мёртв и Аугусто Пиночет. Эпоха закрыта?» Почти все правые говорили «да». Почти все левые говорили «нет». Вели меня к табличкам с именами погибших товарищей. Такие висят и в ЦК Компартии, и в социальных клубах, и на «народном радио» в районе Ла Виктория, да по всей стране. И вывод — преступники должны быть наказаны. Естественно, раны свежи. Но Пиночет, как мы помним, под суд так и не попал. Ни в Англии, ни у себя в Чили.

Ну а если бы Пиночет оказался под судом? Что, если ему пришлось бы отвечать за свои преступления не политическими контраргументами («спас страну от коммунизма», что справедливо), а по существу приказов? Как судили генералов и адмиралов в соседней Аргентине. И что получили?

Судили. Посадили. И разворошили улей. Получили в ответ серию «мятежей протеста» офицеров, солидарных с генералами. Особенно тех, кто прошёл через Мальвины. Особенно тех, кто считал, что подавление левых — это священный долг патриота. Что левые — это жидомасонская мафия, которая хотела оттяпать у Аргентины её Север и основать там еврейское государство. Такие разговоры в среде аргентинских военных, к сожалению, ведутся на полном серьёзе. Сам слышал. Вот и протестовали такие военные против показательных процессов над своими генералами и адмиралами. И такие мятежи каждый раз ставили под сомнение будущее только было восстановленной демократии. Вооруженные силы и спецслужбы корпоративные интересы блюдут и обид не терпят.

В конце восьмидесятых по Южной Америке ходил то ли удивительно меткий анекдот, то ли удивительно точный вывод политологов: «В Аргентине военные хотят, но не могут. В Бразилии — могут, но не хотят. В Уругвае — не хотят и не могут».

Уругвайские военные были действительно настолько напуганы собственными действиями, что поспешили побыстрее убраться в казармы. А куда деваться, когда под конец их правления уже весь Монтевидео выходил на балконы и по вечерам, после начала комендантского часа, бил кастрюлями. Баста! Довольно! В какой-то момент обвал диктатуры происходил уже настолько быстро, что (в отличие от Пиночета) уругвайские военные никакого особого статуса «неприкасаемых» для себя выторговать не успели. А значит, они под ударом мстителей оказывались на следующий день после восстановления демократии. Выдающуюся роль в деле «национального примирения» предстояло тогда сыграть мудрому президенту Сангинетти (который уже наказал своих военных переездом в их «бункер», а мне дал беспрепятственно снять военный мавзолей Артигаса). Когда левые потребовали расправы над виновными в репрессиях, Сангинетти предложил референдум по мудрому вопросу: «за» вы или «против» амнистии для всех виновных в гибели людей. И для военных, и для «тупамарос». Победила формула «за».

Мудро тогда поступил президент Сангинетти. После падения диктатуры Уругвай на удивление быстро пришёл в себя. То есть в отличие от чилийского Сантьяго и аргентинского Буэнос- Айреса в Монтевидео случился не «суд победителей», а «нулевой вариант». И уже только в качестве «забавы воскресного дня» газеты печатали все эти годы статьи с ответом на вопрос, а что сегодня делает президент Бордаберри, который передал власть в руки военных. Да на даче сидел президент Бордаберри! До сих пор приходил в себя.

Но при всей их нынешней респектабельности, когда после Сангинетти к власти в Уругвае пришли теперь собственно левые, повели они себя странно. Так, как если бы команда из города Роча, став чемпионом, устроила суд над «Пеньяролем» и «Насьоналем». А «Широкий фронт» вот уже арестовал сенатора Хуана Карлоса Бланко. Зачем? Я не понимаю.

Я, конечно, хоть и полагаю себя «почётным уругвайцем», но всё-таки не гражданин славной Восточной Республики и не могу ей что-то советовать. И всё-таки, как мне кажется, правящие ныне в Уругвае левые могли бы почерпнуть мудрости из истории своей же страны. Будь то примирительный референдум Сангинетти или примирение «Насьоналя» и «Пеньяроля».

Ведь именно воссоздание единой уругвайской Ассоциации футбола позволило, помимо всего прочего, сверстать такой бюджет, что сразу в прошлое ушла практика, когда для финансирования даже своей сборной нужно было закладывать дом представителя «Насьоналя». А теперь бюджет получился таким большим, что Уругвай мог позволить себе обещать оплатить проезд до Монтевидео всем командам — участницам чемпионата из Европы.

Историческое решение всё-таки учредить отдельный чемпионат, отдельный Кубок мира конгресс ФИФА принял 29 мая 1928 года. Не последнюю в этом роль сыграла позиция США. Из-за опасений, что никто на это покупать билеты не будет, они не хотели включать футбол в программу Олимпиады-1932 в Лос- Анджелесе. В Соединённых Штатах уже тогда куда популярнее был свой «американский футбол», а не какой-то там европейский «соккер». Но что же заставило ФИФА ещё через год постановить, что первый розыгрыш состоится именно в Монтевидео?

Здесь, если честно, непонятно, что же сыграло главную роль: дееспособность уругвайцев или недееспособность европейцев. На то Уругвай тогда и был передовой страной, что он Европу опередил: если в Монтевидео ассоциация уже пережила системный кризис, то в европейских федерациях он только начинался. Уругвайцы же, напротив, выглядели как образец собранности и организованности. Чемпионат был их.

Но кто бы на этот чемпионат поехал? Прошли уже все сроки ответов на приглашение, которое ФИФА отправила всем членам, а заявки поступили только от стран Нового Света: соседей- бразильцев, соседей-чилийцев, соседей-аргентинцев. Даже от США была заявка, а европейцы так и молчали. Уругвайцы уже предложили им оплатить билеты туда-обратно, но где было взять денег, чтобы компенсировать европейским клубам отсутствие ведущих игроков? В итоге от поездки в Монтевидео так и отказались федерации уже и тогда не последних в футболе

Испании и Италии, Австрии и Венгрии, Германии и Швейцарии. Уругвайцы отправили приглашение даже родоначальникам- англичанам, которые в тот момент из ФИФА вообще вышли. Но и у англичан были те же проблемы.

Тогда решающий «штурм» и предпринял глава ФИФА Жюль Риме. Потом его именем назовут и сам Кубок мира. А тогда, благодаря его титаническим усилиям, на первый чемпионат мира в Монтевидео всё-таки поехала небольшая делегация из Европы: сборные Франции, Югославии, Румынии и Бельгии. Вернее, не поехали, а поплыли. Даже сегодня, в век регулярных трансатлантических перелётов, до Уругвая из Европы без пересадки не доберёшься. Путь из Москвы, например, занимает сутки. А тогда никаких регулярных авиарейсов туда и в помине не было. Поэтому 20 июня 1930 года четыре европейские команды отправились в Уругвай на океанском пароходе. Две недели спустя они сходили на набережную Монтевидео.

Всего на первый чемпионат мира в Уругвай прибыли 12 команд. Вместе с хозяевами-уругвайцами они и образовали историческую «чёртову дюжи ну». С одной стороны, «кворум» вроде бы был. С другой стороны, уругвайцы, конечно, обиделись на европейцев за их пассивность. И, как и обещали, бойкотировали следующие чемпионаты, которые прошли в Европе. «Небесной» команды не было ни на следующем турнире в Италии, ни в следующий раз во Франции. Зато, как мы помним, стоило им поехать на четвёртый чемпионат мира 1950 года в Бразилии, и они опять стали чемпионами.

Впрочем, впервые чемпионами им предстояло стать у себя дома, на «Сентенарио»: победа 4:2 в матче с Аргентиной. В первом тайме уругвайцы проигрывали, но во втором всё-таки вырвали победу. Про это все знают. Мало кто знает про «сопутствующие» истории.

Во-первых, почему назавтра в Уругвае был общенациональный выходной? Праздник праздником, но уругвайцы и гульнуть могли себе позволить. Всё дело в том, что тогда в Монтевидео установили ещё один важнейший мировой прецедент. На чемпионате в Монтевидео организаторы заработали по тем временам огромную сумму — 255 017 долларов. Если не к этой конкретной сумме, то вообще к получению прибыли с тех пор стремятся все организаторы многих международных спортивных мероприятий. Но удаётся выйти на прибыль не всем. Уругвайцам тогда удалось. Прогрессивная и изобретательная была эта страна тогда.

Во-вторых, очень похоже на правду сообщение о том, что в тот же день, назавтра после финала, расстроенные поражением аргентинцы атаковали в Буэнос-Айресе уругвайское консульство. Конфликт зрел ещё накануне. Конечно, Уругвай не был бы Уругваем, а Аргентина — Аргентиной, если бы конфликт не возник ещё до начала игры. Зря, что ли, этот год был годом столетия уругвайской независимости, в том числе, и от Аргентины? В данном конкретном случае каждая из команд требовала, чтобы матч проводился её мячом. Достоверно известно, что бельгийский арбитр Йоханнес Юлман Лангенус решил бросить жребий. По одной версии, весь матч играли мячом аргентинцев. По другой версии, в первом тайме — аргентинским, а во втором — всё-таки уругвайским. Правда, сегодня в музее стадиона «Сентенарио» хранится только один. Его называют не аргентинским и не уругвайским, а «золотым». Именно этот мяч закрепил победу «небесной сборной».

Ещё одна интрига чемпионата 1930 года — это вопрос, который по незнанию задают в том числе и российские историки. Почему парад команд состоялся не в день первых матчей, а только 18 июля, перед матчем Уругвай—Перу? Ну, это самое простое. 18 июля — главный уругвайский праздник. А это был год столетия! Поэтому простим им эту некоторую бестактность: они действительно провели парад уже в разгар чемпионата, когда половина команд уже «вылетела», зато заставили мир отметить свой День конституции.

Наконец, главная загадка первого чемпионата мира. Последний-то матч прошёл на «Сентенарио». А где прошёл первый? На стадионе «Пеньяроля» или «Насьоналя»?

Конечно, до отвратительных драк между футболистами «Пеньяроля» и «Насьоналя» на священном поле «Сентенарио» доходит редко. Но какие словесные драки случаются у сторонников двух команд при личных встречах, я уже описывал. Поэтому, от греха подальше, в свой «специализированный футбольный» заезд в Уругвай я и с президентами «злато-чёрных» и «триколорес» встречался раздельно. И попросил каждого из них поведать свою правду о том, какой же из клубов принимал у себя первый матч первого чемпионата мира.

У клуба «Насьональ» в этом смысле есть одно важное преимущество. Так сказать, вещественное доказательство. Вот он — стадион «Гран Парке Сентраль». Президент Виктор де ла Валле готов был показать мне всё. Сначала повёл в свою частную ложу. Белые кожайые кресла. Дизайн — скорее семидесятых годов. Но видно, как бережно за этим хозяйством ухаживают. Большой телевизор, чтобы следить, насколько правильно сегодняшний матч с участием твоей команды комментирует телевидение[78].

Дальше президент «Насьоналя» оказывает мне тем большую честь. Из ложи мы идём подземным ходом, по которому на матч из раздевалок бегут сами футболисты. По идее, тем же маршрутом шли игроки сборных США и Бельгии, которые, как считают в «Насьонале», и сыграли здесь первый матч первого чемпионата. Несколько ступенек наверх, и не выйдешь на поле, не прочитав соответствующей надписи на мемориальном гранитном кубе.

— Видите, здесь же написано! — Этой несомненной верой в печатное слово Виктор де ла Балле демонстрирует свою профессиональную принадлежность к цеху юристов.

— Ну, знаете, написано — ещё не доказано, — демонстрирую я свою профессиональную принадлежность. — А на поле пройти можно?

— Конечно, можно. Зайдёмте в центральный круг.

— Повторим историю?

— Конечно. Ставьте мяч. Бейте. Почувствовали?

— Что-то такое было сейчас, да.

— Это вам история даёт о себе знать. Точно здесь всё и начиналось. Не сомневайтесь!

«Пеньяроль» в этом смысле — в ситуации более тяжёлой. «Вещ- доков» нет. Президенту «Пеньяроля» Дамиани оставалось водить меня по площадке не для футбола, а для баскетбола. А вот в футбол соответствующее подразделение этого атлетического клуба играет на «Сентенарио». Конечно, как гласит история «Пеньяроля», первый матч первого чемпионата, может, и был сыгран в тот же день, 13 июля 1930 года, сборными Франции и Мексики на его тогдашнем стадионе «Поситос». Но стадион-то тот давно срыт. Через несколько лет после первого чемпионата этот завидный участок земли в престижном приморском районе Поситос отдали под застройку жилыми домами и магазинами (так здесь появился и магазин красок, куда приходят «помолиться»). Возможно, остатки того поля — это внутренние газончики нынешних жилых кварталов...

Обнаружить эти газончики и пытаются сейчас историки уругвайской ассоциации, с которыми мы встречались в их «офисине» на стадионе «Сентенарио».

— Сегодня на таких стадионах чемпионат мира начинается и завершается. А почему в Монтевидео было по-другому?

— Здесь тоже должно было быть так. Когда «Пеньяроль» и «Насьональ» наконец помирились и решили построить общий стадион, то его открытие приурочили к 100-летию независимости. И строили всем городом, всей страной.

— Русские строители были?

— Ну я же говорю, всей страной строили. Значит, и русские иммигранты были.

— И что же, не успели к сроку?

— И да, и нет. И трибуны возвели, и газон разровняли и засеяли. Видите, сегодня похожие работы идут. Поливаем поле после засева. Поэтому столько птиц слетелось.

— Ну а тогда?

— А тогда достроить-то достроили, но июль 1930 года выдался настолько дождливым, что поле превратилось в болотце.

— Случайность?

— Не совсем. Дренаж оказался никудышным.

— И что же было делать?

— Ждать, пока высохнет, а первые матчи проводить на запасных площадках: малых стадионах «Пеньяроля» и «Насьоналя».

— Так на чьём поле прошёл первый матч?

— О, и вы в курсе вечного спора! Ну, давайте сначала я вам покажу один уникальный экспонат.

И ведёт меня в запасники музея. По пути проходим зал, который явно не отсюда. Оказывается, уругвайцы сохранили и перенесли сюда, в «Сентенарио», интерьер, в котором в Монтевидео заседало руководство ФИФА. Эту «законсервированную историю» интересно посмотреть даже тому, кто от футбола вообще далёк. Ну вот наконец и обещанные запасники. Обращаю внимание на сложенные на полу толстенные гроссбухи. С характерными дырами в кожаных обложках. Оказывается, крысы проели. Это недавно в каком-то чулане новые владельцы старого дома обнаружили регистрационные альбомы уругвайской ассоциации времён подготовки к первому чемпионату. В альбомах — списки игроков с фотографиями и почему-то отпечатками пальцев. Занятно.

Мой провожатый тем временем разворачивает какие-то свитки. И достаёт большую фотографию и топографические карты. Фотография — это аэрофотосъёмка Монтевидео 1928 года. Всё-таки действительно передовая тогда была страна Уругвай. 1928 год — и аэрофотосъёмка! На ней виден тот самый стадион «Пеньяроля» в районе Поситос. И, сравнивая эту аэрофотосъёмку с тогдашними и сегодняшними картами, историки уругвайской ассоциации и собираются теперь высчитать те газоны, которые остались от легендарного поля.

— Правильно я понимаю ваш намёк? Что вы мне толкуете про исчезнувшее поле «Пеньяроля», потому что первый матч был сыгран там?

— И да, и нет.

— Не томите!

— Извольте. Матч США—Бельгия на стадионе «Гран Парке Сентраль» клуба «Насьональ» и матч Франция—Мексика на этом стадионе «Поситос» клуба «Пеньяроль» начались... одновременно. Теперь мы это уже точно установили.

— Так, значит, никакого спора больше нет?!

— И да, и нет.

— Опять вы за своё...

— А тут как считать. С одной стороны, на первый матч на стадионе «Насьоналя» пришло целых 15 тысяч зрителей. И это было мировое событие! А на стадионе «Пеньяроля» было только 3 тысячи. Как-то несерьёзно...

— А с другой стороны?

— А с другой стороны, в матче США—Бельгия на стадионе «Насьоналя» первый гол забили на 22-й минуте американцы.

— А в матче Франция—Мексика на стадионе «Пеньяроля»?

— Первыми забили французы, и случилось это на три минуты раньше, чем на стадионе «Насьоналя». Так что первый гол первого чемпионата мира забил французский игрок Лорен, и произошло это на 19-й минуте матча на ныне исчезнувшем стадионе клуба «Пеньяроль».

— Ну, а для вас кто в этом споре победитель?

— Уругвай, конечно.

Даже двое, когда засиживаются, превращаются в одну компашку.

Эпилог. И вновь Куба, новая Куба?

Всё это идёт к тому, что мой латиноамериканский дневник будет только пополняться. И не только выводами, но и новыми путевыми впечатлениями. От всё новых перемен.

И главный пример таких перемен — Куба. Недавно я сомневался, что меня туда когда-либо вообще пустят даже как туриста! А теперь по Гаване меня возил тот самый Фидель Кастро- младший!

Благодаря ему я и стал свидетелем того, как же готовилось это поистине византийское общество к переменам, о которых Фидель- старший наконец объявил со страниц газеты «Гранма» в ночь с 18 на 19 февраля 2008 года[79].

Итак, теперь я увидел страну и глазами правящей элиты.

Ни от одного вывода, к которым я пришёл в ходе предыдущих «полулегальных» заездов, я не отказываюсь. Народ кубинцы — по-прежнему бедный и в большинстве несчастный. Однако из поездки на Кубу в январе 2008 года я вернулся с чувством, которого раньше у меня не было. Страна всё ещё очень бедная, но всё более... перспективная.

И дело не только в кадровых переменах на кубинском политическом Олимпе. В конце концов, сменивший Фиделя Рауль вряд ли возьмётся за совсем уж радикальную перетряску существующих порядков (хотя в первой же своей речи в качестве главы Госсовета он и обещал отменить наиболее очевидные ограничения и запреты, не уточнив, правда, какие именно).

Дело и в том, в какой форме страна подошла к этой дате.

Впрочем, до письма Фиделя 19 февраля надо было ещё дожить. Но сначала, за месяц до этого, 20 января, должны были пройти «выборы» нового парламента: событие для всех, кто следит за Кубой и загадывает на будущее, абсолютно системное. Событие, с которого, как предполагали знающие люди, и мог начаться «обратный отчёт», постепенный отход Фиделя отдел и постепенный вход Кубы в новую эпоху.

Именно под эти выборы я наконец и смог испросить визу. Правда, и на этот раз бюрократы в гаванском Центре международной прессы давать мне её не торопились. Но теперь у меня была «паланка»: знакомство с Фиделито. Звонок в его аппарат, звонок кубинскому послу Хохе Марти, звонок пресс-секретарю кубинского посольства Хеорхине Камачо (кстати, дочери ещё одного легендарного революционера из «старой гвардии») и — виза в кармане. Можно лететь.

Почему же я так хотел оказаться в Гаване в день «выборов»? Ведь в условиях однопартийности и безальтернативности акт голосования настолько формален, что само слово «выборы» приходится ставить в кавычки. Но в том-то и дело, что кубинские кавычки ещё надо знать, как расставлять.

Конечно, в последние годы Фиделя стали называть «максимо лидер», то есть «верховный вождь». Он таковым всегда и являлся: лидер революции, лидер процесса. Тем не менее, с годами (и особенно после принятия «социалистической конституции») стал важен и набор его формальных должностей. На начало 2008 года Фиделя уже 19 месяцев как можно было видеть только в официальной хронике, но, не появляясь на людях, он сохранял за собой следующий перечень должностей и званий: премьер-министр, первый секретарь ЦК, главком и председатель Госсовета. С точки зрения внешнего мира, главная должность — это последняя. Глава государства.

Обратите внимание на одну тонкость, особенность. Иностранцы по привычке обращались к Кастро «господин президент». Но президентом он не был. Может, когда-нибудь на Кубе и восстановят такую должность, которая сохранялась только в первые годы после революции и которую сам Фидель, кстати, не занимал. Может быть, со временем главу государства опять будут выбирать напрямую. Пока же на острове сохраняют аналог должности председателя Президиума Верховного Совета СССР. На Кубе такой Президиум — это Госсовет, который выбирают из числа депутатов «большого» парламента, то есть Национальной ассамблеи народной власти.

И ещё в канун этих выборов на острове стали загадывать, что Фидель войдёт в парламент уже только как рядовой депутат, но не станет выдвигаться ни в Госсовет, ни в его председатели. В канун первой сессии новоизбранного парламента об этом скажет сам Фидель. Но у кого об этом спросить в канун ещё только выборов Национальной ассамблеи?

Как и в России, на Кубе выборы проводят по воскресеньям. В последний рабочий день, в пятницу, аккредитованные на выборах иностранные журналисты получили в пресс-центре МИДа довольно обширный список участков, где должно было голосовать высшее руководство страны. Правда, на то она и есть «кубинская Византия», что список участков был, а кто и где будет голосовать — не говорили.

Оставалось рыскать по городу в поисках внешних проявлений. Аналитика нехитрая. В субботу надо было высмотреть, где будут вставать на прикол автобусы с передвижными телевизионными станциями кубинского ТВ. А потом сопоставить географию расположения таких станций со списком ВИП-участков. Так как передвижных станций у кубинцев немного, то получалось, что там, где станции, — там и будет голосовать не просто ВИП, а ВИП, как говорят на московских тусовках, «элитный».

В субботу накануне голосования я такой разведкой местности и занялся, а в пятницу, пока ещё все на работе, решил прошвырнуться по старому городу в поисках каких-нибудь оригинальных участков, где будут голосовать рядовые гаванцы.

Должен признаться, что после всего-то полуторагодичного отсутствия старая Гавана меня приятно удивила. Её, к счастью, взялись активно реставрировать. Становится видно, каким должен быть Малекон. Не узнать и несколько обновлённых площадей ближе к порту. Конечно, проходишь пару кварталов и оказываешься в прежней нищете, и всё-таки прогресс — налицо. Кстати, на фоне варварской перестройки иных европейских и особенно российских городов здесь всё делается с любовью. Там, где можно не реконструировать, а именно реставрировать, — бережно реставрируют, сохраняя все изначальные детали. Всё это — под эгидой «Приёмной историка города». Получается действительно красиво.

Но это — больше для туристов. Меня же, естественно, тянуло туда, где живу! и голосуют кубинцы. К сожалению, до той части старого города руки ещё дойдут неизвестно когда. Улицу Эмпедрадо, где я снял всё, что мог, ещё в прошлый раз, пропускаю. Захожу, конечно, выпить «мохито» в бар Хемингуэя, но снимать иду на соседнюю улицу: на О'Райли.

И там нахожу избирательный участок по-настоящему уникальный: фабричка, где работают инвалиды. Часть из них здесь же прописаны. И они сказали мне, что только рады будут видеть нашу съемочную группу с утра 20 января. Когда приходить? Лучше пораньше: потому что гражданский долг все будут отдавать с утра.

Ну хорошо, посмотрим. И мы пошли разведывать кубинские реалии дальше. Как выясняется, участки расположены через каждые пятьдесят метров. В окнах вывешены списки избирателей. Очень компактные: человек по сто с небольшим. С одной стороны, удобно: не будет толчеи. С другой стороны, не проголосовать и остаться незамеченным невозможно. Но об этом — позже.

Пока же видим, как вперёд нас по улице идёт пара. Он с пачкой листовок. Она с баночкой клея. Расклеивают листовки.

— Все на выборы! Голосуйте за всех! — зачитывают они нам на камеру содержание листовок.

— А вы кто?

— Мы из Комитета защиты революции. — Я уже писал, что такие комитеты на Кубе представляют из себя некий гибрид из домкома и общественных помощников МВД и госбезопасности.

— А что такое «Голосуйте за всех»?

— В каждом бюллетене будет список из пяти фамилий. Один кандидат на одно место, но идут они таким «пучком». Проголосовать за всех — значит выразить солидарность.

К такому солидарному голосованию призывал и Фидель. Потом, в день голосования, мы увидели бюллетень. Так и есть: кандидатов — пять, а клеточек — шесть. Можно ставить или не ставить галочку напротив каждой фамилии, а можно — одну галочку «за всех».

Потом, в другой компании, мне объяснили, что перечеркнуть бюллетень раньше значило «против всех», а теперь такой бюллетень будет засчитан как «за всех».

Расстаёмся с активистами, попадаем на рядовых граждан на входе в магазин по «либрете». Теперь уже этого никто не стесняется. Заходим. Нормы — всё те же.

Ну а вечером той же пятницы знакомые ведут меня в гости к писателю Хулио Травиесо. Легендарная, между прочим, личность. При Батисте — сидел: активист фиделевского «Движения 26 июля». Прошёл через пытки. Освобожден революцией. Но остался беспартийным. В 2007 году стал одним из трёх кубинцев, которых по итогам Года русского языка президент России наградил медалью Пушкина. Травиесо — переводчик булгаковских «Белой гвардии» и «Мастера и Маргариты».

— Кубинцам проще переводить советские реалии?

— Так точно.

— Вы пойдёте голосовать в воскресенье?

— Конечно!

— Почему «конечно»?

— Все голосуют. Все кубинцы голосуют. Я тоже. На выборы — обязательно ходить.

— Ну, вроде не обязательно?

— Почти обязательно. Между прочим, в Союзе то же самое было.

Наконец наступает день выборов, воскресенье 20 января. Перед тем как попытаться записать интервью с кем-нибудь из высших руководителей, идём на обнаруженный нами участок в старой Гаване.

Оператор Игорь Кузнецов всё как-то сомневался, будет ли что там снимать именно в 7 утра. Я и сам сомневался, но решил всё- таки прислушаться к совету самих кубинцев.

И как же правильно мы поступили, что пришли так рано! Уже в 7 утра на входе — очередь. И вся очередь запела гимн! Не для нас. Для себя. На соседних участках (а их видно, они же в 50 метрах) — такая же история. И без телекамер — очереди и гимн.

Как выяснилось к вечеру, по стране явка составила 95%. Конечно, дело не в одних только обострённых патриотизме и гражданственности. Знающие люди рассказали, что если не проголосуешь ещё с утра, к тебе приходят: «Что-То не так?» Но и без этого забыть — невозможно. И по телевидению, и по радио всё утро: «Все на выборы!» Такова Куба. Таков социализм.

На том участке, где были мы, из динамика разносились позывные «Радио Релох». В переводе означает «радио-часы»: дикторы работают под метроном. На самом деле, интереснейший и ещё дореволюционный формат. Старейшая в мире станция тотальных новостей.

Благо аккредитация есть, мы и там побывали. Нас принимал главный редактор Нельсон Рамирес.

— Ваше радио ведь старше революции?

— Именно так.

— А в чем разница между тем радио и нынешним?

— При Батисте 50% времени уходило на новости, а 50 — на пропаганду. А сейчас — только новости.

— И какая же предвыборная новость самая необычная?

— Чтобы сообщить о предстоящем голосовании в самые отдалённые общины, отправляют почтовых голубей.

Мне оставалось сказать, что такому информационному поводу остаётся только завидовать. И мы пошли дальше по программе: поехали на гаванскую 42-ую улицу, в административный комплекс той самой Национальной ассамблеи народной власти, которую 20 января и «выбирали».

По коридорам кубинской власти меня водил депутат Леонардо Мартинес. Заместитель главы парламентской группы «Куба- Россия», он знал, чем удивить русского собеседника. Например, тем, что в этот раз состав парламента обновится на внушительные 43%: «Идёт активная подготовка новых кадров». Удивил меня он и тем, о чём я уже забыл: как и в СССР, на Кубе большинство парламентариев работают в Ассамблее на общественных началах.

— А сюрпризы на этой сессии будут?

— Какие такие сюрпризы?

— Ну, с точки зрения того, кто станет председателем Государственного Совета?

— Думаю, что сюрпризы надо приберечь для других случаев. — с показной уверенностью отвечал мне депутат Мартинес, ещё не зная, что всего-то месяц остаётся до заявления Фиделя, что он «не собирается выдвигаться и не примет выдвижения».

Где 20 января будет голосовать сам Фидель оставалось тайной для всех. Её не смогли выведать даже мои знакомые из числа иностранных корреспондентов-ветеранов, которые сидят в Гаване по несколько десятилетий. Не смог я получить ответ на этот вопрос и от Фиделя-младшего.

Когда мы встретились теперь уже в Гаване, я в очередной раз задал и другой вопрос: «Как здоровье папы?» Фидель-младший в ответ сослался на встречу, которую Фидель-старший накануне провёл с президентом Бразилии Лулой. Это действительно было одно из «редких, но метких» публичных появлений команданте. Длилась встреча целых два часа, из которых (как сказал сам Лула) Фидель проговорил полтора. На официальной видеосъёмке было видно, что он всё ещё слаб, но достаточно бодр. Даже выхватил у кого-то фотоаппарат и стал сам снимать Лулу. Правда, Фидель-младший ещё и сам не знал, что в воскресенье на участок Фидель-старший не придёт. Бюллетень за него, от его имени в урну бросит женщина- активистка. А обращение команданте к народу прочтёт Ранди — ведущий того самого ток-шоу под названием «Битва идей».

Но если не депутат Мартинес и даже не Фиделито, то кто же тогда обладал всей полнотой информации? Оставалось надеяться на день голосования, когда на участки должны были прийти члены Политбюро.

Накануне по уже описанной технологии я высчитал один такой ВИП-участок напротив отеля «Насьональ». Ещё накануне я заметил там передвижную телестанцию моих кубинских коллег.

— Чего это вы тут делаете?

— Ну...

— Ладно-ладно. Я же коллега.

— Журналист. Вот, видите, аккредитация есть. Так кто голосовать-то здесь будет?

— Аларкон, — и огляделся, не видел ли кто, что он так откровенно с иностранцами.

Рикардо Аларкон — член Политбюро, бывший постоянный представитель Кубы при ООН и министр иностранных дел. В последние годы — бессменный председатель Национальной ассамблеи народной власти. У кого как не у Аларкона можно было попробовать узнать, когда же пройдёт первое заседание нового парламента. То есть когда же будет решаться вопрос о Госсовете и его председателе.

Но даже Аларкон ничего конкретного про сроки сказать не мог. Сказал только, что за Фиделя готов проголосовать обеими руками.

Интересно, от кого же в конечном итоге пришла новость о сроках сбора депутатов нового парламента. От Рауля! Он чинно расцеловал пионеров, которые на Кубе стоят у урн и салютуют при каждом опускании бюллетеня (их клич — «Будем как Че!»), и ответил на вопрос единственного оказавшегося там тележурналиста. По словам Рауля, первое заседание нового парламента должно было состояться 24 февраля.

Вот вам и ответ, кто же оставался все эти месяцы истинным правителем Кубы. Хотя, заболев, Фидель и передал бразды правления «коллективному руководству», главным оставался всё-таки Рауль. Только он знал всё.

В день, когда Фидель объявил об отставке, я был уже в Москве. Внимательно почитал то, что было сказано мировыми политиками. Традиционно жёсткая Америка. Традиционно любезный Зюганов.

Как ни странно, самая точная, на мой взгляд, оценка прозвучала из Стокгольма, из уст представителя шведского МИД: завершается эпоха, которая начиналась с больших надежд, а обернулась большим угнетением.

Но заканчивается ли эпоха? 24 февраля, когда весь мир ждал главного кадрового решения от нового кубинского парламента, я включил гаванское «Радио Релох» (его можно теперь слушать через Интернет).

Уже в ночи было слышно, как все в Гаване волнуются: ведущие закашливались, шуршали бумажками и т. п. Для канонического вещания — крайне необычно. А что удивляться? Естественно, волновались. Естественно, старались никого не обидеть и никого не подвести.

На рассвете ведущие по «Радио Релох» всё ещё продолжали называть Фиделя «главнокомандующим».

Но в 18.00 по Москве (то есть 10.00 по Гаване) сообщение об открытии сессии парламента начиналось с того, что на нём присутствует «генерал армии Рауль Кастро».

И всё-таки без Фиделя — никуда. На двенадцатой минуте работы первой сессии нового парламента «Радио Релох» — опять про него, про Фиделя: «максимо лидер», «несомненный лидер нашей революции» и «человек, который не сдал, а передал свои полномочия».

В это время в самом парламенте депутаты единогласно проголосовали за то, чтобы отсутствующий на заседании Фидель всё-таки мог использовать свой голос.

А когда новым председателем Госсовета избрали всё-таки Рауля, то и он — первым делом о Фиделе: «Фидель — это Фидель». «Он слышит, как растёт трава». «С вашего позволения, я и дальше буду с ним советоваться».

Всё так. И всё-таки он ушёл... Вот уже и Рауль к прозвучавшему за несколько часов до этого по «Радио Релох» призыву «ещё больше сплотиться вокруг партии» добавил уже по-настоящему революционную мысль: что в таком случае надо, чтобы единственная партия была бы примером демократии.

Очень похоже на начало теперь и кубинской перестройки, у которой, впрочем, есть все шансы привести к несколько иным результатам. Хотя бы потому, что эту перестройку минимум собираются провести по плану, точно зная, чего хотят. А хочет Рауль всё-таки чего-то похожего на Китай или Вьетнам. Теперь я это уже для себя выяснил.

Чтобы перепроверить собственные выводы и ощущения, я ещё в день, когда Фидель объявил о своей отставке, 19 февраля, устроил своего рода «перекрёстный опрос». Из всех, с кем я в тот день общался, выделю двух людей, на которых, во-первых, я уже в этих заметках ссылался, и которые, во-вторых, традиционно занимают по кубинскому вопросу диаметрально противоположные позиции.

Как я и ожидал, вместе с Бушем конец эпохи на Кубе 19 февраля предвещал директор Института экономики переходного периода Егор Гайдар: «Режим, сложившийся на Кубе, сильно связан с личностью Фиделя. Обычно такие режимы отхода отдел своего лидера не переживают».

В тот же день, когда было записано это интервью с Гайдаром, я напросился в гости к Николаю Леонову. Мир тесен. Пару недель назад в Гаване, узнав, что я тоже здесь родился, Фиделито смеялся, что тогда мы с ним, получается, соотечественники. И вот теперь в гостиной своей квартиры на Малой Дмитровке Николай Сергеевич усаживает меня в кресло, где последним кубинцем, который в нём сидел, был тот самый Фиделито. Ведь именно Леонов, по просьбе Фиделя и Рауля, был наставником Фиделито, когда тот учился в Союзе под именем Хосе Рауль Фернандес.

— Николай Сергеевич, я сейчас вспомнил, как пару недель назад в Гаване Фиделито отвечал на мой вопрос о здоровье отца и вспомнил не только о его встрече с Лулой, но и о его декабрьской заметке в «Гранме», где он написал, что «цепляться за власть не собирается»...

— Поскольку я Фиделя знаю с давних пор (я всё-таки был первым русским и советским человеком, который познакомился с Раулем и Фиделем вообще), могу уверить: если уж он сказал, то поворота не будет, — отвечал мне Николай Леонов.

— Что же теперь... Рауль? Тоже ведь не мальчик.

— Раулю действительно исполняется летом 78 лет. Но по своему здоровью он вполне работоспособен и даст много очков вперёд другим.

— Бодрячок?

— Вот именно. Бодрячок такой. У него не было таких тяжёлых заболеваний, как у Фиделя. По Фиделю болезни прошлись тяжёлым колесом. У Рауля этого не было.

— Николай Сергеевич, а кто он, Рауль? — спрашиваю я и пересказываю Леонову то, что слышал о Рауле от своей однокурсницы- вьетнамки и российского дипломата, которые описывали его: одна — «либералом», а другой — «консерватором». Леонов только улыбнулся:

— Рауль не так давно ездил в Китай, и в течение почти двух месяцев, почти инкогнито, в гражданской одежде изучал китайский опыт.

К этому Леонов добавил, что, по его сведениям, это именно Рауль стоял за либеральными реформами Карлоса Лахе. Это именно Рауль после болезни Фиделя инициировал общенациональную дискуссию о том, что надо срочно изменить (ещё бы это к чему-то привело. — С.Б.). И это, по сведениям Леонова, именно Рауль организовал перестройку кубинской экономики, которая готова к переменам хотя бы потому, что у всех ключевых секторов экономики уже есть эффективный если не хозяин, так управленец. Леонов не предполагал. Леонов — знал. Просто раньше он эти знания держал при себе, а теперь, с переменами — мог высказать.

Как я уже говорил, как правило, эти новые «продвинутые» кубинские управленцы носят погоны. Это, в свою очередь, только добавляет сомнений Егору Гайдару: «Отдать контроль над экономикой военным и полиции — отнюдь не кубинское изобретение. Как правило, это очень неэффективно». Правда, с апокалипсическим прогнозом Егора Гайдара не совсем согласен не менее либеральный российский учёный-экономист, научный руководитель Высшей школы экономики Евгений Ясин. Он в тот же день сказал в интервью «КП», что рано или поздно страна, конечно, поменяет курс политики в сторону либерализации, но «режим Кастро может сохраняться на Кубе очень долго. В отличие от стран Восточной Европы, у Кубы был свой путь, не навязанный извне». И это действительно так: как я уже писал, на Кубу социализм пришёл не без советского влияния, но уж никак не на советских штыках.

И ещё одно отличие. Ещё до нынешних перемен Куба провела тотальную перестройку экономики. Это — давно уже не филиал СССР по выращиванию сахарного тростника. Сегодня самые прибыльные отрасли — это никель, туризм и... фантастические биотехнологии! Я уже упоминал о них, когда пересказывал своё интервью с Фиделем-младшим (вообще-то советником Госсовета по науке) в Москве. И вот теперь, под конец этих заметок, время рассказать о том, как сложились наши с ним встречи в Гаване.

Когда я дал ему знать о своем приезде в Гавану, то в ответ он по электронной почте написал: «Жду и попробую показать какую-нибудь лабораторию». Попасть туда — немыслимая удача для многих-то учёных. А уж для журналиста!

Вот я и начал названивать его секретарю с целью узнать, когда же точно мы с ним встретимся. И вдруг секретарь начинает что-то тянуть: «Позвоните завтра, позвоните послезавтра». Как потом оказалось, даже я, вроде приученный к латиноамериканской и карибской медлительности, иногда забываю, с кем имею дело. Не надо торопиться. Надо уметь ждать. Зачем договариваться о чём-то сегодня по телефону через океан, когда можно решить завтра на месте?

И вот когда я уже оказываюсь в Гаване, секретарь Фиделито сообщает мне, что точно со своими планами доктор Кастро определится всё-таки завтра, но будет это, когда он заедет к своему другу заместителю министра иностранных дел Кубы Эумелио Кабальеро, который, как она знает, собирается меня принять. После этих слов я понял, что на этот раз кубинцы собираются меня «вести» по острову совсем по-другому.

И действительно: приезжаю на встречу в кубинский МИД, и посреди интервью с замминистра Кабальеро в зал приёмов в особняке, который достался революции от кого-то, кто уехал в Штаты, собственной персоной входит Фиделито.

— А почему бы нам всем вместе не пообедать? — спрашивает Кабальеро.

— Прекрасная идея, — отвечаем Фиделито и я.

— Вы где остановились?

— В отеле «Насьональ».

— Ну, тогда я там нам всем и закажу столик.

— Ну, вы тогда пишите интервью, а я пока отъеду: попробую до обеда договориться о поездке в одну из лабораторий, — скромно замечает на это Фиделито, как будто, будучи советником Госсовета по вопросам науки, он должен «пробовать договориться».

Он действительно нас покидает. Мы продолжаем запись интервью, а замминистра Кабальеро втолковывает мне несколько системных постулатов.

Во-первых, говорит он, у Кубы есть две вещи: независимость и социализм. Уберёшь одну, исчезнет другая. Я киваю. На мой взгляд, это печально, но так. Иначе бы Штаты Кубу давно съели.

Во-вторых, говорит Кабальеро, Кубе нужны точки опоры. На кого-то одного страна опираться больше не будет, но без опоры — нельзя. Одной из таких опор в Гаване в канун перемен видят новую Россию. Самые перспективные направления для качественно нового экономического сотрудничества — туризм, энергетика, транспорт и биотехнологии. От себя лично замминистра добавляет, что его дочь работает стюардессой в авиакомпании «Кубана», летает на новом российском Ил-96 и нарадоваться не может.

Через полтора часа мы встречаемся вновь: Кабальеро, Фиделито, я и моя жена Ира, которая вот уже много лет как тоже влюбилась в Кубу и при любой возможности старается летать туда вместе со мной.

Жизнь в ресторане отеля «Насьональ» останавливается. Половина посетителей-иностранцев думает, что это пришёл сам Фидель (настолько они похожи). А кубинцы из числа обслуживающего персонала реагируют на Фиделито как такового. Занятно. А заодно и показательно. Со стороны кубинцев — подчёркнутое уважение и ни одного косого взгляда. Это к вопросу о том, какие личные чувства продолжает вызывать семья Кастро. Ну и мне подспорье: в оставшиеся дни официанты со мной уже не халтурили и «водянистый» коктейль «Мохито» не приносили.

А ешё через час Фиделито сообщает, что нас уже ждет микроавтобус, на котором мы вместе поедем в Институт биотехнологий. По коням!

Проскакиваем Малекон, проезжаем дворец съездов, поворачиваем у одного из так называемых «городских огородов», где прямо в черте Гаваны горожане выращивают недостающие продукты. Фиделито мне сам об этом рассказывает. Пока мы ещё не подъехали к самому институту, я завожу такой разговор (дословная расшифровка по видеозаписи):

— Послушайте, а вы очень демократичны.

— Что?

— Ну, я так полагал, что сын правителя острова будет ездить на чёрном «Мерседесе» с двумя броневиками с двух сторон.

— У меня на самом деле «Лада». Вот как та.

— Да ладно! Вы на «Ладе» ездите?!

— Да, конечно.

— Какой модели?

— Седьмой. Как та, белая.

И ведь действительно: когда наша встреча подошла к концу, Фидель-младший пошёл садиться в «семёрку». Поразительно. Конечно, и у нас при советской власти все ездили максимум на «Волгах», но такой подчёркнутой скромности, например, от детей Брежнева никто никогда не ожидал. Всё-таки Куба — другая.

Когда мы зашли внутрь Института биотехнологий, доктор Кастро предпочёл, чтобы главным провожатым стал не он, а руководитель института доктор Мачадо. Кстати, опять же военный: выпускник советской военной Академии химической защиты. Мачадо водил нас по корпусам, гордо показывая современное оборудование, на котором и готовят вакцины от гепатита и диабета, нескольких форм рака и СПИДа.

Кстати, кубинские вакцины, в частности от гепатита, разработаны на основе материалов, которые когда-то доставили в Гавану из советского Томска. Такой обмен данными себя оправдал: сегодня именно кубинскими вакцинами прививают всех без исключения российских младенцев. Правда, доктор Мачадо сетовал на то, что на российский рынок теперь кубинцам надо пробиваться через аукционы Минздравсоцразвития. Кубинцы их выиграли. Но всё-таки что-то здесь явно не так. Кубинцы заслужили, чтобы такие контракты им доставались без всякой конкуренции. В конце концов, это же наши разработки и наши вложения к нам же возвращаются.

И здесь Мачадо рассуждал уже не как ученый, а как очень грамотный менеджер. Можно даже сказать, рассуждал, как капиталист. Я слушал-слушал, а потом не выдержал:

— Вы сами-то верите в то, что смогли создать? — спрашиваю и у Мачадо, и у Фиделито, когда экскурсия по институту подходит к концу.

— «Очевидное-невероятное», — отвечает мне Фиделито на чистом русском языке.

— Это какая-то другая Куба, куда мы попали, — замечаю я.

— Почему другая? Куба одна. Только имеет разный акцент. Цвет меняется, а люди остаются, — отвечал на это Мачадо, который явно относится к тем людям, на которых Куба держалась и будет держаться, — и тоже на таком же чистом русском языке говорил Мачадо.

Правда, сегодня единственная привилегия сотрудников даже таких институтов — в том, что они живут напротив. То есть не надо связываться с общественным транспортом. Впрочем, сегодня на Кубе это уже не так критично. Остров стремительно учится зарабатывать на своих новых умениях и на новых условиях. Вот новые автобусы из Китая... Сел и поехал.

Вот и на вершине аттракциона в гаванском парке имени Карла Маркса теперь — китайский космонавт. Раньше здесь знали только советских. И китайцы здесь — прут. Да, рейсов «Аэрофлота» в Гавану опять стало три в неделю. Но треть пассажиров таких рейсов — не россияне, а опять же китайцы. Или кубинцы, которые летят не из Москвы, а через Россию: всё из того же Китая, где теперь и готовят новое поколение кубинских технарей. Готовят, естественно, под обслуживание своей, китайской техники.

Как бы не опоздать. Со своими внутренними проблемами кубинцы когда-нибудь разберутся. Разберутся сами. А вот «ключом» к Западному полушарию этот остров был и будет всегда. При любой власти. Забывать о Кубе — значит забывать о себе.

Примечания

1

О настроениях русских офицеров, отдававших жизнь за новую родину, говорят слова генерала Беляева: «Я мечтал об одном: в море продажного разврата и растления я надеялся найти горсть героев, способных сохранить и взрастить те качества, которыми создавалась и стояла Россия. Я верил, что эта закваска, когда свершится полнота времен, когда успокоится взбаламученное море революции, сохранит в себе здоровые начала для будущего. Если нельзя было спасти Россию, можно было спасти её честь».

2

Кое-какие контакты у Советской России с Парагваем всё-таки были. Когда главный историк МИД России посол Хильчевский водил меня по музею российского внешнеполитического ведомства в небоскрёбе на Смоленской, мне на глаза попался парагвайский штамп на дипломатическом паспорте одного из первых советских дипкурьеров. Визу он получал в Нью-Йорке. Впрочем, что заставило его отправиться из Америки в Парагвай, неизвестно.

3

Многие столетия после прихода колонизаторов коренные парагвайцы-гуарани были в своей же стране в лучшем случае «вторым сортом». Выдающуюся роль в том, что культура абсолютного большинства жителей республики заняла подобающее ей место, а большая часть коренного населения получила гражданские права, сыграл русский генерал Иван Тимофеевич Беляев. Индейцами он бредил ещё с детства. Но в Парагвай попал вынужденно: вместе с другими эмигрантами-офицерами армии Врангеля. Сегодня именем генерала Беляева названа одна из центральных улиц Асунсьона, а сам он был похоронен как индейский вождь. Но, конечно, даже и выдающийся, но один генерал-вождь не мог сделать всех гуарани образованными.

4

На обратном пути от подъезда к финскому КПП до выезда из российского ушло три часа. Из них (тут я уже специально засекал) на финскую часть — 14 минут. Та же самая процедура на стороне Российской Федерации растянулась на 2 часа 40 минут. Как выяснилось, дело в системе. В прямом смысле слова. «Подвисла» компьютерная система российских пограничников, и они не могли сканировать паспорта.

5

Одно время в Гаване расцвёл такой бизнес: кубинцы стали продавать свои раритеты коллекционерам из-за границы. Власти быстро просекли этот вид «нетрудовых доходов», и такие операции запретили.

6

На Кубе вообще часто вспоминаются категории из утопий и антиутопий. Чаще всего возникают параллели с Войновичем. С книгой «Москва 2042». Там, где «продукт вторичный» меняют на «продукт первичный».

7

В Латинской Америке «Че» при написании ставят именно в кавычки. Потому что «Че» — не имя и не фамилия, а прозвище, которое кубинские революционеры присвоили своему аргентинскому товарищу за его неисправимую ла-платскую привычку окликать собеседника характерным междометием «Че!».

8

Я ещё не раз вернусь в этих заметках к региональным особенностям испанского языка, но уже сейчас надо объяснить одну «базовую вводную». Даже близкие, пограничные друг другу страны Латинской Америки говорят по-разному. Что говорить о «родине-матери» Испании, где язык «законсервировался». Нет числа тем шуткам и анекдотам, которые про испанцев рассказывают в Латинской Америке, играя именно на акценте. Однако в целом это всё-таки один язык, и кубинцы совиспанцев в целом прекрасно понимали. Но были и казусы. В частности, кому как не совиспанцам было поручить подготовку первой группы советских военных переводчиков? Для того чтобы экстренно подготовить первую группу таких переводчиков, с учёбы сняли целый курс московских студентов- филологов. Но когда они приехали на Кубу и стали переводить кубинцам премудрости не только марксизма-ленинизма, но и тактико-технических характеристик советской военной техники, выяснилось, что военный жаргон у кубинцев был всё-таки уже «самостийным». Совиспанцы учили своих слушателей испанской военной терминологии, в то время как в Латинской Америке многие чисто испанские термины были давно уже заменены на заимствования из английского (точнее, американского). Ну, например, ракету в Латинской Америке чаще назовут не испанским словом «коэте», а «мисиль» (от английского «миссайл»). Впрочем, со временем и эти трудности военного перевода были преодолены.

9

И особенно книга «Лихолетье» Николая Леонова. В начале пятидесятых он, тогда молодой советский дипломат, плыл на корабле из Италии в Мексику и там случайно познакомился с занятным ровесником- кубинцем, который представился Раулем Кастро. Стоит ли говорить, что со временем, когда Леонов стал заместителем главы сначала разведки, а потом и всего КГБ, личная дружба этих людей сыграла тем большую роль в мировой истории? Я вряд ли могу сказать, что с Николаем Сергеевичем Леоновым, который избирался в Думу от «Родины», меня связывают общие взгляды на современную Россию. Но, похоже, он испытывает доверие к моему журналистскому труду. Отчего согласился ответить на мои вопросы, когда я готовил вторую главу этих заметок: о советском участии в фолклендской войне.

10

Кстати, этот логотип — всевидящее око. Это к вопросу о том, почему невольно возвращаешься к романам-утопиям. Хотя на дворе уже и не 1984 год.

11

В отношении Чили, правда, надо сделать оговорку. Как рассказал мне генерал Леонов, в 1973 году «уже был решён вопрос о поставках советского оружия в Чили при президенте-социалисте Альенде. Но вмешался... Фидель Кастро, который, хорошо зная чилийские реалии и настроения главкома Пиночета, сказал Москве: «Остановитесь! Ваши же танки завтра будут стрелять по президентскому дворцу». В результате контракт был остановлен, а дворец «Ла Монеда» Пиночет штурмовал каким угодно оружием, но не советским. Заметьте, что в данном случае Фидель Кастро повёл себя даже более ответственно, чем московские вожди. Впрочем, это исключение лишь подтверждает правило.

12

Так подробно об этом пишу, потому что хочу предупредить всех тех «совьетикос», которые появились на свет на Кубе в семьях наших военных. Друзья! Если ваши родители поставили вам местом рождения Кубу, то у вас на границе в Гаване могут быть куда большие проблемы. У ваших родителей на Кубе никакой аккредитации не было: они жили за забором в гарнизонах, и их привозили и увозили военно-транспортной авиацией. Поэтому вы, с точки зрения кубинских властей, появились неизвестно откуда. По рассказам сотрудников консульства РФ в Гаване на доказательство вашего исключительно советского происхождения могут уйти дни. Вы всё это время будете томиться в «каталажке» аэропорта. Так что если соберётесь на «малую родину» в отпуск (а это того, конечно, стоит), подготовьте дополнительную справку!

13

Марта регулярно бывала и в США. Смешно, когда потом ей отказали в визе по «соображениям национальной безопасности». Вот с такими-то кубинцами и кубинками как раз и надо поддерживать отношения. Чтобы понять, что движет кубинской элитой. Я с Мартой пытаюсь видеться в каждый приезд в Гавану. А американцы её отшвыривают. Глупо. Недальновидно.

14

В следующий раз такую готовность снять с себя последнее, ради в общем-то нового знакомого, я увидел только много лет спустя, когда в трущобах бразильского Сан-Паулу снимал нищую детскую футбольную школу. Именно из таких школ и выходят будущие чемпионы мира, но в начале ни они сами, ни их детские клубы никаких миллионов не видят. Напротив, с трудом сводят концы с концами, считают каждый крузейро, каждый реал. И вдруг, когда мы уже собрались уезжать, тренер несёт мне куртку их команды. На каждую такую куртку они объявляют подписку среди местной бедноты. Но такие искренние подарки нельзя не принимать.

15

Сведения о том, каким кубинцы запомнили вход «барбудос» в Гавану и Сантьяго в 1959 году, почерпнуты мной из разговоров с многолетним собственным корреспондентом ТАСС в Гаване Сергеем Середой.

16

Кубу открыл в своё второе путешествие в Новый Свет Христофор Колумб. И после этого четыреста лет она была испанской колонией. Уже все остальные страны Латинской Америки обрели независимость, а в Гаване всё ещё правил испанский губернатор. После победы США в испано-американской войне на пятьдесят с лишним лет Куба становится фактически протекторатом Соединенных Штатов. И потом ещё на тридцать лет Куба оказывается протеже СССР. Именно так: не протекторат, а «протеже». Потому что у очень странной советской «империи» были и очень странные вассалы. Не кормильцы, а дояры. Которые всё высасывали и высасывали средства. Ну, да это не меняет главного. На остров последовательно пришли и ушли три метрополии: Мадрид, Вашингтон, Москва. С уходом Москвы остров впервые остался сам по себе.

17

Ещё недавно кто-то мог предполагать, что истории о неудавшихся покушениях придуманы в Гаване, но теперь они подтверждены в США, где в 2007 году рассекретили соответствующие архивы ЦРУ.

18

Из-за экономических сложностей одни кубинские печатные издания вообще закрыты, другие — переведены на экономный формат. Даже орган ЦК газета «Гранма». На её полосах помещается всё больше официальная хроника. Поэтому главный источник новостей — телевидение. А в кубинских теленовостях если что-то и показывают про Россию, то одни ЧП и теракты. И это подаётся, как «видите, что бывает, если отказаться от социализма». Об истинном положении дел часто не догадывается даже и кубинский «авангард»: настолько мало «выездных» даже и среди передовиков.

19

К счастью, теперь рейсов в неделю уже три. А в июле 2007 года, по пути на сессию МОК в Гватемале, в Гавану залетал министр транспорта России Игорь Левитин. Он подписал с кубинцами новое межправительственное соглашение, которое вновь превращает Гавану минимум в грузовой «хаб» для российских авиаторов. Давно пора было вспомнить о том, что на гербе Кубы изображён ключ.

20

Мать Фиделя-младшего, Фиделито — Мирта Диас-Балларт, которая была единственной законной женой Фиделя-старшего. Они познакомились ещё до революции, в университете. Они поженились в 1948 году, через год родился Фиделито, а в 1955 году Кастро и Диас-Балларт развелись. Далее последовала целая интрига, по итогам которой Фидель добился, чтобы сын достался ему. После революции мать Фиделито, как и многие другие старые аристократы, эмигрировала в Мадрид.

21

Про себя, чтобы окончательно не смутить собеседников совсем крамольными мыслями, я добавляю, что и Куба, и Аргентина столкнулись с массовой эмиграцией как раз самых образованных. В Аргентину они вернулись, когда была восстановлена демократия.

22

Заодно Чавес привёл в эти «ранчос» и самих нефтяников. Я как раз попал в квартал, где свой «социальный оброк» платит российский «Лукойл». Сначала он, по указанию Чавеса, профинансировал создание целой флотилии катеров скорой медицинской помощи в дельте Ориноко, а теперь финансирует в «ранчос» Каракаса реконструкцию местной начальной школы.

23

Это, кстати, любимая мысль великого русского конструктора Михаила Тимофеевича Калашникова. Он часто к ней возвращается, а мне лично сказал на ступенях всё того же Пантеона Симона Боливара, куда Чавес позвал его вместе с президентами как нового кавалера венесуэльского ордена «Звезда Карабобо».

24

Символично, при каких обстоятельствах об этой истории узнал я. В день саммита ОПЕК в Эр-Рияде я оказался в Париже, где впервые увидел, как теперь наличные российские рубли меняют и на Елисейских Полях. Всё-таки осмотрительный, постепенный подход оправдан куда более.

25

Объективности ради надо бы каждый раз писать «Фолкленды— Мальвины». Или даже, согласно русскому алфавитному порядку, «Мальвины—Фолкленды». Но за исключением короткого «мига» в 1982 году, с 1833 года острова занимают британцы. Поэтому, как правило, я называю их просто «Фолклендами», а категорией «Мальвины» буду оперировать, глядя на острова с аргентинского берега. В том числе, когда попытаюсь максимально внятно описать достаточно туманные аргументы и Британии, и Аргентины в пользу своей заявки на спорные острова.

26

«У каждой державы есть свои «Фолкленды». Олег Дзюба, газета «Наше время» специально для РИА «Новости». 20 июля 2007 года.

27

Претензий было даже три. Во-первых, предложение аргентинцев исключить СССР из Лиги Наций за войну с Финляндией. Во-вторых, затянувшийся до марта 1945 года нейтралитет Аргентины во Второй мировой. Аргентина стала тогда чуть ли не последней страной, которая разорвала отношения с Гитлером. В-третьих, предполагаемые симпатии руководства страны к нацистам. Что-то уж больно много было слухов о том, что уже и после Победы немецкие подлодки высаживали в Аргентине разных партайгеноссе.

28

Со временем это станет излюбленной аргентинской «забавой». 18 марта уже 1977 года аргентинцы таким же явочным порядком открыли свою научную базу на Южных Сандвичах. Британцы тогда протестовать не стали. Думали, что шалости. Хотя, как оказалось, это был первый шаг в «ползучей экспансии» Аргентины в Южной Атлантике, которая обернулась в 1982 году большой войной не только за мелкие острова, но и за Фолкленды.

29

«The Official History of the Falklands Campaign», p. 113.

30

Перед тем как привести аргументы и контраргументы, сразу же сделаю важную оговорку. Лондон в этом споре ссылается на свою историю, а Буэнос-Айрес — на испанскую. Все ключевые эпизоды произошли ещё в ту эпоху, когда Аргентины как таковой ещё не было. Тогда это была колония Испании, где разве что «опасные мечтатели» замахивались на то, чтобы когда-нибудь преобразовать испанское вице-королевство Рио-де-ла-Плата в независимые Соединённые провинции Рио-де-ла-Платы, в Аргентину. Но потом такое случилось, и сегодня в спорах о Мальвинах Аргентина подаёт себя как «правопреемник» испанской колонии. Это важно для понимания того, о чём пойдёт речь дальше.

31

«Соледад» значит «одиночество». Пожалуй, единственное, в чём сходятся аргентинцы и британцы — в отзывах об этих островах как крайне унылых. Британец Сэмюэл Джонсон так и напишет: «Что ещё, кроме чувства мрачного и унылого одиночества может посетить на этих берегах? Местному гарнизону остаётся завидовать даже сосланным в Сибирь». С таким описанием, правда, вряд ли согласятся русские. Если перенести широту архипелага на реалии нашего полушария, то он окажется южнее Москвы. Очень даже можно жить.

32

К нам в Киркенесе — сложные чувства. С одной стороны, экология. Норвежцы очень боялись российских металлургов (а уже и при посадке в Киркенесе было видно, как на российской стороне чадит завод в городе с говорящим названием Никель). С другой стороны, на горе над Киркенесом — памятник советскому воину-освободителю: север Норвегии от нацистов освобождала именно Красная армия. С годами контрастов только прибавлялось. В порту Киркенеса — армада российских рыболовных судов. Мы пошли как-то прогуляться по порту. Встретили одного из русских капитанов. Поинтересовались, почему это он ремонтируется в Норвегии: здесь же рукой подать до родного Мурманска. Капитан рассказал потрясающую историю. Естественно, и норвежцы делали всё возможное, чтобы переманить к себе русских рыбаков, намертво привязать их к своим ремонтным базам и заводам по переработке рыбы. Но этот капитан, покрасив свой «пароход» в Норвегии, зашёл-таки в родной Мурманск. И вызвал пристальное внимание... таможенника. Он предложил заплатить со свежей краски... импортную пошлину! В очередной раз задам риторический вопрос. Это только норвежцы виноваты или всё-таки и в самой России намудрили? Вот и забит автобусами с моряками пограничный КПП: отдохнув в кругу семьи в России, экипажи возвращаются к своим судам в Норвегию.

33

Уже в наши дни с этим королём будет связана одна занятная история. Снятый британскими кинематографистами фильм «Безумие короля Георга III» в американский прокат выйдет без цифры «III». Чтобы американцы не подумали, что это — третья серия. А фильм-то получился блестящий. Про то, как в момент совершения самых чудовищных ошибок у монарха была фантастического цвета... моча. Когда симптомы болезни изучили сегодняшние медики, их вердикт был однозначен. Сегодня бы короля вылечили за считаные недели. Но тогда такое нарушение биохимии организма вело к безумию. Из-за безумия короля Британия и потеряла 13 колоний на берегу Северной Атлантики, будущие США. В том числе и штат Джорджия, Георгия, которым так дорожил Георг III. И, естественно, для него эта цветущая Джорджия на Севере была куда важнее, чем пустынная и холодная Джорджия на Юге. Хотя именно в честь него этот антарктический остров и назвал Южной Георгией капитан Джеймс Кук.

34

Конечно, пара тысяч человек «келперов» — это мало по меркам Европы или мегаполисов Латинской Америки. Маловато и для того, чтобы назвать это «нацией» или даже «народом» и применить к такому народу принцип «права на самоопределение». Но две тысячи человек на таких удалённых островах — это и очень много. И это — аргумент, который британцы используют, когда говорят, что такой стойкой общине надо бы решать свою судьбу самой.

35

War since 1945 seminar. «British Triumph on East Falkland» By Major Timothy J.Hannigan, USMC. 2 April 1984. Maine Corps Command and Staff College. Marine Corps Development and Education Command. Quantico, Virginia.

36

«Falklands War Diary. My own view from HMS Yarmouth» at www.twogreens.co.uk/navy/FALKLANDS/falklands.htmi

37

Сведения об идентификации самолётов серии Ту-95 военными НАТО почерпнуты на www.fas.org/nuke/guide/russia/bomber/tu-95.htm

38

www.rosprom.gov.ru

39

Почему я называю этот эпизод спорным? Дело в том, что британцы потопили «Бельграно» вне обозначенной ими же зоны конфликта. К тому же шёл крейсер не к архипелагу, а от него. Как следствие, после этого аргентинская хунта отказывается от своего предварительного согласия на мирный план посредников-перуанцев. Ответ должен был быть дан до 19.00 местного времени, а британские торпеды поразили «Бельграно» примерно в 16.00. У Тэтчер вновь развязаны руки: теперь можно продолжать войну «до победного конца».

40

Естественно, есть и противоположные примеры. Например, аргентинцы так здорово дрались во время битвы за гору Лонгдон, что британцы прозвали её «базой американских зелёных беретов». В том смысле, что так драться, по их разумению, могли только профессионалы-американцы. Есть, правда, этой истории и другое оправдание. Именно там служил призывник Орасио Каньеке, который из своего окопа очень многоэтажно поносил британцев на их родном английском, но с американским акцентом.

41

«Pilotos de la FAP llevaron los Mirage a Buenos Aires en vuelo silencioso». Por Alfredo Olava. «Е1 Comercio» (Lima, Peru), 02.04.2007.

42

Lawrence Freedman «The Official History of the Falklands Campaign», p. 392.

43

Удивительно, но в то же время своя операция по перекраске бортовых знаков шла и в Чили. В ответ на свои фаворы Пиночет попросил Лондон продать ему самолёты «Канберра» и «Геркулес». Их перекрасили в чилийские цвета и перегнали в Чили «на испытания». Кстати, возможно, как раз на таком «Геркулесе» мы потом и летали с Дейнекиным из Пунта-Аренас на остров Наварино. Но интереснее всё-таки поставленные в Чили самолёты-разведчики «Канберра»: во время «испытаний» они летали с баз в Чили с британскими экипажами. Как пишет Лоренс Фридман, с помощью этих самолётов была получена «ограниченная, но важная информация» о передвижениях аргентинцев. Примечательно, когда были совершены эти плодотворные полёты: 9 и 15 мая. То есть как раз когда над Южной Атлантикой должен был появиться, и появился, другой разведчик, советский спутник «Космос-1365».

44

С куда меньшим пиететом отнеслись аргентинцы к британским мор- пехам. Перед тем как быть отправленными в Монтевидео, им предстоит быть сфотографированными лежащими в грязи лицом. Не это ли нарушение правил и обычаев войны привело потом и к столь спорному торпедированию «Бельграно»?

45

Тогда же Би-би-си отказалась от определения «наши» и местоимения «мы». То есть не «мы бомбили» и не «наши бомбили», а «британские силы бомбили». Но это не была «фига в кармане». Это — итог дискуссии, которая в России пока кажется экзотической. «Мы» — это кто? Британия или Би-би-си? В России до такого тонкого и, возможно, где-то и вычурного понимания независимости от властей государственным средствам массовой информации ещё очень далеко. Мне могут возразить, что в отличие от общественной корпорации Би-би-си российские государственные СМИ — именно государственные, правительственные и с них спрос особый. Но Би-би-си тогда распространила такой принцип и на передачи своей Всемирной службы, которая финансируется уже не из прямого телевизионного налога с граждан, а из бюджета МИД.

46

Я не военный корреспондент и, к счастью, в отличие от некоторых моих коллег, у которых на «горячих точках» явно «свет сошёлся клином», меня в такие места возвращаться не тянет. Всё это на самом деле жутко. Но я журналист, и периодически обязан там бывать. Вот и в 1996 году у меня было три командировки на «первую чеченскую». В самую длительную командировку практически через день приходилось дежурить у миссии ОБСЕ на грозненской улице Маяковского. Именно так: дежурить. Потому что переговоры были, естественно, крайне вязкими, а предложение подождать «ещё часок» оборачивалось многочасовым ожиданием. Тем не менее чеченские эмиссары всегда успевали в перерыв выйти на пять минут к журналистам и сделать свои заявления. А «федералы» так и отсиживались за забором. А когда они всё-таки соизволяли выходить за забор, телевизионщики уже уезжали перегонять материалы через спутниковую тарелку на базе в Ханкале. А потом «федералы» ещё обижались, что в вечерних новостях превалировали чеченцы. На «второй чеченской» всё было уже наоборот. И когда коллеги рассказывали, как стало, то мне оставалось только воскликнуть: «Фолклендская модель!»

47

Спустя годы Мендельсон станет комиссаром Евросоюза по торговле, и в этом качестве я записывал с ним интервью перед саммитом ЕС—Россия в Лондоне. И отдельно спросил его про тот случай. Мендельсон, похоже, и сегодня при том своём мнении.

48

В этом смысле консерватор Тэтчер была последовательным продолжателем своего великого предшественника Уинстона Черчилля. Не он ли, последовательный и рьяный антикоммунист, установил отношения со Сталиным, когда нужно было защищать родную Британию от Гитлера?!

49

Что и позволяет альянсу со временем преодолевать даже такие тяжёлые разногласия, какие возникли при подготовке ко второй войне с Саддамом. В НАТО действует принцип консенсуса. То есть когда никто не «против». Нет консенсуса — нет и совместных действий всего альянса.

50

Стоит ли, кстати, после этого удивляться тому, как быстро развалился Варшавский договор? Стоит ли удивляться тому, как комфортно теперь чувствуют себя вчерашние союзники Москвы в НАТО? Хотя ведь, по идее, это удивительно на примере хотя бы Польши. Почему же это она предпочитает союз с Германией, от которой ей во Вторую мировую досталось много больше, чем от СССР? А всё дело в том, по моему разумению, что с СССР Польша никогда не была единомышленницей, а с Германией, следуя «редакционным», но добровольным требованиям НАТО, — стала.

51

Lawrence Freedman. «The Official History of the Falklands Campaign», p. 396.

52

Только вчитайтесь в парадоксальный текст заявления Пиночета. Курсив будет мой: «Когда аргентинские силы оккупировали острова, я проинструктировал моё правительство, чтобы в контексте нашего нейтралитета оно оказало всю возможную помощь нашему другу и союзнику [Британии]. Я считал это делом чилийской национальной чести».

53

Конечно, имелось в виду не это, но в Москве попали в точку. Потому что именно тогда, в семидесятых, хунта пару раз реалистично отклоняла план своего «ястреба», адмирала Массеры, о вторжении на Мальвины. На том реалистичном основании, что Аргентине было не превзойти силу британского подводного флота. И хунта была права, словно предвидя, с каким заголовком в мае 1982 года, в разгар всё-таки состоявшейся войны, выйдет уже не «Красная звезда» в Москве, а таблоид «Сан» в Лондоне. Заголовок был «Gotcha!», то есть «Попался!». Так «Сан» приветствовал попадание британской подлодки по аргентинскому «Бельграно». Вывод, к которому пришёл аналитик корпуса морской пехоты США, однозначен: «При подготовке к собственно высадке на Фолклендах главный успех британскому королевскому флоту принесли быстрые, тихие и смертоносные атомные подводные лодки».

54

Очень «мило» называлась главная уругвайская тюрьма: «Либертад». В переводе — «Свобода». Не только у Гиммлера и Берии тюремщики любили шутку.

55

Что такое «полулегальный» статус в применении к компартии в Латинской Америке? Стакан — он, стакан полуполный или полупустой? В случае с компартией Аргентины это означало, например, что коммунистам в Буэнос-Айресе не стоило раздражать власти, открыто посещая советское посольство. Но им никто не мешал отправиться в соседний Уругвай (выезд-то из страны был свободным, без всяких «выездных виз»), обратиться за визой в советское консульство в Монтевидео и потом пересидеть худшие времена в Москве. Другое дело, что, взглянув в лицо реальному социализму, остаток эмиграции многие предпочитали пересидеть в ГДР или в Швеции.

56

В России так рассуждали только после гибели трёх молодых людей в туннеле под Новым Арбатом в августе 1991 года. А потом «болевой порог восприятия» был опять стремительно превышен и достиг привычной планки. Когда даже сталинские репрессии оспариваются. Когда их гибель легко перечёркивается рассуждениями об успехах индустриализации.

57

Галтьери ещё не знает, что в совсем недалёком будущем его ждёт суд и тюрьма. Его разжалуют и посадят за «небрежные» военные операции на Мальвинах. Он выйдет на свободу по указу президента Менема, чтобы двумя годами позже опять оказаться под домашним арестом по обвинению в организации во время военного режима ещё и «пропажи без вести» несовершеннолетних. Его захотят опять посадить за решётку, но оставят под домашним арестом: его здоровье серьёзно пошатнулось из-за хронического алкоголизма и онкологии. Он умрёт 12 января 2003 года.

58

Справедливости ради замечу, что когда я перепроверял эту информацию у генерала Леонова, то он сказал дословно следующее: «Хунта оказалась в изоляции. Установить эти контакты пытались они».

59

Такая информация встречается во многих источниках. Мне она впервые попалась на глаза в книге: «The Falklands War» by Martin Middlebrook. Penguin Books. Page 89.

60

Печально, что такие ошибки свойственны ведущим державам и сегодня. Собственно, при Буше-младшем американцы пошли ещё дальше. По большому счёту, они сегодня исходят из ещё более категоричного принципа «кто не с нами, тот против нас». И это тем более печально для страны, которая ещё в 1982 году отличалась от Советского Союза тем, что могла с выгодой для себя играть на противоречиях не только своих врагов, но и своих союзников. Ведь для США союзниками были и Британия, и Аргентина. СССР, напомню, с самого начала этого конфликта «стоял на одной ноге».

61

«Norsk Iyttestasjon viktig brikke I Falklandskrigen», NRK, 21.05.2002.

62

Правда, и он до конца своего конституционного срока не досидит, а инфляция будет такая, что я хорошо помню, как, заплатив за жвачку в аэропорту «Эсейса» в июне 1988 года один доллар, на сдачу получил целую пачку купюр со многими нулями. Но это уже другая история.

63

Именно такая теория о 15 мая содержится в главе «Стратегический розыгрыш, устроенный Аргентине Англией»: «Jugada estrategica utulizada рог Inglaterra ante Argentina». Monografia «Las Islas Malvinas» por Marcos Arnoten, Javier Bragazzi у Cesar Zabala dc Merlo (Buenos Aires, Argentina).

64

Мне вручили медаль «300 лет Петербургу» как автору идеи переноса федерального вещания программы «Вести» из Москвы в Петербург во время празднования юбилея города, а потом во время саммита «Большой восьмёрки». Постоянные зрители телеканала «Россия», возможно, помнят трансляции из студии «Вести-Нева» напротив стрелки Васильевского острова.

65

Дело в том. что нефть из-под земли выходит тёплой. А то и горячей. И если класть трубы на вечную мерзлоту, то они нагреваются, лёд тает, проседает, вот труба и лопается. Как решить эту проблему? Американцы уже вроде придумали. И этот задел в Арктике — багаж и для Антарктики с её, как считается, несметными запасами всё той же нефти. Вот для того чтобы такие технологии были у всех, и введён мораторий даже и на разведку антарктических недр. Иначе у одних — уже и технологии, а у других — уже и соблазн. Пока государства-подписанты своих обещаний держатся. Надолго ли? И как воспользуется этой паузой Россия? Успеет ли догнать? В девяностые было не до того. Но всё уже не так плохо.

66

И эта убеждённость встречается на всех «этажах». Я вспоминаю, например, с каких слов начал свою победную речь после выборов 2000 года президент Хорхе Батжже: «Весь мир сегодня убедился, что Уругвай...» Ну и так далее. Занятно, но, конечно, и трогательно. Так серьёзно к себе умеют относиться только малые народы.

67

Уругвайский и аргентинский государственные флаги действительно близкие родственники. Их роднит не только наличие золотого солнца, но и общая гамма: не бело-голубая, так сине-белая. Похоже, очень похоже. При этом на аргентинском флаге полосок всего три, а вот уругвайский действительно можно назвать полосатым: полосок на нём — девять штук, по числу провинций, сколько их было при основании республики. По этой логике, майка Уругвая должна быть полосатой, а майка Аргентины — гладкой. А всё наоборот.

68

В XIX веке это был президент Лоренсо Батжже Грау. Под самый закат века, в 1899 году, его сын Хосе Батжже-и-Ордоньес стал и. о. президента, а потом ещё дважды избирался президентом в более спокойных обстоятельствах: на 1903-1907 и 1911-1915 гг. К середине XX века президентом стал его племянник Луис Батжже Беррес. А на рубеже прошлого и нынешнего веков — его внучатый племянник Хорхе Батжже Ибаньес.

69

Ими, кстати, в данном случае движет чувство не только обострённого патриотизма, но и обострённой «корпоративной солидарности». Дело в том, что именно военные этот объект и возвели. Сделали они это в рамках кампании по развитию патриотизма, который так потребовался, когда «забуксовала» и без того нелепая для Уругвая военная диктатура 1970-х, а традиционный способ нагнать патриотическую волну, победить в очередном мировом или континентальном чемпионате по футболу, работал уже через раз.

70

Уругвай действительно очень резво встал на ноги. Свидетельство тому — как менялись отзывы об этой стране в депешах послов великих держав. Вот, например, в одной из первых своих депеш из Уругвая российский имперский советник Александр Ионин пишет, как вчера вручил в Монтевидео верительные грамоты одному президенту, а назавтра пришлось идти представляться другому: случился очередной государственный переворот. Но уже очень скоро российские дипломаты стали посещать Монтевидео не от случая к случаю. Дипломатические отношения Российской империи и Восточного Государства Уругвай установлены в 1857 году, уже в 1866 году русское консульство открылось в Монтевидео, а двумя годами позже уругвайское — в Таганроге.

71

В разговорном испанском Уругвая и Аргентины этнического итальянца называют не «итальяно», а «тано». Дело в том, что большинство приезжих из Италии были из Неаполя. Но произносить слово «неаполитано» слишком долго. Вот и превратилось это слово в «тано». А вот язык итальянских жестов на берегах Ла-Платы, напротив, не сокращался, а только развивался.

72

Это реальная шутка из юмористической телепрограммы «Декалегрон» уругвайского 10-го телеканала. Правда, прозвучала она до того как «Колорадо» и «Бланко» проиграли президентские выборы 2004 года, уступив теперь уже вместе левой коалиции «Широкий фронт» во главе с Васкесом. После чего курение в барах и ресторанах действительно запретили, а в правительство вошли и коммунисты, и бывшие троцкисты.

73

Подробно о том, как «руководитель черпает легитимность напрямую из воли народа, а остальные элементы политической конструкции питаются отражённым светом», — в полемичном комментарии, который 14 ноября 2006 года главный редактор журнала «Россия в глобальной политике» Фёдор Лукьянов опубликовал в газете «Ведомости» под заголовком «Не плохие, а неисправимые».

74

La Republica, 22 de octubre de 1997.

75

История семейства Блейер тем более поразительна, что в этой «коммунистической династии» была и своя «белая ворона». Сестра Херардо. Она, в отличие от отца и брата, ни в какой социализм-коммунизм не верила. Как еврейка, предпочла уехать в Израиль. Где со временем стала членом израильской... Компартии.

76

Я как-то по просьбе руководства РЖД вёл семинар с участием великого американского железнодорожного «бизнес-гуру» и просто фаната железных дорог господина Познера. Он, когда я упомянул про Уругвай, весь зашёлся. Говорит, готов был бы скупить весь остающийся у уругвайцев парк локомотивов. Для музея. Таких тепловозов и паровозов- динозавров на ходу уже почти нигде не осталось.

77

Первым встречи с Даниэлем искал я сам. Мне очень нравилось, как он делал не только новости, но и программу о неизвестном Уругвае. В одном из выпусков он мельком рассказал о своей случайной поездке в деревню русских староверов в уругвайской Колонии Офир. Я перехватил Даниэля на первой церемонии вручения национальной телепремии «Табаре» и предложил вместе сделать полноценную передачу об этих удивительных бородачах. Потом она вышла на уругвайском телеканале СОДРЕ, а печатная версия — в газете «Ла Република».

78

В Уругвае к этому относятся поспокойнее, чем в соседней Бразилии. Там беспорядки на трибунах не раз начинались как раз с того, что зрителям не нравилось, что они слышат в наушниках. В наушниках ходят! Но и в Монтевидео есть эта занятная традиция следить за трансляцией даже по ходу матча, на котором сам же присутствуешь. И, естественно, вместе с комментатором кричать «Гол!» так, как умеют только латиноамериканцы. Самый простой способ — это бесконечно тянуть звук «о». Но особый шик — это тянуть последнюю согласную. То есть «гоЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛЛ».

79

Газета, как и полагается, вышла с утра. Но утечка информации произошла ещё ночью. Кто «слил» эту новость западным журналистам, пока неизвестно. Но факт есть факт: сами кубинцы ещё спали, а в Европе мы уже вовсю обсуждали эту новость: Фидель объявил об уходе с постов председателя Госсовета и главнокомандующего.

Content

Фидель. Футбол. Фолкленды: латиноамериканский дневник

Вместо пролога

Часть первая. Моя нелегальная Куба

Часть вторая. Третья мировая, репетиция на Фолклендах

Часть третья «Малая родина» большого футбола

Эпилог. И вновь Куба, новая Куба?

Примечания