Тодд Чарлз

Испытание воли

Глава 1

В этой тихой части Уорикшира смерть посещала города и деревни так же часто, как и везде в Англии. Сыновья и отцы погибли на мировой войне; ужасная эпидемия гриппа опустошила графство, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни детей, как по всей Европе, и убийства случались порой даже здесь, в Аппер-Стритеме.

Так, одним прекрасным июньским утром, когда ранний туман поднимался в солнечном свете, подобно савану, полковник Харрис был хладнокровно убит на лугу, где цвели лютики и примула, и его последним осознанным чувством был гнев. Дикая черная ярость пронзила его, прежде чем все погрузилось в небытие, и он, несмотря на ружейный выстрел, еще успел вонзить шпоры в бока коня, покуда его руки сжимали поводья в спазме, крепком как железо.

Он умирал тяжело, неохотно, ругая Бога, и его крик отозвался эхом в тихих лесах, подняв стаи грачей с деревьев.

В Лондоне, где дождь лил с карнизов и бежал черной водой по сточным канавам, человек по фамилии Боулс, никогда не слышавший о полковнике Харрисе, получил информацию, которая могла стать ему подспорьем в тайном расследовании жизни и деятельности одного из коллег Скотленд-Ярда.

Он сидел за столом в мрачном, старом кирпичном здании, уставясь на лежащее перед ним письмо. Оно было написано на дешевой бумаге густыми чернилами, округлым детским почерком, но Боулс почти боялся притронуться к нему. Письмо было для него бесценным, и, если он молил богов, в которых верил, даровать ему необходимое оружие, они не могли лучше выполнить его просьбу.

Его светлокожее лицо расплылось в радостной улыбке, а суровые, янтарного цвета глаза прищурились.

Если это было правдой — а у него имелись все основания в это верить, — он был абсолютно прав насчет Иена Ратлиджа. Боулс был отомщен шестью строчками, написанными девичьим почерком.

Прочитав письмо последний раз, Боулс аккуратно сложил его, спрятал в конверт и положил в ящик стола.

Теперь вопрос заключался в том, как лучше использовать эти знания, не опалившись в огне, который он хотел разжечь.

Если бы те же самые боги придумали способ…

Но похоже, он у них был.

Спустя двадцать четыре часа из Уорикшира прибыла просьба о помощи, и суперинтендент Боулс абсолютно случайно оказался в нужном месте и в нужный момент, чтобы выдвинуть простое и явно конструктивное предложение. Боги были очень щедрыми. Боулс был необычайно им признателен.

Просьба о помощи прибыла в Скотленд-Ярд по обычным каналам и была изложена обычными терминами. Но в сухих строках ощущалась явная паника.

Местные полицейские силы, озадаченные жестоким убийством полковника Харриса, делали все, чтобы провести расследование быстро и эффективно. Но когда было зафиксировано заявление одного свидетеля и инспектор Форрест понял, к чему оно может привести, в полиции Аппер-Стритема испугались не на шутку.

На совещании с высшими властями графства было благоразумно решено позволить Скотленд-Ярду разбираться в ситуации, а самим держаться от расследования как можно дальше. В данном случае столичное вмешательство искренне приветствовалось. С нескрываемым облегчением инспектор Форрест направил свою просьбу в Лондон.

Ярд, в свою очередь, столкнулся с серьезной дилеммой. Волей-неволей они получили к рассмотрению дело, где были необходимы осторожность и опыт. В то же время оно было скверным, с какой стороны на него ни смотреть, и чья-то голова обязательно должна была покатиться. Следовательно, человек, посланный в Уорикшир, должен быть легко заменяемым, как бы хорош он ни был на своей работе.

И тогда Боулс выступил со своевременными комментариями.

Инспектор Ратлидж вернулся в Ярд, покрыв себя грязью и славой в окопах Франции. Такой выбор, без сомнения, снискал бы популярность в Уорикшире, так как демонстрировал чуткость, необходимую в данных обстоятельствах. Что касается опыта, инспектор расследовал ряд серьезных дел до войны, оставив блистательный послужной список. Слова «козел отпущения» конечно же не были употреблены, но Боулс деликатно указал, что пожертвовать Ратлиджем было бы наименьшей моральной потерей — если бы дело дошло до этого, — так как он только что вернулся в полицию.

Последовала полуискренняя увертка относительно состояния здоровья Ратлиджа, но Боулс решительно отмел ее. Врачи объявили инспектора пригодным к исполнению обязанностей, не так ли? И хотя он все еще был худым и изможденным, но уже напоминал человека, ушедшего в армию в 1914 году. Естественно, он стал старше и бесстрастнее, но этого следовало ожидать. Война изменила многих…

Рекомендация была одобрена, и обрадованного Боулса послали уведомить Ратлиджа. Найдя инспектора в маленькой комнатушке, где он читал пачку рапортов о текущих делах, Боулс постоял в коридоре несколько минут, стараясь выровнять дыхание и принудить себя к сдержанности. Затем он открыл дверь и вошел. Человек за письменным столом поднял взгляд — улыбка преобразила его худое бледное лицо, оживив усталые глаза.

— Война не улучшила человеческую натуру, верно? — Он постучал по открытой папке и добавил: — Пятое убийство во время потасовки. Кажется, армия смогла научить нас кое-чему — а именно помещать лезвие между ребрами с нужным результатом. Никто из пятерых не выжил. Если бы мы так орудовали штыками, воюя с немцами во Франции, то были бы дома в шестнадцатом году.

Голос был приятным и мелодичным. И именно его Боулс, обладавший пронзительным северным акцентом, больше всего не любил у Ратлиджа, как и тот факт, что его отец был адвокатом, а не бедным шахтером. Обучение легко давалось Ратлиджу. Ему не пришлось упорно работать, вдалбливая каждый кусочек знаний в мозг усилием воли, и бояться экзаменов, ощущая себя посредственностью. Необходимость суровой борьбы там, где другие парили на фалдах фраков выросших в Лондоне отцов и дедов, задевала гордость. Кровь всегда давала о себе знать. Боулса это возмущало. Если бы существовала справедливость, германский штык должен был прикончить этого солдата вместе с остальными.

— Ну, вы можете это отложить. У Майклсона есть кое-что для вас, — сообщил Боулс, составляя в уме фразы, которые доносили бы только голые факты, оставляя в стороне нюансы, могущие насторожить Ратлиджа или дать ему возможность отказаться от поездки в Уорикшир. — Пройдет месяц, и ваши фотографии будут во всех чертовых газетах, помяните мое слово. — Он сел и начал вежливо описывать ситуацию.

Оставив позади пригороды Лондона, Ратлидж поехал на северо-запад. Утро было скверное, дождь стучал по ветровому стеклу, падая с серого неба грязным занавесом от горизонта к горизонту; колеса отбрасывали по обе стороны потоки воды, словно черные крылья.

Адская погода для июня.

«Мне следовало бы сесть в поезд», — думал Ратлидж, сбавив скорость. Но он знал, что все еще не сможет вынести пребывания в вагоне. Одно дело — быть закупоренным в машине, которую можно остановить в любой момент, и другое — находиться в поезде, который не можешь контролировать. Двери закрыты, в купе жарко и душно. Скученность людей вокруг вызывает чувство паники, как и голоса, звенящие в ушах, как стук колес, подобный ударам собственного сердца. Одна мысль об этом вызывала волну ужаса.

Врачи называли это клаустрофобией — естественным страхом у человека, который был заживо погребен в окопе на линии фронта и задыхался от скользкой грязи и зловонных трупов.

Слишком рано, говорила его сестра Франс. Слишком рано возвращаться к работе! Но Ратлидж знал, что если не сделает этого, то потеряет то, что осталось от его рассудка. Он нуждался в отвлечении, которое, казалось, предлагало это убийство в Уорикшире. Ему надо было сосредоточиться, чтобы восстановить давно забытый опыт и держать Хэмиша на расстоянии.

«Ты должен повернуть здесь».

Голос в его голове был четким, как стук дождя по крыше автомобиля, — глубокий голос с мягким шотландским акцентом. Теперь он уже привык его слышать. Врачи говорили ему, что это должно случиться, что ум часто принимает созданное им самим, дабы избавиться от того, с чем не может примириться. По их словам, контузия — странная вещь, имеющая собственные правила. Поняв это, можно примириться с реальностью, но, если начать сражаться, можно рассыпаться на мелкие кусочки. Тем не менее Ратлидж долгое время сражался, но врачи были правы — это едва не уничтожило его.

Он повернул, глядя на указатели. Да. Дорога в Бэнбери.

Как ни странно, Хэмиш был более безопасным компаньоном, чем Джин, которая преследовала его по-своему. Как вырвать любовь из плоти и крови?

Во Франции Ратлидж научился смотреть в лицо смерти. Со временем он должен научиться смотреть в лицо жизни. Только нужно пробраться через одиночество и опустошенность. «Дорогой, есть другие женщины, — говорила ему Франс, грациозно поводя плечами. — Через год ты сам будешь удивляться тому, что так любил именно эту. В конце концов, она же не влюбилась в другого мужчину!»

Ратлидж резко свернул, дабы избежать столкновения с телегой, которая без предупреждения выехала на дорогу с грязной тропинки между полями.

«Следи за дорогой, приятель, не то мы оба погибнем!»

— Иногда я думаю, что так было бы лучше для нас обоих, — ответил Ратлидж, не желая думать о Джин, но не в состоянии думать о чем-то еще.

Все напоминало ему о ней — десять тысяч воспоминаний поджидали его, как враги в засаде. Она любила водить автомобиль под дождем — стекло затуманивало их теплое дыхание, смех соединялся с хрустом шин. Машина была их личным, интимным миром.

«Но смерть — это дорога для труса! Ты не спасешься так легко. У тебя есть совесть, приятель. Она не позволит тебе сбежать. И я тоже».

Ратлидж резко засмеялся:

— Может прийти день, когда у тебя не будет выбора.

Он смотрел на дорогу, как всегда отказываясь оглядываться, потому что голос, казалось, исходил с заднего сиденья. Искушение повернуться было сильным — почти таким же сильным, как отчаянный страх перед тем, что он мог увидеть, сделав это. Ратлидж уже привык жить с голосом Хэмиша. Но он безумно боялся увидеть его лицо. И когда-нибудь это могло произойти. Мертвое лицо с пустыми глазами. Или обвиняющее, молящее о жизни…

Вздрогнув, Ратлидж заставил себя сосредоточиться на дороге. В день, когда он увидит Хэмиша, он покончит с этим. Он себе это обещал…

Было очень поздно, когда Ратлидж добрался до Аппер-Стритема, дождь все еще хлестал, улицы городка были безлюдными, безмолвными. Он направился к гостинице на Хай-стрит.

«Хайлэндские города субботними вечерами похожи на этот, — неожиданно заговорил Хэмиш. — Все добрые пресвитериане спят в своих постелях, помня о завтрашнем воскресенье. А католики вернулись с исповеди, чувствуя себя добродетельными. Ты помнишь о состоянии своей души?»

— У меня ее нет, — устало ответил Ратлидж. — Ты говоришь мне это достаточно часто. Думаю, это правда.

Черно-белый фасад гостиницы маячил впереди, призрачный в пелене дождя, — ветхое древнее строение с соломенной крышей, словно укоризненно хмурившейся на болтающуюся под ней вывеску с надписью «Пастуший посох».

Ратлидж свернул в увитую глицинией арку, проехал во двор и остановил машину в пустом пространстве между маленьким зарешеченным сараем и задней дверью гостиницы. За сараем находилось нечто напоминающее в свете фар квадратное озеро с пагодами и островами над черной водой. Несомненно, огород с ранними луком и капустой.

Кто-то услышал, как он ехал по подъездной аллее, и наблюдал за ним со ступенек черного хода, держа в руках свечу.

— Инспектор Ратлидж? — спросил человек.

— Да.

— Я Бартон Редферн, племянник хозяина. Он просил меня дождаться вас.

Дождь полил с новой силой, и Редферн поспешно шагнул внутрь, держа дверь открытой, покуда Ратлидж шлепал по лужам, неся в одной руке чемодан, а другой придерживая шляпу. Буря последовала за ним через порог.

— Мой дядя сказал, что вам нужно отвести комнату над гостиной, где по ночам тихо. Она вон там. Хотите чашку чая или что-нибудь из бара? Вы выглядите так, что вам не помешало бы выпить.

— Нет, спасибо. — На всякий случай в его чемодане был виски. — Что мне нужно, так это поспать. Дождь шел все время, временами сильный. Мне пришлось на час остановиться около Стратфорда, пока ливень не уменьшился. Есть какие-нибудь сообщения?

— Только то, что инспектор Форрест повидается с вами за завтраком, если вы не против. В девять?

— Лучше в восемь.

Они вскарабкались по узкой спиральной лестнице на второй этаж. Бартон Редферн, которому на вид было лет двадцать с небольшим, тяжело прихрамывал. Обернувшись через плечо, чтобы сказать что-то, он поймал взгляд Ратлиджа, смотревшего на его левую ногу, и промолвил:

— Ипр, осколок снаряда. Врачи говорят, что все будет в порядке, когда мышцы окрепнут как следует. Но я не знаю. Доктора не всегда так умны, какими себя считают.

— Да, — с горечью согласился Ратлидж. — Они делают что могут. Но иногда это немного.

Редферн прошел по темному коридору и открыл дверь в широкую проветренную комнату, с лампой, горящей у кровати, и ярко расцвеченными занавесками на окнах. Оказавшись не в тесной узкой комнатушке, где спать было бы почти невозможно, Ратлидж с благодарностью кивнул, и Редферн, уходя, закрыл дверь со словами:

— Значит, в восемь. Я прослежу, чтобы вас разбудили за полчаса.

Спустя пятнадцать минут Ратлидж уже спал.

Он никогда не боялся сна. Это было единственное место, куда Хэмиш не мог последовать за ним.

Сержант Дейвис, мужчина средних лет, массивный, спокойный, пребывал в мире с самим собой. Но сейчас в его лице читалось напряжение, как если бы он был на грани срыва. Дейвис сидел за столом Ратлиджа посреди маленького гостиничного ресторана, наблюдая, как Редферн наливает ему чашку черного кофе, и объясняя, почему он пришел вместо своего начальника.

— По правилам инспектор Форрест должен был ответить на ваши вопросы, но он вернется только около десяти. В Лоуэр-Стритеме пьяный водитель грузовика устроил аварию. Погибли два человека. Скверное дело. Как и убийство полковника Харриса. Его все уважали. Никто не ожидал, что его убьют. — Он вздохнул. — Жалкая смерть для человека, который прошел две войны невредимым. Но Лондон в этом разберется.

Ратлидж намазал на тост домашнее земляничное варенье. Оно было темным, густым, как патока, и казалось изготовленным еще до войны. Взяв кусок, он посмотрел через стол на сержанта.

— Сейчас я не в Лондоне, а здесь. Расскажите, как это произошло.

Дейвис откинулся на спинку стула и нахмурился, приводя в порядок мысли. Инспектор Форрест специально предупреждал его, как следует излагать события. Сержант гордился своей надежностью.

— Дробовик. Разнес ему голову в клочья от самого подбородка. Полковник выехал на утреннюю прогулку верхом ровно в семь, как всегда делал, когда был дома. Возвращался он в половине девятого к завтраку. Так было каждый день, кроме субботы, в дождь и в солнце. Но в понедельник, когда он не вернулся к десяти, его управляющий, мистер Ройстон, пошел искать его в конюшню.

— Почему? — Ратлидж достал ручку и маленькую кожаную записную книжку. — Именно в этот день?

— На девять тридцать была назначена встреча, и не в обычаях полковника было забывать о делах. Придя в конюшню, мистер Ройстон застал конюхов в панике, потому что лошадь полковника только что примчалась одна, а на ее седле и боках была кровь. Людей сразу же послали на поиски, и полковника наконец обнаружили на лугу у рощицы, на границе его владений.

Дейвид сделал паузу, позволяя Ратлиджу записать услышанное.

— Мистер Ройстон первым делом послал за инспектором Форрестом, но тот искал потерявшегося ребенка Барлоу. Ко времени, когда я получил сообщение и прибыл на место происшествия, земля была истоптана конюхами и работниками фермы. Поэтому мы не уверены, что его застрелили именно там. Но это не могло случиться дальше чем в нескольких ярдах от места, где его нашли.

— И никаких указаний на то, кто мог сделать это?

Сержант неловко подвинулся на стуле — его глаза устремились на квадратики бледного солнечного света, падавшего на полированный пол. Дождевые облака к этому времени рассеялись.

— Что до этого, то вы должны знать, что капитан Марк Уилтон, который получил крест Виктории, накануне вечером, вскоре после обеда, поссорился с полковником. Понимаете, он собирается жениться на подопечной полковника, и какое-то недоразумение, по словам слуг, возникло из-за свадьбы. Посреди ссоры капитан в гневе вышел из дома, и было слышно, как он сказал, что сначала увидит полковника в аду. Полковник швырнул в дверь стакан с бренди, когда капитан захлопнул ее, и крикнул, что это можно устроить.

Это была, безусловно, более колоритная версия голых фактов, которые Ратлидж услышал в Лондоне. Забыв о завтраке, он продолжал писать, мысленно опережая спокойный голос Дейвиса.

— А что говорит подопечная?

— Мисс Вуд в своей комнате под присмотром доктора и никого не принимает, даже жениха. Капитан остановился у миссис Давенант. Она племянница его матери. Инспектор Форрест пытался допросить его, но капитан сказал, что не бегает вокруг, стреляя в людей, что бы он ни делал на войне.

Ратлидж отложил ручку, доел тост и потянулся к чашке с чаем. Ему незачем было спрашивать, что Марк Уилтон делал на войне. Его фотографии появились во всех газетах, когда он был награжден королем, — капитан не смог сбить Красного Барона,[1] но сбивал всех других германских летчиков, которые попадались ему в небе над Францией. Как-то июльским днем Ратлидж наблюдал воздушный бой над окопом, и позднее ему рассказали, кто был английским пилотом. Если это была правда, Уилтон был талантливым летчиком.

Полковник Харрис, сравнительно молодой для своего звания, участвовал в бурской и мировой войнах, заслужив репутацию опытного пехотного тактика. Ратлидж однажды встречал его — высокого, энергичного, чуткого офицера, знавшего, как обращаться с усталыми испуганными людьми, от которых слишком часто требовали невозможного.

Хэмиш без предупреждения засмеялся: «Он знал, как расшевелить людей. Некоторые из нас с удовольствием продырявили бы ему голову, если б им представился шанс, после той третьей атаки. Это было самоубийство, и он это знал, но послал нас в бой. Не могу сожалеть о том, что он получил свое. Лучше поздно, чем никогда».

Ратлидж поперхнулся чаем. Он знал, что Хэмиша никто не может слышать, и все же иногда его голос был таким четким, что он боялся, как бы все вокруг в изумлении не уставились на него.

Ратлидж указал Дейвису на его стул, когда сержант попытался встать и похлопать его по спине. Все еще кашляя, он спросил:

— Это все, что вы сделали?

— Да, сэр, нам сказали оставить все для Ярда.

— Как насчет дробовика? Это вы хотя бы проверили?

— Капитан говорит, что он пользовался оружием в доме полковника, если хотел пострелять. Но никто из них давно не стрелял. Мы спросили миссис Давенант, есть ли у нее огнестрельное оружие. Она сказала, что продала дробовики покойного мужа перед войной. — Сержант бросил взгляд через плечо, и Бартон Редферн пересек зал, чтобы вновь наполнить его чашку. Когда молодой человек, хромая, отошел, сержант осторожно добавил: — Конечно, из-за ссоры капитан выглядит виновным, но я научился на этой работе, что внешний вид бывает обманчивым.

Ратлидж кивнул:

— Убийство совершено три дня назад. После дождя прошлой ночью бесполезно что-либо искать на лугу или в других местах, куда полковник мог отправиться верхом. У вас есть список людей, с которыми нужно побеседовать? Кроме мисс Вуд и Уилтона. И этой миссис Давенант.

— Их немного. Слуги и парни, которые нашли тело. Лоренс Ройстон. Мисс Тэррант. За этой леди капитан Уилтон ухаживал до войны, но она потом отвергла его и вроде не возражает, чтобы он женился на мисс Вуд. Все же кто знает, верно? Она могла бы пролить свет на то, как эти двое мужчин ладили друг с другом. Есть еще мистер Холдейн — сын сквайра. Он был одним из ухажеров мисс Вуд, как и викарий.

Дейвис внезапно усмехнулся, и в его глазах появился непрофессиональный блеск.

— Некоторые говорят, что мистер Карфилд стал священником, так как видел, что близится война, но в действительности увлекался театром. Он читает проповеди лучше, чем старый преподобный Мотт. При мистере Мотте мы узнали об апостоле Павле больше, чем хотели знать, так что мистер Карфилд явился приятным сюрпризом! — Он продолжал более серьезно: — Две леди Соммерс поселились здесь недавно и редко где бывают. Сомневаюсь, что от них будет толк, если не считать того, что они живут рядом с местом, где было найдено тело, и могли видеть или слышать что-нибудь полезное для нас.

Ратлидж кивнул, когда Редферн подошел со свежим чайником, подождал, пока тот наполнил его чашку, и спросил:

— Что можете сказать о мисс Вуд?

— Она очень… привлекательная молодая леди, — ответил Дейвис, поколебавшись перед словом «привлекательная», как если бы оно было неподходящим, — и продолжил: — Затем, конечно, Мейверс. Он местный, любит возбуждать толпу, вечно сует нос в чужие дела, создавая неприятности ради их самих. Если что-то неподобающее происходит в Аппер-Стритеме, о Мейверсе думаешь в первую очередь.

— Нас интересует вероятный мотив для убийства Харриса.

— В случае Мейверса мотив вероятный. Он досаждал полковнику задолго до войны. Разумеется, мы ничего не могли доказать, но случались пожары, находили мертвый скот и тому подобное. В последний раз, когда одну из собак отравили, полковник угрожал отдать Мейверса под суд, если такое произойдет снова. Но у него железное алиби, инспектор Форрест говорил с ним. Тем не менее я бы имел его в виду.

Ратлидж услышал надежду в голосе Дейвиса, однако сказал:

— Хорошо, если это все, мы начнем с мисс Вуд. Она сможет дать нам лучшую картину ссоры: какова была ее причина и могло ли это иметь отношение к смерти ее опекуна. Вы мне там потребуетесь. Инспектор Форрест может отпустить вас? — Он закрыл авторучку, спрятал книжечку в карман и снова потянулся за чашкой.

Дейвис выглядел озадаченным.

— Значит, вы не привезли с собой сержанта?

— У нас в Ярде сейчас не хватает людей. Вы подойдете.

— Но… — начал Дейвис и умолк в смущении. Он привык говорить с Форрестом, а не с этим долговязым незнакомцем из Лондона с властным голосом и холодными глазами.

Пора было доложить о факте весьма неприятном — единственной улике, которую никто не хотел принимать. Дейвису было велено дождаться, чтобы Ратлидж сам упомянул о ней. Но тот молчал. Потому что сбросил ее со счетов? Было бы чересчур надеяться на такое! Более вероятно, что инспектор хотел подловить сержанта, когда представится шанс. Но Дейвис знал, что об этом необходимо заявить, хочется ему или нет. Нельзя притворяться, будто это не существовало…

Он прочистил горло.

— Есть еще кое-что, сэр, хотя я не знаю, насколько это важно. Вам, конечно, говорили об этом в Лондоне?

Сержант уставился на Ратлиджа, ожидая признания, что тот все знает и что ему незачем вдаваться в подробности, но увидел только нетерпение на лице инспектора, свернувшего салфетку и аккуратно положившего ее рядом с тарелкой.

— Возможный свидетель, сэр. Он заявляет, что видел полковника в понедельник утром. — Нет, инспектор ничего не знал. Трудно поверить, но по какой-то причине ему об этом не сказали. — В переулке, который разделяет поле Семи Братьев и фруктовый сад. И он видел капитана Уилтона, стоящего рядом с лошадью, держа ее за повод, и разговаривающего с полковником, который качал головой, как если бы ему не нравилось услышанное. Должно быть, это было около половины восьмого, может, без четверти восемь. Потом капитан шагнул назад с красным лицом, а полковник уехал, оставив его стоять там, сжав кулаки.

Ратлидж молча выругал Лондон за бестолковость. Он снова достал записную книжку и резко осведомился:

— Насколько далеко это место от того, где полковника нашли мертвым? И почему вы не упоминали об этом свидетеле раньше?

Сержант покраснел.

— Что касается расстояния, сэр, то это милях в двух к востоку по лугу, — сухо отозвался он. — И я был уверен, что вас уведомили об этом в Лондоне. Понимаете, проблема в том, что свидетель ненадежен. Он был пьян. В эти дни с ним такое часто бывает.

— Даже закоренелый пьяница может говорить правду. — Ратлидж добавил еще одну строку и поднял взгляд. — Мы не можем игнорировать его слова только на этом основании.

— Нет, сэр. Но здесь не только это. Он… ну, он контуженный, часто не знает, где находится, думает, что все еще на фронте, слышит голоса и тому подобное. Струсил на Сомме и с тех пор словно сам не свой. Отсутствие моральной стойкости — вот что это такое. Стыдно, если такой прекрасный человек, как капитан, попадет под подозрение на основании слов жалкого труса вроде Дэниела Хикема, не так ли, сэр?

Значит, Лондон, точнее, Боулс промолчал…

Где-то далеко, за водоворотом собственных мыслей, Ратлидж слышал дикий смех Хэмиша.

Глава 2

Не поняв напряженного выражения лица Ратлиджа, сержант Дейвис сочувственно кивнул:

— Знаю, это нелегко проглотить. Вы были на войне? Мой младший брат воевал на Балканах, потерял обе руки и принял это как мужчина. В Томми нет ни капли слабости. — Говоря это, сержант словно отвлекал себя от того, что должен сказать. — Конечно, сначала мы не знали о Хикеме — я просто наткнулся на него тем же утром, спящего под деревом в переулке. Когда я попытался разбудить его и отправить домой, он поклялся, что трезв как стеклышко, и посоветовал мне спросить полковника или капитана, которые поручатся за него. Я подумал, что он имеет в виду вообще.

Чашка выпала из его пальцев, звякнула о сахарницу и едва не опрокинула кувшин со сливками. Дейвис поймал ее, вернул на блюдце и продолжал, стараясь скрыть чувство вины:

— Вначале я не обратил на него внимания, потому что торопился найти инспектора Форреста и сообщить ему об убийстве, но жилище Хикема находилось по пути в Аппер-Стритем, и он был не в состоянии дойти туда сам. К тому времени, когда я добрался до места, слушая его болтовню, все стало выглядеть иначе, чем я подумал сначала. Поэтому инспектор Форрест пошел поговорить с ним после полудня и услышал версию, от которой мы не могли отмахнуться. Правильная она или нет, мы должны были обратить на нее внимание, верно?

Это был призыв к прощению — признание ответственности за то, что поставило Уорикшир и Лондон в теперешнее затруднительное положение. Если бы он не остановился, никто бы и не подумал расспрашивать Хикема о полковнике или капитане. Для этого просто не было бы причин.

Ратлидж, все еще стараясь обрести самоконтроль, умудрился говорить спокойно, но слова получились резкими и холодными, без всякого сочувствия к проблеме сержанта Дейвиса.

— Что говорит капитан Уилтон о рассказе Хикема?

— Он говорит, что не был в переулке тем утром. По его словам, он видел Хикема время от времени по утрам, шатающегося, бредущего домой, спящего где попало или несущего свою околесицу, но не в том случае.

— Это не означает, что Хикем не видел его.

Сержант Дейвис пришел в ужас:

— Вы утверждаете, что капитан лжет, сэр?

— Люди лгут, сержант, даже те, кто заслужил крест Виктории. Кроме того, описание Хикема выглядит странно полным, не так ли? Капитан держал повод лошади полковника, лицо его было красным, и он шагнул назад со сжатыми кулаками. Если это случилось не в то утро, если Хикем видел этих двоих в другой день, это могло означать, что ссора накануне убийства коренилась в более ранней конфронтации. Что между полковником и женихом его подопечной было больше вражды, чем мы знаем сейчас.

На лице сержанта отразилось сомнение.

— Даже если так, Хикем мог неправильно понять увиденное. Что, если эти двое вовсе не ссорились? Что, если они сердились на кого-то еще или на что-то, что не нравилось им обоим?

— Тогда почему Уилтон отрицает, что встретил Харриса в переулке, если эта встреча имеет невинное объяснение? Нет, думаю, что тут вы на неверном пути.

— Ну, что, если Хикем спутал увиденное с чем-то, происшедшим на фронте? Ему не по душе офицеры — он мог даже выдумать это нарочно. Нельзя быть уверенным, не так ли? Хикем способен на все! — Отвращение на лице Дейвиса было почти осязаемым.

— Я не могу ответить на это, пока не поговорю с Хикемом и капитаном.

Смех Хэмиша умолк, и Ратлидж вновь был в состоянии мыслить ясно. Но его сердце все еще колотилось.

— Значит, мы начнем с них? Вместо мисс Вуд?

— Нет, сначала я хочу увидеть дом полковника и его подопечную.

Правда заключалась в том, что Ратлидж не был готов смотреть в лицо Хикему. Пока он не будет уверен, что сможет это сделать, не выдав себя. Кто-нибудь догадывался в Лондоне? Нет, конечно нет! Это было случайное совпадение — в Англии полным-полно контуженных ветеранов…

Ратлидж поднялся.

— Моя машина на заднем дворе. Встречу вас там через пять минут. — Он кивнул Бартону Редферну, выходя из столовой.

Молодой человек наблюдал за двоими полицейскими. Шаги Ратлиджа по покрытой ковром лестнице были едва слышны, в то время как тяжелые кожаные каблуки сержанта громко стучали по каменному полу коридора, ведущего во двор гостиницы.

Наверху в своей комнате Ратлидж стоял, опершись ладонями о низкий подоконник и глядя вниз на оживленную улицу. Он все еще был потрясен. Только полдюжины людей знали о его состоянии, и врачи обещали ничего не сообщать в Ярд, дав ему год, чтобы прийти в себя. Вопрос в том, промолчал ли Боулс о Хикеме потому, что не думал, будто это имеет значение? Или именно потому, что знал, что это могло смутить Ратлиджа?

Нет, невозможно. Либо это оплошность, либо Боулс пытался сделать расследование убийства более увлекательным, чем оно было в действительности. Доброта?.. Ратлидж помнил Боулса до войны, хорошего работника, но безжалостно-амбициозного и холодного. Сержант Флетчер, который погиб при первой газовой атаке под Ипром, утверждал, что Боулс запугиванием вынуждает обвиняемых признаться.

— Я видел, как они дрожат и боятся старину Боулса больше, чем палача! Мне никогда не нравилось иметь с ним дело. Он честно выполняет свою работу, но использует любое орудие, которое есть под рукой…

Значит, Боулсу едва ли стоит приписывать доброту.

Однако Лондон сейчас не имел значения.

Потому что вдалеке от наблюдательных глаз Дейвиса и Редферна Ратлидж мог мыслить более ясно и разглядеть весьма замысловатую проблему. Что, если Хикем окажется прав?

Предположим, дело дойдет до ареста, хотя сейчас еще недостаточно улик, чтобы заглядывать так далеко вперед. Сможет ли Корона идти в суд с Дэниелом Хикемом в качестве главного свидетеля против человека, носящего ленту креста Виктории? Это выглядело бы нелепо — защита разнесла бы дело в пух и прах. Уорикшир жаждал бы крови Ярда, а Ярд — крови Ратлиджа.

Он хотел достаточно сложного расследования, чтобы отвлечься от собственных проблем. Ну, похоже, его желание исполнилось. Оставался вопрос: готов ли он к этому? Не слишком ли заржавели его навыки, чтобы иметь дело с чем-то настолько сложным, как убийство Харриса? И хуже того, нет ли здесь личного интереса? Если так, он должен немедленно позвонить в Ярд и попросить прислать замену.

Но это потребовало бы объяснений, извинений, лжи. Или правды.

Ратлидж выпрямился, отвернулся от окна и потянулся за своим плащом. Если он откажется теперь, с ним будет покончено. Профессионально и эмоционально. Это вопрос не выбора, а выживания. Он должен сделать все возможное, а если этого окажется недостаточно, найти смелость признать поражение. А пока нужно точно выяснить, на каком свете он находится и из чего сделан.

Слова «трус» и «слабак» больно жалили. Но его душу терзало то, что он не сказал ни единого слова в защиту Хикема. Предавая Хикема, он чувствовал, что предает себя.

Ратлидж и сержант Дейвис прибыли в «Мальвы», ухоженное поместье полковника, через полчаса. Небо стало лазурно-голубым, а воздух чистым и напоенным ароматами.

Машина свернула в железные ворота и двинулась по подъездной аллее. Полностью скрытый старыми деревьями дом не появлялся, пока они не сделали два поворота и не выехали из тени на солнце. Кирпич и высокие окна отражали ранний утренний свет. Широкая лужайка была безукоризненно скошена, подчеркивая красоту цветочных клумб. Один взгляд давал понять, что содержание дома диктовалось не только гордостью, но и любовью.

Ратлидж понимал, что этот грациозный фасад создала рука мастера. Каменные карнизы окон подчеркивали элегантную простоту, к которой стремился архитектор. Ратлидж поинтересовался, кто им был, ибо дом представлял собой истинную драгоценность.

Но Дейвис не мог ему ответить.

— Полковник рассказал бы вам и, если бы не был слишком занят, показал бы старые чертежи. Он не кичился своим званием — знал свое место и доверял тем, кто знал свое.

Выйдя из машины, Ратлидж посмотрел на окна наверху. Уголком глаза он поймал движение тяжелой портьеры. Во Франции, где жизнь часто зависела от быстроты рефлексов, пришлось научиться видеть врага первым, чтобы сохранить жизнь.

На широкой деревянной двери уже висел тяжелый черный венок — ветерок слегка шевелил его ленты. Дворецкий ответил на звонок. Это был худой мужчина среднего роста, лет за пятьдесят — его лицо искажало горе, словно он оплакивал полковника, как родного. Дворецкий сообщил Ратлиджу и сержанту Дейвису тоном вежливого сожаления, что мисс Вуд сегодня никого не принимает.

— Как вас зовут? — спросил Ратлидж.

— Джонстон, сэр.

— Можете передать вашей хозяйке, Джонстон, что прибыл инспектор Ратлидж по полицейскому делу. Думаю, сержанта Дейвиса вы знаете.

— Мисс Вуд все еще неважно себя чувствует, инспектор. — Дворецкий бросил обвиняющий взгляд на Дейвиса, словно порицая его за неподобающую настойчивость Ратлиджа. — Ее врач уже информировал инспектора Форреста…

— Да, понимаю. Мы не станем беспокоить ее больше, чем необходимо. — Голос звучал твердо. Это был голос армейского офицера, отдающего приказы, а никак не простого полицейского, просящего об услуге.

— Я выясню, — ответил дворецкий с вежливым неодобрением.

Он оставил незваных гостей в холле перед красивой лестницей, которая разделялась на площадке второго этажа и следовала далее двумя грациозными изгибами, встречающимися снова на третьем этаже. Выше, на потолке, было панно с нимфами, облаками и Венерой посредине. Из холла она выглядела плавающей в заоблачной роскоши, далеко от простых смертных. Ее улыбка казалась одновременно искушающей и самодовольной.

Джонстон отсутствовал минут пятнадцать.

Хэмиш беспокойно произнес: «Я никогда не бывал в таком доме. Посмотри на пол, приятель, — он из мраморных плиток, которыми можно было бы вымостить все улицы в моей деревне. А эта лестница — что поддерживает ее? Это чудо стоит одного или двух убийств!»

Ратлидж игнорировал его, как и необычную чопорность сержанта Дейвиса, который, казалось, с каждой минутой все более деревенел.

Вернулся дворецкий и сказал с плохо скрытым порицанием:

— Мисс Вуд примет вас в ее гостиной, но она просит, чтобы вы сделали ваш визит по возможности кратким.

Ратлидж в сопровождении сержанта Дейвиса направился по лестнице на второй этаж, свернул налево в широкий, выложенный ковром коридор и подошел к двери в его конце. Комната за ней была просторной и, наверное, очень светлой из-за высоких окон, выходящих на подъездную аллею. Но сейчас тяжелые розовые портьеры были задернуты — не их ли Ратлидж видел шевелящимися? — и только одна лампа на инкрустированном столе предпринимала слабые усилия рассеять мрак.

Леттис Вуд, высокая, стройная, с густыми темными волосами, заколотыми сзади, была в черном. Ее юбка слегка зашуршала, когда она повернулась навстречу посетителям.

— Инспектор Ратлидж? — спросила Леттис, как будто не могла отличить сержанта из Аппер-Стритема от представителя Скотленд-Ярда.

Она не предложила им сесть, хотя сама сидела на парчовой кушетке, лицом к камину, по обеим сторонам которого стояли зачехленные кресла. Письменный стол XVII века находился между двумя окнами, а у одной из стен высился шкаф розового дерева, наполненный коллекцией старинного серебра, отражающего свет единственной лампы. Сержант Дейвис, оставшийся у двери, начал рыться в карманах в поисках записной книжки.

Некоторое время человек из Лондона и девушка в трауре молча, оценивающе смотрели друг на друга. Свет лампы достигал лица Ратлиджа, лицо девушки оставалось в тени. Ее голос, когда она заговорила, был хриплым и напряженным, словно она плакала долгие часы. Ее горе было искренним — и все же что-то беспокоило инспектора. Сумрак скрывал то, чего ему не хотелось опознавать.

— Простите за вторжение, мисс Вуд, — заговорил он с чопорной формальностью. — Я выражаю вам наше глубочайшее сочувствие. Но я уверен, что вы понимаете необходимость найти того или тех, кто ответствен за смерть вашего опекуна.

— Моего опекуна. — Леттис произнесла это без всякого выражения и добавила с неожиданной горячностью: — Не представляю себе, как могли сделать с ним такое. И почему? Бессмысленно, дико… — Она оборвала фразу и судорожно глотнула, сдерживая слезы гнева. — Это не имело никакого смысла.

— Что именно? — спокойно спросил Ратлидж. — Его смерть? Или ее способ?

Леттис, казалось, была потрясена тем, что он читает ее мысли.

Она слегка подалась вперед, и Ратлидж смог разглядеть ее лицо, покрасневшее от слез и бессонницы. Вздернутый нос, чувственный рот, глаза с тяжелыми веками. Он не мог определить их цвет, но они не были темными. Четкие скулы, решительный подбородок, длинная тонкая шея. Ее черты все вместе создавали странное впечатление теплой чувственности. Ратлидж вспомнил, как сержант поколебался, прежде чем произнести слово «привлекательная», словно сомневаясь, достаточно ли оно точное. Она не была красивой в обычном смысле слова, скорее притягательной.

— Не понимаю, как вы можете разделять их, — после паузы ответила девушка, сжимая тонкими пальцами носовой платок с черной каймой. — Он ведь не был просто убит, не так ли? Его уничтожили, стерли с лица земли. Это было намеренно, мстительно. Даже Скотленд-Ярд не может этого изменить. Но человек, который сделал это, будет повешен. Это единственное утешение, которое мне осталось. — Когда она говорила о повешении, в ее голосе появились глубокие нотки, как будто она с наслаждением представляла себе эту картину.

— Тогда, возможно, мы должны начать с утра прошлого понедельника. Вы видели вашего опекуна, прежде чем он ушел из дому?

— Я не ездила верхом в то утро, — поколебавшись, ответила Леттис.

Прежде чем Ратлидж успел оценить этот ответ, она добавила:

— Чарлз любил «Мальвы», любил землю. Он говорил, что эти поездки хоть немного компенсируют ему месяцы, проведенные вдали. Поэтому он обычно выезжал один и маршрут мог быть разным: Чарлз обследовал урожай, крыши арендаторов, состояние изгороди или скота. Это был способ исцеления от того, через что ему пришлось пройти.

— Сколько людей знали, куда он поедет?

— Маршрут не был записан — он был у него в голове. Лоренс Ройстон мог знать, что Чарлз планирует заняться какой-то проблемой, если они обсуждали ее. Но большей частью он руководствовался собственными интересами. Вряд ли вы были солдатом, инспектор, но Чарлз однажды сказал, что величайшим преступлением войны было разрушение французской сельской местности для целого поколения. Не гибель армий, а гибель земли. — Она откинулась назад в тень.

«Я не ездила верхом в то утро…»

Ратлидж обдумывал эти слова, игнорируя остальное. Казалось, этот факт отделял ее полностью от происшедшего. Но в каком смысле? Он слышал, что солдаты выдвигают тот же самый предлог, избегая обсуждения того, что они видели на поле битвы: «Я не участвовал в этой атаке». Мол, не знаю и знать не хочу…

Значит, отрицание. Но было ли это умыванием рук или способом высказать правду, хотя и не полную?

Лицо Леттис было спокойным, но она наблюдала за ним, ожидая в безопасности полумрака следующего вопроса. Горе ее казалось подлинным, и все же она отказывалась помочь ему. Он чувствовал ее сопротивление, как физический барьер, как если бы они были противниками, а не объединились для охоты на убийцу.

Она, в свою очередь, молча считала удары сердца, вгоняя его в спокойный ритм, чтобы дыхание не выдало ее. Она не собиралась обнаруживать свое личное, затаенное перед этим лондонским незнакомцем с холодными, анализирующими, бесстрастными глазами! Пускай выполняет работу, для которой его прислали. Но почему это длится так долго? Чарлза не стало всего три дня назад!

Молчание затягивалось. Сержант Дейвис откашлялся. Его смущали подводные течения, которые он не в силах был понять. Ибо эти течения и эмоции были такими сильными, что казалось, материализуются в тени. Даже Хэмиш молчал.

Резко изменив тактику, Ратлидж спросил:

— Что ваш жених, капитан Уилтон, и ваш опекун обсуждали после обеда в субботу, накануне смерти полковника?

Взгляд девушки стал настороженным. Тяжелые веки на момент приподнялись.

— Уверена, вы говорили об этом с Марком, — отозвалась она.

— Я предпочел бы услышать, что скажете вы. Насколько я понимаю, это привело к ссоре?

— К ссоре? — Ее голос стал резким. — После обеда я пошла наверх. Я… неважно себя чувствовала. Чарлз и Марк были в гостиной, когда я оставила их. Они говорили об одном из гостей, приглашенных на свадьбу. Оба не любили этого человека, но чувствовали, что должны включить его в список. Это офицер, с которым они служили, — мой опекун в бурской войне, а Марк во Франции. Не могу себе представить, чтобы они из-за этого поссорились.

— Все же слуги сказали инспектору Форресту, что они обменялись сердитыми словами, что капитан Уилтон выбежал из дома в гневе, а полковник Харрис в дверь, которая захлопнулась за ним, бросил стакан из-под вина.

Леттис оставалась неподвижной. Даже пальцы ее перестали теребить платок. У Ратлиджа внезапно сложилось впечатление, что это было новостью для нее, что она не была осведомлена о происшедшем. Но она всего лишь промолвила:

— Если слуги так много слышали, они могли бы рассказать вам, в чем было дело.

— К сожалению, они были свидетелями только конца ссоры.

— Понятно.

Как будто отвлеченная какой-то мыслью, девушка умолкла, а Ратлидж ждал, пытаясь определить, что творится за ее длинными ресницами. Потом она встряхнулась и повторила:

— Действительно, к сожалению. Все же вы должны знать, что ни Чарлз, ни Марк не были вспыльчивыми людьми.

— Едва ли я могу охарактеризовать хлопанье дверью в гневе и швыряние в нее стакана как хладнокровие. Но в свое время мы получим на это ответ.

Ратлидж с интересом отметил, что Леттис не бросилась на защиту капитана Уилтона, хотя имела такую возможность. И конечно же она должна была осознавать, куда ведут эти вопросы. Но она сбросила это со счетов или проигнорировала? Привыкший к эмоциональным ответам, Ратлидж был озадачен ее уклончивостью, но не знал, ее это вина или его.

— Вы верите, что этот человек, Мейверс, мог убить полковника? Очевидно, он несколько лет досаждал вашему опекуну.

Леттис моргнула.

— Мейверс? Он всю жизнь был смутьяном. Сеял раздоры просто ради удовольствия. — Посмотрев на сержанта Дейвиса, она добавила: — Но убивать? Рисковать своей шеей? Не могу представить, чтобы он зашел так далеко. Если, конечно, он этого не хотел.

— В каком смысле?

— Мейверс мог быть всем — от совестливого протестующего до неистового большевика, — лишь бы возбуждать и сердить людей. Но все более-менее привыкли к его выходкам. Иногда я даже забываю о его присутствии. Лоренс — мистер Ройстон — всегда говорил, что это лучший способ убрать ветер из его парусов. Но Чарлз чувствовал, что это могло отбросить Мейверса за грань, что он больше всего боялся быть игнорируемым. Кто знает, что он мог тогда натворить? Чарлз разбирался в людях. Он знал Мейверса лучше всех нас. Все же на вашем месте я бы с осторожностью относилась к любым признаниям Мейверса, если они не подкреплены неопровержимыми доказательствами.

Это замечание также озадачило Ратлиджа. Потерпевшей только что предложили готового козла отпущения, но она отвергла его. Если она пыталась изменить направление следствия, то делала это с почти блестящей изощренностью. Дейвис, находящийся вне поля ее зрения, кивал, словно соглашаясь с ней насчет Мейверса-убийцы, хотя она не сказала ничего подобного.

И все-таки, если ей не пришло в голову, что капитан нуждается в защите, почему вопрос о ссоре так насторожил ее? Возможно, Харрис был виноват, и она пыталась сохранить его доброе имя и репутацию? Ратлидж двинулся к камину в надежде, что изменение ракурса поможет ему лучше видеть Леттис. Но ее лицо все равно оставалось скрытым, и он мог прочесть ее мысли с таким же успехом, как выгравированную надпись на чаше у ее локтя.

— Знаете ли вы еще кого-нибудь, кто мог бы желать смерти вашему опекуну?

— У Чарлза не было врагов. — Леттис вздохнула. — Если вы верите сплетням, то кое-кто мог бы желать смерти Марку. Но Чарлзу? Он не пробыл здесь достаточно долго, чтобы обзавестись врагами. Он был военным, а отпуск — редкая вещь, время для передышки, а не для склок.

— Ни споров о земле и о границах, никаких мозолей, на которые он мог наступить кому-либо в графстве?

— Я не слышала о таком. Но спросите Лоренса Ройстона, его управляющего. Он может рассказать вам о поместье и о том, были ли какие-нибудь вокруг него споры. Тут я не в силах вам помочь. Я приехала сюда жить к концу войны, когда окончила школу. До того мне разрешалось приезжать только на каникулы, когда Чарлз был в отпуске. В другое время я ездила домой с одной из моих одноклассниц.

Расспрашивать ее было все равно что фехтовать с блуждающим огоньком. «Я не знаю. Тут я не могу вам помочь. Я не ездила верхом в то утро…» И все же Ратлидж поверил ей, когда она сказала, что повешение убийцы утешило бы ее. По его опыту, шок от внезапной насильственной смерти часто возбуждал гнев и жажду мщения. Но эта единственная живая реакция не объясняла, почему девушка все время ускользает от него.

Сержант Дейвис, свидетель разговора, переминался с ноги на ногу, тем самым напомнив Ратлиджу о своем присутствии. Этот человек жил в Аппер-Стритеме, вероятно, имел жену и друзей. Сам Ратлидж был замкнутым человеком и отлично понимал тягу других к приватности. Если так, то он сейчас зря тратил время.

— Как вы провели то утро? Прежде чем новость дошла до вас?

Леттис нахмурилась, пытаясь вспомнить, как если бы это было не дни, а годы назад.

— Я приняла ванну, оделась и спустилась к завтраку, как обычно. Потом я должна была написать несколько писем и вышла из библиотеки узнать, сможет ли мистер Ройстон отвезти их для меня в Уорик, и тут… — Она оборвала фразу и добавила резким голосом: — Я действительно не помню, что произошло после этого.

— Вы не покидали дом, не ходили в конюшню?

— Конечно нет. Чего ради я стала бы говорить вам, что делала одно, в то время как делала другое?

Ратлидж вскоре откланялся. Дейвис, казалось, с облегчением спускался по лестнице следом за дворецким, проявляя почти недостойную поспешность.

Ратлидж ощущал неудовлетворенность, как если бы его ловко перехитрили в той полутемной комнате. Обдумывая, что сказала Леттис Вуд, он не мог найти никакой особой причины не верить ее словам, но сомнение не отступало. Ей не могло быть больше двадцати двух лет, и все же она проявила необычное для своего возраста самообладание. И ему не удалось пробиться сквозь ее броню к тем эмоциям и словам, которые он хотел услышать, но которые она умудрилась сдержать.

Отстраненность девушки беспокоила Ратлиджа. Как будто она не связывала реальность насильственной смерти с вопросами, которые задавала ей полиция. Никакой страстной защиты жениха, никакого стремления заслонить его Мейверсом, вообще никаких предположений об убийце.

Интуиция, которая так хорошо служила Ратлиджу в прошлом, пыталась сказать, что девушка уже знала, кто убийца, и планировала собственную личную месть… «Не представляю себе, как могли сделать с ним такое», — сказала она. Не «кто», а «как».

Достигнув подножия лестницы, Ратлидж вспомнил кое-что еще. Сержант Дейвис и дворецкий упоминали врача. Не дали ли девушке успокоительное, которое погрузило ее в это сомнамбулическое состояние, отгораживающее от горя и реальности? В больнице он видел людей, говоривших о невыразимых ужасах, вызванных наркотиками, которые подавила только сильная доза успокоительного.

Сам Ратлидж признавался о присутствии Хэмиша только под влиянием таких наркотиков. Ничто еще не могло бы вытянуть это из него, и впоследствии он пытался убить врача за обман.

В таком случае было бы неплохо поговорить с семейным доктором, прежде чем решить, что делать с Леттис Вуд.

Когда дворецкий подвел их к двери, Ратлидж повернулся к нему и спросил:

— Ваше имя Джонстон?

— Да, сэр.

— Не могли бы вы показать мне гостиную, где произошла ссора между капитаном и полковником?

Джонстон повернулся и молча двинулся по полированному мрамору к двери слева. За ней находилась комната в холодных зелено-золотых тонах, утопающая в утреннем свете.

— Мисс Вуд велела принести кофе сюда после обеда, и, когда джентльмены присоединились к ней, она отпустила меня. Вскоре она поднялась наверх, послала за одной из горничных и сказала, что у нее головная боль и ей нужна холодная салфетка на лоб. Это было около девяти — возможно, в четверть десятого. В это время я пришел сюда забрать кофейный поднос и посмотреть, не нужно ли чего еще, прежде чем я запру дом на ночь.

— И вы не были внутри или около гостиной между тем, как принесли поднос и пришли забрать его?

— Нет, сэр.

— Что случилось потом? В четверть десятого?

Джонстон шагнул назад в холл, указал на дверь в тени лестницы и нехотя продолжил:

— Я вышел из этой двери — она ведет в заднюю часть дома — и направился к гостиной. В этот момент Мэри спускалась по лестнице.

— Кто такая Мэри?

— В штате прислуги семь человек, сэр. Я, кухарка, ее помощница и четыре горничные. Перед войной нас было двенадцать, включая лакеев. Мэри — одна из горничных, которая пробыла здесь дольше всех, кроме миссис Тричер и меня.

— Продолжайте.

— Мэри спускалась по лестнице и сказала, когда я появился, что она хочет посмотреть, надо ли утром полировать перила и мраморный пол. Если нет, она собиралась поручить Нэнси отполировать решетки — теперь мы по утрам не разводим огонь в каминах.

— И?..

— И в этот момент дверь гостиной открылась и оттуда вышел капитан. Я не видел его лицо — он смотрел через плечо в комнату, — но слышал, как он очень четко и громко произнес: «Сначала я увижу вас в аду!» Потом он захлопнул дверь гостиной и вышел через парадную дверь, захлопнув ее тоже. Не думаю, что он видел меня или Мэри. — Казалось, у Джонстона истощились слова.

— Заканчивайте вашу историю, приятель! — нетерпеливо сказал Ратлидж.

— Прежде чем парадная дверь захлопнулась, я услышал, как полковник крикнул: «Это можно устроить!», и звук стекла о дверь.

Дворецкий указал на свежую вмятину в лакированной панели, куда стакан ударился с такой силой, что его кусок, должно быть, застрял в дереве.

— Вы думаете, капитан Уилтон слышал полковника?

Джонстон невольно улыбнулся:

— Полковник, сэр, привык, чтобы его слышали на плац-параде и поле битвы. Думаю, капитан слышал его так же четко, как я, поэтому-то он и хлопнул парадной дверью.

— Разбился стакан, а не чашка?

— Полковник обычно выпивал стакан бренди вместе с кофе, и капитан всегда присоединялся к нему.

— Когда вы убирали эту комнату следующим утром, вы обнаружили, что были использованы два стакана?

— Да, сэр, — озадаченно ответил Джонстон. — Конечно.

— Это означает, что двое мужчин тем вечером выпивали вместе и пребывали в дружеских отношениях?

— Я бы сказал да, сэр.

— Вы когда-нибудь слышали ссоры между ними до того вечера?

— Нет, сэр, они были в наилучших отношениях.

— По-вашему, они выпили достаточно, чтобы поссориться без всякой причины? Или из-за какого-то пустяка?

— При всем уважении, сэр, — с возмущением заявил Джонстон, — полковник не становился спорщиком под влиянием выпивки. Он пил как джентльмен, и капитан, насколько я знаю, тоже. Кроме того, — добавил дворецкий, несколько снизив впечатление от сказанного, — в графине бренди было всего на две порции — по одной каждому.

— Наблюдая за уходом капитана, вы не чувствовали, что эти разногласия могли быть спокойно улажены на следующий день?

— Тогда он был очень сердит. Не могу сказать, поменялось ли его настроение на следующий день. Но полковник не казался возбужденным, когда спустился к утренней поездке. Насколько я мог видеть, он был вполне самим собой.

— А мисс Вуд была в своей спальне во время ссоры? Она не присоединялась к мужчинам?

— Нет, сэр. Мэри заглянула к ней посмотреть, не нужно ли чего, и решила, что мисс Вуд спит. Поэтому она не заговорила с ней.

— Что делал полковник после ухода капитана?

— Не знаю, сэр. Я думал, что в тот момент лучше его не беспокоить, и вернулся через двадцать минут. К тому времени он уже пошел спать, а я занялся вечерними делами, прежде чем уйти в одиннадцать. Вы хотели бы сейчас повидать Мэри, сэр?

— Я поговорю с Мэри и другой прислугой позже, — ответил Ратлидж и направился к двери. Там он повернулся, чтобы посмотреть на гостиную и лестницу. При обычных обстоятельствах Уилтон заметил бы Джонстона и горничную. Но если он смотрел на Чарлза Харриса, то мог и не увидеть молчаливо стоящих слуг.

Кивнув, Ратлидж открыл парадную дверь, прежде чем Джонстон успел подбежать к ней, чтобы проводить его, и с сержантом Дейвисом, спешившим следом, спустился по широкой каменной лестнице к подъездной аллее, где стоял автомобиль.

Хэмиш раздраженно проворчал: «Мне не нравится дворецкий. Я вообще не люблю богачей и их приживальщиков».

— Это лучшая работа, чем любая, которая когда-либо была у тебя, — отозвался Ратлидж и выругался сквозь зубы.

Дейвис, садясь в машину, слышал только его голос, а не слова. Он поднял взгляд и сказал:

— Прошу прощения, сэр?

Тяжелые портьеры гостиной наверху слегка раздвинулись. Леттис Вуд наблюдала, как Ратлидж садится в машину и заводит мотор. Когда машина скрылась из поля зрения, она отпустила бархатную занавесь и бесцельно побрела к столу, где все еще горела лампа. Она выключила ее и осталась стоять в темноте.

Если бы только она могла мыслить ясно! Леттис не сомневалась, что Ратлидж вернется, чтобы во все совать свой нос, узнать побольше о Чарлзе, расспросить о Марке. Он не походил на пожилого Форреста — в его холодных глазах не было почтительности или отеческой заботы. Ей придется собраться с мыслями. Проблема состояла в том, что им скажет Марк. Как она могла узнать об этом?

Девушка прижала к вискам холодные пальцы. Этот инспектор из Скотленд-Ярда выглядел больным. А с такими людьми нелегко иметь дело. Почему Форрест послал за ним? Почему понадобилось вовлекать Лондон в это дело? Почему не предоставили вести расследование инспектору Форресту?

— Теперь мы поговорим с Мейверсом, сэр?

— Нет, думаю, следующим будет капитан Уилтон.

— Он остановился у своей кузины, миссис Давенант. Она вдова, у нее дом на окраине города — в противоположном конце Аппер-Стритема.

Дейвис указал Ратлиджу дорогу и начал изучать свою записную книжку, чтобы убедиться, что зафиксировал важные пункты бесед с Леттис Вуд и Джонстоном.

— Мне казалось, — продолжал тем временем Ратлидж, — будто слуги говорили, что спор между полковником и капитаном касался свадьбы. Джонстон ничего не сказал об этом.

— Об этом упомянула горничная, Мэри Саттертуэйт, сэр.

— Тогда почему вы не вспомнили об этом, когда мы были там? Я бы немедленно поговорил с ней.

Дейвис перевернул страницы записной книжки ближе к началу.

— Мэри сказала, что поднялась в комнату мисс Вуд с холодной салфеткой, и мисс Вуд говорила ей, что оставила джентльменов обсуждать свадьбу. Но Мэри, судя по тону мисс Вуд, решила, что обсуждение едва ли будет дружеским.

— И тогда, видя конец ссоры, горничная пришла к выводу, что они говорили о свадьбе?

— Очевидно, сэр.

Что отнюдь не являлось доказательством.

— А когда свадьба?

Дейвис перевернул еще несколько страниц.

— 22 сентября, сэр. Мисс Вуд и капитан помолвлены семь месяцев.

Ратлидж задумался. За час времени — с того момента, когда Леттис Вуд оставила мужчин вдвоем, и до того, как Джонстон увидел Уилтона, выбегающего из дома, — тема разговора могла круто измениться. Если свадьба обсуждалась в четверть десятого, разговор не мог продолжаться час и привести к ссоре — детали были выработаны семь месяцев назад и приготовления к торжеству шли полным ходом…

Ратлидж подумал о Джин, об их собственной помолвке жарким летом 1914 года — казалось, целую вечность назад. О бесконечных письмах во Францию и оттуда про их мечты. Об острой тоске, которая помогала ему выжить, когда больше ничего не имело значения. О свадьбе, которая так и не состоялась…

О бледном лице Джин в больничной палате, когда он предложил ей разорвать помолвку. Она нервно улыбнулась и согласилась, пробормотав, что война изменила их обоих. Когда он сидел там, все еще изнывая от любви и пытаясь скрыть это от нее, она сказала: «Я не та девушка, которую ты помнишь по четырнадцатому году. Я безумно любила тебя. Но прошло слишком много времени, слишком много случилось с нами обоими — мы так долго были в разлуке… Я больше не знаю даже саму себя. Конечно, я все еще привязана к тебе, но не думаю, что сейчас было бы справедливо выходить замуж за кого бы то ни было…»

Все же, несмотря на спокойный голос и скрупулезно подобранные слова с целью избавить обоих от боли, он видел правду в ее глазах.

Это был страх.

Она смертельно боялась его…

Глава 3

Миссис Давенант жила в георгианском кирпичном доме, стоящем в стороне от дороги. Он был окружен увитой плющом стеной с узорчатыми железными воротами и очаровательным садом с ранними цветами. Розы и дельфиниумы нависали над узкой кирпичной дорожкой, отяжелев от ночного дождя и оставляя пятна сырости на брюках Ратлиджа, когда он пробирался мимо них к двери.

К его удивлению, миссис Давенант ответила на звонок сама. Это была стройная грациозная женщина лет за тридцать — у нее была пышная светлая челка и пучок на затылке. Гладкая кожа напоминала хрупкий дорогой фарфор. Глаза у нее были синие, с темными ресницами, отчего казались почти фиолетовыми.

Она кивнула сержанту Дейвису и затем обратилась к Ратлиджу:

— Вы, должно быть, человек из Лондона. — Проницательный взгляд изучал лицо, рост и одежду незнакомца.

— Инспектор Ратлидж. Я бы хотел, если можно, поговорить с вами и с капитаном Уилтоном.

— Марк пошел прогуляться. Вряд ли он хорошо спал прошлой ночью, а прогулка всегда успокаивает его. Пожалуйста, входите.

Женщина провела их не в гостиную, а в дальнюю комфортабельную комнату, где все еще ощущалась мужская атмосфера. Должно быть, это было любимое место в доме ее покойного мужа. Картины с изображением сцен охоты висели над камином и на двух стенах, а застекленный шкаф с коллекцией трубок стоял под маленьким, но весьма изысканным Каналетто.

— Ужасное дело, — сказала миссис Давенант, когда Ратлидж сел на предложенный ему стул. Сержант Дейвис отошел к камину, как если бы приглашение сесть не относилось к нему. Женщина приняла это без комментариев. — Просто ужасное! Не могу себе представить, чтобы кто-нибудь захотел убить Чарлза Харриса. Он был на редкость приятным человеком. — Ее слова звучали искренне.

Пожилая женщина в черном платье и белом фартуке подошла к открытой двери, и, увидев ее, миссис Давенант спросила:

— Хотите кофе, инспектор? Сержант? — Когда они отказались, она кивнула женщине и сказала: — Тогда это все, Грейс. И пожалуйста, закройте дверь.

Когда женщина ушла, Ратлидж осведомился:

— Ваши слуги живут с вами, миссис Давенант?

— Нет, Агнес и Грейс приходят ежедневно убирать и готовить еду. Сейчас Агнес нет — ее внучка очень больна. Бен мой конюх и садовник. Он живет над конюшней. — Она вопросительно подняла брови, как бы ожидая, что Ратлидж объяснит свой интерес к ее прислуге.

— Не могли бы вы рассказать мне, в каком настроении был капитан Уилтон, когда он пришел из «Мальвы» вечером, накануне убийства полковника?

— В каком настроении? — повторила миссис Давенант. — Не знаю, я уже пошла спать. Когда он обедал с Леттис и полковником, я не ждала его.

— Тогда следующим утром?

— За завтраком он казался немного задумчивым. Но я привыкла к этому. Леттис и Марк очень любят друг друга. — Миссис Давенант улыбнулась. — Леттис очень подходит ему. Он так изменился, когда вернулся из Франции. Стал мрачным, полным горечи. Думаю, он разлюбил летать — печально, так как до войны это было его величайшей страстью. Теперь Леттис все для него. Вряд ли Чарлз мог бы встать на пути этого брака, даже если бы хотел.

Ратлидж видел, что миссис Давенант любит своего кузена, — ей и в голову не приходило, будто Уилтон мог убить Харриса. Говорила она свободно, тепло и в то же время с какой-то загадочной отстраненностью. Как если бы ее собственные эмоции были крепко заперты и не затронуты убийством. Или же она привыкла сдерживать их так долго, что это стало ее второй натурой. У некоторых женщин это бывало ответом на вдовство, но здесь могли быть и другие причины.

— Капитан Уилтон ходил на прогулку в понедельник утром?

— Конечно. Он любил ходьбу, а после катастрофы — Марк разбился перед самым концом войны — езда верхом стала трудной для него. Его колено сильно пострадало, и хотя при ходьбе это едва заметно, контролировать лошадь — другое дело.

Ратлидж изучал ее. Привлекательная женщина с той чисто английской красотой, о которой мужчины мечтали, погибая в окопах за короля и страну. Розовое шелковое платье при свете из высоких окон придавало ее коже мягкий розоватый оттенок. Такой же оттенок мог быть вызван страстью. Ратлиджа интересовало, не увлекался ли ею когда-нибудь Чарлз Харрис. Мужчина иногда сохраняет женский романтический образ в своей душе, когда проводит долгие годы за границей, — это связь с домом, реальная или воображаемая.

— Куда капитан Уилтон обычно ходил?

Миссис Давенант пожала плечами:

— Не могу вам сказать. Полагаю, в зависимости от настроения. Однажды, когда я пришла домой, увидела, как фермерская повозка высадила его у наших ворот. Он сказал мне, что ходил в Лоуэр-Стритем и Бэмптон! По пути Марк собрал букетик полевых цветов для Леттис, но он увял. Жаль!

— Насколько я понимаю, он поссорился с Чарлзом Харрисом в воскресенье вечером после обеда. Вы не знаете, из-за чего?

— Инспектор Форрест задавал мне тот же вопрос, когда приходил насчет дробовиков, — с сердитым вздохом ответила миссис Давенант. — Не могу себе представить Чарлза и Марка ссорящимися. Они могли поспорить о лошади или военной тактике, но не всерьез. Оба отлично ладили с тех пор, как повстречались в Париже во время отпуска.

— Как я понял, капитан Уилтон провел некоторое время здесь перед 1914 годом. Он и полковник Харрис не были знакомы тогда?

— Думаю, Чарлз был в Египте тем летом, когда мой муж умер. А Леттис, конечно, была в школе.

— А свадебные приготовления проходили спокойно?

— Насколько я знаю, да. Леттис заказала себе платье и на будущей неделе должна была ехать в Лондон на первую примерку. Приглашения были отправлены типографу, цветы выбраны для свадебного завтрака, строились планы свадебного путешествия — сомневаюсь, чтобы Марк возражал, если бы Леттис захотела отправиться на Луну! А Чарлз обожал ее и никогда не противился ее желаниям. Ей было достаточно попросить. Из-за чего им было ссориться?

В устах миссис Давенант слово «брак» звучало идиллически — такую высокую романтику не могла остановить даже смерть. И все же за те три дня после того, как Чарлза Харриса нашли убитым, Леттис, очевидно, не пыталась повидать Уилтона. Он, насколько знал Ратлидж, тоже не ходил в «Мальвы».

Ратлидж собирался развить эту тему, но тут дверь открылась, и капитан Уилтон шагнул через порог.

На нем был сельский твидовый костюм, который подходил ему так же хорошо, как, должно быть, униформа, придавая его мускулистому телу элегантность. Газетные фотографии Уилтона, стоящего перед королем, не воздавали ему должное. Он был таким же светловолосым, как его кузина, и глаза его были такими же синими, — словом, он полностью соответствовал популярному портрету «воина-героя».

«Нацепи ему на голову окровавленную повязку, дай саблю в одну руку и флаг в другую — и готов служака для вербовочного плаката, — мрачно заметил Хэмиш. — Только эти прекрасные летчики бомбили бедняг в окопах и поджигали других пилотов. Интересно, быть сожженным заживо лучше, чем задушенным в грязи?»

Ратлидж невольно поежился.

Уилтон приветствовал его кивком, сделав то же замечание, что и ранее его кузина:

— Должно быть, вы человек из Лондона.

— Инспектор Ратлидж. Я бы хотел поговорить с вами, если не возражаете. — Он посмотрел на миссис Давенант: — Надеюсь, вы извините нас?

Она с улыбкой поднялась:

— Я буду в саду, если захотите повидать меня перед уходом. — Бросив на кузена утешительный взгляд, миссис Давенант вышла из комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь.

— Не знаю, какие могут быть у вас вопросы, — сразу же сказал Уилтон, оставив трость на подставке у двери и сев на стул, освобожденный кузиной. — Но сразу могу сообщить, что не убивал Чарлза Харриса.

— Почему я должен думать, что это вы? — спросил Ратлидж.

— Потому что вы не дурак, и я знаю, как Форрест вынашивал свои подозрения, интересуясь моим внезапным уходом из «Мальв» в воскресенье вечером и желая знать, что обсуждали мы с Чарлзом на следующее утро, когда этот чертов придурок Хикем якобы видел нас в переулке.

— А вы с полковником действительно встречались следующим утром? В переулке или где-нибудь еще?

— Нет. — Ответ прозвучал недвусмысленно.

— Из-за чего произошла ваша ссора после обеда вечером накануне убийства?

— Это было личное дело, не имеющее отношения к вашему расследованию. Можете положиться на мое слово.

— Нет личных дел, когда речь идет об убийстве, — сказал Ратлидж. — Я снова спрашиваю вас: что вы обсуждали в воскресенье вечером после того, как мисс Вуд поднялась в свою комнату?

— А я снова отвечаю вам, что это не ваше дело. — Уилтон не был ни сердит, ни раздражен.

— Это имело отношение к вашему браку с мисс Вуд?

— Мы не обсуждали мой брак. — «Мой», а не «наш», отметил Ратлидж.

— Значит, вы обсуждали последующие события? Где вы будете жить после заключения брака? Как вы будете жить?

Мышцы вокруг рта Уилтона напряглись, но он ответил почти без промедления:

— Обо всем этом мы условились несколько месяцев назад. Жилье никогда не было проблемой. У Леттис есть собственные деньги. Мы будем жить в Сомерсете, где у меня дом, и бывать здесь так часто, как она захочет. — Поколебавшись, капитан добавил: — Я собирался после войны заняться авиаконструированием. Теперь я в этом не уверен.

— Почему? — Когда Уилтон не ответил, Ратлидж спросил: — Из-за денег?

Уилтон нетерпеливо покачал головой:

— Я устал от убийств. Четыре года я доказывал, что машины, на которых я летал, подходят для этого. Все, что министры его величества хотят слышать об аэропланах в данный момент, — это как сделать их более смертоносными. Родственники моей матери занимаются банковским делом, так что для меня есть и другие возможности. — Голос его звучал холодно.

Ратлидж хорошо понимал Уилтона. Он сам раздумывал, есть ли смысл возвращаться в Ярд, к делам об убийствах. Перед войной это выглядело по-другому, к тому же его отец посвятил жизнь служению закону. Но после того, как он видел слишком много мертвых тел…

Отогнав эти мысли, он спросил более резко, чем намеревался:

— Вы видели мисс Вуд после смерти ее опекуна?

Казалось, Уилтон был удивлен тем, что это важно для Ратлиджа.

— Вообще-то нет.

— У нее, очевидно, нет другой семьи. При сложившихся обстоятельствах для вас было бы естественно находиться рядом с ней.

— Я бы так и поступил, если бы мог что-нибудь для нее сделать, — сухо ответил Уилтон. — Послушайте, я отправился в «Мальвы», как только услышал жуткую новость. Доктор Уоррен уже был там — он сказал, что Леттис нуждается в отдыхе после сильного шока. Я послал сообщение с Мэри — одной из горничных, — но Леттис уже спала. Уоррен предупредил меня, что может пройти несколько дней, прежде чем она оправится настолько, чтобы видеть кого-нибудь. При сложившихся обстоятельствах, как вы правильно отметили, я не мог ничего сделать, пока она спала в своей комнате.

Но она не спала, когда приходил Ратлидж…

— Значит, доктор Уоррен дал ей успокоительное?

— А вы как думаете? Сначала Леттис буйствовала — настаивала, чтобы ее немедленно отвели к Чарлзу. Чего, конечно, Уоррен не мог позволить. Потом она потеряла сознание. Леттис лишилась обоих родителей, когда ей было четыре года, и я не думаю, чтобы она их толком помнила. Чарлз был единственной семьей, которую она знала.

Ратлидж воспользовался шансом:

— Расскажите, что за человек был Чарлз Харрис?

Глаза Уилтона потемнели.

— Прекрасный офицер. Надежный друг. Любящий опекун. Джентльмен.

Это звучало как эпитафия, написанная безутешной вдовой, — такое могла бы сказать королева Виктория о принце Альберте в порыве возвышенной страсти.

— Что не говорит мне абсолютно ничего. — Голос Ратлиджа был по-прежнему спокойным, но в нем теперь проскальзывали резкие нотки. — Каков был его характер? Был он способен затаить злобу? Легко ли он заводил врагов, был ли верен друзьям? Был ли он пьяницей? Имел ли любовные связи? Был ли честен в делах?

Уилтон нахмурился, закрыв наполовину лицо руками.

— Да, Чарлз был вспыльчив, но давно научился контролировать себя. Не знаю, таил он злобу или нет. Большинство его друзей были военные, с которыми он служил много лет. Не знаю, были ли у него враги, — я никогда о них не слышал, если не иметь в виду этого идиота Мейверса. Что касается выпивки, я видел Чарлза пьяным — мы все напивались во Франции, когда могли, — но он, как правило, пил умеренно, а связи с женщинами, если они и были, держал в тайне. Я никогда не слышал о нем как о бабнике. О его делах вы должны расспросить Ройстона. Я понятия не имею, в каком они положении.

— Вы познакомились с Харрисом во время войны?

— Во Франции в конце четырнадцатого года. Несмотря на разницу в возрасте и звании, мы стали друзьями. Год назад, когда Чарлз услышал, что я вышел из госпиталя, он привез меня в «Мальвы» на уик-энд. Там я и познакомился с Леттис. Если у него были секреты, он хорошо хранил их от меня. Я не видел ничего зловещего или недостойного в этом человеке. — Руки опустились, как если бы нужда в щите отпала.

Да, это была лучшая эпитафия, но абсолютно бесполезная для Ратлиджа, который хотел живой плоти и крови.

— И все же он умер насильственной смертью на тихом английском лугу в прошлый понедельник утром, и, хотя все говорят мне, что он был хорошим человеком, никто, кажется, особо не торопится найти его убийцу. Я нахожу это довольно странным.

— Конечно, мы хотим, чтобы убийцу нашли! — отозвался Уилтон, покраснев. — Кто бы это ни был, он заслуживает виселицы, и я сделаю все, что могу. Но я не в состоянии придумать причину, по которой Чарлза могли застрелить, и вы бы не поблагодарили меня, если бы я мутил воду дикими бесполезными догадками!

— Тогда мы начнем с фактов. Когда вы покинули этот дом в понедельник утром и куда направились?

— В половине восьмого. — Уилтон взял себя в руки, но его сердитый голос все еще звучал отрывисто. — Упражнялся в укреплении колена. В понедельник я проследовал по дороге, которая идет позади церкви и вверх на холм, огибая «Мальвы». Я достиг вершины холма, а потом пошел к развалинам старой мельницы, которые находятся около моста через Уэр. Вернулся тем же путем.

Это был не тот переулок, где, как заявлял Хикем, он видел ссорившихся полковника и капитана.

— Вы слышали выстрел, убивший его? Или кричащих людей?

— Выстрела я не слышал. Позже я встретил одного из фермерских работников, и он рассказал мне о случившемся. Я был потрясен. — Уилтон внезапно заерзал. — Я не мог в это поверить. Моя первая мысль была о Леттис, и я сразу пошел в «Мальвы».

— Вы встретили кого-нибудь по дороге?

— Двух человек. Дочку фермера, которая потеряла куклу, а потому сидела на пне и плакала. Я заговорил с ней, сказал, что поищу куклу, и спросил, знает ли она дорогу домой. Она сказала, что знает, так как часто ходит сюда собирать полевые цветы для матери. Позже я увидел Хелену Соммерс. Она была на холме с биноклем и не остановилась — только помахала рукой.

— Как насчет управляющего полковника — Ройстона? Он отправился к конюшне в поисках Харриса и оказался там в тот момент, когда лошадь прибежала без всадника. Фактически Ройстон руководил поисками. Вы считаете его честным? Или можно предположить, что он имел причины предотвратить назначенную на девять тридцать встречу с полковником?

— Вы имеете в виду, что Ройстон мог обманывать Чарлза, растратить его деньги, быть пойманным и ожидать увольнения в половине десятого, когда Чарлз вернется? — Уилтон нахмурился. — Полагаю, он мог добраться до луга раньше Чарлза, застрелить его и вернуться домой, прежде чем лошадь прискакала на конюшню. Предположим, он сократил дорогу через перелаз, а лошадь последовала за ним. Но на лошадей нельзя полагаться, верно?

Никто не упоминал короткую дорогу через перелаз, подумал Ратлидж.

— Но Чарлз никогда не говорил мне о каких-либо неприятностях с Ройстоном, — продолжал Уилтон. — К тому же остается вопрос о дробовике. Ройстон не взял его из «Мальв». Форрест сразу это проверил.

— Я слышал, как кто-то говорил, что было бы менее удивительно, если бы жертвой стали вы, а не Харрис. — Ратлидж увидел, как сержант Дейвис нервно передернулся, словно стараясь помешать ему выдать Леттис Вуд.

Но капитан Уилтон засмеялся:

— Вы имеете в виду, что другие поклонники Леттис могли устроить такое для меня? Не могу себе представить Холдейна или Карфилда, лежащих в засаде, чтобы меня прикончить. А вы, сержант? — Смех внезапно замер, и тень пробежала по лицу капитана. — Это глупо, — добавил он, но уже менее убежденно.

На этом Ратлидж прекратил расспросы и откланялся.

Марк Уилтон подождал, пока за полицейскими захлопнулась входная дверь, и задумался. Его интересовало, говорили ли они с Леттис и что она им сказала. Что бы она сказала ему, если бы он пришел в «Мальвы» сейчас? Уилтон не мог заставить себя думать о смерти Чарлза Харриса — только о том, что она изменит. Закрыв глаза, он откинулся на спинку стула. О боже, что за путаница! Но если бы он держал себя в руках и любовь к Леттис не подвела бы его, все было бы в порядке. Он должен был верить, что…

Когда Ратлидж и сержант вышли из дома, они увидели, что миссис Давенант направляется к ним с корзиной срезанных цветов — роз и пионов. Густой тяжелый аромат напомнил Ратлиджу о похоронах.

— Я пошлю их Леттис, чтобы подбодрить ее немного. Вы говорили с этим человеком, Мейверсом? По-моему, он способен на все, даже на убийство! Поверьте, мы были бы рады избавиться от него. В понедельник утром он разглагольствовал на рыночной площади. Никто, как обычно, не обращал на него внимания. Только и знает, что строить из себя дурака!

Ратлидж поблагодарил ее, и она вернулась к своим цветам, тихонько напевая себе под нос.

Когда машина отъехала от ворот, Хэмиш неожиданно произнес: «Этот капитан просто глупец. И слишком красив себе во вред. Если чей-нибудь муж не желал ему смерти, то женщина могла».

Игнорируя голос, Ратлидж повернулся к Дейвису и сказал:

— Где я могу найти Дэниела Хикема? Пора поговорить с ним и покончить с этим.

— Не знаю, сэр. Он живет в коттедже матери на краю деревни — вон в той хибаре впереди за пошатнувшейся изгородью. — Сержант указал на покосившийся коттедж, такой старый, что казалось, он скоро упадет под собственным весом. — Она умерла, и он унаследовал дом. Выполняет различные поручения, чтобы заработать на хлеб.

Они постучали в дверь, но не получили ответа. Дейвис поднял щеколду и заглянул внутрь. Единственная комната была темной и захламленной, но пустой.

— Должно быть, он в городе.

Поэтому они поехали в Аппер-Стритем и увидели Лоренса Ройстона, выходящего с почты. Сержант Дейвис указал на него, и Ратлидж окинул его взглядом.

Ройстону было около сорока лет, его виски уже начали седеть, он не был ни безобразным, ни особо привлекательным, скорее обладал солидной внешностью, которая внушает людям инстинктивное доверие, оправданное или нет. Его лицо было квадратным, с прямым носом, упрямым подбородком и четко очерченными скулами. Шея массивная, плечи широкие.

Ратлидж посигналил, и Ройстон, повернувшись на звук, нахмурился при виде незнакомого человека в незнакомой машине. Потом он заметил сержанта Дейвиса и подошел к ним, когда автомобиль втиснулся между двумя фургонами.

— Инспектор Ратлидж. Я веду дело Харриса и хотел бы, если можно, поговорить с вами.

Ройстон спрятал письмо, которое держал, в карман пиджака и спросил:

— Здесь?

Ратлидж предложил бар в «Пастушьем посохе», полупустой в это время дня, где они заказали Редферну кофе. Когда тот удалился, Ройстон сказал:

— Никогда в жизни не испытывал такого потрясения, как от смерти Чарлза. Даже когда увидел, что конюхи держат его лошадь и кровь на седле, то решил, что он ранен, но не мертв. Я подумал… не знаю, что я подумал. Господи, человек прошел две войны почти без единой царапины! Правда, бурская мушкетная пуля все еще в его левой ноге, а германский снайпер попал ему в левое плечо во Франции, но все это было не слишком серьезно. Я никогда не представлял… — Он покачал головой. — Это было ужасно — кошмар, который невозможно воспринять как реальность!

— Вы ожидали встречи с полковником в то утро в девять тридцать?

— Да. Для регулярного обсуждения дневных дел. Он любил сам во всем участвовать. Мой отец говорил однажды, что полковнику Харрису трудно дался выбор между гражданской жизнью и военной карьерой. Но нужно было содержать «Мальвы». Поэтому я всегда в деталях информировал его обо всем происходящем.

— Почему вы пошли в конюшню?

— Опаздывать было не в духе Чарлза, но у нас жеребилась ценная кобыла, и я подумал, что он мог пойти взглянуть на нее. Поэтому я пошел в конюшню. Мне нужно было ехать в Уорик, и, если полковник был занят, я хотел предложить, чтобы мы перенесли нашу встречу на после ланча.

— В вашем предстоящем разговоре не было ничего такого, из-за чего вы были бы рады отложить разговор?

Ройстон посмотрел на свой кофе с выражением отвращения.

— Если я и был рад что-нибудь отложить, так это поездку в Уорик. У меня была назначена встреча с дантистом.

Ратлидж улыбнулся, но сделал в уме заметку проверить это.

— Как долго вы работали на полковника?

— Уже около двадцати лет. Я приступил к этой работе, когда мой отец умер от сердечного приступа. Я не знал, чем еще заниматься, — Чарлз был в Южной Африке. Когда он вернулся, ему понравилось, как я управлял поместьем, и он попросил меня остаться. В моем возрасте это была редкая возможность — мне было всего двадцать. Но я вырос в «Мальвах» и хорошо знал это место. Чарлз мог найти куда более опытного человека, но, думаю, он был рад нанять кого-нибудь, кому это нравится. Он любил землю, и люди служили ему и, конечно, мисс Вуд в меру своих способностей.

— И вы будете продолжать управлять поместьем?

Ройстон поднял брови:

— Не знаю. Я даже не думал об этом. Но мисс Вуд, безусловно, унаследует «Мальвы»? Семьи у полковника не было…

— Я не видел завещания полковника. Его копия здесь или мне придется обратиться к поверенным в Лондоне?

— Копия в сейфе. Полковник оставил ее там на случай, если его убьют, — я имею в виду в армии. Конечно, она запечатана. Я не знаю, что там говорится, но не вижу причин, почему бы мне не вручить вам ее, если вы думаете, что это способно помочь.

— Кто мог застрелить полковника Харриса?

Лицо Ройстона помрачнело.

— Возможно, Мейверс. Он сам не смог ничего добиться в жизни, поэтому пытается навредить тем, кому повезло больше. Он уже почти год восторгается тем, как большевики застрелили царя и его семью, чтобы построить новое общество. Я бы не исключал, что этот ублюдок сделал то же самое с полковником.

— Но полковник был не самым крупным землевладельцем в Аппер-Стритеме, не так ли?

— Нет, самые крупные Холдейны. Давенанты считались почти такими же, но Хью Давенант не походил на своего отца. Он растратил большую часть денег на всякие дикие планы, и ему пришлось продать землю, чтобы выплатить долги. Я говорю о покойном муже миссис Давенант. Ей повезло, что он умер. Насколько я понял, он не усвоил урока, и она, в конце концов, осталась бы без пенни за душой. Но у него просто голова не была приспособлена к бизнесу.

— Кто купил большую часть земли Давенанта? Харрис?

— Он купил несколько полей, что граничат с его собственными, но львиную долю отхватили Холдейн и управляющий миссис Крайтон. Она живет в Лондоне, сейчас ей около девяноста, и она не бывала в Аппер-Стритеме с начала века.

— Итак, остановимся на Мейверсе, желающем за неимением царя застрелить Харриса или Холдейнов.

— Люди вроде Мейверса не мыслят так, как вы и я. У него была долгая вражда с Харрисом, и если бы он решил застрелить кого-нибудь, то, вероятно, выбрал бы полковника из принципа. Фактически он так и сказал, когда полковник пригрозил ему судом, если он попытается снова отравить собак. «Собака и хозяин заслуживают одной судьбы».

— Когда это произошло? До войны или позже?

— До, но вы еще не встречались с Мейверсом, верно?

— Есть свидетели, которые утверждают, что он был в понедельник утром на рыночной площади и произносил речь.

Ройстон пожал плечами:

— Что, если так? Никто не обращает внимания на его бредни. Он мог ускользнуть на время, никем не замеченный.

Ратлидж задумался. Вот и миссис Давенант сделала такое же замечание.

— Вы не думаете, что капитан Уилтон убил Харриса?

Ройстон покачал головой:

— Это нелепо! Чего ради?

— Дэниел Хикем заявляет, что он видел, как полковник и капитан ссорились в понедельник утром, незадолго до убийства. Как если бы ссора накануне продолжилась утром и внезапно привела к насилию.

— Хикем сказал вам это? — Ройстон коротко усмехнулся. — Я бы скорее поверил моему коту, чем пьяному полоумному трусу.

На сей раз готовый к такой характеристике, Ратлидж тем не менее вздрогнул.

Казалось, слова ударили по его нервам, вызвав физическую боль. Преодолевая ее, он спросил:

— Вы сами видели тело?

— Да. — Ройстон поежился. — Когда пошел слух, что полковника застрелили и кровь была повсюду, мой первый вопрос был: «Кто-нибудь из вас, дураков, проверил, дышит ли он еще?» Они посмотрели на меня, как на рехнувшегося. Когда я прибыл туда, то понял почему. Если бы я это сделал, то не смог бы вернуться туда ни за какие деньги. Сначала я был не в состоянии поверить, что это Чарлз, хотя узнал его шпоры, куртку, кольцо на руке. Тело выглядело как… как нечеловеческое.

Когда Ройстон ушел, Ратлидж допил кофе и мрачно произнес:

— Перед нами образец всех добродетелей, которого ни у кого не было никаких причин убивать. Если не считать Мейверса, хотя он имеет лучшее алиби из всех. Таким образом, мы остаемся с Уилтоном и этой проклятой ссорой. Скажите, сержант, каким был Харрис в действительности?

— Именно таким, сэр, — ответил сержант безапелляционным тоном, словно услышал глупый вопрос. — Очень достойным человеком. Совсем не таким, от которого ожидаешь, что он станет жертвой убийства.

Очень скоро они нашли Дэниела Хикема. Он стоял посреди Хай-стрит, словно регулируя движение транспорта, которого, кроме него, никто не видел. Ратлидж затормозил перед рядом маленьких лавок и какое-то время изучал его. Большинство жертв контузии, которых он видел в госпитале, были послушными, сидели с пустыми лицами, глядя в бездну собственных ужасов, или метались взад-вперед час за часом, как если бы старались убежать от преследующих их демонов.

По ночам он слышал в коридорах эхо воплей, ругательств и криков о помощи. Это настолько живо воскрешало перед мысленным взором окопы, что Ратлидж проводил ночи без сна, а большую часть дней в ступоре, что делало его таким же покорным и отчужденным, как остальные.

Потом сестра Франс перевела Ратлиджа в частную клинику, где он, по крайней мере, нашел убежище от этих кошмаров и обрел врача, достаточно заинтересованного его случаем, чтобы попытаться пробить стену молчания. Возможно, доктор был одним из любовников Франс — как ни странно, все они оставались в добрых отношениях с ней, когда связь кончалась, и всегда были готовы прийти на помощь.

Наблюдая за Хикемом, было легко заметить, что он привык к воображаемому транспорту, едущему в разные стороны, и регулировал движение с достаточным опытом, как если бы стоял на оживленном перекрестке, где проходила автоколонна.

Он посылал одних налево, других направо, давал сигналы к повороту, кричал кому-то, чтобы тот заставил чертовых лошадей двигаться, и звал людей помочь вытащить из грязи пушку. Хикем эффектно салютовал офицерам, проезжающим мимо, — в его пантомиме нельзя было ошибиться, — затем демонстрировал грубый жест, который, впрочем, удовлетворил бы усталых людей, возвращающихся с фронта, и испуганных юнцов, идущих им на смену.

Во Франции Ратлидж видел множество людей, стоящих на дорожных развилках под дождем или палящим солнцем, заставляя полуживую армию двигаться, несмотря ни на что, выкрикивая распоряжения, ругаясь на отстающих, указывая безошибочными движениями, что делать в окружающем их хаосе. Многие погибали там, где стояли, от пуль, снарядов и бомб, отчаянно пытаясь удержать людей от полной потери ориентации.

Но телеги, экипажи и автомобили Аппер-Стритема всего лишь поворачивали немного, чтобы не задеть Хикема, оставляя его в центре дороги, как лошадиный навоз. Некоторые женщины колебались, прежде чем перейти улицу мимо него, приподнимали юбки с нервным отвращением и отворачивались в страхе. Тем не менее никто из деревенских мальчишек не дразнил его, и Ратлидж, заметив это, спросил почему.

— Во-первых, он дома почти год с тех пор, как его выписали из госпиталя. Во-вторых, он огрел палкой главаря мальчишек, наорал на него на ублюдочном французском и сломал ему ключицу. — Дейвис перевел взгляд на Хикема, который смотрел сейчас в другом направлении, запертый в прошлом, которое никто не мог с ним разделить. — Отец мальчишки сказал, что тот получил по заслугам, но другие считали, что Хикема нужно изолировать, пока он не покалечил кого-нибудь еще. Однако викарий не желал и слышать о сумасшедшем доме — он говорил, что Хикем проклятая душа, нуждающаяся в молитве.

«Боже всемогущий, — тихо произнес Хэмиш. — Это ты через пять лет, только вокруг тебя будет не транспорт, а люди, окопы, кровь, вонь, снаряды, и мозги твои будут раскалываться от грохота. Ты будешь кричать нам, чтобы мы перелезли через насыпь, спрятались в укрытие или держали строй, а сестры будут привязывать тебя к кровати, и никто не станет обращать внимания на твои вопли, когда капрал Хэмиш…»

— Сперва я увижу нас обоих мертвыми, — процедил Ратлидж сквозь стиснутые зубы. — Клянусь…

Дейвис испуганно посмотрел на него.

Глава 4

— Вы сами видите, что он практически выжил из ума, — сказал Дейвис, когда Ратлидж, сидя за рулем, тупо глядел на нескладную фигуру в центре залитой солнцем, оживленной Хай-стрит.

Сержант не был уверен, что понимает человека из Лондона, и сомневался, что тот правильно процитировал капитана, сказавшего полковнику: «Сначала я увижу вас в аду». Должен ли он был поправить Ратлиджа? Или притвориться, что не заметил ошибки? Инспектор вроде бы не спешил арестовывать капитана Уилтона.

— Выжил из ума? Нет, он заперся в нем. Должно быть, Хикем регулировал транспорт, когда начались бомбардировки, и продолжал это делать, пока они не подошли слишком близко. Вот почему он ведет себя так, — ответил Ратлидж, наполовину обращаясь к самому себе. — Это последнее, что он помнит.

— Не знаю, сэр…

— Зато я знаю, — прервал разговор Ратлидж, вспомнив, где находится и с кем.

— Да, сэр, — с сомнением отозвался Дейвис. — Но уверяю вас, что сейчас с ним бесполезно говорить. Он не услышит вас. Он в своем собственном безумном мире. Нам придется вернуться позже.

— Тогда взглянем на луг, где нашли тело. Но сначала я хочу отыскать доктора Уоррена.

— Он живет здесь, за гостиницей. Отсюда виден его дом.

Это было узкое кирпичное здание, где находилась маленькая приемная. Доктор Уоррен собирался уходить, когда Ратлидж подошел к двери и представился.

— Хочу задать вам несколько вопросов, если не возражаете.

— Возражаю, — сердито сказал Уоррен. Это был пожилой, сутулый, седеющий мужчина с голубыми глазами, остро смотревшими из-под мохнатых черных бровей. — У меня на руках очень больной ребенок и роженица. Это может подождать.

— Кроме одного вопроса. Вы прописывали успокоительное мисс Вуд?

— Конечно. Девушка была вне себя от горя, и я боялся, что она заболеет. Поэтому я оставил порошки Мэри Саттертуэйт, чтобы она давала их хозяйке трижды в день и ночью, пока та не придет в себя. И чтобы никаких посетителей, включая вас.

— Я уже видел ее, — ответил Ратлидж. — Она казалась несколько… отстраненной. Я бы хотел знать почему.

— Будешь отстраненной после всего, что я дал ей. Она желала видеть тело полковника — думала, ему попали в сердце. Но ему раздробили голову выстрелом почти в упор, оставив обрубок шеи. И мне пришлось сообщить ей это, чтобы она выслушала меня. Нет, не напрямик, конечно! Но достаточно, чтобы удержать ее. Она потеряла сознание, но, когда мы отнесли ее в кровать, уже пришла в себя. Я дал ей порошок, растворенный в воде, и она выпила, не зная, что это. А сейчас, пока я обсуждаю с вами успокоительное, должен родиться ребенок. Первый ребенок, а от мужа никакого толку — он, вероятно, грохнется в обморок при первом появлении крови. Так что отпустите меня.

Доктор быстро прошел мимо Ратлиджа в сторону гостиницы, где, очевидно, оставлял свой автомобиль. Ратлидж проводил его взглядом, потом сбежал по ступенькам к собственной машине, где сидел Дейвис.

Ратлидж поехал по Хай-стрит и замедлил скорость, когда Дейвис указал на дорогу, которая начиналась у затененной деревьями стены кладбища и по которой, по его словам, шел Уилтон. Она вела через вспаханные поля к вершине невысокого холма и затем спускалась к узкому каменному мосту и развалинам старой мельницы. Трехмильная прогулка занимала немного времени.

Церковь находилась не на самой Хай-стрит, а в стороне от нее, на Корт-стрит, где стояли маленькие домики. Ратлидж подумал, что это могли быть средневековые приюты для нуждающихся, ибо все четырнадцать были одного размера и облика. Он повернул к ближайшему, у ворот кладбища. Не выключая мотор, подошел к грубой кладбищенском стене, откуда открывался лучший вид на дорогу. Он хотел посмотреть, есть ли места, откуда пахарь или жена фермера, кормящая цыплят, могли бы наблюдать за происходящим. Ему нужны были свидетели — люди, которые видели Уилтона во время утренней прогулки, взбирающегося на холм с тростью в руке. Или… вообще видели его, что могло быть в равной степени важным…

Начало дороги было пустым, если не считать ссорящейся пары воронов. Дальше она была почти не видна, ибо следовала вдоль ряда деревьев, окаймлявших возделанные поля. Ратлидж смог разглядеть только привязанную корову.

Вернувшись к машине, он спросил:

— По этой дороге можно добраться на луг, где нашли тело?

— Да, отсюда это не видно, если вы не знаете, куда смотреть, но есть маленькая тропинка, примерно через два поля от нас. Если вы пойдете по ней, то наткнетесь на изгородь, которая тянется вдоль земли полковника. Там есть еще меньшая дорожка, которая соединяется с другой, идущей от Смизи-Лейн, — я покажу вам это место, так как там я нашел вдрызг пьяного Хикема. Представьте себе букву «Н», сэр. Эта дорога у церкви и другая у Смизи-Лейн образуют вертикальные линии и взбираются на холм, а перекладина — маленькая дорожка, соединяющая их.

— Да, понимаю. А когда доберешься до изгороди?

— Найдешь перелаз в ней и очутишься в полях, где полковник выращивал кукурузу. Между изгородью и рощей — полоска невспаханной земли, предназначенная для сенокоса. На дальней стороне рощи находится луг. Это место убийства.

Ратлидж поехал назад. На Хай-стрит он снова увидел Хикема, плетущегося по тротуару, опустив голову, бормоча что-то себе под нос, и пару раз махнувшего рукой. Это был жест отвращения. Теперь он выглядел пьяным, опустившимся человеком. Ни Ратлидж, ни Дейвис не сделали никаких комментариев, но оба видели, что нет смысла останавливаться.

Продолжая ехать в направлении «Мальв», Ратлидж увидел Смизи-Лейн. Дейвис указал ему на нее. Немощеная улица тянулась между кузницей и конюшней с экипажами напрокат справа и скобяной лавкой слева. Помимо этих заведений, было еще шесть или семь развалившихся домов, поднимающихся вверх по склону холма к полям. Там, где стоял последний дом, Смизи-Лейн превращалась в дорогу для повозок, которая вскоре сужалась до сельской улочки с ухабами и лужами грязи. Ратлидж вел машину осторожно, беспокоясь за шины и оси.

Вскоре дорога потерялась в зарослях боярышника и дикой вишни, и им пришлось покинуть автомобиль.

— Здесь я нашел Хикема, — выйдя из машины, сказал Дейвис. — Он спал среди листвы. А там, — сержант указал на то место, где дорога переходила в улочку, — как утверждает Хикем, он видел полковника, разговаривающего с капитаном Уилтоном.

— Вы искали здесь следы копыт? Или отпечатки ботинок Уилтона?

— Инспектор Форрест приехал искать следующим утром и сказал, что нам лучше передать это дело Скотленд-Ярду.

— Но здесь были следы двух человек?

— Насколько он мог видеть, нет.

Это, вероятно, означало, что инспектор не хотел ничего искать. Ратлидж кивнул, и они двинулись дальше, до того места, где их тропинка пересекалась с другой.

— А это, сэр, граница земли Харриса, как я и говорил.

Обогнув поле кабачков, они подошли к изгороди. Сержант Дейвис быстро нашел перелаз.

— Теперь мы на земле полковника, — сообщил он.

Сырая земля прилипала к ботинкам. Поле для сенокоса представляло собой стену из высоких мокрых стеблей, увитых сорняками. Дикие розы цеплялись за пиджаки. Дейвис замысловато выругался, обжегшись крапивой. Наконец они вошли в рощу, где идти стало легче, а шаги по сырым листьям были почти беззвучными. Они вышли на маленький солнечный луг. Жужжание пчел наполняло воздух.

Дождь смыл следы крови, но трава все еще была примята множеством ног.

— Он лежал здесь, на груди, головой к деревьям, одна рука была под ним, другая вытянута вперед. Ноги слегка согнуты в коленях. Я бы сказал, что он упал с лошади и больше не шевелился. Значит, убийца вышел из-за деревьев, как мы. Например, вот здесь. — Дейвис указал место недалеко от того, где нашли тело. — Он упал не более чем в десяти футах отсюда, в зависимости от того, выбил его из седла выстрел или он свалился сам.

— Если его выбило из седла, почему он лежал лицом… грудью вниз? Если в него стреляли спереди, сила выстрела должна была отбросить его назад. Даже если бы лошадь от страха встала на дыбы, его ноги выскользнули бы из стремян и он упал бы назад. На спину, сержант! Или на бок. Но не лицом вниз.

Дейвис пожевал губу.

— Я и сам думал об этом. Харриса должны были застрелить сзади, чтобы он упал на грудь. Но это не соответствует следам крови на седле и задних ногах лошади. Ее не было на ушах или гриве. Если бы в Харриса стреляли сзади, а не спереди, грива была бы забрызгана кровью и мозгами.

— Тогда кто-то перевернул его. Поисковая группа?

— Они клянутся, что не прикасались к трупу. И так как полковник, несомненно, был мертв, не было смысла передвигать его.

— Значит, убийца?

Дейвис покачал головой:

— Зачем ему это делать? Он наверняка хотел убраться отсюда как можно скорее на случай, если кто-нибудь слышал выстрел и пришел бы посмотреть, в чем дело.

Ратлидж огляделся.

— Мы прошли около двух миль. Далеко ли дорога из рощи?

— Чуть больше чем в паре миль. Короче, если пробираться через заросли, как мы.

— Значит, Уилтон мог добраться до луга двумя путями — откуда мы пришли, если Хикем прав, или по дороге с кладбища, где он шел, если говорит правду.

— Да, но это маловероятно. Я не представляю себе капитана, ждущего среди деревьев, чтобы застрелить полковника из засады! Кроме того, когда Хикем видел его, у него не было ружья, верно? Так где же он взял ружье и где оно теперь?

— Хороший вопрос. Вы обыскали место убийства?

— Да, как только стало возможно, мы отправили людей в рощу и в заросли. Но кто знает, что к тому времени могло случиться с оружием? Вероятно, убийца спрятал его где-нибудь.

Гораздо важнее, где убийца взял дробовик, чем то, где он его спрятал, подумал Ратлидж.

— Если вы спуститесь с этого холма, — продолжал Дейвис, — и пройдете через поля к другой стороне изгороди, то скоро очутитесь во фруктовом саду позади «Мальв», у самого дома. Конечно, отсюда не видно, но дорога ведет прямо туда, если вы знаете, как идти. Этот район похож на клин пирога. «Мальвы» выходят на Уорикскую дорогу, а мы пришли с Хай-стрит. Корка пирога, так сказать, это дорога от Аппер-Стритема в Уорик. Сейчас мы на острие клина, пришли сюда по одной его стороне. Если бы мы направились по другой стороне, то перед нами было бы имение Холдейнов. — Он огляделся. — За церковью находятся дома для бедных, которые вы видели с кладбища. Рядом с ними земля Крайтона. Этот луг дальше от «Мальв» и прочего жилья, чем другая часть владений Харриса.

— Следовательно, убийца выбрал это место, так как чувствовал, что выстрел могут не услышать. Поблизости нет других домов?

— Нет.

Ратлидж прошелся вокруг луга, не зная, что ожидает найти, и ничего не нашел. Наконец он окликнул Дейвиса, и они двинулись назад к машине.

Но, дойдя до поля кабачков, Ратлидж передумал:

— Мы пойдем по тропинке — перекладине «Н» — до пересечения с другой дорогой, выходящей из-за кладбища. Я хочу посмотреть, как они соединяются.

Тропинка извивалась, но шла в основном на восток через вспаханные поля, где посевы уже зазеленели под дождем. Она соединялась с кладбищенской дорогой в центре полоски земли под паром, более или менее на открытом пространстве. Они стояли там, пока Дейвис описывал, как они могли продолжать путь через вершину холма к развалинам мельницы, когда увидели на некотором расстоянии женщину. Ее юбки развевались на ветру. Она пересекала холм уверенной, четкой походкой.

Сержант Дейвис прикрыл глаза от солнца.

— Это мисс Хелена Соммерс. Она и ее кузина живут в маленьком коттедже, принадлежащем Холдейнам. Они сдают его на лето, когда нет других арендаторов.

— Эта женщина встретила Уилтона на прогулке?

— Да.

Ратлидж двинулся в ее сторону.

— Попробуем поговорить с ней сейчас.

Дейвис окликнул женщину звучным баритоном, и она, повернувшись, махнула рукой в ответ.

Мисс Соммерс было около тридцати, ее лицо выглядело энергичным, а серые глаза — ясными. Она подождала их и поздоровалась:

— Доброе утро.

— Это инспектор Ратлидж из Лондона, — сказал Дейвис, слегка запыхавшись от быстрой ходьбы. — Он хочет задать вам несколько вопросов, если вы не возражаете.

— Конечно. Чем могу помочь? — Хелена Соммерс повернулась к Ратлиджу, прикрыв глаза от солнца.

— Вы видели или слышали что-нибудь необычное в понедельник утром, когда застрелили полковника Харриса? Насколько я понимаю, вы здесь прогуливались?

— Да. Но эта местность довольно холмистая, и эхо вытворяет забавные вещи со звуком. Я не слышала выстрела, да и вряд ли могла услышать его на вершине холма, если он донесся с этой стороны. — Она улыбнулась, указав на полевой бинокль, висевший на шее. — Мне нравится наблюдать за птицами. Когда я впервые пришла сюда, то услышала птичье пение и была готова поклясться, что моя добыча на том дереве, хотя она оказалась вон в тех кустах. А в следующий раз все было наоборот. — Ее улыбка увяла. — Говорят, что полковника Харриса застрелили на том маленьком лугу за рощей. Это правда?

— Да.

Женщина кивнула:

— Тогда я знаю, где это. В тот день я следовала за парой малиновок. Но боюсь, я едва ли услышала бы какие-нибудь звуки оттуда.

— Вы видели кого-нибудь?

— Капитана Уилтона, — ответила она с некоторой неохотой. — Я не говорила с ним, но видела его, и он помахал мне.

— В какое время это было?

Женщина пожала плечами:

— Не знаю. Думаю, рано. Около восьми или чуть позже. Я была поглощена выслеживанием кукушки и радовалась, что Уилтон не принадлежит к людям, которые любят остановиться и поболтать.

— В какую сторону он шел?

— В ту же, что и вы.

— Значит, к старой мельнице?

— Полагаю, да. Я не обратила особого внимания — он просто шел вот здесь. Я увидела его, узнала и помахала ему, а потом пошла дальше.

— Вы хорошо знали полковника?

— Едва знала. Мы здесь с апреля, и он любезно пригласил нас к обеду однажды вечером. Но моя кузина очень робкая, почти затворница, и не захотела идти. Я пошла одна и наслаждалась вечером. Однажды мы разговаривали на Хай-стрит. Когда я видела его едущим верхом, то всегда махала ему. Это все, что я могу вам рассказать.

— Но капитана вы знали достаточно хорошо, чтобы сразу понять, что видите его, а не кого-то другого?

Хелена Соммерс улыбнулась, ее серые глаза блеснули.

— Женщина не забывает Марка Уилтона, однажды увидев его. Он очень красив.

— Как бы вы описали полковника?

Мисс Соммерс задумалась над вопросом, как если бы раньше не уделяла полковнику особого внимания.

— Он был моложе, чем я ожидала. И довольно привлекательный. Очень начитанный для военного — за обедом у нас была интересная дискуссия об американских поэтах, и он, похоже, хорошо знал Уитмена. — Она откинула с лица прядь волос. — При поверхностном знакомстве он казался приятным человеком. Очень гостеприимным хозяином. Не могу сообщить вам больше, так как после обеда говорила в основном с Леттис Вуд и потом с миссис Давенант, а вскоре после этого вечеринка закончилась.

— Как бы вы описали отношения между Уилтоном и полковником Харрисом?

— Отношения? Едва ли я об этом могу судить. — Хелена Соммерс мысленно вернулась к тому вечеру и сказала: — Они держались вполне непринужденно друг с другом, как люди давно знакомые. Это все, что я могу вспомнить.

— Спасибо. Если вы припомните что-нибудь еще, что может помочь нам, пожалуйста, свяжитесь с сержантом Дейвисом или со мной.

— Да, конечно. — Поколебавшись, Хелена Соммерс спросила: — Полагаю, я могу продолжить свою прогулку? Моя кузина сердится, не любит, когда я ухожу. А я ненавижу сидеть взаперти. Здесь нет… ну, опасности?

— Со стороны убийцы полковника?

Женщина кивнула.

— Сомневаюсь, что вы должны чего-то опасаться, мисс Соммерс. Тем не менее вам следует проявлять разумную осторожность. Мы все еще не знаем, кто и почему убил полковника.

— Ну, желаю вам удачи в поисках убийцы, — сказала Хелена Соммерс и двинулась дальше.

— Приятная леди, — заметил Дейвис, провожая ее взглядом. — Зато ее кузина робкая, как мышка. Никогда не показывается в городке, но содержит коттедж в безупречной чистоте. По словам миссис Холдейн, она сперва считала бедную девушку полоумной, но однажды пришла к ним в коттедж посмотреть, как они устроились, и увидела, что бедняжка просто робкая.

Ратлиджа не интересовала робкая кузина мисс Соммерс. Он устал и проголодался, а Хэмиш что-то бормотал себе под нос последние полчаса, что определенно свидетельствовало о психической неуравновешенности в данный момент самого инспектора. Пора было возвращаться.

Больше всего Ратлиджа беспокоил сам полковник. Он хорошо представлял себе, как этот человек вдохновляет солдат, у которых не оставалось ни физических, ни душевных сил, чтобы сражаться. Высокая подтянутая фигура в офицерской шинели. Энергичный голос разрезает предрассветную мглу. Его сила каким-то образом передается стоящим перед ним замерзшим, испуганным людям, убеждая их, что они в состоянии атаковать наступающим утром. И солдаты делают то, о чем их просят, только для того, чтобы увидеть, как атака захлебнется и холм снова перейдет к фрицам.

Но здесь, в Аппер-Стритеме, Чарлз Харрис казался всего лишь бледной тенью этого офицера, спокойным и приятным человеком, как описала его миссис Давенант. Безусловно, не тем человеком, которого могли убить.

Как положить пальцы на пульс мертвеца и вернуть ему жизнь? Когда-то, в начале карьеры, Ратлидж мог это делать, видя жертву с точки зрения убийцы и понимая, почему он или она должны умереть. Потому что иногда разгадка убийства заключалась только в этом. Но здесь, в Уорикшире, полковник, казалось, ускользал от него…

Кроме знания факта, что ему снова придется иметь дело со смертью, Ратлидж не представлял возможных проблем возобновления своей карьеры в Ярде. По крайней мере, пока он был в клинике, запертый в своем отчаянии и страхе. Честно говоря, он видел свое возвращение в основном как ответ на нужду оставаться занятым, отгородиться от Хэмиша, от Джин, от развалин своей жизни.

Даже в Лондоне Ратлидж не задумывался о том, подходит ли он все еще для этой работы. Он не задумывался, могли ли повредить ужасы войны его опыту и интуитивной хватке улавливать хрупкие нити информации, которая была его величайшей способностью. Может ли он стать хорошим полицейским снова? Ратлидж ожидал, что его способности вернутся без усилий, что они, подобно верховой езде или плаванию, нуждаются только в возобновлении тренировок…

Теперь Ратлидж вдруг забеспокоился. Напряжение давало Хэмишу доступ к его совестливому уму. Врачи говорили ему об этом.

Он вздохнул, и в ответ сержант Дейвис, шагая по траве рядом с ним, сказал:

— Это было долгое утро, но мы никуда не пришли.

— Разве? — Ратлидж с усилием вернул мысли к делу. — Мисс Соммерс сказала, что она видела Уилтона, идущего по этой тропинке. Но откуда он шел? С кладбища, как он утверждает? Или по переулку, как заявляет Хикем, где он встретил полковника? Или же он следовал за Харрисом на луг с намерением убийства?

— Но этот путь ведет к развалинам у старого моста, как Уилтон говорил нам, а мисс Соммерс видела его здесь около восьми. Поэтому мы не ближе к правде, чем были раньше.

— Да, но, так как мисс Соммерс видела его здесь, он должен был сказать нам, что шел к мельнице, не так ли? Не важно, где он действительно был и куда направлялся.

— Значит, вы думаете, что он виновен? — Сержант Дейвис не мог сдержать нотки разочарования в своем голосе.

— В данный момент у нас недостаточно информации, чтобы принять какое-либо решение. Но это возможно.

Они добрались до автомобиля, и Ратлидж, открыв дверцу, наклонился, чтобы отряхнуть брюки от травы. Дейвис стоял у капота, обмахиваясь шляпой: его лицо покраснело от напряжения.

Все еще следуя потоку своих мыслей, Ратлидж продолжал:

— Если мисс Соммерс права и Уилтон шел к мельнице рано утром — скажем, в восемь, — он мог находиться на значительном расстоянии от луга, когда был застрелен полковник. Разумно предположить, что лошадь побежала прямо домой и полковник умер между половиной десятого и десятью, когда Ройстон пошел к конюшне искать его.

— Действительно, Уилтон должен был добраться до развалин и моста к этому времени. Значит, вы говорите, что о пребывании капитана в переулке в то время мы знаем только со слов Хикема.

— Похоже на то. Без Хикема нет свидетельств о том, откуда шел капитан, прежде чем он столкнулся с мисс Соммерс. Нет доказательств и последующей ссоры. И нет никаких оснований, кроме того, что Джонстон и Мэри подслушали в холле «Мальв», верить, что у капитана был повод застрелить Харриса.

Лицо сержанта просветлело.

— И никакое жюри в этом графстве не поверит словам Дэниела Хикема о человеке, награжденном крестом Виктории.

— Вы кое-что забываете, сержант, — сказал Ратлидж, садясь в машину.

— Что именно, сэр? — с беспокойством спросил Дейвис, вглядываясь в лицо Ратлиджа.

— Если Уилтон не убивал Харриса, то кто? И кто перевернул труп?

После ланча в «Пастушьем посохе» Ратлидж достал маленькую кожаную записную книжку, сделал несколько записей и задумался, что делать дальше. Он отправил Дейвиса домой к жене на ланч и теперь, потягивая кофе, наслаждался кратким одиночеством.

Что представлял собой Харрис? Это казалось ключом к разгадке всего дела. Что таилось в жизни этого человека, приведшее его к кровавой смерти на залитом солнцем лугу?

Или почему он должен был умереть именно тем утром? Почему не на прошлой неделе, в прошлом году, десять лет назад?

Что-то запустило цепочку событий, закончившуюся на том лугу. Что-то сказанное — или оставшееся несказанным. Что-то сделанное — или оставшееся несделанным. Что-то почувствованное, мелькнувшее, неверно понятое, что-то приведшее к роковому выстрелу.

Ройстон, Уилтон, миссис Давенант, Леттис Вуд. Четыре разных человека, имевшие различные отношения с полковником. Ройстон — служащий, Уилтон — друг, миссис Давенант — соседка, а Леттис Вуд — воспитанница. Безусловно, полковник должен был казаться другим каждому из них. Человеческой натуре свойственно окрашивать чужое настроение, разговоры и темперамент таким образом, чтобы удовлетворить любопытствующего. Наверняка кто-то из четверых охарактеризует полковника должным образом, что приведет полицию к ответу.

Было трудно поверить, что Чарлз Харрис не имел никаких грехов на своей совести, никаких образов, преследовавших его во сне, никаких теней в душе. Не существовало такого явления, как совершенный английский джентльмен…

Хэмиш начал напевать мелодию, и Ратлидж попытался игнорировать ее, но она была знакомой и отвлекала его от размышлений. Внезапно он осознал, что это — полузабытая викторианская баллада «Истинный английский джентльмен», написанная менее известным современником Киплинга и менее популярным, так как его чувства были горькими и в нем отсутствовало киплинговское ощущение того, с чем читающая публика будет мириться и от чего отворачиваться. Но баллада была достаточно популярной в окопах во время войны:

Он истинный английский джентльмен, что никогда

не проливает пиво.

Обедает он с леди, не стыдясь бранить неподогретый суп

сварливо.

Отличный он солдат на всех фронтах и в сапогах

блестящих марширует.

С товарищами делит грязный труд, что все игрой

в убийство именуют.

Но дома выглядит он по-другому. Он бьет слугу, что

возразить не смеет.

Он спит с его женой, не опасаясь, что муж когда-нибудь его

застрелит.

Другие люди одного с ним сорта хранят свои секреты

и не знают,

Что тот, кто с ними за столом сидит, грязнейшей похотью

одолеваем.

Следите за английским джентльменом. Не подпускайте его

близко, дамы.

Не в силах он бороться с искушеньем и следует своим

путем упрямо.

Какой же секрет скрывался за симпатичным лицом Чарлза Харриса? Что сделал этот «приятный» человек, отчего кто-то пожелал его уничтожить при помощи выстрела в упор из дробовика?

Бартон Редферн едва убрал кофейный прибор и повернулся, чтобы захромать к кухне, как вошел доктор Уоррен и, увидев Ратлиджа за столиком у окна, поспешил к нему.

— Вам лучше пойти со мной, — сказал он. — Они хотят линчевать этого придурка Мейверса!

Глава 5

Мейверс, окровавленный и распростертый в пыли у столба деревенского рыночного креста, изрыгал проклятия, в то время как дюжина мужчин пытались пнуть его и подтащить к широкому дубу, стоящему в стороне от лавок. На злых лицах была написана жажда убийства, и кто-то уже держал веревку, хотя Ратлидж не был уверен, намечена ли она для повешения Мейверса или всего лишь для привязывания его к дереву. Один человек принес лошадиный кнут, но, когда тяжелый удар, предназначенный Мейверсу, пришелся вместо этого ему самому по голени, он повернулся и взмахнул кнутом для воздаяния. Кнут щелкнул по толпе, и на момент казалось, что сейчас вспыхнет всеобщая драка. Мейверс продолжал обзывать всех непечатными словами.

Женщины спасались от хаоса в ближайших лавках, их испуганные лица белели в витринах, а лавочники, стоя в дверях, требовали, чтобы весь этот кавардак прекратился. Дети с плачем цеплялись за материнские юбки, четыре или пять собак, привлеченных шумом, возбужденно лаяли.

Хэмиш глухо ворчал, пока Ратлидж пробирался сквозь толпу с грубым пренебрежением к атакующим и жертве. Он с холодным расчетом использовал свой голос — голос офицера, призывающего к дисциплине. Он был олицетворением власти во плоти, с которой приходилось считаться.

— Довольно! Отпустите его, не то я отправлю всех в суд за нападение! Только тронь меня своим кнутом, болван, и будешь валяться в грязи со сломанными руками…

Его неожиданное вмешательство на момент рассеяло толпу. Он схватил Мейверса за воротник, поставил на ноги.

— Что все это значит?

Доктор Уоррен следовал за Ратлиджем. Он хватал людей за руки, обращался к ним по именам:

— Мэтт, не будь дураком, положи кнут. Том, Джордж, посмотрите на себя! Жена огреет тебя утюгом, Уилл, за то, что ты порвал пиджак!

Мейверс, вытирая рукавом окровавленный нос, обратился к Ратлиджу:

— Я не нуждаюсь в вашей защите! От полицейского воняет начальством, и я чувствую запах угнетения. Кулаки лондонских буржуа давят в спину народа…

Ратлидж тряхнул Мейверса хорошенько, заставив умолкнуть. Уоррен прекратил урезонивать жителей, все еще толпящихся вокруг рыночного креста, и уже окидывал профессиональным взглядом царапины, ушибы и распухшую губу.

Скандал закончился так же быстро, как начался.

— Отведите Мейверса в мою приемную. Я буду там через пять минут, — распорядился Уоррен.

Ратлидж скользнул взглядом по лицам, теперь в большинстве выражающим мрачную покорность, и решил, что здесь больше не будет неприятностей. Все еще сжимая скомканный воротник Мейверса, он повел бедолагу через дорогу к приемной доктора, игнорируя его протесты. Экономка Уоррена, чопорная, в черном накрахмаленном платье, ожидала их в дверях.

— Не смейте пачкать кровью мой чистый пол! — воскликнула она, с отвращением посмотрев на Мейверса, и отправилась за водой и тряпками.

— Какого черта вы делали там, всех переполошили! — сказал Ратлидж, стоя в дверях в ожидании экономки и поглядывая на улицу.

— Я говорил этим дурням то, что они не желали слышать. Я говорил им правду. — Голос Мейверса был гнусавым из-за распухшего носа.

— Какую правду?

— Что они слишком слепы, чтобы видеть свой шанс и воспользоваться им. Что их драгоценный герой войны — пустышка. Что полковник был угнетателем трудящихся и получил по заслугам. — Он продолжал, распаляя сам себя: — Всех помещиков ждет пуля, а их земли перейдут к крестьянам. А здесь кто-то уже сделал за них крестьянскую кровавую работу.

— Я уверен, что Мэтту Уилмору не понравилось, что его назвали крестьянином, — сказал доктор Уоррен за спиной Ратлиджа, — как раз когда он купил собственную ферму и раздувается от гордости.

Экономка принесла таз с водой и гипс для носа Мейверса, но нос не был сломан, а только кровоточил.

— Держу пари, это кулак Тома Диллингема, — с удовлетворением продолжал Уоррен, смывая кровь со злобного лица Мейверса. — Он здесь нечто вроде легенды, заработал достаточно денег как боксер, чтобы купить клочок земли около Уэра. Ему тоже наверняка не пришлось по вкусу прозвище «крестьянин». Даже арендаторы Холдейнов или миссис Крайтон не стали бы терпеть такое. Крестьяне исчезли вместе с Уотом Тайлером в 1340 году или когда это было.

Ратлидж улыбнулся.

— Теперь я могу идти? — проворчал Мейверс.

Уоррен вымыл руки.

— Убирайтесь, у меня есть дела поважнее. Неблагодарный дурень!

Ратлидж вышел с Мейверсом наружу.

— Не торопитесь, — сказал он. — Я хочу поговорить с вами.

— О смерти полковника? — Мейверс усмехнулся. Его желтые, как у козла, глаза были налиты кровью. Он был мал ростом и выглядел так, словно часто болел и голодал в детстве. Но живой взгляд придавал его лицу выразительность. — Вы не можете обвинить меня в убийстве. В то утро я был здесь, в Аппер-Стритеме, читал лекцию на рыночной площади о зле капитализма. Спросите каждого, все вам это подтвердят.

Но в его голосе слышалось злорадство, заставившее Ратлиджа подумать, что дело нечисто. Мейверс был явно доволен собой и не возражал посмеяться над полицейским.

Репутация прирожденного смутьяна была ему на руку, позволяя легко скрывать под ней что угодно. Люди могли качать головой с отвращением, но их отношение давало Мейверсу возможность строить из себя дурака, не опасаясь возмездия. «Чего вы ожидали? Ведь это Мейверс!» или «Что проклятый идиот выдумает в следующий раз?». Люди игнорировали Мейверса, ожидая от него худшего и получая ожидаемое. На самом деле они видели не Мейверса, а созданный ими его образ…

— Чем вы зарабатываете на жизнь?

Застигнутый врасплох, Мейверс искоса взглянул на Ратлиджа и усмехнулся:

— Меня достаточно хорошо обеспечивает пособие.

— Пособие?

Подошел сержант Дейвис — над его верхней губой желтела горчица.

— Я разогнал эту толпу, — сообщил он. — Дурачье! Что ты натворил на этот раз, Мейверс? Инспектору следовало позволить им вздернуть тебя!

Мейверс снова ухмыльнулся:

— А вы бы разжирели без меня, кто бы еще оторвал вас от обеда?

— Беда в том, — продолжал Дейвис, не обращая на него внимания, — что они сами или их родственники побывали на войне и уважали полковника. Мейверс все уши им прожужжал, что полковник загонял бедняков в окопы, а сам спасал свою шкуру, но они-то знают лучше. Полковник ладил со всеми жителями городка, навещал их в больнице, заботился о семьях тех, кто не вернулся, и находил работу для калек. Люди помнят это.

«Деньги дешевы, — внезапно вставил Хэмиш. — Или он думал баллотироваться в парламент? Наш распрекрасный полковник!»

К счастью, его не слышал никто, кроме Ратлиджа.

Было решено доставить Мейверса домой, чтобы дать распалившимся жителям остыть, и Ратлидж вернулся в «Пастуший посох» за своим автомобилем. Перед самой дверью кто-то окликнул его:

— Инспектор?

Повернувшись, Ратлидж увидел молодую женщину на велосипеде. Ее щеки раскраснелись от езды, а темные волосы прикрывала серая шляпка с длинными фазаньими перьями, которые касались щек.

Она слезла с велосипеда и прислонила его к перилам лошадиной поилки.

— Я Кэтрин Тэррант и хотела бы поговорить с вами, если у вас есть время.

Сначала имя ничего не сказало Ратлиджу, но потом он вспомнил — это была девушка, за которой капитан Уилтон ухаживал до войны. Он пригласил ее в гостиницу и нашел тихий уголок в старомодной гостиной, где им никто бы не помешал. Ожидая, пока она сядет на один из стульев с полинявшей ситцевой обивкой, он взял другой стул и спросил:

— Чем могу быть полезен, мисс Тэррант?

Позади громко тикали высокие напольные часы, маятник посверкивал в солнечном свете из окон при каждом взмахе.

Лицо Кэтрин было таким, в какие часто влюбляются мужчины в молодости — свежим, мягким, очаровательным. Ратлидж вспомнил девушек в белых платьях с голубыми поясами вокруг талии, широкополых шляпах, прикрепленных к взбитым локонам, которые играли в теннис, ходили по стриженым зеленым лужайкам и беспечно смеялись летом 1914 года, а потом исчезли. Кэтрин Тэррант изменилась вместе с ними. В ее подбородке и рте ощущалась жесткость — признак страданий и формирующегося характера, который в итоге должен был сделать ее более притягательной, хотя и менее хорошенькой. Ее темные глаза были спокойными — в их оценивающем взгляде ощущался ум.

— Мне нечего сказать, что помогло бы вашему расследованию, — начала Кэтрин. — Я ничего не знаю о полковнике Харрисе, кроме того, что слышала. Но моя экономка — сестра Мэри Саттертуэйт, и Мэри рассказала ей о ссоре полковника с капитаном Уилтоном. Конечно, — быстро добавила она, — Мэри не должна была этого делать. Но уж так получилось — Вивиан рассказала мне. Я только хочу сказать вам, что несколько лет знаю Марка… капитана Уилтона и не могу представить, что он убил кого-то, тем более опекуна Леттис Вуд! Леттис обожала Чарлза — он был ее рыцарем в сверкающих латах, отцом и братом одновременно. А Марк обожает Леттис. Он никогда бы не пошел на такую глупость!

— Значит, по-вашему, ссора была достаточно серьезной и дает основание подозревать капитана?

Кэтрин заволновалась. Она пришла защитить Уилтона, а получалось наоборот. Взяв себя в руки, она ответила:

— Я не полицейский, инспектор, и не знаю, что важно, а что нет в расследовании убийства. Но мне кажется, ссора между двумя людьми накануне убийства одного из них — повод для размышлений. Но вы не знаете этих двоих так хорошо, как знаю… знала я.

— Тогда, возможно, вы расскажете мне о них.

— Рассказать вам что? Что никто из них не обладал жестоким характером, никто не мог повредить Леттис, никто не был человеком, способным прибегнуть к убийству?

— Все же они поссорились. И один из них мертв.

— Выходит, мы снова вернулись к тому, с чего начали, не так ли? Я пытаюсь заставить вас понять, что, как бы Чарлз ни рассердил Марка, тот не был способен причинить ему вред, тем более убить так жестоко!

— Откуда вы знаете, что может подтолкнуть человека к убийству? — спросил Ратлидж.

Некоторое время Кэтрин пристально смотрела на него темными ясными глазами.

— А вы откуда знаете? Вы когда-нибудь убивали человека? Расчетливо и намеренно? Я имею в виду не считая войны.

Ратлидж мрачно улыбнулся.

— Довод принят. — После паузы он добавил: — Если мы вычеркнем Уилтона из нашего списка подозреваемых, у вас есть кандидат на его место?

— Мейверс, — сразу ответила она. — Я бы не доверяла ему.

— Но он был в понедельник утром на виду у полусотни человек.

Кэтрин пожала плечами:

— Это ваша проблема, а не моя. Вы спросили у меня, кто мог застрелить Чарлза, а не как он это сделал.

— Кажется, Уилтона видели несколько свидетелей в районе луга, где был убит Харрис.

— Меня не заботит, где его видели. Я говорю вам, что он бы пальцем не тронул Чарлза Харриса. Он безумно влюблен в Леттис. Неужели вы не понимаете? Зачем ему рисковать потерять ее?

— Вы все еще влюблены в Уилтона?

Кэтрин Тэррант покраснела. Серьезность сменилась напряжением.

— Я была влюблена в Марка Уилтона пять лет назад. Он приехал в Аппер-Стритем однажды летом, и я влюбилась в него с первого взгляда — с любой девушкой, имеющей глаза, случилось бы то же! Муж миссис Давенант только что умер, и Марк гостил у нее некоторое время, пока решались проблемы с наследством. Я завидовала тому, что она может общаться с Марком каждый день — от завтрака до ужина. Она всего на несколько лет старше его, и я была уверена, что он влюблен в нее и не замечает меня. Потом мы встретились однажды в воскресенье после утренней службы, позже он позвонил мне, и какое-то время я думала, что он любит меня так же, как я его. — Кэтрин внезапно умолкла, словно боясь, что сказала слишком много, затем продолжила: — Все говорили, что мы составляем красивую пару. Он блондин, а я брюнетка. Беда была в том, что Марк хотел летать, а не связывать себя женой и семьей, а мне тогда хотелось коттеджа, увитого розами, — счастливого конца сказки. — На момент в ее темных глазах мелькнула боль — скорее не из-за Уилтона, а из-за себя и своей мечты. — В любом случае я получила несколько писем от Марка после его отъезда и ответила на некоторые из них, а потом нам просто нечего было сказать друг другу. Все было кончено для нас обоих. Это ответ на ваш вопрос?

— Не совсем.

Ратлиджа интересовало, была ли у Марка связь с его овдовевшей кузиной и не использовал ли он Кэтрин Тэррант для обмана деревенских жителей, охочих до сплетен. Если она догадалась об этом, ее гордость могла пострадать сильнее, чем ее сердце. И возможно, сейчас она защищала себя, а не его.

— Вы все еще влюблены в него? — снова спросил Ратлидж.

— Нет, — ответила Кэтрин после паузы. — Но я по-прежнему достаточно симпатизирую ему, чтобы беспокоиться о нем. Я достигла успеха в живописи, и любой мужчина в моей жизни теперь занял бы второе место. — В этом гордом заявлении Ратлиджу послышались нотки горечи.

— Даже принц из волшебной сказки?

Кэтрин Тэррант заставила себя улыбнуться.

— Даже принц. — Войдя в гостиницу, она сняла мягкие кожаные перчатки и сейчас стала надевать их снова. — Чувствую, что я только ухудшила дело. Это так?

— Для капитана Уилтона? Не вполне. Пока вы не рассказали мне ничего, что могло бы ему навредить или отводило от него подозрения. Так что, насколько я могу судить, ничего не изменилось.

Кэтрин нахмурилась:

— Вы должны поверить хотя бы в то, что Марк никогда бы не причинил вред Чарлзу Харрису.

— Даже если теперь Леттис унаследует «Мальвы»?

Вздрогнув, Кэтрин засмеялась:

— Марк унаследовал собственные деньги несколько лет назад. Это сделало для него возможным научиться летать и купить самолет. Он не нуждается в ее деньгах!

Девушка встала и попрощалась. Некоторое время Ратлидж думал, приходила ли она ради капитана Уилтона или по каким-то личным мотивам. Если она все еще любила Уилтона, убийство Чарлза Харриса не было способом вернуть капитана. Из ревности она скорее бы застрелила самого Уилтона. Или Леттис.

Тогда почему горечь и боль, которые он слышал в голосе Кэтрин Тэррант, казались куда более личными, чем связанными с альтруистическим желанием защитить друга?

«Женщины, — неожиданно произнес Хэмиш. — Они всегда находят самый жестокий способ мучить мужчину за то, что он сделал, сознательно или нет».

Ратлидж подумал о Джин и том дне в госпитале, когда она покинула его, отдав на растерзание ночным кошмарам. Она намеревалась быть доброй — и это обижало его больше всего.

Выйдя на улицу, Кэтрин Тэррант задержалась, закусив нижнюю губу, занятая собственными мыслями. Земельный управляющий миссис Крайтон вышел из гостиницы и заговорил с ней, но она не слышала его.

«Проклятье! — обвиняла себя Кэтрин. — Ты только запутала все. Тебе должно было хватить ума держаться в стороне. Теперь он начнет докапываться…»

Если бы расследование вел инспектор Форрест, он бы прислушался к ней. Он давным-давно знал ее семью и поверил бы ей, не доискиваясь, что произошло на войне. Почему прислали человека из Лондона вместо того, чтобы возложить следствие на местную полицию?

Конечно же Кэтрин знала причину. Подозрение пало на Марка, и в Уорикшире искали прикрытия. Имелась дюжина фотографий Марка с королем, он обедал с принцем Уэльским, был приглашен в Шотландию на охоту, даже сопровождал королеву в приют для солдат, искалеченных газом. Если бы его арестовали за убийство военного героя, неизбежно возникли бы вопросы. Букингемский дворец был бы в ярости.

Но что у них было для обвинения? Не только эта глупая ссора. Нельзя арестовать человека просто потому, что он поругался с жертвой накануне убийства. Должны быть более веские улики против него. И кто эти люди, заявляющие, что видели Марка вблизи места гибели Чарлза Харриса? Что еще они видели, если у полиции хватило ума задать им правильные вопросы?..

Кэтрин подумала было отправиться прямиком в дом миссис Давенант и спросить самого Марка, кто эти свидетели. Но там была Сэлли Давенант. И конечно, она сделала бы вид, будто не замечает, что Кэтрин хочет поговорить с Марком наедине. Визит был бы воспринят как уловка — эмоциональный предлог для возвращения в его жизнь.

Кэтрин не сказала Ратлиджу всю правду о миссис Давенант. Но какое это имело значение — главное было защитить Марка. Она все еще не была уверена, почему решила помочь ему. В дикой путанице эмоций он явился человеком, который открыл ей глаза на страсть и подготовил к тому, что пришло позже. Возможно, из-за одного этого она чувствовала себя обязанной ему.

Должен существовать лучший способ добраться до истины. Ей следовало найти инспектора Форреста и заставить его рассказать все, что она хотела знать. Он не был похож на лондонца, сурового и бесчувственного.

Кэтрин нажала на педали, поглощенная мыслью о том, как лучше уломать Форреста.

Инспектор Форрест вернулся домой из Лоуэр-Стритема и выглядел усталым. Это был мужчина средних лет, худой и сутулый, больше похожий на университетского преподавателя, чем на деревенского полицейского. Он улыбнулся, увидев Кэтрин у ступенек своего дома.

— У вас очаровательная шляпка, мисс Тэррант. Если жена увидит ее, она будет пилить меня, чтобы я купил ей такую же.

Это была чистая любезность, не более того, потому что жена инспектора, как многие женщины в Аппер-Стритеме, не интересовалась Кэтрин Тэррант, будь она в очаровательной шляпке или без оной. Но любезность дала ей предлог попросить:

— Тогда вы, может быть, пройдетесь со мной немного? Я бы хотела поговорить с вами.

— Я пропустил ланч, и у меня дикая головная боль. Разговор займет много времени?

— Нет. — Кэтрин наградила Форреста обаятельной улыбкой.

— Ладно. Но не больше десяти минут.

Кэтрин спешилась, и Форрест сам повел ее велосипед, покуда она шла по тихой улице рядом с ним.

— Ну, что все это значит?

И Кэтрин Тэррант начала прибегать к своим уловкам.

Мейверс и сержант Дейвис испепеляли друг друга взглядами в ожидании, когда Ратлидж наконец подъедет к приемной доктора. Они молча влезли в машину, и Ратлидж спросил:

— Как мне найти ваш дом, Мейверс?

— Как птичке в воздухе — вам придется лететь к нему. Или идти пешком. Я живу наверху за церковью. Там есть дорожка. Вы купили этот автомобиль на гонорары за выкручивание шеи правонарушителям или у вас были личные средства?

— Это имеет значение? Я все еще угнетатель бедняков?

Мейверс скверно усмехнулся; его козлиные глаза зажглись при упоминании любимой темы.

— Лошади отрабатывают свое содержание. А что делает для человечества этот чертов автомобиль?

— Он кормит рабочих, занятых его сборкой, в то время как другие зарабатывают на жизнь на фабриках, которые поставляют материалы этим рабочим. Вы об этом задумывались? Каждый, кто водит машину, благодетель. — Ратлидж свернул на короткую улицу, ведущую к церкви.

— Эти рабочие могли бы найти лучшее занятие, строя дома для бедных, выращивая пищу для голодных или делая одежду для раздетых.

— Разумеется, вы посвящали этому каждую свободную минуту вашего времени, будучи примером для всех нас?

— Вам придется оставить машину здесь, у ворот кладбища, — проворчал Мейверс, — и испачкать ботинки в грязи, как делаем мы, бедняки.

Так они и поступили, идя следом за Мейверсом вверх по тропинке, которую Ратлидж видел сегодня утром. Она уже почти просохла на солнце. Вскоре они свернули на ухабистую дорожку, которая вела на еще один холм и через невспаханное поле к убогому коттеджу, стоящему среди покосившихся буков. Во дворе перед ним не было травы, и дюжина несчастных цыплят рассеянно клевала землю, не обратив внимания ни на хозяина, ни на посетителей.

Где-то хрюкнула свинья, и Мейверс сказал:

— Она не моя, а одного из фермеров на земле Крайтонов. Слишком накладно держать хряка без свиноматки, но он вроде бы не возражает. А я так давно в этом доме, что не замечаю вони. — Ему крупно повезло. Когда подул ветер, от запаха свиньи перехватило дыхание.

Мейверс вошел в коттедж, Ратлидж последовал за ним. Коттедж, как ни странно, не был грязным, хотя таким же убогим внутри, как снаружи. В нем было четыре комнаты — дверь в каждую из центрального холла была открыта. Окна первой комнаты затеняли ветки буков, и Ратлидж заморгал от внезапной темноты, шагнув через порог. Повсюду были разбросаны бумаги — большей частью скверно отпечатанные политические трактаты и рукописные тирады. Они валялись на полу и мебели, как грязный снег. Мейверс прошел по ним и плюхнулся на стул у маленького столика из красного дерева возле камина. На столике стояла лампа с закопченным стеклом, лежали стопки книг, была там также медная чернильница и многократно использованная промокательная бумага.

— Добро пожаловать в Мейверс-Мэнор, — сказал Мейверс и добавил с сарказмом: — Планируете остаться к обеду? Мы здесь не переодеваемся, но вы поступайте как вам угодно. — Он не пригласил гостя сесть.

— Вы знаете, кто убил полковника Харриса? — спросил Ратлидж.

— Почему я должен это знать?

— Кто-то что-то знает. Возможно, вы.

— Если бы я знал, то скорее пожал бы этому человеку руку, чем выдал бы его вам.

Этому Ратлидж поверил.

— Почему вы враждовали с полковником все эти годы?

Лицо Мейверса покраснело.

— Потому что он был самодовольным ублюдком, который считал себя Богом и никогда не заботился о том, как поступал с другими людьми. Отошлите эту дубину Дейвиса во двор к животным, и я расскажу вам все о вашем прекрасном полковнике Харрисе.

Ратлидж кивнул стоявшему за его спиной Дейвису, и тот вышел, хлопнув дверью, как будто забыл о субординации.

Мейверс подождал, пока не увидел Дейвиса во дворе вне пределов слышимости, и заговорил снова:

— Харрис считал себя здесь хозяином и повелителем. Миссис Крайтон никогда не приходит в Аппер-Стритем — она так стара, что едва отличит свою задницу от локтя, — а Холдейны… ну, они так хорошо воспитаны, что почти исчезли, — бескровная публика, которую даже ненавидеть не стоит. Но полковник — другое дело.

В голосе Мейверса слышалась нескрываемая злоба — он трудно дышал, почти пыхтел в промежутках между словами.

— Харрис завладел поместьем рано, когда его отца хватил удар и он остался прикованным к инвалидной коляске до конца дней, вскоре последовавшего. В его глазах драгоценный сынок был всегда прав. Вы знаете, что Харрис первым заимел автомобиль в этой части Уорикшира? Гонял как безумный, пугал старых леди, детей и лошадей. Потом он получил назначение в семейный полк, вернулся домой в шикарном мундире и рассказывал каждому встречному о жизни в армии. Получал любую девчонку, какую хотел, отделывался деньгами от неприятностей и устраивал скандал, если что не по нем. Мой старший брат пошел в армию, увлеченный его примером, и погиб в Южной Африке с пулей в голове из бурского мушкета.

Он умолк. Ратлидж ничего не сказал, и Мейверс продолжил более спокойно:

— Моя мать не пережила этого — брат был ее любимцем. Большой рослый парень, каким был ее отец. А моя сестра утопилась в пруду, потому что Харрис перестал волочиться за ней. Я пошел в «Мальвы» отхлестать его, но вместо этого меня избили конюхи. Мать называла меня бесполезным щенком, потому что я осмелился порицать Харриса за слабость Энни. Поэтому я убежал, чтобы тоже поступить в армию, но Харрис как-то узнал об этом и велел отослать меня домой за то, что я солгал о своем возрасте. Но он не вернул мне работу в конюшне «Мальв» — сказал этому лизоблюду Ройстону, что я им больше не нужен, так как я смутьян. Вот я и стал колючкой у него в боку! И если вы верите, что я застрелил его, лишив себя удовольствия с ним бороться, то вы еще глупее, чем кажетесь!

В речи Мейверса были отзвук правды и эхо зависти.

— Вы говорите о юноше двадцати лет, может, немногим старше. А сколько вам было тогда? Четырнадцать? Пятнадцать? — осторожно спросил Ратлидж.

Мейверс снова покраснел:

— При чем тут возраст? Есть особое разрешение для жестокости, если вы богаты и вам под двадцать?

— Вы отлично знаете, что нет. Но человека обычно судят по тому, что он сделал, будучи мужчиной, а не мальчишкой.

Мейверс пожал плечами:

— Мальчишка или мужчина — какая разница? Кроме того, вред был причинен, верно? Мужчина в сорок лет может быть святым, но у остальных сердце кровью обливается из-за того, что он сделал, когда ему было двадцать. Кто исправит содеянное? Кто вернет назад Энни, Джеффа и маму?

Ратлидж окинул взглядом комнату — простую мебель, потертый ковер на полу, наполовину скрытый бумагами, стены с пятнами от сырости и грязные окна, затененные листьями. Когда ветер шевелил их, в комнату попадало немного света. Он и раньше встречал людей вроде Мейверса. Жаждущих чего-то, что они не имеют, не знающих, как это добыть, и ненавидящих тех, кому жизнь доставалась легко. Потерянные люди, сердитые люди, опасные люди… потому что им не хватало гордости и чувства собственного достоинства.

— Ненависть не исправит это, не так ли?

Козлиные глаза стали суровыми.

— По крайней мере, она дает цель в жизни.

— Пока не приводит к убийству, — сказал Ратлидж, направляясь к двери. — Для убийства нет никаких оправданий.

Он вышел в холл, когда Хэмиш процедил сквозь зубы: «Но тогда кто убийца? Человек с дробовиком или офицер, расстреливающий собственных солдат?»

Вздрогнув, Ратлидж полуобернулся, как если бы заговорил Мейверс, а не голос у него в голове, и увидел то, что скрывали стул Мейверса, его тело и книги на столе, — дробовик, прислоненный к стене возле камина, почти теряющийся в глубокой тени.

Глава 6

Удовлетворенная беседой с инспектором Форрестом, Кэтрин Тэррант медленно ехала назад по Хай-стрит, мимо лавочников и рабочих, идущих по своим делам. Ее глаза вглядывались в лица, пытаясь узнать того, кого она искала. Она едва не наехала на мальчика, волочащего собаку на веревке. Собаку слишком волновали запахи вокруг, чтобы обращать внимание на хозяина. И только когда Кэтрин затормозила, она удивленно вскинула голову.

— Джордж Миллер, ты слишком туго натягиваешь поводок, — сказала Кэтрин, но мальчик бросил на нее испуганный взгляд и натянул веревку еще сильнее. Собака дружелюбно последовала за ним, и Кэтрин сердито вздохнула. Потом она увидела Дэниела Хикема, выходящего из полуразрушенного дома за кузницей.

Аппер-Стритем был слеп к профессии двух женщин, занимавших этот дом, покуда они вели себя достойно в других местах. Шептались, что они хорошо зарабатывали своим ремеслом. Кэтрин однажды пыталась нанять старшую, с черными волосами и глазами цвета моря, чтобы она позировала для портрета увядшей куртизанки, но та с гневом отвергла предложение.

— Мне не нравится, что вы рисуете. У меня есть гордость, мисс Тэррант, и я скорее буду голодать, чем возьму деньги у кого-нибудь вроде вас.

Слова были обидными. Кэтрин отправилась за моделью в Лондон, но спустя три недели отвергла идею портрета, так как образ ускользал от нее. Лицо на холсте казалось насмешливым, цвета и мазки — лишенными души.

Притворяясь, что осматривает шину, Кэтрин подождала, пока Хикем исчезнет в тени, отбрасываемой боярышником. Потом не торопясь поехала следом за ним, дабы никто не заподозрил, что она собирается сделать.

— Чье это ружье? — спросил Ратлидж, глядя в лицо Мейверсу. — Ваше?

— Какое ружье?

— Которое за вами, — резко сказал Ратлидж, не намеренный подыгрывать бойкому собеседнику.

Почему Форрест не нашел дробовик? Если Мейверс был подозреваемым, значит, в случае надобности инспектор мог получить ордер на его арест.

— Что, если мое? — воинственно отозвался Мейверс. — Я имею на него право, если оно оставлено по завещанию.

— Чьему завещанию?

— Мистера Давенанта.

Ратлидж пересек комнату и осмотрел дробовик. Из него недавно стреляли, но когда именно? Три дня назад? Неделю? Как и все остальное в коттедже, ружье было в скверном состоянии — приклад исцарапан, дуло в ржавчине, но казенная часть была хорошо смазана, как если бы Мейверс не чуждался браконьерства.

— Почему он оставил ружье вам?

Последовала краткая пауза, после которой Мейверс ответил чуть менее резко:

— Думаю, он имел в виду моего отца. Отец когда-то был егерем, и в завещании мистера Давенанта говорилось: «Я оставляю старый дробовик Берту Мейверсу, который охотится на птиц лучше любого из нас». Тогда отец уже умер, но завещание не изменили, и миссис Давенант передала ружье мне, сказав, что таково было желание ее мужа. Нотариус из Лондона не был удовлетворен, но ведь в завещании не говорилось, какой Берт Мейверс имеется в виду — живой или мертвый?

— Когда из него стреляли последний раз?

— Откуда я знаю? Да и какая мне разница? Дверь всегда открыта — любой может сюда войти. Здесь нечего красть — разве только моих цыплят. Или кому-нибудь спешно понадобился бы дробовик. — Его голос снова стал скверным. — Вы не можете утверждать, что я его использовал, верно? У меня есть свидетели!

— Так все говорят. Но ружье я заберу, если вы не возражаете.

— Сначала выдайте бумагу с гарантией, что вернете назад.

Ратлидж вырвал листок из записной книжки, нацарапал на нем фразу, поставил подпись под злобным взглядом Мейверса. После его ухода Мейверс аккуратно сложил листок и положил его в металлическую коробочку на каминной полке.

Инспектор Форрест ждал их в коттедже рядом с лавкой зеленщика, который служил полицейским участком Аппер-Стритема. Здесь были маленькая прихожая, пара кабинетов и еще одна комната позади, используемая как тюремная камера. В ней редко находились серьезные правонарушители. В основном пьяницы и буяны, избившие жену, или мелкие воришки. Камера тем не менее обладала тяжелым, почти средневековым замком с большим железным ключом, висевшим рядом на гвозде. Мебель в участке была старой, краска на стенах пожухла, цвет ковра на полу неопределенный, но помещения безукоризненно чистые.

Склонившись над столом, чтобы обменяться рукопожатиями, Форрест представился Ратлиджу и сказал:

— Простите мне сегодняшнее утро. Трое мертвых в Лоуэр-Стритеме, еще один в критическом состоянии, двое серьезно ранены и полдеревни в панике. Я не хотел уезжать оттуда, пока ситуация немного не успокоится. Надеюсь, сержант Дейвис сообщил вам все, что вы хотели знать. — Увидев дробовик в руке Ратлиджа, он спросил: — Что это такое?

— Берт Мейверс говорит, что ружье оставлено ему по завещанию, вернее, его отцу.

— Господи, совсем забыл! И миссис Давенант тоже об этом не упомянула, когда я приходил к ней насчет итальянских ружей ее мужа. Уже прошли годы… — Лицо Форреста выражало вину и досаду.

— Вероятно, мы не можем доказать, что это орудие убийства, но я готов держать пари, что это так.

Потянувшись к дробовику, Форрест произнес с внезапным энтузиазмом:

— Думаете, его использовал Мейверс?

— Если так, то почему ему не хватило мозгов спрятать его подальше?

— С Мейверсом никогда ничего не знаешь. Все, что он делает, не имеет особого смысла. — Форрест тщательно обследовал дробовик, как если бы ожидал от него признания. — Да, из него стреляли, но неизвестно когда. Все же…

— Все утверждают, что он был на рыночной площади все утро. Это правда?

— К сожалению, похоже на то. — Форрест порылся в среднем ящике стола и сказал: — Вот список людей, с которыми я говорил. Можете взглянуть на него.

Ратлидж взял лист бумаги, исписанный аккуратным почерком, на котором увидел почти две дюжины имен. Большинство были ему незнакомы, но среди них числились миссис Давенант, Ройстон и Кэтрин Тэррант.

— Каждый из этих людей слышал, как Мейверс разглагольствовал, — продолжал Форрест. — Он достал всех. Хотя лавочники были слишком заняты, чтобы обращать на него внимание, они помнят, что он молол обычную чепуху и их клиенты комментировали ее. Сложив все вместе, можно понять, что Мейверс прибыл на рыночную площадь рано и оставался там практически все утро. — Он потер виски и указал на два дубовых стула с плетеными спинками по другую сторону стола. — Садитесь.

Ратлидж покачал головой:

— Я должен найти Дэниела Хикема.

— Уверен, вы не намереваетесь принимать его заявления всерьез? — спросил инспектор Форрест. — Должны быть более веские доказательства, чем болтовня Хикема!

Он видел, что человек из Лондона недоволен, и внезапно забеспокоился. «У вас нет терпения и энергии для тщательного расследования? — думал он. — Вы хотите получить легкий ответ и вернуться к лондонскому комфорту. Вот почему Ярд прислал вас — чтобы замести всю грязь под ковер. И это моя вина…»

— Я не буду этого знать, пока не поговорю с ним, не так ли?

— Половину времени он не в состоянии сказать, какой сейчас день недели, а тем более откуда он пришел, прежде чем вы наткнулись на него, и куда направляется. У него в голове каша. Жаль, что он не погиб от разрыва бомбы, — в таком состоянии от него никакого толку ни ему самому, ни другим.

— И все-таки вы записали его показания, — напомнил Ратлидж.

Хэмиш, наслаждаясь замечанием Форреста, тихо повторил: «В таком состоянии от него никакого толку ни ему самому, ни другим…»

Ратлидж резко отвернулся, чтобы скрыть лицо от острого взгляда Форреста.

— Не вижу, что еще я мог сделать. Сержант Дейвис доложил о разговоре, и я должен был в этом разобраться, — оправдывался Форрест, — не важно, безумен Хикем или нет. Но это не значит, что мы обязаны верить ему. Не могу себе представить, что Уилтон виновен в убийстве. Вы встречались с ним. Это не похоже на него, верно?

— Насколько я понимаю, полковник тоже не слишком походил на возможную жертву убийства.

— Вообще-то нет. Но ведь он мертв, не так ли? Не знаю, была ли его смерть случайной или намеренной, но убийство есть убийство, так как никто не сообщил нам что-нибудь другое. Никто не сказал: «Я был там, разговаривал с ним, и вдруг лошадь толкнула меня под руку, ружье выстрелило, и в следующий момент я увидел беднягу мертвым».

— А если бы кто-нибудь это сказал, вы бы поверили ему?

Форрест вздохнул:

— Нет. Только идиот носит дробовик на взводе.

— Это возвращает нас к Мейверсу и его ружью. Если Уилтон побывал в тех местах утром в день убийства, он мог взять дробовик из дома Мейверса, выстрелить и поставить его на место, прежде чем Мейверс вернулся из деревни. Показания Хикема по-прежнему важны.

— Если капитан Уилтон мог это сделать, то любой в Аппер-Стритеме тоже, — упрямо ответил Форрест. — Доказательств по-прежнему нет.

— Они могут быть, — задумчиво промолвил Ратлидж. — Капитан Уилтон приезжал погостить к своей кузине, когда ее муж умер. Несомненно, он знал о завещании и о пункте насчет старого дробовика. Насколько я понял, в то время это вызвало некоторые проблемы.

— К сожалению, я забыл об этом. Но ведь это косвенные улики! Догадки!

— Что, если полковник был не той жертвой?

Брови Форреста недоуменно поднялись.

— Что вы имеете в виду под «не той жертвой»? Нельзя в упор застрелить не того человека, которого намеревались! Это глупость!

— Да, — согласился Ратлидж. — Такая же глупость, как то, что полковник был безукоризненным джентльменом без единого греха на совести. Когда люди начнут говорить мне правду, капитан Уилтон окажется в большей безопасности. Предполагая, конечно, что вы правы и он невиновен.

Оставив сержанта Дейвиса проверять, состоялось ли в действительности свидание Ройстона с дантистом в Уорике, Ратлидж отправился на поиски Хикема, но тот как сквозь землю провалился.

«Вероятно, пьет где-то, — сказал Хэмиш. — Только ты работаешь всухую, приятель. Я бы с удовольствием употребил бутылочку».

Это был единственный раз, когда Ратлидж согласился с Хэмишем.

Он повернул машину к гостинице, обратив свои мысли к обеду.

Обед оказался по-своему интересным. Ратлидж едва приступил к жареной баранине, как стеклянные двери ресторана открылись и вошел мужчина — судя по одежде, священник. Окинув взглядом помещение, он направился туда, где сидел Ратлидж.

Мужчина, лет тридцати, со светлыми волосами, вежливыми манерами, производил впечатление человека с сильным чувством собственного достоинства. Остановившись у столика, он заговорил мелодичным баритоном:

— Инспектор Ратлидж? Я Карфилд — викарий. Меня только что вызвали снова в «Мальвы», так как мисс Вуд все еще нехорошо. Вот я и подумал, что, возможно, разумнее спросить у вас. Можете вы сказать мне, когда тело полковника будет выдано для захоронения?

— Еще не было коронерского дознания, мистер Карфилд. Садитесь, пожалуйста. Я бы хотел поговорить с вами, раз уж вы здесь.

Карфилд принял предложенный кофе со словами:

— Смерть полковника — такое трагическое событие.

— Так все говорят. Но у кого могло возникнуть желание убить его?

— Ни у кого, о ком бы я мог подумать.

— Тем не менее кто-то это сделал.

Изучая Карфилда, пока тот размешивал в кофе сливки, а не сахар, Ратлидж решил, что его лицо выглядело бы на сцене красивым и мужественным из двадцатого ряда, но слишком костлявым вблизи. Голос тоже хорош для проповеди, но чересчур скрипучий в обычном разговоре. За внешним обликом священника скрывался актер. Сержант Дейвис был прав насчет этого.

— Расскажите мне о мисс Вуд.

— Леттис? Очень красивая и с оригинальным умом. Она приехала в «Мальвы» несколько лет назад — в 1917-м, когда закончила школу, — и с тех пор была украшением общества. Мы все очень любим ее.

Поверх чашки Карфилд тоже разглядывал инспектора: отметил его худобу, складки возле рта — признак утомления, напряженные мышцы вокруг глаз, выдававшие настороженность, несмотря на маску вежливого интереса. Но Карфилд неверно понимал эти признаки, приписывая их человеку неглубокого ума, который мог оказаться полезным.

— Она очень тяжело восприняла смерть своего опекуна.

— В конце концов, он был ее единственной семьей. Девушки часто привязаны к своим отцам.

— Харриса едва ли можно так охарактеризовать, — сухо заметил Ратлидж.

Грациозным взмахом руки Карфилд отмел намек на возраст.

— Судя по всему, что я слышал, ему впору ходить по воде.

Карфилд засмеялся, но несколько нервно:

— Харрис? Нет, если кто-нибудь соответствует такому представлению, то это Саймон Холдейн, а не полковник. Он был прирожденный воин. Некоторые люди становятся солдатами, потому что лишены воображения и не умеют бояться. А у Чарлза Харриса был настоящий воинский талант. Однажды я спросил его об этом, и он ответил, что его опыт почерпнут из чтения и уроков истории, но мне трудно в это поверить.

— Почему?

— Полковник был лучшим игроком в шахматы, какого я когда-либо встречал, а у меня самого немалый опыт в этой игре. Он родился с даром стратега, который мало кто имеет, и сам выбрал, как его использовать. Харрис отлично понимал, что война означает игру с человеческими жизнями, а не с резными фигурами на шахматной доске, но она была страстью, от которой он не мог избавиться.

Ратлидж ничего не сказал. Карфилд потягивал кофе. Немного помолчав, он вновь вернулся к начатой теме:

— Люди из Уорикшира, служившие под командованием полковника, обожали его — они говорили, что на поле битвы он был харизматичен, но это скорее умение манипулировать. Вряд ли вы были на войне, инспектор, но я должен сказать вам, что посылать других людей в бой рано или поздно ложится тяжким грехом на душу.

Хэмиш встрепенулся, но воздержался от замечаний. Ратлидж услышал собственный голос:

— Тогда цари Израиля не должны мирно почивать на груди Авраама. Насколько я помню, они воевали большую часть времени.

Карфилд благосклонно кивнул прихожанам, мужу и жене, которые только что вошли в зал, и повернулся к Ратлиджу:

— Опирайтесь на это, если хотите. Но что-то в Чарлзе Харрисе пугало его самого. Понимаете, он был близнецом — две души в одном теле. По-моему, он не мог не приезжать в «Мальвы» время от времени, потому что это приносило ему мир, чувство равновесия, доказательство, что он не является человеком, который наслаждался убийством, как бы хорош он ни был в этом занятии. Его хваленая привязанность к земле, возможно, служила всего лишь прикрытием для беспокойной совести.

— А капитан Уилтон? Что вы думаете о нем?

— Умный человек. И смелый — таким и нужно быть, чтобы летать, верно? Когда Иезекииль увидел колесо в воздухе, он заявил, что это Бог за работой. С тех пор мы прошли долгий путь, не так ли? Человек наконец поставил себя наравне с архангелами. Вопрос в том, готовы ли мы морально к таким высотам.

Хэмиш сердито фыркнул, и Ратлидж занялся пирогом с карамелью.

— Но капитан убил бы друга? — спросил он.

— Уилтон? Никто из нас не может заглядывать в души других, инспектор, а я меньше всего. Я всегда пытался понять моих прихожан, но они все еще способны удивлять меня. Только на днях…

— Да или нет? — перебил викария Ратлидж, подняв взгляд и заинтересовавшись выражением глаз Карфилда. Человек отлично играл роль мудрого сельского священника, но его глаза были холодны и суровы.

— Я бы солгал, если бы сказал, что мне нравится капитан Уилтон. Он замкнутый человек, весь в себе. Думаю, потому он и наслаждался полетами, будучи один в самолете, недосягаемый ни для кого. А тот, который слишком любит собственное общество, иногда опасен. Отшельники порой выходили из своих келий и возглавляли крестовые походы, не так ли? Но убийство? — Карфилд покачал головой. — Не знаю. Возможно. Если он был достаточно сердит и решителен или если это был единственный способ добиться желаемого… Думаю, по-своему он достаточно привык к убийствам. Но людям нравится идеализировать красивых вояк.

«Людьми» он заменил Леттис Вуд, подумал Ратлидж. Но, отбросив ревность, Карфилд предложил наилучшую оценку Харриса и Уилтона, чем кто-либо еще.

Иногда ненависть видит больше любви.

Что ж, неплохая идея добавить Карфилда к короткому списку подозреваемых, хотя непонятно, какой цели могла служить смерть Харриса в глазах викария.

После обеда Ратлидж, сидя в номере, изучал свои записи, пока стены не начали давить на него. Ничего не приходило в голову. Лица, голоса — да, но пока от них не было никакого толка. Он вспомнил, как его отец говорил однажды после утомительного дня в суде: «В действительности это не вопрос вины или невиновности, верно? Дело в том, чему верят присяжные, когда мы ознакомили их с показаниями обеих сторон. Предоставив нужные доказательства, мы, вероятно, могли бы убедить Бога. Без них Люцифер будет гулять на свободе».

Наконец Ратлидж встал и начал беспокойно бродить по комнате.

До войны работа возбуждала его днем и ночью — отчасти из-за уверенности, что убийцы должны быть пойманы и наказаны. Он глубоко верил в это, руководствуясь идеализмом юности и сильным чувством морального долга перед жертвами, которые больше не могли говорить от своего имени. Но война изменила его точку зрения, показав, что даже лучшие люди могли убивать при определенных обстоятельствах, как и он сам делал. Не только врагов, но и соотечественников, посылая их на бойню, отлично зная, что они погибнут и что приказ о наступлении — безумие.

Частично в этом также была повинна тяга к причудливой игре ума. Как и полковник, который был так хорош в стратегии, Ратлидж имел свой дар понимания некоторых убийц, за которыми он охотился, и возбуждение от самой охоты становилось навязчивым. Ратлидж где-то читал, что человек — самая трудная добыча. А полицейский имеет поддержку общества в занятиях этой охотой.

Однажды Ратлидж пытался объяснить это Джин, которая умоляла его уйти из Ярда и заняться правом, как ранее сделал его отец. Но она смотрела на него, как если бы он говорил по-русски или по-китайски, а потом рассмеялась и сказала: «О, Иен, перестань дразнить меня, будь серьезным!»

Теперь собственная неуверенность не давала ему покоя — его иллюзии терпели крах, как и его ум. Почему он не чувствовал ничего по отношению к этому убийце?

Уже поздно вечером Ратлидж вышел прогуляться и услышал невдалеке, между лавкой бакалейщика и маленькой будкой, приглушенный кашель. Появился Хикем, напевая себе под нос. Он снова был пьян, но, по крайней мере, не находился в воображаемой Франции, так что, возможно, существовал шанс пробудить его здравомыслие.

Нагнав Хикема, Ратлидж положил ему руку на плечо, чтобы остановить, и назвал по имени. Хикем раздраженно стряхнул руку.

— Я хочу поговорить с вами о полковнике Харрисе, — твердо сказал Ратлидж, готовый блокировать его отступление. — Я приехал из Лондона…

— Из Лондона? — переспросил Хикем, комкая слова, но у Ратлиджа сложилось впечатление, что он не так пьян, каким хочет казаться. — А что теперь нужно Лондону? Чума на него и на всех!

— В то утро, когда погиб полковник, вы были в переулке, пьяный. Там вас обнаружил сержант Дейвис. Помните? — Он заставил Хикема смотреть ему в лицо, чувствуя запах алкоголя и немытого тела. А также страха.

Хикем кивнул. Его лицо в лунном свете было призрачным, усталым, напряженным и безнадежным. Ратлидж вгляделся в его глаза, похожие на черные сливы в пудинге, и отпрянул, увидев в них муку, напоминающую его собственную.

— Вы видели полковника Чарлза Харриса? Или кого-нибудь еще?

— Я не убивал его. Я тут ни при чем.

— Никто вас и не обвиняет. Я спрашиваю, видели ли вы его. Или кого-то еще в понедельник утром.

— Я видел их двоих. — Хикем нахмурился. — Я говорил Форресту…

— Я знаю, что вы говорили Форресту. Теперь скажите мне.

— Капитан был сердит. Они послали нас захватить орудия, и ему это не нравилось. Мы слышали взрывы, началась бомбардировка. — Хикем стал дрожать. — «Я не сдамся так легко, — сказал капитан. — Не уступлю, буду драться!» Орудия были наши, но фрицы ответили. Я слышал крики и не мог найти каску. А полковник сказал: «Не будьте дураком. Нравится вам это или нет, смиритесь с этим». Я видел лицо капитана и знал, что нам предстоит умереть…

Хикем плакал — слезы текли по его лицу, оставляя блестящие следы, как от садового слизня; рот кривился от ужаса.

— Они послали меня по затопленной дороге посмотреть, нашли ли фланговые путь. Полковник ускакал, оставив капитана, и я знал, что он убьет меня, если увидит, что я прячусь от орудий… Я не хотел умирать… Боже, помоги мне…

Обхватив себя руками, он опустил голову и продолжал плакать от терзавшего его бездонного горя. Плечи его тряслись, всякое достоинство было утрачено.

Ратлидж больше не мог этого выносить. Он полез в карман за монетами и сунул их в руку Хикему. Тот поднял голову, уставясь на него, ошеломленный вторжением реальности в его одиночество, и стал ощупывать монеты, как слепой.

— Купите себе выпивку и идите домой. Слышите меня? Ступайте домой!

Хикем продолжал глазеть на него.

— Они движутся. Я не могу уйти…

— Вы уже не на фронте, — прервал его Ратлидж. — Найдите пункт первой помощи и скажите им, что вам нужно чего-нибудь выпить и что я это разрешил. Ради бога, скажите, чтобы они отправили вас домой!

Повернувшись, Ратлидж сердито зашагал в сторону гостиницы. Хэмиш что-то рычал, словно адские фурии.

Ратлидж лежал без сна, слушая бормотание пары голубей под карнизом. Птицы явно беспокоились, может быть, кошка или сова охотились за ними. В городке царила тишина, паб был закрыт, и только большие церковные часы отбивали четверти, нарушая безмолвие ночи.

Когда Ратлидж, взяв себя в руки, вернулся в гостиницу, только Редферн его видел. Он едва не остановился, чтобы попросить бутылку виски, но здравый смысл напомнил ему, кто он и где находится.

Уставившись в потолок, Ратлидж решил, что должен немедленно потребовать коронерского дознания и добиться отсрочки расследования.

Хикем был слишком пьян, чтобы понимать, что говорит, и один Бог мог знать, какой из него выйдет свидетель в суде. Все же Ратлидж теперь был уверен, что в голове несчастного застряло что-то, связанное с войной, и, если доктору Уоррену удалось бы сделать его трезвым и здравомыслящим на какое-то время, они могли бы добраться до сути дела.

Это могло бы оправдать Уилтона так же легко, как и обвинить, несмотря на доводы Форреста.

Беда заключалась в избытке косвенных улик и недостатке конкретных фактов. Ссора с Харрисом в «Мальвах», возможно, новое столкновение с ним в переулке следующим утром, дробовик в незапертом доме Мейверса, направление, выбранное Уилтоном для прогулки, — все как будто указывало на капитана. И время соответствовало этой версии.

Но убийство не было продуманным. Оно было страстным, мстительным и кровавым.

Что, кроме утомительной риторики Мейверса, отвечало такой ярости спокойным июньским утром?

И куда она исчезла, как только Чарлз Харрис был убит? Тайну этой ярости Ратлидж собирался разгадать, прежде чем найти убийцу. Так много страсти… она должна где-то таиться и может убить снова…

Ратлидж заснул с этой мыслью и не слышал суету на улице в два часа ночи.

Глава 7

Сразу после завтрака Ратлидж отправился на поиски Хикема, но тот снова исчез.

Бесплодно потратив время, Ратлидж решил, что Хикем, вероятно, не хочет, чтобы его нашли, и сдался, проклиная себя за сентиментальную глупость, помешавшую вчера вечером привести беднягу в приемную доктора, насильно протрезвить.

Забрав сержанта Дейвиса из участка после того, как дал Форресту дополнительные инструкции насчет коронерского дознания, Ратлидж сказал, когда они сели в машину:

— Я был в коттедже, прочесал все улицы и закоулки, не говоря уже о кладбище и платных конюшнях. Есть место, о котором я не подумал?

Дейвис почесал подбородок:

— По-моему, нет. Но есть бурьян, живые изгороди, сараи, куда мы можем отправить половину армии и не найти его. Пьяницы обладают способностью исчезать, но, когда проспятся и им понадобится выпивка, сами всплывают на поверхность.

Дейвис посмотрел на инспектора и решил, что тот плохо спал.

— Я проверил дантиста в Уорике, — сказал он, меняя тему. — Это правда, Ройстону был назначен прием в понедельник утром, но он не явился на него. Конечно, это неудивительно.

— Да. Думаю, мне снова следовало бы поговорить с Хеленой Соммерс, прежде чем она услышит, что обнаружен дробовик Мейверса. Как нам добраться туда?

Дейвис только что имел весьма неприятный разговор с Форрестом, из которого следовало: он должен помогать Лондону и в равной степени держаться от него подальше, что казалось ему явным противоречием. Форрест не был доволен тем, что Ратлидж не привез с собой своего сержанта, и пристыженный Дейвис начал чувствовать, что это и его вина. Но выхода не было. Констебля Рирдона нельзя было отозвать из Лоуэр-Стритема, Уорик не собирался присылать своих людей, а констебль Миликен из Аппер-Стритема все еще был дома из-за ноги, сломанной в двух местах от пинка взбесившейся лошади, которая, очевидно, сунула морду в осиное гнездо.

Пытаясь извлечь лучшее из скверной ситуации и чувствуя себя неловко в затянувшемся молчании, Дейвис прочистил горло и выдвинул предложение, которое обдумывал, бреясь этим утром.

— Я размышлял, сэр, о том, кто мог застрелить полковника Харриса, и мне кажется, мы упустили одну вещь. Что, если убийца вовсе не из Аппер-Стритема? Я имею в виду, что он прибыл из Уорика, из Лондона, из Кентербери или из Ливерпуля?

— Такое возможно, — отозвался Ратлидж. — Я этого не исключаю. Но у нас нет мотивов, не так ли?

— Ну, сэр, по-моему, у нас нет мотивов ни для кого. Полковник мог сделать что-то во время войны, кто-то мог считать его ответственным за потерю ноги, смерть сына или испорченную карьеру. Кто-то, о ком мы никогда не слышали в Аппер-Стритеме. И о чьем существовании знать не можем.

— Прежде чем мы закроем дело с вердиктом «убийство, совершенное неизвестным лицом или лицами», мы должны очистить от подозрений обитателей Аппер-Стритема, включая капитана.

— Это правда, — вздохнул Дейвис.

Ратлидж посмотрел на него:

— Скажите мне вот что. Почему все так уверены, что Уилтон невиновен?

— Он ведь герой войны, верно? — с удивлением ответил Дейвис. — Им восхищался король, и с ним дружит принц Уэльский. Он был принят самой королевой Марией! Такой человек — и убийца?!

Поджав губы, Ратлидж подумал: «Как же он получил свои медали, глупец, если не с помощью убийства?»

Следуя указаниям Дейвиса, Ратлидж нашел узкую дорогу, врезающуюся в земли Холдейнов и ведущую к маленькому живописному коттеджу, стоящему изолированно на холме, окруженном полями и деревьями. Дикие розы увивали каменные стены от самой земли, их сладкий запах наполнял воздух. На северной стороне стена была на два фута выше, защищая сад от ветра. Кто-то предпринял немалые усилия спасти его от сорняков, и люпины стояли, как часовые, охраняя ирисы.

Подъехав к коттеджу, Ратлидж вышел и был сразу же атакован серой гусыней, возражавшей против вторжения незнакомцев в автомобиле.

Отогнав ее, Ратлидж окликнул:

— Мисс Соммерс?

Никто не ответил, и, обойдя вокруг машины, чтобы вновь не столкнуться с разгневанной птицей, Ратлидж поднялся на крыльцо и постучал в дверь коттеджа.

Снова никто не отозвался, и он уже хотел уйти, когда интуиция подсказала ему, что в доме кто-то есть. Он постучал громче. Звук привлек гусыню, и она, прекратив атаку на свое отражение в крыле автомобиля, побежала к Ратлиджу, изогнув шею. Дейвис что было силы нажал на клаксон, и гусыня вернулась к своему отражению.

Наконец дверь приоткрылась, и тихий голос произнес:

— Да?

— Мисс Соммерс? Это инспектор Ратлидж. Я ищу вашу кузину. Она здесь?

Дверь открылась шире, и появилось бледное лицо.

— Сейчас ее нет. Она хотела сегодня утром проверить птичье гнездо.

Ратлидж заметил сильное сходство в чертах сестер, но эта выглядела более молодой и более унылой. У нее были каштановые, мышиного оттенка волосы и широко раскрытые испуганные глаза. Тусклое серо-зеленое платье не делало ярче цвет ее лица.

— Вы не знаете, когда она вернется? — спросил он.

Мэгги Соммерс покачала головой, не желая поощрять инспектора к ожиданию. Посмотрев над плечом Ратлиджа, она увидела гусыню, атакующую передние шины автомобиля, увидела сержанта Дейвиса, смеющегося на пассажирском сиденье, и нырнула назад, словно избегая ответственности за происходящее на ее лужайке.

— Эта гусыня — любимица Хелены, — оправдывалась Мэгги Соммерс. — Мне она не нравится — я ее боюсь.

— Может, загнать ее в курятник или куда-нибудь еще? — спросил Ратлидж, думая, как он сможет совершить этот подвиг, но мисс Соммерс снова покачала головой:

— Нет, она сама угомонится, главное — не развешивать белье, этого она терпеть не может. Зачем вы хотите видеть Хелену?

— Я хотел поговорить с ней о капитане Уилтоне. Она видела его в то утро, когда застрелили полковника Харриса.

В глазах женщины блеснули слезы, и Ратлидж на секунду испугался, что она сейчас зарыдает.

— Это было ужасно, я в жизни не была так напугана, как когда услышала об этом. Он казался таким приятным человеком.

— Вы знали полковника? — удивленно спросил Ратлидж.

— О нет. Но иногда он проезжал здесь через поля. — Мэгги Соммерс указала направление. — За высокой стеной его земля. Здесь соприкасаются два поместья. Если я была в саду, он махал мне. Сначала я боялась, как бы он не остановился поболтать, но он никогда этого не делал, а Хелена говорила, что я должна помахать в ответ. Это было бы… по-соседски. Хелена сказала, что полковник, возможно, принял меня за нее. Она встречалась с ним на вечеринке. — Мэгги робко улыбнулась, забыв о слезах, отчего ее лицо несколько оживилось. — Меня тоже туда приглашали.

Ратлидж понимал, почему Мэгги называли затворницей и даже считали слабоумной. Но она была просто робкой, как ребенок. Он подумал, что, если прикрикнет на нее, она убежит, захлопнет дверь и спрячется под кровать. Разрываемый между сочувствием и раздражением, Ратлидж недоумевал, где такая активная и энергичная женщина, как Хелена, берет терпение, чтобы выносить Мэгги. Хотя, возможно, она не была такой робкой, если ее оставляли в покое.

— Предложить вам чаю или кофе? — с беспокойством спросила Мэгги. — Не знаю, когда вернется Хелена, ждать бесполезно, а мне надо делать уборку…

Сжалившись над ней, Ратлидж удалился. Гусыня захлопала крыльями, когда он заводил машину, и ему захотелось как следует вздуть ее.

— По крайней мере, это не козел, — ухмыльнулся Дейвис. — Вы бы перелетели через ту стену, как самолет капитана.

Когда они вернулись в участок, то обнаружили там записку от доктора Уоррена, в которой сообщалось, что ему нужно немедленно их увидеть.

Он был в своем кабинете и тут же провел их в маленькую комнату наверху, где находились железная кровать, стол, стул и неподвижное тело, покоившееся под накрахмаленной простыней.

— Хикем, — коротко произнес Уоррен.

— Какого черта с ним случилось? — потребовал ответа Ратлидж, садясь на стул и пристально вглядываясь в неподвижное серое лицо. — Он выглядит полумертвым!

— Так оно и есть. Алкогольное отравление — он выпил достаточно для того, чтобы себя убить. Чудо, что этого не случилось. За все годы моей практики я никогда не видел человека, настолько пропитанного джином. У Хикема, должно быть, организм быка.

Ратлиджа охватило чувство вины.

— Где вы его нашли? Как?

— Вчера ночью я возвращался домой с фермы Пинтеров, что за горой; это арендаторы Холдейна; их маленькая дочка в очень тяжелом состоянии, и я должен был там оставаться до тех пор, пока не подействует болеутоляющее. Было около двух часов ночи. Хикем валялся посреди дороги. Потерял сознание. Черт, сказать по правде, я чуть не переехал его. Я не видел его до последнего момента, так как он был в тени деревьев, а у меня не горели фары — что-то было не в порядке с этими дурацкими штуками. Я так устал, что подумал, будто это спящая собака. Я свернул в сторону, чтобы ее объехать, и, дьявол, чуть не протаранил кормушку для лошадей рядом с магазином одежды мисс Милард. Потом до меня дошло, что это Хикем. Эка невидаль, подумал я, лучше, наверное, оставить его на дороге, пока не проспится. И все-таки я кое-как втащил его в машину и привез сюда. Что хорошо, иначе мы наверняка потеряли бы его.

Ратлидж заметил, как слабо дышит мужчина, как неритмично поднимается и опускается на нем простыня, и спросил:

— Вы уверены, что он выживет?

Его раздирали два противоположных чувства — желание, чтобы Хикем умер, и желание, чтобы он остался жив. Но если бы Хикем умер, Ратлидж жестоко проклинал бы себя.

Уоррен пожал плечами:

— В медицине нельзя быть ни в чем уверенным. Но теперь у него есть шансы выжить. Бог знает, должно быть, в его животе еще оставалась пинта джина, когда я его откачивал. И она наверняка прикончила бы его еще до наступления утра.

— Откуда у него деньги, чтобы столько выпить? — воскликнул Дейвис, наклоняясь через плечо Ратлиджа, чтобы получше рассмотреть запавшие глаза, тощую бороду, вялый рот.

Не ответив ему, Ратлидж взглянул на Уоррена:

— Вы знали, что я искал его? Все утро?

— Форрест сказал, когда я разговаривал с ним о Хикеме. Поэтому я оставил для вас записку. Но, если вы думаете, что сейчас его можно о чем-то расспрашивать, вы сошли с ума. Он слишком слаб, чтобы понимать, даже если бы смог говорить.

Ратлидж кивнул. Он и сам это видел.

— Тогда я попрошу вас оставить его здесь до тех пор, пока я смогу с ним поговорить, — попросил он. — Делайте что хотите: привяжите его к постели, если будет нужно, но не отпускайте, чтобы никто не причинил ему вреда. И чтобы никто к нему не подходил, абсолютно никто.

— Но не думаете же вы в самом деле, что он может сообщить что-то полезное! — усмехнулся Уоррен. — Такой тип, как Хикем? Чушь!

Глаза Ратлиджа потемнели от гнева.

— Почему? — воскликнул он. — Потому что этот человек пьяница? Трус? Ненормальный? Вы могли бы быть таким же, будь вы на его месте. Я видел больше контуженных, доктор, чем вы, контузия мучает людей, не давая им выхода из тюрьмы, которой стала их собственная голова. Вы не были ни во Франции, ни в Галлиполи, ни в Палестине, и ничто в вашей врачебной практике не поможет вам узнать, на что это похоже.

— А вы, полагаю, знаете? — хмыкнул Уоррен.

Ратлидж едва сдержался, вовремя поняв, куда может привести его вспышка гнева, и сказал только:

— Я был там.

Добравшись до машины и все еще кипя от гнева, Ратлидж обратился к Дейвису:

— Скажите Форресту, что доктор Уоррен отвечает за Хикема, и, если по какой-то причине тот вырвется из-под его опеки, он должен быть арестован, как только попадется на глаза. Ясно?

— А где же вы будете? — осторожно спросил Дейвис.

— Я возвращаюсь в «Мальвы». Послушать, что расскажет Леттис Вуд с глазу на глаз и без протокола.

Обрадованный неожиданной передышкой, Дейвис поспешил на поиски Форреста. А Ратлидж уехал в компании с Хэмишем в дом полковника.

На этот раз Ратлиджа проводили прямо в гостиную мисс Вуд, которая оказалась пустой. Леттис пришла туда через несколько минут, все еще в черном, но теперь он видел ее лицо. Шторы были подняты, и солнце заполнило комнату теплым и мягким светом, целительным для ее глаз, затуманенных горем.

Она предложила ему занять стул напротив кушетки, на которую села сама, спиной к свету, льющемуся из окон. Он подумал, что это скорее ради ее собственного удобства, нежели от желания затруднить разговор. Ей нужно было к чему-то прислониться — он видел, как напряжено ее тело, как сжаты губы.

— У вас есть для меня новости? — спросила она все еще хриплым голосом. Поскольку она прямо глядела на него, он заметил, что глаза у нее разные: один — зелено-дымчатый с коричневыми и серыми крапинками, а другой — теплого зелено-золотистого оттенка. Разные и удивительно прекрасные.

— Пока нет. Мы все еще исследуем разные варианты. Я пытаюсь выстроить в моем сознании образ полковника Харриса. Каким человеком он был, какую жизнь вел.

Она отмахнулась с раздражением:

— Я говорила вам. Врагов у него не было.

— Но кто-то же убил его, — напомнил он ей. — Кто-то хотел, чтобы он был мертв. Он, должно быть, совершил что-то, хоть раз, чтобы пробудить такую сильную ненависть.

Она вздрогнула, будто он ее ударил.

— Но вы же наверняка чего-то добились? — спросила она спустя мгновение. — Вы должны были разговаривать с разными людьми. Лоренс Ройстон? Марк? Инспектор Форрест?

Леттис Вуд выпытывала, вдруг понял Ратлидж. Она хотела знать, что происходит, кто что сказал…

— На самом деле они сообщили очень мало. Все говорят, что ваш опекун был очень хорошим человеком. Все, кроме Мейверса.

Он ничего не сказал о Карфилде.

Леттис слегка улыбнулась, скорее иронически, нежели весело:

— Я была бы очень удивлена, если бы он сказал о нем что-то хорошее. Но Чарлз был хорошим человеком. Вы знаете, ему не с руки было оказаться моим опекуном. Он сам едва повзрослел, и, наверное, для него было обузой брать на себя ответственность за сироту — маленькую девочку! — как раз тогда, когда ему нужно было идти на войну. Мне он казался таким же старым, как мой отец. Я даже немного его боялась, держалась за юбку няни и хотела, чтобы он ушел. А потом он опустился на колено, обнял меня, и я заплакала. Он заказал мне чаю и всяких моих самых любимых сладостей, а потом мы поехали кататься на лошадях. Хочу вам сказать, это вызвало скандал в доме, поскольку предполагалось, что я, находясь в трауре, не должна веселиться. Вместо этого я скакала за ним по полям на моем пони, смеялась и… — Ее голос дрогнул, и она поспешно отвернулась.

Ратлидж дал ей время прийти в себя, потом спросил:

— В каком настроении пребывал полковник за несколько дней до смерти?

— Настроении? — переспросила она быстро. — Что вы имеете в виду?

— Был ли он счастлив? Был ли он усталым? Обеспокоенным? Раздраженным? Рассеянным?

— Он был счастлив, — сказала Леттис, ее мысли были далеко, и Ратлидж не мог следовать за ними. — Очень-очень счастлив.

— Почему?

Смутившись, она спросила:

— Что значит «почему»?

— Я имею в виду, что именно делало его таким счастливым?

Леттис покачала головой:

— Он просто был счастлив.

— Тогда почему он поссорился с Марком Уилтоном?

Леттис встала и прошлась по комнате. На мгновение Ратлидж подумал, что она уйдет, скроется в своей спальне, захлопнув за собой дверь. Но вместо этого, она подошла к окнам и стала смотреть на дорогу невидящим взглядом.

— Откуда мне знать? Вы опять тянете эту волынку, как будто это так важно.

— Возможно, это важно. Возможно, от этого зависит, арестуем мы капитана Уилтона или нет.

Она повернулась к нему, ее черный силуэт был резко очерчен в контровом свете. Спустя мгновение она сказала:

— Из-за одной ссоры? И вы даже не знаете, о чем шла речь?

Было ли это заявление? Или вопрос? Ратлидж не был уверен.

— У нас есть свидетель, который говорит, что они еще раз ссорились. На следующее утро. Недалеко от того места, где ваш опекун был убит.

Несмотря на то что Леттис стояла спиной к окну, Ратлидж мог видеть, как ее затрясло, плечи опустились, руки повисли вдоль тела. Он подождал, но она ничего не сказала, словно онемела.

И по-прежнему ни слова в защиту человека, которого любила.

— Если капитан Уилтон виноват, вы бы хотели, чтобы его повесили, так ведь? — резко спросил Ратлидж. — Вы говорили мне прежде, что хотели бы видеть убийцу повешенным.

— Тогда почему вы не арестовали его? — хрипло потребовала она. — Почему, вместо этого, приходите сюда, рассказывая все это, приумножая мое горе… — Она остановилась, ища в себе силы продолжать, заставляя голос подчиняться разуму. — Что вы от меня хотите, инспектор? Почему вы здесь? Конечно, не для того, чтобы спрашивать мое мнение по поводу ссор, свидетелем которых я не являлась, или спекулировать на том, будет ли Марк повешен или нет, будто речь идет о ком-то, кого я никогда не видела. У вас должны быть более веские причины! — Она пошла в наступление.

— Тогда скажите, в чем дело. — Ратлидж был зол и не понимал почему.

«Потому что, — прошептал Хэмиш, — она мужественная, разве не так? А твоя Джин никогда такой не была…»

Леттис подошла к камину, пытаясь справиться с эмоциями, и принялась механически переставлять цветы, как будто это имело какое-то значение, но он понимал, что вряд ли она осознает, что делает.

— Вы человек из Лондона, вас прислали найти убийцу моего опекуна. Чем вы занимаетесь с тех пор, как оказались в Аппер-Стритеме? Ищете козлов отпущения?

— Странно, — ответил Ратлидж спокойно. — Кэтрин Тэррант сказала примерно то же самое. О том, что мы делаем из капитана козла отпущения, отвечающего за чье-то преступление.

В зеркале над камином он видел, как вспыхнуло лицо Леттис, как прилила кровь к бледной коже, как бывает в лихорадке, ее глаза сверкнули, встретившись с его взглядом в зеркале.

— Кэтрин? Что ей за дело до всего этого?

— Она пришла ко мне, просто чтобы сказать о своей уверенности в том, что капитан Уилтон невиновен. — Ратлидж с интересом заметил, как глаза девушки потемнели настолько, что разницы между ними не стало. — Хотя для чего она это сделала, загадка, ведь никто еще фактически не обвинил его в совершении преступления.

Леттис Вуд закусила губу.

— Для того, чтобы досадить мне, — сказала она, глядя в сторону. — Простите.

— Почему Кэтрин Тэррант хочет досадить вам? Используя Уилтона?

— Потому что она думает, что я толкаю человека, которого она любила, на гибель. Или, по крайней мере, являюсь в каком-то смысле ответственной за его возможную смерть. Полагаю, что таким образом она наносит мне ответный удар. Используя Марка. — Леттис покачала головой, не в состоянии больше говорить. Потом собралась: — Это просто ужасно, имея в виду… — Она вновь замолчала.

— Расскажите мне об этом. — Поскольку она колебалась, Ратлидж добавил: — Мне придется спросить кого-то еще. Саму мисс Тэррант, капитана Уилтона…

— Сомневаюсь, что Марк вообще знает эту историю.

— Тогда расскажите мне о ее отношениях с Уилтоном.

— Она встретила его перед войной, когда он приехал в Аппер-Стритем после смерти Хью Давенанта. Я полагаю, это было взаимное увлечение. Но ничего не вышло, они оба не были готовы к браку. Он ни о чем другом, кроме самолетов, не мог думать, а она неплохая художница, вы знаете об этом? Хотя до сих пор ничего не продала, но я думаю, что она и не пыталась это сделать. Когда одна из ее картин привлекла огромное внимание на показе в Лондоне, она уехала туда.

Имя вдруг всплыло в памяти. Ратлидж видел работы, подписанные «К. Тэррант», мощные, запоминающиеся, с тщательно проработанной светотенью, с лицами, исполненными силы и страдания. Они были точны в каждой линии, богатая палитра красок смело обогащала пейзаж, напоминая живопись Тернера. Сестра Франс восхищалась ее живописью, но почему-то он представлял себе эту художницу как немолодую женщину, опытную, стильную, а вовсе не как серьезную девушку, с которой разговаривал в холле гостиной.

Леттис Вуд продолжала:

— Когда ее отец умер в начале 1915 года, она вернулась, чтобы заняться хозяйством.

— Наверное, это немалая ответственность.

— Да. Но больше некому было. Из работников остались либо слишком старые, либо слишком молодые.

Она посмотрела на свои руки, лежащие на коленях, тонкие и бледные.

— Я ей восхищалась. Я была в то время всего лишь школьницей и думала, что она настоящая героиня. Часть нашей военной мощи, выполняющая мужскую работу вместо того, чтобы быть в столице, рисовать, ходить на приемы и выставки.

— Остался ли у нее в Лондоне любовник?

Леттис покачала головой:

— Об этом вы должны спросить Кэтрин.

Ратлидж внимательно наблюдал за ней. Она перестала принимать успокоительные лекарства, в чем он не сомневался. Но все еще была не уверена в себе, будто удар от смерти опекуна лишил ее жизненных сил. Будто что-то раздирало ее изнутри на части, заглушая все эмоции, кроме печали, и она боролась сама с собой в попытке с этим справиться.

— Вы придаете этому важное значение. Почему же не хотите рассказать остальное?

— Я просто старалась объяснить, что она как бы повернулась другой стороной, демонстрируя великодушие. Она делает для меня то, что я не сделала для нее. — Леттис тяжело вздохнула. — Или посыпает соль на раны, за прошлое.

Ратлидж продолжал смотреть на нее, размышляя. Леттис вскинула подбородок, глаза ее вновь изменили цвет. Она не хотела казаться испуганной.

— Это не имеет отношения к Чарлзу. И разумеется, к капитану Уилтону тоже, — сказала она твердо. — Все это между мной и Кэтрин. Вроде… долга.

— Кажется, что ничего не имеет отношения к Чарлзу Харрису, не так ли? — Ратлидж поднялся. — Тогда почему вы не поехали тем утром кататься с вашим опекуном?

Леттис открыла рот, глотая воздух так, будто он ударил ее кулаком в живот. Но ничего не ответила. Потом, взяв себя в руки, спросила в свою очередь:

— Вы говорите мне, что он мог бы быть жив, если бы я поехала? Это слишком жестоко, инспектор, даже для полицейского из Лондона!

— У меня не было никакого намерения быть жестоким, мисс Вуд, — сказал Ратлидж мягко. — Во время нашего первого разговора вы сами, кажется, подчеркивали тот факт, что не поехали на прогулку в то утро. Я поинтересовался почему, вот и все.

— Я? — Ее черные брови нахмурились, и она покачала головой. — Я не помню, не знаю, в каком контексте могло сложиться такое впечатление…

— Когда я спросил вас, виделись ли вы с полковником после их ссоры с капитаном, вы ответили: «Я не ездила верхом в то утро», будто это было чем-то важным.

— Важным! Если бы он попросил меня, я бы поехала! Но я знаю… знала, как много значат для него эти утренние прогулки в одиночку, и думала, что все время… — Она замолчала, покачала головой, а потом, через минуту, воскликнула раздраженно: — Да сядьте же вы! Мы не можем ходить по комнате, как тигры в клетке!

— Я бы хотел поговорить с Мэри Саттертуэйт, перед тем как уйти, если позволите.

— Конечно, — холодно сказала Леттис, словно ей было все равно, и позвонила в колокольчик, молча наблюдая за ним, пока они ждали.

Хэмишу, ворчащему что-то в глубине сознания Ратлиджа, было нелегко с Леттис Вуд, его шотландскую душу беспокоили ее странные глаза и сила, которая исходила от них. Ратлидж обнаружил, что его тянет к ней против воли. Чувства, которые кипели внутри ее, каким-то образом совпадали с его собственными. Страстная женщина…

Когда Джонстон отозвался на звонок, она сказала:

— Инспектор хочет поговорить с Мэри. Пожалуйста, проведите его в кабинет.

Спустя пять минут Ратлидж оказался в милой комнате с видом на сад, лицом к лицу с женщиной лет тридцати, аккуратно одетой, чопорной и корректной. У нее были светлые волосы и бледно-голубые глаза, щеки розовели от волнения.

Ратлидж попросил ее рассказать о том, что она видела и слышала в момент ссоры, спускаясь вниз по лестнице, и Мэри с готовностью повторила почти дословно все то, что он уже слышал от Джонстона. Но ему нужно было больше.

— Вы не поняли, что было предметом ссоры?

— Нет, сэр. Не поняла.

— Было ли это похоже на ссору, которая могла привести к драке? Или к тяжелой обиде?

Мэри нахмурилась, пытаясь восстановить сцену в памяти.

— Они были очень рассержены, сэр. Их голоса были низкими, грубыми, понимаете, что я имею в виду? Я бы не узнала голоса капитана, если бы не видела его своими собственными глазами. Предмет ссоры не был пустяком — я никогда не видела их такими расстроенными. Но они ведь оба джентльмены, и дело никогда бы не дошло до драки, как бы далеко они ни зашли! — В ее словах была наивная уверенность, и Ратлидж поймал себя на том, что едва сдерживает улыбку.

— По какой причине мисс Вуд попросила вас спуститься вниз?

— Она не просила, сэр, просто, когда я расчесывала ей волосы, она сказала, что оставила джентльменов одних обсудить свадьбу, и я спросила ее, скоро ли она собирается в Лондон. Она ответила, что не в настроении сейчас об этом думать. Поэтому я и решила, что, возможно, у нее начинается приступ головной боли, тем более что она захотела салфетку, чтобы остудить лицо. Она нервничала, словно что-то ее беспокоит, поэтому я помогла ей приготовиться ко сну и ушла.

— Странно, что она не захотела присутствовать при столь важном разговоре, правда? Даже если у нее болела голова.

— Вы должны спросить об этом саму мисс Вуд, сэр. Но если джентльменам нужно было обсуждать дела, урегулировать какие-то вопросы, разве это было бы правильным? К тому же она весь вечер чувствовала себя плохо. Примерка платья должна была состояться на следующей неделе, а говорят, что невесты часто раздражаются из-за этого.

— Сама мисс Вуд говорила что-то по поводу головной боли? Или плохого самочувствия?

— Нет, сэр. Но я всегда вижу, когда ее что-то беспокоит. Ей не нужно ничего говорить.

— Как давно вы работаете в «Мальвах»?

Глаза Мэри удивленно сверкнули, и она с готовностью ответила:

— С тех пор, как мне исполнилось двенадцать лет, сэр.

— Был ли полковник хорошим хозяином?

— Он был самым лучшим. Всегда тактичный, всегда вежливый, говорил «пожалуйста», даже если в том нет необходимости. — Девушка закусила губу. — Мы все очень расстроены…

— Понимаю. Я слышал, что ваша родственница работает экономкой у мисс Тэррант?

— Да, сэр. Моя сестра.

— Давно ли она у нее работает?

Светлые глаза настороженно сузились.

— С 1910 года, сэр. Вернее, тогда она была экономкой мистера Тэрранта.

— Ей там нравится?

— Похоже, что да.

— А она встречала капитана Уилтона, когда он бывал в Аппер-Стритеме перед войной?

Настороженность исчезла.

— О да, сэр. Вивьен отзывалась о нем очень хорошо.

— Он уже тогда интересовался полетами, насколько я понимаю?

— Это так, сэр. С ума по ним сходил. Дразнил мисс Кэтрин, что заберет ее с собой, она смеялась и умоляла его и не мечтать об этом.

— Приятный человек, да? С хорошим характером, с хорошими манерами?

— Да, сэр. Джентльмен. Не то что… — Она осеклась.

— Да? Не то что Чарлз Харрис?

Мэри густо покраснела, и Ратлидж понял, что от гнева, а не от смущения.

— О нет, сэр. Немец, а не полковник! — воскликнула горничная и важно добавила: — Я больше ничего не скажу, сэр, с вашего позволения.

И хотя он продолжал настаивать, она была верна своему слову.

Глава 8

Ратлидж снова пошел повидаться с Кэтрин Тэррант, которую застал в студии. Комната с высокими стеклянными потолками, отделанная кафелем, с мягким, рассеянным светом, была переделана из оранжереи. В ней все еще стоял запах земли, смешанный с запахом красок и скипидара и — что довольно странно — запахом отсутствующих роз.

Она натягивала холст, когда Вивьен, которая отдаленно напоминала свою сестру Мэри, привела туда Ратлиджа и вышла, тихо закрыв дверь.

— Я не знал, — сказал он, — что вы та самая К. Тэррант. Моя сестра восхищается вашими работами. — Он окинул взглядом картины, которые сушились по разным углам комнаты; краски на них сверкали, как драгоценные камни.

— Такое всегда приятно слышать. Никогда не устаешь от похвал. Критики достаточно щедры на хулу. — Кэтрин вопросительно взглянула на него: — Но не это же привело вас сюда, так ведь? Что случилось? — Ее лицо было напряженным.

— Ничего не случилось, насколько я знаю. Я пришел, чтобы спросить вас о том, что является для меня загадкой. О немце.

Небольшой подрамник в руках Кэтрин дрогнул, в ее глазах появилось смешанное выражение гнева и раздражения.

— Я могла бы догадаться! Как правило, мужчины, которые были на фронте, напичканы предрассудками, несмотря на то что они испытали столько страданий. Или видели, как их друзья страдают. Простите, вы не из таких?

Он попытался улыбнуться, хотя она его рассердила.

— Откуда вы знаете? Говоря по правде, понятия не имею о том, по поводу чего у меня должны быть предрассудки. Расскажите, и тогда я пойму, в чем дело.

Поставив подрамник на место, Кэтрин подошла к одному из раскрытых окон и стала смотреть в сад.

— Просто любопытно, кто сказал вам о немце?

— Несколько человек упоминали о нем, — осторожно ответил он.

— Да, догадываюсь, — сказала она устало. — Но я правда не понимаю, что это может иметь общего с вашим расследованием. — Она повернулась, подняла одну из картин, которые стояли у стены, и начала изучать ее так, будто что-то в ней ей не нравилось.

— Не могу сказать точно, пока не услышу историю от вас самой.

Кэтрин посмотрела в сторону.

— Вы разговаривали с Леттис, я полагаю. Ладно, кто только не копался в этом со сладострастным энтузиазмом, почему тогда не Скотленд-Ярд? По крайней мере, вы услышите от меня правду, а не дикие гипотезы или приукрашенные слухи.

Она поставила картину на место и взяла другую, продолжая говорить отчетливо и спокойно, но Ратлидж видел, как она вцепилась в холст, который держала на расстоянии вытянутой руки.

— На самом деле все очень просто. Во время войны, когда не хватало мужских рук для того, чтобы выполнять тяжелую работу на ферме, правительство разрешило брать в помощь немецких военнопленных. Большинство из них рады были этим заняться, это было лучше, чем томиться весь день в лагере без дела. В «Мальвы» разрешили взять трех немцев на время жатвы.

— А вам?

Кэтрин немного повернула картину, как будто хотела получше ее разглядеть.

— Да, я попросила одного, но он не смог работать — не думаю, что он раньше когда-нибудь видел живую корову, тем более пашню! Он был клерком в салоне мод, но, хотя старался, большая часть времени у меня уходила на то, чтобы показывать ему, что и как нужно делать.

Ратлидж ничего не сказал, и через минуту она продолжила с неохотой:

— Поэтому они прислали мне другого человека, а потом помощника ему. Он был изумителен. Он мог делать все: чинить, пахать, принимать роды у лошади, доить, делать все необходимое, и, казалось, это доставляет ему удовольствие. Он вырос на земле, но никогда сельским хозяйством не занимался, кто-то делал это за него. Он был адвокатом в Бремене. Его звали Рольф. Рольф Линден. И я в него влюбилась. Это не было простым увлечением. Это не было похоже на те чувства, что я испытывала по отношению к Марку. Но Рольф был немцем, и это касалось всех в Аппер-Стритеме; ведь хороший немец — это мертвый немец. Поскольку он был заключенный, ему нужно было возвращаться в лагерь каждую ночь. Ситуация не очень подходящая для высокой романтики, правда?

— Ничего из этого не вышло? — подсказал Ратлидж.

Кэтрин, казалось, забыла о картине, которую держала в руках, и через некоторое время рассеянно поставила ее обратно к стене.

— Сначала ничего. А потом я поняла, что он меня любит.

— Он вам об этом сказал?

Если да, подумал Ратлидж, значит, мужчина был беспринципным, что бы она там ни думала.

— Нет, это случилось довольно прозаическим способом. Его забодал бык, которого мы привели в стадо, и он не мог двигаться. Поэтому я за ним ухаживала, и, когда он был так слаб, что не понимал, что говорит, он проговорился. После этого мы как-то сумели сохранить это в секрете от всех. Но его ужасала мысль о том, что я могу забеременеть, и в конце 1917 года я написала Леттис письмо с просьбой обратиться за помощью к Чарлзу. Я подумала, что он, вероятно, мог бы добиться для нас разрешения на брак.

Кэтрин бесцельно прошлась по студии, поправила холст на мольберте, взяла сухую кисть, потрогала ее кончиками пальцев, хмуро посмотрела на палитру, как будто краски на ней были не тех цветов. Все это время ее глаза были скрыты от Ратлиджа.

— Справедливости ради, — сказала она, как бы обращаясь к палитре, — я верю Леттис, когда она говорит, что написала ему. Я думаю, она сдержала обещание.

За бесстрастным голосом скрывалось море тоски, и Ратлидж опять подумал о Джин. Он знал, что такое потеря, как разум отказывается верить в нее, как тело изнывает от желания, которое не может быть удовлетворено, что значит ужасная, бесконечная пустота в душе. И как всегда, когда его охватывало оцепенение, Хэмиш оживился.

«Изводишься из-за своей Джин, — хохотнул он, и его голос, казалось, эхом отозвался под высокими потолками студии. — А как насчет моей Фионы? Она обещала ждать. А я не вернулся, так ведь? Даже в ящике. Нет могилы, куда бы она могла принести цветы, ей остается только сидеть в своей крошечной комнатке и плакать, и ничто не может облегчить ее горе. Мы даже ни разу не поцеловались в этой комнате, хотя я однажды видел…»

Зная, что Хэмиша не заткнешь, Ратлидж сказал громко, жестче, чем ему бы хотелось:

— Продолжайте. Что случилось?

— Все пошло не так. Его забрали, отправили куда-то, конечно не сказав мне куда. А потом, незадолго до Дня благодарения, — никто точно не может назвать дату, потому что многие тогда болели и все записи делались небрежно, — его свалила инфлюэнца. Никто мне об этом не сообщил.

Кэтрин вдруг сверкнула глазами, сухими от невыплаканных слез.

— Только когда война закончилась, я смогла проехать пол-Англии в поисках его и в конце концов обнаружила, что он уже год как мертв. Год! Я чуть с ума не сошла. Я винила Леттис и Чарлза за то, что Рольфа забрали, за его смерть, за то, что мне не пришло никакой весточки, — за все. Я уверила себя, что она даже не пыталась объяснить Чарлзу, как мы с Рольфом любили друг друга. Я была уверена, что Чарлз едва глянул на письмо и отправил его прямо в военное ведомство. Только так там могли узнать правду о Рольфе и обо мне, а узнав, они наказали нас, отослав его отсюда. Чарлз не сделал ничего, кроме того, что предал нас.

В ярком свете с неба он мог видеть, как прерывисто она дышит, как напряглось ее лицо, которое она держала под контролем. И она победила. Не упало ни одной слезинки, гневная память иссушила слезы.

— Вы спрашивали когда-нибудь Харриса, что он сделал или не сделал?

— Нет. — Ответ был бескомпромиссным. — Рольф умер. Ничто не могло бы вернуть его мне. Я должна была научиться не помнить, в противном случае я бы умерла. Я имею в виду душу.

Безусловно, это был мощный мотив для убийства, объясняющий, почему она защищала Уилтона в гостинице.

Ратлидж еще раз окинул взглядом картины Кэтрин Тэррант, почувствовав всю силу контраста света и тени, смелую работу с пространством, богатство цветовой гаммы, эмоции, которыми были вызваны к жизни сюжеты. Даже эскизы, выполненные черными жирными мазками, поражали воображение.

Мать и ребенок, сжимающие друг друга в объятиях, яростное желание защитить, написанное на лице матери, страх — на лице ребенка. Он видел беженцев на дорогах Франции, с которых можно было бы писать эту картину. Старик, сжимающий в руках мятый британский флаг и сдерживающий слезы, стоя в маленьком, заросшем травой сельском церковном дворике, у свежей могилы. Если бы кто-то хотел почувствовать последствия войны, думал Ратлидж, он не мог бы найти более точного их выражения. Девушка в розовом платье, радостно кружащаяся под ветвями старого раскидистого дуба. Потерянный мир 1914 года, невинность и счастье, радость, которая ушла навсегда.

Здесь были мрачные пейзажи — с тучами в небесах, бушующим над лугами ветром, волнами, набегающими на скалистый берег, который поджидал попавшие в шторм корабли.

В каждой работе присутствовал природный дар, талант, отточенный как бритва долгим опытом, и самоконтроль, тот же самый, что сдерживал Кэтрин и сейчас.

И ни одного натюрморта…

Будто вихрь в голове художницы нельзя было смирить до такой степени покоя.

Он обнаружил, что ему тяжело найти контакт с женщиной, стоявшей перед ним, так же как и с ее искусством, которое было перед глазами.

«Как это не по-женски, — забеспокоился Хэмиш. — Я бы не чувствовал себя спокойно, если бы одна из этих картин висела над моим камином!»

Будто услышав его, Кэтрин смягчилась. Она видела, как Ратлидж изучает ее работы. Смахнув темные волосы со лба, она сказала с вздохом:

— Да, я знаю, когда называют имя художника, никто не может представить меня в этой роли. Все думают, что К. Тэррант должен быть мужчиной. Или одной из тех мужеподобных особ, которые всегда носят брюки и курят крепкие русские папиросы. Я подумываю о том, чтобы надеть черную повязку на глаз и прогуливаться с дрессированным оцелотом на поводке. Вы вообще слушаете меня?

— Слушаю. Вы не правы. У меня бы не было никаких возражений против вашего брака. По крайней мере, по причине национальности Линдена. Каким он был человеком, я не знаю.

— Зато я знаю. И если вы размышляете, могла бы я застрелить Чарлза, если бы было необходимо отомстить за Рольфа, думаю, что смогла бы. Но спрошу вас, какой в этом смысл?

— Жизнь за жизнь?

Ее рот скривился в злой усмешке.

— Чарлз Харрис за Рольфа Линдена. Вы думаете, что я пришла к вам поговорить о Марке по этой причине? Чтобы быть уверенной в том, что его не повесят за преступление, которое совершила я? — Она засмеялась, но в ее смехе не было веселья. — Это была бы злая шутка, если бы Марк был наказан за то, что совершила я, не правда ли? Двое мужчин, которые меня интересовали, мертвы — и я в этом виновата.

— Какие женщины были в жизни Чарлза Харриса?

Смена направления беседы привела Кэтрин в чувство.

— Откуда мне знать? Он проводил здесь очень мало времени, а когда бывал, «Мальвы» поглощали его полностью.

— Был ли он когда-нибудь влюблен в кого-то из Аппер-Стритема? В миссис Давенант, например?

— Господи, почему вы об этом спрашиваете?

— Многие военные носят образ женщины в своей памяти.

— Так же как фотографию Глэдис Купер, которую каждый солдат хранил у сердца, прячась в траншее? — Кэтрин задумалась, склонив голову. — Я на самом деле никогда не понимала, почему Салли вышла замуж за Хью, — да, он был привлекательным мужчиной, если вам нравится подобная романтика. Очень веселый, возбуждающий, он мог заставить трепетать ваше сердце, когда хотел быть приятным. Но в качестве мужа он был безнадежен. Какое-то время Лоренс Ройстон был в нее влюблен, я в этом уверена. Вначале я не могла поверить, что Марк не был влюблен в нее. Но Чарлз? — Кэтрин покачала головой. — Я должна подумать об этом…

С улыбкой, слегка подкалывая ее, Ратлидж спросил:

— А вы? Вы были когда-нибудь влюблены в Чарлза Харриса?

Она засмеялась. На этот раз голос был низким, чуть насмешливым.

— Конечно. Когда мне было шестнадцать и я отправилась на свой первый бал. Это было у Холдейнов. Чарлз спас меня от собственнических инстинктов моего отца, который считал, что каждый мужчина в зале хочет посягнуть на мое целомудрие. Было бы гораздо интереснее, если бы они действительно хотели, но там был Чарлз, который великолепно выглядел в военной форме и который меня пожалел. Я сразу же в него влюбилась и, наверное, целый месяц после этого спала со своей бальной записной книжкой под подушкой. Он был ужасно привлекательным мужчиной, не таким поразительно красивым, как Марк, конечно, но что-то было в его глазах, линии рта, что невозможно было забыть.

— Насколько сильное влияние оказали на ваше искусство ваши отношения с Линденом? До и после?

— Вот это интересный вопрос! — воскликнула Кэтрин, закусив губу. — Я бы сказала, что они смягчили мое искусство, если говорить о влиянии. Любовь учит смирению, терпению, пониманию. И принятию многого. Чарлз сказал мне однажды, что я была бы хорошим солдатом, потому что у меня нет чувства страха. Вам не страшно до тех пор, пока у вас не появилось что-то, что вы боитесь потерять. Но когда вы любите кого-то или что-то, в вас вселяется ужас — слишком много поставлено на карту, слишком много риска, понимаете?..

Возвращаясь в Аппер-Стритем, Ратлидж увидел на дороге Ройстона, который ехал ему навстречу на великолепной гнедой лошади. Ройстон помахал, потом натянул поводья, показывая, что хочет, чтобы Ратлидж тоже остановился. Наклонившись к окошку, Ройстон сказал:

— Поскольку вы на колесах, поедемте в «Мальвы», я передам вам завещание.

Ратлидж последовал за ним в «Мальвы». На этот раз его провели через маленькую дверь в западной части дома, почти не видную за гигантской глицинией, увядшие цветы которой все еще издавали сильный запах. За дверью шел короткий каменный проход к еще одной тяжелой двери.

Они вошли в большую комнату, темную от деревянных панелей, книжных полок и высоких шкафов, хотя в ней была пара окон с видом на живописные кусты. Ройстон подошел к одному из шкафов, отпер его и достал несколько пакетов. Быстро порывшись в них, что казалось для него привычным делом, он нашел то, что искал. Это был пакет, перевязанный черной лентой.

— Садитесь, сэр. Вон там более удобный стул. Я использую его, когда мне нужно читать законодательный кодекс, от которого все тело немеет. Видите, печать на этом документе не сломана. Завещание выглядит точно так же, как выглядело, когда Чарлз привез его из Лондона, чтобы положить в шкаф.

Ратлидж внимательно рассмотрел печать и согласился:

— Да, ее никто не трогал, насколько я вижу.

Он открыл конверт и начал читать. Спустя десять минут он посмотрел на Ройстона и сказал:

— Все выглядит довольно просто. Имущество завещано именно так, как и предполагалось, в дополнение к этому — обычные дары.

Ройстон криво усмехнулся:

— Надеюсь, там есть некая сумма на церковные нужды. В противном случае Карфилду придется произносить проповеди на пороге церкви. Он очень хочет получить новый орган, а также починить крышу. Старый пасторский дом может разрушаться, но церковь — это другое. Правильная позиция истинного служителя Бога.

— Почему его не интересует дом? Он же живет там?

— Сказать по правде, я всегда считал, что он положил глаз на «Мальвы». В виде Леттис, разумеется. Чарлз сказал, что он бы предпочел, чтобы она вышла замуж за гигантского слизняка.

Ратлидж засмеялся. Это было зло, но вполне соответствовало сути.

Он перевязал пакет лентой и сказал:

— Я подержу его у себя, если можно. Когда приезжают душеприказчики из Лондона?

— Не раньше, чем пройдут похороны. Я разговаривал с ними, им нужно принимать срочные меры по управлению недвижимостью, а с этим проблем нет. Я не думаю, что Леттис сейчас в силах слушать чтение завещания, и я им об этом сказал.

Ратлидж изучал управляющего.

— Вы когда-нибудь ссорились с Харрисом?

Ройстон пожал плечами:

— Мы не всегда сходились в хозяйственных вопросах. Но людей не убивают из-за кабачков или сена. Или нового коровника.

— Вы завидовали ему? За двадцать лет «Мальвы» расцвели благодаря больше вашей деятельности, чем его. Харрис выиграл свои войны. Он пришел домой на готовое. Если бы мисс Вуд стала наследницей, вы могли бы вновь стать здесь хозяином.

— Нет, — сказал Ройстон глухо. — Это смешно. — И отвел глаза.

— Есть ли у вас какие-то финансовые проблемы?

По завещанию Ройстону полагалась значительная сумма, там также было пожелание сохранить его на службе.

Ройстон покраснел:

— Нет. Я не играю, у меня нет времени тратить деньги на другие занятия, и мне хорошо платят.

— Вы когда-нибудь брали у Харриса деньги в долг?

Ройстон был не готов к такому вопросу, глаза его сверкнули.

— Однажды, — глухо ответил он. — Много лет назад, когда я попал в сети дьявола и сам не мог оттуда выбраться. Мне был двадцать один год.

— Что вы сделали?

Ройстон колебался.

— Я взял его машину без спроса. Я отчаянно хотел видеть одну девушку в Дорсете, я думал, что безумно в нее влюблен. Полковник Харрис — тогда он был капитаном — находился в Палестине, и мне казалось, что попользоваться его машиной не такое уж безумство. — Он остановился, потом быстро добавил: — Произошел несчастный случай, я был не очень опытным водителем, в общем, это была моя вина, что бы закон ни решил. Я заплатил за то, что натворил, и не раз. Нужно было оплачивать больничные счета. Помимо прочего, я сильно повредил почку. Позже это избавило меня от фронта. Чарлз одолжил мне деньги, чтобы я смог все оплатить. За пять лет я вернул ему все до пенни.

— Наверное, это была большая сумма.

— Любая сумма кажется большой, когда тебе двадцать один год и ты безумно напуган. Хотя да — это была большая сумма. Вспомните, что машина не была моей. Были нанесены телесные повреждения. Мне понадобилось все мужество, чтобы признаться Чарлзу. На что он сказал: «Тебе не повезло. Но ничего уже поправить нельзя. Попробуй извлечь из случившегося урок. Это единственное, что тебе остается».

— И вы извлекли?

Ройстон встретил взгляд Ратлиджа спокойно:

— Целых восемь лет, а то и больше, меня мучили кошмары. Я переживал это несчастье вновь и вновь. Я не верю в глупости Фрейда по поводу сновидений, но должен вам сказать, что ночные кошмары раздирают душу.

Ратлиджу нечего было на это ответить.

Салли Давенант, наблюдавшая за своим кузеном, сказала:

— Марк, ты уже пять раз прочитал эту страницу. Ради бога, отложи книгу и скажи мне, что не так.

— Ничего, — ответил он улыбаясь. — Я просто задумался, вот и все.

— Не говори мне «ничего», я же знаю, что что-то не так. С некоторого времени ты ведешь себя как человек, которого что-то мучает. И почему ты не в «Мальвах»? Леттис, наверное, обезумела от горя, ты, конечно, мог бы что-то для нее сделать, как-то поддержать ее. Ты поддержал меня, когда Хью умер, и это помогло мне пережить первые тяжелые дни. Помимо всего прочего, есть и практические проблемы — кто займется организацией похорон? Ты не можешь оставить все на этого ужасного Карфилда, он исполнит отвратительный панегирик, сравнивая бедного Чарлза с Периклом или Александром. А душеприказчики из Лондона способны лишь на что-нибудь еще более противное, формальное, в военном духе. Леттис знает лучше, что бы хотелось Чарлзу: чтение из Библии, пение и так далее.

— Она все еще в руках доктора Уоррена…

— Неужели ты думаешь, что дурман от лекарств и беспомощность — это то, что ей сейчас нужно? Я тебя еще раз спрашиваю: что произошло? Ты проводил каждую свободную минуту в «Мальвах» до смерти Чарлза, а теперь туда ни ногой!

Марк глубоко вздохнул:

— Думаю, меня подозревают в убийстве. Если бы они считали, что это Мейверс, то забрали бы его в Скотленд-Ярд, а то и отправили бы в тюрьму! Вряд ли я могу пойти к Леттис, чтобы ее поддержать, когда по всей округе идут пересуды.

Салли посмотрела на него задумчиво:

— Марк, дорогой, следование хорошим манерам порой абсурдно! Ты думаешь, что Леттис будет беспокоиться по поводу того, о чем судачат вокруг? Она хочет, чтобы ты был рядом, и это само по себе уничтожит слухи!

В его глазах была такая безысходная печаль, что она вдруг испугалась.

— Марк… — В ее голосе появилась тревога.

— Когда я пошел туда в первый раз, меня развернули. Если я опять там появлюсь и случится то же самое, что, по-твоему, я должен делать?

Она с облегчением сказала:

— Ей же дали успокоительное! Ты что, рассчитывал, что доктор Уоррен пригласит тебя в ее спальню, когда в доме никого нет? Обручен ты с ней или нет, не важно, он не мог этого допустить! — Салли поднялась со стула и опустилась рядом с Марком на колени, взяв его за руки. — Мой дорогой, Леттис, возможно, и понятия не имела о том, что тебя не пустили. Да и кто бы ей рассказал?

— Ратлидж, например.

Она закусила губу:

— Да. Ратлидж. Зануда, который вынюхивает и копает.

— Он вовсе не глуп, Салли. И он не уедет, пока не получит того, что хочет.

— Если бы только вы с Чарлзом не ссорились тогда при всех…

— Откуда нам было знать, что слуги еще не разошлись? Кроме того… — Он замолчал, поцеловал кончики ее пальцев.

— Я бы хотела, чтобы ты рассказал мне об этом все. Как я могу тебе помочь, если я ничего не знаю?

Он потер глаза, они болели, будто он неделю не спал. Он вспомнил, что так было во Франции во время наступления, когда самолеты находились в воздухе столько, сколько пилот мог оставаться без сна. Полуслепые, изможденные, они возвращались на базу и тут же валились в постель.

— Начать с того, что это была даже не ссора. Мы не поссорились. Он сказал то, что совершенно вывело меня из себя. Мы оба разозлились. — Марк посмотрел на кузину, его глаза налились кровью от усталости. — Это умерло с Чарлзом. По крайней мере, будем молить Бога, чтобы так и было, — добавил он со страстью в голосе.

— Но в такое время…

— Да, я знаю, это невозможно обойти стороной, так ведь, Салли? И Ратлидж доконает меня, если когда-нибудь докопается до всего. Хикем был чертовской неприятностью, но я мог с ним иметь дело. А сейчас Чарлз может выйти из могилы и забрать меня с собой.

Салли поднялась и сказала уверенно:

— Тогда ты должен пойти к Леттис! Немедленно, прежде чем все в Аппер-Стритеме заметят, что тебя там нет! Марк, разве ты не понимаешь? Ты совершаешь глупость!

Прежде чем уехать из «Мальв», Ратлидж решил разыскать Джонстона, но вместо этого столкнулся лицом к лицу с Леттис, медленно спускавшейся по главной лестнице. Он подумал, что она в первый раз вышла из своей комнаты с тех пор, как доктор Уоррен отвел ее туда. Она выглядела рассеянной, тело как будто существовало отдельно от разума, ее мысли были спрятаны глубоко внутри ее сознания, куда никто не мог проникнуть. Какими бы они ни были, ей не было комфортно с ними, она выглядела усталой и опустошенной.

— Я думала, что вы ушли, — сказала она хмуро. — Ну? Что вам еще нужно?

— Я только что разговаривал с Ройстоном. Коронерское дознание назначено на завтра.

— Я там не буду, — быстро ответила она. — Я не приду!

— Я и не рассчитывал, что вы придете. Там будет… мы должны выполнить некоторые формальности, а потом я хочу попросить отложить расследование, — сказал Ратлидж, не вдаваясь в подробности, щадя ее чувства.

Она повернулась, чтобы уйти, но он остановил ее.

— Я видел Кэтрин Тэррант.

Крепко держась за перила, будто это придавало ей силы, Леттис спустилась ниже.

— И? — спросила она, когда их глаза оказались на одном уровне. Спросила так, будто подозревала его в обмане.

— Она рассказала мне о Линдене.

— И? — повторила она.

— Я думаю, что, упоминая сегодня утром о долге, вы имели в виду жизнь вашего жениха за жизнь ее любовника. Но есть и еще один момент в этой ситуации, не очень приятный. Могла ли мисс Тэррант застрелить полковника Харриса, мстя ему за смерть Линдена? Размышляя о том, что случилось, и убеждая себя в том, что он мог спасти немца, если бы попытался? Наказывая его и — косвенно — вас?

Леттис Вуд засмеялась, сначала тихо, с горечью.

— О господи! — воскликнула она. — Что за чушь предполагать такое! — Смех превратился в истерику, сотрясавшую ее тело. — Нет, как можно такое вообразить! Уходите, я не хочу с вами больше разговаривать!

Ратлидж видел солдат, дошедших до предела, которых трясет после сражения. Он быстро подошел к Леттис, чтобы отвести к резному креслу у стены. Усадив ее, он твердо сжал ее плечи и приказал:

— Прекратите! Хватит. — Хотя его голос был тихим, он смог пробиться сквозь охватившее ее безумие.

Она оттолкнула его и разразилась слезами. Он опустился на колени возле кресла и обнял ее, пытаясь просто дать ей тепло, на которое был способен. От нее шел аромат ландыша, ее волосы мягко падали на его лицо.

Это было непрофессионально, и Хэмиш в глубине его сознания требовал это прекратить, говоря о ведьминском обольщении, но Ратлидж ничего не мог с собой поделать.

Когда она затихла, он пошел в гостиную и позвонил Мэри Саттертуэйт. Ожидая горничную, он стоял у высокой спинки кресла, положив руку на плечо Леттис, зная из опыта, что тепло человеческого контакта часто бывает важнее слов.

И думал о том, что его прежнее впечатление, будто Леттис Вуд знает, кто убил ее опекуна, оказалось ошибочным…

Глава 9

Доктор Уоррен провел напряженное утро, работая в своем кабинете. Кроме того, у него была бессонная ночь, так как ему пришлось навещать Хикема. Он устал, был раздражен, выбился из своего расписания. Колеся по улицам, он ворчал, что ему давно пора на покой, а неблагодарные жители, наверное, считают, что он должен работать двадцать четыре часа в сутки.

Он осмотрел еще одного ребенка, к которому его вызвали, и увидел, что тот абсолютно здоров. Мимоходом пожурил отца, когда обнаружил, что мать провела все утро за стиркой.

— Я говорил вам, что у Мерси были трудные роды, — сказал Уоррен, — вы бы сами в этом убедились, если бы в тот день не напились. А сейчас или вы найдете кого-то помогать в доме, или я пришлю вам хорошую женщину и выставлю за это счет. Если у Мерси откроется кровотечение, она умрет. И куда вы тогда денетесь с младенцем?

Он заковылял обратно к своей машине. Пытаясь ее завести, выругался, так как содрал кожу на пальцах.

Следующая остановка была короче — по вызову пожилой вдовы, у которой был опоясывающий лишай. На этот раз он оставил ей более сильное лекарство, чтобы облегчить боль от тугой повязки. Это было все, что он мог сделать, но старые, замутненные катарактой глаза посмотрели на него с благодарностью.

В конце концов он добрался до коттеджа, который был собственностью Холдейнов, где жила дочь Агнес Фаррелл Энн. Агнес была высокой, худой, умелой и самой рассудительной из всех женщин, которых он когда-либо встречал. По его мнению, она прозябала в горничных, в то время как могла бы быть прекрасной медицинской сестрой. Энн удачно вышла замуж — ее муж Тед Пинтер станет главным конюхом поместья, после того как его отец уйдет на покой. В доме она делала все. Уоррен всегда предвкушал удовольствие от визитов сюда, поскольку Энн была так же здорова, как и ее мать, и дважды благополучно разрешилась от бремени, последний раз — четыре года назад. Она была искусной кухаркой и никогда не отпускала его без пирога или лепешки к чаю.

Но сегодня с кухни не доносились вкусные запахи, и женщина, которая встретила его у порога, потеряла здоровый цветущий вид. Энн выглядела на все сорок, а ее мать — вдвое старше.

Лиззи прелестна, думал доктор, склонившись над кроваткой и глядя на маленькое бледное личико, обращенное с безучастным видом к стене. Если не наступит улучшения, ее глазки навсегда закроются. Насколько он мог судить, она была точно в том же состоянии, как и вчера, и за день до этого, — он потерял счет веренице дней, — и не только дней, но и ночей, — стараясь проникнуть в этот пустой взгляд. Лиззи сейчас сильно напоминала ему тех круглощеких мраморных херувимчиков, которых Холдейны вырезали на своих гробницах, — кожа ее, раньше имевшая теплый оттенок спелых персиков, теперь была почти такой же, как у них, бледной и холодной.

Лиззи не двигалась, не разговаривала, казалось, что она никогда не спала, и пища, которую в нее впихивали, вываливалась у нее изо рта, как будто она разучилась глотать.

Кроме почти уже незаметных следов от множества синяков, Уоррен, тщательно ее осмотрев, не обнаружил ничего. Никаких повреждений головы, ушибов позвоночника, следов от укусов пчел или пауков. Никакой сыпи, признаков лихорадки, опухолей. Только эта смертельная неподвижность, которая нарушалась приступами дикой ярости и криков, продолжавшихся до тех пор, пока Лиззи не покидали силы и она вновь не впадала в состояние неподвижности.

Агнес, следившая за тем, как он осматривает девочку, спросила:

— Никаких изменений, правда? Я попробовала влить в нее немного молока и слабого чая, но все оказалось у нее на платье.

Энн, руки которой были крепко сжаты, добавила:

— Мама и я думали сначала, что она боится темноты, но она кричит только тогда, когда рядом с ней Тед. Он теперь и не входит в ее комнату. Почему она боится своего собственного отца?

— Возможно, она не его боится, — коротко сказал Уоррен. — А где мальчик?

— Я отправила его к сестре Полли. Крики беспокоили его, у него не было никакого отдыха.

Шестилетний Тедди, подобие своего отца, казалось, был весь сделан из пружин, как чертик, выскакивающий из коробки.

— Похоже, ее не беспокоит, когда я рядом с ней, — продолжал Уоррен задумчиво. — Кто еще есть в доме? Из мужчин, я имею в виду.

— Никого, — сказала Агнес. — Ну, муж Полли приходил за Тедди. Он остановился по дороге домой с мельницы, был весь в муке, так что не зашел в дом. Но Лиззи могла его слышать. — Она устало усмехнулась. — Сол Кворлз, бас из церковного хора, у него грудная клетка под стать голосу. Местные шутят, что он колокол перекричит. Лиззи не могла не услышать его, так ведь?

— Но она не плакала? Не боялась?

— Ни капельки. Она умирает? — спросила Энн, безуспешно пытаясь казаться спокойной. — Что с ней не так?

Уоррен покачал головой:

— Ей нужен специалист. Однажды, в ранние годы моей практики, я столкнулся с подобным случаем. Женщина потеряла ребенка и не хотела с этим смириться. Такое состояние продолжалось неделю, может быть, немного больше. Горе, испуг, внезапные перемены — они могут оказать тяжелое воздействие на мозг.

Энн начала тихо плакать, и Агнес положила руку на ее вздрагивающие плечи.

— Тихо, тихо, — шептала она, но слова не утешали.

Мэри Саттертуэйт была сильно удивлена, обнаружив, что Ратлидж, которого она видела выходящим из дверей два часа назад, вновь вернулся в «Мальвы». Он стоял у одного из кресел в холле, положив руку на плечо Леттис Вуд, дрожащую, как лист на ветру, так, будто он ее обнимает.

Рассердившись при виде своей хозяйки в столь бедственном положении, она развернулась к инспектору из Скотленд-Ярда со словами:

— Ну, и что здесь происходит?

Ратлидж ответил спокойно:

— Я думаю, вы должны спросить мисс Вуд.

Леттис перестала плакать, взяла свежий носовой платок, который служанка вложила ей в руку, и закрыла им глаза, будто воздвигла защитный барьер между собой и двумя людьми, стоящими около нее. Когда она опустила платок, Ратлидж понял, что она использовала этот короткий миг для того, чтобы вновь обрести контроль над собой. Она перестала трястись, но бледность на ее лице свидетельствовала о том, что она еще не оправилась как следует, и об усилии, которое она предпринимала, чтобы прийти в себя.

— Со мной все в порядке, Мэри. Правда. Просто… — хрипло сказала она и быстро взглянула на непроницаемое лицо Ратлиджа.

Сестра Мэри была экономкой Кэтрин Тэррант. Знал ли он об этом? Она не была уверена, как он среагирует на ложь, которую она собиралась произнести. Если бы он мог понять, почему она это делает! Но она должна была отвести Кэтрин Тэррант от подозрения, а для этого следовало закрыть рот Мэри.

— Будет проводиться коронерское дознание. И я полагаю, нужно что-то сделать.

Мэри посмотрела на Ратлиджа осуждающе:

— Мистер Ройстон все сделает за вас, мисс, и капитан! Не берите в голову. Инспектору не следовало вешать это на вас. Это жестоко, сэр, по моему мнению!

К облегчению Леттис, Ратлидж ничего не ответил.

— Принести вам одно из тех лекарств, что прописал доктор Уоррен, мисс? Оно поможет, я уверена!

Леттис покачала головой:

— Нет, больше ничего не надо! Я не могу их выносить. Инспектор уходит, Мэри. Ты проводишь его?

Она встала, прощаясь, и пошатнулась. Ее лицо побелело еще больше, зрачки расширились от страха. Ратлидж, все еще внимательно за ней наблюдавший, подошел, чтобы поддержать ее. Но Мэри его опередила, быстро взяла хозяйку под руку и стала бранить:

— Вы должны что-нибудь поесть, мисс, чтобы набраться сил. Я еще раз говорю вам, что не годится отправлять назад поднос с нетронутой едой. Посидите в маленькой гостиной, пока я не поговорю с кухаркой, она приготовит что-нибудь особенное для вас, и пусть только попробует это не сделать!

— Да, вдруг я почувствовала, что поплыла, я не поняла… — Леттис попыталась улыбнуться. — Пусть приготовит что-нибудь, все равно что. До свидания, инспектор. — Она повернулась к Ратлиджу, чуть вскинув голову. Это гордость, догадался он. — А по поводу того вопроса я уверена, что вы ошибаетесь. Вы меня удивили. Это фантастическое предположение, жаль, если вы действительно так считаете…

Во входную дверь позвонили. Леттис прикрыла глаза, как бы останавливая звонок.

— Я не хочу никого видеть, — сказала она быстро.

Мэри повернулась к инспектору:

— Моя обязанность, сэр, ответить на звонок, мистера Джонстона сейчас нет на месте, он поехал в Аппер-Стритем.

— Займитесь вашей хозяйкой, я посмотрю, кто там, — коротко ответил Ратлидж и пошел к двери, прежде чем горничная успела его остановить.

Леттис быстро направилась к гостиной, словно спасаясь бегством.

Ратлидж приоткрыл тяжелую дверь ровно настолько, чтобы увидеть того, кто стоял на ступеньках, и быстро его выпроводить.

Это был Марк Уилтон. На его лице отразилось удивление.

— А где Джонстон? Что случилось? — резко спросил капитан и внезапно распахнул дверь, застав Ратлиджа врасплох. — Леттис…

Леттис, стоявшая на пороге гостиной, обернулась на голос капитана. Она, казалось, вдруг потеряла дар речи, в ее глазах мелькнуло смешанное выражение — любви и еще чего-то. Тревоги? Или страха?

Ратлидж с огромным интересом следил за парой. Минуту оба не двигались и не говорили. Но вопрос был задан, ответ получен — в абсолютном безмолвии, которое продолжалось всего несколько секунд.

Он мог поклясться на Библии в зале суда, полном народа, что видел взгляд, которым могли обменяться только заговорщики.

Затем Марк шагнул по мраморному полу к Леттис, а она к нему, чтобы встретиться под роскошным изображением Венеры на потолке.

Она двигалась с изысканной грацией, высокая, тонкая, в шуршащей черной одежде, держа руки перед собой, глядя невидящим взглядом. На лице ее отражались смешанные чувства.

Марк взял ее руки в свои, как будто протягивая ей спасательный круг, наклонился и нежно поцеловал в щеку.

— Этого не должно было случиться, — сказал он тихо, обращаясь к ней одной. — Ты знаешь, я в этом уверен.

Все же Ратлидж почувствовал его напряженность. И был сбит с толку своей собственной реакцией. Как будто его раны заныли. Он вспомнил, как чувствовал себя при последней встрече с Джин, — он отчаянно хотел обнять ее, надеясь, что теплота объятия разгонит тьму, — и как боялся к ней прикоснуться. Боялся, что она его оттолкнет.

Хэмиш сказал зловеще: «Она ведьма, парень, она заберет твою душу, если ты впустишь ее туда. Ты что, не понимаешь?»

Мэри помедлила, затем, сделав над собой усилие, скрылась в двери, ведущей в кухню. Ратлидж, втянутый в происходящее, вернулся к реальности.

Леттис чуть покачала головой, как будто не знала, что ответить на слова Уилтона. Или в знак отрицания?

Все еще держа ее руки в своих, Уилтон повернулся к Ратлиджу:

— Когда вы… разрешите нам заняться подготовкой похорон?

Ратлидж заметил, как вздрогнула Леттис, несмотря на опеку Уилтона.

— Завтра, — ответил он коротко, — после дознания.

Уилтон взглянул на него настороженно и сказал:

— Тогда поговорим позже. В гостинице?

Ратлидж кивнул. Уилтон прав; не время и не место обсуждать, в какой форме будет проходить дознание.

Последовало неловкое молчание, как будто никто не знал, о чем говорить дальше. Затем Уилтон обратился к Леттис. Слова были напыщенными, бессмысленными, даже для его собственных ушей.

— Салли шлет слова нежной любви. Она хотела прийти раньше, но доктор Уоррен настаивал на том, чтобы тебе дали отдохнуть и побыть в покое. Если она может чем-то помочь, пожалуйста, скажи мне. Ты знаешь, как она любила Чарлза.

— Поблагодари ее за меня, хорошо? — сказала Леттис хрипло. — Я не знаю, что нужно дальше делать, церковная служба — это одно… Я не думаю, что в состоянии разговаривать с викарием. — Она скривилась. — Только не сейчас! Адвокаты… Я должна написать кому-то в полк…

— Оставь Карфилда мне. Я улажу армейские дела, если хочешь. Они захотят заказать поминальную службу, конечно, когда ты будешь к этому готова. Но это может подождать.

Ратлидж шагнул ко все еще открытой двери. И Леттис, немного повысив голос, как будто испугалась, что он уходит, сказала:

— Я полагаюсь на тебя. Что же касается свадьбы, Марк. Я не могу… белое платье… я в трауре. Все нужно отменить и оповестить гостей.

Ратлидж не видел выражения лица Уилтона, но слышал, как он ответил:

— Моя любовь, я этим тоже займусь, тебе не надо об этом беспокоиться.

— Но что-то нужно делать, — настаивала Леттис. — Я не смогу пройти через все это. Так много людей, формальности…

— Нет, конечно нет! — сказал Уилтон тихо. — Можешь мне довериться, я обо всем позабочусь.

Брови Леттис были сдвинуты, казалось, она не может сфокусировать взгляд.

— Мэри собиралась принести мне что-нибудь поесть, может, немного супа. Я не ела, у меня кружится голова, Марк…

— Я не удивлен. Пойдем, посидишь немного, а я посмотрю, что ее задержало.

Ратлиджу больше нечего было делать здесь. Он тихо вышел. На душе стало легче.

Но Хэмиш не переставал буянить.

«Она что-то затевает! — заявил он мрачно. — Капитан вовсе не дурак, не правда ли? Но эта заставит его поплясать, прежде чем с ним будет покончено, вот увидишь. Эй, ты нашел женщину, в самом центре этого дела, в гуще чудовищной ненависти».

— Какую женщину? — спросил Ратлидж, садясь в машину. — Или ты еще не выбрал? Ведьму? Художницу? Или вдову?

Хэмиш забурчал: «Эй, я-то составил свое мнение. Это ты не видишь, куда ветер дует. Ты не подходишь для расследования этого убийства, и, если у тебя осталась хоть капля ума, поезжай прямо в Лондон и попроси, чтобы тебя освободили от этого дела!»

— Я не могу. Если я сейчас сдамся, ты победишь. Я должен через это пройти, или я застрелюсь.

«Но ты знаешь, что случится, если ты потащишь этого несчастного Хикема в суд. Они распнут его и тебя вместе с ним. Потому что женщины будут защищать своего прекрасного капитана, попомни мои слова! А тебя никто не будет защищать».

Выезжая из ворот, Ратлидж процедил сквозь зубы:

— Когда я закончу, не будет необходимости тащить в суд Хикема. У меня будет другое доказательство.

Издевательский хохот Хэмиша преследовал его всю обратную дорогу до Аппер-Стритема.

Позвонил Боулс из Скотленд-Ярда и сказал:

— У вас было два дня, что происходит?

— Завтра состоится дознание. Но расследование необходимо отложить. Мне нужно еще время, — ответил Ратлидж, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

Помолчав немного, Боулс спросил:

— С меня требуют результатов; я не могу отмахнуться словами «Ратлиджу нужно еще время». Есть ли в деле прогресс?

— Мы нашли охотничье ружье. По крайней мере, я думаю, что нашли. Владелец объясняет, что оставил его где-то на момент убийства, но все сошлись в том, что у него был самый веский мотив для убийства полковника. Проблема в том, что я не понимаю, почему он убил только сейчас. Вражда между ними давняя. Почему не двадцать лет назад, когда она начиналась? Дом этот человек не запирает, живет в уединенном месте, любой, кто знал о ружье, мог войти и взять его. И несколько человек знали. Очень просто было бы впоследствии незаметно вернуть его. В настоящее время я занимаюсь тем, что выясняю, у кого была наилучшая возможность.

— Надеюсь, что не у капитана Уилтона?

Ратлидж ответил неохотно:

— И у него в числе прочих.

— Дворец хватит удар, если просочится эта информация. Ради бога, не говорите никому ничего, пока не будете абсолютно уверены!

— Вот почему мне нужно еще время, — со значением сказал Ратлидж. — Разве мы можем позволить себе допустить ошибку? Ни в коем случае.

— Хорошо. Но держите меня в курсе, ладно? Мне тут дышат в затылок. Того и гляди, отправят в отставку из-за вас. Нужно как можно скорее закончить дело, иначе полетят головы.

— Понимаю. Позвоню вам в понедельник утром. Не позже.

Боулс прервал связь.

Ратлидж не имел возможности увидеть мстительную улыбку на лице Боулса в момент, когда тот вешал трубку. Ситуация в Уорикшире, по мнению Боулса, развивалась именно так, как он и предполагал.

Обдумывая разговор, Ратлидж пришел к мнению, что разговор прошел достаточно успешно. Ярд хочет ответов, да, но предпочитает дождаться его выводов, а не подталкивать к поспешным решениям. Значит, намеренного противодействия нет.

Очень нуждаясь в одобрении — независимо от того, понимали это в Ярде или нет, — он испытал некоторое облегчение.

Но Хэмиш, который умел ткнуть в самую болевую точку, спросил язвительно: «Почему тогда он не спросил о Хикеме?»

Остановившись у дома Уоррена по дороге к гостинице, Ратлидж спросил экономку доктора о состоянии Хикема.

— Он пока жив, если это вам чем-то поможет. Но лежит как мертвый. Хотите знать, что я думаю? — Женщина бросила на него острый взгляд. — Он все еще на этой безумной войне и не может найти дорогу домой. Он не двигается, не видит, не слышит, и я спрашиваю себя, что же происходит в его голове. Мы не можем в нее проникнуть.

— Это известно только Богу, — ответил Ратлидж, не желая над этим задумываться.

Экономка нахмурилась.

— Полагаете, он боится? Я иногда наблюдала за ним на улице и видела его ярость, странности, которые сбивали всех с толку, — ну, конечно, сбивали, мы не знали, что с ним делать, то ли игнорировать, то ли кричать на него или запереть! Но когда он был трезвым, я чувствовала, как его мучает страх, и это меня беспокоило. Мне бы не хотелось думать, что этот страх, так же как и ужасы войны, сейчас с ним, там, куда он отправился. Поскольку он не двигается, он не может от этого убежать.

Ратлидж посмотрел на нее.

— Я не знаю, — ответил он ей честно. — Вы, возможно, единственный человек, кого это заботит.

— Я видела в своей жизни слишком много страданий, чтобы не заметить их, если они есть, даже у пьяницы, — сказала она. — А этот человек страдал. Что бы он ни сделал на войне, добро или зло, он с тех пор платил за это каждый час. Вы будете об этом помнить, если сможете с ним поговорить? Я не думаю, что вы были на войне, но жалость — это то, что даже полицейский должен понимать. Нравится он вам или нет, но этот человек заслуживает жалости.

Лицо экономки вдруг как бы окаменело, словно она пожалела, что разоткровенничалась с чужим человеком.

— Зайдите после обеда, если хотите. Я не думаю, что он придет в себя раньше, если вообще придет. — Ее голос звучал официально. — Имейте в виду, что пытаться сделать это раньше к добру не приведет! — Она закрыла дверь, оставив Ратлиджа стоять на тротуаре.

Хэмиш опять зашевелился: «Если он умрет из-за того, что ты дал ему деньги, что, полагаешь, с тобой сделают?»

— Это будет концом моей карьеры. Если не хуже.

Хэмиш горько хмыкнул: «Но не расстрельная же команда. Помнишь ее? Как делаются дела в армии? Холодный серый рассвет, солнце еще не встало, никто не хочет видеть позорную смерть. Этот мрачный час утра, когда душа сжимается, мужество уходит, когда тело сотрясает ужас. Ты все помнишь! Жаль. Я хотел напомнить тебе…»

Ратлидж шагал к гостинице, опустив голову, и чуть не налетел на велосипед. Он не обратил внимания на женщину, которая поспешно уступила ему дорогу, и не услышал голос, называвший его по имени. Воспоминания, овладевшие им, влекли его назад, во Францию, к ужасу разрушения, к стреляющим орудиям.

Пулеметчик все еще был там, а главная атака должна была произойти на рассвете. Его нужно было остановить. Ратлидж вновь послал своих людей вперед, выкрикивая приказы на бегу. Он видел, как они падали; сержант упал первым, остальные повернули назад и побрели сквозь темноту, яростно проклиная все на свете, глаза их были полны боли и бешенства.

— Это не просто гибель, это бессмысленные потери! — крикнул капрал Маклауд, прыгая обратно в траншею. — Если остановить его можно только таким образом, пусть стреляет!

Ратлидж, с пистолетом в руке, закричал:

— Если мы не остановим его, сотни людей погибнут — наш долг расчистить им путь!

— Я назад не пойду — вы можете меня здесь пристрелить, туда я не пойду! И других не пущу, Бог мне свидетель!

— Говорю же, у нас нет выбора! — В диких глазах солдат, окружавших его, он увидел бунт и с беспощадной яростью повторил: — Нет выбора!

— О, парень, выбор есть всегда. — Капрал указал на мертвых и умирающих солдат на ничьей земле между пулеметчиком и траншеей. — Это хладнокровное убийство, и я не буду в нем участвовать. Никогда больше!

Он был высокий и худой, очень молодой, обожженный сражениями, измученный бесконечными наступлениями и отступлениями, кровью, террором и страхом, страдающий из-за кальвинистского воспитания, которое привило ему понимание правильного и неправильного и которому он остался верен, несмотря на весь этот ужас. Не мужество он потерял; Ратлидж знал его слишком хорошо, чтобы подумать, что он струсил. Он просто устал — и другие это видели. Ратлидж ничего не мог для него сейчас сделать — слишком многие жизни были поставлены на карту, и он не мог позволить одной стоять у них на пути. Жалость боролась с гневом, и она не победила.

Он арестовал Хэмиша Маклауда, затем выполнил приказ, погрузившись в ледяную, скользкую грязь, требуя, чтобы солдаты оставили его одного, но они все же последовали за ним в беспорядке. Они заставили пулеметчика замолчать, и после этого им не оставалось ничего, кроме как ждать начала яростного сражения. Остаток этой долгой ночи он сидел с Хэмишем, слушал завывание ветра, метущего снег перед траншеей. Он слушал, что говорил Хэмиш.

Ночь тянулась бесконечно. Он был измотан и в конце сказал:

— Я дам вам еще один шанс — выйдите и скажите людям, что вы были не правы!

И Хэмиш покачал головой, глаза его потемнели от страха, но он оставался твердым.

— Нет. У меня не осталось сил. Кончайте скорее, пока я еще чувствую себя мужчиной. Ради бога, кончайте!

Ратлидж приказал выстроиться в линии по шестерым, чтобы произвести расстрел. Казалось, дрогнула земля, так все были потрясены, так громко стучало в висках, что растворились все мысли. Он должен был кричать, тащить их, сопротивляющихся, на снег, расставить по местам. А затем он должен был привести Хэмиша.

Он снова в последний раз обратился к нему:

— Еще не поздно, парень!

Хэмиш улыбался:

— Вы же боитесь моей смерти, правда? Не понимаю почему; они же все умрут до конца дня! Что значит еще одна кровавая смерть? Боитесь, что она будет на вашей совести! Или боитесь, что я буду вам являться?

— Идите к черту! Выполняйте свой долг — присоединитесь к своим. Сержант погиб, они в вас нуждаются, через час начнется мясорубка.

— Но без меня. Лучше я умру сейчас, чем окажусь там снова! — Хэмиш поежился и закутался в плащ.

Их окружали тьма и снег. Но близился рассвет, у Ратлиджа не было выбора, пример должен быть подан. Он взял Хэмиша за руку и повел по скользкому скрипучему снегу туда, где была выстроена расстрельная команда.

— Хотите завязать глаза? — Ему нужно было наклониться к самому уху Хэмиша, чтобы тот его услышал. Они оба тряслись от холода.

— Нет. Ради бога, развяжите меня!

Ратлидж поколебался, затем сделал так, как просил капрал.

Он слышал ропот солдат, странным образом хорошо различимый. Он не мог их видеть, но знал, что они наблюдают за происходящим. Шестеро солдат выстроились не в линию, а держались кучкой.

Ратлидж пошарил в кармане. Нашел там конверт, чтобы отметить центр груди Хэмиша, подошел к нему, двигаясь механически, ни о чем не думая. Прикрепил конверт булавкой к его шинели, последний раз взглянул в его спокойные глаза и отошел.

Он слышал, как Хэмиш произносит слова молитвы, почти не дыша, потом имя девушки, и, подняв руку, резко взмахнул ей. Было мгновение, когда он подумал, что солдаты не подчинятся ему, и его охватило страшное облегчение, но потом сверкнули выстрелы, слишком яркие в темноте. Он повернулся, посмотрел на Хэмиша. В первый момент не смог ничего увидеть. Потом разглядел съежившееся тело на земле.

Он быстро подошел к нему. Стрелявшие тут же разошлись, гонимые чувством стыда. Опустившись на колени, он смог увидеть, что, несмотря на белый квадрат в центре груди Хэмиша, выстрелы пролетели мимо. Хэмиш истекал кровью, но был еще жив. Кровь текла у него изо рта, он пытался что-то сказать, темные запавшие глаза на бледном неподвижном лице, в которых был написан конец, о чем-то просили.

Наступление начиналось — немцы отвечали, раздавались отдельные выстрелы. Но Ратлидж стоял на коленях на темном снегу, стараясь найти слова, чтобы просить о прощении. Рука Хэмиша вцепилась в его руку мертвой хваткой, его глаза умоляли, но милосердия в них не было.

Ратлидж вытащил пистолет, приставил его к виску Хэмиша. Он мог поклясться, что губы капрала скривились в улыбке. Он ничего не сказал, и все же его голос звенел где-то в голове у Ратлиджа: «Кончай! Ради всего святого!»

Пистолет выстрелил, запах пороха и крови накрыл Ратлиджа. Умоляющие глаза широко раскрылись, а затем ушли в темноту, покой и пустоту.

Последовавшее сражение с немцами ослепило его, сбило с ног густой вязкой волной грязи и жара, которая поглотила его полностью.

Последней четкой мыслью перед тем, как он погрузился в темную удушливую вечность, было: «Прямое попадание… о господи… если бы только… чуть раньше… это было бы концом для нас обоих…»

А потом… а потом в Лондоне ему вручили эту чертову медаль…

Глава 10

Примерно час спустя Ратлидж отправился в ресторан гостиницы обедать. Он не помнил, как добрался до своего номера, кого встретил по дороге. Это была самая тяжелая вспышка памяти, которую он пережил с тех пор, как покинул госпиталь. Она его расстроила, вывела из состояния хоть какого-то равновесия. Но как доктора ему и говорили, она, подобно другим вспышкам, наконец закончилась, оставив чувство усталости и опустошенности.

Слегка взбодрившись, он настроился на встречу с Редферном и другими обедающими, которые наверняка уставились бы на него с отвращением. Но обеденный зал был почти пуст, а Редферн погружен в себя. Его хромота казалась более заметной, когда он подошел к столу Ратлиджа за указаниями и оперся о стол.

— Слишком много ходил, — сказал он, заметив сочувственный взгляд Ратлиджа, и пожал плечами: — Тяжелее всего лестница. Доктора сказали, что со временем пройдет.

Но голос его звучал невесело, как будто он перестал в это верить.

Ратлидж провел остаток дня в участке, разговаривая с инспектором Форрестом по поводу персон, записанных у него в блокноте. Это было лучше, чем быть одному, лучше, чем общаться с Хэмишем. К тому же таким образом он размышлял вслух, почерпывая сведения, которые местный человек знал, а он нет. Тщетные надежды, заключил он, когда они закончили и Форрест отсел в молчании, почесывая щеку и глядя в потолок, будто надеясь найти там ответ.

— И все-таки что вы думаете? — повторил Ратлидж, стараясь скрыть нетерпение в голосе.

— Вряд ли кто-то из них является вашим убийцей, — ответил Форрест, невольно подчеркивая слово «ваш», как бы оставляя себя в стороне от этого дела. — Возьмем для начала мисс Вуд. Я никогда не видел, чтобы она пререкалась с полковником, не видел и не слышал. Он давал ей все, что она пожелает, ей не о чем было беспокоиться.

— А что, если она хотела получить что-то, что он не мог ей дать?

Форрест засмеялся:

— И что бы это могло быть? Не могу придумать ни одной вещи, которой бы у нее не было! Она любящая девушка, абсолютно неэгоистичная, не упрямая.

— Ну, дальше, Уилтон?

— Он собирается жениться. Вернейший путь потерять невесту — причинить любой вред полковнику, не говоря об убийстве. Здесь, прямо перед свадьбой? Это было бы безумием! И что с того, что они ссорились в ночь убийства? Даже если это так! Вам это много дает? На мой взгляд, для убийства недостаточно! Если нет никаких других улик.

— Тогда почему Уилтон не придет ко мне, не расскажет правду, что было причиной ссоры?

Форрест пожал плечами:

— Может быть, что-то случилось во Франции, о чем знают только они. Может быть, что-то такое, что, как думал капитан Уилтон, полковник не хотел бы знать. Что-то личное.

— Да, он так и сказал, — ответил Ратлидж, поднимаясь и начиная шагать по комнате. — Но мы не знаем сути ссоры, так ведь, и, пока мы этого не узнаем, я не намерен вычеркивать из списка мисс Вуд. Миссис Давенант?

— Очень уважаемая дама. Она вряд ли в принципе могла совершить убийство. И в любом случае, с какой целью?

— Не знаю. Была ли она когда-нибудь влюблена в полковника? Или в Уилтона?

— Никаких слухов на этот счет. Если бы она была влюблена в кого-то, кроме собственного мужа, наверняка хранила бы это в секрете. И вообще я как-то не могу себе представить ее бегающей за полковником с заряженным ружьем в руках. Если бы она ревновала к Леттис Вуд, убийство полковника ей бы все равно не помогло.

— А если бы обвинили в этом убийстве капитана или Леттис Вуд?

— Если бы обвинили капитана, она бы вместо него получила повешенного, так ведь? И я не могу понять, каким образом она могла бы переложить вину на мисс Вуд. Кроме того, если бы над головой мисс Вуд нависла реальная угроза, я думаю, что Уилтон вышел бы и сказал, что это он виновен в смерти полковника, чтобы защитить девушку. И миссис Давенант должна знать это так же хорошо, как и я. Словом, это было бы слишком большим риском, который ей следовало бы принять в расчет.

— А Кэтрин Тэррант?

Форрест неожиданно насторожился:

— А что у нее общего со всем этим?

— Я знаю насчет немца, Линдена. Она хотела выйти за него замуж и попросила Харриса помочь им. Вместо этого Линдена забрали отсюда, и он погиб. Женщины могут убить и за меньшее, а ее чувства к Линдену вовсе не были простым увлечением, это была настоящая страсть.

— Вы на ложном пути! Мисс Тэррант могла бы пожелать страданий кому-то сразу же после того, как узнала, что случилось с немцем, — в таком она была отчаянии. Да, я допускаю это. Но в подобных случаях не медлят, не ждут год или два! А сразу отдаются жажде мести — горячей, бешеной.

— Значит, вы думаете, что она может испытывать чувство мести?

Форрест покраснел, что означало: «Не заставляйте меня говорить о Кэтрин Тэррант! Я сказал, что она была очень травмирована, она могла бы немедленно совершить какую-то глупость, будучи вне себя от горя. Но не убийство».

Ратлидж изучал его.

— Вам она нравится, так ведь? Вы не хотите думать о ней как об убийце.

Форрест ответил сухо:

— Мне всегда нравилась эта девушка, не вижу в этом ничего плохого. Жители Аппер-Стритема демонстративно избегали ее, когда узнали о ней и о немце. Обращались с ней как с грязью, почти все. И моя жена тоже. Как будто она совершила что-то постыдное.

— Как они узнали о Линдене?

— В точности не могу сказать. Но у меня есть подозрение. Она сделала все и даже больше, чтобы узнать, куда отправили немца, и люди начали болтать. Правда, это были лишь слухи, сплетни. Никто не знал настоящей правды. Поэтому я думаю, что в глумлении над ней надо винить Карфилда. Он был в Уорвике, когда она вернулась на поезде из Лондона, и он предложил отвезти ее домой. Она была полумертвой от горя и могла рассказать ему всю историю, не думая. Во всяком случае, он сделал несколько ханжеских замечаний в следующее воскресенье о любви к нашим врагам, об исцелении военных ран — и это был точный удар. Тогда реальность войны коснулась нас всех: возвращались инвалиды, раненые — и мертвые. В общем, история о том, что Кэтрин хотела выйти замуж за военнопленного, да только он умер, разлетелась по всему Аппер-Стритему. И что между ними что-то было. Что она даже с ним спала.

— Я слышал, что Карфилд добивался Леттис Вуд.

— Да, это правда. Ему бы очень хотелось жениться на подопечной полковника, но попробуй догадайся, насколько его интересовала сама мисс Вуд. Были те, кто говорил, что он вообще неспособен любить кого-нибудь, кроме себя. И это правда. Я никогда не встречал человека более увлеченного своим собственным комфортом. — Губы Форреста неприязненно скривились. — Прекрасно, он служитель Бога, но я его не люблю, никогда не любил.

— Ройстон? Что вы о нем знаете?

— Хороший человек. Работящий, надежный. Было время, когда он самолично пахал и сеял. Его авторитет в поместье «Мальвы» рос. И на девушек он поглядывал. Но он довольно быстро успокоился и устроил свою жизнь. — Форрест улыбнулся. — Как и мы все.

— Не было между ним и полковником ничего, что привело бы к убийству?

— Не думаю, что могла найтись причина, из-за которой мистер Ройстон пожелал бы кого-нибудь застрелить.

— Он не женат?

— Я бы сказал, что он женился на «Мальвах». Много лет назад у него была какая-то девушка. Когда ему было лет двадцать шесть — двадцать семь. Эллис Незербай из Лоуэр-Стритем, хорошенькая и милая, но болезненная. Умерла от чахотки. Он всегда поглядывал на Кэтрин Тэррант, но он ей не подходил, если вы понимаете, что я имею в виду. Деревенщина. А она леди. Знаменитая художница. У меня в Лондоне живет кузен. Он говорит, что ее картины в моде.

— Значит, мы вернулись обратно к Мейверсу, так?

— Да. — Форрест с сожалением согласился. — Но маловероятно, что мы найдем что-нибудь против него.

Ратлидж испытывал неудовлетворенность, и это чувство усилилось из-за того, что он встретил по дороге в гостиницу Мейверса.

— Не похоже, что вы добились успехов, — сказал Мейверс, его козлиные глаза злобно сверкали. — Вы ухватили мое ружье, но не ухватили меня. И не ухватите, запомните мои слова. Я приведу столько свидетелей, сколько хотите.

— Вы с такой настойчивостью продолжаете мне об этом напоминать, — сказал Ратлидж, получая злобное удовольствие от вида распухшего носа Мейверса. — Интересно, почему?

— Потому что мне нравится видеть угнетателей масс угнетенными. Как вы заметили, у меня свой интерес в этом деле — профессиональный интерес, даже так можно сказать.

Ратлидж изучал его.

— Вам нравится доставлять неприятности людям, вот и все.

— Дело в том, что мне нравится думать, что смерть полковника — это в какой-то мере моя заслуга. Все те часы, что я провел на рыночной площади, выступая против помещиков и капиталистов — в то время как сельские дураки оскорбляли меня, — прошли не напрасно. Кто знает, возможно, я заронил идею в чью-то голову, и это первый слабый луч восстания, возвещающий спасение от тирании богатеев. — Он вскинул голову, размышляя над сказанным. — Да, кто знает? Причина убийства полковника, возможно, коренится в моих словах.

— Что делает вас соучастником преступления, я полагаю?

— Но не приводит меня в суд, правда? Желаю вам доброго дня, хотя надеюсь, он таким не будет! — Майверс пошел дальше, довольный собой.

Ратлидж окликнул его:

— Вы на днях говорили что-то о пособии. Вы на него живете?

Мейверс повернулся:

— Да. Плата за вину, вот как это называется.

— И кто вам платит?

— Мое дело — знать, а ваше — докопаться, — осклабился Мейверс. — Если сможете. Вы же человек из Лондона, присланный сюда навести порядок.

Перед гостиницей Ратлидж увидел маленькую тележку. Редферн вышел встретить его, вытирая руки о полотенце.

— Мисс Соммерс, сэр. Я отвел ее в боковую гостиную. Вторая дверь под лестницей.

— Она давно здесь?

— Не больше получаса, сэр. Я принес ей чаю, когда она сказала, что хочет подождать.

Ратлидж прошел к боковой гостиной.

Это была приятная комната со стенными панелями, портьеры прикрывали распустившийся у большого окна розовый куст. В одном углу стоял письменный стол, в тени розового куста — несколько стульев и чайный столик на колесиках.

Хелена Соммерс, прямо держа спину, смотрела в одно из окон, выходившее в крошечный, заросший травой садик, где кружились пчелы. Она повернулась на звук открывающейся двери:

— Здравствуйте, Мэгги сказала, что вы хотели меня видеть. Она не любит чужих в доме, поэтому я подумала, что лучше всего мне прийти к вам.

— Это касается капитана Уилтона. В утро убийства вы видели его с холма.

— Да, конечно.

— Что было у него в руках?

— В руках?

— Рюкзак. Палка. Еще что-то?

Хелена нахмурилась, вспоминая.

— У него была трость. Она всегда при нем. И тогда он выглядел как обычно.

— Больше ничего? Вы уверены?

— А у него что-то еще должно было быть?

— Мы просто стараемся быть точными.

Она изучала его.

— Вы спрашиваете, было ли у капитана ружье, правда? Ваше расследование указывает на него? С какой стати ему убивать полковника Харриса? Ведь капитан женится на его подопечной!

— Уилтон был меньше чем в миле от дома полковника незадолго до свершения убийства. У нас есть основания думать, что они находились не в лучших отношениях.

— И поэтому капитан протащил ружье практически у всех на виду, не уверенный в том, что у него будет шанс его использовать, надеясь где-нибудь наткнуться на Чарлза Харриса? Абсурд!

Ратлидж очень устал. Хэмиш опять заворочался в глубине его сознания.

— Почему абсурд? — резко спросил он. — Кто-то же убил полковника; у нас есть тело, достаточно мертвое, чтобы понять, что оно принадлежит человеку, которого убили.

— Ну конечно, — сказала Хелена мягко, казалось поняв его состояние. — Но почему обязательно убийцей является кто-то из Аппер-Стритема? Полковник Харрис был в действующей части. Пять лет он провел во Франции, и мы понятия не имеем, что происходило с ним во время войны, кого он встречал, что могло произойти, не знаем солдат, которые погибли или остались инвалидами из-за его приказов. Если бы я хотела отомстить — я бы убила человека в его доме, а не в своем. Можно добраться в Уорвик на поезде из любой части Британии, а потом пройти пешком до Аппер-Стритема.

— С ружьем?

Хелена осеклась и через мгновение ответила:

— Конечно нет. Не так открыто. Но люди могут переносить вещи, не вызывая подозрений. Рабочий с ящиком для инструментов, торговцы с образцами для продажи никогда не привлекут внимания. Вас не интересует, что там внутри, когда вы видите, что человек несет что-то принадлежащее ему.

Ратлидж неохотно кивнул. Она была права.

— Я не предполагаю, что именно так и произошло, я просто хочу сказать, что Марку Уилтону нужна была очень веская причина для того, чтобы убить опекуна невесты практически накануне свадьбы.

Ратлидж как будто услыхал Леттис, несколько часов назад отменившую свадьбу из-за траура.

В том, что сказала Хелена Соммерс, был смысл. И это давало достаточное основание для игнорирования заявления Хикема. Но ее аргументы говорили о том, что для выбора подозреваемого ему предоставляется вся Англия. Боулс был бы счастлив!

Хелена явно понимала его дилемму. Она сказала сочувственно:

— Мне жаль. Я не должна навязывать свое мнение. Я здесь человек посторонний, я не очень хорошо знаю всех этих людей. Но мне ненавистна мысль о том, что один из них является убийцей. «Никто из тех, кого я знаю, это точно!» Такое наверняка вам часто приходится слышать!

— Полагаю, что люди просто так устроены, — ответил Ратлидж.

Часы в соседней комнате стали отбивать время, и Хелена быстро поднялась.

— Я отсутствовала дольше, чем намеревалась. Мэгги будет волноваться. Я должна идти. — Поколебавшись, она добавила: — Я, конечно, никогда не была на войне и ничего о ней не знаю, кроме того, что можно прочитать в информационных бюллетенях. Но полковник Харрис как офицер наверняка совершил что-то такое, о чем как человек не хотел бы говорить, — что-то постыдное. Отыскав убийцу, вы, возможно, обнаружите, что его смерть связана с военным временем. А не с теми, кого мы знаем.

Война.

Но если эта женщина права, война опять приводит его к Марку Уилтону, который знал Харриса во Франции.

Или к Кэтрин Тэррант…

Он проводил Хелену к тележке и посмотрел, как пони Холдейнов рысцой побежал по главной улице, а потом пошел на станцию, чтобы поговорить с сержантом Дейвисом. Он отправлял его в Уорвик проверить, по возможности, кто прибывал туда на поезде незадолго до убийства и проследовал в Аппер-Стритем.

Сержант Дейвис размышлял о том, что ему доложить. Он знал всех местных. Никто из чужаков не приезжал в Аппер-Стритем или даже в Лоуэр-Стритем — ни до, ни во время, ни после убийства. За исключением мертвого водителя грузовика. Если бы кто-то появился, новость об этом достигла бы его ушей через несколько часов. Чужаки выделялись, никто их не любил, и о них всегда судачили. Но поехать в Уорвик, провести там время, побыть подальше от когтей инспектора имело смысл.

Ратлидж заканчивал ужинать, когда увидел Марка Уилтона в холле гостиницы. Капитан тоже увидел его и, пройдя через зал, подошел к столу:

— Я хочу поговорить с вами о дознании. И о том, чтобы забрать тело.

— Я собирался к доктору Уоррену. Но это может подождать. Могу я заказать вам что-нибудь выпить?

— Благодарю.

Они отправились в бар, который был полупустым, и заняли столик в углу.

Ратлидж заказал два виски.

— Дознание будет в десять часов, — сказал он. — Не думаю, что оно продлится больше получаса. После этого вы сможете поговорить с гробовщиками.

— Вы видели тело? — спросил Уилтон.

— Спустя три дня после смерти. Я не рассчитывал, что осмотр много даст. Я не видел его на месте убийства, что могло быть важным.

— Я был там, перед тем как его забрали. Все пришли посмотреть. Я не мог поверить, что Харрис мертв, вернувшись невредимым с войны.

— Странно, Ройстон сказал то же самое.

Уилтон кивнул:

— Бывают люди, которые живут как заколдованные. У нас был пилот, ничем особенно не примечательный, если бы не одно но. Он был самым удачливым дьяволом, которого я когда-либо знал. Невидимый в воздухе. По какой-то причине немцы никогда не могли его разыскать. Он находил поле при любой погоде, почти интуитивно. Пять раз терпел аварии и выходил из них всего лишь с несколькими царапинами. Я считал, что Чарлз тоже заколдованный. Я знал, что мои шансы выжить невелики, но мы с Чарлзом планировали встречу в Париже во время нашего следующего отпуска, и я всегда знал, что он будет меня там ждать. Что бы со мной ни случилось. — Уилтон пожал плечами. — Это каким-то странным образом успокаивало, давало уверенность — в разгар хаоса.

Ратлидж понимал, что капитан имеет в виду. В одном подразделении был сержант, который всегда возвращался, и с ним возвращались его люди, поэтому все хотели служить у него. Весть о сержанте разнеслась по всему фронту. В трудные моменты кто-нибудь обязательно говорил: «Ночь была плохой. Но Морган справился. Передай дальше». Как талисман. Никакое сражение, даже самое тяжелое, не могло остановить Моргана.

Однажды он спросил сержанта, как ему удается такое. Морган улыбнулся: «Ну, сэр, если вы во что-то очень сильно верите, вы сделаете так, что это случится».

Но к тому времени Ратлидж уже потерял веру во что-либо, и секрет Моргана ему не помог. Он часто думал, что случилось с этим человеком после войны…

Уилтон посмотрел на свет сквозь бокал, как будто там была не только янтарная жидкость, но и ответы, потом сказал тихо:

— Я удивился не меньше других, когда добрался до конца войны.

Ратлидж понимающе кивнул. Он сам прошел путь от ужаса смерти до желания смерти и до мира, который был более желаем, нежели сама жизнь.

Тяжело вздохнув, будто убийство было для него более легкой темой для разговора, чем военные воспоминания, Уилтон прочистил горло и вернулся к Чарлзу Харрису:

— Как я сказал, я должен был видеть сам. Моя первая мысль была «О боже, Леттис», а вторая «Не могу поверить». — Он остановился. Поскольку Ратлидж никак не прокомментировал его слова, он продолжил: — Простите, вы можете не обращать на это внимания. Я не пытаюсь поколебать ваше суждение.

Уилтон тяжело вздохнул:

— Я слышал, что Хикем лежит мертвецки пьяный у доктора Уоррена. Или больной. История звучит по-разному, в зависимости от того, кто ее рассказывает.

— О чем еще болтают?

— О том, что вы не слишком продвинулись. Что вы бродите в темноте. Но это неправда. Я знаю, что у вас на уме. — Капитан усмехнулся.

— Если не вы убили Харриса, то кто?

— Удобным ответом было бы «Мейверс», не так ли?

— Почему не Хикем, который заявляет, что видел, как вы разговаривали с Харрисом, жарко споря, по его словам, в уединенном месте? Разве не кажется вероятным, что он знал, где взять ружье, и решил, пребывая не в своем уме, как обычно, что ему нужно убить боша? Или офицера, которого он ненавидел? Он был бы не первым, кто это сделал. На самом деле он мог так же легко, как Чарлза Харриса, выбрать вас в качестве мишени. Если бы выпал жребий на вас по пьяной лавочке.

Недоумение, отразившееся на лице Уилтона, сказало Ратлиджу, что история Хикема о том, будто капитан и полковник ссорились, вполне могла быть правдой. Потому что Уилтон заглотал наживку, даже ни о чем не спросив, а задумался о том, какой поворот мог бы произойти в деле из-за показаний Хикема. Для него это был тревожный звонок, напоминающий о том, что, по его собственному заявлению, Хикем не был свидетелем никакой встречи, была она ссорой или нет.

— Я не думаю, что этот человек на такое способен, — ответил капитан, запнувшись. — Возможно, он контуженный, сумасшедший, но не слишком опасный. — Осторожно подбирая слова, он добавил: — И возможно, не имеет значения, видел ли он Чарлза в то утро или думал, что видел. Это в определенном смысле придает смысл всему. Я не могу представить себе кого-то в здравом рассудке, кто бы мог застрелить Чарлза. Это мог бы быть Мейверс. Или Хикем.

Разговор принимал интересный оборот. Делая еще один выстрел наугад, Ратлидж попросил:

— Расскажите мне о Кэтрин Тэррант.

Уилтон покачал головой:

— Нет.

Это было сказано спокойно, твердо, без колебаний. Он осушил бокал и поставил его на место.

— Вы же хорошо ее знали, когда бывали в Аппер-Стритеме перед войной. Фактически, вы были влюблены в нее.

— Нет, я только думал, что был в нее влюблен. Но ее отец был достаточно мудр, чтобы увидеть, что ничего из этого не выйдет, поэтому и попросил нас подождать год-другой, пока мы не придем к взаимопониманию. — Уилтон повернулся на стуле, освобождая затекшее колено. — И он был прав. Прошло несколько месяцев, мы обменялись дюжиной писем и вскоре обнаружили, что писать становится все труднее и труднее. Думаю, что мы оба поняли, что происходит, но формального разрыва так никогда и не произошло. Письма становились короче, потом мы отдалились друг от друга. Мне все еще очень нравится Кэтрин, я ей восхищаюсь, и мне нравятся ее картины.

— А тогда она рисовала?

С кухни донесся грохот, кто-то уронил поднос, затем раздался резкий голос Редферна, отчитывающего кого-то.

— Странно, но никто, кажется, не обнаружил тогда, насколько она талантлива. Да, она говорила что-то о рисовании. Но вы знаете, как это было перед войной, большинство хорошо воспитанных девушек рисовали акварелью или занимались музыкой — это было само собой разумеющимся.

Ратлидж вспомнил уроки сестры и улыбнулся. Франс замечательно пела, но ее акварели были в основном небрежно раскрашенным сумбуром. Ни у одной, он был уверен, никогда не было настоящей рамки. Она училась усердно, искала натуру и давала грандиозные названия своим картинам, но ее учитель в конце концов заключил: «Мисс Ратлидж возмещает душой отсутствие таланта» — и, к всеобщему облегчению, с уроками было покончено.

Уилтон тем временем продолжал:

— И никто даже не задумался, когда Кэтрин сказала: «Я пишу портрет той пожилой женщины, которая доит наших коров, помните ее? У нее прекрасное лицо». — Он посмотрел на Ратлиджа. — А я меньше всех. Я не интересовался ничем, что не имело крыльев! Но эта картина позже получила приз в Лондоне. Когда я пришел на ее первую выставку, я был ошеломлен. Я думал: господи, откуда у Кэтрин такая мощь, такая глубина чувств? Как она смогла измениться за столь короткое время? Но она не изменилась — это всегда было в ней, просто я был слеп. Я считаю, что между увлечением и любовью — большая разница, если возвращаться к этому вопросу.

— А Линден? Не он ли причина изменений в ней? Увидел женщину в милой, невинной девушке, которую вы встретили перед войной?

Уилтон сжал губы:

— Я говорил вам. Спросите мисс Тэррант о ее личной жизни.

— Вы не одобряете этот роман?

— Я был во Франции, пытаясь выжить. Я не мог одобрять или не одобрять, я не знал. Узнал много позже. Фактически, это был Чарлз, который мне рассказал, когда привез меня в «Мальвы». Он считал, что я должен знать, прежде чем наткнусь на нее. Но Кэтрин никогда не говорила со мной о Линдене.

— Винила ли она полковника Харриса в том, что он не передал ее дело должным образом в надлежащую инстанцию? Или Леттис за то, что она не объяснила опекуну, насколько важно это для Кэтрин?

— Говорю вам, мне это неизвестно. Но уверен, что Чарлз сделал бы все, что мог, если бы знал. Хотя бы ради Леттис. Он ее обожал.

— Но он не знал?

— Не могу ответить. Могу сказать, что его штаб был завален письмами от людей, которые хотели получить сведения о своих сыновьях, мужьях, возлюбленных. Однажды он сказал, что чтение этих писем является для него самой тяжелой работой. Иногда их посылали не по адресу, теряли.

— Но, конечно, не письмо от его подопечной? Оно бы не было засунуто в мешок вместе с дюжинами остальных и забыто?

На этот раз Уилтон встал.

— Вы пытаетесь вытянуть из меня какие-то признания, Ратлидж. Я не знаю, что было не так с Линденом. Не думаю, что кто-то знает. Я уверен, что Чарлз сделал бы для этой пары все, что смог, он бы попытался помочь Кэтрин. О господи, он делал все, что мог, для всех в Аппер-Стритеме, так почему не для нее? О том, что делала военная служба, можно было только догадываться. Какой-нибудь неграмотный дурак, сидящий за заваленным бумагами столом в Уайтхолле, мог посчитать своим личным долгом предотвратить любые отношения между военнопленными и его согражданами, что бы ему полковник ни говорил. Аморально, согласен. Но это не имело особого значения; война была почти окончена, и, если бы Линден остался жив, он мог бы сам все сказать. Кто мог предположить, что он умрет от инфлюэнцы? Она все еще убивает людей, никто не может чувствовать себя в безопасности.

— Но, поскольку его забрали отсюда, он умер в одиночестве, и никто не сообщил Кэтрин. Она узнала все гораздо позже.

Уилтон резко засмеялся:

— На войне вы не можете переживать за тех парней, которых посылаете на смерть. Я командовал эскадрильей, я знаю весь этот ад. Человек разлетается на куски от взрыва в траншее, горит в огне, задыхается от газа, лежит, разлагаясь, в грязи. Вы делаете все, что можете, пишете письма о его храбрости, о том, сколько он сделал для своей страны, каким примером он был для своих товарищей, но вы даже не запоминаете его имя, тем более его лицо! У Линдена, как и у любого солдата, был шанс. По крайней мере, она узнала, что с ним стало и где он похоронен!

Ратлидж следил за выражением лица капитана, вспоминая, как Кэтрин Тэррант выглядела, когда говорила о поисках Линдена, и что сказала Салли Давенант о любви Уилтона к полетам, превратившейся в агонию жарких сражений, смерти и страха.

— Это слабое утешение для страдающей страстной женщины.

— Неужели? После всех убийств я вернулся домой героем. Живой и невредимый. Меня пригласили во дворец. Обращались как с королевской персоной. Но я был в госпитале в Дорсете и никогда не забуду, как туда привезли мужчину, которого нашли во Франции. Не знали, кто он, англичанин или немец, оболочка человека, голодающего и просящего подаяние на дороге, может, год, а может, и больше, получеловека-полузверя, хуже Хикема. Я смотрел на него и думал о том, как меня мучили кошмары, будто я сгораю в автокатастрофе, но оказывается, есть и худшие вещи! Более страшные, чем быть слепым или безруким-безногим, с обожженными легкими, со снесенным от выстрела лицом, со сгнившими кишками. Прийти домой живым и не знать, что все закончилось, — это самый страшный ад, какой я могу себе представить!

У Ратлиджа кровь застыла в жилах. Уилтон кивнул и вышел, не понимая, что наделал.

В темных глубинах сознания он услышал смех Хэмиша и залпом прикончил виски. Оно жаром разлилось по телу, слезы едва не выступили на глазах от удушья. Или это были просто слезы?

Он сам себе резко скомандовал. Только не это! Его переполняли эмоции, потом пришла тупая боль отчаяния. Думай, парень. Ради бога!

О чем они говорили? Нет, о ком? Кэтрин Тэррант.

Что делать с Кэтрин Тэррант, как найти к ней ключ? Отмахнувшись от Редферна — виски все еще обжигало горло, — он вышел из бара.

На этот вопрос должна была ответить другая женщина. Салли Давенант.

Глава 11

На следующее утро Ратлидж успел перед самым дознанием спросить у инспектора Форреста, не знает ли тот, кто выплачивает Мейверсу пособие. Форрест покачал головой:

— Я даже не знал, что он получает пособие. Зато теперь понятно, почему он палец о палец не ударит, если только не приходит желание поработать. Его отец служил у Давенантов. Спросите миссис Давенант, может, ей что-то известно.

Коронерское дознание проводилось в гостинице; оно привлекло многочисленных зрителей. Люди приходили пораньше, чтобы занять лучшие места, и терпеливо ждали чего-то интересного, подмечая, кто пришел, а кто нет. Соседи обменивались замечаниями. Интересно, обнародует ли приезжий из Лондона свои находки? Самое главное — удалось ли ему что-нибудь обнаружить? Хотя никому не предъявили обвинение и никого не арестовали, ходили слухи, что сержант Дейвис почти всю ночь провел в Уорике. Вполне возможно, что убийца все же не местный, не из Аппер-Стритема. Многие местные жители готовы были поручиться, что полковника застрелил Берт Мейверс. Однако их надежды не оправдались.

Коронерский суд своевременно заслушал все показания, начиная с описания луга, на котором нашли тело. Под конец представители полиции попросили продлить расследование на неопределенный срок, так как необходимо провести дополнительные мероприятия. Заседание продолжалось всего полчаса. Пожилой коронер, приехавший из Уорика, согласился на продление расследования и распрощался со словами:

— Значит, все решено.

Кивнув Форресту, он вышел на улицу, сел в свой экипаж и укатил. Его сопровождал ропот недовольных.

Сержант Дейвис в тот день вернулся из Уорика в шесть утра; ему предстояло давать показания, ведь тело полковника обнаружил именно он. Ночь у него выдалась трудная, он устал и злился на всех. К тому же, как оказалось, проездил он зря.

— Нет оснований полагать, что убийца приехал сюда на поезде, — сказал он. — Никто не сообщал, что встретил в городе чужаков. Возможно, убийца приехал из других краев, но за то, что он прибыл не из Уорика, я готов поручиться.

Ратлидж, в общем, и не ждал ничего другого. Поблагодарив сержанта, он пошел догонять Салли Давенант. Та на ходу беседовала со знакомой — темноволосой женщиной в сером пальто. Прежде чем Ратлидж поравнялся с женщинами, они распрощались. Салли с вежливой улыбкой развернулась к нему:

— Доброе утро, инспектор!

Утро действительно было добрым. Небо имело тот оттенок синевы, какой бывает лишь в июне. В воздухе витал аромат роз — плетистых в живых изгородях и чайных в садах. Повсюду пели птицы и смеялись дети. В такой день как-то не хотелось думать о смерти.

— Мне нужно поговорить с вами, — сказал Ратлидж. — Не выпить ли нам чаю?

— С удовольствием, особенно после такого сурового испытания, — ответила Салли.

Они повернули назад, к «Пастушьему посоху».

— Я пришла на дознание только ради Марка. Рада, что вы не потребовали присутствия Леттис. По словам Марка, ей сейчас очень тяжко, — вздохнула Салли.

Не желая отвлекаться, Ратлидж сказал:

— Я хотел расспросить вас о Мейверсе. Вы не знаете, кто назначил ему пособие? Может быть, ваш покойный муж? Не предназначалось ли пособие его отцу, как и дробовик?

Салли нахмурилась:

— Инспектор, ни о каком пособии я не знаю. Хью высоко ценил отца Мейверса… он был надежным, честным работником и знал свое дело. Он отличался от своего сына во всех отношениях! Уверяю вас, к Мейверсу, которого вы знаете, Хью относился совсем не так.

— И все же оставил ему дробовик.

— Дробовик Хью завещал не ему, а его отцу, но никто и не подумал ничего менять. Когда прочли завещание, я не стала возражать против того, чтобы ружье досталось сыну вместо отца; видите ли, мне тогда было совсем не до тяжбы из-за ружья. Инспектор, мне хватало хлопот с мужем еще при его жизни. Он способен был очаровать кого угодно, но жить с ним было непросто. Это не значит, что я его не любила, — я любила его. Но после его смерти я буквально разрывалась на части. Признаюсь, помимо горя, я испытала тогда и облегчение. И мне не хотелось в лице Мейверса наживать себе врага. Кстати, мои поверенные тогда обещали все уладить, а я даже не потрудилась выяснить, чем закончилось дело. Во всяком случае, я не собиралась мириться с пожизненной вендеттой, как Чарлз. Понятия не имею, почему он терпел бесконечные издевательства и поношения! Наверное, потому, что он никогда не жил здесь долго и Мейверс не успевал довести его до белого каления. Зато я, понимаете ли, живу в Аппер-Стритеме постоянно.

Они сели за столик; Редферн ковылял по залу, обслуживая многочисленных посетителей. Ратлидж заказал чай.

— Что вы можете рассказать о Кэтрин Тэррант? — спросил он.

Салли Давенант заметно удивилась:

— О Кэтрин? Она-то какое имеет отношение к смерти Чарлза?

— Не знаю. Мне бы хотелось услышать мнение женщины о ней.

Салли Давенант принужденно рассмеялась:

— Ах да, мужчины, наверное, кидаются на ее защиту, верно? Не знаю почему. Поймите меня правильно, я вовсе не считаю, будто ее не следует защищать! — быстро добавила она. — Просто мужчины и женщины на многое смотрят по-разному.

Когда им принесли чашки, чайник и Салли разлила чай, Ратлидж снова спросил:

— Вы знали немца Линдена?

— Если честно, да, знала. Он был ее работником; несколько раз, когда я приезжала в гости, он брал у меня лошадь. Высокий, светловолосый, довольно сильный… — Помявшись, Салли добавила: — Кстати, он чем-то напоминал Марка. Не могу вам точно сказать, в чем было сходство. Я бы ни за что не приняла одного за другого. Но мимолетное сходство… его скорее чувствуешь, чем видишь, понимаете?

Не отвечая, Ратлидж потянулся к блюду с золотой каемкой, на котором лежали маленькие кексы. Они оказались необычайно вкусными.

Салли продолжила не сразу:

— Он был человек образованный, как мне потом сказали, адвокат… и в обычном смысле вполне подходил для Кэтрин. Будь он, скажем, беженцем, бельгийцем или французом, никто бы и слова не сказал… Ну, почти никто. Но он, видите ли, был немцем, одним из тех чудовищ, которые застрелили Эдит Кавелл,[2] протыкали младенцев штыками, убивали и калечили британских солдат… Какой мы испытывали ужас, когда выходил очередной бюллетень раненых и убитых! Сначала те, кто не находил в списках имен родных и близких, вздыхали с облегчением, а потом чувствовали себя виноватыми перед другими… Тогда все мы ненавидели немцев, и сама мысль о том, что кого-то из них можно любить, что за немца можно выйти замуж, казалась… неестественной!

Какая-то женщина, проходя мимо их столика, поздоровалась с Салли, но не остановилась. Ратлидж подождал, пока она отойдет подальше.

— Насколько я понял, когда Линдена вернули в лагерь, об их с Кэтрин отношениях еще никто не знал.

— Совершенно верно. Но можно понять, как чувствовала себя Кэтрин после войны. Она много лет пыталась найти его и как будто немного даже помешалась. А потом, когда она узнала, что он умер, ей стало совсем невмоготу. Карфилд еще усугубил ее положение, хотя считал, что действует из лучших побуждений. С тех пор почти никто у нас с ней не знается, даже не произносят ее имени вслух.

— Вы сказали, что Линден напомнил вам Марка. Может быть, именно сходство толкнуло к нему Кэтрин? Как вы думаете, тогда она все еще была влюблена в Марка?

Салли Давенант покачала головой:

— Нет, к тому времени между ними все давно было кончено. Я сразу поняла, что у них ничего не выйдет. Марк всегда, всю жизнь ухитряется влюбляться не в тех… — Она осеклась, плотно сжала губы, в глазах появилось вызывающее выражение.

Ратлидж терпеливо ждал. Через какое-то время его собеседница, пожав плечами, продолжила:

— Разумеется, я не имела в виду то, что вам, возможно, показалось.

Хотя Ратлидж думал, что она имела в виду именно то, что ему показалось, он спросил:

— Что же вы имели в виду?

— В то время, когда Кэтрин познакомилась с Марком, она еще не открыла в себе талант. Да, она и тогда рисовала, но живопись еще не стала целью ее жизни — понимаете, о чем я? По-моему, после того как ее дар вырвался бы на свободу, он встал бы между ними… К тому же Кэтрин не разделяла страсти Марка к полетам. Даже если бы их не разлучила война, что у них была бы за семья?

В зал вошел Карфилд; он тепло улыбнулся миссис Давенант и сухо кивнул Ратлиджу.

— А Леттис?

Салли ответила не сразу. Она тщательно подбирала слова:

— Не думаю, что у них что-нибудь получится… в конце концов. Видите ли, Леттис всегда, всю жизнь обожала Чарлза. Она его боготворила. Ни одному мужчине не захочется жить в тени такого обожания. Будь Чарлз старше… Марк еще сумел бы смириться. Но быть вторым — это не для Марка! Всякий раз, о чем бы ни заходила речь, ему бы приходилось выслушивать: «Чарлз то» и «Чарлз это».

— Не потому ли Леттис влюбилась в Уилтона, что он был красавцем и героем? Возможно, ее опекун специально пригласил Уилтона к себе в гости, чтобы познакомить с ней? Не овладела ли ею безрассудная страсть, одержимость, как случилось с Кэтрин много лет назад?

— Нет, что вы! Надеюсь, вы заметили, что Леттис довольно зрелая для своих лет. Наверное, все дело в том, что она очень рано осиротела; ей пришлось с юных лет учиться быть независимой. Чарлз более или менее культивировал в ней самостоятельность. Его ведь могли в любое время убить, а он хотел, чтобы его подопечная была способна продержаться и одна! Нет, Леттис никогда не была романтичной и наивной девочкой; по-моему, именно это и притянуло к ней Марка. Он столько влюблялся в хорошеньких глупышек, которые считали его отважным героем, рыцарем на белом коне. А на самом деле Марк человек очень замкнутый; иначе и быть не может, ведь он много времени проводит один в воздухе. Чарлз рядом с ним казался таким… открытым. В то время как Хью отличался каким-то разрушительным обаянием… огромным, пусть и неглубоким, Чарлз… даже не знаю, как сказать. По-моему, он обладал особой физической притягательностью. Стоило ему войти в комнату, и он каким-то образом сразу приковывал к себе всеобщее внимание — исключительно тем, что находился там. Мужчины считались с его мнением, женщины находили его чутким и отзывчивым. Такое сочетание силы и нежности встречается довольно редко.

— Но самым красивым из них троих, конечно, считался Марк?

Салли Давенант усмехнулась и налила себе еще чаю; затем подлила чаю и Ратлиджу.

— О да, разумеется! Уверяю вас, если бы он вошел сюда сейчас, все женщины сразу бы его заметили… и начали прихорашиваться! Сколько раз я была тому свидетельницей… У Хью было обаяние, у Марка — красивая внешность, а у Чарлза — харизма. Разница в том, что Хью и Чарлз умели распорядиться своими дарами. Марк не чванится, не позирует; он никогда не был самодовольным павлином. Вот его главная слабость. От красавцев слишком многого ждут.

— Потому-то вам и кажется, что он бы не смог жить в тени Чарлза Харриса?

— Конечно. Я думаю, именно поэтому Марк не пробовал ухаживать за мной — ведь Хью умел очаровать буквально всех… Более того, он часто пользовался обаянием как средством добиться своего. Жить с ним было непросто. Представьте: только что вы на седьмом небе от счастья, а в следующий миг он разбивает вам сердце! И хотя в конце я почти возненавидела его, было уже поздно. С Хью я разучилась верить кому бы то ни было… Выйдя за Марка Уилтона, я бы стала настоящей мегерой! Кстати, он все прекрасно понимает.

Последние слова были произнесены легко, с улыбкой, но за ними крылась боль; Ратлидж все понял по глазам и по голосу своей собеседницы. Он сочувствовал Салли Давенант, но не переставал думать о том, что она сказала ему в первый день, когда он с ней заговорил, — что Марк Уилтон был бы глупцом, если бы причинил вред опекуну Леттис, ведь это самый верный способ ее потерять.

Сейчас Салли сама себе противоречила.

Интересно, понимала ли она, что только что подсказала мотив убийства? Причем не свой, а Марка Уилтона.

А может, все как раз наоборот! Возможно, Салли Давенант очень хочет отомстить и одним ударом уничтожить всех троих — Леттис, Чарлза и капитана! В результате Леттис останется такой же одинокой и опустошенной, как и сама Салли. А может, именно Салли выдала Кэтрин и ее любовника-немца? Женщины часто угадывают нечто подобное. Так, его сестра Франс всегда знает о грядущем скандале еще до того, как соседи начинают сплетничать.

Как будто прочитав его мысли, Салли тихо сказала:

— Но вы хотели что-то узнать о Кэтрин, а не обо мне. Знаете, ее отец научил ее стрелять. Если бы она хотела застрелить Чарлза, она бы знала, что сделать, на что нажать. Но почему сейчас — ведь столько времени прошло? Я всегда считала ее страстной, порывистой натурой: достаточно взглянуть на ее картины! Она не хладнокровна… — Салли умолкла.

День выдался утомительным. Хикем так и не пришел в сознание настолько, чтобы его можно было допрашивать, а доктор Уоррен вел себя несносно — видимо, от недосыпа. Его маленькая пациентка умирала, и доктор понятия не имел, что с ней случилось. Когда Ратлидж попробовал расспросить его о Хикеме, доктор отрезал:

— Поедемте со мной, посмотрите на ту девочку, а потом, черт вас дери, посмейте только сказать, что жизнь Хикема стоит ее жизни!

Ратлидж вернулся на луг; он обошел его вдоль и поперек, пытаясь представить себе убийство, испуганную лошадь, выпавшее из седла тело. Он старался уловить в воздухе ту ненависть, которая привела к убийству. Почему всадник и его убийца встретились именно здесь? Долго ли убийца подкарауливал жертву? Знал ли он, какую дорогу для прогулки выберет в то утро полковник? Если да, то первый подозреваемый — Ройстон. Или Леттис. Хотя, может статься, еще накануне, до ссоры, полковник за ужином обмолвился о своих планах, а Уилтон все запомнил. А может, убийца просто шел следом за Харрисом от самого переулка. Тогда под подозрение снова попадает Уилтон. Или Хикем? Или Кэтрин Тэррант пришла на луг с утра пораньше и прихватила с собой дробовик? А может, полковника поджидала миссис Давенант?

Если отвлечься от погибшего любовника Кэтрин Тэррант, ссоры с Марком Уилтоном и, возможно, ревности миссис Давенант, ничто не делало полковника Харриса мишенью. Если, конечно, его не пристрелил Мейверс, в чем Ратлидж сильно сомневался.

Почему, расследуя это убийство, он никак не может справиться со своими эмоциями?

Возможно, в деле есть обстоятельства, которых он еще не знает… Возможно, он должен был задать кому-то какие-то вопросы, но не задал… Не увидел каких-то связей, зацепок…

А может быть, собственная больная психика стоит у него на пути?

Почему он утратил мощный дар вдохновения, который раньше так хорошо служил ему? Раньше ему удавалось понять, почему жертва непременно должна была умереть! Он понимал, почему один человек желал смерти другому. Вероятно, утрата дара как-то связана с потерей невинности… На войне Ратлидж понял, что и он не лучше тех убийц, на которых раньше охотился. Он больше не на одной стороне с ангелами, отсечен от того, кем когда-то был!

Ратлидж мрачно усмехнулся. Может статься, раньше он лишь хитрил, играл в игру, которая ему хорошо удавалась. Тогда он прекрасно умел отстраниться от пламени чувств, сжигающего все на своем пути. Он так часто прибегал к этой уловке, что сам поверил в свои необычайные способности. Сейчас он лишь с большим трудом представлял себе того человека, каким был в 1914 году. Тогда он считал себя реалистом, привыкшим рыскать в самых темных уголках человеческой психики. Позже, в окопах, он понял: даже ад и вполовину не так страшен, как эти самые темные уголки.

Правда, сейчас его чувства не имеют никакого значения. Сейчас от него ждут одного: чтобы он делал свое дело. Никаких излишеств, никакой сложности, никаких волшебных находок — только ответы.

Если он не в состоянии делать свое дело, как ему жить дальше?

Ратлидж зашагал в сторону «Мальв», стараясь понять, какой дорогой несся домой конь и откуда выехал на луг Харрис.

Что-то не складывалось. Если Харрис был в том переулке, где их с Уилтоном видел Хикем, он, скорее всего, уже возвращался в «Мальвы», а не выезжал на прогулку! Кстати, почему Леттис в то утро не поехала кататься вместе с опекуном? Почему она с такой болью сказала об этом, как будто ее разум в тот миг блуждал где-то еще?

Ратлидж брел наугад; хорошо развитая способность ориентироваться на местности вывела его в нужное место. Вдали показались трубы домика, который сняли на лето сестры Соммерс. Вот за деревьями мелькнула и колокольня; значит, и городок недалеко. Интересно, видна ли с колокольни эта часть поместья? Надо проверить…

Пройдя еще немного, Ратлидж увидел крышу дома полковника и конюшню. Что можно увидеть со стороны усадьбы? Там вполне удобный наблюдательный пункт…

Можно ли было оттуда следить за полковником Харрисом и точно знать, что встретишь его в некоем определенном месте? А может, встреча была чистой случайностью? Нет, ведь убийца пришел вооруженным, готовым убивать…

Обходя вспаханные поля, где дружно поднимались темно-зеленые молодые всходы, Ратлидж вскоре увидел и сад, и перелаз, и дорогу, обсаженную с двух сторон живой изгородью. Он дошел до развилки. Одна утоптанная тропа, отходящая от нее, вела к конюшне и хозяйственным постройкам, другая, мощеная, вела через живую изгородь к живописному парку. Ратлидж зашагал по второй тропе. Сначала он очутился на огороде; за огородом несколько клумб было отведено под лекарственные травы и цветы для срезки. Оттуда он вышел на лужайку перед самым домом.

Теперь Ратлидж точно знал, куда идти. Он быстро зашагал вдоль живой изгороди, ужасно напугав садовника, который занимался прополкой, стоя на коленях. Увидев незнакомого человека, садовник, кряхтя, поднялся, сдернул кепку и воззрился на Ратлиджа. Инспектор улыбнулся:

— Я к мистеру Ройстону.

— А… нету его дома, сэр, нету мистера Ройстона. Наверное, еще с дознания не вернулся.

— Тогда я пройду в дом и подожду его. Спасибо! — Ратлидж кивнул и пошел дальше.

Садовник смотрел ему вслед. На его загорелом, морщинистом лбу отчетливо проступила испарина.

Ратлидж прошел к дому напрямик, через лужайку; взойдя на крыльцо, позвонил. Когда ему открыли, он сказал, что хочет видеть не Лоренса Ройстона, а Леттис.

Глава 12

К удивлению Ратлиджа, Леттис Вуд распорядилась, чтобы он поднимался в малую гостиную. Сама она уже ждала его там. Комната утопала в солнечном свете.

— Дознание закончено, мисс Вуд, — официально начал Ратлидж. — Пока мне нечего вам сообщить.

— Да, я понимаю, — тихо ответила она, жестом показывая ему на кресло.

На столе стояла большая хрустальная ваза с цветами. Из сада Салли Давенант? Или здешние, из «Мальв»? На фоне строгого траурного платья Леттис цветы казались особенно яркими и пестрыми; они еще больше подчеркивали ее бледность.

— Неужели так трудно найти убийцу?

— Иногда — да. Когда убийца… не хочет, чтобы его… или ее… нашли, и след, вот как сейчас, уже остыл. — Ратлидж сел в кресло напротив Леттис, спиной к окну.

Глаза у нее были темными от боли.

— Вы видели… тело моего… полковника?

Застигнутый врасплох, он ответил:

— Нет, не видел.

— Я тоже. — Она осеклась. — Когда-то, еще в детстве, я читала одну историю… Дело происходило в средневековой Норвегии или, может, Шотландии, в общем, в далеком краю, где, как мне тогда казалось, люди ведут себя вовсе не так, как мы, англичане. Кто-то убил местного жителя, и вождь клана никак не мог понять, кто же убийца. И он приказал всем, кто явился на похороны, пройти мимо носилок, на которых лежал покойный, и приложить руку к его ране. Все так и сделали, но ничего не случилось. Вождь приказал обыскать всю деревню. В конце концов, нашли еще одного местного жителя, который спрятался под перевернутой лодкой. Тот человек не желал ни видеть убитого, ни дотрагиваться до него, он боялся того, что может случиться, если он это сделает. Боялся, что рана на теле покойного во всеуслышание обвинит его в грехе, который не имел никакого отношения к убийству. Поэтому он и убежал. Тогда я была слишком мала и ничего не поняла. Мне казалось, что трус оказался мудрее остальных, потому что не хотел дотрагиваться до мертвеца. — Леттис вертела в руках серебряную шкатулочку, которую взяла со стоящего рядом стола. — А мне хотелось пойти к Чарлзу. Подержать его за руку… сказать ему, что я люблю его… и попрощаться с ним. Но доктор рассказал, как его убили. И теперь мне невыносима сама мысль об этом… я вообще не могу думать о Чарлзе, потому что, когда я о нем думаю, я вижу… чудовище! Вы и представить себе не можете, какой виноватой и какой одинокой я себя чувствую… и никак, никак не могу утешиться!

Ратлидж вспомнил первые трупы, увиденные им во Франции: грязные, непристойные, дурно пахнущие, не похожие в своем уродстве на людей. Потом они долго являлись ему во сне. Застывшие, нелепые, страшные — им невозможно было сострадать, к ним можно было испытывать только отвращение. Живые боялись, что скоро и они станут такими же и их, как дрова, побросают в кузов грузовика.

— Смерть редко бывает приятной, — не сразу ответил он. — Иногда глубокие старики выглядят в смерти достойно… А убийство, что бы там ни думал убийца, никогда не ставит точку…

Леттис покачала головой.

— Лоренс Ройстон рассказывал, что однажды убил ребенка… Произошел несчастный случай. Девочка выбежала на дорогу перед самой его машиной; он ничего не успел сделать, все было кончено в один миг. Но он до сих пор помнит все, как будто это было вчера: лица родителей, горе, маленькое искореженное тело. Две девочки играли на дороге — и вдруг смерть! — Леттис печально улыбнулась. — Ройстон хотел мне помочь, сказать, что ни один из нас не избавлен от боли. Хотел по-доброму — понимаете, по-доброму! — посочувствовать мне. Он очень добрый человек. Но утешения я от его слов не получила.

На дереве за открытым окном запела птичка. Ее веселая звонкая песенка казалась особенно неуместной рядом с негромким разговором о смерти.

— Вы по-прежнему хотите, чтобы убийцу Чарлза повесили? — спросил Ратлидж, пристально наблюдая за своей собеседницей.

Леттис вздохнула и ответила вопросом на вопрос:

— Вы и правда думаете, будто его могла убить Кэтрин Тэррант?

— Не знаю. Мы по-прежнему лишь предполагаем. Кто убийца? Кэтрин Тэррант? Марк Уилтон? А может быть, миссис Давенант. Ройстон. Хикем. Мейверс.

Леттис нетерпеливо взмахнула рукой:

— Значит, вы совсем ни до чего не додумались. Гадаете в темноте.

— А может, его убили вы?

Комната наполнилась нежным ароматом; Ратлидж так и не понял, принес ли его ветерок из сада, или это был аромат духов.

— Я?!

— Мисс Вуд, — сухо заметил Ратлидж, — я никого не имею права исключать.

— Если бы я… почему-либо… собралась кого-то убить… я бы ни за что не взяла дробовик! И не стала стрелять в лицо!

— Убить можно разными способами, — ответил Ратлидж, внезапно вспомнив о Джин. — Жестокость тоже убивает.

Леттис вспыхнула, как будто он ее ударил. Она вскочила и почти побежала к двери.

— О чем вы говорите? Нет, и слышать не желаю! Прошу вас… уйдите. Мне нечего больше вам сказать. — Ее странные глаза пылали гневом, отчего лицо стало сильным и страстным. — Делайте то, ради чего приехали, и возвращайтесь в Лондон!

— Извините… я вовсе не хотел… — забормотал Ратлидж.

Он тоже встал и протянул к ней руку, словно умоляя не звонить, не звать Джонстона. Хэмиш у него в голове оживился: «А она тебя еще завлечет, помяни мое слово! Уноси-ка ноги, приятель, пока цел!»

Ратлидж сделал вид, будто ничего не слышит.

— Взгляните на дело с моей точки зрения, — продолжил он. — Пока у меня есть показания лишь одного свидетеля, и они указывают на Марка Уилтона. Я не спешу арестовывать его, чтобы позже не пришлось отпустить убийцу за недостаточностью улик. Вы понимаете, чем для него чревато такое суровое обвинение? И для вас, кстати, тоже, если вы сейчас или потом выйдете за него замуж. Подумайте, вы знали Чарлза Харриса так же хорошо, как и все, если не лучше. Знали его как человека, а не как солдата, землевладельца, хозяина. Помогите мне найти убийцу полковника, если, конечно, он вам небезразличен.

Леттис в упор смотрела на него; она по-прежнему злилась. Но Джонстона не позвала. Плавно и грациозно она подошла к окну. Ратлидж вынужден был повернуться, чтобы смотреть ей в лицо.

— Тогда чего вы хотите? Чтобы я бросила тень на кого-то другого?

— Нет. Чтобы вы помогли мне как можно яснее представить тот последний вечер.

— При их ссоре я не присутствовала!

— Но вы можете судить, что тогда произошло. Если я задам вам нужные вопросы.

Леттис молчала, и Ратлидж стал думать, пытаясь представить, что тогда могло произойти.

Три женщины. Трое мужчин. Кэтрин Тэррант, Леттис Вуд, Салли Давенант. Чарлз Харрис, Марк Уилтон и немец по фамилии Линден. Что связывало их всех? Ратлидж пока этого не знал. И все же их что-то объединяло. Любовь и ненависть. Линден мертв. Харрис убит. И Уилтона тоже ждет смерть, если суд устроят показания Хикема. Мужчин не станет. Всех троих.

Мысли его невольно вернулись к Кэтрин Тэррант.

— Возможно ли, чтобы… — медленно заговорил Ратлидж, — в тот вечер после вашего ухода ваш опекун и капитан Уилтон поссорились из-за мисс Тэррант? Возможно ли, чтобы после обсуждения вашей свадьбы речь каким-то образом зашла о ней?

По отрывистому ответу Леттис Ратлидж понял, что она снова успела возвести вокруг себя оборонительный барьер.

— Понятия не имею, о чем вы говорите! Зачем им ссориться из-за Кэтрин?

— Может быть, полковник предупредил капитана, что Кэтрин Тэррант по-прежнему тяжело переживает смерть Линдена и готова на любые отчаянные поступки? Что она хочет отомстить кому-то из них? Скажем, расстроить вашу свадьбу… А капитан, возможно, не желал слушать обвинения в ее адрес и встал на ее защиту, чем разозлил полковника Харриса.

— Если бы Чарлз беспокоился, он бы непременно поделился своими мыслями, только не с Марком, а со мной. Но мне он ничего не говорил.

— Но на следующее утро вы не поехали с ним кататься. И он не успел высказать вам, что у него на душе.

Леттис открыла было рот, собираясь ответить, но передумала. После неловкой паузы она воскликнула:

— Вы хватаетесь за соломинки!

— Свидетель видел их вдвоем, и они все еще спорили… Их видели утром, незадолго до гибели полковника. Если они ссорились не из-за свадьбы, тогда из-за чего? Или из-за кого?

Леттис стояла спиной к окну; Ратлидж не видел ее глаз, только ореол темных волос.

— Из нас двоих полицейский вы, верно? — заметила она.

— А что вы думаете о миссис Давенант?

— Салли? Она-то тут при чем, ради всего святого?

— Она очень любит своего кузена. Возможно, вашего опекуна беспокоила такая пылкая привязанность. Или, наоборот, Марк Уилтон ревновал вас к опекуну, так как понимал, какое важное место занимает полковник Харрис в вашей жизни.

Леттис стала перебирать стебли цветов в вазе, как будто вдруг ослепла и могла лишь на ощупь определить, какие они.

— Если бы Марк хотел жениться на Салли, он бы сделал это еще восемь лет назад — времени у него было достаточно. Когда он получил отпуск во время войны, Салли специально ездила в Лондон, чтобы повидаться с ним. Разумеется, он к ней нежно привязан. Ну, а Чарлз… Марк знает, как я к нему отношусь… то есть относилась. — Леттис помолчала. — Нет, все-таки отношусь, в настоящем времени. Можно подумать, со смертью человека все кончается! Можно подумать, после смерти перестаешь любить, перестаешь отводить тому, кто ушел, место в своей жизни. Я так хочу, чтобы он вернулся. И вместе с тем боюсь думать о нем — вижу перед собой лишь нечто ужасное, страшное… — Она запрокинула голову, стараясь не заплакать, и вдруг спросила:

— Вам снятся трупы, которые вы видели на войне?

— Иногда… — Застигнутый врасплох, Ратлидж ответил прежде, чем успел подумать.

— После того как умерли родители, я часто видела их во сне. Но тогда я была слишком мала и не понимала, что такое смерть. Мама и папа приходили ко мне сияющими ангелами. Они наблюдали за мной с неба, следили, хорошо ли я себя веду. Знаете, когда я впервые попала в «Мальвы» и увидела здесь на потолке Венеру, я решила, что это моя мать. Как ни странно, я почувствовала огромное утешение… — Леттис запнулась и продолжила совсем другим тоном: — За свои соломинки хватайтесь без меня. Извините. Больше я ничем не могу вам помочь.

Ратлидж понял, что должен уйти. Он встал.

— Мне бы хотелось еще раз допросить ваших слуг. Вы передадите Джонстону, что даете свое разрешение?

— Да, говорите со всеми, с кем считаете нужным. Главное, положите этому конец! — Он услышал в голосе Леттис мольбу; гнев ушел вместе с болью и еще чем-то, чего он не мог точно определить.

Весь следующий час Ратлидж беседовал со слугами, но неотступно думал об одинокой женщине, горюющей совсем рядом — за несколькими стенами и дверями.

Мэри Саттертуэйт испуганно повторила то, что говорила раньше: она не знает, о чем спорили хозяин и капитан, но мисс Вуд тогда сказала ей, что они обсуждали приготовления к свадьбе. Похоже, из-за их разговора у мисс Вуд и разболелась голова; она пошла к себе и попросила, чтобы ее не беспокоили.

— Полковник и капитан часто ссорились?

— Нет, сэр, что вы! Никогда они не ссорились, разве что повздорят из-за скачек или какого старого сражения… Мужчины часто спорят, знаете ли. Никто не любит признавать себя не правым.

Ратлидж улыбнулся:

— А кто был не прав в том случае? Полковник? Капитан?

Мэри нахмурилась и смерила его серьезным взглядом:

— Не знаю, сэр… — Помолчав, она нехотя сказала: — По-моему, сэр, тогда был не прав полковник.

— Почему?

— Взял да и грохнул бокал об дверь… Понимаете, швырнуть бокал в капитана он не мог, ведь тот уже ушел. Полковнику, видно, стало досадно, что за капитаном осталось последнее слово. Вот он и дал волю гневу. А может, чувствовал себя виноватым… Мужчины, знаете ли, злятся, когда они не правы, сэр. А полковник, похоже… частенько бывал не прав.

Наблюдение Мэри показалось Ратлиджу весьма проницательным. Он спросил, какие отношения связывали капитана и полковника в целом. Приятельские, ответила Мэри. Хотя капитан и полковник были людьми очень разными, они уважали друг друга.

В конце Ратлидж попросил, чтобы его провели наверх, в какую-нибудь комнату, откуда виден склон холма, где полковник катался верхом.

Вид на холм открывался из многих окон: как из комнат, где жили полковник и Леттис, так и из крыла для слуг. Однако летом, когда деревья были целиком покрыты листвой, дело обстояло несколько по-другому. Стоя у окна в комнате служанки, Ратлидж думал: увидеть отсюда хоть что-то можно лишь при большом везении. Надо заранее знать, куда поехал полковник, и, не отходя от окна, следить за ним. Да и то не всегда можно разглядеть передвижения всадника. Словом, увидеть отсюда полковника теоретически можно. На практике это маловероятно.

Усталый, Ратлидж вышел из усадьбы и, терпя ворчание Хэмиша, снова направился в сторону луга. Ему хотелось еще раз осмотреть живую изгородь и переулок, где он более двух часов назад оставил свою машину.

Издали он заметил Мэгги, тихоню Мэгги Соммерс, которая вешала на веревку скатерть. Ратлидж помахал ей рукой, но женщина его не заметила. Их разделяла высокая, до уровня груди, стена, заросшая плетистыми розами. Ратлидж услышал гусиный гогот. Очевидно, птицу заперли, чем она была очень недовольна. Инспектор улыбнулся. Поделом сварливой гусыне!

Вернувшись на луг, где нашли Чарлза Харриса, Ратлидж мысленно разделил все пространство на квадраты и стал тщательно его обследовать. Бормотания Хэмиша он старался не слушать. На что он надеялся? Ничего необычного или интересного он не нашел. Он сосредоточенно, терпеливо шел по лугу, глядя себе под ноги, рассматривая каждую травинку, каждую пядь земли. Потом перешел в рощицу, где полковника мог подкарауливать убийца.

По-прежнему ничего. Раздосадованный, Ратлидж посмотрел на дорогу, по которой пришел. Он обращал внимание на все кочки и выбоины. Бросил взгляд на колокольню вдали. Хэмиш ворчал все громче, требуя к себе внимания, но Ратлиджу не хотелось его слушать.

Ничего. Ни-че-го…

Погодите-ка…

Под самой живой изгородью, рядом с тем местом, где они с сержантом стояли в первый раз, мелькнул какой-то серый, невзрачный, почти сливающийся с землей клочок. Ратлидж ни за что не увидел бы его с другого места… Что там такое?

Он подошел к живой изгороди, присел на корточки. Что там? Как будто клочок материи… Не обращая внимания на ветки, которые хлестали его по лицу, он пополз вперед, к непонятному клочку. На него смотрели широко раскрытые глаза.

Раздвинув ветви, он ухватил странный предмет и потянул к себе.

Кукла! Маленькая деревянная кукла в заляпанном грязью выцветшем платьице, которое когда-то было голубым в цветочек, — такую материю можно купить в любой лавке. Дешевый ситец. Из него матери шьют дочкам летние платьица. Из остатков получилось и платьице для дочкиной любимой куклы.

Кажется, Уилтон что-то говорил о девочке, которая потеряла куклу?

Ратлидж вертел куклу в руках.

Скорее всего, суд не сочтет Хикема надежным свидетелем. А ребенка? Ратлидж вполголоса выругался. Только ребенка ему и не хватало!

Продравшись сквозь заросли, он широким шагом направился к машине, не обращая внимания на высокую траву и ветки. Он думал, как теперь быть с неизвестной девочкой — и с Уилтоном. Хэмиш молчал, но Ратлидж по-прежнему ощущал его присутствие.

Добравшись до машины, оставленной на заросшей дорожке, Ратлидж снова выругался — на этот раз громко и с чувством.

Кто-то проткнул покрышку. И не просто проткнул — злобно раскромсал ножом или гвоздем. Специально и со злобой.

Не нужно быть сыщиком, чтобы понять, чьих это рук дело.

Мейверс, чтоб его!

Глава 13

Ратлидж попросил местного кузнеца отогнать машину в городок, а сам отправился искать инспектора Форреста. Но инспектора на месте не оказалось — его вызвали в Лоуэр-Стритем, где произошла авария с участием грузовика.

«Очень кстати», — в досаде подумал Ратлидж и вернулся в гостиницу.

Время обеда давно прошло. Наскоро перекусив, он заглянул к доктору Уоррену, чтобы справиться о Хикеме. Хикему не стало лучше; хотя он проснулся, его глаза тупо смотрели в одну точку на потолке крошечной комнатки. Судя по всему, Хикем ничего не понимал и не испытывал ни боли, ни горя.

С доктором Уорреном Ратлидж столкнулся в дверях.

— Видели его? — спросил доктор. — По-моему, чудо, что он еще жив. Я достаточно повидал на своем веку, но круглые сутки над ним стоять не могу. Если хотите, попросите священника помолиться за него… — Доктор презрительно фыркнул. — По правде говоря, больше-то он ни на что не годен!

— Скажите, рядом с тем лугом, где нашли Харриса, живут дети? — спросил Ратлидж.

— Дети?! — переспросил доктор Уоррен.

— Точнее, девочки. Маленькие, которые еще играют вот с такими куклами. — Он показал доктору заляпанную грязью деревянную куклу.

Доктор Уоррен удивленно воззрился на предмет в руке у Ратлиджа.

— В «Мальвах» живет семь или восемь девочек — дочери арендаторов и слуг. И у окрестных фермеров есть дочери. Правда, девочки поблагороднее играют фарфоровыми, а не деревянными куклами… как правило. А что?

— Вот это я нашел под живой изгородью на краю луга. Капитан Уилтон вспомнил, что в то утро, когда произошло убийство, он видел девочку, которая потеряла куклу.

— Так спросите капитана, пусть он ее найдет! У меня тяжелые роды — ягодичное предлежание, а после этого надо ехать к фермеру, у которого топор выскользнул из рук и едва не отхватил ему ступню. Чудо будет, если удастся спасти ногу! А спасти надо: в армии он не служил, так что бесплатного протеза ему не положено.

Ратлидж пропустил доктора в небольшую приемную; Уоррен положил все необходимое в докторский саквояж и поставил его на выщербленный стол.

— Надеюсь, вы понимаете, если даже Хикем выживет, с мозгами у него совсем плохо. Во всяком случае, ни о каких свидетельских показаниях в суде и речи быть не может! Скорее всего, все, что случилось, совсем стерлось у него из памяти.

— Да, понимаю, — ответил Ратлидж. — Вы почти всю жизнь служите местным жителям. Как по-вашему, кто мог убить Чарлза Харриса?

Уоррен пожал плечами:

— Мейверс, конечно! Я бы в первую очередь подумал о нем. Капитана я знаю недостаточно хорошо и судить о нем не могу… И все же Леттис собралась за него замуж, а Чарлз всегда трепетно относился к своей подопечной. Он бы ни за что не допустил, чтобы какой-нибудь негодяй сломал ей жизнь.

— А Кэтрин Тэррант?

Уоррен покачал головой:

— Хотите сказать — из-за того немца? Не будьте идиотом. Не представляю себе Кэтрин за деревом с дробовиком… И потом, если бы она хотела убить Харриса, она бы пришла к нему в «Мальвы» в первый же день, как полковник вернулся с войны. Зачем ждать так долго? Впрочем, мне платят вовсе не за поиск преступников. Найти убийцу — ваше дело. Кстати, по-моему, вы продвигаетесь чертовски медленно!

Хэмиш в голове у Ратлиджа довольно захихикал: «От тебя осталось полчеловека, вот в чем дело. Лучшую половину ты оставил в окопах, в грязи и страхе, а назад привез только обломки. И в Лондоне об этом знают!»

Ратлидж круто развернулся и вышел, по-прежнему сжимая в руке куклу.

Уилтона он застал в гостиничном баре; тот пил виски, угрюмо глядя на бокал. Ратлидж присел за угловой столик и осведомился:

— Не рановато ли для виски?

— Нет, если пришли от гробовщика, — ответил Уилтон, снова и снова вертя бокал. — Вообразите, раньше этому дураку ни разу не приходилось хоронить человека без головы. Он и боится, и взбудоражен. Не хотим ли мы, чтобы полковника хоронили в военной форме? Давайте обсудим покрой рубашки… Воротник стойка или отложной? Может быть, накрыть… останки шелковым шарфом? Не желаем ли мы положить в гроб подушку? Вы только подумайте: подушку! Спрашивается, для чего ему подушка? Чтобы на ней лежали плечи, разумеется. Не хотим ли мы осмотреть… м-м-м… покойного до начала службы? — Капитана передернуло. — Боже правый! — Он посмотрел на Ратлиджа. — Когда умер Давенант, еще был жив прежний приходской священник, и он вместе со мной ходил договариваться обо всем. Камердинер Давенанта заранее вручил нам коробку с подходящей одеждой. Вот и все. Цивилизованно и просто…

— Обычная смерть. — Увидев, что к ним направляется Редферн, Ратлидж покачал головой, давая понять, чтобы им не мешали. Неожиданно он положил на стол куклу.

Марк Уилтон пристально посмотрел на нее и нахмурился:

— Это что еще за чертовщина?

— Детская кукла.

— Кукла?!

— Вы говорили, что в то утро, когда убили Харриса, вы наткнулись на девочку, потерявшую куклу. Она сидела на дороге у самого луга.

— Ах да, припоминаю. Кажется, она рвала цветы. Она потеряла куклу и никак не могла ее найти. Значит, все-таки нашла…

— Куклу нашел я. А теперь хочу найти девочку.

Уилтон устало улыбнулся:

— Чтобы спросить, не держал ли я в руках дробовик, когда наши с ней пути пересеклись? Сначала пьяный безумец, теперь ребенок… Боже правый!

— И тем не менее…

— Понятия не имею, кто она и как ее зовут. Маленькая, хорошенькая, улыбчивая… одним словом, ребенок. Я с детьми дела почти не имел. Даже не уверен, что узнаю ее, если снова увижу.

— Надеюсь, вы не возражаете против того, чтобы обойти вместе с сержантом всех арендаторов в «Мальвах» и фермеров, которые живут неподалеку от церкви.

Поняв, что инспектор не просит, а приказывает, Уилтон некоторое время молча смотрел на него.

— Вы серьезно?

— Совершенно серьезно.

— Что ж, ладно, — вздохнул Уилтон.

— По словам Леттис Вуд, вечером в прошлое воскресенье, перед тем как она оставила вас с Харрисом в гостиной, вы обсуждали вашу свадьбу. О чем вы с полковником говорили потом? Заходила ли речь о Кэтрин Тэррант?

— О Кэтрин?! — удивился Уилтон. — С чего бы нам говорить именно о ней… тем более ссориться из-за нее? Мы с Чарлзом ею восхищались!

— Если не о Кэтрин Тэррант, тогда, может быть, о миссис Давенант?

Уилтон рассмеялся:

— Вы в отчаянном положении, как я погляжу! Решили, будто я застрелил Харриса, защищая доброе имя своей кузины? Она-то чем привлекла ваше внимание?

Ратлидж пожал плечами:

— Хватаюсь, так сказать, за соломинки… — Он понял, что повторяет слова Леттис Вуд. Неужели она так задела его за живое? — Свидетели не выстраиваются в очередь, чтобы поделиться с нами ценными сведениями об убийце Харриса. Невольно начинаешь подозревать, что у местных жителей созрел заговор, цель которого — не дать мне найти то, что спрятано очень надежно.

Уилтон посмотрел на него в упор. Худое, усталое лицо инспектора казалось непроницаемым. Из-за чего он выглядит таким больным — из-за туберкулеза? Может, военные раны? Люди больные часто умеют посмотреть в самый корень вопроса, как будто близость смерти обостряет их чувствительность.

Последние слова Ратлидж выпалил от досады, злясь и на Уилтона, и на себя. Но реакция последовала совершенно неожиданная.

«Твой красавчик и герой совсем не такой, каким кажется, — буркнул Хэмиш. — В любви ему не везет; он ничего не умеет делать, только убивать. И последнее ему удается очень, очень хорошо…»

— Какой заговор? С целью убийства Харриса? — спросил Уилтон.

— Заговор с целью скрыть правду. Какой бы она ни была, — уточнил Ратлидж.

Уилтон допил виски.

— Я думал, вы человек опытный, лучший специалист из Лондона. Так сказал нам Форрест. Если вы сумеете отыскать во всем Уорикшире хотя бы одного человека, который хотел бы смерти Харриса, — кроме бедняги Мейверса, разумеется! — я охотно отправлюсь в самые глубокие бездны ада! А пока я найду сержанта, и мы обойдем Аппер-Стритем в поисках девочки, которая потеряла куклу. Правда, вам от наших расспросов, скорее всего, не будет никакого толку!

Уилтон отошел от столика и поднял руку, привлекая к себе внимание Редферна. Ратлидж остался сидеть; он смотрел капитану вслед. Тот вышел с прямой спиной, расправив плечи.

«В любви ему не везет», — повторил Хэмиш.

Ратлидж задумался. Немец Кэтрин Тэррант. Опекун Леттис Вуд. И Салли Давенант, которая, возможно, не забыла, куда девался дробовик ее покойного мужа…

Если бы Чарлз Харрис умер от яда, Ратлидж охотнее поверил бы в простую ревность. Но дробовик? Для такого убийства требуются ярость, ненависть, желание уничтожить, стереть с лица земли, как выразилась Леттис.

Он чувствовал, как на него наваливаются усталость и одиночество. И страх. Оглянувшись в поисках Редферна, Ратлидж увидел, что он остался в баре один. Впрочем, вскоре в зал вошел Карфилд. Приходской священник сразу направился к Ратлиджу.

— Инспектор, я только что говорил с Марком Уилтоном, — сказал он, подходя к столику. — Мы договорились, что похороны пройдут во вторник. Насколько я понимаю, доктор Уоррен еще не отменил запрет на посещение Леттис. Будучи ее духовным наставником, я считаю своим долгом навестить ее, предложить ей утешение, подготовить к суровому испытанию, каким, безусловно, является присутствие на похоронах. Не могли бы вы оказать мне услугу и убедить доктора, что для молодой леди, у которой нет родственников, способных ее поддержать, уединение сейчас хуже всего?

Ратлидж улыбнулся. Слова «напыщенный болван» оказались слишком слабыми для описания этого служителя церкви.

— Я не имею права оспаривать решения врача, если они не имеют отношения к моим обязанностям, — ответил он, вспомнив, как ужаснулась Леттис, представив, что ей придется иметь дело с Карфилдом.

— И еще остается вопрос… о поминках, то есть о приеме после похорон. Его следует провести в «Мальвах». Я искренне полагаю, что так желал бы сам Чарлз. Естественно, подготовкой займусь я; я хорошо знаю тамошних слуг, и они выполнят мою просьбу.

— Почему не устроить поминки в доме приходского священника? — возразил Ратлидж. — После того как мисс Вуд поприветствует гостей, она может тихо уйти домой. Об этом позаботятся Уилтон или Ройстон.

Не дожидаясь приглашения, Карфилд подсел к столу.

— Милейший, поминки по такому человеку, как Чарлз Харрис, не подобает устраивать в жалком доме приходского священника, тогда как у покойного имелся собственный дом, величественный и красивый! А что касается всего остального… Знаете ли, для этого и нужны слуги — они выполняют самую тяжелую работу. Нельзя ожидать, чтобы милая Леттис взвалила себе на плечи такую тяжкую ношу.

— Вы предлагали Уилтону устроить поминки в «Мальвах»?

Карфилд поднял брови:

— «Мальвы» не его дом, верно? И решать здесь предстоит не капитану Уилтону, а другим.

— Ясно. — Ратлидж некоторое время молча смотрел на него. — Кто рассказал жителям Аппер-Стритема, что мисс Тэррант влюблена в немца-военнопленного и хочет выйти за него замуж?

Вульгарно красивое лицо священника превратилось в неподвижную маску.

— Понятия не имею. Я старался убедить всех, что она не сделала ничего дурного, что возлюбить наших врагов призывал сам Господь. Но иногда в таких вопросах люди проявляют узколобость. Почему вы спрашиваете?

— Могла ли она убить Чарлза Харриса?

Карфилд улыбнулся:

— Почему вы не спросите, не убила ли его миссис Давенант?

— Отлично. Значит, его убила миссис Давенант?

Священник перестал улыбаться.

— Неужели вы серьезно?

— Убийство — дело серьезное. Я пытаюсь его раскрыть.

— Да-да, прекрасно понимаю ваши затруднения, ведь Уилтон — любимец королевской семьи! — оживился Карфилд. Впрочем, выражение лица у него сделалось довольно злорадное. — Ни за что бы не подумал, что женщина способна убить из дробовика.

— Я бы тоже. Но это не значит, что убийцей не могла быть женщина. Или что она не стояла за всем, пусть даже сама и не нажимала на спусковой крючок.

Тряхнув головой, Карфилд ответил:

— Женщины бывают всякие, но выстрелить человеку в лицо с близкого расстояния… на такое даже не каждый мужчина способен. Ни Кэтрин, ни миссис Давенант, ни Леттис не похожи на фермерш, которые глазом не моргнув топором отрубают голову петуху.

— Кэтрин Тэррант управляла отцовским поместьем во время войны.

— Да, управляла… но ведь это не значит, что ей лично приходилось забивать скот или ощипывать птицу!

— А если она не предполагала, каким кровавым будет результат? Может, она целилась ниже, но из-за отдачи выстрел пришелся в лицо…

Карфилд пожал плечами:

— Тогда вы, наверное, должны принять во внимание и то, что последние три года войны Салли Давенант добровольно ухаживала за ранеными в доме своей подруги в Глостершире, который превратили в госпиталь. Разумеется, миссис Давенант не получила никакой профессиональной подготовки, но она ухаживала за мужем во время его последней болезни, и… так сказать… интимные подробности болезни были ей знакомы. Она перевязывала раны, меняла окровавленное постельное белье, видела, как врачи снимают швы или обрабатывают раны антисептиком. Уверен, когда приходится столкнуться с тяготами, учишься со многим мириться.

Ратлидж выругался про себя, досадуя, что никто не упомянул о таком важном факте, в том числе и сама Салли Давенант!

— Впрочем, вряд ли военный опыт подтолкнул ее к убийству! — продолжал говорить Карфилд. — Да и зачем ей желать смерти полковнику, скажите на милость?

— А зачем убийца пожелал его смерти? — возразил Ратлидж.

— Ах, мы снова вернулись к вопросу «зачем». Какой бы ни была причина, осмелюсь предположить, что она была глубоко личной. Глубоко личной! Способны ли вы так глубоко проникнуть в душу другого человека, чтобы отыскать такую причину?

— Вы хотите сказать, что, будучи священником, выслушали от одного из своих прихожан признание, которое дает вам ответ на вопрос, кто убийца?

— Нет, люди редко признаются в самых черных своих злодеяниях, и реже всего священникам. Да, они охотно признаются в мелких грехах, глупых грехах. Им хочется снять с себя бремя вины, наслаждаться чистой совестью. Мои прихожане признаются в супружеской измене. В зависти. Гневе. Скупости. Ненависти. Ревности.

Карфилд жалко улыбнулся и сразу стал совсем некрасивым.

— Но иногда люди действуют в приступе ярости — слепой ярости. Они делают что-то не думая. Мысли приходят потом, а с ними и раскаяние. Иногда преступления совершают из страха, когда времени на размышления не остается. Иногда действуют в целях самозащиты, спасаясь от нападения например. О таких грехах рассказывают на исповеди. Я знаю, что один мой прихожанин избил соседа из-за сломанного тележного колеса. Одна женщина запустила в своего пьяного муженька утюг, не дожидаясь, пока тот изобьет ее до бесчувствия. Мальчик ударил своего обидчика хлыстом и разбил ему нос. Иногда подобные истории приводят даже к убийству. Да вы ведь всякого повидали, не мне вам рассказывать! Но то, что глубоко въелось в душу, то, что похоронено под тонким слоем цивилизованности, гораздо страшнее. Часто человек даже не догадывается, что таится у него внутри. И священник ни о чем не подозревает.

Ратлидж не ожидал от приходского священника такой проницательности.

— Однако, — продолжал Карфилд, не давая Ратлиджу ответить, — я здесь не для того, чтобы решать ваши проблемы. У меня и своих хватает… Таким образом, мы возвращаемся к «Мальвам».

— На вашем месте я бы все-таки поговорил с Ройстоном или с Уилтоном. А мисс Вуд лучше избавить от подобных забот. Если они с вами согласятся, то сами ей все передадут.

— Я ее духовный наставник!

— А доктор Уоррен ее лечащий врач. Решение принимать ему, а не вам.

Карфилд встал, пытливо вглядываясь в усталое лицо Ратлиджа.

— Вы ведь тоже несете собственное тяжкое бремя? — тихо спросил он. — Тогда я вам не завидую. Видит Бог, не завидую! Но позвольте сказать вам вот что, инспектор Ратлидж. Вы рано или поздно уедете в Лондон, а я по-прежнему останусь пастырем здешнего прихода и должен буду и дальше смотреть в глаза местным жителям. Поминки все же пройдут в «Мальвах». Это я вам обещаю!

Он развернулся и зашагал прочь. Редферн, хромая, подошел к Ратлиджу.

— Вот с кем мне бы не хотелось поссориться, — сказал он, глядя вслед священнику. — Уж я бы скорее в баптисты подался или в другую какую секту, чем признался ему, что у меня на душе!

Ратлидж понимающе улыбнулся. Интересно, подслушал ли Редферн часть разговора или просто нечаянно подтвердил слова Карфилда?

Редферн убрал пустые бокалы и вытер стол тряпкой.

— Вам тоже несладко приходится. Вы ведь из Лондона и знать не знаете, что здесь происходит. Но вот что я вам скажу: вряд ли полковника Харриса подстрелил кто-то из наших. Если, конечно, его не убил Мейверс. Он прирожденный смутьян! Служил в нашем полку один такой, из Глазго, тоже всем был недоволен. Вечно мутил воду! Не давал нам ни минуты покоя, пока его не убили немцы. Я потом слыхал, что карету скорой помощи, что везла его в госпиталь, атаковали с бреющего полета. В живых не остался никто. Мне, конечно, жаль было ребят, а с другой стороны, я радовался, что Сэмми уже никогда не вернется. Язык у него был острый как бритва, провалиться мне на месте!

— Насколько я понял, во время войны миссис Давенант была медсестрой. Это правда?

Редферн смущенно рассмеялся:

— Помню, как увидел ее в нашей больничной палате… Я тогда был слабый — как говорится, ветром сдувало. И голова еще кружилась — столько всякой дряни в меня влили перед тем, как делать операцию на ноге. Я толком не понимал, где нахожусь. Знаете, когда я ее увидел, мне вдруг показалось, что я каким-то чудом оказался дома! На следующий день она снова пришла, чтобы сделать мне перевязку. Но я пожаловался дежурной сестре. Сказал, что не хочу, чтобы она меня трогала! Сестра велела мне не говорить глупостей. И все-таки, наверное, они обо мне поговорили, потому что миссис Давенант ко мне больше не приходила.

— Вы ее узнали?

— Ну да, конечно, узнал. А почему нет? Я ведь вырос в Аппер-Стритеме!

— И она так ничего вам и не сказала? Ни тогда, в госпитале, ни потом, когда вы оба вернулись домой?

— Нет, и вот что я вам скажу: после того как она прошла мимо меня по Хай-стрит и даже глазом не моргнула, мне сразу полегчало. Конечно, с тех пор мы с ней не раз обменивались двумя-тремя словами. Она ведь тоже заходит к нам пообедать. Мы, конечно, не беседуем. Так, здравствуйте, хорошая погода, что вам принести, спасибо — вот и все. Не больше и не меньше, чем требуется.

— Она чаще помогала в хирургии или отправлялась туда, где была нужнее?

— Я спросил про нее одну из молодых сестричек. Она сказала, что миссис Давенант умеет очень хорошо обращаться с самыми тяжелыми больными, и врачи часто просили, чтобы на операции прислали именно ее. Тилли говорила: она не пугается и в обморок не падает. Лучше всего миссис Давенант управлялась с летчиками, она легко находила с ними общий язык. А летчиков у нас хватало. Конечно, раз ее двоюродный брат летчик, она, естественно, тянулась к летчикам…

— Неужели она присутствовала при ампутациях, обрабатывала ожоги, ухаживала за больными с гангреной и так далее?

— Ну да, она ни от чего не уклонялась; во всяком случае, я ничего подобного не видел. Правда, она и не из тех, с кем ребята будут охотно болтать и смеяться — как с Тилли, например. Шутили-то добродушно, ничего такого, но не с такими, как миссис Давенант!

— А летчики как к ней относились?

— Замечательно. Она, бывало, спросит, нет ли вестей от капитана, и они сразу начинали беседовать с ней, как с родной…

«Она, бывало, спросит, нет ли вестей от капитана…»

В очередной раз все свелось к капитану. Но Ратлидж успел понять: какими бы ни были чувства Салли Давенант к Марку Уилтону, ему вряд ли удастся вытащить их на поверхность.

Он поднялся на второй этаж и зашагал по коридору к себе в комнату. Яркие солнечные лучи высвечивали протертые пятна на ковровой дорожке. Когда он проходил мимо окон, то видел, как на свету пляшут пылинки. Огород снова стал похож на огород, а не на море побитых стебельков. Ратлиджу показалось, что зеленый лук немного подрос с его приезда. Даже цветы в обсаженном кустами маленьком садике между гостиницей и переулком больше не были плоскими и поникшими после дождя, они выпрямились и распустились. Особенно пышно расцвели люпины. Ратлидж вспомнил, что люпины особенно любила его мать; она заставляла ими дом, как только они зацветали. Мама умела обращаться с цветами, от ее природного дара распускались все растения. Сестрица Франс, наоборот, и в горшке цветок не вырастит. Зато она славится на весь Лондон своими искусными и пышными букетами. Подруги умоляют Франс составить им цветочные композиции для приемов, свадеб и балов.

Дверь в его номер была приоткрыта; горничная заканчивала перестилать постель. Она застенчиво извинилась, когда он вошел, объяснив, что днем посетителей было так много, что ее позвали помочь на кухне.

— Ничего страшного, — сказал Ратлидж, но горничная торопливо разгладила покрывало, подхватила метлу и стопку грязного белья и, выходя, чуть присела в подобии книксена. Ратлидж сел у окна, гадая, что скажет Боулсу в понедельник.

Догадки — еще не доказательства. Догадки — еще не признание. С Боулсом случится припадок, если он узнает, как мало удалось выяснить.

Интересно, сумел ли Уилтон найти девочку, потерявшую куклу? Ратлидж положил куклу на подоконник и посмотрел на нее. Жаль, что игрушку не вызовешь свидетелем преступления. Что скажет деревянная кукла? И видела ли она что-нибудь, лежа под живой изгородью? А может, она что-то слышала? Ратлидж поморщился. Хороши у него свидетели! Контуженный пьяница, ребенок и кукла против героя войны, награжденного крестом Виктории! То-то будет шумиха во всех газетах!

Ему нужен мотив… повод для убийства. Почему полковник, который ясным летним утром поехал кататься верхом, должен был умереть? Что послужило причиной его смерти? Что-то случившееся сейчас или во время воины, в другой жизни, которую он провел большей частью за пределами Европы? До сих пор подобные вопросы ни к чему не приводили.

Ратлидж откинул голову на спинку кресла и закрыл глаза. Ему нужно найти в Скотленд-Ярде какого-нибудь молодого сержанта — способного, надежного парня — и обучить его. Он попросит Боулса дать ему список подходящих людей. Ему нужен кто-то, способный с ним работать. Здешний сержант Дейвис откровенно старается не попадаться ему на глаза. У Дейвиса своя работа в Аппер-Стритеме; ему, как и приходскому священнику, придется еще долго жить здесь после того, как Ратлидж уедет. Всех можно понять. Но ему нужно с кем-то поговорить об этом деле. Посоветоваться с человеком, который не связан с местными жителями, чьей единственной целью станет поиск убийцы. С кем можно разделить одиночество…

«А что ты скажешь своему славному сержанту обо мне? — проворчал Хэмиш. — Признаешься или нет? Я-то никуда от тебя не уйду, меня ты не вычеркнешь из своей жизни, как свою несчастную Джин! Я твоя совесть, приятель, и не пройдет много времени, прежде чем твой славный молодой сержант поймет, кто ты есть на самом деле!»

Ратлидж вскочил с кресла. Ну и ладно, он будет действовать один. Но главное — действовать!

Выйдя из гостиницы, он увидел Лоренса Ройстона. Ройстон кивнул и собрался уже пройти мимо, как Ратлидж спросил:

— Вы поговорили с викарием?

Ройстон остановился:

— Ну да, мы с ним поговорили. Вот ведь дурень! Но, к сожалению, он прав. Чарлзу наверняка хотелось бы, чтобы поминки устроили в «Мальвах». Я сказал ему, что всю подготовку беру на себя и позабочусь, чтобы все было пристойно. Незачем ему беспокоить Леттис… то есть мисс Вуд.

— Скажите, Салли Давенант действительно работала медсестрой во время войны в госпитале?

— Да, работала. В доме своей подруги в Глостершире. Чарлз один или два раза сталкивался с ней там, когда навещал своих штабных офицеров. Он очень ее хвалил, говорил, что она очень способная.

— Как по-вашему, почему она пошла работать медсестрой?

— Если честно, она советовалась со мной насчет этого, прежде чем написала миссис Карлайл, — ответил Ройстон. — Я предупреждал ее, что работа тяжелая и она вряд ли справится. Ну, мне тогда казалось, что, скорее всего, так и будет и что лучше заранее ее подготовить. Она ответила, что не создана для того, чтобы управлять хозяйством, как Кэтрин Тэррант. И еще сказала: она скорее умрет, чем будет скатывать бинты или сервировать чай для военных поездов, которые отправляются из Лондона. Такие занятия она называла «дамской ерундой». Зато она не сомневалась, что пригодится в госпитале, где выхаживают раненых. И еще она тревожилась за своего кузена. У летчиков, всем известно, жизнь короткая; по всему, Уилтона должны были убить в первый год войны — год-полтора, не больше. Наверное, она думала, что если займется делом, то не так тяжело воспримет известие… когда ей сообщат…

Мимо с криками пронеслись двое мальчишек. Они гнались за собакой, которая тащила в пасти кость размером почти со свою голову. Женщина с другой стороны улицы крикнула:

— Джимми! Только попробуй взять эту тварь в дом!

Ройстон проводил мальчишек взглядом.

— Отец погиб на Сомме. Растут, как сорняки… Так о чем я говорил? А, о миссис Давенант. Меня в армию не взяли, — тихо продолжал он. — У меня всего одна почка, как я уже вам говорил. Такие, как я, армии не нужны — наверное, это и к лучшему. Хотя и тяжело оставаться в тылу, когда другие на фронте, даже женщины. Чарлз сказал, что я исполняю свой долг, управляя «Мальвами» и поместьем Давенантов.

— Вы, значит, управляли и владениями миссис Давенант?

— Да, ее управляющий уехал перед Рождеством 1914 года. Ему ужасно хотелось драться, ужасно хотелось успеть до того, как вся заваруха закончится… Назад он так и не вернулся. А прежний управляющий был уже слишком стар и не мог работать. Вот я и взялся присмотреть за землей соседей, а старик иногда подменял меня.

— Вы хорошо знали Хьюго Давенанта?

Ройстон кивнул:

— Достаточно хорошо. Хью Давенант испортил жизнь своей жене. Он был бездушным эгоистом; такие идут по жизни, оставляя за собой только горе, но ничего не желают замечать.

— Она когда-нибудь была влюблена в своего кузена?

Ройстон нахмурился:

— Я и сам часто об этом думал… Что, наверное, вполне естественно. Но догадки так и остались догадками. Она очень тепло к нему относится.

— Чем собирался заняться Уилтон после женитьбы на Леттис? Он хотел поселиться здесь, в «Мальвах»?

— Нет, у него есть свой дом в Сомерсете — я там был. Красивый дом, большое поместье, много земли.

— Как-то не представляю, чтобы капитан мирно выращивал салат и пшеницу.

Усмехнувшись, Ройстон ответил:

— Его отец был архитектором, родня по линии матери — банкиры в Сити. Даже если капитан никогда не поднимется больше в небо, вряд ли он согласится выращивать салат! Когда капитан приезжал погостить в Уорикшир, он останавливался в «Мальвах», а не у кузины…

Ратлидж посторонился, пропуская женщину с коляской. Та наградила Ройстона приветливой улыбкой и пошла дальше, в последний миг покосившись на Ратлиджа.

Ройстон дождался, пока женщина отойдет подальше.

— Значит, у вас пока никаких успехов? — Он покачал головой. — Я все время думаю об убийстве… нельзя же застрелить человека в упор и исчезнуть без следа. Разве что убийца уехал из Уорикшира. Но, если он еще здесь, ничто в его поведении не изменилось, ничто не выдает его. Инспектор, человек совершил ужасное, кровавое преступление. И как будто совсем не изменился. Убийство не порадовало и не разозлило его. Почему-то именно это мне кажется самым страшным. А вам? Кто-то способен убить — и не нести на себе следа убийства!

Глава 14

Глядя вслед Лоренсу Ройстону, который шел по оживленной улице, Ратлидж вспомнил, что ему предстоит сделать. Он зашагал за женщиной с коляской. Остановившись у перекрестка, откуда можно было попасть на рынок, посмотрел налево, направо. По улице проехали двое мальчишек на велосипедах; они ухмылялись, стараясь привлечь его внимание, но он сделал вид, что не замечает их.

Утром в понедельник, когда застрелили Харриса, Мейверс громогласно разглагольствовал перед всеми, кто шел на рынок. В том ручались и сам Мейверс, и многочисленные свидетели.

Салли Давенант, впрочем, предположила: возможно, Мейверс исчезал на короткое время, хотя его отсутствия никто не заметил.

Ратлидж принялся рассуждать. Загвоздка в ружье. Если Мейверс сначала сходил домой за дробовиком, а потом отправился на луг, подкараулил там Харриса, убил его, отнес ружье домой и вернулся в Аппер-Стритем, ему на все понадобилось часа полтора, а возможно, даже и два.

Слишком долго. Его отсутствие наверняка кто-нибудь заметил бы.

А допустим, Мейверс заранее прихватил дробовик с собой и оставил его где-нибудь в укромном месте на полпути между городком и лугом? Выступал перед местными жителями, незаметно скрылся, а после убийства снова спрятал ружье и вернулся на перекресток… Тогда на все ушел бы примерно час. Успел бы он за такой срок сделать свое черное дело? Это риск, преднамеренный риск. Ратлидж сомневался в том, что Мейверс на такое способен. С другой стороны, Мейверс больше всего на свете любит испортить настроение тем, кто лучше его…

Не переставая думать о Мейверсе и о том, как ему удалось бы незаметно скрыться, Ратлидж рассеянно кивнул женщине, которую чуть раньше видел вместе с Салли Давенант, и, вдруг опомнившись, бросился ее догонять. Женщина переходила улицу, направляясь к лавке зеленщика. Ратлидж тронул ее за плечо. Когда она обернулась, он представился и спросил:

— Простите, вы были в Аппер-Стритеме утром в прошлый понедельник? Вы, случайно, не слышали, как на этом перекрестке выступал человек по фамилии Мейверс?

Симпатичная, хорошо одетая женщина несла в руке корзинку, почти доверху заполненную пакетами. Услышав вопрос Ратлиджа, она поморщилась:

— Его трудно не услышать! А жаль…

— Вы можете сказать, стоял ли он здесь, на перекрестке?

— Да, по-моему, стоял.

— Он стоял на одном месте непрерывно или куда-нибудь отходил?

Женщина задумалась, а затем окликнула свою знакомую, только что вышедшую из скобяной лавки:

— Элинор, милочка…

Элинор на вид можно было дать пятьдесят с чем-то; ее короткие волосы были стального цвета, на лице застыло крайне уверенное выражение. Решительной походкой она направилась к ним.

— Элинор, это инспектор Ратлидж из Лондона, — сказала женщина. — Инспектор, это Элинор Мобли. Возможно, она поможет вам больше меня… ведь я была здесь только ранним утром.

Ратлидж вспомнил, что слышал фамилию Мобли от Форреста; в списке свидетелей она числилась одной из первых. Он повторил свои вопросы. Слушая его, миссис Мобли мерила его пытливым взглядом.

— Да-да, Мейверс стоял здесь, на перекрестке, с самого раннего утра. По крайней мере, часть времени. Потом перешел вон туда, к магазинам и гостинице. Позже я видела его у поворота к церкви. Но он вернулся на перекресток — обычно он возвращается. — Миссис Мобли неодобрительно улыбнулась. — Я как раз собирала пожертвования для летнего церковного праздника. Я состою в церковном комитете… Вы, наверное, знаете, как бывает: все только обещают что-нибудь пожертвовать для благотворительной распродажи, но на этом успокаиваться нельзя — необходимо все время напоминать. Не скажу, что приставать к людям — мое любимое занятие, но в этом году меня выбрали в организационный комитет, а по базарным дням сюда в центр стекаются почти все, вот я и отлавливаю их. Мне пришлось не меньше дюжины раз пройти всю улицу вдоль и поперек.

— Значит, Мейверс переходил с места на место, но насовсем с улицы не уходил? Вы не заметили, он не заходил, например, в пивную или в гостиницу?

— Насколько я помню, нет. Но так как я не обращала на него особого внимания, то наверняка не поручусь. Мне только казалось, что, куда бы я ни повернула, Мейверс все время путался у меня под ногами. От него все шарахались. Он портил такое прекрасное утро!

Какой-то прохожий поздоровался с приятельницей миссис Мобли, назвав ее миссис Торнтон. Та поздоровалась в ответ, добавив:

— Я скоро к вам зайду, передайте Джудит, ладно, Том?

Миссис Мобли спросила у Ратлиджа:

— Не знаю, пригодилось ли вам то, что я рассказала?

— Да, очень пригодилось. Что было у него на уме в то утро? Вы не помните, о чем он говорил?

Миссис Мобли покачала головой:

— Разглагольствовал о русских; в этом можно быть уверенной почти наверняка. Что-то насчет царя и его семьи. Помню, он болтал и насчет безработицы, потому что я еще подумала: уж кто бы говорил! О забастовках в Лондоне.

— К нему мало кто прислушивается, — вмешалась миссис Торнтон. — Его не назовешь приятным человеком! А уж как оседлает своего любимого конька, становится просто… отвратительным. Как говорит Хелена Соммерс, все добро, на какое он способен, улетучивается с каждым словом, слетающим с его губ!

— Мисс Соммерс была здесь в понедельник?

— Да, около полудня. Кажется, она покупала тесьму для своей кузины, — ответила миссис Мобли. — Я уговорила ее испечь к празднику два пирога.

Миссис Торнтон прикусила губу, а потом сказала:

— Считайте меня дурочкой, но мне кажется, что двум женщинам в такой глуши небезопасно. Я имею в виду — сейчас, после смерти полковника. Ведь мы так и не знаем, кто его… А Хелена там все равно что одна, ведь ее кузина такая трусиха! Как-то я каталась и решила заехать к ним в гости. Мэгги работала в саду. Ее гусыня ужасно напугала мою лошадь, а Мэгги и в голову не пришло отогнать глупую птицу хотя бы метлой!

— По-моему, им там ничто не угрожает, — заметил Ратлидж, досадуя, что разговор свернул не в ту сторону.

— Возможно, возможно… — Его слова, похоже, не убедили миссис Торнтон. — Инспектор, вы узнали все, что хотели?

Ратлидж поблагодарил своих собеседниц и вернулся на перекресток. Ему пришлось протискиваться между одноместным экипажем и телегой, заваленной досками.

Если Мейверс в то утро переходил с места на место и заранее позаботился о дробовике, он мог… теоретически мог… убить Харриса и выйти сухим из воды.

Ратлидж отправился в переулок, где сержант Дейвис нашел пьяного Хикема, и тот сообщил ему, что видел Уилтона и Харриса вместе.

Несколько минут Ратлидж озирался по сторонам, затем решительно направился к первому дому и позвонил в дверь. Он решил обойти все дома в переулке и задать жителям интересующие его вопросы.

— Вы видели Дэниела Хикема на улице утром в понедельник, когда убили полковника Харриса? Вы видели здесь же капитана Уилтона? Вы видели здесь полковника Харриса верхом на лошади? Останавливался ли он, чтобы с кем-нибудь поговорить? Вы видели поблизости Берта Мейверса, который шел со стороны главной улицы или, наоборот, направлялся туда?

В каждом доме он получал одни и те же ответы. Нет. Нет. Нет. И нет.

Но в одном доме женщина, открывшая дверь и увидевшая его на крыльце, удивленно подняла брови.

— Так вы и есть тот самый инспектор из Лондона! Чем я могу вам помочь? — Она оглядела его с ног до головы холодным взглядом.

Ратлидж сразу понял, каков род занятий его собеседницы, хотя она была одета вполне респектабельно. На ней было темно-синее платье, очень идущее к ее черным волосам и глазам цвета морской волны. Эта статная женщина среднего возраста обладала богатым жизненным опытом. Она видела мир таким, какой он есть, но, что еще важнее, принимала его таким, какой он есть.

Ратлидж терпеливо повторил свои вопросы; перед тем как покачать головой, женщина внимательно выслушала каждый. Нет, Хикема она не видела. Нет, в то утро она не видела здесь ни капитана, ни Мейверса. А вот полковник здесь был.

— Полковник Харрис? — уточнил Ратлидж, стараясь говорить ровным тоном, хотя Хэмиш бурно радовался. — Вы не знаете, что привело его сюда?

— Он приезжал, чтобы оставить записку у нашей двери; он знал, что мы с Бетси в такую рань еще не встаем, но хотел успокоить нас насчет ссоры, какая вышла у нас с викарием. — Она презрительно-насмешливо скривила губы. — Мистер Карфилд обожает совать нос в дела, которые его не касаются. Наверное, воображает себя разящей молнией — изгоняет, так сказать, торгашей из храма и воюет с блудницами. Правда, в Аппер-Стритеме ему почти и делать-то нечего. Наш городок совсем не похож на Содом и Гоморру.

Заметив ответный блеск в глазах Ратлиджа, женщина продолжала:

— Ну а полковник… он был очень порядочным человеком. Мы вносим арендную плату аккуратно, день в день, но викарий что-то напел мистеру Джеймсону, и тот пригрозил нас выселить. Уж я-то знаю, кто его настроил против нас! Уперся, как бык… И вот как-то раз я встретила полковника на улице, остановила его и попросила замолвить за нас словечко перед мистером Джеймсоном.

— Перед мистером Джеймсоном?

— Да, он управляющий старой миссис Крайтон. Сама-то она живет в Лондоне, а всей ее недвижимостью в Аппер-Стритеме управляет мистер Джеймсон. В общем, он согласился не выселять нас. Признался, что поспешил.

— Записка полковника еще у вас?

Обернувшись, женщина окликнула:

— Бетси, милочка, принеси мне, пожалуйста, то письмо полковника!

Через миг на крыльцо вышла другая женщина, постройнее и поменьше ростом, с испуганными глазами. В руке она держала кремовый конверт. Бетси передала конверт подруге и спросила:

— Джорджи, что-нибудь случилось?

— Нет-нет, все в порядке, инспектор расспрашивает о полковнике, вот и все. — Джорджи протянула конверт Ратлиджу и продолжала: — Сюда он никогда не приходил — я имею в виду как клиент. Полковник был настоящим джентльменом: честным, порядочным. Всегда держал слово. Уж мне-то есть с кем сравнивать, я знаю многих здешних мужчин лучше, чем их собственные жены. Но, если вы спросите мое мнение, не представляю, кто из местных вдруг захотел бы пристрелить полковника Харриса!

На конверте были написаны всего два слова: «Миссис Грейсон».

— Это я, Джорджина Грейсон.

Ратлидж достал письмо из конверта, увидел выгравированное наверху имя полковника и дату, написанную отчетливо, черными чернилами. Записка была написана в понедельник. Она была довольно лаконичной:

«С Джеймсоном я поговорил. Вам не нужно беспокоиться, он согласился уладить дело с Карфилдом. Если возникнут еще неприятности, дайте мне знать».

Письмо было подписано просто: «Харрис».

— Можно мне его оставить? — спросил Ратлидж у миссис Грейсон.

— Мне бы хотелось получить его назад, — ответила она. — Но… возьмите, если оно вам пригодится.

На всякий случай Ратлидж расспросил и Бетси, но она никого не видела, ни Мейверса («Уж он-то знает, что ему лучше здесь не появляться!»), ни Хикема, ни Харриса, ни Уилтона.

— И очень жаль! — добавила Бетси, весело улыбнувшись. — Зато, — с внезапным злорадством продолжила она, — позавчера, то есть в четверг, я видела здесь нашу Задаваку; она шла за беднягой Дэниелом Хикемом. Всю ночь он провел у нас на полу; так напился, что не мог найти дорогу домой. Мы его немного подкормили да и отпустили. Она набросилась на него, как пчела на мед, и пошла за ним вон туда, под деревья! — Бетси показала в сторону дороги, которая вела на вершину холма, а оттуда к «Мальвам».

Джорджи язвительно улыбнулась:

— Кэтрин Тэррант!

— Что ей было нужно от Хикема? — спросил Ратлидж. Он помнил, что в четверг Кэтрин Тэррант приехала в Аппер-Стритем, чтобы поговорить с ним о капитане Уилтоне.

Бетси пожала плечами:

— Откуда мне знать? Может, чтобы он для нее позировал. Она как-то и Джорджи просила, но Джорджи быстренько ей высказала все, что она об этом думает! Но в четверг ей нужен был Хикем. Догнала его, думала, я ничего не вижу, окликнула, остановила и о чем-то заговорила с ним. Он стоял и только головой качал. Потом она вынула что-то из кармана и протянула ему — пари держу, предлагала денег, чтобы он снова напился! Хикем отказался, прошел несколько шагов, обернулся и заговорил с ней. Пару раз она его перебивала, а потом дала то, что держала в руке, и он ушел под деревья. Она вернулась к своему велосипеду, села на него и покатила. Довольная была, как кошка, которая съела сметану. А сама-то кто — немецкая подстилка! Да еще и пьяницами не брезгует.

Глаза ненависти и ревности…

Миссис Грейсон урезонила подругу:

— Перестань, Бетси, твоя ругань не поможет инспектору найти убийцу. Дела мисс Тэррант нас не касаются!

Ратлидж спрятал записку в карман и ушел, ломая голову над тем, что услышал. Значит, Хикем не соврал и полковник утром в понедельник действительно заезжал в переулок. А Кэтрин Тэррант дала Хикему денег…

Уилтон и сержант Дейвис уже поджидали Ратлиджа в гостинице. Вид у обоих был понурый; наверное, не слишком приятно провели утро. Едва заметив Ратлиджа, сержант Дейвис вскочил со стула и отрапортовал:

— Сэр, нам кажется, мы нашли ту девочку.

Обернувшись к Уилтону, Ратлидж спросил:

— Что он имеет в виду? Вы что, не совсем уверены?

Уилтон взорвался:

— Еще бы! Она… изменилась. Но… да, я думаю, девочка та самая. Ни одна из других не подошла. Дело в том, что…

Ратлидж перебил его:

— Сейчас вернусь.

Он поднялся к себе в номер, взял куклу и снова спустился:

— Поехали!

— Опять туда? — спросил Уилтон.

Сержант неприязненно покосился на Ратлиджа.

— Опять туда, — ответил Ратлидж, направляясь к машине. Он не оставил им выбора. Капитану и сержанту оставалось лишь одно — следовать за ним. — Я сам хочу взглянуть на девочку.

Ехать оказалось недалеко. Ферма находилась вблизи луга, где нашли тело полковника. Сначала они повернули на дорогу, разделяющую «Мальвы» и владения Холдейнов. Дорога поднималась в гору. На последнем участке она была ухабистой; земля и корни царапали днище машины.

По пути Ратлидж расспрашивал своих спутников о семье девочки.

— Она внучка Агнес Фаррелл, — ответил Дейвис. — Горничной миссис Давенант.

— Той, что мы встретили у нее дома утром в четверг?

— Нет, сэр, мы видели Грейс. Агнес осталась дома с ребенком. Дочка Агнес — мать Лиззи, а отец ее — Тед Пинтер; он служит конюхом у Холдейнов. Они живут в домике на холме. Капитан говорит, что в понедельник утром как раз спускался с холма, когда встретил Лиззи и мисс Соммерс. Когда Энн Пинтер занята, девочка иногда гуляет рядом с домом одна, рвет цветы. Но сейчас она очень больна, сэр. Агнес говорит, похоже, умирает.

Ратлидж выругался сквозь зубы. Как только открывается одна дверь, другая тут же захлопывается.

— Что с ней?

— В том-то и дело, сэр. Доктор Уоррен не знает. Девочка как будто ума лишилась. И кричит, если к ней подходит Тед. Ночью тоже кричит. Не ест, не спит. Печально!

Ратлидж затормозил перед небольшим ухоженным домиком. За ним был разбит огород; он увидел несколько цветочных клумб и курятник. На каменном крыльце умывалась белая кошка; она не обратила на незваных гостей никакого внимания.

Дверь им открыла Агнес Фаррелл. Ратлидж увидел, что женщина совершенно измучена. Глаза запали от волнений и бессонных ночей. Она как будто преждевременно состарилась от страха. Увидев, кто пришел, Агнес отрывисто сказала:

— Сержант, я вам уже говорила и еще раз повторю, я не позволю беспокоить девочку!

— Это инспектор Ратлидж из Лондона. Ему нужно взглянуть на Лиззи. Обещаю, дело и минуты не займет, — уговаривал Агнес сержант Дейвис. — А потом мы сразу уйдем!

Агнес смерила Ратлиджа оценивающим взглядом — примерно как раньше Джорджина Грейсон, но с другим выражением.

— Что нужно полицейскому из Лондона от такой малышки, как наша Лиззи? — сурово спросила она.

— Не знаю, — ответил Ратлидж. — По-моему, я нашел ее куклу. Она валялась под живой изгородью рядом с лугом, где убили полковника Харриса. Капитан Уилтон говорит, что встретил девочку в то утро во время прогулки, и она плакала из-за куклы. Если можно, я бы хотел вернуть игрушку хозяйке. — Он показал Агнес куклу, и Агнес удивленно кивнула:

— Да, вот она, верно! Что Лиззи делала на лугу?

— Наверняка искала Теда. — Из-за спины матери вышла Энн Пинтер. Лицо у нее осунулось от недосыпа и волнений. — Она ходит туда рвать цветы, в этом нет ничего страшного. Один или два раза она отправлялась к отцу, потому что он позволяет ей посидеть на лошади в конюшне, если никого из Холдейнов поблизости нет.

Ратлидж спросил:

— Как вы думаете, не была ли она на лугу в то утро, когда убили полковника?

— Ах ты господи! — вскричала Энн, оборачиваясь к матери. — Я и не подумала…

Агнес поморщилась, словно от боли, и покачала головой.

— Возможно, девочка что-то видела, — мягко добавил Ратлидж. — Вы позволите мне взглянуть на нее и отдать куклу?

— Не надо, я сама отдам! — быстро, со слезами на глазах сказала Энн.

Ратлидж, впрочем, не отдал ей куклу.

— Я ее нашел, я ее и верну.

Женщины, не зная, что делать, повернулись к сержанту, но тот покачал головой, словно слагал с себя всякую ответственность. В конце концов Ратлиджа впустили в дом и проводили в маленькую детскую.

Лиззи лежала тихо, плотно укрывшись одеялом и отвернувшись лицом к стене. Комната была светлой, очень красивой; у кровати стояли лампа и табурет, в углу сделанная вручную кукольная кроватка, на ее изголовье были вырезаны цветы. Кукольная кроватка напоминала кровать маленькой хозяйки, только пустовала. Даже от двери Ратлидж увидел, что ребенок в очень плохом состоянии — кожа да кости под розовым одеялом. Во Франции Ратлидж насмотрелся на детей беженцев — исхудалых, с запавшими глазами, испуганных, холодных и голодных. Они тоже часто являлись ему во сне.

Ратлидж медленно подошел к девочке. Уилтон остался у двери, а сержант и обе женщины последовали за инспектором.

— Лиззи! — тихо позвал Ратлидж, но девочка не ответила, словно и не слышала его. Изо рта на простыню тянулась тонкая струйка молока; глаза смотрели в стену невидящим взором. — Поговорите с ней, — велел Ратлидж, обернувшись через плечо к Энн.

Та подошла к кровати, позвала дочь по имени, наполовину упрашивая, наполовину приказывая, но Лиззи даже не шелохнулась. Ратлидж тронул девочку за плечо — никакой реакции.

Голос у Энн задрожал; она прикусила губу, чтобы не расплакаться.

— Я и не думала, что она была на лугу, — тихо сказала она, как будто Лиззи могла ее услышать. — Бедняжечка… бедняжечка! — Она отвернулась; Агнес приняла дочь в объятия.

Ратлидж обошел кроватку и встал между девочкой и стеной. Он нагнулся, чтобы лицо его оказалось на уровне глаз девочки, и сказал с твердостью, с какой научился беседовать с детьми:

— Лиззи! Посмотри на меня!

Ему почудилось, что в пустых глазах мелькнула искра жизни; он повторил свой приказ громче и категоричнее. Агнес громко велела ему замолчать, но Ратлидж не послушал ее.

— Лиззи! Я нашел твою куклу. Куклу, которую ты потеряла на лугу. Вот, видишь?

Он протянул куклу почти к самому лицу девочки. На миг ему показалось, что Лиззи ответит. Вдруг она сморщилась, набрала в грудь воздух и истошно закричала. Голова ее повернулась к двери; она переводила взгляд с сержанта на стоящего за ним Уилтона. Крик был дикий, ужасный, бессловесный; он то поднимался, то падал, как завывание ведьмы-банши. Невозможно было представить, что такие вопли испускает совсем маленькая девочка. От ее криков кровь стыла в жилах. Агнес и Энн бросились к Лиззи, но Ратлидж жестом велел им не подходить. Крик прекратился так же внезапно, как и начался. Лиззи протянула руки, и Ратлидж положил в них куклу. Девочка прижала куклу к себе с удивившей его силой. Закрыв глаза, она начала раскачиваться из стороны в сторону. Через какое-то время хватка ослабла, и девочка сунула в рот большой палец. Потом снова прижала к себе куклу и что-то замурлыкала себе под нос.

Агнес сказала:

— Она всегда так, когда засыпает….

Вдруг хлопнула входная дверь, и мужской голос позвал:

— Энн, дорогая… я видел машину. Кто к нам приехал? Доктор Уоррен?

Лиззи открыла глаза — широкие, безумные — и снова истошно закричала, отвернувшись от двери. Все вздрогнули. Энн выбежала из детской, и Ратлидж слышал, как она разговаривает с мужем, уводит его подальше от Лиззи.

Лиззи перестала кричать и снова начала сосать палец, другой рукой прижимая к себе куклу, как спасательный круг. Через минуту она уже мурлыкала что-то про себя. Глаза девочки закрылись. Маленькая грудка глубоко задышала; казалось, она погрузилась в сон. А может, потеряла сознание?

— Первый раз заснула. — Агнес медленно, печально покачала головой. — Она всегда обожала отца; Тед переживает, что она стала вот такая, кричит, стоит ему войти в дом. Она его и видеть рядом не хочет.

Ратлидж посмотрел на девочку.

— Да, по-моему, она в самом деле спит, — сказал он, жестом показывая, чтобы сержант и Агнес вышли. — Пусть кукла пока останется у нее, но позже она мне понадобится… Потом.

Следом за всеми он вышел из детской. Его поразило бледное лицо Уилтона рядом с румяным невозмутимым лицом сержанта. Детские крики, конечно, смущали и Дейвиса, но Ратлиджу показалось, что Уилтона гораздо больше беспокоит кукла и реакция на нее ребенка.

— Что же нам делать? — дрожащим голосом спросила Агнес. — Если она видела того… человека, что нам делать?

— Не знаю, — ответил Ратлидж. — Не знаю!

На улице, рядом со своей машиной, он увидел лошадь. Посреди двора Энн обнимала мужа. Когда все вышли на крыльцо, Тед посмотрел на них поверх головы жены; в глазах его стояла боль.

— Я хочу знать, что происходит, — сказал он, — и что с Лиззи.

— Возможно, ваша дочь… стала свидетельницей убийства полковника Харриса, — ответил Ратлидж. Смягчить новость никак не удалось. — Возможно, она видела, как его застрелили. Там, на лугу, я нашел ее куклу. Капитан Уилтон, — он жестом показал на Марка, — тоже видел Лиззи в то утро. Она плакала из-за куклы. Пока я еще не совсем понимаю, что произошло, но ребенок до смерти вас боится. Вы не знаете, почему?

Тед энергично тряхнул головой:

— Я тут ни при чем. Она такая с тех пор, как в понедельник я вернулся домой из конюшни на обед. Энн нашла ее на улице; Лиззи вроде как заблудилась. Энн привела ее домой. Она молчала и была как не в себе. Энн уложила ее в постель, и с тех пор… она вот такая. — Голос Теда был хриплым от избытка чувств. — А вы уверены, что она все видела? Страшно даже представить, что она была на том лугу вместе с убийцей. И убитым тоже. Ей в жизни никто грубого слова не сказал, она всегда была тихой, ласковой, доброй девочкой… — Он замолчал и отвернулся.

Лошадь, на которой приехал Тед, подошла к нему и ткнулась мордой ему в плечо. Тед машинально погладил мягкие губы. Ратлидж наблюдал за ним.

— Ваша дочь любит лошадей?

— Лошадей? Да, она почти всю жизнь с ними возится. Верхом, правда, еще не катается, но иногда я позволяю ей посидеть в седле или катаю, посадив впереди себя. Всегда даю погладить лошадок. Ей нравится…

Ратлидж жестом велел Дейвису и Уилтону сесть в машину.

— Послушайте моего совета и пошлите за доктором Уорреном. Пусть еще раз хорошенько осмотрит девочку. А вы пока держитесь от нее подальше. По крайней мере, несколько дней. Мы надеемся, что она сейчас заснула. Может быть, ей полегчает. Когда она проснется, если сможет говорить, сразу пошлите за мной. Понимаете? Ее слова могут оказаться очень, очень важными! Пожалуйста, сделайте, как я прошу, — ради Лиззи и ради вас самих.

Тед кивнул; его жена и теща смотрели на приезжего инспектора пытливо и настороженно. И все же Ратлиджу показалось, что просьбу его они выполнят.

— Держитесь от нее подальше, помните! — добавил он. — Пусть выздоровеет, если сможет.

Агнес сказала:

— Я прослежу, чтобы ей никто не докучал.

— Я видел, как вот так же страдали мужчины. На войне, — объяснил Ратлидж. — Такое бывает после шока, если, конечно, причина именно в этом. Главное — не пугайте ее, не давайте ей кричать. Это значит, она вспоминает… Пусть лежит в тепле и покое. Пусть поспит. Сейчас для нее сон — лучшее лекарство.

Он повернулся к машине. Хэмиш, который молчал все полчаса, что Ратлидж провел в доме, сказал: «Уж кому и знать про сон, как не тебе. Ты бываешь в безопасности, только когда спишь…»

На обратном пути в Аппер-Стритем все молчали. Слышно было, как шуршат шины по шоссе. Однажды их свирепо облаяла собака. Когда они доехали до гостиницы, Уилтон вздохнул:

— Боже, как я устал! Чертовски длинный выдался день.

Сержант Дейвис с трудом выбрался из машины со словами:

— Пойду-ка расскажу обо всем инспектору Форресту. Если вы, конечно, не хотите поговорить с ним сами, сэр.

Сейчас Ратлиджу меньше всего хотелось говорить с инспектором Форрестом.

— Нет-нет, расскажите вы, — ответил он. — Я с ним увижусь завтра. Все равно сегодня мы мало что можем сделать.

Дейвис кивнул Уилтону и обратился к Ратлиджу:

— Тогда до завтра, сэр, — после чего зашагал по улице в сторону собственного дома.

Уилтон сидел в машине и как будто не собирался выходить. Ратлидж молчал, дожидаясь, пока капитан заговорит первым. В конце концов он так и поступил.

— Девочка меня обвинит? Или очистит от подозрений?

Ни на миг не забывая о записке полковника, Ратлидж ответил:

— Я не знаю. А вы?

— Инспектор, я не убивал его! — тихо сказал Уилтон. — И не знаю, кто это сделал.

Он вылез из машины, захлопнул дверцу и зашагал прочь, хромая более отчетливо, чем раньше. Держался он скованно, напряженно.

Ратлидж вздохнул. Девочка, кукла, пьяница. Кто воспримет их показания всерьез? Вот записка Харриса, адресованная миссис Грейсон, — дело другое.

Из-за этой записки красавец капитан, вполне возможно, попадет на виселицу.

Глава 15

В ту ночь Ратлидж без сна ворочался в постели, прислушиваясь к шуму и шагам на улице. Каждые четверть часа бил церковный колокол.

Ратлидж никак не мог забыть Лиззи. Девочка ужасно испугалась. Но чего? Выстрела? Страшной смерти, случившейся у нее на глазах, или убийцы, которого она видела и, возможно, узнала?

Тогда почему она не закричала при виде Марка Уилтона?

Больше всего она боится не капитана, а родного отца.

Почему?

Больше часа Ратлидж ломал голову над этой загадкой, но так ничего и не придумал.

Боулс! В понедельник он должен звонить в Лондон и отчитываться перед Боулсом. Кто даст показания против героя войны и любимца королевской семьи? Пьяница, ребенок и шлюха… Он, Ратлидж, будет выглядеть в Ярде сущим дураком!

«Да-да, не потому ли тебя послали в Уорикшир? — заметил Хэмиш. — Ты ведь больной человек, который не в состоянии справиться с делом! Кого обвинят в том, что не нашлось достаточно улик? Любой ловкий адвокат добьется оправдания капитана. Может, твое начальство именно того и добивалось, послав тебя расследовать кровавое убийство?»

Ратлидж похолодел. Неужели дело и правда именно поэтому поручили ему? Неужели его избрали козлом отпущения? Может быть, его не случайно не предупредили заранее о Хикеме… Надеялись, что его хрупкий разум не выдержит очередного испытания! А если он все же добьется успеха, от него тоже избавятся без сожалений. После того как гнев обитателей Букингемского дворца обрушится на Ратлиджа, его без лишнего шума поместят обратно в клинику, а врачам скажут, что их эксперимент, к сожалению, не удался. Все плохо кончилось для Скотленд-Ярда, для самого Ратлиджа и для врачей, которые верили в него.

Пугающая перспектива! Ратлидж боролся с гневом, чувствуя, как у него в голове злорадствует Хэмиш. Ему было страшно. Исчезала надежда, которая даже в самые тяжелые дни поддерживала его в клинике. Тогда он боролся за выживание, мечтал о суровой действительности, мечтал вернуться в Лондон…

Ратлидж пообещал себе, что в клинику ни за что не вернется. И не смирится с поражением. Есть и другой выход — он был всегда. В конце концов, жизни он боится куда больше смерти.

Утром в воскресенье небо заволокло тучами. Моросил мелкий дождь. Тучи нависли над Аппер-Стритемом, как призраки. Было жарко и влажно. Одежда липла к телу. Прихожане медленно тащились в церковь, где тоже было душно, не спасали даже открытые двери.

До того как пойти в церковь, Ратлидж решил навестить Хикема. Когда он пришел к доктору Уоррену, Хикем спал. Экономка сказала, что больному стало чуть лучше. Правда, в дом она Ратлиджа не впустила.

— Он немножко окреп, вот и все, что я могу вам сказать. А доктора вчера ночью, хоть он и устал, вызвали на ферму Пинтеров; он говорит, это все ваша работа! — сурово продолжала экономка. — Доктор так замучился, что даже в церковь сейчас не пойдет! Напрасно вы позвонили; боюсь, как бы не разбудили его…

— А как девочка? Ей лучше? — спросил Ратлидж. — Она уснула?

— Нет, и все из-за вас! Вы делайте-ка лучше свое дело, а лечить предоставьте тем, кто разбирается в болезнях!

Поблагодарив экономку, Ратлидж отправился в церковь. Последние прихожане спешили на службу; из открытых дверей доносились звуки органа. До войны Ратлидж, как правило, ходил в ту церковь, которую посещали жертвы преступлений. Ему казалось, что в церкви можно проникнуться атмосферой того или иного городка или района Лондона. Все, что так или иначе приближало его к жертве, могло пригодиться в расследовании.

Гнетущая атмосфера окутывала церковь. Внезапно на Ратлиджа накатил приступ клаустрофобии, стало трудно дышать. Привратник предложил проводить его, но Ратлидж покачал головой и сел с краю в последнем ряду. Там было не так жарко и многолюдно.

Кто-то сел на место перед ним. Вскинув голову, удивленный, Ратлидж встретился взглядом с не менее удивленной Кэтрин Тэррант. Тряхнув головой, она отвернулась и стала листать молитвенник. Ратлидж заметил, что молитвенник у нее старый и нужное место она отыскала без труда.

Служба велась по канонам высокой церкви, что вполне соответствовало характеру Карфилда. Вначале он оповестил паству, что похороны Чарлза Харриса состоятся во вторник, в десять утра, затем несколько минут высокопарно восхвалял покойника звучным голосом, который гулким эхом отдавался от каменных сводов.

«Можно подумать, — заметил про себя Ратлидж, — что они хоронят святого, а не солдата!»

Он не спеша разглядывал внутреннее убранство: полюбовался высоким сводчатым потолком, стройными колоннами и небольшой, но очень красивой запрестольной перегородкой. На каменной перегородке была вырезана Тайная вечеря; фигуры радовали глаз своим изяществом.

С его места хорошо просматривались фамильные надгробия Холдейнов — мраморные, покрытые резьбой, украшенные фигурами херувимов и плакальщиков. Самые старые надгробия казались средневековыми; большинство относилось к елизаветинской эпохе. Викторианские образчики отличались каким-то преувеличенным уродством.

В своей проповеди Карфилд призывал каждого стремиться к высшим целям, с толком использовать каждую свободную минуту, не забывать о том, что смерть может прийти в любой миг, и стереть надежды и мечты о будущем. Имя Чарлза Харриса священник не упомянул ни разу, но Ратлидж был уверен, что все присутствующие точно знают, кого он имеет в виду. Ратлидж разглядывал местных жителей, собравшихся в церкви. Кэтрин Тэррант он видел лишь со спины. В нескольких рядах впереди сидела Хелена Соммерс, а неподалеку от нее — Лоренс Ройстон. Были там также капитан Уилтон и Салли Давенант. Слева от них Ратлидж увидел миссис Торнтон и миссис Мобли, с которыми накануне беседовал на улице. Обе дамы пришли с мужьями. Ратлидж очень удивился, заметив среди присутствующих Джорджину Грейсон. Она сидела одна в углу; ее шляпка была сшита по последней моде, зато летнее зеленое платье отличалось крайней благопристойностью, хотя и очень шло ей.

После того как была произнесена последняя молитва, Ратлидж встал и вышел на улицу, чтобы избежать толчеи. Он выбрал наблюдательный пункт под деревом и засек время.

Кэтрин Тэррант вышла почти следом за ним и сразу направилась к ждущей ее машине с шофером. Остальные как будто не спешили покидать храм. Лоренс Ройстон окликнул Кэтрин, когда та садилась в машину, и широким шагом подошел к ней. Они о чем-то заговорили. Кэтрин с улыбкой, но решительно качала головой.

За церковным двором топтался Мейверс; он тоже наблюдал за выходящими. Ратлидж удивился. Его-то что сюда привело? Сержант Дейвис остановился на крыльце; он о чем-то заговорил с Карфилдом и на некоторое время перегородил проход. Ройстон попрощался с Кэтрин Тэррант. Водитель вышел завести машину. Мейверс направился к Ройстону и о чем-то стал очень серьезно говорить.

Ройстон слушал, склонив голову набок и глядя вслед уезжающей Кэтрин. Видимо, он слушал Мейверса лишь вполуха. Время от времени он качал головой.

Ответная реакция Мейверса удивила Ратлиджа. Лицо его исказил гнев, и он начал быстро-быстро трясти головой, явно чего-то требуя.

Ройстон, очевидно, отказывал ему, причем с явным злорадством. Ратлидж стоял довольно далеко от них и не слышал, о чем они говорят, но жесты обоих собеседников были весьма красноречивы.

Мейверс пришел в ярость. На миг Ратлиджу показалось, что он сейчас ударит Ройстона, пустит в ход сжатые кулаки. Должно быть, Ройстон подумал о том же, потому что настороженно попятился.

Вдруг Мейверс повернулся лицом к церкви и возвысил голос, чтобы его слышали все прихожане.

— Ну как, Бог поднял вам настроение? — завопил он вне себя от бешенства. — Снизошла на вас благодать? А может, вы узрели в церкви жирную жабу и поняли, что за фигляр и шарлатан тот глупец, что ведет за собой других глупцов? Он ведет вас тропой лжи и высокопарных слов, прикрывающих пустоту всех здешних душ!

Поняв, что всеобщее внимание приковано к нему, Мейверс круто развернулся к ошеломленному Ройстону и продолжал свое яростное обличение:

— Среди вас нет ни одного настоящего христианина! Ни одной души, которая бы уже не была проклята, ни одного, кому не грозит адское пламя! Вот детоубийца! Он укрылся за спиной вояки, который погубил немало народу и защитил убийцу! Думаете, управляющий полковника — славный малый? Ничуть не бывало! Я-то знаю, кто он такой на самом деле! Он заплатил деньгами за кровь и смерть! Деньги богача покрыли его кровавое злодеяние! Хорош и полковник! Подобно Крысолову, он увел на войну ваших сыновей, и почти все вернулись калеками — духовными и физическими… Не плачьте на его похоронах! Наоборот, радуйтесь его преждевременной смерти! А вон и блудница, которая рядится в платье благопристойной дамы, пока ты… и ты… и ты… — Мейверс ткнул пальцем в нескольких побледневших мужчин, — пользуетесь любым предлогом, чтобы забраться в ее постель! Да, я отлично знаю, кто вы такие… Я видел вас там! — Он обратился к следующей группе: — А вон идет одержимая! Она одержима похотью к собственному кузену! Тот ухаживает за богатыми наследницами, мечтает и сам разбогатеть. А она смотрит на него, как будто умирает с голоду!

Лицо Салли Давенант вспыхнуло от гнева и смущения. Уилтон устремил на Мейверса тяжелый взгляд, но тот продолжал:

— А вот и сержант, а там инспектор! Как они перетрусили! Боятся арестовать королевского любимца, который хладнокровно застрелил полковника из украденного дробовика! Да-да, из украденного дробовика! А под деревом прячется приезжий из Лондона; вместо того чтобы выполнить свой долг, он охотится на жалких пьяниц вроде Дэниела Хикема!

Мейверс все больше входил в раж; он не обращал внимания на то, какое действие оказывают его ядовитые слова на окружающих. Оскорбления слетали с его губ потоками. Ратлидж рванулся было к нему, но люди преграждали путь. Не сводя взгляда с Мейверса, он медленно пробирался сквозь толпу, время от времени поглядывая по сторонам, на влажные, покосившиеся надгробия.

— А твою помешанную кузину ради ее же блага не мешает изолировать от общества! Хороша и наша художница! Затащила к себе в постель немца и радовалась… пряталась, ведьма, в своей спальне, потакая своим похотливым желаниям! А у инспектора жена в постели холодная, как рыба… А вон идет мясник Том Мэлоун, который обвешивает покупателей! Взгляните на малокровных Холдейнов! Они давно покойники, хотя сами того не понимают! А вот и Бен Сандерс — его жена покончила с собой, только чтобы не жить с ним… А у сержанта…

Уилтон и Ратлидж, наконец, добрались до смутьяна, оттащили его с дороги и скрутили ему руки за спиной. Мейверс задохнулся от боли, но не перестал поносить всех подряд. Его обиженные вопли еще долго слышались на площади — он даже спугнул грачей, сидевших на колокольне.

Ратлидж посмотрел на Уилтона, и ему стало не по себе — такое лицо сделалось у капитана. К ним спешил Форрест; сержант громогласно призывал собравшихся не обращать внимания на слова Мейверса. Он объявил, что «этот дурак совсем спятил, как бешеная собака».

Но Ратлиджу Мейверс вовсе не показался помешанным. Передав смутьяна в руки Форреста, он круто развернулся и зашагал назад, выискивая в толпе Лоренса Ройстона. Прихожане молчали, отводили друг от друга взгляды. Их лица застыли в смятении.

Приглядевшись, Ратлидж заметил слезы в глазах Салли Давенант, хотя стояла она, надменно вскинув голову. Лицо у нее пылало. Хелена Соммерс судорожно рылась в сумочке, как будто пыталась что-то найти; ее лицо скрывала широкополая шляпа. Руки у нее дрожали. Джорджина Грейсон заняла место у дерева, где прежде стоял Ратлидж. Запрокинув голову, она наблюдала за грачами, которые вились над колокольней.

Ройстон из-за ограды поглядывал на земляков. В его глазах застыло непонятное выражение, губы подрагивали.

Когда Ратлидж поравнялся с ним, Ройстон сказал:

— Это я во всем виноват. Не надо было ему говорить. Мне бы понять, как он отреагирует… И вот что случилось — я никогда не смогу смотреть им в глаза!

— Чего хотел Мейверс?

Ройстон вздрогнул:

— Он хотел узнать, прочли ли мы завещание. Завещание Чарлза. Интересовался, будет ли он и дальше получать пособие.

— Пособие?!

— Да. Много лет назад Чарлз назначил ему пособие.

— За что?

Ройстон выразительно пожал плечами:

— Полковник отличался повышенным чувством ответственности. Брат Мейверса — у них в семье было два мальчика и девочка, а их мать, до того как вышла замуж за егеря, служившего у Хью Давенанта, работала в «Мальвах» горничной… Так вот, брат Мейверса погиб в Южной Африке, а его сестра утопилась. Когда Мейверс сбежал, чтобы записаться в армию, Чарлз распорядился, чтобы его вернули домой. Ему было обещано пособие на то время, что он остается дома и ухаживает за матерью. И после того, как мать Мейверса умерла, Чарлз по-прежнему выплачивал ему пособие вопреки моим советам. Ему казалось, что тем самым он оберегает Мейверса от более крупных неприятностей. Мейверс больше всего на свете боялся, что ему перестанут платить. После того как ему пригрозили отменой пособия и психиатрической клиникой, он перестал травить скот и собак Чарлза. Пособие служило своеобразным рычагом давления… Но едва ли Чарлз рассчитывал платить Мейверсу и после своей смерти!

Все было не совсем так, как рассказывал Мейверс, но Ратлиджу показалось, что версия Ройстона ближе к истине.

На лицо Ройстона мало-помалу возвращался румянец. Вместе с тем он все больше ужасался злобе и мстительности Мейверса.

— Поверьте, никогда еще я так не радовался, как когда развенчал его надежды! Я не люблю никому причинять боль, но сейчас получил настоящее удовольствие… Только я не понимал, что поднял настоящую бурю… Господи! Я чувствую себя… грязным, грязным!

Ратлидж резко оборвал его:

— Не будьте дураком! Сейчас все так ошеломлены, что не думают, как и почему все началось. Вот и оставьте все как есть. Пусть винят Мейверса. Не вздумайте добровольно делаться козлом отпущения! Погубите себя ни за что. Тяга к саморазрушению отличает только последних идиотов!

Ройстон задумчиво кивнул, развернулся и зашагал прочь. Остальные тоже расходились по двое-трое, неловко втянув головы в плечи. Все спешили по домам. На крыльце остался один Карфилд; пастырь уныло смотрел вслед своей пастве.

Он не вышел вперед, исполненный праведного гнева, не стал опровергать слова Мейверса и защищать своих прихожан. Он стоял поодаль, упустив возможность, какая дается раз в жизни, — сыграть великую роль спасителя и героя. Нет, он струсил и предпочел бежать, а не драться… Предпочел ретироваться, не желая вступить в бой с силами тьмы, принявшими образ жилистого тщедушного забияки с янтарными козлиными глазами.

Мейверс назвал его фигляром и шарлатаном.

Вдруг священник заметил, что за ним наблюдает Ратлидж. Круто развернувшись, он скрылся в церкви, тихо, но плотно закрыв за собой дверь.

Ратлидж медленно вышел со двора. Последние прихожане спешили по домам. К тому времени, как он добрался до Хай-стрит, улица была пуста.

Ближе к вечеру доктор Уоррен разрешил ему навестить Дэниела Хикема. Ратлидж остановился на пороге, глядя на лежащего в постели человека — тощего, небритого, но чистого и тихого. Хикем напомнил Ратлиджу фигуру, вырезанную на надгробии Холдейнов.

Услышав шаги, Хикем приоткрыл глаза и нахмурился, понимая, что рядом с ним кто-то есть. Запрокинув голову, он увидел Ратлиджа и нахмурился еще больше. За его насупленностью крылась тревога.

Доктор Уоррен, выглянув из-за плеча Ратлиджа, отрывисто спросил:

— Ну, Дэниел, как вы себя чувствуете?

Взгляд Хикема медленно переместился на Уоррена, а потом вернулся к Ратлиджу. Он хрипло спросил:

— Вы кто такой?

— Я Ратлидж. Инспектор Ратлидж из Скотленд-Ярда. Помните, зачем я приехал?

Уоррен всполошился и зашептал:

— Бога ради, успокойте его, объясните, что он ничего плохого не сделал, что вам от него нужны только сведения!

— Где я? — спросил Хикем. — Во Франции? В Хэмпшире? В госпитале? — Он обвел комнату испуганным взглядом.

Надежды Ратлиджа стремительно таяли.

— Вы в Аппер-Стритеме, в доме доктора Уоррена. Вам стало плохо… Недавно кто-то застрелил полковника Харриса. Полковник умер, понимаете? Сейчас мы опрашиваем всех, кто видел его утром в понедельник, когда он катался верхом.

Доктор Уоррен снова попробовал его перебить, но на сей раз Ратлидж жестом заставил его замолчать.

— Умер? — Хикем закрыл глаза. Потом открыл и повторил: — Утром в понедельник?

— Да, совершенно верно. Утром в понедельник. Вы тогда были пьяны. Помните? И еще мучились похмельем, когда вас нашел сержант Дейвис. Вы рассказали сержанту, что видели. Потом вам стало совсем худо, и мы не могли попросить вас повторить ваши показания. Нам они очень нужны. — Ратлидж старался говорить ровно и уверенно, как будто допрашивал раненого солдата, что тот видел, когда переходил линию фронта.

Хикем снова закрыл глаза и вдруг спросил:

— Полковник был на лошади?

Надежда снова затеплилась в груди Ратлиджа.

— Да, в то утро он поехал кататься верхом. — Он услышал в голове эхо слов, произнесенных Леттис Вуд, но велел себе не отвлекаться от Хикема.

— На лошади… — Хикем покачал головой. — Не помню никакого утра понедельника.

— Вот видите! — тихо сказал Уоррен, который по-прежнему стоял за спиной у Ратлиджа. — Я же вас предупреждал.

— Но полковника я помню. На лошади. В переулке, недалеко от дома Джорджины. Неужели… это было в понедельник? — Хриплый голос зазвучал чуть увереннее.

— А вы расскажите все, что помните. Я сам решу, что важно, а что нет.

Веки снова закрылись, как будто были слишком тяжелыми.

— Полковник заезжал к Джорджи…

— Он в забытьи, — сказал Уоррен. — Оставьте его в покое!

— Нет, он прав. Полковник действительно был у дома Джорджины Грейсон! — одними губами ответил Ратлидж. — Не мешайте!

Хикем продолжал:

— Кто-то окликнул полковника… Другой офицер. — Он покачал головой. — Я не знаю, как его зовут. Он… был не из наших. Кажется… какой-то капитан. Капитан окликнул полковника Харриса, и Харрис остановился. Харрис сидел в седле, а капитан стоял у стремени.

Хикем замолчал; тишину нарушало только его хриплое дыхание.

— Враг перешел в наступление по всему фронту… Я слышал пушки, они гремели у меня в голове… но в переулке было тихо, — снова заговорил он. — Я прислушивался, но не мог услышать, о чем они говорили. Лица у обоих были злые, и разговаривали они злобно. Сжали кулаки. Полковник наклонился, капитан смотрел на него снизу вверх. Я испугался, что они меня увидят и прогонят. — Хикем все больше волновался; он сбросил простыню. — Они очень сердились! А о чем они говорили, я не слышал. — Он все больше возбуждался и повторял: — Пушки… я не слышал… не слышал… не слышал!

Уоррен цокнул языком:

— Лежите тихо, приятель, все кончено, теперь вам нечего бояться!

Хриплый, неуверенный голос умолк. Потом Хикем сказал так тихо, что Ратлиджу пришлось наклониться к самой кровати, чтобы расслышать его, а Уоррен приставил согнутую ладонь к левому уху.

— «Я не сдамся… не уступлю…» — Ратлидж узнал эти слова. Хикем повторял их ему в темноте на Хай-стрит в ту ночь, когда инспектор дал ему достаточно денег, чтобы покончить с собой. — «Не будьте… дураком… нравится вам это или нет… смиритесь с этим».

— С чем смиритесь? — спросил Ратлидж.

Хикем не отвечал. Ратлидж ждал. Медленно тянулись минуты.

Наконец доктор Уоррен тронул Ратлиджа за плечо.

Ратлидж кивнул и приготовился уходить.

Он вышел за порог и взялся за дверь, готовясь ее закрыть. Вдруг он понял, что губы Хикема снова шевелятся.

Прерывистый голос что-то говорил. Ратлидж в два шага оказался у кровати больного и приложил ухо почти к самым губам Хикема.

— Не война… дело было не в войне! — с некоторым изумлением произнес Хикем.

— А в чем? В чем у них было дело?

Хикем снова замолчал. Вдруг он широко раскрыл глаза и посмотрел на Ратлиджа в упор.

— Вы решите, что я спятил. Прямо на поле боя…

— Нет, я вам верю. Клянусь! Скажите!

— Дело было не в войне. Полковник… собирался отменить… свадьбу!

Доктор Уоррен что-то произнес с порога, резко и недоверчиво.

Но Ратлидж поверил.

Вот, наконец, и причина ссоры. Как, впрочем, и мотив, по которому капитан мог убить.

Глава 16

Хотя в ресторане гостиницы не было посетителей, Ратлидж подозвал Редферна и попросил принести ему в номер сэндвичи и кофе. Ему хотелось подумать, не отвлекаясь и не прерываясь. Должно быть, Редферн все понял, потому что кивнул и, не ответив ни слова, поспешил на кухню.

Ратлидж взбежал наверх, перешагивая через две ступеньки. Рядом с дверью своего номера он остановился и посмотрел в окно. Сквозь тяжелые, нависшие облака прорвались лучи знойного, чрезмерно яркого солнца. Глядя, как парк невдалеке то озаряется светом, то погружается в полутьму, Ратлидж подумал: скоро будет гроза. До сегодняшнего дня им на удивление везло с погодой.

Солнце осветило маленький садик внизу; Ратлидж посмотрел туда и увидел женщину в широкополой шляпе. Стояла она спиной к гостинице, обхватив себя за плечи, склонив голову. Он попытался рассмотреть, кто это, но не мог узнать со спины. Попытался вспомнить, на ком из прихожанок утром была такая шляпа, но так и не вспомнил. Гораздо больше шляп и костюмов его интересовали лица. И реакция местных жителей на злобные обличения Мейверса. Положив ладони на подоконник, он наклонился и прищурился.

Шаркая, к нему подошел Редферн — принес обед. Ратлидж отвернулся от окна.

Редферн принес поднос, накрытый накрахмаленной белой салфеткой, на котором дымился кофейник, стояли сливочник и сахарница и лежали сэндвичи.

Ратлидж жестом показал на женщину в саду:

— Кто там, в садике? Вы ее узнаете?

Редферн передал Ратлиджу поднос и выглянул в окно.

— Это… да, должно быть, это мисс Соммерс. Незерби взяли ее в город на утреннюю службу. Она все волновалась, как сестра перенесет грозу; после всего, что случилось, она отказалась от обеда. Джим, помощник конюха, пошел спросить у мистера Ройстона, Хендерсонов и Торнтонов, не отвезет ли ее кто домой.

Он взял у Ратлиджа поднос, вошел к нему в номер и начал накрывать на стол. Ратлидж задержался у окна.

Ему-то показалось, будто в садике стоит Кэтрин Тэррант.

Столик у окна, выходящего на улицу, был уже накрыт, когда Ратлидж вошел в номер. Редферн обратился к нему:

— Если не возражаете, оставьте поднос в коридоре, когда будете уходить. Я поднимусь и заберу его попозже, после того, как закроется ресторан. Сегодня мы не очень заняты, но никогда нельзя знать заранее; если пойдет дождь, возможно, набьется полный зал.

Он уже стоял на пороге, когда Ратлидж вдруг спросил:

— Редферн… Полковник часто приходил сюда ужинать? А может, капитан Уилтон приводил сюда мисс Вуд?

Редферн кивнул:

— Иногда. Правда, капитан и мисс Вуд чаще ездили ужинать в Уорик. Вот обед — дело другое. Если у полковника были дела в городе, он часто к нам заходил. Оставлял щедрые чаевые. Никогда не капризничал. Самой капризной была миссис Холдейн, мать Саймона. Ей просто невозможно было угодить! Капитан не очень привередливый, но ждет, чтобы его обслуживали по первому классу, и сразу видит, если что не так. Ну, а мисс Вуд… — Редферн сделал паузу, — мисс Вуд настоящая леди, и об этом нельзя забывать, но обслуживать ее приятно. Она не какая-нибудь бесчувственная деревяшка. Такой милой улыбки, как у нее, я ни у кого не видел. Люблю, когда она к нам заходит!

— Они с Уилтоном ладили?

Редферн ненадолго задумался.

— Неплохо. Сразу было видно, что им хорошо вместе. Правда, они никогда не держались за руки, ничего такого — во всяком случае, на публике. И все же сразу было видно, что они очень близки, — по тому, как он помогал ей снять пальто, как дотрагивался до ее плеча, как она его поддразнивала… Признаюсь, я частенько завидовал им. Моя-то невеста вышла за другого, пока я валялся в госпитале и все думали, что мне отнимут ногу. Одинокому человеку бывает больно смотреть на влюбленных, — с тоской закончил он.

Хэмиш проворчал: «Уж кому и знать об этом, как не тебе, верно? Тебе тоже больно, а поделиться не с кем, кроме меня… Если и есть ад страшнее, я его еще не нашел!»

Ратлидж едва не пропустил следующие слова Редферна:

— В последний раз, когда я видел полковника, он как раз зашел к нам пообедать.

— Что?! Когда?

— Во вторник, за неделю до смерти. День был примерно такой же, как сегодня. Небо низкое, душно, гроза собирается… Такая погода кого угодно сведет с ума. Даже полковник был как не в себе. За все время обеда мне и двух слов не сказал! И ужасно хмурился, когда мисс Вуд пришла его искать. Не доел десерт и вывел ее в садик, где вы сейчас видели мисс Соммерс. Я вышел туда, чтобы взять чистые скатерти для горничных, а они еще стояли там. Он положил руки ей на плечи и что-то говорил, будто убеждал, а она все головой качала, как будто не желала слышать. Потом вырвалась и убежала. Когда я спустился по лестнице, полковник уже вернулся в зал; он хмурился и повторял: «Уж эти женщины!» Но мне показалось, что он… ну, не знаю, что он и радовался тоже, как будто в конце концов все же настоял на своем. Я принес ему еще кофе, но ему не сиделось на месте. Полчашки только выпил и ушел.

— Вы, случайно, не знаете, что так расстроило Леттис Вуд или полковника?

— Должно быть, что-то не очень важное, — ответил Редферн. — Я видел ее на следующий день, она прямо сияла от радости, когда выходила из церкви с мистером Ройстоном. Извините, мне пора возвращаться в ресторан…

Ратлидж отпустил его, поблагодарив кивком.

Он откусывал большие куски толстых сэндвичей с мясом, не чувствуя вкуса, и рассеянно пил кофе. На десерт ему принесли кусок бисквитного пирога.

Итак, у Уилтона имелся мотив, имелась возможность — и доступ к оружию. Все, что осталось, свести концы с концами и арестовать подозреваемого. А утром в понедельник ему предстоит объясняться с Боулсом. Подробно рассказывать, почему он пришел к такому выводу.

Может быть, во вторник полковник сказал своей подопечной, что он намерен отменить свадьбу?

Но почему? Как ни суди — во всяком случае, на посторонний взгляд, — партия блестящая. Уилтон и Леттис во всех отношениях прекрасная пара: и с социальной, и с финансовой точки зрения, и с точки зрения возраста. Разве что Чарлз Харрис узнал об Уилтоне нечто неблаговидное. Тогда почему он не был против помолвки семь месяцев назад? Может быть, тогда он еще ничего не знал?

Но что мог он узнать неделю назад, что заставило его изменить мнение? Что-то из прошлого Уилтона… или его настоящего?

Единственный человек, способный ответить на эти вопросы, — Леттис Вуд.

Ратлидж подъехал к поместью «Мальвы», дом освещало солнце. Яркие лучи лились из больших прорех в тяжелых черных тучах, неся с собой волны зноя.

Леттис согласилась его принять, и Джонстон проводил его наверх, в гостиную.

Лицо девушки было уже не таким бледным, как раньше; она как будто немного оправилась. Когда Ратлидж вошел, она повернулась к нему, как и прежде, и сразу сказала:

— Что-то случилось. Я чувствую!

— Утро у меня выдалось довольно оживленное. После сегодняшней службы к прихожанам обратился Мейверс. Он поносил всех подряд; такой злобной ненависти я еще не видел. Он облил грязью Ройстона, капитана, миссис Давенант, мисс Соммерс, инспектора… и многих людей, которых я не знаю.

Леттис нахмурилась:

— Почему?

— Потому что он узнал, что выплата пособия, назначенного ему Чарлзом Харрисом, прекращается после смерти полковника. Вот он и вымещал свою ярость на всех подряд.

Леттис удивилась:

— Чарлз… платил ему пособие?!

— Выходит, что так.

Леттис жестом показала гостю на кресло и села сама.

— Да, на такие поступки Чарлз был способен. И все же… Мейверс!

— Кстати, пособие — отличный повод для Мейверса не убивать полковника.

— Но, по вашим словам, Мейверс не знал о том, что со смертью Чарлза выплата пособия прекратится.

— Совершенно верно. Он остановил Ройстона, когда тот выходил из церкви, и спросил, упомянул ли полковник его в завещании. Будет ли он и дальше получать пособие. Раньше, призывая убить Харриса, Мейверс как будто не задумывался о том, что может потерять курицу, несущую золотые яйца!

Леттис вздохнула:

— Что ж… Вы сами утверждаете, что в понедельник Мейверс был совершенно в другом месте, в центре города, и произносил речи, которые слышало много народу. Во всяком случае, он ведь никуда оттуда не уходил?

— Как выяснилось, он мог уйти. Если хорошенько все продумал. Но Мейверс не первый в моем списке подозреваемых. Скажите, о чем вы с Чарлзом Харрисом спорили в гостинице во вторник? Точнее, не в гостинице, а в садике рядом с ней?

Быстрая перемена темы застала девушку врасплох; глаза ее расширились и потемнели. Она посмотрела на Ратлиджа в упор.

— Что ж, почему бы и не сказать, — мягко продолжал Ратлидж. — Я уже знаю, о чем спорили Харрис и Марк Уилтон вечером в воскресенье после ужина. И на следующий день, то есть в понедельник… Харрис собирался отменить свадьбу. У меня есть свидетель, который все слышал.

Леттис то краснела, то бледнела.

— Откуда у вас свидетель? — хрипло спросила она. — Кто он такой, ваш так называемый свидетель?

— Не важно. Я все знаю. Вот что имеет значение. Почему вы раньше молчали? Почему в моем присутствии устроили спектакль, когда к вам приехал Марк Уилтон? Почему вы притворились, будто отменяете свадьбу из-за траура? Ведь Чарлз уже расторг вашу помолвку!

Их взгляды встретились; Леттис смотрела вызывающе, словно защищаясь.

— Инспектор, вы ничего не знаете наверняка! Устройте мне очную ставку с вашим свидетелем! Пусть скажет мне обо всем сам… или сама!

— Вы встретитесь со свидетелем. В зале суда. Я считаю, что Марк Уилтон застрелил Чарлза Харриса после того, как вечером в воскресенье тот сообщил ему, что свадьба отменяется. Утром же в понедельник полковник подтвердил, что не откажется от своего решения. Мне нужно знать одно: почему. Почему ваш опекун вдруг передумал? Что такого натворил Уилтон? Почему понадобилось отменять свадьбу?

Леттис покачала головой.

— Нельзя убивать человека только из-за того, что отменилась свадьба! Все равно через год я стану сама себе хозяйкой. Зачем Марку было убивать Чарлза… — От волнения у нее сел голос, и она замолчала.

— Вы ошибаетесь. Если Уилтон боялся, что никогда вас не получит… Миссис Давенант уверяет, что никогда не видела его таким влюбленным… вы дали ему душевный покой, цель жизни, которую он потерял после того, как у него отняли возможность летать. По ее словам, он бы сделал все, что бы вы ни попросили, охотно и без колебаний. Человек, который так любит, вполне может полагать, что за год опекун убедит вас в правильности принятого им решения. И более того, настроит вас против бывшего жениха, а у него не будет возможности видеться с вами и оправдаться. Когда Уилтон думал, что влюблен в Кэтрин Тэррант, свадьбу отложили по настоянию ее отца. Мистер Тэррант считал, что его дочь еще не созрела для брака. И чем же все кончилось? Свадьба расстроилась!

— В нашем случае все по-другому!

— В каком смысле? — Леттис не ответила, и Ратлидж решил зайти с другой стороны. — Вы поэтому утром в понедельник не поехали кататься с опекуном? Потому что, как и Уилтон, злились на него?

Она заморгала, потом зажмурилась, словно закрываясь от его слов. Но он безжалостно продолжал:

— Поэтому у вас разболелась голова, и вы оставили двух мужчин обсуждать свадьбу? Ведь вы уже проиграли сражение!

Слезы беззвучно катились по лицу Леттис; в призрачном свете они казались серебристыми. Она их как будто не замечала.

— Вы прекрасно понимаете, что теперь, собрав достаточное количество улик, я вынужден буду арестовать Уилтона. Но я предпочел бы по мере сил избавить вас от горя. Скажите правду — и я попробую сделать так, чтобы вам не пришлось давать показания в суде. — Голос его снова стал мягким, ласковым, в то время как Хэмиш возобновил свою возню.

Спустя какое-то время Ратлидж достал из кармана носовой платок и, подойдя к Леттис, вложил платок ей в руку. Она закрыла платком лицо, но рыдать не стала. Снаружи послышался первый раскат грома, отдаленный и зловещий. Ратлидж стоял у дивана, на котором сидела Леттис Вуд, смотрел сверху вниз на ее макушку. Интересно, кого она оплакивает? Марка Уилтона? Своего опекуна? Себя? А может, всех вместе?

— Когда мы виделись с вами первый раз, вы думали, что вашего опекуна застрелил Марк. Я помню ваши слова. Вы не спросили, кто убил полковника. Вы гадали, как убийце удалось подобраться к нему вплотную. Мне еще тогда следовало понять, что без вас дело не обошлось. Вы уже тогда знали, кто убийца.

Леттис вскинула голову, и такое страдание было написано у нее на лице, что Ратлидж невольно попятился.

— Я так же виновна, как Марк! — сказала она, из последних сил стараясь не потерять самообладания. — Чарлз… я не могу вам сказать, почему он отменил свадьбу. Зато могу повторить, что он говорил мне во вторник в гостинице. Он сказал, что я еще молода и не знаю собственного сердца. Что он должен решать, что лучше для меня. Всю неделю я умоляла, просила… и уговаривала его, чтобы он сделал по-моему. Вечером в субботу, после того как Марк уехал домой, мы с Чарлзом еще долго ссорились.

Снова прогремел гром, на сей раз гораздо ближе. Солнечный свет померк; сгустились сумерки. За окнами умолкли птицы. Зашелестела листва, как будто поднялся ветер. Впрочем, он не развеял невыносимой жары.

Судорожно вздохнув, Леттис продолжала:

— Инспектор, Чарлз был очень сильным человеком. Его отличало ярко выраженное чувство долга. То, что он сделал вечером в воскресенье, далось ему нелегко. Марк ему нравился… он уважал его. И свадьбу он отменил ради меня, а не из-за какой-то ошибки Марка!

— Чарлз вас обожал… он охотно дал бы вам все, чего ни попросите. Но почему не то единственное, что вам нужно — мужчину, за которого вы собирались выйти замуж?

— Потому что, — тихо ответила Леттис, — потому что он в самом деле ставил мое счастье превыше всего. И в конце концов пришел к мнению, что Марк Уилтон для меня неподходящая пара.

— А Уилтон, который от всей души верил в то, что он именно подходящая пара для вас, напал на бывшего друга, застрелил его в упор и тем самым лишил себя всякой возможности когда-нибудь жениться на вас! Не понимаю, зачем ему было убивать Чарлза… Ведь он мог бы добиться своего, если бы просто выждал время! Разве что у него была другая веская причина желать смерти Чарлза, пусть даже он рисковал навсегда потерять вас. Видимо, то, что узнал Чарлз Харрис, могло погубить капитана Уилтона как человека и как офицера.

Леттис вскинула голову; в ее глазах застыло вызывающее и решительное выражение. Она словно испытывала его, хотя Ратлидж пока не понимал зачем. Он уже не был уверен в том, что она знает тот ответ, какой он хочет услышать.

— Ну хорошо, я и в самом деле вначале думала, что Чарлза убил Марк, — не потому, что я видела в нем убийцу, просто я считала и себя в ответе за то, что случилось. Мне показалось, Марк пошел на это, чтобы уничтожить Чарлза, сквитаться с ним. Тогда я была сама не своя от горя, к тому же доктор прописал мне снотворное… Я не знала, куда идти и что делать. Чарлз умер, накануне они с Марком поссорились из-за свадьбы… Что, по-вашему, я должна была подумать? Но теперь я уже не так уверена в том, что Марк виновен. Когда он через несколько дней пришел ко мне, я не почувствовала в нем вины; ничто во мне не дрогнуло, как дрогнуло бы, если бы убийцей был он. Я ощутила… только ужасную пустоту.

— А чего вы ожидали? Что его поразит молния?

— Нет, не надо язвить! Не считайте меня уж совсем дурой. Все же я успела немного узнать мужчину, за которого собиралась выйти замуж! — Она зарумянилась от гнева, в глазах засверкали непролитые слезы.

— И все же вы снова отменили свадьбу — уже при мне!

— Нельзя выходить замуж, пока длится траур…

— Значит, вы намерены выйти за него после того, как пройдет приличествующий срок? Если, конечно, вашего жениха раньше не повесят за убийство…

Потрясенная, она посмотрела ему в глаза:

— Я не…

— Леттис, вы не говорите мне всей правды. — Ратлидж дал ей время ответить, но она молчала, не сводя с него непроницаемого взгляда. — Кого вы защищаете? Марка, себя или Чарлза?

Поднялся ветер; он завывал за стенами дома, взметая листву, которая билась в стекла. Леттис вскочила и кинулась закрыть окна. Стоя у окна, она повернулась к нему лицом.

— Если хотите повесить Марка Уилтона, вам придется сначала доказать, что убийца он. Доказать в суде! Предъявить улики и свидетелей. Если вам удастся доказать, что Марк застрелил Чарлза Харриса, я приду смотреть, как его повесят. Я потеряла Чарлза, и, если бы я в самом деле думала, что его убил Марк… пусть даже его оправдали бы по суду… я бы все же вышла за него и потратила остаток жизни на то, чтобы он за все расплатился сполна! Но я не предательница. Если Марк невиновен, я буду за него бороться. Не потому, что я люблю его — или не люблю, — а потому, что Чарлз не простил бы мне равнодушия.

— Если Харриса застрелил не Марк… то кто?

— Ах! — Леттис грустно улыбнулась. — Вот мы снова вернулись к тому, с чего начали, верно? Инспектор, по-моему, все сводится к одному. Что было важнее для Марка — сохранить меня или убить Чарлза? Потому что он знал — точно знал! — что и то и другое у него не получится. Так чего же он стремился достичь?

Наконец началась гроза; хлынул ливень, подгоняемый ветром; загрохотали ставни и стекла. Завывания ветра почти заглушали раскаты грома. Молния сверкнула так ярко, словно ударила прямо в дом над их головами.

Глава 17

Дождь лил так сильно, что Ратлидж решил переждать в конце аллеи, под укрытием нависших деревьев. Лицо у него совсем промокло, волосы прилипли к голове, плечи пальто потемнели от воды. Но ему полегчало после того, как он вышел из дома, оказался вдали от странных глаз, которые сказали ему правду — но не всю, а только часть. Ему не нужен был Хэмиш, который нашептывал: «Она врет!» Он и сам понимал, что Леттис Вуд что-то от него скрывает, но что? Этого ему никак не удавалось из нее вытянуть.

Гроза ушла дальше, ливень сменился моросящим дождиком. От земли поднимался пар. Во влажном воздухе дышалось по-прежнему трудно. Ратлидж завел мотор. Выехав из Аппер-Стритема, он повернул на дорогу, ведущую к Уорику. Никакой цели у него не было; хотелось лишь убраться как можно дальше от городка и проблем, вызванных убийством Чарлза Харриса.

«Тянет тебя к ней, к ведьме, — заметил Хэмиш. — Интересно, что бы сейчас сказала Джин?»

— Ничего меня к ней не тянет, — возразил Ратлидж. — Здесь что-то другое. Пока не знаю, что именно.

«Значит, ты решил, что она околдовала и капитана, и полковника? Что она имеет отношение к убийству?»

— Как-то не представляю ее убийцей…

Хэмиш расхохотался: «Уж тебе-то следует знать лучше, чем кому бы то ни было: часто убивают не из низменных, а, наоборот, из самых лучших побуждений!»

Ратлиджа передернуло. Что такое в Леттис Вуд взывает к нему вопреки здравому смыслу?

Сама того не желая, она подтвердила запутанные показания Хикема. Да и поведение Уилтона, его нежелание приезжать в «Мальвы» после ссоры и объяснить, из-за чего она произошла, косвенно подтверждало подозрения в его адрес. Дело медленно и неотвратимо двигалось к концу. Одно непонятно: при чем здесь девочка?

Слишком поздно Ратлидж заметил за поворотом велосипед. Он отреагировал на уровне рефлексов. Успел нажать на тормоз; машину занесло на раскисшей дороге. Его швырнуло набок.

Хэмиш с чувством выругался, как будто сидел на заднем сиденье и его хорошенько тряхнуло.

Посреди дороги, склонившись над велосипедом, стояла Кэтрин Тэррант. Бампер машины застыл футах в пяти от нее, а то и меньше: сам того не понимая, Ратлидж гнал гораздо быстрее, чем допускали погодные условия.

Оправившись от потрясения, она сердито воскликнула:

— Дурак вы этакий, вы что же себе позволяете? Почему гоняете, как ненормальный? Вы могли меня убить!

Но он уже вышел из машины, и Кэтрин его узнала.

— А-а-а… инспектор Ратлидж!

— А вы какого черта стоите посреди дороги? Чтобы вас задавили? — ответил он с неменьшей злобой, подходя к ней и стискивая кулаки. Противный моросящий дождь не улучшал настроения.

— У меня порвалась цепь — может быть, звено ослабло или я слишком дернула, когда ее заклинило… Ради бога, не стойте столбом, положите мой велосипед к себе в багажник и отвезите меня домой, пока мы оба не промокли насквозь! — Она тоже пребывала в дурном настроении, но, как заметил Ратлидж, не вымокла, как будто во время самого сильного ливня где-то пряталась.

Они смотрели друг на друга в упор невидящим взглядом. Оба были заняты своими мыслями. Кэтрин опомнилась первая и улыбнулась:

— Давайте-ка лучше уйдем с дороги, иначе из-за поворота может вылететь другой лихач, и тогда нам точно конец! Отвезите меня домой, а я напою вас чаем. Вам он, похоже, не помешает, как и мне.

Ратлидж отнес велосипед в машину. Кэтрин помогла его погрузить в багажник. Как ни странно, Ратлиджу показалось, что велосипед каким-то образом вытеснит с заднего сиденья Хэмиша. Не дожидаясь, пока он откроет дверцу, Кэтрин обошла машину и села на пассажирское место.

Ратлидж завел мотор, сел за руль и спросил:

— Где вы прятались от дождя?

— У Холдейнов. Их сейчас нет дома, но я зашла за книгой, которую мне обещал Саймон. — Она достала из корзинки большой, тщательно обернутый пакет и положила его себе на колени. — Он привез ее из Парижа и решил, что мне будет интересно… Книга об импрессионистах… Вы их знаете?

По пути они говорили об искусстве. Войдя в дом, Кэтрин велела слуге достать велосипед. Не оборачиваясь, она повела гостя в студию. Положила книгу на табурет, сняла шляпу и пальто и сказала:

— Снимите пальто, тогда оно высохнет быстрее.

Ратлидж послушался и огляделся в поисках стула, на спинку которого можно было бы повесить пальто.

Кэтрин вздохнула:

— Да, сегодня Мейверс задал всем жару в Аппер-Стритеме! Что вы думаете о его маленьком представлении?

— Он притворялся? А может, обиделся?

Кэтрин пожала плечами:

— Кто знает? И кому какое дело? Главное — он всех облил грязью. По-моему, он делал это с искренним наслаждением. Бичевал пороки. Бедняга, он только так и может всем отомстить — злыми словами. На его мысли никто и внимания не обращает.

— Возможно, именно поэтому он убил Чарлза Харриса.

— Да, наверное, чтобы мы наконец заметили его. Лично я не стану возражать, если его арестуют и увезут в Лондон или еще куда-нибудь! Мне совсем не нравится, когда мою жизнь разбирают по косточкам на потребу половины жителей Аппер-Стритема, да нет, не половины, а всех! Все будут сплетничать. Не о том, что Мейверс говорил о них самих, а об остальных. Тем, кого там не было, вскоре покажется, что и они присутствовали при обличении.

Кэтрин ходила между картинами, трогала их, не глядя; видимо, ее утешало само сознание, что они рядом.

— Весьма неприятная картина человеческой натуры.

— О да. Я давно поняла: жизнь никогда не бывает такой, какой вы ожидаете. Вам кажется, что вот-вот наступит счастье, вы готовы схватить его, видите его, пробуете на вкус, от всей души надеетесь, что познаете его целиком, а оно ускользает.

— У вас есть ваше искусство.

— Да, но искусство — принуждение, а не счастье. Я рисую, потому что не могу иначе. А люблю я потому, что хочу, чтобы меня любили в ответ… Точнее, хотела.

— Вы когда-нибудь рисовали Рольфа Линдена?

Застигнутая врасплох, Кэтрин Тэррант замерла.

— Однажды. Всего… один раз.

— Можно мне взглянуть?

Кэтрин нехотя подошла к стенному шкафу, отперла его ключом, который достала из кармана. Вынула оттуда большой холст, обернутый в материю. Ратлидж направился было к ней, собираясь помочь, но она жестом велела ему оставаться на месте. Через стеклянные панели над головой лился свет. Кэтрин развернула мольберт, поставила на него картину и сдернула покрывало.

Ратлидж подошел ближе, чтобы взглянуть на портрет, и у него перехватило дыхание.

Он увидел грозовое небо, просверк молнии; тяжелые, темные тучи приближались к зрителю, в отдалении мерк слабый свет. Между светом и тьмой, где-то посередине, стоял мужчина. Он с улыбкой оглядывался через плечо. Ратлидж решил, что еще не видел более гнетущей картины. Он ожидал вихря эмоций, отрицания, нежелания смириться с потерей, горя, отчаяния… А художница изобразила полное уничтожение, такую пустоту, где царила только боль.

Такая боль была ему знакома. Неожиданно он понял: такую боль испытывает сейчас и Леттис Вуд. Вот почему его так влечет к ней! Вот что нашло отклик в его сердце.

Кэтрин следила за выражением его лица; она не могла слышать Хэмиша, зато увидела искру страха, узнавания и отклика, всколыхнувшего его душу. Ну а Хэмиш… Хэмиш плакал навзрыд.

— Вы никогда не выставляли ее… — Вот все, что ему удалось сказать, чтобы нарушить неловкое молчание.

— Да, — решительно ответила она. — И не выставлю!

Горничная принесла чай. Кэтрин быстро накрыла картину и спрятала обратно в шкаф, словно в мавзолей своей любви. Налив чай Ратлиджу, а потом и себе, она неуверенно спросила:

— Вам… ведь тоже такое знакомо, да?

Ратлидж кивнул.

— Вы… расстались из-за войны?

— Да. Но она еще жива. Иногда это даже хуже.

Она протянула ему сахарницу. Ратлидж положил себе сахар, налил сливки. Простые, привычные движения успокаивали.

— Куда вы так неслись, когда чуть не задавили меня? — спросила Кэтрин, наконец садясь и позволив гостю сделать то же самое. Сменив тему, она словно захлопнула приоткрывшуюся было дверцу.

— Все равно. Лишь бы подальше от Аппер-Стритема.

— Почему?

Чтобы не встречаться с ней взглядом, Ратлидж потянулся к блюду, на котором лежали маленькие кексы с глазурью.

— Хотел подумать.

— О чем?

— Хватает ли у меня улик для того, чтобы завтра утром арестовать Марка Уилтона за убийство Харриса.

Он услышал, как она тихо ахнула, но ничего не сказала.

Подняв голову, Ратлидж спросил:

— Зачем вы шли за Дэниелом Хикемом в четверг, когда заговорили со мной? Нет-нет, не пытайтесь ничего отрицать! Вы остановили его, поговорили с ним, а потом дали ему денег.

— Мне стало его жаль… Сейчас уже почти никто не помнит, но до войны он был очень хорошим краснодеревщиком. Лучшим, чем его отец. Он делал багет для моих первых картин. И этот мольберт тоже он смастерил. А сейчас… у него так дрожат руки, что он и гвоздя не удержит, не говоря уже о более тонкой работе. Иногда я ему помогаю.

— Нет. Вы хотели знать, что он сказал про Уилтона. Понятия не имею, кто рассказал вам про Хикема. Скорее всего, Форрест.

Ратлидж сразу понял, что его догадка попала в цель. Кэтрин Тэррант не умела скрывать свои мысли и чувства так же хорошо, как Леттис Вуд.

— Ну ладно, вы правы. Я боялась за Марка. И до сих пор боюсь. Он бы ни за что не убил Чарлза! Вы приехали сюда из Лондона, засыпаете всех вопросами, что-то предполагаете… Вы судите людей, хотя и прекрасно понимаете, в каком они сейчас тяжелом положении. Но ведь вы не пробовали встать на место того, кого обвиняете! Вы не успеете узнать нас за несколько дней. У вас нет такого дара!

Когда-то был. Когда-то… Не желая отвлекаться, Ратлидж ответил:

— У него были для этого средства. Возможность. Мотив. Все сходится. Все стало явным.

— Если вам все известно, зачем вы мне сейчас об этом рассказываете? — Кэтрин задумчиво склонила голову набок. — Зачем вы мчались в Уорик, как ненормальный, если уже собрали все нужные вам доказательства? И зачем делитесь со мной?

— Мне хотелось посмотреть на вашу реакцию.

Она поставила чашку на блюдце.

— Ну и как, довольны?

Ратлидж не ответил.

Помолчав, Кэтрин спросила:

— Вы уже звонили в Лондон?

— Нет. Еще не звонил. Я бы предпочел, чтобы все закончилось до вторника. На похороны в Аппер-Стритем съедется много народу: друзья Харриса, боевые офицеры, сановники. Не стоит отвлекать их от траура полицейскими делами.

— Когда вы поделитесь с начальством своими выводами, поднимется большой шум. Убийство сильно расстроит и короля, и премьер-министра. Ему сейчас и так несладко, ведь мы ведем мирные переговоры! И гнев Скотленд-Ярда падет на вашу голову. Это погубит Марка. Но, вполне возможно, погубит и вас! Я бы на вашем месте не спешила с выводами. Ведь потом уже ничего нельзя будет повернуть вспять.

Кэтрин Тэррант была весьма проницательна. И знала Лондон.

— Это не имеет значения. Если Марк Уилтон застрелил Чарлза Харриса, почему он должен выйти сухим из воды?

— Не мог он застрелить Чарлза! Он ведь собирается жениться на его подопечной! Кажется, вы не до конца понимаете, как тут все взаимосвязано!

— Свадьбу отменили.

— Разумеется, отменили. Леттис в трауре. Но следующей весной они поженятся. А может быть, тихо обвенчаются под Рождество, ведь у нее нет родных и ей сейчас, как никогда, нужна поддержка Марка…

— Нет. Свадьбу отменил сам Чарлз. Поэтому его и убили.

Кэтрин покачала головой:

— Отменил свадьбу? Перед смертью? Вы, наверное, шутите!

— Он-то не шутил. И я сейчас не шучу.

— Нет, Марк всерьез собирался жениться на Леттис! И женится, как только все объяснится. Если вы все же доведете дело до суда, я помогу Марку нанять самого лучшего лондонского адвоката… Я не верю, что Марк убийца… Кстати, я не верю и в то, что Чарлз способен на дурной поступок. Тот, кто сказал вам такую глупость, либо безумен, либо хочет отомстить, либо и то и другое. Нет-нет, я отказываюсь вам верить!

Вскоре Ратлидж сухо поблагодарил Кэтрин за чай и распрощался. Кэтрин отвечала ему так же сдержанно. Когда он взял пальто и направился к выходу, она повторила:

— Не спешите, инспектор. Вы обязаны все проверить ради Марка. Вы обязаны все проверить ради Чарлза. Прежде чем дадите делу ход, убедитесь в том, что вы совершенно уверены в своих выводах!

Ратлидж вернулся в Аппер-Стритем. Машину он оставил за гостиницей и вошел в нее с заднего двора, как в ту ночь, когда впервые приехал сюда. Черная лестница была пуста, в гостинице царила тишина.

Он ужасно устал. Из него словно выкачали весь воздух. Кости ныли от напряжения.

«Мне нужно найти Форреста, — сказал он себе. — Мне нужно выписать ордер и арестовать Уилтона. Чем скорее, тем лучше».

«Куда же он денется? — ехидно осведомился Хэмиш. — Не такой он человек, чтобы бежать, иначе он не стал бы героем войны!»

— Заткнись и не лезь не в свое дело! Я думал, ты хочешь, чтобы проклятого капитана повесили!

«Ага, — ответил Хэмиш, — хочу. Но я пока не готов смириться с тем, что ты на брюхе приползешь назад, в клинику, и врачи напичкают тебя лекарствами. Погрузят в забвение, где нет ни боли, ни воспоминаний и где тебя не будет мучить чувство вины. Я еще не покончил с тобой, Иен Ратлидж, и пока не покончу, не позволю тебе уползти и спрятаться!»

Час спустя Ратлидж стоял на крыльце дома Салли Давенант. Открыла ему горничная Грейс.

— Что вам угодно, сэр? — спросила она.

— Я пришел к капитану Уилтону. Передайте ему, пожалуйста, что его хочет видеть инспектор Ратлидж. По официальному делу.

Горничная уловила все оттенки его голоса, и лицо ее утратило вышколенную маску вежливости. В глазах блеснула тревога.

— Что-нибудь случилось, сэр? — спросила она.

— Передайте, пожалуйста, капитану, что я его жду.

— Капитан сейчас в Уорике. Они с миссис Давенант поехали туда ужинать. Весь вечер она была сама не своя, и капитан предложил прокатиться, чтобы развеяться. Забыть, что было утром у церкви. Вряд ли они вернутся раньше одиннадцати, сэр.

Ратлидж нахмурился.

— Ладно… Тогда передайте, что завтра я жду его у себя в восемь утра. — Он кивнул и зашагал по душистой тропке среди пионов и роз.

Такое время он назначил не случайно. Завтра понедельник; в восемь утра исполнится ровно неделя с того времени, как был убит Чарлз Харрис.

Ночью снова пошел дождь, и Ратлидж, без сна ворочаясь в постели, прислушивался к нему. Он заново перебирал в голове все, что узнал за последние четыре дня. Думал о людях, доказательствах, о том, что будет дальше. Ему осталось лишь свести концы с концами — и можно возвращаться в Лондон.

Но похороны во вторник. Ему вдруг захотелось присутствовать на них, посмотреть, как Леттис пройдет по церковному проходу. Интересно, кто подведет ее к гробу? Ему захотелось еще раз увидеть ее при свете. Не для того ли, чтобы изгнать дурман, чары, о которых твердит Хэмиш? Можно что-нибудь придумать; дел у него достаточно, ему незачем спешить в крошечную каморку в Лондоне, где его разум тупится от повседневных дел и где Хэмиш вольготнее управляет им.

Ратлидж слушал, как зловеще вода журчит по водосточной трубе. Однажды по Хай-стрит прогрохотала карета. Часы на колокольне отбивали каждую четверть часа. Его разум метался в калейдоскопе образов. Он представлял себе картины Кэтрин Тэррант, живое отражение ее внутренней силы. Представлял необычные глаза Леттис Вуд, потемневшие от скрываемых чувств. Видел лицо Ройстона, искаженное стыдом, когда тот стоял у церкви и наблюдал за выходящими оттуда прихожанами. Вспомнил, как быстро ретировался Карфилд, не желая объясняться. Представил себе отчаяние Уилтона и страх, охвативший маленькую девочку. Вспомнил женщину, которая развешивала белье во дворе, предварительно заперев гусыню. Перед его мысленным взором предстала Салли Давенант, словно закованная в броню. Она умело скрывала чувства, которые не может себе позволить… А еще он представлял себе Чарлза Харриса, живого и мертвого, окровавленного… И Мейверса с его янтарными козлиными глазами…

В это же время в «Мальвах» Леттис Вуд лежала в постели и жалела о том, что не может повернуть вспять медленно двигающиеся стрелки резных фарфоровых часов на столике у ее подушки. Повернуть их до того мига, когда она в любовном ослеплении сказала: «Я никогда не знала такого счастья… хочу, чтобы оно длилось и длилось вечно… хочу испытывать его в старости и вспоминать долгие годы, наполненные счастьем, а посреди всего — тебя».

И его теплый, ласковый голос, смеющийся над ней, обещающий: «Моя милая девочка, разве я когда-нибудь отказывал тебе хоть в чем-то? Мы будем вместе всегда, пока не высохнут моря, пока сияют звезды и вертится Земля. Такого обещания тебе достаточно?»

Моря еще не высохли, звезды еще сияют, а Земля еще вертится. Но ее счастье вытекло вместе с его кровью на цветущий луг, и она никак не может его вернуть. И ничто — абсолютно ничто — не в состоянии вернуть время к тому единственному, славному дару любви.

Кэтрин Тэррант сидела в своей студии, в темноте, освещаемой вспышками молний. По ее лицу текли слезы, а по стеклам барабанил дождь. На мольберте перед ней стоял закрытый портрет Рольфа Линдена. Ей не нужно было снимать покрывало, она и так прекрасно помнила картину. Но думала она о Марке Уилтоне и о Чарлзе Харрисе. Внутри у нее все ныло от желания. Она жаждала мужчину, который никогда к ней не вернется. Она забывалась лишь изредка, когда бывала в Лондоне и когда рисовала. Гибель Чарлза и угроза, нависшая над Марком, почему-то до неистовства всколыхнули ее чувства и сделали ее уязвимой. Ее окружали воспоминания, почти осязаемые. Кэтрин убеждала себя в том, что обязана помочь Марку.

Капитан тоже не спал; приводил свои дела в порядок, готовясь к неизбежному. Для него нет выхода, придется с этим смириться. Во Франции он умел быть храбрым, когда было нужно, и до сих пор храбрость ему не изменяла. Она не подведет его и сейчас, когда тоже нужна ему. От героя до висельника — серьезное падение для человека гордого, подумал он с мрачной иронией. Угадать бы только, что сделает Леттис… Но ему осталось выполнить последний долг. Спустя какое-то время он решил, что лучший способ достичь цели — искренность, а не обман…

Девочка в домике на холме впервые за много дней спала глубоко и без сновидений.

Глава 18

К утру дождь утих; вскоре из-за туч вышло водянистое солнце. Оно светило все ярче и ярче, пока вся округа не покрылась туманной, абрикосовой дымкой, словно согревшей колокольню и окрасившей деревья в золотистый цвет.

Ратлидж вышел из гостиницы и некоторое время постоял, наблюдая, как спешат на базар торговцы — установить лоток или договориться об удачной сделке. Негромкий гул голосов, смех, скрип колес, пешеходы, снующие туда-сюда, — он видел такие базары в сотнях английских городков, мирных и оживленных. Неделю назад в такой вот базарный день здесь погиб человек. А Мейверс в это время выступал перед местными жителями, брызжа слюной от ненависти. Маленькая девочка чего-то до смерти испугалась… Но сегодня человек посторонний, случаем попавший в Аппер-Стритем, не узнает ни о каких ужасах, не будет ими задет. Не почувствует ни трагедии, ни жалости; не увидит скорби и боли.

Ратлидж развернулся и быстро зашагал по тротуару. По пути зашел к доктору Уоррену справиться насчет Хикема. Экономка доктора сообщила, что спал Хикем беспокойно, но хорошо позавтракал и как будто немного окреп.

— Когда силы появятся, он захочет джина, — добавила она. — Сразу видно, бедняга еще не выздоровел до конца! А уж что он будет с собой делать, когда поправится и вернется домой, дело другое.

— Мне говорили, до войны он был краснодеревщиком, — сказал Ратлидж.

Экономка с удивлением заметила:

— А ведь правда! Я и забыла. И ведь хороший краснодеревщик был! А сейчас совсем не то; руки у него дрожат, как листья на ветру. — Не переставая говорить, экономка взяла метлу, прислоненную к стене. — И все-таки сегодня он выглядит лучше. Хороший знак!

Ратлидж поблагодарил ее и, вернувшись к гостинице, направился к машине. Через десять минут он остановился у дома Давенантов.

Впустила его Грейс, и Салли Давенант вышла поздороваться, как только услышала его голос. Она быстро посмотрела гостю за спину, как будто ожидала, что Ратлидж привезет с собой сержанта Дейвиса, и явно испытала облегчение, обнаружив, что Ратлидж один.

— Доброе утро, инспектор! Мы сидим на террасе и допиваем кофе. Присоединитесь к нам?

Следом за хозяйкой он прошел в застекленные двери и очутился на мощенной плитняком террасе, выходящей в парк. Перед террасой раскинулся широкий газон, окаймленный деревьями и обсаженный ухоженным бордюром, изящным и милым, — Ратлидж невольно подумал, уж не сама ли миссис Давенант его придумала. Парк не уступал дому в изяществе. Надо всем царил дух безмятежности. На деревьях пели птицы, негромко жужжали пчелы, перелетая с цветка на цветок.

За балюстрадой виднелись цветочные клумбы, сильно пострадавшие от грозы, но запах штокроз, пионов и лаванды тихо плыл в утреннем воздухе. Кто-то вымел лужи с террасы; кованый стол окружали белые стулья с серыми, розовыми и белыми подушками. Завтрак уже убрали со стола, но посередине ярко сверкал кофейный сервиз.

Уилтон молча стоял у стола, не сводя взгляда с Ратлиджа.

— Грейс, принесите, пожалуйста, еще одну чашку для инспектора, — распорядилась Салли. Обернувшись, она воскликнула: — Инспектор, Марк, да садитесь же! — Все сели. Салли, привычно улыбаясь, налила Ратлиджу кофе. — Вот уж не ожидала, что половина Аппер-Стритема осмелится показаться сегодня утром на базаре! — начала она, умело пряча собственные чувства под плащом иронии. — Я уже говорила вам, Берт Мейверс опасен и для себя, и для всех остальных! Как Чарлз… — Она осеклась и продолжила: — Как кто-то мог столько лет мириться с ним — для меня загадка!

— Вряд ли инспектор пришел для того, чтобы обсуждать Мейверса, — заметил Уилтон. — Ратлидж, вчера вечером вы хотели меня видеть?

Ратлидж отпил кофе и ответил:

— Собственно говоря, да. Но дело подождет. Пока. Вы с Ройстоном и Карфилдом договорились о завтрашних похоронах?

Уилтон посмотрел на парк.

— Да, все решено. Я… собирался утром навестить Леттис, рассказать, как все пройдет, объяснить, чего ждут от нее, кто приедет на похороны. Пришлось разослать множество писем и телеграмм. Ройстон и Джонстон справились бы с делом и сами, но многих людей я знаю лично. Знаю, кто они и что собой представляют. Салли потом поможет Леттис написать благодарственные письма. Ну а поминки… главное — не подпускать ни к чему Карфилда! — На лице Марка отчетливо отразилась неприязнь. — От него спятить можно! Он передал Джонстону, что намерен провести в «Мальвах» почти весь день — руководить приготовлениями и так далее. Ройстону пришлось прямо сказать, что его услуги не требуются и что церковь должна исполнять свои обязанности и больше ничего. А ведь ему и своих забот хватит! Наверное, почти всю ночь не спал, сочиняя заупокойную молитву.

Салли великодушно возразила:

— Марк, намерения у него добрые. Он очень утешает Агнес, справляется о бедной малышке Лиззи. А когда умерла мать Мэри Торнтон, он обо всем позаботился. Но я вполне тебя понимаю; он положил глаз на Леттис с тех самых пор, как она сюда приехала, с 1917 года.

Уилтон покосился на Ратлиджа, но ничего не ответил. Ратлидж допил кофе и встал из-за стола.

— Уилтон, мне бы хотелось переговорить с вами с глазу на глаз, если вы не возражаете.

Салли проворно поднялась:

— Вы оставайтесь здесь, а у меня дела.

Но сад и терраса были открыты чужим взорам, и голоса были слышны издалека. Уилтон положил кузине руку на плечо:

— Прими солнечную ванну, дорогая моя; я скоро вернусь.

Он не мог видеть, как она посмотрела на него, когда он встал, вежливо ожидая согласия Ратлиджа. На ее лице отразились смешанные чувства. Ужас. Любовь. И нерешительность.

Уилтон отвел Ратлиджа в малую гостиную, где они беседовали во время первой встречи, и закрыл за собой дверь. Остановившись спиной к двери, он произнес:

— Я ждал, что вы явитесь вместе с сержантом. И ордером на мой арест.

— Так я и собирался поступить. Но мне пришло в голову, что если я поведу вас в тюрьму на глазах у всех, кто идет на базар, то причиню мисс Вуд и вашей кузине ненужные страдания. Если вы сейчас добровольно пойдете со мной, мы постараемся сделать все как можно тише.

— Значит, все кончено? — Марк подошел к креслу, досадливо махнул Ратлиджу рукой, приглашая садиться.

— Я знаю, из-за чего вы ссорились с Харрисом в воскресенье после ужина и в понедельник утром в переулке. Он отменил свадьбу, и вы пришли в ярость.

— Кто вам это сказал? — довольно равнодушно спросил Уилтон.

— У меня два свидетеля. Думаю, они вполне надежны. Еще один свидетель видел Харриса в переулке… Еще один видел, как вы с ним разговаривали.

— А Леттис? С ней вы говорили?

— Да. Сначала она все отрицала. Потом призналась, что Чарлз по собственному почину передумал насчет свадьбы.

— Понятно. — Уилтон пристально смотрел на Ратлиджа. Угол его рта дернулся. Помолчав, он сказал:

— Ну да, все верно. Чарлз передумал. Мне казалось, что он не прав, и я так ему и сказал. Мы с ним поспорили. Я не думал, что всему свету так уж важно знать об этом, вот почему не объяснился с вами. Мне казалось, что пройдет время, и мы с Леттис как-нибудь решим, что делать дальше. Чарлз Харрис оказывал на нее очень сильное влияние, о чем я не должен был забывать.

— И она согласилась с его решением?

Уилтон покачал головой:

— Знаете, я так и не успел ее расспросить. Чарлза застрелили… Уоррен прописал Леттис успокоительное… а свадьбу так или иначе пришлось отменить. Боже мой, она так горевала! Я не мог вломиться к ней и сказать: «Я люблю тебя, по-прежнему хочу на тебе жениться, ты согласна пройти через все и быть проклята обществом?» А потом нужно было заниматься похоронами, едва ли похороны — подходящий фон для выяснения отношений! Ну а теперь… мне, собственно, уже и нечего ей предложить…

Слушая, Ратлидж угадывал правду, прорываясь через ложь. Ему пришлось напомнить себе, что Марк Уилтон целых четыре года провел на войне, в небе над Францией. И выжил он отчасти благодаря уму и сдержанности. Он никому не позволял перехитрить или одурачить себя.

— Она спрашивала вас, не вы ли застрелили ее опекуна?

— Нет, — отрывисто и надменно ответил Уилтон. В нем заговорила гордость.

— Как вы ей ответите, когда она задаст вам такой вопрос… когда вас арестуют?

— Что вы решили, будто Харриса застрелил я. Что я буду бороться в суде и, если мне повезет, оставлю вас в дураках. — Уилтон нахмурился. — И хоть я не адвокат, шанс у меня, по-моему, есть. Против меня только косвенные улики, никто не видел в моих руках ружья. Никто не видел, чтобы я стрелял в полковника. Отмена свадьбы, конечно, бросает на меня тень, но мы еще посмотрим! — Поймав недоуменное выражение в глазах Ратлиджа, он сказал: — Да-да, я все обдумал! Я почти всю ночь не спал. И решил для себя кое-что. Вы, возможно, в конце концов победите; судебный процесс не закончится полным моим оправданием. Меня освободят «за недоказанностью». Но тень сомнения будет висеть надо мной до конца жизни. Убил я Харриса или нет? В каком-то смысле такое положение хуже виселицы. Да и Леттис вряд ли согласится выйти за меня замуж. Вы только представьте, каково ей будет каждую ночь гадать, убил ее муж ее опекуна или нет.

— Значит, сейчас вы не пойдете со мной добровольно и не отдадитесь в руки правосудия?

— Если я добровольно пойду с вами, значит, признаю себя виновным. Так решит большинство. — Уилтон устало потер глаза. — Я не могу себе позволить самого себя осудить. Вам придется меня арестовать. Шума не нужно; обещаю, неприятностей я вам не доставлю. Но без ордера я с вами никуда не пойду.

— Почему Чарлз Харрис вдруг передумал насчет свадьбы? Что такого вы натворили? Почему настроили его против себя?

К удивлению Ратлиджа, в глазах Уилтона сверкнула веселая искорка.

— Этого я вам не скажу! Причина, какова бы она ни была, умерла вместе с Чарлзом Харрисом. — Перестав улыбаться, Уилтон продолжал вполне серьезно: — Ратлидж, окажите мне услугу. Не знаю, способны ли вы на такое, но прошу вас, по крайней мере, подумать. Я хочу пойти на похороны с Леттис. Нужно, чтобы ее поддерживал кто-нибудь, кроме идиота Карфилда и Саймона Холдейна. Саймон парень добрый, но уж слишком изнеженный! Полк пришлет своего представителя, но Леттис его не знает, он для нее чужой. Ей и без того тяжко — опекун убит, жених в тюрьме. Можете сегодня запереть меня в номере гостиницы, если боитесь, что я убегу. Заранее согласен на любые ваши условия. Только пойдите мне навстречу! Я буду вам очень признателен.

— Я не имею права откладывать арест.

— Почему? Думаете, я застрелюсь, как только вы уйдете? Или сбегу во Францию? Да сама надежда, какая у меня есть на нормальную жизнь, служит доказательством того, что я не убивал Чарлза! Судебный процесс для меня не менее важен, чем для вас. Дайте мне двадцать четыре часа!

Ратлидж пытливо смотрел на капитана, пытаясь разгадать его. За красивым лицом таилась необычайная сила. И… может быть, чутье азартного игрока? Высоко в облаках, вступая в смертельную схватку с врагом, где проигравшему грозила смерть, Марк Уилтон одерживал победу в одном поединке за другим и выходил практически без единой царапины. Потрясающее везение! И дух его не сломлен…

Неожиданно ожил Хэмиш, молчавший почти все утро: «Зато твой дух сломлен, и еще как! Вот почему ты утратил свой дар, старина. Ты сломался психически, духовно и физически. Ты больше не охотник, ты — добыча!»

Ратлидж заставлял себя думать, не обращая внимания на Хэмиша. Уилтон ждал, терпеливо наблюдая за ним. Ему очень нужен этот день. А унижаться и просить он не любит.

Ратлидж еще раз все обдумал. И принял решение.

— Что ж, ладно. Даю вам двадцать четыре часа. Но если вы меня обманете, клянусь Богом, я вас распну!

Уилтон покачал головой:

— Я прошу не ради себя, а ради Леттис!

На обратном пути в гостиницу Хэмиш негодовал: «Опять эта ведьма! Она тебя околдовала своими разными глазами, и ты потерял душу…»

— Нет, — сказал Ратлидж, глядя перед собой. — Я начинаю думать… — Он объехал большого рыжего пса, который мирно трусил по дороге. — Я начинаю думать, что я, наоборот, ее обрел.

«У тебя есть подозреваемый, свидетели, есть орудие и причина, по которой твой прекрасный полковник в то утро должен был умереть. Ты сделал дело, старина, не отказывайся от достигнутого!»

— Наоборот, до сих пор я ощупью бродил впотьмах, позволяя другим рассказывать, что случилось. Я был запуган тем, что другие могут увидеть мои страхи и обернуть их против меня. Я боялся неудачи, но почти ничего не сделал, чтобы ее предотвратить. Я был потерян — потерян! — и никак не мог вернуться назад, в 1914 год. Если я не справлюсь, то вполне заслуживаю того, чтобы меня снова заперли в проклятой клинике вместе с другими жалкими калеками. Если я хочу выжить, я должен бороться за выживание…

Весь день он рассортировывал улики, заканчивая отчет. Прежде чем его начать, он позвонил Боулсу в Лондон и сказал:

— У меня достаточно улик, чтобы требовать ордера на арест. Завтра в полдень. Улики сильные, но в деле есть подводные камни. Думаю, хороший королевский адвокат все докажет, и убийцу признают виновным.

Боулс выслушал его и заявил:

— От всей души надеюсь, что вы не собираетесь арестовать Уилтона! Утром мне звонили из Букингемского дворца; они хотят выяснить, стоит ли присылать своего представителя на похороны. Уилтон женится на подопечной Харриса…

— Передайте, пусть пришлют человека, который лично знал полковника Харриса. Он был хорошим солдатом и верно служил королю. Уилтон тут ни при чем.

— Ратлидж, если вы запорете дело, в Скотленд-Ярде вам голову снесут! Вы меня слышите? Не трогайте Уилтона до тех пор, пока не найдете такого бесспорного доказательства его вины, что даже сам Христос не сумел бы его оправдать! В противном случае вы бросите тень на королевскую семью и опозорите Скотленд-Ярд!

— Не опозорю, — ответил Ратлидж гораздо увереннее, чем чувствовал себя на самом деле. — Если же опозорю, утром в среду на вашем столе будет лежать мое прошение об отставке.

— И что толку, старина? Ведь вред уже будет причинен!

— Понимаю. Поэтому я и не спешу.

Ратлидж повесил трубку. Нечего сказать, начальство умеет поддержать в трудную минуту! Он почувствовал себя очень одиноким, брошенным.

В то же время одиночество придавало ему силы. Когда тебе кто-то верит, ты уязвимее. Ты поддаешься. Он давно уже рассказал бы кому-нибудь про Хэмиша, если бы было кому рассказать. Пока он горит в своем отдельном, личном аду, ему во многом гораздо спокойнее. Никто до него не дотянется. Никто не может его уничтожить. Он и без того втоптал себя в грязь.

Вечерело. Ратлидж исписал не один лист бумаги заметками и набросками будущей речи. Довольный результатом, он перечитал написанное. Об искусной работе детектива пока не было речи, да и само следствие еще не завершено, ведь он так и не нашел очевидцев самого убийства.

Кроме девочки и куклы. Лиззи была на лугу. Ничего удивительного; в ужасе от увиденного она едва не лишилась рассудка и поспешила спрятаться в уютный мирок, где нет ни чувств, ни мыслей, ни воспоминаний.

И все же она совсем не испугалась Уилтона, когда тот вошел к ней в комнату. Зато страшно кричит всякий раз, как к ней приближается родной отец…

Ратлидж встал из-за стола и начал беспокойно расхаживать по комнате. Он не любил целыми днями сидеть в четырех стенах. Может быть, именно поэтому не пошел по стопам отца и не стал адвокатом. Но после войны, после того, как его завалило землей в траншее, эта нелюбовь превратилась почти в клаустрофобию. Служа в полиции, он получал возможность много времени проводить на воздухе, а если и находился в помещении, то не ждал, пока стены начнут давить на него… Как сейчас.

Взяв пальто, Ратлидж вышел из номера, спустился по лестнице. Он решил прогуляться до церкви.

День заканчивался; торговцы подсчитывали барыши, сворачивали палатки, грузили их на подводы. Последние покупатели ходили от одной лавки к другой. У витрины модистки Ратлидж заметил Хелену Соммерс; та о чем-то серьезно беседовала с Лоренсом Ройстоном. Она стояла на тротуаре, а Ройстон сидел в одной из машин Чарлза Харриса. И одета Хелена была так же, как в воскресенье, когда Ратлидж видел ее в садике у гостиницы после службы и обличительных речей Мейверса.

Хелена улыбнулась Ройстону, отступила, и он поехал дальше. Заметив идущего навстречу Ратлиджа, Ройстон помахал ему.

Ратлидж подумал: Чарлзу Харрису повезло с управляющим. Немногие так самоотверженно трудятся на благо хозяина, не преследуя собственной выгоды. Возможно, Ройстон тратит на «Мальвы» больше времени и любви, чем способен был дать поместью сам Харрис. Не потому ли, что у Ройстона нет жены, которой он мог бы посвящать любовь и свободное время? Интересное предположение.

Хелена перешла улицу, увидела Ратлиджа и остановилась.

— Добрый вечер, инспектор! — Она показала ему шляпную картонку, которую несла в руке. — Я не захватила с собой черной шляпы. Но думаю, что завтра обязана пойти на похороны. Я не очень хорошо знала полковника, но как-то была у него в гостях… Думаю, я должна пойти на его похороны. Мистер Ройстон любезно согласился прислать за мной машину. — Выглядела она усталой. Словно прочитав его мысли, она добавила: — После вчерашней грозы мы буквально утопаем в грязи. Пришлось идти в город пешком; на велосипеде добраться не было никакой возможности. Энн страшно боится грома, поэтому она почти не спала — и я тоже. Но сейчас, похоже, прояснилось, причем во всех смыслах слова.

— Прекрасный день, — согласился Ратлидж.

— И я почти весь его потратила, угождая себе. Что ж, я пойду.

— Прежде чем вы уйдете, я хотел спросить… в то утро, когда убили Харриса, вы видели на лугу девочку — маленькую девочку, которая рвала цветы? Вы могли встретить ее либо до, либо после капитана Уилтона…

Хелена Соммерс наморщила лоб, припоминая:

— Н-нет. Но это не значит, что девочки не было. Я смотрела в бинокль и вполне могла не обратить на нее внимания. Детей в округе много; обычно я держусь от них подальше, потому что они распугивают птиц, за которыми я наблюдаю. Обычно рядом с лугом гуляют маленькие Пинтеры. Их дочка очаровательна, но ее брат ужасный болтун, даже если ему не отвечать. — Хелена улыбнулась, словно для того, чтобы ее слова не показались собеседнику слишком язвительными. — Не сомневаюсь, в будущем он станет известным политиком… Простите, мне надо идти. Энн, наверное, заждалась меня.

Она зашагала быстрой походкой сельской жительницы. Ратлидж смотрел ей вслед, гадая, в самом ли деле она так интересуется птицами или просто пользуется ими как предлогом, чтобы пореже бывать дома. А может, ее кузина любит оставаться одна? Находиться в безопасной, знакомой обстановке посреди довольно страшного мира. Подменяет реальность выдумкой… Его кольнула жалость. Он-то знал, какой суровой бывает жизнь к таким вот Энн, плохо приспособленным к жизни и созданным лишь для домашних хлопот и мелких житейских радостей.

Посмотрев на часы, он решил, что у него осталось время выпить перед ужином. Он заслужил! И времени для последнего дела, которое он себе наметил, у него еще предостаточно.

На пороге дома Пинтеров Ратлиджа приветствовала настороженная Агнес Фаррелл. Косые солнечные лучи, еще теплые, несмотря на половину десятого вечера, придавали ее лицу мерцание. Она посторонилась, пропуская его в дом. Агнес осунулась после бессонных ночей, глаза запали от тревоги.

— Как девочка? — спросил Ратлидж улыбаясь.

— Неплохо, — с сомнением ответила Агнес. — Ест. Спит. Но все равно страдает. Так крепко прижимает к себе куклу, будто это спасательный круг!

К матери подошла Энн, вытирая руки о кухонное полотенце.

— Инспектор? — встревоженно спросила она.

Болезнь дочки изнурила и ее, отняла уверенность молодости. На ее место пришел страх за ребенка. Лишь иногда страх затмевала слепая надежда на то, что скоро все опять станет как прежде — обычным, уютным.

— Добрый вечер, миссис Пинтер. Я пришел проведать Лиззи, — сказал Ратлидж, как будто навещать больных детей для него было самым обычным делом. — Можно?

— Да… — нерешительно ответила Энн, покосившись на мать.

Обе женщины посторонились, пропуская его. Тед Пинтер еще не вернулся из конюшни Холдейнов. Ратлидж вздохнул с облегчением. Он правильно рассчитал время!

Он зашагал к комнатке Лиззи, говоря что-то о хорошей погоде, которая пришла на смену дождю. Он пытался успокоить хозяек. Женщины следовали за ним по пятам — наверное, боялись оставлять его наедине с девочкой.

На низком столике у кровати горела лампа. Когда он вошел, Лиззи посмотрела на него большими серьезными глазами. Ратлиджу показалось, что девочка его не видит, то есть она видит чужого, незнакомого человека, который ее совершенно не интересует. В ее глазах не мелькнула искра естественного для ребенка любопытства. Она не покосилась на мать проверить, как та относится к гостю. Девочка по-прежнему была вялой, апатичной. Но она хотя бы не кричала, и Ратлидж решил, что это хороший знак.

— Что говорил доктор Уоррен? — спросил он, обернувшись через плечо.

Ему ответила Агнес:

— Сказал, что он на это надеялся, но такого не ожидал. Велел нам следить за ее состоянием… По-моему, сэр, доктор очень боялся, что Лиззи умрет. Она ведь буквально таяла на глазах!

— Она еще не совсем пришла в себя… — подхватила Энн, словно надеясь, что Ратлидж поймет намек и сразу уйдет.

Но Ратлидж подошел к кроватке.

— Лиззи! Я… друг доктора Уоррена. Он попросил меня сегодня зайти и посмотреть на тебя вместо него.

Девочка следила за его передвижениями, наблюдала за ним, но по-прежнему ничего не говорила.

Ратлидж не умолкал. Он рассказал Лиззи, что встретил на рынке женщину с корзиной клубники, а еще видел человека с ученой собакой, которая знает много всяких фокусов. Но девочку, похоже, ничего не заинтересовало.

Ратлидж не привык к детям. Он достаточно повидал печальных, голодных, напуганных, усталых маленьких беженцев на дорогах Франции и понимал: ему самому вряд ли удастся пробить стену ее молчания. Во всяком случае, придется не один день вести подготовительную работу, чтобы завоевать доверие девочки.

Он смотрел в голубые глаза Лиззи и думал, как до нее достучаться. Нет у него нескольких дней.

Хэмиш тихо сказал: «Такие глаза были у твоей Джин; ваши с ней дети могли быть очень похожи на Лиззи: такие же светловолосые и голубоглазые…»

Повернувшись к Агнес, Ратлидж спросил:

— У вас есть кресло-качалка?

Та удивилась:

— Да, сэр, есть; качалка для кормления. Она на кухне.

— Покажите!

Выйдя на кухню, Ратлидж понял, что помешал семье ужинать: на разделочном столе лежала разрезанная на части курица, на обеденном, рядом с половиной батона и блюдом с маринованными овощами, — миска с картошкой. В раковине грязные тарелки, на плите тихо посвистывал большой чайник. У камина стояло потертое, но еще вполне крепкое кресло-качалка без подлокотников, чтобы кормящей матери удобнее было кормить младенца грудью.

Он отнес его в детскую, развернул спинкой к двери и сказал Энн:

— Вам, наверное, надо помыть посуду на кухне? Потом я, если можно, выпью чаю. И задам вам несколько вопросов.

Ей не хотелось уходить, но Агнес распорядилась:

— Ступай, Энн. Я тебя позову, если понадобится.

Энн нерешительно переминалась с ноги на ногу, озабоченно глядя на Ратлиджа. Дождавшись, пока с кухни донесется звон тарелок, Ратлидж обратился к Агнес:

— Я не хочу ни пугать, ни смущать вашу внучку. Но, может быть, вы сядете в кресло, а ее возьмете на руки и немного покачаете? — Агнес кивнула. — Вот и хорошо! Я постою у двери. После того как Лиззи успокоится и привыкнет к новому положению, я скажу вам, что у нее спросить.

— Не знаю, сэр…

— Мои вопросы ей не повредят. Даже, наоборот, помогут. Поймите… мне непременно нужно знать, что она видела на лугу, где убили полковника Харриса!

— Простите, но рисковать ее здоровьем я не хочу! А если она видела… убийство?! Она из-за этого, наверное, так захворала… Мы не хотим ее терять! Особенно сейчас! — Агнес была женщина умная, она понимала, какая опасность грозит ребенку.

— Верьте мне, — тихо сказал Ратлидж. — Позвольте хотя бы попробовать!

Агнес подошла к кроватке, взяла внучку на руки, тихо что-то приговаривая, утешая. Потом осторожно села в кресло. Девочка дрожала, но не кричала. Агнес стала качать внучку, что-то тихо мурлыча себе под нос.

Боясь, что Агнес усыпит девочку, — а может, она именно на это и рассчитывала? — Ратлидж тихо сказал:

— Спросите, видела ли она мужчину с дробовиком.

— Детка, ты видела мужчину, который нес ружье? Большое, длинное ружье, которое очень громко стреляет? Ты его видела, солнышко?

Лиззи не шелохнулась.

— Ты испугалась выстрела, да? Ружье громко бабахнуло?

Молчание.

Агнес повторяла вопросы, переставляя местами слова, пробуя снова и снова, но Лиззи молчала. Правда, и не засыпала.

— Спросите, помнит ли она, как потеряла куклу.

Этот вопрос тоже не повлек за собой ответа, хотя Агнес задала его несколько раз в разных вариациях. Лиззи начала беспокойно цепляться за бабушкин фартук.

— Напрасно вы это затеяли, сэр! — тихо заметила Агнес.

— Тогда попробуем по-другому. Спросите… спросите, не видела ли она большую лошадь.

Агнес заворковала над девочкой, желая ее успокоить, а потом тихо, тем же тоном, спросила:

— А лошадка там была, ягненочек? Большая, красивая лошадка на лугу? Конь стоял тихо или скакал? Ты видела большого коня?

Лиззи перестала сосать палец, широко раскрыла глаза и напряглась, словно что-то припоминая.

Стоя на пороге, Ратлидж слышал, как Энн моет посуду на кухне и с кем-то тихо разговаривает или поет вполголоса, — он так и не понял.

— Кто-нибудь ехал верхом на коне? — Он досадливо вздохнул.

— На большом коне сидел всадник? Высоко в седле, как ты катаешься с папой? Ты видела того человека, солнышко? Как папу верхом на лошади? Ты видела его лицо…

Не успела она договорить, как Лиззи закричала. В тишине ее крик казался особенно громким и страшным. Агнес воскликнула:

— Что ты, что ты, родная, не бойся!..

— Папа! Папа! Папа! Папа! Нет… нет… не надо! — кричала Лиззи, извиваясь на руках у бабушки и крепко прижимая к себе куклу.

Из кухни прибежала Энн, послышались и другие шаги.

Ратлидж подошел к креслу и склонился над ребенком, как вдруг кто-то с силой отшвырнул его в сторону. Он ударился о стену, поцарапал щеку. Сзади загремел мужской голос:

— Не трогайте ее! Оставьте ее в покое! Черт вас побери, оставьте ее в покое!

Круто развернувшись, Ратлидж увидел Теда Линтера. Тот с искаженным от гнева лицом снова набросился на него. Лиззи застыла у бабушки на руках, зажмурив глаза. Она снова и снова повторяла:

— Нет! Нет! Нет!

Ратлидж пытался вырваться.

Энн кричала:

— Тед! Не надо!

— Чтоб вам провалиться, она и так настрадалась! Я не позволю вам ее мучить! — кричал Тед.

Лиззи замолчала так внезапно, что все, в том числе ее отец, застыли на месте. Глядя через его плечо, Ратлидж увидел лицо девочки: потрясенная, она широко раскрыла рот, забыв о крике. Сначала она крепко зажмурила глаза, потом чуть приоткрыла их… и вдруг распахнула широко и удивленно посмотрела на отца, словно не верила тому, что видит. И протянула к нему руки. На ее заплаканном личике расплылась широкая, сияющая улыбка. Тед шагнул к дочке, а та изумленно спросила:

— Папа?!

Тед издал странный горловой звук, бросился к дочери, схватил ее в объятия, прижал к груди. Лицо его сморщилось от слез. Энн подбежала к мужу и дочери, обняла обоих. Она тоже плакала.

Агнес, прижав обе руки к сердцу, как будто боялась, что оно выскочит из груди, поднялась с кресла и, оцепенев от ужаса, в упор смотрела на Ратлиджа.

Ошеломленный, Ратлидж стоял на месте, не до конца понимая, что же он сделал.

Хэмиш у него в голове снова и снова повторял: «Она ведь всего лишь ребенок… ребенок!»

Глава 19

Солнце почти совсем скрылось за горизонтом, когда Ратлидж вернулся на машине в Аппер-Стритем. Он очень устал; в голове теснились образы и догадки. Он поднялся в номер, никого не встретив по пути. Закрыл за собой дверь, остановился задумавшись.

Если показания девочки верны — а он жизнью готов был поручиться, что это так, — Мейверс никак не мог застрелить Харриса. Да он и сам был почти уверен в невиновности Мейверса. Смутьяну просто не хватило бы времени! Как ни соблазнительно записать Мейверса в подозреваемые, вероятность того, что он убил Харриса, ничтожна. Если только он тщательно все не продумал и не рассчитал.

Что еще изменили показания Лиззи? Кукла валялась рядом с живой изгородью на краю луга, почти скрытая под ветками и листьями. Девочка сидела там же; со своего места ей были видны и конь, и всадник.

Чаще всего Лиззи видела одного всадника — родного отца. Поскольку Пинтеры жили на холме, вдали от городка, они были не слишком хорошо осведомлены о последних событиях. Разумеется, Лиззи в своей жизни видела не одну лошадь и не одного всадника. Верхом катались многие мужчины и женщины. Но человек, которого она привыкла видеть на коне, был ее отцом…

И когда она услышала на лугу цокот копыт, она выбежала из укрытия и кинулась навстречу, ожидая увидеть отца.

Но на коне сидел не Тед Пинтер, а Чарлз Харрис. Он скакал к ней; испуганный конь понес.

Ничего этого Лиззи не знала — ведь лица всадника она не видела.

Выше шеи у него ничего не было. Девочка закричала; конь дернулся, и страшная ноша вывалилась из седла.

Лицом… точнее, грудью… в траву.

И Лиззи, решив, что видела ужасное, обезглавленное тело отца, бежала, бросив куклу.

А может, она была на лугу раньше, уронила куклу, вспомнила, где она ее оставила, и, по пути, чтобы забрать ее, встретила призрак смерти?

Ратлидж решил: не важно, как именно было дело. Важно, что Лиззи была на лугу и видела Чарлза Харриса верхом на коне — уже мертвого. Она не видела ружья, не видела Уилтона и не слышала выстрела.

А убийца не видел ее…

Возможно, Чарлза Харриса убили вовсе не на лугу!

Сержант Дейвис с самого начала говорил: никто точно не знает, где именно застрелили полковника. Сержант считал, что убитый вряд ли выпал из седла далеко от места убийства.

Ратлидж подумал: «Надо мне было взглянуть на тело».

И кое-что еще вдруг вспомнилось ему. Труп Харриса лежал ничком, а не на спине. Если бы его выбили выстрелом из седла, он бы упал на спину. Если же мертвец продолжал сидеть в седле… его окоченевшие колени крепко сжимали бока испуганного животного… В таком случае он вполне мог упасть и ничком.

Шепот Хэмиша в темноте казался громким, как крик: «Помнишь Стивенса? Ему оторвало голову снарядом, но он пробежал без головы еще несколько шагов… Потом тебе пришлось силой вырвать у него ружье — так крепко он его сжимал. Как будто по-прежнему убивал немцев, хотя сам того не знал. А вспомни Мактавиша и Тейлора… Одному пуля попала в сердце, другому в горло. Но они упали не сразу, а еще немного пробежали вперед!»

Да, правда, он видел такое.

Подойдя к кровати, Ратлидж включил лампу, а потом подошел к окну, положил руки на низкий подоконник и выглянул на тихую улицу. Холодный ветерок мазнул его по лицу, но он ничего не замечал.

Где же убили Харриса?

Не то чтобы такая подробность круто меняла дело. Если допустить, что полковника убили не на лугу, у Уилтона было больше времени, чтобы дойти до дома Мейверса, взять ружье и выследить жертву.

Но в таком случае кто-то мог видеть, как он нажимает на спусковой крючок, или слышать выстрел. И все же никто до сих пор ничего не сообщил.

У Марка Уилтона есть мотив убийства. И все же Ратлидж помнил другие дела, когда самый лучший мотив не обязательно приводил к убийству. Марк Уилтон и не отрицает, что в тот день гулял рядом с местом преступления. Накануне он поссорился с полковником, потому что тот собирался отменить свадьбу. Здесь все сходится: он решил убить Харриса до того, как тот обнародует свое решение.

И все же Ратлидж понимал, что ему полегчает, когда он ответит на два последних вопроса. Во-первых, почему Харрис отменил свадьбу? Во-вторых, где именно его застрелили?

Ратлидж выпрямился, снял галстук и пальто. Сегодня он вряд ли что-то сумеет сделать. Ночь, темно. Все спят…

Неожиданно для себя он снова повязал галстук и снял пальто со спинки стула. Что-то подталкивало его к действию, хотя он понятия не имел, что должен делать. Его гнало сознание того, что время на исходе.

Уилтон уверял, что не застрелится, не поступит как джентльмен. Дождется ареста, суда и приговора. Значит, он уверен в своей невиновности и надеется, что хороший адвокат сумеет добиться его оправдания. А если он все же виновен?

Ратлидж был почти уверен, что Уилтон не наделает глупостей до похорон. Если не ради себя, то хотя бы ради Леттис. Но вот после…

Боулс и Скотленд-Ярд, а возможно, и члены королевской семьи — все обрадуются, если Уилтон не будет предан суду. И все же Ратлидж, хоть и не испытывал злобы к подозреваемому, был настроен решительно. Он собирался довести дело до суда. На суде представленные им доказательства будут подтверждены или опровергнуты. Пусть суд решает, а он свое дело сделал. Если Уилтон покончит с собой, оставив хорошо продуманную предсмертную записку, то в глазах общественного мнения останется жертвой, а не злодеем. Его смерть посеет сомнения, достаточные для того, чтобы не прислушаться к показаниям Хикема, девочки и миссис Грейсон. При таких неясных обстоятельствах судья вряд ли признает дело закрытым.

Не выключая лампы, Ратлидж вышел из номера, спустился вниз по лестнице и направился к машине. В тишине звук заводимого мотора казался невыносимо громким, но тут уж он ничего не мог поделать. Скорее всего, гости, которые заранее приехали на похороны, крепко спят и ничего не слышат.

Он повернул в сторону поместья «Мальвы»; вел он быстро, фары ярко освещали дорогу. Но у самых ворот вдруг притормозил и, едва въехав в парк, остановился в зарослях рододендронов. Выключив фары, он вышел из машины и какое-то время постоял на месте, прислушиваясь.

Вдали лаяла собака. Лаяла одиноко, не встревоженно. Где-то за домом заухала сова. Над головой пронесся легкий ветерок. Ратлидж зашагал по тропинке прочь от дома и вскоре очутился в поле, отделяющем «Мальвы» от земли Холдейнов.

Ратлидж старался ступать неслышно. Он покосился на дом, оставшийся справа. Свет горел только в комнатах Леттис и в верхнем этаже, где жили слуги. Проходя мимо конюшни, Ратлидж услышал, как лошади перебирают ногами, хрустят сеном. Где-то кашлянул конюх. Во время войны Ратлидж часто ходил в разведку и научился двигаться бесшумно, сливаясь с ночью. Его темная одежда не выделялась на фоне деревьев, кустов и живой изгороди; он старался не выходить на открытые места и не спешить.

Час, а то и больше, он бродил по полям поместья, ища подходящее место, где мог прятаться убийца. Он наверняка стоял вдали от дома, чтобы никто ничего не услышал, чтобы на него не наткнулся случайно кто-нибудь из арендаторов, чтобы не увидели дробовик… Но где убийца караулил свою жертву?

Ратлидж велел себе осмотреть все еще раз. Он воевал в пехоте, а Уилтон летал… Возможно, они по-разному оценивают местность.

Что ж, ладно. Вот молодая роща… Вот высокая живая изгородь, в которой видны птичьи гнезда… Чуть поодаль небольшая лощинка, в которой можно залечь. Кусок стены, заросшей плетистыми розами; стена отделяет «Мальвы» от владений Холдейнов. Теоретически убийца мог стоять везде. Особенно в рощице. Ее не видно из дома, а в густых ветвях удобно спрятать дробовик. Живая изгородь почти везде не слишком густая, за ней не укроешься. Да и в лощинке тоже.

Неожиданно Ратлидж сообразил и другое. Пусть даже Уилтон считался женихом Леттис; его появление в «Мальвах» наверняка не прошло бы незамеченным. В то же время, скажем, Ройстон имеет полное право расхаживать и разъезжать по всему поместью, выполняя повседневные дела. Или Леттис, которая живет здесь с самого детства. Весной на свежевспаханных полях следы видны отчетливо…

Но Дейвис и Форрест пришли к выводу, что Чарлза убили на лугу, и никаких следов на полях не искали. Как и крови, как и осколков костей…

Наконец он повернул назад. Ему по-прежнему было не по себе; он тревожился, сам не зная почему. По спине пробежал холодок. Вернувшись к дому, он остановился на поляне и посмотрел на часы. Третий час ночи.

«Добропорядочные христиане сейчас крепко спят в своих постелях», — урезонил его Хэмиш.

Ратлидж сделал вид, что не слышит. В «Мальвах» сейчас траур; близких родственников у Чарлза нет. Приехавшие на похороны остановились в Уорике или в «Пастушьем посохе». Леттис сейчас совсем одна, как была одна всю прошлую неделю, после гибели опекуна.

Утром у него не будет возможности повидаться с ней до начала церемонии. Кроме того, приставать к ней с расспросами в такой день просто неприлично. После похорон гостей позовут на поминки, за которые так ратовал приходской священник. Тогда у него тоже не будет возможности поговорить с Леттис, как и сразу после поминок. А потом времени уже не останется…

Ратлидж решительно зашагал к парадной двери, на которой висел траурный венок. Немного постоял на крыльце и нажал кнопку звонка. Звонок в пустом доме звучал тревожно, как в каком-нибудь готическом романе, где ночной гость, как правило, несет дурные вести. В детстве его сестра любила читать такие романы перед сном. Бывало, накроется с головой одеялом, а сама дрожит от страха. Иногда, доведя себя до бессонницы, она прибегала к нему в поисках утешения.

Ратлидж еще улыбался, когда дверь открыл заспанный, впопыхах одетый Джонстон. Не сразу узнав инспектора, он испуганно воззрился на него.

— Что случилось?

— Мне нужно срочно поговорить с мисс Вуд. Но не пугайте ее, ничего страшного не случилось.

— Инспектор! Да вы хоть знаете, который час? Я не могу будить мисс Вуд среди ночи — завтра похороны, она должна выспаться!

— Да, я все знаю и приношу свои извинения. Но, по-моему, ей лучше побеседовать со мной сейчас, а не завтра, после похорон.

Он долго то уговаривал Джонстона, то угрожал, ссылаясь на свое служебное положение. В конце концов Джонстон, не включая света, поднялся наверх, оставив Ратлиджа в слабо освещенном холле.

Спустя какое-то время он услышал на лестнице шаги. Леттис была еще румяная после сна. Темные волосы каскадом спадали на спину; на ночную рубашку она накинула темно-зеленый халат. Она спускалась медленно, не сводя взгляда с ночного гостя.

— Извините, — сказал Ратлидж, — я бы не пришел, если бы дело не было таким важным. Долго я вас не задержу. Обещаю!

— Что-нибудь случилось? — спросила Леттис.

— Нет. Да. Я в некотором смысле оказался в затруднительном положении. Мне нужно с вами поговорить.

На нижней ступеньке она замялась, бросила взгляд на дверь кабинета, потом решилась:

— Туда, пожалуйста.

Он последовал за ней; она нашла выключатель, и в комнате вспыхнул ослепительно-яркий свет. Леттис жестом показала гостю на кресло, а сама села на диван и подобрала под себя ноги, видимо желая согреться. В кабинете было промозгло; Ратлидж согрелся, гуляя по полям, а Леттис, только что вставшей с постели, наверное, было холодно. Он заметил, что подошвы его ботинок и одна штанина запачканы землей. Леттис, окинув его внимательным взглядом, спросила:

— Где вы были?

— Гулял. Думал. Слушайте, сейчас я скажу, что не дает мне покоя. Сегодня… то есть вчера утром я поехал арестовывать капитана Уилтона, и он попросил меня повременить с арестом до после похорон, которые состоятся сегодня. Его просьба имела смысл. Я не хотел причинять вам еще больше горя или смущать вас.

Нахмурившись, Леттис ответила:

— Да, вы правы, гораздо тяжелее в такие минуты быть одной. Но ведь вы считаете, что человек, который будет завтра… точнее, уже сегодня… стоять рядом и поддерживать меня, — убийца Чарлза. Человек, который будет сидеть рядом, пока я буду его оплакивать… не понимаю, каким образом он облегчит мое состояние. Да и самому Марку вряд ли будет легко! Вы думаете, меня беспокоят лишь внешние приличия?! В прошлый понедельник я как-то справилась одна. Справлюсь и сейчас.

— Я не должен был всего этого вам говорить. По крайней мере, сейчас. Но вы знаете, на кого указывают все подозрения… и свидетели.

Леттис отбросила с лица прядь волос и тихо ответила:

— Да.

— Вы знаете, что мне известна причина ссоры. Свадьбу отменили. Вы сами говорили, что Чарлз был настроен решительно.

— Да.

— Вот вам и мотив убийства, мисс Вуд. Теперь понятно, почему Чарлз должен был умереть именно в прошлый понедельник, а не семнадцать лет назад, скажем, не через полгода и не в следующую пятницу.

— Да, я все понимаю. Я… и сама думала о том же.

Ратлидж вспомнил свое первое впечатление о Леттис Вуд — она знает, кто убийца.

— Но мне обязательно нужно знать, почему ваш опекун отменил свадьбу.

— А что говорит Марк? — спросила Леттис.

Ратлидж подался вперед; его нетерпеливая поза словно побуждала ее к признанию.

— Он говорит, что причина несущественна. Что она умерла вместе с Чарлзом. А я считаю, что она, наоборот, очень существенна. Более того, жизненно важна. Видите ли, я думаю, что, если свадьбу отменили по вполне веской причине, Уилтон решит не дожидаться суда. Вряд ли ему захочется, чтобы мы, докопавшись до истины, сделали ее достоянием гласности. Боюсь, что он предпочтет… поступить как джентльмен.

— По-вашему, он застрелится? — В глазах Леттис стояли слезы, готовые вот-вот хлынуть. — Вы совершенно уверены, инспектор?

— Я бы не пришел к вам сегодня, если бы не был уверен, что он так поступит. Не обязательно… но вполне вероятно, — добавил он, заставляя себя говорить искренне.

— А если я вам скажу… в конце концов, вы полицейский и поймете, в чем дело, и тогда все будет в точности как он боялся… И я буду всему причиной! — Не дав ему возразить, Леттис продолжала: — Нет, я не могу признаться сейчас, а потом сказать, что пошутила. Я не могу просить вас, чтобы вы обо всем забыли. Вы все равно не сможете забыть. В конце концов, такая у вас профессия — и отделить человека от профессии невозможно!

— Леттис… — Ратлидж и сам толком не понимал, почему вдруг обратился к ней по имени.

— Нет! Я потеряла Чарлза, и ничто не вернет его. Скоро я так или иначе потеряю и Марка. Я и без того чувствую себя виноватой, не хочу усугублять… Говорю вам, не хочу! — Слезы текли по щекам Леттис, но она не обращала на них внимания. Ее взгляд был прикован к его лицу. — Инспектор, вы когда-нибудь были влюблены, так влюблены, что, казалось, ваша жизнь принадлежит другому человеку без остатка? И вдруг, когда весь мир был окутан радостью и вы были самым счастливым, самым удачливым, самым любимым человеком на свете, счастье вдруг выхватили у вас, отняли навсегда, не объяснившись, не оставив никакой надежды… просто отобрали, и все?

— Да, — ответил он, подходя к окну и отворачиваясь, чтобы она не видела его лица. — Легче всего сейчас сказать, что между нами… между мной и Джин… встала война. И долгие годы разлуки. Но я знаю, все гораздо глубже. Она боялась… того, кто вернулся с фронта. Тот Иен Ратлидж, за которого она собиралась выйти замуж, ушел в 1914 году, а вместо него из армии через пять лет вернулся совершенно другой человек. Она больше не узнавала его. Более того, и я не уверен, что она — та самая девушка, которую помню я. Она продолжала жить в мире, связь с которым я утратил. Мне до сих пор никак не удается вернуться назад в тот мир. Я пришел с войны, рассчитывая повернуть время вспять. Но сделать этого нельзя. Так не бывает. — Ратлидж замолчал, вдруг сообразив, что он даже Франс ни в чем подобном не признавался.

— Да, — просто ответила Леттис Вуд. Хотя Ратлидж отвернулся, она видела его отражение в темном стекле. — Повернуть время вспять невозможно. Нельзя вернуться туда, где безопасно и уютно.

Ратлидж по-прежнему стоял к ней спиной; мысли его блуждали далеко.

— Инспектор Ратлидж, — сказала Леттис, — не взваливайте на меня еще одну ношу. Не просите принять решение за Марка Уилтона.

— Я уже сделал это, придя сегодня сюда.

— Черт вас побери!

Он обернулся. Ее лицо превратилось в застывшую маску гнева и боли.

Неожиданно он все понял. Ответ появился из ниоткуда, как будто прилетел в ночи. И все же Ратлидж знал, что их с Леттис объединяет боль потери. Он ведь с самого начала угадал в ней родственную душу.

Леттис Вуд горевала не по Марку Уилтону. Она горевала по Чарлзу Харрису. И любила она Чарлза Харриса, который не дал ей выйти за Уилтона. Харрис отменил свадьбу, потому что сам хотел жениться на своей подопечной, а она… хотела получить его.

Леттис заметила выражение его лица и догадалась, что раскрыта. Во мгновение ока она соскочила с дивана, собираясь выбежать из комнаты, вернуться в безопасность и уют своей спальни.

Ратлидж схватил ее за руку, развернул к себе лицом. Он держал ее очень крепко, но она вырывалась, не замечая боли. Длинные темные волосы хлестали его по лицу и рукам.

— Ведь это правда? Скажите же!

— Нет… нет, пустите меня, я не желаю ничего говорить! Я убила Чарлза, его кровь на моей совести, и я не убью еще и Марка! Пустите меня!

— Вы ведь любили его, да? — спросил Ратлидж, хватая ее за плечи и встряхивая.

— Боже правый… да, я любила его!

— А Марка… вы любили когда-нибудь? Вы были в него влюблены?

Она перестала вырываться и почти застыла в его объятиях. Потом заговорила — устало, рассеянно, как будто слова требовали от нее больше сил, чем у нее имелось. И все же она не отворачивалась, не прятала лицо и свои странные, разные глаза.

— Была ли я влюблена в него? О, да… мне так казалось. Чарлз привез его к нам погостить; он считал, что Марк мне понравится, что я полюблю его. Так и произошло. Я уверяла себя, что мои чувства к Чарлзу — всего лишь девичья влюбленность, глупость, из которой я со временем вырасту, и лучше мне поспешить, прежде чем я испорчу наши с ним прежние отношения, зародившиеся с тех пор, как я была маленькой, испуганной девочкой… Мы нежно любили друг друга, и его любовь успокаивала, утешала меня.

Леттис глубоко вздохнула, словно пытаясь взять себя в руки.

— И вот две недели назад… в четверг… я расставляла по вазам цветы в гостиной. Вошел Чарлз, и вдруг… одна ваза упала с полки. Он бросился ко мне, и… сама не знаю как я очутилась у него в объятиях, он прижимал меня к груди, и я слышала, что его сердце бьется так же часто, как и мое. А потом он поцеловал меня.

Леттис закрыла глаза — видимо, вспоминала тот поцелуй; потом глаза открылись, и Ратлидж увидел в них пустоту и боль.

— Он первым пришел в себя. Нахмурился, попросил у меня прощения, уверял, что ошибся. А потом он ушел — повернулся и ушел. Я искала его повсюду. Наконец я нашла его в гостинице, где он обедал. Чарлз вывел меня в садик, где никто не мог нас подслушать, и стал уверять, что это не любовь. Просто он слишком много времени провел вдали от Лондона, слишком долго пробыл без женщины, а прикоснувшись ко мне, вдруг забыл, кто я. В нем говорила только его потребность. Но я сразу поняла, что он говорит неправду. Нас с ним потянуло друг к другу. Несколько дней после того случая он не разговаривал со мной, не желал меня слушать. Более того, он старался меня избегать, как будто я была заразная. А в субботу я подкараулила его. Дождалась, пока он поднимется к себе в комнату. Я вошла и сказала, что не выйду за Марка, что это будет нечестно по отношению к Марку и что свадьбу так или иначе придется отменить. А он ответил только: «Ладно», как будто я сказала ему, что кошка только что окотилась или что дождь принес саранчу, — что-то малозначащее, пустое… В воскресенье… в воскресенье я снова поднялась к нему в комнату, когда он переодевался к ужину. Я застала его врасплох, иначе он не впустил бы меня. Он застегивал запонки, а потом поднял голову и посмотрел на меня. Увидев его лицо, я… убежала. В его глазах, когда он смотрел на меня, я прочла… такую глубокую любовь, что едва не задохнулась. Он побежал за мной, попросил прощения за то, что так меня напугал, а потом снова начал целовать меня, и комната закружилась у меня перед глазами, я не могла дышать, не могла думать. С Марком я ни разу не испытывала ничего подобного, он… был каким-то равнодушным, как будто мысленно был где-то там, в облаках, со своими самолетами. Как будто сердце его было отключено, и я не могла его оживить. А Чарлз был совсем другим. В тот миг мне стало все равно, женится он на мне или нет. Я поняла, что в моей жизни никогда не будет другого мужчины. Он отпустил меня, велел все тщательно обдумать, не спешить с выводами, повторял, что между нами большая разница в возрасте, что я не могу ни в чем быть уверенной, да и он тоже, что мы не разобрались в своих чувствах. Потом речь зашла о долге и чести — Чарлз говорил, что нам надо будет на какое-то время уехать… я улыбалась и уверяла его, что никуда не спешу. Но я знала, что мне нечего решать и что я самая счастливая… в тот миг я была самой счастливой женщиной на Земле. О Марке я тогда даже ни разу не вспомнила! А на следующее утро наступила расплата. Предыдущую ночь мы с Чарлзом провели вместе. Всего одну ночь! Но воспоминания о ней я унесу с собой в могилу, потому что это оказалось за пределами всего, что я знала и даже надеялась ощутить…

Ратлидж снова вспомнил, как во время первой встречи Леттис сказала: «Я не ездила верхом в то утро…» Тогда он спросил, как вел себя Чарлз наутро после ссоры. Она не солгала, она ведь в самом деле не поехала кататься. Другое дело — почему не поехала! Утром она все же видела Харриса.

— Жалости мне не нужно. Я не хочу, чтобы люди указывали на меня пальцами, шептались, что у меня была интрижка с Чарлзом и я послужила причиной его гибели. Я думала, у вас хватит улик и без меня… и найдутся свидетели, которые приведут вас к его убийце. Когда вы пришли в тот первый раз, я подумала, что смогу быть счастливой, лишь когда увижу, как Марка повесят. Но у двери топтался сержант Дейвис, и я поняла: все, что я вам скажу, еще до обеда станет известно всему городку.

— А сейчас? Какие чувства вы испытываете по отношению к Уилтону сейчас? — спросил Ратлидж, нарушая молчание.

Леттис покачала головой:

— Наверное, Чарлза все-таки убил он — все указывает на него. Но… мне как-то не верится, чтобы Марк застрелил Чарлза в приступе гнева, уничтожил его, повел себя так злобно и мстительно. Он ведь… не злой по натуре, не страстный, не порывистый. В нем есть честность, сила.

— Он бы не стал за вас бороться?

— Нет, стал бы, — тихо ответила Леттис. — Но по-своему.

Глава 20

На следующее утро Ратлидж проснулся в девятом часу с тяжелой от недосыпа головой. Почти всю ночь он не мог заснуть. Почти до шести утра он слушал, как бьют часы на колокольне. Уже рассвело, на деревьях пели птицы. Наконец он погрузился в неглубокий сон, который не освежил его и не придал ему сил.

Накануне он пробыл у Леттис больше часа. По ее просьбе он посидел с ней до тех пор, пока она не почувствовала, что может заснуть. Он думал, что ей станет легче, когда она выговорится. Но, уже закрывая за собой дверь, он услышал ее последние слова:

— Если бы мне пришлось повторить все сначала, я бы любила его точно так же. Только мне жаль, что сейчас я растеряла всю свою храбрость и не сказала больше, чем собиралась.

— Понимаю.

Леттис склонила голову, внимательно глядя на него. Глаза ее были печальными.

— Да. Я вижу, что вы понимаете. Не унижайте Марка. Если он виновен, повесьте его… если так надо… но не ломайте его.

— Даю вам слово, — пообещал Ратлидж, и Хэмиш спорил с ним весь обратный путь до Аппер-Стритема.

Наскоро позавтракав, Ратлидж отправился к дому Давенантов. Но горничная Грейс сообщила ему, что капитан уже уехал в «Мальвы». Миссис Давенант собиралась проводить его до церкви, чтобы посмотреть, хорошо ли разложены цветы. Ратлидж вернулся в центр городка. В переулке напротив церкви уже толпился народ, хотя было всего начало десятого. Из Уорика и других мест прибывали автомобили и экипажи. Они выстроились в ряд. Рядом с машинами группами стояли люди. Все тихо переговаривались.

В половине десятого низко и печально зазвонил колокол. Погребальный звон разносился на всю округу. Катафалк уже подъехал; роль носильщиков исполняли солдаты из полка Чарлза. Они внесли в церковь дубовый гроб с бронзовыми ручками. При ярком свете их мундиры казались красными, как кровь.

Ратлидж прошел внутрь; ему хотелось проверить, где Салли Давенант. Вскоре он увидел ее; она поправляла венки. Карфилд величественно приветствовал первых пришедших; он плыл между скорбящими, как белый голубь в стае ворон. Ратлидж вышел на улицу.

Пришла Кэтрин Тэррант; заметив его, она кивнула и быстро прошла в церковь, не глядя по сторонам. Жительницы Аппер-Стритема подчеркнуто не замечали ее, но несколько приезжих из Лондона заговорили с ней, как со знакомой.

Увидев сержанта Дейвиса, Ратлидж остановил его и спросил:

— Вы не видели Ройстона? Мне нужно с ним поговорить. — Он собирался попросить управляющего пригласить его на поминки, где можно будет присмотреть за Уилтоном. Кроме того, он хотел послушать соображения Ройстона относительно того, где могли убить Чарлза.

Дейвис покачал головой:

— Он должен был приехать заранее и встречать приезжих… Мистер Холдейн уже здесь, беседует с гостями. Тот, светловолосый.

Ратлидж увидел высокую, стройную фигуру, которая перемещалась от одной группы к другой. Салли Давенант присоединилась к Холдейну в тот миг, когда подъехала машина с Леттис Вуд и Марком Уилтоном. Лицо Леттис закрывала вуаль из черного шелка. Она грациозно подошла к сослуживцам Чарлза; офицеры обернулись поприветствовать ее. Леттис отвечала на вопросы и кивала, высоко подняв голову и расправив плечи. Рядом с ней стоял задумчивый Уилтон. Приехал и чиновник из военного ведомства — Ратлидж помнил его по Лондону. Подчеркнуто спокойную Леттис офицеры провожали восхищенными взглядами.

«Сплошное притворство, — бурчал Хэмиш. — Мы складывали мертвецов штабелями, как дрова, и поскорее сжигали, пока они не начинали вонять. А здесь, посмотрите-ка, целый спектакль. Позор для честного солдата!»

Ратлидж делал вид, что не слышит Хэмиша; он осматривал толпу. Все пошли в церковь. Колокол над головой отсчитывал годы жизни покойного. Ратлидж заметил, что на ступеньках Леттис споткнулась. Уилтон поддержал ее.

Пропустив всех, Ратлидж подошел к машине из поместья «Мальвы». Она должна была увезти Леттис на поминки. За рулем сидел опрятный помощник конюха в форме.

— Где Ройстон? — спросил у него Ратлидж. — Он уже приехал?

— Не знаю, сэр. Сегодня я его не видел, — ответил помощник конюха, коснувшись фуражки. — Перед тем как мы уехали, мистер Джонстон как раз искал его.

В церковь быстрой походкой проследовал инспектор Форрест. Колокол умолк; изнутри донеслись строгие и величественные звуки органа. Низкие ноты как нельзя лучше передавали боль утраты.

Ратлидж негромко попросил Форреста:

— Не сводите глаз с Уилтона! Не упускайте его из виду! Это важно.

— Хорошо, — на ходу кивнул Форрест.

Ратлиджу снова стало не по себе. Как и раньше, он остро чувствовал, что время уходит, утекает, как песок между пальцами. Он не понимал, в чем дело. Подняв голову, он увидел Мейверса. Тот брел по кладбищу, понурив голову и ссутулив плечи.

Напротив церкви остановилась машина доктора Уоррена. Проходя мимо Ратлиджа, доктор сказал:

— Хикем в том же состоянии — ему не лучше и не хуже; и все же он держится и даже начал есть. Почему вы не в церкви?

— Не знаю, — ответил Ратлидж, но Уоррен уже ушел.

Повинуясь неясному порыву, Ратлидж обошел церковь кругом. Куда направится Мейверс — к себе домой? Срежет путь через поля? Но Мейверс как сквозь землю провалился. Ратлидж зашагал в сторону поля. Добравшись до перекладины буквы «Н», ведущей к границе поместья «Мальвы», он вдруг свернул в другую сторону, оставив дом Мейверса за спиной, и вскоре подошел к живой изгороди, лугу и рощице, где нашли тело. Вчера, в темноте, здесь все казалось совсем другим. Зловещим, полным грозных теней. Теперь перед ним была обычная роща, открытая, залитая солнцем; между деревьями плясали длинные и узкие, как копья, лучи света. Над лугом кружили бабочки.

Ратлидж шел дальше. Множество ног и прошедшие ливни начисто смыли с земли все следы, способные подвести его к правильному ответу. Где умер Чарлз Харрис? Где кровь, где осколки костей?

Солнце припекало, ветра не было. Из церкви донеслись звуки знакомого с детства гимна: «Твердыня наша — вечный Бог». Вполне уместный гимн на смерть солдата.

Хэмиш, напряженный и настороженный, до сих пор помалкивал, как будто ждал, когда можно будет вернее нанести удар, и вдруг сказал: «Не нравится мне это. Бывало, я ходил в патруль по ночам, немцы один за другим вылезали из окопов, и у меня все зудело от страха».

— Сейчас не ночь, — произнес Ратлидж. Звук собственного голоса его не утешил, только укрепил в мысли: что-то не так.

Он вышел из церкви минут двадцать назад, бессознательно ускоряя шаг. Лоб у него покрылся испариной, но он не остановился. Его как будто кто-то подталкивал в спину: скорее, скорее! До рощи осталось совсем недалеко.

В чем дело? Куда он так спешит?

С самого начала он боялся, что растерял навыки, какими когда-то обладал. Возможно, оттого он слишком усердно прислушивался к себе, гадая, сохранил ли прежний дар. Но ничего в себе не находил, только пустоту. А вчера ночью ему вдруг удалось что-то нащупать. Он почти вспомнил свое прежнее чутье. Он всегда больше доверял собственной интуиции, а не словам других. Другие не сомневались в том, что Харрис погиб там или примерно там, где упал. Все были уверены, что никто из жителей Аппер-Стритема не мог убить полковника. Все были уверены, что Уилтон невиновен, а он нашел трех свидетелей, которые — правда, косвенно — подтверждают его вину.

Убийца найден… Найден ли? Почему он не испытывает радости, как бывало всегда, когда он раскрывал тяжкое преступление? Может, дело в том, что у него только косвенные, а не прямые улики? Или он все же что-то упустил, просмотрел важную деталь, которую непременно заметил бы пять лет назад? Он и сейчас бы все сразу понял, если бы только не был так напряжен… Да, он упустил что-то важное!

Он брел по полю напрямик, топча молодые побеги. Ноги несли его вперед как будто сами по себе.

Чего-то не хватает. Или кого-то? Да, вот оно! Он опросил всех, кого считал важными свидетелями, кроме одного человека.

Он не задал ни одного вопроса по существу Мэгги Соммерс! Не спросил, что она видела и слышала в последнее утро жизни Чарлза Харриса. Он заранее решил, что она ничего не знает. А ведь Мэгги живет совсем рядом с «Мальвами», через каменную стену, а полковник Харрис иногда катался неподалеку… Несмотря на свою застенчивость, она даже приучилась иногда махать ему в ответ.

Проезжал ли Харрис в то последнее утро мимо ее домика? И видела ли Мэгги еще кого-то?

Ратлидж выругался. Досадуя на ее застенчивость, он не придавал ей — как, впрочем, и все остальные! — особого значения и, уж конечно, не видел в ней свидетельницу.

Он шагал по полю, полной грудью вдыхая запах сырой земли, согретой солнцем.

Почему никому не пришло в голову расспрашивать Мэгги Соммерс? Она последний человек, который добровольно даст показания. Видимо, для нее общаться с другими людьми — невыносимая мука. И все же теперь, когда Ратлидж уже не сомневался, что Чарлза Харриса убили не на лугу, а в другом месте, показания Мэгги приобретают важнейшее значение. В ее власти отправить Уилтона на виселицу или, наоборот, полностью оправдать!

Мэгги, как понял Ратлидж, вполне может держать в руках разгадку убийства. Вот что он совершенно упустил из виду! Он не сводил взгляда с каменной стены; теперь он видел ее в новом свете. Мэгги по понедельникам с утра развешивает во дворе белье. Мэгги работает в заросшем саду. Мэгги всегда дома и живет близко от поместья «Мальвы». Она слышит цокот конских копыт. И выстрел из дробовика она тоже слышит наверняка. Мэгги видит убийцу, который прячется за деревьями, в лощине или поднимается по склону. Робкая, пугливая Мэгги боится незнакомцев; она всегда настороже и следит за округой, чтобы можно было спрятаться в домике прежде, чем заметят ее саму. Убийца, который караулит жертву, даже не догадывается о свидетельнице, которую он никогда не удостаивал и взглядом!

Сейчас самое время поговорить с Мэгги, пока Хелена на похоронах. Ратлидж ускорил шаг, словно боялся, что женщина куда-нибудь уйдет или с ней что-нибудь случится. Он ругал себя за слепоту, за то, что смотрел, но не видел, и утратил прежнюю хватку.

Со стороны домика донеслись какие-то звуки — вначале они были неразборчивыми, потом сделались громче.

Гоготала гусыня. Что-то встревожило птицу; Ратлидж сразу понял это. Гусыня горланила не переставая.

Ратлидж пустился бежать, не обращая внимания на аккуратные рядки молодой поросли под ногами; он спотыкался на мягкой земле, с трудом сохраняя равновесие. Он не сводил глаз с увитой розами стены, которая отделяла «Мальвы» от владений Холдейнов и домика Соммерсов.

Хелена уехала в город на похороны. Мэгги осталась одна…

Теперь он услышал и человеческие крики. Женские крики ужаса — и мужские. Мужчина ревел, словно от боли. Ратлидж уже не бежал, а словно летел над землей, рискуя упасть и свернуть шею. Он забыл обо всем. Крики делались все громче. Теперь в них слышалась даже не боль, а нечто запредельное.

Добежав до стены, он положил ладони на край, одним движением перемахнул на другую сторону, не обращая внимания на шипы, которые впивались в одежду. Он приземлился прямо на жалкую клумбу, которую Мэгги разбила у стены, безжалостно смяв молодые побеги.

На дорожке, у самой калитки, стояла машина. Она была пуста. Не тратя времени, Ратлидж ринулся в домик.

Ему навстречу выбежала гусыня; она пошла на него, злобно шипя и растопырив крылья.

Ратлидж грубо отшвырнул птицу в сторону и взбежал на крыльцо. Вдруг дверь домика настежь распахнулась, и на крыльцо выбежал человек. Лицо его представляло собой сплошную кровавую маску, рубашка порвана и пропитана кровью, брюки изрезаны.

Ратлидж не сразу узнал Ройстона. На плече его зияла глубокая рана — виднелась даже бело-синяя кость. Ройстон упал с крыльца в траву, не замечая инспектора, преградившего ему дорогу.

Забыв, что раненому больно, Ратлидж схватил Ройстона за здоровое плечо и круто развернул к себе лицом.

— Черт вас побери! — закричал он. — Что вы…

Крики в доме продолжались.

— Осторожно! — воскликнул Ройстон. — Она… у нее топор! Ребенок… девочка…

Ратлиджу удалось поддержать его, но Ройстон быстро терял кровь, и с каждым вздохом говорил все слабее:

— Девочку… убил я…

Не в силах больше терпеть, Ратлидж вбежал в домик; глаза не сразу привыкли к полумраку, но все же он заметил на полу женскую фигуру в черном. Она скорчилась у темно-коричневого дивана. Два темных пятна сливались в одно. Фигура на полу показалась ему страшной, уродливой. Его вдруг охватил первобытный ужас.

Нагнувшись, он схватил женщину за плечи:

— Как вы? Он вас ранил? Что он с вами сделал?!

Она посмотрела на него снизу вверх; лицо ее было мертвенно-белым, глаза большие, дикие. В окровавленной руке она сжимала топор. Кроме Мэгги, в заставленной разномастной мебелью комнате никого не было.

Он усадил ее на диван, и она, откинувшись на спинку, закрыла глаза.

— Он умер? — спросила она голосом испуганной девочки.

— Нет… я так не думаю.

Мэгги попыталась встать, но Ратлидж силой усадил ее на диван, стараясь понять, сколько на ней собственной крови и сколько — крови Ройстона.

— Я позову на помощь… найду Хелену и привезу ее… из церкви…

Мэгги затрясла головой. Несмотря на полуобморочное состояние, она, похоже, понимала, что он говорит. Глаза ее повернулись к закрытой двери в дальнем конце комнаты.

— Она там, — прошептала Мэгги.

Кровь застыла у Ратлиджа в жилах.

— Я пойду…

— Нет… оставьте ее! Надеюсь, она мертва!

Он неправильно истолковал смысл ее слов, думая, что она говорит: смерть предпочтительнее грядущей катастрофы.

— Я видела, как она его убила, — продолжала Мэгги, не сводя взгляда с закрытой двери. — Я все видела! Она застрелила полковника Харриса. И все зря, оказалось, что это не он… она только думала, что это он, но Мейверс сказал… а потом тот человек подтвердил, что все правда, что девочку убил он!

— Какую девочку? — спросил Ратлидж, думая о Лиззи.

— Маленькую Хелену, кого же еще? Мистер Ройстон задавил ее машиной… он ехал в машине полковника Харриса! И потом прислали чек, выписанный от имени полковника. Вот мы и думали… столько лет думали… что девочку убил полковник… а оказалось, не он! Хелена все неправильно поняла! — В глазах Мэгги внезапно сверкнуло торжество, как будто ей доставляло мрачное удовольствие думать, что Хелена в чем-то ошибалась. — Тетя Мэри и дядя Мартин всегда говорили, что она лучше меня, она такая красивая, такая умная, такая бесстрашная… Они говорили: жаль, что машина задавила Хелену, а не меня. Понимаете, меня-то они удочерили, я не была их родной дочерью… — За ее словами крылась целая жизнь, полная страданий. Ужасная жизнь! В автокатастрофе погиб не тот ребенок. Ее винили в том, что она осталась жива. — Они согласились взять деньги, но их оказалось недостаточно. Им нужна была Хелена. Но она умерла. А я осталась жива.

Ратлиджа не очень интересовало детство Мэгги, потому что Ройстон на крыльце умирал от потери крови. Кто — или что — прячется за закрытой дверью спальни?

— И когда Хелена узнала, что полковник живет здесь, совсем рядом, за стеной… что он наш сосед…

Ратлидж выпрямился; тяжело дыша, он повернулся к Мэгги спиной и направился к спальне. Последние пять минут Хэмиш у него в голове бормотал без умолку, дополняя медленное, мучительное признание Мэгги, но Ратлидж гнал его прочь. Перед глазами стояла дверь, из-под которой вытекала струя крови. Дверная ручка тоже была испачкана красным…

Мэгги догнала его.

— Нет! Оставьте ее в покое! Я не пущу вас к ней… пусть умирает!

С неожиданным проворством она оттолкнула его, вбежала в спальню, захлопнула дверь и заперлась на ключ. Ратлидж никак не сумел бы ей помешать.

— Мэгги! — закричал он, молотя в дверь кулаками, но услышал в ответ лишь истерические рыдания. Она взяла с собой топор. Ратлидж решил высадить дверь плечом или выбить ее ногой.

На это ушло три попытки. Когда дверь наконец повисла на петлях, он ввалился в спальню, едва не упав.

В комнате была всего одна кровать, узкая, аккуратно застеленная, теперь залитая кровью. На кровати лежала Мэгги. На фоне красивого стеганого покрывала лимонного цвета она казалась безобразной кучей тряпья. На полу в изножье кровати валялся брошенный топор. Ратлидж озирался по сторонам, но больше никого не увидел. Где Хелена? Окно закрыто, чулан пуст… Он подошел к кровати, осторожно перевернул лежащую на ней женщину. На покрывале растеклась лужа крови, уже загустевшая. От нее шел едкий запах. Большой нож с рукояткой слоновой кости глубоко вошел в грудь. Ратлидж сразу понял, что не в силах что-либо сделать.

Ее глаза уже не видели его. Но она была еще жива.

— Я должна была так поступить, — сказала она. — Больше не могла этого выносить. И она все знала. Она всегда все понимала еще прежде меня. Только в одном она ошиблась — насчет полковника. Ведь правда, она из-за него попадет в ад? А я попаду на небо, к ангелам, да? Больше нам с ней не нужно ничем делиться… Особенно тем, что на ее совести.

— Где она его убила? — спросил Ратлидж.

— У стены. Он приехал поговорить с Мэгги. У нее там был спрятан дробовик, в розах — он ничего не видел. Она спросила, кто вел машину, которая задавила Хелену. Но он ее не слушал; он велел ей не быть дурой, говорил, что она расстроена и потому не может нормально соображать. Тогда она его убила — подняла ружье и выстрелила в него, прямо в голову. Лошадь понесла, а кровь все лила. Вот что было самое ужасное. Ужас…

Мэгги замолчала. Изо рта вытекла струйка крови. По ее позе он понял: это конец. Жить ей оставалось несколько минут, не больше. Он никак не мог остановить кровотечение, и никто больше не мог исцелить разорванную плоть. Но он сидел рядом с ней до тех пор, пока глаза у нее не остекленели. Тогда он встал и начал обыскивать домик.

Дробовик он нашел в чулане. На столе в гостиной стояли остатки завтрака. Жилой оказалась только одна спальня в домике; во второй матрас лежал скатанный, завернутый в простыню. Он просмотрел два сундука с одеждой, обыскал все шкафы и чуланы, заглянул подо все, где могло лежать тело. И ничего не нашел.

Впрочем, Ратлидж уже не удивлялся.

Разорвав простыню на полосы, он вышел на крыльцо и стал перевязывать окровавленное плечо Ройстона. Гусыня, почуяв кровь, попятилась от машины на дорожку. Это была машина Ройстона. Он приехал, чтобы отвезти Хелену в церковь…

Ройстон очень ослаб, но был еще жив. Ратлидж, которому на войне не раз приходилось перевязывать товарищей, сделал все, что мог, чтобы остановить кровотечение, а потом окликнул Ройстона. Сейчас ему нельзя терять сознание, нельзя спать.

Ройстон открыл глаза, угрюмо посмотрел на Ратлиджа. Из его груди вырвался мучительный стон.

— Там… — с трудом, хрипло выговорил он.

— Все кончено, — отрывисто ответил Ратлидж.

— Я приехал раньше времени… Ко мне вышла Мэгги и стала расспрашивать… о том несчастном случае. Столько лет назад! По ее словам, Мейверс что-то сболтнул у церкви, а Хелена ей передала. Потом она пошла в спальню за Хеленой. И Хелена вышла с топором. Я не… ничего не мог поделать. Если бы не вы…

— Перестаньте!

— Нельзя оставлять здесь Мэгги! Не оставляйте ее с этой сумасшедшей!

— Мэгги умерла.

— Боже правый!

— И Хелена умерла вместе с ней.

— Что?! Она убила свою кузину?

— Хелену убили вы. Задавили много лет назад, когда ехали в машине полковника Харриса. Вам тогда было двадцать лет. Вы сами мне рассказывали.

— Ничего не понимаю…

— Никакой Хелены не было. Только… Мэгги, которой много лет твердили, что Хелена лучше, умнее и сильнее ее. Постепенно она сама во все поверила. И попыталась превратиться в Хелену, только у нее ничего не получилось. Зато Хелена возродилась внутри ее… — Ратлидж вздрогнул, вспомнив о Хэмише и гадая, не обретет ли в будущем голос у него в голове плоть и кровь и не начнется ли у него раздвоение личности, как у Мэгги Соммерс. — Чарлза Харриса застрелила Хелена.

Он помог Ройстону подняться, довел его до машины и понесся в Аппер-Стритем.

Доктора вызвали из церкви. Прежде чем обработать рану, он выставил из операционной всех, кроме Ратлиджа. Инспектор стоял на пороге и смотрел, как доктор ловкими, длинными пальцами ощупывает рваную плоть.

— Не знаю, как это случилось, — буркнул Уоррен, обернувшись через плечо. — Его жизнь висит на волоске; чудо будет, если выживет. Но сложение у него крепкое. Думаю, мы сумеем его спасти. Я не сдамся без боя…

Парадная дверь открылась; Ратлидж услышал голоса Уилтона и Форреста.

Он вышел поговорить с ними, оставив Уоррена делать свое дело.

Позже он позвонил в Лондон. Боулс был мрачен; он хотел знать, как Ратлидж решил поступить с Уилтоном.

— Ничего. Уилтон полностью очищен от подозрений. Я нашел убийцу. Она мертва…

— Что значит «она мертва»? Кто такая «она»?

Ратлидж все ему рассказал. Боулс внимательно слушал, время от времени вставляя ворчливые замечания. Под конец он сказал:

— Ничего не понимаю…

— Знаю. Но жизнь бедняжки была такой незавидной… Я не виню ее в том, что она захотела оживить в себе Хелену. Наверное, придется навести справки в управлении полиции Дорсета. Надо выяснить, что им известно о Мэгги. Думаю, дело окажется вполне простым. Никаких сюрпризов я не жду.

— Как могут две женщины жить в одном теле?!

Ратлидж не ответил. Как он мог объяснить все, не выдав себя? Как ни странно, Хелена ему даже нравилась. Может быть, и Хэмиш кому-нибудь когда-нибудь понравится больше Иена Ратлиджа… Последняя мысль испугала его. Врач в клинике уверял его: несмотря на то что Ратлидж слышит голос Хэмиша в голове, он не сумасшедший, потому что он знает, что Хэмиша не существует. Но с Мэгги дело обстояло по-другому. Она хотела, чтобы Хелена жила, существовала на самом деле. И виной всему не врожденное безумие, а желание угодить двум черствым, эгоистичным взрослым. Бедняжка Мэгги пыталась стать той дочерью, какую родители потеряли и оплакивали. Застенчивый, испуганный ребенок отчаянно хотел любви… и вот, наконец, оживил в себе Хелену. А Хелена, неожиданно наткнувшись на Чарлза Харриса, вдруг захотела ему отомстить. Мэгги совсем запуталась; ей угрожала опасность потерять саму себя. И когда Хелена набросилась на Лоренса Ройстона, Мэгги каким-то чудом хватило сил ей помешать. Раз и навсегда.

Боулс тем временем говорил:

— …хотя мне по большому счету все равно. Самое главное — больше представители Букингемского дворца не будут мне досаждать! Мы можем закрыть дело, сдать его в архив. Капитан полностью оправдан! И все мы вернемся к тому, с чего начали.

«Все, кроме полковника Харриса, — подумал Ратлидж. — И Мэгги Соммерс… И Леттис…»

На него накатывали волны черной тоски. Тоска накрывала его с головой.

«Нет! — пылко воскликнул он про себя. — Нет, я не сдамся. Я буду драться. И как-нибудь выкарабкаюсь, выживу! Я раскрыл убийство. Мое чутье никуда не делось, оно помогло мне сейчас и еще поможет в будущем… Хотя я многого лишился, эта победа целиком моя».

«Меня-то тебе не победить! — сказал Хэмиш. — Я — пятно на твоей проклятой душе».

— Возможно, — отрывисто ответил ему Ратлидж. — Но я надеюсь, до того, как нам обоим придет конец, я еще проверю, из какого теста слеплены мы оба!

Глядя на телефонную трубку, Боулс с чувством выругался. Вопреки всем ожиданиям, Ратлиджу как-то удалось выкрутиться.

Скотленд-Ярд останется очень доволен результатами расследования; Ратлиджа встретят как героя, а он, Боулс, снова останется в тени его славы! Убийца покончила с собой… две женщины в одном теле… чепуха какая-то! Наверное, какая-нибудь помешанная в самом деле покончила с собой, а Ратлиджу хватило ума воспользоваться случаем. Взвалить всю вину на нее и оправдать Уилтона. И никто в Скотленд-Ярде не посмеет усомниться в результате. Ведь спасена не одна репутация!

Что ж, посмотрим, что будет дальше… Ратлиджу просто повезло. Новичкам всегда везет. Но в следующий раз никакой подходящий козел отпущения не испортит ему игру…

Примечания

1

Красный Барон — барон Манфред Альбрехт фон Рихтгофен, германский летчик-истребитель, признанный лучшим асом Первой мировой войны. Фюзеляж его самолета был ярко-красного цвета. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Эдит Кавелл (1865–1915) — английская медсестра. С 1906 г. жила в Бельгии, где управляла школой медсестер. В годы Первой мировой войны школа была превращена в госпиталь Красного Креста. Эдит Кавелл ухаживала за ранеными, не делая различий между немецкими солдатами и солдатами союзников. Она помогла многим английским, французским и бельгийским солдатам переправиться в нейтральную Голландию. За организацию побега нескольких солдат союзников Эдит арестовали и приговорили к расстрелу.

Content

Тодд Чарлз Испытание воли

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания