Борис Раевский

ПОЕДИНОК С САМИМ СОБОЙ

Повесть

Часть первая. ЮЛЬКА-3AMOРЫШ

Глава I. СТЫЧКА ВО ДВОРЕ

глубоком, как ущелье, дворе мрачного старого дома, каких, к сожалению, еще много в Ленинграде, гоняли мяч мальчишки.

Мяч был старенький и напоминал не шар, а скорее яйцо. А уж камера!.. Латаная-перелатаная.

Всего несколько лет назад кончилась война, и камер было не достать. И эту вот с великими муками выменяли у паренька из соседнего дома. Дали за рваную камеру трофейный тесак, железный немецкий крест (это орден такой) и в придачу еще солдатский пояс, с «Гот мит унс!» [1] на металлической пряжке.

Мальчишки носились с подтеками пота и грязи на лицах, ошалевшие от усталости и азарта.

Только один из них не гонялся сломя голову по всему двору. Не по летам грузный и длинный — не зря его прозвали Витька-Башня, — он топтался неподалеку от ворот противника.

Он выжидал. Выжидал терпеливо, упрямо, исподлобья внимательно следя за игрой.

Вот мяч вдруг перелетел все поле и, подпрыгивая, покатился мимо Витьки-Башни. Вялость мигом слетела с него. Рванулся, настиг мяч и с трех метров кинжальным ударом воткнул его в ворота.

— Неправильно! — яростно заорал низенький тщедушный мальчонка. Голос у него был визгливо-пронзительный. — Офсайт! Не считается!

— Чего-чего?! — Витька-Башня, как танк, тяжко и грозно надвинулся на него. — Гол!

— Неправильно! — не сдавался щупленький. Его звали Юлька-Заморыш. Иногда звали Юла. — Ты же из офсайта!..

— Умолкни, сопля! — Витька двумя пальцами, как клещами, ухватил Юлу за нос. Крепко сжал и потянул к себе. Потом откинул ему голову назад. И опять притянул к себе. И еще… И еще…

… Юла махал руками, дергался, извивался всем телом, но все напрасно. Короткорукий, дотянуться до высоченного Витьки он не мог. Щеки У Юльки побелели, а нос налился густой краснотой.

Ребята вокруг хмуро молчали.

— Сколько раз надо повторять?! — меж тем приговаривал Башня. — Граждане! Не появляйтесь внезапно перед быстро идущим транспортом. Помните, граждане: мгновенно остановить транспорт невозможно…

Это была излюбленная Витькина манера. Он говорил что-то нелепое, не имеющее отношения к делу. Но почему-то получалось иногда смешно.

На этот раз никто не смеялся. Мальчишки по-прежнему угрюмо молчали.

— Брось ты! — наконец не выдержал Венька. — Чего пристал?

— Как не стыдно! Обижать слабых! Это подло! Подло! — вдруг раздался тонкий девчоночий голос.

Ребята обернулись. И Витька тоже.

Ну, конечно. Это Женя из тридцать третьей. Вечно она в мальчишечьи дела суется.

— Это подло! И трусливо! — гневно кричала Женя, наступая на Башню. — Брось сейчас же!

Витька поглядел на нее лениво-небрежно.

— И впрямь бросить, что ль? — вслух подумал он.

И сильно пихнул Юлу. Тот упал.

А Витька неторопливо зашагал со двора.

Грязный, взлохмаченный поднялся Юла с земли. Венька подошел к нему, стал отряхивать пыль с его куртки и штанов.

— Да ладно, — хмуро буркнул Юла.

Он потрогал сильно распухший нос.

— Очень больно, Юлий? — спросила девочка.

— Нет. Даже приятно, — попытался сострить Юла. Но шутки не получилось, и он, прикрыв рукой нос, сердито сказал Жене: — Шла бы ты…

— Ну и пойду!

Она тряхнула косами и ушла, ни разу не обернувшись.

Все во дворе знали историю ее отца. О нем был на целую страницу очерк в газете. И фотография. На разных фронтах он сбил девятнадцать вражеских самолетов, а сам не получил ни царапины. Но в последний день войны, уже даже не в войну, было уже объявлено о победе, какой-то недобитый фриц, прятавшийся в подвале, застрелил его.

Теперь Женя жила с матерью и бабушкой, у которой что-то сместилось, сдвинулось в голове, когда узнала она о такой нелепой и потому особенно обидной гибели сына. Старуха так вроде бы была ничего… Но, увидев афишу о балете или услышав балетную музыку, она тотчас начинала всхлипывать. Ее сын очень любил балет.

Женя ушла, а мальчишки обступили Юлу. Венька отвернул кран прачечной, смочил свой платок и подал Юле.

— На, приложи… А этому гаду Башне давно пора бы всыпать.

Ребята молчали.

— Всыплешь ему, как же! — вздохнул кто-то. — Он же любого из нас- одной левой…

На дворе быстро темнело. Лампочки еще не зажглись, и весь двор теперь напоминал какую-то таинственную пещеру с темными закоулками, провалами, тупиками и гротами.

Постепенно мальчишки разбрелись по квартирам.

Юла и Венька еще долго сидели на бревнах, привалившись спинами к дощатой стенке сарая. За день стена нагрелась на солнце и до сих пор хранила приятное тепло.

Юла и Венька были похожи, друг на друга. Оба низенькие, щупленькие! Доходяги — называют таких. У обоих ноги — как тросточки. А лопатки торчат такие острые, прямо уколоться можно, если с разбегу наскочишь на них.

Только у Юлы лицо широкое, а у Веньки — маленькое, узкое и глаза тоже маленькие и прячутся под очками глубоко глубоко. А может, у Веньки лицо казалось таким узким, потому что, уши у него какие-то плоские, плотно прижатые, словно приплюснутые к голове.

Юла не спешил домой. Мать… Увидит такой нос, опять крику не оберешься. А Венька не уходил принципиально. Не покидать же друга!

— Эх, быть бы мне Али-Махмуд-Ханом! — сказал Юла.

Венька понятливо хмыкнул.

Недавно на ленинградских улицах запестрели огромные яркие афиши. Цирк. Знаменитый, турецкий силач! Али-Махмуд-Хан. И был нарисован могучий дядька в черном борцовском трико. Мускулы у него — как булыжники. Он держал шест, и на каждом конце шеста висела целая гроздь людей. Наверно, человек восемь, не меньше.

Ну конечно, знаменитого силача нельзя было не посмотреть.

И, значит, надо было срочно достать деньги на билеты.

Веньке — тому просто. Попросит у отца. У Веньки папаша археолог, профессор, он всегда дает.

А Юла подговорил двух мальчишек со двора, и втроем сели на трамвай, выехали за город. Картошка с огородов, была уже убрана. Но ребята знали: если хорошенько перекопать, всегда несколько клубней отыщется. День провозились, но зато каждый привез по кошелке. Половину Юла отдал матери, половину — продал какой-то тетке. Вот и деньги на билет.

Мальчишки пошли в цирк.

Сперва показывали воздушных акробатов, и жонглеров, и фокусника.

Все было очень интересно.

Акробаты летали под самым куполом, и у Юлы сердце сжималось: а вдруг упадут?

Фокусник так быстро и ловко распиливал женщину пополам, прямо ахнешь.

Но все-таки ребята с нетерпением ждали самого главного, из-за чего они и пришли.

И вот, наконец, Али-Махмуд-Хан.

Нет, афиши не наврали. Этот здоровенный дядька, огромный и грузный, как несгораемый шкаф, казалось, может поднять весь цирк. Если очень поднатужится. Он носил шест с людьми, он перекидывал с руки на руку огромные гири: цирковые служители — униформисты — выкатывали их на арену на тачках. Иначе, наверно, было не притащить.

Ноги у Али-Махмуда были как бревна. А сам он — как гора. Он взял толстый железный прут, не прут, а настоящий лом, пальца в три толщиной, и вдруг согнул этот лом и вдобавок ещё завязал его узлом.

А в самом конце программы на арену вывели живую лошадь. И Али-Махмуд-Хан как-то ловко подлез под нее — раз! — и лошадь оказалась у него на плечах. Она висела у него на плечах, махала хвостом и болтала в воздухе всеми четырьмя копытами.

— Да! — сказал Венька. — А я знаю, что бы ты сделал, если бы вдруг стал Али-Махмуд-Ханом!

— Не знаешь!

— Знаю!

— Ну, что?

— Во-первых, оттаскал бы за нос Башню!

— Вовсе и нет! Я бы этому гаду, конечно, врезал. Но так, слегка. Для науки. А главное, потом заставил бы его у всех прощения просить. Персонально. У каждого малыша. Мол, прости, что я, балбес длинный, тебя, карапуза, обижал. Извини меня, пожалуйста.

Оба они засмеялись. Да, это было бы здорово!

Юла на минутку представил себе, как Витька-Башня просит прощения у девятилетнего Яшки-Букашки, крохотного, очень тихого мальчика с синими прозрачными глазами, которому Башня вечно делал «смазь», — и усмехнулся.

— А: всё-таки несправедливо устроена жизнь, — задумчиво сказал Венька. — Почему природа дала Витьке такой рост? А мне половину…

Юла кивнул. Да, несправедливо.

— Ну, ничего! — утешил он друга. — Зато мозга тебе природа отвесила вдвое против Витьки.

На дворе совсем стемнело. Возле лестницы зажглась лампочка. Тусклая. Казалось, она погаснет от первого порыва ветра.

— А впрочем… — задумчиво сказал Венька, — Если бы природа отпускала всем всего поровну. И мускулов, и талантов, и ума? Ёще было бы хуже… Все были б совсем одинаковыми. Тоска. Представляешь? Миллионы людей — и все одинаковые. Как табуретки.

Юла кивнул. Раньше ему такая мысль не приходила в голову. А ведь верно… Ай да Венька, ай да философ!

Мимо мальчишек прошла Женя. В «авоське» она несла хлеб и какие-то кульки. Юла торопливо отвернулся. И надо же, чтоб этот чертов Башня именно при Жене… Это было вдвойне обидно.

— Тебе-то повезло, — вздохнул Венька. — Вот уйдешь в Суворовское. А я тут останусь. С Башней…

Они замолчали. Да, Юла понимал: насчет Суворовского ему здорово подфартило.

Эти училища — суворовские и нахимовские — открылись в разгар войны. И на улицах уже привыкли к стройным фигуркам мальчишек в ладных военных мундирчиках с узкими красными погонами и в высоких военных фуражках. Мальчишки были и совсем маленькие, и постарше, но все они благодаря форме казались мужественными и сильными. И вроде бы уже взрослыми.

Они четко отдавали честь, так резко и быстро отдергивая руку от фуражки, будто она раскалена. Были они такие подтянутые, ловкие и даже шагали не как обычные мальчишки. Не вразвалочку, не руки в карманах.

Юла глядел на них с завистью. И надо же — как повезло!

Мать однажды собрала «семейный совет»: своего старшего брата дядю Федю, и сестру, тетю Надю.

Однорукий дядя Федя по такому важному случаю явился в кителе со всеми своими орденами и медалями. Обычно он нещадно дымил едкими самокрутками, удивительно ловко сворачивая их единственной рукой. Но на этот раз дядя Федя курил тонкие папиросы-«гвоздики». Тетя Надя пришла в шелковом платье. И Юлу мать нарядила в почти новую синюю сатиновую рубашку, перешитую из отцовской косоворотки.

Юла, чинно сидел у окна, а трое взрослых — за столом.

Решение приняли быстро.

— Отдать мальца в Суворовское, — строго сказал дядя Федя. — Там из него человека смастерят. Факт.

Женщины согласились.

Матери одной с ним не совладать. Весь день на фабрике. А мальчишка на дворе шастает. Еще, того и гляди, с хулиганьем свяжется. И к тому же — в Суворовское в первую очередь принимают тех, у кого отцы на фронте погибли. А у Юлия отец, старший лейтенант, пал смертью храбрых под Курском.

— Да, — сказал Юла. — Мать говорит: на днях вызовут. Надо пройти осмотр.

— Пройдешь! — сказал Венька. — А станешь суворовцем — не забывай. Заходи. Как увольнительную получишь, сразу и заходи.

— Конечно! — сказал Юла;- Что за вопрос? Ну, а пока… Пора домой.

Венька кивнул.

Глава II. СТРАШНЫЙ СОН

ать всплеснула руками:

— О горюшко мое! Опять подрался?

Юла снял куртку.

— Упал.

— Больно часто падаешь, — сказала мать. — И все — носом. Все — носом. Или он у тебя тяжелый? Юла быстро прошел к столу, сел и сразу поджал ноги. Но хитрость не помогла.

— Опять ботинки изувечил? — мать чуть не заплакала. — Да где ж на тебя обувки напастись, идол?!

Юла молчал. Да, он знал, с каким трудом достала мать эти ботинки. В магазинах обуви не было. Ее не продавали. Ее выдавали. Чтоб получить ботинки, надо было раздобыть специальный талон. Ордер. А достать этот самый ордер было ой как нелегко! Матери на фабрике потому только и дали, что вдова фронтовика.

— Лишь неделю назад чинила, и вот — на тебе — опять! — Мать в сердцах хлопнула себя по бедрам. — Завтра же снесешь в мастерскую. А пока чинить будут, хлюпай в галошах.

Юла и сам знал: больше не в чем.

Он быстро поел — опять эта чертова овсянка! — и забрался в кровать. Ложились они всегда рано. Матери утром на фабрику: она встает в шесть.

Засыпая, Юла еще успел подумать: хоть бы сегодня это не приснилось.

Но это снилось ему почти каждую ночь.

Едва только он погружался в дремотную невесомость, сразу из мглы выплывал дом. Огромный, пятиэтажный. Дом как дом. Только без передней стены. Эту стену, фасад, как срезало. Бомба…

И прямо с улицы наперечет видны все комнаты. Некоторые — разбитые. Некоторые — почти целые. И в каждой комнате- свои обои: где — фисташковые, где — бордовые, где — салатные, там — в полоску, а здесь — усыпаны цветочками. И в каждой комнате свой абажур свисает с потолка: и большие абажуры, и маленькие, и с бахромой, и с висюльками всякими.

И весь дом — как пчелиные соты, только все ячейки разные. И все открыто. На, смотри!

На третьем этаже, в спальне — кровать, и одна ножка ее висит над улицей. Кровать аккуратно, застелена: и одеяло, и подушка. А над постелью — плюшевый коврик, и на, нем вышиты три медведя.

А на втором этаже жил, наверно, какой-то ученый. Профессор или даже академик. Вся его огромная комната заставлена книжными стеллажами. Книг так много, пожалуй, больше, чем у них в школьной библиотеке.

А между стеллажами висят портреты, все в одинаковых черных рамах: пожилые мужчины с умными строгими лицами.

Этот дом на соседней улице, видимо, намертво врубился в память шестилетнему Юльке.

Сколько уже минуло с тех блокадных времен! А снится этот дом почти каждую ночь. И каждую ночь Юла вновь разглядывает медведей на плюшевом коврике и строгих дядек в профессорском кабинете, и кровать прямо над улицей.

А потом становится еще страшнее. Юла идет по лестнице, по той самой лестнице, где жила их тетка Глафира. Тетка была искусной вышивальщицей. И повсюду в ее комнате пестрели вышивки. На подушке вышито: «Спокойной ночи». На скатерти: «Кушайте на здоровье».

Юла идет по лестнице… Он идет, и идет, и идет по ступенькам… И не видит, что после площадки лестницы уже нет. Пусто. Конец. Он и видит и не видит. То есть сейчас он это видит. Видит, что там пропасть, обвал, а раньше-то он этого не видел. И вот, во сне, он идет, тот, маленький, прежний. Идет, и идет, и идет… И вот-вот сделает еще шаг и прямо — в пустоту…

Тут сердце у Юльки всегда замирает — и он дико вскрикивает:

— Мам!

Мать словно и не спит:

— Опять к тетке Глафире шагал? — ровным, спокойным голосом спрашивает она. — Ну, ничего, ничего.

Обязательно встанет, подоткнет на нем одеяло, хоть оно вовсе и не сползло.

— Спи, Юлик. Спи, дистрофик мой.

«Дистрофия» — нынешние ребята и слова-то такого не слыхивали. А когда-то в блокадном Ленинграде было это страшное слово таким же будничным, обиходным, как коптилка, затемнение, карточка, бомбежка. Если человек от постоянного голода терял последние силы и уже не мог даже ходить, если лежал он, вялый и равнодушный ко всему, еще жилец и уже мертвец, вот это и называлось — дистрофия.

Шестилетнего Юльку-дистрофика, с головой завернутого в одеяло, наверно, вскоре свезла бы мать на саночках на далекое кладбище, как свозили туда многих ленинградцев, если б не открылась вдруг Ледовая дорога. Невероятная, удивительная дорога по льду Ладоги. Из окоченевшего голодного Ленинграда туда, на Большую землю. Вывезли Юльку-дистрофика полумертвого. Но отходили там в детдоме. Спасли. А после войны мать его разыскала. Приехала за ним в Вологду и увезла обратно в Ленинград.

…Спит Юла.

Уже видел он и дом разбомбленный, и по лестнице шагал к тетке Глафире. А теперь видит он Витьку-Башню. Верзила Витька висит у него на плечах, как лошадь у Али-Махмуд-Хана. Висит Витька, беспомощный, обмякший, ногами дрыгает, хнычет: «Отпусти!». А Юла обхватил его крепко, как железными тисками, носит по двору, и все ребята ахают. Удивляются. Хохочут. Ай да Юлька! Ай да Заморыш! Ловко он Башню поддел!..

И Женя тоже смеется, косички так и прыгают.

«Ну и Юлик! — говорит она. — Я и не знала, что ты такой герой!».

Или — нет. Лучше наоборот. Женя говорит мальчишкам: «Ну конечно! Что вы удивляетесь? Я-то всегда знала, что Юлий — герой!».

Часто, ложась в кровать, хочет Юла увидеть во сне отца.

Мать не раз рассказывала про него. Как однажды отец катал Юльку в лодке. Юлька — глупыш двухлетний — сидел на носу, потянулся за лилией и выпал в воду. И так тихо, даже не вскрикнул. И сразу — камнем на дно. Хорошо, отец оглянулся — нет Юльки. Тотчас нырнул, прямо в пиджаке, брюках и туфлях. Нашел, вытащил.

— Ты помнишь? — всегда спрашивает мать.

Юла кивает. Но на самом деле ничего не помнит. Куда там! Маленький был.

А другой раз, мать рассказывает, купил ему отец мороженое! А Юлька-карапуз больше всего на свете любил мороженое. Пристал: еще! Ну, отец купил еще. А к вечеру у Юльки горло перехватило, температура — тридцать девять. Мечется, бредит. Всю ночь отец возле него сидел. Все казнил себя, как это он, обалдуй такой, малышу две порции мороженого.

— Помнишь? — спрашивает мать.

И опять кивает Юла. И опять ничего не помнит.

А во сне зато видит Юла, как плывут они с отцом на лодке; отец точно такой, как на карточке возле зеркала. Бравый и щурится! Видно, солнце в глаза бьет.

Обидно Юле. Ничего не помнит он про отца. Ну, совсем ничего. Если б не карточка, вот эта, на стене, одна-единственная сохранившаяся, он бы и лица отцовского не знал…

И самое досадное, ведь не таким уж маленьким Юла тогда был. Пять лет ему стукнуло, когда ушел отец на войну. Больше и не видел Юлька отца…

Но ведь все же пять лет ему было… Мог бы и запомнить…

Венька говорит: это тоже из-за блокады, из-за голодухи. Она, мол, в памяти и не такие ямы пробивала.

И все-таки очень обидно. Каких-то дурацких медведей на плюшевом коврике помнит, а отца, родного отца — нет.

Глава III. «ПО СОСТОЯНИЮ ЗДОРОВЬЯ…»

таринное здание Суворовского училища пряталось в глубине сада.

Когда-то, давным-давно, здесь находился знаменитый Пажеский корпус. Лишь дети генералов и высших царских сановников учились в корпусе. Будущие блестящие пажи и камер-пажи царского двора.

Возле узорчатой чугунной ограды, отделяющей сад от улицы, суетилась целая толпа мамаш.

У ворот стоял часовой — низенький, но очень важный парнишка в мундире с красными погонами и брюках с красным кантом. К каждому мальчонке он обращался на «вы»:

— Вам куда? Ваша фамилия?

Пришедший обычно обалдевал, еще никогда в жизни его так не величали. Некоторые настолько терялись, даже начинали заикаться и на миг забывали собственную фамилию.

Потом часовой неторопливо смотрел в список, парнишку пропускал, а мамаше солидно и строго говорил:

— А вы, гражданка, можете быть свободны.

Однако мамаши не уходили. Они стояли у ограды и оживленно обсуждали будущую военную судьбу своих детей.

Юльку часовой тоже отыскал в списке и пропустил.

И вот Юла в саду. Он идет по асфальтированной дорожке. На ногах — Венькины ботинки. Они, правда, немного жмут, но не беда. Свои-то все еще в починке. Не пойдешь же в Суворовское в галошах, подвязанных веревочками?

По широким каменным ступеням Юла поднялся к огромной дубовой двери, такой тяжелой — Юла с трудом отворил ее. Очутился в вестибюле. Паркет был узорный и так блестел, — даже боязно на него ступить.

Возле столика сидел суворовец, тоже в мундире с красными погонами и брюках с красным кантом.

— На медосмотр? Направо по коридору, — сказал он.

Юла повернул направо.

В большом зале вдоль стен были расставлены девять столиков. За каждым — врач. Мальчишки переходили от столика к столику. Все мальчишки были голые, и только в руках у каждого — медицинская карточка.

Юла тоже разделся, тоже получил медкарточку.

Ботинки он снял охотно. С облегчением пошевелил онемевшими пальцами.

Его осмотрел глазник.

Потом другой врач, с круглым металлическим зеркалом, укрепленным на лбу, вставил ему холодную никелированную трубочку-воронку в ухо и направил туда свет своего зеркальца.

Потом невропатолог постучал металлическим молоточком Юльке по колену и крест-накрест черкнул этим молоточком по его груди.

Все это совершалось быстро, и каждый врач, осмотрев Юльку, делал пометку в его медкарте.

Потом Юлька подошел к терапевту. Усатый старичок доктор спросил:

— Ну-с, как здоровье, молодой человек? Есть жалобы?

— Никак нет, — ответил Юлька.

И сам удивился: ответ прозвучал коротко, четко, по-военному. Будто он уже настоящий суворовец.

Усатый доктор приложил круглую металлическую коробочку к Юлькиной груди. От коробочки, как две змеи, извиваясь, тянулись резиновые шнуры и вползали прямо в уши доктору.

Доктор передвигал этот маленький массивный кругляш и слушал. Еще чуточку передвинет — еще послушает.

«Как он долго!» — подумал Юлька. Все врачи действовали быстро. Да и этот, усатый, других ребят осматривал без задержки. А Юльку он чего-то слушал, и слушал, и слушал…

Заставил его лечь на жесткую кушетку, обитую белой клеенкой, и опять слушал. Велел попрыгать на месте — и опять слушал.

«Чего это он?» — встревожился Юла.

— Да… — негромко сказал доктор.

Посмотрел в потолок, побарабанил пальцами по столу.

— Да…

И что-то быстро-быстро стал писать в Юлькиной медкарте.

Остальные врачи не задерживали Юльку. Через полчаса он, уже одетый, вышел в коридор.

«Домой?».

А если чуточку посмотреть училище?…

Юла медленно пошел по коридору. Оглянулся. Вокруг никого. Он быстро свернул влево. И еще раз влево. По какой-то лестничке спустился вниз. Приоткрыл дверь.

Странно. Какая-то мастерская. Слесарная, что ли? Тиски, много всяких инструментов, станки.

«А зачем это тут? В Суворовском? — подумал Юлька! — Тут ведь не на слесарей учат?».

Он еще прошел по коридору и осторожно приоткрыл другую дверь. Это была душевая. Много сверкающих белых кафельных кабинок.

Но тут из-за угла вышел какой-то суворовец. Юлька едва успел захлопнуть дверь.

— Заблудился? — усмехнулся суворовец. — Пойдем, проведу.

И вскоре Юлька уже очутился за оградой.

* * *

Весь двор и, наверно, полшколы знали: Юла поступает в Суворовское. Ребята глядели на него с завистью.

В классе, на доске, кто-то мелом нарисовал бравого офицера в мундире с погонами. Офицер немножко походил на Юльку, но больше — на генералиссимуса Суворова. А вообще- то они и были похожи: оба маленькие, худенькие, с петушиными хохолками.

А физик, Илья Николаевич, на уроке сказал Юле:

— В Суворовское уходишь? Жаль. Хоть и не отличник ты, а жаль. Прямой ты парнишка. И честный. А эти доблести я ценю превыше всех пятерок.

Юла даже побледнел. Не ожидал такого от физика. И ребята — тоже. Физик на похвалу скуп. И пятерки у него, пожалуй, один только Венька получал. Из всего класса — один.

Строг Илья Николаевич, и в школе зовут его «Инквизитор». Почему так, Юла не знал. Вовсе не похож он на инквизитора. Огромный и толстый. И лицо круглое, с бородавкой возле уха. И всегда в свитере. А инквизиторы в книгах — тощие, желчные, непременно с ног до головы в черном, и глаза горят сумасшедшим огнем.

Юла сказал Веньке:

— Кроме всего прочего, в Суворовском спорта много. И бокс, и на шпагах, и бег. Года через два приду сюда — не узнают Заморыша.

— Точно, — подтвердил Венька. — А я вот так и останусь… Юла знал: у Веньки больные легкие. И еще что-то с горлом.

Поэтому он кашляет так часто. И по целым неделям в школу не ходит.

— Ничего, — сказал Юла. — Нынче медицина такие чудеса отмачивает! Может, скоро додумаются и новые легкие приделывать? А что?! Я вот по радио слышал: почки уже вставляют. Пока, правда, только обезьянам…

— Это верно, — сказал Венька.

— И потом… Ты же хочешь быть ученым? Физиком? Так? А физику — ему не надо боксом или штангой… Он же сидит у себя в кабинете тихонечко и делает всякие открытия.

— Это верно, — повторил Венька.

Он замолчал. Задумался.

Юла мог поклясться, что точно знает, о чем сейчас думает его друг. О четырех задачах Грюнфельда.

Есть такие знаменитые задачи старинного немецкого математика Грюнфельда. Четыре задачи. Восемьдесят лет назад он составил их. И до сих пор никто в мире не может решить эти вроде бы и не очень трудные задачки. Никто! Венька, как узнал, — загорелся: «Вырасту — решу. Непременно!».

«А что?! Очень даже возможно! — подумал Юла. — Венька парень башковитый. Решит».

На дворе появился Витька-Башня. Он шагал неторопливо, заложив руки в карманы. А по бокам, слева и справа от него шли верные его дружки — Гешка и Кешка.

Оба они учились в той же школе, где и Юла. А что делал Башня, никто из ребят толком не знал. После седьмого класса Башня бросил школу. Поступил в ремесленное училище. Но пробыл там недолго. Потом вроде бы устроился учеником слесаря по вентиляции. А где он теперь числится — кто его знает? Целыми днями болтался он во дворе и в сквере, а вечерами — возле кино.

— А! Будущему генералу! Маршалу! Салют! — сказал Витька. — Двенадцать залпов!

Он сложил пальцы и звонко щелкнул Юлу по лбу. Это называлось — «отвесить калган».

— Раз!

Витька снова сложил пальцы и отвесил второй калган.

— Два!

Юла стоял не шевелясь. Исподлобья с яростью глядел на Витьку. Но молчал. Не двигался. Это было как вызов. Он не убегал. Даже не пытался защищаться.

— Три! — щелкнул Витька. — Четыре! Пять!

Кешка и Гешка, стоя рядом, покатывались от смеха.

— Слушай, ты, Башня, — сказал Юла. Он сказал это тихо, но все услышали. — Генералом я, наверно, не буду. Но уж боксом я в Суворовском займусь. И — клянусь! — если ты не перестанешь измываться, я года через два тут вот при всех сделаю из тебя котлету.

Он сказал это с такой яростью, с такой уверенностью…

Все вокруг умолкли.

— Хо, мальчики! — криво усмехнулся Витька. — Заморыш, кажется, грозит мне?!

Он щелкнул Юльку еще раз по лбу, не сильно, просто так, чтобы не подумали, что он испугался. Повернулся и зашагал к воротам.

— Граждане! Переходите улицу только по зеленому сигналу светофора, — на прощанье громко провозгласил он. — И только в специально обозначенных местах…

Витька мечтал получить шоферские права. И заранее изучал правила движения и все плакаты ГАИ.

…А через три дня Юла получил письмо.

Оно было отстукано на машинке. Всего шесть строк. Юльке сообщали, что он, Юлий Богданов, не может быть зачислен в училище. «По состоянию здоровья…».

Глава IV.ЕЩЕ УДАР

а дворе Юльке теперь проходу не было. Хоть не выходи гулять.

— Разрешите, товарищ генерал? — отдавая честь, каждый день приветствовал его Витька-Башня и делал вид, что осторожно, угодливо снимает пушинку с его плеча. — Смирно! — выпучив глаза, свирепо командовал Витька малышам. — Не видите: сам генерал пожаловал!

И в школе тоже. На доске, где недавно нарисовали бравого Юльку-Суворова, теперь появилась карикатура. Хилый Юлька стоит, понурив голову, размазывая огромные слезы обоими кулаками. А рядом — сам генералиссимус. И изо рта у генералиссимуса вьется надпись: «У меня орлы-молодцы! Хлюпики не нужны».

Было обидно, конечно, но Юла терпел.

Мать два раза бегала в Суворовское. У самого начальника училища и то побывала.

Мать у Юлы крикливая, настырная. И Юла не любил, когда она ходила в школу. А тут обрадовался. Пусть поголосит там, у генерала. Авось тому тошно станет, зачислит.

— Нет, — сказал начальник училища. — К сожалению, никак… Медицинские противопоказания…

И сколько мать ни упрашивала — все без толку.

Юла теперь часто подолгу сидел один в доте. Так он называл тайное убежище в бревнах. Бревна за сараем лежали навалом, и там, возле низенького мотоциклетного гаража, образовалась малюсенькая незаметная клетушка. Пещера. Вползти в нее можно только на животе, сквозь узкую дыру. А потом сядешь и сидишь, со всех сторон окруженный бревнами. Как в крепости. Снаружи тебя и не видать. А ты сквозь узенькие щели все видишь.

Сидит Юла в доте в полутьме, смотрит, как солнце втыкает острые светлые клинки меж бревнами. Как пляшут пылинки в этих лучах. Как паук медленно спускается по невидимой паутинке, — кажется, прямо по воздуху ползет. А в голове одно:

«Не приняли…».

Вдыхает Юла смолистый, крепкий, такой вкусный запах бревен, прикроет глаза и — словно в лесу. А в голове опять бьется:

«Не приняли…».

Да, не повезло.

Юла теперь часто уходил со двора к Веньке.

У Веньки отец изучает разные древние города, тысячи лет назад засыпанные песком. Он ездит в экспедиции, откапывает эти мертвые города, а потом пишет о них книги.

Когда Венькиного отца не было дома, мальчишки забирались в его кабинет и подолгу рассматривали фотографии на стенах, книги на полках, какие-то странные фигурки из бронзы, глины, дерева и кости.

Вот одна статуэтка: худощавый дядька сидит, подвернув под себя по-турецки ноги, и почему-то у него множество рук — штук двадцать. Вот другая — женщина, за спиной у нее крылья.

На подставках стояли почерневшие сосуды с трещинами и отбитыми краями (Венька называл их красиво — амфоры), на стенах висели глиняные плитки-таблички с глубоко вдавленными цепочками каких-то непонятных букв и значков.

— Только руками не трогай, — говорил Венька. — А то отец заругается.

Но и без рук было очень интересно. Как в музее. Тем более — с Венькиными комментариями.

— Вот это — гробница Тутанхамона, — показывал он фотографию. — Когда ее откопали, там одного золота нашли двести килограммов.

А это — табличка с острова Пасхи. Видишь надпись? Ее никто в мире не может прочитать. Сколько лет стараются; а не прочесть.

А вот это — кремневый наконечник копья.

А это — черепаха. Вырезана из кости.

A это — бронзовый нож. Откопан в могильнике.

А это — крылатый козел. Видишь, как здорово он вырезан на бронзовой пластине.

Потом они обычно забирались на огромный кожаный диван и разговаривали. Долго. Обо всем.

Вот и сегодня. Посмотрели музей.

Залезли на диван.

— Очень обидно? А? — спросил Венька.

Юла пожал плечами. Чего уж… Ясно…

— Но ты все таки не кисни, — сказал Венька. Суворовское — это бы, конечно, хорошо. Но двадцатый век — это знаешь какой век? Это век науки! Давай станем учеными. Физиками. Вторая половина двадцатого века — это эпоха физики и математики. Давай?

Юла усмехнулся.

Хорошо Веньке. Он еще в четвертом классе про логарифмы знал. И про интегралы. Такой уж человек. Недаром физик сказал «Ясная голова». Веньке сам бог велел быть ученым.

Ну, а у него, у Юлы, никаких особых научных данных. И к тому же: разве нельзя быть сразу и ученым, и силачом?

Он так и сказал Веньке.

— Можно, конечно, — согласился тот. — Но трудно. Двадцатый век — это знаешь какой век? Это век узкой специализации. Я где-то читал, что в двадцатом веке всесторонних гениев нет и быть не может. Таких, например, как Леонардо Да Винчи. Или Ломоносов. Чтоб сразу и поэт, и физик, и художник, и химик, и изобретатель.

Юла задумался.

— А все-таки противно, — сказал он. — Обидно быть таким вот… доходягой. Слабаком. Дистрофиком. Мужчина же! А вот, допустим, я вырасту. И вот, допустим, у меня жена. А ее какой-нибудь Витька-Башня оскорбит. А я, мозгляк, значит, и защитить не смогу? Так?

Венька пожал плечами.

— Гармоничное развитие, — сказал он. — Это, конечно, превосходно. Об этом еще древние греки писали.

«Все-то он читал, все знает, — мелькнуло у Юлы. — А я?!».

— У них даже были такие специальные сады, — продолжал Венька. — Там мудрецы беседовали себе, закусывая разговоры всякими апельсинами-виноградами. А потом метали диск и копье, бегали и плавали. Потом опять поговорят о чем-нибудь умном, а потом опять побегают, поплавают. Гармония! Одинаковое развитие ума и мускулов.

— Во! — обрадовался Юла. — Чес-слово, эти древние мне определенно нравятся.

Он вскочил с дивана.

— Вот ты, Венька, может, не поверишь. А я, чес-слово, я бы полжизни отдал, чтоб только быть не хлюпиком таким вот, а силачом. Как Али-Махмуд-Хан. Или хоть наполовину. Хоть на четверть таким…

* * *

Прошло недели три.

Однажды Венька во дворе подошел к Юле.

— Пошли, — сказал Венька.

— Куда?

— Пошли, пошли. Не пожалеешь.

Вид у Веньки был необычный и таинственный; Юла лишь пожал плечами и зашагал за приятелем.

Прошли по Четвертой линии, потом — по Большому проспекту. Еще свернули. И остановились. На углу прямо к стене дома было прилеплено объявление.

— Вот! — сказал Венька. — Изучай.

И Юла прочитал:

«Ребята! Записывайтесь в детскую спортивную школу. Будут работать секции футбола, хоккея, гимнастики…».

Внизу был указан адрес школы (тут же, неподалеку).

— Ну?! — воскликнул Венька. — Специально для тебя!

Юла молчал. Это было так неожиданно. И так здорово!

— Никогда о таких школах не слышал, — растерянно пробормотал он.

Венька пожал плечами. Вообще-то он тоже никогда не слышал о спортивных школах. Но вот же объявление. Значит, есть такие.

Ребята не знали, что это открывалась первая спортивная школа. Первая во всем Ленинграде.

— А как думаешь? — спросил Юла. — Сразу идти туда? Прямо сейчас? Или подождать?

— А чего ждать? Всяких-разных гавриков знаешь сколько набежит? Завтра придешь, скажут, мест уже нет. И приветик!

Здание спортшколы было старое, облупленное. Когда-то, до войны, здесь размещался рыбный техникум. Дом пострадал от бомбежки и долго стоял пустой. А теперь его слегка подремонтировали и приспособили под спортшколу.

Ребята постояли у широкого облицованного гранитом входа. Полированные каменные плиты были словно изрыты оспинами: следы от осколков снарядов. Были тут щербатины глубокие, рваные, в зазубринах. Были и мелкие, будто кто-то швырнул в стену горсть гороха.

Вошли. В школе пусто, прохладно. Мальчишки пошли наугад, по коридору налево.

На одной из дверей висела табличка: «Старший тренер».

— Войдем? — шепотом спросил Венька.

Юла кивнул. Осторожно постучал в дверь.

— Входи, входи!

За столом сидел высокий, очень симпатичный мужчина. Вид у него был самый что ни на есть спортивный. Синяя тренировочная фуфайка с круглым воротом, синие трикотажные брюки. Лицо загорелое, нос крупный, орлиный, и глаза — тоже орлиные: черные, пронзительные. А под облегающей тело фуфайкой легко угадывались литые мускулы.

— Ну? — сказал мужчина и добродушно улыбнулся. — Что скажете, юные друзья?

Юла, оробев, молчал.

— Мы к вам, — выступил вперед Венька. — Мы хотим в спортшколу.

— Так, — тренер внимательно оглядел Веньку и Юлу. Щупленькие, низкорослые. — Так, — повторил тренер. — Значит, в спортшколу? Оба?

— Нет, — сказал Венька. — Вот он. Один.

— А чего он молчит? — спросил тренер. — Проглотил язык?

Тут Юла понял, что больше молчать прямо-таки глупо и сказал:

— Нет, не проглотил.

И, словно в доказательство, показал кончик языка. Это, конечно, тоже было глупо.

— Прекрасный язык! — жизнерадостно рассмеялся тренер, и орлиные глаза его вспыхнули, как прожекторы. — Просто превосходный язык! Сочный! И мягкий.

Потом он спросил уже серьезно:

— В какую же секцию ты нацелился?

Вопрос застал Юлу врасплох. Ему было безразлично, в какую. Лишь бы стать сильным.

Он молчал. Переступал с ноги на ногу и молчал.

— Видите ли, — вступил в разговор Венька. — Юлий Богданов давно мечтает укрепить мускулатуру. А вообще-то он — и в футбол, и на легкую атлетику… Можно и коньки…

— Понятно, — сказал тренер.

Он встал из-за стола — высокий, плечистый — и направился к дверям.

— Пошли, — кивнул мальчишкам.

Втроем они прошли по коридору и оказались в спортзале.

— Ну вот, — сказал тренер. — Покажи, что ты умеешь.

Он подошел к перекладине.

— Ну-ка, подтянись. Раз пять сможешь?

Перекладина была высоко. Юла подпрыгнул — не достал.

Снова подпрыгнул — и опять не достал. Тогда тренер взял его обеими руками за талию — раз! — и подкинул к перекладине. Юла повис. Нет, он знал, что пять раз ему ни за что… Ну, хотя бы разика три…

Он собрал все силы и стал медленно, с огромным напряжением подтаскивать тело к сверкающей металлической палке. Hо собственное туловище вдруг стало словно чужим: таким неуклюжим, таким грузным, как мешок с мукой. Юла дергался, извивался, корчился, но в конце концов все же дотянулся подбородком до холодной перекладины.

Он сразу расслабился, скользнул вниз и повис на вытянутых руках. Так висеть было легко и приятно. Висел бы и висел…

«Ну, передохнул — и хватит, — сказал себе Юла. — Ну, еще раз…».

Он сказал это строго. И напряг мускулы рук, и шеи, и плеч. Но тело почти не поднялось кверху. А руки так мерзко дрожали. И плечи тоже бил озноб.

«Ну! — велел себе Юла. — Ну же! Умри, а дотянись!».

Он собрал все остатки сил, все свое мужество. Напрягся так, будто сейчас, вот сию секунду решалось, жить ему или умереть.

И он второй раз коснулся подбородком перекладины.

Но тут силы вовсе оставили его. Как тюфяк, плюхнулся он вниз.

— Да… — сказал тренер. Он смотрел куда-то мимо Юльки. — Такие вот пироги, — сказал тренер. Он постоял, подумал. — Ну, что ж, мальчики, пойдемте ко мне.

В кабинете тренер пригласил ребят сесть и сказал:

— Как вы думаете, мальчики, зачем мы открываем спортивную школу?

Вопрос был из тех, которые Венька люто ненавидел. Это был даже не вопрос, потому что любому первокласснику ясно, зачем спортивные школы. Юла и Венька промолчали.

Но тренер, видимо, и не ждал от них ответа.

— Мы открываем спортивные школы, мальчики, — сказал он, — чтобы растить достойную смену нашим прославленным чемпионам. Растить новых мастеров, которые еще выше подняли бы знамя советского спорта.

Тренер остановился, приятно улыбнулся и черными, острыми глазами оглядел ребят. Согласны ли они? Не желают ли что-нибудь возразить?

Юла и Венька молчали.

— Поэтому к нам в школу мы отбираем самых одаренных, самых талантливых ребят, — продолжал тренер. — Самых перспективных. Понятно?

Юла и Венька молчали. Чего уж тут не понять?!

— И учтите: сверху, — тренер указал пальцем куда-то в потолок, — сверху нам спущен точный план. И с нас потребуют. Еще как потребуют! Чтобы мы каждый год давали восемнадцать перворазрядников. Не меньше! Вот какие пироги!.. — Он дружелюбно улыбнулся. Повернулся к Юльке.- A ты, мальчик, не огорчайся. Принять тебя мы конечно, не можем. Сам понимаешь… Бесперспективный ты. Но не унывай. Занимайся физкультурой дома и у себя в школе. Закаляйся, как сталь!

Тренер снова улыбнулся и потрепал Юльку по плечу. Был он такой симпатичный и добродушный и такой спортивный в своем синем тренировочном костюме. Загорелый, мускулистый.

Ребята вышли коридор.

— Сволочь! — хмуро пробормотал Венька. — Какая крупная Сволочь!

Глава V. ДЕМОБИЛИЗОВАННЫЙ

все-таки Юльке повезло.

Если что-то очень ищешь, в конце концов непременно находишь.

В тот день Юла собрался в школу пораньше. Договорился, что до уроков он у Веньки задачки по физике скатает.

Ну, спустился по лестнице во двор, вдруг видит — что за цирк?

По асфальту вниз головой, на руках, ходит какой-то дядька. Смешной такой. Ну ладно бы — парень молодой. Нет, дядька уже солидный, даже с лысиной. Лет ему, наверно, тридцать. Если не больше.

И вот ходит он вниз головой, в тренировочных штанах и майке. Похоже, что поставил себе дядька цель. Задание. Обязательно весь двор вот так, на руках, обойти. Двор, правда, не ахти как большой, но все-таки. Это ж тебе не комната! Двор!

Стоит Юла, смотрит. А дядька идет, и идет, и идет… Ноги над собой то вместе держит, то стрижет ими в воздухе, как ножницами. Обмерил так-таки весь двор. Опустился. Юльке подмигнул. Доволен.

Ну ясно. Когда какое-нибудь задание выполнишь — всегда приятно. Так уж человек устроен.

«Интересно, — подумал Юлька. — Откуда взялся этот циркач?».

Всех жильцов своего дома Юла вроде бы знает. А этого дядьку впервые видит. Забавный, между прочим, дядька. На щеке у него шрам. Как скобка. И еще — зубы очень приметные. Железные. Все подряд — железные, ровные-ровные. И когда смеется, кажется, у него их не тридцать две штуки, а все пятьдесят — так сверкают. Аж зайчики от них скачут.

Неужто он из какого-то другого дома специально утром к ним во двор забрался, чтобы вверх ногами походить? Странно.

Стоит Юла, размышляет, а лысый дядька меж тем взял гантели (они тут же, возле тумбы, лежали) и стал их поднимать-опускать и по-всякому ими размахивать. А гантели большие, чугунные.

«Наверно, в каждой штуковине килограммов пять, — прикинул Юла. — А может, и шесть? Очень даже просто».

А дядька вдруг, как нарочно, говорит:

— Алло, мальчик! Возьми-ка! — и небрежно так протягивает ему гантели. Обе вместе. Чтобы он их, значит, на тумбу положил.

Ну, Юла — пожалуйста! С радостью! Схватил чугунные эти чушки и — чуть не присел. С виду-то они не очень уж… А тяжелые — жуть!..

А дядька смеется.

Все пятьдесят зубов своих показывает. Рад. Это он, значит, пошутил.

…Пришел Юлька в школу. Где уж там задачки списывать- еле к звонку поспел. На уроке урывками, шепотом рассказал Веньке про циркача этого. Откуда такой объявился?

Венька сидит с Юлой за одной партой. Сидит чинно и смотрит физику прямо в рот. Будто Венька весь — сплошное внимание. А сам левым ухом Юлу слушает. Потому что Юла — слева.

Физик у них строгий. «Инквизитор». По школе ходят слухи, что он не просто учитель, а уже много лет диссертацию пишет. Значит, очень ученый. Самый ученый во всей школе. Потому что больше никто из учителей диссертаций не пишет. Это уж точно. Это десятиклассники говорили. И даже название его диссертации говорили. Но оно такое длинное и мудреное, Венька и то не запомнил. А Юла — и подавно.

Слушает Венька Юлу левым ухом, а потом шепчет:

— Все понятно… Он теперь в тридцать шестой квартире будет жить. Вместо бабки Насти. Он вчера переехал.

Шепчет Венька, как чревовещатель. Это в цирке такие выступают. Животом говорят. Вот и у Веньки — губы почти не шевелятся. Физик, конечно, не слышит. А Юла слышит.

А! Теперь все ясно. У них на лестнице, на той же площадке, где Юла, только в соседней квартире, с давних времен жила бабка Настя. Сколько помнит Юла, всегда она была старая- престарая. А последние годы и вовсе на улицу не выходила. Куда ей на четвертый-то этаж лазать?

Жила она тихо, неслышно, как мышь. Серенькая, маленькая. Только иногда откроет дверь на лестницу, ждет. Долго. На табуретку сядет и ждет. Увидит Юлу, попросит в магазин сбегать. Булку, да сахару, да чаю купить. Юле казалось, что, кроме чая с булкой, бабка ничего и не ест.

И никаких у нее ни детей, ни родных, ни друзей — совсем никого.

И вот недавно умерла бабка Настя. Умерла ночью тихо тихо, как и жила. Комнату ее управхоз запечатал большой сургучной блямбой. Так и стояла целый месяц пустая.

— А теперь, значит, вот этого циркача вселили.

— Он не циркач, — шепчет Венька, глядя прямо в рот физику. — Он офицер. Демобилизованный.

Ну, Веньке можно верить. Он всегда все знает.

И бывает же так: сразу как-то очень заинтересовал Юлу этот офицер. Хотя, казалось бы, чего он такого особенного сделал? На руках походил?

На следующий день Юла опять нарочно вышел из дому пораньше. И опять во дворе увидел лысого офицера.

Тот прыгал через скакалку. Да, Да! Как девчонка: крутил витую сине-красную веревочку и прыгал через нее. И на одной ноге, и на другой, и двумя вместе.

Юла немного удивился, но чинно сказал:

— Здравствуйте.

— Привет! Привет! — говорит офицер, не переставая вертеть пеструю скакалку.

Потом опять стал он махать гантелями, как прошлый раз. А Юла стоит возле тумбы, ждет. Очень хочется ему с офицером поближе познакомиться. Но как?

Однако офицер, наверно, сам это почувствовал. Кинул гантели на землю, сел возле Юлы на тумбу. Передышка, значит.

— Ну, — говорит, — как успехи в боевой и политической подготовке?

И скобка на щеке сжимается — разжимается.

А Юла отвечает:

— А мы, между прочим, с вами соседи.

— Да ну?! — удивился тот и даже блеснул всеми своими железными зубами. Обрадовался, значит. — В самом деле соседи?

А Юла отвечает:

— Точно. Вы ведь — в тридцать шестой?

— Ага.

— А я — в тридцать седьмой. На той же площадке.

— Вот это здорово! — говорит дядька. И видно — рад. Не придуривается, а в самом деле рад. С чего бы? — Понимаешь, — говорит лысый. — Ты собак любишь?

— Конечно, — отвечает Юла.

Кто ж собак не любит? У них в доме, правда, есть такой тип. Старик из сорок девятой. Ну, тот зануда известный. Как выведет кто собаку, старик сразу ворчать начинает: безобразие, мол, развели всяких тварей, от них одна грязь, да вонь, да бациллы. Ну, этого зануду весь дом знает. Никто на него и внимания не обращает.

— Если собак любишь, тогда и с моим Квантом подружишься. Так?

— Так! — обрадовался Юлька.

— У меня, сразу тебе скажу, есть тут прямой шкурный интерес. Мне иногда погулять с Квантом времени нет. А ты поможешь. Согласен?

Еще бы! Юла от радости чуть не запрыгал. Он давно мечтал заиметь хоть какую-нибудь собачонку. Хоть самую махонькую. Хоть дворняжку. Но мать сказала: «Только через мой труп». А когда она говорит «только через мой труп», значит, считай — всё. Крышка.

А тут так повезло!

— А Квант у меня — дог, — говорит лысый. — Собачища — у-у! Красавец. Силач. И ростом — почти с тебя. Одна только беда… — Он поманил Юльку к себе поближе и понизил голос: — По секрету. Как мужчина — мужчине… Жена у меня Кванта не жалует. Женщины, брат, такой народ. У них своя точка зрения…

— Ага, — сказал Юла.

— Что — ага?

— У моей матери тоже… Точка зрения… Насчет собак.

— Ну, вот видишь. Вообще-то у меня жена молодчага. Но вот насчет Кванта… И еще гантели… Тоже не уважает. Говорит: неинтеллектуально.

— Поэтому вы утром во двор и выскакиваете? Да?

— Угадал, брат. Ну, да все это мелочи. На дворе еще и лучше зарядочку делать. Простор. И воздух. И не смахнешь мимоходом какую-нибудь вазочку. — Он усмехнулся. — Я, брат, общим счетов уже четыре вазочки кокнул! Из них одну — хрустальную. — Он подмигнул и засмеялся. Юла тоже засмеялся.

— А теперь давай чин-чином познакомимся, — сказал офицер. — Только имя у меня, понимаешь ли, заковыристое. — Он поскреб пальцем переносицу. — Зовут меня Гоэлрин.

— Как-как? — Юла никогда такого имени не слышал.

— Гоэлрин, — повторил офицер. — Это, понимаешь, у меня отец очень увлекался электричеством. А тогда в Москве был принят план ГОЭЛРО. Не слыхал? Ну, план электрификации России. Вот отец на радостях и назвал своего первенца, новорожденного, меня то есть, Гоэлрином. А теперь я всю жизнь отдуваюсь за его остроумную выдумку. — Он опять смешно поскреб пальцем переносицу. — Но ты зови меня просто Григорием. Григорий Денисович. Понятно?

— Понятно.

— Заходи вечером, — сказал офицер. — Часов так в восемь. Я тебя с Квантом познакомлю. Идет?

У Юльки от радости даже в горле перехватило. Он только кивнул головой. И умчался в школу.

Глава VI. КАК УМИРАЮТ СЛОНЫ

вант оказался не просто красавцем. Когда Юла познакомился с ним хорошенько, он твердо понял: другой такой собаки нет. Ну, может, где-нибудь на земном шаре и есть, но в Ленинграде, на ближайших улицах, не было ни одного пса, который мог соперничать с Квантом.

Дог был такой здоровяк и с такой широкой мощной грудью, — казалось, на нем можно запросто кататься верхом. Как на лошади.

— А зимой, — пообещал. Григорий Денисович, — смастерим из ремней упряжь, — садись в сани и кати. Повезет, как «Москвич».

— А главное, Квант был умница. Он все понимал. Все-все. Лишь не мог ответить. Впрочем, и ответить мог. Только не словами. В его больших выпуклых глазах было столько ума, столько доброты и спокойного сознания своей силы.

Утром, до работы, с догом гулял сам Григорий Денисович. А днем и вечером — Юла. Придя из школы, он быстро, разогревал обед, быстро съедал его и шел в соседнюю квартиру. Звонить не требовалось: Григорий Денисович дал ему ключи и от квартиры, и от комнаты.

Едва Юла открывал на лестнице входную дверь, он уже слышал, как в комнате громко, радостно лает Квант.

Он ждал Юлу, звал его! А как только Юла входил в комнату, Квант в восторге бросался ему на грудь.

А потом они неторопливо шли по улицам, и Юла видел, с какой завистью глядят на него все встречные мальчишки. Да чего там мальчишки! Редко кто из взрослых мог равнодушно пройти мимо Кванта.

Однажды идет вот так Юлька по улице, а впереди Квант вышагивает — медлительно, величаво, ну, не собака, а царь зверей.

А навстречу — Женя.

— Ох! — кричит. — Какая прелесть!

И прямо с ходу бросается ласкать Кванта. Гладит его морду, за ухом чешет, чуть не целует.

— Осторожно! — говорит Юла.

А сам удивляется: обычно прохожие поглядывают на Кванта с опаской — здоров уж больно! А тут — девчонка, и — на тебе! — прямо чуть не в пасть незнакомому псу лезет.

— Ох! Чудный какой!.- не отстает Женя. — А я и не знала, что у тебя есть собака. Это дог? Да? Дог?

— Дог, — отвечает Юла. — Но не мой.

И объясняет, чья это личная собственность.

— И ты каждый вечер его выгуливаешь? Ой, как чудесно! — воскликнула Женя. — Можно, и я с тобой? Я не помешаю. Можно?

Юлька пожал плечами. Вообще-то ему очень даже приятна была эта просьба. Но не показывать же, как он рад?!

Уже на следующий вечер они вместе гуляли с Квантом. И оказалось, вдвоем куда лучше.

Юла то идело украдкой поглядывал на Женю. Лицо у нее было странное. То есть вообще-то не странное, но оно как-то очень быстро менялось. Нахмурится Женя — одно лицо, улыбнется — совсем другая девчонка, задумается — и опять вовсе непохожая.

Сразу выяснилось, что Женя очень любит животных. И знает про них много такого, чего Юлька и слыхом не слыхивал.

— Вот я недавно про слонов читала, — сказал Женя. — Какие это благородные, умные и отчасти непонятные существа. Ученых долгие годы интересовало: почему так трудно, почти невозможно найти скелет слона? Ведь слоны умирают. А куда же деваются их кости?

И обнаружилась потом удивительная вещь. Оказывается, слон, когда чует приближение смерти, идет к реке или к болоту и топится. Сам! Понимаешь? Нет, ты только представь себе: этот громадина, эта туша, оказывается, так тонко все чувствует. Он не желает медленно умирать на глазах у своих друзей и родных. Мучить их, заставлять их страдать. Он уходит от стада. И бросается в реку. Красиво, да? Поэтично!

Юлька кивнул. Да, это было удивительно. И так красиво — даже не верилось.

— А вот люди так не могут, — задумчиво продолжала Женя. — А я бы хотела… Когда наступит старость, и чувствуешь, что одряхлел, и одолели тебя всякие болезни, и никому от тебя никакого прока, а только мученья, — уйти… И все… Верно?

Юлька снова кивнул. Вообще-то да. Только трудно это, наверно. Уйти… Каждому старику, конечно, кажется, что у него еще есть силы. И он еще приносит пользу людям. Это со стороны легко рассуждать.

Так он и сказал Жене.

Она задумалась. И Юлька увидел: лицо ее сразу изменилось. Лоб словно увеличился; это потому, что Женя насупила брови. Верхняя губа чуточку поднялась. И даже цвет глаз словно бы стал другой: серые, они вдруг потемнели.

— Да, пожалуй, — сказала Женя. — Вот моя бабушка. Старая и вообще…

Она не пояснила, что «вообще», но Юла кивнул…

— А вот, если б она ушла, — продолжала Женя, — и бросилась в реку… Я бы, наверно, с ума сошла. Да… А у слонов это все-таки красиво. Да?

И Юлька снова кивнул.

Они шли и шли за Квантом, и Женя все говорила и говорила. Обычно Юлька не любил, когда много болтают. Но слушать Женю было интересно. И приятно.

— А еще есть такие рыбы, — сказала она. — Дышат хвостом. Не веришь? Ну правда-правда. Они называются — ильные прыгуны. В иле живут. И дышат хвостом.

— Юлька покачал головой. Да, много удивительного на свете.

И Женя словно подслушала его мысли.

— Много удивительного, — сказала она. — И много обидного. Один ученый подсчитал, что человек за свою жизнь, если полагать, что в среднем живут семьдесят лет, — так вот, за свою жизнь человек проводит двадцать три года во сне. Ну, разве не обидно?! Двадцать три года дрыхнуть. Это же с ума сойти!

Юла засмеялся. Действительно, многовато!

— А шесть лет человек тратит на еду. Подумать только: шесть лет жует. Обжора какой! А говорят — царь природы!

Она так не в шутку сердилась, Юльке было даже забавно наблюдать.

— Я решила: когда вырасту, буду спать поменьше. Сейчас мама не велит. Но если столько спать, ничего стоящего не успеешь сделать. Верно? Вон Эдисон, я читала, всего четыре часа спал. И ничего. Еще как изобретал! И есть тоже надо быстро! Чего тянуть-то? Шесть лет — это ж кошмар!

Так они и гуляли с Квантом. Прошли к Малому проспекту, потом по набережной — к Тучкову мосту, потом, избегая шумных улиц, повернули домой.

Ветер с шорохом гонял по панелям багряные и желтые листья. Такие же листья, уложенные в невысокие стожки, пылали длинной шеренгой вдоль всего бульвара. И от этих разбросанных повсюду листьев чинные ленинградские улицы выглядели не такими строгими, чуточку даже деревенскими.

И пахли тихие улицы сейчас тоже не по-ленинградски: не выхлопными газами, не бензином, не перегретыми автомобильными шинами, а влажной корой оголенных деревьев, стылой водой и прелыми листьями.

Все было хорошо. И только одно портило настроение Юльке: он был ниже Жени. Он старался даже не идти с ней рядом, чтоб это не так бросалось в глаза. И все-таки ему казалось, все прохожие думают: «Вот мальчишка, а дохляк. Девчонка выше его и сильнее».

«А что? Женька, наверно, и впрямь сильнее меня», — подумал Юла. И сразу на душе стало кисло.

— Да, много в жизни обидного, — хмуро подтвердил он.

А тут ветер задул сильней. И Женя, как нарочно, заботливо так говорит:

— Тебе не холодно, Юлий? Застегни куртку-то.

Будто он дошколенок. А она — мамаша.

— Нет, не холодно, — буркнул Юла. — И вообще… Запомни, пожалуйста: не терплю, когда обо мне пекутся.

Глава VII. ВОЛШЕБНЫЙ СОВЕТ

о утрам вставал теперь Юла ни свет ни заря. Мать сперва недоумевала. Что такое? Сама она поднималась в шесть. Поест, приготовит сыну завтрак и убегает на свой «Скороход».

А теперь Юла заявил:

— Ты перед уходом будильник ставь. На полвосьмого.

— Зачем в такую рань?

— Надо…

Ну, потом рассказал матери. И про Григория Денисовича, и про Кванта. И про то, что человек двадцать три года спит.

Теперь утром поест Юла быстро-быстро — и во двор. А Григорий Денисович уже там. Сядет Юла на тумбу, смотрит, как Григорий Денисович «заряжается». Иногда во время «перекура» несколькими фразами перекинутся.

Так, между прочим, выяснилось, что Григорий Денисович преподает в институте. Есть, оказывается, такой предмет «сопромат». Это значит — «сопротивление материалов». И вот Григорий Денисович как раз специалист по этому сопромату. Очень трудный, между прочим, предмет. Студенты даже шутят: «Кто сдал сопромат, может жениться». Значит, он уже почти инженер.

И вот однажды напрыгался досыта Григорий Денисович через скакалку, сел, говорит:

— Ну, как? Заметно?

Юла брови поднял. «Что заметно?».

Григорий Денисович нахмурился:

— Ты эти дамские деликатности брось. Выкладывай прямо, как солдат солдату.

Юла даже обиделся:

— Вы про что, Григорий Денисович?

А тот вдруг почему-то обрадовался, Юлу за плечи обнял:

— Неужели, — говорит, — совсем незаметно? Ну, с ногой моей? С левой ногой…

Тут только Юла вдруг прикрыл глаза и увидел… Отчетливо так увидел… Когда Григорий Денисович через скакалку прыгал, левой ногой он как-то чуточку странно двигал. Неловко. Будто больно ему ступить на нее.

— А! — говорит Юла. — Ушибли ногу, да?

Григорий Денисович враз помрачнел.

— Если бы ушиб… — вздохнул. Посидел на тумбе, помолчал. — Два осколка в ногу мне фрицы влепили. В самом конце войны…

Он опять замолчал. Глядел в асфальт, будто видел там что- то интересное. — Сперва думал, вовсе без ноги останусь. Шесть операций — понял? Ну, все же ногу сохранили, но сгибалась еле-еле. И вот три года я с ней вожусь. Разрабатываю. Уже вроде почти в порядке. А все-таки болит, проклятая. Особенно к непогоде. Получше любого барометра дождь предсказывает!

Юла сказал:

— А знаете, Григорий Денисович… Вы только не подумайте, что я хитрю. В общем-то, почти незаметно. Если б вы не спросили, я бы и не догадался.

Григорий Денисович опять обнял его за плечи.

— Хороший ты парень, Юлий. Добрый. И чуткий. Только не надо… Я ведь не барышня. В обморок от твоих слов не упаду. Да… Три года с этой чертовой ногой вожусь. Пора бы ей уж вести себя прилично.

— А зубы? — вдруг спросил Юла. — Почему у вас зубы железные?

— Тоже фрицы… Ну да зубы — пустяк! Доктора новые вставили. Могу аж проволоку грызть!

Он громко щелкнул металлическими челюстями и засмеялся. Но сразу снова стал серьезным. Оглядел Юлу долгим пристальным взглядом. Помолчал, словно раздумывая: говорить или нет?

— Знаешь, Юлий, — наконец медленно произнес он. — Какой-то мудрец сказал: «Всякая победа начинается с победы над собой». Очень правильные слова. Ты вдумайся. А я пока гантелями займусь. — Он встал. — Чтобы, например, Амундсону идти к Южному полюсу… Ему надо было, во-первых, преодолеть собственный страх, неуверенность. Преодолеть себя!..

«Преодолеть себя! — мысленно повторил Юла. — Наверно, не так-то это просто…».

Намахался Григорий Денисович чугунными гантелями, подошел к Юле. Стоит возле тумбы. А потом говорит:

— Да… Все решает сам человек. Только он. Его воля, стойкость его. Вот, послушай историю. — Он оживился, заговорил быстрее. — Однажды затонул корабль. Двенадцать матросов оказались в шлюпке посреди океана. Ну, положение, конечно, незавидное. Однако еды у них много. И воды — недели на две. И карта, и компас. А в океане пока штиль. Так что особо паниковать тоже нет причин. Прошло три дня.

Подобрало их какое-то судно. Но из двенадцати четверо уже умерли. Отчего? Ведь еда и питье были…

Григорий Денисович посмотрел на Юльку.

— От болезни? — подсказал тот.

— Нет. — Григорий Денисович нахмурился, и скобка у него на щеке резко сжалась. Исподлобья, в упор кольнул он Юлу острым взглядом. — От страха умерли… Ясно?

Он замолчал. Молчит и Юла, думает. Видит, как плывет в огромном океане крохотная лодчонка. Гребут матросы. А у некоторых глаза безумные, волосы всклоченные. Лежат на дне лодки. Что-то шепчут. Молятся, что ли?

Поглядел на Григория Денисовича. Тот стоит возле тумбы. Высокий, крутоплечий в тренировочных брюках и майке. Стоит, отдыхает. А лицо хмурое. Видно, тоже эту историю переживает.

Смотрит Юла на Григория Денисовича, на грудь его широкую, на плечи тяжелые, и вдруг говорит как-то почти неожиданно для самого себя:

— Ну и мускулатурочка у вас!..

А мышцы у бывшего офицера в самом деле завидные. Даже на спине так и ходят, перекатываются, желваками вздуваются.

— Не жалуюсь, — говорит Григорий Денисович. — А вот тебя давно хочу спросить. Ты чего это такой?…

И запнулся.

— Дохлый? — подсказал Юла. — Да вы не смущайтесь. Я привык. Меня знаете как дразнят? Юлька-Заморыш. А мать, когда жалеет, дистрофиком зовет. Потому что я тут в блокаду…

— Понятно, — Григорий Денисович нахмурился. И скобка на щеке сжалась. И опять переносицу пальцем скребет.

— Знаете, — говорит Юла. — Я вот однажды Али-Махмуд-Хана видел. В цирке. Знаете? Знаменитый силач турецкий. И вот я тогда подумал: если бы мне стать таким!.. Даже хоть вполовину таким!.. Хоть на четверть! Я бы все на свете отдал.

— Силачом стать? — переспросил Григорий Денисович. — Так это же проще простого.

Юла даже замер; Его большие, всегда словно удивлённые глаза еще шире распахнулись.

— Шутите?

— Какие шутки! Вот тебе простой и абсолютно точный рецепт: пятнадцать подтягиваний. Пятнадцать утром и пятнадцать вечером. На чем хочешь, на дверном косяке, на суку, на воротах, на перекладине. Пятнадцать. И через год — запомни! — всего через год ты станешь вдвое сильнее.

— Через год?

— Да.

— Вдвое?

— Да.

— И вы это всерьез?

— Клянусь! — Григорий Денисович поднял руку.

Юла в тот день просидел в школе все шесть уроков, но о чем говорили учителя, что объясняли, что спрашивали, он почти не слышал. «Неужели всего за год?… И вдвое?…».

Совет Григория Денисовича был такой простой… Как-то даже не верилось. Если все так легко, почему же все люди, все подряд, не становятся силачами?…

На большой перемене Юла увел Веньку в «тупичок». Было у мальчишек такое тайное местечко в школе: в самом низу школьная лестница упиралась в железную дверь подвала. Дверь была толстая, массивная и всегда на замке. А возле нее — полутемная удобная и скрытная площадка, «тупичок». Учителя сюда никогда не заглядывали.

В «тупичке» Юла рассказал другу об удивительном совете Григория Денисовича.

— Интересно, — сказал Венька. Задумался, привалясь спиной к железной двери. — С одной стороны, вроде чуда… Как в сказке. За год — вдвое… А с другой стороны, в двадцатом веке наука уже доказала, что возможности человеческого организма бесконечны…

— Слушай, философ, — перебил его Юла. — А то давай? Попробуем? Вместе…

Венька нахмурился.

— Ты же знаешь, Юла… У меня — легкие… И горло… И вообще какой из меня силач?! — Он махнул рукой.

— А из меня? — сказал Юла.

…Всю ночь. Юла ворочался в постели.

То видел Али-Махмуд-Хана и живую лошадь у него на плечах. То Витька-Башня усмехался: «Ишь чего захотел, Заморыш! А калган отвесить?». И смачно щелкал Юлу по носу. То философ Венька печально размышлял: «Несправедливо устроена жизнь. Почему Башне природа дала такой рост, а мне — половину?». А потом вместо Веньки появлялся загорелый красавец тренер с орлиным носом и говорил: «Бесперспективный ты».

Юла дергался в кровати, вставал, пил воду, снова ложился.

Вместе с матерью, в шесть утра, он совсем встал, оделся.

— Ты что? Заболел? — всполошилась мать.

— Здоров.

Мать недоверчиво пощупала его лоб. Вроде бы холодный. И ушла! А Юла, кое-как позавтракав, выскочил на двор.

Григорий Денисович как раз закончил прогулку с Квантом и теперь делал зарядку. Юла примостился, как всегда, возле каменной тумбы. Глядел и думал: «Спросить? Или неловко?».

Его подмывало проверить у Григория Денисовича: пошутил он вчера? Или правда?

Юла, наверно, долго мучился бы так, но Григорий Денисович, кончив прыгать со скакалкой, вдруг сказал:

— А ну, попробуй. Не высоко прибил?

И показал глазами в угол двора. Там, в проеме между двумя сараями, возле груды бревен, на которых так любил сидеть Юла, он вдруг увидел перекладину. Когда ее успел приладить Григорий Денисович? Вчера вечером, что ли?

Юла от удивления словно онемел.

— Ну, давай испытаем, — сказал Григорий Денисович и первый зашагал к сараям.

Юла медленно пошел за ним.

Он шел и вспоминал спортшколу. И загорелого красавца тренера. И перекладину. И свой конфуз. «Бесперспективный».

Он подпрыгнул, но до перекладины не достал. «Как и тогда», — мелькнуло в голове.

— А ты подставь чурочку, — невозмутимо посоветовал Григорий Денисович.

Юла выбрал толстый чурбан, подкатил его под перекладину и поставил «на попа». Теперь он легко достал до перекладины. Повис.

Подтянулся раз, напрягая все силы. Опустился. Руки опять противно задрожали.

«Как тогда… Все, как тогда».

Он выпустил перекладину. Нет, не получается!..

— Тут секрет простой, — неторопливо сказал Григорий Денисович. — Тренировка. Вот и все. Ежедневная тренировка.

Глава VIII.ВЕЛИКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

ла и Венька сидели на кожаном диване в кабинете Венькиного отца и размышляли.

— Конечно, — сказал Юла. — Надо бы попробовать. Но как-то… Боязно. А вдруг не получится?

— Ты знаешь, что такое двадцатый век? — горячился Венька. — Двадцатый век — это век научного эксперимента. Вот и ты. Давай поставь эксперимент. И назовем его: «Операция «Мускул-два». А что? Звучит!

— Название — это ты можешь! А сам-то попробовать сдрейфил. — Вдвоем бы куда легче.

— Знаешь?! Я придумал! — воскликнул Венька. — Обещаю весь этот год морально тебя поддерживать. Ты не смейся, моральная поддержка — это очень важно. Может быть, это даже самое важное в любом эксперименте. Все великие ученые это подчеркивали.

Они помолчали.

— И учти, — сказал Венька. — Экспериментаторы — самые герои. Один врач-экспериментатор привил себе холеру. Понимаешь? Во имя науки. А другой ученый опустился в батисфере на дно моря. И один, совсем один, жил там целых сорок восемь дней. Эксперимент — это двигатель науки. Ну? Понял?

Юла молчал.

Чего ж тут не понять?

Однако вот вчера он попробовал подтягиваться. Утром выскочил во двор, влез на чурку, повис. Подтянулся раз. Потом с великим трудом — второй. Передохнул минут пяток и опять, извиваясь всем телом, два раза подтянулся.

— Как червяк на крючке, — добродушно пошутил Григорий Денисович. — Держи туловище прямо.

«Всего четыре раза, — подумал Юла. — А нужно пятнадцать».

Руки у него ныли и словно бы набухли, плечи огрузнели.

Уже уходя в школу, он все-таки снова попробовал… Подтянулся еще два раза.

В школе почти на каждой перемене он мчался в спортзал. Подтягивался по разу, по два.

«Итого — двенадцать», — подсчитал он.

Вечером погулял с Квантом, потом опять подтягивался. Так, с перерывами, еще шесть раз.

Ночью он ворочался с боку на бок. Руки, плечи и бока болели. Даже шея и та ныла и еле-еле поворачивалась.

«Странно, — думал Юла. — При чем тут шея?».

Нынче утром он встал весь разбитый. Правда, боль немного поутихла. Но когда Юла попробовал опять повиснуть на перекладине, руки снова так заныли — он сразу спрыгнул.

«С непривычки», — сообразил он.

Однако решил сделать на денек перерыв. А то совсем разболятся и руки, и шея.

Вот так-то! Хорошо Веньке трепаться. Великий эксперимент! «Мускул-два»!

После уроков Юла задержался в пустой школе. Шел по коридору и вдруг увидел физика. Громадный Илья Николаевич двигался, как линкор, тяжело и солидно.

«А что? — мелькнуло у Юлы. — Говорят, Инквизитор мудрый. Спросить у него? Хотя… неловко…».

Он замешкался.

А тут Илья Николаевич и говорит:

— Ну, что? Какие мировые проблемы омрачают чело добра молодца?

Ну, раз сам спросил!.. Юла расхрабрился.

— Знаете, Илья Николаевич, вот мне один офицер… демобилизованный… Он сказал, что, если подтягиваться…

И Юла рассказал все.

— Да… — задумчиво прогудел Илья Николаевич. — Зайдем-ка…

Он положил Юле руку на плечо (низкорослый Юла весь кончался где-то под мышкой у физика) и так вот, легонечко подталкивая Юлу, прошагал с ним в учительскую.

Тут было пусто.

Они сели.

Физик достал из кармана длинную полированную трубку, такую длинную, что даже непонятно было, как она умещалась в кармане, набил ее табаком, сунул в рот и, не разжигая, сказал:

— Давай говорить честно. Я не знаю, станешь ты за год сильнее вдвое или в полтора раза. Или на одну и четыре десятых. Не знаю. Но зато я знаю твердо: тренировка творит чудеса. Вот слышал, есть такие йоги?

Юла кивнул.

— йог идет босой по пылающим углям и не обжигает ног. Он ложится под грузовик, а потом встает живой и невредимый. В чем секрет? — Физик пососал незажженную трубку и сам ответил: — Тренировка!

И Юла вспомнил, что точно так говорил и Григорий Денисович, даже с такой же интонацией: «Тренировка!».

Юла ушел. Да, все это было хорошо. Но шея по-прежнему ныла, а руки так болели, — казалось, вот-вот отвалятся.

Неизвестно, чем кончились бы эти размышления и колебания Юлы, но тут неожиданный случай, как это часто бывает, сразу все решил.

Днем Юла вышел погулять. А навстречу Витька-Башня и с ним, конечно неразлучные Гешка и Кешка и еще один, из соседнего дома. По кличке Щука. Потому, что зубы у него длинные и острые. И торчат вперед.

— Здравия желаю, генерал недоделанный! — откозырял Витька.

Дружки его разом загоготали.

Юла молчал.

— Ты чего же не отвечаешь, маршал? — усмехнулся Витька-Башня. Он шагнул к Юле, схватил за уши и наклонил его голову к себе.

— Интересно, — сказал он, делая вид, будто внимательно разглядывает Юлькин затылок. — Сурик-то вчистую отмылся? Или еще чуточку осталось?

Его приятели снова дружно захохотали.

Сурик был помянут не зря. Года два назад Витька- Башня раздобыл где-то банку с остатками сурика и кисть. В углу двора, возле сараев, ему попался Юлька.

Витька сказал:

— А чего это он черный? А? Некрасиво. Ему гораздо больше к лицу рыжий! А?

— Точно! — закричали Кешка и Гешка.

— И вообще, — продолжал Башня. — Юлий Цезарь-то, кажется, рыжий был. А тут…

Это Башня пуще всего любил: поразить всех какими-нибудь неожиданными познаниями и хлесткой цитатой.

Непутевый Башня, как ни странно, читал взахлеб. Правда, глотал он больше всего повести про шпионов. Но иногда и дельные книжки попадались. А память у него была цепкая.

Кешка и Гешка заломили Юле руки за спину, а Витька- Башня, под дружный хохот мальчишек, жирно ляпал краску на голову Юле. Волосы у того слиплись и поднялись, как колючки у ежа. Огненно-яркой краской были вымазаны и лоб, и уши.

Юла дергался, отбивался. Но все напрасно.

С ненавистью глядел он на мучителя. Если б мог, он убил, изувечил его, отомстил за все обиды.

Весь испачканный краской, зареванный, охрипший, вырвался он тогда из рук своих врагов и убежал домой.

Хорошо, хоть матери не было. Он яростно мыл голову в тазу, тер мылом, скреб ногтями краска въелась намертво.

«Раздобуду пистолет, — с мрачной решимостью думал Юла. — Подстерегу Башню. Жизнь или смерть?! При всех будет ползать на коленях, виниться…».

Юла мысленно уже видел, как Витька-Башня ползает в пыли, умоляет простить, твердит, что он не знал, какой Юла смелый и справедливый.

А потом пришла мать. Под ее причитания Юла еще долго отмывал волосы горячей водой с керосином и щелоком. Но и назавтра нет-нет да и мелькала в них огненная прядка.

…Эта давняя история мгновенно вспомнилась Юле, когда Башня схватил его за уши и заговорил о сурике.

Юла молчал. Злость и обида бурлили в нем. И, что самое скверное, слезы подступали к самому горлу. Только этого и не хватает: разреветься на потеху Башне.

— Храбрецы! — с трудом выдавил Юла. — Семеро на одного!..

— Можно и один на один, — с готовностью откликнулся Башня.

И вдруг в голове у Юлы стремительно, как окна несущегося мимо поезда, промелькнули и цирк, и могучий Али-Махмуд-Хан, и Григорий Денисович, и его удивительный совет.

— Состоялось! — сказал Юла.

— Значит, деремся? — изумился Башня.

— Деремся.

Витька-Башня быстро скинул пиджак.

— Стой! — яростно крикнул Юла. — Мы деремся. Один на один. Но не сейчас… Ровно через год. Запомни: в будущем году первого октября я тебя поколочу. Здесь же. При всех. Клянусь!

— Фыоть! — Витька захохотал, приседая и хлопая себя ладонями по толстым ляжкам.

Смеялись и его дружки.

— Ловко придумал! — крикнул Кешка. — Значит, целый год тебя пальцем не тронь?! Ишь как придумал! Хитро!

— Клянусь! — снова яростно выкрикнул Юла. — Ровно через год на этом же самом месте я побью тебя, Башня.

— А если не побьешь? — ехидно вклинил Гешка.

— Если не побью? — Юла лишь на мгновение задумался. — Слушайте все! Если я не побью, пусть Башня выкрасит мне волосы суриком, и я целую неделю — слышали?! — целую неделю буду так ходить по всему городу!

Мальчишки, пораженные, молча смотрели на Юлу.

— А в школу? — тихо спросил кто-то.

— И в школу…

— И дома?

— И дома…

— Мать выдерет.

— Пусть.

Столько злости и правдивости было в голосе Юлы, что ему поверили.

— Ладно! — с угрозой сказал Витька-Башня. — Ровно через год. Только без всяких фиглей-миглей. Смотри, генерал!

— Без фиглей-миглей, — подтвердил Юла. — Через год!

…Легко было сгоряча, в ярости, крикнуть Башне: «Я побью тебя!». Но когда Юла, вернувшись домой и немного успокоившись, представил себе, что предстоит ему через год, на душе сразу стало муторно.

«Неужто придется целую неделю мотаться с крашеной головой?» — Юла зажмурился от ужаса…

* * *

Женя, конечно, на следующий же день узнала о новой ссоре Юлы с Башней.

— Слушай, Юлий, — волнуясь, сказала она. — Это же ужасно! Это совершенно невозможно.

Юла молчал.

— Послушай, Юлий. Ну, давай я с Башней поговорю. Скажу- ты просто погорячился. Или, еще лучше, скажу, ты пошутил. Ну, взял и пошутил. Такая вот не остроумная шутка.

Юла покачал головой.

— Но нельзя же допустить, чтоб этот проклятый Башня вылил тебе на голову ведро сурика?! — не унималась Женя. — Целую неделю с такой головой! Это же — с ума сойти!

Юла молчал. А что он мог сказать? По Жениному голосу чувствовалось: она вот-вот расплачется.

— Иди, Женя, домой. Я сам… — сказал Юла.

Он постарался произнести это как мужчина. Спокойно. Веско. Повернулся и ушел. Завернул за сараи и сел там на бревна. Сидел, думал. Но мысли были все об одном…

— Юла, — сказал вдруг кто-то. Юла поднял голову. Это был Яшка-Букашка, — Юла, — сказал Яшка. — А если Борьку попросить? Чтобы он вместо тебя… А?

Юла невесело усмехнулся. Ишь ты и этот клоп переживает!..

Борька — здоровенный парень из их же дома. Но он во дворе почти не показывался. Да и вообще, при чем тут Борька?

— Ничего, Букашка, как-нибудь… — сказал Юла.

Вечером он долго сидел в комнате. Один. Не зажигая света.

В доме напротив мягко светились окна, розовые и зеленоватые, бордовые и голубые. Там, за тонкими занавесками, суетились люди, переходили с места на место, ужинали, слушали радио, о чем-то говорили. Юла обычно любил глядеть на освещенные окна и строить догадки: о чем спорят вот эти двое? Почему собрались гости вот за этим окном. Но сейчас Юле было не до того. Он все думал и думал. И все об одном…

Вечером пришел Венька.

Лицо у Юлы было строгое и торжественное.

— Итак, — сказал он. — Начинаем эксперимент. «Мускул- два». Клянусь!

— Клянусь! — воскликнул и Венька.

Было не совсем понятно: чего он-то клянется? Вероятно, это означало, что он будет оказывать моральную поддержку.

Часть вторая. ЕСЛИ ОЧЕНЬ ХОЧЕШЬ

Глава I. ПОЕДИНОК

рошел год.

Этот день, первого октября, все приближался. Неумолимо. Как мчащийся на полной скорости грохочущий танк.

Вот уже осталась неделя. Шесть дней. Пять… Вот уже всего три дня…

— Юлий, — позвала Женя.

Она отвела его в угол двора.

— Знаешь, у меня идея, — сказала она.

И умолкла.

— Видишь ли, в чем дело… — смущенно пробормотала она. А потом вдруг собралась с духом, и, глядя ему прямо в глаза, отчеканила: — Заболей!

— Чего-чего? — не понял Юла.

— А очень просто! С мерзавцами любая хитрость хороша. Заболей — и все. Ну, сиди дома, будто у тебя горло, или голова, или живот. Ну, поболеешь недельку. Вот первое октября и проскочит…

Юла покачал головой.

— Стесняешься? — сердито сверкнула глазами Женя. — Да разве с такими, как Башня, стесняются?! Мама говорит: типичный подонок.

Юла кивнул.

Да, подонок. Но уговор — это уговор.

— Ничего, — успокоил он Женю. — Посмотрим еще, кто победит…

И сам почувствовал: не очень-то получилось убедительно. Женя отвернулась, помолчала. Потом сказала:

— А вообще… Я раздобыла такой порошок… Ну, так, на всякий случай. Химический порошок такой… Заграничный. Удаляет любые пятна, любую грязь и краску. Так что не унывай.

Юла хмуро усмехнулся.

— Ладно. Спасибо. Не буду унывать.

— И еще… Юлий. У меня просьба. Можно я буду… На драке? Ну, где-нибудь в углу. Совсем незаметно…

— Ты что?! — Юла даже рассердился. — Не смей! Не девчоночье это дело.

В тот же день с Юлой вел тайные переговоры еще один человек — Яшка-Букашка. Он говорил взволнованно и крайне таинственно. Не говорил — шептал.

— Ты только не смейся, Юла, — оглядываясь, шептал Яшка. — Я придумал. Как только начнете вы с Башней… Ну, драку… Я сразу — к маме, а она по телефону — в милицию. Понял? Крикнет: «Быстрей! На помощь!». И всё. Милиционер на мотоцикле примчится и разнимет вас.

Юла засмеялся. Потрепал Яшку по голове.

— Ловко придумал! — Но потом нахмурился. — Нет, Яшка! Спасибо. Ты не лезь.

И вот наступил этот день, первого октября. День, которого Юла ждал все эти месяцы. Вернее, не то чтобы ждал, но чем бы он ни занимался — делал ли уроки, читал ли книгу, бегал ли в магазин — об этом дне он, казалось, никогда не забывал. Этот день сидел в нем, как заноза. И, как заноза, все время напоминал о себе.

В это утро Юла, как всегда, делал с Григорием Денисовичем зарядку на дворе. Они уже давно «заряжались» вместе. Только Григорий Денисович — полчаса, а Юла, как говорил Григорий Денисович, «по сокращенной программе».

Юла делал «насос» и вдруг подумал:

«А если в самом деле… заболеть?».

Это было так просто. И так заманчиво. Да, заболеть… И все. И никто не победил. И никто не струсил. И уговора никто не нарушил.

«Нет, — жестко перебил сам себя Юла. — И не хитри. Или трусишь? Говори прямо — трусишь?».

Он сердито продолжал делать зарядку рядом с Григорием Денисовичем.

Дворничиха тетя Шура поливала асфальт. Дворничиха не обращала на них внимания: уже привыкла.

А потом Григорий Денисович взялся за любимые свои гантели, а Юла перебрался к перекладине. Пятнадцать подтягиваний он теперь делал всего в два приема: восемь, передышка и еще семь.

Но это мало радовало его: то и дело щупал он свои бицепсы. Вроде бы такие же, как прежде…

Витька-Башня тоже, конечно, не забыл, какой сегодня день.

На первой же перемене к Юле подошел Гешка.

— Как быть? — спросил он озабоченно. — У нас сурика всего полбанки. Хватит?

И захохотал.

Смех у него был противный. Дребезжащий, будто он не смеялся, а икал.

На уроках нынче Юла сидел тихо, глядя прямо в глаза учителю. Юла видел, как тот открывает рот, но почему-то ничего не слышал.

На физике Юла получил записку от Веньки:

«После уроков на дворе. Так?».

Он кивнул.

Как назло, нынче он был каким-то вялым, сонным. И руки слабые, словно ватные. И в голове туман.

Венька изо всех сил старался морально поддержать друга.

Нет, честно говоря, в победу он не верил. Но Юле об этом — ни-ни. Наоборот: он горячо утверждал, что за последний год Юла стал крепче, и сильнее, и ловчее, и даже вырос на три сантиметра. Насчет трех сантиметров, кстати, — чистая правда. Юла делал отметки на двери.

Когда отзвенел последний звонок и ребята с шумом и грохотом покинули класс, Венька бодро сказал:

— Ну? Пошли?

Юла кивнул.

Во дворе, возле сараев, их уже ждали. Витька-Башня, грузно привалясь к стене, сосал леденец. Его дружки сидели на бревнах, стояли вокруг. Было и много других ребят.

— Ну, Кай Юлий Цезарь, — сказал Витька. — Начнем?

Ему не терпелось быстрее выкрасить голову своему врагу.

— Я — секундант Юлы, — важно объявил Венька. Он вчера как раз перечитывал «Трех мушкетеров» и теперь жаждал применить свои знания. — Надо разработать условия дуэли.

Башня оглянулся на своих: надо ли? Но его приятелям, видимо, понравилось это звонкое слово — «дуэль».

— Дуй!

— Разрабатывай!

— Пусть все честь по чести!

Договорились быстро: под вздох не бить, подножек не ставить, в кулаки свинчаток, камней не прятать.

— Бой из пятнадцати раундов, — напоследок внушительно прибавил Венька (так всегда дрались боксеры у Джека Лондона). — Победа нокаутом или по очкам.

И хотя никто не понял, все согласились.

По настоянию Веньки Башня тоже выбрал себе секунданта- шустрого, ехидного Гешку, который во время всех переговоров нарочно, стоя на самом виду, то и дело помешивал железным прутом от зонтика сурик в банке, поднимал прут, разглядывал, как с него медленно стекают обратно в банку тяжелые ярко-рыжие капли, и опять помешивал, вызывая смех й улыбки ребят.

Юла стоял молча. Он искоса бросал быстрые взгляды на Витьку-Башню. Грузный, нескладный, тот по-прежнему был на голову выше его. И руки длинные, как рычаги: такие везде — достанут.

Витькины дружки в упор разглядывали Юлу. От них не укрылось, что плечи у него за последнее время развернулись, стали шире и крепче. Но все же он и теперь выглядел маленьким и, конечно, гораздо слабее Башни.

— Гонг! — строго скомандовал Венька. — Начинайте. Первый раунд.

— И грянул бой! — сказал Башня.

Он выплюнул леденец, подскочил к Юле и наотмашь шлепнул его по щеке. Удар был несильный, но хлесткий и звонкий, как пощечина.

Ребята загоготали. Юла даже растерялся. А Витька ударил еще и еще…

— Го!

— Лупи!

— Вот это врезал! — кричали Витькины дружки.

Понемногу Юла оправился. Но он все еще ни разу по-настоящему не стукнул Витьку, а лишь оборонялся — отскакивал, наклонялся, увертывался.

— Сунь ему, Башня!

— Так!

— Катай! — орали мальчишки…

Были среди ребят, конечно, и сторонники Юлы: Яшка- Букашка и еще несколько малышей. Но их было мало, и они боялись Витьки-Башни. И понимали: у Юлы нет шансов на победу.

Они молчали.

Юла чувствовал: в нем закипает ярость. Все, все против него. Все, кроме Веньки и еще нескольких мальчишек, жаждут, чтобы Башня быстрее победил. Все хотят выкрасить ему голову суриком.

Нет, боли он не ощущал. Ни боли, ни усталости. Лишь злоба и желание победить, обязательно победить, все сильнее разрастались в нем.

Они дрались уже долго. Оба взмокли, громко сопели. Казалось, Башня избивает Юлу. Вот-вот он свалится, сдастся. Но зрители не замечали, что грузный, неповоротливый Башня уже устал и сует кулаками почти наугад, чаще в воздух, чем в Юлу. А тот еще свеж.

Гешка и Кешка насторожились, когда Юла вдруг нанес Башне несколько точных ударов по голове. Потом отскочил и еще ударил. Правой и левой… Приятели Башни молчали. Им не хотелось верить, что это — перелом.

«Случайность, — убеждали они себя. — Сейчас Башня оправится и тогда…».

Но Башня уже не смог оправиться. Он побледнел, дышал тяжко, со свистом, и не бил, а лишь защищался.

Юла ударил его в подбородок, как показалось ему самому, совсем несильно, но вдруг у Башни подогнулись колени и он мягко, как куль с мукой, осел на землю.

— Ура! Нокаут! — радостно заорал Венька.

— Ура! — закричали и малыши, которые теперь наконец- то поверили в Юлу.

Кажется, больше всех был удивлен сам Юла. Он вовсе не ожидал, что его удар окажется таким могучим.

Оцепенели дружки Витьки-Башни.

Но это был не нокаут. Башня встал, рукавом отер кровь на губе. И снова они дрались.

У Юлы сил тоже осталось маловато. Они тузили друг друга почти вслепую, а иногда сцепившись, так и стояли, обхватив друг друга. Как-никак, все-таки это был отдых. Потом снова почти наугад совали кулаками.

Юла задыхался. Он уже не видел лица Башни. Вместо лица перед ним мелькало какое-то мутное пятно. Оно почему-то становилось то большим, как две головы, то сжималось, а иногда и вовсе пропадало.

Еще минута-две, и Юла чувствовал — свалится. Нет, не от удара, а так, сам, обессилев.

И вдруг он услышал чей-то властный голос. Вроде бы знакомый, но кто это и что он сказал, Юла не Понял. Не понял, видимо, и Башня.

— Брек! — повторил мужчина и встал между ними.

И только тогда Юла увидел: это Григорий Денисович.

— Брек! — в третий раз приказал Григорий Денисович. — Боксеры по этой команде должны прекратить бой и сделать шаг назад. Ясно?

Юла и Башня стояли, словно оглушенные, все еще не очень четко понимая, что происходит.

Но тут вмешался Венька. Как настоящий рефери — судья на ринге — он взял обоих противников за руки.

— Бой окончился вничью, — торжественно объявил Венька. И вдруг неожиданно заорал:

— Ур-ра!

ГлаваII. БЛЕСТЯЩАЯ ИДЕЯ

ак удивительно быстро разносятся вести! Вскоре уже весь двор и, кажется, вся школа знала: Юлька-Заморыш побил длинного Башню! Ну, бой, правда, кончился вничью, но, в общем, это почти как побил.

В тот же вечер Юла и Женя, как всегда, гуляли с Квантом.

— Неужели это правда? — радостно спросила Женя.

Юла смущенно пожал плечами. Неловко же сказать: да, правда. И вообще-то он все-таки не победил…

— Тебе не было страшно? — допытывалась Женя. — Ведь Башня, он такой…

Юла задумался. Он и сам не знал, боялся ли он. Помнил только: на уроках уши словно водой залило. Как будто нырнул глубоко-глубоко. Но отчего? От страха? Или просто от волнения?

— Григорий Денисович откуда-то вдруг взялся, — сказал Юла. — Как чудо-спаситель. И разнял нас. А не то бы… — Он пожал плечами.

Он и сам не знал, как кончилась бы стычка, если б не Григорий Денисович.

Юла замолчал. Так, молча, шли они долго.

— И чего мальчишки вечно дерутся? — задумчиво сказала Женя. — Ну, у животных это понятно. Они бьются за пищу. А мальчишки чего? Впрочем, Башню — это ты правильно. Мерзкий тип… Я вот недавно пошла с мамой в кино. Пришли к самому началу, билетов уже нет. Повернули домой, а тут — Башня. «Билеты? Пожалуйста». И понимаешь, не стыдится даже! Содрал чуть не вдвое. Спекулянт проклятый!

Юла кивнул. Да, он знал. И Башня, и Щука подрабатывали на билетах. Башня однажды хвастался, что, когда пошел новый французский фильм, он за один вечер перепродал восемнадцать билетов.

Они еще долго бродили с Квантом. Выбирали, как обычно, улочки потемнее, пустынней. А то на проспектах дворники ругаются из-за Кванта, велят намордник надеть и вести на поводке. Но в наморднике что за прогулка?!

— А ты, оказывается, смелый, — сказала Женя. — С тобой не страшно.

Юле было приятно. Но он отшутился:

— Особенно, когда Квант рядом.

— При чем тут Квант! Я всерьез. Ты, Юлий, молодец. И, главное, справедливый. Да, я давно заметила. Ты всегда за справедливость. Это я поняла еще в пятом классе, когда ты за Смородина вступился. Помнишь?

Юла пожал плечами.

Он-то помнил тот случай. Но Женя откуда узнала? Она ведь училась в другой школе, девчачьей? Впрочем, девчонки всегда все знают.

А случай был такой. У них в классе тогда учился Колька Смородин. Маленький, смешной, с тонким острым носиком, он был в классе на роли шута. Над ним вечно подтрунивали все желающие. Смородин все сносил безропотно. И когда англичанке подложили в ящик стола огромную жабу и разразился скандал, все, конечно, свалили на Смородина.

Но на перемене Юла подошел к Мишке Гаврилову — это он принес в класс жабу — и сказал:

— Иди и сознайся. Сам. А то хуже будет.

Сказал так, что у Мишки сразу лицо расцвело малиновыми пятнами. И он молча пошел к англичанке.

— Ты, Юлий, молодец, — повторила Женя. — Но вообще-то я против драк. Грубо. Пусть хулиганье дерется. А ты… Не надо. — Она положила руку ему на плечо. — Понял? Не надо. Я прошу…

Ощущать ее ладонь на своем плече было странно: и приятно, и неловко.

…Мать тоже сразу же узнала о стычке с Башней. Она перепугалась. И особенно потому, что Юла не отступил перед Башней. Лучше бы уж проиграл.

— Ты от этого бандита теперь подальше, — тревожно внушала мать. — Он ведь захочет отомстить. Такой и ножом пырнет. С него все станет.

Но самую удивительную мысль высказал Венька. Он привел Юлу в кабинет отца. Они забрались с ногами на тугой кожаный диван. И Венька торжественно сказал:

— Знаешь, что такое двадцатый век?! Это век строгого логического мышления. Давай же будем строго логичны. Итак — пятнадцать подтягиваний, и за год ты стал вдвое сильнее. Но если с завтрашнего дня начать снова отсчитывать год?! Снова пятнадцать подтягиваний. Значит, через год ты станешь еще вдвое сильнее?! Так? Логично? А еще через год — еще вдвое! И так — без конца!

Венька соскочил с дивана и стал быстро расшагивать по кабинету. Маленький, с узким, бледным личиком, он двигался суетливо, как актеры в старых немых фильмах.

Юла был потрясен.

В самом деле… Так просто! И так логично!

Честно говоря, после поединка с Башней он как-то перестал думать о дальнейших тренировках. Но эта сокрушительная Венькина логика!.. Она вмиг лишила его покоя. Ведь так и в самом деле в конце концов станешь Али-Махмуд- Ханом!

На следующее утро на дворе, когда Григорий Денисович отработал с гантелями, Юла рассказал ему про Венькину логику.

— А что? Голова у этого хлопчика в полном порядке, — ничуть не удивившись, сказал Григорий Денисович.

— Но ведь, если так… Значит, каждый… Любой может стать силачом?

— Именно. Об этом, между прочим, Максим Горький ког- да-то говорил. В старину издавался такой журнал-«Геркулес». И там на обложке каждого номера крупным шрифтом печатался девиз: «Каждый человек может и должен стать сильным». Вот Горький, читая этот журнал, и сказал: «Очень правильный лозунг!».

Как всегда, зарядку они закончили пробежкой. Шесть кругов по двору.

— Значит, продолжать подтягивания? Так? — спросил Юла, когда они уже поднимались по лестнице.

Григорий Денисович остановился. Постоял у окна, поскреб пальцем переносицу.

— Подтягивания — это, конечно, неплохо. Но, понимаешь, однообразно. Скучно. Надоест в конце концов. Да и развиваются лишь одни и те же мускулы.

Он снова задумался.

— Спортивная школа! — вдруг четко сказал он. — Вот куда твой путь!

Юла усмехнулся.

— Был…

И кратко рассказал о своей прошлогодней попытке. Григорий Денисович слушал сумрачно.

— Сделаем так, — сказал он. — Сходим туда еще раз. Вместе.

Он поднял глаза к потолку.

— Сегодня я не могу. Завтра, к сожалению, тоже. А вот послезавтра днем, сразу после уроков — пойдем. Запомнил? Послезавтра, в четыре часа.

Юла кивнул.

И сразу четко увиделось ему мужественное загорелое лицо старшего тренера. Его литые плечи и грудь, обтянутые синей трикотажной фуфайкой. Его чуть выпуклые черные глаза, крупный орлиный нос.

«Нам надо растить достойную смену нашим прославленным чемпионам…».

«В школу мы отбираем самых одаренных, самых талантливых…».

Да… Снова идти туда? Снова слушать этого красавца тренера? И какой толк? Но Григорий Денисович сказал: пойдем. И Юла решил: попробую. Еще раз…

Вечером он рассказал матери, что на днях пойдет с Григорием Денисовичем в спортивную школу. Рассказал — и пожалел.

— А чего он к тебе привязался, Григорий Денисович этот? — вдруг разъярилась мать. — Что, у него других забот нету? С чужими мальцами по городу шастать?!

Юла уже давно подметил: с матерью так бывало. Вдруг что-то наскочит на нее, и пошла-поехала. Ворчит, фыркает, злится. А чего — не поймешь. Может, на фабрике какие- нибудь неприятности? Или с деньгами туго?

— Григорий Денисович очень хороший, мам, — примирительно сказал Юла.

— Ну да — святой! — язвительно поддержала мать. — А свои дети есть у него?

— Нет.

— Ах, нет! Так надо этому святому своих заиметь, а не к чужим липнуть. Ну, вот скажи: чего он для тебя пыжится? Из какого-такого интереса?

Этого Юла и сам не знал. И разве обязательно «из интереса»? А просто так — нельзя?

— Он хороший, мам, — повторил Юла и, чтобы кончить разговор, взял мыло, полотенце и ушел на кухню. Будто ему срочно необходимо помыть шею.

Мать всегда ворчала: «Шею чаще мой. Воротники пачкаются, не успеваю стирать». Так что этот прием у него уже был отработан — как надо кончить разговор: «Иду шею мыть».

Глава III.СКОЛЬКО ТЫ ЛЮДЯМ ДОЛЖЕН

о вечерам любил Юла беседовать с Григорием Денисовичем. Недолго. Приведет Кванта и чуточку постоит, поговорит. Конечно, если Марии Степановны нет, жены Григория Денисовича. Мария Степановна строгая. При ней не поболтаешь.

Комната у Григория Денисовича большая. Юла и раньше здесь бывал, когда еще бабка Настя жила. Тогда комната казалась маленькой. Вся она была тесно, впритык заставлена всякими полуразвалившимися тумбочками, столами и столиками, шкафами и этажерками. И бабка Настя потихоньку шмыгала меж своими «мебелями», стараясь не задеть за шкаф или за стол.

Теперь вещей в комнате было мало, и стены словно раздвинулись.

Один угол в комнате — целиком Григория Денисовича. Тут на стене ружье висит. Охотничья двустволка. Письменный стол. Стул. Стеллаж с книгами. И все. Да, еще гантели на полу, возле стола.

Вот в этом «мужском» углу они обычно и беседовали. Григорий Денисович уже знал: если Юла в этот угол пробрался и стоит там, возле стола, переминаясь с ноги на ногу, значит, поговорить ему хочется.

Говорили обо всем, о самом разном. Но особенно любил Юла беседовать с Григорием Денисовичем «про жизнь». Не про мелочи какие-нибудь, а вообще про жизнь.

И вот сегодня Юла тоже прошагал к столу. Чуточку поговорили про дельфинов. Какие они умные и как тонущих людей в море спасают.

А потом Юла и говорит:

— А моя мама, между прочим, удивляется: зачем, мол, вы на меня столько времени тратите?

Григорий Денисович нахмурился. И скобка у него на щеке сжалась. Помолчал. Походил по комнате. Сказал:

— Садись.

Юла пожал плечами и остался стоять.

— Садись, садись, — настойчиво повторил Григорий Денисович. — Это разговор непростой. И длинный.

Юла сел.

— Ты вот когда-нибудь задумывался: сколько ты людям должен? — вдруг спросил Григорий Денисович. — Не думал? А зря! Это очень важный, можно сказать, фундаментальный вопрос. Главный в жизни. — Он замолчал и медленно, словно раздумывая, повторил: — Сколько ты людям должен?

Юла пожал плечами. Сколько он должен? А кто его знает?! Кажется, никому ничего…

— Вот я, например, — продолжал Григорий Денисович. — Я, например, много людям задолжал. Да, очень много…

Понимаешь, жизнь у меня трудно складывалась. Точнее — вовсе не складывалась. Девяти лет остался я без родителей. Рос без всякого там ухода и присмотра. На улице. Под забором. Как крапива. Четыре раза из детдомов убегал. Меня водворят туда, а я опять… Не знаю уж, то ли детдома мне такие неладные попадались, то ли сам непутевым был.

А вот в пятом детдоме я застрял. Надолго. И знаешь почему? Воспитатель такой встретился. Дмитрий Данилыч. Заядлый футболист. Фанатик. Вот этим-то футболом он меня и купил. Да не меня одного. Всех наших мальчишек. У нас четыре команды футбольных было. Представляешь? В одном детдоме — четыре команды! И какие! Меж собой мы сражались до одури. А когда выставляли сборную детдома — всех подряд побеждали. Вот этому-то Дмитрию Данилычу — первый мой долг. Без него остался бы я бродягой или, того хуже, вором бы заделался. Но есть у меня долги и покрупнее… Григорий Денисович помрачнел, шагнул к столу, показал пальцем: — Видишь?

Юла поглядел. На столе, на толстой квадратной стеклянной пластинке, лежал маленький кусочек металла. Темный, сплющенный, почти бесформенный. Юла давно подметил этот странный ошметок металла на столе, но как-то не задумывался, что это.

— Пуля, — сказал Григорий Денисович. Взял почерневший кусочек металла, подержал, словно взвешивая, на ладони и передал Юле. — Вернее — бывшая пуля, — уточнил Григорий Денисович.

Юла повертел в руке этот вовсе не похожий на пулю искромсанный кусочек.

«Ну и что?» — подумал он.

— Это случилось в Германии, — сказал Григорий Денисович. — Заняли мы один немецкий городок, Мариенбург. Крохотный такой, забавный городишко. Как игрушечный. Дорожки цветными кирпичиками выложены. И домики — разноцветные. С острыми крышами. И смешными флюгерами.

И вот идем по улице, я и несколько солдат из моей роты — я тогда ротой командовал. И вдруг один из солдат, Саид Бобоханов, — хлоп! — меня на панель и сам — на меня. А тут — очередь из автомата. Я лежу, ничего еще не соображаю. А кто-то из наших — раз! — и срезал того фрица. Оказывается, немецкий автоматчик неожиданно выскочил, но Саид подметил. Да, меня прикрыл. А сам…

Григорий Денисович умолк, покрутил в руке пулю.

— А сам? — нетерпеливо подсказал Юла.

— А сам был тяжко ранен. Оперировали Саида. И вот, извлекли, — он снова покрутил в руке корявый кусочек металла. — Через день умер Саид, не приходя в сознание… А врач в санбате вот — на память мне…

Григорий Денисович хмуро замолчал.

И Юла молчал.

— Этот долг — побольше всех других моих долгов, — медленно произнес Григорий Денисович. И уперся в Юлу тяжелым взглядом. — А как думаешь, долги платить надо?

— Надо, — кивнул Юла. — Только кому? Саид-то погиб.

— Э-эх! Ничего ты не понял! — Григорий Денисович глянул сердито, и скобка у него на щеке опять сжалась и разжалась. — Людям платить надо! Людям! Понял? Всем.

«Всем? И мне тоже?» — подумал Юла. Но не спросил.

— Ну, подрастешь, сам до всего дойдешь, — сказал Григорий Денисович. — А матери передай: никакой я не святой. Просто долги плачу. Так и скажи.

Глава IV. КРАСАВЕЦ ТРЕНЕР

ла с Григорием Денисовичем неторопливо подошли к зданию спортшколы.

Знакомый Юле дом теперь подновили: щербатые выбоины от осколков снарядов замазали, загладили. Но и сейчас они все-таки проступали заплатками на гранитных плитах.

— Пойдемте к директору. Ладно? — попросил Юла.

Григорий Денисович посмотрел на него, смешно прищурил глаз. Он, конечно, понял: Юле очень уж неохота встречаться опять с красавцем — старшим тренером.

Они направились к кабинету, на котором висела табличка: «Директор».

— Ну, не трусь! — улыбнулся Григорий Денисович.

И они вошли.

За столом сидел все тот же мужчина: высокий, загорелый, с могучей грудью и литыми плечами. И все в той же синей фуфайке с круглым воротом. Юла глянул на него, потом на Григория Денисовича, и тот сразу все понял.

— Простите, вы — директор? — спросил Григорий Денисович.

— Нет, я — старший тренер. Но сейчас заменяю директора. Он болен.

Добродушный красавец тренер умолк. Словно приглашал: «Ну, я вас слушаю».

Григорий Денисович быстро глянул на Юлу.

«Ничего не попишешь…».

— Вот этот мальчик, его зовут Юлий Богданов, очень хотел бы заниматься у вас, — сказал Григорий Денисович.

Тренер посмотрел на Юлу.

«Узнает? Или нет? — подумал Юла. — Лучше бы — нет».

Но у старшего тренера память, видимо, была отличная.

— Ты, кажется, уже приходил ко мне, мальчик?

В голосе его звучала доброта, чуть не ласка.

Юла кивнул. Он и вообще был не речист, а сейчас — и подавно.

Григорий Денисович понял: пора!

— Юлий уже был у вас год тому назад. Вы не приняли его, — сказал Григорий Денисович.

— Да, — перебил тренер и вздохнул. — Знаете, мальчишки к нам идут потоками. А мы должны отбирать лишь самых талантливых, самых одаренных.

«Наша, задача — растить достойную смену прославленным советским чемпионам», — неожиданно мелькнуло у Юлы.

И тренер сказал:

— Наша задача — растить достойную смену нашим мастерам и чемпионам. Чтобы они еще выше подняли знамя советского спорта…

Григорий Денисович слушал его внимательно. Так внимательно, будто впервые довелось ему услыхать столь необычные, умные и дерзкие мысли.

— А ваш сын… — Тренер вздохнул и развел руками.

— Юлий мне не сын.

— Ну, все равно. Этот мальчик слабо развит физически. И рост… И возраст… — Тренер опять с сожалением вздохнул.

— Но Юлий за последний год очень окреп, — сказал Григорий Денисович. — Он теперь подтягивается уже восемь раз подряд.

— Допустим, — согласился тренер. — Верю, что бицепсы его укрепились. Но рост… И общая конституция…

Тренер пожал плечами.

— А разве можно заранее точно предсказать будущее человека? Его способности? Его призвание? — спросил Григорий Денисович. — По-моему, наука до этого еще не доросла. А на практике мы знаем много конфузов. Помните, молодого Шаляпина даже не приняли в хор! Не солистом, а в хор! Это будущего-то великого певца! А на мальчика Исаака Ньютона школьный учитель физики вечно жаловался родителям. Он, мол, совершенно туп к его предмету. Это не помешало Ньютону стать гениальным физиком. Таких примеров сотни и тысячи. И не только в науке, искусстве. Но и в спорте. Знаменитый пловец…

— Да, да, знаю, — перебил тренер. — Конечно, все случается. Но… Это исключения. А мы должны…

— Мы должны, во-первых, ценить в человеке его настойчивость, целеустремленность, — перебил Григорий Денисович. — И если мальчик так упорно хочет заниматься спортом, мы не вправе его отталкивать. Может быть, из него и не вырастет чемпион. Ну что ж!.. А может, и вырастет! Новый Люляков? Тот ведь в детстве был хилым. Не так ли?

Старший тренер встал. Видно было: он сердит. Но сдерживается.

— Мне было очень интересно выслушать ваши соображения, — сказал он. — И такой каскад блестящих примеров. Но… Передо мной четкая задача: дать ежегодно восемнадцать перворазрядников. А спустя два-три года с меня потребуют и мастеров. А ваш мальчик…

— Бесперспективен? — не без ехидства подсказал Григорий Денисович.

— Именно.

— Ну, хорошо, — Григорий Денисович тоже встал. — Я буду жаловаться…

Тренер наклонил голову. Пожалуйста, мол.

…На улице Григорий Денисович поглядел на унылого Юлу.

— Эй, — сказал Григорий Денисович. — Не кисни! Мы еще повоюем.

Глава V. «СВЕРХ КОМПЛЕКТА»

ы еще повоюем! — твёрдо и уверенно сказал Григорий Денисович.

Но шли дни, а никакой «войны» Юла не видел.

Каждое утро встречался он на дворе с Григорием Денисовичем. Вместе делали зарядку.

Юла теперь видел: особенно много занимается Григорий Денисович своей раненой ногой. И скакалка — для нее. И вприсядку — для нее. И подскоки, пробежки — все для нее.

В короткие минуты передышек, урывками, говорили. О Кванте, о погоде, о футболе. О подводных лодках, йогах, солнечном затмении. Но о спортивной школе Григорий Денисович молчал. Будто вовсе забыл о ней. А Юле неловко было напоминать.

Так прошли недели две.

— Выздоровел, — сказал однажды Григорий Денисович.

Юла не понял.

— Директор спортшколы наконец-то изволил выздороветь, — пояснил Григорий Денисович. — Я по телефону узнал. И договорился. Завтра идем к нему. В пять. Ясно?

Сердце у Юлы громко стукнуло и остановилось. Он лишь кивнул. Голос у него вдруг пропал.

Вечером он обо всем рассказал Жене.

Она промолчала. Долго шли они так, молча.

— Знаешь, Юлий, — наконец сказала она. — Ты только не сердись… Ты меня удивляешь… По-моему, человек должен развивать свой талант, свои способности. Вот Венька, например. Он прирожденный математик. И стремится стать хорошим математиком. Это естественно. Смешно, если бы Венька вздумал стать, например, певцом.

Юла улыбнулся. Это, и впрямь, было бы забавно. Венька даже мотив «Варяга» так нещадно врал — получалось похожим то на «Дубинушку», то на «Варшавянку».

— А я вот люблю животных, — продолжала Женя. — Мама говорит, что когда мне было всего три года, я уже не пропускала ни одной кошки. Ходила вся исцарапанная. А в четыре года я вылечила ворону со сломанным крылом. И приучила ее каждое утро приходить к нам на крыльцо и здороваться. Значит, мне надо становиться зоологом.

— Безусловно, — подтвердил Юла. — Ты будешь Павловым. Или Дарвином. Или этим… который микробы… Поль де Крюи.

Но Женя не отозвалась на шутку.

— А вот ты, — продолжала она. — Ты, как нарочно, делаешь все наперекор самому себе. Да, наперекор своей природе. Только не сердись… Ты не слишком рослый. И не очень мускулистый. А почему-то вбил себе в голову стать силачом. Но это же не твое призвание! А у тебя ведь есть, наверно, какой-то свой талант. Может быть, в тебе таится великий композитор…

— Нет! — засмеялся Юла. — Не таится!

— Не остри. А может, ты — будущий Блок или Лермонтов? Кто знает? Надо проверить. Надо найти, открыть свой талант, а не лезть на рожон, наперекор всему.

— А если у меня нет талантов? Никаких! — хмуро сказал Юла. — Хорошо Веньке. Или тебе. А у меня — нет. Поняла? Нет особых дарований. И потом, — он вспомнил слова Григория Денисовича, — еще Максим Горький говорил: «Каждый человек может и должен быть сильным». Поняла? Каждый!

Они опять долго шли молча.

Вечер был теплый, тихий. И так хорошо шагалось в этой гулкой, прозрачной тишине.

— Вот ты говорила, что я — справедливый, — сказал Юла. — Предположим. Но, может, я для того и хочу стать сильным, чтобы воевать с подлецами и мерзавцами. Дистрофику долго не выстоять.

Они опять замолчали.

— А помнишь, Юлий… Только ты не рассердишься? — вдруг сказала Женя.

Юла пожал плечами. Откуда он заранее может знать?

— Понимаешь… — Женя смотрела мимо Юлы. — Помнишь, ты удивлялся: откуда взялся Григорий Денисович? Ну, когда ты дрался с Башней…

Юла кивнул.

— Так вот… — Женя говорила все медленнее, будто на ходу решала: сказать или нет? — Так вот… — повторила она. — Это я…

И умолкла.

— Что ты? — не понял Юла.

— Это я… Сказала Григорию Денисовичу что вы там с Башней… Чтобы он быстрей… на помощь…

Юла остановился.

— Только не сердись, Юлий, — торопливо зачастила Женя. — Понимаешь, я сидела дома и все время глядела на часы.

И мне казалось: вот сейчас Башня сломал тебе нос. А сейчас- ударил в глаз. А сейчас — снова в нос. Я не выдержала. Побежала к Григорию Денисовичу…

— Все ясно, — перебил Юла.

Он стоял хмурый и злой. Вот, значит, как! Он-то думал: был честный бой. И честная ничья. А это опять Женя с вечной своей дурацкой заботливостью. Всегда она влезет. Пеклась бы о своих кошках и воронах…

— Я же просил тебя: не суйся! — раздраженно выкрикнул Юла. — Просил?! Не бабское это дело, понятно?

Глаза у Жени сощурились. Они стали узенькими, как щелочки. Юла никогда еще не видел у нее таких глаз.

— Не бабское? — тихо переспросила она.

Повернулась и, не говоря больше ни слова, пошла, быстро стуча каблучками. Она шла и шла, и каблучки цокали по камням все быстрее и четче.

— Женя! — крикнул Юла.

Она не остановилась. Даже не оглянулась.

— Женя!

Не оглянулась.

* * *

…Директор спортшколы оказался пожилым, толстым, с круглой бритой головой и усами. Усы были странные: росли только над углами рта, маленькие такие кисточки.

«Как у китайца», — подумал Юла.

Когда Григорий Денисович и Юла вошли к нему в кабинет, возле стола сидел еще какой-то мужчина, молодой, в синих брюках и синей майке. Плечи и руки его, обнаженные, были тяжелыми, мощными.

«Боксер? — мелькнуло у Юлы. — Штангист? Или гимнаст?».

Вероятно, Григорий Денисович и Юла пришли не совсем удачно. Директор, судя по всему, только что спорил о чем- то с этим молодым здоровяком. У обоих были разгоряченные лица, а раньше, за дверью, Юла слышал их громкие голоса. Но когда вошли Григорий Денисович и Юла, директор сразу прервал спор, повернулся к ним:

— Слушаю.

И несколько раз словно промокнул платком круглую вспотевшую голову.

Григорий Денисович напомнил ему о телефонном разговоре и коротко изложил в чем дело.

— Да, да, понимаю вас, — директор сердито передернул плечами. — Но и вы должны понять моего помощника. Наш старший тренер старается отобрать самых перспективных ребят…

«Опять…» — тоскливо подумал Юла.

Григорий Денисович сказал:

— Однако учтите: у Юлия Богданова большая настойчивость, упорство. Я вот уже год делаю с ним зарядку. И не было случая, чтобы он пропустил. И каждый день — подтягивания. Пятнадцать — утром, пятнадцать — вечером. За один год он очень окреп. И, главное, жаждет и дальше тренироваться. По-моему, в этом — залог успеха.

Директор хмуро слушал. Григорий Денисович замолчал, а директор все так же сидел, насупившись, сжав губы, опустив усы-кисточки, и словно ждал: ну, что еще скажете.

Наступило неловкое молчание.

— Сколько тебе лет? — спросил директор у Юлы.

— Тринадцать.

— Ну вот, видите, — покачал голой головой директор. — Он уже и переросток к тому же. А почему ты такой худой? — повернулся он к Юле. — И не растешь? Наверно, мало каши ешь?

Юла понял, что директор так шутит. Юла улыбнулся, хотя улыбаться сейчас ему вовсе не хотелось.

— Тринадцать… — повторил директор. — Для плавания — поздно, для коньков — тоже. А ты, кстати, бегаешь на коньках?

— Так… Не очень, — признался Юла.

— Ну, вот. Для гимнастики — жидковат. И для лыж — тоже… Для баскета — ростом не вышел. И для волейбола…

Директор говорил, хмуро глядя в стол.

«Точка, — подумал Юла. — Финиш».

Ему вдруг все стало безразлично. Как-то холодно внутри. И пусто. Не примут? Ну и ладно! Ну и пусть.

Неожиданно в разговор вмешался молодой мужчина в майке. Все время он сидел молча, а тут вдруг подался вперед и спросил:

— А скажи, Юлий, только честно, ты очень хочешь к нам в школу? Очень? Или так… средне?

Юла поднял на него хмурые глаза. И с неожиданной даже для себя самого злостью ответил:

— А какая разница? Ну, очень. Даже очень-очень. Даже сверх-очень. А толку?! Бесперспективный я, ведь слышали?

Молодой мужчина в синей майке нахмурился, подергал себя за нос и вдруг решительно заявил:

— А знаете, Яков Миронович (так, очевидно, звали директора), мне этот паренек нравится…

Директор посмотрел на мужчину исподлобья. Этот взгляд из-под косматых бровей яснее ясного говорил: «Чего ты лезешь? Кто тебя спрашивает?». Но молодой словно не понимал этого взгляда. Не хотел понимать.

— Я бы взял паренька, — твердо продолжал он.

— Но у вас же группа полностью укомплектована, — резко возразил директор.

И снова стал, как промокашку, прикладывать платок к голове.

— Ничего. Возьму сверх комплекта. Один не помешает. — И, повернувшись к Юле, молодой весело спросил: — Борьбой хочешь заняться? Отличная штука, между прочим!

«Борьбой?» — Юла поднял брови.

О борьбе он почему-то раньше не задумывался. О футболе думал, о хоккее, о гимнастике. Даже о фехтовании. А вот о борьбе…

— Прекрасная идея! — торопливо вмешался Григорий Денисович. — Борьба! Тем более, тут у Юлия уже есть определенные успехи, — он подмигнул Юльке.

«Это насчет Башни», — сообразил тот.

— И возраст для борьбы как раз подходящий, — продолжал мужчина в майке. — А что щупленький — пойдет по наилегчайшему весу. Короче, если вы, Яков Миронович, не возражаете, я возьму мальчонку.

Директор пожал плечами. Он пошевелил усами-кисточками, видимо собираясь что-то сказать. Но Григорий Денисович вскочил и с не свойственной ему торопливостью пожал руку сперва директору, потом тренеру:

— Благодарю! От души благодарю!

Глава VI. ОПЯТЬ ВРАЧИ

енька, когда Юла рассказал, что вчера его приняли в спортшколу, заорал:

— Ура! Салют! Виват! Победа!

Потом вдруг притих, задумался и, словно между прочим, спросил:

— А медосмотр? Уже прошел?

Юлу как током хлестнуло. Как же это он?! Вовсе и не подумал… И Григорию Денисовичу ничего не сказал.

Ах, болван! И все эти хлопоты, походы — к тренеру, к директору — все это напрасно. Врач, конечно, не пропустит… Ведь в Суворовское-то не разрешил. Сердце… А в спортшколу — и подавно.

Как же это он? Не сообразил?…

Вечером, гуляя с Квантом, он только и думал:

«Ах, шляпа! Бестолочь. Так тебе и надо!».

И вдобавок, не было рядом Жени. Юла ощущал это так сильно! Без Жени и прогулка с Квантом сразу потеряла интерес.

«А может, я не прав? Ведь Женя хотела, как лучше…».

От этих мыслей становилось совсем скверно.

Квант тоже словно чувствовал: плохо Юле. Пес все время шел рядом и поглядывал на Юлу грустными глазами.

После прогулки Юла привел Кванта и, хотя решил нынче не тревожить Григория Денисовича, не удержался: все рассказал ему.

— Да, брат… — Григорий Денисович поскреб пальцем переносицу.

Он не знал, что Юла когда-то пытался поступать в Суворовское. Это было до его переезда сюда.

— Натворили мы с тобой глупостей, — продолжал он. — Может, тебе и впрямь нельзя? Ни зарядки, ни подтягиваний… — Он опять поскреб пальцем переносицу. — Знаешь… Посиди, подожди. Сейчас придет жена, посоветуемся.

Юла сел. Честно говоря, Марии Степановны он немного побаивался.

Или потому, что она — врач. А Юла с самых малых лет недолюбливал врачей. Это, наверно, осталось еще с войны. Когда его, дистрофика, вывезли в Вологду, там, в детдоме, была очень строгая врачиха. Без конца осматривала ребят, назначала всякие лекарства, и уколы, и прививки, и мерила температуру, и чуть что — в постель, в изолятор. А изолятор — на отшибе, в самом конце коридора, и лежать там было муторно и тоскливо.

Только однажды попал туда Юла, но зато — на целых два месяца!

Два месяца! Он и сейчас без дрожи не может вспомнить эти ужасные два месяца.

И главное, если б у него живот крутило, или ногу сломал, или в ухе бы стреляло — ну, тогда хоть понятно. А тут у Юльки вроде бы ничего почти и не болело, и — здрасте пожалуйста! — два месяца в постели. И как назло — один. Совсем один. Больше в изолятор за все эти два месяца никто не попал.

Однажды, правда, Мишку Заботкина положили — какая- то ядовито-красная сыпь у него появилась, будто крапивой обстрекался. Юла обрадовался гундосому Мишке-зануде, как брату. Но тот полежал четыре дня, и все. Вышел.

А Юлу докторша каждый день выслушивала и головой качала. Назавтра опять сердце слушает и опять головой качает. И какие-то порошки и уколы. А главное — тоска. Такая тоска — хоть удавись…

…Юла вздохнул, оглядел комнату, Григория Денисовича, читающего газету, и мысли Юлы снова вернулись к Марии Степановне.

А может, потому Юла побаивался ее, что она была и впрямь строгой, решительной. Юле казалось: даже муж и тот старается не перечить ей. Будто и Григорий Денисович робеет перед своей ученой женой, кандидатом медицинских наук. Юла не знал точно, что это такое, но понимал — вроде профессора.

А кроме того, Мария Степановна очень любила аккуратность. И порядок. И чистоту. И поэтому всегда ворчала на Кванта. Вот этого Юла никак не мог ей простить. Такая ученая, умная — и не понимает, какой это великолепный пес!

Нет, она его вечно бранила и требовала, чтобы он не хватал туфлю, не грыз и не слюнявил ее, не терся боками о диван и лежал только в углу, на специальном коврике! Но разве может пес весь день лежать на одном месте?! Ему ведь и в окно охота посмотреть, и перед зеркалом покрасоваться, и на автобус полаять.

Когда часы пробили девять раз, Григорий Денисович поднял палец:

— Внимание! Сейчас…

И действительно: почти в тот же миг вошла Мария Степановна.

Юла чуть не засмеялся, так это получилось здорово. Как фокус.

Мария Степановна сняла пальто, и Григорий Денисович рассказал ей про Юлу. Как его не приняли в Суворовское.

— А почему? — спросил она.

— Сердце… — Юла потыкал пальцем себе в грудь.

— Исчерпывающе точный диагноз! — усмехнулась Мария Степановна. — А ну, снимай рубашку.

Пока Юла раздевался, она достала из портфеля металлический кругляш с двумя длинными резиновыми шнурами.

«Точь-в-точь, как у того усатого… В Суворовском», — подумал Юла.

И действительно, Мария Степановна точно так же, как тот усатый старичок, кончики резиновых шнуров воткнула себе в уши и приложила увесистый кругляш Юльке к груди.

Она передвигала кругляш и слушала Юлькино сердце, а Юлька думал: «Ну? Скажи: все в порядке. Ну? Все в порядке!».

Но Мария Степановна не торопилась.

— Кардиограмму снимал? — спросила она.

Юлька не знал, что это за штука — кардиограмма. И на всякий случай промолчал.

— Ты что — глухой? — строго сказала Мария Степановна. — Кардиограмму делал?

Юла посмотрел на нее, на Григория Денисовича.

— А как… ее делают?

— Прекрасно! — усмехнулась Мария Степановна. — Значит, не делал?! Ну, а боли? Сердце болит?

— Нет, — заторопился Юлька. — Совсем не болит.

— Не колет? Не давит? Не режет?

Юла изо всех сил замотал головой.

Мария Степановна задумалась.

— Понимаешь, Гоэл, — сказала она (так она всегда называла мужа). — Небольшой миокардитик, вероятно, был…

И она произнесла еще какие-то ученые слова, которых Юлька не понял. Миокардит — это он слышал. Это тот усатый тоже говорил. И в детдоме — врачиха.

— А скажи, — снова обратилась Мария Степановна к Юльке. — Ты же целый год вместе с мужем зарядку, пробежки делал. Ну, и как? Хуже? Здоровье? Хуже или лучше?

— Лучше, — поспешно сказал Юлька. — Сильнее стал… И ничего не болит.

— Одевайся, — велела Мария Степановна.

Она снова задумалась.

— Понимаешь, Гоэл… Я бы, лично я, — она голосом подчеркнула последние слова. — Я бы разрешила Юльке заниматься физкультурой. Ну конечно, под регулярным медицинским контролем. Но это — я. А другой врач… — Она пожала плечами. — Особенно, если перестраховщик… Он Юлу не допустит. Зачем врачу рисковать? А вдруг новая вспышка? Тогда кому попадет?

Мария Степановна встала, подошла к окну, несколько минут смотрела на улицу.

— Сделаем так, — наконец сказала она. — Ты, Юлий, завтра приди ко мне в клинику. Снимем кардиограмму. А уж потом окончательно решим.

* * *

Кардиограмма оказалась очень интересной штукой.

В клинике Юлу уложили на кушетку, к обеим его рукам и к обеим ногам присоединили электропровода. А пятый провод с резиновой присоской подключили к груди. Как раз в том месте, где сердце. Теперь от Юлы тянулось столько проводбв, как от небольшой электростанции.

Врачиха командовала:

— Дыши! Не дыши! Дыши!

А сама включала и выключала какой-то моторчик.

Металлический белый ящик мягко гудел. Из него ползла узкая бумажная лента. А на ленте какое-то перо чертило линию. Всю изломанную, с острыми пиками, которые то поднимались высоко, то падали.

Мария Степановна долго разглядывала ленту.

— Это что ж — мое сердце? — не удержался Юла.

— Да, это начертило твое сердце.

Наконец Мария Степановна, очевидно, досконально изучила Юлькину линию.

— Ну что ж. Неплохо. — Она звонко шлепнула Юлу по плечу. — Совсем даже неплохо.

Юла улыбнулся, втянул носом воздух. Пахло от Марии Степановны сразу и йодом, и какой-то стерильностью, и сладковатым эфиром, и духами.

«А ничего тетка! — подумал Юла. — Решительная. И толковая. С чего это я ее раньше невзлюбил? А что с Квантом не ладит, ну, так женщина… С женщинами это бывает».

* * *

В спортшколе молодой тренер в синей майке и синих брюках воскликнул:

— А, явился, бесперспективный!

Засмеялся, подмигнул Юле:

— Первым делом — что? Первым делом — медосмотр!

Ну, конечно! Так Юла и знал.

* * *

Медосмотр надо было пройти во вторник или в пятницу.

Григорий Денисович сказал:

— Знаешь, пожалуй, сходим вместе. Так оно будет вернее. Но во вторник я, ну, никак…Значит, в пятницу.

Дни до пятницы тянулись мучительно медленно. Юльке казалось, это как в фантастических романах: время или остановилось, или даже повернуло вспять.

Но всему приходит конец. Пришел конец и ожиданию.

В пятницу Юла с Григорием Денисовичем поехали в поликлинику.

Снова, как в Суворовском, Юле дали медицинскую карту и снова ходил он из кабинета в кабинет. К глазному, ушному, к хирургу, невропатологу.

И, наконец, — к терапевту.

Терапевтом оказался высокий молодой дядька. Юла вздохнул с облегчением: молодой, он не будет придираться. Он смелее старика. Он разрешит.

Всех врачей Юла посещал один, а к терапевту вместе с Юлой зашел и Григорий Денисович. Врач посмотрел на Григория Денисовича вопросительно — а вы, мол, тут зачем? — но ничего не сказал.

— Ну-с, есть жалобы, молодой человек? — бодро спросил он.

— Никак нет! — ответил Юла.

И сам удивился: вспомнил, что точно так же, четко, по-военному, отрапортовал он старичку врачу в Суворовском.

Опять все повторялось!..

— Прекрасно! — сказал врач.

Велел Юльке лечь на кушетку. Прощупал ему живот, постукал согнутым пальцем по груди. Потом взял со стола такой знакомый Юльке металлический кругляш с двумя длинными резиновыми трубочками-шнурами (Юла уже даже знал, что эта штука называется фонендоскоп).

«Начинается!» — Юла вздохнул.

Врач сунул концы резиновых трубочек себе в уши и приложил массивный кругляш к Юлькиной груди.

«Ну! — мысленно взмолился Юлька. — Бог, если ты есть, помоги мне, пожалуйста!».

Врач медленно передвигал кругляш и слушал.

Юлька старался дышать глубоко, вдыхал и выдыхал с шумом и сопением. Авось тогда врач что-нибудь недослышит. Какой-нибудь подозрительный треск или скрип в Юлькином сердце.

Врач передвинул кругляш, и снова передвинул, и опять…

«Ну! Кончай! — взмолился Юлька. — Скажи: все в порядке!».

Но тут кругляш вдруг остановился. И надолго. Врач, прикрыв глаза, внимательно слушал.

Юла засопел еще громче и чаще. Но врач сказал:

— Что у тебя? Одышка?

Юла испуганно мотнул головой:

— Нет, нет…

Этого еще не хватало! Он стал дышать еле слышно.

А врач все не передвигал кругляш. Слушал.

— Да… — наконец сказал он.

И опять Юла вспомнил старичка в Суворовском. Тот тоже сказал «да» и именно вот так же — медленно, с раздумьем. Потом старичок посмотрел в потолок и побарабанил пальцами по столу.

Юле помнилось все удивительно четко, словно это было вчера.

Но молодой врач не смотрел в потолок. И не барабанил пальцами. Он сказал:

— К сожалению… Должен тебя огорчить. Не могу допустить к занятиям. — Развел руками и повторил: — К сожалению…

Юла молчал.

Его бил мелкий, противный озноб. Будто вдруг голого вывели на мороз.

— Простите, — сказал Григорий Денисович. — Да, мы знаем: у Юлия — остатки миокардита. Давнего, еще с блокады. Но в последний год мальчик усердно занимался спортом. И чувствует себя значительно лучше…

— Это мне неизвестно, — перебил врач. — И я не могу взять на себя такую ответственность…

— Но я ведь тоже не враг мальчику. Поверьте мне. Я наблюдаю за ним уже больше года. Он очень окреп…

— Не знаю, — перебил врач. — Повторяю: я не могу взять на себя такую ответственность.

Он встал. Всем своим видом он показывал: говорить больше не о чем.

Юла молчал. Только перевел хмурые глаза с врача на Григория Денисовича.

«Все? Неужели все?».

— Послушайте, доктор, — сказал Григорий Денисович. — Этот мальчик уже долгое время находится под наблюдением в клинике Военно-медицинской академии. Его ведет лично кандидат наук, доцент Верещагина.

Юла в расстройстве только потом сообразил, что доцент Верещагина — это и есть Мария Степановна.

— Что если нам запросить мнение этой клиники?

Врач посмотрел на Григория Денисовича уже сердито.

— Ну что ж, — сказал он. — Пожалуйста. Если такая солидная организация… рекомендует Юлию Богданову заняться спортом… пожалуйста. Тогда я не буду возражать. Только учтите, заключение должно быть письменное, а не какой- нибудь там звонок по телефону. Письменное, с двумя подписями и печатью.

— Чтобы подшить к делу? — чуть усмехнувшись, сказал Григорий Денисович.

— Да. Именно. Подшить к делу. Только сомневаюсь, очень сомневаюсь, что вам дадут подобную бумагу. Никто не захочет ставить свою подпись. Все мы люди…

«Но не все — трусы», — чуть не добавил Григорий Денисович, однако сдержался.

* * *

Через несколько дней сам Григорий Денисович отвез врачу заключение Военно-медицинской академии.

Врач посмотрел на него сердито, сказал:

— Храбрецы-удальцы!

И размашисто написал что-то на Юлькиной медкарте.

— Пожалуйста. Только пусть обязательно каждый месяц показывается мне. Поняли? Непременно — раз в месяц.

Глава VII. ПЕРВОЕ ЗАНЯТИЕ

ла стоял в спортивном зале и с любопытством смотрел по сторонам.

На полу был расстелен борцовский ковер. Пухлый. Огромный. Как десятиспальный матрац.

«Как же его втащили сюда? Такой тяжеленный? И как передвигают?».

Юла не знал, что ковер составлен из нескольких матов. Каждый мат — квадратный, два метра в длину, два в ширину. Квадраты эти — войлочные, мягкие, толстые. Их прочно соединяют вместе. А сверху еще обтягивают мягкой байкой. Чтобы не ушибиться, не поцарапаться, когда падаешь.

А падают борцы то и дело. Да еще как падают! Юла видел: один из юношей вдруг резко схватил другого за руку и за голову, да как швырнет через себя!

«Разобьется!» — ахнул Юла.

Ничуть не бывало!

Тот, как кошка, перевернулся в воздухе, сделал какое- то ловкое движение, такое быстрое, что Юла даже не успел заметить, какое именно. И через секунду он уже был на ногах и сам стремительной подножкой сбил противника на пол.

«Ловко!» — усмехнулся Юла.

Но еще более удивил его другой паренек в синем борцовском трико. Он оперся о ковер головой и ногами. И стоял так, прогнувшись дугой.

Юла пригляделся: паренек опирался лбом и ступнями. Туловище его, как полукруглая арка, изгибалось над ковром.

Но главное — на эту живую арку сел сверху другой парень. Прямо на грудь. И не просто сидел, а еще подпрыгивал, всей тяжестью стараясь прижать, придавить «арку» к земле.

Казалось, у паренька в синем трико сейчас хрустнет шея от такого дьявольского напряжения. А кадык у него так вытянулся — прямо страшно смотреть.

— Это называется «мост», — вдруг услышал Юла.

Он оглянулся. Рядом стоял тренер, как всегда, в синих брюках и синей майке. Юла уже знал: зовут его Игнат Васильевич.

— Очень нужная штука, — продолжал тренер. — «Мост» спасает борца в самых трудных положениях.

— Но шея… — пробормотал Юла. — Не сломается?

Игнат Васильевич засмеялся.

— Сперва всем так кажется! Нет, не сломается. Шея у борца — крепкая. Борец специально тренирует ее, чтоб «мост» был несгибаемым, железным.

Юла подумал: «Как здорово названо — «мост»! Точно — живой «мост». Ему даже на миг показалось, что ноги паренька стоят на одном берегу реки, голова — на другом. А под этой живой дугой течет, бурлит вода. Мост крепкий. Можно смело ходить по нему, не провалишься.

В другом углу зала на невысоком деревянном помосте лежала штанга. Четверо мальчишек по очереди вскидывали ее над головой.

«Наверно, тяжелая», — подумал Юла, потому что на обоих концах штанги были навешаны сверкающие металлические тарелки — «блины».

Рядом, возле стены, стояли какие-то странные мешки в рост человека, плотно набитые чем-то. К мешкам были приделаны сверху какие-то шары, а с боков свисали, как две колбаски, длинные тугие мешочки.

«Чучело», — сообразил Юла. Вот мальчишка подошел к такому чучелу, схватил его за колбаску-руку и за шар- голову и мгновенно, резко и ловко перекинул через себя.

Бросок был очень похож на тот, который Юла видел вначале. Только там швырнули живого человека, а здесь — чучело.

— Ну, пока походи, погляди, занятие еще не началось, — тренер посмотрел на часы. — Это так, разминочка.

И он отошел от Юлы.

Юла глядел на мальчишек и тревожился. Все они были такие ладные, мускулистые. И могучие, и ловкие сразу. «Я рядом с ними, наверно, как козявка», — хмуро подумал Юла.

Вскоре тренер дал свисток, и ребята выстроились в шеренгу.

— У нас новичок, — сказал тренер. И, повернувшись к Юле, добавил: — Встань в шеренгу, по росту.

Долго искать себе место Юле не пришлось. Он, конечно, оказался самым низким. И пристроился в конце, на левом фланге.

«Начинается», — вздохнул Юла.

Он старался не думать, что будет дальше. Но невольно представлял себе: сейчас тренер разобьет всех на пары и начнется борьба. Вот смеху будет, когда кто-либо из мальчишек швырнет Юлу через себя!

Но, как ни странно, борьбы не было.

— Играем в нашу любимую! — крикнул тренер.

Ребята радостно зашумели. Быстро разбились на две команды. В двух концах ковра положили чучела; это были как бы «ворота». Тренер кинул ненадутую мягкую покрышку от мяча, и игра началась. Надо было покрышкой ударить по «чучелу» противников. Это был «гол». Разрешались все приемы. Можно сбивать противника на пол, тащить его, хватать за руки, за ноги, за голову. То и дело возникала куча мала.

Разгоряченные ребята азартно носились по пухлому, зыбкому ковру. Часто звучал свисток тренера.

— Шесть — четыре, — считал он. — Шесть — пять. Семь — пять.

Юла сперва чувствовал себя неуверенно и не бросался в самую гущу боя. Но вот кто-то из своих кинул ему мяч:

— Быстрей!

Юла рванулся. Был он в сторонке и никто его не «опекал», не стерег. Юла мигом проскочил к чучелу и с маху хлестнул его покрышкой по туловищу. Тотчас прорезал шум свисток.

— Семь — шесть.

Теперь и Юла вошел во вкус этой увлекательной игры, где было все дозволено. Взмокший, радостный, вырывал он мяч и мчался к чучелу. Его хватали за руки, за ноги, сбивали на пол, но и падая, он изо всех сил вцеплялся в покрышку, прижимал ее к груди и старался в сутолоке передать кому- нибудь «своему».

Когда раздался финальный свисток, счет был 14: 13. Команда Юлы выиграла, и хотя, конечно, Юла не так уж много сделал для победы, он был горд и почти счастлив.

— Перерыв! — скомандовал тренер.

Он сел на гимнастическую скамью. Юла примостился рядом.

Скамейка была низкая, тренер сидел согнувшись, упершись локтями в колени. Юла вдруг увидел: из-под майки, на груди у Игната Васильевича, выглядывает какая-то синяя пышнотелая девица. Синяя, толстая, с распущенными волосами и рыбьим хвостом.

— Что это? — не удержался Юла.

— Грехи молодости, — хмуро пояснил Игнат Васильевич. — На флоте я служил. Вот приятель и наколол… Надо бы свести красавицу, да трудно. И времени нет.

И он повыше подтянул вырез майки, чтобы закрыть девицу.

Потом, после передышки, тренер роздал мальчишкам круглые палки. Заложив их за спину, придерживая руками, ребята наклонялись, изгибались, маршировали с палками за спиной по залу.

Занимались они и со штангой. Но немного.

— Козлов! — вызвал тренер. — Покажи новичку жим.

Козлов, белобрысый, крепко сбитый парнишка, подошел к штанге.

— Смотри, — сказал он Юле. — Видишь: ноги чуть расставлены. Руками крепко обхватываю гриф.

Он положил руки на штангу и как бы притер ладони к металлической насечке.

— Сперва беру вес на грудь. — Он выдохнул воздух. Раз! — и тяжелая штанга, взметнувшись, легла ему чуть ниже плеч. — А теперь неторопливо, непрерывно выжимаю штангу вверх, на вытянутые руки, — сказал Козлов.

Он напрягся, и штанга медленно поплыла вверх. Она вздрагивала и, казалось, вот-вот замрет, остановится. Но нет… Когда она достигла высшей точки, тренер хлопнул в ладоши. Это означало — вес взят.

Козлов мягко опустил штангу.

— Хочешь попробовать? — спросил тренер у Юлы.

Ребята заулыбались. Юла неопределенно пожал плечами.

— Ну, давай, — сказал тренер.

Юла шагнул к штанге. Он не знал, сколько она весит. Но решил: постараюсь. Хоть лопну, а подниму.

— Э, нет, нет! — засмеялся тренер. — Козлов! Сними «блины».

Козлов снял металлические тарелки, навешанные на штангу. Теперь она стала, конечно, гораздо легче. Но сколько она весит сейчас, Юла опять-таки не знал.

— Ну, спокойно, — сказал тренер и встал возле Юлы. — Крепко обхвати гриф. Пальцы вот так, в «замок»…

Юла вздохнул, выдохнул и рванул штангу. Оказалось, она все-таки дьявольски тяжелая.

— На грудь! На грудь! — вразнобой закричали мальчишки.

Юла положил штангу на грудь. Сразу стало легче.

«Ну? А дальше?… Как я ее?… На вытянутые руки…».

Юле стало страшно. И сразу ноги — как обмякли…

Тренер словно почувствовал это.

— Все! — крикнул он и хлопнул в ладоши. — Опусти! На первый раз хватит!

И Юла бросил штангу на пол.

Звон металла, гулкий грохот прокатились по залу.

Тренер поморщился.

— Штангу опускают, а не кидают, — негромко сказал он.

Но Юла не слышал. Он едва стоял. Сердце билось неровно, резкими, сильными толчками.

А ноги, мягкие, словно резиновые, казалось, сейчас так и подкосятся, и он сядет, вот прямо посреди зала сядет на пол.

«Наверно, побледнел я… Только бы тренер не заметил», — пронеслось в голове.

Но ни тренер, ни ребята ничего не сказали.

…Долго еще длилось занятие.

Была, конечно, и борьба. Вернее, не настоящая борьба, а, разделившись на пары, мальчишки разучивали прием.

Он назывался — «захват на «ключ» одной рукой».

Один паренек опускался на четвереньки (Юле объяснили, что это называется «партер»). А второй, стоя сверху, правой рукой обхватывал туловище нижнего, а левой — захватывал левую руку защищающегося в сгиб локтя.

Одновременно разучивались защита и контрприем: как освободиться от захвата «на ключ». Нижнему надо переставить левую ногу вперед на колено и, толкнувшись обеими ногами, сделать резкий рывок вперед всем туловищем. Тогда левая рука освободится от захвата.

Это было интересно и, казалось, не так уж трудно. Юла хотел тоже попробовать, но тренер сказал:

— Нет, нет. Тебе еще рановато. — И крикнул: — Козлов! Иди-ка сюда!

Видимо, Козлов у него был вроде помощника.

— Покажи-ка новичку основную стойку. Ну, и объясни главные правила вольной борьбы.

Тренер ушел.

А Козлов стал показывать и объяснять.

…Когда занятие кончилось, ребята с шумом и шутками бросились в душевую.

Они с удовольствием плескались под звонкими тугими струйками. Перекликались, как в лесу: о новом свитере у Игната Васильевича, о каком-то Вовке Краснове, который купил замечательные плавки, о вчерашнем выигрыше «Зенита». Из-за шума воды половины слов было не разобрать, но ребята все равно что-то кричали из одной кафельной клетушки в другую.

Юла глядел на них — крепких, ловких, мускулистых — и хмуро думал: «Нет, никогда мне не быть таким».

Дома он рассказал про первое занятие Веньке.

— Ерунда! Не унывай! — бодро посоветовал Венька.

И сразу перескочил на задачи Грюнфельда. Он теперь был так увлечен ими — о чем бы ни шел разговор, Венька обязательно переводил его на эти злополучные задачки.

И Юла грустно подумал: «Вот бы Женю сюда… Рассказал бы ей все…».

И снова стало так обидно, так паршиво…

* * *

Юла стоял у окна, в чужом парадном, на третьем этаже.

Напротив, через улицу, тоже на третьем этаже светились окна квартиры, где жила Женя.

Юла давно изучил эти четыре окна: два оранжевых и два голубых. Дома у Жени он ни разу не был. Но с улицы часто поглядывал на них.

Сейчас они были так близко — каждая мелочь видна. Вот буфет, высокий, почти под потолок, старинный, с тяжелыми резными фигурами на дверцах. А вон большие часы, они стоят на полу, и видно даже, как желтый маятник с круглой медной бляхой на конце мерно ходит: туда-сюда, туда-сюда. Даже не верилось, что эти окна — через улицу. Казалось, протяни руку и достанешь.

В парадном мимо Юлы то вверх, то вниз шли люди. Никогда раньше Юла не подумал бы, что так часто ходят по лестнице. Юла стоял спиной к проходящим, но даже затылком ощущал их подозрительные ощупывающие взгляды. Чего, мол, здесь околачивается паренек?

«Хочу, и стою, — утешал себя Юла. — Просто вот стою, и все. Кому какое дело?».

Он старался держаться независимо, и когда кто-либо проходил мимо, даже насвистывал веселый мотивчик, но в общем- то все это было не очень приятно.

Зато когда на лестнице становилось тихо, Юла припадал к стеклу. Напротив, в голубом окне, была Женя. Она неслышно двигалась по комнате, о чем-то говорила с мамой и бабушкой, исчезала за дверью и вскоре снова появлялась. Была она в синем сатиновом халате, в котором раньше Юла никогда ее не видел. А на ногах — тапочки.

Смотреть на Женю было приятно, но почему-то стыдно.

«А что? — то и дело успокаивал себя Юла. — Я ж ничего… Ну, стою и смотрю. Что ж такого?».

И все-таки ощущение неловкости не исчезало.

Уже недели три, наверно, не видел Юла Женю. С того самого вечера, когда, разозлясь, крикнул ей: «Не бабское это дело!».

Раньше хорошо было: каждый день гуляли с Квантом. Хочешь — хоть целый час смотри на Женю. На ее чуть приподнятое правое плечо (оно всегда у нее немного выше левого), на ее каштановые волосы, на ее тонкую длинную шею.

По лестнице мимо Юлы спустился мужчина с детской коляской. Коляска резво прыгала со ступеньки на ступеньку, и казалось, вот-вот вырвется из рук и с радостным грохотом поскачет вниз.

Юла проводил мужчину взглядом, потом вновь стал смотреть на Женю.

Она поговорила о чем-то с бабушкой, кивнула, надела пальто, шапочку, взяла «авоську».

Юла мигом скатился с лестницы и притаился за газетным киоском.

Вскоре из подворотни вышла Женя. Юла обождал немного и, чувствуя, как сильно бьется сердце, направился за ней. Он боялся: а вдруг Женя оглянется, увидит его. И в то же время думал: «А хорошо бы, обернулась и сказала: «Здравствуй, Юлий! Как давно мы не виделись!».

Но Женя не оглядывалась, неторопливо дошла до угла и скрылась в «Гастрономе».

Юла остался на улице.

«Вообще-то могу я и сам. А что? Подойти, будто бы случайно… Так вдруг увидел. «А, Женя! Здравствуй! — Но он тотчас замотал головой: — Нет, нет! Не смогу…».

Вскоре Женя вышла из магазина. Теперь ее сетку распирали кульки и пакеты. Она повернула домой, и Юла опять шагал за ней.

«Ну же, обернись, — молил он. — Ну же… Скажи: «Здравствуй, Юлий!».

Ему показалось, что возле самого дома Женя заметила его. Но, наверно, это ему лишь показалось.

Женя нырнула в подворотню и скрылась.

Глава VIII. НОВИЧОК

а следующее занятие секции Юла пришел раньше всех.

В раздевалке он с удовольствием обулся в новые ботинки- борцовки (их ему выдал тренер). Были они из мягкой, приятной на ощупь черной кожи, высокие, крепкие. И нога в них чувствовала себя как-то очень уютно, ладно и уверенно.

Зашнуровав ботинки, Юла не удержался, медленно прошел мимо зеркала и, оглянувшись — не видит ли кто? — мельком, посмотрел на себя. Из зеркала на него глянул вполне подходящий парнишка. Он развернул, напружинил плечи, округлил руки.

Ну что ж! Хоть и невысок, но не так уж плох. В борцовках он выглядел очень даже по-боевому. Правда, трико, настоящего спортивного трико с лямками через плечо, у Юлы не было. Но и в трусах он в общем-то тоже «смотрелся».

В самом начале занятия в зал вошли директор и тренер. А чуть позади них шел какой-то парнишка.

— У нас опять новичок, — бодро сказал Игнат Васильевич. — Вот, знакомьтесь: Андрей Рагзай.

Тренер сделал шаг в сторону — новичок словно прятался у него за спиной, — и мальчишки перевели глаза на своего будущего товарища.

«Как же так? — мелькнуло у Юлы. — Ведь директор говорил: секция укомплектована. Меня — сверх нормы. А тут еще одного…».

Но стоило ему присмотреться к новичку, сразу все понял.

Андрей Рагзай был высокий, стройный. Крепкие плечи, мощные ноги. Широкая, круто выгнутая грудь. Вот такими скульпторы изображают атлетов. Все в его фигуре было стройно, соразмерно, красиво. От него веяло мощью и мужеством.

«Да, — подумал Юла. — Готовый чемпион».

Очевидно, похожие мысли мелькали и у других ребят. Они перешептывались, перемигивались, и в глазах у них были восхищение, гордость и, пожалуй, даже зависть. Уж больно красив и могуч был новичок!

Поражала в нем и еще одна особенность: голубые глаза и черные волосы. Очень редкое сочетание!

— Борьбой занимался? — спросил у Андрея директор.

— Нет.

— А другими видами спорта?

— Легкой атлетикой… Гимнастикой… Плаванием. Всем понемногу.

По шеренге снова прошуршал шепоток. Ишь ты!

…Второе занятие было похоже на первое.

Тоже сражались команда на команду в «игре без правил».

Тоже изгибались с гимнастическими палками за спиной.

И тоже разучивали прием. Правда, другой: назывался он очень длинно и мудрено. Юла даже сразу не запомнил: «переворот с забеганием, захватом шеи из-под плеч изнутри».

А в старину этот трудный прием назывался проще: «по- лунельсон».

Игнат Васильевич сказал: этот прием был излюбленным у Ивана Поддубного, знаменитого силача, который боролся в цирке, даже когда ему было семьдесят лет, и всех подряд укладывал на лопатки.

Про «нельсоны» и «полунельсоны» и про Поддубного Юла не раз читал. Так вот, значит, что это за штука — «полу- нельсон»!

Потом делали кувырки, сальто. Борец должен быть ловким.

Потом возились со штангой.

Тут новичок сразу показал себя.

Он подошел к штанге, когда на ней было установлено семьдесят килограммов.

Привычно натер ладони, чтобы не скользили, белым порошком — магнезией. Нагнулся и легко, словно бы играючи, вскинул штангу на грудь. Потом так же легко «вытолкнул» вес на вытянутые руки.

«Семьдесят килограммов!» — покачал головой Юла.

Правда, это был не жим, а толчок. Толкать легче. В жиме надо медленно и непрерывно поднимать вес, а тут — один резкий быстрый толчок от груди вверх. Но все-таки… Семьдесят- это семьдесят.

— Что? Залюбовался? — спросил Игнат Васильевич.

Юла и не заметил, как он подошел.

— Да, хорошо сложен парень, — продолжал тренер. — Почти Аполлон! Вернее Аполлон плюс Геркулес!

Он усмехнулся, посмотрел на Юлу.

— Ну, честно. Завидуешь?

Юла пожал плечами. Вообще-то как не позавидовать? Когда одному человеку столько дано, а другому — вдвое меньше?

— Не завидуй, — сказал тренер. Голос его потерял смешливость, стал серьезным. — Запомни, — сказал тренер. — Крепко запомни… — И тут он сказал фразу, которую Юла сперва не совсем понял. Потом он слышал эту фразу от тренера еще не раз. — Человек себя лепит, — сказал Игнат Васильевич. Посмотрел на Юлу внимательно, пристально. Дошло ли? И повторил:- Человек себя лепит.

Часть третья. ЧЕЛОВЕК СЕБЯ ЛЕПИТ

Глава I. ГДЕ ОНИ, ПОБЕДЫ?

ла бежал в школу. Не шел, а именно бежал. Он теперь всегда бегал.

Была зима. Но денек — не очень холодный. Юла без пальто. А портфель прикреплен ремнями за спиной.

Бежит Юла по мостовой, почти вплотную к панели прижимается. Чтобы транспорту не мешать. А по панели ребята идут. Хоть и привыкли уже они к этому странному бегуну, но каждый непременно что-нибудь крикнет:

— Привет чемпиону!

— Эй, троллейбус не задави!

— Дыши носом, парень!

— До Москвы всего шестьсот сорок девять километров осталось!

Замечания всегда шутливые. Но не злые. А кто-нибудь из девочек рукой помашет: мол, счастливого пути!

Бежит Юла. Легко бежит. Широкий, свободный маховый шаг. Так тренер учит. Игнат Васильевич. Оказывается, борцу и бегать надо уметь. Непременно.

Вот уже два года занимается Юла у Игната Васильевича.

Изменился Юла здорово. Ему-то самому не очень заметно. Так всегда бывает. Человек сам про себя мало знает. И меняется он не сразу, не вдруг. День за днем, день за днем. Капля за каплей. Неприметно.

А ребята все видят. Неужели вот этого Юльку всего года три назад Заморышем звали?! Вон как он теперь гантелями орудует!

А тренер все недоволен.

— Силушки малость поднакопил, — говорит он. — Но сила-это самое простое.

И Юла тут каждый раз Григория Денисовича вспоминает.

— А ноги… Ноги вот слабоваты, — говорит тренер.

И на следующее занятие приносит листок, исписанный мелко-мелко. Странный почерк у Игната Васильевича: буковки- крохотулечки. Хоть в лупу изучай. Но четкие. И каждая- сама по себе, отдельно от соседки.

На листке — серия упражнений для ног. На полгода.

И каждый день теперь Юла тренирует ноги. Ляжет на спину, а ногами штангу выжимает. Поднимет, опустит. Опять поднимет…

Приседания. Двадцать раз. Тридцать раз…

Летом бег босиком по песку… Очень трудно по песку бегать. Ноги вязнут. Как в болоте.

— Упорство в тебе есть. Одобряю, — говорит тренер и, как награду, протягивает еще листок.

А на нем — новые упражнения.

Вот так… Все двигаться, все вперед. Главное: не останавливаться.

— Человек себя лепит! — не устает повторять Игнат Васильевич.

Однако ох как это непросто — лепить себя! Каждый день, без всяких перерывов, неделя за неделей, месяц за месяцем, каждый день — зарядка, пробежки, упражнения, не считая занятий по борьбе.

Сколько мальчишек приходило в секцию! Позанимаются месяца два-три и исчезают. Незаметно как-то, тихо. Были — и нет их.

Надоело…

Надоело приемы разучивать. Сто раз один и тот же бросок повторять.

Надоело каждое утро — зарядку.

Надоели кроссы.

Надоели лыжи.

Хватит…

А Юле — нравится. Нравятся кроссы, и зарядки, и лыжи. И всякие приемы разучивать. Интересно.

Только одно плохо: мальчишки со двора и товарищи в классе видят — очень изменился Юла. А сам он знает одно! по- прежнему в борцовском зале он — самый низкорослый. Левофланговый. И хотя окреп, а все-таки…

И вес — наилегчайший. Понятно? Не легкий. Не полулегкий. Не легчайший даже. А наилегчайший. Значит, самый- самый легкий. Легче уж некуда.

Недоволен Юла. Нет, все-таки несправедливо устроена жизнь. Главное, как только очередная схватка на ковре — так у Юлы очередная «баранка». Проигрыш.

Два года — и хоть бы одна победа. В секции у них четыре паренька наилегчайшего веса. «Мухачи» — называют их. И в названии скрытая усмешка. Пусть добродушная, даже ласковая, а все же — усмешка. Уж больно худенькие!.. За два года со всеми четырьмя переборолся Юла. По многу раз. И все бросали его на лопатки.

Даже смешно. Может же человек хоть одну победу одержать? Одну?

Ну ладно, ну, Юла понимает, конечно: те ребята уже по три — четыре года борьбой занимаются. И вообще — парнишки крепкие. Такими уж родились… Повезло хлопцам. Как из стали отлитые. Но все-таки он, Юла, ведь тоже как-никак целых два года тренируется.

И так добросовестно… Ни одного занятия не пропустил. А все — баранки, баранки, баранки. Обидно…

Однажды Юла так и заявил Григорию Денисовичу. Где же, мол, справедливость?

В тот день вернулся Юла с тренировки злой и расстроенный. Еще бы! Боролся с Васем-Карасем. Есть у них такой мальчонка в секции. Маленький, шустрый. И смешливый, весь в веснушках.

Вообще-то имя его — Василий, а фамилия — Карасев. Но зовут его все Вась-Карась. Чтобы не путать: в секции у них два Василия.

Ну вот, боролся Юла с Васем-Карасем, и надо же!.. Всего через две минуты и восемь секунд тот швырнул Юлу на лопатки. И как обидно швырнул! Резко, красиво. А потом еще лёгонько пошлепал ладошкой по животу: лежи, мол, парень, и не рыпайся!

Обидно, а? Вась-Карась — и по животу хлопает!

Рассказал Юла все это Григорию Денисовичу и сумрачно добавил:

— Надоело. Баранки да баранки. Видно, неспособен я к борьбе? В другую секцию, что ли, податься? К лыжникам? Или к пловцам?

Нет, честно говоря, не собирался он в другую секцию. Ни к лыжникам, ни к пловцам. Просто так, со злости, от великой досады брякнул.

Григорий Денисович поскреб переносицу, недобро усмехнулся.

— Ну, парень, больно быстро ты все забыл. Помнишь, как заморышем дразнили? Хочешь — раз! — и в чемпионы мира?

Юла промолчал, только губы поджал. Вот это уж Григорий Денисович зря. Это уж — несправедливо. Разве он о чемпионстве мечтает? Вовсе нет. Но хоть разочек кого-нибудь из «мухачей» положить! Или — и это слишком дерзкое желание?

— Ты про Новака слышал? — спросил Григорий Денисович.

Юла кивнул. Еще бы! Кто же из мальчишек не слышал про этого силача? Новак! Штангист, который побил чуть не все мировые рекорды. И в жиме, и в рывке, и в толчке.

— А знаешь, что Новак, легендарный Новак, — продолжал Григорий Денисович, — когда-то был хилым мальчонкой? Таким слабым, что сверстники потешались над ним?

Нет, этого Юла не знал. Он насторожился.

«Интересно. Неужели Новак?…».

— Да, да, — сказал Григорий Денисович. — Девятилетний Гришка Новак был примерно таким, как ты. Миокардита у него, правда, не было. А так — очень похож. Но упорства в этом слабом хлопчике таился целый вагон. И он тренировался!.. И как! Ежедневно. По многу часов. — Григорий Денисович встал, не глядя на Юлу, сказал: — Ну, а ежели ты думаешь, что все само с неба свалится… Тогда лучше бросай спорт.

Это опять же было несправедливо. И жестоко. Разве Юла не тренировался? Разве он ждал, когда само с неба?

Никогда еще Юла не видел Григория Денисовича таким. Он выбрасывал слова резкие, злые. Так и ушел — сердитый. А Юла остался во дворе, расстроенный и понурый.

* * *

Вечером Юла пошел Кванта выгуливать. А с ним — и Венька, и Женя.

С Женей Юла уже давно помирился. Но пока были в ссоре, Юла прямо места себе не находил.

И наконец, решил: все, хватит, надо это кончать.

В то утро он нарочно сократил зарядку, быстро поел и выскочил на улицу. Стоял у ворот и ждал. Он знал: без четверти девять Женя пойдет в школу. Она всегда шла ровно без четверти.

Ждать надо было всего минут десять, но каждая минута ковыляла еле-еле, как дряхлая старуха.

И вот, наконец, Женя вышла из ворот. Она была в обычном своем желтом пальтишке с лисьим воротником и в маленькой, тоже отороченной лисьим мехом, шапочке.

Юла вдруг почувствовал: ноги у него приросли к панели. Раньше он только в книгах читал о таком. А теперь убедился: да, правда, приросли.

Женя мельком глянула на него и, не убыстряя шага, пошла мимо.

«Ну! — сказал себе Юла. — Да ну же!».

А ноги стояли на месте. И губы никак было не разжать. Ну, никак!

Но Юла сказал себе:

«Эй! Ты же решил! Ну?».

И, отодрав ноги от асфальта, сделал два шага за Женей и крикнул:

— Женя! Постой!

Впрочем, ему только показалось, что он крикнул. На самом деле он произнес эти слова едва слышно.

Женя повернула голову.

— Женя! — Юла догнал ее. — Женя… Я виноват… Я знаю… Не сердись, Женя!

Думаете, просто сказать такие слова?! Но Юла сказал.

Женя кивнула. Ничего не ответила, но кивнула. Это уже было кое-что.

— Женя! — сказал Юла, идя рядом с нею. — Можно, я провожу тебя?

Девчачья школа была недалеко, но в другую сторону от Юлькиной школы.

— Ты же тогда опоздаешь, — сказала Женя. И это были первые ее слова, которые услышал Юла за четыре месяца.

— Ерунда! — в восторге крикнул Юла. — Ну и опоздаю! Подумаешь! Даже лучше! — Почему «даже лучше», он объяснить бы не смог. — Ты только скажи, Женя, ты больше не сердишься? Да?

Женя улыбнулась.

Так они помирились. И с тех пор Юла решил: «Больше никогда, ни за что не повздорю с Женей».

И вот сейчас идут они втроем. Юла хмурится. Все разговор с Григорием Денисовичем переживает. А Венька вдруг говорит:

— Ну-ка…

Юла уже знает, что это за «ну-ка». Ухватил Веньку поудобней. Раз! — и вскинул себе на плечи.

— Да… — говорит Венька.

Вроде бы почти не вырос Юла, а когда вот так, рядом с Венькой, совсем они разные.

Юла широк в плечах и крепок, и хоть выше Веньки всего сантиметров на пять, а кажется — на полголовы. Потому что Венька — хилый. Щуплый. И сутулится к тому же.

А ведь были они совсем одинаковые. Оба — дистрофики, оба — доходяги.

— Иди к нам в секцию, — говорит Юла.

Но Венька лишь рукой машет, хмурится. Поздно… Да и не сможет он. Нет уж, слабаком был, слабаком и останется.

Женя считает своим долгом сразу вступиться за Веньку.

— Каждому свое, — говорит она. — Зато Веня скоро решит задачи Грюнфельда.

— Почему «зато»? — возражает Юла. — Можно и мускулы, и задачи…

— На все времени не хватит, — хмуро произносит Венька. — Жизнь-то одна. И, как говорили древние: «Искусство — длинно, а жизнь — коротка».

Несколько минут они идут молча. Потом Юла кричит:

— Квант, вперед!

И бегом — по переулку. Квант несется за ним. Они летят до перекрестка и обратно, к Жене и Веньке.

Так теперь повелось. Прогулки с Квантом стали отчасти пробежками. Впрочем, Кванту это определенно нравится.

— Вообще, — говорит Женя, — это как-то несовременно. Сейчас, когда люди так стремятся к душевной тонкости и интеллектуальности, столько времени посвящать мускулам. Грубой физической силе.

Юла молчит. Об этом они с Женей спорили уже не раз.

И не могут убедить друг друга.

«А что ж — в двадцать первом веке люди совсем без мускулов будут? — думает Юла. — Только огромная голова на хилых ножках и с тоненькими ручонками? Чепуха! А главное: сильным быть приятно. И потом, силач — это почти всегда рыцарь. Да, благородный рыцарь. Вот, например, двое бандитов напали на женщину. Силач схватил их обоих, стукнул лбами так, что искры из глаз. И в милицию…».

Но об этом Юла молчит. Он нараспев говорит:

Здоровье — благо первое на свете,

Второе — быть красивого сложенья…

— Что это? — удивляется Женя.

— Гимн древних греков! — важно поясняет Юла.

Он не говорит, что строчки из этого гимна то и дело цитирует тренер.

— Здоровье — благо первое на свете… — задумчиво бормочет Венька. — Что ж… возможно…

Дома, ложась спать, Юла снова переживает разговор с Григорием Денисовичем. Хоть уже малость поостыл, успокоился Юла, а все же…

Почему так рассердился Григорий Денисович? Неужели он, Юла, что-то не так сказал? Слишком самонадеянно? Или заносчиво?

А ведь, по-честному, и впрямь обидно. Как ни крути — обидно. Два года — и ни одной победы…

Глава II. ДИАЛЕКТИКА

ывают ли чудеса на свете?

В последнее время Юла стал думать, что, кажется, бывают.

Прошло всего с недельку после памятного разговора с Григорием Денисовичем, и Юла уложил на лопатки Гришку Краснова. И как уложил! Всего за две минуты шесть секунд!

А еще через день Юла швырнул через себя Вася-Карася и тут же тушировал его. Опять чистая победа! И опять за две минуты с небольшим. Вот так-то! Не будет по животу пошлепывать!

Потом начались внутришкольные состязания, и Юла, к всеобщему удивлению, занял первое место в своем наилегчайшем! Первое место! Это он, у которого еще недавно были сплошные «баранки»!

Значит, и впрямь бывают чудеса?!

И вдобавок Юла вдруг стал быстро прибавлять в весе. И всего через месяц перешел из наилегчайшего в легчайший. Но, что самое удивительное, и в этой весовой категории он стал одерживать победу за победой.

Все это было так странно!

Андрей Рагзай постоял у ковра, когда Юла боролся, посмотрел, как он тушировал Вася-Карася, и сказал:

— Везет же некоторым…

Рагзай был в синем шерстяном трико. Густо-синем, с красной каймой и большим белым вензелем на груди. Это трико ему привез отец из Лондона. Отец у Рагзая — какой-то крупный деятель. То и дело за границу ездит.

Трико было красивое и ловко обтягивало мощную фигуру Рагзая.

— Под цвет глаз подобрал, — острили мальчишки.

И действительно, трико словно еще больше проявляло синеву глаз Рагзая. Он стоял возле ковра, красивый, уверенный в себе, иронично-небрежный.

— С победой! — сказал он и похлопал Юлу по спине.

Рядом с Рагзаем Юла казался маленьким и тщедушным, и непонятно было, как он все же выиграл? Ребята удивлялись, но сам Юла был потрясен, пожалуй, больше всех. Как это так? Вдруг…

На переменах в школе он теперь придумал новое развлечение. Посадит двух мальчишек себе на плечи и разгуливает вот так по залу. И хоть бы хны.

Однажды Юла рассказал обо всем этом Григорию Денисовичу.

— Чудеса, а? Как в сказке!

Григорий Денисович потрепал его по голове.

— Это не сказка! Это — диалектика. Слышал про такую штуку? Диалектика. Накопление незаметных количественных изменений дало вдруг новое качество. Понятно? — Он усмехнулся, скобка у него на щеке сжалась и разжалась. — С мальчишками, особенно с ребятами-спортсменами, это бывает, — продолжал Григорий Денисович. — Такой вот скачок. «Вдруг». Хотя вовсе не вдруг. Все закономерно. — И он опять повторил: — Диалектика. Понятно?

Юла кивнул. Да, про диалектику он слышал. Все в жизни развивается диалектически. И количество скачком переходит в качество. Вот, например, нагреваем воду. Пятьдесят градусов, семьдесят… Вода остается водой. Но вот — сто градусов. И вдруг — вода превращается в пар. Скачок. Диалектика.

Непонятно было другое. Почему Григорий Денисович в последние дни такой угрюмый? Вот и сейчас: говорит, объясняет, а сам будто совсем про другое думает. Про что-то тяжкое, мрачное. Что такое? Или беда какая стряслась?

Юла глядит на Григория Денисовича. Чисто выбрит, как всегда. И рубашка свежая, хорошо отглаженная, как всегда. Может, все это просто показалось Юле?

* * *

Однажды Юла днем вышел во двор.

Он теперь редко бывал тут днем. Утром — зарядка с Григорием Денисовичем. А потом — школа, уроки, тренировки, прогулки с Квантом. Времени — в обрез. Все — впритык.

А тут так получилось: в классе карантин. Целая неделя свободная. И Юла по старой памяти забрел к сараям. Все здесь было, как много лет назад. Ветхие дощатые строения, куча бревен. Новым был только гараж — продолговатый железный ящик. Это тенор из сорок второй купил «Москвича».

Юла пришел, и приятели сразу обступили его. Расспрашивали о спортшколе, о тренере. Просили показать приемчики.

Вскоре появился и Витька-Башня. Он еще больше растолстел и теперь стал совсем громадным. Башня стоял чуточку поодаль с небрежно-скучающим лицом, словно он и не слушал разговоры ребят. Будто все это ему вовсе не интересно. Но Башня привык быть в центре компании. И долго стоять на отшибе — нет, это ему не по душе.

— «Приемчики»! — усмехнулся он. — А мы вот простые, скобские. Мы и без приемчиков!

Он вдруг схватил стоящего рядом Яшку-Букашку за нос и потянул на себя. Откинул его голову, и вновь — на себя. Будто насос качал.

Кровь хлестнула Юле в виски. И вмиг, как вспышка, мелькнуло: вот также когда-то ухватил его своими цепкими пальцами Башня. И также мотал вверх-вниз.

— Пусти! — крикнул Юла.

Витька сделал вид, что это — не к нему. И продолжал качать насос!

— Пусти! — повторил Юла. Нет, теперь он не кричал. Сказал спокойно, веско и шагнул к Башне.

— А! — приветливо воскликнул Башня. — Кай Юлий Цезарь! — Будто он только сейчас увидел Юлу. — Гутен таг… Хав ду ю ду? Парле ву франсе?

— Пусти! — повторил Юла.

— А не то?

— А не то? — Юла вплотную подошел к Башне. — Хуже будет…

— Граждане! Переходите улицу только по зеленому сигналу светофора, — сказал Башня. — И лишь в специально обозначенных местах…

Юла взял его за руку повыше кисти, крепко стиснул.

— Ах, как грубо! — произнес Башня.

Он подумал-подумал и отпустил Яшку-Букашку. Нос у того был сизо-красный, как почти созревшая слива.

— Так, — сказал Юла. — А теперь извинись.

— Я? — переспросил Башня. — Перед кем? Перед Яшкой? Букашкой?

— Именно. Ты. Перед Яшкой.

Стоящие вокруг мальчишки замерли. Это было неслыханно. Невероятно. Невозможно. Неужели Башня попросит прощения у маленького Яшки?

Лицо у Башни покраснело, потом стало медленно бледнеть.

— А не то? — сказал он.

— А не то? — Юла лишь на миг задумался. Потом вдруг усмехнулся: — А не то я выкрашу тебе голову суриком! Помнишь?… Выкрашу, клянусь! Ну? Проси у Яшки прощенье.

Башня молчал.

— Ну? — грозно сказал Юла. — Повторяй за мной. Я, Витька-Башня…

Башня молчал.

— Ну? Я, Витька-Башня, прошу извинить меня…

— Ладно, — сказал Башня. Он повернулся к Яшке и, кривляясь, произнес. — Прошу, сеньор, извинить меня.

— И больше, — сказал Юла, — я никогда не буду обижать слабых.

— И впредь я никогда не трону букашек-таракашек, — повторил Башня. Он повернулся к Юле.

— Ну, а ты, Цезарь, имей в виду: еще сочтемся.

И Башня быстрым шагом ушел со двора.

Глава III. ХРОНОМЕТРАЖ

сли бы Юлу вдруг разбудили среди ночи и спросили: «Ну, говори, чего тебе больше всего не хватает?», он, не задумываясь, даже не разлепив глаза, выпалил бы: «Времени!».

И в самом деле, времени катастрофически не хватало. Зарядка, школа, уроки, тренировки, прогулки — все впритык, без всяких щелей. А почитать книги тоже охота! А в кино сходить — имеет он право или нет?

Юла часто даже завидовал своим одноклассникам. Хорошо им! Захотел — вышел во двор, посидел с ребятами, потрепался о том, о сем. Хоть час, хоть два. Захотел в кинуху — пожалуйста. Желаешь магнитофон покрутить — ну, и крути на здоровье.

А ты — как в тисках. С утра до ночи. Все у тебя — без передыху. Одно на другое налезает.

Однажды Игнат Васильевич выстроил ребят. Стоят мальчишки в шеренге, у каждого — дневник в руке. Это тренер всегда по тридцатым числам устраивал. Проверочка. Нет ли двоек?

Если схватил двойку — все, на месяц забудь про борцовский зал. Тут Игнат Васильевич беспощаден. Как ни канючь, хоть в три ручья реви — месяц не появляйся.

И вот стоит Юла в шеренге, а настроение кисленькое. Двоек, правда, нет. Но тройки красуются.

Вообще-то Юла учился неплохо. А тут вот не повезло. Англичанка неожиданно вызвала. Трояк. Физик контрольную устроил. Опять трояк. Не мудрено. Накануне были тренировочные схватки. Ну, и не успел повторить формулы.

Раздавая работы, физик сказал Юлию:

— После уроков зайди ко мне, в учительскую.

Юлий пришел. Но в учительской было людно. А Илья Николаевич, видимо, хотел поговорить наедине.

— Пойдем домой. Немного проводишь меня, — предложил он Юле.

И они пошли. Огромный Илья Николаевич был в свободном широком пальто и от этого казался еще огромней.

— Ты усвой, — сказал он. — Я не против борьбы. Вовсе нет. Но и без физики — никак, ты же сам понимаешь…

Юла кивнул.

— Жизнь — очень сложная штука, — продолжал Илья Николаевич. — И с каждым годом она становится все сложней. Как сочетать науку и мускулы? Трудно. Очень трудно. Но одно скажу тебе: быть ученым хлюпиком — плохо. Но быть тупоголовым борцом, ничего не знающим, кроме ковра и тренировки, — тоже не лучше.

И Юле сразу вспомнился Венька. Его рассказ насчет древних мудрецов и гармонии.

И вот сейчас, стоя в шеренге, в борцовском зале, Юла вновь переживал разговор с физиком. Да, гармония! Но как добиться ее?

Шагает Игнат Васильевич вдоль шеренги. Неторопливо так, спокойненько. Дневники проглядывает. Кого похвалит. С кем — пошутит. А кому и скомандует: «Два шага вперед! Покинуть зал». Значит, двойка.

Дошел черед и до Юлы.

— Так, — говорит Игнат Васильевич. — Значит, на тройках ползешь? С бубенцами? Устарелый способ передвижения!

В шеренге прошелестел смешок.

Юла молчит, насупился.

— Ну? — говорит Игнат Васильевич. — Так и будешь? С ямщиком?…

— А что?! — весело воскликнул кто-то. — Гей, ты, тройка удалая, снег летит из под копыт! На тройке, наверно, очень даже неплохо!

Юла по голосу узнает: Рагзай. Ну конечно, чего ему не острить?! У него сплошь пятерки да четверки. А по-английски он шпарит почти как по-русски. Еще бы! С шести лет с настоящей англичанкой занимался.

— Времени не хватает, — угрюмо говорит Юла тренеру. — Хоть разорвись…

Игнат Васильевич враз становится серьезным.

— Да, конечно, спорт требует времени, — говорит он. — Много времени. И каждый из вас должен решить. Или — или. Или он всерьез занимается спортом, и тогда надо забыть о некоторых соблазнительных развлечениях, о свободных часах приятного безделья, или… — Тренер обвел всех строгим взглядом. — Или надо бросать спорт. И тогда сколько хочешь мотайся по танцулькам, смотри подряд все фильмы, просиживай хоть целые вечера у телевизора. Или — или…

Он замолчал и снова строго, пристально оглядел притихшую шеренгу.

— Вы уже большие, ребята, — продолжал он. — И должны понять. Жизнь — она необъятна. Один человек не может охватить все. Изучать все, заниматься всем. Раньше или позже каждому предстоит сделать выбор. Куда он направит свой ум, свою волю, свои усилия. И лучше этот выбор не очень откладывать. — Он снова помолчал. — Ну, а насчет времени… Надо к тому же уметь хорошенько его использовать. А это нелегко. У кого еще не хватает времени? Шаг вперед!

Кроме Юлы, никто из шеренги не вышел. Вообще-то многим день казался чересчур коротким. Но ребята чувствовали скрытый подвох в словах тренера и предпочитали выжидать.

Потом из шеренги выступил еще Вась-Карась.

— Мне не хватает, — сокрушенно вздыхая, признался он и озорно блеснул быстрыми черными глазами. — Вчера даже кроссворд решить не успел. Так и заснул с «Огоньком». Проснулся, а журнал под спиной. Измят, будто теленок его жевал.

В шеренге засмеялись.

— Эх, было бы в сутках сорок восемь часов! — воскликнул Вась-Карась. — Вот бы жизнь! А то еще ходят слухи, какой-то профессор придумал пилюли. Проглотишь — и спать вовсе не надо. Где бы их раздобыть? Я бы…

— Разговорчики! — оборвал его Игнат Васильевич.

Он достал из глубоких своих карманов два никелированных секундомера с длинными шнурками и вручил их Юле и Васю- Карасю.

— Возьмите домой, — сказал тренер. — Завтра, как встанете, сразу пустите секундомеры. Точно засекайте, сколько минут потратите на зарядку, умывание, ходьбу в школу, занятия, обед и все прочее. Записывайте на листочке. А потом доложите мне. Только секундомеры не поломайте: машинки хрупкие…

Юла и Вась-Карась не очень-то поняли, к чему все это. Но секундомеры взяли.

* * *

На следующее утро Юла, едва вскочив с постели, ощутил беспокойство.

«В чем дело? Ах, да! Секундомер!».

Достал его из стола, нажал кнопку. Мертвые стрелки — короткая и длинная — сразу ожили, торопливо закружились по циферблату, отсчитывая минуты, секунды и даже десятые доли секунд.

Юла выскочил во двор, пустил секундомер и начал зарядку. Григорий Денисович посмотрел на секундомер, но ничего не сказал.

Кончив зарядку, Юла на бумажке записал:

«33 минуты 25,2 секунды».

Потом подумал и вычеркнул секунды.

— Как министр! — усмехнулся Григорий Денисович.

И Юла снова подметил: усмешка у него какая-то невеселая. И опять тревожно мелькнуло у Юлы: не случилось ли чего?

Дома он снова щелкнул секундомером: обе стрелки разом скакнули назад, на прежнее место. Ноль минут, ноль секунд.

— Начинаем водную процедуру, — сказал сам себе Юла и опять пустил секундомер.

— Кончили процедуру, — сказал Юла и записал на листке: «4 минуты».

— Вызываем из гаража персональную машину! — ехидно подсказал сосед.

Но Юла бровью не повел. Пусть острит.

В школе секундомер вызвал шумное любопытство. Ребята то и дело подходили к Юлькиной парте, разглядывая сверкающую машинку.

Сев за парту, Юла щелкнул кнопкой и записал:

«Сборы, одевание и пробежка до школы — 21 минута».

И снова пустил секундомер. Честно говоря, в этом не было никакой нужды. Юла и так прекрасно знал: сегодня пять уроков, значит, занятия продлятся с девяти до без четверти двух. Но разве удержишься?

Дома Юла пообедал (на еду и мытье посуды ушло 37 минут), потом сел за уроки. Закончив их, записал: «2 часа 20 минут».

Так вел он хронометраж весь день.

Вечером погулял с Квантом, потом перед сном полчаса почитал и в одиннадцать лег.

* * *

Перед следующим занятием Игнат Васильевич собрал ребят в «аудитории» (так называли комнату рядом с борцовским залом).

— Ну, — сказал тренер Юле. — Послушаем, что показал твой хронометраж.

Юла торопливо стал читать по бумажке, сколько времени и на что он истратил.

— Постой, постой! — перебил тренер. — Напиши все на доске столбиком.

Юла написал.

— Больше ты ничего в тот день не делал?

— Абсолютно ничего.

— Ну, отлично, — тренер провел мелом жирную черту под Юлькиными записями. — Подсчитай, сколько всего ты израсходовал времени?

Юла взял мел, сложил все числа и написал под чертой: «20 часов 59 минут».

— Так, — сказал Игнат Васильевич. — Для ровного счета — двадцать один час. А в сутках сколько часов?

— Двадцать четыре, — смутился Юла.

— Куда же ты потерял целых три часа?

Юла пожал плечами. Он отлично помнил, что записывал все. Куда же, в самом-то деле, запропастились эти проклятые три часа? Ведь не сидел же он просто так, сложив руки на груди? Странно…

Еще более печальный результат получился у Вася-Карася. Он использовал в сутки на сон, учебу, еду и все прочее только 18 часов 12 минут. А где же остальные 5 часов 48 минут?

У Васька аж глаза округлились от удивления. Кажется, без дела не сидел, а все-таки, выходит, почти шесть часов потерял.

— Поищи под столом! — посоветовал Козлов.

Мальчишки дружно смеялись, глядя на смущенные лица Юлы и Вася-Карася.

— Нет, тут что-то не так, ручаюсь! — запротестовал Вась- Карась.

— А ты вспомни, — усмехнулся Игнат Васильевич. — Все ли ты записал? Вспомни с самого утра все, что делал.

— Ну, что? — Вась-Карась поднял глаза к потолку. — Ну, проснулся, встал…

— Сразу встал? — перебил тренер.

— Конечно, сразу! Ну, то есть не совсем сразу, немножечко, конечно, полежал…

— С часок! — ехидно подсказал Рагзай.

— Вовсе нет! — обиделся Вась-Карась. — Самое большое- минут пятнадцать…

Ребята засмеялись.

— Так! Четверть часа потерял, — сказал тренер и записал на доске «15». — Ну, потом?

— Потом помылся, поел…

— Встал и сразу пошел мыться?

Вась-Карась снова поднял глаза к потолку.

— Кажется, сразу. Впрочем… Немного полистал журналы. Мать вечером принесла два новых журнала мод…

— Совершенно необходимое занятие! — засмеялся тренер. — Сколько же ты изучал моды?

— До недолго… Минут десять…

— Так! — Игнат Васильевич под смех ребят написал на доске «10».

— Ну, дальше?

— Поел. Пошел в школу…

— Сразу? — давясь от смеха, наперебой закричали мальчишки.

— Ну ясно, сразу! — возмутился Вась-Карась. — Что же я, по-вашему, после еды какой-нибудь ерундой занялся или болтал?!

— Ой! — хлопнув себя- по лбу, вскрикнул он. — Забыл! В самом деле разговаривал. По телефону. Димка Пищиков как раз вчера на стадионе был. А я билета не достал. Обидно: последняя встреча в сезоне. Ну, Димка, конечно, не утерпел, перед школой позвонил мне, рассказал…

— И долго рассказывал? — спросил тренер.

— Не очень. Минут пять. На стадионе, понимаете, забавный случай был…

— Про забавный случай — в следующий раз, — перебил тренер. — Итак, еще пять минут долой! Дальше?

— Дальше — в школу пошел…

— Сразу? Повесил телефонную трубку и в школу?

— Ну, не сразу, конечно. Собрал портфель, запер комнату. Тут, честно говоря, я еще немного задержался. Ключ, понимаете, куда-то запропастился. Твердо помню: вчера положил его на подоконник. Стал искать — нету…

— Сколько искал? — крикнул Козлов.

— Да недолго, минут пять. Ключ почему-то торчал в дверях…

Ребята уже прямо покатывались со смеху.

— Ну, хватит! — улыбаясь, сказал Игнат Васильевич и постучал мелом по доске. — Надеюсь, всем уже ясно, как Вася потерял шесть часов?

* * *

В тот же вечер Юла рассказал Веньке про хронометраж. А потом говорит:

— Согласен ты мне помочь?

Венька даже и отвечать не стал. Друзья они или нет?

— Понимаешь, — говорит Юла. — Я вот все время думаю: как сделать, чтоб и тренироваться, и книги читать, и в театр?… И я решил. Режим. Железный. Только так.

Венька кивнул.

— Двадцатый век — это знаешь какой век? — сказал Венька. — Это век строжайшей самодисциплины. Без нее в двадцатом веке пропадешь. Такой поток информации — заблудишься, как в тайге.

— Вот именно, — сказал Юла. — И я тебя прошу: помоги. Ты ведь насчет книг — собаку съел. Составь мне список на полгода. Двадцать книг. Отбери только самые лучшие. Понял? Средненькие книжки я читать не могу. Времени — в обрез. Я буду читать только лучшее. Самое лучшее, что создано человечеством.

— Верно! — воскликнул Венька. — Блестящая идея! Кто-то из великих уже так и делал.

— И еще, — сказал Юла. — Ты ведь кино любишь? И часто ходишь…

— А как же! — воскликнул Венька. — Двадцатый век — это знаешь какой век? Это век кино! Важнейшее из всех искусств. Синтетическое искусство. Оно вобрало в себя и литературу, и музыку, и театр. Оно воплотило…

— Согласен. Вобрало. Воплотило, — перебил Юла. — Так вот, ты каждый месяц называй мне один фильм. Понял? Всего один. Но самый-самый лучший! Его я и посмотрю. А остальные… — Он развел руками.

— Правильно! — поддержал Венька. — Именно так! Один лучший фильм. Значит, в год — двенадцать. Вполне достаточно. Больше за год хороших фильмов и не бывает.

Так они и договорились.

Глава IV. ЗИГЗАГ ПЕРВЫЙ

ать Юлы, Нина Трофимовна, любила повторять: «Жизнь идет зигзагами».

Юла думал иначе. Он считал, что у настоящего, целеустремленного человека жизнь должна идти как хорошее шоссе. По прямой.

Но с годами он стал убеждаться: жизнь — это не шоссе.

И вот на днях жизнь снова сделала зигзаг.

Юла пришел домой вечером, после тренировки, усталый. И вдруг оказалось: у них гость. Возле стола, накрытого скатертью с широкой желто-красной каймой (мать стелила эту скатерть только в торжественных случаях), сидел плотный мужчина, лет сорока. Он был в черном пиджаке, не новом, но аккуратно отглаженном. На лице у него выделялись усы: длинные, прямые, они лихо торчали в стороны. А вообще лицо у мужчины было неприметное, глазки маленькие, волосы тщательно зачесаны, чтобы прикрыть лысину. Но она все равно поблескивала сквозь этот редкий заслон.

— Вот, Дмитрий Прокофьевич, знакомьтесь. Это мой единственный, мой дистрофик. — Мать ласково обняла Юлу за плечи.

Юла легонько отстранился: он не любил нежностей, особенно на людях.

Мужчина встал — оказался он невысоким, — протянул руку. Юла сжал ее сильно: пусть сразу убедится, какой он дистрофик.

— О-о! — одобрительно сказал Дмитрий Прокофьевич, тряся ладонью. — Однако!..

Просидел он еще недолго. Из разговоров за столом Юла понял, что работает Дмитрий Прокофьевич на том же «Скороходе», где и мать, но в другом цеху. И говорили, они все о фабрике, о каких-то незнакомых Юле людях. А живет Дмитрий Прокофьевич, как выяснилось, тут, поблизости, тоже на Васильевском. Вообще показался он Юле недалеким, этот Дмитрий Прокофьевич. И людей он оценивал как-то странно.

— Этот — мужик самостоятельный, — говорил он про одного. — Непьющий.

— Этот — стоящий дядька, — говорил он про другого. — Водочкой не балуется.

— А этот — пропащий. Закладывает шибко, — говорил он про третьего.

И получалось, что всех людей он делил только на две категории: пьющие и непьющие.

А когда Дмитрий Прокофьевич ушел, мать сказала:

— Хороший человек. Хозяйственный. И непьющий.

Юла засмеялся.

— Быстро ты переняла!

На следующий день Юла и думать забыл о случайном знакомом. Но прошло с неделю, и Дмитрий Прокофьевич снова пожаловал в гости. А дня через три — опять. И когда он приходил, мать всегда оживлялась и щебетала таким неестественно-звонким голосом — слушать тошно.

И вдруг… Юлу как шилом кольнуло. Неужели?… Вот этот низенький, усатый, «пьющие-непьющие» — это отец? Его будущий отец?

Это было так невероятно, так ужасно… Враз помрачнев, отложил Юла нож и вилку, встал из-за стола. Он уже гулял нынче вечером с Квантом, но позвонил снова к Григорию Денисовичу. Взял собаку, позвал Женю, и они пошли.

Нет, он не собирался рассказывать Жене. Но разве от нее что-нибудь утаишь? Женя сразу почувствовала: у Юлы какая- то неприятность. И он в конце концов не удержался, все выложил.

— И понимаешь… Матери-то уже тридцать семь. Или даже тридцать восемь… — Он пожал плечами. — Старуха совсем. И вот, здрасте…

Несколько шагов они сделали молча.

— А может, ты преувеличиваешь? — сказала Женя. — Может, она вовсе еще и не собирается замуж?

Юла пожал плечами. Конечно; все это только его предположения. Мать ничего не говорила ему. Но сердцем он чует…

— Вообще ты неправ, — медленно произнесла Женя. — Тридцать восемь — это вовсе не старуха. Моей матери — сорок, и то она еще хоть куда.

Женя задумалась.

— Хотя… Если б она вдруг собралась замуж… — Женя хмуро сдвинула брови. — Не знаю… Я бы, наверно, тоже переживала.

Они снова долго шагали молча.

— Нет, но ты все-таки неправ, — твердо сказала Женя. — Мать — она ведь тоже человек. И ей трудно одной. Всю жизнь одной. Без мужа.

— Да, — сказал Юла. — Конечно. Но, понимаешь, противно. И этот Дмитрий Прокофьич… Такой он… — Юла покрутил головой. — И что мать в нем нашла?!

На улицах было тихо, пустынно. Недавно выпал первый снег. Лопаты дворников соскребли его с панелей, а на мостовых его размесили автомобильные шины. Остался снежок тонким нежным слоем только на выступах окон, да на фонарях, да на невидимых сейчас в высоте крышах.

— Не могу себе представить, — сказал Юла. — Неужели я должен буду говорить этому: «Здравствуй, папочка!», «Спокойной ночи, папочка!».

Он мрачно помотал головой.

Они еще долго гуляли в тот вечер. Возле дома встретился им Башня. Он шел с каким-то парнем, тоже высоким, в кожаной куртке на «молнии».

— А, Цезарь! — сказал Башня. — Не забыл? За тобой должок!

— Ну что ж, получи, — сказал Юла.

— Получили бы, и с процентами, да псина твоя мне несимпатична, — вмешался парень в кожанке.

Квант, видимо, сразу почуял в нем врага. Умный пес не лаял, не кидался на незнакомого парня. Квант только глядел на него тяжело, неотрывно, и в груди у собаки что- то тихо, но грозно урчало, будто там работал мотор. И от этого взгляда и урчания становилось не по себе.

— Ладно, — сказал Башня. — Все впереди. Сочтемся славою, как сказал великий пролетарский поэт В. В. Маяковский.

ГлаваV. ЗИГЗАГ ВТОРОЙ

а, жизнь идет зигзагами. В этом Юла вскоре снова убедился.

Григорий Денисович лег в больницу. Опять оперировать ногу. Уже седьмой раз.

Только теперь Юла понял, почему Григорий Денисович все последние недели был такой сумрачный. Очевидно, размышлял: согласиться на операцию? Или нет? И вот — решился…

Седьмая операция! Юла пытался представить себе, что это такое. Страшно? Конечно! Не хочется? Еще бы! И главное, нет гарантии.

Об этом сказала Мария Степановна. Теперь Юла часто встречался с нею. Ведь все заботы о Кванте легли на Юлу. И вот однажды, когда Юла стал расспрашивать о Григории Денисовиче, Мария Степановна сказала:

— Самое печальное: нет гарантии. Врачи честно предупреждают: операция может и не дать желаемого результата.

Да, это, конечно, было особенно скверно.

— А зачем же тогда… — в растерянности спросил Юла. — Может, лучше не делать? Ведь нога у Григория Денисовича вроде бы ничего? Почти в порядке. Ходит. Даже бегает. Ну, и жил бы себе… Без всякой операции…

Мария Степановна вздохнула. Помолчала. Негромко сказала:

— Понимаешь, Юлий… Григорий Денисович, значит, не говорил тебе… Впрочем, он старается от всех это скрыть. Упрямый… — Она задумалась, покачала головой. — Его часто терзают боли. Такие сильные — он почти теряет сознание. А операция избавит от болей!

«Но без гарантии», — подумал Юла. Однако промолчал.

Теперь он вдруг увидел то, чего раньше не замечал. Иногда во время зарядки Григорий Денисович внезапно останавливался, закусив губу. И по лбу у него рассыпались мелкие зернышки пота. А однажды он так побледнел, даже качнулся. Но тотчас оправился и, перехватив тревожный взгляд Юлы, пошутил: вот, мол, нехорошо, еще подумают — выпил с утра пораньше. А утром только самые пропащие алкоголики пьют!

А Юла и поверил! Вот балда-то! Значит, Григорий Денисович бегал с ним, прыгал, а самого мучили боли? И хоть бы слово!.. Да, с характером дядя!

А теперь вот — операция. Седьмая операция!.. И без гарантии…

И кроме того, это была «группа № 2». Когда-то Юла и Венька, размышляя о жизни, решили, что все случаи в жизни можно разбить на две группы: первую — где можно что-то сделать, как-то сопротивляться, бороться, и вторую — где все совершается помимо тебя и ты бессилен повлиять на ход событий.

Вот в эту вторую группу, очень печальную, попадала и операция Григория Денисовича.

Юла теперь часто задумывался: как бы помочь Григорию Денисовичу? И снова и снова убеждался — никак.

И все же… В конце концов Юла придумал. А что?! Он поедет в больницу. И поговорит с хирургом. И расскажет ему, какой он, Григорий Денисович. И тогда-то уж хирург превзойдет себя и сделает операцию блестяще.

Правда, Юла понимал, что хирурга, наверно, преследуют родственники всех больных, которым предстоит операция. Но в том-то и штука: одно дело — родственники, а другое — он, Юла, человек посторонний. Он объективен. Ему хирург должен поверить.

От Марии Степановны Юла знал, что операция назначена на среду, оперирует хирург Алиханянц. Во вторник Юла поехал в больницу. Помещалась она тут же, на Васильевском, в конце Большого проспекта.

В больницах Юла никогда не был. И полагал, что пройти к хирургу нетрудно. Оказалось, он ошибался. В проходной Юлу остановила вахтерша, огромная тетка с мужским голосом.

— Нынче, хлопец, день не впускной.

— Но мне очень нужно! — взмолился Юла. — Очень важное дело.

— Тута у всех важные дела. Тута больница — не танцулька, — философски заметила вахтерша. — А день нынче — не впускной.

Как Юла ни уговаривал — все впустую.

Пришлось прибегнуть к хитрости. Уловка была простенькая, всем мальчишкам известная, совсем наивная. Юла в третьем классе такие штучки практиковал. Но авось и теперь выручит… Он подошел к окну в дежурке, посмотрел на улицу и вдруг испуганно вскрикнул:

— Ой!

— Чего там? — встрепенулась вахтерша и кинулась к окну.

Только это Юле и требовалось. Он метнулся к дверям и, когда вахтерша обернулась, Юла уже мчался по больничному двору.

В хирургическом отделении, на вешалке, Юле выдали халат. Юла надел его, как пиджак, полами вперед, но халат почему-то вздулся огромным пузырем.

— Э-эх! — усмехнулся гардеробщик. — Задом наперед напялил!

Юла быстренько переодел халат, и гардеробщик завязал ему тесемочки на спине.

Теперь надо было разыскать Алиханянца.

Оказалось, это тоже непросто. Алиханянц был прямо- таки неуловим. Куда Юла ни совался, везде отвечали: был, но ушел, или: скоро будет, или: не знаем где.

Юла совсем замотался и растерялся. Когда в очередном кабинете — это была ординаторская — ему сказали «скоро будет», он сел в коридоре у двери и решил: «Все. Хватит бегать. Буду ждать».

Прошло и полчаса, и час. Хирург не появлялся. Юла снова сунул голову в ординаторскую. «Скоро будет», — спокойно сказала сестра. Так же хладнокровно она говорила «скоро будет» и час назад.

Юла сидел и волновался. Ждать всегда тяжело. А Юла к тому же баялся: не прогнали бы. Еще пристанет какой-нибудь врач: «Ты почему здесь?» День-то не впускной.

Хирург Алиханянц наконец появился. Оказалось, это не он, а она. Молоденькая, худенькая, черноволосая. С большими грустными, тоже черными глазами. Совсем не таким представлял себе Юла хирурга.

Алиханянц села, жестом пригласила и Юлу сесть.

— Слушаю, — сказала она.

Юла заторопился. Сбивчиво стал он говорить, что вот завтра она оперирует Григория Денисовича, и какой удивительный человек этот Григорий Денисович, и что он уже перенес шесть операций. А завтра — седьмая.

Хирург слушала не перебивая.

И про Саида рассказал Юла, и про пулю на столе у Григория Денисовича, и про «волшебный совет».

Алиханянц слушала, упершись в Юлу своими огромными грустными глазами. Слушала и изредка кивала.

— Я вас очень прошу, — сказал Юла. — Вы уж постарайтесь. Сделайте операцию получше. Я ему не сын, не брат. Я просто сосед. И вы мне должны верить. Это такой человек!.. Если б вы знали…

Он умолк, и Алиханянц молчала. Словно ждала, что еще скажет Юла.

— Видишь ли, — наконец сказала она. — По-человечески я тебя очень понимаю. Но и ты пойми: хирург — это хирург. У него на столе лежит то хулиган, получивший рану в пьяной драке, то прославленный артист. Хирург любого должен оперировать как можно лучше. Любого! Понял?

Юла кивнул. Да, конечно. Но все же…

— И не волнуйся. Я постараюсь. Все будет хорошо.

Она снова оглядела Юлу своими огромными черными глазами и улыбнулась.

— Но все же… Вы учтите… — сказал Юла.

— Да, да. Учту.

Расставшись с хирургом, Юла не пошел сразу домой. Он направился по больнице искать Григория Денисовича. Вообще-то он и раньше хотел зайти к Григорию Денисовичу, но боялся. День ведь не впускной. Вдруг сестра застанет его там, в палате, рассердится и прогонит из больницы? Как же он тогда поговорит с хирургом?

Теперь, когда встреча с Алиханянц уже состоялась, это не пугало Юлу. Прогонят, так прогонят. И Юла пустился на розыски. Он заглядывал подряд во все палаты. Тихонько отворит дверь, быстро обшарит глазами кровати и так же тихо уйдет.

Григория Денисовича он нашел в самом конце коридора, в угловом холле. Тот сидел возле окна в пижаме и читал книжку.

— А, Юлий! — обрадовался он.

Григорий Денисович почти не изменился, только чуточку похудел.

— Сглупил вот: гантели с собой не захватил, — пожаловался он. — Зажирею совсем без гантелей.

— Не видно, чтоб вы очень-то растолстели, — сказал Юла. — А я, между прочим, с хирургом говорил, с Алиханянц. Очень толковая. И симпатичная. Она сказала: операция несложная. Алиханянц таких операций уже три. сотни отщелкала. Для нее это — семечки. Сказала, все будет в порядке. Безусловно.

— Так и сказала? — усомнился Григорий Денисович.

— Именно так.

Насчет несложной операции и что три сотни — это Юла приврал. Но ведь больному и соврать не грех?! Лишь бы успокоить.

ГлаваVI. РАСТАВАНИЕ

алопом пронеслись две недели. Жизнь у Юлы шла теперь как-то странно. Непривычно.

Не было Григория Денисовича. Он все еще лежал в больнице. Оказывается, после операции не так-то быстро отпускают. Нога заживала, но медленно. И только через два — три месяца можно будет точно знать, дала что-нибудь операция или нет.

И еще этот… Дмитрий Прокофьевич. Юла подметил, что он приходил к матери как по расписанию: вторник и пятница.

Юла старался в эти вечера являться домой попозже. Но все равно обычно все-таки сталкивался с Дмитрием Прокофьевичем. Тот, будто нарочно, не уходил, не дождавшись Юлы. И все лез на разговоры. Оказалось, Дмитрий Прокофьевич обо всем на земле имеет твердое, четкое понятие.

Эта его категоричность бесила Юлу. Дмитрий Прокофьевич уверенно высказывался и насчет будущих полетов на Марс, и насчет цен на водку, и насчет современной молодежи. Говорил он медленно, внушительно и, высказывая очередную важную мысль, размеренно постукивал пальцем по столу. Тоже, наверно, для солидности.

Однажды вот так же, еле высидев с Дмитрием Прокофьевичем полчаса, Юла извинился и ушел.

Вместе с Женей пошли они выгуливать Кванта. Юла шагал хмурый, Женя молча, искоса поглядывала на него.

— Что? Опять этот… «пьющие-непьющие»? — спросила она.

Юла кивнул.

— Сидит, рассуждает. Такой, оказывается, философ. Все на свете объяснит. — Он усмехнулся.

— А может, ты несправедлив? — сказала Женя. — Просто ревнуешь? Хочешь, чтоб мать была твоя и только твоя…

Юла пожал плечами.

Они долго шли молча. Потом Женя стала рассказывать про свой зоосад. Она недавно поступила в кружок зоологов при зоосаде. И теперь с юмором рассказывала, как они делали прививки морским свинкам.

Потом заговорили, кто куда пойдет после школы. Они учились в девятом классе, пора было подумать об этом.

— Ну, ты, конечно, на биологический, в университет, — сказал Юла. Он знал: Женя давно мечтает об этом факультете.

— Венька — на физмат, — сказала Женя.

— Или в Политехнический, — добавил Юла.

Да, у них все было ясно.

— Ну, а ты? — тихо спросила Женя. — Решил?

Юла покачал головой. Мысли об институте давно тревожили его. Самое скверное, что ему, если уж совсем честно, было все равно. Можно идти в Кораблестроительный, можно в Железнодорожный. Можно и в Медицинский. И в Педагогический.

— А если никуда? — сказал он.

Женя посмотрела удивленно.

Юла стал сбивчиво объяснять. Вообще-то ему нравятся телевизоры. В те годы они только-только появились в Ленинграде, громоздкие ящики с маленькими экранами. Но даже такие, неуклюжие, несовершенные, они сразу полюбились людям.

Может, ему пойти на завод Козицкого, где делают телевизоры? И работа интересная, и заработок. Сколько же еще матери одной такого лоботряса кормить?

А хороший сборщик телевизоров, говорят, побольше инженера зарабатывает. Да и какой из него инженер получится, еще вилами по воде писано. А сборщик выйдет, это он чувствует.

Женя пожала плечами.

— Стоило ли тогда десятилетку кончать?

Они уже подходили к своему дому, когда навстречу попался Венька.

— А я вас жду, — сказал он.

Вид у него был какой-то странный. Маленькое лицо словно бы стало еще меньше. И очки чаще, чем всегда, сползали на нос. Он поправлял их привычным движением руки, но они вскоре снова сползали.

— Понимаете, ребята, — растерянно сказал Венька. — Я вам раньше не хотел… Думал, авось обойдется. Но… — Он шмыгнул носом и опять поправил очки.

— Да не тяни! Что стряслось? — перебил Юла.

— Понимаете… — сказал Венька. — Я уезжаю. Я теперь буду жить в интернате. В Пушкине. Специальный интернат для легочников.

Женя и Юла украдкой переглянулись. Неужели с Венькой так плохо?

— И когда?… Когда переселяешься? — спросила Женя.

— Завтра.

Они долго стояли молча. И Квант не бегал, не лаял. Тихо оглядывал Веньку мудрыми, добрыми глазами. Он тоже понимал: беда.

— А это… надолго? — спросил Юла.

Венька развел руками.

— Пока не вылечусь. Может, год. Может, меньше. А может, и больше. Но вы не беспокойтесь, ребята, — вдруг зачастил он. — Я не заразный. У меня закрытая форма…

— А вот за такие речи и по шее можешь схлопотать, — сердито перебил Юла.

— А учиться? — спросила Женя.

— Там своя школа, своя библиотека — все свое.

Они замолчали. Да, веселые дела…

— А это откуда? — вдруг спросил Юла.

На отвороте пиджака у Веньки тускло мерцал значок: круглый, золотистый шар, расколотый красным зигзагом молнии. Значок этот Юла, кажется, уже где-то видел.

— А это, знаешь, Инквизитор… — смутился Венька. — Я, понимаешь, после уроков подошел к нему. Ну, проститься. А он обнял меня и вот… подарил. На память…

А! Теперь Юла вспомнил! Ну конечно, — индийский значок. Носил его физик. Илья Николаевич коллекционировал значки. Это все ребята знали.

— Ишь! — сказал Юла. — Растрогался, значит, Инквизитор. Вот не ожидал от него…

Венька кивнул. Они подошли к дому.

— Ну, а будет денек свободный — приезжайте, — на прощанье сказал Венька. — Ну, пока…

Он вдруг рванулся и скользнул в подъезд.

А Женя и Юла еще долго стояли молча. Все это так неожиданно. И так грустно.

Вокруг было темно и тихо. Так тихо, как редко бывает на ленинградских улицах. И от этой тишины, и низкого черного неба, и мутных фонарей. становилось еще печальней.

— А насчет Веньки — мы с тобой виноваты, — вдруг, насупившись, негромко произнес Юла. — Мы оба.

— Я? — Женя сердито и изумленно посмотрела на Юлу.

— Ты.

— Я его туберкулезом заразила, да?

Юла еще больше нахмурился.

— Ты все пищала… Ах, у Веньки интеллект! Ах, Венечка — талант. А мускулы — фи, это грубо. Вот… Но не дуйся: я виноват побольше тебя.

— Ты?

— Да. Венька, когда я с Башней… Целый год поддерживал меня. Морально. А я? Как же это я не уговорил его — в спортшколу? Сам поступил, — а его не затащил. А еще называется- друг…

Глава VII. САМБО

ез Веньки жизнь сразу поблекла. Все было как-то не так…

С Женей Юла виделся часто, почти каждый вечер. Но рассказывать ей о борьбе Юла теперь остерегался. Помнил: однажды, когда он заговорил о тренировке, Женя глянула с такой усмешкой…

Зато слушать Женю было очень интересно. И вообще она была хорошая. И все понимала получше другого мальчишки. Все, кроме борьбы.

Однажды, погуляв с Квантом, они отвели собаку к хозяину.

Григорий Денисович недавно выписался из больницы. Он еще, правда, ездил на перевязки, но, в общем, был уже здоров. Однако зарядку по утрам Юла все еще делал один. Врачи велели Григорию Денисовичу оберегать ногу, щадить ее. Ходил он прихрамывая и на все вопросы о ноге отвечал:

— Будущее покажет!

Однако Юла не сомневался: все, конечно, будет в порядке!.

Юла и Женя отвели Кванта, но вечер был такой хороший- решили еще часок побродить.

Прошли по своему родному Васильевскому острову, по Третьей линии и вскоре вышли на Неву.

Это было их любимое место. Здесь, на гранитной набережной, между двумя мостами — Дворцовым и Лейтенанта Шмидта — могли они подолгу стоять, глядя на широкую, спокойную реку. На том берегу напротив гордо вздыбил коня на каменной глыбе Медный всадник; за ним высилась, мерцая золотыми куполами, стройная громада Исаакия, а слева вонзилась в небо игла Адмиралтейства с маленьким парусным корабликом на самом острие.

Ребята знали, что многие знаменитые путешественники, писатели и художники, давно уже считают это место одним из красивейших в мире. И Женя, и Юла с самых, малых лет привыкли к нему и полюбили его.

Вот и сейчас они стояли возле сфинксов, загадочных, мудрозадумчивых, огромных каменных сфинксов, «привезенных в град святого Петра из древних Фив в Египте», как сообщали давно выученные ими наизусть высеченные в граните строки, — стояли, облокотясь на парапет, и смотрели на вечернюю реку.

— А знаешь, недавно был удивительный случай, — задумчиво сказала Женя. — Возле одной школы посадили ирисы. Потом решили эту площадку залить асфальтом. Ну, так и сделали. А весной — ты только подумай! — сквозь асфальт пробились ирисы. Нет, представь! Тоненькие, нежные зеленые росточки — и такая сила, такое упорство! Пробили асфальт!..

Юла кивнул. Да, эта история была ему очень по душе.

Вскоре Юла и Женя повернули к дому. Они были уже совсем близко от него, когда навстречу выдвинулись из темноты трое. Один — высокий, двое — пониже.

— Когда зажегся красный свет, остановись — прохода нет! — сказал высокий. Это был Витька-Башня.

Двух других парней Юла не знал.

— Ну, — сказал Башня. — Сочтемся, Цезарь?

Женя быстро сделала два шага вперед и стала, как бы загородив собой Юлу.

— Хулиган! — крикнула она Витьке. — Как не стыдно?! Втроем на одного.

— Ничего! Он у нас чемпион! Он — сильный. Он за слабых заступается. Вот пусть теперь за себя заступится. Ну? Проси прощенья, Цезарь.

Юла молчал.

На улице было темно, пустынно.

— Значит, не хочешь? — сказал Башня. — Ну ладно. А ты, барышня, отойди.

— Нет! — крикнула Женя.

— Отойди, Женя, — сказал Юла.

И вдруг сам в два прыжка отскочил в сторону. Он оказался как бы на левом фланге у Витьки и его друзей.

Это было важно. Теперь они стояли перед ним не слитной группой, а как бы сбоку, шеренгой, по одному.

Крайний из них — рябой в мичманке парень, — вероятно, решил, что Юла убегает, и бросился за ним. Этого и ожидал Юла.

Парень взмахнул кулаком, но Юла сделал какое-то быстрое движение, и рябой, коротко вскрикнув, рухнул на землю.

Все произошло так стремительно, ни Женя, ни Витька- Башня даже не поняли, как это случилось.

А меж тем Башня уже приблизился к Юле.

И вдруг — ловкая резкая подсечка ногой. И одновременно- мощный толчок в грудь. Громадный Башня тоже очутился на асфальте. Он, вероятно, здорово ударился: так и остался лежать, не шевелясь.

Но тут Женя тревожно вскрикнула:

— Юлий!

Юла обернулся. Сбоку на него кинулся третий противник. Теперь Юла узнал его. Это был Кешка. Только в каком-то странном пальто и низко надвинутой кепке. В руке у Кешки чернело что-то короткое, тяжелое. Кажется, обрезок металлической трубы.

Это было страшное оружие.

— Брось! — крикнул Юла.

Но Кешка замахнулся.

И опять все произошло мгновенно. Мелькнула рука Юлы, он четко перехватил в воздухе Кешкину руку. И резко повернул, словно сломал ее.

Со звоном брякнулся на асфальт тяжелый обрезок трубы. А через секунду на панели оказался и сам Кешка. Юла перебросил его через себя, и тот воткнулся в асфальт головой.

Юла оглянулся. Нет, схватка еще не кончилась. Рябой в мичманке, который напал первым, очевидно, очухался. И теперь кинулся к обрезку трубы.

— Стой! — крикнул Юла.

Одним прыжком он настиг рябого и подножкой опять сбил его на асфальт.

Теперь лежали все троё.

Юла, не спуская с них глаз, поднял обрезок трубы. Тот был с полметра длиной и, судя по весу свинцовый.

— Пошли! — сказал Юла Жене.

Она кивнула.

И вдруг — это было так неожиданно! — слезы брызнули из ее глаз. Именно брызнули. Будто что-то сдерживало их, а теперь две струйки прорвали заплот.

Юла растерялся. Он никогда не видел Женю плачущей. И вот ведь странно: всю драку так стойко держалась. А теперь, когда все уже кончено…

— Женя… Ну, Женя… Ну, не надо, Женя… — как маленькую, уговаривал ее Юла и тихонько поглаживал ладонью по голове, — Пойдем, Женя.

— Да, да, пойдем, — вытирая красные, опухшие глаза; заторопилась Женя. — Фу, какая дуреха! Разревелась…

Они быстро зашагали к дому. Юла иногда оглядывался. Он видел, как встал Витька-Башня и стоял, обеими руками ухватясь за голову. Потом поднялся парень в мичманке. И только Кешка все еще лежал на панели…

— Герой! сказала Женя, когда они поднялись по лестнице и остановились у ее квартиры.

Женя жила на третьем этаже, Юла — на четвертом.

Глаза у Жени все ещё были набрякшие. И нос тоже — опухший. Но Юле она сейчас казалась почему-то особенно красивой и родной.

— В самом деле, герой! — вглядываясь в лицо Юлы, повторила она. И в ее чуть охрипшем после плача голосе было и уважение, и удивленье. — Как это ты? Всех троих!..

Юла пожал плечами. Коротко ответил:

— Самбо.

Женя не поняла.

— Изучал самбо, — пояснил Юла. — Самооборону без оружия. Как видишь, может пригодиться.

Глава VIII. НЕЗРИМАЯ ДУЭЛЬ

транные отношения сложились у Юлы с Андреем Рагзаем — тем новичком, который поступил в спортшколу одновременно с ним и потряс всех своей красивой, мощной фигурой. Тем Рагзаем, про которого тренер сказал: «Аполлон плюс Геркулес».

Это было года три назад. Юла тогда был еще хилым Юлькой-Заморышем. И Рагзай не обратил на него никакого внимания.

Но прошли полгода, год, полтора… Юла обрастал тугими комками мускулов.

Тренировался он охотно и неутомимо. Казалось, ему доставляет удовольствие двадцать, тридцать, сорок раз подряд повторять один и тот же бросок, пока не разучит его досконально, не отточит до блеска. Пока этот бросок не станет для него таким же привычным, естественным, автоматическим, как, например, ходьба. Ведь когда человек ходит, он не думает, что вот сейчас надо оторвать от земли левую ногу, приподнять ее, пронести вперед и опустить впереди правой. А потом перенести тяжесть тела на эту левую ногу и одновременно оторвать от земли правую, приподнять ее, пронести вперед… Все это мы делаем автоматически.

Так и борец. Все приемы, даже самые сложные, должны войти в его плоть и кровь, стать как бы неотделимыми от него, его нутром, его существом.

А путь к этому только один. Да, к сожалению, один- единственный. Тренировка. Долгая, неустанная, яростноупрямая.

Тренировка утомительная, зачастую однообразная. Надоедливая, как затяжной унылый осенний дождь.

Тренировка, которая иногда кажется бессмысленной, тупой до одури.

Тренировка тяжкая, но необходимая.

И вот так — и год, и два, и три, и пять, и восемь…

Совсем не всякому это по нраву. И не у всякого хватает выдержки.

Юла был упрям. И настойчив. И очень хотел стать сильным.

Игнат Васильевич сразу это подметил.

«Если не остынет, будет толк, — думал он, наблюдая за схватками Юлы. — И кураж хороший».

Это слово сейчас почти не употребляется. А у старых спортсменов оно было в ходу. И обозначало: боевой задор, волю, напористость. И главное — жажду победы. Победить! Во что бы то ни стало! Умереть, но победить! «Без куража нет борца», — говорили когда-то.

С Андреем Рагзаем Юла на ковре не встречался. И не мог встретиться. Рагзай был средневесом. Впрочем, у Юлы и мыслей таких не было — тягаться с Рагзаем. С Аполлоном плюс Геркулесом.

Но шли годы. Мощные плечи Рагзая оставались все такими же мощными. Но не более.

Его сильные, с длинными эластичными мышцами ноги не стали слабее. Но и сильнее не стали.

Он как бы остановился. Да, остановился в пути. Но в дороге нельзя делать длительные остановки. Путь — это путь. Вечное, непрерывное движение к цели. Краткие передышки — да, длительные остановки — нет.

Так прошло года три. Юла шагнул из наилегчайшей категории в легчайшую, а потом и в полулегкую. И интересно: даже в полулегкой он почти сразу стал первым среди ребят.

Тренировка! Все решала тренировка, в которую Юла втянулся прочно, охотно и навсегда.

Шли дни. Юла был первым в своем полулегком весе. Рагзай — первым среди средневесов. И хотя они никогда не встречались и не могли встретиться на ковре, меж ними шел как бы заочный поединок, как бы незримая дуэль.

Юла видел: Рагзай теперь украдкой приглядывается к нему. И на тренировках, и на соревнованиях. Будто изучает его, отыскивает слабину.

К чему бы? Ведь им никогда не встречаться на ковре?

— Ревнует! — однажды шепнул Юле Игнат Васильевич, после того как Рагзай отошел от ковра, где боролся Юла.

Юла пожал плечами. А чего ревновать-то? Что он — чемпион СССР?

— Ленив наш Аполлон, — пояснил Игнат Васильевич. — А это в спорте — самая гибель. Впрочем, не только в спорте. — И он опять повторил свою излюбленную присказку: — Человек себя лепит.

Иногда Юла и Рагзай вместе возвращались после тренировки. Благо жили они по соседству. Идти рядом с Рагзаем было нелегко. Прохожие оглядывались на него. И немудрено! Высокий, синие глаза, черные волосы. Одет модно, со вкусом. Это отец привозил Андрею обновки изо всех командировок.

Рядом с Рагзаем Юла казался невзрачным. И ростом ниже, и лицо неприметное. И тужурка старая, из отцовской куртки перешитая.

Они шли и беседовали.

И Юла всегда поражался: как легко живется Рагзаю! И как он талантлив! Во всем талантлив.

И на ковре: тренер показывает новый прием, все ребята еще только осваивают его, приноравливаются, а Андрей уже демонстрирует новинку. И даже — с блеском!

А в жизни он еще талантливей. И начитан, и остроумен.

Юла не знал, что Рагзай, вот этот блестящий Рагзай завидовал ему, Юле. Его упорству, терпению. Его неколебимой настойчивости.

Шагая домой, говорили они обо всем. Но больше всего, пожалуй, о времени. Да, это была главная забота. Спорт, как ни крути, столько часов отнимает — прямо, хоть волком вой.

— А ты поменьше тренируйся, — как-то сказал Юле Рагзай. — Если все кроссы, да все зарядки, да все упражнения по-честному делать!.. — Он присвистнул. — Ого! Тогда и про кино забудь! И про телевизор!

Юла покачал головой. Трудно, конечно. Но сокращать тренировки нельзя. Нет, ни в коем случае.

— Тут выход один, — сказал Юла. — График. Железный график. Я расписал весь день, чтобы ни минутки зря не пропадало. Только так!

Однажды, когда они возвращались с тренировки, Юла предложил:

— Хочешь, Кванта покажу?

Они поднялись в квартиру к Григорию Денисовичу, взяли собаку и пошли гулять.

— А кто этот… лысый… с железными зубами?… — спросил Рагзай на улице.

— Григорий Денисович? О! Хоть и чужой он мне, а почти как второй отец.

Рагзай усмехнулся.

— Второй отец?! Не люблю я этих слюнявых сантиментов.

— А это не сантименты. Это правда. Если бы не он…

И Юла рассказал и про «волшебный совет», и про то, как Григорий Денисович добился, чтоб его зачислили в спортшколу. И про многое другое.

— В общем, Христосик! — подытожил Рагзай.

— Нет, он не Христос. Просто он… долги платит, — сердито возразил Юла.

Рагзай, конечно, не понял. И Юла рассказал и про сплющенную пулю на столе у Григория Денисовича, и про Саида, который своим телом заслонил ротного.

— Брось, — махнул рукой Рагзай. — Мне и в книгах осточертели эти назидательные истории для дошколят. Двадцатый век — это знаешь какой век? Жестокий век!

Юла усмехнулся. Сразу вспомнился ему Венька. Тот всегда говорил: «Двадцатый век — это знаешь какой век?».

И вот ведь как странно получается: все говорят о двадцатом веке — и Венька, и Женя, и Рагзай — и у всех этот век — разный.

Для Веньки наш век — это век науки, век физики и математики, век небывалых открытий; для Жени двадцатый век — это век тонкой душевности и нравственной чистоты; а вот у Рагзая получается, что наш век — это грубый, бесчеловечный, жестокий век.

— В двадцатом веке, — продолжал Рагзай, — каждый за себя и каждый для себя. А все эти сказочки про Христосиков… — Он махнул рукой. — Ты вот выходишь на ковер. Ты и финты применяешь, и хитрости. А жизнь — та же борьба!

— На ковре передо мной противник, — хмуро возразил Юла. — А в жизни рядом со мной товарищ.

Рагзай усмехнулся. Так они и расстались, сердитые, недовольные друг другом.

* * *

Все складывалось у Юлы вроде бы неплохо, только вот мать никак не могла примириться с этим «баловством». Так она называла борьбу.

Казалось бы, мать должна радоваться: Юла окреп, возмужал. Но она словно не видела этого. Зато каждую царапину, каждый ушиб — а чего не бывает на тренировках?! — она сразу подмечала. И ворчала так, будто сыну сломали позвоночник.

А главное, она боялась, что «баловство это» помешает сыну учиться. И как Юла ни убеждал ее, как ни доказывал, что отметки у него нисколько не ухудшились, мать все равно злилась: «Вот вышибут тебя из школы, помяни мое слово».

Дмитрий Прокофьевич твердо поддержал мать.

— Сила для чего человеку дана? — внушительно, как всегда, спросил он. И сам же ответил: — Сила — для дела. Чтобы землю копать, бревна ворочать. А друг другу ребра ломать — несерьезно это. Несолидно. Ну, повозился ты два часа на ковре, силушки истратил воз, а какую продукцию произвел? Ага! Выходит, вхолостую старался!

А однажды разразился скандал. Юла в тот день пришел после соревнований с расцарапанной щекой. Хоть и коротко острижены ногти у борцов, но… бывает. Царапина была неглубокая, однако некрасивая. Наискось, через всю щеку. И даже на подбородок налезала. А медсестра еще прижгла йодом, и стало совсем «загляденье»…

— Вот-вот! — кричала мать. — А завтра тебе глаз выколют! А послезавтра — ногу вывернут. Я этих костоломов знаю. Все! Кончилось мое согласие. Никакой больше борьбы! Только через мой труп!

Юла знал свою мать. Иногда на нее «находило». И тогда переспорить ее было очень трудно. Он не на шутку встревожился: а вдруг мать, в самом деле, пойдет в спортшколу?

У них такие случаи бывали. Особенно у боксеров. Там то и дело какая-нибудь мамаша устраивала истерику. «Не хочу, чтоб моего Вовочку дубасили по голове! Это не спорт — это варварство! У меня такой слабый ребенок»! А огромный, на голову выше мамаши, «ребенок» краснел и дергал мамочку за рукав: «Ну перестань, ну пожалуйста».

Утром Юла рассказал Григорию Денисовичу и про мать, и про незримую дуэль с Рагзаем.

— Таких дуэлей всегда много в жизни, — в раздумье сказал Григорий Денисович. — Если хочешь, вся жизнь — это бесконечные незримые дуэли. Соревнование. И пожалуй, оно и неплохо. А насчет матери… Ничего. Просто нервничает женщина. Пройдет. — Скобка у него на щеке сжалась и разжалась. — Пройдет, — повторил он.

Глава IX ЗИГЗАГ ТРЕТИЙ

а этот раз Григорий Денисович ошибся. Юла пришел на тренировку и не успел даже переодеться, как к нему подскочил шустрый Вась-Карась.

— Тебе бы на полчаса раньше пожаловать! Вот насладился бы! Великолепный концерт! Колоратурное сопрано!..

Юла еще толком не понял, в чем дело, но сердце екнуло от недоброго предчувствия. Он быстро натянул трико и вышел в зал. Рагзай тотчас отвел его в сторонку.

— Ты мать встретил?

— Мать? — удивился Юла.

— Ну, да! Она только что была тут. И такое выдала! И директору, и нашему Игнату!.. На всю школу орала…

Юла бросился в кабинет тренера. О, свою мать он знал! Очень даже знал! Если уж она распалится — держись!..

Игнат Васильевич посмотрел на него спокойными, но хмурыми глазами.

— Да, брат, такие вот цветочки-ягодки… — сказал он.

Молча походил по кабинету.

— Ты, Юлий, скажи прямо: может, чем-нибудь довел ее? Натворил что? Признавайся.

— Да что вы, Игнат Васильевич?! — вскочил Юла. — Ну чес-слово!.. Ни в чем я не виноват.

Тренер опять поглядел на него спокойно и хмуро.

— Да… — Игнат Васильевич переложил какие-то бумажки на столе. Потом снова медленно переложил их в другой угол. — А чего это она так? Как вихрь степной… Как пожар… Как тайфун девятибалльный.

Юла пожал плечами.

— Характер такой, — опустив глаза, тихо сказал он. — Вспыльчивая очень… Вы уж простите, Игнат Васильевич…

Так неловко было Юле. Прямо хоть сгорай от стыда.

— Не хочу, чтобы моему сыну ребра ломали, — видимо цитируя слова матери, негромко произнес тренер. — Не хочу, чтобы ему глаза тут повыкололи! Только через мой труп! Да… И все на Дмитрия Прокофьевича ссылалась. Мол, он тоже так считает. Это кто — отец?

Юла вспыхнул.

— Мой отец погиб, — резко сказал он и воткнул гневный взгляд прямо в глаза тренера. — Погиб в сражении под Курском. Понятно?

Игнат Васильевич удивился этой внезапной резкости. Но спокойно кивнул:

— Понятно.

Они помолчали.

— Очень мне обидно расставаться с тобой, Юлий, — негромко сказал тренер. — Чего уж лукавить? Нравишься ты мне. Да и борец из тебя, чувствую, вышел бы неплохой. Но… — Он развел руками. — Сам понимаешь… Без согласия родителей… — Он снова развел руками.

— Да, — сказал Юла. — Понимаю.

Тренер ушел в зал. А Юла постоял в коридоре, послушал, как разом дружно затопали ноги в зале — пробежка, тренер всегда начинал занятие с короткой пробежки, — и побрел в раздевалку.

Юла медленно снял трико, по привычке полез под душ, потом вдруг мелькнуло, что сегодня он не тренировался и нечего зря казенную воду тратить… Сердито выскочил из- под душа, закрутил кран, оделся.

«Вот и все… Вот так… И конец… — думал он, шагая домой. — Занимался, занимался и все зря…».

Глава X. КОГДА ВРЕМЕНИ — ВАГОН

рошло недели две.

Юла бродил сам не свой. Оказалось, без тренировок день сказочно велик. И пуст. Да, огромен и пуст.

Юла уж по-всякому загружал его, а день все равно был огромен, как космос, и пуст, тоже как космос.

Прочитал Юла подряд несколько книг, и вовсе не из Венькиного списка. Раз уж все пошло кувырком — можно и список порушить. Все это были фантастические повести. В классе мальчишки очень увлекались фантастикой. Но то ли слишком скверно было на душе у Юлы, то ли книги попались неудачные — прочел он их без интереса.

Побывал Юла и в кино. Четыре раза. Фильмы были вроде бы ничего, и пока Юла сидел в темном зале — все было неплохо. Но кончился фильм, Юла выходил вместе с потоком людей на улицу, и снова сразу же возвращались прежние тяжкие мысли.

Каждый вечер заводил Юла разговор с матерью. И все эти разговоры были почти одинаковыми.

Юла жалобно говорил:

— Мам! Ну, чего ты? Ну, пусти меня? Разреши?

— Нет, — спокойно отвечала мать.

Но выдержки у нее хватало ненадолго. Уже через минуту она кричала:

— Только через мой труп!

А еще через несколько минут начинала плакать. Вот это было самое страшное. Из-за этого Юла не мог ни разу толком побеседовать с ней. Едва у матери появлялись слезы, Юла чувствовал, как в голове у него что-то рвется, лопается, трещит.

Он хватал пальто и стремглав выскакивал из комнаты.

— Дмитрий Прокофьевич прав! — неслось ему вслед. — Ремнем тебя надо! Да, ремнем!

«Пусть только попробует! — в ярости думал Юла, размашисто шагая по улице. — Я ему продемонстрирую приемы самбо!».

Да, вся беда была в этом Дмитрии Прокофьевиче. Ведь уже три года Юла занимался в спортшколе. Мать хоть и не в восторге была, но терпела. А тут вдруг — взорвалась. Почему? Конечно, этот «пьющий-непьющий» науськал.

Много раз тянуло Юлу посоветоваться обо всем с Григорием Денисовичем. Но всякий раз Юла решал: нет. Стыдно. Это вроде бы он будет жаловаться на мать? Нет. Хоть и неправа она, но все-таки мать… Родная мать. Жаловаться на нее? Рассказывать, какой скандал учинила она в школе? Позор!

Но посоветоваться с кем-то хотелось нестерпимо. И Юла заговорил о своем горе с Женей. Знал, что не одобряет она «все эти суплесы, нельсоны», но все же…

Юла начал разговор с опаской и заранее решил: «Если только Женя усмехнется, пошутит — сразу прекращу».

Но Женя слушала внимательно. И лицо ее в тусклом свете уличных фонарей было строгим и сосредоточенным. Видимо, понимала Женя, что для Юлы это беда. Настоящая беда.

Они медленно брели по аллее. Одинаково подстриженные деревья стояли молчаливые и строгие, как часовые. Хмурые, они словно прислушивались к беседе. Под ногами ребят тихо похрустывал гравий.

— Раньше я все печалился: не хватает времени, — сказал Юла. — Даже завидовал другим ребятам. А теперь вот времени вагон. Ну же! Радуйся! Так нет… — Он покачал головой.

— Да, — кивнула Женя. — Так устроен человек.

Они замолчали. Неторопливо шагали рядом по тихой вечерней улице.

— А ты попробуй, — сказала Женя. — Живи, как все. Уроки, книги, друзья…

— Пробовал, — махнул рукой Юла. — Но все равно: чего- то не хватает. Будто потерял что-то. Очень важное. Очень нужное…

— Может, привыкнешь? — осторожно предположила Женя.

— Нет, — твердо сказал Юла. — Я чувствую: хоть месяц пройдет, хоть три — все буду скучать по ковру. Нет, ты не смейся, — торопливо сказал он, хотя Женя вовсе не смеялась. — Ты не знаешь, что такое борьба. И как она тянет к себе…

Так, в бестолковых колебаниях, прошло еще несколько дней, и Юла не выдержал: все рассказал Григорию Денисовичу. Тот слушал молча, только скобка у него на щеке изредка вздрагивала.

— Прелестно, — хмуро сказал Григорий Денисович, когда Юла умолк.

Григорий Денисович встал и, не говоря ни слова, стал расхаживать по комнате. К окну — обратно к двери, к окну — к двери.

Юла тоже молчал.

— Ну, вот что, — сказал Григорий Денисович. — Мать дома?

Юла кивнул.

— Так. Ты шагай с Квантом гулять. А я пойду потолкую с ней.

Юла опять кивнул. Взял Кванта и ушел.

Он бродил с Квантом по улицам, а сам видел… Вот Григорий Денисович вошел к ним, вот поздоровался с матерью, заговорил… А мать — сразу в крик:

— Только через мой труп!

Юла вздрагивает. Ох, как знаком ему этот ужасный крик!

Впрочем… На Григория Денисовича мать, пожалуй, не станет орать. Хотя… Мать, когда на нее «находит», ничем не удержишь. Уж Юла-то знает!

Целых полчаса бродил Юла с Квантом. А так хочется побыстрее закончить прогулку и узнать у Григория Денисовича: «Ну, как? Договорились?».

Юла заставляет себя уйти подальше от дома. Еще дальше. Он сворачивает за угол. Вот здесь долго, гораздо дольше других, торчали остатки разбомбленного дома. Пустая кирпичная коробка несколько лет скалилась черными провалами окон. Наверно, никак не могли решить, ремонтировать дом или не стоит? Наконец его снесли, и теперь на том месте — молоденький сквер. Тоненькие нежные деревца. Не ленинградцу никогда и в голову не придет, что здесь стояло здание и его насквозь прошила бомба.

Юла пересекает сквер. Дальше. Еще дальше. Он идет мимо газетного щита, на котором он обычно читает «Советский спорт», мимо пивного ларька, где всегда толпятся мужчины, мимо Жениной школы. Вот так. «Теперь хочешь — не хочешь, а полчаса отгуляю. Не выдам своего нетерпения. Выдержка — главное достоинство борца. Ну, можно и обратно. Нет, не к себе — в квартиру напротив».

— А Григорий Денисович? — растерянно спрашивает он у Марии Степановны, хотя отлично видит, что Григория Денисовича нет. И спрашивать, значит, нечего.

— Не вернулся еще, — говорит Мария Степановна.

Голос у нее спокойный. А чего волноваться?

«Так, — думает Юла. — Конечно. Просто задержался».

Но сердце стучит часто и гулко.

— Я пойду, — говорит он. — Еще погуляю… Потом зайду…

Мария Степановна кивает.

И вот Юла с Квантом опять на улице. Опять бредут знакомой дорогой к Неве.

«Почему он так долго? — тревожится Юла. — Неужели?… Мать уперлась — и все?».

Уже минут через пять его тянет вернуться. Григорий Денисович, наверно, уже пришел.

Но Юла заставляет себя идти дальше, не к дому, а в противоположную сторону. А если Григория Денисовича еще нет? Неловко же перед Марией Степановной. Туда — обратно, туда — обратно. «Нет, нужна выдержка. Дойдем до Невы — и лишь тогда повернем».

И опять он идет по хрустящим дорожкам сквера, мимо газетного щита, мимо пивного ларька, мимо Жениной школы.

Вот и Нева. На обратном пути Юла, сам того не замечая, все ускоряет и ускоряет шаги. Бегом по лестнице…

— Нет, — говорит Мария Степановна. — Еще не вернулся.

Юла молчит. Плотно сжимает губы.

«Так… Все понятно…».

— Ты сядь, подожди его, — говорит Мария Степановна.

Юла кивает. Садится возле письменного стола. Вот стеклянная пластинка. И сплющенная пуля.

Юла глядит на нее в упор, но словно не видит.

«Может, пойти домой? Вмешаться, в разговор? А?».

Он сам не знает, как лучше.

Идти? Или нет?

А если он только помешает Григорию Денисовичу? Но почему так долго?…

И тут дверь открывается. Входит Григорий Денисович.

— Ух, — крутит он головой. — Еле уломал. Ну, полный порядок, — и он протягивает записку. — От матери. Тренеру твоему.

Он садится, выпивает стакан воды.

— Да, серьезная у тебя мамаша! — говорит он и смеется. И Юла тоже смеется.

* * *

И вот Юла снова в спортшколе. Всего месяц тут не был, а кажется — как долго!

Все-таки хорошие у них ребята!

Вась-Карась встречает его в раздевалке.

— А, Юлий! Привет!

Будто ничего не случилось. Будто они просто несколько дней не виделись.

Вообще-то Юле не слишком нравится болтливый, всюду сующийся Вась-Карась. Но сегодня тот кажется ему мировым парнем.

И Рагзай тоже.

— Салют! — говорит Рагзай. — А я уж соскучился.

Тренер встречает Юлу совсем спокойно, буднично и деловито.

— Я так и знал, — говорит Игнат Васильевич, беря записку. — Не сомневался: ты вернешься. Иначе — какой же ты борец? Если при первой трудности спасовал?

Глава XI.В ГОСТИ

ак-то вечером Юла подошел к дверям Венькиной квартиры. Постоял в нерешительности. Звонить? Или, может, не надо?

«А, ладно!».

Позвонил. Открыл Венькин отец. Он был в толстом махровом халате и тапочках.

— Входи, входи! — пригласил он. — И извини, что я так, по-домашнему. — Он плотнее запахнул халат.

Юла видел Венькиного отца редко. Тот мало бывал дома; все в экспедициях и в институте. А когда и бывал, Венька старался без шума провести друга к себе.

Юла и так чувствовал себя сейчас неловко. И вдобавок, как назло, вдруг забыл имя-отчество Венькиного папаши. Вот проклятье! Теперь изворачивайся.

Хозяин провел гостя в свой кабинет. Тут все было так знакомо Юле! И огромный кожаный диван, на котором они с Венькой столько раз беседовали, забравшись с ногами на необъятно широкое сиденье. И статуэтки на полках: худощавый Вишну с множеством рук, женщина с крыльями. И глиняные таблички на стенах с цепочками непонятных слов. И фотографии. И кремневый наконечник копья, и бронзовый нож.

И книги, книги, книги…

— Ну, Юлий! И изменился же ты! — с изумлением оглядывал его Венькин отец. — Ну, прямо богатырь!

Юла смущенно махнул рукой. Он уже привык: все, кто давно не видели его, все вот так ахают.

— А Екатерина Платоновна дома? — спросил он.

— Нет.

Честно говоря, Юла вздохнул с облегчением. Он боялся, что Венькина мать, увидев его, Юлу, такого здорового, сильного, сейчас же сравнит с Венькой, заохает, запричитает, чего доброго, еще и расплачется.

— А как Веня? — осторожно спросил Юла. — Можно к нему?

— А чего ж?! Конечно! Будет очень рад гостям.

Венькин отец взял со стола картонную карточку — такие Юла видел в библиотечном каталоге — написал адрес интерната в Пушкине и протянул Юле.

* * *

Поехал Юла с Женей.

Воскресный день, как нарочно, выдался хмурый, серый. В Пушкине сели на автобус. И вскоре уже были в интернате.

Венька, в общем-то, почти не изменился. Хотя, пожалуй, еще отощал. Плечи торчали такие острые… И весь он был какой-то очень маленький. Но не стал же он ниже?! Наверно, просто давно не виделись, отвыкли…

Венька очень обрадовался гостям. Отпросился у воспитателя, и все втроем пошли бродить по Пушкину.

Городок был белый и зеленый. Очень чистый. И какой- то торжественно-подтянутый. Или, может, это лишь казалось? Потому что все-таки ни на миг не забывалось, что это город великого Пушкина. Он здесь учился, бродил вот по этим аллеям, смотрел на эти дворцы и беседки…

Ребята ходили, говорили. Юла чувствовал какую-то скованность. Это было странно, непонятно. Ведь прошло всего месяца три — четыре с Венькиного переселения, и вот он уже какой-то другой, и интересы у него другие, и вроде бы — чужой.

— А знаете, ребята, я недавно первый приз отхватил, — смущенно похвастался Венька.

— Приз? — оживилась Женя. — За что?

— Был такой конкурс… Олимпиада юных математиков. Ну вот…

— Ура! — сказал Юла. — Я всегда твердил: ты у нас станешь Альбертом Эйнштейном или, на худой конец, просто академиком.

Они шутили, смеялись, а скованность все не проходила.

— Да, кстати… — сказал Венька.

Полез в карман, достал какую-то измятую бумажку. Протянул ее Юле.

— Это я тебе… Давно уже приготовил. Ну, что смотришь? Список книг. Двадцать штук. На будущие полгода. Мы ж договорились? А то когда еще увидимся…

— Ага, — сказал Юла.

Сунул бумажку в карман. Да, молодец Венька! Надо бы поблагодарить, сказать какие-то хорошие слова. Но почему- то все они вдруг исчезли. Всегда вот так; когда нужно, исчезают слова… Да еще при Жене.

— Спасибо! — сказал Юла.

И опять вышло как-то сухо, совсем не так, как он хотел. Все сегодня получалось не так.

— А прошлый-то список одолел? — поинтересовался Венька.

— Почти.

Они замолчали. Так, молча, шли по чистеньким зеленым улицам.

— Да! — вдруг воскликнул Венька. — А знаете, кто у меня позавчера был?! Ни за что не отгадаете! — Он обвел вспыхнувшими глазами ребят, выдержал долгую паузу, как опытный артист, чтобы зрители больше помучились. — Инквизитор!

Юла ахнул.

— Илья Николаевич? Не может быть?

Венька усмехнулся.

— Я и сам сперва удивился. Приехал. Целый час со мной бродил. И двенадцать значков подарил. Все французские.

Да… Юла даже головой покачал. Вот уж никогда бы не подумал! Они замолчали. Опять долго шли молча. Вроде бы и говорить было не о чем. Неужели же и впрямь за три месяца они так изменились?

Идти молча было совсем неловко. И все трое ощущали это, и поэтому скованность еще усиливалась.

Выручил, как ни странно, Игнат Васильевич. Да, да! Тренер вдруг показался из-за угла. Это было так неожиданно, Юла даже остановился. Здесь, в Пушкине, его тренер?!

— Ну, что удивился? — рассмеялся Игнат Васильевич. — Проще простого. Я здесь живу. С самого рождения. А вот ты как тут очутился?

— Приехал. К другу.

Юла познакомил ребят со своим тренером. Когда Игнат Васильевич ушел, Женя сказала:

— Смотри-ка! Тренер, а лицо вроде бы интеллигентное.

Юла решил не лезть в спор. Ладно, пускай тешится.

Но Венька стал настойчиво расспрашивать о тренере. И Юла — слово за слово — увлекся, рассказал, какой удивительный человек Игнат Васильевич.

* * *

Удивительный человек — Игнат Васильевич! Чем больше Юла общался с ним, тем сильнее привлекал его к себе молодой тренер.

А казалось бы, почему? Ведь он вечно выискивал в Юле какие-то новые и новые недостатки. Именно выискивал. Будто нарочно. Будто Игнат Васильевич только и думал: к чему бы еще придраться? Казалось бы все идет у Юлы хорошо. И на тренировках. И на состязаниях. И первый разряд получил. И режим соблюдает. И все прочее.

А тренер молча глядит-глядит своими цепкими всевидящими глазами, а потом вдруг заявит:

— Шея…

И такой жест сделает, будто: «Нет, милый, не хотел я говорить, портить тебе настроение, да ничего не попишешь, вынужден сказать, жидковата у тебя шея».

И начинается… На каждом занятии теперь Юла подолгу стоит на мосту. И не просто стоит, а посадит себе на грудь какого-нибудь парня поувесистей и раскачивается. У борцов это называется — «качать шею».

Трудно это. И однообразно. И надоедливо. Но необходимо. Шея крепнет, становится железной.

Дома тоже. Каждый день — мост. Хоть четверть часа, но непременно каждый день. Да не вздумай обмануть тренера. Все равно не удастся. Игнат Васильевич все видит.

Ты стоишь на мосту, а он подойдет, сядет тебе на грудь, как на диванчик, сидит, байки рассказывает.

— Это что! — говорит. — Вот раньше были борцы. В цирках выступали. Такие номера показывали! Станет на мост, а на грудь ему камень положат. Большущий. И двое — добровольцы из публики — кувалдами грохают по камню. Пока не раздолбают на куски.

… Сидит Игнат Васильевич на Юле, покачивается. Мягко ему, удобно. Неторопливо рассказывает.

— А был такой борец Николай Разин. Он стоял на мосту, а на грудь ему клали деревянную площадку, а на площадке оркестр усаживался. Семь человек! И играл оркестр венский вальс. Вот так-то!

«Семь человек!» — думает Юла.

Тут один сидит — и то чувствительно. А то — семь!

Укрепляет Юла мост, а тренер все приглядывается. Опять что-то выискивает.

— Да… — говорит. — Пальцы…

Оказывается, слабоваты пальцы у Юлы. А борцу необходимо иметь крепкие, сильные пальцы. И кисти рук.

Теперь на каждом занятии Юла перед началом тренировки идет к специальному приспособлению, которое стоит в углу зала. Простая штука, похожая на колодезный ворот. Только вместо ведра висит нд веревке гиря — двухпудовка. Веревка прикреплена к круглой тонкой палке. Вот надо пальцами крутить эту палку, чтобы веревка наматывалась на нее и гиря поднималась. А это нелегко.

Крутит Юла палку, а гиря обратно ее тянет. Так тянет, аж кожа на ладонях горит.

Но этого мало.

— Дома тоже пальцы укрепляй, — говорит Игнат Васильевич. — Когда-то борцы так делали: брали колоду карт и рвали. Сперва десять карт, сложенных вместе, потом — двенадцать, потом — пятнадцать. Очень пальцы развивает. А ты нарежь дома квадратики из толстой бумаги или картона. Как свободная минутка, тренируйся. Рви…

И Юла рвал сложенные стопкой картонки. Рвал и по утрам, и в школе на переменах, и дома вечером. И сам чувствовал, как пальцы становятся хваткими, цепкими, сильными.

А тренеру все мало.

— Хорошие борцы пальцами пятаки гнут, — говорит Игнат Васильевич. — Вот, учти…

Но особенно привязался Юла к тренеру после одного печального происшествия.

Случилось это зимой. В лесу. На лыжной прогулке. Игнат Васильевич утром в воскресенье выехал за город с группой своих ребят-борцов. Бегали на лыжах, смеялись, рассказывали всякие истории.

К середине дня ребята устали, решили ехать домой. Повернули к станции. Игнат Васильевич и Юла тоже пошли со всеми. Но на вокзале Игнат Васильевич передумал.

— Посажу вас в поезд, а сам еще останусь, — сказал он. — Уж больно в лесу хорошо.

А в лесу и впрямь чудесно. Елочки высовывают зеленые хвостики из сугробов. А снег так и искрится, так и пылает. То нежно-розовый, то синеватый, то голубой. И тишина. Такая полная, плотная тишина, будто на сотни километров вокруг — ни живой души.

И Юле, хоть и устал он, вдруг тоже захотелось еще побродить по лесу.

— Можно и я останусь? — спросил он тренера.

— А чего ж?! Вдвоем еще и веселее.

Ребята уехали, а они неторопливо закусили в вокзальном буфете, отдохнули и снова встали на лыжи.

Шли они размерно и спокойно. Только иногда останавливались.

— Смотри, белка! — сказал Игнат Васильевич.

— Где?

— Вон! — Игнат Васильевич показал палкой.

И Юла вдруг в самом деле увидел на дереве рыжий пушистый комок. Белка, наверно, тоже заметила их. И заскакала с дерева на дерево. Прыгала она легко, словно летела, и длинный хвост ее вздымал облака снежной пыли.

Встретили они и какого-то зверя. Был он большой, с теленка, и так быстро скрылся в кустах, — даже не разглядели, кто это?

— Лось? — неуверенно предположил Игнат Васильевич.

— А может, волк? — сказал Юла.

— Вряд ли! — засмеялся тренер. — Волков тут давно всех повыбили.

Так они и бродили по лесу.

Уже сгущались сумерки, когда неподалеку вдруг послышался тревожный крик. Они остановились, посмотрели друг на друга, прислушались. И снова — крик. Откуда-то справа. Игнат Васильевич тотчас кинулся туда. Юла — за ним.

В лесу меж деревьями очень-то не разгонишься. Но они торопливо шли прямиком на голос.

Внезапно лес оборвался. Внизу вилась узенькая речушка. Она была вся заметена снегом. И вот тут-то, совсем возле берега, как-то странно торчал из снега мальчонка. И кричал.

Игнат Васильевич бросился к нему.

На лед он скатился стремительно и сразу резко затормозил.

— Что ты? — крикнул Игнат Васильевич.

— Вот… В прорубь угодил… — Мальчишка заплакал.

Он торчал из снега, короткий, как обрубок. Тело его по пояс было в воде.

Игнат Васильевич и Юла схватили его с обеих сторон за руки и рывком вытащили на снег.

Смотреть на мальчонку было страшно. С него струями текла вода.

«Обморозится», — тревожно подумал Юла.

Что делать — он не знал. Если б хоть какие-нибудь запасные штаны, ботинки. Но их не было. Да и как переодеться на морозе?!

— Беги! — крикнул Игнат Васильевич.

Дрожащий в ознобе мальчонка не понял.

— Беги! — резко повторил тренер. — Ну! Быстро!

И мальчишка полез на крутой берег. Он карабкался, а Юла и Игнат Васильевич помогали ему.

— Бегом! — крикнул тренер, когда они оказались наверху, в лесу.

И мальчонка побежал.

«Чтобы согрелся! — понял Юла. — Но сколько он так пробежит? Ведь до станции километров шесть…».

Мальчонка бежал. А рядом, на лыжах скользили Игнат Васильевич и Юла. Бежал мальчишка медленно, то и дело проваливаясь в снег, и задыхаясь.

«А если взять его на плечо? — подумал Юла. — Нет. Закоченеет. Вот проклятье!».

— Бегом, бегом, — поторапливал тренер.

«Но до станции-то ему все равно не добежать», — опять мелькнуло у Юлы.

Однако ничего другого придумать он не мог.

Так они и двигались через лес. Мальчишка уже совсем задыхался и, казалось, сейчас упадет. Но тут деревья вдруг раздались, и впереди показалось шоссе. Теперь Юла понял. Тренер старался выбраться к дороге.

— Вы бегите! — крикнул Игнат Васильевич. — Догоняйте! А я остановлю машину!

Он стремглав понесся к шоссе. К несчастью, машин не было. Шоссе лежало пустое, мёртвое. Юла и мальчонка — его звали Борька — добежали до шоссе, а машины все не было.

— Прыгай, — скомандовал тренер Борьке. — Стучи ногами, бегай, шевелись.

Но это легко было сказать. У мальчишки уже кончались силы.

И тут вдруг вдали послышался шум мотора, и вскоре из- за поворота вынырнула «Победа».

Игнат Васильевич стал посреди шоссе, поднял руку. Стоп! Машина издали сердито загудела. Прочь с дороги! Что за шутки?! Прочь!

Не сбавляя хода, такси мчалось на Игната Васильевича. Но он упрямо стоял посреди шоссе, раскинув в стороны лыжные палки.

Машина раз за разом давала короткие злые гудки. И остановилась чуть не впритык к Игнату Васильевичу. Казалось, еще секунда — и задавит его.

— Ты что?! Пьян? — заорал шофер, открыв дверцу.

— Надо срочно отвезти мальчонку! — сказал Игнат Васильевич. — Он попал в прорубь.

Шофер посмотрел на мокрого Борьку.

— Но у меня пассажиры! — сердито выкрикнул шофер. Игнат Васильевич открыл дверцу.

— Прошу вас, товарищи, выйти. Тут несчастье, — сказал он. Пассажиров было трое. Два парня и девушка. Парни были, кажется, чуточку навеселе.

— А нам куда прикажешь? — спросил один из них.

— Дождетесь другой машины…

— Ловко! — присвистнул парень. — Да тут ее можно час ждать!

Игнат Васильевич нахмурился.

— Мальчик замерзает, — сказал он. — Прошу немедленно выйти. Иначе…

— Что — иначе? — взъерепенился парень.

Но тут вмешалась девушка.

— Выходи, Костя, — сказала она. И сама первая выскочила из машины.

Парни не очень охотно тоже вылезли.

— Гони! — велел шоферу Игнат Васильевич, когда Борька и Юла уселись. — И включи печку на полную мощность.

Машина понеслась. В ней становилось все теплее.

— Раздевайся, — велел Борьке тренер.

И сам стал расшнуровывать его обледеневшие ботинки. Вдвоем они стащили с парнишки мокрые ботинки, носки, брюки. Игнат Васильевич скинул с себя куртку, растер ею ноги мальчонке и потом закутал их все той же курткой. Юла тоже стащил с себя тужурку и набросил на мальчонку.

— Ну, как?

— Тепло… — все еще дрожа, прошептал Борька.

Машина неслась к городу.

— А вот позвольте вопросик, — произнес шофер. — А если бы они не вылезли? Тогда как?

— Выкинул бы. И все, — хмуро ответил Игнат Васильевич. Шофер хмыкнул, покрутил головой, но ничего не сказал. Так они и довезли мальчонку до дома. И Игнат Васильевич на руках втащил его в квартиру. Ноги-то у Борьки были босые…

* * *

Рассказывает Юла про тренера, Венька все новые и новые вопросы подбрасывает. А Женя идет, по сторонам глядит. Будто вовсе и не слушает.

Наконец Юлу это разозлило.

— Ты вот насчет борьбы все фыркаешь, — повернулся он к девушке. — А скажи — только честно! — ты хоть раз настоящую схватку видела? Хоть раз?

Женя дернула плечом:

— Видела! Один мой доблестный знакомый трех хулиганов уложил!

— Нет, я серьезно. На соревнованиях была? Хоть раз?

— Не была. И не буду. Смотреть, как выворачивают друг другу руки? Ломают ребра?

— Давай договоримся, — сказал Юла. — Скоро чемпионат Ленинграда. Обещай: придешь и посмотришь!

— Подумаю… — говорит Женя.

— Нет, обещай!

— Подумаю…

Они проводили Веньку в интернат. Венька двигался частыми мелкими шажками. И весь он был такой тщедушный, такой тихий. Юла старался не глядеть на него. Чтобы Венька в его глазах не увидел жалости и боли.

Шел Юла, а в голове упрямо, назойливо билось:

Здоровье — благо первое на свете,

Второе — быть красивого сложенья…

Юла гнал навязчивые строки. Но они звучали опять и опять. И — телепатия, что ли? — Венька вдруг говорит:

— А кстати, как это там?… Гимн… у древних…«Кстати?!». Вовсе некстати! Юла насупился.

— Какой еще гимн? Забыл я давно.

Он заторопился и стал прощаться с Венькой.

Глава XII. СТАТЬЯ В ГАЗЕТЕ

арядку они теперь снова делали вместе, Юла и Григорий Денисович. Когда они первый раз после такого долгого перерыва вместе вышли утром во двор и дружно стали прыгать через скакалки, даже дворничиха тетя Шура заулыбалась.

— А то я все чую: что-то вроде бы не так. Непорядок какой-то на дворе. А выходит, вот оно чего не хватало!

Постепенно Григорий Денисович втянулся и стал делать весь прежний комплекс упражнений. Врачи разрешили.

Юла теперь на зарядке не уступал Григорию Денисовичу. И гантели, и пробежки, и подтягивания.

Бегает Юла с Григорием Денисовичем вокруг двора, а сам тайком все на ногу Григория Денисовича поглядывает. Не разберешь: лучше стала нога? А спрашивать у Григория Денисовича не хочется. Вдруг не помогла операция?

Но все-таки не выдержал Юла и однажды, когда они, отработав с гантелями присели на тумбу, спросил.

Григорий Денисович посмотрел на него, отвернулся.

— К сожалению… — сказал Григорий Денисович. — Впрочем, врачи предупреждали: ремонт без гарантии.

Юла даже растерялся:

— Как же?… Значит, все зря? В ведь Алиханянц… обещала же…

Григорий Денисович пожал плечами.

— Знаешь, Юлий, когда я третий раз оперировался… Давно это было. Так вот, рядом со мной лежал один подполковник. Тоже нога. И тоже — осколки мины. Он девять раз ложился на стол. Понимаешь? Девять раз под нож! И все-таки теперь нога — как новенькая. А я ведь — не девять. Только семь. Значит, у меня еще есть резерв. Так? — Он усмехнулся и потрепал Юльку по шее. — Ну, что приуныл?! Не надо. Вот пройдет с полгодика. А то и годик. И снова на операцию лягу. Я своего добьюсь. Ну, а пока… — Он встал с тумбы, взял скакалку. — Начали.

И замелькала, закружилась в воздухе пестрая веревочка.

Скачет Григорий Денисович. Скачет и Юла. Но не до зарядки нынче Юле.

«Как обидно! — думает он. — И как несправедливо! Ужасно несправедливо…».

Да, сложная штука жизнь…

Вот какому-нибудь прохвосту эта же Алиханянц сделала операцию, и полный порядок. И может, подлец снова своими подлыми делишками занимается. А вот у честного и смелого Григория Денисовича — неудача. Разве ж это справедливо?

* * *

Прошло несколько дней.

Однажды утром, кончив зарядку, Григорий Денисович сказал Юле:

— А у меня для тебя есть новость…

Сказал внушительно, таинственно и поскреб подбородок.

— Какая? — загорелся Юла.

— Секрет. Вот вечером зайдешь — покажу.

Весь день у Юлы то и дело мелькало: что за новость? Но ничего путного не приходило в голову. Вечером, зайдя за Квантом, он спросил:

— А новость?

— А! — Григорий Денисович засмеялся. Повернулся к жене. — Машенька, показать ему?

— Ну, раз обещал…

Григорий Денисович открыл ящик письменного стола, вынул газету.

— Читай. Жена принесла.

Юла посмотрел: «Медицинский работник». А чего ему читать-то? Что он в медицине понимает? Он растерянно посмотрел на Григория Денисовича. Тот усмехнулся:

— Читай!

Юла просмотрел первую страницу, потом вторую.

— Нет! Не туда глядишь.

Григорий Денисович перевернул газету.

На четвертой странице красным карандашом была жирно обведена статья «Спорт и здоровье». Статья большая: три длинных столбца.

Юла стал читать.

«Давно известно: спорт и здоровье идут рядом», — так начиналась статья.

Дальше автор рассказывал, как полезно заниматься спортом, как укрепляет он здоровье. Все это было скучно, давно известно. Но Юла читал прилежно, не пропуская ни слова. Раз Григорий Денисович велел, значит надо.

«А где же новость?» — недоумевал он. Но заставлял себя старательно читать дальше.

— Нет, — сказал Григорий Денисович. — Брось ты изучать подряд все. Вот смотри… — и он ногтем отчеркнул один абзац.

Юла прочитал:

«Или вот такой пример. Несколько лет назад к нам пришел тринадцатилетний Ю. Богданов. У мальчика был давний миокардит. Врачам требовалось решить: можно ли допустить к спортивным занятиям этого подростка. После тщательного обследования мы смело пошли на риск. И он полностью оправдался. Сейчас Юлий Богданов борец первого разряда, с совершенно здоровым сердцем…».

— Дальше не стоит, — сказал Григорий Денисович. — Ну, как?

Юлий был поражен. Он так растерялся, даже не мог говорить.

— А кто это писал? — наконец спросил он.

— Э-эх! Главного и не заметил! — Григорий Денисович ногтем подчеркнул подпись под статьей: «П. Кочетов».

— Пэ. Кочетов? — повторил Юла. — Пэ. Кочетов?

Была эта фамилия как-то знакома… Но кто — Юла вспомнить не мог.

И вдруг… Как фары ночью на шоссе внезапно выхватили из тьмы табличку. Да, на дверях в поликлинике: «Врач П. Кочетов».

— Врач Пэ. Кочетов! — заорал Юла. — Неужели тот самый?!

— Именно!

— Ну и жох! — Юла аж вскочил. — Ну и стервец!

— Да! — засмеялся Григорий Денисович. — Ловкач! «Мы смело пошли на риск». А помнишь: «Принесите заключение из академии, и обязательно с двумя подписями и печатью. Впрочем, сомневаюсь, сильно сомневаюсь, чтобы вам дали такую бумагу…».

Григорий Денисович голосом очень похоже передразнил того врача. Все засмеялись.

— Ну и подлец! — продолжал возмущаться Юла. — Это ж надо, какой подлец!

В тот вечер Юла еще долго сидел у Григория Денисовича.

Мария Степановна накрыла на стол, и все втроем стали пить чай. Мария Степановна все подкладывала Юле на тарелочку: то кусок пирога, то конфету, то печенье, сделанное по какому-то особому рецепту — с орехами и медом.

— Ты хвали, хвали громче, — подмигнул ему Григорий Денисович, когда жена вышла на кухню. — Она это ужас как любит!

И Юла хвалил. А чего не похвалить? Ведь в самом деле очень вкусно.

У него дома матери некогда было готовить деликатесы. Да и не любила она кухарить. Так, что-нибудь на скорую руку состряпает, и ладно. Все больше сосиски, да макароны, да пельмени.

За чаем Мария Степановна рассказывала о своих больных. И так интересно, так душевно, будто это самые близкие ей люди.

Рассказала, как прошлой ночью, во время ее дежурства, у одного больного вдруг начался приступ, и вскоре сердце остановилось. Совсем остановилось. Смерть.

Но это — клиническая смерть. Если суметь быстро снова «запустить» сердце, больной оживет. Действовать надо сразу же, и очень решительно.

И Мария Степановна обеими руками изо всех сил стала массировать грудную клетку умершего. Там, где сердце.

Шесть минут — изо всех сил… Так что у пациента даже ребро хрустнуло… Сама потом обливалась, дышала, как паровоз, казалось — не выдержит, свалится. А сердце молчит… Молчит — и все…

И вдруг… На седьмой минуте… Слабый толчок… Еще толчок… Еще… И кардиограф стал чертить кривую… Забилось сердце!

Юла аж вскрикнул:

— И жив? Сейчас живет?

— Жив! — засмеялась Мария Степановна. — Еще как жив! «Глупый я все-таки, — подумал Юла. — Как же я сразу не разглядел?! Замечательная тетка. Это тебе не П. Кочетов!».

Глава XIII. МАТЬ

ла нынче пришел с тренировки раньше обычного. Сели ужинать.

Ест Юла, а мать все насчет школы выспрашивает. Какие отметки за неделю получил? Нет ли двоек? А пятерок много? А как англичанка (с англичанкой у Юлы часто бывали стычки)?

Ну, Юла ест и отвечает. Двоек нет. Пятерки? Три штуки заработал. По химии, по истории и по физкультуре. Тут мать, конечно, усмехается. Физкультуру она за предмет не считает. Ну, пусть. Юле надоело спорить с ней.

Ест Юла и вдруг задумывается. «Сегодня что? Пятница? Да, точно. А где же?… Дмитрий Прокофьевич?».

Юла даже обводит комнату глазами, будто Дмитрий Прокофьевич может прятаться где-нибудь за шкафом или буфетом.

«Странно».

Дмитрий Прокофьевич ведь всегда, как по расписанию: вторник и пятница.

«А может, еще придет? Просто задержался…».

Юла продолжает ужинать.

«Стоп. А когда я видел Дмитрия Прокофьевича? Последний раз — когда?».

Никак не вспомнить. Во всяком случае уже дней десять не видел. Это точно. Не меньше.

«Странно…».

Юла исподтишка бросает быстрые взгляды на мать. Она — как всегда. Хлопочет у стола. То выскакивает на кухню, то несет оттуда шипящую сковороду или чайник.

— Послушай, мам, — говорит Юла, когда мать разливает чай по стаканам. — А что Дмитрий Прокофьич… Заболел? Или в командировке?

Он говорит небрежно, так, между прочим. И не глядит на мать.

Но краешками глаз он видит: мать спокойно продолжает разливать чай, потом так же неторопливо ставит фыркающий чайник на металлическую подставку.

— Дмитрий Прокофьевич больше сюда не придет, — четко произносит она.

И голос спокоен, чересчур спокоен. За этим спокойствием Юла чувствует напряженность. Мать, очевидно, давно ждала этого вопроса и давно подготовилась к разговору.

— Совсем? — удивился Юла.

— Да, совсем.

Юла молчит. Глядит на мать. Она пьет чай, пьет медленно, отламывая небольшие кусочки печенья.

Глаза у нее спокойные, но хмурые. И какие-то неподвижные.

«Так, — думает Юла. — Вот это новость…».

И еще одна догадка тревожит его. Эта догадка становится все определенней. Все настойчивей стучит в виски.

«Спросить? — думает Юла. — Или не надо?».

Он молчит. Ест. Думает.

— Послушай, мам, — наконец говорит он. — Только честно… Ты это из-за меня?… А?

Мать смотрит на него непривычно долгим, тяжелым взглядом.

— Нет, — говорит она. — Не из-за тебя. Хотя… Отчасти и из-за тебя. — Она умолкает. — А в общем, — продолжает она, — Дмитрий Прокофьевич, я поняла, не тот человек… Не тот, каким казался поначалу…

«Положим, мне он никогда и не казался симпатичным», — думает Юла, но молчит.

Так, в тишине, и проходит остаток вечера.

Глава XIV. В ЛЕСУ

ла каждое воскресенье вместе с тренером и ребятами уезжал за город. Гуляли, бегали, возились с мячом.

Приезжая, он рассказывал Жене, как чудесно в лесу, на взморье. Она лишь вздыхала. Ей было все как-то не выбраться.

Но однажды, в конце мая, она все-таки поехала. С ним. С одним.

Им посчастливилось. С утра было хмуро, но потом погодка разгулялась — и всеми красками засверкал яркий весенний денек.

Прямо у станционного домика начинался лес. Они пошли по песчаной дорожке. А вокруг стояли рыжие сосны. И солнце яркими бликами золотило их стволы.

Женя давно не была в лесу. Ее радовал каждый кустик. Каждый птичий голос заставлял ее останавливаться, подолгу внимательно вслушиваться.

Они пересекли шоссе и углубились дальше в лес.

— Постой-ка! — вдруг сказал Юла.

Он неторопливо огляделся, подумал и свернул немного влево. Внизу змеилась речушка.

— Точно! — воскликнул Юла и сбежал по крутому склону к воде. — Вот тут!

— Что — тут? — не поняла Женя.

— Вот тут провалился в полынью мальчонка. Помнишь? Ну, которого мы с тренером…

Женя кивнула. Она задумчиво оглядывала речушку и то место, где когда-то зияла прорубь. Сейчас, весной, когда вокруг все зеленело, трудно было представить, что вот тут, в мороз, торчал из сугробов провалившийся по пояс в ледяную воду парнишка.

— А медаль за спасение утопающих получил? — спросила Женя.

— Обойдусь! — усмехнулся Юла.

В руке у Юлы была палка. Необычная. Металлическая. Очень тяжелая.

Юла однажды прочитал где-то, что Пушкин в Михайловском всегда ходил с железной тростью. Кидал ее, поднимал, вертел в руке. Юлу это поразило. Пушкин, великий Пушкин, оказывается, тоже заботился о крепости своих мускулов. А в другой книге Юла прочитал, что и у Поддубного тоже была увесистая металлическая палка, с которой тот почти не расставался.

Пушкин и Поддубный! Это было так неожиданно!

И тогда Юла тоже сделал себе палку. Достал обрезок металлической трубы, залил внутрь свинец. Палка получилась тяжелая, как гиря.

Женя смеялась, что он теперь, как щеголь, с тросточкой. И ребята тоже подшучивали над его палкой. Но Юла всюду ходил с ней.

Вот и сейчас, в лесу, палка была с ним.

Юла вдруг насторожился.

В реке, возле самого берега, он увидел в воде змею. Она плыла, извиваясь, высунув из воды маленькую, гладкую, будто полированную голову.

Юла поднял палку.

— Ты только не пугайся, — сказал Юла. — Змея…

— Где? — Женя вздрогнула.

— Вон, — показал Юла.

Женя вгляделась. Засмеялась.

— Это уж!

Юла опустил палку.

— Точно?

— Конечно. Видишь: на голове два пятнышка? Вон, два маленьких желтых пятнышка? — показала Женя. — Значит, уж.

Они пошли дальше. Все было хорошо, только надоели комары. То и дело ребята хлопали себя по лицу, по шее, по рукам.

— А знаешь, — сказала Женя. — Комар живет всего два дня. Представляешь? Вся его жизнь целиком, от рождений до смерти, укладывается в эти два коротких дня. А ему, наверно, кажется, что прожил он длинную, полную всяких событий жизнь. И в ней были и радости, и горе, и веселье, и уныние, и смелые поступки, и страх.

— И любовь, — добавил Юла.

— Да, и любовь, — кивнула Женя.

Некоторое время они шли молча. Тропинка вилась меж соснами, все вниз и вниз, к морю.

— А помнишь, ты рассказывала про слонов? — сказал Юла. — Ну, как слон, чуя близкую смерть, уходит от стада?

Женя опять кивнула.

— Тогда меня это прямо поразило, — медленно продолжал Юла. — Я долго думал об этом. Интересовался… И оказалось, слоны в самом деле удивительные животные. Они, например, очень добры. И трогательно заботятся о своих слонятах.

Когда стадо слонов идет куда-нибудь, и в пути рождается слоненок, — все стадо останавливается. Дня на два. Чтобы новорожденный пришел в себя, научился ходить. Понимаешь, все стадо, штук сто слонов, а может, и больше, ждут. А дня через два малыш уже идет с мамашей, и даже через горы, и через реки.

Вот бы человеку так: родился — и через два дня уже ходит и говорит!..

И еще интересно: у слона всего четыре зуба. А когда эти зубы снашиваются, стираются, на смену им рядом прорастают четыре других. Раскрошатся и эти — вырастают еще четыре новых. И вот так у слона за его жизнь шесть раз сменяются все зубы.

Женя слушала не перебивая.

— Не сердись, Юлий, — сказала она. — Но ты меня очень удивил. Откуда ты это знаешь? Про слонов…

Юла нахмурился.

— Прочитал. Ты тогда так интересно говорила. Ну, я и взял книжку. — Он еще больше нахмурился. — А ты решила, я уж вовсе не читаю? Да? Только нельсоны и суплесы?

Женя отвела глаза.

— Не сердись, Юлий…

— Понимаешь, — сказал Юла. — Самое скверное в моей жизни — это нехватка времени. Ну, хоть разорвись. Все впритык. Зарядка, школа, обед, Квант, уроки, тренировка. А книги? Где взять время на книги? На театр? На кино? — Он хмуро, в упор посмотрел в Женины глаза. — Ты думаешь, мне не обидно? Думаешь, я не вижу, как ты и Венька обгоняете меня? А где выход? Бросить тренировки? Не могу. И не хочу.

Они опять долго шли молча.

Какая-то невидимая пичужка тоненько выводила:

— Пиу-пиу-фьють! Пиу-фьють!

Белка огненным комочком перелетела с дерева на дерево.

— Читаю перед сном и в трамвае, — сказал Юла. — И даже на переменах. Но мало этого. Ужасно мало…

Женя кивнула.

— Кстати, у меня к тебе просьба, — сказал Юла. — Раньше это делал Венька…

Он, запинаясь, рассказал про их с Венькой договор.

— Конечно! — воскликнула Женя. — С удовольствием! Буду отбирать тебе лучшие книги. И один самый выдающийся фильм в месяц.

Они вышли к морю. Берег был песчаный. Мокрый, слежавшийся, словно тщательно укатанный песок. А из воды торчали камни. Самые разные. И огромные, и маленькие, и отполированные водой, округлые, и с резкими крутыми изломами.

И на всех камнях сидели чайки. Неподвижно и молча. Издали даже казалось, что это не птицы, а какие-то белые наросты на камнях.

Вдруг несколько чаек взвились, полетели.

— Какой обман, — сказал Юла. — Чайки такие красивые, а кричат хрипло, противно.

Женя внимательно, чуть удивленно посмотрела на него.

— Да, ты прав.

Долго бродили они по берегу. Море лежало гладкое, тихое. Пахло йодом и водорослями. А вдали, как впаянные в бледную голубизну, чернели крохотные силуэты кораблей. Они почему- то не двигались, не дымили трубами.

— А знаешь, Юлий, — сказала Женя, когда они уже возвращались домой. — Ты меня сегодня удивил. И порадовал. Не сердись, но сегодня ты в моих глазах очень вырос…

— Потому что про слонов сказал, да? — усмехнулся Юла.

Женя поглядела на него задумчиво, мягко.

— И про слонов, — кивнула она. — И вообще…

Глава XV. ПЕРВЕНСТВО ЛЕНИНГРАДА

ла, готовый к схватке сидел на скамье, неподалеку от ковра, и ждал, когда судья-информатор объявит его фамилию.

Сейчас начнется его последняя встреча. И, если он выиграет… О, если выиграет, тогда он — чемпион Ленинграда! Правда, среди юношей. Но все-таки — чемпион.

Юла зябко ежился: его бил озноб. Мелкая, почти незаметная дрожь то и дело пробегала по телу.

Волновался он? Ну конечно! Но не так, чтоб уж очень… А дрожь вот никак не унять.

Его противник — Ариф Шарафутдинов — стоял у стены по другую сторону ковра. Он был прочно сбит, этот Ариф.

Смуглый, с широко расставленными глазами и крутыми скулами. А крепкие ноги словно вросли в пол.

Борцовский зал был нынче празднично расцвечен. Сверху, с галереи, опоясывающей весь зал, свисали яркие спортивные флаги. Легкие, шелковые, они колыхались на длинных, как копья, древках. Вокруг всего зала тянулось кумачовое полотнище: «Привет участникам юношеского первенства Ленинграда!».

Зал был полон. Участники состязаний, судьи и тренеры, врачи и администраторы находились внизу, возле ковров. А наверху, на галерее, разместились болельщики. Большей частью — молодые ребята; многие из них и сами увлекались борьбой. Но были среди зрителей и пожилые люди, и женщины. В углу, положив обе руки на перила, сидел полковник в сверкающем мундире; недалеко от него — какой-то старичок в очках с длиннющей бородой. Старичок был очень азартный. Все время что-то кричал, подсказывал борцам, возмущался судьями. И длинная борода его, как флаг, развевалась над залом.

Юла старался сосредоточиться. Последняя схватка… И надо победить. Непременно!

Он знал: Ариф любит атаковать. Смело и яростно штурмует он противника. Важно устоять в первые минуты схватки. И еще: атака — это всегда риск. Опытный борец отлично понимает это. Атакующий на миг как бы раскрывается, теряет устойчивость. Правда, это длится всего мгновение. Но вот эту секунду и надо использовать. На этом Юла и строил план будущей схватки. Тем более, что Ариф горяч не в меру и иногда в пылу атаки теряет контроль над собой…

…Раздались аплодисменты.

Кончила бороться очередная пара. Судья за столиком, наклонившись к микрофону, объявил:

— На ковер вызываются борцы полулегкого веса: Ариф Шарафутдинов и Юлий Богданов.

Ну, наконец-то! Юла встал, шагнул к ковру. Вот и наступила минута, которую он так ждал.

Он скользнул взглядом по галерее, по лицам болельщиков. Сейчас они сливались в сплошную ленту. И вдруг… Юла даже не поверил… Среди болельщиков, в углу, неподалеку от полковника и суетливого старика, он увидел Женю!

Да, да! Конечно, это Женя! Ее косы! И такое знакомое, коричневое с круглым воротником платье. Уж кто-кто, а Юла не мог ошибиться.

Это было так неожиданно! Юла даже замер. Женя?! Здесь, в зале?!

Тренер положил ему руку на плечо. Юла повернул голову. Игнат Васильевич смотрел на него удивленно. «Чего ждешь? Почему не идешь на ковер?».

Так же удивлен был, наверно, и судья-информатор.

— На ковер вызываются Ариф Шарафутдинов и Юлий Богданов, — повторил он. И голос был строгий, чуточку даже сердитый.

Юла шагнул на ковер, дошел до середины, пожал руку Арифу. Теперь противники стояли лицом друг к другу, вытянув вперед длинные руки.

Юла больше не думал о Жене. Теперь он видел лишь Арифа, только Арифа, его наклоненную вперед коротко остриженную голову, его серые решительные глаза и его руки. Мягкие, расслабленные, они шарили по его плечам, и голове, и спине. Будто что-то искали.

Непосвященные в тайны борьбы обычно удивляются, видя, как два борца, вот так, наклонив головы, как быки, почти касаясь друг друга лбами, мягко шарят расслабленными ищущими руками.

И вот так противники топчутся на ковре и десять секунд, и двадцать, и тридцать…

Неопытный зритель думает: «Что за ерунда, почему они медлят?».

Такой зритель не замечает, что уже идет скрытый, очень напряженный поединок. Длинные ищущие руки — это разведчики, они пробуют: нельзя ли ухватиться за плечо, за руку, за шею или за голову противника? Ухватиться и провести прием.

Юла, весь собранный, внимательный, ждал. Он знал: Ариф не выдержит этого огромного нервного напряжения. Еще несколько секунд — и он «взорвется», кинется в атаку.

Так и случилось. Рука Арифа вдруг резко скользнула вниз, и весь он мгновенно подался вперед, пытаясь ухватить Юлу и бросить через бедро.

Но Юла успел на какую-то долю секунды опередить Арифа. Едва тот кинулся вперед, Юла молниеносно перехватил его левую руку. Он оторвал Арифа от ковра и швырнул через себя.

Зрители захлопали, закричали.

Бросок был красивый. Он дал Юле очко, но чистой победы все же не принес: гибкий, словно весь сплетенный из мускулов, сухощавый Ариф извернулся и избежал поражения.

И снова они топтались на ковре. Но теперь Юла знал: долго это не протянется. Ариф уже весь кипит.

Ну конечно! Вот Ариф опять рванулся в атаку. И опять Юла мгновенно «поймал» этот его рывок и контрприемом поставил Арифа на «мост».

Зал загудел. Это было уже опасно.

Юла навалился сверху на Арифа, пытаясь сломать «мост», дожать его. Но «мост» был крепкий. Ариф славился своим «мостом». Однако поманежить его в таком положении было очень неплохо. И Юла жал и жал, не давая противнику передышки, изматывая его.

Наконец Ариф все-таки изловчился и вскочил на ноги.

Юла тут же снова атаковал его. Нет, теперь уже Юла не выжидал! Теперь Юла непрерывно штурмовал, а обессиленный Ариф в поисках спасения то прижимался грудью к ковру, то уползал за край его. И судья вынужден был останавливать схватку и возвращать борцов на середину ковра.

Казалось, Ариф готов исчезнуть, бежать, лишь бы избегнуть крепких объятий Юлы.

Но вот — настал момент… Пружинистое тело Юлы вдруг в молниеносном рывке устремилось назад, увлекая за собой Арифа. Бросок! И тут же — резкий свисток судьи.

Ариф — на лопатках.

Зал взорвался криками и аплодисментами.

— Победу одержал Юлий Богданов за четыре минуты двадцать одну секунду! — объявил в микрофон судья-информатор.

Юла подал руку Арифу и медленно сошел с ковра. Только сейчас почувствовал он, как страшно устал. Все тело словно налилось тяжестью. Ноги еле ступали.

Юла обернулся, взглянул туда, где сидела Женя.

Но что такое?! Вот — полковник в своем ослепительном мундире. Вот — азартный старичок с бородой-флагом. А Женя?… Где Женя? Ее место было пустым. Оно зияло, как дыра во рту, где вырван зуб.

Впрочем, пустым оно оставалось недолго. Тут же, на глазах у Юлы, на это место перебрался сзади какой-то широколицый парень в цветастом свитере.

Юла так и не понял: куда же делась Женя? Или все это померещилось ему? И никакой Жени вовсе и не было?

Опустив голову, медленно направился Юла в комнату для участников.

Возле двери на плечо Юле тяжело легла чья-то рука. Юла обернулся. Это был Андрей Рагзай. В серой ворсистой куртке с длинной «молнией» и таких же серых плетеных туфлях он выглядел очень здорово.

— Поздравляю! — сказал Андрей. — Желаю и в дальнейшем таких же блистательных побед.

Голос был сухой и странно противоречил смыслу произносимых слов.

Впрочем, Юла не удивился. Он знал: Андрей в своем весе занял третье место. Аполлон плюс Геркулес! — и всего лишь третье место! Для него это, конечно, тяжкий удар.

— И тебе желаю удач! — сказал Юла.

— Где уж нам уж! — усмехнулся Андрей.

Стараясь сохранить улыбку, он кивнул и ушел.

«Незримая дуэль», — вспомнил Юла.

Да, если и впрямь была дуэль, выходит, он, Юла, победил.

И еще одна встреча произошла у дверей раздевалки. Юла вдруг увидел Григория Денисовича! Это было так неожиданно. Только что Юла вспоминал его слова о «незримой дуэли», и вот, на тебе, он сам! Значит, он был в зале?! Наблюдал за схваткой. Почему же вчера не сказал, что придет?

— Не хотел волновать тебя, — словно отвечая на невысказанный вопрос Юлы, улыбнулся Григорий Денисович. — И так у тебя в эту неделю — сплошь нервные перегрузочки!

Он засмеялся. И Юла засмеялся.

— А как нога? — спросил Юла.

В последние дни, то ли из-за погоды, то ли еще по какой причине, нога у Григория Денисовича так разболелась, что пришлось даже отменить зарядку.

— Нога лучше. А тебя поздравляю. Превосходный бросок!

Он крепко обнял Юлу за плечи и привлек к себе.

— Нынче ты первый раз станешь на верхнюю ступеньку пьедестала. Уверен: первый, но не последний!

Он еще крепче прижал к себе Юлу.

— Кончился Юлька-Заморыш, — торжественно провозгласил Григорий Денисович. — Да здравствует Юлька-Богатырь!

Глава XVI. БОГАТЫРЬ

(вместо эпилога)

амолет летел беззвучно, без качки и тряски, и Юлию иногда казалось, что они вовсе и не летят. Так, висят, как большая красивая игрушка, на какой-то невидимой веревочке. И хотя Юлий отлично знал, что их ТУ-104 покрывает тысячу километров в час, он все-таки не мог избавиться от этого ощущения неподвижности.

Глянешь в иллюминатор — под тобой сплошная белая пустыня. Как снегом заметенная. И кажется, даже лыжнями исчирканная. И глаз никак не желает верить, что это облака. Изнанка облаков. Они не клубятся, не дымятся, не тают, не плывут. Лежат плотные, ровные, словно утрамбованные, вовсе не похожие на такие привычные, легкие, «земные» облака.

Юлий откинулся на мягкую спинку кресла и прикрыл глаза.

Итак — в Турцию.

Вспомнилось, как председатель городского комитета физкультуры на торжественных проводах сказал:

— Вскоре новый чемпион Советского Союза Юлий Богданов впервые выступит за границей. Мы надеемся, он оправдает надежды своих земляков.

Да, надо «оправдать надежды». Но турки — прославленные борцы, одни из сильнейших в мире…

Юлию вдруг вспомнилось детство, гремящий, сверкающий цирк. И огромный, как гора, Али-Махмуд-Хан. Вот он несет шест, а на обоих концах висят гроздья людей. А вот согнул железный прут, толстый, как лом. Согнул и завязал узлом.

Юлий усмехнулся. А что?! Не будь тогда этого турка, может, и его, Юлькина, жизнь повернула бы совсем на другую колею?

А впрочем… Что старое ворошить?

Юлий тряхнул головой. Плотнее закрыл глаза. И тотчас увидел ленинградский аэропорт.

Перед отлетом он берет на руки сынишку. Своего трехлетнего Гришука.

— Ну, полетим?

И подкидывает его. Высоко-высоко. Гришук визжит: то ли от страха, то ли от восторга.

— Пилитим! — храбро орет он.

И снова взлетает высоко-высоко.

— Осторожно! — пугается Женя.

Она всегда пугается, когда Юлий вот так забавляется с сыном. Бегает, посадив карапуза на плечо, учит его кувыркаться, висеть на перекладине. И подтягиваться. Да, да! Малыш уже подтягивается. Ну, вернее, старается подтянуться.

Не зря ведь его назвали Гришкой. В честь Григория Денисовича. И его волшебного совета: «пятнадцать — утром, пятнадцать — вечером».

А что? Гришук, наверно, тоже вырастет силачом. Уж он, Юлий, постарается. Часто он говорит сыну:

— Ну, гляди, Гришук!

Берет гвоздь и коротким резким ударом руки вгоняет его в доску. По самую шляпку.

Гришук сперва смотрел недоверчиво. Как так? Без молотка?… Прямо рукой?

А теперь Гришук, собрав своих приятелей, то и дело тащит отцу гвозди.

— Ну-ка, пап!

И отец рукой вколачивает их. Один, другой, третий. А Гришук восторженно хохочет, заливается. И гордо смотрит на ребят.

Но еще больше Гришуку нравится, когда отец рвет цепи. Как-то на улице Юлий подобрал железную цепь.

— Оп-ля!

Рванул — и цепь пополам… Сын аж глаза выпучил от изумления. С тех пор все его знакомые мальчишки волокут цепи откуда только могут. И Юлий рвет их ко всеобщему восторгу.

…Юлий открывает глаза, глядит в иллюминатор, но под крылом самолета по-прежнему белая пустыня, а наверху — прозрачное, светло-зеленое, без единой морщинки небо. Словно летят они над Северным полюсом, а не в знойную Турцию.

Юлий нажимает рукоятку, спинка кресла опускается, и так он полулежит, закрыв глаза.

Теперь он видит Женю. И их комнату. Вот уже четыре года, нет, даже больше — четыре года и три месяца, как они поженились. И живут теперь у Жени.

«Переезжать пришлось не очень далеко!» — усмехается Юлий.

На той же лестнице, лишь этажом ниже.

Женина бабушка зовет его Юлием Петровичем. И часто рассказывает ему о Женином отце.

— Вы, Юлий Петрович, любите балет? — то и дело спрашивает она.

И плачет. Ее сын очень любил балет.

На стене в столовой висит большой портрет. Совсем молодой парень в летчицком шлеме. Лицо окаменевшее, как у многих, когда их фотографируют.

— Вот он какой был, мой Шурик, мой отважный Шурик, — говорит бабушка. — Девятнадцать самолетов сбил…

И плачет. Война кончилась давным-давно, а она все плачет…

А потом Юлий вдруг видит Женю. Она сидит на галерее, в борцовском зале. А! Это первенство Ленинграда! Когда же это было? Шесть, нет, семь лет назад. Да, уже семь лет прошло с тех пор, как Женя впервые тайком заглянула в борцовский зал.

Юлий, полулежа в кресле, не открывая глаз, улыбается.

Женю теперь не узнать. Она полюбила борьбу и так разбирается в ней!.. Наверно, лучше любой женщины в мире.

Юлий вспоминает, как недавно она «научно» доказывала своей матери, что, с точки зрения физиологии, борьба — самый лучший вид спорта. Борьбой достигается наиболее полное, наиболее гармоничное развитие всех мускулов, а также сердца и легких.

Насчет физиологии Женя специалист. Она — аспирантка университета. Пишет диссертацию.

Теперь Юлий, когда хочет подразнить жену, напоминает ей, как ехидничала она, как издевалась над борьбой лет семь — восемь назад. Женя не злится.

— Человеку свойственно ошибаться, — спокойно отвечает она. — Мудрый человек не тот, кто не делает ошибок (таких людей нет!), а тот, кто признает свои ошибки и быстро исправляет их.

После такой солидной фразы она совсем несолидно показывает мужу язык и убегает.

Юлий усмехается: «Да… Ученая жена. За ней только поспевай». Эта мысль давно уже тревожит его. Он чувствует: отстает от Жени. Не успевает столько читать. И вообще…

«Надо поступить в институт. На вечернее или заочное, — думает Юлий. — Да, необходимо в институт…».

Но время?… Как выкроить время на учебу? Целый день — на заводе, вечером — тренировки. И жена, и сынишка. Сутки забиты плотно, никаких щелей. А если еще институт?

«Надо, — строго внушает он себе. — В будущем году поступлю. Обязательно».

И опять проблема: в какой институт? Изучать радиотелевидение? Или — на биологический? В последние годы Юлий — под влиянием жены, наверно, — очень заинтересовался биологией. И к тому же спортсмену весьма невредно знать анатомию, физиологию…

…Юлий, очевидно, задремал.

Разбудил его громкий голос стюардессы. Она стояла в проходе между креслами, возле двери в служебное отделение.

— Самолет идет на посадку, — объявила стюардесса. — Прошу пассажиров застегнуть ремни. Она сказала это по-русски, потом повторила по-английски. И сразу загорелись надписи на стенах: «Не курить! Но смокинг!» [2].

Значит, вот он, Стамбул! Юлий поднял спинку кресла, сел и пристегнулся к креслу ремнями.

Вот теперь чувствовалось, что они летят. Самолет проткнул плотный слой облаков, и внизу показалась земля. Была она зеленая, и черная, и рыжая. Вся разбита на какие-то треугольники, и квадратики, и трапеции. И рассечена тонкими прямыми линиями железных дорог, каналов и шоссе.

А вдали виднелся изогнутый, весь изрезанный берег моря. И там приткнулся к самой воде пестрый, сплошь из маленьких клеточек и кружочков, город.

Стамбул!

В гостинице их уже ждали. Юлию достался номер на двоих, вместе с Петром Хромчаком. Хромчак — «полутяж». [3] Он нравился Юлию своим безмерным добродушием, улыбчивостыо и спокойствием. Казалось, ничто в мире не может нарушить его равновесия. И только на ковре он преображался. Тут у него появлялись и резкость, и стремительность, и злость.

Номер был большой, с ванной. Низкие деревянные кровати такие огромные, — казалось, на каждую может улечься человек пять.

— Привал! — густым басом скомандовал Хромчак.

Поставил чемоданчик на пол, скинул пиджак, брюки и сразу лег.

— Красота! — сказал он.

На окнах были опущены шторы, поэтому в комнате — прохладно и не слишком светло. После уличной духоты и резкого солнца это было очень приятно.

Юлий распаковал чемоданчик, побрился, принял душ.

Тренер дал два часа на отдых и устройство. Спать Юлию не хотелось. Он вынул из пиджака письмо. Стал читать.

Письмо было от Веньки. Юлий получил его в Ленинграде перед самым отлетом, наскоро пробежал, а теперь читал вторично. Венька писал из Ялты. Наконец-то у него, кажется, все в порядке. Врачи даже обещают совсем снять его с учета. Значит, здоров!

«Но напоследок эти деспоты-эскулапы снова загнали меня в санаторий, — писал Венька. — Ну, ничего. Потерплю. Хотя надоели мне все эти санатории — ух, как!».

А в конце письма была приписка:

«Вскоре снова займусь задачами Грюнфельда. Теперь-то я их доконаю».

«Молодец!» — обрадовался Юлий.

Зазвонил телефон.

— В семь — ужин, — сказал тренер. — Спуститесь в ресторан. Потом прогулка по Стамбулу. А Хромчак небось храпит?

— Нет. Спит, но без храпа. Только сладко чмокает иногда.

— Ну, чмокни его. Пусть встает.

Одеваясь к ужину, Юлий с Хромчаком обсуждали завтрашний матч.

Оба они были чемпионами СССР. Оба понимали: матч предстоит трудный. Во-первых, турки сильны. А во-вторых, известно, что турецкие судьи очень любят своих борцов. Настолько сильно любят, что выиграть у турок на их родине почти невозможно. Надо обязательно припечатать противника обеими лопатками к ковру и так держать. Только тут уж судьи вынуждены засчитать победу. А по очкам не выиграешь.

…Прогулка по Стамбулу получилась короткой. На улицах было так тесно и так душно — рубахи сразу прилипли к телу. Да и все равно накануне ответственного матча ничего «не смотрелось». Ни пестрые, яркие костюмы прохожих, ни длинные, стелющиеся низко, у самого асфальта, автомобили, и рядом — смешные ослики с тележками. Все как бы проходило мимо сознания. Все мысли спортсменов невольно перескакивали на завтрашние схватки.

И отдохнуть после перелета и смены климата тоже не мешало. Вскоре вся команда вернулась в отель.

…На следующий день, когда советские борцы прибыли в цирк, они сразу убедились: да, в Турции любят борьбу.

Оставался еще целый час до начала матча, а цирк был уже забит до отказа. Зрители стояли даже в проходах и на ступеньках лестниц. Болельщики пили прямо из горлышка маленьких пестрых бутылочек, тут же закусывали, покупая сласти и горячие сосиски у снующих меж рядами ловких мальчишек продавцов. Многие курили, и дым плавал плотными облаками.

Шум стоял, как возле водопада. Все что-то говорили, стараясь перекричать друг друга, а где-то наверху, под самым куполом, вдруг тявкнула труба, завыли автомобильные гудки.

Первыми, как это исстари заведено, боролись самые легкие. Наилегчайшие. И надо же, как не повезло! Турок тушировал нашего Николая Шалимова. Чистая победа, и всего за три минуты двенадцать секунд!

И без того шумный цирк взревел от восторга. Турки плясали, пели, свистели. Юлий видел, как двое уже немолодых мужчин обнимались и целовались. Кто-то слева гулко, раз за разом, стрелял в потолок. А справа визжали так пронзительно, будто их задавили.

Первая схватка всегда очень важна. Она психологически действует на команду. Первая победа окрыляет всех. Первый ноль угнетает.

— Спокойно, спокойно, — гудел Петя Хромчак. — Главное- что? Спокойствие!

И вот на ковре — вторая пара. Легчайший вес.

Борцы, долго топчутся, как бы приглядываясь друг к другу. Ни один не решается атаковать.

Наконец схватка пошла острее. То советский борец, то турок пытаются провести прием. Но оба настороже. Четкого преимущества нет ни у кого. Пожалуй, советский борец поактивней. И в партере он выглядит лучше.

А в цирке творится что-то невообразимое. Шум трещоток, вой свистулек, треск маленьких, но очень гулких барабанов. Зрители орут, как безумные, поддерживая своего борца.

«Интересно, — думает Юлий. — Неужели же судьи не дадут победы нашему? Неужели…».

И вот раздается голос судьи-информатора.

И сразу — восторженный крик, рев, вой, свист.

Все ясно. Победу по очкам присудили турку.

Советские борцы хмуро переглядываются. Два-ноль. Это уже не шутка. А судьи… Вовсе не стесняются.

Открыто помогают своим.

— Надо выиграть чисто, — говорит тренер. — Только чисто.

Он хочет казаться спокойным, но глаза у него блестят, как у больного с высокой температурой.

— Ничего, — гудит Петр Хромчак. — Не робей, мальчики. Все еще впереди!

Так-то оно так, а все-таки…

И вот на ковер вызывается третья пара. Полулегкий вес. От Советского Союза — Игорь Афиногенов. Нет, не Юлий: он давно уже перешел в следующую категорию, в легкий вес.

Борцы молча похлопывают Игоря по плечам, по спине. «Ну, ни пуха!». Да, Игорю надо выиграть. Непременно. А то счет станет три-ноль. Это уже будет катастрофа.

Но хуже нет, когда позарез необходимо выиграть. Когда ты знаешь, что от тебя, только от тебя одного зависит успех всей команды. Эта огромная ответственность давит на тебя, сковывает.

Но Игорь — молодец. Как решительно начинает он схватку! Словно сразу показывает турку: «Нет, несмотря на два-ноль, я не сломлен. Наоборот: я полон сил и отплачу за товарищей».

Игорь навязывает турку свой темп. Прием следует за приемом, бросок за броском. По очкам Игорь, конечно, впереди.

Но советские борцы, сидя у барьера, волнуются. Очки у этих судей-«патриотов» могут всяко повернуться. Нет, нужна чистая победа! Бесспорная.

И Игорь понимает это. Он, чуть открывшись, завлекает турка провести выигрышный бросок. И турок, мгновенно оценив выгоду своего положения, хватает левую руку Игоря. Но Игорь действует еще стремительней. Контрприем. И турок, оторванный от ковра, взлетает и падает на лопатки.

Тут уже никакой судья не придерется. Чистая победа.

Итак: два — один.

Цирк затих. Он молчит, как в глубоком трауре. Только наверху яростно вопит возмущенная труба.

Друзья по команде поздравляют Игоря и ободряюще смотрят на Юлия. Да, он понимает: теперь все в его руках. Если он проиграет, опять счет станет катастрофическим. А если выиграет: два-два. Матч словно бы начнется заново.

«Ну, — говорит сам себе Юлий. — Не дрейфь, парень».

Он выходит на ковер. В противоположном по диагонали углу — его противник. Турок черный, коренастый. Мускулы плеч у него так развиты — кажется, они тяжко пригибают его к земле.

Рукопожатие, и схватка началась. Юлий наступает. Он теснит противника. Он хочет провести прием, но турок начеку.

«Ладно».

Юлий снова наступает. Так, зажав друг друга как бы железными обручами, они словно меряются силой: кто оторвет другого от земли? И вдруг Юлий чувствует: что такое? Турок словно выскальзывает из его объятий. Да, да как рыба, он скользит, его никак не схватить. А не схватишь — никакого приема не проведешь.

Юлий еще и еще раз пытается ухватить турка. То за плечо, то за шею. Нет, все напрасно. Турок как маслом смазанный…

Юлий поднимает руку. Сигнал.

Схватка приостановлена.

В цирке — шум, свист, крики.

Что надо этому русскому? Чего он не борется?

Юлий через переводчика объясняет судье: противник, видимо, вспотел. Его не ухватить.

Судья кивнул. Он машет рукой, на ковер выскакивает какой-то длинный тощий турок и полотенцем обтирает борца.

— Быстро, быстро, — торопит судья.

И вот — схватка продолжается. Юлий снова атакует. Снова то он, то противник проводят приемы и контрприемы.

Так проходит с минуту, и Юлий вдруг чувствует: тело турка опять скользит. Как обмылок. Как сосулька. Выскальзывает из любого захвата.

Юлий опять поднимает руку. Сигнал.

Цирк бушует. На галерке бахают из револьвера. Где-то бьют в медные тарелки, стучат барабаны. Крики, шум. Что опять нужно этому русскому? Почему он не борется? Что, он сигналить вышел или бороться? А может, он просто трус?

Юлий спокойно — ох, как нелегко дается ему это. спокойствие! — объясняет судье: противник опять взмок. И без доказательств видно, как лоснится его кожа в свете мощных ламп.

Судья снова делает знак, и опять на ковер выскакивает тощий турок и полотенцем торопливо обтирает борца.

Схватка продолжается. Но длится она не больше минуты. И опять — турок скользит, как угорь. И опять Юлий сигналит судье.

Цирк, кажется, сейчас взорвется от возмущения.

— Долой! — орут зрители.

— Борись!

— Хватит увертываться!

Зрители кричат по-турецки. Юлий, конечно, не понимает их крика. Но по лицам, по голосам, по интонациям все ясно.

«Так, — торопливо мелькает у него в голове, пока турка снова осушают, теперь уже двое массажистов, двумя полотенцами. — Так. Этот прохвост или натерся маслом или нарочно выпил ведро чая. И теперь потеет, как купец за самоваром. Значит?… Значит, надо кончать с ним сразу, как только его оботрут. Сразу. Пока он еще не успеет взмокнуть. Да. Только так».

И вот массажисты с полотенцами убежали с ковра. Судья дает сигнал. Схватка продолжается.

Юлий бросается на турка. Быстрей, быстрей!.. Но очень торопиться тоже нельзя. Нарвешься на прием — и конец.

Юлий делает финт [4], турок кидается резко вниз. Ага! Юлий круто меняет позицию. Схватив турка, он бросает его через себя, через грудь. И тут же припечатывает к ковру.

Судья дает свисток. Победа!

Но Юлий, словно не слыша, все еще прижимает турка лопатками к ковру. Чтобы никаких сомнений, никаких протестов.

…Вечером, у себя в номере, Юлий и Хромчак долго обсуждали только что кончившийся матч.

Турки проиграли. Три — пять. Но победа далась нелегко. Совсем нелегко. После шести схваток счет был три-три. И только две последних победы — Хромчака и нашего тяжеловеса Коленьки Шустрова — решили судьбу матча.

— Что делают нормальные люди в таких случаях? — глубокомысленно спросил Хромчак. И сам ответил: — Берут бутылочку коньяку! А мы? Несчастные. По случаю победы и то выпить нельзя.

— Почему же нельзя? Можно! — воскликнул Юлий.

Вытащил из кармана маленькую яркую бутылочку. Разлил по стаканам.

— Что это? — поинтересовался Хромчак.

— Пей, пей, не пожалеешь.

Они выпили. Посмотрели друг на друга. Это была пепси- кола. Вроде лимонада, но, пожалуй, повкуснее.

— А между прочим, я знал, что ты выиграешь, — сказал Хромчак. — Ни минуты не сомневался.

Юлий удивился. Откуда такая уверенность? Сам он отнюдь не был так уж оптимистически настроен.

— А это после твоей победы над Святковским. Теперь я готов всегда ставить за тебя, — сказал Хромчак.

Ах, вот в чем дело! Юлий усмехнулся. О его схватке со Святковским писали все газеты. Случилось это года полтора назад. В Москву приехали команды Ирана, Польши и Венгрии. Четверной матч-турнир. В двух схватках Юлий одержал две победы. Наступил последний тур. Нашей команде было очень важно, чтоб Юлий выиграл и третью свою схватку. Каждое очко было на счету, так как иранцы после двух туров шли рядом с нами и грозили вырваться вперед.

И Юлий в третий раз вышел на ковер. Но его было не узнать. Боролся он как-то робко, слишком осторожно. Он ли это, Юлий Богданов, известный своими бурными атаками?! Правда, и на этот раз он победил, но болельщики были разочарованы.

Однако потом все выяснилось.

Когда после схватки Юлий разделся, товарищи увидели: грудь его забинтована. Что такое? Оказалось, во вчерашней схватке он повредил себе ребро. А к врачу не пошел: понимал, тот снимет его с состязаний. А запасного в его весе нет…

Потом рентген показал, что у Юлия трещина на ребре.

Вот почему он боролся так осторожно! Каждое движение причиняло боль. И надо было оберегать поврежденное ребро.

* * *

Юлий приехал домой ночью. Самолет опоздал почти на сутки. Вот тебе и самый быстрый, самый удобный вид транспорта!

Но Женя не спала. Каждые полчаса она звонила в справочное. Отвечали однообразно: «Самолет изменил курс и приземлился в Свердловске». Но наконец, когда она уже всерьез стала тревожиться — не случилось ли чего? — скучный голос в трубке монотонно пробормотал: «Вылетели из Свердловска в двадцать один пятнадцать».

Юлий был — «как всегда». Как всегда, аккуратно повесил пальто в прихожей. Как всегда, поставил чемодан на его обычное место: в шкаф, на дно. А она-то думала, что сегодня муж будет какой-то совсем другой, непривычный. Какой — она не знала. Но — другой.

Ведь — шутка сказать! — первый раз за границей. И такая победа!

Юлий и сам был удивлен. Радости — особой, острой, пронзительной радости — он не ощущал. Вернее, радость была, но лишь в первые минуты.

«Ожидание счастья всегда приятнее самого счастья», — вспомнил он. — Кто это сказал? Кажется, писатель какой-то?».

— Ну, рассказывай, — попросила жена. — И подробно.

Он пожал плечами. Что рассказывать? Основное, главное, она уже видела по телевизору. А подробности?… Но разве толком передашь, как складывалась эта чудовищная схватка?!

— Нынче поздновато рассказывать, — сказал он. — А как тут Гришук?

— Спит. Вчера медведю вспорол брюхо. У них в садике у Игоря — аппендицит. Вот и Гришук вырезал аппендицит своему медведю.

…На следующий день жена ушла рано и увела с собой сынишку.

Юлий не торопясь побрился, просмотрел газеты.

На завод он мог сегодня не идти. Выйти на работу он должен послезавтра. Но он все же решил сходить, посмотреть, послушать. Что нового? Как-никак, почти две недели отсутствовал.

Когда он уже надел плащ, зазвонил телефон.

— Привет, старче! — бодро воскликнул кто-то.

Голос был знакомый. Но кто? Юлий не узнал.

— Здравствуйте, — силясь побыстрее сообразить, кто же это звонит, ответил он.

— Да ты что, чертяка, старых друзей не узнаешь? — загремел голос. — Это же я!

«Но кто — я? Фу, как некрасиво получается!» — злясь на себя, подумал Юлий.

— Только-только за границу слетал и уже зазнался, — опять загремел голос. — Это же я — Андрей Рагзай!

«Фу, черт! Ну конечно! Андрей!».

— Старче, — сказал Андрей, — мне надо тебя увидеть. Хорошо бы сегодня…

Вообще-то сегодняшний вечер Юлий планировал провести дома, с женой. Неловко как-то: только прилетел — и сразу удирает. Но и Андрею отказать было тоже неловко. Тем более, — сперва не узнал…

— Ладно, — сказал Юлий. — Где?

— В «Поплавке». В восемь. Идет?

— Договорились.

Юлий пошел на завод.

Желтые и багряные листья пылали под ногами. Юлий шел и думал об Андрее. Как давно они не виделись! Года три. Нет, пожалуй, даже четыре. Не виделись и даже не звонили друг другу.

А почему? В самом деле?

Впрочем, настоящими друзьями они никогда не были. Но, как ни говори, вместе пришли в спортшколу. И столько лет тренировались рядом, в одном зале, на одном ковре.

В последние годы они обычно даже возвращались с тренировок вместе, благо жили по соседству.

Мимо неторопливо проплыла цепочка малышей. Они держались за веревку, важные и серьезные, но глазели все в разные стороны и почти не передвигали ногами. И воспитательница, идущая впереди, словно бурлак, силком тащила их за веревку.

«И мой Гришук, наверно, вот так же. Упирается и зыркает. На автобус, на голубя, на урну».

Юлий усмехнулся, качнул головой. Мысли его снова вернулись к Рагзаю. Так все же — зачем? Зачем он позвонил?

Года четыре назад Рагзай показывал неплохие результаты. Занял даже второе место на первенстве Ленинграда. А потом… А потом вдруг бросил спорт. Бросил резко, решительно и навсегда. Он все так делал: наотмашь. А почему? Никто так и не понял.

— Надоело! — хмуро объяснял тогда Рагзай. — Борись да борись. Миленькое занятие для будущего конструктора!

И все. Как отрезал. Ни разу больше не появился в зале.

…Вечером, когда Юлий перед зеркалом завязывал галстук, Женя спросила:

— Уходишь? — И губы у нее сжались в тонкую полоску.

— Понимаешь… Рагзай звонил…

— Рагзай! — удивилась жена. — Что стряслось?

Юлий пожал плечами.

Конечно, получилось нехорошо. Женя, правда, ничего не сказала. Но, наверно, обиделась.

К «Поплавку» он подошел ровно в восемь. Юлий вообще был очень точным. Никогда и никуда не опаздывал.

«Поплавок» — плавучий ресторан. Он стоит на Неве, и дощатые сходни с него перекинуты на гранитные плиты набережной. Многие парни с Васильевского острова давно «обжили» этот ресторан. Днем тут можно дешево поесть. А вечером в «Поплавке» никогда нет очередей. Вообще-то назывался ресторан как-то иначе: не то «Нева», не то «Дельфин», не то «Балтика». Но на заводе все звали его «Поплавок».

Андрей уже был в зале. Он сидел за крайним столиком, на корме.

Отсюда открывался вид на всю реку. И на огромные — выше соседних домов — краны завода, и на корабли, белые с причудливыми пятнами сурика на бортах, и на плывущие вдали сиреневые, желтые и розовые тающие дымки.

А поблизости, возле самого ресторана, покачивалась на волнах целая стая арбузных корок. Казалось, на воде растянута огромная сеть, а корки — поплавки на ней.

Здороваясь, Юлий внимательно оглядел Андрея. Нет, тот почти не изменился. Глаза все такие же голубые, а волосы черные. Это редкое сочетание всегда поражало незнакомых. И загорелый дочерна. Андрей и в школьные годы любил калиться на пляже и уже к началу лета превращался в меднокожего.

— Ну, чемпион, что будем есть? И чем запивать? Вернее, что будем пить? И чем заедать?

— Ты же знаешь, Андрей…

— Ах, да, да! Режим делает чемпиона! Но обмыть победу- то можно?

— Ладно. Одну рюмку.

Подошла официантка. Андрей заказал коньяк, долго, со вкусом выбирал закуски. Это он всегда умел и любил. А также — с ходу выдавать оригинальные забавные тосты. Прирожденный тамада.

Когда официантка отошла, Андрей тихонько присвистнул, глядя ей вслед. Волосы у официантки были немыслимо-огненного цвета.

— Да, точно, — сказал Андрей. — Не волосы красят женщину, а женщины красят волосы. — Он усмехнулся. — Ей бы в Древнем Риме жить. Я где-то читал, что там очень ценились рыжие женщины.

Он наполнил рюмки.

— Ну, — сказал Андрей, — первый тост будет сугубо серьезный…

— А второго вообще не будет, — вклинил Юлий.

— Тем более. Итак — дави подметкой верхнюю ступеньку пьедестала! Стой там многие годы, неколебимо, как скала. Виват!

— А слезать иногда можно? — улыбнулся Юлий.

Они выпили.

Андрей хотел налить еще.

— Нет, — Юлий решительно прикрыл свою рюмку ладонью.

— Ну, тогда так, — Андрей налил себе коньяку. — А ты, как пай-девочка, дуй пиво.

— Пай-девочки пиво не дуют, — сказал Юлий, но послушно наполнил стакан «Жигулевским».

Они снова выпили, поговорили о том, о сем. Как-никак, четыре года не виделись. Андрей, оказывается, работает теперь в КБ. И все еще не женат.

«Зачем все-таки он позвал меня? — думал Юлий. — Ведь не просто так, поболтать? А зачем?».

Но Андрей словно бы вовсе забыл о какой-то цели, о каких- то делах.

— Расскажи про матч, — попросил он.

Юлий рассказал. Кратко. Впрочем, подробней и не требовалось. Андрей все схватывал с полуслова.

— Знаешь, — медленно, как бы раздумывая, произнес Андрей, — ты только не обижайся. Если бы мне когда-нибудь сказали, что ты будешь чемпионом СССР и выступать за границей… Я бы даже не смеялся. Просто подумал бы — чепуха. И все.

Юлий пожал плечами.

Он смотрел в широкое окно. За стеклом текла река, огромная, хлопотливая. Маленький чумазый буксир, тяжело сопя и отдуваясь, тащил длинный караван барж, груженных песком. На полном ходу проскочил белый пароходик на подводных крыльях, изящный и легкий, как балерина.

Спускались сумерки, и на пароходе уже искрились огни. И на всей реке — то тут, то там — вспыхивали белые, желтые, красные и зеленые точечки.

Стая арбузных корок уже отплыла от ресторана и медленно подползала к мосту. Казалось, огромная невидимая сеть, которую держали эти корки-поплавки, вот сейчас запутается между быками.

— А ты помнишь?… — сказал Андрей. — Помнишь, Игнат однажды ляпнул, что через два года я буду чемпионом страны?! Я, а не ты! — Он коротко хохотнул.

Да, это Юлий помнил. Очень хорошо помнил. Игнат (так все звали тренера Игната Васильевича), когда Андрей однажды пропустил тренировку, страшно распалился, при всех наорал на него, и тогда-то вот и заявил…

Всех это поразило: ребята знали — Игнат слов на ветер не бросает.

— Конечно, — сказал Юлий. — Ты был самый талантливый из нас. Аполлон плюс Геркулес.

— Ну уж…

— Да, да, — Юлий чувствовал, что Андрею приятны эти воспоминания. И кроме того, тут не было ни грамма лукавства. Святая правда. — Помнишь, тогда Игнат крикнул, что ты олух и сам не понимаешь, что ты рожден для борьбы, как птица для полета. Так и сказал — помнишь? — «как птица для полета».

Андрей не ответил. Отвернулся к реке и, казалось, внимательно изучает разноцветные бусинки огней.

— А знаешь, Андрей, коль разговор уж так повернулся… Скажи, чего ты вдруг бросил? Как отрубил. Был борец — нет борца…

Андрей оглядел Юлия. Прищурил глаз, будто прицеливался, — давняя его привычка. Долго молчал. Потом спросил:

— Ну, а ты?… Как думаешь? Почему?

— Не знаю… Никто из ребят не знает. Разное болтали. Но точно — никто…

— Да, — Андрей задумчиво чертил зигзаги вилкой по скатерти. — Ты помнишь? Я тогда тренировался, чтоб стать чемпионом Ленинграда…

Да, это Юлий помнил.

— Ну, и результат тоже помнишь? — Андрей усмехнулся. — Чемпионом я не стал.

Да, и это Юлий помнил.

В те дни Игнат то терпеливо-спокойно, то сердито доказывал, что Рагзай халтурит, не всегда соблюдает режим, не выкладывается до конца.

— И понимаешь? Может, я слишком честолюбив? — в раздумье продолжал Андрей. — Не знаю. Но в общем, застряли во мне эти слова Игната. Ну, что я, мол… чемпионом буду. И показалось мне — это уже где-то рядом. Ну, еще немного нажать… Еще… И все. А тут вдруг — стена… Понимаешь? Стена. Тупик. Ну, и честно скажу, — я скис…

«Слишком рано! — хотел крикнуть Юлий. — Слишком быстро ты скис».

Он хотел это сказать, но не сказал. Жалко наносить удар по давнему товарищу. Да и зачем? В спорт Рагзаю уже все равно не вернуться. Чего же теперь махать кулаками?…

— Но я все-таки продолжал тренировки, — сказал Рагзай. — Еще целый месяц…

Он замолчал. Снова чертил черенком вилки узоры на скатерти.

— А потом?

— А потом бросил. К черту! Понимаешь — ни с места. Как проклятье! Как насмешка…

Он швырнул вилку.

«Еще целый месяц! — усмехнулся Юлий. — Ишь! Будто еще пять лет».

И сразу в голове замелькало… Вот он, Юлий, тоже готовится к состязаниям. Когда это? Года три назад. Да, Андрея уже нет…

Потом они с Игнатом подсчитали — так, шутки ради. На тренировках он, Юла, пробежал кроссов примерно шесть тысяч километров. А Рагзай? Уверен — и половины не набегал.

А режим? Этот чертов режим, когда считаешь каждый стакан выпитой воды. Когда порция жареной свинины — недопустимая роскошь. Когда даже в день рождения — бокал шампанского, и все.

Но он опять ничего не сказал Рагзаю. Чего уж бить лежачего?

— Послушай, — сказал Андрей. И опять прищурил глаз, будто прицелился. — Ты, наверно, гадаешь? Чего это я вдруг позвонил тебе, позвал?

Юлий неопределенно пожал плечами.

— Нет, не думай, ничего не случилось. И никаких у меня к тебе срочных дел. Просто увидел вот тебя по телевизору… И, честно скажу, — позавидовал. Да, может, некрасиво, но позавидовал. И захотелось поговорить… Пофилософствовать. Выяснить один вопросик. Простой такой вопросик. О том, справедливо ли устроена жизнь?…

Юлий усмехнулся.

— Нет, вот давай напрямоту, — Андрей глядел на него в упор. — Кто из нас способнее? Кто был… «как птица для полета»? Ну? Я или ты?

— Ты, — сказал Юлий. — Безусловно, ты.

— Так почему же?… — Андрей стукнул кулаком по столу. Рыжеволосая официантка оглянулась. — Так почему же чемпион- ты? А? Как глупо устроена жизнь…

Вообще-то Юлий не любил такие вот «философские» беседы в ресторане. Но тут не сдержался.

— Глупо? Нет, мудро. Очень мудро! — резко ответил он. — Да, ты был талантливее. Но ты предал… Именно… Предал свой талант. Ты смалодушничал… Дезертировал…

Он остановился. Он знал: это жестоко. Но… так, наверно, и нужно. Хоть раз в жизни Рагзаю необходимо услышать о себе все. Все, без утайки.

Юлию хотелось добавить еще одну фразу, любимое изречение Григория Денисовича: «Всякая победа начинается с победы над собой».

Но взглянул на Андрея и замолчал.

Андрей побледнел. Кровь разом схлынула с его лица. Загорелое, оно вдруг сделалось пепельно-серым.

Он молчал, глядел на реку, где все ярче и ярче искрились, переливались зеленые, и белые, и красные, и синие огоньки, целое ожерелье. Хмурился и молчал.

ТЯЖЕЛЫЕ ПЕРЧАТКИ. Рассказы

ОХ, УЖ ЭТИ СТАРИЧКИ!

Владимиру Голубничему - олимпийскому чемпиону.

ладимира Марченко все называли «старичком».

Друзья произносили это слово ласково, с сочувствием, мол, все когда-нибудь такими будем; недруги — холодно и при этом обычно пожимали плечами. О чем, мол, еще толковать? «Старичок» — и этим все сказано.

Даже в газетах, и то его называли так, и лишь иногда, для разнообразия и в торжественных случаях величали «ветераном».

А было Володе Марченко тридцать четыре года.

Но он уже привык, и сам тоже считал себя «старичком».

Таковы жестокие законы большого спорта. Ему подавай юных. И только юных.

И вот сейчас, лежа на раскладушке под трибуной олимпийского стадиона в Мехико, Владимир Марченко снова мысленно говорил себе: «Ну, «старичок», поднатужься».

Да, сегодня надо было обязательно «выложиться». До предела. И даже немного больше. К тому было много важных причин.

Ну, во-первых, это была его последняя Олимпиада. Нечего глаза закрывать. Он уже участвовал в двух Олимпиадах, в Риме и Токио. Это — третья. Пора и честь знать. Уступи место молодым.

Да и на эту Олимпиаду он прорвался с трудом и обидой. Да, главное, — с великой обидой. Даже сейчас, когда он уже находился в Мехико и вот-вот должен принять старт, даже сейчас при воспоминании о той обиде у него перехватывало горло.

Отборочные состязания по спортивной ходьбе проводились на юге, в Цахкадзоре. Все знали: в Мексику поедут трое, показавшие лучшие результаты. Все правильно. Все справедливо.

На старт «двадцатки» [5] вышло семеро. Шесть молодых и он. О, как не хотели допускать его к отборочным Михаил Васильевич, старший тренер, два раза уговаривал. Зачем, мол, тебе, «старичку», срамиться?! Что можешь ты противопоставить молодым, жадно рвущимся к победе и славе?

Но Марченко был упрям. И знал, что он может противопоставить. Выдержку. Опыт. Зрелость.

Но он не стал говорить об этом Михаилу Васильевичу. Марченко понимал: его, трехкратного чемпиона страны, серебряного призера в Риме и бронзового — в Токио, обязаны допустить к отборочным. И ему, «старичку», хоть и со скрипом, но все же разрешили принять участие.

Результат оказался неожиданным для тренеров: «ветеран» пришел первым.

Марченко радовался: теперь билет в Мехико обеспечен. Но, оказалось, рано он торжествовал. Тренеры ведь тоже люди. И у них тоже есть самолюбие. Как же так?… Получалось — Марченко подрывал их авторитет. Несмотря на все их печальные прогнозы, взял да и занял первое место.

Тогда собрался тренерский совет. Заседал он почти два часа. И было решено: Марченко в Мехико все-таки не посылать.

Тренеры считали: Марченко победил случайно. Просто молодые не очень старались, экономили силы для будущих решающих боев, а Марченко жал на всю железку, ему ведь терять было нечего.

«Пошлем молодых, талантливых, перспективных, — решил тренерский совет. — А Марченко все равно уже на излете».

Вот так… Хоть плачь, хоть смейся.

Впрочем, Марченко не плакал и не смеялся. Он рассердился.

«Ну, нет!» — сказал себе Марченко.

И помчался в Москву. Пошел к самому высокому начальству. Разговор длился всего пять минут. Несправедливое решение, конечно, отменили. Но обида… Обиду не отменишь.

…Марченко повернулся на скрипящей раскладушке. Постарался отвлечься от этих грустных воспоминаний. Сейчас, накануне старта, они ни к чему. Совсем ни к чему.

«А раздевалка хорошая», — подумал он, лишь бы думать о чем-нибудь другом.

Раздевалка и впрямь была отличная. Главное — кондиционированный воздух. Здесь, в знойном Мехико, он, скажем прямо, был кстати.

Марченко скосил глаза: тут, же рядом, на соседней раскладушке лежал Степан Хмелюк, двукратный чемпион страны.

Хмелюк лежал на боку, лицом к Марченко. Глаза у Хмелюка были закрыты. Но Марченко знал — Хмелюк, конечно, не спит.

Перед стартом не очень-то разоспишься. Для этого нужны не нервы — канаты. Впрочем, говорят, есть такой многоборец, Сысоев, — умудряется крепко-накрепко спать в перерыве между номерами. Тренеру даже приходится следить, чтобы Сысоев не проспал свой выход. Ну, да как-то не верится. Байка, наверно.

Лицо у Хмелюка было спокойным. Длинные русые волосы, растрепавшись, сбились на щеку.

«Модный парень», — подумал Марченко, глядя на эти длинные, как у девицы, шелковистые волосы.

Сам он был лыс. И, к сожалению, лысина все росла. Похоже, скоро наползет уже на лоб.

«Модный. И красивый», — мысленно добавил Марченко.

Почему-то вспомнилось, как на олимпийской тренировочной базе, в Цахкадзоре, какая-то молодая, удивительной красоты армянка с ходу влюбилась в Хмелюка. Да как! В Цахкадзоре была строжайшая дисциплина. Посторонних на базу не пускали. Ни за какие коврижки. Так эта армяночка приезжала каждый день откуда-то издалека, и у «шлагбаума», который намертво отрезал тренировочный комплекс от всего мира, — у этого «шлагбаума» она каждый вечер подолгу ждала Хмелюка.

Спортсмены — ребята острые, задиристые — сперва посмеивались, острили, ежевечерне видя ее у сторожевой будки, но потом поняли — тут дело серьезное — и умолкли, пораженные ее настойчивостью, силой этой внезапной любви.

…Лежа на раскладушке, Марченко молча глядел на Хмелюка.

Нет, Марченко не боялся его и не считал себя слабее. Но одно было неоспоримо: Степану — двадцать три. Да, как раз недавно, в мае, стукнуло двадцать три.

«А тебе, черту лысому, — тридцать четыре».

Цифры убедительные, тут не поспоришь.

В разных статьях и очерках о спортсменах часто пишут: «На поле они — противники, а в жизни — друзья». Но нет, положа руку на сердце, — Марченко и Хмелюк друзьями не были. И вообще, честно говоря, журналисты, пожалуй, перестарались, создав эту кочующую из книги в книгу расхожую легенду о друзьях-соперниках. На деле все куда сложней. Попробуй-ка по-настоящему дружить с человеком, который всеми силами, всем сердцем своим, всем нутром и днем и ночью только и стремится свалить тебя, победить, занять твое место на пьедестале почета.

По правде говоря, многое не нравилось Марченко в Хмелюке. И особенно — его смех. Смеялся Хмелюк как-то мелко, отрывисто. Будто икал.

…Старт дали на стадионе. На огромном олимпийском красавце стадионе, гордости Мехико. Группа ходоков сразу взяла хороший темп и тесной кучкой заторопилась к выходу со стадиона.

Впереди — двадцать километров труднейшего пути. Финиш — тоже на стадионе. Сюда они вернутся часа через полтора, но вернутся уже не тесной группкой. О, нет! В пути они растянутся длинной цепочкой. И будет эта цепочка не сплошной, а с разрывами, зияющими как огромные дыры. Да и все ли вернутся сюда?! Двадцать километров по такой жарище! И в таком темпе…

Марченко шел где-то в середине группы. Они быстро прошли по улицам города как бы в сплошном живом коридоре. Стены этого многотысячного людского коридора все время пучились и готовы были прорваться вовнутрь — и, конечно, прорвались бы, обрушились, зажали эту маленькую стайку ходоков, если б не полицейские и солдаты. Взявшись за руки, они своими спинами сдерживали натиск лихорадочной толпы болельщиков, оттирали наиболее напористых назад.

Едва только вышли за пределы города, группа стала «рваться». И вскоре Марченко увидел: впереди Степан Хмелюк.

Вчера на последней установке так и было решено. Тренеры знали: Хмелюк силен своим равномерным, мощным ходом на дистанции. Он двигался, как локомотив. Могуче и бесперебойно. Но вот сильного финишного рывка у него обычно не получалось.

Старший тренер предложил план, который был одобрен всеми. Хмелюк сразу вырывается вперед. Идет равномерно в хорошем темпе. Так, с отрывом, он проходит почти всю дистанцию. А уж там, на финише, пусть наиболее «взрывные», мексиканец Мигуэль Медраса, француз Жорж Кендуль, попытаются достать его. Вряд ли удастся…

— Ну, а два других члена нашей команды, — Михаил Васильевич посмотрел на Марченко и Костюковича, — должны помочь своему товарищу…

Марченко кивнул. Да, конечно. Но обидно все же, что старший трёнер и сейчас делает ставку только на Хмелюка. Впрочем, Михаил Васильевич и не скрывал этого и даже в интервью сказал, что реальные шансы на золото — из советских — только у Хмелюка. Что ж, может быть и так… А все-таки обидно.

Тут же на совещании обговорили и другие варианты. Старались наперед угадать все наиболее возможные ситуации на дорожке. Но разве все предусмотришь?!

Договорились: если Хмелюку не удастся захватить лидерство, Костюкович на двенадцатом километре сделает сильный рывок и взвинтит темп до предела. Конечно, наиболее сильные рванутся за ним, не желая отпускать советского скорохода. А такие рывки даром не проходят. Собьют дыхание, добавочное нервное напряжение… Все это скажется.

Костюкович кивнул. Да, он согласен. Его приносили в жертву. Ну, что ж. Это было правильно. Во имя команды. А у самого Костюковича шансов все равно никаких. Выше восьмого-девятого места ему ни за что не подняться.

Тут, я чувствую, необходимо сделать примечание. Читатель — не спортсмен — может, чего доброго, подумать, что такой вот предварительный «сговор» — это что-то нехорошее, нечестное.

Нет, неверно. Все это вбирается в одно емкое слово «тактика». И в любом виде спорта, перед каждым ответственным выступлением, всегда обдумывается тактика. Всеми командами, во всем мире. Это вполне в рамках правил и ничего «некрасивого» тут нет.

…Итак, уже на третьем километре Хмелюк захватил лидерство. Он шел мощно и напористо, и за ним, группками и поодиночке, двигались другие скороходы.

Едва вышли за город, шеренги зрителей сильно поредели.

Надо честно признать: ходьба — не очень-то популярный вид спорта. Это тебе не футбол! И не хоккей!

Идут скороходы (для непривычного глаза) как-то странно. Неестественно. И некрасиво. Вперевалку. И словно колченогие.

Ноги ступают напряженно. Все суставы вихляют. А в тазу ноги прямо-таки выворачиваются. Словно танцуют какой-то немыслимый сверхмодный пляс.

Да и вообще, спортивная ходьба — какая-то ненатуральная. Ходоки спешат изо всех сил. Торопливо работают руками и ногами. Пот заливает им глаза.

Но, если спешишь — беги! Однако тут-то и загвоздка: бежать ходоку нельзя. Ни в коем случае. Запрещено. Если скороход побежит, судья снимет его с состязаний.

Вот и требуется — спешить, но шагом. Есть четкие правила: у ходока стопа должна быть прямой и верхняя часть туловища- тоже прямой. И специальные «судьи по стилю» все время следят за этим.

Марченко шел восьмым. Впереди — вслед за Хмелюком — шагал бельгиец Франсуа Килек, рядом француз Кендуль и четвертым — Мигуэль Медраса.

О, этот Медраса! За него сегодня болели больше всего. Еще бы! Медраса — мексиканец. И один из лучших скороходов мира. Все местные патриоты знали, что сегодня у их соотечественника, у их мексиканца, есть реальные шансы завоевать золотую медаль. А хозяева Олимпиады прекрасно сознавали хоть и горькую, но, к сожалению, истину: в других видах спорта шансов на золото у них мало.

Поэтому-то и бесились трибуны, когда на старте появился Медраса. Болельщики орали, выли, стреляли в небо.

Но чаще всего трибуны дружно скандировали одно слово:

— Ка-пи-тан!

— Ка-пи-тан!

— Ка-пи-тан!

Иностранцы — и спортсмены, и болельщики — переглядывались: «капитан»? Что за «капитан»?

Они не знали, что этим трибуны как бы напоминали полицейскому офицеру Мигуэлю Медрасе: не забудь, начальник полиции обещал тотчас присвоить тебе звание капитана. Если, конечно, ты придешь первым.

Марченко шагал тем же темпом, как на отборочных, в Пахкадзоре. Он знал: этот темп достаточно высок. И в то же время — привычен ему. Такой темп он выдержит все двадцать километров. Можно было бы и ускорить ход, но…

«А вдруг тогда не дотяну? Нет, нет…».

И жара к тому же. Непривычный сухой зной.

«Как в духовке, — подумал он. — Да, точно, как в духовке. Градусов тридцать пять. А то и все сорок».

Клочки мыслей не мешали ему стремительно двигаться. Руки и ноги, казалось, сами, без участия его воли, его сознания, делали свою привычную работу. Они мелькали, как шатуны: туда — обратно, туда — обратно.

Вскоре он передвинулся на седьмое место, потом на шестое…

«Давай, давай, «старичок», — иногда мысленно подстегивал он себя. — Это ведь твой последний… Последний, решительный…».

Да, о чем бы он ни думал, где-то в глубине он все время помнил: нынешняя Олимпиада — его последнее выступление. Все. Он свое сделал. Да, сделал.

Но хорошо бы на прощанье громко заявить всем, всему миру:

«Да, я ухожу. Тридцать четыре — это тридцать четыре.

Я еще не слаб. Но ухожу. Прощайте!».

Однако такое заявление по-настоящему прозвучит лишь с верхней ступеньки пьедестала.

Именно оттуда, с той сверкающей высоты, он мысленно скажет всем, всем, и главное, самому себе эти простые слова.

И, может быть, тогда будет не так больно оставить Большой спорт. Оставить навсегда…

А шоссе по-прежнему, как бесконечная река плыло под ним. Асфальт, казалось, дымился и плавился. Однако ноги все так же энергично отмеривали по этой пылающей дороге одну сотню метров за другой.

Маленькая белая шапочка с большим зеленым пластиковым козырьком должна была охранять голову от солнца. Но разве может такая легкая шапочка защитить от яростных лучей?! Они прошивали ее насквозь.

Мелькнул знак: «Восемь километров».

Марченко обошел еще одного соперника.

Впереди теперь оставались четверо. Четверо, во главе со Степаном Хмелюком.

И тут Марченко вдруг увидел…

Хмелюк уже не был лидером. Его окружили, захлестнули в «петлю». Три скорохода — двое французов и мексиканец Мигуэль Медраса — плотно «обложили» со всех сторон Хмелюка. Один оказался перед ним, двое — с боков.

Хмелюк очутился в плену. Эти трое теперь диктовали ему свою волю, свой темп. Они командовали парадом.

И вырваться из такой «петли» совсем непросто. Очень даже непросто. Конечно, Хмелюк может замедлить ход и дать всем троим, всей «петле», уйти вперед. А потом догнать их и обойти. Но — попробуй… Отстать-то отстанешь, а догонишь ли?…

… А рвануться вперед, уйти из кольца Хмелюк не мог. Впереди загораживал ему дорогу Кендуль. А обойти этого крепыша-француза мешают двое других, справа и слева.

Да, «петля»…

Марченко еще немного нажал и пристроился сзади к этой группе.

Теперь их было пятеро: Хмелюк, окруженный со всех сторон тремя иноземцами, и чуть сзади — Марченко.

Так они и шли.

Темп был неплохой: он не давал остальным, отставшим достать пятерку лидеров. И все-таки этот темп был чуточку ниже того, каким должен был идти Хмелюк.

Чуточку послабее — в этом был весь секрет.

И Марченко сразу понял замысел соперников.

Все они знали: Хмелюк — претендент номер один. Основной конкурент в борьбе за золото. Главное — сдержать Хмелюка, не дать ему оторваться. И так, в «петле», повести его до восемнадцатого или даже девятнадцатого километра. А там — совершить рывок.

Кто самый быстрый — тот и победит.

О, это был хитрый расчет! Они прекрасно знали, что именно финиш — слабое место Хмелюка. Вернее, не слабое, он финиширует четко и даже «прибавляет» на финише. Но все-таки Хмелюк не из тех спортсменов, у которых на финише, словно чудом, вдруг вырастают крылья. И они, эти скороходы, после неимоверно трудного, изнурительного пути, измотанные, чуть не падающие от усталости, вдруг находят где-то в глубине своего существа какие-то скрытые резервы сил и резко увеличивают скорость.

Марченко шагал за этой четверкой.

«Ловко, — подумал он. — Да, эти французы и мексиканец — ребята не промах».

Так они и шли. Весь десятый километр. И одиннадцатый…

«А что?! — подумал Марченко. — Очень даже неплохо…».

Вообще-то говоря, все это было ему на руку. Сам Марченко всегда славился отличным финишем. Ну, что ж! Пусть они все так и идут. Да, так и идут. Тесной группкой.

А на финише — поборемся. Еще посмотрим кто кого.

Ноги его по-прежнему часто-часто мелькали над асфальтом. Он старался не глядеть на дорогу. Переводил глаза то на запыленные кусты, какие-то незнакомые, с мягкими длинными иглами, то на полицейских и солдат, через каждые сто метров расставленных вдоль всей трассы.

«Нет, — вдруг сообразил он. — Не годится».

Он четко представил себе — вот до финиша остался километр. И они пятеро. Что тогда?

Все рванут. Из последних сил.

Хмелюка надо сразу исключить. Он на затяжной рывок не способен. Значит?… Значит, останется он, Марченко, и против него — трое. Да, конечно, финиширует он неплохо. Но может ли поручиться, что обойдет всех троих? И Медрасу? Тот ведь блестяще финиширует…

«Поручиться?» — Марченко на ходу устало усмехнулся.

А разве в спорте вообще можно за что-либо поручиться?

Тем-то и привлекает спорт — своими неожиданностями. Непременными сюрпризами.

«Ты, «старичок», эти увертки брось, — вдруг рассердился он сам на себя. — Решай, что делать?».

Но тут он вспомнил. Ведь вчера с тренерами… Да, вчера как раз и договорились…

Если Хмелюк не станет единоличным лидером — Костюкович на двенадцатом километре предпримет сильный спурт. Сильнейший. Такой, чтобы потащить за собой всех, расстроить все планы, сбить все расчеты.

И вот как раз начинается двенадцатый километр…

Что ж! Подождем. Где Костюкович? Сможет ли он рвануть? Хватит силенок?

А дорога пылала по-прежнему. И на вылинявшем прозрачном небе как назло ни облачка. Сухой, палящий зной.

«Духовка, — опять мелькнуло у Марченко. — Настоящая духовка».

Все в том же темпе, держась почти вплотную за лидерами, Марченко шагал и шагал.

«А нынче достанется врачам», — подумал он.

Да, по такой жарище не все осилят двадцатку. Можно заранее сказать — не один и не два упадут на дороге, сраженные усталостью и свирепым солнцем.

Марченко прошел мимо нескольких громкоголосых, ярко одетых парней и девиц. Смеясь и что-то весело крича, они зачерпывали кружками воду из ведра и обливали проходящих мимо спортсменов.

Марченко охотно подставил голову. Но струя плеснула мимо, на руку и плечо. И все-таки было приятно. И майка на боку намокла, — тоже хорошо, теперь она хоть чуточку холодила. Правда, очень недолго. На этой жарище уже через минуту майка высохла как под утюгом.

Ветерок бы!

Но ветра не было. Под шапочку, на затылке, у Марченко был подсунут за один конец носовой платок. Обычно на ходу он вьется, трепещет, обвевает шею и плечи. Но нынче и этот испытанный прием не помогал.

«Где же Костюкович?».

Марченко не терпелось узнать это. Непременно. Он не удержался и, когда шоссе делало крутой поворот, на миг обернулся на ходу. Хоть и не рекомендуется это, но надо же знать, где Костюкович?

Шоссе позади было пустым. Только вдали, метрах в ста за ним, шел кто-то. В зеленой майке и зеленых трусах. Нет, это не Костюкович. А дальше — опять разрыв. И лишь спустя метров восемьдесят — еще трое. Но и среди них, кажется, Костюковича нет. Впрочем, тут Марченко был не уверен. Может быть и ошибся. Но все равно. Если Костюкович в той троице — далеко… Не достанет.

«Так, — подумал, Марченко. — Такие пироги…».

Да, все было ясно. Предельно ясно. Костюкович помочь уже ничем не сможет.

В хорошем темпе Марченко вместе с четверкой лидеров одолел тринадцатый километр. И четырнадцатый…

Шагать вот так, почти вплотную за спинами четвёрки, было удобно.

Главное — нервы отдыхают. Не надо ничего изобретать, придумывать. Тебя ведут. Темп тебе задан. Ты только аккуратно тянись за лидерами — и все. А там, ближе к финишу, — вот там сделаем бросок. Еще посмотрим кто кого…

«Еще посмотрим, еще посмотрим», — в такт шагам мысленно повторял он.

Но тут же сердито оборвал себя.

«Опять? А Хмелюк? Надо же что-то делать?!».

Но предпринимать ничего не хотелось. Все его нутро противилось этому. Так ладно, так бездумно шагалось за спинами этой четверки.

Шагай за ними и шагай…

Так экономились силы и нервы. А они еще, ой, как пригодятся. Его многолетний опыт подсказывал, что финиш будет жестокий. Тут-то и скажется каждый сэкономленный киловатт энергии.

«Не киловатт — джоуль», — поправил он себя.

Марченко кончил медицинский и работал на «скорой помощи», но со школьных лет любил физику. И иногда даже считал, что, наверно, ошибся в выборе профессии.

«Ну, думай!» — снова подтолкнул он себя.

Собственно говоря, было всего два варианта. Или — продолжать идти, как сейчас, ничего не меняя, и постараться выиграть на финише.

Или… Или, выбрав удобный момент, сделать сильный рывок. Такой, чтобы хоть на время обойти всю четверку. Тогда, конечно, лидеры кинутся за ним. И «петля», захлестнувшая Хмелюка, сразу лопнет…

Марченко нахмурился. Честно говоря, второй вариант был ему не по душе. Совсем не по душе.

На этот бросок надо израсходовать уйму сил. Это — раз. И, во-вторых, в бой снова вступит Хмелюк.

А у Марченко с Хмелюком были старые счеты. И сегодня обязательно требовалось обойти Хмелюка. Непременно.

Ведь это он, Хмелюк, в Цахкадзоре ехидно острил, что Марченко пора уже о пенсии думать, а не о состязаниях.

Это он, Хмелюк, в прошлом году, опередив Марченко на чемпионате страны на четыре секунды, всего на какие-то жалкие четыре секунды, авторитетно заявил корреспонденту «Комсомольской правды», что «для ветерана Марченко второе место- большой успех». Так и было напечатано: «…для ветерана… большой успех».

И вообще, честно говоря, этот молодой красавчик давно уже действовал Марченко на нервы. И своим безмерным честолюбием, и своим икающим смехом, и даже своими длинными шелковистыми волосами.

Если бы сегодня шло первенство страны, Марченко и не подумал бы рвать петлю! Еще чего?! Пусть Хмелюк висит в ней, хоть до завтра.

Но это была Олимпиада. А он и Хмелюк, да, оба они — из одной команды, советской.

И вот это все меняло.

«Ну, ладно, «старичок». Хватит размышлять, — приказал он себе. — Действуй!».

Он стал на ходу постепенно передвигаться к правой обочине.

Вся четверка лидеров плотной группой шла по середине шоссе, чуть ближе к левому краю.

Вот так, заняв, наконец, удобную позицию справа, чтобы четверка не заслонила ему путь, он сказал себе: «Ну?!».

И тут же резко «прибавил». Сперва казалось — ничего ему не добиться. Он жал изо всех сил, а четверка по-прежнему была впереди. Правда, расстояние между ними сокращалось, да, сокращалось, но как?! Медленно-медленно. Каждый отвоеванный сантиметр стоил невероятных усилий.

В судейской машине, ползущей сразу за группой лидеров, тотчас почувствовали: происходит что-то новое, что-то серьезное.

Двое судей насторожились, пристально следили за Марченко. Не перешел ли его шаг в бег? Не отрываются ли сразу обе его стопы от земли?

А Марченко двигался этим новым темпом. Руки и ноги его мелькали теперь так стремительно, что за ними даже трудно было уследить.

Это был предел. Больше Марченко увеличить скорость не мог. Ни за что. И так ему казалось, — сейчас, вот сейчас он упадет. Грохнется прямо на асфальт, не в силах даже передвинуться на мягкую, поросшую травой обочину. И все. И тут же умрет.

Он все же поравнялся с четверкой лидеров. И постепенно даже стал обгонять их.

Все они двигались очень быстро. Но Марченко казалось, что он почти стоит на месте. И все-таки лидеры помаленьку уплывали назад. Еще назад. Еще…

И вот Марченко впереди. Теперь перед ним — никого. Только серая лента асфальта да изредка по бокам этой ленты — отдельные фигурки полицейских, зрителей, прохожих.

А дальше все произошло, как он и ожидал. Как только Мигуэль Медраса увидел впереди себя вдруг возникшую спину, — он заволновался.

А когда эта спина стала постепенно удаляться, Медраса не выдержал.

Достать! Немедля достать этого нового лидера!

Медраса рванулся в погоню. Вслед за ним совершил рывок и француз Жорж Кендуль.

Кольцо вокруг Хмелюка сразу распалось.

Долго поддерживать предложенный им самим бешеный темп Марченко, конечно, не мог. Вскоре он сбавил скорость.

Но цель была достигнута.

Хмелюк сперва даже не поверил. Эта петля, плотно, как удавка, сжавшая его горло… Эта дьявольская петля вдруг разжалась. Разжалась сама собой, без всяких его усилий.

Он сперва даже не понял, что произошло.

Но тотчас, опомнившись, поспешил выскочить из мышеловки. Впрочем, мышеловка уже была сломана.

Быстро перейдя на свой излюбленный темп, Хмелюк ринулся вперед.

А Марченко шагал, тяжело дыша. Сердце неровными резкими толчками стучало где-то у самого горла. Ноги заплетались.

Да, такие рывки даром не проходят!..

«Ничего… Ничего, — на ходу твердил он сам себе. — Войдем в колею… В колею…».

Пот заливал ему глаза. Тяжелые капли бороздили щеки и срывались с подбородка…

Вот его достал Медраса. Достал и обошел…

Вот мимо, уверенно и четко, прошагал Хмелюк…

«Ничего, ничего…» — повторял Марченко.

…Финишировали они на стадионе. Первым показался в воротах Хмелюк. Предстоял еще целый круг по стадиону — четыреста метров.

Хмелюк шагал мощно и уверенно, а рядом с ним — никого.

Трибуны ахнули.

А Медраса? Где же их любимец, их Медраса?

Только метрах в восьмидесяти за Хмелюком показались сразу два спортсмена: Марченко и Медраса.

Видно было — оба они крайне измотаны.

Дышал Медраса с хрипом, на ходу его заносило, шатало из стороны в сторону как пьяного. Но он с дьявольским упорством шел вперед.

Марченко тоже двигался из последних сил. Да, тот проклятый рывок… Он, конечно, даром не прошел. Правда и Медрасе он дорого обошелся.

— Медраса! — взвыли трибуны.

Зрители повскакали с мест. Кричали, свистели, что- то требовали дружным хором.

— Ка-пи-тан!

— Ка-пи-тан! — опять стали скандировать на одной из трибун.

Казалось бы, борьба за первое место кончилась. Хмелюка уже, конечно, не достать. И спор может идти только за серебро и бронзу. Но истошный рев трибун, очевидно, вдохнул какие- то новые силы в Медрасу.

Он усилил ход.

Это было почти невероятно. Он рванулся так яростно, будто всерьез надеялся достать Хмелюка.

Трибуны, казалось, сейчас обрушатся. Сто тысяч зрителей молотили ногами по стенам, орали. Где-то наверху надрывалась пронзительная труба, громыхали трещотки, дико взвыла пожарная сирена.

Медраса рвался вперед.

Он шел, почти теряя сознание. Но все-таки шел.

Однако, несмотря на все усилия, он почти не отрывался от Марченко.

И вдруг… Марченко увидел: Медраса не удержался. Его согнутые в коленях ноги замелькали в воздухе. Он бежал!

Да, да, Медраса не шел — бежал. Он явно нарушал правила.

Судья двигался возле него.

«Сейчас будет отмашка», — мелькнуло у Марченко.

Да, сейчас судья, конечно, выкинет красный флажок — предупреждение. И если Медраса сразу же не перейдет на шаг — он будет тотчас снят с состязаний.

Но судья почему-то медлил.

Вид у него был растерянный и жалкий.

Судья — австриец Бергмен — видел, отлично видел, что Медраса бежит. Но как мог он, Бергман, дисквалифицировать Медрасу?! Любимца мексиканцев?! Судья знал — его разорвали бы, смяли, задушили тут же, на стадионе.

«Спокойно, спокойно», — твердил себе Марченко.

Главное было — не поддаться соблазну и не побежать вслед за Медрасой. Уже его-то, Марченко, судья снял бы немедленно. И все. И конец.

Медраса бежал недолго. Силы покинули его и он снова перешел на шаг.

Догнать Хмелюка он, конечно, не смог.

Однако от Марченко Медраса все-таки оторвался.

Так они и финишировали. Первым — Хмелюк, вторым — Медраса, третьим — Марченко.

…Вскоре они уже стояли на пьедестале почета.

И опять сверкало высокое, прозрачное, чуть зеленоватое небо. И переливался всеми красками красавец стадион.

И шумели, ликовали трибуны, поздравляя победителей.

«Вот и все, «старичок», — думал Марченко. — Вот и завершился твой путь. Все. Конец».

Он оглядывал многотысячные ряды зрителей и словно бы прощался с ними. Навсегда.

«Бронза — это, конечно, тоже неплохо, — думал он. — Но могло бы быть и серебро. Или даже золото. Да, наверно, могло бы — если б не тот рывок…».

Но нет, он не жалел. Рывок был необходим. Все правильно.

Обидно только, что этот красавчик Хмелюк стоит на верхней ступеньке, машет рукой и улыбается во весь рот. Хорошо еще — не смеется своим икающим смехом.

Наверно, так ничего и не понял. И еще, чего доброго, заявит корреспондентам: «Для ветерана Марченко и бронза — большой успех».

А что?! С него станет. Так и заявит.

Но Марченко ошибся. Вечером Хмелюк подарил ему фотографию. Они, втроем, на пьедестале. И внизу было написано:

«Иногда бронза дороже золота. Степан Хмелюк».

ЗНАМЕНИТОСТЬ

надвигалось первенство города. Надвигалось весомо, неотвратимо, как стотонный товарный состав. Всем — и участникам, и тренерам, и судьям — казалось: с каждым днем даже воздух становился все гуще, все спрессованней, будто и его сжимала до десятков атмосфер эта грозно наползающая тяжесть.

Но чемпион города Григорий Гродзенчук был спокоен.

Уже трижды завоевывал он это почетное звание. Трижды подряд. И сейчас, — пусть это звучит некрасиво, слишком самонадеянно, но, честно говоря, он не сомневался, — и сейчас, четвертый раз, придет к финишу первым.

Эта ровная спокойная уверенность, не покидала Гродзенчука вплоть до той минуты, когда пришла телеграмма о приезде в Свердловск ленинградского лыжника Владимира Вишняка.

Подумать только! Сам Вишняк! Знаменитый Вишняк завтра примет участие в состязаниях. Правда, ленинградец пойдет «вне конкурса», но все-таки…

Очень хотелось не уступить ему. Да, обойти знаменитого аса… Это было бы здорово.

После телефонного звонка, когда инспектор Васильев сообщил ему о телеграмме Вишняка, Гродзенчук неторопливо опустился на диван и прикрыл глаза.

«Ну, честно… Боишься?».

Он на минуту задумался, как бы вслушиваясь в себя. Дотошно, придирчиво, как доктор.

И так же прямо ответил: «Нет. Не боюсь…».

И впрямь — страха не было. Но нервы напряглись, мысли стали резче, отчетливей. Да, приезд Вишняка все усложнял. Очень усложнял.

Гродзенчук долго просидел вот так, задумавшись. Потом вскочил и помчался в библиотеку.

Пожилая библиотекарша выложила перед ним целую груду подшивок старых спортивных газет и журналов.

Гродзенчук стал торопливо листать их. Страницы от времени сделались хрупкими, ломкими. Они словно даже утолщились. И посерели. Когда их переворачивали, страницы слегка похрустывали.

Гродзенчук искал какую-нибудь статью или заметку, пусть даже крохотную, об особенностях хода Вишняка, о его тактике и тренировках. Не терпелось хотя бы заочно познакомиться с завтрашним противником.

Но ветхие страницы умалчивали об этом.

Вот снимок: Вишняк после всесоюзных соревнований в Кавголово держит хрустальную вазу.

Черный свитер чемпиона еще покрыт кое-где сверкающей снежной пыльцой. Прядь волос выбилась из-под шапочки и прилипла ко лбу. Короткая подпись — в торжественном «юбилейном» тоне.

А вот еще фото: Вишняк с сынишкой. Карапузу лет пять, не больше. Но он тоже на лыжах. И точно в такой же прорезиненной штормовке, как отец. И на груди — тоже номер. Забавный снимок. Малыш — копия отца. И. держится внушительно, уверенно. Будущий чемпион.

Взяв у библиотекарши несколько журналов, Гродзенчук поехал в горком физкультуры.

Горком помещался в старинном двухэтажном особняке. Быстро взбежав по лестнице, Гродзенчук вошел в зал.

Когда-то в этом белоснежном зале, вероятно, танцевали мазурки и полонезы. Теперь вдоль стен стояло штук пятнадцать разноместных и разнокалиберных письменных столов.

Тут было, как всегда, людно.

Двое судей проверяли кипу лежащих на столе белых матерчатых нагрудных номеров. Инспектор Васильев спорил с кем-то по телефону, требуя, чтобы срочно привезли крепления и какие-то четыре свитера. В другом углу на двух сдвинутых стульях высилась целая гора пухлых боксерских перчаток.

— Полюбуйтесь! — Гродзенчук кинул на стол раскрытый журнал.

Демидов — студент, совсем недавно выдвинувшийся в первую тройку города, — взял журнал.

Это был новогодний номер. Целый разворот занимали дружеские эпиграммы и шаржи.

— «Скоростные машины XX века!» — прочитал Демидов броский заголовок и насмешливо гмыкнул. На снимке фотограф искусно смонтировал Вишняка на лыжне и рядом — гоночный автомобиль.

Лыжники, тренеры и судьи дружно рассмеялись.

Гродзенчук сухо и даже чуточку обиженно заметил:

— Вишняк — чемпион страны…

— Бывший чемпион, — спокойно поправил Демидов. — Бывший! Ленинградец и впрямь классно бегал… Лет шесть назад.

Демидов был коренастый, плотный, и Гродзенчук с высоты своих почти двух метров невольно поглядывал на него «свысока».

Вот и сейчас Гродзенчук глянул на студента сверху, усмехнулся:

— Вишняк и теперь тебя на целую минуту обойдет!

Демидов прищурился. Гродзенчук уже давно приметил, что когда Демидов сердился, у него всегда суживались глаза.

— Увидим! — сказал Демидов. И укоризненно добавил: — Эк тебя разобрало-то… Вот невидаль — бывший чемпион приехал. Коленки задрожали.

Ничего не ответив, Гродзенчук ушел. Взволнованный, он стремительно пересек двор, делая такие большие шаги, словно все время переступал через лужи.

«Коленки задрожали», — выйдя на улицу, передразнил он Демидова. — Нет, у меня-то коленки в порядке. А вот ты — хвастун. Тебе что?! Конечно, и не собираешься всерьез бороться с Вишняком. А я — как-никак чемпион города — должен не спасовать перед гостем».

Сидя в трамвае, Гродзенчук мысленно продолжал спор с Демидовым, хотя сам чувствовал, что несправедлив к парню- способному, волевому лыжнику. Но уж больно обидел его упрек.

Трамвай, завернув за угол, медленно покатил вдоль длинных заводских корпусов.

Гродзенчук тотчас отыскал окна лаборатории, где он работал. В трех из них сиял ослепительный свет, будто там был установлен мощный прожектор или шла электросварка. Сквозь стекла были отчетливо видны белые сверкающие столы и переборки, установленная рядами химическая посуда, белый халат лаборантки.

«Трудятся», — подумал Гродзенчук.

Сам он был в отпуску. Гродзенчук всегда отдыхал зимой. Вот когда досыта набегаешься на лыжах! Кстати, это очень устраивало и его сослуживцев, которые любили брать отпуск летом. А всем сразу отдыхать невозможно.

Проезжая мимо лаборатории, Гродзенчук вспомнил, как недавно у него проходил практику Демидов.

«Все-таки самонадеянный парень», — подумал он.

Студенты обычно берут темы уже разработанные, несложные, а этот выбрал такую, что и для диссертации под стать. Профессор Немчинский сказал: «Пытливый, самостоятельный ум!».

«Нет, не пытливый, — мысленно возразил Гродзенчук. — Просто дерзкий».

И опять всплыли прищуренные сердитые глаза Демидова, и это обидное — «коленки задрожали».

Придя домой, Гродзенчук снял со стеллажа кляссер и принялся разглядывать недавно приобретенные марки.

Это уже стало у него привычкой. Когда волновался, когда что-то не клеилось — всегда брался за свою коллекцию. Марки отвлекали, успокаивали.

Он собирал их с детства, как многие мальчишки. Но мальчишек эта болезнь настигает в определенном возрасте и обычно быстро проходит. Как скарлатина или корь. А у Гриши Гродзенчука — осталась. И, вероятно, уже на всю жизнь.

С годами коллекция сильно разрослась. И теперь инженер- химик Григорий Гродзенчук делил себя на три части: лаборатория, лыжи, марки.

Но сегодня и марки плохо помогали. Он разглядывал в лупу новую треугольную негашеную Гвинею, а в голове настойчиво билось: «Вишняк…».

Как обойти знаменитого чемпиона?

Осторожно, пинцетом достал из кляссера «Монну Лизу» (он недавно с большим трудом раздобыл ее), стал переклеивать редкую марку в альбом, а в мыслях по-прежнему: «Вишняк…».

За окном серело небо. Скучное, словно насквозь пропыленное. Как назло, зимний денек был не по-уральски хлипкий, сырой. Тридцать километров по раскисшему снегу… Как лучше преодолеть их?

«И Павла Игнатьевича как нарочно нет…» — уже в который раз мелькнуло у Гродзенчука.

Тренер мог бы подсказать, дать дельный совет.

Но Павла Игнатьевича несколько дней назад вызвали в Москву. Всесоюзное совещание тренеров и судей.

«Вот умники, — подумал Гродзенчук. — Совещание — так обязательно в разгар сезона. Летом не могли?».

Впрочем, он тут же возразил себе, что летом судьи и тренеры в отпусках, в разъездах, кто где. Собери-ка…

Но от этой мысли легче не стало.

Правда, перед отъездом Павел Игнатьевич вместе с ним досконально обдумал план бега, составил примерный график по отрезкам.

Но — Вишняк… Приехал Вишняк. Это все меняло.

И погода… Как бежать по этой чертовой хляби?

Есть лыжники, правда, таких очень мало, которые даже довольны, если состязания проходят в плохую погоду. Тут обычно решают не столько «техника», сколько выносливость, упорство, нервы. Но Гродзенчук, как и большинство гонщиков, любил идти по хорошему снегу, когда лыжи скользят легко и послушны малейшему твоему желанию.

«Ну, давай обдумаем все спокойно», — сказал он сам себе.

Еще раз мысленно перебрал основных соперников.

Конечно, главным его конкурентом всегда был Егошин. Он и на прошлом первенстве города занял второе место. Но Егошин переехал в Тольятти. Теперь на ВАЗе — «Жигули» делает.

Кто же остался? Демидов? Он в прошлом году был третьим. Однако отстал от Гродзенчука больше чем на минуту. А ведь Гродзенчук тогда болел и плохо подготовился к первенству. Не как сейчас, когда он много тренировался и чувствует себя в отличной форме.

Нет, честно говоря, Демидову нынче не светит.

— Кто же еще? Блюмкин? Но тот в последние годы выше четвертого места ни разу не поднимался.

Нет, все ясно, Звание чемпиона у него никто не отнимет. Не отстать от Вишняка — вот задача.

Но как этого добиться? Главное, — как распределить силы при такой погоде? Как построить бег?

Он набрасывал цифры на клочках бумаги. Рвал их… Снова писал.

Ничего не придумав, бросил расчеты, стал возиться с лыжными мазями.

При такой вот гнилой погодке это было особенно важно. Подобрать подходящую мазь.

Многие и не представляют себе, что такое мазь для гонщика. Она придает лыжам чудесное скольжение, «держит» лыжу, не дает ей пробуксовать. Недаром гонщик, объясняя свою неудачу, иногда говорит: «Не попал на мазь».

Долго «колдовал» над мазями Гродзенчук, вспоминая самые лучшие, «тайные» рецепты. Потом разозлился, убрал мази. Нечего мудрить. Наизобретаешь на свою голову! Достал заветную баночку, на донышке которой еще сохранились остатки его любимой смеси.

В такие вот гиблые погодки она еще никогда не подводила Гродзенчука.

Вечером, на жеребьевке, ему повезло.

Чуть не до слез смущенная общим вниманием десятилетняя девочка с огромным алым бантом на голове вытаскивала из глубокой медной чаши маленькие деревянные бочонки от лото. Гродзенчуку она вытащила тридцать восьмой номер. Вот это удача! Идти одним из первых тяжело. Лыжня еще свежая, неукатанная. То ли дело бежать тридцать восьмым! Все тридцать семь впереди идущих утрамбуют и «вылижут» для тебя лыжню, натрут ее, как паркет.

Но главное не в этом. Девочка вытащила ленинградцу тридцать четвертый номер. А Демидову и Блюмкину — двадцать седьмой и тридцатый. Значит, все они пойдут впереди. Это на руку Гродзенчуку. Его приятель, молчаливый, очень исполнительный паренек, Костя, встретит его в условленных местах на дистанции и сообщит, с какой скоростью идут и Демидов, и Блюмкин, и Вишняк. Впрочем, о Демидове и Блюмкине Гродзенчук не тревожился. Надо следить за ленинградцем, только за ленинградцем.

И тут у Гродзенчука внезапно возник план завтрашнего бега. План хитрый и точный.

Чемпион идет перед ним. Значит, можно равняться по Вишняку. Надо первые двадцать пять километров идти, как ленинградец: не давать ему уходить и самому не лезть вперед, не зарываться. В конце концов, Вишняк гораздо опытнее и лучше знает, как идти «тридцатку», да еще по такому снегу. У чемпиона за плечами многие ответственные встречи — одни только четыре первенства СССР чего стоят?!

«Что ж, используем опыт ленинградца! — решил Гродзенчук. — Пусть он строит бег, а я буду во всем следовать ему. Так дойду до двадцать пятого километра. А уж тут дам длинный финиш. Выложу всего себя, без остатка, и обязательно обойду Вишняка!».

Гродзенчук сдвинул брови, усмехнулся.

«Конечно! Вишняк-то уже староват. Тридцать шесть стукнуло. Силенок для быстрого финиша у него уже не останется. Тут-то я его…».

Ночью Гродзенчуку не спалось. То он видел, как Вишняк гуляет с сынишкой. Карапуз спрашивает: «Папа, а кто это — Гродзенчук?» — «Так, слабец один, — отвечает Вишняк. — Завтра я из него приготовлю свиную отбивную».

А то снился крутой спуск. Гродзенчук мчится вниз. И вдруг на полной скорости — хрясть! — лыжа пополам, а он — носом в сугроб.

Всегда вот так: когда непременно надо хорошенько выспаться, чтобы выйти на старт свежим, — именно тогда не спится.

«Целый год ни одного сна не видел. А тут словно подряд десяток кинофильмов прокрутили», — устало думал Гродзенчук, ворочаясь с боку на бок.

…Уктусские горы встретили лыжников неприветливо. Знаменитый — крупный, зернистый, как икра, «скользкий», самый что ни на есть «лыжный» — снег, которым издавна славятся, эти горы, за последние дни размок и лип к лыжам.

Правда, нынче утром на радость Гродзенчуку и другим гонщикам слегка подморозило. Влажный снег, как хороший пирог, прихватило тонкой хрустящей корочкой.

Лыжники повеселели.

А морозец все набирал и набирал силу.

На вершине горы, на плотно утоптанной, словно ее специально трамбовали, площадке, окруженной ровными красавицами соснами, трепетало меж двумя стволами кумачовое полотнище. Метровые буквы: «Старт».

Здесь Гродзенчук впервые увидел ленинградца. Вишняк был и похож на свои фотографии и не похож. Оказался он очень высоким. Крупный нос, обветренные скулы. И узкий рот. Такой узкий, словно ножом прорезанный.

«Злой, наверно», — подумал Гродзенчук.

На щеке у Вишняка белел шрам — небольшая аккуратная скобочка. Наверно, когда-то упал. Эта «скобочка», когда Вишняк говорил, то сжималась, то разжималась.

«А на снимках-то шрама не было, — с ехидцей подумал Гродзенчук. — Заретушировали, лакировщики».

Удивительным оказался у Вишняка голос: густой, утробный. Иногда в нем гудели басовые звуки такой глубины, как у хорошего певца.

— Да, снежок-то… Подкачал, — сказал Вишняк. — Вот в Инсбруке, для Олимпиады, снег привозили откуда-то на самосвалах. — Он засмеялся. — Правда! правда! Там вдруг грянула оттепель, и весь снег как слизнуло. И вот две тысячи солдат в огромных корзинах разносили снег по трассе. Между прочим, устроили отличную лыжню.

Он снова засмеялся. Гродзенчук знал, в той Олимпиаде Вишняк не участвовал. И было непонятно: сам он был в Инсбруке — болельщиком — или просто слышал эту историю от кого-то.

Гродзенчука так и подмывало спросить об этом, но он удержался.

На стартовой площадке суетился фотокорреспондент «Уральского рабочего». Разыскав Вишняка, корреспондент тотчас прицелился в него своим «Зорким». Но Вишняк, улыбаясь, растопырил пальцы и закрыл ими лицо, знаками показывая, что не хочет сниматься в одиночку. Он подошел к группе свердловчан и сфотографировался вместе с ними.

«Правильный чемпион! Не желает отрываться от масс!» — усмехнулся Гродзенчук.

Здесь, на площадке, вертелся и Костя, давний друг Гродзенчука. На лыжах Костя бегал не ахти как. Но любил лыжи беззаветно. А Гродзенчук для Кости был чем-то вроде всемогущего лыжного бога. И Костя был прямо-таки счастлив, когда этот бог давал ему понести свои лыжи после состязаний или поручал сменить сломанное кольцо на палке.

Костя все делал тщательно, предельно добросовестно.

Сейчас на площадке он был в черной кожанке, на лыжах.

Гродзенчук отвел его в сторонку.

— Следи за Вишняком. Понял? — строго повторил он свой наказ. — Только за Вишняком. На остальных — наплюй. Иначе собьешься…

Костя кивнул. Он вообще был неречист, этот Костя. Неречист и мрачноват.

Старт лыжникам давался с разрывом в тридцать секунд. Каждые полминуты с линии старта, словно с туго натянутой тетевы огромного лука стрела, срывался очередной гонщик. Он летел по склону, быстро уменьшаясь, и вскоре исчезал вдали.

Вот пускают уже десятого, семнадцатого, двадцать второго лыжника… Напряжение возрастает. Вот маленьким синим комочком скользнул с горы Демидов. Ринулся вниз Блюмкин.

Вот ушел тридцать третий, и на старт встал Вишняк. Как он спокоен! Да, опыт, огромный опыт за плечами чемпиона. Он и придает Вишняку уверенность. А эта неколебимая вера — уже половина победы. Мелькнул красный флажок и, сильно оттолкнувшись палками, ленинградец стремительно рванулся вниз.

Вскоре на старте уже нетерпеливо переминался Гродзенчук. Секунды тянулись медленно, они ползли, как ленивые упряжки быков по бескрайней степной дороге. Стартер скосил глаза на секундомер.

— Внимание!

И опять пауза. Она кажется бесконечной, хотя продолжается всего одну секунду. И наконец — сигнал!

Гродзенчук рванулся в погоню за чемпионом. Их теперь разделяли ровно две минуты. А к финишу надо хоть на секунду, но обязательно сократить просвет.

Идти было тяжело. Вся дистанция состояла из многочисленных спусков и подъемов. Гродзенчук летел все быстрее по склону, и вековые сосны сливались в сплошной частокол. Казалось, мчишься по узкому коридору, а по бокам тянутся высокие бесконечные стены.

Выигрывать время надо на подъемах. Гродзенчук старался не пропустить момент, когда скольжение лыж с горы замедлялось, и сразу начинал энергично работать палками.

Да, прав Павел Игнатьевич. Тренер любил повторять: «тягуны» на то и созданы, чтобы проверить, высок ли моральный уровень гонщика.

Тягуны — и слово-то какое! Так лыжники называют длинные, трудные подъемы. Действительно, «тягуны» — все жилы вытягивают.

Гродзенчук твердил себе: «Так. Потей! Потей!».

Но по-настоящему он еще не «выкладывался». Борьба только начинается. Надо беречь силы.

Первый отрезок пути он шел «вслепую», не зная своей скорости, не зная, насколько обогнал его Вишняк. Скорее бы кончился пятый километр. Там, в узкой лощинке, его встретит Костя, и сразу выяснится, как идти дальше.

И вот лощинка. Узкая и длинная, словно вырубленная меж крутобоких скал.

Еще издали Гродзенчук увидел черную кожанку Кости. Поверх кожанки, на груди, на длинном шнурке висел, как медальон, никелированный секундомер.

— Ровно! — сложив руки рупором, крикнул Костя.

«Так! Все правильно! — обрадовался Гродзенчук и пронесся мимо. — Значит, иду наравне с Вишняком».

Он взлетел на подъем и стремительно помчался вниз. Спуск длинный, а впереди высилась большая гора, — пожалуй, самый крутой подъем на всей дистанции.

«Сейчас-то ничего, а на втором круге об эту горушку многие споткнутся!» — подумал Гродзенчук.

Он мельком взглянул на лыжню, круто взбегающую вверх, и увидел на ней цветной бисер лыжников. Казалось, порвалось огромное пестрое ожерелье, и бисеринки рассыпались по горе. Но они катились не вниз, а упорно лезли к вершине. А возле самого гребня, сильно работая палками, уверенно шел Вишняк в черном свитере, резко выделяясь на снегу. Он напоминал огромную птицу.

Гродзенчук бежал все стремительнее. Великолепное ощущение силы и какой-то особой легкости наполняло каждый мускул, каждую клеточку его тренированного ловкого тела. Казалось, сама скорость, которую он всегда ощущал в себе, вдруг вырвалась на свободу.

Терпкий, настоенный смолой и хвоей, густой воздух родных Уктусских гор бодрил и радовал.

— Хоп! Хоп!

— Лыжню! — кричал Гродзенчук, и гонщики послушно уступали ему дорогу.

Он обошел уже трех человек.

Гродзенчук знал, что сейчас Костя торопливо идет по лесу, срезая огромную петлю дистанции. Скорее бы десятый километр! Там его снова встретит этот молчаливый, словно вечно сердитый, паренек, и можно будет еще раз сверить свой темп со скоростью чемпиона.

Энергично отталкиваясь палками, далеко и сильно выбрасывая длинные, сухие ноги, такие длинные, что, как шутили товарищи, того и гляди Гродзенчук сам запутается в них, — он быстро скользил по лыжне.

— Ровно! — крикнул Костя, когда Гродзенчук вихрем пролетел мимо него на десятом километре.

Опять ровно!

Результат и радовал и немного смущал Гродзенчука. Он шел этот отрезок пути не с предельной своей скоростью, и был уверен, что чемпион хоть на несколько секунд обойдет его.

Гродзенчук подготовился к этому. Сил еще много. Он мог идти быстрее и собирался нажать, прибавить темп, но оказывается… этого не требовалось.

Все тем же накатистым, выверенным ритмичным шагом подошел он к концу первого круга, к той утоптанной площадке на вершине горы, с лентой кумача, туго натянутой меж двух сосен, где он брал старт. Казалось, это произошло совсем недавно, а прошел уже почти час.

Здесь толпилось много болельщиков. Проносясь мимо них, Гродзенчук слышал четыре, часто повторяемые фамилии — свою собственную, Вишняка, Демидова и Блюмкина.

Болельщики о чем-то спорили, что-то кричали, но крики сливались в сплошной гул.

И Гродзенчук снова, второй раз в этот день, скользнул вниз с горы. Итак, пятнадцать километров — половина дистанции — за спиной. Впереди еще один круг.

Он шел размашистым накатистым шагом, уверенно и спокойно обгоняя противников. На восемнадцатом километре, как и было условлено, Гродзенчук снова увидел черную кожанку Кости.

— Плюс восемь! — крикнул тот.

Плюс восемь?! Гродзенчук радостно кивнул. Восемь секунд выиграно! И у кого? У самого Вишняка!

Он взлетел на подъем и стремительно рванулся вниз. Ходу! Ходу!

Но тут в нем зародилось беспокойство. Какая-то смутная тревога.

Почему Вишняк идет медленнее его? Не взял ли Гродзенчук слишком быстрый темп? Да, чересчур резвый для такого снега? Как бы не «скиснуть» на финише…

Эта тревога нарастала, мешала идти. Клочки мыслей путались, сбивали с выверенного, ритмичного шага.

«Хитрит чемпион! Бережет силы, — наконец решил Гродзенчук. — Хочет, чтобы я зарвался!.. Да, именно. А сам нажмет на финише. Ведь впереди еще двенадцать километров. Но нет, не выйдет!».

И Гродзенчук чуть-чуть сбавил темп.

Правда, было обидно: лыжи, казалось, сами рвались вперед.

— Не горячись. Не горячись! — в такт шагам повторял он, вонзая в снег легкие, упругие палки, и упрямо сдерживал себя, словно натягивая возжи.

Этот участок — самый плохой. А главное — тут никто не сообщит ему время. Еще раз, последний раз, он увидит Костю лишь на двадцать пятом километре. А там он даст финиш! Держись тогда, Вишняк!

Сил еще много, они так и просятся наружу. А пока надо идти вслепую.

Спускаясь с горы, Гродзенчук увидел, как грозный ленинградец взбирается на следующий подъем. Расстояние между ними казалось таким маленьким, что Гродзенчук даже испугался. Неужели просвет еще сократится?! Значит, он, сам того не желая, опять нажал? Ведь не может же чемпион без конца сбавлять темп? Что за странная тактика?

Вскоре черный свитер Вишняка исчез за горой. Гродзенчук легко обошел еще четырех соперников.

Он волновался, но вместе с тем ощущал огромный прилив сил. Укатанная лыжня словно сама несла невесомые лыжи. Он шел, уверенно отбрасывая одного противника за другим, волнуясь и радуясь.

«Что это со мной? — думал он. — Или ленинградец разжег во мне такой задор? Я словно и не устал!».

Все чаще и чаще видел он перед собой Вишняка. Тот, казалось, летел над дорожкой, но расстояние между ними все уменьшалось.

На двадцать пятом километре Гродзенчук еще издали увидел, как Костя сердито машет рукой.

«Чудной! — приближаясь к пареньку, думал Гродзенчук. — Чем он недоволен? Ведь я обошел чемпиона, а не он меня! Впрочем, Костя всегда хмурый!».

— Плюс двадцать! — отчаянно выкрикнул Костя. — Жми сильней!

«Зачем жать? Ведь ленинградец и так… проигрывает двадцать?»- удивился Гродзенчук и пронесся мимо.

А Костя бежал по снегу и хрипло кричал вслед:

— Демидов уходит! Бросай ты этого…

Так вот в чем дело? Гродзенчук чуть не затормозил на всем ходу. Так неожиданно, так нелепо и чудовищно было это…

Значит… Значит… Прославленный Вишняк… Да, подвел его…

Гродзенчук едва не кричал от яростной обиды.

Но когда же Демидов?… Когда он успел вырваться? Впрочем, — ясно когда! После восемнадцатого километра!

«Ведь я тогда сбавил темп! Да, равняясь на Вишняка! Ах, наивный младенец!» — Гродзенчук не мог простить себе этой оплошности.

Как он раньше не чувствовал, что ленинградец сковывает его, не отпускает от себя, мешает идти. Зачем он с ним связался? Подумаешь — знаменитость! И вот результат!

Но он еще свеж. Не все потеряно. Надо нажимать.

Гродзенчук яростно работал палками, вгрызаясь в крутой подъем. Две мысли стучали в мозгу: первая — отбросить Вишняка, не думать о нем, словно его и нет; и вторая — сколько секунд он проиграл Демидову? Нельзя ли достать его?

На спусках ветер звенел в ушах. Вот это темп! Так и следовало идти! Ах, глупец! На что ему сдался чемпион?!

На двадцать восьмом километре незнакомый бородач в дубленке гневно крикнул:

— Проигрываешь сорок Демидову!

Сорок секунд! Обида кипела в Гродзенчуке. Сорок секунд, а осталось всего два километра. Он еще свеж, очень свеж, но силы свои уже не удастся выложить. Они останутся в нем, как безмолвный упрек.

Гродзенчук бежал все стремительней. Никогда еще не шел он таким темпом. Он словно стелился над дорожкой. И все- таки знал — все потеряно.

С разгона вихрем обрушился он на красный финишный плакат и резко затормозил. И сразу услышал, как кто- то из судей сказал:

— …проиграл Демидову двадцать семь…

Дальше он не стал ждать. Закончившие бег лыжники неторопливо прохаживались по площадке, отдыхая. А он, сильно работая палками, заскользил с горы и без лыжни, по целине, мчался меж стволов.

— Так и надо! Так тебе и надо! Не трусь! Не иди на поводу у знаменитостей! — твердил он и, не жалея сил, в яростном темпе покрывал одну сотню метров за другой, словно стремясь хоть теперь растратить так бессмысленно сэкономленную энергию.

МЕКСИКАНЕЦ

днажды под вечер вышел я во двор и вижу: какой-то длинный парнишка с челкой в синих тренировочных брюках скачет через скакалку.

А невдалеке наши ребята в сквере сидят. И громко всякие ехидные замечания отпускают.

— Нашел работенку! (Это Венька).

— У девчонок подглядел! (Это Макс).

— Дыру в асфальте не протопчи! (Гриша).

— Дыши носом, парень! (Митя Галкин).

— Перебегать улицу перед близко идущим транспортом опасно! (Это Лека. Он всегда какую-нибудь чушь брякнет, но получается почему-то смешно).

А парнишка скачет себе и скачет: то на одной ноге, то на другой, то двумя вместе. Длинный, и руки длинные, и ноги. И будто даже не слышит насмешек. Скачет себе, и челка у него на лбу тоже скачет.

Ну, я-то сразу понял: боксер. У нас в секции тоже ни одно занятие без скакалки не обходится.

— Откуда этот чемпион взялся? — спрашиваю у ребят.

— А он вчера в тридцать седьмую переехал. Вместо Геньки, — говорит Лека.

Вскоре я познакомился с новеньким. Он в наш восьмой «в» стал ходить и в ту же боксерскую секцию при «Зените», где и я.

Мы даже вроде приятелями стали. Ну, не совсем приятели, потому что Женька уж очень молчаливый. Замкнутый какой- то. А я люблю, если друг-товарищ, так чтобы с ним обо всем потолковать: и о боксе, и об аквалангах, и о кино, и о девчонках знакомых.

Вообще, странный он, Женька.

Вот в школе, например, математик им не нахвалится. И физик тоже. И в самом деле, эти предметы он здорово знает. А по литературе — вечно троечки. И по истории.

— А, — говорит Женька. — Кому это нужно?! Так — стихи!

Это его любимое словечко; все ерундовое, никчемушное, все у него — стихи!

Я сперва думал: у Женьки просто мозг так устроен — только точные науки вбирает. А гуманитарные — не способен. Потом гляжу, нет, по географии он — один из первых, и по английскому — тоже…

— Чуд-дак! — сказал мне Женька. — Я ведь кем хочу быть? Капитаном! Капитан дальнего плавания. А капитану без географии да без английского — никак. А литература ему на что? С африканцами об Евтушенко беседовать? Или англичанам декламировать «Мчатся тучи, вьются тучи»?

Ребята наши восхищались Женькой. Вот целеустремленность! Молодец! Выбрал себе дорогу в жизни и прямо, без колебаний идет по ней.

Это верно, конечно. Другие-то наши восьмиклассники, да и сам я, все еще не знаем, куда ткнуться, какую профессию избрать.

Однажды на уроке литературы наша Мария Степановна стала спрашивать, кто кем хочет быть? Ну, Женька, конечно, сказал — капитаном.

— А почему именно капитаном?

Женька стоит, молчит.

Стала учительница других спрашивать. Кто кибернетиком хочет быть, кто — космонавтом, кто — архитектором. А многие, как и Женька, моряками. Ничего удивительного: город у нас портовый, море — прямо из школы видно. С первого этажа, правда, не видно, а с третьего — вся бухта, и длинная песчаная коса, и маяк на острове, и белые пароходы у причальных стенок.

— А ты почему хочешь быть моряком? — спросила учительница у Вовки Шмидта.

Ну, тот стал расписывать: все страны увижу, и тропики, и север, и вообще интересно. Море, всякие там муссоны- пассаты. Со шквалами бороться…

А Женька с места шипит:

— Стихи!

— Странно, — повернулась к нему Мария Степановна. — Ты же сам тоже мечтаешь стать капитаном. И не любишь море?

— Капитаном я непременно буду, — говорит Женька. — А все эти муссоны-пассаты — сплошная лирика. И вообще сейчас океанские лайнеры — такие громадины, что вовсе даже не чувствуют шквала. Волны сами от них отскакивают как от стенки горошины.

…У нас, в боксерской секции, Женька сразу завоевал авторитет. И заслуженно — дрался он, в самом деле, здорово. Ну, еще бы! Оказывается, он уже два года тренируется. Наш тренер вскоре стал через каждые полчаса повторять:

— Вот у кого учитесь настойчивости!

Это у него вроде поговорки стало.

И впрямь, задаст тренер разучить какой-нибудь прием: нырок, или, скажем, удар левой вразрез, так Женька хоть целый вечер готов повторять. И как только не надоест?!

Мы с ребятами обычно с четверть часа пошлифуем удар, и все. Скучно. А Женька один и тот же прием — пятьдесят, сто, двести раз подряд…

— Хочу стать чемпионом. И стану! — однажды по секрету заявил он мне.

«Конечно, станет! — подумал я. — Такое дьявольское упорство».

Через два месяца должно было состояться школьное первенство города. От нашей секции надо было выставить команду, пять человек.

Все мы, конечно, волновались. Всем хотелось попасть в эту заветную пятерку. Только Женька был спокоен. Ну, ясно. Ему- то место в команде обеспечено.

И вот наконец-то тренер объявил состав команды. Первым, конечно, шел Женька. Я попал в запас. Ну, что ж. Запасной — это тоже неплохо. Ведь ребят-то в секции — тридцать шесть. Попробуй, пробейся в первую пятерку!

— Отныне основному составу и запасным надо особенно поднажать на тренировки. И режим особенно строго соблюдать, — сказал тренер.

И вот стали мы готовиться к первенству города.

На занятиях теперь тренер все внимание — нашей восьмерке (пять основных и трое запасных). Остальных ребят займет чем-нибудь, а сам все вокруг нас ходит. Одному стойку подправит, другому подскажет, как лучше провести крюк слева, с третьим ближний бой отрабатывает.

А Женька — тот прямо себя не щадил. Уже к середине занятия его синяя майка на спине совсем черной становилась. От пота. А по вечерам у нас во дворе он то на перекладине пыхтел, то со скакалкой прыгал. Все мальчишки уже привыкли к его скакалке и больше не подшучивали над ним.

Шли дни. И вот однажды, в самый разгар подготовки, Женька вдруг не пришел на секцию.

«Заболел», — подумал я.

И все ребята, наверно, так решили. И тренер тоже.

Но возвращаясь с секции, я встретил Женьку во дворе. Он шел к «Москвичу» со своим дядей. Дядя — высокий, ноги у него длинные, как у журавля. Даже странно, как они влезают в маленький «Москвичок»? Держится дядя важно и вробще — очень внушительный.

Дядя этот недавно к Женьке приехал. Погостить. А раньше дядя с Женькой вместе жили, в одном городе. Мы как раз на дворе в футбол гоняли, когда въехал запыленный «Москвич». Оказывается, дядя прямо из санатория, целые сутки ехал. Теперь «Москвич» стоит во дворе, и уже не пыльный, а наоборот, сверкает как игрушка. Дядя с Женькой каждый день возятся с ним: протирают, смазывают, моют…

— Ты чего? — приступил я к Женьке. — Чего тренировку прогулял?

Но он лишь мотнул головой. Мол, не приставай.

«Не хочет говорить, не надо, — подумал я. — Женька зря не пропустит. Значит, были причины».

Женька влез за дядей в машину. «Москвич» фыркнул, присел, как конь перед прыжком, и с места ходко рванулся вперед.

«Может, дядя против бокса? — подумал я. — Не пускает Женьку?».

У нас были такие случаи. Стукнут кого-нибудь из ребят покрепче, нос расквасят или бровь, а на следующий день явится мамаша и кричит: «Это не спорт! Это варварство! Пусть пьяные мужики дубасят друг друга, а мой Вовочка из интеллектуальной семьи».

Ну, это ведь мамаша, домашняя хозяйка, ей простительна такая несознательность. А Женька нам про своего дядю рассказывал, что он какой-то специалист по турбинам, исколесил весь свет и даже в Индии и в Африке бывал. И охоту на слонов, и бой быков, и небоскребы, и чего-чего только он ни повидал. Такому дяде стыдно против бокса выступать. Против бокса, которым и Джек Лондон, и лорд Байрон, и даже Пушкин, и многие-многие другие весьма интеллектуальные личности увлекались.

На следующее занятие секции Женька опять не пришел. До начала состязаний оставалось уже меньше месяца, и тренер забеспокоился.

— А в школе Евгений был? — спросил он у меня.

Я кивнул.

— Странно…

Я опять кивнул. А что я мог сказать? В самом деле, странно.

— Поговори с ним, — попросил меня тренер. — Узнай, что и как. Может, у него семейные обстоятельства?…

Я пожал плечами. Все возможно. Хотя, впрочем, какие у Женьки могут быть обстоятельства? Семейные обстоятельства?

На следующий день, после уроков, говорю я Женьке:

— Мне поручено с тобой побеседовать.

— А если мне неохота беседовать?

— Нет, — говорю. — Все равно побеседуем.

Отошли мы к окну в коридоре, я и спрашиваю:

— Почему ты вот уже две тренировки промотал? Ведь скоро первенство города?

А Женька говорит, спокойно так:

— А я решил бросить бокс. Глупое занятие. Мордобой.

Я прямо рот раскрыл от удивления.

— Мордобой? А чего же ты раньше этим «мордобоем» так увлекался? Первым у нас был. Чемпионом стать хотел.

— По глупости, — говорит Женька. — По молодости лет…

— Нет, — говорю. — Не финти. Объясни толком, что стряслось. Может, дядя?…

— При чем тут дядя?

— Тогда в чем же дело?

Молчит.

— Ну, в чем же дело? — настаиваю.

— Вот вцепился, как репей собаке в хвост, — говорит Женька. — Не хочу и все тут. Бокс — дело добровольное? Так? А я не желаю добровольно, чтобы меня по роже лупили.

— А раньше желал? Почему?

— Сказано же: по молодости…

Опять мы к началу разговора вернулись. Я уже стал злиться.

Чувствую, Женька тоже сердится.

«Вот сейчас нам бокс и пригодится, — думаю. — Женька, правда, покрепче меня. Ну, да ничего…».

— Значит, ты изменник! Разлюбил бокс?! — нарочно подначиваю я. — Наверно, никогда и не любил…

Женька презрительно фыркнул. Глянул на меня исподлобья.

— Это я-то не любил? Да я, если хочешь знать, и сейчас его страстно люблю. Я его уже три года, как люблю. С того самого дня, как прочитал Джека Лондона «Мексиканец». Помнишь?

Я кивнул. Еще бы! У нас в секции все мальчишки не раз читали этот замечательный рассказ о маленьком молчаливом мексиканце Ривере. Полунищий парнишка, он, чтобы, заработать деньги и купить винтовки для революции, вышел на ринг на неравный бой с могучим чемпионом. Тот был сильнее худощавого, нетренированного Риверы, но Ривера знал, что должен победить, обязательно победить и получить приз, иначе не на что будет купить винтовки. И он выстоял. Выстоял под бурей ударов. Победил!

Я читал «Мексиканца» раз пять и каждый раз прямо- таки преклонялся перед железной волей этого угрюмого мексиканского оборвыша, настоящего солдата революции. Каждый раз, дочитав до той страницы, где несмотря на подкупленных судей, несмотря на враждебность зрителей, мексиканец стремительным ударом валит на брезент самодовольного могучего чемпиона, я хотел скакать и кричать от радости.

— А сколько денег получил мексиканец? Помнишь? — спросил Женька.

«Денег? — я пожал плечами. — При чем тут деньги? Ах, да, приз…» Я напряг память. Сколько? Много. А точно — не запомнил.

— Пять тысяч долларов! — восторженно выкрикнул Женька. — Неплохо, а?!

Я пожал плечами. Женькин азарт был мне непонятен.

— Пять тысяч за полчаса! — сверкая глазами, продолжал Женька. — Я тогда спросил у дяди, сколько это — пять тысяч долларов? Там, за границей. Он сказал — можно автомашину купить. Понял? За полчаса — машину!

Никогда не видел я Женьку таким. Обычно он был спокоен, неречист. А сейчас глаза его пылали, весь он как-то дергался, суетился.

— Ну, и что? — спросил я.

Женька сразу как-то скис. Глаза его потухли.

— А ничего! — вдруг сердито крикнул он. — Прицепился тоже! Гуд бай! Аривидерчик! — и, не глядя на меня, быстро зашагал к лестнице.

Дома я долго обдумывал наш разговор. Все-таки странно! Почему Женька решил бросить бокс? Боится синяков? Ерунда! Женька не из пугливых. И раньше-то ведь не боялся, чего же сейчас вдруг струсил.

И зачем он про «Мексиканца»? И про пять тысяч долларов?

Я опять и опять вспоминал его горящие глаза, его суетливость, когда он говорил об этом огромном призе. Странно, очень странно!..

Я вышел на двор. Женьки не было. Возле «Москвича», крутился его дядя. Он был без пиджака, в трикотажной фуфайке. Дядя то влезал в машину, что-то там делал, то вылезал, поднимал капот и склонялся над двигателем.

Я подошел и стал неподалеку.

Дядя взял какую длинную палочку, утыканную яркими перьями, — она была похожа на огромный, пушистый хвост тропической птицы — и стал ею смахивать пыль с кузова.

Я стоял рядом и смотрел.

— Удобная штука, — сказал дядя и помахал этим птичьим хвостом. — Это я из Японии привез. Не щетка, а прямо пух. Пощупай.

Я пощупал. В самом деле, пух.

— Таким уж краску не поцарапаешь, — продолжал дядя. — Вещь!

Я кивнул. Дядя достал сигарету, щелкнул зажигалкой. Зажигалка была интересная. Как пистолет. Щелкнешь курком — и из дула вылетает пламя.

— Англия, — сказал дядя, погасив огонь. — Ты зажигалки любишь?

Я пожал плечами. Откуда я знаю, люблю или нет, когда я зажигалки никогда даже в руках не держал?!

— О, бывают чудесные! Вот! — из заднего кармана брюк он достал круглую плоскую зажигалку.

Щелкнул, и из нее выскочила балерина. Изо рта у нее, как длинный, красный язычок, вилась струйка огня.

— Французская, — сказал дядя. — Вещь!

Я уже заметил: он то и дело говорил — «вещь»! Это была у него высшая похвала.

«А если… Поговорю-ка я с ним насчет Женьки? — вдруг решил я. — Только как начать?».

Дядя полоской замши протирал никелированные части, а я все не знал, как начать.

— Знаете, — наконец сказал я. — Ваш племянник здорово боксирует. Даже в первенстве города будет участвовать.

Дядя положил замшу в ящичек возле приемника.

— Зачем? — спросил он.

— Как зачем? — я удивился такому странному вопросу.

— Зачем ему бокс? — спокойно повторил дядя.

— Ну, чтобы сильным, и смелым… И вообще… Он даже чемпионом хочет стать…

— Зачем? — опять повторил дядя.

Я внимательно посмотрел на него: шутит, что ли? Нет, лицо у него было вполне серьезное.

Я пожал плечами. Зачем становятся чемпионами?! Ну, становятся и все.

Я вспомнил вдруг наш последний разговор с Женькой. Вспомнил насчет «Мексиканца».

— Ваш Женька хочет быть таким же выносливым, таким же несгибаемым, как мексиканец, — сказал я дяде. — Помните? У Джека Лондона?

Дядя усмехнулся.

— Насчет «Мексиканца» у Женьки неувязочка вышла, — сказал он. — Помнишь, этот Ривера приз получил? Пять тысяч долларов? Помнишь?

Я кивнул. И подумал:

«Заладили. И дядя тоже насчет приза».

— Вот мой Женька по молодости лет и полагал, что у нас чемпионам за победу тоже такие куши отваливают. А я разъяснил ему: это за границей так, а у нас боксеры шиш получают.

— Ну? — воскликнул я. — И что?

— А кому охота, так, задаром, в синяках да ссадинах ходить? Да со сломанным носом? Я ему и посоветовал: лучше плаванием или греблей займись. Все польза. И к морю ближе, и без синяков.

— Превосходно! — крикнул я. — Чудесно!

Повернулся и убежал. Даже не прощаясь, убежал.

Я хотел обязательно, немедленно, тут же разыскать Женьку.

Я обегал все вокруг, и в саду побывал, и в библиотеке, и у ребят. Женьку я нашел возле кино. Он стоял в очереди за билетами.

— Так, — сказал я. — Значит, ты хотел… чемпионом? Чтобы пять тысяч — за полчаса?

Женька молчал.

— А потом передумал? Неувязочка с «Мексиканцем» вышла, да?

Женька молчал.

— Чудесно! — сказал я. — Прекрасно! Просто изумительно! — в груди у меня все ходуном ходило, но я старался говорить спокойно. — А дядя у тебя — прямо мудрец. Ну, прощай, прогоревший чемпион! Далеко тебе до мексиканца! — я повернулся и ушел…

МЫ ЕЩЕ ВСТРЕТИМСЯ…

амолет летел беззвучно. Непривычному это показалось бы удивительным: такая скорость — и ни звука!

Виктор Бантиков сидел, удобно откинувшись на спинку кресла, возле иллюминатора. Но в иллюминатор не смотрел.

Как быстро человек привыкает ко всему!

Если бы лет десять назад, даже не десять, а всего восемь лет назад, ему, тогдашнему шестнадцатилетнему вологодскому пареньку Витьке «Бантику», ученику-газосварщику из ПТУ № 8, сказали, что он будет вот так, запросто, со скоростью девятьсот километров в час мчаться на высоте одиннадцать тысяч метров в Голландию, Швецию или Норвегию, — он бы лишь усмехнулся: «Брось заливать-то!».

Но с тех пор он летал уже не раз, и не десять раз, и по Советскому Союзу, и за границу. Постепенно салон самолета стал для него чем-то привычно-будничным, вроде трамвая.

Полулежа в кресле, Бантиков пытался дремать. Но это не удавалось. А едва он открывал глаза — прямо перед ним торчала круглая голова. Вернее не голова, а черный, крепкий, аккуратно подстриженный затылок.

Он мешал Бантикову, словно наглухо закрывал обзор. Взгляд утыкался в этот крепкий затылок и ничего, кроме него, уже не видел. Стена. Тупик. Если бы он мешал Виктору Бантикову только здесь, в самолете, — можно бы и потерпеть. Но затылок, вернее, его обладатель вот уже несколько лет стоял поперек пути и не давал Виктору ходу.

Это был Николай Ильин — многократный чемпион страны по конькам, владелец всесоюзного рекорда в беге на пять тысяч метров.

«Пятерка» [6] — коронная дистанция Ильина. Но «пятерка» — также любимая дистанция и Бантикова. В этом и была вся штука!

Сколько раз уже пытался Виктор обойти Ильина. И каждая новая попытка кончалась, как и предыдущая. И почти всегда не хватало какой-то ерунды, мелочишки, одной- двух секунд, а иногда — даже долей секунды.

Тренер Карашьянц твердил Виктору: ты сильнее Ильина. Виктор и сам был убежден: обойду! Но шли месяцы и годы, а Ильин оставался недосягаем.

И вот сейчас, готовясь к первенству Европы, Виктор решил: теперь или никогда. Он тренировался как одержимый. Он и вообще-то был упорен. И даже упрям. А тут — превзошел самого себя. Тренировался каждый день, не давая себе ни малейшей поблажки.

Друзья не зря называли Виктора «бычком». И за его крутой лоб с двумя шишками наверху, словно двумя маленькими, только идущими в рост, рожками. Но, главное, — за характер. Настырный, упрямый.

Карашьянц очень ценил упорство Виктора. Ставил его в пример другим бегунам.

Кому из вас и сколько таланта отпущено матушкой- природой, — это мне неведомо, — любил повторять тренер. — А вот у кого сколько трудолюбия, — это я сразу вижу. Люблю упрямых. И не терплю лентяев.

Тренируясь к первенству Европы, Виктор твердо верил: он победит. Он ощущал в себе такую окрыленность, такую легкость, такой запас взрывной энергии!.. И по контрольным прикидкам видел: он как раз достиг той великолепной формы, того «пика», к которому так стремится каждый спортсмен.

«Ну, держись, Коля-Николай!» — подумал он, глядя в круглый затылок.

И загадал: если Ильин сейчас обернется — все будет хорошо. Впился глазами ему в затылок и мысленно приказал: «Ну, обернись! Обернись же! Обернись!».

Эту игру он полюбил давно: задумать что-нибудь и взглядом внушить. Телепатия, что ли? Иногда получалось.

«Ну, Коля-Николай, обернись! Ну! Обернись!».

Но Ильин был недвижим как тумба.

«Ну же! Повернись!».

Виктор сверлил глазами этот крепкий черный затылок.

И Ильин обернулся.

— Как раз полпути, — сказал он, указывая на часы. Потом потянулся и, провожая глазами прошедшую мимо молодую женщину, негромко продекламировал:

И ходит, качаясь, и снегом сыпучим Одета, как ризой, она!

Виктор усмехнулся. Да, точно подмечено. Женщина была в каком-то необычном, черном, усыпанном серебристыми блестками, платье и шла, плавно покачивая бедрами и плечами.

Виктор прикрыл глаза, откинулся на спинку кресла. Все- таки Ильин — неплохой парень. И умен. Институт кончил. (Это была больная мозоль Виктора: у самого у него только ПТУ — весь ученый багаж).

А лучше — был бы Ильин подлецом или бездарью. А то как-то злости настоящей против него не появляется. А злость в борьбе — великое дело.

Ту-104 летел все так же беззвучно. И все так же внизу сверкало ровное белое поле.

Маленький шведский городок последние недели только и жил коньками. Для первенства Европы он отдал всего себя: свои отели, магазины, транспорт, свой отличный, капитально обновленный стадион, свои почтовые отделения, бары и ночные клубы.

Символ первенства — мчащийся в низкой посадке конькобежец, с одной рукой, заложенной за спину, и другой, — вытянутой в резкой отмашке, — эта броская картинка красовалась и в витринах магазинов, баров, парикмахерских, и на ветровых стеклах автомашин, и даже на дверях банка и городской мэрии.

Виктор Бантиков в тот день встал рано, вышел на улицу. Погода была самая «коньковая».

Легкий морозец и небо ясное, чистое, какое-то удивительно прозрачное.

«Повезло!» — подумал Бантиков.

Именно о такой погодке он и мечтал всегда, когда мысленно представлял себе, как обойдет Ильина.

Хорошо бы, конечно, бежать с ним в одной паре, рядом. Вот тогда он наверняка опередил бы чемпиона. Но в одной паре — это, конечно, слишком большая удача. На это рассчитывать нельзя.

Впрочем, и так он обгонит Ильина.

Он это знал, чувствовал каждой клеточкой своего сильного, тренированного тела.

Он верил в себя. Некоторые недруги, завистники, — а у кого из стоящих спортсменов их нет?! — шептались, что, мол, Витька слишком задирает нос, самоуверен больно. До Виктора докатывались эти разговорчики. Но он считал так: если хочешь быть первым, надо, непременно надо, крепко верить в себя. Ну, а где эта вера, необходимая и обязательная, где она превращается в глупую самоуверенность и нахальство, — это пусть другие судят.

Вскоре он вернулся в гостиницу, еще тихую, совсем сонную. В коридоре, неподалеку от своего номера, увидел Ильина. Тот был в тренировочных брюках, с мокрыми волосами.

«Наверно, только что из душа», — подумал Бантиков.

Лицо у Ильина было хмурое, бледноватое.

«Волнуется», — мелькнуло у Бантикова.

— Привет! — сказал он. — Как жизнь чемпионская?

— Порядок! — усмехнулся Ильин. Но глаза не смеялись, оставались холодными и словно повернутыми куда-то внутрь, в себя.

И Бантиков снова подумал: «Волнуется!».

Он понимал: Ильину есть чего тревожиться. Правда, Ильин все еще чемпион, но вот уже четыре года он показывает одни и те же секунды. Может, они и неплохие. Но вперед Ильин уже не движется. А это скверный признак. Кто не идет вперед, обязательно поползет назад. Не нынче, так завтра. В спорте, как и в жизни, стоять на месте невозможно.

Виктор вошел в свой номер. Номер был на двоих. Бантиков поселился там со своим другом Андреем.

Рассказал ему о встрече с Ильиным.

Андрей слушал молча. Он вообще никогда не перебивал.

— Конечно, — сказал Андрей. — Ты обставишь его. Не сомневайся.

— А я и не сомневаюсь! — ответил Виктор.

— И правильно! — снова подтвердил Андрей. — И не сомневайся.

Вскоре спортсмены уже были на стадионе.

Погода понемногу менялась. Солнце скрылось за облаками. Легкий ветерок упрямо тащил их с моря. День стал не таким ярким и звонким. Но лед был по-прежнему хорош. И сулил «быстрые секунды».

Как всегда, многоборье началось с пятисотки. Ни Ильин, ни Бантиков не были спринтерами и на этой, самой короткой, дистанции обычно не блистали. Но сегодня лед был такой, что и у Бантикова, и у Ильина результаты оказались вполне приличными. Не в первой пятерке, правда, но подходящие. Лидером стал финский спринтер Малькерн.

Вскоре начались главные забеги дня: пять тысяч метров. Любимая дистанция Бантикова и Ильина.

Обычно Виктор не смотрел на забеги до своего выступления. Надо было экономить нервную энергию.

За годы состязаний он приучился терпеливо ожидать своей очереди в раздевалке, лишь по радио следя за ходом борьбы.

Но сегодня он изменил привычке.

В третьей паре бежал Ильин. И Виктор решил посмотреть этот забег.

Он вышел из раздевалки, зашагал к ледяному полю. Однако в нескольких метрах от дорожек остановился. Подходить ближе, к самому полю, не хотелось.

Виктор даже укрылся за спины суетившихся тут дюжих парней с кинокамерами. Ему почему-то не хотелось, чтоб Ильин видел его. Хотя?… Чего скрывать-то?

«Глупо», — подумал Виктор.

Но все-таки почему-то продолжал словно бы прятаться.

Ильин в паре с японцем Сакемура подкатил, к стартовой черте. Ильин был подчеркнуто медлителен. Перед каждым своим движением он несколько секунд как бы раздумывал, колебался: а стоит ли его совершать, это движение? Но Виктор знал, эта заторможенность нарочитая. С выстрелом стартера она сменится взрывом энергии.

«Да, ничего не скажешь, красивый парень», — подумал Виктор.

Ильин был высокий, ноги — длинные, плотно обтянутые рейтузами. И лицо — с резко очерченным подбородком и плотно сжатыми губами. Точно такой, как на недавней цветной фотографии в «Огоньке».

Негромко, как детская хлопушка, щелкнул выстрел.

Но чуть раньше, на какую-то сотую долю секунды, опередив выстрел, рванулся Ильин.

И тотчас снова щелкнула хлопушка. Спортсменов вернули на старт.

«Волнуется», — подумал Виктор.

Он и сам волновался: какой результат покажет нынче чемпион?

И вот спортсмены побежали. Первый круг Ильин прошел за 37,4 секунды.

«Резво», — отметил Виктор.

Японец сразу отстал.

Это было на руку Виктору. Значит, Ильину не с кем бороться. Нет живого противника, который бежит рядом, рвется вперед, жмет изо всех сил и как бы подхлестывает тебя: еще, еще, скорей!

А теперь остался только один соперник — юркая, неумолимая стрелка секундомера.

А Ильин бежит. Второй круг… И третий… И четвертый…

И каждый круг он укладывается в одни и те же секунды. 37,4.

«Неплохо», — думает Виктор.

Непосвященному показалось бы просто невероятным: как это — каждый круг ровно в одно и то же время?!

Но Виктор-то знает: в этой выверенности каждого отрезка нет никакого чуда. Результат долгих тренировок — вот и все.

После пятого круга скорость чуть снизилась.

А на финише секундомеры засекли: 8 минут, 32,7 секунды.

Результат неплохой, но и не блестящий. По такому льду можно и лучше…

— Можно и лучше! — вдруг негромко сказал кто-то рядом.

Это было неожиданно. Повторили вслух его мысль. И притом — по-русски.

Виктор повернул голову. Рядом стоял Андрей. Когда он подошел? Виктор и не заметил.

Он поглядел в глаза Андрею, но ничего не сказал.

«Конечно, можно!» — подумал Виктор и, чувствуя учащенные, радостные удары сердца, ушел в раздевалку.

Теперь, зная результат Ильина, он еще более уверился: он обойдет чемпиона.

Еще бы! 8 минут, 32,7 секунды! И это при такой чудной погоде! Ну, нет! Виктор не раз показывал и 8 минут, 30 секунд, и даже 29 секунд. И уж сегодня он постарается!

Виктор лег на раскладушку, подложил руки под голову и закрыл глаза.

Он бежал в шестнадцатой паре. Ждать еще долго. Очень долго. Важно — не перегореть до начала забега.

«Надо отвлечься», — велел он себе.

Вспомнилось почему-то ПТУ. Как он однажды резко повернулся и локтем — прямо мастеру в нос. Мастер был пожилой, лысый. И удар пришелся так неудачно. Из носа — сразу кровь.

Девчонки заохали, заахали, уложили мастера на кушетку, к переносице — тряпку с холодной водой. А он, Витька, стоял рядом, безнадежно опустив руки, и чувствовал себя жутким преступником.

…Он повернулся на раскладушке, усмехнулся. Перед закрытыми глазами появилась Танька. Вот по телевидению передают балет.

— Пап, а почему только низенькие тетеньки танцуют?

И все — на цыпочках, все — на цыпочках? Чтобы думали, что они высокие, да?

А вот она пришла из детсада. С гордостью объявляет:

— Сегодня я пятерку заработала. За шею!

Но потом и Танька, и ПТУ — все пропадает. Перед глазами — только лед, гладкий, сверкающий, как намыленный.

И он, Виктор, на этом льду.

Сколько их было, этих очередных, ничем не примечательных тренировок?!

И Карашьянц тут же. С секундомером, как всегда. И как всегда, серьезный, безулыбчивый. Виктору иногда кажется — он вовсе никогда не улыбается, этот Карашьянц. Просто не умеет улыбаться. Но мужик он стоящий, твердый. И все понимает, без слов.

Жаль, сегодня его здесь нет. А впрочем — и без него все будет ол-райт.

Недаром же они набегали шесть тысяч километров. Шесть тысяч! Шуточки!

Это на катке. А летом на роликах сколько?! И не сосчитать!

Он вспомнил, как визжала от восторга Танька, когда он возле дома гонялся по асфальту на роликовых коньках, и умехнулся.

И к тому же лед нынче!.. Не лед — сказка!

На всяком «классном» катке лед- предмет особой, нежной заботы.

Его заливают не простой водой, а дистиллированной, чтобы был он более «скользкий». В дистиллированной воде нет солей, а их, особенно солей кальция, много в обычной воде, и они тормозят бег. Потом лед «шлифуют» горячей водой. Покрыв лед тонкой пленкой, она растапливает все мельчайшие бугорки, идеально выравнивает беговые дорожки. Вдобавок их еще обрабатывают специальными машинами.

Так ухаживают за льдом на каждом катке высокого класса. Но этот каток в маленьком шведском городке особенно славился во всем мире. Он был как бы специально создан для рекордов…

…Виктор лежит на раскладушке. А в ногах — молоточки. Маленькие такие четкие молоточки. Они стучат, как невидимые часы. Тук-так, тук-так. Они всегда начинают стучать у него в ногах — в икрах, и в голени, — когда старт неумолимо надвигается, когда остается совсем уж немного.

По трансляции объявили: закончила дистанцию седьмая пара. Вот ушла восьмая…

Прикрыв глаза, Виктор видит себя в зале. Он лежит на спине и ногами выжимает штангу. И раз, и два, и пять…

А штанга — не игрушка. Сто сорок килограммов. Он всегда любил работать с большими весами.

И шесть, и семь, и десять…

Сколько же тонн металла он так вот перетаскал? Наверно, не один железнодорожный состав…

Дверь раздевалки открылась. Вошел Андрей. Молча стоял у входа. Лицо у него было какое-то странное: то ли торжественное, то ли огорченное.

— Ты чего? — спросил Виктор.

Андрей промолчал. Потом сказал:

— Давно лежишь?

Виктор неопределенно качнул головой.

— А ну, встань…

Было в голосе Андрея что-то такое, что заставило Виктора вскочить.

— Что? — спросил он. — Что стряслось?

Андрей молча вышел из раздевалки. Вслед за ним заторопился и Виктор.

Сперва он даже не понял — что такое?

Ясный, звонкий денек — где он? Неужели каких-нибудь полчаса назад, всего полчаса назад, было глубокое, прозрачное, сине-зеленое небо и зеркальный лед? Теперь небо опустилось, провисло низко, и было оно серое, словно затянутое тусклой мешковиной.

И с него, с этого безрадостного неба, сыпались мелкие, почти неощутимые капельки, скорее, даже не капельки, а пыль, мельчайшая водяная пыль.

Это было так дико, так невообразимо нелепо! Первенство Европы по конькам, зима — и вдруг, невесть откуда, дождь?!

— Такие пироги… — сказал Андрей.

Виктор глянул на трибуны. Зрители сидели нахохлившись, прикрывшись газетами, подняв воротники. Зонтов вот только не было. А то б совсем весенняя картинка.

— Все равно, — хрипло пробормотал Виктор. — Все равно… Я обгоню Ильина.

Андрей махнул рукой:

— Брось! Ты ведь не ребенок.

— Все равно! — с яростью повторил Виктор.

…А еще через полчаса он стартовал: шестнадцатая пара. К тому времени дождь усилился. Лед теперь был уже сплошь покрыт тонким слоем воды.

С выстрелом стартера Виктор яростно рванулся вперед. Он бежал с таким ожесточением, словно хотел доказать и себе, и погоде, и судьям, и вообще всем, всем — ничто не может помешать ему. Ничто!

Он бежал, как будто призом была жизнь, его собственная жизнь.

Острые лезвия его коньков резали лед и разбрасывали сверкающую воду.

Первый круг он прошел за 38,4. Всего на секунду хуже Ильина. И это под дождем!..

Но второй круг, несмотря на все усилия, он уже не смог одолеть так быстро. А на третьем скорость еще упала.

Болельщики на трибунах понимали: это нелепо — пытаться показать хорошие секунды на таком льду. На всем стадионе, пожалуй, один только Виктор Бантиков не понимал этого. Не хотел понимать…

Так он и шел. Всю дистанцию. С яростью и безмерным упрямством.

На финише секундомеры показали: 8 минут 44,7 секунды. На двенадцать секунд отстал от Ильина…

Двенадцать секунд…

Это и много и мало. Много — если все «нормально» и один скороход проиграл другому целых двенадцать конькобежных, длинных, как годы, секунд. Мало если один бежит по льду, а второй — по воде.

Прихрамывая, спотыкаясь от усталости, вмиг словно постаревший и осунувшийся, — медленно брел Виктор в раздевалку.

Рядом молча шагал Андрей.

Они прошли по асфальтированной, покрытой льдом дорожке мимо группы девушек, мимо снегоочистительной машины, мимо полицейского.

У дверей раздевалки они остановились.

— Обидно, — сказал Андрей. — Жуть, как обидно.

Виктор не ответил.

Еще бы не обидно! Шесть тысяч тренировочных километров! Считай — шесть бочек пота. И вагоны металла… И вот, когда победа почти рядом…

И, главное, — если бы это впервые! Ведь сколько раз встречался он с Ильиным! И каждый раз, в опасный момент, фортуна спасала чемпиона. Ну, будем справедливы, дело не только в фортуне, и сам Ильин, конечно, неплох, но в решающий миг, как и сегодня, «спортивное счастье» почему- то обязательно поворачивалось своим улыбающимся лицом к Ильину. Да, непременно, лицом — к Ильину и спиной — к нему, к Виктору Бантикову.

Виктор глядел на притихшие, словно мертвые трибуны.

— Все равно, — хрипло пробормотал он. — Завтра я этого Ильина…

Андрей кивнул.

Да, он не сомневался. С Витькиным фанатичным упорством можно горы свернуть. И, конечно, не сегодня — так завтра, не завтра — так через год, но Витька своего добьется.

Андрей, задумавшись, молчал.

Виктор вдруг вспыхнул.

— Не веришь?

— Верю! Верю! Конечно. Завтра ты этого Ильина — на лопатки…

Многоборье-то продолжалось. Завтра предстояли забеги на тысячу пятьсот и десять тысяч метров.

— Да. На лопатки, — сказал Виктор.

Тяжело повернулся и вошел в раздевалку.

СУДЬИ РЕШИЛИ…

Геннадию Шаткову- неоднократному чемпиону страны.

орис Щетинин долго разглядывал фотографию Пьера Соммера. Да, ничего не скажешь — симпатичный парень.

Корреспондент изловчился: заснял его в тот момент, когда Пьер, смеясь, вскинул на огромной ладони, высоко над головой, своего трехлетнего сына. Карапуз, очевидно, уже давно привык к подобным трюкам: не робея, восседал на отцовской ладони, где-то под самым потолком, в восторге дрыгал толстыми ножонками, и вся его милая мордашка расплылась от счастья.

Такая же улыбка освещала и лицо Пьера Соммера.

Борис взял другой журнал. Опять Пьер Соммер. На этот раз — на ринге. О, тут он совсем иной! Тяжелый взгляд исподлобья, тяжелые, чуть сутулые плечи, широкие брови (наверно, не один шрам рассекает их).

Да, «рубака». Из тех, кто главным считает атаку. Во что бы то ни стало. Напролом. Сокрушить, смять, подавить… Пусть сам я получу десять ударов, но и противнику нанесу столько же. Кто из нас крепче? Кто выстоит?

Борис отодвинул журналы, задумался.

«А может, и Пьер Соммер сейчас вот так же… Придирчиво изучает мою физиономию?».

Он усмехнулся.

Если бы Пьер Соммер сейчас и впрямь так же дотошно рассматривал фотографии Бориса Щетинина, облик русского удивил бы его.

Какое-то совсем «не боксерское» лицо. Неужели этот ленинградец провел уже сто шестьдесят два боя?! Прямой тонкий нос (ни разу, наверно, не перебит). Длинные изогнутые брови; на них тоже не видно шрамов. И уши… Не расплющены, как зачастую у боксеров.

А главное (тут Пьер Соммер, наверное, усмехнулся бы и пожал плечами), — лицо у русского… как бы это сказать… чересчур интеллигентное, что ли? А ведь бокс — штука грубая! Это тебе не шахматы!

Еще больше изумился бы Пьер Соммер, если бы знал, что Щетинин — юрист, кончил аспирантуру и сейчас готовится к защите диссертации. Боксер — и ученый-юрист? Налепое сочетание!

…А Борис Щетинин еще долго рассматривал фотографии Пьера Соммера. Они прямо-таки наводняли прессу. А как же?! Любимец парижан. Сильнейший крюк левой. Почти девяносто боев кончил нокаутом.

«Впрочем…» — Борис покачал головой.

В последние годы из бокса все больше уходила грубая «рубка», обоюдная жестокая «молотьба».

Конечно, некоторые из зрителей все еще болеют за старый «мужественный» бокс. Но многие уже поняли прелесть тонкой, изобретательной, умной игры на ринге. Именно игры.

И сам Щетинин — тоже. Перехитрить противника, заставить раскрыться. И только тогда — удар! Как венец замысла, комбинации.

…В дверь постучали.

— Кам ин, плиз, [7]-крикнул Борис.

Вообще-то здесь, в Париже, не плохо бы, конечно, крикнуть ту же фразу по-французски. Но… «Я могу лишь то, что могу». Однако еще в аэропорту Орли, где приземлился их самолет, Борис убедился: многие французы отлично понимают по-английски. Вот и прекрасно!

— Под иностранца работаешь? — засмеялся, входя, Грущенков, легковес из их же команды. — Пойдем побродим! Еще часок есть…

Они вышли из гостиницы.

Вдали в розовато-фиолетовой дымке торчал собор Сакре-Кер. Щетинин видел его впервые, но старинный тяжеловесный собор казался почему-то удивительно знакомым. Впрочем, такое чувство часто возникало у Щетинина в Париже. Весь город был раздерган на кусочки и множество раз повторен на полотнах и литографиях, в романах и кинофильмах. Весь Париж был как одна огромная цитата. И вот эти старые могучие платаны с пятнистой корой, выстроившиеся на набережной Сены, казались странно знакомыми, столько раз видел их Борис на рисунках и акварелях.

— Да, как одна огромная цитата, — задумчиво повторил Борис.

— Чего-чего? — не понял Грущенков.

Борис усмехнулся, махнул рукой. Они пошагали дальше.

Однако накануне боя не очень-то залюбуешься даже Парижем.

Мысли невольно перескакивают на бокс. Самым странным, самым неожиданным образом.

Вот на витрине огромного магазина — хрустальные вазы. И вдруг память вырывает из глубины, словно из темного заброшенного колодца, первый официальный бой.

Отец не знал, что его шестнадцатилетний Бориска занимается боксом. Но нельзя же вечно таиться? И сын приглашает отца на матч.

Доцент химико-технологического института в панике. Как?! Его Борьку будут изо всех сил лупить тяжелыми, как утюги, кулаками по «хрустальному сосуду». Варварство!

Так и запомнился Борьке этот хрустальный сосуд.

И теперь у витрины он улыбается.

Кстати, потом доцент стал довольно грамотным болельщиком. И даже мать приохотил к боксу…

Идут дальше по улицам Парижа. Мимо несутся машины. Стада машин. Потоки. Лавины. Весь воздух — сплошь бензиновая гарь.

«И в зале так, — вдруг думает Борис. — Все-таки дико. В зале курить?!».

В первые дни советские боксеры прямо-таки задыхались. Зрители дымили нещадно.

…Прошли мимо каменной громады Лувра, походили по каким-то узеньким, кривым, видимо очень старым, улочкам и вскоре вернулись в отель.

Вообще-то Грущенков рад был еще побродить, но Щетинин круто повернул назад.

Грущенкову что? Он уже за чертой. Вчера проиграл и выпал из дальнейшей борьбы.

А у Щетинина нынче — полуфинал. Штука серьезная. Особенно когда противник — Пьер Соммер.

Если вдуматься, то сегодня даже не полуфинал, а финал. Да, именно — финал. Потому что общепризнано: Борис Щетинин и Пьер Соммер — самые сильные средневесы Европы.

И кто из них выиграет сегодняшний бой, тот победит и в финале. Да, именно так.

Борис прилег на диван, задумался. И тотчас перед глазами — Пьер Соммер. Его улыбка. И его взметнувшаяся к потолку рука и дрыгающий ножками карапуз.

Умное, твердое лицо. Высокий лоб. Чуть прищуренные глубокие глаза. Да, симпатичный парень.

И только одно странно: почему во вчерашнем ночном выпуске «Фигаро», в интервью, Пьер Соммер заявил:

«Побью ли я Щетинина? Безусловно! Кто нуждается в деньгах, может смело ставить сто против шестидесяти».

Хлесткое, грубое бахвальство! Оно так не вязалось со всем обликом смелого, честного парня.

Или это — психологический выпад? Перед самым боем выбить противника из равновесия? Поколебать его веру в себя?

«Плюнь и разотри, — сказал Федор Семенович. — Затасканный приемчик. Для слабонервных».

Тренеру всегда все ясно. Или делает вид, что ясно? Чтоб не колебнулся авторитет?…

Противники стояли в противоположных углах ринга. Бориса Щетинина зрители встретили вежливыми, но жидкими хлопками. Когда же меж канатами проскользнул на ринг Пьер Соммер, зал разразился криками, свистом, ревом. Борис не удивился. Пьер Соммер — «наш Бегемотик». Попробуй заслужи такую ласковую кличку у болельщиков! А главное, Пьер Соммер — единственный из всей французской команды — имел реальные шансы на золото.

Диктор объявил:

— В синем углу — Борис Щетинин. Советский Союз, сто шестьдесят два боя, из них — сто пятьдесят три победы.

По залу снова пробежала жидкая рябь аплодисментов.

— В красном углу — Пьер Соммер, Франция, — наклонившись к микрофону, гулко объявил диктор. — Сто восемьдесят два боя, сто семьдесят одна победа.

Зал вспыхнул, как костер, в который плеснули струю бензина. Группа парней в верхних рядах амфитеатра что-то прокричала дружным хором. Рассыпалась дробь трещоток, взвыли сирены, и весь этот шум пронзила, словно шпага, какая- то визгливая труба.

Пьер, подняв руки в перчатках, раскланивался на все стороны. И на лице его опять сверкала улыбка. Та, которую Борис уже видел в журнале.

«А ничего парень!» — подумал Борис, мельком оглядывая высокую ладную фигуру противника с грузными, покатыми плечами и сухими, длинными, словно точеными ногами.

«Главное, следи за крюком левой», — вспомнилось последнее напутствие тренера.

Первый раунд, как обычно, начался разведкой.

Противники прежде ни разу не встречались и, конечно, хотели прощупать друг друга, найти уязвимые места.

Но вскоре Пьеру Соммеру это надоело. Бой есть бой! Хватит осторожничать!

И он рванулся в атаку.

Борис ждал этого. Уклон… Нырок… И кулаки Пьера Соммера, со свистом прорезав воздух, прошли мимо цели. Всего в каком-нибудь сантиметре, но мимо.

«Ага! Не так шустро, милый!».

Пьер словно провалился в пустоту, по инерции пролетев вперед за своим кулаком.

Борис успел достать его легким, но чистым шлепком.

Однако на Пьера неудача первой атаки, казалось, не произвела ни малейшего впечатления. Абсолютно. Да, уж чего- чего, а упорства и злости у этого Бегемотика хватало!

Он опять рвался вперед. Только вперед! Но каждая атака Пьера Соммера на мгновенье раньше предугадывалась Щетининым. И предупреждалась.

Зал ревел:

— Достань его!

— Эй, Бегемотик!

— Работай, парень!

Однако наиболее опытные зрители видели: нет, так просто этого русского не возьмешь.

— Раунд ничей, — в перерыве шепнул Борису Федор Семенович, секундант, обтирая мокрой губкой его грудь.

Борис и сам чувствовал: да, первый раунд никому не дал преимущества.

Холодные струйки с губки- затекали ему под майку — это было приятно.

Федор Семенович энергично махал полотенцем, подавая воздух его усталым легким, — это тоже было приятно.

Ударил гонг.

— Главное — следи за его левой, — шепнул тренер-секундант, берясь за табурет.

Борис кивнул и встал.

Пьер Соммер сразу обрушился на него.

Борис так и предполагал. Он опять уходил, подставлял локти, перчатки и наконец, улучив удобный момент, провел быстрый прямой вразрез.

«Ну, как? Невкусно, а?».

Пьер вроде бы поутих. Но ненадолго. Опять ринулся в атаку.

И снова лишь мгновенные нырки и уходы спасали Бориса от тяжелых стремительных кулаков.

Так прошли минуты полторы, и Борис почувствовал: Пьер Соммер уже до краев налился яростью. Дышал он тяжко с сопеньем и хрипом; и ноги его, длинные, словно точеные, теперь уже не отплясывали тот вечный танец боксера, который и делает его быстрым и неуязвимым, готовым в любой миг и к грозной атаке, и к мгновенной защите. Нет, ноги огрузнели и двигались уже не так легко, не так стремительно.

Но Пьер все еще атаковал. Правда, бессистемно, слишком азартно, но все же — упрямо шел и шел вперед.

— Ура, Бегемотик!

— Дави!

— Крюк левой!

Медаль! Золотая медаль! Самым азартным болельщикам казалось: вот она, рядом! Еще один штурм, и Бегемотик уложит этого упрямого русского на брезент.

Но многие зрители уже замолчали. Среди французов немало истинных ценителей бокса. И они видели: нет, нынче атака у Соммера что-то не клеится.

А Борис, Щетинин теперь словно дразнил его. Как мальчишку: «На, ударь, попробуй!» И Соммер снова и снова «пробовал». И безуспешно. И это вызывало в нем новые приступы ярости.

Он как бы предлагал обмен ударами. Но Борис на это не шел. Нет, Бегемотик, так будет слишком просто: я — тебя, ты — меня. Примитивно…

Так, в хмурой тишине зала, закончился второй раунд.

— Порядок, — сказал тренер, помогая Борису вынуть капу [8] изо рта. — И второй раунд — ничей. Ну, а теперь — вперед.

Борис и сам это знал. Да, теперь — вперед. В атаку. Посмотрим, у кого сохранилось больше сил!

С ударом гонга он вскочил и стремительно пересек ринг, не давая французу покинуть свой угол.

И сразу нанес удар. Правой в голову. Отскочил — и вновь правой.

— Ого! — зал зашумел.

— Чистая работа!

Пьер, видимо, вовсе не ожидал такого. Он яростно кинулся в ответную атаку. Но нет! Теперь Борис не желал отдавать инициативу. Нет, ни за что! Он отклонился… Финт левой… И тут же правой нанес мощный удар по корпусу.

— Браво! — зал уже все понял.

Этот русский с такой трудной фамилией начисто переигрывает Бегемотика. Этот Бори Штетинни — и свежее, и быстрее. И удар его — весит! Очень даже весит!

Все было понятно. Слишком много сил растратил Пьер Соммер в бесплодных атаках первых раундов.

Пьер еще держался. Он даже пытался иногда идти на штурм. Но всем бросалось в глаза: он все время запаздывал. Удары Щетинина хоть на чуточку, но опережали его.

А в конце раунда Борис загнал француза в угол и провел два таких сильных и чистых прямых, что только необычайная стойкость помогла Пьеру Соммеру удержаться на ногах.

И вот последний раз гулко поплыл медный раскат гонга. Сейчас это был радостный, желанный звук. Все самое трудное- уже позади. Так или иначе — но позади.

Противники, вмиг утратив весь боевой задор, какие-то обмякшие, потухшие, медленно разбрелись в свои углы.

Настала та долгая, томительная пауза, которая так нервирует всех. И боксеров, и зрителей.

Кто победил?

В футболе или прыжках, в хоккее или у штангистов таких томительных минут не бывает. Если твоя команда забила три шайбы, а противник — две, ясно кто победил.

А в боксе?

Кончается бой, и соперники зачастую не знают, кому же из них радоваться, кому горевать?

Вот соберут записки у всех пяти судей, тогда и выяснится.

А пока… Пока нервничают боксеры, горячатся болельщики, противоречивые мнения высказывают не только неискушенные зрители, но даже многоопытные комментаторы.

Борис Щетинин ненавидел эти минуты. Они были изнурительнее самого боя. Кто же? Кто?…

— Порядочек, — сказал тренер. — Бой твой…

Он стоял за канатами, в углу ринга, расшнуровывая перчатки Бориса.

Да, Борис и сам так думал. Первые два раунда не дали четкого перевеса ни ему, ни французу.

«Но третий… Третий мой. Безусловно».

И все-таки… Судьи есть судьи.

Как и многие боксеры, Борис относился к ним с опаской. Нет, он никогда не сопротивлялся решению коллегии. Не оспаривал его даже в разговорах с друзьями. И все-таки…

Он не мог забыть, как навсегда покинул ринг его друг, талантливый Игорь Вадимов. Игорю стукнуло двадцать четыре, когда он, раздарив дворовым мальчишкам свои боевые и тренировочные перчатки, боксерки и скакалки, сказал:

— Баста…

И больше ни разу не появился в зале.

А почему?

Из-за судей. Игорю с судьями как-то дико не везло. Три раза подряд его объявляли побежденным, хотя и сам Игорь, и болельщики считали, что все три боя он выиграл.

Вообще-то Борис Щетинин привык не очень доверять болельщикам. Те ведь оценивают на глазок. А судьи — они, как бухгалтеры: скрупулезно учитывают каждый удар, каждый промах, каждый уход, нырок, умную защиту.

Но тут… Тут в самом деле было что-то непонятное. Первые два боя Игоря Борис не видел. Но третий сам наблюдал. И мог бы дать руку на отсечение: победил Игорь. И вдруг судьи объявляют: он проиграл. Цирк тогда чуть не развалился от крика, свиста и возмущенного топота зрителей. А Игорь сказал: баста…

Черт побери! Да разве с одним Игорем было такое?!

Правда, сам Борис пока не имел оснований жаловаться на судей. Но, как юрист, привыкший к неколебимой точности законов, он особенно остро чувствовал: что-то тут неблагополучно.

Правила бокса, в общем-то, четки и точны. Но судьи ведь тоже люди. Со своими эмоциями, пристрастиями, симпатиями и антипатиями. И зачастую два вполне объективных, честных арбитра дают победу разным боксерам.

Значит, что-то тут неладно.

…Рефери дал знак. Оба боксера подошли к нему. Уже без перчаток, но с бинтами на ладонях. [9] Он взял их за руки и ждал.

Так они и стояли теперь, все трое, в центре залитого светом ринга. Справа от рефери — Пьер Соммер, слева — Борис Щетинин.

А судьи все еще не объявляли результата. Судьи — два итальянца, испанец, румын и немец — сгрудились возле столика главного судьи. О чем-то шептались. И медлили…

Борису Щетинину стало уж невмоготу. Ну! Скорей же! Скорей!

Наверно, то же чувствовал и Пьер Соммер.

Борис, чуть скосив глаза, поглядел в лицо рефери. Ну?

Иногда рефери чуточку хитрит. Он чувствует, как волнуются боксеры, стоя вот так, посреди ринга, в томительном ожидании. А ведь рефери собирал записки у боковых судей и, прежде чем передать главному, заглянул мельком в каждую. Поэтому он, рефери, заранее знает, какой результат объявят. И вот часто рефери, чтобы победитель не волновался, украдкой слегка пожимает его запястье. Как бы сигнал. Мол, не беспокойся. Все в порядке. Ты победил. Но на этот раз бельгиец-рефери стоял с каменным лицом, и Борис не ощущал никаких пожатий.

«Вот столб-то!» — сердито подумал Борис.

…Так прошло еще и десять, и двадцать, и сорок томительных секунд…

И вдруг микрофон ожил. Диктор кашлянул и после короткой паузы четко кинул в настороженный зал:

— Победил Пьер Соммер, Франция…

Борису показалось — ринг под ним качнулся и канаты вздыбились к потолку. Лампионы все враз словно бы мигнули и тотчас вспыхнули с утроенной силой.

«Пьер Соммер?! Как же? Ведь третий раунд… Весь раунд… Я атаковал. И концовка моя…».

И сразу перед глазами мелькнуло: вот Чарлз Боуз, английский тяжеловес. Он плачет (да, плачет!) на ринге. Только что объявили решение судей. Боуз не сомневался в победе, но вот пожалуйста…

А это — испанец Хунтрео. Он сидит на брезенте. Наотрез отказывается покинуть ринг. В знак протеста против судей. Сидит целых полчаса, остановив все течение дальнейших боев. И только силой увели его друзья…

Все это промелькнуло в мгновенье. И опять Борису тяжко ударило в голову:

«Пьер Соммер? Но как же так? Невероятно…».

Пьер Соммер тоже, видимо, был поражен. Когда рефери вскинул его руку в знак победы, он как-то странно глянул на Щетинина. В глазах француза мелькали сразу и радость, и удивленье, и какая-то виноватость, и растерянность.

А зал!.. Зал свистел, орал, гремел, стонал, разрывался от криков, топота, пулеметной дроби трещоток и воя сирен.

— Долой!

— Жулье!

Зал, французский зал протестовал. Он был против своего же любимца, своего Бегемотика, своего Пьера Соммера.

Зал уже не интересовала золотая медаль. Зал требовал справедливости. Всего-навсего. Такой мелочи — справедливости. Французы — они издавна полюбили ее. Издавна и навсегда.

Болельщики отлично знали: по международным правилам бокса решение судей окончательное и обжалованию не подлежит. И все-таки зал не мог смириться. Не хотел. Ни за что!

Да здравствует справедливость!

Борис стоял в растерянности. Да, он слышал о нравах заграничных болельщиков. Слышал, что иногда на футболе разносят в щепки трибуны, стреляют в арбитров.

И все-таки такого невероятного, такого сумасшедшего бунта он никак не ожидал.

Несправедливое решение, которое сперва так потрясло его, словно бы даже ослепило, теперь стушевалось перед этим шквалом разгневанных трибун.

Мельком Борис глянул на электрическое табло: там уже зажглись цифры.

«Так… Трое судей — за Пьера, двое — за меня…».

Да, исход боя был решен минимальным перевесом. И все- таки…

«Три — за Пьера, два- за меня».

Он горько усмехнулся.

Лучше бы наоборот. Но как же так?… Неужели он так жестоко ошибся? Говорят, сам боксер необъективен, не может точно оценить ход своего боя. Да, но все-таки… И тренер вот тоже уверен. И все болельщики.

Борис качнул головой…

«Надо пожать руку», — устало подумал он.

Таковы правила. После боя это как символ мира. Поединок окончен. Мы снова друзья.

Но Борис видел: Пьер Соммер в растерянности, он не протягивает руки. Он словно боится чего-то…

И Борис тотчас понял. Не далее, как вчера, в этом же зале, на первенстве Европы, швед проиграл бой. И так рассердился- наотрез отказался подать руку победителю. И со злости даже плюнул на брезент.

«И Пьер боится… что я не пожму…» — подумал Борис.

Ему было горько. И так обидно… Нет, не боксер не поймет этого. Золотая медаль и титул чемпиона Европы…

Но он пересилил себя. Сердито сказал себе: «Ну?!».

И первый, сделав шаг к французу, протянул руку.

Этот жест вызвал в зале новый шквал криков и свиста.

— Молодец!

— Вот это парень!

— Долой судей!

Пьер Соммер, видимо, только и ждал, как поступит русский. И теперь он рванулся навстречу Щетинину, обеими руками стиснул его руку, долго, с силой тряс ее, словно качал насос. И глаза его опять были и радостными, и виноватыми. И что-то такое же растерянное и виноватое он бормотал по- французски.

Борис не понял. Хотя… в общем-то, понял.

— Конечно, ты не при чем, — сказал Борис. — Это судьи. Наше дело — драться, их дело — судить…

Борис сказал это по-английски. Понял ли Пьер? Наверно, понял.

— Сэ ля ви, — прибавил Борис.

— Да, да, сэ ля ви! — подхватил Пьер.

Так они миролюбиво говорили, не разнимая сцепленных рук, но зал!.. Зал все еще стонал и орал, выл и свистел.

Какой-то длинный тощий парень в черном свитере, очень похожий на молодого Черкасова, вдруг лихо вскочил на ринг и сунул прямо в руки Борису Щетинину огромный букет. Тюльпаны. Все, как на подбор, огненно-красные. И, чтобы никто не подумал, что парень просто ошибся, он громко возгласил:

— Месье Бори Штетинни…

Чего уж лукавить?! Это было приятно Борису. Тощий парень в черном свитере как бы вносил успокоение в его израненную душу.

И все-таки Борис чувствовал. Нет, нехорошо… Не годится…

И тут он совсем уж покорил французов.

— Благодарю, — сказал он по-английски. И добавил:-Но у нас цветы получает победитель.

И, шагнув к Пьеру, передал ему букет.

Вечерние выпуски газет выплеснули целую волну восторга! Заголовки были разные, но суть — одна.

«Самый галантный боксер!» («Фигаро»).

«Русский боксер учит вежливости парижан»(«Трибюн»).

«Оказывается, есть еще рыцари!» («Орор»).

НОВЫЙ СТОРОЖ

ядя Федя ушел на пенсию.

Всем нам было жаль расставаться со стариком. За многие годы он так сжился с нашим маленьким заводским стадионом, что, казалось, трудно даже представить зеленое футбольное поле и гаревые дорожки без него.

И жил он тут же, в небольшой комнатушке под старыми дощатыми трибунами.

Мы часто забегали к нему: то за футбольным мячом, то за волейбольной сеткой, то за секундомером, гранатами, копьем или диском.

Дядя Федя был сторожем и «смотрителем» нашего заводского стадиона.

Он подготавливал беговые дорожки, весной приводил, как он говорил, «в божеский вид» футбольное поле, подстригал траву, красил известью штанги; разрыхлял и выравнивал песок в яме для прыжков; следил за чистотой и порядком, — вобщем, делал все, что требовалось.

Сам он называл себя «ответственным работником», потому что (тут старик неторопливо загибал узловатые пальцы на руке) рабочий день у него ненормированный, как, скажем, у министра, — это раз; за свой стадион он отвечает головой, как, к примеру, директор за свой завод, — это два; а в-третьих, без него тут был бы полный ералаш. И вот четыре дня стадион без «хозяина». Мячи, сетки, копья, рулетки и секундомеры временно выдавала секретарь- машинистка из заводоуправления. Она деликатно брала гранату самыми кончиками тоненьких пальчиков и клала ее в ящик так осторожно, словно боялась, что граната взорвется.

В каморке, под трибуной, раскаленной отвесными лучами солнца, было душно, как в бане, но машинистка всегда носила платье с длинными рукавами, чулки и туфли на тоненьком высоченном каблучке. Когда она приходила на работу и уходила домой, на земле от этих каблучков оставались два ряда глубоких ямок.

— Осиротел наш стадион, — печально вздохнул Генька, лежа в одних трусиках на горячей, как утюг, скамейке, на самом верху трибуны.

Мы молча согласились с ним.

Генька очень любил загорать и уже к началу лета становился таким неестественно черным, что однажды школьники даже приняли его за члена африканской делегации, гостившей в это время в Ленинграде.

— Говорят, скоро новый сторож прикатит, — переворачиваясь на левый бок, сообщил Генька.

Он всегда узнавал все раньше других.

— Говорят, аж из-под Пскова старикашку выписали, — лениво продолжал Генька и легонько отстранил Бориса, чтобы тот головой не бросал тень ему на ноги. — В Ленинграде, видимо, специалиста не нашлось…

Генька на прошлой неделе получил сразу два повышения: стал токарем пятого разряда и прыгуном третьего. Теперь он очень зазнавался и считал, что токарь четвертого разряда — это не токарь, а на спортсменов-неразрядников вообще не обращал внимания.

Мы знали это и при случае подтрунивали над Генькой, но сейчас воздух был таким теплым и ветерок так чудесно обвевал тело, что все размякли и спорить не хотелось. Да к тому же мы любили дядю Федю, поэтому к его будущему заместителю — кто бы он ни был — заранее относились недоверчиво. Второго такого, как дядя Федя, не найдешь.

Но постепенно нам надоело ворчание Геньки. Даже самый невозмутимый из нашей компании — коренастый Витя Желтков — и тот не вытерпел.

— Что тебе покоя не дает старикан?! — сказал он Гень- ке. — Еще в глаза не видал, а уже прицепился…

Время было раннее. День будний. На стадионе, кроме нас пятерых, никого не было. Только несколько мальчишек на футбольном поле упрямо забивали мяч в одни ворота. Мы работали в вечернюю смену и уже с утра пропадали на стадионе.

Занятия нашей заводской легкоатлетической секции проводились два раза в неделю, но в эти чудесные летние деньки мы пользовались каждым свободным часом для добавочной самостоятельной тренировки.

Наши тоненькие тетрадочки — «дневники самоконтроля», которые мы недавно завели по совету инструктора и аккуратно вписывали в них все свои тренировки, — уже кончились, а Женька залез даже на обложку.

— Приедет какой-нибудь старый глухарь, — ворчал Генька, переворачиваясь на другой бок. — В спорте ни бе, ни ме, ни кукареку. Он в деревне, наверно, гусей пас, а тут ему стадион доверяют…

— Смотрите! — перебил Геньку Борис Кулешов, самый авторитетный в нашей пятерке друзей.

Отличный револьверщик, чемпион завода по прыжкам, он был, в противоположность Геньке, застенчивым, как девушка, и то и дело в самые неподходящие моменты густо краснел, что очень огорчало его.

Все приподняли головы со скамеек.

По футбольному полю неторопливо шел маленький, щупленький старичок, с лицом буро-красным, как кирпич, и длинными, вислыми усами: Он был, несмотря на жару, в черном, наглухо застегнутом пиджаке, в картузе и сапогах. За стариком плелся высокий парень, неся в одной руке огромный деревянный не то чемодан, не то сундук, а в другой узел, из которого выглядывала полосатая перина.

— Похоже, дядя Федя номер два прибыл, — сказал Борис.

Старик, никого не спрашивая, уверенно направился к трибуне, словно хорошо знал, куда надо идти, и вошел в комнатушку. Парень остался у дверей и сел на свой сундук- чемодан.

Он молчал и не глядел на нас.

Мы тоже не заговаривали с ним.

Так прошло с полчаса. Потом со склада вдруг радостно выпорхнула секретарь-машинистка и быстро-быстро засеменила к выходу со стадиона. Ее каблучки-гвоздики так мелькали, что ямок на этот раз почти не оставляли.

Старичок что-то крикнул парню, и тот втащил багаж под трибуну.

Вскоре мы спустились на поле, посидели в тени и стали разминаться.

Никто из нас не заметил, как старик вышел из своей комнатки.

Он ходил по футбольному полю, внимательно оглядывая его, потом перешел на волейбольную площадку, взял лопату и стал копошиться возле столба. Мы еще позавчера обнаружили, что этот столб качается.

— Хозяйственный старец! — сказал Борис.

Генька сделал вид, будто не слышал его слов, и перешел с беговой дорожки к яме для прыжков. Прыжки шли у Геньки лучше бега, поэтому он всегда старался побыстрее перебраться к планке.

Мы поставили для начала метр сорок.

Прыгнули по разу и подняли планку на пять сантиметров.

Все снова прыгнули.

Планку еще подняли. Приземистый, коренастый Витя Желтков трижды пытался взять новую высоту — и все три раза неудачно.

— Слабоват, Белок, — сказал Генька. — Не дорос!

— Разбег слишком длинный, — раздался вдруг чей-то спокойный голос.

Мы оглянулись. На траве, недалеко от нас, сидел, подвернув ноги по- турецки, тот парень, который недавно нес багаж деда, и неторопливо щелкал семечки. На нем была белая косоворотка, вышитая «крестиком», и широкие брюки-клеш.

Разбег у Желткова и впрямь длинноват. Но с какой стати этот парень вмешивается не в свое дело? Генька насмешливо оглядел его и небрежно заметил:

— Между прочим, гражданин, на стадионе семечки не лузгают. Мусорить запрещено. Это у вас, в Пскове, вероятно, такие порядочки.

— А я и не мусорю, — спокойно ответил парень.

Действительно, шелухи около него не валялось. Парень складывал ее в карман.

Генька не нашелся, что возразить, и со злости потребовал, чтобы поставили сразу метр шестьдесят. Прыгнул, но сбил планку.

— Разбег короткий, — спокойно сообщил парень, продолжая громко щелкать семечки.

— Вот мастер! То у него слишком длинный разбег, то слишком короткий, — ядовито сказал Генька.

Наш инструктор уже не раз советовал ему удлинить разбег на четыре шага. Парень был прав, и именно поэтому Генька злился.

— А может, вы сами, маэстро, изволите прыгнуть?! Покажите высокий класс, — усмехнулся Генька, — поучите нас, дураков.

Приезжий парень промолчал. Мне показалось, что он даже покраснел.

«Не умеет прыгать, — догадался я, — а конфузиться не хочет».

Генька торжествующе гмыкнул, мы спустили планку пониже и снова стали тренироваться. Вскоре подошел сторож. Встал возле парня, положил лопату, достал из-за голенища газету, аккуратно оторвал квадратик и, свернув папиросу с палец толщиной, задымил едким, крепким самосадом. Его маленькие живые глазки, окруженные густой сетью морщин, внимательно следили за прыгунами.

Вот Генька почти было взял метр шестьдесят, но, уже перейдя планку, сбил ее рукой.

— Эх, — с досадой крякнул старик. — Группировочка [10], милый, слабовата…

Генька выпучил глаза и развел руками.

— «Группировочка», — передразнил он. — Сперва хлопец надоедал, а теперь и дед туда же…

Генька отвернулся, сел на траву и снял туфли, словно туда попал песок. Но сколько он их не тряс, песок не сыпался.

Вскоре сторож ушел, и Генька снова прицепился к незнакомому парню.

— Тоже мне «теоретики», — ехидно бормотал он. — А самим на метр от земли не оторваться!

Парень молчал.

— Ну, чего пристал к человеку?! — вступились мы. — Ну, не умеет прыгать… А ты вот, например, не умеешь копье бросать… Не задавайся!

Однако парень вдруг перестал щелкать семечки и, ни слова не говоря, начал снимать брюки. Генька продолжал подзадоривать его, пока парень не стянул косоворотку и не остался в одних трусах.

— Поставьте для начала метр сорок, — благородно скомандовал Генька. — Пусть гражданин разомнется.

Мальчишки-футболисты, собравшиеся на шум, быстро спустили рейку. Генька сам первый разбежался и легко взял высоту.

— Пропускаю, — сказал парень, не трогаясь с места.

Мы переглянулись, а мальчишки с радостным визгом подняли планку.

Генька снова перемахнул через нее.

— Пропускаю, — невозмутимо повторил парень.

— Ах, так! Ставьте тогда сразу метр шестьдесят, — приказал Генька.

Ребятишки задрали планку еще выше.

Теперь они уже свободно проходили под нею, не наклоняя головы.

Генька долго, примерялся, приседал, подпрыгивал на месте, потом наконец разбежался и взял высоту.

— Чистая работа! — спокойно сказал парень. Помолчал и прибавил: — Я пропускаю!

Тут уже Генька не выдержал. Пропускает метр шестьдесят?! Подумаешь, мастер спорта выискался! Знаем мы таких: будет бахвалиться, пропускать да пропускать, а потом не возьмет высоты и так и не узнаешь, может ли он хотя бы метр сорок прыгнуть.

Ребятишки быстро поставили метр шестьдесят два. Мы удивленно переглядывались.

Генька снова разбежался, но сбил рейку.

Он хотел попытаться еще раз, но потом плюнул и сел на траву. Генька знал, что метр шестьдесят два ему все равно не взять.

Настал черед незнакомца.

Он несколько раз подпрыгнул на месте и стал поочередно вскидывать вверх то правую, то левую ногу, задирая их к самой голове.

Мы с любопытством следили за ним.

Закончив разминку, парень подошел к планке, которая висела в воздухе на уровне его лба, молча поднял ее еще на три сантиметра, аккуратно отсчитал одиннадцать шагов и провел босой ногой черту на земле.

Он встал на черту, опустил голову на грудь, сосредоточиваясь перед прыжком, потом вдруг выпрямился и рванулся вперед.

Парень стремительно взмыл в воздух, поравнялся с планкой, на миг замер, — казалось, прыгун не дотянется, не перейдет планку, — но он сделал еще одно движение, словно отталкиваясь от самого воздуха, и распластался над перекладиной. Мгновение висел над рейкой и мягко приземлился в яме с песком.

Мы чуть не ахнули: не ожидали от него такой прыти.

Даже Генька покрутил головой от восхищения, а мальчишки прямо глаз не сводили с парня. Мы окружили его, расспрашивали, кто он и откуда. Оказалось, Генька не наврал: парень действительно пскович. Приехал вместе с дедом: тот будет работать на стадионе, а парень поступает в Технологический. Правда, Генька, как всегда, немного преувеличил: ни деда, ни парня никто не «выписывал», приехали они сами.

— Чего тут у вас стряслося? — услышали мы встревоженный голос сторожа.

Очевидно, его привлек шум.

— Ничего, дедушка, не случилось, — успокоил старика Борис. — Ну и внук у вас! Отличный прыгун! Метр шестьдесят пять взял…

— Как? — нахмурился старик. — Метр шестьдесят пять?

Он грозно посмотрел на внука, а тот виновато развел руками, пытаясь что-то объяснить.

Но дед не слушал. Подошел к планке, кряхтя, встал на цыпочки и сам поднял ее еще на четыре сантиметра.

— Прыгай! — сурово скомандовал старик.

Мы замерли. Сто шестьдесят девять! Неужели возьмет?!

Парень снова отмерил одиннадцать шагов, снова наклонил голову, сосредоточиваясь, и помчался к планке. Тело его повисло над перекладиной и ловко перекатилось через нее.

— Здорово! — в один голос крикнули мы.

— Вот теперь результат соответствует, — улыбаясь, сказал старик, взял лопату и ушел вместе с внуком.

Через несколько минут мы увидели: парень в одних трусиках лежит на трибуне, читает книгу и что-то аккуратно выписывает в толстую тетрадь с клеенчатым переплетом.

Мы перешли в сектор для метаний. Борис сбегал к старику, принес три диска и три длинных полированных копья с веревочными обмотками.

— А старец, честное слово, неплохой, — радостно сообщил Борис. — Сидит в каморке, волейбольную сетку латает…

Мы стали по очереди метать копье. Я не люблю этого дела. С виду все просто, а метнуть по-настоящему — здорово тяжело. Требуется техника, да еще какая!

Я разбежался и пустил копье. Оно полетело, неуклюже вихляя в воздухе, и воткнулось в землю неподалеку от меня.

— Скрестный шаг[11] вялый, — тотчас услышал я скрипучий старческий голос. — Разморился на жаре-то, милай…

Я обернулся. Дед, стоя за моей спиной, неодобрительно покачивал головой.

— А вы, дедушка, откуда знаете о скрестном шаге? — удивился я.

— Старики, милай, многое знают… — неопределенно ответил сторож и ушел.

— Ишь, академик, — гмыкнул Генька. — Но, между прочим, все-таки непонятно, откуда старичку известны всякие скрестные шаги и группировки?

Мы переглянулись. В самом деле, странно.

С каждым днем мы все больше убеждались в разносторонних познаниях нашего нового сторожа. То он высказывал футболистам свое мнение о системе «трех защитников» и ее преимуществах по отношению к игре «пять в линию», то, щурясь, следил за бегунами и вдруг заявлял, что у одного слабое дыхание, а у другого не отработан старт. И, что самое поразительное, замечания старика всегда были очень точными и попадали, как говорится, не в бровь, а в глаз.

— Не раз приставали мы к нему с вопросом: откуда он так разбирается в спорте? Дед или отмалчивался, усмехаясь в усы, или отделывался прибаутками: «Чем старее, тем умнее», «Старый ворон даром не каркнет».

Однако вскоре все выяснилось.

Однажды старик заявил Геньке, бросавшему копье, что тот слишком высоко задирает наконечник.

— А ты, дед, хоть раз в жизни метал копье? Это тебе не рюхи палкой вышибать… — ехидно возразил Генька.

Обычно спокойный старик вдруг не на шутку рассердился.

— Не рюхи, мил человек, а городки, — строго поправил он. — Пора знать-то! Игра, между прочим, очень прекрасная. Приехал бы на мой стадион, — узрел бы классных городошников…

— Это на какой такой «твой» стадион? — удивился Гёнь- ка. — В деревне, что ли?

— В райцентре, — сказал старик. — У нас, милай, такой стадион, что ой-ой! Гаревая дорожка получше вашей. И спортсмены — к примеру, прыгуны — не чета тебе… У нас, коли любопытствуешь, сам Ручкин был…

Ручкин? Мы все насторожились. Чемпион СССР?

— Понятно, — усмехнулся Генька. — Видимо, Ручкин у вас там на даче отдыхал…

— Ничего тебе, мил человек, не понятно. На даче отдыхал! Ручкин на нашем стадионе прыгал и, между прочим, планку не сбивал, как некоторые, хотя стояло тогда два метра два сантиметра.

Старик сердито отдувался, и усы его грозно топорщились.

Мы незаметно оттерли Геньку на задний план и стали осторожно расспрашивать деда.

— У нас в районном центре стадион что надо, — говорил старик, глубоко затягиваясь своим ядовитым самосадом. — Я там шесть лет стадионом заведовал.

— Заведовал? — переспросил Борис и тотчас покраснел.

— Сторожем был, — негромко пояснил внук.

Мы не заметили, как он подошел.

— Ясно, сторожем, — рассердился дед. — Не директором же?!

Он замолчал, а внук, улыбаясь, сказал:

— Дед — заядлый болельщик. И меня к спорту приохотил. Он в молодости, давным-давно, еще до революции, здорово бегал. Техники, конечно, никакой, но вынослив был, прямо, как братья Знаменские!

Пробежит утром от своей деревни до Пскова — а это без малого одиннадцать верст! — день поработает, а вечером обратно несется на своих двоих. Неплохие прогулочки!

И вот как-то летом приехал к помещику Лызлову погостить сын — студент из Петербурга. Сыночек-то считал себя неплохим стайером. Каждый день тренировался. А дед возьми и побеги однажды рядом с ним. Верст через шесть студентик стал сдавать, а потом и вовсе отстал.

Потащил этот студент деда в Петербург, щегольнуть хотел: я, мол, открыл новую «звезду», самородок. Ведь в те годы в России мало кто бегал на длинные дистанции. Уговорил он деда участвовать в каких-то соревнованиях — дед там сразу второе место занял и серебряный жетон получил. Это, учтите, почти без тренировки.

Ну, а потом вернулся дед в деревню, спрятал жетон в сундучок, и все пошло по-прежнему.

Студент в Париж укатил. А тут и война империалистическая… Деду, конечно, уже не до бега. Так и кончилась его карьера.

А в старости стал он сторожем на стадионе. Сперва не очень увлекался спортом, а потом пристрастился. На все тренировки являлся: сядет в стороне и присматривается. Инструктор заметил это и взял его в работу: то попросит махнуть флажком на старте, то щелкнуть секундомером на финише. Постепенно дед и сам вроде инструктора стал.

А наши футболисты ни одного матча без деда не начинали. Специально на самом лучшем месте стул для него ставили. Судья-то у нас оказался не очень опытным. А на поле часто конфликты. Как кончится игра, футболисты сразу к деду. Решай, кто прав.

Ребята разгорячатся, шумят, а дед скажет — и точка. Слушались его беспрекословно, как какого-нибудь судью всесоюзной категории.

— А ты, дедушка, сам-то теперь спортом не занимаешься? — пошутил Генька. — Признавайся, наверно, гоняешь мяч?

Мы засмеялись. Невозможно было даже представить старика в трусах и майке в роли нападающего Или защитника на футбольном поле.

— Угадал! — вдруг неожиданно для нас подтвердил старик. — Я спортсмен!

— Неужели и вправду футболист? — прыснул Генька.

— Нет, не футболист, конечно. Но спортсмен! — старик хитро улыбнулся. — Рыбалку я очень уважаю. Прежде бреднем ловил. А теперь интересуюсь спиннингом…

Дед легко и чисто произнес это трудное слово.

Когда старик ушел, мы еще долго говорили о нем.

— Теперь снова оживет наш стадион, — радовался Борис. — Крепкий хозяин пришел.

— Подходящий старикан, — согласился Генька. — С таким жить можно!

БОРЬКА СО ВТОРОЙ ЛЕСНОЙ

Гигантский, сработанный из металла и бетона, красавец трамплин властвовал над местностью. Гордо вознесся он и над дачными домишками, и над трубой фанерного завода, и над вершинами самых высоких сосен.

Здесь, неподалеку от города, казалось, все стремилось к этому могучему трамплину. К нему сбегался веер дорог, к нему тянулись просеки в лесу, возле него свернулось, покорно легло кольцо трамвая и встала платформа электрички.

В будни зимой здесь тихо, пустынно. Но по воскресеньям, и особенно в дни состязаний, все оживало. Мелькали яркие, костюмы лыжников, гремело радио, подкатывали трамваи, похожие на ежей. Огромного ежа напоминала и платформа электрички, ощетинившаяся остриями палок и лыж.

Нечего и говорить, что все окрестные мальчишки в такие дни теряли покой, а в классных журналах число двоек увеличивалось.

Здешние мальчишки знали толк и в прыжках, и в слаломе. Они росли в зоне могучих притягивающих волн громадины трамплина. И такие слова, как «стол отрыва», «воздушная подушка», «гора разгона», вошли в их сознание значительно раньше, чем условия равенства треугольников и закон Архимеда.

В воскресенье утром Борька Филиппов со Второй Лесной вместе с братом шел по улице. Артем — уже студент и старше Борьки на семь лет. У обоих братьев на плечах лыжи. Но у Борьки — обычные, легкие, а у Артема — настоящие прыжковые, широкие, длинные, особо прочные. Весят такие лыжи чуть не полпуда.

Борька на ходу то и дело здоровался с приятелями. Здесь, на улицах, ведущих к Большому трамплину, он знал всех мальчишек. Вместе учились в школе, вместе гоняли на лыжах. Мальчишки кивали Борьке, но глядели больше на Артема. Артема здесь все тоже знали: вырос тут. Но главное, Артем — классный прыгун.

Недаром Борька вышагивал такой важный! И в самом деле он чувствовал себя самым счастливым из мальчишек всей Второй Лесной и даже всего поселка.

Такой брат не шуточки!

Борька с любовью оглядывает рослую фигуру Артема, его развернутые плечи. Даже под свитером чувствуется, какие у него могучие мускулы.

Когда Борька был поменьше, он любил подойти к брату, обхватить двумя руками его мягкий, как резина, бицепс и сдавить.

— Сильней, сильней! — смеясь, командовал Артем.

Потом он вдруг напрягал руку. Эластичный комок внезапно оживал, вздувался, превращался в огромный булыжник и легко разрывал кольцо Борькиных пальцев.

…Братья неторопливо идут по улице. Утро веселое, солнечное. Снег брызжет голубыми и оранжевыми искрами. И тени на снегу тоже голубоватые. И далекий гудок электрички тоже веселый и тоже, кажется, голубой.

Артем, увидев лоточницу, подмигивает брату:

— Умнем?

Борька кивает.

Они подходят к лотку; над сверкающим металлическим ящиком вьется вкусный парок. Продавщица знакомая, она достает из ящика четыре горячих пирожка с капустой: Артем всегда берет четыре, и всегда с капустой.

На морозце пирожки такие вкусные, прямо тают во рту. Но особенно аппетитными кажутся они Борьке потому, что это Артем угощает.

Борька украдкой скашивает глаза: видит ли кто-нибудь? Ага! Трое мальчишек из седьмого «б» смотрят на них, о чем- то шепчутся.

…Артем с Борькой направляются к Большому трамплину.

Борька остается внизу.

А Артем медленно поднимается все выше и выше; вот он уже над холмом, густо поросшим соснами, вот уже и над лесом, выше, выше…

Задрав голову, защитив ладонью глаза, Борька смотрит наверх. Скоро ли мелькнет там сжатая в упругий комок знакомая фигура?

И вот вдали, высоко-высоко, по гладкому, словно накрахмаленному, склону летит лыжник в синем свитере. На таком расстоянии, конечно, не разобрать лица. И синие свитеры у многих прыгунов. Но Борька сердцем чует: это Артем!

Лыжник скользит все стремительней. Вот он делает быстрое движение руками — взмахивает ими, как крыльями. И кажется, у него вдруг и впрямь вырастают крылья! Оторвавшись от трамплина, летит он по воздуху, парит, наклонившись всем телом вперед.

Как свободны, как естественны все его движения!

Не отрывая глаз, следит Борька снизу за братом. Сколько пролетит? Пожалуй, за пятьдесят.

Артем, описав плавную дугу в воздухе, снижается. Вот его лыжи коснулись снега. Так и есть! За пятидесятиметровой отметкой!

Молодец, Артем! Глаза у Борьки сверкают, да не только глаза — весь он сияет!

Рядом толпятся мальчишки. Все они на лыжах. И все с уважением глядят на Борьку. Будто не брат его, а он сам совершил этот отличный прыжок.

Тренируется Артем долго. Еще и еще раз прыгает с трамплина. Выслушивает замечания тренера и опять прыгает.

А Борька стоит внизу и терпеливо ждет. Так он может стоять и час, и два…

Но вот — последний прыжок. Артем приземлился, резко затормозил и неторопливо идет к братишке.

— Пойдем, Щолазик! — говорит Артем.

Щолазиком он зовет Борьку. Когда тот был еще совсем карапузом, он, глядя, как Артем прыгает с гор, заливисто смеялся и кричал: «Що лазик!» (Еще разик!).

Братья, сопровождаемые целой ватагой мальчишек, идут лесной просекой? Путь их — к другому трамплину, малому. Он только называется так — «малый», а на самом деле вовсе не такой уж маленький: с целый дом!

Теперь старший брат стоит внизу, а младший — лезет на гору.

Борька набирает скорость… Прыжок!..

— Резче выталкивайся, — говорит Артем, когда Борька подбегает к нему. — И руки посылай вперед…

Борька опять карабкается на гору, снова прыгает, и Артем опять учит его, как добиться, чтобы прыжок получался длинным и красивым.

Слушают Артема и другие ребята. Борька то и дело ловит их завистливые взгляды.

«Нам бы такого тренера! — откровенно говорят эти взгляды. — Уж мы бы, как пить дать, поприжали чемпионов! Везет этому Щолазику!».

И Борька сам себе честно признается: да, повезло. Он радуется, когда кто-нибудь говорит:

— Смотрите, до чего ж они похожи!

И действительно, братья оба широкоскулые, курносые, светловолосые, и вдобавок — у обоих длинные, густые, косматые брови, которые вечно шевелятся, как маленькие зверьки.

Борька подражает брату даже в мелочах. Говорит он тоже медленно и чуть с хрипотцой, как Артем. И тоже, когда читает или думает, теребит мочку уха.

Под вечер Артем с Борькой возвращаются домой. После лыж дома всегда особенно хорошо. Тепло. Приятной тяжестью наполнены мускулы. Хорошо теперь полежать на диване, почитать или послушать радио.

Борька очень любит эти «послетрамплинные» вечера. Обычно Артем, придя домой, сразу подсаживается к приемнику. Долго вертит чуткие эбонитовые ручки. В комнату врываются то звуки оркестра, то далекая чужая речь, то всплески, завывание волн, то какой-то грохот, будто ревет гигантский водопад. Звуки, звуки, воздушный океан весь полон звуками. Борька готов часами вслушиваться в этот непонятный хаос: как огромен, как необъятен мир!

Но сегодня, едва вспыхнул зеленый огонек приемника, в прихожей раздался звонок. Кто бы это?

Артем открыл. Вошел какой-то невысокий, кряжистый парень в смешной вязаной шапочке с длинной, свисающей к уху кисточкой.

— Хо! — обрадовался Артем. — Володя! Какими судьбами?

Они прошли к Артему, в его кабинет. Это звучит важно — «кабинет», а вообще-то — маленькая каморка, отец сам отделил ее тонкой переборкой от большой комнаты, когда Артем поступил в институт.

— Студенту нужен покой, — говорил отец. — Наука не терпит суеты.

Борька остался один. Повертел ручки приемника, но одному неинтересно. Выключил. Взял книгу.

Вдруг слышит, сквозь тонкую дощатую перегородку голос:

— Ну, чего упрямишься? — гудит как шмель парень с кисточкой. — Ну, чего…

Артем молчит.

— И Кавказ поглядишь. Бакуриани — это, знаешь, какая красотища?!

Артем молчит.

— Ну, кто узнает? — вкрадчиво доказывает Володя. — И не за Америку ведь будешь выступать… За свою же советскую команду. Ну, не институтскую, а «Трудовых резервов». Эка важность!

Борька холодеет. Повернувшись лицом к дощатой переборке, настороженно ловит каждое слово. Чего Артем слушает этого ловкача?! Выгнать — и конец! Ишь, какой, — переманивает…

Артем всегда возмущался: как это подло — бросать товарищей, уходить в другую команду. Чего же он нынче молчит?

— И всего ведь на недельку, — опять гудит этот Шмель. — А у тебя как раз каникулы…

«Все учел, — думает Борька. — И каникулы, и что Артем давно насчет Кавказа мечтает. Хитрюга!».

В кабинете становится тихо. Скрипит половица. Борька поспешно отскакивает к столу, хватает книгу. Еще подумают, что он подслушивает! Больно надо!

Но из кабинета никто не выходит. По-прежнему скрипит половица.

«Артем», — догадывается Борька.

Брат всегда вот так — ходит, ходит, когда обдумывает что- нибудь.

«А тут-то чего мыслить? — недоумевает Борька. — Прогнать- и все».

— А как же… — в раздумье, медленно, с хрипотцой произносит Артем. — У меня же в паспорте штамп института…

«Что он говорит? — бледнеет Борька. — Что он говорит?!».

— Это уж не твоя забота, — вмиг повеселев, гудит Шмель. — Шлепнут тебе заводскую печатку: «Принят». А пройдут соревнования — еще штемпелек: «Уволен». И концы в воду! — парень густо смеется.

Опять скрипит, скрипит половица.

— И учти, — командировочные, суточные, гостиница и все такое прочее, — небрежно подбрасывает парень, как продавщица — довесок.

У Борьки загораются уши, пылают все ярче и ярче, как лампочки.

Но тут в комнату входит отец. Он только что из города, весело распаковывает покупки, включает радио.

Больше из кабинета ничего не слышно.

Вскоре оттуда выходят Артем со своим гостем. Гость глядит на Борьку, потом на Артема, опять на Борьку…

— Ого! — улыбается. — Кажется, я нынче не пил. А в глазах двоится. Это что же — еще один Артем?

В другое время Борька очень обрадовался бы. Но сейчас…

Он молчит, в глазах его вспыхивают зеленые огоньки.

Гость улыбается, что-то еще говорит. Борька молчит.

— Пойдем, Володя, — хмурится Артем. — Это ж волчонок…

Ночью Борька ворочается с боку на бок. Снится ему: какой-то лыжник в синем костюме хочет прыгнуть с огромного трамплина. Вот он появляется из люка… Разогнался… Вот уже готов оттолкнуться… Но тут трамплин вдруг обрушивается. И прыгун летит в пропасть.

— Ой! — вскрикивает Борька.

Но сидящий на судейской вышке судья-информатор почему- то не волнуется. Наклоняется к микрофону и внятно объявляет: «Прыгун хотел сжульничать, не надо, граждане, его жалеть».

Борька тяжело сопит, натягивает на голову одеяло, что- то бормочет.

И опять снится ему кошмар. Команда выстраивается. Ей должны вручить приз. Главный судья подходит с хрустальным кубком в руке к одному из прыгунов. Протягивает ему приз, но кубок вдруг превращается в стальные наручники, и они с лязгом защелкиваются на запястьях прыгуна.

Утром Борька, невыспавшийся, бледный, наскоро проглатывает завтрак и убегает в школу. Артем еще спит: у студентов каникулы. И хорошо, что спит: у Борьки нет никакого желания разговаривать с братом.

Когда Борька вернулся из школы, Артем сидел за столом и читал. Борька молча положил портфель, разделся. Молча сели обедать.

Младший брат изредка украдкой бросает короткие взгляды на старшего. Тот выглядит, как всегда. Спокоен, нетороплив. Это-то больше всего и возмущает Борьку. Как же так? Собирается сжулить, словчить. А спокоен — будто и не было вчерашнего разговора с тем жуком. И ухо теребит… Дурацкая привычка!..

В корце концов Борька не выдерживает.

— Значит, едешь? — спрашивает он. — Бакуриани. Это такая красотища…

— Значит, подслушиваешь?! — перебивает Артем.

— Вы б орали громче! — злится Борька. — Больно мне надо подслушивать! Слышал, а не подслушивал!

Артем молчит. Умолкает и Борька. Они долго едят в тишине.

— Ведь не за Америку я буду выступать, — негромко произносит Артем. — Своя же команда, советская…

— Только не институтская, а «Трудовых резервов»! — весь кипя, подсказывает Борька.

Надо же! Артем, его замечательный Артем, будто наизусть зазубрил слова того жулика с кисточкой. И теперь кроет ими, как собственными.

— И Кавказ я давно хочу посмотреть, — говорит Артем. — А тут такой случай…

Борька молчит. Много мог бы он сказать брату. Но к чему говорить, когда тебе тринадцать, а брату двадцать?! Разве послушает? Взрослые — они всегда уверены, что во всем правы…

И все-таки Борька попробовал. Когда Артем уходит в свою комнату, он бросается к брату, обнимает за шею и горячо шепчет:

— Ну, не надо! Останься! Это же обман! Не надо…

Артем отстраняет его.

— Мал ты, Щолазик! — спокойно говорит он. — И многого не понимаешь. А жизнь — штука сложная!..

Да, жизнь — сложная штука, это Борька уже почувствовал. Как же так получается: Артем, тот самый Артем, который до вчерашнего дня был для него самым родным, самым честным, самым прямым, самым уважаемым человеком, вдруг оказался обманщиком?!

И зачем Артему это жульничество? Прокатиться на Кавказ? Подумаешь! Подождал бы и со своей командой куда- нибудь махнул. Вон, в прошлом году ездили же они в Москву.

«Это, наверно, и есть легкомыслие, — думает Борька. — Артем — легкомысленный, факт. Отец сколько раз ему твердил: «Не доведет тебя легкомыслие до добра». Так и есть!

У Борьки еще теплится надежда: а вдруг все сорвется?! Очень даже может быть! Отменят состязания. Или команда «Трудовых резервов» почему-то не сможет ехать. Или окажется, что этот жук с кисточкой набрехал…

Но назавтра Артем рано утром уезжает в город, возвращается под вечер и сразу вытаскивает чемодан. Укладывает туда свой синий свитер, брюки со штрипками — у всех прыгунов такие, вязаную шапочку с помпоном, как у малышей.

Потом придирчиво осматривает лыжи, свои чудесные лыжи из редкого, особо прочного дерева — гикори. Заботливо проверяет Артем крепления на каждой лыже, специальные горнолыжные крепления, сверкающие сталью пружин и зажимов. Потом так же дотошно ощупывает, чистит свои крепкие прыжковые ботинки.

Борька очень любит помогать брату перед состязаниями. Но сегодня у него нет сил смотреть на эти сборы.

«Ты еще понюхай, полижи!» — зло думает он, глядя, как брат ласково проводит рукой по скользящим поверхностям лыж. А когда Артем бритвенным лезвием соскабливает старый лак и наждачной бумагой тщательно шлифует лыжи, Борька не выдерживает. Обычно он сам, правда, под пристальным наблюдением Артема, драил наждаком, а тут…

Борька чувствует, что сейчас он или заплачет, или насмерть разругается с Артемом. И он уходит. Уходит на весь вечер к приятелям. Пусть Артем собирается без него. И уезжает без него. Пусть…

На улицах сумерки. Тихие стоят вдоль заборов шеренги стройных сосен. В садах торчат корявые, будто изломанные, ветки яблонь.

А небо опустилось так низко, кажется, висит на макушках сосен.

Шагая по улицам, Борька думает: да, сложная штука — жизнь. Вот уезжает Артем и — хоть лопни! — никак не отговорить его. А ведь нельзя ехать, нельзя! Сам потом пожалеет- да будет поздно…

Сказать отцу? Пусть воздействует? Нет, отец не станет вмешиваться. Артем, мол, уже взрослый, сам знает, что делает.

Как удержать Артема? Как?

Да, сложная штука — жизнь.

Борька вдруг замечает, что, шагая, он теребит ухо, как Артем, и с досадой отдергивает руку. Вот еще, научился!..

Но что делать?

Мчаться на вокзал, перехватить там Артема? Все одно — не послушается… Поехать в институт, где учится Артем? Ну, и что? Да и нет там никого — вечер уже…

И вдруг Борьку осеняет. Письмо! Написать туда, на Кавказ… И все-все рассказать. Пусть там разберутся. Не допустят Артема к состязаниям. И этому, с кисточкой, всыплют.

Идея нравится Борьке. Но, поразмыслив, он начинает колебаться. Это ведь — вроде кляузы. Или доноса… И на кого? На собственного брата, родного брата!

Да, сложная штука — жизнь! Обидно, что самые простые, честные поступки, а делать почему-то очень тяжело.

«Но ведь я прав! Прав! Я прав, — на ходу яростно убеждает себя Борька. — А Артем когда-то говорил: за правду надо воевать! Вот! Сам Артем говорил…».

Долго еще мучается Борька. Трудно следовать велению долга, когда тебе всего тринадцать лет, а выступать надо против собственного брата.

Он возвращается домой. Артема нет.

«К Томке своей… прощаться побежал», — догадывается Борька.

Берет перо, чернила. Пишет он медленно, мучительно, обмозговывая каждое слово, и вдобавок боится — не наляпать бы ошибок.

Теперь нужен конверт. У Борьки конверты не водятся. К чему? За всю свою жизнь Борька пишет, кажется, всего третье письмо. Да, точно. Третье. Одно — домой из лагеря, второе — маме в больницу, когда она еще была жива.

Борька заходит в кабинет к Артему. Лезет в стол к брату, в верхний правый ящик. Достает конверт, ищет марку. Потом задумывается. Как-то ему не по себе. Неприятно брать конверт у Артема. Ну его…

Накинув тужурку, Борька мчится на почту. И вот он уже опять дома. На конверте крупно выводит:

«Грузия. Бакуриани».

Это он слышал. Артем говорил, что Бакуриани — это поселок где-то в горах, в Грузии. Только, как правильно — «риани» или «реане»? Два «и» или два «е»? На всякий случай Борька пишет одно «и» и одно «е».

«А дальше как?» — Борька грызет пластмассовый кончик ручки, дергает себя за ухо.

«Начальнику лыжных состязаний», — наконец пишет он.

«А есть ли на состязаниях начальник?».

Задумался и, чтобы письмо наверняка дошло, добавляет на конверте:

«Или самому главному судье».

Хватает тужурку, хочет бежать к почтовому ящику, но тут его снова одолевают сомнения:

«А так ли? Хорошо ли? Как ни крути, выходит… ябеда».

«Но ведь я прав! Прав! Прав!» — опять яростно доказывает себе Борька.

Однако вековечный мальчишеский закон — не фискалить — въелся в него намертво. Борька вертит письмо в руках, разглядывает. Красиво получилось. И марка села в углу ровно, как впаянная, и адрес — без единой помарки. Обидно — неужели все зря?!

Он скидывает тужурку, бросается на диван. Да, сложная штука — жизнь.

Долго лежит так. Потом вскакивает и сердито рвет письмо. Пополам, и еще пополам, и еще… На мелкие кусочки.

Уткнувшись головой в диванную подушку, он чуть не плачет от ярости и обиды.

«Что же все-таки делать? Что…».

И вдруг он находит… Замечательный выход! Такой простой и такой чудесный! Как он раньше не сообразил?!

Борька даже повеселел. И почему-то сразу почувствовал, что здорово голоден. Еще бы! От расстройства, кажется, забыл пообедать. Точно, не обедал.

Идет к буфету, отрезает толстый ломоть хлеба, кладет на него кусок ветчины и с аппетитом жует.

Смотрит на часы. Половина девятого. Поезд у Артема в одиннадцать. Из города в одиннадцать. А до города — еще сорок минут на электричке. Так… Значит, Артем скоро явится от своей рыжей Томки. Пора…

Борька идет в кабинет к Артему. В углу стоят связанные, в распорках лыжи и маленький кожаный чемодан. Все упаковано, все готово к отъезду.

Борька берет лыжи. Черт, тяжелые! С полпуда. Такие тащить — упаришься. Торопливо развязывает лыжи, одну оставляет, а другую выносит в прихожую. Надевает тужурку, берет лыжу, хочет идти.

«Так-то, Артем! На одной лыже не очень-то распрыгаешься!».

И вдруг останавливается. А что, если Артем все-таки поедет? Возьмет у кого-нибудь лыжи и поедет?! На чужих, правда, далеко не прыгнешь. Но все-таки…

Он возвращается в кабинет, быстро обшаривает его взглядом.

Ага! На столе — железнодорожный билет. Годится! Борька торопливо сует его в карман.

«Вот теперь — порядочек!».

Берет лыжу и уходит.

Он идет по заснеженным улицам. Темно. Лишь изредка мерцают оранжевые, расплывчатые в тумане пятна фонарей. Борька шагает к приятелю. Прохожие удивленно поглядывают на мальчишку с одной огромной лыжиной на плече. Но Борька не замечает этих взглядов. Сложные чувства бороздят его душу.

Мысленно он видит прежнего Артема — такого замечательного, сильного, благородного. Нет уже этого Артема! Никогда не назовет он братишку Щолазиком, никогда не пойдут они вместе, на зависть всем мальчишкам, к трамплину, не купят пирожков с капустой, таких вкусных, горячих, прямо тающих во рту.

И хотя Борьке сейчас вовсе не хочется пирожков, сердце у него щемит. Да, тяжело. Сам сломал дружбу с Артемом…

Брат не поедет в Бакуриани. Для всех он останется прежним, честным Артемом. Для всех, но не для Борьки…

Борька вздыхает, ускоряет шаги. И все же он доволен. Настоял на своем, помешал этому… с кисточкой… Плохо ли, хорошо ли, а Артем дома.

На ходу Борька перекидывает тяжелую лыжу на другое плечо и ухмыляется: «Так-то, Артем!».

ПОСЛЕДНИЙ, СТОПЯТИДЕСЯТЫЙ

иктор Иннокентьевич подошел к доске и написал условия задачи. Когда он, привычным движением отряхнув меловые крошки с пальцев, вернулся к столу, на видном месте — поверх классного журнала — лежал листок бумаги.

«Даешь нокаут!» — требовали крупные печатные буквы. И после них выстроился целый частокол восклицательных знаков.

Виктор Иннокентьевич неторопливо прикрыл листок учебником физики. И начал пояснять задачу. Да, именно так. Будто и не было никаких «даешь нокаут!».

Но семиклассники — народ упрямый.

— А верно, что ваш удар правой весит триста пятьдесят килограммов? — спросил Женя Уточкин, щуплый, вихрастый парнишка с последней парты.

— Верно лишь то, что ты все еще не переписал условий задачи, — сказал Виктор Иннокентьевич. — И завтра этой самой правой я тебе поставлю двойку.

Класс коротко хохотнул.

— А у меня — пари с Уточкиным! — крикнул его сосед по парте, Женя Богомазов. — Я поставил бутылку кефира, что вы победите еще во втором раунде!

— Разговорчики! — перебил Виктор Иннокентьевич. — Богомазов, к доске.

— Вот тебе и кефир! — тихонько прыснул кто-то.

Но тут прозвенел звонок.

— Гонг! — всплеснув руками, радостно воскликнул Богомазов. — «О, как приятен твой медный звон!».

Это была строка из стихов школьного поэта.

— Да, спас тебя медный звон! — усмехнулся Виктор Иннокентьевич.

…Придя домой, он пообедал и взялся за газеты.

О предстоящем бое старался не думать. Это было его правило. В день боя — забыть о бое. Не так-то просто. Но необходимо.

Он удобно устроился в кресле с целым ворохом газет. Много накопилось их, непрочитанных, за последние суетливые три дня.

Виктор Иннокентьевич, или, как зовут его на ринге, Виктор Ладыгин (у боксеров, как и у поэтов, нет отчества) — невысокий, плотный, на голове — короткий «ёжик». Боксеры сейчас почти все с челками. А у Ладыгина — по-прежнему «ёжик». Глаза серые, чуть прищуренные, внимательные. Говорит Ладыгин спокойно, громко и уверенно. Но вовсе не от излишней важности или самодовольства. Нет, просто — профессиональная черта большинства учителей (как, например, и врачей), привыкших часто объяснять, внушать, доказывать. Тем более, что Ладыгин, как он сам шутил, был «учителем в квадрате»: преподавал физику в школе и бокс в «Искре».

…Вечером, сидя в раздевалке, в трусах и майке, Виктор Ладыгин привычными движениями левой руки забинтовывал кисть и пальцы правой. Неширокий эластичный бинт плотно окутывал суставы, чтобы в бою предохранить их от вывихов и повреждений.

В раздевалке — большой комнате с длинными скамьями и узкими, высокими белыми шкафчиками — расположилось десятка два боксеров и секундантов.

На скамейках лежали маленькие фибровые и кожаные чемоданчики, разноцветные махровые халаты, трусы, майки, носки, бинты, туфли-«боксерки», полотенца, круглые плоские пластмассовые коробочки с завинчивающейся крышкой, в которых боксеры носят капу — пластинку, защищающую зубы во время боя.

То и дело дверь из зала открывалась, пропуская судью, тренера или врача, и тогда в раздевалку врывался шум трибун, крики, аплодисменты, звук гонга.

Слева, из-за чуть приоткрытой двери душа, доносился плеск и звон тугих струй воды и голоса моющихся боксеров, только что закончивших выступление.

Уже сто сорок девять раз в своей жизни Виктор Ладыгин так же сидел в раздевалке и бинтовал руки, готовясь выйти на ринг. Привычное занятие не отвлекало его мыслей.

Через несколько минут он начнет свой стопятидесятый бой. Честное слово, неплохой боевой список, особенно если учесть, что сто семнадцать встреч он выиграл, причем шестьдесят две — нокаутом.

Сегодня — юбилейный день: сразу три знаменательные даты.

Во-первых, можно поздравить себя с днем рождения.

Виктор усмехнулся, мысленно приподнялся со скамьи и отвесил поклон воображаемым поздравителям. «Благодарю, сеньоры!». Впрочем, откровенно говоря, поздравлять не с чем: как-никак стукнуло уже тридцать четыре. Вообще, тридцатичетырехлетний мужчина- в самом расцвете сил. Но бокс любит молодых. Можно до старости играть в теннис, ходить на лыжах. Нередко встречаются пятидесяти- и даже шестидесятилетние гребцы, конькобежцы, метатели, бегуны. Но нет пятидесятилетних боксеров. Даже сорокалетнего не увидишь на ринге.

Да, несправедливо устроена жизнь…

Виктор Ладыгин уже давно и твердо решил: стопятидесятый бой — независимо от результата — станет его последним боем. Ладыгин не воспринимал это трагически. Он прекратит выступления, но, конечно, не покинет ринга. У него остаются ученики. По-прежнему будет он тренировать молодых боксеров.

Вообще, в последнее время его не покидало хорошее настроение. На днях директор наконец достал деньги на капитальное переоборудование кабинета физики и закупку новых приборов. Вот теперь можно будет развернуться по-настоящему!

Зрители, конечно, не знали о его решении. Не ведали этого и друзья — тренеры, спортсмены. Но сам Ладыгин чувствовал — исчезает быстрота, резкость ударов, нет уже прежней молниеносной реакции.

Сидя в раздевалке, он все время помнил, что сегодня последний раз поднимется на залитый светом, белый брезентовый четырехугольник ринга. Это вторая знаменательная дата.

И, наконец, третья. Сегодня в финале первенства «Искры» он встречается не с кем-нибудь, а со своим учеником Валерием Чутких. Надо же!.. Именно они — учитель и ученик — будут через несколько минут оспаривать звание чемпиона общества.

Ладыгин кончил бинтовать правую руку, оглядел свою работу и принялся за левую.

Из зала донеслись шумные аплодисменты и крики.

— Твой Чернов бьет Малинина, — сказал секундант.

Ладыгин кивнул.

На несколько секунд наступила тишина, потом раздался новый взрыв криков и сразу же весь зал замер. Секундант быстро приоткрыл дверь и взглянул на ринг.

— Малинин в нокдауне [12],- сообщил он Ладыгину. — Силен твой ученичок!

Ладыгин снова кивнул, и мысли его тотчас возвратились к предстоящему бою.

Итак, сегодня он встречается с Валерием, Леркой, как его называют товарищи. Ладыгин улыбнулся. Он вспомнил, как шестнадцатилетним парнишкой, смешным, угловатым, Валерий впервые пришел в зал бокса.

Ладыгин сразу обратил внимание на его ноги — длинные, сухие, мускулистые. Хорошие ноги! Паренек обладал отличной реакцией, был подвижен, но мускулы дряблые и сутуловат. Вскоре выявились и другие недостатки. Валерию не хватало упорства, и, главное, — он был очень чувствителен к ударам.

— Не любит, когда его бьют! — шутили ребята.

Лерка, действительно, предпочитал кружиться и танцевать вокруг противника; казалось, он готов сам не наносить ударов, лишь бы не получать ответных. Но в боксе это невозможно.

Впоследствии выяснилось, что Лерка не любит получать удары еще и потому, что дома ему надо тщательно скрывать синяки от матери. Она не знала, что сын увлекся боксом.

И все-таки однажды, совершенно неожиданно, гражданка Чутких явилась прямо в тренировочный зал.

Лерка смутился.

Мамаша, не глядя в его сторону, представилась Ладыгину и попросила разрешения посмотреть тренировку. Говорила она низким, грудным голосом. Позже Ладыгин узнал, что она работает бухгалтером в банке и зовут ее Софья Андреевна.

Полная, красивая, тщательно одетая женщина с тяжелым узлом волос на затылке опустилась на низкую гимнастическую скамью. Она не говорила ни слова. Сидеть ей было неловко, и Ладыгин приказал одному из учеников принести для нее с ринга табурет.

Пока девятнадцать ребят в трусиках бегали по залу, прыгали через скакалки, вели бой с «тенью», отрабатывали удары на свисающих с потолка огромных кожаных мешках, набитых песком, и «грушах», она соблюдала спокойствие.

Но когда Лерка вышел на ринг для тренировочного боя и противник сразу же нанес ему два сильных удара по лицу огромными, тяжелыми, как утюг, черными перчатками, Софья Андреевна побледнела и крепко стиснула руки.

— Кошмар!

Женщина сказала это тихо, но и Ладыгин, и ученики услышали. Бой сразу прекратился.

Софья Андреевна молча встала, не глядя на тренера, подошла к сыну и увела его с собой.

«Все! Не видать нам Лерки!» — решили товарищи.

Ладыгин не знал, что Чутких ходит на занятия тайком от родителей, и тоже подумал, что ученик потерян.

Но через две недели Валерий пришел и принес записку, написанную красными чернилами на оборотной стороне приходо-расходного ордера. Мать просила Ладыгина, чтобы тренер хоть не разрешал так сильно бить ее сына по лицу: «У него нос слабый; в детстве, бывало, ударится — и сразу кровь».

Всего через полгода Лерку стало уже не узнать: исчезла сутулость, наладилось дыхание, грудь распрямилась.

Софья Андреевна больше не появлялась, но однажды в зал пришел высокий сухощавый мужчина, отец Валерия.

— Мамаша беспокоится… — виновато объяснил он Ладыгину.

«Так! Второй акт трагедии», — подумал тренер.

Но выяснилось, что с отцом нетрудно договориться. Он сразу стал азартно переживать все происходящее на ринге и даже кричал сыну:

— Лупи! В угол! В угол гони!

Однако Лерка все еще не мог называться боксером. Чего уж греха таить — дело прошлое, — парень оказался трусоват. Упорной атаки противника не выдерживал — терялся. Немало пришлось с ним помучиться тренеру.

«Воспитание воли, выдержки, упорства», — в теории все выглядит довольно просто, но практически-попробуй перевоспитать человека! К каким только хитростям не прибегал тренер. Сперва Ладыгин подбирал Валерию слабых противников. Паренек побеждал, и постепенно в нем крепла вера в себя. Потом тренер ставил против него заведомо более сильных боксеров. Задание — выдержать все три раунда, сопротивляться до конца. И Лерка приучился не складывать оружия до последнего удара гонга. Через год он уже встречал удары с открытыми глазами, у него стал пристальный, спокойный взгляд бойца.

Да разве только на ринге работал тренер со своими учениками?!

«Что такое смелость?» — так назывался первый доклад, порученный Ладыгиным Валерию. Паренек готовился упорно и тщательно. После доклада завязался горячий спор. Есть ли врожденная смелость? Бывает ли страшно герою?

…Тут воспоминания Ладыгина прервались. Он кончил бинтовать руку.

Секундант взял у судьи перчатки, надел их на руки Ладыгину и стал зашнуровывать.

Проплыл медный звук гонга. Дралась новая пара.

…Смешно вспомнить первое ответственное выступление Лерки. Оно состоялось через два года после его появления в тренировочном зале. Лерка уже учился в Театральном институте.

Шли всесоюзные юношеские соревнования. Ладыгин поднимался на ринг — он всегда сам секундировал своим ученикам — и в третьем ряду, среди мужчин, заполнявших трибуны, вдруг увидел красивую полную женщину с тугим узлом волос и длинными сверкающими серьгами. Мать Валерия!

Признаться, он тогда малость струхнул. Чего доброго, упадет в обморок, как только ее сыночка стукнут покрепче. На всякий случай, он даже не сказал Лерке, что мать в зале, чтобы заранее не волновать его.

Лерка дрался хорошо.

Изредка во время боя Ладыгин настороженно поглядывал на Софью Андреевну. Зрители шумели, кричали, а она сидела молча, напряженно подавшись вперед. Глаза ее блестели.

После схватки Ладыгин накинул халат на плечи Валерия и, провожая паренька в раздевалку, глазами указал ему на мать.

— Она теперь болельщица, — усмехнулся Валерий. — Все мои боксерские книги прочитала!

Когда же проходили всесоюзные юношеские соревнования? Полтора, нет, два года назад. Но какой большой путь прошел за это время Валерий! В его боевом списке теперь двадцать семь встреч, из них двадцать одна победа. Чем-то кончится сегодняшний бой? По тренерской привычке, Ладыгин мысленно пожелал победы ученику, но тут же усмехнулся — ведь это означает его поражение.

— Готово! — сказал секундант.

Ладыгин похлопал перчаткой о перчатку, проверяя, хорошо ли они надеты, и начал разминку.

Провел несколько серий ударов по мешку. Мешок был кожаный, тяжелый. На тугой черной коже намалевана белой краской лопоухая голова. «Противник». И Ладыгин, как всегда, целился ему в неприкрытую челюсть.

Он бил по этой белой голове, а сам мысленно повторял:

Ехал грека через реку.

Видит грека: в реке — рак.

Сунул грека руку в реку,

Рак за руку грека — цап.

Наивный стишок прилепился еще в детском саду. Давно пора бы забыть. Но Ладыгин повторял считалочку перед каждым боем. Как заклинание. Как молитву.

Глупо, конечно. И Ладыгин ни за что не признался бы в этом даже самым близким своим друзьям, тем более — ученикам. Стыд, позор! Он, Ладыгин, физик и боксер, верит в какие-то приметы! Вот повеселились бы его семиклассники!

И все-таки каждый раз перед выходом на ринг Ладыгин обязательно повторял стишок про грека. Словно тот обеспечивал ему победу.

Вскоре Ладыгин уже стоял на ринге. Боевая площадка была ярко освещена. Своей геометрически-четкой формой, сверкающими металлическими стойками по бокам и туго натянутыми канатами ринг напоминал мостик корабля. Ряды зрителей, амфитеатром уходя вдоль и вверх, тонули в полумраке и глухо, как море, шумели. Шум волнами скатывался к рингу и, казалось, разбивался о него.

В противоположном от Ладыгина углу стоял Лерка. Секундант снял с него халат и шепотом давал последние советы. Лерка послушно кивал головой.

Ладыгин на секунду залюбовался ладным, мускулистым телом ученика.

— Встреча средневесов, — гулко объявил диктор, склонившись к микрофону. — В «синем» углу — Виктор Ладыгин, сто сорок девять боев, из них сто семнадцать побед!

Ладыгин сделал шаг вперед из своего угла, в котором канаты и подушка были обшиты синей материей. Зал шумно приветствовал его.

Особенно долго, громко и радостно хлопали в ладоши и кричали во всю силу своих молодых легких мальчишки, густо заполнявшие все первые ряды и даже проходы между секторами возле ладыгинского «синего» угла. Это были ученики седьмых и восьмых классов, где Ладыгин вел физику. Многие из них не пропускали ни одного выступления своего учителя на ринге.

— В «красном» углу — Валерий Чутких, двадцать семь боев, двадцать одна победа, — дождавшись тишины, объявил диктор.

Лерка тоже шагнул вперед и неловко, как деревянный, кивнул головой зрителям.

Зал загудел. Слишком неравными по своему опыту были противники.

На середине ринга они сошлись, пожали руки, вернее, коснулись друг друга перчатками. Ладыгин чувствовал: произнесенные рядом, несоизмеримые цифры их боев и гул публики взволновали Лерку. Опытный боксер приветливо подмигнул ученику.

Лерка и в самом деле растерялся. Бой уже начался, и только сейчас он с полной ясностью понял, кто стоит перед ним. Валерий не раз встречался с грозными противниками и побеждал многих. Однако сейчас на ринге перед ним впервые находился учитель, Виктор Иннокентьевич, каждое слово которого Лерка считал для себя законом; Виктор Иннокентьевич, обучивший Лерку всей мудрости боя, человек, которого Лерка безмерно любил и уважал.

И это сковало Леркины мускулы. Как может он бить учителя, бить теми самыми ударами, которым Ладыгин так долго и терпеливо обучал его?

Обычно бой начинается осторожной разведкой. Бойцы «прощупывают» друг друга, определяют сильные и слабые стороны противника. Ладыгину это не требовалось: он отлично знал своего питомца. Сильным прямым левой он сразу начал атаку. Ладыгин знал заранее, как ответит на нее Лерка. Тренер воспитал его бойцом наступательного склада. Лерка редко делал шаг назад. Уклон… нырок… стремительная контратака — вот его стиль.

Но сейчас Лерку было не узнать. Он не отвечал ударами на удар, а только прикрывал наиболее уязвимые места своего тела, уклонялся, и подставлял кулакам противника локти и перчатки.

Лерка, обычно наступающий Лерка, ушел в защиту!

Ладыгин сперва подумал, что противник хитрит, хочет ошарашить его новым, необычным стилем боя. Но вскоре он понял, что лучший ученик просто «потерял себя», увял.

«Так… — подумал Ладыгин. — Значит, так…».

Казалось, он должен бы радоваться: противник скис, пал духом. Но радости не было. Наоборот. Леркина вялость больно резанула тренера.

«Как же?… А все мои уроки? Впустую?…».

Тотчас Ладыгин обрушил на Лерку серию коротких, резких ударов. Может, хоть это образумит его?

И действительно, Лерка привычно подхватил конец серии и сам ответил прямым левой и «крюком» правой в голову. Но потом он опять закрылся.

«Нет, очевидно, плохо я тебя учил», — сердито подумал Ладыгин.

Он, казалось, совсем забыл, что они находятся не в тренировочном зале, что сейчас они — противники, оспаривающие звание чемпиона «Искры». Обида за своего любимого питомца охватила Ладыгина. Он даже отчитал бы его, да жаль — на ринге говорить запрещено. Легко, словно танцуя, он кружился вокруг Валерия, обманными движениями левой руки раскрывая его защиту, и наносив быстрые прямые удары правой, вкладывая в них всю тяжесть своего тела.

Лерка продолжал обороняться. Он был свеж, но, казалось, у него не возникает даже мысли о том, что можно самому перейти в атаку.

Гонг. Конец первого раунда.

Школьники на трибуне словно только и ждали этого сигнала: сразу зашумели, захлопали. А трое мальчишек во главе с Колей Уточкиным весело прокричали хором:

— Виктору Иннокентьевичу, ур-р-р-а!

И тут Ладыгин не удержался: впервые за все свои сто пятьдесят боев нарушил правила ринга.

— Спишь! — сердито бросил он Валерию (хотя капа мешала говорить) и направился в угол.

— Разговоры! — строго перебил судья, хотел сделать еще какое-то замечание, но воздержался.

Боксер не имеет права угрожать другому, запугивать его или ругать. Но тут происходило необычное — боец явно хотел помочь противнику. И поэтому удивленный судья ограничился коротким предупреждением.

Валерий прошел в свой угол, сел на табурет. Секундант стал быстро и резко махать полотенцем перед его разгоряченным лицом, потом смочил губкой его грудь и оттянул резинку на трусах, чтобы легче было дышать.

Валерию было не по себе: первый раунд проигран. И как! Глупо, бездарно.

«Позор! Наверно, Виктору Иннокентьевичу стыдно за меня».

И, словно угадав его мысли, секундант хмуро сказал:

— Ох, и попадет тебе завтра от тренера!

«Еще как!» — подумал Валерий.

Он сполоснул рот. Секундант снова подал ему капу, и с ударом гонга Валерий встал.

«Нет, это не дело!» — решил он и быстро шагнул навстречу противнику.

«Вот так! Вот так! — думал он, войдя в ближний бой и «пулеметной серией» нанося удары Ладыгину. — Вы же сами учили меня: боксер без инициативы — не боксер!».

«Не боксер, не боксер», — мысленно повторял он, делая быстрый шаг влево и тотчас обрушивая на противника два сильных удара.

Лерка ожил. Сейчас Ладыгин снова узнавал в нем своего лучшего ученика. Легко и быстро передвигался юноша по рингу, осыпая противника градом ударов. Стремительным, почти неуловимым в своей быстроте, «крюком» правой в голову Лерка чуть не свалил его на брезент.

«Ага! Таким же ударом он нокаутировал Дмитриева», — сквозь звон в ушах мелькнуло у Ладыгина.

Он все же удержался на ногах, и шатаясь, принял защитную стойку.

Бой становился ожесточеннее. Когда прозвучал гонг, секундант, размахивая полотенцем, радостно сказал Лерке:

— Раунд твой!

Лерка и сам это знал. Он был возбужден и готов к последней схватке — три минуты третьего раунда должны окончательно решить, кто сильнее: учитель или ученик.

А Ладыгин сидел на табурете, раскинув руки на канаты, и широко открытым ртом жадно глотал воздух. Быстрее, быстрее восстановить силы! Сердце стучало часто, гулко и прерывисто.

«Лерка оправился. Молодец! Но как легко мальчишка выиграл второй раунд! Обидно! Где же прежняя стремительность, резкость моих ударов? А главное — стопятидесятый, последний! Лерке, конечно, и невдомек. Надо победить! Обязательно. Неужели не смогу? Никаких «не смогу»! Должен, должен выиграть!».

Со звоном гонга Лерка рванулся вперед, быстро пересек по диагонали площадку и, не давая Ладыгину выйти из угла, сразу начал атаку. Уже через несколько секунд ему удалось провести резкий, чистый «крюк» в грудь.

«Перенял! Мой любимый удар перенял!» — тяжело дыша, подумал тренер, всем телом ощущая силу Леркиного кулака.

Ладыгин попробовал перехватить инициативу, но безуспешно. Лерка оказался свежее его и уже стал хозяином ринга. Он прижимал противника к канатам, и сквозь его удары никак не удавалось прорваться.

Школьники давно уже замерли, насупились. Но они все еще упорно не хотели верить в поражение своего учителя.

— Да ну же, ну же, Виктор Иннокентьевич! — умоляюще вскрикивал Коля Уточкин.

— Крюк справа! Ударьте его крюком справа, — быстро, азартно шептал другой паренек, не понимая, что в гуле и громе трибун учитель, конечно, не расслышит его подсказки.

«Проигрываю! — тревожно подумал Ладыгин. — Проигрываю свой последний, стопятидесятый!».

Собрав все силы, он сделал два быстрых шага вперед и нанес удар. Но кулак скользнул в пустоту. Лерка «нырнул» и тотчас ответил стремительной серией ударов по туловищу. И только гонг остановил его.

В зале стояла тишина.

Но вот на столиках пяти боковых судей разом вспыхнули красные лампочки: все судьи признали победителем «красного» боксера. Рефери поднял вверх правую руку Валерия.

В раздевалке, сняв перчатки, Ладыгин старался сосредоточиться и разобраться в переполнявших его сложных мыслях и чувствах. Казалось, чья-то властная, сильная рука схватила сердце и сжала в маленький тугой комок. Но мозг работал удивительно быстро и отчетливо.

Проигрывать никогда не сладко. А уж если ты навсегда уходишь с ринга… Да, конечно, сегодня следовало бы выиграть!

И все-таки… Все-таки нынче Ладыгин чувствовал себя необычно. Он не ощущал непременной, все захлестывающей, до боли острой горечи поражения. Горечи и обиды. Той нестерпимо злой обиды, которая иногда даже выжимает слезы из глаз видавших виды боксеров.

Победа ученика — это всегда и победа тренера. Прав секундант, сказавший ему после боя:

— Отлично дрался твой-то! Поздравляю!

А побежденных не поздравляют.

Ладыгину вспомнился знаменитый рассказ Джека Лондона. Старый боксер покидает ринг… Страшный рассказ. Голодный, нищий боксер мечтает о куске мяса. Об одном только маленьком сочном куске мяса. Бифштекс помог бы ему восстановить силы. Жизнь этого состарившегося боксера кончена. Впереди — тьма, гибель.

Ладыгин усмехнулся. Он вот тоже ушел с ринга. Но у Джека Лондона — не про него. Нет. Его жизнь продолжается. Да, продолжается.

Кстати, не забыть завтра же на уроке физики накрепко внушить паренькам из седьмого «б», что орать и свистеть на матче — неприлично. А давать советы боксеру во время боя — вообще запрещено.

Разматывая бинты, Ладыгин вспоминал третий раунд и с удивительной пронзительной четкостью узнавал в молодом, полном сил и отваги Валерии Чутких — себя. Та же стремительность, тот же сокрушительный «крюк» правой, тот же напористый, атакующий стиль. Однако с учеником придется еще повозиться. А за первый раунд надо дать ему основательную взбучку.

Да, пройдет еще год-два, и парень станет вполне сложившимся, зрелым бойцом.

И, конечно, тренером и секундантом Валерия останется он, Ладыгин.

…В дверь раздевалки постучали.

— Можно?

Ладыгин и секундант удивительно переглянулись. Женский голос?

— Можно? — нетерпеливо переспросили за дверью.

— Пожалуйста! — крикнул секундант.

В раздевалку вошла мать Валерия:

— О, как я вам благодарна! — воскликнула она, бросаясь к Ладыгину и пытаясь своей маленькой рукой сжать широкую ладонь боксера. — Чудесный бой, не правда ли? А какой сокрушительный «крюк» провел Лерик во втором раунде! Блестяще!

— Неплохой удар, — сдержанно согласился Ладыгин, вспоминая гул в ушах после этого крюка.

— Нет, подумать только! Мальчик стал настоящим мужчиной. А ведь недавно Лерик — такой хилый — боялся всего на свете… Да, да! Весь в отца был… Спасибо вам, спасибо!

ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ

Замечательному советскому борцу и тренеру, вице-президенту ФИЛА [13] Алексею Катулину.

днажды мы сидели вечером в уютной гостиной Дома спорта.

Вскоре должна была начаться встреча с нашими борцами, только что вернувшимися из Турции.

Мы расположились шумной компанией — тренеры, журналисты, судьи. Разговор шел громкий, суматошно-бестолковый, но веселый.

Кто-то сообщил, что на днях в одной из латиноамериканских стран вступил в действие новый оригинальный закон: за нападение на футбольного судью — от трех месяцев до пяти лет тюрьмы.

— Это что! — со смехом перебил мой сосед-журналист и рассказал, как недавно в Манчестере на ринге произошел невероятный случай: оба боксера одновременно получили нокаут.

Все говорили разом, смеясь и перебивая друг друга.

Вдруг один из нашей компании — тренер по борьбе Георгий Филимонович — остановился на полуслове, глядя по направлению двери.

Я тоже оглянулся.

В дверях стоял немолодой мужчина, полный, невысокий.

Округлое, добродушное лицо и большие оттопыренные уши. А может, они просто казались такими большими, потому что голова была наголо обрита? Он был в черном костюме, обычном, неброском и не слишком модном. И вообще — и лицом, и одеждой — он никак не выделялся.

Кто это? — спросил я Георгия Филимоновича.

— Не знаешь? — удивился тот. — Это Хлопин. Судья. И не просто судья: покоритель Парижа!

Я усмехнулся:

— Еще одна байка?!

Георгий Филимонович даже обиделся:

— Вовсе не выдумка. Все французские газеты однажды вышли с сенсационными заголовками: «Русский судья покорил Париж!».

Пале-де-Шайо знают не только в Париже.

Грандиозный подземный дворец всемирно знаменит. Здесь пестрой чередой мелькают концерты, спектакли, выставки. И реже — спортивные поединки.

Сейчас в Пале-де-Шайо пустынно. Всего через час начнутся международные состязания борцов. И тогда в огромных подземных залах, вокруг ковров, соберутся многотысячные гудящие толпы. А пока…

Пока во дворце — последние приготовления.

Быстрые, незаметные, все успевающие девушки с мягко завывающими пылесосами на длинных, как гигантские черви, шнурах, резво обходят ряды кресел.

Худощавые, спортивного вида парни приносят толстые квадратные маты, составляют из них огромные ковры, похожие на десятиспальные матрацы. Тут же, рядом с коврами, ставят плоские ящички с канифолью и стулья для судей.

Двое монтеров в ярких — зеленых с красными полосками — комбинезонах, с легкими лестницами в руках, похожие на циркачей, обходят скрытые тут и там глубокие зевы мощных вентиляторов. Ведь дворец-то под землей!

Пале-де-Шайо готовится к ответственным схваткам.

В одном из залов, около белых сверкающих весов, удобно расположилась группа людей: секретарь, несколько судей, врач, представители команд. И тут же — Хлопин. В строгом синем пиджаке; на груди вышитые золотом по-французски слова: «Вице-президент».

Возле этих весов он был самым главным. Так постановила ФИЛА. За каждую весовую категорию отвечает один из руководителей ФИЛА. И вот Хлопину достался полусредний вес.

Хлопин сидел у весов на низком складном стульчике. Он казался совершенно спокойным. Тщательно отутюженный костюм. Массивное лицо, неторопливые глаза. Сидел, вытянув ноги, небрежно листал французский журнал.

Вряд ли кто-нибудь догадывался, как нервничал сейчас Хлопин. То и дело хлопала дверь в зал. И каждый раз Хлопин украдкой бросал туда быстрый взгляд поверх журнальных страниц. И тотчас же, будто сделал что-то нехорошее, запретное, отдергивал глаза.

Но опять стучала дверь. И Хлопин опять глядел на нее.

Взвешивание шло к концу [14]. Уже побывали на весах и поляк, и турок, и итальянец, и чех, и египтянин. Пятнадцать полусредневесов из пятнадцати команд благополучно прошли контроль.

И только шестнадцатый почему-то все еще не подходил к весам. А этим шестнадцатым был советский борец Леонид Добровольский.

Хлопин хорошо знал его. Не год, не пять и не десять лет судит Хлопин схватки на ковре. Ему ли не знать всех ведущих наших борцов!

А Добровольский отчасти — даже его ученик. Да, когда же это было? Лет восемь, нет, семь лет назад. Он тренировал группу в «Трудовых резервах». Вот тогда и пришел к нему второразрядник Леонид Добровольский. «Лека» — звали его товарищи.

Невысокий, кряжистый. Чуть смахивающий на средней величины медведа.

Что уж говорить — силенка у него имелась. И техникой он овладевал как-то очень легко. Вообще-то Хлопин не любил, когда приемы усваиваются вот так, шутя. Что легко дается, то легко и теряется.

Но Лека оказался парнем не промах. Уже через два года он выполнил норму мастера. И переехал в Москву…

«Да, — усмехнулся Хлопин. — Как же Леке без Москвы?!».

Этот Добровольский — отличный полусредневес. Ничего не скажешь. И техничный, и волевой. Это — на ковре. А в жизни… В жизни он раздерганный какой-то. «Гитарист».

Этим словом Хлопин обозначал целую категорию людей. Никчемный, несобранный — «гитарист». Ленивый — «гитарист». Малокультурный, не читающий ничего, кроме «Советского спорта», — «гитарист».

«Да, — мысленно повторил Хлопин. — Типичный «гитарист».

Хлопин встал, сделал несколько шагов и обеими руками провел по бокам головы. Будто хотел пригладить, прижать свои оттопыренные уши. С детства приклеилась к нему эта привычка.

Посмотрел на часы. До конца взвешивания — всего семь минут. Представитель советской команды, старый мастер Ершов, перехватил этот взгляд, кивнул и поспешил в фойе.

Где же этот чертов Добровольский?!

Фойе было похоже на туристский бивуак. Тут и там стояли легкие кровати-раскладушки и шезлонги, на них громоздились беспорядочные груды одежды, чемоданчики, полотенца. Фойе временно приспособили под раздевалку.

Ершов быстро обвел глазами помещение: Добровольского тут не было.

Ершов вышел в коридор, торопливо заглянул в ближайшие комнаты. Добровольского не было.

…А у весов уже сгруппировались судьи, секундометристы, газетчики. По залу пронесся слух: через шесть минут кончается взвешивание, а советского борца нет и нет.

Опытные спортсмены знают, чем обычно вызываются такие задержки: вес! Лишний вес!

Представьте себе: борец перед официальным взвешиванием сделал контрольную «прикидку» и вдруг, к ужасу своему, обнаружил «лишек». Сто граммов, полкило, а то и целый килограмм. Вот тут-то и начинает он метаться. Сбросить вес! Немедленно!

Чего только не придумывают в эти отчаянные минуты! Парятся в бане, ежеминутно бегают в туалет… Сбросить вес! Во что бы то ни стало!

Хлопин делал вид, будто не замечал суеты возле весов. Не слышит торопливого шепота, не видит удивленных, а часто и обрадованных глаз.

Да, конечно! Кое-кто из иностранных спортсменов и тренеров очень рад. Еще бы! Так повезло! Если чемпиона СССР, мастера Добровольского не допустят к состязаниям — советская команда сразу потеряет шансы на первое место. Команда, которая вот уже много лет подряд занимала верхнюю строчку в турнирной таблице!

— Четыре минуты! — негромко произнес кто-то по-немецки.

Хлопин не оглянулся.

«Да, в этом «Леке» есть и мой грех, — подумал он. — Забаловали парня. И я тоже…».

В дверях показался Ершов. Быстрым взглядом окинул помещение, недоуменно пожал плечами и снова скрылся в коридоре.

«Так, — подумал Хлопин. — Вот так…».

Он ни секунды не сомневался: это не случайность. Нет, не случайность.

Вес у Добровольского всегда колебался около семидесяти восьми. Возле той пограничной черточки, где кончается полусредневес.

А тут, в хлопотах перед отъездом, наверно, не доглядел «гитарист», поел лишку — ну и вот… «Гитаристы», они всегда любят вкусно покушать. Для них режим — нож острый…

Хлопин встал, сделал несколько шагов по залу, по привычке пригладил обеими руками оттопыренные уши и снова сел на раскладной стульчик.

«Где же все-таки этот?… — подумал он. — Наверно, в парилке потеет? Хотя… Тут, в Париже, попробуй найди парилку!».

— Две минуты, — прошептал кто-то по-английски.

«Все, — подумал Хлопин. — Конец».

Очевидно, так же решил и юркий маленький француз с живыми, быстрыми, как мыши, глазами — секретарь комиссии. Он уже уложил в папку протокол взвешивания и убирал со стола какие-то бумажки.

И тут случилось неожиданное. Дверь отворилась, и в зал в одних трусах влетел Добровольский. Ринулся к весам.

Лицо и шея его, загорелые, резко выделялись на молочно- белом теле. Словно к туловищу одного человека по ошибке прикрепили голову другого.

Все сразу уставились на эту голову: была она вся в проплешинах, будто поражена лишаями.

«Сам себя, — понял Хлопин. — Обкарнал. Волосы — они тоже весят».

Да, все было ясно.

Не дойдя нескольких шагов до весов, Добровольский на миг приостановился, сдернул с себя трусы, и так, голый, встал на белую площадку.

Обычно борцы взвешивались не совсем нагишом, ну хотя бы в плавках.

«Конечно, — сжал губы Хлопин. — Трусы — тоже граммы…».

Лицо у Добровольского было усталое, какое-то осунувшееся, но радостное.

«Вот я как! — словно бы говорил борец. — Тяжеленько пришлось. А все-таки успел. Не подвел…».

На его лице выделялись усы. Они росли как-то странно, только по углам рта. Как у китайца.

Юркий француз секретарь взглянул на Добровольского удивленно, но ничего не сказал: до конца взвешивания было еще чуть больше минуты.

Все стоящие у весов разом зашевелились, зашумели.

— А я был уверен — не придет, — негромко сказал соседу бельгиец-журналист, и нотки сожаления откровенно зазвучали в его голосе. Да, счастье было совсем рядом и убежало, как пугливый олененок, — ответил сосед словами из модной песенки.

Добровольский усмехнулся. То ли он понял сказанное… Хотя… Вряд ли он знает по-французски. Скорее всего это была просто улыбка победителя. Тем более, когда успех дался с таким трудом…

У Хлопина отлегло от сердца. Все же явился! Потом надо будет с этим «гитаристом» обо всех его штучках всерьез потолковать. А пока… Все хорошо, что хорошо кончается!

— Итак, месье Арнольд, — стараясь голосом не выдать радость, распорядился Хлопин, — вес!

Суетливый француз секретарь снова достал из папки протокол.

Врач шагнул к весам и легкими ударами ногтя стал передвигать хромированную гирьку по такому же сверкающему стержню.

Он догнал ее до цифры восемь и опустил руку. Семьдесят восемь! Предел. Все разом поглядели на стрелку. Острый кончик ее вздрагивал и дергался. Никак не хотел замереть.

Врач легонько тронул его пальцем.

Кончик на миг замер и опять задрожал как в ознобе.

Шепот зашелестел в толпе.

Хлопин почувствовал, как сердце его громко стукнуло и остановилось.

Вокруг стало тихо-тихо.

— Записать — семьдесят восемь, ровно? — вопросительно подсказал Хлопину француз секретарь.

Наверное, он торопился куда-то. Да и не подведет же русский своего же русского чемпиона!

Хлопин молчал.

Дрогнувшими руками достал из кармана футляр, открыл его, надел очки. Пользовался он ими редко. Да и сейчас они в общем-то были ни к чему. Просто так… Оттянуть решающий миг…

Хлопин сделал шаг к весам. Подошел совсем близко, вплотную.

Каким-то боковым зрением он видел, как испарина покрыла низкий крутой лоб Добровольского и две мутные капельки медленно скатились с носа в глубокую морщину над углом рта. Видел каждую уродливую проплешину на голове спортсмена. Но глаза Хлопина глядели не на Добровольского. Они уткнулись в острый, пританцовывающий кончик стрелки…

Все — и судьи, и тренеры, и врачи, и журналисты, — все, столпившиеся у весов, вдруг умолкли. Опытные спортсмены и болельщики, они отлично знали каждую запятую спортивного кодекса.

Вице-президент ФИЛА! Ему сегодня доверены весы. Он, один только он, без всякого постороннего вмешательства, должен сейчас определить — что показывает стрелка? Семьдесят восемь ровно или семьдесят восемь килограммов и еще пять- десять граммов?

Только он! Только Хлопин может сейчас решить это! И его решение — бесповоротно и обжалованию не подлежит!

«Обжалованию не подлежит» — эта фраза из правил ФИЛА билась сейчас не только в висках у Хлопина.

Ее мысленно повторяли все у весов.

Спорт — очень точная штука. И почти любое спорное действие может быть опротестовано. Почти любое, но не любое… Так, в футболе только судья, сам, единолично, решает — был офсайт или нет. И никаких жалоб потом не разбирают. Судья решил, и — точка!

И вот сейчас — тоже создается то, очень редкое положение, когда главный «весовщик» один, сам должен все решить…

Хлопин глядел на вздрагивающую, как в ознобе, стрелку…

О чем думал он?

Может быть о том, что, если вот сейчас он не допустит Добровольского к состязаниям, нашей команде не видать почетного места… Из-за одного «гитариста» — всей команде не видать…

А может, о том, что сейчас на него, Хлопина, глядят десятки иностранцев. И он, один только он, может доказать, что все эти звонкие слова о «спортивной честности», о «долге», о «судейской объективности», — все эти хорошие слова, которые мы употребляем к месту, а часто не к месту, все это не просто слова…

А может, он думал, что пять граммов — это всего лишь пять граммов. И, собственно говоря, какая уж разница: весит борец семьдесят восемь килограммов ровно или семьдесят восемь с малюсеньким хвостиком? Таким малюсеньким, что его и не взвесить точно. И даже неясно — есть он вообще, этот хвостик, или вовсе и нет его?

А может, он думал, что найдутся люди, которые назовут его «непатриотом»? Если он не допустит Добровольского. Да, непременно, найдутся…

А может, о том, что вот стоит перед ним его давний знакомец. Отчасти даже ученик. И притом — чемпион страны. И, конечно, полагает этот ученик и чемпион, что он, Хлопин, по старой дружбе…

Он стоял и смотрел на дрожащую стрелку. Он, единственный в этом зале русский, у которого на пиджаке, на груди, золотом по-французски было вышито «Вице-президент».

Потом снял очки.

— Перевес!

«Пригладил» уши и отошел.

«Перевес» — лишний вес.

Все. Конец. Точка.

Он еще видел, какими жалкими, умоляющими глазами глядел ему вслед Добровольский. И как враз обвисли его китайские усы.

Как, словно бы еще не понимая всего ужаса случившегося, застыл на месте Ершов…

Как изумленно раскрыл рот маленький юркий француз секретарь.

А в зале уже рос шум, гул. Какие-то восклицания! Удивление!

Этот шум все усиливался и усиливался, вышел за пределы Пале-де-Шайо и, наконец, выплеснулся на страницы вечерних газет восторженными заголовками: «Самый честный судья!», «Русский судья покорил Париж!».

На этом можно, пожалуй, и кончить рассказ о «самом честном судье». Рассказ, который звучит как спортивная «байка», хотя в нем почти нет вымысла.

А может быть, следует еще добавить, что, пожалуй, больше всех поразили эти шумные заголовки самого Хлопина.

— Впечатлительный народ — французы, — говорил он, смущенно приглаживая уши.

А когда Ершов принес в отель новую газету с очередной крупнонабранной порцией восторга, Хлопин поглядел на свой снимок и раздумчиво произнес:

— Вроде, как грудью на амбразуру…

— Чего-чего? — не понял Ершов.

— Так разрисовали. Ну, словно я — грудью на амбразуру. Да… Впечатлительный народ — французы.

Примечания

[1]

С нами бог!(Нем).

[2]

Не курить! (Англ).

[3]

Так кратко называют борцов полутяжелого веса.

[4]

Финт - обманное движение.

[5]

Двадцатикилометровая дистанция.

[6]

Пятикилометровая дистанция.

[7]

Войдите, пожалуйста!(Англ).

[8]

Каучуковое приспособление, защищающее зубы в бою.

[9]

Боксеры бинтуют руки, чтобы предохранить суставы.

[10]

В воздухе прыгун группирует, то есть располагает все части своего тела так, что бы придать им наиболее выгодное положение.

[11]

Скрестный шаг-последний, стремительный шаг перед броском копья. Ноги при этом перекрещиваются.

[12]

Нокдаун - боксер сбит с ног. Если он не поднимется в течении десяти секунд, то считается побежденным (нокаут).

[13]

ФИЛА - Международная федерация борьбы.

[14]

Взвешивание длится только один час. Борец, не прошедший взвешивания, не допускается к состязаниям.

Content

Борис Раевский
ПОЕДИНОК С САМИМ СОБОЙ

Часть первая. ЮЛЬКА-3AMOРЫШ

Глава I. СТЫЧКА ВО ДВОРЕ

Глава II. СТРАШНЫЙ СОН

Глава III. «ПО СОСТОЯНИЮ ЗДОРОВЬЯ…»

Глава IV.ЕЩЕ УДАР

Глава V. ДЕМОБИЛИЗОВАННЫЙ

Глава VI. КАК УМИРАЮТ СЛОНЫ

Глава VII. ВОЛШЕБНЫЙ СОВЕТ

Глава VIII.ВЕЛИКИЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

Часть вторая. ЕСЛИ ОЧЕНЬ ХОЧЕШЬ

Глава I. ПОЕДИНОК

ГлаваII. БЛЕСТЯЩАЯ ИДЕЯ

Глава III.СКОЛЬКО ТЫ ЛЮДЯМ ДОЛЖЕН

Глава IV. КРАСАВЕЦ ТРЕНЕР

Глава V. «СВЕРХ КОМПЛЕКТА»

Глава VI. ОПЯТЬ ВРАЧИ

Глава VII. ПЕРВОЕ ЗАНЯТИЕ

Глава VIII. НОВИЧОК

Часть третья. ЧЕЛОВЕК СЕБЯ ЛЕПИТ

Глава I. ГДЕ ОНИ, ПОБЕДЫ?

Глава II. ДИАЛЕКТИКА

Глава III. ХРОНОМЕТРАЖ

Глава IV. ЗИГЗАГ ПЕРВЫЙ

ГлаваV. ЗИГЗАГ ВТОРОЙ

ГлаваVI. РАСТАВАНИЕ

Глава VII. САМБО

Глава VIII. НЕЗРИМАЯ ДУЭЛЬ

Глава IX ЗИГЗАГ ТРЕТИЙ

Глава X. КОГДА ВРЕМЕНИ — ВАГОН

Глава XI.В ГОСТИ

Глава XII. СТАТЬЯ В ГАЗЕТЕ

Глава XIII. МАТЬ

Глава XIV. В ЛЕСУ

Глава XV. ПЕРВЕНСТВО ЛЕНИНГРАДА

Глава XVI. БОГАТЫРЬ (вместо эпилога)

ТЯЖЕЛЫЕ ПЕРЧАТКИ. Рассказы

ОХ, УЖ ЭТИ СТАРИЧКИ!

ЗНАМЕНИТОСТЬ

МЕКСИКАНЕЦ

МЫ ЕЩЕ ВСТРЕТИМСЯ…

СУДЬИ РЕШИЛИ…

НОВЫЙ СТОРОЖ

БОРЬКА СО ВТОРОЙ ЛЕСНОЙ

ПОСЛЕДНИЙ, СТОПЯТИДЕСЯТЫЙ

ВИЦЕ-ПРЕЗИДЕНТ

Примечания