Александр Гарда

Колизей. «Идущие на смерть»

«Курицы» для ланисты

– Куда прешь, сын раба? – раздался над ухом лани сты Гая Федрины грубый мужской голос, и тот вздрогнул, приходя в себя. Великий Юпитер! Он чуть не налетел на самого претора Марка Валерия Максима и его сына – префекта претория, шедших навстречу в сопровождении ликторов почетной охраны. И что за манера у знати лезть в самую толчею римских улиц, вместо того чтобы передвигаться по городу в носилках, как подобает членам одного из самых богатых семейств Рима?

Стараясь не выдать крамольных мыслей, ланиста изобразил на лице сладчайшую из улыбок, весьма резво для своих габаритов скользнул в сторону и, рассыпавшись в извинениях, согнулся в поклоне. Еще не хватало быть побитым за непочтительность на глазах у десятков римлян, образующих бурную реку человеческих тел, текущую по улице во всех направлениях. Каждое мгновение то тут, то там возникали маленькие буруны у цирюлен, таверен или бродячих жрецов незнамо каких богов, наводнивших город. Свою долю в общую сумятицу вносили всадники и носилки, которые тащили дюжие рабы всевозможных оттенков кожи – от золотистой до иссиня-черной.

Дождавшись, пока важные персоны пройдут мимо, Федрина тяжело вздохнул и сердито зыркнул на сопровождавшего его раба – не скалит ли тот зубы, но хитрая бестия склонился в поклоне еще ниже своего господина, и ланиста при всем желании не мог рассмотреть выражение его лица. Отвесив на всякий случай рабу затрещину, тучный хозяин «Звериной школы», побрел дальше, проклиная в душе всех и вся.

Сегодня явно не лучший день в его жизни. Мало того, что гнусная шавка, обожаемая ненавистной супругой, нагадила в его новые башмаки, так его еще вызвал Гней Рутилий, организовывавший гладиаторские игры еще при Веспасиане – отце нынешнего императора Тита, да продлят боги его жизнь! – и сообщил потрясающую новость. В связи с грядущим завершением строительства восьмого чуда света – амфитеатра Флавиев – Цезарь собирается устроить потрясающий воображение праздник, рассчитанный на сто дней. Сто дней!

От восторга Федрина чуть не взвизгнул, но потом снова погрустнел.

Конечно, это шанс, которого иные ждут всю жизнь: его, владельца небольшой школы венаторов, пригласили принять участие в грандиозном событии, о котором вся Империя будет вспоминать на протяжении десятилетий! Какая реклама!! Какие перспективы!!! Случай показать мастерство охотников «Звериной школы»; лазейка, через которую он пролезет в круг избранных! Пусть у него не гладиаторы, а венаторы, которых выпускают сражаться днем, оставляя вечер для любимцев публики, но и его парни тоже кое-чего стоят! Недаром владельцы амфитеатров в Арле и Помпеях купили у него недавно сорок шесть лучших охотников! Еще вчера он буквально раздувался от гордости за такую сделку – и на тебе! – тут же оказался наказан богами: кого теперь ему выставить на венацио? Ох, лучше не думать…

А тут еще негодяй Рутилий, который (из достоверных источников точно известно!) презирает бои с животными, с ухмылкой заявил, что принцепс ждет доселе невиданного зрелища! Ну что он может показать такого, чего еще не было на арене?

Ланиста даже застонал от досады. Со львами его венаторы дрались, с дикими кабанами дрались, даже носорога один раз привезли, хоть он и передавил по дороге кучу рабов. Чтобы покрыть убытки, понесенные торговцами, поставляющими зверей для римских арен, тогдашнему эдитору пришлось выплатить обществу «Таврески» немалую премию, которую он до сих пор припоминает Федрине.

Так, что дальше? Леопарды из Африки были, медведи были, страусы были. Быков на арене вообще как на дворняге блох. Бегемотов и крокодилов еще Марк Эмилий Скавр выставлял больше сотни лет назад. Сейчас, вон, по случаю привезли два десятка невероятного размера псов откуда-то с севера, то ли из Британии, то ли еще откуда подальше…

Ну и что он с этими исчадиями ада может эдакого придумать? Может, его парней безоружными против них выпустить? Нет, не пойдет – псы их в момент загрызут. Шутка ли – кобели размером с теленка! А может натравить волкодавов на медведей или львов? Тоже не славно – недавно на торжествах, посвященных вступлению Домициана – младшего брата принцепса – в консульскую должность уже было подобное. Да Тит его за это в каменоломнях сгноит! Далеко пойдет венценосный выскочка: еще недавно его папашу, до того как тот стал божественным Веспасианом, «ослятником» дразнили, а теперь благодаря Фортуне и преданным легионам ишь как вознесся! Цезарь, принцепс, император, Великий Понтифик, Отец Отечества! Язык сломаешь, храни его боги от всякой напасти!

Углубившись в размышления о политике, ланиста так разволновался, что начал что-то бурчать себе под нос, размахивая руками, словно обуянный Манией, и не обратил внимания, как над головой распахнулось окно одного из доходных домов, изуродовавших в последнее время городской пейзаж. Раздался предостерегающий крик раба – но было уже поздно, и на голову Федрине с третьего этажа обрушился поток помоев, выплеснутых прямо на мостовую нерадивой кухаркой, не желавшей дожидаться ночи.

Это была последняя капля, переполнившая чашу терпения ланисты, тем более что стоящие рядом горожане залились дружным смехом, тыкая пальцами в тучного господина, мгновение назад вызывавшего осторожное почтение нарядной одеждой и странными манерами, а теперь похожего на деревенского дурачка, возомнившего себя Церерой. Смахнув с парадной тоги ошметки капусты, свеклы и прочей дряни, превратившей его платье в грязную тряпку, ланиста воздел руки к небу и разразился такой замысловатой руганью, что стоящие у дома напротив нищие мальчишки восторженно затихли, разинув рты.

А ланиста продолжал изрыгать проклятия, смысл которых сводился к тому, чтобы нерадивую бабу пожрали все чудовища, как известные в Римской империи, так и живущие далеко за ее пределами. Федрина как раз описывал, что будет с проклятой кухаркой, если она попадет в зубы трехглавому Церберу, как вдруг его озарила мысль, осветившая закоулки темной души лучом надежды. Оборвав на середине описание кровавых подробностей, он подхватил край измазанной тоги и, резво сорвавшись с места, помчался в сторону невольничьего рынка со всей возможной для его почтенного возраста скоростью. Не ожидавший такой прыти от своего тучного господина, раб замешкался, и теперь, пробираясь вслед за хозяином через толпу зевак, делал нечеловеческие усилия, чтобы не потерять из виду мелькавшую впереди знакомую спину.

Вихрем ворвавшись на форум, где свил гнездо невольничий рынок, и растолкав зевак, лениво рассматривавших выставленных на продажу людей, задыхавшийся от непривычного бега Федрина жадно впился глазами в испуганные лица стоявших тесной кучкой рабынь. Слава Юпитеру, после окончания иудейской войны юных дев было в избытке, и цены на них радовали даже самое скупое сердце. Но сегодня ему понадобились не нежные черноокие красавицы, а крепкие и рослые германские девицы, лучше всего маркоманки, хаттки или тенктерки.

Так, что он имеет?

Ланиста принял чинный вид и обошел вокруг выставленных на продажу несчастных. Хм, три десятка бедняг, в основном женщины и дети. Увидев, что хорошо одетый господин (ошметки ботвы на плече не в счет) явно заинтересовался живым товаром, к ланисте подскочил торговец и начал на все лады расписывать достоинства каждого мужчины, стоявшего на помосте.

– Посмотрите, господин, – заливался он соловьем, – какие у меня отличные рабы! Вот этот умеет играть на флейте. А этот искусен в уходе за виноградником!

Федрина недовольно поморщился, и ушлый торгаш, решив, что клиент – владелец лупанария, тут же переключился на девушек, особо подчеркивая их искушенность в ласках и невинность, причем явный антагонизм этих характеристик его совершенно не смущал. Ланиста еще больше скривился и попытался конкретизировать задачу: нужны молодые здоровые девицы, не боящиеся животных. Торговец еще секунду подумал и начал навязывать капризному покупателю здоровенную беззубую тетку, умеющую виртуозно доить самых норовистых коров.

Короче, к концу торга Федрина был красен не столько от жары и пробежки, сколько от раздражения на тупого и жадного работорговца, который отказался дать скидку за такую большую партию, а ведь ланиста купил у него почти всех рабынь! В какой-то момент он уже решил плюнуть на свою затею и уйти, но тут старому сластолюбцу сделали предложение, от которого отказался бы только евнух. Вдобавок к восьми молодым женщинам – кто ж поверит, что военные трофеи остались невинными! – из Германии и Иудеи, он заполучил довольно злобную, но потрясающе сложенную нубийку и белокурое неземное создание с глазами оленя откуда-то из Галлии.

Федрина чуть не замурлыкал от удовольствия, когда осматривал свое приобретение. Разумеется, изящная блондиночка не для арены. Будет прислуживать ему за столом, а там посмотрим… Уже не торгуясь, повеселевший ланиста согласился выплатить требуемую сумму и, приказав доставить вечером товар в «Звериную школу», не спеша отправился домой.

Федрине было от чего прийти в хорошее расположение духа. Во-первых, он придумал нечто такое, чего еще не было ни в одном амфитеатре Римской империи. Во-вторых, белокурая милашка очень даже ничего. И в-третьих, он еще устроит пренеприятный сюрприз своему старшему тренеру, известному женоненавистнику Фламму. Придется негодяю, выигравшему у него сто сестерциев в кости, полгода возиться с красотками, чтобы сделать из них приличных охотниц, которых не стыдно выпустить на арену. Гы! И пусть только попробует опозорить его заведение! Пожалеет сын раба, что родился на свет!

Вечером к воротам «Звериной школы», противно скрипя колесами, подкатила крытая повозка торговца живым товаром. Ей навстречу высыпала предупрежденная заранее охрана. Бородатый возница отпер дверцу, и на мощенную камнем дорогу одна за другой стали спрыгивать перепуганные девицы, нервно оглядывавшиеся по сторонам. Их тут же построили в подобие колонны и завели в просторный внутренний двор, представлявший собой прямоугольник, окруженный двухэтажным зданием с открытыми галереями. Наверху угадывались хозяйские покои и жилища тренеров. Нижний этаж был отдан под казарму, в которой обитали венаторы и их помощники – бестиарии. Рядом с жилыми комнатами располагались просторная столовая, кухня и школьный госпиталь. В противоположном углу виднелись оружейная и карцер. Там же было нечто, похожее на небольшой зверинец с загоном и несколькими клетками, куда привозили зверей, необходимых для подготовки охотников. Сейчас оттуда доносилось мычание быков и ржание лошадей, недовольных малоприятным соседством.

Убедившись, что товар попал по назначению в целости и сохранности, работорговец отправился получать плату, а девушек построили в шеренгу, отделив от их стайки блондиночку, предназначенную для хозяйских забав. Глупая девица визжала и упиралась, хватаясь за короткую тунику негритянки, которая, в свою очередь, накинулась на одного из охранников точно пантера. Четверым дюжим парням едва удалось справиться с черной фурией, так что, когда рыдания блондинки затихли наверху, а нубийка, получив пару увесистых тумаков, заняла свое место в шеренге, стража выглядела так, будто побывала в настоящем бою.

Пока длилась эта кутерьма, вдоль строя, кусая от злости губы и рыча проклятия всем богам, метался старший тренер школы, только что переругавшийся со своим патроном. Вне себя от ярости, он мечтал растерзать старого жирного борова, который только и умеет, что попрекать его по каждому поводу! Да чтобы он возился с этими безмозглыми дурами! Да их даже против дохлых кошек выставлять – себя позорить, а Федрина хочет невозможного – чтобы эта толпа дрожащих от страха мокриц дралась на освящении Амфитеатра с британскими волкодавами! Чистейший бред пьяного осла! Он высказал ланисте все, что мог себе позволить, а тот и ухом не повел. Вот и работай в такой обстановке!

За истерикой начальника с каменными лицами наблюдали трое его помощников, невозмутимо уступавших дорогу шефу, когда тот в очередной раз проносился мимо точно разъяренный носорог. Они от всей души сочувствовали старшему тренеру, но благоразумно оставляли мысли при себе.

Наконец, устав от собственной злости, старший тренер остановился и всмотрелся в сырой материал, глядевший ему в лицо с плохо скрытым ужасом. Нет, лучше броситься на меч, чем опозорить себя возней с трусливыми «курицами»! Впрочем, три штуки из них еще туда-сюда: парочка рослых русоволосых дев и чернокожая возмутительница спокойствия, смотревшая на него исподлобья с выражением такого презрения и холодной злобы, что Фламму стало не по себе.

– Что вылупилась? – рявкнул он и отвесил девице крепкую оплеуху, так что та едва удержалась на ногах, но не опустила ресницы долу, а уже с вызовом взглянула в его перекошенное от ярости лицо. Хм-м-м… Если она будет такой на арене, то, возможно, из нее что-то и получится.

– Та-а-ак, – начал он с угрозой в голосе, – меня зовут Фламм. Я ваш…

В это время со стороны хозяйских покоев раздались истошные вопли – это жена ланисты, увидев приобретение своего благоверного, встала на защиту крепкой римской семьи. Пронзительный голос матроны разносился далеко окрест, собирая у ворот толпу ценителей хорошего скандала. Тренеры и их подопечные тоже как по команде подняли головы вверх.

Вот голосистая баба, ухмыльнулся про себя Фламм, ничего не скажешь! Ей бы в армию на командирскую должность, а то в условиях боя, да еще со шлемом на голове, вообще ничего не слышно. Он сам в свое время так попал в плен – вождь приказал отступить, а он не разобрал. Эту же иерихонскую трубу слышно за два квартала. Вон как голосит! Видно, блондиночка пришлась не ко двору.

Скандал в доме разгорался с каждой минутой, и старший тренер с удовлетворением отметил, что если Цецилия поорет еще немного, то Федрина, как всегда, не выдержит и сделает все, что потребует его матрона, то есть, мечтая в душе о смерти дражайшей спутницы жизни, отправит девицу к ее подругам. Не одному ж ему, дважды рудиарию, страдать. Пусть этот жирный боров тоже локти покусает.

Хорошо знавший своего хозяина, Фламм не ошибся: через несколько минут двери хозяйских апартаментов распахнулись, так, что штыри чуть не повыскакивали из гнезд, и рыдающая красотка была спихнута с лестницы домашними рабами под злорадное хихиканье своих менее удачливых товарок.

Немного успокоившийся старший тренер вновь почувствовал, как в его душе разгорается злоба. Марс Мститель, чем он провинился? Ему только плакс не хватало! Привыкший к жесткой дисциплине, Фламм так рявкнул на отвергнутую блондинку, что бедняжка присела от страха, и уже занес руку, чтобы в воспитательных целях отвесить ей оплеуху, как между ним и его жертвой возникла темнокожая дочь Африки.

– Остановись, Фламм, обещаю, что завтра она будет готова выполнить любое твое приказание.

Юпитер Всеблагой! И что делать в таком случае? Будь она мужчиной – давно бы валялась на земле, получив хорошую зуботычину, а с девицей что делать? Хозяйский товар портить – занятие неблагодарное, но и оставлять безнаказанной нахалку тоже нельзя, потому как дурной пример заразителен. Ларвы ее заберите! Мало того, что теперь ему придется дни и ночи следить, чтобы его парни не лазили на женскую половину, мало того, что эти дуры меч поднять не смогут, так с ними еще и сюсюкаться надо! В бешенстве ветеран гладиаторских боев топнул ногой.

– Ужин «курицам» не давать! – гаркнул он, обращаясь к своим не менее расстроенным помощникам. – Жрать будут, когда научатся подчиняться!

Выругавшись непотребными словами, до которых был большой мастер, он повернулся и, размашисто шагая, понесся прочь, пиная ногами все, что попадалось по дороге.

Сопровождавшая его троица тоскливо переглянулась.

– Идите за мной, – приказал пленницам один из помощников Фламма – мрачный верзила с глазами усталого убийцы. – Я покажу вам ваши комнаты. Без разрешения из них не выходить, по школе не болтаться, громко не разговаривать, не ворожить и не петь. Завтра пойдете отмываться в термы, после чего получите подушки и одеяла. Сегодня поспите на досках, не помрете. Если обнаружу на ком-нибудь вшей или блох – отправлю в карцер. И последнее: первую из вас, которую увижу с кем-нибудь из наших парней, утоплю в Тибре в зашитом мешке как отцеубийцу. Ясно?

– Да, – проблеял нестройный хор чуть живых от усталости и нервной встряски молодых женщин, только сейчас понявших, куда завела их коварная Фортуна.

– Тогда идите за мной. Живо!

Спотыкаясь на каждом шагу, вереница деморализованных амазонок, как стадо овец, потянулась за вожаком, а тех, кто отставал, подгоняли тычками в спину вооруженные рабы из школьной охраны.

Свами, так звали нубийку, была уверена, что их запрут в вонючем подвале, но страхи оказались напрасными. Девушек разместили по четыре человека в маленьких, но чистых, недавно оштукатуренных комнатах, убранство которых состояло из двухэтажных нар, стола, пары табуреток, небольшого медного таза со стоящим в нем кувшином с водой и четырех глиняных кубков.

Ее (о счастье!) поселили вместе с Корнелией – той самой изгнанной из хозяйских покоев блондинкой, с которой она подружилась еще у прежнего хозяина. Поскольку их было только двое, а постелей четыре, можно было не спеша выбрать место получше.

Что ж, по сравнению с грязным каменным мешком, где торговец живым товаром держал своих узниц, это почти императорский дворец. Завтра, когда перестанет ломить все тело и предательски слипаться глаза, можно будет хорошенько осмотреться.

Выбрав левую нижнюю койку, нубийка рухнула на жесткие доски и смежила усталые веки. Перед ее внутренним взором замелькали события прошедшего дня от многочасового стояния посреди форума до тяжелого недоброго взгляда, брошенного на нее крепкой русоволосой девицей, мощной, как Афина Паллада.

– Похоже, Корнелия, нам здесь скучать не придется! – невнятно пробормотала она, быстро погружаясь в сон, словно лежала в удобной постели, а не на плохо оструганных досках.

– Ты что-то сказала? – переспросила блондинка, расчесывая найденным на полочке гребнем роскошные волосы, спадавшие крупными кольцами ниже тонкой талии.

Но ей никто не ответил, и девушка поспешила последовать примеру своей темнокожей приятельницы.

За стеной раздавались громкие вопли и ругань – там делили постели. Это были последние звуки, услышанные будущими венатриссами, прежде чем они заснули.

А в это время в расположенной по соседству таверне «Мечта центуриона» тренеры «Звериной школы» заливали горе неразбавленным вином.

– Ну и что мне с ними делать? – угрюмо тосковал Фламм, уставившись остекленевшими глазами в противоположную стену, на которой красовалась фреска, изображающая бой Ахилла с Гектором. – Они же ни на что не годны. Ни на что! Что скажешь, Нарцисс?

Его подручный, только что распределивший девиц по отведенным им комнатам и теперь страдавший от дурных предчувствий не меньше шефа, понимающе вздохнул и промолчал.

– А что, если мы добавим в этот пресный суп немного перца? – поинтересовался доселе молчавший третий помощник Фламма – молодой гладиатор, полгода назад отпущенный из нероновской школы как рудиарий, то есть человек, получивший на арене символ свободы – деревянный меч. Проболтавшись пару месяцев по окрестностям Рима в поисках лучшей доли, он вернулся назад в знакомый мир боев и осел у Федрины, занимаясь натаскиванием новичков.

– Что ты хочешь сказать, Фракиец? – отрешенно поинтересовался Фламм, не отрывая взгляда от конца меча, стиснутого могучей рукой Ахилла, которую прихоть художника вывернула так, что бедняге оставалось только посочувствовать.

– Мне кажется, что если в эту разношерстную толпу добавить пару приличных бойцов, то остальные потянутся за лидерами. Это как табун лошадей, в котором появится вожак.

– И где я возьму такую амазонку? – сделав усилие, Фламм оторвался от созерцания фрески и потянулся за кувшином с темно-красным, как кровь, вином. – Можно подумать, что наши матроны только тем занимаются, что размахивают мечами от скуки. Что-то я не видел у ворот школы очереди из желающих примкнуть к нашему «курятнику». А, Нарцисс, может, я чего недоглядел?

Его помощник, чей вид меньше всего соответствовал полученной кличке, хмыкнул и почесал за ухом, словно массаж мог прояснить замутненный алкоголем разум. Молодой парень совсем смутился, но идея, пришедшая ему в голову, сулила успех, и он не хотел отступать.

– Да нет, я о другом. Как вы помните, месяц назад я по поручению Федрины ездил к своим «нероновцам». В это время в Капуе выступала труппа бродячих гладиаторов. Там среди парней была одна девица, которая неплохо управлялась с рудисом…

– Жонглерка, что ли?

– Сначала я тоже так подумал, потому что эта девка выступала на разогреве перед началом боев, но ошибся… Кстати, видели бы вы, какие номера она выделывает на лошади! Ничего, красотка! Чуть помельче этих коров, – он мотнул головой в направлении школы, – но шустрая!.. Ну вот, а потом, под конец выступлений, она вызвала на бой любого из зрителей и очень неплохо отделала парня, который решил с ней потягаться. Думаю, что он вряд ли еще раз полезет на арену.

– Гы! – Нарцисс чуть не поперхнулся вином. – Чтобы баба уделала мужика?! Тебе, наверно, приснилось или пьян был не в меру!

– Ни за что, – пробормотал сквозь сон последний представитель достойной компании, уже давно похрапывавший, уткнувшись головой в скрещенные руки, лежавшие на столе.

– Подожди-подожди! – от услышанного предложения Фламм даже протрезвел. – Ты хочешь сказать, что…

– Вот именно! Это будет тот самый перец в супе!

– А что, неплохая мысль! И ты думаешь, эта труппа еще в Капуе?

– Насколько я знаю, они собирались перебраться в Путеолы, потому что наши ребята их здорово отделали. Не знаю, зачем они вообще притащились в Капую, где полно своих школ. Поговаривали, что их ланиста по уши в долгах. Так что, если Федрина не будет скуп, мы сможем купить девчонку.

– Я поговорю с ним об этом завтра с утра! Или нет, пойду прямо сейчас! Если правда то, что ты здесь рассказал, девка будет очень кстати! А ты молодец! Хитер, как лисица! Учись, Нарцисс! Возможно, благодаря этому парню мы еще поживем на свете!

Фламм радостно хлопнул по столу ладонью, отчего подскочила вся стоящая на нем посуда, и залился таким раскатистым смехом, что было слышно, наверно, даже на Марсовом поле.

Не медля ни минуты, он выскочил на свежий воздух, плеснул себе в лицо водой из ближайшего фонтана и с решительным видом направился к школе, насвистывая фривольную солдатскую песню, начинавшуюся словами «Галлов Цезарь покоряет, Никомед же Цезаря…». Взбежав на второй этаж, он немного задержался около охраняемой рабом двери, поскольку верный слуга не желал пускать кого бы то ни было к хозяину в неурочный час, но некоторое непонимание было мгновенно разрешено ударом кулака в лицо, отчего бедняга лишился пары передних зубов, а Фламм, довольно хохотнув, с видом победителя переступил хозяйский порог.

Неизвестно, чем застращал или соблазнил Фламм своего господина, но не успели первые лучи солнца возвестить приход нового дня, как Федрина, охая и проклиная свою жизнь, выкатился из дома, влез в поджидавшую его повозку и дал команду трогаться. Экипаж окружили вооруженные рабы – предосторожность, совершенно необходимая во времена, когда на дорогах бесчинствовали разбойники. Во главе процессии на гнедом муле встал старший тренер, и достойная компания направилась к Капенским воротам, а оттуда на юг по Аппиевой дороге.

Зачем нужны друзья

В Путеолах стояло то чудесное время, когда еще светит теплое солнце, но высший свет Римской империи уже отрешился от курортной неги и на чал сборы в дорогу, торопясь услышать столичные новости и окунуться в насыщенную событиями жизнь. Местная знать и столичная аристократия наносили друг другу прощальные визиты. По городу сновали рабы, делая последние покупки или торопясь с записочками к друзьям своих хозяев.

Среди этой кутерьмы только роскошная вилла Валериев Максимов, стоявшая над обрывом, с которого открывался великолепный вид на Нижнее море, сохраняла видимость ленивой дремы.

Начальник преторианской гвардии и одновременно сын хозяина дома Марк Валерий Максим Север, с трудом оторвавшись от созерцания белесой дали, где сливались воедино небо и море, задумчиво поинтересовался:

– Как ты думаешь, отец, если я попрошу у императора какой-нибудь легион вместо дурацкой должности префекта претория, не покажется ли это ему слишком большой непочтительностью?

Претор поднял тяжелую голову с чеканным профилем и внимательно посмотрел на сына, но против солнца увидел только контур на фоне заходящего солнца. Вырос мальчишка, давно уже мужчиной стал, на волю рвется из-под его руки. Претор уже охрип, доказывая строптивому отпрыску, что пора остепениться, выгодно жениться и обзавестись, наконец, наследниками, тем более что первые красавицы валяются у его ног, а он связался с такими же беспутными холостяками и вечно где-то болтается, вместо того чтобы позаботиться о своем будущем. Вон, на что уж легкомысленный его дружок Каризиан из рода Корнелиев Лентулов, и тот задумался о карьере, а Северу только приключения подавай…

Претору казалось, что он все предусмотрел, когда отправил сына с покойным Веспасианом за славой на иудейскую войну. Получилось даже лучше, чем ожидалось. Не каждому удается спасти жизнь будущему властителю Рима, а Север спас Тита при осаде Гамалы! Когда под старшим сыном императора убили коня, то отдал ему своего, за что получил дубовый венок, и по возвращении домой сделал быструю карьеру, приведшую к должности командира преторианской гвардии. Отличный старт! Главное: не дать маху, и можно жить припеваючи сколько богами отведено. Так нет, тянет парня куда-то за горизонт в царство Гипербореев, как любят выражаться поклонники греческих богов, коих, наравне с адептами Изиды, Митры и Христа, с каждым годом становится все больше и больше. Можно, конечно, цыкнуть, пригрозить отцовской карой, но… Он однажды уже сделал это и теперь не перестает сожалеть о содеянном. Нет, надо действовать осмотрительнее.

– Тебе виднее, Север, ты же ходишь в его друзьях, а не я. Но мне кажется, что божественный Тит сейчас как никогда нуждается в надежных помощниках именно здесь, в Риме, а не где-то в туманной Британии или Тингитанской Мавритании. Его брат Домициан…

Гримаса досады промелькнула на красивом лице префекта претория, и, повернувшись спиной к отцу, он стал наблюдать за осторожно заходившим в порт кораблем, тяжело груженным египетским зерном. Винно-красные паруса торговца напоминали крылья экзотической бабочки, да и сам корабль отсюда казался детской игрушкой, а высыпавшие на палубу матросы – муравьями, суетящимися вокруг толстой гусеницы.

Север пожалел, что начал разговор: отец всегда считал блажью его стремление покинуть Рим, полагая, что близость к императорской семье даст сыну какие-то невероятные преимущества. А он уже сыт по горло бесконечными кознями, которые строит Домициан против старшего брата! Ну не силен он в придворных интригах! Единственное, чему прямой по характеру префект научился во дворце, так это осторожности в словах, которой так не хватает его отцу, приверженцу давно вышедших из моды республиканских взглядов.

Легкий ветерок запутался в листве апельсиновых и гранатовых деревьев, окружавших ротонду. Север тряхнул коротко остриженными волосами и печально посмотрел на отца.

– Я знаю, что ты хочешь сказать, но это только ревность младшего к старшему, которому благоволит Фортуна. По большому счету, Тит в юности был таким же. Вспомни его разгульный образ жизни и торговлю правосудием…

– Ну, если уж ты начал перечислять все «подвиги» любимого императора, то не забудь несчастного консуляра Цецину, которого Тит приказал задушить только за то, что стал подозревать несчастного в оскорблении своей жены.

Префект претория еще выше поднял и без того гордо посаженную голову.

– Я помню это. Но ты должен признать, что, став правителем Рима, Тит отослал домой Беренику, разогнал евнухов и стал образцовым правителем. Вся империя молится его гению. Может быть, унаследовав со временем Рим, Домициан станет таким же выдающимся принцепсом, как и его старший брат?

Претор внимательно оглядел из-под нависших бровей окружающие их кусты и, махнув рукой рабам, чтобы те отошли подальше, шепотом поинтересовался:

– А тебе не кажется, что его руки уже сейчас тянутся к императорской диадеме брата? Нельзя недооценивать жажду власти и роскоши младшего Флавия. Выскочки всегда опасны, потому что жадны до того, что не могли иметь в детстве.

– Тит совсем не такой, отец!

– Тит… Хочешь совет отца? Как начальник гвардии, охраняющей императора, внимательнее следи не только за своими подчиненными, но и за ближайшим окружением Цезаря.

Брови Севера сомкнулись на переносице, что свидетельствовало о накатившем на него приступе упрямства, которым славилось все семейство Валериев Максимов, но вдруг удивленно поползли вверх, а серые глаза засияли радостью. На дорожке, ведущей от дома к ротонде, где отдыхали отец и сын, показался изысканно одетый молодой мужчина в расшитом плаще. Увидев хозяев, он изящным движением откинул с головы капюшон, поднял в приветствии руку и прибавил шагу. Вежливо поздоровавшись с претором, он повернулся к его сыну, улыбаясь так, словно уже не чаял увидеть приятеля в живых:

– Север!

– Каризиан!

Они обнялись и дружески расцеловались, пренебрегая запретом Тиберия на такую форму выражения чувств. Вокруг прибывшего тут же засуетилась прислуга, обожавшая красивого и беззаботного приятеля молодого хозяина. Бегом примчались рабыни с принадлежностями для мытья рук и замерли, ожидая, когда сенатор обратит на них внимание, а управитель дома собственноручно принес и поставил на стол драгоценный хрустальный кубок для гостя.

– Располагайся, рассказывай! – Север указал приятелю на ложе, стоявшее около стола. Тот с видимым удовольствием разлегся, указав рабу пальцем на сосуд с мульсом, и протянул руки девушкам, которые тут же занялись их омовением. – Ты немного опоздал к обеду, но это ничего, голодным не останешься. Уверен, что для тебя наш повар приготовит что-нибудь особенно изысканное… Но что принесло тебя в наш глухой угол? Ты же должен был то ли искать выгодную партию в Байях, то ли сидеть у постели умирающей тетки в Капуе?

– Не говори мне про Байи! Конечно, климат там прекрасный и вместе с великолепной природой очень способствует любовным приключениям. Но! Там невозможно жить! Кругом – одни немощные, которые лезут из-под всех кустов с рассказами о своих болезнях. В коридоре шныряют массажисты с вонючими мазями, от которых у меня начинается изжога. Везде воняет серой. У меня украли полотенце. И ради чего такие муки?! Я, правда, встретил одну милашку, из-за которой стоило пожертвовать удобствами. Так и там все пошло кувырком! Вернее, сначала все было чудесно: мы катались по заливу в украшенной розами лодке. Я применил все трюки, которые советовал Овидий: вздыхал, нес всякую чепуху о ее прекрасных глазах, даже прочел пару стихов… Короче, все шло по плану. Она была уже почти моя. Но потом к нам привязалась компания подвыпивших парней, которые так хотели пообщаться с моей красавицей, что перевернули свою лодку, а потом и нашу. Хорошо, что рядом проплывала достойная чета, и они спасли меня и мою пассию. Дальше – больше. Кругом полно народа, шум стоит страшный… Подумай, как можно рассказывать девушке о своих чувствах, когда над ухом орут разносчики всякой снеди? И под конец выяснилось, что у девицы за душой нет ни сестерция, и ее родители привезли перезрелую каракатицу на курорт, чтобы она подцепила богатого мужа. Представляешь, каковы негодяи? Я еле сбежал от них. И вовремя, потому что через пару дней началось извержение Везувия. Измученный тяжелой дорогой я только успел добраться до Рима, как меня догнал гонец с извещением, что моя тетя в Капуе лежит на смертном одре, потрясенная новостью о ниспосланном богами бедствии, и мне пришлось снова собираться в путь.

– Так почему ты здесь, а не у постели умирающей тетушки? – едва выдавил из себя задыхающийся от хохота Север, живо представивший своего приятеля среди всех описанных перипетий.

– Она всех нас переживет, – лениво отмахнулся гость, принюхиваясь к только что принесенной рыбе, от которой шел божественный аромат. – У меня появилось здесь дело. Скажи, с чего это вдруг вы приехали в Путеолы в то время, когда все их покидают?

– Традиция, Каризиан, семейная традиция! Ты же знаешь, что каждый год мы устраиваем в конце сезона празднество, и вся округа ждет от нас приглашения на пир. Честно говоря, мы вообще не собирались приезжать сюда. Отец был занят судебными делами, а я весь сентябрь и часть октября провел в окрестностях вулкана, оценивая понесенный ущерб и сопровождая туда императора. Это был какой-то ужас! Обожженные дети на руках сошедших с ума матерей, засыпанные пеплом трупы людей и животных… Помпеи, Геркуланум, Ставия, Оплонт… Я видел войну, и смертью солдата не удивишь, но это было что-то ужасное… А тут новая напасть: пока Тит помогал жителям Кампании, случился пожар в Риме. Выгорел весь Капитолий с моим любимым храмом Изиды, жилой квартал, пантеон Агриппы и термы. Да ты, наверно, видел его последствия. – Он помолчал, глядя куда-то поверх голов. – Сейчас все вроде бы немного наладилось, и мы вспомнили о наших семейных делах. Собственно, только ради приема мы и притащились сюда в неурочное время, иначе Рим недосчитался бы кучи народа, который сидел здесь до Сатурналий в ожидании попойки. Послезавтра гуляем – и домой, в столицу.

Старый, но еще крепкий претор поднялся с ложа, чтобы не мешать приятелям предаваться веселью.

– Ну, вы поговорите, а я пойду почитаю письма, которые утром привез посыльный. Попадая сюда, начинаешь лениться и делать все гораздо медленнее, чем в Риме. Или здесь время течет по-другому, как вы думаете, сенатор Каризиан? Впрочем, вы, молодежь, этого пока не ощущаете.

Друзья вскочили, поклонились хозяину дома и снова устроились на ложах, продолжая прерванный разговор.

– Ну, рассказывай! – Север с любовью посмотрел на приятеля, с которым последние годы делил славу первых красавцев и сумасбродов Рима.

– Хм… Не знаю, с чего начать… Все как всегда. Получил очередной отказ от папаши Луции. Снова сижу без денег при целой толпе родственников, которые, похоже, собираются жить вечно. Тетушка стонет, плачет, но при этом, помимо полусумасшедшего мужа, завела любовника, который на пять лет моложе меня. Подозреваю, что мерзавцу достанутся все денежки этой странной семейки.

– Ну, это твои обычные проблемы! Я о них слышу столько, сколько тебя знаю.

– Боюсь, что в этом году я даже не наберу жалкий миллион сестерциев, необходимый для подтверждения сенаторского ценза. А ведь я собирался выставить свою кандидатуру в магистраты.

– Не в консулы случайно? Хочешь пойти по стопам отца?

– Шутишь?! У меня нет денег даже на квестуру!

– Но ведь для того, чтобы стать квестором, надо отбыть десятилетнюю воинскую повинность…

– …или хотя бы предъявлять себя к набору. А ты думаешь, куда уходила львиная доля получаемых мною наследств? Деньги любят все, и в этом их привлекательность. А теперь, в решительный момент, у меня нет ни сестерция на избирательную кампанию.

– Для человека, мечтающего о должности консула, это катастрофа, – сочувственно кивнул начальник преторианской гвардии. – У меня самого с деньгами не густо, но я могу попросить отца профинансировать твою бурную гражданскую деятельность, а ты потом как-нибудь с ним рассчитаешься. Сколько тебе надо?

Будущий квестор слегка запнулся.

– Тебе, как префекту, об этом лучше не знать. Скажу одно: на эти деньги можно купить не один десяток рабов.

– Чтоб я сдох! – Север даже присвистнул по армейской привычке. – Цены на должности растут из года в год.

– А как ты думал? Одни подарки чего стоят, а надо еще устроить гладиаторские игры с раздачей хлеба… Ладно, давай сменим тему. Я благодарен тебе за предложение, но попробую обойтись своими силами… Слушай, а может, мне пристукнуть тетушку? Это же позор рода Корнелиев! Если вскроются ее шалости, смеху будет на всю Империю, и можно будет проститься с политической карьерой… Ее муж мне только спасибо скажет. Я убедил старика, что прихожусь ему сыном, которого в детстве украли пираты, и он обещал переписать завещание в мою пользу.

– Фауст Корнелий Лентул Каризиан! Если вы будете продолжать в том же духе, мне придется вас арестовать!

– Зато в каталажке не надо будет ломать голову над неразрешимым вопросом, где взять деньги… Кстати, я к тебе по делу. Будучи у тетки в Капуе, я получил весточку от одного… знакомого… У тебя все готово для праздника? И гладиаторы приглашены? Или в этом году вы не собираетесь их звать?

– Честно говоря, не то чтобы не собирались, но просто некого пригласить. Появилась, правда, здесь недавно бродячая труппа, но, говорят, совсем никчемная. Я их даже не видел.

– А зря! У меня есть идея: давай пригласим их поразвлечь гостей, а? Позовем две пары гладиаторов и одну девицу…

– Ты что, уже по жонглеркам пошел? – презрительно наморщил нос первый красавец Империи. – А я думал, что в промежутках между обхаживаниями богатых невест ты все еще мечтаешь жениться на прекрасной Луции, равно как и на миллионах ее отца.

– Здесь совсем другое, – досадливо отмахнулся Каризиан, как всегда, в минуты волнения барабанивший пальцами по столу. – Меня попросили посмотреть на эту красотку, и, если правда то, что я о ней слышал, мой приятель ее купит.

– Уж не Федрина ли? Нашел с кем дружбу водить! И потом, у него же школа венаторов! Зачем ему жонглерка?!

– Да не кричи ты так, – замахал в ужасе руками беспринципный сенатор. – Если кто-нибудь узнает, что я общаюсь с ланистой, то о тетушке можно будет уже не беспокоиться. Нашему роду и так будет нанесен смертельный удар!

– Ладно, – сдерживая рвущийся смех, Север перешел на драматический шепот. – Так зачем ему жонглерка? Хочет поставить номер «Красотка, раздирающая пасть льву»?

– С тобой совершенно невозможно разговаривать серьезно!

На сей раз гость рассердился не на шутку. Надувшись, он вяло поковырял остывшую рыбу, потом в сердцах отодвинул угощение и, сунув за щеку оливку, обиженно отвернулся, подчеркнуто внимательно изучая ближайший лавровый куст.

– Ну ладно, не злись! – Север кивнул рабу, чтобы тот подлил вина гостю. – Если хочешь, мы их позовем. В конце концов, без кровопролития теперь не обходится ни один праздник. И хоть я не любитель подобных зрелищ, но готов пойти тебе навстречу. Только объясни, что ты затеваешь.

Каризиан тут же бросил показное равнодушие и, тряхнув головой, отчего растрепались тщательно уложенные волосы, азартно заговорил:

– Понятия не имею, зачем она ему нужна, но Федрина обещал заплатить. Он даже готов частично возместить твои расходы. Понимаешь, труппа, к которой принадлежит гладиатрисса, сейчас не выступает, так что увидеть ее в деле негде, кроме как у тебя. Но поскольку сам он и не мечтает быть к вам приглашенным, то он попросил меня стать его ушами и глазами.

– Ну и чем эта девица так хороша, что ты ради нее несся, как ошпаренный кот, аж из другого города?

– Федрина говорит, что всем!

– И?.. – Север игриво поднял бровь.

– Я имел в виду совсем не это! Она танцует на лошади, бросает ножи, стреляет из лука, владеет мечом и копьем – в общем, всем! Но главное – в конце представления вызывает на потешный бой любого желающего. Приз победившему зрителю – две тысячи сестерциев. Федрина сказал, что деньги обычно остаются у владельца труппы… Ну так как?

– Судя по твоему описанию, это нечто выдающееся! Интересно было бы посмотреть на нее поближе. Так ты что, хочешь, чтобы эта красотка подралась с кем-нибудь из моих гостей?! Ну подумай, зачем мне побитый гость? Он никогда не простит мне перенесенный позор, и я наживу врага.

– Зачем же подвергать опасности друзей? – чувствуя, что получит то, ради чего примчался из Капуи, Каризиан снова стал ленив, игрив и благодушен. – Выстави против нее кого-нибудь из своей охраны, хотя бы Марка. Нацепим на него костюм мирмиллона, и пусть она вокруг него попрыгает, потом он ее слегка пристукнет, и бой будет остановлен. Не обязательно убивать девчонку, чтобы понять, чего она стоит. Тем более что, если твой бугай ее прикончит или покалечит, мне не заплатят. Ну как, Север?

– Как скажешь, друг! Давай так: завтра с утра я поговорю с отцом, и затем мы уладим вопрос с хозяином труппы. Если там плохи дела, не думаю, что он много запросит за своих бойцов… А теперь пойдем в дом. Вчера я выиграл в кости парочку очаровательных парфянских танцовщиц, и мы можем неплохо провести время. Не хочешь поразвлечься?

– Север, ты искуситель, – расхохотался повеселевший сенатор, с готовностью спрыгивая с ложа.

Каризиан так и не понял, как получилось, что уже через час они были пьяны до такой степени, что без помощи своей плясуньи… как там ее звали?.. он ни за что не добрался бы до постели. В памяти остались только кубки, полные слабо разведенного вина, визг парфянок; Марк, поддерживающий Севера, которому непременно надо было показать, как он сражался на улицах Иерусалима; и испуганные рабы, гасившие лужу огня, вытекшую из сбитого разбушевавшимся префектом светильника.

Потом в памяти наступил провал, и когда он очнулся, то обнаружил себя в душной спальне, лежащим поперек постели с полуголой девицей в чем был – тунике и башмаках. С трудом оторвав голову от подсунутой кем-то подушки, он понял, что самое лучшее – это выпить воды и посидеть где-нибудь в прохладе, пока не перестанет раскалываться череп. (Мудрый Асклепий, не дай умереть во цвете лет, и я принесу тебе жертву, как только доберусь до Рима!) Самое странное, что инициатором попойки был не склонный к излишествам Север. Каризиан также с удивлением отметил, что всегда щепетильный в вопросах нравственности претор ни разу не появился в триклинии, позволив приятелям творить всякие непотребства. Неужели он все еще чувствует вину перед сыном?

Ощущая себя выброшенной на берег медузой, сенатор потянулся разбудить похрапывающую девицу, но, поняв, что умрет от малейшего шума, с трудом сполз с постели и, борясь с приступами тошноты, поковылял во внутренний дворик, где надеялся найти воду и свежий воздух. Достигнув порога, он ухватился за стоящую у двери колонну, на которой покоился бюст императора Веспасиана, и медленно распрямился, прислушиваясь к Везувию, клокотавшему в желудке. Кажется, извержения удалось избежать, но радоваться пока рано…

Проклиная невоздержанность, Каризиан выбрался под свет звезд и, отпустив спасительную подпорку, побрел к ближайшему фонтану, с трудом лавируя среди кустов, клумб и деревьев. Налетев пару раз на кадки с пальмами, он, наконец, уцепился неуверенными руками за край чаши фонтана и сунул голову под живительную струю. Полегчало.

Ища, куда можно приткнуть бренное тело, больше напоминавшее амфору с уксусом, чем крепкую фигуру следящего за собой красавца мужчины, он огляделся по сторонам и с удивлением заметил Севера, который, невзирая на ночной холод, сидел в одной тунике на краю бассейна, мечтательно глядя в звездное небо.

Икнув от неожиданности, Каризиан собрался с силами и, хватаясь за стволы деревьев и украшавшие дворик статуи, с трудом добрался до друга и плюхнулся рядом. В животе пронзительно заурчало, и будущий квестор сложился пополам, чтобы заглушить звук, диссонирующий с торжественной тишиной ночи.

Странно, но Север совершенно не удивился появлению Каризиана, словно назначил ему здесь свидание. А может, префект претория просто ждал кого-то, с кем можно поговорить по душам? Приветливо улыбнувшись, он показал Каризиану на юго-запад:

– Посмотри, вон созвездие Андромеды. А рядом с ней – Персей. Когда я был мальчишкой, то мечтал, что боги тоже вознесут меня на небо и я займу место рядом с ним.

Закинув голову, Каризиан посмотрел в черную бездну космоса, честно пытаясь разглядеть среди алмазной россыпи созвездие Персея, но все звезды были одинаковыми – холодными и далекими, – и изнеженный патриций снова икнул, теперь уже от холода.

– Т-т-ты п-п-по-ч-чем-му н-не сп-пишь? – спросил он Севера, клацая зубами и мечтая скорее добраться до теплой постели.

– Не могу, – отвел тот глаза, опустив длинные ресницы.

– Брось, пора ее забыть. Сколько лет прошло!

– Без тебя знаю. Просто все происходило в этих стенах, и мне, когда я сюда приезжаю, иногда становится очень тоскливо.

– А я-то ломаю голову, с чего это мой друг заделался пьяницей! Пойдем, ты совсем замерз, да и я скоро умру от холода. Посмотри, у меня вся туника мокрая, и волосы на голове потихонечку превращаются в льдинки. Пойдем же! Там тебя такая красоточка ждет!

– Да не нужна она мне!

– Если не нужна, отдашь мне, а то, боюсь, одна девица меня уже не отогреет. Если тебе не спится, мы можем сыграть в кости, но только в тепле. Ну пойдем, как друга прошу!

Так, уговаривая приятеля, точно малого ребенка, стремительно трезвевший Каризиан довел его до спальни и, предварительно выставив оттуда сонную танцовщицу, проследил, чтобы Север забрался в постель. Ему было жаль друга, чья сердечная рана, нанесенная когда-то отцом, все еще кровоточила. Кто бы мог подумать, что гуляка и дамский угодник может много лет страдать по рабыне, которую уже нельзя вернуть!

Дождавшись, когда Север, наконец, уснул, Каризиан, крадучись, выбрался из его комнаты во двор и только собрался вдохнуть полной грудью холодный воздух, как вдруг огромная ручища схватила его за глотку так, что бедняга едва мог дышать.

В полной уверенности, что на него напали разбойники, не отличавшийся храбростью сенатор замычал что-то неразборчивое, готовясь к худшему, но в тот момент, когда мрачный бог Танат уже приготовился исторгнуть его душу, рука убийцы разжалась, и полузадушенный гость Валериев Максимов, хватая ртом воздух, рухнул на холодный мраморный пол. Пытаясь понять, что произошло, бедняга поднял голову и, к своему величайшему удивлению, разглядел в слабом свете звезд Марка – верного телохранителя Севера, всматривавшегося в свою жертву с не меньшим удивлением.

– Ах ты убийца, – просипел Каризиан, безуспешно пытаясь понять, за что его только что душил человек, преданный префекту до кончиков ногтей.

– Простите, сенатор, – взмолился оторопевший охранник, переминаясь с ноги на ногу. – Я не узнал вас в темноте. Я, того… Хотел посмотреть, как префект себя чувствует. Прихожу – его нет. Пошел искать – не нашел. Возвращаюсь, смотрю – кто-то крадется из его комнаты. Подумал, не убийцы ли? Знаете, сейчас здесь много лихих людей развелось. Простите! Юпитером клянусь, я не виноват!

– Пошел отсюда, – замахала на него руками жертва излишней преданности. – Смотреть надо, кого душишь, дурак безмозглый!

Огорченный Марк тут же растаял в темноте, а Каризиан поплелся к себе в спальню. От пережитого потрясения голова снова начала разламываться на части, и он едва нашел в себе силы доползти до постели. Забравшись под одеяло, он обхватил теплую со сна девицу так, что та от неожиданности взвизгнула и, неправильно истолковав поведение друга хозяина, потянулась к нему с поцелуями. Но Каризиан, просипев «Отстань!», закрыл глаза и, согревшись, провалился в тяжелый сон без сновидений.

Последнее, о чем успел подумать измученный приключениями любитель покоя и комфорта, что, если гладиатрисса окажется такой, как ему описывал Федрина, то она отлупит Марка, и это самое малое из того, что тот заслужил. Полные губы сибарита растянулись в довольной усмешке, и он, наконец, заснул.

Смерть как главное блюдо

– Эй, скифянка, что загрустила?

Оторвавшись от невеселых мыслей, рыжево лосая, крепко сбитая девушка с россыпью за бавных веснушек на носу, улыбнулась высокому статному мужчине, с любовью глядящему в ее зеленые глаза. Мощная фигура атлета и шрамы на лице и руках красноречиво свидетельствовали, что его жизнь прошла в непрерывных боях.

– Ты ошибся, Ферокс, просто я любуюсь облаками. Может быть, несколько дней назад они проплывали над моим домом на берегу Данаприса, а спустя много-много дней прольются дождем в твоей Британии. Они видят все на земле. Может, вон за тем облаком, похожим на голову волка, прячется кто-то из богов и смотрит на нас…

– Ну ты даешь! – мужчина не мог скрыть восхищения. – Вместо того чтобы думать о сегодняшнем бое, разглядываешь небесных волков! Каковы же мужчины в вашем племени, если даже женщины полностью лишены страха!

Она заразительно по-девчоночьи расхохоталась.

– Не говори ерунды! Я ужасная трусиха. Просто понимаю, что, невзирая на твою выучку, все равно когда-нибудь останусь лежать на арене. Разве Камилл меня отпустит?

– Ну, ты зря жалуешься на него. По-моему, наш ланиста просто золото по сравнению с другими.

– Да я не об этом… Камилл ко мне добр, но свободу не даст ни под каким видом.

Ферокс пожал плечами и присел рядом с девушкой на стоящий посреди заднего двора гостиницы ларь с конской амуницией, которую Ахилла начищала с раннего утра. Они помолчали каждый о своем.

Девушка думала о бескрайней степи, где растет трава, скрывающая всадника с головой; о диких конях, дерущихся с волками; об отце, попавшем в плен и породнившемся с чужаками; о деде, показывающем ей, пятилетней девчонке, как натягивать лук; и боевом кличе матери, до последней капли крови защищавшей дом с мечом в руках.

А мужчина вспоминал как его, раненого ицена, после боя сковали цепью с другими соратниками побежденной Боудикки и, погрузив как скот на корабль, повезли в неизвестность. Он потерял все: честь, свободу, дом, молодую жену и двух малышей. Где они сейчас? Помнят ли его? Скорее всего, нет. Даже если он вернется, мир уже не будет прежним.

– А тебе она нужна?

– Что, свобода? Конечно! Я хочу увидеть мир!

– Ты и так видела гораздо больше, чем все римские матроны вместе взятые. Сколько миль мы прошли из Мёзии, прежде чем оказались здесь, в двух шагах от Вечного города?

– Ферокс, еще немного, и ты начнешь меня убеждать, что рабство – это высшая форма свободы!

– Ого, ты заговорила как настоящий философ. Похоже, что общение с учеными бродягами в Эпире для тебя не прошло даром!

Она шутливо, но довольно болезненно ткнула приятеля кулаком в бок. Он попытался схватить девушку в охапку. Завязалась борьба, в результате которой Ахилла оказалась в кольце мощных рук прижатой к накачанной груди мужчины. Она подняла раскрасневшееся лицо:

– Отпусти меня, пока Камилл не заприметил! Или мало прошлого раза, когда ты просидел целый день на солнцепеке в колодках?

Мужчина вздохнул и, разжав объятия, отодвинулся от девушки.

– Но ты же знаешь, как я тебя люблю!

– Знаю, – она опустила рыжую, как степной пожар, голову и закусила обветренную губу. – И я бы хотела быть с тобой, но Камилл…

– Вот гнусный червяк! – забыв о том, что сам только что защищал ланисту, Ферокс сжал кулаки, отчего взбугрились мышцы рук. – Я ему как-нибудь шею сверну!

– И тут же будешь убит. И не попадешь домой к жене и детям. Я же знаю, о чем ты мечтаешь. И если обретешь свободу…

– Никогда этого не будет!

– …если обретешь свободу, тут же забудешь обо мне. Не надо, милый! Если кто-то из нас выйдет из строя, всем придет конец. У нас и так почти вся труппа зализывает раны. Еще одно такое выступление, как в Капуе, и драться будет некому. Хозяин прав: народ ходит посмотреть только на нас с тобой, ну, может, еще на Ворона с Квинтом, остальные пока не в счет. Он мне недавно говорил, что если боги не устроят маленькое чудо, то мы помрем с голоду. Так что лучше пойдем разомнемся, а то скоро ехать к этим… как их… Валериям Максимам, что ли…

Прихватив деревянные рудисы, они пошли к площадке, отгороженной невысоким заборчиком от вечно путающихся под ногами кур и зевак. На маленьком пыльном пятачке была вкопана пара палусов – деревянных столбов с боковыми выступами, на которых гладиаторы отрабатывали удары.

Они заняли позицию друг против друга и подняли мечи. Ферокс удовлетворенно оглядел с головы до ног свою подопечную, которая стояла, словно взведенная пружина, готовая парировать любой удар, ловя глазами не только движения его рук, но и направление взгляда.

– Я сегодня хочу показать тебе парочку приемов, за которых мужчину-гладиатора могут растерзать недовольные зрители, но тебе, как женщине, это сойдет с рук. Начнем с ударов по ногам. Если противник выше и крупнее тебя и ты чувствуешь, что не с состоянии с ним справиться, падай и бей по ногам под нижнюю кромку поножа. Не коли, а руби.

– Я его навсегда изуродую!

– Я же не предлагаю тебе отсечь ему ноги. Но, если ударишь как надо, можешь их только травмировать. Толпа тебя освищет, но зато ты сравняешь шансы. Давай попробуем. Считай… О, кажется у нас неприятности!

Хорошо знавший своего ланисту, гладиатор сразу понял, что произошло что-то недоброе. Обычно неторопливый, сохраняющий в самых щекотливых ситуациях олимпийское спокойствие, Камилл сейчас почти бежал, и белоснежная тога, которую он надевал на важные переговоры, развевалась за его спиной уродливыми крыльями.

Его история, как и судьбы всех тех, кто входил в его «фамилия гладиатория», была достойна отдельного рассказа. Сын богатого неаполитанского всадника, он рассорился с отцом, сбежал из дома и завербовался в юлианскую школу гладиаторов.

Отважному римлянину повезло: он понравился публике, остался в живых и даже сколотил небольшое состояние. Так что когда ему за победу в одном из боев вручили деревянный рудис, он еще пару лет отработал в воспитавшей его школе, а потом, поскольку бывшим бойцам арены заказан путь в магистраты, создал свою труппу.

Первому гладиатору, попавшему к нему, он дал прозвище Ферокс, что означает «отважный», и они начали странствовать по беспредельным просторам Римской империи, набирая новых бойцов. С той поры состав труппы успел поменяться несколько раз. Могилы друзей отмечали их путь, но Ферокс, словно заговоренный от смерти, снова и снова помогал Камиллу возрождать труппу.

В Мёзии к ним пристала тощая рыжая девчонка. Камилл поймал ее в тот момент, когда маленькая воровка пыталась увести одного из их коней. Действуя в соответствии с законом, он хотел вернуть ее хозяину, но Ферокс что-то разглядел в этом кусающемся, вопящем и брыкающемся зверьке. Девчонку накормили, приодели и взяли с собой в качестве прислуги. Так в труппе появилась Ахилла. Первое время она тенью ходила за своим заступником, чуть что хватаясь за кухонный нож, который украла в одной из таверен. Этот странный тандем вызвал немало шуток в грубой мужской компании гладиаторов, но Ферокс не одобрял подобное ёрничество, и после нескольких выбитых зубов тема была исчерпана.

Ахилла оказалось просто созданной для выступлений на арене. Посмотрев на работу жонглеров, развлекающих публику между боями, она научилась не только повторять их трюки, но и придумала много такого, чего еще не видели в римских амфитеатрах. Эта перемена произошла так быстро, что взрослые мужики стали поглядывать на двенадцатилетнюю девчонку с опаской: мало ли кто помогает ей в этом деле!

Ферокс отметил незаурядные способности подопечной и, посоветовавшись с Камиллом, начал исподволь готовить ее к работе на арене, и уже спустя три года она вызывала аплодисменты трибун невероятной вольтижировкой, метанием ножей, стрельбой из лука и акробатикой, а еще два года спустя вышла на арену с рудисом, вызывая желающих на бой. Вскоре это стало изюминкой всей программы, и слава об амазонке, пошла далеко окрест, привлекая на выступления сотни зрителей. Но это были потешные бои. Никому и в голову не приходило дать ей в руки настоящий гладиус, а тут…

– Ферокс, Ахилла! – окликнул ланиста тренера и ученицу. – Вы готовы? Планы несколько изменились – двух пар не будет. Я только что разговаривал с нашим заказчиком. Теперь у нас только одна пара мирмиллон – фракиец. Квинт будет драться с Вороном. У них уровень примерно одинаковый.

– А что со второй парой?

– Вторая отменяется. Валерии купили медведя и собираются устроить небольшое венацио. Драться будешь ты, Ферокс. А против тебя, – ланиста кивнул девушке, – выставят мирмиллона. Они в курсе твоих талантов и требуют, чтобы бой был на боевых гладиусах. Единственное послабление – ты можешь выбрать себе любую экипировку – секутора, гопломаха, эквита, – какую хочешь… Между прочим, у сенатора сын – префект претория, – добавил Камилл невпопад.

– Да плевать я хотела, кто там чей сын! Ферокс не венатор. Почему ты согласился выставить его на борьбу со зверем?

– Потому что за наше маленькое выступление он отвалил пять с половиной тысяч сестерциев, которые мы получим, независимо от исхода поединков, что для этой глуши и в нашем положении очень даже щедро. Этого хватит, чтобы поставить на ноги раненых. Ахилла, это же курорт, и сезон кончается! Через месяц здесь и дохлой мыши не останется! В общем, собирайтесь и через два часа выходим. Ферокс, все свои мирмиллонские доспехи оставишь дома. Твоя экипировка – туника, на ноги – фасции, оружие – венабул. А ты, – он повернулся к Ахилле, – только попробуй вырядиться чучелом, как в Капуе, – в колодки закую. Ты там должна всех с ног сбить своим видом. Сейчас пришлю цирюльника, который приведет тебя в приличный вид, насколько это возможно. А теперь – марш к массажисту. Я скажу парням, чтобы затащили ларь обратно. Не до барахла сейчас.

И он поспешил в дом, чтобы Ферокс, отлично изучивший хозяина, не заметил терзающих душу ланисты страхов и сомнений. Через минуту из открытых окон послышался его сердитый голос, отдающий приказы.

– А ведь он прав, – гладиатор, как всегда, пытался быть справедливым. – Этих денег хватит, чтобы вылечить ребят и сделать полноценную программу, иначе мы здесь останемся до греческих календ, а у нас даже на еду денег нет.

– Да ладно, не убеждай меня, что Камилл – сама доброта, – девушка в досаде пнула ногой камешек, подняв облачко пыли. – Я все понимаю.

– Говорят, что преторианцы просто звери. Я за тебя беспокоюсь.

– Значит, не только ты сегодня поработаешь венатором, но и я тоже. Не грусти, учитель, я не собираюсь помирать!

За разговором они поднялись на второй этаж постоялого двора и подошли к ее комнате. Оглянувшись по сторонам – не видит ли кто ее проступок, – Ахилла быстро чмокнула Ферокса в щеку и нырнула в душный полумрак своей обители. Там ее уже ждал молчаливый египтянин-массажист, которого Камилл по случаю купил в Ариминуме у разорившегося владельца терм. Ланиста никогда не экономил на здоровье и безопасности бойцов. В нищей труппе, постоянно балансирующей на грани разорения, был не только отличный массажист, но и высокопрофессиональные лекарь, повар и оружейник. Сколько раз их пытались сманить конкуренты – Камилл давно уже сбился со счета, но те оставались верны своему хозяину, хотя не были рабами и в любой момент могли разорвать договор.

После взбадривающего массажа Ахилла со вздохом начала приводить себя в «приличный вид». Откинув тяжелую крышку ларя, она достала легкую зеленую тунику с двумя вертикальными полосами желтого цвета, входящую в экипировку эквита. За одеждой последовало вооружение: шлем с забралом и широкими полями, увенчанный с двух сторон страусовыми перьями, и небольшой круглый щит, украшенный вызолоченным изображением головы горгоны Медузы. Сделавший его оружейник из Эфеса клялся, что это точная копия эгиды Афины Паллады. Раз ей разрешили самой выбрать экипировку, она остановится на этой, пусть даже и без коня.

В тот момент, когда девушка потянулась за фасциями – защитными стегаными накладками, защищающими ноги бойцов, раздался стук в дверь, и на пороге появился сосредоточенный, как всегда перед боем, Ферокс. В руках он держал наручь и металлический наплечник галер, бывший обязательной частью экипировки не так давно появившихся на арене ретиариев. По легкой суетливости движений Ахилла сразу почувствовала, что ее наставник встревожен.

– Слушай меня внимательно, – заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, – в преторианской гвардии слабаков нет. Если возьмешь эти железки (он кивнул на шлем и щит), заведомо проиграешь. Брось все лишнее. Твои преимущества – скорость, маневренность, интуиция и умение вести бой на максимально длинной дистанции. Ни в коем случае не подпускай его к себе. Ты неплохо управляешься с арканом и копьем, вот и остановись на них. Они разрешили тебе выбрать экипировку – будешь лакверарием. Камилл нашел для тебя давным-давно купленный галер на правую руку, так что ты будешь первая, кто его примерит. Попытайся набросить аркан, нет – воспользуйся копьем. Ты левша, это большой плюс. Ему понадобится какое-то время, чтобы к этому приспособиться. Кинжал – оружие крайнего случая. Очень надеюсь, что до этого дело не дойдет. Изматывай его погоней. Он не гладиатор и не знаком с нашей спецификой, так что в экипировке мирмиллона быстро выдохнется, бегая за тобой.

Сожалея в душе, что не сможет покрасоваться в сияющих доспехах, Ахилла отложила шлем и печально посмотрела на позолоченный щит.

– Как скажешь. Только тогда мне надо переодеться. Подожди за дверью, пожалуйста.

Скинув тунику с полосами-клави, в которой выступали только эквиты, она выбрала другую, кроваво-красного цвета, открывавшую стройные ноги. Хочет Камилл, чтобы никто не сводил с нее глаз, – так и будет. Перехватив одежду на талии широким позолоченным поясом и аккуратно расправив складки, девушка приоткрыла дверь и позвала друга, чтобы тот помог ей облачиться в защитную экипировку.

Ахилле ужасно не хотелось надевать толстый стеганый наручь и, того хуже, металлический галер, прикрывающий не только плечо, но и шею бойца, но тревога в глазах Ферокса заставила ее без возражений подставить руку, чтобы тот смог закрепить все завязки.

Не успела Ахилла взглянуть на себя в бронзовое зеркало, подаренное Камиллом на память о ее первом выступлении на арене, как в комнату ввалились взмокший от необычной для поздней осени жары толстый цирюльник с помощником, который тащил целую кучу предметов, необходимых для придания женщине дополнительного очарования.

Ферокс хмыкнул и, подмигнув девушке, отправился собираться, оставив Ахиллу на растерзание мастеру, который тут же потребовал, чтобы красавица не шевелилась и позволила сделать из нее Венеру, истинную Венеру! Ну, на худой конец, Диану… Он тараторил не переставая, утомив Ахиллу гораздо больше, чем самая изматывающая тренировка, но дело свое болтун знал, и, когда к ним заглянул Камилл, оставалось нанести последние штрихи, которые должны были завершить процесс преобразования уличной девчонки в грозную богиню.

Распахнув приоткрытую для создания хоть какого-то сквозняка дверь, ланиста бросил взгляд в комнату и чуть не прыснул от смеха, хотя впору было не веселиться, а плакать. Уж больно забавен был контраст: неподвижно сидящая посреди комнаты Ахилла, глаза которой метали молнии, и суетящийся вокруг нее жрец красоты, у которого стекающие по лицу капли пота падали на «жертву», от чего та вздрагивала, словно норовистая лошадь.

При виде хозяина девушка быстро вскочила, так что ее «мучитель» едва успел отдернуть раскаленные на переносной жаровне щипцы, которыми укладывал густые рыжие волосы. «Вылитая Диана», – мелькнуло у Камилла в голове.

Вытянувшаяся в струнку, Ахилла действительно походила на божественную охотницу, вспугнутую несчастным Актеоном – ее зеленые глаза горели недобрым огнем, а руки сжимались в кулаки, словно она выбирала, на кого обрушить накопившийся гнев.

Не обращая внимания на ярость гладиатриссы, Камилл задумчиво обошел вокруг девушки, точно она была статуей, а не человеком из плоти и крови, разглядывая творение цирюльника, который, поминутно кланяясь и размахивая руками, начал многословно рассказывать своему «лучшему клиенту и другу» о том, почему он остановился именно на этой прическе.

– Посмотрите, господин! – тараторил он, как продавец на рынке, пытающийся всучить важной матроне лежалый товар. – Я уложил ей волосы, как на греческих статуях, подвел глаза и накрасил губы. Женщина-воительница – это так эротично! Она у нас богиня, истинная богиня!

В конце концов он получил свою мзду и исчез за дверью вместе с помощником, поминутно кланяясь и восторженно размахивая руками. Наступила долгожданная тишина. Камилл продолжал молча разглядывать стоящую перед ним роскошную женщину, которая совсем недавно была простой девчонкой, таскавшей с кухни овощи для любимого коня. Ему не удастся удержать в труппе эту красавицу, которая пока не понимает, насколько стоит выше своего окружения. Он непременно займется с ней грамотой. Пусть ее руки научатся держать не только меч, но и стиль. Но это потом, а сейчас…

– Послушай, Ахилла, – медленно начал он, пытаясь донести до девушки всю важность своего поручения, – надо, чтобы ты произвела на наших работодателей сильное впечатление. Пора перебираться в Рим. Хватит с нас вонючих постоялых дворов и пыльных дорог. Сын хозяина дома – молодой префект претория Север – слывет любителем женщин. Надо использовать этот шанс. Я не знаю, чем их заинтересовала твоя персона, но у меня создалось впечатление, будто они затеяли все это ради тебя… Короче, надо вытащить труппу из того дерьма, в котором мы оказались, и на тебя вся надежда.

– Ты предлагаешь мне с ним переспать?! Да я ни за что…

– Никто тебя об этом пока не просит, но Север должен настолько заинтересоваться тобой, чтобы пригласить всех нас в Рим. Поняла?

– Еще чего! – ей совершенно не улыбалась мысль строить глазки какому-то избалованному патрицию.

– Это приказ! В противном случае мне придется продать тебя и Ферокса, потому что за всех остальных не дадут и половины вашей цены. Нам надо найти деньги, и я сделаю все для этого. Ясно? И не забывай, что ты всего лишь беглая рабыня, и я в любой момент могу отправить кое-кого к законному господину… А теперь спускайся вниз. Пойду потороплю оружейника, и мы тронемся в путь. Квинт и Ворон уже ждут нас. И не забудь: наша судьба в твоих руках!

С этими словами он захлопнул за собой дверь, и Ахилла наконец осталась в одиночестве. Ее мучили странные предчувствия, словно стоишь на краю пропасти и надо сделать шаг вперед. Достав из своего скарба фигурку Немезиды, покровительствующей гладиаторам, она прошептала несколько слов, полных жаркой мольбы за себя и того мужчину, который всю жизнь готовил ее к грядущему бою и который сегодня будет брошен на растерзание страшному зверю. Потом, уколов палец ножом, она капнула на статуэтку кровью и, отринув страхи и сомнения, шагнула через порог.

К ее появлению в зале собрались все члены труппы, чье здоровье позволяло покинуть отведенные им комнаты. Ланиста быстро оглядел мужчин, проверяя впечатление, которое Ахилла произвела на окружающих, и удовлетворенно усмехнулся. Ха! Если уж его парни окаменели от восхищения, глядя на роскошную молодую женщину с гривой рыжих волос, затейливо уложенных на затылке, одетую в винно-красную короткую тунику, с наброшенным на плечи шитым золотом плащом цвета слоновой кости, то за распутника Севера можно не беспокоиться. Достаточно посмотреть на мирмиллона Квинта, любимца всех трактирных служанок отсюда до самого Перузия, который даже присвистнул, глядя на гордо вышагивавшую девчонку. Или фракиец Ворон, который незаметно подмигнул Камиллу, одобряя его усилия по преображению Ахиллы. Даже сам Ферокс, никогда не сомневавшийся в блестящем будущем своей ученицы, улыбнулся, глядя, как лишенные сантиментов мужчины восторженно встретили его подопечную.

А Ахилла в это время любовалась настоящей мужской красотой своего наставника, чья мощь еще больше подчеркивалась почти полным отсутствием экипировки. Его густые черные волосы были перехвачены обручем, легкая туника обнажала правое плечо, открывая татуировку с неизвестными римлянам рунами. Рядом с ним лежал такой же, как у нее, плащ – отличительный знак гладиаторов их труппы. Она только собралась шепнуть, что будет молиться за него, как в дверях появились возничие-рабы, запрягавшие лошадей, с докладом, что все готово и можно трогаться в путь.

Гладиаторы и сопровождавшая их охрана разместились в двух крытых повозках. В третьей устроился оружейник, аккуратно пристроивший на полу свертки с орудиями убийства, принадлежавшие бойцам. С ним вместе сели лекарь, прижимавший к животу изрядный мешочек с необходимыми снадобьями, и вечно недовольный массажист-египтянин.

Камилл, гарцуя на светло-сером норовистом жеребце, последний раз проверил, все ли в порядке, и взмахом руки дал команду двигаться вперед.

– Да поможет нам Немезида, – выдохнул он привычную фразу, обращенную к покровительнице гладиаторов, которой всегда провожал своих бойцов на арену, и тронул коня.

Раздались напутственные пожелания оставшихся, заскрипели колеса повозок, и четверо гладиаторов отправились навстречу своей судьбе.

На вилле претора Валерия Максима собралось все высшее общество, проводившее жаркие месяцы в Путеолах, невзирая ни на какие катаклизмы. Даже извержение Везувия не смогло прогнать римскую знать из своих летних резиденций в особняки, украшавшие Вечный город. Были даже двое сенаторов из старинных патрицианских родов, принадлежавшие к разным политическим группировкам. К величайшему удивлению окружающих, увидев друг друга, они не только не стали устраивать яростную словесную баталию, но, напротив, принялись любезно обсуждать меры, предпринимаемые для ликвидации последствий извержения Везувия, сказавшегося на всей Кампании. При этом они призывали в свидетели хозяина дома, который был несказанно рад их миролюбивому настрою и со всем соглашался. Периодически в их разговор пытались вмешаться другие гости, но быстро осекались под холодным взглядом родовитых патрициев.

Но если претор взял на себя заботу о старшем поколении, то Север с Каризианом всячески ублажали дамскую половину, состоящую из почтенных матрон в роскошных одеяниях с драгоценностями, блестевшими на холеных пальцах и украшавшими гордые шеи. Впрочем, те из них, которые имели дочерей на выданье, разумеется, привезли их с собой, и юные девы делали все возможное, чтобы привлечь к себе внимание самых желанных женихов Империи.

Когда Камилл со своими подопечными прибыл на виллу, пир был в самом разгаре, и гладиаторов со всем обслуживающим персоналом быстро провели кружным путем в одну из задних комнат, откуда по хозяйскому сигналу бойцы должны были перейти в триклиний, где, собственно, и должно было происходить действо.

Проследив, чтобы гладиаторы разместились с возможным удобством, Камилл, за которым зашел управляющий виллой, отправился получать последние указания хозяев, а бойцы занялись подготовкой к предстоящему представлению. Жаловавшийся на больное колено Квинт откинулся на подушки ложа, предоставив массажисту приводить себя в рабочее состояние. Его будущий противник – здоровяк Ворон, прозванный так за гриву черных волос, спадающую из-под шлема на спину почти до талии, – усевшись в углу на коврик, ушел в себя, превратившись в живую статую. Даже выкрики и смех пирующих, доносившиеся сюда из тирлиния, не могли отвлечь его от медитации. Вооруженные рабы, чьей обязанностью был присмотр за гладиаторами, мрачными изваяниями застыли по разные стороны двери, косясь на оружейника, распаковывающего свое добро.

– Ну что, разомнемся? – как ни в чем не бывало предложил Ферокс немного растерявшейся девушке, и она благодарно кивнула ему головой. Ахилле никогда не приходилось бывать в домах богачей, и она чувствовала себя скованно среди позолоты, мрамора и мягких занавесей.

Они успели обменяться несколькими выпадами, когда появился Камилл в сопровождении двух молодых мужчин, одетых в роскошные одежды, причем у того, что был чуть пониже ростом, на тоге красовалась широкая пурпурная полоса – знак сенаторского достоинства. Судя по некоторому подобострастию, с которым ланиста обращался к незнакомцам, было ясно, что один из них хозяин дома.

«Интересно, кого из них мне надо охмурять? Они же похожи друг на друга как родные братья!» – промелькнуло в голове Ахиллы, которая демонстративно повернулась к ним спиной, салютуя своему напарнику.

Действительно, оба вошедших были немного выше среднего роста, оба черноволосые, с правильными чертами лица. Только у одного, бледнокожего и кареглазого, оно было более округлым, с горбинкой на носу и сочными пухлыми губами; а загорелое лицо второго, глядевшего на окружающих холодными серыми глазами, отличали высокие скулы и упорный, чуть надменный взгляд.

– Значит, это те самые гладиаторы? – поинтересовался он у приятеля. – Надеюсь, они разбудят наших гостей, а то те и так после еды разомлели, а проклятый кифаред, который сейчас терзает их слух, окончательно вгонит всех в сон. Не веселый пир, а поле боя с валяющимися телами.

– Успокойся, Север, – усмехнулся его спутник. – Медведя уже привезли. По традиции начнем с венацио, потом идет пара мирмиллон – фракиец, и девушка «на сладкое», хотя… Может быть, как раз она и будет главным блюдом.

Они одновременно посмотрели на спину Ахиллы, и Камиллу пришлось сдержанно кашлянуть, чтобы напомнить строптивой девчонке про свою просьбу. Услышав хозяйский намек, гладиатрисса чуть помедлила, а затем неспешно повернулась, кинув на вошедших такой взгляд, что у ланисты буквально отвалилась челюсть, а Каризиан схватил за руку своего приятеля, чего тот даже не заметил.

– Вот это красотка! Посмотри, какие глаза, какие ножки! – выдохнул хитроумный посланец Федрины. – Думаю, что вопрос решен. Деньги у меня в кармане.

– Подожди охать, – одернул тот, кого он назвал Севером. – Сначала посмотрим, на что она способна в бою… Кто из вас дерется с медведем?

– Ферокс, – Камилл чуть подобострастнее, чем нужно, указал на своего лучшего бойца.

Север подошел к мужчине, невозмутимо смотревшему на него с видом некоторого превосходства (или префекту это только показалось?). Венатор не уступал ему ростом, но был старше, а несколько шрамов, видневшихся из-под туники и изуродовавших лицо, говорили о бурном прошлом. Север придирчиво оглядел внушительные бугры мышц, перекатывающиеся под кожей, и подумал, что, возможно, этот варвар сможет продержаться несколько минут, прежде чем медведь им плотно поужинает.

Осмотрев с ног до головы мужчину, он повернулся к девушке и, взяв ее за подбородок, заглянул в зеленые глаза, потемневшие от сдерживаемого гнева. Они разговаривают о ней как о трактирной служанке! Будто у нее нет ушей и чувства собственного достоинства! Ахилла уже собиралась огрызнуться, но встретила предостерегающий взгляд Камилла, глядящего на нее как змея на раненую птичку, и улыбнулась, даже не пытаясь скрыть, что делает это через силу.

Ее глаза, глядящие холодно и яростно, были похожи на замерзший бурный поток. Молодой хозяин виллы задержал на них взгляд, ожидая, что девушка, как добропорядочная римлянка, опустит ресницы, но она только чуть приподняла бровь, да в уголках красиво очерченных губ мелькнула ехидная ухмылка. Север уже не мог отвести глаз, чтобы не быть побежденным в этом глупом поединке самолюбий, а наглая девица, похоже, не собиралась уступать знатному вельможе. Наконец ей это надоело, и гладиатрисса, ухмыльнувшись, опустила ресницы и снова их вскинула, дразня и провоцируя то ли на поцелуй, то ли на оплеуху.

– Ого, – хохотнул сенатор, с любопытством наблюдая за происходящей дуэлью, – у красотки взгляд волчицы. Как бы она не загрызла тебя ненароком!

– Не говори глупостей, Каризиан, – нехотя отозвался Север, медленно опуская руку и продолжая глядеть девушке в глаза. – Волчица взрастила Ромула и Рэма. Она не сможет убить римлянина.

– Ох, мне бы твою уверенность! Слышишь, медведь уже в триклинии, пора!

Не обращая внимания на призыв приятеля, Север перевел взгляд на длинную шею, высокую грудь и мальчишески узкие бедра гладиатриссы с крепкими, идеально прямыми ногами. Хороша девица, правда, совсем не в духе последних модных тенденций, не говоря уже о веснушках, от обилия которых даже плебейка пришла бы в ужас, но хороша. Не то что скованные правилами этикета томные дочери сенаторов и всадников. Но, в конце концов, не спать же ему с ней! Подумаешь, цаца! Марк повозится с нахалкой для удовольствия публики минут пять, а потом слегка пристукнет, заставив просить пощады к вящему удовольствию гостей.

– Да пойдем же, гости ждут!

С этими словами соскучившийся по веселью Каризиан ухватил Севера за руку и почти потащил приятеля в триклиний, откуда раздавался медвежий рев и возбужденные голоса гостей.

Пожалуй, надо будет сказать Марку, чтобы он не вздумал калечить нахалку. В дверях префект претория обернулся и увидел, что, только что смотревшая злобной фурией, девица прижалась лбом к груди мужчины, на руках которого были вытатуированы руны. Помощники накидывали ему на плечи плащ, а оружейник протягивал небольшое копье – венабул.

Потом эта картинка будет преследовать его несколько месяцев, точно наваждение.

– Скажи мне что-нибудь приятное, – попросил Ферокс, поправляя широкие складки плаща.

Ахилла на секунду задумалась, подбирая нужные слова.

– Когда вернемся домой, набьем морду Камиллу, чтобы он не втравливал нас в подобные авантюры.

Она стрельнула глазами на своего господина, но тот сделал вид, что ничего не слышал. Ланиста уже и сам жалел, что позарился на большие деньги. Куш – кушем, но если с кем-то из этой четверки приключится беда, то он может без колебаний прикрывать свою лавочку, потому что две трети полученных денег уйдут в счет долгов и налогов, а на остальные труппа недолго протянет. Он тяжело вздохнул и отвернулся.

– Ну, я пошел, – Ферокс взял копье у стоящего рядом оружейника и, уже не оглядываясь, вышел за провожающим его слугой в слабо освещенный коридор.

Поворот, еще поворот – и вот он, триклиний, полный света, возбужденного гула голосов и женского смеха, перекрываемого рыком голодного зверя. При виде венатора в огромном зале воцарилась тишина. Гладиатор привычно вскинул в приветствии руку, как много раз выходил к орущей толпе, чувствуя на себе десятки возбужденных взглядов экзальтированных зрителей.

Он подошел к клетке и кивнул начальнику сопровождавших медведя бестиариев. Тот дал команду рабам, и они, вопя и тыкая в зверя палками, отвлекли хищника от входа. Лязгнула открывшаяся дверь, пропуская мужчину, и тут же захлопнулась за его спиной, коротко скрипнув засовом. Рабы облегченно отскочили на почтительное расстояние, и Ферокс остался один на один с огромным хищником в тесном пространстве. Да здесь же даже венабулом негде размахнуться! Как ни странно, но человека в какой-то мере утешало сознание, что, возможно, медведь был пойман у него на родине, в лесах Британии. Это был словно привет с родины. А огромный хищник, приподнявшись на задних лапах, внимательно рассматривал дерзкого, осмелившегося зайти за решетку.

Почтенные гости, позабыв обо всем, уже науськивали зверя, делая ставки на то, сколько продержится венатор, и улюлюкали, требуя, чтобы тот прекратил трусить и перешел в атаку.

Но Ферокс выжидал, пока зверь сам бросится на него, карауля момент, когда можно будет нанести удар. Наконец медведь заревел и пошел на человека. И в тот момент, когда его лапы с огромными когтями были рядом с телом смельчака, мужчина метнулся вперед, ловко увернувшись от смертельного удара. Вложив всю свою недюжинную силу, Ферокс выбросил вперед копье, метя в сердце зверя, но древко венабула задело один из прутьев клетки и лезвие прошло левее, чем надо. Раненый исполин заревел и, подмяв своего убийцу, впился в его плечо зубами, жадно рвя живую плоть. Ферокс оказался под хищником и даже не мог поднять руку, прося у зрителей милосердия. Это был конец. Но тут случилось событие, вызвавшее целую лавину пересудов.

Равнодушно наблюдавший за дуэлью человека и зверя префект претория вдруг сорвался со своего места и, откинув засов, распахнул клетку. Медведь, занятый своей жертвой, не заметил нового врага, а Север, выхватив у стоящего рядом охранника меч, изо всех сил всадил его в спину зверя там, где за ребрами билось могучее сердце. Выпустив полурастерзанную добычу, медведь повернулся к новому противнику, но раны были слишком глубоки, и, застонав, он рухнул, придавив венатора грузным телом.

Зрители изумленно ахнули, потом наступила секундная тишина – и прозвучал гром аплодисментов. Взгляды присутствующих дам, обращенные на тяжело дышащего Севера, были полны восхищения, так что Каризиан на мгновение приревновал приятеля, но тот, словно не замечая произведенного эффекта, встревоженно крикнул, выходя из клетки:

– Эй, кто-нибудь, помогите парню!

Сейчас же несколько рабов заняли его место и, вцепившись в тушу лесного гиганта, с трудом стащили ее с распростертого мужского тела, не подававшего признаков жизни. Тут же подскочил расстроенный Камилл. Залитого своей и медвежьей кровью Ферокса положили на плащ, за который уцепилось несколько рук, и рабы со своей печальной ношей скрылись в темноте коридора.

А Север как ни в чем не бывало плюхнулся на свое место, сделав знак рабу, чтобы тот подал чашу с вином. На окружающих он старался не смотреть.

Каризиан уже приоткрыл рот, чтобы поинтересоваться, зачем его приятель рисковал жизнью ради какого-то жалкого отребья, но что-то в глазах префекта претория было такое, что заставило его промолчать и, повернувшись к сидевшей рядом жене сенатора, завести с Кальпурнией ничего не значащий разговор о последней моде в оформлении дворцовых покоев.

– Да не волнуйся ты так, – на плечо встревоженной Ахиллы легла тяжелая рука Ворона. – Ничего с ним не случится. Ферокс бывалый воин, а там всего лишь медведь. Лучше пойди разомнись, тебе это пригодится. Вон, посмотри на Квинта, он разве что на голове еще не стоял.

Заскорузлый палец фракийца ткнулся в направлении приятеля, который, отослав массажиста, старательно приседал то на одну, то на другую ногу, морщась от боли. Услышав свое имя, он покосился на Ворона и, фыркнув что-то под нос, продолжил упражнения.

Повинуясь совету опытного бойца, девушка тоже попыталась сделать несколько приседаний, но скоро махнула рукой на это занятие и вновь заняла пост у раскрытой двери. Она слышала, как на мгновение затих зал, затем раздались аплодисменты, перекрываемые ревом медведя. Возбужденные крики разгоряченных зрителей – многоголосый вскрик – и только яростный голос зверя. И снова выкрики, выкрики, выкрики, слившиеся в один вопль. Потом тишина, и аплодисменты…

Не выдержав неизвестности, она хотела выскочить в коридор, но ей молча преградил путь один из охранников, равнодушно наблюдавший за ее мучениями. Поняв, что не сможет ничего изменить, девушка начала истово молить Немезиду о помощи и защите, нет, не себе – а тому, кому, возможно, уже никто не сможет помочь.

Но вот в сумраке коридора раздались встревоженные мужские голоса, и показались несколько человек, несущих на плаще… раненого? Убитого?

Обгоняя носильщиков, в комнату вошел расстроенный Камилл и, не глядя на Ахиллу, отрывисто буркнул:

– Квинт, Ворон, на выход.

– Пошли, приятель, – ухмыльнулся мирмиллон, беря у оружейника меч, – покажем этим слизнякам, как умирают гладиаторы. Кстати, сегодня твоя очередь подставляться…

– Ты что, очумел? – так и взвился побледневший ланиста. – Только этого мне не хватало! Не вздумайте, идиоты, убить друг друга! Максимум – ранить, но чтоб много крови, но не слишком надолго выводить друг друга из строя. Понятно?

– Чего уж понятнее, – пожал плечами флегматичный вне арены Квинт. – Жить-то всем хочется… Ладно, шевели копытами!

Он крепко хлопнул по спине будущего противника, подталкивая его к дверям, но Ворон попятился, пропуская перепуганных рабов, несущих на пропитавшемся кровью плаще истерзанное тело, еще недавно бывшее могучим гладиатором.

Разом осунувшийся Камилл сделал знак лекарю, и тот кинулся осматривать свою «добычу» – как горько шутили в труппе. Юмор, конечно, несколько специфический, но что поделать – профессия гладиатора приучает относиться к смерти несколько… дружески, если вы понимаете, о чем я говорю.

Опустившись рядом с Фероксом, старик поднял веко лежавшего без сознания гладиатора, пощупал пульс и кивнул хозяину, показывая, что мужчина еще жив.

Увидев поданный знак, девушка вспыхнула от радости, но улыбка быстро сбежала с ее лица, глядя, как вокруг распростертого тела, сплошь покрытого кровью, растекается темно-красная лужица. Когти и зубы медведя оставили на правом плече и груди ее друга глубокие раны, и Ахилла не могла отвести глаз от одной, той, где зверь содрал с груди Ферокса мясо, и оно висело красной тряпкой, обнажая кость. На губах несчастного выступила розовая пена, и он дышал так тихо, что казался мертвым.

Внезапно гладиатрисса почувствовала, как ее взяли за локоть крепкие пальцы хозяина.

– Ахилла! – негромко произнес у нее над ухом ланиста. – Помни, если почтенной публике не понравится твой бой и мне не заплатят, Ферокса придется добить. У меня нет денег на его лечение. Тебе это понятно? А теперь сосредоточься. Забудь все, кроме грядущего боя, иначе проиграешь. Вспомни, чему тебя учили. Не бойся, за Фероксом есть кому присмотреть, а тебе сейчас лучше уйти отсюда.

– Но я…

– Без возражений! Где ее оружие? Так, копье, лассо, кинжал… Что за дрянь ты притащил? – нашел он повод сорвать злость на оружейнике. – Почему не взял с золотой насечкой? Опозорить меня хочешь?

Отвесив пару зуботычин, которые его помощник принял с полнейшим равнодушием, ланиста успокоился и уже без излишних эмоций проследил за последними приготовлениями Ахиллы. В какой-то мере ей повезло: сосредоточившись на трагедии с Фероксом, девушка совершенно не боялась грядущего поединка. Однако повидавший многое Камилл не без основания опасался, что скифянка не сможет сфокусироваться на противнике и проиграет бой раньше, чем его начнет. Чтобы не допустить этого, он даже нарушил традицию и не пошел следить за поединком Ворона с Квинтом, а остался с ней и раненым другом. В суете вокруг умирающего Ферокса и сборов Ахиллы он почти забыл о том, что в атриуме сражаются те, кто делил с ним все невзгоды кочевой жизни, и тем неожиданней и страшнее был многоголосый вскрик, донесшийся из-за открытых дверей. Возбужденные видом крови, зрители вопили «Добей!», «Добей!», «Добей!» так, что пошевелился даже лежавший без сознания Ферокс.

– Это конец…

Ахилла обернулась то ли на шепот, то ли всхлип и увидела, как у вечно невозмутимого ланисты, много раз без страха глядевшего в глаза смерти, на щеке появилась влажная дорожка, которую он даже не пытался стереть. Была ли это боль за того, кого сейчас добивали перед пирующими гостями Валериев Максимов, оплакивал ли он гибель своей полуголодной труппы, жалел ли о том, что много лет назад пошел против воли отца – кто даст ответ на этот вопрос?

Но Камилл недаром в свое время слыл отличным гладиатором. На секунду дав волю своему горю, он тут же снова стал невозмутимым распорядителем жизнью и смертью членов своей «фамилия гладиатория».

– Быстро пошла в триклиний, – резко приказал он расстроенной Ахилле. – Здесь тебе делать нечего. Охрана! Отведите девушку и проследите, чтобы она не наделала глупостей. Я сейчас приду!

С этими словами он отвернулся, давая понять, что разговор окончен, и привычная к повиновению Ахилла, повесив на плечо аркан и взяв в руки копье и кинжал, шагнула за порог навстречу судьбе. Мимо нее рабы протащили тело Квинта с перерезанным горлом, замотанным какой-то тряпкой, чтобы не пачкать пол. За ним как слепой брел Ворон, глядя перед собой остановившимися глазами. Даже не заметив, что больно задел предплечье девушки краем щита, он вошел в комнату и сел на невесть как оказавшийся там богато изукрашенный стул кипарисового дерева, стоявший между двумя светильниками.

Ахилла тяжело вздохнула, ощущая запах крови, и, не став дожидаться печального рассказа, пошла по коридору на льющийся свет. Сзади топала ногами и тяжело сопела охрана. Около входа в триклиний ее догнал Камилл. Они встали в проеме арки, ожидая, когда раб-именователь, исполнявший обязанности глашатая, объявит ее выход. Благодаря паузе девушка смогла оглядеться по сторонам и немного освоиться с ярким светом десятков светильников, озарявших высшее общество не только маленьких Путеол, но и вечного Рима.

– Хозяева вон там, слева. В центре – претор Валерий Максим. Тех парней, что возлежат за соседним столом, ты уже видела. Нас интересует красавец с надменным лицом, что склонился к роскошной матроне. Это Север, сын хозяина виллы, префект претория. Дама – Кальпурния, жена сенатора Семпрония, одна из признанных красавиц Рима. Говорят, по своей распущенности она скоро догонит Мессалину. С другой стороны от нее – приятель Севера Каризиан. Род у него древний, но после всех гонений, что устраивала на его семейство предыдущая династия, денег у него почти не осталось, так что милейшего сенатора не раз обвиняли в не очень красивых финансовых операциях.

– Откуда ты все про них знаешь? – изумилась Ахилла, внимательно разглядывая вышеописанную группу. – Ты же много лет не был в Риме!

– Я сам когда-то был таким, как они, так что достаточно хорошо знаю всю компанию. Постарайся им понравиться, Ахилла. После смерти Квинта и ранения Ферокса у меня вообще не осталось ни одного действующего гладиатора в труппе – одни раненые да новички. Я даже не на грани разорения. Я уже разорен. Только чудо может нас спасти. И ты должна его совершить… Забудь про Ферокса. Ты профессионал, а ранения и смерть – часть нашей профессии.

Это было правдой, на которую трудно что-либо возразить, хотя, в глубине души, ужасно хотелось перебить всех этих самодовольных ублюдков, обгладывающих фазаньи ножки и со смехом обсуждающих предыдущий бой. Девушка еще раз внимательно оглядела зал, стараясь не обращать внимания на отодвинутую в сторону клетку с тушей медведя и плохо замытую кровь на полу. В конце концов, хозяева виллы сделали то, что последнее время стало пиком моды. Ни одно пиршество более-менее богатых людей не обходилось без приглашения гладиаторов. Чего она так на них взъелась? То, что случилось с Фероксом и Квинтом, – неотъемлемая часть амфитеатра. Камилл, как всегда, прав. А может, ее больше злит, что эта парочка молодых патрициев обсуждала ее как рабыню на рынке? И эта облезлая кошка Кальпурния… Да она готова по первому знаку своего собеседника скинуть расшитую столу прямо в триклинии! А еще считается добродетельной матроной! Да на нее даже покойный Квинт не позарился бы, хоть и не пропускал ни одной женщины по дороге от совсем юных дев до беззубых старух! Да чем эта шлюха лучше нее, Ахиллы, если с сенаторши снять все драгоценности и роскошное одеяние?

– Лакверарий Ахилла!

– Да хранит тебя Немезида!

Засмотревшись на Кальпурнию, она чуть не забыла, зачем пришла на виллу, убранство которой не уступало дворцовой роскоши Палатина, где слоновая кость соседствовала с позолотой, розоватый мрамор колонн словно сиял изнутри, а по стенам виднелись потрясающей красоты фрески, картины и роскошные занавеси. А кругом мужчины и женщины, холеные, украшенные золотом и драгоценностями, с венками из роз на темных, светлых, рыжих и седых головах, сыто и лениво возлежащие и сидящие на ложах. Только легкое пожатие предплечья жесткой рукой ланисты вернуло ее к реалиям.

– Пошла!

Повинуясь команде, она вскинула руки и шагнула вперед, под вежливые аплодисменты, относящиеся больше к стремлению хозяев дома развлечь гостей, нежели к какой-то неизвестной девице, рядящейся в плащ гладиатора, который она сбросила на руки подскочившего раба. Впрочем, мужская часть присутствующих гостей несколько оживилась, когда получше разглядела крепкую, но пропорциональную фигуру скифянки, рыжую гриву волос, аккуратно уложенную умелой рукой цирюльника и эффектное лицо с зелеными глазами, прямым носом, пухлыми губами, которое совершенно не портил выступающий волевой подбородок.

– Вам, наверно, мало интересны подобные зрелища после роскошных представлений в столице? – поинтересовалась у Севера потянувшаяся всем телом Кальпурния. – Говорят, что в следующем году император собирается устроит феерическое зрелище при освящении нового амфитеатра. Это правда?

– Вы, как всегда, в курсе последних новостей, великолепная Кальпурния, – вежливо склонил голову префект претория. – Император Тит не жалеет ни сил, ни времени, возводя здание, равному которому нет во всей Империи. Это будет амфитеатр, достойный нашего великого города. Четыре яруса с арками, украшенные полуколоннами и потрясающей красоты статуями, мраморные места для сенаторов и весталок и даже тент над местами для зрителей, чтобы спастись от солнца в жару. Это будет восьмое чудо света. Символ великого Рима! Уверен, что о его открытии будут говорить больше и чаще, чем даже об извержении Везувия.

– Кстати, я слышала, что при ликвидации последствий извержения вы совершили множество подвигов? В Риме о вашей доблести ходит столько самых невероятных рассказов!

– Слухи сильно преувеличены, дорогая. Я только исполнял свой долг. А теперь давайте сосредоточимся на происходящем. Вон идет начальник моей охраны Марк, который по случаю сегодняшнего действа вырядился мирмиллоном. Знаете, это идея Каризиана. Он меня просто замучил своими просьбами устроить мунус. Мне же, откровенно говоря, достаточно крови и без этого… Но давайте посмотрим.

– Мирмиллон Марк Целий!

От противоположной арки отделился мужчина в тяжелом вооружении классического противника ретиария, за которым два раба несли гладиус и тяжелый, прямоугольный, почти метровый щит-скутум, защищавший гладиатора от поножа до подбородка.

Ахилла чуть прищурила глаза, рассматривая своего обнаженного до пояса противника, одежду которого составляли набедренная повязка-сублигакул с широким поясом, такая же, как у нее, маника на правой руке и короткий, до колена, понож на левой ноге. Голову бойца украшал роскошный бронзовый шлем, гребень которого заканчивался характерным навершием в виде огромного плавника рыбы. «Ничего себе, – пронеслось в голове девушки. – Клянусь предками, похоже, Ферокс, мне придется не легче, чем тебе. Держись, подруга, сейчас будет весело».

Она огляделась по сторонам, пытаясь определить отношение зрителей к столь вопиющей разнице в силах бойцов, но пресыщенные едой и зрелищами гости лениво следили за развитием событий, обсуждая последние сплетни об очередной ссоре императора Тита с братом Домицианом. Чуть дальше, где расположились хозяева дома, Кальпурния так увлеклась беседой с молодым Севером, что почти улеглась ему на плечо. Странно, но Ахилле это почему-то не понравилось, и, нахмурившись, она громко поинтересовалась, обращаясь к хозяину дома:

– Эй, претор, а что, римляне так боятся варваров, что даже против их женщин выходят вооруженные до зубов? Клянусь Немезидой, у вашего сына сердце льва!

В зале воцарилась тишина, в которой громом прозвучал тихий удар – это Камилл от ужаса выронил стиль, которым пытался записывать на покрытой воском табличке свои расходы и доходы на предстоящий месяц.

Почти отпихнув соседку, префект претория вскочил с ложа и отшвырнул чашу с вином, которую собирался пригубить.

– Ты обвиняешь меня в трусости, рабыня? – произнес он голосом, в котором слышалось рычание льва.

– Ну, если ты выставляешь против меня такого бойца, – Ахилла насмешливо кивнула в сторону своего противника, – то, наверно, не от большой смелости выбрал гору мяса, закованную в железо с головы до пят.

– Да как ты смеешь… – вспыхнул гордый римлянин, делая рефлекторное движение правой рукой к тому месту на поясе, где обычно висел меч.

– Ого, у меня никак будут два противника, – издевательски рассмеялась девушка. – Только вот у второго, кроме чаши с вином, никакого оружия нет. Впрочем, ты можешь позаимствовать у соседки пару шпилек – это как раз подходящее оружие для такого красавчика.

Впервые в жизни Север слышал подобное оскорбление – и от кого? От жалкой рабыни, гладиатриссы, жизнь которой может окончиться через несколько минут! А он еще хотел пощадить дрянную девчонку! И самое ужасное – он ничего не может с ней поделать: не драться же префекту претория с рабыней на глазах всего цвета Путеол! Завтра же об этом будет знать весь городок, послезавтра – Рим, и к его возвращению во дворце императора не останется ни одной кошки, которая не станет скалить зубы при его появлении! Вне себя от ярости он сжимал и разжимал кулаки, пытаясь придумать, как выйти из столь щекотливой ситуации. И вдруг в висящей тишине раздался тихий, но внятный смешок – это веселился муж Кальпурнии, радовавшийся, что кто-то осадил бессердечного красавца, пользовавшегося у римских матрон сумасшедшей популярностью. Его уже не раз порывались прикончить разгневанные мужья, и только благоволение императора спасало распутника от расправы.

Этот звук, как ни странно, отрезвил префекта, и он, взяв себя в руки, вернулся на место, аккуратно расправив одежду.

– Ты хочешь уравнять шансы, дерзкая девчонка. Хорошо. Это сделает бой более интересным. Марк, щит и шлем оставишь здесь.

– Да, префект! – Здоровяк швырнул щит одному из рабов, так что тот еле удержался на ногах, а затем снял шлем, передав его оруженосцу, у которого забрал гладиус. – Я придушу эту девицу голыми руками, если ты мне прикажешь.

– Хватит слов, – недовольно прервал их диалог претор, повелительно махнув рукой. – Условия поединка оговорены и изменению не подлежат. Экипируйте же скорее мирмиллона, и начнем.

На пыхтящего от злости Марка снова надели шлем, вручили щит и гладиус, и он, наконец, занял место рядом с Ахиллой, салютуя хозяину дома и почетным гостям. Сигнал к бою – и они встали друг против друга, готовясь начать поединок.

Спуская с плеча аркан и раскручивая его над головой, Ахилла внимательно следила за движениями мирмиллона. Без сомнения, шансов у нее было мало, но все не так безнадежно, как казалось вначале. Преторианец явно не перетруждал себя ежедневными физическими упражнениями, рассчитывая на незаурядную физическую силу. Да и зачем ему обременять себя занятиями до седьмого пота, если его гвардия давным-давно не участвовала ни в одном сражении? Ему не приходилось постоянно бороться за свою жизнь, и это ощущалось по тому, как двигался мирмиллон. Пятясь от наступающего противника и уклоняясь от его бросков, девушка почти не слышала воплей гостей, поддерживающих Марка, ловя то единственное мгновение, когда следовало нанести удар.

Помня наставления Ферокса, она старалась не подпускать к себе преторианца, ловко увертываясь от его атак, чем выводила его из себя. Разозленный ее насмешками, он сразу бросился на жертву, как коршун на цыпленка, но гладиатрисса отскочила в сторону, и аркан, как приклеенный, продолжал выписывать круги над ее головой. Ахилле достался сильный противник, но тем не менее она довольно ловко продолжала держать его на расстоянии, избегая близкого боя под гневные выкрики гостей, требующих, чтобы трусиха, наконец, позволила себя убить. Она ждала удобного случая, и он настал, когда мирмиллон опустил руку с мечом, отдыхая от очередной бесплодной атаки. Уверившись в своих силах и в том, что наглая девица способна только на то, чтобы бегать вокруг маленького бассейна, украшавшего центр зала, он тяжело дышал, пытаясь сообразить, как загнать недостойную в угол. Кто-то из гостей рассмеялся, и Марк на мгновение обернулся, пытаясь разглядеть весельчака. Это было его роковой ошибкой, потому что спокойно плавающая в воздухе петля змеей метнулась в его сторону. Рывок – и руки мирмиллона оказались прижатыми к корпусу. Взревев от злости, он начал выпутываться из веревочного плена, и пока он терял драгоценные мгновения, Ахилла оказалась рядом. Взмах копья – и внутренняя сторона левого бедра Марка окрасилась кровью, а сам он, застонав от боли и досады, рухнул на колено, отбрасывая прочь роковую веревку.

Делая бесполезную попытку встать, он попытался достать Ахиллу гладиусом, но она увернулась от удара и, зажав кинжал в руке, встала рядом с поверженным бойцом.

Истошные вопли разгоряченных зрителей оборвались, словно обрезанные ножом – таким неожиданным был исход поединка, – и растерянные гости удивленно переглядывались, не зная, как реагировать на свершившийся факт. Это было невозможно, немыслимо! Боги должны были покарать наглую рабыню, а вместо этого она сама приготовилась, в соответствии с законами Амфитеатра, хладнокровно перерезать горло противнику, если будет таковой воля зрителей. Что делать? Как поступить, чтобы не оскорбить хозяев дома? Гости исподтишка поглядывали на претора с сыном, ожидая их слова.

А молодой Север, подавшись вперед, смотрел не на поверженного охранника, а в лицо скифянки, ища выражение торжества, но девушка была невозмутима, точно украшающая триклиний статуя Дианы, ожидая приказа добить или пожалеть скорчившегося у ее ног мужчину.

Пауза затягивалась, и претор, чтобы спасти телохранителя сына, подал пример, взмахнув белым платком. Его примеру последовали остальные гости, только молодой хозяин дома все так же сидел, не давая никаких знаков. Острие кинжала продолжало касаться горла Марка, и претор недовольно поморщился:

– Убери оружие, девушка. Мы не желаем его смерти.

– Мне бы хотелось услышать это от вашего сына, господин, – последовал спокойный ответ. – Пусть он сам попросит меня об этом.

– Я?! – Любимцу императора, блестящему префекту преторианской гвардии, в конце концов, первому красавцу Рима показалось, что он ослышался. – Ты смеешь диктовать мне условия?!

– Как можно! Я только хочу знать, убить ли мне твоего слугу или ты попросишь меня оставить его в живых.

– Когда все это закончится, я велю распять ее на форуме, – тихо пробормотал претор. – Это переходит всякие границы. Девица потеряла разум.

В зале висела звенящая тишина, прерываемая только тяжелым дыханием раненого Марка, обреченно склонившего голову в ожидании смертельного удара.

– Я жду твоего решения, префект, – кинжал коснулся шеи мирмиллона, на которой появилась красная царапина.

– Клянусь Марсом! – расхохотался вдруг Каризиан, хлопнув себя по ляжке рукой. – Север, не надо воспринимать девчонку так серьезно. Ну ты словно мальчишка, право слово. Оставь парня в живых, дорогуша, – обратился он, все еще посмеиваясь, к Ахилле, – он неплохой преторианец, но, как выяснилось, никудышный гладиатор. Будет обидно, если его жизнь прервется столь глупым образом. А ты, – он снова повернулся к приятелю, – сделай девчонке приятное, она это заслужила.

– Не говори ерунды, Каризиан! – вмешалась Кальпурния, презрительно оглядев раскрасневшуюся Ахиллу. – Если поощрять рабов, они скоро сядут нам на голову. Вспомни, сколько бед принес Спартак со своей бандой.

– Дорогая, не будь такой кровожадной, тебе это не идет! – ухмыльнулся ее оппонент, скривив полные красные губы сибарита. – Я не могу обижать женщин. Кроме того, гладиатрисса такая милашка, что я бы не отказался познакомиться с ней поближе. Впрочем, я думаю, что Север мне за нее оторвет голову. Посмотри, какими глазами он пожирает скифскую Диану.

– Ты, видимо, слишком много выпил вина, – стараясь выдержать веселый тон, ответил его приятель, с трудом возвращаясь к действительности. – Мне эта нахальная дикарка совершенно не нужна, хотя, надо признать, в ней что-то есть. Ладно, я буду добр, как никогда. Послушай, голубушка, прекрати размахивать своей железкой и оставь Марка в покое – он и так опозорен до конца дней своих. Эй ты там! Поди сюда!

Повинуясь призывному жесту, Камилл вышел из-за колонны, за которой старательно прятался последние несколько минут, и, настороженно поглядывая на всесильного префекта, приблизился к хозяевам виллы.

– Послушай, как-тебя-там, забери свою сумасшедшую девицу, пока она ничего еще не натворила, и можешь идти. Наш управляющий принесет обещанную сумму.

Кланяясь на каждом шагу, владелец труппы попятился к знакомой арке, зыркнув на Ахиллу так, что та неожиданно для себя отсалютовала Северу, будто стояла перед императорской ложей, и, по-военному сделав поворот, пошла за своим хозяином, гордо неся непокорную голову.

Не успели они скрыться с глаз хозяев, как Камилл накинулся на Ахиллу, частя ее на чем свет стоит, словно уличная торговка воришку, укравшего пучок моркови.

– Только дай добраться до дома, – шипел он злобно, подталкивая ее в спину, – я тебе покажу, кто здесь хозяин! Обнаглели совсем с Фероксом, страх потеряли, забыли, что вы всего лишь рабы – прах у моих ног. Ну вот объясни, какие ларвы тебя надоумили задираться к префекту претория? Да ему ничего не стоит сгноить нас в тюрьме или, в лучшем случае, выслать из города. И что прикажешь тогда нам делать? Да у меня не осталось ни одного здорового бойца, кроме тебя и Ворона. Между прочим, после выплаты всех долгов и налогов у меня останется не больше семисот сестерциев. Как ты думаешь, смогу я прокормить целую кучу дармоедов, пока они опять начнут зарабатывать деньги? А Ферокс? Его так отделал медведь, что я разорюсь на снадобьях. Вернее, у меня просто нет денег на его лечение, и, видимо, придется добить парня, чтобы он не мучился. Может, мне тебя в лупанарий продать, чтобы выручить сотню-другую сестерциев?

Ахилла покаянно опустила голову и, словно нашкодившая девчонка, хлюпнула носом.

– Прости, Камилл. Предками клянусь, сама не знаю, как все получилось. Меня словно фурии обуяли. Можешь в лупанарий меня продать, только не убивай Ферокса. Ну скажи, что ты только меня пугаешь и он останется жить! Все знают, что у тебя доброе сердце, и ты за всю жизнь не продал ни одного раба, даже если они стали калеками и не могли больше зарабатывать деньги, а нескольких даже выпустил на волю. Скажи, что ты солгал, говоря про Ферокса, и я буду вечно молить за тебя богов!

– Дура! – рявкнул на нее Камилл, развернув девушку к себе лицом. – Ты не понимаешь всю серьезность положения! Да будь моя воля – я бы его золотом осыпал, столько он для меня сделал, а у меня нет ни сестерция, чтобы помочь парню! Ни сестерция, понятно?! А теперь заткнись и не мешай мне думать!!!

У Ахиллы еще больше задрожали губы, но она только робко кивнула и побрела за расстроенным хозяином.

Следуя за провожатым, они вернулись в отведенную им комнату, где рабы уже уложили раненого на носилки и теперь запаковывали в большой кусок грубой ткани тело Квинта.

Вопреки обычаю, никто не встретил Ахиллу радостными возгласами – слишком велико было горе людей, много времени проживших бок о бок и перенесших много тяжелых испытаний. Следовавший за девушкой раб отдал вздыхающему оружейнику ее копье, аркан и кинжал, прислуга и ненужная теперь охрана подхватили носилки с Фероксом и кокон с телом погибшего гладиатора. Камилл кивнул головой, и в сопровождении управляющего поместьем они вышли в ночную прохладу к своим повозкам, где их давно ждали застоявшиеся люди и кони.

Не успели лошади остановиться у постоялого двора, как Ахилла, выпрыгнув из экипажа, побежала посмотреть, как рабы вытаскивают носилки с Фероксом, поднимаются по лестнице, заносят их в дом и перекладывают лежащего без сознания мужчину на постель.

Сонный дом сразу ожил и заговорил на десятки встревоженных голосов. Не прошло и двух минут, как в комнату один за другим стали собираться члены труппы. Следом, с тазом воды и губками, примчались две хорошенькие служанки, которые, по наблюдению Ахиллы, ублажали постояльцев не только едой, вином и чистым бельем. Лекарь размотал наложенные на скорую руку повязки и предоставил девицам возможность омыть раны своего пациента, а затем, когда те закончили работу и вышли, приступил к своим непосредственным обязанностям.

Боясь помешать, Ахилла тихо тронула его за локоть:

– Ну как? Он будет жить?

Тот только рассеянно пожал плечами:

– Раны не смертельные, но парень потерял много крови. Не знаю, не знаю…

Врачеватель с сомнением вытянул губы в трубочку, приподняв брови, поцокал языком и, обращаясь скорее к Камиллу, появившемуся в сопровождении двух мужчин, которые остановились в тени, задумчиво проговорил:

– Хочу заметить, что раненого лучше не трогать – возможны переломы ребер, так что транспортировку он, скорее всего, не выдержит. Думаю, что его лечение займет месяц, может, немного меньше…

Услышав, что ему придется на целый месяц застрять в опустевших Путеолах, Камилл аж застонал и попятился, тряся головой.

– Это категорически исключается!

Один из сопровождавших ланисту мужчин, закутанный в плащ так, что под капюшоном не было видно лица, вдруг выступил из полумрака, где старательно прятался все это время.

– Позвольте, мой раб, весьма искусный во врачевании, осмотрит вашего гладиатора, а мы пока побеседуем с вами. И не стоит волноваться по поводу денег. Есть люди, готовые взять на себя все расходы по лечению парня. Разве можно допустить, чтобы погиб такой мужественный воин?

Опешив от щедрого подарка, свалившегося на него, словно дар богов, Камилл чуть не упал в ноги благодетелю, но тот остановил излияния величественным жестом.

– Не стоит благодарности. Впрочем, если вы удостоите меня беседой с глазу на глаз, то я буду считать, что удачно вложил деньги.

Ахилле показалось, что она уже слышала этот голос. Она внимательно посмотрела на незнакомцев, один из которых, снимая плащ, направился к раненому, а безвестный благодетель, сделав ланисте приглашающий жест, вышел за дверь, ничуть не сомневаясь, что тот последует за ним. На мгновение в неверном свете масляной лампы мелькнули полные чувственные губы, характерный тяжелый подбородок… Сенатор Каризиан! Интересно, что ему здесь надо? Не может быть, чтобы он опустился до того, чтобы возить деньги ланисте!

Не чуя под собой ног от сумасшедшей удачи, Камилл кивнул Ахилле, чтобы та оставалась с раненым, а сам, забыв о гордости, почти побежал за нежданным меценатом. Спускаясь по темной узкой лестнице, он поскользнулся на пролитой служанками воде, едва удержался на ногах и, ругнувшись, поспешил дальше, стараясь соблюдать более-менее пристойный вид.

Сам же гость, выйдя на свежий воздух, посмотрел на огромную луну, равнодушно освещающую спящий городок, покой которого нарушал только редкий собачий брех, и повернулся к стоящему у него за спиной ланисте.

– Послушайте, милейший, – начал он покровительственно. – Ни для кого не секрет, что ваша труппа переживает трудные дни, и это еще мягко сказано. Я хочу предложить вам сделку, которая существенно поправит ваши дела. У меня есть один знакомый… Он хочет заполучить девицу, которая так смело сегодня спорила с самим префектом претория и не менее отважно размахивала мечом. Короче, он хочет купить вашу гладиатриссу, и я советую (искренне советую, заметьте!) пойди ему навстречу.

Услышав, что придется расстаться с Ахиллой, которую он считал почти дочерью, не говоря уже о том, что сам был искренним противником торговли людьми, Камилл даже замахал руками, словно отгоняя полуночных ларв.

– Не горячитесь, милейший, у моего знакомого все ваши долговые обязательства. Вы не поверите, но он сегодня как мальчик (это в его-то возрасте!) бегал по городу, скупая у ростовщиков ваши расписки. Думаю, что вам стоит выказать ему немного уважения и выслушать предложение, тем более что оно более чем щедрое.

Расстроенному хозяину разорившейся труппы ничего не оставалось, как покорно согласиться на шантаж, и вальяжный посредник хлопнул в ладоши. В кустах роз, вытянувшихся вдоль стены постоялого двора, зашелестело, и к ним, ругая последними словами колючки, вылез Федрина, изнемогший в ожидании начала переговоров. Каризиан не солгал: ланиста действительно целый день шнырял по городу, выясняя финансовое состояние бродячей труппы и скупая долговые обязательства, владельцы которых потеряли всякую надежду получить по ним хотя бы малую часть.

Запасшись средствами давления на Камилла, он дал знать Каризиану, которому неоднократно предоставлял венаторов для охраны во время его сомнительных финансовых операций. Тот, в свою очередь, принес радостную весть, что ланиста полностью разорен, и они, прихватив личного лекаря старого претора, отправились на переговоры, не сомневаясь в их исходе.

Отодрав от полы тоги последнюю колючку, Федрина приосанился и, вежливо раскланявшись с подавленным последними несчастьями Камиллом, предложил несчастному обменять долговые расписки плюс две тысячи сестерциев на Ахиллу, грозя в случае отказа засадить ланисту в тюрьму, и бедняге ничего не оставалось, как согласиться. Условившись, что на рассвете слуги Федрины заедут за гладиатриссой, ночные гости быстро скрылись в темноте, а разбитый последними событиями Камилл побрел обратно в дом, с ужасом представляя разговор с предметом сделки.

Увидев выражение лица ланисты, девушка встревожилась, но, еще на что-то надеясь, поинтересовалась, затаив дыхание:

– Ну что? Что сказал сенатор? Ферокс останется здесь и будет спасен? Я смогу его навещать? Что ты молчишь, Камилл?

Тот только в растерянности развел руками, а потом, взяв девушку за руку, вывел в полутемный коридор, словно боясь, что раненого добьет услышанная новость.

– Я переговорил со знакомым сенатора – римским ланистой по имени Федрина. Он предлагает вернуть мне все расписки, вылечить Ферокса и даже заплатить две тысячи сестерциев.

От радости Ахилла захлопала в ладоши.

– Камилл, это же здорово! На полученные сегодня деньги мы сможем снова встать на ноги и, может быть, даже добраться до Рима. Говорят, там будет грандиозный праздник по случаю освящения нового амфитеатра. Соберутся лучшие бойцы со всей Империи. Мне так хочется повидать это хоть одним глазком!

– Ты сможешь не только повидать все это «одним глазком», но и стать участницей, потому что за все эти благодеяния они хотят получить тебя. Вот…

Он замер, приоткрыв рот, настороженно ожидая реакции свой подопечной, которую знал почти десять лет и не представлял, как может расстаться хотя бы на день. А та так и осталась со сложенными лодочкой руками:

– Они хотят, чтобы ты… меня… им… продал? И ты согласился?!

– Я согласился… А что я еще мог поделать? Если я не пойду на эту сделку, то Ферокс не доживет до утра, а потом, чтобы прокормить себя и спасти остатки труппы, мне придется продать больше половины ребят. Я не могу поступить иначе, прости.

Она долго молчала, колупая сломанным во время боя ногтем штукатурку стены, потом внимательно посмотрела на посеревшее и осунувшееся лицо ланисты, на которое неверный свет масляной лампы бросал причудливые блики. Все было понятно и без слов. Она просто не могла ни в чем упрекнуть Камилла, хотя все ее естество протестовало против разлуки с теми, с кем прошла большая часть ее жизни.

– Я могу провести эту ночь рядом с Фероксом?

– Не уверен, что он придет в себя…

– Ну и что? Все равно я хочу побыть с ним. И еще, Камилл, у тебя хранятся мои призовые деньги…

– Чуть больше тысячи сестерциев! Не волнуйся, я их отдам до последнего асса!

– Не надо. Оставь себе. Они вам здесь нужнее. Может быть, это будет та мелочь, которая поможет вам убраться отсюда! Должна же я хоть немного отплатить вам за то, что подобрали меня тогда в Мёзии.

– Ахилла…

– И не продавай, пожалуйста, Виндекса. Он чудесный конь. Может быть, кто-нибудь будет выступать на нем вместо меня…

И тут случилось немыслимое: ланиста – бог и отец своей фамилии – обнял рабыню словно дочь, с которой прощался навсегда.

– Не надо, – попросила, мягко вырываясь, Ахилла, – иначе мне будет трудно завтра уехать. А теперь прости, Камилл, я пойду.

Тот отпустил девушку, погладив по растрепавшейся прическе, и она скользнула в комнату, где лежал при смерти ее любимый.

– Я прикажу собрать твои вещи, чтобы ты могла подольше побыть с ним! – крикнул ей вслед Камилл, но Ахилла уже закрыла за собой дверь.

Проданная отцом

Первые лучи солнца робко проникли в спальню, осветив мужчину и женщину, в изнеможении раскинувшихся на изжеванной простыне. Скользнув по светло-русым волосам дремлющей красавицы, они коснулись ресниц ее возлюбленного. Мужчина осторожно пошевелился, вытаскивая затекшую руку из-под женской головки.

– Луция, мне пора уходить. Время Венеры заканчивается, наступают часы Марса.

Прекрасная римлянка откинула прилипшую к влажному лбу прядь волос и недовольно поморщилась.

– Великие боги! Если бы, Виктор, я не знала тебя как лучшего бойца римских арен, то подумала, что ты трусливый раб, который боится порки от своего господина. Прекрати трястись, как медуза. Я не за этим тебя зову.

Болезненная гримаса пробежала по лицу гладиатора, но, сделав над собой усилие, он сдержал готовое сорваться с языка резкое замечание.

– Зато ты жестока, как наш ланиста. Неужели за те недели, что мы с тобой встречаемся, ты ничего ко мне не почувствовала? О чем ты вообще думаешь, лежа в моих объятиях?

– Я?.. Ну, например, о том, что Присцилла зря прождала тебя вчера вечером.

– Откуда ты знаешь про Присциллу? – атлет выглядел изрядно обескураженным.

– Что знаю? Что она пыталась заполучить тебя к себе этой ночью? Она сама мне вчера об этом сказала.

– И ты промолчала?

– А ты что, хочешь, чтобы я тебя ревновала?

И красавица залилась веселым смехом, закинув голову. Все еще веселясь, она потянулась к стоящему рядом с ложем столику с инкрустацией из слоновой кости и взяла с него черепаховый гребень.

– Ничего такого не будет, дорогой! Ты всего лишь гладиатор, раб откуда-то с востока, а я дочь сенатора Луция Нумиция! Не скрою, мне приятно ощущать себя в объятиях дикого зверя, но чтобы ревновать!.. Нет, ты сошел с ума!

И она снова расхохоталась, расчесывая роскошные пряди вьющихся крупными кольцами волос. Ее голубые глаза, словно осколки льдинок, бесстрашно смотрели в горящие бешенством глаза любовника, словно дразня его, искушая и соблазняя.

Виктор скрипнул зубами и в бессилии сжал кулаки. Похоже, проклятая девка чем-то его опоила. Иначе как объяснить, что каждое утро он дает себе клятву, что их встреча была последней, и каждый вечер его словно магнитом тянет к маленькой дверце, скрытой побегами плюща, где его ждет верная служанка, чтобы провести в опочивальню своей госпожи. Юпитер Всеблагой, она когда-нибудь перешагнет границу, и тогда он ее придушит, пусть даже его потом за это распнут!

– Но если я тебе не нужен, зачем ты зовешь меня каждую ночь? – в хриплом голосе могучего гладиатора прозвучало отчаяние.

– А ты что, ничего не понял? Какой же ты… наивный мальчик! Я не позволю, чтобы Присцилла или какая-нибудь другая уродина считали, что смогут увести тебя у меня. Это будет так… оскорбительно…

– Фурия!

Он схватил ее в объятия, стараясь причинить боль, но тут раздалось шлепанье босых ног по мозаичным плитам пола, и в спальню влетела хорошо известная Виктору рабыня, которая каждый вечер провожала его к своей госпоже. Сейчас она была смертельно напугана и в ужасе поводила глазами, издавая нечленораздельные звуки, словно разучилась говорить.

– Ну? Что такое? – приподнялась на ложе Луция, нахмурив брови. – Снова началось извержение Везувия? Или, слава богам, наконец, умер мой отец?

– Сенатор…

И девушка в изнеможении осела на пол, схватившись за голову и раскачиваясь из стороны в сторону.

Гладиатора буквально подбросило на постели. Одним прыжком он кинулся собирать разбросанную ночью одежду, спешно в нее облачаясь.

Побледневшая Луция, не делая ни малейшей попытки замаскировать ночное приключение, со странным выражением глаз следила за метанием своего любовника, прислушиваясь к нарастающему шуму.

– Если хочешь бежать, – проговорила она с подчеркнутым спокойствием, – то это полнейшая глупость. Отец наверняка перекрыл все выходы, и ты без меча вряд ли справишься с его охраной. Так что лучше приготовься с достоинством встретить неизбежное, чем носиться в поисках мышиной норки, куда вряд ли протиснется твое потрясающее тело. И, когда поймешь правоту моих слов, не забудь поцеловать меня на прощание, потому что другого случая у нас, скорее всего, уже не будет.

Едва успевший одеться Виктор замер, глядя на свою подругу со смесью ужаса и восхищения.

– Ты чего-нибудь боишься, римлянка?

– Нищеты, болезни, ревнивого мужа… Наверно, это все!

Совсем рядом прозвучал топот множества ног, и в опочивальню ворвался целый отряд хорошо вооруженных слуг во главе с сенатором Луцием Нумицием, о самодурстве которого шептались даже привычные к домашней тирании римляне. Не так давно за неосторожно сказанное слово он продал собственного сына в рабство на остров то ли Самос, то ли Делос. Семья и слуги боялись его до смертной дрожи, стараясь без особой надобности не попадаться хозяину дома на глаза.

Указав охране на гладиатора, он быстро подошел к постели дочери, пнув по дороге понуро сидящую рабыню так, что та с воплем распласталась на полу, и влепил Луции звонкую пощечину, оставившую красный след на нежной щеке. Голова девушки мотнулась в сторону, но, вместо того чтобы молить отца о пощаде и прощении, она только еще больше распрямила спину, сидя на постели и глядя куда-то в пространство. При виде такой непокорности сенатор пришел в еще большее неистовство:

– Ты… Ты… Как ты посмела, мерзкая девчонка? Твое место в лупанарии, а не в приличном доме! Будешь обслуживать легионеров и пьяных матросов! Ты, девушка из старинного патрицианского рода, спуталась с рабом! Презренным гладиатором!!! Почему?!!

Луция равнодушно пожала плечами, стараясь, чтобы выступившие от боли слезы не потекли по щекам:

– Он мне нравится.

От изумления сенатор лишился дара речи. Его лицо побагровело от гнева, и он отвесил дочери еще одну пощечину, отчего та рухнула лицом в подушку. Но рассвирепевшему хозяину дома этого было мало. Никогда он еще не был в такой ярости, которая просто физически действовала на окружающих. Даже Виктор перестал сопротивляться и позволил себя связать, причем охранники сенатора тоже старались производить как можно меньше шума.

Но Луцию Нумицию было не до них. Запустив руку в только что расчесанные локоны, он поднял за волосы голову дочери.

– Ты хоть знаешь, что тебя ждет? – прошипел «любящий» отец, брызгая слюной. – Надеюсь, ты не забыла про эдикт божественного Клавдия, не так давно подтвержденный Веспасианом, гласящий, что отдавшаяся чужому рабу римлянка сама становится рабыней?

– Знаю, и что?

– Луция, – прохрипел Виктор, выгнувшись от нестерпимой боли, потому что держащий его раб слишком сильно заломил руку, – не спорь с отцом. Он убьет тебя…

Но девушка даже не взглянула на своего недавнего возлюбленного. Спустив ноги с постели и не обращая внимания на присутствие слуг, она потянулась за одеждой.

– Я готова заплатить за мой поступок любую цену, которую вы назначите… сенатор.

– Пусть будет так! Недостойного я скормлю львам, а тебя продам на форуме! Или, может, тебя отправить к любимым гладиаторам? Говорят, в «Звериной школе» ищут венатрисс, которые будут участвовать в открытии Амфитеатра Флавиев. Предоставляю тебе выбор!

Кто упрекнет, что она чуть помедлила с ответом? Но, подавив мгновенный приступ страха, гордая римлянка раздельно проговорила, глядя не на отца, задавшего вопрос, а на теперь уже бывшего любовника:

– Если у меня есть выбор…

– О да! Огромный: рынок, лупанарий или арена! Не хочу ограничивать тебе свободу, – криво усмехнулся отец.

– …то я выбираю школу венаторов.

Это было как признание в любви тому, кого сенатор собирался кинуть на растерзание хищникам. Виктор это понял и, подняв лицо, на котором от боли выступили капельки пота, вымученно улыбнулся девушке.

– Ты сама решила свою судьбу. Я отрекаюсь от тебя. У меня больше нет дочери! Даю тебе два часа на сборы, а потом Фабиан отвезет тебя… нет, отведет тебя к вонючим варварам.

Он резко развернулся и махнул рукой охране, чтобы та вывела пойманного с поличным чужого раба. Проходя мимо распростертой на полу служанки, сенатор указал на нее начальнику охраны, который, схватив несчастную за волосы, поволок за собой по мраморным плитам пола.

Только когда ушли все, за исключением двух стражей, по приказу сенатора вставших за закрытыми дверями ее комнаты, Луция позволила себе несколько минут слабости. Упав на постель, еще хранившую тепло тела ее возлюбленного, она залилась слезами, где неподдельное горе мешалось с бессильной яростью, оскорбленным самолюбием и горькими сожалениями.

Сенатор сдержал свое слово. Спустя пару часов Луция уже брела за отцовским управляющим по булыжной мостовой под удивленные взгляды прохожих, ибо не было в Риме человека, не знавшего первую красавицу Империи. Слухи о ее грехопадении уже начали расходиться по городу, и слышавшие о наказании кто с сочувствием, кто со злорадством смотрели ей вслед.

Стараясь казаться невозмутимой, Луция молила всех богов, чтобы не встретить никого из знакомых, но судьба все-таки уготовила ей одно мимолетное свидание. Когда они проходили мимо Этрусской улицы, славящейся лавочками, где продавались самые утонченные предметы роскоши, из-за угла появились хорошо знакомые носилки, которые несли восемь дюжих африканцев.

«Интересно, они тоже побывали в спальне своей хозяйки?» – промелькнуло в голове у девушки, и она еще больше развернула плечи, словно шла на пир, а не в гладиаторскую казарму. При виде гордо вышагивающей по булыжникам Луции, рабы остановились, шторки носилок раздвинулись, и из полумрака выглянула ее лучшая подруга и вечная соперница Присцилла. Ее щедро накрашенное лицо просто сияло от злорадства и торжества.

– Дорогая, ты куда? И что это за вид: пешком, без охраны и зонта, одетая в старье… Что произошло?

– Ничего интересного, дорогая, – спокойно парировала Луция, продолжая свой путь. – Просто ты донесла моему отцу, что я сплю с Виктором, и он отправил меня к венаторам.

Повинуясь хозяйскому приказу, носильщики пошли рядом с девушкой, подлаживаясь под ее походку. Присцилла еще больше высунулась из носилок, прижав к груди руку, словно приносила клятву:

– Дорогая, это чудовищное недоразумение! Меня оболгали! Я не могла совершить такой низкий поступок! Мы же с тобой лучшие подруги!

Они двигались по людной части города, и все оборачивались, удивленные странным зрелищем: богатая патрицианка многословно оправдывалась перед бедно одетой девушкой. Луций запретил дочери брать с собой что-нибудь, кроме того, что будет на ней надето, и она шла в новую жизнь в старой тунике и поношенной накидке, не имея ни одного сестерция про черный день. Хоть утро было солнечным, но поздняя осень уже вступила в свои права: пронизывающий ветер пробирал до костей, и Луция делала героические усилия, чтобы не клацать от холода зубами. Напуганный всеобщим вниманием, хозяйский вольноотпущенник Фабиан, у которого язык не поворачивался прикрикнуть на молодую госпожу, обернулся и скорчил умоляющую физиономию, призывая ее не привлекать к себе внимания толпы.

Луция чуть заметно кивнула управляющему и соизволила повернуться к бывшей подруге:

– Извини, Присцилла, я немного занята и не могу продолжить разговор.

– Но, дорогая…

– И еще: если я смогу вырваться… Нет, когда я выйду оттуда, куда меня отправил сенатор, первое, что сделаю, это найду тебя и сверну твою морщинистую шею. А теперь прочь с дороги, костлявая задница, и не смей меня больше задерживать… Кстати, говорят, будто торговцы с Воловьева рынка жалуются, что им нечем заняться, потому что ты скупила у них все волосы на шиньоны. У тебя что, так плохо с собственными, дорогая?

С этими словами она прибавила шагу так, что ее невольному конвоиру пришлось рысцой догонять свою бывшую хозяйку, на губах которой играла улыбка победительницы.

Высунувшись из носилок, Присцилла разразилась площадной бранью вслед бывшей подруге, к вящему удовольствию римской черни. Вдруг из толпы зевак вылетела полуобгрызенная морковка и ударилась о кожаную обшивку портшеза рядом с окошком. За первым овощем полетел целый град репы, моркови, лошадиных катышков и всего того, до чего можно было дотянуться рукой.

Перепуганная красавица задернула шторки, истошно зовя на помощь. Из соседнего переулочка выскочили несколько стражников, на ходу вытаскивая мечи. При виде вооруженных людей бродяги бросились врассыпную, и стражам порядка ничего не оставалось, как только проводить рыдающую Присциллу до дома.

Остановившаяся неподалеку Луция с большим удовольствием наблюдала за происходящим действом, а управляющий терпеливо дожидался, когда она тронется дальше. В душе ему ужасно не нравились возложенные на него обязанности, и он ничего не имел против того, чтобы предоставить несчастной девушке еще несколько минут свободы.

Проводив глазами скрывшиеся в человеческом муравейнике носилки Присциллы, Луция удовлетворенно пробормотала: «Только ради этого стоило лишиться денег и свободы», и побрела дальше, надеясь, что уж теперь-то, наконец, она избавлена от сомнительного удовольствия созерцать изумленно-соболезнующие лица бывших знакомых.

Собственно, так оно и получилось, только у ворот «Звериной школы» она наткнулась на рабов сенатора Луция Нумиция, оживленно болтавших рядом с пустыми носилками хозяина. Ого! Кажется, отцу мало ее унижения, и он хочет натравить на нее ланисту!

Увидев хозяйский портшез, Фабиан засиял от радости. Теперь ему не придется объяснять ланисте, с чего это он привел свою госпожу в столь неподобающее ей место! Как же все это нехорошо получилось! Он чуть помялся, опасаясь последствий, но все-таки достал из-за пояса небольшой мешочек с деньгами и, стараясь, чтобы его действия не были видны от ворот «Звериной школы», протянул девушке, еще несколько часов назад бывшей одной из самых богатых невест Империи:

– Госпожа, простите меня за то, что пришлось привести вас сюда. Сами понимаете, я не мог поступить иначе. Здесь немного денег, и я прошу их принять от чистого сердца. Только не говорите, пожалуйста, об этом сенатору, а то он по промеру Ведия Поллиона скормит вашего преданного слугу муренам!

Поколебавшись, растроганная Луция протянула руку, и ей на ладонь лег кошель, в котором было около двух десятков сестерциев. Благодарно кивнув, она спрятала его за поясом и, высоко подняв голову, гордо прошла мимо рабов отца и школьной охраны, вооруженной гладиусами. Она никогда раньше не бывала в подобных заведениях и с удивлением отметила, что стража, стоящая у ворот, экипирована так, будто вот-вот вступит в бой, хотя вокруг не было видно ни одной живой души, если не считать здоровенного кота, сидевшего на крыше в ожидании поживы.

– Куда торопишься, красотка? – остановил ее мужчина, лицо которого, с выдающейся вперед челюстью, высокими скулами, низким лбом и немигающими холодными глазами, могло испугать кого угодно.

– Я Луция, дочь сенатора Луция Нумиция, чьи носилки стоят около вашего заведения, – надменно процедила вновь прибывшая.

– Я знаю, кто ты, красотка. Только по эту сторону ворот ты уже не Луция, дочь сенатора Луция Нумиция, а Луция, венатрисса «Звериной школы», одна из членов «фамилия венатория» ланисты Федрины. Ясно?

– Чего уж яснее!

– Ланиста приказал отвести тебя к нему, а потом я покажу тебе место в казарме и расскажу о распорядке дня. Оружие при себе есть?

– Откуда? – усмехнулась девушка, тонкими холеными пальцами поправляя растрепавшуюся на ветру прическу. – Хочу вам напомнить, милейший, что еще сегодня утром я была приличной девушкой, считающей, что оружие – это дело охраны и таких, как ты.

– А сегодня днем ты будешь неприличной девушкой и станешь махать рудисом вместе с остальными «курицами» под командованием такого, как я.

– С кем?!

– С такими же дурами, как ты… Кстати, меня зовут Нарцисс. Я ваш тренер, то есть учу фехтованию и вообще отвечаю за ваш «курятник». А теперь пошла быстрее, у меня еще куча дел!

С этими словами он бесцеремонно развернул девушку в нужном направлении и дал изрядный тычок в спину. Луция хотела огрызнуться, но решила не накалять ситуацию и покладисто направилась вдоль стены здания к лестнице, ведущей на второй этаж, на которую указал ее проводник.

Перед входом на хозяйскую территорию их встретила разбитная служанка, проводившая новое приобретение «Звериной школы» и ее тренера в небольшой зал, где в роскошном кресле восседал сенатор, весь вид которого говорил о том, что ему претит пребывание в подобном месте. Перед ним, согнувшись, стоял ланиста, рассыпавшийся в любезностях высокому гостю. За спиной сияющего Федрины хлопала глазами его супруга, потрясенная визитом птицы столь высокого полета. В третьей «линии обороны» выстроились домашние рабы, призванные на случай, если сенатору что-нибудь понадобится.

При виде вошедшей дочери сенатор помрачнел еще больше и указал на нее пальцем своему собеседнику:

– Вот эта недостойная. Отдаю ее вам. Можете делать с ней что хотите. Я буду не в претензии.

С этими словами он поднялся и величественно двинулся к дверям. Проходя мимо Луции, он облил ее презрительным взглядом, но она не отреагировала, равнодушно отведя глаза, будто рядом с ней был не родной отец, продавший дочь на потеху толпе, а нечто неодушевленное вроде напольного светильника.

Сенатор возмущенно фыркнул и исчез за дверью в сопровождении кланяющегося ланисты, а Луцию поманил возникший ниоткуда Нарцисс.

– Идем дальше, красотка. На второй завтрак ты уже опоздала, так что поголодаешь (тут он хохотнул). Пойдем, я покажу твою комнату. Сейчас туда явятся остальные «курицы».

Они спустились на первый этаж и прошли по галерее, опоясывающей внутренний двор казармы. Распахнув пинком нужную дверь, Нарцисс пропустил внутрь новую подопечную, скользнув оценивающим взглядом по ее фигуре. Ничего деваха, крепкая. Надо будет дать ей побольше физических нагрузок, чтобы накачать мышцы, и, возможно, от нее будет прок. Тренер вспомнил, каким взглядом она ответила на злобную гримасу сенатора, и чуть улыбнулся самыми кончиками губ, но тут же привычно насупился.

– Где поселиться, тебе укажут. Старшая по комнате – Свами. Она расскажет про наши правила и распорядок. Будь готова. Все нужное тебе дадут.

Дверь хлопнула так, что чуть не посыпалась штукатурка. Оставшись в одиночестве, Луция огляделась по сторонам. Что ж, обстановка скромная, но вполне сносная, отличающаяся от жилищ небогатых римлян только двухъярусными нарами да составленным в дальнем углу тренировочным оружием. Она подняла рудис, встала в стойку. Марс Мститель, какой же он тяжелый! Бедная изгнанница совсем приуныла, последними остатками гордости гоня подленькие мысли, что, быть может, стоило попросить отца о пощаде, а не строить из себя воинственную Минерву. Одно дело демонстрировать окружению свою независимость, лежа в золоченой постели, и совсем другое – оказаться одной среди диких варваров-венаторов. Интересно, они изъясняются на своем языке или все-таки понимают человеческую речь?

Она вдруг вспомнила своего давнего воздыхателя – беспутного красавчика Каризиана, охотника за ее приданым и безмятежного шалопая, бывшего неиссякаемым источником сплетен, и пожалела, что больше никогда его не увидит. С ним было так весело! Если бы не отец, спесиво отвергавший всех женихов, она бы давно стала почтенной матроной с кучей детей, а теперь – старая дева восемнадцати лет от роду, и никаких шансов закончить жизнь в тихом кругу семьи. Луция представила, в какой ужас придет изнеженный Каризиан, когда узнает о ее «приключении», и совсем упала духом.

Ладно, глупо печалиться о потерянном, лучше сосредоточиться на настоящем.

Присев на краешек постели, она принялась гадать, что представляют собой ее будущие соратницы, которые вот-вот должны прийти из столовой. Удастся ли ей наладить с ними отношения или придется вести войну? Кто они: римлянки, провинциалки или варварки? Свободные или рабыни?

Ей не пришлось долго мучиться неизвестностью, потому что за стеной послышался гомон голосов торопящихся на отдых венатрисс. Луция вздрогнула и приготовилась к встрече с неизвестностью. Вот чьи-то легкие шаги оборвались у ее порога, дверь с шумом открылась, и одна за другой в комнату вошли три совершенно не похожие друг на друга молодые женщины, младшей из которых было лет шестнадцать, старшей – около двадцати.

При виде новенькой они прекратили оживленную болтовню и уставились на римлянку. На всякий случай Луция еще больше распрямила свою и так идеальную спину и, не вставая, с вызовом посмотрела на старожилок.

– Ты кто? – поинтересовалась рыжая веснушчатая девица, глядя на нее зелеными глазами с выражением доброжелательного любопытства. В ее голосе слышался легкий акцент, но Луция не смогла бы сказать какой.

– Луция.

– Извини, но это мое место, – вмешалась коричневокожая нубийка с орлиными чертами лица. – Тебе придется поселиться наверху, как и Ахилле.

Она кивнула на рыжую приятельницу, которая белкой взлетела на верхние нары и, блаженно вытянувшись, закрыла глаза.

– Я буду спать там, где захочу, – с вызовом откликнулась Луция, презрительно глядя на черную рабыню.

– Извини, но все места уже поделены. Это мое, напротив – Корнелии, – нубийка кивнула на хрупкую девушку, испуганно глядевшую на мир огромными голубыми глазами, обрамленными пушистыми ресницами. – Над Корнелией спит Ахилла. Тебе остается койка надо мной.

– Я буду жить там, где захочу, – с металлом в голосе повторила не привыкшая к возражениям дочь сенатора.

– Извини меня, пожалуйста, – вдруг робко поинтересовалась та, которую назвали Корнелией, – ты случайно не дочь сенатора Луция Нумиция?

– Это что-то меняет? Какое тебе дело, чья я дочь?

– Эй, так дело не пойдет, – свесилась с верхней полки Ахилла. – Изволь отвечать на вопросы, если не хочешь неприятностей. Чья ты дочь, нам, по большому счету, наплевать, но, если ты из сенаторского сословия, тебе придется здесь довольно туго.

– Это еще почему?

– Потому что сопли вытирать будет некому. Вот почему. Ты ведь небось даже одеться сама не сможешь, а нам возиться с тобой недосуг.

– Да как ты смеешь, рабыня… – вскинулась гордая римлянка, жалея, что не может приказать всех перепороть.

– Запросто могу, – усмехнулась Ахилла и спрыгнула в проход между койками, разминая плечи. – Ты чем-то недовольна, сенаторша?

Пылая от гнева, Луция вскочила с постели. Ее глаза метали молнии, тонкие ноздри раздувались, яркие губы искривились, сжавшись в тонкую полоску. Все-таки она была дочерью сенатора Луция Нумиция и не прощала непочтительного к себе отношения. Как же ей хотелось вцепиться в рыжие патлы этой мерзавки и, наконец, выплеснуть все, что копилось в душе с раннего утра!

– Я тебе глаза выцарапаю, – прошипела она, надвигаясь на оскорбительницу с видом разъяренной пантеры.

– Я сейчас описаюсь от страха!

– Не надо, Луция, – тронула девушку за плечо добросердечная Свами. – Ахилла тебя побьет.

– Убери от меня грязные лапы! – взвизгнула патрицианка и, обернувшись, толкнула ее так, что молодая женщина рухнула на свою койку. – Не смей прикасаться ко мне, жалкая тварь!

– Ну вот, а я мечтала спокойно поспать, – непритворно вздохнула крепко сбитая рыжая девица и вдруг, схватив Луцию одной рукой за протянутую ладонь, а другой захватив локоть, заломила новой товарке руку за спину. Он боли и неожиданности римлянка заорала в полный голос и изогнулась, почти касаясь длинными волосами пола.

– Ну что, будем подчиняться заведенным здесь порядкам или продолжим обучение правилам хорошего тона?

– Отпусти, мерзавка, ты мне сейчас руку сломаешь.

– Скажи «пожалуйста».

– Пожалуйста!

Луция почувствовала, как чужие пальцы перестали сжимать ее кисть, и, шипя от боли, распрямилась, массируя ноющую руку.

– Я так понимаю, что вопрос с койкой решен? – беззлобно, как о само собой разумеющемся, поинтересовалась рыжая бестия.

– Да!

– Отлично! Значит, я еще успею немного поспать… С этими словами Ахилла повернулась спиной к недавней противнице, собираясь лезть на свое место, чего, собственно, и ждала коварная римлянка. С пронзительным визгом кинувшись на свою обидчицу, она изо всех сил толкнула ее в спину, отчего скифянка покатилась кубарем, уронив по дороге табурет, на котором стоял медный таз с кувшином, полным воды. Металлическая утварь с грохотом полетела на пол, заливая водой все свободное пространство.

Корнелия ойкнула и забилась в дальний угол койки, с ужасом глядя на огромную лужу, в которой оказалась незадачливая «воспитательница». Успев немного узнать свою задиристую подругу, она прекрасно понимала, что та просто так не спустит непредвиденное купание, и заранее дрожала от нехороших предчувствий.

Тряхнув головой, Ахилла поднялась с пола, поправляя мокрую тунику и слипшиеся пряди волос, но вместо того, чтобы тут же задать взбучку новенькой девице, сначала окинула внимательным взглядом вызванный падением кавардак и только после этого обратила взор на ощерившуюся, словно дикая кошка, римлянку.

– А ты, оказывается, упрямая, – проговорила она с некоторым уважением, удивленно покачав головой.

Не торопясь, бывшая гладиатрисса подошла к Луции, напряженно ждущей продолжения поединка, и остановилась от нее в двух шагах, задумчиво поглаживая подбородок – жест, перенятый когда-то у Камилла.

– Свами, что мне с ней делать? – поинтересовалась она, не отводя глаз от сошедшихся на переносице бровей своей противницы.

– Может, помиритесь?

– Это проще всего, но, боюсь, в таком случае девушка не поймет некоторые вещи, за что потом пострадает гораздо сильнее… Понимаешь, Луция, у нас здесь школа венаторов, а не дворец твоего папеньки, вот в чем беда…

С этими словами она сделала резкое движение кулаком снизу вверх, и Луция, охнув, отлетела к входу в комнату, сложившись пополам и схватившись руками за солнечное сплетение.

Пока она преодолевала это расстояние, дверь распахнулась, и на пороге появился Нарцисс, примчавшийся на визг и грохот падающей утвари. Не успел он сообразить, в чем дело, как на него налетел живой снаряд весом чуть больше двух талантов, и они вместе выкатились в галерею. Мгновенно сориентировавшись в происходящем, видавший виды тренер отпихнул новенькую, ловящую ртом воздух, словно рыба, выброшенная на песок, и ринулся в комнату, где уже стояла, вытянувшись по струнке у своих коек, остальная троица. Нарцисс хмуро оглядел лужу на полу, валяющуюся мебель и мокрую тунику Ахиллы…

– Что здесь происходит? Рыжая, это ты устроила драку?

– Ничего подобного, – почти пропела Ахилла, делая невиннейшие в мире глаза. – Вы немного ошиблись, тренер. Не было никакой драки. Просто я объясняла новенькой наши порядки, а она оказалась непонятливой.

– Это так, Свами?

Нубийка сверкнула голубоватыми белками черных как ночь глаз в сторону едва отдышавшейся Луции и после небольшой паузы кивнула головой.

– Ладно, в этот раз наказывать не буду. Только чтобы все здесь вылизали. Свинарник, понимаешь, развели.

С этими словами он отправился по своим делам, грозно зыркнув на приоткрывшиеся двери соседних комнат, к которым приникли остальные охотницы в ожидании зрелища. Щелки мгновенно захлопнулись, и он побрел дальше, проклиная на каждом шагу идею Федрины выставить на венацио всяких «куриц».

Когда затихло его хриплое бормотание, Ахилла со вздохом полезла под койку Корнелии за тряпкой, стараясь не касаться мокрого пола голыми коленями. Достав искомое, она распрямилась и, прикинув что-то в уме, обернулась, ища глазами свою недавнюю противницу.

– Эй, сенаторша, – позвала она присмиревшую Луцию, забившуюся в темный угол около входа, – вытри пол, а я схожу за чистой водой.

Подхватив с пола кувшин, она отправилась к ближайшему из четырех фонтанчиков, бивших по углам внутреннего дворика, а патрицианка безропотно взяла тряпку, перевернула таз и стала собирать в него разлившуюся воду, но так неумело, что все текло мимо, навевая мысли о сизифовом труде. Глядевшая на нее с материнским состраданием Свами в конце концов не выдержала и, забрав орудие труда, показала, как правильно с ним обращаться.

Что ж, придется сделать вид, что она смирилась и готова начать новую жизнь… Преодолевая собственную гордость, Луция криво улыбнулась нубийке и продолжила работу, прокручивая в голове всевозможные способы отмщения драчливой рабыне от элементарного ночного удушения до обвинения в организации государственного переворота в пользу ее отца.

Сосредоточившись на обдумывании коварных замыслов, она так старательно терла тряпкой дощатый пол, что наблюдавшая за ее трудами Ахилла одобрительно кивнула головой:

– Вот так-то лучше… сенаторша… В первую очередь, для тебя самой…

Где-то во дворе прозвучал звонкий удар в колокол, и поднявшаяся Свами поманила готовую снова сцепиться с Ахиллой Луцию.

– Это сигнал на вторую тренировку. Пойдем, нам нельзя опаздывать, если не хочешь оказаться в карцере.

Выйдя во дворик, они быстро построились в шеренгу, ожидая появления тренера. Луция с любопытством посматривала по сторонам, пытаясь рассмотреть подруг по несчастью. За прошедшее время Федрина прикупил еще несколько девушек, и теперь их команда разрослась до шестнадцати охотниц, попавших в «Звериную школу» по прихоти переменчивой Фортуны или воли бывших хозяев. Не прошло и пары минут, как из оружейной вышел Нарцисс в сопровождении раба, несущего такие же, как у остальных девушек, плетеный щит и деревянный рудис. Подойдя к строю, тренер поманил пальцем новенькую:

– Твое место вон там, в последнем ряду. Забирай оружие и топай туда. Будешь догонять остальных «куриц» в процессе занятий. Я не собираюсь с тобой возиться, показывая все, что остальные уже делают с завязанными глазами. Занять свои места!

Рассыпав строй, венатриссы кинулись к своим палусам. Луция тоже отошла к указанному Нарциссом столбу с деревянными отростками. Рядом с ней оказалась та самая блондиночка из их комнаты. Корнелия, кажется…

Улыбнувшись соседке, она стрельнула глазами в сторону тренера и, убедившись, что тот занят разговором с подошедшим Фламмом, зашептала:

– Не бойся, он не такой страшный, как кажется на первый взгляд. Тебе сейчас будет трудно, но, если понадобится, я тебе покажу, что и как надо делать. Нарцисс больше обращает внимание на тех, кто стоит впереди, – Ахиллу, Германику, Видану, а нас почти не замечает.

– А ну, хватит трепаться! – прервав разговор, рявкнул Нарцисс, опровергая слова Корнелии, будто он не видит, что делается в последнем ряду. – Все работают, а эти дохлятины болтовней занимаются! Не на рынке! Ну-ка, встали нормально. Эй ты, чего раскорячилась?

Луция поняла, что, скорее всего, не доживет даже до Сатурналий, потому что уже через пять минут у нее начали отваливаться руки. Но тренер словно не замечал, с каким мучением ей даются удары о палус, требуя от нее такой же отдачи, что и от остальных венатрисс.

– И – раз, и – раз, – командовал он, и Луция вновь и вновь выбрасывала вперед руку. «Сейчас я умру», – стиснув зубы, думала она, и смерть была ей желанна, как отдых легионеру после боя. Мысли о еде ушли куда-то в прошлое, хотелось только пить. А вокруг, как какие-то механизмы, двигались по команде призраки людей.

Первые несколько минут она еще поглядывала с любопытством на заполненный людьми двор, наблюдая, как упражняются с венабулами венаторы, прыгают с шестами в дальнем углу бестиарии, размахивают рудисами соседки. Но скоро ей стало не до них. Едкий пот заливал глаза, и она уже почти ничего не видела, кроме палуса, растворявшегося в каком-то радужном ореоле.

А над ухом все раздавалось: «И – раз, и – раз!»

Вечером Луции едва хватило сил забраться на свою койку и распластаться без сил. Болели все мускулы, даже такие, о существовании которых патрицианка не догадывалась до сегодняшнего дня. Свами попыталась уговорить ее пойти пообедать, но Луция даже не открыла глаз.

Соседки по комнате ушли, а она лежала на жестком ложе, не имеющем ничего общего с ее постелью там, дома, и не могла сосредоточиться ни на одной мысли кроме той, что не выдержит следующего дня. Она не приспособлена для такой жизни! Арена – удел рабов, а не господ!

Поглощенная переживаниями, Луция не заметила, как вернулись товарки, и лениво удивилась, почувствовав, что кто-то трогает ее за плечо. Через силу девушка скосила глаза и увидела участливое лицо нубийки:

– Мы принесли тебе немного еды. Вот, бери!

Она протянула ломоть пшеничного хлеба, на котором лежал кусочек рыбы, но Луция молча закрыла глаза.

– Пить, – тихо попросила она неизвестно кого.

– Сейчас дам.

Внизу раздался звук льющейся воды и приглушенные голоса спорящих девушек.

– Держи, сенаторша! – над краем постели появилось улыбающееся лицо Ахиллы, которая протягивала распластавшейся без сил римлянке чашу с водой.

Ненавистный голос немного вернул ее к жизни, и Луция со стоном повернулась на бок, лицом к говорившей.

– С чего такая доброта?

Ей хотелось сказать это едко, с презрением, а получился только жалкий шепот. Рыжая девица тряхнула головой и добродушно ухмыльнулась:

– Ну, если бы я постоянно била всех, кого не люблю, то только этим бы и занималась. А потом мне интересно, на сколько тебя хватит, сенаторша…

– Прекрати называть меня так! – голос Луции немного окреп, и она с ненавистью взглянула в зеленые глаза своей мучительницы.

– А если мне нравится тебя дразнить, сенаторша?

– Тогда я… Выпью воды…

С болезненной улыбкой Луция потянулась к чаше и, взяв ее дрожащей рукой, вдруг выплеснула ее содержимое в видневшееся над краем постели веснушчатое лицо, и с удовольствием услышала, как отфыркивается спрыгнувшая в проход мучительница.

– Ахилла, ну перестань, пожалуйста, – раздался рассудительный голос Свами. – Она и так чуть жива…

– Не говори ерунды! «Едва жива», – весело передразнила ее девушка, вытирая лицо подолом туники. – Да она уже очухалась! А надо всего-ничего – пару раз назвать задаваку сенаторшей. Надо же, какое действенное средство! Ее бы к моему Камиллу на пару недель, как бы она забегала! А вы «ой бедная», «ой несчастная»… Эй, наверху, дать еще водички? Только чур больше не обливаться, я и так насквозь мокрая, а на улице, между прочим, зима!

Вконец рассвирепевшая «умирающая» свесила голову в проход:

– Только подойди ко мне – глаза выцарапаю!

– Ух ты! И как ты предполагаешь это сделать, сенаторша?

– Девушки, перестаньте, – снова вмешалась обеспокоенная назревающей ссорой Свами. Отобрав из рук Луции пустую чашу, она снова налила туда воду из стоящего на столе кувшина, – Ахилла, ложилась бы ты спать! А ты, милая, не сердись на нее. Она хороший человек, только немного задиристый.

– Ну вот, – пробормотала «задира», забираясь на свое место, – все мое воспитание насмарку. Эта самая… сенаторша… должна понять, что здесь слабым не место. Нечего из себя дохлятину корчить. Кстати, сенаторша, а с какого перепугу ты здесь оказалась? Венацио – не лучшее развлечение для приличной девушки. Или приключений на свою холеную задницу захотела?

Луция хотела огрызнуться, но в последний момент передумала и просто ответила:

– Увлеклась одним гладиатором, а отец застал в самый неподходящий момент.

– Ничего себе, – Ахилла аж присвистнула от такой новости и уже совсем другим тоном поинтересовалась: – А что стало с парнем? Он жив?

– Не знаю… Сенатор обещал скормить его хищникам на арене.

– Вполне возможно, – подтвердила Свами. – А еще его могут распять в назидание остальным.

Приготовившаяся ко сну Ахилла стрельнула глазами в посеревшее от ужаса лицо Луции и пробормотала:

– А ты что думала? Мы для вас хуже грязи… Впрочем, некоторые из римских патрициев обожают принимать грязевые ванны. Не плачь, сенаторша, не знаю, кого поймали в твоей постели, но он достойно примет смерть. Это часть его профессии, а с сегодняшнего дня и твоей тоже.

С этими словами, произнесенными в качестве пожелания «спокойной ночи», бывшая гладиатрисса повернулась лицом к стене и, натянув на голову тонкое одеяло, сделала вид, что спит.

Девушки видели уже третий сон, а Луция все лежала, вглядываясь в темноту широко открытыми глазами. Ей не давали спать незнакомые звуки. Вот что-то пробормотала во сне Свами, по галерее прошла, топая вразнобой, охрана, в загоне замычал сонный бык… Она стала перебирать события прошедшего дня, перевернувшего ее жизнь. Вчерашняя владычица римских салонов думала о том, что где-то на охапке прелой соломы лежит в ожидании казни человек, который делил с ней ложе, и почувствовала сожаление, что была с ним презрительно холодна. Но, в конце концов, усталость взяла свое, и она забылась сном без сновидений, словно провалилась в огромный колодец.

Сказать «прости!»

– П одъем! Вставайте, «курицы»! – Луция с трудом оторвала налитую свинцом голову от подушки, не понимая, что происходит. Вместо посте ли – узкая жесткая койка, напоминающая птичий насест, вместо тихого лепета рабыни – сердитый голос тренера. Прошедшая неделя слилась для нее в один кошмарный сон, и римлянка каждое утро просыпалась с мыслью, что «Звериная школа» ей только привиделась.

Увы, хриплый лай Нарцисса был более чем реален, и надо было как-то прожить еще один безрадостный день. Если бы не жажда мести, сжигающая ее сердце, Луция уже давно покончила с собой, но одна мысль, что Присцилла с сенатором избегнут заслуженной кары, заставляла ее каждое утро, превозмогая себя, плестись на вытоптанный дворик, с трудом держа в ладонях, покрытых лопнувшими водяными мозолями, тяжелые щит и меч.

Чтобы размять закостеневшие от накопившейся усталости мышцы, девушка потянулась, захрустев суставами. Собравшись с силами, она попыталась спрыгнуть на пол, буквально свалившись на руки Ахиллы, которая всю неделю с интересом наблюдала за пробуждениями бывшей патрицианки. Поймав падающее тело, она подтолкнула его на постель Корнелии, и Луция, охнув, распласталась на ней, точно овечья шкура.

– Спасибо! – последняя неделя для надменной римлянки не прошла даром. За это время ей досталось от скифянки столько тумаков за неправильное, как той казалось, поведение «сенаторши», что не привыкшая к подобному обращению первая красавица Империи всерьез подумывала придушить свою мучительницу, и только опасение, что ничего, кроме позора, из этого не выйдет, останавливало отчаявшуюся девушку.

Приведя себя в порядок, они вышли на утреннее построение, а оттуда вместе с остальными товарками – в столовую, где их ждал легкий завтрак из хлеба, фиников и маслин. Федрина, как и остальные владельцы «фамилий венатория», считал, что растительная диета полезна его охотникам и совершенно не жаждал тратиться на мясо, стоившее в два раза дороже овощей и фруктов.

– На выход! – раздалась команда Нарцисса, сопровождаемая дребезжанием колокола, и девушки дисциплинированно двинулись во дворик, недоумевая, почему их не послали забрать оружие из комнат. Еще более странным было то, что завтракавшие немного раньше венаторы и бестиарии, вместо того чтобы заниматься делом, стояли в строю вдоль длинной стороны прямоугольного двора. В дальнем углу копошились несколько человек с лопатами, виднелся конец бревна. Интересно, что они там делают?

– Построиться!

Привыкшие к дисциплине девушки четко выполнили команду. Невысокая Корнелия оказалась в конце шеренги, Ахилла, Луция и Свами – почти в самом начале, после двух северянок – величественной, словно королева снегов, Германики и светловолосой до белизны Виданы. Дул пронизывающий ветер, гоня тяжелые облака, и легко одетые венатриссы ежились под его резкими порывами.

– Эй, тренер, что стоим? – нахально поинтересовалась Ахилла у Нарцисса, который выделял ее из общей массы «куриц» как человека, каким-то боком относящегося к звездам арены.

– Сейчас сама увидишь, – буркнул тот, пряча глаза, словно его уличили в чем-то постыдном. – Кстати, придержи свою подружку, мне только истерик не хватает.

Только Ахилла открыла рот, чтобы поинтересоваться, кого он имеет в виду, как, заскрипев, распахнулись тяжелые ворота школы, и в сопровождении вооруженных рабов во двор вошла колонна незнакомых гладиаторов, которые, повинуясь окрикам своих тренеров, выстроились напротив венаторов. Вокруг безоружных людей встала экипированная словно в бой охрана. Свободной от людей осталась только противоположная девушкам сторона двора, там, где копошились рабы.

В тревожном ожидании прошло несколько минут. Наконец позади венатрисс из хозяйских покоев на галерею второго этажа вышли несколько человек, которые, тихо переговариваясь, направились к лестнице, ведущей во двор. Не поворачивая голов, девушки скосили глаза, пытаясь разглядеть гостей ланисты. По ступеням спускался раздраженный Федрина в сопровождении трех богато одетых людей, одним из которых был… сенатор Луций Нумиций, брезгливо оглядывающий выстроившиеся шеренги гладиаторов и охотников, за которыми вытянулись обслуживающий персонал, рабы и охрана. При виде почерневшей от усталости дочери, на его губах появилась торжествующая улыбка.

– Отец, – растерянно выдохнула Луция на ухо стоявшей рядом Ахиллы, бледнея от нехорошего предчувствия.

Группа медленно вышла в центр дворика, и Федрина поднял унизанную кольцами пухлую руку, призывая к молчанию, хотя и так стояла гробовая тишина, если не считать звуков, доносившихся с римских улиц, где царило обычное оживление начинающегося дня. Должно было произойти нечто экстраординарное, чтобы ланиста решил почтить свою «фамилия венатория» личным присутствием. Обычно он появлялся, только когда охотники отправлялись на венацио, а в остальное время делами школы заправляли Фламм и его помощники.

– Слушайте все! – начал Федрина, пытаясь перекричать порывы ветра и суетливо хватаясь за развевающуюся тогу. – Неделю назад произошло ужаснейшее событие, которое потрясло всех нас без исключения. Присутствующий здесь безутешный сенатор Луций Нумиций был вынужден отдать в нашу школу свою дочь, которая опозорила семью, заведя роман с гладиатором! Девушка понесла законное наказание, теперь дело за неблагодарным рабом. В соответствии с римскими законами он приговорен к распятию. («Ну вот, так я и знала», – сквозь зубы зло пробормотала Ахилла, неотрывно наблюдая за суетой, происходившей в дальнем углу двора.) То, что сейчас произойдет, будет назиданием не только моим венаторам и виновнице скандала (он ткнул указующим перстом в сторону задрожавшей Луции), но и гладиаторам «Восточной школы», принадлежащей всаднику Публию Руфу, за которую сражался преступник (вежливый поклон в сторону стоящего рядом сухопарого мужчины в тоге с узкой пурпурной полосой). Запомните, мерзавцы: если кто-нибудь будет застигнут с патрицианкой, его ждет та же участь. Я благодарен сенатору, что он посодействовал мне в том, чтобы казнь проходила в нашей школе. Посмотрите на этого несчастного и даже в мыслях не замышляйте ничего похожего… Сенатор… – поклонился он в сторону своего высокородного спутника.

Тот призывно махнул рукой, и в ворота, чеканя шаг, вошла группа вооруженных до зубов людей, плотным кольцом обступившая едва плетущегося человека, при виде которого Луция зажмурилась и в бессильном гневе сжала кулаки.

– Это он? – едва шевеля губами, спросила Свами, делая вид, что полностью поглощена разворачивающимся действом.

Патрицианка кивнула, стараясь справиться с дрожью, бившей ее тело то ли от холода, то ли от страха перед неизбежным.

Прищурив потемневшие глаза, Ахилла всмотрелась в бредущего к дальнему концу двора мужчину, лицо которого превратилось в сине-бордовую маску. Спотыкавшийся на каждом шагу гладиатор, невзирая на боль от побоев и пронизывающий ветер, старался идти, высоко держа голову, вызывая у немых зрителей восхищение своим мужеством. У кромки поля его уже ждали люди, расступившиеся при приближении конвоя, и тогда все увидели то, что скрывалось за их спинами – лежащий на земле столб с перекладиной, ждущий свою жертву.

Печальная процессия подошла к месту казни. Вперед вышел представитель римского магистрата и, громко крича что-то невнятное, зачитал обвинительное заключение, из которого девушки, стоящие на другом конце довольно обширного двора, улавливали только отдельные слова, но, после речи Федрины, все и так было ясно.

– Не смотри туда, – встревоженно попросила Свами Луцию, ставшую белее тоги своего отца. – Не смотри, пожалуйста!

Но девушка не думала отворачиваться. Наоборот, она до боли в глазах всматривалась в подготовку к казни того, чье биение сердца совсем недавно слышала по ночам. Вот стоящий за спиной осужденного конвоир толкнул едва держащегося на ногах Виктора, и тот упал на колени. Привычные к подобным расправам стражники развязали ему руки, повалили на спину и, сгрудившись вокруг лежащего человека, принялись за свое ужасное дело.

В полнейшей тишине, Луция вслушивалась в каждый стон, доносившийся из дальнего угла двора, где распинали ее мужчину. Если бы ее спросили, любила ли она его, патрицианка расхохоталась над абсурдностью вопроса. На эту авантюру девушку толкнуло самолюбие, любопытство, жажда уязвить Присциллу, пытавшуюся заполучить желанную добычу, но никак не любовь. Почему же тогда в ее груди клокотали бешенство и жажда мести?

– Я его убью, – хрипло пробормотала она в пространство, сжав кулаки.

– Кого? Сенатора? Федрину?

– Я его убью, – повторила римлянка, вонзая ногти в ладони так, что выступила кровь. – Сначала ее, а потом его.

Столб с обреченным на мучительную смерть Виктором взмыл вверх, и муравьи, суетившиеся под ногами распятого, занялись его укреплением. Никто не проронил ни звука, только казненный вдруг открыл затуманенные болью глаза и, собрав последние силы, крикнул:

– Я люблю тебя!

Все поняли, к кому относилось его последнее «прости», и с мрачным осуждением посмотрели на женский строй, в котором возникло небольшое волнение – это одна из венатрисс, выделявшаяся более изысканной, чем у остальных девушек, одеждой, рванулась вперед, но была схвачена железными руками рыжей соседки. Тут же с другой стороны в плечо Луции вцепились сильные пальцы Свами, так что та не могла даже пошевелиться, зажатая с двух сторон гораздо более сильными подругами.

Нарцисс гневно посмотрел на нарушительниц дисциплины, но те уже стояли, словно ничего не произошло, только пальцы нубийки и скифянки впились в тело подавленной отчаянием девушки, оставляя огромные синяки. Но Луция больше не делала попыток совершить непоправимое, понимая тщетность своих усилий.

Участники казни, закончив свое грязное дело, подошли к сенатору. Тот что-то приказал, и двое из них повернули назад, встав на страже около умирающего, а остальные действующие лица, торопясь, покинули дворик, оставив немых статистов на попечение тренеров.

Возникла небольшая пауза. Взгляды мужчин и женщин были прикованы к обнаженному гладиатору, раскинувшему руки навстречу пронизывающему зимнему ветру, треплющему жалкий кусочек ткани, прикрывавший бедра несчастного.

Прозвучала команда, и гладиаторы «Восточной школы», мрачно глядя себе под ноги, строем вышли за ворота, оставив умирающего товарища висеть страшным укором для остолбеневших от произошедшей расправы коллег.

Кроме казни, этот день ничем не отличался от остальных. Только второй завтрак подали немного раньше, сразу после расправы над Виктором. Затем обычный отдых, и девушек, как ни в чем не бывало, погнали на тренировку. Правда, вооруженных охранников в этот раз стояло в три раза больше, чем обычно, да Нарцисс был непривычно тихим и ни разу не назвал своих подопечных «курицами».

Луция выполняла команды, как и остальные охотницы, но ни Ахилла, ни Свами не верили в ее покорность. Нубийке, занимавшей место в первом ряду, было трудно следить за своей соседкой по комнате, и эту обязанность с радостью взяла на себя Корнелия, чье место на плацу было рядом с несчастной девушкой. Прекрасная галлийка от всей души сочувствовала своей новой подруге и была бы счастлива хоть чем-то облегчить ее страдания, но Луция не нуждалась в жалости. Не обращая ни на кого внимания, она с остервенением наносила удары воображаемому врагу, видя перед собой лицо родного отца.

Главное, не смотреть в дальний конец двора, твердила она себе, главное – не смотреть! Пока живы сенатор и Присцилла, она не позволит себе погибнуть. Она просто не сможет умереть! Боги не допустят такой несправедливости. А что будет потом, ей все равно. Она придумает самую страшную казнь для отца и подруги, которую только сможет изобрести человеческий разум, и не побоится воплотить ее в жизнь!

Первое время Нарцисс тоже не спускал с Луции глаз, но девушка дисциплинированно делала все, что требовалось, а за копание в ее мыслях ему не платили, так что он быстро оставил это дурацкое занятие и принялся за рутинные дела.

Таким образом, день прошел, можно сказать, тихо, если не считать небольшого инцидента в столовой. За ужином, когда Свами пыталась уговорить отощавшую за прошедшую неделю Луцию прекратить морить себя голодом и хоть чего-нибудь съесть, от соседнего стола, за которым сидели германки – плечистые и крепкие, словно Минерва, девицы, все как на подбор светловолосые и голубоглазые, – раздался громкий голос:

– Как вы думаете, подруги, кто из этой парочки платил другому за приятные ночи?

За столом раздался издевательский хохот. Щека Луции болезненно дернулась, и она сделала движение, чтобы вскочить с табурета, но ей на плечо легла сильная рука с по-детски обкусанными ногтями:

– Сидеть! Оставь это мне!

Ахилла неторопливо обернулась и обвела хохочущих девиц холодным немигающим взглядом исподлобья, в котором было нечто такое, отчего смех резко оборвался, и германки уткнулись в свои миски с бобовой похлебкой.

– Так-то лучше будет! – процедила скифянка, медленно возвращаясь к прерванной трапезе.

На губах Свами мелькнула чуть заметная улыбка, а Луция, потрясенная тем, что ее вчерашняя мучительница не только не сделала ей за целый день ни единого замечания, но даже выступила на ее стороне, очнулась от оцепенения и смущенно пробормотала слова благодарности.

– А, ерунда! – беспечно отмахнулась заступница, приходя в хорошее настроение. – Я давно собиралась кое с кем из них пообщаться, когда Нарцисса не будет поблизости, но только все случай не подворачивался. Ладно, пусть пока поживут. А ты давай ешь, сенаторша. Как же ты сможешь укокошить кого-то, если не будешь ноги таскать? Не знаю, насколько ты в курсе, но убийство требует довольно много сил. Так что лопай быстрее, пока нас по комнатам не развели.

То ли девушка действительно почувствовала голод, то ли доводы Ахиллы показались ей убедительными, но только Луция взялась, наконец, за ложку и даже проглотила немного варева, за качество которого вольноотпущенник-повар не раз бывал нещадно бит венаторами.

Не успела Луция положить ложку, как в столовую вошел Нарцисс и, остановившись у распахнутой двери, мрачно оглядел сидевших за столами венатрисс:

– Хватит обжираться! Быстро по комнатам, «курицы»!

Все дружно поднялись и потянулись на выход. В дверях Ахилла тронула Луцию за локоть:

– Главная заповедь: месть должна совершаться на холодную голову. Не спеши, пока не уляжется гнев.

Не оборачиваясь, та согласно кивнула головой, бросив взгляд туда, где белел крест с неподвижным темным пятном посередине и несли вахту два охранника.

Добравшись до комнаты, девушки, не сговариваясь, молча улеглись в свои койки, делая вид, что очень хотят спать, но никто не заснул. Все лежали в темноте, пытаясь уловить уличные шорохи, но в казарме царила непривычная тишина. Не было слышно взрывов громкого хохота из мужской части дома, не болтали за стеной германки, и даже вооруженные рабы, периодически обходившие галерею, не топали ногами, а бродили, словно бестелесные тени.

Прошел час, другой, третий… В комнате поселилась тишина, нарушаемая ровным посапыванием спящих людей.

Луция приподняла голову и, свесившись с края постели, попыталась разглядеть подруг в кромешной темноте. Те лежали неподвижно, только Корнелия что-то пробормотала во сне тонким голоском, да Ахилла поджала ноги, пытаясь согреться под тонким одеялом.

Девушка выждала еще немного, а потом, соблюдая максимальную осторожность, довольно ловко спустилась в проход между нарами – невероятный факт, принимая во внимание, что не далее, как сегодня утром, это действо закончилось шумным падением.

Нащупав в темноте знакомые ботинки, она прижала их к груди, тихо, шлепая босыми ногами, подкралась к двери и, соблюдая все меры предосторожности, выглянула в щелочку. Масляный светильник, повешенный напротив соседней спальни, слабо освещал их часть галереи, быстро теряя силу. Охраны поблизости не было видно. Кругом стояла тишина. Лучшего момента для выполнения плана просто не могло быть.

Но только Луция собралась шмыгнуть в спасительный мрак, как чья-то мозолистая рука зажала ей рот, а вторая, обвившись вокруг талии, с силой потянула назад. Отпустив дверь, которая тут же затворилась от прикосновения невидимки, девушка попятилась и услышала над ухом тихий шепот:

– Не вздумай заорать, сенаторша.

Она согласно кивнула и почувствовала, как разжались держащие ее руки. Сделав несколько судорожных вдохов, чтобы успокоить колотящееся от пережитого испуга сердце, беглянка растерянно прошептала:

– Да как ты…

– Тихо! – прошептала Ахилла, указывая на подруг. – Не разбуди никого. Ты куда собралась, дуреха?

– А тебе какое дело? – ощерилась Луция, чувствуя, как взмокли ладони и стало неуютно где-то в районе желудка.

– Мне – никакого! Но если тебя поймают, то достанется всем.

– Ну и иди, сдай меня Нарциссу! Тогда он вообще не будет в тебе души чаять!

– Знаешь, ты открываешь мне новые горизонты! – не удержалась от ухмылки скифянка. – Не могу понять: как такие тупые римляне умудрились завоевать весь мир? Ну вот скажи, куда ты одна поперлась? Ты даже полдороги не пройдешь, как тебя сцапают!

– Ну и пусть!

– И чего ты добьешься? Твой гладиатор будет и дальше болтаться на столбе, да еще ему, чтоб не скучно было, придется полюбоваться, как его возлюбленную запорют до смерти. Надо же такую чушь ляпнуть!

– Девочки, что у вас происходит? – донесся из темноты приглушенный голос Свами. – Вы что задумали?

– Ну вот, – обреченно пробормотала Ахилла, всплеснув руками, – с этими сенаторшами одни неприятности… Ничего страшного, просто наша красотка собралась в одиночестве спасать распятого дружка. Двор битком набит охраной, ее папаша не чает, как напакостить любимой дочке, а эта… сенаторша чувствует себя неуязвимой, словно богиня Диана. Слушай, Свами, что мне с ней делать? Отпустить на верную смерть? Сдать Нарциссу? Составить компанию?

– Последнее правильнее всего, – пискнула вдруг «спящая» Корнелия, садясь на кровати. – Девочки, давайте поможем Луции! Все равно нас скоро убьют, а так хоть будет что вспомнить перед смертью.

Все потрясенно уставились на едва видимую во мраке галлийку.

– Ларвы меня побери! – выдохнула Ахилла, приходя в себя от изумления. – От кого я это слышу! От трусишки, которая собственной тени боится! От плаксы, которая все утро прорыдала из-за распятого парня вместо нашей сенаторши!

– Так что будем делать? – поинтересовалась, спуская с постели ноги, Свами. – Луция, ты серьезно хочешь пойти к бедняге?

Патрицианка кивнула, и хотя в темноте, царившей в комнате, ее жест был не виден, все поняли ответ.

– Но зачем? Это очень опасно! Да и он, если боги были к нему милостивы, уже мертв.

– Я должна с ним попрощаться.

Раздавшийся в ответ смех гладиатриссы прозвучал бы издевательски, если бы не горькие нотки, диссонирующие с весельем.

– И из-за этого ты хочешь рискнуть своей жизнью? Может, еще и перекусить ему отнесешь?

– Ахилла, – укорила разошедшуюся подругу Свами, – не надо, пожалуйста. Ты не такая жестокая, как хочешь казаться.

– Я не злая, а просто реально оцениваю наши шансы. А вы добрые как… Ну ладно, – нехотя сдалась девушка, нетерпеливо постукивая ногой по полу, – если все настаивают…

– Да, – подтвердили хором Луция, Свами и Корнелия.

– …тогда нам всем придется участвовать в этой глупой затее, хотя не представляю, как проскользнуть мимо охраны. Жаль, что все мои деньги остались… в другом месте.

– Зачем они тебе? Караульные не согласятся на подкуп. Слишком велик риск.

– А мы не стали бы их подкупать. Вернее, попытались бы, но не так, как ты думаешь. Да ладно, все равно ни одной монеты нет, так что обсуждать нечего! Значит так: Корнелия, ты остаешься здесь. Сделай наши постели такими, будто мы спим, а не бродим там, где не положено…

– У меня есть немного денег, – тихо проговорила Луция, вспомнив несчастное лицо отцовского управляющего, не знающего, как предложить скромный мешочек с деньгами своей госпоже. – Двадцать сестерциев. Мне их один добрый человек подарил.

– И их не отобрали? – изумилась Ахилла. – Вот дураки! Тогда попробуем отвлечь охрану. Доставай свое серебро. Свами, забери у нашей сенаторши монеты и побряцай ими перед носом у охранников, но так, чтобы те не подняли тревогу, и, главное, сама не попадись.

– Хорошо, – согласилась нубийка, чувствуя, как вставшая на ее постель римлянка шарит у себя под матрацем. Немного терпения – и вот в ее руке оказался небольшой мешочек с деньгами.

– Луция, идешь за мной, стараясь занимать как можно меньше места. Я сейчас буду готова, только нож прихвачу. Не одна только ты умеешь проносить с собой недозволенное. Кстати, накинь плащ, а то твою тунику видно с другого конца двора.

Она полезла под постель Корнелии, тихо, но внятно проклиная добреньких глупцов, и, нашарив искусно спрятанный между стеной и рамой нар узкий тонкий кинжал, выбралась в проход между постелями, где ее уже ждала остальная троица.

Девушки обнялись, и Луция поймала себя на мысли, что не только не чувствует себя патрицианкой среди немытых варваров, но даже не ощущает злобы к скифянке, которую еще вчера собиралась задушить во сне. Она еще не стала одной из них, но уже не была чужаком, и эта мысль вдохнула мужество в ее сердце.

– Ну, храни нас Марс Мститель! – Ахилла прижалась ухом к двери, прислушиваясь к звукам, доносившимся с улицы. – Сейчас должна пройти охрана, и мы прошмыгнем у нее за спиной. Постарайтесь… Тихо! Они идут!

Вся четверка превратилась в изваяния, стараясь не дышать, словно рабы за дверью могли их услышать.

– Пора!

Ахилла чуть приоткрыла дверь и увидела в мечущемся свете светильников спины удаляющегося дозора. Аккуратно, стараясь не скрипнуть, девушка расширила щель и одним кошачьим движением проскользнула в темноту. За ней, может, чуть более неловко, исчезла во мраке виновница ночного приключения.

– Корнелия, дорогая, мы скоро вернемся. Закрой за мной дверь и не бойся! – погладила подругу по волосам Свами и, поплотнее завернувшись в темный плащ, бросилась во мрак, как в омут, прижимая к себе мешочек с монетами.

А несчастная блондинка, трясясь от страха так, что ходили ходуном руки, быстро притворила дверь и, стараясь не шуметь, попыталась на ощупь с помощью тазика, рудисов и прочего подручного материала создать нечто, напоминающее спящих людей. Закончив с маскировкой, она забралась в постель и, стуча зубами от нервного озноба, начала отсчитывать минуты, каждая из которых тянулась как вечность.

Девушкам повезло с погодой: затянутое облаками небо накрыло землю темным плащом, спасая их от бдительной стражи. Кругом царили холод и страх, но самым ужасным испытанием для нервов Луции стали палусы, которых она принимала в темноте за людей. В какой-то момент ее решимость любыми путями попрощаться с Виктором начала таять как воск, и, если бы не Ахилла, она, возможно, повернула назад. Но признаться в позорной слабости после того, как сама спровоцировала на смертельную авантюру новых подруг, было просто немыслимо, и девушка следовала за крадущейся впереди Ахиллой, поражаясь тому, как легко бывшая гладиатрисса ориентируется в темноте.

Двигаясь короткими перебежками, скифянка выбирала направление, словно кругом был ясный день, а не ночной мрак. Римлянке показалось, что ее напарница видит в темноте точно волчица, подкрадывающаяся к своей жертве. Даже движения у нее стали иными, мягкими, пружинящими, и она несколько раз втянула носом воздух, принюхиваясь к окружавшим их запахам.

Римлянка была уверена, что они шли не меньше часа, хотя на самом деле прошло не больше пяти минут. Непрестанно озиравшаяся Луция уже начала думать, что они никогда не доберутся до места, но бывшая гладиатрисса четко выдержала направление так, что девушки подобрались к цели немного левее страшного креста.

Нырнув за стоящие у пустых клеток щиты, которыми в дни тренировок со зверями огораживали часть двора, Ахилла присела за ними и, потянув Луцию за руку, приблизила свое лицо к ее лицу, прижимая палец к губам. Девушки прислушались. Стоящие у распятия охранники тряслись от страха и холода, опасаясь ларв и проклиная дурацкую службу. Кругом стояла гнетущая тишина. Не доносилось даже смеха и песен из соседней таверны. Внезапно римлянке показалось, что где-то недалеко звякнула о камень монетка. Она дернула Ахиллу за край туники, привлекая внимание к странному звуку, но та, не обратив внимания на ее сигнал, пристально всматривалась в темноту.

Монетка звякнула еще раз, причем звук был немного громче и четче. Ахилла напряглась, прислушиваясь к спору мужских голосов. Один из них предлагал пойти и посмотреть, что происходит, другой ни в какую не соглашался покинуть пост. В конце концов, они разделились, и один из стражей скрылся в темноте. Луция так увлеклась слежкой за охраной, что не сразу обнаружила, что осталась одна. Это было ужасное мгновение: мрак, кругом охрана, возможно, где-то рядом бродят неупокоенные души погибших венаторов и бестиариев… Она содрогнулась и чуть было не позвала Ахиллу, но вовремя сдержалась, продолжая следить за оставшимся охранником, который вдруг медленно повалился кулем на землю.

– Луция, – послышался тихий шепот ее спутницы.

Ахилла! Она здесь! Потеряв всякую осторожность, римлянка бросилась к столбу и чуть не споткнулась о распростертое тело стражника, около которого стояла невозмутимая скифянка.

– Ты его убила!

– Еще чего! Нас тогда всех скормят крокодилам! В общем, давай быстрее прощайся со своим красавцем, если он еще жив, и сматываемся отсюда. Кто знает, сколько времени Свами сможет дурить второго стражника.

Луция подошла к столбу и погладила холодные, точно мрамор, ноги мужчины.

– Виктор, – позвала она тихо, стараясь не давать воли слезам, – я здесь, с тобой.

В ответ – тишина.

– Виктор, ты меня слышишь? Это я, Луция, я пришла к тебе, – проговорила римлянка чуть громче.

Ей показалось, что он застонал, но, возможно, это был обман слуха. Девушка в отчаянии повернулась к спутнице, забыв, что еще вчера считала ее своим врагом ни на жизнь, а насмерть:

– Он жив! Его надо снять с креста! Помоги мне, пожалуйста!

Но Ахилла только фыркнула в ответ.

– Как ты это себе представляешь? Мы просто не дотянемся до перекладины. А если даже и достанем, то не сможем его удержать, и на звук падающего тела сбежится охрана. И тогда мы живо из венаторов превратимся в ноксиев. А я не хочу быть сожранной на арене каким-нибудь полудохлым львом! И даже если все пройдет отлично, куда мы его денем? У тебя есть убежище, куда парня можно спрятать? Или ты хочешь положить его в нашей комнате? Давай, прощайся быстрее, и бегом отсюда, а то наш стражник того и гляди очухается!

И Ахилла ткнула пальцем в сторону неподвижно лежавшего тела.

– Но я не могу оставить его здесь мучиться!

– Он не будет мучиться. Я тебе обещаю. А теперь уходим!

Что-то в голосе Ахиллы было такое, отчего Луция, прижавшись напоследок щекой к холодным ступням бывшего возлюбленного, безропотно поплелась в сторону видневшегося светильника, словно корабль на свет далекого маяка.

Крадучись, они немного отошли от умирающего гладиатора, когда Ахилла остановилась, настороженно прислушиваясь:

– Кажется, тихо. Теперь ты пойдешь вперед одна…

– Нет!

– …пойдешь вперед одна, а я тебя скоро догоню. Будь предельно осторожна! Иди же!

В ее шепоте послышались настойчивые нотки, и Луция, стараясь подражать повадкам своей странной спутницы, начала медленно пробираться в нужном направлении, трясясь от мысли, что может в любой момент наткнуться на второго стража.

Прошло буквально несколько секунд, когда она услышала позади шелест летящего предмета и глухой звук, хорошо знакомый любому гладиатору – звук входящего в тело клинка.

Девушка замерла, боясь поверить страшной догадке, но тут ее схватила за руку вынырнувшая из мрака Ахилла и буквально поволокла за собой:

– Бежим! Дорога каждая секунда!

Еще на полдороге Луция заметила, как мимо их комнаты прошли с очередным обходом дежурные охранники, и за их спинами от колонны отделилась высокая худая тень, беззвучно шмыгнувшая в дверь.

– Ахилла!

– Вижу! Давай быстрее! Сейчас тут такое начнется!

Они чуть-чуть не успели добежать до дома, если можно так назвать комнату в казарме, когда с дальнего конца поля раздались громкие крики. Луция замешкалась, отчаявшись остаться незамеченной, но Ахилла толкнула ее в спину и, схватив за руку, протащила несколько метров, оставшихся до спасительной двери.

– Бегом! Скрываться нет смысла!

Уже не таясь, они проскочили узкую галерею и буквально ввалились в комнату, захлопнув за собой дверь.

– Великие боги, вы пришли! – и Луция с Ахиллой оказались в объятиях черных и белых рук.

– Мы не успели, все пропало! – всхлипнула вдруг Корнелия, опустившись без сил на постель.

– Ну что ж, умрем достойно, – отозвалась стойкая Свами, обнимая трепещущую подругу.

– А может, все обойдется, – откликнулась Ахилла, которая буквально лучилась азартом. – Есть надежда, что охрана, привлеченная шумом с другого конца двора, не смотрела в нашу сторону, и мы смогли пробраться незамеченными. Свами, тебя никто не видел?

– Еще чего! – гордо распрямилась дочь Африки. – Мы с этим парнем немного погуляли, а потом я убежала, а он остался собирать брошенные монеты.

– Ну вот и славно! А теперь быстрее по постелям! Сейчас наверняка примчится все начальство, и мы должны сладко спать, если не хотим неприятностей. Сенаторша, ты пыхтишь, как старый медведь. Постарайся побыстрее восстановить дыхание, потому что ты у них главная подозреваемая.

Раздался тяжелый топот приближающейся стражи, но прежде чем Нарцисс, которого оторвали от попойки с Фламмом, успел распахнуть дверь, девушки уже нырнули в свои постели и притворились спящими с большей или меньшей степенью достоверности. Так что когда в комнату с шумом ввалился тренер в сопровождении охранников с факелами, все лежали не шелохнувшись, словно пребывая в глубоком сне.

Нарцисс оглядел помещение, а затем сконцентрировал свое внимание на телах, лежащих на верхних полках. Особенно его заинтересовали светло-русые пряди волос той, что спала с левой стороны. Внезапно девушка пошевелилась и, приподнявшись на постели, посмотрела на своего тренера, едва приоткрыв щелочки заспавшихся глаз:

– Что такое? Уже подъем?

Нарцисс пристально поглядел в лицо Луции, ища следы волнения, но оно было столь безмятежным, что в его душу закрались сомнения. В конце концов, раб не был уверен в том, что видел промелькнувших в галерее девушек. Можно, конечно, наказать «курицу» просто так, в назидание остальным, но ведь она дочь сенатора, кто бы что ни говорил. Вдруг отец ее простит, что тогда? Луций Нумиций скор на расправу. И потом, девчонка свое уже получила. Стоит ли ее добивать, даже если смерть гладиатора – ее работа? У самого Нарцисса были похожие интрижки, и он сочувствовал парню, висевшему на кресте, от всей души. Ладно, он сделает вид, что им поверил…

На противоположной койке завозилась, громко зевая, Ахилла:

– Что-то случилось, тренер? Надеюсь, божественный Тит пребывает в здравии?

– Он-то в здравии, даруй ему боги много счастливых лет, а вот распятый бедняга…

– Что с ним? – в голосе Луции послышались неподдельное беспокойство, и она села на постели, прикрываясь одеялом от нескромных взглядов охраны.

Нет, так прикидываться нельзя! Девица явно ничего не знает.

– Парня убили ударом ножа в сердце. В кромешной темноте так точно метнуть клинок под силу только профессионалу. Да, Ахилла?

– Откуда я знаю, тренер! Как я могу ответить, если не видела место преступления? Но вам я верю. Мастер – так мастер.

Нарцисс почувствовал, что над ним издеваются, но формально придраться было не к чему, и он, пробормотав витиеватое ругательство, отправился восвояси, забрав с собой вооруженную свиту.

Ахилла прислушалась, дожидаясь, когда затихнет топот ног стражников, а потом поинтересовалась у новой подруги:

– Эй, сенаторша, он хоть стоил того, чтобы мы рисковали своими шкурами?

– Наверно, да, – честно призналась Луция, поражаясь хладнокровию скифянки, которая могла спокойно болтать о пустяках, хотя только что убила человека и чуть сама не попалась с поличным.

– Тогда я спокойна, – пробормотала, непритворно зевая, Ахилла, устраиваясь поудобнее на постели.

Жизнь среди гладиаторов приучила ее к ощущению сиюминутности бытия, и она играла со смертью, как акробат с разъяренным быком. Все же обошлось, чего переживать-то?

Превратности любви

– Север, ты не представляешь: этот негодяй отправил Луцию в школу венаторов! К такому же, как он, мерзавцу Федрине! А я еще помогал жирному бо рову c покупкой путеольской девицы! Ну, помнишь бестию, которая чуть не отправила к праотцам твоего Марка?

Щеголь Каризиан так разволновался, что не заметил, как от его жестикуляции разошлись аккуратно уложенные складки тоги, над которыми с утра бился специально обученный раб. Стоя на ступенях термы, он только что не заламывал руки, как актер в провинциальном театре. Проходившие мимо римляне с удивлением поглядывали на всегда улыбавшегося красавчика, лицо которого сейчас представляло маску Трагедии.

– Я только собрался начать новую жизнь, заняться делом, завести семью, а тут такая новость! Это ужасно! Приезжаю вчера вечером от моего дяди из Остии – старичку что-то нездоровится в последнее время, – и вдруг мне сообщают, что она уже неделю размахивает рудисом в «Звериной школе»! Моя нежная Луция среди грязных венаторов! Я этого не переживу!

– Не ори ты так, если не хочешь стать всеобщим посмешищем! Могу я поинтересоваться, с чего это вдруг сенатор Каризиан решил поменять свои взгляды на жизнь? Что-то не припомню, чтобы ты безумно любил эту мраморную статую. По-моему, тебя больше интересовали миллионы ее отца.

– Все течет и изменяется, мой друг, – поник завитой головой светский лев. – Аполлон дал мне ясно понять, что с прошлым пора кончать.

– Когда это он успел? Мы не виделись с тобой чуть больше двух недель. И потом, не думаю, что ты был столь значительной фигурой, чтобы сын Латоны лично занялся твоими делами.

– Перестань язвить, мне и так плохо! Понимаешь, перед отъездом к дяде мне приснился кошмар, будто я одряхлел и умираю один на обезлюдевшей вилле. Кругом пустота, разруха, нет даже никого, чтобы принести завтрак. Это меня так взволновало, что на следующий день я побежал в храм Аполлона и принес в жертву ягненка. Я умолял любимого бога указать мне правильный путь. И случилось чудо! В Остии я познакомился с одной очень перспективной вдовой… Не закатывай глаза! Мне тогда нужны были деньги!

– А теперь не нужны?

– Нужны, но не так!

– Ладно, продолжай. Чем окончился роман с вдовушкой?

– Ничем! В этом было что-то мистическое. Ты сам знаешь, у меня со здоровьем все в порядке, но на всякий случай я, чтобы показать себя с лучшей стороны, принял все, что советовал в таких случаях мужчинам Овидий. Давился растертой желтой ромашкой, настоянной на красном вине, непрерывно жевал белый лук из самого Алкатоя, объелся яйцами, горчицей и гиметтинским медом… И в самый решительный момент у меня прихватило живот, да так сильно, что я три дня пролежал в постели, кушая одни сухарики. Вдова после этого перестала пускать меня даже на порог.

– Ну, это ты просто перестарался. При чем тут Аполлон?

– Я сначала тоже не усмотрел в этом божественного знака. Но пока я валялся в постели, то подумал: «Ну почему мне так не везет? Вот если бы дядюшка помер, оставив мне свое добро, то мне не пришлось бы бегать за каждой девицей в радиусе ста миль от Рима. Я бы попробовал уговорить сенатора, чтобы он отдал мне Луцию без всякого приданого, завел семью и стал достойным своих предков». И что ты думаешь: назавтра дядя переписал свое завещание, и я оказался его единственным наследником, не считая супруги, которая должна получить свои двадцать пять тысяч сестерциев! Представляешь?!

– Действительно знак судьбы! – кивнул головой Север, пораженный до глубины души известием, что его меркантильный друг готов отказаться от приданого ради прекрасных глаз избалованной мужским вниманием патрицианки.

– Вот видишь, и ты со мной согласен! Короче, я примчался в Рим, чтобы сообщить об этом Луции, и тут выясняется, что моя будущая жена опозорила себя и продана папашей в рабство! Я чуть с ума не сошел.

– И что сказал по этому поводу Аполлон?

– Север, если ты не прекратишь говорить гадости, я тебя убью вот этими руками!

И Каризиан изящно воздел к небу унизанные кольцами пальцы с полированными ногтями.

В глазах префекта претория промелькнула улыбка, но он сдержался и сочувственно посмотрел на расстроенного приятеля. Похоже, в их «Союзе холостяков» чуть было не случилась убыль. Впрочем, теперь это вряд ли произойдет. Не может быть, чтобы вечный искатель богатого приданого долго убивался из-за красотки, которая теперь (увы!) не самая богатая невеста в Риме, а ходячий завтрак для хищников. Божественный Тит собирался устроить празднества по случаю открытия Амфитеатра в начале июня, и шансов пережить это радостное событие у надменной патрицианки практически нет.

Перед его глазами возникла Луция, какой он видел ее последний раз, идущая в кольце поклонников, величественная, прекрасная и холодная, с венком из нарциссов на русых со странным зеленоватым отливом волосах. Поговаривали, что ее мать родила дочь от речного бога, а не Луция Нумиция. Бедный Каризиан! Может быть, и к лучшему, что все так сложилось: пусть лучше парень немного помучается и успокоится, чем станет мужем этой ходячей статуи.

Но Каризиан, похоже, вовсе не собирался прислушиваться к голосу разума. Схватив приятеля за руку, он жалобно заглянул ему в глаза:

– Север, помоги, а? Ты же все можешь. Ну, пожалуйста!

– Что я могу? – не понял тот. – Вернуть ее в лоно семьи? Ты с ума сошел! Поверь, где бы она ни была, ей там лучше, чем в родном доме.

– Да я не о том! Я хочу выкупить ее у Федрины!

– Нет, ты точно рехнулся! Это будет скандал, какого давно не видел Рим! Ты же не собираешься жениться на рабыне, пусть даже и бывшей патрицианке? Кстати, если ты запамятовал, то хочу напомнить: сенаторам запрещено жениться не только на рабынях, но и на вольноотпущенницах тоже. Поэтому, даже если ты выкупишь прекрасную Луцию и дашь ей свободу, от этого ничего не изменится. Она не согласится войти наложницей в дом, где могла бы быть госпожой, и ты, избавившись от одной проблемы, наживешь кучу других. Так что успокойся, и зайдем, наконец, внутрь. Терпеть не могу стоять на лестнице словно раб, вышвырнутый из хозяйского дома. Кстати, у меня там встреча с Александром Афинским. Помнишь, я тебе говорил о парне, с которым встретился недавно в императорском дворце? Типичный провинциальный философ, обожает рассуждать, сам не зная о чем. Но что-то в нем есть эдакое невинное, словно дуновение свежего ветра.

– Тебе мои беды совсем безразличны? Как ты жесток!

– Ну почему… Ты мой друг, и твои проблемы – это мои проблемы. Но не думаю, что мои дружеские чувства станут менее теплыми, если мы зайдем под крышу и не станем мерзнуть на ветру. У меня вечером свидание с одной красоткой, и я бы не хотел простудиться. Это будет очень некстати.

– Ты говоришь как изнеженный патриций, а не воин!

– Гм… Что касается патрицианской изнеженности, то это вам виднее, сенатор Каризиан. Я всего лишь всадник и останусь таковым до конца своих дней. По второму пункту обвинения хочу заметить, что ничего не имею против лишений на войне, но совершенно не жажду множить их в мирной жизни. И если уж говорить о закалке, то могу тебе напомнить о Девичьем фонтане на Марсовом поле, в котором купаются даже дети. Как кое-кто после омовения в нем четыре дня изводил меня причитаниями, что того гляди умрет от простуды. Я уже не говорю о том, как ты канючил недавно в Путеолах, уговаривая меня зайти в дом, хотя ночная прохлада была только на пользу некоему пьянице. Ну, пойдем, упрямец!

– Теперь я знаю, за что тебя прозвали Севером! Ты жесток, как Луций Нумиций, да покарают его боги!

Если Каризиан думал последней фразой уязвить друга, то его усилия пропали даром, потому что тот только весело расхохотался и, подхватив приятеля под руку, почти силой повлек его вверх по мраморным ступеням. С тяжелым вздохом несчастный влюбленный поплелся в терму. Шествие замыкали рабы, в чью обязанность входило караулить одежду господ от всякого рода воришек и носить за ними полотенца.

В роскошном зале для переодевания их встретил шум приветствий. Многие в Риме любили неразлучных друзей и были рады их появлению. Посыпались ни к чему не обязывающие приглашения, не требующие ответов вопросы и выражения вечной любви, которые не стоили и асса. В общем, это был обычный день роскошной жизни привилегированной верхушки Рима, чьей душой, без сомнения, был Каризиан, умудрявшийся ни в чем не отставать от своих гораздо более богатых приятелей. Попав в родную среду, он еще некоторое время предавался унынию, но привычка скоро взяла свое, и он снова забалагурил, развлекая окружающих сплетнями о них же самих.

Рабы приготовили полотенца, и в сопровождении толпы почитателей неунывающий весельчак отправился играть в мяч, благо к его приходу уже собралась хорошая компания.

Уходя, он обернулся, высматривая друга, но тот разговаривал с незнакомцем лет тридцати, и Каризиан решил не мешать собеседникам.

А Север между тем приветствовал мужчину, чей прямой нос и короткие вьющиеся волосы выдавали греческое происхождение.

– Зачем вы приехали сюда, Александр? Рим вряд ли подходит любителям уединенных размышлений. Или, может быть, для полноты знаний о жизни вы хотите увидеть ее изнанку? Тогда мы с моим другом Каризианом проведем вас по таким местам, что вы не забудете их до конца жизни. Как командир императорской гвардии, я просто обязан знать весь город вдоль и поперек и готов…

– Благодарю вас, Север, – мягко прервал его гость, теребя короткую курчавую бородку. – Я прибыл в Рим, чтобы познакомиться с новой религией, которая становится все более популярной. Я говорю о христианстве.

Префект претория переменился в лице.

– Вы выбрали неблагодарный объект для исследований. Мне, как проводнику императорской политики, не гоже слышать о подобном желании… Как вам Форум Романум? Вы уже побывали на самой прекрасной из наших площадей? Или вас больше привлекает посещение изысканного лупанария? У нас есть парочка, где царит вполне приличная обстановка.

Афинянин задумчиво погладил пальцем щеку и, поняв, что поставил собеседника в неудобное положение, стеснительно улыбнулся:

– Извините, Север, я еще не освоился на новом месте. Мне пока трудно учесть все нюансы. Разумеется, мне будет приятно посетить Форум Романум, который я видел только мельком. Но даже мимолетного взгляда было достаточно, чтобы оценить его красоту.

– Ну вот и отлично, – облегченно вздохнул Север, на всякий случай покосившись по сторонам. – А сейчас я хочу познакомить вас с моим лучшим другом, сенатором Каризианом. Он жуткий болтун и бабник, но в остальном милейший человек. Вам он должен понравиться, поскольку не скован некоторыми… обязательствами. Пойдемте, судя по тому, какая толпа пару минут назад повалила в ту сторону, думаю, что мой приятель отправился размяться.

Не успели они пройти и нескольких шагов, как столкнулись с претором Валерием Максимом, который лечил в терме больную поясницу прогреваниями и массажем, а теперь направлялся по делам. Увидев сына, он улыбнулся:

– Север! Меня только что поприветствовал Каризиан. Почему ты не с ним? Надеюсь, вы не поссорились?

– Разумеется, нет. Просто моему другу надо немного развеяться от печали, а я плохой собеседник, когда дело касается его большей частью вымышленных страданий. Знаешь, он сейчас жаловался на сенатора Луция Нумиция, потому что тот, отправив дочь к венаторам, разрушил его жизнь. Я бы, конечно, посочувствовал бедняге, если бы не был свидетелем таких же страданий по целой когорте других девиц… Кстати, извини, что не представил тебе моего спутника. Знакомьтесь, Александр Афинский, философ, – мой отец, претор Марк Валерий Максим. Александр недавно приехал в Рим, чтобы собрать материалы о различных культах. Он собирается, по примеру своего великого соотечественника – великого географа и историка Страбона, – заняться наукой и написать обширное исследование на эту тему. Император о нем очень высокого мнения.

Афинянин вежливо склонил голову.

– Наслышан о вас, претор, как о человеке высоких моральных принципов и твердых взглядов. В наше время это такая редкость!

– Благодарю вас, Александр! Увы, сейчас мало кто ценит приверженность старым республиканским ценностям. Другое время – другие герои. Вы со мной согласны?

– О да! Я с большим интересом изучаю историю Рима времен республики. Это чрезвычайно интересно, хотя и не все нам, грекам, понятно. Все-таки полисная демократия Греции имеет не так много общего с имперской демократией Рима. А за последние сто лет наши мировоззрения разошлись еще дальше.

Взгляд претора потеплел.

– Вы совершенно правы, мой друг. Ведь вы позволите называть себя вашим другом? Мне тоже не по вкусу современные нравы. В старину никто не кичился своим богатством, а государство было сильно, как никогда. Теперь же появилась масса нуворишей, которые носят дорогие одежды, едят невероятные яства и обвешаны драгоценностями, словно бродячие собаки блохами. А посмотрите на наших сенаторов – ходячих денежных мешков, которые думают прежде всего о своей мошне, а не о благе государства. И хотя Тит старается возродить прежнюю простоту, боюсь, что он опоздал. Это добром не кончится, поверьте мне. Римляне перестали быть единым целым. Попомните мои слова: Империя становится колоссом на глиняных ногах!

Философ изумленно уставился на собеседника, даже не пытаясь скрыть восхищения:

– Претор, я поражаюсь вашей смелости! Позвольте заметить, что я тоже считаю, что власти предержащие – прежде всего слуги народа. И сенатор такой же гражданин Рима, как и последний плебей. Народу нужны защитники, а не пиявки. Сейчас же Сенат стал все больше напоминать собаку, виляющую хвостом перед очередным императором. А что стало с судами, это вообще уму непостижимо! Прошу прощения, претор, но, уезжая из Афин, я думал, что такой произвол творится только в провинции, и был неприятно поражен, обнаружив в столице те же самые приметы.

– Ну, знаете ли, – вмешался обеспокоенный таким поворотом разговора префект претория, – хочу напомнить, что народ сам уничтожил своих защитников – убийц Цезаря. Плебс темен и предпочитает видимость сущности. Возьмите братьев Гракхов, которые хотели дать ему землю. Чем все кончилось? Обоих убили на глазах толпы, которую они так рьяно защищали. И гордые жители Рима ни слова не сказали в их защиту. Черни нужно только хлеба и зрелищ. Как любит говорить мой друг Каризиан, главное – не забыть устроить гладиаторские игры с раздачей бесплатных тессеров или другой мелочи, а результат предвыборных обещаний никому не интересен, потому что у плебса короткая память.

– Но народ может восстать!

– Отец, ну что ты говоришь! Вспомни, как несколько лет назад Нерон приказал казнить всех рабов Педания Секунда за то, что тот был убит собственным слугой. Наш великий народ кинулся их защищать, похватав камни и факелы. И что? Стоило императору вывести легионеров и выставить вооруженные заслоны на всем пути следования приговоренных к месту казни, как гордые римляне тут же поджали хвост. Нерону пришлось сложнее, потому что он впервые столкнулся с подобным неповиновением, у нас же все пойдет по накатанному пути. Мои преторианцы всегда готовы грудью закрыть императора. А теперь прошу простить, мне не следует присутствовать при продолжении вашей беседы. Александр, если вы захотите меня найти, то я буду в тепидарии. Надо найти Каризиана, и что-то мне подсказывает, что несчастный влюбленный выберет ванну с теплой водой, чтобы с комфортом предаваться черной меланхолии.

– Ну уж нет, – погрозил претор пальцем. – Я не отдам тебе такого интересного собеседника. Если не возражаете, Александр, я бы хотел пригласить вас к нам домой продолжить беседу, только по дороге надо зайти на Форум Романум – узнать о результатах заключенной сделки. Не хотите ли составить компанию?

– Сочту за честь, претор. Тем более что не далее как несколько минут назад ваш сын настоятельно советовал мне посетить это место. Я, правда, там уже был один раз, но не имел возможности осмотреть форум без спешки.

Они уважительно раскланялись друг с другом. Обрадованный таким поворотом дела Север салютнул им рукой и со спокойной душой отправился разыскивать своего запропастившегося приятеля, поминутно здороваясь со знакомыми, играющими в мяч, лежащими на массажных столах или просто прогуливающимися по роскошным залам термы.

Он нашел Каризиана в тепидарии, сидевшего с меланхоличным видом на краю мраморного бассейна с теплой водой. Каким-то загадочным образом ему удалось сбежать от поклонников, и он получил возможность предаваться унынию в собственное удовольствие. Страдальческий взгляд сенатора рассеянно блуждал по великолепной лепнине, украшавшей зал, а принятая поза – согбенная спина и подпертая рукой голова – кричали окружающим о том, что несчастного грызет тоска. При виде друга он вымученно улыбнулся.

– Ты куда пропал?

– Я?! Я же тебя предупредил, что у меня встреча с Александром Афинским.

– И где он? – обвел Каризиан туманным взором обнаженные тела купающихся, словно ожидая, что философ вот-вот вынырнет из воды.

– Передал отцу в собственные руки. Претор, похоже, в восторге от нового собеседника, с которым нашел общий язык на тему правильности республиканских порядков. Боюсь, что у меня из-за этого когда-нибудь будут неприятности.

Каризиан с трудом оторвался от отстраненного созерцания плещущейся воды и поднял прояснившиеся глаза. Как и все друзья дома, он любил и уважал Валерия Максима, причем эти чувства зиждились одновременно на преклонении перед человеческими достоинствами несгибаемого старика и благодарностью за финансовую поддержку, которую тот оказывал его избирательной кампании. Все, что грозило благополучию отца Севера, могло рикошетом ударить и по его интересам, поэтому, перед тем как ответить, сенатор чуть замешкался, оценивая серьезность положения. Похоже, все уже давно привыкли к нелицеприятным высказываниям претора, и никто всерьез на него не обижался, так что на сей раз Север слишком драматизировал ситуацию.

– Да брось ты! Тит пальцем не тронет Валерия Максима, во-первых, потому, что он твой отец, а, во-вторых, потому, что умеет ценить честных людей, даже если их взгляды не всегда совпадают с общепринятыми. Кстати, говорят, что вчера за обедом, на который ты не изволил явиться…

– Я был в гостях у Присциллы и задержался… до утра…

– У этой сколопендры, которая, как говорят, предала Луцию тирану-отцу?! Ну, друг, этого я от тебя не ожидал! Кто-кто, но доносчица Присцилла…

Расстроенный сенатор еще больше выпятил и без того пухлые губы и скорчил обиженную физиономию, глядя на которую зарыдали бы и мраморные геркулесы, украшавшие зал. Север посмотрел на обескураженное лицо приятеля и, расхохотавшись, уселся рядом с ним на выложенный мозаикой край бассейна, кивком головы поприветствовав пару своих знакомых.

– Но я же тогда не знал, что на тебя произведет такое впечатление поступок сенатора Луция Нумиция! Твоя возлюбленная не первая и не последняя, кто страдает от отцовского произвола… Ну хорошо, хорошо… Не смотри на меня глазами больной собаки… Клянусь больше никогда не переступать порог спальни Присциллы! Ты удовлетворен?

– Я хотел бы, чтобы ты вообще не переступал порог ее дома!

– Каризиан, это бесчеловечно!.. Но ты начал рассказывать про вчерашнюю попойку… Кстати, откуда ты про нее знаешь? Тебя же не было в городе!

– Не у одного префекта претория во дворце есть сведущие… друзья… Короче, это была не попойка, а вполне приличный обед. В разговоре император попенял на то, что жители малоазийской Идимы вынесли льстивое постановление в честь его отца, императора Флавия Веспасиана. Что-то типа «За автократа Цезаря Веспасиана Августа, спасителя всех людей и благодетеля, в знак благодарения союз идимийцев за него богам». Представляешь? Тит был вне себя! Ругался на чем свет стоит! Вспомнил триумфальную традицию…

– Когда стоящий рядом с триумфатором слуга шепчет ему в ухо: «Помни, ты всего лишь человек!»?

– Ну да! Жаловался, что теперь правителей обожествляют сплошь и рядом. Рассуждал на тему того, что если Август – бог и Юпитер – бог, то что же за бог тогда Юпитер? Разругался с Домицианом. Брат заявил, что не возражает против того, чтобы его считали богом, а Тит ядовито поинтересовался, может ли человек принимать нормальные решения, если считает себя таковым? В общем, трапеза вылилась в очередной семейный скандал.

– Кажется, отец был прав относительно Домициана. Боюсь, что у него с братом мало общего.

– Еще бы! Ты знаешь, что он приставал к Луции? Еще немного, и все могло бы кончиться очень плохо.

– Ну вот видишь, оказывается, отправление к венаторам пошло твоей красавице в каком-то роде на пользу, – Север хитро подмигнул другу. – Если любишь нюхать розы, то надо быть готовым напороться на шипы.

Но несчастный Каризиан не оценил шутку:

– Слушай, а если попросить императора? Он тебе не откажет. После Иудейской войны он доверяет тебе как брату.

– Зная его брата, боюсь, что это скользкий комплимент. Каризиан, ты переоцениваешь мое влияние на Тита.

– Но ты же можешь попробовать?

Север посмотрел на поникшего друга, у которого подозрительно поблескивали глаза:

– Если только ты до Сатурналий каждый день будешь купаться в холодной ванне, а сейчас доплывешь до конца бассейна быстрее меня.

– Это не честно! Я едва держусь на воде!.. Эй, ты куда? Это свинство с твоей стороны! Подожди меня!

И несчастный влюбленный, плюхнувшись в бассейн, отчаянно замолотил руками и ногами, стараясь догнать друга, который уже вылезал из воды на противоположной стороне.

Вечером, как повелось в последнее время, друзья встретились в императорском дворце на Палатинском холме. В этот раз за обедом присутствовали только особо приближенные к Титу люди: его младший брат Домициан со своим фаворитом – вольноотпущенником Кассием, невозмутимый Север, непривычно печальный Каризиан и новое увлечение императора – Александр Афинский.

Трапеза, как всегда, когда дело не требовало пускать пыль в глаза, отличалась простотой и состояла всего из шести перемен. Главным блюдом была огромная мурена, фаршированная крабами, вкус которой был выше всяческих похвал. Вокруг горели масляные светильники, озаряя неровным светом лица пирующих, возлежавших на трех ложах, окружавших стол.

Занятый своими переживаниями Каризиан все время терял нить беседы, и даже выпорхнувшие из-за занавесей черноокие танцовщицы, чьи формы в иное время вызвали бы живейший интерес сенатора, на сей раз не развеяли его печали. Привыкшие к тому, что всеобщий любимец всегда готов скрасить шуткой любую паузу, собеседники с трудом находили темы, и Тит хмурился все больше и больше. Вокруг триклиния бесшумно сновали рабы, стараясь предвосхитить любое желание господ, но их присутствие больше походило на брожение бесплотных душ в Аиде, чем на присутствие людей из плоти и крови, что совершенно не прибавляло веселья. Словно поддавшись всеобщему настрою, призванный кифаред заиграл такую тоскливую мелодию, что сам неплохо музицирующий император не выдержал:

– Эй, кто-нибудь, уберите этого несчастного! У нас, в конце концов, не похороны, а встреча друзей. Кстати о друзьях… Чем так расстроен наш милейший Каризиан, что возлежит с мрачным видом и молчит, словно пленный варвар?

– А ты что, не знаешь? – лениво процедил Домициан, переглядываясь с Кассием. – Об этом говорит весь Рим, только Цезарь не в курсе.

– В чем дело? – еще больше посуровел Тит, не любивший, когда брат узнавал новости раньше него.

– Прекрасную Луцию, мечту всей его жизни, папаша-сенатор отправил к венаторам в «Звериную школу», – почти пропел, подражая рапсодам, Кассий, положив руку на бедро возлежавшего перед ним женоподобного Домициана.

Север напрягся, ожидая, что Каризиан бросится на обидчика, но тот только жалко улыбнулся и поправил съехавший набок венок плюща:

– Я был у дяди в Остии и только вчера вернулся в Рим. Прихожу домой и узнаю от управляющего, что Луцию продал в рабство собственный отец. Представляете? Оставил девушку в старых девах, потому что, видите ли, жениха достойного не нашлось, а теперь совсем на смерть послал! Я сам трижды просил ее руки, а он даже слышать об этом не хотел! Короче, я помчался к сенатору, а тот чуть собак на меня не натравил. Его раб-привратник потом рассказал, что вся прислуга попряталась по углам, семья в ужасе. Фабиана, своего управляющего, который отвел Луцию к венаторам, он приказал запороть до смерти за то, что кто-то донес, будто тот дал ей немного денег. Я уж не говорю про прислуживающих ей рабынь, которых продали в остийский лупанарий развлекать матросов. В общем, все просто ужасно.

– И что ты собираешься делать? – поинтересовался Домициан, надкусывая крепкими зубами сочную виноградину.

– Пока не знаю. Может, мне ее оттуда выкрасть?

– Не говори глупостей! Она теперь рабыня тамошнего владельца школы. Представляешь, как будет хохотать весь Рим, когда узнает, что сенатор Каризиан опустился до кражи рабыни у презренного ланисты? Да тебя после этого не пустят ни в один приличный дом! О политической карьере тоже можешь забыть. Кроме того, ее отец сотрет тебя в порошок. Что ты сможешь ему противопоставить?

Глаза сенатора предательски заблестели, отражая свет десятков светильников.

– Тогда мне остается только броситься на меч!

– Ну, этого мы не допустим! – Тит сочувственно посмотрел на своего любимца. – Думаю, что завтра мы посетим это заведение и посмотрим, чем они там занимаются. Я не могу отобрать рабыню у своего подданного, но, уверен, мы с ним сумеем договориться.

– Я буду твоим вечным должником, великий Цезарь!

– Вот так приобретается преданность друзей, – наигранно рассмеялся Домициан, ревниво покосившись на брата. – Достаточно пообещать им… какую-нибудь мелочь. Впрочем, я сам с удовольствием составлю вам компанию. Забавно посмотреть на гордячку Луцию в отрепье. Интересно, она все так же задирает свой прелестный носик?

Каризиан открыл уже рот, чтобы ответить на колкость, но молчавший во время разговора Север так посмотрел на друга, что тот смешался и промолчал.

– Мы будем счастливы, если брат императора сочтет возможным посетить «Звериную школу». – Чуть склонил голову префект претория, приподнимая кубок. – Это большая честь для нас и для тех, кого презирает и обожает Рим.

– Ну вот и договорились, – энергично махнув рукой, подвел черту под разговором Тит. – Завтра мы посетим это заведение. Зайдите ко мне перед вторым завтраком. Мы перекусим и после трапезы отправимся посмотреть, на что похожа «Звериная школа». Мне докладывали, что тамошний ланиста готовит к открытию моего Амфитеатра прелюбопытное зрелище. Я сам хочу оценить его оригинальность. А теперь, Каризиан, будь добр, смени кислое выражение лица на что-нибудь более подобающее дружеской вечеринке, а то у меня при виде твоих страданий того и гляди заболит голова, и я не смогу завтра сделать и шагу из дворца.

– Но я не знаю… – начал несчастный влюбленный, в замешательстве барабаня пальцами по столу, – что такого…

– Зато я знаю, – пришел к нему на помощь Север, незаметно подмигивая окружающим, – Каризиан просто стесняется рассказать в приличном месте о своей тетушке, которую месяц назад так жестоко бросил умирать в Капуе.

– Что? Я ее бросил? – вскинулся его приятель, начисто забыв, что решил никогда и никому не рассказывать об амурных похождениях любвеобильной родственницы. – Да вы себе не представляете, что это за развратная старуха!..

Тема для веселья была, наконец, найдена.

На следующий день, когда солнце перевалило через зенит, около ворот «Звериной школы» остановилась процессия, о появлении которой Федрина не мог даже мечтать. Когда к нему влетел, оторвав от скандала с супругой, старший тренер Фламм и сообщил, что к ним в сопровождении ликторов и преторианцев прибыли Цезарь, его брат и еще тьма народа, у Федрины чуть не случился апоплексический удар. Хорошо зная своего верного слугу, он и предположить не мог, что тот будет его разыгрывать в таком важном деле. Следовательно, это правда, а раз так… Великие боги! Что делать? Сам одет в домашние затрапезы, кругом полный кавардак… Он заметался по комнате, сшибая изящные безделушки, которыми его дражайшая Цецилия заполонила весь дом.

Наконец, собравшись с мыслями, владелец «Звериной школы» кое-как нацепил тогу и, обещая слугам все земные и небесные кары, устремился к лестнице. Кубарем слетев по крутым ступенькам, он подскочил к воротам как раз в тот момент, когда в них входили оба Флавия в сопровождении префекта претория, сенатора Каризиана, вольноотпущенника Кассия и эскорта из ликторов и преторианцев. Войдя во двор, Север дал знак гвардейцам, и они рассредоточилась по всему периметру галереи, зорко поглядывая по сторонам. Напуганная школьная охрана безропотно уступила им место, попрятавшись по углам, точно домочадцы какого-нибудь домашнего тирана.

Кланяясь чуть не до земли, Федрина рассыпался в выражениях верноподданнического счастья по поводу появления высоких гостей.

– Юпитер Всеблагой, – причитал он, – да если бы я знал о вашем визите, божественный Цезарь, я бы приготовил вам достойную встречу…

В этом месте он так свирепо сверкнул глазами на Фламма, что тот, наконец, сообразил, что от него требуется, и отдал приказ сбежавшимся тренерам устроить общее построение.

Раздались сполошные звуки колокола, отмечавшие все события в распорядке дня школы, и из дверей комнатушек посыпались отдыхавшие перед второй тренировкой мужчины и женщины, оправляя одежду и выстраиваясь в аккуратные ряды. Через пару минут все население школы, вытянувшись в струнку, приветствовало гостей.

Окинув взглядом замерших венаторов и бестиариев, Тит благосклонно кивнул дрожащему от страха Федрине:

– Подойди поближе и расскажи, о каком сюрпризе мне говорил недавно Рутилий. Якобы твоя школа готовит зрелище, достойное открытия моего Амфитеатра.

– О, великодушный, – заблеял Федрина, тряся рыхлым животом, – я просто предположил, что римляне, весьма искушенные в венацио, еще не видели, когда женщины дерутся с хищниками.

– Ну почему же не видели? – томно протянул любвеобильный Домициан, пристально рассматривая девичий строй, состоящий как на подбор из одних красавиц. – Женские венацио бывали и раньше.

– Вы совершенно правы, мой господин, – закивал Федрина, безуспешно пытавшийся понять причину столь экстраординарного события, как посещение его небогатой школы самим принцепсом, – но это были одиночки, и они охотились на всяких там ланей и страусов. А я хочу выставить отряд амазонок против волкодавов из Британии.

– Неплохо, – одобрил идею император. – Совсем неплохо. Это и есть твои амазонки?

Они прошли вдоль строя, пожиравшего глазами высоких гостей. Мужчины – венаторы и бестиарии – не сводили глаз с Флавиев – символа власти величайшей Империи, а женщины любовались Севером и Каризианом – первыми красавцами Рима. В другое время сенатор, без сомнения, почувствовал бы себя на вершине блаженства, но сейчас ему было не до красоток. Быстрым взглядом он окинул выстроившихся девиц, высматривая гриву русых волос, но Луции среди них не было.

– Север, – прошептал он трагично, – ее здесь нет! Я умираю!

– Послушайте, ланиста, – бесцеремонно вклинился префект претория в многословный рассказ Федрины о достоинствах его венатрисс. – Насколько я знаю, у вас должна быть новая охотница – некая Луция, дочь сенатора Луция Нумиция. Но я ее не вижу. Где она?

Неожиданно Федрина не то что побледнел, а стал серо-зеленым, точно посыпанная пылью трава.

– Видите ли, – пробормотал он осипшим голосом, – ее здесь нет.

– Так где же девушка? Что ее нет, это мы и без тебя видим! – не выдержал пытки неизвестностью Каризиан, перед глазами которого тут же поплыли сцены смерти Луции одна ужаснее другой. Бедный сенатор с младых ногтей отличался невероятной мнительностью и богатым воображением – сочетание не из самых приятных.

– Она… э-э-э-э… наказана, – совсем пожух ланиста, мечтая провалиться в царство Плутона.

– Что значит «наказана»? За что?

Казалось, что Федрина сейчас расплачется. Какие фурии помутили его разум, когда он сегодня с утра решил в назидательных целях заковать сенаторскую дочь вместе с ее рыжей приятельницей в колодки на целый день?! Конечно, точных доказательств у него не было, но один из рабов видел, как кто-то промелькнул у женских комнат в тот момент, когда поднялась тревога, а кроме бывшей патрицианки, ни у кого не было причин рисковать жизнью ради облегчения страданий распятого гладиатора. Но девица совсем недавно поступила в школу и, по донесению Нарцисса, не умела обращаться с оружием, значит, ей кто-то помог. А никого подходящего, кроме рыжей гладиатриссы, здесь нет. Следовательно, они должны быть наказаны в назидание остальным. Пусть еще скажут спасибо, что он не велел запороть их до смерти. Но как все это расскажешь Цезарю и его свите? Тем более что сенатор Каризиан так нервно реагирует на его слова. Похоже, что их взаимовыгодному сотрудничеству пришел конец. Судя по виду, парень готов его растерзать.

– Она… э-э-э… в карцере… За неповиновение моим приказам и помощь приговоренному к распятию рабу.

– Это справедливо, – быстро проговорил Домициан, не давая высказаться венценосному брату. – Рабов надо держать в повиновении, тем более умеющих обращаться с оружием. В сердце Рима еще кровоточит рана, нанесенная Спартаком. Искры бунта надо тушить, пока не занялось пламя.

– Вы блестяще знаете историю, Домициан, – чуть склонил голову Север, внимательно разглядывавший строй венатрисс. – И вы, как всегда, правы, но, может быть, ланиста будет так любезен и позволит нам осмотреть карцер?

Говоря так, он будто случайно встал на ногу приятелю, не дав Каризиану вступить в спор с императорским братом.

– Что вы, что вы, конечно… – залепетал Федрина и сам быстро засеменил впереди процессии, показывая дорогу к школьной тюрьме, находящейся в дальнем углу внутреннего дворика, рядом с оружейной и школьным зверинцем. Перед ним мчался Фламм, судорожно ища нужный ключ в увесистой связке, отобранной у начальника школьной охраны.

– Кстати, милейший, – поинтересовался вдруг префект претория, пересекая вслед за ланистой двор, – я не увидел еще одного человека. Мне говорили, что у тебя должна быть гладиатрисса, которую я не так давно видел в Путеолах. Или она тоже в карцере сидит?

Трясущийся Федрина окончательно превратился в выброшенную на берег медузу и что-то заблеял себе под нос.

Каризиан и Север изумленно переглянулись.

– Что, я оказался прав?!

В этот момент они достигли конечной цели путешествия, и Федрина получил возможность оттянуть ответ, сделав вид, что помогает Фламму отпирать запор. Дверь, чуть скрипнув, распахнулась, и группа богато одетых мужчин вошла в холодную пустую комнату, посредине которой стояли деревянные колодки, зажавшие ноги двух молодых женщин. Одна из них, чьи русые волосы имели странный зеленоватый отлив, с трудом подняла голову, показав вошедшим измученное лицо. Вторая, с волосами цвета степного пожара, сидела с широко распахнутыми глазами, взгляд которых ничего не выражал. Похоже, она была очень далеко от обшарпанных стен карцера, холодного каменного пола, тяжелой колоды, в которой давно уже онемели ноги, и этих богатых господ, пришедших поглядеть на них, как на животных в зверинце.

– Великие боги! – ахнул Каризиан, невзирая на предупреждающие взгляды приятеля. – Да ты просто живодер! Да я тебе…

Одним прыжком покрыв разделявшее их расстояние, он подскочил к Федрине и, вцепившись в его одежду, стал трясти несчастного изо всех сил. Голова ланисты болталась из стороны в сторону, словно он усиленно соглашался со всеми оскорблениями, которыми осыпал его вышедший из себя сенатор. Растерявшийся Фламм стоял рядом, не зная, помочь ли хозяину или благоразумно дождаться, пока Каризиан выдохнется. Но тот вошел в такой раж, что Северу с трудом удалось оторвать раскрасневшегося друга от его жертвы и оттащить на безопасное расстояние.

– Так проходит слава земная, – со странной улыбкой протянул Домициан, с больным любопытством разглядывая несчастных девушек, словно диковинных зверей. – Кто бы мог подумать, что первая невеста Рима окажется в таком месте… Даже для меня это чересчур…

В устах Домициана, никогда не упускавшего возможности напакостить брату и его друзьям, последнее утверждение прозвучало как минимум странно, но младший Флавий, как ни в чем не бывало, продолжал гнуть свою линию.

– Послушайте, ланиста, – проговорил он тягуче, обращаясь к Федрине, – разумеется, девушка виновата. Но давайте рассмотрим все «про» и «контра». С одной стороны, мы создадим крайне нежелательный прецедент, если выпустим ее отсюда раньше срока. С другой стороны, она все-таки принадлежит к славному роду и небезразлична нашему другу Каризиану, что говорит в ее пользу. Поэтому у меня появилось предложение, которое удовлетворит обе стороны. Луция останется здесь до захода солнца, чтобы у венаторов не возникло никаких… иллюзий, но при этом мы снимем с нее колодки. До темноты осталось не так уж много времени, так что можно считать, что она отсидела свой срок.

– Конечно, мой господин! – засиял Федрина, счастливый тем, что отделался сущим пустяком от крупных неприятностей. – Я сейчас же сниму с нее оковы!

И он резво шмыгнул к колоде, держа наготове ключ, поданный ему предусмотрительным Фламмом. Открыв замок, он помог Каризиану оттащить девушку в сторону и уложить на роскошный плащ, брошенный влюбленным сенатором на грязный пол.

– Ну вот и все! – радостно доложил он, стараясь смотреть в пространство между стоящими рядом братьями так, чтобы каждый из них думал, что подобострастие ланисты адресовано именно ему.

– Ничего подобного, – сурово осадил его Север, указывая на пребывающую в прострации Ахиллу, которая даже не заметила, что осталась одна. – Вы забыли про вторую девушку!

– Но, префект, не хотите же вы сказать, что вас волнует судьба простой рабыни?

– Отнюдь! Но я считаю, что все должно быть справедливо. Если мы освобождаем главную виновницу, то будет неправильно наказывать ее подругу.

– Тит, похоже, что не только твой шут, но и твой охранник неравнодушен к рабыням!

Каризиан дернулся от незаслуженного оскорбления, ожидая, что его гордый друг даст Домициану достойный отпор, но тот продолжал не мигая смотреть на ланисту, и Федрина, недовольно морщась, выполнил его приказ, облаченный в форму просьбы.

Друзья осторожно перенесли Ахиллу к ее подруге, которая уже успела немного прийти в себя и теперь решала трудную задачу: рада она или нет видеть Каризиана при столь щекотливых обстоятельствах? Но поскольку изменить что-либо было уже невозможно, оставалось только смириться с унижением и отдать должное своему спасителю.

– Спасибо, – тихо проговорила она, глядя в суровое лицо своего вечно улыбающегося поклонника. – Я никогда этого не забуду.

– Я тоже, – прошептал он одними губами. – Постараюсь что-нибудь придумать. Держись… дорогая!

Услышав такое признание, Север, укладывавший слабо сопротивлявшуюся Ахиллу рядом с Луцией, вскинул на друга изумленные глаза, но ничего не сказал, только задумчиво покачал головой.

Один за другим мужчины выбрались на свежий воздух, показавшийся им теплым и чистым после затхлой влажности карцера. Все шли молча, обдумывая произошедшую сцену.

По периметру дворика, невзирая на холодный ветер и заморосивший дождь, все еще стояли члены «фамилия венатория», и Домициан удовлетворенно улыбнулся Федрине:

– Не знаю, как мой брат, но я весьма доволен «Звериной школой». Думаю, что твои венаторы будут выступать в первый день празднеств по случаю открытия Амфитеатра. Тит, ты не возражаешь?

– Конечно, нет! – откликнулся император, думая о своем.

Ему, недавно расставшемуся с Береникой, было по-человечески жаль влюбленного Каризиана, да и вид обшарпанных стен карцера нагнал на императора тоску, и теперь Цезарь решал сложную задачу: как помочь своему любимцу и при этом соблюсти букву закона.

Заметив, что его венценосный брат потерял всякий интерес к воспитанницам Федрины, Домициан еще раз внимательно оглядел строй, отметив стоявшую на левом фланге беловолосую девушку с серыми глазами. Прикинув что-то в уме, он изобразил на лице нечто похожее на улыбку и воскликнул:

– Ну и отлично! А теперь я бы хотел познакомиться с амазонками поближе. Вон та, в начале шеренги, с белыми волосами, откуда?

– Из германских племен, точнее не знаю. Могу спросить у их тренера Нарцисса, – залебезил Федрина, проникшийся к своему нежданному заступнику пылкой любовью.

– Не стоит. Этого достаточно. А как ее зовут?

– Видана, господин. Мы решили оставить им их клички, а то эти глупые девицы не в состоянии запомнить римские имена.

Домициан бросил на девушку еще один взгляд, в котором было нечто такое, что заставило не отличавшегося целомудрием Федрину опустить глаза. Он уже думал, что Домициан заберет у него одну из лучших охотниц, но тот только усмехнулся и последовал к воротам «Звериной школы» вслед за братом. Его верная тень – Кассий – задержался еще на секунду.

Схватив Федрину за руку так, что тот ойкнул от боли и неожиданности, он процедил, глядя ему куда-то между бровей:

– Можешь делать с остальными что хочешь, но чтобы Видана и изящная блондиночка с синими глазами, что стоит в конце шеренги, ни в чем не нуждались. Считай, что они под особым покровительством. И, кстати, проследи за теми двумя красотками из карцера. Возможно, они мне понадобятся.

Как-то само собой в руке Федрины оказался весьма увесистый мешочек с деньгами, и прижимистый ланиста, не удержавшись, взвесил его в руке. Да здесь не меньше пятидесяти монет! Кажется, все не так ужасно, как могло показаться на первый взгляд. Придушить его не придушили, девиц пока не отобрали, даже малая толика денег перепала от господских щедрот. Нет, Федрина, дела идут просто отлично! И он бросился провожать принцепса, усаживавшегося в свой паланкин, с еще большим усердием. Если бы не ликторы, окружившие императора, он бы, наверно, полез за Титом внутрь. От избытка чувств Федрина даже попытался ухватиться за шест носилок, но был бесцеремонно оттолкнут носильщиком-рабом.

Повинуясь команде, преторианцы окружили портшезы, в которые уселись Тит с братом, ликторы выстроились впереди, и процессия, наконец, тронулась в путь. Федрина облегченно вздохнул, радуясь, что все треволнения позади и можно пойти выпить вина, чтобы успокоить расшатанные нервы, но не тут-то было! На его плечо легла тяжелая рука. Каризиан! И что за несчастный день сегодня!

Перед Федриной стоял не светский шалопай с весьма гибкими понятиями о морали, а суровый мужчина, которого ланиста совсем не знал. За его спиной на вороном коне гарцевал префект претория, поглядывавший на ланисту с нескрываемым презрением.

– Я скоро приеду, и горе тебе, если Луция хоть на что-то пожалуется!

– Да я… Да вы… Сенатор, как можно! Я всегда рад вам угодить!

– То-то, – в карих глазах Каризиана пропало выражение холодной злобы. – Тогда я, возможно, не сверну тебе шею, хоть и очень хочется.

С этими словами он плюхнулся в ожидавшие его носилки, и дюжие рабы заторопились, догоняя ушедших. Федрине на мгновение показалось, что префект претория хочет что-то добавить к словам приятеля, но тот, чуть замешкавшись, дал шенкеля коню, который в два прыжка настиг императорский эскорт.

Федрина последний раз помахал рукой и отправился доедать остывший обед. Жизнь возвращалась в привычную колею.

А в карцере на роскошном плаще Каризиана, за который тот заплатил сумасшедшие деньги, сидели, прижавшись друг к другу, чтобы хоть немного согреться, две девушки, и вряд ли кто-нибудь смог подумать, что они еще несколько дней назад были врагами не на жизнь, а на смерть.

Через пару дней на всех улочках, ведущих к Большому цирку, было негде яблоку упасть от желающих посмотреть на широко анонсируемые гонки колесниц. Самые предусмотрительные поспешили заблаговременно занять места, но основная масса, как обычно, валила в последний момент. Римляне и римлянки, вольноотпущенники и рабы отчаянно пихали друг друга, стремясь прорваться в колоссальное здание, эллипсом опоясывающее поле для заездов.

Север, ярый болельщик «синих», нетерпеливо погонял едва плетущегося Каризиана, который был непривычно задумчив и никак не реагировал на подначки приятеля, уставшего тормошить друга. Не дождавшись реакции на очередную шутку, Север не выдержал:

– Слушай, не принимай ты все это так близко к сердцу! Ну посидела в карцере твоя красавица, подумала о жизни… Может, теперь покладистее станет?

– Мне сейчас не до смеха, – отмахнулся печальный Каризиан. – Ей там совсем не место.

– Где? В карцере?

– И там тоже. Но я имел в виду саму школу. Ну почему я не могу ее выкупить?

– Потому что у тебя нет денег, – терпению младшего Валерия Максима мог позавидовать даже Сизиф. – Федрина задешево ее не отдаст. Луция для него великолепная приманка для зрителей. Ручаюсь, весь высший свет Рима сбежится посмотреть на ее выступление.

– Но я могу продать часть своего имения!

Север сочувственно обнял за плечи расстроенного приятеля:

– И сделаешь двойную глупость. Хотя бы потому, что останешься без денег, а твоя красавица привыкла жить на широкую ногу. И я бы на твоем месте, в ожидании воссоединения с прекрасной Луцией, озаботился преумножением имеющегося, а не разбазариванием последнего.

– Почему спасение любимой женщины ты называешь «разбазариванием денег»?

– Потому что, если ты выкупишь сейчас Луцию, она никогда уже не сможет появиться в приличном обществе. То, что этот раб был ее любовником, еще ничего – у нас сейчас любая уважающая себя матрона мечтает заполучить в постель гладиатора. Но ей не простят его смерти, а она тебе – что ты купил ее как рабыню.

– И что же мне делать? Ждать, пока ее сожрут львы, медведи или кто еще там?

– Да, мой бедный Каризиан. И приносить жертвы богам, моля их помочь ей достойно выступить на арене. Тогда, возможно, отважной амазонке поднесут лавровый венок, а то и рудис, и она уйдет триумфатором, а победителей не судят. Вернее, им прощают некоторые грешки.

– Но для того, чтобы ее освободили от гладиаторской повинности, нужна воля толпы!

Север посмотрел на приятеля долгим укоризненным взглядом, словно учитель на тупого ученика. На лице Каризиана появилась догадка:

– Мы посадим своих людей…

– …и те потребуют ей свободу! Ну наконец-то! А если еще заплатить клакерам, то шуму будет на весь Рим… Хотя боюсь, что твои неприятности на этом не закончатся.

– И что еще может случиться? – в голосе Каризиана прозвучала безнадежность.

– Ты забыл про папашу Луции. Сенатор вряд ли будет в восторге, что его дочь так легко отделалась. Кроме того, ты на всю жизнь забудешь про мужские забавы, потому что, чует мое сердце, наша страдалица будет вить из тебя веревки!

– Ну знаешь ли! – вскинулся Каризиан и вдруг рассмеялся: – Боюсь, что ты прав!

– О горе мне! – шутливо воздел руки Север. – Мой лучший друг погибает для общества, и я же ему помогаю! Сердце рвется в груди от… Слушай, от чего оно должно рваться: от горя или отчаяния?

– Ну прекрати же ты!

– Ха! Если мой неунывающий друг решил изображать плакальщицу на похоронах, то должен же кто-то улыбаться в этом мире! А теперь пошли быстрее! Я хочу попасть в Большой цирк хотя бы к концу заездов. Мало того, что я поставил на «синих» кучу денег, так там будут все красотки Рима. Не хотелось бы упустить возможность хорошо провести время… Слушай, ну сколько можно переживать?

– Да я не переживаю, – отмахнулся Каризиан. – И перестань меня тормошить. В твоих словах есть доля истины, и я хочу кое-что обдумать… По-твоему, мне не хватит денег на Луцию?

– А что, нет? По-моему, ты и без нее всегда тратил больше, чем получал после кончин многочисленных родственников.

– Но я изменился! Сейчас вот баллотируюсь в квесторы. Хочу отвечать за продажу земли.

Север только присвистнул, глядя на приятеля как на буйнопомешанного.

– Неужели ты думаешь, что тебе кто-то доверит деньги, если всему Риму известно, что сенатор Каризиан спустил уже несколько состояний?

– Неправда! Это были не состояния, а одни слезы!.. Кстати, мне сейчас пришла в голову отличная мысль! А что, если я начну зарабатывать деньги своим трудом? Займусь торговлей, например? Божественный Веспасиан, до того как стать императором, торговал мулами – и ничего!

– Но ты же не император… Боюсь, мой хитроумный друг, эта идея не встретит понимания в нашем кругу. Торговля – удел всадников, а не сенаторов. И потом, в Риме даже плебс считает зазорным работать, а ты хочешь… Нет, это полная чушь!

– Север, должна же быть какая-то возможность поправить дела!

Префект претория понял, что на соревнования колесниц им сегодня не попасть. Не мог же он оставить Каризиана в тот момент, когда его другу впервые пришла в голову здравая мысль заняться делом! Этот обаятельный бездельник мог сколько угодно водить за нос Валерия Максима, рассказывая о своих карьерных достижениях, чтобы добиться уважения старика, но Север прекрасно знал цену всем его головокружительным «успехам», что были сродни фантастическим рассказам иных путешественников о семиглавых драконах. Но сегодня Каризиан впервые в жизни задумался о своем будущем, и к этому надо было отнестись серьезно. Обреченно махнув рукой на сонм ожидающих его красавиц и зря потраченные деньги, префект взял друга под локоть и почти силой усадил на стоящую невдалеке мраморную скамью:

– Послушай, дорогой, я готов составить тебе компанию к девочкам, трактирщикам и на любую авантюру, которая может окончиться дракой. Но деловые вопросы – не самое сильное мое место. Если уж тебе приспичило заняться преобразованиями в хозяйстве, давай зайдем ко мне. Отец с удовольствием тебе чего-нибудь присоветует. А меня уволь… Не собираюсь ломать себе голову из-за девицы, пусть даже она будет самой Прекрасной Еленой.

– А мне показалось…

– Что? – вопрос прозвучал чуть-чуть быстрее и равнодушнее, чем нужно.

– Что во время недавнего визита к Федрине ты принял близко к сердцу проблемы одной рыжей амазонки.

– Ты говоришь о той бедняге, что сидела в колодках рядом с Луцией?

– Ну да. Или я не прав? – Каризиан постарался заглянуть другу в глаза, но тот отвернулся, вслушиваясь во все усиливающиеся вопли болельщиков, которыми сопровождался начавшийся заезд колесниц. Шум нарастал, точно морской прибой, и через несколько мгновений оборвался аплодисментами и свистом, в котором слышалось разочарование проигравших.

Возвращаясь к прерванному разговору, Север холодно пожал плечами, удивляясь тому значению, которое его приятель придал сущему пустяку.

– Я всего лишь пытался быть справедливым. Если уж освободили Луцию, то почему должна страдать ее подруга?

– Север, что я слышу?! – непритворно изумился Каризиан, поплотнее заворачиваясь в тогу. – С коих-то пор тебя стала волновать справедливость в отношении рабов? Кажется, в Иерусалиме ты не очень-то с ними церемонился. Прозвище Север ты ведь там получил?

Префект претория поднял к небу глаза, словно высматривал что-то среди тяжелых облаков.

– Это была война. Долгая осада. Приказ командира сровнять город с землей. Я был молод и глуп.

– А теперь поумнел?

– Как сказать… Война не ведется чистыми руками, а я – профессиональный военный. Но когда затихает лязг оружия, то я предпочитаю, чтобы кровь не лилась без нужды.

– Поэтому ты полез спасать того гладиатора в Путеолах?

– Честно говоря, я тогда и сам не понял, зачем это сделал. Меня просто что-то толкнуло заступиться за беднягу. Надеюсь, когда он окончательно оправится от ран, то будет служить мне с отцом верой и правдой.

Каризиан потрясенно уставился на приятеля, не веря своим ушам.

– Ты хочешь сказать, что нанял этого парня к себе в телохранители?

– Не совсем так. Отец нанял тамошнего ланисту вместе со всеми его бойцами, и теперь они его личная охрана. Как показал позорный проигрыш Марка в Путеолах, гладиаторы в уличных стычках будут покрепче преторианцев. Надо же: какая-то девица, играючи, вывела из строя начальника моей личной охраны! Бред какой-то! Марк тогда чуть со стыда на меч не бросился и до сих пор ходит сам не свой. Сейчас парни сидят в Путеолах, потому что у Камилла полно раненых, но перед Сатурналиями они появятся в Риме и будут везде сопровождать отца. С его способностью наживать врагов разговорами о преимуществах республиканского правления охрана может понадобиться в любой момент.

– Да-а-а, если бы кто-нибудь другой рассказал мне об этом, я бы не поверил… То есть ты спас девчонку и ее разорившуюся банду из жалости, и нежные чувства тут ни при чем?

Уши префекта претория слегка порозовели, и он замялся, подбирая слова.

– Мне кажется, что я немного виноват перед девчонкой за то, что оторвал от тех, с кем она прошла тысячу миль. И кому ее продал? Федрине, с которым ни один порядочный человек разговаривать не станет!

– Ты, что ли, ее продавал?

– Не я… Но если бы я их тогда не пригласил, девчонка не оказалась в колодках.

Каризиан растерянно помахал указательным пальцем, собираясь с мыслями.

– Подожди! Ты чувствуешь себя виноватым… перед рабыней? Уж если я не в себе, то ты точно сошел с ума! Эта рыжая нахалка насмехалась над тобой в присутствии толпы гостей, а ты из-за нее переживаешь? Ты, человек без сердца? Ни за что не поверю!

– И правильно сделаешь, – рассмеялся чуть натянуто Север, прислушиваясь к реакции болельщиков на следующий заезд. – Я специально нес всякую чушь, чтобы ты не чувствовал себя одиноким ослом! А теперь забудь, и давай попробуем добраться до наших мест. Ну, будь человеком во имя Марса!

– Как скажешь, – в голосе Каризиана прозвучала бесшабашная удаль, заглушившая печаль. – Пойдем, посмотрим на переломанные колесницы и покалеченных лошадей, а потом закатимся в самый низкопробный лупанарий и забудем этот день. Идет?

– Вот, наконец, речь, достойная настоящего римлянина!

И друзья, рассказывая наперебой друг другу непристойные истории, направились, наконец, к входу в Большой цирк, откуда доносилось ржание лошадей, топот копыт и вопли возбужденной толпы.

Предъявив тессеры, они прошли по коридору к выходу на поле, по которому как раз неслись колесницы. На трибунах друзья расстались: Север направился к ожидавшим его красавицам, по дороге выспрашивая зрителей, как прошли заезды; а Каризиан устроился в секторе, отведенном для представителей сенаторского сословия.

Перед ним мчались, хрипя, лошади, переворачивались колесницы, падали на песок сломанными куклами покалеченные ездоки, а ему казалось, что это Луция умирает под копытами лошадей. Посидев немного, он поднялся и вышел из возбужденного азартом и кровью цирка, впервые испытывая страх за кого-то, кроме себя, и это чувство доставило ему радость.

Сатурналии

Если для всех жителей Рима, от сенатора до по следнего раба, декабрьский праздник Сатур налий – повод для веселья и радости, то для ла нист – время заработка денег.

Амфитеатры и площади Вечного города, равно как и его провинций, переполнены орущими зрителями, освистывающими своих героев или аплодирующими им в зависимости от мастерства гладиаторов и милости переменчивой Фортуны.

Уже с утра на трибунах появляются первые любители, спешащие насладиться искусством венацио. Дрессировщиков сменяют искусные жонглеры и акробаты, показывающие чудеса сноровки в играх с дикими быками, львами, леопардами и прочими опасными зверями. И завершает утреннюю часть представлений борьба венаторов с опасными животными, приведенными в ярость их помощниками – бестиариями.

Ближе к полудню крики охотников и рев зверей затихают, и наступает время, когда на трибунах остаются «мясники» – любители крови как таковой, а на арену выходят дрожащие ноксии, приговоренные к смерти от клыков, когтей или рогов, или преступники, обреченные на «ad gladius», то есть на гибель от меча. Зрелище исключительно на любителя, потому что в их кончине нет ничего от высокого искусства боя. Впрочем, в те времена, когда мужчины погибали в бесконечных войнах, а женщины при родах, отец мог выбросить на улицу новорожденного ребенка или продать в рабство непочтительного отпрыска, который сам уже давно стал отцом, отношение к жизни и смерти было несколько иным, чем в изнеженном XXI веке. К чести римлян надо заметить, что даже тогда любителей поглазеть на кровавую бойню было не так уж много. Проголодавшиеся и засидевшиеся на жестких скамьях римляне предпочитали на это время покинуть нагретое место и отправиться домой, чтобы перекусить и немного отдохнуть.

А ближе к вечеру начиналось то, ради чего существовали гладиаторские школы – в торжественном шествии на арену выходили бойцы, которым рукоплескал цвет Империи, добывшей свое могущество с мечом в руке. Сменяя друг друга, перед зрителями демонстрировали свое искусство «юлианцы» и «нероновцы», прозванные так по именам основателей их школ – Юлия Цезаря и Нерона, воспитанники старейших школ Капуи и других городов Империи, гладиаторы из бродячих трупп. В тавернах затихали обсуждения городских новостей, будь то очередной пожар или обрушение инсулы в Субуре. Все разговоры крутились вокруг гладиаторских боев. Болельщики до хрипоты спорили о достоинствах того или иного бойца, правильности судейства и преимуществах провокаторов перед мирмиллонами и наоборот. Кто-то отмечал огромный выигрыш, полученный за ставку на «темную лошадку» – никому не известного бойца, кто-то оплакивал проигрыш последних денег. Одним словом, все это очень напоминало розыгрыш очередного кубка по футболу.

Но если для римлян это было забавой, то для эдитов, ланист и огромного штата людей, занятого в организации кровавых игрищ, связанных с огромными материальными и финансовыми затратами, Сатурналии были тяжелым временем.

Федрина, забыв все свои реальные и вымышленные болячки, в сопровождении Фламма зайцем носился по городу, стараясь, по мере возможности, не только проталкивать своих венаторов и бестиариев, но и отслеживать работу конкурентов.

По вечерам, когда его уже не держали ноги, он еле доползал до дома, и, лежа в ванной, то причитал о своей несчастной доле, то беспокоился о том, как бы его идею с женщинами-венаторами не перехватили более шустрые ланисты. А ведь среди всей этой кутерьмы надо было еще поздравить с праздником нужных людей и преподнести им подарки, соответствующие их положению в обществе!

Наших героинь этот калейдоскоп событий пока не касался. Жизнь кипела только на мужской половине школы, где с рассветом группы венаторов и бестиариев отправлялись «на работу», а наши охотницы были не то чтобы предоставлены сами себе, но почувствовали некоторое ослабление дисциплины. Традиция освобождать на время Сатурналий рабов от их труда, сажать за господский стол и прочие «излишества» на «фамилия венатория» не распространилась, хотя Федрина пообещал устроить грандиозный ужин по окончании праздников и освободил всех от утренних занятий. Последнее послабление было сделано не по доброте душевной, а из-за отсутствия тренеров, которым приходилось сопровождать охотников на венацио, происходившие в разных концах Рима и соседних городках.

Нежданные «каникулы» было очень кстати, потому что уставшие девушки смогли, наконец, перевести дух и заняться разрешением накопившихся проблем, причем не только личных.

В их разношерстной команде давно уже подспудно зрел конфликт. Начался он в тот момент, когда из некогда однородной массы перепуганных женщин стали выкристаллизовываться два центра притяжения – державшиеся вместе уроженки германских племен и не желавшие подчиняться им Луция, Ахилла и Свами. Это деление произошло в основном вследствие высокомерного отношения северянок к остальным обитательницам «Звериной школы», которых они не желали считать за ровню. Во главе зачинщиц стояла Германика – статная дева с крепкими руками, размахивающими рудисом словно прутиком, с которой по росту могли сравниться только Луция и Свами.

Остальным девушкам ничего не оставалось, как либо раболепно согнуть шеи под диктатом германок, либо сплотиться вокруг спокойной и рассудительной нубийки.

Но если среди бесконечной череды изматывающих дней ни у кого не было ни сил, ни желания устраивать выяснения отношений, то теперь у девушек появилось время, и конфликт не замедлил вырваться на поверхность во всей своей неприглядности.

Воинственная Германика с подругами давно ожидала повода, чтобы показать, «кто здесь хозяин», и, разумеется, тут же его нашла.

Скандал начался за завтраком.

Одна из девушек, тихая фракийка Флавия, проданная хозяином Федрине за обнаруженные у нее христианские амулеты, начала, как обычно, шептать перед едой молитву, что вызвало едкие комментарии из-за соседнего стола, где сидели «брунгильды». Свами вступилась за христианку, началась словесная перепалка. Дальше – больше, в ход пошли миски с недоеденным завтраком, и все то, что можно метнуть в противника, так что, когда в столовую в сопровождении четверки вооруженных рабов ворвался дежурящий по школе Нарцисс, он застал среди расшвырянной мебели две группы перемазанных кашей девиц, приготовившихся сцепиться не на жизнь, а на смерть. Надо было бы, конечно, сразу принять жесткие меры, но его ждали уезжающие на Марсово поле венаторы и бестиарии, и тренеру было некогда разбираться с «курицами». Быстро сориентировавшись в происходящем и определив лидеров, Нарцисс отвесил пару зуботычин Германике и Свами и, приказав рабам запереть девиц в спальнях до того времени, когда сможет ими заняться, покинул поле боя. В столовую, отбивая шаг, вошла вооруженная охрана, и девушкам, под угрозой немедленной расправы, пришлось отправиться в свои комнатушки.

Забравшись на верхнюю койку, Ахилла громко зевнула и, свернувшись в клубочек, тут же уснула, а Луция достала из-за пазухи записку от Каризиана. Послание сунул ей в руку раб, конвоирующий их компанию, и теперь девушка внимательно изучала несколько слов, написанных размашистым почерком своего бывшего воздыхателя: «Надо поговорить. Буду завтра. Никуда не уходи. Каризиан». Он что, забыл, что она не дома, а, можно сказать, в тюрьме? Интересно, что придумал этот шалопай?

Луция вспомнила слова, которые прошептал ей в карцере Каризиан. Оказывается, она ему еще нужна, невзирая на все, что случилось за последний месяц! Иначе с чего бы он стал освобождать ее из колодок? Воспоминание об этом было зыбко, как сон, потому что она плохо помнила происходившее, но на ее постели лежал его плащ, лучше любых клятв подтверждающий реальность чудесного спасения. В ее душе шевельнулась нежность к своему непутевому поклоннику и надежда. На что? Она бы сама не смогла ответить. Ей захотелось срочно поделиться с кем-нибудь новостью, но Ахилла уже спала, так что пришлось свесить голову вниз, чтобы посмотреть, чем занимаются остальные подруги.

Свами старательно выковыривала из ноги занозу, полученную во время утренней потасовки. Видимо, один из табуретов, стоявших в столовой, был не так хорошо обструган, и она воткнула щепку в икру, когда его отшвыривала. Вообще утренний случай произвел на нее гнетущее впечатление. Миролюбивая и рассудительная по природе, она совершенно не желала становиться во главе какой-либо партии, и то, что ее практически вынудили к этому, испортило девушке настроение, тем более что полученная оплеуха еще давала о себе знать ноющей болью в щеке.

Корнелия же, наоборот, страшно довольная, что все мирно закончилось, что-то напевала на родном языке, расчесывая свои густые локоны цвета спелой соломы. Увидев, что Луция не спит, она помахала ей рукой:

– Эй, спускайся к нам! Очень хочется поболтать, а Свами такая сердитая, просто ужас!

Луцию, которую буквально распирала полученная новость, не надо было уговаривать. Мягко спрыгнув в проход, она уселась на постель Корнелии и сделала таинственное лицо:

– Я сегодня получила весточку из города. Завтра сюда придет один мой приятель, ну тот, чей плащ лежит наверху. Похоже, что он что-то замышляет.

– Ой, Луция, – ахнула галлийка, схватив подругу за руки. – Я так за тебя рада!

– Чему? – непритворно удивилась римлянка, которая уже успела распрощаться с патрицианским снобизмом и забыла, что живет среди рабынь, а не аристократической ровни.

– Ну как же, – захлопала ресницами ее собеседница, – он наверняка придумал, как спасти тебя отсюда! Ты же сама говорила, что он знатный человек!

– Хм, знатный-то он, конечно, знатный, но только совершенно беспутный и без асса за душой. Где уж ему найти денег, чтобы меня выкупить! Да и зачем я ему! Если б ты знала, как я его обижала в прошлой жизни!

– Но, дорогая, он все равно тебя очень любит. Иначе зачем ему заступаться за тебя перед Федриной? И плащ, такой прекрасный плащ… Он ведь стоит кучу денег, а Каризиан оставил его тебе, хотя, по твоим словам, сам не богат.

– Скажи проще: «Нищий!» – усмехнулась прислушивающаяся к их разговору Свами. – Кстати, а что в твоем понятии «нищий»?

– Ну как сказать, – немного растерялась патрицианка, не привыкшая считать деньги, – он еле набирает сенаторский ценз в миллион сестерциев.

– Сколько?! – ахнули подруги, для которых пределом мечтаний была сотня монет, а слово «миллион» означало бесконечность.

– Миллион сестерциев… Ну, он принадлежит к сенаторскому сословию, понятно? А у нас… у них существует нечто типа денежного ограничения – миллион сестерциев. Понятно?

– Ничего не понятно, – покрутила головой Свами, никогда не имевшая и тысячной доли этой суммы. – Одно ясно: мне сенатором не быть! Слушай, а ухажер Ахиллы тоже такой богатый?

– Какой еще ухажер?

– Ну тогда, с колодками… который за нее заступился…

– Ах, Север!.. Вы думаете, что он… Да вы что? Этого просто не может быть! Я хорошо знаю префекта претория – это не тот человек, который может серьезно увлечься женщиной, пусть даже такой, как Ахилла. Он только сердца умеет разбивать, а у самого его вообще нет. Впрочем, ходили слухи, что наш сердцеед в юности был до беспамятства влюблен в рабыню, но все закончилось плачевно. Парень отправился с Веспасианом в Иудею, а девчонку претор сделал своей наложницей. Она то ли при родах умерла, то ли что еще… Север, вернувшись, чуть не убил отца. Потом они помирились, но… В общем, наш красавец относится к тем мужчинам, от которых надо бежать как от чумы, если хочешь сохранить в целости сердце и рассудок.

– А твой Каризиан? Он тоже такой? Они же друзья?

– О, это совсем другое дело! Когда-то у него была очень богатая семья, но затем при Нероне его отец попал в проскрипционные списки, вскрыл себе вены, мать умерла, и если бы не родственники, то мой красавчик помер бы с голоду или был похищен теми негодяями, что крадут на улицах свободнорожденных детей, а потом продают малышей в рабство. В результате он получил отличное образование в Афинах, прекрасно говорит по-гречески, пишет чудесные стихи, но, помня смерть своих родителей, предпочитает жить одним днем, не думая о будущем. Вот такая теплая компания у них получилась.

Девушки помолчали, обдумывая услышанное. Наконец Свами закончила возиться с занозой и, поплевав на ободранное место, подняла голову.

– Слушай, я не знаю этих парней, но хочу заметить, что если бы они были такие бессердечные, как ты говоришь, то вряд ли стали бы за вас просить. Твой Каризиан, по-моему, отличный парень, что касается воздыхателя Ахиллы…

– Нет у меня никакого воздыхателя! – в неожиданно раздавшемся голосе скифянки послышалась такая ярость, что все окаменели. – Нет его у меня, ясно? Мне этот ваш живодер даром не нужен! Из-за него погиб Ферокс, а вы какую-то чушь несете! Чтоб я этого никогда больше не слышала, ясно?

– Ясно, – нестройными голосами согласились подруги, только Свами при этом почему-то подмигнула Луции, а та в ответ с сомнением пожала плечами и покачала головой.

После этого разговор затих сам собой, и Луция, еще немного посидев на постели Корнелии, уже собралась снова забраться на свою полку, как распахнулась дверь, пропуская Нарцисса, пребывавшего далеко не в лучшем настроении.

– На построение, «курицы», – хрипло рявкнул он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. – Я вам покажу, как драки устраивать!

В этот день они занимались на плацу до позднего вечера, пока были видны палусы. К концу импровизированной экзекуции даже Нарцисс еле ворочал языком и выкрикивал команды, поминутно кашляя и ругаясь.

Едва добравшись до постелей, девушки провалились в черное Ничто, даже во сне продолжая инстинктивно двигать руками, словно все еще держали деревянные рукояти мечей.

С утра на них было страшно смотреть. Даже привычная к большим нагрузкам Ахилла потеряла присущий ей задор и, лежа на узкой койке, уныло рассматривала беленый потолок. Что касается остальных, то хуже всего пришлось Луции, находившейся под особой опекой тренера и не имевшей из-за этого возможности хоть немного расслабиться. Ее мышцы просто одеревенели. И если последнее время она забиралась в свое «гнездо» и спрыгивала оттуда с легкостью белки, то в этот раз кулем рухнула на пол и, проклиная все на свете, заявила, что отказывается завтракать и постарается уморить себя голодом, потому что такая жизнь ей даром не нужна.

– Вот как? – криво ухмыльнулась сползающая вслед за ней Ахилла. – Значит, Присцилла прощена? И сенатор тоже? Ты же поклялась ей отомстить. Вряд ли твоя кончина будет для них достойной местью. Давай, топай в столовую!

– Луция, миленькая, – вторила скифянке расстроенная Корнелия, которая накануне, спрятавшись в своем углу от глаз Нарцисса, последние два часа только делала вид, что занимается делом, – а как же твое свидание с Каризианом?

– Пошел он в Аид! Не хочу никого видеть!

– Но надо же хоть немного поесть. Иначе ты не сможешь сегодня и шагу ступить, – попыталась вразумить капризную подругу практичная Свами, аккуратно заправляя постель.

– Наплевать! Я хочу умереть! Будь проклят Нарцисс! Будь проклята эта злобная кошка Германика!

С этими словами Луция улеглась на койку нубийки и, вытянувшись, закрыла глаза.

– Свами, – услышала она задумчивый голос Ахиллы, не предвещавший ничего хорошего. – Ты готова пожертвовать своей постелью ради подруги?

– Разумеется! – откликнулась та с поразительным бессердечием.

– Ну и славно!

С этими словами на лицо Луции обрушился водопад холодной воды. Чуть не захлебнувшись, она подскочила на постели, судорожно вдыхая воздух и протирая мокрые глаза. Если бы эта сцена произошла месяц назад, она непременно полезла бы в драку, но то ли сработала память о прежних взбучках, которые устраивала ей Ахилла, то ли возобладал голос разума, только девушка снова опустилась на мокрое одеяло и вдруг зарыдала так, что даже Свами, повидавшая немало истерик Корнелии, пришла в ужас. А римлянка, закрыв мокрое лицо руками, буквально заходилась плачем, от которого сотрясалось все ее тело.

– Луция, ну что с тобой? – переполошились девушки, усевшись с двух сторон от бедняги и гладя ее по плечам. – Успокойся, пожалуйста!

Но та только трясла головой, продолжая раскачиваться, словно профессиональная плакальщица, получившая хороший гонорар. Даже Ахилла в конце концов не выдержала и, опустившись перед подругой на колени, с силой отвела ей руки от лица.

– Посмотри на меня! – в ее голосе прозвучал приказ, и Луция через силу подняла на нее сухие глаза, в которых не было слез. – Мы не можем позволить себе быть слабыми, но мы можем и должны помнить: когда-нибудь все это кончится, и мы снова станем свободными. И тогда ты должна будешь припомнить своим обидчикам все, что претерпела за это время. Все – до последней минуты. И тогда я отомщу за Ферокса, а ты за себя. И чтобы дождаться этой минуты, мы должны выжить и быть сильнее всех обстоятельств. Не надо проклинать Нарцисса и Германику – они помогли нам вчера стать еще сильнее и мудрее. А теперь давай, приводи себя быстрее в порядок и пошли завтракать. Ну же, вперед!

На ее лице была написана такая решимость, что Луция, сделав неимоверное усилие, поднялась с мокрой постели и поплелась к двери, поддерживаемая добросердечной Корнелией, а за ее спиной Свами одобрительно кивнула Ахилле. Теперь их стало трое – молодых женщин с каменными телами и кровоточащими сердцами, только малышка-блондинка так и не научилась житейской стойкости, но им даже нравилась ее беззащитность. Должен же кто-то им напоминать, что они все-таки женщины?

Не успели девушки скорее выползти, чем выйти на утреннее построение, как по галерее второго этажа прозвучали торопливые шаги, и по лестнице буквально скатился перепуганный Федрина в сопровождении неизвестного раба, который что-то горячо шептал ему на ухо. Оказавшись во дворе, ланиста махнул рукой Нарциссу, и тот рысцой подбежал к хозяину. Получив указания, он повернул назад, а ланиста помчался к воротам, забавно переваливаясь с ноги на ногу и размахивая руками.

– Что-то наш хозяин разбегался. Опять небось гости намечаются, словно у нас тут не школа венаторов, а лупанарий, – не удержавшись хмыкнула Ахилла, но тренер так зыркнул на нее из-под нависших бровей, что девушка почла за благо прикусить язык.

– Значит, так, – помолчав, начал Нарцисс, оглядывая строй вытянувшихся в струнку подопечных, – сейчас к нам прибудет брат императора в сопровождении свиты, поэтому дневная тренировка переносится на утро. Нечего куксится – днем отоспитесь. Если кто-то позволит себе что-нибудь лишнее – неделю не вылезет из колодок. Ясно?

– Да, тренер! – дружно ответил хор девичьих голосов.

– И еще. Я вижу несколько полудохлых «куриц», которые своим видом позорят наш строй. Я этого не потерплю! Луция, Флавия, Прима – вон отсюда в свои комнаты, чтобы никто вас сегодня не видел. Будете сидеть там безвылазно, пока Домициан не уедет.

– А как же обед? – поинтересовалась Прима, которая, невзирая на страшную усталость, была не прочь чего-нибудь съесть.

– Я же сказал: жрать и срать будете, когда все уедут. Ясно? А теперь вон из строя, и чтобы вашего духу во дворе не было!

Качаясь от усталости, освобожденная от занятий троица поплелась по своим комнатам под завистливыми взглядами товарок, которым совершенно не улыбалось размахивать тяжелыми мечами, едва не выпадавшими из усталых рук. Но желающих спорить с разозленным Нарциссом не нашлось, и все, заняв свои места, уже через несколько минут принялись синхронно взмахивать рудисами, а тренер ходил между ними, выкрикивая команды и раздавая нерадивым крепкие затрещины.

Добравшись до своей постели, Луция распласталась на ней и блаженно закрыла глаза. Она была искренне благодарна ненавистному Домициану за то, что тот спас ее от надвигающегося кошмара. Она была почти готова простить ему и недвусмысленные намеки, и якобы случайные касания тела, от которых ее просто передергивало, и вечно сальное выражение лица. Но что делать с Каризианом? Как теперь она с ним встретится? Вечно у нее все получается не так, как надо! Она вспомнила распятого Виктора и стиснула кулаки: ничего, она еще поквитается со своими обидчиками – и с сенатором Луцием Нумицием, которого никогда уже не назовет отцом, и с мерзавкой Присциллой. Ахилла права: надо быть сильной. Сильнее боли и страха.

Застонав, она села на постели и посмотрела вниз, туда, где валялись брошенные щит и рудис. Немного подумав, она тяжело вздохнула и, довольно удачно спрыгнув на пол, подковыляла к тренировочному оружию. Нерешительно протянув руку, венатрисса взяла отшлифованную до блеска рукоять рудиса, оставившую на ее ладонях жесткие мозоли, которые избалованная дочь сенатора видела до этого только у рабов. Но она и есть рабыня, так что нечего стыдиться следов тяжелого труда. Пальцы сжали теплое дерево, и она подняла меч, приветствуя воображаемого противника.

Деревянный клинок взлетел точно пушинка, и Луция не почувствовала его привычной тяжести. У нее проснулось второе дыхание, появилось чувство невероятной легкости, и, подняв щит, она пинком распахнула дверь. Не останавливаясь у своего «законного» места, она прошла в первый ряд, туда, где тренировались признанные лидеры – Ахилла, Германика, Свами, Видана и еще одна германка, чье имя она так и не удосужилась запомнить. Подойдя к соседнему с Ахиллой палусу, который ожесточенно обрабатывала эта девица, римлянка решительно хлопнула ее по плечу.

– Проваливай! Это теперь мое место!

Он изумления у грудастой венатриссы поползли вверх брови.

– Что?! Да кто ты такая?

Но Луция с таким решительным видом шагнула вперед, поднимая рудис, что та с визгом отскочила в сторону, а новая хозяйка спорного палуса как ни в чем не бывало принялась повторять за соседками новый прием.

– Ну что, подруга? – подмигнула ей улыбавшаяся Ахилла. – А ты неплохо держишься. Не ожидала от тебя такой прыти!

– Да ладно! – фыркнула Луция, испытывая непривычный боевой задор. – Ты меня еще не знаешь.

– Ну что ж, сейчас увидим, чего ты стоишь. Вон, Нарцисс несется. Эта девка уже успела ему наябедничать. Ох, что сейчас будет!

– Это что такое? – раздалось даже не рычание, а злобный рев рассвирепевшего тренера, которому до смерти надоели бесконечные бабские дрязги. То ли дело работать с парнями: если что – передерутся, получат по морде, и все входит в нормальную колею, а тут бесконечные мелкие склоки, в которых не разберешь, кто прав, кто виноват. – Как ты посмела сюда припереться? Я приказал тебе не попадаться мне на глаза!

– Я готова к занятиям! – Римлянка бесстрашно повернулась к Нарциссу. – Тренер, я прошу вас не прогонять меня назад!

– Вон на свое место!

Луция искоса посмотрела по сторонам. Многие девушки, опустив рудисы, напряженно следили за происходившей сценой. Если она сейчас покорится и уползет в третий ряд, то уже никогда не сможет завоевать их уважения.

– Никуда я не пойду! – огрызнулась она в ответ. – Это мой палус по праву. Если нужно, то я готова за него драться! Пусть эта каракатица сразится со мной!

У Нарцисса от такой наглости пропал дар речи, и несдобровать возмутительнице спокойствия, если бы в этот момент стоявший у ворот раб не замахал руками, показывая, что в конце улицы появились давно ожидаемые гости. Все пришло в движение, и Нарциссу стало не до разборок с самозванкой. Прошипев: «Стой здесь, потом разберемся!» – он помчался навстречу выходившему из портшеза императорскому брату, около которого уже рассыпался в славословиях Федрина. Но Луцию появление Домициана волновало гораздо меньше, чем достигнутая ею победа. Впервые в жизни она смогла добиться чего-то не благодаря положению или деньгам отца, но победив себя и став на ступень выше в собственных глазах и – что таить! – в глазах Ахиллы, перед которой преклонялась, как новичок-легионер перед видавшим виды центурионом. Патрицианка почувствовала себя ровней рабыни. И это было счастье.

Меж тем Домициан со своими спутниками – Кассием и Каризианом – в сопровождении охраны из ликторов и преторианцев уже входил в ворота «Звериной школы», оглядывая знакомую обстановку. Милостиво улыбаясь, он благожелательно склонил голову в ответ на лесть надоедливого ланисты и прошествовал в ту часть двора, где занимались девушки.

Прозвучала резкая команда «Смирно!» – третьего помощника Фламма, и венатриссы вытянулись в струнку, точно легионеры на плацу.

Домициан прошел вдоль тяжело дышащих охотниц, внимательно изучая лица девушек, которые то с надеждой заглядывали ему в глаза, то безразлично глядели в пространство, то угрюмо рассматривали песок под ногами. Некоторые лица он уже помнил. Вот в начале строя вытянулась германка, которая понравилась ему еще в первый визит. Видана, кажется. За ней презрительно скривилась, жмурясь от стекающего на глаза пота, некогда первая красавица Рима, а нынче изможденная венатрисса Луция. Рядом с ней рыжая девка, которую вытаскивал из колодок Север. Интересно, она ему чем-то понравилась или префект претория действительно тронулся умом на почве справедливости? И замыкала строй очаровательная блондиночка с синими глазами, которую облюбовал Кассий. Милашка, ничего не скажешь! Не в его вкусе, но хороша! Слава богам, что в прошлый раз он не поленился составить компанию брату в посещении сего низкопробного заведения. Эти девицы как крепкие специи, не чета приторным дворцовым красавицам. Глядя на вытянувшихся перед ним крепких самок, он начал понимать приличных матрон, по ночам пускавших в свою спальню грязных, вонючих, дурно воспитанных гладиаторов.

– Послушай, милейший, – поманил он пальцем пожиравшего его глазами Федрину, который ради высокого гостя остался дома, хотя собирался посмотреть на венацио своего злейшего конкурента, которое должно было проходить как раз в это время в Септе, – почему ваши девушки такие измученные? Боюсь, что через полгода их нельзя будет выставить не только против собак, но и против мух. Им всем надо отдохнуть.

– Конечно-конечно, – залебезил Федрина. – Я сейчас же отправлю их по комнатам и дам завтра день отдыха.

– Прекрасно, а сегодня вечером ты пришлешь ко мне на маленькую дружескую пирушку вот этих двух девиц, – он указал на Видану и Корнелию. – Надеюсь, моя скромная просьба не идет вразрез с принятыми у вас правилами? Говори, не стесняйся, я всегда прислушиваюсь к чаяниям своего народа.

Федрина подавил невольную гримасу недовольства и расплылся в улыбке:

– Ну что вы… Как можно… Для нас всех это такая честь! Разумеется, все будет сделано, как вы прикажете.

Изнемогший от нетерпения Каризиан глухо кашлянул, привлекая внимание брата принцепса к своей персоне, и Домициан с легкой усмешкой кивнул на своего спутника:

– Мой друг сенатор хотел бы поговорить с одной из девушек, своей старой приятельницей. Надеюсь, никто не будет возражать?

Какое там возражать! Федрина давно уже понял, что, в отличие от старшего брата, Домициан отнюдь не собирался считаться с какими бы то ни было правилами и законами, кроме собственных желаний, поэтому, изогнувшись в поклоне, клятвенно заверил, что сенатор Каризиан может беседовать со своей давней знакомой в любое пристойное для посещений время. Чуть заметная улыбка превосходства промелькнула на губах будущего принцепса, и он кивнул Каризиану, указывая на Луцию.

– Вон туда, пожалуйста, – залебезил Федрина, указывая на женскую часть казармы. – Там ее комната, и они смогут спокойно поговорить. А выбранные вами девушки приедут во дворец к назначенному времени.

– Ну что ж, я удовлетворен, – милостиво завершил свое недолгое посещение Домициан. – Я переговорил с братом. Ты, кажется, хотел выставить девушек в день открытия Амфитеатра?

– Да, Цезарь!

Услышав обращение, приличествующее императору, Домициан расплылся в улыбке.

– Мы пойдем тебе навстречу… А теперь нам пора. Каризиан догонит нас позднее.

С этими словами он торжественно прошествовал назад, к своему портшезу, и отбыл восвояси в сопровождении толпы охранников и так и не открывшего рот Кассия. Федрина от свалившегося счастья не знал, каких богов благодарить и чем отметить столь счастливый день. Еще бы! Ему будет позволено открыть праздник, какой еще не видел Рим! Это ли не признание его заслуг! Пусть потом конкуренты что-нибудь пискнут! Какой же он был молодец, что купил этих девиц! Ха! Сам брат императора со своими прихвостнями позарился на его «куриц»! Какие перспективы! Надо будет провести с девицами беседу, чтобы не ляпнули чего лишнего и вели себя с Домицианом как шелковые.

Весь в радужных мыслях он вернулся в хозяйские покои и так высокомерно глянул на жену, что та, привыкшая верховодить в доме, опешила и впервые не нашлась, что сказать. Еще бы! За одну неделю их школу дважды посещали сливки римского общества! Надо будет сшить новую парадную столу и отремонтировать двор, чтоб не стыдно было принимать высоких гостей. Пожалуй, стоит обсудить это с мужем. И Цецилия впервые за многие годы снизошла до мирного разговора с супругом, чем привела его в состояние полного блаженства.

А в это время этажом ниже Каризиан вошел вслед за Луцией в ее комнатушку и, аккуратно прикрыв дверь, огляделся по сторонам. Бедная девочка! После роскошного дворца, наполненного золотом, греческими статуями и пушистыми коврами, оказаться в такой трущобе! А вид какой! Великолепные волосы небрежно перехвачены на затылке мятой лентой, загорелые руки огрубели, взгляд потерял лукавую надменность, так пленявшую ее поклонников, и стал по-мужски прямым и упорным. Какой же негодяй все-таки почтенный сенатор Луций Нумиций!

Венатрисса заметила выражение отвращения на холеном лице своего спутника и, ошибочно истолковав его, гордо вскинула голову:

– Не нравится – можешь уйти. Никто тебя здесь не держит.

– Ты неправильно меня поняла, – поспешил заверить ее светский красавец, незаметно выбирая место, куда можно присесть, не испачкав нового плаща. – Все прекрасно, просто я привык видеть тебя в несколько иной обстановке. Но это не самое главное. Я только хотел спросить, как тебе здесь? Я могу чем-нибудь помочь?

В его голосе прозвучало столько участия, что отвыкшая от сострадания Луция почувствовала, что у нее защипало в носу.

– Все отлично, сенатор, – проговорила она, стараясь, чтобы ее голос звучал как обычно. – Не хуже, чем дома. Во всяком случае, у меня появились подруги, которые не закладывают никого начальству.

– Но ты такая уставшая…

– Ты что, ради этого напросился на свидание со мной? Чтобы рассказать мне, какая я несчастная и убогая?

Каризиан почувствовал, что еще немного, и Луция как в лучшие годы укажет ему на дверь. Гордячка осталась гордячкой даже на дне социальной лестницы.

– Ничего подобного! Я просто хотел поздравить тебя с Сатурналиями и вручить небольшой подарок. А то какой же без него праздник! Я хорошо знаю Федрину и могу поспорить, что вы вряд ли увидите это блюдо на своих столах. Конечно, в Сатурналии принято поздравлять мужчин, а не женщин, но, учитывая специфику твоей профессии, я подумал, что традиционный молочный поросенок будет в самый раз.

– Ты принес… поросенка?!

Ее глаза широко распахнулись, а вопрос прозвучал с такой странной интонацией, что Каризиан перепугался, что опять сказал что-то не так. Вдруг она решит, что богатый гость собрался поиздеваться над ее бедностью? Такая мысль не приходила ему в голову, но Луция такая самолюбивая девушка…

– Извини, я не желал тебя обидеть, – заикаясь, забормотал он, взяв в свои ладони женскую руку с обкусанными ногтями. – Я просто хотел поздравить тебя в соответствии с традицией. Если твой папаша сукин сын, то это еще не значит… Впрочем, прости, он, конечно же, совсем не сукин сын, а просто редкий мерзавец… Вернее, никакой не мерзавец…

И тут Луция, глядя на первого красавца Рима, щеки которого впервые в жизни запылали румянцем смущения, залилась таким смехом, что Каризиан сбился и сконфуженно умолк.

– Так чего ты извиняешься? Сенатор действительно редкая сволочь, а твой подарок очень кстати. Сейчас девчонки придут, и мы его схарчим.

Направившийся к двери за подношением, неудачливый даритель, услышав такое из уст возлюбленной, замер с открытым ртом и, обернувшись, изумленно уставился на утонченно воспитанную красавицу, которая совсем недавно даже под пыткой никогда бы не использовала подобных слов. Поняв, чем вызвано изумление, Луция не отказала себе в удовольствии еще немного помучить своего воздыхателя:

– Ну, что вылупился? Тащи его сюда, пока рабы не стырили. Жрать ведь охота!

У Каризиана округлились глаза, и, чтобы не упасть, он опустился на постель Свами.

– Ты… Ты…

Луция поняла, что переоценила чувство юмора своего гостя. Такие потрясения не для светского льва, чей самый большой кошмар – плохо уложенные складки на тоге. Если бы она скинула с себя одежду, несчастный был бы не так шокирован. Она села рядом с поникшим другом и теперь уже сама взяла его руку в натруженные ладони:

– Каризиан, милый, не надо так пугаться. Извини, это я неудачно пошутила. Просто такие словечки часто использует моя новая подруга Ахилла, бывшая гладиатрисса из бродячей труппы. Ты ее видел вместе со мной в карцере. За нее тогда Север заступился, помнишь? Кстати, спасибо тебе за плащ. Он нас спас.

Она поднялась, чтобы вернуть накидку владельцу, но Каризиан потянул девушку обратно.

– Оставь. Пусть лежит у тебя. Может, пригодится. Сейчас очень холодно, а ты так легко одета. Подожди, я сейчас принесу обещанного поросенка.

Он подошел к двери и, приоткрыв ее, обратился к кому-то, стоящему за стеной, протянул руки и взял довольно увесистый сверток. Затем плотно притворил дверь и, вернувшись на место, вручил презент девушке.

– Позволь поздравить тебя с праздником! Надеюсь, что мой дар тебе понравится.

Ловкие пальцы Луции быстро развязали ленту и развернули кусок ткани, в который оказались завернутым не успевший до конца остыть зажаренный молочный поросенок, кувшин мульса и мешочек, в котором звякнули монеты.

– Это все мне? – ахнула девушка, стрельнув глазами.

– Если не возражаешь, – улыбнулся довольный Каризиан, любуясь, как на несколько мгновений из-под маски уставшей женщины выглянула прежняя лукавая Луция.

– Спасибо. Мне, конечно, не стоило принимать все это, но я возьму, потому что, уверена, ты не хотел оскорбить меня этим даром… И Ахилла давно тоскует по хорошему куску мяса.

– Расскажи о ней, пожалуйста.

– А что это ты заинтересовался моей подругой? – в голосе девушки прозвучали ревнивые нотки.

– Храни меня Венера от такой напасти! Но, по-моему, Север…

– Не может быть! Ахилла… Север… Ерунда какая! Может, в Риме появилась мода на гладиатрисс? Если так, то посоветуй своему приятелю поискать другую девицу для ухаживаний. Ахилла его ненавидит за то, что на его вилле убили ее возлюбленного, некоего Ферокса. Будь ее воля, Север давно бы плыл в лодке Харона.

– Ну знаешь ли, – обиделся Каризиан за своего друга, – твоя подруга глупая гусыня, которая все перепутала. Если ей так дорог тот парень, то она должна не кидаться на Севера, а сказать спасибо за то, что он его спас.

– Врешь!

– Аполлоном клянусь! Когда медведь начал его трепать, то Север бросился в клетку и добил зверя. А теперь он его еще и лечит.

– Врешь!

– Ну что ты заладила – врешь да врешь! Фи, что за выражения! Всеми богами клянусь! Про медведя – сам видел, а про лечение – Север сказал. Подумай сама: зачем ему меня обманывать?

– Ну дела… – Луция потрясенно уставилась в лицо Каризиана, пытаясь найти признаки лжи, но его глаза так честно смотрели на нее… – Она не поверит… Ни за что не поверит…

– А ты ничего пока не говори. Мало ли что… Ладно, мне пора идти, а то скоро твои подруги придут. Можно, я тебя еще как-нибудь навещу?

– Конечно, можно!

Она сказала это чуть быстрее, чем позволяли приличия, и смущенно опустила глаза, а Каризиан просто расцвел от радости и вдруг неожиданно для самого себя выпалил:

– Послушай, я, конечно, понимаю, что все это не к месту и не вовремя, но, если все закончится благополучно, ты не согласилась бы стать моей женой?

– Нет, тебе точно фурии помутили разум!

– Почему? Я буду тебя любить и холить, после всего того что ты здесь пережила.

Луция растерянно оглянулась по сторонам, пытаясь найти разумные доводы. Все это было так неожиданно, что она впервые в жизни не знала, что сказать.

– С чего ты решил, что меня не загрызут собаки, не запорет Федрина или не случится чего похуже? И даже если предположить такой несбыточный вариант, что меня отпустят с арены, то я собираюсь остаток жизни посвятить тому, чтобы рассчитаться с отцом и Присциллой, а не сидеть за ткацким станком, как порядочная матрона.

– А что потом?

– Потом? – мысль о том, что может быть «потом», просто не приходила ей в голову.

Осмелевший Каризиан обнял девушку за плечи и ласково привлек ее к себе.

– Давай, ты мне сейчас не будешь отвечать и хорошо подумаешь над моими словами. И над «потом» тоже. Я все понимаю и клянусь, что помогу тебе отомстить этим двум людям. Я знаю, что ты не привыкла жить в бедности, и приложу все силы, чтобы стать богатым. Я уже кое-что сделал в этом направлении. Я сейчас баллотируюсь в квесторы. Это, конечно, не консульство, но надо же с чего-то начинать. И еще: я переговорил тут кое с кем и собираюсь построить на своей земле небольшой заводик по производству кирпичей. Строительство – это почти архитектура, так что даже сенатору заниматься им не зазорно. Я уже послал человека к себе на виллу оценить возможности такого дела. И еще собираюсь защищать одного торговца в суде. Он, конечно, вор, но и я защитник пока никудышный, так что в случае моего провала справедливость не пострадает.

– И ты не будешь ждать кончины очередного родственника, чтобы разбогатеть? – улыбнулась Луция, пытаясь за насмешкой скрыть растерянность. Таким Каризиана она еще никогда не видела и совершенно не представляла, как себя с ним вести.

– Не буду! Пусть себе живут, если совесть позволяет. Ну так как?

– Все очень хорошо, но есть маленькое «но»: я тебя не люблю.

– Юпитер Всеблагой! Кто в Риме выходит замуж по любви! Я тебе нравлюсь, и этого довольно. Из нас получится отличная пара. Мы оба честолюбивы, хотим блистать в обществе и идем к цели, не зная преград. Ты вернешь себе звание первой красавицы Империи, а я стану самым хитрым, самым умным, самым изворотливым политиком. Да мы с тобой горы свернем, и если я не закончу свой жизненный путь императором, то уж в консулы при твоей поддержке выбьюсь обязательно! Считай, что это деловое предложение, если любовь сейчас не для тебя.

– Хорошо, я подумаю, – согласилась Луция, прислушиваясь к раздававшимся за стеной голосам возвращавшихся подруг.

Не успев войти в комнату, они побросали мечи и щиты и в изнеможении повалились на постели, закрыв глаза. Туники девушек были мокрыми на груди и спине, будто их облили водой. В нос сенатору ударил сильный запах пота. Все были так измучены, что даже крепкая Ахилла никак не могла подтянуться на свое место на подламывающихся руках. Луция выразительно посмотрела на жениха, и Каризиан, поняв ее взгляд, подтолкнул скифянку так, что она скользнула на тонкий матрас, точно угорь, вывалившийся из корзинки торговки рыбой.

Приоткрыв глаза, она покосилась на нежданного помощника. Бывшая гладиатрисса отлично помнила этого парня. Перед глазами сразу всплыли Путеолы, роскошная вилла, озаренная сиянием сотен светильников, два красавца, обсуждающие ее стати перед боем, точно корову на рынке, незнакомец в плаще с капюшоном у постели умирающего Ферокса.

– Я вас не забыла, – прошептала она, бессильно откидываясь на подушку.

Каризиан с состраданием оглядел распластанные тела. Вот это да! А он-то думал, что его рабы трудятся, как мулы. Да по сравнению с этими девчонками они просто на курорте живут! Надо будет рассказать Северу, что рыжая тут поделывает.

– Тебе пора уходить! – тронула его за рукав Луция. – Я подумаю над твоим предложением…

Чувствуя себя лишним в этом убежище полутрупов, сенатор, быстро чмокнув в щеку без пяти минут невесту, безропотно направился к двери. На пороге Каризиан еще раз оглянулся. Ему, избалованному кучей родственников, ненавидящему любой вид физической активности, кроме любовных утех, было страшно смотреть не бедных девушек, вытянувшихся на убогих ложах с выражением неземного блаженства. Нет, он, пожалуй, ничего не скажет Северу, а то как бы тот не свернул ему шею за эту… Ахиллу или как ее там.

И новоиспеченный жених, как всегда, в тяжелую минуту отправился в особняк Валериев Максимов. Шаркая ногами по камням тротуаров, он размышлял о том, как с сегодняшнего дня изменилась его жизнь, а что его ждет впереди – знают только боги. Позади сенатора плелись рабы, тащившие пустые носилки. Шли и гадали, почему этот богатый человек идет пешком, если можно путешествовать с комфортом, и почему печален, если у него есть свой дом в Риме, вилла и рабы. Разве может богатый и свободный человек предаваться унынию? Все-таки римляне очень странные люди!

Не успела за сенатором закрыться дверь, как Ахилла, чертыхаясь, перевернулась на живот и свесила голову:

– Ну, что тебе сказал этот самонадеянный тип?

– Подарок принес по случаю праздника. Жареный поросенок, вино и немного денег. Так что, подруги, мы сегодня вечером устроим пир. Люди мы, в конце концов, или нет?

– Ой, как здорово! – пискнула Корнелия, усевшись на кровати и восторженно разглядывая сверток в ногах Свами. – А нам Нарцисс сказал, что назавтра тренировки отменяются! Мы идем в термы, а потом целый день будем спать, есть и болтать!

– Ну еще бы! – скептически хмыкнула Ахилла. – Надо же народу товар лицом показать! Я недавно слышала, как Нарцисс хвастался Фламму, что в городе уже поползли о нас слухи и мы, того гляди, станем гвоздем сезона. Представляете? Эти толстозадые сенаторы пускают слюни при упоминании об амазонках! Ха!

– Ахилла! – укоризненно покачала головой Свами, скосив глаза на римлянку. – Выбирай, пожалуйста, выражения.

– Боишься, что Луция обидится? Так она своя девчонка. Эй, сенаторша, ты как?

– Нормально, – бодро откликнулась дочь Луция Нумиция, поражаясь, что ее совершенно не раздражает подобное обращение. А ведь сколько синяков она получила, пытаясь доказать задиристой подруге, что не приемлет такую фамильярность! Как же давно это было!

– А что еще он сказал? – поинтересовалась Свами, пряча оставленный Каризианом сверток за спинку постели.

– Замуж зовет, – как о само собой разумеющемся скромно сообщила Луция.

– Что?!!

– Чего вы так переполошились? Подумаешь, какое событие! – пожала плечами бывшая первая красавица Рима. – У меня такие женихи толпами ходили, и, если бы не жадность и спесь отца, я бы давно стала добропорядочной матроной с кучей детей.

– Как это чудесно! – обрадовалась сентиментальная Корнелия. – Ты выйдешь замуж и будешь жить с любимым человеком!

– И займешь подобающее тебе место! Не все же сидеть с нами в этой норе! – как всегда, поддержала подругу Свами.

Ахилла тоже приоткрыла рот, словно собираясь что-то сказать, но передумала и откинулась на подушку, не принимая участия в общем веселье.

– Тише, девочки! – остановила разбушевавшихся подруг виновница переполоха. – По-моему, вы рано обрадовались. Насколько я поняла, Каризиан не собирается вытаскивать меня отсюда, так что наша свадьба приобретает призрачные очертания. И не надо об этом кричать так громко. Я пока не решила, принять ли его предложение. Да и еще большой вопрос, кто должен дать мне разрешение на брак, поскольку отец от меня отказался. Так что оставим все на милость богов. Одно могу сказать: если только у меня получится отсюда вырваться, то я приложу все силы, чтобы вытащить вас отсюда, клянусь Немезидой! А теперь умолкните и дайте мне немного подумать!

Но восторженную Корнелию было не легко успокоить, и она еще долго приставала к Луции с расспросами, пока не прозвучал сигнал ко второму завтраку.

Надо сказать, что в те времена римляне жили «по солнцу», то есть вставали с рассветом, наспех закусывали полбяными лепешками с оливками, медом и финиками и отправлялись по делам. Потом, за час до полудня, следовал второй завтрак из хлеба, сыра и, иногда, небольшого количества мяса. И, наконец, где-то с половины третьего до половины четвертого пополудни, или в девятом-десятом часу по исчислению римлян, начинался обед, на котором в богатых домах подавались блюда из дичи, птицы, рыбы и морепродуктов и на сладкое – пироги и фрукты. В это же время начинались всякие пирушки, которые далеко не всегда превращались в кулинарные и сексуальные оргии, хотя застолья Лукулла поминаются даже в наши дни. В основной же массе даже обеспеченные римляне питались достаточно скромно.

Ужина, как такового, у римлян вообще не было, потому что с заходом солнца они укладывались спать.

Итак, колокол прозвонил ко второму завтраку, и девушки потихоньку потянулись в трапезную. Усаживаясь за стол, Луция повернулась к сумрачной Ахилле:

– А ты чего молчишь, подруга? Хотелось бы услышать и твое мнение.

Скифянка на мгновение замешкалась, подбирая слова.

– Ну, насколько я знаю, сенаторам запрещено жениться на рабынях и вольноотпущенницах. Так что все остальное уже лишнее.

Хорошее настроение Луции разбилось о суровую реальность, точно бутылка из драгоценного стекла. Нахохлившись, она уселась за стол, уткнувшись в тарелку, и односложно отвечала на шутки Корнелии и Свами, пока те не заметили, что с ней творится что-то неладное.

– Ахилла, что ты наговорила Луции? – спросила без обиняков нубийка, сверкнув голубоватыми белками глаз.

– Правду, – ответила за нее расстроенная римлянка. – Я об этом совсем забыла.

– Да ничего такого я не сказала. – В сердцах бросила на стол бутерброд с сыром девушка. – И вообще, нечего раньше времени нюни распускать! Если он тебе это предложил, то, значит, придумал какой-то ход. Подозреваю, что на такие дела он мастак!

Сидевшие по соседству германки стали оборачиваться на ее голос, и Ахилла перешла на шепот:

– Да, я не люблю твоего хитроумного приятеля. Но, судя по тому, что ты про него рассказывала, он не дурак и полную чепуху обещать не станет. Так что отвяжитесь от меня и дайте спокойно поесть!

Свами тяжело вздохнула, словно подводя итог разговору, и остальная часть трапезы прошла в молчании.

К себе они возвращались в подавленном настроении. Прекрасные планы рухнули, возвращая к неприглядной действительности. Рассыпалась в пыль мечта нубийки о далекой родине, не видать приличного мужа Корнелии. Даже Луция погрустнела и, забравшись на полку, повернулась лицом к стене.

Но неприятности этого дня на этом не закончились. Только девушки, пользуясь представившейся возможностью, задремали, как в комнату ввалился Фламм в сопровождении четырех вооруженных рабов. Двое из них остались снаружи, а остальные зашли следом за старшим тренером, который бесцеремонно потряс Корнелию за плечо.

– Вставай, тебя хочет видеть хозяин!

Разоспавшаяся девушка с трудом открыла огромные синие глаза, окаймленные длинными черными ресницами.

– Зачем?

– Здесь вопросы задаю я. Шевели своей задницей! Федрина не любит ждать!

– Куда вы уводите мою подругу? – вскочила с постели испуганная Свами.

– Не твое дело. Берите ее, ребята!

Двое рабов подхватили девушку, словно пушинку, и, невзирая на ее истошный визг и крики Свами, вытащили в галерею. Нубийка кинулась следом, но за дверью ее встретили обнаженные мечи охранников, и она покорилась силе, как и все выросшие в неволе рабы. Попятившись, девушка упала на постель, заткнув уши руками, чтобы не слышать затихающие вопли Корнелии.

– Эй, – тронула ее за плечо непривычно тихая Ахилла, – подожди убиваться. Не похоже, чтобы ланиста решил от нее избавиться. Если бы она была ему не нужна, продал бы сразу и не стал зазря кормить полтора месяца. Так что вернется Корнелия, ничего с ней не случится.

Ей самой очень хотелось в это верить. Девушка чуть посильнее потянула за плечо Свами, стараясь увидеть ее лицо, но та упорно смотрела в стену.

– Эй, сенаторша, – позвала Ахилла подругу, – прекрати на время свои страдания по Каризиану и слезай. У нас тут проблема.

– Я уже здесь, – мягко спрыгнула в проход Луция. – Свами, милая, ну хочешь мы попробуем выяснить, куда они потащили Корнелию?

Нубийка чуть заметно кивнула и вдруг, резко повернувшись к подругам, заговорила, захлебываясь словами:

– Ее наверняка к какому-нибудь римлянину повезли в качестве живой игрушки. А она просто физически не может заниматься любовью с первыми встречными. Ее предыдущий хозяин из-за этого продал, и тот, который был до него, и еще десяток других… Я видела, как на нее смотрел мужчина в яркой тоге, который был сегодня вместе с братом императора. Точно кот на сметану! Ее отправили к нему, всеми богами клянусь! Если с ней что-нибудь случится, я или его убью, или себе вены вскрою!

– Отличный выбор, – грустно ухмыльнулась Ахилла. – Ладно, подожди, я сейчас чего-нибудь придумаю. Во всяком случае, разузнаю, куда ее потащили.

Мягко ступая босыми ногами, она подошла к выходу и, распахнув дверь, поманила охранников, привалившихся к ближайшей колонне, поддерживающей галерею второго этажа. Переговорив с одним, судя по всему старшим, она удовлетворенно кивнула. Тот что-то скомандовал своему напарнику, и парень побежал в сторону тренерских апартаментов, бряцая плохо подогнанным оружием.

– Сейчас придет Нарцисс, и мы все узнаем, – сообщила подругам довольная переговорщица.

– Угу, на крыльях прилетит, – не удержалась от ехидного замечания Луция. – С каких это пор наш милейший тренер прибегает к «курицам» по первому слову?

– С этих, дорогая. Мне очень понравился ход мыслей Свами, и я пообещала от лица нашей комнаты, что если Нарцисс не появится в течение ближайшего получаса, то мы вскроем себе вены. И драться на открытии Амфитеатра придется ему самому, потому что мы будем наслаждаться покоем в царстве мертвых. Так что приготовьтесь в случае чего исполнить нашу угрозу, а иначе я сдохну со стыда… Кстати, Луция, дай, пожалуйста, десять сестерциев этому милому парню за доброту и отзывчивость. Он их честно заработал.

Луция безропотно полезла в сверток, все еще лежащий за постелью нубийки, и, раскрыв мешочек с деньгами, даже присвистнула: там лежало по меньшей мере пятьдесят больших серебряных монет. Неплохие деньги для человека, у которого с утра не было ни асса. Взяв три денария, она потуже затянула завязки, но не стала класть заветный мешочек обратно, а сунула его в дырку, между полом и стеной, проделанную, скорее всего, какой-нибудь шальной крысой.

– Твоя щедрость просто поражает! – весело оскалилась Ахилла. – Держи, парень. Лишние два сестерция – в счет будущих хороших отношений.

Минуты тянулись одна за другой, но никто не приходил, и у Луции по спине побежали мурашки от предчувствия неприятностей. Одно дело угрожать рудисом такой же рабыне, как и она сама, другое – шантажировать грозного Нарцисса. А если он не появится из принципа? В конце концов, что для него три рабыни? Федрина купит других, а бунт будет подавлен в зародыше. Она вспомнила, с каким содроганием ее знакомые говорили о Спартаке с его бандой, хотя те бесчинствовали задолго до ее рождения.

В поисках поддержки она покосилась на своих подруг, но толку от этого было мало, потому что глаза Свами горели жертвенным огнем, который лучше всяких слов говорил о том, что она, если понадобится, с легкостью выполнит свою угрозу. Что касается Ахиллы, усевшейся, поджав ноги, на постели Корнелии, то на ее лице был написан такой азарт, будто она сделала огромную ставку на гонках колесниц и теперь наблюдала за борьбой на кругу. Сумасшедшая девица! Она никогда не сможет понять свою подругу, которая относилась к собственной жизни словно к забавному приключению. Нет, римлянки тоже готовы достойно встретить свою смерть, но для этого должны быть веские причины… Если Ахилла уверена, что с Корнелией ничего не случится, то стоило ли дергать льва за усы?

По плитам коридора простучали тяжелые мужские шаги, и на пороге возник злой, как фурия, Нарцисс. Оглядев девушек, он поманил заскорузлым пальцем Ахиллу:

– Эй, рыжая, поди сюда!

Тряхнув рассыпавшимися по плечам волосами, девушка медленно пошла на зов, всем своим видом показывая, что не очень-то и хотелось, но если вы настаиваете…

– Живо, зараза!

Ахилла чуть прибавила шаг и остановилась, не дойдя до тренера пары шагов.

– На! – в протянутой руке Нарцисса блеснул клинок. – Режь!

– ?!

– Ты же грозилась, что вскроешь вены. Вот я и решил поприсутствовать при этом событии. Давненько, понимаешь, крови не видел. Давай, не тяни время!

Он сунул ей в ладонь рукоятку ножа и привалился к косяку, скрестив руки на груди с видом досужего зеваки.

От ужаса у Луции захватило дыхание. Даже Свами сделала движение, будто хотела остановить подругу. Но Ахилла, словно дело касалось пустяка, пожала равнодушно плечами и, согнув левую руку в локте, полоснула по ней ножом. Из раны тут же потекла густая темная кровь, то ослабляя напор, то поднимаясь в такт биению сердца.

Луция тихонько завизжала, прикусив руку, а Свами рванулась к дверям, но ее уже опередил Нарцисс. Отшвырнув в галерею отобранный у Ахиллы клинок, он зажал ее кисть, не давая литься крови, и крикнул куда-то в сгущающиеся сумерки:

– Лекаря, живо!

Тот, видимо, стоял где-то рядом, потому что тут же возник из холодного зимнего воздуха и захлопотал над порезанной рукой. К его удивлению, рана оказалась не столь страшной, как выглядела со стороны, и, озадаченно качая головой, он быстро наложил повязку и ушел, бормоча под нос, что боги окончательно отвернулись от людей.

С выражением скуки на лице Ахилла терпеливо перенесла возникшую суматоху и, когда та закончилась, подняла глаза на озадаченного тренера.

– Ну? Я выполнила свою часть договора. Где Корнелия?

Нарцисс хмыкнул, глядя на непокорную девицу с усмешкой, к которой примешивалась толика уважения.

– Тебе жить надоело? Впрочем, идите вы все к ларвам!.. Эту девку вызвал к себе брат божественного императора. Так что вернется она завтра. Ничего с ней не случится. А теперь сидите тихо и больше не вздумайте мне угрожать! Запорю перед строем, чтоб неповадно было! Запомни, рыжая! – рявкнул он так, что во всем крыле прекратились разговоры, охрана вытянулась в струнку, а вездесущие воробьи в панике взлетели на крышу казармы. – Будь проклят тот день, когда я с вами связался!

Он счел ниже своего достоинства рассказать нахалке, что посланный за ним охранник нашел его у Федрины в тот момент, когда они вдрызг переругались из-за малышки с синими глазами.

Нарцисс впервые вышел из себя настолько, что наорал на Фламма и Федрину, которые никак не могли взять в толк, из-за чего взбеленился всегда невозмутимый второй помощник. Ну не могут сыновья шелудивой ослицы понять, что эта компания – как единый монолит, и если они хотят, чтобы выступление его подопечных прошло как надо, то никого из этой четверки трогать нельзя. Видишь ли, от этой блондиночки нет никакой пользы! Будто от остальных «куриц», кроме Германики, Виданы и Примы, есть хоть какой-то прок! А тут еще приперся дурак-раб и заявил, что девицы вызывают его к себе. Фламм от хохота даже икать начал! Нарцисс напоследок обозвал его нехорошими словами и пошел разыскивать лекаря, а затем отправился к нахалкам. Надо же было преподать им урок! Так даже этого не получилось! Он, конечно, догадывался, что рыжая с приветом, но не до такой же степени! А как она ловко порезала себе руку! Сразу чувствуется гладиаторская школа: кровищи полно, а рана ерундовая. Надо будет, когда все успокоится, порасспросить Фламма, откуда она взялась.

Ему показалось, что дежуривший у лестницы охранник посмотрел на него без должного уважения, и с маху ударил его так, что хрустнула кость, а парня отбросило в сторону, и он без сознания сполз по стене. Густым потоком потекла кровь, заливая побледневшее лицо. Похоже, что он сломал наглецу нос. Хотя, впрочем, какая разница: рабы живучи, а на душе хоть немного полегчало.

Нарцисс на мгновение остановился, пытаясь сообразить, что делать дальше. Внутри продолжал клокотать гнев, требующий выхода. Отлично, он сейчас пойдет в таверну и напьется, как последний раб, получивший от хозяина на Сатурналии целый денарий. Может, рыжая стерва за это время выкинет еще какой-нибудь номер и Фламм на собственной шкуре почувствует, как здорово быть тренером всяких… «куриц».

Стоящие у ворот вооруженные рабы, завидев, что второй помощник направляется к ним, попятились и, сделав каменные лица, вытянулись в струнку. С их места вход на лестницу был виден как на ладони, и никто не хотел оказаться на месте лежащего без сознания товарища. Проходя мимо них Нарцисс задержался, подозрительно оглядев знакомые рожи, но охранники смотрели куда-то в пространство, словно мраморные статуи, и он, махнув рукой, побрел налево по улочке, туда, где раздавался женский визг, пьяные голоса, стук падающей мебели и крики служанок, успокаивающих не в меру разошедшихся гуляк.

Так для Нарцисса закончился последний день Сатурналий.

Примерно в то же время в одном из роскошных особняков расположившихся на Эсквилинском холме рядом с садами Мецената проходило то, что люди, близкие к армии, называют военным советом. Вокруг резного стола из черного дерева с затейливой инкрустацией слоновой костью, на покрытых мягкими покрывалами кушетках расположились претор Валерий Максим, Север с Каризианом и новый друг дома философ Александр. От обычных пирушек эта встреча отличалась спартанской простотой: в роскошных золоченых кубках была налита вода, а не вино, а на блюдах вместо изысканных яств лежали сушеные фрукты.

– …и тогда я сделал ей предложение, но она, как обычно, не сказала ни «да», ни «нет», – уныло закончил свое повествование Каризиан. – Но это еще не все. Как вы знаете, я не могу жениться ни на рабыне, ни на вольноотпущеннице. Следовательно, мое предложение ничего не стоит, и Луция это скоро поймет, если уже не поняла. Тит и пальцем не хочет пошевелить ради меня. Правда, Домициан начал недавно оказывать мне знаки благосклонного внимания, но против брата в таком вопросе, как нарушение эдикта Клавдия, он тоже не пойдет. Заколоться мне, что ли?

– Ты собираешься это сделать уже полтора месяца, так что погоди еще немного. – Север вскочил с ложа и заходил по просторной столовой. – Тит просто не может вмешаться в это дело. И так дела не очень хороши. Домициан мутит воду, подбивая армию к неповиновению брату. Тит пытается приучить наших патрициев к экономии, чем вызывает их вполне понятное недовольство, и ссориться в такое время с сенатом, где отец Луции пользуется большим влиянием, смерти подобно. Мы с Цезарем недавно говорили о тебе, и он пообещал освободить девушку от гладиаторской повинности, если Луция хорошо выступит на арене. Так что нам остается только приносить жертвы богам и попытаться чем-нибудь ей помочь. Кстати, я вот что подумал: Федрина экипировал девчонок гладиусами, но, положа руку на сердце, какой у них шанс выдержать напор британских церберов?

– Что ты предлагаешь? – заинтересованно прищурился Валерий Максим, радуясь, что сын в кои-то веки не болтается по городу в сомнительной компании, а занимается дома делом и, более того, пригласил его принять участие в совете.

– Венабул! Сейчас многие венаторы переходят на короткие копья. Если его упереть в землю, то шансы сдержать зверя возрастают многократно. Мне кажется, что эту идею надо подкинуть Федрине, пока не поздно. Как ты на это смотришь, Каризиан?

– Отличная мысль! Север, ты станешь великим полководцем, или я ничего не понимаю в стратегии и тактике.

– Конечно, не понимаешь, но все равно спасибо. А вы что скажете, Александр? Скромность – прекрасное качество, но мы с удовольствием выслушали бы ваш совет.

Молчавший до этого философ приподнял голову и, немного стесняясь, произнес:

– Извините, я думал о другом. Скажите, пожалуйста, когда сенатор Луций Нумиций узнал о… приключениях дочери, он сильно рассердился?

– Еще бы! – хмыкнули хором приятели, отлично знавшие характер отца прекрасной венатриссы.

– Я видел его на следующий день, – Валерий Максим сел на кушетке и, поморщившись, погладил больную поясницу. – Он был черен от ярости, и все от него шарахались, как от чумного больного. Думаю, что накануне он вообще плохо соображал. А что?

– Может быть, в порыве ярости он забыл оформить передачу Луции в «Звериную школу»? Если сенатор был в таком состоянии, то вряд ли думал о мелочах, а ланиста мог побояться напомнить ему об этом. Тогда Луция формально остается свободным человеком, и вы сможете на ней жениться, – он мягко улыбнулся Каризиану, пощипывая бородку, как всегда делал в минуты волнения.

Остальные трое заговорщиков молча переглянулись, прикидывая возможность нереального на первый взгляд предположения гостя. Хозяин дома прикусил губу и задумчиво произнес:

– А что, все может быть. Предположение, конечно, спорное, но вдруг… Когда Луций Нумиций впадает в гнев, он несется как тот африканский зверь, которого в прошлом году показывали на венацио. Не помню, как его звали, но он огромен, покрыт кожей, как доспехом, и имеет рог на носу. Можно попробовать разузнать о том, на каких условиях произошла передача Луции в «Звериную школу». Только сделать это надо очень осторожно. Одно неверное слово, и все пропало. У кого есть предложения?

– Я, к сожалению, здесь чужак, и мои расспросы сразу вызовут подозрения, – смущенно пожал плечами грек.

– Мы с сенатором, увы, не в ладах, так что из меня плохой разведчик, – рассмеялся старый претор.

– Каризиану тоже лезть с вопросами не стоит, – решительно рубанул рукой, словно мечом, Север. – Там все в курсе, что он без ума от Луции, и Федрина сразу насторожится, почуяв, что добыча может уйти из-под носа. Ведь Луция для него – великолепная приманка для зевак. Представляете анонс: «Сегодня в венацио принимает участие дочь всесильного сенатора Луция Нумиция!» Народ повалит толпой. Плебс обожает смотреть, как гибнут на арене власти предержащие. Наверно, представляет себя в роли льва, пантеры или другой зверюги, что в это время дерет человека. Придется идти мне. В конце концов, многие мужи из приличных домов не гнушались учиться у гладиаторов. Я сам брал уроки у прославленного Коломбо, почему бы мне теперь не отправиться к венаторам?

– Потому что это не одно и то же. Гладиаторы – элита амфитеатра, а венаторы – второй сорт. Ты бы еще к бестиариям подался. Просто не знаю, что делать…

Каризиан забарабанил пальцами по столику и потянулся за бокалом с водой. В триклинии снова повисла тишина. Блестящая идея Александра грозила раствориться, словно речной туман. Все прикидывали, что можно сделать в такой щекотливой ситуации, но что тут придумаешь? Внезапно из сумрака бокового входа раздалось деликатное покашливание.

Все обернулись на звук, и стоявший недалеко от арки Север вгляделся в смутный облик человека, посмевшего вклиниться в их разговор.

– А, это ты, Камилл. Что тебе надо?

Бывший ланиста бродячей труппы, а ныне начальник личной охраны претора Валерия Максима неуверенно вышел на свет и вежливо поклонился присутствующим. Если бы его сейчас увидела Ахилла, то была бы потрясена произошедшими изменениями. Уверенность в завтрашнем дне, верный заработок и жизнь в роскошном доме, пусть даже на положении привилегированного слуги, округлили щеки измученного неудачами ланисты и убрали лихорадочный блеск глаз. Его движения стали полными достоинства, так что уже никто не сомневался, что Камилл родом из почтенной семьи, хотя тот никогда не рассказывал о своем происхождении. Теперь он стоял перед своими работодателями, радуясь, что может немного отплатить им за безоблачную и сытую жизнь.

– Извините, что невольно услышал часть вашего разговора. Вам действительно не стоит появляться у Федрины, но ведь охотнику не обязательно лезть в нору, чтобы вытащить лису. Достаточно натравить на нее собак.

– И этой собакой будешь ты?

– Я – нет, потому что знаком с тамошним ланистой. Но вы можете отправить к ним на стажировку кого-нибудь из моих парней под предлогом, что хотите устраивать охоту в своем имении. Он будет не то чтобы простым венатором, но лицом, обладающим несколько большей свободой маневра. Подружится с тамошними тренерами и при случае между чашами фалернского узнает все про Луцию.

– Неплохо придумано! – важно кивнул претор бывшему ланисте. – Этот человек, над кандидатурой которого мы еще подумаем, будет там нашими глазами и ушами. Статус стажера даст ему право на беспрепятственный вход и выход, так что он в любой момент сможет оповестить нас о пакостях, если таковые задумают Федрина или Домициан со своим приспешником Кассием. Между прочим, у них сегодня намечается оргия, на которую Домициан затребовал двух девиц у Федрины… И одна из них – соседка Луции по комнате.

Последнюю фразу он произнес, пристально глядя на приятеля, который стиснул кулаки, и, бросив свирепый взгляд на Каризиана, сердито буркнул:

– Тебе надо поменьше общаться с этой парочкой. Не понимаю, что ты в них вдруг нашел?

– Всегда полезно знать, что они замышляют. А если думать стратегическими категориями, то Тит – чтоб он жил вечно! – к сожалению, не вечен, простите за каламбур. И когда его место займет Домициан, то многим доверенным лицам ныне здравствующего императора не поздоровится. И им очень кстати будет помощь верных друзей и собутыльников нового правителя. А в свете твоих рассказов о ситуации вокруг Палатинского дворца такая необходимость может возникнуть в любой момент. Ты понимаешь, о чем я говорю.

От таких слов Валерий Максим разве что не прослезился.

– Мальчик мой! Как я рад, что ты, наконец, стал настоящим сыном своего отца! Так рассуждать может только достойный представитель рода Корнелиев Лентулов! Как был бы счастлив мой бедный друг, если бы дожил до сегодняшнего дня! Наконец-то я вижу не легкомысленного прожигателя жизни и плаксу, а будущего политика, умеющего глядеть далеко вперед!

Каризиан расплылся в счастливой улыбке и потянулся, точно ленивый кот:

– Значит, я все-таки стратег? А, Север?

– Стратег-то стратег, но еще к тому же болтун. Тщеславие тебя погубит, если будешь и дальше чваниться, как павлин, своими гениальными ходами в присутствии лишних ушей. Начальник отцовской охраны, конечно, свой человек, но впредь будь, пожалуйста, поосмотрительнее. А ты, Камилл, можешь идти. Не будем торопить события. Думаю, что надо выждать пару недель, прежде чем наносить туда визит.

– Кстати, твой парень встретит там знакомую девицу, – хитро прищурился Каризиан. – Помнишь, ланиста, свою рыжую гладиатриссу?

– Очень хорошо помню, – погрустнел Камилл. – И Федрину тоже.

Север ждал, что он напомнит его другу о неприглядной роли последнего в этом деле, но тактичный Камилл промолчал, предпочитая не дразнить гусей.

– Надо будет предупредить нашего разведчика, чтобы он не говорил, у кого служит, а то бедовая девчонка может его прирезать под горячую руку, – как ни в чем не бывало продолжил Каризиан свою мысль.

– Почему? Простите, если вопрос вам неприятен.

Последние слова Камилла были обращены к Северу, потому что тот вспыхнул и отвернулся.

– Потому что она считает, что ваш молодой хозяин повинен в смерти того гладиатора… Как его…

– Ферокса? Но ведь он жив и практически здоров!

– Ей об этом не потрудились сообщить, и при одном упоминании о префекте претория она превращается в фурию.

– Но… – непонимающе посмотрел на насупившегося хозяина Камилл. – Может быть, когда мы пойдем в «Звериную школу», возьмем с собой Ферокса? Пусть Ахилла увидит, что с ним все в порядке, разве что кашляет иногда.

– Незачем, – отрезал Север, сердитый на себя за то, что имя бродячего гладиатора острым когтем царапает его сердце. – Мне наплевать на мнение этой девицы, так что свои соображения можешь оставить при себе. Иди!

Смущенный грубой отповедью Камилл почтительно склонил голову и отправился проверять стражу, пытаясь по дороге решить сложную головоломку из обрывков фактов, которые хранились в его голове.

Но не только начальник охраны удивился резкости всегда выдержанного префекта претория. Его отец тоже отметил необычное поведение сына и исподтишка вглядывался в помрачневшее лицо Севера, стараясь проникнуть в его мысли. Что-то здесь не так. Надо будет посекретничать с Каризианом. С чего это вдруг его сын так грубо одернул Камилла, когда разговор коснулся девушки? Валерий Максим вспомнил тот вечер в Путеолах и нахальную девчонку, посмевшую дерзить его сыну. Но чтобы Север обратил внимание на рабыню! Та история, что надолго вбила клин между ними, уже забыта, и его мальчик никогда больше не флиртовал с плебейками, а тем более рабынями. Эх, годы, годы… Претор вздохнул, глядя на свои руки, покрытые узловатыми венами. А ведь когда-то на них не было ни морщинки! Он вдруг почувствовал себя старым и никому не нужным.

Разговор молодежи перекинулся на обсуждение заканчивающихся праздников, и хозяин дома посчитал возможным покинуть друзей. Тяжело шаркая ногами, он пошел в свою спальню, где его уже ждал старый вольноотпущенник, прислуживавший многие десятки лет, и молодая рабыня, скрашивавшая старику длинные ночи.

Так закончились праздники в доме претора Валерия Максима.

А в это время на женской половине «Звериной школы» царило оживление. Успевшие отоспаться за время праздников, девушки приводили себя в порядок и компенсировали дефицит общения постоянно болтовней, так что из-за каждой двери доносилось чье-то щебетание.

Только в дальней комнате стояла гнетущая тишина. Свами лежала на постели лицом к стене, мрачнее тучи, и никто не мог от нее добиться ни слова. Луция и Ахилла, помучившись какое-то время, оставили, наконец, нубийку в покое и тоже забрались на свои «насесты», как в шутку прозвала верхние койки римлянка.

Пришла рабыня и, подлив в светильник масла, зажгла огонек. Сразу по стенам заплясали сгустившиеся тени, и Ахилла подумала, что их комната напоминает склеп. До слез захотелось выбежать из опостылевшей клетушки и босиком помчаться к Камиллу и его парням, общество которых заменило ей давно утраченную семью. Да она никогда в жизни и слова поперек своему любимому ланисте не скажет! Каждый день будет стирать его одежду, поможет оружейнику надраивать шлемы и галеры, станет безропотно выносить не всегда приятные шуточки ребят. Вот только бы знать, куда бежать…

Интересно, кто теперь ездит на ее Виндексе – гнедом жеребце с белой звездочкой на широком лбу и умными черными глазами. Как он ее слушался, как понимал каждое ее желание! Они сливались в одно целое, превращаясь в кентавра, когда мчались по кругу, прыгали через костер и танцевали, развлекая почтенную публику в перерывах между гладиаторскими боями. Неужели ее жизнь закончится в вонючей конуре и никогда уже не удастся промчаться верхом по полю, где высокая трава колышется, словно море, и ветер поет нескончаемую песню? Лучше бы она подставилась преторианцу. Вот бы путеольский красавчик порадовался!

Скрипнув зубами, Ахилла подумала, что, может, ей стоит набить морду Нарциссу или выкинуть еще какой-нибудь номер, после которого ее распнут, как того парня, как в проход между нарами, вместе с порывом холодного воздуха, влетела, брошенная сильной рукой, рыдающая Корнелия и распласталась на полу.

Огонек, метнувшись, погас, и соскочившие со своих постелей девушки оказались в кромешной темноте. Сопровождавший Корнелию охранник ушел, прокричав напоследок грязное ругательство, и они остались в тишине, прерываемой только рыданиями несчастной галлийки.

Свами, ориентирующаяся во мраке не хуже кошки, присела рядом с подругой и, приподняв ее сотрясающееся тело, прижала ее к груди.

– Ну, полно, полно. Ты теперь дома, среди своих. Не надо плакать.

Рыдания продолжались, понемногу стихая. Плечом к плечу со Свами опустилась Луция и погладила Корнелию по спине.

– Бедная девочка! Они тебя обидели?

Галлийка судорожно набрала в легкие воздух и, немного успокоившись, отрицательно мотнула головой, словно кто-то, кроме Свами, мог увидеть или почувствовать ее жест.

– Я… Нас с Виданой привезли в какой-то большой дом… Там была красивая одежда и ванна с теплой водой… А потом нас отвели в большую комнату… Очень красивую… Там был брат нашего императора и этот отвратительный Кассий… У него так мерзко пахло изо рта…

– Тебя изнасиловали? – сочувственно спросила Ахилла, усевшись на пол с другой стороны от Свами.

– Не-е-ет, – снова в голос зарыдала несчастная, вытирая ладонью глаза и нос.

– Избили?!

– Не-е-ет!

– Тогда чего ты ревешь? – озадаченно поинтересовалась бывшая гладиатрисса.

– Меня… на него… стошнило… – еле выдавила из себя жертва сластолюбия Кассия. – А я так хотела ему понравиться, чтобы остаться во дворце, в таком красивом платье… Но он был такой противный… У него так пахло изо рта… что меня вырвало прямо ему на тогу…

И тут, перекрывая плач безутешной Корнелии, раздался такой гомерический хохот Ахиллы и Луции, что его услышали даже стоявшие у ворот охранники. Только Свами продолжала, словно мать, баюкать худенькое тело подруги, но и у нее на губах появилась сдержанная улыбка.

– А что потом? – поинтересовалась, едва отдышавшись, Луция. – Тебя выпороли?

– Да-а-а. Он отхлестал меня по щекам, а потом приказал вернуть обратно, точно я лежалый това-а-ар… А Видана так хохотала, что чуть не упала с ложа.

– Вот стерва, – стараясь казаться возмущенной, едва выдавила из себя Ахилла. – Ну ничего, не реви, подруга. Все обошлось лучшим образом. Ты, можно сказать, отделалась легким испугом.

– Ну, почему же, – в тон ей возразила Луция, – у девушки горе – не получилось стать наложницей самого Кассия. Слушай, малышка, перестань завывать. Я этого типа отлично знаю, не раз встречались на всяких пирушках. Что из-за его домогательств девушки самоубийством кончали, такое было. Но чтобы кто-то рыдал из-за того, что не смог стать его наложницей – впервые вижу. Лучше уж сиди здесь с нами. Может, мой Каризиан чего-нибудь придумает, как вы думаете, девочки?

– Да уж непременно, – с легким сомнением в голосе согласилась Свами. – Слышишь, Корнелия, еще не все потеряно!

И она ласково потрясла затихшую подругу, но та только сильнее прижалась заплаканным лицом к ее крепкому плечу.

– Слушайте, – вдруг вскочила Ахилла, – я по поводу воздыхателя Луции… У нас же где-то валяется его поросенок! Мы сейчас его слопаем!

– Скажи лучше «съедим», – сделала замечание Луция, которая после общения с Каризианом стала следить не только за собственной речью, но и поправлять плебейский жаргон Ахиллы.

– Ты съешь, а я слопаю, – весело огрызнулась гладиаторская воспитанница. – Какая разница, как сказать! Поросенку от этого не убудет, а я не собираюсь ломать себе язык и голову, подбирая всякие словечки. Где наш свин?

С этими словами она ловко обогнула подруг и, нырнув за койку Свами, завозилась с довольно увесистым свертком, нащупывая в темноте завязки.

– О! Здесь еще и в кувшине что-то плещется!.. Жаль, ножа нет, придется рвать беднягу на части!

– Не кричи ты так, – одернула ее благоразумная Свами, помогая Корнелии перебраться с пола на постель, – а то сейчас к нам примчится охрана и все отберет.

– Не посмеют, – решительно отрезала Луция, пытаясь в темноте нашарить руку Ахиллы с куском поросятины. – Побоятся скандала. У Федрины с Каризианом какие-то дела, так что он не захочет с ним ссориться.

– Постой-постой, – напряглась вдруг Ахилла, – они что, хорошо знакомы?

– Ну, не то чтобы хорошо… Мы с ним эту тему никогда не обсуждали, но ходили слухи, будто их видели вместе при странных обстоятельствах. А, кроме того, Каризиана часто сопровождали в поездках наши венаторы. А что? И где мой поросенок?

– Бери всего, – сунула ей тушку в руки Ахилла, чувствуя, что вот-вот решит давно мучащую ее загадку. – Камилл сказал, что эти господа в Путеолах пригласили нас потому, что им была нужна я… Среди гостей был твой Каризиан. Они еще с Севером перед началом наших выступлений зашли на нас посмотреть. Причем крутились около меня. Потом Каризиан привел к нам на постоялый двор лекаря и пошел шептаться с Камиллом… А потом… Ну и гад же он, твой красавчик! Да это он меня сюда упек!

– Не может быть!

– Еще как может! Что меня хочет купить ланиста из Рима, Камилл сказал после разговора с твоим лицемером. А с утра меня забрали люди Федрины с ним самим во главе. Значит, во дворце Севера и его папаши мне устроили смотрины, а поскольку Федрина рылом не вышел, то поручил это дело сенатору Каризиану. Я-то думала, что он нормальный человек, который приятельствует с Севером по ошибке, а он, оказывается, ничуть не лучше! Не буду я есть поросенка! Он небось его ядом намазал!

От злости Ахилла так с размаху ударила кулаком по стойке, поддерживающей постель Луции, что та чуть не переломилась. Знай она все это заранее, с каким бы удовольствием вцепилась в холеную физиономию сенатора!

– Ну и дела, – вздохнула обескураженно Свами. – Лучше бы мы сегодня лишний раз потренировались, чем такие потрясения испытывать… Слушай, дорогая ты наша задира, давай подойдем к вопросу с другой стороны. Насколько я поняла из твоих рассказов, вашему ланисте позарез нужны были деньги. Значит, то, что ты попала сюда, для него лучший исход. И тебе не следует обвинять Каризиана.

– И его поросенка тем более, – хмыкнула Луция, раздирая утреннее подношение на куски. – Давай-ка лучше выпьем и съедим все, что он принес, а там, на сытый желудок, придумаем ему страшную месть. Эй, Корнелия, ты как, успокоилась? Вон у нас какие трагедии происходят, а ты из-за полной ерунды истерику устроила… Ну вот, кажется я его разделила почти поровну. Девочки, берите этот дар богов!

– Кого?

– Ну Каризиана, какая разница! Судя по вкусу мяса, мой возлюбленный был их посланником. А вино придется пить из кувшина по очереди! За нашу дружбу, назло врагам!

Так закончились Сатурналии в «Звериной школе».

Сила слабости

Беспокойные праздники, слава богам, закончились, и школа вернулась к привычному укладу. Федрина так и не устроил обещанный ужин, но никто особенно на него и не рассчитывал, так что обошлось без разочарований.

Дни тянулись за днями, точно барханы в пустыне. В городе началась эпидемия моровой язвы, и ланиста запретил любые контакты с внешним миром. За высоким каменным забором, окружавшим казарму, умирающие люди брели на Змеиный остров к храму Асклепия, император приносил жертвы, моля богов остановить мор, а в стенах школы жизнь шла своим чередом, и Нарцисс все так же поносил «куриц» за лень и бесталанность. Высокие гости, занятые более серьезными делами, больше не вносили сумятицу в раз и навсегда заведенный уклад, и девушки почувствовали даже некоторое удовольствие от монотонности, приносившей покой в их измученные души; поэтому, когда в конце января в воротах появился Каризиан, Луция ощутила весьма двойственные чувства. С одной стороны, приятно, что даже в рубище ты нравишься светским львам, с другой – как бы чего не вышло. Ее тревога еще больше усилилась, когда новоиспеченный квестор, вместо того чтобы направиться к ней или хотя бы подать знак, что рад встрече, быстро поднялся по лестнице в хозяйские покои. Интересно, что он там забыл?

Она повернулась к стоящей у соседнего палуса Ахилле, чтобы сообщить о странном визитере, но скифянка уже заметила ее поклонника и на удивленный взгляд Луции только пожала плечами. Может, он хочет арендовать у Федрины охрану или что-то еще?

Колокол возвестил перерыв на второй завтрак, и девушки потянулись в свои комнаты, чтобы оставить тренировочное оружие и привести себя в порядок перед трапезой. Двор обезлюдел, только у ворот стояла недремлющая охрана, зорко следящая за малейшими событиями, происходящими во дворе. Спартак преподнес римлянам слишком жестокий урок, и они его усвоили в полной мере.

Смывая с лица пот и пыль, заинтригованная Луция продолжала ломать голову над странным поведением своего жениха. Все-таки интересно, о чем так долго могли беседовать сенатор и ланиста, принадлежащие к совершенно разным слоям общества: аристократии и миру актеров, проституток и гладиаторов?

Скоро к игре «Отгадай, что задумал Каризиан?» подключились и три ее подруги. Поглощая ячменную кашу, девушки наперебой строили фантастические догадки о причине визита сенатора и сами же хохотали над их нелепостью. В какой-то момент они почувствовали себя не рабынями, запертыми за высоким забором казармы, а молодыми красивыми женщинами, и были счастливы от этой иллюзии свободы.

Сидевшие по соседству германки сначала только передергивали плечами, потом начали тихо шушукаться, пока Видана, пользующаяся безнаказанностью на правах наложницы Домициана, не сделала своим соплеменницам успокаивающий знак, мол, все устрою в лучшем виде. В столовой в этот момент не было никого из тренеров или охраны, и коварная красавица решила использовать представившийся шанс.

В качестве объекта издевательства беловолосая интриганка выбрала безропотную христианку Флавию, которая жила в комнате, где собрались дочери разных племен, не только не знавшие языка подруг по несчастью, но и плохо говорившие на латыни. Видимо, из-за этого они были каждая за себя и не могли устоять перед напором германок.

Несчастная девушка сидела, низко опустив голову, и молча ела свой завтрак, когда Видана вытащила из-за пазухи маленький серый комочек и метко швырнула его в миску с ячменной похлебкой, стоявшую перед беззащитной христианкой. В стороны полетели брызги, а через край миски свесился не поместившийся в ней мышиный хвостик.

В трапезной наступила тишина. Белая как стена Флавия молча смотрела на полузатопленный трупик грызуна, германки хохотали над выходкой подруги, а остальные девушки, опустив глаза, делали вид, что происходящее не имеет к ним никакого отношения.

– Ну что же ты не ешь? – поинтересовалась Германика, глядя не столько на несчастную жертву, сколько на стол, за которым сидела Свами с подругами. – Твой бог услышал молитвы и послал тебя вкусное мясо. Давай, наворачивай, а мы посмотрим, позавидуем…

Широко открыв прекрасные карие глаза, Флавия оглядела соседок, словно ища у них поддержки, но никто не жаждал связываться с крепкими северянками. Все старательно отводили глаза, словно были уличены в постыдном проступке.

– Слышала, что тебе приказали? Жри сейчас же! – поддержала предводительницу виновница скандала, отбрасывая белокурую прядь, закрывшую один глаз.

Смуглая дрожащая рука потянулась к ложке, но, не коснувшись ее, взмыла к лицу, чтобы вытереть беззвучно хлынувшие слезы.

– Я так больше не могу, – поднялась из-за стола возмущенная Свами. – Не смей трогать эту дрянь!

С этими словами она быстро подошла к Флавии и, схватив миску, швырнула ее в дальний угол. В тишине прозвучали медленные хлопки – это аплодировала Германика, глядя из-под опущенных ресниц на разгневанную нубийку. Похоже, что она просто упивалась происходящим, словно искушенный зритель игрой великого артиста.

– Никак у нашей африканки появилась еще одна подопечная? Мало ей сопливой блондиночки, которая только и умеет, что блевать на колени приличным людям, так теперь еще эта безъязыкая мартышка. Кстати, у нас тут есть еще одна бедная овечка. Я имею в виду Приму, ей всегда хочется кушать. Может, ты будешь отдавать ей свою еду? Надо быть последовательной в своих действиях, как нам постоянно твердит Нарцисс. А, мавританка? Или кто ты там на самом деле?

От гнева огромные черные глаза Свами стали еще больше, а лицо побелело, приняв сероватый оттенок. Дрожа от возбуждения, она оглядывалась по сторонам, прикидывая, чем можно запустить в лицо обидчице, которая только и ждала предлога, чтобы устроить очередную драку.

– Ну вот, опять начинается, – пробормотала Ахилла, кладя на стол аккуратно облизанную ложку. – Хоть бы раз дали поесть спокойно.

– Подожди, – остановила ее Луция, прикидывая что-то в уме. – Нам сейчас устраивать потасовку совершенно не ко времени. Не знаю, зачем пришел Каризиан, но готова поспорить, что нам лучше вести себя тихо.

С этими словами она отодвинула тяжелый табурет и медленно двинулась к германкам, улыбаясь им, словно давним подругам. Ее показная светскость составляла такой контраст с гневом Свами, что зачинщицы скандала оторопели и, удивленно переглядываясь, не делали ни одного движения, чтобы остановить новое действующее лицо.

Подойдя к предводительнице северянок так, чтобы оказаться за спиной Виданы, Луция еще раз приветливо улыбнулась:

– Подруги, ну что вы, право слово! Нам совсем не хотелось причинять вам беспокойство. Свами, мне кажется, что будет лучше, если Флавия пересядет к нам поближе, чтобы не смущать своим видом наших подруг. Не правда ли, дорогая Германика?

Не ожидавшая такого поворота в разгоравшемся скандале, та озадаченно кивнула головой, с все возрастающим интересом разглядывая лучившуюся добротой римлянку. Но изумлена была не только она. Возмущенная бесхребетностью подруги, Свами сердито сдвинула брови, наблюдая, как Флавия, всхлипнув, поскорее поднялась со своего места и быстро перебралась за соседний стол, опасаясь, как бы римлянка не передумала. Но Луцию было трудно пронять сердитыми взглядами, и, подождав, когда бедная христианка устроится около Корнелии, она мягко коснулась рукой плеча сидевшей к ней спиной наложницы Домициана.

– Ну вот и чудесно. Надеюсь, что теперь все довольны. Хотя – нет! Флавия осталась без обеда. Что делать – ума не приложу! Правда, есть один выход. Мне кажется, что Видана с удовольствием поделится с ней своей кашей. Не так ли? Надеюсь, мне не придется ее упрашивать?

При этих словах ее тонкие, но сильные пальцы, только что ласкавшие плечо девушки, словно когти гарпии, впились ту в точку под плечевой мышцей, где находятся нервные окончания, и Видана почувствовала такую боль, что заорала во весь голос. Со стороны это движение выглядело совершенно безобидным, и никто сразу не понял, из-за чего виновница скандала завопила на всю казарму. Германика вскочила со своего места, но рядом с Луцией уже оказалась Ахилла, которая, поставив перед провокаторшей чудом не разбившуюся пустую миску Флавии, схватила со стола нетронутую порцию северянки и быстро вернулась на место с законной добычей.

Услышав вопль Виданы, в столовую ворвалась охрана, но Луция успокаивающим жестом подняла руки с открытыми ладонями и, не поворачиваясь спиной к германкам, медленно отступила к подругам. Привыкшие к постоянным ссорам между венатриссами, рабы пожали плечами и снова заняли свое место рядом с дверьми, не спуская глаз с обедающих «куриц».

Удобный момент для драки был упущен, и Германика, досадливо щелкнув пальцами, что-то зло бросила своей нерасторопной приятельнице и принялась за еду, а той не оставалось ничего другого, как сидеть перед пустой миской с перекошенным от злости лицом.

Разгорающийся скандал погас так быстро и тихо, что Флавия не могла поверить своему счастью и долго еще тихо всхлипывала, доедая порцию Виданы под злыми взглядами «брунгильд» с другого конца столовой.

– Не плачь, пожалуйста, – тихо попросила ее мягкая Корнелия, ласково дотронувшись до предплечья девушки. – Тебя здесь никто не даст в обиду.

– Я не из-за этого, – пробормотала смущенно Флавия, поднимая влажные глаза на новообретенную подругу. – Они мне все равно прохода не дадут. Я…

И они перешли на тихий шепот, так что никто из соседок, даже если бы и захотел, не расслышал ни слова. Говорила в основном Флавия, соскучившаяся по человеческому общению, а Корнелия только успокаивающе поглаживала ее руку и сочувственно кивала, иногда вставляя краткие реплики.

Заметив, что их подруга углубилась в разговор с христианкой, а германки занялись своими делами, Ахилла, Луция и Свами снова вернулись к обсуждению странного поведения ветреного квестора и занимались этим упоительным занятием вплоть до конца дневного отдыха.

Пока девушки обсуждали, что можно ждать от прихода Каризиана, сам предмет их интереса доказывал Федрине, что ему есть большой резон поменять оружие венатрисс, сменив короткий и тяжелый гладиус на легкое охотничье копье – венабул. Его поддерживал Фламм, чей голос начинающий политик успел купить большим кувшином греческого вина и небольшим мешочком серебряных монет.

Старший тренер был не глуп и прекрасно понимал всю обоснованность доводов сенатора, но если можно за собственные убеждения получить еще и деньги, то почему бы не воспользоваться свалившейся на него удачей?

Наконец появился Нарцисс, и дискуссия еще больше накалилась, поскольку Федрина, разозленный тем, что тренеры заняли противоположную ему точку зрения, уже начал грозить им всяческими карами, если те вздумают сомневаться в правоте своего ланисты.

Поняв, что дело приобретает неблагоприятный оборот, Каризиан сладко улыбнулся и как бы между прочим предложил, искоса поглядев на сердито пыхтевшего упрямца:

– Может быть, мы проведем небольшое испытание? Вы же все равно рано или поздно должны устроить им учебное венацио? Посмотрим, как ваши девушки смогут подойти с мечом к зверю.

– Подумаешь, ерунда какая! – буркнул Нарцисс, опасаясь, что, может быть, зря не согласился с хозяйским мнением, и радуясь возможности, не теряя лица, переметнуться в лагерь Федрины. – Голову даю на отсечение, что проблем не будет.

– Ну вот и договорились, – обрадовался хитрец. – Ставлю тысячу сестерциев, что я прав. А ты, ланиста? Или не уверен в компетенции своих тренеров?

Недовольный владелец «Звериной школы» кисло улыбнулся, придумывая, что сделает с дураком Нарциссом, когда уйдет сенатор, и развел руками:

– Вы меня ставите в безысходное положение, любезный Каризиан. Как же я не поддержу ваше пари? Завтра из моего загородного питомника привезут медведя, и мы посмотрим, кто окажется прав. Если вы, то я, разумеется, поменяю им мечи на копья. Конечно, венацио всегда сопровождается кровью, но если, как вы утверждаете, у девушек нет никаких шансов и их тут же загрызут собаки, то публика меня освищет. Однако если мои венатриссы завтра без колебания подойдут к зверю, то вы мне заплатите указанную сумму. Моей жене как раз нужна новая стола. Итак, завтра в три часа мы вас ждем на испытание. Не забудьте, пожалуйста, деньги, а то, знаете ли…

– Но-но, – пресек фамильярность сенатор, – не забывайтесь, ланиста. А теперь я должен откланяться. Приехал управляющий из моего поместья, и надо решить кое-какие вопросы.

– Как, вы нас уже покидаете, сенатор? – слегка расстроился Федрина, собиравшийся предложить Каризиану разделить с ним трапезу, что иногда случалось в дни, когда у того не было ни асса за душой. Такое знакомство поднимало статус ланисты в его собственных глазах, и в другое время он бы проявил больше настойчивости, но сейчас ему надо было срочно провести совет со своими помощниками, и он не стал долго уговаривать гостя остаться, а только проводил до ворот, уверяя на каждом шагу в своей глубочайшей признательности.

Там они расстались, и Федрина вернулся к ожидавшим его тренерам в глубокой задумчивости. При виде хозяина те вытянулись в струнку, собираясь услышать приказания, но Федрина, перед тем как перейти к делу, не удержался от искушения наказать своих не в меру разговорчивых помощников. Подойдя вплотную к Нарциссу, ланиста окинул его немигающим взглядом голодной змеи и зловещим голосом поинтересовался:

– Головой ручаешься, говоришь? Посмотрим, насколько крепко она сидит на твоих плечах…

Но если ланиста думал, что напугает своего тренера, то глубоко просчитался. Слишком много перевидал Нарцисс на своем веку, чтобы бояться пустых угроз, но и кусать кормящую руку тоже не стоило, поэтому он изобразил на лице раскаяние и угрюмо забубнил:

– Да я что, хозяин? Ну разве я мог при чужаке сказать что-то другое? Да я за вас…

Только что не урчащий от удовольствия, словно толстый кот, Федрина важно прошествовал к любимому ложу и, вытянувшись на нем, проговорил, подражая тягучим интонациям Домициана:

– Разрешаю вам сесть!

Получилось очень похоже. Настроение большого ребенка поднялось еще на один градус, и он уже спокойно начал обговаривать со своими помощниками условия завтрашних испытаний.

Следующее утро встретило население «Звериной школы» серым небом и противной моросью. Девушки зябко кутались в легкие одежды, стараясь не высовываться из-под крыши без особой надобности.

В воздухе висело ожидание беды. Еще накануне за обедом Нарцисс сообщил им о грядущем испытании, и все чувствовали себя неуверенно. Даже шумные и бесцеремонные германки притихли, а про остальных венатрисс и говорить было нечего. В казарме царила гробовая тишина, изредка прерываемая тихим плачем тех, кто вспоминал свои навсегда потерянные дома и казавшийся надежным кров. В ожидании беды иные не спали всю ночь, а другим завтрак не лез в горло.

Словно подтверждая худшие опасения, ночью в загоне пала совершенно здоровая гнедая кобыла, и это было истолковано как грозное предупреждение богов.

Даже неунывающая Ахилла прекратила бесконечные подначки подруг и вяло ковыряла опостылевшие овощи, хмуро поглядывая на заплаканную Корнелию. Как ни странно, самой спокойной из сидящих за их столом была христианка Флавия. Со вчерашнего дня ее словно подменили, и теперь она с легкой улыбкой оглядывала полутемную столовую, как будто ее совершенно не касалось грядущее венацио. Ее настрой так не вязался с общим упадком духа, что Луция не выдержала и, отпихнув миску с недоеденным завтраком, поинтересовалась:

– Чему ты так радуешься, христианка? Можно подумать, что ты собираешься на прогулку, а не…

– Я знаю, что все будет хорошо, – извиняющимся тоном откликнулась та, подняв сияющие глаза. – Я молилась богу, и он указал мне выход. Он не оставит свою дочь в минуту отчаяния.

– Мне б такую уверенность, – буркнула Ахилла, уныло разглядывая кусочек двора, видневшийся за распахнутой дверью. Со стороны школьного зверинца доносился медвежий рев и крики рабов, которые приковывали зверя за короткую цепь к специальному кольцу, закрепленному на столбе, стоящем на том месте, где не так давно белел страшный крест.

– Не надо бояться смерти. Она лишь порог, переступив который мы попадем к Нему.

– Оставь эти глупости, девочка! Смерть – это смерть, и у меня нет никакого желания бродить бледной тенью по полям асфоделей… Хоть бы знать, как они выглядят…

– Может, еще до вечера узнаешь, – «утешила» подругу Луция. – Не грусти, гладиатрисса. Какая разница, когда помирать: сейчас или через четыре месяца? Говорят, отделка Амфитеатра почти закончена, так что ждать осталось недолго.

– А я не тороплюсь.

– Неужели ты боишься смерти?

– Смерти? Нет! Но медведь… У меня перед глазами все время стоит растерзанное тело Ферокса. Это мой ночной кошмар. Я… боюсь…

– Неужели Ахилла кого-то боится? – непритворно удивилась Флавия, глядя на скифянку как мать на испуганного ребенка. – Если ты не сможешь побороть страх, то что же делать остальным?

Ахилла долго молчала, разглядывая щербинки на столе, а потом внимательно посмотрела на христианку, словно впервые ее увидела.

– Спасибо, подруга. Забавно, но ты последняя, от кого я ожидала услышать нечто подобное. За мной должок. Ладно, хватит себя жалеть. Пошли, наподдаем зверюге. В конце концов, он такой же бедняга, как и мы, только на четырех лапах.

– О! Другое дело! – оживилась Луция. – Узнаю Ахиллу, а то уж я думала, вдруг боги затмили твой разум.

– Отвали, сенаторша! – беззлобно огрызнулась Ахилла, поднимаясь из-за стола. – Ладно, пошли, а то вон…

– Кончайте жрать! – словно призрак появился Нарцисс. – Бегом по норам, и чтоб через пять минут построились посреди двора! Что вы плететесь, как полудохлые курицы!

Повинуясь команде, девушки встали со своих мест и, подгоняемые окриками тренера, поплелись по комнатам за рудисами и щитами, а потом потянулись во двор, в конце которого уже ревел под охраной четырех копьеносцев привязанный к столбу крупный медведь.

Сначала Федрина хотел немного сжульничать и привезти годовалого мишку, но потом профессиональная гордость взяла верх над скаредностью. Отправившимся в загородный питомник рабам были даны новые инструкции, и они, согласно воле хозяина, выбрали самого страшного зверя, который всю дорогу тряс клетку так, что они не чаяли вернуться назад живыми. Бедная лошадь, тащившая повозку, была того же мнения и весь обратный путь рвалась вперед так, что возница с помощниками чуть не вывернули себе руки, сдерживая несчастное животное, которое стояло сейчас в загоне на трясущихся ногах, покрытое крупными хлопьями пены.

Чуть в стороне от столба с прикованным к нему медведем стояли два кресла и столик с фруктами и мульсом, предназначенный для высокого начальства, которое не заставило себя ждать. Не успели девушки построиться под бдительным оком Нарцисса, как появились Федрина и Каризиан в сопровождении Фламма, который встал позади хозяйского кресла как верный пес.

Над двором повисла тишина. Не было слышно ни привычного стука тренировочного оружия, ни выкриков тренеров, потому что мужское население «Звериной школы», вышедшее на тренировку, только делало вид, что занимается делом. Вместо этого все поглядывали на девушек, к которым привыкли за те три месяца, что провели с ними под одной крышей.

Выждав приличествующую случаю паузу, Федрина махнул рукой Нарциссу:

– Можете начинать!

Словно поняв, о чем идет речь, медведь поднялся на задние лапы и зарычал, вздернув верхнюю губу, обнажившую огромные желтые клыки и розовые десны. Строй колыхнулся, но продолжал стоять.

– Итак, – гаркнул Нарцисс, – ваша задача дотронуться до медведя рудисом. Просто подойти и коснуться. Короче, полная ерунда! Понятно, «курицы»?

Строй безмолвствовал, боязливо поглядывая на когтистые лапы лесного чудовища.

– Ну, кто будет первой? Добровольцы есть?

Строй молчал, уныло глядя под ноги. Было ясно, что, если бы не страх перед карцером, девушки кинулись бы кто куда. Нарцисс покосился на скисшего Федрину, самодовольно улыбавшегося сенатора и помрачнел.

– Тогда пойдете согласно места в строю. Первая Германика. Вперед!

– Можно я? – выступила вперед Ахилла, не сводя бедовых глаз с медведя.

– Ты с ума сошла, – прошептала стоящая рядом Луция, но скифянка ее уже не слушала.

Подойдя к зверю, она остановилась перед ним на безопасном расстоянии и посмотрела лесному владыке в глаза. Тот зарычал, рассматривая девушку маленькими умными глазками. И тогда Ахилла совершила то, о чем в «Звериной школе» потом ходили легенды. Отбросив рудис, она быстро шагнула к хищнику и, выбросив вперед руку, погладила его по носу.

В ответ раздался оглушительный рев, мелькнула лапа с огромными когтями, пытаясь схватить добычу, но та уже успела отпрыгнуть назад и теперь тяжело переводила дыхание, отходя от пережитого стресса.

– Ларвы меня побери… – прошептал Каризиан, чуть не подавившись изюмом. – Они у тебя все такие сумасшедшие, а, Федрина?

Тот хотел что-то ответить, но его голос утонул в оглушительном грохоте. Удивленный Каризиан обернулся и громко присвистнул: это стучали рудисами о щиты венаторы, приветствовавшие смелую девушку. Услышав характерные удары, Ахилла подняла брошенный деревянный меч и, рассмеявшись, помахала мужчинам рукой, чем вызвала нестройный хор приветственных криков.

– Похоже, я не зря выложил за эту девку кучу денег, – пробормотал Федрина, снова приходя в хорошее настроение. Услышав замечание хозяина, заулыбался даже невозмутимый Фламм, а Каризиан приоткрыл рот, чтобы что-то возразить, но промолчал, сделав знак рабу, чтобы тот наполнил разбавленным вином его кубок.

– Ну, кто следующий?

– Можно мне? – два голоса слились в одном вопросе, и две девушки вышли из строя. Рванувшаяся вперед Германика гневно оглядела конкурентку, но Луция ответила ей совершенно безмятежным взглядом, приподняв правую бровь.

Нарцисс чуть помялся, пытаясь сообразить, какой выбор понравится ланисте, а потом, решив, что возможные неприятности лучше оставить под конец, кивнул Германике. Та рассмеялась и, смело шагнув к медведю, будто это был не опасный хищник, а деревянный столб, ткнула его рудисом так, что тот взревел от боли и свирепо кинулся на венатриссу, но девушка успела отпрянуть назад. Рассвирепевший зверь стал рваться на цепи с такой силой, что охраняющие его рабы на всякий случай вскинули копья, а Германика, расхохотавшись, сделала Луции приглашающий знак и, довольная, вернулась в строй.

Только на долю мгновения римлянка позволила себе слабость и растерянно посмотрела на Каризиана, словно прося у него защиты, но тут же спохватилась и, сжавшись, точно взведенная пружина, встала перед медведем, ловя момент для выпада. Все невольно затаили дыхание, а сенатор, благо на него никто не обращал внимания, в ужасе смежил ресницы, прислушиваясь к рычанию хищника и ожидая худшего, но, услышав радостный крик Ахиллы и аплодисменты, тут же распахнул глаза. Успевшая дотронуться кончиком меча до лапы хищника Луция уже стояла около подруги, а та, вне себя от радости, позволила себе обнять римлянку и чмокнуть ее в щеку.

Вдохновившись примером своих лидеров, еще несколько девушек, в том числе Свами и Видана, продемонстрировали свое мужество и ловкость, а дальше вышла заминка. Последние шесть венатрисс ни за что не желали подходить к разъяренному хищнику, который от бесконечных тычков и ударов успел окончательно озвереть.

Нарцисс чувствовал, что над его головой собирается гроза, но что он мог поделать с «курицами», которые с каждой минутой все больше теряли боевой дух?

– Ну, кто следующая? – надрывался он, грозно сдвинув брови, но трусихи пятились, дрожа от страха. И в тот момент, когда он собрался начать вызывать девушек в приказном порядке, вдруг вперед вышла Флавия, совершенно не походившая на ту тихоню, которую шпыняли все кому не лень. Напряженная, как клинок, она решительно направилась к опасной черте, потом отбросила ненужный рудис и, опустив руки, легко шагнула в объятия зверя.

– Флавия, назад! – прозвенел отчаянный крик Свами, но было уже поздно.

Могучие лапы с огромными когтями смяли хрупкую фигурку, щелкнули мощные челюсти, и песок двора окрасился кровью.

– А-а-а-а! – раздался истошный вопль из многих глоток, который перекрыл бешеный крик Фламма, адресованный растерявшейся охране:

– Бейте его!

Копья вонзились в бока и спину медведя, словно иглы в гигантскую подушечку для булавок, и зверь, в судорогах агонии, распластался на своей жертве, давя ее тяжелой тушей.

Началась суматоха, которая всегда бывает в непредвиденных ситуациях. Звякнул упавший поднос, сбитый со стола вскочившим сенатором, девушки бросились кто назад, подальше от жуткого зрелища, кто вперед, чтобы… Они сами не знали зачем. Вперемешку с ними толпились примчавшиеся венаторы и бестиарии, пытавшиеся вместе с рабами-охранниками перевернуть медведя, чтобы освободить Флавию от его веса. Может быть, в глубине души они надеялись, что бедная венатрисса еще жива?

С большим трудом шестеро крепких парней оттащили тушу лесного гиганта. Нарцисс, торопясь, опустился около растерзанного тела, которое еще минуту назад было молодой, полной жизни девушкой. Быстро осматривая несчастную, он пытался определить серьезность ран. Христианка была в сознании и хрипло дышала, на ее губах выступила розовая пена, а из страшных рваных ран на шее и груди потоком лилась кровь. Во дворике воцарилась тишина, прерванная рыданиями – это не выдержала жуткого зрелища Корнелия и теперь заходилась в плаче на груди Свами.

– А ну, все по комнатам! – скомандовал опомнившийся Фламм. – Эй, на воротах, сюда! Очистить двор!

Он призывно махнул рукой вооруженным рабам, дежурившим у входа в казарму, и те поспешили к стоящим рядом с Федриной охранникам на помощь. Нехотя, но не сопротивляясь, охотники и охотницы уступили требованию старшего тренера, и скоро во дворе не осталось никого, кроме ланисты с сенатором, тренеров и охраны.

– Ну? – с досадой поинтересовался Федрина, прикидывая, чем ему может грозить дурацкая выходка самоубийцы.

Расстроенный Нарцисс отрицательно покачал головой. Серые губы девушки тронула чуть заметная улыбка, и она закрыла глаза.

Все молчали. Наконец Фламм подозвал к себе одного из охранников и указал на умирающую. Тот достал меч и вопросительно взглянул на хозяина школы, прося подтвердить приказ. Федрина раздраженно кивнул и отвернулся.

С характерным звуком гладиус вошел в тело, освобождая умирающую девушку от мучений долгой агонии. Ее ноги в сношенных до дыр башмаках пару раз поскребли залитый кровью песок, прочертив две борозды, и, вытянувшись, замерли.

Тело Флавии унесли в морг, тушу медведя – на кухню, где беднягу, после снятия шкуры, виртуозно разделал повар. Самые вкусные части целую неделю подавались к хозяйскому столу, а из остального сварили для «фамилия венатория» вкусную похлебку. Кто сказал, что Федрина не держит своего слова? Обещал праздничный обед – вот, получите!

Пока тренеры во главе с ланистой стояли над останками несчастной Флавии, забытый в суматохе сенатор, зеленый как молодая трава, побрел к своим носилкам. Все произошедшее было так дико, что ему не хотелось ничего обсуждать с Федриной, хотя ради этого он сегодня встал еще затемно, что было совершенно не в его правилах.

У ворот хозяина встретили перепуганные рабы, издали наблюдавшие за всем, что происходило у столба. Молча забравшись внутрь носилок, Каризиан задернул шторки и, закрыв глаза, скомандовал: «Вперед!» Ему казалось, что он до сих пор ощущает запах крови, текущей из растерзанной груди самоубийцы. Одно дело смотреть на венацио с сенаторского места, где все выглядит как в театре и умирают неизвестные люди, а другое – увидеть смерть вот так – на расстоянии нескольких метров. Так близко, что он слышал хруст костей и чавканье смыкающихся челюстей. Схватившись за голову, он застонал, представив себе не месте незнакомой девушки Луцию.

Рабы не решились уточнять у расстроенного хозяина, что значит «Вперед!», и, по молчаливому уговору, потащили его туда, куда он всегда отправлялся в минуты душевного расстройства, то есть к лучшему другу; так что, когда носилки остановились, Каризиан обнаружил, что находится на Эсквилинском холме у виллы Валериев Максимов. Надеясь, что боги услышат его молитвы и Север еще не успел уйти из дома, Каризиан вылез из носилок и поплелся наверх по мраморным ступеням.

Бедному влюбленному повезло: префект давно уже собирался ехать к своим преторианцам, но задержался, помогая отцу разобраться со сложным и малоприятным делом одного из его клиентов, редкого зануды, вечно просящего то денег, то протекции, то помощи в ссорах с соседями. Когда раб-именователь доложил, что прибыл квестор Каризиан, они как раз заканчивали обсуждение, и Север, радуясь тому, что избавился от попрошайки, сразу же отправился в атриум, удивляясь неурочному времени для визита приятеля.

Перебирая в уме неотложные дела, он быстро вышел в просторный холл и застыл в изумлении. Его друг, притулившийся на самом краю стоящей в нише кушетки, допивал кубок рубинового вина, которое, судя по цвету, вряд ли успели разбавить, а рядом стоял раб, готовый по первому знаку гостя подлить еще. Одного взгляда, брошенного на сенатора, было достаточно, чтобы понять, что случилось нечто ужасное: его буквально трясло, лицо посерело, губы кривились, как у маленького ребенка, который вот-вот заплачет. Его отчаяние было столь велико, что Север, знавший об излишней впечатлительности друга, сильно встревожился.

Молча забрав из рук Каризиана кубок, он опустился рядом с ним на кушетку и участливо поинтересовался:

– Что-то случилось с Луцией?

Тот отрицательно затряс головой и тихо всхлипнул:

– Я… был… у Федрины…

Север почувствовал, что теряет терпение. Ему, человеку действия, неизвестность была хуже любой беды. Чтобы заставить приятеля рассказать, что довело его до такого состояния, он схватил его за плечи и слегка встряхнул.

– И что? Да говори же ты скорей! Сколько можно тянуть время!

Полные губы сенатора задрожали еще явственнее, а по щеке скользнула слеза.

– Север, она умерла! Представляешь, ее загрыз медведь почти у моих ног!

– Да о ком ты говоришь, Плутон тебя забери?!

– О девушке. Я ее не знаю… Федрина сегодня заставил их всех пройти испытание медведем, и она… Представляешь, сделала все, чтобы тот ее сожрал!

Перевидавший многое за свою военную карьеру, префект претория вздохнул с облегчением.

– Ну, знаешь, я с тобой поседею раньше времени. Да на аренах каждый день людей убивают десятками, если не сотнями. К чему такая патетика?

– Их я не знаю, а эту девушку видел несколько раз. Она такая красивая… была… И потом, на ее месте могли быть Луция или Ахилла.

– Чушь! – отмахнулся хозяин дома. – Луция сама «съела» столько мужских сердец, что ни одному медведю не снилось. Что касается рыжей, то ее так просто не слопаешь. Насколько я мог заметить, эта девушка может за себя постоять и глупости делать не станет.

– Ты думаешь? – с легкой ноткой злорадства поинтересовался его лучший друг, вытирая скупые мужские слезы. – Между прочим, твоя здравомыслящая гладиатрисса этого зверюгу по морде погладила! Если это не дурость, то я тогда не знаю, что это такое вообще!

– Чем погладила?

– Чем-чем? Ничем! Голой ладонью, понятно?

Север остолбенело посмотрел на приятеля и сделал знак рабу, что тоже хочет выпить. Осушив кубок, он удивленно развел руками.

– Клянусь ляжками Венеры, они там что, все с ума посходили? Я всегда говорил, что бабам на арене делать нечего! Ладно, кончай рыдать… Давай оставим пока все как есть, а перед мартовскими идами я отправлю к Федрине своего человека, а может, даже прогуляюсь туда сам. И мой тебе совет: мелькай в «Звериной школе» пореже, а то наш живодер, почуяв поживу, заломит за освобождение Луции такие деньги, что тебе не то что эдильство не будет грозить, но и наготу прикрыть станет нечем.

Вконец погрустневший Каризиан уныло согласился. В какой-то мере с положением дел его примирило обещание Севера отправить Камилла в «Мечту центуриона», чтобы тот попытался наладить хорошие отношения с тренерами «Звериной школы», тем более что с Фламмом он уже успел свести знакомство.

Префекту претория давно пора было ехать по делам, и павшему духом влюбленному ничего не оставалось, как отправиться восвояси, что он и сделал с таким понурым видом, что Север по-мужски пожалел приятеля. Это же надо, что любовь делает с хорошим человеком! Он вспомнил свои юношеские страдания, но впервые вместо образа нежной Фаустины перед его глазами возникла рыжая гладиатрисса, стоящая над поверженным Марком с занесенным над его головой кинжалом. Прошлое растворялось в настоящем, освобождая его от чувства вины и горечи воспоминаний, словно узника, проведшего много лет в темнице, ключи от которой он когда-то выбросил сам.

Посадив друга в носилки и взяв с него честное слово, что тот поедет домой и постарается отдохнуть и развеяться, Север огляделся по сторонам, словно впервые увидел родной город, чьи дома, точно россыпь жемчужин, белели мрамором среди кипени садов, вдохнул полной грудью теплый весенний воздух и зажмурился от удовольствия. Принятое решение сняло груз колебания с его сердца, и Северу казалось, что весь мир лежит у его ног…

Гордому римлянину не пришло в голову, что он сделал свой выбор в тот момент, когда ворвался в клетку, спасая незнакомого гладиатора. Что ж поделать: все мы бережем свои сердца и цепляемся за иллюзии.

Отвергнутая царица

Человек предполагает, а боги смеются над его планами. Север вспомнил об этой истине уже на следующий день, когда в предрассветном ту мане в дом Валериев Максимов постучал невзрачный человечек, принесший префекту претория малоприятную новость: в недрах римского общества зреет очередной заговор против принцепса. Сенаторы Гета и Лонгин, недовольные политикой Тита, что-то затевают, собираясь по вечерам якобы на оргии. Особенно злобствует Гета, которого, как он считает, несправедливо обошли на последних консульских выборах.

Выпроводив доносчика, Север тяжело вздохнул: с любовными авантюрами придется повременить, дело прежде всего. Великий Митра, как же ему хочется бросить нескончаемую мышиную возню и уехать подальше от многочисленных склок, будоражащих город! Конечно, служба в провинции не сахар, и без друзей будет тоскливо, зато не придется выслушивать типов с бегающими глазками, которых со времен божественного Августа развелось больше, чем крыс в остийском порту. От их деятельности пострадали почти все римские семьи, и Тит поступил мудро, приказав остановить вакханалию наговоров друг на друга, но если не иметь осведомителей, то как охранять императора, когда его подданные жить не могут без заговоров?

Со времен божественного Гая Юлия азартная игра «Поменяй принцепса» превратилась у римлян в любимую забаву, которой увлечены все: сенаторы, магистраты, преторианцы, легионеры, даже евнухи и наложницы. Преждевременная кончина Юлия Цезаря послужила началом вереницы смертей императоров, из которых только двое – Август и Веспасиан – скончались в положенное богами время. Остальные восемь – с чужой помощью, причем обычно при прямом или косвенном участии его неугомонных преторианцев. Ладно бы эти игрища ограничивались дворцом, но в их водоворот оказалось вовлечено множество ни в чем не повинных граждан, закончивших свой жизненный путь на Гемониях или у подножия Тарпейской скалы. Хорошо, хоть Веспасиан, придя к власти, навел порядок среди своих не в меру расшалившихся сограждан.

И вот теперь он отвечает за жизнь Тита и, следовательно, должен с головой окунуться в вонючее болото неудовлетворенных амбиций и мелких самолюбий.

Север брезгливо передернул плечами. Ему, профессиональному военному, приходится выслушивать негодяев, которых в противном случае не пустил бы на порог, и арестовывать знакомых, с кем еще вчера болтал на веселом пиру. Марс Мститель, за что ему это все? Он солдат, а не дознаватель!

– Марк!

Верный телохранитель появился так быстро, словно прятался за выступом стены. Вытянувшись перед префектом, дюжий преторианец замер, ожидая приказаний.

– Я еду во дворец. Передай дежурному центуриону, чтобы тот усилил охрану императора и послал ребят посообразительнее присмотреть за домами Геты и Лонгина, но так, чтобы их никто не заметил.

Не говоря ни слова, Марк склонил коротко стриженную голову в знак того, что понял приказ, и исчез так же тихо, как появился. А Север, перекусив на ходу горсточкой фиников и стаканом холодной воды, выскочил во двор, где его уже ждал оседланный Виндекс, которого держал под уздцы тот самый гладиатор, которого он спас в Путеолах.

Север сам не понимал, зачем тогда полез в клетку. Наверно, на то была воля богов. Вот только б знать, добрая или злая. При виде нового охранника у него перед глазами всегда вставала картинка: нежно прижавшаяся к широкой груди гладиатора беззащитная девичья фигурка со шлемом из рыжих волос на высоко поднятой голове. По-хорошему, ему надо было не спасать чужого раба, а спокойно дождаться, пока медведь выпустит ему кишки. А вот надо же что начудил…

Вообще он тогда наделал много всего такого, чему сам удивлялся. Зачем-то послал отцовского лекаря к погрызенному зверем полутрупу, а, узнав, что дела совсем плохи, позволил переселить парня к себе на виллу. Сначала одного, а потом как-то так получилось, что вся гладиаторская свора перебралась к ним в полном составе, и (еще одна глупость!) он зачем-то нанял нищую труппу телохранителями к отцу. Претор только удивленно посмотрел на сына и безропотно согласился, хотя всю жизнь утверждал, что не нуждается в охране.

А когда Камилл посоветовал назначить Ферокса личным телохранителем, сразу принял предложение, хотя сей факт вызвал недовольство среди его солдат – мол, доверяет презренным гладиаторам больше, чем императорским гвардейцам. Самое печальное, что парни были правы: зная роль преторианцев во всех дворцовых заговорах, поворачиваться к ним спиной стал бы только самоубийца.

Странный тип этот британец, с которым за прошедший месяц они не перекинулись и десятком слов. Север ни разу не помянул ни Ахиллу, ни Путеолы, ограничиваясь констатацией факта: едем туда-то, буду тогда-то. А бывший гладиатор вообще ничего не говорил, кроме того случая, когда подвел к префекту гнедого Виндекса и безапелляционно заявил, что хозяин с сегодняшнего дня будет ездить на нем. Конь действительно оказался идеально выезженным, послушным даже не движениям, а мыслям всадника. Не очень крупный, но крепкий и неутомимый, с тонкими ногами и ясными умными глазами, он словно родился для длинных переходов и быстрых атак, и Северу не стоило труда оценить, какой подарок преподнесла ему Фортуна. Правда, сначала они немного повздорили, и жеребенок попытался выкинуть Севера из седла, но, в конце концов, седок и конь поладили и даже подружились.

Недоверчивый по натуре, Север долго присматривался к новому телохранителю, но тот всегда был предельно вежлив, схватывая указания на лету. В какое бы время дня или ночи хозяину надо было выехать по делам, Виндекс всегда оказывался вычищенным, накормленным и оседланным, а Ферокс одинаково невозмутимо ждал выхода господина из палатинского дворца или лупанария, таверны или термы. И что-то подсказывало префекту, что бывший гладиатор без колебаний заслонит его собой от любого количества нападавших, будь это хоть вся чернь Рима…

Сбежавший по мраморным ступеням раб подал Северу роскошный шлем, украшенный белыми страусовыми перьями, а Виндекс тихо и коротко заржал, нетерпеливо переступив точеными копытами. Его богато украшенная фалерами уздечка сияла золотом, и конь стоял, гордо подняв голову, словно сознавал их ценность. Север ласково похлопал красавца по шее, и тот ответил довольным фырканьем. Надо было торопиться, и, легко вскочив в седло, префект махнул рукой эскорту, призывая следовать за собой.

Направившись к императорскому дворцу, он погрузился в тревожные мысли о коварстве Геты и Лонгина, не замечая уступавших ему дорогу ранних прохожих и спешивших за городскую стену телег, возницы которых при виде префекта старались скрыться в боковых улочках. Но грозному любимцу императора было не до нарушителей эдикта, требующего от рыночных торговцев затемно убирать свой транспорт с городских улиц: это дело городской стражи, вот пусть она и гоняется за беднягами, не успевшими вовремя разгрузить товар.

На Палатине их встретили облаченные в парадные тоги преторианцы из третьей когорты, несшие в этот день дежурство во дворце. Увидев командира, они подтянулись, всем видом демонстрируя служебное рвение, и бросились помогать начальству слезть с коня, но Ферокс не подпустил никого к гнедому, и сам повел его на конюшню.

Гвардейцы выглядели безукоризненно, и у Севера в который раз мелькнула мысль, что, взвалив на себя должность префекта претория, о которой мечтают все легионеры от Британии до Африки, он из солдата превратился в хозяина театральной труппы. Уж очень контрастировал вид холеных преторианцев с обликом простых легионеров, с которыми ему приходилось делить тяготы иудейской кампании. С детства мечтая о славе Юлия Цезаря, он сделал все, чтобы стать хорошим воином, а превратился по воле Фортуны в предводителя нарядных марионеток, в чьи обязанности входило обследование злачных мест Вечного города в поисках Домициана, который обожал там болтаться со своими приятелями. Хуже того, последнее время стали поступать сигналы, что брат императора мутит воду в войсках, перетягивая их на свою сторону, а это уже пахнет изменой.

Самое ужасное, что великодушный Тит ничего не хочет знать о проделках братца, который даже на людях позволяет себе высказывания, от которых у непосвященных в семейные дрязги правящего дома глаза вылезают из орбит. Но на все просьбы серьезно поговорить с Домицианом, император либо отшучивается, либо ограничивается мягкой выволочкой, причем даже ласковые укоры выводят младшего Флавия из себя, и он начинает орать фальцетом на своего венценосного родственника так, что слышно по всему дворцу. Тит тут же прекращает разговор, и все возвращается на круги своя. Вот и охраняй Цезаря в таких условиях!

Погруженный в невеселые мысли Север быстро прошел по дворцовым коридорам, вежливо отвечая на приветствия попадавшихся на пути преторианцев и знатных римлян. Было еще рано, но наиболее рьяные подхалимы уже заняли облюбованные места, чтобы попасть на глаза принцепсу, куда бы он не направил свои шаги.

Вот и личные покои императора, около которых дежурили особо доверенные люди. Из-за закрытой двери навстречу Северу беззвучно вышел секретарь Тита вольноотпущенник Клавдий Пизон и, увидев друга принцепса, склонил в поклоне лысую голову.

– Вы сегодня рано поднялись, префект. Впрочем, Цезарь уже давно встал и заканчивает завтрак. Надеюсь, вы сегодня пришли с хорошими новостями, потому что у него плохое настроение. Очень скучает по сами знаете кому, плохо спал и… Короче, если не трудно, постарайтесь его развеселить.

– Боюсь, что у меня это вряд ли получится. Мои новости тоже не очень радостные.

– Ну тогда боги вам в помощь, а я пойду дам команду, чтобы готовили императорский портшез.

Они раскланялись, и Север, постучав, вошел в светлую комнату с маленьким окном почти под потолком, обставленную со скромностью, более приличествовавшей дому какого-нибудь всадника, а не властителя огромной империи.

Покрытый пушистыми покрывалами триклиний, бюст Веспасиана на мраморном постаменте, пара табуретов черного дерева, стол с инкрустацией слоновой костью, небольшая жаровня, пальма в кадке, вот, пожалуй, и все, что составляло личное пространство Тита, куда он пускал только самых доверенных людей.

При появлении начальника претория, сидящий за столом император поднял печальное лицо и вымученно улыбнулся:

– А, Север, проходи! Хочешь позавтракать?

Он указал на блюдо с хлебом и маслинами и кувшин с холодной водой, а затем сделал знак рабу, чтобы тот подал еще один кубок.

– Благодарю, я сыт, но от глотка воды не откажусь.

– Тогда садись и рассказывай, с чем пожаловал. По лицу вижу, что ничего хорошего ждать не приходится.

Он махнул слуге, наполнившему кубок префекта водой, и тот, поклонившись, скрылся в коридоре, плотно прикрыв за собой дверь.

Север проследил за ним взглядом, а, затем, не садясь, чтобы подчеркнуть важность сообщения, проговорил, осторожно подбирая слова:

– Вы правы, у нас проблема. Похоже, Гета и Лонгин что-то замышляют. Считаю, что, в связи с этим, нам надо усилить охрану, а вам проявлять большую осторожность. Простите меня, Цезарь, но вы иногда ведете себя не очень осмотрительно. Не далее как на прошлой неделе вы пустили к себе в термы римскую чернь. Ладно бы там никого не было, но…

– В это время я там плескался в собственное удовольствие, – продолжил с мягкой улыбкой Тит, любуясь смущением друга. – Север, плебс непостоянен в своих пристрастиях, как февральская погода, и чтобы держать его в узде, надо быть… демократичным. Мне стоило больших трудов убедить своих сограждан, что хоть я и был когда-то излишне жесток, и грешу музицированием, но я не второй Нерон, в чем меня почти в лицо обвинил собственный Сенат. Я хочу остаться в памяти римлян как Отец Отечества, а не его тиран. И, кстати, кто тебе сообщил о заговоре? Я же категорически запретил всякие доносы!

– Но как иначе я узнаю, что замышляют наши милейшие сограждане? Я не могу отвечать за вашу жизнь и здоровье, если не буду знать, откуда может возникнуть опасность, тем более что вы ведете себя так неосмотрительно! Прошу прощения за резкость!

– Ну ладно, ладно… Убедил… Я выслушал все, что ты хотел мне сказать, а теперь сядь, наконец, и прекрати на меня орать. Я все-таки принцепс, а не уличный мальчишка. Хватит с меня истерик Домициана…

– Но Гета и Лонгин…

– Оставь их в покое! Не та собака кусает, которая лает, а эта парочка столько речей произнесла против меня в Сенате, что на серьезное дело у них не осталось сил. Сядь, я сказал!

С тяжелым вздохом префект претория опустился на подушки напротив императора и укоризненно посмотрел в его печальные глаза. В ответ на невысказанный упрек принцепс только махнул рукой:

– Прекрати! Я верю в судьбу, от которой не уйдешь. Единственное, чего бы мне хотелось, так это окончить свои дни так же достойно, как мой отец. Помнишь, как он перед смертью потребовал, чтобы его подняли, потому что хотел умереть стоя, как полагается правителю Римской империи? Какое мужество! Очень хочется верить, что в свое время я не посрамлю его память! А теперь давай закончим официальную часть. Могу я немного расслабиться и хотя бы на несколько минут перестать быть принцепсом, Цезарем, императором, Великим Понтификом, консулом, трибуном и Отцом Отечества? Ты сейчас не префект претория, а мой старый преданный друг. И вот как другу я хочу тебе сказать, что иногда не понимаю, ради чего все это, если я не могу позволить себе радостей, которыми обладает любой бедняк. Я управляю огромной империей, но не могу выйти побродить по родному городу без того, чтобы не вызвать в нем переполох; я владею огромным состоянием, но не могу проваляться целый день бездельничая, потому что тут же примчится милейший Пизон с огромным перечнем неотложных дел; в моем распоряжении тысячи женщин, но я не могу остаться с той единственной, которую люблю… Я скучаю по ней, Север…

– По Беренике, иудейской царице? Но ведь вы не могли поступить иначе! Рим, после Клеопатры, не желает видеть рядом с императором никаких чужестранок!

– Мог. У человека всегда есть выбор. Я мог остаться с ней, передав бразды правления Империей брату, но не пожелал этого сделать!

– Слава богам! – хмыкнул Север, у которого от одной мысли, что императором может стать коварный и лицемерный Домициан, испортилось и без того паршивое настроение.

Тит укоризненно покачал головой, задумчиво разглядывая старого друга, глаза которого за последние годы приобрели холодный блеск, а между бровями пролегла вертикальная складка.

– Север, Север… Разговаривать с тобой о любви все равно что играть на кифаре для глухого. Неужели ты действительно не имеешь сердца, как шепчутся в городе?

– Ну почему же? – опешил молодой мужчина. – Отцовский врач утверждает, что оно у меня есть, и даже вполне прилично работает, слава Асклепию! Однажды, много лет назад, мне тоже показалось, что оно у меня есть, но с той поры я повзрослел, стал префектом претория и служу своему императору.

– Прекрати! – поморщился Тит, еще больше мрачнея. – Если ты шутишь, то обижаешь меня, потому что я говорю сейчас с тобой как с братом, хотя с ним я так не говорю. А если ты так думаешь серьезно, то мне за тебя становится страшно… Я пожертвовал любовью ради Империи, а ты ради чего облек сердце в броню? Впрочем, одна птичка мне чирикнула, что эта защита дала трещину, и я очень этому рад!

– Не знаю, о чем вы говорите!

– Не о чем, а о ком. О некой рыжей девчонке, которую ты вызволил из колодок. Мне Каризиан все рассказал, начиная с Путеол и заканчивая вашим «заговором».

– Я этому болтуну язык отрежу!

– Зря. Он очень переживает за тебя.

– Совершенно ни к чему! Лучше бы, вместо того чтобы попусту болтать, готовился к своей первой речи в качестве адвоката.

Раздался тихий стук, и в приоткрытую дверь просунулась лысая голова императорского секретаря:

– Носилки ждут вас, Цезарь!

– Сейчас иду! Вот, пожалуйста, иллюстрация к нашему разговору: вместо того чтобы поговорить по душам с другом, мне придется битый час, а то и больше, общаться с жрецами, которых я терпеть не могу и которые отвечают мне взаимностью. Великий Понтифик – никуда не денешься!

Раздосадованный тем, что его прервали, Тит направился к ожидавшей его во дворе процессии, но уже в коридоре, махнув охране, чтобы та отошла подальше, стиснул предплечье Севера и раздельно проговорил, глядя ему в глаза:

– Я обещал Каризиану, что освобожу Луцию, если она покажет себя на арене. То же самое относится и к ее подруге. Нельзя вечно мстить Настоящему за беды Прошлого, подумай об этом… Или об этом подумаю я…

Он проницательно посмотрел в изумленное лицо Севера и, довольно рассмеявшись, прибавил шаг. Кажется, он нашел слабину у невозмутимого префекта, и эта мысль была ему очень приятна.

Даже садясь в носилки и подставляя лицо ветру, Тит продолжал тихо улыбаться, представляя, как будет выглядеть начальник его личной охраны в окружении толпы детишек. Зрелище показалось ему настолько забавным, что император с трудом стер с лица улыбку, опасаясь, как бы сограждане не подумали, будто их Великий Понтифик тронулся умом и не может сохранить благочинное выражение лица.

Перед портшезом императора выстроились ликторы, позади – преторианцы, и процессия торжественно двинулась к храму Сатурна, защищавшему Рим от всяческих бедствий.

Мерно покачиваясь в крытых носилках, Тит любовался городом, ставшим средоточием всего лучшего, что было в мире. Вот справа дом весталок и их святилище, а слева – храм Диоскуров, поставленный легендарным братьям за помощь в свержении царя Тарквиния Гордого. Старик небось обхохотался в Аиде, узнав от вновь прибывших, что республике пришел конец!

Поворот налево – арка Августа и Форум Романум – сердце Рима, место, где кончаются и начинаются римские дороги. Площадь, как обычно, была полна народу. Сутяги и торговый люд толпились у базилик, от здания курии расходились сенаторы, а римские матроны и их дочери внимательнейшим образом изучали прилавки ювелирных лавочек. При виде марширующих преторианцев римская чернь, густо намешанная из рабов, нищих и вольноотпущенников, попятилась, бросившись в прилегающие переулки. А гвардейцы, расчистив прилегающую к храму часть форума, выстроились в каре, ожидая приказаний.

Тит укоризненно посмотрел на своего начальника охраны, невозмутимо гарцующего на гнедом коне рядом с императорским портшезом. Ну сколько раз говорить, чтобы упрямец не распугивал горожан! Поймав недовольный взгляд принцепса, Север только равнодушно пожал плечами, словно говоря, что не им это заведено.

Завидев императорские носилки, на ступени храма Сатурна высыпали жрецы, несколько озадаченные решением Великого Понтифика принести «внеплановую» жертву богу. Их только вчера вечером оповестили о визите принцепса. Неужели случилось нечто экстраординарное?

Тит тяжело вздохнул. Бедняги не понимают, что он просто устал от катаклизмов, которые последнее время обрушивались на его голову с пугающей регулярностью. Извержение Везувия, пожар в Риме, страшнейшая эпидемия чумы – не слишком ли много для нескольких месяцев? Теперь все уже позади, но кто даст гарантию, что кошмар тех дней не повторится? А он устал, невероятно устал… Если бы только был преемник, которому можно передать управление гигантской Империей… Но боги не дали ему сыновей, только дочь, которую римляне никогда не признают повелительницей. Что касается Домициана, то он слишком любит Рим, чтобы навязать его гражданам вздорного младшего брата…

Убедившись, что жизни Цезаря ничто не угрожает, Север кивнул носильщикам, и те плавно опустили портшез, вокруг которого тут же начали выстраиваться жрецы согласно своему чину. Слуги помогли выйти императору, и он возглавил процессию, медленно скрывшуюся в полутьме храма.

Спрыгнув с коня, Север передал поводья Марку и, следуя за замыкавшим шествие жрецом, тоже поднялся по мраморным ступеням. Войдя внутрь, он остановится у дверей, склонив непокрытую голову. Молодого римлянина всегда поражала благородная простота храма Сатурна, но сегодня вместо того, чтобы любоваться высокими сводами и огромной статуей грозного бога, он настороженно обшаривал глазами огромное прямоугольное помещение, украшенное колоннами. Кто знает, что задумал старый сатир Гета со своими приятелями?

Тихо скрипнув, приоткрылась тяжелая дверь, заставив затрепетать огоньки ближайших светильников, и у префекта упало сердце от предчувствия беды.

– Приехала Береника, – услышал он тихий шепот центуриона.

Вот оно, началось… Если только римляне узнают, что к Цезарю вернулась чужестранка – жди беды. А если учесть, что внутри Рима зреет заговор, то приезд иудейской царицы будет лучшим подарком Гете и Лонгину. Недаром старый вояка, поднаторевший в дворцовом этикете, счел известие столь важным, что посмел отвлечь Великого Понтифика от принесения жертвы.

Север чуть склонил голову, показывая, что понял, и дверь тут же беззвучно закрылась под недовольным взглядом Тита. Затем Великий Понтифик продолжил церемонию, но те, кто хорошо знали процедуру принесения жертвы, заметили, что он начал торопиться, стараясь без лишней необходимости не растягивать процесс.

Наконец все закончилось, и участники действа потянулись на выход. Север тихо стукнул по дверям, и створки распахнулись, пропуская жрецов. Вот и Цезарь, ищущий глазами начальника своей охраны.

– Что случилось, Север?

– Береника в Риме.

Глаза принцепса вспыхнули от счастья, но в ту же секунду на его лицо вернулось выражение холодной озабоченности.

– Надо немедленно вернуться во дворец, – проговорил он, торопливо направляясь к носилкам. – Вызови трибуна претория, потому что тебе придется на несколько дней уехать из города.

С этими словами он забрался в портшез, и процессия в том же порядке отправилась во дворец, где уже царила суматоха: рабыни готовили для высокой гостьи ванну, повара – праздничный обед. Специально обученные люди разбрызгивали в личных апартаментах императора его любимые духи, и все были в ажиотаже, ожидая событий, которые должны будут встряхнуть город.

Не успели носильщики остановиться около парадных дверей и опустить портшез, как Тит без посторонней помощи спрыгнул на мраморные ступени и отрывисто спросил у встречавшего его секретаря, стараясь не выказывать снедающее его волнение:

– Где царица?

– В ваших покоях, Цезарь, – склонил голову в легком поклоне преданный слуга.

– Север, за мной, – отрывисто скомандовал император, словно стоял на поле боя, а не у входа в собственный дворец. – Больше мне никто не нужен, включая охрану.

Префект претория соскочил с коня, бросив поводья подоспевшему Фероксу, и тот повел Виндекса в дворцовую конюшню, а Марк помчался на виллу Валериев Максимов, чтобы предупредить претора и прихватить необходимые в дороге вещи хозяина.

Быстро идя дворцовыми переходами, Тит не проронил ни слова. Север тоже молчал. Около самых дверей на императора чуть не налетели две хихикающие рабыни, которые уставились на него, точно на диковинное животное, но стоило ему нахмурить брови, как хохотушки бросились врассыпную, исчезнув под арками, ведущими в соседние помещения.

Около закрытой двери Тит остановился, собираясь с мыслями.

– Я… В общем, ты подожди где-нибудь поблизости. Я скоро тебя позову.

И, не дожидаясь помощи дежурившего преторианца, сам распахнул створки, шагнув через порог навстречу ожидавшей его женщине, в волнении комкающей зажатый в кулаке шелковый платок.

– Тит!

– Береника! Как я мечтал увидеть тебя хоть на одно мгновение!

Засмеявшись от счастья, она бросилась ему на грудь, словно возлюбленная нищего легионера, а не иудейская царевна.

Север притворил за принцепсом дверь и, сообщив часовому, где его искать, отправился в библиотеку. Но не успел он взять «Записки о Галльской войне», как примчался посыльный с известием, что префекта претория зовет император.

Отдав «Записки» библиотекарю, Север отправился на зов. Сцена, которую он застал, войдя в императорские покои, мало походила на встречу влюбленных: прекрасная Береника с заплаканным лицом сидела на кушетке, а Тит с несчастным, но решительным видом стоял перед ней, точно судья, зачитывающий обвинительный приговор.

– Север, – взволнованно повернулся он к своему другу, – царица покидает нас. Тебе поручается проводить ее до Остии, где она сядет на свой корабль. Вы отправляетесь прямо сейчас. Возьмешь с собой столько народа, сколько потребуется, чтобы оградить нашу гостью от любых неприятностей. Отвечаешь за нее головой.

– Но уже поздно! Может быть, стоит подождать до утра?

– Не поздно! Слуги уже накрыли для нас стол, так что поедим – и можете отправляться. У четвертого камня по дороге на Остию стоит вилла Гая Кунктатора. Я уже послал человека предупредить, чтобы ждали гостей. Там переночуете, а утром продолжите путь.

Север перевел взгляд на осунувшуюся Беренику, которая уже успела взять себя в руки и взирала на него с вежливой улыбкой, словно дальняя поездка в Рим была для нее легкой и приятной прогулкой.

– Всегда к вашим услугам, царица! – поклонился префект претория. – Я со своими людьми буду ждать вас у ворот.

Прекрасная иудейка кивнула, давая понять, что он может быть свободен, и Север отправился подготавливать ее отъезд.

Надавав трибуну указаний, словно уезжал на месяц, а не на несколько дней, он приказал свите Береники собрать распакованные вещи и срочно подготовить ее повозку, а затем лично отобрал тридцать преданных ему преторианцев, за которыми помчался в лагерь гонец. Не успел префект закончить формирование почетного эскорта, как прибежал дежуривший у ворот гвардеец с сообщением, что около дворца начинают собираться какие-то подозрительные люди. Пришлось Северу подняться на крышу соседнего с воротами здания, чтобы самому оценить обстановку. Подойдя к краю, он окинул взглядом прилегающие ко дворцу улицы и присвистнул. Похоже, недруги императора даром времени не теряли, потому что у ворот уже толпилось около сотни человек, и к ним подходили еще какие-то люди. Придется добавить охраны, а то как бы его сограждане не напугали бедную женщину, у которой и так сегодня не лучший день.

Север едва успел закончить приготовления, как ему доложили, что царица готова к отбытию, и она действительно скоро появилась в сопровождении самого императора и почетной охраны. Хотя Беренике к тому времени было уже чуть больше пятидесяти лет, она выглядела так же безупречно, как и несколько лет назад, словно не покидала Рим, с которым ее связывало столько несбывшихся надежд.

Улыбаясь угрюмо молчавшим зевакам, она произнесла мелодичным голосом несколько дежурных фраз о том, что была счастлива посетить прекрасный город и увидеть его граждан, села в ожидавшую ее повозку и приказала трогаться.

Север, которому Ферокс подвел коня, прыгнул в седло и переглянулся с встревоженным Титом. Император чуть заметно прошептал одними губами: «Береги ее!» – и префект опустил ресницы, давая понять, что сделает все возможное.

Словно из-под земли вырос вызванный Севером отряд преторианцев. Команда центуриона – и они плотным кольцом окружили повозку, создав вокруг нее кольцо из сияющих на солнце доспехов. Префект здраво рассудил, что не стоит пускать пыль в глаза в ущерб безопасности, и солдаты явились не в парадных тогах, в которых несли службу во дворце, а в боевой экипировке. Толпа недовольно заурчала, но расступилась, пропуская вооруженных людей, сопровождавших экипаж с прекрасной женщиной, любовью которой Тит вторично пожертвовал во имя великого Рима.

Слава богам, это был единственный инцидент на пути до виллы Гая Кунктатора – небольшого поместья, расположившегося на пологом пригорке среди оливковой рощи.

Отъехав от Рима и убедившись, что желающих увязаться за ними не оказалось, Север отпустил половину эскорта, оставив дюжину преторианцев, в чьей силе, смелости и преданности не сомневался ни на секунду. Кроме того, с ним были Марк и Ферокс, да и отряд иудейских воинов, сопровождавших царицу, не стоило сбрасывать со счетов, так что нападения разбойников, о которых в Риме рассказывали страшные истории, можно было не опасаться.

Солнце уже клонилось к закату, когда растянувшаяся по дороге процессия достигла места ночлега. Север проследил, чтобы Беренику с ее многочисленной прислугой встретили и разместили со всеми возможными для относительно скромной виллы удобствами, потом поставил на постой гвардейцев и, наконец, смог немного расслабиться, выпить воды, ополоснуться после дороги и перекусить.

Но только он вытянулся на кушетке и блаженно закрыл глаза, как явился слуга с приглашением от высокородной гостьи разделить с ней трапезу. Пришлось подняться, хоть немного привести себя в порядок и отправиться в освещенный десятками масляных светильников триклиний, где его ждала Береника в окружении целой толпы рабынь и евнухов, подобострастно кидавшихся исполнять каждое желание госпожи. Перед царицей на столе громоздились блюда со всеми деликатесами, какие сумел найти и приготовить местный повар, и заморские яства, привезенные из Иудеи.

– Добро пожаловать, Север! – улыбнулась неординарная женщина, указывая префекту на соседнее ложе. – Мы еще не успели толком поздороваться. Ты сильно изменился за время, что мы не виделись. А ведь я помню тебя совсем мальчишкой. Ты все еще мечтаешь о подвигах?

– Вы помните мои детские мечты, царица? Увы, все получилось совсем не так, как виделось в юношеских грезах, хотя жаловаться не на что. У меня отличная должность, прекрасные отношения с императором…

– Ты помирился с отцом? Когда-то ты не хотел о нем слышать.

– У нас сейчас все хорошо. Он сильно изменился за это время.

– А как дела у тебя? Расскажи о своей семье.

– Я не женат, царица, если вы спрашиваете об этом.

– Хм-м-м… Ты умен, красив, богат. Любая римлянка будет рада выйти за тебя замуж. Почему же ты до сих пор один?

Мужчина пожал плечами. Можно подумать, что на его женитьбе свет клином сошелся!

– Потому что хочу сначала чего-то добиться в жизни, повидать мир, понять, чего стою, наконец.

– Но тебе уже исполнилось тридцать лет. Неужели за это время ты не утолил свою страсть к приключениям?

Вопрос задел больную тему, и у Севера сразу испортилось настроение.

– Видите ли, царица, я веду тихую и размеренную жизнь. В мои обязанности входят проверка караулов и сопровождение принцепса в поездках по Риму и его окрестностям, которые никак опасными не назовешь.

– Мне кажется, ты умаляешь свои заслуги. Даже до нашей провинции докатились рассказы о самоотверженности, с которой некий префект претория помогал ликвидировать последствия извержения Везувия. Как видишь, у нас не такой уж глухой угол, как может показаться на первый взгляд… Так тебе, значит, все еще хочется повидать свет? А что же Цезарь?

– Боюсь его обидеть, попросившись в армию, хотя и там сейчас затишье.

Он хотел добавить что-то еще, но в это время в зал, чеканя шаг, торжественно вошел Марк и громко объявил, тараща глаза в потолок:

– Император Тит просит разрешения присоединиться к вашей трапезе!

От изумления Север чуть не поперхнулся мульсом, танцовщицы с визгом бросились кто куда, остальные слуги тоже заметались, не зная, что делать. Среди этого хаоса только Береника сохранила хладнокровие. Поднявшись с триклиния, она гордо выпрямилась, глядя горящими глазами на арку, под которой появился мужчина во всаднической тоге. Север тоже вскочил с кушетки, плохо ориентируясь в происходящем.

Довольный произведенным впечатлением, император подошел к обедающим и поцеловал женщину, ради которой под покровом ночи сбежал из дворца.

– Еще раз здравствуй, дорогая! Север, перестань на меня таращиться, словно Одиссей, увидевший призрак Ахилла!

– Но… Как вы здесь оказались? Где ваш конвой?

– Все очень просто. Раз мои сограждане не желают счастья своему принцепсу, то я решил, что могу позволить себе малую его толику вне стен Вечного города, и потихоньку отправился погулять. А чтоб ты не ругался, по совету Каризиана, прихватил с собой охрану во главе с Камиллом. Знаешь такого?

Север не верил своим ушам: Тита сопровождал сюда его Камилл! Ничего себе, поворот событий! Конечно, если Цезарь не хотел, чтобы кто-то знал о его бегстве, поступок разумный. Но что будет завтра во дворце! Префект претория поморщился, представляя себе, какая паника поднимется, когда обнаружится пропажа принцепса. Глядевший с улыбкой на своего начальника охраны, Тит погрозил ему пальцем, точно мальчишке:

– Нечего прикидываться Катоном! Не тебе изображать из себя поборника высокой морали. Представляешь, дорогая, твой бедный мальчик, как ты некогда называла моего префекта претория, теперь гроза всех мужей и отцов Рима. Если б ты знала, сколько на него приходит жалоб от почтенных отцов семейств! Похоже, что он со своим приятелем Каризианом здорово улучшит породу наших патрициев.

– Ах, проказник! – нахмурилась Береника, укоризненно качая головой, что совершенно не вязалось с ее смеющимися глазами. – А я-то расспрашиваю его о семье и детях!

– О-о! Ходят слухи, что наш герой-любовник все-таки попал в сети, но я расскажу тебе об этом позднее, а сейчас вы не возражаете, если я немного перекушу? Север, ау, очнись, пожалуйста! Посмотри, дорогая, похоже, твой любимчик превратился в статую!

Береника взглянула из-под опущенных ресниц на обескураженного Севера и тихо рассмеялась: уж больно забавен был префект, недоуменно переводивший взгляд с императора на царицу и обратно. И немудрено! За столом сейчас сидели не властители судеб миллионов людей, а мужчина и женщина, счастливые теми мгновениями, что отвела им судьба. Почувствовав себя лишним, Север поднялся под предлогом, что надо осмотреть виллу, и оставил любовников наслаждаться обществом друг друга.

Только оказавшись на свежем воздухе, Север почувствовал, что разум вернулся к нему окончательно. Замерев, он прислушался к ночным звукам. Кругом стояла тишина, нарушаемая изредка брехом собак. Не торопясь он обошел виллу, проверил караулы и отправил одного из преторианцев, чтобы тот позвал к нему Камилла. Но начальник охраны уже ждал Севера, чтобы рассказать, как в их дом приехал Каризиан, пошептался немного с претором, а потом приказал Камиллу собрать всех своих бойцов и идти следом, не задавая лишних вопросов. Во дворце к ним вышел Цезарь, и они поскакали сюда. Все!

В чем его мог упрекнуть префект? Желание принцепса – закон для римлян, даже если оно носит несколько экстравагантный характер. Получив указание расставить караулы, в дополнение к уже стоявшим на часах преторианцам, бывший ланиста отправился к своим парням, а Север прилег отдохнуть, строго-настрого приказав Камиллу разбудить его через час, если вдруг случайно уснет.

За ночь он еще трижды обошел виллу, но никто не спал, так что его проверки носили скорее профилактический характер.

Еще затемно к нему в комнату постучал раб, который сообщил, что император собирается отбыть обратно во дворец и зовет префекта к себе.

Тит встретил Севера уже полностью одетым и готовым к выходу. Его лицо лучилось счастьем, жесткий взгляд смягчился, разгладились морщины между бровями и в уголках губ. Рядом с ним стояла сияющая Береника, держа любимого мужчину за руку.

– У меня очень мало времени, – сразу перешел к делу Цезарь. – Я забираю с собой твоих людей, которые сопровождали меня сюда вчера вечером. Надеюсь, у них хватит деликатности…

Он сделал неопределенный знак рукой в воздухе, подбирая слова.

– Камилл от лица всех поклялся держать язык за зубами, и у меня нет причин ему не доверять, – успокоил императора префект. – Вы можете быть совершенно спокойны. Ни одна живая душа не узнает о вашей встрече на этой вилле. Ее просто не было.

– Я знал, что на тебя можно положиться, – улыбнулся Тит. – Прощай, дорогая, мне пора!

Они поцеловались, не стесняясь присутствия постороннего, а затем мужчина быстро вышел за дверь, ни разу не обернувшись. Камилл ждал принцепса во дворе, держа под уздцы его коня. Невзирая на заметное брюшко, Тит легко вскочил в седло, и кавалькада понеслась в сторону Рима.

Север подождал, пока последний всадник скроется из виду, а потом отправился за указаниями к царице. В дверях он чуть не столкнулся с цепочкой рабов, тащивших тяжелые сундуки, – это на Беренику напала нервная жажда деятельности, и она стремилась быстрее покинуть гостеприимный кров, чтобы спастись от ненужных страданий.

Через полчаса длинная вереница повозок во главе с царским экипажем отправилась в путь, свернув в противоположную от Рима сторону.

Остальная часть путешествия до Остии прошла благополучно. Перед тем как подняться по сходням на борт корабля, печальная Береника подозвала Севера и протянула ему потрясающей красоты золотую диадему, в которой переливались всеми оттенками зеленого великолепные изумруды.

– Мы уже никогда не встретимся, Север, поэтому возьми эту безделицу на память о несчастной Беренике. Тит сказал, что тебе нравятся девушки с рыжими волосами, так что, думаю, твоей избраннице должно подойти.

– Но у меня никого нет, царица! – смутился префект, отводя взгляд.

– Значит, скоро появится. Пожалуйста, прими этот дар. Мне будет приятно сознавать, что ты иногда вспоминаешь обо мне. И еще… Выбирая между мной и Римом, любовью и властью, Тит выбрал Вечный город, но часто ли ты видел его счастливым? Любовь слишком драгоценна, чтобы пренебрегать ею. Я проделала долгий путь ради одной ночи, но не считаю, что цена была слишком высока. Надеюсь, что когда-нибудь ты меня поймешь. А теперь прощай, мой Персей. Помни, что в далекой Иудее есть женщина, которая очень хочет, чтобы ты был счастлив. И береги Тита. Он принимает все слишком близко к сердцу. Боюсь, что оно долго не выдержит.

Рука бедной женщины дрогнула, передавая драгоценную диадему. Взяв тонкими пальцами голову мужчины, она поцеловала его в высокий лоб, а потом быстро прошла по сходням на борт ожидавшего ее корабля.

Прозвучала команда капитана. Гребцы налегли на весла, на мачту взлетел наполнившийся ветром парус, и легкое судно помчалось по волнам, унося иудейскую царицу прочь от негостеприимных берегов. И все время, пока был виден причал, Береника не уходила с кормы, глядя на одинокого мужчину в ярких доспехах и шлеме с белым пером, не сводившего с нее глаз. В его руках отливала холодным блеском золотая диадема.

Вечером Север со своими преторианцами и охраной вихрем ворвался в Рим. Отправив солдат в казарму, он первым делом направился во дворец, чтобы доложить Титу о выполненном поручении. Никто не знает, о чем они беседовали больше часа, но только префект претория вышел от императора непривычно задумчивым, что отметили все, видевшие его медленно бредущим по запутанным переходам.

Добравшись до дома, он еще довольно бодро взбежал по его ступеням и надавал массу указаний, после чего забрался в приготовленную ванну, погрузился в теплую воду и… заснул, да так, что его еле добудились, чтобы проводить до постели.

На следующий день, когда Север, наконец, очнулся от забытья, было уже довольно поздно. Ужасно хотелось есть, и – о чудо! – рядом с постелью оказался поднос с легкими закусками – роскошь, которую отец никогда бы ему не позволил. Рассмеявшись, молодой мужчина отправил в рот несколько орехов и позвал рабов, чтобы они привели его в приличный вид перед тем, как сесть за стол.

Когда почти через час отоспавшийся префект появился в триклинии, там его уже терпеливо ожидали отец и Каризиан.

– Ну вот и наш герой, – улыбнулся претор, с любовью глядя на сына.

– Судя по запаху не просто герой, а герой-любовник, – ухмыльнулся молодой сенатор, картинно принюхиваясь. – Благоухает, как розан, а вчера от него несло лошадьми и рыбой.

– А ты откуда знаешь? Что-то я тебя вчера не видел.

– Потому что ты дрых как сурок, и я безрезультатно пытался тебя добудиться, – обиделся Каризиан. – Между прочим, мог бы меня поздравить. Я выиграл свое первое дело.

– Да ну? – непритворно удивился Север, отдавая должное всем блюдам, стоящим на столе. – Ты же говорил, что твой подзащитный вор, каких поискать надо, и шансов спасти его от тюрьмы никаких нет.

– Тем слаще победа, – хмыкнул начинающий адвокат. – Он мне заплатил такой гонорар, что я просто не мог позволить мошеннику попасть в тюрьму. Кстати, мне пришла в голову гениальная мысль. Ты же обещал послать кого-то из ребят к Федрине, так вот самым подходящим человеком на эту роль будет Ферокс.

– Ты ничего глупее придумать не мог? – насупился Север. – Почему именно он? Можно подумать, что на этом парне свет клином сошелся.

– Зачем дразнить гусей? Ахилла наверняка ему поможет, а с остальными гладиаторами могут возникнуть проблемы.

– Не вижу никаких проблем, – огрызнулся затравленный Север, теряя последние проблески хорошего настроения. – Кстати, к вопросу о рыжей фурии. Даю полторы минуты на то, чтобы ты мне объяснил, зачем растрепал о ней Титу? И учти, если аргументы не будут вескими, я тебе голову оторву. Представляешь, отец, из-за этого болтуна не только Рим, но и дальние провинции пристают ко мне с расспросами об этой рабыне.

– Гладиатриссе, а не рабыне.

– У тебя вообще осталось меньше минуты, так что лучше шевели мозгами, а не языком.

Каризиан озабоченно посмотрел на друга и, поднявшись, якобы для того, чтобы лучше рассмотреть мраморный бюст хозяина дома, отошел на всякий случай подальше. Его друг, конечно, отличный человек, но знаете ли…

– Понимаешь, – начал он вкрадчиво, – когда я последний раз был во дворце, то Тит поинтересовался, когда же ты, наконец, женишься и не стоит ли ему принять участие в этом деле. Понимая, что отказать императору ты не сможешь, я решил спасти тебя от его сватовства и сказал, что ты влюблен в ту самую гладиатриссу, которую спас из колодок. Вот и все! А ты что, предпочитаешь жениться?

– Значит, ты спасал меня от уз Гименея? И ничего личного?

– Покарай меня Немезида, если я лгу! Я защищал только твои интересы! Аполлон свидетель, что я всегда на твоей стороне. Подтвердите, пожалуйста, претор, а то этот сумасшедший меня сейчас убьет!

Такое предположение было более чем серьезным, потому что Север начал приподниматься с явным намерением задать приятелю взбучку. Валерий Максим покачал тяжелой головой и положил руку на плечо сына.

– Оставь парня в покое! Мне тоже хотелось с тобой серьезно поговорить. Я устал наблюдать, как ты болтаешься по спальням наших матрон и низкопробным лупанариям. Не хочу вмешиваться в твои чувства, но у меня сердце кровью обливается, глядя, как сын разрушает свою жизнь. Мне все равно, кем будет та женщина, с которой ты свяжешь свою жизнь, – дочерью сенатора или вольноотпущенницей. Главное, чтобы вы любили друг друга.

Было видно, что эти слова гордому всаднику дались с трудом. В комнате воцарилась тишина. Север долго молчал, глядя на фреску, на которой белоснежный бык плыл по бескрайнему морю с рыжеволосой женщиной на спине. Ветер развевал ее локоны, на прекрасном лице – ни страха, ни сомнений. Когда-то ему казалось, что она похожа на Фаустину.

Как же надо было любить мужчину, промелькнула вдруг мысль, чтобы отправиться с ним в неизвестность, навсегда оставив родину, семью и друзей? Или пересечь море на утлом судне, как Береника?

Наконец Север оторвался от картины:

– Должен напомнить, что у Ахиллы был роман с Фероксом.

Валерий Максим и Каризиан переглянулись, переведя дух. Крепостная стена пала, и это было главное!

– Да это все мелочи! Главное, что она тебе нравится! – обрадовался его отец. – Завтра мы поедем в «Звериную школу» и ее выкупим. И все дела. А Ферокса отправим в Путеолы. Пусть присматривает за домом.

Север только махнул рукой. Ну как объяснить, что эта девушка совсем не такая? Словно прочитав его мысли, Каризиан тонко улыбнулся и мягко проговорил, подчеркивая каждое слово:

– Видите ли, претор, боюсь, что здесь все не так просто. Красотка действительно относится к вашему сыну с некоторым… э-э-э-э… предубеждением. Кроме того, у нее там останутся подруги, с которыми Ахилла вряд ли захочет расстаться.

– А кто ее будет спрашивать? – искренне удивился владелец нескольких сотен рабов.

Теперь настала очередь переглянуться уже Каризиану с Севером. Начинающий адвокат решил зайти с другой стороны:

– Не стоит разлучать Ахиллу с Луцией, которая делает все возможное, чтобы примирить девушку с вашим сыном. Чтобы все утряслось, нужно время. Поймите, это не благовоспитанная римская матрона, а настоящая амазонка, от которой силой ничего не добьешься. И Ферокса отсылать не надо. Думаю, будет лучше, если Север поговорит с ним начистоту и отправит парня на разведку к Федрине. Ручаюсь, ваш телохранитель не сделает ничего, чтобы могло пойти во вред любимой ученице или спасшему его хозяину. Кроме того, я, кажется, знаю, что ему предложить, чтобы он отказался от девушки.

– Да? И что же?

– Он ведь из Британии? Я слышал, что через месяц в Рим приезжает ее наместник Гней Юлий Агрикола, с которым у меня, да и у Севера тоже, неплохие отношения. Можно будет его попросить, чтобы он прихватил с собой парня, когда отправится вместе с пополнением назад к легионам. Выкупим Ферокса у Камилла – и вперед! Я еще ни разу не видел, чтобы раб променял свободу и возвращение домой на бесперспективную любовь. Он же не дурак и должен понимать, что эту девушку ему не видать как своих ушей.

– Хорошо, я поговорю с Камиллом. Твоя идея заслать Ферокса к Федрине не кажется мне очень удачной, но давай попробуем. Хуже все равно уже не будет.

Север вспомнил про лежавшую у него в спальне диадему и вдруг почувствовал, как его охватил трепет от ожидания встречи с женщиной – чувство, которые он не испытывал уже много лет. Ну что ж, река форсирована. Знать бы только, Рубикон это или Стикс.

О пользе порки

Был второй день мартовских ид, когда у ворот «Звериной школы» появились неразлучные друзья в сопровождении двух дюжих телохрани телей. Спрыгнув с коня, Север дождался, пока Каризиан покинет портшез, и высокие гости медленно прошли мимо приветствовавшей их охраны во внутренний двор, забитый в этот час людьми, вооруженными деревянными мечами и тупыми копьями. Тренировочный процесс у Федрины был отлажен с военной пунктуальностью, и даже новичок-бестиарий точно знал, где его место. Каризиан загляделся на акробатов, с помощью шеста перепрыгивающих через спину огромного быка, и чуть не налетел на остановившегося друга, который с недовольной миной ожидал появления ланисты.

Впрочем, долго стоять им не пришлось, потому что на галерею второго этажа тут же выскочил оповещенный о нежданных гостях Федрина и, рассыпаясь в любезностях, бросился к ним навстречу.

– Префект Север! Какая честь для моего скромного дома! Квестор Каризиан! Как давно вы не посещали ваших друзей!

Каризиан хотел одернуть обнаглевшего ланисту, посмевшего утверждать, что он ходит в его друзьях, но передумал и, не ответив на приветствие, сразу перешел к делу. Любезно улыбнувшись одними губами, он склонил завитую голову в сторону своего друга и проговорил, лениво цедя слова:

– Префект Север собирается восстановить на своей вилле в Кампании традицию охоты на дикого зверя, для чего ему нужны хорошо обученные люди. Мой друг, который много слышал о вашей школе, хотел бы, чтобы вы натаскали его человека, который возглавит потом охотничью ватагу.

– Конечно-конечно, – взмахнул руками Федрина, – для меня это огромная честь. Где он?

Вопрос относился к Северу, но того разбирало такое страстное желание разбить негодяю слащавую физиономию, что он почел за благо не вступать в разговор. Повернувшись к оставшимся у ворот телохранителям, он поднял руку, подзывая крепкого телосложения мужчину со шрамами на лице и руках.

– Мой телохранитель Ферокс, – глядя на Федрину холодными, точно альпийский ледник, глазами, процедил Север. – Я оставлю его здесь на месяц. За это время он должен выучиться всему, что нужно знать охотнику. Оплата..

– Ну что вы, – перебил его угодливо Федрина. – Для меня честь…

– Оплату согласуете с моим управляющим.

– Благодарю вас, благодарю! Нарцисс, пошли кого-нибудь за Фламмом!

Тренер венатрисс на минуту отвлекся от своих подопечных и, что-то неразборчиво крикнув охране, вернулся к занятиям. Один из стражников помчался в конец двора, где рядом с карцером находился оружейный склад. На стук в дверь оттуда выглянул старший тренер, занимавшийся ревизией арсенала в преддверии летнего сезона. Выслушав приказ, он аккуратно запер хранилище, на всякий случай подергал замок и деловито направился к хозяину.

В ожидании Фламма Каризиан нашел глазами свою пассию и чуть заметно кивнул Луции, поглядывавшей на него со своего места. В ее руках было копье, с которым девушка неплохо управлялась.

– Вижу, – снизошел до беседы с ланистой будущий консул, – что у вас произошли изменения. Вы перевели-таки девушек с гладиусов на венабулы. Это хорошая мысль, и я рад, что вы приняли ее к сведению. Кстати, как ваши венатриссы восприняли смерть бедной девушки?

– Ох, – погрустнел Федрина, – все было ужасно. Они просто ни на что не годились после этого, и, если бы мы не дали им охотничьи дротики, неизвестно, чем бы все закончилось. Это оружие кажется девицам более надежным, и я молю богов, чтобы они пребывали в этом приятном заблуждении до освящения Амфитеатра.

В этот момент к ним подошел Фламм, вытирая куском тряпки испачканные маслом руки.

– Мой старший тренер Фламм… Фламм, это телохранитель префекта претория, которого надо подготовить для охоты на… На кого вы собираетесь охотиться?

– На все, что бегает и летает в радиусе двадцати миль вокруг моей виллы, – надменно прищурился Север.

– И мышей тоже? – хмыкнул Фламм и осекся под злобным взглядом хозяина.

– И даже мух, – в тон ему подтвердил гость, заинтересованно оглядев старшего тренера «Звериной школы». – Особенно мух, запомните это милейший.

– Ну, в общем, забирай парня и покажи ему, где у нас здесь что, – засуетился снова Федрина. – Мне позволять ему выходить за ворота школы?

– Разумеется. Это же не тюрьма?

– Нет-нет, что вы! Хе-хе! У него будет полная свобода перемещения. Вас это устраивает?

– Вполне. А теперь нам пора идти, если только у Каризиана нет больше здесь дел.

– Если не возражаете, я бы хотел сказать Луции пару слов, – обрадованно воскликнул влюбленный сенатор и, забыв все предостережения Севера, устремился к своей поздоровевшей и загоревшей красавице, виртуозно вращавшей перед собой венабул.

Федрина и Север тоже подошли поближе к девушкам, остановившись за спиной Нарцисса, который в этот момент, закончив тренировку, крикнул «Стой!». Все вытянулись по стойке «смирно», уперев концы дротиков в землю. Ярко светило теплое весеннее солнце, лаская девичьи лица и отражаясь от роскошных доспехов префекта, явившегося в школу прямо со смотра, устроенного императором его гвардейцам. Легкий ветерок перебирал красные страусовые перья на его шлеме.

– Посмотрите, какие у меня девушки, – предложил вдруг Федрина. – Ручаюсь, они не уступят вашим преторианцам!

И он осторожно хихикнул, опасливо покосившись на префекта – вдруг эта невинная шутка покажется ему оскорбительной!

Север в сопровождении ланисты нехотя пошел вдоль строя, делая невероятные усилия, чтобы, проходя мимо Ахиллы, не заглянуть ей в глаза.

Но разве скифянка могла упустить такой отличный шанс устроить скандал? Стоило Северу миновать рыжую гладиатриссу, как за его спиной раздался хорошо знакомый еще по Путеолам звонкий голос:

– Интересно, этот клок перьев умеет держать в руках меч или он, как павлин, – все мужеское в перья ушло?

От такой выходки у Федрины даже дыхание перехватило, и, выпучив глаза, он схватился за сердце, чувствуя, как оно проваливается в пятки. Великие боги! Да за такую наглость всесильный префект претория его отправит к праотцам! Даже привыкший к выходкам Ахиллы Нарцисс не знал, что предпринять в столь щекотливой ситуации, а Каризиан с Луцией, схватившись за руки, в ужасе ждали продолжения.

Но, как ни странно, префект претория не только не разгневался, а, напротив, остановился и, медленно повернувшись на голос, положил правую руку на рукоять гладиуса.

– Тебя интересует, хорошо ли я владею мечом?

Ее зеленые глаза с вызовом посмотрели ему в лицо, а обветренные губы растянулись в нахальнейшей из улыбок.

– А ты догадлив, префект! Или побоишься сразиться с гладиатором?

– Я не дерусь с женщинами.

– Ишь ты какой гордый! Геркулес, значит, не побрезговал драться с амазонками, а ты не хочешь? Или не можешь? Струсил, а, клок перьев?

Пришедший в себя Федрина отчаянно замахал руками, стремясь отвлечь высокого гостя от мерзавки.

– Не обращайте на нее внимания, префект! Она просто сумасшедшая. Я ее в колодки закую на неделю, пока ноги не отвалятся.

– Зачем же в колодки? Лучше прикажите своим ребятам принести пару рудисов. Сегодня прекрасная погода, и я не имею ничего против того, чтобы преподать небольшой урок вашей охотнице.

Не веря своим ушам, Федрина кивнул головой Нарциссу, и тот как мальчик помчался за тренировочными мечами.

Каризиан обнял за талию остолбеневшую Луцию, чего та даже не заметила.

– Не расстраивайся, дорогая, – успокаивающе шепнул он ей на ушко. – Все идет отлично. Кажется, эта парочка начинает находить общий язык.

Римлянка стрельнула на него глазами, но ничего не ответила и его руку со своей талии не сняла.

– Луция, – раздался драматический шепот Свами, постучавшей пальцем по виску. – Она что, перегрелась на солнце?

– Это Север, тот самый парень, про которого мы говорили, – откликнулась ее подруга.

– А-а-а, это меняет дело, – согласилась успокоившаяся нубийка. – У Ахиллы все хорошие отношения начинаются с драки.

Услышав вышеприведенный диалог, Каризиан с трудом подавил улыбку, игравшую на его красиво очерченных губах, и только крепче прижал к себе тонкий девичий стан.

Север отстегнул гладиус вместе с ножнами, передал его подбежавшему Марку и вопросительно посмотрел на Ахиллу, которая широким жестом указала на центр двора.

– Думаю, что это прекрасное место для того, чтобы общипать ваш павлиний хвост.

Новость о том, что сам префект претория будет драться на рудисах с их венатриссой, мгновенно облетела школу, население которой столпилось вокруг бойцов, образуя широкий круг. Все происходившее было до такой степени необычно, что тренеры даже не пытались разогнать толпу, а зрители стеснялись, как принято в таких случаях, криком или свистом выражать свое отношение к происходящему и только тихо обменивались впечатлениями, шепотом заключая пари на победителя.

Бесцеремонно растолкав толпу, подоспел Нарцисс, неся четыре рудиса на выбор. Ахилла выбрала тот, что показался ей легче остальных, Север, не глядя, – один из оставшихся.

Бойцы заняли позиции, и Каризиан дал знак к началу поединка, хлопнув в ладоши.

Смеясь, Ахилла сделала молниеносный выпад, но Север легко отбил ее меч, не переходя в ответную атаку. Девушка попыталась зайти сбоку, но к каким бы приемам она ни прибегала, пусть даже не совсем корректным с точки зрения гладиаторской этики, ей не удавалось пробить защиту Севера.

– Она проиграла, – прошептал Ферокс стоящему рядом Фламму, которого чуть не сбили с ног столпившиеся венаторы.

– С чего ты взял? – обиделся за Ахиллу старший тренер, неотрывно наблюдавший за поединком. – Она одна из наших лучших девчонок, раньше выступала в гладиаторской труппе.

– Ваша венатрисса проиграла, – еще более уверенно повторил чужак, безнадежно махнув рукой. – Могу поспорить на что угодно, что она скоро выдохнется.

– Спорим на ужин с фалернским вином в «Мечте центуриона».

– Договорились. Она не выдержит и пяти минут, даже если этот парень будет ее жалеть.

– Ха! Ты ее не знаешь! Ахилла, давай, девочка! – заорал Фламм, забыв про свой высокий ранг.

Скифянка изо всех сил пыталась достать разряженного красавца, но он не подпускал ее к себе, пользуясь преимуществом в силе и длине рук. Не помогла даже филигранная техника, потому что ее противник тоже блестяще владел искусством фехтования на мечах. Понемногу ее бешеный напор начал затихать, удары стали более медленными и слабыми, и тогда Север, улучив момент, когда гладиатрисса вытянулась в выпаде, перехватил ее руку с мечом и, отбросив ненужный рудис, прижал к себе девушку так, что она не могла сопротивляться.

Визжа, точно дикая кобылица, Ахилла делала нечеловеческие усилия, чтобы разорвать кольцо держащих ее рук, но это было не легче, чем порвать настоящие оковы. Впервые в жизни она попала в ситуацию, когда полностью зависела от чужой воли, причем воли того, кого бы никогда не признала своим победителем.

Дождавшись, когда девушка перестала рваться из рук, Север отпустил обессиленную Ахиллу, и та распласталась у его ног на истоптанном песке, до крови прикусив нижнюю губу. Ее щеки алели то ли от физических усилий, то ли от досады и стыда. Побежденная гладиатрисса делала все, чтобы не заплакать, но непрошеная слеза все-таки прочертила тонкую дорожку на припудренной пылью щеке.

Густой гул, висящий над двором, словно отрезало ножом. Еще мгновение назад азартно поддерживающие свою девчонку венаторы и бестиарии разочарованно бурчали себе под нос, что негоже женщинам хвататься за мечи, коли драться не умеют.

Покачав головой, Север протянул побежденной противнице руку, чтобы помочь подняться:

– Не расстраивайся, ты хорошо дралась. Но, видишь ли, в юности моим учителем был мирмиллон Коломбо – один из лучших гладиаторов Рима, так что мы с тобой прошли одну и ту же школу.

Она сделала вид, что не замечает протянутой ладони, только сердито шмыгнула носом.

– Расступитесь! Чего вылупились? – пришел в себя Федрина, расталкивая столпившихся охотников. – Стража, возьмите девицу и привяжите к столбу. За свою наглость она получит пятнадцать плетей. Остальным построиться. Наказание будет прямо сейчас, чтоб вас всех ларвы побрали. Тренеры, быстро построили свои отряды!

Недовольные исходом поединка, венаторы, бестиарии и венатриссы побрели по своим местам, подгоняемые сердитыми окриками тренеров. Охранник потряс за плечо Ахиллу, и та покорно побрела за ним к печальному столбу.

– Вы с ума сошли, Федрина! – побледнел Север. – Только посмейте тронуть ее хотя бы пальцем, и я вас самого убью.

Но всегда покладистый ланиста на сей раз был несгибаем, хотя и дрожал от страха перед любимцем императора.

– Тысячу раз прошу прощения, префект, но я не могу поступить иначе. Никто в «Звериной школе» не смеет задирать моих гостей или иным способом выражать свой характер. Иначе тут же появится второй Спартак, и хорошо если один. Мои венаторы – это опасные звери, и только показав им свою силу, я могу заставить их стоять на задних лапах.

– Вы совершенно правы, ланиста, – мягко вмешался в спор Каризиан, сжав плечо вышедшего из себя приятеля. – Префект немного погорячился, но в душе он совершенно с вами согласен. Не правда ли, мой дорогой друг?

Он произнес последнюю фразу таким тоном, что взбешенный Север, стиснув зубы, только опустил глаза и сделал знак Марку, чтобы тот вернул ему оружие. Поняв, что кризис миновал, напряженно наблюдавший за приятелем Каризиан незаметно промокнул пот, выступивший на лбу.

– Нам пора идти. Приятно было посетить вашу школу, ланиста.

Он попытался увести Севера, но тот упрямо передернул плечами.

– Я хочу присутствовать при экзекуции.

Федрина обеспокоенно переступил с ноги на ногу, но, не придумав с ходу ни одной причины, по которой префект претория не может посмотреть на наказание строптивой рабыни, обреченно пробормотал, что будет счастлив, если дорогие гости еще немного задержатся в его владениях.

Они отошли в тень, под крышу галереи первого этажа, встав рядом с тем местом, где располагался памятный гостям карцер. Рабы принесли резные табуреты для префекта, квестора и ланисты, но Север отказался сесть, и все остались стоять.

Охранники споро привязали понурую Ахиллу лицом к столбу, разорвав на ее спине тунику так, что на лопатке открылась татуировка, изображающая оскаленную голову волка. Принесли плеть, которую Фламм передал Нарциссу, но тот отрицательно покачал головой:

– Я сегодня потянул правую руку и не смогу даже держать плетку, не то что бить.

Старший тренер хорошо помнил, что не далее как сегодня утром они от нечего делать резались в кости и у Нарцисса ничего не болело, но, заглянув в пасмурное лицо помощника, кликнул одного из охранников, который без возражений приготовился выполнить приказ ланисты. Перед началом экзекуции Фламм подошел к девушке проверить, хорошо ли привязаны ее руки к столбу. Неспешно перебирая узлы, он тихо поинтересовался:

– Палочку дать?

В равнодушных глазах Ахиллы промелькнула искорка, и она благодарно опустила ресницы.

С ловкостью фокусника закоренелый женоненавистник вытащил из-за пояса чурбачок примерно полфута длиной и, проведя рукой по рыжей голове, незаметно поднес деревяшку к обкусанным губам. Чуть дернув щекой, что должно было означать улыбку, она крепко зажала ее зубами.

– Начали! – громко скомандовал старший тренер, отступая к начальству.

Свистнула плеть раз, другой, третий… На тонкой коже девушки появились кровавые полосы. Надеясь выслужиться перед хозяином, раб старался изо всех сил: в полной тишине, висящей над внутренним двором школы, раздавался только свист рассекающих воздух ремней и четкий счет ударов, который вел Нарцисс. Недавние зрители поединка, выстроившись по своим местам, угрюмо наблюдали, как спина девушки приобретает темно-красный цвет, но Ахилла не издала ни единого стона, словно была бесплотным духом, не знающим боли.

Лицо Севера окаменело, и Каризиан часто поглядывал на друга, опасаясь его горячего характера, но дворцовая жизнь давно приучила младшего Валерия Максима держать эмоции под контролем. Достаточно того, что он «потерял лицо», когда услышал об экзекуции. Ну ничего, он еще посчитается с жирным мерзавцем, когда подвернется возможность. Годами будет ждать, но этот день никогда не забудет.

Наконец бесконечный кошмар подошел к концу. Уставший палач опустил плеть. К висевшей без сознания девушке подошел врач, который подтвердил, что венатрисса жива, но несколько дней ей придется пролежать на животе, пока затянутся раны.

Подскочившие рабы помогли отвязать бесчувственное тело и, стараясь не причинять девушке лишних мучений, быстро понесли ее в сторону женской части казармы.

Префекту претория едва хватило выдержки, чтобы спокойно распрощаться с ланистой и его старшим тренером. Едва выйдя за ворота, он вскочил на Виндекса и, вырвав повод из рук Марка, так стиснул бока коня, что благородное животное с места взяло карьером, заставляя прижиматься к стенам перепуганных прохожих. Бывший гладиатор и преторианец старались не отставать от своего господина, но с таким же успехом они могли гнаться за молнией. Что уж говорить про Каризиана, прибывшего в «Звериную школу» на носилках?

Когда рабы квестора, запыхавшись от быстрой ходьбы, доставили хозяина к дому Валериев Максимов, роскошный беломраморный особняк словно вымер. Каризиану пришлось долго звать слуг, прежде чем откуда-то из-за занавеси появился привратник, который, пугливо озираясь и заикаясь на каждом слове, рассказал, что когда примчался молодой хозяин, то на нем лица не было. Ворвавшись в дом, Север в бешенстве начал крушить все подряд, разнося в дребезги драгоценную утварь, попадавшуюся под руку. Всегда сдержанного молодого господина словно фурии обуяли. Перепуганные домочадцы кинулись врассыпную, и, если бы не подоспевшие Ферокс с Марком, неизвестно, чем бы все закончилось. Бывший гладиатор побежал ловить несчастного Виндекса, тяжело поводившего боками у парадной лестницы, а Марк бесстрашно бросился к своему начальнику и повис у него на плечах. Еле-еле верный телохранитель успокоил разошедшегося молодого хозяина, после чего тот заперся у себя в комнате. Марк послал гонца за претором, и теперь все гадают, что будет дальше.

Будущий консул укоризненно покачал головой, глядя на пару разнесенных вдребезги чудесных резных табуретов, расколотый мраморный столик и перебитую посуду. Ох уж эти вояки! Что за отвратительная привычка буянить по каждому поводу! Хорошо хоть Север не свернул шею Федрине, а то вот был бы скандал!

Сокрушенно вздыхая, он прошел по коридору и остановился перед запертой дверью. На шорох его шагов из соседних помещений стали выглядывать испуганные рабы. Каризиан многозначительно покашлял. Из комнаты не доносилось ни звука.

– Север! – поскреб верный друг ногтями по дереву. – Это я. Давай поговорим.

– Исчезни!

– Ты же сам понимаешь, что я никуда отсюда не уйду!

– Пропади, я сказал! – в голосе Севера звучала такая ярость, что бедному сенатору захотелось как можно быстрее отбыть восвояси, но он подавил в себе приступ трусости и продолжал взывать к разуму и чувствам друга.

Прошло больше получаса, пока, наконец, Север не согласился впустить к себе надоедливого визитера. К этому времени около охрипшего от уговоров Каризиана уже стояли два раба: один сгибался под тяжестью двух кувшинов с неразбавленным вином, другой держал поднос с закусками и кубки.

А еще через пару часов, когда в означенных емкостях закончилась живительная влага, стены виллы Валериев Максимов задрожали от песен, которые пели легионы Веспасиана во времена иудейской войны. В основном солировал Север, обладавший неплохим баритоном, которому в наиболее удачных местах подтягивал Каризиан, заливавшийся пьяным смехом. Все население виллы вздохнуло с облегчением.

А спустя еще час из комнаты, держась за стену, чтобы не упасть, нетвердым шагом вышел Каризиан. Увидев стоящих за дверью слуг, он скомандовал заплетающимся голосом:

– Баль-зам от ран, рас-сол и таз хо-лод-ной во-ды!

– Молодой хозяин ранен! – взвизгнула одна из рабынь.

– Ду-ра, – с трудом выговорил великий дипломат. – Баль-зам мне с со-бой… Во-ду мне… Рас-сол Се-ве-ру зав-тра… Яс-но?

Послали за семейным врачом. Решив, что с префектом стряслась беда, ученый муж примчался с не свойственной его возрасту и положению прытью, прижав к груди маленький флакон с бальзамом, ускорявшим заживление ран и утешавшим боль.

Служанки кинулись готовить молодому хозяину средства от похмелья.

Крепкие слуги под руки дотащили спасителя домашнего очага до ванны, где, повинуясь его же невнятным указаниям, поливали холодной водой до тех пор, пока взвизгивающий от неприятных ощущений Каризиан не помрачнел и не произнес внятно «Хватит!». Затем дорогого гостя растерли мягчайшим полотенцем, причесали и проследили, чтобы он с комфортом расположился в портшезе. Застоявшиеся носильщики развернулись и снова потопали к «Звериной школе».

Когда нетвердо стоявший на ногах Каризиан, героически преодолев бесконечную лестницу, возник перед Федриной, трусоватый ланиста решил, что пробил его последний час. Все прошедшее с момента экзекуции время он гадал, какую казнь придумает ему разъяренный префект претория. К появлению Каризиана он уже был готов расстаться с жизнью и только молил богов, чтобы ему в качестве особой милости позволили самому вскрыть себе вены. Федрина так клацал зубами от страха, что даже не сразу понял слова сенатора, что Север не имеет к нему никаких претензий, и только радостный вопль супруги вернул беднягу к счастливой реальности. Никогда в жизни ланиста не испытывал такого чувства благодарности. Каризиан, принесший радостные вести, был окружен императорскими почестями, заверен в вечной благодарности и под руки проведен в комнату девушек, которые хлопотали над своей подругой, скрипевшей зубами от боли и перенесенного позора.

Когда к ним явился Каризиан, первой мыслью Луции было выставить сердечного друга с позором, но ее верный поклонник был так трогательно расстроен и полупьян, что его в конце концов простили, и принесенный бальзам был использован по назначению.

Прошло четверть часа, прежде чем Ахилла почувствовала, что боль стала понемногу отступать.

– Знаешь, – пробормотала она Каризиану, сидевшему с покаянным видом на кончике постели Свами, – а от тебя есть прок. Ты, можно сказать, к жизни меня вернул. Мы квиты. Я больше на тебя не сержусь.

– Это не я, – скромно опустил длиннющие ресницы хитрец. – Это Север тебе прислал. В качестве извинения за утро.

– Что? – вскинулась возмущенная Луция. – У этого негодяя еще хватает наглости приставать к Ахилле?! Смотри, что он с ней сделал!

– Ну, положим, я сама виновата, – неожиданно для всех вступилась за своего врага жертва собственной задиристости. – Это я втравила его в утреннее безобразие.

– Ты ли это говоришь? – хором поразились Корнелия и Свами. – Ты, которая еще вчера кляла его страшными словами?!

– Ну, это… Он нормальный мужик, хоть и клок перьев, – отрезала Ахилла и со стоном отвернулась к стене, давая понять, что разговор закончен.

Девушки обескураженно посмотрели друг на друга, сомневаясь в правильности услышанного, а потом залились безудержным смехом, показывая друг другу пальцем на свою непоследовательную подругу. Ахилла сначала возмущенно фыркнула, но потом расхохоталась вместе со всеми, постанывая от боли, вызываемой сотрясением тела.

Каризиан почувствовал себя лишним и начал откланиваться. Нежно поцеловав раскрасневшуюся от смеха Луцию, он вышел под ночное небо, с шумом втянул чистый воздух и нетвердой походкой направился к ожидавшим его носилкам. Кажется, все идет даже лучше, чем могло показаться.

В его мозгу еще звучали последние слова Ахиллы. Нет, ему никогда не раскусить женщин, хоть он и получил заслуженную репутацию главного волокиты Рима. Это же надо: Север ее переиграл, как ветеран новобранца, опозорил перед всей школой, из-за него девчонку выдрали так, что пошевелиться не может, и она же за него заступается! Вот и пойми женщин после этого!

Прошлое не отпускает

На следующий день спина Ахиллы выглядела го раздо лучше, и девушки вознесли богам хвалу, радуясь, что треволнения остались позади. Но, видимо, небожители так не считали, потому что наших венатрисс ждало сразу несколько сюрпризов.

Обед уже давно закончился, и наши охотницы потихонечку готовились ко сну, уговаривая Ахиллу подождать еще немного, прежде чем снова вставать в строй. Неугомонная гладиатрисса клялась, что чувствует себя как молодая кобылица, но Свами и слышать не хотела о том, чтобы позволить подруге слезть с «насеста». При этом она успевала зашивать неизвестно откуда появившуюся дырку на поношенной тунике и жевать принесенный из столовой кусочек сыра. Рядом с ней сидела Корнелия, пытавшаяся уложить роскошные белокурые пряди в новую прическу.

Луция тоже занялась своей внешностью, с грустью разглядывая руки, некогда белые, с тонкой кожей, теперь загорелые, шершавые, с обкусанными ногтями, заусеницами и грубыми мозолями. Таких ладоней она не видела даже у последней рабыни в родительском доме, а уж Луций Нумиций умел заставить «говорящий скот» трудиться до полного изнеможения! Она вспомнила отца и Присциллу и вдруг почувствовала, что не испытывает к ним той удушающей ненависти, когда от ярости дрожит голос и трясутся руки. Ничего подобного! Впервые она подумала об их убийстве как о рутинной работе и сама поразилась произошедшей метаморфозе. Бывшая патрицианка как раз собиралась поделиться неожиданными мыслями с Ахиллой, как раздался осторожный стук, и на приглашение войти в комнату заглянули те, кого они меньше всего ожидали увидеть.

Когда в дверном проеме появились Германика с Виданой, испуганная Корнелия пискнула что-то невразумительное и мышкой метнулась за крепкую спину Свами, а Луция на всякий случай огляделась по сторонам в поисках чего-нибудь такого, что можно было использовать в качестве оружия. Увы, после эпопеи с медведем у них отобрали все, что могло бы сойти за орудие убийства, включая шпильки для волос.

Федрина здраво рассудил, что девушки достаточно подготовлены для того, чтобы даже палка в их руках стала представлять опасность. Кроме того, он запретил им заходить в чужие комнаты, чтобы исключить тайный сговор. Лучше, знаете ли, подстраховаться, чем получить головную боль из-за компании буйных амазонок. Они же все сумасшедшие! Даже невозмутимый Нарцисс стал плохо спать по ночам и потребовал увеличения жалованья. Денег, положим, он не получил, но пришлось пообещать бедняге двойную премию в случае хорошего выступления его подопечных.

Так что, учитывая последние распоряжения ланисты, появление гостей в неурочное время было более странным явлением, чем июльский снег. Ко все возрастающему удивлению Луции и Свами, северянки повели себя чрезвычайно миролюбиво, что могло говорить о двух вещах: либо они замыслили какую-то серьезную пакость и не хотят раньше времени ее обнаружить, либо свершилось чудо сродни рассказам иудеев о расступившемся море.

Решив, что лучше перестраховаться, чем быть застигнутой врасплох, Свами на всякий случай встала в проходе между нарами, положив руки на верхние койки так, чтобы гостьи не смогли пройти дальше входа. Но те никак не отреагировали на ее демарш, чем еще больше насторожили недоверчивую нубийку.

Критически оглядев помещение, будто их комната чем-то отличалась от этой, Германика взглянула в лицо Свами льдинками голубых глаз:

– Успокойся, женщина с сожженным лицом. Мы пришли с миром. Видана принесла для вашей смелой подруги лекарство, которое ей дал лекарь самого Домициана.

Развернув пестрый лоскут, оказавшийся платком, ее спутница вытянула руку, на которой лежал стеклянный флакон с темной жидкостью.

Нубийка отрицательно покачала головой, недоверчиво глядя на подношение:

– Неужели вы думаете, что я буду этой дрянью мазать Ахиллу? А если там яд?

– Свами, не будь дурой, – прозвучал с верхней койки неунывающий голос. – Им совершенно ни к чему меня травить. Они же не сумасшедшие, чтобы отделаться от хорошего бойца незадолго до выступления. Я права?

– Абсолютно, – согласилась Видана. Мягко, но настойчиво отодвинув Свами плечом, она встала у изголовья скифянки. – Позволь я намажу этим твою спину. Пахнет, конечно, отвратительно, но зато хорошо помогает. И скажи своей темнокожей подруге, чтобы она не мешала: у нас не так много времени на выяснение отношений. Нарцисс велел отдать флакон и тут же уходить.

– Он знает, что вы здесь? – удивилась нубийка, неохотно посторонившись перед германкой и сигналя Луции глазами, чтобы та на всякий случай была наготове.

– Мы ему объяснили, зачем это нужно, и он нам позволил, – пояснила белокурая красавица, откидывая со спины Ахиллы тонкое одеяло. – О, я смотрю, твои раны уже почти затянулись! Чем вы их лечили? Не может быть, чтобы они так быстро зажили сами собой.

И тут ее рука, в которую была налита жидкость из флакона, замерла, а глаза гостьи расширились, словно она увидела нечто совершенно невозможное. Луция проследила за направлением взгляда германки – та неотрывно глядела на татуировку, украшавшую левую лопатку Ахиллы.

– Откуда это у тебя? – спросила она потрясенно, прикоснувшись к рисунку так, будто дотрагивалась до божественного знака. – У моего брата был на плече такой же знак, как у тебя.

Зашипев от боли, Ахилла попыталась приподняться, но обеспокоенные девушки не позволили ей этого сделать, осторожно придержав за плечи.

– Лежи, пожалуйста! – прикрикнула на нее Свами. – А ты (это уже относилось к Видане) перестань ерунду говорить!

– Я не лгу! Брату после испытания сделали такую же. И ты… ты тоже прошла посвящение? Но этого же не может быть! Волками становятся только мужчины! Как называется твое племя? Кто ты и откуда?

– Эй, отойди от нее, – вмешалась встревоженная нубийка, оттирая незваную спасительницу плечом и выхватывая из ее рук бутылочку со снадобьем. – Я сама все сделаю. И нечего к ней приставать с расспросами! Если хочешь что-то узнать, сначала скажи, зачем тебе это надо.

Под заинтересованными взглядами пяти пар голубых, зеленых, серых и черных глаз Видана опустилась на постель Корнелии и провела рукой по высокому лбу, пытаясь сосредоточиться.

– Я родилась в славянском племени венетов, которое живет очень далеко отсюда, на северо-востоке. У нас есть легенда, что наши предки пришли туда из мест, где было гораздо теплее. Они, как и мы, были беловолосые. Нашим отцом мы почитаем Небесного Волка. Когда наши мальчики проходят посвящение в мужчины, то получают такую татуировку.

– Ты уверена? – заинтересованно спросила Германика, с трудом отрываясь от разглядывания плеча Ахиллы. – Вот уж не думала, что ты не наша.

Видана посмотрела на нее так, будто ее мысли были далеко-далеко.

– Мой муж был из племени маркоманов. Так что я давно стала одной из вас. Но я очень хорошо помню этот рисунок. Откуда ты, Ахилла?

Голубые глаза венетки встретились с зелеными глазами гладиатриссы.

– Мой отец был из племени лютичей, мать – скифянка. Мы жили далеко отсюда среди маминой родни в низовьях реки, которую здесь называют Данаприс. Отец рассказывал, что у его племени тоже есть предание, будто в давние времена часть его народа ушла туда, где садится солнце. Он очень переживал, что у него родилась дочь, а не сын и некому передать тайные знания. Но девушки маминого племени сражались бок о бок со своими мужчинами, и тогда отец решил, что сможет научить всему меня… К сожалению, многое ему не удалось, но испытания, которые проходят юноши его племени, становясь мужчинами, я выдержала. Отсюда и голова нашего предка.

Девушки были так поглощены разговором, что не заметили, как в комнату зашел еще один гость – Нарцисс, разряженный, словно пришел на свидание, а не по делу. Оглядев компанию, он кашлянул, привлекая внимание.

– Кончайте болтать! Видана, Германика – вон отсюда! Ваше время давно закончилось.

Гостьи поднялись и безропотно исчезли в сгустившихся сумерках, только венетка успела прошептать на прощание Ахилле: «Мы еще поговорим с тобой об этом, хорошо?»

Когда стихли легкие шаги, Нарцисс, помявшись, полез за пазуху и протянул Свами на открытой ладони потрясающей красоты золотые серьги, украшенные розетками и подвесками.

– Мне тут один знакомый легионер привез из Египта. Говорит, что они с твоей родины. Возьми их себе.

От изумления у девушек стали круглыми глаза. Но это было ничто по сравнению с трепетом, к которым Свами дотронулась до подарка тонкими изящными пальцами.

– Это же богиня Хатхор! Такие же серьги были у моей матери.

На глаза стойко принимавшей удары судьбы Свами навернулись слезы, и, потянувшись к смущенному тренеру, она обняла его за шею и поцеловала в губы так, что Ахилла восхищенно присвистнула.

– Ох! – только и смог пробормотать совершенно растерявшийся здоровяк, покраснев, словно юная барышня. – Э-э-э, мне пора идти.

С этими словами мужчина мягко оторвал от себя плачущую девушку и бегом кинулся на улицу, не забыв аккуратно положить рядом с чернокожей красавицей царский дар, за который выложил в лавочке на Этрусской улице сумасшедшие деньги. Увы, безжалостно муштрующий своих «куриц» Нарцисс, жизнь которого проходила в грубой компании венаторов и женщин из веселых домов, совершенно не представлял, как вести себя вне тренировочного двора с нубийкой, произведшей на него сильное впечатление царственной осанкой и спокойным рассудительным характером.

– Ну и вечерок! – озадаченно промямлила Луция после длительного молчания, прерываемого только всхлипами подруги. – Новости сыплются как из рога изобилия. То у Ахиллы чуть ли не сестра находится, то у Свами кавалер объявился… То-то я думаю, почему он последнее время около нее все крутится…

– Слушай, Свами, а мы ведь ничего про тебя не знаем, – вдруг подала голос Ахилла. – Да и про Корнелию, по большому счету, тоже. Может, раз уж так получилось, устроим сегодня вечер воспоминаний? А то после встречи с Виданой я чувствую себя просто голой перед вами. Это несправедливо!

Девушки переглянулись и согласно кивнули.

– Хорошо, если ты так хочешь. Но только Луция сначала домажет тебя этой вонючей гадостью, – согласилась Свами, вдевая в уши бесценный подарок. От радости ее глаза засияли как звезды, золотые украшения подчеркнули красоту длинной шеи, плечи горделиво распрямились, и нубийка сразу стала походить на знатную даму, каковой она и была бы у себя на родине. Произошедшая метаморфоза оказалась столь разительной, что девушки зааплодировали, а Корнелия кинулась на шею подруге, покрывая темные щеки поцелуями.

Когда Ахилла получила, наконец, свою порцию неприятных ощущений и девушки забрались в постели, Луция первая подала голос:

– Начнем с Корнелии, как самой младшей.

– Да мне нечего рассказывать, – пискнула засмущавшаяся галлийка, – путь лучше кто-нибудь другой начнет. Луция, например…

– Не говори глупостей, – одернула ее Ахилла. – У нас у всех есть прошлое, а, значит, есть что рассказать. Так что не тяни время. Ну?

Поняв, что избежать откровений не удастся, Корнелия понурила голову.

– Да ничего такого особенного не было… Попала я сюда, потому что во время восстания Цивилиса наши вожди приняли его сторону. Потом пришли римляне и уничтожили деревню. Меня не убили только потому, что я была еще маленькая и спряталась под телегой. Когда все закончилось, меня нашли маркитанты и продали торговцам людьми, а те привезли в Рим и перепродали первому хозяину.

– Первому? И много их было?

– Федрина седьмой. Я нигде долго не задерживалась, потому что не умела быть почтительной.

– Ты? Не умела?! Да ты сама покладистость! – изумилась Луция.

– Просто я… э-э-э… не могу любить мужчин, которые мне неприятны. Как только дело доходит до близости с таким человеком, меня начинает выворачивать наизнанку. Кому это может понравиться… Только предпоследний хозяин, старый еврей, продержал меня у себя в доме два года. Он очень хорошо относился ко мне, считал почти за свою внучку. Но он умер, а его наследники продали меня в портовый лупанарий, где мы познакомились со Свами. Вот и все!

– Подожди, – не поняла Луция, – а как же ты с такими… особенностями… развлекала матросов?

– Да не работала она там, – хмуро вступила в разговор Свами. – Ее стошнило на первого же клиента, который начал ее бить. Я вступилась за бедную девочку, в результате чего мы вместе оказались на форуме рабов.

– А ты как сюда попала? – заинтересовалась Ахилла.

– Из-за мамы, – нехотя откликнулась нубийка. – Мы жили в Мероэ, который римляне называют Эфиопией, в городе Хартум, что стоит в месте слияния Голубого и Белого Нила. Мама была подругой царицы Аманитенмемиде, и мы часто бывали в ее дворце. Однажды туда пришли легионеры, посланные Нероном, и мама полюбила центуриона. Тот женился на ней и забрал нас с собой, а потом, в Александрии, бросил на произвол судьбы. Вернее, продал заезжим торговцам. Спустя несколько лет наши хозяева разорились и, чтобы поправить дела, начали распродавать имущество. Маму никто не хотел покупать, потому что она была уже немолодая, а меня сразу взял один римлянин. Несколько лет я прожила в его доме, прислуживая жене, которая била служанок за малейшую провинность. Тут еще подрос ее сын и как-то попытался взять меня силой. Я ему разбила лицо, за что была выпорота и попала в качестве прислуги туда, где познакомилась с Корнелией. Теперь у меня только одна мечта: найти маму и вместе с ней уехать в Хартум.

– Ну что ж, – грустно усмехнулась Луция, – у всех нас была бурная жизнь, кроме меня, конечно, но я постараюсь наверстать упущенное.

– Лучше не надо, – попросила ее нубийка. – Хотя, боюсь, никому из нас Амфитеатра не избежать. Кажется, наши соседки это тоже поняли, иначе с чего бы это они пришли к нам мириться?

– А может, – предположила романтично настроенная Корнелия, – на них так подействовала встреча Ахиллы с Севером? Кому захочется связываться с девушкой, которая нравится другу самого императора?

С верхних нар раздался тихий стон.

– Корнелия, душенька, – попросила Ахилла, безуспешно пытаясь приподняться, – когда я смогу слезть с этого «насеста», не забудь, пожалуйста, напомнить мне, чтобы я свернула тебе шею. Я тысячу раз говорила…

– … что Северу на тебя наплевать, – подхватила с легкой долей ехидства Луция. – Может, ты и права, только, знаешь, я еще ни разу не видела, чтобы он снисходил до общения с какой-то рабыней. А уж драться с ней не могло ему присниться даже в бреду. Представляешь, что бы случилось, если бы ты выиграла поединок? Ему бы тогда пришлось покончить с собой, потому что весть о позоре префекта претория достигла бы самых дальних границ Империи уже к концу месяца. И даже самый паршивый солдат из вспомогательных войск смеялся бы ему в лицо. Теперь ты понимаешь, во что ты его втянула?

Она замолчала, ожидая ответа, но Ахилла молчала. Обеспокоенная странным поведением всегда задиристой подруги, Луция потянулась посмотреть, не спит ли ее собеседница, и увидела лицо скифянки, на котором впервые появилось покаянное выражение.

– Я… Я как-то об этом не подумала, – пробормотала девушка растерянно.

– А ты вообще часто думаешь? – язвительно поинтересовалась ее приятельница.

Ахилла попыталась честно оценить свои поступки, и так как в ней было сильно развито чувство справедливости, признала, что редко.

– Ладно, – подвела итог вечера воспоминаний рассудительная Свами, – давайте ложиться спать, а то нам сегодня день выдался не из легких.

Пожелав друг другу приятных сновидений, девушки закрыли глаза, приготовившись погрузиться в мир грез. Только нубийке еще долго не спалось. Вынув серьги из ушей, она сунула их под подушку и несколько раз за ночь засовывала туда руку, проверяя, не исчез ли оттуда царский дар ее сурового поклонника.

Прошла еще неделя, прежде чем к Ахилле вернулись ее сила и природная гибкость. Можно было, конечно, еще немного подождать, но Нарцисс заявил, что лучшие врачи – это движение и свежий воздух, и отправил ее во двор нагонять пропущенные занятия. И тут случилось то, что должно было когда-нибудь произойти. Когда скифянка вместе с подругами возвращалась после обеда к себе в комнату, то из-за колонны, поддерживающей галерею второго этажа, ей навстречу шагнул мужчина, которого бывшая гладиатрисса узнала бы даже с завязанными глазами. Почувствовав, что у нее от неожиданности подкашиваются ноги, Ахилла схватила за руку идущую рядом Луцию так, что та чуть не упала под ее тяжестью.

– Ферокс! – выдохнула бывшая гладиатрисса, во все глаза глядя на того, кого уже давно считала покойником.

Наслышанные о любви подруги к этому крепкому мужчине, лицо и тело которого покрывали шрамы, венатриссы жадно рассматривали восставшего из мертвых возлюбленного Ахиллы, чей крепкий торс, длинные черные волосы и проницательные глаза произвели на них сильное впечатление. Пришелец смотрел на рыжеволосую девушку со странной смесью счастья и сожаления.

– Привет, малыш. Не падай, пожалуйста. Это действительно я, но будет лучше, если о том, что мы хорошо знакомы, здесь будет знать как можно меньше народа. Прошу твоих спутниц меня извинить, но нам надо поговорить.

Готовая кинуться на шею своему герою, девушка смешалась, не зная, как себя вести. Услышав, что они лишние, подруги оставили Ахиллу и скрылись в своей комнате, шушукаясь между собой.

– Давай немного отойдем.

Ферокс указал на каменную лавочку, стоявшую около фонтана. Гладиатор и его воспитанница уселись на теплый мрамор, причем мужчина постарался, чтобы это выглядело так, будто они едва знакомы, отодвинувшись от ничего не понимающей Ахиллы на самый край сиденья.

– Соскучилась?

Она кивнула, рассматривая сквозь навернувшиеся слезы родное лицо. Прошедшие несколько месяцев сказались на внешности Ферокса, разбавив сединой черноту его волос. Но даже не это поразило девушку больше всего, а то, как изменилось выражение его лица. Оно стало задумчивым, а взгляд приобрел недостающую глубину, словно человек понял нечто такое, что перевернуло его жизнь, и он теперь не знает, что со всем этим делать.

– Я думала, что ты погиб…

– Сначала я тоже решил, что ухожу в Аид, но боги не допустили этого. Когда на следующий день Камилл рассказал, что ты уехала с каким-то римским ланистой, я даже порадовался, что тебе не придется присутствовать на моих похоронах. Но у хозяина оказался хороший лекарь, который вместе с нашим египтянином вернул меня с границы царства мертвых. Слава Асклепию, все обошлось, тем более что уход за мной был такой, какой наш Камилл никогда не смог бы организовать.

– Прости, я, наверно, что-то упустила. Ты упомянул про какого-то хозяина, но ведь Камилл обещал тебя не продавать!

– И он сдержал свое слово. Просто нашему ланисте предложили закончить выступления на арене и со всеми парнями перейти на постоянную службу. Теперь мы охраняем претора и его семейство и, честно говоря, сильно обленились.

Ахилла не верила своим ушам. Какой смысл нанимать телохранителей, которым надо платить, когда дешевле купить рабов? Или, на худой конец, арендовать отряд гладиаторов для разовых услуг?

– Где же вы нашли такого ненормального? Неужели в Риме?

– Ну, не совсем так. Нашли-то мы его в Путеолах, но живет он действительно в Риме. Да ты же его знаешь! Это тот человек, в доме которого меня подрал медведь. Его сыну ты только что позорно проиграла поединок.

– Что?!! Ты говоришь о Севере?! Об этом самовлюбленном клоке перьев?

– Не совсем о нем. Скорее о его отце Валерии Максиме, которого недавно избрали претором на третий срок. А что ты так разволновалась? Достойная семья, хороший хозяин…

Ахилла больше не могла сидеть на месте. Вскочив на ноги, она начала вышагивать мимо сидящего на лавочке Ферокса, что-то гневно бормоча себе под нос и размахивая руками. Наконец, устав, она остановилась перед своим возлюбленным, уперев руки в бока.

– Ну почему именно он?

– Чем тебе не нравится старик? Претора все уважают. Его лекарь сохранил мне жизнь. Я ему очень благодарен.

– При чем тут старик! Я говорю о его сыне, Севере!

– Извини, но его я даже обсуждать не хочу. Я его должник и, если потребуется, умру за него. Этого достаточно?

Это было выше понимания Ахиллы, и, захлопав ресницами, она уставилась на любимого, который всегда был рьяным противником громких фраз.

– Ты! За него умереть!!! За этого самовлюбленного гордеца?! Ферокс, ты сошел с ума!

Бывший гладиатор пожал плечами, словно удивляясь непонятливости своей ученицы.

– Он вырвал меня из когтей медведя, хотя не должен был этого делать. Парень рисковал ради меня жизнью. По-твоему, это пустяк?

– Не мели чепухи! Он тебя сунул в пасть этому зверю, а не «вырвал из когтей»!

– Ахилла, ты к нему несправедлива. В клетку я пошел по собственному желанию и приказанию Камилла. Хочу тебе напомнить, что это наша профессия. Так что в том, что я там оказался, никто не виноват. А вот то, что Север спас меня, – это факт, достойный всяческой благодарности. И то, что я служу в его личной охране, – это малая толика того, что я могу для него сделать.

Услышав о том, что ненавидела человека, которого должна была благодарить, девушка совсем смешалась и, упав на лавку, схватилась за голову.

– Я молила богов о его смерти, – растерянно прошептала она. – А он… Не может этого быть! По рассказам Луции, твой Север – самое ничтожное, самовлюбленное, непостоянное и жестокое существо во всем городе! И ты меня не сможешь в этом переубедить!

– Похоже, боги совсем затуманили твой разум, малыш. Ты или невероятно поглупела, или не хочешь видеть очевидного. Между прочим, он и тебя пожалел, когда ты вынудила его на дурацкий поединок. Мне Фламм сказал по секрету, что префект просил тебя не наказывать и чуть не побил Федрину. Мне продолжить или на этом остановимся, а то люди и так таращат на нас глаза?

Ахилла посмотрела в сторону, куда кивком головы указал ей Ферокс, и заметила несколько охранников, которые поглядывали на них, оживленно переговариваясь.

– Что им надо?

– Видимо, пытаются понять, о чем могут говорить малознакомые люди, если через две минуты после начала разговора один из них начинает метаться, словно курица с отрубленной головой. Я же тебе сказал, сиди спокойно! Не хочу, чтобы пошли лишние разговоры. Я тут пробуду еще неделю-другую, так что не удивляйся, сталкиваясь со мной во дворе, и постарайся держать себя в руках.

– Но что ты здесь делаешь?

– Пытаюсь помочь девушке его друга, той роскошной красавице, что шла рядом с тобой. Надо кое-что разведать про то, как она сюда попала. Не подскажешь, кто может знать?

– Нарцисс, наверно. Он встретил ее, проводил к Федрине, а потом привел к нам.

– Малыш, ты умница! – улыбнулся Ферокс и на мгновение стал таким, каким его помнила Ахилла. – А теперь пошли по домам. Не стоит привлекать к себе лишнего внимания.

– Но… Я так скучала по тебе, а ты… – Ахилла изо всех сил старалась сохранить остатки своего достоинства и не расплакаться.

– Я тоже по тебе скучал, и у нас еще будет время поговорить по душам, а сейчас мне надо идти… И, кстати, когда в следующий раз соберешься драться с красивым мужчиной, вкладывай в поединок меньше чувств и больше рассудка, а то всегда будешь битой.

С этими словами он пружинисто поднялся и пошел в зону, где жили венаторы. Проходя мимо охранников, он что-то им сказал, отчего те загоготали и разошлись по своим делам, а озадаченная Ахилла побрела к своим сгорающим от нетерпения подругам.

– Ну как? – встретили они ее хором, не успела девушка закрыть дверь.

– Одни боги ведают, что происходит, – проговорила задумчиво Ахилла, почесав коротко стриженную голову. – Он стал совсем чужим. И говорил какие-то странные вещи. Будто бы стал телохранителем Севера, а тот спас его из лап медведя.

– Каризиан рассказывал то же самое, – подтвердила Луция, задумчиво покусывая нижнюю губу. – Похоже, мой сладкоголосый друг впервые в жизни не соврал. А что еще твой приятель успел сообщить?

– Очень интересовался тем, кто присутствовал при передаче тебя Федрине. Я сказала, что Нарцисс. Мне показалось, что ему это очень важно.

– Свами, это уже по твоей части! – повернулась к нубийке римлянка. – Наверно, Каризиан что-то придумал. Может, ты попросишь Нарцисса поболтать с… как его… Фероксом? Что-то мне подсказывает, что тебе он не откажет.

Но ее подруга решительно замотала головой, так что золотые серьги бабочками замелькали около ее лица.

– Ни за что! Только этого мне не хватало!

– Свами, милая, – проникновенно начала хитрая римлянка, незаметно подмигивая Ахилле, – ты же ему нравишься, это видно даже слепому. И если он тебе не противен, то стоит не гнать беднягу, а, наоборот, постараться влюбить его в себя. Ну, вырвешься ты отсюда лет через пять в лучшем случае (если, конечно, доживешь), и что? Даже если ты на свободе не умрешь с голоду и разыщешь мать, на какие деньги ты собираешься ее выкупить? И, тем более, чем будешь платить за дорогу до своей Эфиопии? А у Нарцисса наверняка есть денежки. Давай договоримся так: ты поможешь организовать встречу Ферокса с Нарциссом, а я, если буду освобождена, сделаю все, чтобы вытащить тебя отсюда и найти твою мать. Конечно, наши патриции от меня отвернутся, но останется Каризиан, который знаком со всем Римом. Ну а если со мной ничего не получится, то останется Нарцисс как запасной вариант. А?

Три пары глаз устремились на нубийку, которая в волнении пыталась сообразить, стоит ли соглашаться на такие условия.

– А, может, мне удастся уговорить Каризиана выкупить Корнелию, – добавила искусительница, делая умильное выражение лица.

Услышав о том, что Луция займется ее судьбой, доверчивая галлийка захлопала в ладоши и бросилась на шею своей темнокожей подруги.

– Свами, ну пожалуйста, помоги Луции! А она спасет всех нас! Мне здесь страшно! Я не такая сильная, как ты, и не смогу драться со зверями! Ну, пожалуйста, Свами!

Поднявшись с койки, нубийка подошла к столу и долго стояла, повернувшись спиной к девушкам. Никто не пытался помешать ее мыслям. Наконец она обернулась и улыбнулась напряженно глядевшим на нее подругам:

– Ну и долго вы будете любоваться на мою спину? По-моему, нам пора на тренировку. Не стоит сердить Нарцисса, если мы собираемся просить его об одолжении.

Свами выполнила свое обещание, и через неделю, уединившись за дальним столом таверны «Мечта центуриона», Ферокс встретился с Нарциссом. О чем они разговаривали и о чем договорились, не знал никто, потому что бывший гладиатор старательно избегал встреч со своей рыжей возлюбленной. Много раз она пыталась перекинуться с ним хоть парой слов, но хитрый ицен умудрялся просочиться мимо, словно песок сквозь пальцы. А потом просто исчез, словно его никогда не было в «Звериной школе».

Даже Свами, пользуясь нежными чувствами, которые питал к ней тренер, не смогла ничего выведать о судьбе Ферокса, несмотря на неоднократно предпринимаемые попытки.

К Ахилле было страшно подходить. Ее мучило ощущение собственного предательства, усилившееся после встречи с Фероксом. Жизнь оказалась не так проста, как виделась несколько месяцев назад, и она тяжело переживала крушение своего мира. Скифянка часто думала о своем учителе, испытывая к нему любовь-благодарность, любовь-восхищение. А Север вызывал в ней сумасшедшее желание прижаться губами к его красиво очерченному рту и идти за «клоком перьев» хоть до берегов Океана, хоть в Аид.

Выслушивая отчеты Нарцисса о ее выходках, Федрина то принимался стонать, что зря выкинул огромные деньги за неблагодарную девчонку, то жаловался на беды, которые причинили ему власть имущие, слишком расположенные к его венатриссам..

Он все жаловался, а время меж тем шло, пока однажды на утреннем построении Нарцисс не объявил своим подопечным потрясающую новость: Амфитеатр практически достроен, и до его открытия остаются две недели, так что дневных тренировок больше не будет. Девушками займутся портные, башмачники и прочая обслуга, чтобы привести их в приличный вид. Каждой будет сшита туника для арены. По специальному распоряжению самого императора им разрешается выступать в костюме родной страны, а также вооружиться не только венабулом, но и кинжалом.

Девушки ахнули, ощущая, как забились сердца, хотя и по разным причинам.

Ахилла почувствовала облегчение при мысли, что попадет, наконец, в привычную среду и, может, приглянется какому-нибудь ланисте из гладиаторской школы. Ей претило убийство ни в чем не повинных животных, и скифянка не стеснялась это показывать, за что бывала неоднократно наказана. Не далее как две недели назад Нарцисс заставил их всех потренироваться обращению с венабулом на бродячих собаках. Для этого огородили часть двора и выпустили туда свору ни в чем не повинных дворняг, наловленных по всему Риму. Она отказалась заколоть бедную блохастую собачонку, за что в очередной раз попала в карцер и к тому же на неделю осталась без обедов. И только здравое соображение, что заморыш на арене никому не нужен, подвигло начальство на то, чтобы отменить наказание.

Свами обуревали другие мысли. Нарцисс под страшным секретом рассказал ей, что ходил к Федрине, и тот пообещал продать ему нубийку после выступления на арене, причем по сходной цене. Он же, в свою очередь, тут же отпустит ее на свободу безо всяких условий.

Корнелия радовалась, что получит красивый наряд и сможет почувствовать себя настоящей женщиной, а не придатком к оружию, и приставала к римлянке с уговорами потратить немного денег на косметику.

А в душе Луции разгорался огонек надежды. Она была уверена, что все кончится хорошо, и стояла в строю со счастливым выражением лица.

Остальные девушки по-разному выражали свои чувства: кто-то радовался, кто-то плакал. То, ради чего они полгода надрывались на тренировках, приобрело реальные очертания.

В майском воздухе запахло тревогой, страхом и… надеждой.

Накануне венацио

День накануне венацио был насыщен хлопотами. Сразу после завтрака выступавшие в Амфитеатре венаторы и венатриссы должны были принять участие в традиционном шествии гладиаторов, проходившем по центральным улицам Рима, чтобы досужие зеваки и любители делать ставки на бойцов могли оценить вблизи их физические данные. Вечером «артистов» ждал пир, устраиваемый организатором игр.

Еще до рассвета над девушками начали колдовать приглашенные цирюльники. Башмачники раздавали привезенную обувь, а портные, портя глаза у слабого света масляных светильников, спешно делали последние стежки на роскошных туниках, за которые ланиста отдал немалые деньги. Среди всего этого хаоса, поминутно возникавших ссор, полуголых тел и возбужденного хихиканья, совсем потерялся несчастный Нарцисс. В ажиотаже сборов никто не слушал его команд, и он еле сдерживался, чтобы не послать всех в Аид. Но все плохое, равно как и хорошее, когда-нибудь заканчивается, и, когда его нервы были уже на пределе, выяснилось, что «курицы», наконец, готовы к отбытию, и сам Федрина изволил спуститься на плац, чтобы пожелать им удачи.

Стоя в тенечке, ланиста с удовольствием оглядел ровную шеренгу своих охотниц, вспоминая, каким дрожащим стадом они были несколько месяцев назад. Теперь же перед ним вытянулись не жалкие рабыни, боящиеся собственной тени, а крепкие девушки в роскошных одеждах, которым могли бы позавидовать многие римлянки. Довольно хрюкнув, он махнул рукой, давая сигнал к отбытию. Прозвучала отрывистая команда Нарцисса, и строй, сделав поворот направо, двинулся к школьным воротам, где девушкам, вопреки заведенному порядку, отсалютовала охрана.

Когда воспитанницы «Звериной школы» в сопровождении Нарцисса и Фламма прибыли на место сбора, там уже стояла пестрая толпа мужчин в полной гладиаторской экипировке, но, разумеется, без оружия.

Появление очаровательных венатрисс, слухи о которых носили полумифический характер, было встречено такими криками восторга, что девушки растерялись, не зная, что делать. Пришлось Фламму рявкнуть на своих подопечных, и бедные охотницы, словно стайка напуганных газелей, поспешили занять отведенное им место в конце процессии, которая спустя несколько минут тронулась к Амфитеатру Флавиев под рев духовых инструментов сопровождавшего ее оркестра.

Чем ближе к центру города, тем больше сбегалось зрителей, пока отрядам городской стражи не пришлось огородить середину улиц, чтобы дать проход красочной колонне. Впереди выступал эдитор Гней Рутиллий в сопровождении почетной охраны из ликторов. За ним гарцевали на белых конях четверо эквитов в туниках с характерными полосами, далее шли пешие гладиаторы – полуобнаженные ретиарии с наплечниками-галерами; тяжеловооруженные секуторы и мирмиллоны, различающиеся формой шлема; блестели на солнце кольчужные доспехи арбеласов и нагрудные металлические пластины провокаторов; экипированные, как греческая пехота, гопломахи беззлобно задирались к своим «альтер эго» – фракийцам, которым вместо копья и прямого меча предлагалось орудовать на арене кривым кинжалом – сикой; и, наконец, эсседарии, правда, без своих колесниц. Замыкали шествие венаторы и венатриссы, выступавшие в менее престижное утреннее время.

Владельцы школ гладиаторов не пожалели денег на экипировку бойцов, и вся эта масса крепких мужчин и женщин поражала зевак блеском доспехов, красотой плащей с эмблемами школ и роскошными уборами.

При появлении процессии экзальтированные римляне, заранее занявшие места на тротуаре и крышах домов, начинали истошно орать, приветствуя любимцев, под ноги которым летели букеты цветов.

Когда же в поле зрения толпы попадали венатриссы, накал страстей сразу поднимался еще на несколько градусов, переходя в неистовство. Сдержанные римляне вопили, размахивали руками и пытались прорвать цепь стражников. И было с чего! Девушки выглядели воистину роскошно: Федрина не поскупился на экипировку своих охотниц (равно как и на поиск самых злющих собак во всей Британии), и их короткие туники, перехваченные золочеными поясами, тонкие суконные плащи со школьной эмблемой и изящные башмачки приводили мужскую часть населения Рима в неописуемый восторг.

«Изюминкой» парада стали костюмы Свами, Виданы и Ахиллы. На темно-коричневой коже нубийки блестели золотые украшения, белое платье с красной вышивкой по глубокому вырезу и подолу подчеркивало ее экзотическую красоту. По сторонам африканской красавицы, точно легионные знаменосцы, шли девушки, чьи плечи украшали шкуры волков, морды которых покоились на гордо поднятых головах красавиц.

Слушая восторженные крики всегда сдержанных римлян, Фламм криво ухмыльнулся: знал бы кто-нибудь, какой скандал потряс накануне школу из-за этих тряпок! Увидев, в чем ей придется разгуливать перед римлянами, Ахилла устроила форменный бунт. Не помогли ни угрозы оказаться в карцере, ни посулы разъяренного Федрины запороть строптивицу до смерти. Она просто не могла вырядиться в шкуру того, кого не называют, предка отцовского племени, чтобы развлекать веселящуюся толпу!

Положение спасла Луция, воззвавшая к дружеским чувствам скифянки. Римлянка в таких ужасных красках описала их беспомощность перед гигантскими псами в отсутствие Ахиллы, что та, скрежеща зубами, согласилась на святотатство и теперь шла с хмурым выражением лица, тихо ругая всех и вся.

Выступавшая по другую сторону от нубийки Видана, по чьей идее были сделаны разозлившие скифянку одежды, старательно делала вид, что не слышит проклятий Ахиллы и вообще знать не знает, чья эта дурацкая идея обрядить их в кощунственный для дочери лютича наряд.

Ажиотаж вокруг парада гладиаторов был такой, что префект городской стражи, уныло поглядев по сторонам, отправил гонца к префекту претория, чтобы тот помог с охраной порядка. Озирая возбужденную толпу, он ежеминутно ожидал, что его стража не сможет с ней справиться, поэтому, увидев, как у Амфитеатра и дальше, в направлении Форума, за спинами его ребят встают гвардейцы, а их начальник наблюдает за развитием событий, сидя верхом на гнедом коне, облегченно вздохнул и вытер струящийся по вискам пот.

Север действительно успел очень вовремя. Еще при подходе к Амфитеатру он услышал такой рев сотен глоток, что испугался, что его ребята могут не сдержать разгоряченных сограждан, и теперь, успокоенный, ждал появления венатрисс, вполголоса обсуждая с Каризианом положение дел. Его хитроумный друг уже успел встретиться с предводителем клакеров, который клятвенно обещал, что завтра его люди, требуя освобождения венатрисс, будут орать так, что их услышат в Остии, и теперь беспокоился, выполнит ли старый лис свое обещание.

Прислушиваясь к тому, как подкатывает волна приветственных криков, собравшиеся у Амфитеатра римляне с все возрастающим волнением ожидали появления своих любимцев, для которых завтрашний день мог быть последним.

Вот показалась белая с пурпурной полосой тога эдитора Гнея Рутиллия, фасции ликторов, а за ним виднелись мужчины и женщины, которых обожала и презирала толпа.

Среди прелестных девушек, идущих в конце процессии, друзья одновременно заметили Луцию, посылавшую толпе воздушные поцелуи. Римлянке было глубоко безразлично, что думают о ней представители римской аристократии, которых было немало среди беснующихся вокруг людей. Высоко подняв голову, вчерашняя патрицианка бросала им вызов, гордясь своим положением парии, которой рукоплещет надменный город.

– Рим сошел с ума! – прокричала она Ахилле, когда их процессия миновала роскошный Амфитеатр и направилась к Форум Романум. – Такого буйства не было с триумфа Веспасиана! Что ты на это скажешь?

– Что очень хочу снять с себя эту шкуру. Не желаю осквернять непотребством Небесного Волка. А еще скажу, что меня кусают блохи. И если завтра вас загрызут собаки, пока я буду чесаться, то это не моя вина. Понятно?

– Ну ты и злюка! – рассмеялась Луция, которую не смутил сердитый настрой скифянки. – У наших ног лежит великий Рим, а ты ловишь блох!

Ахилла хотела возразить, но передумала и, улыбнувшись, начала, как и все, махать руками толпе.

В конце концов, это ее работа, которую надо сделать хорошо. Тем более что впереди еще пир, предшествующий по традиции гладиаторским боям. Девушки не раз видели, как с таких застолий возвращались их венаторы и тренеры в сопровождении людей во всаднических и сенаторских тогах, а то и обычной одежде простого римского люда. Правда, на территорию школы болельщиков не пускали, и они провожали своих кумиров криками, желая удачи в завтрашнем бою.

И вот теперь пришел черед воспитанниц Нарцисса, причем на сей раз организатор игр из-за их грандиозности устраивал застолье прямо на Форум Романум. По традиции каждый римлянин мог прийти на него, чтобы еще раз посмотреть на своих любимцев и прикинуть их шансы на победу. Любовь – любовью, а терять деньги, держа пари на аутсайдера, никому не хочется! Предполагалось, что вечером здесь будет ажиотаж. Рабы-плотники с инструментами уже ждали, когда закончится шествие, чтобы построить столы и помост для избранных гостей. Ожидали, что пир почтит своим присутствием сам Цезарь, так что обслуга, вскочив с рассветом, уже трудилась над приготовлением лукуллова пира под неусыпным контролем целой армии надсмотрщиков.

Странствуя с труппой Камилла, Ахилла не раз участвовала в подобных мероприятиях, но то были провинциальные попойки, хоть иногда и с некоторой претензией на изысканность, а здесь, на празднике, о котором десятилетиями будет говорить вся Империя… Что тебе еще надо, девочка из бродячей труппы?

Вечер выдался просто сказочным. Ни одно облачко не пятнало небосклон, ветер стих, и пламя бесчисленных факелов поднималось вверх красными цветами. В центре форума был возведен помост на четыре триклиния. По его периметру рядами выстроились столы с лавками, ломящимися от еды и напитков.

Собираясь на пир, принаряженный по случаю праздника Нарцисс выстроил своих расфранченных «куриц» и произнес речь, полную угроз тем, кто не в меру наляжет на еду и, главное, пригубит вино, за употребление которого была обещана казнь на месте.

После чего он сообщил радостную для Федрины новость: некоторые из венатрисс приглашаются за столы, стоящие на помосте. Это обитательницы комнат, за которые отвечают Свами и Германика. Сейчас он огласит, кому куда, и чтобы ничего не перепутали!

Ахилла с Луцией отправлялись за стол, предназначенный для друзей императора.

Корнелия должна была развлекать военную элиту, во главе с трибуном II легиона Августа. Германика – занимать разговорами консулов и преторов. Видану же ждали за императорским столом по личному повелению брата принцепса.

Пока он произносил напутственную речь, по лестнице в сопровождении разодетой супруги и верного Фламма спустился облаченный в роскошное одеяние Федрина и дал сигнал трогаться в путь. То ли от ощущения важности момента, то ли из соображений рекламы ланиста в этот вечер был удивительно щедр, арендовав для своих охотниц восемь открытых двухместных портшезов. Не привыкшие к роскоши, рабыни Федрины чувствовали себя на вершине блаженства, посматривая сверху на прохожих точно знатные патрицианки.

Когда вереница носилок в сопровождении вооруженной до зубов охраны и коллег-венаторов прибыла на форум, там уже все было готово к началу пира. Руководству школы и их подопечным были вручены венки, и шустрые молодые рабы занялись рассадкой прибывших.

Ахиллу и Луцию проводили на помост к триклинию, где их ожидали претор Валерий Максим, ухоженный, словно жертвенный баран, Каризиан, смущенный всей этой суетой афинянин Александр и еще трое неизвестных мужчин.

При виде девушек в синей и бирюзовой туниках, философ поспешно вскочил, приветствуя красавиц. За ним приподнялись претор и Каризиан, который, поцеловав руку Луции, улегся на облюбованное место, лениво оглядывая площадь.

Озадаченная отсутствием Севера и стесняясь его отца, Ахилла хотела подсесть к Александру, но тот так перепугался, что девушка, делано рассмеявшись, перебралась поближе к Валерию Максиму.

Остальные венатриссы тоже разместились на отведенных им местах, причем мужчины за столом Корнелии были уже изрядно пьяны и громко переговаривались, делая временами неприличные жесты.

За столом напротив императорского триклиния ждали начала пира высшие магистраты и среди них Кассий, поглядывавший на Корнелию с улыбкой злого Фавна. Это еще больше насторожило римлянку, и она обменялась предупреждающими взглядами с Ахиллой, которая цепким взглядом осматривала соседей из-под насупленных бровей.

Не успели слуги обнести гостей напитками, как раздалось завывание труб, и на дороге, ведущей ко дворцу, показались преторианцы из первой и второй когорт. Часть из них быстро рассредоточилась по периметру площади, а остальные освободили проход к помосту от случайных зевак или замешкавшихся гладиаторов и оцепили его живой стеной. Сразу после этого в сопровождении префекта претория и двадцати четырех ликторов появились носилки с обоими Флавиями и Гнеем Рутилием.

Успевшие выпить за благосклонность Немизиды, бойцы и зрители вскочили, приветствуя императора и его брата. Почетные гости не так поспешно, но тоже поднялись со своих мест, выражая почтение принцепсу.

Спрыгнув с коня, Север бросил поводья подскочившим телохранителям и проводил вновь прибывших на самое почетное место. Сквозь шум приветствий и завывание труб Ахилла не могла слышать, что сказал довольно улыбающийся Домициан, указывая на заполненную римлянами площадь, но заметила, что ни Север, ни Тит не одобрили его слов. Причем принцепс, не скрывая неудовольствия, что-то резко ответил брату, а Север нахмурился, но промолчал, откланиваясь и уступая место организатору игр, который собрался произнести речь.

Толпа понемногу затихла, приготовившись слушать, а префект претория, последний раз внимательно оглядевшись по сторонам, отправился на свое место, где его уже ждали друзья и взъерошенная Ахилла.

– Рад вас приветствовать! – улыбнулся он всем сразу, устраиваясь на ложе.

Луция и Ахилла незаметно переглянулись. Лицо римлянки пылало от возбуждения, а глаза лучились радостью. Впервые за много месяцев она попала в привычную среду, и бывшая первая красавица Рима упивалась каждым мгновением. Сотни глаз были устремлены на помост, и она чувствовала себя наверху блаженства.

– Что понадобилось несравненному Домициану, отчего ты скривился, точно червяка проглотил? – поинтересовался у сына претор.

Тот только досадливо махнул рукой.

– Да все то же… Сам знаешь нашего любителя мунера. Видишь ли, ему обстановка понравилась, и он сказал, что, когда будет устраивать игры, обязательно проведет их ночью при свете факелов. Откуда у него такая страсть к театральным эффектам?

– Ничего удивительного, – тонко улыбнулся Каризиан. – Пока вы с Титом торчали под стенами Иерусалима, он отдыхал в римских садах, пьянствуя и сочиняя посредственные стихи. Вот тебе и разница в воспитании.

– Но про Тита тоже говорили, что растет второй Нерон, а теперь вся Империя его благословляет.

– Может быть, с Домицианом будет то же самое. Мы последнее время довольно много общались. Он весьма неглуп, наш будущий принцепс, но очень капризен, подозрителен и самолюбив. Не самое хорошее сочетание для правителя. Впрочем, давай оставим эту тему… Александр, вы уже больше полугода в Риме. Как продвигается изучение религий? Готовы ли вы составить конкуренцию Страбону?

– Вы это помните? – улыбнулся польщенный философ. – Увы, похвастаться нечем. Чем больше я погружаюсь в их изучение, в частности нового учения – христианства, тем больше запутываюсь.

– А чего там путаться? – хмыкнул Север, наблюдая, как прислуживающий им раб пытается найти на столе место, чтобы поставить блюдо с огромной муреной. – Они же хуже самых диких варваров! Эти люди не только не раскаиваются в своих заблуждениях, но имеют наглость являться в магистраты, чтобы сообщить о своей принадлежности к последователям Христа. Эти странные люди, понимаете ли, вбили себе в голову, что, погибнув на арене, станут бессмертными. Бред какой-то! Причем не просто бессмертными людьми, а богами или что-то типа того.

– У нас одну девушку растерзал медведь, – сообщила Луция, похрустывая фазаньей ножкой. – Она была христианкой и не хотела на арену. Вернее, не хотела участвовать в венацио, поэтому добровольно скормила себя зверюге.

– Чего еще ждать от людей, которые, как мне рассказывали, едят на своих сборищах тело бога и пьют его кровь? Если уж они готовы съесть свое божество, то вряд ли станут ценить собственную жизнь.

– Все не так просто, – возразил, смущаясь, Александр, запустив руку в поредевшую бородку. – У них много интересного. Я слушал их проповедников и иногда ловил себя на мысли, что готов последовать за ними.

– Жаль, что вы опоздали родиться, – вздохнул Валерий Максим, погружаясь в воспоминания. – Мой дед по материнской линии был знаком с Понтием Пилатом, который до конца жизни мучился вопросом, правильно ли поступил, не воспрепятствовав казни их мессии.

– А ты, Ахилла, что думаешь по этому поводу? – поинтересовался вдруг у скифянки Север, словно только что ее заметил.

– Мне все равно, – буркнула разобиженная его невниманием девушка. – Я верю отцу, который рассказывал, что предок его народа – Небесный Волк. А про обжор, едящих своего бога, он ничего не говорил.

– Вот так-то, – довольно хохотнул Каризиан. – А еще эти сумасшедшие толкуют про смирение, воздержание и прочую чепуху! Расслабьтесь, друзья мои, давайте радоваться жизни, а не усложнять ее. Возможно, мы живем сегодня последний день!.. Прошу прощения у наших очаровательных девушек!.. Какая разница, кто в кого верит! Север, вон, как и многие армейские, поклоняется Митре – и ничего!

– Время рассудит, – не желая вступать в бесполезную дискуссию, ответил грек. – Но мне кажется, что за этими людьми будущее. Во всяком случае, я бы хотел в это верить!

– Не говори такие слова! А то нашему другу, префекту претория, придется вспомнить, что он на службе, и скормить тебя какой-нибудь львице. А, Север?

– Прекрати говорить ерунду! – рассердился начальник гвардии. – Что вас за муха укусила? Давайте лучше выпьем за наших девушек, которым завтра предстоит трудный день!

Он потянулся за кубком, подмигнув Ахилле. Но та, не обращая внимания на его слова, поднялась с места и решительно направилась к противоположному триклинию, за которым давно уже наблюдала с все возраставшей тревогой.

Расположившийся там трибун II Августова легиона еще в начале пира был изрядно навеселе. Теперь же, выпив еще, он воспылал любовью к напуганной Корнелии и, решив, что венатрисса ничем не отличается от девицы легкого поведения, пытался ее поцеловать. Рыдающая девушка изо всех сил отбивалась от назойливого ухажера, но ничего не могла поделать с поднаторевшим в насилии воякой, которого подбадривали приятели.

Возмущенная скифянка огляделась по сторонам и краем глаза заметила, с каким злорадством наблюдает за Корнелией злопамятный Кассий. Домициан же, будто специально, устроил в этот момент перепалку с братом, и Тит, увлеченный разговором, не видел ничего вокруг. Это был форменный заговор, гнусность которого была совершенно очевидна! Этого Ахилла перенести не могла. Быстро проскочив разделявшее триклинии расстояние, она уже потянулась, чтобы вцепиться в волосы негодяю, как на ее плечо легла тяжелая рука, не давая совершиться законному возмездию. Сердито фыркнув, Ахилла обернулась к неожиданной помехе, собираясь дать достойный отпор, и уткнулась носом в грудь Севера.

– Сядь на место! – тихо приказал он, нахмурив брови.

– Еще чего, – огрызнулась девушка, но мужчина еще сильнее стиснул ее плечо, так что она ойкнула от боли.

– Иди на место! – снова повторил он ровным голосом. – Разберусь без тебя.

Он отпустил скифянку и, обойдя триклиний, спокойно встал, глядя на развеселую компанию.

При виде префекта претория собутыльники дебошира затихли, опасливо поглядывая на императорского любимчика. Лишив противника тылов, Север постучал по спине трибуна, но тот не отреагировал на тревожный сигнал, занятый своей добычей. Тогда префект поймал армейского командира за руку и вывернул ее так, что трибун, отпустив Корнелию, от неожиданности и боли заорал благим матом.

Тогда Север отпустил быстро трезвевшую жертву и очень вежливо произнес:

– Прошу прощения за беспокойство, но мы бы хотели пригласить девушку за наш стол. Если не возражаете, я ее провожу.

– А если возражаю? – поднял покрасневшее от вина и борьбы лицо возбужденный самец, распрямляя широкие плечи.

– Тогда я все равно ее провожу, но у вас будут неприятности. Император сможет вспомнить, что вам уже давно пора отправиться в Британию к своему легиону.

– Да плевать я хотел на твоего императора! Пусть только что-нибудь вякнет – другого посадим. Первый раз, что ли? – в запале рявкнул трибун, хватая за руку ускользавшую добычу.

За столиком воцарилась тишина. Только что поощрявшие трибуна громкими криками гуляки, посерев от страха, в ужасе смотрели на него, как на человека, подписавшего себе смертельный приговор.

– Все слышали? – подчеркнуто спокойно поинтересовался префект претория, обводя глазами присмиревших собутыльников, запоминая их лица. – Этот человек оскорбил императора, и в соответствии с эдиктом об оскорблении величия я вынужден его арестовать. Прошу следовать за мной!

Протрезвевшие дебоширы затравленно закивали головами, а выражение лица только что грозного вояки по мере осмысления произошедшего сменилось со злобно-агрессивного на испуганное.

– Я жду! – повторил Север ледяным голосом.

– Не губите! – шепотом попросил негодяй. – Я не понимал, что говорю.

– Мои люди быстро все вам разъяснят, – процедил сквозь зубы начальник императорской охраны. – В одной уютной комнате есть целый набор разных средств, которые очень хорошо освежают память.

– Не губите! – взмолились приятели трибуна. – Мы приносим свои извинения и императору, и вам, и этой милой девушке.

– Тогда пошли вон отсюда. Не хочу портить праздник. Завтра разберемся.

Не веря в собственную удачу, почтенные граждане Рима бросились с помоста прочь, точно нашкодившие школьники, и быстро затерялись среди пиршественных столов.

А спаситель Корнелии повел девушку к своему триклинию, где ее встретили улыбавшиеся подруги, причем Луция, поймав взгляд префекта, закатила глаза, показывая свое восхищение. Чуть помявшись, расстроенная блондинка присела к Александру.

– Это Корнелия, – представила подругу Луция, ревниво следя за впечатлением, которое она произвела на мужчин.

– Благодарю вас, – подняла галлийка на префекта претория огромные синие глаза, в которых врожденная кротость еще более усиливалась влажным блеском непролитых слез. – Это было ужасно!

– Не стоит благодарности! – улыбнулся мужчина, поддаваясь очарованию женской слабости.

– А это Александр Афинский, наш подающий надежды философ. Александр приехал, чтобы изучить и описать различные религии. Думаю, что со временем он затмит и Аристотеля, и Страбона, и… не помню кого! – закончила представление действующих лиц римлянка, обеспокоенно поглядывая на помрачневшую Ахиллу.

– Луция, ты будешь бесценной женой для любого политика, – приподнял в приветствии кубок Каризиан. – С твоей обходительностью и красноречием может соперничать только твоя красота. За завтрашний день!

– За завтрашний день! – поддержали все тост.

– Вы тоже будете завтра сражаться? – смущенно поинтересовался у Корнелии Александр. – Вы совершенно не похожи на гладиатора, скорее на девушку из хорошей семьи. Разве могут эти руки удержать гладиус или венабул? Я еще могу представить на арене Ахиллу или Луцию. Но вас…

– Ничего себе! – непритворно возмутилась патрицианка, откладывая надкусанный медовый пирожок. – А я, значит, не похожа на девушку из хорошей семьи, раз могу постоять за себя?!

– Я этого не говорил, – смешался Александр, потянувшись к подбородку.

– Еще как говорил! Ахилла, говорил или нет?

– Говорил, – давясь от смеха, подтвердила Ахилла.

Тут бедный философ окончательно смешался и покраснел, чем вызвал веселье дамской половины компании и многозначительное переглядывание Севера и Каризиана, причем первый поднял с сомнением бровь, а второй ответил ему пожатием плеч, как бы говоря: «Почему бы и нет?»

К ярко освещенному помосту постоянно подходили какие-то люди, рассматривая девушек, словно экзотические цветы, и преторианцам стоило больших усилий держать любопытных на расстоянии. Кто-то спрашивал имена венатрисс, кто-то желал им успеха в завтрашнем венацио. Были даже такие, кто кидал девушкам цветы, и уже через пару часов они сидели с венками на головах, а пол вокруг был усыпан благоухавшими розами.

– Странные вы все-таки люди, – нашел, наконец, в себе силы продолжить разговор Александр, поглядывая на Корнелию. – Спокойно относитесь к тому, что завтра на арену выйдут прекрасные девушки, достойные лучшей участи, и вообще держите своих женщин за… Ну, не знаю кого…

– За животных? – лениво поинтересовался Каризиан, жмурясь от удовольствия, потому что Луция погладила его по щеке. – Что же тебе кажется у нас неправильным, а, грек?

– Ну, например, у ваших женщин даже имен нормальных нет, а только номера. Ну что за имя: Прима, Секунда, Терция?

– Нормальные имена, но, может быть, действительно немного странноватые для провинциала. Что еще?

– То, что я только что спросил про арену.

– Только не рассказывай, что у вас не было ничего подобного. Я сам учился в Афинах и неплохо разбираюсь в греческой истории. Взять, например, Минотавра. Если бы не Тесей, скольких еще юношей и девушек вы бы отправили ему на съедение? Чем не венацио или таврокатапсия – игра с быками?

– Но это была дань, которую мы выплачивали минойцам!

– Хорошо. Перейдем к более близким временам. О чем трагедия вашего Еврипида «Ифигения в Авлиде»? Не о том ли, что ради благополучного плавания до Трои Агамемнон чуть не зарезал свою дочь Ифигению? А принесение в жертву морскому змею Андромеды? Если бы вовремя не появился Персей, от нее бы и воспоминания не осталось!

– Ты еще «Метаморфозы» Овидия вспомни, – подначил приятеля Север, дразнивший Ахиллу веточкой мирта. – Как Дионис натравил диких зверей на дочерей беотийского царя Орхомена, и, если мне память не изменяет, хищники пожрали несчастных за то, что те не хотели его славить. Это даже не венацио, а «дамнатус ад бестиас» – скармливание преступников хищникам.

– А еще ваш Геракл из-за чужого пояса перебил множество амазонок, – недовольно буркнула скифянка, отмахиваясь от надоедливой веточки. – И отдал их царицу Антиопу в жены Тесею, точно какую-то вещь.

– Мне иногда кажется, что Ахилла сама из племени амазонок, – мечтательно проговорила Луция. – Во всяком случае, я их такими представляю.

– Это все Камилл, – рассмеялась скифянка. – В детстве он просто бредил Ахиллом, поэтому назвал меня в его честь. Помните, когда тот скрывался на Скиросе среди женщин, то носил имя Пирра, что значит «Рыжая».

– А как тебя звали дома? – поинтересовался Север, радуясь, что девушка, наконец, сменила гнев на милость.

– Не твое дело! – сразу помрачнев, огрызнулась скифянка. – Мое подлинное имя я открою только мужу. И вообще, нам пора идти. Вон, Нарцисс руками машет. Надо хорошо выспаться, чтобы завтра быть в форме. Луция, скажи остальным, что пора двигаться домой.

– Ага, сейчас! Пусть Нарцисс сам с ними разбирается. Надеюсь, ты не станешь требовать, чтобы я подошла к брату Цезаря и потребовала, чтобы тот отпустил Видану, а то, мол, наш тренер будет недоволен? Чтобы мы ушли раньше принцепса? Я что, по-твоему, из ума выжила?

– Придется мне, наверно, проявить чудеса дипломатии, – поморщился, вставая, Каризиан. – По большому счету, мне все равно, как завтра будут себя чувствовать эти воительницы, но, если учесть, что от их состояния зависит и ваша судьба, постараюсь уговорить Домициана отпустить красотку. Надеюсь, что мои доводы покажутся нашему общему другу вескими и он не отправит меня на арену с вами за компанию. Ну, я пошел!

И квестор с несчастным видом поплелся к императорскому столу, где начал что-то говорить, поминутно указывая то на Амфитеатр, то на площадь. Видимо, будущий консул нашел правильные слова, потому что Тит с Домицианом рассмеялись и кивнули, соглашаясь с его доводами.

– Император отбывает во дворец. Мне пора, – вспомнил о своих обязанностях Север и, соскочив с ложа, быстро спустился на площадь, где его уже ждали Марк и Ферокс. Трубачи поднесли к губам рожки и протрубили сигнал, по которому несшие караул преторианцы взбодрились и кинулись расчищать дорогу императору и его свите. Прямо к ступеням помоста были поданы носилки, и подоспевший Север помог Флавиям разместиться в них со всем возможным комфортом. Ему подали коня, и префект претория поехал во главе процессии, следуя за факельщиками, которые бежали впереди, освещая путь.

Как только последний преторианец скрылся в темноте улиц, тренеры начали выкрикивать команды, созывая своих гладиаторов. Пир закончился, и рабы стали убирать объедки со столов.

Наша компания тоже спустилась на площадь и, лавируя между разгулявшимися едоками, пошла к белеющей в темноте курии, где девушек ожидали носилки. Промолчавший почти весь вечер претор внимательно присматривался к скифянке, пытаясь понять, чем же она поразила его сына. Девушка, конечно, не его круга и строптива, как необъезженная лошадь, но в ней была такая искренность чувств, что Валерий Максим почти физически ощутил порыв степного ветра. Что ж, остается надеяться, что он будет ровно дуть в поднятые его сыном паруса, а не порвет их в клочья…

Заметив, что его подопечные, наконец, покинули подиум, Нарцисс начал пробиваться к ним навстречу, боясь, чтобы какой-нибудь не в меру упившийся гладиатор не начал к ним приставать. Но все обошлось благополучно. Никто не пытался тронуть девушек, шедших в сопровождении римского аристократа, и Ахилла, Луция и Корнелия без помех добрались до места сбора «Звериной школы».

Оказалось, что остальные охотницы давно уже сидели в носилках, дожидаясь товарок. Корнелия сразу же бросилась к Свами и защебетала, делясь с верной подругой своими горестями.

Подошли Видана с Германикой, сопровождаемые тремя преторианцами, которым Домициан велел присмотреть за венеткой. Все были в сборе, и «фамилия гладиаториа» двинулась, наконец, домой в сопровождении толпы любителей венацио вообще и симпатичных венатрисс в частности.

– Даю голову на отсечение, – хихикнула Луция, обращаясь к Ахилле, с которой делила двухместные носилки, – что наша плакса понравилась Александру. Во всяком случае, он глядел на нее, как на коринфскую вазу.

– Боюсь, что ты не все рассмотрела, сенаторша, – грустно ответила Ахилла, пряча глаза. – Не только Александр не сводил с нее глаз, но и Север с Каризианом тоже.

– Увы! Мужчины любят слабых женщин, рядом с которыми любой плюгавый недомерок чувствует себя Геркулесом. А мы с тобой в их помощи не нуждаемся, чем вызываем законное негодование.

Услышав о столь вопиющей несправедливости, Ахилла возмущенно фыркнула, но, вспомнив ласковый взгляд Севера, обращенный на Корнелию, загрустила и промолчала весь оставшийся путь. Глядя на ночной город, она пыталась понять, как так получилось, что больше не ненавидит красавца с холодными серыми глазами. И не является ли это предательством по-отношению к Фероксу, которого поклялась любить до конца своей короткой жизни?

Север тоже думал о рыжей венатриссе, стремительно вторгшейся в его жизнь. Вечер был слишком хорош, чтобы сидеть дома, и они с Каризианом решили прогуляться по спящим римским улочкам. Стараясь держаться подальше от окон инсул, из которых в любой момент на них мог обрушиться поток помоев, друзья медленно шли по мостовой, вспоминая события последних месяцев. Позади хозяев топали рабы, тащившие пустые носилки квестора, и ехали верхом телохранители префекта. Как ни странно, но преторианец и бывший гладиатор быстро нашли общий язык, и теперь вели неспешную беседу о разных странах. Рядом с ними горделиво вышагивал гнедой Виндекс, которого Ферокс придерживал за повод.

Вдруг Марк насторожился и приложил палец к губам, призывая к молчанию. Ему почудилось какое-то движение у перекрестка, и он изо всех сил начал всматриваться в темноту, положив руку на рукоять гладиуса. Уж не ларвы ли бродят по ночному городу, ища себе жертву? Но впереди было тихо, и успокоившийся преторианец кивнул гладиатору, предлагая продолжить рассказ.

Но только Ферокс начал описывать постоялые дворы Мёзии, как раздался боевой клич, и из-за угла ближайшего дома с обнаженными гладиусами в руках выбежало несколько человек, бросившихся к ничего не подозревавшим друзьям. Шестеро дюжих рабов, несущих сенаторские носилки, как по команде уронили свою ношу на землю и кинулись наутек.

– Зови на подмогу! – крикнул Марк, спрыгивая с коня и бросаясь на помощь префекту, которого уже окружили шестеро нападавших, одетых в темные плащи с накинутыми на голову капюшонами.

Поколебавшись одно мгновение, Ферокс последовал примеру своего приятеля и, вместо того чтобы скакать к вилле за подмогой, быстро привязал лошадей к ручке ближайшей двери и помчался за Марком, на ходу вытаскивая меч. Таким образом, на каждого из оборонявшихся пришлось по двое нападавших, ибо Каризиан, как оказалось, совершенно не интересовал грабителей. Обрадовавшись такому повороту, не отличавшийся храбростью квестор почел за благо оставить поле боя и предусмотрительно отбежал в сторону.

В тишине спящего города раздались крики, лязг мечей и тяжелое дыхание сражавшихся мужчин. Северу достались умелые противники, и он начал отступать по улице, не давая им возможности зайти к себе в тыл. «Если выберусь из этой заварухи, – мелькнуло в его мозгу, – оторву голову префекту городской стражи. Расплодил грабителей, чума его побери!» Но слишком уж хорошо нападавшие владели оружием. Либо они – бывшие легионеры, либо… В пылу борьбы один из мужчин откинул капюшон, чтобы лучше видеть противника, и Север узнал трибуна, которого только что с позором изгнал с форума.

Покинув пиршество и немного протрезвев, этот вояка, привыкшей к безнаказанности в оккупированной римскими войсками Британии, осознал, чем могут обернуться сказанные спьяну слова, и решил разделаться с могущественным префектом до того, как тот вспомнит о нем поутру. Угрожая приятелям, что сдаст и их тоже, трибун устроился вместе с ними в засаде невдалеке от виллы Валериев Максимов, ожидая врага. Он молил всех богов, чтобы префект вернулся домой этой дорогой, и они оказали ему явное благоволение, надоумив наглого любимчика императора пойди домой пешком. Дождавшись свою жертву, трибун яростно бросился на обидчика, понимая, что его ждет в случае неудачи.

В какой-то мере Северу и его телохранителям повезло. Нападавшие еще не успели окончательно протрезветь, и их движения не отличались ни ловкостью, ни силой. Зато вояк разбирал пьяный кураж, помноженный на страх расплаты, и они старались вовсю, беря не умением, а числом.

Как известно, главная заповедь любого стратега – никогда не считать противника глупее себя. В данном случае это касалось забытого всеми квестора, который, немного успокоившись, побежал к брошенным носилкам и вытащил из-под сиденья длинный узкий кинжал.

Вернувшись обратно и убедившись, что бойцы заняты друг другом и на его персону никто не обращает внимания, он подобрался к одному из мужчин, теснивших Севера, и, выждав удобный момент, всадил ему в спину лезвие. Захрипев, тот рухнул к ногам убийцы, и Каризиан отпрыгнул в сторону, чтобы не запачкать кровью парадную тогу.

Второй нападавший развернулся к новому противнику, пропустив выпад Севера. В то же мгновение ему в бок вонзился гладиус префекта, и трибун упал на колени. Силясь подняться, он начал поносить своего противника, требуя, чтобы тот продолжил бой. Дебоширу было уже нечего терять: за все, сотворенное этим вечером, от запросто мог лишиться жизни. Что за помутнение нашло на его разум, когда они с приятелями зашли в таверну и выпили по стаканчику вина! Видно, приехав в отпуск из холодной страны варваров, он слишком увлекся, но что теперь жалеть о содеянном! Остается только геройски погибнуть от рук ненавистного префекта претория.

Но Север, видя, что противник полностью выведен из строя, кинулся на помощь Фероксу и Марку, получившему легкое ранение левой руки. Перепрыгнув через еще один труп, он атаковал двоих бойцов, теснивших бывшего гладиатора. Один из зачинщиков, крикнув приятелю, что займется Севером, скрестил с ним свой меч. В это время невдалеке послышался топот множества ног – это один из носильщиков, добежав до виллы Валериев Максимов, истошно завопил, что на соседней улице убивают префекта, и Камилл во главе со своим отрядом, похватав оружие, кинулся спасать молодого хозяина.

Услышав, что на помощь их жертвам спешит целая толпа народа, нападавшие дрогнули и бросились в темноту под улюлюканье разбуженных горожан, высунувшихся из окон соседних домов. Беглецов никто не преследовал. Оглядев поле боя, префект досадливо покачал головой и пошел к стоящему на одном колене трибуну, зажимавшему кровоточившую рану.

При виде сурового лица Севера мужчина пододвинул к себе выпавший из рук гладиус.

– Я не боюсь тебя, императорский любимчик. Еще один шаг, и я покончу с собой.

– Положи меч, глупец. Ты и так натворил сегодня дел. Если будешь вести себя разумно, то я сохраню тебе жизнь.

– Какая цена твоей милости?

– Ты собираешься торговаться? Не самое лучшее решение. Но я предложу тебе честную сделку. Завтра открытие Амфитеатра, и я не хочу омрачать его скандалом. За все дерзости, что ты наговорил спьяну, плюс нападение на магистрата, ты вполне заслуживаешь казни, но, насколько я знаю, ты опытный воин и хороший командир. Если поклянешься, что никогда больше не позволишь себе подобных «подвигов», то отделаешься переводом в Испанию. Послужишь центурионом в дальнем гарнизоне, а там посмотрим… Выбирай. Самоубийство или ссылка. Меч у тебя в руках.

Глаза трибуна метались, оглядывая лица столпившихся вокруг людей. Возбуждение битвы прошло, и кидаться на гладиус категорически не хотелось.

– Хорошо, я согласен на твои условия, – пробормотал униженный воин. – Но кто мне гарантирует, что все будет без обмана?

– Достаточно моего слова, – презрительно скривился Север. – Ну, я жду…

– Хорошо… Я клянусь…

– Камилл, отвези раненого к моему лекарю. Пусть поможет трибуну. И пошли кого-нибудь из ребят к префекту городской стражи (надеюсь, что он еще не лег спать). Пусть передаст, что я прошу его в качестве личного одолжения немедленно прибыть ко мне на виллу…

Закончив таким образом неотложные дела, он оглянулся по сторонам, ища приятеля. Каризиан стоял немного в стороне, разглядывая труп, из спины которого торчал кинжал. Между его нахмуренных бровей пролегла морщина, и квестор в задумчивости кусал отполированный ноготь указательного пальца.

Подойдя к другу, Север положил ему на плечо руку, и очнувшийся от дум Каризиан жалко улыбнулся:

– Это мой первый покойник.

– Ну что ж, для первого раза ты справился очень умело. Только вот бить в спину не очень красиво, хотя, конечно, я должен поблагодарить тебя за своевременную помощь, а не осуждать за некорректное поведение.

– Ну, моральная сторона вопроса меня волнует меньше всего, – тонко улыбнулся Каризиан, понемногу успокаиваясь. – Я бы сказал, что это было не красиво, зато эффективно. Поверь, мой друг, в политике это самый главный принцип. А теперь я бы не возражал выпить немного вина для восстановления душевного равновесия.

– А ты потом не будешь грязно домогаться женщин и кидаться на меня с мечом из темного переулка? Если – нет, то мой винный запас в твоем распоряжении. Пойдем, глотнем чего-нибудь приятного. Думаю, что нам не стоит затягивать прогулку, и остаток пути мы проделаем верхом.

Он махнул рукой охране. Ферокс подвел хозяину Виндекса, косившего глазом на трупы, лежащие посреди улицы. Каризиан, кряхтя, забрался на коня Марка, милостиво пожертвовав свои носилки раненому трибуну, и приятели продолжили путь в сопровождении Ферокса и нескольких телохранителей, настороженно поглядывавших по сторонам. Камилл же, уложив на носилки притихшего буяна, отправился к дому лекаря. Ему компанию составили легкораненый Марк и остальная часть отряда. Привычные к подобным сценам горожане позакрывали окна и отправились досматривать сны, так что скоро о прошедшем бое напоминали только два бездыханных тела, на которых легкий ветерок шевелил черные плащи.

А еще через час появилась кляча, запряженная в видавшую виды повозку. Управлял ею равнодушный стражник. Два его приятеля сидели по краям, свесив ноги. Около лежащих тел телега остановилась. Спрыгнувшие стражники взяли трупы за руки и ноги и, раскачав, закинули их на возок, а затем снова устроились на своих местах. Возница дернул вожжи, и кляча побрела дальше, мерно цокая копытами по мостовой. На поле боя остались только две лужи крови, к которым неспешно направились большущие крысы. Над спящим Римом снова повисла тишина.

«Харон еще устанет нас ждать»

Даже самые восторженные рассказы об Амфитеатре Флавиев не передавали и сотой доли того впе чатления, которое оказывали его величественные стены на зрителей, чувствующих себя муравьями рядом с этим колоссом. Провинциалы со всех концов Империи приезжали в Рим только для того, чтобы увидеть восьмое чудо света, не уступавшее по грандиозности воплощения великим гробницам древних фараонов.

Вот и в то раннее утро, когда, выпрыгнув из крытых повозок, девушки смогли оглядеться по сторонам, они почувствовали невольный трепет перед его имперской мощью и красотой. Проходя накануне мимо здания, которое их потомки назовут Колизеем, венатриссы больше обращали внимание на экзальтированную толпу, чем на уходящие в небо стены, и вот теперь, стоя рядом с ними, задирали головы, чтобы разглядеть верхний этаж.

Никогда не бывавшая в столице Ахилла только присвистнула, любуясь на арочные проемы, украшенные прекрасными статуями. Для нее, привыкшей к маленьким провинциальным амфитеатрам, а то и просто огороженным рыночным форумам, это здание навсегда осталось в памяти символом могущества великой Империи.

Даже патрицианка Луция, выросшая среди мраморных портиков и вилл, не смогла удержаться от вздоха восхищения и, стараясь не выказывать любопытство, рассматривала его исподтишка, впитывая красоту колоссального сооружения, чье величие находило отклик в сердце римлянки.

Остальные девушки тоже заахали, на минуту забыв, что их ждет через несколько часов. Только Свами сохраняла невозмутимый вид, будто ей каждый день приходилось видеть нечто подобное.

– Ну, что встали? – прикрикнул на них Федрина, вылезая из носилок и настороженно косясь по сторонам. Теперь, в холодном равнодушии раннего утра, идея выставить на бой девиц не представлялась ему такой удачной. Только что перед ними под арку, предназначенную для участников игр, вошел небольшой отряд крепких мужчин с рельефной мускулатурой, и ланиста с тоской посмотрел на свое «ноу-хау». А если его венатриссы при виде собак бросятся врассыпную, как курицы от орла? Тогда можно будет сразу закрывать лавочку. Он робел при виде мраморной громады, боясь опозорить свою школу и одновременно мечтая о десятках тысяч зрителей, которые уже обступили здание, толпясь около указанных в билетах входов. Неуютно чувствовали себя и сопровождавшие его тренеры, молившие богов, чтобы день не принес им несчастья.

Прогнав «куриц» по галерее, идущей под трибунами, Нарцисс завел их в одну из комнат, отведенных под служебные нужды, и, оставив пару вооруженных рабов у дверей, пошел проверить, где расположились обслуживающие травлю бестиарии. Федрина еще раньше отправился сообщить эдитору, что его венатриссы прибыли и готовы вовремя выйти на арену. Фламму же кто-то успел шепнуть, что возникли проблемы с собаками, и он тут же исчез в направлении зверинца, куда рано утром привезли задействованных на сегодня животных.

Оставшись одни, венатриссы окончательно приуныли. Через толстые стены до них доносился шум, усиливающийся по мере заполнения зрительских мест. Вот взревели трубы, и, судя по ору римлян, там началось светопреставление, вернее, в императорской ложе появился принцепс в сопровождении ближнего окружения. Зрители, вопя и аплодируя, приветствовали Тита, который, удобно устроившись в кресле, подал знак начинать действо.

– «Курицы», на выход! – примчался запыхавшийся Нарцисс. – Сейчас начинается помпа – торжественный проход участников. Ну, живо!

Послушные приказу, девушки бросились вон из комнаты, поправляя по дороге одежду и прически, которые им еще затемно сделали цирюльники. Поворот, другой – и они оказались в конце строя гладиаторов и еще каких-то понурых людей.

– Это кто такие? – боязливо поинтересовалась у Луции Корнелия, косясь на незнакомцев.

– Ноксии – преступники, обреченные на казнь.

– Как мы?

– Дурочка! Тебя учили уму-разуму и дали в руки оружие, а этих просто заколют на арене или скормят зверям.

– Мамочка! – пискнула еще более перепуганная девушка, прижимаясь к Свами.

– Ну, быстро на свое место! – рявкнул Нарцисс, указывая на свободное пространство между гладиаторами и преступниками. – Уже Рутилий с ликторами пошел, а вы все еще тянитесь!

Когда под звуки труб венатриссы вышли из Триумфальных ворот на залитый солнцем песок, их буквально оглушили вопли толпы, аплодирующей процессии, медленно двигавшейся вдоль высокой стены, отгораживающей арену от зрительских мест. Впереди шествовали ликторы, несущие фасции – знак власти. За ними выступали трубачи, извлекающие из своих инструментов столь пронзительные звуки, что их были не в состоянии заглушить никакие вопли. Далее величаво ступали жрецы, призванные освятить Амфитеатр, и четверо мужчин, несущих две платформы – одну со статуями Марса, Юпитера и Квирина – покровителями Рима, другую – с богами, помогавшими гладиаторам – Геркулесом, Немезидой и Викторией. Замыкали эту группу празднично одетые люди, державшие в руках таблички с правилами проведения мунера и пальмовой ветвью, вручавшейся победителю.

Вслед за духовными покровителями Рима вообще и гладиаторов в частности шествовал Гней Рутилий, измученный бессонницей и бесконечными хлопотами по организации невиданного по масштабам праздника. Ему ассистировали помощники, державшие сияющие на солнце шлемы и щиты гладиаторов.

Далее слуги вели коней выступавших вечером эквитов, и, наконец, на арену вышли те, кого ждали все эти десятки тысяч мужчин и женщин: римлян и провинциалов, сенаторов и рабов, мужчин и женщин, стариков и детей. По песку арены шли гладиаторы и венаторы, и зрители громко выкрикивали имена своих любимцев.

Наконец, процессия остановилась, вопли понемногу затихли, и жрецы приступили к ритуалу освящения Амфитеатра. Не испытывавшая большого пиетета перед чужими богами, Ахилла мало обращала внимания на то, что происходило рядом, вертя головой по сторонам, чтобы охватить взглядом всю чашу Амфитеатра от императорского вензеля, выполненного красным песком в центре арены, до пурпурных парусов, защищавших трибуны от июньского солнца.

Первые четыре ряда сидений занимали сенаторы, члены их семей и жрицы богини Весты, пользующиеся в Риме большим почетом. Далее расположились всадники, не уступавшие сенаторам в роскоши одеяний. Все это бело-пурпурное великолепие создавало праздничное настроение и даже у самых слабых духом людей вызывало прилив бодрости.

Еще более высокие места, с которых арена выглядела маленькой тарелочкой, были отданы римскому плебсу, наглому, шумному и беспринципному. Здесь же были сектора для женщин, подростков и их воспитателей.

И все эти люди от солидных сенаторов до полуголых рабов только что свистели, орали и тыкали пальцем в могучих гладиаторов и очаровательных венатрисс, одетых в разноцветные туники, с аппликацией, изображавшей оскаленную морду пантеры – символ «Звериной школы». Если это было только приветствие, то что же будет твориться, когда потечет кровь?

Жрецы наконец закончили свою работу, и вперед выступил глашатай, пронзительно выкрикивавший расписание сегодняшнего дня: кто и когда выступает, какими регалиями обладают те или иные гладиаторы и за что будут казнены в полдень выведенные на потеху толпе преступники.

– Если он не угомонится через пять минут, я умру от скуки, – процедила Ахилла, мечтающая снять с себя шкуру серого хищника, от которой у нее чесалось все тело.

– Эй, – приглушенно проговорила стоящая рядом Видана, – посмотрите на императорскую ложу. По-моему, там собралась довольно забавная компания. И мой красавец тоже там вместе с братом.

– И чего он тебе дался? – передернула плечами Луция. – Отвратительная личность.

– Зато у него есть деньги и власть. Он обещал забрать меня у Федрины. А потом, когда я ему надоем, то смогу выйти замуж, купить гражданство или уехать домой. Не всем же повезло родиться римлянкой.

– Это верно, – согласилась Луция, из-под прищуренных ресниц высматривавшая Каризиана. – Ахилла, Север тоже там! В тоге его сразу и не узнать!

– Все равно «клок перьев», хоть в тоге, хоть без! – пробормотала сквозь зубы скифянка. – Кстати, если мне не изменяет зрение, около него сидит какая-то тетка, которая мне совсем не нравится.

– Это Присцилла! – ахнула римлянка. – Вот мерзавка! Интересно, как она туда попала? Ах да! Она же приходится императору племянницей! Негодяйка, пришла посмотреть на мои мучения и еще строит глазки Каризиану! Первое я бы еще смогла простить, но второе… Если останусь жива, я сверну ей шею.

– Можно подумать, что она Гидра, – вмешалась в разговор Свами. – Ты уже столько раз грозилась оторвать ей голову, что я уж и не знаю, сколько их там у нее.

– Сколько бы ни было, все оторву! – грозно сверкнула глазами воительница. – Корнелия, девочка, держись ко мне поближе! Сегодня мой день. Чтоб я позволила сожрать себя какой-то дворняге, когда впереди столько дел! Да ни за что!

И она от злости так топнула ногой, что чуть ее не подвернула. Римлянке хотелось еще много чего сказать, но шествие уже тронулось в обратный путь, и девушка решила отложить свои откровения на более удачное время.

Их отвели в уже знакомую комнату, где охотниц ждали взволнованные Нарцисс, Фламм и Федрина, сидящий за столиком, на который кто-то успел поставить кувшин с водой и глиняные кубки.

Дождавшись, когда все соберутся вокруг, Федрина поднялся и, выпятив живот, начал длинную речь, смысл которой сводился к тому, что сегодня у них великий день и надо порадовать принцепса и зрителей отличной травлей, потому что он не может допустить, чтобы такая куча затраченных на них денег была выброшена впустую. А если кто этого не понял, то все равно пусть лезет в пасть псам, потому что это будет гораздо более легкая смерть, чем та, которую он придумает воспитанницам прославленной школы, если они его опозорят.

После хозяина слово взял Фламм, который, не отвлекаясь на сантименты, повторил условия проведения венацио: биться до последнего. Если зрители захотят, то раненому может быть дарована жизнь. Это касается как животных, так и людей. Но на это лучше не рассчитывать, потому что пока трибуны будут голосовать за спасение венатриссы, ее уже успеют загрызть, ибо собака, в отличие от гладиатора, не будет ждать решения эдитора. Тем, кто останется в живых, в случае победы будет вручена пальмовая ветвь. Если кто-то совершит великий подвиг – лавровый венок. Если уж совсем произойдет что-то из ряда вон выходящее – принцепс может даровать рудис; и на правах рудиария они будут освобождены от гладиаторской повинности, но это уже из области чудес. Главное – остаться в живых. Копья не бросать, от собак не убегать, посреди арены не рыдать, в обморок не падать. Ясно?

Решив, что молчание – знак согласия, Фламм перевел дух, и они вместе с Федриной отправились на трибуны, оставив Нарцисса присматривать за своими «курицами».

Дождавшись, когда начальство исчезнет в глубине галереи, старавшийся не выказать своего волнения тренер поднялся и, оглядев притихшую команду, успокаивающе произнес:

– Все будет нормально… девочки… Собака – гораздо более приятный противник, чем какой-нибудь там лев или слон. Главное, не теряйте присутствия духа. Стройтесь так, как я сказал: три четверки встают клином, и у них в тылу – последняя тройка. Есть желающие встать впереди? Учтите, стая кинется именно на вас.

– Мы хотим, – поднялась со своего места Германика, переглянувшись с Виданой, Примой и еще одной рослой девицей, с которыми жила в одной комнате.

– А мне кажется, что правильнее будет, если это сделаем мы, – возразила, вставая, Свами.

– У вас в команде ни на что не годная плакса!

– Зато у нас опытная Ахилла! И потом, нам нужно это место. Нарцисс, вспомни, что я тебе говорила!

– Что такое? – возмутилась Германика. – Вы плетете какие-то козни за нашими спинами?

В воздухе повисло напряжение. Нарцисс был рад и не рад, что спровоцировал скандал. С одной стороны, девчонки, вместо того чтобы, дрожа от страха, ждать своей участи, заняты делом, да и настрой у них самый подходящий для арены, с другой – как бы они не передрались или, того хуже, не перегорели до нужного момента.

Надо было гасить надвигавшийся скандал, и тренер успокаивающе поднял руки.

– Девочки, давайте не будем ссориться, – попросил он таким мягким тоном, что привыкшие к его хриплым окрикам венатриссы вытаращили в изумлении глаза. – Германика, меня никто не подкупал, поверь мне. В следующий раз я поставлю вас на самое жаркое место, но сегодня там будет четверка Свами. Надеюсь, девочки сделают все как надо. А теперь я вас оставлю ненадолго. Вода на столе. Отдыхайте. У вас еще пара часов в запасе.

Нарцисс вышел, и по сторонам двери встали вооруженные рабы, смотрящие в пространство с безразличием верблюда. В комнате понемногу утихли страсти, и девушки начали прислушиваться к тому, что творилось на арене, гадая, скоро ли придет и их черед.

А там представление шло без перерывов. И собравшиеся лучшие люди города, и безродная чернь до хрипоты кричали на трибунах. Шум нарастал по мере того, как безобидная демонстрация экзотических животных сменилась выступлением дрессировщиков, за которыми последовала охота на оленей и бои животных друг с другом.

Напрягая слух, венатриссы по реву разъяренных зверей и крикам людей, которые не могли заглушить даже толстые стены, пытались понять, что происходит на арене. Бедные девушки рисовали в своем воображении картины одну страшнее другой, лишаясь последних проблесков воли.

Вдруг кто-то отчаянно зарыдал, и этот звук словно прорвал плотину, из последних сил сдерживающую перехлестывающие через край эмоции. Девушки словно обезумели: одни истошно кричали или исступленно молились богам, другие бросились к дверям, пытаясь оттолкнуть стражей, но те сильными ударами, но так, чтобы не попортить «товар», отшвырнули беглянок.

Только в углу, где устроились охотницы Германики и амазонки Свами царило спокойствие, если не считать тихо всхлипывающей Корнелии, которую нежно обнимала нубийка. Лицо темнокожей красавицы немного смягчилось, и она что-то нашептывала, глядя перед собой остановившимися глазами. Но коллективная истерика даже им действовала на нервы, и, в конце концов, Луция не выдержала молчания. С циничной улыбкой оглядев творившуюся вокруг вакханалию, она криво ухмыльнулась:

– Венатриссы, ларвы их побери… Им бы плакальщицами на похоронах быть, а не за венабул хвататься.

– Но ведь девушкам никто не предлагал выбора, – пожала плечами Ахилла, аккуратно сворачивая волчью шкуру. – И потом, если бы они умели постоять за себя, то вряд ли бы попали сюда.

– Умная какая! – фыркнула Германика. – Ты вот умеешь, а тоже сидишь здесь как миленькая.

– Не в бровь, а в глаз. Видишь ли, дорогая, до моего дома слишком далеко, да и нет его у меня. И этим несчастным тоже, может быть, некуда идти… Пожалеть их надо, а не ругать.

– Тоже мне, добрая душа!.. – Губы Луции скривились, и она на мгновение замолчала, придумывая, как бы побольнее уколоть подругу, но тут вмешалась очнувшаяся от задумчивости Свами.

– Луция, перестань! Может, нам всего несколько часов жить осталось, а ты хочешь отравить ссорой последние мгновения относительного покоя.

– Ничего себе «покоя»! В таком-то гаме! Да я…

– Я не сержусь, – перебила намечающийся монолог подруги Ахилла. – Это у нашей римлянки такой способ бороться со страхом. Да, Луция? Ты болтаешь, чтобы мы не слышали, как зубы клацают?

– У меня? Со страхом? Ты что думаешь, что я боюсь?! А что, очень заметно?

– Совсем нет. Ты настоящий гладиатор, хотя у вас, римлян, это слово считается худшим из ругательств. Забавные вы, право слово! Говорите, что гладиаторы не лучше убийц и насильников, а сами сбегаетесь на их поединки. Вон, пожалуйста – судя по воплям, там сейчас весь Рим кипятком писает.

– Ладно, красавицы, сменим тему. Корнелия, хватит плакать! Давай, девочка, приходи в себя и слушай меня внимательно, – Свами грациозно потянулась всем телом и пружинисто поднялась с лавки. – Значит так, во-первых, без паники. Кто побежал – тот проиграл. Главное, держаться всем вместе. Не знаю, что это за собаки такие, но вместе можно попытаться с этими бестиями справиться. И последнее: Луция, Ахилла, присматривайте за Корнелией. Не грусти, малышка, у тебя еще будет хороший муж и целая толпа детишек. Это я тебе обещаю! Слышишь?

Прелестная блондинка подняла испуганное лицо, которое до этого прятала в ладонях и благодарно кивнула, хлопая мокрыми ресницами.

– Девушки, вы простите меня, пожалуйста, что я такая трусиха. Я так завидую вашему спокойствию, если бы вы только знали!

– Хм, спокойствию… – и тут Ахилла расхохоталась так, что в комнате на мгновение воцарилась тишина, как если бы на похоронах развеселилась одна из плакальщиц. – Да у меня внутри знаешь что творится?! Я дрожу почище медузы или что там за дрянь плавает в море!

– Правда? – в синих глазах Корнелии заблестела надежда. – Значит, я не безнадежна?

– Да ты лучше всех! Посмотри на остальных наших соратниц! Вот где вакханалия полная, а ты хоть и хнычешь, но все-таки голову не потеряла. Или потеряла?

– Ничего я не теряла! – Корнелия сделала над собой страшное усилие и даже улыбнулась сквозь слезы. – Просто я никогда в жизни даже бабочки не убила.

– Не считая несчастной псины на тренировке?

– Не надо об этом, – губы девушки снова задрожали. – Она мне теперь снится почти каждую ночь.

– Ладно, не реви, – усмехнулась Луция, приходя в нормальное состояние. – Бабочек на нас вряд ли выпустят. Так что в отношении их убийства ты останешься девственно чиста, как весталка.

– Приготовились! – в дверях возник Нарцисс, оглядывая едва успевших успокоиться охотниц. – Строимся и идем. Скоро наш черед. Учтите: больше половины тех, кто сидит сейчас на трибунах, пришли ради вас. Цените, дурехи! Если устроите неподобающее зрелище, в колодках сгною!

– Нашел чем пугать, старый осел! – процедила сквозь зубы Луция, направляясь к выходу. – Сказал бы лучше, что ужина лишит.

– Да ладно, – примирительно пробормотала идущая за ней Ахилла. – Считай, что это его доброе напутствие.

– Я не пойду, – раздался вдруг отчаянный рев, и одна из женщин – крупная брюнетка из последней тройки – вцепилась мертвой хваткой в тяжелую скамью. – Я не хочу умирать!

И тут опять началось буйство: крики, вопли, плач, вой слились в жуткую какофонию ужаса. Женщины цеплялись за лавки, хватали полы одежды Нарцисса, обнимали ноги сопровождавших его рабов. Те даже растерялись и беспомощно глядели на коллективное помешательство, не зная, что предпринять.

Но Нарцисс прошел могучую школу борьбы за выживание и был лишен сантиментов. Выхватив у одного из рабов гладиус и стряхнув с себя цепкие женские руки, он одним прыжком пересек комнату и, схватив зачинщицу беспорядков за волосы, одним движением перерезал ей горло. С булькающим звуком несчастная сползла на пол, упав лицом в расширяющуюся лужу крови, а тренер, свирепо сдвинув брови, обернулся к мгновенно замолчавшим девушкам, глядевшим на него как на бога смерти:

– Кто еще хочет? Никто? Тогда построились и пошли, твари неблагодарные! Быстрее, быстрее!

Так, вразумляя своих «бойцов» затрещинами, он навел хоть какой-то порядок и повел строй к выходу.

– Молодец твой Нарцисс, – шепнула Ахилла побледневшей Свами. – Будь я на его месте, сделала бы тоже самое. Жаль, что из-за этой истерички у ее подруг не осталось шансов.

Нубийка ничего не ответила, только крепче прижала к себе дрожащую Корнелию.

– Ну и что здесь интересного? – лениво поинтересовался Домициан, развалившись в кресле рядом с братом в императорской ложе. – Надеюсь, мы не потеряем зря время, глядя на выступление охотниц? Выпустить на арену женщин-венаторов – это так… свежо…

– Вот и я так думаю, – откликнулся Каризиан. – Хотя многие из наших общих знакомых считают, что подобная идея достойна осуждения. Со времен Нерона женщины не выходили на арену, и главы семейств уверены, что зрелище сражающихся матрон может подвигнуть их супруг на неповиновение.

– А что думают по этому поводу Север и Александр?

– Они полагают, что поскольку богини не раз брались за оружие, то простым смертным это вполне допустимо.

– Ну, что так думает наш греческий друг, меня совершенно не удивляет, но Север… Что с тобой стало, дружище? Помнится, в Иудее ты не был столь покладист.

– Все меняется в этом мире, Домициан. Я стал домоседом, начал много читать…

– И беседовать с Александром, не так ли? Никак не могу понять, мой дорогой философ, чего от тебя больше – пользы или вреда? Твои рассуждения о том, что женщина способна к чему-то кроме деторождения, это подрыв основ римской семьи. Может, мне тебя распять на всякий случай?

Уязвленный незаслуженным упреком Александр хотел возразить, но Каризиан толкнул его локтем, и тот мудро промолчал, а Домициан, не получив ответа, удовлетворенно усмехнулся:

– Вот видишь, Александр, даже сильный и смелый мужчина смиряется с превосходящей силой и не хочет рисковать, а ты думаешь, что слабые женщины могут сражаться как мужчины. Это ерунда!

– Но Домициан, а вдруг эти девушки окажутся хорошими бойцами? Я полагаю, ланиста «Звериной школы» еще не сошел с ума, чтобы выставлять трусливых дур. Он же совсем не глуп и понимает, чем ему это грозит.

– Да уж, мне бы не хотелось, чтобы открытие Амфитеатра было омрачено скандалом, – вмешался в разговор Тит, оглядывая огромную массу народа, готовую повиноваться ему по первому сигналу. – Кстати, я помню свое обещание. Если на арене Луция продемонстрирует мужество, достойное звания венатора, то я дам ей свободу.

– Ха, мой друг оказался самым хитрым! – весело возмутился Север. – Он получит любимую женщину, а как же остальные? Александр, мы впали в немилость!

– Так ты сам сказал «любимую», – хитро покосился на начальника своей гвардии император. – Кроме Каризиана, я ни от кого не слышал подобных признаний.

Север осекся, но потом, собравшись с духом, пробормотал:

– Мне кажется, что если у нас с одной из венатрисс было бы больше времени на общение…

– Ну хорошо, друзья мои, по случаю праздника я буду милостив. Если кто-то из девушек уцелеет и будет в пригодной для дальнейшего использования форме, то я им всем дам свободу. Вы довольны?

– Император, ты так же щедр, как и велик!

– Ну то-то же… А теперь давайте посмотрим на этих несчастных. Вон их, кажется, ведут.

И так издерганным девушкам пришлось еще задержаться у выхода, дожидаясь окончания выступления жонглерки, развлекавшей зрителей своим искусством, пока рабы присыпали кровавые пятна на арене чистым песком. К сожалению, предшествовавшая им таврокатапсия закончилась неудачно: акробат не рассчитал прыжок и был растерзан обезумевшим быком. Теперь изломанное мертвое тело уносила в противоположные ворота похоронная команда под предводительством человека в маске Меркурия. Некоторых девушек от такого зрелища начало выворачивать наизнанку.

– Великий Юпитер, – простонал подошедший ланиста, хватаясь за голову. – Принцепс скормит меня первому попавшемуся льву. Боги отняли у меня разум, когда я влез в это дело. Фламм, если они меня опозорят, заколи меня сам, пока Цезарь не велит убить меня более жестоким способом.

– Может, я вас сразу проткну? Чего ждать-то? – осклабился старший тренер, обладавший примитивным чувством юмора.

– Цыц, шутник, а то я сам тебя прирежу! – вконец расстроился Федрина, пытаясь со своего места разглядеть, что творится в императорской ложе.

В это время жонглерка закончила представление и, собрав брошенные на арену деньги, которые ей щедро швыряли зрители, пробежала мимо, а глашатай объявил бой венатрисс «Звериной школы» с британскими волкодавами.

Римский оркестр, состоящий из труб, рожков, гобоев и водяного органа, завыл что-то невразумительное, и ланиста, оторвавшись от своих причитаний, вдруг рванулся к девушкам, стоящим в начале строя:

– Луция, Ахилла, Свами, Германика, Видана… – оказалось, что он даже помнит их имена! – выступите достойно – своими руками на волю отпущу! Только не опозорьте старика!

Но охотницы даже не повернули голов, сосредоточившись на предстоящем поединке. Перед ними встали слуги, несущие их венабулы и длинные кинжалы, и ланиста удрученно махнул рукой:

– Идите, дуры!

Распорядитель игр возглавил шествие, и девушки, делая полукруг, направились к императорской ложе.

Венатрисс приветствовал дикий рев разгоряченных людей и труб, который не шел ни в какое сравнение с тем, что творилось при открытии. Сначала зрители слились в их глазах в огромное пестрое пятно, но вскоре, идя за спиной Германики, Луция смогла рассмотреть ложи знати и галерку для черни, обживая таким образом пространство арены.

Вот и роскошная ложа с принцепсом в пурпурной тоге, восседавшим в кресле из слоновой кости, вокруг которого устроилась компания его приближенных. В глазах рябило от роскошных одежд, золота и дамских украшений.

Идущие на смерть выстроились в шеренгу, приветствуя императора. Тит махнул рукой оруженосцам, показывая, что хочет рассмотреть оружие венатрисс, и слуга бросился к нему, держа в руках копье и кинжал.

Тит взвесил на руке венабул, прикидывая расстояние, на котором он смог бы держать псов.

– Боюсь, Каризиан, что твоей красавице сегодня не повезет.

– А это мы еще посмотрим! – пробормотал бедный влюбленный, неотрывно следя за одетой в бирюзовую тунику девушкой.

Как и у остальных венатрисс, края одежды Луции были обшиты бахромой, на спине – эмблема школы, от плеч до подола – вышитый узор из геометрических фигур. На правую руку девушки был надет стеганый наручь – маника, на босых ногах – стеганые же прокладки, поверх которых красовались богато декорированные чеканкой металлические поножи до колен. Федрина с Гнеем Рутилием долго спорили, предоставить девушкам подобное послабление, нарушавшее регламент, но потом решили, что хоть эти накладки и портят фигуру, но будет еще хуже, если венатриссам сразу отгрызут ноги.

Цезарь отдал венабул склонившемуся в поклоне слуге, и тот вернулся на арену.

Прозвучал приказ распорядителя раздать оружие, и полтора десятка девичьих рук потянулись за копьями и кинжалами. Ахилла привычно стиснула теплое древко венабула.

– Ну что, подруги, покажем этим уродам, что нас не так-то легко слопать?

– Запросто! – ухмыльнулась Луция, поправляя поножи. – Прикончим псов и устроим оргию. Кстати, я бы не отказалась пригласить на нее Каризиана! Харон еще устанет нас ждать…

Они прошли ближе к тому месту, откуда должны были выскочить разозленные бестиариями гигантские псы, и встали спина к спине, ощерившись в разные стороны остриями копий. Слуги и распорядитель торопливо покинули арену. Девушки чувствовали, как у них в груди бухает сердце, подкатываясь к горлу.

Взревели трубы, давая сигнал невидимым рабочим сцены.

– Мама, что это? – выдохнула Корнелия, глядя широко открытыми глазами на раскрывшиеся ворота, откуда с жутким воем стали выбегать… Нет, это были не собаки. Таких псов не бывает в природе. К ним мчались огромные зверюги, которые могли привидеться только в ночном кошмаре.

– Семнадцать. По одному на каждую, – прошептала Свами, вставая в стойку, – и три тем, кто останется в живых.

– Это британские волкодавы, – только и успела пробормотать дрогнувшим голосом всезнающая Луция, потому что очухавшиеся на свету голодные гиганты, которых только что били и дразнили бестиарии, с жутким рычанием бросились на дрожащих женщин. Глаза их горели бешенством, из раскрытых пастей текла слюна.

Напряженно следивший за развитием событий Федрина схватился за голову и застонал от досады, потому что стоявшая позади пара девушек при виде псов кинулась бежать в разные стороны, побросав оружие. Их примеру последовала еще одна трусиха из третьей четверки, да еще две, из той же команды, стояли столбом, покорно ожидая смерти, вместо того чтобы приготовиться к обороне. Издали было видно, что их предводительница что-то кричит, но она уже ничего не могла поделать и была обречена на растерзание своими сдавшимися подругами.

– Ни с места, – рявкнула Свами, целясь острием копья в грудь приближающейся смерти. – Спина к спине! Прикройте Корнелию!

Но ее указания были лишними, потому что Луция с Ахиллой уже ждали нападения, приподняв венабулы и прикрывая спины друг друга.

Ураган из мощных тел и могучих челюстей налетел вихрем. Девушек спасло только то, что вожак стаи в первую очередь кинулся на более легкую добычу. Истошные женские вопли боли и отчаяния, рычание обезумевших от крови собак и рев трибун слились в нечто не поддающееся описанию и вдруг ушли на задний план, перестав восприниматься как нечто отвлекающее.

Чвак! И венабул Свами вошел в грудь первому из нападавших монстров. Под напором зверя девушка пошатнулась и чуть не упала, но Ахилла добила его ударом в бок, в свою очередь едва увернувшись от щелкнувших рядом зубов промахнувшегося волкодава. Краем глаза она увидела, как замахивается Луция и безвольно стоит Корнелия, а потом ей стало не до созерцательности, потому что кругом замелькали окровавленные пасти, и она едва успевала отражать нападение псов.

В какой-то момент она пропустила атаку и почувствовала страшную боль, потому что зубы зверя вцепились ей в незащищенное бедро, вырывая кусок мяса, но тут краем глаза она увидела движение, и кинжал Луции вошел в горло пса. Кое-как держась на здоровой ноге, она едва успела проткнуть впившегося в плечо Корнелии серого гиганта, рухнувшего ей под ноги вместе со своей жертвой.

Следующий зверь, которого скифянка неудачно ранила копьем, шарахнулся в сторону, вырвав оружие из рук. Девушка едва успела выхватить кинжал, как перед ее лицом мелькнула оскаленная пасть, и она ударила не целясь, словно ее тело решало само, что делать в тот или иной момент.

Воздух с хрипом вырывался из горла гладиатриссы, и девушка чувствовала, что вот-вот свалится на распростертое у ее ног тело подруги, но вдруг атака зверей начала стихать, и она смогла опустить кинжал.

Не веря тому, что осталась жива, Ахилла огляделась по сторонам. Рядом с почерневшими глазами стояла, покачиваясь, Луция, лицо которой представляло собой сплошную кровавую маску. Позади в рваной тунике склонилась над Корнелией Свами, пытаясь спихнуть с ее тела убитого пса. Чуть подальше над растерзанной Примой стояли, понурив головы, Видана с Германикой. Встретив вопросительный взгляд, они кивнули ей головой, показывая, что живы, но одна их подруга сильно ранена, а вторая мертва.

Остальные девушки не подавали признаков жизни. На арене осталось еще три пса, которые, не подходя к живым, ожесточенно рвали тела погибших.

Луция устало оглядела десяток собачьих трупов, валяющихся на арене, и четверых волкодавов, раненных или бьющихся в агонии.

– Почему не дают сигнал к окончанию этого ужаса? Они что, хотят, чтобы мы теперь бегали за оставшимися зверюгами по всей арене? Если да, то не дождутся. Пусть меня пристрелят, я с места не тронусь. Девушки, вы как?

Свами с беспокойством посмотрела на истекавшую кровью Ахиллу и Корнелию, медленно поднимающуюся с песка:

– Девочка моя, ты ранена?

Та подняла огромные синие глаза, в которых не было никакого выражения.

– Похоже, у нее шок. А ты как, Ахилла?

– Почти хорошо, – пробормотала скифянка, стараясь не наступать на ногу, по которой текла ручейком кровь. – Слегка прикусили, но все обошлось, спасибо Немезиде, Марсу и Луции.

– Не кощунствуй, – устало ухмыльнулась римлянка, вытирая с лица пот и кровь. – Боги не любят нахалок, пусть даже и кое-чего сделавших в этой жизни.

По команде распорядителя игр на краях арены появились лучники, и оставшиеся в живых собаки покатились по арене, пронзенные стрелами. При виде этого зрелища Корнелия, словно пробудившись ото сна, вдруг тихо всхлипнула, и из ее испуганных глаз хлынули потоком слезы.

– Ты что? – не поняла ее Луция. – Чего сейчас реветь-то?

– Собачек жалко, – всхлипнула девушка. Присев около ближайшей из убитых зверюг, она погладила ей морду, на которой застыло выражение ярости и какого-то детского удивления.

Свами и Луция недоуменно поглядели друг на друга и вдруг громко расхохотались. Они буквально давились от хохота, который, превращаясь в истерику, снимал нечеловеческое напряжение последних часов.

– Чего ржете-то? – хмуро поинтересовалась Ахилла, пряча глаза. – Мне, кстати, тоже их жалко. Бедняги не виноваты, что их не кормили и довели до такого состояния… Пусть меня лучше распнут, но я больше ни одной животины не убью, клянусь Немезидой!

– Ладно, кончай скулить! – с трудом подавив истерику, хлопнула ее по плечу Луция. – Ну что, устраиваем оргию или как?

– Подожди радоваться, – осадила ее Свами, поглядывая на императорскую ложу. – Принцепс еще не сказал своего слова. Кстати, нас, кажется, зовут. Вон, эдитор руками машет, докричаться не может.

Действительно, Рутилий, стоял, подняв руки, призывая своих сограждан к спокойствию, но разгоряченная публика продолжала неистовствовать, требуя свободы оставшимся в живых. На арену дождем сыпались монеты и украшения, попадая то на песок, то на растерзанные трупы женщин и собак, и Ахиллу передернуло от этого зрелища.

– Гадость какая, – процедила она сквозь зубы.

– А что, с гладиаторами лучше? – поинтересовалась Свами, помогая Корнелии окончательно распрямиться.

– Даже сравнения нет! Физически тяжелее, зато морально… Бр-р-р… Теперь мне эта арена будет сниться по ночам.

– Похоже мы не только выжили, но и неплохо на этом заработаем, – подмигнула подругам Луция, глядя, как рабы кинулись подбирать дары публики.

– Ладно, потом посчитаемся, – буркнула нубийка. – А сейчас пошли к имперской трибуне, пока на нас снова кого-нибудь не натравили. Еще парочку завалящих львов я уже не перенесу.

И они потихонечку побрели к ложе, перед которой не так давно поднимали в приветственном салюте руки.

Они стояли перед человеком в пурпурной тоге, ожидая решения своей судьбы, но принцепс не торопился со своим вердиктом. Наконец он пришел к какому-то решению и, поднявшись, сделал знак, что собирается заговорить.

Подождав, пока уляжется шум на трибунах, он милостиво склонил голову.

– Я доволен вами. Вы показали, что в Риме даже женщины отважны, как львицы. Как вы думаете, дорогие сограждане, заслужили ли эти девушки награду?

В ответ послышались крики, нараставшие с каждой минутой.

– Вы хотите им дать пальмовую ветвь?

Крики слились в один вопль. Немного подождав, Тит поднял руку:

– Неужели вы хотите дать им лавровые венки?

Истошный рев в ответ.

Север склонился к самому уху Каризиана и поинтересовался:

– Сколько ты заплатил старшине клакеров, чтобы они так орали?

– Сам удивляюсь, – прокричал тот в ответ, стараясь перекрыть шум толпы. – Но, по-моему, он продешевил!

Шум не стихал, и Тит поднял руку, призывая граждан к тишине:

– Мне даровать им рудисы?!

Зрители, особенно на галерке, повскакали с мест и завопили так, что Каризиан заткнул уши.

– Ну что же, граждане великого Рима, вы меня уговорили.

Не понятно, действительно ли публика жаждала предоставить девушкам свободу или просто не успела вовремя остановиться, но дело было сделано, и император сделал знак сопровождавшему его слуге, чтобы тот принес деревянные мечи.

Тит снова поднял руку, и шум на трибунах потихонечку стих, так что можно было слышать ответы охотниц. Принцепс милостиво улыбнулся забрызганным своей и чужой кровью венатриссам, глядевшим на него с робкой надеждой.

– Вы хотите получить свободу?

– Да, Цезарь, – ответила за всех Свами, вытирая руки о край порванной туники, точно прачка, закончившая рабочий день.

Тит задумчиво оглядел замершие трибуны, которые ловили каждое его слово. Воцарилась тишина. Все смотрели на шестерых молодых женщин, в победу которых никто не верил. Внезапно Ахилла покачнулась, и это движение вернула императора к действительности.

– И что вы собираетесь делать со своей свободой? Вот ты, – он кивнул в сторону скифянки, – что ты будешь делать, если получишь свободу?

– Я еще не думала над этим, Цезарь. Мой дом далеко, так что, если ты готов оказать мне милость, я бы попросилась к «юлианцам» в Капую.

– Вот как? Ты хочешь стать гладиатором? – казалось, император был несколько обескуражен.

– Я больше ничего не умею делать. До того как попасть в «Звериную школу», я выступала в труппе бродячих гладиаторов, но сейчас они служат префекту претория, и мне придется искать себе новое место.

– Хм, забавно… Ну а ты, Луция? – он кивнул в сторону римлянки. – Что будешь делать ты?

– Пока еще не решила. Надеюсь только, что по римским законам отец полностью потерял на меня права, отдав в гладиаторскую школу.

– О, ты непокорная дочь! Бедный твой будущий муж… Что ж, мы сейчас спросим у сенатора, готов ли он принять тебя обратно. Присутствует ли здесь Луций Нумиций?

Глашатай повторил вопрос, и недалеко от императорской ложи поднялся мужчина в белой тоге с широкой пурпурной полосой, при виде которого лицо Луции побледнело.

– Сенатор Луций Нумиций, готовы ли вы принять обратно свою дочь, если она получит свободу?

– Нет, Цезарь, – гордо поднял тот побагровевшее от стыда лицо, презрительно оглядывая Луцию с головы до ног. – Я отказался от нее в тот день, когда она опозорила меня. Теперь я пущу ее в дом только рабыней на кухню.

По трибунам пробежал шепоток. Многие не любили сенатора за его крутой нрав и от души сочувствовали бедной девушке.

– Хорошо, – кивнул Тит, давая знак, что сенатор может сесть. – Ну а ты, охотница с сожженным лицом? Что со свободой будешь делать ты?

– Я найду свою мать, и мы вместе вернемся на родину.

– Это достойное желание, и я его уважаю. А что будет делать стоящая рядом блондинка?

Корнелия подняла на него глаза и не смогла сказать ни слова, невзирая даже на щипок Луции, пытавшейся таким экстравагантным способом разговорить подругу.

– Две остальные?

– Одна из них моя подруга, – поторопился внести ясность Домициан.

– А вторая? Что будешь делать ты?

– Я хочу уехать домой, повелитель. Даже если там не осталось ни одной живой души.

– Ну что ж, я услышал ваши пожелания и принимаю следующее решение: я дарую венатриссам рудисы и тем самым освобождаю их от гладиаторской повинности. Но я не отпускаю девушек на свободу, во всяком случае, пока не решу их судьбу. До этого момента они будут жить в моем дворце на правах гостей… Впрочем, к присутствующей здесь Луции Нумицилле это не относится. Мне доложили, что сенатор Луций Нумиций, передавая дочь в «Звериную школу», юридически не оформил ее продажу в рабство. Таким образом, она свободная гражданка Рима, и раз отец отказался от нее, то я беру девушку под свое покровительство.

После того как глашатай громко повторил решение Тита, весь Амфитеатр взорвался аплодисментами.

– Граждане Рима! Император Тит по доброте своей и из уважения к воле своего народа награждает этих девушек золотом и рудисами.

Раздалась еще одна овация. В это время на арену вынесли деревянные мечи, и Гней Рутилий медленно прошествовал на арену, чтобы вручить их девушкам. Но торжество – увы! – оказалось смазанным, поскольку при первой же попытке сделать шаг ему навстречу Ахилла молча рухнула на песок, потеряв сознание. Трибуны ахнули.

– Ха, похоже, кое-кто останется без приза! – язвительно фыркнул Кассий, глядя не на скорчившееся тело, а на встревоженного Севера, напряженно вглядывающегося в мимику подбежавшего к Ахилле лекаря.

– Ничего страшного, – доложил спустя несколько минут эскулап. – Большая потеря крови. Думаю, что все обойдется как нельзя лучше.

– Ах, – раздалось у него за спиной, и Корнелия последовала примеру своей скифской подруги.

На трибунах раздался короткий смешок.

– Да бегите быстрее, – в сердцах махнул рукой эдитор рабам, мчавшимся к нему с носилками через арену. – Еще не хватало, чтобы здесь все в обморок попадали.

Он неуверенно покосился по сторонам, вертя рудис Ахиллы в руках, не зная, что с ним делать.

– Дайте сюда, – не выдержала Луция и ловко выхватила деревянный меч из рук Рутилия. – Она его честно заслужила.

И девушка положила меч на носилки рядом с подругой.

– А теперь, граждане Рима, вы увидите удивительное выступление фессалийских всадников! – вспомнил распорядитель о своей прямой обязанности. – Сейчас они покажут свое умение управлять лошадьми только силой своих ног! Уздечка им совсем ни к чему!

И на арену один за другим начали вылетать на легконогих конях прекрасные юноши. Скакуны, не обремененные уздечками, буквально летели над ареной, а их хозяева демонстрировали чудеса выездки, направляя движение четвероногих партнеров ногами и маленькими палочками, которыми легко касались конского затылка и ушей. Непостоянная в своих привязанностях толпа тут же переключила внимание на новое зрелище, и девушки, наконец, получили возможность потихонечку исчезнуть с арены, следуя за носилками, на которых уносили Корнелию и Ахиллу.

По сумрачной галерее, в которой после солнцепека было даже зябко, их провели в помещение лекарни, где их ждали хирурги. Девушек переложили на операционные столы, раздели и обмыли раны. Оказалось, что у Корнелии все обошлось как нельзя лучше: пес успел только слегка ободрать клыками шею, откусив самый кончик уха, кровь из которого залила тело галлийки так, будто она вся – живая рана.

С Ахиллой получилось несколько сложнее, но хирург, зашив рану, благодушно похлопал по плечу Луцию, склонившуюся над подругой.

– Все нормально, красотка! Эта девчонка живуча как кошка. У нее и без того уже пяток шрамов было, так что ей не привыкать. А теперь можете нацепить на нее все обратно и тащите в школьный лазарет. Вот мужики обрадуются!

– Иди в Аид! Мы ее заберем с собой во дворец. Там она быстрее поправится. Так что счастливо оставаться! Свами, позови рабов! А, впрочем, не надо – вон Нарцисс идет.

– Ну что, красотки? – голос тренера был все так же строг, будто он не потерял еще на них права. – Все обошлось как нельзя лучше. Меня из-за вас никто не распял – и слава Юпитеру! Быстро забирайте свои полутрупы и вон отсюда. На улице вас ждут носилки. Рудисы не забудьте. Скоро ужин, и я не собираюсь сдохнуть от голода только потому, что весь вечер провожусь с вами.

– Эй, – приподнялась на своем ложе Ахилла, – я совершенно не жажду, чтобы меня таскали точно младенца. Дайте какую-нибудь палку, и я дойду до носилок сама.

– Первая разумная мысль за сегодняшний день! – от радости Нарцисс даже хлопнул себя руками по ляжкам. – Если и вторая «курица» сможет самостоятельно переставлять ноги, будет совсем хорошо. Свами, надеюсь, у нас еще будет время поговорить, хотя… Не могу откладывать мой подарок до греческих календ. Подожди минутку!

С этими словами он скрылся в полутьме коридора, но вскоре вернулся, ведя за руку темнокожую женщину лет сорока пяти, очень похожую на Свами.

– Мама! – прошептала трясущимися губами нубийка, хватаясь за сердце.

Увидев дочь, женщина издала крик радости и, бросившись к посеревшей от потрясения девушке, прижала ее к груди.

– Вот это да! – растерянно пробормотала Луция, опускаясь на стоящий рядом табурет, приготовленный для раненых. – Нет, при первой же возможности уеду в провинцию. Буду жить на природе и ткать по вечерам у открытого окна, слушая пение соловья. Боюсь, что бурная жизнь мне не по зубам.

И она подозрительно хлюпнула носом, глядя на ревущую от радости Корнелию и непохожего на себя Нарцисса, глядящего с умилением на обнимающихся мать и дочь.

– Что тут происходит? – послышался успевший стать для Луции родным голос. – Я что-то пропустил? Может, хватит всем рыдать? Вас там ждет целая толпа народа во главе (вот мелочь-то!) с императором. Так что поторопитесь. Если надо, я пришлю носильщиков для Ахиллы.

– Вам действительно пора! – подошел к обнявшимся женщинам Нарцисс и мягко попытался оторвать Свами от матери. – Не стоит заставлять принцепса ждать. Твоя мать никуда не денется. Я ее выкупил и поселил недалеко от школы в более-менее приличной инсуле. Так что, когда сможешь, приходи. Мы будем тебя ждать.

– Мама! – с трудом оторвалась от родной груди Свами. – Я постараюсь появиться при первой возможности. Может быть, завтра. Самое позднее – послезавтра.

– Мне тоже позволено тебя ждать? – поинтересовался Нарцисс, стараясь под грубостью скрыть беспокойство.

Счастливая Свами посмотрела на сурового мужчину, робко глядящего на нее с высоты почти двухметрового роста, и, быстро подойдя, нежно поцеловала его в губы. Каризиан завистливо вздохнул и отвернулся.

– Ну а теперь мы можем, наконец, заняться делом? – поинтересовался он, когда нубийка оторвалась от своего жениха. – Или мы идем, или я тоже потребую доказательств любви от Луции. Думаю, что я это заслужил.

– Не дождешься, – лукаво стрельнула в него глазами римлянка. – Сам же сказал, что нельзя заставлять императора ждать. Помоги Ахилле дойти до портшеза, и все будет отлично. Надеюсь, во дворце нам дадут помыться? Целую вечность не лежала в ванне.

– А я вообще никогда, – сползла с хирургического стола Ахилла и, осторожно ступая на больную ногу, поковыляла к выходу, поддерживаемая Каризианом и Луцией.

Сзади шли, обнявшись, Свами с матерью и Нарцисс, поддерживающий Корнелию. Бывший тренер венатрисс любовался фигурой будущей жены и думал о том, что не зря потратил на своих «куриц» полгода жизни. Немного упорства, и он сможет вытряхнуть из Федрины кругленькую сумму за эффектное выступление своих воспитанниц. Если эту премию прибавить к его накоплениям, то, невзирая на траты, вызванные выкупом Свами и ее матери, у него еще останется довольно звонких монет, чтобы приобрести небольшое поместье в пятидесяти милях от Рима, где он сможет тихо закончить свои дни в окружении любящей семьи. Даже самым суровым героям нужна малая толика домашнего тепла. Вы с этим согласны?

Диадема для Дарины

Свадьба Каризиана и Луции произошла спус тя две недели после памятного сражения в Амфитеатре. Нетерпеливый влюбленный хотел назначить ее чуть ли не на следующий день, но решением принцепса нельзя было пренебречь, и девушки четыре дня провели среди дворцовой роскоши, приводя себя в порядок как внешне, так и внутренне.

У Ахиллы понемногу восстанавливались силы, и она, прыгая на одной ноге, выбиралась вместе с подругами во внутренний дворик, полный прекрасных статуй и цветов, но даже в этом божественном уголке ее снедало беспокойство, причины которого скифянка не могла объяснить даже себе самой. Внешне она оставалась все такой же задиристой и бесшабашной, но, подтрунивая вместе с Луцией над восторженными ахами Корнелии, которую восхищало во дворце абсолютно все от роскошной мозаики на полу до вышивки на новой тунике, она чувствовала, что ей чего-то не хватает в этом море счастья.

А они были счастливы как люди, которым удалось избежать смертельной опасности, только радость проявлялась у каждой по-своему, в меру темперамента и воспитания. Луция и Корнелия, получив неограниченный доступ к косметике, цирюльникам и массажистам, занялись своими обветренными лицами, неухоженными волосами и мозолистыми руками, расцветая день ото дня.

Видана пропадала в покоях Домициана и только раз заглянула в гости, причем на ее шее сияло потрясающей красоты колье, да и выглядела венетка довольной жизнью, только в уголках ярких губ иногда появлялась жесткая складка.

Свами не находила себе места, мечтая увидеться с матерью и… Нарциссом. Этот грубиян своим благородным поступком поразил в самое сердце непривычную даже к ничтожным подаркам нубийку, и она уже не замечала ни его показную свирепость, ни некрасивое лицо.

Но больше всего девушек поразила Германика, которая быстро подружилась с лекарем, ежедневно навещавшим Ахиллу, и жадно выслушивала его пояснения, какими снадобьями лечатся разные болезни. Их разговоры заходили в такие научные дебри, что остальные девушки при виде беседующей парочки кидались кто куда, чтобы не выслушивать разглагольствования о целебных свойствах мочи животных или процедуре удаления катаракты.

Каждый день после завтрака их навещал Каризиан, поглощенный подготовкой к свадьбе. Обычно с ним вместе приходил Александр, несший корзину изысканных яств, хотя Луция постоянно твердила, что во дворце их кормят вкуснейшими блюдами.

Обсуждая подробности грядущей свадьбы, влюбленные часто уединялись в укромных уголках сада, оставляя философа «на растерзание» подругам невесты. Как-то самой собой получилось, что его занимала разговорами Корнелия, потому что остальные девушки находили благовидные предлоги оставить их одних.

Север за эти дни не появился ни разу. Ахилла долго боролась с собственной гордостью, но на четвертый день не выдержала и между прочим поинтересовалась у Каризиана, куда подевался «клок перьев», но хитрец сделал вид, что не понял, о ком идет речь, и тут же удалился для того, чтобы утвердить с распорядителем торжества праздничное меню.

Наконец, в июньские ноны за девушками пришел важный евнух и передал приказ императора явиться в тронный зал. Притихшие подруги быстро привели себя в порядок и побрели гуськом за величественным провожатым.

Пройдя коридорами, украшенными роскошными фресками, они вошли в зал, в дальнем конце которого в курульном кресле из слоновой кости восседал Тит. По обе стороны от него стояли какие-то люди, среди которых девушки сразу узнали Севера, Каризиана, Александра Афинского и Домициана со своей тенью – Кассием. В углу примостился императорский секретарь, готовый записывать распоряжения Цезаря.

При виде важных персон ничего не боящиеся гостьи почувствовали робость и сбились тесной кучкой, прячась за спинами Ахиллы, Луции и Виданы.

Тит поманил их подойти поближе.

– Мы долго решали вашу судьбу. Будь вы мужчинами, я бы дал вам свободу и денег, предоставив поступать как заблагорассудится. Но вы женщины и в этом мире должны опираться на мужчин. Я слышал ваши пожелания. Некоторые из них показались мне разумными.

Итак, я дарую вам освобождение от венаторской повинности и римское гражданство. Соответствующий эдикт уже подписан. Заработанные деньги будут разделены между вами в равных долях. Кроме того, каждая из вас получит по десять тысяч сестерциев.

– Слава императору! – по-военному четко вскинули руки в приветствии бывшие венатриссы.

Тит поморщился. Эти девчонки еще долго будут вести себя как гладиаторы. Тренеры «Звериной школы» хорошо постарались.

– Теперь перейдем к тому, ради чего я вас пригласил. Луция Нумицилла!

Римлянка шагнула вперед и, склонив голову в поклоне, приняла позу, где почтительность перед принцепсом сочеталась с гордостью патрицианки.

– Сенатор Фауст Корнелий Лентул Каризиан просил твоей руки, упирая на то, что ты свободная женщина и отец сам отказался от природных прав на тебя. Хочу сказать прямо, что в свете причин, приведших тебя к гладиаторам, сенатор, с моей точки зрения, делает ошибку, но он очень настаивал, и я пошел ему навстречу. Я даю разрешение на ваш брак. Ваша свадьба состоится через двенадцать дней. Будь счастлива и постарайся не дать мужу причин отправить тебя снова в столь неподобающее приличной матроне место.

Кровь бросилась в лицо гордой римлянке, но, признавая в душе, что упрек справедлив, она склонила голову и пробормотала дежурные слова благодарности.

– Теперь Видана! Домициан сказал, что готов о тебе позаботиться. Раз так, то я вверяю ему твою судьбу. Судя по ожерелью на твоей шее, нищета тебе не грозят.

– Я всегда говорил, мой брат – мудрейший правитель, – произнес Домициан со своей обычной тягучей интонацией, когда слушателям не понятно, то ли он соглашается с говорящим, то ли над ним издевается.

Сделав вид, что не расслышал слов младшего брата, Тит мельком скользнул глазами по Ахилле и перешел к девушкам, стоящим во втором ряду.

– Германика, ты говорила, что хочешь вернуться домой, даже если твоей деревни уже нет. Это желание еще не прошло? Неужели ты променяешь величие Рима на полусгнивший домик среди лесов и болот?

– Это моя родина, – отозвалась гордая германка. – И я лучше умру там, чем буду жить здесь. Не сочти это за обиду, господин, но воздух родины всегда слаще.

– Слышите, друзья? – обвел глазами присутствовавших в зале Тит. – Если все ее соплеменники рассуждают так, как эта девушка, то я не удивляюсь поражению Варра в Тевтобургском лесу. Они достойные противники и заслуживают всяческого уважения. Итак, я выполню твою просьбу. На следующей неделе уходит обоз до Старых лагерей. Я передам тебя трибуну легиона, и он присмотрит, чтобы ты благополучно добралась до места. А дальше уж сама ищи себе попутчиков… И не называй меня господином. Ты теперь римская гражданка и должна звать меня Цезарем.

У Германики засияли глаза, и она склонилась в глубоком поклоне.

– Благодарю тебя, Цезарь, величайший из императоров. Тебя не зря назвали Отцом Отечества. Если ты так же великодушен к своим подданным, как милостив ко мне, то они должны быть счастливы!

– О, эта девушка не только смела и благородна, но и умна. Может, мне передумать и сделать ее своим советником? Ну ладно, ладно, я пошутил! – добавил он быстро, поскольку Германика побледнела как полотно.

– Теперь речь пойдет о темнокожей красавице. Мне сказали, что ты нашла свою мать и собираешься по примеру своей подруги вернуться домой.

– Я передумала, Цезарь! Ситуация несколько изменилась, и если человек, которого я люблю, еще хочет на мне жениться, то я буду счастлива остаться с ним здесь. Я говорю о нашем тренере Нарциссе. Только благодаря его урокам мы остались живы. Он нашел и выкупил мою мать, и я хочу быть с ним.

– Хм… Я хотел оплатить ваше плавание до Египта, но раз планы изменились, то… Не думаю, что ланиста платил вашему другу и учителю хорошие деньги, они у нас такие прижимистые, точно сборщики налогов! Хорошо, на вашу свадьбу, если таковая будет, я дарю тридцать тысяч сестерциев. Думаю, вам они не будут лишними.

И последняя, в ком я бы хотел принять участие, это очаровательная блондинка, что прячется за спинами подруг. Корнелия, покажись, пожалуйста!

Порозовевшая от смущения девушка робко вышла вперед, оглаживая обеими руками тунику. Глаза мужчин вспыхнули от удовольствия.

– Милая девушка, наш греческий гость, Александр Афинский, которого, без сомнения, ты хорошо знаешь, очень просил моего позволения взять на себя заботы о твоем благополучии. Не вижу причин, чтобы отказать ему, если только ты согласишься на это.

Лицо Корнелии пошло красными пятнами, и она прошептала что-то так тихо, что ее расслышала только стоящая рядом Ахилла.

– Что ты сказала? – переспросил Тит, показывая философу, что не стоит волноваться.

– Она говорит, что давно об этом мечтает! – громко прокомментировала шелест подруги Ахилла, дерзко глядя в глаза императору. – Ну, если дословно, то ничего не имеет против… Но ты ничего не сказал обо мне. Какая участь ждет меня?

Стоящие в роскошных одеждах мужчины переглянулись. Вот ведь наглая девица! Впрочем, чего ждать от гладиатриссы! Только Север смотрел на нее с легкой усмешкой, таящейся в уголках губ.

Тит приподнял в останавливающем жесте руку:

– Я ничего не забыл. Но ты у нас такая свободолюбивая, что моя помощь тебе ни к чему. Можешь забрать деньги и идти куда хочешь… Да, ты просилась к «юлианцам», кажется. Могу оплатить поездку в Капую. Ты довольна?

У Ахиллы от возмущения вытянулось лицо и загорелись бедовым огнем зеленые глаза. Ей, конечно, наплевать на императорские дары, но, лишив ее своей заботы, он унизил ее перед всей этой разряженной толпой.

– Интересно, – поговорила она дрожащим от ярости голосом, – а если бы я попросилась в лупанарий, ты бы тоже отправил меня туда?

– Ну, если бы ты стала очень настаивать… Но мне кажется, что я нашел для тебя место получше. Одному моему другу нужна охрана, и я порекомендовал ему тебя. Будешь сопровождать его всегда и везде за вполне приличную плату, и через несколько лет станешь богатой женщиной. Ты согласна?

– Да, – пытаясь не показать обуревавшей ее радости, она боролась с улыбкой, но губы не слушались, и скифянка счастливо засмеялась. – Благодарю тебя, принцепс! Я знаю, что у тебя огромная армия, гвардия, стража… Но если тебе когда-нибудь понадобится мой клинок… Иногда падающая песчинка рождает ураган… И кто мой хозяин?

– Он здесь, – Тит указал на Севера, отвесившего своей будущей телохранительнице шутливый поклон.

– Только не этот «клок перьев»! – в ужасе выдохнула Ахилла, опуская глаза, которые говорили другое.

– Выбирай: Север или Капуя… Молчишь? Значит, мы договорились… К вечеру слуги принесут ваши деньги, и можете начинать новую жизнь. Удачи, и да хранят вас боги!

Не успел принцепс в сопровождении Домициана с Кассием скрыться за дверью, как девушки бросились друг другу на шею, визжа от радости. Теперь, после того как их благословил на новую жизнь сам повелитель великой Империи, никто не посмеет косо посмотреть на позорное прошлое бывших венатрисс.

Луция прижалась к груди Каризиана, и тот поцеловал свою невесту под приветственные крики всей компании. Александр с Корнелией тоже о чем-то заворковали, сияя от радости. Только Ахилла мрачно взглянула на своего улыбающегося работодателя.

– Ну что, когда приступать к охране вашей драгоценной особы?

– Ты же слышала императора. Как только получишь свои деньги и начнешь ходить, как нормальные люди, на двух ногах.

– Не стоит оттягивать трогательный момент вступления в должность, тем более что деньги мне не нужны. Девушки! Эй, кончайте визжать и послушайте меня! Я пошла охранять вот этот «клок перьев», так что давайте прощаться. Мою долю я отдаю Германике. Ей далеко ехать, и лишние деньги не помешают.

Все в замешательстве посмотрели на расстроенную скифянку.

– Что, вот так: до свидания – и на этом закончится наша дружба?! Мы больше не будем болтать по ночам? Не будем таскать хлеб из столовой?

– И я не смогу отомстить тебе за все избиения? – всхлипнула вдруг Луция. – Между прочим, дорогой, Ахилла не раз довольно чувствительно колотила меня за разные провинности!

– Ахилла! – сделал огромные глаза Каризиан, не веря своим ушам.

– Не реви, сенаторша, мы же никуда не разъезжаемся, так что сможем иногда видеться. Если, конечно, мой хозяин разрешит, – добавила ядовито девушка, бросая сердитый взгляд на нежданного благодетеля.

– Разрешит, – величественно кивнул Север, с усмешкой наблюдая за муками своей телохранительницы.

– Спасибо тебе, – проговорила растроганная Германика, обнимая Ахиллу. – Я не могу взять эти деньги, но буду счастлива, если ты позволишь мне называть тебя своей подругой. Давай забудем наши… э-э-э… мелкие разногласия, хорошо?

– Конечно, – с готовностью откликнулась Ахилла, подозрительно шмыгая носом. – Надеюсь, ты еще зайдешь ко мне попрощаться перед отъездом. Но деньги все-таки оставь себе. Это немногое, что я могу для тебя сделать.

Они обнялись, пряча набухающие влагой глаза. Каризиан сделал приятелям знак, что, мол, пора заканчивать прощание, пока оно не закончилось всеобщими рыданиями.

Север кивнул и попытался обнять Ахиллу за плечи, чтобы помочь припадающей на больную ногу девушке добраться до ожидавших ее носилок. Но скифянка скинула его руку и с трудом поковыляла к выходу, проклиная свою немочь. Пожав плечами, мужчина тихо рассмеялся и, махнув всем на прощание рукой, пошел за своим «приобретением», приноравливаясь к ее шагам. Когда эта странная пара скрылась за поворотом галереи, все почувствовали, как в их душах с кровью рвутся нити, о существовании которых они не подозревали. Всем, даже мужчинам, было больно и грустно.

Пользуясь статусом официального жениха, Каризиан прижал к себе Луцию:

– Великие боги! Как же мне хочется забрать тебя к себе! Увы, но я не могу себе этого позволить. Невеста должна прийти в дом жениха из дома отца, и раз благородный Тит взвалил на себя эту заботу, то оставшееся до свадьбы время ты поживешь здесь. Германика составит тебе компанию до своего отъезда.

– Мы тоже пойдем, – звонким голоском откликнулась Корнелия. – Только сначала проводим Свами к матери. А завтра будем думать, что делать дальше. Правда, дорогой?

– Да, – растерянно подтвердил философ, выдирая остатки бороды. – Я сейчас живу на третьем этаже старой инсулы в маленькой холостяцкой квартирке, так что надо будет срочно подобрать жилье попросторнее. И потом, видимо, мы тоже поженимся, потому что Корнелии нужно стабильное положение, чтобы, если со мной что случится, она имела хоть какие-то деньги.

– Ну и чудесно! – поддержал друга Каризиан, делающий безуспешные попытки увести Луцию с Германикой. – Ладно, давайте не будем затягивать прощание. Все получилось как нельзя лучше, и скоро вы снова встретитесь!

В это время к стоявшей чуть особняком Видане подошел вальяжный слуга и что-то тихо проговорил, указывая в направлении арки, в которой скрылся Домициан.

– Мне пора идти, – проговорила она грустно. – До свидания! Я всегда буду вас помнить! Надеюсь, мы еще не раз увидимся.

Ее уход послужил сигналом к расставанию. Полный приключений отрезок жизни закончился бесповоротно, а как сложится их новая жизнь, остается только гадать.

Спустя неделю после вышеописанных событий Север начал думать, что боги, наверно, здорово повеселились, когда надоумили его взять к себе Ахиллу. Это был безумный поступок, потому что укротить рыжую фурию мог только человек, обладающий силой Геракла и терпением Сизифа.

А ведь начиналось все не так уж и плохо. Он привел девушку в дом, поселил в комнате для гостей, приставил к ней семейного лекаря, позволил общаться с Камиллом и его парнями и вместо благодарности получил бесконечные скандалы.

Отец с Каризианом пару дней веселились, наблюдая за перепалками между Севером и его телохранительницей, но потом дело вышло за рамки приличия, и претор начал намекать сыну, что с безобразием пора кончать.

Север стукнул кулаком по столу и взялся за колокольчик. На хозяйский зов прибежал один из домашних рабов.

– Позови начальника охраны.

За невеселыми думами он не заметил, как в комнату вошел Камилл и остановился у открытой двери, ожидая, пока молодой хозяин обратит на него внимание, но тот молчал, занятый своими мыслями, и начальнику охраны пришлось вежливо кашлянуть.

– А, это ты… Садись…

Это был знак, что разговор будет носить неофициальный характер. Камилл предчувствовал, что речь пойдет о его бывшей воспитаннице, но ждал, пока Север сам начнет разговор. Пока тот подбирал нужные слова, начальник охраны сочувственно разглядывал своего хозяина. Любимец женщин выглядел на редкость усталым и печальным, и Камилл, сам натерпевшийся от выходок Ахиллы, по-человечески пожалел молодого мужчину. До чего довела мужика – щеки впали, глаза как у больной собаки…

– Я не знаю, что делать с Ахиллой, – медленно проговорил Север, переходя сразу к сути вопроса. – Получается совершенно дурацкая ситуация: слушаться меня она не желает, продать на рынке не могу – она свободная девушка, выгнать – ей идти некуда. Ты ее лучше знаешь. Что посоветуешь?

Камилл заерзал на стуле, пытаясь придумать дипломатичный ответ, но ничего умного в голову не пришло и, набравшись храбрости, бывший ланиста выпалил:

– А отлупить ее вы не пробовали?

Север недоуменно посмотрел на собеседника.

– Честно говоря, такая мысль мне в голову не приходила. Не могу же я ударить женщину!

– Бить женщин нехорошо, – согласился Камилл, – хотя сейчас даже в приличных домах их колотят почем зря. Но Ахилла выросла в мужской компании и привыкла, что все решает сила. Вы разговариваете с ней как с женщиной, но это не женщина в том смысле, что к ней нужен мужской подход. Попробуйте отвесить пару хороших оплеух, авось поможет. Подозреваю, что всему виной ее детское чувство к Фероксу. Он заменил ей отца, защитил, обогрел. Вот она и влюбилась в парня. Он тоже начал проявлять к девчонке внимание, но я вовремя пресек это дело. Так что дальше поцелуев дело не пошло.

Гроза сердец всех девиц и матрон Рима вдруг почувствовал, что у него самого заныло сердце. Правда ли, что все ограничилось только поцелуями?

– И что ты предлагаешь?

– Не знаю. Понятно одно: пока здесь Ферокс, покоя не будет. Но он мой друг, и мне не хотелось бы, чтобы у него были неприятности. Он вам предан, и наказывать его не за что.

– Я и не собираюсь его наказывать. Кстати, что он из себя представляет? Я ничего о нем не знаю, кроме того, что он неплохо дерется на мечах и отлично чистит Виндекса.

Камилл задумался, пытаясь уместить в нескольких словах то, что узнал о своем друге за долгие годы странствований.

– Ферокс ицен, родом из Британии. Участвовал в восстании Боудикки, был ранен, попал в плен и был продан в рабство. Тогда сюда попало много британцев. Я его купил, натаскал на гладиаторские бои. С той поры мы вместе. Первое время он очень тосковал по дому. У него там остались жена и малыши, которые теперь, должно быть, уже совсем взрослые.

– Понятно, – кивнул Север, сосредоточенно обдумывая пришедшую в голову мысль. – Можешь идти. Охрана мне сегодня не понадобится, но, когда появится Ферокс, пришли его ко мне.

– Непременно, – обрадовался Камилл, который очень боялся сказать что-нибудь лишнего, что могло повредить его воспитаннице и другу.

Выполняя свои обязанности, он отправился с обходом, и около конюшни наткнулся на довольного Ферокса, только что слезшего с усталого коня. Отряхиваясь от дорожной пыли, он восхищенно похлопал по шее вороного красавца.

– Не поверишь: по-моему, я установил личный рекорд скорости по скачке на длинные дистанции! Что тут у вас без меня было? Ты выглядишь как-то странно.

– Неужели заметно? Ну что ж, кое-какие изменения у нас действительно есть. Ахилла теперь живет в этом доме. Принцепс дал ей свободу, римское гражданство, и она служит личным телохранителем у молодого хозяина. Вернее, не служит, а изводит всех своими истериками. Ты бы поговорил с ней, а? Насколько я понимаю, девчонка мечется между тобой и Севером… Ты ведь очень любишь Ахиллу, верно?

– Какое кому дело, как я к ней отношусь? – набычился бывший гладиатор.

Камилл помялся, подыскивая слова. Лучше бы, конечно, не влезать в любовные дела окружающих, но Ферокса надо подготовить к разговору с Севером, а то как бы чего не вышло…

– Сколько я тебя знаю, ты всегда умел думать головой, а не другими частями тела. И вот теперь ответь, только честно, что лучше для Ахиллы: стать любовницей старого гладиатора и с треском вылететь из дома, где она могла бы быть счастливой, или она стоит большего, чем состариться на арене или в грязной таверне.

Скрипнув зубами, Ферокс передал конскую амуницию выбежавшему конюху и, не отвечая, пошел в дом.

– Тебе велел зайти молодой хозяин! – крикнул ему вслед Камилл, довольный, что трудный разговор уже позади.

Но радовался он преждевременно, потому что, не успев зайти под крышу, услышал крики двух ссорящихся людей, потом звук пощечин, и из комнаты Ахиллы выскочил разъяренный Север.

– Дура! – бросил он в сердцах и собрался уже уйти, как увидел своего соперника и маячившего у него за спиной начальника личной охраны.

– Надо поговорить, – бросил он через плечо телохранителю и пошел, не оглядываясь, в атриум.

Озадаченный увиденным, Ферокс сокрушенно развел руками и побрел за хозяином, прикидывая, какие неприятности могут грозить ему и Ахилле.

Когда, закончив обход виллы, Камилл собрался с духом, чтобы поговорить с девушкой, то застал ее в полном расстройстве, сидящей на полу в темном углу комнаты. При звуке его шагов она подняла страдальческое лицо. У бывшей гладиатриссы был такой несчастный вид, что сердце Камилла дрогнуло, и он присел перед Ахиллой на корточки. Мягко взяв ее за подбородок, он заглянул в печальные зеленые глаза.

– Поссорилась с Севером? И сколько ты собираешься с ним ругаться? Если добиваешься, чтобы тебя выгнали из дома, то ждать осталось недолго.

У девушки задрожали губы и потекли ручьем слезы.

– Камилл, я не знаю, что делать, – вытерла она ладонями мокрые глаза. – Понимаешь, я не умею с ним разговаривать.

– А что, хозяин как-то не так говорит? – искренне удивился Камилл. – И чем тебе досадил Север?

– Он мне ничем не досадил. Он мне даже нравится… Немного… Но я обещала хранить Фероксу верность, понимаешь? А он последнее время от меня шарахается, и я не могу с ним поговорить. Что мне делать, а-а-а?

И Ахилла снова залилась слезами. Впервые увидев свою воспитанницу плачущей, Камилл изрядно перепугался. Еще не хватало выслушивать про девичьи переживания! Да он ничего в них не смыслит! Если бы она завела разговор о своем выступлении в Амфитеатре – тогда другое дело, а в любовных вопросах он совершенно не сведущ.

– Не знаю, девочка, – тихо проговорил бывший ланиста, ища носовой платок. – Тебе бы не со мной об этом говорить, а с кем-то из подруг. Может, тебе к невесте сенатора сходить?

Уловив в словах старого друга рациональное зерно, девушка перестала заливаться слезами и после короткого обдумывания вскочила на ноги:

– Ты прав, Камилл! Сейчас же пойду! Кстати, ты не знаешь, Ферокс приехал?

– Приехал, переговорил с молодым хозяином и куда-то ушел.

– Может, это и к лучшему, – в последний раз хлюпнула Ахилла носом и принялась поправлять растрепавшиеся волосы. – Можно я исчезну часа на три?

– Разумеется! Север сказал, что охрана ему сегодня не понадобится, так что можешь отправляться куда заблагорассудится.

С трудом переводя дух, точно бежал марафон, он выскочил из ее комнаты. Нет уж, хватит с него чужих проблем! Тут и со своими не знаешь, как управиться!

А Ахилла, приведя себя в порядок, поковыляла советоваться с Луцией, которая бесспорно была в этих делах большой докой. Выйдя в атриум, девушка лицом к лицу столкнулась с одетым в праздничную тогу Севером и приготовилась получить еще одну оплеуху, но тот с решительным видом прошел мимо и крикнул кому-то, стоящему за ее спиной.

– Носилки готовы? Да? Скажите отцу, что я уехал с визитом. Буду завтра утром.

– К Присцилле отправился, – раздалось позади шушуканье рабынь. – Сама слышала, как он послал к ней гонца предупредить, что скоро будет.

– Да ну? Вот развратник! А ведь, кажется, остепенился. Даже старик его хвалил. Вон та рыжая во всем виновата!

Ахилла оглянулась на сплетниц, но девушки так быстро юркнули под арку, что она не успела разглядеть, кто перемывает ей кости.

Настроение скифянки было испорчено окончательно. Забыв, что собиралась к Луции, она вышла на улицу и побрела куда глаза глядят, не обращая внимания на городскую суету. Пройдя несколько кварталов и изрядно устав, она огляделась по сторонам и с удивлением обнаружила, что стоит перед воротами «Звериной школы», за которыми ей улыбаются знакомые охранники.

– Соскучилась? – поинтересовался один из них.

Она кивнула и беспрепятственно прошла во двор. Вечерело, и все обитатели школы собрались в столовой, откуда доносился людской гомон. Со стороны зверинца послышалось тягучее мычание быка, которому ответило глухое рычание льва. Там, где стояли их палусы, теперь было ровное место. Ахилле стало ужасно тоскливо, словно ее выгнали из родного дома.

– Не надо грустить о том, чего уже нет, – послышался за спиной голос Ферокса.

Она резко обернулась и увидела любимые глаза, смотрящие прямо в душу с выражением светлой печали.

– Я шел за тобой, – ответил он на незаданный вопрос. – Надо поговорить.

– Хорошо, – согласилась девушка, испытывая облегчение от мысли, что сейчас случится долгожданная катастрофа и ей больше не придется ждать ее наступления.

– Послушай, малыш, – начал Ферокс, облокачиваясь на ограду, – я сегодня разговаривал с Камиллом и Севером… Наш бравый ланиста, как всегда, прав. Я – твое прошлое, Север – настоящее и будущее. Парень совершенно не виноват в том, что случилось в Путеолах. Более того, он сначала спас меня, а потом всех нас. Мы с ним поговорили, и он сделал мне одно предложение…

– Какое? – поинтересовалась она почти равнодушно, наблюдая за тем, как по верхней галерее торопливо прошел Фламм, держа в руках какой-то сверток, и скрылся в хозяйских покоях.

– Через месяц из Остии в Британию отправляются три корабля с пополнением для II Августова легиона. Я отплываю с ними. Там мой дом, малыш, о возвращении в который я не смел даже мечтать.

– А как же я? Ты возьмешь меня с собой?

– В Британии у меня жена и взрослые дети. В качестве кого ты поедешь со мной? Я сейчас ходил и думал обо всем этом. Знаешь, ты была права тогда, в Путеолах, для меня родина превыше всего. Я не могу пожертвовать ею даже ради тебя.

– Значит, я тебе не нужна. И Северу тоже… Я сама видела, как он уехал к Присцилле!

– Потому что ты его совсем замучила своими выходками. А ведь он нормальный мужчина в самом расцвете сил. Чего же ты хотела?

– Значит, мы с тобой расстаемся навсегда…

Бывшая гладиатрисса долгим взглядом окинула своего учителя с головы до ног и вдруг поняла, что любовь куда-то ушла. Рядом с ней стоял совершенно другой человек. Близкий – да, но не любимый. То ли она выросла, то ли слишком много событий прошло со времени их разлуки, но ее сердце молчало. Осталось только чувство благодарности и легкая грусть по безвозвратно прошедшему.

– Идем, я провожу тебя к нему.

Без возражений, словно только того и ждала, Ахилла похромала к воротам «Звериной школы», и пока они с Фероксом брели по узким римским улочкам, больше не было сказано ни слова.

Придя на виллу Валериев Максимов, уже ставшую для нее домом, Ахилла прошмыгнула в отведенную ей комнату, твердя, что когда завтра Север появится дома, то она ему слова поперек не скажет.

Заглянула приставленная к ней рабыня, чтобы помочь госпоже отойти ко сну, но девушка отрицательно покачала головой: ей надо было разобраться в своих мыслях, а пустые разговоры девчонки ей только мешали. Пожелав спокойной ночи, болтушка побежала в дальний конец внутреннего дворика, где жили домашние рабы, а Ахилла, налив из кувшина воду в стоящий у постели тазик, приготовилась к вечернему омовению. Но не успела она погрузить в нее руки, как в дверь постучали, и на пороге показался претор. Ахилла поклонилась, приветствуя старого хозяина, но тот махнул рукой, разрешая сесть.

– Нам надо поговорить, – промолвил он спокойно, точно привык ежедневно вот так, запросто, болтать пусть с привилегированной, но все-таки прислугой.

Ахилла хотела съязвить, что он уже четвертый, кто сегодня произносит эту фразу, но прикусила язык. Хозяин дома пользовался всеобщим уважением и непререкаемым авторитетом, и никому из домашних не приходило в голову выказать ему свою непочтительность.

Они проговорили почти час, и Ахилле стало казаться, что она давно знакома с девушкой, которую полюбил юноша, еще не ставший Севером, и вместе с ним она оплакивает ее трагическую судьбу. Ей было жаль претора, который, чувствуя вину за содеянное, должен был раскрывать душу перед вздорной девчонкой, прося ее быть снисходительнее к сыну.

– Я все поняла, – промямлила она покаянно, обдирая бахрому на новой тунике. – Поверьте, я чувствую себя такой виноватой. Я вела себя как трактирная служанка, которую хлопнул по заднице легионер. Когда завтра Север вернется домой…

– Он никуда не уходил, – перебил ее претор, чуть поморщившись при упоминании о заднице. (Девушка и вправду, кажется, неплохая – вон как переживает, но ее лексикон просто ужасен.) – Сын вернулся с дороги и заперся у себя комнате.

– Мне пойти к нему? Можно я пойду?

Тяжело поднявшись, Валерий Максим склонился над сидящей с покаянным видом Ахиллой и, взяв ее за подбородок, заглянул в зеленые глаза, а потом тихо поцеловал в лоб, как родную, но непутевую дочь. Девушка судорожно вздохнула и, схватив его руку, прижала ее к губам.

– Иди, девочка, и сделай его счастливым. Мой сын достоин этого.

Трясясь от страха, будто впервые выходила на арену, она подошла к двери Севера и тихо постучала.

– Идите в Аид! – раздался сердитый рык, словно в комнате прятался голодный лев.

Но разве венатриссу может напугать какая-то кошка? Ахилла толкнула дверь и осторожно заглянула в комнату, обставленную со спартанской скромностью. Кроме постели, там был небольшой стол и пара резных табуретов. На одном из них сидел Север, подперев голову руками. Услышав, что кто-то посмел ослушаться, он обернулся, чтобы наорать на смельчака, и вдруг увидел смущенную девушку, которая виновато глядела на него, кусая губы.

– Тебе чего надо? – спросил он резко, ожидая очередного скандала.

Она подошла и, опустившись на пол, положила скрещенные руки ему на колени, кротко заглядывая снизу вверх в хмурое лицо.

– Чего тебе, Ахилла? – повторил он более миролюбиво.

– Мама звала меня Дариной.

– Да какое мне дело… – начал он и осекся. – Ты же говорила, что скажешь свое имя только мужу…

– Меня звали Дарина, – повторила она, потершись щекой о его колено.

Не веря происходящему, он провел ладонью по ее лицу, и Ахилла прижалась к ней мягкими губами.

– Дарина, – дрогнувшим голосом повторил мужчина, приподнимаясь со своего места. Он ласково взял Ахиллу за подбородок, заглянув в зеленые омуты, которые сейчас лучились ясным тихим светом. Медленно наклонившись, он подхватил девушку на руки и осторожно понес к постели.

– Я люблю тебя! – прошептала она тихо, опуская ресницы.

В том же восьмидесятом году было сыграно все четыре свадьбы: Каризиана с Луцией, Нарцисса со Свами, Александра с Корнелией и Севера с Ахиллой, выглядевшей в золотой диадеме с великолепными изумрудами настоящей царицей амазонок.

Все были счастливы. Каризиан баллотировался на должность ждила, привлекавшую его возможностью курировать работу рынков и других заведений. Кроме того, на его земле оказался карьер с отличной глиной, и кирпичи с его торговой маркой пользовались большим спросом. Благодаря своему характеру он смог не только сохранить хорошие отношения с Титом, но и войти в ближний круг друзей Домициана. Луция поддерживала его во всех начинаниях. Кроме того, она тоже совершила небольшое чудо, умудрившись меньше чем за год вернуться в светское общество. Ей простили смерть Виктора и Амфитеатр, что было совершенно невероятно.

Свами с мужем и матерью отправились в Путеолы. На вилле Валериев Максимов умер управляющий, и Нарцисс занял эту должность, принесшую ему не только покой, но и хорошие деньги.

Александр Афинский сдержал свое слово и купил небольшую квартирку на втором этаже инсулы недалеко от Целийского холма, отличавшегося самым здоровым климатом. Счастливая Корнелия обрела, наконец, свой дом и целыми днями его обихаживала.

Замужество смягчило характер Ахиллы. Она чаще улыбалась, перестала скандалить с Севером и начала следить за своей речью, отчаянно борясь с гладиаторскими словечками. Дошло до того, что однажды, зайдя к Луции в гости, она попросила подругу показать, как пользоваться косметикой и разными притираниями. Теперь ее зовут на римский манер не Ахиллой, а Ахиллией.

Единственное, от чего не смог отучить ее супруг, так это от привычки носить с собой небольшой кинжал. Кроме того, большое опасение у Каризиана с Севером вызвала появившаяся вдруг привычка их молодых жен прогуливаться вокруг виллы Присциллы. При виде этой почтенной матроны в глазах подруг появлялся ледяной холод, и они начинали о чем-то шушукаться. Но это уже другая история…

Германика и Ферокс благополучно добрались каждый до своего дома. Сыновья бывшего гладиатора долго не верили, что он их отец, но потом зажили вполне счастливо. Германика, ставшая богатой невестой, вышла замуж за вождя племени и прославилась среди окрестных племен как хороший лекарь.

Видана так и осталась наложницей Домициана. Вскоре его страсть к ней прошла, но она знала, как потрафить вкусу господина, поэтому стала для него незаменимой поставщицей симпатичных девушек.

Камилл, накопив немного денег, решил начать все сначала. Заняв у Валерия Максима недостающую сумму, он снова собрал свою труппу. К удивлению претора, с ним ушли почти все его бывшие гладиаторы. К этому времени закончилось строительство большого амфитеатра в Путеолах, и Камилл решил открыть там свою школу, прекратив скитаться по городам и весям огромной Империи.

Император Тит Цезарь Веспасиан Август, Великий Понтифик, наделенный властью народного трибуна одиннадцать раз, Император семнадцать раз, Консул восемь раз, Отец Отечества, умер в 81 году то ли от простуды, то ли от малярии. Правда, по Риму ходили упорные слухи, что его отравил брат Домициан, но разве можно в такое поверить?

Словарь терминов

Амфитеатр Флавиев – амфитеатр в Риме, получивший впоследствии название Колизей.

Бестиарий – помощник венатора, работающий с животными.

Великий Понтифик – высшая жреческая должность в Древнем Риме.

Венабул – короткое охотничье копье.

Венатор – гладиатор, сражающийся с животными, «охотник».

Венацио – травля на арене, во время которой звери дрались друг с другом или с людьми.

Всадники – одно из привилегированных сословий в Риме, финансовая аристократия.

Галер – металлический наплечник, закрывающий плечо и шею некоторых гладиаторов (лакверариев и ретиариев).

Гемонии – лестница, по которой стаскивались к Тибру тела казненных.

Гладиус – меч с прямым клинком.

Гопломах – вид гладиаторов. Вооружен копьем и мечом.

Греческие календы – выражение «до греческих календ» означает «никогда».

Данаприс – Днепр.

Денарий – крупная римская серебряная монета. Один денарий равен четырем сестерциям.

Изида – египетская богиня.

Инсула – многоэтажный доходный дом.

Квестор – один из ординарных римских магистратов.

Консул – высшая выборная магистратура.

Консуляр – бывший консул.

Лакверарий – один из редких видов гладиаторов.

Ланиста – владелец гладиаторской школы.

Ларвы – души безвременно умерших или погибших насильственной смертью, преследующие живых людей.

Ликторы – почетная охрана высших магистратов.

Лупанарий – публичный дом.

Маника – наручь.

Матрона – свободнорожденная римская замужняя женщина, принадлежащая к высшим слоям общества.

Мирмиллон – вид гладиаторов. Вооружен мечом и щитом.

Мульс – вино, разведенное медом.

Мунера – мн. число от «мунус».

Мунус – гладиаторский бой.

Ноксии – приговоренные к казни преступники, кончавшие свои дни на арене.

«Нероновцы» – нероновская школа гладиаторов, названная так в честь ее основателя Нерона.

Нижнее море – Тирренское море.

Палус – столб, на котором отрабатывались удары мечом.

Претор – одна из высших государственных должностей в Риме. В его ведении находилась судебная власть.

Преторианская гвардия – личные телохранители императоров.

Префект претория – одно из высших должностных лиц в Империи. Командир преторианской гвардии и ближайший помощник императора.

Принцепс – носитель монархической власти в период империи.

Провокатор – один из видов гладиаторов. Вооружен щитом и мечом.

Проскрипции – список лиц, объявленных вне закона.

Ретиарий – один из видов гладиаторов. Вооружен трезубцем, кинжалом и сетью.

Рудиарий – гладиатор, получивший рудис в знак освобождения от гладиаторской повинности.

Рудис – деревянный меч, использовавшийся гладиаторами во время тренировок.

Сатурналии – праздник в честь бога Сатурна.

Секутор – один из видов гладиаторов. Вооружен мечом и щитом.

Сестерций – основная римская серебряная монета, равнявшаяся четырем ассам.

«Синие» (а также «белые», «красные» и «зеленые») – команды колесничих, выступавшие в Большом цирке.

Стола – верхняя женская одежда.

Таврокатапсия – игры с быками, берущие свое начало с Крита.

Талант – мера веса, чуть большая 26 кг.

Тарпейская скала – отвесная западная сторона Капитолийского холма, с которой сбрасывали преступников.

Тепидарий – бассейн с теплой водой в римских термах.

Тессеры – жетоны, которые служили римлянам в качестве билетов на зрелища.

Трибун (военный трибун) – командная должность в легионе.

Триклиний – столовая в римском доме; стол с расположенными вокруг него буквой «П» ложами.

Фамилия гладиатория – гладиаторы одной школы.

Фамилия венатория – венаторы одной школы.

Фракиец – один из видов гладиаторов. Вооружен щитом и кривым кинжалом – сикой.

Цезарь, принцепс, император, Великий Понтифик, Отец Отечества – титулы императора.

Эгида – щит.

Эдитор – организатор гладиаторских игр.

«Юлианцы» – юлианская школа гладиаторов, названная так в честь ее основателя Юлия Цезаря.

Content

Александр Гарда
Колизей. «Идущие на смерть»

«Курицы» для ланисты

Смерть как главное блюдо

Проданная отцом

Сказать «прости!»

Превратности любви

Сатурналии

Сила слабости

Отвергнутая царица

О пользе порки

Прошлое не отпускает

Накануне венацио

«Харон еще устанет нас ждать»

Диадема для Дарины

Словарь терминов