Олег Рой

Шаль

Часть первая

Москва, июнь 2008-го

Голубой экран телевизора неярко светится, мерцает и постепенно меркнет, все расплывчатее и глуше становится его звук и тихо-тихо угасает… Издалека совсем негромко наплывает мамин голос:

Спи-тко, Володюшко,

Спи-тко, милашенько,

Лю-лю! Лю-лю!

Спи-тко, робенок дорогой,

Ненаглядный, золотой…

Если свернуться калачиком, то в мамину шаль можно укутаться с головой. Нежный пух лезет в нос, щекочет веки, зато тепло и уютно. Наверное, так же хорошо котятам под брюшком у кошки. Охранит и защитит. Надежно… Спокойно…

Спи-тко подоле,

Вырастешь поболе.

Вырастешь велик —

Станут девушки любить.

Станут девушки любить,

Станут молодушки хвалить.

…Вот тетя Люба, соседка, она девушка или молодушка? Если вырасти и на ней жениться, то и дочку заводить не надо, у нее уже есть…

Станешь в школу ходить,

Станешь книжки учить,

Выучишься в книге,

Станет батюшко женить,

Станешь свататься к невестам,

Станешь…

За всю свою тридцатисемилетнюю жизнь Володя Степанков так и не узнал, что же там будет после этого «станешь…». Ребенком на этом слове он проваливался в глубокий сон, и его, уже спящего, ничего не слышащего, укутанного в мамину пуховую шаль, переносили из кресла перед телевизором — в постель.

Утром он забывал спросить: что же там бывает после сватанья к невестам?

А потом жизнь завертелась, набирая обороты, и из глубокого сна, постоянно возвращавшего в детство, его, как правило, вырывал противный звук электронного будильника. И опять ситуация с невестами оставалась неразгаданной, таинственной, неясной. Хотя жизненный опыт уже кое-что подсказывал, но сомнения все же оставались: а вдруг? А если что-то? Мало ли…

Вот и сегодня, продлись хоть чуть-чуть сон, и он бы узнал, услышал бы продолжение песни. Но будильник был безжалостен и неумолим: Володя проснулся на булькающем водяном матраце в своей обустроенной в стиле «техно» квартире. А квартира была в знаменитом своей неприступностью для простого смертного доме на Кутузовском проспекте Москвы. День ему предстоял преотвратительнейший. Да что там говорить, просто гадкий и мерзкий. Как эта летняя, но вопреки законам природы холодная, дождливая погода за окном.

И это еще при всем том, что он не знал, духом не ведал, не догадывался, что именно сегодня, волею ли случая, провидения ли, жизнь его круто изменится. Помимо его воли в силу странных, неподвластных ему обстоятельств она потечет по иному руслу. И платить ему за все происходящее придется самой высокой ценой — возможно, своей или чужой (это пока еще чужой, а потом уже и близкой, ближе и родней, чем своя) жизнью. Быть может… Но пока он не знал этого, и плохое настроение у него было совсем по другому поводу.

Ну, что там скрывать, он терпеть не мог оправдываться! Еще в детстве дед наставлял его: «Оправдывается тот, кто не прав. А кто не прав, бывает бит». Эта дедова заповедь запала в память на всю жизнь, стала правилом поведения, непреложным законом. И сейчас назойливо липла-вспоминалась, не хотела отпускать… А ведь придется оправдываться. За тем и встреча назначена. Может, еще и бит будет. Ну, допустим, фигурально. А то и натурально. Миша — художник. Талантливый. А у художников, особенно у талантливых, драться — это второе после живописи увлечение. Этакий действенный способ общения. Но все-таки, скажите на милость, как можно быть неправым, помогая другу? Правда, помогая тайно. Но это для того, чтоб не обидеть, не уязвить его гордость. А получается, что ты высокомерничаешь, снисходительно кидаешь подачку. И разве докажешь, что это совсем, совсем не так. Ну вот, сегодня тайное должно стать явным, и объяснить, как все это получилось, будет очень трудно.

К месту предстоящего «аутодафе» (ресторан «Пирамида» не знал, не ведал, что ему отведена столь мрачная роль), даже не подозревая о душевных терзаниях хозяина, Володю Степанкова важно и уверенно нес черный, сверкающий никелированными деталями огромный джип — краса и гордость преуспевающей и процветающей фирмы. Он бережно покачивал в своем огромном чреве водителя, аккуратно, но настойчиво теснившего автомобили помельче. Покачивал и близнецов-охранников, бдительно высматривающих через затемненные окна гипотетических киллеров, которые могли коварно затаиться в разношерстной толпе прохожих. И, разумеется, покачивал и самого главного — шефа, сегодня отчего-то печального, задумчивого, явно чем-то встревоженного.

Справа проплыл великий пролетарский поэт, вскинувший в приветствии руку и, видимо, подсказавший своему тезке из джипа что-то неслышное для остальных. Ибо тот вдруг встрепенулся и отдал команду:

— Останови-ка у подземного перехода на Пушкинской. Дальше я сам. Сегодня все свободны. Завтра — как обычно.

Хлопнув дверцей и оставив свиту в недоумении, Степанков двинулся к подземному переходу, запахивая пиджак и раскрывая зонтик.

Он и сам недоумевал, почему вдруг решил выйти здесь. Позже, гораздо позже, когда станет рушиться его мир, так тщательно, скрупулезно созданный его трудом, изматывающим и круглосуточно напряженным, он вспомнит этот бросок в подземный переход. Что его столь властно вытолкнуло тогда из машины? Так некстати прерванный сон? Необычная для этого времени года погода? Ноющее, как зубная боль, нежелание встречаться с Михаилом? Сейчас он наспех объяснил себе это тем, что мог опоздать, если бы поехал на машине до разворота в этом медленно текущем потоке. Опаздывать, да еще в сложившейся ситуации, было бы просто… было бы просто… просто…

Он встал как вкопанный. Обернулся. И как-то сомнамбулически пошел назад. Там, неподалеку от старух, торгующих букетиками, и мальчишки, раздающего рекламные листки, стояла женщина в пуховой шали на плечах. Той, маминой — или точно такой же — пуховой шали. Он только что прошел рядом с ней.

Женщина стояла прямо, придерживая на груди пушистую шаль. Она ничего не продавала, у нее не было картонной таблички с накорябанными словами жалостливой просьбы. Седые волосы собраны в пучок, бледное лицо напряжено. Она с усилием вытягивала шею, словно выискивая кого-то в потоке прохожих. Вот она устремилась к какому-то солидному мужчине, резко протянула руку, словно выбросила ее перед собой. От неожиданности мужчина отшатнулся, неловко зацепил ее портфелем и заспешил дальше. Женщина просила подаяния. И явно не умела этого делать.

Степанков увидел, как она зажмурилась, потом открыла глаза, повернулась и пошла было вниз, в подземный переход, на ходу вытирая слезы. Но, пройдя несколько шагов, остановилась, выпрямилась и решительно направилась на прежнее место.

Ему была видна ее прямая спина, обтянутая шалью. Женщину никто не замечал. Бабки болтали между собой, мальчишка бойко атаковал прохожих.

Степанков застыл, он не мог двинуться с места. Ему мучительно хотелось подойти к незнакомой женщине, зарыться лицом в мягкий пух шали, вдохнуть знакомый запах и сказать:

— Мама…

Он чувствовал этот запах отсюда. Он почувствовал бы его за тысячу метров среди многотысячной толпы. Шаль непременно должна была пахнуть духами «Красная Москва». Куда она делась потом? Как-то бесследно исчезла из его жизни. Бесследно ли…

Он подошел к женщине, мягко взял ее за локоть. Она испуганно отпрянула. В ее глазах с покрасневшими веками читался испуг.

— Простите, можно с вами поговорить?

— Я вас слушаю… — Голос ее звучал хрипловато, как у долго молчавшего человека.

— Здесь неудобно, зайдем куда-нибудь.

Женщина послушно пошла за ним. На Тверской они вошли в первое попавшееся кафе. В маленьком зальчике у единственного окна, выходившего на улицу, был свободен столик. Здесь они и присели.

Через улицу, сквозь моросящий дождь Степанков видел освещенную «Пирамиду». Там у окна сидел тот, к которому он ехал на встречу еще десять минут назад. Володя оглянулся в поисках официанта. За баром у кассы стояли девушки в красно-желтой форме. Официантов здесь не полагалось.

— Давайте знакомиться? — Володя внимательно посмотрел на женщину.

Она продолжала кутаться в шаль и, словно выглядывая из пушистого кокона, с интересом осматривалась. Сквозь бледность худого скуластого лица с правильными чертами проступил неяркий румянец. Наконец она внимательно, но с усмешкой взглянула на него.

— Возраст дает колоссальные преимущества, молодой человек. В молодости я бы себя чувствовала по-дурацки. Прикидывала бы, что вам надо, кто вы такой. А теперь я заинтригована, но спокойна. Со старухи взять нечего. Меня зовут Зоя Павловна.

— А меня Владимир Иванович Степанков. Простите… Это, наверно, не мое дело… В общем, я видел, как вы пытались просить милостыню. Ясно, что это не ваше основное занятие. Понимаю, это не повод для знакомства, но если вы не против, расскажите, в чем дело? Только, секундочку, — здесь, я вижу, самообслуживание. Что вам принести?

— Чай с сахаром и пирожок с яблоками, — женщина слабо улыбнулась, — это их фирменное: наш ответ «Макдоналдсу».

Степанков направился к стойке, женщина посмотрела ему вслед. Симпатичный, ладный, ухоженный — все качественное, дорогое. Как у ее сына Арсения. Густые светлые волосы, нездешний загар, карие глаза.

Степанков вернулся с подносом, поставил на стол стаканчики с чаем и тарелочку с пирожками.

— Знаете, Володя, — можно я вас так буду называть? — раз вам любопытно, значит, это вам нужно. Я расскажу. Действительно, я просила подаяния. И действительно, делала это впервые в жизни. История, в общем-то, простая, житейская.

«Ну, нет, — подумал он, глядя на ее вздрагивающие пальцы, мнущие пластмассовый стаканчик, — не все так просто… как это хочется ей показать».

— Дело в том, — продолжала между тем Зоя Павловна, — что у меня есть внучка. Девочка, как вам сказать… особенная. У нее через две недели день рождения.

— И что? — удивился Володя.

— Да-да, конечно, это не повод, чтобы просить деньги на улице. Дело не в дне рождения… Все гораздо сложнее… Понимаете, Володя, Лизонька — способная пианистка. Ей вот-вот исполнится тринадцать лет. Она учится в хорошей музыкальной школе. Школа платная. И… у нас нет денег на последний класс. В другую школу мы ее перевести не можем… Но это, впрочем, целая история, вам ни к чему.

— Вы живете вдвоем с внучкой?

— Нет, втроем. Мой сын оставил семью.

— И вы живете с внучкой и невесткой?

— Да. Моя невестка — переводчица, берет работу на дом, иногда переводит фильмы или какие-нибудь деловые переговоры. Словом, зарабатывает от случая к случаю… Конечно, денег не хватает. Иногда очень… Моя пенсия, ее неопределенная зарплата, пособие девочки… За учебу надо платить за год вперед. Мы продали все, что можно было продать. Я собрала все, что у меня было… Не хватает шестисот долларов.

Чай из стаканчика расплескался. Зоя Павловна стала промокать лужицу салфеткой.

— А отец? Что с ним? Он что — неплатежеспособен?

«Надо затормозить, не напирать… Что это я, она же не партнер по бизнесу, уклоняющийся от договоренности. Просто незнакомая, симпатичная пожилая дама, немного склонная к истерике. Это бывает. У нее наверняка есть родственники, взрослые дети… Так что не мое это дело», — думал он, тем не менее продолжая задавать вопросы.

Зоя Павловна грустно смотрела на Степанкова и только плотнее куталась в шаль.

Он же злился на себя, но ничего не мог поделать — расспрашивал, расспрашивал, расспрашивал…

А там, через улицу, за стеклом «Пирамиды», грозившей сегодня стать его лобным местом, словно виделся плотный затылок человека, который ждал его.

— Вы торопитесь? — Зоя Павловна успокоилась, разлитый чай впитался в салфетку. — Ничего, все хорошо… Спасибо вам, я высказалась, отвела душу. Теперь понимаю, мой поступок — просто сумасбродный, безрассудный порыв. Мы справимся. Невестка не знает, что я вышла попрошайничать. Ей стало бы плохо. Ведь она запретила мне просить деньги у сына. Говорит, что дано, то и дано.

— Я принесу вам еще чаю.

Потом они пили чай и ели (надо сказать, вкусные) пирожки. Зоя Павловна откинула наконец шаль, мелкими глотками прихлебывала из стаканчика, а Степанков смотрел на ее худые руки с мелкими коричневыми крапинками и видел, что они все еще слегка дрожат. На тонких пальцах со слегка утолщенными суставами нет колец. Такие же руки были у мамы, всю жизнь проработавшей машинисткой в заводоуправлении. Давно не видел он стариковских рук, не разговаривал со старшими. У себя на работе привык командовать. Там в основном были молодые секретарши с яркими ногтями или женщины среднего возраста, чьи руки с пальцами, унизанными кольцами, клали на его стол бумаги на подпись. Не отрывая взгляд от «таких маминых» рук, он рассеянно слушал, как Зоя Павловна, не торопясь, как-то безразлично и устало рассказывала ему о сыне. Тот занимался бизнесом, у него была фирма, которая «процветала» и «раскручивалась». Начинал он с продажи компьютеров, теперь торгует еще чем-то, она уже не знает, чем. Но часто видит из окна кухни, как Арсений выходит из соседнего подъезда, садится в новую машину и уезжает. Иногда с охраной, иногда с какой-нибудь девушкой. Раньше девушки менялись. Последние полгода это одна и та же девушка. Она рада, что у сына все, как видно, хорошо. Но все же у него такая семья, которую нельзя было бросать. А он бросил, решительно и бесповоротно.

— В вас говорит женская солидарность. Мужчины не могут объяснить, почему они уходят от жен. Даже родной матери, — вступился за незнакомого Арсения Степанков.

— Не в этом дело. Я родила Арсения тоже не в первом браке. Муж вскоре после его рождения умер, а не ушел к другой… Это я бы поняла. Но нельзя бросать детей. Особенно таких, как наша Лиза.

— Но если девочка талантлива, усидчива, она не пропадет.

— Это долго объяснять, да и зачем вам знать о наших делах. Вот лучше ответьте мне: раньше все было нашим, всеобщим, как нам говорили, да и на самом деле все обстояло почти так. Потом все стало принадлежать каким-то бандитам, «кабанам» и «шепелявым», как говорил мой сын. А теперь как-то сразу вдруг все перешло к чему-то обезличенному — к холдингам, банкам, консорциумам. Мне постоянно кажется, что за затемненными окнами дорогих машин ездят люди-призраки. Они ничего не понимают в нашей жизни, у них пустые глаза и, простите, нет души.

Мой сын как раз стал одним из них, он такой же, с пустыми глазами. А может быть, я сама виновата в том, что у меня нет денег… — Зоя Павловна опять стала нервно стягивать пушистую шаль на груди.

— Да ладно вам, Зоя Павловна, такие рассуждения уведут нас далеко. Вы преувеличиваете. У вас талантливая внучка, сноха, или как там… невестка нормальная. Сын, в конце концов, жив, здоров и процветает.

— Дело в том, Володя, что Лиза родилась почти слепой. Мы ее упорно лечили. Мила даже ездила с ней в Израиль. Тогда сын еще не ушел от нас, и деньги были. Не помогло. Нам предложили сдать ее в интернат, пока она маленькая. Это специальный интернат для слабовидящих детей. Лиза прожила бы всю жизнь среди таких же, как она. Если бы выжила. Она была еще и слабенькая, все время болела. Вы не представляете, что мы пережили. В нашем роду, да и у Милы тоже, я хорошо знаю ее родителей, никаких патологий не случалось. Откуда взялась эта напасть? Ума не приложу.

В детстве в маленьком городе, где он вырос, Степанков слышал подобную историю. У маминой подруги был слепой ребенок. Она сдала его в интернат, потом родила других, здоровых, детей. И не вспоминала о старшем. Мама с бабушкой всегда недоумевали, как такое можно сделать.

Зоя Павловна говорила так же спокойно, как когда-то мама и бабушка. Она рассказала, как невестка «училась» вместе с Лизонькой, стала ее глазами. Причем училась в обычной школе, ведь девочка не совсем слепая, а слабовидящая. А она, Зоя Павловна, помогает им. До ухода Арсения жила отдельно, а потом переехала в семью невестки.

Когда Арсений ушел, Мила вынуждена была пойти работать. Она брала работу на дом, делала переводы, пока Лиза в школе. Мила и стала заниматься с Лизонькой музыкой. Ведь сама она окончила музыкальное училище. Но «перетрудила» руку, такое бывает. И все. Попреподавала немного и перестала. Мол, не может возиться с бездарями. Да и платят совсем плохо, чтобы хоть как-то заработать, надо набирать много часов.

— Вы, наверное, слышали об этом. Сейчас о школе такое пишут… В музыкальной — то же самое. Целыми днями пропадать на работе она не могла. — Зоя Павловна тяжело вздохнула. — Мила упорная, она закончила вечерний факультет иностранных языков. Лизочку к английскому приучает. Та уже со слуха хорошо переводит. Они магнитофон слушают, разговаривают между собой. Лизонька даже поет по-английски. Как ребенок, конечно. Но все равно… Голосок у нее приятный. — Зоя Павловна помолчала и, словно подведя итог, сказала: — У Лизы идеальный слух. Так бывает. Компенсация как будто… Теперь вот должна была окончить музыкальную школу. В общеобразовательной Лиза учится в обычном классе. Там тоже требуют денег, хотя и не так много. Но, наверное, придется отказаться от музыкальной школы. Очень обидно. Ею так гордятся, она на всех отчетных концертах выступает. Лиза смогла бы стать настоящей пианисткой. Объехать мир… Мы об этом так мечтали. Но ничего не поделаешь. После дня рождения придется сказать ей, что последнего класса «музыкалки» не будет. Ну что ж, спасибо за чай. Мои будут беспокоиться, если я не приду к обеду.

— Зоя Павловна, вот вам моя визитка. Дайте мне и ваш номер телефона или адрес. Может быть, я смогу помочь. Есть у меня одна идея.

— Спасибо, — Зоя Павловна внимательно посмотрела на него.

И он опять подумал о том, что не разговаривал с пожилыми людьми уже несколько лет, что после смерти отца так и не ездил на родину. В Москве у него нет родственников, знакомых семей, где были бы пожилые люди. Собственно, он старался и не обрастать знакомствами, не привязываться ни к кому, чтобы «не потерять скорость».

Степанков проводил Зою Павловну до перехода и взглянул на часы: ни о какой встрече можно уже не думать, да и в окне «Пирамиды» маячит другая фигура. Он поймал машину и через пятнадцать минут был дома.

Квартира встретила хозяина, как всегда, чистотой и покоем. Домработница Неля приходила дважды в неделю: вела его нехитрое холостяцкое хозяйство, готовила. Володя не любил ресторанной пищи, не любил долгих шумных застолий. Некоторые его друзья умудрялись даже завтракать в ресторанах. Он не позволял себе тратить на это время. Ему нужно было работать и работать. Он поздно приходил домой, где его ждали почти непрерывные телефонные звонки. По выходным тоже работал или уезжал за город. И в таком ритме жил уже много лет. В свои тридцать семь он не был убежденным холостяком. Просто все время думал, что вот-вот найдет свою девушку, которой ничего не надо будет объяснять, с которой не надо будет притворяться. Он хотел оставаться таким, какой есть, каким сотворила его природа. Вокруг него было полно девушек, молодых, раскованных, готовых разделить «участь» состоятельного бизнесмена. Все время рядом вертелись эффектные особы, увлеченные собственной красотой. Они утомляли своим однообразием и неприкрытыми целями. «Всех стоящих разобрали, — с шутливой грустью говорил он друзьям, — моя пока не встретилась». И каждый день, как в омут, окунался с головой в работу, в ее сложные, но подвластные ему проблемы. Конечно, святым он не был: романы, романчики, интрижки… Это — да. Но домой к себе предпочитал никого не водить. Это была его территория. Он понимал, что отсюда просто так девушку не выставишь.

А дом его был воистину хорош. Крепкий дом, стильный, как у многих респектабельных холостяков. Ничего лишнего, все строго и функционально. Ничто не отвлекает. Все для того, чтобы лучше работалось. Кое-что из вещей своего прошлого он привез сюда, когда продал родительскую квартиру в N-ске. Ящики эти так и стояли в лоджии. Однажды он даже решил, что надо выбросить все это. Но одумался. А потом и вовсе забыл о своем «музее».

В ящиках лежали виниловые пластинки, проигрыватель, семейные фотографии, книги из дома деда. Упаковал он и старый самовар. Самовар был в форме шара, в боку его зияла дыра, посеребренная поверхность облезла, и стал он теперь почти красным. Пользоваться им, конечно, нельзя. Даже если его починить, то все равно — к такому самовару нужна дача. А дачей он решил не обзаводиться. Зачем? Это целая морока. Степанкова вполне устраивали загородные пансионаты, которых вокруг Москвы великое множество. Но больше всего он любил новые места и новые страны. Хотя, впрочем, свою холостяцкую квартиру любил больше новых стран. Здесь его прибежище, его нора, его берлога, его праздник. Квартира эта была куплена на его первые большие деньги.

Оформив покупку, Степанков долго не въезжал сюда, жил на съемной квартире, пока шел ремонт. А здесь вовсю проявляли свои способности и профессионализм модные по тому времени архитектор, дизайнер, высококлассные строители. Он изложил им свои требования, долго перебирал проекты и предлагаемые планы. В итоге явилось то, что он хотел. Солидная профессорская квартира превратилась в идеальное жилище состоятельного холостяка. Ему нравились высокие потолки, старый реставрированный паркет, мусоропровод на кухне, дребезжащий за стеной лифт, отличный вид с одиннадцатого этажа на Лужники и университет, заново отстроенная набережная и новый мост, ведущий к гигантской стройке района — Москва-Сити.

Он думал, что будет делать все сам и ему не понадобится домработница. В то время домработницы были, как правило, только у иностранцев, подолгу живших в Москве. Он как-то видел на приеме в одном русско-французском доме филиппинскую прислугу. Это была тихая, несуетливая пара среднего возраста. Тогда-то он и понял, что такое высший класс, профессионалы: удобно, можно доверять, не тратить усилий на выяснение отношений. И когда у него стала работать Неля, он понял, что ему повезло. Домашние заботы перестали существовать для него.

Вот так он «делал» свою взрослую жизнь: что задумывал, то через некоторое время и свершалось. И все это началось именно с устройства его дома. Того дома, куда он наконец сегодня добрался и открывал тяжелую двойную дверь. Крепость. Бастион. Цитадель. Скорлупа — пусть даже так. Зонтик, обувь — все в прихожей по местам, по ячейкам. В спальне — костюм в шкаф-купе и быстрее — б-р-р, прохладно — в пушистый пуловер, джинсы. М-да, лето не лето. Нуте-с, что там у нас в холодильнике, что приготовила мастерица Неля? Курица по-грузински, салат… Чайник еще не остыл, но все же подогреем.

Степанков, поглядывая в окно, со вкусом расправился с курицей. Он пытался выкинуть из головы сумбур из отрывочных эпизодов сегодняшней странной встречи, несостоявшегося свидания с Михаилом и чего-то неясного, смутного, надвигающегося, чему он еще не знал названия… Следуя давно заведенному ритуалу, плеснул в широкий стакан любимого «Бифитера», добавил немного тоника и пару кусочков льда. Пора в «шоу-рум», как это теперь называется. А проще — в небольшой уголок в гостиной, на мягкий кожаный диван, вытянуть ноги, пригубливать джин и выбивать утренние мысли бредом дневных теленовостей, развлекательных шоу, боевиков и прочей дребедени. И здесь Степанков любил то, что имел: вместо телевизора на стене висела плазменная панель в серебристой раме. Подобрана она была точно по размерам пространства, строго по интерьеру. Строго, чтобы он, Степанков, глядя на это чудо техники, оставался доволен этой панелью, этой квартирой, этой жизнью, этим самим собой…

Дорогой агрегат, напрягая все свои возможности, пытался угодить хозяину: эротические страсти, бешеная перестрелка из всех мыслимых и немыслимых видов оружия, кувыркающиеся и взрывающиеся машины, террористы, землетрясения, наводнения, пожары… Щелк-щелк… По «Культуре» на фоне надутых гигантских средств одноразового пользования или похожих на них предметов нудно предвещают гибель русской литературы. Щелк-щелк… «Секс в большом городе»… А перед глазами — худая женская фигура, острые плечи, руки, подрагивающие пальцы, смятый пластмассовый стаканчик, разлитый чай, выцветшие грустные, все понимающие глаза… Лизонька — необычайно одаренный ребенок… Мила не знает, что я пошла… Шаль. Пуховая шаль, стянутая на груди. Да отцепись же ты — щелк — и нет «Секса в большом городе»… И плотный затылок Михаила в окне «Пирамиды»…

Позвонить? Нет, не сейчас. Михаил… Мишка… Большой друг из прошлого.

Прошлого, которое в последнее время зачем-то настойчиво преследует его. Прошлое, от которого хотелось уйти, избавиться. Но это его прошлое, он там был не один, был частью чего-то большого, гораздо большего, чем он сам. А сейчас в гигантском городе — он один… Нет, от этих мыслей просто так не отделаться. Попробуем сосредоточиться… Сосредоточиться… Скажем… Степанков покрутил в руке стакан… Сосредоточимся, например, на джине. «Бифитер». Да, «Бифитер» приятнее «Гринлса» и «Гордонса»… Тоник лучше израильский, без сахара, и хинин натуральный. Вот так, немного берешь в рот и, не глотая, проводишь кончиком языка по деснам, небу… Прислушиваешься к ощущениям… Глоток… Ждешь… Вот только теперь начинают работать ступеньки послевкусия. У каждой ступеньки свой оттенок. Чем больше этих ступенек, тем ценнее напиток. Не только, кстати, джин. Ликер, десертное вино, херес, мадера, портвейн, бастардо… Коньяк и ром распознаются и оцениваются несколько иначе… Степанков улыбнулся, вспомнив то ли анекдот, то ли где-то вычитанное: в Штатах нашего шпиона разоблачили из-за того, что тот пил джин зимой. Джин — традиционный освежающий летний напиток. Хотя кто сейчас этого придерживается…

Степанков поежился: м-да, лето… Прохладно… Когда-то, давным-давно… когда он был еще маленьким, мама каждую субботу подставляла табуретку к огромному, как мамонт, шифоньеру, доставала шаль, аккуратно завернутую в пакет. Это была большая и очень пушистая шаль, которую связала бабушка. Пряжа была из особого козьего пуха, ее где-то заказывали, откуда-то привозили. Перед тем как совершить покупку, женщины долго обсуждали достоинства разных видов шерсти, сравнивали цены. Он помнил эти разговоры. Теперь-то он понимал, что это была, видимо, очень дорогая вещь. Мама берегла ее и вынимала из пакета по субботам. Да еще несколько раз надевала на родительское собрание и семейные праздники.

Достав шаль, она усаживалась у телевизора, включала любую программу, брала особую массажную щетку, которой, кроме мамы, никто в доме не имел права пользоваться. Такие щетки дарили на работе на Восьмое марта профсоюзные комитеты. Мама берегла свою «массажку» и говорила мужчинам: «А вам, лысым, нечего. У вас есть пять пальцев». Отец, который до самой смерти так и не стал лысым, не обижался, ему нравилось, как мама шутит. А она бережно расчесывала шаль, и та становилась еще более пушистой, ворсинки поднимались и стояли, пошевеливаясь, как живые. А когда шаль сворачивали, то получался большой кот, вздыхающий во сне. Мама же бережно вытаскивала из щетки пушинки и складывала их в отдельный мешочек, который хранился там же, на шкафу. Приходила бабушка, и мама отдавала мешочек ей: бабушка добавляла пух к шерсти, из которой вязала шапочки и шарфики.

По субботам мама, завернувшись в шаль и уже готовая к выходу, совершала еще одно действо, которое Володя помнил и теперь. Она доставала откуда-то маленький флакончик «Красной Москвы», бережно открывала крышечку, каким-то особым, изящным движением запускала мизинчик именно в крышечку флакона и легко и коротко прикасалась к шее, где-то за ушами. Флакончик этот, казалось, был нескончаемый. Но однажды Володя увидел, как мама подошла к умывальнику и капнула в пузырек несколько капель воды…

Летом, перед выпускным классом, Володя пошел на комбинат. Всю свою первую зарплату он истратил на какие-то совершенно сумасшедшие французские духи и подарил их маме. Она заплакала, забыв даже поблагодарить сына.

Вспоминая это, Степанков дважды добавлял в стакан джин с тоником, но не пьянел, а становился только задумчивей. Ну, надо же, как он сделал сегодня стойку на шаль, и там, в этом «Русском бистро», он смотрел на старую женщину и вспоминал свою рано ушедшую мать, вспоминал своего отца, глубоко погружался в прошлое. И опять, как зубная боль, как невырезанный аппендикс, назойливо ныло воспоминание о несостоявшейся встрече с Михаилом… К отцу у Володи было особое отношение, странное для сына. Обычно мальчишки хотят казаться похожими на главного мужчину в доме, подражают ему. У них же все выходило сложнее.

Суббота в их городе была особенным днем. Вечером они с мамой ждали, когда возвратится отец. Как правило, он приходил сильно навеселе, «подвыпимши». В Москве Володя такого слова в своем окружении даже не слышал, только видел иногда из окна машины, как, шатаясь, бредут по вечерам мужчины в рабочей одежде. Но тогда в их городе в таком состоянии в субботу возвращались все нормальные мужики. Они работали на комбинате. А это тяжелый труд.

Всю неделю отец не высыпался и очень уставал. И по субботам они с друзьями собирались возле маленького магазинчика на их улице. Там была беседка. Мужчины пили пиво. Каждый приносил что-то из дома. Кто — рыбку, кто — колбаску. Это было — их время, и никто не мог посягнуть на него.

Такие посиделки не осуждались: по всему городу там и сям сидели люди. Сидели на лавочках, пили пиво, разговаривали. Бутылка водки появлялась очень редко. Распитие спиртных напитков в общественном месте строго каралось. Направляли бумагу в цех, лишали премии, вычеркивали из профсоюзных очередей на всякий, даже малый дефицит. И мужчины наслаждались тем, что выпивали по нескольку литров пива, шумно беседовали, иногда играли в домино. Вечером отец возвращался домой пьяненьким. Но в отличие от других — не буянил, был тихий, может, даже тише, чем в трезвом виде.

Это стало традицией: он с порога целовал сына в лоб, целовал жену, пил крепкий чай и, несмотря на его крепость, сразу же засыпал, едва добравшись до кровати. А мама спускалась во двор. Туда, где собирались такие же жены работяг, как она. Усаживались на длинную лавочку, доставали мешочек с семечками, и начинался бесконечный разговор. Женщины перемывали косточки обитателям всего двора, рассказывали о себе, о своих мужьях. Иногда плакали. Расходились поздно вечером.

Когда мама возвращалась, он брал ее шаль, забирался с ногами в кресло, смотрел телевизор и думал, что не станет таким, как отец. Хотя он любил отца. Это был ласковый, спокойный человек и в трезвом виде, и во хмелю. Но Володя видел, что отец страдает. Страдает от самой жизни, от того, как она устроена. Отец на войну не успел, ни в какие интересные поездки не ездил, ничем особенно не увлекался. И хотя алкоголиком не был, выпивал понемногу регулярно. А вот после того как он исчез из их дома, из города, а потом, спустя годы, вернулся, запил сильно. К тому времени его жена, мама Володи, уже умерла, он был на пенсии и сидел дома. А Володя тогда бешено «крутился» в Москве и не мог забрать его к себе: он сам снимал квартиру.

Известие о смерти отца пришло неожиданно. Умер отец тихо, не болея, во сне.

В самолете Володя все еще думал о делах, даже ловил себя на недовольной мысли о том, что его оторвали от них в такой неподходящий момент. Еще не осознал происшедшего.

А потом, на кладбище, когда гроб стали опускать в могилу, когда о крышку глухо застучали комья глины, вдруг понял, что остался совсем один, что они в последние годы так мало виделись и разговаривали с отцом. Да и о чем?

Выйдя на пенсию по состоянию здоровья, а не по возрасту, отец засел дома. Огородником или дачником, как большинство пенсионеров, не стал. Копаться в земле он не любил. А может, оттого и не любил, что не мог на ней работать из-за болезни. Когда начались перемены и стали появляться частные лавочки, отец закручинился еще больше, а выпив, забывал обо всем. Так и умер. Заснул и не проснулся.

Вполне возможно, еще и оттого, что не мог видеть происходящего.

На кладбище Степанков спрятал слезы в струи дождя, во время поминок попытка что-то сказать не удалась, перехватило горло. Стоял, сжав стакан с водкой, и молчал. Его поняли. На него старались не смотреть. Кто-то, разряжая ситуацию, сказал: «Светлая память, хороший был человек». «Царство ему небесное», — тотчас подхватил женский голос, вроде бы Ирины Золотаревой, давней подруги семьи. Выпили. Потом женщины мыли посуду, мужики — бывшие сослуживцы, соседи — курили в форточку, подходили, сочувственно дотрагивались до плеча, брали за локоть, говорили, как водится в таком случае: «Да, хороший был человек… Таких сейчас мало… Бог прибирает лучших…»

Все потихоньку разошлись, и он остался один. Лежал в темноте и вновь, в который раз, пытался поговорить с отцом. Хоть вслед… Ему хотелось сказать какие-то слова благодарности, которых он никогда ему не говорил. И опять не то… все не то…

Так они и остались чужими-близкими людьми, неразгаданными друг для друга.

Когда Володя окончил институт, они отдалились еще больше. Володя тогда метался, хотел начинать свой собственный бизнес в Москве, копил деньги на открытие дела и пахал на нескольких работах, крутился изо всех сил. Ни советом, ни делом отец ему помочь не мог, да и не хотел, он вообще словно бы демонстрировал равнодушие к судьбе сына.

Умный, красивый в молодости, отец отдал всего себя неизвестно кому, чему, за что. Здоровья нет, денег нет, и сам собой недоволен, да и другим счастья от этого нет. И какая-то рабская покорность в нем появилась, особенно раздражавшая сына.

Вот тогда Володя и решил сделать все возможное, чтобы не стать таким, как отец. А теперь он один. Родители ушли, деда с бабушкой давно нет. Весь их мир ушел. А казалось, вечно будет этот городок, куда можно приехать, встретиться с… С кем? Друзья-сверстники то ли разъехались, то ли поспивались, а иные так вообще в тюрьме.

А он когда-то думал, что встанет на ноги, заберет к себе родителей, купит матери стиральную машину, как когда-то купил духи. А может, и не стиральную, а легковую! Не успел…

Теперь вот все есть. По его, Степанкова, меркам, высоким меркам, — все. Нет только родителей. Нет близких людей. Мамы. Отца. Бабушки. Деда. Теперь он абсолютно независим. Как абсолютный нуль. Еще остался, как островок прошлого, — Михаил Золотарев.

Мысль о Михаиле мгновенно вернула Степанкова с дождливого кладбища, поминок, темноты отцовского дома, когда там, в безмолвном разговоре с навсегда ушедшим родным человеком, он начал нащупывать едва уловимую ниточку связи, забрезживший лучик понимания чего-то, вот-вот обещавшего открыться. Так бывает при большом горе. Потом время стирает из памяти самое больное, самое острое (жить-то надо!), и все постепенно налаживается, вспыхивая время от времени чем-то саднящим, горьким.

Степанков отогнал от себя назойливые мысли. Все-все, пора расслабиться. Завтра трудный день. Он и так позволил себе много лишнего. Вот, познакомился с Зоей Павловной, поговорил. Завтра пошлет ей с охранником деньги на учебу ее внучки, и дело с концом. Эта проблема будет решена.

О, если бы наш герой, дорогой мой читатель, мог только предположить, что его ожидает! Если бы знал, сколько невыносимого горя и столь же невыносимого счастья подстерегает его. И все из-за этой мимолетной и ни к чему особо не обязывающей, как ему казалось, встречи. И еще неизвестно, что перевесило бы — благородство или разумная осторожность. Но он ничего не знал. Поэтому мучился воспоминаниями, необходимостью позвонить Михаилу и, казалось бы, простым желанием: разобрать наконец коробки, привезенные из дома. Казалось бы…

Проблема с Михаилом занимала его больше всего. Мишка помнит его родителей, даже дедушку с бабушкой…

«Надо покончить со всем этим, а то лишаешься сил, нужных для строительства капитализма», — усмехнулся Степанков. И чтобы совсем не лишиться не только сил, но и сна, решил прямо сейчас позвонить Мишке, извиниться, а серьезный разговор оставить на потом. И надо же, чтобы такая каша заварилась именно с Мишкой. Ведь это же его самый первый друг. Был до недавнего времени… Степанков помнил, как тот его поддерживал, когда он был бедным студентом, а Михаил — уже известным московским художником, владельцем мастерской, участником московских вернисажей, своим человеком среди мэтров.

Они всегда были друзьями, сколько он себя помнил. Потом один из них стал бизнесменом, другой — художником. Но бизнесмен оказался востребованным жизнью, а художник — нет. В этом-то и заключалась проблема.

Степанков покрутил льдинки в стакане, послушал, как они звякают. И даже джин он впервые попробовал у Мишки в мастерской. Как давно и как совсем недавно это было. И как изменилась ситуация.

Володя нащупал на мягкой коже рыжего кресла трубку радиотелефона, приглушил звук телевизора, набрал номер. Старый друг, старая история. Господи, надо же было так запутаться! Он не любил усложнившихся отношений, всегда считал, что главное во всем — в делах, в дружбе — ясность. Все остальное — для слабонервных дамочек и изнеженных маменькиных сынков.

У Михаила долго не брали трубку, и Степанков уже было собрался облегченно щелкнуть отбой, но тут послышался вкрадчивый, воркующий голос:

— Алльооо…

— Привет, Лариса! Это я. Миша дома?

— А-а-а, нашлась драгоценная пропажа! Куда же ты подевался? И мобильник отключил… Мы и не надеялись на такое счастье… А он сам объявился. — Лариса говорила манерно, растягивая слова, видно, тем самым изображая иностранный акцент. Она всегда кому-то подражала, кого-то ненавидела, кого-то обожала. Это распространялось и на мужа, которого она завоевала тем, что сразу поставила на пьедестал как творческую личность, далекую от мирской суеты, гонимую и непонятую.

Степанков терпеливо дал Ларисе возможность побыть томной и ироничной.

— Лариса, Миша дома? — повторил он спокойно.

С Ларисой они были знакомы еще до того, как она стала женой Михаила. Больше, чем знакомы. Но и романом это тоже нельзя назвать. Так, игра в роман. Ее игра.

В трубке послышались шаркающие шаги, а потом и недовольный голос:

— Алло, Володька, ну ты че, совсем уже? Позвонить не мог? Я ждал тебя два часа. — Последовало грязное ругательство. Подобного Мишка себе раньше не позволял.

Степанков понял, что друг его пьян.

— Ты совсем, того… зазнался, чувак, да? Думаешь, со мной все можно, да?

— Не горячись, Михаил. И прости. Я не мог тебя предупредить. Там мобильник не берет, а дело важное, не мог отойти.

— Так прямо два часа и не мог? Ну, ты даешь… — Это ругательство было еще грязнее.

— Интересно, где Лариса? Ты и при ней материшься?

— Да к черту вас всех, надоели мне все… — Язык у него заплетался.

— Ладно, Миша, проспись, потом поговорим. Я тебе позвоню. Не сердись, так получилось. Ну, пока. — И чтобы не слышать ответа, быстро нажал на кнопку отбоя.

Ну вот, еще раз он отложил важный для них обоих разговор. Заварилась каша, медлить дальше некуда. Надо все ему объяснить. Поговорить бы с кем-нибудь мудрым, с той же Зоей Павловной. Она опытная и умная.

С этим твердым решением Степанков отправился в свою безупречную спальню богатого холостяка.

Он опустил светозащитные рулоны на окнах, задернул шторы: июнь, светает рано, и невольно просыпаешься с восходом солнца, хотя можно еще поспать. А так до звонка будильника сон обеспечен.

Степанков с удовольствием встал босыми ногами на белую новозеландскую овечью шкуру, откинул покрывало и бухнулся на широченную кровать с водяным матрасом. Когда он выбирал мебель, то кровать в его запросах занимала особое место. Этот предмет представлялся ему центром дома. Денег на нее он не пожалел.

Он помнил дом родителей, общежитие, бывал у немногих друзей-москвичей, но настоящий комфорт увидел только в заграничных гостиницах, когда стал выезжать за рубеж. И полюбил этот богатый, спокойный и защищенный от всех напастей (так казалось до появления террористов) мир больших гостиниц типа «Рэдиссон». И так захотелось добиться такого же комфорта в своем доме. Только дом должен быть, по его представлениям, лучше всякой гостиницы. Например, вот такой «навороченной» и дорогой кровати нет ни в одном известном ему отеле. Эта штука была удобной, широченной и… Но Степанков предпочитал ни с кем ее не делить…

…В ближайшие выходные — гасла в сознании побеждаемая сном мысль — он разберет ящики, привезенные из родительского дома. Надо купить альбомы для старых фотографий… Старые пластинки и проигрыватель выставить в гостиную. Самовару тоже где-нибудь найдется место. Надо посмотреть, как там он впишется у камина…

Москва, декабрь 1991-го

Яркое зимнее солнце, казалось, смогло забраться в самые потаенные закоулки аудитории, Степанков зажмурился от слепящего света и помотал головой. И почему он выбрал этот стол? Куда бы пересесть? Но нигде поблизости свободного места не было.

Только рядом с Ларисой Свиридовой. Эх!..

— Какая формула там справа, на доске? Это R? — Он повернулся к соседям и принялся лихорадочно переписывать.

— Молодой человек, что вы там возитесь и болтаете? Если вам неинтересно, вы можете выйти вон, я не обижусь, — пожилой преподаватель матанализа Васильев, маленький и округлый, как шар, считал себя страдающим от мягкости собственного характера, а потому никогда в тонкости не вникал и относился к студентам максимально строго.

— Не вижу формулы, солнце слепит, — буркнул Степанков.

— Так пересядьте, — недовольно пожал плечами Васильев.

Степанков в очередной раз тоскливым взглядом окинул аудиторию. К Свиридовой садиться не хотелось, облако ее терпких духов — испытание на любителя. Но, видимо, придется.

Он махнул рукой и, подхватив свои вещи, быстро пересел за другой стол в соседнем ряду.

— Не против? — полушепотом поинтересовался он, уже устраиваясь и раскладывая тетради.

«Не стоит с ней слишком-то церемониться, пусть не думает, что все у ее ног. А то парни перед ней все хвосты распускают и млеют, но я не такой».

Девушка свысока поглядела на нового соседа и, высокомерно фыркнув, отвернулась.

«Фря какая, — с неприязнью подумал Степанков, — строит из себя невесть что. А сама такая же лимита, как и мы. Но водится только с коренными москвичами. Просто ее родители неплохо получают в своей Тюмени, вот и присылают ей денег. А она тратит их на тряпки». Он демонстративно отвернулся и, заметив, что немного отстал от преподавателя, принялся торопливо списывать с доски уравнения.

Шел третий час зачета. Даже отличники сегодня как-то приуныли и, покидая аудиторию, радовались четверке. Пятерка же была чем-то фантастическим, из разряда выигрыша в лотерее: бывает, случается, но не с тобой и даже не с соседями. Простым смертным такой подарок фортуны недоступен. Васильев на экзаменах и проверочных работах отличался невероятной жесткостью и въедливостью, мог спросить из любого раздела, задать самый каверзный вопрос, выявляющий понимание предмета, и тут уже ничего не спасет, ни конспект лекций на коленях, ни подсказки друзей.

Но сегодня дела Степанкова были не то чтобы совсем плохи: задачу он практически решил, лекции знал и сейчас, дав себе минуту отдыха, осматривался. Отличники уже ответили, на передних столах корпели хорошисты, Свиридова за его спиной яростно шепталась с соседями. Видать, ничего не знает, как всегда.

Еще немного помучив задачку, он отправился отвечать и относительно легко получил четверку. Собирая вещи, он обернулся и поймал беспомощный взгляд Свиридовой.

Повинуясь какому-то непонятному импульсу, спросил шепотом:

— Ты чего? Никак?

Она в отчаянии помотала головой:

— Лекций нету.

Он пару секунд колебался, потом украдкой протянул ей конспекты, написанные аккуратным мелким почерком, и сказал:

— Давай сюда задачу, может, придумаю чего…

И все так же украдкой взяв листочек, так, чтобы Васильев не видел и, не дай бог, не передумал насчет его собственной оценки, вышел из аудитории.

— Кто еще не заходил? — спросил он толкавшихся у двери ребят.

— Я, — просипел Курылев, высокий долговязый парень, лоботряс и тугодум.

— Когда пойдешь?

— Минут через пятнадцать, после Егорова, — с тоской протянул парень.

— Передашь кое-кому листок. Я сейчас… — кивнул Степанков и побежал в студенческое кафе.

С точными науками он неплохо справлялся. Немного повозившись, все-таки решил не поддававшуюся девушке задачку, опрометью метнулся назад и всучил Курылеву исписанный листок.

— Вот, передай Свиридовой, скажи, пусть перепишет, пару раз зачеркнет что-нибудь для реалистичности.

— А ты что, в свиридовские поклонники записался? Там и так народу полно, — с ехидцей поинтересовался Курылев, но, наткнувшись на металлический взгляд, пробормотал: — Ладно, передам.

На следующий день Степанкова, курившего в институтском дворике, окликнула Свиридова:

— Ну, здравствуй, герой. Если бы не ты, я бы вчера завалила зачет.

Степанков взглянул на приветливо улыбавшуюся какой-то искрящейся заразительной улыбкой девушку и спросил:

— Ну и какой результат?

— Тройка, — с гордостью ответила она. — Спасибо тебе, Володечка. Думала, что все, погибаю. Тогда был бы второй несданный предмет, дополнительная сессия и, — она картинно развела руками, — пугающая неизвестность.

— Ну, ты бы выкрутилась, — насмешливо сказал Степанков, — что ты так боишься?

— Зря ты так, — глаза Ларисы вдруг стали непривычно серьезными, — ты не знаешь моих родителей. Это, может быть, только так кажется, что у меня все просто.

— У всех все сложно, Лариса. Просто не бывает ни у кого.

Степанков недоумевал: сейчас Лариса была не похожа на саму себя и вела себя совсем иначе, нежели обычно. Куда делась эта фальшивая приклеенная маска?

— У тебя еще есть дела в институте? — неожиданно спросила девушка и снова улыбнулась.

Он пожал плечами: сессия заканчивалась, оставался один легкий экзамен, да и то через четыре дня.

— Пожалуй, на сегодня дел больше нет, — сказал он и, не выдержав, тоже улыбнулся.

— А давай пройдемся? В кафе заглянем? Должна же я тебя как-то отблагодарить, — то ли в шутку, то ли всерьез предложила Лариса.

— Ну, давай, коли не шутишь, — удивился Степанков.

Они вышли из институтского двора и отправились куда глаза глядят: вначале, конечно, в ЦПКиО, потом в Нескучный сад, в кино, а куда потом, Степанков и сам уже не помнил. Они бродили до самого вечера, несмотря на мороз, попутно заходя в кафешки, заказывали там кофе, недорогой коньяк, ели пирожки и шли дальше.

Степанков с удивлением заметил, что ему совсем не скучно, даже наоборот. Девушка, которую он считал легкомысленной пустышкой, думающей только о новых платьях и кавалерах, оказывается, могла быть совсем другой. Она рассказывала ему про однокурсников, которых знала гораздо лучше, чем он, ее оценки оказывались меткими и точными, к месту мягко шутила, да так удачно, что оба взрывались смехом.

Когда поздним вечером они сидели на скамейке перед общежитием, он вдруг сказал ей:

— Я даже не думал, что ты такая…

Она немного грустно улыбнулась:

— Ты считал меня глупой?

— Не знаю, — он стушевался, уже жалея о своей откровенности.

— Да говори уж правду. Я не обижусь.

— Если честно, то раньше я считал тебя куклой. Фальшивой куклой. Ты ведь со всеми парнями кокетничаешь, флиртуешь. Такое ощущение, что тебе никто по-настоящему не дорог. А оказывается, ты можешь быть искренней, настоящей, что ли…

Ее темные глаза затуманились, и, впервые видя их так близко, Степанков подумал, что они, пожалуй, обладают какой-то завораживающей силой.

Их отношения были какими-то странными. Сам Степанков не смог бы дать им точное определение. Дружба? Флирт? Влюбленность? Они довольно много времени проводили вместе: гуляли, пили крепленое вино на студенческих вечеринках, болтали о том о сем. Он помогал ей решать заковыристые задачи, давал лекции и старался отгонять мысль о том, что она сблизилась с ним из-за корысти. В конце концов, желающих помочь ей — предостаточно. А он не самый талантливый и умный парень в группе. Но что в нем привлекало Ларису, он бы не смог ответить. Пожалуй, в глубине души понимал, что все это несерьезно — она ведь была записной красоткой, роковой женщиной, в нее влюблялись многие парни. А она кокетничала со всеми, улыбалась, стреляла глазками налево и направо, ходила курить с парнями из «престижных» семей. Раньше его раздражало это, а сейчас, похоже, он и сам попался, с грустью думал иногда Степанков. Может быть, она начинала ему нравиться все больше и больше, но об этом он тоже предпочитал не думать…

Как-то утром он шел по коридору общежития к приятелю из параллельной группы, с которым они вместе занимались в институтской секции баскетбола, чтобы договориться о тренировке. Он уже завернул за угол коридора, когда за спиной скрипнула дверь. Степанков машинально обернулся и застыл. Из чьей-то комнаты выпорхнула Лариса и, не заметив его, пошла в противоположную сторону. Когда она скрылась из виду, Степанков подошел к двери и обнаружил, что в этой комнате жил знаменитый Богатырев, двухметровый здоровяк, сын какой-то ленинградской «шишки».

Лариса ночевала там? Что это значит? Она, конечно, никому ничего не должна объяснять, но ему вдруг стало неприятно.

В институте он не поздоровался с ней и на первой паре вообще старался не смотреть в ее сторону и не замечать. Он не знал, как себя вести. Сделать вид, что ничего не видел, он не сможет. Они ведь вроде симпатизировали друг другу, много времени проводили вместе, и все это похоже на циничное предательство. Мол, дружба в свободное время, а дела порознь. В том, что «делом» был именно Богатырев, Степанков уже не сомневался.

На перемене она поймала его, отвела в сторону и, крепко держа за рукав и заглядывая в глаза, спросила:

— Я перед тобой в чем-нибудь виновата?

Он отвел взгляд.

— Да что случилось-то, Степанков? Белены объелся?

— Ничего. Я просто кое в чем ошибался.

— Это в чем же? — она повысила голос.

— Мне просто интересно, как некоторые мои знакомые успевают и учиться, и по ночам проводить время в богатыревских апартаментах… — с неожиданной горячностью, не выдержав, выпалил Степанков.

— Ах, вот ты о чем! Об этом… — Ему показалось, что Лариса на миг опустила глаза и закусила губу, но она тут же расхохоталась: — Глупый! Это же полная ерунда! Какие ночи? Я к нему утром зашла, книгу забрать. Учебник по технологии обработки металлов… Вот, — и она торопливо сунула руку в сумку, извлекла учебник и потрясла им перед носом Степанкова. — Мне для реферата нужно. Зимой не подсуетилась, когда выдавали учебники, а теперь приходится одалживать, в библиотеке на всех экземпляров не хватает.

— А с каких это пор ты сама пишешь рефераты?

— А ты ревнуешь, — торжествующе заявила она, сияя.

— Кто? Я? Вот еще глупость. Просто подумал, что ты зря растрачиваешь себя так глупо.

— Не знаю, не знаю… Похоже на ревность, — она рассмеялась и вдруг чмокнула его в щеку.

— Просто мне казалось, что мы… — Он запнулся.

— Что — мы? — с любопытством глядя на него, спросила Лариса.

— Ладно. Сейчас не время говорить об этом, скоро пара. Мы тут с тобой всю перемену проболтали.

— Давай, говори, Отелло. — Глаза у нее загорелись.

— Ну, тебе важно наше общение? У нас может быть что-то большее? — спросил он ее, глядя в сторону.

— Я думаю, думаю, что… — она старательно подбирала слова. — Я не знаю, что у нас сложится в будущем… Еще слишком рано загадывать. Но все может быть. Пока я могу сказать, что ты мне симпатичен. И мне важно, что ты думаешь…

— Я думаю, что ты мерзко себя ведешь. Ходишь, кокетничаешь со всеми.

— Ну, хочешь, я больше не буду с ними общаться? Обещаю.

— Хочу. И не бегай больше курить на черную лестницу, — запальчиво выпалил он.

— Хорошо. Будем вместе с тобой ходить.

— Я бросил курить, между прочим, и тебе не советую.

— Придется тебе снова начать…

Ничего конкретного между ними тогда не было сказано, как он потом сообразил. Но их отношения с этого дня изменились. Она и вправду как будто немного остепенилась и большую часть времени проводила с ним. С остальными парнями только здоровалась, и то как-то отстраненно. Многие из их группы начали думать, что у них роман или по крайней мере дело близится к нему стремительными темпами. Но между ними почему-то ничего особенного не происходило: ни поцелуев, ни более тесных интимных прикосновений. Какое-то непонятное — дружеское? влюбленное? — равновесие.

Он уже привык к такой своей роли и утешал себя тем, что им нужно поближе узнать друг друга, что так даже лучше. Их отношения были легкими и ненавязчивыми, он втянулся независимо от своего желания в ее игру и принял ее правила.

Иногда он одергивал себя: ты что, старик, влюбляешься, что ли? Это просто ни к чему не обязывающий флирт, дурачество. Ты же знаешь Ларису. Скольким парням она задурила голову, а потом бросила? Сколько у нее было таких вот поклонников-неудачников? Она же звезда потока, а то и всего курса.

Но в глубине души его назойливо точило сомнение: а что, если у них все будет иначе? Может, он, Степанков, и правда не разбирается в людях, и Лариса на самом деле способна на глубокие чувства. А учебник, который она якобы взяла у Богатырева… Дался ему этот учебник. Ну, можно же представить, что человеку рано утром понадобилась книга. Ведь может же быть такое…

Говоря честно, Степанков был не очень доволен собой. С одной стороны, он стал студентом столичного института, вырвался из провинциального городка, который даже не на всех картах отмечен, дышит вольным ветром. Но вот остался всего один год до окончания учебы, а он даже не знает, что ему делать дальше. Что-то в жизни у него не ладилось, не складывалось, не доставалось ему счастливой улыбки фортуны.

Вон Мишка уже добился успеха, а ведь они вместе приехали из их богом забытого городка. Ну да, Степанкову уже и тогда фортуна не улыбалась: провалился на экзаменах в институт, вернулся домой, пошел в армию…

Но потом же поступил! Но друга уже было не догнать. Его уже завертело, закружило совсем на других орбитах.

Сколько его помнил Степанков, столько Мишка и рисовал.

Школьные годы, как это и сказано в песне, были для них чудесными. А если в это время рядом с тобой настоящий друг — то время это остается в памяти на всю жизнь: видеть друга, говорить с ним, играть, ссориться, мириться, иметь единое мнение. Они упивались своей дружбой, сделали ее культом. Хотя учились в разных классах. Но ждали перемен, встречались после уроков, вместе шли домой, им всегда находилось, о чем поговорить. Когда у одного была контрольная, а следующий такой же урок — у другого, то первый обязательно собирал все варианты с правильными ответами и передавал другу. Хотя оба учились хорошо и в принципе не нуждались в готовых ответах. Но обмен результатами контрольных был знаком их дружбы.

Миша рисовал потрясающе — уверенно и увлеченно. Рисовал все время, свободное от уроков, игр и прочих необходимых дел. Рисовал и во время уроков. Учителя сначала сердились, потом смирились и не трогали его. У Степанкова не было столь выдающихся способностей. Как говорил его дед — «полный бездарь».

— В таких, как ты, нуждается наш завод, — смеялся дед. Он, конечно, шутил и, может быть, этим подталкивал внука к тому, что тот должен учиться лучше…

Вот он и учится, а что толку…

А Мишка только-только институт закончил, а уже сколько достижений: обласкан многими известными живописцами, деятелями культуры, персональная выставка в институте, в Центральном доме художника. Даже обещают в Польшу поездку устроить. И устроят. Потому что Мишка и правда достоин, он художник от природы, от бога. А Степанков что? Все ему дается с трудом, с усилием. Ни особых успехов в учебе, ни у женщин, ни даже среди товарищей-студентов: балагурить не умеет, себя как-то подать, выделить — тоже. Потому и полезными связями-знакомствами не обзавелся. И никаких талантов: на себя только рассчитывать придется, на труд и на волю. Среди ребят ничем не выделяется: середнячок, таких больше всего. Понятно, почему Лариса не ищет с ним более близких отношений. Только вот в профессии он разбирается, но это же ни о чем не говорит. По всему видно: возвращаться ему домой на свой комбинат или ехать в какой-нибудь мелкий городишко и потихоньку деградировать там и спиваться…

В светлом платье, стройная, с тонкой талией, больше похожая на какую-то изящную статуэтку, чем на земную женщину из плоти и крови, Лариса стояла у эскалатора. Увидев Степанкова, она всем телом потянулась к нему и, кокетливо заложив ногу за ногу, помахала сумочкой. Дежурная чуть неприязненно взглянула на нее из своей стеклянной будки. Степанков сошел с эскалатора, слегка приобнял девушку, с наслаждением погрузился в окружавшее ее облако ароматов. Теперь ему нравились ее сладковатые духи.

— Куда пойдем, Вольдемар? — промурлыкала она.

— Сейчас гулять, а потом, на вечер, я приготовил тебе сюрприз.

— Я люблю сюрпризы, — засмеялась девушка, и ее звонкий смех разнесся под сводами метро серебристым колокольчиком.

Сегодня важный день. Он так долго ждал, одновременно хотел и боялся познакомить двух таких близких ему людей. Отчасти он хотел произвести впечатление на Ларису: смотри, мол, какие у меня друзья, я тоже не лыком шит. Ну что же поделать, если больше ему козырять особо нечем…

— А как же такая девушка в Горный институт угодила? — весело спросил Миша. Они стояли в его мастерской и рассматривали последние работы.

— У меня родители из Тюмени, вот и отправили учиться, чтобы династию продолжала, — засмеялась девушка. — А вы здорово рисуете.

— Пишете, — поправил Ларису Степанков, — надо говорить: «пишете»…

— Ха-ха, — пробасил Миша, — ладно, не придирайся, пусть говорит, как хочет. — Он повернулся к Ларисе. — Давай на «ты»?

Со временем он приобрел необычную манеру говорить: громко и как-то пафосно. Степанкову впервые стал почему-то немного неприятен его слишком наигранный смех, безапелляционный тон. Так он общается со своими богемными приятелями, что ли?

— Зря ты себя там закопала. А не пробовала натурщицей поработать? Я думаю, у тебя получилось бы, такая фактура. Такие глаза, волосы. Шикарная фактура.

— Ну, я даже и не думала об этом… — жеманно ответила Лариса, с интересом рассматривая мастерскую.

Степанков тихо присвистнул. Между этими двумя явно что-то происходит. Миша-то не знает, что Лариса нравится Степанкову, он бы никогда не стал переходить другу дорогу. Да и сейчас бахвалится скорее по привычке, так уж у них в творческой среде принято. Увидел симпатичную девушку, интересное лицо и завел свою шарманку. А так он почти блаженный, девушками особо не интересуется…

— Давайте перекусим? — предложил тем временем Миша.

И, не дожидаясь ответа, выдвинул стол на середину комнаты, выставил снедь, деликатесную в то время: копченую колбасу, шпроты, шампанское, вино — и пододвинул Ларисе стул, не замечая явной двусмысленности такой любезности. Степанков откупорил бутылку вина, разлил по бокалам и, взяв себе один, отошел к стене, где висели картины.

— Как прошла твоя выставка в ЦДХ? — спросил он, надеясь отвлечь разговор от обсуждения Ларисиных достоинств. Он был на выставке и, в общем-то, знал о Мишкином успехе.

— Слушай, здорово. Чигатаев очень хвалил, а это уже самый высокий уровень. В «Комсомолке» статья должна выйти…

Это ему только показалось, или действительно глаза Ларисы загорелись огнем, смех обрел столь знакомые искусственные интонации, даже голос изменился? Или это его страхи? Она как будто чуть подвинулась в сторону художника, как бы случайно задевая его рукой, выставляя напоказ голые колени. Настроение у Степанкова все больше портилось, и он ничего не мог с этим поделать. Оставалось только налить себе еще вина.

— Ну, а как твоя поездка в Польшу? — уныло спросил он Мишу, а у самого как-то противно засосало под ложечкой, на минуту захотелось, чтобы Мишка вместе с его Польшей куда-нибудь исчез. Но тут же стало стыдно. Из-за бабы с друзьями не расстаются. Да и друг тут ни при чем. Это Лариса, ее кокетство, ее выбор.

— Ах, а что это за поездка? — всплеснула руками девушка.

— Это меня хотели на выставку академического рисунка в национальной Академии художеств в Варшаве отправить. Я сам-то сомневался. Если честно, думаю, рановато мне еще. Слишком большая ответственность. Но, видимо, придется-таки поехать. Все настаивают, езжай, мол. Золотарев, не боись… Только Политов против меня, хочет своего сыночка продвинуть. Но он в меньшинстве. А у тебя как? — как будто опомнился Мишка. — Что мы только обо мне-то?

— Я вот, наверное, в наш городок поеду на лето. Как только сдам сессию. А то устал что-то от шумной московской жизни. И вообще, надо думать, что дальше делать, после института.

Миша важно кивнул, как будто невольно подчеркивая этим ничтожность жизни Степанкова по сравнению с его собственной.

А Лариса-то, Лариса, с которой он вел ожесточенный спор уже месяц до этого, уговаривавшая его не ехать домой и остаться в Москве, сейчас только подняла брови, поглядела стеклянными глазами как будто сквозь него и сказала:

— Правда? Хотя, может, тебе и лучше съездить, навестить родных. А то еще полгода не увидишь.

— Ну, ты сам решай, — поддакнул Миша. — Я-то точно не поеду, работы невпроворот. А давайте-ка музыку включим?

Он подошел к магнитофону, поставил какую-то кассету. Из динамиков упруго вырвалась ритмичная музыка.

— «Modern Talking», — улыбнулся хозяин.

— Здорово! Пойдем танцевать? Я так люблю танцевать, — сладко потянулась на стуле Лариса. Она выглядела уже порядком опьяневшей, хотя Степанков не видел, чтобы она много пила.

— А ты? — Лариса потянула его за собой. Но Степанков довольно резко сбросил ее руку:

— Нет настроения.

— Он сегодня такой надутый с самого утра, — капризно протянула Лариса, словно извиняясь за Степанкова.

Она извивалась вокруг Миши в изощренных танцевальных па, демонстрируя, видимо, все, на что была способна. Тот, довольный, приплясывал рядом, постоянно попадая не в такт музыке. Быстрая песня закончилась, и началась медленная. Вдруг Лариса приобняла его и доверчиво положила руки на плечи.

Степанков чуть не поперхнулся. Она заигрывает с Мишей. Явно, без всякого стеснения, прямо у него на глазах. А тот, кажется, ничего не замечает. Он всегда был немного не от мира сего. А что означают ее недавние слова? Что это вообще было? Мираж? Просто обман? Видимо, ожидание большой и чистой, а главное — перспективной любви. А ты, дурак, поверил ей. Уши развесил. Она даже тебя не стесняется. Ну что ж, сам виноват. Впредь наука будет.

Она на его глазах превратилась в прежнюю Ларису, стреляющую глазами налево и направо, кокетничавшую напропалую. Это вдруг отрезвило его, словно ушат холодной воды за шиворот вылили. Смотреть на знакомый спектакль было неприятно. Он взял свою куртку и тихо вышел из мастерской.

Они даже не заметили, как он ушел.

Лариса пришла к нему спустя три недели, села на уголок кровати и тихо сказала:

— Ты прости меня, Володя. Мне просто назад ехать нельзя.

Степанков молчал, только нервно теребил край клеенки, покрывавшей тумбочку.

— Ты ничего не понимаешь… Какие у меня перспективы? — вдруг зарыдала она. — Мне в Тюмень нельзя, там у меня ничего нет. Мама мне даже сапоги зимой не давала, чтобы я по улицам не шлялась. А мне шестнадцать лет тогда было, мне с друзьями гулять хотелось, свободы хотелось. Разве это плохо? — Она посмотрела полными слез глазами на Степанкова. Он ничего не сказал. — Я как-то сбежала от нее в одних валенках, а она потом не открыла мне дверь. Закалка у нее такая ленинская, комсомолка идейная. И дочь такой же хотела вырастить. Хотела, чтобы я на завод шла. А в столице, мол, одно безобразие. Я тогда тайком уехала поступать, только отсюда потом письмо прислала. Так она вообще год со мной не разговаривала, на письма не отвечала. Потом смирилась, отошла. Если вернусь — она меня съест.

— Можно жить простой жизнью, необязательно расхаживать в шелках. Сама говоришь, хуже, чем то, что было, уже не будет. Можно уехать в какой-нибудь Томск или Новосибирск, получить работу, комнату в общежитии…

Глаза Ларисы моментально высохли, и взгляд стал холодным и жестким.

— Как ты не понимаешь? Я всю жизнь провела в таком городе. Я хочу другого! Совсем другого! Жизнь-то у нас одна.

— Ну да, а ты молодая и красивая. Ты не переживай, не оправдывайся. Я тебя отпускаю, хотя и не держал никогда. Устраивай свою жизнь.

Она вскочила, крепко обхватила его и так сидела, пока он не разнял ее руки. Потом тяжело поднялась и подошла к двери, взялась за ручку…

— А как же посылки родителей? Деньги… — спросил вдогонку Степанков, сообразив что-то.

— Это… Это папка. У него другая семья уже давно. Но как только узнал, что я поступила, стал слать. Может, мать потому такая и злая была всю жизнь, — сказала она задумчиво.

Все произошло очень быстро. Мише он так ничего и не сказал. Лариса тоже, видимо, не спешила откровенничать. Вначале она все чаще оставалась в мастерской, поселиться там было делом техники, а уж потом и стать женой надежды русской живописи.

— Я так рад, — говорил Степанкову друг, — как будто даже писать стал больше. У меня первый раз такое… Так все быстро закрутилось, сам не ожидал. Но это, наверное, и к лучшему. Да? А как она тебе? Вы же вроде дружили?

А Степанков только скрежетал зубами и отворачивался.

Симпатия к Ларисе прошла, как наваждение, но еще долго потом он ругал себя за то, что позволил тогда себе увлечься, поверить во что-то серьезное. На свадьбу Мишки и Ларисы Степанков не пошел, уехал домой на все лето.

Насколько же легче женщине состояться, чем мужчине. Правильный расчет, и только. Но, наверное, только Степанков видел ее такой. Михаил смотрел на это иначе.

Все же нужно признать, что у его друзей сложился на редкость удачный брак. Лариса без устали превозносила таланты и заслуги мужа, и в этом была ее сила. Она стала его музой. Удивительно, до чего же мужики, особенно «творческие личности», падки на лесть. Мишка и на самом деле был прирожденным художником. Дар ли это был, талант или такой способ выражения себя, его язык, которым он общался с миром, непонятно. Но у него получалось. Детское увлечение стало его призванием…

Теперь, когда Степанков смотрел на Ларису, он иногда невольно сравнивал ее со смазливой девчонкой, которой та была когда-то, и понимал, что она заметно постарела, хотя и старается держать себя в форме. Он пытался раскопать в себе хоть какие-то признаки злорадства, но чувствовал только равнодушие и… брезгливость.

Москва, июнь 2008-го

Выйдя из подъезда в сопровождении охранников, Степанков в очередной раз подивился ненормальному июньскому холоду. Дождь моросил со вчерашнего вечера.

Высаженные недавно на дворовой клумбе цветы стали прозрачными, как будто были сделаны из промокшей бумаги.

В машине он отдал распоряжения на день. Самому обходительному и взрослому из своих парней, бывшему десантнику Юре, поручил позвонить Зое Павловне, встретиться с ней и вручить деньги. Имя и телефон были написаны на конверте с деньгами.

— Будь повежливее. Дама пожилая, натура тонкая. Понял?

— Так у меня теща тоже тонкая. Не боись, Владимир Иванович, знаю, как с ними обращаться.

Вечером этот же конверт, но уже без денег, возвратился к Володе. В нем лежала записка:

«Уважаемый Владимир Иванович! Сердечно благодарю Вас за помощь. Приходите к нам в гости 14 июня в 17 часов. Мы отмечаем день рождения нашей Лизоньки. Хочу познакомить Вас со своей семьей».

Далее следовал адрес.

Смешная эта Зоя Павловна. Она и не подозревает, что его встречи расписаны на месяц вперед. 14 июня… это будет суббота, он едет в гольф-клуб. Обещал деловому партнеру. После гольфа все пойдут в баню, там и начнутся главные разговоры о делах. Наутро проснется с тяжелой головой. Хорошо, если один… Хотя можно этого избежать: в гольф-клуб с утра, а потом к Зое Павловне на детский праздник. Освободиться к пяти вполне реально. А разговоры? Собственно, там ничего не решится, будут обсуждать хорошо известное. Просто привыкли, что у него нет личной жизни, вернее, что он один, без семьи, и приглашают как старого холостяка. Слава богу, хоть сватать активно перестали. К этому он их приучил.

За десять дней он успел побывать и на Востоке, и на Западе. Восток он переносил хуже. Как правило, трудно восстанавливались биоритмы. В пятницу он возвратился из Сингапура. Утром в субботу, превозмогая накопившуюся усталость, поехал в гольф-клуб, промок, продрог, поколотил по мячу, забив в лунку последний, распрощался с партнерами и уехал в Москву. Охрану на выходные он отпустил.

Дома принял душ: горячая вода из водонагревателя текла тонкой струйкой, а центральную систему, как всегда летом, отключили. Степанков замерз еще больше, крепко растерся полотенцем, надел выходной костюм, сунул в портфель бутылку виски (на всякий случай!), деньги, мобильник. По дороге купил большой букет — светлые розы — одиннадцать штук.

Степанков не любил новые дальние районы. Ясенево вообще-то не было особо дальним районом. Даже окраиной перестало быть лет десять назад. Черемушки теперь вовсе центр. «Это вы, провинциалы, живете в центре», — иронично говорила Лариса. Джип «Чероки» лихо повернул во двор и встал у подъезда.

Степанков вбежал с букетом в обшарпанный и разрисованный граффити подъезд, нажал кнопку на двери, обитой темным, под кожу, материалом. Звонок затренькал, и дверь распахнулась. В освещенном из коридора дверном проеме стояла молодая женщина. Светлые длинные волосы, легкий макияж на бледном худощавом лице, маленькое черное платье. Ну прямо героиня из времен итальянского неореализма: Дзаваттини, Висконти, Де Сика, Росселини… А, конечно… это Анна Маньяни… В молодости. Уж очень черты лица схожие!

— Проходите, — улыбнулась «Анна Маньяни в молодости», — я Мила, мама Лизы. — И пока пробирались по коридору на шум в комнате, скороговоркой, шепотом продолжала: — Я вам очень благодарна. Очень. Вы не представляете, насколько. Вы нас так выручили, так выручили… Расписку я подготовила. Без расписок денег сейчас не дают? Да? — Все это не требовало ни подтверждения, ни отрицания со стороны Степанкова. — Пойдемте, гости уже в сборе.

Девушка говорила слова благодарности, но как-то сухо, безразлично. Видимо, она старалась этим подчеркнуть, что мы, мол, сегодня бедные, но знавали времена и получше. Степанков собрался было что-то сказать, поднял глаза и… увидел ее макушку прямо перед глазами. Макушка была неопределенного темного цвета, а дальше волосы спадали уже светлыми, льняными прядями.

Темные у корней волосы, как шапочка, закрывали середину головы. Беседовать с затылком Степанков счел для себя неудобным. Странная особа.

Комната оказалась небольшой, букет в руках Степанкова казался здесь огромным. Громко играли на фортепьяно. За инструментом, спиной ко всем, сидела черноволосая девочка, лица ее он не видел. Худые локти энергично двигались, длинные волосы скользили по натянутой, как струна, спине, когда она встряхивала головой. Мила взяла букет, ушла с ним на кухню и быстро вернулась, неся цветы в керамической вазе.

Володя огляделся. На стульях, вдоль стен, сидели взрослые, в основном женщины. Они внимательно слушали юную пианистку. Середина комнаты была свободна. В одном углу стоял низкий столик с разноцветными бутылками, сладостями, тортом, пластиковыми яркими стаканами, очевидно, для детей, в другом, у открытого балкона, — обычный стол под белой скатертью, для взрослых. На подоконнике в вазах — тюльпаны и нарциссы.

Растаял последний аккорд, музыка смолкла. Девочка продолжала сидеть, опустив руки на клавиши. Гости захлопали. Дети стали шумно усаживаться за свой стол.

Зоя Павловна подхватила, взяв под локоть, Владимира и вывела его на середину комнаты.

— Прошу знакомиться, друзья мои. Представляю — Владимир Степанков, мой молодой друг. Он совершенно неожиданно появился в нашей жизни. Вы знаете, что я верю в чудеса, и немного надо мной посмеиваетесь. Однако Володя — живое подтверждение моих, так сказать, суеверий. Больше ничего не буду говорить, а то разревусь. Я уже и сейчас… Володя, вы меня простите, представлять в отдельности каждому не буду. Сами, сами… как-нибудь…

Тем временем Степанков краем глаза видел, как Мила подошла к пианино, взяла дочку за руку и отвела к детскому столу. Девочка (в больших для ее хрупкого, узкого лица очках) держала голову опущенной, и темные волосы опять не позволили рассмотреть ее как следует. На ней было темно-синее бархатное платье с белым воротником, и она казалась маленькой принцессой. Двигалась она уверенно, и мать отпустила ее, подтолкнув к низенькому стулу. Мимолетом она потрепала по голове шустрого мальчишку, сказала несколько не услышанных Степанковым слов, как будто скомандовала детям приступать, и тут же, оказавшись среди взрослых, стала обносить их подносом с бокалами. При этом говорила как бы и тост:

— Дорогие друзья! Сегодня у нас день рождения Лизоньки. Ей исполнилось тринадцать лет. Она уже взрослая! Мы поздравляем тебя, доченька! Сегодня один из лучших дней моей жизни. — Она бросила внимательный взгляд на собравшихся. — Дорогие взрослые! У нас, как видите, несколько тесновато, потому мы и модничаем: решили устроить фуршет. Берите тарелочки, берите все, что нравится, угощайтесь… Милости просим!

Нестройно зазвенели бокалы, загремели тарелки. Блюда с маленькими румяными пирожками, на листьях салата разложены бутерброды. Шампанское, вино. Ничего крепкого. В этом доме не пьют водку, а на коньяк нет денег. Однако дом, похоже, с претензиями. «И что это меня сюда принесло? Благодетель хренов. Хотел же только поздравить и быстро уйти. Дел действительно полно. Но их, с другой стороны, всегда полно. А здесь как-то не по себе, неловко и — и… хорошо».

Мила скользила между гостей и, казалось, была одновременно всюду: угощала взрослых, не забывала и детский стол, принимала поздравления, благодарила за подарки.

А от Степанкова не отходила Зоя Павловна:

— Володя, попробуйте эти пирожки. Это пекла я. С капустой, с луком и яйцом. А вот с мясом. Лизонька родилась в июне, и мы всегда печем к этому дню пирожки с зеленым луком и яйцом. Это как начало летнего сезона. Вы позволите, я познакомлю вас с Лизонькиным учителем. — Она подвела Володю к кругленькому лысому мужчине в вытертом до блеска костюме. — Дмитрий Сергеевич учит нашу девочку со второго класса.

— Очень, очень приятно! — Кругленький дяденька поклонился и внимательно посмотрел на Степанкова голубыми кроткими глазками. — Да, да, Зое Павловне и Милочке есть чем гордиться. — Он взглянул на Лизу. — Девочка очень-очень талантлива и крайне, крайне трудолюбива. Талантов много. Каждый ребенок талантлив. По-своему, конечно. Особенно девочки, знаете ли… К нам приходят невероятно, невероятно талантливые дети. Но… они не умеют работать! Нет, нет, не потому, что ленивы. Просто не могут… физическая, знаете ли, организация иная. Время, время такое. Вот, например, ничего не могут учить наизусть. Просто не могут, и все тут. А у нас, знаете ли, память нужна. Механическая память, понимаете?

Голубоглазый Дмитрий Сергеевич задумался, устремив взор куда-то в пространство и, казалось, совсем забыв о собеседнике.

— А что, дети в разные времена разные? — спросил Степанков для поддержания разговора. — Вы действительно считаете, что у Лизы талант, большие способности? — понизил он голос.

Дмитрий Сергеевич очнулся, недоуменно посмотрел на него, словно припоминая, откуда он взялся.

— Да не шепчите, не шепчите, вы. У нашей именинницы, знаете ли, отменный острый слух. Да-с, беру на себя смелость утверждать, что девочка незаурядных способностей. Говорю со всей ответственностью. А вы долго собираетесь спонсировать этот проект? Ведь вы — спонсор? Я правильно угадал? Ха-ха… У вас есть и другие музыкальные проекты?

Степанков чувствовал, что краснеет, чего с ним давно не бывало.

— Я не волшебник, Дмитрий Сергеевич, я только учусь. — Степанков устремился к тарелочке с пирожками…

Виновница торжества заливисто хохотала в кругу детей. Зоя Павловна стояла с бокалом в руке, как на светском рауте, оживленно беседуя с такими же пожилыми дамами. Мила руководила праздником. Свекровь с одобрением поглядывала на нее. Наконец распорядительница подошла и к Владимиру. Теперь он мог рассмотреть ее поближе. Патрицианский профиль, красивая посадка головы, хрупкие пальцы без колец, стройные ноги, остроносые туфли на плоской подошве. Володя понял, что она с ним одного роста. Ей не нужно поднимать голову, чтобы встретиться с ним глазами. И они, ее глаза, были яркими, темно-зелеными, казалось, без дна. Словом, опасно…

— Владимир Иванович, вы попробовали пирожки? Нравится? В ресторане «Пушкин» лучше?

«Когда писатели пишут о глазах, что они глубоки, как омут, — думал Степанков, — то, наверное, как раз и имеют в виду такие вот глаза. Ведь искрятся же…»

И тут он только заметил, что Мила смеется.

— Что же вы молчите? И зачем-то с портфелем по комнате ходите? Или так у вас, крупных бизнесменов и меценатов, положено?

Только тут Степанков заметил, что все еще держит портфель в руках. Конфуз. Как же он ел пирожки-то? Загадка. Ох, Степанков, Степанков… Осторожно, что-то происходит: зеленые глаза, странное поведение портфеля… Пирожки с яйцом и зеленым луком под шампанское. Неспроста все это, неспроста…

— Я унесу его в спальню, — серьезно сказала Мила, хотя в глазах ее прыгали чертики, — там его никто не похитит.

Она взяла портфель. В нем предательски булькнуло. Их взгляды встретились. У нее в глазах снова заплясали озорные чертики.

— Вы угощайтесь, угощайтесь… Свекровь пекла сама, своими руками.

Гости шумели, оживленно разговаривали. Эта публика, очевидно, привыкла к фуршетам.

Дети за маленьким столиком расправились со сладким и фруктами и начали баловаться. На середину комнаты вышел Дмитрий Сергеевич, отправил детей мыть руки, а потом построил их в два ряда, как хор. Гости расселись, и Степанков, разумеется, оказался рядом с Зоей Павловной. За инструмент села Мила. Дмитрий Сергеевич взмахнул пухлыми ручками, и дети запели: «У дороги чибис…»

Забытая песенка из советского детства. Солировала именинница. У нее действительно оказался несильный, но чистый нежный голос. Толстые стекла очков увеличивали глаза, и девочка с тонкими ножками и ручками была похожа на стрекозу. Она не ощущала своей некрасивости, пела самозабвенно, стараясь изо всех своих маленьких сил. Володя вдруг подумал, как, наверное, счастливы родители такой девочки. Бог отнял у нее возможность быть обычной, а взамен одарил способностью вот так петь и играть, выражать свои чувства так, как другие выразить не могут. Но он тут же вспомнил, что Лизиному отцу нет никакого дела до собственного ребенка.

Потом были спеты и другие песни, одна лучше другой. Чувствовалось, что хор слаженный, сработавшийся. Дмитрий Сергеевич лишь слегка помахивал ручками да с гордостью посматривал на слушателей.

Время летело, и настала пора собираться по домам. Володя подошел к Миле, сказал о том, как хорошо поет девочка. И пожалел об этом.

Мила напряглась, сузила темно-зеленые глаза и выпалила фразу, наверняка заготовленную заранее:

— Да, Владимир Иванович, ей это еще пригодится. Мы имеем шанс стать профессиональными попрошайками. Бабушка уже начала, а мы продолжим. По вагонам станем ходить. Шарманку купим. Вы нам на шарманку дадите? — Она в упор, даже как-то зло, смотрела на Степанкова.

Он опешил от неожиданности, потом опомнился и подчеркнуто сухо попросил:

— Вы бы лучше мне портфельчик принесли. А то скажете, что я к вам пришел навеки поселиться, или еще какую-нибудь гадость.

Мила бросилась в спальню, взметнулись светлые волосы, мелькнула темная макушка. Вернулась с портфелем:

— Простите, что-то нашло на меня. Глупо получилось…

Уже в дверях, когда он попрощался с Зоей Павловной, еще раз добавила:

— Простите, нервы… Вы здесь ни при чем. Вы хороший, наверное. Это я — психопатка. А это все-таки возьмите… Так мне будет спокойнее, проще…

Степанков взял расписку, пробежал глазами, бросил ее в портфель, там опять звякнула бутылка. Степанков достал визитницу, вынул карточку и протянул Миле:

— Ничего, все было хорошо. Если понадобится еще какую-нибудь гадость сказать, звоните. Я это коллекционирую. Буду рад.

— Тогда хоть сейчас. Вот: раньше на прощание руку целовали, а теперь подают холодную бумажку. Неплохо?

— Да так, — поморщился Степанков, — серединка на половинку. Что-то средненькое… Между «плохо» и «очень плохо»…

Мила улыбнулась и вышла за ним на лестничную клетку.

— Давно хочу сходить в консерваторию, на концерт Рахманинова. Не составите компанию? — неожиданно для самого себя предложил Степанков.

— У нас говорят «в концерт». А вы ходите на Рахманинова? А я думала, что вы слушаете только «Любэ». Кстати, что вы слушаете в машине, Богдана Титомира? Или Жанну Агузарову?

— Да где уж нам… Наше развитие остановилось на «Плачет девочка в автомате, перекошенное лицо…». Ну, до свидания. Надумаете пойти на Рахманинова, звоните.

На улице Степанков почувствовал, что его знобит. Он все же простыл. Надо срочно лечиться: понедельник день тяжелый.

Дома, позабыв о намерении «полечиться», Степанков нырнул в постель. Ему снился родной дом. Как будто из большого старого шифоньера вышла мама, и он спросил, куда же они все подевались, а она вынула из нагрудного кармана пиджака, из такого, какой носил дедушка, несколько паспортов, раскрыла их, как веер, и сказала: «Смотри, никуда я не подевалась. Вот я тут, с тобой». Степанков проснулся и резко сел в кровати.

Воскресенье. Никуда не надо идти. Пришла пора разобрать ящики. Сон — это сигнал.

Москва, июнь 1994-го

Она робко нажала кнопку звонка и прислушалась. Где-то за дверью раздалась заливистая трель, и снова воцарилась тишина. Все здесь было чудно, совсем иначе, чем у нее дома в Муроме.

Начать с того, что не успела она выйти с вокзала, как Москва навалилась на нее огромным пугающим клубком звуков, света, огней, пространства, людей, машин…

Мила стояла оглушенная на ступеньках, смотрела на площадь, раскинувшуюся перед ней. К ней то и дело подходили какие-то жуликоватого вида мужики и нараспев предлагали: «Такси не нужно?»

Но она держала в руках бумажку, аккуратно исписанную тонким маминым почерком, на которой четко значилось: ехать на метро девять остановок. Она вздохнула, повертела головой и направилась к подземному переходу, волоча за собой тяжеленный чемодан и сумку.

Этот чемодан был предметом долгих изнурительных пререканий между ней и матерью.

— Зачем тебе столько вещей? Ты же не успеешь все их надеть, всего на месяц едешь… — ворчала мама, помогая ей собираться и садясь на чемодан сверху, чтобы утрамбовать его получше, пока дочь пыталась застегнуть «молнию».

— Ну, как же, мам, это же Москва. Там все модные ходят, не то что тут, в провинции, — возражала Мила, и глаза ее горели счастливым огнем.

«Молния» упрямо не застегивалась. И они снова и снова открывали чемодан и вынимали из него какое-нибудь платье или юбку, из-за которых тут же разгорался яростный спор.

Наконец мама махнула рукой и ушла на кухню:

— Сама будешь тащить, дурочка.

— Буду, — прошептала Мила, блаженно улыбнулась и, откинувшись на узкую тахту, принялась мечтать. Уже завтра поезд, а потом месяц в Москве. Еще недавно это и представить-то было сложно, но все-таки она уговорила маму. И та, пусть и нехотя, позвонила сестре в Москву.

Громоздкий чемодан и правда оказался нешуточной помехой, его было тяжело нести, а огромные размеры мешали другим пассажирам. Но Мила, однажды решившись мужественно переносить трудности, безропотно тащила его, ни разу не попросив никого о помощи.

Через сорок минут она вышла на нужной ей станции. Тут было совсем иначе, нежели в центре.

С одной стороны раскинулся пустырь, с другой стояли одинаковые высотные дома. Настолько одинаковые, что Мила тут же заблудилась. К тому же здания были помечены как-то странно: номер дома, а потом еще корпуса под номерами 1, 2, 3… Чтобы найти нужный дом, приходилось обойти несколько.

Наконец, окончательно взмокнув и устав, она остановилась у подъезда. Подъезд был оборудован домофоном, но Миле не пришлось с ним возиться, одновременно с ней заходила какая-то старушка, она-то и пропустила Милу.

И теперь она стояла перед дверью. Сердце ее вдруг замерло, она оробела. Ей долго не открывали, наконец, заскрежетали замки, и дверь открылась, выпустив на лестницу облако пара.

— Вам кого? — недружелюбно спросила полная женщина в халате и бигуди, пристально оглядывая девушку с ног до головы. Очевидно, хозяйка занималась банными процедурами и была недовольна, что ее потревожили.

— Я Мила, Антонины Петровны дочь, она вам писала… — растерянно пролепетала Мила. Она уже было подумала, что ошиблась адресом, как вдруг женщина хлопнула себя по лбу и всплеснула руками:

— Милка, ты, что ли? Мы же тебя послезавтра ждали, Тоня чего-то напутала, — недоуменно протянула она. — Ну, проходи, раз приехала, раздевайся. Я тетя Наташа. А мы-то думали, ты в среду приедешь, тут Люська подружку просила на ночь оставить, — говорила через полчаса тетя Наташа, уже аккуратно причесанная. Они с Милой сидели на кухне, пили кофе, хозяйка курила, выпуская дым в форточку, и расспрашивала девушку: — Как там мамка твоя поживает? Мы с Тонькой уже поди сколько лет не виделись… После смерти дедушки…

Мила знала, что сестры не особенно тесно общались, но ради дочери Антонина Петровна после ее долгих уговоров и слез смирила свою гордость и попросила Наташу принять племянницу.

— Да нормально поживает, летом в основном на огороде… — Мила чувствовала себя немного неуютно рядом с этой бесцеремонной, говорливой женщиной, но сразу уйти в свою комнату было бы невежливо.

— Ну, хрен ей, Люське! Я ей вообще запрещу сюда своих подружек приводить. Шляется неизвестно где, а уже десять вечера. Никакого уважения к матери. Лучше бы с родственниками посидела. Верно я говорю?

Мила несмело кивнула и отхлебнула кофе, да так неловко, что обожглась.

— Да ты пей, пей… Вот сволочь, Люська, о матери совсем не думает. А с другой стороны, ей теперь тоже нелегко. Парень ее, лоботряс, ну, Антон этот, в армию загремел. Так что у них вроде как прощальные прогулки. Где-то на ВДНХ шарятся. А ты сама какими судьбами-то тут? В институт поступать?

— Я уже учусь в институте. Первый курс закончила во Владимире. Иняз.

— А, это у себя, там? — тетя Наташа неопределенно мотнула головой.

— Да. А приехала, чтобы Москву посмотреть…

— Ну, дело хорошее, — заметила тетя Наташа и как-то по-особенному взглянула на племянницу. — Ладно, пойдем, покажу тебе квартиру. Вот ванная, можешь ей пользоваться. Но старайся утром, когда я на работу ухожу, не торчать тут подолгу. Пол водой не заливай, если зальешь, вот тут тряпка, протри сразу. Полотенцем этим не пользуйся, оно у нас декоративное, что ли, для украшения, — поучала тетя Наташа, водя Милу по квартире.

Ей было перечислено еще множество этих самых «не»: нельзя громко включать телевизор, нельзя кормить кота едой со стола, нельзя ложиться в одежде на покрывало и так далее… Мила поежилась. Все тут было напоказ, не для себя, не для жизни, как она привыкла, а для демонстрации чужим людям. Музей какой-то… Дорогостоящая техника, посуда, вазы стояли и ждали гостей, видимо, более важных для хозяйки, чем Мила.

Все поведение тетки прямо-таки иллюстрировало известное выражение: «Чувствуй себя как дома, но не забывай, что ты в гостях».

Девушке казалось, что ее приезду не очень-то рады и на просьбу принять ответили согласием только из приличий, все-таки племянница. Тетке не нравилось, когда она мельтешила перед глазами, поэтому девушка старалась отсиживаться в комнате Люси, куда ее поселили, и при любой возможности уходить из дома.

В те минуты, когда тетя Наташа беседовала с племянницей, говорила она преимущественно о себе и дочери, вполуха слушая Милу.

Двоюродная сестра Люся Миле понравилась. Она чем-то неуловимо походила на мать, только была живее и непосредственнее. Старшая сестра Люси, Таня, жила отдельно с мужем, но часто заходила к матери перехватить денег до получки или просто поделиться бабьими секретами.

Мила в Москве не скучала. Рано утром, пока еще не проснулись тетка с дочерью, она умывалась, проскальзывала на кухню, быстро завтракала и, взяв с собой пару бутербродов, отправлялась гулять. Цели своих путешествий она находила в атласе, купленном на вокзале. В знаменитые усадьбы Архангельское, Останкино, Кусково она ездила по несколько раз, ей очень нравилось там. Музеи, театры, выставки, парки, столичный шум и пестрота — все восхищало ее и приводило в восторг.

По вечерам они сидели и болтали с Люсей. В основном Люся рассказывала о своем парне.

— Ведь Антон с четвертого курса вылетел. Прикинь, как обидно? Сессию зимнюю завалил. А декан на принцип пошел. Денег на взятку-то нет, вот и загребут, — мрачно говорила девушка.

— И ты будешь его ждать? — с замиранием сердца спрашивала Мила. Сама эта ситуация казалась ей полной драматизма.

— Не знаю. Ему говорю, что буду. Но я боюсь даже думать об этом. Буду, наверное. — И Люська на этом месте обычно начинала плакать.

— Познакомишь нас?

— Конечно, скоро провожать будем — через неделю. Вместе пойдем.

Тетя Наташа была исполнена обычного своего скептицизма.

— Дура ты, и все, — ворчала она на дочь.

— Это почему же дура? Сама больно умная, вон за папку выскочила в восемнадцать, — обижалась Люська.

— Тогда время другое было. А сейчас о себе надо думать. Институт заканчивать и работу искать. А то выбрала какого-то двоечника, и больше ни о чем голова не болит.

— Да что ты понимаешь, — взрывалась Люся и выбегала из комнаты.

Настал день проводов Антона в армию. Люся уже неделю почти ничего не ела, ходила мрачная и задумчивая.

— Совсем пропала девка, — озабоченно вздыхала мать.

Мила с Люсей сначала заехали за Таней, которая хотела составить им компанию, поддержать сестру, они с Антоном хорошо знали друг друга. Потом все вместе поехали к сборному пункту. Во дворе толпились молодые люди с рюкзаками, почти всех провожали родственники. Люся повертела головой, но Антона не увидела. Тут Таня слегка пихнула ее в бок локтем и кивнула на физиономию светловолосого парня, осторожно выглядывавшего из-за угла дома.

— Ну, что, девчонки, вина купили? — Антон окликнул их, улыбаясь во весь рот. — Я только что из комиссариата, вон, уже билет получил. — И Антон помахал тоненькой книжицей. Рядом с ним стоял, чуть насмешливо глядя на девиц, невысокий молодой парень.

— Купили, — Таня одной рукой высоко подняла пакет с продуктами и помахала другой рукой.

— Ты что лыбишься, идиот? — сердито спросила Люся, когда они присели на скамейку в небольшом скверике неподалеку.

— Люська, ты чего? Мне повеситься теперь, что ли? Неприятности надо воспринимать с юмором. Правильно, Танька? — парень явно храбрился. — Может, это у меня защита такая. А это кто? Познакомь нас. — И он кивнул на Милу.

— А, это Мила, моя двоюродная сестра из Мурома. Мила, это Антон, как ты уже догадалась, мой парень, а вот это Арсений, его друг.

Арсений слегка склонил голову в дурашливом поклоне, глаза его не отрывались от Милы.

— Да, Арсений мой друг. Только в этот раз ему повезло больше, чем мне. Ему еще год учиться, а потом осенний призыв. — Антон криво улыбнулся. Всем стало очевидно, что он сильно переживает. Куда больше, чем хочет показать. — Ладно, давайте отметим. Танька, разливай.

— Может, не надо? Уже сколько дней отмечаем. Сейчас опять полное врачебное обследование будет, а ты пьяный.

— Да мы чисто символически. И вообще, думаешь, им выгодно меня в армию не брать? Главное, что я в наличии, остальное их не волнует.

Люся нервничала все больше и больше. Она молча налила себе стаканчик вина до самых краев и выпила одним махом.

— Говорят, всех сегодня в Балашиху повезут, — задумчиво сообщил Антон.

— Там нормально вроде, — заметил Арсений.

— Ну, что, Люська, будешь меня ждать? — Прозвучало это шутливо, но всем стало не по себе.

— Да миллион раз уже говорили на эту тему, что ты заладил? — с раздражением ответила девушка.

Мила сидела на скамейке, пила дешевое вино и чувствовала, что Арсений не отводит от нее взгляда. Пару раз она тоже взглянула на него тайком, но тут же натыкалась на его немигающие гипнотизирующие глаза. Это было и страшно, и возбуждающе интересно. В голове начинало шуметь, то ли от вина, то ли от присутствия этого человека. А он стоял, небрежно облокотившись о дерево, и ничего не говорил ей, только смотрел.

Потом Антона с Люсей оставили наедине — попрощаться — и отправились к метро. Таня спешила домой к мужу и, увидев свой автобус, наспех чмокнула Милу и кивнула Арсению:

— Поеду на этом, мне так быстрее. Проводишь Милку? Смотри мне…

— Провожу, — коротко ответил парень.

— Да не надо, я сама доберусь, — несмело запротестовала девушка. Ей было неловко и страшновато остаться с ним наедине.

— Не скромничай, пусть до самой двери проводит, — подмигнула ей Таня и прыгнула в автобус.

Арсений как будто и не особенно хотел провожать девушку, согласился лишь из вежливости и сейчас, скучая, поглядывал по сторонам. Мила удивилась и немного обиделась. «Сам за эти два часа чуть дырку во мне не проделал, все смотрел…» — с досадой подумала она.

— Пойдемте? — Арсений неопределенно повел рукой.

— Я вполне могу добраться сама. — Мила старалась, чтобы ее голос звучал спокойно.

— Ну уж нет. Я же обещал Тане, а обещания надо выполнять. — И он, подхватив ее под руку, чуть ли не потащил за собой. — А вы тут какими судьбами? — спросил он, после того как они несколько минут шли молча.

— У меня каникулы, вот я и приехала.

— И как вам Москва?

Он почему-то упорно обращался к ней на «вы», чем смущал еще больше. Но постепенно она освоилась и начала рассказывать про то, что видела, что ей понравилось, а что нет. Он внимательно слушал, не перебивая, потом начал рассказывать что-то свое, и девушка с удивлением поняла, что он интересный рассказчик. Время пролетело незаметно, и, как ей показалось, они очень быстро дошли до метро. Пора было прощаться.

— Вам ведь тоже придется идти в армию? — задала она волновавший ее вопрос.

— Мне грозит следующий осенний призыв. Вот, ходил, советовался. Совсем не хочется, если честно.

— И отсрочек нет? И способов никаких перенести?

— Пока не знаю. Я попытаюсь, конечно… Пока не знаю, как. Но это совершенно неважно. Скажите, вы очень торопитесь домой?

Мила растерянно молчала, не зная, что ответить. С одной стороны, домой не хотелось, но сказать об этом вот так прямо…

— Я понял. Значит, нет. Мы сейчас с вами пойдем в одно место. Вам там обязательно понравится.

В тот вечер Мила с непривычки выпила гораздо больше обычного, и шум в голове все усиливался, предметы кружились, расплывались перед глазами. А Арсений все подливал ей шампанского в бокал. В кафе, куда он ее привел, было много шумной, нетрезвой молодежи, но ее это не напрягало, наоборот, она поддавалась общему настроению какого-то ожесточенного веселья. Уже поздно вечером они подошли к ее дому, она открыла дверь подъезда, и тут он почти насильно схватил ее, привлек к себе и с силой впился губами в ее губы. Потом исчез в темноте, не прощаясь.

Мила, которую до этого клонило в сон, вдруг почувствовала себя удивительно трезвой и выспавшейся. Она лежала без сна чуть ли не до утра, глядя в потолок, наблюдая за причудливыми тенями качающихся деревьев, слушая загадочные шорохи на улице, и думала, вспоминала…

«А вдруг он исчезнет и больше никогда не появится? Конечно, я познакомилась с ним через Люсю и всегда смогу взять у нее номер его телефона, но самолюбие не позволит мне искать его. Тем более, если он не появится, значит, это не более чем развлечение с его стороны».

К утру она с ужасом поняла, что влюбилась, но подумать об этом как следует уже не успела, потому что вдруг разом провалилась в сон…

Тетя Наташа слышала, как прокралась в спальню, стараясь не шуметь, ее племянница, как беспокойно ворочалась она в постели, и уже предвкушала, как расскажет об этом своей сестре. О том, что ее собственная дочь Люся дома в эту ночь даже не появилась, она почему-то не думала.

А в двенадцать часов дня Арсений уже звонил в дверь, разом развеяв все Милины ночные страхи.

Миле нравился его характер, волевой, решительный, уверенный в себе. Несмотря на то что они общались всего несколько дней, девушка успела немного узнать его. Обычно он не спрашивал ее мнения, даже о мелочах, но она принимала это за ухаживание и заботу о ней. Ей казалось, что он оберегает ее от лишних трудностей, ненужных обязанностей, ведь выбирать — это тоже работа. И он делает ее за двоих, облегчая ей жизнь.

Если Арсений брал билеты в кино, то сам решал, на какой фильм они пойдут и какие места займут. Он же вставал в кассу, пока Мила прогуливалась где-нибудь в фойе и рассматривала афиши. На какой сеанс они идут, она узнавала только потом, но часто ей нравился его выбор.

— Есть элемент неожиданности… — шутила она.

Если они шли в кафе, то он сам выбирал столик, который нравился ему, заказывал еду. Ей казалось и это справедливым, ведь он угощал ее на свои деньги и имел право распоряжаться ими по своему усмотрению. А то, что ей не понравился салат или пирожное, она не показывала, боясь обидеть чересчур предупредительного кавалера.

«Мужчина должен решать за свою женщину все ее проблемы», — говорил он, а ей не хотелось спорить и производить впечатление склочного человека.

Но когда он пригласил ее домой, то наткнулся на невиданное сопротивление. Обычно покорная его воле, мягкая и уступчивая девушка отказалась наотрез, не помогали ни хитрости, ни уговоры.

Она сидела за столиком кафе напротив него, напряженная, полная решимости стоять на своем до конца, хотя на глазах ее уже проступили слезы, так жестко он с ней разговаривал и так давил на нее.

— Ты что же, думаешь, я хочу тебе плохого? Ты не доверяешь мне? — он как будто изумлялся и оскорблялся таким ее поведением, расценивая отказ как обиду.

Мила отрицательно покачала головой.

— Ну, хорошо, если нет, то я, пожалуй, приму твое решение. Я давить не буду. Просто сделаю выводы.

— Ну, зачем ты так? Ты же знаешь, что очень нравишься мне. Я бы не стала с тобой гулять, если бы это было не так, — с болью сказала девушка и подняла на парня глаза, полные слез. Но он, казалось, не слушал ее и по-прежнему был непреклонен:

— Тогда я сейчас просто уйду, и ты больше меня никогда не увидишь. Знаешь, почему я так сделаю? Думаешь, это обычная мужская уловка, шантаж… Все для того, чтобы затащить очередную дурочку в постель? Думай так, если хочешь, мне, видимо, тебя не переубедить. Но я смотрю на это иначе. Есть простая истина: если человек нравится, то нравится сразу. И любая девушка понимает это. И если я тебе нравлюсь, но ты мне не доверяешь, тогда о чем тут говорить? Или ты просто идешь на поводу каких-то дурацких предрассудков? Тогда это чистое притворство и игра, и с таким человеком мне тоже не по пути. Есть еще один вариант. Я тебе не нравлюсь, значит, ты мне целую неделю просто пудрила мозги. Ну что ж, я смирюсь, впредь буду умнее. Обидно, ведь ты мне стала очень дорога. Прощай.

Арсений поднялся из-за столика, вынул из кошелька купюру, презрительно кинул ее на стол и быстро вышел из кафе. Мила сидела несколько секунд неподвижно, не в силах пошевелиться, поверить, что это происходит с ней. Ее что — вот так бросили? Нет, не может этого быть. Ведь ей нравится Арсений…

Она выскочила из кафе. Сердце ее колотилось так, что грозило просто вырваться наружу. Ей казалось, что он не мог далеко уйти и она его сейчас догонит, но улица была пуста. Девушку охватило отчаянье, но тут кто-то сзади мягко обнял ее за плечи…

Он открыл дверь квартиры своим ключом.

— У тебя дома кто-нибудь есть? — спросила срывающимся шепотом Мила.

— Да, мать только.

Мила похолодела, ей вовсе не улыбалось знакомиться с родительницей Арсения.

— Но она не услышит, — он ободряюще улыбнулся и подтолкнул девушку в прихожую.

Но мама услышала. То ли она ждала сына у двери, то ли он слишком шумно ковырялся ключом в замке, но когда они тихонько вошли, в коридоре вдруг вспыхнул свет. Напротив них стояла женщина, кутавшаяся в теплую кофту. Она внимательно, с иронией наблюдала за ними. В глазах ее искрились смешинки.

— Что это вы крадетесь, как нашкодившие щенки? — усмехнулась она. — Проходите, гнать не буду.

— Познакомься, Мила. — Тон Арсения стал официальным и немного пафосным, он явно смутился, но старался не показывать этого. — Моя мама, Зоя Павловна, мой первый друг и товарищ. Мама, это Мила, ей переночевать негде.

Мама Арсения была симпатичной, чуть полноватой блондинкой с платиновыми волосами.

— И ты, конечно, предложил ей свою помощь? — усмехнулась она. — А вы почему в темноте-то?

— Я думал, ты спишь, — замялся Арсений.

— Проходите, не стесняйтесь, — пригласила Зоя Павловна Милу, — Арсений бывает такой невежливый. Сын, предложи девушке чаю.

— Да не беспокойся, мам, — облегченно и радостно отозвался он, — мы только что из кафе.

— Ну-ну, — пробормотала она и, улыбнувшись, ушла.

Он привел ее к себе в комнату, усадил на кресло и внимательно взглянул в глаза.

— Надеюсь, ты не обиделась на меня. Я маме потом все объясню, — заверил он девушку, — это было нужно для приличий, чтобы не смущать тебя.

Мила послушно кивнула. Она решила в этом вопросе окончательно отдаться воле Арсения.

Огромная квартира поразила ее: высокие потолки, старинные обои на стенах, обстановка больше подходила для какого-нибудь дворянского дома.

— Мои предки были выдающимися преподавателями, учеными, — объяснил Арсений, — это от них такие хоромы остались.

— Может, мы с тобой поженимся, а, Милка? — сказал утром Арсений, задумчиво накручивая ее локоны на пальцы. — Ребеночка заведем…Ты ведь хочешь ребеночка?

— Ну, я не знаю… мне казалось, что еще рановато. Мы ведь совсем друг друга не знаем… — растерянно ответила Мила. Она была совсем не готова к такому повороту.

— А в постели тоже рано оказались? — с обидой спросил он.

Она промолчала.

— Это все ерунда. В тебе говорит твое мещанское провинциальное воспитание. Если люди любят друг друга, то терять время просто глупо и даже преступно. Ведь ты почувствовала что-то, поэтому и согласилась вчера поехать ко мне, — продолжил парень.

— Вообще-то я была против, — прошептала Мила.

— Брось, раз поехала, значит, хотела. А дети никогда не бывают рано, ты ведь совершеннолетняя, — безапелляционно и деловито продолжал Арсений, — дети, они ведь от любви, а ты же любишь меня. Правда ведь? — И он устремил на Милу пронизывающий взгляд…

— Ну, конечно, — поспешно закивала она.

— К тому же раньше родишь, потом не надо будет этот тяжелый период переживать, все проще будет, заботы, пеленки… А учиться всегда успеешь.

— Ну, я не знаю, наверное, это было бы замечательно, — нерешительно согласилась девушка.

— Жить пока здесь будем. Потом посмотрим.

— А как же твоя мама? — испугалась она. — Еще подумает, что я из-за московской прописки…

— Брось ты… Все нормально, ей-то какая разница. Только обрадуется, — уверил ее Арсений.

Мила удивилась: раньше между ними не было разговоров про любовь. Конечно, она испытывала к нему сильную симпатию, но считала, что на первой неделе знакомства говорить о любви просто несерьезно. Это чувство рождается не сразу, для этого должно пройти какое-то время. То, что произошло с ней за эту последнюю неделю, налетело как ураган, закрутило и перевернуло всю ее жизнь. Она была просто ошарашена и еще не успела разобраться в своих чувствах. Но Арсений упрямо стоял на своем и, не дав ей опомниться, предложил в этот же день перевезти к ним ее вещи.

Москва, июнь 2008-го

Разминка. Душ. Завтрак. Посуда — в мойку. Володя нашел в шкафу старые джинсы, свитер и, натянув все это, направился в лоджию. Начал с самого большого ящика, где хранились бабушкины вещи.

Сверху лежала старая бархатная скатерть. Красные с зеленым узоры заиграли в слабом свете пасмурного утра. Это была тяжелая парадная скатерть, не столовая. Одно время она даже висела как коврик на стенке у бабушкиной кровати.

Дальше шли книги. Все они неплохо сохранились. Черно-оранжево-красный Шекспир, серые томики Мопассана — полный огоньковский комплект, мушкетеры Дюма, много-много Золя, собрания сочинений Чехова, Бунина, Льва Толстого. Отдельные издания советских классиков: «Далеко от Москвы» Ажаева, «Брестская крепость» Смирнова, «Волоколамское шоссе» А. Бека… А вот и томики серии «Пламенные революционеры». Это то, что он читал в детстве, приходя к дедушке. Странным казалось то, что книги, которые он брал у деда, и те, которые изучались в школе, вроде бы были одинаковые, но все же чем-то отличались друг от друга. Хорошо было то, что уже знал содержание «Войны и мира», ее героев — прочел еще до того, как начали «проходить» в школе. Но в школьной программе это были какие-то другие герои. Имена те же, и говорят и делают то же, но все равно — другие люди. Объяснения учителей, пояснения в учебниках — одно, а его понимание содержания этих книг — другое.

Куда же теперь все это девать? По первоначальному замыслу, библиотеки в квартире не предполагалось. Это квартира для интернета, в котором все уже есть. Все необходимые книжки благополучно перекачаны в сеть, а новые все прибывают.

Бумажным изданиям здесь места не было. Степанков разложил книги стопочками у камина в гостиной. Провел пылесосом по корешкам, приятно запахло книжной пылью. Стало уютнее. Для книг придется заказать или купить шкаф. Стекло или дерево? Ладно, надо будет позвонить дизайнеру.

Во втором ящике — фотографии. Тяжелые альбомы из дома деда с бабушкой и родительский альбом. Самый старый — с лаковой китайской крышкой, а на ней — птичка из белой кости. Здесь — бабушкины предки. Ее дед, отец, дяди и тетки, братья, сестры. Со стороны деда — неизвестные родственники. Никаких кринолинов и кружевных зонтиков — все рабочие, мастеровые, которые пришли в город из села, с твердым взглядом и неестественно вытянувшиеся перед фотоаппаратом. Но было же в деде откуда-то врожденное благородство. Степанков хорошо это чувствовал и помнил.

Фотографии родителей в молодости. Вот улыбается беременная мама, отец держит ее за руку на фоне какого-то необычного памятника. Степанков такого не помнил. А вот отец в армии. Отец с друзьями. Маленькие фотографии «с уголком» для паспорта. Нет родных со стороны отца — матери, отца, деда… О родителях отец не говорил, как будто их никогда и не было. Ни сестер, ни братьев.

А что будет у него, у Владимира? Что он расскажет своим детям? Надо отобрать лучшие фотографии, самые близкие, дорогие, важные… Отсканировать, оцифровать, записать на диск, отпечатать, отдать в багетную мастерскую, чтобы сделали одинаковые рамки. И развесить на стенах. Пусть его близкие будут с ним. Пусть станут безмолвными, но участливыми спутниками его жизни. Решено.

Он продолжал рыться в ящиках. За окном темнело. Пора и перекусить. Степанков, путешествуя мыслями в прошлом, разогрел в микроволновке котлеты с гречкой, машинально жевал, думал о суете жизни и даже о вечности.

Вот что значит — разбирать архив, особенно своей семьи.

В следующем ящике он обнаружил потертый проигрыватель с набором старых пластинок, тут же перенес все это в гостиную, воткнул штепсель в розетку. Загорелся зеленый огонек. Первая попавшаяся пластинка — русские романсы в исполнении Бориса Штоколова. «Утро туманное, утро седое…» — запел, словно откуда-то издалека, густой бас. Голос заполнил комнату, заставил бросить работу, усадил в кресло. Надо было только слушать… слушать… Старенький проигрыватель работал прекрасно. Для него и для пластинок придется сделать отдельную тумбу. Пластинка не шипела, и низкий голос с приглушенным, спрятанным глубоко в душе рыданием сообщал слушателям о вечной тоске по милым и давно ушедшим людям. Федор Шаляпин да Борис Штоколов были самыми любимыми дедушкиными певцами. Бабушка с мамой любили Лемешева, Козловского, Кристалинскую, Новеллу Матвееву, Вертинского. Отец — Окуджаву и Высоцкого. Это были песни детства Володи Степанкова, и сейчас он был там, среди родных и близких. Песни из подворотни под три примитивных аккорда его никогда не пронимали.

Так, книги и пластинки пересмотрены. Самовар завтра начистит Неля, и он определит ему место. Завтра же к вечеру вызовет дизайнера Алешу. Конечно, в концепцию свободного пространства и аскетического минимализма живая жизнь не вписывается. А может, в минимализме и жить-то нельзя? Это все ведь уловки рынка, быстро преходящие веяния моды и шоу-бизнеса. Идем на поводу у общества потребления? Хотя «техно» — это, конечно, вещь.

Металл — красиво, удобно, функционально. Но куда при этом девать книги, пластинки, альбомы с фотографиями? Может, Мишка что-нибудь подскажет? Надо, в конце концов, позвонить ему, они же так толком до сих пор и не поговорили.

Все. Сил больше нет. Он провозился со всем этим «наследством» целый день. «И как только люди в архивах работают? Зачем я всем этим занимаюсь?» Он принял душ из тонкой лейки нагревателя, улегся в кровать. Согрелся под одеялом.

Не спалось…

Москва, ноябрь 1998-го

В этот день у Степанкова была назначена важная встреча. Как всегда, собранный и готовый к атаке, он сидел на заднем сиденье машины, опустив веки. Сейчас он казался похожим на хищника перед стремительным ударом, его сонный вид был обманчив. Хотя в такие моменты он действительно ни о чем не размышлял, давно взял за правило — обдумывать все заранее, а перед самой встречей расслабляться. Но расслабление это полно внутренней энергии, он был подобен сжатой пружине. Они уже подъезжали, когда внезапно позвонил референт главы фирмы. Сославшись на непреодолимые обстоятельства и извинившись, он сообщил, что встречу придется перенести. Мол, у них срочная налоговая проверка или что-то в таком духе.

— Черт, — в сердцах выругался Степанков, — какая досада.

Намечался важный контракт, который никак нельзя упустить, время терять не хотелось, мало ли что может случиться. Он уже настроился на серьезный разговор, и теперь нужно выпустить пар, сбросить избыток адреналина. Но сейчас только середина дня, с работы не уедешь.

— Куда поедем, Владимир Иванович? — спросил Юрий.

«Сколько учу, по этикету охраннику не полагается первому начинать разговор», — подумал он с раздражением.

— Давай обратно в офис.

Охранник кивнул и профессиональным движением выкрутил руль, разворачиваясь на узкой улице. Ордынка, Якиманка, Крымский Вал, ЦДХ. Знакомые до боли маршруты. А вот и художники. Мнутся на морозе.

Мысли его были далеко, рассеянный взгляд блуждал по рядам с картинами отстраненно и чуть брезгливо — и посетители, и продавцы одеты бедно и выглядят как-то бесприютно.

«Халтурщики. Продают невесть что наивным иностранцам. Паразитируют на искусстве. Сомнительная продукция низкого качества», — с раздражением подумал Степанков. Вдруг что-то приковало его взгляд. Он вздрогнул и попросил водителя остановить машину. Юрий удивленно глянул на шефа, но тут же выполнил приказ. Степанков принялся пристально рассматривать толпу, пытаясь понять, что же привлекло его внимание. Обычный человек проехал бы мимо, подумаешь, мало ли что померещилось, всякое бывает. Жизнь, наполненная миллионом мелких хлопот и огромным количеством информации, подчас ненужной, не оставляет времени на вдумчивое восприятие. Если на все обращать внимание, все запоминать, можно просто сойти с ума. Все-то мы делаем быстро, на ходу, суетясь и как бы проглатывая кусочки драгоценной жизни, повторения которой, увы, не будет.

Но Степанков не был бы столь успешным предпринимателем, «поднявшимся» в считаные годы, если бы не научился воспринимать мир чуть иначе. В отличие от многих богатых людей свое состояние он сделал в том числе и благодаря четкой работе интеллекта, умению видеть последствия событий и тонкие ниточки, связывающие эти самые события между собой.

И тогда он еще не знал, зачем попросил остановить машину, но понимал, что это нужно сделать.

Фигуры в темной одежде копошились у картин, мимо шли редкие прохожие. Вдруг в одном из продавцов ему почудилось что-то до боли знакомое, а когда тот повернулся, он узнал Мишку.

Степанкова, умевшего четко контролировать свои эмоции, неожиданно бросило в жар.

Что же это творится? Что он тут делает? Продает свои работы? И это Мишка, талантливый живописец, подававший такие надежды? Степанков попытался вспомнить, когда в последний раз видел друга. Давно это было. Еще до дефолта.

— Давай в офис, — сухо сказал он.

Эта идея родилась у Степанкова не сразу, он тогда долго мучился, все ломал голову, как помочь Мишке. «Как черт тогда под руку толкнул», — думал он потом. А начав, уже не мог отказаться. А ведь сначала мысль показалась ему удачной. Еще бы: он сможет помочь другу, не унизив его достоинства, оставшись в тени.

Через пару дней он вызвал сотрудника своей службы безопасности, работавшего в офисе.

— Будет тебе особое задание, Слава, творческое, — улыбнулся он парню и протянул ему фотографию.

Тот взял ее и начал с интересом рассматривать. Видимо, засиделся в конторе, надоело штаны протирать.

— Поедешь на Крымский Вал, найдешь этого человека, если он, конечно, там будет. Это художник. Скорее всего продает свои картины. Во-первых, попробуй узнать про его жизнь поподробнее, чем занимается, чем дышит, каковы успехи, финансовое положение. Во-вторых, твоя задача — сделать вид, что тебе очень понравились его картины, изобразить из себя представителя какого-нибудь богатого западного любителя живописи, потенциального покупателя. Потрись там для начала несколько дней, посмотри, какая публика ходит. Если нужно гардероб подновить — скажи, решим вопрос. Делай что хочешь, наплети что-нибудь. Главное, чтобы он не догадался, что ты подставное лицо. Почитай каталоги, книжки про живопись полистай, чтобы не видно было, что дилетант.

Слава радостно кивнул и заверил, что все сделает как надо.

Михаил дул на красные руки, чуть подпрыгивая от ноябрьских холодов. Как назло, пальто он сегодня надел тонкое, теперь не хватало еще простудиться. Весь день на улице, надо хотя бы о здоровье думать.

— Это ваши работы? Сколько стоит вот эта картина?

Он чуть вздрогнул, быстро обернулся, недоверчиво посмотрел на покупателя.

— Ну да, это мои работы… Понравились?

Молодой человек спортивного вида задумчиво стоял над его лучшей работой, пристально вглядываясь в нее. «Осень на Патриарших». Михаил написал ее пару лет назад, все не хотел продавать, но вот недавно все же решился.

— Так сколько стоит-то?

Михаил, поджав губы, сказал:

— Пятнадцать тысяч.

— Ого! Впрочем, работа весьма, весьма…

— А вы, молодой человек, живописью интересуетесь? — чуть язвительно поинтересовался художник.

— Честно говоря, не совсем я. Есть заказчик, просил меня подобрать что-нибудь… такое… Вот совсем как у вас.

Михаил насторожился. Обычно он называл другую цену, поменьше. Но парень не был похож на тех, кто покупает картины, скорее, спрашивал от нечего делать, и Михаил не боялся прогадать. А теперь пожалел — вдруг отпугнул клиента? Но вроде этот даже не поморщился…

Слава подробно докладывал о каждой своей поездке. Степанков откидывался на спинку кресла, закладывал руки за голову и слушал, пытаясь представить себе, как все происходило.

— Ну и как вообще?..

— Познакомился я с ним. Поговорил.

— И что?

— Да видно, нелегко ему пришлось. Я прямых вопросов не задавал, но ясно стало, что после августа 98-го дела у него пошли совсем плохо, люди сейчас больше о хлебе думают, чем о зрелищах. Покупателей совсем мало стало. Вот и пришлось на улицу идти.

— Купил?

— Купил пока небольшую картину, для начала. Намекнул, что есть покупатель заграничный, может быть, заинтересуется.

— А он?

— Ну, вначале отнесся недоверчиво, но потом, как услышал про коллекционера, обрадовался, все давал телефон свой и просил звонить, если что. Приглашал к себе, мол, у него там много работ. Ну, я, как вы и говорили, телефон не взял, попрощался и ушел.

— Ладно, молодец, хвалю. В следующий раз через месяц поедешь. Купишь уже картину подороже.

С тех пор Слава регулярно ездил на Крымский Вал, каждый раз возвращаясь с покупкой. Степанков строго-настрого приказал ему не торговаться, и Михаил, видимо, почувствовавший это, потихоньку повышал цены. Он даже внешне изменился, расправил плечи, воспрянул духом.

Степанков подолгу рассматривал картины, пытаясь определить, о чем думал их автор. Так хочется позвонить ему, встретиться, обнять друга так, чтобы у него затрещали косточки… Но пока рано, надо дать ему время встать на ноги, чтобы он не чувствовал себя ущербным.

Москва, июнь 2008-го

Встреча с зарубежными партнерами подходила к концу, когда зазвонил мобильный.

— Добрый день, Володя! Я хотела извиниться перед вами за вчерашнюю выходку моей невестки. Некрасиво как-то получилось с этой распиской. Мне неудобно.

— Зоя Павловна, хорошо, что вы позвонили, мне вы тоже очень нужны, кстати. Давайте встретимся вечером? Я позвоню и заеду. Часов в семь, устраивает?

— Конечно, конечно, ради бога. Очень рада.

Она вышла из подъезда через пять минут после звонка, как будто ждала его. Сейчас пуховой шали на ней не было. Темный брючный костюм, аккуратно уложенные волосы. Типичная пожилая москвичка.

Степанков сказал водителю, чтобы он отвез их в клуб «Петрович», где был завсегдатаем, где его знали и где он мог рассчитывать на то, что никто не помешает их разговору.

Здесь Володя появлялся только с зарубежными партнерами, в основном бывшими нашими. Им очень нравилась обстановка коммунальной квартиры, превращенная художниками в объект искусства. Зоя Павловна, рассматривая на ходу фотографии и карикатуры, украшавшие стены модного подвала, помалкивала, пока они не присели за стол в маленьком дальнем зале. Она засмеялась, читая меню, потом отложила канцелярскую папку с завязками, со страницами, где на пишущей машинке типа «Ундервуд» нарочито неровно были напечатаны смешные названия блюд.

— Как мы стеснялись всего этого, Володя, вы бы только знали. Разрозненных стульев, граненых стаканов, разномастных ложек и вилок. Мы мечтали о том, чтобы все ложки и вилки, стулья и стаканы были хотя бы одинаковыми. Но это было невозможно. Доставалось или одно, или другое. И вот теперь эту нашу тогдашнюю постыдную бедность превратили в стиль, шик, дизайн. В чудесные времена мы живем. Вы свободны от комплекса советского человека, которому все нельзя и все — дефицит. — Она с улыбкой смотрела на Володю и крутила в руках гнутую алюминиевую вилку, принесенную официантом.

— Но, Зоя Павловна, и сейчас всяких заморочек хватает. Ну, ладно… Мне надо с вами посоветоваться. Понимаете, неприятная история вышла у меня с другом. Мои родители умерли. Отец в прошлом году, мама раньше. И из прежней жизни остался всего один друг — Михаил. Он мне очень дорог. Человек интересный, талантливый, живет в Москве. Перебрался сюда раньше меня. Он художник. Настоящий художник. Его жена — моя бывшая подруга…

— Как запуталось, так и распутается, — рассмеялась Зоя Павловна. — Не усложняйте.

— Не в этом дело. Проблема в другом. Когда я был бедным студентом, Мишка помогал мне. Как состоятельный человек по тем временам. А потом грянул 98-й год… Кому тогда нужна была живопись? Мишка прогорел, сдулся, стал торговать картинами в рядах около Крымского моста. Знаете это место?

— Да-да.

— Ну вот. Еду я однажды мимо и вижу его. Вижу и понимаю — худо ему. А мы тогда как-то потеряли друг друга из виду, давно не общались. Меня совсем дела закружили… Я и не знал, что он в таком положении. И вот через охранника я стал время от времени покупать у него картины за бешеные деньги. Естественно, они с женой решили, что все — «пруха» пошла. Нашли, мол, иностранца, ценителя, мешок с деньгами…

А тут и я появился, позвонил, захотел возобновить общение. Но про картины ничего им не сказал… Решили они купить квартиру, прежняя у них совсем плохонькая была, а недостающие сорок тысяч «зеленых» заняли у… меня. Вот тут я и остыл… Все посчитал, прикинул и понял, что покупать у него картины я больше не могу. Карман-то один. И вот теперь… Мишка, конечно, долг отдать не может, злится, нервничает. Лариска, жена его, почему-то меня ругает, прямо ненавидит. Хотя ничего не знает. Деньги — бог с ними, я уже распростился с этими деньгами. Мало ли я трачу на благотворительность разную?! Но друзья все-таки… Мишка еще и попивать начал. Лариса по колдунам да экстрасенсам ходит. А я не могу им сказать правду, и все тут. Напасть какая-то. Трушу, что ли? Посоветуйте, что делать?

— Господи, да разве это беда? Глупости. Вы ввели в заблуждение друзей. Нельзя давать деньги ни за что. Откройтесь им, и пусть не спеша отработают долг. Им нужна удочка, а не рыба… Помните, как в притче? И чем быстрее вы это сделаете, тем будет лучше. Дайте им удочку.

Зоя Павловна говорила кратко, без морализаторства и лишних ахов. Степанков не пожалел о встрече. Она была интересной собеседницей, и от нее исходила какая-то основательность, прочность, несуетность. То, что было и в его родных — в дедушке с бабушкой, в маме.

Однако, слушая Зою Павловну, Степанков все больше и больше убеждался, насколько разными были их семьи, весь уклад жизни. Ее бабушка дружила с женой Горького, мать училась живописи у известных художников. Коренные москвичи, профессора, ученые, члены правительства. О своей личной жизни она рассказывала мало. Вскользь сказала о своем первом, поспешном и скоротечном замужестве, упомянула брата, занимающего или занимавшего, Степанков не понял, какой-то важный чиновный пост. Она не была запугана сталинскими временами. «Вот моя свекровь, — говорила она, — до последних своих дней вздрагивала и оглядывалась при упоминании имени Сталина». После перестройки ивановские краеведы прислали ее мужу архивные документы. В них говорилось, что семья Овсянниковых принадлежит к не очень старому, но все-таки дворянскому роду. И родители мужа это знали, но молчали, детям не говорили. Они попросту затаились. Им это помогло пережить 37-й год. Зоя Павловна с мужем поначалу преподавали. После она работала журналисткой в вечерней газете, писала очерки. В штате была недолго, до рождения сына. Потом, чтобы не уходить из дома на целый день, не разлучаться с ребенком, давала частные уроки или писала в ту же газету. «Мы, наверное, правильно выбирали себе учеников», — смеясь, говорила Зоя Павловна. Муж преподавал в разных институтах, сначала в пищевом, потом в металлургическом, потом в торговом. Иногда он читал одновременно во всех этих вузах. Таким образом у них образовались связи во всех сферах в Москве. Когда Арсений немного подрос, Зоя Павловна устроилась в бюро переводов, к тому времени она очень неплохо овладела английским. Ее связи помогли и Миле находить работу.

На сына Арсения потратили много сил. Он был «домашним» ребенком, не знал детского садика, воспитывался мамой и бабушкой, которые выучили его еще до школы английскому. Французскому языку его учил дядя, брат Зои Павловны, тот самый важный чиновник. После школы, естественно, — вуз, а в перспективе — хорошая работа…

— Мы позаботились обо всем, только не о его душе, — горестно проронила Зоя Павловна. — Да и женился он скоропалительно, — помолчав, продолжала она, — неожиданно для нас. Ребенок тоже появился на свет сразу же, немедленно. Я радовалась, мне нравится Мила. Она замечательный человек, хорошая жена, преданная мать. Но… знаете, почему Арсений женился? Чтоб не идти в армию. Я это поняла поздно, когда Лизочка уже появилась на свет. Да если бы я даже знала раньше, что это так, разве я могла бы что-нибудь сделать? Не знаю, наверно, я бы не стала его останавливать. Для каждой матери лучше женитьба, чем армия. Военной кафедры у Арсения не было. В двадцать два года он должен был идти служить на год. Боялся этого, не хотел… Да и я сама не хотела его отпускать. Я как-то случайно услышала его разговор с военкомом. Как раз после свадьбы. Ему позвонили из военкомата, и он сказал: «Я все выполнил, теперь-то отсрочка будет?» — Она махнула рукой. — А, да что там… Дело прошлое. И если бы все было хорошо в семье, почему бы и нет? Но… Мила… Они познакомились прямо возле призывного пункта. Случайно. Я представляю, — горько усмехнулась Зоя Павловна, — выходит он этак из двери с задачей: «На ком бы тут быстро жениться?» — и вот она — симпатичная девушка. Раз, и женился. Мила была провинциальная девчонка, студентка первого курса иняза. Влюбилась, бросила родителей и институт во Владимире, уже потом перевелась сюда, в Москву, на вечерний. Доучивалась потом, когда Лизочка родилась и подросла. Я ей помогала, как могла. Как знала, что ей профессия пригодится. Арсений Милу так и не понял. Она намного умнее, глубже, чем он полагает. Конечно, нельзя так о сыне, бог накажет. Это же моя кровь. Но ведь и Лиза — тоже моя кровиночка. А она нуждается в моей помощи, в моей защите больше, чем он. Хотя, кто знает… Даже не понимаю, как так получилось. Мы с мужем просто растерялись. Что-то сделали не так? Почему он такой? Ума не приложу… Эгоистичный, прагматичный…

Степанков, к своему удивлению, с интересом слушал об Арсении, о Миле, понимал причину ее агрессивности по отношению к себе… Ну, если не причину, то уж исток наверняка… Это от обиды. Понятно, первая любовь. Он — красивый, умный, такая семья, Москва после тихого провинциального Владимира или Мурома, он не понял. А потом — почти слепой ребенок, заботы, хлопоты, и вдруг — уход мужа. Можно просто рехнуться. И теперь он, Степанков. С напыщенной благотворительностью, неуместно огромным букетом в маленькой квартирке, булькающей бутылкой в портфеле… Картина маслом…

Прощаясь под мелким дождем у подъезда в Ясеневе, Зоя Павловна еще раз извинилась:

— Не обижайтесь, пожалуйста, на мою невестку. Ее порой заносит. От давней обиды, ущемленной гордости. А расписка — так это даже хорошо. Просто так деньги нельзя получать. Особенно в молодости. И с другом вашим вы это поняли, правда? Пусть думают, где заработать. Лизонька, наверное, скоро перестанет требовать столько внимания и времени, как прежде. Мила сможет больше работать. Володя, можно, я позвоню вам?

Степанков кивнул. Ему было приятно с этой пожилой женщиной.

И действительно, Зоя Павловна позвонила в пятницу и попросила его заехать сегодня после работы.

Миновав тесную прихожую, он оказался в комнате, где центральное место по-прежнему занимало пианино. На полу лежал вытертый ковер. Теперь, без народа, комната казалась пустоватой.

Лиза сидела за инструментом. Она была в домашних брюках и свитере. Девочка перестала играть, подняла голову и посмотрела на Степанкова сквозь толстенные линзы очков. Такими стеклами, ловя в них солнечные лучи, Володя с мальчишками когда-то поджигали тополиный пух во дворе их старого дома.

Зоя Павловна попросила Лизу не прерываться и пригласила Степанкова на кухню — пить чай. Девочка послушно склонилась над инструментом. Она тренировалась, как спортсмен, готовящийся к Олимпиаде.

Миниатюрная кухонька, плиточный пол терракотового цвета, маленький телевизор в углу на кронштейне, полки с кулинарными книжками, электроплита не первой молодости. На стенах — галерея тарелочек, на холодильнике под магнитами — какие-то записочки и рекламки с нужными телефонами. Все для удобства, чистота и порядок.

— Чай или кофе?

— Чай.

— Черный или зеленый? Милочка в командировке. Ее пригласили переводить фильмы на кинофестивале. «Провинциальный» тур, так сказать. Пермь, Екатеринбург, еще что-то. Она нашла работу синхрониста. У Лизоньки в школе каникулы. — Зоя Павловна говорила все это, наливая чай, нарезая бисквит, лимон, накладывая в розеточки варенье. — А мне завтра нужно на похороны. Умерла старая подруга. Мне обязательно надо быть там, а девочку оставить не с кем. Не знаю, что и делать.

За окном стучал дождь. Из-за закрытой двери доносились звуки гамм. Володе было приятно в этой уютной кухне, подле этой пожилой женщины. Лишь на краю сознания забрезжил вопрос, почему Зоя Павловна обращается с такой, в общем-то, бытовой просьбой именно к нему, человеку архизанятому, бизнесмену отнюдь не средней руки? Но мысль забрезжила и развеялась под воздействием сладкой удовлетворенности от доверия милой пожилой женщины. Очень захотелось сделать ей что-нибудь приятное.

— А можно, я в это время с Лизой погуляю? — вдруг услышал он свой голос. Услышал и даже удивился: кто это, мол, говорит? — Мы в зоопарк сходим. Или съездим за город, вроде и погоду завтра обещают хорошую.

— Ой, вы даже не представляете, как вы меня выручите, — всплеснула она руками. — Я чуть было не собралась взять ее с собой. Но это для нее совсем неподходящее зрелище. Она такая впечатлительная. Я сама хотела вас попросить. Но невозможно же так бесцеремонно садиться вам на шею. Вы человек занятой. Арсений, как назло, куда-то подевался. Все бросили нас с Лизой, просто безвыходная ситуация. Я бы не обратилась к вам, Володя, я знаю, вы очень заняты. Но просто нет никакого иного выхода. И я вижу, что вы должны ладить с детьми.

И она все говорила, говорила, говорила, сосредоточенно переставляя чашки, тарелочки, розеточки. А из комнаты доносились гаммы, гаммы, гаммы, и Степанков улыбался, улыбался, улыбался. И все это продолжалось с твердым намерением никогда не закончиться…

Утром Степанков с водителем опять оказались у знакомого дома в Ясеневе. Он позвонил и сообщил Зое Павловне, что ждет. Стоя у машины, отметил, что его внимательно разглядывает из темно-зеленого джипа «Судзуки» какой-то молодой мужчина. Когда дверь подъезда открылась и показалась веселая Лиза, «Судзуки» стремительно рванул с места и двинулся со двора в сторону магистрали. Степанкову показалось, что он уже видел эту машину, когда приезжал к Лизе на день рождения. Но он тут же отвлекся — Лиза и Зоя Павловна вышли из подъезда.

Степанков помог дамам забраться на заднее сиденье.

В машине он время от времени внимательно посматривал на Лизу. Ее черные волосы были затянуты в хвост. От этого лицо казалось еще меньше, и очки, увеличивая глаза, делали их необычайно большими. Девочка с интересом смотрела в окно, прижавшись носом к стеклу, на город, на улицы, на машины.

— Ну, куда поедем? В зоопарк, в Архангельское?

— На аттракционы! — последовало безапелляционное заявление. — Если вы спрашиваете меня, то — на аттракционы. — Ребенок в упор смотрел на Степанкова. — В зоопарке я недавно была с мамой. А на аттракционы она меня не пускает. Боится, что упаду. Но я не упаду: там везде ремни, они застегиваются. Там техника безопасности. Ну, бабушка?..

— Под вашу ответственность, Володя, — рассеянно ответила бабушка, поглощенная своими переживаниями.

А может, тоже считала, что аттракционы не представляют особой опасности.

«Ответственность так ответственность, — подумал Володя, — нам, Степанковым, не привыкать».

Затем они немного поспорили, куда подвозить Зою Павловну, в центр или в Крылатское. Она настояла, чтобы ее высадили у метро «Октябрьская», потому как на метро быстрее и удобнее. Договорились встретиться в семь часов вечера дома, в Ясеневе.

Машина развернулась на Садовом кольце, и Степанков с Лизой вышли у Парка культуры. Девочка уверенно взяла его за руку и повела к кассе. Он ощутил прохладную ладошку в своей руке. Лиза привыкла держаться за кого-то. Но для ребенка с таким зрением она совсем неплохо ориентировалась на площадке перед помпезными колоннами ЦПКиО имени писателя Горького. Степанков здесь не был со студенческих лет. Тогда-то они знали все дырки в чугунной ограде и, чтобы их не засекла охрана, пролезали где-то с другой стороны. Юра пошел парковать джип, а они направились к кассам.

— Надо купить билеты для входа. Даже если мы там просто будем гулять, все равно нужны билеты. Это обдираловка, правда? Так бабушка говорит. Мне — детский билет, на него скидки!

— Хорошо, хорошо, — смущенно забормотал Володя.

Он как-то терялся от того, что девочка им руководила. А та явно взяла инициативу в свои руки. Волевой бизнесмен Владимир Иванович Степанков никогда не гулял с детьми. Он предполагал, что они будут кататься на машине, поедут на природу, будут гулять в лесу, покатаются на катере, девочка подышит свежим воздухом. Ведь лето, хоть и холодное, но все же лето. Детям полагается быть на природе. А тут на тебе — аттракционы. Если девочка плохо видит, считал он, то вне дома она должна быть робкой и неуверенной. Ее надо водить за руку, присматривать, чтобы чего-нибудь не случилось. А тут… Инициатива была выбита из его рук, и кого — человека, привыкшего руководить целым коллективом. Девочка повела двух взрослых, слегка растерянных дядей через турникеты и направилась по главной аллее к башенкам «Чудо-города».

«Та-ак, — подумал Степанков, — «мама не разрешает», ха! А как мы здесь, однако, отлично ориентируемся!» Тем временем девочка подталкивала его к окошку кассы:

— У каждого аттракциона своя касса. Это очень удобный и очень экономный вариант. Правда?

— Ну, и сколько же стоит твой экономный вариант? — Степанкову было любопытно наблюдать такую заботу о его кошельке. Мало кто беспокоился о его экономии. — Послушай, Лиза, мы пришли развлекаться, так? А насколько мне известно, индустрия развлечений самая прибыльная. Значит, недешевая. Так что давай не будем считать деньги, ладно? Кутить так кутить. Это во-первых, а во-вторых, нам нужны безопасные аттракционы. А? Как ты думаешь? — он старался быть степенным, щедрым и не казаться занудой.

— Да они здесь все безопасные. Если только электричество не отключат. А насчет цены я вас предупредила, — девочка смешно поднимала голову, чтобы заглянуть в лицо своему собеседнику. Серьезного водителя Юру она в расчет не принимала, безошибочным детским чутьем поняв, кто здесь главный.

«Чудо-город» дразнил коварными изобретениями. Коварство заключалось в том, что кроме каруселей, то есть обычного кручения, вращения, кружения, были еще и закидывания, перевертывания и всяческие испытания, почти как у космонавтов. И все это предлагалось публике во всех самых немыслимых вариантах: хоть до смерти, хоть только до обморока.

Серьезный Юра неодобрительно смотрел на босса:

— Шеф, не надо вам садиться. Пусть девочка одна прокатится, раз ей так хочется.

— Вы боитесь, да? — Лизины выпуклые линзы уставились на Юру. — Ну и оставайтесь. Погуляйте, пива попейте.

Она старалась говорить покровительственно, как взрослая.

Степанков осматривался. Надо же было знать, какие чудеса их ждут. Несмотря на пасмурную погоду, народу было много. Жаждущие острых ощущений люди постепенно заполняли кабинки разных агрегатов и даже самой большой карусели. Интересно, какой из этих механизмов самый прочный и безопасный. Лиза тянула к «Кондору». По углам этого сооружения были установлены хищные головы огромных орлов. Подразумевалось, что люди здесь будут планировать и делать в воздухе замысловатые петли, как большие птицы.

— Ну что, Лиза, ты на этой штуке каталась? — Степанков притворился, что не видит, как она не сводит глаз с этой крутящейся, вертящейся, кувыркающейся и сверкающей красоты. — В тебе есть метр сорок?

— Есть! Во мне метр тридцать восемь, да еще подошва!

— А как с вестибулярным аппаратом? Посмотри, здесь написано: надо иметь рост метр сорок, отличное здоровье и все вынуть из карманов, чтоб не вывалилось, когда будешь висеть вниз головой.

— Ой, а очки! Они такие тяжелые, у меня от них уши болят… Если они свалятся, когда мы будем вверх тормашками висеть, мама меня не простит. Они дорого стоят.

— А мы отдадим очки дяде Юре.

Лиза сняла рюкзачок, аккуратно вынула из кармашка футляр, сняла очки, уложила их, как драгоценность, завернув в замшевую салфетку, защелкнула крышку футляра и посмотрела беззащитными глазами на Степанкова. Он, в свою очередь, хлопал себя по карманам куртки, выкладывал в руки охранника бумажник, ключи, футляр с солнцезащитными очками, мобильный телефон…

Юра неодобрительно хмыкал.

— Ну, пойдем, что ли? — повернулся Степанков к Лизе. — Боишься?

— Не очень, — ладошка у нее тем не менее взмокла.

— Ну и молодец!

Они поднялись на площадку, Степанков придерживал девочку за плечи. Она не смотрела под ноги, как будто знала, какие ступеньки ведут к качающимся на ветру люлькам. Степанков усадил ребенка, внимательно посмотрел, как она устроилась, где ноги, за что будет держаться. Конструкция внушала доверие. Сам он устроился сзади. Машина загудела и вздрогнула, стала подниматься, раскручиваясь. Расстояние между кабинками увеличивалось. Он видел только Лизину голову с задорным развевающимся хвостом. Кабинки вращались вокруг своей оси и одновременно — вокруг мачты общего центра, разлетаясь от него и друг от друга все дальше и дальше. Когда они начали подниматься, то люльки стали еще и раскачиваться. Степанков, откровенно говоря, такого не ожидал и уже с тревогой вглядывался: как там Лиза, что с ней. Он не видел лица девочки и жалел, что неправильно выбрал кресло. В животе у него стало пусто и щекотно, и уже хотелось, чтобы все это быстрее закончилось; не приведи, господи, чтобы девочке стало плохо. Что он о ней знает? О ее здоровье, об этом самом вестибулярном аппарате, в конце концов. Теперь-то он понял, какую ответственность взял на себя, отправившись на прогулку с чужим ребенком.

Охранник-водитель Юра казался сейчас умнее и предусмотрительнее своего шефа.

Лиза выпрыгнула из кабинки, как только Володя подошел к ней. Свеженькая, с розовыми щеками, радостно блестящими глазами, она сразу затараторила:

— Уф, здорово, правда? Как на больших качелях, только в сто раз круче. Да? Вы как? Мама такое не выносит, ее укачивает, а папа со мной сюда не ходит. Он обещал зимой, что летом пойдем, только ему все некогда. Вы моего папу знаете? Вы же его сегодня видели, его машина отъезжала, когда мы из подъезда вышли, я по звуку ее узнаю.

— Ну, хорошо, Лиза, спокойно, впереди ступеньки. Голова не кружится?

— Что вы! Я еще хочу… — просительно протянула она, — я могу много раз так кататься, и ничего со мной не будет… Только это дорого, да?

Девочка подпрыгивала, как козленок, заглядывая ему в лицо, видимо, забыв, что она без очков. Степанкову передалась ее радость, он с удовольствием смотрел на этот комочек жизнерадостной энергии и с облегчением думал: пронесло, пронесло, пронесло…

Они катались еще на лодках-качелях, которые переворачивались в небе, на огромных каруселях и бог знает еще на чем… А когда начал накрапывать дождь, пошли на веранду большого ресторана перекусить. Обедать Лиза категорически отказалась.

Пока они сидели за столиком, беспрерывно звонил мобильник. Степанков согласовывал, утрясал, утверждал, отдавал распоряжения.

— Владимир Иванович, здравствуйте! Я сейчас не в Москве и хотела бы узнать ваши ближайшие планы. Вы будете дома в конце августа?

Мила. Вот это сюрприз!.. Голос ее был совсем-совсем не враждебным, скорее напротив… радостным.

— Я к вашим услугам, Мила. Отложу все и буду ждать приглашения. Хотя бы на чашку кофе, — сказал и мысленно обозвал себя идиотом за слащаво-пошлый тон.

— Ой, это мама! Это она. Ведь она одна только Мила, правда? — девочка потянулась к трубке.

— Можете поговорить с дочерью, она телефон у меня отбирает!

— Мамочка! Я прокатилась на «Кондоре»! Совсем не страшно! Я не выпала! Мы в ресторане! Не волнуйся, пожалуйста. Целую! — Лиза протянула трубку Володе. — Мама вас просит!

— Владимир Иванович! — Голос Милы совсем не походил на тот, что был мгновенье назад. — Прошу доставить мою дочь домой и более ею не интересоваться. Немедленно. Мы с вами не настолько близко знакомы, чтобы я могла доверить вам ребенка. Очень жаль, что свекровь моя так не считает. Своих детей не завели, так с чужими играете?

Володя понял, что она сама себя заводит.

— Вы совершенно зря беспокоитесь. У вас нет никаких оснований волноваться за дочь. Она скоро будет дома. — Степанков нажал на разъединение.

Настроения как не бывало.

В Ясенево они попали около восьми часов.

Открыв дверь, Зоя Павловна внимательно посмотрела на Лизу, потом на Володю. Убедившись, что все в порядке, выслушала бурный рассказ внучки, поахала, что они такие храбрые, потом отправила Лизу мыть руки, переодеваться и ждать в своей комнате, пока не позовут к ужину. Лиза упорхнула. Степанкову показалось, что девочка будто выросла за этот день, стала как-то свободнее и увереннее в движениях.

Зоя Павловна усадила Володю на кухне, заварила чай, выставила привычное угощение. Через некоторое время прибежала Лиза. Девочка протянула ему альбомный лист с ярким рисунком:

— Это вам.

— Спасибо, — Степанков растерялся. Подарка он не ожидал и не знал, что сказать. Только пробормотал: — Красиво ты рисуешь.

Лизе и этого было достаточно. Она обрадованно поскакала к себе в комнату.

Зоя Павловна, глянув на Степанкова извиняющимся взглядом, сказала:

— Звонила Мила. Знаете, я, пожалуй, стала причиной ее… ее… Скажем так, неадекватного поведения по отношению к вам. Честное слово, я не предполагала, не знала, что будет такая реакция. Да она себя так никогда и не вела. Странно… И вообще, что это она вам звонить надумала? А?

— Не знаю, Зоя Павловна, я тоже не понял, что это она так…

— Ну, вы уж ее простите. Да и меня, старую дуру. Может, действительно не следовало вас беспокоить…

— Ладно, Зоя Павловна, разберемся. А мне пора.

— Лиза! Иди, попрощайся с Владимиром Ивановичем. Что это с ней? Пойду, посмотрю. Извините, Володя.

Зоя Павловна быстро вернулась.

— Заснула. Умаялась, видно. Непривычны ей такие прогулки, свежий воздух… Спасибо вам еще раз за то, что Лизоньку порадовали. И меня, старую, выручили. Детских радостей у нее мало. С ровесниками ей сложно, сами понимаете. Но зато она теперь знает радость труда, а это немало для такого возраста. Но ничего. Не зря. Будет она, обязательно будет великой пианисткой! Это я вам говорю. При ней-то мы себе этого не позволяем. Не перехвалить бы девочку.

По дороге домой Степанков растерянно смотрел на мелькающие огни вечерней Москвы. Поехали через центр: в выходной пробок не было. Мыслями он был не здесь, в столице, а в каком-то далеком и незнакомом городе, где переводила фильмы эта странная и вздорная гордячка Мила.

Машина между тем неслась по пустым мокрым улицам. Водитель включил дворники и искоса посматривал на ушедшего в себя шефа. Они мчались по сияющему Новому Арбату, по мосту через Москву-реку, мимо гостиницы «Украина» с вывеской нового итальянского ресторана.

— Посмотрите, уже открываются. Италия, блин. А продукты с ближайшего рынка. Как вы думаете, а, Владимир Иванович? — Молчавшему до сих пор Юре хотелось поговорить. — Рестораны у нас теперь в каждой подворотне, кто в них ходить будет?

— Открываются и открываются, — рассеянно ответил Степанков. — Больше ресторанов — жестче конкуренция. Лучше посетителю.

Степанкову не хотелось даже думать о чем-то или о ком-то другом, кроме Милы, но настойчивых мыслей своих он побаивался. Но они, тайные, едва зародившиеся где-то глубоко, в подсознании, еще неясные, уже беспокоили, притягивая неясностью, неоформленностью странного, но приятного ощущения. Ощущения грядущих событий. Хотелось наконец побыть одному, пораскинуть мозгами. Пока не кончились выходные, не захлестнула круговерть понедельника, не возникли опостылевшие партнеры и просроченные платежи.

Дома все было так, как он оставил утром. Домработница по выходным не приходила. Володя вынул из холодильника и сунул в микроволновку тарелку с бараниной и овощами, налил красного вина и уселся на кухне. Два часа назад он был голоден как волк. Ему даже было неудобно перед Зоей Павловной, когда он с нескрываемым аппетитом ел ее варенье с молочным кексом. А теперь едва притронулся к любимому блюду. Вино понемногу привело его в себя. Напряжение необычного дня начало отпускать.

Он вспомнил о рисунке, подаренном Лизой. Всматриваясь в штрихи фломастера, сделанные детской рукой, он вдруг физически ощутил присутствующую на листе бумаги чистоту и искренность этого необычного ребенка. Степанкову захотелось, чтобы девочка оказалась здесь, в этой квартире. И он уже знал, как это сделать. Надо повесить рисунок на стену. Он стал примерять, куда бы лучше пристроить его. Места на пустых стенах было предостаточно. Наконец решил повесить рисунок в гостиной, чтоб несколько ее оживить. Но когда собрался прибить рисунок гвоздиком, оказалось, что в доме нет ни гвоздей, ни молотка. А потом до Владимира вдруг дошло, что в его дизайнерской квартире рисунок, прибитый гвоздем, — архитектурный нонсенс. Нужны паспарту, стильный багет. Ни на секунду не хотел расставаться Степанков с картиной девочки, поэтому аккуратно зацепил рисунок иголочкой на обоях. «Потом оформлю надлежащим образом…» — решил он.

Добившись своего, полюбовался на плоды своего труда и вернулся на кухню, где налил еще бокал вина, присел и посмотрел на стопки книг, которые так и остались лежать на паркете у камина.

Это книги деда. Они стояли на самодельных стеллажах в его комнатке, когда-то маминой, где спал Володя, когда оставался у дедушки с бабушкой ночевать или гостил у них летом. Книжками была забита и большая стенка в гостиной, там, где у других людей стояли хрустальные бокалы и парадные чайные сервизы. Дед постоянно доставал что-то новое, даже когда-то уже прочитанное. Книги он любил и испытывал к ним какой-то священный трепет. Прежде всего, это были подписные издания. Те самые недорогие огоньковские подписки советского времени, выходившие миллионными тиражами, за которыми очередь занимали с ночи. Фетиш того времени — иметь библиотеку, читать, быть начитанным. Это считалось престижней, чем иметь дачу, машину и прочие блага. Подписки на собрания сочинений советских и мировых классиков оформляли на комбинате начальству и передовикам производства, а Василий Степанович Березин как раз и был передовым бригадиром. Дома он оправдывался, что как бригадир должен подавать пример другим. Работа у него такая. Лукавил, конечно. Жена и дочь отлично понимали, что если бы работа его к этому не обязывала, он все равно где-нибудь добывал бы эти свои книжные сокровища. Да и сами они любили читать.

Так у них в доме поселились Джек Лондон, которого ни у кого из знакомых мальчишек не было, Конан Дойл, Стивенсон, Золя, Фейхтвангер, Мопассан, Брет Гарт, О. Генри, сочинения русских и советских классиков.

Попадались и несвойственные для такого ряда книги — Бунин, Платонов, Зощенко, Паустовский. Володя читал все подряд, занимая чтением любую свободную минуту. Книжная жизнь героев, их истории казались ему порой значительнее, реальнее собственной жизни, интереснее того, что происходило вокруг.

Любимой серией деда была — «Пламенные революционеры». Он следил за выходом новых томиков по специальной газете, настоятельно просил, чтобы в комбинатовском книжном магазине ему оставили новинку. Эта серия была не по подписке, томики приходилось отлавливать. Среди них попадались настоящие шедевры. А потом, когда в школе по истории изучали что-либо близкое к этому периоду или к этой теме, дед доставал книжку с полки — часто из второго ряда, где она стояла, забытая и невидная, — и давал Володе. Сам он не читал книг, не успевал, только просматривал. Но имел на лучшие из них какое-то верное чутье. Причем имена не всегда бывали «громкими». Деду достаточно было открыть книжку, как-то особо понюхать ее, повертеть в руках, посмотреть аннотацию, введение, открыть в нескольких местах — и все: он составлял свое мнение, и, как часто убеждался Володя, безошибочное.

Володя получил представление об истории в основном из книг библиотеки деда. Когда как-то разговор зашел о революционерах, дед подсунул ему «Нетерпение» Юрия Трифонова, и Володя сразу же, еще тогда, решил, что никогда не пойдет в революцию, какой бы она ни была. Он не будет разрушать. Эти люди, которые жили в этой стране до него, хорошие и умные, смелые люди, столько разрушили, что теперь нескольким поколениям надо будет создавать и создавать, пока не приведут страну в порядок. Так он решил, прочитав «Нетерпение».

Вообще, дед был в его жизни главным человеком — после мамы, конечно. Кроме страсти к книгам у деда была страсть к костюмам. На комбинат он ходил в рабочей спецовке. А после работы — в костюме. И носил отглаженный костюм дома, «даже в туалет», как подшучивала бабушка.

У деда в костюме была какая-то особая выправка. Он не был профессиональным военным, но очень походил на строевого офицера. А вообще-то он происходил из крестьян. Его отец пришел пешком в город, где они и жили с тех пор. На войне дед был простым солдатом. Дошел до Праги, имел ордена, остался жив, хотя и перенес контузию, после которой его из армии списали.

Непонятно почему, но костюмы были его слабостью. В старости, уже в конце жизни, он донашивал пиджак от черного костюма, а брюки — от коричневого. Бабушка умела аккуратно чинить и штопать. Подкладку пиджака она меняла несколько раз. Пиджак, несмотря на ее старания, выглядел все равно поношенным. Володя помнил, как лоснились рукава у последнего дедова костюма. Дед проявлял требовательность и к рубашкам. У него были четыре любимые рубашки, и никаких новых он не признавал. Профком, домашние исправно дарили ему на 23 февраля и в День металлурга рубашки из чистого хлопка. Однако дед, поблагодарив, откладывал их, даже не распечатывая. Бабушка умудрялась штопать воротнички и манжеты так, что, по мнению деда, они были как новенькие.

Дед учил Володю, что человек, что бы на нем ни было надето, должен быть предельно аккуратен. И теперь, когда он покупал новый костюм, то, стоя перед зеркалом в примерочной, думал: что сказал бы Василий Степанович Березин, бригадир комбината, о его новом костюме. О костюме, заказанном у дорогого итальянского портного. У Степанкова были пиджаки и от Кардена, и от Босса, и от Гуччи. Таковы опознавательные знаки системы, в которой он жил и работал. Степанков подчинялся этому легко, даже с каким-то удовольствием. Он быстро вошел во вкус ношения темных однобортных костюмов, черных ботинок и неярких стильных галстуков. А пришиваемая вручную подкладка с магическими названиями фирм наполняла его сердце мальчишеской радостью. Это удобно, достойно и было бы одобрено дедом. Так он играл с самим собой, носил свою семью в своем сердце.

А с книгами иногда доходило до смешного. Дед являлся домой с покупкой, разворачивал книгу и показывал бабушке. Она смеялась:

— Лучше б конфеты купил, что ты тащишь сюда то, что у нас уже есть? Библиотеку решил открыть? Тебе библиотек не хватает? Вон выйди на улицу, на каждом углу по библиотеке. Деваться некуда от твоих книг. — Потом она сбавляла тон (они с дедом жили дружно): — Конфет не сообразишь купить жене, а все книги да книги. Ты же не читаешь, не успеваешь. Их уж ставить некуда.

— Книга — лучший подарок, — припечатывал дед.

Действительно, все, что оказывалось в двух или даже в трех экземплярах, они щедро раздаривали.

На самом деле бабушка не сердилась. Она ворчала для порядка, и это понимали все, даже маленький Володя. Он знал, что бабушка втайне гордится тем, что ее муж не жалеет денег на книги, что у них такая большая библиотека. Сама она тоже читала, но редко. Много было работы по дому и на приусадебном участке. Она кормила-поила деда, семью дочери, стирала, убирала, летом выращивала овощи, зелень, малину и смородину, а зимой вязала бесконечные рукавички и носки.

Иногда бабушка пыталась что-то продать с огорода, но дед пресекал эти поползновения. Он считал, что жена человека такого ранга, как он, не должна торговать. Дед это занятие презирал. Денег на жизнь, которую вела его семья, хватало. Кстати, к деньгам дед относился тоже на свой лад.

Когда Володе было лет десять-одиннадцать, каждое воскресенье он с родителями приезжал к деду с бабушкой на обед. Дед, как фокусник, доставал откуда-то металлический рубль и дарил его внуку. Он с удовольствием рассказывал, как со своих обедов, с каждого рубля, который ему выдавала бабушка, он выкраивал по пятнадцать-двадцать копеек. За неделю накапливался рубль. В столовой он обязательно просил кассира, чтобы та оставляла ему металлический (дед говорил — железный) рубль.

Ему почему-то нравилось дарить внуку именно металлический рубль. И внук знал, что в воскресенье дед потреплет его по волосам и скажет: «Бери да потрать так, чтобы было о чем вспомнить». И ему всегда было о чем вспоминать. Этот рубль он тратил непременно с шиком: кино, конфеты и пирожные для друзей.

Это было не только удовольствие, но и первый наглядный урок бизнеса. Потом, в своей взрослой московской жизни, когда приходилось перекраивать финансы, выделяя что-то на рост производства или на рекламу, он всегда вспоминал деда и думал, что умение находить необходимые средства, ужимая, сокращая одно, чтобы увеличить другое, у него семейное, от деда.

Степанков смотрел на книги, которые держал в руках его дед. Василий Степанович так и умер, с книжкой в руках. Выйдя на пенсию, он решил прочитать все непрочитанные книги из своей библиотеки. Подошел к этому делу обстоятельно, как ко всему, чем занимался. Он стал читать планомерно, по придуманной им схеме: сначала исторические романы, приключенческие, потом современную прозу, а уж потом — фантастику. Дед с упоением прочитывал книжку за два-три дня, ставил ее на место, потом забывал содержание, брался снова за уже прочитанную. Когда его спрашивали, о чем книга, он пересказывал одновременно все, что прочитал за эту неделю, вперемешку. Все сюжеты и герои смешивались в его голове в некую кашу. Его, скорее, увлекал сам процесс чтения, а не содержание. Наверное, и память была уже не та, и мысли витали где-то далеко. Это вызывало бесконечное подтрунивание бабушки и мамы. Володе было обидно за деда, он не смел и не хотел над ним смеяться.

Дед уходил читать в городской парк, устраивался в укромном месте, надевал очки и мирно посиживал до обеда, иногда и после, в тенечке или на солнышке, в зависимости от погоды. Иногда к нему подсаживались его старые знакомые, такие же пенсионеры, как он.

Инсульт случился, когда дед сидел один на своей любимой скамейке, склонившись над книгой. Он упал, не успев позвать на помощь. Резко дернулся — и упал. Упал в пыль, возле лавочки. Видимо, какое-то время он пытался встать, костюм был весь в пыли. Прохожие думали, что это валяется какой-то пьяница. Никто к нему не подошел, знакомых в тот день в парке не было. И Володя, тогда двенадцатилетний мальчик, остро ощутил людскую черствость.

Дедушку нашла дворничиха уже вечером, когда пришла подметать дорожки в парке. Она узнала его, вызвала «Скорую», и деда доставили домой. Врач сделал укол, сказал, что транспортировать больного в таком состоянии нельзя. Дед смотрел на окружающих, никого, видно, не узнавая. У него отнялись ноги, язык. Шевелились только пальцы рук.

Володя не испугался, он приходил к деду, и тот смотрел на него, не мигая. Мальчик придумал, как разговаривать с дедом. Они с дедом каким-то образом ухитрились договориться, что на его вопрос тот будет моргать глазами. Володя его спрашивал «да» или «нет», «больно» или «не больно». Дед открывал и закрывал глаза, а потом заплакал. Заплакал, наверное, оттого, что было воскресенье, а он не может залезть в карман и достать оттуда железный рубль. Деда похоронили в его любимом штопаном-перештопаном костюме.

Сейчас Степанкову казалось, что дед умер в один день. На самом деле это продолжалось долго. Месяца два или три. Это было тяжелое время для всей семьи.

Москва, апрель 2008-го

Лиза сидела за партой и делала вид, что переписывает уравнения с доски, но мысли ее были заняты не тем, совсем не тем… Когда Вера Ивановна отворачивалась, она тут же улучала момент и оглядывалась, якобы то за ластиком к соседке, то за линейкой, а сама краешком глаза смотрела на четвертую парту в среднем ряду, туда, где сидел Петя…

Петя был не то чтобы записным красавцем — с непослушными рыжими вихрами, торчавшими в разные стороны, немного полноватый, с веснушками на лице, но Лизе он казался просто замечательным.

А началось все с того злополучного дня, когда его за плохое поведение учительница пересадила на первую парту — прямо к ней, Лиза как слабовидящая всегда сидела впереди. Больше желающих сидеть здесь не было. У них в классе, наоборот, последние места считались самыми престижными.

Он ничего такого уж особенного не говорил, пару раз попросил списать, заглядывая через ее плечо, потом сломался его карандаш, и она одолжила ему свой. Еще он сказал что-то такое смешное, отчего она так и прыснула, да так громко, что учительница сделала ей замечание. Но урок кончился, Вера Ивановна вышла из класса, и Петя, быстро собрав свои вещи, пересел обратно, к своему другу Мише. Теперь ей стало скучно сидеть за партой одной, и любимый урок литературы уже не казался таким интересным. Оказалось, что куда как веселее быть рядом с Петей, смеяться над его шутками, чем послушно переписывать примеры с доски и слушать учительницу. Петины веснушки и непослушные вихры стали ей вдруг милее всего на свете. Вот уже три недели, как продолжалась эта любовная лихорадка… Но Петя вроде бы зазнался и совсем не обращал внимания на девочку в смешных очках.

Лиза почувствовала насущную необходимость срочно поделиться с кем-нибудь своим сердечным секретом. Самый близкий человек, конечно, мама, но ей о таком не расскажешь. Она будет ругать ее, обзовет легкомысленной. Она говорит, что надо думать о том, чтобы развивать и пестовать свои способности, а не заниматься глупостями. Потому что от рождения она отличается от других детишек, не болезнью, а даром природы, и было бы непростительно не использовать его. А подумать о глупостях еще успеется. А вообще мама в последнее время грустная и сердитая, ей и так нелегко приходится — из последних сил выбивается, чтобы и ей, Лизе, в том числе, было хорошо, а тут еще она со своими проблемами. А Лиза так мечтала, чтобы мама хоть иногда на минуточку стала не такой серьезной, а превратилась бы в смешливую девчонку. Но это так, только мечты…

Получается, что Лизе сейчас некому довериться.

Друзья-то у нее есть, но что за друзья — такие же отличники, как и она. Что они понимают в любовных делах?

Ее кто-то толкнул в плечо. Она обернулась и увидела улыбающееся лицо Марины.

— У тебя есть домашнее задание по русскому? — заговорщицким тоном поинтересовалась она.

Лиза кивнула.

— Дашь списать?

— Дам. Но мне нужно с тобой посоветоваться.

— Ладно, вот когда перепишу…

Хотя… Почему бы нет? Лиза украдкой взглянула на часики, подаренные мамой, — циферблат в виде мишки, на плетеном ремешке с мордочками из мультфильмов. Еще десять минут до конца урока. Маринка, конечно, немного зазнается, но она вроде девчонка ничего. Лизе было немного стыдно рассказывать о своих чувствах постороннему человеку, и она не решилась бы, если бы та сама не попросила дать списать. Кроме того, она потребует с нее страшное обещание молчать и не выдавать тайну, так что за секретность можно быть спокойной.

На перемене они отправились в туалет, где Маринка старательно, высунув язык, списывала упражнение из тетради Лизы. А та, запинаясь и нервничая, сбивчиво говорила:

— Мне нужно тебе кое о чем рассказать. Мне нравится в нашем классе один человек.

Марина оценивающе и первый раз с неподдельным интересом взглянула на Лизу, потом хмыкнула.

— Это кто же?

— А ты обещаешь молчать? Только никому не говори ни в коем случае, он не должен знать.

Марина сделала страшные глаза:

— Конечно, не скажу, ты что, я же не предательница. Погоди, погоди… Это Петька, что ли? Посидели вместе один урок, а теперь ты и влюбилась, Овсянникова?

Лиза кивнула:

— Нет, это не совсем то. Просто он замечательный человек, мне так кажется, понимаешь?

— Угу, — хихикнула Марина.

— Я хочу сыграть ему на празднике на фортепиано.

— Только у тебя нет никаких шансов, — скептически заметила Маринка, — это я ему нравлюсь. — Она оглядела Лизу с головы до ног: — Да ты себя видела вообще? Держи свой русский, — и, презрительно швырнув тетрадку владелице, гордо удалилась.

И началось. Лиза проходила по коридору и слышала шушуканье за спиной: Марина со своими бойкими подружками перемывала ей косточки. Однажды, когда она шла из школы домой, кто-то из стайки этих девчонок крикнул:

— Овсянникова влюбилась в Лукина!

Лиза обернулась и увидела, как Марина поспешно отвела взгляд.

Самое страшное, что об этом, похоже, постепенно узнали все, в том числе и сам Петя.

Как-то он крикнул ей на перемене:

— Крокодил в очках влюбился!

Она смотрела на него и не узнавала: разве это тот самый мальчик, который так мило шутил и болтал с ней тогда? А теперь он смеется уже над ней, рот его кривится в злой ухмылке.

Она убежала в туалет и там долго плакала, закрыв лицо руками.

Часть вторая

Москва, июнь 1994-го

Дома у тети Наташи новость восприняли неоднозначно.

— Я к Арсению переезжаю, — краснея, объявила Мила.

Тетя Наташа поджала губы:

— Ну что ж, твой выбор. Что-то быстро ты начала шляться-то. Всего без году неделя в Москве. Мать-то знает?

— Мы поженимся, — глядя в пол, ответила Мила.

Тетя Наташа долго молчала, потом наконец произнесла:

— Ну и то ладно. Отхватила себе жениха, хвалю.

В тот же вечер Мила собрала вещи и перевезла их к Арсению.

Перед этим она зашла попрощаться к Люсе. Та со времени ухода в армию Антона даже немного изменилась, стала больше читать и сидеть дома. Впрочем, полагала Мила, это ненадолго.

— Ну вот, хорошо, ближе будешь. Завидую я тебе, Милка, сама на два года без мужика осталась. Ты там со своим Арсением осторожнее… Не думай, что я со зла, просто человек он непростой… — сказала она с грустной улыбкой.

— Да я знаю, — ответила Мила. Сестры обнялись, и девушка спустилась во двор, где ее ждало такси.

Они ехали почти через весь город. Арсений сидел на переднем сиденье рядом с таксистом и деловито обсуждал способы начисления тарифов и всякие уловки, позволяющие их увеличить, а Мила смотрела сквозь стекло на улицу. Шел сильный дождь, улицы и очертания домов причудливо расплывались и казались фоном к какому-то загадочному, чуть грустному фильму.

Что ждет ее в будущем, она не знала, и только где-то глубоко внутри теплилась надежда, что все теперь будет совсем иначе, в жизни началась светлая полоса, и этот город превратится из чужого и неприступного в родной…

Свадьбу справили быстро, через два с лишним месяца, у нее еще даже не начались занятия в институте.

— Беременная ты, что ли? — будущая свекровь, Зоя Павловна, тревожно вглядывалась в бледное лицо невестки с огромными светящимися глазами.

— Нет, Зоя Павловна, — безропотно отвечала она.

— Ему же в армию идти осенью?

— Что-нибудь придумаем, — беззаботно откликался Арсений.

— Как-то быстро у вас все, — только и сказала мать.

В решение сына она не вмешивалась и, хотя, видимо, не была в восторге от всего, Миле явно ничего не показывала.

В загс пришло множество гостей со стороны жениха. Поздравить же Милу приехали только родители, для которых новость о свадьбе была чем-то вроде разорвавшейся бомбы. А еще тетя Наташа, которую пригласила мать Милы, и Люся с Таней. Люся вообще в последнее время выглядела крайне загадочно и таинственно, время от времени подносила платочек к глазам, замирала при виде Милы в свадебном платье и при любом удобном случае принималась тискать и сжимать в объятиях подружку. Уже гораздо позже выяснилось, что Антон, отправляясь в армию, оставил ей не только воспоминания, но и нечто более материальное. Тетя Наташа, занятая своими мыслями, заметила это слишком поздно, чтобы можно было что-то изменить.

А пока Мила, обезумевшая от переживаний и забот свадебного переполоха, успела все-таки заметить в лице двоюродной сестры нечто необычное и утром в парикмахерской, пока остальным женщинам завивали кудри, отозвала ее в сторону и спросила:

— Ты чего какая-то не такая?

Люся как-то глупо заулыбалась, замотала головой, потом вытянула из пачки сигарету, затянулась и выдохнула:

— Задержка…

— Что? Сколько дней?

— Неделя.

Мила невольно присвистнула:

— Это точно… ну, того…

— Ага, — вздохнула Люся. — Вчера у врача была. Он не развеял мои подозрения. Осталось кое-какие анализы сделать, но скорее всего… Сама понимаешь…

— Матери не скажешь?

Глаза Люси округлились в неподдельном испуге и удивлении.

— Ты что? И не смей даже думать об этом. Я тогда не доживу до возвращения Антона. Она меня съест заживо и не подавится. У нас и так дома места нет. Будет кричать, что я образование еще не получила, работу…

— А ты не думала? Ну… Про другие варианты…

— Не знаю. — Простоватое лицо девушки, еще детское, с избытком косметики и аляповато раскрашенное, вдруг изменилось, улыбка куда-то сползла, глаза стали серьезными и очень грустными…

Сколько Мила ни сопротивлялась, но друзья и знакомые Арсения затеяли дурацкую церемонию с выкупом невесты. Арсений был уже нетрезв, как-то лихорадочно взвинчен, а друзья все подливали ему. Они подъехали к дому, где «прятали» Милу, усадив в самую дальнюю комнату. Жениха с компанией встречали Люся и тетя Наташа. Из прихожей доносился смех, споры, крики нетрезвых людей. Мила сидела на кровати и кусала губы, ей казалось несправедливым, что все веселятся, а она, главная героиня сегодняшнего праздника, кажется, никому не нужна… Наконец Арсений ввалился в комнату, не дождавшись согласия подружек невесты, и, вопреки всем обычаям, бесцеремонно схватил Милу за руку.

— Поехали, — сказал он.

Друзья его прошли вслед за ним и начали переговариваться, Миле казалось, что они в открытую насмехаются над ней.

Кто-то шепнул, да так громко, что она услышала:

— Не дорого берешь невестушку-то?..

Арсений замялся и покраснел.

Мила изо всех сил старалась не обращать внимания на скомканную церемонию и подначки друзей, списывая свое раздражение на нервы, но получалось не очень: настроение безнадежно испортилось. Наконец все расселись по машинами и поехали в загс.

Несмотря на недавнюю жару, день был прохладный, солнце светило, но уже не грело, сентябрьский колючий ветерок недвусмысленно намекал на вступление осени в свои права.

На Милу, вставшую в пять утра и уже изрядно измученную встречей родни, подготовкой к церемонии и переживаниями, к тому моменту, когда они приехали в загс, вдруг накатили усталость и опустошение. Она пыталась сосредоточиться, но лица и события мелькали перед ней как в тумане — женщина, зачитывавшая традиционный текст, Арсений, надевающий дешевенькое колечко ей на палец, слова поздравления и букеты цветов, которые дарили гости. Она только беспрестанно всем улыбалась и поворачивалась во все стороны, как китайский болванчик.

После загса гостей сразу повезли в ресторан, минуя традиционную прогулку по городу. Ушитое платье царапало и кололо в боку, и Мила сидела как на иголках.

Платье это достали в последний момент, взяли его у знакомой Зои Павловны, которая недавно выдавала свою дочь замуж. Миле оно оказалось велико, и его наскоро ушивали, искать другое не было времени.

— Подождали бы, куда спешить, — бурчала будущая свекровь, торопливо наметывая швы.

— Мать, ну ты даешь, если заявление подали, чего еще ждать? — возражал Арсений.

— Платье-то некрасивое. Как твоя невеста в нем будет смотреться? Оно на ней сидит куце.

— Платье — это не главное, — отвечал сын. — Правда, Милка?

Мила, все еще робевшая в присутствии матери Арсения и чувствовавшая себя неуютно, ничего не сказала.

— Ну, в конце концов, вам решать. — Зоя Павловна внимательно взглянула на будущую родственницу и тоже замолчала.

Все дальнейшее Мила почти не запомнила, виной ли тому шампанское или усталость, но впоследствии тот день всплывал в памяти лишь отрывочными кусками.

Она помнила, как в ресторане кому-то было плохо, как пили недорогое крепленое вино и водку, как на столе почему-то оказались не та закуска и горячее, которые заказывали, и брат Зои Павловны, Михаил Павлович — стареющий импозантный мужчина с командным голосом, ходил ругаться с администрацией.

Помнила, как Арсений танцевал с Танькой, и она почему-то жутко его ревновала.

И как стеснялась она отца и матери, их простых манер и натруженных рук со следами тяжелой работы, в царапинах от земли. Ей казалось, что всем это бросается в глаза. Потом она вспоминала эти свои переживания со жгучим стыдом.

Родители Милы сидели, смущенные роскошью, и, по-видимому, чувствовали себя не в своей тарелке посреди столичного размаха. Изредка они робко поглядывали на дочь. Отец все тянулся к бутылке, и Мила со страхом наблюдала за ним. Обычно он не пил, но по праздникам, когда все-таки принимал «на грудь», мог быть раздражительным и желчным.

Тетя Наташа старательно игнорировала сестру, будто подчеркивая пропасть между ними, и с интересом поглядывала на родственников жениха, особенно на дядю Арсения, надеясь обзавестись полезными связями и знакомствами.

Еще Мила помнила, как потом ее отец, бледный, нетрезвый, курил в вестибюле ресторана, привалившись к огромному зеркалу в пол, а она стояла в свадебном платье напротив. Вечер был еще более холодным, чем день, сквозняк свободно забирался под тюль, и она вся продрогла.

Отец не смотрел на нее и как-то нехотя спросил:

— И что же, ты так и не доучишься, дочка?

— У нас сейчас другие планы, Арсений хочет, чтобы мы вначале построили семью.

— Арсений хочет, — вдруг с непонятным раздражением буркнул отец и плюнул на пол.

— Пап, ты что? — в ужасе прошептала Мила и оглянулась.

— А что ты-то хочешь? Нашла своего Арсения и в рот ему смотришь. Так и будешь делать, что он тебе говорит, всю оставшуюся жизнь? Для этого мы тебя растили? Дело твое, конечно, но мне кажется, что ты совершаешь ошибку. А Арсений твой — напыщенный дурак, если не понимает, что делает тебе хуже. Кому ты без образования нужна будешь?

— Не говори так, — вспыхнула Мила, — ты его совсем не знаешь.

Он махнул рукой.

— Я окончу институт позже. Это никуда не денется, — продолжала Мила.

— Дело твое, — он вдруг как-то сразу сник и потерял задор, как будто из него выпустили воздух.

Неожиданно в дверях появился Арсений, Мила даже не поняла, как это он так тихо подошел. По всей видимости, он слышал их разговор. Она стремительно начала краснеть.

Арсений молча шагнул к ней и, взяв ее чуть выше локтя, подтолкнул в зал.

— Пошли, гости ждут. Надолго уходить невежливо, — сказал он сквозь зубы.

— Подслушивал? — хмуро поинтересовался отец. — Останься, дочка, мы еще не закончили, — при виде зятя он как будто сразу оживился, — а ты не понукай.

— Она теперь моя жена. Что хочу, то и делаю. И вы мне не указ.

— Купил ты ее, что ли? — едко спросил отец, но тут Мила схватила Арсения за руку и повела в зал.

Отец с трудом отлепился от стены и, грустно покачав головой, бросил им вслед:

— Ладно, не буду вас учить. Делайте, как знаете.

После этого Мила долго плакала в дамской комнате, и почему-то никто не пришел ее утешить.

Потом она привела себя в порядок и вышла к гостям.

В первую брачную ночь Арсений был пьян, и у молодых ничего не получилось. В середине ночи он, измученный, вскочил с кровати и убежал на кухню, где и заснул прямо на полу.

Сначала молодые жили у Зои Павловны, но вскоре переехали в собственную квартиру Арсения, которая досталась ему по наследству от бабушки. Мила с удовольствием окунулась в семейную жизнь, готовила еду, убирала квартиру, Арсений доучивался последний год в институте и параллельно, по совету дяди, устроился на заработки в солидную фирму.

Со свекровью Мила сдружилась, обе женщины легко смогли найти общий язык. У Зои Павловны очень быстро исчезло первоначальное недоверие к невестке, и она привязалась к девушке всей душой, полюбив ее за незлобивый мягкий характер и трудолюбие. Во всех спорных ситуациях она теперь принимала ее сторону, зная непростой характер сына.

Документы из института Мила забрала почти сразу же после свадьбы. Она пыталась было спорить с Арсением, говорила, что хочет учиться, но он категорически настаивал, и она уступила.

Мила сидела на кровати и лихорадочно потирала руки. Этот жест стал у нее признаком взвинченности и нервозности. А нервничать приходилось все больше и больше: в их семейной жизни далеко не все было гладко. Они с Арсением никак не могли наладить свою, как пишут в медицинских журналах, «интимную жизнь». У него нередко ничего не получалось, он злился и обвинял во всем Милу. Начались ссоры, скандалы. Арсений был не из тех, кто ищет причины неудач в себе. Досаду и раздражение он тут же обрушивал на жену. Она не понимала, в чем ее вина. Арсений избегал откровенного разговора, но как-то между делом предложил ей посетить доктора. Его волновало, что она не может забеременеть, несмотря на все усилия. Результаты обследования оказались неожиданными — со здоровьем у Милы все было в порядке, она готова к тому, чтобы вынашивать и рожать детей. После этого муж замкнулся в себе еще больше. И все чаще и чаще начинал изнуряющий и тяжелый для Милы разговор.

Сейчас он сидел, ссутулившись, на противоположном конце кровати и говорил тихим голосом, но было видно, что он на взводе и сдерживается из последних сил.

— Мила, ты знаешь, что семья без детей — не семья? Меня так учили, и я так воспитан.

— Ну, хорошо, давай я схожу к другому врачу. Может быть, мне неправильно поставили диагноз, точнее, не нашли болезнь. Или, может, сходишь ты?

— Я? Я-то тут при чем? — мгновенно взвился Арсений, вскочил и принялся быстро ходить по комнате, как загнанный зверь. — Пойми, у нас времени нет.

— Что значит — времени нет? — удивленно подняла брови девушка. — Я тебя не понимаю. Мы же, в конце концов, не на пожар спешим. Жизнь вся впереди.

Он остановился, задумчиво глянул на нее и прошептал:

— У нас ничего не получается… Может быть, я ошибался в тебе? И ты не та, кто мне нужен…

Мила уронила голову на руки и закрыла глаза. Зачем он так? За что бросает мимоходом такие жестокие, ранящие слова, которые не забываются потом никогда? В чем она провинилась?

Она сидела так довольно долго, потом взяла себя в руки и, уняв бушевавший внутри пожар, спокойно спросила:

— Ну, может, нам стоит подождать? А то мы торопимся, спешим, суетимся — вот ничего и не получается. Знаешь, так всегда бывает, когда чего-то очень хочешь… Люська мне говорила, что, может быть, виноват психологический барьер ожидания.

— Ждать чего? Какой еще барьер? Мила, это не так сложно — взять и зачать ребенка, и не надо тут городить неизвестно что! — он закричал и в ярости ударил кулаком по шкафу. — У нас все лето и половина осени ушли на это! Но почему-то не получается. Надо как-то менять ситуацию.

— И что мы будем делать? — спросила помертвевшая Мила.

— Я принял решение, — холодным тоном сказал Арсений, — я хочу взять ребенка в детдоме.

— Что? В детдоме? — эхом повторила ошарашенная Мила. — Как это? Почему?

— Потому что, — он посмотрел на нее в упор, и в его глазах она неожиданно увидела ненависть, — ты думаешь, что проблема во мне? А если и так, то что? Или ты свалить от меня от такого хочешь?

— Нет, Арсений, не хочу, — тихо, но твердо ответила девушка.

— Тогда давай возьмем ребенка. — Настроение его менялось каждую секунду, теперь он смотрел на нее умоляюще, и ей вдруг стало его жалко.

— Я подумаю, — покачала она головой.

— Милка, ты правда подумай. Подумай, — он вдруг схватил ее за руку, привлек к себе, обнял и рассмеялся, глаза его загорелись, — как было бы здорово: ты, я и малыш. Мы даже сделаем благородное дело, не побоюсь этого слова.

Мила сидела как оглушенная, еще не до конца понимая, о чем он говорит.

— Если ты согласишься, то я все устрою, у меня есть знакомые в этой сфере. И дядя мой обещал помочь, он, если скажет, они все быстро сделают. Я, собственно, уже обо всем договорился.

— Получается, ты все решил за нас двоих?

— Ну, Милка, не говори ерунды. Конечно, меня интересует твое мнение… Я просто не могу представить, чтобы ты хотела расстаться со мной, нам ведь так хорошо вместе…

— Я в последнее время уже начала сомневаться в этом… Но тогда получается, нам надо поехать, посмотреть ребенка…

— Не надо. Нам сообщат, когда все оформят.

— Подожди, но нужно же приглядеться, узнать его, прежде чем брать домой. А если он нам не подойдет, ну, по характеру…

— Вот о чем бабы думают! — вдруг неприятно оскалился Арсений. — Ты уже и губу раскатала, так тебе и выдадут самого красивого и симпатичного. Это или взятку надо давать, или ждать в очереди годами… Еще тебя проверять будут — способна или нет растить ребенка, благонадежная или нет… А у меня знакомый есть, он говорил, сейчас как раз часто девочек подходящего возраста отдают в детдома.

— Что значит подходящего?

— Ну, мы возьмем новорожденную и никому не будем говорить, что она не наша дочь. Скажем всем, что ты была уже беременна до свадьбы. Пусть все считают, что она наша.

— Но почему? Почему?

— Потому, — он сжал кулаки, — потому у нас так вот все — по-дурацки. Я не хочу, чтобы на нашу семью позор лег, чтобы потом на девочку и на нас, кстати, пальцем показывали.

— А как же наши родители? Что мы им скажем?

— Тут я уже тоже подумал. Надо будет увезти тебя на время ожидания ребенка, месяцев с пяти-шести, якобы на сохранение.

Тогда Мила только покачала головой. Но муж казался таким счастливым, когда говорил о ребенке, так хотел этого, что она в конце концов смирилась и согласилась. Она надеялась, что он наконец успокоится, будет чувствовать себя более уверенно, и в семье наступит покой.

Привыкнуть к этой мысли было не просто. Мила хотела детей, теперь уже стараниями Арсения, внушившего ей эту мысль; ей начало казаться, что это и ее желание тоже. Но в мечтах представлялось, как она будет нянчить своего ребенка, а не чужого.

Зое Павловне новость объявили тут же, объяснили молчание тем, что Мила не хотела раскрывать секрет поспешной свадьбы. И хотя девушке казалось все это странным и неправильным, спорить с болезненно реагировавшим на все мужем она не решалась. Скоро она стала подкладывать подушки под одежду, отчаянно надеясь, что свекрови не придет в голову прикоснуться к ее животу. Арсений позаботился об этом, попросив мать не травмировать жену, объяснив, что та боится родов и любых напоминаний о них.

Родителям она написала письмо, сообщила, что рожать будет в Москве. Те ответили холодно, поздравили с новостью, впрочем, не удержавшись от колкого вопроса, не слишком ли Мила поторопилась.

Ближе к сроку Арсений сказал Зое Павловне, что они поедут рожать в Муром, к родителям Милы, у которых там якобы есть хорошие знакомые врачи.

И вот, наконец, настал день, когда взволнованный Арсений пришел домой и сообщил:

— Документы готовы, завтра поедем забирать девочку. Попрошу друга, чтобы он отвез нас.

Ехать пришлось за город, в областной дом ребенка. Пока Арсений договаривался с персоналом, Мила стояла и ждала, когда вынесут малышку, и испытывала сложную гамму чувств. Она боялась, что девочка у них не приживется, не подойдет им по характеру, что сама она не сможет испытать сильных эмоций, не сможет полюбить маленькое существо, которому предстоит прожить с ними бок о бок много лет. Но когда ей подали плачущий сверток, все эти тяжелые мысли тут же вылетели из головы, и сердце наполнила абсолютная чистая радость.

Девочку звали Лиза, от нее отказались родители, так сообщили Миле и Арсению. Неблагополучная семья, отец и мать — наркоманы, ребенка растили через пень-колоду и в итоге отдали, надеясь, что на воспитании у государства ей будет лучше. Малышка с огромными глазами, наивно глядящими на мир, совершенно очаровала Милу, она влюбилась в нее сразу же, безоговорочно и навсегда.

Арсений увез жену и девочку в санаторий под Москвой, где они и провели две недели. Родителям было сказано, что девочка родилась недоношенной.

После появления малыша в доме забот у Милы прибавилось втрое. Хотя у Лизы характер был ангельский, она почти не плакала и не капризничала, но все равно почти все время уходило на ребенка: пеленание, кормление, купание, стирку пеленок. Арсений был доволен этим, но очень скоро Мила стала замечать, что он как-то равнодушен к девочке. «Вырастет Лизка — он привяжется, будет возиться с ней, воспитывать, а пока она слишком маленькая, он ее не понимает», — думала Мила.

Проблемы с армией решились сами собой, Арсений как-то вскользь сообщил, что ему дали отсрочку. Он говорил что-то еще, но занятая ребенком Мила его объяснения выслушала вполуха.

Их совместная жизнь все так и не налаживалась. После того как они удочерили Лизу, Арсений почти перестал приходить к ней по ночам. Тем более что спала она теперь в детской вместе с Лизой, готовая в любой момент вскочить и убаюкать проснувшуюся девочку, которая хоть и была ангельским, но все же новорожденным младенцем.

«Я сама виновата, — думала Мила, — все время посвящаю Лизке, себя запустила, хожу непричесанная, ему со мной скучно… Я и сама-то для себя стала скучная, никуда из дома не выхожу, ничего не вижу…»

Но она была не права, Арсений хотел ее как никого.

Однажды ночью он пришел в детскую, когда Лиза заснула, схватил Милу за руку и потащил в спальню, здорово напугав ее. А через полчаса в бессильной ярости оттолкнул ее от себя и, перекатываясь по скомканной простыне, заскрежетал зубами, посылая Миле проклятия и ругательства.

От страха она вжалась в стенку, потому что ей казалось, что он готов ее ударить, просто растерзать.

— Почему? Почему? — шипел он, вертясь волчком на кровати.

Когда он немного успокоился, она попыталась прижаться к нему и погладить по плечу, шепча:

— Ну, Арсюша, милый, — но он в ужасе отшатнулся от нее и завыл, как раненый зверь. Она в испуге сползла с кровати и вышла из комнаты.

Арсений замыслил свой план, как только понял, что от угрозы загреметь в армию ему не избавиться. Когда он узнал, что женатым призывникам, у которых есть маленькие дети или беременная жена, предоставляется отсрочка, то понял, что это его шанс. Никаких других причин, позволявших рассчитывать на отсрочку, у него, как он думал, не было.

Но план планом, а как его реализовать — большой вопрос.

Он искал себе девушку, но никого подходящего не встречал. Сокурсницы казались ему слишком капризными и высокомерными. Времени было в обрез: надо успеть жениться и завести ребенка до окончания института, чтобы не попасть под осенний призыв.

И когда у дверей призывного пункта он увидел Милу, мысль, что это та самая девушка, которая ему нужна, родилась сама собой. Ему даже показалось символичным то, что он встретил ее именно там, в месте, которое пугало его больше всего.

«Провинциальная — значит, послушная и неизбалованная, — говорил он тогда друзьям, — ее легко скрутить будет. Даже лучше, чтобы из какой-нибудь глухомани. Мне эти москвички даром не нужны, их перевоспитывать придется, норов ломать. Если что — к маме уедут, условия ставить будут. А мне нужна полностью управляемая жена. Жить все равно у меня будем. Если что — выгоню, и дело с концом».

Друзья только качали головой, его план казался им странным, а кому-то даже кощунственным. Но Арсений испытывал жуткий, почти панический страх перед армией. Его друг вернулся из армии с половиной желудка: отказался пресмыкаться перед «дедами», и его избили до полусмерти. Били всем отрядом, в том числе и его товарищи, такие же первогодки-«черпаки», как и он, пришедшие в этот же призыв. Потом они прятали глаза и неумело оправдывались. Весь следующий день он лежал на койке и не мог пошевелиться; только к вечеру вызвали врача — его командир долго не верил, что он не притворяется. Операцию делали в воинском госпитале, но было уже поздно, многочисленные повреждения внутренних органов, гематомы, и как результат — ампутация части желудка. Парень навсегда остался инвалидом.

Кроме того, еще свежи были воспоминания об афганской войне, еще много ветеранов-инвалидов встречалось на улицах с протянутой рукой. К тому же, зная свой характер, Арсений понимал, что в армии таких, как он, не любят, ему там будет очень тяжело. Поэтому служба представлялась чем-то вроде тюрьмы или концлагеря.

Мила оказалась симпатичной и смышленой девушкой, с легким и мягким характером. Дело оставалось за малым — уговорить ее выйти за него замуж. Но она сама влюбилась в Арсения, сильно облегчив ему задачу.

Однако через некоторое время выяснилось, что его задумка наткнулась на препятствия, неприятности продолжались. Сколько он ни старался, зачать ребенка у них не получалось. Кроме того, жить с молодой женой ему становилось все сложнее и сложнее — каждую следующую ночь он ждал со страхом. Но параллельно в голове ясно и монотонно тикали минуты уходящего времени, отведенного ему до призыва.

Надо усыновить ребенка, и проблема решится сама собой, пришло ему в голову. О том, что предстоит прожить с этим ребенком всю жизнь, он даже не думал. Он позвонил своему влиятельному дяде. Тот, услышав о его проблеме, пообещал помочь и свел Арсения с директором областного детдома, который пообещал за небольшое вознаграждение помочь удочерить девочку.

— Он же тебе мозг парит, а сам, — Люся быстрыми ловкими движениями гладила юбку, морщилась, когда очередная складка выскальзывала из-под утюга, и начинала заново, — а сам — налево и направо бегает. У него и до тебя была какая-то непутевая… Ты что, не знаешь?

Мила отрицательно помотала головой. Она сидела в гостях у двоюродной сестры, которая к этому времени успела родить ребенка, выйти замуж за Антона и была вполне довольна жизнью.

Люся вдруг приостановилась, тревожно заглядывая ей в глаза, спросила:

— Что, правда не знаешь? Ну, ты и блаженная…

— Почему ты раньше мне не сказала?

Люся дернула плечом, будто отмахиваясь от чего-то, и раздраженно ответила:

— Ну, во-первых, я свечку не держала. Это Антон болтает, а ты его знаешь… А во-вторых, вот сказала я тебе — и что? Зачем? Я и сейчас дура, что проболталась, просто думала, ты знаешь. Ведь я крайней и буду, если вы поскандалите, а потом помиритесь. А вы помиритесь, потому что он тебе нужен, как же — столица, прописка, ребенок. — И увидев, как перекосилось лицо Милы, быстро затараторила, повысив голос: — Ну, подумай сама, куда ты пойдешь? Что делать, многие мужики такие. А тебе надо думать о ребенке, а не о гордости своей, и ничего тут плохого нет, лично я тебя не осуждаю. Тебе что, в Муром свой, что ли, возвращаться с девкой?

Люся говорила что-то еще, но Мила этого уже не услышала, она, не проронив ни слова, быстро вышла.

В первый раз за все время жизни в Москве она не торопилась домой. Медленно шла по бульвару, пинала начавшие опадать листья — началась ранняя осень — и думала: а вдруг действительно в таких неожиданно обидных словах Люси есть правда? Вдруг только желание вырваться оттуда, из дремотной провинции, оказалось решающим, и с Арсением она сошлась из корысти. Нет, ерунда. Если все так, ей не было бы сейчас так невыносимо больно. Снимать волосы с его пиджака. Чувствовать запах чужих духов. Ждать до полуночи с работы. И убеждать себя, что показалось, что это в транспорте какая-то обладательница пышной шевелюры прислонилась к нему, что он работает на износ ради них с Лизкой…

Она чувствовала и свою вину, мучилась сомнениями, что что-то не так делает, недостаточно умела и искусна…

Все чаще и чаще стали повторяться такие одинокие вечера, когда она сидела одна в пустой квартире, слушала тиканье часов, урчание холодильника, вязала что-нибудь и втихомолку горько плакала.

Однажды в один из таких пустынных вечеров раздался телефонный звонок. Мила взглянула на часы, на поставленное кипятиться белье и вышла в комнату, где стоял телефон. Она вытерла мокрые руки о фартук и подняла трубку.

— Алло?

В трубке что-то зашуршало и смолкло, потом раздались короткие гудки. Ее как будто окатили холодной водой.

Она включила телевизор, уставилась невидящим взглядом на экран, но не поняла ни слова. В голове плавали обрывки каких-то мыслей, но ни на одной из них она не могла сосредоточиться… Не туда попали… Такое бывает. Намекают? Хотят, чтобы она отошла в сторону, подвинулась…Через десять минут она выключила телевизор и отправилась на кухню. Белье выкипало, вода с отбеливателем залила плиту. Она всплеснула руками и принялась устранять наводнение.

Снова раздался звонок, и Мила вздрогнула, потом, чуть помедлив, нерешительно сняла трубку.

— Алло, это я, — Арсений, казалось, куда-то торопился, — сегодня не жди, у нас налоговая проверка завтра, всю ночь будем колупаться. Спокойных снов! — и, не дожидаясь ответа, отключился.

Мила легла, но заснуть не смогла, глаза смотрели в потолок, но видели там совсем другое.

Арсений уже давно перестал приходить домой раньше одиннадцати часов вечера, здесь он, по сути, только спал. А весь последний месяц и того пуще — появлялся после часа, двух, от него стало разить крепким алкоголем. Объяснял, что выпивал с деловыми партнерами, без этого никуда. Говорил, что у фирмы трудные времена, но если теперь постараться, то в будущем можно рассчитывать на повышение. Его фирма занималась поставками каких-то продуктов, он был уже заместителем генерального директора, или кем-то в этом роде.

Мила подозревала, что не всегда их деятельность вполне законна, иногда приходилось обходить различные барьеры с помощью взяток или того круче… Он начал поговаривать о своем деле. У него появились какие-то, мягко говоря, «странные» знакомые, которых Мила просто побаивалась. Эти люди явно были не в ладах с законом. Но что такое вообще сейчас закон? Фикция? Никто не знает, как жить правильно и что делать. Страна развалилась, и на ее руинах каждый сам строит свое благополучие, выплывает по собственному наитию и совести. Она не вправе его осуждать и вмешиваться. Ее задача — вырастить Лизу и обеспечить всем необходимым. В этой ответственности и собственной нужности она и находила главное удовольствие своей жизни.

А повышение — это хорошо. Только что ей это повышение, если она Арсения почти не видит. Деньги на Лизку он пока дает исправно, вот и все. Но страшно, что он каждый день противостоит миру соблазнов и вдруг когда-нибудь не справится с этим. Но что будет тогда, она предпочитала не думать…

— Слушай, Арсений, — вечером Мила вымыла посуду, вошла в гостиную и присела на подлокотник кресла, в котором он сидел перед телевизором.

— Да? — он поднял уставшие, чуть воспаленные глаза.

— Ты будешь ужинать?

— Нет, я перекусил на работе, — он едва взглянул на нее и опять уткнулся в телевизор. Ей вдруг показалось, что она снова почувствовала этот сладковатый запах женских духов, он был каким-то знакомым…

— Ты в последнее время даже не ешь дома, не разговариваешь со мной, пропадаешь где-то, от тебя пахнет духами. Что происходит? — Мила планировала вести разговор спокойно и без эмоций, но неожиданно выпалила все сразу, и на глаза почему-то начали наворачиваться слезы, хотя она дала себе строгое обещание — ни в коем случае не плакать.

— Ой, ну только не надо истерик. Ты ведь взрослая женщина и уже сама должна все понимать.

— Что понимать?

— То, что происходит между нами, — это неправильно, и я ищу ответы, экспериментирую. Ну не получается у меня с тобой, что я могу сделать? С другими получается, а с тобой нет, — неожиданно признался он.

Мила вдруг успокоилась, слезы ее высохли, и она спокойно спросила:

— И долго ты будешь искать ответы?

— Как получится, — он с любопытством и каким-то непонятным интересом взглянул на нее.

— И много было других, с которыми ты экспериментировал?

— Хватало, — с вызовом ответил он.

Она медленно кивнула и вышла из комнаты, осторожно прикрыв дверь, как будто та была стеклянной.

В тот вечер она собрала чемодан, взяла девочку и, вызвав такси, уехала к свекрови. Полночи они проговорили и проплакали.

— Он ранимый мальчик, — говорила Зоя Павловна, — и обидчивый. Дай ему шанс, только об одном прошу, не руби сплеча.

Через пару дней позвонила Люся. Она извинилась и тут же деловито поинтересовалась:

— Мириться-то будешь?

— Не знаю, — вздохнула Мила, — только дальше так жить нельзя.

— Сам не искал?

— Нет. Думаю, Зоя ему сказала, что я тут. Чего ему волноваться… Знает, куда я с маленьким ребенком… Или сюда, или домой. Ты все верно сказала тогда.

— Все еще злишься?

— Да чего тут злиться, — вздохнула Мила.

— Я к тебе заходила, — добавила вдруг Люся.

— Зачем? — удивленно спросила Мила.

— Тебя искала. Такой он тихий, смирный сидел, все прибрано, чисто. Сказал, что ты уехала в гости. Ты особо не стремись мириться, надо же и гордость иметь. Сам прибежит, поджав хвост.

— Угу, — только и смогла выдавить Мила.

Через неделю он позвонил сам.

— Ну и что это значит? Почему ты прячешься? — спросил Арсений. — Я же сказал тебе правду. Что, врать лучше?

— Я не прячусь от тебя. Я думаю, что нам делать дальше.

— Ну и что ты надумала? — ехидно поинтересовался Арсений. — На развод подаешь?

— Я сегодня возвращаюсь, — ответила Мила и повесила трубку.

И действительно, вечером, когда он пришел с работы, она уже была дома, ждала его на кухне, какая-то неестественно прямая и решительная.

— Послушаем-послушаем, — улыбаясь, сказал он, усаживаясь на стул и потягиваясь, — а с девочкой все в порядке? Ты вообще-то ее похитила. Надо бы мне было в милицию заявить.

— Все в порядке, — сухо ответила она, проигнорировав последнюю его реплику. — Арсений, теперь мы будем жить по другим правилам. Ты можешь встречаться с девушками, если тебе так хочется, я не скажу ни слова. Еще советую тебе сходить к врачу.

— Я больной, по-твоему?

— Я не знаю, — устало сказала Мила, — но скорее всего так и есть. То, что ты себе позволял порой, — она запнулась, — знаешь… не совсем укладывается в рамки…

Арсений только фыркнул.

— Мое условие — ты будешь обеспечивать ребенка всем необходимым. Я буду учиться и пойду на работу, чтобы в будущем у нас имелись средства. Ты не будешь вмешиваться в мою жизнь, а я в твою. Если ты не примешь мои условия, я сегодня же уеду к моим родителям.

Он долго молчал, уронив голову на руки, потом встал и согласно кивнул:

— Я согласен, давай попробуем так. А сейчас пора спать.

С тех пор они жили рядом, но как будто параллельными жизнями. Теперь он часто вообще не приходил ночевать домой, но Миле уже было все равно.

Москва, июнь 2008-го

Степанков так отдохнул за день, проведенный с Лизой, что даже забыл о своих делах, чего с ним давно уже не бывало. В выходные он обычно встречался с партнерами, которые стали его приятелями; их связывал все тот же бизнес, поэтому продолжались разговоры о делах, и он все время думал о своих планах, больших и малых. Прогулка с ребенком пошла на пользу, доставила удовольствие, радость. И он это ощущал.

Однако надо звонить Михаилу. Степанков не пришел на встречу с ним именно тогда, когда встретил Зою Павловну. И она ему сказала, что человеку следует дать удочку, а не рыбу, если хочешь помочь на самом деле.

Он позвонил и договорился о встрече. Все, завтра-то они уж точно обедают где-нибудь в городе, по Мишкиному выбору. Значит, в каком-нибудь шумном и темном пивном баре, где за табачным дымом порой не видно собеседника.

Они встретились в новом, только что открытом ресторане под названием «Хантер». Ресторанчик прятался в тихих переулках Чистых прудов, за спиной гигантского «Лукойла». Стояла гулкая летняя тишина большого воскресного города. Миша, оказывается, поучаствовал в строительстве этого заведения в качестве художника и имел здесь скидку как сотрудник. В подвальчике было несколько залов, посвященных охоте, наземной и подводной. Несмотря на сравнительно раннее время, над стойкой уже склонились спины любителей пива. В зальчике же, украшенном ружьями, ветвистыми рогами, патронташами, было совершенно пусто. Москвичи разъехались по дачам, приезжие сюда не заходили.

Заказ делал Михаил. К еде он относился обстоятельно. Для него прием пищи был явлением эстетическим. Вот и сейчас он выбрал оленину и мясо дикого кабана, овощи и терпкое красное вино. При этом друг выглядел хмуро, чувствовалась в нем какая-то усталость, тоска. Он нервно суетился, стараясь скрыть это за хлопотами о заказе.

Под закуски они поговорили о погоде, необычайно холодном лете, о делах общих немногочисленных знакомых, о планах на отдых. Степанков уже не нервничал. Решение принято: удочка, а не рыба.

Главное, с чего начать. Самое трудное в такой ситуации — первая фраза.

— Миша, ты знаешь, со мною что-то происходит.

— Ага, ко мне друг водку пить не ходит… Тут я. Рядом. Это ты ко мне не ходишь…

— Ладно, пустое. Я серьезно. Ведь я тебя всегда почему-то старшим товарищем считал. Хотя мы ровесники. Наверное, потому, что ты мне всегда помогал. Без всяких условий, наставлений. Как старший брат. Ты мне и есть брат, побратим. Ты знаешь, я остался один как перст. Вот только ты и есть у меня.

— Давай ближе к делу. Чую, что-то готовишь. Сразу скажу, гадости от тебя не жду. Люблю тебя. И ты меня любишь. Это — главное. Давай, брат, не трусь. Что, в жену мою влюбился?

— Ой, только не это, — испугался Степанков.

Мишка заржал так, что пивососы у стойки сделали усилие и сумели повернуть головы.

— Выкладывай свои проблемы.

— История давняя. Несколько лет назад еду я у ЦДХ и вдруг среди ярких рядов с дешевыми кичевыми картинками вижу знакомую фигуру своего друга. Ты сидел на ящике, спиной к дороге, разговаривал с каким-то человеком, который крутил в руках твой пейзаж. Почему-то я тогда не вышел из машины, не подошел, побоялся смутить тебя, что ли… Ты же у нас ой какой гордый… Да и картины твои под ярким солнцем выглядели как-то по-сиротски, вне мастерской они потеряли свою силу, мощь, значительность. Это же отличные работы, работы мастера классической русской школы.

— Ну, уж ты и скажешь, — хмыкнул Михаил, улыбнувшись какой-то жалкой, кривой улыбкой.

— Да, — горячо возразил Степанков, сам дивясь своему красноречию, нагрянувшей откуда-то «лекционности» тона и странной «повествовательности» речи, горячности и убежденности в том, в чем этой убежденности не было ни тогда на набережной, ни даже несколько минут назад, когда они входили в ресторан. — Да! Я так считаю. Ты — человек консервативный, но основательный. Я тоже не признаю всякие модернистские выверты, мне тоже ближе классическое искусство. У тебя, насколько я, дилетант, могу судить, всегда был хороший рисунок, хороший цвет, особенно тебе удаются пейзажи. Права Лариса, когда говорит, что ты — «лучший колорист России». Закаты, рассветы, поля, речки, пригорки с покосившимися колоколенками — все это твое, родное, в этом всегда присутствует какое-то проникновенное настроение. У тебя и городские пейзажи, московские, выглядят так же душевно, как и деревенские. Даже в большом городе ты сумел разглядеть скромную красоту и какую-то беззащитность русской природы.

— Знаешь, — перебил горячую речь Степанкова Михаил. — У меня появилась мечта. Украсть в Третьяковке особо ценную картину, загнать за бешеные бабки, устроить на эти деньги свою выставку, а тебя нанять экскурсоводом. Давай к делу.

— Да пошел ты к черту, — смутился Степанков.

— Угу, уже пошел. Давай, догоняй… Я начинаю понимать: увидел друга в жопе, захотел помочь так, чтобы не обидеть друга. Значит, это ты под маской того «фантомаса» покупал мою мазню? Ну, он и кадр! Прямо искусствовед. Цитатами шпарил из альбомов. Я понял, что это подстава, но не просек, что от тебя. Благородно. Но я у тебя и так бы деньги взял. Как у брата. Мне не было бы стыдно. От другого не взял бы. А от тебя — да. Вот такой ты мне друг, — Мишка вдруг неожиданно всхлипнул. — Что это я? Ну, брат, приплыли, хоть и не пили… А что, давай выпьем, и жми свою повестуху дальше. Мне интересно. Тем более что я там — герой-страдалец. Страсть как люблю занимательные сентиментальные истории.

— Ну вот, все испортил, — засмеялся Степанков, хотя понял, что самое щекотливое уже позади.

И тут Михаил рассказал свою версию тех событий, как это все переживалось в семье Золотаревых.

Сначала все шло хорошо. Его спасло то, что он никогда не рисовал «политику». Его коньком была природа, пейзажи, натюрморты — кусты цветущей сирени, косогоры с березками, горные луга Домбая. Лариса считала, что эта ниша — вечная. Политика и все остальное приходят и уходят, а классический пейзаж остается. Но просчиталась.

Пришли иные времена, и люди перестали покупать картины для души. Живопись стала вложением капитала. Естественно, для тех, у кого эти капиталы были. А известно, что деньги и душа соседствуют редко. Капитал же вкладывали в картины художников, чьи работы ценились на Западе, кто был известен во всем мире. Золотарев же оставался художником сугубо российским, талантом, признанным в узком кругу почитателей. У его почитателей денег не было.

Раскрутить творчество мужа в мировом масштабе Лариса не осилила: такими категориями она не мыслила, языков не знала, учиться не хотела. Проще было завести популярную шарманку о том, что в России никогда не признавали истинных гениев, что все настоящие художники всегда оказывались в загоне. В этом она находила утешение. Если, конечно, это могло послужить утешением. Оставалась — набережная.

Он целыми днями просиживал там. И хоть торговля не шла, но зато была видимость дела. Клепать то, что берут, он не мог. Те деньги, которые он получал от случайных и редких покупателей, таяли как дым. Пришлось отказаться от мастерской, жили в хрущобе, которую купили в более удачные времена. Там Мишка работал на кухне, в квартире пахло краской, растворителем. Лариса начала болеть. Они неуклонно скатывались в бедность, из которой не возвращаются. Кризис 98-го совсем их добил.

— Вот в таком положении ты и увидел своего друга, сидящего на ящике возле своих картин, — тяжело вздохнул Михаил. — А охранника твоего я быстро раскусил. Парень оказался с воображением. Пообещал мне выставку устроить в стране, название которой выудил, наверное, в рекламе элитной турфирмы. Только все время путал Мексику с Португалией. Ну, Лариса узнала, сразу на набережную стала ходить, захотела познакомиться с меценатом. Денежки пошли регулярно, мы уже и о новой квартирке размечтались, в которой можно было бы и жить, и работать. Не хватало какой-то четверти. Вот мы и решили обратиться к тебе. Круг замкнулся. А?

— Слушай, Мишка, не все так плохо. Вы здоровые, нормальные люди, жилье есть. Лариса, в конце концов, может пойти на работу и зарабатывать обоим на жизнь. Глядишь, и выплывете. Такое богемное счастье.

— Но мы-то считали, что удача временно отвернулась от нас. А долг, крути не крути, отдавать надо было. Но чем? И, как это часто бывает, появилась неприязнь к более удачливым людям. Особенно к тем, кто рядом. Скажу честно, Лариса просто ненавидит тебя. Глупо, правда. Вот и сейчас она думает, что ты потребуешь деньги. Причем сурово и настоятельно. Ведь сроки уговора давно прошли. Она искренне считает, что я, ее муж, человек талантливый, одаренный, недополучаю в этой жизни. А такие посредственности, как Володя Степанков, ты то есть, который неизвестно чем торгует, что делает, стали хозяевами жизни, им принадлежат теперь все блага. Помнишь, в начале 90-х братки-должники просто убивали своих кредиторов, и тогда возврат долга отпадал сам собой. У Ларисы, похоже, такая же логика. Ее состояние передавалось и мне. Я и так психовал, а тут еще и ее жужжание. Знаешь, я даже пить стал. По-черному, до отключки… Ничего, преодолел…

Действительно, Михаил пил мало. Друзья потихоньку потягивали красное домашнее вино. А когда Степанков раскрыл ему все карты, Михаил и вовсе перестал пить. Он прореагировал бурно, сначала ругался, потом смеялся, потом целовал друга. Что-то вот только скажет Лариса? Мишка с грустью соглашался, что по натуре своей подкаблучник. Лариска может еще больше озлобиться.

Они все съели и выпили. Много курили. Официант едва успевал менять пепельницы. Мишка выкурил, наверное, целую пачку сигарет. Он мотал головой, приговаривая:

— Ну ты, Вован, даешь! Меценат! Третьяков и Морозов в одном лице. Богатый, а хитрый. Нет, не хитрый, трусливый ты! Что ты мне сразу не сказал, я бы губу не развешивал на этого покупателя. Я же думал, что привалило мне счастье, уедут мои картинки в Сингапур или в Лимасол, чего он там говорил такое… Вот, блин! Ну ты и даешь!

Потом он стал требовать показать ему купленные у него картины. Тогда он поверит.

— А может, ты меня разыгрываешь, а? Может, этого парня уже и на свете нет? Может, его свои убрали, у них же так и бывает. А? Ну, поклянись, что ты меня не обманываешь? Нет, — упрямился он, — не верю я тебе! Ну, отблагодарил ты меня за все, за дружбу, за то, что ты у меня когда-то в долг занимал. Когда мы в Москву приехали… Помнишь?

Он верил и не верил. Казалось, что от его кудрявой головы от умственных усилий шел пар. Могучий голос его разносился под сводами зальчика, гудел и заполнял пространство.

— А ведь он прикидывался толковым, этот твой охранник. Несколько лет регулярно приходил, отвешивал бабки и потом снова приходил. Как часы. Нет, блин, не может этого быть, что он — подсадная утка. Я же догадывался, что не коллекционеру покупает, морда у него простоватая для помощника любителя искусства. Но, думаю, всякие теперь пошли богачи. Вот проснулась в нем тяга к прекрасному, к картинам, блин. И ведь выбирал хорошие работы, поганец такой. Ну, нет, как ты меня нагрел, а? Еще другом называешься…

— Миша, я тебе все сказал, а ты подумай, как нам с тобой вместе, может быть, эти деньги заработать. Шевелиться надо, действовать! Какую-нибудь выставку сделать, вернисаж… Надо каталог изготовить, в интернете вывесить… Чем у вас там деньги зарабатывают, а?

— Это по Ларискиной части.

— А ты что на бабу бросил денежные вопросы, сам чистеньким остаться хочешь, да? Ну, вот и результат. Поэтому ты и оказался в жопе, в дыре. Это мужское дело. Ты что, маленький? У них у всех материнский инстинкт, они тебя в пеленки заворачивают и укачивают, чтобы ты не пищал. Главное — лишить активности, чтобы работал и не возникал. Так было удобно, но теперь все кончилось, Миша, пойми. Крутиться надо, вперед идти, не спать. А ты как был простым художником, так и остался. Миша, миленький мой, я человек со стороны, не художник, но и я понимаю: нужны мощные масштабные проекты типа фестиваля. Виртуальный каталог, всякие пиар-акции, перформансы, наконец… Время такое… Искусство должно выйти на улицу. Хватит замкнутой, самодостаточной жизни в галереях, хотя и она должна остаться для вашего внутреннего цехового пользования, что ли. Я думал, ты более цепким будешь. У вас же там тусовка какая-то была, ты по вернисажам ездил. Знакомства у тебя были всякие. Ребята твои вон где…

— Ну, ты даешь… Прямо министр нашей культуры… Мои ребята, Вован, по чужим задворкам шатаются, продали себя, душу свою. Обществу этого, как его, потребления. Они не себя выражают, а потворствуют вкусам толпы. Нечестно это, понимаешь? Свинство — перформансы эти. И как они будут своим детям в глаза смотреть, если на потребу толпы работают?

— Ха! А твои мужики, с которыми ты сидел на набережной, не на потребу работают, да? Кошки, русалки, церквушки у воды… Что там еще? К этой «потребе» ты привык, а другая тебе чужда. Новая, вот ты ее и боишься. Ладно, не обижайся. Ты талантище, всегда им был и остаешься. А то, что ты хочешь чистеньким прожить, делать только то, что тебе нравится, — это хорошо. Такие чистоплюи тоже зачем-то нужны. «Если звезды зажигают, значит, это кому-нибудь нужно», — говорил мой тезка. Потому ты и есть мой друг! Я тебя люблю, я тобой восхищаюсь, я всегда буду восхищаться. Даже если ты и не будешь ничего делать, вот.

Они слегка захмелели, обнимали друг друга, хлопали по плечам, по ладоням, крепко держали «краба», даже время от времени целовались. Хотя выпили мало. Просто опьянели от всплеска старой дружбы, от счастья, от исчезнувшего гадкого подозрения. Решили, что Мишка будет искать новые пути раскрутки. Займется этим сам, не перекладывая все на Ларису.

С долгом они тоже все решили: ребята представляют Степанкову план, как они думают возвратить сорок тысяч. Если не смогут, то и черт с ними, с деньгами! Степанков заработает, нагонит. В начале своего бизнеса, когда он торговал продуктами, у него однажды украли вагон с тушенкой. Вот тогда было круто, пришлось закладывать все имущество. И когда подняли цены на энергоносители, тоже оказалось несладко. Уж и покрутился же он тогда! А теперь что? Сорок тысяч. Ладно, он уже это пережил.

Распрощались они тепло. Однако просто так эта история не могла закончиться. Была еще Лариса. Она так вошла в роль обиженной страдалицы, закабаленной «кровососом-кредитором», что выйти из нее ей уже было трудно, если вообще возможно. Расписка о передаче денег имелась и у Степанкова, и у Золотаревых. Лариса считала, что кредитор только затаился, мутит чего-то и в любой момент может подать на них в суд, потребовать деньги обратно. В бабу вселился какой-то черт. Она устраивала мужу сцены, требуя ликвидировать расписку. Мишка звонил и устало жаловался другу.

Лариса не успокаивалась, это было похоже на хроническую истерику, паранойю своего рода. Сцены следовали одна за другой. Степанков перестал к ним заходить и даже звонить.

Так прошло лето, и к концу августа Володя понял, что добром эта история не кончится. Он уже жалел, что признался во всем Мишке. Надо было заканчивать, но он не мог придумать, каким образом. Все-таки он бизнесмен, а не лечащий врач-психоаналитик.

Москва, февраль 1986-го

Тик-так, тик-так… Арсению двенадцать лет. Самая тоненькая стрелка больших часов в гостиной делает последний круг, и они, наконец, бьют два часа дня, звон гулко проносится по всей квартире. Он невольно прислушивается и отвлекается. Но рядом сидит дядя, старший брат мамы, задумчиво смотрит в окно и ждет, когда он сделает упражнение, поэтому мальчик, незаметно вздыхая, возвращается к своим делам… «Пьер поехал на машине за город…» «Мари вечером пойдет в библиотеку…»

Михаил Павлович в галстуке небесного цвета и белоснежной сорочке кажется маленькому Арсению огромным, важным и могучим. От него пахнет одеколоном, но не таким, каким благоухают обычные советские граждане, а каким-то тонким, заграничным. Этот запах ненавязчиво напоминает всем простым смертным, что Михаил Павлович занимает важный пост в министерстве и принадлежит к таинственному сообществу «сильных мира сего». Эти слова Арсений когда-то услышал из уст матери и почему-то запомнил. Чем конкретно занимается его дядя, он не знает, но чувствует почти физически безошибочным детским чутьем, что он из тех всемогущих и влиятельных взрослых, которых все боятся, которые могут отпустить наперекор всем на улицу или освободить от уроков, и все их послушаются. «Вот бы он приехал к нам в школу и как-нибудь забрал меня с математики. Математичка бы обалдела», — мечтает Арсений.

Он вполуха подслушал вчерашний разговор мамы с Михаилом Павловичем, в результате которого выяснилось, что теперь дядя будет заниматься с ним французским. Мама хотела только пожаловаться, что сын ленится, и, казалось, пришла от этой идеи чуть ли не в ужас, но отказаться не смогла.

И вот сегодня после работы он пришел к ним домой и приступил к репетиторству.

— Ну что, Арсюша, готов? — откуда-то сверху раздается мелодичный баритон. Глаза, ласковые и игривые, смотрят на него с легким упреком.

— Еще минуточку, — шепчет Арсений.

— Ты вот скажи, братец, ты чего так французский запустил, а? Мать старается, учит тебя, а все без толку.

Арсений догадывается, почему он отстал, но предпочитает промолчать — у него появился видеомагнитофон, это редкость, не в каждой семье есть такое чудо техники, Арсений смотрит по нему фильмы все свободное время.

— А долго мы будем заниматься? — отвечает он вопросом на вопрос.

— Думаю, около часа, — важно отвечает дядя.

— Я имею в виду вообще, — робеет Арсений.

— Надо тебя подтянуть как следует. Пока не подтянем… Я тут работаю неподалеку, могу приходить к вам.

Арсений краснеет и утыкается в тетрадку.

— Мама говорит, ты Дюма любишь читать, это правда?

— Люблю. — И Арсению почему-то стыдно, что он читает фривольные романы, он прячет глаза. И в «Трех мушкетерах», и в «Виконте де Бражелоне», «Королеве Марго», во всех его любимых книжках, зачитанных до засаленности страниц, ему чудится что-то запретное, есть в них какой-то налет игривости и пикантности, чего-то полудоступного, такого, что он и сам не может выразить как следует. Только перед дядей ему почему-то немного неловко. Он не все понял, но за всякими там «альковами» и «покрывалами» он интуитивно угадывает еще недоступные ему недосказанности. Но дядя снисходительно слушает его признание.

— А почему у вас нет своих детей? — вдруг спрашивает Арсений.

— Потому, — усмехается дядя, — а ты мне язык не заговаривай. Готово?

— Да.

Дядя надевает очки и читает упражнение, написанное Арсением, попутно бормоча:

— Многие великие люди говорили и творили на французском. Дюма — это далеко не единственный знаменитый писатель и, возможно, не самый лучший. Это очень изящный и певучий язык. А почему ты начал его изучать? У вас в школе есть кружок?

— Мама хочет, чтобы я его знал. Хочет, чтобы я дипломатом стал.

— А что, дипломат — хорошая профессия. А то, что мама хочет, а не ты, это плохо. Ты должен сам себе выбирать занятия.

Арсению остается только вздыхать. Кто же виноват, что ему ничего не нравится, все скучно. Он пробовал и плавание, и фехтование… Потом мама предложила французский, и он согласился на свою голову.

— Хорошо, упражнение ты выполнил неплохо, но невнимательно кое-где. Ну, давай начнем разбирать текст.

Арсению скучно, но он чувствует силу, исходящую от дяди, силу, которой надо подчиняться, хочешь или нет. Это не мама, которую можно обмануть и сбежать на улицу. Он нехотя придвигается к столу, шелестит страницами старого учебника, пожелтевшего от времени, и лениво переводит стандартные «Жан уехал на каникулы», «Элен помогает матери на кухне»…

Стрелки часов движутся невыносимо медленно, но в конце концов побеждают, дяде нужно идти…

В следующий раз дядя приходит через неделю, и тут выясняется, что Арсений не знает неправильных глаголов.

Дядя нервно водит карандашом по бумаге, сердится, хмурит брови.

Арсений отвечает, и опять невпопад, неправильно, и вопросительно смотрит на учителя; ему еще скучнее, чем в прошлый раз.

Вдруг дядя делает нечто невероятное с точки зрения Арсения — на очередной неверный ответ он пребольно ударяет его линейкой по пальцам.

— Вы чего? Мама не разрешает меня бить, — взвизгивает пораженный Арсений, на глазах у него моментально наворачиваются слезы обиды. К нему пальцем не прикасаются с самого рождения, наоборот, только превозносят и сдувают пылинки, поэтому он удивился бы меньше, если бы земля перевернулась прямо у него перед носом. — Разве вы не знаете, что детей нельзя бить? — всхлипывая, говорит он.

— Это почему же? Еще как можно, — усмехается дядя, — почему ты не выучил?

Арсений дует на ушибленную руку.

— Что, так больно? — как будто сочувственно интересуется дядя и неожиданно добавляет: — А будет еще больнее.

— Я все маме расскажу.

— А она знает, что ты куришь на улице? Она курить тебе тоже разрешает, мерзкий мальчишка? — кричит вдруг дядя, и Арсений мертвеет от страха.

— Извините, — Арсений замолкает и лихорадочно ищет выход из положения. Когда же он его видел? Ведь они с приятелем прятались в подвале… Может быть, остался запах табака? В панике он даже не замечает, что дядя говорит «на улице», а они курили в подвале…

— Вы не скажете маме? — спрашивает он через некоторое время, замечая, что дядя, похоже, не слишком сердится, скорее смотрит на него с любопытством. Боль и обида уже почти прошли, их вытеснил ужас, что его тайна выплыла наружу. Если мать узнает, что он курит, то при всей ее мягкости последствия будут просто ужасными. Да что говорить, она его просто убьет! Из двух зол разумно выбирать меньшее.

Дядя молчит.

— Я не курю, это… это случайность, — продолжает, смелея, Арсений.

— Хорошо, что случайность, а то я подумал, что ты порочный мальчишка. Наказание в любом случае пойдет тебе впрок.

Арсений морщится. Кто он такой, чтобы наказывать его?

— Думаю, с французским у тебя теперь будет гораздо лучше, — усмехается дядя, задает домашнее задание и уходит.

Как так получилось, осталось для Арсения загадкой, но к следующему уроку он домашнее задание не выполнил. Угрозы дяди как-то выветрились из памяти, осталась только злость. Ничего страшнее того удара, который уже слегка подзабылся, он представить себе не мог. К тому же он опять всю неделю провел за видиком, откладывая ненавистный французский на потом. А накануне занятия Саньке Миронову родители достали «Звездные войны», и Арсений никак не мог пропустить их просмотр. По зрелом размышлении он решил, что если бы знал, что из этого получится, то пожертвовал бы развлечением.

В тот день мать, как всегда, была на работе.

И уже на самом занятии, когда он не смог ответить ни на один дядин вопрос, Арсений понял, что пропал.

Дядя придвинулся и сощурил глаза.

— Боюсь, мне снова придется тебя наказать, — железным голосом отчеканил он, — тебя мать не бьет, значит, это надо сделать мне. Кто-то же должен тебя воспитывать.

— Нет, нет, — Арсений, похолодев, вжался в кресло, желая прорасти внутрь его.

— И боюсь, нам придется перейти к более серьезным наказаниям, легкие на тебя не действуют, — дядя принялся медленно расстегивать ремень на своих брюках и вытягивать его из петель, — ложись на кровать и спускай штаны.

Мальчик не двигался с места, он не в силах был пошевелиться от ужаса.

С физическими наказаниями он сталкивался только на картинках в учебнике истории. Там были рисунки, изображавшие, как наказывали нерадивых учеников в древности: снимали рубаху и хлестали плетью. Еще он читал про дореволюционное воспитание детей: их секли розгами, смоченными в воде. Но он и представить себе не мог, что так поступят с ним — уважаемым в классе парнем, которого большинство мальчишек считает авторитетом.

— Вставай и снимай штаны, нечего раздумывать, раньше надо было думать, — бесстрастно произнес дядя. Лицо его как-то странно подергивалось, глаза блестели, словно в предвкушении чего-то очень приятного.

Конечно, уважение к влиятельному родственнику, или, что уж там говорить, страх, не позволяло Арсению взбунтоваться открыто. Но мозг его лихорадочно искал варианты, как не допустить позорной и унизительной расправы. В каком-то липком ступоре Арсений медленно теребил свой ремень. В мозгу стучало: «Что же делать? Что делать?»

Наконец он решился, быстро вскочил со стула и попытался проскочить мимо дяди из комнаты, но это ему не удалось — Михаил Павлович тут же среагировал и цепко схватил его за плечо, потом одним ударом повалил на кровать, стянул штаны и, о ужас, мастерски хлестнул его.

Пряжка ремня обожгла кожу… Это было не столько больно, сколько ужасно обидно… Такого унижения он еще никогда не испытывал. Арсений мельком взглянул на красное лицо своего мучителя. Тот вошел в раж и наносил один удар за другим с какой-то сардонической улыбкой. В голову Арсения закралась жуткая, крамольная мысль, что дяде, пожалуй, эта процедура доставляла какое-то ненормальное удовольствие. И в тот же момент он с еще большим ужасом понял, что действительно есть в этом беспредельном унижении что-то неуловимо сладостное. По потной спине бегали мурашки, он вцепился в угол подушки, стиснув зубы, ждал очередного удара, и вдруг заметил, что внутри его что-то откликалось на эти издевательства, по телу разливалась какая-то теплота и расслабленность. Удары продолжали сыпаться, ремень свистел в воздухе.

— Ненавижу, мерзкий дядька, все расскажу маме! — кричал Арсений, задыхаясь от слез.

— Не расскажешь, — вдруг с какой-то спокойной силой и уверенностью сказал дядя. — Разве тебе не будет стыдно? Пусть это останется нашим маленьким секретом. — И продолжал с чувством хлестать его.

Наконец он закончил. Мальчик медленно встал с кровати, путаясь в брюках, поплелся в ванную, где его тут же вырвало.

Весь вечер он проплакал втайне от мамы. Он не знал, что ему делать, как жить дальше. Казалось бы, что переживать из-за такой ерунды, но он чувствовал, что мир непоправимо пошатнулся, он стал ощущать себя иначе, каким-то другим, сломленным. Из него как будто вынули какую-то важную пружинку. Каждый раз, когда он вспоминал о Михаиле Павловиче, ему хотелось реветь, такое чувство ненависти переполняло его.

В следующий раз он решил сказаться больным и уговорил мать отменить занятие, но бесконечно болеть было нельзя. И через две недели дядя опять появился на пороге их дома — почему-то именно французский мать считала пропуском в успешный мир и в этом вопросе была несгибаема…

В тот день урок он не выучил специально. Его удивляло, что дядя ничего не говорил матери. Как будто хотел победить его волю в одиночку, не прибегая к посторонней помощи, хотя учителя в школе с удовольствием жаловались родителям на малейший проступок.

Все повторилось. Дядя опять спросил урок и, не получив ответа, долго бил его с жестокостью и удовольствием.

Годы спустя Арсений вспоминал, что же между ними тогда происходило, и не мог дать ответа, не мог придумать этому какое-то конкретное название… Да ведь формально и не происходило ничего запретного или преступного — просто дядя воспитывал мальчика, может быть, излишне жестоко. На тот момент все еще было в рамках приличий. Ну, наказал и наказал, бывает… Арсений сжимал зубы, терпел, тихо шептал слова ненависти, которые приносили ему какое-то облегчение, стараясь заглушить предательский голос еще чего-то, неведомого и непонятного.

Так или иначе, со временем он перестал бунтовать, незаметно для самого себя погрузился во французский и даже стал получать некоторое удовольствие от занятий языком, узнавания новых певучих слов…

Дядя много рассказывал ему об истории Франции, ее известных деятелях, политиках, писателях, философах, пытался приучать его к французской литературе. Арсений увлекся Гюго, Бальзаком, Мопассаном…

Однажды дядя принес ему какую-то засаленную книжку в темной обложке без названия.

— Что это?

— Это маркиз де Сад. Слышал о таком?

Арсений замотал головой.

— На, почитай. Очень известный в своем роде человек. Только не болтай о ней, этой книги нет в широкой продаже — это редкое издание. Тут есть и описание его жизни в э-э-э… в некотором ключе. Тут его представляют больным человеком, но не обращай на это внимания… Люди, бывает, ошибаются, когда судят со стороны.

— Почему?

— Ну, видишь ли, для людей своего времени он был слишком… необычен, что ли. А люди боятся всего необычного.

Арсению было неинтересно читать про какого-то незнакомого маркиза, да еще явно непопулярную книжку, но отказаться он не посмел. Он долго откладывал, но когда как-то открыл книгу и принялся листать — дядя в любой момент мог спросить о ней, — неожиданно для себя увлекся.

Книга произвела на Арсения сильное впечатление — он испытал гадливость, стыд и… интерес. Там были иллюстрации, от которых у него захватывало дух, ему было неприятно смотреть на них, но он почему-то смотрел снова и снова…

Летом Михаил Павлович пригласил Арсения пожить пару недель на его даче и как следует позаниматься французским. Арсений и сам не знал, почему поехал. Сделал он это по доброй воле. К дяде он стал относиться как к неизбежному, завораживающему злу — ненавидел, когда не видел его, но во время общения не мог противостоять и сопротивляться его власти. В этом подчинении он находил что-то сладостное, впрочем, не признаваясь себе в этом до конца.

Дача была такой, какой и должна быть дача функционера, важного чиновника — двухэтажное здание, богато обставленное помпезными советскими знаками избранности: хрустальные люстры, ковры, строгая мебель, кожаные диваны. В саду — дорожки из плитки, стояли синие большие елки, со всех сторон — высокий белый забор. Здесь они были надежно скрыты от посторонних глаз. Никакой прислуги на даче не оказалось, дядя распустил ее, сказав, что хочет сам позаниматься хозяйством. Недалеко была река, кругом лес — дача находилась в закрытом поселке.

Первые дни они просто гуляли по лесу, собирали ягоды, удили рыбу. Мальчик уже привык, что важный человек уделяет ему столько времени, и его почему-то не удивляло, что тот предпочитает именно такую компанию, что ему не скучно. В любом случае никаких вопросов он не задавал.

Шла уже вторая неделя летних каникул, середина июня. Днем Арсений что-то рисовал, читал приключенческий роман, который захватил с собой. Вечером дядя пригласил его прогуляться по дачной аллее. Они шли медленно, прогулочным шагом, слушали пение птиц да отдаленный стук топора — где-то рабочие строили новый дом. Дядя говорил без умолку. Он рассказывал какие-то истории из жизни, случавшиеся с его знакомыми. Причем его знакомые оказывались самыми разными простыми людьми — от слесаря до егеря. Про себя же дядя никогда ничего не говорил. Арсению было хорошо вот так идти рядом с ним — рассказчик он интересный, впереди — все лето, дома ждет капитан Блад…

Неожиданно дядя умолк, а потом спросил:

— Ты прочитал ту книжку?

Арсению показалось, что его застали врасплох. Видимо, дядя имел в виду де Сада. Он кивнул.

— Понравилось? Что ты понял из книжки?

— Что маркиз де Сад был нехорошим человеком, негодяем. Он занимался недопустимыми вещами.

Дядя усмехнулся.

— Де Сад был, возможно, самым великим человеком своего времени, настоящим новатором, первым провозвестником свободы. А еще он был писателем, аристократом и философом. И он жил той жизнью, которая не ограничена ни моралью, ни религией, ни правом, а основной ценностью считал возможность человека распоряжаться своей жизнью так, как он хочет.

— Но там ведь про другое написано, — прошептал Арсений и покраснел.

— Ну, он считал, что любой человек имеет право на удовольствие, на счастье, что тоже очень важно. Де Сад разрушал стереотипы, в которые общество заковало всех, чтобы было легче управлять, понимаешь? Только ты не вздумай нигде об этом болтать, об этом не говорят вслух, с чужими. Можно только с теми, кому доверяешь.

— Хорошо, не буду, — кивнул польщенный Арсений.

— Он считал, что через высшее личное наслаждение человек обретает свободу. А общество боялось этого и осудило его, — продолжал разглагольствовать дядя, — жаль, что ты этого не понял. Ты еще глупый мальчишка, который живет чужим умом и не имеет своего мнения.

— Вовсе это не так, — обиделся Арсений.

— Скажи, а ты пробовал когда-нибудь алкоголь? Вино там, водку? — неожиданно огорошил Арсения дядя, как будто забыв о французском развратнике.

Мальчик округлил глаза.

— Ну, курить-то ты курил и, думаю, продолжаешь. Я спрашиваю про вино. Да не стесняйся ты, я вот помню себя мальчишкой, очень хотел узнать, что взрослым в этом так нравится. Любопытный был.

— Нет, не пробовал, — неуверенно ответил Арсений. Он не понимал, куда клонит дядя и что за новую ловушку он придумал.

— А хочешь?

— Возможно, когда я стану старше, это было бы интересно, — уклончиво ответил мальчик.

— Да ладно придумывать, пай-мальчика из себя строить. Можем сегодня попробовать. Устроим пикник на природе. Ты, я вижу, разумный парень и уже достаточно взрослый. Лучше тут, чем в подворотне. Только сестрице не говори, а то она нам устроит. Бабы вечно все не так понимают, — добавил он с некоторой досадой.

Арсений в восторге кивнул, стараясь не показывать радости и делая вид, что ему все это почти безразлично. Но внутри все клокотало от возбуждения — он попробует вино! Как взрослый. Конечно, он никому не скажет.

Они вернулись в дом, и Арсений отправился наверх, дочитывать книгу, да так увлекся, что позабыл об их разговоре.

Но вечером дядя достал из шкафа пузатую бутылку. Раскупорил ее, налил темную жидкость в два стакана, придвинув один Арсению. Мальчик нерешительно понюхал содержимое. Он не соврал дяде, до этого дня он ни разу не пробовал спиртного. Наконец решился и сделал первый глоток. У него тут же перехватило дыхание, терпкий запах ударил в нос, во рту стало невыносимо кисло.

— Невкусно, — мальчик разочарованно отставил бокал, — невозможно пить.

— Ну, ты дурашка еще малолетний, — рассмеялся дядя. Он насмешливо наблюдал за племянником, потягивая вино.

Арсений собрался с силами и сделал еще несколько глотков. На сей раз дело пошло лучше. Желудок понемногу привыкал к новым ощущениям и уже не так сильно сопротивлялся. В голове начало немного шуметь, он чувствовал, как в теле наступает расслабление и какое-то освобождение, накатывает сонливость. С любопытством и страхом он наблюдал, как развязывается его язык.

— А почему вы никогда не общаетесь со взрослыми? — спросил он дядю фамильярным тоном.

Тот сидел напротив него, качал ногой и, казалось, уже здорово опьянел. Тяжелым взглядом он в упор смотрел на племянника. На его вопрос он ничего не ответил, потом задумчиво сказал:

— Ты уже большой, чтобы понять, что в жизни не все просто и однозначно.

Тут Арсений понял, что дядя уже пьян, по-настоящему пьян.

«Да и я, пожалуй, тоже, — подумал он, — а старик, видимо, налакался еще до этого».

Арсений выпил еще. Вдруг у него закружилась голова, перед глазами все поплыло, нестерпимо захотелось лечь в постель.

— Иди спать, — глухо приказал дядя.

Он послушно поднялся и поплелся на второй этаж, в свою комнату. Едва его голова коснулась подушки, как он тут же заснул. Но поспать ему не удалось, через несколько минут он почувствовал, как кто-то трясет его — над ним нависал дядя. Он почувствовал тяжелый запах перегара и горячее дыхание Михаила Павловича. Тот навалился разом, не успел он и слова сказать, зажал рот, повернул его на бок, схватил так, что мальчик не мог пошевелиться.

Что было потом, он никогда не хотел вспоминать, да и не смог бы, наверное.

Но зато он хорошо помнил, как дядя сидел на полу, у его кровати, курил, стряхивал пепел прямо на пол и как-то горячечно шептал:

— Мне теперь только в петлю или… А ты знаешь, где твоя мама работает? В Центральном бюро переводов. А кто ее туда устроил, знаешь? Я. У меня связи, я все могу. Могу сделать так, что твою маму с работы выгонят и никуда больше не возьмут. А могу сделать так, что ее вообще в тюрьму посадят за спекуляцию валютой, полученной от иностранцев. А тебя в детский дом отправят. Запомни, все ваше благополучие зависит от меня. Просто знай и усвой — есть вещи, о которых не говорят. Если будешь молчать, все у вас будет хорошо, по-прежнему. Да что по-прежнему, даже лучше. Помогу, в институт поступишь, работа будет хорошая…

Арсений лежал без движения, он не мог и пошевелиться, почему-то не смел. Только под утро он захотел в туалет, на ощупь вышел из комнаты и, не зажигая света, спустился. Но выпитое вино дало о себе знать, до кабинки дойти он не сумел — поскользнувшись, повалился в кусты и изрядно изодрал себе лицо. На следующий день его физиономию украшала огромная царапина.

Проснулся он поздно, около двенадцати. Первое время не мог понять, что произошло, потом Арсению вдруг вполне серьезно начало казаться, что ему снился какой-то сон, тошнотворный и омерзительный… Он приподнялся и тут же лег обратно — тело пронзила резкая боль, голова раскалывалась, везде ломило, как будто по нему проехался трактор. Он схватил маленькое зеркальце, стоявшее на тумбочке. На лице красовалась огромная царапина, губа припухла, на руках были синяки. Он вдруг с удивлением обнаружил, что под ним нет простыни, на матраце он заметил маленькое красное пятнышко… И тут же содрогнулся и задрожал — в голове замелькали обрывки воспоминаний. Он прислушался. В доме был какой-то непривычный, посторонний звук. Это голоса, сообразил он, наконец. Судя по всему, внизу дядя разговаривал с кем-то. До этого ни одного постороннего человека Арсений на даче не видел.

«Бежать! Рассказать!» — промелькнуло в его голове. Он уже собирался вскочить с постели, превозмогая боль, как тут же вспомнил дядины угрозы… Он медленно доковылял до двери и приоткрыл ее.

— А вы пионы сажаете на солнечной стороне? А то мне говорили, что надо в полутени, — какой-то добродушный бас так и раскатывался смехом.

— На солнечной, — вежливо и учтиво отвечал дядя.

— А ничего, что я так громко говорю? — спохватился бас.

— Мой племянник крепко спит. Пойдемте, я покажу вам сосну.

— Ах, да-да, пойдемте. Заболтались мы тут.

Мальчик понуро вернулся в постель.

Куда делась простыня, он так никогда и не спросил у дяди. И вообще, в разговорах они не касались этой темы, как будто ничего и не было. Именно тем летом Арсений необратимо изменился и резко повзрослел.

Он прожил на даче еще три недели. Царапины зажили, синяки исчезли, и больше ничто не напоминало о той ночи, так что со временем Арсений опять начал сомневаться, не показалось ли ему тогда нечто большее, нежели было на самом деле.

Они оба ходили вокруг да около, балансируя по краешку, но никогда не заговаривая о случившемся напрямую.

Как-то дядя опять завел разговор о де Саде. А потом, скорее чтобы подразнить себя, как понял Арсений, показал ему какой-то альбом.

Арсений не хотел притрагиваться к нему, но любопытство пересилило, он перевернул страницу и застыл: такого он не видел никогда. Здесь были репродукции картин и какие-то фотографии.

— Почему они так? — прошептал он наконец.

— Умеешь секреты хранить? — небрежно спросил дядя, вглядываясь в лицо племянника.

Арсений кивнул.

— Помнишь, что я говорил про твою маму?

Мальчик опять кивнул.

Михаил Павлович удовлетворенно крякнул, жалостливо посмотрел на Арсения и как будто сочувственно, по-отечески начал гладить его по голове. Но он почему-то гладил все сильнее и сильнее, так что голова у Арсения уже начала болтаться из стороны в сторону.

— Маме ничего не говори, а то попадешь в детдом, — прошептал он, поднялся и, взяв Арсения за руку, повел наверх…

Потом дядя иногда приходил к ним домой, проверял его французский.

Много лет спустя Арсений понял, что в то время дяде за его действия могли дать очень большой срок, даже несмотря на все его могущество, если бы Арсений кому-нибудь рассказал обо всем, что происходило между ними. Но он почему-то не жалел, что не сделал этого, и вообще не держал на дядю особого зла.

После всего, что произошло на даче, он чувствовал какое-то превосходство над сверстниками, ощущал принадлежность к тайному миру взрослых. Это ему нравилось. Мальчишки уже начинали интересоваться девчонками, и Арсений чувствовал себя среди них знатоком, хотя подспудно понимал, что его личный опыт какой-то неправильный.

«Я всегда мог пожаловаться маме, и она прекратила бы все, — думал он, — но я этого не делал. Значит, не хотел. А его угрозы были просто смешны, и он и я понимали, что это не всерьез, можно сказать, ради приличия». Он почему-то забыл, что в тот момент действительно боялся…

Его дядя был садистом и педофилом, так бы называли его сегодня. Он получал удовольствие, когда доставлял боль жертве, когда мучил ее физически и морально.

Через какое-то время Михаил Павлович как-то незаметно исчез из его жизни и не появлялся вплоть до его совершеннолетия, видимо, все-таки испугался подозрений окружающих и возможной огласки.

Да и Арсений начал увлекаться противоположным полом, хотя очень быстро заметил, что в этом тоже есть что-то странное — ему хотелось доминировать и полностью владеть девушкой, ее душой и телом, мучить ее.

Михаил Павлович не обманул его: Арсений с первой же попытки поступил в престижный вуз. С дядиной ли помощью, или он сам сумел сдать экзамены, он так до конца и не понял. Впрочем, насчет собственных способностей его одолевали некоторые разумные сомнения — как раз с того памятного лета Арсений совсем забросил учебу.

В следующий раз дядя появился, когда Арсений уже заканчивал институт. Впрочем, он был уверен, что дядя незримо присутствовал всегда, наблюдая за ним издали. Он предложил племяннику помочь с работой, устроил в фирму к своему знакомому, пообещав карьерный рост, если тот не будет зевать, а в будущем и свой собственный бизнес.

Арсений полюбил смотреть специальные фильмы, которые стало очень легко достать на рынках. Он смотрел их по видику, когда никого не было дома, и чувствовал себя совершенно счастливым. Он не знал, нормально ли это, не знал, с кем об этом поговорить. Одно время он даже думал лечиться, но потом оставил эту идею и решил быть таким, какой он есть. Дядя его сделал таким или же сама судьба — уже не важно.

И гораздо позже ему пришлось признаться себе — проблемы с Милой у него возникли неспроста. После всего того, что с ним случилось, ему следовало найти более порочную, земную женщину, Мила же была слишком чиста и наивна. Поначалу он и думать не мог, что влюбится в нее, что она станет для него каким-то наваждением. Он хотел лишь использовать ее, ведь если бы в армии прознали про его наклонности, ему было бы несдобровать. Но это произошло как-то само собой. И теперь он ничего не мог с собой поделать — его влекло к ней со страшной силой, и он только злился все больше и на себя, и на нее, не в силах отказаться от соблазна и мучая ее.

Москва, октябрь 2006-го

Лариса толкнула металлическую дверь и очутилась в темном помещении с низким потолком. В нос ей шибанули тяжелые, обволакивающие запахи восточных благовоний. Недалеко от двери стоял огромный застекленный шкаф, в котором почему-то был выставлен чай в банках, испускавший дурманящий запах, и мудреные чайные принадлежности. На стенах развешаны фотографии людей в каких-то длинных одеждах с блаженными улыбками на лицах.

«Хорошо им, наверное, — подумала Лариса, — как бы научиться так же — ни о чем не думать».

Навстречу ей из-за стойки вышла невысокая девушка в белом кимоно, одетая так же, как люди на фотографиях.

— Вы к мастеру? Шики Чину? — спросила девушка.

— Видимо, да, — Лариса достала платок и неуверенно вытерла лицо. Здесь все почему-то пугало ее, приводило в трепет.

— Присядьте, — девушка кивнула на мягкий кожаный диван и исчезла за дверью.

Через пару минут вошел сам Шики Чин, высокий человек с карими маслеными глазами. Он был азиатом, но какой национальности, Лариса не поняла, может, и японец, а, может, бурят или калмык.

— Вы ко мне? — спросил он на чистейшем русском языке.

Лариса обреченно кивнула.

— Пойдемте, — он отрешенно пожал плечами, кивнул и повел ее к себе в кабинет.

Там было так же полутемно, как и в приемной, благовония пахли совсем уж нестерпимо, у нее тут же заболела голова.

Под тяжелым немигающим взглядом Учителя Лариса как-то сразу потеряла остатки решимости, почувствовала себя маленькой девочкой, которая сломала куклу, а теперь просит взрослых починить ее.

— Зачем тебе это? Зачем пришла сюда? — спросил он строго.

— Мне кажется, в моей жизни происходит что-то не то, — сдавленно произнесла она, пропустив мимо ушей то, что к ней сразу же обратились на «ты».

— Ты хотела бы это изменить?

После почти двухчасовой беседы Лариса почувствовала облегчение. То, что говорил Учитель, казалось ей правильным, мудрым, от всего этого веяло каким-то глубоким откровением.

Из центра Лариса уходила уже совсем другим человеком, как будто скинувшим груз своих проблем на широкие плечи Шики Чина. Она ощущала приятную легкость, как будто наконец кто-то догадался проветрить у нее в голове и выпустить тяжелый спертый воздух неприятных мыслей. В сумке она уносила несколько брошюрок, любезно подаренных Учителем.

Все ведь очень просто и понятно. Погружайтесь в себя. Любите себя таким, какой вы есть. Чувствуйте свои желания. И не оглядывайтесь на косные законы общества. Как она раньше не догадалась, что жить надо именно так?

Лариса приняла всю эту дикую смесь новомодных психоделических практик и восточной философии сразу, всем сердцем, без малейшей доли критики и сомнения.

Москва, август 2008-го

Владимир Степанков летом отдыхать, как правило, не ездил. Ему удавалось вырваться из города в мае да осенью, во время ноябрьских праздников. На Новый год он оставался в Москве. В конце года было много работы. Так он жил много лет и, в общем-то, привык к этому. Но к концу августа незаметно накапливалась усталость. Причем усталость нешуточная, за ночь он не успевал отдохнуть.

Правда, в поездках на Урал, в Сибирь иногда случалось выбираться на природу. В жаркие страны он летом не ездил, не любил жару. Хотя такие понятия, как любишь — не любишь, давно забыл. Если дело требовало, если надо было ехать, то он мог отправиться летом хоть в Экваториальную Африку.

Однажды утром он получил письмо по мейлу. Адресант был незнаком, и Степанков сначала не хотел открывать письмо: в то лето все говорили о «злобных» компьютерных вирусах, и системный администратор в их офисе просил пропускать всю почту через антивирусную программу. «Благотворительность», — значилось в пометке. И имя — Мила Овсянникова. Он вспомнил — невестка Зои Павловны. Мама талантливой девочки Лизы. Давненько она не появлялась. Текст послания был сдержанным, без малейшего намека на иронию. Мила вежливо благодарила его за ту злополучную прогулку с ее дочерью в начале лета, в связи с которой так резко сорвалась, за что извиняется, далее сообщала, что долго была в разъездах и не смогла поблагодарить сразу. Поэтому благодарит теперь и собирается возвратить ему часть суммы, одолженной свекровью. Для этого приглашает пойти на фестиваль джаза в сад театра «Эрмитаж» в ближайшую пятницу. Письмо заканчивалось словами: «Надеюсь, это частично возместит Рахманинова, которого этим летом нигде не играли».

Послушать музыку на открытом воздухе? Очень хорошо! А то весь мировой климат прячется в кондиционере, а природа видна только из окна машины. Одно слово — бизнесмен.

Он ответил согласием. Предложил прислать машину. Однако она ответила, что ей удобнее будет встретиться с ним прямо у кассы, в семь тридцать вечера. Что ж, придется поджать рабочий день, то-то подчиненные будут рады.

Ждать не пришлось. Мила явилась точно в назначенное время. Он искал в толпе девушку с длинными светлыми волосами и странной черной макушкой, а устремилась к нему совсем другая. И все же это была Мила. Он узнал ее по легкой походке, открытой улыбке, зеленые глаза, правда, спрятаны за темными очками, но он-то знал, что они там. Но как она изменилась!

К нему шла стройная, высокая шатенка с короткой стрижкой, волосы надо лбом стоят густым ежиком, шея открыта. Джинсовый костюм, узконосые туфли на низких каблуках, на тонком запястье позвякивают серебряные браслеты, а на плече болтается расшитая сумка. Она сняла очки, и на загорелом лице вспыхнули знакомые зеленые глаза. Никакой косметики.

У Степанкова что-то ворохнулось в груди. В горле пересохло, а ладони, напротив, стали влажными.

«Влип!..» — подумал он весело.

— Володя, здравствуйте! Как я рада вас видеть!

— Здравствуйте! Что с вами? Я вас не узнаю…

— Богатой буду… Ну, так мы идем? Этот фестиваль уже не первый день как начался… Сегодня играют американцы… Лью Табакин, знаете, да?

— Нет, не знаю. Но сегодня надеюсь ликвидировать этот пробел. Где тут продают билеты?

— У меня уже есть. Я не знала, пойдете ли вы. Джаз — дело такое… На любителя. Касса в беседке. Купите программку, я забыла… — крикнула она ему вслед.

Перед входом им преградили дорогу охранники с металлоискателями. Милу попросили показать сумку. Она удивилась, потом покорно протянула свой расшитый мешок.

— Я что, похожа на шахидку? — шепнула она Степанкову.

— На кого?

— На шахидку! Смотрите, обыскивают только девушек. Вы что, телевизор не смотрите и газет не читаете? Как только я перестала быть блондинкой, меня все время останавливают. Думают, что я переодетая шахидка. Похожа?

— Ну, что-то злодейское в вас есть… Меня, например, вы все время держите в напряжении. Видите, я и сейчас волнуюсь. И причина неясна.

— Ладно, дамский угодник. Вам бы только посмеяться над бедной девушкой.

— Как раз напротив, очарован.

Мила внимательно посмотрела на него и озорно улыбнулась:

— И все-таки вам моя стрижка нравится!

— Вы с ней совсем другая…

— Да, другая…

Перед ними открылось пространство сада, летняя эстрада в глубине, на ней неистовствовал высокий саксофонист. Зрители сидели в летних пластмассовых креслах. Были и те, кто предпочитал стоять. Они пританцовывали в такт ритму, который задавал саксофон. Степанков огляделся, ему было хорошо. Мила — какая-то родная, близкая. И эти веселые люди тоже будто родные и близкие. Музыка ритмичная, легкая, дразнящая…

Мила между тем была собранна и сосредоточенна:

— Давайте найдем места, пока не начал играть Табакин. Это будет интересно, я обещаю. И долго. Устанем стоять. Все группы играют по часу. Хотя у нас еще есть время. Можем пока погулять по саду.

— Берите руководство на себя. Я здесь не был, ничего не знаю. Ведите, куда хотите, ставьте задачи. Я в вашем распоряжении.

Честно говоря, Степанкову хотелось быть поближе к сцене, к музыке, слушать и смотреть, стать частью этой разношерстной публики.

Но Мила повела его в глубь сада, под высокие деревья. Там на туристических ковриках, а то и прямо на траве лежали и сидели молодые люди. Они пили кофе, который в честь рекламной акции бесплатно разливали на стойках «Нескафе».

— Смотрите, как молодежь ответственно подошла к фестивалю, на целый день пришли — валяются, отдыхают. Подготовились, подстилки принесли. Как в Лондоне. Слушают не всех, а избирательно, кого любят и знают. Какие у нас люди продвинутые стали. — Мила оглядела валяющихся на траве, подошла к свободной скамейке и пригласила Степанкова присесть. Открыла сумку и вынула белый конверт:

— Вот здесь часть долга, триста долларов, и новая расписка. Старую порвите сами. Остальные деньги я отдам тоже по частям, если вы не возражаете.

Степанкова будто холодной водой окатили: так, это же сугубо деловая встреча. Мила просто совместила приятное с полезным. Ничего зря не делает. Но, с другой стороны, ей наверняка важно было собрать и вернуть эти деньги.

— А я все не могу прийти в себя от впечатления, которое вы произвели на меня. Просто ошарашили. Сейчас вы совсем, совсем другая.

— Да, другая. По крайней мере стараюсь стать другой, завязать, как говорят уголовники, со своим прошлым. Мне наконец удалось хорошо поработать. Это тоже немаловажно. Я поняла, что могу самостоятельно начать новую жизнь. Ничего и ни от кого не ждать. Никаких милостей от других. Я так давно не была собой…

— А что, если мы отметим это?

— Что — это? И как отметим?

— Начало вашей новой жизни. Ужином в приличном ресторане…

— Это любопытно — начать новую жизнь с ужина в ресторане с вами, — девушка озорно прищурила глаза. — Но я не одета, как подобает в таком торжественном случае.

— Но это же Москва. Напротив, в вечернем платье вы бы всех там удивили…

— Ладно, вам виднее. Однако пора поискать места, скоро мой любимый Лью Табакин, — сказала она, озабоченно поглядев на часики.

Степанков наметанным глазом отметил эти антикварные, маленькие золотые часики. Да, не все так просто, как ему хотят показать. И еще что-то случилось. И (он очень надеялся) он, Степанков, имеет к этому отношение. Если бы… Однако с этой особой надо держать ухо востро: настроение у нее меняется, как погода весной…

Они поискали свободные кресла и нашли их в разных местах. Степанков перетащил кресла в задний ряд, где было просторнее, но все видно и слышно.

От холодного пластика противно заныла спина, Степанков, вынув из сумки свитер, протянул его Миле:

— Вам не холодно? Вот, можете набросить на плечи.

— Спасибо, не нужно, — отмахнулась она, — у меня куртка плотная. Вы смотрите… И слушайте…

Степанков оглядывал публику. Справа от эстрады сгрудилась стайка молодежи. Девушки и парни пританцовывали, каждый двигался так, как нравилось, для себя, не обращая внимания на окружающих. Володино внимание привлекла пара примерно его возраста. Плотный мужчина обнимал сзади тонкую блондинку, и они вместе покачивались в ритме. Он как бы согревал ее руками. «Наверное, супруги. Она маленькая и энергичная, а он основательный и сильный», — с завистью подумал Степанков.

На сцену вышла очередная группа джазистов. Знаменитый музыкант, крупный мужчина с черной бородой и в восточной шапочке, похожей на тюбетейку, вместе со своей группой играл длинное произведение с восточными мотивами, которое, вопреки этим мотивам, называлось «Дорога на Запад». Мелодия переливалась и монотонно текла, как будто идет восточный караван — длинная вереница верблюдов. Гитарист крутился с гитарой вокруг своей оси, присаживался в экстазе на корточки. Степанков поймал этот ритм, который все тек и тек, пока не иссякнет терпение музыкантов. Зрители ерзали, скрипели стульями, переговаривались. Мила слушала внимательно.

В перерыве Степанков спросил ее о дочке и свекрови.

— Лиза с бабушкой гостят на даче у моей подруги. Я их заберу через неделю. А что? Вам нужна Зоя Павловна? Или Лиза? Она часто вспоминает ваш поход в парк. Мы вам очень благодарны.

— Вы не представляете, что это за день был для меня! Столько открытий, впечатлений. А Лиза… Нет, ничего не буду говорить… Только, наверное, испорчу. Да и вас, честно говоря, побаиваюсь… Такая тигрица нежданно-негаданно просыпается…

— Да, это бывает, — засмеялась Мила. — Но и вы меня поймите. Девочка не простая. Вас я еще не знаю… Не знала… Теперь, кажется, знаю. Вы… вы… как это… да, вот — благонадежный. Свекровь я ругать не стала. Она легковерная, как ребенок. И импульсивная. Нет, вы только представьте — пошла просить подаяния! Надо же было придумать! Я чуть не свихнулась, когда узнала. Так что ее тоже следует контролировать, хотя она мне много помогает. Не знаю, как бы я без нее выжила.

— И давно вы так? Одна…

— Почему одна. Я с дочерью, со свекровью. Это — семья. Если вы имеете в виду моего мужа, то да, давно. Только сейчас я поняла, что все время была одна. Этот брак был видимостью… Но не будем об этом… Вечер удачный, дождя нет, да и мы еще мало знакомы для подобного разговора.

Степанков хотел было сказать, что вот, мол, и хорошо бы поближе познакомиться. Он даже несколько раз мысленно произнес эту фразу, так и эдак. Но даже в мыслях она звучала как-то пошловато, по-бонвивански, что ли. Поэтому он только вздохнул и промолчал. Мила ответила на этот вздох улыбкой. И тут он вдруг подумал, что в командировке с ней что-то произошло. Ох, уж эти киношники… Умеют они крутить романы с девушками любого возраста. Он еще раз вздохнул и искоса глянул на ее профиль. Был у нее кто-то? Над ним она тоже издевалась, язвила? Или ее просто целовали, брали без сопротивления, и ей было хорошо? А что же тогда он, Степанков? Зачем он ей, если у нее уже кто-то есть? Он вздохнул в третий раз, и Мила рассмеялась.

— Тихо, не мешайте… Страдайте чуть-чуть потише…

Она положила ладонь на его руку. Он замер, переместившись всем сознанием в место прикосновения. Он видел ее профиль, чувствовал, что она далеко, там, где властвует ритм джаза.

— Вам не холодно? Может, рекламного кофе?

— А что? Все пьют. Хотя я не люблю растворимый. А вдруг этот настоящий?

Нет, все равно эта вредная девица вся там, далеко от него. Хотя сегодня она не вредная, наоборот, очень даже любезная, и впереди их ждет ужин, на который она милостиво согласилась.

Кстати, куда они пойдут? Сегодня пятница, столик надо было заказывать заранее. Он спросил у стоявшего рядом в очереди за кофе мужчины, когда закончится концерт, тот с недоумением посмотрел на него. У Володи из кармана торчала программка. Он позвонил в ресторан «Ваниль» и заказал столик на двоих — на десять тридцать.

Ожидаемый просвещенной публикой, и Милой в частности, Лью Табакин оказался седым господином небольшого роста. Вид у него был деловой и озабоченный. Седые волосы на голове переходили в такую же седую бородку. Никакой бравады крутого джазмена. Он по-деловому поклонился публике, внимательно выслушал, как ведущий по-русски перечислил весь список его заслуг и наград, полученных им вместе с женой, пианисткой и композитором с японским именем.

«Ну вот, и у него есть жена, — подумал Степанков. — Она заботится о его карьере, творческом росте. А я больше всего на свете люблю свободу и одиночество. И еще не люблю оправдываться. А в последнее время только этим и занимаюсь. Возможно, буду бит, если вспомнить дедовы афоризмы».

Список заслуг знаменитости все еще зачитывали со сцены. Сыпались имена, фамилии, названия городов и прочих мест обитания людских особей. Это звучало внушительно, загадочно и как известные только избранным символы какого-то большого и незнакомого мира, о котором ты слышал, но забыл.

Господин Лью Табакин взял в руки саксофон и заиграл. Звук пошел густой, полный силы. Из легких этого невзрачного человечка в обычном коричневом костюме шла мощная мелодия, уносящая людей в заоблачные высоты. Степанков искоса глянул на Милу. Она слегка подалась вперед, замерла, и лишь ее тонкие пальцы и кисть руки непроизвольно двигались в такт музыке. Она этого, видимо, не замечала. Обручального колечка на безымянном пальце правой руки не появилось. Степанков удовлетворенно хмыкнул и тоже погрузился в мелодию. Табакин исполнял одно произведение за другим, знакомые и незнакомые мелодии следовали поочередно, без перерыва. Потом он перестал играть, и ведущий объявил, что Табакин еще и виртуоз-флейтист. Так и оказалось. И на этом инструменте музыкант показал джазовый класс. Болеро хоть и напоминало, как ему и полагалось, что оно болеро, но это было еще и нечто новое, а не давно известные ритмы, как у предыдущей московской группы.

Концерт закончился, и они пошли к выходу. Мила молчала. Степанкову хотелось взять ее под руку или обнять в темноте за плечи, но он сдержался, предоставив чувствам учащать его пульс.

В «Ваниль» они приехали быстро, остановив на Садовом кольце какую-то старенькую машину. Перед входом Мила спросила еще раз:

— Володя, а вы уверены, что можно вот так, по-простому заявиться туда?

— Я же говорю, что можно… Вы одеты, как надо, у нас же просто ужин, а не праздник или банкет.

Он подтолкнул ее, как упрямого ребенка, и они оказались на верхней ступеньке лестницы модного и стильного ресторана. Володю здесь знали, он бывал в «Ванили», обедал с деловыми партнерами. В этом дорогом месте и изысканные яства, и обслуживание были высшего класса: небольшие по объему и массе блюда умели насытить самого прожорливого гостя. Продукты здесь отличались свежестью и высоким качеством, что и было здешним фирменным знаком.

Его традиционный столик на двоих, слева от входа, оказался свободен, и он, поздоровавшись с официантом, подвел к нему Милу, отодвинул стул, и она, нисколько не смущаясь, села.

Девушка оглядела просторный зал, раскрыла тяжелую папку с меню и рассмеялась:

— Володя, заказывайте сами. Я ничего не хочу, когда вижу вот этот столбик справа. У меня сразу аппетит пропадает. Голодна я умеренно, кроме кофе и крепких напитков, могу съесть все, но желательно что-нибудь легкое.

— Хорошо. Тогда я закажу на свой вкус. Салат, два мраморных мяса, красное вино. Мы бутылку осилим или по бокалу?

— Мне — бокал, а вы как хотите. У вас сегодня ничего в портфеле не булькает? Да, вы же налегке, без портфеля.

— Так, нам тогда по бокалу вина и минералку. Без десерта… Ну и память у вас!

— За это вы меня без десерта оставили?

— Вы же хотели, чтобы было полегче. Забочусь. Если захотите, будет вам и десерт.

— Значит, можно рассчитывать? Не все потеряно?

— Как захотите. Ну что, вам здесь нравится?

— Посмотрим, как кормят. А вы, похоже, завсегдатай? С вами здороваются. Вы ВИП-персона?

— Да, это удобное место, иногда заезжаю. — Черт возьми, он никогда не думал, что придется скромничать с девушками. Обычно, чтобы произвести впечатление, надо пускать пыль в глаза, надувать щеки. А тут все наоборот.

Мила с любопытством продолжала оглядывать зал, потом взглянула через стекло на улицу — ко входу в ресторан подъезжали машины, из которых выходили нарядные люди. Некоторые из них были известными публичными персонами. За одним из столов сидел популярный актер в окружении большой веселой компании.

Вдруг Мила изменилась в лице, напряглась, взгляд ее не отрывался от окна. Она поднялась и, не глянув на Степанкова, бросила:

— Пойду помою руки, — и отошла от столика.

Степанков посмотрел через стекло. Из двух джипов выгружались какие-то люди. Молодые мужики в кожаных пиджаках и джинсах, длинноногие девицы. Обычная московская компания.

Они с шумом ввалились в зал, метрдотель уже ждал их. Он провел шумных посетителей в дальний угол ресторана, где стоял большой сдвоенный стол персон на восемь. Степанков подумал, что где-то он уже видел этот темно-зеленый джип «Судзуки», именно эту модель. И тут же вспомнил двор в Ясеневе, веселую болтовню Лизы. Тогда девочка говорила, что она узнает машину отца по звуку мотора, и именно эта машина стремительно отъехала, когда Лиза выбежала из подъезда. Как называла Зоя Павловна своего сына? Арсений… Какой же из них Арсений, муж Милы и отец Лизы? Теперь Мила просто останется ночевать в туалете. Идти выручать ее или дожидаться здесь? Черт, нелепая ситуация. К столу подошла девушка, помощник официанта, разложила приборы, поставила хлеб. И опять Степанков пошел против своих правил. Обычно он не любил вмешивать посторонних в свои дела, но, похоже, сейчас иного выхода не было.

— Девушка, вы не могли бы выполнить мое особое поручение?

— Попробую, — казалось, она несколько растерялась.

— Ничего страшного. Моя дама задерживается в туалете. Скажите ей, что «путь свободен». Пароль такой. И проводите ее сюда с другой стороны. — Степанков достал сто рублей и сунул девушке в кармашек фартука.

— Все будет сделано, не беспокойтесь.

Степанков рассматривал компанию: три пары, девушки, похожие друг на дружку, а все вместе на тех, что мелькают на страницах глянцевых журналов. Мужчины, не заглядывая в меню, продиктовали заказ. Завсегдатаи, понимаешь… Какие-то они чересчур самоуверенные, с этакими… приблатненными, что ли, манерами. Хотя стараются держаться цивилизованно. Кто же из них Арсений, он же — сын Зои Павловны, отец Лизы, бывший супруг его дамы? Пожалуй, вот этот брюнет среднего роста, в полосатой рубашке и накинутом сверху, как и у него, сером пуловере. Где же Мила? Если она решила начать новую жизнь, то чего ей бояться бывшего мужа? Если он действительно бывший. Долго она будет от него прятаться?

Мила появилась с другой стороны, села за столик как ни в чем не бывало. Компания оказалась у нее за спиной. Она уже больше не оглядывала зал, сидела несколько напряженно. Степанков делал вид, что ничего не замечает. Принесли заказ, и они с аппетитом принялись за еду.

Вино было густым и терпким, мясо — сочным и нежным, салат… Что салат? Отличный салат. Господи, да если рядом сидит человек, который вот уже который месяц занимает твои мысли… Конечно, прекрасный был салат.

— Спасибо, Мила. Огромное-огромное спасибо, — он пристально смотрел ей в глаза.

Она подняла брови: мол, за что?

— За джазовый фестиваль, конечно. И вообще… За то, что вы сейчас со мной… — Степанкову было любопытно, почему она никак не отреагировала на подосланную им официантку.

— Мила, давайте выпьем за то, что нам выпало счастье жить в таком городе, как Москва, где есть такие рестораны и фестивали, — он порол явную пафосную чушь, но нельзя же молчать и беспрестанно жевать. Да и присутствие Арсения нервировало.

— Да, фестиваль… Я получила заряд эмоций, наверное, на год… А здесь приятно… — Мила поежилась.

— Вот только если бы не эта компания в правом углу…

— Откуда вы знаете? Вы знакомы с Арсением?

— Не имею чести…

— И все же? Откуда вы узнали, что там Арсений? И еще меня выручили…

— Когда мы с Лизой собирались на прогулку, его джип выехал со двора, и Лиза сказала мне, что это папина машина. Она ее узнает по звуку двигателя. Да и от кого еще вы могли прятаться в туалете? Нет, я не знаю вашего мужа. Десерт закажем?

— Спасибо, мне пора.

— Не спешите, я вас провожу.

— А? Ну ладно, давайте свой десерт. На Арсения мне наплевать. У меня новая жизнь, и я никому не дам ее портить. Это и к вам относится, — она указала на Степанкова вилкой. — И откуда вы только свалились на мою голову? Небось намерения какие-нибудь тайные имеете?

— Помилуйте, откуда у вас такие мысли? Я что, дал повод? Мне нравятся ваша дочь и ваша свекровь. С вами вопрос еще не ясен. Очень уж вздорная вы особа. Однако я не женат и не был никогда, то есть свободен от каких бы то ни было обязательств. — Тон у него, конечно, шутовской, но тем не менее Степанков сказал все то, что сказал бы и серьезно.

— Так, тогда продолжим. А то, чего доброго, еще надуетесь. Сколько вам лет? Чем занимаетесь? Чье состояние проматываете по дорогим ресторанам с такими вздорными, как вы говорите, и, прямо скажем, малознакомыми девицами, как я. Да еще с таким темным прошлым, — она кивнула в сторону злосчастного стола.

— Мне тридцать семь лет, мой род занятий обозначен на визитке, я вам ее вручал. Для первого знакомства этого вполне достаточно. Или вам нужны особые рекомендации? Могу показать налоговые декларации. У меня свое дело, бизнес. Много чем приходится заниматься. В том числе я торгую углем. Знаете, черный такой, добывают под землей, у меня хороший, энергетический уголь. Вы в этом что-нибудь понимаете?

— Что-то вы больно чистенький для угольщика. Где въевшаяся в поры угольная пыль? Не понимаю я ничего в торговле углем. Только в музыке и переводах немного понимаю. Перевожу про все на свете, могу и про уголь. Хотите? Только подготовлюсь, на это нужно дня три — и смогу про уголь, хоть энергетический, хоть какой, любой уголь, который как-то называется. Настоящим переводчикам все равно, что переводить.

— Да успокойтесь вы. Я же не нанимаю вас на работу. У меня штат укомплектован. Ну, как клубника?

— Клубника? — Мила, казалось, только сейчас заметила, что ест клубнику. — Блеск! Сезон прошел, а тут все еще клубника. Помните старый анекдот? Русский спрашивает француза: а когда у вас появляется первая клубника? В шесть утра, отвечает француз. Тогда все смеялись.

Она взяла себя в руки, но пальцы все еще дрожали. Пора уходить. Надо спокойно уйти, и все будет в порядке. Москва, оказывается, такой маленький город, что девушку и пригласить некуда. Везде бывшие мужья. Или это просто такая девушка, с которой сплошные хлопоты? Степанков попросил счет, вложил в папку обычные чаевые, и они пошли к выходу. От дальнего стола за ними последовал человек. Он догнал их за дверями «Ванили», схватил Милу за руку и повернул лицом к себе.

— Здравствуй, Мила! Ну-ка, постой! Какая встреча! Все думаю, ты это или не ты, так изменилась. Представь меня своему хахалю. Что же ты молчишь, а?

Это был тот самый парень, в полосатой рубашке, но уже без пуловера.

— Здравствуй, Арсений, — опомнилась Мила. — Знакомьтесь. Владимир, это Арсений, мой бывший муж.

— Ни фига себе бывший. Мы, к вашему сведению, не разведены.

— Ну так будем! Давно пора, — резко ответила Мила и выдернула руку. — Володя, вы обещали проводить меня.

Она шагнула к краю тротуара и подняла руку, придерживая сумку на плече. Первая же машина резко затормозила. Мила юркнула на заднее сиденье, утягивая за собой Степанкова. Она вцепилась в его руку, как в спасательный круг, и разжала пальцы только в салоне.

— Ну, надо же! Около дома я его почти год не встречала, а тут, в центре, — на тебе! Володя, извините, я не собиралась впутывать вас в свои дела.

— Куда едем? — спросил, не оборачиваясь, водитель.

— Девушке — в Ясенево, а мне потом — на Кутузовский.

— А за какие деньги?

— За нормальные, не боись.

Услышав маршрут, Мила повернулась к Володе.

— И на кофе не будете настаивать? Что так? — В ее голосе слышалась так хорошо уже знакомая Степанкову ирония.

— В другой раз, — мрачно пробормотал Степанков, — не кокетничайте, а то передумаю.

— Тогда выпадете из образа рыцаря без страха и упрека… А я и не собиралась вас приглашать.

Степанков вышел у подъезда, открыл дверцу, выпуская Милу, остановил ее за руку, неловко чмокнул в холодную щеку и быстро рванулся обратно к машине.

— Привет Зое Павловне и Лизе, — крикнул он на ходу.

Мила вошла в подъезд. Степанков вздохнул, в груди что-то заныло, и он обнаружил, что ему не хочется возвращаться одному в пустой дом.

— Поехали!

Они повернули на пустую дорогу. На повороте у светофора навстречу им выскочил знакомый темно-зеленый джип «Судзуки». За рулем мелькнуло бледное лицо Арсения.

— Шеф, тормози! — скомандовал Степанков.

Водитель свернул к обочине и недоуменно посмотрел на пассажира.

— Ну и что делать-то будем? — недовольно пробурчал мрачный дядька. — Поедем на Кутузовский или как?

Степанков совсем выпустил из виду, что он в чужой машине.

— Поворачивайте обратно, по тому же адресу! Быстрее!

Водитель развернулся и быстро помчал по темной неровной дороге. Степанков чувствовал все ухабы. В темноте двора он различил машину Арсения, она примостилась поодаль от Милиного подъезда. Пришлось пожалеть, что он отправился на концерт без охраны. Сейчас его ребята очень бы пригодились. Он попросил водителя выключить фары и замер.

Интересно, один приехал Арсений домой или с кем-то из их компании? Он не видел второго джипа. Где-то высоко распахнулась балконная дверь, в ночную тишину двора ворвалась громкая музыка, шум, послышался звон разбитого стекла. Дверь закрылась, и все смолкло.

Так они просидели минут десять. Время текло медленно. Интересно, как долго пробудет этот нервный тип у Милы? Хлопнула дверь подъезда, быстро выскочил, как-то странно дергаясь и что-то бормоча, помахивая ключами, взъерошенный Арсений. Он сел в машину, нажал на газ, взвыл мощный мотор, и джип умчался в черную ночь. Наступила тишина, Степанков достал деньги:

— Хватит?

— Спасибо, сынок, спасибо, — радостно отозвался шофер.

Степанков выскочил из машины и помчался наверх. Звонок показался ему громким, резким, на весь дом. Сердце бухало в груди. Он позвонил второй раз. За дверью не было никакого движения. Он звонил и стучал одновременно, прежде чем понял, что дверь выломана. Мила стояла на пороге. В упор глядя на него, она тихо, сквозь зубы сказала:

— Я же сказала тебе, чтоб ты никогда, слышишь, никогда сюда не приходил! Ты что, не понял?

— Мила, это я, — тихо сказал Степанков.

Мила отвернулась и молча прошла в комнату.

— Ты войдешь? — раздалось из комнаты.

Посреди комнаты валялся перевернутый стул. Степанков поднял его и сел. Некоторое время они молчали.

— Мне нельзя здесь оставаться. Он опять придет. Я знаю. Куда угодно — только из дома. Зоя Павловна с Лизонькой будут только через день. Он при них не станет скандалить, меня домогаться. Я не могу его выносить. Понимаешь, не могу больше…

— Ну, тогда поехали.

Мила пошла в соседнюю комнату и вскоре вернулась в темной длинной юбке и пушистом свитере, взяла небольшую сумку, куда положила еще какие-то вещи, телефон, ключи и повернулась к Степанкову.

— Я готова!

Строго говоря, сказав: «Поехали!», Степанков не знал, куда можно будет отвезти девушку ночью с пятницы на субботу, да еще, пожалуй, определить пожить до понедельника. Но после таких бурных событий ей следовало бы отдохнуть, выспаться. Да и сам Степанков несколько притомился.

Конечно, полно гостиниц. Можно снять ей номер. И оставить одну? Нет, он не хотел отпускать ее. Пригласить к себе? И бог с ними, с принципами! Ведь он, когда оказывается с ней, только и делает, что нарушает все свои установки и принципы. Надо уж быть последовательным до конца. Пусть порог его дома впервые переступит женщина. Если захочет, конечно. Но ведь поехала же…

Он вдруг представил ее на своей кухне и улыбнулся. А что? Неплохо…

Когда они выходили со двора, Мила показала наверх:

— Видишь этот балкон? Там у них сейчас пьянки постоянные и гулянки… Он связался с какими-то весьма мутными людишками… Его теперешняя подруга крепко взялась за него. Она уже тысяч сто, говорят, выкинула на пластику. Сделала все, что можно, — морду, грудь силиконовую, бедра. Да еще содрала с него на будущее поддержание тонуса. Не вылезает от массажистов. Тренер у нее самый дорогой в Москве. На грязи в Италию ездила, нервы поправляла. Сейчас Арсений поддаст слегка, вернется и опять будет ломиться.

Мила до минуты знала, как и что делает Арсений.

— Шпионишь?

— Да, шпионю. Просто не могу понять, как можно бросить дочь. Не давать ни копейки… Меня — ладно. Переживу. Но ребенок? С дочерью, инвалидом, нельзя развестись.

Они вышли на неуютную пустынную улицу — ни машин, ни людей. Степанков мог вызвать такси по мобильнику, мог позвонить охраннику Юре. Но он решил пройтись, размяться, успокоить нервы. Взял Милу под руку и почувствовал, как она дрожит.

— Замерзла?

— Нет, это нервное.

Как-то незаметно они перешли на «ты», и это было, пожалуй, правильно. Во всяком случае, звучало вполне естественно.

Сзади послышался шум машины. Степанков подошел к обочине и поднял руку. Машина притормозила. Водитель назвал какую-то баснословную сумму. Степанков кивнул, открыл заднюю дверцу, пропустил вперед Милу.

За всю дорогу Мила не проронила ни слова. О чем она думала, о чем молчала в темноте, Степанков даже и не гадал. Его занимали свои мысли, к тому же он волновался, как перед первым в жизни свиданием.

Мила безропотно вошла в подъезд, в лифте тоже молчала, старалась не смотреть на него, ждала, пока он откроет двери, и так же молча переступила порог квартиры.

Степанкову казалось — еще секунда, и сердце выпрыгнет из груди. В прихожей он взял ее сумку, предложил тапочки. Но девушка отказалась, прошла босиком в гостиную, огляделась, увидела рисунок Лизы и застыла. Она долго смотрела на картинку, склонив голову набок и покачиваясь с мыска на пятки. Потом резко повернулась и почти закричала:

— Володя! Как просторно! Как пусто! У тебя здесь, как в холодильнике. Все блестит, сверкает. Этот хай-тек тебя не холодит? Как ты тут живешь? Это же музей современного искусства. Ты и сам такой? Да? Такой весь супер-хай-тек? Выставочный парень! — И, присев на подлокотник кресла, стиснула ладони коленями и тихо-тихо добавила: — Господи, да как же тебе одиноко-то…

Степанков усмехнулся:

— Вот она, русская женщина! Только что сбежала от мужа, а уже жалеет другого.

Она улыбнулась. А он не мог остановиться, нес всякую околесицу, порой, как сам чувствовал, не очень остроумную, даже пошловатую. Подобный вздор он сам называл пэтэушным… Но это случается со всеми влюбленными мужчинами. Рядом с любимыми они становятся… Впрочем, это уже классика… Читайте классику…

— Степанков… Так ведь, кажется? Степанков… Хватит трепаться… Это очень-очень ненадежный способ очаровывать девушку. Раз приютил бедняжку — заботься. Дай, например, что-нибудь выпить и ответь честно: приставать будешь?

— Буду, — решительно сказал Степанков, — положением твоим беззащитным воспользуюсь, гнусные намерения напрочь сломят мою хрупкую нравственность.

— Слышала… У вас, олигархов, это так… С нравственностью напряженка. Ты ведь олигарх? А по внешнему виду не скажешь… Значит, вдвойне опасен, можешь прикидываться хорошим, безопасным…

— Я и есть хороший, безопасный. Да, я богатый. Но не вор, не бандит, заработал все сам… Еще есть вопросы?

— Есть! Где я буду спать? С тобой или без тебя?

— Как хочешь! Разве ты не видишь, что здесь образцовый приют для женщин — жертв насилия в семье. Правда, ты первая ласточка. Пока порог этого приюта не переступала ни одна женщина. Кроме домработницы…

— Она что, утром придет?

— Нет, только в понедельник. Я хоть и эксплуататор, но выходные — дело святое. Пошли пить чай.

На его кухне Мила «смотрелась», как он и представлял.

— Тебе какого чая? Черного, зеленого, красного? Тут партнеры мне из Египта каркаде понавезли.

— Нет уж, только не каркаде, это компот какой-то, а не чай. Экзотика хороша в местах родного обитания. Хочу просто чая, можно с мятой. Без сахара. С сушками.

— Сушек нет. Зачем холостяку сушки?

— Не портятся долго. Самая холостяцкая еда.

— Может, ты есть хочешь? У меня тут много чего найдется!

— Не хочу. После ужина в «Ванили» можно три дня не есть. Чая. Крепкого и горячего! Или… чего покрепче.

— Та-а-ак! Понятно, мадам… Вот так все и начинается… Сначала рестораны с незнакомцами… Коньяк? Водка? Джин? Чего желаете?

— Джин со льдом и тоник.

— Как-то не к чаю напиток… Но раз дама желает…

Степанков принес джин, тоник, достал лед, соорудил себе и Миле коктейли. Она покрутила льдинки в стакане, они празднично звякнули, хлебнула и зажмурилась. О чае они, конечно, забыли. Какой тут чай. Степанков смотрел на девушку, и она ему нравилась все больше и больше. Было такое чувство, что… Словом, очень хорошее чувство было у Степанкова.

— Ну, спаситель! Рассказывай о себе. Ты откуда взялся? Зоя Павловна — кстати, дома мы ее зовем Зоха — мне что-то говорила, но я не помню. Давай подробнее… Я напишу воспоминания, когда буду старенькая, как Зоха. Продам американскому издательству и буду жить на этот капитал. Припеваючи, — она подняла стакан, — и попиваючи…

— А что напишешь? Правду? Или, как все, врать будешь?

— Конечно, врать. Больше платят.

Пока они ехали, Степанков ломал голову над тем, как себя с ней вести, чем занять. Но вот она вошла в его дом, и ничего, оказалось, особенного не нужно делать. Как будто она здесь была всегда. Даже обидно. Она что, его за мужчину не считает?

Степанков сидел и через стол смотрел, как Мила говорит и улыбается. Он не слушал и не слышал слов. Да и какое значение имели сейчас слова. Он взял ее за руку, пальцы ее дрогнули, она все еще что-то говорила, но уже, пожалуй, тоже не слышала, что. Он обошел стол, присел перед ней на корточки и погладил ее по щеке. Мила задержала его ладонь, уткнулась в нее носом и губами, потом резко встала и пошла в гостиную. Степанков чуть помедлил, залпом допил джин и пошел за ней.

Она стояла у окна и смотрела на улицу. Капли дождя стекали по стеклу. «Стекали», «стекло»… Потому что «стекает» — «стекло» или оттого и «стекло», что «стекает»? Господи, к чему это? Не все ли равно?

— Все-таки покушаешься? — спросила она, не оборачиваясь.

— Покушаюсь, — он подошел вплотную, мягко обнял.

— Ну и правильно…

Она повернулась в кольце его сомкнутых рук, положила ладони ему на плечи и посмотрела прямо в глаза. Их глаза были на одном уровне.

Она смотрела ему в глаза и чувствовала, что проваливается в этот серо-голубой омут безвозвратно…

Он смотрел ей в глаза и чувствовал, что проваливается в этот зелено-серый омут безвозвратно…

…Давным-давно, да так давно, что этого, возможно, и не было, еще до того, как бог создал Адама и Еву из его, Адамова, ребра, первоначально слепил Господь своему первенцу жену. Тоже из глины. И душу тоже вдохнул. Назвал ее Лилит. Но едва она заговорила, Создатель понял, что не то создал. Чем кончилась переделка, известно всем. Но еще до создания Адама Господь проводил эксперименты. Лепил по своему образу и подобию. То бесполого человека, то двуполого… Сильно нервничал, пока не добился искомого результата. Но с тех пор в генетической памяти человека, будь то мужчина или женщина, поселилась эта неизживаемая тяга друг к другу, желание стать одним существом. Вот так получаются семьи и дети, иногда только дети. Все идет по слову Всевышнего: «Плодитесь и размножайтесь…» Но однажды встречаются те самые половинки, что прежде, давным-давно, составляли единое существо. Да так давно, что неизвестно, было ли это на самом деле. Наверное, было. Иначе с чего бы это все так случилось с нашими героями?

Его пальцы стали ее пальцами, и наоборот. Ее кожа стала его кожей, и наоборот. Их дыхание стало одним дыханием. Губы пахли ягодами можжевельника, и глаза наполнялись росой… Вот волосы не переплетались — оба коротко стрижены. Чего не было, того не было…

Несчастен тот, с кем этого не происходило. Несчастен тот, с кем это однажды случилось. Потому что такое не бывает надолго. Вот если надолго, если вдруг навсегда… Тогда действительно это две половинки того самого неземного существа обрели друг друга. История! Ну, найди, найди, подскажи хоть один пример… Ромео и Джульетта… Тристан и Изольда… Лейла и Меджнун… Да, любили. Сильно, ярко. Но — мгновенье. Семейной жизнью не жили, квартиру или «угол» не снимали, на детскую кухню за бутылочками не бегали, от скарлатины и коклюша плоды своей страсти не выхаживали…

Они проснулись поздно. Мила свернулась калачиком у него под боком, дышала в плечо. Из открытой форточки тянуло сыростью. Степанков рассматривал спящую Милу. Рука под щекой, рот приоткрыт. Загорелое лицо горит румянцем. Темные волосы с белыми кончиками топорщатся ежиком.

Мила проснулась оттого, что кто-то пел басом «Утро туманное, утро седое…». Она натянула одеяло на голову и подпрыгнула на кровати, матрац булькнул. «Ох, что-то я этого ночью не слышала. Ну я и спала… Не проснулась в свои пять утра. Как же это так?» Вставать не хотелось. Уютно, хорошо, спокойно. Дом уже не казался чужим, был родным, близким, знакомым. Вчерашний день детально не вспоминался, несмотря на предпринимаемые усилия. Впрочем, усилия были вялые, хотелось жить сегодняшним днем.

— Вставай, соня! Завтракаем и едем гулять! Дождя нет! — мужской баритон звучал, как в каком-то кино, и будто относился не к ней. Около постели стоял Володя. В джинсах и рубашке. — Лето кончается! Поехали, может, нам еще достанется немного тепла, не все расхватают на распродаже.

— Понимаю, как ты стал начальником… Дождик, холодно… Бр-р-р!

Он уже был на кухне, гудела кофемолка, свистел чайник, хлопала дверца холодильника — жизнь бурлила.

— Безжалостный тип, — добродушно буркнула Мила и прошлепала босиком в ванную, встала под душ и начала соображать, как быть дальше.

Лизонька с Зохой приедут завтра к вечеру, спешить некуда. Арсений наверняка установил слежку за ее квартирой. «Остаюсь… Остаюсь и отдаюсь во власть Степанкова. Пусть командует. Разберемся в полете», — решила Мила.

На крючке за дверью ванной, сверкающей черным кафелем и зеркалами, висел старый махровый халат. Большой, мужской, отечественного производства, советский еще, наверное, изношенный до дыр. Как он сюда попал? Все прочее — с иголочки, новенькое.

Так, надо спокойно смотреть Володе в глаза. Не произошло, мол, ничего необычного. Хотя оно, необычное, произошло. И уходить ей никуда не хотелось.

Степанков сварил кофе и ждал Милу. Она вышла из ванной одетой, причесанной и даже подкрашенной. Села на барную табуретку, взглянула на него и увидела сияющие глаза. Тогда она потянулась и поцеловала его в щеку.

— Сейчас я тебя познакомлю со своим другом. Так ты едешь со мной?

— Есть, сэр!

— Машина у подъезда.

Они выпили кофе, съели по бутерброду. Миле было не привыкать спешить, но тут… Да, у него не рассидишься. Деловой-то какой. Что ж, придется подчиниться. Голова гудела, но во всем теле была легкость необыкновенная. Она впервые после многих лет в доме у мужчины.

Дождь все-таки шел. Мелкий и упорный. В джипе было тепло, пахло кожей. У подъезда их встретил Юра, охранник и шофер. В выходной столичные дороги были непривычно пусты. Степанков сел рядом с водителем. Мила устроилась на заднем сиденье и уставилась в окно, занятая мыслями о необычной для нее ситуации. И что все это значит для Степанкова? Кто она ему? Случайная девушка? Нет, таких не знакомят с друзьями. А, будь что будет. О Степанкове и говорить нечего: он был во власти прошедшей ночи. Но при этом совершенно непроницаем. Начальник есть начальник.

— Юра, сейчас едем в наш сток, там нас ждет Михаил Золотарев.

— Есть, Владимир Иванович!

Всклокоченный Мишка, теребя свою диковатую бороду, сидел в стареньком «жигуленке», прижатом к кирпичному забору. Завидев джип, он вышел, широко улыбаясь.

— Что, груз священного долга дружбы не дает тебе спать по выходным? — заорал он, прижимая Степанкова к большому животу. Мила вышла из машины, раскрыла зонтик и встала рядом со Степанковым.

— Мила, это Миша. Знакомьтесь.

— Михаил, — растерянно представился Золотарев. — Целоваться будем? Пьяница, негодник, талантище! Так он вам меня характеризовал?

— Ладно, Миша, что стоять под дождем, вперед! — скомандовал Володя.

Они прошли друг за другом по длинному коридору административного здания, завернули в плохо освещенный тупик. Юра открыл дверь большой комнаты без окон, включил свет, и люминесцентная лампа под потолком замигала, как будто колебалась: включаться или нет. Помещение было заставлено стеллажами. У стен стояли длинные ящики, укутанные в мешковину, какие-то фигурки и даже… фонтан.

Это было еще одно хранилище Степанкова. Покрупнее, чем в лоджии квартиры. Сюда он складывал все, что считал ценным, но громоздким для дома или офиса.

Здесь хранились и Мишкины картины. Их укутали поролоном, завернули в ткань, защитили от света.

— Ну, показывай свои сокровища! — гремел Мишка.

Мила молчала.

— Юра, открывай. Ящики с картинами, которые Слава Коваленко закупал, помнишь?

— Сейчас, Владимир Иванович, момент.

— Не спеши, открывай осторожно. Упаковку не выбрасывай! Посмотрим и снова упакуем.

Юра начал вскрывать, а Мишка хотел закурить. Юра покосился на него, но Степанков нервно прикрикнул:

— Здесь не курят, Миша!

— Все, все, все… — Михаил сел у дверей и стал наблюдать за Юрой, который орудовал гвоздодером.

Сначала Юра открыл все четыре ящика, поставил крышки рядом. Только потом вынул первый холст. Поставил его к стене, затем второй, третий… Володя посмотрел на Мишку. Тот сидел не дыша.

Неожиданно громко раздался голос Милы:

— Господи, откуда это, Володя? Чье? Кто автор? Чудо какое!

— Знакомься, автор перед тобой. Мой друг — Михаил Золотарев, «лучший колорист России», как называет его жена. Прошу любить и жаловать…

— Бог мой, я же думал, что никогда вас, мои дорогие, не увижу. Как же я соскучился. Как по детям родным, честное слово! Ай да Вовка, ай да шельмец! — причитал, раскачиваясь на стуле и вглядываясь в свои полотна, «лучший колорист России». — Не увезли, не увезли вас, родненькие вы мои!

Три зрителя реагировали по-разному. Юра сдержанно улыбался. Степанков настороженно молчал. Мила вопросительно переводила взгляд с одного на другого, как бы ища ответа у каждого.

— Так чье это?

— Очень трудно догадаться! Вовкино! Степанкову принадлежат. Он их купил у меня. А я думал, что это иностранец покупает… Он так все подстроил. Надурил…

— Каталог есть? На французском или на английском? В интернете сайт есть? Такое пропадать не должно. — Мила демонстрировала спокойный практицизм на фоне сентиментально-романтического спектакля огромного бородатого мужчины.

— Нет у него каталога. Даже на русском, плохонького, не то что в интернете. Он у нас такой, посконно-самодельный: читать-писать не умеет, только творить. Остальное за него должны делать другие.

— Это все — к жене моей, Ларисе. Я не член вашего общества потребления. Я — художник. И этим все сказано.

— Да, Лариса, та все сделает, все обустроит, — иронично покивал Степанков.

А Мила все рассматривала картины.

— Агент у вас есть?

— Есть-есть. 007. С правом на убийство. Таланта. Догадываешься, кто? Же-на… Только она ничего не делает. Они страдают вместе. От отсутствия взаимопонимания с обществом ненасытного потребления…

— Миша, вы что, хотите только писать и чтобы вас не трогали, да? — Мила пыталась смягчить натиск Степанкова.

— Да пусть он от меня отвяжется. Умник. И Ларису оставит в покое. Да, агент. Да, хочу только писать. Высокопарно выражаясь — творить. Точка. Все. Ничего мне больше не надо. А на какие шиши я буду каталоги эти делать? За перевод плати! За фото плати! Такие деньжищи вложить надо…

Степанков молчал. Когда последняя картина была вынута, осмотрена, потом завернута и положена на место, он скомандовал:

— Ну, пошли! Юра, мы ждем тебя на улице!

Мелкий противный дождь решил, видимо, на весь день посвятить себя городу и его немногочисленным прохожим. Серенький денек подобрался к обеду. Здесь, в промышленной зоне Москвы, заводы в последнее время практически не работали, и сегодня, в выходной, московские задворки были тихими и безлюдными.

В лужах плавали бурые листья, ярко зеленела мокрая трава. Степанков глубоко вдохнул чистый воздух и подумал, что давно он не был просто так, с друзьями, не по делу, на прогулке. Ему захотелось куда-нибудь поехать в шумное, людное, праздничное место, в новый ресторан, угостить друзей.

— Миша, можно спросить тебя как знатока, куда бы нам поехать пообедать? Так, чтобы место было новое, приятное. Ты же завсегдатай злачных мест. Откройся, светик, не таись. Где вы, гурманы, бражничаете? Я угощаю!

— Мы с Лариской дома сидим, селедочку с картошечкой едим. Не то что вы, олигархи.

— Да, мы, олигархи, не прочь пообедать в хорошем месте. Куда едем?

— А поехали в «Грабли», — оживился вдруг Мишка. — Там, говорят, хорошо. Там пиво дают. Слушай, Володя, давай Лариске позвоним. Что она одна дома сидит?

— Конечно, звони, — в голосе Степанкова энтузиазм несколько погас, но тем не менее он протянул ему мобильник, — буду безмерно рад. Она нам поднимет настроение. Заехать за ней?

— Я сам заеду. А вы поезжайте в ресторан. Надо заказать на четверых, на балконе, а? Тебе понравится, — в предвкушении похода в ресторан Мишка заметно повеселел, зашевелился.

— А ехать-то куда? Скажи водителю…

— Проспект Мира, у метро «Алексеевская» на нечетной стороне. Номер не помню.

Мила, казалось, не слушала их разговор. Но когда они сели в машину и тронулись, она тут же вынула свой телефончик, набрала справочное, узнала адрес и телефон ресторана «Грабли», перезвонила туда и заказала столик на четверых на свою фамилию.

«Вот так-то…» — растерянно подумал Степанков. Его руки помнили ночь. Все утро, с тех пор как они вышли из дома, она смотрела на него не прямо, а как-то вскользь, в сторону, но он чувствовал, что она все время наблюдает за ним…

Он с тревогой ждал появления Ларисы. День мог быть испорчен. Лариса начнет выступать, Мишка — кричать. Мила уедет, если они ей не понравятся. Она такая. И он тоже хорош. Ничего утром ей не сказал. А какие тут могут быть слова? Сейчас он хотел вернуться с ней домой, к себе. Зоха (странное прозвище, какое-то деревенское, но ей, впрочем, идет) с Лизой будут дома только завтра, к вечеру, кажется. Вот до завтра ее и удержать. А там… Он представил, как она ходит по его квартире. Босая, в его рубашке. С длинными сильными загорелыми ногами. Что-то переставляет, разглядывает… И ему нестерпимо (хоть вой!) захотелось сжать ее в объятиях. Крепко-крепко… Чтоб косточки хрустнули. Чтоб непонятно — где он, где она… Он очнулся от того, что Мила ему что-то говорила:

— А здесь действительно неплохо. На стиль тянет…

Новенький ресторан претендовал на этакое дизайнерское открытие по ресторанной части, был гвоздем нынешнего московского сезона. Мила не скрывала удивления. Она прошлась по помещению, а Степанков сел за стол, досадуя, что она тратит время не на него. Мила осмотрела все уголочки заведения, даже туалет, который, по ее словам, был верхом оригинальности по дизайну. Довольная, она уселась напротив Володи.

— Обожаю стильность в чистом виде. Вот у тебя тоже свой стиль.

— Логика подсказывает обнадеживающий вывод: ты меня обожаешь.

— Размечтался… Хотя шансы у тебя есть. Не теряй надежды.

Вот так легко пикируясь, подкалывая друг друга, дожидались они Ларису и Мишу. Мила не вредничала, не задиралась. Она расспрашивала о Михаиле, о Ларисе. Степанков повторил ей историю, которую когда-то рассказывал Зое Павловне:

— Ну, не мог я просто так дать ему деньги. Он работать должен. Понимаешь?

— Я не понимаю, что ты так переживаешь? Ты ничего не отнял, ты купил, можно сказать, осчастливил. Если бы не ты, они сейчас не имели бы хорошей квартиры…

— Я переживаю… Ну, как бы тебе сказать…Из-за того, что они переживают. Долг-то за ними остался. Я о нем забыл. Но они себя чувствуют все равно неуютно. Особенно Лариса. Чтобы заработать, надо шевелиться, а они ничего не делают. Только страдают, терзают себя и меня. Сейчас сама увидишь…

Так и случилось. Лариса была томной, гордой и говорливой. Ее было очень много: водопад прически, огромные серьги, браслеты, все звенело, сверкало, двигалось. Мишка тут же начал хаять интерьер ресторанчика, обозвав его мещанским, кукольным. Оказалось, что Лариса хорошо знает художницу, которая все это оформляла. Мила сначала отмалчивалась, а потом сказала, что она завидует этой художнице. Та сделала хорошую работу. Классную. Современную. Грамотную.

Когда разговор зашел о Мишиных работах, которые они смотрели утром, Мишка пожаловался жене:

— Они меня упаковать хотят, как игрушку. Как конфетку. Каталоги, говорят, нужны.

— А я тебе что говорю? Для агентов, для выставок, для галерей, в конце концов. Но для этого, милые мои, нужен фотограф, издательство, надо сайт заводить, ну и все остальное, как обычно. Короче, деньги нужны. И немаленькие.

— В каталог необходимо включить работ пятнадцать-двадцать, — неожиданно сказала Мила.

— Все это нетрудно сделать недели за две. Опыт у меня есть. Но деньги, деньги… — Лариса сокрушенно покачала головой.

— Да, — поддакнул Михаил, — за перевод плати! За фото плати!

— Перевод я могу сделать. Вполне качественно. Для вас, Михаил, бесплатно. Из уважения к вашему таланту, — сказала Мила.

— А можно все это и за счет владельца! — предложил Степанков. — Как подъемные. На раскрутку. А потом уже вы сами…

Мишка какое-то время делал вид, что раздумывает. Не может же художник вот так взять и продать себя.

— Ладно, давайте, ребята! Делайте из меня европейский продукт, наклеивайте ярлыки, этикетки, заворачивайте красиво.

— Ну, это уже что-то! — улыбнулся Степанков. — Лариса, когда начнешь?

— Да хоть сейчас. Ноутбук бы мне и цифровую камеру.

— Будет тебе «цифра», — рассеянно сказал Володя, в который раз подивившись ее нахальству. — Получишь технику у Юры, он привезет. Как закончишь, отдашь ему же. Обговори сроки в расписке на получение аппаратуры.

Лариса с трудом скрыла недовольство. Она-то рассчитывала, что аппаратура «присохнет» у нее.

Когда подали десерт, Лариса взяла сумочку, достала из нее мобильный телефон и, печально взглянув на дисплей, посетовала, что, мол, такая приятная компания и так редко видимся, но ей, к глубочайшему сожалению, уже пора. Она должна бежать на сеанс в своем восточном центре — пропускать нельзя. Гуру ждать не будет.

— А вы приходите к нам, — доверительно проговорила она, наклонившись к Миле через весь стол, и чуть заметно подмигнула ей, — занятия очень успокаивают и восстанавливают душевное равновесие.

«Гадости она ей говорит, что ли?» — встревоженно подумал Степанков, внимательно вглядываясь в Ларису, но ничего подозрительного не заметил. Ее лицо, гладкое, как блин, было абсолютно лишено какого-либо выражения, разве что таило блуждающую неопределенную улыбку.

«Даже если и насмешка, то неявная», — успокоился он. Мила же ничего не сказала в ответ и, казалось, ничего не заметила, да и вообще обращала на Ларису внимания не больше, чем на какую-нибудь солонку на столе.

«Самое правильное отношение, молодец, девочка. Сразу видит человека», — мысленно похвалил он ее. Она ее начнет кусать, это неизбежно, так же неизбежно, как и то, что они с Михаилом станут общаться, а значит, и Лариса будет присутствовать при этом. И игнорировать ее — самая разумная стратегия. Она как брехливая собака, полает и отстанет.

Лариса, наконец, вскочила и, шумно попрощавшись со всеми, упорхнула.

Степанков с заметным облегчением вздохнул: ему было все труднее и труднее видеть ее. На мгновение показалось, что Михаил перехватил его короткий взгляд на закрывшуюся за ней дверь и заметил его радость, но скорее всего он ошибся, тот беззаботно потягивал коньяк.

Тогда Степанков расслабленно откинулся на спинку удобного кресла и начал с удовольствием наблюдать, как Миша и Мила поглощают очень недурной десерт. Параллельно в голове роились мысли: сойдутся ли они? Примет ли ее Мишка, поймет ли его выбор? Понравится ли он Миле? Надо дать им возможность пообщаться наедине.

— Очень вкусно, — Мила с набитым ртом попыталась что-то сказать, у нее не получилось, и внезапно она вдруг засмеялась, как смутившаяся девчонка. Михаил неожиданно поддакнул ей, и скоро оба уже хохотали навзрыд. Глядя на них, улыбнулся и Степанков, напряжение, не покидавшее его все это время, улетучилось, все стало просто и легко.

— Ох, какой я растяпа, — он нарочно мазанул по своему десерту, — у меня рукав весь белый. Друзья мои, прошу меня извинить. Я такой неловкий, — он вышел из-за стола и направился в мужскую комнату. Пусть поговорят вдвоем…

Мила еще по инерции улыбалась, когда заметила, что происходит что-то не то. Михаил перестал смеяться и как-то пронизывающе и изучающе взглянул на девушку, потом спросил уже совсем другим тоном:

— Значит, сошлись?

Мила, задетая грубым словом и еще больше интонацией, невольно дернула плечом и подняла удивленные глаза на Михаила:

— Это вы о чем?

Михаил бросил быстрый взгляд на дверь, за которой скрылся Степанков, и, слегка подвинувшись к Миле, понизил голос:

— И для кого этот спектакль разыгрывали?

— Я вас не понимаю. — Миле показалось, что она ослышалась.

— Зачем вам это? Я вот вам не верю, — он придвинулся к ней еще ближе и дыхнул в лицо, она почувствовала запах алкоголя и его тяжелое дыхание.

— Что вы себе позволяете? Что вы делаете? — вскричала она.

И вдруг с ужасом почувствовала руку Михаила на своем колене. Впрочем, внешне все выглядело пристойно: от случайных взглядов их защищала скатерть, свешивающаяся до пола.

«Володя мне не поверит, если расскажу, подумает, рассорить их хочу», — с тоской подумала девушка.

— Ты же не хочешь Володю поссорить с другом детства, с единственной опорой во враждебном мире чистогана? У него ведь нет никого больше. А я-то выпивший, если что, с меня какой спрос? — как будто отвечая на ее мысли, желчно ухмыльнулся Михаил.

— Убери руку, — жестко сказала она.

— Ах, вот как, — язвительно прошипел он, — да я не имел ничего такого в виду. Ты все не так поняла. Просто проверить хотел невесту друга, — он зло рассмеялся ей в лицо, — сейчас время такое, бескорыстных не осталось. Но хорошо, что ты такая.

Он неохотно убрал руку и отодвинулся от нее. Она все еще не могла прийти в себя, щеки горели.

— Да ладно, забудь, — он попытался похлопать ее по плечу, — свои люди.

Она брезгливо дернулась от него. Он был изрядно пьян. И когда только успел…

— Еще коньяку, — фамильярно кивнул он бармену за стойкой и как ни в чем не бывало задумчиво спросил ее, обращаясь почему-то снова на «вы»:

— А вы хорошо знаете Володю? Давно знакомы?

— Ну, не очень, — неуверенно ответила она сквозь зубы. Разговаривать не хотелось, она не могла дождаться, когда вернется Степанков, а он, как нарочно, все не шел.

— А вы… ну, не боитесь? С ним быть?

— Я не поняла, — Мила недоверчиво посмотрела на него.

— Ну, он человек с достатком, знаете, достиг определенного положения. А такие люди никогда не приходят в бизнес просто так — это определенный склад личности, характера, что ли. А вы уверены, что сможете с ним сосуществовать? Я так понял, вы девушка тонкая, интеллигентная.

— Да о чем вы, в конце концов? — потеряла она терпение. — Почему вы так говорите? С каким таким складом характера?

— Ну, он жесткий человек, даже жестокий, способный пойти по трупам. — При этих словах Михаил многозначительно поднял глаза к потолку.

— У вас есть какие-то конкретные сведения? — дрожащим голосом спросила Мила. Ладони ее моментально покрылись испариной, и она, сама того не замечая, так теребила скатерть, что та грозила превратиться в тряпку. Теперь она, наоборот, боялась, что Степанков придет слишком скоро, она не услышит того, чего так страшится, но обязана услышать. Теперь слова Михаила казались ей необычайно важными.

— Ну, знаете, дорогая, — он опять навис над ней и прошептал нетрезвым голосом: — Тут никто никогда ничего не знает. А вот про наклонности я могу сказать… Был у него в жизни один эпизод, когда он решился на смерть человека, можно сказать, приговорил его. А раз, как говорится, уже переступил черту, то сами понимаете…

— Это правда?

— Я сам был свидетелем, — веско ответил Михаил.

И он стал горячо что-то шептать ей на ухо, и Мила уже не отодвигалась. Степанков появился в зале, и Михаил вернулся на прежнее место и принялся за свой коньяк, поставленный перед ним официантом.

— А мы тут с твоей подругой секретничаем о тебе, родной, — широко улыбнулся он другу.

У Милы горели щеки, ей нестерпимо хотелось плакать.

«Главное — не показать ему, что знаю, не дать слабину сейчас… А я так надеялась, мечтала, чтобы на сей раз сбылось…» Больше всего хотелось уйти без объяснения причин, просто убежать и больше никогда его не видеть. Но он и не отпустил бы ее просто так, а объясняться и устраивать сцены в ресторане — что может быть хуже. Да и, в конце концов, он ей ничего плохого не сделал, наоборот, подарил кратковременную иллюзию счастья, она благодарна ему хотя бы за это.

Мила взглянула на Степанкова. Он сиял, как начищенный пятак, что-то радостно говорил официанту. Она просто не могла сейчас ничего сказать ему.

После окончания обеда раззадорившийся Мишка звал гулять дальше, но Степанков сослался на неотложные звонки и срочные дела.

Он видел себя и Милу в другом месте.

Не сговариваясь, они поехали домой. Держась за руки, вошли в подъезд, пристально глядя друг другу в глаза, ехали в лифте. Не отпуская ее руки, он открыл дверь, захлопнул ее и тут же, в прихожей, обнял Милу так, как хотел весь день, так, что косточки действительно хрустнули. А она даже не ойкнула.

Только одна мысль билась в ее мозгу: нужно уйти, сказать и уйти. Но она не могла, что-то останавливало ее. Такой сладкий плен, самообман, хоть немножечко еще побыть в нем, хоть ненадолго отложить неотвратимый конец, продлить сладкую сказку… И, глядя в его светящееся лицо, она вдруг решила: будь что будет. Лизы дома нет, она ничем не рискует. Она позволит себе прожить хотя бы этот день так, словно ничего не было. А потом… Что потом? Настанет новая неделя, будни, они встретятся со Степанковым, она все объяснит ему и закончит этот роман. Но не сегодня. Этот день будет самым длинным и самым счастливым в ее жизни. Она, в конце концов, имеет на него право.

Она всегда знала, что не может жить без любви. И всегда была влюблена — в подругу, в мальчика из соседнего двора, в учительницу, в музыку, в какого-нибудь американского или французского актера. Еще вчера вечером она считала, что больше всех на свете любит свою дочь, и страдала, невыносимо страдала оттого, что ее бросил муж. За прошедшие сутки все так перевернулось. То, что происходит сейчас в этой квартире элитного дома на Кутузовском, нельзя назвать любовью в том смысле, в котором она это представляла прежде.

С Арсением все было не так. После стольких лет вспоминались почему-то странные малозначительные детали: как Мила увидела его, когда он вошел во двор рядом с призывным пунктом. Невысокий, улыбчивый, уверенный в себе. Шел, как-то смешно покачиваясь. Потом она поняла, что это от плоскостопия, которое он скрывал. Не могло быть у великого Арсения Овсянникова слабостей, в том числе и плоскостопия, а вот поди ж ты… Он говорил со всеми, а смотрел только на Милу.

Вспоминалась маленькая квартира бабушки Арсения, в которой они жили. Позже, когда Арсений ушел от них, Зоя Павловна разменяла свою старую квартиру, и они перебрались в Ясенево. Арсению, по иронии судьбы, а может, и по его личному умыслу, досталась квартира в соседнем подъезде этого же дома. А еще вспоминалось, как она ездила домой, собирала вещи, забирала документы из института. Учебу возобновила только через несколько лет, когда подросла Лиза.

Этой ночью они рассказывали друг другу о себе. Мила не знала, зачем говорит ему обо всем, но молчать не могла, нужно было выговориться. Откровенно и без оглядки, ничего не приукрашивая. Разве что… Один факт молодая женщина пока должна была утаивать. Она рассказывала о родителях, живущих в Муроме. Отец, бывший военный, занимался торговлей, мать ему помогала. Младший брат доставлял семье массу хлопот, и они ограничивались звонками по праздникам да редкими заездами к дочери, когда бывали по делам в Москве. Привозили домашнее варенье, соленые огурцы, помидоры, капусту. Мила хорошо помнила эти ежегодные заготовки. Банки с соленьями ставили в подвал, туда же, в закрома, засыпали картошку, морковь, свеклу, редьку. У Милы тоже имелись свои обязанности. Но она училась в музыкальной школе, и ей нельзя было портить руки. Это ее спасало. Чистить морковку в резиновых перчатках почему-то не позволялось. Вкус будет не тот, считала мама. Но все равно работы хватало. Помыть банки, просушить, составить, убрать. Купить металлические крышки. Родители хотели вовлечь ее в процесс заготовки продуктов на зиму.

Мила по сей день помнила этот кошмар. Она ненавидела всю эту суету, даже как-то сказала матери, что это — атавизм и мещанство одновременно, так много заниматься едой. Действительно, картошка всю зиму продавалась в магазине, и семья могла бы покупать по пять килограммов в неделю. Но застарелый страх остаться без копейки и без куска хлеба, да еще и без картошки, заставлял родителей делать эти заготовки, которые съедались-таки за зиму. Не голодали сами, подкармливали престарелых родственников. В семье все было подчинено этому. Машина — для поездок на дачу и перевозки банок в подпол. Дача — для того, чтобы выращивать огурцы, помидоры, картошку, морковку, свеклу, клубнику, смородину и крыжовник. Все это требовало постоянного ухода, прополки и полива. Отдыхали только по большим праздникам. Отпуска родители проводили на даче, без роздыху вкалывая на земле.

Отец Милы раньше служил в Сибири, и музыкальное училище она заканчивала в Новосибирске. Потом отца перевели в Муром. Милу оставили доучиваться в Сибири, и на каникулы она приезжала к ним. Тогда-то и переработала руку. В первое же лето. Родители с таким энтузиазмом возделывали свою землю, что не удержались и нагрузили дочь. Когда она приехала, уже на последний курс, в училище, то стало ясно: карьера пианистки ей не светит. Даже сносным преподавателем музыки она не сможет стать. А все из-за ведер воды и удобрений, которые она перетаскала в то лето.

Закончив с грехом пополам училище, Мила переехала в Муром. Работы в этом городе не было, и она поступила на факультет иностранных языков Владимирского пединститута, ближайшего к Мурому. Ей помогали музыкальный слух, контактность и тяга к знаниям. Учиться ей нравилось. Нравилось слушать лекции, произносить и запоминать трудные звуки чужого языка, составлять из них слова и читать книги, не переведенные на русский язык. Мила жила в общежитии, родители оставались в Муроме. Лето и все каникулы она проводила дома. Родители привозили ей в общежитие продукты, давали деньги. Владимир казался маленьким и тесным после огромного Новосибирска. Студенты в пединституте, по ее мнению, были скучными и деревенскими. Ей не хотелось оставаться на всю жизнь во Владимире. После института она намеревалась завоевывать столицу.

До внезапного замужества, до встречи с Арсением Мила жила жизнью провинциальной русской девушки и не помышляла конкретно ни о какой неземной любви. И когда эта любовь, как ей показалось, пришла, то она сочла это великим счастьем и подарком судьбы.

Мила полюбила Арсения. Его жизнь в Москве представлялась ей интересной и значительной. Стыдно было за родителей, за их огород и эти вечные заготовки. Она не готовила почти ничего из того, чему ее научила мама. Ни картошку с мясом, ни драники, ни борщ. Она переняла все у Зои Павловны, или у Зохи, как называли свекровь ее подруги, как про себя называла ее и Мила. О такой невестке можно было только мечтать. Она приняла, как чистый лист, все Зохины установки, как вести хозяйство, какая пища здоровая, какая вредная. Она научилась печь ее парадный торт «Куча», пропитанный коньяком и шоколадом (кстати, очень вредный), пирожки с зеленым луком и делать пышные котлеты «по-кремлевски».

По утрам все ели овсянку на воде с разными фруктами, с яблоком или изюмом, и это тоже много лет назад ввела Зоха, и практиковал Арсений, который всегда заботился о своем здоровье. Она пришла к Арсению и позволила его матери обучить ее всем хозяйственным навыкам, ухваткам и приемам. В Москве устройство жизни отличалось от муромского. Можно истратить много денег и не накормить семью, а можно нормально питаться свежим мясом и овощами с рынка, как в лучшем ресторане, но не тратить много.

И Мила полностью отдалась московской жизни. Сначала она обустраивала квартиру Арсения. Очень скоро после свадьбы они стали жить отдельно от Зои Павловны. И делали все так, как хотел Арсений. Деньги были — сначала подбрасывали родственники мужа. Потом он и сам включился в бизнес, о котором, впрочем, не любил распространяться. Проблем с деньгами Мила не знала до тех пор, пока Арсений не оставил семью. Она и не тратила никогда много, ее природное чувство меры этого не позволяло. Но на лечение ребенка денег было израсходовано без счета. Они влезли в долги, пока не поняли, что сделано все, что можно сделать.

Судьба будто смеялась над ней. И если ее сверстницы бедствовали в студенчестве, то Мила бедствовала теперь.

Но и это ее не волновало так, как предательство любимого человека.

У Милы не было мужчин до Арсения. И она была уверена, что он станет первым и последним. Мила еще не осознавала, что тосковала не просто по Арсению — она тосковала по мужчине. В лучшие свои годы она стала одинокой, никому не нужной. Наверное, одиночество, больная дочь — это ее крест. Кому нужна женщина со слепым ребенком? Ночами Мила плохо спала. Вставала в пять утра, садилась за компьютер, работала. Потом вела Лизу в школу. И так день за днем, в заведенном ритме — как белка в колесе.

Для Степанкова все же оставалось загадкой, отчего Арсений ушел из семьи. Совсем, что ли, подлец? Мила явно чего-то недоговаривала, и он решил ее не торопить. Значит, еще не пришло время. Сейчас им хорошо? Да. И — ладно.

Мила не могла сказать главного. Она понимала, что в Степанкове все бурлит от вопросов, на которые он так и не получил ответов. Понимала, но ничего не могла поделать. Она не может, да и не должна говорить об этом. Ему не нужно знать про это, ведь их ничего не будет связывать в будущем.

Если бы она только могла предполагать, при каких обстоятельствах он узнает правду. Настоящую правду. Тогда, возможно, решилась бы открыться ему до конца. Глядишь, и трагедии не произошло бы.

Эту тайну знали только они с Арсением…

То, что произошло у Милы со Степанковым, заставило ее по-новому оценить ситуацию, поверить в себя, увидеть и Арсения в новом свете. И… еще больше испугаться. Теперь она понимала, что он ее просто так не оставит, что он добивается ее полного уничтожения. Комплекс неполноценности он ей уже привил. Если бы она не пошла работать, то, наверное, впала бы в депрессию. Умерла бы от осознания собственной ничтожности. Но у нее оставалась Лиза.

Теперь она будет жить ради Лизы, это ее крест — полуслепой ребенок, которого надо достойно вырастить.

Мила попробовала завести любовника. Случай представился этим летом в командировке. Это оказалось просто — но не нужно. От первой измены, а это было как лишение невинности во второй раз, у нее остались разочарование и чувство стыда. Стало противно и еще более одиноко.

Все. Помылась в душе и приготовилась к долгому одиночеству, пока не вырастет дочь. Но дочь будет нуждаться в ней всегда. Поэтому ее человеком, ее мужчиной мог стать только тот, кто примет ее дочь. А найти такого она и не надеялась.

Когда Мила увидела на Лизином празднике Степанкова, сердце ее екнуло. Но насторожило его богатство, и не зря, как оказалось. Образ жизни таких, как он, она представляла хорошо, хватило за глаза Арсения. А вот же, попалась. И главное, сначала решила — обойдешься, богач и ловелас. Она, Мила Овсянникова, проживет свою жизнь достойно, раз уж она такая провинциальная дура, как говаривал ее муж. А потом-таки сорвалась, поддалась чувствам. Вот теперь и пожинает плоды.

Отправляя по электронной почте послание Степанкову, она считала, что делает это только для того, чтобы отдать часть долга. Хотя можно было и подождать. Но одно то, что любимая свекровь Зоха заняла деньги у незнакомого человека, вышла просить милостыню, Мила считала постыдным фактом своей личной биографии.

Но потом… что-то сломалось, нарушилось в расчетах. Все-таки женщины быстрее соображают. И если Степанков хотел еще раз проверить, нужна ли ему Мила, то Мила-то уже точно поняла, что он, Володя Степанков, — это то, что ей нужно. И… испугалась. Как оказалось, не напрасно, вот и выяснилась причина страха, который подспудно мучил ее. На самом деле Степанков оказался подлецом с запятнанной биографией, со своим скелетом в шкафу. Словом, таким же, как и все. Исключений, оказывается, не бывает.

На следующий день, в воскресенье, они проспали почти до обеда.

Мила хотела было отправиться на кухню, чтобы заняться стряпней, но Степанков лишил ее такой возможности, и она принялась рыться в книгах.

— Володя, тут альбомы со старыми фотографиями. Можно, я посмотрю?

— Давай, изучай.

Мила потянула с полки старый, потертый альбом. Он оказался неожиданно тяжелым. Посыпались фотографии, альбом упал, ударился о книжную полку, переплет лопнул, и из него вылетели пожелтевшие, густо исписанные листки.

— Ой, Володя, я тут что-то нехорошее натворила… Иди скорей…

Степанков вышел с кухни в фартуке, вытирая полотенцем руки. Присел на корточки. Осторожно поднял альбом, листочки… И так, не вставая, принялся читать.

— Что это, Володя?

— Сейчас, сейчас… Мила, это… это… Я не знаю… Подожди минутку. Кажется, это письмо отца… Дата… Мне тогда было четырнадцать… Да, четырнадцать… Я ведь думал, что он бросил нас… Мила, постой, я должен…

— Что-то случилось, Володя? На тебе просто лица нет. Мне нельзя взглянуть?

— Не знаю. Здесь то, чего я и не знал о своей семье, по-моему. Кажется, так… Я должен разобраться.

— Я тебе сейчас нужна? А то Зоха с Лизонькой скоро будут дома…

— Ладно, ты поезжай. Сейчас вызову машину…

— Нет-нет. Я на метро, так быстрее.

Мила поняла, что не только на обед, но и на кофе рассчитывать не придется. Со Степанковым что-то произошло. Он не выпускал пожелтевшие листки, дрожавшие в его пальцах. Чувствовалось, едва она выйдет из дома, он тут же снова начнет читать. Так даже и лучше. Она уйдет прямо сейчас и навсегда.

…Это было письмо отца маме. Из тюрьмы. Степанков читал и перечитывал его. Дважды… Трижды… Откладывал. И снова возвращался к нему. Прошел на кухню, достал было из бара коньяк, посмотрел-посмотрел на бутылку, поставил обратно. Открыл холодильник: джин… водка… Полный стакан водки. Залпом. Закрыв глаза, прислушался, как огненная холодная река потекла вниз, к желудку, потом теплым потоком стала подниматься вверх, к затылку, щекам…

Отец… Он вернулся к полке, поднял альбом. Отец сидел за убийство, которого не совершал. Взял на себя вину другого. Поступить иначе он просто не мог.

А Володя думал, что отец их бросил. Когда они с Мишкой вернулись из пионерлагеря, мать, отводя глаза, сухо сообщила, что отец уехал далеко и надолго. Так было нужно, и когда Володя вырастет, он его поймет. С тех пор что-то надломилось в ней, она заметно изменилась, постарела, что ли. Теперь он понимал, почему.

Это потом мальчишки во дворе нашептывали, что тот, мол, нашел другую женщину. Небось женился и новых детишек наделал. Степанков сам не знал, почему, когда отец внезапно вернулся после стольких лет отсутствия, он его так и не спросил, где он пропадал. Неловко, что ли, было? А теперь со стыдом признался себе: он тоже думал, что отец завел другую семью. А сам отец ни словом не обмолвился на эту тему, просто вернулся и стал жить так, как будто и не уезжал никуда, как будто так и надо.

Срок — восемь лет. Прощай любимая семья, устоявшаяся жизнь, друзья, родной город, комбинат… Ему некого было винить. Он сам так решил. Сам сделал выбор.

Степанков поразился: ведь никто, никогда, ни словом… А все же рядом были, в одном городке жили, ходили, смотрели в глаза…

А отец просто не хотел, чтобы он, Володя, переживал, страдал. Решил лучше остаться подлецом в глазах сына. Володе так легче будет жить.

Мать ездила на свидания, ничего не говоря сыну, приезжала после них, как больная…

О-т-е-ц! Родной… Какая же я зажравшаяся, самодовольная сволочь! Не знаю, не помню даже, где твоя могила. А когда в последний раз был на могиле мамы, деда, бабушки? Сволочь! Сволочь! Мерзавец! Слезы горячими ручьями лились по щекам, он растирал их ладонью, а они все лились, лились. Судорожные рыданья перехватывали горло…

Он не сразу понял, что это за звук. Звонил мобильник. Мила сама не знала, почему позвонила. Быстро отмахнулась от внутреннего укоряющего голоса тем, что должна узнать, все ли с человеком в порядке, и набрала номер. Беспокоилась…

— Да?

— Володя, я добралась. Все нормально, Володя! Что с тобой? Володя!

— Мила?

— У тебя странный голос. Что происходит?

— Мила… Мила, я не знал… Я люблю отца… И маму, и деда с бабушкой… Мне срочно нужно их проведать. Я — подлец, Мила. Но тебя я люблю… Ты мне нужна…

— Мне приехать? Сейчас? Это из-за письма? Что в нем?

— В нем отец. Мой отец. Тот, которого я никогда не знал. Он… он настоящий. А я оказался дерьмом. Ничего, я справлюсь. Тебе нельзя сейчас. Я хочу… Мне надо побыть одному. Обязательно одному. Мне надо разобраться с этим самодовольным мерзким типом — Владимиром Степанковым… Вот, гад… Все, я больше не буду… Вот мои руки… Я беру себя в них…

Они говорили еще долго. Он медленно, но неуклонно трезвел. И протрезвел настолько, что сообразил, что наговорил на целое состояние, которого у нее нет. Ладно, надо не забыть купить ей карточку.

Утром Юра только головой покачал, глянув на шефа.

— Вам же в Оренбург…

— Оренбург? А, ну да… Значит, полечу… Может, оно и к лучшему.

Работа закрутила его, завертела, затянула. Но боль из сердца не уходила. Спустя пару недель он стал организовывать «окно» для поездки в свой город. Распределял работу среди замов, сославшись на сверхнеотложные личные дела и необходимость вырваться на недельку… Те, поняв его по-своему, многозначительно улыбались. По конторе пробежал слушок: «Шеф, кажется, влюбился. Скоро конец холостяцкой жизни». Степанков этих разговоров не пресекал. Пусть лучше так.

А Мила все никак не смогла назначить встречу для разговора — он как-то замотался в своих проблемах. Да и нельзя сейчас, надо отложить — у человека такие переживания, не может же она нож ему в спину втыкать. Она старалась не надоедать, не звонить, а от прямых предложений увидеться — увиливать. Да он и не настаивал…

Москва, июнь 1997-го

Все пошло не так, как запланировала Мила. В годик у Лизы обнаружились проблемы со зрением: оказалось, что девочка родилась почти слепой, одним глазом она практически не видела… В более раннем возрасте это не было заметно, и потому не сразу взялись за лечение. Правда, врачи уверяли Милу, что и это бы не помогло — медицина в таких случаях бессильна. Они с Арсением собрали денег, Мила с Лизой отправились в клинику в Израиле, девочку обследовали, пытались лечить, но все без толку. Ей объяснили: даже в самых лучших клиниках такие операции еще не делают массово, только экспериментально. Если она и уговорит какое-нибудь светило, то стоить операция будет таких денег, которые Мила с Арсением не заработают даже за сто лет. Девочка обречена на инвалидность…

Поэтому Мила не смогла пойти на работу, как хотела: за Лизой нужно было постоянно ухаживать и приглядывать. Арсений отреагировал на новость спокойно, заявил, что сам заработает на жизнь, она может спокойно сидеть дома. Его карьера складывалась все успешнее и успешнее, как и предсказывал дядя, он сумел открыть свою фирму и стать состоятельным бизнесменом. Его как будто устраивало то, что из-за болезни девочки Мила станет полностью зависима от него. Как ни старалась, она не нашла другого выхода — пришлось согласиться. Мила оказалась полностью беспомощной.

Тогда-то и случилось между ними то, что впоследствии стало обыденностью. Они поспорили о чем-то малосущественном, вроде покупки продуктов на выходные. Она доказывала свою правоту, он возражал, горячился, потом вдруг подскочил к ней и сильно схватил за плечо. Она крикнула, что он делает ей больно. А он вдруг наотмашь ударил ее по лицу. Она застыла, как громом пораженная, держась за щеку, потом села на стул, закрыла лицо руками. Он, ни слова не говоря, вышел из кухни.

Потом вдруг вернулся, схватил и потащил ее в спальню, бросил на кровать и стал бить, а потом сорвал с нее одежду. То, что происходило дальше, ей не хотелось вспоминать…

— Ты меня уничтожила… Это все из-за тебя, — шептал он, — расскажешь кому-нибудь — отниму Лизу…

— Не отнимешь, — прорычала сквозь слезы Мила.

Арсений понимал, что со временем он начал испытывать нечто вроде болезненной зависимости от Милы: он не мог жить и с ней, и без нее. Она превратилась в его навязчивую идею, мучительницу и рабыню, вызывала в нем какие-то странные противоречивые чувства: ненависть и обожание. Ему хотелось делать ей больно, заставлять страдать, хотелось мучить ее, издеваться над ней. Порой он не мог удержаться: набрасывался на нее и давал волю своим загнанным внутрь и потому еще более воспаленным и жгучим желаниям. И в этот момент он испытывал головокружительное, болезненно-сладостное наслаждение. Потом мучился, раскаивался, клялся себе, что больше этого не повторится, но проходило время, и он чувствовал, что дурманящий морок вновь накатывает на него.

Мила окончила институт и занялась переводами. Она вдруг как-то сразу повзрослела. Ничего не осталось от той наивной девчонки, которая когда-то приехала в Москву на каникулы. У нее была цель — вырастить дочь, и ради этого она готова была стать кошкой, защищающей своего котенка, и разодрать глотку любому, кто подойдет к ней с недобрыми намерениями. Пелена спала с ее глаз. Теперь Мила не верила в сказки. Она никому не даст больше возможности принимать решения за нее.

Арсений заявил, что уходит, она не удерживала его и даже обрадовалась. А потом само собой получилось так, что Зоя Павловна, Зоха, как она стала называть ее, стала ездить к ним все чаще и чаще. То привозила свежеиспеченные оладьи или пирожки, то платьице Лизе. А потом начался размен квартир, и они стали жить вместе. Этим Зоя Павловна как бы пыталась оправдаться, исправить то, что сделал ее сын…

Когда Лизе исполнилось пять лет, на день рождения вдруг заявился Арсений. Он вел себя вызывающе, кричал, бил посуду, порвал на жене платье, исступленно тащил ее в спальню. Зоха увела испугавшуюся девочку на улицу, они остались одни. Арсений смотрел бешеными глазами на жену и продолжал выплевывать ей в лицо ругательства, шипел, что ненавидит ее, хочет уничтожить и не успокоится, пока не сделает это…

Только тогда она впервые заметила, что у мужа неестественно расширены зрачки.

Ей стало страшно по-настоящему.

Мила поняла, что он стал законченным наркоманом.

Часть третья

Москва, август 2008-го

Степанков ослабил галстук, сел в кресло и закрыл глаза. Столько всего навалилось в последнее время, сразу и не разобраться. Как будто всегда ярко светившая путеводная звезда внезапно померкла, рассеялась, затуманилась, а он и не заметил, когда это случилось. И теперь один наугад продирается во мраке и мучается сомнениями — а вдруг идет не туда… А раньше все было таким ясным и простым: что делать, кого любить, кого ненавидеть.

На улице грохнул взрыв. Степанков вздрогнул, открыл глаза и некоторое время смотрел прямо перед собой, словно не понимая, где он и что происходит вокруг. Потом встал, выглянул в окно. Во дворе резвились мальчишки — бросали петарды, слышались их возбужденные крики.

Устал, надо отдохнуть. А когда? Не оставишь же своих обормотов ни на день, такого натворят, потом полгода разгребать.

Вон, в прошлом году захотел съездить на Мальдивы на пять дней, оставил Антона Николаева заместителем — так что? Тот умудрился поссориться с Панкратовым, главным на тот момент деловым партнером. Сколько потом лично он потратил времени, чтобы этот промах исправить, ездил извиняться и в лучших ресторанах «отпаивал». А Николаеву что — развел руками, мол, хотел, как лучше для фирмы, скидку получить, поблефовать, припугнуть… И даже ничего не скажешь остолопу, действительно старался для общего дела. Не мог же он нарочно вредить — знал, что за это головой можно поплатиться. Ну, по крайней мере местом в фирме и волчьим билетом на всю оставшуюся жизнь в пределах МКАД. Кто бы его потом принял на работу…

Да и в личной жизни творится что-то непонятное. Впервые за долгое время он не в силах совладать с собственным сердцем, кто-то другой теперь там хозяин. А Мила избегает его, ведет себя странно. И отец, отец… То, что он узнал про него, окончательно лишило Владимира покоя.

Он взглянул на часы — электронные, со светящимися в темноте цифрами и проектором времени. По стене расползались зеленые цифры «10.30».

Половина одиннадцатого. В такое время он никогда не ложится, а делать вроде нечего, да ничего и не хочется. Если бы можно было закрыть глаза и сразу провалиться в сон… И хотя он устал, но чувствовал, что легко заснуть сегодня не получится.

Подошел к бару, заглянул в него и, особо не выбирая, вытащил первую попавшуюся бутылку вина. Какое-то марочное, с завинчивающейся крышкой. Налил в бокал и залпом выпил. Обычно от вина ему хотелось спать, поэтому пил он его вместо снотворного.

«Да и врачи советуют, говорят, для сердца полезно, — усмехнулся он сам себе, — так что выпью как лекарство. Должно подействовать и «подарить» здоровый сон».

Сонливость и правда навалилась как-то сразу. И какая-то ватная, оглушающая сонливость. Очертания предметов медленно поплыли у него перед глазами.

«Ну, дела, еще алкоголиком стану, — устало подумал Степанков, — явно что-то не то с организмом, сбои дает. И это от бокала вина… Надо в постель перебираться».

Он оперся рукой на столик и попытался встать, но почему-то не удержался на ногах, поскользнулся, смахнул на пол бутылку с вином и бокал.

«Черт, — выругался он. Янтарная жидкость быстро залила пол. — Что со мной такое? Переутомился, что ли?»

Со второй попытки все-таки поднялся и еле доковылял до ванной. В быту он был аккуратистом, даже педантом, и не любил беспорядок. «Бардак на столе — бардак в голове», — часто повторял он.

Кое-как смел в совок осколки, выбросил в мусоропровод, вытер пролитое вино. Вернулся в комнату, но до кровати не дошел, опять потерял координацию. Чтобы не упасть, схватился за спинку кресла.

«Да что это такое? Что со мной? — с некоторым ужасом удивился он. — Отравился, что ли?»

Чувствовал он себя странно — вроде ничего не болело, но слегка подташнивало, кружилась голова, в животе как будто что-то горело. Он чувствовал жуткую слабость — не было сил поднять руку.

Попробовал сделать шаг и упал, ноги его не держали.

«Нужно вызывать «Скорую». Это похоже на сильное отравление. И времени у меня, судя по всему, мало, надо торопиться. Но ел я уже давно… Вино… ведь все это началось после того, как я выпил…»

«Мобильник!» — мелькнуло в голове. Он пошевелил рукой и тут же застонал, вспоминая, как недавно положил аппарат на столик. До столика было несколько метров, а встать он не мог: руки и ноги его не слушались.

Потихоньку накатывало безразличие, спать хотелось все сильнее и сильнее.

«Нельзя сдаваться, это действует яд, — сообразил он. — Черт, неужели сдохну вот так глупо? И что за вино-то было? Вроде какое-то необычное. Ладно, не до этого сейчас».

Он опять посмотрел на столик — мобильник, как назло, лежал рядом с городским телефоном, которым Степанков почти не пользовался. Он чувствовал, что слабеет с каждой секундой, и даже не был уверен, сумеет ли набрать номер, доберись до телефона…

Он попытался оглядеться, это оказалось непросто — голова еле ворочалась на непослушной затекающей шее. Тогда Степанков начал вспоминать, что лежит рядом с ним, что может помочь ему. И это теперь требовало концентрации — сознание потихоньку ускользало, и только усилием воли он заставлял себя не отключаться. Он пробовал кричать, но получился всего лишь жалкий хрип, да и никто не услышал бы его — звукоизоляция здесь отличная, сам позаботился. Ничего придумать не удавалось. По всему выходило, что положение безвыходно. Тогда он перевернулся на спину, вытянулся на полу и расслабил все тело. К нему пришли спокойствие и безразличие.

«Будь что будет», — подумал он. Мысли текли вяло и невыносимо медленно.

Неожиданно зазвонил мобильный. Степанков непроизвольно открыл глаза, дернулся… Его внимание привлек небольшой пластиковый конус на потолке. Это был пожарный датчик, установленный по требованиям пожарной безопасности в каждой квартире дома. Он срабатывал при слишком сильной концентрации дыма и, бывало, реагировал на табачный дым — так случалось иногда у курящих соседей.

«Надо устроить пожар, — осенило его, — тогда сработает сигнализация, и консьерж поднимется сюда».

Степанков сунул руку в карман и нащупал зажигалку. Он всегда носил ее с собой, хотя в последнее время почти не курил. Из последних сил чиркнул колесиком, оно провернулось, но огня не было.

«Неужели газ кончился? — с тоской подумал он. — Быть на волоске от спасения — и так бесславно потерпеть неудачу». От спокойствия не осталось и следа. С неожиданной злостью и энергией он начал чиркать зажигалкой, и, о чудо, наконец, она выплюнула язычок пламени. Он поднес колеблющийся язычок к ковру. Пластиковый ковер сразу занялся. Из последних сил Степанков немного откатился в сторону. Едкий дым начал наполнять комнату, ковер истлевал на глазах.

«Если сигнализация не сработает, я умру не от отравления, а от удушья», — это были последние мысли, перед тем как он провалился в небытие.

Очнулся Степанков в той же комнате. Сколько прошло времени, он не знал. Он лежал на носилках, рядом возвышалась капельница на колесиках. Он скосил глаза в сторону. Вокруг деловито хлопотали люди в халатах, сильно пахло дымом, на полу блестели лужи воды.

Молодой врач заметил, что пациент очнулся, но не обратил на это ни малейшего внимания, только строгим голосом рявкнул на помощников:

— Побыстрее заканчивайте. Немедленно едем в больницу. И сразу промыть желудок.

И после этого кивнул Степанкову:

— Пришли-таки в себя. Скажите спасибо вот ему, — он показал на мявшегося у входа консьержа, — поднялся, тревогу поднял, нас вызвал. Еще минут десять — и было бы поздно. Ну, и себе тоже спасибо, сообразили, что надо делать.

Консьерж оживился, услышав, что упоминают его персону, и затряс головой:

— Да, да, да… Я, когда услышал сирену, сначала не понял, что происходит. У вас обычно все тихо. Ну, поднялся к вам, открыл дверь ключом и вижу: в комнате полыхает, уж занавески загорелись, и вы лежите без сознания. Ну, я «Скорую» вызвал, тушить начал… Напугали вы нас.

— А у вас есть ключ? — тихо спросил Степанков.

— Ну, конечно, от каждой квартиры дубликат есть на такие вот случаи, для безопасности.

Степанков оглядел ковер, который выглядел теперь очень жалко, от былого его величия не осталось и следа, толстый белый ворс обгорел, и ковер теперь походил на половую тряпку.

— Ковер не жалейте, он вам жизнь спас.

— Да что там ковер, — Степанков слабо улыбнулся и еле слышно прошептал: — Чем это меня так?

Консьерж даже вытянул шею от любопытства, прислушиваясь к их разговору.

— Не знаю, пока говорить рано, — врач посуровел, лицо его сразу стало отчужденным, — сделаем анализы в больнице… — И выдержав многозначительную паузу, добавил доверительно: — Скорее всего каким-то ядом. А что вы ели-пили перед потерей сознания?

— Вино пил, — вымученно проговорил Степанков.

— Где бутылка?

— Разбил случайно. Она теперь в мусоропроводе. Лужу я вытер, — он с усилием пожал плечами.

— Скорее всего там и был яд. Скажите… а вы не сами? Не того?..

— Нет, — ухмыльнулся Степанков, — зачем бы тогда мне ковер поджигать?

— Ну, знаете, разные случаи бывают. Кто-то надумал с собой покончить, а потом испугался, передумал, например.

— Это явно не мой случай.

— Ладно. Вы извините, мы в милицию обязаны сообщить, это уж они будут разбираться, что к чему. — И кивнул санитарам: — Ну, все, ребята, понесли.

В больнице Степанкову сделали промывание желудка, дали какие-то лекарства, и через несколько часов он почувствовал себя гораздо лучше. Несмотря на категорическое требование врачей остаться у них еще хотя бы на день, он подписал какую-то бумагу, в которой говорилось, что всю ответственность он берет на себя и о последствиях предупрежден, и уже под утро, часов в пять, был на улице.

Юре он не стал звонить, вызвал такси к больнице. О ночном инциденте никому не хотелось рассказывать. Да и не поможет тут охрана, она скорее для посторонних и случайных агрессоров. Кому надо — найдут способ добраться до него в любом случае, да и нашли ведь уже.

На работу он сегодня не пойдет, скажется больным. Случившееся — весьма тревожный знак. Его явно хотели отправить на тот свет. Яд еще не определили, но врач обещал, что на днях результаты будут готовы. Если бы речь шла об обычном человеке, то можно было бы списать все это на случайность. Но его должность и положение заставляют предположить самое худшее. Хотя сам факт отравления, да и его метод весьма странные: если бы подослали киллера — было бы понятнее. А может, таким образом хотят запутать следы? Он явно кому-то мешает, его хотят убрать из бизнеса? Тут надо крепко подумать, а пока никому ничего не говорить.

А вдруг к этому имеет отношение… Мила? Как-то странно она опять объявилась в его жизни. Раньше и смотреть не хотела в его сторону, а тут долг решила почему-то отдать. И пригласила на концерт, потом согласилась на ресторан… Потом оказалась у него дома. А он ведь туда никого не пускает. У нее была возможность подсыпать яд… Вдруг все это не случайно? Бывший муж ее тоже бизнесом каким-то занимается. А если их интересы пересеклись, и это связано с ним?

Он застонал, схватился руками за голову. Нет, нет, только не это. Если уж начать подозревать самого близкого человека, того, кто одним своим существованием расцветил вдруг его жизнь красками и придал всему смысл, — так уж лучше было умереть прямо на полу своей квартиры. Он едва начал понимать и осознавать всю ценность Милы в своей жизни — и тут же потерять ее? Нет! Да и не поверит он никогда в это — не такой она человек. Ведь это же видно — кто способен на предательство, а кто нет.

И он вдруг рассердился на самого себя за мимолетный приступ малодушия, сжал кулаки — как он вообще посмел плохо подумать о Миле? Старый мнительный дурак. Что это на него нашло? Он вздохнул и с облегчением рассмеялся — конечно, конечно же, она просто не может быть к этому причастна.

Таксист слегка удивленно покосился на него, но ничего не сказал. Мало ли какие переживания у человека.

«Надо успокоиться и трезво все проанализировать. Такая частая смена эмоций уже похожа на истерику, а это совсем не нужно», — подумал Степанков.

Он решил пока больше не думать о ночном происшествии. От нахлынувших грустных мыслей, бессонной ночи, слабости и пережитых волнений его стало клонить в сон.

Такси подъехало к его дому и мягко затормозило. Он протянул водителю купюру, вышел и направился было к подъезду, но внезапно замер, пораженный.

Пять утра — во дворе никого, даже собачников. Хотя жилой комплекс у них закрытый, с охраной и шлагбаумом на въезде, но все равно днем народу много — суета, шум. А тут тишина — не слышно никаких городских звуков, аж в ушах шумит с непривычки. Такое редко когда удается застать в городе. И он, несмотря на пережитые волнения, заслушался этой неожиданной тишиной и несколько минут стоял посреди двора и улыбался. Забывать корни начинаешь, а всего-то надо человеку для гармонии — речку недалеко от дома, лес рядом, лай собак да ночное уханье сов…

Он набрал код домофона, толкнул входную дверь и прошел мимо консьержа, который, конечно, уже давно спал крепким сном, как и полагается всем консьержам мира независимо от их зарплаты.

Степанков вызвал лифт и прислонился к стене. Слегка болела голова, саднило желудок, но чувствовал он себя все-таки неплохо, и спать почему-то теперь совсем расхотелось. Он вошел в кабину и нажал кнопку. Спустя пару секунд лифт остановился и открыл двери.

На его этаже было две квартиры. Вход в каждую предварял небольшой холл, который также запирался. Он вставил ключ в замок, открыл дверь и прошел через холл к двери в квартиру, когда что-то насторожило его…

Он непроизвольно обернулся. Кто-то лежал на полу холла возле небольшой декоративной пальмы в керамическом горшке.

Степанков от удивления чуть не выронил ключи и застыл на какое-то мгновение. На полу ничком лежал мужчина и не подавал признаков жизни. Степанков растерялся, потом подошел к нему, взял за руку и перевернул. На вид тому было около пятидесяти пяти — шестидесяти лет. Он не дышал, на подбородке виднелась засохшая струйка крови.

«Он мертв, — как-то равнодушно и отстраненно подумал Степанков. — Мертв и почему-то лежит в холле, у двери моей квартиры».

Но, видимо, лимит эмоций на сегодня он уже исчерпал, поэтому тяжело и спокойно поднялся с колен, достал мобильник, положенный ему в карман заботливыми санитарами, и набрал номер «Скорой помощи» и милиции.

Через полчаса и холл, и его квартира наполнились множеством людей уже во второй раз за ночь.

«У меня никогда столько гостей и за пять лет не было», — усмехнулся он про себя. Целая армия людей в погонах ходила по холлу и комнатам, что-то искала, фотографировала, наносила на двери и ручки какие-то химические реактивы. Медикам, впрочем, работы не нашлось — оказалось, что мужчина умер еще ночью.

Среди всех выделялся молодой человек с цепким пронизывающим взглядом. Он мельком осмотрел квартиру, о чем-то пошептался с экспертом-медиком, потом наконец подошел к Степанкову и представился:

— Оперуполномоченный лейтенант Михеев. Как труп очутился в вашем предбаннике, можете объяснить?

— Понятия не имею, — спокойно ответил Степанков, — мне казалось, объяснять — ваши обязанности.

— Мы и объясним, не волнуйтесь, — лейтенант неприязненно взглянул на Степанкова. — Этот человек вам знаком?

— Впервые вижу. Вы лучше спросите консьержа, кто это и как он попал в здание. Оно ведь охраняется.

— Консьерж не знает. Но он заступил на смену только вчера поздно вечером. Мог и не видеть, если этот человек, например, еще до этого пришел к кому-то в гости. Ну, это скоро выяснится, когда мы опросим жителей дома.

Степанков с сомнением покачал головой.

— Скорее всего этот человек умер от раны в сердце, — продолжал лейтенант, — то есть убит. Смерть наступила между двумя и четырьмя часами ночи.

— Понятно.

— Он был зарезан. Это я могу вам сказать почти точно.

— Зарезан? — изумился Степанков.

— А вы не заметили?

— Н-нет, я только перевернул его, но раны не видел.

— Скажите, где вы были ночью во время убийства?

— Я был в больнице.

Брови милиционера чуть приподнялись.

— Вот как? А это уже интересно. Что же с вами случилось?

— Меня пытались отравить, — хмуро ответил Степанков.

— Но, видимо, неудачно? — усмехнулся Михеев.

— А вам бы хотелось иного? — не выдержал Степанков, глядя ему в глаза. — Тогда все было бы проще?

Лейтенант молчал.

— Извините, у меня была бессонная ночь. Я понимаю, это ваша работа — задавать вопросы.

— Вот именно. Как это произошло?

— Видимо, яд был в вине, которое я пил. Я сумел позвать на помощь. Да, вот мои справки, — Степанков достал из кармана бумажки. — Все подробности можете уточнить в больнице, у меня есть множество свидетелей. В это время меня тут не было, я лежал с трубкой в желудке. И я не мог его убить.

— Я непременно уточню. Как удобно-то получилось. — Лейтенант немного разочарованно поцокал языком.

— Я правильно понимаю, что не будь у меня алиби… Видимо, этот труп хотели на меня «повесить»? — хмуро усмехнулся Степанков.

— Ну, как-то так… Подозрение пало бы в первую очередь на вас. Ведь ваш холл запирается, ключи есть у вас. Хотя ваше алиби еще проверят. Мы потом встретимся, и я задам дополнительные вопросы, которые, я уверен, у нас появятся. А пока нам надо выяснить личность убитого. Никаких документов при нем не оказалось. Поэтому я повторюсь — вы точно его не знаете?

— Нет. — Степанков решительно покачал головой.

— Ну что же. До встречи, — попрощался лейтенант и, пройдя по когда-то белоснежному ковру, вышел из квартиры.

«Окончательно «помёр» ковер, — подумал Степанков. — А я еще шутить могу. Уже неплохо».

Он набрал номер своего адвоката.

— Привет, Сережа. У меня сегодня ночью под дверью неизвестный труп обнаружился. Ну, вот так. По счастливой или несчастливой, уж не знаю теперь, случайности меня дома не было. Да, уезжал. Слушай, я хочу быть в курсе расследования, знать, кто этот человек, и вообще иметь всю возможную информацию по делу… Напряги там свои контакты… Лейтенант Михеев… Ну все, пока.

Про отравление он решил до поры до времени никому из близких ему людей не говорить. Абсолютная секретность может быть достигнута только в одном случае: если про все это никто, кроме него, знать не будет.

Он вышел в холл и задумчиво посмотрел на пальму, рядом с которой еще недавно лежал человек. Сейчас контур тела был обведен мелом, всюду валялись окурки, какой-то мусор, виднелись следы ботинок…

«Надо Миле позвонить…» — механически подумал Степанков и вернулся в квартиру.

Довольно часто в такие моменты он вспоминал Николая Васильевича. Прошло столько лет, но он не мог забыть ту историю. Это случилось, когда они с Михаилом первый раз приехали покорять Москву…

Москва, июнь 1987-го

И так ясно, как будто это было вчера, он помнил тот летний солнечный день. Они только что отгуляли школьный выпускной, целыми днями слонялись по городу, купались и вели бесконечные разговоры про будущую учебу. Точнее, вел он, а Михаил внимательно слушал. У Мишки уже все было давно решено — он поедет в Москву, поступать в художественное училище.

Степанков помнил, как прибежал тогда запыхавшийся домой. Мать возилась на кухне, резала морковку, лук — варила борщ. Он чуть отдышался и сказал:

— Ма, денег дай.

— Зачем тебе? — удивленно спросила она.

— На билет. Я с Мишкой в Москву поеду, — выпалил он. — Я все решил. Мы вместе начнем новую жизнь. Я должен поехать. Не могу я тут… Что мне здесь делать? Одни коровы да комбинат этот.

— А что это ты вот так вдруг?

— Ну, вот решился. Мишка сегодня уезжает, и я с ним.

Мать спокойно вытерла руки о передник, села на табуретку и деловито сказала:

— Денег я тебе не дам, никуда ты не поедешь. Отца нет, так еще и ты сбежать хочешь. Я что, одна тут останусь?

— Да не хочу я гнить в этой дыре, — Володя в сердцах стукнул кулаком о стол, — это мое дело, в конце концов. Или мне всю жизнь, как отец, прозябать? Чтобы потом сбежать от такой жизни?

Мать вспыхнула, но взяла себя в руки и продолжала спокойно:

— Ты мне тут не стучи. Расстучался… Кто говорил, что в училище будет поступать областное, а? Нормальную профессию получишь, в областной центр поедешь. Ну, куда тебя тянет? Что тебе там делать, в этой Москве? Миша художником станет, у него способности… А ты что? Куда с такой рязанской-то рожей в калашный ряд? А то без тебя там народу мало. А про отца так говорить — не смей!

Степанков старался не обращать внимания на материны слова, но все равно было обидно.

— А что не смей-то? Почему не смей? Не сбежал отец, скажешь? Поезд отходит через час! Не пустишь — сам уеду! — запальчиво закричал он и выбежал из кухни, хлопнув дверью.

— Не дам я тебе денег, не дам! — крикнула мать из кухни. — Хочешь, пешком иди в Москву.

Он опрометью ринулся в свою комнату, схватил старенький, еще дедушкин чемодан с потрескавшейся крышкой, кинул туда пару рубашек, пиджак, брюки, аттестат об окончании школы и паспорт. Потом вихрем ворвался в кухню. На бегу чмокнул мать в щеку и, зычно крикнув: «Ну, все, не поминай лихом!», хлопнул дверью, скатился по лестнице и бросился на вокзал. И уже, конечно, не видел, как мать тяжело осела на стуле и горько заплакала.

Поезд уже стоял у платформы. Володя судорожно искал глазами Михаила, но все нигде не мог разглядеть его. Он было подумал, что тот уже сел в поезд, как вдруг увидел его. Мишка безмятежно курил. Рядом стоял небольшой чемодан, к нему был прислонен бережно упакованный прямоугольный сверток.

— Мишка, — Володя радостно сжал его в объятиях, — а вот и я! Я решился. Едем вместе.

Михаил счастливо засмеялся и похлопал друга по плечу.

— А я боялся, что ты передумаешь.

— А это «Машка», главное сокровище? — указал Степанков на сверток. Михаил кивнул и осторожно дотронулся до прямоугольника.

С этой «Машкой» была связана отдельная история. Где-то в пятнадцать лет Миша по уши влюбился в их одноклассницу Машу Потапову и мучительно добивался ответного чувства, но, впрочем, так и не добился. Девушка вместе с родителями очень скоро куда-то уехала, а от Мишкиной влюбленности осталась эта самая «Машка» — портрет девушки, отдаленно напоминавший его пассию. Мишка рисовал по памяти. Все признавали, что это его удача: он вложил в портрет все свои чувства и переживания. На холсте грустная и довольно усталая девушка вглядывалась в свое отражение в зеркале. Она не казалась особенно красивой, но лицо ее было наполнено внутренним светом, глаза подернуты пеленой мечтательности и устремлены внутрь себя. Степанков считал, что Миша даже немного приукрасил действительность: в жизни Потапова была обычной, довольно заурядной девицей, а тут получилась какой-то неземной, таинственной.

Когда родители возили Мишку в областной центр, показывали его работы в художественном училище, они демонстрировали педагогам именно «Машеньку». Именно там Мишке и посоветовали ехать в Москву, поступать в училище. И теперь он вез этот портрет как главную драгоценность и доказательство своего таланта — ведь при приеме первым делом будут смотреть домашние работы абитуриентов.

— Отпустила тебя мать? — поинтересовался Миша.

— Кто же меня удержит, — лихо улыбнулся Володя, — а вот денег она мне не дала, — добавил он, помрачнев. — Можешь одолжить на билет? Как приедем, я заработаю, сразу отдам.

— Конечно, — улыбнулся Михаил, — правда, мне родители дали не очень много, на первое время… Но ничего, выкрутимся как-нибудь.

— Немного нам не хватит, — обеспокоенно заметил Володя, — а где, кстати, твои родители?

— Ушли уже, — Миша щелчком отправил сигарету под вагон. — Ну что, едем? Я у проводника спрошу, можно ли тебя подсадить — у нас вагон почти весь свободный.

— Слушай, а что мы в Москве-то делать будем?

— А… придумаем что-нибудь. Главное — добраться.

Из Мишиных тридцати пяти рублей двадцать три пришлось отдать жадному проводнику, который не соглашался пускать Степанкова в вагон за меньшие деньги. Да и то сначала упирался, но затем неохотно все-таки разрешил. За время переговоров Володя от волнения чуть не сошел с ума — ему казалось, что судьба его висит на волоске.

Попав наконец в вагон, он сначала сжал Мишу в объятиях, потом принялся с любопытством оглядываться.

До Москвы поезд шел семнадцать часов. Володя со времен детской поездки в пионерлагерь на юг больше нигде не бывал, поэтому первое время жадно смотрел в окно, наблюдая за летящим мимо пейзажем. На станциях друзья выходили из вагона и покупали дешевые домашние пирожки и холодное пиво. Предприимчивые старушки подносили все это прямо к поездам. Жизнь, казалось, обещала теперь только победы и манила своей новизной…

В Москву поезд прибыл в одиннадцать утра. Миша и Володя сдали вещи в камеру хранения, вышли из здания вокзала и оказались в водовороте спешащей куда-то толпы.

— Ну, куда теперь? — спросил Володя, щурясь на солнце. Здесь оно было какое-то другое, не то что дома, и дышалось тут иначе — свободой. Свобода, впрочем, крепко отдавала бензином, нагретым асфальтом и табачным дымом, а также запахом жареных чебуреков и пива. — Можно было бы в гостинице остановиться, да денег у нас мало, — не дождавшись ответа, продолжил он.

— Я сейчас позвоню тете Марине, вдруг повезет? — предложил Миша. У него действительно в Москве жили дальние родственники, седьмая вода на киселе. Еще в мае он отправил им письмо с известием о своем приезде, но ответа не получил и не знал, дошло ли оно вообще.

Он зашел в кабинку телефона-автомата, бросил монетку и начал крутить диск. Через минуту вернулся и с сожалением пожал плечами:

— Нет никого. Наверно, на даче.

— Надо поехать в институты, узнать про экзамены, — предложил Степанков. Они спустились в метро. Первым делом поехали в Мишино художественное училище, предъявили направление из областного училища. Им сообщили, что экзамены начнутся через четыре дня и абитуриентам общежитие не предоставляется — все места уже заняты.

— И тут неудача, жилья не будет, — сокрушенно заметил Миша, выйдя из института, — но зато похвалили мои рисунки, я им показал некоторые. Завтра поеду документы сдавать.

— Есть хочется, — признался Степанков.

— Пошли чего-нибудь купим? — предложил Миша, кивнув на вывеску магазина «Продукты». — Все равно так не наэкономим, а есть что-то надо.

Они зашли в магазин и купили батон, кефир, несколько плавленых сырков и пельмени.

— Живем, — улыбнулся Степанков, — только с пельменями погорячились, их ведь варить надо где-то.

— Надо еще раз попробовать позвонить родственникам, — сказал Миша, сунул руку в карман и вдруг как-то тоненько завизжал.

— Что? — Степанков испуганно посмотрел на друга.

— Кошелек, кошелек вытащили! У, гады!

Степанков вспомнил, что, когда они выбирали еду в магазине и стояли потом в очереди, сзади все напирал и прижимался какой-то бугай.

— Бежим назад? — крикнул Степанков.

— Да поздно уже, — устало махнул рукой Миша, — сам виноват… Надо было следить.

— Что будем делать?

Они сели на парапет какого-то памятника в центре сквера и некоторое время подавленно молчали.

— Знаешь, — наконец предложил Миша, — ты пока рвани в свой институт, а я съезжу к родственникам. Может, у них телефон сломался, а они на самом деле дома. Встретимся вечером на вокзале.

На том и порешили.

Степанков, который имел весьма смутное представление, куда, собственно, будет поступать, до вечера успел съездить в несколько институтов, узнавал об экзаменах, советовался с другими абитуриентами. Оказалось, что приехали они с Мишкой рано — во многих вузах экзамены начнутся только через несколько дней. И все это время надо было где-то жить и что-то есть.

Вечером, когда уже стемнело, он приехал на вокзал. Миша стоял у камер хранения и довольно улыбался.

— Ну что, нашел своих? — спросил Володя.

— Нет. Весь день звонил, но никого нет…

— Звонил? Ты же собирался поехать?

— Видишь ли, я ездил в другое место и раздобыл нам денег, — улыбнулся Миша, помахав перед лицом обалдевшего друга купюрой, — тут немного, конечно, но на еду хватит.

— Погоди-погоди, откуда это?

Миша беззаботно махнул рукой и принялся открывать дверцу камеры хранения, достал свой и Володин чемодан.

— Стой, а где «Машенька»? — оторопело спросил Степанков.

— Я ее продал. Поехал к Дому художников на набережную и продал там. Представляешь, ее купили! — Глаза Мишки возбужденно заблестели. — Дали денег за мою работу. Значит, я настоящий художник.

— Подожди, — Володя никак не мог оправиться от этого известия, — ты продал «Машеньку»? Как же ты мог? Это же все, что у тебя было! Ведь это портрет твоей любимой, в конце концов. И твой пропуск в институт…

— Я сделал это ради нас, — опустил глаза Миша, — еда и жилье сейчас важнее. Поступим мы или нет, еще вопрос…

— Ты же привез ее показать преподавателям! А если тебя теперь не возьмут?

— Значит, такая судьба. Ладно… У меня еще есть рисунки и наброски. И потом, я напишу новый портрет. Время еще есть…

— Честное слово, мне тебя ударить хочется! — с бессильной злобой воскликнул Володя. — Я-то что, я так, за компанию приехал. А ты должен учиться. Это все я виноват. Захотелось мне в эту Москву… Поехал с тобой без денег, навязался на твою голову…

— Это случайность, не переживай из-за ерунды. А с тобой мне намного веселее и легче.

Степанков с сомнением покачал головой.

— Уже стемнело, надо подумать о ночлеге, — сказал Миша.

— Будем в зале ожидания ночевать? — невесело усмехнулся Степанков.

— Почему бы и нет. А завтра что-нибудь постараемся придумать.

Измученные и уставшие, они вышли на улицу подышать свежим воздухом.

— Гулять так гулять, — Миша выгреб из кармана какую-то мелочь и отошел к киоску купить сигареты. Они распечатали пачку и с наслаждением затянулись, когда кто-то окликнул их.

Володя повернулся и увидел мужчину лет шестидесяти, интеллигентного вида, с каким-то странным задумчивым выражением лица.

— Закурить не будет? — спросил он.

Михаил протянул ему пачку. Тот слегка дрожащей рукой вытянул сигарету, достал спички, прикурил и почему-то остался стоять рядом с ними.

— Приятный вечер, — заметил он через некоторое время. — Вы студенты?

— Мы приехали поступать, — ответил Миша.

— Я смотрю, молодые люди, у вас чемоданы? Я тут подумал: уже довольно поздно, а вы на вокзале и никуда не торопитесь… Вам есть, где остановиться? — спросил он, вглядываясь в их лица.

— Вообще-то нет, а вы что, можете помочь? — осторожно спросил Володя.

— Ну, совершенно случайно могу. Дело в том, что я живу в очень большой квартире один и смогу вас приютить на некоторое время. У меня есть свободная комната.

Миша с Володей изумленно переглянулись.

— А так можно?

— А чего же нельзя? Если бы вы были моими родственниками, никто бы и бровью не повел.

— Видите ли, но у нас сейчас почти нет денег, — сокрушенно сказал Миша, — мы хотим устроиться на подработку, но пока у нас ничего нет.

— Вы так просто не подработаете, для этого нужна прописка, — заметил мужчина, — а я возьму с вас чисто символическую плату. А могу и вообще не брать. Мне сейчас важнее всего приятная компания. Зовут меня Николай Васильевич. Пойдемте?

Ребята представились и, недоуменно пожав плечами, схватили чемоданы и отправились за ним.

Николай Васильевич был в каком-то старом заштопанном плаще песочного цвета, в руках у него болтался ветхий зонтик с торчащими спицами, хотя погода весь день была солнечная, и ничто не предвещало дождя. Он быстро семенил впереди, показывая дорогу, так, что друзья едва поспевали за ним и боялись потерять его из виду. Но путь оказался недолгим. Они дошли до небольшого обшарпанного дома на одной из ближайших оживленных улиц и повернули во двор. Николай Васильевич нырнул в боковой подъезд, ребята поспешили следом. На них пахнуло сыростью, каким-то гнилостным запахом. Николай Васильевич бодро поднялся на третий этаж и остановился перед старой дверью, обитой дерматином. Он поковырялся в замке ключом, толкнул дверь, и они оказались в длинном и грязном коридоре. Со стен кое-где свисали обрывки обоев, на полу валялись старые коробки, сломанные игрушки, еще какой-то мусор. На всем лежала печать крайней бедности и запущенности.

— Это бывшая коммуналка, так что не пугайтесь, — пояснил Николай Васильевич, — проходите, ребята.

Он провел их по квартире, показал кухню, потом открыл дверь в одну из комнат и сказал:

— Ну, располагайтесь, молодые люди. На кухне чайник, холодильник, посуда, можете пользоваться. Обустроитесь — и приходите ко мне на ужин.

И торопливо исчез.

— Ну, что ты думаешь? — спросил Володя, когда они остались одни.

— Не знаю. Мне как-то не по себе. Зачем он нас пригласил? — покачал головой Мишка. — Странно как-то. Может, ему что-то от нас надо?

— Ну, он похож на одинокого полусумасшедшего человека. Вряд ли у него в мыслях что-то плохое, — возразил Степанков.

Их небольшая комната была в довольно приличном состоянии. Время оставило в ней меньше разрушений, чем в остальной квартире. Вдоль стен стояли две кровати, посередине — письменный стол, в углу — шкаф.

Володя поставил чемодан на пол, прошелся по комнате, открыл окно и вдохнул воздух полной грудью.

— Живем, — сказал он, улыбнувшись и обернувшись к Мише.

Уже поздно вечером ребята сидели на кухне, пили чай, заваренный Николаем Васильевичем, и, затаив дыхание, слушали его рассказы. Он оказался очень начитанным человеком и интересным собеседником, кроме того, болтал без умолку. Раньше он работал в каком-то конструкторском бюро, а сейчас вышел на пенсию и страдал от одиночества и недостатка общения.

— Здесь жила вся моя семья: братья, сестры, и еще много других семей, — говорил он, наливая себе очередную чашку горячего чая, — но постепенно все разъехались: кто-то женился, кто-то умер, кто-то переехал… Я остался один. С женой я давно расстался, детей мы не нажили… Дом этот назначили на снос, да вот что-то не сносят и никого не поселяют. Я потому вас и пригласил, что мне нужно хоть с кем-то поговорить, а у меня никого нет.

— А друзья с бывшей работы? — поинтересовался Миша.

Николай Васильевич некоторое время молчал, потом, вздохнув, пояснил:

— У всех семьи, дети, внуки. Им и без меня дел хватает.

— И вы так легко пригласили людей с улицы? — недоверчиво спросил Володя.

— А что? Красть у меня нечего. Да и не боюсь я ничего больше, — пожал плечами хозяин.

А потом друзья сидели у окна и курили в форточку. Они поужинали пельменями, которые превратились-таки в кашу, но все же были съедобными и вполне вкусными, и ощущали в желудке приятную тяжесть и тепло. Где-то внизу, за окном, засыпала Москва, и они чувствовали себя абсолютно счастливыми.

Ночью Володя неожиданно проснулся. На новом месте было непривычно и странно — на окнах нет штор, и луна светит прямо в лицо. Он взглянул на друга — тот крепко спал. Володя некоторое время поворочался с боку на бок, но сон так и не шел. Тогда он встал и на цыпочках вышел из комнаты, прошел на кухню и налил стакан воды, потом вернулся в коридор и замер. Из комнаты, где спал Николай Васильевич, раздавались какие-то странные звуки. Разлетаясь по огромной квартире, каждый звук отдавался гулким эхом.

Он на цыпочках подошел поближе и прислушался. Судя по всему, кто-то всхлипывал. Степанков немного постоял в нерешительности и постучал в дверь.

На миг рыдания стихли, потом послышался шорох, и Володя услышал тихий голос:

— Входите…

Николай Васильевич лежал на кровати, по щекам у него катились слезы.

— Что с вами? — испуганно спросил его Володя.

— Да так, — Николай Васильевич махнул рукой, вытер лицо, — по ночам мне бывает особенно грустно. Хорошо, что вы остановились у меня, я все никак не привыкну к одиночеству.

Степанков в изумлении смотрел на него, не зная, что говорят в таких случаях.

— Если что, стучите к нам, — предложил он.

— Что? — Николай Васильевич как будто очнулся от оцепенения, потом махнул рукой. — Да, хорошо. Иди спать, тебе вставать рано.

Володя постоял еще немного, потом пробормотал какие-то слова сочувствия и вышел из комнаты, но Николай Васильевич этого уже не заметил.

На следующий день Миша уехал сдавать документы на поступление, а также за покупками — красками и холстом, которые были нужны, чтобы написать картину вместо «Машеньки». Володя принялся готовиться к экзаменам.

Как человек практического склада, понимающий, что звезд с неба не хватает, он остановился на химическом вузе. Ему показалось, что поступить туда будет проще — конкурс не такой большой, как в более престижные институты. Да и профессия перспективная, нужная — связана с производством, промышленностью. Время от времени он звонил родственникам Миши по номеру, который тот оставил, но никто не поднимал трубку…

Днем Володя вышел на кухню, чтобы пообедать, и увидел там Николая Васильевича. Тот сидел за столом, перед ним стояла чашка с чаем, радиоприемник бормотал что-то неразборчивое. Кивнул на чайник:

— Не хочешь выпить со мной чайку горяченького? Сядь, посиди со стариком. Скучно мне одному.

Володя присел на край табуретки.

— Как подготовка?

— Потихоньку, — улыбнулся Степанков.

Николай Васильевич тяжело поднялся, накапал себе в стакан какого-то лекарства и залпом выпил.

— Старый стал, больной. Сердце шалит.

— Да что вы такое говорите? — возмущенно возразил Володя. — Вы еще не старый.

— Эх, — он махнул рукой, — не говори ерунды. Сил все меньше и меньше. И еще жара эта меня добивает, в такие дни совсем плохо…

Начались экзамены. Друзья почти все время пропадали в институтах или же занимались дома, свободное время тратили только на еду и сон. Володя уже сдал успешно несколько экзаменов и готовился к последнему — математике. Этот экзамен вызывал у него самые большие опасения. Эта точная наука никогда не была его любимым предметом. В школе учился так себе, бывало, и трояки схватывал — какой нормальный мальчишка в пятнадцать лет думает об учебе?

До последнего испытания оставалось несколько дней, но Володя ощущал, что ему катастрофически не хватает времени.

— Нечего было раньше бездельничать, — ругал он себя.

Володя и рад был бы заниматься все время, но иногда все же приходилось делать паузы — время от времени выбираться в магазин за едой для себя и хозяина, да и мозг уставал от непрерывных усилий.

Однажды, вернувшись из магазина, он уже отпирал входную дверь. За спиной раздался какой-то шорох, дверь квартиры напротив открылась, и показалась взлохмаченная голова, принадлежавшая полной неопрятной старухе.

— А что это вы тут делаете? — подозрительно спросила она, цепко оглядывая Володю с головы до ног.

— Мы с другом у Николая Васильевича остановились, — вежливо ответил Степанков, — в институт поступаем.

— Родственники, что ли?

— Можно и так сказать, — попытался уклониться от ответа Володя.

Соседка внимательно посмотрела ему в глаза, потом спросила:

— Это в какой же институт?

Володя неохотно назвал свой, не ответить на такой прямой вопрос было бы невежливо.

Старуха неодобрительно покачала головой, пожевала губами, как будто хотела сказать что-то важное, но только и выдавила:

— Ну, ладно, смотрите мне, — и скрылась за дверью.

В ночь перед последним экзаменом Володя почти не спал, сидел за учебниками — ему казалось, что он все забыл. И хотя было ясно, что что-то изменить за ночь уже не получится, он упорно продолжал зубрить формулы.

В полтретьего ночи на своей кровати зашевелился Мишка, спросил хриплым голосом:

— Чего не спишь?

— Готовлюсь…

— Все равно уже ничего не выучишь. Лучше ложись спать, чтобы со свежей головой идти.

— Да я все равно не засну. И ничего не соображаю уже, и спать хочу, но не могу.

— Так выпей валерьянки, — посоветовал тот, — если не поспишь, совсем ничего решить не сможешь.

Володя посидел еще немного, встряхивая головой, надеясь так отогнать сон, потом поднялся и отправился на кухню. Хозяин уже давно спал, поэтому он решил его не беспокоить. Он начал поочередно открывать все ящики, надеясь, что тот хранит лекарства где-то здесь. И действительно, вскоре он вытащил из стенного шкафа коробку, доверху набитую склянками и таблетками с незнакомыми названиями. Стал перетряхивать все это, вынимать разные пузырьки и читать названия на этикетках… Наконец, извлек бутылочку с валерьянкой, накапав себе побольше капель в стакан, выпил и отправился в постель. Несмотря на опасения, он провалился в тяжелый сон тут же, едва опустил голову на подушку.

Утром, едва не проспав, он еле поднялся и с чугунной головой отправился на экзамен.

Перед входом в аудиторию уже бурлила толпа абитуриентов. Он протиснулся к двери, нашел свою фамилию в группе и отошел к стене, дожидаясь своей очереди. Глаза закрывались сами собой, мозг отказывался работать.

«Не выспался, — с досадой подумал Володя, — теперь все пропало».

Наконец запустили его группу. Некоторое время он тупо смотрел на доску с заданиями и не мог понять их смысл, но через полчаса дело пошло лучше — ему показалось, что он знает решения. Он решил все, переписал на чистовик, сдал его и, довольный, отправился домой.

Было начало второго. День обещал быть жарким — столбик термометра медленно, но верно поднимался к тридцати градусам. Володя зашел в непривычно прохладный по сравнению с улицей подъезд, поднялся и позвонил. Ему никто не открыл, хотя Николай Васильевич обычно в это время был дома. Он достал ключ, отпер дверь и отправился на кухню поставить чайник. Чайник почти вскипел, когда неожиданно послышались шаркающие шаги, и на кухню вошел Николай Васильевич, медленно переставляя ноги, как будто каждый шаг ему давался с трудом.

— Вы дома? — удивился Володя. — Я звонил в дверь, но никто не открыл.

— Ты звонил? Я не слышал, — рассеянно отозвался тот, — а где Миша?

— Миша сегодня весь день в училище будет — у него там консультация перед экзаменом.

— Слушай, дружочек, ты не окажешь мне услугу? — медленно спросил Николай Васильевич, вглядываясь в лицо Степанкова.

— Конечно, — с готовностью отозвался Володя.

— Мне надо лекарство выпить, а руки у меня сегодня как-то особенно сильно дрожат… Вот то, в буфете…

Степанков взглянул по направлению движения его руки и увидел пузырек.

— Накапай тридцать капель, пожалуйста, и разбавь кипятком.

Степанков с готовностью поставил пустой стакан на стол, накапал лекарство, залил кипятком и начал размешивать.

— Как твои экзамены? — участливо спросил Николай Васильевич, склонив голову и внимательно наблюдая за его действиями.

— Нормально вроде. Не хочу загадывать. Я еще результатов не знаю, но вроде бы все решил. Сегодня математика была, — ответил довольный Володя и протянул стакан. — Вот.

Старик поднес стакан ко рту и несколькими жадными глотками втянул всю жидкость.

— И вот еще что, съезди за овощами на рынок, пожалуйста, я себя совсем плохо чувствую…Что-то я окончательно расклеился…

Степанков согласно кивнул и, схватив авоську, вышел из квартиры… На сердце у него было как-то тревожно, но причины этой тревоги он не понимал. Доехал до рынка и, выбрав там самые лучшие, по его мнению, огурцы, помидоры и картошку, через полтора часа вернулся назад. При приближении к дому ему снова стало не по себе, тревожное чувство, пропавшее на шумном рынке, вернулось.

Он быстро взбежал по лестнице, открыл дверь своим ключом и, бросив авоську на пол, ринулся на кухню. Хозяина там не было.

— Николай Васильевич! — крикнул он и стал поочередно открывать комнаты и заглядывать в них.

Старик лежал на кровати в своей спальне.

— Что с вами? — отчаянно закричал Степанков, хотя уже обо всем догадался.

Хозяин не дышал.

Володя несколько минут стоял, не шевелясь, не в силах осознать происшедшее, потом медленно отправился на кухню, открыл буфет и достал пузырек, из которого он накапал в стакан лекарство. Там было написано «Лакордин».

«Но он же вроде принимает пимазол… А я на автомате налил то, что стояло ближе… Лакордин я вытащил из коробки с лекарствами и поставил на полочку, когда впопыхах искал вчера ночью валерьянку… Пузырьки одинаковые, вот я и спутал… Видимо, это лекарство ему категорически было противопоказано в такой дозе. К тому же жара. Вот организм и не выдержал».

Он бросился в прихожую, потом обратно, не зная, что делать. Его трясло, зубы громко стучали друг о друга.

Вдруг в двери заскрежетал ключ, вошел улыбающийся Миша. Увидев лицо приятеля, он сразу стал серьезным:

— Что случилось?

— Кажется, я… — Володя хрипел, не в силах произнести это слово, — я… случайно отравил нашего хозяина. Дал ему не то лекарство… Перепутал… Он вроде бы мертв.

Миша опрометью бросился в комнату Николая Васильевича и вернулся оттуда спустя несколько минут с белым лицом.

— Надо звонить в милицию и «Скорую», — прошептал Степанков.

— Подожди, — Миша схватил его за руку, — подожди, не звони. Послушай меня. Ему уже не поможешь. Зачем тебе ломать свою жизнь? Человек он был одинокий, его смерть для родных не будет ударом.

— И что ты предлагаешь? — Володя не верил своим ушам.

— Давай просто заберем вещи и уйдем отсюда. Пусть думают, что это было самоубийство.

— Но ведь это я убил его.

— Произошел несчастный случай. Ты не хотел.

Степанков стоял в каком-то оцепенении, не в состоянии пошевелиться, понимая, что нужно что-то делать, и чувствуя, что не способен оторвать ноги от земли…

— Меня видела соседка… Она расспрашивала про то, куда мы поступаем и кто мы вообще такие. Не удивлюсь, если она запомнила и сможет рассказать о нас. Уезжай ты, тебя она не знает.

— Ну уж нет, вместе уедем. Ну и что, что видела? Таких, как мы, абитуриентов — миллион… А если будут спрашивать, скажем, ничего не видели, не слышали, нас здесь не было, жили на вокзале, — продолжал гнуть свою линию Миша. — И впредь давай здесь поклянемся друг другу, что никогда ничего никому не скажем об этой истории.

Они быстро собрали вещи, наскоро протерли все, к чему прикасались — ручки, стены, поверхности — и вышли из квартиры. Стакан, в котором было лекарство, аккуратно протерли и вложили в руку Николая Васильевича.

Уже на улице они позвонили в милицию и, назвав адрес, сообщили о том, что там отравился человек.

Ночевали они на вокзале.

Милиция так и не нашла их, а может, и не искала. Соседка, видимо, не нажаловалась на живших у соседа абитуриентов.

И все-таки Володя провалился. По всем предметам у него были нормальные оценки, кроме математики — за нее он получил тройку.

Ошибки у него оказались глупые — где-то перепутал косинус с синусом, где-то ошибся в счете. Подвело ли его принятое накануне снотворное или же слабые знания, а может быть, нервы — теперь было уже не важно. Приходилось возвращаться домой.

А Мишу приняли: он успел написать довольно приличный пейзаж, и хотя это была не «Машенька», работа педагогам понравилась, да и с остальными заданиями он справился прекрасно.

И когда он провожал Володю на вокзале, то вроде искренне сочувствовал другу, но Степанков понимал, что мыслями он уже там, в будущей жизни: учеба, новые друзья, занятие любимым делом. Володя его и не осуждал, и не завидовал ему: друг сам заработал свой успех, каждый идет по жизни своей дорогой. Обидно, конечно, расставаться с ним и время терять — теперь придется идти в армию. Но ничего не поделаешь, сам виноват, сам и будешь платить за свои ошибки — так и должно быть в жизни.

Он похлопал друга по плечу, они обнялись в последний раз, и он уже встал на подножку поезда, но вдруг обернулся, наклонился к Мише и прошептал:

— Я обязательно сюда вернусь, обязательно. Вот увидишь. И спасибо тебе за все. Ты продал «Машеньку», и я теперь должен сделать так, чтобы это не было напрасной жертвой. Я докажу, что достоин.

— Вы проходить будете? — Володю раздраженно пихнула в спину какая-то женщина.

Миша поспешно кивнул, и поезд тронулся.

Больше они никогда не вспоминали эту историю.

Москва, август 2008-го

Лариса мыла посуду после обеда, когда Михаил зашел на кухню с телефонной трубкой в руке и, потрясая ею, ошеломленно сказал:

— Ты знаешь, что у Степанкова случилось? Он чуть не помер. Его хотели отравить.

— Что? — Мыльная вода давно ушла в слив, Лариса держала уже идеально чистую тарелку под струей воды, почему-то боясь уронить ее. Она словно оцепенела, но потом, опомнившись, вздрогнула. Муж с интересом смотрел на нее в упор. Этот взгляд ей не понравился. Она окончательно пришла в себя и всплеснула руками: — Отравить? Поверить не могу! Как это?

— Угу. Прикинь? — он, видимо, удовлетворился ее видом и присел за стол.

— Вот такие дела. Странно как-то. Говорил я ему, опасное дело — этот бизнес.

— Как он себя чувствует-то?

— Да обошлось. Он вовремя сумел позвать на помощь. И, судя по всему, яд у него был дома.

Лариса опять чуть не выронила тарелку, но вовремя спохватилась и удержала. Сохраняя нейтральный вид, она аккуратно выключила воду, вытерла полотенцем мокрые руки и присела за стол напротив мужа.

— Должно быть, дорогу кому-то перешел, — небрежно и чуть сварливо заметила она, — говорили же ему, высоко летаешь — больно падать.

Михаил досадливо кивнул головой:

— Ладно, мне пора идти.

— Ты куда это собрался?

— Да по делам — у меня встреча назначена со Смоленским.

Он больше уже не торговал на набережной своими картинами, уже который месяц втайне от всех собирался пойти к галеристам и предложить устроить свою персональную выставку. А теперь вот предложение Степанкова…

Лариса услышала, как хлопнула входная дверь, и в оцепенении застыла посреди комнаты. Потом встряхнулась и принялась собираться — поспешно приняла душ, накрасилась, оделась, вышла из дома и двинулась на остановку.

Поездки в свой духовный центр она теперь считала главным событием дня, даже иногда недоумевала — как раньше жила без всего этого?

Трамвай — метро — маршрутка, и она на месте…

Лариса толкнула дверь и очутилась в знакомой, пропахшей лотосом и лавандой комнате. Теперь эти ароматы казались ей единственно возможными, а запахи города — затхлыми и удушающими.

Все уже были на месте — люди, ставшие за последнее время ее самыми близкими и лучшими друзьями. Они понимали каждую ее проблему, советовали, как жить, и искренне и неподдельно сочувствовали.

И конечно, Учитель, человек, который был чем-то большим, чем кто бы то ни было из них… Иногда ей становилось страшно от того, какую власть они имеют над ней и что могут с ней сделать. Хорошо, что они об этом не догадываются.

Это они открыли ей глаза на то, какой она должна быть. Именно такой, какой она была внутри себя: свободной и спокойно идущей к самореализации, невзирая ни на какие условности и законы общества. Общество хочет управлять ею, подчинить ее себе, взять под уздцы так же, как взяло и контролирует всех остальных своих рабов через ТВ, радио, интернет, мораль и искусственные правила поведения.

Но сегодня привычного успокоения от медитаций почему-то не приходило, она сделала что-то не то, где-то ошиблась. Все казалось таким безупречным, единственно верным. А теперь что? Получается, она была не права, путь оказался ложным?

Нет, этого не может быть. Они с Учителем, их общество избранных не могут ошибаться, это ошиблась только она, Лариса.

N-ск, май 1985-го

Голова у Ивана нестерпимо болела.

«Заболеваю, что ли? — подумал он и стер со лба пот. — Не хватало только температуры…» На комбинате повсюду дули лихие сквозняки.

Иван глянул на директора, тот о чем-то разговаривал с начальником цеха. Вроде настроение у Палыча хорошее, может, и отпустит без бюллетеня. Кому он нужен, бюллетень этот, особенно в конце недели?

— Слышь, Палыч, — Иван дождался конца разговора и обратился к начальнику, — будь другом, отпусти домой, а? Башка раскалывается, ничего делать не могу. Заболеваю я вроде. На часик сегодня пораньше уйду, зато в понедельник как огурец.

Палыч чуть недоверчиво глянул на Ивана из-под мохнатых бровей, потом кивнул:

— Иди, конечно. Я тебя заменю кем-нибудь.

Иван вышел в раздевалку, снял с вешалки куртку и поковылял домой. Он медленно шел по улице и радовался такому незначительному, казалось, подарку судьбы, как несколько часов свободного времени. Танька, наверное, уже пришла и хлопочет по хозяйству. Не знает, что муж скоро придет, вот и сюрприз будет. Хоть немного времени можно будет пообщаться наедине, а то все заботы, ребенок, хозяйство, некогда и поговорить по душам нормально. То ли дело, когда молодые были, на все времени хватало, а теперь уже все иначе.

На лестнице было, как всегда, темно, лампочки постоянно исчезали в неизвестном направлении. Жильцы давно уже перестали обращать на это внимание. Иван засунул палец в дырку почтового ящика и нащупал какую-то бумагу. Надо достать. Он полез за ключом от ящика в карман куртки и вдруг услышал странные голоса. Они доносились из его квартиры, до которой оставалось несколько шагов. Вот раздался мужской голос. Кто-то что-то быстро и сбивчиво говорил его жене.

Кровь вдруг ударила ему в голову, но внешне он оставался спокойным, наоборот, застыл как столб, с ключом в руке. Первой мыслью было бежать туда, броситься к Таньке, ревность ослепила разум. Но усилием воли он остановил себя. И сейчас напряженно прислушивался к разговору. В самом деле, тут темнота и прохлада, постой да посмотри, что будет дальше. Он привалился к стене и весь превратился в слух.

Кто же это так тихо бубнит? И голос Таньки какой-то смущенный и недовольный.

Да это же его друг, Женька Золотарев! А что это он тут делает?

И тут он отчетливо услышал, как его жена твердо сказала:

— Уходи, Женя.

— Слушай, Тань, я тебя ведь не тороплю и вообще ничего не требую. Почему ты меня даже выслушать не хочешь?

— А что мне тебя слушать? Пришел, как вор, когда мужа нет дома, и несет околесицу какую-то.

— Стыдно мне. Как я ему в глаза смотреть буду? А тебя мне наедине даже не увидеть никак: ты все или с сыном, или с мужем.

— Ага, значит, стыдно… А ко мне приставать не стыдно?

— Да не пристаю я, — ответил Женя с горечью. Похоже было, что он сильно волнуется, — я просто хотел, чтобы ты знала… Оказывается, не прошли у меня к тебе чувства с тех самых пор, как мы в юности встречались.

— Ну, знаю я… И что теперь? Думал, я мужа брошу? Да чтобы ты знал, он мне дорог теперь еще больше.

— Да ведь и я был тебе дорог! Что, скажешь, не был? Не ври, Танька! Помнишь, как мы с тобой сбегали на всю ночь? А потом я от твоей матери прятался. А помнишь, как я в школе тебя поцеловал впервые? И не говори, что тебе приятно не было.

— Да ты с ума сошел, точно рехнулся, Золотарев! Это когда было-то? Сколько лет назад? Двадцать? Ты еще бы вспомнил Первую мировую войну… Тьфу!

— Но ведь было!

— Было и прошло.

— Настоящая любовь не проходит, это я только сейчас понял. У меня вот не прошла. Я к тебе пришел, можно сказать, установить момент истины, наконец. Я тебя люблю, не Иринку. Хорошая она женщина, да нет вот здесь главного…

Иван догадался, что Женька, видимо, сейчас стучал себя куда-нибудь в район сердца.

— А человек она замечательный, — добавил Женя.

— Что же ты столько лет с ней жил? Зачем? Ребенка родил, — укоризненно спросила Таня.

— Ну, дурак, дурак я, кори меня.

— Да нужно мне корить тебя!

— И что мне теперь делать? Тянет к тебе, не могу. Что мне делать?

— Теперь уже жить надо так, как живете. Ничего не поделаешь. Ребенок у тебя, и вообще.

На какое-то время воцарилась тишина.

— А ты что, получается, мог бы и друга своего предать? — вдруг спросила Татьяна с какой-то новой интонацией в голосе.

— Да о чем ты, Танька, — неуверенно забормотал Женя, — просто я хочу, чтобы ты это знала. Но если бы ты вдруг сказала мне, что и ты тоже… То, может, я ради тебя горы бы свернул, всех бы предал — и друга, и дите…

— Замолчи! И слушать не хочу. Уходи немедленно. — Татьяна принялась ожесточенно греметь посудой.

Женька немного помолчал, потом заговорил опять:

— И еще знай, я от Иришки скрывать ничего не буду. Не заслуживает она вранья, хорошая ведь баба.

— Да зачем ей-то еще жизнь портить? Нужна ей твоя правда? — застонала Татьяна. — Да и мне за что это? Все! Иди, давай… Вали, а то скоро Иван придет, мне готовить надо.

Она, судя по звукам, почти силком выпихнула Золотарева из квартиры. Иван вовремя успел отойти в нишу под лестницей, и неудачливый Ромео его не заметил.

Он долго еще стоял там, пытаясь осмыслить услышанное. Потом вышел на улицу, перекурил и минут через двадцать пришел домой.

Игорь сидел за столом, застеленным газетой. Перед ним стояла сильно початая бутылка водки, соленые огурцы, квашеная капуста, черный хлеб, картошка и селедка. На всю громкость работало радио, передавали какой-то концерт.

— Ты? — Ирина опустила сумки и присела на табурет у двери, не в силах стоять. — Игорь, ты? Откуда?

— Оттуда… Ну, привет, сестренка, — Игорь поднялся со стула и заключил оторопевшую Ирину в крепкие объятья. На нее пахнуло перегаром и давно не мытым несвежим телом. Он ухмыльнулся и сказал: — Ну, чего нос-то кривишь? Я только что откинулся, два дня в поезде. Не успел в баню сходить. А ты вроде как-то постарела, что ли? Заездил тебя твой-то?

— Что? — Ирина наконец пришла в себя.

— Да шучу, шучу…

Он взял ее за руку, отвел к столу и почти насильно усадил.

— Посиди со мной, выпей. Как дела-то у тебя, сестренка, рассказывай. Как Женька, Мишка? Поди, шесть лет не виделись.

Он размашистым движением налил и подал ей стакан водки, который она сначала отталкивала, но потом взяла, выпила махом, закусила хрустящим ароматным огурцом.

— А как тебя отпустили-то? — спросила она. — Тебе чирик ведь дали?

— За примерное поведение отпустили. А ты что, не рада, что ли? — он сплюнул на пол, блеснув золотым зубом, и опять разлил водку по стаканам.

— Рада, рада. Ты, может, пить-то столько не будешь? А то ты во хмелю нехорошим становишься. Сам знаешь.

— Ты, метелка, не учи меня, — Игорь и правда пьянел на глазах. Он стукнул кулаком в стену в нескольких сантиметрах от головы Ирины и цепко схватил ее за руку. — Пока я там чалился, вы тут… Тьфу… Ты ж не понимаешь, что это значит. Я впервые свободно грудью задышал, а ты мне крылья режешь.

— Мне больно. Отпусти, — Ирина ожесточенно вырвала руку и начала растирать ее. — Ты что, назад хочешь вернуться? — закричала вдруг она немного пьяным голосом. — На свободе пару дней погулял — и будет? Я тебя живо назад отправлю!

— А, ладно, дура, не понимаешь ничего, — неожиданно миролюбиво махнул рукой Игорь и откинулся на стуле.

— С племяшом, Мишкой-то, как, говорю? Как пацан поживает? — как ни в чем не бывало спросил он через пару минут.

— Нормально. Все рисует. — На ее лице заиграла улыбка. — Учителя говорят, что паренек со способностями. А куда их, эти способности, деть? В город ему надо ехать по-хорошему, а потом не знаю…

— Малюет, значит? Хорошо. Устроим его куда-нибудь, не беспокойся. А как Женька? Не гуляет?

— Да нет. Хотя кто его знает…

— Ну, смотри, чего ты глаза отводишь? Говори как есть, все равно узнаю.

— Да в порядке все! — закричала Ирина и начала с раздражением собирать посуду со стола.

— Сестренка, ты чего? — Игорь вдруг заговорил заискивающе. — Ты только скажи, если что, я ему устрою.

— Не трогай его! — закричала она.

— Ну, как хочешь… А все-таки, что случилось-то? — он настойчиво заглядывал сестре в глаза.

— Да кому скажешь, на смех поднимут. Любовь у него проснулась к Таньке, мол, они когда-то давно встречались. А сейчас вот прямо совсем очумел. Что мне с ним делать, а? — По ее лицу полились слезы.

Игорь присвистнул.

— Так у них шуры-муры?

— Да нет вроде, так, болтает только.

— Точно?

— Да зачем он ей нужен-то, у нее свой есть, и получше.

— Может, послать его куда подальше, чего мучиться, — предложил Игорь.

— Извел он меня, света белого не вижу… Все надеюсь, детей отправим в пионерский лагерь, может, сами на юг выберемся. Вдвоем, как в молодости, — Ирина рыдала уже навзрыд.

— Ну-ну, хватит, прекрати, — он чуть приобнял сестру. — А на юг… Как же, отпустит тебя твой «колхоз родной». Размечталась, дура, тьфу! Доставай еще бутылку из загашника, у тебя есть, я знаю.

Иван весь вечер ходил сам не свой. Татьяне про подслушанный разговор он не сказал ничего. Но она и сама быстро смекнула, что с мужем что-то творится. Тихонько подойдя и обняв его со спины, негромко спросила:

— Слышал, что ли, все?

— Частично, — он кивнул, не глядя на нее.

— А чего же не сказал?

— А ты чего не сказала? — вдруг взъярился он на жену. — Кавалера придержать на черный день хотела?

— Тихо, не кричи, Володя услышит.

— Ну и что это было? Рассказывай.

— Еще один следователь. Все ему расскажи, — усмехнулась Татьяна. — Приперся нежданно-негаданно, говорил, что не забыл меня.

— А ты? — сурово спросил Иван, упорно продолжая смотреть в сторону.

— А что я? Как вы мне все надоели! И сделаешь вину — виновата, и не сделаешь — тоже виновата. Сам ведь говоришь, что слышал все, чего спрашивать.

— Может, и не все. А с чего это вдруг он про чувства свои вспомнил? Может, повод давала? Знаю я вас, баб.

— Да ни с того ни с сего заявился. А я послала его. А ты что думал? — И она, наконец, не выдержав, горько заплакала.

Сердце Ивана смягчилось, и он, обняв жену, погладил ее по голове.

— Ну, прости меня… Я ведь все слышал, но чего-то засомневался все равно… Веду себя, как дурак.

— Да не сердись ты на него, это его попутало.

— А я и не сержусь. В тебя кто угодно влюбиться может, а повезло только мне.

Таня невесело улыбнулась и потом сказала:

— Жалко мне Ирку…

Володя сидел на скамейке и напряженно вглядывался в даль, хотя до прибытия поезда оставалось еще более получаса. Где этот чудесный состав, который повезет их в пионерский лагерь на Черное море? Он до последнего момента боялся поверить в такую фантастическую удачу, но это оказалось правдой: мать Мишки, тетя Ира, достала путевки для них двоих, и теперь они отправляются на море. Он чуть толкнул в бок Мишку, сидевшего рядом и мастерившего что-то из веточек, но тот витал в своих мыслях.

— Мишка, твоя мама дала тебе денег в дорогу? — шепотом спросил он, хотя их никто не мог слышать, матери стояли далеко.

— Дала немного.

— На лимонад и мороженое хватит? На станции выйдем и купим.

— Должно хватить, — рассудительно ответил Мишка. Его уже начинало клонить в сон.

Рано утром их подняли родители, наскоро накормили завтраком и, подхватив тщательно собранные накануне чемоданы, повели детей на станцию. Поезд шел в Сочи, в город, про который они только читали в учебниках географии.

Когда поезд скрылся за горизонтом, увозя ошалевших от счастья и свободы ребят, впервые очутившихся без родителей, Татьяна подхватила Ирину под локоть и отвела в сторонку.

— Как дела-то у вас?

— Да нормально, как обычно, — пожала плечами Ирина, — Весь городок, поди, знает, что мой к тебе бегал?

— Мы день рождения Ивана в субботу справляем. Вы придете? — неуверенно спросила Татьяна, проигнорировав последнее замечание.

— Не знаю, нам обещали горящую путевку дать в санаторий, — задумчиво сообщила Ирина и после паузы добавила: — Игорь вернулся.

Но путевку им, конечно, не дали, и перед Ириной встал нелегкий выбор: либо идти в гости и делать вид, что ничего не знает, не замечает, либо отказаться и стать посмешищем для всех знакомых. Город маленький, и любое самое ничтожное событие становится темой обсуждения местных кумушек. А их многолетняя дружба семьями известна всем. Скажут, заревновала Ирка, испугалась.

За столом, заставленным праздничными блюдами, они сидели уже больше часа. Уже изрядно выпили, а разговор все не клеился, в нем то и дело возникали неловкие паузы.

— Сейчас горячее принесу, — Татьяна поднялась и вышла на кухню.

— Давай, Ванька, за тебя. Золотой ты человек, и руки у тебя золотые. Дай бог тебе долгих лет, — Женя небрежно смахнул с плеча руку жены, поднял рюмку и опрокинул ее до дна.

— Ну-ну, ты не части, — осадила мужа Ирина.

— Да ну тебя, — отмахнулся Женя, — не зуди. Часто, что ли, так сидим?

Иван угрюмо смотрел себе в тарелку. При виде Жени угаснувшая было обида поднялась вновь.

Обычно веселый загульный праздник грозил превратиться в банальную попойку. Казалось, над многолетней дружбой нависла нешуточная угроза. После разговора Жени с Татьяной мужчинам так до сих пор и не удалось пообщаться.

— Покурим? — предложил Иван Жене. Ирина испуганно взглянула на мужа, но тот мотнул головой:

— Давай попозже?

Вошла Татьяна, неся в лотке жаркое, и, всплеснув руками, сказала:

— Вот это да! Все уже выпили, ребята? Ну, пойду, еще сбегаю, пока магазин работает.

И она ушла. Через несколько минут раздался звонок в дверь.

— Танька, что ли, пригласила еще кого? — Иван удивленно поднял брови и, поднявшись, пошел открывать.

— Ты меня прости, что без приглашения пришел. Вот, хотел поздравить хорошего знакомого.

На пороге стоял Игорь, держа в руках какой-то сверток и явно надеясь на приглашение.

— Там тебе подарок, погляди.

Иван, хотя Игорь и был ему неприятен, чуть посторонился:

— Проходи, садись, коли пришел.

Ирину уже развезло, она всхлипывала, глаза ее сузились и загорелись нехорошим огнем.

— Это она… Она во всем виновата, — лепетала она, тыча пальцем куда-то в сторону окна, видимо, имея в виду ушедшую Татьяну. — Зачем все это устроила, нас позвала? Знала ведь, что с тобой творится-то! Позлорадствовать хотела надо мной.

— Да перестань ты! Сама себя позоришь.

— Это ты нас опозорил.

Они начинали ссориться, но тут в комнату вошел Игорь.

— Ты? — Ирина удивленно смотрела на брата.

— Ну, здравствуйте, родственнички.

Евгений хмуро поглядел на Игоря и отвернулся.

— Ну, садись, — Ирина поставила брату тарелку и рюмку.

В комнате повисла напряженная тишина. Всех неожиданно посетило отчетливое предчувствие какой-то беды.

— Да, спасибо, сестренка, я сыт. Хотел на вас посмотреть, таких дружных и счастливых. Ведь правда, Иван, вы так крепко дружите?

Иван угрюмо молчал.

— А ты, зятек? Как думаешь?

— Что-то мне кажется, не в свое ты дело полез, — протянул Женя, — ты вообще — кто такой? И кому твои рассуждения нужны? Выпустили — и радуйся, сиди не чирикай.

— А ты сам-то кто? Валил бы ты вообще куда подальше, нахлебник, если не ценишь, что есть. Всем бы было лучше, — зло прошипел Игорь, — толку в семье от тебя никакого, Ирка одна мается со всем хозяйством. А теперь еще и по бабам бегать начал.

— Ты про что это, братец?.. — начал было Иван.

— Игорь! Прекрати! — вскрикнула Ирина.

— Меня тоже не под забором нашли, — обиделся Женя, — а кто гарнитур доставал? Я получаю сто пять рублей и все в дом несу. И Ире меня упрекнуть не в чем.

— Нужен ты ей больно.

— А ты зэк, преступник. И твоя сестра тебя стыдится. И плакала, что ты к нам приехал, что, мол, теперь с нами жить будешь, а у нас и так тесно.

— Ах ты, сука, это же отцовский дом! — взревел Игорь.

— Да не слушай ты его, Игорюша. Врет он все.

— Врет? Ну, тогда его надо наказать, чтоб не врал.

Перед глазами у Ивана все завертелось, как в безумном калейдоскопе: искаженное ненавистью лицо Игоря, его рука, шарящая по столу, привалившаяся к стене бледная Ирина с растекшейся косметикой, со страхом глядящая на брата. Женя, растерянный, но полный решимости отомстить за обидные слова.

Что произошло дальше, Иван точно не понял. И потом, впоследствии, на допросах в милиции путался и ошибался в деталях. И вообще, все показания участников этой несуразной, запутанной истории были сбивчивыми и противоречивыми.

На голове Игоря была обнаружена рваная рана, на теле — многочисленные неглубокие порезы. Он умер в «Скорой» от потери крови по пути в больницу. У Жени и Ивана — только несколько синяков, кровоподтеков и царапин.

Когда Игорь бросился на Женю, Иван среагировал мгновенно: кинулся ему наперерез и, оттолкнув друга в сторону, ударил под дых.

Игорь отскочил к столу и нашарил там нож. Он уже заносил руку для удара, когда Ирина схватила вазу, стоявшую на телевизоре, — свой же подарок Степанковым еще на свадьбу. Тяжелую, большую, в нее никогда не ставили цветы, потому что горлышко было слишком узким. Эту-то вазу она и обрушила на голову брата. Ваза разлетелась на осколки. Игорь слегка пошатнулся, сделал несколько неуверенных шагов и упал. Из раны на его голове хлестала кровь и заливала лицо. Ирина отшвырнула обломок вазы, оставшийся в ее руках, и упала на колени.

В дверь колотили разозленные соседи, которые уже вызвали милицию и «Скорую». Таня истошно кричала на лестнице. Иван предусмотрительно запер дверь на задвижку. Женя взял руку Игоря и, подержав, прошептал:

— Пульс слабый, но есть. Вызовите врача.

— Уже вызвали, слышишь, кричат? Ладно… Времени у нас мало. Когда будут разбираться, я скажу, что это я ударил, — медленно и веско сказал Иван, — Таньке ничего не говорите.

Ирина подняла красные глаза и прошептала:

— Но это же я ударила…

— У тебя сын. Тебе в тюрьму никак нельзя.

— Нет, я тебе не позволю, — Женя вскочил и быстро заходил по комнате. — Это я виноват. Я заварил кашу. Я скажу, что это я.

— На вазе только мои и Иринины отпечатки. А твоих нет. Сейчас уже поздно что-то менять. Не поверят. А мне авось много не дадут. Все знают, кем он был… только что из зоны.

— Думаешь, они разбираться станут?

— Если бы не Ирина, я бы уже на том свете был, — Иван кивнул на нож, валявшийся у ног Игоря. — Я скажу, что сам бил. Я так хочу.

А потом был суд, по просьбе Ивана, явившегося с повинной, максимально закрытый. Его знали как хорошего рабочего и уважали как человека, поэтому просьбу, чтобы сын никогда не узнал про преступление, удовлетворили. Осунувшаяся, вся прозрачная, превратившаяся за это время в тростиночку, Таня каждый день ходила в следственный изолятор, плакала, умоляла мужа сказать, зачем он так сделал. Ирина и Женя молчали, опасаясь, что если она узнает правду, то не одобрит решения мужа и будет добиваться пересмотра дела. Детям решили не говорить про убийство. Когда они вернулись с юга, им было сказано, что дядя Игорь вернулся в тюрьму, а Иван, отец Володи, уехал в другой город.

Только через несколько недель после того, как Ивана отправили в колонию, Татьяне пришло письмо.

Она со страхом развернула его, прочитала и долго стояла, опершись на стол и глядя прямо перед собой. Потом тоненько завыла и упала на пол. Нашла ее соседка через несколько часов. Врачи поставили диагноз: инфаркт миокарда.

В городе так никто ничего толком и не узнал. Когда Иван вернулся через несколько лет домой, Татьяны уже не было в живых. С сыном, живущим теперь в Москве, особо душевного общения ему наладить не удалось: тот думал, что отец бросил мать и его, а теперь вдруг решил все исправить.

И опять Степанков удивился — никто никогда, тем более отец, даже не попытался намекнуть ему на то, что произошло на самом деле.

Москва, сентябрь 2008-го

Они сидели в каком-то кафе на Тверской. У Милы и в мыслях не было встречаться сегодня, но Степанков неожиданно приехал в середине дня, даже не предупредив. Сказал, что ему срочно нужно поговорить о чем-то важном, чуть ли не силой вытащил ее из дома и впихнул в машину. Она и опомниться не успела, как очутилась тут, в центре города, за чашкой капучино.

А тут он как-то сразу «сдулся», потерял всю свою решительность, и вот они уже добрых полчаса сидят друг напротив друга, цедят кофе и разговаривают о ерунде.

Степанков смотрел в никуда и все никак не мог начать. За то время, пока они не виделись, он как-то посмурнел, постарел и выглядел измученным и усталым.

— Володя, ты хотел поговорить? — Мила несмело тронула его за руку.

— Хочу рассказать тебе о том, что произошло недавно. Ты мой близкий человек и должна все знать. Дело в том, что меня пытались отравить.

— Что? — Он видел, как изменилось ее лицо, как с него сползла маска отстраненности, а вместо нее проступил какой-то первобытный страх. Нет, такое не сыграть. И все же…

— Да. В позапрошлую среду, как раз после тех выходных, которые мы провели вместе.

Мила изумленно смотрела на него и не могла поверить своим ушам.

— Ты меня не разыгрываешь? — наконец спросила она растерянно.

— Да где уж мне… — безнадежно махнул он рукой.

— Господи, почему ты не позвонил мне сразу? Как это произошло? С тобой сейчас все в порядке?

— Да не до этого как-то было… Теперь да.

Мимо них прошел официант, и Степанков, подозвав его жестом, обратился к Миле:

— Закажи мне что-нибудь выпить, пожалуйста, я совсем измотан. Нервы на пределе.

— Что ты будешь пить?

— На твой вкус.

Мила торопливо кивнула и, когда подошел официант, попросила:

— Можно джин «Бифитер» с тоником и льдом? А еще бокал мартини.

— И я все никак не могу отделаться от мысли, что… — продолжал Степанков, потом вдруг осекся и спросил: — А почему не вино?

Мила некоторое время удивленно смотрела на него:

— Ты же не любишь вино.

— Откуда ты это знаешь?

— Ну, я заметила. Даже когда мы с тобой первый раз ходили в ресторан, ты пил его очень неохотно, наверное, чтобы угодить мне. А когда выбираешь сам, ты предпочитаешь джин и вроде бы именно «Бифитер».

Степанков вдруг просиял и закричал на весь зал:

— Милка, родненькая! Я дурак, идиот… Прости меня!

— Ты о чем? — всполошилась Мила. — Не кричи так, люди испугаются.

— Пусть пугаются. Нет, ну какой я кретин! Только влюбленная женщина может заметить такие мелочи…

— Слушай, я ничего не понимаю, — Мила теряла терпение.

— У меня в голове все время вертелась какая-то зацепка, ключ к разгадке, но я не мог нащупать, сформулировать… Эти мысли не давали мне покоя, я и тебя, родная, каюсь, подозревал… Прости…

— Подозревал, что я тебя отравила? Ты подумал на меня? — Мила была огорошена.

— Нет, конечно, я не думал, что ты сделала это сознательно. Но тебя могли ввести в заблуждение, использовать втемную… Согласись, у тебя была возможность: ты могла подложить бутылку, не зная, что в ней…

— Это не я, — невесело покачала головой Мила.

— Теперь-то я уверен в этом! Человек, который пытался меня отравить, не знал, что я не люблю вино. Я все понял. Ты меня и натолкнула на эту мысль. Кажется, я начинаю понимать, кто это может быть…

— Кто?

— Знаешь, надо сначала все проверить.

Мила нервно крутила бокал, потом тряхнула волосами и решительно сказала:

— Ну, раз у нас вечер откровений, я тоже хочу кое о чем спросить тебя. Это правда, что некогда ты стал причиной смерти человека?

Степанков опешил, откинулся на спинку стула и некоторое время беспомощно открывал и закрывал рот, не зная, что ответить…

— Это… да… нет… Что ты имеешь в виду? — спросил он наконец.

— Было или нет? — жестко спросила Мила, хотя на ее глаза уже наворачивались слезы — слишком многое обрушилось на нее.

Степанков все не мог прийти в себя.

— Кто тебе рассказал?

— Миша.

— Ах, Миша… Так вот о чем вы тогда шептались. Ты все не так поняла.

— Как все-таки это случилось?

— Видишь ли, Милочка… — И Степанков, немного помолчав, собрался с силами и начал рассказывать, может быть, самую главную историю в своей жизни…

Мила сидела напротив и слушала, затаив дыхание.

Москва, январь 2007-го

Эта идея пришла Ларисе в голову на прошлом дне рождения Степанкова. Он тогда снял какой-то шикарный загородный коттедж, пригласил всех своих друзей-богатеев и, как будто в насмешку, их с Михаилом. Словно хотел всем продемонстрировать, что, мол, я такой тонкий человек и искусством интересуюсь, даже, вон, друзей в творческой среде имею. А заодно им с мужем указать свое место, мол, я дружу с вами, но не забывайте, кто вы и кто я. Он пригласил их на торжество, где были одни богачи, как бедных родственников, которые, глядя на чужие миллионы, должны были, наверное, еще больше осознать свою никчемность.

Лариса буквально кожей ощущала, как ее душит злоба ко всему этому кичащемуся своей успешностью кругу. А к «виновнику торжества» она испытывала самую настоящую ненависть, как же, вылез «из грязи в князи», благодетель…

Как она себя чувствовала в тот день, она помнит до сих пор. Они наконец кое-как выкарабкались из ужасающей бедноты, немного «поднялись» в материальном плане, но куда им было до Степанкова и его новых друзей. Платье Лариса купила, конечно, не на рынке, а в магазине, и довольно приличном, но жены бизнесменов одевались в бутиках. И кольцо на пальце любой из них стоило не меньше, чем их с Михаилом полугодовой бюджет. Ларисе казалось, что она чувствует на себе презрительно-сочувствующие взгляды, как будто на ее лбу было написано крупными буквами — «нищенка и неудачница». А ведь она всегда была достойна большего, с ее-то внешностью и обаянием. Но из-за клейма бедности это незаметно окружающим, она как будто невидима для этих людей, как, например, прислуга или водитель.

На протяжении всей своей жизни она часто задумывалась: почему она тогда, в институте, не выбрала Степанкова? И как бы сложилась ее судьба, если бы можно было отмотать время назад и все поменять?..

И не находила ответа. Точнее, ответ находился, правда, совсем неутешительный.

Но ведь Степанков был тогда такой непримечательный, ничем не выделяющийся, не обещавший никаких взлетов. И когда он познакомил ее с Михаилом… Студент — и член Союза художников! Какое сравнение! Выбор был очевиден и искренен. Миша и оглянуться не успел, как Лариса поселилась в его мастерской и стала «женой выдающегося российского художника». Таким образом, она тоже сделала себе карьеру. Она прикипела к Михаилу, привыкла к их с ним жизни и ни о чем не жалела, с ним ей было спокойно и просто.

А теперь само существование Степанкова, его внезапное и такое триумфальное появление после нескольких лет отсутствия взволновало ее и не давало покоя. Откуда только он свалился на их голову? И еще эта кошмарная ситуация с долгом!.. Она не верила, что долг спишется просто так. Ну как же, Степанков теперь деловой человек. А таким неведомо сострадание, они всегда берут свое. Любой ценой, ни перед чем не останавливаясь! И хотя, казалось бы, ну, что там эта сумма для него — ерунда, но ведь потребует, возьмет за горло. Это угнетало ее, камнем лежало на сердце, давило днем и ночью. Каждое утро она просыпалась и вспоминала: они должны, должны, должны….

А раз так, значит, полностью зависят от его мимолетного настроения, его прихоти и капризов… Нет, так жить невозможно. С этим нужно что-то делать. И Лариса затаилась до времени, не оставляя надежды придумать способ, как выбраться из долговой кабалы.

Гости тогда съехались в коттедж за полночь. Во дворе прямо на снегу были поставлены мангалы, на них жарили ароматное мясо. Мужчины болтали, пили вино и пиво, курили, играли в бильярд. Женщины в основном разместились в доме и сплетничали о знакомых друг другу вещах, ведь они все, кроме нее, одного круга, и им было что обсудить — солярии, рестораны, массажисток, парикмахеров… У одной горничная ворует, у другой повариха недокладывает мясо, третью стилист плохо укладывает. А у нее проблемы — где починить зонт и купить картошки подешевле.

В огромной прихожей стоял стол, на который складывались подарки — все в одну кучу. Их было так много, что у именинника не хватало времени распаковать каждый, поэтому он вообще не открывал ни одного. Те, кто хотел, вкладывал визитную карточку или записку, а кто-то просто дарил неподписанный подарок. Потом в разговорах за бокалом вина или рюмкой коньяка гости сами признавались, что подарили то-то или то-то, а чей-то дар так и оставался анонимным.

Лариса стояла в прихожей, смотрела на груду подарков, потягивая какой-то коктейль, и вдруг задумалась: если представится возможность совершить убийство так, чтобы никто и никогда не смог доказать ее причастность, — сделала бы она это? Решилась бы?..

Если бы кто-нибудь наблюдал за ней в тот момент, то смог бы заметить, как изменилось ее лицо, какое странное, тяжелое выражение появилось на нем. Именно тогда ей и пришла в голову эта идея…

Для осуществления своего плана ей нужно было запастись терпением. Но этого-то у Ларисы было в избытке, научилась за время нищеты. До следующего года необходимо было затаиться, не вызывать и малейших подозрений и абсолютно все просчитать. Скорее всего Степанков опять снимет домик и пригласит множество гостей — тогда-то она и осуществит задуманное.

Бутылка будет захватана покупателями в супермаркете, продавцами, по отпечаткам на ней окажется невозможно что-либо понять. К тому же хорошо, что его день рождения приходится на зиму, она будет в перчатках, и никому не покажется это странным.

Гостей и обслуживающего персонала в коттедже всегда много, и значительная их часть меняется год от года, это тоже ей на руку — ищи ветра в поле. Кто потом сможет воспроизвести точный список присутствовавших? Даже если и будет такой список, вряд ли этот подарок смогут приписать именно ей.

Да и вообще, все зависит от того, когда он откроет бутылку. Как доказать, что это подарок на день рождения? Возможно, это произойдет через полгода, год? У него бар под завязку забит разными напитками, он сам рассказывал, запасов хватит надолго. Хотя она все же рассчитывала, что это случится раньше.

Самое главное, о чем она волновалась, — чтобы никто посторонний случайно не попробовал этого вина. Но, как ни странно, эти опасения были довольно-таки беспочвенными. Она уже давно заметила, что насчет личной жизни у Степанкова просто какой-то пунктик — он ожесточенно охранял свое личное пространство и никого из своих женщин не приводил в квартиру, да и друзей особо не звал. Зато любил выпить в одиночестве какой-нибудь благородный напиток. Так было у него заведено, и Лариса полагала, что вряд ли он изменит привычки. В любом случае придется рискнуть.

Никаких камер наблюдения в снятом домике быть не должно — это не принято в этих кругах. Время шпионажа, шантажа и грязных игр прошло — теперь в бизнесе царят респектабельность и доверительность. Вместе с бандитской эпохой «лихих девяностых» отошли в прошлое и съемки скрытой камерой — как инструмент воздействия на несговорчивых партнеров. Теперь у олигархов и предпринимателей свои службы безопасности, и никто не осмеливается снимать, за это можно поплатиться минимум деловой репутацией, а максимум… тут можно фантазировать до бесконечности.

Она решила остановиться на вине: вспомнила, как Степанков когда-то обедал у них. Лариса хотела тогда произвести впечатление, подала какое-то редкое благородное вино, которое купила в универсаме, выложив кругленькую сумму. Но удивить гостя не удалось, получилось скорее наоборот: она увидела, как он пригубил вино, едва заметно поморщился, но ничего не сказал, выпил и даже произнес что-то вроде того, что любит именно такие венгерские токайские вина.

Тогда она почему-то запомнила эту фразу и, как оказалось, не зря. Она вообще пристально следила за его жизнью и прислушивалась ко всему, что он говорил, отчасти бессознательно, но цепко.

В этих дорогих винах такие странные привкусы, пожалуй, он не сразу поймет, что тут что-то не так. Но нужен яд быстрого действия, чтобы жертва не успела спохватиться. С этим и были связаны основные проблемы. Лариса решила остановиться на бытовой химии. Какой-нибудь цианистый калий надежнее, зато, например, метанол достать легче, он содержится во всяких обыденных растворах: разных растворителях, лаках, политурах. Такие жидкости при попадании внутрь вызывают не менее опасные для жизни тяжелые отравления, чем чистый метанол. А вот для того чтобы достать настоящий яд, нужны знакомства, которых у Ларисы нет. Да и ни к чему ей лишние свидетели.

И тут ей опять повезло: вино было в бутылке с отвинчивающейся крышкой, что для вина — редкость. Но все же бывает. И Ларисе удалось незаметно, практически не повредив, открыть крышку, а потом закрыть. Заметить, что бутылку открывали, было почти невозможно. Почему-то это обстоятельство, маленькое везение, вселило в Ларису надежду, что все пройдет благополучно.

По ее плану, бутылка с отравленным токайским должна была попасть к Степанкову и, как бомба замедленного действия, ждать своего часа. Когда он ее откроет, не так уж и важно. Он и не вспомнит, наверное, откуда она у него взялась. Подарки небось охранники распаковывают. А после уже никому в голову не придет, чьих это рук дело. Степанков, может, и догадался бы, он сметливый, но на тот момент уже не сможет этого сделать.

Незадолго до дня рождения Володя позвонил им и пригласил на торжество, пообещав прислать за ними машину. Но Михаил вдруг заупрямился и не захотел ехать. У Ларисы тогда опустились руки — она потратила столько нервов и сил на свой план, а теперь все пойдет прахом из-за дурацкого каприза мужа? И впереди опять тягостная неизвестность и ярмо долга?

Когда она услышала отказ, моментально потеряла самообладание и закатила мужу истерику. Немало удивившись такому напору и посопротивлявшись для вида, Михаил дал наконец согласие.

В назначенный день они с Михаилом прибыли в загородный коттедж. Она опасалась, что в ходе праздника будут изменения, но все оставалось по-прежнему: подарки опять складывали в кучу. Они преподнесли от их пары красивую вазу, выбранную Михаилом. Теперь Ларисе оставалось ждать совсем недолго.

Дальше все пошло как по маслу: ей не составило никакого труда уличить момент, когда поблизости никого не оказалось, и сунуть сверток в груду подарков.

Время от времени она как бы случайно заглядывала в прихожую, но все было в порядке, подарки никто не трогал. Потом она увидела, как их погрузили в машину и увезли.

Москва, сентябрь 2008-го

Миша был дома один, Лариса, как всегда, куда-то упорхнула. Он расплылся в улыбке, но, увидев выражение лица Степанкова, поскучнел и, посторонившись, пропустил гостя. Тот, не раздеваясь, прошел на кухню и сел на стул.

— Как ты мог? — отрывисто спросил Степанков.

— Я всегда считал, что ты был не прав тогда с тем бедным пенсионером, — важно заметил Михаил.

— Зачем ты сказал об этом Миле? Она же все не так поняла, — сжав кулаки, прорычал Степанков, — ты все вывернул наизнанку. Ведь мы же поклялись друг другу, что никто не узнает об этом. Каждый из нас столько лет держал клятву…

— Ну, настал момент истины, — пафосно протянул Михаил, — зачем ты девочке голову морочишь?

— Что? — Степанков от удивления на миг даже потерял дар речи и некоторое время молчал, потом тихо сказал: — Меня укорять не надо, я и так все эти годы со своей совестью намучился… А вот тебе-то какое дело?

— Ну, ты же можешь еще раз…

Степанков вскочил, занес руку, но потом неожиданно опустил.

Михаил вдруг как-то обмяк, потерял всю свою уверенность, теперь он чуть ли не плакал.

— Ну, спасибо тебе, дружочек, — процедил Степанков, — за все, особенно за подарки на день рождения…

Михаил внимательно взглянул в лицо Степанкова, потом убито спросил:

— Ты знаешь?

Степанков кивнул.

— Я догадался. Спасибо Миле, хотя меня эта мысль давно уже мучила. Я все вспоминал, с кем же я разговаривал про вино. И потом — бац! — вспомнил. Это же Ларисе, единственному человеку, я говорил, что люблю какие-то там токайские вина. И знаешь, почему? Я когда обедал у вас, сказал это из вежливости, чтобы она не расстраивалась, что вино мне не понравилось. И вот как оно все обернулось. А ты тоже, получается, был с ней заодно? За что, Миша? Мы же были друзьями когда-то…

— Когда-то, — как эхо повторил Миша, — да нет… Я заодно с ней не был, что ты. Я сам недавно догадался. Когда ты мне рассказал о том, что случилось, я вдруг подумал, что Лариса как-то странно вела себя в последнее время. Конечно, увлечение этим гуру, их вечные собрания в этом обществе, «погружение в себя» — все это на нее действует, но я чувствовал — тут что-то еще… Вспомнил, как она рвалась к тебе на день рождения, даже истерику закатила. Думаю, она подложила отравленное вино в подарки. Я вспомнил, что она крутилась рядом со столом, на который их складывали. А я тогда не придал этому значения. Когда я рассказал ей, что тебя отравили, но ты остался жив, видел бы ты, что с ней творилось… Вот тут-то я и сообразил.

— А я не хотел никому про это говорить. Думал, меня конкуренты заказали… На Милку думал даже… Почему ты промолчал?

— Ну что же мне — надо было идти в милицию на жену доносить? Да это и были одни только подозрения… С ней, как она к этому гуру стала ходить, вообще что-то не то происходит. Ее как подменили, только и твердит, что надо познать себя и свои желания, брошюрки какие-то читает, а от меня их прячет, в истерики то и дело впадает. Года два назад это началось. Она от проблем так уходила. Я не возражал. Она еще все про долг говорила, что, мол, он ее угнетает… Видимо, потом она совсем свихнулась с гуру этим своим…

— Я бы никогда и не вспомнил, откуда взялась эта бутылка. Знаешь, сколько мне алкоголя дарят? Так и получилось, что я случайно ее открыл, только через полгода, можно сказать, в стрессе, взял первое, что попалось под руку.

— Знаешь, Володька, — Михаил волновался, голос его дрожал, — я последние годы был сущей сволочью и чудовищем, ты прости меня. Я тебе, наверное, просто завидовал. А когда увидел вас с Милой, таких счастливых, меня черт попутал, не сдержался, проболтался ей про тот случай. — Он тяжело замолчал, потом вздохнул. — Я понимаю, ты нас не простишь, но только прошу, не заявляй в милицию… Я сам за Лариской пригляжу, лечить буду, не знаю…

— Да и ты меня прости, я тоже был не прав. Нельзя было так вмешиваться в твою жизнь, — Володя протянул другу руку, — я зла не держу. — И добавил: — Ты мне тогда помог, много лет назад. Это, наверное, и перевернуло мою жизнь, встряхнуло меня… Я понял, что надо идти к своим целям и добиваться их. Я надеюсь, мы сможем остаться друзьями. Но твою жену, уж уволь, видеть я не хочу.

Он хлопнул Михаила по плечу и быстро вышел из квартиры.

Москва, ноябрь 2008-го

Жизнь потихоньку налаживалась. Степанков много работал, мотался в командировки, планировал поездку в город детства, перезванивался с Милой. Кстати, в последнее время она совсем запропала. Тоже не вылезала из командировок. Изредка бывала у Степанкова. Больше между собой они ничего не выясняли — того разговора хватило обоим. У Милы тогда камень с души свалился. О письме она тактично молчала. Если нужно, скажет сам. Степанкову же эти встречи урывками не нравились, как не нравились и ее долгие командировки. Он предложил ей сменить работу. Его фирме постоянно нужны были переводчики, референты, редакторы. У них все время что-то срывалось в маркетинговом отделе. И он бы посадил туда Милу, определил бы ей хороший оклад.

— Перестань ты переводить для этих киношников, — убеждал он ее, — ты же у них не в штате. У тебя только временные контракты. Даже трудовой книжки нет. То, что я тебе предлагаю, для тебя шаг вперед, пойми!

— Я не могу пойти в твою фирму, не могу гарантировать, что буду стабильно работать полный день и даже больше, как работают во всех маркетинговых отделах. У меня больной ребенок. Не думай, что это так просто.

С его точки зрения, эти доводы были несерьезны. Она рассуждала, как человек, который рассчитывает всю жизнь быть молодым и здоровым. Не думала о будущем. Или ей нравится компания, которая там у них, на этой ее работе? Ее друзья? Какие могут быть друзья, когда она должна быть с ним, со Степанковым! Что-то не укладывалось у него в голове.

И Степанков решил принять меры. Прежде всего нужно было поговорить с Арсением. Он решил, что сделает это сразу после поездки в родной город.

Перед самым отъездом позвонил Лизе, поинтересовался, как у нее дела, как учеба. Девочка обрадовалась его звонку и сообщила, что мама опять в командировке, а папа заходит только тогда, когда мама дома, а так он все время занят.

N-ск, ноябрь 2008-го

Самолеты в N-ск не летали. Аэропорт за ненадобностью там был закрыт. Семнадцать часов он провел в пустом спальном вагоне. Наконец поезд прибыл. Из вагона на пустой перрон вышел всего один пассажир — Владимир Иванович Степанков. На привокзальной площади у ларька с рекламой пива, жвачки и сникерсов стояли несколько парней. Один из них, завидев Степанкова, отделился от группы:

— Командир, подбросить?

— Давай.

Степанков с острым любопытством вглядывался в мелькающие за окном «жигуленка» дома, улицы, вертел головой так, что она грозила оторваться.

— Что, первый раз у нас? — заметив его любопытство, поинтересовался водитель.

— Нет, я родился здесь. Но лет десять уже не был. А куда ты меня везешь? Даже не спросил…

— А здесь дорога одна. Все на центральной площади: гостиница, администрация…

— Вот как? Что ж, начнем с этого.

Вообще-то Степанков хотел поехать сразу к своему бывшему дому, а потом сходить на кладбище. Но водитель невольно подсказал более верное решение.

— А где же вы раньше жили? — спросил парень.

— В рабочем поселке.

— Нет больше поселка, нет домов. Стоят одни развалюхи. Все выехали. Сейчас там роща выросла. А в развалинах бомжи ночуют. Да и те скоро разбегутся. Все время пожары. Греются…

Степанкова как кипятком окатили. Опоздал…

— А кладбище?

— Кладбище есть. Даже разрослось. Единственное, что у нас процветает. Комбинат-то закрыли. Кому теперь оборонка нужна? Все вывезли, продали.

В гостинице Степанков устроился без проблем. Похоже, она наполовину пустовала.

Напротив, через площадь, высилось здание администрации с наклеенным поверх герба РСФСР двуглавым орлом и триколором на флагштоке. На гранитном постаменте все так же стоял, указывая на здание универмага, Владимир Ильич, а на длинном бетонном сооружении, где некогда красовались портреты знатных людей комбината, была размещена какая-то реклама.

Даже не перекусив, Степанков направился через площадь.

— Роман Севастьянович занят. Могу записать на прием в следующий четверг, — молоденькая секретарша заслонила грудью полированную дверь в кабинет главы администрации.

— Верю. Охотно верю в занятость вашего шефа. Но в следующий четверг я буду уже в Мюнхене, — сказал первое, что пришло в голову, Степанков.

Она долго читала визитку, сосредоточенно шевеля губами. Зато Роман Севастьянович вышел из кабинета стремительно, издалека протягивая руку:

— Рад, очень рад визиту. Наслышаны, как же… Вы не сынок ли Степанкова Ивана Ивановича?

От удивления Степанков опешил и только кивнул.

— Знал-знал я вашего батюшку. В одном цеху работали. Такое горе пережил. Уже после смерти его, после того, как вы уехали, все и открылось. Надо же, на себя все взял. Сам защищал, сам на нож полез… А его же и обвинили. Мужественный, надежный был человек. Мы его помним. Знаете, эта женщина его могилу содержит, ее муж уже умер… Мы ей помогаем, как можем. Таких людей, как ваш отец, забывать нельзя. Можем проехать, посмотреть…

У Степанкова перехватило дыханье…

— Эй, сынок, что с тобой? Плохо? Ничего, ничего… На-ка, вот, выпей. Коньячок у меня приличный. Давай-давай, помогает.

Слова доносились, как сквозь вату, в голове шумело. Степанков выпил одну за другой две объемистые рюмки действительно неплохого коньяку. Южнорусский, машинально определил он.

С главой администрации он провел целый день. Тому, видно, нечем было особо заняться. В кабинете он чувствовал себя беспомощно: шли люди со своими нешуточными проблемами, а он ничем не мог им помочь. Город вымирал без градообразующего предприятия — общая беда таких вот российских, некогда процветавших, городов. Беда России. Были они и на кладбище, и у разрушенного дома Степанковых, у дома деда… Много разговаривали. Степанков вникал во все, прикидывал, чем может помочь. Удочку, а не рыбу, вспомнил он слова Зои Павловны.

Он вкратце изложил Роману Севастьяновичу свои планы. Мэр только ахал да за голову хватался, недоверчиво поглядывая на спустившегося с небес ангела-спасителя. У ангела стучало от возбуждения в висках, ангел твердо знал, что жизнь положит на то, чтобы планы эти осуществились.

В городе Володя провел почти неделю, вникал в проблемы, думал, чем может помочь, просчитывал варианты. Но дела звали в Москву.

К поезду Роман Севастьянович подвез Степанкова на своей служебной машине. Долго тряс руку, преданно заглядывал в глаза, чем немало удивил дежурного по станции, буфетчицу, кассира и собаку Полкана, прекратившего даже лаять на кошку, сидящую на дереве. Кошка осталась равнодушна к этим чрезвычайным событиям. Она умывалась. Должно быть, к гостям. Хорошая примета.

За окном вагона тянулись зияющие битыми окнами корпуса некогда огромного, шумного комбината. Поверженный гигант, он и сейчас производил впечатление. Все это было построено руками людей. Его земляков. И его долг, святая обязанность — вдохнуть сюда новую жизнь, новые силы… Мила… Что ж, Мила будет гордиться им. Она его поймет…

— Гражданин, ваш билет. За постель, пожалуйста. Чай будете? — величественные размышления, учащавшие пульс, были прерваны прозой жизни.

«Остапа понесло… — осадил себя Степанков. — Чего это я? Да и захочет ли она сюда ехать?» Одно дело — фешенебельная квартира на Кутузовском, другое дело — заштатный, хоть и перспективный, а теперь он в этом не сомневался, город. Степанков пил чай, заваренный из пакетика, взбивал подушку, устраивал на вешалку костюм, натягивал джинсы и футболку, а мысли уже текли в ином, грустном направлении. Вот выбор для Милы: со Степанковым в N-ске или… А он? У него долг перед родителями, даже, можно сказать, — перед родиной. Своей, малой родиной… Но она же часть большой… Опять понесло…

Он спал под стук колес, а дома ждали события радостные и тревожные, в конце которых судьба готовила ему испытание такое страшное, что не всякое человеческое сердце в состоянии выдержать.

А пока снились родные места, где не осталось ни одного родного или хотя бы знакомого человека. Вы замечали, что особенно одиноким чувствуешь себя именно в знакомых с детства местах, куда возвращаешься с какими-то предчувствиями и ожиданиями необычного, а там уже все чужое?

Вопреки этому Степанков во сне сладко улыбался.

Москва, ноябрь — декабрь 2008-го

Первым делом он позвонил Миле домой, потом на мобильный. Молчок. Видно, опять командировка, черт бы ее побрал! Не Милу, конечно, командировку.

— Юра, — обратился он к водителю, везущему его прямо в офис (в дороге хорошо отоспался, а душ есть в комнатке за кабинетом), у меня для тебя деликатное поручение. Прошу, узнай, что за бизнес у Арсения Овсянникова, сына Зои Павловны, мужа Милы и отца Лизы. Ну, ты их знаешь. Живет он в соседнем подъезде, в том же доме, где Мила, на десятом этаже, окна во двор. Надо все сделать профессионально и быстро. Кроме наших, никого не посвящай в это дело. Никаких наемных детективов. Как, сумеешь?

— Будет сделано, Владимир Иванович.

На звонки по-прежнему никто не отвечал.

В офисе Степанков пригласил замов и руководителей ключевых служб:

— В нашей работе многое меняется. Открываем новое направление — переработка промышленного сырья. В перспективе — новое производство… Вы наверняка слышали о комбинате в N-ске. Будем его возрождать…

Собравшиеся зашевелились, заскрипели стульями, стали переговариваться.

— Стоп-стоп-стоп. Я еще не все сказал…

Все сразу сказать было невозможно. Ситуация требовала длительного изучения, проработки, анализа. Только на это могли уйти месяцы. Требовалось привлечь специалистов, которых в фирме не было. Степанков создал аналитическую группу во главе с начальником планового отдела:

— Привлекайте специалистов со стороны, приглашайте лучших, обещайте хорошие деньги. Поезжайте в N-ск, разбирайтесь на месте. К началу января план должен быть сверстан… Хотя бы вчерне, с обозначением главных направлений. Для того чтобы представить его в правительство. Думаю, там нас поймут. Наши действия как раз отвечают замыслам президента.

Ему не возражали. Возражать было бесполезно, да и не время. Вот начнутся первые трудности, срывы, неувязки… Глядишь, и засомневается, тогда и… Подчиненные знали своего хозяина. Одумается. Шутка ли, N-ский комбинат! Бывший флагман бывшего СССР в области бывшего тяжелого машиностроения, одно из ключевых звеньев ВПК. Эка куда его понесло… Прыткий больно… Тут такие силы противодействия встанут — ого-го! В первую очередь — международные. На президента рассчитывает… А чей он ставленник? То-то…

Так рассуждала мудрая, тертая публика. Авось перемелется. Они просто не знали, они просто не могли знать, что с их хозяином происходит нечто удивительное. Он становился другим человеком, мыслил и поступал уже по-другому, как и следовало настоящему хозяину. Не только своего, пусть крупного, очень крупного угледобывающего, углеторгующего концерна. Как подобает хозяину страны, в земле которой лежат его предки. Всю жизнь его они служили своей стране, своим людям. И он, Степанков, сделает все, чтобы вдохнуть жизнь в этот город. Сдохнет, а сделает. Мила его поймет. Поймет…

Так или приблизительно так размышлял Степанков, замкнувшись в своем кабинете, бреясь, принимая душ. На звонки никто не отвечал: ни Мила, ни Зоха, ни Лиза.

Ближе к вечеру Зоя Павловна позвонила сама.

— Володя, здравствуйте. Вы нас совсем забыли. Да и я не звоню, боюсь надоедать. Ах, вот оно что… На родину… Проведать могилы… Да-да, это наша общая беда. Суетимся, суетимся, а о главном забываем. Володя, я просто и не знаю, как быть. Лиза хочет поговорить с вами. Она не понимает, что вы человек занятой… Я пыталась ей объяснить… Да и Милочка опять может взорваться. Вы же знаете ее характер… Ну вот, прямо трубку рвет из рук…

— Дядя Володя, дядя Володя, — детский голос громко звенел в трубке. — Я соскучилась… Мы так больше с вами никуда и не ходили… Это был самый лучший день в моей жизни. Приходите к нам. Мама не будет ругаться. Она так хорошо говорит о вас. Они с бабушкой часто говорят о вас. Бабушка, отстань… У меня трубку забирают… А я самого главного не сказала. — Похоже, у Лизы отнимали трубку, слышалась возня, упреки Зои Павловны.

В образовавшуюся паузу Степанков успел воткнуть свою фразу:

— Я слушаю, слушаю, Лизонька… Я тоже скучаю… И обязательно загляну на этой неделе…

— Не надо заглядывать… Вы завтра приходите в школу. Мы готовим праздник для родителей. Мамы нет, она в командировке, а я выступаю… Вы тогда в парке, помните, говорили, что если мне нужна будет помощь взрослого человека, то вы можете… я могу положиться на вас… Мне очень, очень нужно сейчас… положиться…

— Володя, не слушайте ее. Представьте, как это будет воспринято в школе… Посторонний мужчина. Я, право, не знала, что она такое скажет. Бредовая просьба. Я извиняюсь за Лизоньку. Она умная девочка. Поймет. Вот и она извиняется. Нет, извиняешься, Лиза! И сейчас же скажи об этом дяде Володе.

В трубке какое-то время слышались сдержанные рыдания, потом прорвался Лизин голосок:

— Простите… Я не подумала… Я думала… Мне так надо было… Простите…

— А я бы и не мог, Лизонька. У меня завтра важная встреча, далеко от Москвы. Уже и билеты на самолет есть…

Трубка противно пищала сигналами отбоя. Сердце щемило. В ушах все звенело: «Вы тогда в парке, помните, вы говорили, что если мне нужна будет помощь взрослого человека, то вы можете… я могу положиться на вас… Мне очень, очень нужно сейчас… положиться…»

А на столе лежала груда бумаг. В кармане — билет в Кемерово. Перебирая и машинально подписывая бумаги, он думал о том, кому из замов можно было бы перепоручить подписание важного для бизнеса договора.

На следующее утро он ехал в аэропорт. За окном мелькала слякотная серая Москва. Снег, как ему и полагалось в ноябре, таял, тускло блестели серые лужи.

В офисе он просмотрел свое расписание на предстоящую неделю. И отметил, что слишком много дел завязано на него. На него, единственного и неповторимого, умелого и решительного владельца своей фирмы. А как же замы? Вот, к примеру, кто бы его мог заменить сейчас? Договор готовили человек десять. Из них сейчас в московском офисе находятся пятеро. Трое явно не подходят, не способны принимать самостоятельные решения.

Остаются еще двое. Но они должны лететь вместе со Степанковым. Нет, пора перераспределять ответственность. А как бы сделал дед? Дружба с полуслепой девочкой была бы для него, пожалуй, важнее. А отец? Отец однажды сделал свой тяжелый выбор. Что-то последнее время все чаще, все чаще щемит сердце.

Степанков приехал в «Домодедово». Регистрация еще не началась. Он сосредоточенно молчал, и помощники глядели на него с недоумением.

«Все-таки Иван Васильевич будет посолиднее, чем Антон Николаев. Антон, хоть и молод, грамотен, но суетлив…» — думал между тем Степанков.

— Иван Васильевич, вы знаете, я не полечу. Назначаю вас главным. Сейчас позвоню Иванникову, предупрежу. У меня очень важные личные обстоятельства, и мне необходимо быть в Москве.

— Женщина? — Иван Васильевич от волнения выпалил первое, пришедшее в голову.

— Женщиной она будет еще не скоро. Это ребенок.

— Ну, это еще важнее, — без энтузиазма сказал зам.

— Вы к кому? — строго спросил пожилой охранник у входа в школу.

— На концерт для родителей.

— Проходите! — смилостивился страж.

Фойе после ремонта сияло не успевшим обтереться паркетом. У раздевалки на лавочке чинно сидели бабушки и дедушки, ждавшие своих малышей.

Степанков помнил, что актовый зал должен находиться на втором этаже, и поднялся по лестнице, ориентируясь на звуки музыки, доносившейся из-за дверей. Он вошел и огляделся. На сцене стоял с микрофоном кругленький смешной мальчишка. Толстый и вихрастый. Он свободно, даже несколько развязно, явно подражая кому-то из известных конферансье, вел представление.

Дети по очереди поднимались и исполняли свои номера. Девочки показали сценку из «Алисы в Стране чудес», потом собравшиеся увидели Мальвину и Буратино, мальчишки спели песню, пародируя какую-то группу. Им шумно аплодировали. Хорошенькая бойкая девочка прочитала «Вредные советы» Остера.

Степанков устроился в последнем ряду. Лиза сидела у стенки, хмуро глядя на сцену. Она не смеялась вместе с остальными детьми. Ее фигурка как будто вжалась в стену. Степанкова она не заметила, по сторонам не смотрела.

Вихрастый толстяк вышел на сцену, взял в руки микрофон:

— Ну что, все выступили? У нас было условие — для наших мам что-то показать должны все-все. Остался один крокодил в очках, — мальчишка захихикал, зал поддержал его. — Но от нее не дождешься!

Учительница, высокая молодая дама в первом ряду, не прореагировала на это заявление ведущего. Она оживленно беседовала с соседкой.

Степанков неожиданно для себя встал, прошел на сцену, взял у ошарашенного толстяка микрофон и услышал свой голос:

— Здравствуйте, дети. Если позволите, перед очередным номером я кое-что скажу вам. Помните сказку о гадком утенке? Легко презирать и унижать человека за то, что он не такой, как все. За то, что он носит очки, не такие, как у всех, например. А можно посмеяться и над тем, кто любит хорошо покушать и кому родители не успевают покупать костюмы, так он быстро из них вырастает.

В зале дружно засмеялись.

Дети с интересом смотрели на Степанкова. И по-детски раскрывшая рот учительница — тоже. Родители напряженно молчали.

— Лиза Овсянникова, выходи на сцену! — Он спустился вниз, хотел помочь Лизе подняться, но этого не потребовалось. Она быстро поднялась и успела шепнуть ему: «Я так и знала, что вы придете!» Степанков открыл крышку пианино, подвинул стул

— Что ты будешь исполнять?

— Пьеса Скрябина! — неожиданно громко и уверенно произнесла Лиза. — Первая часть!

Пока она играла, Степанков стоял возле Лизы и смотрел в зал. Дети притихли. Родители переглядывались. Учительница замерла. Раздался последний аккорд, музыка стихла. Лиза встала и поклонилась. Раздались дружные аплодисменты. Степанков отвел юную исполнительницу на место, вернулся к ведущему и снова взял у него микрофон.

— Ну что, сможешь так сыграть? Иди, играй!

— Не, я не умею, — замотал головой мальчишка, враз утратив бойкость и красноречие.

— Тогда извинись перед Лизой Овсянниковой. Прямо сейчас, с этой сцены. Нельзя унижать людей за то, что они не такие, как ты. Надеюсь, теперь ты это запомнишь?

— Лиза Овсянникова, извини, я больше не буду тебя обзывать! — потея и запинаясь, произнес парень.

Когда Степанков и Лиза покидали зал, их догнал мужчина, примерно одного со Степанковым возраста:

— Вы уж извините моего сына. Я ему дома всыплю. Я — Лукин. — Видя, что Степанков направляется к выходу, Лукин-старший буквально вцепился в его рукав: — Не обижайтесь на моего сына. Я с ним разберусь. И вот еще что: у меня по Москве сеть салонов оптики. Приходите с дочерью, мы вам что-нибудь красивое подберем. Я, к сожалению, редко бываю в школе. Жаль, раньше вас не встречал.

— Лиза, иди вниз! Я тебя догоню! — Он повернулся к Лукину: — Она не моя дочь, хотя это не имеет никакого значения. Вы же слышали, как девочка играет? Как можно такого ребенка обижать? Даже если бы она и не играла, все равно это какой-то садизм. Простите, мне пора! — И он автоматически, поскольку привык это делать, протянул свою визитку и увидел, как у родителя Пети Лукина изумленно вытянулось лицо.

В тот день Степанков на работу так и не попал. Они с Лизой поехали кататься по Москве, потом ели мороженое на Арбате. Володя позвонил Зохе и предупредил, что сам привезет девочку домой.

На следующее утро в офисе его, как и всегда, ждала электронная почта: Иван Васильевич сообщал, что договор подписан так, как и намечалось, переговоры прошли успешно, открываются заманчивые перспективы.

«Вот так!» — подумал Степанков и с хрустом потянулся в кресле.

Дверь приоткрылась. Заглянул Юра:

— Шеф, задание выполнено!

— Задание?

— Вы поручали отработать фирму Арсения Овсянникова.

— И что?

— Ну, он тот еще фрукт. Слышали про коллекторские агентства? Они взыскивают долги у злостных неплательщиков. Так у этого Овсянникова теперь такое агентство. По документам вполне приличное — «белое». А по делам — настоящее «черное». Ничем не брезгуют, чтобы за хороший процент, а то и за всю сумму выбить, в самом прямом смысле, деньги. За ними много мутных делишек числится. И покровители у них — крутые бандиты. И еще, Владимир Иванович…. Мы наткнулись на встречную проверку нашей фирмы с его стороны. Интересуется он нами… — Юра слегка помялся, вздохнул и продолжил: — Короче, вы не будете возражать насчет «стрелки»? Овсянников не возражает. Может, поговорите сами, в верхах? Мы с его братками не знаем, о чем базарить. Темы нет. Вам-то видней. А мы, если надо, поприсутствуем.

— Где и когда?

— Можно хоть сегодня. Хотите, в «Метелице» или в «Чайхане»…

— В «Чайхане», в полдевятого.

— Хорошо, шеф.

Ну что ж. Все к лучшему. Степанков планировал встречу с Овсянниковым недельки через две.

А тут с плеч долой — из сердца вон!

И Степанков, и Арсений приехали с охраной. Несмотря на то что при Арсении были явные братки, а у Степанкова — проверенные люди из силовых структур, оказалось, что они хорошо знают друг друга. Заказав легкие напитки, и те и другие заняли один столик на шестерых неподалеку от входа в зал. «Высокие договаривающиеся стороны», напротив, облюбовали место в дальнем углу, чтоб их никто не слышал.

— Что будем заказывать? — официант переводил взгляд с одного на другого.

— Коньяк, зеленый чай, — кивнул ему Арсений.

— И мне, — подтвердил Степанков, — а там посмотрим…

Арсений смотрел Степанкову прямо в глаза. Чуть-чуть усмехаясь, как обычно смотрят на человека, только что проигравшего крупную сумму. Степанков решил не обращать внимания на этот вызов, сразу взял быка за рога:

— Вот что, мы оба деловые люди. Предлагаю сделку с предварительным условием. Условие в том, что твоя бывшая жена не должна знать об этой встрече. А сделка в том, что ты оформляешь развод с Милой. С ее стороны не будет никаких имущественных претензий, в том числе и на квартиру. Даже на все то, что в квартире. Хочешь, и на личные вещи…

Арсений качнул головой: мол, ну и ну!

Степанков спокойно продолжал:

— С твоей стороны требуется только одно — отказаться от прав на дочь.

Арсений с удивлением посмотрел на Степанкова, демонстративно широко улыбнулся:

— Так ты ничего не знаешь?

— Чего я не знаю?

Арсений только улыбался и молчал. Залпом выпил коньяк. Наливал в пиалу понемногу чай, отхлебывал, снова наливал. И улыбался. Степанков с удивлением наблюдал за ним, пытаясь понять причину такого поведения.

— Так, мне теперь многое стало ясно, — согнав улыбку с лица, произнес Арсений. — Значит, ваши отношения… Ты с ней спишь?

Теперь пришла очередь Степанкова молча смотреть на Арсения. Не в глаза, нет. Еще дед советовал: если хочешь привести собеседника в замешательство, сбить с толку, заставить нервничать, смотри ему в лоб, между глаз. Смотри спокойно, равнодушно, что бы тот ни говорил. Не отводи взгляда от точки чуть-чуть выше переносицы. Дедовский способ всегда действовал безотказно. Как вот и сейчас.

— Ладно, — заерзал Арсений, — значит, здесь у вас все в порядке. Странно. Так вот, у меня свои планы насчет Милки. Свой счет. Это наше дело. Ее и мое. Ты мне неинтересен. С фирмой твоей мне не тягаться, я бизнесмен начинающий, ты — гигант. Я тебе не даю никаких обещаний. Мне надо подумать. И не обижайся, ты, как бы помягче это сказать, — слепой котенок. Беги ты от нее… Беги… Больше нам пока говорить не о чем. Жди весточки… Я думаю…

«Вот так, — вздохнул Степанков, — ведь ушел хозяином положения. Что мне, разорить его, что ли? Можно, конечно. Но что он там плел, на что намекал? Какие-то угрозы неясные, намеки непонятные… Понт? Но освобождать-то Милу от брачных уз надо! Надо с ней поговорить. В чем там дело? Однако говорить или не говорить ей о встрече с Арсением? Вроде сам ему выдвинул предварительное условие, а теперь… Но он же не ответил согласием… Но и не отказался… Чего-то я точно не знаю, но чего?»

Вот в таких размышлениях и добрался он до своего суперсовременного убежища.

Там его ждал сюрприз.

Этой осенью на Милу, как из рога изобилия, посыпались деловые предложения. Она переводила уже не только для прокатчиков, но и для гильдии актеров, потом ее пригласили синхронистом на семинар кинокритиков в Подмосковье. Она радовалась, что ездит, работает, что это приносит неплохие заработки.

Но и в поездках не отпускала мысль о сложившейся ситуации, которая неуклонно, как санки с горки, катилась к развязке. Одна из… Да нет, пожалуй, единственная причина того, что она старается не бывать дома, — визиты Арсения. Он мог, и он заставлял ее безраздельно подчиняться своим прихотям, больным фантазиям. Надо же, общая с ним тайна, а он повернул все так, что сделал из этой тайны безотказный инструмент подчинения Милы ему, жестокому, всевластному повелителю. Он наслаждался своею властью. А тут еще Зоха говорит, все время говорит, что он хочет брать девочку на выходные, гулять с нею. Это вообще страшно.

Надо все рассказать Степанкову. Но как? Когда? Как он отреагирует на подобное? Она доверяет ему, но… Вот таких «но» все еще хватало. Милу растрогало его отношение к другу, художнику. Но ведь этот человек каким-то образом нажил состояние. И это в таком-то возрасте. Не имея наследства, протекций. Практически с нуля. И неужели без криминала? Вращаясь среди творческой интеллигенции, Мила видела их пренебрежение к людям торговли, бизнеса и слышала разговоры, что большие деньги — темное дело. Да и без них она знала это.

На одном из семинаров обсуждали новый фильм о жизни современных нуворишей. И один старый киношник припомнил, что еще Форд просил не спрашивать его, откуда он взял свой первый миллион. Зато из последующих миллионов он мог отчитаться за каждый цент. В общем, все богачи — люди с темным прошлым, действуют без правил, нарушая законы. При этом могут притворяться добрыми, говорить правильные вещи, заниматься благотворительностью.

Чем в этом смысле Степанков лучше Арсения? Живут они по одним и тем же законам. Конечно, та история, о которой говорил Миша, прояснилась, но все равно остаются сомнения. Если она откроется Степанкову, как он отреагирует, что в нем возобладает: расчет, благоразумное желание уйти в сторону или понимание? Ну, а не скажет она, так это сделает Арсений. Еще хуже, Зоха узнает, сойдет с ума. А Лиза? Страшно даже подумать.

Но надо было решаться на что-то.

Он открыл двери и увидел на вешалке ее пальто, под вешалкой — сапоги. И тотчас из комнаты с криком «банзай» на шею ему кинулось существо, ближе которого, как он уже давно понимал, для него не было. Его потерянная в доисторические времена половинка.

Это так получается: когда рассуждаешь, так сказать, теоретически, на расстоянии, то еще что-то там соображаешь, планируешь… А как только рядом — все к черту, в тартарары…

Вот вам готовый пример. Только-только встретились, а уже кувыркаются, барахтаются на булькающей кровати. Хоть бы руки помыли, поужинали. Никакого воспитания. Так и к обезьянам вернуться недолго.

— Вот, — говорил он уже после мытья рук и ужина, — видишь стеллажи? Здесь мы с тобой расставим книги, еще кое-какие вещи. От родителей остались. Лешка, мой дизайнер, постарался. Чувствуешь, еще запах лака не выветрился. Эх, надо было оставить непокрытое дерево…

— Надо было дерево покрыть водным раствором бустилата. Остался бы запах дерева, и вода бы в него не впитывалась, — щелкнула она его по носу. — «Лешка, мой дизайнер…» Буржуй ты. Оторвавшийся от нужд простого народа. Простой народ — это я. И ты оторвался от моих нужд.

Потом она помогала расставлять Степанкову книги и все остальное родовое наследство. Не густо, но все-таки.

Получилось полстены в книгах. Фотографии в простенках. Теперь на него смотрели родные лица, напоминали о задуманном.

Сейчас сказать или чуть погодить?

Мила помогала Степанкову превратить стильную безликую квартиру в его, неповторимую, степанковскую. Присматривала, где могут появиться отличительные признаки ее маленькой семьи — Милы и Лизы. Получилось бы совсем неплохо.

Сейчас сказать или чуть погодить?

Степанков огляделся. Веселая мама в обнимку с отцом, строгий дед, лукавая бабушка смотрели на него, ждали, что он скажет. Он не сказал ничего.

Он только вздохнул и… решил еще подождать.

Мила взглянула на плоды их совместной оформительской деятельности. Со стен смотрели отец и мать Степанкова, дед и бабушка. Смотрели внимательно, настороженно, будто ждали чего-то… Они-то там знают все. Сказать только ничего не могут. «Да скажу, скажу я ему все! Только не сейчас. Чуть позже. Я должна ему поверить до конца…»

Она вздохнула и… решила еще подождать.

Они взглянули друг на друга, расхохотались и бросились… Да, в объятия.

А что, нельзя?

Москва, январь 2009-го

Вот так и Новый год подоспел, между прочим. А за ним приблизился и Старый Новый год.

— Ты на лыжах ходишь? — спросил он.

— Я же из Сибири.

— Поехали за город. Я знаю местечко, там есть хорошая лыжная база, правда, туда добираться трудно. Пусть последний день каникул будет нашим. Лиза с Зохой от нас отдохнут. Да ей и к школе подготовиться надо. Завтра поедем, послезавтра вернемся. И — в работу. Кроме того, есть очень серьезный разговор. Мы должны побыть совсем одни, без нашей «среды обитания», и решить.

— Что решить?

— Узнаешь.

— Я согласна. У меня тоже к тебе очень серьезный разговор.

Добирались, как в студенческие годы, на электричке. У каждого — небольшой рюкзак. Прибыли благополучно и тут же отправились кататься. Лыжи им выдали на базе, там же — и путевку с маршрутом.

С маршрута они сбились примерно через час. Либо те, кто его составлял, сами по нему не хаживали, либо они не очень умели читать карту. Пришлось пробивать целину по заснеженному полю, за которым виднелась березовая роща, а за ней темнели какие-то строения.

— Володя, ты посмотри, — Мила показала на деревья.

Он глянул и опешил. Яблоневый сад. Деревья без листьев, но на каждом по нескольку яблок. Прозрачных, светящихся насквозь в розовых лучах закатного солнца. Зрелище фантастическое, неправдоподобное, настраивающее и на дальнейшие чудеса.

И чудеса тут же случились: Мила скатилась с горки, попала в незамерзший ручей, промочила ногу, сломала крепление.

— Приехали, — виновато сказала она, глядя с испуганной улыбкой на Степанкова.

Над верхней губой у нее серебрились капельки пота, из-под шапочки выбивался мокрый ершистый чубчик, ботинок хлюпал. Так недалеко и до простуды. Он разулся, надел ей на мокрую ногу свой сухой шерстяной носок, оставшись в хлопчатобумажном.

— Авось до жилья добредем. Что это там?

А там был монастырь. Самый что ни на есть настоящий монастырь из черных бревен, да еще посреди леса. Жуть. Как в кино. Все происходило будто и не с ними и было начисто лишено реальности. Стали стучать в темные тесовые ворота.

Достучались, чтобы услышать добрый христианский совет искать тепла и ночлега в лесниковой сторожке, что метрах в трехстах отсюда по наезженной санями дороге.

— И слава богу, — с облегчением вздохнула Мила. — Кто знает, что там за высоким забором да черными воротами.

Сторожку отыскали быстро. Ее окна приветливо светились. Так же обнадеживающе отозвался на их робкий стук женский голос:

— Не заперто, заходите.

Впустив в тесные сени клубы морозного пара, они ввалились в избу и замерли на пороге.

Собственно, это была одна просторная комната, добрую треть которой занимала печь. Гости как завороженные смотрели на пылающие в печи поленья, боясь ступить дальше: чисто вымытые доски пола сияли золотистым светом. Пахло хвоей, яблоками и мятой…

— Проходите, проходите, люди добрые, — проскрипел надтреснутый баритон. — Ну-ка, Катерина, кого нам бог послал в гости на Новый год? Вы уж извините, но поприветствовать как следует не могу. Ноги не те…

Пока говоривший произносил монолог, гости присмотрелись. У печи на скамеечке сидел осанистый старик и что-то строгал.

— Давай, Катя, угощай молодых. Небось застыли.

Навстречу не пошла, а поплыла не старая еще женщина, неся на вытянутых руках что-то белое. Полотенце.

— Умывальник там, — кивнула она в угол за печь.

Вода обожгла замерзшие руки. Пока Мила и Степанков умывались, хозяйка несуетливо передвигалась от стола, стоявшего прямо под лампой, в закуток с другой стороны печи. Пустое пространство на столе постепенно заполнялось. В центре водрузилась плетеная, застланная вышитой салфеткой хлебница с огромными ломтями белого хлеба. За ней — берестяная солонка. Граненый графин с запотевшими боками занял главенствующее место возле хлеба. Они смотрели на миски с капустой, в недрах которой искрились рубинчики то ли клюквы, то ли брусники, на моченые яблоки, сложенные горкой в другой миске. А вот и огурчики. Один в один. В пупырышках. С налипшими на бока смородиновыми листочками. Рядом матово блестели грибы. Как оказалось, маринованные маслята, соленые грузди и маринованные же ножки белых. И — сало. Огромная тарелка щедро нарезанного (в пол-ладони ломти) бело-светло-серо-розового с двумя мясными прожилками сала…

Как сквозь пелену, до наших путешественников, почти уже теряющих сознание от этого великолепия, донеслось:

— Ну, присаживайтесь. К столу, к столу. — Хозяин уже сидел во главе. Как он там оказался, осталось загадкой.

Налили по первой. Рюмки, граненые, как графин, мигом покрылись испариной. Первач (а это был, безусловно, он) поселил между душой и желудком теплый, медленно, но верно разгорающийся очаг, оставив во рту легкий запах хвои и лимонника. Огурцы весело хрустнули на зубах. Так же ушли вторая и третья. Покалывали отходившие от мороза пальцы рук и ног, появилась легкость в движениях и разговоре.

— А что же жена с нами не присядет? — спросила Мила.

— Это не жена. Женщина. Приходит приготовить, постирать. Сроду не был женат, — пояснил старик, поглядывая на хлопотавшую у печи Катерину.

— Однако, говоришь, ноги не ходят, а на женщину вон как смотришь, — не удержался Степанков.

Мила укоризненно взглянула на него.

— Да я что? Я просто… — смутился Степанков.

— А я не в обиде, — даже как-то просветлел старик. — Что есть, то есть. Это я хожу только плохо. А лежать я еще — ого-го!

— А я вот тебе шумовкою по дурной голове, бесстыдник старый, — подала голос от печи Катерина.

После еды и выпивки их разморило. Катерина постелила им в боковой комнатушке, и они отправились спать.

И, как ни странно, сон не шел, они не могли заснуть, лежали в легкой тишине дома, затерянного в лесу, и смотрели в темноту. Каждый думал о своем. Он — о том, что так и не решился сказать ей о встрече с Арсением, результатах поездки в N-ск, не предложил ей переехать с Лизой на Кутузовский, взять его, Степанкова, фамилию.

У нее по щекам текли слезы. Она думала о предстоящем непременном признании, вспоминала родителей с их вечными заботами о домашних заготовках… И уже не осуждала, а каким-то внутренним чутьем созревшей женщины понимала. Можно чего-то не принимать, но надо иметь право осуждать… Если такое право вообще можно иметь…

Не спали…

Тоска задушила привольность во мне,

А хочется, выпрямив спину, подняться.

Опору найти и, прижавшись к стене,

Лозой прорасти, уцепиться, собраться…

Смотреть, как бросаются тени в саду

Под ноги залетному ветру.

И имя шептать, и услышать — «Иду»,

И руки — ветвями — навстречу…

Он читал стихи, закрыв глаза.

— Это твои? — спросила она.

Он молчал.

— Это твои стихи, не молчи, ведь правда? — Она улыбнулась. — Боже мой, так ты и стихи пишешь…

Они помолчали.

— Ты уже читал эти стихи кому-нибудь… из женщин? — спросила Мила после минутной тишины.

— Эти стихи для тебя. Одной. Ты первая и единственная женщина, которая их услышала.

— Мне никто и никогда…

Утром встали, едва забрезжил рассвет, выпили по стакану крепкого чая, заваренного какой-то пахучей травой. Ботинки и носки у печи просохли. База оказалась на удивление близко, добрались до нее минут за двадцать. И скоро уже дремали в электричке.

На вокзале их встретил Юра, развез по домам. Сначала Милу. Потом Степанкова.

— Отключаю телефон и — спать. Завтра, как обычно, — к подъезду.

— Есть, шеф.

Его разбудил звонок мобильного телефона. Пару часов назад он устроился на диване перед телевизором и моментально заснул. На экранчике дисплея высветились слова: «Сергей, адвокат». Степанков вскочил, тряхнул головой, прогоняя сон, и нажал кнопку «принять вызов».

— Да, привет, Сережа. Слушаю тебя. Узнал что-нибудь? Кто этот мужчина?

— Ну, новости не особенно радостные. Странная ситуация. Этого товарища, которого нашли у тебя в холле, так и не опознали. Одет он был в довольно дорогую одежду, как ты помнишь, явно не бомж. В карманах совсем ничего не было, как будто обчистили его, понимаешь? Удар ножом был один, прямо в сердце, он умер сразу же. Били с близкого расстояния, так что он, видимо, добровольно подпустил убийцу к себе, скорее всего это его знакомый.

Единственное, что у него нашли за подкладкой, так это довольно необычную заклепку. Я попросил у следователя одолжить ее по старой дружбе, он оказался моим бывшим сокурсником. Мои люди ее исследовали, оказалось, что эта заклепка от, ты не поверишь, особой плетки, их делают на заказ.

— Особой плетки? Ты выяснил, где их продают?

— Обижаешь, конечно, выяснил. Так вот, оказывается, их распространяют в Москве только в некоем закрытом клубе, это клуб… эээ… садомазо. Мы съездили туда, и по нашему описанию администратор узнал этого человека. Не сразу, конечно, раскололся, у них там конфиденциальность, так что пришлось поднажать, денег пообещать. По его рассказам, этот человек бывал там довольно часто. Имени он его не знает, но сообщил телефон клубного водителя, который часто отвозил того домой. Нужен адрес? Записывай, — он продиктовал адрес одного из переулков вокруг Патриарших прудов. — И еще… Иногда с ним вместе бывал некий молодой мужчина, и тогда они уезжали в Ясенево. Вот адрес… Наша помощь нужна будет?

— Нет, сам справлюсь. Спасибо большущее за все, Сережа.

Степанков, не прощаясь, нажал кнопку отбоя и застыл в оцепенении, не в силах поверить, осознать…

Дом, указанный в адресе Ясенево, был именно тот, где жила Мила…

«Вот так. Опять ничего не сказала. Ничего, сейчас отосплюсь, соберу завтра Лизоньку в школу и поеду к нему прямо на работу. Попрошу выйти в кафе напротив и все расскажу. Ключи от его квартиры будут со мной. Если что-то не так… Если не поймет… Вот — ключи на стол. И все. А Арсений пусть делает, что хочет. Неужели матери все скажет? Нет, конечно… А что, если уехать? Взять и уехать…»

Всю дорогу домой Мила терзалась этими мыслями.

А вот и дом.

Дверь в квартиру была приоткрыта. Мила замерла. Тревожное предчувствие кольнуло сердце. Она осторожно надавила на дверь, та распахнулась.

Посреди комнаты на стуле сидела Зоха. Она подняла заплаканные… нет, уже высохшие, воспаленные от слез глаза на Милу.

— А, это ты… Звоню, звоню тебе… Он забрал ее к себе. Девочка плакала. Не знаю… Требует тебя. А я звоню, звоню…

Мила рванула из сумки мобильник. Так и есть, разряжен…

Набрала номер Арсения по городскому телефону. Не успела сказать и слова, как услышала:

— Приходи. Я видел, как ты приехала. Мы тебя ждем…

— Верни ребенка…

— Да, пожалуйста! Иди и бери. Мне некогда ее водить туда-сюда. А одну отпускать боюсь, мало ли что там бывает на темных лестницах, в грязных лифтах… Наша с тобой девочка такая беззащитная… Приходи и забирай… — Он бросил трубку.

Больше ни мобильный, ни квартирный телефоны не отвечали. Зоха с тревогой смотрела на Милу. Та понимала, что Арсений замыслил что-то недоброе. Позвонить Володе? Нет, это невозможно…

— Мама, — она так впервые назвала свекровь, — мама, я не знаю, чего он хочет… Я боюсь за девочку… Да и за себя тоже…

— Ну, что ты… что ты… Разве отец может причинить зло своему ребенку?

— Ладно-ладно… Я потом вам все расскажу…

— Что расскажешь? — Зоя Павловна как будто очнулась.

— Потом, мама, потом… Я пошла за Лизой. Если меня не будет долго… Ну, час, минут сорок, вызывайте милицию…

— Милицию?! Нет-нет… Мы сами… Я приду…

— Мама! Милицию… Или нет, вот номера телефонов Володи Степанкова… Пусть он немедленно приезжает. Скажите ему все. Пусть решает.

— Что значит «все»? Что именно я должна сказать ему? Что Лиза у отца? Что ты пошла к мужу? Господи, ну почему же все это свалилось на мою голову? За что?

— Я прошу вас, мама… Вы ничего не знаете… Сейчас некогда и не время. Я потом вам все расскажу… Сделайте так, как я говорю. — Мила выбежала из квартиры.

— Чего я не знаю? Я все знаю о своем сыне… Зачем посторонних людей вмешивать? Он хороший мальчик. Ну, так все нескладно получилось, что ж… Надо мириться, надо жить… Чего вам не хватает?

Зоя Павловна бесцельно ходила по квартире, бормоча и переставляя стулья, перекладывая с места на место Лизонькины игрушки. Потом вышла на балкон и застыла, не отрывая глаз от подъезда, где была квартира Арсения. Милы не было видно.

Наверное, она уже вошла.

Дверь в квартиру Арсения оказалась открыта. «Прямо фамильная черта», — не к месту мелькнула ироничная мысль. Мила шагнула в прихожую…

Очнулась она оттого, что кто-то заботливо прикладывал мокрое полотенце ко лбу, давал нюхать нашатырный спирт. Она открыла глаза и увидела внимательный, сочувствующий взгляд Арсения.

— Немножко больно, но ничего, скоро пройдет. Так надо, понимаешь. Сейчас укольчик сделаем, и тебе станет хорошо…

Мила дернулась. Она была привязана к стулу скотчем. Как в гангстерском кино. Рот заклеен не был. Она попыталась закричать, Арсений укоризненно покачал головой и указал глазами на дверь:

— Девочку напугаешь. Она такая впечатлительная. Мало ли что…

В ручку двери была просунута швабра. За дверью раздавались шорохи, возня, глухие рыдания.

— Что ты с ней сделал, сволочь?

— Ничего. Останется жива наша девочка… Она уже почти взрослая, такая рассудительная…

Арсений достал пузырек то ли с эфиром, то ли со спиртом, намочил ватку и, как заправская медсестра, сноровисто протер Миле предплечье. Потом достал одноразовый шприц, наполнил его из другого пузырька розоватой жидкостью, брызнул вверх струйкой, выгоняя воздух, и подошел к Миле. Та дернулась.

— Не бойся. Чуть-чуть будет больно. Я аккуратно…

«Наркотик, — мелькнула догадка, — да он и сам…» Только теперь она отметила необычайную бледность его лица, темные, сероватые губы, быструю, несколько бессвязную речь. «Что там с девочкой?» Эта мысль тревожила ее больше всего. «Звони, Зоха, звони!»

— Ой, — сказал, улыбаясь, Арсений, всаживая иглу, — потерпи. Сейчас будет хорошо. А я пока все подготовлю.

Он вышел на балкон и стал рыться в ящике с инструментами, громыхая чем-то железным.

Зоя Павловна увидела, как Арсений вышел на балкон, явно что-то там разыскивая. «Вот, все хорошо. Они, наверное, разговаривают, он что-то мастерит…»

Арсений вернулся с тяжелым молотком и большими гвоздями.

«Что он хочет делать? Двери забить на лестничную клетку?» Она только подумала это, вслух не произнесла, а он усмехнулся и сказал:

— Нет, дверь забивать не будем. Ты же у нас святая. Вот и будет у тебя испытание, мытарство божье. В паркет гвозди полезут. Только ножки мы тебе не сведем, а разведем. Чтобы мне потом удобно было делать то, чего я был всегда лишен… С Володей-то все нормально было? Расскажи, как он тебя пользовал…

Арсений говорил уже как-то вяло, равнодушно, монотонно, без эмоций. На Милу поглядывал как бы с сожалением, переживая за ее такое беспомощное положение.

Положение было действительно беспомощное. Не только потому, что она была крепко связана. Он ее, кстати, уже и развязал. Но она не могла пошевелить даже пальцем. Наркотик давал о себе знать. А вот сознание работало отчетливо.

Арсений между тем стащил ее со стула и стал аккуратно раскладывать на полу. Развел руки в стороны, ноги — насколько мог шире. Устал. Присел на стул, стал смотреть, склонив голову набок. Что-то ему не понравилось. Снова свел руки, ноги. Стал раздевать, переворачивая Милу с боку на бок. Раздел догола. Вещи заботливо подложил под голову. Потом передумал, отнес их на диван. С дивана взял «думочку» и положил под голову своей жертве. Потом снова развел ей руки и ноги. Опять какое-то время молча смотрел и, наконец, приступил к исполнению главного замысла. Первый гвоздь с хрустом вошел в ладонь, расколол паркетину. Второй… Запахло кровью. Так пахнет, когда моешь принесенную с базара свежую печень. Боли она совершенно не чувствовала. Язык ее не слушался. Она как бы со стороны и издалека наблюдала за Арсением. Тот стал раздеваться.

— Ну почему все так? — говорил он, прыгая на одной ноге, снимая брюки. — Почему у меня со всеми все выходит, а с тобой нет? Ничего не получалось, только иногда кое-как… А ты мне о своей любви зудишь, к доктору направляешь. Был я у доктора, был! Нормальный я. Это с тобой что-то. Знаешь, вот если и сейчас ничего не выйдет, я убью тебя…

— Ли-и-за-а, — собрав всю волю, прошептала Мила.

Она боялась за девочку. Вдруг та увидит это?

— А-а, — догадался Арсений, — не переживай, я все приберу. А что, она так и не знает ничего? Ну, она-то ладно… А моя мать, твои родители? Как это они не заметили, что ты не была беременна?

Мила удивилась, что он говорит сейчас об этом. Ведь это был их совместный план. Страху они тогда натерпелись…

И он ведь знал, чувствовал, что она старалась во всем угодить ему, идти навстречу его не очень-то нормальным прихотям. Напрасно. Он все больше и больше ненавидел ее. Она стала для него воплощением зла. Ему бы взять да отказаться от нее, разойтись, создать новую семью. Но в мозг, подстегиваемый все увеличивающимися дозами наркотиков, вселилась мысль: он должен овладеть ею, а затем уничтожить. Стереть с лица земли. Что делать с девочкой, он еще не знал. Так далеко он еще не заглядывал.

Все это он рассказывал распятой Миле, стоя над ней в чем мать родила.

— Арсений…

Это была Зоя Павловна. Он был так увлечен своей идеей, что даже не думал о том, заперта ли дверь…

— А, мама, — спокойно сказал он и отошел, как был, к столу, сел, заложив нога за ногу, — а мы вот тут решили выяснить отношения. Раз и навсегда.

Зоя Павловна не слышала, что он говорит. Только сейчас она увидела обнаженную, залитую кровью, распятую на паркете огромными гвоздями невестку. Увидела и поняла то, что не укладывалось в голове. И это было с ней, в ее семье. То, что среди ночи показывают по телевизору в американских фильмах ужасов. Это пришло в ее дом.

— Присаживайся, мама, не стой в дверях. Продует, — говорил между тем Арсений, — а что удивляться? Да, я болен. А почему? Почему бы тебе не спросить об этом у своего старшего брата? Чему он там меня учил параллельно с французским… Знаешь, он открыл мне тайну моего происхождения. Отец так и не знал, чей я ребенок? А, мама? Кто мой папа? Тот самый дядя из правительства, который приносил мне такие замечательные игрушки?

Зоя Павловна, Зоха, казалось, не слышала или не слушала, о чем и что говорит ее сын. Взгляд ее блуждал по комнате, избегая задерживаться на Миле и Арсении. Вдруг он остановился на пистолете, лежащем на комоде, прямо у руки, какой она оперлась, чтобы не упасть. Женщина взяла оружие и стала внимательно рассматривать его.

— Вот-вот, — пожал плечами Арсений, — мать убивает рожденного ею сына. Из пистолета. Нет, мама. Мелодрамы не получится. Садись.

Зоха обессиленно села на пол, машинально поправив юбку.

— А у меня тебе привет от дяди… Вам, наверное, интересно. Ты, мать, все удивлялась, куда это он пропал, не могла дозвониться… Ну, так уж и быть… Ведь это я грохнул старикана. Но первоначально план был другой, я хотел, чтобы он убил Степанкова. Нас такие тайны связывали кровные, что я доверял ему абсолютно. Между нами связь была посильнее, чем страх перед всеми правосудиями мира.

Мы приехали со стариком поздно ночью к Степанкову домой, чтобы поменьше было свидетелей. Мимо консьержа прошли очень легко — позвонили, заказали пиццу в какую-то квартиру. Когда ее привезли, мы забрали ее у разносчика прямо на улице и вошли в подъезд уже с пиццей, показали консьержу наряд с адресом, он даже звонить в квартиру, уточнять не стал. А потом его, видимо, сменили, потому что он так и не стал выяснять, где это мы застряли…

У Степанкова, как мне говорили мои люди, не было дня, чтобы он не ночевал дома.

Но когда мы зашли внутрь, в квартире его не оказалось, хотя свет горел, мы видели с улицы.

Дядя вскрыл дверь, ведущую в холл… О-о, он умел и это… Правда, дверь в квартиру ему не поддалась… Мы решили подождать его в холле, раз уж пробрались.

Но так случилось, что мы поссорились. Я взял нож и зарезал его. Не хотел убивать, но он вывел меня из себя…

Дверь в холл я захлопнул, потом дождался утра и вышел вместе с какими-то жильцами. Я спрашивал у них что-то во время прохода мимо консьержа, и он подумал, что я их гость, или что-то в этом духе. Страшно представить, сколько совершается преступлений благодаря таким вот охранникам и консьержам! Им на все наплевать…

Я стал следить за этим Степанковым сразу, как только увидел его на дне рождения Лизки… Он-то меня не заметил, зато я заметил его… Он мне мешал, хотел отнять мою жену. Я не собирался позволять ему этого…

План у нас был такой: зайти под предлогом разговора. Дядя должен был его убить так, чтобы это походило на заказное убийство и все решили, что это из-за бизнеса… Думаю, у него в жизни был подобный опыт, в этом я доверял ему… Он многое умел, даже удивительно… Только нас постигла неудача…

Я только там понял, как сильно я его ненавидел всю жизнь… А он начал говорить, что он все помнит, что он любит меня…

Когда он умер, мне сразу стало легче…

Мама, ты знала, что мой дядя был садистом и педофилом? Хотя в последнее время он больше любил смотреть пассивно, фильмы собирал, по клубам ходил…

Той ночью он предложил мне снова… Я не смог сдержаться, не знаю, что на меня нашло. Я ударил его…

Зоя Павловна как-то странно смотрела на сына и часто-часто дышала, казалось, она сейчас упадет в обморок.

— Не падай, мама, в обморок, не поможет. А чего ты удивляешься, неужели не знала? Не ври, — вдруг тоненько завизжал Арсений, — ты должна была знать…

Раздался выстрел. Арсений опрокинулся вместе со стулом. Он попытался подняться, посмотрел на черненькую дырочку на левой стороне груди, улыбнулся, руки у него подломились, он опрокинулся навзничь, успев произнести:

— Ну вот, все и кончилось…

Глаза его остались открытыми. Он смотрел на мать.

А она с удивлением смотрела на оружие в своей руке, вертела его по-всякому, не понимая, видимо, что же произошло. Раздался еще один выстрел. Зоя Павловна отлетела к стене и стала медленно сползать на пол.

— Как больно… Как больно ему было, — только и сказала она.

В дверном проеме показался Степанков.

— Мила… Зоя Павловна… О, черт!

За ним толпились люди: милиция, охранники, Михаил.

— Стоять всем на месте, — скомандовал Степанков, сбросил пальто и накрыл им Милу, — доктора!

— Доктора… доктора… — пронеслось по прихожей.

— Погодите, погодите, — забормотал Степанков, — одну минуточку…

Он почему-то попытался разжать пальцы Зои Павловны на спусковом крючке, словно это могло повернуть все вспять. И тут раздался третий выстрел. Степанков дернулся, поднял удивленное лицо.

— Вот это да! — изумленно сказал он и упал.

Швейцария, апрель 2009-го

Жив, жив остался наш герой! И его возлюбленная жива. И девочка Лиза. А иначе кому поднимать из руин N-ский комбинат? Кто родит ему сыновей — продолжателей рода Степанковых? И кто-то же должен удивлять мир волшебной музыкой, рожденной из занудных гамм…

Спустя несколько месяцев после описываемых событий, в горах Швейцарии, в частной клинике, где лечат за большие деньги все — от прыща на носу до раковых опухолей, — в приемной знаменитого доктора сидел Степанков. Он похудел, побледнел и все же был на ногах, его ранение оказалось не очень тяжелым. Хуже было у Милы. Ей делали операцию за операцией, по косточкам, по хрящичкам собирали запястья рук. Повреждения оказались серьезными, дело едва не кончилось ампутацией. Но все обошлось. А Лизоньке назавтра обещали снять повязку. Врачи уверены, что зрение у нее будет хорошее. Как ни странно, именно нервное потрясение мобилизовало ресурсы организма, сделало сложную операцию эффективной.

— Вы хотели со мной встретиться, господин Степанков? — доктор стремительно проследовал через приемную в кабинет, кивком головы приглашая Володю за собой. Говорил он на чистейшем русском.

От такой неожиданности Степанков потерял дар речи, запутался в заготовленных заранее немецких и французских словах благодарности. Доктор весело улыбнулся:

— Да русский я, русский. От братков и вымогателей, которые в служебных креслах сидят, сбежал… Излагаю быстро и коротко: жену еще долго собирать будем, но восстановим полностью, даже на пианино играть будет. Дочь почти наверняка будет видеть нормально (кстати, девочка очень похожа на вас), но нужны будут кое-какие процедуры, упражнения… Все. Какие еще вопросы?

— Можно, я Лизу к себе в номер возьму?

— Можно. Это же здесь, только на другом этаже? Хорошо, там и снимем повязку. Прошу прощения, я должен идти к другому пациенту…

— Завтра утром снимут повязку, и ты будешь видеть, как все.

— Без очков?

— Без очков.

— А это что? Знаю, знаю… Это Зохина шаль…

— Нет, это шаль другой твоей бабушки. Это моя мама. Ее уже давно нет. А Зохина шаль тоже здесь. Они совершенно одинаковые. Пощупай.

— Одинаковые…

— Одну я накину тебе на плечи, другую себе. Мы откроем дверь на балкон и будем дышать свежим воздухом.

— А мама где?

— У мамы тоже все в порядке. Завтра последняя операция.

— А где мы теперь будем жить?

— Есть на земле один прекрасный город. Мне теперь он кажется самым прекрасным, хотя раньше я так не считал… Возможно, ты решишь иначе, но в любом случае я хочу, чтобы ты его увидела. Там жил я в детстве. Старые развалившиеся пустые дома снесли, территорию выровняли, на этом участке теперь строят новый дом, даже несколько домов. Знаешь, такой большой, из красного кирпича, с причудливыми решетками, беседками и детской площадкой. А еще там будет настоящий пруд.

— Пруд! — Лиза восторженно захлопала в ладоши. — Я так люблю купаться! Но мама мне редко разрешает…

— Думаю, теперь она будет разрешать тебе многое. Ведь ты выздоровела. Ты будешь ходить в школу, вдобавок наймем тебе учителей.

— И буду играть на пианино? — недовольно пробурчала Лиза.

— Ну, это уж как ты сама решишь. Неволить тебя никто не будет.

— А вы можете сесть рядом и взять меня за руку?

— Конечно. Тебе тепло?

— Мне хорошо, мне тепло… А вам?

— И мне. У нас же одинаковые шали.

— А что за окном?

— Горы. Красивые горы. Ты их завтра увидишь. Хочешь, я тебе спою?

— Как маленькой? Колыбельную? Конечно, хочу. Мне мама когда-то давно пела… И я засыпала, укутавшись в бабушкину шаль.

Спи-тко, Лизонька,

Спи-тко, милашенько,

Лю-лю! Лю-лю!

Спи-тко, робенок дорогой,

Ненаглядный, золотой…

— Ишь хитрый… Это для мальчика колыбельная. Мы в музыкальной школе пели… Сами уснете, а я потом майся до утра… Давайте лучше я спою.

— Ну, пой… — согласился он.

— Вот эта песня для девочек:

Сон да дремота

По качульку брела,

По качульку брела,

К дочке в люльку забрела…

Лелюшки, люли,

Прилетали гули.

Стали гули ворковать,

У меня дочка — засыпать.

«Господи, когда же и у нас будет так, чтоб можно было жить спокойно, работать… Когда мы научимся быть счастливыми?»

Спи-ко, дочка моя,

Прикачаю я тебя.

Байки-качи,

Под подушку — калачи,

В ручках — прянички,

В ножках — яблочки…

«Надо начинать все со своего дома. Сейчас его строят в N-ске. Не дом, целый поселок. Не домик окнами в сад, а много домиков окнами в сад…»

Уставшая от впечатлений и новостей Лиза уже давно тихонько посапывала во сне, а Степанков все сидел у ее кровати и смотрел вдаль.

Его мысли были полны и светлой печали, и тихой умиротворенной радости. Как же так вышло, что судьбы таких разных людей связались в запутанный узел?

В дверь тихо постучали. Вошла горничная с запиской в руке. Увидела девочку в кровати, а мужчину в кресле, посмотрела на открытую балконную дверь, осуждающе покачала головой. Положила записку на журнальный столик. Прошла на цыпочках, прикрыла дверь. Поправила шали на спящих. Пальцы ощутили необыкновенную мягкость козьего пуха, который и в самые лютые морозы умеет хранить тепло. «Да, у нас такого нет», — подумала она по-немецки… Или по-французски… Кто знает. У них там, в Швейцарии, четыре государственных языка. Но общий язык они всегда находят. В России — один государственный язык, а мира и покоя себе никак не обрящем.

Володе снится сон, как живут они всей семьей в N-ске, в восстановленном родительском доме. Вокруг такие же красивые дома, утопающие в цветущих садах. Из открытых окон дома слышатся звуки рояля: приехала на каникулы Лиза. Она учится в консерватории и уже приглашена в турне по странам Азии. Почему Азии? Непонятно, но во сне все бывает. Во дворе бегают двойняшки — мальчик и девочка — в белых костюмчиках, Мила со своими родителями варит на летней печке малиновое варенье. Или клубничное? На соседнем участке стоит раздумчиво у мольберта Мишка. Его жена Лариса, ладно уж, пусть будет, у калитки разговаривает с делегацией рабочих комбината, которые просят ее баллотироваться на должность главы администрации N-ска. Потом рабочие придут к нему, Владимиру Ивановичу Степанкову, и скажут, что пришла очередь поднимать из руин и другие города. А без него, Степанкова, делать это некому. Нет, Степанков все-таки неисправим, даже во сне!

Лизе снится сон, что она наконец-то разучилась играть на этой каторге — рояле, вышла замуж за толстого мальчишку Петьку Лукина, а потом бросила его страдать, одинокого и влюбленного, а сама сбежала с английским принцем на Гавайи. Там нарожала кучу принцессиков и поет им русские колыбельные песенки…

Миле снился дом в Муроме, отец с матерью. Они вырастили огромный баклажан. Баклажан уже больше самого огромного дирижабля, в нем разместился необъятный концертный зал, где зрители — семечки, а они с Лизонькой, обе почему-то одного возраста, в белых платьицах играют для международного жюри собачий вальс…

Снятся свои сны, которые мы из-за дальности расстояния не можем рассмотреть как следует, и художнику Михаилу, и его жене Ларисе, и серьезным охранникам бизнесмена Владимира Ивановича Степанкова, и мэру города N-ска, и заместителю бизнесмена Владимира Ивановича Степанкова, и… Редко можно встретить человека, которому бы не снились какие-то сны.

Не будут теперь они сниться только Арсению Овсянникову и его маме Зое Павловне. Давно не снятся деду с бабушкой, родителям Степанкова, всем его предкам, многих из которых он не знал и знать не будет. Теперь они превращаются, а иные уже превратились, в своих могилах в землю. Пройдет много-много лет, многого не станет в этом мире. А Земля, пожалуй, останется. Если мы не постараемся ее уничтожить…

Content

Олег Рой
Шаль

Часть первая

Москва, июнь 2008-го

Москва, декабрь 1991-го

Москва, июнь 2008-го

Москва, июнь 1994-го

Москва, июнь 2008-го

Москва, ноябрь 1998-го

Москва, июнь 2008-го

Москва, апрель 2008-го

Часть вторая

Москва, июнь 1994-го

Москва, июнь 2008-го

Москва, февраль 1986-го

Москва, октябрь 2006-го

Москва, август 2008-го

Москва, июнь 1997-го

Часть третья

Москва, август 2008-го

Москва, июнь 1987-го

Москва, август 2008-го

N-ск, май 1985-го

Москва, сентябрь 2008-го

Москва, январь 2007-го

Москва, сентябрь 2008-го

Москва, ноябрь 2008-го

N-ск, ноябрь 2008-го

Москва, ноябрь — декабрь 2008-го

Москва, январь 2009-го

Швейцария, апрель 2009-го