Леонид Сотник

Экзамен

(историческая повесть)

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Ташкент. Туркестанская военная организация

Жарким летним днём 1918 года с поезда, прибывшего со стороны Актюбинска на станцию Ташкент-Пассажирский, сошёл дородный гражданин в отлично скроенном табачного цвета костюме, с дорожным саквояжем немецкой кожи в руках. Беспечно сдвинув на затылок соломенную шляпу-канотье и помахивая элегантной, красного дерева тросточкой, он подошёл к извозчичьей стоянке и за три миллиона керенок нанял рессорный экипаж с лаковым верхом. Откинувшись на спинку сиденья, гражданин привычно ткнул возницу в спину кончиком трости и коротко бросил:

— В Старый город.

И пока возница, кляня дороговизну («Ни овса ньнче, ни сена») и причитая над своим одром, разворачивал экипаж в сторону привокзальной магистрали, гражданин цепким взглядом окинул близлежащую местность и, не увидев обычных для ташкентского привокзалья торговых палаток, брезгливо хмыкнул: «Торговлишка у красных совсем на убыль пошла. Как это они говорят? Ах да, голод — не тётка».

Возле Алайского базара он велел вознице остановиться и неспешно прошёлся вдоль торговых рядов. Опытный глаз сразу приметил, что товаров стало меньше, что съестное и вовсе куда-то пропало, что вместо солидного покупателя при деньгах и намерениях запрудила Алайский базар грязная, голодная и оборванная толпа. «Да, — снова отметил про себя гражданин, — тут не то что купить — украсть нечего».

Пропетляв добрый час по кривым улочкам Старого города, экипаж с лаковым верхом остановился наконец возле резных ворот, казалось бы влитых в трёхметровый дувал. Гражданин спрыгнул с подножки, утонул по щиколотку в жёлтой глинистой пыли, с сожалением окинул взором сразу же утратившие блеск лаковые английские туфли и, придерживая кончиками пальцев брюки — чтобы не запылились манжеты, — утиным шагом проследовал к резным воротам. Здесь он, почти не глядя, потянул за бронзовое кольцо и, услышав лязг звонка и раскатистый собачий лай, удовлетворённо кивнул головой.

Всего лишь на секунду приоткрылась щёлка между створками ворот, блеснул на миг чей-то насторожённый глаз, и тут же ворота почти бесшумно распахнулись.

— Ассалам алейкум, домулла.

— Алейкум ассалам, достопочтеннейший господин Камол.

После традиционных расспросов о семье, детях, детях детей хозяин — седобородый аксакал в пышной чалме, в шёлковом индийском халате — проводил гостя в дом.

Дом был богат и просторен. Посреди двора в зелени винограда и урюковых деревьев голубел глубокий хаус. Вода в нём была такой чистой и прозрачной, что гость невольно потянулся к галстуку: ему хотелось тут же стащить с себя пыльную одежду и броситься в благодатную прохладу.

В мехмонхоне — комнате для гостей пол и стены были устланы дорогими текинскими и персидскими коврами. Груды шёлковых подушек и одеял возвышались по углам строгими горками, и было их так много, точно хозяин дома собирался принять у себя на ночлег половину населения Ташкента. В глубоких нишах сияли холодной белизной чайники и пиалки старинного китайского фарфора, тускло отсвечивало серебро чеканных блюд и кувшинов.

Сбросив пиджак и рубашку, швырнув их небрежно в угол, гость повалился на курпачу и закрыл глаза. Хозяин хлопнул в ладоши. Тут же вошёл мальчик с чистым полотенцем на руке и серебряной обдастой для омовения.

— Прошу, господин.

Гость лениво открыл глаза, с натугой поднялся. Мальчик лил ему на руки, но, казалось, гость не видел и не ощущал прикосновения воды. На ковре расползалась лужа.

— Простите, домулла, но только сейчас я почувствовал, что смертельно устал.

— Не обращайте внимания, — улыбнулся хозяин. — Ахмад сейчас всё уберёт.

Мальчик аккуратно вытер полотенцем лужицу и, то и дело прижимая руку к груди, выскользнул за дверь. Гость проводил его ленивым взглядом и так же лениво спросил:

— Кто такой? Что-то раньше среди ваших слуг я не видел эту мордаху.

— Да так один, — небрежно махнул рукой хозяин. — Недавно взял в услужение. Помогает мне в мечети и по дому.

— Грамотный?

— В Бухаре учился, в медресе. Думаю со временем приспособить его к нашему делу.

Они ещё немного поговорили о мальчике, о погоде, о видах на урожай, о ценах на хлопок, и со стороны могло показаться, что гость прибыл в Ташкент только для того, чтобы узнать о том, какая здесь погода, и что нет для него более важных дел, нежели выяснить, что кипа хлопка стало намного дешевле, а виноград почему-то плохо набирает сахар и, видно, муссалаз нынче будет совсем не вкусным. Но что поделаешь! У Востока свой этикет, и как бы ты ни спешил, затянись потуже поясом терпения, не унизь себя суетливыми расспросами. Придёт время, и ты узнаешь обо всём, зачем пришёл, тебе с удовольствием выложат все новости, но не обижайся, если и твой хурджин новостей вытрясут до последней соринки.

После зелёного чая, поданного всё тем же Ахмадом, господин Камол решил, что настало время для серьёзного разговора. Он поудобнее устроился на подушках, отодвинувшись в тень, и начал издалека.

— Если мне память не изменяет, святой отец, мы расстались более трёх месяцев назад…

— Ах, как летит время! — закивал головой святой отец. — И как тут не вспомнить мудрейшего Хайяма:

За мгновеньем мгновенье — и жизнь промелькнёт…

— Истинно сказано. Но вы заметили, домулла, что в последнее время и мгновения и линии жизни стали намного короче? Во всяком случае, большевики не жалеют сил, чтобы укоротить наши дни. Или я ошибаюсь?

— Устами вашими, Камол-ака, как и в прежние времена, глаголет сама мудрость. Кафиры совсем обнаглели. И родовитый бай, и почтенный промышленник, и преуспевший в делах своих торговец уже не чувствуют себя спокойно даже в стенах своего собственного дома. Кстати, вы слышали о такой штуке — ЧК?

Камол скривил тонкие губы в неопределённой усмешке:

— Приходилось, святой отец. Но насколько я помню, этой дьявольской службы в Ташкенте не было.

— Теперь есть, — вздохнул хозяин. — Правда, называется она немножко иначе: Чрезвычайная следственная комиссия, но разница в названии сути не меняет — аресты каждую ночь.

— Из наших кого-нибудь взяли? — напрягся Камол.

— Так, мелюзгу. Крупная же рыба плавает.

Сказано это было не без гордости, и Камол почувствовал, как в груди его зреет злость. «Ишь, — подумал он, — плавает… В тихой заводи плавает ваша жирная рыба, болтуны проклятые. Небось все спорите, клянётесь аллахом в верности общему делу, а сами только и мечтаете, как утопить, оплевать другого. А тебя-то, мулла Акобир, я знаю как облупленного. Ос$и нужно, брата родного зарежешь, сына не пожалеешь — в зиндане сгноишь, лишь бы тебе хорошо было, лишь бы тебе достался кусок пожирнее. Ведь это ты, мулла, выдал ещё в шестнадцатом году своих родственников царским властям. Днём ты вопил в мечети, что, дескать, грех для правоверных подчиняться приказам белого царя, а когда начался призыв в тыловые войска Российской империи мусульман и твои бедные родственники ударились в бега, ты сам пошёл в жандармское управление и донёс на них. Шакал вонючий, рыба гнилая…»

Так думал о своём хозяине высокий гость Камол-ака, но то, что было в душе его, никак не отразилось на челе. Чёрные миндалевидные глаза его взирали на муллу Акобира с величайшим почтением, а тонкий горбатый нос от избытка внимания и почтительности, казалось, стал ещё длиннее, чтобы вдыхать аромат мудрости, расточаемый святым отцом.

А мулла Акобир ласково улыбался.

«Где этого проходимца носил шайтан целых три месяца? — думал он. — Странная личность… Камол. А может быть, и не Камол? Может быть, Мурод, или Собир, или ещё как-нибудь… Что мы о нём знаем? Торговец. Но чем? Не слыхивал я раньше о таком торговце, хотя изъездил по святым (ну, себе-то уж можно и не врать: по торговым) делам весь Туркестан от Верного до Красноводска. Хотя, правду говоря, денег у него куры не клюют и платит он за услуги не вонючими керенками, не какими-то липкими от типографской краски дензнаками и бонами, но самыми настоящими фунтами стерлингов. Ни в «Улеме», ни в «Шурой ислам» о нём тоже толком никто ничего не знает, а все заискивают, лебезят. И с Джунковским он накоротке, и с этим прапорщиком… — Акобир даже мысленно запретил себе произносить фамилию прапорщика. — Купчик из Мешхеда… А какой нынче товар в Мешхеде? Там полным-полно англичан, там сейчас спрос не на ситец, а на пушки. Да аллах с ним… Сейчас главное — побольше выудить из него новостей. Судя по всему, птичка прилетела с севера. Север — край холодный, но там есть атаман Дутов, и от него идёт в Туркестан тепло…»

И, подумав так, мулла Акобир улыбнулся ещё ласковей и спросил:

— Светлой ли была дорога моего уважаемого гостя?

— Дорога дрянь, — решил не церемониться Камол. — Дутов взял Оренбург и перерезал железку — это точно. Но Оренбургский фронт красных существует — и это точно. А пока он существует, путь Дутову в Туркестан закрыт. Правда, у красных мало оружия, но это явление временное.

— Мой уважаемый гость так считает?

— Я уверен в этом, домулла. Недавно из Астрахани вышел большой караван с оружием для Оренбургского фронта. Он движется на Челкар.

— Но ведь там же пустыня! Русские в пустыне — как дети.

— Там не только русские. Кстати, командиром у них Алиби Джангильдин.

— Постойте, постойте, — мулла Акобир наморщил свой пергаментный лобик, — не тот ли это мятежник, который вместе с Амангельды Имановым ещё в шестнадцатом году взбунтовался против белого царя?

— Он самый.

— Но ведь он же мусульманин!

— Мусульманин. И красный.

— О аллах, пошли проклятие на голову отступника, — закатил глаза мулла Акобир, — сокруши его громом, испепели молниями, пошли мор на семью и весь род его!..

Камол криво улыбнулся:

— Поберегите силы, святой отец, они ещё вам пригодятся.

— Но ведь это неслыханно. Мусульманин — и вдруг…

— Почему же неслыханно? А разве среди рабочих хлопкоочистительных заводов мало мусульман? Может быть, их мало среди дорожных рабочих? Но они, домулла, спешат почему-то не к вам в мечеть, а на сборы дружин Красной гвардии. Дехкане на что уж преданный исламу народ, но и те отказываются приносить законную дань своим господам, как установлено шариатом. Или, пока меня здесь не было, что-то изменилось? Может быть, усилиями «Улемы» правоверные вновь обращены на путь праведный?

— Зачем же так резко, так категорически? — заохал мулла Акобир. — Мы здесь тоже не сидели сложа руки. Были между единомышленниками ссоры и распри, много сил душевных ушло на примирение, но с приездом в Ташкент инглиза Бейли всё изменилось к лучшему.

— Что! — вскочил с курпачи Камол. — Как вы сказали? Повторите имя!

— Я говорю, — невозмутимо продолжал Акобир, — что с приездом в Ташкент инглиза Бейли…

— Так он здесь? Не в Мешхеде?

— Почему в Мешхеде? Бейли официально возглавляет миссию инглизов в Ташкенте.

— Большевики дали ей дипломатический статус?

— Даже вывеска есть. У Бейли личный автомобиль — каждый день катается по Ташкенту.

— Мне необходимо встретиться с этим господином, — сказал Камол уже спокойным голосом, — но не в миссии. Улавливаете? Лучше всего было бы здесь, у вас.

Мулла Акобир задумался. Он понимал, что Камолу необходимо встретиться с инглизом. Больше того, мулла даже был уверен, что инглиз заинтересован в этой встрече не меньше, чем его гость, но… Мулла представил себе, как по кривым улочкам Старого города, где два ишака не разминутся, пробирается шикарный автомобиль главы английской миссии и останавливается возле его резных ореховых ворот. Зрелище красивое и пышное, но что подумают прихожане? Что скажут соседи? И наконец, как к этому визиту отнесётся эта проклятая ЧК?

— Оно бы можно, — решился мулла, — но пусть сначала господин ознакомится с этим документом.

Камол взял из его рук клочок бумаги, на котором чётким канцелярским почерком были выведены русские слова:

«По отношению к послам и консулам советуем держаться выжидательно, ставя их под тройной надзор и арестуя подозрительных лиц, сносящихся с ними.

Предсовнаркома Ульянов (Ленин)».

— «Под тройной надзор»… — повторил с лёгкой усмешкой мулла Акобир.

— Но откуда это у вас?

— С телеграфа.

— У вас там есть свои люди?

— И не только гам… — Мулла поднял правую руку и загадочно пошевелил иссохшими пальцами. — Но об этом говорить рано. Что же касается телеграммы, то можете не сомневаться — она подлинная, и хотя мой дом — ваш дом, но провести остаток дней в застенках ЧК ни у вас, ни у меня нет ни малейшего желания.

— Это резонно, — сквозь зубы процедил Камол. — А что вы, святой отец, предлагаете?

— Выход есть. Аллах надоумил меня предложить вам следующее. Завтра в кишлаке Чорбед соберётся кое-кто из видных людей. Там должен быть и инглиз Бейли.

— А Джунковский?

— И Джунковский.

— Это меняет дело, — с облегчением вздохнул гость. — Надеюсь, вы меня туда проводите?

— Я весь к вашим услугам, почтеннейший Камол-ака, ибо сказал сладкозвучный Муслиходдин Саади:

Иди давай бальзам больным сердцам,

Кто знает — вдруг больным ты будешь сам.

… В маленьком пригородном кишлачке, в доме почтенного скупщика хлопка Урузбая Сохибова, в этот вечер собралось. изысканное общество. Правда, оно не красовалось нарядами, не ослепляло блеском эполет и аксельбантов — ситцевые косоворотки, пыльные сапоги, полотняные картузы сменили здесь кители, фраки и пиджачные пары, — но никого не могла ввести в заблуждение скромность костюмов.

Бывший помощник бывшего генерал-губернатора Туркестана Джунковский ныне был больше похож на мелкого служащего скупочной конторы — чесучовые брюки дудочками, помятый пиджачок, засаленный, обвисший галстук, и всё же военная выправка, властность движений, чёткий командирский голос выдавали в нём военного. Не так давно Джунковский возвратился из Мешхеда, куда бежал после

Октября, возвратился, снабжённый деньгами и полномочиями. Англичане присвоили ему титул вождя Туркестанской военной организации. Бывший генерал ломался не долго и титул принял. За годы службы в Средней Азии Джунковский не успел отличиться на поле брани, но во время восстания 1916 года прославился как жестокий и беспощадный каратель. Может быть, именно это и определило выбор англичан.

Штаб организации возглавил полковник Зайцев. Это был, в общем-то, ничем не примечательный казачий полковник, и что отличало его от тысяч других полковников русской армии, так это, пожалуй, непомерная страсть к авантюрам. Ещё в феврале он пытался поднять своих казаков на захват Ташкента, но казаки были разоружены рабочими, а полковник арестован. После побега из крепости, организованного главарями ТВО, Зайцева пригрели белогвардейцы, но впереди его ожидали ещё многие аресты и побеги, пока буйный дух полковника совокупно с телом не успокоился на далёких Соловецких островах. Там он писал мемуары, которые хоть и не принесли ему литературной славы, но зато помогли историкам пролить свет на события первых лет Советской власти в Туркестане.

Здесь же, в мехмонхоне Урузбая Сохибова, можно было встретить и генерала Кондратовича, мужчину лет шестидесяти пяти, с рыжими обвисшими усами. Генерал прибыл на высокий совет в извозчичьем брезентовом пыльнике поверх мундира и тем самым пренебрёг в какой-то мере законами конспирации, но даже Джунковский не рискнул сделать ему замечание: Кондратович считался в ТВО главным теоретиком и негласным министром по делам сношений с иностранными державами. Джунковский сильно опасался, что Кондратович за его спиной ведёт с англичанами двойную игру и в случае успеха может потеснить его с поста главы будущего правительства.

Хлопотали у чайников с зелёным чаем святые отцы из «Улемы» и «Шурой ислам». Они тихо о чём-то разговаривали, так тихо, что слышно было только шипение, и казалось, десяток кобр заполз в одну из ниш просторной мехмонхоны Сохибова.

А в самом тёмном углу, подальше от коптящего светильника, подвернув под себя ноги по-восточному, сидел молодой человек лет двадцати трёх — двадцати пяти в перетянутом портупеей френче, в добротных кавалерийских сапогах. Рядом с ним на подушке лежала фуражка с красной звёздочкой и маузер в деревянной лакированной кобуре. Глаза его были полузакрыты, бледное, слегка отёкшее лицо выдавало усталость, казалось, он дремлет и безучастен к происходящему, и только пальцы правой руки, лежащей на колене, слегка шевелились, точно у пианиста, мысленно повторяющего знакомую мелодию.

Все кого-то ждали. Камол и мулла Акобир, приехавшие на ишаках ещё засветло, знали точно: ждут Бейли — и очень волновались, как бы главу английской миссии не постигло в пути несчастье. Но часов в десять скрипнула дверь, и хозяин, пятясь и прижимая руки к груди, ввёл в комнату посланца дружественной Британской империи. Бейли был облачён в просторный, не первой свежести халат, лысину его прикрывала мятая и грязная тюбетейка, и весь он был каким-то тусклым, линялым и неприметным, словно последний водонос с Алайского базара.

И сразу же в комнате всё ожило, задвигалось, все наперебой бросились к высокому гостю, чтобы пожать ему руку, улыбнуться, поклониться, заглянуть преданно в лицо.

Подошёл и Камол. Бейли окинул его с ног до головы быстрым, цепким взглядом, но руки не подал.

— Выйдем отсюда вместе, — бросил он по-английски, не разжимая губ.

Камол почтительно склонил голову.

А за дастарханом уже властвовал Джунковский.

— Присаживайтесь, господа, — приглашал он гостей. — Располагайтесь поудобней. Господин Бейли, прошу на «высокое место». И не вздумайте отказываться — нужно уважать законы восточного гостеприимства. Вот так, отлично… Не угодно ли подушечку? Господина Кондратовича попрошу ближе к свету. Карта с вами, генерал?

— Так точно, — буркнул Кондратович.

— Ну что ж, тогда, если нет возражений, приступим…

Джунковскому, привыкшему к мягким диванам, было

неудобно сидеть, скрестив ноги. Болело в паху, стягивало икры, хотелось встать во весь рост, но можно ли маячить одному посреди комнаты, если все остальные сидят? Чертыхаясь про себя и кляня эти варварские азиатские порядки, он открыл совещание.

— Если присутствующие не возражают, я доложу высокому собранию о сложившейся в Туркестане ситуации, а также о нашей готовности изменить существующий порядок вещей. Технические детали общего плана уточнит генерал Кондратович.

Джунковский закончил вступление и выжидательно посмотрел на Бейли. Тот, не глядя в его сторону, медленно раскрыл тускло блеснувший желтизной золотой портсигар, вынул из него папиросу, неспешно прикурил от поднесённой кем-то спички и лишь после третьей затяжки снисходительно кивнул:

— Плиз.

— Итак, вначале несколько слов о политической ситуации. Должен заметить, господа, что она складывается для нас в высшей степени благоприятно. Доблестные войска атамана Дутова прочно закрепились на севере и перерезали все артерии, соединяющие Туркестан с красной Россией. После того как ТВО возьмёт власть в свои руки, мы поможем Дутову ликвидировать Оренбургский фронт красных. В Закаспийской области наши доблестные союзники, — Джунковский сделал широкий жест в сторону Бейли, — продолжают одерживать блестящие победы. Эсеровское правительство господина Фунтикова, утвердившееся в Асхабаде, — всячески содействует этим успехам.

— Тогда почему красные, — неожиданно вмешался Бейли, — продолжают удерживать станцию Душак, Мервский и Тедженский оазисы?

Джунковский промычал что-то невразумительное и с надеждой взглянул в тёмный угол, где притаился молодой человек с бледным отёчным лицом.

— Может быть, по этому поводу господин…

Молодой человек приоткрыл глаза, провёл мизинцем по тонким чёрным усикам и, не глядя на Джунковского, сказал глуховатым баском:

— Все эти географические пункты будут сданы в ближайшее время.

— Вы нам это обещаете и сможете обосновать причину? — спросил Бейли скрипуче и, как показалось Камолу, посмотрел на говорившего с нескрываемым недоверием.

— Смогу. Усталость войск, недостаток продовольствия и боеприпасов, деморализация — этого достаточно?

— Вполне. Продолжайте, господин Джунковский.

— Считаю, — вёл дальше генерал, — что час наш пробил. Туркестан оказался в кольце враждебных большевикам сил: Дутов, взбунтовавшееся казачество Семиречья, Иргаш и Мадаминбек на юге и, наконец, доблестные союзники в Закаспии.

— Но позвольте, высокочтимый, — залепетал мулла Акобир. — Вы упомянули здесь курбаши Иргаша — надежду ислама. Мы знаем этого великого воина, он храбр, как барс, и предан делу, но у его джигитов нет оружия. Поэтому мусульманская фракция ТВО надеется, что господин Вейли…

— Сколько и чего ему нужно? — прервал тираду муллы глава английской миссии.

— О, совсем немного. Двести миллионов рублей, в твёрдой валюте, конечно, винтовок…

— Передайте Иргашу, святой отец, что вскоре он получит сто миллионов рублей, шестнадцать горных орудий, сорок пулемётов и тысяч пять винтовок. На первый случай этого достаточно. — Бейли сделал в блокноте несколько пометок и поднял глаза на Джунковского. — Можете продолжать.

— ТВО располагает сейчас филиалами во всех крупных городах Туркестана — Асхабад, Красноводск, Коканд, Верный… Только в Ташкенте под наши знамёна встало около пятисот так называемых бывших офицеров. Серьёзных сил у красных в городе нет — все на фронтах, а с Красной гвардией мы уж как-нибудь управимся. К тому же наши коллеги из «Улемы» и «Шурой ислам» гарантируют, что мусульманские части красных после первого же выстрела перейдут на нашу сторону. Что же касается активной нейтрализации наших противников, то здесь у господина Осипова возможности практически неограниченные.

— Я выполню свой долг, — донеслось из угла.

— Вот видите, — ещё больше воодушевился Джунковский. — Стоит подать сигнал к восстанию — и власть…

— Кстати, — пробасил флегматично Кондратович, — как мыслится эта самая власть после переворота?

— Но ведь мы обо всём условились, не так ли, господин Бейли?

Бейли плеснул себе в пиалку остывшего чаю и вздохнул. Это был вздох человека, которому надоело повторять одно и то же. Бейли представил, как сейчас эти «патриоты» начнут торговаться за министерские посты, выискивать друг у друга прегрешения, вспоминать свои несуществующие заслуги. А улемовцы, того и гляди, ещё вцепятся друг другу в бороды.

— Напоминаю, — сказал он, напустив на лицо как можно больше скуки, — что по соглашению, заключённому с ТВО представителями правительства его величества, Туркестан провозглашается республикой под английским протекторатом. Право частной собственности объявляется незыблемым принципом общественного и государственного устройства. Промышленникам Великобритании предоставляется неограниченное право на концессии, капиталовложения, эксплуатацию полезных ископаемых, производство и очистку хлопка и так далее. Размеры компенсации за британскую помощь будут согласованы позже.

— Вы имеете в виду контрибуцию? — не без сарказма поинтересовался Кондратович.

— Я имею в виду то, что имею, — ровным голосом ответил Бейли. — А ещё мне кажется, господа, что пора от слов перейти к делу.

… Поздно ночью, когда угомонились кишлачные псы и ветры уснули на листьях чинар, две тёмные фигуры, крадучись вдоль бесконечных дувалов, вышли на проезжую улицу.

— Здесь мы расстанемся, — сказала одна из фигур голосом посланника Бейли. — Да, кстати, мой друг, как вас теперь называть?

— Камол Джелалиддин, — ответила вторая фигура.

— Ну что ж, о своём пребывании на севере составьте мне письменный доклад и переключайтесь на местные дела.

— А как быть с караваном Джангильдина?

— О нём позаботится Дутов. Вчера мне донесли, что два эскадрона двинулись наперерез каравану.

— Этого мало.

— Понимаю, но Дутов не хочет распылять сейчас свои силы. Как вы думаете, он стоящий генерал?

— Пройдоха из пройдох.

— Подобная характеристика меня вполне удовлетворяет. В ваших устах, мой друг, она звучит как высшая похвала. Надеюсь, вы информировали эмира бухарского о положении дел на севере? Нужно подтолкнуть эту трусливую рохлю.

— Я писал ему из Астрахани, но посланец мой не дошёл: его убили красноармейцы Джангильдина в перестрелке.

— Вот оно что… — протянул Бейли. — В таком случае составьте новое послание и хорошо подмажьте кушбеги. Фунтов пятьсот ему на первый случай хватит?

— Даже много. Нельзя развращать первого министра великого эмира.

— А вы шутник, господин э-э-э… Камол. Ну, хорошо, в этих делах я целиком полагаюсь на ваш опыт — британская корона недаром тратила деньги на ваше профессиональное образование. И второе: займитесь вплотную Осиповым.

— Это тот юноша… с усиками? Что он за птица?

— Ха-ха, вы отстали от жизни, мой дорогой, — развеселился Бейли. — Это вовсе не птица, это крупный стервятник, стоящий нам чуть ли не миллион.

— Так много?

— А где вы видели, чтобы военные министры стоили меньше?

— Так он…

— Вот именно: военный министр правительства Советского Туркестана.

— Ну и ну, как говорят русские. Откуда он взялся?

— Прапорщик. У русских этот чин — знак доверия. В годы войны прапорщиками становились даже рабочие. Но господин Осипов не из рабочих. Авантюрист и демагог, он усыпил бдительность красных. И это хорошо. Плохо, если он усыпит и нашу бдительность.

— Есть основания так думать?

— К сожалению, мы в Ташкенте не единственная миссия. Францию здесь представляют Кастанье и Капдевиль, чехословаков — Готфрид, Румынию — лейтенант Балтариу, шведов — Галль фон Шульман и Студден, Германию — Циммерман и Вольбрюк и так далее. Господин Троцкий многих из них снабдил надёжными документами. Капдевиль показывал мне свой мандат за подписью Троцкого, где буквально сказано следующее: «Предъявитель сего французский коммерческий агент лейтенант Капдевиль командируется по делам французской военной миссии в Ташкент. Предлагается всем военным и гражданским властям пропускать беспрепятственно вышеназванное лицо и оказывать ему всяческое содействие». Каково? И все эти «коммерческие агенты» сидят здесь для того, чтобы при первой же возможности оттяпать у нас Туркестан. И учтите: все они вьются вокруг Осипова, как мухи возле навозной кучи.

— Надеются перекупить?

— Надеются. А вы должны лишить их этой надежды.

Последние слова Бейли звучали как приказ.

Договорившись о месте новой встречи, разведчики расстались. И никто из них не заметил, как тонкая мальчишеская фигурка скользнула через дорогу и скрылась в тени дувала. Это был скромный слуга муллы Акобира, Ахмад. Он спешил куда-то по своим делам и тоже хотел остаться незамеченным.

В ташкентском небе сияли крупные звёзды. Тонкий серп заходящей луны уселся на минарет мечети. Тихо и спокойно дышала ночь. В такие ночи халиф Гарун аль-Рашид любил прогуливаться по Багдаду, переодевшись в бедняцкое платье.

По ночному Ташкенту бродили шпионы и бездомные нищие. Мерно печатая шаг, проходили красногвардейские патрули.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Астрахань. Каникулы Миши Рябинина

Пальба поднялась ранним вечером. Снаряды рассекали плотный, насыщенный испарениями воздух и с хлюпом, точно жирные поросята, падали в вязкую волжскую воду. Через секунду после падения у причалов вставали огромные, чуть подкрашенные нефтью водяные столбы и рушились на палубы портовых буксиров, купеческих барок, рыбачьих шаланд, истрёпанных пароходиков с надписью по борту «Кавказъ и Меркурий».

Миша смотрел, прищурясь, на уходящее солнце, на Волгу, залитую розоватой закатной пеной, на сиреневые фонтаны разрывов и с восхищением думал, что всё это очень красиво, что ничего подобного раньше ему видеть не доводилось. А ещё он думал о том, что когда через несколько дней придёт в училище, то обязательно напишет обо всём в сочинении «Как я провёл лето».

Реалисты вырастали из своих первых в жизни мундирчиков, переходили из класса в класс, писали девицам из соседней гимназии записки, списывали в альбомчики с плюшевыми корочками, стихи Надсона и Апухтина, кое-кто даже пытался бриться; и только тема первосентябрьского сочинения оставалась вечной и незыблемой, как твердыня Астраханского кремля.

Да, как же всё-таки он провёл лето?

На каникулы их распустили ещё в апреле. Пришёл в класс, прямо на урок физики, вислоносый и сутулый, точно состарившийся беркут, директор училища Мотрицкий и, против обыкновения не дождавшись, пока стихнет хлопанье крышек о парты, прокричал высокой фистулой:

«Занятия отменяются, господа! Вы можете быть свободны».

Затем он вынул из кармана белый платок тончайшего батиста, осторожно высморкался и прибавил почти ласково:

«Это всё, о чём я хотел вам сказать, господа».

Класс дружно загалдел, заулюлюкал. Кто-то треснул кого-то пеналом по спине, кто-то пустил бумажного голубя, а директор всё стоял не двигаясь, словно наслаждаясь зрелищем хаоса.

Наконец с «камчатки» крикнули:

«А по какому случаю праздник, гражданин директор?»

И тогда Мотрицкий, выдержав торжественную паузу, пояснил не без удовольствия:

«Видите ли, господа, у совдепа и педагогов нашего училища разошлись мнения по очень важному вопросу. Мы считаем, что наше училище, освящённое э… лучшими традициями и…»

«…и государем императором», — подсказала всё та же «камчатка», даже не пытаясь скрыть издёвку.

«И императором, если хотите, — блеснул стёклышками пенсне в сторону крикунов директор. — Так вот, мы считаем, что наше училище призвано воспитывать достойных граждан своего отечества, в то время как совдеп на сей же предмет придерживается совершенно противоположного мнения. Господам большевикам, видите ли, не нужны специалисты в области коммерции и финансов. А кто им нужен? — Директор поднял вверх указательный палец. — Грубияны и налётчики. Вместо физики они хотят преподавать у вас политграмоту, вместо русской словесности — мордобой».

Только вечером, когда домой вернулся отец, Миша узнал некоторые любопытные подробности. Оказывается, утром в канцелярию пришёл комиссар Астраханского Совета рабочий мыловаренного завода Коршиков и, окинув недобрым взглядом замерших в смутном ожидании учителей, произнёс краткую речь. Смысл её сводился к тому, что у Совета не было достаточно времени разобраться, «чему тут детишков учат», но теперь есть постановление, кроме наук буржуйских, ввести изучение наук пролетарских. Как это будет выглядеть на деле, Коршиков, видно, и сам не знал, но пообещал добраться и до директора, и ещё до кое-кого, «кто любит ловить рыбу в мутной воде».

А как только за комиссаром захлопнулась дверь, почтенные педагоги зашумели, словно первоклассники на перемене. То и дело слышалось: «Это самоуправство!», «Это возмутительно!», «Господа, нас хотят превратить в большевистских прислужников!», «Мы должны протестовать!». Вскоре буря негодования улеглась, и директор Мотрицкий внёс предложение: «Господа, с большевиками нужно бороться их же методами…» И педагогический совет Астраханского реального училища постановил: объявить забастовку. Постановление было принято единогласно при одном воздержавшемся. Им оказался учитель словесности Даниил Аркадьевич Рябинин, сорока двух лет от роду, из мещан, вероисповедания православного, ни в чём предосудительном ранее не замеченный, имеющий на иждивении отрока, наречённого Михаилом и обучающегося в шестом классе вышеозначенного учебного заведения.

Отец Миши не был большевиком и вообще считал себя человеком далёким от политики. Февральскую революцию он, как и его коллеги, принял восторженно. Как всякому честному русскому интеллигенту, ему претили и варварство, и тупоумие, и жестокость самодержавия, но в событиях октябрьских разбирался долго и с трудом. Хоть и считалась Астрахань крупнейшим в России портом, хоть и лежала она на стыке важнейших торговых путей, но вести о революции, о первых шагах Советской власти шли сюда долго, словно несли их не волны беспроволочного телеграфа, а медлительные воды великой реки. В пути известия обрастали слухами, нелепыми домыслами, искажались до неузнаваемости, и перепуганный обыватель, крестясь и вздыхая, причитал за плотно закрытыми ставнями: «Господи, что же теперь будет?» По его, обывателя, точным данным выходило, что теперь ему, куда ни кинь — всюду клин. Торговлю большевики прикроют, лабазы конфискуют, пароходы продадут персюкам, а кто не подохнет с голоду, того загонят в коммунию, где выдадут каждому вместо штанов одинаковые бязевые кальсоны, сохранившиеся на астраханских складах с времён империалистической войны. Харча лее и вовсе не станут давать, а чтобы арестант не помер с голоду, раз в неделю красногвардейцы будут выводить его из коммунии на сбор подаяния. Но кто подаст христа ради, ежели в городе и людей не останется?

Даниил Аркадьевич не очень доверял слухам. Но его, сторонника классической демократии, смущало другое. Ведь сколько было в России вполне приличных демократических партий — и кадеты, и эсеры, и меньшевики, даже октябристы не чуждались идей народовластия, а вот большевики перечеркнули всё это одним махом. И когда меньшевики кричали на сходках и митингах «Долой узурпаторов-большевиков», Даниил Аркадьевич сочувственно кивал головой и бормотал про себя: «Да-с, узурпация — это неприлично».

Почему же в таком случае Рябинин-старший не голосовал за забастовку? Ответ его на расспросы разгневанных коллег был один: дети есть дети, а следовательно, их нужно учить. Учить при любых обстоятельствах. Его обозвали штрейкбрехером, консерватором и даже красным. Вспомнили, что господин Рябинин не из дворян, а из «кухаркиных детей» и закончил он университет казённым коштом. Ему не подавали руки, встретив его на улице, демонстративно отворачивались, а директор Мотрицкий на очередной сходке преподавателей-забастовщиков даже вспомнил пословицы про семью, которая не без урода, и про паршивую овцу, которая всё стадо портит.

Доброхоты не преминули донести об этом учителю словесности, тот побледнел, расстроился, но мнения своего не изменил и на поклон к коллегам не пошёл. «История нас рассудит», — сказал он за вечерним чаем и так посмотрел в угол на икону, точно заключил союз с богоматерью и именно рядом с ней хотел предстать перед судом истории.

Миша любил отца. Он считал его немножко старомодным, немножко чудаковатым, но после смерти матери, последовавшей пять лет назад от чахотки, кроме чисто сыновней привязанности, стал испытывать к отцу какое-то смутное, необъяснимое чувство, как будто не он, а отец был мальчишкой. Стряпуха Марья, навещавшая семью Рябининых два раза в неделю, сказала однажды, глядя, как Миша чистит сюртук отца:

«Это, Мишук, в тебе бабье что-то проснулось. От матери, наверное. Уж больно покойница любила отца, жалела его. Он-то мужик хоть и видный, а с жистью не очень сладился. Его кто хошь обидеть может».

Миша сочувствовал отцу, видя, как тот томится вынужденным бездельем, но в душе всё же радовался: что ни говори, а нет ничего лучше каникул, да ещё таких, которые наступили на целый месяц раньше срока. Теперь не нужно вздрагивать по утрам от звонка будильника, совать в ранец вместе с книгами кусок жареной рыбы в бумаге — завтрак своекоштного реалиста, и мчаться за переполненным трамваем, набитым шинелями и чумарками, кожанками и бушлатами, зипунами и полушубками, висеть на подножках, прятаться от надзирателей, зубрить неправильные глаголы, хватать неуды, отсиживать часы без обеда… Что может быть милее и упоительней свободы!

А разве можно усидеть в пропахших мышами и чернилами классах, если площади Астрахани бурлят митингами, если на Варвациевом канале шныряют паровые катера, расцвеченные, словно в праздник, красными флагами, если каждый день по городу маршируют отряды красногвардейцев, грохочут по брусчатке упряжки с орудиями. А на Волге… Как чудесно летом на Волге! Это трудно понять взрослым, с утра и до ночи занятым революцией, это только они могут понять, мальчишки. Здесь тебе и рыбалка на зорьке, и купание до посинения и лязга зубовного, как говорил ныне уволенный законоучитель батюшка Иоахим, и бесконечные игры в морские бои, в казаки-разбойники, а в последнее время — в германцев и русских.

Миша редко бывал дома, предаваясь всем соблазнам Волги и улицы. Он одинаково охотно ходил на митинги к эсерам и меньшевикам, к большевикам и казакам, к инородцам и пленным солдатам австро-германской армии. Он пока ещё смутно понимал, о чём говорили все эти люди, но аплодировал лишь тем, которым, по его мнению, хлопали мало и неохотно, и тем, которых вовсе не хотели слушать и иногда стаскивали с трибун. Они казались Мише обиженными, а ему всегда было жаль людей, которых обижают.

Зато на сборища анархистов он ходил с особым удовольствием, как в детстве на кукольные спектакли или в синематограф. У анархистов всё было ярко и пёстро — от речей до костюмов, было в их сборищах что-то дерзкое, бесшабашное и захватывающе притягательное, как глоток воздуха после нырка на глубокое волжское дно. Тельняшки, клеши, маузеры, жёлтые кофты, бабьи плисовые зипуны, цветастые платки «в розочку», серебристые парчовые жилеты, крахмальные манишки, блеск цепочек американского золота, запонок, вставных зубов — всё это мелькало перед глазами ярмарочной каруселью, веселило, радостно захватывало дух. Миша за лето успел узнать, что «анархия — мать порядка», что анархисты принципиальные противники всякой власти, что будущее мира видится им огромным невспаханным полем, по которому бродят свободные люди и красивые лошади. Чем будут питаться свободные люди, как устроят свою жизнь — на этот вопрос анархисты не отвечали. «Ты глуп, малец, как буриданов осёл, — говорили они любопытствующему реалисту. — Ты уподобляешься сороконожке, впавшей в глубокое раздумье. Разве придёт к цели сие насекомое, если вдруг начнёт решать, какую из ног ей вначале передвинуть? Мы разрушим этот мрачный мир, мы сотрём его в порошок, а там…» Мише давали читать труды Бакунина и Кропоткина, но они казались ему столь мудрёными, что от углублённого изучения теории анархизма он отказался.

Узнав об анархических увлечениях сына, Даниил Аркадьевич возмутился. Он даже пригрозил ему трёпкой, чего никогда раньше не делал, а на недоуменный вопрос о причинах столь резкого противодействия ответил коротко, но непреклонно: «Анархизм — это неприлично».

Одним словом, к середине августа памятного тысяча девятьсот восемнадцатого года Миша Рябинин никак не мог разрешить страшно актуальной для себя вопрос: к какой партии ему примкнуть? Если отец считал чем-то неприличным анархизм, то Мишины друзья считали ещё более неприличным его «внепартийное состояние». Слава богу, у них в классе были ярые сторонники всех известных в стране политических партий — от монархистов до максималистов, и только Миша Рябинин, как выразился однажды председатель ученического комитета сын банкира Боба Бучинский, в силу своей политической близорукости и социальной инертности никак не может подвести Под себя партийную платформу. Для Бобы, так же как и для его папы, этот вопрос решился давно, они оба были убеждёнными кадетами, хотя после октябрьского переворота предпочитали выдавать себя за неких никому не ведомых свободных демократов.

А в городе между тем назревали события. В июле участились налёты неизвестных на склады с оружием и красноармейские казармы. По ночам то здесь, то там вспыхивала перестрелка, и даже сквозь плотно прикрытые ставни было слышно, как цокают по брусчатке спешащие кому-то на выручку кавалерийские эскадроны, как, пыхтя и фыркая, проносятся броневики.

Бурливый астраханский базар отреагировал на эти события по-своему. Спекулянты прятали продукты, взвинчивали цены на хлеб, даже рыба, которая в этом волжском городе никогда не считалась предметом роскоши, неожиданно вздорожала. «Чего большевиков кормить, — рассуждали купчики, сидя за самоваром где-нибудь в грязном, издревле облюбованном трактире. — Нонче большевиков кормить нам не с руки, потому как всё одно им крышка. Того и гляди, господин Дутов нагрянет, а господин Дутов, Ляксандра Ильич, мужик ох какой сурьезный». И пускались купчики в обольстительные разговоры о «сурьезном мужике» атамане Дутове, который «страсть как любит пороть рабочих и энтого непорядку, энтой коммунии прямо ужасть как терпеть не может».

А пока купчики точили лясы и, благодушествуя, гоняли чаи, астраханские базары, караван-сараи, подпольные гостиницы и притоны наводняли люди в прожжённых и потрёпанных солдатских шинелях, в картузах со сломанными козырьками, в замызганных ситцевых косоворотках и засаленных поддёвках. Люди выглядели сирыми и убогими, и только негнущиеся прямые спины, только белые холёные руки, только острый блеск в холодных глазах говорили о том, что каждый из них не только ждёт, но и готовит ту минуту, когда можно сбросить маскарадные косоворотки и поддёвки, натянуть на себя новенький китель с накладными английскими карманами, сдвинуть на правый височек новую фуражечку с офицерской кокардой и спросить, похлопывая стеком по надраенному денщиком хромовому сапогу: «Нуте-с, господа большевики, пожалте-с к фонарному столбу».

Тучи контрреволюции, как тогда говорили, сгущались над Астраханью, но их не замечал и не мог заметить ученик реального училища Миша Рябинин, и даже сегодня на закате, когда пушки принялись бить по причалам и по каналу, рассекшему, словно сабля, город на две части, Миша вов^е не думал об опасности, грозящей революции. Засучив до колен старенькие чесучовые брюки, надвинув по самые брови соломенную шляпу, он сидел, свесив ноги, на рассохшемся перевёрнутом баркасе и любовался пенными фонтанами, мечтая о том, как опишет он их в своём первосентябрьском сочинении.

Размечтавшись, он даже не услышал, как за спиной у него заскрипел песок. Потом кто-то не очень вежливо хлопнул его ладонью по спине и громко засопел в затылок. Миша обернулся. Перед ним стоял соседский Колька Портюшин, выставив худые-прехудые мослы сквозь дыры рваной ситцевой рубахи, — стоял и рассматривал его, подозрительно щуря зелёные глаза.

— Милуешься? — спросил он, усаживаясь рядом и поджимая ноги калачиком. Грязные, все в цыпках пальцы почти касались подбородка. — Милуешься, спрашиваю?

Миша неопределённо пожал плечами. Его досадовало появление Кольки.

— «Так не спугни очарованье…» — тихонько пропел он себе под нос, даже не глядя в сторону мальчишки. — Вечно тебя, Колька, приносит не тогда, когда нужно. Я не милуюсь, как смеешь ты утверждать, а общаюсь с природой. Тебе это понятно?

Колька засопел, сморщил свой веснушчатый нос и, уловив краем скошенного глаза ещё один белый столб, взметнувшийся над водой, сказал с какой-то грустной отрешённостью:

— Здорово бьёт, ирод. — Потом подумал немного и прибавил: — Так он всех наших перемолотит.

Мише не хотелось спрашивать, кто такой этот ирод и кого он перемолотит. Миша и Колька были ровесниками, но Миша закончил шесть классов реального училища, в то время как Колька не одолел даже церковноприходскую школу, а потому обсуждать с Колькой серьёзные вопросы он считал ниже своего достоинства.

— Я говорю, перемолотит наших, — повторил Колька и выжидательно посмотрел на Мишу.

Рябинин отряхнул песок, прилипший к брюкам, ленивым жестом поправил сползшую на лоб шляпу и спросил, наконец, с небрежным превосходством:

— Кого это перебьют? По-моему, никто и никого бить не собирается. Мне кажется, что это просто красиво.

— Что красиво? — ошалело спросил Колька.

— Эти фонтаны, стрельба и вообще… Хотя ты, Колька, насколько я знаю, абсолютно лишён способности воспринимать мир через призму эстетики. Да, кстати, кто это бьёт?

— Не знаешь, что ли? Сидишь тут, дурачка из себя корчишь. А ты не корчь. Небось дожидаешься? Все буржуи дожидаются…

Колька сыпал нервной скороговоркой, и Миша почувствовал, что он чем-то взвинчен, озлоблен, а может быть, даже напуган.

— Не тарахти, скажи толком: кто бьёт?

— Известно кто, Маркевич.

— Какой ещё Маркевич?

— Известно какой, генерал.

— А зачем он это… У него что, снаряды лишние?

— Известно зачем. И снаряды у него не лишние. Это он Совет хочет порушить.

— А ты почём знаешь?

— Уж знаю. Батя с порта прибег, при винтовке опять— таки. Щей похлебал наскоро и мамке: «Ты меня, старая, не жди к ночи. Тут дело такое: Маркевич попёр». Мамка, конечно, в слёзы, а он ей: «Не реви. Зачнём реветь, так и мятеж не удушим. А ежели не удушим, тогда и Советской власти, и нам, рабочим, крышка». А Маркевич — царский генерал, дружок атамана Дутова. Бают, он офицерья к городу со всей Астраханской губернии постаскивал. Но ничего, — заключил Колька, — мы всё равно отобьёмся.

— От генерала?

— А что? От генерала. Он хочь и генерал, а тятька сказывал, что в Питере рабочие ещё и не таким генералам чёсу давали. Царь ведь — он поважнее генерала был? А где он, твой царь?

— Ну, знаешь, Колька, — обиделся Рябинин, — ты мне царя в родственники не суй. Мой папа всегда говорил, что мы из приличной семьи.

— Маркевич тоже из приличной, а вот листки его людишки по городу разбросали, так там написано, что он всех совдепщиков на столбах перевешает. Тебе-то, конечно, всё это без интересу: вас, буржуев, не тронут.

— Нашёл буржуев! — фыркнул Рябинин. — Ты знаешь, кто мы с папой? То-то же. Мы с папой — пролетарии умственного труда.

— Гы-гы, — развеселился Колька, — в пролетарии его потянуло. Да ты на себя погляди. Рубашка-то на тебе белая, штаны-то на тебе чучунчовые, а шляпа хоть и из соломы, а всё равно буржуйского форсу. А теперь гляди на меня. — Колька спрыгнул с баркаса, чтобы Мише было удобнее его разглядывать. — Так вот: штаны на мне когда-то были полотняные, а теперь, как говорит мамка, сам леший не разберёт, из чего они пошиты. К тому же одной штанины от колена не хватает. Рубаха у меня — во. Одни дырья. А шляпы да штиблетов и вовсе нету. Теперь понял, каким должен быть настоящий пролетарий?

— А отец у тебя не настоящий? — сощурился Миша. — Ведь в коже весь ходит, а кожа тоже денег стоит.

Колька засмущался, но сдаваться не хотел:

— Так кожу ему революция выдала. Склад у купца Сиротина кофинс… кофиисковали, одним словом, вот отцу и отвалили малость.

— Эх, Коля, пролетарское дитя, — Рябинин покровительственно похлопал мальчишку по плечу. — Ничего-то ты ни в генералах, ни в пролетариях не понимаешь.

— Уж я — то понимаю, — нахмурился Колька, — тебе бы понять пора. И папане твоему тоже. Мой тятька так говорит: мир сейчас надвое раскололся. Одни за буржуев стоят, другие — за рабочих, а кто против рабочих — тот контра.

— Он у тебя что, большевик?

— Большевик.

— А мы в партии не записывались. Но мы тоже за рабочих.

И тут Миша поймал себя на мысли, что ему изменил покровительственный тон, что в неуклюжих словах Кольки есть какая-то правда, которую ему, Мише, постичь пока не удалось. И он сказал уже совсем миролюбиво:

— Ты не ершись напрасно, Колька. Ты же знаешь, что моему папе буржуи бойкот объявили. В училище денег не платят, и жить нам не на что…

— Тогда Даниил Аркадьевич пусть в Красную гвардию идёт, — дёрнул плечом Колька, — как мой тятька. Или в Совет. Тятька сказывал, что там сейчас шибко грамотные люди нужны.

— Не знаю, может быть, и пойдёт, — сказал Миша в раздумье. — А нам с тобой по домам пора. Завтра на речку двинем?

Колька укоризненно пожал плечами и дёрнул ремень сползающих штанов.

Солнце село. Орудийная стрельба утихла. Зато чаще стали греметь винтовочные выстрелы, а где-то там, возле кремля, захлёбываясь, скороговоркой частил пулемёт.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Астрахань. Уроки персидского

— А у нас гость! — крикнул Даниил Аркадьевич из залы, едва Миша переступил порог.

Миша прошёлся любопытным взглядом по небогатому убранству передней и тут же заметил на вешалке полосатый стёганый халат и палку с набалдашником из слоновой кости, прислонённую к спинке стула.

— Абдурахман Салимович?

Отец вышел сыну навстречу, с улыбкой кивнул головой. Обняв Мишу за плечи, он слегка подтолкнул его к двери в гостиную:

— Иди, иди, он тебя с обеда ждёт.

За столом, накрытым огромной клетчатой скатертью с кистями, возле надраенного до блеска медного самовара с тремя медалями сидел перс Абдурахман Салимович. В белой чалме, большой и высокой, словно кочан промёрзшей капусты, в белом хлопчатобумажном халате и таких же белых широких штанах особого, «просторного» покроя, с орлиным, чуть крючковатым носом и чёрной от уха до уха окладистой бородой, он показался Мише сказочным персонажем, пришедшим в их маленький домик из «Тысячи и одной ночи».

С Абдурахманом Салимовичем, а точнее, с купцом из Ирана Абдурахманом ибн-Салимом аль-Мешхеди Рябинины были знакомы давно, уже лет семь или восемь, и всё же Миша никак не мог привыкнуть к его необычному виду, хотя на астраханских базарах фигура восточного купца считалась явлением довольно-таки обыденным. Бухарцы, хивинцы, самаркандцы, мешхедцы, кашгарцы держали в Астрахани свои лавки и караван-сараи, вели торговлю сушёным урюком и кишмишем, благовониями и парчовыми тканями, хлопком и хлопковым маслом. Были эти люди шумные и крикливые, не всегда чистые на руку, мелочные в делах торговых и жадные до всякой наживы. Большинство из них едва ли умело поставить на казённой бумаге, разрешающей торговлю, несколько арабских закорючек, изображающих имя купца. И чем больше наблюдал за ними Миша, тем скорее таяли в его душе покровы таинственности и очарования, в которые он облачал сказочно-книжный Восток. Но не таким был Абдурахман ибн-Салим. Он прекрасно владел русским и английским, остроумно рассуждал о прозе Киплинга, а уж что касается литературы на фарси, то тут, как считал Даниил Аркадьевич, равных ему не было не то что в Астрахани, но, пожалуй, даже в самом Иране.

По рассказам Абдурахмана Салимовича, родом он происходил из иранского города Мешхеда, где отец его держал мелочную торговлю, образование получил в одной из медресе Благородной Бухары, а странствуя по свету, приобрёл многие познания, может быть и не очень нужные купцу средней руки, но необходимые человеку образованному и стремящемуся к вершинам науки.

С Рябининым-старшим перс познакомился случайно в лавке букиниста. Даниил Аркадьевич собирал литературу иранских классиков и никогда не упускал возможности приобрести новую книгу. Узнав об этой страсти учителя, Абдурахман ибн-Салим, сам книголюб и знаток восточной поэзии, проникся к своему новому знакомому чувством уважения. Бывая по торговым делам в Иране, он привозил оттуда Даниилу Аркадьевичу старые и новые книги иранских авторов, иногда даже рукописные, а взамен просил не так уж много: статистические справочники по отдельным отраслям экономики и торговли Российской империи. Они, как утверждал перс, помогали ему разбираться в сложной конъюнктуре неустойчивого российского рынка и вести дело так, чтобы как можно меньше терпеть убытков.

Большую часть года перс проводил в разъездах. В своей лавке он появлялся редко — торговлю вели приказчики, но так получилось, что Рябинины постоянно ощущали в доме присутствие своего знакомого. Однажды, убывая в очередной вояж, купец попросил: «Если позволите, я у вас кое-что оставлю: бумаги, конторские книги. Приказчики у меня такие бестии, что доверять им не приходится». Даниил Аркадьевич согласился, а к ночи Абдурахман Салимович принёс в дом Рябининых тяжёлый кованый сундук с тремя встроенными замками. Сундук заперли в чулане. В семье Рябининых сундук ни разу не открывали, а Миша, склонный во всём, что связано с персом, видеть нечто таинственное, мучился любопытством: не верилось ему, что в таком великолепном старинном сундуке пылятся какие-то купеческие бумаги и конторские книги. Он даже рискнул однажды попросить Абдурахмана Салимовича открыть при нём крышку, но тот только улыбнулся своей обычной улыбкой и сказал загадочно: «Пока не время». Потом подумал и добавил ещё более загадочно: «Я надеюсь, что со временем этот сундук будет принадлежать тебе».

О персе в его отсутствие напоминал не только сундук, но и люди. Были это в основном азиаты, пропахшие потом и пылью дальних странствий. Появлялись они в доме учителя нежданно и негаданно, долго и низко кланялись, потом извлекали из пояса или складок халата записку со знакомой арабской вязью и молча вручали её учителю. Абдурахман Салимович слал приветы, поклоны и просил Даниила Аркадьевича разрешить его торговым представителям взять из сундука необходимые бумаги. У каждого посланца был свой ключ.

А лет пять назад, возвратившись из поездки в Мешхед, перс неожиданно предложил Рябинину-старшему обучать Мишу персидскому языку.

«Зачем?» — удивился учитель.

«Но ведь вы сами словесник, — мягко настаивал Абдурахман ибн-Салим, — а потому знаете, как важно в наше время знание восточных языков. Может быть, мальчик захочет пойти в Лазаревский институт, на дипломатическую службу, может быть, подобно мне, займётся коммерцией, а может быть… Одним словом, это Мише не повредит. Да и в долгу я перед вами».

«В каком долгу?» — удивился учитель.

Перс добродушно рассмеялся:

«Вторую лавку у вас устроил — бумаги храню, людей к вам посылаю, беспокою. И не отказывайтесь, Даниил Аркадьевич. Пусть это будет моим подарком вам и Мише. В знак нашей дружбы».

Так у Миши появился учитель персидского языка. Обучал он мальчишку по своей, как он выражался, ускоренной методе и уже через три года Рябинин-младший мог переводить без труда простенькие тексты и даже вступать со своим учителем в споры на родном ему языке.

«Очень способный отрок, — хвалил перс Мишу. — За три года, Даниил Аркадьевич, он изучил то, на что в лучших медресе Бухары уходит по меньшей мере семь лет».

А вот в последнее время, после революции, регулярные занятия как-то расстроились. Абдурахман Салимович показывался редко, всё куда-то спешил, чем-то постоянно был озабочен. Вполуха выслушав приготовленный Мишей урок, он быстро давал ему новое задание и исчезал на месяц-два в неизвестном направлении. Попытки Миши найти купца в лавке ни к чему не привели: приказчики пожимали плечами и, прижимая руки к груди, ссылались на то, что светоч мудрости Абдурахман ибн-Салим не держит перед ними отчёта в своих поездках. И стоит ли юному другу их хозяина вести расспросы, если ему доподлинно должно быть известно, что, сидя в лавке, только товар сгноишь. Вот и ездит хозяин по России, чтобы найти себе новых покупателей, узнать, где, кому и какие товары требуются.

Завидев Мишу, Абдурахман Салимович поднялся из-за стола и сделал шаг навстречу, одновременно прижимая левую руку к груди и протягивая правую для рукопожатия. Миша энергично встряхнул вялую, пухлую, точно без костей, руку учителя и произнёс традиционную формулу приветствия:

— Ассалом алейкум, муаллим-джон.

— Алейкум ассалом, мулла-бача.

А дальше, соревнуясь в скорости, они засыпали друг друга традиционными вопросами восточной вежливости: как семья, как дети, как здоровье учителя, был ли светел его путь, как поживают родственники и родственники родствен ников, хорошо ли пасутся бараны, благоприятны ли виды на урожай?… Вопросов было не меньше тысячи, и никто, в том числе и установленный издревле ритуал, не требовал, чтобы на каждый вопрос был даден ответ. Главное — спросить и тем самым засвидетельствовать своё глубочайшее почтение собеседнику.

Ужинали втроём. Отец поставил на стол миску с помидорным салатом, блюдо с холодной отварной осетриной, выложил горкой тонкие ломтики чёрного хлеба. Семилинейная керосиновая лампа отбрасывала трепетный, неровный свет на стол с едой, на лица сотрапезников. В комнате было тепло, уютно, и, если бы не отдалённые звуки выстрелов, изредка долетавшие сюда сквозь ставни и плотно занавешенные окна, можно было подумать, что на земле царят мир и согласие, что жизнь — чрезвычайно приятная штука, а люди в этой жизни добры и доверчивы, как дети.

— Тяжёлые времена настали, — первым нарушил молчание перс. Он уже закончил ужин, тщательно вымыл руки над тазом, поливая себе из узкогорлого, с насечкой кувшинчика, и теперь сидел, сыто жмуря глазки-маслины, прислушиваясь к пыхтению самовара. Абдурахман Салимович ждал, когда в его честь заварят традиционный зелёный чай и он, покрякивая от удовольствия, примет из рук Миши первую пиалку. — Тяжёлые времена…

— Куда уж хуже, — отозвался Даниил Аркадьевич.-

Я, знаете ли, не считаю себя противником революции, но эта — выше моего понимания. Она несёт не только освобождение, но и хаос. Слышите? Опять стреляют. И так целый день. Сегодня стреляют, завтра хоронят и, знаете ли, — речи, речи, речи… Все клянутся над прахом погибших, всё грозятся отомстить. А кому? Вчера анархисты боронили какого-то своего вождя. Он, видите ли, пытался свести у мужика корову, а тот не промах и топором-с его, топором-с… Так вот, сказали сподвижники над могилой, что погиб сей вождь во имя революции и потомки должны брать с него пример. Кощунство?

— Я не знаю бунта, который не сопровождался бы кощунством и попиранием всех святынь. — Абдурахман Салимович с удовольствием отхлебнул из долгожданной пиалы, пригладил бороду — он настроен был вести долгий учёный разговор. — И что характерно, достопочтеннейший Даниил Аркадьевич, я не знаю бунта, который завершился бы победоносно.

— Полноте, Абдурахман Салимович, — запротестовал Рябинин-старший. — Как так можно? Ведь мы имеем пред собой пример Великой французской революции, а ведь она— то, батенька мой, до основания разрушила основы феодализма. Разве это не победа?

— Победы подсчитывали потомки, а современники, пребывая под скипетром Людовика XVI, не ощутили заметных перемен. И это естественно, ибо сказано: «Ты не стремись взять новое за бороду. Если это новое, так откуда же у него борода?»

Даниил Аркадьевич причмокнул от удовольствия, потянулся к пустой пиале, стоящей перед гостем.

— Мишенька, налей-ка Абдурахману Салимовичу чайку. Если бы за каждый афоризм нашего гостя платить хотя бы фунт чаю, на астраханских базарах не осталось бы ни крошки этого благодатного зелья.

— Безнадёжность всей большевистской затеи не понимают сегодня разве что одни большевики, — вёл дальше гость. — Вот вы говорите о французах… В европейской истории пальма первенства принадлежит вам, не спорю. Я, конечно, имею в виду вас не как творца, но как толкователя оной истории. — Здесь перс засмеялся дробненько и почтительно. — Но согласитесь, почтеннейший Даниил Аркадьевич, французы и в революции выступали единой нацией, и в дни поражений совокупно несли ответственность за свои прегрешения. А что мы видим в Российской империи? Сто народов были соединены под единым скипетром державного владыки. Шутка ли — сто народов! И неужели господа большевики думают, что все они с одинаковым рвением приемлют их революцию?

— Но ведь большевики — интернационалисты.

— Вот видите, высокочтимый мой учитель, вы и попались, как говорят в России, на эту удочку. Если в горах начинается землетрясение, то даже безмолвные камни, оторвавшиеся от единой скалы, прокладывают себе разные пути к подножию. А люди — не камни. У людей свои законы, нравы, обычаи, религия, наконец. В дни великих потрясений и катастроф каждый народ думает о себе, о своём племени, о своём скарбе, о своей судьбе. — Перс высоко поднял указательный палец; рукав халата, собравшись в кольца, упал вниз и обнажил руку с крашенными хной ногтями, с золотыми часами на волосатом запястье. — Неужели большевики всерьёз думают, что народы, исповедующие ислам, воспримут марксистские идеи? Это даже не наивно, это совершенно глупо. Достаточно любому мулле сказать, что идеи сии противны аллаху, и весь мусульманский мир отринет от марксизма, а отринув, возьмёт в руки меч.

— Я не стану спорить с вами, уважаемый Абдурахман Салимович. В делах ислама я не встречал равного вам знатока. — Рябинин-старший поднялся из-за стола, прошёлся по комнате. Миша чувствовал, что спор занимает отца, а спорит отец не столько для того, чтобы отстоять истину, сколько для того, чтобы разрешить свои сомнения и утвердиться в истине. — Я готов подписаться под каждым вашим словом, но почему в таком случае на десятом месяце революции «длинное ухо» — так, кажется, именуют у вас азиатский беспроволочный телеграф? — не принесло в город ни единой вести о стычках русских с киргизами? Да и мы с вами, хоть в городе и постреливают, сидим за столом, пьём чай и не очень-то страшимся за судьбу друг друга.

Перс тонко улыбнулся и смежил чёрные длинные ресницы. Казалось, он уснул. В комнате стало совсем тихо. Только слышно было, как стучат часы на старинного дерева буфете да лают собаки. Наконец гость очнулся. Он передал Мише, взявшему на себя обязанности чайханщика, пустую пиалу, поправил очки на своём горбатом носу и заговорил тихо, вкрадчиво, обращаясь поочерёдно то к отцу, то к сыну:

— В прошлый раз я дал перевести Михаилу одну из притч, пересказанную великим Руми. Надеюсь, что мой достойный ученик, как всегда, приготовил урок. Не так ли, Миша?

— Да, учитель, — только и сказал Рябинин-младший.

— Тогда, пожалуйста, будь так добр и поведай нам с отцом о том, что удалось почерпнуть тебе из сокровищницы мудрости.

— Ну же, Миша, — загорелся Даниил Аркадьевич и сделал нетерпеливый жест рукой, словно укротитель, выпускающий на арену тигра. — Ну же, Миша…

Миша слегка покраснел, польщённый вниманием, стряхнул с колен хлебные крошки и начал тихо и размеренно, подражая учителю:

— Шли вместе тюрк, перс, араб и грек, а навстречу им — путник. Видно, путник был добрым человеком и подарил он странникам монету. Собрались они в круг и стали судить да рядить, как им поступить с неожиданно свалившимся богатством. Первым высказался перс. «Давайте на эти деньги купим ангур», — предложил он. «Зачем мне твой ангур? — возмутился араб. — Ешь его сам, а если что-то покупать, так уж лучше эйнаб». Но с предложением араба не согласился грек. Он сказал, что не хочет ни ангура, ни эйнаба, а самое лучшее, что можно приобрести, это, конечно же, стафиль. Но тут рассердился тюрк. «Чем тратить деньги на всякие пустяки, — сказал он, — лучше бы сходили за узумом». Сколько друзья ни спорили, но к согласию прийти никак не могли — поссорились и подрались. И как жаль, что не встретился им стоязыкий человек, который мог бы сказать: «Друзья, ведь вы говорите об одном и том же. Ангур, эйнаб, стафиль, узум — имена различные, но обозначают они единое понятие — виноград. Так стоит ли ссориться?» Вот и всё.

Перс смеялся, обнажив ровные белые зубы. Отец сидел за столом, опустив голову. Он не смеялся.

— Видите, — сказал Абдурахман Салимович, блестя глазами от пережитого веселья и, словно бы в смущении, прикрывая волосатый рот ладошкой. — Предметом спора у наших странников была лишь монета достоинством в один дирхем. Вы улавливаете мою мысль: всего лишь монета! А что, если народы станут обсуждать более серьёзные вещи? — Гость неожиданно понизил голос до шёпота: — Они, кстати, уже обсуждают. Могу кое-что сообщить вам, многочтимый Даниил Аркадьевич, зная, что вы вне политики. Мне неведомы цели, с которыми большевики совершили свою революцию, но следствием этой революции станет распад Российской империи. Туркестан, кстати, большевики уже потеряли. Потеряют и Астрахань. Это дело считанных дней. Вы удивлены?

— Почему вы пытаетесь связать Туркестан с Астраханью? Эти величины несовместимы ни в этнографическом, ни в историческом плане. Судьба Туркестана в руках его народов, а уж судьбу Астрахани будем решать мы, россияне.

— Не скажите, мудрейший из мудрейших, не скажите… — Перс поудобнее устроился на стуле, развязал поясной платок и, снисходительно поглядывая на своих собеседников, принялся излагать свою точку зрения на национальный вопрос в России. Держался он с завидной непринуждённостью и раскованностью, и если бы отец с сыном не знали его в другие времена, не изучили до тонкостей его манеру тренированной почтительности, то им показалось бы, что перед ними сидит не купчишка с астраханского базара, а по меньшей мере облачённый властью правитель или человек, которому доверено власть утвердить. — Вот вы говорите — «Астрахань». А что сие такое? Сие есть название тюркское — Хаджи-Тархан. Так нарекли эту местность татары. Позднее вы, русские, переименовали её в Хозитаракань, а уж потом, после многих лингвистических упражнений, город приобрёл своё нынешнее имя — Астрахань. Значит, место ему не в Российской империи, но в империи мусульманской… Хотя, по правде сказать, я не знаю, будет ли новое государственное образование среднеазиатских народов именоваться империей или республикой.

— А разве такое объединение уже создано?

— Пока нет, но всё к тому идёт. Господин Дутов уже перерезал железную дорогу, связывающую Советскую Россию с Ташкентом, а это значит, что Туркестанский край оказался в изоляции. И если у мусульманских партий, противостоящих сейчас Советам, не хватит сил взять власть в свои руки, то они вправе ожидать помощи из-за границы.

— Англичане! — насмешливо сощурился Даниил Аркадьевич.

— Вы угадали, о мудрейший из мудрейших, — перс картинно развёл руками. — Если уходят русские, значит, приходят англичане. Инглизы, как называют их у нас на Востоке. Но инглизы придут и уйдут, а мусульманский Туркестан останется.

— Что-то я не помню такого случая в истории, о мой высокочтимый гость, чтоб англичане откуда-нибудь уходили добровольно. Я даже не помню случая, чтобы они вообще откуда-нибудь уходили. Так не кажется ли вам, что этот новый Туркестан, о котором вы нам так красочно рассказали, станет такой же захудалой колонией, как и при императорах всероссийских?

Из-за стола Миша перебрался на диван, в тень. Ему был интересен спор между отцом и персом, и он не хотел, чтобы его отправили в постель. Он не всё понимал в этом споре и, не выдержав, спросил:

— А скажите, уважаемый учитель, кто будет управлять в этом вашем самостоятельном Туркестане: богатые или бедные?

— О мой юный друг! — оживился перс, он даже потёр руку об руку, словно тяжелоатлет перед подходом к штанге. — У вас, как говорят марксисты, вырабатывается классовый подход к проблеме. Отвечу вам не таясь: государством должны управлять образованные, достойные люди, а бедность никому ещё не давала ни достоинства, ни образования. Естественно, что во главе государства будут стоять люди зажиточные, но печься они будут обо всём народе одинаково.

— А разве это возможно? Вот наш сосед, портовый грузчик Пантелей Портюшин, до революции был ничем, а теперь, как утверждает его сын Колька, стал всем. Он и в Красной гвардии состоит, и в Совете и вовсе не собирается печься обо всех. Благополучие купцов и фабрикантов его меньше всего волнует.

— Вы правы, мой юный друг. Чернь, или низшее сословие, всегда отличалась неблагодарностью и невежеством.

— А богатые наоборот?

— Разумеется.

— Но как же тогда вы истолкуете эти строки Хафиза:

Эй, богач. Загляни в глубину своей нищей души.

Горы злата, монет, самоцветных камней — не навечно.

Видишь надпись на своде сияющем: «Все на земле,

Кроме добрых деяний на благо людей, — не навечно».

Перс пожевал губами и смежил ресницы. Казалось, он снова заснул, но Миша, внимательно вглядываясь в его лицо, заметил, как напряглись жилы на висках и ещё больше заострился крючковатый нос, — перс думал над ответом. Наконец он открыл глаза, улыбнулся ласковой улыбкой, так что глазки-маслины вытянулись в тонкие чёрточки, и сказал, причмокивая губами:

— Недаром сказано, что самая большая радость для учителя — узреть превзошедшего его ученика. Ах, Миша, Миша, я не думал, что вы так далеко продвинулись в изучении прекрасных творений Хафиза. Но берегитесь. Этот сладкоголосый соловей Шираза может смутить ваш неокрепший разум, тем более, о мой достойный ученик, что вы пока ещё не научились отличать поэтический образ от грубых фактов повседневности. А факты таковы… Кстати, высокочтимый Даниил Аркадьевич, факты сии будут и вам не безынтересны.

— Я слушаю вас, Абдурахман Салимович.

— Так вот: не сегодня-завтра полковник Маркевич возьмёт власть в городе.

— Не генерал? — встрепенулся Миша. — А Колька говорил, что генерал.

— Нет, мой юный друг, всего лишь полковник. Но зато большой друг господина Дутова и очень большой знаток методов, как это… Да, усмирения. Я бы посоветовал вам, Даниил Аркадьевич, в эти дни не покидать своего жилища.

— Я не вижу причин бояться чего-либо, — возразил Рябинин-старший. — Как вам известно, мы вне политики.

— Да, я об этом знаю, но не всем казакам Маркевича известна эта очевидная истина. Жажда мести, вид свежепролитой крови иногда заводят людей слишком далеко. Вы меня, надеюсь, понимаете?

— Неужели так далеко зашло? — вслух подумал Рябинин-старший.

— А что, ваш Маркевич — новый генерал Галифе?

Перс сложил на животе пухлые, унизанные кольцами руки, ответил нехотя:

— Откуда мне, скромному иранскому торговцу, знать о качествах русских офицеров? Моё дело, как друга вашей семьи, предупредить о надвигающейся опасности. Предупредить и кое о чём попросить… Я надеюсь, Даниил Аркадьевич, вы не откажете мне в скромной просьбе?

— Всегда к вашим услугам.

— Завтра у меня назначено деловое свидание с представителем одной… э-э-э… мешхедской фирмы… Так не были бы вы столь любезны, уважаемый учитель, разрешить мне встретиться с этим человеком здесь, в вашем доме? В городе сейчас не очень спокойно, и я боюсь, что моя скромная лавчонка тоже не избегнет разорения… А у вас здесь тихо, спокойно. Так как, Даниил Аркадьевич?

— О чём речь, Абдурахман Салимович! Вы даже могли бы и не спрашивать. Жаль, что услуга, которую я могу оказать вам, столь незначительна.

Перед уходом перс попросил открыть чулан. Миша слышал, как лязгали замки, скрипели петли на крышке. Абдурахман ибн-Салим долго стоял, согнувшись, над сундуком, что-то перебирал в нём, потом вынул несколько связан с бумагами и — Миша не поверил своим глазам! — тяжёлый воронёный пистолет. Привычным жестом, словно кошель с деньгами, он сунул оружие под халат и плотнее запахнул полы. Миша тихо охнул. Перс резко обернулся. Заметив немой вопрос в глазах Рябинина-младшего, пояснил невозмутимо:

— Сейчас всем нужно оружие. Особенно купцам. Купец — лакомая добыча для налётчиков. — Перс ласково погладил по русым вихрам Мишу.

Перс ушёл, а отец с сыном, ещё долго сидели за столом при свете мигающей лампы и думали каждый о своём. Даниила Аркадьевича страшила весть о близящемся перевороте. При всей своей кажущейся нейтральности он прекрасно понимал, что мятежники не станут миловать своих противников. В этом его убедили жесточайшие расправы семеновцев с рабочими Пресни в 1905 году. Ему, тогдашнему студенту Московского, университета, довелось всё это увидеть своими глазами.

А Миша думал о персе. Странный человек. Изысканно вежливый, почтительный, прекрасно образованный, немножко по-восточному таинственный… А вот добрый ли? Папа говорит, что Абдурахман Салимович — человек добрейшей души, а Миша в это почему-то не верит. Может быть, потому, что перс скрытен, потому, что он каждый ответ свой взвешивает, как в лавке имбирь? Но скрытность не отрицает доброты. Перс предупредил о грозящем перевороте, а значит, совершил тем самым доброе дело, но Миша так и не понял, как сам перс относится к грядущим событиям: радуется он мятежу или боится его? Да, странный человек этот мелкий торговец из иранского города Мешхеда.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Астрахань. Тревожная ночь

Ни Мише, ни его отцу уснуть той ночью так и не довелось.

Около полуночи пришёл с запиской приказчик Абдурахмана Салимовича и потребовал отдать ему сундук. Даниил Аркадьевич поколебался, но, убедившись в подлинности записки, сундучок отдал и даже помог взвалить его на спину посланцу.

Ещё через час прибежал Колька Портюшин и, размахивая старым «смит-вессоном», призывал граждан обывателей выступить на защиту революции. Миша с радостью улизнул бы из дому, но отец воспротивился и чуть не дал «пролетарскому дитяти» затрещину. Не менее решительно он отобрал у Кольки револьвер и усадил его пить чай.

Из рассказов Кольки стало ясно, что «Маркевич жмёт», что «гидра окружила Совет», что красноармейцы и рабочие отряды отступают на окраины города, и если не случится чудо, то Астрахань падёт. И тут Миша почему-то впервые позавидовал Кольке. Причастность или непричастность к событиям у них с соседским мальчишкой была одинаковой, но тот воспринимал сами события как своё, кровное. Колька твёрдо знал, кто друг, а кто враг, как знал и его отец, который с винтовкой в руках сражался этой ночью против мятежников. А кем были для Кольки Миша и его отец? Растерявшиеся обыватели… И когда Колька, напившись чаю, ушёл, Миша сказал, краснея и пугаясь своей смелости:

— Мы с тобой, папа, наверное, плохие люди.

— Это почему же? — сдвинул на лоб очки Рябинин-старший. — Ты что этим, Мишук, хочешь сказать?

— Мы плохие люди, — упрямо повторил Миша. — Мы с тобой, папа, никакие. Понимаешь, никакие.

— Не понимаю, — побагровел учитель, — не понимаю.

— Ты говоришь, что анархисты — это неприлично. А кадеты — это прилично? А Маркевич — это прилично?

— Михаил! — вскочил Рябинин-старший. — Перестань немедленно! Как ты смеешь… с отцом… — Он прижал ладони к горлу, что было признаком сильнейшего волнения, и застыл так посреди комнаты, высокий, нескладный, растерянный.

Мише стало жаль отца.

— Ладно, папа, — сказал он примирительно, — не будем спорить. Давай лучше спать.

Разобрали постели. Задули лампу. Миша лежал тихо, широко распахнув глаза во тьму, и слышал, как скрипят под отцом пружины.

— Ты спишь, Михаил? Нет, сын, нет, — чуть слышно бормотал Рябинин-старший, — кадеты — эта не только неприлично, это отвратительно. Ты слышишь, Михаил? Нет, он не слышит…

Перед самым рассветом кто-то властно забарабанил в ставню и голосом хриплым и нетерпеливым приказал:

— Открывайте.

Даниил Аркадьевич свесил босые ноги с постели и принялся искать шлёпанцы. Они всегда стояли на маленьком коврике, подаренном однажды персом в день рождения, но дрожащая рука учителя шарила почти рядом со шлёпанцами, не касаясь их.

— Куда же они задевались? Ну куда? — бормотал растерянно Даниил Аркадьевич. А удары в ставень становились всё громче и настойчивее.

— Я сам открою, — вдруг решительно сказал Миша. — И не стоит волноваться, папа, ведь ничего страшного пока не произошло.

Не спрашивая разрешения, он толкнул дверь в сенцы и спросил срывающимся голосом:

— Кто здесь?

— Открывайте, — послышалось с ответ. — Не откроете — дверь взломаем.

— Зачем ломать? Но если вы, господа, приходите ночью, то нужно хотя бы представиться.

Грохот в сравню прекратился, видно, владелец увесистых кулаков размышлял над услышанным. Выдержав паузу, он спросил, не скрывая издёвки:

— Господа, говоришь? Представиться, говоришь, надо? — И добавил почти нежно: — А я вот суну тебе под дверь гранату — и всё представление. Так откроешь или нет? Именем революции!

Миша понял, что упираться бессмысленно, и отодвинул тяжёлый засов. Первую секунду он ослеп от луча карманного фонарика. Кто-то грубо отодвинул его в сторону, мимо прогрохотали чьи-то сапоги, послышался звон шпор и лязг оружия. В нос ударил запах пота, армейской кожи, пороха, махорки и конского помёта.

— Проходите, товарищ командир, здесь, кажется, никого нет.

Когда Миша возвратился из коридора в комнату, там уже горела керосиновая лампа, и при её свете он мог разглядеть двух увешанных оружием людей в гимнастёрках, в фуражках солдатского образца с красными звёздочками.

— С кем имею честь, господа?

Даниил Аркадьевич стоял возле стола, по-офицерски выпятив грудь, и чувствовалось, что первый страх прошёл и что душа старого учителя уже успела наполниться гневом и презрением к силам вторжения.

— Господ здесь нет, — спокойно, без всякого раздражения сказал один из вошедших. — А без особой нужды никто бы к вам ломиться не стал. — Он опустился на стул и закончил совсем буднично: — В городе белогвардейский мятеж.

— Так что же вам угодно? Мы с сыном к вашим белогвардейцам не имеем никакого отношения.

— Будем надеяться. — Незнакомец снял фуражку и провёл устало ладонью по волосам.

Только сейчас Миша смог разглядеть его лицо: слегка скуластое, с монгольским прищуром глаз. Это был ещё не старый, но смертельно уставший человек. Мише даже показалось, что вот сейчас незнакомец положит голову на свои огромные и чёрные, как уголь, ладони и сразу же уснёт мёртвым сном. А ночной гость между тем продолжал:

— У нас есть сведения, что в этом районе скрываются участники мятежа. Уж не взыщите, придётся дом обыскать.

— У вас есть ордер на обыск? — взвился Даниил Аркадьевич.

— Ордера нет…

— Ордера ему захотелось, — вмешался вдруг спутник скуластого, и Миша сразу же узнал голос человека, барабанившего в окно.

— Может, цього ордера захотив?

Тускло блеснула сталь маузера, и тогда вновь подал голос скуластый:

— Кравченко, спрячь оружие. — Проследив, как пистолет улёгся в деревянную кобуру, он продолжал тем же ровным и усталым голосом: — Извините, товарищи… Что касается ордера, так его и в самом деле нет, а что касается права на обыск, такое право имеется. Я комиссар Тургайского края Джангильдин. Вот мой мандат.

Даниил Аркадьевич неспешно надел пенсне, развернул удостоверение и почти по слогам, словно выискивая ошибки, прочёл:

— «Предъявитель сего тов. Алибей Джангильдин назначается военным комиссаром Тургайской области. Предлагается всем лицам и учреждениям оказывать тов. Джангильдину полное содействие при исполнении им служебных обязанностей.

Член Народного комиссариата по военным делам

Юренев

Секретарь

Бойкое

Делопроизводитель

Павлов.

Москва. 14 мая 1918 года».

— Этого достаточно? — спросил Джангильдин.

— Вполне, — примирительно буркнул Даниил Аркадьевич. — И всё же, знаете ли, ночью… Вам не кажется, что вламываться ночью в чужой дом не очень этично?

— Кажется. Но мы не виноваты, что Маркевич избрал именно это время суток для своих наиболее активных действий. Да вы не беспокойтесь — мы здесь не задержимся… Кравченко!

— Слушаю, товарищ командир.

— Осмотрите помещение.

— Есть.

И пока исполнительный Кравченко с усердием на розовом молодом лице заглядывал под кровати, в чуланы и комоды, Джангильдин сидел за столом, тяжело опустив голову на стиснутые кулаки, и молчал, полузакрыв глаза. Он даже не заметил, как в комнату без стука вошёл красноармеец и застыл у порога.

— Разрешите доложить? — спросил он тихо, точно боялся вспугнуть думы командира.

— А, это ты, Макарыч… Наконец-то. Ну, что там нового? — Джангильдин стряхнул усталость, полез в карман за кисетом. — Да ты садись, вижу, что еле на ногах держишься.

Вновь прибывший грузно уселся на стул, так что половицы скрипнули, и, разгладив чёрные с проседью усы, принялся неторопливо докладывать:

— Из основных опорных пунктов белые выбиты. Центр в наших руках. Работа почты, телеграфа, телефонной станции возобновилась. Остатки банды Маркевича отступили в степь, если этот драпмарш можно назвать отступлением. Прочёсывание города заканчиваем. Взаимодействие с местными частями и рабочими дружинами имеем полное. Одним словом, Советская власть в Астрахани восстановлена.

— Хорошо. Кравченко, разыщи Шпрайцера и скажи ему, пусть размещает людей на отдых. Занимайте любые обывательские дома. До завтра. А завтра займём под казармы те, которые выделит нам Совет. Штаб будет пока здесь. Я надеюсь, что хозяин на нас не обидится.

— Конечно, — поспешно отозвался Даниил Аркадьевич.

— Особые происшествия?

— Не обошлось и без особых, — отозвался Макарыч. — Неожиданно встретили сопротивление там, где его, казалось бы, и не могло быть.

— Точнее.

— Я, товарищ командир, в этих азиатских штуках не слишком сведущ, но наши ребята, которые из тутошних, называют опорный пункт, что возле базара, караван-сараем…

Джангильдин в удивлении приподнял левую бровь.

— Ну, ну, Макарыч…

— Вышли, значит, мы к базару. Прочесали слегка, на всякий случай, рундуки и лавки — тишина полнейшая. Сидят, видно, купчишки на своих товарах и трясутся. А тут, уже на самой окраине, из-за глиняного сырцового забора как хлестнёт пулемёт. Наши, понятно, залегли — голову не поднимешь, а он всё лупит и лупит. Судя по всему, заранее пристрелялись, черти. Потом, чуток попозже, и из винтовок стали постреливать. Что, думаю, за напасть? Тут, на счастье, наш военрук рядом оказался, Волков. Пока я соображал, что предпринять, он уже успел выслать отряд бомбистов в тыл… Повалялись мы таким манером минут пятнадцать на брусчатке, а потом слышим за стеной: ух, ух, — наши, значит, гранатами ударили. Смолкло всё. Поднялись мы в атаку и заняли этот чёртов караван-сарай почти без выстрела.

— И кто же там оказался?

— Да разный народишко, товарищ Джангильдин, всё больше люди восточные, по-русски разумеют плохо. Одно твердят: негоцианты мы, дескать, и к политике никакого отношения не имеем.

— А стрелял кто?

— Того, кто стрелял, уже нет. Убило его в перестрелке.

— Русский?

— В том-то и дело, что нет. Такой — в халате, с этим самым на голове, вроде бы с полотенцем.

— В чалме?

— Во-во, и ребята говорят, что в чалме.

— А пулемёт?

— Пулемёт «шош», иностранной марки.

Джангильдин резко поднялся, разогнал складки на гимнастёрке и, подойдя вплотную к собеседнику, спросил:

— Ты понимаешь, Макарыч, чем это пахнет?

— Понимаю, — согласно кивнул головой Макарыч, — но не все. Думаю, что понял бы больше, если бы что-то смог уразуметь из этих каракуль. Вот, нашли в поясе убитого.

Джангильдин жадно схватил небольшие продолговатые листки тонкой рисовой бумаги и наклонился к лампе. Через минуту вздохнул разочарованно:

— Здесь на фарси, арабской вязью, а я в этом деле не силён. Вот тюркскую группу языков знаю: и казахский, и киргизский, и узбекский, с татарами легко могу договориться, с турками, а бухарщину эту постичь не довелось.

Собеседники умолкли, раздумывая, что предпринять дальше, как вдруг совершенно неожиданно подал голос Даниил Аркадьевич:

— Простите, господа, то есть я хотел сказать, товарищи, но мне думается, что… Может быть, я несколько бессвязно изъясняюсь?

— Продолжайте, товарищ, — кивнул головой Джангильдин и впервые взглянул на учителя с заинтересованностью. — Как ваше имя, отчество, кстати?

— Учитель местного реального училища Даниил Аркадьевич Рябинин.

Миша заметил, как босые пятки отца неожиданно коснулись друг друга, словно он пытался щёлкнуть воображаемыми каблуками.

— Мы слушаем вас, Даниил Аркадьевич.

— Видите ли, в чём дело, — продолжал, волнуясь, Рябинин-старший. — Лично я в фарси не очень силён. Моя специальность — русская словесность, но сын мой Михаил… Миша, пойди сюда. Так вот, сын мой, как я полагаю, весьма силён в персидском, и смею надеяться, смог бы вам помочь выйти э-э-э… из затруднительного положения.

— Вот и прекрасно, — по-доброму улыбнулся Макарыч. — На ловца, как говорится, и зверь бежит. Ну-ка, юноша, потешьте нас своим умением. Надо же, такой молодой, а уже с этакими закорюками управляется!

Миша подошёл к столу, взял из рук Джангильдина письмо и придвинул к себе лампу.

— Да, это, несомненно, фарси, — сказал он, пробежав несколько строк. — Отец, правда, преувеличил мои познания, но думаю, что с этим текстом я справлюсь. — Он уже хотел было начать перевод, но тут вдруг увидел в конце ослепительно белой страницы ярко-алое пятнышко, и руки его вздрогнули. — Кровь…

Макарыч понимающе кашлянул в кулак.

И Миша начал читать:

— «В город Оренбург.

Его благородию господину Межуеву.

Через доверенное лицо направляю вам письмо на имя эмира Алим-хана, которое прошу переправить в Бухару по имеющимся у вас каналам связи.

Надеюсь, что тесное сотрудничество наших ведомств будет, как и прежде, приносить нам обоюдную пользу.

Всегда готовый к услугам

Камол Джелалиддин».

— Это приписка, что ли, — пояснил Миша. — А главный текст вот здесь, на большом листе.

«Его Высочеству повелителю Благородной Бухары эмиру Сеид-Мир-Алим Тюря-Джаку.

Недостойный ваш раб, для которого величайшая честь стать прахом у ваших ног, со смирением и покорностью доносит.

Дела нечестивых большевиков в Оренбургском крае, Киргизской Орде и землях Северного Прикаспия приходят в упадок. Заботами аллаха господин атаман Дутов прочно утвердился в Оренбурге. Падение Астрахани — дело ближайших дней. Таким образом, всякая возможность для большевиков деблокировать Туркестан окончательно утрачена.

Учитывая столь благоприятное стечение обстоятельств, заклинаю ваше высочество проявить так свойственную вам твёрдость духа, политическую мудрость и стремление положить все силы на процветание Благородной Бухары, с тем, чтобы вместе с нашим великим союзником раз и навсегда покончить с чумой большевизма и избавить священную землю мусульман от пагубного влияния нечестивых кафиров.

Настало время, ваше высочество, свершить то, чего когда-то не смог свершить ваш славный предок эмир Музаф-фар (мир праху его). И да будет ваше имя возвеличено в веках, да прославятся дела ваши во всём мусульманском мире.

Джихад. Вот то средство, с помощью которого мы исцелим поражённую болезнью землю. И пусть зелёному знамени пророка и доброму оружию вашему способствует успех.

Да падёт кровь на головы неверных!

Припадаю к стопам вашей милости. Ничтожный раб Вашего высочества

Камол Джелалиддин».

— Здорово закрутил, сучий потрох, — первым нарушил молчание Макарыч. — Это ж надо, какой златоуст выискался! «Припадаю к стопам»… «Падение Астрахани — дело ближайших дней»… А шиш не хочешь?

— Подожди, не горячись, — прервал его Джангильдин. — Тут нужно разобраться, что к чему. Великий союзник… Ну, это понятно — англичане. Без этого «великого союзника» ныне эмир бухарский ни на шаг. А вот что это за Музаффар там вынырнул? Кто такой? Почему он его поминает?

— Музаффар? — Миша напряг память. — Музаффар… То, что он был когда-то эмиром, не вызывает сомнений. Но когда? Дайте подумать… Ах вот это какой Музаффар!.. Теперь вспомнил точно. В 1866 году он пытался взять Ташкент, выбить оттуда довольно-таки малочисленный русский гарнизон.

— И…

— Был разгромлен наголову. Именно на этот случай и намекает Джелалиддин…

— Подожди… подожди, — вскочил со стула Макарыч. — Выходит, что астраханский шпион эмира натравляет его высочество на ташкентских рабочих. Иди, мол, режь, время приспело. Помощи Ташкенту ждать неоткуда. Врёшь, подлая душа. А мы здесь зачем? Я правильно говорю, товарищ Джангильдин?

— Правильно, Макарыч. Прогадал шпик: и Астрахань не пала, и сам он погиб, и мы пришли сюда. По всем швам его планы разлезаются.

— Простите, — вдруг вмешался в разговор Даниил Аркадьевич. — Я не стратег, но чем вы можете помочь Ташкенту? От Астрахани до этого города, как говорил полковник Скалозуб, дистанция огромного размера.

— Знаете что, товарищ учитель, — слегка обиделся Макарыч, — мы вас уважаем и за помощь благодарим, но вашего знакомого полковника авторитетом признать не можем. Мы этих полковников били, бьём и ещё, даст бог, не одного к праотцам спровадим.

— Ах, вы меня не поняли, — заволновался Даниил Аркадьевич. — Ведь я имею в виду литературный персонаж. Это есть у Грибоедова такая комедия «Горе от ума», так там этот самый Скалозуб…

— А Грибоедов на позиции Советской власти?

Миша тихонько прыснул в кулак, но отец взглянул на него неожиданно грозно и пояснил без тени улыбки:

— Грибоедов скончался сотню лет назад, но будь он жив, я думаю… Во всяком случае, мятеж полковника Маркевича он не поддержал бы.

— И то ладно, — сказал Макарыч и удовлетворённо кивнул головой. — А что касается Ташкента, товарищ учитель, то уж можете не сомневаться: пока существует в России Советская власть, никакому эмиру там не царствовать.

Чувствовалось, что Макарыч ещё хотел сказать многое, но комната стала быстро наполняться военными, и о хозяевах скромного жилища на Варвациевом канале вдруг все забыли. Командиры подразделений рапортовали о выполнении задач, квартирьеры — о том, где размещаются прибывшие в Астрахань бойцы отряда. Джангильдин внимательно выслушивал каждого и отдавал короткие распоряжения.

Стучали каблуки по крашеным полам, звенели шпоры…

Утром домик опустел. Последним покидал его Макарыч.

Он попросил прощения за беспокойство, крепко пожал руки учителю и его сыну, а у самого порога, обернувшись, посоветовал:

— Ты, парень, если что будет не клеиться — дуй сразу ко мне. Спросишь командира взвода разведки Степанишина.

Это я, стало быть. Как человеку, оказавшему содействие Красной Армии в разоблачении вражеских замыслов, я тебе всегда подмогну. Понял? — И засмеялся раскатисто, показав великолепный ряд ослепительно белых зубов.

Миша понимающе кивнул головой, задумался на секунду и вдруг решился:

— У меня, товарищ Степамишин, и сейчас не всё клеится.

— Это как понимать? — ступил от порога Макарыч.

— Мне показалось, вернее, подумалось… Папа, а может быть, это Абдурахман Салимович был там, в караван-сарае…

— Глупости! — замахал руками учитель. — Как не стыдно так думать!

— Но он так странно себя вёл… Я не сказал тебе, папа, но…

— Ах, Миша, ты же знаешь, что Абдурахман Салимович любит напускать на себя таинственность.

— Я не про то, папа, — наконец решился Рябинин— младший, — просто я хочу сказать, что перс зачем-то носит с собой пистолет.

— Вот это уже интересно, — вставил своё слово Степанишин. — А ну-ка выкладывай всё, что знаешь о вашем общем знакомом.

Миша коротко рассказал о купце из Мешхеда.

— Чертовщина какая-то, — крутнул ус Степанишин. — Как в сказке: сундук с сокровищами, Али-баба и, возможно, сорок разбойников. Ладно, парень, пойдём в караван-сарай, на месте разберёмся. Может, опознаешь своего знакомца.

На улицу вышли вместе. Солнце уже встало, но висело низко над крышами домов, отливая в канале расплавленной медью. Дворники скребли мётлами тротуар. Протарахтела санитарная двуколка с красным крестом на зелёной скуле — везли раненых. Неторопливой, тяжёлой поступью дорогу на перекрёстке пересёк отряд вооружённых матросов. У причала стоял часовой, обхватив винтовку двумя руками. На его молодом курносом лице играл солнечный зайчик, а в прищуренных глазах было столько утреннего блаженства, словно последние часы он провёл не на посту под пулями, а где-нибудь в ночном, у костра, среди милых друзей и мечтаний.

— Угомонились вроде бы, — первым нарушил молчание Макарыч. — Драпают небось теперь по степи, только пятки сверкают.

— Кто драпает? — переспросил Миша — Погружённый в свои думы, он не очень внимательно слушал спутника.

— Кто же ещё? Беленькие. — Густой бас Макарыча звучал благодушно, как у дьякона на пасху. — А городишко у вас, парень, ничего. На Питер маленько смахивает. И водички предостаточно, и храмины встречаются подходящие. Это что там торчит?

— Кремль, — пояснил Миша. — Старинный, ещё в шестнадцатом веке заложен. А посредине — Успенский собор. Вы не думайте, — продолжал он, вдохновляясь, — город у нас даже очень привлекательный. Хоть и поменьше Петрограда, зато держит второе место в России по числу паровых судов. А по торговле рыбой ему и равных нет.

— Смотри ж ты! — деланно изумлялся Степанишин. — Представить только… А я думал, так себе городишко — халам-балам.

— У нас здесь и царь Пётр когда-то бывал, даже домик его по сей день сохранился. И музеи у нас великолепные — естественно-географический и ихтиологический.

— Какой, какой?

— Ихтиологический. В нём рыбы собраны из разных морей.

— Живые?

— Зачем живые? Засушенные, в чучелах. И учебных заведений у нас здесь предостаточно. Правда, по случаю революции часть из них закрыта, но раньше…

— Раньше лучше было? — прервал Степанишин.

Миша с опаской взглянул в его помрачневшее лицо, но хитрить не стал.

— Уютней было, товарищ Степанишин.

— Называй меня Макарычем, как все. А что значит — уютнее?

— Хлеб белый был, вечера в первой женской гимназии — нас туда иногда приглашали…

Миша попытался вспомнить ещё что-нибудь отрадное из былой дореволюционной жизни, но так ничего толком и не вспомнил. Не говорить же этому усатому дядьке с маузером о том, как здорово они играли в казаков-разбойников и в фанты на домашних вечерах у директрисы фельдшерского училища мадам Менглет. Скажешь — засмеёт. А может, и затрещину даст. Лицо у него вроде бы доброе, а там кто его знает…

— Это конечно, — поддакнул Степанишин, — жилось сытнее, хоть и не всем. Ну, ничего, покончим с белыми, и такая жизнь начнётся — закачаешься.

— И дядя Портюшин так говорит.

— Кто такой?

— Сосед наш, портовый рабочий.

— Правильно, значит, говорит.

О многом ещё рассказывал Миша Макарычу: о златоглавых астраханских храмах, бурливых лодочных пристанях, пропахших дымом и морем рыбных промыслах, о грязных и приземистых, точно старики из инвалидного дома, заводах фирмы «Братья Сапожниковы», о первых лихих беглецах-поселенцах на Казачьей улице под Заячьим бугром… И только об одном не вспомнил влюблённый в свой город реалист — о маленьком двухэтажном деревянном домишке на той же Казачьей… Откуда ему было знать, что много лет назад здесь родился и вырос замечательный человек — Илья Николаевич Ульянов, отец великого Ленина. Ни в одном официальном справочнике по Астрахани дом сей не упоминался.

Новая история России рождалась в огне революций, но она ещё не успела обозначить вешками будущие памятники своих предтеч.

Так незаметно, разговаривая, дошли до караван-сарая. Приземистое кирпичное строение, обнесённое высокой глинобитной стеной, было оцеплено красноармейцами.

На прилепившемся к стене изразцовом минарете торчал муэдзин. Он с опаской посматривал на красноармейцев и никак не мог решить: сзывать ли ему в это утро верующих на молитву или подождать до более спокойных времён?

Степанишин молча протянул часовому у входа мандат и кивнул в сторону Миши:

— Этот со мной.

На просторном подворье караван-сарая было тихо и безлюдно. Сквозь щели между булыжниками пробивалась жухлая, истоптанная трава. У коновязей, хрупая овсом и кося в сторону вошедших чёрным насторожённым глазом, пританцовывал тонконогий текинский скакун.

— Вот это конь! — ахнул от восхищения Степанишин. И предложил Мише: — Если хочешь, можешь взглянуть на своего покойничка. Вон он лежит посреди двора, а я лучше жеребца погляжу. Ты в жеребцах что-нибудь понимаешь?

Но Миша уже не слышал Макарыча. Он медленно, почти на цыпочках подошёл к пёстрому лоскутному одеялу, лежавшему посреди двора, и тихонько потянул за краешек. И открылось ему белое, без кровинки лицо ещё не старого человека, с тонким носом, с прямым разлётом рыжих бровей, с чёрной родинкой над левым глазом. Глаза были закрыты посиневшими веками, но Миша дал бы голову на отсечение, что они не чёрные или карие, как у большинства сынов Востока, но голубые, той прозрачной голубизны, которая так свойственна людям севера. Он уже где-то видел это лицо. Видел. И очень близко. Но где? Нужно вспомнить, обязательно вспомнить… Господи, да это же приказчик Абдурахмана Салимовича. Тот самый, что приходил минувшей ночью за сундуком. Правда, тот был одет по-европейски и разговаривал с отцом на хорошем русском языке, без всякого акцента. Нет, почему же без всякого? Уж слишком хорош был его русский язык, книжный, что ли… И слова он выговаривал твёрже и медленнее, чем следовало бы, словно следил за своим произношением.

— Я однажды видел этого человека, — сказал Миша Макарычу не совсем уверенно. — Это, если я не ошибаюсь, приказчик купца Абдурахмана Салимовича.

— Лавку его знаешь?

— Бывал.

— Ну что ж, веди. Надо бы взглянуть на этого купца, у которого приказчики шмаляют в людей из пулемётов.

Но ни Мише, ни Макарычу взглянуть на мешхедского купца не удалось. Когда они прибыли на базар в сопровождении отряда красноармейцев, лавка перса догорала. Когда разгребли баграми обуглившиеся брёвна и доски, то любопытные не увидели ничего интересного — остатки домашнего скарба, кипы тлеющего хлопка, исходящие дымным чадом мешки с урюком. Жертв не было. Не было и сундука, находившего себе приют в доме Рябининых.

Кто поджёг лавку, куда скрылся купец Абдурахман — про то на базаре никто не знал.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Оренбург. Атаман в поход собрался

Атаман Оренбургского казачьего войска Александр Ильич Дутов сегодня с самого утра пребывал в преотличнейшем расположении духа. Кофе со сливками, который он так любил и который заведено было подавать ему в постель, оказался весьма крепким и ароматным, так что хмель, витающий в голове генерала после вечерней трапезы с архиереем Димитрием, быстро выветрился и на душе стало легко и приятно, как на весеннем лугу.

В особняке на окраине Оренбурга, отведённом под личные апартаменты председателя «Комитета спасения родины и революции», было уютно и просторно. Солнечные зайчики прыгали по отменно надраенному паркету, тяжёлые бархатные шторы на окнах были слегка приспущены, но света не закрывали, прислуга знала: их превосходительство не любит ни темноты, ни одиночества.

Дутов потянулся в постели, так что суставы хрустнули, улыбчиво взглянул под купол балдахина, скроенного из старинных немецких гобеленов, вывезенных его казачками из какой-то разграбленной барской усадьбы, и дёрнул за шнур звонка.

Кряхтя и посапывая, вошёл старый денщик, держа на согнутой в локте руке отутюженный мундир. Он нёс его торжественно и любовно, словно мундир был пожалован не генералу, а лично ему; в тусклых слезящихся глазах денщика залегла напряжённая старательность.

Атаман сбросил одеяло, довольно резво для своей грузной фигуры спрыгнул на пол и, как был в шёлковом французском белье, в колпаке с кистью, склонился над медным тазом, наполненным до краёв водой. Водопровода в особняке не было, а потому денщик с вечера ставил таз на столике для игры в шахматы, приткнувшемся в углу спальни, а на крюке для пристенной висячей лампы развешивал полотенца.

Покончив наскоро с туалетом, их превосходительство натянул на себя тесноватый мундир — он что-то стал полнеть в последнее время — и приказал денщику вызвать к нему немедля офицера контрразведки ротмистра Межуева. Хоть и не любил Дутов начинать день ковырянием в делах заплечного ведомства (куда приятнее лично провести строевой смотр или принять очередную депутацию от благодарного за избавление от большевизма купечества), но сегодня он нуждался в свежей, а главное, объективной информации, и тут, как ни крути, без сыщиков не обойдёшься.

Почему именно сегодня? Да потому, что, овладев обширнейшей территорией Оренбургской губернии и частью Туркестанского края, всегда неторопливый и осторожный атаман решился, наконец, поразить мир поступками решительными. Он знал, что поднявшие мятеж чехословаки захлестнули серо-зелёной пеной своих мундиров всё Среднее

Поволжье и вышли к Уралу, что положение красных частей на окраинах Европейской России весьма шаткое, и если, даст бог, ему пофортунит соединиться с белочехами на севере и с казачьим войском атамана Краснова на западе, то судьба Советов будет решена.

Природа наделила Дутова характером завистливым и честолюбивым. Он презцрал своих сподвижников по «святому делу» и был твёрдо убеждён в том, что после взятия Москвы, после «ночи длинных ножей», которую он устроит большевикам, вся власть в Российской империи окажется у его пыльных сапог. Он не уступит её болтунам вроде Сашки Керенского. Для трона нужен человек, который бы твёрдо на земле стоял, обоими ногами, который с казаком да с мужиком столковаться бы мог. Именно такой, как он, атаман войска оренбургского Александр Ильич Дутов. К тому же и престиж у него, то есть первенство: пока там эти все болтуны и выскочки митинговали, он и созданный им «Комитет спасения родины и революции» делали своё дело. Ни Советов, ни большевиков на подвластных Дутову землях теперь и в помине нет — разогнал, расстрелял, перевешал, изрубил. Вот он какой — Александр Ильич Дутов.

А теперь дальше идти пристало время, туда, на белокаменную, под победные хоругви, под малиновый звон колоколов, к славе, к власти. И только одно заботило атамана — его собственный тыл, этот проклятый Туркестан, который хоть и был отрезан от хлеба и угля, от оружия и мануфактуры, от всех большевистских центров, но никак не мог задохнуться и не хотел задохнуться, который изо всех сил цеплялся за Советы, словно они ему мать родная.

Исторические размышления атамана прервал адъютант, молоденький хорунжий в английском френчике, с бледным прококаиненным личиком.

— К вам ротмистр Межуев, ваше превосходительство. Дожидается в приёмной.

— Пусть войдёт, — коротко бросил Дутов и машинально застегнул верхнюю пуговицу мундира: их превосходительство не любил показываться своим подчинённым небрежно одетым.

Из-за портьеры не вошёл, нет, а вынырнул сухопарый высокий офицер с расчёсанными на прямой пробор и набриолиненными волосами. Видно, он с детства привык стесняться своего роста, а потому всё время гнулся, стараясь казаться ниже, хотя многолетняя армейская служба внушала ему как раз противоположное: офицер перед начальством должен стоять в струнку.

— Не гнитесь, Межуев, — проворчал добродушно Дутов. — Эк вас, батенька, вымахало.

Ротмистр распрямился, звякнул шпорами и застыл, преданно глядя в глаза начальству.

— Вызывали, ваше превосходительство?

— Вызывал, Межуев, вызывал. Мог бы, конечно, и вашего начальника вызвать, но… Как бы это вам лучше сказать? Люблю информацию из первых рук. Туркестаном ведь вы занимаетесь?

— Я, ваше превосходительство.

— Вот видите… — Дутов пристально посмотрел в лицо офицера и снова перешёл на неофициальный тон: — Что серый такой? Пьёте много?

— Никак нет. Это от бессонницы. — Ротмистр провёл по лбу длинными костлявыми пальцами, точно смахивал пот. — Ночной работы много, ваше превосходительство.

Дутов отлично знал, что на языке у контрразведчиков называется ночной работой, он сам не раз присутствовал на пытках советских активистов и пленных раненых комиссаров, а потому о подробностях расспрашивать не стал.

— Да, трудов у нас теперь много. Время такое, Межуев, время… Торопит оно нас, а мы засиделись в Оренбурге. Ведь засиделись, Межуев?

— Так точно.

— Это хорошо, что вы так думаете, — сказал снисходительно Дутов, а ротмистр всё никак не мог сообразить, с какой это стати его вызвал «сам» и что «самому» от него нужно. — В таком случае дайте мне небольшую вводную по Туркестану. В любой диспозиции тыл — а Туркестан и есть тыл — должен быть надёжно прикрыт.

Межуев с облегчением вздохнул и направился к большой карте, висевшей здесь же, в спальне. Это была не совсем обычная карта: помимо губерний и краёв, на ней рукой самого атамана было обозначено некое государственное образование, простиравшееся от Приазовья до отрогов Памира. Сие несуществующее образование Дутов именовал «запасным вариантом», а смысл оного состоял в том, что если, не дай господи, большевики всё же удержатся в Москве, то он, Дутов, создаст независимую казачью державу, объединив под своим воображаемым скипетром донских, кубанских, терских, астраханских, оренбургских и семиреченских казаков.

— Обстановка на сегодняшний день такова, — ровно начал Межуев. — После того как третьего июля сего года ваше превосходительство вместе с верными войсками овладел Оренбургом, красные части оказались рассечёнными и рассеянными. Блюхер, этот крестьянский генерал, — Межуев почтительно хихикнул в кулак, — с остатками своей банды ушёл на север. Но, надеюсь, что далеко он не уйдёт, ибо преследование организовано со всей тщательностью.

— Это нам известно, дальше.

— Часть красных войск отступила к Орску, а основные силы под командованием Зиновьева — жаль, что это не тот Зиновьев, который высыпает против Ленина, — отошли по железной дороге Оренбург — Ташкент в район Актюбинска.

— Это, батюшка, мне и штабисты могли бы рассказать, — небрежно бросил Дутов и принялся набивать «кепстеном» дорогую английскую трубку. — А вот как разведка расценивает боеспособность красных войск?

Ротмистр слегка замялся.

— Видите ли, ваше превосходительство, если судить о моральном духе, так сказать…

— Ну?

— …то он достаточно высок — большевистский фанатизм вам известен. А вот что касается вооружений…

— Да не тяните вы, ротмистр, — нахмурился Дутов. — Дух мы из них как-нибудь выпустим. А оружие?…

— С оружием-то, ваше превосходительство, у красных обстоят дела совершенно скверно. Хуже некуда. Даже у тех частей, которые сидят в Орске, Актюбинске и в самом Туркестане. Ташкент им, к счастью, ничем помочь не может. От остальной же большевистской России мы их отрезали надёжнейшим образом.

— Чем же это подтверждается? — Дутов прошёлся по комнате и довольно потёр руки.

— Перехвачено радио, — продолжал осмелевший ротмистр. — Ещё 15 июля советское правительство Туркестана просило Ленина помочь оружием и боеприпасами. 17 июля Ленин ответил. — Ротмистр открыл папку и вытащил оттуда лист бумаги. — Разрешите прочесть? Да, вот… «Принимаем все возможные меры, чтобы помочь вам. Посылаем полк. Против чехословаков принимаем энергичные меры и не сомневаемся, что раздавим их. Не предавайтесь отчаянию…» Где уж тут не предаваться! — хихикнул Межуев. — С чехословаками они завязались, и не известно, когда развяжутся, а полк… Полк — не мышь, он через наши боевые порядки не прошмыгнёт. Да что полк! Мы сейчас готовы выдержать удар любой армии.

— Стратег… — хмыкнул Дутов, не то одобрительно, не то осуждающе. — Смотрите у меня, стратег: если хоть птица пролетит в Туркестанский край, я с вас голову сорву.

— Но это невозможно, ваше превосходительство, — слегка обиделся контрразведчик. — Железная дорога в наших руках…

— А Каспий? Вы забыли про Каспийское море, К сожалению, в Астрахани пока ещё большевики, а оттуда до Крановодска рукой подать. Насколько мне известно, в Астрахани скопилось достаточно всевозможной плавающей посуды, не то что полк — дивизию можно переправить.

— Исключено-с, ваше превосходительство, исключено-с. — Межуев склонил на грудь свою бриолиновую голову и принялся копаться в папке. — Вот, не изволите ли взглянуть?

Дутов взял листок и, держа его на расстоянии вытянутой руки, как это свойственно дальнозорким людям, принялся читать:

— «Господину Межуеву. Срочно. При сём информирую, что 12 августа 1918 года союзные России британские войска вторглись на территорию Туркестана, перейдя иранскую границу. В этот ще день один из английских отрядов прибыл на Байрамалийскую оборонительную позицию в помощь войскам Временного исполнительного комитета. Таким образом, Закаспийская область большевиками утрачена, и будем надеяться, навсегда. Обстановка в остальной части края весьма неустойчива. В Семиречье подняли антибольшевистский мятеж казачьи станицы Копала, Сарканда, Абакумовская, Арсанская и другие, в связи с чем советское правительство Туркестана вынуждено было создать Семиреченский фронт. В Ферганской долине активизировалась деятельность верных нам курбаши Иргаша и Мадаминбека. В Ташкенте ощущаются большие затруднения с продовольствием. Установлена постоянная и надёжная связь с господином Б., который принял живейшее участие в деятельности нашей организации. С приездом Б. заметно улучшилось снабжение оружием, деньгами, пресечены ненужные споры о будущем устройстве края.

Полагаю, что уже р нынешнем году славное воинство атамана Дутова и наша организация смогут объединить сбои усилия в борьбе за спасение родины.

Прошу информировать о намерениях господина Дутова, что необходимо для более тесной координации действий. Каналы связи прежние.

Примите мои искренние уверения и проч.

Кузнечик».

Дутов закончил чтение, взвесил на ладони тонкий листик бумаги, словно прикидывал вес заключённых в нём новостей, и сказал с хитроватой усмешкой:

— А вы шельмец, Межуев. Такие новости от меня прячете… Тэк-с, тэк-с… Выходит, англичане уже в Закаспии?

— Так точно, — щёлкнул каблуками ротмистр. — Не извольте сомневаться, ваше превосходительство, информация наинадежнейшая.

— Да, кстати, кто этот загадочный Б.?

— Майор английской секретной службы Бейли. Мне Кузнечик ещё раньше писал, что ожидается его приезд, только не известно, под каким прикрытием. Сейчас и это известно: господин Бейли — глава официальной английской миссии с дипломатическим статусом.

— Как же это большевики его впустили?

— Большевики тоже бывают разные, а что касается Бейли, то возможностью беспрепятственного разгуливания по Ташкенту он обязан господину Троцкому.

— А Кузнечик — это, судя по всему, ваш агент?

Межуев замялся, отвёл в сторону свои блеклые нагловатые глазки.

— Как сказать, ваше превосходительство… Чином он прапорщик.

— Только-то?

— Но у большевиков в большом почёте. А контакт мы с ним поддерживаем по старой дружбе, ещё с Галицийского фронта. Судьба нас разбросала маленько: меня вот сюда прибило, а его в Ташкент. Считаю, что он весьма полезен нашему делу.

— Ну, ну…

Дутов не спеша прошёлся по комнате, что-то обдумывая, потрогал кисти, свисающие с гобеленового балдахина, сказал, не поворачивая головы:

— Астрахань на днях падёт. Вы связь с полковником Маркевичем держите?

— Постоянно.

— Позаботьтесь, чтобы в его окружении были наши люди. Так, на всякий случай… А главное, и зарубите это себе на носу: нет сегодня важней задачи, как пресечь всякие, даже малейшие попытки Москвы помочь красному Туркестану. Прошляпите — голову сниму. А что касается намерений господина Дутова, которыми интересуется ваш Кузнечик, то отпишите ему… Отпишите ему: через месяц будем брать Москву. Пусть и господин Бейли об этом знает.

… Через полчаса одетый в парадный мундир атаман

Оренбургского казачьего войска господин Дутов вышел из особняка и проследовал к автомобилю, который благополучно доставил его в штаб.

В десять часов по местному времени состоялся военный совет, на котором было принято решение о развёртывании широких наступательных операций. Командирам полков вручили приказ привести в порядок амуницию, оружие, конский состав и готовиться к строевому смотру. Смотр будет чинить сам атаман.

В час пополудни их превосходительство в сопровождении конвойной сотни отбыл в ресторан «Весёлый карп», где в отдельном кабинете изволил отведать свежей икры, стерляжьей ухи, шашлыка по-карски, а также выпить бутылку рейнвейна из довоенных запасов.

А в четыре часа после полудня на стол атамана в его служебном кабинете лёг пренеприятнейший документ, доставленный всё тем же Межуевым. Через пару лет, уже за границей, в Кульдже, вспоминая об этом документе, Александр Ильич непременно будет вздыхать и даже иногда про себя чертыхаться, ибо так прекрасно начавшийся день с помощью клочка грязноватой бумажки был испорчен до основания. Господин атаман приобрёл в этот день несварение желудка, а ротмистр Межуев — всего лишь оплеуху, выданную его превосходительством своему рабу за верную службу.

А документ между тем гласил:

«Припадает к стопам вашего превосходительства ваш верный слуга. Да пребудет ваше превосходительство в добром здравии и кротком расположении духа и да пошлёт его превосходительству всемилостивейший аллах всяческих благ и процветания, а также всему роду его.

Выполняя свой долг, я, ничтожный, спешу сообщить скорбную весть: попытка полковника Маркевича захватить власть в Астрахани и свергнуть большевиков (да покарает их аллах!) не удалась.

Вначале всё складывалось в пользу сего почтеннейшего воина. Красные, пребывая в великом трепете, готовы были эвакуировать город, как вдруг, откуда ни возьмись, подошло им подкрепление в виде тысячного отряда. По уточнённым данным, прибыл оный отряд из Царицына, а являет он собой вавилонское скопище в миниатюре, потому как состоит он не только из русских, но также из хохлов, именуемых ещё украинцами, немцев, австрийцев, сербов, татар, киргизов, казахов и других мусульман, забывших имя пророка. Во главе отряда стоит некий Алибей Джангильдин, житель Тургайского края, сподвижник известного вашему превосходительству бунтаря Амангельды Иманова.

Неудача полковника Маркевича — факт, достойный всяческого сожаления, но не только и не столько он заставил слугу вашего взяться на калам. Дело в том, что с отрядом упомянутого Алибея Джангильдина прибыл большой груз оружия и боеприпасов (истинная ценность груза моими людишками уточняется) для красных войск, расположенных в Туркестанском крае. В связи с этим было бы весьма желательно принять все меры к тому, чтобы ни один патрон не попал в руки мятежных безбожников.

Ваш недостойный слуга сознаёт, что единственный путь, которым может воспользоваться Джангильдин, — это прикаспийские пустыни, лишённые воды и растительности. Отправляться в экспедицию по сиим глухим и непригодным для жизни человека местам было бы чистейшим безумием, но, зная фанатизм красных, я не исключаю, что отряд предпримет попытку прорваться с грузом именно этим путём. А потому нижайше прошу ваше превосходительство принять все меры к тому, чтобы поставить надёжный заслон неверным на контролируемой вашими доблестными войсками территории.

Да снизойдёт на вас милость аллаха. Омин.

Камол Джелалиддин».

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Астрахань. Боец взвода разведки, или О чём размышлял Миша Рябинин, оказавшись на плато Усть-Урт

В моей жизни произошли перемены неожиданные и в высшей степени удивительные. Если бы раньше мне сказал кто-либо о том, что всё случившееся со мной случится, то не поверил бы я этому никогда и осмеял бы говорившего. Но разве не назовёшь удивительным скорое и неожиданное превращение обыкновенного астраханского реалиста, «карандаша», как дразнили нас дети рабочих, в бойца взвода конной разведки красноармейского отряда комиссара Али— бея Джангильдина. Кому и когда снились подобные превращения? Я читал «Метаморфозы» Овидия, где все и вся превращается в новые формы, но что бы сказал старик Овидий, прослышав о моей судьбе!

Я пытался поделиться своими размышлениями с моим боевым командиром Игнатием Макарычем Степанишиным, но он не стал вникать в их сущность и сказал, чтобы я вышвырнул из своей интеллигентской башки всяческую муть и оставил там только то, что необходимо сегодня революции. Выражался он вполне определённо:

— Плюнь ты на это дело, Миша. Плюнь и разотри, хотя по причине отсутствия здесь полов и паркетов растирать, в общем-то, трудно. Ты пытаешься рассуждать по части некого непролетарского поэта Овидия, а в то же время сидишь на вверенном тебе жеребце по кличке Мальчик, как на издохшей корове или, что ещё хуже, как баба-яга на ступе. Опять же стреляешь ты, товарищ Рябинин, как пьяный губернатор по индюкам, а сие — срамотшца. Почему? Да потому, что в доблестном отряде комиссара Джангильдина, которого сам товарищ Ленин отправил с заданием государственной важности, не было, нет и не может быть охламонов. Так что постигай солдатскую науку, а Овидий потом уж к тебе как-нибудь приложится, — вот что сказал мне мой доблестный командир Игнатий Макарыч Степанишин. Сказал он всё это не повышая голоса, не раздражаясь и не злобясь, но сказал так, что мне пришлось с ним согласиться и по части непролетарского поэта Овидия больше никаких разговоров не вести.

И это лучше.

Страшно оглядываться назад… Страшно думать о том, что случилось, что довелось мне пережить в течение одного дня… Неужели и на долю других может выпасть столько же? Но вспоминать и думать об этом нужно. Вот появится такая возможность, и обязательно запишу всё на бумаге. Но сначала попытаюсь вспомнить, как всё было. С самого начала.

… С базара мы с Макарычем пошли домой — он вызвался меня проводить, потому что в городе ещё кое-где постреливали. А дома ожидал меня папа. Он страшно беспокоился обо мне, словно я уходил сражаться с пулемётчиком, и очень обрадовался, увидев меня живым и невредимым.

День я провёл на Волге. Вместе с Колькой мы ловили раков. Ныряли под крутой берег и вытаскивали их прямо из нор за усы и клешни. Пальцы потом бывают все в шрамах и порезах, становится очень больно, если на них попадает соль, но мы привычные, как говорит Колька пролетарское дитя. И день у нас прошёл очень хорошо и весело, и вода в тот день была очень тёплая и чистая, такая, что мы даже ни капельки не измазались нефтью.

Колька подобрел ко мне. Он знал, что у нас временно обосновался штаб отряда, что я помог командиру разобраться с каким-то документом, видел, как я разгуливаю по городу вместе с Макарычем.

— А ты ничего парень, — сказал он мне тогда. — Может, и вправду из тебя пролетарий получится.

А дома я снова увидел Джангильдина. Он сидел с папой за столом и пил чай. Папа поставил на стол большую хрустальную вазу, которая осталась от маминого приданого, положил в неё своего любимого черносмородинового варенья, и они вместе с Джангильдиным ели это варенье большими столовыми ложками.

Я страшно удивился и подумал, что если бы я влез столовой ложкой в заветную банку, так выволочки мне не миновать. А ещё я заметил, что смотрит папа на Джангильдина весьма дружелюбно и что беседа с ним доставляет папе огромное удовольствие.

Я тоже сел к столу. Мне налили чаю. И тут папа объявил, что, пока отряд не уйдёт из Астрахани, товарищ Джангильдин будет жить у нас, то есть ночевать, поскольку у чрезвычайного комиссара Тургайского края в дневное время очень много всяческих дел.

О чём говорили папа с Джангильдиным? Вспомнить сейчас и привести всё в систему не берусь. Помню, что папа проповедовал терпимость, говорил, что в революции каждой идее найдётся своё место. А Джангильдин возражал. Он ссылался на Ленина, который мыслит иначе, и подкреплял убеждения конкретными фактами.

— Вот, — говорил он, — уважаемый Даниил Аркадьевич, если с вами согласиться, то и полковнику Маркевичу найдётся местечко в революции, и Дутова туда пускать можно, а ведь оба они вешатели. Нас же, рабочих, крестьян, трудовую интеллигенцию, они изо всех сил стараются не пустить в революцию.

А папа всё что-то толковал о воспитании, о примирении, о поисках компромиссов. И тогда Джангильдин даже рассердился. А сердится он очень смешно. Вскочил, уселся верхом на стул, точно на лихого скакуна, и стал рукой воздух рубить, как шашкой. Рубанёт и скажет слово, ещё рубанёт — и опять скажет:

— От соглашателей и компромиссов всегда и везде гибли народные восстания. Неужели вам, как образованному человеку, это не известно?

И тогда папа рассмеялся и сказал, что ему известно и с товарищем Джангильдиным он в принципе согласен, но какой же из него интеллигент, если он перестанет сомневаться? Так уж, видно, интеллигентам на роду написано. А гость наш стал ещё больше горячиться и сказал, что папа интеллигент не типичный, что он из трудовой семьи, и если такие люди не будут помогать революции, а только будут ковыряться в себе и своих сомнениях, то революция без них, конечно, обойдётся, но не станет ли потом им стыдно приходить на готовенькое?

Но тут уже я не выдержал и сказал товарищу Джангильдину, что мы и не собираемся есть пирог, который кто-то для нас испечёт, что папа решил пойти в Совет и попросить, чтобы ему разрешили поработать на революцию. А Джангильдин засмеялся и сказал:

— Ну и слова же ты, Миша, попридумывал: «чтобы разрешили поработать на революцию»… За революцию нужно драться, нужно жить революцией и ни у кого разрешения не спрашивать. Но уж раз Даниил Аркадьевич решился, то я замолвлю за него словечко в Совете. Там как раз нужен человек, который бы школами занялся, а то у нынешнего комиссара Коршикова грамотёшки малость не хватает.

Папа возразил, что это, дескать, для него очень высокий пост, что у него нет опыта и к тому же он не состоит в большевистской партии, а Джангильдин, как мне показалось, пропустил все его возражения мимо ушей:

— Опыта, Даниил Аркадьевич, наберётесь, на большевистскую платформу станете — совесть заставит, да и не святые горшки обжигают. Я, к примеру, учился на архимандрита, а стал большевиком и комиссаром.

Они ещё долго спорили. Были в этом споре и резкие мысли, и резкие суждения, и резкие слова, но всё-таки… Меня ни на минуту не покидало чувство, что спорят единомышленники, и я был уверен, что спор этот нужен папе, чтобы проверить свои убеждения, чтобы укрепиться в своих мыслях. Не случайно он сказал мне перед сном:

— А ведь прав комиссар. Мы вот сидим с тобой в четырёх стенках, напялив маску гордого одиночества, а люди сражаются и умирают. Ты знаешь, сегодня они схоронили военрука Волкова — погиб в перестрелке с белыми…

Вот и всё, что успел сказать мне в тот вечер мой папа…

А ночью меня разбудил взрыв. Грохот был таким ужасным, что я подумал — это извергается Везувий. Почему? Не знаю почему. Просто всю ночь мне снился Рим, марширующие по улицам легионеры в белых тогах и с русскими трёхлинейками в руках. Мне снился Колизей… Полосатые тигры, роняя белую пену, метались по огромной цирковой арене, а посреди арены стояла трибуна, обитая красным сатином, а над нею возвышался мой папа в пурпурной тоге и с венком на голове. Он стоял, высоко подняв правую руку, и что-то торжественно провозглашал. Вначале мне показалось, что он читает «Метаморфозы» Овидия, потом он вдруг запел «Марсельезу» — «К оружию, граждане», и все, кто был в Колизее, подхватили эту мелодию, и она загремела так, что задрожали стены. А потом всё неожиданно смолкло, и в наступившей тишине папа сказал громко и отчётливо:

— Мы напялили на себя маску гордого одиночества и сидим здесь, в четырёх стенах, а люди сражаются и умирают.

А потом раздался взрыв.

Вспышки я не видел. Ещё во сне меня ударило по голове чем-то тяжелым, и я, не успев толком проснуться, погрузился в кромешную мглу. Немного позже, придя в себя, почувствовал запах пороха и услышал чей-то стон. Потом вспыхнул свет, комната наполнилась вооружёнными людьми — это прибежали красноармейцы охраны. Кто-то тормошил меня за плечи и заглядывал в лицо. Но я снова потерял сознание. А когда очнулся, то увидел, что на нашем большом обеденном столе лежит папа, накрытый до пояса белой простынёй, и тогда я понял, что случилось непоправимое.

Пришёл Колька Портюшин и увёл меня из дома. Я наконец заплакал, а он утешал меня, как мог, а потом тоже заплакал и говорил, что папа мой был очень хорошим человеком и, если бы ещё немножко, стал таким же командиром, как Джангильдин или Макарыч. Колька предложил мне перейти к ним на житье и заверил, что с отцом и матерью он всё уже уладил и мне будет у них хорошо. Я сказал, что подумаю, но думать не стал. После смерти папы мне вдруг захотелось бежать из города куда глаза глядят. Здесь каждый дом и каждый камень напоминали о нём, и сердце сжималось такой болью, что трудно было дышать.

Папу хоронили красноармейцы. Пришли, конечно, кое — кто из его бывших сослуживцев, но их было так мало, что в зелёном лесу красноармейских гимнастёрок серые пятна учительских тужурок были почти не заметны.

Джангильдин сказал короткую речь над могилой. О чём? О гидре контрреволюции, которая не дремлет, о том, что врагов ждёт суровая кара…

Я плохо слушал и плохо помню все слова.

Грохнул залп салюта, и все начали расходиться. Только я не знал, куда мне идти. Стоял над могилой и плакал.

Но тут подошёл Макарыч и сказал:

— Пошли, Миша, слезами горю не поможешь.

И мы пошли с ним через весь город пешком, хотя Джангильдин хотел усадить нас в пролётку и отвезти домой.

Макарыч не успокаивал меня и не причитал надо мной. Это потом уже соседки затянули деревенское: «Ох ты, сиротинушка горючая… Да как же тебе без отца и матушки на этом свете жить…»

А Макарыч сказал просто:

— Мы тебя, Миша, не оставим.

Но что же произошло в ту ночь? Я понял: человек, метнувший бомбу в окно, предназначал её для Джангильдина.

Кому-то очень мешал этот красный комиссар Джангильдин.

На следующий день после похорон я узнал, что отряд готовится выступать из города. Куда он идёт, зачем — обо всём этом я лишь смутно догадывался и, честно говоря, не очень-то интересовался передвижением воинских подразделений красных. На душе было столь горестно и тоскливо, что ни о чём, кроме постигшего меня несчастья, в те поры я не мог да и не пытался думать.

Вечером на лошадях приехали Джангильдин и Макарыч. Джангильдин был хмур, а Макарыч смущён чем-то. Он всё отворачивал глаза, а однажды даже попытался погладить меня по голове, как маленького. Чай пили почти молча, если не считать шумных вздохов Макарыча, а уж как кончили пить чай и я, убрал тарелки, тут Джангильдин решил, видно, что приспело время для разговора.

— Мы вот думали про тебя, — сказал он, глядя куда-то в угол. — Спорили. А тебя покамест ни о чём не спрашивали… Жить-то как собираешься?

— Не знаю, — ответил я. Да как я мог ответить иначе, если в самом деле не знал, как мне теперь жить и что мне делать. — Как-нибудь перебьюсь. Может, уроки давать стану…

— А, кому нужны сейчас твои уроки? — махнул в досаде рукой Макарыч. — Какие уроки, малый? Ведь гражданская война кругом. Сейчас не с азбукой — с шашкой учатся.

Я ничего не возразил, потому что прав был Макарыч, и про уроки я просто так сказал, чтобы что-то сказать.

— Мы вот подумали с ребятами, — вёл дальше Джангильдин, да так тонко вёл, словно по тонкому ледку шёл, — и порешили: назначить тебе революционную пенсию, поскольку ты пострадавший от контры.

— А что мне в этой пенсии? — сказал я. — Мне скоро шестнадцать… Разве можно в пятнадцать лет выходить на пенсию? Что-то я про такое не слыхал.

— Вот видишь, — помрачнел ещё больше Джангильдин. — Вы с Макарычем подрядились в одну дудку дуть.

— А Макарыч что, против?

— Вестимо, против, — отозвался Макарыч. — Нашёл командир пенсионера…

— А может, в приют пойдёшь, а, Миша? — без всякого энтузиазма предложил Джангильдин. — Тут, говорят, приюты есть хорошие. Дом большой у вашего миллионщика Сапожникова Советская власть забрала. С колоннами. Рыбу там дают свежую, картошку…

— Не хочу в приют, — сказал я решительно. У меня дрожь по спине пошла, когда я услышал про приют. — Уж лучше смерть.

— Ну, умирать-то тебе, положим, рано, — вновь подал голос Макарыч. — А насчёт приюта — это ты правильно: совсем там жизнь никудышная. — Он помолчал, подумал и вдруг спросил напрямик: — Сам-то ты, Михаил, чего хочешь?

И тут я решился. Нет, я скажу неправду, если стану утверждать, что слова мои были необдуманными, что я преподнёс красным командирам очередной ученический экспромт. Хоть и вломились эти люди в наш дом глухой ночью, а всё же я успел и привыкнуть к ним, и полюбить их. Были они грубоватыми и совсем не интеллигентными в обычном смысле — и это резко отличало их от папиных знакомых, но были они искренними и добрыми и твёрдо верили в то, что предназначены для большой цели, что именно им суждено воплотить эту цель в жизнь.

И я сказал:

— Хочу с вами.

Я сказал и тем очень рассердил Джангильдина. Он обозвал меня глупышом и ещё как-то, а потом стал объяснять, что на гражданской войне детям нечего делать, что он командует отрядом особого назначения, а не скаутской дружиной, что меня могут запросто убить, а ему, Джангиль— дину, придётся потом отвечать перед Советской властью и собственной совестью. И пока он так говорил, Макарыч не произнёс ни слова, а когда закончил, Макарыч сказал:

— Командир наш прав. Он всегда правильно говорит. Но я хочу спросить про другое. Где мы найдём переводчика с персидского? Или вы, товарищ Джангильдин, думаете, что в Казахской пустыне за каждым барханом сидит Миша Рябинин и только и ждёт, чтобы вы дали ему для перевода какой-нибудь закарлючестый документ? Как хотите, товарищ Джангильдин, а без переводчика с персидского взвод разведки нормально воевать не может.

Но не успел ещё Макарыч закончить свою хитрую речь, как Джангильдин тут же на него напустился и, между прочим, напомнил, что за такие несерьёзные речи он, как командир, может не только снять его со взвода, но даже посадить под арест. А Макарыч обиделся и сказал, что за правду он и под арест пойдёт, но, даже сидя под арестом, всё равно будет думать о том, что товарищ Джангильдин плохо поступил с Мишей Рябининым и со взводом разведки вообще. И так они долго спорили и препирались, пока я не сказал своё слово. Мне сейчас стыдно, что я так сказал, но уж очень я боялся, что меня не возьмут в отряд.

— Если вы меня бросите, — сказал я, — то вам этот грех никогда не замолить.

И тут я почувствовал, что очень больно сделал человеку. Джангильдин умолк. Молчал и Макарыч, теребя ус и посматривая на меня хмуро и неприязненно.

— Ладно, — сказал наконец Джангильдин, и я почувствовал, что он пересиливает себя. — Бери его, Макарыч, к себе. Обмундируй по форме. И смотри: если хоть один волос… Ты меня понимаешь?

— Чего ж не понять, — повеселел Макарыч, — он у меня как у бога за пазухой…

Вот так я и стал бойцом взвода разведки и по совместительству переводчиком с персидского.

Вначале я совсем не знал, каким отрядом командует Джангильдин, как он оказался в Астрахани и куда держит путь. Мне, правда, казалось, что прибыл он в наш город специально для подавления мятежа Маркевича, но, когда я сказал об этом Степанишину, Макарыч только ухмыльнулся:

— Для нас, Миша, вся эта заварушка с Маркевичем — непредвиденный эпизод. А задача отряда куда сложнее… Вот выкрою время и все тебе обстоятельно расскажу.

И Макарыч сдержал слово.

Итак, об отряде. Формировали его в Царицыне. Костяк — полк имени Ленина и 1-я Тургайская интернациональная рота. Всего под командованием Джангильдина 700 сабель, это если говорить по-военному, или 700 конников. По национальному составу отряд представляет собой… Да, что же он собой представляет? Хотел я вначале написать «бывшая Российская империя в миниатюре», но потом подумал, что это будет не совсем правильно. Среди джангильдинцев можно встретить и сербов, и австрийцев, а уж эти-то нации к исконно российским не причислишь. Сам Джангильдин — казах. Я с первого дня ломал голову над тем, кто же он по национальности? По-русски он говорит правильно, почти без акцента, но глаза и скулы выдают в нём сына Востока. И решил: киргиз. А Джангильдин мне:

— Для горожан все, кто в степи, — киргизы. А ведь в степи много народов живёт — и киргизы, и казахи, и каракалпаки, и туркмены…

Каракалпаков я в отряде не приметил, но, кроме русских и украинцев, насчитал по меньшей мере десятка три языков. После смерти Волкова военруком стал австриец из военнопленных Шпрайцер.

А во взводе у нас… Степанишин — питерский, помощник его Грицько Кравченко — из Полтавы, а самый лихой рубака Абдулла Абдукадыров — из Ташкента. И вот что удивительно. Людей собралось не меньше, чем на строительстве Вавилонской башни, но всё прекрасно понимают друг друга, хотя полиглотов я здесь не видел. Мне это не совсем понятно. И я часто вспоминаю притчу Руми, преподанную мне Абдурахманом Салимовичем. Ведь не мог же ошибиться старик Руми, воплотивший в себе тысячелетнюю мудрость Востока.

Пришёл со своими сомнениями к Джангильдину. Он внимательно меня выслушал, сощурил в улыбке глаза— щёлочки и спросил:

— Миша, а ты про такую штуку слыхал: пролетарский интернационализм?

— Не слыхал, — сознался я.

Он повертел головой так, словно шея у него была резиновая, поцокал языком:

— Такой большой мальчик… Нехорошо. Скажи Степанишину, чтобы занялся с тобой политграмотой.

Это меня обидело. Я очень уважаю Макарыча, но какой из него учитель?

Пришёл всё же к Степанишину и доложил:

— Товарищ командир взвода, комиссар Джангильдин приказал вам обучить меня политграмоте.

— Вот чёрт, — засмеялся радостно Макарыч и даже хлопнул себя по ляжкам от удовольствия. — Вот чёрт… Как же я, дубина эдакая, сам до этого не додумался? Ну и комиссар у нас… Учить тебя, Миша, нужно по всей форме.

— А какой университет вы закончили, товарищ учитель? — вежливо спросил я. Мне очень хотелось, чтобы Макарыч на меня рассердился, чтобы отругал меня, что ли, но не так-то легко вывести из равновесия моего командира.

— Университетов у меня, Миша, больше, чем нужно. — И Макарыч принялся загибать пальцы на руке: — Год Бутырки — это раз, Александровский централ — это два, три года поселения в Томской губернии — это три и два года в Финляндии — это четыре. Если по нынешним временам считать Финляндию заграницей, то у меня, Миша, как видишь, даже заграничный диплом имеется.

— И чему ж там вас учили?

— Жизни учили, Михаил, борьбе учили, уважению к людям учили…

— А пролетарскому интернационализму?

— В первую очередь.

— И как же его понимать?

— Да очень просто: все пролетарии, все трудящиеся на земле — братья, независимо от цвета кожи и национальной принадлежности. И цель у них одна, сбросить с себя ярмо фабрикантов и помещиков, разгромить гидру контрреволюции и построить на земле счастливую жизнь. Какую? Да хотя бы такую, чтобы я, путиловский рабочий Игнатий Степанишин, обучался премудростям науки не в тюрьмах и ссылках, а в настоящем университете.

Кто я такой, если посмотреть на меня глазами моего бывшего хозяина господина Путилова? Рабочий скот. А кто есть, с его точки зрения, товарищ Джангильдин? Тоже рабочий скот, да ещё с клеймом «инородец». А кто есть товарищ Джангильдин в моём понимании, в понимании моих товарищей? Это есть человек, беспредельно преданный делу революции, делу народа, с широкой душой, как казахская степь, с сердцем сильным и гордым. Это есть человек, которому сам товарищ Ленин доверил величайшее дело. А кто я для товарища Джангильдина? Боевой соратник и друг, посланец питерского пролетариата.

А кто ты для нас, боец Михаил Рябинин? Если говорить штилем низким, — Макарыч сощурился в ухмылочке, — то ты, Михаил, пока ещё просто пацан, и, может быть, ремнём тебя нужно драть как Сидорову козу. Но если говорить штилем высоким, то ты, Михаил, — наша надежда и будущее. Разобьём белых, построим наше пролетарское государство и скажем тебе: а ну, товарищ Рябинин, покажи нам свою учёность. Хочешь — электростанции строй, хочешь — аэропланы новые придумывай, хочешь…

Но тут подскакал Грицько Кравченко и крикнул, свешиваясь с седла:

— Товарищ командир, возле Сухих колодцев замечена разведка белых.

Мы вскочили в сёдла и помчались к Сухим колодцам, обливаясь потом и глотая взбитую копытами лошадей рыжую глинистую пыль. Но первый, хоть и прерванный, урок политграмоты я запомнил очень хорошо. Даже пришёл к мысли, что Макарыч, в общем-то, умелый педагог. Объясняет он всё просто и доходчиво. Папа сказал бы, что ему не хватает сдержанности, что жест должен быть более скупым. Но ведь Макарыч — не Цицерон и Александровский централ — не школа риторики.

Но я опять забежал вперёд. Начал про отряд, а сбился на политграмоту.

Итак, в отряде 700 сабель. А сколько верблюдов? Может быть, столько же, а может быть, больше. Я считал, считал и сбился. Где их только раздобыл Джангильдин? Казалось, что вся степь вдруг хлынула в Астрахань, пыля, дымя, ревя, гикая и хлопая бичами. Я сначала не мог понять, зачем нашему командиру понадобилось такое скопище этих горбатых и не очень симпатичных животных, но потом мне разъяснили: верблюды нужны для того, чтобы везти груз, а отряд нужен для того, чтобы этот груз охранять.

Кряхтя и надсадно охая, поднимали бойцы тюки и ящики, втаскивали их на верблюжьи спины, вязали верёвками. Джангильдин сам проверял каждый вьюк и, если видел небрежность, никому не давал спуску.

— Для нас сейчас ценнее всего на свете — верблюжья спина и верблюжьи ноги. Испортите животное — и пропал груз. Что нам тогда товарищи скажут?

И никто не возражал ему, никто не препирался.

А груз и в самом деле был необычный. Я привык к тому, что верблюды всегда привозили в наш город мешки с сушёным урюком и изюмом, каракулевые смушки, пёстрые индийские ткани, замысловатую чеканную посуду, сработанную бухарскими и ходжентскими чеканщиками, мази, благовония. Да и сам верблюд, вступающий в европеизированную Астрахань из мглы пустыни, казался мне всегда животным, предназначенным исключительно для перевозки экзотических товаров. И вдруг… Нет, наши вьюки не пахли ни амброй, ни мускусом. 20 тысяч винтовок, 2 миллиона патронов, 10 тысяч бомб и 7 пулемётов — вот то, что Алибей Джангильдин сумел разместить на спинах острогорбых верблюдов. Это было оружие, которое посылала Москва обескровленному Оренбургскому фронту, и от того, попадёт ли оно в руки красных или не попадёт, зависела судьба не только фронта, но и всего Туркестана, отрезанного белыми от Советской России.

Всё это мне очень толково объяснил Макарыч. Не мог он объяснить только одного: каким путём пойдёт караваи. И сколько я ни вглядывался в карту, глаз мой скользил по безводной степи, лишённой жизни и надежды на успех.

Только перед самым выступлением на города стало известно: идём на Актюбинск.

Реалисту шестого класса нетрудно взять масштабную линейку, произвести простейшие расчёты и прийти к печальному выводу: каравану предстоит пройти минимум 800 километров вокруг Каспийского моря и Закаспийской пустыней. Я поделился своим маленьким открытием с Макарычем, но он воспринял его совершенно спокойно:

— Только-то? А я думал, поболее будет. — Потом взглянул на меня искоса и, почти не разжимая челюстей, сказал: — Впрочем, ты, Мишаня, можешь остаться.

А я сделал вид, что не услышал его слов.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Каспийское море. Флотоводец Джангильдин

Джангильдин не мог уйти из Астрахани на верблюдах. Перед самым выступлением каравана пришло известие, что Гурьев — промежуточный пункт следования — захвачен белыми и все пути прорыва к Актюбинску дутовцами надёжно перекрыты. Это ломало все планы… Можно было бы, конечно, остаться в Астрахани, усилив отрядом её гарнизон, можно было бы возвратиться в Царицын, но тогда главная задача, поставленная Ильичем отряду, оказалась бы невыполненной. Кто-кто, а степняк Джангильдин отлично понимал, что Туркестанскому фронту красных, лишённому оружия и боеприпасов, в условиях надвигающейся суровой казахстанской зимы не совладать с сытой и хорошо одетой дутовской оравой. Единственным выходом для потрёпанных в боях красных частей стал бы путь отступления на юг, к Ташкенту. А ташкентцы в то время и сами уже голодали…

На заседание штаба отряда все собрались хмурые и растерянные, стараясь не смотреть в глаза друг другу. И только военрук Шпрайцер был, как всегда, спокоен и невозмутим. Он заранее разложил на огромном зелёного сукна столе, привезённом из губернаторского дома, оперативную карту театра военных действий, налил в графин

свежей воды, вымыл и вытер до блеска стаканы, остро очинил цветные карандаши и в ожидании, когда— соберутся члены штаба, занялся перед зеркалом своим ровным, в ниточку, пробором. Металлическим солдатским гребешком он пригладил на голове каждую волосинку и, довольный собой, замурлыкал под нос тирольскую песенку. Потом сел в кресло, откинул голову, захлопнул удивленносиние глаза и, побулькивая горлом, долго тянул высочайшую ноту, пока, наконец, Джангильдин не оторвал его от воспоминаний по милым сердцу снегам Тироля.

— Не скулите, Шпрайцер, и так тошно.

— Слющаюсь, — вытянулся военрук, вновь распахивая миру удивлённо-синие глаза. — Извините, я немного мечтаюсь.

Джангильдин докладывал коротко. В обстановке члены штаба разбирались не хуже своего командира. Потом началось обсуждение. Одни предлагали остаться в Астрахани, другие — уходить в Царицын. Последним выступил Шпрайцер:

— Обстановка сложилась не в наш польза, и мы, как говорит военный стратегий, должны действовать согласно обстановка. Вы меня понимайт? — Военрук замолк, ожидая ответных реплик командиров, но те молчали, опустив глаза. Тогда он подошёл ближе к карте, убрал с Каспийского моря полную окурков пепельницу и, как ни в чём не бывало, продолжал: — Но если действовать по обстановка, то мы не выполняйт приказ. Вы меня понимайт?

На этот раз ему ответили. Кто-то даже попросил не тянуть жилы.

— Ошшень карашо, — чему-то обрадовался Шпрайцер, и его пухлые розовые губы расплылись в довольной улыбке. — Жилы тянуть не будем. Будем смотреть на карта.

— Смотрели уже, — буркнул Степанишин.

— Будем смотреть ещё раз, — даже не повёл рыжей бровью военрук. — Карашо будем смотреть. Итак, Гурьев и Уральск для нас закрыты. А зачем нам идти туда?

— Здравствуйте, я ваша тётя, — подскочил Степанишин. — Куда же нам ещё идти? Уж не в море ли?

Шпрайцер выдержал торжественную паузу и спросил с мягкой ласковостью:

— Товарищ Джангильдин, Форт-Александровск у белых?

— А зачем он вам, Шпрайцер?

— Но я спрашивайт…

— Нет, не у белых. Там ни белых, ни красных.

— Очень карашо. — Военрук весь сиял. — Вы меня понимайт, товарищ Джангильдин?

И тут все увидели, как комиссар Тургайского степного края вдруг резко вскочил на ноги и склонился над картой.

— Так, так… — шевелились его губы. — Так… Вы расстояние измерили?

— Так тошно.

— Отлично… Степанишин.

— Я, товарищ командир.

— Гоните в исполком и узнайте, на какие пароходы мы можем рассчитывать.

— Пароходы…

— Вот именно. Проследите, чтобы нам не подсунули какую-нибудь рухлядь. Да что я вам говорю, вы ведь на флоте служили. Всем остальным: возвращайтесь в свои подразделения, готовьте людей к погрузке на пароходы. Если кто забоится — пусть уходит из отряда. Нам нужны только добровольцы.

На следующий день две паровые шхуны — «Абассия» и «Мехди» — с трюмами, полными оружия и боеприпасов, покинули астраханские причалы. Путь их лежал в открытое море, к Форт-Александровску.

… Ветер развёл волну. Он примчался с юго-востока, сухой и горячий, пропахший полынью и степными травами. Старенькая «Абассия», на которой помещался штаб отряда, кренилась и трещала всеми своими металлическими проржавленными костями, и Мише всё казалось, что она вот— вот развалится. Рябинин хоть и числился во взводе разведки, но на время морского перехода был прикомандирован к штабу, потому что при штабе находился Макарыч и потому что вести разведку в море всё равно было некому.

— Я им говорил, — ворчал Степанишин, — что сторожевик нужен, но разве меня послушают?… Даём тебе две посудины, сказали в исполкоме, и за них будь благодарен. Думают, что мы на прогулку идём.

Поначалу всё это и впрямь походило на прогулку. После погрузки шхуны расцветились флагами, оркестры на пристани грянули «Прощание славянки», толпы горожан махали платочками, кричали «ура». Джангильдин стоял на мостике рядом с капитаном, заложив пальцы за пряжку ремня, букет алых гвоздик торчал из кармашка его зелёного френча, усы воинственно топорщились, и всем казалось, что не старик капитан в смятой, без «краба» морской фуражке поведёт караван, а именно этот бравый военный. И ещё всем казалось, что от причала отваливают не две ржавых, давно выслуживших свой срок скорлупы, но грозные боевые суда, опоясанные бронёй, утыканные пушками, укомплектованные отчаянными марсофлотами.

Так, во всяком случае, казалось Мише. Но потом, уже в море, он заметил, что нет на «Абассии» ни брони, ни пушек, что команда — старые персюки и греки с красными от водки и бессонницы глазами. Что вместо лихих марсофлотов на палубах лошади хрупают овёс, а лихой рубака комиссар Джангильдин то и дело ругается с боцманом, таким же помятым и красноносым, как и все остальные матросы, и ругань эта лишена всякой романтики: где-то плохо принайтовлен тюк, где-то заело помпу, гнедого жеребца обкормили овсом…

Рябинина провожал Колька Нортюншн. «Пролетарское дитя» выглядело на этот раз внушительно и солидно. Вместо грязных лохмотьев, составлявших его обычный костюм, Колька был облачён в новенькую красноармейскую форму. На кожаном ремне болтался в кобуре уже известный нам «смит-вессон», и болтался он там на законном основании, потому что владелец его, как было сказано в мандате, являлся «членом боевой дружины содействия Красной Армии».

— Я бы тоже пошёл с Джангильдином, — сказал Колька, вздыхая, — да мамка заела. «Отца, говорит, ни днём ни ночью не сыщешь, а тут ты ещё сбежишь — кто за малыми будет присматривать?» Ты ведь знаешь, у нас, кроме меня, ещё трое.

Колька говорил так, словно бы извинялся, и Миша, глядя в его курносое, веснушчатое лицо, вдруг подумал, что ему будет не хватать этого мальчишки — малообразованного, прямолинейного, но доброго и честного. Рябинин положил ему руку на плечо и сказал, подранная в чём-то Макарычу:

— Ничего, парень, на нас с тобой войны хватит. А отвоюем — свидимся. Я тебе в гимназию помогу подготовиться. Хорошо?

Колька почесал кончик носа, сощурил синий глаз:

— Не надуешь?

Рябинин щёлкнул по зубу ногтем и провёл большим пальцем возле шеи:

— Чтоб мне сквозь землю провалиться.

— Ладно, — сказал Колька и вытер нос рукавом гимнастёрки. — Иди уж. Зовёт тебя Макарыч.

К вечеру, когда половина бойцов отряда свалилась от морской болезни, Миша пробрался на мостик. Штурвал, компас, две переговорных трубы — вот и всё оборудование. Старый капитан молча подвинулся, давая Мише место рядом с собой. Скосив насмешливый глаз, спросил:

— Тоже собрались воевать, молодой человек?

— Собрался, — не очень вежливо ответил Миша и сжал губы.

— И стар и млад… — сказал капитан словно про себя. — Вы, кстати, сколько классов окончили?

— Пять. — Мише хотелось нагрубить старику, но он не решился. К тому же он надеялся, что капитан даст ему взглянуть в бинокль. Огромный морской бинокль отливал на капитанской груди золотом надраенной меди. — Можно? — он легонько потянулся к биноклю.

Капитан снова улыбнулся, но на этот раз добрее.

— Эх, мальчишки… — Он снял с груди бинокль и протянул Мише: — Взгляните, сударь, коли охота. Но что можно увидеть нынче в этом море? Вам случалось плавать по Каспию до войны? Нет. То-то же. Раньше здесь разминуться было трудно — шхуны, фелюги, нефтевозы, пассажирские пароходы… А теперь? Так и будем идти до Александров— ска — и ни одного дымка.

— Вы ошибаетесь.

— Что?

— Вы ошибаетесь. Вон точечка и дымок… — Миша уже с минуту рассматривал дальнюю точку на самом горизонте.

— Не может быть. Нуте-ка… — Капитан почти вырвал у Рябинина бинокль из рук и жадно припал к окулярам. — Да, вы правы, юноша. Но кто бы это мог быть? Впрочем, наблюдайте. Когда станет различим флаг, скажете мне, а я пока спущусь, доложу командиру…

Минут через пять на мостик поднялся Джангильдин со Степанишиным.

— Ну что, Миша, — с тревогой в голосе спросил Джангильдин. — Флаг видишь?

— Трёхцветный, — прошептал Миша. — Это белые…

Теперь в окуляры бинокля смотрел капитан. И чем пристальнее он вглядывался в далёкую точку на горизонте, тем мрачнее становилось его лицо.

— К сожалению, юноша прав. Судно идёт под флагом Российской империи. Но флаг почему-то не военно-морской, андреевский, а обыкновенный, если так можно выразиться, штатский.

— Это детали, — оборвал капитана Джангильдин. — Вы лучше скажите, что это за судно и чего нам от него ожидать.

— Ожидать можно всякого, — поджал губы капитан.

— Например?

— Например, обстрела, абордажного боя, требования застопорить машины и заменить красный флаг белым.

— Ну, это уж шалишь, — гаркнул Степанишин и погрозил кулаком в сторону корабля. — Ты, дед, не паникуй преждевременно. Обстрел, абордаж… Пиратских книжек небось начитался? А ну дай-ка мне, мореману со стажем, зыркнуть на эту посудину. Та-ак.

— Ну что? — торопил начальника разведки Джангильдин.

Степанишин прощупал глазами корабль от кончика мачты, где трепетал на свежем ветру трёхцветный флаг, до почти стёршейся красной черты ватерлинии и принялся обстоятельно докладывать:

— По классу кораблик — сторожевик. По принадлежности — пограничное судно. По флагу… Чёрт его знает. Думается мне, что сейчас на нём больше дутовских казаков, чем матросов.

— Вооружение?

— Два пулемёта. Один, между прочим, носовой — крупнокалиберный. Этого вполне хватит, чтобы пустить обе наши шхуны на корм рыбам.

— А если мы откроем заградительный огонь? — На скуластом лице Джангильдина выступили капельки пота. — Это поможет?

— Как мёртвому припарка. Он, шельмец, с дальнего расстояния продырявит нам все борта.

— Та-а-ак. Ваше мнение, капитан?

— Простите, но я человек не военный, — развёл руками капитан. — Я, если можно так выразиться, извозчик. Моё, знаете ли, дело…

— Хватит, — в сердцах сплюнул под ноги Степанишин. — Твоя позиция мне ясна. Ты, дед, лучше вот что скажи, у нас хватит ходу, чтобы удрать от него?

— Наивный вопрос. Сторожевые катера всегда строились с таким расчётом, чтобы они могли догнать любую шхуну. Вы взгляните лучше, как он идёт…

А сторожевик и в самом деле шёл бойко. Пенный бурун дыбился за кормой, корабль резал форштевнем волну, словно масло ножом; длинный шлейф чёрного дыма из косо поставленной трубы возвещал о том, что в кочегарке сейчас шуруют вовсю, что ещё полчаса такого хода — и он станет борт к борту с неуклюжей и беззащитной «Абассией».

— Так что же делать? — спросил сам у себя Степанишин и полез пятернёй в затылок.

— Думать надо, — отозвался Джангильдин. — И думать надо быстро. Жаль, что у меня нет опыта морских сражений…

— При чём тут опыт? Тут и адмирал ничего не придумает.

— Ты так считаешь?

Джангильдин надолго умолк. Он стоял, вцепившись в поручни мостика, и не отрываясь смотрел на приближающийся сторожевик. На скулах играли желваки. Тонкие пальцы побелели от напряжения. Миша переводил взгляд с одного лица на другое, и в душу его закрадывался страх. Макарыч казался внешне спокойным и беззаботным. Он похлопывал кавалерийской плёткой, зажатой в правой руке, по голенищам высоких сапог, а левой поочерёдно сдвигал выгоревшую на солнце фуражку то на лоб, то на затылок. В прищуренных глазах его залегло отчаянное безразличие.

И только капитан был невозмутим. Он чувствовал себя во всей этой истории нейтралом. Сегодня его красные заставили везти груз, завтра заставят белые. Кто платит, того он и везёт. Он извозчик, не больше.

— Вот что, — вдруг разжал тонкие губы Джангильдин, — давай попробуем одну штуку… Мы этот фокус когда-то вместе с Амангельды Имановым проделывали. В общем, зови Шпрайцера.

Голос Степанишина загремел над палубой:

— Военкома к командиру!

Ещё через минуту аккуратный Шпрайцер, вытянув руки по швам, выслушивал странный приказ:

— Возьмите четыре телеги и расставьте их вдоль бортов оглоблями в сторону моря.

— Варум? — переспросил по-немецки Шпрайцер, забыв от удивления, что его не поймут. — Как это понимать?

— Объясню потом. Сейчас некогда. Так вот: расставьте и каждую телегу хорошенько прикройте брезентом, чтобы оглобли были закрыты, но выглядели внушительно и были похожи на стволы орудий. И возле каждой телеги выставьте человек пять-шесть красноармейцев. Пусть они изображают артиллерийскую прислугу. Теперь понятно?

— Яволь. Теперь понятно, — расплылся в улыбке Шпрайцер. — Товарищ Джангильдин есть великий стратег.

— Спасибо за комплимент. Вы его лучше приберегите ка потом.

— Что есть потом?

— Что есть потом, объясню попозже. А сейчас попрошу ещё об одном: всех красноармейцев с винтовками и пулемётами уложите вдоль бортов. Пусть будут готовы к открытию залпового огня по команде. Выполняйте. Капитан, передайте на «Мехди» сигнал готовиться к бою.

От минутной растерянности у Джангильдина не осталось и следа. Он лихо сдвинул на затылок фуражку, поправил ремни портупеи и кубарем скатился с мостика. Медлительно-основательный Шпрайцер едва успевал за ним. То на корме, то на носу среди зелёных солдатских гимнастёрок и чёрных матросских бушлатов появлялась на миг его низенькая, коренастая фигурка, обтянутая потрёпанной кожанкой.

— Два пулемёта на корму! — слышался скрипуче-пронзительный голос командира отряда. — Живо, не копаться! Кравченко, возьми из трюма «шош». Батыркулов, укладывай бойцов вдоль борта. Изготовиться к стрельбе!

Телеги быстро разворачивали в сторону моря, их тут же укрывали брезентом. Вблизи всё это мало походило на орудия, но со стороны моря…

— А они поверят в эту затею? — спросил Миша, дёргая за рукав Степанишина.

— Хорошо бы, если бы поверили, — ответил Макарыч, не отрывая глаз от бинокля.

— А если не поверят?

Степанишин сплюнул под ноги и недовольно покосился на Мишу.

— Я, Михаил, не пророк.

В восьмикратные линзы цейсовского бинокля кораблик противника был перед ним как на ладони. Степанишин даже успел сосчитать столпившихся на палубе военных — тридцать два человека. Кое-где в толпе вспыхивали и гасли отблески офицерских погон. «Рать — не шибко, — думал командир взвода. — Но пулемёт. Проклятый пулемёт». Он стоял на носу кораблика, нацелив чёрное рыльце в сторону «Абассии». Один из пулемётчиков пристально рассматривал «Абассию», и Степанишин не сомневался, что ему видна вся шхуна.

— Самое время, — наконец нарушил молчание Степанишин. — Или сейчас, или… — Расстояние между судами быстро сокращалось. — Полторы тысячи метров. Самое время ему врезать по нас, Миша… — Но Макарыч не закончил фразу, оторвал от глаз бинокль и сунул его в руки капитану: — А ну взгляни, старик, кажется, он ход сбавил.

Капитан молча взял протянутый бинокль и уже через секунду ответил охрипшим от волнения голосом:

— Да, вы правы. Кажется, они стопорят машину.

По волосатому носу капитана ползли крупные капли пота.

На мостик вновь поднялся Джангильдин.

— Ну что, Макарыч? Скоро они начнут?

— Кажется, не придётся, — вместо Степанишина ответил капитан в своей обычной ворчливой манере. — Машина у них сейчас «на стоп». Как прикажете держать курс?

— Курс прежний. — Джангильдин снял фуражку, вытащил из кармана платок и долго вытирал им взмокшие от пота волосы. Потом повернулся вполоборота к Степанишину и, сощурив хитровато глаза, спросил: — Слышь, Макарыч, а может быть, я, как говорит Шпрайцер, и в самом деле великий стратег? А? Может быть, мне красным флотом нужно командовать и не лезть в пустыню со всякими там верблюдами?

Степанишин молча ткнул командира в бок кулаком и захохотал так, что казалось, рухнет сейчас прямо на палубу утлый капитанский мостик старой шхуны.

— Да-а-а, — заулыбался и Миша, — здорово вы их, товарищ Джангильдин, надули. Это почище троянского коня.

— При чём тут лошади, — добродушно проворчал Макарыч. — И что ты, Михаил, понимаешь в тех лошадях… А про какого ты это коня?

— Про троянского. Это в мифологии, ну, в сказке, что ли…

— Да, как в сказке, — согласился Степанишин. — Ну ладно, я пойду проверю посты наблюдения. А то они, — Степанишин указал рукой в сторону сторожевика, — сейчас застопорились, а потом посмотрят, посмотрят, разжуют нашу липу и кинутся за нами вприпрыжку.

— Давай, — кивнул Джангильдин. — Дело к ночи идёт, сейчас нужно смотреть в оба, а то ещё подкрадутся в темноте.

На море спускалась ночь. Синие волны посерели, на гребнях вода отливала холодной сталью. Чайки садились на воду и издали казались окурками, выброшенными из урны. Ветер стихал.

Когда совсем стемнело и в море только были видны ходовые огни прилепившегося к хвосту красного каравана белогвардейского сторожевика, Миша наконец решил спуститься в каюту, где он обосновался вместе с Макарычем. Море парило. Воздух был насыщен тёплой влагой, словно баня паром. Мише даже показалось, что воздух пахнет не морскими водорослями, а обыкновенными берёзовыми вениками и земляничным мылом. Пот полз у него по спине, но ему не было жарко. Хотелось поплотнее запахнуть на себе кожанку, прижаться к чему-нибудь сухому и тёплому, закрыть глаза и уснуть. И чтобы не снилось это недоброе свинцовое море с чайками-окурками на волнах, с тревожно мигающими огнями белого сторожевого катера за кормой.

Он сел в каюте на узенький диванчик и, прислонившись к кожаной потёртой спинке, забылся тяжёлым сном. Ему снился новогодний бал в первой женской гимназии — высокая, под потолок, ёлка, блеск огней, кружащиеся в вальсе пары. Он даже различал звуки вальса — что-то из Штрауса. Но потом оркестр почему-то начал играть марш «Прощание славянки», вместо гимназисток в зале появились красноармейцы в пропотевших гимнастёрках. Они вошли строем, по четыре в ряд, а впереди вышагивал Джангильдин с морским биноклем на груди и маузером в правой руке. Он подошёл к ёлке, поднял маузер и выстрелил в потолок.

… Утром, прихлёбывая из котелка горячий, пахнущий машинным маслом и углём чай, Рябинин слушал неторопливый рассказ Макарыча.

— Ты, милок, проспишь когда-нибудь всё царство небесное. Хоть выстрел-то слыхал?

— Слышал, — вяло ответил Миша и откусил кусочек сахара. — А мне такой сон снился, Макарыч…

Степанишин, прижав к груди краюху хлеба, отрезал от неё аккуратный ломоть и подал его Мише.

— Ешь, соня. И это называется боец взвода разведки. Так всех белых можно проворонить.

— Какие уж тут белые… Я рано утречком встал, на палубу выскочил, а того сторожевика, что вчера к нам цеплялся, и след простыл.

— След простыл, да не весь. Перебежчик у нас. Понял?

— Откуда? — удивился Рябинин. — С неба?

— Нет, с воды. Понимаешь, какое дело… Сторожевик за нами часов до двух ночи плёлся. Мы уже привыкли к нему и даже внимания не обращали. Потом слышим: стреляют вдалеке раз, другой, третий. Потом из пулемёта кто-то полоснул. Ну, мы и решили: перепилась у белых команда и развлекается пальбой. А потом, где-то так минут через сорок, вдруг — чу, тарахтит что-то за бортом, движок вроде бы. Я, конечно, крикнул наблюдателям, чтобы зорче смотрели. А потом — бабах!

— Кто «бабах»?

— Да спужался один наш наблюдатель: увидел, что-то чёрное плывёт по воде, и пальнул без команды. Тут не весь народ опытный, обстрелянный. Пригляделся я — моторка, а в моторке человек, фонариком нам сигналы подаёт. Ну, застопорили мы машину, подняли его на борт, спросили, кто такой и откуда. Говорит, что сбежал от белых, потому как сочувствующий он мировой революции. Длиннющий такой парняга, нескладный. Ранили его, правда, маленько в руку. Даже не поймёшь кто-то ли белые, то ли мы. Но ничего страшного: в мякоть и навылет. Лежит сейчас в каюте, очухивается.

— А дальше что собирается делать? — вежливо поинтересовался Миша.

— К нам просится.

— Возьмёте?

— Видно будет. Мы его пока не щупали. Пусть отлежится — он крови много потерял, а потом уж поговорим по душам.

— Жаль, — вздохнул Миша.

— Чего жаль? — поднял брови Макарыч.

— Жаль, говорю, что он не представитель угнетённых народов Востока. Опять переводчик с персидского будет ходить без работы.

— Ах, ты вот про что! — хохотнул Степанишин. — Потерпи, Мишук, твоя работа вся впереди.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Из дневника Миши Рябинина. Форт-Александровск. Десант в пустыню

Очень трудно вести дневник. Записи делаю урывками карандашом в толстой книге со странной надписью «Учёт конского состава 7-й Уссурийской дивизии». Книгу эту вручил мне Макарыч ещё в Астрахани и наказал строго— настрого записывать всё самое интересное о нашем походе. Но наши интересы не всегда совпадают. Я прочитал ему несколько отрывков, на что Макарыч заметил, что «слог у меня ладный», но мало революционного пафоса. К тому же фигура самого Макарыча обрисована без должной почтительности перед его заслугами, что у несведущих потомков может вызвать неправильное представление о героях гражданской войны.

Я пообещал своему командиру стать ближе к фактам и к концу пути выковать из себя если не Нестора, то хотя бы Пимена. Пришлось объяснять, что летописец я, в общем, начинающий.

К Форт-Александровску мы подошли в полдень. Наши две шхуны, прогремев якорными цепями, стали на рейде и закачались в мутной, разбавленной глиной и песком воде.

Берег вставал перед нами жёлтый, плоский и такой скучный, что хотелось зевнуть и вновь забраться в каюту досматривать сны. Где-то вдалеке маячили белые мазанки и серые прямоугольники царских казарм. Желтизна песка захлёстывала их со всех сторон, барханы дыбились, точно волны, и казалось, что мазанки и казармы вот-вот не выдержат натиска пустыни, побегут к морю, бросятся в воду и поплывут к нам, моля о спасении.

Форт-Александровск… Что я слышал о нём в училище? Ничего. Хотя постой… Папа говорил, что здесь отбывал солдатскую службу поэт Тарас Шевченко. «Как умру, похороните на Украйне милой…» Ох, как далеко отсюда до милой Украйны!..

Я стою на носу нашей «Абассии» и так думаю. А рядом стоит Джангильдин. Он тоже смотрит на берег и тоже о чём-то думает. Рядом Макарыч — кожанка вразлёт, усы кверху, волосы торчком. У Макарыча воинственное настроение, но с кем воевать, он пока не знает.

— Алибей, — говорит Макарыч, — пора бы разведать этот хутор. Не люблю лезть вперёд, пока не узнаю, что впереди.

Джангильдин молчит. Нет, он не совсем молчит. Он что-то мурлычет себе под нос. Я тоже мурлычу. Но я знаю, что я мурлычу: «Тореодор, смелее в бой…» А Джангильдин? Есть ли у этих казахских песен начало и конец?

— Алибей, — говорит Макарыч, — может быть, спустим шлюпку?

Но Джангильдин вроде бы и не слышит Макарыча. Глаза у него совсем узенькие — никак не могу понять, какие в них бесенята прыгают, козырёк фуражки — на самый нос, ноги в хромовых кавалерийских сапогах расслаблены, согнуты чуть ли не бубликом. Очень штатский вид у комиссара Тургайского края товарища Джангильдина. Даже Шпрайцер, что топчется у него за спиной и дышит ему в затылок, осуждает внутренне товарища Джангильдина. За что? И за штатский вид, и за молчание, и за песню, которой нет ни начала ни конца, и, конечно же, за то, что командир не спешит принимать решение.

— Будем начинать десант? — не выдерживает, наконец, Шпрайцер. — Противник не даёт о себе знать.

— Не будем начинать десант, — поёт Джангильдин. — Противник даст о себе знать. Противник нервный.

— Противник нервный? — недоумевает Шпрайцер. — Нервного противника не бывает.

— Быва-а-а-ет, — снова поёт Джангильдин. — Вы бы, Шпрайцер, пожили в этом Александровске хотя бы годик… Представляете?

— Не представляю.

— Я так и думал. Живёте годик, живёте второ-ой… И ничего не происходит. Абсолютно ничего. А? Подошли верблюды к казармам — ушли верблюды от казарм. Задул буран — стих буран. Выпал снег — растаял снег. Потом пришла почта, привезла газеты трёхмесячной давности и ушла. И снова идут верблюды из пустыни, и снова уходят в пустыню…

— Я вас не понимайт, товарищ командир.

— Макарыч, ты меня понимайт?

— Понимайт, — ответствует Макарыч. — Мы сейчас для них как марсиане. Ни хрена в море не было — и вдруг две шхуны. Любопытство их замучает, обязательно вышлют на шлюпках разведку.

Макарыч оказался прав. Минут через пятнадцать мы увидели, как двое неизвестных спустили лодку на воду и погребли в сторону нашей шхуны. А ещё минут через пятнадцать капитан велел опустить трап и незнакомцы поднялись на борт.

Я не знаю, может быть, Джангильдин ожидал официальную делегацию, может быть, нет, но на борт поднялись два казахских рыбака. О чём они говорили с командиром, сказать трудно, но, когда собрался на заседание штаб отряда, Джангильдин так охарактеризовал обстановку: власть в Форт-Александровске в руках эсеров, возглавляет уездную управу кадет, бывший царский полковник Осман Кобиев, помогает ему эсер Чернов. Гарнизон крепости состоит всего лишь из семидесяти солдат, которые плохо разбираются в событиях, происходящих в России, и не знают, к кому примкнуть.

Решение штаба было единогласным: высадить десант, захватить радиостанцию и разоружить гарнизон крепости. Тут же начали спускать шлюпки на воду. Степанишин, как командир взвода разведки, прыгнул в первую шлюпку, за ним сиганули Кравченко, Абдукадыров и я.

— Мишка, — рявкнул Степанишин, — куда лезешь без спросу! — Но гребцы уже навалились на вёсла и погнали шлюпку к берегу. И чем уже становилась синяя полоска, отделявшая нас от жёлтой береговой кромки, тем отчётливее проступали детали берега. И я заметил, что не такой уж он пустынный, как это мне показалось вначале, что из-за мазанок и серых прямоугольников казарм высовывались любопытствующие головы, а на дорогу, ведущую к пристани, медленно выдвигалась странная депутация. Почему-то вспомнился крёстный ход на пасху. Но попов я не заметил. Впереди шествовал здоровенный бородатый детина с булкой хлеба и солонкой на чистом белом полотенце.

Нас встречали хлебом-солью.

Джангильдин степенно принял хлеб, поцеловал его и передал Степанишину. Улыбнулся, растянув усы острой ниточкой над губой, и спросил ласково:

— Кто будете, товарищи, кого представляете?

Мужик выкатил глаза на лоб и полез пятернёй в бороду.

— Тутошние мы, — сказал он, с опаской поглядывая на маузер комиссара. — Население, так сказать…

— А, население…

— Вот те крест, ваше благородие, — зачастил мужик и начал истово креститься. — Как есть население, мирное, к военному делу неспособное. Бабы тут, опять же таки, ребятишки… — Мужик переминался с ноги на ногу, топтался, словно лошадь возле торбы с овсом.

— А солдаты?

— В крепости, ваше благородие, где же им ещё быть. В крепости они, касатики.

— Ладно, — сказал Джангильдин, — пусть в крепости. Они от нас никуда не денутся, а вы бы, мирное население, бочку мне притащили, что ли.

— Это зачем же бочку, ваше благородие, — даже затрясся мужик от страха. — Мы не того, не потребляем… Это в армейских складах, так там того… Водка водится, шампанское, опять-таки, для господ офицеров.

— Шампанское именем Советской власти нынче отменяется. А бочку пустую тащите: я хочу речь сказать.

И пока наш доблестный командир говорил речь, взобравшись на бочку из-под селёдки, два отряда красноармейцев под началом Степанишина и Шпрайцера окружали крепость.

Подошли мы к крепости. Вышли нам солдаты навстречу. Макарыч поговорил с ними, рассказал, кто мы такие и зачем сюда пожаловали. Угостил фельдфебеля табаком — он у них за старшего оказался: офицеры все со страху разбежались, — и повёл солдат брать уездную управу.

А там было ещё проще. На пороге нас встретили Кобиев и Чернов, оба бледные, точно песок пустыни. Подошедший к тому времени Джангильдин стал выяснять их отношение к Советской власти, но ничего вразумительного добиться не мог, ибо оба представителя администрации сильно заикались.

— Ну что ж, — с самым серьёзным видом сказал Джангильдин Шпрайцеру, — будем рассматривать молчание господ Кобиева и Чернова как акт признания Советской власти.

Потом он забрал в управе большую круглую печать с двуглавым орлом, сунул её в карман, а мне приказал снять с конька крыши белый флаг — думаю, что совсем недавно он был ещё трёхцветным, — и на этом, как мне кажется, коренные социально-политические преобразования в Александровске были завершены.

Я попытался представить картину будущих наших действий и пришёл к выводу, что теперь самое время начинать высадку и выгрузку оружия. Я даже сказал об этом Шпрайцеру и попросил его назначить меня старшим на одну из шлюпок, но военрук разочаровал меня до глубины души:

— Ты есть очень кароший мальтшик, Миша, но ты есть очень плохой стратег. И разведчик тоже. Товарищ Степанишин уже доложил нашему командиру, что, кроме глюпый подполковник Кобиев, в этом форту ничего нет. Нет лошадь, верблюд нет. На что мы будем грузить оружие?

— А где ж их взять?

— Будем взять. Ты, Миша, как это, не сомневайся. Вечер к товарищ Джангильдин придут старики казахи. Они будут что-то придумайт.

… Вечером у трескучего костра я увидел этих людей, вышедших из пустыни. Они сидели возле огня, поджав под себя ноги, подвернув полы халатов, и молча прихлёбывали чай из белых китайских пиал. Красные отблески костра играли на их белых бородах, на обтянутых коричневой кожей скуластых, продублённых лицах. Молчал и Джангильдин, строго соблюдая привычный этикет. Рядом со стариками он показался мне совсем маленьким, хотя на самом деле был обычного среднего роста, и каким-то домашним. И я вдруг представил себе нашего командира в таком же, как у стариков, стёганом халате, в островерхой казахской шапке и подумал, что он очень бы походил на почтительного младшего сына, а может быть, и внука в большой семье кочевника.

За бешбармаком начались переговоры. Старики рассказывали, что сейчас в окрестностях Форт-Александровска пусто, что роды откочевали на осенние пастбища к полуострову Бузачи и только там можно достать всё необходим моё для нашей экспедиции.

На рассвете старики, оседлав своих низкорослых лошадок, скрылись, словно растаяли среди барханов, а мы стали готовиться к отплытию. До полуострова Бузачи нам оставалось проплыть ещё миль двести-триста.

Настроение у всех было хорошее. Шпрайцер пел тирольские песни, от которых у меня иногда закладывало уши, Макарыч рассказывал о том, как ещё до революции он дурачил шпиков из царской охранки, а Джангильдин носился по палубе, словно джигит на лихом коне: он проверял свой отряд перед строевым смотром, который собирался устроить после высадки на берег.

И мне тоже почему-то было радостно и весело. И все люди, окружающие меня, казались мне страшно симпатичными, близкими и красивыми. И я уже не дичился их, как раньше, я уже чувствовал себя причастным к тому делу, которым заняты эти люди, но ещё не понимал его значения, важности.

— Ты уже немного пообмялся, Мишук, — сказал мне Макарыч после того, как я снял царский флаг с управы. — Для начала это неплохо. А теперь бы к делу тебя определить…

А настоящего дела у меня поначалу не было. Я тащился за Макарычем как тень, иногда выполнял мелкие поручения Джангильдина, иногда мешал Шпрайцеру своими расспросами, приставал к Кравченко, чтобы он научил меня собирать и разбирать наган, брал уроки узбекского языка у ташкентца Абдукадырова, но все эти занятия казались мне мелкими и незначительными, занятиями от скуки. У каждого в отряде было своё место в строю, и только мне такого места не давали. «Марш в трюм…» «Вон из шлюпки…» Обидно мне было слушать эти выкрики Макарыча. Он оберегал меня, как ребёнка, а я не хотел быть ребёнком, я хотел быть бойцом…

Но вскоре и у меня появились свои обязанности. После отплытия из Форт-Александровска Макарыч вдруг вспомнил о перебежчике и приказал мне спуститься к нему в каюту:

— Скучно там парню одному. Вот ты и позаботься о нём, книжку ему почитай, ежели он неграмотный, а ежели грамотный — так о чем-нибудь покалякай. Да и присмотрись, что он за птица и какого поля ягода.

Я по привычке начал протестовать, отказываться, мне не хотелось даже по приказу идти в сёстры милосердия, но Макарыч прикрикнул на меня и пообещал посадить под арест за нарушение революционной дисциплины,

Так я стал сиделкой.

А перебежчик и в самом деле оказался очень длинным и нескладным, как сказал о нём Макарыч. Он лежал в каюте штурмана, сбежавшего со шхуны ещё в Астрахани, и тихо стонал, баюкая у груди простреленную руку. Лицо у него бледное, чуть ли не пепельной белизны, а глаза острые, насторожённые. От напряжения, а может быть, от потери крови они немного косят, и потому мне очень трудно заглянуть ему в зрачки, поймать открытый взгляд. Все кажется, что он смотрит мимо меня, что моё присутствие тягостно для него и неприятно.

Фамилия у перебежчика — Колесин, зовут его Юрием Александровичем, а читать и писать он умеет не хуже меня, так что затею Макарыча читать ему книжки пришлось тут же похоронить.

Встретил меня Колесин вначале не слишком радостно, но, как сказал бы папа, в общем благожелательно. Он пожаловался на скуку, на своё вынужденное затворничество, а когда узнал, что я буду находиться при нём почти неотлучно, с благодарностью пожал мне руку. Заметив, что я с любопытством рассматриваю его английский френч, висящий на спинке стула, пояснил мне, что таких френчей сейчас в дутовской армии очень много, — интенданты получили их от союзников ещё в шестнадцатом году и забили ими все оренбургские вещевые склады. Потом он коротко рассказал о себе.

По образованию Колесин инженер-химик, до войны работал в Петрограде на одном из заводов, а в пятнадцатом году был призван в армию и после окончания школы прапорщиков попал на фронт. После демобилизации поехал в Оренбург к тётке, чтобы раздобыть здесь продуктов, но был мобилизован в армию Дутова. Как только представилась возможность, а представилась она на море во время преследования катером двух наших шхун, он похитил моторную лодку и перешёл к красным.

Признаться, его очень удивил мой возраст.

— Неужели красные детей мобилизуют? — спросил он и улыбнулся как-то странно, то ли с сожалением, то ли с издёвкой.

Но я сказал, что я вовсе не мобилизованный, что я доброволец и что вообще красные никого не мобилизуют, а люди идут к ним своей волей. И тут он почувствовал, что я обиделся, и стал извиняться и ещё сказал, что он меня очень хорошо понимает, потому что сам доброволец, а ещё больше понимает, как интеллигентный человек интеллигентного человека.

На том и закончилась наша первая беседа. Я сказал, что мне необходимо быть на палубе, а ему посоветовал поспать немного, потому что к вечеру мы придём к полуострову Бузачи, там начнётся выгрузка.

— Ну, как твой хворый? — спросил меня Макарыч, как только я поднялся на капитанский мостик. Я коротко передал содержание нашего разговора. — Ну, ну, — неопределённо буркнул Макарыч, — прапорщик, говоришь? Это хорошо… Если этот твой Колесин не брешет про себя, так буду просить Джангильдина, чтобы направил его к нам, во взвод разведки. Человек, побывавший у Дутова, нам сильно может Пригодиться.

— Ему можно сказать об этом?

— Кому? Джангильдину?

— Да нет, Колесину.

— А что, скажи… Тут, Мишук, в прятки играть не приходится. В камеру предварительного заключения я его всё равно не посажу: нет у меня такой камеры, а расстрелять, в случае чего, всегда успеем — кругом пустыня, не сбежит.

Вечером, когда спал зной и море подёрнулось прозрачной дымкой тумана, на горизонте показалась земля. Была она пронзительно жёлтой, как косынка бухарского шелка, и скучной, как урок закона божьего. У самого моря, на песчаных холмах, я заметил грязные остроконечники юрт и плоские на закатном солнце силуэты верблюдов.

— Всё, — сказал мне Макарыч с грустным сожалением, — кончается, Мишук, наша морская служба. — Он обнял меня за плечи, протянул к моим вихрам жёсткую и чёрную, как эбонит, ладонь, но погладить не решился. — Ты на лошадях когда-нибудь ездил?

На лошадях я не ездил. Я любил лошадей, особенно тех, которые на картинках, мне очень симпатичен был и Росинант, и каурая кобылка Дениса Давыдова, но у нас с папой не было ни конюшни, ни лошадей, а потому в таинствах верховой езды я разбирался ещё меньше, чем в стрельбе из револьвера системы «наган».

— Это плохо, — заключил Макарыч, выслушав мою исповедь. — Боец эскадрона разведки должен сидеть в седле, как ведьма на метле. Лошадь мы тебе, конечно, раздобудем, а учителем я приставлю к тебе Абдуллу Абдукадырова. А теперь дуй в каюту и собирай манатки.

Берег встретил нас разноголосым гулом, хлопаньем бичей, ржаньем лошадей и рёвом верблюдов. Не успели мы высадиться, как к шлюпкам набежала огромная толпа кочевников. Люди кричали, размахивали руками, плакали дети, лаяли собаки, кто-то даже начал палить в воздух из старого охотничьего мултука. Вначале мне трудно было понять, что означает вся эта суматоха, но потом я догадался, что всё это — выражение гостеприимства и восторга по случаю нашего прибытия. Оказалось, что о подходе двух наших шхун на полуострове уже знали, хотя здесь не было ни радиостанции, ни беспроволочного телеграфа. Великая загадка этот узун-кулак.

Джангильдин и здесь не терял времени. Сразу же после митинга он разослал по волостям своих посланцев из казахского батальона, чтобы оповестить население о нашем прибытии и пригласить на совещание аксакалов. Возвращения гонцов мы ждали три дня и уже стали беспокоиться об их судьбе, но на четвёртый день в наш стан стали прибывать на лошадях и верблюдах почтенные старики — старейшины родовых общин в окружении личной охраны из молодых джигитов.

Ещё три дня шло совещание. Гости пили чай, ели бешбармак, расспрашивали нас о событиях в России и присматривались к нашему войску, словно прицениваясь: смогут ли эти красные побить шайтана Дутова, стоит ли помогать им? И всё же к исходу третьего дня между Джангильдином и советом старейшин было выработано устное соглашение. Записывать его никто не стал, потому что среди казахов не нашлось ни одного грамотного, но, как я понял, это маленькое обстоятельство стариков нисколько не волновало. Сегодня решение принято — завтра о нём будет знать вся пустыня, и тому, кто его нарушит, всё равно не отвертеться.

А порешили вот что. Каждая из двенадцати волостей поставляет для отряда по 50 верблюдов и по 100 лошадей. Джангильдин сказал, что насчёт платы торговаться не будем: сколько назначат, столько и заплатим.

Потом старики попросили нашего командира помочь им организовать Советскую власть. Уж это-то предложение он принял с радостью и на следующий день разослал во все волости уполномоченных — казахов и русских с переводчиками. Уехал Макарыч, уехал Шпрайцер, ускакал на сырт Ак-Тау наш неугомонный пулемётчик Гриць Кравченко. Я тоже просился, но меня не взяли: Макарыч строго-настрого наказал находиться неотлучно при Колесине, то ли вместо охранника, то ли вместо ординарца. Вначале я обиделся на Макарыча, решив, что он снова делает попытку спрятать меня от опасности, но потом смирился. В самом деле» надо же кому-то опекать перебежчика. Может быть, он человек хороший и в дальнейшем сослужит службу взводу разведки.

А Колесин уже освоился с новой для него обстановкой. Он вышагивал по нашему походному лагерю на своих длинных и тощих ногах, словно журавль по болоту, и всё расспрашивал: и сколько нас, и каких мы национальностей, и зачем на Бузачи высадились, и куда идём, и что везём… Я таскал для него обед из нашей походной кухни, помогал даже чистить сапоги, видя, что одной рукой ему с этим не управиться. Если не считать излишнего любопытства, то производил он впечатление человека интеллигентного и обходительного. Станут наши красноармейцы ругаться между собой по пустякам, а Колесин подойдёт к ним и: «Нехорошо, товарищи, сквернословить, вы ведь не полицейские, а солдаты революционной армии». Застесняются наши ребята, и спору конец.

И стрелять он меня научил. Кравченко только обещал, а Юрий Александрович вывел меня в барханы и всё показал: и как барабан нужно заряжать, и как целиться, и как на спуск нажимать, чтобы не дёрнуть случайно, и как задержки устранять. Но больше всего я благодарен ему за то, что выучил меня верховой езде. Здесь, как мне кажется, нет Колесину равных в нашем отряде, и хоть сидит он на лошади, как Дон-Кихот на Росинанте, однако ж все повадки животного и все способы езды знает досконально. Вначале лошадей у нас в отряде не было, и мы для упражнений пользовались лошадьми наших хозяев — казахов, но как только из волостей стали поступать первые табуны, Макарыч тут же выбрал для меня гнедого конька-восьмилетка и, окрестив его Мальчиком, передал в моё полное распоряжение.

Поначалу я часто падал, и не потому, что Мальчик был с норовом, а потому, что я просто не умел пользоваться удилами, шпорами, сидел в седле неуверенно, а Мальчик чувствовал всё это и не очень со мной церемонился. Тогда— то Макарыч и съязвил, что восседаю я на Мальчике, как на издохшей корове. Но Юрий Александрович за меня заступился и сказал, что бравого кавалериста в один день не сделаешь, что мне нужно изрядно учиться, и не только держаться в седле, но и с шашкой управляться. Макарыч буркнул своё «ну-ну», но занятиям нашим мешать не стал. Он даже приказал выдать мне наган и шашку. Наган, по мнению Колесина, вполне подходящий — бельгийского производства, но шашку он тут же забраковал — отечественная, говорит, и годная больше для парадов, нежели для военного употребления. Но я согласился и на такую, потому что мечтал и мечтаю добыть себе в бою настоящую шашку, может быть, даже дамасской стали.

Так шли у нас дни за днями. Просыпался я под звуки горна, после завтрака вместе с Колесиным упражнялся в стрельбе и верховой езде, потом вместе с красноармейцами купался в море, которое после ухода в Астрахань наших двух шхун стало идеально пустынным, а после обеда заступал в наряд. У меня появились свои обязанности, и были они несложными: вместе со старшим наряда полагалось часа три кружить вокруг лагеря, втаптывая в песок верблюжью колючку, — это называлось разведкой, а потом, сдав смену, нужно было накормить и почистить Мальчика. Вот и всё.

Солнце здесь пекло немилосердно, и поначалу я очень страдал от жары, но постепенно привык. Гимнастёрка на мне совсем вылиняла и стала белой, как сахар, нос облупился, а лицо почернело до такой степени, как будто бы я совсем не умываюсь.

Для постоя нам отвели казахскую юрту, но мы в ней не жили и даже не спали. По ночам было особенно жарко: испарения моря смешивались с теплом остывающей пустыни и в безветренную погоду юрта превращалась в настоящую парилку. Спали мы на кошмах прямо под открытым небом, как, впрочем, и сейчас спим, и не боялись ни змей, ни скорпионов: казахи рассказали нам, что ядовитые гады и насекомые не любят запаха кошмы.

Макарыча и Джангильдина я почти не видел. Они всё время пребывали в разъездах, помогая в волостях устанавливать Советскую власть, подбирали лошадей и верблюдов для нашей экспедиции. Колесин совсем оправился от раны и даже снял повязку с руки. Он многое мне рассказал о Дутове и дутовцах. Он считает, что большинство людей в белом движении не враги, а просто заблуждающиеся. Про зверства казаков, о которых мы часто слышали в Астрахани, он сказал, что всё это выдумки, пропаганда. Советскую власть Юрий Александрович хвалил, но о порядках в нашем отряде отзывался почти с презрением: ему не нравится, что у нас, как он считает, слабая дисциплина и во главе отряда стоят люди, которые мало что смыслят в военном деле. Особенно доставалось от него Джангильдину. Я как-то забыл о том, что наш командир инородец, а вот Колесин снова напомнил мне об этом. Он видит в Джангильдине человека дикого и необразованного. Я стал с ним спорить, но переубедить не смог: я сам мало знал о нашем командире.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Плато Усть-Урт. Прощание с детством

Караван шёл пустыней.

Длинная извилистая лента с ржанием, рёвом, звоном колокольчиков, хлопаньем бичей, с руганью, частушечными переборами, заунывными казахскими песнями петляла между барханами, то вползая на поросшие колючкой и тамариском холмы, то спускаясь в балки с дном, покрытым, словно ледком, корочкой соли. А над всем миром божьим висело ослепительно яркое солнце, беспощадное и злое.

Впереди шли старики. Иногда они останавливались, опускались на колени и, склонив бородатые головы к самой земле, что-то рассматривали, словно пытались отыскать чей-то затерянный след.

Иногда старики молились. Молились долго, истово, прижимаясь лбами к коврикам из верблюжьей шерсти, бормоча под нос молитвы. Закончив намаз, они степенно оглаживали бороды, сворачивали коврики и снова становились во главе каравана. Миша уже знал, что после каждой молитвы вскорости следует ожидать колодец.

А колодцы здесь бездонные. Обложенные камнями, прикрытые старыми кошмами (чтобы песком не занесло), они пугают своей глубиной и теменью. Так и кажется, что вылезет из колодца джинн, взметнёт над барханами огромное, поросшее козлиной шерстью тело, сверкнёт бешеными глазами и закричит на всю пустыню: «Эй вы, букашки! Зачем пришли в царство безмолвия? Что вам здесь нужно, глупые?!»

И тогда загудит в пустыне ветер, поднимет тучи песка, закрутит гигантские смерчи и исчезнет среди барханов на веки вечные всё то, что ревёт, звенит, ругается, поёт, — исчезнет экспедиционный отряд славного товарища Джангильдина, исчезнет, как исчезли в пустыне города и целые цивилизации.

Но отряд идёт. Идёт всё вперёд и вперёд. От колодца к колодцу, от бархана к бархану, от балки к балке. Идёт по гиблому плато Усть-Урт, куда даже отчаянные туркмены боятся заглядывать. Идёт к неведомой станции Челкар, неся на спинах людей, лошадей и верблюдов винтовки, пулемёты, патроны…

У взвода разведки хлопот полон рот. Головной дозор уходит, далеко вперёд, чтобы первым заметить противника. Боковые дозоры скачут по гребням барханов — им нужно успеть предупредить удар с флангов. Караван останавливается на ночь, бойцы поят животных, варят вкусную кашу на кострах, расстилают кошмы под звёздами, чтобы увидеть прекрасные сны. А разведчики снова седлают коней и уходят в ночь…

Сегодня Миша назначен в головной дозор. В дозоре ещё двое: Кравченко и Колесин… Старший — Кравченко. Он сидит на лошади, слегка свесясь на правый бок. Вылинявшая на солнце фуражка сдвинута на нос, кончик нагайки волочится по песку, оставляя рядом со следами копыт тонкую извилистую линию. Кравченко настроен философски.

— И как тут люди живут? — спрашивает он сам себя и сам себе отвечает: — Нет, человеку тут жить» невозможно. От у нас, к примеру, тоже есть степ. В нём тоже простор большой. Но как выйдешь, как глянешь, так там тебе и былиночка, и травиночка, и чёрт его знает что. А тут?

— Живут же киргизы, не жалуются, — лениво бросает Колесин. Он трусит рядом с Кравченко на низкорослом гнедом жеребчике, и его длинные ноги то и дело задевают за ветки саксаула. — Каждому народу своё место на планете обозначено.

— Так оно так, а всё же… Ну, пусть живут. А вот нас с какой радости сюда понесло? А? Что мне, на Украине дело в нету? Кум писал недавно, что землю панскую поделили, озимую скоро сеять зачнут…

— Да-а-а, — сочувственно тянет Колесин, — плохи твои дела, Грицько. Землю, наверное, поделили, а тебе шиш оставили. Как полагаешь?

— Та оно так… Того и гляди, как бы не облапошили. У нас народ знаешь какой? Дядьку моего сосед на меже колякой убил. Там земли той было два вершка, а никак они её разделить не могли — дрались, дрались… Дядько кричит: «Моя», а сосед кричит: «Моя». Тогда сосед вытащил кол из тына и хрясь моего дядьку по голове… А теперь не вершки делят — десятины.

— Так зачем же ты здесь?

Кравченко лезет пятернёй в «потылыцю», долго думает.

— Ну?

— А тебе интересно?

— Интересно.

— А ты сам здесь зачем?

— Случайно. Так уж вышло.

— А я не случайно. Я для ради мировой революции.

— Это кто тебе сказал?

— Как кто? Товарищ Джангильдин.

— Авторитет! Может быть, он тебе земельки в этой пустыне нарежет?

Колесин хохочет. Миша хмурится. А Кравченко взбивает на затылок фуражку и выпрямляется в седле.

— Ты вот что, Колесин, трясця твоей матери, — говорит он раздельно, с долгими паузами на каждой запятой. — Ты мне товарища Джангильдина не трогай. Ещё раз бовкнешь такое, и я тебе сам тут земельки нарежу. Два аршина.

Колесин силится улыбнуться.

— Ну что ты на меня навалился, — говорит он. — Я пошутил, ну, сболтнул глупость, а ты всерьёз принимаешь…

Всадники едут молча. Едут долго.

Уже солнце спряталось за барханами, уже и луна-красавица взошла над пустыней, а они всё едут и едут, перемалывая копытами зыбучий песок.

К полуночи похолодало. Упала роса на песок, на сухие ветки колючки. В кустах саксаула светили голодными глазами вышедшие на охоту лисы.

— Всё, — сказал Кравченко. — Привал. Ты, Мишко, подежуришь трохи, а мы часок прикорнём. К утру тебя сменим. А ты смотри, если что — буди, не стесняйся.

Кравченко вытащил из перемётной сумы шинель, расстелил её на песке и начал укладываться.

Маленький лагерь уснул быстро. А Миша расстегнул кобуру и пошагал к маячившему на горизонте холму: ему хотелось оглядеть местность. Продравшись сквозь заросли, он добрался до вершины и огляделся. Кругом было глухо и безмолвно, и только где-то далеко на востоке светились огоньки. «Караван — на западе, — соображал Миша, — значит, это не наши. Может быть, киргизы или туркмены? Но проводники говорили, что здесь нет ни кочевий, ни жилья. Вот так задача… Нужно разбудить Кравченко».

Кравченко немного почертыхался («такой сон иродов хлопец нарушил»), но, узнав, в чём дело, призадумался.

— Выходит, эта пустыня не такая уж пустынная.

— Что? Где… — заворочался Колесин.

— Огни Мишко видел, на востоке.

Колесин приподнялся, стряхнул песок с колен.

— На востоке, — подтвердил Миша.

— Много огней?

— Десятка два насчитал.

— Может быть, нам подмога с Челкара вышла? — предположил Кравченко.

— Всё может быть, прекрасная маркиза, — замурлыкал Колесин, — всё может быть, всё может быть… Послушайте, товарищ начальник…

— Ну.

— Разведать нужно эти огонёчки. Если не возражаете, я мигом обернусь.

— Возражаю.

— Но почему? Вы мне не доверяете? — В голосе Колесина сквозила обида. — Если я сказал шутя что-то неприятное для вас, так это же не значит… Товарищ Джангильдин мне доверяет, товарищ Степанишин тоже. Не правда ли, мой юный друг?

— Правда, — не очень уверенно пробормотал Миша.

— Ну хорошо, — решился Кравченко. — Поедете вдвоём. Я останусь здесь. Старший — Рябинин. И смотри мне, Мишко… Осторожненько подкрадитесь с подветренной стороны, чтоб собаки не учуяли, и присмотритесь там аккуратненько, что и к чему. Если влипнете — два выстрела.

— Если влипнем, — захихикал Колесин, — то двумя выстрелами не обойдётся.

— Ну, ладно, Маркиза, — прикрикнул Кравченко. — Раз дают тебе боевой приказ, так слушай и сполняй. Ни черта дисциплины не знаешь, а ещё прапорщик называется.

Колесин подошёл к своему жеребцу, подтянул подпругу, перекинул винтовку за спину.

— Вы готовы, товарищ старший? Очень хорошо. Тогда с богом.

Часа через два Колесин и Рябинин почти вплотную подошли к неведомым огням. Оставив лошадей за барханом, они тихонько выползли на гребень и увидели перед собой бивуак. Возле костров ходили вооружённые люди и лошади. Миша принялся считать людей, дошёл до двадцати шести и сбился. Кто такие? Откуда? По силуэтам определить что— либо было совершенно невозможно. Ветер дул разведчикам в лицо, но обрывки разговоров сюда не долетали.

— Нужно подползти поближе, — предложил Миша. — Вы побудьте здесь, Юрий Александрович…

— А может быть, я?

— Нет. Я пониже вас, меня не заметят. Да и рука у вас не совсем зажила.

— Ну что же, резонно, юноша, — легко согласился Колесин. — Только уж вы там не задерживайтесь.

Миша сдвинул кобуру на бедро и тихо пополз вниз с бархана. Продравшись сквозь заросли колючки, он притаился под кустом тамариска метрах в пятнадцати — двадцати от ближайшего костра и стал наблюдать.

Первое, что увидел разведчик, был большой казан, в котором киргизы обычно варят бешбармак. Котёл лизали языки пламени, дух сытого варева, щекоча ноздри, расползался по пустыне. Возле костра — двое. Накинув шинели на плечи, они сидели на корточках и ворошили в костре длинными палками узловатые ветки саксаула. Оба были в фуражках, сдвинутых на висок, а из-под фуражек чёрными фонтанами выбивались кудрявые казацкие чубы. На фуражках сияли кокарды, на плечах зеленели погоны…

— Белые, — прошептал еле слышно Миша и инстинктивно вобрал голову в плечи. — Белые… Откуда они взялись в пустыне? Неужели Дутов захватил Челкар?

Мишу мучило любопытство. Он подполз ещё ближе, а чтобы его не заметили от костра, стал потихоньку насыпать перед собой песчаный холмик.

Один из казаков поднял крышку, втянул ноздрями пар и запустил деревянную расписную ложку в чрево казана.

— Дух идеть, — сказал он, принюхиваясь. — Райский дух.

Второй молча подбросил в костёр хвороста, подождал, пока он разгорится, и тоже потянулся к ложке, торчащей из-за голенища.

— Жрать будем, что ли, а, Липатов?

— Котелок бы, — вздохнул тот, кого называли Липатовым. — Из казана жрать мы непривычные.

— Привыкнешь. Барин выискался… Ишшо недельку-другую по пескам порыщем, помёт мышиный жрать зачнёшь.

— И то, — вздохнул Липатов. — Почитай две недели с коней не слазим. Красные, красные… Где они, эти красные? Может, они нашему поручику спьяна приснились?

— Помалкивай ты, сосунок, — проворчал бородатый, окуная ложку в казан. — Не твоего ума дело. Лепёшки не найдётся?

Липатов неспешно развязал вещмешок, вынул из него лепёшку, обёрнутую холстиной, и отломил кусок своему собеседнику.

— Ишшо в Оренбурхе на базаре брал. Совсем иссохла. А нашшот «помалкивай», так это ты, Митрич, правильно говоришь. Наше дело такое — молчи да дышь, да будет барыш. У ентово, говорят, Джангильдина не только патроны в караване, там мадепаламу, говорят, тышшу аршин. А может, поболе. Мыло ишшо, говорят, есть. Мыло-то почём сейчас в Оренбурхе?

— Хрен его знает. Да уж ежели найдём, так поживимся.

— А найдём?

Бородатый раздумчиво огладил бороду.

— Должно бы. Алаш-ордынцы пустыню эту знают будь здоров. На них вся надежда — выведут.

Последние сомнения рассеялись. Отряд белых ночевал в барханах. Завтра он перекроет дорогу каравану. А может быть, сегодня. Может быть, пока боец взвода разведки Рябинин лежит, затаясь у чужого костра, другой боец — с кокардой на фуражке, с погонами на шинели — уже подползает к кострам, зажжённым красноармейцами экспедиционного отряда Джангильдина. Нужно выяснить, сколько здесь белых, чем они вооружены.

Миша стал потихоньку огибать лагерь. Считал солдат, лошадей, примечал сложенные в козлы винтовки. Возле палатки в центре лагеря заметил два станковых пулемёта и горную пушку, снятую с вьюка. Ну что ж, теперь можно и уходить.

Колесин сидел на том же месте, где оставил его Миша, и, покусывая травинку, что-то мурлыкал под нос.

— Нуте-с, юноша, как обстановочка?

— Юрий Александрович, — затараторил Миша, — это белые. Это дутовцы.

— Вы так считаете?

Колесин поднялся, поправил фуражку, подтянул ремень.

— Тут и считать нечего. Я подслушал разговор двух казаков. Они из Оренбурга. Ищут отряд Джангильдина, то есть наш отряд. Командует ими какой-то поручик. У красных ведь поручиков не бывает? Они ещё не знают, где мы, но уверены, что алаш-ордынцы обязательно выведут их на караван.

Колесин тихо засмеялся.

— Вы что, Юрий Александрович?

— Это я так, юноша. Как сказал бы возлюбленный моему сердцу генерал Дутов, «расположение планид на небе споспешествует». Он увлекается спиритическими сеансами, не слышали?

— При чём здесь сеансы?

— А при том, юноша, что наша с вами служба в красных войсках благополучно закончилась.

— Как это… — даже поперхнулся Миша. — Мы им не сдадимся. Мы сейчас тихонечко на коней — и к Кравченко, оттуда к Джангильдину.

— Не нужно нам, юноша, к Джангильдину. «Мы сейчас спокойно и упрямо», как поётся в одном старинном романсе, спустимся в лагерь неведомого нам поручика, выпьем с ним коньячку и предадимся милым воспоминаниям о днях, проведённых в кадетском корпусе. А завтра, если бог даст, окружим славное воинство товарища Джангильдина и зальём ему горячего сала за воротник. У поручика должно быть два «максима» и одна горная пушка. Так?

— Так, — словно во сне повторил Миша.

— Ну вот. И два эскадрона балбесов?

— Около того.

— В таком случае всё сходится. Идёмте, юноша.

Миша тихонько попятился, расстёгивая кобуру. Колесин заметил это.

— Не надо, юноша, — с отцовской грустью в голосе сказал он, — не надо. Стрелять вы в меня не будете. Хотите знать почему? По двум причинам. Первая: вы ещё ни разу не стреляли в людей, а значит, вы боитесь убивать. Вторая: вам просто незачем возвращаться к Джангильдину. Что вы там потеряли? Ваше место, место интеллигентного человека, в белой армии. Под белые знамёна собирается ныне весь цвет России. Так что не дурите…

Но закончить Колесин не успел. Рябинин резким движением вырвал, наконец, из кобуры наган и выстрелил прямо перед собой. Потом стремительно скатился с песчаного холма и бросился к Мальчику. Звякнуло стремя, тонкая кожа поводьев впилась в ладони. «Ну, Мальчик, ну родненький, выноси».

Рябинин мчался по пустыне в клубах песчаной пыли, словно самум.

Кравченко уже ждал его и стоял, держа под уздцы осёдланную лошадь. Миша скатился с седла, бросился к нему:

— Белые!

Кравченко взял его за плечи, притянул к себе, спросил тихо, заглядывая в глаза:

— Багато?

— Много. Два эскадрона.

— А друг твой где же будет?

— Там. — Миша неопределённо махнул рукой в сторону пустыни. — Я его застрелил. Он хотел к белым уйти.

— От стерво, — печально выругался Кравченко, — и чого же я его, ирода, не шлёпнул? Так уж руки чесались… Ну, добре. А зараз по коням.

Джангильдин встретил весть о появлении отряда белых совершенно спокойно.

— Ну и хорошо, — сказал он Шпрайцеру. — Пора бойцам немного размяться, а то не поймёшь — воинская часть у нас или обоз. Готовьте, военрук, план кампании.

До утра длилось заседание штаба. Одни предлагали занять на выгодных позициях оборону, обескровить противника, а потом уже перейти в наступление; другие настаивали на немедленных активных действиях. Все ждали, что скажет Джангильдин.

— Я полагаю так: обороняться нам нельзя. Почему, спросите? Потому, что запас воды у нас ровно на двенадцать часов. Если мы увязнем в обороне, начнётся падёж животных, а это значит, что даже после полной победы мы не сможем доставить грузы в Челкар. Это первое. Теперь второе: у белых есть пушка, у нас её нет. Мы не знаем, сколько на эту пушку снарядов, но их, видимо, достаточно, чтобы с дальней дистанции выбить половину отряда и распугать верблюдов. Выход один: атаковать первыми. Вы не возражаете, товарищ Шпрайцер?

— Нет.

— Вы, товарищ Степанишин?

— Нет.

— Вот и отлично. Теперь остаётся договориться, как будем атаковать, где и когда. Кстати, Макарыч, я думаю, есть резон пригласить на заседание штаба бойца Рябинина. Пусть он подробненько расскажет нам ещё раз обо всём увиденном и услышанном. Принимается?

Мишу нашли возле костра разведчиков. Он уплетал за обе щеки пшённую кашу и делился с друзьями пережитым.

— … А он говорит мне: «Ты человек интеллигентный, а значит, твоё место у белых». А я говорю ему: «Пошёл ты знаешь куда…» Потом выхватываю наган и только — бах, бах, бах.

— Да-да-а, — тянет сочувственно Абдукадыров. — Только скажи, друг Миша, как ты из одного патрона три раза выстрелил?

— Почему из одного? — поперхнулся кашей Рябинин. — С чего ты взял, Абдулла? Я тремя…

— Нет, друг Миша. Я только что твой наган чистил. Разобрал барабан, смотрю — только одного патрона и не хватает.

— Да я… — пытался что-то объяснить Рябинин, но слова его покрыл дружный хохот разведчиков.

— Ладно, хлопцы, — подал голос Кравченко, когда все отсмеялись. — Нечего здесь горло драть. Для первого разу, я так считаю, у Мишка очень даже хорошо вышло. И противника разнюхал, и своих предупредил, а это в разведке главное.

У штабного костра Миша ещё раз доложил о том, что видел в стане белых. Слушали его внимательно, иногда задавали уточняющие вопросы. После доклада поднялся Джангильдин.

— У меня, товарищи, есть предложение: за смелость и революционную бдительность объявить бойцу Рябинину благодарность, а также выдать ему кавалерийский карабин. Принимается?

Миша влажными от радости глазами оглядел собравшихся. Покусывая ус, хитровато улыбался Джангильдин. Шпрайцер сидел, запрокинув голову и закрыв глаза. Кадык его шевелился, и Миша решил, что военком в эту торжественную минуту потихоньку напевает свою любимую тирольскую песенку. Потом он перевёл взгляд на Степанишина и в отблеске костра увидел монументальную фигуру своего командира. Макарыч стоял по стойке смирно, круглое лицо его лоснилось от удовольствия, а во взглядах, которыми он то и дело одаривал Джангильдина, читалось: знайте наших! И мы щи не лаптем хлебаем.

… Белых атаковали на рассвете.

Шпрайцер заранее сформировал три боевые группы, проводники незаметно вывели их к стану противника, и по сигналу — пулемётная очередь — красные бросились в атаку.

Цепи атакующих вначале встретили разрозненные выстрелы, чуть позже — нестройные залпы, а уж после того» как красные ворвались на территорию лагеря, татакнул и захлебнулся пулемёт. Пушка же, снятая с вьюка, так ни разу и не выстрелила. Её не успели приготовить к стрельбе.

Бой перешёл в рукопашный. В ход пошли штыки, приклады, иногда воздух вспарывали сухие, как хлопок бича, револьверные выстрелы. Стреляли в упор, не целясь.

Конная группа красных, на которую возлагалась задача завершить операцию, вынеслась из-за барханов и устремилась в гущу сечи. Большинство казаков не успели сесть на коней. Они отбивались в пешем строю от наседавших на них красных кавалеристов, нелепо размахивая шашками.

Перекрывая грохот пальбы и лязг стали, над пустыней нёсся охрипший голос:

— Скоты! Мерзавцы! Не топчитесь на месте! Отходите к северу! Отходите, иначе вас всех изрубят!

Это кричал офицер. Размахивая маузером, он вертелся среди отступающих на низеньком гнедом жеребчике. Миша передёрнул затвор карабина, но обойма кончилась. Он перезарядил карабин и вновь припал щекой к тёплой ложе. Жаль, выстрелить не успел: всадник скрылся за барханом вместе с полусотней других всадников, вместе с толпой отступающих белогвардейцев.

Бой стих внезапно, как и начался.

Смятые палатки, перевёрнутые казаны, трупы убитых, бьющиеся в предсмертных судорогах лошади — таким увидел Миша поле боя. В центре лагеря стояли с заправленными лентами два станковых пулемёта, а рядом с ними, задрав жерло к небу, маячила маленькая горная пушка.

Преследовать белых не стали. Как ни рвался Макарыч, как ни просил Джангильдина, но тот и слушать не хотел,

— Нельзя, Макарыч. Лошади у нас совсем устали. Падут лошади — на чём до Челкара добираться будем?

И снова караван запылил по пустыне. Остались среди барханов песчаные холмики могил, рыжие пятна впитавшейся крови, россыпи зеленоватых стреляных гильз… Остались красноармейские фуражки на холмиках.

А Миша Рябинин оставил здесь детство.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Урочище Кара-мазар. Снова Камол

Комиссар рассказывает о себе

Шёл второй месяц пути. Под знойным солнцем пустыни красноармейские гимнастёрки совсем побелели, зато лица бойцов стали чёрными, как окатыши вулканической пемзы.

Стычка с дутовцами была первой, но не последней. Почти каждую ночь не обходилось без происшествий. Мелкие отряды противника, не рисковавшие нападать днём, лишь только садилось солнце, скатывались с барханов и, поднимая отчаянную пальбу, неслись к каравану. Кавалерийский эскадрон еле успевал броситься наперерез, отогнать белогвардейцев, как с другой стороны уже неслось протяжное «алла» и свистели в воздухе сабли — это атаковали алаш-ордынцы, байские сынки, пригретые атаманом Дутовым.

Шайки сменяли одна другую, но цель у всех была одна: выбить верблюдов, выбить лошадей, заставить Джангильдина бросить груз.

Рябинин тоже почернел: и от солнца, и от усталости. Нос облупился, губы растрескались, разведённая солью гимнастёрка расползлась на плечах. Тело утратило дряблость, стало литым, упругим, как пружина, сжатая до отказа.

Миша не боялся выстрелов, не боялся сабельного звона. Кравченко, продолжавший обучать его фехтованию вместо Колесина, инструктировал коротко: «Руби гада до седла, а дальше он сам развалится». И Миша рубил.

Разведчикам приходилось особенно туго. Спали они по три-четыре часа в сутки, ели впопыхах. Бесконечные стычки, дальние переходы изматывали так, что порой Мише казалось, что он не выдержит — упадёт в песок и больше не встанет. Но, пересилив минутную слабость, он снова садился в седло и, оглаживая Мальчику шею, говорил тихонько: «Потерпи, родненький… Дойдём, обязательно дойдём». И никто не знал, кого утешает боец взвода разведки Рябинин — то ли себя, то ли своего верного скакуна.

Миша успел позабыть о том, что в штатном расписании взвода он значится не просто бойцом, но бойцом-переводчиком, и только случай помог ему вспомнить об этом. Случилась беда. Колодец, из которого поили лошадей, оказался отравленным. Джангильдин вызвал к себе Степанишина и приказал тщательно проверять все колодцы на пути следования отряда. Работы разведчикам прибавилось: взвод уходил вперёд и иногда отрывался от каравана чуть ли не на суточный переход. В пути грызли сухари и испечённые на кострах лепёшки, экономили каждый глоток воды, почти не спали.

Однажды вечером разведчики отдали лошадям последний запас воды. Мальчик пил из Мишиной фуражки, вытянув трубочкой губы, а потом ещё долго тыкался мордой во влажную ткань. К ночи двинулись в путь. Ехали молча, без шуток и песен, с подвязанными стременами, стараясь ни звуком, ни шорохом не выдать движение отряда. Старики сказали, что следующий колодец нужно искать в урочище Кара-мазар, и показали путь туда, вычертив на песке палочками хитроумный план, но Степанишин не пошёл напрямик через барханы, а повёл своих бойцов в обход, по дну высохших соляных озёр.

К утру отряд незаметно приблизился к урочищу — небольшой, поросшей ивняком и тамариском впадине, в центре которой возвышался сложенный из крупных глыб песчаника колодец. Следы верблюжьих и овечьих копыт разбегались от колодца во все стороны.

Степанишин поднял руку, все остановились.

— Миша, — шепнул он тихо Рябинину, — спешься…

Рябинин тихонько сполз с лошади и, припадая за кустами тамариска, стал приближаться к колодцу. Вокруг всё дышало тишиной, покоем, и только птичка-каменка пела свою утреннюю песенку. Миша уже хотел было подняться во весь рост, когда вдруг заметил возле глыб песчаника разостланный казахский тулуп, а на нём спящего человека в синем изношенном халате, в чёрной тюбетейке, обмотанной обрывком выгоревшей на солнце голубой чалмы.

— Доброе утро, — сказал Рябинин негромко и навёл наган на незнакомца.

Тот открыл глаза, секунду ошалело смотрел на Рябинина, не произнося ни слова.

— Вы можете встать, — предложил Рябинин.

Незнакомец поднялся, отряхнул полы халата. Его немолодое, иссечённое шрамами лицо, сморщилось от страха.

— Поднимите руки. Не понимаете? — Рябинин качнул стволом нагана вверх. — Теперь понятно? Вот и хорошо. Макарыч! — закричал он во всё горло. — Макарыч!

Бойцы сгрудились возле пленника.

— Ты кто такой? — спросил Степанишин. — Что здесь делаешь?

Старик отрицательно покачал головой.

— Моя не понимай…

— А-а-а, не понимай… Абдула! Поговори с ним по-узбекски.

Но все старания Абдукадырова результатов не дали. Пленный тыкал себя пальцем в грудь и твердил, как заклинание:

— Тоджик, тоджик, тоджик…

— Таджик, что ли? — спросил Миша. — Ну, тогда мы договоримся.

— А ты и таджикский знаешь? — с уважением спросил Степанишин.

— А почему бы и нет? Персидский и таджикский — от одного корня. Сейчас, Макарыч, я с ним побеседую.

Но собеседник оказался скуп на слова. О себе он сообщил, что зовут его Пахлавон Ниязи, что родом он из Дарваза, что год назад попал в плен к туркменам, бежал и теперь скитается по пустыне. О тех, кто сыплет отраву в колодцы, он, конечно же, ничего не знает. Никаких вооружённых людей в песках он не видел. Да и что может знать и видеть старый бедный дехканин, выплакавший свои глаза во вражеской темнице?

— Сделаем вид, что поверим, — сказал Степанишин. — А теперь, ребята, обыщите-ка его хорошенько.

В хурджине пленного среди разного мелкого скарба — старой дырявой чалмы, истоптанных каушей, мотка ниток, засохших кусков лепёшки — в глаза бросилась плоская металлическая коробка из-под монпансье. В коробке искрился белый порошок.

— А это что? — спросил Рябинин по-таджикски.

Пленный опустил глаза.

— На месте разберёмся, — решил Степанишин. — Абдулла, спеленай ему руки и сажай в седло впереди себя. Кравченко, зачерпни воды из колодца. Возвратимся к каравану, проверим на собаке. Иванов, Рыбин, Гердт, останетесь охранять колодец до нашего подхода. Возьмите у Абдукадырова «шош» и патроны.

К вечеру без особых приключений взвод разведки вышел на встречу с караваном. Пахлавона сняли с седла, поставили перед Джангильдином.

— Развяжите ему руки, — приказал комиссар и спросил, задумчиво вглядываясь в лицо пленника: — Хорошо обыскали?

— Вроде бы, — откликнулся Степанишин.

— «Вроде бы» ничего в жизни делать не стоит. Проверьте каждую складку одежды, распорите подкладку халата. У меня такое ощущение, что где-то я сего старца уже видел. — И уже к пленному: — Так что, говоришь, не понимаешь ни по-русски, ни по-узбекски, ни по-казахски? Только по-таджикски?

— Тоджик, тоджик, тоджик, — запричитал Пахлавон.

Подошёл Степанишин, протянул Джангильдину измятую полоску тонкой рисовой бумаги:

— Вот, в подкладке нашёл. И бумага знакомая, и почерк тоже. Миша, — позвал Рябинина, — опять тебе работа.

— Переводи, Рябинин, — приказал Джангильдин.

И Миша перевёл:

— «Его благородию господину Межуеву.

Согласно достигнутой ранее договорённости посылаю надёжного человека для диверсионной работы на пути следования каравана Джангильдина. Это письмо послужит ему визитной карточкой при контакте с вашим человеком в караване.

Большего, к сожалению, сделать пока не могу из-за дальности местопребывания.

Сообщаю, что эмир и господин Бейли придают особое значение разгрому экспедиционного отряда Джангильдина. От успешного выполнения операции зависит дальнейшее развитие событий не только на севере края, но и во всей Средней Азии.

Да хранит вас аллах.

Камол Джелалиддин».

— Опять этот Камол! — хлопнул себя руками по коленкам Джангильдин. — На кого же он работает? На эмира, на англичан, на белогвардейцев?… И неплохо работает, профессионально., Вот только страсть к письмам его иногда подводит.

— А что это за «ваш человек в караване»? — спросил Миша.

— Думаю, что это Колесин. Видно, Пахлавон так и не успел с ним встретиться, иначе это письмо было бы уже у Колесина. Но успокаиваться рано. Макарыч, гляди со своими ребятами в оба. Вы у нас — щит и меч революции.

А дальше события развивались так. Собака, на которой испытали содержимое металлической коробки, подохла. Яд оказался очень сильным — понадобилось всего две маленькие крупинки. Степанишин рассвирепел и приказал расстрелять лазутчика за ближайшим барханом, но Джангильдин приказ его отменил:

— Во-первых, расстрелять всегда успеем, во-вторых, его нужно сдать в особый отдел фронта — там разберутся, что он за птица и какие нити за ним тянутся, а в третьих, я так и не вспомнил, где я видел этого старика. А вспомнить надо.

К следующему утру караван вышел к Кара-мазарскому урочищу, и Джангильдин решил дать людям и животным сутки отдыха.

На пустыню упала чёрная южная ночь. Крупные яркие звёзды горели не мигая. Где-то выли шакалы. Хрупали колючкой и веточками саксаула верблюды.

Миша лежал на кошме рядом с Джангильдином, запрокинув голову к небу, и отыскивал знакомые звёзды.

— Вон Марс над горизонтом, красненький такой…

— Верно, — соглашался Джангильдин.

— А вон Венера.

— Нет, Миша, это не Венера, — не соглашался Джангильдин.

— Но как же, — настаивал Рябинин, — мы это в училище проходили. Я знаю…

— Я, Миша, — посмеивался в темноте Джангильдин, — в училище этого не проходил, но вот в астрономической обсерватории верхушек нахватался.

— Вы?!

— А что, я, — снова смеётся Джангильдин.

— Но ведь Колесин говорил мне, что у вас нет никакого образования!

— У меня нет такого образования, которое мне бы хотелось получить, но кое-что я успел повидать.

— Товарищ Джангильдин, — взмолился Миша, — расскажите о себе. Все вы знаете, все вас слушают, всё вы умеете — и на море, и на суше. А нам в училище говорили, что казахи дикие, необразованные люди.

— Ну хорошо, Миша, попробую рассказать о себе, как сумею. — Джангильдин повернулся на бок, подпёр ладонью голову и начал неторопливо: — Родился я в казахской юрте. Отец мой — пастух, и мне сызмальства была предначертана пастушеская судьба. Детей в семье у нас было восемь, жили мы бедно, ни своей земли, ни своего скота не имели, а потому ещё мальчонкой я вместе с отцом пас байские стада. Ранней весной уходили мы в степь и возвращались только осенью. Жили под солнцем, спали под звёздами. За целое лето, бывало, ни одного постороннего человека не увидишь. Но степь меня многому научила. Ты вот смотришь, Миша, на степь, и все холмы тебе кажутся одинаковыми, травы все — сухими и неприметными, песок — везде рыжим и колючим, а зверьё мелкое — серым и неинтересным. А меня отец учил отличать былиночку от былиночки: одна дорогу тебе к колодцу укажет, другая рану заживит, третья в голод выручит. А самое главное в степи — уметь найти дорогу. С астрономией как наукой я познакомился попозже, уже в зрелом возрасте, а звёзды многие знал уже пастушонком: отец мне многие показывал и объяснял предназначение каждой. На Востоке люди связывают свою судьбу со звёздным небом: хорошее расположение звёзд — значит, быть удаче, а плохое — жди беду. И у каждой звезды есть своя история, легенда.

Вот хотя бы Венера. Вы, русские, называете её вечерней звездой. Это правильно, конечно, потому как появляется она вечером первой и уходит с небосклона последней. А у нас называют её красавицей Зухрой. Почему? Да потому, что живёт в народе такая сказка.

Жил-был на свете царь, и была у него красавица жена, по имени Зухра. И вот однажды отправился царь в поход в далёкие края, и очень долго он дома отсутствовал. А в это время в красавицу влюбился джинн пустыни. Как ведут себя джинны в этих случаях, я точно не знаю, но, наверное, клялся ей в любви и, как и положено, обещал все сокровища мира. Но вот однажды ночью возвратился неожиданно из похода царь, и тут джинн понял, что нужно ему подобру-поздорову уносить ноги. Но перед тем как умчаться в космические выси, он прокрался в опочивальню Зухры и отрезал себе на память косу красавицы. А когда та проснулась от звона труб и топота лошадей царского войска и увидела, что коса её отрезана, заплакала красавица и, убоявшись гнева своего супруга, взмыла в поднебесье и засияла звездой. А косу джинн всё-таки потерял, и с тех пор Млечный Путь называют у нас Косою Зухры.

Много мне таких историй отец рассказывал. Одни позабылись, другие сохранились в памяти, но, куда бы меня ни забросила судьба, дорогу по звёздам я всегда найду.

Отец будил во мне любознательность, но пришло время, и он перестал отвечать на мои вопросы или отвечал одинаково: «Так хочет аллах». Отец-то был неграмотным и, преподав мне всю науку, завещанную от деда, дальше, как ты понимаешь, двигать моё образование уже не мог. Тогда-то и появилась у меня мечта: пойти учиться. Куда, где, у кого — я ещё не знал, знал только, что есть в больших аулах школы, где дети учатся, а выучившись, читают книги, а книги объясняют, как устроен этот мир.

А тут и случай подвернулся. Приехал к нам однажды в селение учитель-казах их Тургая и рассказал мне о тамошней школе. Я к отцу: так, мол, и так, отпусти меня учиться. А отец и слышать не хочет. Где я, говорит, возьму денег, чтобы тебя учить? Поплакал я, поплакал, а когда наступила осень, взял да и сбежал из дома. Как раз в те поры из соседнего аула в Тургай направлялся караван со скотом на ярмарку, вот я и пристроился к нему погонщиком. А уж в Тургае отыскал того учителя, который приезжал к нам, и с его помощью поступил в туземную ремесленную школу.

Было нас в школе человек тридцать пять — сорок, а может быть, немного больше, русские и казахи. Обучали там грамоте, столярному и кузнечному делу. Занятия велись на русском языке, и этот новый для меня язык я быстро усвоил.

Мне очень нравилось учиться, и когда я сделал свою первую табуретку, то казалось, гордости моей не будет конца… Но через год приехал отец, разругался с учителем и насильно забрал меня домой, в Кайдаул. Но теперь я был уже не просто беглец, а беглец с опытом. Выждал я немного, пристроился к каравану, направлявшемуся в Кустанай, да и был таков. А в Кустанае поступил в двухклассную русскую школу. Но ты не думай, что больше мне не пришлось бегать от отца. Проучился я этак с годик, как снова встретился с отцом. Он требовал меня домой и грозил мне всеми карами аллаха. И тут я понял, что для учёбы нужно сыскать такое место, откуда бы отец не мог меня вытребовать, и попросил совета у инспектора народных училищ Алекторова.

Это был очень хороший человек. Он помог в училище устроиться и о моей дальнейшей судьбе позаботился — снабдил меня рекомендательным письмом к директору Оренбургского духовного училища. Так я стал бурсаком. Ты» наверное, читал «Очерки бурсы» Помяловского? Так вот, жизнь моя в Оренбурге ничем не отличалась от той, которую описал в своей книге русский писатель.

Училище я окончил в 1908 году. Отец уговаривал меня вернуться домой, но жажда знаний погнала меня на север. В том же году я поступил в Казани в учительскую семинарию.

Казань — город большой, университетский, почище, пожалуй, твоей Астрахани, но жить мне в ней было не очень сладко. Чтобы кое-как заработать на хлеб, я и дрова колол барынькам, и барки разгружал на причалах — никакой работой не гнушался. Но беда не в этом, беда в том, что сама учёба меня разочаровала. Я стремился к знаниям, к свету, а у нас в семинарии больше на закон божий напирали — надеялись выучить нас на миссионеров христианства. Мулла втолковывал мне, что есть бог только мусульманский, а поп — что только христианский, но, признаться, к тому времени я уже был законченным атеистом.

Запомнился мне наш учитель истории Ашмарин. Выл он человеком образованным, передовых взглядов, многими языками владел прекрасно? Он и помог мне познакомиться с историей стран Востока, понять суть и личину российского самодержавия и его политику в отношении народов Средней Азии. Благодаря Ашмарину я научился отличать народ от правителей, рабочих и крестьян от помещиков и капиталистов. Уже тогда я понял, что трудовому народу Казахстана нужно вместе бороться рука об руку со своим русским братом.

Грянула революция 1905 года. В Казани начались демонстрации. Наши семинаристы тоже вышли на улицу. Помню, однажды на углу Проломной и Воскресенской на нас напали казаки. Многих избили нагайками, а Ашмарина ранили в голову. Меня тогда арестовали и продержали в тюрьме целую неделю. Это было моё первое революционное крещение.

Кончить семинарию не удалось — исключили как бунтовщика. Деваться некуда: до дома далеко, в Казани оставаться бессмысленно. Решил поехать в Москву. Там мне повезло: знакомые помогли поступить в духовную академию, на исторический факультет. Но пособия, как личности подозрительной, мне не дали. Чтобы не умереть с голоду, давал частные уроки, перебивался случайными заработками.

Были занятия иного рода. В Москве я познакомился со студентами и вступил в нелегальный кружок, где мы изучали революционную литературу.

Потом по чьему-то доносу полиция сделала у меня обыск. Ничего жандармы не нашли, но всё равно меня обвинили в антиправительственных настроениях. А 16 октября 1906, года в шесть часов вечера — видишь, как хорошо помню, — в академии собрался духовный синклит, чтобы судить меня. Ты читал об инквизиции? Очень похоже. Сидели судьи в чёрных сутанах, в клобуках, нахохлившись, точно вороны. И спросил меня ректор: «Веришь ли ты, что Иисус остановил солнце?» — «Нет, — ответил я, — не верю».

Такую дерзость, как ты понимаешь, синклит мне простить не мог. Постановление отцов духовных было кратким: «Студент Московской духовной академии Джангильдин исключается из академии, как неверующий и служитель дьявола и недостойный носить имя доброго христианина».

Так благодаря заботам духовенства не вышло из Джангильдина ни муллы, ни попа. Деваться некуда, а кормиться надо, и поступил я в газету «Утро России» сборщиком объявлений (есть такая должность).

Но служба моя по газетной части длилась недолго. Казалась она мне скучной и неинтересной, да и полиция житья не давала — раза три приходили ко мне с обыском. И вот тогда на житейском перепутье, как любят выражаться гимназические учителя, посетила мой неокрепший разум фантастическая идея: совершить кругосветное путешествие. Для миллионера предприятие это — пара пустяков: занял каюту в собственной яхте и плыви куда хочешь. Яхты же у меня не было, денег на её приобретение тоже — вся наличность состояла из трёх рублей, но зато было много энтузиазма. Придумал я себе псевдоним — Николай Степнов — и дал объявление в газете, что отправляюсь пешком в кругосветку и ищу себе попутчиков. Попутчики вскоре нашлись. Ими стали учитель из Самары Пламеневский, инженер из Петербурга Полевой и преподаватель из Москвы Коровин.

Далеко ли я ушёл, спрашиваешь? Спутники мои отстали на разных этапах, но я был близок к задуманному. Газеты тогда обо мне писали примерно так:

«Николай Степнов, студент Московской духовной академии, предпринял путешествие вокруг света пешком с целью изучения различных стран, их устройства и обычаев. Он вышел из Москвы 10 июля 1910 года, без всяких средств, надеясь на добрых людей, которые помогли бы ему продолжать путь. Прошёл Европу, Африку, Персию, Индию, остров Цейлон, Малаккский полуостров, Сиам и др. Всего намечено им пройти 15 тысяч вёрст. Средства он добывает продажей своих фотографических карточек. Дальнейший маршрут его — Токио и Сан-Франциско».

Если рассказать тебе, Миша, подробно об этом путешествии, то времени на рассказ я затрачу больше, чем Шахерезада на свои сказки. Одним словом, в 1912 году я возвратился в Россию.

Куда деваться? Поразмыслил и решил податься в родные края, в Тургайскую область. Вскоре и занятие для меня нашлось. Ты синематограф любишь? Я тоже. Ах, при чём здесь синематограф? Да при том, что привёз я из-за границы проекционный аппарат «Кок», лёгонький, всего с полпуда весом, и сорок катушек киноплёнки. Вот и стал я в аулах кино показывать, заведовать кинопередвижкой, так сказать. Вначале казахи пугались, думали, что штуку эту шайтан придумал, но постепенно привыкли. А я им, кстати, не только фильмы показывал (все они были о жизни рабочих за рубежом), но и рассказывал о странах, в которых побывал, о нравах, которые там царят. А нравы, как я убедился, везде одинаковые, везде рабочему человеку плохо.

Слава о моих киносеансах прокатилась по всей области. Мною заинтересовалось высокое начальство и даже разрешило показать фильму в самом Оренбурге, но, как только увидело, что эта за фильма, тут же и приказало: кино запретить, аппарат отобрать, а Джангильдина арестовать. Пришлось скрываться.

Но своей деятельности я, понятно, не бросил. Вместе с моим другом и помощником Амангельды Имановым мы бродили по казахской степи от аула к аулу, и везде нас радостно встречали бедняки.

Так наше кинокочевье скиталось до 1913 года, но тут я узнал, что оренбургский генерал-губернатор вновь подписал приказ о моём аресте и сотни полицейских ищеек кинулись по нашему следу. Пришлось проститься с Амангельды и перебраться в Крым.

Чем занимался к Крыму? Поступил в ведомство золотокосой Зухры, то есть в обсерваторию. Это была очень интересная работа, и, может быть, я, когда разобьём белых, обязательно стану астрономом, но Крым для меня больше памятен другого рода деятельностью: деятельностью пропагандиста ленинских идей.

В 1916 году я вступил в партию большевиков, а в 1916-м выехал снова в Тургайскую область, чтобы помочь моему другу Амангельды Иманову поднять восстание.

В июне 1916 года вышел царский указ о призыве на тыловые работы инородцев. Но кому хотелось идти служить в царскую армию? Да и война, которую вело царское правительство, была чужда народным массам. И тогда заволновались казахские степи, вспыхнули восстания среди таджиков, узбеков, киргизов.

Баи были за войну, народ — против. Байских сынков копать окопы не посылали, под пули тоже, а серую скотинку отрывали от семей и гнали бог весть куда. В царском указе вместо слова «мобилизация» стояло слово «реквизиция», и это лишний раз говорило о том, что правительство инородцев даже за людей не считает.

Когда я приехал в Тургайскую область, под началом у Амангельды Иманова было уже несколько тысяч человек. На заседании Военного совета решено было осадить Тургай и, если позволят обстоятельства, взять его штурмом.

6 ноября повстанцы атаковали Тургай, но взять его не смогли. Против нас были брошены карательные войска. Стычки с карателями у нас продолжались до самой Февральской революции. А потом я отправился в Петроград. Мне предложили выступить на заседании Совета рабочих и солдатских депутатов. Свою речь помню и сейчас, слово в слово.

«Товарищи, граждане, — сказал я. — Люди получили свободу. Мы, казахи, вместе с русским народом выражаем свою радость по поводу освобождения страны от царского ига. Здесь, в России, вы обсуждаете свои нужды, а в степях казахских экспедиционная армия во главе с генералом Лаврентьевым, карательные отряды Николая II, свергнутого здесь, в России, продолжают свою преступную работу, расправляясь с тысячами казахов».

В зале зашумели, кто-то крикнул: «Позор», а большевики внесли резолюцию: немедленно отозвать карательную экспедицию. Резолюция была принята единогласно.

Ты спрашиваешь: что потом? А потом я снова уехал в Казахстан с мандатом Петроградского Совета. В нём, в частности, говорилось:

«Предъявитель сего, инструктор Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Али Бей Джангильдин, командирован… в Тургайскую область для разъяснения происходящих событий, улаживания недоразумений среди туземцев и ведения пропаганды в Тургайской области. Совет просит организации Тургайской области оказывать ему необходимое содействие, что удостоверяется подписью и приложением печати».

Несколько раз сажали меня в тюрьму чиновники Временного правительства и алаш-ордынцы, грозились убить, но я продолжал свою работу.

Снова в Петроград я попал уже после Октябрьской революции. Пошёл с докладом к Якову Михайловичу Свердлову, рассказал ему обо всём, а через несколько дней встретился с Лениным.

В назначенный день пришёл в Смольный. Меня провели к Владимиру Ильичу. Через несколько минут из боковой комнаты вышел Ленин. Поздоровался со мной и спросил:

«Вы Джангильдин?»

«Да».

«Где-то я вас видел уже».

«В Швейцарии».

«Совершенно правильно. Помню».

Владимир Ильич расспрашивал меня о событиях последних месяцев в Степном крае, говорил о характере и судьбах Октябрьской революции.

«Буржуазная революция, — сказал он, — ничего не даст угнетённому народу. В программу большевиков входит задача — освободить угнетённые народы и дать им возможность самостоятельно развиваться. — Заканчивая беседу со мной, Ленин сказал: — Поезжайте в Степной край, работайте, защищайте лозунг «Вся власть Советам». В случае серьёзных сомнений обращайтесь ко мне лично. Вы назначаетесь временным областным комиссаром Тургайской области».

Вместе с Петром Алексеевичем Кобозевым мы утверждали новую власть в степи, проводили выборы в Советы, формировали красногвардейские отряды для борьбы с Дутовым, сражались с белоказаками.

Никогда не забуду бой за станцию Сырт. Почти неделю мы безуспешно штурмовали позиции белых — они там хорошо окопались. И всё же в ночном бою мы выбили их со станции. А наутро нашли в окопах несколько сот окоченевших трупов. Это были гимназисты и юнкера, твои ровесники, Миша, подло обманутые вражеской пропагандой. Есть у меня к белым счёт и за этих мальчишек.

Выбили мы белых и из Оренбурга. Потом белые выбили нас. Меня чуть не расстреляли. А вскоре мой родной край был отрезан от России белогвардейскими бандами и поднявшими мятеж чехословаками, а мой путь лёг в Москву. Об остальном ты знаешь.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Из дневника Миши Рябинина

Станция Челкар

Обо всех приключениях, постигших наш караван, рассказывать не буду. Попробую рассказать немного о самых последних днях.

Неделю назад мы вышли из пустыни. Начались холода, дожди. Обтрёпанные, оборванные, в лохмотьях, посиневшие от холода, измученные недоеданием, брели люди широкой и страшной казахской степью; брели как лунатики, как зачарованные. И откуда только брались силы? Мне-то ничего, я молодой, крепкий, но ведь среди нас много пожилых людей, раненых, потерявших здоровье в ссылках и в тюрьмах! С нами, наконец, преодолели весь путь наши проводники — седобородые старики казахи.

Командир наш Джангильдин стал похож на ствол саксаула — чёрный, тощий, одни глаза да скулы. Он давно уже отдал свою лошадь кому-то из ослабевших и всё время шёл пешком, подбадривая людей словом, шуткой, а то и окриком. На привалах он обходил весь караван, подходил к каждому костру, говорил, обращаясь к бойцам: «Держитесь, товарищи. У нас один путь — вперёд. Помните, что нас послал Ленин».

Мы надеялись, что, когда выйдем к жилью, нам удастся обогреться и раздобыть продовольствие. Но аулы, встречавшиеся на пути, были пусты и безлюдны: белогвардейцы распустили слух, что со стороны Каспия идёт десятитысячная армия бандитов, которые будут убивать казахов и отбирать у них скот. Жители ушли в степь и угнали с собой табуны.

Но скучать нам от безлюдья всё же не довелось. Каждый день в нас стреляли из-за барханов, из-за дувалов и кибиток. Казаки белогвардейского генерала Толстова атаковали нас в пешем и конном строю. Мы клали наземь вьючных животных, занимали круговую оборону, отстреливались, контратаковали. Пулями у меня пробило фуражку и слегка задело плечо. Грицьку Кравченко саблей рассекли щёку, под

Абдукадыровым убили лошадь, Макарычу прострелили руку повыше локтя.

Схватки с белоказаками стали настолько обычным делом, что, если какой-нибудь день проходил сравнительно спокойно, Степанишин начинал нервничать. «Что это они, паразиты, расписание нарушают? — говорил он. — Нехорошо. Так у нас в карабинах и смазка загустеет».

Но наше счастье, что генерал Толстое не смог бросить против нас крупные силы. Как объяснил мне Джангильдин, он, опасаясь прорыва, боялся снимать войска с фронта. А с мелкими отрядами белых и алаш-ордынцев мы давно уже научились воевать.

Наконец в ауле Кошкар-Ата наш взвод разведки столкнулся с заставой красных. Вначале, пока не разобрались, чуть было не перестреляли друг друга, но я первым увидел звёздочки на фуражках и завопил что есть мочи: «Это же наши, наши!» Тогда мы бросились обнимать красноармейцев, целовать, а они смотрели на нас расширенными от удивления и ужаса глазами и всё никак не могли сообразить, что это за черти такие вынеслись на них из степи — оборванные, грязные, бородатые, в засохших кровавых бинтах.

— А ты откуда взялся, белый шайтан? — спросил меня боец-казах.

Я вначале не понял, о чём он ведёт речь, но когда мне принесли осколок зеркала и я взглянул на себя, то понял недоумение казаха. Мои волосы, брови до того выгорели на солнце, что стали походить на свежую ячменную солому. Гимнастёрка, фуражка с обвисшим матерчатым козырьком тоже были белыми, словно песок пустыни, — солнце и пот сделали своё дело, а если к этому прибавить, что мой добрый конь Мальчик тоже был белого цвета — от рождения, конечно, — то и впрямь мы с ним издали походили на белое привидение, а может быть, на вывалявшегося в муке кентавра. Абдулле очень понравилось выражение казаха, и он потом долго ещё звал меня белым шайтаном, а я его поправлял: «Не шайтан, а всадник». «Белый всадник» — в этом есть, кажется мне, что-то от Майн Рида.

На следующий день подтянулся и караван.

К встрече было всё готово. В центре аула соорудили трибуну. В почётном карауле выстроились войска. А как только авангард нашего отряда начал втягиваться в аул, оркестры грянули «Интернационал».

Встречать нас приехали командующий фронтом товарищ Зиновьев и председатель Актюбинского Совета товарищ Коростелев. Были речи, были слёзы и снова объятия и поцелуй. Я тоже плакал от радости и от счастья, и Кравченко плакал, и Абдукадыров, и даже наш грозный командир взвода Макарыч кашлял, сморкался и тёр кулаком покрасневшие глаза.

На митинге товарищ Зиновьев сказал:

— Товарищи! В невероятно трудных, в нечеловеческих условиях вы преодолели три тысячи километров, чтобы дать нашему фронту оружие. Этот подвиг по плечу настоящим героям, настоящим революционерам!

Я сегодня же пошлю радиограмму товарищу Ленину, что его наказ вы выполнили с честью. А от командования фронта обещаю: вашим оружием мы разобьём дутовцев. Оренбург снова станет советским.

А я спросил у Степанишина:

— Макарыч, неужели и я герой? Я ведь три месяца назад с Колькой Портюшиным раков в Волге ловил и о подвигах не думал.

А Макарыч мне ответил:

— Люди героями не рождаются. Это время их делает героями, жизнь, революция.

Из Кошкар-Аты мы перебрались на станцию Челкар — конечный пункт маршрута, помылись, приоделись и стали даже малость отъедаться. Но тут отряд наш стал таять на глазах: многие товарищи были направлены в госпиталь, некоторые влились в состав войск Оренбургского фронта, а другие вместе с товарищем Джангильдином готовились к походу в Тургайскую область. Там хозяйничают белые и алаш-ордынцы, и нужно их оттуда выбить и восстановить там Советскую власть.

Я хотел остаться с товарищем Джангильдином, да и не только я, но и весь наш взвод разведки, а судьба распорядилась мною иначе. Вчера в штаб фронта пришла радиограмма от товарища Дзержинского, а в ней говорилось: «С целью укрепления Ташкентской чрезвычайной следственной комиссии командируйте в распоряжение Турк ЦИКа товарища Степанишина и ещё нескольких товарищей, которые могли бы оказаться полезными делу. Подбор людей для группы поручается лично тов. Степанишину. С получением сего немедленно выехать в Ташкент».

По мнению Макарыча, полезными делу оказались Абдулла Абдукадыров, Грицько Кравченко и я. Абдулла обрадовался, что увидит, наконец, свой родной Ташкент. Грицько призадумался: «Когда ж это, трясця мне в печёнку, я доберусь до своей Украины?» А я растерялся. Мне очень хотелось быть вместе с товарищем Джангильдином, но и Макарыча я не хотел потерять. Думал я, думал, как мне поступить, пока Макарыч, как обычно, но рассёк этот гордиев узел сабельным ударом своей логики:

— А зачем ты, Миша, сушишь себе голову? Есть приказ, и изволь его выполнять. Поедешь со мной. Всё.

Завтра мы уезжаем. А сегодня я ходил прощаться с товарищем Джангильдином. Он сидел за столом в штабной мазанке, положив на стол свои большие натруженные руки, и о чём-то думал. И мне вдруг вспомнилась та тревожная ночь в Астрахани, когда Джангильдин с Кравченко впервые пришли в наш дом. Встречал я их как врагов, а вот теперь стоял на пороге и глотал слёзы. Джангильдин поднял на меня глаза, улыбнулся иссохшим ртом:

— А-а-а, это ты, Миша…

Потом встал из-за стола, подошёл ко мне вплотную и обнял за плечи.

— Ничего, Миша, ничего… Ты такие стихи слышал:

Дороги охлёстываются, дороги скрещиваются,

Дороги сходятся и расходятся,

И остаются на стыках трещины,

А жизнь идёт, идёт, как водится…

Ну так вот, дороги наши ещё сойдутся. Когда закончишь свои ташкентские дела, приезжай ко мне в Тургай, Хочешь, братом будешь, хочешь — сыном… Прости, если положил я на твои плечи ношу, непосильную для юноши, но ведь и себя я не жалел и не жалею. Будем, Миша, служить революции, пока бьётся сердце.

Это прекрасные слова, и я запомню их на всю жизнь.

И ещё сказал мне товарищ Джангильдин, что врагов у нас много и ведут они с нами бой не на жизнь, а на смерть. Вот, говорит, Миша, поймали мы недавно в пустыне лазутчика, который сыпал яд в колодцы. Он всё кричал: «Тоджик, тоджик…» Так никакой он не таджик, хотя и знает таджикский. Я вспомнил: ещё в шестнадцатом году он пробрался к нам в лагерь и пытался застрелить Амангельды Йманова. Его разоблачили как шпиона царской жандармерии, но он скрылся. Потом вынырнул в Бухаре и поступил на службу к эмиру. Как показали допросы, он работал сразу на три разведки: английскую, эмирскую и белогвардейскую.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Ташкент. Все дороги ведут в Бухару

Из Ташкента на Каган поезда ходили регулярно. Ощетинившись штыками красногвардейских дружин, обвешанные, словно гирляндами, ватагами мешочников, пыхтя и отдуваясь, переползали они границу Бухарского эмирата и подолгу стояли на станции Каган. Здесь паровозные бригады набирали воду, запасались харчами, комиссары проводили летучие митинги. Постояв сутки-двое, эшелоны тащились дальше, к Мерву, на Закаспийский фронт, но выглядели теперь словно корабли, очищенные от ракушек: ватаги мешочников, спекулянтов, мелких жуликов, проходимцев дальше Кагана не ехали. Здесь они, точно червивые яблоки после бури, сваливались на пыльное привокзалье и растекались по грязным улочкам станции во все стороны — кто в кишлаки, менять гвозди на сушёный урюк, кто на базары Благородной Бухары, а кто под высокую руку его превосходительства тупчи-баши: бывшим царским офицерам в Арке всегда были рады.

В этот день в вагоне пассажирского поезда, приближавшегося к станции Каган, в отдельном купе сидели два пассажира и вели неторопливый разговор. Один, в форме сербского офицера, моложавый, но с жёлтым от бессонницы лицом, рассеянно поглядывал в окно, где проплывала в пыльном мареве выжженная солнцем пустыня, нудно отчитывал собеседника. А собеседник, чернобородый и черноглазый, в чалме и традиционном полосатом халате, скрестив на груди крашенные хной тонкие пальцы, почтительно слушал своего наставника.

— Я удивляюсь вам, господин Камол, — скрипел офицер. — Для того чтобы провалить столь хорошо задуманное дело, нужно быть поистине гениальным человеком. Я уже сотый раз спрашиваю у вас: откуда в ЧК стало известно о существовании Туркестанской военной организации. Если учитывать, что контрразведка у большевиков поставлена из рук вон плохо, то объяснение может быть только одно: кто— то нас предал.

— Уж не хотите ли вы сказать, господин э-э-э… Костамуни, что я имею к этому какое-то отношение?

— Имеете. Я лично вам поручил заняться безопасностью организации. А что вышло? Большевики успели арестовать пятьдесят человек — командную верхушку ТВО, но аресты ещё не закончены. Вашему покорному слуге пришлось напялить этот дурацкий мундир и почти неделю отсиживаться в каком-то хлеву. Но самое скверное, пожалуй, то, что мы потеряли связь с американским консулом господином Тредуэллом и наркомом Осиповым. Где они, что с ними?

Господин Камол тонко улыбнулся:

— Каждый занят своим прямым делом.

— То есть?

— Тредуэлл изволит кушать лепёшки в камерах ЧК, а прапорщик Осипов по-прежнему руководит вверенным ему наркоматом.

— Это меняет дело, — облегчённо вздохнул Костамуни. — С Тредуэллом, я надеюсь, ничего страшного не случится: подержат его большевики и выдворят. А вот то, что уцелел Осипов, — просто замечательно. Он наша главная козырная карта. Кстати, связь с ним восстановлена?

— Нет. Как только начались аресты, мы договорились на время прекратить контакты.

— Вы поступили опрометчиво, господин Камол. Ведь я и раньше говорил вам, что с этой канальи нельзя спускать глаз.

Камол улыбнулся ещё тоньше:

— У нас в наркомате достаточно глаз.

— Например?

— Например, личный адъютант наркома Бот.

— Не знаю такого, не слышал.

— В этом нет ничего удивительного. Бот попал в наркомат совсем недавно.

— Откуда?

Камол смежил ресницы. Казалось, он смотрит на кончик своего носа.

— Ну, — настаивал Костамуни.

— Я завербовал его ещё в Оренбурге. Тогда он работал в контрразведке у Дутова.

— Ха, — вскинулся Костамуни. — Не тот ли это щенок, который провалил операцию по разгрому каравана Джангильдина?

— Стечение обстоятельств, — развёл руками Камол. — Аллах отвернул от него своё лицо.

— Запомните, Камол, — перешёл на назидательный тон Костамуни, — аллах всегда отвращает своё лицо либо от бездельников, либо от дураков. Как он попал в Ташкент?

— А куда ему было деваться? После неудачного нападения на караван Джангильдина он решил больше в Оренбурге не показываться — знаете ли, у господина Дутова очень крутой характер. Так вот, пробрался он в Ташкент, пришёл к Осипову — они, кстати, старые приятели — и устроился нему в адъютанты. Потом связался со мной через явку, которую я ему дал ещё в Оренбурге.

— И вы считаете этого проходимца надёжным человеком?

— Видите ли, господин Бейли, то есть, простите, господин Костамуни, лично я не верю в абсолютно надёжных людей вообще. Даже вы мне, простите за откровенность, не внушаете особого доверия. Но приходится выбирать из того, что есть. Плачу я ему, с вашего разрешения, довольно— таки прилично. Это его вдохновляет. А деваться господину Боту, в общем-то, некуда. Если красные узнают о его проделках в пустыне и в дутовской контрразведке…

— Что ж, это звучит убедительно.

Майор английской секретной службы Бейли, переодетый в форму сербского офицера и с документами на имя Иосифа Костамуни, чувствовал себя не лучшим образом и, не скрывая раздражения, всю дорогу от Ташкента до Кагана ворчал на своего проводника Камола Джелалиддина. А оснований для недовольства у майора было довольно. Так хорошо начавшаяся подготовка к государственному перевороту в Ташкенте вдруг споткнулась и захромала на тысячу ног. Неожиданно прохлопала агентура на центральном телеграфе. 26 октября в Ташкент из Москвы пришла телеграмма с указанием интернировать всех подданных бывших союзных держав в возрасте от 17 до 48 лет. Что же касается майора Бейли, то Москва предписывала немедленно арестовать такового и содержать под стражей. Бедный глава английской миссии слишком поздно узнал об опасности. Он чуть ли не в подштанниках бежал из своей городской резиденции и долго скитался по конспиративным квартирам в предместьях Ташкента, пока на одной из них не разыскал его верный Камол.

Вначале Бейли хотел скрыться в Кашгаре, где надеялся какое-то время отсидеться под крылышком британского генерального консула Макартнея, но, хорошенько поразмыслив о тех неприятностях, которые ждут его по прибытии в Лондон, решил всё же не покидать пределы Туркестана. Ещё не всё потеряно, твердил сам себе майор. Пусть чекисты взяли пятьдесят человек, но, как утверждал генерал Кондратович, под знамёнами ТБО не менее трёх тысяч да плюс к ним пятнадцать тысяч озверелых басмачей Иргаша и Мадаминбека. С такими силами можно продолжить дело. И совсем будет хорошо, если в передрягах уцелеет Осипов. Хоть и скользкий тип этот мальчик с пижонскими усиками, но слово, данное на совещании в кишлаке Чорбед, он ведь сдержал: красные почти без боя сдали наступающим с запада английским войскам Мервский и Тедженский оазисы,

А если втянуть во всю эту кашу эмира бухарского?

Пока эмир хитрит. Пишет вежливые письма в Кашгар к Макартнею, в Мерв к Малессону, к Дутову в Оренбург… Всем он что-то обещает, всех в чём-то заверяет, но выступить открыто против Советов пока опасается. Нужно уговорить, нужно подтолкнуть этого жирного сластолюбца, нужно посулить ему золотые горы…

После длительных и трезвых размышлений решил, наконец, майор Бейли покинуть конспиративную квартиру в негостеприимном ташкентском пригороде и отправиться в гости к его высочеству повелителю Благородной Бухары эмиру Алим-хану.

С подложными документами, во френче с чужого плеча, с рекомендательным письмом официального представителя Бухары в Ташкенте Токсаба Мирбаба в сопровождении верного Камола Джелалиддина трясся в грязном и расхлябанном поезде лучший сотрудник Интеллидженс сервис майор Бейли. Ему так хотелось верить, что всё кончится хорошо, что звезда его счастья навсегда останется незакатной.

Поздно ночью в ворота маленького глинобитного домишки, прилепившегося к скотному рынку возле Самаркандских ворот, кто-то тихо постучал. Хозяин дома, рабочий хлопкоочистительного завода Исмаил-ага, подлил масла в гаснущий светильник, накинул на плечи старый халат и вышел на подворье.

— Кого там шайтан носит? — недовольно проворчал он. — Ведь все ключи от городских ворот давно уже под подушкой у миршаба — владыки ночи.

Но стук в ворота повторился. А за ним прозвучал совсем тихий шёпот:

— Это я, дядя Исмаил, твой племянник Ахмад.

— Ахмад? — удивился хозяин. — Откуда ты, сынок?

Он поспешно подошёл к воротам, снял запоры и приоткрыл тяжёлую створку.

— Что ж, входи, гостям мы всегда рады.

Но Ахмад пришёл не один. Рядом с ним, переминаясь с ноги на ногу, стоял незнакомый Исмаилу юноша.

— А это кто?

Ахмад почтительно пожал протянутую руку родственника и ответил чуть слышно:

— Узнаешь. Разве принято расспрашивать гостя о том, кто он такой?

— И то верно, — добродушно согласился хозяин. — Ну что ж, птенчики, милости прошу переломить лепёшку в моём доме.

За скудным бедняцким дастарханом дядюшка Исмаил по несдержанности характера всё пытался побыстрее вспороть хурджин новостей, привезённый гостями.

— Сидим мы здесь, понимаешь, сидим, — жаловался он племяннику, — и не знаем, что в божьем мире творится. — Дядюшка пыхтел, подмигивал, причмокивал то и дело губами. Его безбородое, изрытое оспой лицо смешно кривилось. Именно за эту не сходящую с лица гримасу прозвали его в Бухаре Исмаилом-ширинкором, то есть шутником. — Каждый день хожу на площадь Регистан слушать глашатаев эмира, но разве от них добьёшься добрых вестей? Каждый день казни.

— А кого казнят? — спросил племянник, отламывая тонкими пальцами кусочек от сухой ячменной лепёшки. На его бледном лице проступили красные пятна.

— Как всегда, Ахмад-джан. Кто невинный, кто несчастный — того и казнят. Не уплатили дехкане налог — казнят, украл водонос булку — казнят, забастовали рабочие на хлопкозаводе — зачинщиков зарезали возле Арка, словно баранов. Минарет смерти знаешь? Каждый день сбрасывают оттуда людей.

— Простите, — вдруг молвил юноша, пришедший с племянником Исмаила, и в смущении передёрнул плечами. — Что это за Минарет смерти? Я не слышал о таком.

Исмаил-ширинкор сощурился. Видно, издалека прибыл этот птенчик, если не слышал о Минарете смерти. Да и речь у него странная. Говорит вроде бы как таджик, а слова звучат не так, как у таджиков. И лицом он странен — белолиц, крутолоб и светлоглаз. Такие лица бывают только у русских или памирцев.

— У нас в Бухаре, да будет известно высокочтимому гостю, — пояснил Исмаил-шутник, — так называют Минарети-калон, Большой минарет, с которого по приказу его высочества эмира сбрасывают осуждённых на смерть. Шестьдесят аршин его высота. — Хозяин грустно улыбнулся. — Пока долетит смертник до земли, о многом успеет подумать… Но если нашего гостя интересуют способы правосудия, применяемые нашим ясноликим повелителем, то могу сказать, что их огромное множество. В Арке есть ещё обхона — сырая и холодная комната, со стен которой сочится вода. Тот, кто попадёт туда, больше месяца не мучается — аллах забирает его в свою обитель. Есть ещё канахона — темница, полная клопов и клещей. Тело узника они покрывают так, что и тела, считай, не видно. А есть ещё зиндони-поин. Это такая огромная яма, сужающаяся кверху, словно кувшин. Швыряют туда узника, и сидит он там, не видя света, весь в нечистотах — гниёт заживо. О, — заключил свой рассказ Исмаил-шутник, — у святейшего эмира вполне достаточно средств, чтобы расправиться с любым из своих противников.

— Ты, дядюшка, — подал голос Ахмад, — расскажи ещё гостю о последней новинке эмирской милости.

— Можно, — охотно согласился Исмаил-ширинкор, и щека его дёрнулась, как от удара. — Недавно, почтеннейший гость, не знаю вашего славного имени…

— Мазофшо, — подсказал племянник.

— Недавно, господин Мазофшо, его высочество изобрёл новый способ казни ослушников. На высоком окне регхана— есть такое помещение в бухарской тюрьме — плотники установили блок. На блок набросили пеньковую верёвку, и если попадает в камеру «приносимый в качестве высшей жертвы», то один конец верёвки, скрученной в виде аркана, надевают на шею несчастному, а другой пропускают по блоку наружу. Потом палачи тянут за конец, и петля затягивает горло… Да, велик ум нашего эмира, нет предела его познаниям.

В прокопчённой мехмонхоне — комнате для гостей — залегла гнетущая тишина. Первым её нарушил Исмаил-ширинкор.

— Надолго ли пожаловал к. нам наш уважаемый племянник? — спросил он и протянул Ахмаду щербатую пиалу, до половины наполненную жидким чаем.

— Нет, не надолго, дядюшка. Я приехал, чтобы передать тебе привет от твоего давнего друга Азимджана Якубова. И привёз новости: в Ташкенте состоялся Первый съезд Бухарской коммунистической партии.

— Хвала аллаху! — невольно вырвалось у Исмаила, но тут же он бросил тревожный взгляд на Мазофшо.

Ахмад улыбнулся открытой улыбкой:

— Вы, дядюшка, можете не опасаться нашего гостя. У нас с ним в Бухаре одно дело и одна цель. Все мои секреты ему известны.

Исмаил-ширинкор с сомнением посмотрел в светлые глаза памирца, но спорить не стал. Хоть и был племянник Ахмад многими годами младше его, но среди родни слыл человеком учёным и сведущим: ведь до того, как поступить в услужение к ташкентскому мулле Акобиру, Ахмад шесть лет проучился в лучшей медресе Бухары и был любим своими учителями. К тому же это он, Ахмад, научил старого Исмаила грамоте, рассказал о русских большевиках и об их вожде Ленине, который хочет счастья для всех людей на земле. Это он познакомил его с русскими железнодорожниками из Кагана, которые давали ему читать листки «Правды», учили, как народу Бухары избавиться от эмира, баев и мулл.

Знавал старый Исмаил и того, кого Ахмад называл Азимджаном Якубовым. Этот человек хоть и был мусульманином, но называл себя большевиком и говорил, что он ученик Ленина.

— Не передавал ли мне ещё чего-нибудь уважаемый Азимджан?

— А как же, дядюшка, передавал.

— Тогда я весь внимание.

— Недавно в Ташкенте раскрыт большой заговор, — начал Ахмад. — Заговорщики хотели уничтожить всех большевиков и свергнуть Советскую власть. Многие из заговорщиков арестованы, но многим удалось скрыться. Они нашли себе пристанище в Бухаре и отсюда вновь плетут паутину заговора. Советской власти нужно знать: что они замышляют, не ударит ли в спину большевикам эмир, что здесь делают инглизы, прибывшие недавно из Кашгара, зачем приехали в Бухару афганские всадники и офицеры?…

— И Азимджан думает, что я обо всём этом могу знать? — Исмаил-шутник от изумления даже всплеснул руками, а его грязная, отрепанная чалма съехала на ухо. — Да если бы я знал хоть половину того, о чём ты говоришь, так меня давно бы уже зарезали ищейки эмира. Ни один человек не может быть вместилищем стольких тайн.

— Успокойтесь, дядюшка, — Ахмад положил руку на плечо Исмаила. — Азимджан понимает, что эти тайны вам неведомы, а потому и послал в Бухару нас с Мазофшо. Ваше же дело — приютить нас и помочь. Я вам дам адреса некоторых людей. Завтра вы побываете у них и скажете каждому: «Поклон от Азимджана». В ответ услышите: «Да хранит его аллах». Скажите им, чтобы вечером пришли в ваш дом. Если ответная фраза не прозвучит, немедленно уходите и смотрите, чтобы за вами кто-нибудь не увязался. Это первое. Второе: мне нужно устроиться поближе к Арку. Нужна такая точка, чтобы хорошо было видно, кто входит во дворец и кто выходит. Что вы посоветуете?

Исмаил-ширинкор думал недолго.

— На площади, недалеко от входа, есть чайхана Исламбека. Это мой друг. Можешь остановиться у него. Летом там, как ты знаешь, и чай пьют под чинарами, и даже спят, укрывшись плащом из звёзд.

— Это подойдёт. Завтра же утром и сведёте меня туда. А Мазофшо останется у вас. Вечером он встретится с людьми, к которым вы сходите днём.

— Хоп, — хлопнул в ладоши Исмаил-ширинкор.

Спать гостей уложили возле дымного мангала на курпачах, из которых выглядывали клочья ваты. Исмаил— шутник, пожелав гостям доброй ночи, хотел было уже удалиться, но Ахмад удержал его:

— Спойте нам, дядюшка, что-нибудь. О вашем таланте наслышаны все чайханы в Благородной Бухаре.

Исмаил поломался для порядка, но, польщённый просьбой племянника, всё же взял в руки рубаб и тихонько тронул струны.

— Что же спеть вам, о наш уважаемый гость и мой высокоученый племянник? Совсем дырявой стала голова у старого Исмаила — все слова растерял в пыли забот о куске хлеба. Может быть, вспомню что-нибудь из Бедиля? Может быть, из Рудаки?

— Давайте лучше из Насафи, дядюшка. У вас раньше очень хорошо получалось.

И старый трепальщик хлопка, хрипя пропылёнными бронхами, тихонько запел:

Высыхают арыки на солнце, и сад — без цветов,

И земля вся ограблена, всё — достоянье воров.

И богач в разноцветном халате своей

Словно червь шелковичный живёт в окруженье шёлков…

Тонко звенели, плакали струны рубаба, но вот певец вдруг ударил по воловьим жилам всеми пятью пальцами, второй раз ударил, и словно победный марш зазвучал под низкими сводами лачуги:

Он за горло взял байский мир,

И как лист задрожал эмир.

Против мрачных тяжёлых дней

Вёл Восе урагана сильней

И бойцов и лихих коней…

Нет, никогда не слыхали раньше эту песню высокоученый племянник Ахмад и его памирский друг Мазофшо. А певец между тем продолжал:

Восе сказал нам: «Я пойду,

С собой Назира я возьму,

И Бальджуан я заберу.

Не громкий чин влечёт меня,

Не заслужил упрёков я.

Не спи, народ, восстать пора.

Все, как один, пойдём, друзья,

Чтоб не быть рабству никогда.

Терпенья чаша уж полна…

— Это о ком такая песня? — восхищённо спросил Мазофшо, когда певец умолк. — Кто её написал?

— А разве на Памире, — сощурился Исмаил-ширинкор, — не слышали имени славного Восе? Ведь Бальджуан лежит в ваших предгорьях. Но если наш гость по молодости лет не слышал ничего об этом славном воине, то я расскажу, что слышал от других…

И долго ещё дымил и потрескивал глиняный светильник, наполненный хлопковым маслом, и долго ещё текла плавная речь рассказчика. А Мазофшо, закрыв глаза, затаив дыхание, слушал прекрасный и удивительный эпос о смельчаке, который отважился бросить вызов ненасытным сут-хур — кровопийцам, взбунтовал фукорои — чернь Бухарского эмирата и потряс основы зла и несправедливости. Восстание Восе захлебнулось в крови, погиб отважный вожак, прокляли его муллы в мечетях, а народ слагает о нём песни и ждёт, когда новый Восе поведёт его в бой за свободу.

Закончил свой рассказ Исмаил-ширинкор вопросом:

— Говорят в народе, что Ленин из рода Восе? Так ли это?

Ахмад пожал плечами:

— Не знаю, дядюшка. Знаю лишь одно: Ленин и большевики продолжили дело Восе и доведут его до конца.

Поздно ночью Исмаил-ширинкор ушёл на женскую половину, а гости, завернувшись в потрёпанные одеяла, прикорнули возле остывшего мангала. Ахмад, измученный скитаниями, сразу же уснул, а Мазофшо долго ещё перебирал в памяти события последнего месяца.

… От станции Челкар до Ташкента группа Степанишина добралась без особых приключений. Председатель Ташкентской ЧК Фоменко приветливо встретил джангильдинцев и сразу же загрузил работой. Кравченко и Абдукадырова зачислили в конный отряд ЧК, Макарыча и Мишу Рябинина — в агентурный. Ташкентская ЧК пребывала тогда в стадии организационного становления, так что даже сам Степанишин не мог понять, какой он пост занимает — то ли следователя, то ли секретного сотрудника (сексота — так тогда говорили), то ли уполномоченного по обыскам и реквизициям. Но выяснять местонахождение своей ступеньки в служебной иерархии Степанишину не оставалось времени, потому что спал он в те дни не больше двух-трёх часов в сутки — начались аресты руководящей верхушки Туркестанской военной организации, обыски и засады на явочных квартирах.

Рябининым же судьба распорядилась иначе. На следующий день после прибытия вызвал его к себе начальник ЧК Фоменко и, расспросив о житье в прошлые годы, сказал решительно:

— К оперативной работе мы тебя привлекать не будем.

Миша пытался протестовать, даже всплакнул украдкой, но Лобастый, как называли Фоменко за глаза сотрудники, остался непреклонен.

— Пойми ты, — втолковывал он Рябинину, — оперативников у нас и без тебя достаточно, а людей образованных, со знанием языка — кот наплакал. Какая польза революции в том, если убьют тебя басмачи в перестрелке? Ты революции должен не рукой послужить, но головой. Понял?

Но Миша не понимал и не хотел понимать. Он жаждал быть вместе с Макарычем там, где стреляют, где ловят шпионов и контриков.

— Твоя задача, — твердил Фоменко, поглаживая свои рыжие, как у последнего императора, усы, — засесть за книги. Да, да, да. Не смотри на меня так. Завтра же пойдёшь в Народную библиотеку, в Дом свободы пойдёшь… Возьми у моего заместителя справку о частных книгохранилищах, подлежащих национализации… Прочитаешь всё, что относится к Бухаре: история, формы правления, экономика, развитие промыслов, положение сословий, интересы иностранных компаний…

— Но зачем вам всё это? — кричал Рябинин. — Зачем это мне? Я не собираюсь писать трактат о Бухаре. Я даже реальное училище не успел закончить.

— Закончишь, придёт время. — Лобастый постучал карандашом по крышке стола, словно председатель собрания. — Пойми одно, Михась: нам нужен специалист по бухарским делам. Эмир что-то замышляет против красного Туркестана. Бухара наводнена шпионами — англичане, немцы, американцы даже… Каждый день в эмират прибывают вооружённые отряды из Афганистана, стекаются белогвардейцы, кулаки, казаки, но знаем мы обо всём этом понаслышке. У нас мало людей в самой Бухаре. Те из младо— бухарцев, которые нам помогали, или брошены в тюрьмы, или казнены. Компартия Бухары только формируется.

— И вы думаете, что я один…

— Нет, мы так не думаем. Ты не один, тебе будет, если нужно, помогать весь аппарат ЧК. Кроме того, у тебя будет Ахмад.

— Кто такой?

Председатель раздумчиво потёр подбородок, глаза его потеплели.

— Есть такой парень, Миша. Очень толковый парень. Ахмад Самадов — мулла-бача в отставке, мальчик на побегушках в доме муллы Акобира.

С Ахмадом, юношей немногословным и задумчивым, с тонкими чертами красивого лица, Миша познакомился на следующий день вечером. В маленькое одноэтажное здание ЧК Ахмад прошёл незаметно, затерявшись среди халатов и пышных чалм сарбазов из конного отряда ЧК. Осторожно пожав Рябинину руку своей мягкой длиннопалой ладонью, он испытующе заглянул ему в глаза, словно оценивал.

— Мне приказано заниматься с вами. Чем могу быть полезен?

— Пока трудно сказать, — смутился Миша. — Но если учесть то, что о Бухаре я почти ничего не знаю, будет вам со мной хлопот…

Днём Рябинин просиживал в библиотеках, а вечером отправлялся вместе с Ахмадом бродить по Ташкенту. За время этих долгих прогулок каждый успел многое рассказать о себе.

Ахмад был родом из бухарских таджиков. Отец его мял кожи в заведении купца Ходжаева, пока однажды не упал возле чана со зловонной жижей. Через неделю он скончался от чахотки. Младшие братья умерли во время эпидемии холеры, а сироту забрал к себе дядя Исмаил. Это он отдал его в медресе и платил деньги за обучение племянника, откладывая гроши из своего мизерного жалованья на хлопкозаводе. У дяди Исмаила было шесть дочерей и ни одного сына. Ахмад заменил ему сына.

Чему учили в медресе? К концу шестого года Ахмад мог читать по-арабски и по-персидски, успел выучить несколько сур из Корана, мог толковать законы шариата, немного смыслил в астрологии, осилил десятка три религиозных трактатов. Этих знаний вполне хватало, чтобы занять место муллы в кишлаке. Благо что большинство мулл в эмирате вообще были неграмотными.

Но мулла-бача не готовил себя к духовной карьере. Лет пять назад он благодаря дядюшке познакомился с заводским слесарем Михайловым и с его помощью принялся изучать русский язык. Занятия велись тайно, потому что, узнай о них мударисы медресе, мулла-бачу не только с треском бы выставили из «обители знаний», но и бросили бы в зиндан. Всё, что шло от русских, считалось в эмирате греховным, дьявольским.

Читать Ахмад учился по прокламациям. Вначале он старательно произносил русские слова, не вникая в их смысл, а вникнув, изумился. Он мог поверить, что власть эмира не во всём справедлива. Но власть белого царя… Царя русских!.. При его имени даже эмир трепетал. И вот находятся люди, которые не боятся назвать его кровопийцей, смешным рыжебородым джинном! И призывают эти люди сбросить с трона и царя, и эмира, словно они маленькие дети, словно нет у них ни пушек, ни сарбазов!

Жажда познания пересилила страх. Ахмад многому научился у Михайлова, а когда того за революционную деятельность выдворили из Бухары, стал Ахмад ходить на собрания к джадидам. О разном говорили джадиды: о пользе просвещённой монархии, образования, о необходимости реформ, но когда Ахмад спросил однажды, кому джадиды отдадут земли, когда придут к власти, на него все зашикали, как на зачумлённого. И тогда Ахмад понял, что намерения джадидов не имеют ничего общего с намерениями большевиков (к тому времени он уже знал и это слово). Он отошёл от джадидов, а прослышав о революции в России, пробрался в Ташкент, где было создано правительство Советского Туркестана.

Но светлое будущее, о котором он так мечтал, открылось для него не сразу. Без денег, без друзей, никому не известный мулла-бача был обречён на голодные скитания в чужом, незнакомом городе.

Путь в революцию начинается по-разному. Для Ахмада он начался с облавы на Алайском базаре. Бойцы ЧК окружили базар, перекрыли все входы и выходы, а оперативники занялись проверкой документов. Шум, визг поднялся над торжищем. Спекулянты метались от лавки к лавке, опрокидывали лотки с товарами; ржали лошади, ревели верблюды, грязные, завшивленные дервиши кружились в неистовом хороводе, низвергая проклятия на головы кафиров.

Задержали в тот день немного, десятка три, но среди них оказался и Ахмад — бухарец без документов. Допрашивал его сам Фоменко, а допросив, сказал устало:

— Извини, парень. Ошибка вышла. Можешь быть сво боден.

— Но я не хочу такой свободы! — закричал Ахмад. — Не для того я пробрался в Ташкент, не для того я сбежал из медресе, чтобы умереть под дувалом. Я тоже хочу служить революции!

Фоменко удивлённо вскинул брови и потёр переносицу.

— Ну да… Ты что же, сочувствуешь большевикам?

— Я сам большевик!

— Ну да… И давно? Может, партбилет покажешь?

Партбилета у Ахмада не было.

— Ладно, парень, — поразмыслив, сказал Фоменко, — тебя кто-нибудь из бухарских большевиков рекомендовать может?

— Может. Слесарь хлопкозавода Михайлов.

— Хорошо, проверим. — Фоменко поднялся из-за стола и подал Ахмаду руку. — Ты поживи пока в нашем общежитии. Я дам команду, чтобы тебя взяли на довольствие.

А через две недели Ахмад снова стоял перед Фоменко. Он думал, что ему тут же выдадут револьвер и шашку, но ему выдали немного денег, чтобы он мог купить себе новый халат — старый совсем износился, и приказали поступить на службу к мулле Акобиру: в ЧК к тому времени уже знали, что к дому муллы тянутся нити белогвардейского заговора. И даже после раскрытия ТВО и ареста многих его членов Ахмад по приказу ЧК продолжал оставаться в доме муллы: иногда Акобир посылал его с записками к своим людям, но эти записки попадали в руки адресатов только после того, как с ними знакомился Фоменко. Вся информация о тайных собраниях в доме муллы, о разговорах, которые там велись, благодаря Ахмаду тут же становилась достоянием ЧК.

Из книг и рассказов Ахмада Миша узнал, что население Бухары составляет сто пятьдесят тысяч человек, что город обнесён прочной стеной, достигающей восьми метров ширины, что украшен он куполами трёхсот шестидесяти мечетей, что расположены в нём сто сорок медресе и триста шестьдесят мактабов с целой армией мулла-бачей. По последней переписи их насчитывалось двадцать тысяч. Бухара считалась твердыней ислама, а эмир его защитником. Рябинин знал, какой собственностью в эмирате владеют «Общество Герхард и Гей», «Кавказ и Меркурий», фирмы Ходжаевых и Водьяевых, годовой оборот банков Мирсалихова и Мансурова, сколько продаётся шёлка и покупается хлопка…

Рябинин почерпнул массу и других полезных сведений, но, когда их вместе с Ахмадом вызвали однажды к Фоменко и спросили, сколько патронов выпускает ежедневно эмирский завод в Аскар-Абаде, оба покраснели.

— Вот и мы не знаем, — сказал Фоменко. — А хорошо бы знать. — Потом подумал и добавил: — Получите явки, пароли. С нашими людьми будете встречаться в доме дядюшки Исмаила. Ахмад считает, что он вне подозрений. Нам важно знать, в каком состоянии находится армия эмирата, насколько она обеспечена оружием, где дислоцируются наиболее крупные подразделения. Обо всём этом вас проинформирует наш товарищ, который служит у эмира под видом белогвардейского офицера-инструктора.

Нужно узнать также, сколько в Бухаре афганцев, сколько людей у полковника Тысячникова. И хорошо бы ещё выведать: не вынырнул ли там господин Бейли? Жаль, что этого стервятника мы прозевали в Ташкенте. Пора вам, ребята, собираться в путь. Три дня на подготовку — и айда. До Кагана доберётесь поездом, а дальше прогуляетесь пешочком. Два студента возвращаются в своё родное медресе. Правдоподобно? То-то же. А гимнастёрочку тебе, Миша, придётся сменить на халат.

Так друзья оказались в Благородной Бухаре, у дымного мангала рабочего хлопкозавода Исмаила-ширинкора.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Бухара. Охотники на охотников

На станции Каган Бейли и его спутники сели в извозчичий экипаж. Потрясшись пару часов по кочковатой дороге Каган — Бухара, коляска с бывшим главой «британской миссии» через Самаркандские ворота въехала в город и стала медленно пробираться по захламлённым нечистотами улочкам.

Солнце золотило изразцовые купола мечетей, бросало жирные блики на гладь вонючих хаусов, путалось в разноцветных чалмах улемов и сыпанувших к вечеру из медресе, словно горох, безбородых мулла-бачей.

Неожиданно из-за поворота под звуки барабана вынырнул отряд нукеров его высочества и, загребая пыль носками разбитых сапог, затопал навстречу экипажу. Рослые, вислоусые джигиты в мундирах английского сукна дико таращили глаза, прижимая к груди огромные ружья. Рядом и чуть сбоку, похлопывая стеком по голенищу хромового сапога, шествовал афганский офицер. На его молодом лице была написана смертная скука.

— Послушайте, Камол, — проворчал Бейли, когда последний солдат скрылся из виду, — что за мушкеты у этих молодцов? Не кажется ли вам, что они ограбили театр оперетты?

Камол хихикнул:

— Последнее слово военной техники. Берданка системы «клыч». Производятся на заводе его высочества афганскими мастерами.

— И с этими берданками они собираются сокрушить Советы?

Камол хихикнул ещё добродушнее:

— Видите ли, господин майор, в этой стране всегда трудно понять намерения её правителей. В прошлом месяце, по моим сведениям, они получили от Малессона пять тысяч новеньких английских винтовок, но куда девался этот ценный груз — один аллах ведает. Тупчи-баши ничего не стоило спустить его за хороший бакшиш калтаманам Джунаид-хана.

Бейли ничего не возразил и только тихо выругался.

Увязая в арыках и мусорных ямах, экипаж с членами британской миссии» пробился, наконец, в северную часть города и здесь остановился у ворот просторного кирпичного дома русской постройки. Заскрипели ржавые петли, распахнулись ворота, и взору прибывших предстал офицер в полном парадном облачении, с бравой пехотной выправкой и глазами старого разбойника, которого неожиданно отослали на пенсию.

— Честь имею, — гаркнул он хорошо поставленным командирским голосом, — полковник Тысячников.

Бейли сошёл с экипажа, небрежно пожал руку полковнику и пошутил кисло:

— А где же ваша тысяча?

Офицер радостно заржал, обнажив клыкастые зубы:

— Есть тысяча. И даже не одна. — Потом сделал широкий жест обеими руками, словно собирался сплясать русскую: — Прошу в апартаменты, га-а-спада.

Полковник Тысячников не отличался ни умом, ни сметливостью, но он был давнишним платным агентом Интеллидженс сервис, главой эмигрантского центра в Бухаре, советником при особе тупчи-баши и главнокомандующим русскими вооружёнными формированиями в эмирате. Обо всём этом был отлично осведомлён Бейли, и потому, хотя манера смеяться и разговаривать, присущая полковнику, раздражала его, как джентльмена, он посчитал благоразумным не ссориться с коллегой. «Пусть ржёт как хочет» — подумал устало Бейли, — лишь бы дело своё делал как положено».

За коньяком в перемётку с шербетом старый разбойник сообщил, что свидание с тупчи-баши — неофициальное, конечно, — состоится завтра в двенадцать часов дня в одном из малых приёмных залов Арка. Сообщая эту приятную новость, полковник понизил голос до шёпота:

— Их высочество Алим-хан также собирается почтить вашу беседу своим присутствием. — Потом, выдержав эффектную паузу, засмущался и добавил просительно: — Осмелюсь побеспокоить вас вопросом, господин Бейли: как у вас с наличностью?

— Для Алим-хана? — вскинул брови майор.

— Нет, что вы! — ещё больше засмущался Тысячников. — Для вашего покорного слуги. Так, знаете ли, нужна совсем пустяковая сумма…

— Хорошо, — легко согласился Бейли. — После ужина покажете мне опись расходов организации. Что-нибудь придумаем.

Наличных с собой у Бейли было мало, но в банке Мирсалихова был кое-какой кредит. К тому же два его посланца к генералу Малессону — штабс-капитан Борщинский и техник Мошков — должны были вскорости прибыть в Бухару с грузом валюты и золота. Ещё не встретившись с эмиром, Бейли уже знал, что без взяток и посулов в этом прогнившем феодальном царстве будет бессильна даже такая мощная фирма, как его незабвенная Интеллидженс сервис.

* * *

«Председателю Ташкентской ЧК

тов. Фоменко И. П.

К сему сообщаю, что 8 января 1919 года было совершено нападение на станцию Караул-Кую. Двое неизвестных ворвались в помещение охраны станции и направили оружие на находившихся там красноармейцев. Вследствие растерянности и внезапности вышеупомянутые красноармейцы были обезоружены. Потом неизвестные объявили, что станция окружена белогвардейскими войсками закаспийского правительства. Из кабинета дежурного по станции они передали телеграмму по линии с извещением, что Караул-Кую прочно удерживается мятежниками, и предложили советским войскам Закаспийского фронта сложить оружие.

Не потерпев наглой выходки провокаторов, командиры советских частей направили на станцию разведку, которая и выяснила, что чужих войск в Караул-Кую нет. К тому времени преступники успели лишь разрушить несколько метров железнодорожных путей, а сами скрылись в неизвестном направлении.

Благодаря смелым и оперативным действиям разведчиков вражеские лазутчики вскоре были обнаружены. В ходе завязавшейся перестрелки один из них — как свидетельствуют документы, штабс-капитан Борщинский — был убит, а второй — техник Мошков, сын известного ташкентского садовладельца, — был захвачен в плен и арестован.

У задержанных были обнаружены следующие ценности и документы:

а) 40 тысяч рублей ассигнациями,

б) 14 экземпляров антисоветского журнала «Свободная пресса»,

в) письмо неизвестного нам П. Цветкова к жене в Асхабад, в котором он пишет о готовящемся в Ташкенте контрреволюционном восстании,

г) план г. Ташкента,

д) шифрованная записка на клочке папиросной бумаги, написанная по-английски.

На допросе Мошков показал, что он был направлен из Ташкента в Асхабад для связи с тамошней контрреволюцией от имени организатора заговора полковника П. Цветкова и майора английской секретной службы Бейли. Мошков сообщил также о некоторых лицах, причастных к заговору.

Приложение:

1. Вышеназванные документы.

2. Список заговорщиков.

Примечание:

Мошков показал, что к заговору имеет отношение также тов. Бот — адъютант наркома по военным делам тов. Осипова. Думаю, что это подлая клевета врага революции.

Член Чрезвычайной следственной комиссии Закаспийского фронта». (Подпись неразборчива).

Это донесение легло на стол председателя ЧК Фоменко в ту самую минуту, когда майор Бейли в сопровождении Камола Джелалиддина переступил порог Арка.

Странное сооружение этот Арк.

Анфилады лестниц, просторные залы с фонтанами и бассейнами, высокие, девственно стройные башни — всё это призвано воздавать хвалу владыкам дворца и державы. Но стоит свернуть с парадной анфилады, как тут же попадёшь в путаный лабиринт коридорчиков, переходов, кладовушек, где пахнет мышами и нечистотами, где грязь налипает на расшитые бисером ичиги, где можно лоб расшибить в кромешной мгле.

По коридорам и коридорчикам шныряют вороватые слуги, воины охраны его высочества, по этим чёрным артериям двора частенько волокут закованных, в кандалы узников и замотанных в шелка девушек для гарема. Здесь как рыба в воде чувствуют себя дворцовые сплетники, штатные соглядатаи, заговорщики, фавориты-евнухи и поставщики живого товара. Здесь дают и берут взятки, заключают сделки на продажу или сдачу на откуп государственных должностей, пишут доносы на ближайших друзей и родственников, отсюда выносят ценные сведения об обороне страны для продажи их в иных державах и просто мешки с ворованным добром.

Много любопытного и страшного можно бы рассказать о задворках Арка, но сейчас нас интересуют парадные апартаменты, и в частности небольшой зал, весь устланный коврами, заваленный по углам грудами цветастых шёлковых подушек.

Посреди зала стоял длинный резной стол на коротких ножках, видно, старинной индийской работы. На нём возвышались груды золотой и серебряной посуды — блюда, кувшины, стайки пиалок, окруживших большие пузатые чайники китайского фарфора, чеканные кумганы для мытья рук, вытянутые, словно отдыхающие на солнце змеи, кальяны для курения табака и опиума. В сервировке стола не чувствовалось строгости европейского этикета.

В двенадцать часов пополудни задняя дверь приёмного зала распахнулась и в неё протиснулся некто небольшого роста и непомерной толщины, с огромной белоснежной чалмой на маленькой голове. Весь он был похож на мухомор, который решился подражать белому грибу. Вошедший остановился посреди зала, важным движением огладил бороду и устремил взор ожидания к парадной двери, которая тотчас же распахнулась, пропустив в покои господина в чёрном смокинге и его спутника в скромной оливковой чалме и полосатом бухарском халате.

Человек в смокинге решительно двинулся навстречу мухомору, лёгким кивком поздоровался с ним и первым протянул для пожатия руку. Обладатель же оливковой чалмы, поотстав на три шага от человека в смокинге, остановился как вкопанный и согнул спину в нижайшем поклоне.

За столом-коротышкой раскручивался клубок разговоров.

— Мы рады приветствовать посланца дружественной британской короны, — сладчайшим голосом гнусавил тупчи-баши. — В трудное для всего мусульманского мира время только великая Англия, как всегда, протягивает свою бескорыстную руку помощи нашей державе.

Бейли сморщился, словно ему поднесли стопку уксуса вместо вина, но затыкать пробкой грубости бочонок министерского красноречия всё же не стал. Из агентурных донесений он знал, что этот чалмоносный пройдоха почитал себя кладезем ума и страшно обижался, если его прерывали, не давая доплести словесное сюзане до конца.

— Джинн большевизма, — вёл дальше тупчи-баши, — вырвавшийся из ташкентского кувшина, угрожает нынче границам нашего великого эмира, и мы хотим надеяться, что правительство его величества, кроме дружественного сочувствия…

— Понял, — наконец вставил слово Бейли. — Кроме дружественного сочувствия, мы предоставим в ваше распоряжение деньги и оружие. Да, кстати, не сообщит ли нам уважаемый министр, как правительство эмира распорядилось последней партией винтовок?

Тупчи-баши закашлялся и потянулся к чайнику. Он отлично знал, куда девались пять тысяч английских винтовок, он даже успел внести в банк вырученные от их продажи деньги, но никак не мог предположить, что хитрый инглиз успел докопаться до истины.

— Видите ли, о мудрейший из посланников Британии, мы были вынуждены, — вдохновенно врал министр, — отправить эти прекрасные мултуки в другие города эмирата, дабы укрепить боеспособность расквартированных там войск. Но что такое в наше время пять тысяч? Против большевиков, вооружённых до зубов, это песчинка в Каракумской пустыне. Нам нужны десять, нет, двадцать тысяч мултуков, нам нужны мултуки, которые стреляют без умолку…

— Пулемёты?

— Справедливо изволили заметить, о наблюдательнейший из посланников. Нам нужны пулемёты. Нам нужны пушки, порох, патроны…

— И вы думаете всё это спустить на базаре в Ургенче?

— Не понял, — поперхнулся тупчи-баши. — О каком Ургенче идёт речь? Да, не скрываю, мы оказывали посильную помощь Джунаид-хану, но не в ущерб великой армии эмира.

— Ну и молодцы! — Бейли с натугой изобразил улыбку и неожиданно для министра одобрительно кивнул головой.

Он понял, что лишние препирательства могут завести высокие договаривающиеся стороны в дипломатический тупик. Чёрт с ними, с этими жуликами, пусть перепродают оружие кому хотят — всё равно оно будет стрелять в красных. — Соседям тоже нужно помогать. Кстати, от союза с Джунаидом во многом зависит и ваш успех. Но…

Одутловатое лицо тупчи-баши залоснилось улыбкой. Он, что называется, на лету подхватил чужое «но» и вплёл его в сюзане повествования.

— Но даже без достаточного количества оружия армия его высочества сильна, как никогда. Пусть трепещут большевистские осквернители веры, пусть кафирам снятся по ночам кошмарные сны. Надежда ислама, его меч — наш священный эмир готов в любую минуту сокрушить неверных и водрузить зелёное знамя пророка на башнях Кремля.

— Не надо, — остановил министра Бейли. В голосе майора тупчи-баши уловил раздражение.

— Что не надо? — спросил он в смятении.

— Знамя не надо. На башнях Кремля. Кремлём и башнями мы займёмся сами. От вас же, уважаемый тупчи-баши, требуется не так уж много. Вскоре в Ташкенте мы надеемся совершить государственный переворот. Нас поддержит своим наступлением с северо-востока адмирал Колчак и атаман Оренбургского войска Дутов, с востока — дружественно настроенные по отношению к нам семиреченские казаки, с юга — джигиты Иргаша, с запада — английские войска генерала Малессона и белая гвардия правительства в Асхабаде. Вы же совместно с Джунаид-ханом должны нанести удар с северо-запада на Самарканд и дальше к Ташкенту. Вот и всё, что от вас требуется, господин военный министр. Понятно?

— Понятно, — пролепетал тупчи-баши и снова потянулся к пузатому чайнику. — Но так сразу… Войска нашего великого эмира ещё не полностью укомплектованы, господа русские и афганские офицеры ещё не успели обучить их современному строю, а те деньги и оружие, которое вы только что пообещали, мы ведь получим не завтра и не послезавтра.

— Не будем торговаться, ваше превосходительство. — Бейли подоткнул себе под спину подушку потолще и полез в карман за блокнотом. — Давайте лучше уточним наши силы. — Он раскрыл блокнот, пошелестел страницами. — Итак, посмотрим, чем располагает на сегодня его высочество.

В самой Бухаре, если мои данные не грешат против истины, вы имеете восемь тысяч штыков и семь с половиной тысяч сабель. Это без учёта афганских отрядов. Так?

— Так, — легко согласился тупчи-баши.

— Кроме того, вы имеете 23 орудия…

— Какие орудия? Вы считаете те, которые белый царь подарил нашему эмиру после Крымской войны? Но ведь в их жерлах вороны давно выводят своих птенцов!

— Я не берусь судить о достоинствах всей вашей артиллерии, — не смутился Бейли, — но что касается пятиорудийной батареи пушек Гочкиса, то она представляет собой вполне современное оружие. Не так ли? Кроме того, у вас имеется 32 пушки в других городах эмирата и 27 тысяч ополченцев.

А если вы в один прекрасный момент поставите под ружьё 20 тысяч ваших учёных лоботрясов, я имею в виду мулла-бачей, то вашему воинству не будет равных на всём Востоке. Ай-ай-ай, ваше превосходительство, — скрипуче засмеялся Бейли, — вам ли прибедняться?

— У нас мало патронов, — закричал тупчи-баши, брызгая слюной. — У нас…

— У вас мало мужества, — перебил его Бейли. — Ваши офицеры и сарбазы ожирели от безделья, обожрались пловом. Я слышал, что военный министр больше времени проводит в своём гареме, чем на плацу для учений. Может быть, и это неправда?

— Клевета! — орал тупчи-баши. — Оболгали! — Чалма сбилась ему на затылок, обнажив потную лысую голову. — Я денно и нощно пекусь о войске эмира, я денно и нощно…

Но закончить военный министр не успел. Тихонько скрипнула задняя дверь. Все обернулись. На пороге стоял человек в белой чалме с павлиньими перьями и крупной бриллиантовой заколкой. Рыжие кудри ниспадали сальными завитушками на эполеты, обшитые золотой мишурой. Свитский генеральский мундир времён последнего императора был изрядно поношен, брюки потёрлись на коленях, а аксельбанты на груди напоминали связку гнилых бананов. И всё же в рыхлой фигуре вошедшего было столько властности, что Бейли сразу же сообразил, кто перед ним. Он жадно всматривался в обрюзгшее, поросячьей розовости лицо, в тусклые, заплывшие жиром глазки в надежде отыскать в них приметы ума, но увы… «Таких морд, — подумал майор, — в базарных лавках можно встретить не менее дюжины. Купчик. Но может быть, внешность обманчива?»

Первым опомнился тупчи-баши. С проворством юноши он вскочил на кривые ноги и запричитал, прижимая ладони к груди:

— Мархамат, мархамат, ваше высочество! Солнце, ярчайшее солнце осветило наш жалкий дастархан, согрело нашу скучную деловую беседу. Прошу вас, ваше высочество, прошу…

Военный министр суетился, как повитуха у постели роженицы. Он то расшвыривал, то собирал в кучу шёлковые подушки, перебирал пиалушки, хватался за чайники, зачем— то запустил пальцы в кислое молоко и, видно абсолютно одурев от подобострастного восторга, сунул всю пятерню в рот.

А его высочество продолжал стоять на пороге и глядеть не мигая на всю эту суету, на неподвижные фигуры пришельцев.

— Кто такие? — спросил он наконец тусклым голосом. — Этот… — ткнул в сторону Бейли пальцем. — Англичанин?

— Посланец дружественной нам империи, — залебезил тупчи-баши. — Я ведь докладывал вашему высочеству.

— Помню, — сказал эмир и двинулся к дастархану. Ступал он грузно, медленно, аккуратно переставляя ревматические ноги.

Бейли, а за ним Камол вскочили с курпачи, щёлкнули каблуками.

— Честь имею. Майор Бейли.

Эмир в задумчивости протянул ему руку ладонью вниз, видно, для целования, потом, что-то вспомнив, опустил руку вдоль тела.

— Очень хорошо, майор, — сказал он по-английски тем же тусклым голосом, и на лице его не дрогнул ни один мускул. — Мы давно вас ждём. Прошу садиться.

На Камола их высочество не обратил ни малейшего внимания. Он медленно опустился на подушки и потянулся рукой к блюду с миндалём.

— Здоров ли его величество? — спросил эмир и с хрустом разгрыз оболочку миндаля.

Бейли ревностно служил короне, но лицезреть короля Великобритании как-то до сих пор не сподобился. Однако, чтобы не нарушать этикета, он заверил эмира, что его величество чувствует себя превосходно, что королева, а также королевские отпрыски тоже пребывают в добром здравии. Но эмиру показалось мало, а потому пришлось по ходу дела выпустить устный медицинский бюллетень о состоянии здоровья премьер-министра, членов британского кабинета, их жён и родственников.

Как трудно на Востоке начать деловую беседу!

Всё же через час, когда светские темы были исчерпаны, Бейли решил атаковать.

— Моё правительство, — начал он, стремясь придать своему голосу твёрдость дамасской стали, — хотело бы знать: когда войска эмирата начнут активные действия против большевиков?

В заплывших глазках Алим-хана промелькнула какая-то искра и сразу же потухла.

— Войска ислама всегда готовы к битве с безбожниками, ибо сказано в Коране: сокруши врага своего, отдай на поругание дом его… — Эмир сморщил лоб, согнав в гармошку жирные складки. — Как там дальше? — Не дождавшись подсказки, закончил со вздохом: — Так и передайте его величеству и господину премьер-министру.

— Но нас интересуют конкретные сроки, — настаивал Бейли. — Мы должны строго увязывать наши действия с вашими.

И тут Бейли увидел, что доселе неподвижное лицо эмира вдруг расплылось в сладчайшей улыбке,

— Но ведь это не от нас зависит! Это зависит от англичан. Как только войска генерала Малессона прорвут Закаспийский фронт красных, моя доблестная армия тут же… Вот так.

Хорошо тренированному, бывавшему в сотнях переделок шпиону стало не по себе. «Да он не так прост, этот рохля, — подумал Бейли. — Этот купчик, если захочет, возьмёт свою цену». А вслух сказал:

— Прорыв Закаспийского фронта — дело считанных дней.

— Очень хорошо, — кивнул головой Алим-хан. — Но мы хотим действовать наверняка. Англичанам приходилось сражаться с русскими? Да, помню, в Крымскую войну. Вы их тогда победили? Да, помню, победили. Мы тоже сражались с русскими., но… — Эмир выдержал паузу. — Но не победили. Дважды проигрывать сражение под стенами одного и того же города владыкам из династии Мангитов не подобает.

Тут Бейли почувствовал, что потерял нить мысли его высочества — он плохо знал историю Бухарского эмирата.

— Я не совсем понимаю, о чём вы говорите…

— Сейчас поймёте, — нежно улыбнулся эмир и хлопнул в ладоши. Он приказал вошедшему слуге разыскать в библ потёке трактат Ахмада Дониша «История Мангитской династии» и прислать его в зал приёмов вместе с придворным чтецом. — Наш гость, наверное, не знает, кто такой Дониш? Это был очень зловредный старик, служивший при дворе моих предков. Жаль, что они не догадались вовремя перерезать ему глотку, но книга его, хоть и полная крамолы, всё же может заинтересовать нашего уважаемого гостя. Пусть господин майор послушает рассказ о том, как мой дед Музаффар пытался однажды взять Ташкент.

Не прошло и десяти минут, как в комнату вошёл чтец с толстым свитком под мышкой и, почтительно поклонившись собравшимся, принялся за чтение.

— «… Там, где остановился эмир, возвышался пышный царский шатёр. От него до поля сражения был примерно один фарсах, так что звук литавр достигал до его шатра. Эмир под тенью шатра был занят игрой в шахматы. Толпа чтецов читала газели. Эмир следил за тактом барабанного боя, постукивая ногой. Временами он приказывал отправить прислужника к начальнику артиллерии Салимбию и начальнику войска Ширали с приказом сохранить русскую казну, чтобы она не попала в руки нукеров и чтобы они не разграбили её и не убивали бы много русских, а брали живыми, чтобы затем включить их в состав сарбазов и они выполняли бы военную службу. А в тылу войска Яхья Ходжа Туркмен, который имел звание ахунда и отличался глупостью, забросив конец чалмы за спину и держа в руках большой лист, перечислял превосходства священной войны и призывал воинов к стойкости. Но в это время русские, начав атаку, захватили пушки и два-три раза одарили картечью борцов за веру ислама. Все как будто ожидали возможности бегства и предпочли бегство стойкости. Первым побежал Яхья-ахунд, сбросив чалму. Тогда доложили его высочеству, что войско изменило и обратилось в бегство. Эмир в полной растерянности вскочил на неосёдланную лошадь, не успев надеть халат и чалму на голову… Так, бросив шахматы, он сел на коня и ускакал… Во время бегства эмиру некогда было даже справить своей нужды, и он это сделал с седла, замочив свои штаны; и лишь к вечеру, добравшись до кишлака Хавас, он сошёл с коня. Нескольким слугам, которые присоединились, приказал помыть одежду. Утром, к восходу солнца, стали собираться вокруг него некоторые военачальники. Эмир украсился свежей одеждой. Таким образом, когда добрался до Самарканда, к нему присоединилось около пятисот человек. Примерно двести тысяч человек войска были рассеяны».

Эмир взмахнул рукой, и чтец в мгновение ока исчез за дверью.

Бейли криво улыбался.

Безучастный ко всему Камол, не проронивший за весь вечер ни слова, спросил:

— Сколько солдат было у русских?

— Батальон, — ответил за эмира тупчи-баши.

— Батальон — и двести тысяч… Да, арифметика… — протянул Бейли.

После визита в Арк Бейли доносил Маккартнею:

Переговоры с эмиром и его военным министром были вполне успешными. Администрация эмирата полна решимости выступить против большевистского правительства в Ташкенте, однако она нуждается в дополнительных ассигнованиях и поставках вооружения. В связи с этим прошу вашего содействия в деле быстрейшего формирования и отправки караванов с оружием. Необходимо усилить армию эмира артиллерией (лучше всего пушками Гочкиса) и пулемётами. Кроме того, было бы желательно увеличить контингент афганских добровольцев из числа офицеров, недовольных нынешним режимом в Афганистане.

Рассчитывать на вступление эмира в войну против Туркреспублики пока не приходится, но после усиления его армии такая возможность будет не только вероятной, но и очевидной.

Прошу ускорить необходимые приготовления.

Я остаюсь в Бухаре под покровительством хорошо известного вам полковника Тысячникова. Пароли для связи и явки остаются прежними».

Поздним вечером Ахмад возвратился в домик дядюшки Исмаила. Рябинин сидел на курпаче, низко согнувшись, придвинув масляный светильник почти к самому носу, и что-то тщательно заносил в блокнот.

— Что это ты? — спросил Ахмад.

— Понимаешь, товарищи — они только что разошлись — собрали для нас столько данных, что я не в силах удержать всё в голове.

— А если нас поймают с твоим блокнотом?

— Ну и пусть. Всё равно ничего не разберут: я зашифровал записи.

— Ты знаешь шифр? — удивился Ахмад.

— Ничего я не знаю. Вот, скажем, в Бухаре сейчас расквартировано 8670 солдат. Пишу: «Бухара — 8670 килограммов урюка». Дальше: пушки обозначаю тыквами, пулемёты — редиской, склады боеприпасов — баштанами. И так далее. В случае чего пусть думают, что я крупный торговец овощами и фруктами.

— А не перепутаешь?

— Нет. А если мы оба выучим шифр, так и подавно. В случае чего ты меня поправишь.

Ахмад устало опустился на курпачу рядом с Мишей и тронул его за плечо.

— Мазофшо, а ведь я тоже не напрасно просидел целый день в чайхане Исламбека.

— Ну…

— Видел двух старых знакомых: майора Бейли и Камо— па Джелалиддина.

— Кого?! — вскочил на ноги Рябинин. — Откуда ты знаешь Камола?

— Как откуда? — удивился Ахмад. — Это лучший друг муллы Акобира. Я ему сто раз плов подавал, руки ему мыл и даже ноги. Может быть, ты тоже его знаешь?

Рябинин рассмеялся.

— Да как тебе сказать, Ахмад. Никогда я его в жизни не видел, но письма его читал не раз — и в Астрахани, и в казахской степи. Это крупный шпион.

— Конечно, шпион, хоть и прикидывается торговцем. Бейли с ним считается, а мулла Акобир просто боится.

— Так что же делали твои знакомцы?

— Около полудня они вошли в ворота Арка и часа через два покинули дворец.

— Надеюсь…

— Правильно надеешься. Я проследил за ними. Они вместе прошли к дому полковника Тысячникова, Бейли постучал и вскоре исчез за воротами, а Камол двинулся дальше. Он долго петлял по городу, однажды я чуть не потерял его в толпе, пока, наконец, не вышел к Самаркандским воротам. Там есть небольшое медресе с круглым двориком и кельями для мулла-бачей. Вот в одной из таких келий он и скрылся.

— Чья келья, знаешь?

— Конечно, знаю. Сунул монету служителю… Живёт там некий Ибрагим, мулла-бача, а Камол, как утверждает служитель, — это его дядя. Кстати, Камол там бывает часто.

Друзья надолго замолчали. Трещал и чадил огонёк светильника. Неясные тени шевелились в тёмных углах. Где-то далеко лаяли собаки.

Рябинин первым нарушил молчание:

— Ахмад, ты не думал над тем, как бы встретиться с этим господином Камолом?

— Ах, Мазофшо, ещё как думал!.. Прихожу я это к господину Камолу и говорю: «Здравствуй, свет очей моих, вместилище знаний и тайн, сын ишака и верблюда! Расскажи ка мне, для чего ты с инглизом Бейли ходил в Арк и чем ты там занимался!» А вместилище знаний и тайн отвечает мне: «О достойнейший из отроков ЧК, я ходил туда, чтобы встретиться с его высочеством эмиром и готов подробно сообщить тебе о содержании нашей беседы». Тут я беру калам или огрызок карандаша и записываю всё услышанное, дабы передать то, что дошло до ушей моих, нашему дорогому товарищу Фоменко.

— Да-а, — вздохнул в темноте Рябинин, — заманчивую ты, Ахмад, картину нарисовал. Всё у тебя по Шахерезаде. А если по Фоменко?

— Это как?

— А вот слушай, я тебе сейчас расскажу… Вечером ты нанесёшь визит Камолу.

— Что такое визит? Я не знаю.

— Ну одним словом, придёшь к нему в медресе…

— А он меня зарежет.

— Ах, Ахмадушка, — развеселился Рябинин, — кто станет резать человека, который сто раз мыл ему руки и даже ноги? Придёшь к Камолу и скажешь… Скажешь всё то, что ты ему и хотел сказать, только без этого… без сына ишака и верблюда. Тебя послал мулла Акобир. Понимаешь?

— Мало-мало начинаю понимать.

— Акобиру срочно нужны сведения о том, поддержит ли эмир восстание достойных людей в Ташкенте. А также он интересуется, каких успехов добился здесь высокочтимый инглиз Бейли. Скажешь, чтобы обо всём этом он написал мулле в письме. Потом возьмёшь письмо…

— Дальше мне понятно. Но если он меня всё-таки зарежет?

— А я зачем? Пока ты будешь вести переговоры с Ка— молом, я спрячусь где-нибудь в дворике. В случае чего ты меня позовёшь…

— Но ведь у тебя же нет оружия!

— А это что! — Рябинин вытащил из-под халата чёрный воронёный браунинг и поднёс его к светильнику. — Здесь семь патронов. На одного Камола хватит.

… Операция «Камол» началась удачно.

Вечером следующего дня, как и было условлено, Ахмад отправился в медресе. В келье, указанной ранее смотрите лем, он увидел Камола вместе с его племянником, хлопотавших над пловом. Неяркое пламя очага слабо освещало комнатушку, но Ахмад всё же рассмотрел маузер в деревянной кобуре, небрежно брошенный в углу на подстилку.

— А, это ты, — линиво бросил Камол так, словно он расстался с Ахмадом только вчера. — Как поживает его святейшество Акобир?

Ахмад подробно рассказал о самочувствии своего хозяина и приступил к главному. Камол, сидя на коврике, чистил лук и, казалось, слушал его вполуха. Он то и дело подсказывал своему племяннику, как лучше помыть рис, как тоньше порезать мясо, сколько положить гороха. Когда же у Ахмада поток красноречия наконец иссяк, шпион спросил с усмешкой:

— Как ты думаешь, что сделают с тобой красные, если поймают с моим письмом?

— Расстреляют. Но его святейшество Акобир изволил утверждать, что ни красным, ни белым не нужен маленький оборвыш, которого когда-то выгнали из медресе. А ещё он сказал, что если поймают, то я должен сказать, что нашёл этот клочок бумаги на дороге и смысл написанного мне непонятен.

— Ну что ж, — согласился Камол, — твой хозяин рассчитал всё правильно. Эй, Ибрагим, дай-ка мне лист бумаги и калам. Да зажги ещё один светильник: в твоём храме науки больше тьмы, чем света.

Когда письмо было готово, Ибрагим помог Ахмаду зашить его в шапку. Камол вышел проводить гостя. Спросил на прощанье:

— Сколько ты думаешь добираться до Чирчика?

— Почему до Чирчика? — спросил простодушно Ахмад и вдруг застыл на месте, словно бы его током ударило. С чего Камол завёл речь о Чирчике? Когда Ахмад и Миша уезжали в Бухару, мулла Акобир оставался в своём ташкентском доме. А теперь… Но откуда это известно Камолу? Значит, у него с Ташкентом есть постоянный канал связи?

— А разве мулла уже вернулся из Чирчика? — в голосе Камола чувствовалась несвойственная ему елейная мягкость.

Ахмад запнулся, он не знал, что ответить. Выпалил, наконец, наугад:

— А он туда и не ездил.

— Ах, вот оно что! — ещё нежнее пропел Камол и взял

Ахмада под руку. — А теперь мы с тобой, порождение ехидны, возвратимся в келью, и ты мне расскажешь всё: и кто тебя послал, и с каким заданием. Да будет тебе известно, малолетний шпион, что мулла перебрался в Чирчик, скрываясь там от ЧК.

Ахмад рванулся, но почувствовал на себе железную руку Камола.

— Мазофшо, — закричал он что есть мочи, — на помощь!

Грохнул выстрел. Камол тихо охнул и разжал пальцы.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Ташкент. Мятеж

— Макарыч, это Колесин! — закричал с порога Рябинин. — Это никакой не Бот. Я узнал его, узнал…

— Стой, — поднялся из-за стола Степанишин, — не тарахти, не кричи. Кто Колесин? Отвечай всё толком и вразумительно.

Час назад Степанишин послал Рябинина в военный комиссариат с пакетом, велел подождать ответ, а тот врывается, запыхавшись, и несёт какую-то несусветную чушь. Уж не повредился ли парень разумом в этой чёртовой Бухаре?

— Хорошо, Макарыч, начинаю вразумительно. — Рябинин снял фуражку, пригладил взмокшие от пота белёсые вихры и уселся на стул. — Вы посылали меня к Боту?

— Ну… И даже велел ответ подождать.

— Так это не Бот.

— То есть… Осипов что, сменил адъютанта?

— Не сменил. Этого типа все называют «товарищ Бот», но никакой он не товарищ. Это тот самый Колесин, которого мы подобрали на Каспии.

— Ничего не пойму. Ты же сам говорил, что ухлопал Колесина, когда он собрался перебежать к дутовцам?

— Значит, не ухлопал. Стрелял-то я в темноте. Может быть, только ранил?

— Ну и ну!.. А Осипов знает? Впрочем, об этом, Мишук, я не тебя спрашиваю. А ты, часом, не ошибся?

— Да как же мне ошибиться, Макарыч! Та же рожа, та же фигура, только звёздочку на фуражку нацепил, гад.

— А он тебя узнал?

— Не знаю. Может быть, и не узнал. Там в приёмной, много народу толкалось. Я зашёл, а он с каким-то военным разговаривает, не смотрит в мою сторону. Я говорю: «Товарищ Бот, вам пакет из ЧК для товарища Осипова». Он говорит: «Хорошо, положите на столик». А на меня не взглянул. Но тут я его узнал и тихонько выскользнул из приёмной.

— Пакет с тобой?

— А как же! — Миша вытащил из-под ремня большой конверт с сургучными печатями и протянул его Степанишину.

— Ну, Мишук, ты молодец. Чувствую, кое-чему в последнее время научился. — Степанишин застегнул портупею, разогнал на поясе складки гимнастёрки. — Потопали к Фоменко.

— Я тоже?

— «Я тоже»… — передразнил Степанишин. — Не знаю, что вы там ему приволокли с Ахмадом из Бухары, но теперь он надышаться на тебя не может. Смотри, скоро выгонит меня с должности и тебя на моё место посадит…

— Всё сходится, — сказал Фоменко, выслушав Мишин рассказ. — Мне на днях прислали донесение с Закаспийского фронта, и там, между прочим, поминается некий Бот, который не Бот. Да и утечка секретной информации из Наркомвоендела наводит на некоторые мысли. — Фоменко помолчал, поглаживая пальцами высокий лоб. — Жаль, правда, Миша, что ты не успел передать пакет: мы в нём кое-какую дезинформацию подсунули, ну, ложные сведения. Хотели проследить, как эти сведения из комиссариата уползают и куда они потом деваются. Но дело сделано. Так, Степанишин?

— Так, — кивнул головой Макарыч.

— Что предлагаешь?

— Нужно брать Бота.

— Правильно. И немедленно. Теперь в прятки играть поздно. А друг нашего Рябинина на допросах может многое рассказать.

— Разрешите выполнять? — Степанишин поднялся.

— Хорошо. Возьми конный отряд и скачи за Ботом. Берите его прямо в приёмной. Берите нагло, лихо, но без стрельбы.

— Есть.

— А я? — вскочил со стула Рябинин и умоляюще посмотрел на Фоменко.

— А ты пока останешься при мне. Я думаю, что Степанишин и без тебя управится.

Адъютанта в здание ЧК привезли связанным и обезоруженным. Его тотчас же посадили в камеру предварительного следствия, но провести первый допрос Фоменко не успел. Из окна кабинета председателя Миша увидел, как к зданию

ЧК подскакал эскадрон конных красноармейцев и тут же блокировал все входы и выходы.

— Быстро пожаловали, — сказал Фоменко и переложил револьвер из кобуры в левый боковой карман пиджака. — Ты бы, Миша, шёл отсюда. Здесь сейчас такое начнётся!..

С грохотом распахнулась дверь кабинета, и на пороге вырос огромный детина в бескозырке и матросском бушлате, перехваченном пулемётными лентами, обвешанный оружием.

— Кто тут Фоменко? — закричал он визгливо и потянулся к кобуре с маузером.

— Я Фоменко. Чем обязан?

Председатель ЧК вытащил из ящика стола перочинный ножичек и принялся очинять карандаш.

— Тебя-то мне и надо. — Матрос плюхнулся в кресло, арсенал с оружием издал звенящий лязг. — Это твои шурики взяли Бота?

— Вы имеете в виду сотрудников ЧК?

— Ты мне тут зубы не заговаривай! Ты мне тут шары не вставляй! Меня знаешь кто послал? Товарищ Осипов. И сказал: «Если эта контра Фоменко не выдаст тебе Бота, ухлопай его тут же, на месте». Понял, лопух?

— А кто вы, собственно говоря, будете? — Фоменко поднял тонко очиненный карандаш и полюбовался кончиком острия.

— Как это кто? — даже задохнулся от возмущения матрос. — Я начальник личной охраны наркома.

— Теперь понятно. И что вы хотите?

— Так я тебе тут целый час долдоню: выдайте нам Бота. Осипов велел…

— Ладно, Осипов… Вы лучше скажите: письменный приказ у вас есть? Нет? А санкция предсовнаркома? Тоже нет? Так зачем же вы, милейший товарищ, отнимаете у меня попусту время? Неужели товарищ Осипов не знает, что без этого документа я никого из ЧК освободить не могу?

— А если будет эта, ну, как её, санкция, так освободишь?

— Конечно, о чём речь! — Фоменко ласково улыбнулся. — А ещё лучше, если бы товарищ Осипов сам к нам пожаловал. Понимаете, против Бота есть серьёзные улики. Так и передайте товарищу Осипову. Мы уже успели его допросить, и он кое в чём сознался. Понимаете?

Матрос задумался. На его туповатом лице отразилось гигантское напряжение мысли.

— Так и доложить Осипову?

— Так и доложите. Он вам за это спасибо скажет. Знаете, ведь он сам не любит самоуправства.

Начальник личной охраны тихонько выругался и, подхватив свой арсенал, скрылся за дверью. В окно Рябинин видел, как всадники эскадрона вскочили на лошадей и, разбрызгивая жидкую грязь, помчались вдоль улицы.

Фоменко снял трубку.

— Алло, барышня, соедините меня с председателем Совнаркома. Спасибо. Алло, у телефона Фоменко. Здравствуйте. Ах, вы уже знаете. Так, так… Ну и… Нет. Да не могу я его освободить. Против него есть серьёзные улики. Ну и что, что требует? Вы настаиваете? Хорошо, я подумаю…

Фоменко бросил трубку на рычаг и дал отбой.

— Что он сказал? — спросил Миша.

— Ничего приятного. Сейчас сам Осипов пожалует.

И в самом деле, через несколько минут к домику ЧК подкатил автомобиль наркома. Фоменко ожидал крика и шума — он был наслышан о несдержанном характере Осипова, — но тот повёл себя вполне миролюбиво.

— Извините, товарищ Фоменко, за то, что мои люди здесь пошумели. Кавалеристы — лихой народ, рубаки, знаете ли. — Осипов сидел против Фоменко, заложив два пальца за борт сюртука, и смотрел ему в переносицу холодными водянистыми глазами. — Вы думаете, что Бот замешан в чём-то предосудительном?

Хитроватые глаза Фоменко сощурились.

— Видите ли, товарищ нарком, во-первых, ваш Бот не тот, за кого себя выдаёт. У него есть и другие фамилии.

— Не понимаю. Я знаю товарища Бота ещё по Галицийскому фронту. Он, если так можно выразиться, мой однокашник.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Ещё бы! Неужели вы не верите слову большевика и революционера?

Фоменко опустил глаза и потёр тыльной стороной ладони свой высокий лоб.

— Рябинин, — сказал он, не поднимая головы, — скажите Степанишину, что я приказал освободить арестованного под личную ответственность товарища Осипова.

— Но как же… — Миша даже язык прикусил от возмущения. — Он же…

— Выполняйте, Рябинин.

А когда довольный Осипов, галантно щёлкнув каблуками, покинул кабинет председателя ЧК, Фоменко сказал в раздумье, глядя перед собой невидящим взором:

— Бот — что? Бот пешка. Тут дело сложнее. И дело це треба разжуваты.

Ночь на 19 января 1919 года выдалась в Ташкенте холодной и ветреной. Закончив допрос последнего арестованного спекулянта, Степанишин разбудил прикорнувшего в дежурке Рябинина. Каждый день, если не было ночных операций, они уходили домой вместе. За два квартала от ЧК на тихой улочке в глубине двора стоял кирпичный дом купца Мансурова, расстрелянного за связи с курбаши Иргашем. Дом служил холостым чекистам общежитием-казармой. У Степанишина и Рябинина была здесь своя комнатушка с мангалом. В ней стояли две железные койки и резной столик в стиле ампир, оставшийся от прежнего хозяина. Было в комнате и кое-какое хозяйство, которым особенно гордился Степанишин, — две оловянные миски, жестяной чайник для кипятка и чайник заварочный Ломоносовского завода.

Не раздеваясь, Рябинин повалился на койку. Степанишин аккуратно вытер ноги о циновку в прихожей, снял шинель, портупею, сунул браунинг под подушку. Затем он вытащил из полевой сумки два кусочка чёрного хлеба и положил их на стол. Ткнулся к чайнику, поболтал его за ручку, даже зачем-то приложился щекой к пузатому боку, но, убедившись, что тот пуст, отшвырнул в угол.

— Давай ужинать, Мишук, — сказал Степанишин бодро. — Плюнь и не переживай.

Рябинин ничего не ответил. Ему было больно и стыдно. Он никак не мог понять: что же произошло тогда в кабинете Фоменко? Может быть, председатель ЧК не поверил ему? Может быть… Да и кто он такой? Недоучившийся реалист, у которого перед Советской властью пока ещё никаких заслуг нет. Правда… Ну, хорошо, сходил с заданием в Бухару, раздобыл кое-какие сведения… Кому Фоменко должен больше верить: ему, Рябинину, или наркому Осипову? Не может же Осипов врать! А вот соврал. Соврал ли? Может быть, просто ошибся? Но как можно так ошибаться? А если Рябинин ошибся? Может быть, Бот просто похож на Колесина?

— Не забивай ты себе, Мишук, мозги, — ворчал Степанишин, стаскивая со своего подопечного сапоги. — Начальству виднее, как поступить. Ты не думай, нашего Лобастого на мякине не проведёшь. Если отпустил Бота, значит, на то есть причины. Да и как было не отпустить, если сам Осипов в ходатаях выступил? Ты подумай: если твой Бот и в самом деле не Бот, а Колесин, так это мы установим завтра же, и тогда Осипов его не прикроет. А если ошибочка вышла, то тогда, как говорит Грицько Кравченко, звиняйте… Ладно, — заключил Степанишин, — давай хорошенько выспимся, а завтра всё станет на свои места.

Но поспать в эту ночь чекистам не довелось. Только успел Рябинин смежить ресницы, как раздались выстрелы. Сначала он подумал, что это патруль палит вдогонку лазутчику, но одиночные выстрелы сменились залпами и дробью пулемётов. Стреляли в разных концах города.

Миша быстро вскочил, растолкал Степанишина, и они, кое-как одевшись, выбежали на улицу. В холодном сыром воздухе выстрелы звучали, как удары пастушеской плети.

— Давай в ЧК, — скомандовал Степанишин и припустил вдоль дувала.

Рябинин еле поспевал за ним. Они миновали пустынную улочку, сокращая себе путь, перепрыгнули через забор и задами вышли к домику с резным крылечком, где размещалась Ташкентская ЧК. Домик горел ярким факелом. В свете пожара мелькали тени в высоких папахах, слышались отрывистые команды.

— Что же тут творится? — захлебнулся от злости Степанишин. — Как же они, сволочи, посмели… Ну, я их сейчас… — Он вытащил из кобуры браунинг и прилёг за дувалом. — Миша, ложись. Мы им сейчас всыплем.

— Это басмачи? — шёпотом спросил Миша.

— Нет, не басмачи…

Но ответил Мише не Степанишин. Кто-то тронул его рукой за плечо и горячо задышал в затылок.

— Макарыч, тут ещё кто-то.

— Это я, — послышался знакомый голос с заметным акцентом. — Это я, Ахмад.

— А ты-то здесь откуда? — удивился Степанишин. — Давно прибежал?

— А я и не бежал. Я ночевал в дежурке. Пришёл ночью с задания и хотел уснуть. Только, понимаешь, чапан свой расстелил — слышу, стреляют и ругаются нехорошо. Сначала во дворе стреляли, потом в помещении начали.

— Ахмад, ты толком можешь? Кто стрелял, где и зачем?

— Могу. Тут сутолока поднялась, но я всё же разобрал: ЧК окружил эскадрон охраны Осипова. Всех, кто был в здании, арестовали.

— А Фоменко?

— Товарища Фоменко тоже арестовали. И очень били. Потом подожгли дом, понимаешь. А командовал всеми высокий, длинный такой.

— Бот?

— Может быть, Бот. Не знаю. Ему кричал один: «Господин ротмистр!» — а он на него: «Не смей, болван, ещё не время!» Да, так сказал, понимаешь. Что делать будем, Макарыч?

Макарычу пришлось менять первоначальный план: он понял, что стрельба из двух пистолетов по эскадрону противника ни к чему не приведёт.

— Будем пробираться к Дому свободы. Или в крепость. Нужно взять верный Советской власти отряд и выбить мятежников. Жаль, что документы спасти не удастся.

Но раздобыть верный революции отряд Степанишину не удалось. Он не понимал, да и никто тогда не мог понять, какой разворот приняли события в Ташкенте. Макарычу казалось, что виной всему Бот, который мстит чекистам за свой дневной арест. Председатель ЧК Фоменко, которого везли связанным на грузовике неведомо куда, полагал, что мятежники — остатки недобитой Туркестанской военной организации. И только нарком по военным делам Туркреспублики, бывший прапорщик и агент английской разведки К. П. Осипов, точно знал истинное положение вещей. Боясь, что Бот проговорится и связи с англичанами станут известны ЧК, он, не дожидаясь согласованных сроков, решил начать переворот в ту же ночь. Расчёт был верным: одураченные своим командиром красноармейцы не скоро разберутся в ситуации, а когда разберутся, будет уже поздно — во всех правительственных учреждениях будут сидеть ставленники Осипова. А с теми войсками, которые не захотят поддерживать новый режим, можно расправиться с помощью белогвардейских дружин и басмачей.

После переворота Осипов планировал начать наступление на Закаспийском фронте в тыл красным войском, чтобы быстрее соединиться с англичанами. Он был уверен, что бухарский эмир, поставленный перед свершившимся фактом, окажет ему поддержку войсками.

Ночь на 19 января стала в Ташкенте «ночью длинных ножей». Вышедшие из подполья белогвардейские дружины, отряды гимназистов и студентов, взбунтовавшиеся против Советской власти подразделения 2-го пехотного полка под командованием ставленников Осипова захватывали правительственные учреждения, врывались в дома активистов, проводили аресты.

Застигнутое врасплох правительство республики не сумело быстро оценить ситуацию. Осипов, обосновавшийся в штабе 2-го полка, в ту же ночь вызвал к себе большинство народных комиссаров якобы для того, чтобы обсудить создавшуюся в городе обстановку. К утру четырнадцать видных коммунистов Ташкента были предательски умерщвлены.

Но об этом пока не знали ни Степанишин, ни Рябинин, ни Ахмад. Возле Дома свободы они наткнулись на конное оцепление. Макарыч принял было красноармейцев за своих, но Рябинин неожиданно чуть не столкнулся с матросом, который приходил днём за Ботом, и успел шепнуть Степанишину на ухо: «Это мятежники».

Чекисты попытались проскользнуть к крепости, где стояли надёжные части, но все пути к старой цитадели оказались блокированными. В одной из стычек с патрулями Макарычу пришлось пустить в дело браунинг.

Покружив со спутниками по городу битых два часа, он, наконец, принял окончательное решение:

— Будем, ребята, пробиваться в железнодорожные мастерские. Там рабочий класс, а он, как вы знаете, никогда ещё Советскую власть не подводил.

… Во дворе мастерских страсти накалились до предела. Шёл митинг. Рабочие сбились плотной толпой вокруг самодельной трибуны, напряжённо вслушиваясь в слова оратора.

— Контрреволюция подняла голову… (Чекисты с трудом разбирали отдельные фразы.) Она хочет залить кровью Ташкент, открыть фронт англичанам… Мы должны чётко ответить себе ка вопрос: с кем мы, рабочие?

— А с кем Осипов? — крикнул кто-то из толпы. — Он ведь тоже Советская власть.

Поднялся шум, свист. Кто-то кричал «долой», кто-то вопил «бей». Оратора стащили с трибуны.

Его сменил другой, в белой рубашке с галстуком и в пенсне.

— А ведь товарищ прав, — сказал он. — Товарищ, как говорится, зрит в корень. Мы, к сожалению, не знаем, какую позицию занимает товарищ Осипов. Мы не знаем: это мятеж против Советской власти или действия, которые помогут эту власть укрепить?

— Кто это? — шёпотом спросил Миша у Степанишина. — Я его где-то видел.

— Это эсер, бывший адвокат Пархомовский. Этот умеет плести паутину словес…

А оратор между тем продолжал:

— Я считаю, что без выяснения всех обстоятельств нам пока не следует принимать резолюцию и предпринимать какие-либо действия. Я предлагаю послать к товарищу Осипову представительную делегацию, которая бы всё выяснила на месте и разобралась в мотивах… э… движения.

— Правильно, — послышалось со всех сторон. — Не зная броду, не суйся в воду. Даёшь делегацию!

Уже начали выкрикивать кандидатуры делегатов, уже Пархомовский, раскрыв блокнот, занёс в него первые имена, когда ворота мастерских широко распахнулись и на подворье вступила странная процессия. Впереди с белым флагом вышагивал человек в офицерской шинели, но без погон, за ним — два гимназиста с палашами наголо. Толпа молча расступилась. Офицер проследовал к трибуне и протянул Пархомовскому мандат. Адвокат вытащил из кармана пенсне, напялил на нос и стал пристально изучать каждую строчку.

— Читай всем! — крикнул кто-то из рабочих. — Надо же и нам знать, какая птица сюда пожаловала.

— «Мандат, — принялся читать Пархомовский. — Выдан настоящий гражданину Гагинскому. Сим удостоверяется, что оный гражданин является полномочным представителем наркомвоендела Осипова, коему поручено вести переговоры».

— Всё? — донеслось из толпы.

— Нет, не всё. — Пархомовский потряс бумагой над головой. — Здесь, на мандате, написано ещё следующее: «Власть насильников уничтожена. Все видные представители расстреляны, как государственные изменники… Ждём вас и надеемся, что вы принесёте свою лепту в общее дело». И подписи: «Осипов, Тишковский».

— Враки! — закричали в толпе. — Провокация! А ну давай на трибуну Гагинского! Эй ты, офицерик, зачем пришёл?

Посланец взобрался на трибуну, расправил усы, откашлялся.

— Так что имею полномочия, граждане, сообщить: власть грабителей-большевиков низложена. Виновные в произволе, как вы уже знаете, понесли суровое наказание. Сейчас мы все трудимся над созданием нового демократического государства, которое…

— А как будет с эсерами? — перебил парламентёра Пархомовский. Голос его дрожал.

— С эсерами всё в порядке. Они активно сотрудничают с гражданином Осиповым. Вам тоже советую…

Но не успел парламентёр закончить фразу, как чей-то сильный, страстный голос высоко взвился над толпой:

— Товарищи, братья! Да что вы слушаете эту шкуру? Долой контру!

Миша заметил, как Степанишин вдруг ринулся к трибуне, вскочил на помост и резким движением столкнул Гагинского.

— Кого слушаете, братки? Контру слушаете! Про какую демократию этот гад сюсюкает? Вы меня знаете? Кто не знает, объясню. Я путиловский рабочий Степанишин. Меня партия в ЧК послала работать. Так вот, эти демократы от нашей ЧК оставили кучу горелых брёвен. В городе аресты и облавы на большевиков, на советских работников. Такую демократию предлагает нам господин Осипов! У меня предложение: надо не переговоры вести, а избрать революционный совет, для того чтобы дать и Осипову, и другой контре по сусалам. Ставлю своё предложение на голосование.

В революционный совет избрали большевиков и сочувствующих. Гагинский, так и не получив ответа, ретировался в сопровождении своих маловозрастных телохранителей, а рабочие-железнодорожники принялись формировать отряды для борьбы с контрреволюцией. Здесь же, во дворе, вскрывали ящики и выдавали винтовки.

Рябинин тоже было сунулся за винтовкой, но Степанишин остановил его:

— Пострелять успеешь. А пока лучше всего садись-ка ты, брат, на телефон. Будешь связь держать с отрядами. Хорошо, что мятежники телефонную станцию не захватили.

— Макарыч, — заныл Миша, — опять ты…

Но Степанишин остался непреклонным.

— Не дури, Михаил. В штабе нужен толковый человек. Именно такой, как ты, со знанием языков. Ну представь себе: останусь я вместо тебя. Позвонит мне узбек — я ни бельмеса. Таджик позвонит — та же история. Австрийцы ещё могут звонить — их много сейчас в Красной Армии, а ты тут как тут — шпрехаешь. Понял, глупенький?

Вскоре Степанишин выступил с одним из отрядов на разведку города, а Рябинин устроился в кабинете бывшего директора мастерских, превращённого рабочими в штаб.

Первым позвонил из крепости комендант гарнизона Иван Панфилович Белов:

— Мастерские? Кто у аппарата? А, дежурный… Из штаба есть кто-нибудь? Нет? Молодцы. Почему молодцы? Раз пошли бить белых, значит, молодцы. Ты вот что, парень, вернётся Казаков — передай ему, что крепость держится. Нас уже господин Осипов два р&за пытался атаковать, но обе атаки мы отбили. Парламентёров присылал с посланием.

Слушай, я тебе прочитаю: «Советская власть пала. Город находится в руках войск. Объявляется военная диктатура. Условия соединения крепости с гарнизоном таковы: гарнизон крепости остаётся с оружием и поступает в общее командование. При соединении всем полная неприкосновенность личности». Понял? Ну, а мы к нему уже прикоснулись: сейчас из-под стены трупы вытаскивают. Это же надо — город находится в руках войск! Пока есть крепость, пока есть вы, железнодорожники, Ташкент был и останется красным.

А вот какую резолюцию мы приняли на митинге: «Обсудив настоящее положение и письмо военного комиссара Осипова, постановили: долой самочинных диктаторов, да здравствует Советская власть, как власть трудового пролетариата! Мы, красноармейцы крепостного гарнизона, категорически протестуем против каких бы то ни было диктаторов и до последней капли крови будем отстаивать нашу твердыню — крепость».

Звонки трещали непрерывно. Командиры отрядов сообщали о боях в городе. Одни просили прислать подводы за ранеными, другие — выслать подкрепление, третьим требовалось оружие. Миша тщательно записывал каждое сообщение в тетрадку и ставил в известность кого-нибудь из членов ревсовета.

Ожесточённые бои развернулись в районе казарм мятежного 2-го полка. Председатель ревсовета Казаков уже несколько раз направлял туда подкрепление и пулемёты, но мятежники, возглавляемые самим Осиповым, отчаянно сопротивлялись, переходя в контратаки…

После полудня позвонили со станции Кауфманской. Слышимость была плохая, но Миша всё же разобрал, что к телефону кто-то требует члена ревсовета Агапова.

— Нет Агапова, — кричал Рябинин в трубку.

— А ты кто будешь?

— Дежурный.

— Вот что, парень, — хрипела трубка. — Ты всё-таки разыщи его и скажи: просит командир заградительного отряда Асеев.

— А Казаков не нужен?!

— Нет! Давай Агапова!

Миша положил трубку на стол и на минуту задумался. Звонок с Кауфманской показался ему подозрительным. Почему этот Асеев не хочет разговаривать с председателем Совета большевиком Казаковым? Почему ему понадобился эсер Агапов?

Рябинин нашёл Казакова на оружейном складе. Сообщил новость. Казаков наморщил лоб.

— Странно. У нас там нет никакого заградотряда.

— Тут ещё одна странность: он хочет разговаривать не с вами, а с эсером Агаповым.

Сухощавый, вёрткий Казаков легко спрыгнул с патронного ящика и, хитро прищурив глаза, хлопнул Рябинина по плечу.

— Добро, будет ему Агапов.

Чуть ли не бегом они пустились к бывшему директорскому кабинету. Казаков схватил трубку, прижал к уху.

— Агапов слушает. Что там у тебя?

— Здоров, Агапов! — неслось сквозь треск разрядов. — Сообщи Осипову, что задание мы выполнили. Понял? Отряд сформирован.

— Какой отряд?

— Ты что, белены объелся? Какой отряд! 350 штыков — казаки, крестьяне — все за Учредительное собрание против Советов. Мы ждём команду. Почему не высылаете оружие? Почему не прислали за нами эшелон?

— Хорошо, — сказал Казаков спокойно, но Рябинин заметил, как вздувались на скулах желваки. — Хорошо, Асеев, Ты давай на паровоз и приезжай к нам, здесь на месте разберёмся. — Он положил трубку и внимательно посмотрел на Мишу: — Видишь, парень, у нас тут и свои осиповы завелись. Спасибо за бдительность.

К вечеру небольшой отряд рабочих-железнодорожников встретил у семафора паровоз, прибывший со станции Кауфманской. Командир заградительного отряда Асеев и два его сподвижника из правых эсеров — Баранов и Савицкий — были арестованы. На очной ставке члены ревсовета Агапов и Попов признались, что они входили в эсеровскую контрреволюционную организацию, поддерживающую Осипова. Попытка двинуть на Ташкент отряд из провинции провалилась.

На следующий день, 20 января 1919 года, началось решительное наступление преданных делу революции войск на мятежников. Поддержанные артиллерией крепостных орудий, отряды устремились к центру города и полностью блокировали казармы 2-го полка.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Из дневника Миши Рябинина

Ташкент. Лица друзей

Сегодня, наконец, доктор разрешил свидание. «Но всего на несколько минут, — предупредил он меня. — Вам нельзя уставать, молодой человек».

Утром, после завтрака, я попросил у сиделки зеркало и не узнал себя. Смотрел на меня с треугольного осколка совершенно чужой человек. Впалые, затянутые коричневой кожей щеки, острый, прозрачной белизны нос и такие же прозрачные, оттопыренные уши, стриженая голова… На шее, под самый подбородок, толстый удав из пожелтевших бинтов. И всё это называется Мишей Рябининым.

У меня два ранения — в шею и в лёгкое. Прекрасная память о двух старых знакомых. Хотелось бы узнать, как они себя чувствуют. Может быть, не лучше моего?

Три месяца ко мне никого не пускали и не давали читать газеты. «Вам нельзя волноваться», — твердил мне доктор. А я волновался. Как можно быть спокойным, если не знаешь, что с твоими друзьями? Ничего не оставалось, как лежать, закрыв глаза, и перебирать в памяти события того памятного дня.

21 января мятежников выбили из последних опорных пунктов, и мне разрешили оставить пост в мастерских. Макарыч, правда, снова хотел засадить меня за какую-нибудь писанину, но, спасибо Грицю Кравченко — моему заступнику, в конце концов разрешил побыть пару деньков в конном отряде. Макарычу казалось, что опасность для жизни и здоровья мальчика Миши полностью миновала.

Вначале так и было. Иногда мы ходили на прочёсывание ташкентских садов, и, услышав топот копыт нашего отряда, недобитые осиповцы разбегались, как зайцы. Случалось охранять пленных, нести караул возле правительственных учреждений. Работа была будничная и скучноватая.

А ранним утром 22 января нас подняли по тревоге.

— Рысью, марш! — крикнул Степанишин, и мы помчались в сторону Ферганы. Рядом со мной, как и прежде, скакали Грицько Кравченко и Абдулла Абдукадыров.

Ах, какая это была изумительная скачка! Подо мной белый конь, на мне белая крылатая бурка, белая туркменская папаха со звездой — всё это раздобыл для меня изворотливый Абдулла.

— Ходи так, Миша, — сказал он мне. — Очень красиво ходи. Теперь ты не белый шайтан, а настоящий белый всадник.

Мы мчались, как буря… Нет, не буря. Нужно придумать другое сравнение. Папа сказал бы, что у меня начисто отсутствует фантазия.

Мы мчались, как песок пустыни, поднятый раскалённым «афганцем», и мелькали перед глазами дувалы, карагачи у дороги, поднятые к солнцу ветви шелковиц.

После трёх часов непрерывной скачки мы, наконец, заметили тех, кого преследовали. Маленький отряд, не больше десятка всадников, уходил в горы.

Они тоже заметили нас. Сверху им хорошо было видно, как мы скачем по разбухшему хлопковому полю, как спотыкаются наши усталые лошади. Степанишин остановил отряд.

— Кравченко, Абдукадыров…

— Рябинин! — закричал я.

Макарыч пристально посмотрел на меня и махнул рукой.

— Хорошо, и Рябинин.

Потом он приказал взять единственный в нашем отряде ручной пулемёт «льюис», пробраться незамеченными в тыл вражескому отряду и перерезать ему путь к отступлению.

— Возьмите свежих заводных лошадей, — втолковывал нам Степанишин, — и аллюр три креста. У кишлака Гармчашма оседлаете тропу. Там ждите белых. Вы должны успеть раньше: у них кони совсем морёные.

И мы успели.

Кравченко с Абдукадыровым залегли в расщелине, выставив на тропу ствол пулемёта, а мне приказали занять позицию впереди, у самого изгиба тропы, и вести разведку. Если появятся белые, я должен буду махнуть платком и потихоньку отползти в расщелину.

Ждать пришлось недолго. Вначале я услышал отдалённый стук копыт и шорох камней, срывавшихся в пропасть. Потом стал различать храп лошадей и приглушённые голоса.

Впереди отряда ехал Осипов. Я сразу узнал его — чёрная бурка, чёрные усики на бледном лице. Рядом с ним на низкорослой лошадке, точно Дон-Кихот на Росинанте, восседал Колесин — Бот. А за спинами прятался ещё кто-то в цветастой чалме и полосатом бухарском халате.

Отряд белых остановился. Это было в какой-то сотне метров от меня, и я слышал каждое слово.

— Привал, — сказал Осипов и тяжело сполз с седла. — Теперь они нас не догонят. Ещё один переход — и мы у Иргаша.

Всадники разминали затёкшие ноги. Лошади стояли на тропе, понурив головы и тяжело поводя боками. Я аккуратно пересчитал белогвардейцев — десять человек. Пересчитал винтовки, вьюки, ручные пулемёты. Потом махнул платком и стал отползать к расщелине, в которой укрылись наши.

Обливаясь потом, Кравченко возился с пулемётом.

— Поганое дело, — сказал он мне. — «Льюис» неисправный. Если они ударят из своих трёх пулемётов, посекут нас на капусту.

— Бешбармак будут делать, — поддакнул побледневший Абдулла.

— Так как же быть? — спросил я и почувствовал, как у меня мелко-мелко задрожали колени… Страх холодной рукой сжимал сердце.

— Пока не знаю, но с тремя карабинами мы здесь не продержимся и десяти минут. Надо что-то придумать… Надо задержать их до подхода отряда.

— Хорошо, — сказал я одеревеневшим голосом — язык еле помещался во рту, — я придумаю.

— Да я не тебе говорю, — с досадой сказал Кравченко и пнул ногой ненужный пулемёт. — Что ты можешь придумать?… Они там надолго расселись?

И вдруг я крикнул:

— Стой! Грицько, у меня есть идея. Я сейчас пойду к ним…

— Ты шо, здурив…

— Грицько, нужно выиграть время. Я скажу им, что они окружены, что вверх по тропе им не пройти. Пусть сдаются.

— Так они тебе и поверят! Мишко, не лезь ты в это дело, а то, случись беда, Степанишин мне за тебя голову снесёт.

Но я уже вышел на тропу и медленно зашагал в сторону нависшей над поворотом скалы, за которой укрылись белые.

— Куда? Мишка, назад, — громким шёпотом звал меня Кравченко.

— Сынок, вернись, — вторил ему Абдукадыров.

А я шагал и шагал, позабыв о противной дрожи в коленках.

Заметив меня, белые вскочили. Послышался лязг затворов. Десять стволов целились мне в грудь. Я остановился.

— Здравствуйте, — сказал я и закашлялся.

Белые с изумлением смотрели на меня. Стволы винтовок медленно опускались.

— Это что за явление? — первым нашёлся Осипов. — Откуда ты, белый ангел?

— А, старый знакомый, — скалил гнилые зубы Колесин. — Интеллигентный юноша, так сказать. — И к Осипову: — Этот щенок когда-то большую дырку провертел в руке вашего покорного слуги. Тогда, у Джангильдина, он ещё плохо стрелял. Думаю, что теперь кое-чему подучился.

Меня бросили на землю, связали руки за спиной.

— Кто такой? Почему здесь? — сыпал вопросами Осипов. — Кто послал?

— Кто же ещё, как не разведчики, — пояснял Колесин. — Он уселся на камень и придвинул к моему лицу пахнущие ваксой сапоги. — Этот юноша ещё у Джангильдина числился во взводе разведки. Ну, дружок, расскажи, зачем пожаловал. Смелее, смелее, не стесняйся. Здесь все свои.

Но тут надо мной склонился бородатый чалмоносец, и я увидел знакомые глаза-маслины, тусклые и немигающие, словно срисованные с египетской фрески.

— Да, — вздохнул он, — очень способный мальчик. — Потом спросил, прикрыв глаза ресницами: — Как ваши успехи в персидском, о мой достойный ученик? Надеюсь, вы выучили последний урок?

— Да, учитель, — ответил я и сплюнул вязкую слюну. — Я всегда старательно относился к вашим заданиям. Могу прочесть стихи Хайяма, которые вы мне рекомендовали выучить:

Доволен ворон костью на обед,

Ты ж — прихлебатель низких столько лет…

Воистину свой хлеб ячменный лучше,

Чем на пиру презренного — шербет.

— Очень хорошо, — сказал Абдурахман Салимович и побледнел. — Мы не станем тебя расстреливать. Жаль обрывать с помощью презренной пули такой могучий фонтан мудрости. В лагере курбаши Иргаша мы устроим козлодрание, и ты заменишь джигитам козлёнка.

Белые смеялись. Моя спина покрылась холодным потом. Мне приходилось видеть трупы людей после басмаческого «козлодрания» — страшная картина.

— А ведь было время, — вёл дальше Абдурахман, — когда я возлагал на тебя большие надежды. Учил персидскому и думал, из тебя получится хороший резидент в Астрахани. Но ты допустил ошибку. Тебе вовсе не следовало переводить моё письмо Джангильдину, потому граната, влетевшая в окно родительского дома, предназначалась не только командиру, но и тебе.

— Ну что ж, муаллим, мы квиты, — сказал я с тупым равнодушием. — Пуля, которую я выпустил в Бухаре, предназначалась тебе. Но аллах продлил наши дни.

— Щенок! — Абдурахман опустился на корточки и сжал мне пальцами горло. Я стал задыхаться.

— Отпусти его, — недовольно проворчал Осипов. — Он ещё не успел ничего рассказать. Ну, говори: кто тебя послал?

— Командир эскадрона Степанишин.

— Зачем?

— Предложить вам сдаться.

— И конечно же, он гарантирует нам жизнь и ношение холодного оружия.

— Нет, об этом он ничего не говорил. Он сказал, что вам всё равно крышка, а потому лучше поберечь патроны.

— А где твой Степанишин?

— Метров триста отсюда, впереди вас.

— У него эскадрон?

— Да.

— Пулемёты есть?

— Шесть. И горная пушка на вьюке.

— Странно, — пожал плечами Осипов. — А кто же нас преследовал в долине, кто шёл за нами по пятам?

— Это другой отряд. Степанишин со своими бойцами заранее оседлал тропу, а преследовал вас эскадрон Кравченко.

— Так этот хохол ещё не свернул себе шею? — оскалился Колесин. — Жаль, не удалось мне его ухлопать. Значит, ты утверждаешь» что вперёд нам не прорваться?

— Попробуйте, если шесть пулемётов для вас пустяк…

— Врёт этот сын шакала, — вмешался Абдурахман. — Нужно пощекотать ему рёбра. — Он вытащил шашку из ножен и приставил острие к моему горлу. — Говори правду.

— Я говорю правду.

Осипов молчал, о чём-то сосредоточенно думая.

— Вряд ли он врёт, — сказал Колесин. — Пожаловал-то он к нам не с тыла, а с фронта. Значит, тропа перекрыта. Нужно поворачивать назад.

Я с облегчением вздохнул. Пусть поворачивают. Теперь они от Макарыча не уйдут.

Меня подняли, не развязывая рук, забросили на круп лошади позади седла. В седло уселся Колесин.

— Смотри, щенок, — сказал он мне, — если наврал, тебе первая пуля.

Я не ответил. Я смотрел на грязную каменистую тропу, а перед глазами у меня вставала площадь, затопленная народом, и четырнадцать красных гробов у разрытой могилы. В одном из них, скрестив на груди руки, лежал председатель Ташкентской ЧК Фоменко. Наш Лобастый. Я видел заплаканные глаза чекистов и руки, сжатые в кулаки.

Что ж, стреляй Колесин, стреляй, белогвардейская шкура. Пусть я буду пятнадцатым, но ты ответишь за всё.

А потом всё смешалось. Я услышал, как впереди грохнул залп, как дико заржала испуганная лошадь. Что-то обожгло мне шею, и кровь залила глаза.

Я потерял сознание.

После обеда сиделка распахнула дверь.

— Входите, что ли, — ворчливо сказала она. — Да смотрите не натаптывайте сапожищами.

На пороге выросла внушительная фигура Макарыча. В чёрной новой кожанке, в хрустящих ремнях, в лихо заломленной набекрень фуражке мой приёмный отец выглядел браво и воинственно.

— Миша, — прохрипел он с порога, — Мишуня…

И через секунду его огромные усы уже щекотали мне нос и губы, а что-то горячее и мокрое капало мне на щёки.

— Осторожно, дьяволы, — закричала сиделка. — Удавите мальца.

И вот они чинно сидят на стульях возле моей кровати — Макарыч, Грицько, Абдулла и Ахмад, мои дорогие, мои верные друзья. Голова у Кравченко повязана бинтом, у Абдуллы на перевязи рука. Видно, им тоже досталось там, на тропе.

— Нам сказали, — гудит Макарыч, — чтобы мы тебе говорили только приятные вещи. Ну что ж, есть и приятные. Постановлением ЦИК Туркреспублики ты награждён почётным революционным оружием. Поправишься — получишь. Это раз. Второе: из Москвы к нам едет Глеб Иванович Бокий, старый большевик, соратник Феликса Эдмундовича Дзержинского. Ему поручено возглавить в Туркестане органы ЧК. Очень толковый мужик. Я его знаю ещё по Петрограду.

— А как с белыми, — не выдержал я, — которые на тропе?…

— А ты ничего не знаешь?

— Откуда, если ко мне никого не пускают!

— Тогда пусть Гриць тебе расскажет. Он тогда проморгал тебя, пусть и рассказывает.

Кравченко в смущении потёр нос.

— Значить, дило було так. Нарвались беляки на эскадрон Макарыча и стали давать дёру. Мы с Абдуллой встретили их с тыла. Кого побили, кого порубали, а кто сдался в плен. Колесина Макарыч зарубал в суматохе. Це вин, паразит, прострелил тоби шию и лёгкое из своего шпалера. От того, що в чалми, взяли живьём…

— А Осипов?

— Осипов утик. Поранил меня в голову и утик.

— А где он сейчас?

Макарыч вытащил из бокового кармана вчетверо сложенную бумагу.

— Я знал, что ты будешь интересоваться, и захватил с собой пару сводок. Вот слушай:

«В последних числах апреля или в первых числах мая через Гиссарский хребет перешёл в бухарские владения Осипов с отрядом в 64 человека. В кишлаке Шершаус он сделал продолжительную остановку и просил местную власть сообщить эмиру бухарскому о своём прибытии. Золото, похищенное в Ташкентском государственном банке, находилось в двух хурджунах. Есть у него несколько хурджунов с николаевскими кредитками».

«В Карши прибыл Осипов со своей бандой. В бухарской форме. Возглавляет пункт подготовки бухарских войск.

Устроил нападение с обстрелом с обоих берегов Амударьи на советскую дипломатическую миссию, проезжавшую через бухарские владения в Кабул». Как видишь, пригрелся под крылышком у эмира и безобразничает. Ну, ничего, мы до него ещё доберёмся.

Интересной фигурой оказался и твой бывший учитель. На допросах он рассказал много любопытного. Помнишь письмо, которое нашли в поясе убитого в астраханском караван-сарае? Его работа. А убитый — английский шпион Джойс, скрывавшийся у него в лавке под видом приказчика. Там ты мог его видеть.

А Колесин, оказывается, не Колесин и даже не Бот. Это ротмистр дутовской контрразведки Межуев. Мир с ними обоими. Так у вас говорят, да, Ахмад?

Ахмад застенчиво улыбнулся и кивнул головой.

— Поправляйся, Миша, — сказал он. — Поправишься, опять в Бухару пойдём. Надо Осипова ловить. Бейли надо ловить. Нехорошо, если шпионы гуляют.

— Как здорово, что вы пришли! — сказал я. Мне почему— то очень хотелось заплакать, но я крепился из последних сил. — Как здорово!.. Вот только жаль, что Джангильдина нет. Где-то теперь наш славный командир?

— Как нет? Почему нет? — весело засуетился Абдулла. — Джангильдина нет, а письмо есть. Почитай ему, Макарыч.

«Здравствуй, дорогой Миша.

Степанишин сообщил мне с оказией, что ты тяжело ранен, и очень опечалил меня таким известием.

Мы, как могли, пытались уберечь тебя, но как убережёшь, если враги мешают нам жить, строить наше будущее.

Мы тоже всё время воюем — то против дутовцев, то против алаш-ордынцев. Слишком много врагов у Советской власти, и всех их надо победить. А когда разобьём белых, ты обязательно приезжай в наши тургайские степи. Будем пить кумыс. Будем лежать на кошме и смотреть на звёзды. Песни будем петь под струны комуза.

Скорее выздоравливай, дорогой Миша, мой боевой друг и соратник.

Крепко тебя обнимаю и целую.

Чрезвычайный комиссар Тургайского степного края

Алиби Джангильдин».

Дорогой читатель!

Ты закрыл последнюю страницу книги, которая посвящена героическому прошлому нашей многонациональной Родины, становлению и укреплению первого в мире социалистического государства. 1918, 1919 годы… Сложное это было время. Белогвардейекие заговоры, интервенция империалистических государств, происки иностранных разведок, голод, разруха, кулацкие и басмаческие восстания — вот то, с чем столкнулась наша партия и власть Советов, и всё это нужно было преодолеть: путь к счастливой жизни лежал через суровые испытания.

О гражданской войне написано много книг, но тема эта воистину неисчерпаема. Примером тому служит книга Леонида Сотника «Экзамен», рассказывающая о борьбе против контрреволюции в Нижнем Поволжье, Казахстане и Средней Азии. Основана она на серьёзном документальном материале, так что все главные события, вошедшие в повесть, — поход каравана Алиби Джангильдина через пустыню, деятельность белогвардейской Туркестанской военной организации, «миссия» английского шпиона Бейли, контрреволюционный мятеж в Ташкенте — не авторский вымысел, но факты истории.

Летом 1918 года Туркестанская АССР, как и вся страна, оказалась в огненном кольце фронтов. 3 июля казачий атаман Дутов занял Оренбург и начал наступление на Ташкент — сердце республики. Туркестан был отрезан от Советской России. Почти одновременно с этим белогвардейцы и эсеры подняли мятеж в Асхабаде (Ашхабаде) и после упорных боёв овладели городом. 12 августа в Закаспий вошли английские войска. В районе Семиречья вспыхнули кулацко-казацкие восстания.

Не дремали и буржуазные националисты вкупе с реакционным духовенством. Установив тесные связи с местной белогвардейщиной и иностранными разведками, они готовили захват власти. Их враждебную деятельность поддерживал эмир Бухары, буржуазные и соглашательские партии. Под предлогом защиты ислама в разных районах Средней Азии развёртывалось басмаческое движение. В крае свирепствовали голод, нищета.

В эти тяжёлые для народов Туркестана дни ЦК РКП (б), Советское правительство и лично В. И. Ленин приняли срочные меры для оказания помощи Туркестанской АССР. 17 июля 1918 года Владимир Ильич телеграфировал председателю Совета Народных Комиссаров ТАССР Ф. И. Колесову: «Принимаем все возможные меры, чтобы помочь вам…» По инициативе В. И. Ленина в Среднюю Азию были отправлены войска, а для доставки оружия Оренбургскому фронту был сформирован интернациональный отряд под командованием славного сына казахского народа коммуниста Алиби Джангильдина.

Помощь Советской России, огромная организаторская работа большевиков Туркестана, поднявших народ на битву с врагами, предопределили исход борьбы. 22 января 1919 года 1-я армия Восточного фронта под командованием М. Н. Тухачевского во взаимодействии с войсками Туркреспублики выбила белых из Оренбурга. Позорно провалилась попытка авантюриста Осипова захватить власть в Ташкенте.

На фоне этих событий и развёртывается действие повести «Экзамен». Её центральный герой — недавний реалист, школьник, как мы теперь говорим, становится свидетелем и участником множества боевых эпизодов гражданской войны. История Миши Рябинина — это история становления характера, история нравственной и идейной закалки. Разными путями пришли в революцию мальчишки восемнадцатого года. Один путь был у Миши Рябинина, другой — у Кольки Портюшина, третий — у Ахмада Самадова, но все они, пройдя через горнило борьбы, стали закалёнными бойцами революции. Автор убедительно показал высокую всепобеждающую нравственную силу идей нашей партии, идей коммунизма.

Особенное внимание привлекают в повести образы исторических персонажей. Умный, талантливый, изобретательный и необыкновенно добрый человек — таким помнили Алиби Джангильдина его соратники. Таким он предстаёт перед нами со страниц повести.

Немного суховатый, рассудительный начальник Ташкентской ЧК Фоменко. Так он выглядит внешне. Но Миша, да и читатель, чувствует, что у этого человека горячее сердце революционера. Не случайно в минуту смертельной опасности Рябинин вспоминает о кем…

По-своему интересны образы врагов — эмира бухарского, Осипова, Бейли. Не откажешь им ни в уме, ни в хитрости, но дело, за которое они борются, обречено на провал. В обрисовке образа Бейли автору во многом помогли записки этого матёрого шпиона, обнаруженные не так давно в архивах Индии.

В повести верно показан ход исторических событий, вся сложность перипетий борьбы на разных фронтах, хорошо передан дух времени. Леонид Сотник демонстрирует основательное знание местных условий Казахстана и Средней Азии, нравов, обычаев, национальной психологии. В ткань повести умело вплетены подлинные документы того времени.

К достоинствам книги следует отнести и её ярко выраженную интернациональную направленность. Её герои — русские, таджики, украинцы, узбеки, казахи, австрийцы — люди разных национальностей, объединённых одной великой целью. Идеи интернационализма, дружбы народов пронизывают всю ткань повести.

Книга даёт читателю богатый познавательный материал, помогает воспитывать лучшие качества строителя коммунизма: преданность социалистической Родине, горячий патриотизм и интернационализм, бдительность и непримиримость к враждебной идеологии.

X. Гадоев, доктор исторических наук

СЛОВАРЬ

Абордаж — сцепка судов для боя.

Аксакал — старец.

Ахунд — духовное лицо.

Бакунин М. А. (1814–1876) — один из основателей и теоретиков анархизма, мелкобуржуазного течения, отрицающего всякую государственную власть.

Бакшиш — взятка, посул.

Бедиль Мирза Абдулкадир (1644–1721) — поэт, родился в Индии, писал на персидском языке.

Бешбармак — кушанье из баранины.

Буриданов осёл — имеется в виду рассказ французского философа Буридана об осле, который, находясь между двумя охапками сена, не знал, какую из них предпочесть, и погиб от голода.

Газель — вид лирического стихотворения.

Галифе Гастон Огюст — французский генерал, один из палачей Парижской коммуны.

Гарун аль-Рашид (766–809) — полулегендарный багдадский халиф.

Дарваз — район в Таджикистане.

Дастархан — скатерть, праздничный стол.

Дехканин — земледелец.

Джадиды — члены мелкобуржуазной националистической партии.

Джами Абдуррахман Нураддин (1414–1492) — таджикский и персидский поэт и мыслитель.

Джинн — сказочное существо.

Джунаид-хан — главарь контрреволюционного движения в Хорезме.

Ислам — религиозное учение.

Иманов Амангельды (1873–1919) — один из руководителей национально-освободительного восстания в Казахстане в 1916 году, герой гражданской войны.

Зиндан — тюрьма.

Зиновьев Георгий Васильевич (1887–1934) — советский военный деятель.

Калтаманы — разбойники.

Кальян — приспособление для курения.

Караван-сарай — заезжий двор для купцов.

Кафир — иноверец.

Кауши — род обуви.

Кишлак — селение.

Комуз — струнный музыкальный инструмент.

Кошма — шерстяная подстилка.

Кумган — сосуд.

Кумыс — напиток из кобыльего молока.

Курпача — род одеяла.

Курбаши — предводитель банды.

Кушбеги — первый министр в правительстве Бухары.

Киплинг Джозеф Редьярд (1865–1936) — английский писатель.

Мангал — род очага.

Мактаб — школа.

Медресе — мусульманское учебное заведение.

Мархамат — пожалуйста.

«Метаморфозы» — поэма древнеримского поэта Овидия Назона.

Мехмонхона — комната для гостей.

Мечеть — храм у мусульман.

Минарет — башня мечети.

Мударйс — преподаватель духовной школы.

Мултук — ружьё.

Миршаб — начальник ночной стражи в Бухаре.

Мулла-бача — учащийся медресе.

Муаллим — учитель.

Мусульмане — последователи ислама, мусульманской религии.

Мулла — священник у мусульман.

Муэдзин — служитель при мечети.

Нас — жвачка из табака, извести и некоторых других компонентов.

Нукеры — слуги.

Румй Джалаледдин (1237–1273) — персидский поэт.

Саади Муслиходдин (1203–1292) — персидский поэт и мыслитель.

Сарбазы — солдаты.

Синематограф — кинематограф.

Синклит — высший духовный совет.

Скауты — участники детских буржуазных организаций.

Спиритические сеансы — мистические попытки «общения с духами»

Сюзане — вышитое декоративное панно.

Тупчи-баши — военный министр в Бухаре.

«Улема» — контрреволюционная мусульманская организация.

Узун-кулок — буквально: «длинное ухо»; слухи.

Фарси — персидский язык.

Фильма — фильм.

Фарсах — мера длины.

Хаус (ховуз) — небольшой водоём.

Халиф — глава мусульманского государства.

Хайям Омар (1048–1122) — персидско-таджикский поэт, математик.

Хафиз (1325–1390) — персидский поэт.

Хурджйн — мешок, сума.

Шайтан — дьявол.

Шахерезада — персонаж из арабских сказок «Тысяча и одна ночь».

Шираз — местность в Иране.

«Шурои ислам» — контрреволюционная религиозная организация.

Content

Леонид Сотник
Экзамен
(историческая повесть)

ГЛАВА ПЕРВАЯ Ташкент. Туркестанская военная организация

ГЛАВА ВТОРАЯ Астрахань. Каникулы Миши Рябинина

ГЛАВА ТРЕТЬЯ Астрахань. Уроки персидского

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ Астрахань. Тревожная ночь

ГЛАВА ПЯТАЯ Оренбург. Атаман в поход собрался

ГЛАВА ШЕСТАЯ Астрахань. Боец взвода разведки, или О чём размышлял Миша Рябинин, оказавшись на плато Усть-Урт

ГЛАВА СЕДЬМАЯ Каспийское море. Флотоводец Джангильдин

ГЛАВА ВОСЬМАЯ Из дневника Миши Рябинина. Форт-Александровск. Десант в пустыню

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ Плато Усть-Урт. Прощание с детством

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ Урочище Кара-мазар. Снова Камол Комиссар рассказывает о себе

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ Из дневника Миши Рябинина Станция Челкар

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Ташкент. Все дороги ведут в Бухару

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ Бухара. Охотники на охотников

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Ташкент. Мятеж

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ Из дневника Миши Рябинина Ташкент. Лица друзей

Дорогой читатель!

СЛОВАРЬ