Анна Китаева

Перстень без камня

Моей маме Надежде

ПРОЛОГ

На выходе из Длинного моря в океан южный и северный континенты сходились так близко, как нигде больше, и в узком проливе в любую погоду бушевали волны. Над кипящей белой пеной возвышались скалы мыса Южный страж и мыса Северный страж, увенчанные башнями маяков. Расстояние между ними было невелико, и дежурный на маяке Южной империи мог бы окликнуть своего собрата на маяке Северной, если бы не оглушающий рев несытой морской бездны и не вечная вражда двух держав.

Мало кто из капитанов рисковал выходить в Великий океан, и еще меньше было тех, кто возвращался. Ежевечерне на маяках зажигались фонари, обозначая одновременно край земли и оконечности владений Севера и Юга.

Корабль пришел со стороны океана. Он появился в час вечерних сумерек, когда глазам и разуму легче всего ошибиться. На маяках заметили шхуну, когда она уже была на траверзе Стражей. Поднялась суматоха. Пока дежурные маги спешно проверяли, не морок ли это, не колдовская ли подделка, двухмачтовое суденышко вошло в пролив.

Посудина была потрепанная и ничуть не призрачная, хотя за кормой ее тянулся тающий магический шлейф, такой же дырявый, как и грот океанского бродяги. Но странствовать в Великом океане и не намотать на бушприт магических вихрей — невозможно. На палубе шхуны было пусто, если не считать одинокой фигуры рулевого. Человек едва не падал от усталости, и штурвал поминутно грозил вырваться из ослабевших рук. Непонятно было, кто он, этот скиталец, долго ли он странствовал по внушающим ужас просторам, как ему удалось выжить и вернуться.

С площадок южного и северного маяков напряженно следили, как неизвестный рулевой борется с течением. Уже улетели срочные магические донесения начальству, уже пришли ответы — немедленно обследовать судно и моряка, как только корабль пристанет к берегу. К одному из берегов, южному или северному. Вопрос оставался лишь один — к какому?

Рулевой покачнулся и упал на одно колено. Шхуна резко вильнула вправо и устремилась к южному мысу. Но когда гибель ее уже казалась неизбежной, моряк выпустил штурвал, и нос корабля развернулся к северу. Так повторялось несколько раз. Пляшущие волны пролива играли кораблем, как ореховой скорлупкой. Человек пару раз приподнимался и даже вставал на ноги, но наконец все-таки рухнул на палубу и остался лежать кучей тряпья. Хлопнул и заполоскался рваный грот, шхуна в очередной раз совершила разворот и двинулась к северному берегу. Старший смотритель маяка северян распорядился отправить отряд туда, где бродяга должен был встретиться с сушей. Уже понятно было, что эта встреча станет последней.

Маги, поднявшиеся на корабль, обнаружили человека мертвым. У него за пазухой нашли статуэтку женщины с рыбьей головой, вырезанную из дерева незнакомой породы. Больше ничего примечательного на шхуне не отыскалось. Но одной этой находки хватило, чтобы взбудоражить умы.

Статуэтка свидетельствовала о том, что в мире есть иная суша, помимо северного и южного континентов и группы островов в разделяющем их Длинном море. Неизвестная суша была обитаема. Ее жители были знакомы с искусством и с магией. Потому что резная фигурка была не просто украшением, а магическим артефактом.

Женские руки статуэтки были протянуты вперед, открытыми ладонями кверху, но выражение рыбьего «лица» невозможно было разобрать. Артефакт обернули в несколько слоев заклятий, и особый гонец доставил его в столицу. К этому времени южане отыскали запись в корабельном реестре — разбившаяся о северный берег шхуна была построена в Южной империи и принадлежала южанину. Север позволил Югу взглянуть на останки корабля и рулевого. Юг захотел себе артефакт, о котором никто не знал подробностей. Разгорелись страсти, затягивая в свой водоворот самых разных людей, и только мертвецу, который привез статуэтку из неведомой земли, было уже все равно.

Глава 1

КОРАБЛЬ В ГАВАНИ ТРЕХ ВЕТРОВ

Орвель дор Тарсинг, король архипелага Трех ветров, вовсе не хотел быть королем. Он предпочел бы до сих пор оставаться наследником, но его не спрашивали.

Люди часто тратят время, воображая, как могла бы сложиться их судьба, если бы… Орвелю нравилось представлять, чем бы он занимался, если бы ему не пришлось раньше времени надеть корону. В воображении получалось, что жизнь наследного принца — сплошное веселье, в отличие от скучных обязанностей правящего монарха. Увы, Семирукая пряха выпряла ему не золотую нить, а суровую. Орвелю пришлось сделаться регентом в шестнадцать лет, а королем — в восемнадцать, когда стало ясно, что его отец не вернется к управлению страной. С тех пор прошло целых восемь лет.

Итак, король был молод, недурен собой, холост и проклят. Родовое проклятие Тарсингов, впрочем, не имело силы на лишенных магии островах и портило ему жизнь лишь дважды в год. Увы, послезавтра как раз должен был наступить такой момент.

Орвель со вздохом сложил донесение главного почтальона. Королевской почтой на архипелаге именовалась секретная служба — так уж сложилось с давних пор. Начальник службы Йемителми, южанин по происхождению, а ныне подданный короля дор Тарсинга, прислал подробный отчет о том, что делал вчера Мбо Ун Бхе, военный советник и полномочный посол императрицы Юга. Отчет был неинтересным. Великолепный Мбо, будучи традиционно не в духе от прибытия на архипелаг, устроил разнос своей свите, выпил пару бутылок вина и лег спать, пожелав, чтобы любого, кто захочет его разбудить, убили на месте — беспощадно, но бесшумно. Императрица не впервые отправляла Мбо на острова, и Орвель прекрасно знал, что советник тяжело привыкает к отсутствию магии.

Тарсинг бросил донесение в ящик письменного стола, отодвинул кресло и встал.

— Эссель, — крикнул он секретарю, — если Йеми будет меня искать, я в зверинце.

Король набросил плащ и вышел быстрым шагом.

Зеркала в анфиладе комнат северного крыла дворца отразили высокого худого мужчину. Орвель чуть прихрамывал на левую ногу. Он редко улыбался, и серьезное выражение лица делало его старше своих лет. В длинных черных волосах серебром сверкала седая прядь — знак Тарсингов, родовая отметина. Бросив мимолетный взгляд на свое отражение, король подумал, как славно было бы пробить ухо серьгой, переодеться моряком и уплыть куда-нибудь подальше от островов, от государственной и дипломатической рутины. Но вместе с серебристой прядью в шевелюре и фамильным проклятием Орвель получил от предков неистребимое чувство ответственности.

— Акулий клык! — с чувством пробормотал король.

Невозмутимый лакей распахнул перед ним дверь.

Погода была ясной, солнечной, но холодной. Дул северный ветер, Ноорзвей, резкий и неприятный. Власти ему оставалось до послезавтрашнего полудня, когда произойдет смена сезонов. Да, послезавтра все переменится. У южного ветра по прозвищу Харракун совсем другой характер. Как говорится, Север есть Север, а Юг — это Юг.

На вывеске кабачка красовались дракон и мышь. Дракон был большой, и чтобы поместиться на вывеске, ему пришлось свернуться клубком и обернуть вокруг себя хвост. Орвель сомневался, что такая поза возможна в действительности — дракон не кошка, у него не настолько гибкий позвоночник. Мышь, изображенная в несколько раз больше истинной величины, сидела у дракона на голове, нахально свесив хвост ему на правое веко. Если бы художник придерживался достоверных пропорций, мышь оказалась бы попросту незаметной. Но мастер, который делал вывеску, следовал не фактам, а пожеланиям владельцев заведения.

— А вот и наш славный король! — закричал из-за стойки краснолицый здоровяк Майзен.

Его партнер, худощавый и невысокий Дрейк, привстал из-за стола и поклонился Орвелю:

— Здравствуйте, ваше величество.

— Приветствую вас, судари, — кивнул обоим Орвель. — Ну что, готовитесь к карнавалу?

— Кому карнавал и веселье, — сердито сказал Майзен, — а кому сутки под веником.

Дрейк лишь невесело усмехнулся.

— Вы хотя бы не обязаны разгуливать в своем проклятом виде на публике, — заметил король, устраиваясь в кресле перед очагом. Ноги он положил на маленькую скамеечку и с удовольствием откинулся на спинку.

— Ничего, — подал голос Дрейк. Он говорил тихо и очень мягко, как будто заранее извинялся за все, что скажет или сделает. — Всего лишь сутки перетерпеть, это не страшно. Хотите глинтвейна, ваше величество?

— Пожалуй, да, — согласился король одновременно со словами Дрейка и с предложенным напитком. — У вас есть жаба, Майзен? Я умудрился забыть свой хронометр, но не могу пропустить прибытие корабля.

— Сколько угодно жаб! — воскликнул толстяк.

— Благодарю, — чопорно сказал Орвель. — Достаточно одной.

Майзен громко захохотал, и Дрейк тоже улыбнулся шутке. Даже у короля чуть дрогнули уголки губ, намекая на улыбку. Шутка была не столько смешной, сколько дружеской. Орвель дор Тарсинг питал симпатию к хозяевам кабачка, потому и позволил им обосноваться на территории замка.

Их троих объединяло сходство проклятий. Под действием магических сил громогласный здоровяк Майзен превращался в обидно крошечную мышь, тихий вежливый Дрейк — в неуклюжего огромного дракона, а король Орвель, как и положено Тарсингу, становился здоровенным непривлекательным чудищем с лохматой шерстью, злобными глазками и дурацкими развесистыми ушами. Собственно, если бы не родовое проклятие, Тарсинги вряд ли бы согласились сменить обширные фамильные земли на северном континенте на королевскую власть над тремя островами среднего размера и пригоршней мелких.

Архипелаг Трех ветров был единственным местом в мире, где не действовала магия. Лишь дважды в год, при смене сезонов, мировое магическое поле накрывало острова.

Здесь обитали животные и росли растения, которые на материках были истреблены или вымерли сами в результате своих магических особенностей. Одним из таких животных была зевающая жаба — полезная маленькая тварь, которая успешно заменяла в быту хронометр, дорогую вещь для измерения времени. Дело в том, что все зевающие жабы на архипелаге зевали одновременно, с интервалом ровно в одну минуту. Конечно, они никак не показывали, который час, но вполне годились для измерения промежутков времени. Любая хозяйка знала — чтобы сварить яйцо всмятку, довольно четырех жабьих зевков. На материках они не водились, поскольку при длительном воздействии магии во что-то превращались… за давностью лет уже никто не помнил, во что именно.

Среди постоянного населения островов изрядную часть составляли проклятые — те, у кого злые чары не затронули истинный облик. Хотя приезжих здесь обычно было больше, чем местных. Например, на севере существовал обычай отправлять молодоженов на архипелаг Трех ветров в свадебное путешествие, чтобы они поглядели друг на друга в истинном обличье, не подправленном амулетами и заклинаниями. А на праздник смены сезонов происходило настоящее паломничество на острова с обоих континентов.

У Орвеля дор Тарсинга не было причин любить эти дни, но чудищем он был лишь двое суток в году, а королем — каждый день с утра до вечера. Проклятие проклятием, однако не оно, а монарший долг сковывал его. Жизнь уходила на скучнейшую рутину — тем более обидную, что в мировых масштабах острова Трех ветров не значили почти ничего.

Глядя в огонь и прихлебывая глинтвейн, Орвель подумал, что хотел бы изменить в своей жизни все. Ну, или многое. Да хоть что-нибудь!

Возможно, Семирукая пряха судьбы его услышала.

* * *

Трехмачтовый барк «Гордость Севера» шел ходко, подгоняемый попутным ветром. Маг, ответственный в этом рейсе за попутный ветер, беседовал о чем-то с капитаном. Они стояли на баке, у самого форштевня, выделяясь темными силуэтами на фоне сверкающего моря и ослепительного неба. Капитана можно было узнать по кряжистой фигуре, буйной бороде и подзорной трубе, которую он время от времени подносил к глазам, вглядываясь в горизонт. Рабочая одежда мага отличалась обилием ленточек, пришитых там и сям. Тильдинна Брайзен-Фаулен один раз видела его вблизи. Маг был изукрашен ленточками, как новогоднее древо. Сейчас они все дружно полоскались на ветру, отчего казалось, что сударь маг вот-вот оторвется от палубы и полетит.

— О чем они говорят? — капризно спросила Тильдинна своего мужа и очаровательно надула пухленькие губки.

Вальерд Брайзен-Фаулен подавил вздох. У него мелькнула мысль, что он стал это делать очень часто… может быть, даже слишком часто. Но Вальерд загнал злодейку-мысль подальше. Они с Тильдинной были женаты всего неделю, и ему полагалось быть на третьем небе от блаженства. Но у хорошенькой сударыни Брайзен-Фаулен было одно замечательное свойство, которое временами раздражало даже без памяти влюбленного молодожена. Она полагала, что весь мир — занимательный спектакль, затеянный исключительно для ее, Тильдинны, развлечения. Ну а муж, понятное дело, должен был обеспечить места в королевской ложе или хотя бы в боковой у самой сцены — иначе зачем он, этот муж? Если она по вине недотепы Вальерда не увидит чего-то, что ее заинтересовало, — о-о, у нее есть средства наказать виновного. Как говорится, все при ней — и плеть, и вишенка.

Поэтому, подавив вздох, Вальерд принялся соответствовать.

— Они обсуждают, когда гасить ветер, дорогая, — со знанием дела сказал он. — Дело в том, что в пределы Охранного кольца — это кольцевой коралловый риф, окружающий архипелаг Трех ветров, — нельзя войти при помощи магического ветра. Поэтому, видишь, капитан смотрит в свою трубу? Он проверяет, на какое расстояние мы подошли к архипелагу. К тому же в Охранном кольце существует только один проход для кораблей, и нам надо будет нацелиться точнехонько в этот проход. Если маг остановит ветер слишком рано, придется маневрировать, и все такое. Если слишком поздно… ну, в общем, это тоже будет… ээ… неудобно.

Тильдинна расцвела. Она даже взяла мужа за руку в знак благосклонности.

— О, Валь, ты такой умный! — прошептала она и заглянула ему в глаза.

Сударю Брайзен-Фаулену захотелось тотчас же удалиться с супругой в каюту и провести там некоторое время с пользой и удовольствием. Увы, это было крайне несвоевременно. Тильдинна ни за что на свете не пропустила бы прибытие в гавань Трех ветров. Подавив вздох, Вальерд позволил себе скромную похвальбу:

— Я читал книжки, Тиль.

— А почему это мы не можем войти в кольцо на магическом ветре? — спросила Тильдинна, как бы невзначай отнимая руку, и снова надула губки.

Вальерд на мгновение опешил.

— Ну как же, дорогая! — сказал он с легкой укоризной. — Это все потому, что на архипелаге Трех петров магия не действует. Совсем не действует. То есть вообще. Никакая. Именно поэтому они такие особенные, эти острова.

Тильдинна учуяла неверную нотку в голосе супруга, как ловчий кот — запах рыбы.

— По-твоему, мне надо все разжевывать и повторять по пять раз?!

Вальерд похолодел. Ошибку надо было исправить, и немедленно, вот только он слабо представлял — как.

— Тиль, дорогая, — потерянно забормотал он, — но ты же сама…

— Я не просила объяснять мне то, что известно годовалому малышу!

— Да я ничего такого…

— Если ты читал книжки, — последнее слово Тильдинна выделила интонацией так, словно это было нечто не вполне приличное, — это еще не дает тебе права считать меня дурой!

— Ну прости, прости меня! — взмолился Вальерд. — Это я дурак! Я полный идиот, если умудрился обидеть самую очаровательную, самую любимую, самую умную, самую снисходительную…

Сударыня Брайзен-Фаулен благосклонно усмехнулась. Вальерд перевел дыхание. Тильдинна наморщила хорошенький лобик;

— Но, Валь, если на Трех ветрах не действует магия, как же я надену маскарадный костюм на карнавал смены сезонов?

От необходимости отвечать Вальерда спас капитан. Его негромкий уверенный голос прозвучал над палубой, где часть пассажиров, включая молодую чету Брайзен-Фаулен, наблюдала морской пейзаж. Впрочем, в кают-компании, где предпочли остаться другие пассажиры, голос капитана был тоже прекрасно слышен — таково было свойство заклинания, объединяющего капитана с кораблем. Капитанский голос был слышен и в каютах, и в трюме барка, и вообще повсюду на корабле, от бушприта до ахтерштевня и от клотика до киля, хотя вряд ли мидии, связавшие свою судьбу с килем барка, внимали капитанской речи. Да и капитан обращался не к ним.

— Судари и сударыни, — с достоинством произнес капитан, — сейчас мы войдем в воды архипелага Трех ветров. Пожалуйста, приготовьтесь к тому, что магия перестанет действовать, как только мы пройдем риф. Все люди и предметы на борту корабля примут свой истинный облик. Если при вас имеются важные магические артефакты, а также если вы пребываете под действием заклинаний, оказывающих серьезное влияние на ваши жизненные процессы, приготовьтесь к тому, что их действие внезапно прекратится. Примите удобное положение и держитесь покрепче. Итак… — голос капитана вдруг рухнул на октаву вниз, и он закончил фразу драматическим басом, — …вверим себя милости Небес.

Хедвига дор Зеельмайн позволила себе усмехнуться, заслышав выспренное окончание капитанской речи. Крандж склонен к внешним эффектам, это забавно. Всем известна невинная слабость одного из лучших капитанов торгового флота империи. Отчасти всерьез, отчасти теша праздный ум, блистательная Хедвига задумалась, не следует ли завести и себе какое-нибудь явное и глупое увлечение. Прыговых собачек, к примеру. Если у человека есть невинная слабость, кто станет выяснять, нет ли в подвалах его души какой-нибудь скрытой опасной страсти?

Кто, кто… Имперские дознаватели, вот кто. Ведуны человеческих душ на службе Ледяной Короны. Не следует обманывать себя ложными надеждами: блистательная Хедвига, наследница золотого рода Зеельмайн, военный советник императора Севера, и так далее, и тому подобное… у нее слишком много титулов и званий… так вот, она слишком значительная персона, чтобы ее душу оставили в покое. Единственная возможность — быть поистине верной стране и императору, дабы сияние ее преданности освещало все закоулочки души, не оставляя ничего тайного. Так оно всегда и было. Прежде.

Хедвига вздернула упрямый подбородок, сверкнула губительным льдом голубых глаз. Адъютант сделал полшага назад, два ближайших телохранителя качнулись на полкорпуса вперед. Бдят, сопляки. Ловят каждый взмах начальственных ресниц. Это правильно. Она внутренне улыбнулась.

Сударыня военный советник занимала удобное место на баке у штирборта. Одна. Ну, то есть вместе с двумя адъютантами и шестью телохранителями. Свита ее не тяготила. Почти не тяготила. Так цивилизованному человеку не мешают платье и обувь. Однако бывает приятно после долгого дня снять сапоги, пройтись босиком по густому меху застилающих спальню шкур, расстегнуть доспехи, сбросить рубашку, потянуться всем телом — и вспыхнуть, увидав свое отражение во взгляде одного-единственного мужчины…

Коротким усилием тренированной воли Хедвига дор Зеельмайн ухватила расшалившееся воображение за шкирку, скрутила его, связала, показала кулак, а потом еще погрозила пальцем. «Цыц, — сказала себе Хедвига. — Смотри-ка лучше, сейчас пройдем Игольное ушко».

Капитан Крандж отнял подзорную трубу от глаз и коротко кивнул магу. Тот бормотнул пару слов, всплеснул руками, и все ленточки на его одежде обвисли. Тотчас же ослабли полотнища парусов, которые мгновение назад звенели под ветром. Барк стал замедлять ход — как раз вовремя, потому что перед носом корабля стремительно вырастал риф.

Несколько пассажирок громко ахнули. Риф кипел белой пеной. Величаво-пологие морские волны, встречая преграду на своем пути, тотчас впадали в ярость. Охранное кольцо выглядело как полоса внезапного шторма — волны, с грохотом штурмующие барьер.

Барк на полном ходу шел в кипящее безумие волн. Публике на палубе было плохо видно открывающийся в рифах узкий проход. Кто-то из женщин завизжал, но визг сразу заглох — похоже, пассажирке зажали рот.

— Без паники, — строго сказал капитан, и голос его снова прокатился по всему кораблю. — Сохраняйте спокойствие, судари и сударыни. Мы идем точно в Игольное ушко.

Хедвига встала с походной скамьи, отмахнулась от подзорной трубы, подсунутой адъютантом, и из-под приложенной ко лбу ладони посмотрела вперед. Да, капитан Крандж направлял барк безупречно посередине прохода. Волны, устремляясь в единственную брешь в обороне архипелага, сплетались в тугие струи, словно река на перекатах. Вода в проходе казалась густо-синей, как небесный обсидиан. Хедвига вспомнила вдруг, что капитаны между собой называют проход в кольцевом рифе Путем праведников. Поток подхватил трехмачтовый барк как легкую лодочку, несколько ударов сердца — и они уже пронеслись сквозь Игольное ушко и заскользили по бирюзовой глади внутренних вод архипелага.

Чудовищный рев волн остался позади. Опасность миновала. Пассажиры на палубе захлопали в ладоши.

Хедвига дор Зеельмайн стиснула зубы, сжала кулаки и медленно опустилась на скамью. Каждый раз, лишаясь магии, привычной, как дыхание, она ощущала одно и то же.

Как будто ее убили. Ударили кинжалом прямо в сердце — насмерть, наповал.

Ощущение утраты было непереносимо острым. К такому не привыкают, сколько ни старайся. Который раз она посещает острова? Тридцатый, сороковой? Она не считала визиты сюда, как не считают поединки, но каждый раз надеялась, что будет легче, и каждый раз — умирала.

«Гетцельшойзе!» — мысленно выругалась блистательная дор Зеельмайн. Когда она была девчонкой, обычным строевым магом империи, и ее действительно дважды убивали — один раз сожгли, второй раз задушили паутиной, — ей было легче. Теперь…

Рана в груди постепенно затягивалась. То есть ощущение раны, которой там на самом деле не было, становилось слабее. Стало можно вдохнуть. Стало можно разжать пальцы, оставившие следы ногтей на ладони, и с начальственным неудовольствием осмотреться по сторонам.

Как всегда, Хедвига отвлеклась на прохождение Охранного кольца и пропустила тот момент, когда архипелаг Трех ветров кажется единым целым. Когда она обратила на него внимание, архипелаг уже распался на острова. Вот выдвинул вперед свои фигурные желтые скалы Золотой остров — географический центр архипелага, административный центр… да и вообще центр. Левее и дальше маячат бурые утесы Монастырского острова. Остров магов с этой точки не виден вообще, его приплюснутая туша прячется за Золотым. И только если хорошо знать очертания здешних берегов и скал, можно понять, что то, что кажется правой оконечностью Золотого острова, на самом деле скальный гребень спрятавшегося за ним Острова магов. Хедвига угрюмо усмехнулась. И правильно, что тюрьма не лезет на глаза. Незачем.

Архипелаг, как гостеприимный дом, развернулся к гостям фасадом. Золотой остров был назван так за необычный цвет скал над бухтой, но постепенно название обрело другой смысл. Нужно иметь много золота, чтобы посетить модный курорт на Трех ветрах.

Или — дело имперской важности.

* * *

В гавани было сыро и ветрено. Сейчас, когда до смены сезонов оставалось всего ничего, Ноорзвей казался особенно резким и холодным. В такую погоду никто из островитян без важной надобности в гавани не маячил, поэтому местных жителей, наблюдавших за приближением корабля, было ровно двое — начальник порта и король.

Зато глупые отдыхающие охотно мерзли на ветру. Им все здесь было желанным зрелищем — и желтые скалы, и лазурное море, и черный четкий силуэт трехмачтовика, вошедшего в акваторию архипелага, и молодой король Трех ветров, беседующий с начальником порта на смотровой площадке.

Орвель дор Тарсинг, опершись на балюстраду, задумчиво смотрел, как «Гордость Севера» совершает необходимые маневры, скользя по глади вод, как кавалер по паркету танцевальной залы в фигурах церемонного танца. Северный ветер дружелюбно, но сильно подпихивал барк в правый борт, и кораблю приходилось двигаться к берегу переменными галсами. Сейчас барк шел курсом бейдевинд на всех парусах — капитан Крандж демонстрировал умение обходиться без магического попутного ветра.

— Через десять зевков будет, — сказал король. — Как полагаете, Гайс?

— Полагаю, через двенадцать, — не соглашаясь, качнул головой начальник порта, сутуловатый худой мужчина с уксусной миной педанта. — Впрочем, если вашему величеству будет угодно…

— А вот мы проверим! — хмыкнул Орвель.

Он огляделся и в углу террасы обнаружил толстенькую зевающую жабу пестрой расцветки. Король нагнулся, поднял земноводное и посадил его перед собой на перила. Жаба не сделала попытки ни вырваться из монаршьей длани, ни сверзиться с перил. Она полуприкрыла глаза и флегматично зевнула.

— Раз, — сказал король.

— Пора чистить гавань, ваше величество, — сказал Геберт. — Течение несет коралловый песок. Появились мели.

— Ну вот сезоны сменятся, вода потеплеет, и можете чистить, — отозвался дор Тарсинг. — Два.

— Неплохо бы закрыть судоходство на недельку, — заметил начальник порта. — Чтобы не мешали. Эээ… три.

— Геберт! — возмутился король. — А поступления в казну от приезжих? Вы думаете только о том, что происходит в порту! Четыре.

— Так я и должен думать о том, что в порту, — сказал Геберт. — Это вы, ваше величество, думаете обо всем, как и пристало монарху. Шесть.

— Пять! — раздраженно поправил король. — Ничего подобного, монарху не пристало входить во все детали и мелочи, король должен думать о государственном благе в целом. А вот теперь шесть. И вообще, прекратите это, Геберт, хотите поговорить о делах — запишитесь на аудиенцию! А то у меня такое ощущение, будто мы с вами в считалочку играем!

— У меня тоже, — усмехнулся начальник порта. — Простите великодушно, ваше величество. Семь.

— Прощаю, — буркнул Орвель и тоже усмехнулся.

— Неприятные беседы предстоят? — сочувственно спросил Геберт. — Я так понимаю, блистательная дор Зеельмайн приехала не на карнавал?

— Восемь, — сосчитал король. — Неприятные? Да как обычно. Служить свидетелем в спорах Юга и Севера — лучше, чем оказаться камешком у них под ногами. Вы же понимаете, сударь мой Гайс, как ничтожны мы для великих держав. Именно в этом наша ценность. В нашей никчемности и нашем нейтралитете. Девять.

Гайс Геберт молча склонил голову, и следующие пару зевков они провели в молчании.

— Одиннадцать, — сказал дор Тарсинг. — Ничья.

— Да, — согласился начальник порта. — Благодарю за беседу, ваше величество.

Он поднял воротник и стал спускаться по длинной лестнице. «Собственно, мне тоже пора идти», — пробормотал король, но не двинулся с места. Первые вечерние тени легли на обращенный к востоку налив, фиолетовые на бирюзовом. Барк капитана Кранджа швартовался у длинного пирса. На архипелаг Трех ветров прибыли большие неприятности.

Никто пока еще не догадывался, насколько большие.

* * *

Орвель дор Тарсинг встретил блистательную Хедвигу дор Зеельмайн ровнехонько посредине пирса, на полпути от корабля к берегу. Протокольного значения это не имело — так, привычка.

— Ваше величество, — любезно процедила сквозь зубы бледнокожая северянка.

Король приветствовал ее тщательно отмеренной улыбкой:

— Сударыня военный советник. Добро пожаловать, блистательная кузина.

— Благодарю, блистательный кузен.

Воздух в точке встречи ощутимо похолодал. Сочтя обмен любезностями законченным, король Трех ветров и посланница императора Севера развернулись и зашагали по дощатому причалу в сторону берега, где их ждали экипажи. Каждого — свой, и Орвель внутренне благословил этот обычай.

Хотя золотой род Тарсингов происходил с северного континента, за те поколения, что они правили архипелагом Трех ветров, строгие обычаи и жесткий регламент Северной империи стали казаться им чуждыми и обременительными. Но и Юг, раздираемый горячими страстями и кровавыми племенными усобицами, остался для них далек. Дор Тарсинги заняли место в точности посредине — в соответствии с географическим положением и политическим значением архипелага.

Орвель, истый островитянин, выросший на архипелаге и ни разу не бывавший ни на одном из материков, терпеть не мог дипломатические церемонии. Чем меньше времени придется провести в обществе блистательной Хедвиги, тем лучше, так думал он. Хотя, разумеется, все тонкости протокола король знал назубок.

Как старшие отпрыски золотых родов, он и Хедвига были вполне равны друг другу. Как правящий монарх самостоятельного государства, Орвель, разумеется, стоял выше, но Хедвига представляла реальную силу, за ней незримо маячила империя, а жалкая горстка островков по территории была несравненно меньше родового поместья дор Зеельмайн. В общем, на каждый чих северянки Орвель мог найти три варианта ответа — и совершенно не хотел этим заниматься. Чистое счастье, что Эмиен Тарсинг Первый завел традицию везти каждого из важных гостей в отдельной карете. Иначе за те полчаса, которые требовались на подъем ко дворцу, чванная северянка заморозила бы его насмерть, так что из кареты вместо короля выпала бы ледяная статуя.

Забывшись, Орвель хмыкнул и тотчас покосился на дор Зеельмайн — не приведи Небо, она как-нибудь истолкует изданный им неумышленный звук. Но снежная дева шагала как заводная кукла, погруженная в свои мысли. Телохранители следовали за ней по пятам, как тени, адъютанты отстали на два шага.

«Всего несколько дней, — сказал себе Орвель. — Утомительно нудные встречи, и дурацкий карнавал, и унизительное звериное обличье… Несколько дней, заполненных то суетой, то официальной тягомотиной, — а потом все, все! Можно будет стряхнуть с себя дела и устроить настоящий отдых».

Подбадривая себя этой мыслью и почти веря в то, что после праздника ему удастся отрешиться от забот и суеты, король сопроводил сударыню военного советника Севера до кареты. Внутренне содрогаясь, он подал ей руку, якобы помогая забраться в экипаж, в каковой помощи блистательная Хедвига абсолютно не нуждалась, и выразил надежду на скорую встречу во дворце. Скрывшись в собственной карете, король Орвель Тарсинг откинулся на спинку и прикрыл глаза. «Несколько дней, — повторил мысленно он, — и все закончится».

Карета бодро двинулась вверх по серпантину. На первом же витке король с удовольствием высунулся в окно. Он любил свои острова, и вид сверху на гавань Трех ветров ему никогда не надоедал.

Бухту в форме полумесяца ограничивали две выдающиеся в море скалы. Если смотреть сверху, то слева, изогнув спину и припав на передние лапы, пила соленую воду Рысь, а справа, усевшись и подняв заостренную морду к небесам, встречал восходы Волк. Сейчас день клонился к вечеру, и на гавань уже легли густые лиловые тени, а лучи солнца золотили загривки и спины каменных хранителей бухты. Самая длинная тень падала от горы Шапка, она же Корона, накрывая собой причалы со стоящими у них кораблями. Причалы располагались ближе к Рыси. Около свежеприбывшего барка северян суетились человеческие фигурки — сходили на берег прочие пассажиры, не столь блистательные, чтобы их встречал сам король.

Начальник порта стоял у трапа рядом с капитаном и делал пометки в своей знаменитой тетради. Пухлая тетрадь в черном кожаном переплете содержала, по слухам, сведения обо всех судах, которые заходили в гавань Золотого острова на протяжении тех двадцати лет, что Гайс Геберт провел на своем посту. Замечательно было то, что все эти сведения сударь Геберт помнил наизусть, но тетрадь все равно носил с собой. Кроме рабочих пометок, туда же он записывал пословицы и поговорки, которые коллекционировал — было у начальника порта такое увлечение.

Капитан Крандж, неслышно посмеиваясь в густую бороду, принимал благодарности пассажиров и восторги пассажирок за благополучную доставку. Особенно восторгались проходом через Игольное ушко судари и сударыни, прибывшие на архипелаг в первый раз. «Ах, капитан!» и «Ох, капитан!» сыпались на здоровяка со всех сторон. В перерыве между двумя молодыми супружескими парами, желавшими выразить и засвидетельствовать, Геберт вполголоса спросил:

— Что ваша добродетельная женушка, капитан? Опять беременна?

— Да, — вздохнул Крандж. — А что ваша почтеннейшая матушка? По-прежнему хворает?

Начальник порта сокрушенно кивнул. Они с Кранджем были знакомы так давно, что порой понимали друг друга без слов.

Последней из пассажиров сошла с корабля молодая девушка в не по сезону легком платье. Она с улыбкой кивнула капитану: «Спасибо, сударь!» — и скользнула мимо. Двое мужчин, как по команде, обернулись ей вслед. Они решительно не могли понять, что именно в пассажирке цепляет взгляд, пока наконец Геберт не промолвил с некоторым недоумением:

— Руки у нее пустые, вот что. Ни сумочки, ни перчаток, никаких женских мелочей. И платье летнее.

— Да, — рассеянно сказал Крандж. Необычно загорелый для северянина лоб капитана пошел крупными складками, отображая глубокую задумчивость. — Что-то не припоминаю я…

— Чего не припоминаете, капитан?

— Как она на борт взошла, не припоминаю, — сумрачно сказал капитан. — Словно гиком по макушке врезало, все забыл.

— Кто — она? — удивился начальник порта и сделал несколько пометок в тетради.

— А о ком мы говорили? — выходя из задумчивости, встречно удивился капитан.

Мужчины снова повернулись посмотреть вдоль пирса, но группа пассажиров была уже далеко, и ничто не наводило ни на какие мысли.

— Сдается мне, сударь Геберт, кто-то очень умело отвел нам глаза, — пробурчал капитан. — Не знал я, что такое можно проделать даже здесь, без магии.

— Правда ваша, — хмуро согласился начальник порта. — Надо бы рассказать сударю главному королевскому почтальону.

— Что именно? — прищурился Крандж.

— Хм… — задумался Геберт. — А не знаю. Вы о чем?

Капитан и начальник порта недоуменно переглянулись, пожали плечами и обернулись к трапу, с которого конвойные как раз сводили новоприбывших ссыльных.

Магов, надолго и не по своей воле избравших для проживания архипелаг Трех ветров, в этом рейсе было трое. Двое имели ничем не примечательную внешность, зато третий выглядел как образцовый, чистокровный сын Севера — с кожей, бледной до прозрачности, с белесыми ресницами и светлыми волосами, с глазами цвета льда. Сейчас во взгляде молодого мага клубилась туманная муть — ему было явственно плохо от потери магической силы. Он шел, спотыкаясь, почти повиснув на конвойном. На каждом из ссыльных были ножные и ручные кандалы, вдобавок тяжелая цепь сковывала всех троих между собой.

— Туда, туда давай, — махнул начальник порта старшему из конвойных. — Вон ваша лодка. В сторонку пока отойдите, туда.

Парусный баркас, который должен был доставить ссыльных на Остров магов, уже шел от берега вдоль пирса. Десяток гребцов сноровисто взмахивали веслами, и лодка как ножом резала лиловую водную гладь. За баркасом расходилась кильватерная струя.

Один из магов вдруг застонал и рванулся, вряд ли соображая, что делает. Солдат коротко рубанул его ребром ладони по шее сзади, и заключенный мешком осел набок. Взгляд молодого мага-северянина на мгновение стал осмысленным, сверкнул ненавидящей лютью и снова затянулся туманом боли.

— За этим следи в три глаза, — старший конвоир пихнул локтем помощника.

Тот набычился и кивнул.

Баркас пришвартовался, и конвойные принялись сгружать неповоротливых, отягощенных кандалами и цепями ссыльных в лодку.

Гайс Геберт снова сделал несколько пометок в тетради.

Баркас отчалил. Капитан махнул рукой топтавшимся в отдалении грузчикам, чтобы они начинали разгружать трюм.

— Это все пассажиры, капитан? — осведомился начальник порта.

— Хм, да, — подтвердил Крандж.

— Сорок семь, — подвел итог Геберт.

— Сорок шесть, — не согласился Крандж.

— А вот этого вы считали? — кивком указал начальник порта. — Похоже, он не платил за проезд.

Мальчишка, сноровисто спускавшийся по переброшенному через борт корабля канату, явно пытался покинуть судно незамеченным. Наверное, он выжидал, пока все уйдут, но не дождался и решил воспользоваться появлением грузчиков. Парнишка был тощий и шустрый, явно не робкого десятка, но неопытный — скорее всего, впервые на корабле.

Капитан демонстративно повернулся спиной к последнему из пассажиров, покидающему барк не самым удобным способом.

— Он не платил, — кивнул Крандж. — За него заплатила гильдия, но он об этом не знает. Там были какие-то сложные разборки, я не вникал. Мальчишка получил пожизненное проклятие. Останься он на континенте, он бы и недели не протянул.

— Воровская гильдия? — уточнил Геберт, делая пометку.

— Она самая, — поморщился Крандж.

— Значит, сорок шесть вместе с ним? — переспросил начальник порта.

Капитан кивнул.

— А на берег сошло сорок семь человек, — констатировал Геберт. — Откуда-то взялся еще один.

— Не может быть, — убежденно сказал капитан. — Вы ошиблись, сударь Геберт.

— Ну уж нет! — возмутился начальник порта. — Это вы ошиблись, капитан.

— М-да, история… — капитан Крандж почесал в затылке. — Послушайте, Гайс, да какая разница, добавился кто-то или не добавился? Главное, что никто не пропал. А если что не так, сударь королевский почтальон разберется. У нас с вами других дел хватает.

— Хм… — с сомнением протянул Геберт. — Насчет других дел вы, пожалуй, правы.

Капитану «Гордости Севера» и начальнику порта еще предстояло дождаться, пока закончится разгрузка, и только потом можно будет отправиться в портовый кабачок «Надежный якорь» и пропустить по стопочке-другой виноградной водки.

* * *

Орвель дор Тарсинг крутил королевский перстень без камня на безымянном пальце правой руки. Проворот влево — остановка — проворот вправо — остановка — проворот влево… На лице его застыла протокольная улыбка номер три, нейтрально-благожелательная. Прошло всего сорок минут с начала встречи, а у него уже сводило скулы от улыбки, будь она неладна.

— Блистательная сударыня военный советник, великолепный сударь военный советник, прошу каждого из вас вернуться на шаг назад, ибо мне представляется, что в настоящий момент переговоры зайти в тупик, — сказал Орвель нейтрально-благожелательным тоном.

Писцы прилежно заскрипели перьями, записывая его фразу.

Зевающая жаба, толстенькая, с лоснящейся спинкой, неподвижно сидящая на столе перед королем, в очередной раз зевнула. Орвелю показалось, что жаба зевнула особенно смачно, с оттяжечкой, и он позавидовал безмозглой твари. Он бы сейчас тоже зевнул, но приходилось сдерживаться. Жаба, понимаешь, на дипломатической встрече высоких договаривающихся сторон зевать может, а король — нет.

Еще бы! Зевающая жаба — эндемик архипелага Трех ветров, а он, Орвель дор Тарсинг, обычный себе отпрыск золотой фамилии… хотя, если вдуматься, он тоже в некотором роде эндемик. Останься Тарсинги на континенте — вымерли бы напрочь. Как жабы… Тьфу ты! Дались ему эти жабы! Экая чушь от скуки в голову лезет, прости Небо.

— Я согласна, — ледяным тоном произнесла блистательная Хедвига дор Зеельмайн.

— Не возражаю, — прорычал великолепный Мбо Ун Бхе.

Жаба перед королем зевнула снова. Одновременно с ней зевнули все жабы в зале переговоров, а также все жабы во дворце, все жабы на острове, все жабы на архипелаге…

Акулий клык! Орвель встряхнулся. Не хватало еще заснуть на переговорах! Так бы и спал с нейтрально-благожелательной миной. Через десяток жабьих зевков еще и захрапел бы… тоже нейтрально-благожелательно. Король дор Тарсинг выпрямил спину, постаравшись сделать это незаметно, и протокольно откашлялся.

— Таким образом, мы остановились на следующей позиции. Юг утверждает, что двухмачтовое судно южной приписки, направляясь в родные территориальные воды, случайно оказалось близ северного берега. Все без исключения, что было обнаружено на шхуне, составляет собственность Юга и должно быть немедленно возвращено. Север же утверждает, что капитан шхуны намеренно направил ее к северному берегу, и, таким образом, после кончины шкипера имущество его отошло Ледяной Короне. Однако Север согласился передать родственникам останки покойного, а также позволить им осмотреть обломки судна…

Писцы монотонно скрипели перьями. Военные советники Севера и Юга, разделенные столом, вперились один в другого яростными, ненавидящими взглядами, один взгляд обжигал, другой замораживал, кипела лава, струился леденящий холод…

Зевали жабы.

— Прошу вас высказаться, великолепный Мбо Ун Бхе, — предложил Орвель.

Военный советник Юга издал сдержанное горловое рычание, точно по протоколу.

Все в целом напоминало какую-то бесконечно нудную игру — с записями ходов, переигровками и предсказуемым результатом в виде позиционной ничьей.

Орвель дор Тарсинг перестал крутить королевский перстень на пальце и принялся вместо этого полировать указательным пальцем левой руки лунку на месте отсутствующего камня. Как бы ни было ему сейчас скучно, он выполняет благое и важное дело. Самая, пожалуй, важная функция архипелага Трех ветров как нейтральной территории, где не действует магия, — именно здесь проходят встречи военных и дипломатов двух противоборствующих империй. А король Тарсинг — свидетель и арбитр.

Ненависть между Севером и Югом древняя и неугасимая. И лучше бескровная схватка взглядов и формулировок, чем настоящая война, способная бросить в топку высшей магии население обоих континентов. Как огонь под пеплом, война тлеет, вспыхивая искрами то там, то сям. Из каждой такой искры может разгореться пожар, поэтому лучше уж тушить очаги вовремя.

Прекрасно, что есть такое место, где военачальники Юга и Севера могут встретиться и не уничтожить один другого в мгновение ока. Потому что нечем. Здесь, на архипелаге, убийственно ледяной взгляд блистательной Зеельмайн нагоняет тоску, но не превращает живых людей в ледяные статуи буквально, на самом деле — как это происходит на континенте. Равным образом боевой рык великолепного Ун Бхе способен лишить собеседника душевного равновесия, но не вскипятить ему мозг.

С начала встречи прошло восемьдесят минут. Именно столько раз зевнули пунктуальные жабы.

Север милостиво согласился, что Юг имеет право ознакомиться со всем имуществом покойного капитана. Юг благосклонно решил не настаивать на праве наследования.

Орвель перевел дух. Это было почти согласие. Странно, почему именно этот повод избрали великие державы, чтобы в очередной раз предъявить взаимные претензии? Вряд ли бедолага, которого угораздило скончаться между Севером и Югом, вез что-то настолько уж интересное. Какую-нибудь обычную контрабанду. Но было бы желание, а повод сгодится любой. Империи потянули за веревочку — каждая со своего конца, — убедились, что соперник держит крепко, и успокоились.

Орвель дор Тарсинг согласно протоколу сменил улыбку номер три на улыбку номер пять — благожелательно-удовлетворенную. Эту держать на лице было чуток полегче, хотя у короля все равно ломило скулы.

В общей сложности встреча продолжалась двести зевков, то есть минут. С двадцатиминутным перерывом на напитки и естественные надобности.

Самый сложный момент ожидал короля Трех ветров в конце дипломатического мероприятия. Представители высоких договорившихся сторон в знак состоявшейся договоренности должны были прикоснуться друг к другу. Допустимо было прикосновение кончиками пальцев, но никак не менее того. И вот здесь-то звериная ненависть к извечному врагу могла прорваться сквозь протокольный лоск. А военные советники империй, даже напрочь лишенные магических умений, вполне могли уничтожить голыми руками по десятку элитных бойцов — как противной стороны, так и своей собственной. Задачей Орвеля было не допустить драки.

— Как свидетельство того, что временные недоразумения были выяснены, договоренность достигнута, соглашения подписаны и мир между двумя великими империями остается незыблемым и нерушимым, предлагаю вам совершить прикосновение, — сказал Орвель и напрягся.

Писцы, продолжая записывать, напряглись тоже. В королевские писцы хлипких телом и робких духом не брали, а учения на случай нештатной дипломатической ситуации они проходили отнюдь не с гвардейцами, но вместе с королевскими почтальонами — и все равно парням было не по себе.

Великолепный Ун Бхе поднялся из кресла. В его движении сквозила ленивая грация царя джунглей. Верхняя губа приподнялась сама собой, обнажив подточенные клыки, из горла рвалось низкое рычание, но военный советник сдерживал его могучим усилием воли. Косматая грива его встала дыбом, и даже ожерелье из фаланг пальцев лично убитых им врагов словно бы наэлектризовалось и потрескивало.

Блистательная дор Зеельмайн сделала шаг вперед. Лицо ее побелело от бешенства, контролируемого величайшим напряжением разума. Бледно-голубые глаза сударыни военного советника метали ледяные молнии — к счастью, не в буквальном смысле.

Мбо Ун Бхе протянул к ней руку, пальцы его подрагивали от желания скрючиться в боевую звериную лапу.

Хедвига дор Зеельмайн, едва заметно прикусив губу, вытянула вперед руку, которую сводило судорогой от стремления сжаться в кулак.

Подушечки пальцев двоих людей соприкоснулись и отпрянули.

— Касание зафиксировано! — быстро крикнул Орвель и вклинился между южанином и северянкой, с ужасом глядя, как наливаются кровью глаза Мбо, как туман боевого бешенства стирает разум во взгляде Хедвиги…

— Сударь, сударыня, великолепный, блистательная, прошу вас, все уже хорошо, встреча прошла успешно, — говорил король мягким, успокаивающим тоном. Теперь неважно было, какие слова говорить, писцы поставили финальные точки в протоколах встречи, сейчас был важен его тон — нормальный, тихий, ласковый, убеждающий.

— Да! — хрипло рявкнул военный советник Юга, падая в кресло и вытирая пятерней вспотевший смуглый лоб. — Спасибо, Орви, я в порядке. Вина дайте кто-нибудь.

— Благодарю, блистательный кузен, — пробормотала дор Зеельмайн, опираясь о спинку своего кресла. — Я, пожалуй, удалюсь в отведенные мне покои.

Король посмотрел на жабу и непроизвольно зевнул.

Писцы неуверенно заулыбались. Им за сегодняшнее полагался трехдневный отпуск и недельное жалованье.

* * *

Ночь наползала на острова тихо-тихо. Постепенно накрывала черным шелковым платком архипелаг, словно фокусник — клетку с птицами. Смотрите, дети, внимательно — никто не знает, что окажется в клетке, когда мастер иллюзий сдернет платок.

В бухте Золотого острова, обращенной на восток, было уже совсем темно. Кабачки и увеселительные заведения припортовых улиц гостеприимно зажгли фонари — пришло время ловить клиентов, подманивать на свет, как глубоководных рыб, и осторожно доставать из нежных и чувствительных, словно рыбье брюхо, кошельков курортников золотую и серебряную икру. Медной мелочью тут, впрочем, тоже не брезговали, однако сегодня, ввиду только что прибывшего корабля северян, ожидали хороший улов золота и серебра.

Разумеется, кое-кто из приезжих сударей на припортовые кварталы только покосился брезгливо из окна кареты, поднимаясь туда, где на полпути между портом и королевским дворцом расположился верхний Бедельти, столица острова и архипелага. Но обитатели нижней части не обижались и не расстраивались, верхним тоже надо жить и питаться, пусть и они получат свою долю курортников. Ничего, когда грянет карнавал смены сезонов, пестрая толпа волной взметнется снизу вверх, а навстречу ей такая же пестрая волна хлынет сверху вниз, и все смешается и закружится, и на какой-то краткий миг карнавала все будут равны — приезжие и островитяне, мужчины и женщины, богачи и бедняки, южане и северяне. Ну, разве что проклятых не обрадует всеобщее веселье, но чего уж там, придется им потерпеть.

Праздник есть праздник.

* * *

Дольше всего заходящее солнце освещало западный крутой берег Острова магов.

Руде Хунд окончательно пришел в себя именно на закате. Все события последнего месяца слились для него в один дурной сон — обвинение, тюрьма, суд, приговор, ссылка. Происшествия же этого дня, с тех пор как корабль, везущий в трюме заключенных, пересек невидимую черту — и стало нечем дышать, потому что вокруг не стало магии, — воспринимались как кошмар безумца, как бред помраченного сознания.

Кое-кто из сосланных магов так навсегда и остался по другую сторону рассудка. Но Хунд вернулся.

Он осознал себя сразу, рывком. Он сидел прямо на голой земле и смотрел на закат, из глаз его текли слезы, а изо рта — слюни. Хунд закрыл глаза, вытер лицо рукавом. Руки были свободны. Он попытался встать. Ноги оказались скованы. Северянин повернул голову, чтобы не смотреть на солнце, хотя светило уже не было ярким, он слишком долго пялился на него, пока ум его пребывал в помрачении, и перед глазами до сих пор качались и рушились огненные стены, — и встретился взглядом с другим человеком.

Далее Хунду выпали еще три неприятных открытия. Как будто Семирукой мало было того, что ему уже досталось!

Во-первых, человек этот оказался ненавистным южанином. Во-вторых, они с Хундом были скованы короткой и очень прочной цепью, пристегнутой к их ножным кандалам — к браслету на правой ноге Хунда и к браслету на левой ноге проклятого дикаря, — и на цепи этой болталось тяжеленное ядро. В-третьих, несмотря на то что ссыльный южанин выглядел втрое старше Хунда, старик и дрался втрое лучше. И знал чересчур много подлых приемчиков.

* * *

— Не беспокоить, — приказала блистательная дор Зеельмайн ледяным тоном. — Ни! За! Что!

Адъютант вздрогнул и склонился в поклоне. «Старается, паршивец», — довольно подумала Хедвига и с грохотом захлопнула двери. Затем бесшумно заложила на них засов, после чего опять-таки бесшумно поднесла к дверям довольно тяжелую козетку и подперла их изнутри.

Сударыня военный советник Севера подошла к балкону, отворила дверь и бросила беглый взгляд вниз, на крошечный ухоженный внутренний садик. Спрятаться там было практически негде, но сопляки постарались. Один замаскировался под розовый куст. Другой, с не лишенной остроумия выдумкой, изображал садовника, который этот куст подстригает. Ну-ну. Фигурная стрижка кустов среди ночи…

«А вдруг они и в самом деле сумеют Ему помешать? — предположила Хедвига, усмехнулась, отметила, что сердце забилось учащенно, тут же непоследовательно подумала: — Не дай вам Небо, детишки, встретиться с Ним в настоящем бою», — а затем ахнула:

— Да что же я время теряю?

И бросилась в ванную, на ходу срывая с себя кольчугу.

Когда она вернулась в спальню, закутанная в легкий шелк, пахнущая водяной лилией и безупречно свежая, как эта самая лилия, все чувства дали ей знать, что в комнате что-то неуловимо изменилось.

Тень запаха, острого и пряного. Тень шороха одежды или дыхания. Тень жара от разгоряченного чужого тела. Ничего определенного, и вместе с тем…

Хедвига застыла на месте. Перестала дышать. Обратилась в слух, в нюх, в единое восприятие, усиленное настолько, насколько это вообще возможно без магии. Медленно, медленно она поворачивала голову, обводя комнату взглядом, от которого не укроется ничто живое. Вот шевельнулась занавесь…

Он прыгнул на нее с потолка. Рухнул сверху, как ягуар с ветки дерева.

Она успела отскочить, но поздно — хоть он не припечатал ее к полу всем телом, а упал на паркет, его тело тотчас взвилось в новом прыжке, и он схватил ее за плечи, больно стиснул пальцами стальные мышцы и улыбнулся ей в лицо.

Жар его тела мог растопить ледники. Пламя его взгляда сжигало ей душу и заставляло возрождаться вновь.

— Мбо-о, — наполовину простонала, наполовину прошептала Хедвига, прижимаясь к мужчине своих снов.

— Хеди… любовь моя… — срывающимся шепотом прорычал южанин, поднимая женщину на руки и делая шаг к ложу.

Ночь спрятала любовников.

* * *

В кабачке «Надежный якорь», что располагался на границе между территорией порта и кварталами нижнего Бедельти, было шумно, чадно и тесно. Всякий, кто забрел сюда случайно, дальше порога обычно не заглядывал — уходил искать место поприветливее, благо, с наступлением темноты призывно зажглось множество сдвоенных фонарей, обозначая питейные заведения. Жаждущим было из чего выбрать. Завсегдатаев же привычная обстановка устраивала, а хозяина «Надежного якоря» вполне устраивали завсегдатаи.

Невысокий южанин с уверенными повадками не был ни случайным посетителем, ни рядовым выпивохой. Он прошел сквозь общий зал, не поморщившись; бросил охраннику у неприметной двери: «Меня ждут» — и оказался на другой половине.

Там было тихо, чисто и немноголюдно. Окна выходили во внутренний дворик. Южанин направился к дальнему столу, за которым уже сидели начальник порта Гайс Геберт и Крандж, капитан прибывшего сегодня трехмачтовика.

— А! — степенно сказал Крандж. — Вот и старина Бван Атен. Наше почтение, шкипер!

Южанин обменялся рукопожатием с обоими и сел.

— Что вы пьете, я вижу, — заметил он, кивнув на прозрачный графин с виноградной водкой. — А что вы едите?

— Не знаю, — ухмыльнулся Крандж. — Сударь наш Гайс пришел первым и заказал на всех. Рыбу, надо полагать.

— Рыбу?! — воскликнул Бван Атен. — Я полгода ел рыбу! У меня от нее желудочная колика! Хуже рыбы разве что мясо, сохраненное магическим способом. На вкус и запах оно ничуть не приятнее половой тряпки! Его я тоже ел полгода. Поэтому…

— Поэтому нам принесут нежнейшего ягненка, — перебил его Геберт. — Приготовленного на вертеле, с лимоном, чабрецом и черным перцем. Он родился, прожил свою жизнь и умер во славу чревоугодия при полном отсутствии магии. А насчет рыбы капитан Крандж… эээ… пошутил.

— Спасибо, Гайс, — прочувствованно сказал капитан Атен.

— Да, только на Трех ветрах и можно пожрать как следует, — проворчал Крандж. — Единственное место в мире, где тебе не подсунут вместо кролика магически обработанную кошку.

— Ну, когда-нибудь судари маги придумают амулет, позволяющий обнаружить кулинарную подделку, — предположил начальник порта. — Только вот когда?

— Когда, когда, — проворчал Крандж. — Когда краб наизнанку вывернется!

— О! — оживился Геберт. — То есть никогда! Как изящно. У меня, судари, для подобных выражений есть отдельный раздел. «Неисполнимые условия». Вот, извольте.

Он открыл тетрадь и принялся зачитывать:

— Когда змей развернет свои кольца. Какой змей? Неизвестно. Когда медуза квакнет… а, это ваше, морское присловье… Когда спящие проснутся…

— Почему морское? — перебил его недовольный Крандж. — Это чушь какая-то, вы уж меня простите, Гайс. Кто это вам в море квакать будет? Нет такого выражения! Кто-то над вами подшутил, а вы и поверили.

— Ну да? — огорчился Геберт. — А позвольте, я сейчас посмотрю, за кем же я это записывал…

Он зашелестел страницами.

— Кхм, — вмешался Бван Атен. — Давайте лучше выпьем, судари. И закусим.

Что-то в блеске его глаз наводило на мысль, что он знает, откуда в книжке Геберта взялась эта запись, и Крандж понимающе кивнул южанину. Сударь начальник порта иногда бывал невыносим со своим увлечением.

Беседа была прервана появлением вожделенного ягненка на блюде. После этого некоторое время за столом слышалось лишь чавканье и довольное урчание. Никакие условности не сковывали троих мужчин. Они были знакомы давно, очень давно. Лет двадцать, пожалуй. В те времена молодой Гайс Геберт едва лишь заступил на должность начальника порта, а юный Крандж еще не был капитаном. Геберт и Крандж сильно изменились с тех пор — один ссутулился, другой отрастил солидный живот.

А вот Бван Атен, проклятый капитан корабля-скитальца, не изменился ничуть. Что ему два десятка лет при его сотнях? Атен любил повторять, что саму императрицу Юга помнит еще девочкой с косичками. Наверное, врал.

Хотя бы про косички.

* * *

От центральной площади верхнего Бедельти расходились чистые мощеные улицы, застроенные красивыми опрятными домами. Но если идти по любой из этих улиц достаточно долго, мостовая под ногами постепенно сменялась простой утоптанной дорожкой, а затем и вовсе превращалась в заросшую бурьяном тропу.

Папаша Зайн и матушка Зайн жили в ветхом и скособоченном сарайчике, к которому вела одна из множества тропок, и считались обитателями верхнего Бедельти. Но, само собой, никто приезжий у них никогда не останавливался. Так что они очень удивились, когда кто-то постучал в дверь, выходившую прямо на улицу, — если это, конечно, можно было назвать улицей, потому что ограда вокруг сарая, которая прежде обозначала двор, недавно рухнула, а папаша Зайн ее так и не починил.

— Не открывай, — проворчал он. — Постучат и уйдут.

Но матушка Зайн с кряхтением поднялась, взяла со стола лампу-коптилку и подошла к двери.

— Здравствуйте, — сказала девушка. — Я погощу немного у вас, можно?

В темноте только и видно было, что она молода, но ни черт лица, ни одежды девушки разглядеть было нельзя.

— Хорошо, — растерянно ответила матушка Зайн и впустила гостью. — Только у нас и гостить-то негде. Это же сарай, а не дом. Вы, видать, ошиблись, сударыня. Вы только не пугайтесь, мы люди бедные, но честные и ничего плохого вам не сделаем. Вот муж мой сейчас встанет с лежанки и проводит вас куда надо.

— Не волнуйтесь, — улыбнулась девушка. — Я у вас только переночую сегодня. Этого будет достаточно. Вы дальше сами справитесь, я знаю.

Матушка Зайн растерялась окончательно. Во-первых, она совершенно не понимала, о чем толкует гостья. Во-вторых… во-вторых, она вдруг поняла, что ей вовсе не хочется, чтобы девушка уходила.

— Хорошо, — сказала она снова. — У нас есть еще одна лежанка. На ней спала наша дочь Кати. Да вот только потерялась она год назад, как раз на весенний карнавал. Мы сперва надеялись, что она осенью объявится, а теперь уж совсем надежду потеряли. Так что вы ночуйте, нам урона не будет. Ой, простите, что это я бормочу? Не слушайте меня, дуру старую!

Матушка Зайн чуть не расплакалась, но девушка улыбнулась ей, протянула руку и легонько погладила старую женщину по голове.

— Все будет хорошо, матушка Зайн, — убежденно сказала она. — И дочка ваша вернется.

Обернулась и повторила те же слова:

— Все будет хорошо, папаша Зайн.

И тот вдруг почувствовал что-то необычное. Что-то, чего не чувствовал очень давно, так что даже забыл, как это называется. От смущения он откашлялся и спросил неловко:

— А вас… а вас как зовут, сударыня?

— Я в семье третья, — улыбнулась гостья. — Зовите меня Трина.

Глава 2

ЛОДКА С УПРЯЖКОЙ ТЮЛЯК

В свое первое утро на архипелаге Тильдинна Брайзен-Фаулен проснулась перед рассветом, хотя легли они за полночь. Ее супруг мирно посапывал на ложе, выставив из-под одеяла пятки. Тильдинну разбудила вполне житейская причина — за ужином они пили белое игристое вино, и теперь молодой женщине понадобилось на горшок.

Ночная ваза обнаружилась под кроватью. Увы, снятая молодоженами за большие деньги комната была слишком маленькой, уединиться в ней было негде. Недовольно надув губки, Тиль некоторое время топталась с неудобосказуемым предметом в руке посреди апартаментов, затем представила себя со стороны — и рассмеялась. Хихикая, она уселась на горшок прямо там, где стояла. Плиссированная юбка ночного платья расстелилась вокруг женщины, словно венчик цветка, и скрыла под собой все. Только радостное журчание выдавало Тильдинну. Но Вальерд спал сном здорового человека с чистой совестью, а больше в комнате никого не было.

Вернув ночную вазу на место, Тиль обнаружила, что спать ей расхотелось. Поиски горшка, затем места, куда с ним приткнуться, затем волнение, как бы не разбудить мужа, — все это перебило сон. К тому же ночь закончилась, и серые предрассветные сумерки стремительно светлели. За окном проснулась и запела какая-то птаха — сперва неуверенно спросонья, затем все громче.

Тильдинна Брайзен-Фаулен, богатая горожанка, привыкла спать долго. Раз уж она поднялась до рассвета, так пусть это будет приключение. Тиль встряхнула Вальерда за плечо. Муж, не просыпаясь, заулыбался и заплямкал губами, возмутив Тиль до глубины души.

— Как ты можешь спать, Валь! — воскликнула она с негодованием. — Мы на архипелаге Трех ветров, здесь все не такое, как у нас, а ты спишь?!

— Сейчас я встану, сударь наставник, — пробормотал Вальерд. — Сию минуточку. Уже встаю… А?! Что?! Где…

Он вскочил с постели с колотящимся сердцем. Произошло что-то ужасное, непоправимое.

— Ты принял меня за мужчину, — горько сообщила ему молодая жена. — Как ты мог, Валь? Ты совсем, совсем меня не любишь.

В уголках ее прекрасных глаз набухли слезинки. Не так представлял себе это утро сударь Брайзен-Фаулен, в высшей степени не так. Но, может быть, милость супруги еще можно вернуть?

— Ах, Тиль, — сказал он как можно более проникновенно, — ну что за глупости! Я люблю тебя всей душой. Иди ко мне, дорогая, я докажу тебе свою любовь.

Увы и еще раз увы. Тильдинна не только не пожелала рассмотреть его доказательства, но обрушила на склоненную голову Вальерда новые обвинения — в эгоизме, бессердечности, низменности натуры и ограниченности чувств. Короче говоря, когда они выходили из дому, Вальерд был виноват на неделю вперед и прощен лишь условно. Условием было немедленное и беспрекословное подчинение всем желаниям супруги.

— И чего ты желаешь, Тиль? — покорно спросил Вальерд, кутаясь в плащ и дрожа на ветру. — Еще не работают ни магазины, ни лавки, ни рестораны, ни закусочные. Никакие увеселительные заведения. Слишком рано для… для всего.

Он подавил судорожный зевок.

Тильдинна огляделась. Вчера вечером она была взбудоражена самим фактом прибытия на острова и от волнения воспринимала окружающее какими-то цветными пятнами. Здесь все было чрезмерно красочным, как в театре. Золотистые вершины гор, подсвеченные уходящим солнцем. Голубая вода внутренней бухты, ставшая лиловой в сумерках. Даже ночь оказалась слишком черной, а среди черноты преувеличенно ярко сверкала россыпь огней на склонах — городок Бедельти. Шум ветра, запах моря, крики чаек — все, буквально все было непохоже на сдержанный и неяркий родной континент и сбивало женщину с толку.

Сегодня утром остров оказался проще и понятнее. Светлые, бледные краски предрассветного мира манили чистотой. Силуэт горы был словно начерчен мелками на туманно-матовом стекле небес. Вдали и внизу море переливалось мягкими акварельными полутонами. Через пяток домов от того, где молодожены сняли жилье на время праздника, улица оборачивалась тропинкой, а та ускользала вниз, разматываясь, словно клубок бечевы.

— Нам туда, — решительно сказала Тильдинна и, не дожидаясь Вальерда, направилась по дорожке.

* * *

В отличие от супругов Брайзен-Фаулен, папаша Зайн привык всегда вставать рано. А в этот день он поднялся даже раньше обычного. Вчерашняя гостья еще спала. В предутреннем свете он едва различил ее фигуру под покрывалом, и странным образом у него потеплело на сердце. Глядишь, и впрямь возвратится пропавшая год назад Кати. Рассудок говорил, что это вряд ли, но вопреки рассудку к Зайну вернулась надежда и грела его душу.

Он позавтракал кислым молоком с куском лепешки и вышел из дома. Сегодня у Зайна было особое дело, и, спускаясь по тропинке мимо соседских огородов, он чувствовал себя почти что важной персоной. Папаша Зайн шел выполнять уговор.

Полгода назад, на осеннем празднике смены сезонов, к нему в кабачке подсели двое северян. Зайн прожил всю жизнь на островах и приезжих недолюбливал. Что смуглые южане, что бледнокожие северяне — и те и другие дерганые, суетливые, прячут глаза, говорят непонятно и самых простых вещей не знают. По молодости ему было любопытно, каково оно на континентах под магией живется, но любопытство прошло даже быстрее, чем молодость. Хотя и молодость промелькнула быстро… Погрузившись в воспоминания, папаша Зайн остановился у кособокого забора, и с той стороны тотчас недовольно забрехала собака.

— Свои, Кукиш, свои, — успокоил он пса и пошел дальше.

Спуск сделался круче и неудобнее, но Зайн ходил здесь каждый день в течение многих лет, и дорога не отвлекала его от мыслей. Правда, и мысли он все эти годы думал одни и те же — простые и обычные, как эта хоженая-перехоженая тропинка, катящиеся из-под ног камешки, жухлый бурьян на склонах. Исчезновение дочери придало его мыслям оттенок горечи, но не изменило их сути. Папаша Зайн жил в спокойных сумерках ума, и события в его жизни случались не каждый год, чему он был только рад.

Давешние северяне изъяснялись путано, но никуда не торопились и каждые полчаса брали по кружке портера каждому и жирную копченую скумбрию на всех, поэтому в конце концов Зайн разобрался, чего они хотят. Они хотели знать, правда ли он возит с Монастырского острова устриц, которые больше нигде на архипелаге не водятся? Ну да, подтвердил папаша Зайн, так оно и есть. А часто ли он их возит? Ну, два-три раза в неделю, потому что они хороши свежие, а подрастают постепенно — то здесь, то там. И что, под парусом ходит или на веслах? Не так и не эдак. Руки-то не казенные, а спина не молодая. Есть у него упряжка ездовых тюленей, морских собак — тюляк, проще говоря. На них и ездит. А не хочет ли папаша Зайн заработать дополнительных деньжат на своих тюляках? А это смотря что придется делать, судари хорошие…

В общем, уговор у них вышел такой: через полгода, во время весеннего карнавала, Зайн оставляет лодку с четверкой тюляк без надзора, не задает вопросов и не болтает языком. На следующий день упряжка будет на месте, а владелец получит плату за услуги. Задаток можно прямо сейчас, вот пожалуйста. Объевшись пересоленной скумбрии и отяжелев от пива, папаша Зайн не удивлялся, только кивал. Задаток быстро кончился. А теперь настало время держать слово. Вроде бы ничего особенного северяне не требовали, а лишние монеты всегда кстати.

Последний отрезок тропы был почти вертикальным, и папаша Зайн самолично оборудовал его хилыми перильцами. Кряхтя, бурча и ругаясь себе под нос, он спустился к небольшой бухточке, выход из которой в море был перегорожен цепью, а от цепи вниз уходила металлическая сеть. Тюлени приветствовали хозяина веселым тявканьем. Морские собаки были намного глупее и добродушнее своих сухопутных тезок — во всяком случае, папаша Зайн не представлял себе собак, которые не попытались бы удрать из загородки. А тюляки послушно оставались в бухточке. На сушу они выбраться то ли не могли, то ли не догадывались, а путь в море преграждала сетка. Вот и хорошо.

Мокрые носы ткнулись в хозяйскую руку. Ездовые тюлени тихонько повизгивали и сами подставляли шеи под упряжь. Папаша Зайн пристегнул их к лодке и на некоторое время задумался, как быть дальше. Оставить ключ от замка, отпирающего механизм рычага, при помощи которого опускается цепь? Или опустить цепь самому и оставить лодку с упряжкой пришвартованной к причалу? Он выбрал второй путь. Кто знает, сумеют ли бестолковые северяне разобраться в механизме… У них на континенте небось вместо рычагов магия. Канат всяко попроще рычага, даже завязанный морским узлом. В худшем случае перерубят, потерю куска веревки он как-нибудь переживет, а вот полезный механизм хороших денег стоит.

Скрежетнул в замке ключ. Заскрипела, жалуясь, ржавая цепь. Выход из бухточки был открыт. Папаша Зайн потрепал удивленных тюленей по шеям, бросил последний взгляд на пришвартованную лодку и стал подниматься по крутой тропе, по которой совсем недавно спустился.

Примерно на полпути к дому он остановился. Здесь можно было свернуть вправо и вместо верхнего Бедельти попасть в нижний. Правда, ему совершенно незачем было попадать в нижний Бедельти… ну разве что зайти в кабачок по поводу кануна смены сезонов… а хоть бы и безо всякого повода. Мысли о северянах вызвали настоятельное воспоминание о портере.

Папаша Зайн свернул.

* * *

Мбо Ун Бхе тоже бодрствовал ранним утром последнего дня зимы. Но не потому, что проснулся до рассвета. Он вообще не спал в эту ночь.

Расставшись с Хедвигой, великолепный Мбо вернулся в свои апартаменты, не замеченный ни бдительными подчиненными северянки, ни собственной свитой. Военный советник императрицы Юга, вождь союза Шерстистых племен, потомственный царедворец и один из лучших магов Южной империи много чего умел, недоступного воинам помладше рангом. Поговаривали даже, что он пользуется личным покровительством Великого Отца-охотника, все ипостаси которого — Ночной леопард, Предрассветный тигр, Полуденный лев, Сумеречный ягуар — отличались искусством скрадывать добычу, таиться в засаде, появляться из ниоткуда и исчезать никуда. Хоть с помощью магии, хоть без нее, во всех этих умениях Мбо был непревзойденным мастером.

Появившись в собственной спальне, южанин плюхнулся на кровать и хорошенько на ней повалялся, сминая простыни и покрывала. Зевнул, глядя в потолок, но тут же вскочил и постучал кулаком в соседнюю комнату, игнорируя позолоченный шнур для вызова прислуги. Явившемуся на зов адъютанту военный советник лениво бросил:

— Умываться.

Вид у него был недовольный и заспанный. Парень поспешил исполнять приказание, а Мбо подошел к окну и стал задумчиво глядеть в сад. Занимающееся утро его не радовало. Великолепный Мбо честно сказал себе, что запутался в своей жизни и не представляет, как быть дальше. Ах, как приятно было бы найти виновного во всем врага и сойтись с ним в жаркой схватке! Но нет, врага не было, одни лишь неблагоприятные обстоятельства, а обстоятельствам шею не свернешь.

Больше всего великолепного Ун Бхе тревожила ситуация с Хедвигой. Любовь не спрашивает — и ты ее не спросишь, так уж заведено, однако Мбо не единожды казалось, что Семирукая пряха, соединяя судьбы его и Хеди, посмеивалась над особо удачной шуточкой. А может, Семирукая в тот день взялась за работу с похмелья. Как бы то ни было, видеть любимую женщину — и не иметь возможности сжать ее в объятиях, слышать ее голос — и притворяться, что ненавидишь как злейшего врага, чуять ее желанный запах — и делать вид, что готов вцепиться ей в горло… великолепный Мбо, вождь Шерстистых, мог бы поклясться, что за всю его жизнь охотника, политика, мага и воина ему не выпадало иного столь изощренного испытания.

Каждая их встреча была счастьем — и пыткой. Вот и сейчас, протокольная встреча состоялась, праздник закончится через два дня, и корабль северян унесет блистательную Хедвигу на Север, а корабль южан повезет великолепного Мбо на Юг. При мысли об этом военному советнику хотелось выть, как воет смертельно раненный зверь, и разнести в мелкие щепки оба корабля, и разорвать в клочья всех, кто встанет на пути, и самому Небу надавать оплеух…

Мбо Ун Бхе зарычал.

Почему он не может увезти Хеди с собой на Юг? Почему?!

По той же причине, по которой не может поехать с ней на Север.

Север есть Север, а Юг это Юг, и вместе им не бывать.

Он зарычал еще раз, громче и отчетливее, и стукнул кулаком по оконному переплету. Задребезжали стекла.

Вдобавок вся нынешняя его поездка на острова, как бы это поточнее выразиться, припахивала. Шел от ситуации эдакий характерный душок, свойственный падали, пролежавшей день под солнцем… или большой политике. Что-то затевалось, а что-то уже происходило, и далеко не со всеми подробностями происходящего императрица сочла необходимым ознакомить своего военного советника и полномочного посла в переговорах с Севером. Разумеется, он многое знал и без высочайших слов, однако чего-то мог и не знать. Опыт и чутье подсказывали Мбо, что в его свите есть те, кто осведомлен лучше его. Интересно, кто? И как бы их поддеть когтем под ребра?

Из дюжины людей своей свиты и нескольких человек экипажа корабля, на котором южане прибыли на архипелаг, Мбо Ун Бхе не доверял никому. Ни единой смуглой роже. А это, если вдуматься, скверный признак — когда на врагов и противников смотришь с большей симпатией, потому что от них, по крайней мере, известно, чего ждать…

— Радуйся, хищник! — донеслось от двери.

Мбо обернулся.

— И тебе доброй охоты! — вернул он приветствие.

Верхняя губа его вздернулась в улыбке, обнажив подпиленные клыки.

Главный почтальон Йемителми ответил ему такой же звериной ухмылкой. Секунду они смотрели друг на друга — глаза в глаза, как крупные звери, выясняющие, кто в чьих владениях. Они были очень похожи, южанин Мбо Ун Бхе и южанин Йемителми, военачальник Южной империи — и глава секретной службы архипелага Трех ветров, вождь союза Шерстистых — и воин, которому пришлось покинуть клан не по своей вине и воле, брат великолепной тигрицы Анайхе — и ее сын…

Первым отвел взгляд Йемителми. Так полагалось. Это он был здесь хозяин, а великолепный Ун Бхе — гость.

— Славное утро, дядюшка, — заметил он. — Я увидел твоего человека с кувшином и решил, что ты не спишь.

— Да, — согласился Мбо. — Не сплю. И где он?

— Кувшин — вот. А парня я послал за вином и закуской. Вчера ты сказал, что хочешь со мной поговорить. Вот он я, можем поговорить. Пока не началось.

— Дай сюда.

Мбо забрал у почтальона кувшин, плеснул воды в ладонь, протер глаза.

— Садись, — Мбо кивнул племяннику на одно из двух кресел, удобно стоящих в нише, специально для беседы двоих. — Не будем тратить время на околичности. Что там старый змей?

Йемителми откинулся на спинку кресла, которое уважительно заскрипело под его весом.

— У него новый напарник. Прежний умер вчера. Как раз, понимаешь, перед праздником. Если бы не свежая партия ссыльных, старику пришлось бы таскать ядро в одиночку.

— Тот, кто умер, был твой? — поинтересовался Мбо.

— Нет, — сухо ответил главный почтальон. — Мой был предыдущий. Зацепок никаких, сообщников не обнаружено… Несчастный случай. Восемь случайных покойников за год! Можно подумать, они просто не выдерживают с ним рядом.

— Я бы не выдержал, — сказал Мбо Ун Бхе с непередаваемой интонацией.

Йемителми понимающе хмыкнул.

— Ты ведь можешь навестить его, знаешь ли, — осторожно предположил он.

Мбо поморщился.

— Плохая примета, — мрачно сказал он. — Считай, что я суеверен, племянник, но по своей воле я на Тюремный остров не явлюсь. Если Она, — Мбо выделил интонацией заглавную букву, — прикажет, тогда что ж, тогда поеду. Но без высочайшего повеления — нет и еще раз нет.

— Остров магов, — вежливо, но твердо поправил Йемителми. — Не Тюремный, дядюшка, а Остров магов.

— Почему бы вам не называть крысу крысой? — фыркнул военный советник Юга.

— Потому что к нам приезжают отдыхать и развлекаться, — вздохнул глава секретной службы архипелага.

— Ну, поскольку я здесь не отдыхаю и не развлекаюсь, — сварливо сказал Мбо, — я считаю себя вправе называть тюрьму тюрьмой. Можешь так и сообщить в докладе своему королю. Ты ведь представишь Орвелю доклад, о чем мы с тобой беседовали?

— Разумеется, — кивнул главный почтальон. — Но, знаешь ли, король Тарсинг — умный человек.

— Знаю, — вздохнул Мбо Ун Бхе. — Бедняга.

В дверь постучали. Двое слуг под предводительством адъютанта военного советника внесли в комнату уже сервированный столик, сплошь заставленный бутылками с вином, вазочками и блюдами со снедью.

— Хорошо, — проворчал Мбо. — А теперь все пошли вон быстро, мы сами будем наливать!

Слуги исчезли быстрее, чем он договорил. Военного советника Юга во дворце Тарсингов знали не первый год. Великолепный Ун Бхе потянулся за самой пыльной из бутылок.

— Аметист, — уважительно сказал Мбо. — Вдобавок хамелеон. Хорошее вино будит в человеке зверя, Йем, а плохое делает его скотиной. Аметист хамелеон — это очень хорошее вино. Давай сюда кубки.

— Твой зверь и без того не спит, дядюшка, — осторожно заметил Йемителми, подставляя кубок под гранатовую струю. — Ты злишься?

Красное вино имело фиолетовый оттенок и странно искрилось, будто в нем плавали серебряные блестки.

— Злюсь, — согласился Мбо, наливая племяннику точнехонько под ободок. — А ты бы на моем месте не злился?

— Я бы на твоем месте, — серьезно ответил главный королевский почтальон, — разнес тут все в щепки. Чтобы никому не взбрело в голову заинтересоваться, почему ты спокоен.

Мбо захохотал, расплескивая драгоценное вино.

— Да! — сказал он сквозь смех. — Да, именно! Ну — за победу над врагами!

— За победу, — тихо сказал Йемителми и ополовинил кубок. На его смуглых щеках медленно проступил румянец.

Мбо выпил до дна, прислушался к ощущениям и одобрительно хмыкнул.

— Хорошие погреба у Тарсингов, — сказал он. — Хорошо, что ты не бездельник, Йем. Бездельнику здесь жилось бы слишком вольготно.

Ун Бхе сделал паузу и даже кашлянул, предваряя переход к сложной теме.

— Скажи, племянник…

— Да, дядюшка? — отозвался помрачневший почтальон.

— Как твои магические чувства? — серьезно спросил Мбо Ун Бхе. — Нет ли признаков того, что они могут вернуться?

— Нет.

Йемителми отвернулся. Родственники помолчали.

— Нам тебя не хватает, — проворчал военный советник. — Я хотел бы снова видеть тебя среди Шерстистых.

— Я здесь на своем месте, — сухо сказал королевский почтальон. — Я жив, здоров и при деле. Могло быть хуже… Так что не надо, Тигр. Не береди мою тоску. Прошло три года. Привыкни уже к тому, что я больше не маг.

— Да, — сказал Мбо и с силой потер лицо ладонями. — Ты прав. Давай поговорим о другом. Что ты знаешь о шхуне?

— Из-за которой между Югом и Севером кухонные дрязги? — прищурился Йеми. — Ничего. Не считая того, что швыряться посудой и поливать друг друга помоями почему-то прибыли первые лица империй. Почему военные советники интересуются ничтожным делом, место которому — в пятом примечании к шестнадцатому дополнению при седьмом томе ежегодных взаимных претензий? Это интересно.

— Угу, — сказал Мбо, оставив без улыбки развесистую метафору, сооруженную главным почтальоном. — Это интересно. Я считаю, ты должен знать, Йем. Ты и, возможно, твой смышленый король. Но больше никто, понял? Та шхуна вернулась из двухлетних странствий по Великому океану.

— Двухлетних? — переспросил Йемителми. — Значит, капитану удалось пройти сквозь области магических бурь и пережить два сезона штормов?

— Именно, — хмуро сказал Мбо Ун Бхе. — Он побывал так далеко на западе, как никто до него. Он растерял всю команду, но выжил сам. И в одиночку привел свою дряхлую лохань обратно, в Длинное море.

— Немыслимо, — покачал головой главный почтальон. — То есть этого нельзя совершить без помощи магии… и все равно невероятно! Покойник был сильным магом?

— Нет, — буркнул Мбо. — У покойника был сильный артефакт… Налей-ка мне еще вина, племянник… То есть мы можем лишь предполагать, что артефакт мощный, поскольку он достался Северу.

— А! Так вот из-за чего спор, — пробормотал Йемителми.

— Магический предмет родом оттуда, — продолжал военный советник. — И это говорит о том, что в океане есть еще один континент или хотя бы острова. Там кто-то живет. И эти люди, или кто они там, теперь знают о нас больше, чем мы о них!

— Жрать траву! — выругался Йемителми. — Ты так говоришь, как будто они уже готовятся напасть!

— Привычка, — буркнул Мбо. — Лучше ждать нападения, которого не будет, чем наоборот.

Он потянулся за бутылкой, покрутил ее в руках и отставил. Налил себе сока.

— А что там за артефакт? — спросил Йемителми.

— Пока что мы его не видели, — поморщился Ун Бхе. — Собственно, переговоры были о том, позволит ли Север нам на него взглянуть. Они, конечно, заупрямились, но так, для порядка. Северяне отлично понимают, что в этом деле у нас общий интерес. Мы теперь знаем — океан не пуст и оттуда может кто-то прийти. А это многое меняет.

Королевский почтальон согласно хмыкнул. Военный советник Юга вздохнул:

— Теперь тебе известно примерно столько же, сколько и мне.

— Вот уж спасибо тебе, дядюшка, — буркнул Йемителми. — От лишнего знания подушка не мягчеет.

— Пожалуйста, — ухмыльнулся великолепный Ун Бхе. — Мягкая подушка тебе по должности не положена, верно? Ладно, налей-ка мне… Хм, чего бы нам выпить после аметиста?.. Чего-нибудь достойного, с одной стороны, а с другой — такого, чтобы голову надолго не затуманило… Вот что, племянник, будем пить медовый топаз. Наливай. Ну — за победу над врагами!

Йемителми послушно разлил по кубкам бледно-золотистое густое вино.

— За победу, — откликнулся он.

Сколько он знал брата своей матери — а знал он его всю свою жизнь, — тот пил только за победу над врагами, ни за что больше.

И всегда побеждал.

* * *

— Тиль, — грустно сказал сударь Вальерд Брайзен-Фаулен, — давай вернемся.

Его возлюбленная жена Тильдинна вздернула подбородок и ничего не ответила. Вальерд подавил вздох и попытался воззвать к благоразумию супруги.

— Мы пропустим завтрак, Тиль, — мягко заметил он, — а за него уплачено. Может быть, уже пропустили.

Тильдинна остановилась и смерила Вальерда презрительным взглядом.

— Завтрак? — фыркнула она. — Уплачено? О чем ты думаешь, Валь, и о чем ты говоришь, когда мы переживаем приключение? Приключение с большой буквы! Можешь возвращаться, я тебя не держу!

Задрав подбородок еще выше, чем прежде, сударыня Брайзен-Фаулен гордо двинулась вперед по пыльной узенькой тропке, пролегающей между заросших сорняками огородов. Вальерд тихонько вздохнул, а потом вздохнул еще раз, громко, потому что жена его все равно не слышала. Приключение? Ничего подобного. То, что происходило сейчас, он согласен был характеризовать словом «глупость», а еще точнее — словом «неприятность», но ничего мало-мальски интересного и привлекательного он в этом занятии не видел.

Возможно, разница была обусловлена воспитанием. Тильдинна Брайзен-Фаулен, в девичестве Онлопп, провела детство и юность в отеческом доме. Ее муж с восьми до шестнадцати лет воспитывался в частной школе для юношей, и хотя был скорее тихоней, нежели забиякой, однако научился и драться, и в окна лазить, и наставнику врать, и удирать из школы с целью предаться запретным радостям — от фруктов в меду на первой ступени обучения до кабацкого кутежа на последней. Поэтому прогулка по задворкам ранним утром натощак его ничуть не вдохновляла. Сначала Вальерд шел за обожаемой супругой, потому что чувствовал себя виноватым за утренние недоразумения. Затем он надеялся, что ей вот-вот надоест и они вернутся назад, к удобствам, горячему чаю и свежим булочкам. Но «приключение»? Это могло затянуться надолго. Пора принимать меры. Нужно заинтересовать Тильдинну чем-то, что прямо сейчас происходит в Бедельти, вот только чем? С фантазией у сударя Брайзен-Фаулена было слабовато. Тропинка тем временем становилась все круче, приходилось смотреть под ноги. Что же посулить своенравной женушке? Может быть… морскую прогулку? Да!

— Послушай, Тиль! — воодушевленно начал Вальерд. — Как думаешь, не покататься ли нам на лодке?

— Лодка! — воскликнула Тильдинна. — Да!

Вальерд не успел обрадоваться быстрому успеху. Тиль обернулась, ухватила его за локоть и ткнула пальцем вперед и вниз:

— Смотри, Валь! Лодка с тюленями! Вон, в бухточке! Скорей, я хочу прокатиться на лодочке! Помоги мне спуститься. Что ты сказал?

— Я просто поперхнулся, дорогая, — неискренне ответил сударь Брайзен-Фаулен. — Просто поперхнулся.

И супруги начали спуск в бухту.

* * *

Орвель дор Тарсинг, король Трех ветров, которого военный советник Юга и начальник его собственной секретной службы единодушно сочли умным человеком, в это утро чувствовал себя полным дураком.

Нет, хуже. Он чувствовал себя дураком, выставленным на посмешище.

В этом чувстве не было ничего нового или необычайного. Орвель испытывал его уже много лет, регулярно, каждые полгода — то есть каждый раз, когда во время празднования смены сезонов он становился ключевой фигурой карнавала. Будучи монархом, дор Тарсинг привык к постоянному вниманию. Куда бы он ни шел, за ним словно следовал невидимый источник света, луч которого безжалостно высвечивал все подробности поведения короля. Но большую часть года любопытство зрителей было вполне терпимым, и лишь на переломе зимы и лета молодой король ощущал внимание зевак почти физически, как липкую пленку на коже.

Если искать сравнение, весь год посетители островов на него лишь поглядывали вскользь, слегка интересуясь, не забыл ли он застегнуть штаны. А во время праздника они наблюдали пристально, желая не пропустить момент, когда штаны окажутся расстегнутыми. И то, что момент настанет, было известно заранее и наверняка.

Именно так Орвель дор Тарсинг относился к своему родовому проклятию — как к расстегнутым штанам. Многим этот образ показался бы очень странным, а еще незаслуженным и нелепым. Кто-то видел в наследственном проклятии мрачную романтику; кто-то — обычное житейское обстоятельство; кто-то — удачу, позволившую Тарсингам из обычного золотого рода сделаться династией монархов, пусть даже королевство их было крошечным, едва ли не игрушечным. И вряд ли кто-нибудь разделил бы взгляды Орвеля на этот счет. Так или иначе, он своими взглядами ни с кем не делился. Молодой король вообще был немногословен, а уж когда дело касалось его личных переживаний — особенно.

Кое-что о нем могли бы поведать слуги, но прислугу для замка отбирал не управитель, а сам королевский почтальон. Поэтому немолодой слуга-южанин, отворивший дор Тарсингу дверь в тронную залу, лишь сочувственно покачал головой — и то не раньше, чем остался один, с внешней стороны двери. Никому, кроме главного почтальона, он не доверил бы даже сам факт того, что Орвель приходил сюда. А слов короля честный слуга из-за двери не слышал и расслышать не пытался. Только голос, негромкий и невеселый.

Орвель сделал десяток шагов и остановился перед тронами — большим и малым. Он склонил голову, приветствуя восседающих мужчину и женщину, величественных и неподвижных, укутанных в золотые парчовые плащи.

— Здравствуй, папа, — тихо сказал король. — Здравствуй, мама. Ну вот, завтра у нас будет лето. Опять. У меня ничего нового, на островах тоже — и это хорошо. Акулий клык! Как же мне надоело быть королем вместо тебя, папа, кто б только знал! Нет, мама, я пока не собираюсь жениться. А может, и вовсе не соберусь. Ну не смотрите так укоризненно, я понимаю, что должен продолжить династию. Но что поделать, не встретил я до сих пор свою королеву.

Король вздохнул и вытащил из-за трона метелочку, связанную из разноцветных птичьих перьев — желтых, зеленых, розовых. Этой метелочкой он аккуратно и тщательно принялся обметать пыль со лбов, щек, носов и подбородков своих родителей. Пыли было немного. За бывшими королем и королевой ухаживали специальные люди, но Орвель сам велел, чтобы они тревожили покой царственной четы не чаще, чем раз в неделю. Порядок был установлен еще тогда, десять лет назад, когда консилиум лучших магов обоих континентов сообщил наследнику, что король архипелага Трех ветров Инвойд дор Тарсинг более не может править островами.

Спрятав метелочку на место, Орвель присмотрелся к отцу. Крылья носа его чуть-чуть напряглись, а верхняя губа слегка оттопырилась — Инвойд готовился чихнуть. Неудивительно, если тебе постоянно щекочут нос перьями. Через несколько месяцев движение станет яснее. Глядишь, через пару-тройку лет отец действительно чихнет… точнее, перейдет в процесс чихания, и следующие годы Орвель будет наблюдать его чихающим.

Королю дор Тарсингу стало грустно. Лучше не думать о таких вещах, у него хватает насущных неприятностей.

— До свидания, папа, — торопливо сказал он. — До свидания, мама. Я зайду после праздника.

Он покинул тронную залу через другую дверь и через анфиладу северного крыла направился к выходу, ближайшему к конюшне. Пока седлали серого жеребца, мысли Орвеля витали далеко.

Из обширного свода магических знаний Орвель дор Тарсинг — в силу семейных причин — лучше всего разбирался в проклятиях. Их структуре, градациях, приоритетах и взаимодействии, то есть наложении одного проклятия на другое.

Прежде всего, проклятия, равно как и благословения, делились на две обширные категории — затрагивающие и не затрагивающие истинный облик. Что такое истинный облик, жителям архипелага Трех ветров было хорошо известно. На островах, большую часть года лишенных магического воздействия, все существа и предметы пребывали именно в своем истинном обличье и только на одни сутки каждые полгода, пока действовала магия, принимали искаженный магией вид. Совсем иначе обстояло дело на континентах. И Юг, и Север круглый год жили в магическом поле. Поэтому истинный облик людей и вещей можно было проявить лишь при помощи заклинаний же, и то ненадолго.

Собственно, для большинства людей, особенно простонародья, большой разницы между истинным и магическим обликом не существовало. Ну, висит на девице заговор, чтобы след от чирья на щеке не виден был — подумаешь, велика разница! То есть ей-то, конечно, кажется, что велика, иначе не тратила бы деньги на поддержание заговора. А на самом деле — пустяк. Или, скажем, навели на забулдыгу порчу — стоит ему выпить, начинает собутыльникам вместо его человечьей рожи свиное рыло казаться. Он, конечно, пить продолжает, но выглядит все гаже и гаже. Так, правду сказать, у него и без проклятия рожа похабная, а после десятой чарки пьяницам и не такое мерещится. Так что все это чепуха, не стоящая рассмотрения: магия копеечная, результат такой же.

Серьезные дела начинаются там, где действуют проклятия мощные, или же разветвленные, или же составные, или же наследственные, или же затрагивающие истинный облик, а также сочетания оных.

Родовое проклятие Тарсингов, из-за которого дважды в год Орвель чувствовал себя выставленным на посмешище, было наследственным, сильным, но незамысловатым. Под воздействием магии всякий, в чьих жилах текла кровь Тарсингов, превращался в зверя — что-то вроде здоровенного нескладного медведя. Именно это проклятие, некогда полученное Бруадом дор Тарсингом в битве на Кровавом поле, стало причиной тому, что его сын Эмиен перебрался на архипелаг Трех ветров. С тех пор короли Тарсинги жили и правили на островах. В любой иной части мира непрестанное воздействие магии обрекало потомков Бруада на животный облик.

Хорошо хоть, заколдованное обличье позволяло передвигаться на задних лапах — однако именно это делало монарха Трех ветров похожим на зверя, обученного ради ярмарочной потехи. Десять лет назад, в тот роковой день, когда родители Орвеля пострадали от заклятия безумца, он отказался присутствовать на карнавале, стесняясь своего звериного вида, — и это его спасло. Но именно тогда закончились времена, когда он мог следовать своим желаниям и прихотям. Безумный маг сжег в одной вспышке свою силу и жизнь, превратив короля и королеву в живые статуи. Чудовищно сильное проклятие изменило их истинный облик. Два года Орвель пробыл регентом, пока маги надеялись, что родовое проклятие Тарсингов возьмет верх над новым, но этого не произошло. Так и получилось, что в восемнадцать лет Орвель стал королем.

В столичном Университете Ледяной Короны до сих пор группа магов пытается решить, какая комбинация заклятий способна нарушить равновесие магических сил, удерживающих Инвойда дор Тарсинга и его супругу в нынешнем прискорбном положении. Орвель регулярно отчисляет им субсидии и получает длинные доклады, смысл которых сводится к короткому слову «никак».

Конюх подвел жеребца, Орвель дор Тарсинг вскочил в седло и привычно разобрал поводья. Ему никуда не нужно было ехать, просто захотелось прогуляться. Завтра будет некогда. И послезавтра. Два дня карнавала, будь он неладен, а потом все вернется к привычному порядку. Надо лишь перетерпеть нелюбимый с детства праздник. Основная добродетель королей — не мудрость, не доблесть, а терпение.

Щебенка брызнула из-под копыт серого, когда Орвель пустил его с места в галоп.

* * *

— Ой, какие мордочки! — воскликнула Тиль. — Они ручные, да? Я хочу их погладить!

— Что ты, Тиль! — попытался удержать ее супруг. — Они же грязные, они едят сырую рыбу. А если они кусаются?

Не услышав ни слова из его тирады, сударыня Брайзен-Фаулен уже опустилась на колени прямо на необструганные доски причала и потянулась к ближайшей тюляке. Морской зверь воспринял ласку флегматично. Круглые любопытные глаза тюленя уставились на Тильдинну.

— Ему нравится! — уверенно заявила молодая женщина. — Ух ты, мой хорошенький! Почему ты стоишь, Валь? Помоги мне забраться в лодку!

— Но…

Вальерд Брайзен-Фаулен был очень обыкновенным молодым человеком, здраво взирающим на мир. Он знал, что пирожные не растут на деревьях, штаны рвутся об гвозди, если взять чужое — можно поплатиться своим, и вообще жизнь не развлечение. Именно поэтому его восхищала уверенность Тильдинны в том, что мир вращается вокруг нее. Хотя он смутно чувствовал, что здесь что-то не так. Особенно когда желания драгоценной супруги приходили в противоречие с ее же безопасностью.

— Что значит «но»? — возмутилась Тиль. — Мы едем кататься!

— Но это может быть опасно…

— Ты же сам предложил!

Возразить было нечего. Тяжело вздыхая, Вальерд перелез через борт и оказался в лодке. Лодка закачалась. Валь предложил руку жене.

— Ах! — сказала Тильдинна.

— Может быть, не поедем? — с надеждой вопросил Валь.

— Ах, как замечательно! — уточнила Тильдинна, подбирая подол платья и устраиваясь поудобнее. — Поедем же скорее!

К несчастью для Вальерда, он умел править ездовыми тюленями. Однажды он гостил у родственников на побережье и освоил эту нехитрую науку. Ему даже в голову не пришло, что его молодая супруга может об этом не знать. Он предпринял последнюю попытку совсем не в том направлении:

— Тиль, мы же не знаем, чья это лодка! А если владелец будет против?

— Заплатишь ему, когда мы вернемся! — отрезала жена. — Ну?

Сударь Брайзен-Фаулен расслышал в ее голосе опасные нотки и перестал сопротивляться. В самом деле, как-нибудь все решится. Главное — чтобы Тиль была довольна. Сопя, Вальерд отвязал лодку, затем взял в левую руку поводья, а в правую — длинную палку с лоскутом кожи на конце.

— Пошли! Вперед! — Он хлопнул переднюю тюляку по шее.

Морские собаки заработали хвостами. Лодка двинулась к выходу из бухточки. Тильдинна захлопала в ладоши:

— Ах, Валь, ты просто умница! Как здорово!

Вальерд приосанился.

Тюляки бодро тащили лодку к выходу из бухточки. Скала слева напомнила Вальерду укоризненный профиль. Но через несколько минут каменная глыба предстала в другом ракурсе, сходство исчезло, а еще чуть погодя лодка выбралась на простор. В борт плеснула волна. Лодка вышла из тени острова, и вода за бортом из сероватой стала зеленой. Солнечные лучи пронизывали ее насквозь, играли бликами на поверхности воды, слепили глаза. Хотя было еще довольно раннее утро и от воды тянуло холодком, на солнце сразу стало теплее.

Морские собаки знали один-единственный маршрут — на Монастырский остров. Собственно, больше отсюда и плыть-то было некуда, разве что вокруг Золотого острова, огибая его обрывистый западный берег. Появляться посторонним на Острове магов, он же Тюремный остров, было строжайше запрещено, и островитянам не приходило в голову нарушить запрет. Ну кто по доброй воле сунется в тюрьму? Что называется, себе дороже. Поэтому ездовые тюлени папаши Зайна, покинув бухточку, привычно свернули налево — к Монастырскому.

— Мы плывем на Остров магов? — беззаботно поинтересовалась Тильдинна.

— Эээ…

Вальерд замешкался с ответом. И совершенно напрасно.

— Да, на Остров магов! — решила Тиль. — Мы ведь собирались там побывать! Это он?

Она деликатно ткнула пальчиком в Монастырский, бурая громада которого маячила прямо по курсу.

— Нет, дорогая, — со вздохом отозвался Вальерд, заранее смирившись с последствиями своей честности. — Это Монастырский. Остров магов во-он там.

Он показал палкой направо.

— Поворачивай! — распорядилась Тильдинна.

Сударь Брайзен-Фаулен молча натянул поводья.

Морские собаки замедлили ход. Гулко плеснула под днищем лодки волна. Вальерд подтянул правый ремень и отпустил левый. Хлопнул кожаным лоскутом по темечку каждого тюленя по очереди и даже крикнул зачем-то:

— Эй, вы! Туда!

Тюляки покрутили курносыми носами. Удивились. Переглянулись.

И повернули к Тюремному острову.

* * *

Двое мужчин, с большим неудобством устроившиеся в сарае, ждали третьего.

— Слушайте, я что-то не пойму, зачем вообще нужны были эти сложности, — пробурчал один. Можно было договориться и сразу взять лодку, делов-то.

Судя по одышке в голосе, это был грузный, массивный человек.

— Вы позабыли наши обстоятельства.

Ответивший сильно растягивал гласные, что свойственно жителям северного Поморья. Он говорил чуть свысока, ничуть не смущаясь недовольством первого.

— Уговор полугодичной давности — чепуха, не за что зацепиться. А в этот раз нас никто не видел вместе. Ни улик, ни доказательств. Со стороны все будет выглядеть как цепочка случайностей.

— Все равно не понимаю, — проворчал здоровяк. — А потом что?

— А потом уже будет все равно, — сказал помор, и жесткость его тона составила странный контраст с певучими долгими гласными.

— Скажите, Сто…

— Никаких имен! — рявкнул второй.

— Молчу, молчу, — примирительно буркнул здоровяк.

Он громко сопел, пытаясь усесться на полу поудобнее. Из мебели в сарае имелась поломанная табуретка, из прочих удобств — ржавое ведро без донышка.

Дверь распахнулась, и двое заморгали от яркого света. Здоровяк выругался.

— Можно идти, — шумно дыша, сказал тот, кого ждали. Это был высокий, нескладный, вертлявый парень с пегими волосами. — Ушел он. И все оставил, как договорено.

— Пойдем, — распорядился здоровяк. — Ты первый, Селедка.

Помор не сделал ему замечания. Видимо, «никаких имен» к Селедке не относилось.

Высокий парень кивнул и послушно двинулся вниз по тропе, по которой только что прибежал наверх. Идти было неудобно, узкая крутая тропа не давала опоры ногам. Камешки, срываясь из-под ног, прыгали и катились вниз, опережая идущих. Последний участок пути представлял собой крутой спуск, и сбоку даже были вкопаны перила. Взявшись за них, здоровяк глянул вниз и издал задушенный возглас.

— Что такое? — крикнул идущий следом помор.

— Лодка!

— Что — лодка?

Но уже все видели, что лодки с тюленьей упряжкой в бухточке нет.

Трое мужчин торопливо спустились в бухту. Помор, оказавшийся крепким, жилистым человеком с обветренным недобрым лицом, сгреб высокого парня за грудки.

— В чем дело? — прошипел он. — Где она?

Селедка растерянно хлопал пегими ресницами.

— Б-была здесь, с-сударь, — пробормотал он. — Я вон там в кустах сидел, все видел…

На носу Селедки красовалась большая царапина — косвенное подтверждение того, что он не врал и не отлынивал, а действительно наблюдал из колючих кустов, как нанятый ими островитянин готовит лодку для поездки и убирается восвояси. Помор резко оттолкнул его и отвернулся.

Здоровяк, разглядывая пустой причал, медленно багровел. Он наливался краской постепенно, от шеи ко лбу, словно кто-то заливал в него свекольный сок. Бухта была пуста. И в море, насколько можно было рассмотреть, никого не было. Никто не плыл к Монастырскому острову.

— И что теперь делать?!

Тут свекольный сок долился доверху, отчего здоровяк временно утратил интерес к пропаже, замолчал, с размаху уселся на доски и принялся плескать себе в лицо холодной морской водичкой.

— Тьфу, — сказал он, отдышавшись. — Селедка!

— Здесь я! — подсунулся парень.

— Да не ты, хвост те в глотку! — плюнул здоровяк. — Собаки морские тут селедку жрали. Вода вся провоняла!

Помор тем временем, не обращая внимания на спутников, прошел по пирсу, ловко перепрыгнул на гладкий камень, не слишком возвышающийся над водой, с него перебрался на другой — побольше и повыше, а также подальше от берега, — и вскоре добрался таким манером до скалы, одной из двух, отгораживающих бухточку от моря. Помаячив некоторое время на скале, он точно так же вернулся на пирс.

— Ну? — коротко спросил здоровяк, к которому вернулся природный цвет лица, но не вернулось доброе расположение духа.

— Там наша лодка, — помор неопределенно махнул рукой. — Далеко уже. Эта вот скала, что справа, ее от нас загораживает. В лодке два человека. А может, три. Плохо видно, вода блестит. Непонятно, куда они идут. На Тюремный, что ли?

Селедка отвесил челюсть.

— Да и неважно, — сказал помор. Он как будто и не огорчился пропаже. В голосе его проскальзывали даже нотки непонятной жестокой радости. — Важно то, что лодки у нас нет. Значит…

— Отложим дело? — с неудовольствием предположил здоровяк.

— Будем действовать иначе, — покачал головой помор. — Откладывать можно бесконечно. Нет, братья, нам нынче обратной дороги нет. Значит, нужно добыть королевский перстень.

— Перстень без камня? — уточнил здоровяк.

— Да, — хищно сказал помор. — Перстень без камня. И камень нам тоже нужен, разумеется.

— И… как его… их добыть? — робко подал голос Селедка.

Взгляды старших скрестились на нем с таким напором, что парень чуть не брякнулся с причала в воду.

— А действительно — как? — проворчал здоровяк.

— Веруйте, братья, — надменно сказал помор. — Веруйте, и воздастся вам.

Нагло расхохоталась пролетающая над ними чайка.

Глава 3

ПОБЕГ

Есть цветы, которые расцветают лишь дважды в год, но заботы от цветовода требуют ежедневно. Праздник смены сезонов на архипелаге Трех ветров был похож на такой цветок — яркий, экзотический и капризный. Он расцветал всего на пару дней, но какие это были незабываемые дни!

Играла музыка, вино лилось в бокалы, женщины были прекрасны, мужчины — храбры, и жизнь казалась волшебным фейерверком.

Ключевым моментом празднества, разумеется, был карнавал — шествие ряженых. Одни участники делали ставку на магию и появлялись под действием заклятий, меняющих облик. Другие надевали костюмы и маски. Каждый изощрялся, как мог. Зрители заключали пари на то, какой из костюмов магический, а какой сделан вручную. Целых полгода лучшие портные, ювелиры и маги на континентах сооружали наряды и обличья для тех, кто собрался блеснуть на модном курорте. Жители островов старались сами.

Городок Бедельти, столица Золотого острова, преображался. На улицах ставили шесты с флагами, раскрашенными во все цвета. Протягивали гирлянды бумажных фонариков. Эти краткие два дня Бедельти чувствовал себя центром мира. Городок был невелик, на любом из континентов можно было найти сотни селений такого размера… ну и что с того? Островитян вполне устраивала их столица, тихая и уютная в будни, шумная и разудалая в дни карнавала.

Золотой остров представлял собой верхнюю часть давно потухшего вулкана. Его крутые склоны уходили под воду и продолжались там на большую глубину. Гора над королевским дворцом именовалась Шапкой, а самая ее вершина — Короной, потому что растрескавшиеся стенки древнего кратера имели вид семи зубцов, вполне различимых снизу.

Шапка возвышалась надо всем архипелагом, царила над Золотым островом и красовалась на половине открыток, которые местные художники рисовали для продажи отдыхающим. Еще они рисовали Волка и Рысь — две скалы, ограничивающие бухту Трех ветров; рисовали бухту на рассвете и на закате; вьющуюся по склонам нитку дороги и словно нанизанные на нее разноцветные бусины домиков; живописные лачуги нижнего Бедельти и роскошные виллы приезжей знати на самом верху острова, неподалеку от королевского дворца. В общем, им было чего нарисовать, ландшафтных красот здесь хватало. Лишь бы покупали!

Сувенирные лавки торговали синими, розовыми, сиреневыми кораллами и прочими хрупкими диковинами из подводных садов Охранного кольца — кораллового рифа, опоясывающего архипелаг. Всякий, кто хоть раз в жизни побывал на Трех ветрах, непременно увозил с собой картинку — характерный очерк Шапки с зубцами Короны, золотисто-желтые отвесные берега и лазурная вода в гавани, — обрамленную безвкусной рамкой из кораллов. Картинка вешалась на стену, и ее обладатель иногда вздыхал о том, как хорошо было на островах.

А строго говоря — на острове. Потому что на Тюремный и Монастырский приезжих не пускали. Два из трех островов архипелага даже на пейзажах и маринах изображали разве что далекими силуэтами. Собственно, ну что в них интересного? Буровато-серый, Остров магов издалека похож на рогатую черепаху. Скучный, грязный… тюрьма и есть тюрьма, это вам не курорт. А серовато-бурый Монастырский напоминал очертаниями рыбий плавник и выглядел еще более уныло.

Так что и приезжая публика, и местные жители любили Золотой остров.

Королю Орвелю дор Тарсингу он тоже нравился. Безотносительно к монаршьему статусу, долгам и обязанностям, заботам и дипломатическому протоколу, он просто любил эту землю, как человек, который здесь родился, вырос и никуда не собирается уезжать.

Замок Тарсингов вместе с окружающим его парком и прочими дворцовыми и хозяйственными постройками занимал юго-восточную часть небольшого плато на самом верху острова. Выше была уже только Шапка, подниматься к которой надо было в обход дворца, без дороги. По стилю дворцовый комплекс являл собой забавный и хаотический компромисс между крепостью, поместьем и аристократическим гнездом. При необходимости его можно было оборонять, в нем было удобно жить — в общем, короли Тарсинги считали это место вполне подходящей резиденцией.

Орвель был согласен с предками. Даже в минуты скверного настроения.

Впрочем, настроение короля, как только он покинул дворец, стало стремительно улучшаться. Серый жеребец шел свободным кентером. Дорога была пуста. К большому неудовольствию начальника королевской почты, Орвель дор Тарсинг очень любил верховые прогулки в одиночестве. Никакими уговорами невозможно было добиться согласия короля на сопровождающих. «Либо я на своей земле в безопасности, либо я плохой король», — говорил Орвель. Йемителми мрачнел, ворчал, замысловато ругался на родном диалекте, но монарху не перечил.

Сейчас Орвель направлялся в верхний Бедельти, взглянуть на последние штрихи подготовки к празднику. Утро перестало быть ранним, но еще оставалось утром. А вот погода стремительно портилась. Небо затянуло облачной пеленой, Корону скрыла серая туча. Пошел мелкий противный дождичек. На полпути к городку король решил свернуть с дороги и проехаться по тропе, идущей по самому краю, над обрывом. Если упасть отсюда, можно лететь до самого подножия острова и распугать гуляющих на набережной, приземлившись им на головы. Орвель падать не собирался, жеребец его был прекрасно обучен, а тропа выводила на площадку, где Тарсинг любил сидеть у большого камня и смотреть вниз.

За пару шагов до площадки он спешился и привязал коня к старой оливе. Затем миновал дерево, обогнул камень и очень удивился.

На самом краю стояла женщина.

Ветер трепал подол ее длинного светлого платья. Волосы были уложены в прическу. Со спины Орвель не мог определить ее возраст — однако стройность фигуры подсказывала, что женщина молодая. На долю мгновения Тарсинг залюбовался ее силуэтом на фоне хмурого неба, но в следующий миг испугался. Она ведь может упасть!

Король сделал осторожный шаг вперед. Есть риск напугать незнакомку своим появлением. Очень неправильно пугать человека, который стоит на краю обрыва. Но если он не вмешается, нога женщины может соскользнуть или край площадки — подломиться под ее весом. Она непростительно беспечна! Или… задумала недоброе и медлит перед прыжком в бездну?!

Орвель похолодел. Как ему быть? Самым действенным было бы подскочить к незнакомке сзади, обхватить ее покрепче и быстро оттащить от края. Но кроме всего прочего, существуют еще правила вежливости. Он будет выглядеть как мужлан… хм… или как идиот! Орвель сделал еще один осторожный шаг.

Незнакомка слегка развела руки в стороны, словно собираясь взлететь… или прыгнуть. Король наплевал на приличия, одним рывком одолел делившее их расстояние, ухватил женщину за локти и попятился назад, увлекая ее за собой.

— Не пугайтесь! — громко сказал он. — Я король Тарсинг, не бойтесь и простите мое поведение. Вы могли упасть! Вы напугали меня. Я могу отпустить вас? Вы не броситесь бежать? Или вниз…

— Можете, — тихо сказала незнакомка.

Орвель все еще не видел ее лица. Он выпустил ее руки и сделал шаг в сторону — так, чтобы преградить ей путь к обрыву. На всякий случай.

Девушка повернулась к нему. У нее оказалось милое, чуть удлиненное лицо, карие глаза и губы, наводившие на мысль о спелой малине. Каштановые волосы, уложенные в прическу, слегка растрепались.

— Это вы меня простите, король Тарсинг, — сказала она чуть растерянно. — Я не подумала, что могу упасть. Совсем не подумала. Спасибо, что вы подумали об этом за меня.

— Вы могли разбиться… — начал было Орвель и вдруг заметил, что у девушки, такой спокойной и выдержанной на первый взгляд, дрожат губы. Он мысленно обругал себя, оборвал фразу и заговорил мягко, как с ребенком: — Пойдемте отсюда. Не думайте ни о чем. Опасности больше нет. Пойдемте, я отвезу вас… куда вас отвезти? В Бедельти?

— Да, — слабо улыбнулась девушка.

И король понял, что сделает все, чтобы увидеть ее улыбку еще раз.

* * *

Руде Хунд думал, что в свою первую ночь на каторге не сомкнет глаз. Будет терзаться мыслями, строить планы побега… чесать свежие укусы, бить блох и проклинать тюремщиков. Молодой маг ошибался. Крепкий организм взял свое, и вскоре после полуночи северянин уснул. Во сне он действительно чесался, скрежетал зубами и пробормотал пару внятных проклятий — но не проснулся.

Каторжанин, с которым Хунда сковали ножной цепью, отягощенной чугунным ядром, был северянину полной противоположностью. Во всем. В частности, он-то как раз не спал этой ночью.

Старик южанин разглядывал бледнокожего парня, который растянулся на тощем тюфячке у его ног, и чуть кривил губы. Более явной улыбки за ним не замечали уже лет двести. Или триста? Маги считают время не так, как прочие. А змеемаги сильно отличаются даже от своих собратьев.

Змеемаг Бенга выглядел семидесятилетним жилистым стариком. Иные чародеи родились, состарились и умерли, а он продолжал выглядеть все так же. На тех, кому сто лет, и на тех, кому десять, Бенга смотрел одинаково — как на детей.

Это не значило, что он был к ним добр. О нет. Детей Бенга не любил. А что такое доброта, он и вовсе не знал. Как-то не довелось выяснить за сотни прожитых лет. Придворному чародею недосуг заниматься абстракциями, в его жизни хватает практических вещей. Запутанные интриги, изысканные яды и смертельные заклятия… Бенга преуспел при дворе, потому что был холоден и точен, а убивал естественно, как дышал. Императрица сначала оценила его качества и приблизила Бенгу к себе, а уж потом он стал змеемагом. Последние несколько веков он был Ее правой рукой, Ее самым доверенным советником, Ее… другом? Пожалуй. Ведь только друга можно предать.

Императрица сослала Бенгу на Тюремный остров за ерунду, за незначащий пустяк. Змеемаг убил ее очередного фаворита, придворного певца — задушил, как змея душит птичку. И был крайне удивлен тем, что подобная мелочь навлекла на него высочайший гнев. Неожиданная немилость императрицы несла скрытый смысл, вот только разгадать его Бенга не мог.

Старик медленно опустил кожистые веки рептилии. Светало. Скоро тюрьма проснется. Скоро тюремщики разбудят каторжан, и белобрысого щенка, который сопит на полу, разбудят тоже.

Щенок был проблемой. Точнее, задачкой, требующей решения. Он был совершенно не нужен Бенге вообще, и особенно не нужен завтра. На завтрашний день у старого змея были вполне определенные планы, и он рассчитывал оказаться в этот день без напарника. Предыдущего закопали вчера, и Бенга не ждал, что ему успеют подобрать нового. Впрочем, это ничего принципиально не меняет. К тому моменту, когда на островах на целые сутки включится магия, северянин должен быть мертв.

Разумеется, пока магия действовала, ссыльных охраняли вдесятеро тщательнее. Сутки праздника смены сезонов на Тюремном острове считались тяжелее, чем предыдущие полгода. Но у Бенги были на этот счет… хм, соображения. Всю ночь старый змей взвешивал разные возможности и варианты, а также пересчитывал прежние выкладки с учетом погрешности, которую внес мальчишка-северянин. Он пришел к выводу, что лучше будет убить Хунда не в тюрьме, а под открытым небом. Если сделать это сейчас, тюремщики, еще чего доброго, оставят труп прикованным к Бенге. Южанин недолюбливал трупы. За долгую жизнь ему слишком часто приходилось от них избавляться.

Под окном противно заголосила труба.

— Подъем! Подъем! — заорал надзиратель в коридоре.

Бенга легонько пнул северянина в ухо.

— А?!

Парень вскочил, озираясь. Кажется, он даже не понял, что сокамерник разбудил его не самым вежливым образом.

— Утро, — брезгливо сказал Бенга. — Сегодня ты тоже будешь со мной драться? Если да, начинай прямо сейчас. Я сломаю тебе руку, чтобы ты меня меньше отвлекал.

Хунд заворчал. Старый змей усмехнулся краешком губ. Сейчас щенок бросится на него, позабыв о цепи с ядром…

Северянин бросился. Бенга расчетливо дернул закованной в браслет ногой, щенок запутался в цепи и растянулся на полу. Старик мгновенно оказался сверху, заломил ему руки за спину и прижал коленом. Лязгнула соединяющая их цепь.

— Правую ломать или левую? — осведомился южанин.

Хунд выплюнул в пол злое проклятие.

— Ты неплохой колдун, мальчик, — похвалил его Бенга. — Но плохо дерешься.

Он примерился и аккуратно выкрутил молодому магу ухо. Тот ругался и дергался изо всех сил, пытаясь освободиться, но Бенга вывернул ему правую руку посильнее, и Хунд затих.

— Так делал мой наставник, — сообщил старик. — Я имею в виду ухо. Почти год я ходил с распухшими ушами. А потом я поумнел. И наставник больше не пробовал меня наказать. Потому что боялся.

Дверь в камеру открылась с противным скрипом.

— Встать, — недовольно сказал надзиратель. — Выходите. Построение, завтрак, работа.

Бенга выпустил северянина и молча выпрямился. Хунд угрюмо встал рядом. Он возвышался над напарником на две головы. Выкрученное ухо красноречиво пунцовело. Тюремщик при взгляде на него не удержался от ухмылки.

Очень хорошо. Старый змей незаметно кивнул своим мыслям. Мальчишка уязвлен, разозлен и будет искать возможности свести счеты. Значит, его можно будет устранить в любой момент.

Чугунное ядро загремело по неровностям каменного пола. Все-таки у Бенги и Хунда было кое-что общее.

* * *

— Вы первый раз на Золотом острове?

Орвель дор Тарсинг и его новая знакомая сидели на веранде кофейни. Заведение называлось неизобретательно, но со смыслом: «На трех ветрах». Веранда была застекленная, вдобавок посетителям предлагали пледы, именно поэтому Орвель привел девушку сюда. Она была одета явно не по сезону, и, закутав ее в плед, король почувствовал себя уютнее.

— Я вчера впервые сошла на здешний берег, — улыбнулась Трина. — Мне очень давно хотелось побывать на карнавале.

Принесли заказ — черный кофе и булочки с марципаном. Орвель пододвинул корзинку с булочками поближе к Трине. Ему совершенно не хотелось есть. Он был слишком занят улыбкой девушки и ямочками на ее щеках, которые то появлялись, то пропадали, когда она говорила. Как бы так ненавязчиво пригласить ее во дворец? Для начала погостить.

— А где вы остановились? Я к тому, что…

Трина легким взмахом руки отвергла его невысказанное предложение.

— Ах, сударь, не беспокойтесь. Я устроилась просто замечательно. Ваши подданные — хорошие люди.

— Что ж… — поскучнел король. — Это радует. Хм…

Орвель выругал себя за назойливость. Быть может, девушка вовсе не рада его обществу, но воспитание не позволяет ей признаться. Зато он сам напрочь забыл обо всем, включая жесткий этикет и вереницу дел. Ну и пусть! Государственных дел в сегодняшнем списке нет, остальные можно отложить. Если только он и впрямь не надоел собеседнице…

— Но не могли бы вы показать мне остров? — застенчиво спросила Трина. — Уж наверное, никто не знает его лучше вас!

Надежда вернулась к Орвелю. Король поймал себя на том, что глупо улыбается.

— О да, — поспешно сказал он. — С удовольствием!

— Так пойдемте! — улыбнулась Трина.

После их ухода хозяйка кафе с осуждением посмотрела на нетронутые булочки. Вздохнула. Отщипнула кусочек. Затем еще кусочек. И так незаметно для себя сжевала все.

— Дай Небо нашему королю добрую жену, — сказала она с чувством. — Потому что… да потому что сам он славный человек!

Она запила булочки большой чашкой кофе со сливками и прослезилась.

* * *

Гулко вздыхая, здоровяк Майзен подметал пол в кабачке. По углам накопилось особенно много сора. Майзен вымел его на середину помещения, сгреб в кучку и остановился перевести дух. Дрейк скептически взирал на него из угла.

— Не хочу проводить время в пыли и паутине, — буркнул Майзен. — Ладно, смейся. Тебе этого не понять. У мышей своя точка зрения, у драконов — своя.

— С чего ты взял, что я смеюсь? — возразил Дрейк. — Никогда я над тобой не смеялся. У нас с тобой одна беда, пусть и выглядит она по-разному.

— Да уж! — фыркнул Майзен, но тему развивать не стал.

Во-первых, говорено на сей счет между ними было изрядно. Во-вторых, Дрейк действительно никогда не позволял себе даже малейшей шутки над другом по поводу его превращений в мышь. И в-третьих, в дверь «Королевского зверинца» постучали.

— Закрыто же! — возмутился здоровяк. — Кому неймется?

Но пошел открывать.

Дрейк выбрался из своего угла и без лишних слов взялся за веник. К тому моменту, как Майзен открыл дверь, уборка была закончена.

— Йеми, старина! Так я и думал, что это ты! — радушно приветствовал Майзен главного королевского почтальона. — Заходи скорей, не мерзни на ветру. Как тебе погодка?

— Погода дрянь, — проворчал Йемителми. — То есть я хотел сказать, добрый день, судари мои. Его величество не у вас?

Как все южане, Йемителми плохо переносил холод. Его смуглая кожа обрела нездоровый сероватый оттенок, и весь он как-то поблек за полгода зимы.

— Ах нет, — Дрейк покачал головой, — король сегодня не заходил. Садись к камину, Йеми, согрейся. И подумай о том, что завтра уже будет тепло. Глинтвейн, грог?

— Я не доживу, — буркнул королевский почтальон, но в придвинутое Дрейком кресло сел. — Грог. Или просто темного рома налейте.

— Что интересного ты хотел поведать королю?

Йемителми строго посмотрел на Дрейка. Тот скроил простодушную физиономию.

— Ничего такого, о чем можно трепаться в кабачке, — язвительно сообщил почтальон. — Но зато вы могли бы рассказать мне пару сплетен. Э?

— Говорят, завтра будет карнавал, — невозмутимо сообщил Дрейк. — Поговаривают также, что король вставит камень в свой перстень и мировое магическое поле накроет острова. А еще ходят слухи, что солнце светит и вода мокрая. Слушай, Йеми, тебе не надоело? Мы который год знакомы, четвертый? Пора уже прекратить попытки. Если б мы хотели к тебе на службу, ты бы нас давно завербовал.

— Привычка, — ухмыльнулся южанин.

Майзен принес три кружки грога, над которыми поднимался ароматный пар.

— За короля!

Мужчины выпили.

— Неприятности, Йем? — спросил Майзен.

— Да нет, — южанин откинулся в кресле и протянул ноги к огню. — Были бы неприятности, я б тут не сидел. Так, мелочи… как обычно.

Королевский почтальон лукавил. Но Дрейк и Майзен никак не могли его в этом уличить.

* * *

Тюрьма — это не обязательно стены. Самые надежные узилища — те, где стен нет.

Ссыльных магов на Тюремном острове стерегла вода.

Два человека, скованные тяжелой цепью с подвешенным к ней тяжеленным ядром, плавают плохо и недалеко. Два скованных подобным образом мага, разумеется, нашли бы не один способ сперва избавиться от цепи, а потом уже и с водной преградой разобраться. Скажем, уплыть, обернувшись дельфином. Или улететь, перекинувшись чайкой. Да хоть бы и парусник себе призвать! Это уже зависело бы от сил мага, его умений и личных предпочтений. Но в том-то и дело, что ссыльные маги — это не маги. Просто обычные люди, к тому же несчастные и во многом беспомощные.

Главным тюремщиком на архипелаге было отсутствие магии.

К этому невозможно привыкнуть. Тот, кто с самого детства, осознавая мир, ощутил себя магом; кто тратил все свое время и силы, совершенствуясь в магическом искусстве; кто сделался сильнейшим из сильных и возжелал большего — а маги без амбиций на каторгу обычно не попадали, — лишившись доминанты своей жизни, чувствовал себя уничтоженным. Маги затруднялись подобрать сравнение этому ужасу. Дышать без воздуха? Взлететь с подрезанными крыльями? Жить без магии — смерти подобно… а может быть, и хуже смерти. Лишь надежда все-таки выбраться с Тюремного острова давала ссыльным силы терпеть зияющую пустоту внутри. Пустоту и бессилие.

Отсутствие магии на архипелаге и вода, окружающая остров, делали избыточными строгости режима. За исключением дней смены сезонов, каторжанам позволялось свободно передвигаться по Тюремному. Свободно затаскивать чугунное ядро на скалы и свободно спускаться… прогуливаться, так сказать. Разумеется, в свободное время, то есть после выполнения хозяйственных работ. Если ссыльные благополучно ломали себе шею, свалившись с обрыва, тюремщики не огорчались.

Большинство заключенных магов редко выбиралось за стены тюрьмы. Но попадались и рьяные любители прогулок, особенно среди новичков.

— Пойдем, мальчик, я покажу тебе остров, — сказал Бенга.

Руде Хунд ощерился. За неполные сутки, проведенные со старым магом, он успел возненавидеть Бенгу так истово и жарко, как никого прежде. Последние несколько часов он мечтал только о том, чтобы оказаться с проклятым южанином наедине, вдали от надзирателей.

Хунду было очень плохо. Обморочная слабость от потери магии, которая терзала его вчера, почти прошла, но осталось ощущение, будто у него вырезали какой-то важный орган. Сердце. Или печень. Ему было так плохо, что хотелось кого-нибудь убить. При этом Бенгу ему хотелось убить целенаправленно. Сильно хотелось.

— Ты сказал «да»? — осведомился старик. — Я плохо понимаю варварские диалекты.

— Да, — прорычал Хунд.

Он представил себе, как сжимает руки на жилистой шее старика. От острой ненависти у него помутилось перед глазами.

— Отлично, — невозмутимо сказал Бенга. — Только не бросайся на меня сразу, когда мы выйдем за ворота. Иначе нас вернут в камеру и испортят все развлечение. Ты меня понял?

Северянин угрюмо кивнул.

Руде Хунд не был ни глупцом, ни безумцем, ни убийцей по натуре. Он всего лишь полагал, что в любой ситуации именно он заслуживает самого лучшего, а остальные пусть подвинутся. Так думают многие люди, и не все они попадают в тюрьму. Если бы кто-то спросил молодого мага, как он очутился в нынешнем положении, как вообще угодил на каторгу, он искренне ответил бы: «Мне не повезло». Но его никто не спрашивал. Наоборот — похоже, весь мир считал, что Хунду незаслуженно везло, а он раз за разом упускал благие возможности и встревал в неприятности. Проклятье! Тем хуже для мира. Руде Хунд еще покажет им всем! Начиная с дряхлого урода-южанина.

Здание тюрьмы вместе с сопутствующими постройками располагалось почти у подножия острова, с западной его стороны, так что с Золотого тюрьму видно не было. Верхняя часть острова носила название Столовая гора или просто Стол. Нижние ворота тюремного двора вели к бухте, куда лодки привозили новых ссыльных и провизию, и в обычное время были закрыты. От верхних ворот начинался подъем на Столовую гору, и эти ворота в полдень распахивались, а в шесть вечера закрывались.

Двое охранников проводили взглядами выходящих ссыльных.

— Смотри-ка, старый змей повел напарника на прогулку, — заметил старший из охранников. — На что спорим, он один вернется?

— Поищи другого спорщика! — фыркнул второй. — Азарт к добру не приведет.

— Да ладно, куда уж хуже! Ты и так торчишь в заднице мира, — грубо сказал первый.

— Я тут деньги зарабатываю, — отрезал второй.

Разговор иссяк.

Весь персонал тюрьмы состоял из магов — таковы были правила. На всякий случай. Но сильные маги не желали подвергать себя добровольному наказанию и жить без магии, поэтому в тюремщики шли самые слабые маги, но развитые физически. Приятных людей среди них было мало.

Как только Бенга и Хунд вышли за ворота, Бенга кивнул северянину на ядро:

— Бери в руки, понесешь. Иначе не взберемся наверх.

— Почему я? — угрюмо спросил Хунд.

Бенга пожал плечами. На этот вопрос было так много ответов, что он не счел нужным выбирать какой-то один. И через несколько минут Хунд уже сосредоточенно сопел, поднимаясь первым в гору по крутой тропинке. Подъем требовал от скованных людей известной ловкости и слаженности движений. Сначала Хунд переставлял левую ногу, затем — правую, и одновременно Бенга делал шаг левой. Пока старик делал шаг правой, молодой маг выжидал. Короткая цепь, соединяющая браслет на правой ноге Хунда и браслет на левой ноге Бенги, не позволяла передвигаться иначе. Стоило сбиться с ритма — и оба покатились бы вниз, ломая себе руки-ноги-остальное.

Подъем на Столовую гору отнял у них часа два. Когда они выбрались на плато, молодой северянин хрипло дышал и весь вспотел, несмотря на холодный ветер. Он с неудовольствием отметил, что у проклятого южанина даже дыхание не сбилось.

— Видишь во-он тот скальный зуб? Давай к нему, — распорядился Бенга.

Плоская вершина вовсе не была такой удобной для прогулок, как казалась снизу. Словно лохматой шкурой, гора обросла кустарником, плети которого стелились по земле. Хунд на первом же шагу споткнулся об узловатый корень, нога его провалилась сквозь переплетения ветвей, и он едва удержал равновесие. Трудно было угадать, что таится там, под неопрятным серо-зеленым покровом листвы — ровная поверхность земли, яма, выступающий камень или корни. Кое-где над порослью поднимались невысокие бурые гребни базальтовых выступов. Идти приходилось осторожно, на каждом шагу проверяя, куда ставишь ногу. Еще здесь было куда холоднее, чем внизу. Погода испортилась, небо сплошь затянули серые слоистые тучи. Ноорзвей издевательски свистел в ушах. А проклятое чугунное ядро с того момента, как Хунду пришлось взять его в руки, прибавило в весе раз в пять.

Северянин остановился.

— А зачем нам…

— Там довольно ровная каменная площадка, — объяснил Бенга, не дожидаясь, пока он закончит вопрос. — Но если тебе так не терпится, что ты готов драться прямо здесь, я не против.

Руде Хунд со злобным ворчанием двинулся дальше. Невысокая скала, намеченная южанином в качестве цели, находилась на противоположной стороне плато. Молодой маг готов был заподозрить, что старик издевается над ним, заставляя пересекать Стол, — если бы не то, что Бенга шел тем же самым путем и ему так же коварно подворачивались под ноги камни, ямы и сучья.

Добравшись до останца, если и похожего на зуб, то на гнилой и раскрошившийся, ссыльные маги, не сговариваясь, уселись на камни и некоторое время молча отдыхали. Хунд подумал, что проклятый старик не настолько крепок, как хочет казаться. В следующий миг он едва успел увернуться от кулака Бенги, летящего ему в нос. Удар пришелся по скуле.

— Дикарь! — заорал Хунд, вскакивая на ноги.

Бенга взлетел с места одновременно с ним. Цепь держала их в полушаге друг от друга. На сухих губах южанина зазмеилась ухмылка.

— Напротив, мальчик, это ты варвар, — странным свистящим голосом сказал он. — Ты ничего не понимаешь в прекрасном древнем искусстве убивать. И уже не успеешь научиться.

В руке южанина блеснул невесть откуда взявшийся узкий нож. На Хунда вдруг накатила животная жуть. Пересохло во рту, встали дыбом волосы, противно вспотели ладони. Инстинкты пса, увидевшего змею, кричали — опасность! А старик медлил, глядя на молодого мага немигающим взглядом. Хунд лихорадочно осматривался, пытаясь найти что-нибудь, что может сыграть в схватке на его стороне. И вдруг взгляд его зацепился за темное пятнышко на серой поверхности моря.

— Лодка, — удивленно сказал он.

Кто-то шел прямиком к Тюремному острову и, судя по всему, собирался пристать с недозволенной восточной стороны. Смысл происходящего заставил молодого мага забыть о страхе, и даже ненависть к старику отошла на второй план.

— Не пытайся хитрить, — прошипел Бенга.

Руде Хунд прямо взглянул на него.

— Я не такой дурак, Змей, — коротко сказал он. — Взгляни сам. Быстро — она сейчас скроется!

И, наступив на свой инстинкт самосохранения, Хунд поднял руки, заложил за голову, сцепил пальцы на затылке и повернулся к Бенге спиной.

Южанин хмыкнул, выражая удивление — то ли поступком Хунда, то ли появлением лодки.

— Повернись, — бесстрастно сказал он.

Лодка успела исчезнуть за краем скалы. Неизвестный нарушитель должен был причалить к берегу практически под ними.

— Ты и впрямь не такой уж дурак, Пес, — задумчиво сказал Бенга. — Но назови мне хоть одну причину оставить тебя в живых.

— Я понесу ядро, — ухмыльнулся Руде Хунд.

* * *

— Валь, я замерзла, — жалобно сказала Тильдинна.

Муж не ответил. Сударь Брайзен-Фаулен стучал зубами от холода так сильно, что не мог говорить.

Расстояния на воде обманчивы. Когда Вальерд с Тильдинной ранним утром отплыли от Золотого острова, им казалось, что они доберутся до Острова магов за какой-нибудь час. Ну ладно, два. На самом деле путешествие отняло полдня.

Примерно на середине пути погода переменилась. Солнце скрылось за тучами. И без того холодный ветер стал резким, пронизывающим. Временами принимался накрапывать дождик. По-хорошему надо было повернуть обратно, но Тильдинне очень уж хотелось на таинственный Остров магов; к тому же супругам Брайзен-Фаулен по-прежнему казалось, что они вот-вот доберутся до цели. «Вот-вот» растянулось на долгие часы.

Вальерд отдал жене свой плащ, оставшись в одной рубашке. Разумеется, тот сезон, который на архипелаге Трех ветров называли зимой, не шел ни в какое сравнение с суровыми снежными зимами северного континента. Однако без плаща под ветром и дождем было очень холодно. И уж наверняка холоднее, чем Тильдинне — в двух плащах, своем и мужнином. Не переставая стучать зубами, Валь вздохнул. Эх, неспроста ему сегодня не хотелось просыпаться рано утром и выходить из дому!

Но вот наконец Остров магов приблизился на столько, что заслонил собой все. Отвесные базальтовые стены мрачными громадами надвинулись на путешественников, и их лодочка с упряжкой тюляк показалась совсем крошечной в сравнении с массивом камня. Восточный берег острова был неудобен — здесь не было ни одной подходящей бухты. Тюрьму для магов построили на западной стороне еще и по этой причине. Но Брайзен-Фаулены ничего об этом не знали.

— Валь! — позвала Тильдинна.

— Потерпи еще немного, милая, — пробормотал Вальерд. — Сейчас мы высадимся на берег, доберемся до жилья и отогреемся.

Он успокаивал не столько ее, сколько себя. От холода Вальерд соображал совсем плохо. То, что они вторглись в запретные места и от людей им лучше держаться подальше, он как-то упустил. Главное было — оказаться в тепле.

— Но здесь нет жилья, — озадаченно протянула Тильдинна. — Может быть, мы приплыли не на тот остров?

— Эээ… Понимаешь, дорогая…

Вальерд невольно ослабил поводья. Морские собаки укоризненно зашлепали хвостами. Одна даже обернулась посмотреть на человека. Простодушные звери, хоть и были сбиты с толку путешествием по необычному для них маршруту, одно знали точно — в конце пути их должна ждать еда. Много жирной, вкусной селедки! Но если на Золотом и Монастырском островах они и сами могли найти те бухточки, где их кормят, то здесь это должен был сделать человек… Нет, что-то неладное было в этой поездке с самого начала! Тюляки заволновались. Валь очнулся. Еще только не хватало потерять управление над ездовыми тюленями, не добравшись до суши!

— Вперед! — он шлепнул по лоснящейся спине вожака упряжки и подтянул правый повод.

— Ах, я догадалась! — воскликнула Тильдинна. — Жилье магов нарочно замаскировано! Валь, ты должен гордиться, у тебя догадливая женушка!

Сударь Брайзен-Фаулен промолчал. Он во все глаза высматривал на берегу местечко, где можно было бы пристать.

Придвинувшись еще ближе, скалы Острова магов стали пугающими. К счастью, волнения на море не было, но даже небольшая волна, разбиваясь о камни, пенилась бурунами. Свинцовая вода выглядела неуютной, а в темной тени под скальной стенкой казалась особенно опасной. Зато наконец стала различима узенькая полоска нагромождения камней, которая кое-как годилась, чтобы там высадиться.

Тюляки, поняв, куда правит человек, самовольно прибавили ходу. Вальерд только порадовался. В нескольких шагах от суши лодка остановилась — дальше надо было добираться по камням, на ладонь покрытым водой. Камни сплошь поросли бурым мочалом водорослей, и с первого взгляда было понятно, что они очень скользкие.

— Валь? — чуть не плача, воззвала Тильдинна. — Здесь… здесь очень неудобно выходить! Как ж ты перенесешь меня на берег? Я боюсь, что мы упадем!

— Я не смогу тебя перенести, Тиль, — сказал Вальерд. — Тебе придется идти самой.

Он едва удержался от того, чтобы добавить: «Это приключение, Тиль».

— Есть еще одна проблема, — сказал он вместо этого. — Здесь не к чему привязать тюляк. Я боюсь, что они уплывут, если мы оставим их просто так. Может быть, мне удастся заклинить лодку между камнями, но…

— Ой! — перебила его Тильдинна. — Костер! Смотри — вон там!

Из щели в скале к северу от того места, где они пристали, тянулся выразительный дымок. Это решило дело.

Сняв башмаки и закатав штаны, Вальерд перебрался на берег — где по скользким валунам, где между ними — и притащил оттуда несколько больших камней. Ему пришлось повторить путь несколько раз, чтобы как следует придавить поводья упряжки тюленей. Затем он помог Тильдинне перейти на сушу, и они даже ни разу не оступились. Оставив жену на берегу сушить ножки и обуваться, Валь вернулся к лодке и героическим усилием задвинул ее между больших валунов — так, чтобы тюляки не смогли сбежать.

Обнаружив, что их оставили в незнакомом месте без долгожданной еды, морские собаки принялись возмущенно повизгивать. Вальерду даже стало их жаль, но нужно было решать собственные проблемы.

— Мы что-нибудь придумаем, — пообещал он тюлякам на прощание.

Собаки проводили его грустным тявканьем и принялись искать что-нибудь съедобное в окрестностях, насколько позволяла длина ремней.

Обувшись, Брайзен-Фаулены поспешили к тому месту, где Тильдинна рассмотрела струйку дыма. Оба совершенно окоченели. Ноги после ледяной воды жгло словно огнем. По сторонам ни Вальерд, ни Тильдинна не смотрели. Они карабкались по скалам с похвальной целеустремленностью и вскоре оказались перед расселиной. Ход вглубь загораживал неуклюжий щит, сплетенный из веток. Супруги Брайзен-Фаулен не стали задаваться вопросом, хотят ли их видеть хозяева. Они натерпелись достаточно, чтобы отбросить условности. Возможно, в этом и состоит смысл приключений?

— Эй, кто тут есть? — воззвал Вальерд, отодвигая в сторону плетеную дверь.

Не дожидаясь ответа, они вошли внутрь.

* * *

— Ты куда лезешь? Жизнью, что ли, не дорожишь?

Сердитый окрик остановил полного лысоватого южанина, который готовился ступить на трап шхуны. Из кокпита невзрачного суденышка появился капитан Бван Атен. Губы у капитана были замаслены, по рукам стекал жир — его явно оторвали от трапезы.

— Извините, — без особого стеснения и даже с некоторым высокомерием сказал нарушитель. — Я просто хотел спросить…

— Спросить! — Капитан Атен выкатил глаза. — Помоги мне Небо! Он хотел спросить!

— И что тут такого?

Представительный южанин явно не понимал, в чем дело. На пирсе слушали разговор главы семейства с моряком его дородная супруга и трое детей.

— Отдыхающие, — сплюнул Бван Атен. Слово у него прозвучало как ругательство. — Себя не жалко, детей бы своих пожалел!

— Да объясни ты толком! — не выдержал южанин.

Он никак не мог взять в толк, отчего малопочтенного вида моряк, вместо того чтобы заискивать перед богатым соотечественником, ведет себя вызывающе.

Капитан Атен вздохнул и вытер жирные руки о засаленные штаны.

— Ты читать умеешь? — раздраженно спросил он.

Смуглое лицо его собеседника слегка порозовело.

— Сударь! — возмущенно выдохнул толстяк. — Я старший письмописец в имперском управлении по делам овцеводства…

— Верю, умеешь, — перебил его Бван Атен. — Так отчего ж не читаешь?

Он ткнул корявым пальцем в табличку на веревке, натянутой поперек сходней.

— Да я не видел, что тут написано… — смущенно пробормотал чиновник.

— На двух языках ведь писал! — сокрушенно воздел руки капитан Атен. — Отдельно для южных дураков, отдельно для северных. И даже для неграмотных рисунок начертил! Нет, мало им… Читай теперь! Вслух читай!

Ошалевший письмописец покорился требованию.

— «Проклято, — прочитал он упавшим голосом. — Не входить».

— А нарисовано что? — продолжал добиваться Бван Атен. — Что, я тебя спрашиваю?!

— Рисунок какой-то, — неуверенно сказал толстяк.

Капитан Атен зарычал не хуже великолепного Мбо Ун Бхе.

— Череп! — подал голос младший из детишек чиновника. — Череп и кости!

— Вот, — удовлетворенно проворчал Бван Атен. — Сынок твой, и тот умнее папаши. Разглядел знак опасности. Небось не полез бы на борт!

— Полез бы! — пискнул мальчишка. — Потому что интере…

Мать зажала ему рот рукой.

Грозный капитан неожиданно ухмыльнулся.

— Ладно, — сказал он. — Зачем ты-то ко мне лез? Чего спросить хотел?

— А…

Толстяк медленно приходил в себя. Сначала к нему вернулось дыхание, затем чувство собственного достоинства.

— В общем-то, меня сюда направили, — сообщил он. — Точнее, мне сказали в управлении порта, что именно этот причал служит стоянкой легендарному кораблю-призраку. Я полагал переговорить с капитаном, не согласится ли он за умеренную плату прокатить нас… Ну, знаете, чтобы детям было что вспомнить… Но вместо корабля-призрака увидел вашу посудину… хм… то есть я хотел сказать — ваше судно, вот и решил спросить, не знаете ли вы, когда прибудет легендарный фрегат. Хм…

— Великое Небо! — восхищенно произнес Бван Атен. — Ты даже больший идиот, чем мне показалось! Послушай, ты, писец…

— Письмописец! — перебил толстяк. — И прекратите меня оскорблять!

— Писец, — решительно повторил Атен. — Потому что каждый человек — сам писец своего счастья! Так вот, сударь хороший, да будет тебе известно — если кто ступил на палубу корабля-призрака, тот уж проклят навек! Понятно? И кто захочет прокатиться на корабле-призраке, тот будет кататься на нем до скончания дней — да не своих, а корабля. Ясно тебе? Завтра сможешь полюбоваться легендарным фрегатом во время карнавала. Издалека полюбоваться, с берега, ты все понял? А теперь проваливай! Кыш отсюда!

Толстяк открыл рот, собираясь сказать что-то еще, но закрыл и повернулся уходить. Что-то он все-таки понял такое, неуютное, что заставило его поспешить прочь. Взволнованная супруга чиновника потащила за собой детей. Младшенький вдруг вырвался, подбежал к жалкому суденышку и уставился на капитана Атена в упор. Глаза его горели.

— А правда, что вам не страшен любой шторм, капитан? — выдохнул он.

— Правда, — улыбнулся Бван Атен. — Погоди-ка минутку.

Он вытащил из кармана ржавый гвоздь.

— Возьми, — капитан перегнулся через борт и протянул гвоздь малышу. — На крайнем севере Великого океана, куда надо идти сквозь полосу ужасных штормов, я нашел вмерзшую в лед бригантину без экипажа. Я взял его на память, а теперь отдаю тебе.

— Почему мне?

Мальчишка принял гвоздь благоговейно, как реликвию.

— Потому что ты умеешь смотреть, — усмехнулся Бван Атен. — Ступай!

— Мама! Папа! — малыш бросился к семейству. — Капитан корабля-призрака мне подарил, смотрите!

— Капитан ко… — У толстяка был такой вид, словно он сейчас грохнется с пирса в воду.

Жена пхнула его локтем в бок и потащила к берегу вместе с детьми.

Бван Атен некоторое время смотрел им вслед с борта «Летучей рыбы», смотрел и грустно улыбался. Затем встряхнулся и полез обратно в кокпит — обгладывать бараньи ребрышки.

* * *

Если у ездовых тюленей бывают невезучие дни, то сегодня выпал именно такой. Голодные и уставшие морские собаки только-только разобрались, как именно можно выпутаться из постромков, чтобы уплыть к хозяину и получить наконец свою заслуженную селедку, как вдруг появились новые люди. Эти двое были совсем непохожи на предыдущих. Они действовали умело, решительно и молча. В два счета разбросали камни, высвободили поводья, оттащили лодку на чистую воду и направили упряжку тюляк прочь от острова.

— Надо бы накормить зверей, — заметил Хунд, когда лодка вышла из тени Тюремного и закачалась на мелкой волне пролива. — Они могли бы тянуть быстрее, да устали.

Бенга не ответил. Не выпуская из рук поводьев и палки, которой он подгонял собак, северянин обернулся к нему. Старый колдун задумчиво смотрел назад — на место заключения, которое они покинули. Руде Хунд проглотил едкую реплику, которая просилась ему на язык. Они по-прежнему были скованы цепью, это во-первых. А во-вторых, побег с Тюремного острова еще не означал свободы. Они все еще были заперты на архипелаге Трех ветров, и выбраться отсюда будет непросто. Южанин из ненавистного сокамерника превратился в товарища-беглеца и мог оказаться полезен в дальнейшем. Хунд не стал относиться к нему лучше, но он умел владеть своими чувствами, когда надо.

Змей словно прочел его мысли.

— Давай кое-что проясним, мальчик, — прошипел он. — Я не намерен резать тебе горло просто так, без пользы и цели. И хочу взамен обезопасить себя от тебя. Пока мы в лодке и скованы, все очевидно. Но это ненадолго. Будет проще, если мы оба произнесем известные формулы, делающие нас союзниками. Клятву малых боевых уз, например.

Хунд удивился, хотя на его бледном вытянутом лице ничего не отразилось.

— Но ведь здесь не действует магия, — напомнил он.

— Здесь, — уронил Бенга. — И сегодня. Но завтра — день, когда магия приходит на острова.

Молодой маг раздосадованно кашлянул. Разумеется, он знал о празднике смены сезонов на архипелаге. Но тюрьма на континенте, перевозка в трюме и шок последних суток напрочь отбили ему внутренний календарь.

— Хорошо, — пожал плечами он. — Я не буду злоумышлять против тебя, Змей. Я согласен скрепить наш договор клятвой. Завтра, как только магия вернется…

— Сейчас, — веско сказал южанин. — Немедля. Дать обет боевых уз можно в технике отложенного заклятия. Ты с ней знаком?

— А… нет, — признался Хунд. — Только слышал о такой. Но ладно, я согласен. А можно задать тебе один вопрос?

— Попробуй, — отозвался Бенга.

Кожа его странным образом потемнела от холода, и жилистый, малорослый южанин стал походить на статую из дерева. Эдакая кормовая фигура, противовес носовой.

— Где ты прятал нож? — слегка запнувшись, спросил Руде Хунд. — Охранники обыскали нас на выходе и ничего у тебя не нашли.

— Это несложный прием, мальчик, — вздохнул старик. — Я прятал нож в камнях на вершине Столовой горы.

— А! — вымолвил Хунд. — Вот как. Что же… спасибо за урок.

— Не стоит благодарности, — буркнул Бенга. — А куда это ты правишь?

— На остров, — недоуменно ответил северянин. — На центральный.

— Ты заказал нам виллу или апартаменты в Бедельти? — ядовито осведомился старик. — Желаешь не пропустить карнавальное шествие? Подумай хорошенько, Пес, как встретят на Золотом острове двух закованных в цепи каторжан! А пока будешь думать, поворачивай к Монастырскому.

Это направление тюляки знали хорошо. Метания бестолкового дня наконец-то заканчивались. Если бы морские собаки умели вздыхать с облегчением, они бы вздохнули. Если бы умели вилять хвостами, как сухопутные, — завиляли бы. А так они просто дружно устремились вперед.

* * *

— Благодарю вас, сударь, — улыбнулась Трина. — Это была чудесная прогулка.

— О да! — пылко подтвердил король. — Чудесная! Спасибо вам, сударыня.

— Мне пора, — сказала девушка. — Прошу вас, Орвель, не провожайте меня. Я гощу у простых людей, вы можете их смутить.

— Хорошо, — вздохнул король. — Я понимаю. Хотя сегодня еще ничего, а вот завтра я могу их и вовсе напугать…

— Чем же это? — удивилась Трина, но, заметив, что Орвель помрачнел, быстро добавила: — Не говорите, не надо. Оставим эту тему.

— Уж лучше я скажу сегодня, чем испугаю вас завтра, — грустно сказал Орвель дор Тарсинг. — Под действием магического поля я превращусь в довольно неприятного зверя. Это причина, по которой мои предки перебрались сюда, на архипелаг.

— Не огорчайтесь, — девушка кончиками пальцев коснулась руки короля. — Ведь это ненадолго.

— Да, верно, — слабо улыбнулся Орвель. От ее прикосновения у него сильнее забилось сердце. — Когда магическое поле исчезнет, я вернусь в свой истинный облик. Главное, чтобы вы… милая Трина, ведь вы не покинете острова сразу после праздника? Вы останетесь погостить еще? Я…

— Вы немного торопитесь, сударь, — рассмеялась девушка, и на щеках ее заиграли ямочки, а выбившаяся из прически прядь каштановых волос упала на лоб. — До завтра!

— До завтра, — прошептал Орвель, глядя ей вслед.

* * *

Узкий ход уводил куда-то в глубь скалы. Едко пахло дымом. Воняло рыбой. Два запаха словно соревновались, который из них отвратительнее. У Вальерда защипало в носу, и он оглушительно чихнул. Вслед за ним расчихалась Тильдинна. Но зато здесь было ощутимо теплее, чем снаружи, — и уставшие, продрогшие путешественники продолжали идти вперед.

Под ногами что-то хрустело. Через десяток шагов стены почти сомкнулись, оставив щель, через которую пришлось протискиваться. Вальерду это удалось с большим трудом. Будь на его месте мужчина помассивнее, он бы застрял. По мере удаления от входа в каменном коридоре становилось все темнее. Через некоторое время стены разошлись, открывая доступ в пещеру, терявшуюся во мраке.

Глаза путешественников никак не хотели привыкать к темноте. Брайзен-Фаулены топтались на месте, не решаясь углубиться в пещеру.

— Эй, есть тут кто-нибудь живой? — позвал Вальерд.

Получилось заунывно и хрипло. Он откашлялся.

— Э-эй! Мы заблудились…

На сей раз вышло и вовсе жалобно, а вдобавок не очень понятно. Вальерд снова кашлянул, собираясь предпринять третью попытку.

— Ну что ты кричишь, Валь? — сердито сказала Тильдинна. — Здесь никого нет.

Опровергая ее слова, справа от них в темноте кто-то ойкнул.

— Кто здесь? — воскликнул Вальерд. — Покажитесь! Мы сильно замерзли и ищем прибежища…

Молчание, скрип, шорохи. И вдруг…

— Вы — мужчина и женщина? — спросил очень тихий голос откуда-то слева.

— Да! — вмешалась Тильдинна. — Мы муж и жена, приплыли с Золотого острова.

Снова шорохи. Тот, кто говорил с ними из темноты, перемещался.

Резкий удар кресала о кремень — и посыпались искры. Загорелась лучина. А еще через мгновение занялся фитиль коптилки, и слабый огонек показался слишком ярким после темноты. Брайзен-Фаулены зажмурились и заморгали. За это время тот, кто прятался в пещере, успел их рассмотреть и, видимо, принял решение.

Проморгавшись, Вальерд и Тильдинна увидели перед собой молодую женщину с изможденным лицом. Она поставила простенький светильник повыше, на каменный выступ, и он осветил пещеру. Пространство оказалось совсем небольшим, но довольно обжитым. Справа под стеной охапка водорослей, накрытая старым плащом, изображала постель. Слева из камней был сложен грубый очаг без дымохода, так что дым от него наполнял пещеру. Рядом с очагом стояли два глиняных горшка, и на этом предметы обстановки заканчивались.

Супруги Брайзен-Фаулен растерялись. Трудно было поверить, что эта ужасная нора служит человеческим жильем. Но, судя по всему, так оно и было.

— Простите… — начал Вальерд.

— Послушайте… — одновременно с ним заговорила жена.

Обитательница пещеры прервала их, обращаясь к Тильдинне.

— Вы женщина, — сказала она со странной мольбой. — Вы ведь не причините нам вреда?

— Конечно, нет! — решительно ответила Тильдинна.

— Кому это — вам? — одновременно с ней спросил ее муж.

Молодая женщина нагнулась и бережно подняла с постели сверток, который супруги сперва приняли за подушку. Женщина откинула край платка, и Брайзен-Фаулены увидели сморщенное личико младенца. Мать вынула у него изо рта завязанную узлом тряпицу, и ребенок возмущенно захныкал.

Супруги дружно ахнули. В обстоятельствах жизни незнакомки крылась какая-то загадка, и собственные невзгоды вылетели у Брайзен-Фауленов из головы. К тому же они успели немного согреться, и любопытство взяло верх.

— Сколько ему? — дрожащим от волнения голосом спросила Тиль.

— Почему вы здесь прячетесь? — поинтересовался Вальерд.

Молодая мать безотчетно прижимала к себе младенца.

— Два месяца, сударыня, — тихо сказала она. — Это слишком долгая история, сударь. И очень невеселая. Я расскажу вам ее, обещаю, но не сейчас. Вы сказали, что приплыли сюда с Золотого острова? Значит, у вас есть лодка?

— Ну да, — недоуменно ответил Вальерд.

Женщина судорожно вздохнула и вдруг, оттолкнув его в сторону, выскочила из пещеры в каменный коридор и бросилась бежать к выходу.

— Ай! — вскрикнула Тильдинна.

— За ней! — выдохнул Валь.

Обратный путь они одолели куда быстрее. И все-таки, когда Брайзен-Фаулены только выбирались из узкого лаза на дневной свет, женщина уже возвращалась от берега.

— Что вы?! — выкрикнул ей в лицо возмущенный и запыхавшийся Вальерд. — Вы что?!.

Глаза незнакомки были полны слез.

— Это жестоко, сударь, — сказала она с тихим упреком. — Небо вам судья, но это слишком жестоко. Напрасно вы меня обманули.

— Что вы хотите сказать? — возмутился сударь Брайзен-Фаулен. — Мы вас ни в чем не…

— Валь, — напряженным голосом сказала Тильдинна. — Ты видишь нашу лодку? Я — нет. Мне кажется, она исчезла.

* * *

Серый, дождливый и холодный день заканчивался. Закат за пеленой туч прошел незамеченным, как представление при задернутом занавесе. Вечер зажег разноцветные огни на Золотом острове.

В гавани Трех ветров желтое пламя керосиновых фонарей отражалось в черной неподвижной воде. По склону цепочкой ярких огоньков уходила дорога к верхнему Бедельти и дальше, к виллам приезжей знати и королевскому дворцу. Портовый район был освещен скупо — чужих здесь не ждали, свои умели найти дорогу и в темноте. Там, где кривые, запутанные припортовые переулки переходили в не менее кривые и запутанные улицы нижнего Бедельти, фонари в основном светились попарно, обозначая входы в питейные заведения. Чем больше кабачков располагалось на улице, тем лучше она оказывалась освещена.

Капитан Крандж не собирался в «Надежный якорь», однако по дороге из порта в город ноги сами привели его к любимому заведению. Немного не дойдя до кабачка, Крандж остановился, вздохнул и задумчиво почесал в бороде. Всплыли приятные воспоминания о вчерашней встрече с приятелями, и желудок тотчас напомнил о себе настойчивым бурчанием. Правда, капитана ждали в другом месте. Но ведь ничего не случится, если он чуток задержится, чтобы пропустить пару стопок виноградной водки? Под горячую закуску.

Крандж уже почти решился заглянуть в кабачок, как вдруг сообразил, что совершенно не помнит, взял ли он с собой кошель. Обычно подобной рассеянности за ним не водилось, но последние события малость сбили капитана с курса. Крандж полез в карман сюртука и с негодованием обнаружил там чью-то руку.

— Так, — грозно сказал шкипер, поворачиваясь всем корпусом.

Рука дернулась, но хватка у капитана Кранджа была истинно морская. Пойманный за запястье воришка жалобно пискнул. Капитан посмотрел на него сверху вниз.

— Та-ак, — повторил он.

Мальчишка больше не пытался вырваться. Взамен он состроил самую жалобную физиономию и захныкал:

— Я совсем голодный, сирота, без дома, без гроша, вот я и попробовал воровать. Да только не умею… Я больше не буду, сударь, отпустите меня.

Мальчишка не узнал капитана корабля, на котором он прибыл на архипелаг, потому что всю дорогу старательно прятался в трюме. А вот Крандж хорошо запомнил малолетнего вора, который схлопотал проклятие на службе воровской гильдии и получил от своих оплаченную поездку на острова.

— Так, — сказал капитан в третий раз и, не выпуская запястья воришки, крепко ухватил его другой рукой за шиворот. — А пойдешь-ка ты сейчас со мной, малый.

Глава 4

ПРОПАЖА

Орвель проснулся рано утром в состоянии безмятежной радости — словно в детстве, когда для счастья не нужны были причины и оправдания. Он вспомнил, как ждал праздника смены сезонов, когда был совсем маленьким. Тогда ему нравилось превращаться в неуклюжего звереныша и рычать на маму, а мама смеялась и называла его «мой медвежонок»…

Настроение испортилось. Король Трех ветров оделся в домашнее и велел секретарю распорядиться, чтобы завтрак сервировали в ореховом кабинете с видом на восход, а сам пока направился в оранжерею.

Если обманчивое название «Королевский зверинец» носил кабачок, которым владели Майзен и Дрейк, то королевская оранжерея и в самом деле была оранжереей — сооружением, где в специально созданных комфортных условиях росли экзотические растения. Правда, понятие экзотики на архипелаге было специфическим. То, что считалось экзотикой на южном или северном континенте, здесь росло повсеместно, как сорняк, — и наоборот. Взять, например, мырей необыкновенный. Истинный облик этого растения был на диво невзрачен — тоненький стебелек, розетка мелких листиков, белесые крошечные цветочки. Под действием магии мырей разрастался в пышные древовидные кусты, расцветал буйным цветом и радовал взгляд красочными миражами. На островах же он хирел и чахнул. Те несколько растеньиц, что Орвель велел посадить в оранжерее, с трудом пережили полгода без магии.

Дор Тарсинг слишком увлекся созерцанием мырея и прозевал появление Хедвиги дор Зеельмайн.

— Блистательный кузен.

Северянка склонила голову точно выверенным движением.

— Блистательная кузина.

Орвель дор Тарсинг ответил ей протокольным кивком и вымученной улыбкой. Он совершенно не ожидал, что кто-то из его блистательно-великолепных гостей встанет ни свет ни заря и припрется… хм… то есть нарушит его царственное уединение. Если бы ожидал, его бы здесь не было!

— Не хотите ли разделить со мной завтрак, сударыня?

— Охотно, ваше величество. Благодарю за любезность.

Король Тарсинг незаметно вздохнул. Стоило подниматься в шесть утра, чтобы позавтракать в обществе ледяной статуи дор Зеельмайн! День смены сезонов грозил оказаться даже хуже, чем обычно. Хотя куда уж хуже?

— Благоволите пройти в ореховый кабинет, блистательная кузина, — произнес король. — Гренки, чай, орехи, варенье, моя скромная персона и отличный вид на залив и Охранное кольцо — к вашим услугам.

Усевшись в уютные кресла за низеньким столиком, они некоторое время молчали. Проголодавшийся Орвель с аппетитом принялся за гренки. Сударыня дор Зеельмайн созерцала морской пейзаж. Солнце едва всплыло над горизонтом — еще розовое, а не золотое. Нежные розовые и алые облачка размазались по небу, словно художник пробовал кисть. От горизонта протянулась медная солнечная дорожка. Было красиво. Дор Зеельмайн смотрела на восход так, словно не любовалась им, а инспектировала. Орвель успешно вообразил себе, как от взгляда сударыни военного советника Севера поверхность залива покрывается тонкой корочкой льда, как лед становится все прочнее… Он моргнул. Наваждение исчезло. Хвала Небу, здешние воды не знают льда, а суша — снега. Пусть морозы остаются уделом Севера.

— Сегодня прекрасная погода, — торжественно заметила Хедвига.

Орвель поперхнулся. Ну уж нет! Такого издевательства он не потерпит. Завтрак и без того уже наполовину испорчен присутствием сударыни военного советника, не хватало еще официальной беседы! Ему сегодня еще ярмарочным зверем работать, так хоть поесть он может по-человечески, а?

— О чем вы хотели со мной поговорить, блистательная кузина? — поинтересовался Орвель самым невинным тоном.

Теперь поперхнулась Хедвига. Точный механизм замороженной куклы на мгновение дал сбой. Впрочем, она быстро оправилась и холодно улыбнулась.

— Вы правы, ваше величество. Давайте к делу и без церемоний. От имени Ледяной Короны я предлагаю вам передать мне перстень без камня. И камень тоже, само собой. На временное хранение.

— Чего-о?! — опешил король.

То есть, разумеется, ему только показалось, что он это произнес. Сработали заслонки этикета, и на самом деле Орвель дор Тарсинг, король архипелага Трех ветров, обратился к сударыне военному советнику Севера так.

— Простите, блистательная кузина, мне показалось, что я не вполне правильно расслышал ваше предложение.

— Нет, вы поняли меня правильно, — кивнула дор Зеельмайн. — Отдайте перстень мне на время праздника. Я обещаю вернуть его вам в полной сохранности.

— Но почему?

Король отодвинул недоеденные гренки.

— Почему я его верну или почему хочу взять на хранение? — без улыбки спросила Хедвига.

Орвель скрипнул зубами. Разговор с северянкой без протокола оказался еще невыносимее, чем по протоколу.

— Просто скажите мне, в чем дело, — сухо сказал он. — Если до сих пор подобной необходимости не возникало — значит, что-то произошло?

— Да, — мрачно сказала дор Зеельмайн. — Север подозревает измену и заговор. Кто-то может попытаться завладеть вашим перстнем, король Тарсинг. А это грозит неприятностями и бедами нам всем. К сожалению, мы знаем слишком мало, чтобы я могла точно указать на угрозу. А делиться смутными подозрениями нет смысла. Просто отдайте мне перстень.

— А почему вы считаете, что у вас он будет в большей безопасности, чем у меня? — едко спросил Орвель.

— Я — маг, — пожала плечами Хедвига, и Орвель вздрогнул, словно получил от ледяной девы пощечину.

О да, против этого довода трудно было возразить. Сам Орвель дор Тарсинг ни в малейшей степени не был магом. Тем унизительнее было его превращение в зверя под влиянием магического поля. В отличие от магов, от той же Хедвиги, во время так называемого праздника он был беспомощен. Магия могла сделать из него животное, а он ничегошеньки не мог сделать при помощи магии.

В попытке вернуть душевное равновесие Орвель положил себе клубничного варенья в крошечную хрустальную розетку. Съел две ягоды. Запил чаем. Гармония не вернулась. Блистательной сударыне Зеельмайн все-таки удалось испортить ему завтрак… Акулий клык! Да пропади он совсем, этот завтрак, дело-то нешуточное.

— Угроза исходит от северян? — осведомился король.

Хедвига поморщилась.

— Да.

— Есть что-нибудь еще, что мне надлежало бы знать? — сухо спросил Орвель.

Дор Зеельмайн поколебалась.

— Нет, — сказала она. — Не думаю.

— Тогда позвольте мне вас оставить, блистательная кузина. — Дор Тарсинг встал. — Мне необходимо побыть одному. Я обдумаю ваше предложение и сообщу вам, что именно я решил, не позднее чем через час.

— Благодарю, ваше величество. — Дор Зеельмайн привстала и слегка поклонилась. — С вашего позволения, я еще немного полюбуюсь восходом.

Уходя, король даже изобразил вежливую улыбку.

В свой кабинет Орвель ввалился, едва ли не рыча. В сущности, предложение сударыни полномочного посла великой Северной империи следовало трактовать как ультиматум, и они оба это знали. Происходило что-то серьезное, и монарху Трех ветров указали его место — на коврике под дверью. Курортное государство и его игрушечный король, уж конечно, не могут спорить с настоящей империей и великим владыкой Севера. Если речь идет о большой политике, больших интригах и большой магии, Тарсингам следует скромно отодвинуться в сторонку. Все верно. Все давным-давно известно. И нестерпимо обидно.

Так что, здраво рассуждая, не принять предложение дор Зеельмайн король не мог. Нужно было лишь обдумать, как именно это сделать.

Интересно, что же так неладно на могущественном Севере, что сударыня военный советник опасается… и чего, кстати, опасается? Нападения на Тарсинга во время праздника? Ну-ну…

Стук в дверь прервал размышления короля.

— Я занят! — недовольно крикнул Орвель.

В дверь бочком просунулся Эссель с видом собаки, сделавшей в приемной лужу.

— К вам великолепный Мбо Ун Бхе, ваше величество, — виновато сказал секретарь. — Я не смог его удержать.

— Никто бы не смог, — пробормотал король. — Не переживай, Эссель. Пусть великолепный Мбо войдет.

— Уже вхожу, — хищно ухмыльнулся южанин, с кошачьей грацией просачиваясь в кабинет мимо оцепеневшего секретаря. — Радуйся, Орви. Славное утро!

— Более-менее, — вздохнул Тарсинг.

Если в присутствии Хедвиги дор Зеельмайн он всегда мерз, то в одной комнате с Мбо Ун Бхе королю неизменно становилось жарко. Возможно, магические сущности представителей Севера и Юга были столь сильны, что это сказывалось даже в отсутствие магии. А может быть, у Орвеля было слишком живое воображение.

— У меня к тебе разговор, — сказал Мбо, и бархатистые нотки тигриного рыка отдались эхом в углах кабинета.

Дор Тарсинг жестом отпустил секретаря. Он хотел было поинтересоваться, насколько разговор срочный, но здраво рассудил, что подобным вопросом его только затянет. Надо полагать, срочный, иначе южанин не приперся бы спозара… хм… странное совпадение! Почему-то именно сегодня на рассвете Орвель понадобился и Северу, и Югу.

— Присаживайся, Мбо, — осторожно предложил король.

— Угм, — согласился Ун Бхе, но остался стоять, облокотившись на высокую спинку кресла. — Я прошу тебя не усмотреть в моих словах обиды, Орвель. Это внутренние дела Юга, и мало чести нам, южанам, втягивать острова в свои раздоры, но… Если коротко, я прошу тебя отдать мне перстень. На время праздника.

На сей раз король не поперхнулся. Видимо, правы мудрецы — ко всему можно привыкнуть. Даже к тому, что высокие дипломатические персоны пытаются выманить у тебя самое ценное достояние, как какие-нибудь уличные мошенники.

— А что случилось? — спросил Орвель.

— Пока ничего, — мрачно сказал Мбо. — Надеюсь, ничего и не случится. Мне горько признаваться в этом, Орви, но моя империя превратилась в осиное гнездо и жужжит от интриг. Мои соотечественники замышляют недоброе. От имени владычицы Юга я прошу — дай мне перстень. Вместе с камнем, конечно. Чтобы не случилось большой беды. Это никак не уронит твоей королевской чести. Никто ничего не узнает.

— Спасибо, что печешься о моей чести, — буркнул Орвель. — Скажешь что-нибудь еще?

— Не скажу, — мотнул головой Ун Бхе. — Я и сам знаю возмутительно мало. Проклятье! Я разодрал бы на клочки… если бы знал кого!

— Верю, — вздохнул Орвель. — Что ж… Дай мне подумать, великолепный Мбо. Не позже чем через полчаса ты узнаешь мой ответ.

— Принято, — проворчал Мбо Ун Бхе, и мгновением позже военного советника Юга уже не было в кабинете.

Орвель дор Тарсинг откинулся на спинку стула и беззвучно засмеялся. Ему было совсем не весело.

* * *

Комендант Тюремного острова смотрел на начальника тюрьмы, как на дохлую скумбрию. С таким видом, вроде вот-вот прикажет вынести тухлятину на задний двор, на помойку. Усы его брезгливо топорщились.

— То есть как это — не вернулись? Вы… вы в своем уме? Двое заключенных ушли прогуляться и не вернулись, а вы сообщаете мне об этом на следующий день?! Вы… идиот и преступник, вот вы кто!

Начальник тюрьмы нежно погладил свою лысину.

— Не кричите так громко, — сказал он. — Услышат.

— Кхм…

Комендант озадачился. По его представлениям, начальник тюрьмы должен был реагировать иначе. Право же, это неестественно — хранить спокойствие, когда начальство тебе устраивает разнос за чрезвычайное происшествие… Хотя, правду сказать, комендант острова не был начальником над тюрьмой. И это было нелогично и неприятно. Ведь остров больше тюрьмы, и тюрьма находится на нем — таким образом, представляет собой географически подчиненный объект! А значит, административно она тоже должна подчиняться коменданту острова. И этот отвратительный, бездарный, самонадеянный тип, невесть почему назначенный начальником тюрьмы, тоже должен подчиняться… кстати, что он там говорит?

— …таким образом, побег, если он имел место быть, произошел на вашей территории, — заключил начальник тюрьмы.

— Что… что вы хотите этим сказать?! — завопил комендант острова так громко, что сам на некоторое время оглох.

— А вы подумайте, — предложил начальник тюрьмы почти дружелюбно и поковырял в ухе.

Комендант Тюремного острова подумал.

— Да какой там побег? — брюзгливо сказал он. — Как им бежать в кандалах? Пешком по дну? И куда? Не может этого быть.

— Вот и я так полагаю, — кивнул начальник тюрьмы. — Значит, либо ссыльные где-то прячутся на острове, но за пределами тюрьмы, либо произошел несчастный случай, и они погибли.

— Оба? — заинтересовался комендант. — Или частично? То есть по одному? В том смысле, что…

— Я вас понял, — успокоил его начальник тюрьмы. — Хм… Трудно строить предположения, но поскольку один из пропавших ссыльных отличается повышенной живучестью на фоне повышенной смертности его напарников…

— А кто, собственно, пропал? — полюбопытствовал наконец комендант.

Начальник тюрьмы заранее вздохнул. Назвал имена. И заткнул уши, чтобы переждать вопли коменданта. Он уже прикинул, как выставить дурака виноватым, какой бы оборот ни приняли события. И все-таки… Все-таки лучше бы его заготовки не пригодились. Ну почему бы двум мерзавцам не взять и честно не сверзиться со скалы, а? Право же, он готов обнять обоих, если только они найдутся в виде трупов. Причем найдутся сегодня же! Отличная версия — направились выяснять отношения, подрались, упали вниз, разбились о камни оба. Ведь бывают даже с великими змеемагами несчастливые случайности?

В глубине души начальник тюрьмы знал — нет, не бывают. От этого становилось тоскливо и муторно, хотелось оказаться в одиночестве, прилечь и забыть обо всем.

— Не кричите, — утомленно повторил он. — Услышат, пойдут пересуды. Нам с вами не следует поднимать шум раньше времени.

— А? — осекся комендант. — Да-да, понимаю. Значит, на Золотом еще ничего не знают?

— Это ваша обязанность, а не моя — докладывать о происшествиях на вверенном вам острове, — заметил начальник тюрьмы и поскреб лысину. — Кстати, когда вы собираетесь это сделать?

Комендант прикусил ус.

— Завтра, — решительно сказал он. — То есть нет — послезавтра. То есть после того, как мы тщательно осмотрим остров и удостоверимся в том, что… эээ… в общем, в чем-нибудь удостоверимся. Да.

— Прошу вас держать меня в курсе поисков, — церемонно поклонился на прощание начальник тюрьмы.

* * *

Этим утром Тильдинна Брайзен-Фаулен тоже проснулась рано. Но как же сегодняшнее пробуждение отличалось от вчерашнего!

Болели намятые камнями бока. Ныл ушибленный ночью локоть. Кожа горела от укусов гадких насекомых, которые хоть и назывались почему-то песчаными блохами, жили в водорослях, а кусали людей. Нос Тильдинны распух от насморка, а уши ей заложило от хныканья младенца. Волосы, спутанные, влажные и соленые, свалялись в отвратительный ком. Еще она потеряла одну сережку и порвала платье. Если что-то и осталось неповрежденным приключением, так это уверенность сударыни Брайзен-Фаулен в собственной правоте.

— Зачем ты затащил нас на этот дурацкий остров?!

Это было первое, что услышал Вальерд.

— Доброе утро, Тиль, — вздохнул он и шмыгнул носом.

Сударь Брайзен-Фаулен тоже пострадал от ночевки в пещере, но не так сильно. Он устроился спать на камнях, и блохи его почти не искусали. К тому же среди ночи он проснулся и больше не заснул, а вышел на берег и сидел там в одиночестве, глядя на звезды и вздыхая. Поэтому у него не болели бока. Порванные штаны Вальерда ничуть не беспокоили, стрижен он был коротко, а серег не носил. Единственное, чего ему не удалось избежать, это насморк.

— Сегодня праздник смены сезонов! — не унималась Тильдинна. — Мы пропустим карнавал! Ах, Валь, ты невыносим!

Плошка с жиром, в котором плавал фитиль, давала мало света, зато воняла так, что даже заложенный нос не спасал. Молодая женщина, приютившая их на ночь, села на камень спиной к гостям и собралась кормить ребенка.

Вальерду вдруг стало стыдно за жену. Это было очень новое и довольно неуютное чувство.

— Тиль, — мягко сказал он. — Перестань, пожалуйста, шуметь. Во-первых, это была твоя идея — плыть на Остров магов. Во-вторых, мы в опасности. Речь идет не о том, чтобы попасть или не попасть на карнавал. Речь идет о нашей жизни.

— Правда? — жалобно спросила Тильдинна. — Ой… А что же мы будем делать?

Пока Вальерд собирался с духом, чтобы признаться, что он пока не знает, неожиданно заговорила хозяйка пещеры.

— Кажется, я сумею вам помочь, — негромко сказала она. — Если вы сможете помочь мне. Я обещала рассказать вам свою историю, ну так слушайте.

Год назад Кати Зайн влюбилась. Он был рослый, плечистый, светловолосый северянин, вдобавок маг. Он работал охранником в тюрьме на Острове магов, и ему ужасно повезло — его выходной как раз пришелся на праздник смены сезонов, он отправился на Золотой остров и встретил лучшую в мире девушку. Ее, Кати. То есть это он так тогда говорил.

Они танцевали, целовались, пили кислое красное вино, и он уговаривал ее заняться любовью. Кати устояла бы против его уговоров, будь он обычным парнем. Нет ничего хорошего в том, чтобы лечь в постель при первой же встрече. Парень и девушка должны узнать друг друга, причем в истинном облике, а не во время карнавала. Но он был маг, Кати влюбилась, и…

Она призналась ему, что умеет оборачиваться чайкой. Совсем маленькое умение, единственная доступная ей магия. Но он сказал, что это делает их равными. Сказал, что хочет взять ее в жены. Уговорил вместе полететь на Остров магов, стать его женщиной, сулил незабываемую ночь любви, обещал быть вместе навсегда. Конечно, она ничего не сказала родителям, они бы заперли ее. Кати обернулась чайкой, ее возлюбленный — альбатросом, и они улетели.

Целый вечер, ночь и утро она была счастлива. Затем праздник закончился, магия исчезла, и любовь вместе с ней. И дело даже не в том, что его щеку изуродовал шрам от ножа, о нет. Кати была готова любить его всегда, а он посмеялся над ней. Он держал ее взаперти в тюремной камере, тайком от начальства. Он продавал ее своим приятелям. Он ее бил. А когда она забеременела, он потребовал, чтобы она избавилась от ребенка. И тогда она сумела сбежать…

Тильдинна всхлипнула и высморкалась.

— Вы испугались, сударыня? — тихо спросила Кати. — Я же говорила, история невеселая. Лучше я доскажу совсем коротко. Полгода назад, когда лето менялось на зиму, я снова могла обернуться чайкой и улететь домой. Но побоялась навредить ребеночку, ведь я была беременная. А теперь, когда вы здесь появились и можете присмотреть за моим сыночком, я слетаю на Золотой и вернусь за вами на лодке. Вы не ссорьтесь, пожалуйста. Может быть, это Семирукая пряха привела вас сюда, чтобы спасти нас с малышом.

— А как же вы спали все это время? — воскликнула Тиль. — На этих ужасных камнях! А что вы ели? А как… вы что же, рожали в одиночестве, без ничьей помощи? Великое Небо! Вы удивительная женщина!

— Такая уж мне выпрялась нить, — улыбнулась Кати и поцеловала младенца в висок.

* * *

Орвель сидел за письменным столом и крутил перстень на безымянном пальце правой руки. Проворот влево — остановка — проворот вправо… и так далее. Привычка. Такая же, как гладить указательным пальцем левой руки то место, где отсутствовал камень.

Королевский перстень без камня. Знак власти над островами. И не просто символ, а могущественный артефакт.

В этой маленькой вещице заключалась чудовищная магическая сила. Если искать сравнений, то можно сказать, что король носил на пальце шторм, способный, к примеру, полностью уничтожить архипелаг Трех ветров. Не боязно ли носить на пальце шторм? Поначалу — да, потом привыкаешь.

Перстень был очень древним. Намного древнее династии Тарсингов. Старше магов-императоров, владыки Севера и госпожи Юга. Он был сделан в те времена, от которых не осталось летописей. Лишь смутные тени событий, огромных как континенты, угадывались в легендах последующей эпохи. В те дни битвы гигантов меняли облик мира. Путаясь под ногами у величайших, кто-то из великих магов древности создал артефакт, способный управлять магическим полем.

Перстень был привязан к месту. Вывезти его за пределы кораллового рифа, окружающего острова, было невозможно. Артефакт потрясающей силы имел ограниченный радиус действия — точно по размеру Охранного кольца. Кажется, это было следствием принципа магической определенности. Или неопределенности, Орвель точно не помнил.

Оба континента, северный и южный, жили под властью магии. Мировое магическое поле не действовало лишь на архипелаге Трех ветров. Пока перстень оставался без камня, на островах магии не было. Дважды в году король на глазах у публики вставлял камень в перстень, и магическое поле накрывало архипелаг. Через сутки он вынимал камень, и архипелаг вновь оказывался в особом положении единственного места в мире, где нет магии. Так было на протяжении всей летописной истории.

Обычно для простоты считалось, что во время праздников смены сезонов острова попадают под власть мирового магического поля, но дор Тарсинг знал, что это не так. Королевский перстень создавал свое собственное поле. И в эти два дня архипелаг Трех ветров оказывался совершенно отрезанным от большого мира.

Орвель встал из-за стола, подошел к тайнику в стене, совместил хитро вырезанные пластины, повернул ключик. Тайник был мал. Там хранилась одна-единственная драгоценность — камень от перстня.

Король Тарсинг покрутил его в пальцах. Синий камень в форме кабошона сильно опалесцировал и менял оттенки в зависимости от угла, под которым на него падал свет. Он становился то голубым, то пронзительно-синим, то серым, то молочно-жемчужным. Можно было подумать, что это редкая разновидность опала, но опал стерся бы и потускнел за прошедшие века. Неведомый мастер выбрал для перстня легендарный небесный обсидиан, камень предельной твердости, вообще-то не поддающийся огранке. Орвель снял перстень и положил их на стол на расстоянии двух ладоней друг от друга — единственный в своем роде кабошон из небесного обсидиана и оправу из необычного темного сплава.

Иногда ему хотелось взять и соединить их в неурочный час. Так иногда хочется броситься со скалы — а вдруг взлетишь?

Разумеется, он никогда не стал бы этого делать. Тарсинги всегда были рассудительными людьми и хорошими королями. Ответственность у Орвеля в крови. Вместе с проклятием. Но кто-то насмешливый и злой хихикал внутри — ага, не посмеешь! Слабо тебе!

Король Трех ветров невесело усмехнулся.

Он не может позволить себе расслабиться даже в мелочах — что уж говорить о главном? Слишком много жизней зависит от этого кусочка металла и крупицы камня. А он, Орвель дор Тарсинг, даже не владелец перстня, по большому счету. Просто сейчас перстень у него в руках — только и всего. Да и эта привилегия нынче под вопросом.

Что-то сдвинулось в равновесии мира, раз обе великие империи потянулись за ключом к магическому полю архипелага. Одновременно потянулись. Независимо. Втайне друг от друга…

Орвель накрыл отливающий синевой кабошон правой ладонью, а металлическую оправу — левой.

Может ли он отказать Северу и оставить перстень у себя? О нет. Орвель никогда не обманывался в отношении собственного положения и титула. Карманный монарх курортного государства, потешное величество… Император Севера может уничтожить его одним щелчком пальца. Король Тарсинг не может отказать Северу.

Может ли он отказать Югу? Императрица Юга не менее могущественна, чем владыка Севера. Он не может отказать Югу.

Акулий клык!

Орвель вдруг рассердился. Единственное, что ему остается, — это столкнуть лбами спесивый Север и воинственный Юг. Пусть разбираются сами! Он столько раз служил им точкой равновесия, арбитром и гласом рассудка… так пусть же теперь выясняют отношения без него!

Тарсинг решительно встал и вышел из комнаты. Оправа и камень остались лежать на столе.

Сейчас он скажет блистательной дор Зеельмайн, что перстень находится у него в пустом кабинете, без присмотра. То же самое он скажет великолепному Ун Бхе. А еще он сообщит каждому из них, что другой охотится за той же добычей. И посмотрит, как военачальники империй сцепятся за артефакт, как ловчие коты за треску.

Орвель успел отойти от кабинета на несколько шагов. Он остановился. Великое Небо, да что это с ним? Неужели он всерьез решил стравить две империи? Какая дикая шутка! Уж лучше бы он бросился с обрыва в попытке летать, одна разбитая жизнь — это не война между континентами. Счастье, что он опомнился вовремя. Видимо, утренние разговоры с Хедвигой и Мбо вывели его из равновесия куда сильнее, чем казалось. Минутная слабость могла дорого обойтись — и не только ему. Амбиции взыграли? Ну так найди достойное решение, игрушечный король! Орвель сжал кулаки, в два прыжка вернулся обратно, обжег яростным взглядом безвинного Эсселя за секретарской конторкой в приемной и распахнул дверь в кабинет.

Перстня на столе не было.

* * *

Девушку разбудили голоса. Она поднялась и босиком подошла к окну.

— Чем ты занимаешься, Мабен? Я же просила тебя натаскать воды из колодца!

— Сейчас, мама, я только…

— Не сейчас, а сию минуту! Живо, негодник!

Когда Трина вышла во двор, запыхавшийся Маб уже тащил от колодца третье ведро. Она улыбнулась мальчишке.

— Сюда неси! — крикнула мать из кухни. — И со двора не уходи, понял?

— Ага.

Мабен шмыгнул в сарай, оставив дверь открытой. Трина, чуть помедлив, вошла следом. Мальчишка сидел на полу, скрестив ноги, и пристально смотрел на лежащий перед ним деревянный брусок. Губы его беззвучно шевелились.

— Я выучил девять формул превращения, — сказал он, не отрывая взгляда от бруска. — Сначала должно получиться яблоко. Затем хрустальный шар, коралловый цветок, рыба… Труднее всего — голубка и горящая свеча. Цепочка переходов выстроена по принципу подобия. Я повторял ее каждый день целые полгода, я знаю наизусть каждый элемент заклинания… Как вы думаете, у меня получится?

Он поднял глаза и встретился взглядом с девушкой. Маб смотрел испытующе. Для своих лет десяти мальчишка был очень серьезен. Внешность его имела смешанные черты — смуглая кожа южанина, по-северному светлые волосы и глаза. Такой тип встречается только здесь, на островах, и то редко. Мабен почти неслышно вздохнул. В солнечном луче танцевали пылинки.

— Думаю, получится, — сказала Трина. — Ведь на предыдущем празднике ты сумел превратить арбуз в шляпу и обратно?

Мабен заулыбался. Потом помрачнел.

— Не в такую, как мне хотелось, — признался он. — А когда арбуз разрезали, там вместо семечек оказались пуговицы!

Девушка засмеялась:

— Пуговицы?!

— Ага! — фыркнул Маб. — Но это было целых полгода назад. Я много выучил за это время. Если б я только мог заниматься по-настоящему!

— Ты молодец, — улыбнулась Трина. — У тебя все получится. Главное — не прекращать занятий.

— Я буду магом, — убежденно сказал мальчишка. — Я уеду с островов и стану великим магом. Вот увидите!

В дверях появилась чья-то фигура, заслоняя собой свет.

— Славное утро, — поздоровался королевский почтальон Йемителми. — Сударыня? Я обещал его величеству проводить вас туда, откуда удобно смотреть на открытие праздника. В апартаменты гостиницы «Корона». С балкона вам будет видно все.

— Как мило, что вы меня здесь отыскали, — усмехнулась Трина. — Но давайте не будем мешать Мабену. Пока, Маб!

— Вы ведь увидите, как я буду выступать?

— Конечно, — кивнула девушка.

Выйдя со двора, она пристально взглянула в лицо спутника.

— Сударь, я вижу, вы чем-то огорчены. Скажите, в чем дело? Я не обижусь.

Йемителми досадливо прищелкнул языком.

— Вы слишком наблюдательны, сударыня. Простите меня. Ничего важного. Пустяки.

— И все-таки, — настаивала Трина.

— Я слышал ваш разговор с мальчишкой, — сердито сказал Йемителми. — Зачем внушать ему беспочвенные…

Он не договорил.

— Ну почему же? — мягко улыбнулась Трина. — Его мечты обоснованы. Если мальчик будет работать над собой, у него может многое получиться.

— Да, — вздохнул южанин. — Да, вы правы, а я не прав. Я просто вспомнил себя в его возрасте — и то, куда привели меня мои усилия и стремления. Хотя я рос на континенте и дышал магией, как воздухом… Но я это я, а он это он. Никто не сказал, что Семирукая выпрядет ему такую же судьбу.

— Вам пришлось нелегко, — сочувственно кивнула девушка. — Вы… сильно страдаете от того, что вы больше не маг?

Королевский почтальон вздрогнул.

— И вы тоже об этом! — криво улыбнулся он. — Хм… Его величество успел рассказать вам обо мне? Нет, я не страдаю. Я уже привык. Это была война, и я пострадал в бою, мужчина должен быть к этому готов. К тому же здесь, на островах, я нашел дело по себе. Очень нужное дело.

— А знаете, ведь ваши способности могут вернуться, — тихо сказала Трина. — Паучья лапа обычно бьет насмерть. Раз выжили вы сами, то, возможно, жив и ваш дар. Это просто… контузия.

Смуглый южанин резко побледнел. Затем неожиданно рассмеялся.

— Ну вот, теперь вы взялись ободрять меня. Право же, не надо, я справляюсь и сам. Хотя вы подали мне интересную мысль, определенно интересную. Но вот и наша карета. Позвольте, я помогу вам подняться.

Йемителми распахнул дверцу и с поклоном предложил девушке руку.

* * *

Руде Хунд нашел Бенгу в подвале монастыря, в мастерской. Старик увлеченно пилил ножной браслет и ради появления молодого мага не прервался. На полке над головой змеемага размеренно зевала зеленая жаба.

— Ну и зачем эти труды? — северянин взглянул на жабу и тоже зевнул, но не в такт ей. — Через несколько часов в твоем распоряжении будет магия. Ткнешь пальцем в кандалы, и они сами свалятся.

Монастырский кузнец молча избавил магов от соединявшей их цепи и чугунного ядра, но на кандалы даже не взглянул. Хунд уже успел убедиться, что монахи живут по своим законам и объяснять свои резоны посторонним не спешат.

— Мальчик, — насмешливо сказал Бенга, не прекращая пилить, — ты не задумывался, что мешает ссыльным покинуть Тюремный остров в праздник смены сезонов?

— Тюремщики, наверное, — пожал плечами Хунд.

— Подумай еще.

Старик чем-то осторожно капнул на браслет из маленькой бутылочки. Резко и неприятно запахло. Бенга вернулся к работе.

— Думаю, на кандалы наложено заклятие, — угрюмо сказал молодой маг. — Они магические, верно?

— По самое не могу, — буркнул южанин. — Когда появится магическое поле и этот браслет заработает, ты в него уже пальцем не ткнешь. Ну, что стоишь над душой? Интересуешься чем-то еще?

Хунд почесал в затылке.

— Где тут у монахов напильники?

* * *

В кабинете Орвеля они собрались вчетвером — сам король, блистательная Хедвига дор Зеельмайн, великолепный Мбо Ун Бхе и главный королевский почтальон Йемителми. Дверь заперли изнутри. Орвель поежился от холода, хотел было закрыть и окно, но почтальон остановил его.

— Ваше величество, погодите. Значит ли это, что когда вы покинули помещение, окно оставалось открытым?

— Нет, — раздраженно сказал король. — Тогда была открыта только форточка. Я открыл окно уже потом — чтобы посмотреть, нет ли кого под ним. И дверь была закрыта, а Эссель не вылезал из-за своей конторки. Но давайте о деталях потом, Йеми!

— Угу, — южанин сделал пометку в блокноте.

— Усаживайтесь, блистательная сударыня и великолепный сударь, — предложил Орвель. — И вы тоже, Йеми. Я просил вас о встрече ввиду чрезвычайного события. Разговор будет личный, конфиденциальный, без протокола. Вы согласны?

— Да, — сухо кивнула дор Зеельмайн.

Северянка устроилась в кресле под окном, в самом дальнем углу от двери.

— Ладно, — проворчал Ун Бхе, занявший кресло рядом с Орвелем поблизости от двери.

Йемителми, прикинув что-то, взял стул и поставил его по другую сторону письменного стола от короля и Мбо, практически посредине комнаты. Орвель обвел всех взглядом и невольно задержал дыхание, как перед прыжком в ледяную воду.

— Нынче утром вы, сударыня дор Зеельмайн, и вы, сударь Ун Бхе, каждый по отдельности просили меня отдать перстень без камня, — сказал он. — Я вынужден сообщить вам, что не могу этого сделать. Королевский перстень исчез.

Несколько секунд присутствующие молчали.

— Гетцельшойзе! — выругалась Хедвига.

Мбо прорычал нечто неразборчивое.

— Я исхожу из предположения, что никто из вас не имеет касательства к пропаже перстня, — сухо сказал Орвель. — Прошу извинить мой вопрос… Это так?

— Да, — буркнул южанин.

— Это так, — подтвердила северянка.

— Значит, мы на одном корабле, — вздохнул дор Тарсинг, — и этот корабль грозит пойти ко дну через… сколько осталось до праздника, Йем?

— До того момента, как вам надлежит вставить камень в перстень, — пунктуально уточнил почтальон, — четыре часа, ваше величество.

— Я бы хотел услышать, кому был нужен перстень, — мрачно сказал король Трех ветров. — От кого вы хотели его уберечь, когда просили отдать вам? Заговорщики с севера, заговорщики с юга… Континенты, как обычно, привезли на архипелаг свои проблемы. Какая-то из них стала нашей общей. Какая?

— Чтобы найти артефакт, надо знать, кого искать, — поддакнул Йемителми.

— А ты молчи! — неожиданно рявкнул Мбо Ун Бхе. — Куда годятся твои почтальоны, если главная ценность украдена? А сам ты где был в это время?

— Выполнял мое поручение, — вмешался Орвель. — И попрошу без личных выпадов, у нас нет на них времени. Мы с вами все постарались в создании ситуации. Итак?

— Я не могу обсуждать внутренние дела Севера без повеления императора, — подала голос Хедвига. — Кроме того, мне просто нечего вам сказать. Меня поставили в известность о факте заговора, но не сообщили деталей. Я должна была забрать перстень на время праздника. Камень был бы своевременно вставлен в оправу, затем в надлежащий момент вынут, и вы бы получили артефакт обратно.

— Заговорщики хотят продлить действие магии? — быстро спросил Йемителми.

— Не знаю, — недовольно ответила дор Зеельмайн. — Возможно.

— Глупое дело, — сказал Мбо Ун Бхе, морща нос, словно ему хотелось чихнуть. — Я тоже почти ничего не знаю. Проклятье! Императрица велела мне проследить, чтобы перстень был собран и разобран в нужное время. Мне больше нечего добавить. Только то, что история дурно пахнет! Нас кто-то оставил в дураках. И когда я выясню, кто это сделал, ему не поздоровится!

Йемителми кашлянул.

— Значит, мы не знаем, кто это сделал и кого искать, — подытожил король. — Отлично. Как вы говорите, блистательная кузина, кошачье дерьмо! Что ж, будем просто искать вора.

— Мои люди уже ищут, — сказал королевский почтальон.

— Через четыре часа мы сможем использовать магические методы поисков, — заметила дор Зеельмайн.

Снежная дева выглядела еще более замороженной, чем обычно, однако на щеках ее проступили пятна румянца. Кажется, сударыня военный советник Севера была запредельно зла.

— Это если воры соберут перстень и магия начнет действовать, — сдержанно сказал Орвель.

— О! — Хедвига запнулась. — Хм… Ну да, для начала они могут не включить магическое поле в срок…

— А могут и наоборот, включить раньше времени, — подхватил Йемителми. — Или, что больше похоже на правду, включить вовремя, однако не выключить через сутки. Поскольку мы не знаем, кто они и каковы их цели, давайте не строить предположений, пока не получим больше данных.

— Акулий клык! — не выдержал Орвель. — А что я скажу собравшейся публике? Появлюсь без перстня… Кстати! Вы ведь должны были заготовить подделки?

— Держи.

Военачальник Юга протянул Орвелю перстень. Синий опалесцирующий камень плотно сидел в оправе из темного металла. На первый взгляд перстень не отличался от подлинного.

Хедвига дор Зеельмайн бледно усмехнулась.

— Ловите, кузен!

Орвель подставил сложенные ладони, и второй перстень несильно стукнулся об первый. Перстни были одинаковые. Копии талантливо повторяли внешность оригинала. Во всяком случае, издалека любой из них будет смотреться убедительно.

— Прекрасная работа, — сказал Тарсинг. — И чудесные камни. Опалы, надо полагать?

Дор Зеельмайн кивнула. Ун Бхе прорычал нечто утвердительное.

— Какая-то магия в них заряжена? — деловито спросил король.

— Только заклятие отторжения, — ответил южанин. — Чтобы перстень не ускользнул вместе с твоей одеждой, Орви, когда ты превратишься в свою родовую зверюгу.

— Ничего существенного, — откликнулась северянка. — Заклятие отторжения, само собой. И еще… в магическом поле у камня будет чуть больше блеска.

— Я выберу наугад, — решил король. — Второй отправится в тайник.

Он положил перстни на стол перед собой. Голубые опалы таинственно мерцали. Тускло поблескивал темный металл. Каких-нибудь пару часов назад на этом самом месте лежал подлинник. Орвель испытывал странные чувства. Королевский перстень украден… Он все еще не мог в это поверить. Как такое могло произойти? Однако произошло. Тарсинг поменял поддельные перстни местами — раз, и еще раз, и еще, чувствуя себя дешевым фокусником.

— Вот этот, — он взял левый и надел его на безымянный палец правой руки.

Спохватившись, тотчас снял перстень и поддел ногтем камень, чтобы его вынуть. Камень не вынимался.

— Нажми на правый нижний зубчик, — посоветовал Мбо. — Он чуть пружинит. Если это мой перстень, конечно.

— Или на левый верхний, — заметила Хедвига. — Если перстень мой.

Орвелю послышалась в ее голосе нотка нервного смеха. Он бросил на северянку острый взгляд и обнаружил, что она холодна и невозмутима, как всегда. Померещилось, конечно. Хедвигу дор Зеельмайн невозможно было представить смеющейся. Тем более что положение дел не располагало к веселью.

— Я разберусь, — заверил их Орвель и рассовал перстни по карманам. — Спасибо, блистательная сударыня. Спасибо, великолепный сударь. Если ничего не случится раньше, встретимся на празднике.

* * *

Выйдя от короля, военачальник Юга стремительно прошел в свои апартаменты и закрылся там. Свита Мбо Ун Бхе заметила, что он в бешенстве, но не удивилась. Между тем военный советник был взбешен не напоказ. Он был действительно вне себя — настолько, что почти не видел ничего вокруг. Мир заливала алая пелена ярости.

Хлопнув дверью и не озаботившись ее запереть — все равно никто не сунется! — южанин с рычанием схватил первое, что подвернулось под руку, и запустил в стену. Подвернулся длинноногий пуфик. Сиденье от удара вылетело, буковая рама перекосилась, но пуфик встретил беду достойно и на кусочки не развалился. Доламывать беззащитную мебель великолепный Мбо не стал. Он рухнул в кресло, и сдавленный рык вырвался из его глотки:

— Как ты могла?!

Умом южанин понимал, что Хедвига в первую очередь верна Ледяной Короне, а уж затем ему; что прежде всего ее заботят государственные дела Северной империи. Но понимать — это одно, а чувствовать — совсем другое. Яростные чувства Мбо хлестали через край души и грозили затопить рассудок. Южанин кое-как терпел то, что любимая женщина выступает его противником в официальных переговорах — в конце концов, то была игра по определенным правилам, и жесткость правил смягчала суть противостояния. Официальные противники — не обязательно враги на самом деле, хотя они с Хедвигой убедительно играли роли врагов. Но сейчас…

Закулисная интрига, силовой шантаж, обман на обмане — и Хеди ни словом ему не обмолвилась. Какой предательский удар!

Распахнулась дверь. Мбо Ун Бхе вскочил, готовый обрушить гнев на неосторожно вторгшегося.

Дор Зеельмайн возникла на пороге, как воплощение ледяного бешенства. За ее плечом мелькнули перекошенные лица адъютантов Мбо и тотчас пропали, отсеченные захлопнутой дверью.

— Как. Ты. Мог. — Хедвига вколачивала каждое слово, как тяжеленную сваю. — Так со мной поступить?!

— Это ты меня спрашиваешь? — от бешенства слова Мбо обращались даже не в рычание, а в странное басовое клокотание в глубине глотки. — Ты? Лживая дрянь!

— Подлец!

— Обманщица!

— Интриган!

Северянка остановилась посреди апартаментов. Глаза ее метали ледяные молнии.

— Как ты посмела сюда прийти? — рявкнул Ун Бхе.

— Я тебя уничтожу! — выкрикнула дор Зеельмайн.

Обведя комнату безумным взором в поисках орудия, Хедвига подняла с пола нижнюю часть разломанного пуфика — раму с ножками, но без сиденья — и замахнулась на Мбо. Южанин отпрыгнул в сторону.

— Ты виновата! — возмутился он. — И ты же нападаешь?!

— Это я виновата?! Ты негодяй!

Хедвига обрушила на Мбо чудовищный удар. Уклоняясь, южанин присел и схватил сиденье от пуфика. Следующий нешуточный удар он принял на сиденье, как на щит. Жалобно затрещал прочный бук. Одна из ножек отвалилась. Сиденье в руках южанина выдержало.

Кто-то попытался осторожно открыть дверь. Взревев, Ун Бхе одним прыжком оказался у двери, повернул ключ, для верности развернул поперек двери кресло и успел увернуться от запущенной в него ножки.

— А вот теперь я тебе покажу, — оскалил он подпиленные клыки.

— Посмотрим!

Хедвига взглянула на остатки пуфа, разломала их о колено и бросилась на Мбо с ножками в обеих руках. Южанин сделал вид, что снова попытается закрыться сиденьем, как щитом, но в последний миг бросил его в северянку. Она увернулась и ударила справа, Мбо принял удар буковой дубинки на плечо, а через мгновение он прорвался внутрь обороны Хеди и схватил ее в объятия.

— Пусти!

— Нет.

Мбо Ун Бхе крепко прижимал ее к себе.

— Пусти, не то я ударю!

— Бей, — вздохнул Мбо.

Хедвига разжала руки, и дубинки полетели на пол.

— Ужасно глупо, — с отвращением сказала она. — Теперь отпусти меня.

Южанин отрицательно помотал головой и обнял северянку еще крепче. Он держал ее и чувствовал, как из тела женщины постепенно уходит напряжение, как оно превращается из стальной пружины в живую плоть. Хедвига резко выдохнула, обмякла и прижалась к нему, обхватила руками.

— Кажется, я натворила непоправимое, — вздохнула она. — Эта история вывела меня из себя. Почему ты не сказал мне о перстне, Мбо?

— А почему ты не сказала мне?

Мужчина разжал объятия, но взял женщину за руку, увлек к кушетке, усадил и сел рядом, не выпуская ее руки. Пальцы их сплелись.

— Я не могла сказать, — сумрачно ответила дор Зеельмайн. — Это внутренние дела Севера.

— Так же и я, — проворчал Ун Бхе. — Но знаешь, это нельзя стерпеть — то, что дела Севера для тебя важнее меня!

— Ревнуешь? — прищурилась северянка. — А ведь у меня больше причин для ревности.

— Ну да! — возмутился южанин.

Хедвига вдруг засмеялась. Мбо посмотрел на нее недоуменно.

— Не могу поверить, что мы разломали одну лишь несчастную козетку, — сказала Хеди. — Или что это было, пуфик? Мне всегда казалось, что если уж мы начнем выяснять отношения, то разнесем все вокруг.

— Это потому, что мы поторопились, — серьезно сказал Мбо. — Стоило подождать часа три-четыре, и можно было пустить в ход магический арсенал…

— Магия, — упавшим голосом протянула Хеди.

— Перстень, — мрачно припомнил Мбо.

— И еще надо придумать, что сказать им всем, — Хедвига махнула в сторону двери. — Насчет моего здесь появления…

— Это мелочи. Есть вещи похуже, — жестко сказал Мбо. — Если похитители вставят камень в перстень, а я думаю, что они это сделают, то на время действия магии архипелаг будет отрезан от мира. Значит, если ты и я хотим известить своих императоров о пропаже артефакта, надо отправлять гонцов немедленно.

— О… — Хедвига потерла лоб. — Да. Это нужно сделать. Но…

— Но я не стану, — отрезал Мбо. — Я уже говорил, что эта история воняет. Слишком мало сведений, слишком много недоговорок. Я разберусь сам, без помощи Юга. Только я хотел бы знать… ты со мной, любимая? Не на стороне Юга, о нет, этого я не прошу. Но если встанет выбор между мной и Севером, кому ты отдашь себя?

Северянка прерывисто вздохнула, почти всхлипнула.

— Я тоже не отправлю гонца, — сказала она. — Император узнает обо всем, но пусть это будет позже. Сейчас я с тобой. Эту историю мы распутаем вместе. И не спрашивай пока, что будет потом. Хорошо?

— Пусть так.

Мбо Ун Бхе нежно поцеловал ее пальцы.

— До праздника еще несколько часов, а ты все равно уже здесь… — в голосе его прорезались бархатистые мурлыкающие нотки. — Что скажешь, Хеди?

— Скажу «да», любовь моя, — шепнула Хедвига, и губы их встретились.

* * *

Майзен шумно вздохнул, придирчиво осмотрел свой костюм и остался доволен. Красный сюртук с золотым кантом и такими же пуговицами, зеленые штаны, черная шляпа и расшитый золотой нитью шейный платок — скромно, однако в толпе он не останется незамеченным. Конечно, когда магия сплющит его тело и на целые сутки он станет маленькой мышкой, это не будет иметь значения. Но пока что сударь Майзен оставался рослым представительным мужчиной, и он желал демонстрировать достоинства своего истинного облика, так-то! Пыхтя и сопя, он приступил к одеванию. Костюм довершили высокие сапоги, трость и перчатки.

Однажды Майзен неосторожно спросил у заезжего мага-северянина, куда девается одежда при превращении. Маг оказался горьким пьяницей и одновременно большим знатоком данного вопроса. Он засел в «Королевском зверинце» на добрых две недели, методично опустошал винный погреб заведения и честно пытался просветить хозяина, излагая ему в застольной беседе принципы, следствия, постулаты, леммы и гипотезы. Однако уже через неделю Майзен понял, что сопьется раньше, чем поймет, и плюнул на это дело. Куда-то девается, и ладно.

Одевшись, он вышел в зал. Дрейка там не было. Недовольно бурча, Майзен поднялся на второй этаж и постучал в комнату компаньона. За дверью что-то зашуршало, потом мягко рухнуло, и наконец Дрейк отозвался слабым голосом:

— Иди без меня, Майз. Я что-то неважно себя чувствую.

— Ты — что?! — возмутился Майзен. — Брехня! Час назад ты чувствовал себя прекрасно. Ты мне врешь. А ну-ка, открой!

— Я не могу открыть, поскольку лежу, — возразил Дрейк. — Я наполовину оделся, и тут мне стало дурно.

— Так бы и сказал, — презрительно сплюнул Майзен. — Ты снова боишься летать!

— Нет! — запротестовал Дрейк. — То есть… Ничего подобного! Ты иди сам, а я появлюсь потом. Попозже. Вот сейчас полежу, мне станет лучше, и я…

— Слушай, я тебе компаньон, а не сердобольная девица! — рявкнул Майзен. — Не надо мне уши полоскать. В прошлый раз было то же самое. Ты боишься!

— Нет…

— Ты дракон, который боится летать, — презрительно сказал Майзен. — Каждый раз я тебя уговариваю. Знаешь, что? Мне надоело. Можешь оставаться тут — хотя учти, что дом развалится, когда ты превратишься. Сам будешь его строить заново. И сам будешь платить неустойку королю!

Дверь медленно открылась. Дрейк стоял на пороге — вопреки его утверждению, он был полностью одет, даже в шляпе. Его костюм был выдержан в серых и коричневых тонах.

— Какую неустойку? — озабоченно спросил он.

— У нас договор на три полета, — сообщил Майзен. — На открытии праздника, на закрытии и еще один раз по выбору королевских распорядителей. Видимо, сегодня вечером. Фигуры драконьего пилотажа и все такое. Может, ты и предпочел об этом забыть, но я-то помню! И не собираюсь расплачиваться за твой отказ.

— Извини, — грустно сказал Дрейк. — Я действительно боюсь. Глупо отрицать.

— Но у тебя же всегда получается! — возмутился Майзен. — Это же твоя вторая природа — летать! Твоя магическая сущность. Почему мне не страшно, скажи? Ведь я не приспособлен для полета ни в истинном облике, ни тем более в проклятом виде!

— Потому что ты храбрая мышь, — печально сказал Дрейк. — А я трусливый дракон.

— Значит, ты не идешь? — подытожил Майзен.

— Нет, — вздохнул Дрейк. — Хотя… Скажи, а много мы запросили за полеты?

— Кабачок нам столько не приносит и за полгода, — отрезал Майзен. — За эти деньги мы сможем перекрыть крышу. Давно пора это сделать. Впрочем, если мы не выступим, заведение придется отдать казне в уплату неустойки. Король и так взимает с нас совершенно условную плату, мы не можем вовсе уж садиться ему на шею! Но если ты останешься здесь, дом развалится, и даже продавать нам будет нечего.

— Ты меня шантажируешь, — бледно усмехнулся Дрейк. — Причем бездарно.

— Ничуть! — гордо сказал Майзен. — То есть да, разумеется, шантажирую — но талантливо.

— Его величество простит, если мы не будем участвовать в празднике, — упрямо сказал Дрейк.

— Простит, — согласился Майзен. — Но ты же не хочешь подвести нашего славного короля?

— Хм…

Дрейк задумчиво спускался по лестнице. Компаньон тихонечко закрыл дверь его комнаты и на цыпочках последовал за ним. Здоровяк Майзен на цыпочках выглядел комично, но смеяться было некому. На пороге заведения Дрейк остановился.

— Ты опять уговорил меня летать, — удивился он. — Как тебе это удалось?

— Я твой друг, — скромно сказал Майзен. — И потом, я в тебя верю. Когда-нибудь ты перестанешь бояться.

— Не раньше, чем проснутся спящие, — печально улыбнулся Дрейк.

* * *

День смены сезонов выдался яркий, солнечный. Хотя, разумеется, по-зимнему прохладный. В небе над архипелагом Ноорзвей развлекался с облаками — лепил воздушные замки и развеивал их, сотворил цепочку слонов, заставил их подняться на задние ноги и задрать хоботы, а затем погнал стадо на юг. Белые кучевые облака на синем небе смотрелись празднично.

Бросив слонов на произвол Семирукой, северный ветер обрушился вниз, потрепал разноцветные флаги на главной площади верхнего Бедельти, проверил на прочность деревянные подмостки — ничего оторвать не удалось. Ноорзвей огорченно свистнул и помчался хулиганить дальше. Он погладил против шерсти бухту Трех ветров, и маленькие волны вздыбились барашками. Шхуны в гавани закачались. Их голые мачты походили на рощу молодых сосен под ветром. Шальным порывом Ноорзвей сорвал несколько шляп с гуляющих на набережной и запустил их в воду, украсив залив цветными пятнышками.

Наконец ему повезло по-крупному — кто-то из владельцев кафе поторопился выставить на улицу столики и растянуть над ними полотняный тент в преддверии близкого лета. Навес еще не успели толком закрепить, и налетевший Ноорзвей вырвал его из рук людей и потащил по улице. Ругаясь, нерасторопные работники бежали следом, а ветер то дул сильнее, то затихал — и в тот момент, когда они уже почти догнали полотнище, Ноорзвей высвистел насмешливую песенку и унес его вверх. Разевая рты и придерживая шляпы, зеваки смотрели, как тент огромной бабочкой порхает над островом, складываясь и расправляясь, кружась словно в танце.

Зевающие жабы бездумно отсчитывали минуты до праздника.

Золотой остров в нетерпении ждал карнавала.

Глава 5

ПРАЗДНИК СМЕНЫ СЕЗОНОВ

На подмостках было тесно. Знатные гости плотно расселись на деревянных скамьях без спинок, небрежно обитых плюшем — никакой роскоши. Королевская ложа больше походила на ящик, и колени монарха упирались в переднюю стенку. Впрочем, теснота здесь ни в какое сравнение не шла с людским морем, колыхавшимся внизу. Орвель дор Тарсинг невесело подумал, что он, король архипелага Трех ветров, занимает на этом празднике самое удобное место и что он с удовольствием бы его кому-нибудь уступил. Но так уж заведено, каждой голове — своя шляпа. Или, как в его случае, корона.

Орвель коснулся пальцами диадемы с редчайшими лиловыми сапфирами и огромными дымчатыми топазами — изящной, но тяжелой короны Тарсингов — и повернул голову. Серебристо-седая прядь сверкнула в его длинных черных волосах. Король был одет в фиолетовую шелковую рубашку, которая ему очень шла. Над его костюмом, от расшитого драгоценностями плаща до элегантных бриджей, почтительно облегающих царственные бедра, полгода трудились дворцовые портные. Они бы огорчились, узнав, что король едва заметил, во что одет. На безымянном пальце правой руки Орвеля дор Тарсинга внушительно и тускло поблескивал перстень без камня.

Четверо, включая самого короля, знали, что это подделка. А еще об этом знал вор — или воры. Тот, кто похитил подлинный артефакт, тоже был здесь, на празднике. Он затерялся среди тысяч людей как зловредный невидимка. От него теперь зависело многое. А от Орвеля — еще меньше, чем обычно. Но ничего не ведающая толпа радостно глазела на молодого короля Трех ветров. И на знатную публику, заполняющую подмостки. И на танцоров, жонглеров, магов-фокусников, которым было отведено другое возвышение — пониже, но побольше. И друг на друга. Множество людей прибыло сюда с обоих континентов, чтобы увидеть карнавал, и они не намерены были упускать ни единой красочной подробности.

Персоной дня был, вне сомнения, королевский церемониймейстер Томто Бон, и уж он-то упивался каждой минутой своего выступления, расцветая под обращенными на него взглядами. Щупленький южанин в алых, бирюзовых, бледно-лимонных и насыщенно-травянистых шелках, меховой накидке и высоких сапогах из крокодильей кожи походил на искусственный цветок.

Томто Бон держал в поднятой руке золоченый хронометр, всем своим видом показывая, что вот-вот наступит урочный миг. Орвель перевел взгляд с увлеченного своей ролью южанина на толпу. Люди стояли на площади, заполняли близлежащие улицы, толпились на балконах выходящих на площади домов и высовывались из окон. Гостиница «Корона» располагалась прямо напротив подмостков. Орвель попытался рассмотреть, что происходит на ее балконах, но солнце светило ему прямо в лицо. Жаль, что не бывает диадем с козырьком от солнца.

Если он правильно понял характер Трины, ей должно было понравиться выбранное им место. А вот оказаться рядом с королем на подмостках она бы не захотела. Что ж, если все будет хорошо, Орвель увидится с ней после карнавала и спросит. Хотя… какое там хорошо! Тарсинг машинально потянулся к перстню, привычным движением повернул его влево-вправо… Перстень крутился как-то иначе, требовалось приложить усилие. Король понимал, что ему это лишь кажется — подделка в точности повторяла оригинал, за исключением магических свойств. Но воображение искало несуществующие отличия. Орвель незаметно вздохнул. Даже если все будет плохо, он увидится с Триной. А дальше он не загадывал.

Церемониймейстер бросил последний взгляд на хронометр, отдал его помощнику, шагнул вперед и ударил в помост своим посохом распорядителя, украшенным перьями.

— Добрые жители архипелага Трех ветров! — возгласил он звучным голосом. — Дорогие наши гости! Знайте, что зима на островах закончилась!

Зрители откликнулись воплями:

— Близится лето! Уррраа!!!

— И в ознаменование смены сезонов нас ждет карнавал! Магия! Веселье! Потрясающие чудеса и невероятные события! Сейчас… — Томто Бон понизил голос и сделал паузу, — вы увидите, как король архипелага Трех ветров, его величество Орвель дор Тарсинг вставит магический камень в магическую оправу и воссоединит перстень в магическом единстве!

Зрители завопили и захлопали в ладоши.

«И станете свидетелями тому, что ничего не произойдет», — со внезапным страхом подумал Орвель.

Храня бесстрастное и величественное выражение, он снял перстень. Затем взял правой рукой из поднесенной ему шкатулки голубой опал, имитирующий небесный обсидиан. Повертел в пальцах так, чтобы камень сверкнул синей искрой в солнечных лучах. И привычным, много раз повторенным движением вставил кабошон в пустующую оправу перстня. Пришлось нажать чуточку сильнее, потому что вместо магического притяжения сущностей камень в перстне должна была удерживать потайная пружинка.

Камень встал на место. Король Тарсинг поднял левую руку, держа перстень так, чтобы зрители его хорошенько рассмотрели. По толпе пронесся восхищенный вздох. Орвель понял, что затаил дыхание. Секунду, две, три ничего не происходило. А может быть, пауза длилась лишь долю секунды, но он успел почувствовать такой ужас и опустошение, на какие не мыслил себя способным. Затем неизвестный вор где-то вдали от внимания публики соединил подлинные оправу и камень. Орвель дор Тарсинг ощутил, как мерзко щекочет кожу пробивающаяся сквозь нее звериная шерсть, и впервые в своей взрослой жизни обрадовался этому чувству.

Магия пришла на архипелаг.

* * *

В момент превращения Дрейк всегда терял себя. Ему казалось, что это связано с резким изменением размеров. На то время, что было необходимо проклятию, чтобы нарастить громадное драконье тело, сознание человека гасло. Дрейк спрашивал других проклятых, меняющих облик. У них это происходило не так. А он всегда упускал само превращение и приходил в себя в уже завершенном драконьем теле. Наверное, это к лучшему.

Дрейк моргнул и переступил с лапы на лапу. Все вокруг казалось маленьким. Крошечные людишки. Кукольные домики. Невозможно было представить, что это он стал огромным — разум отказывался воспринимать этот факт и упрямо твердил, что уменьшилось окружающее. Даже вершина Шапки стала казаться ближе, и лишь небо над головой оставалось высоким и бескрайним.

Очень осторожно Дрейк вытянул правую переднюю лапу вперед. Маленький человечек шагнул к нему и посадил на чешуйчатый палец нечто невесомое и крошечное, чего глаза дракона не могли различить — и только человеческая память подсказывала, что должно произойти. Дрейк медленно поднес лапу к морде. Крошечный зверек скатился по твердому когтю, пробежал по щеке дракона, цепляясь собственными крохотными коготками за неровности чешуи, и устроился в уголке правого глаза. Внешняя складка драконьего века полностью скрыла его. Скосив глаз, Дрейк с трудом уловил движение.

Мышь. Соринка в глазу. Друг и компаньон, который будет сопровождать его в полете.

Дрейк посмотрел прямо перед собой. Человечки выстроились по обочинам, освободив путь. Для взлета дракону требовался разбег. На всем острове был единственный участок, достаточно ровный, широкий и прямой, — отрезок пути от ворот королевского дворца до развилки, откуда направо вела дорога к виллам знати, а налево уходил серпантин вниз, в Бедельти. Здесь Дрейк всегда и взлетал.

Память о полетах, обычно спрятанная в самом дальнем углу, подбросила картинки — вот он пролетает сквозь облако, вот пикирует к водной глади, вот кружит высоко над архипелагом, разглядывая внизу игрушечные островки… Дрейк нервно взмахнул хвостом. Правда заключалась в том, что он вовсе не боялся летать. Он любил небо. И страшился того, что однажды не захочет вернуться на землю. Покинет острова — клетку, куда он добровольно себя заточил, чтобы оставаться человеком, — и даст волю своей второй, магической природе. Примет драконий облик навсегда. Достаточно будет пары месяцев, и огромная звериная туша растворит в себе крошечный человеческий разум. Он видел, как это бывает. Человек исчезает, остается только дракон — счастливый в полете и совершенно безмозглый. Вот чего боялся Дрейк.

Сигнальщики замахали флажками. Дракон величаво склонил голову — понял, мол. Слова драконья глотка исторгать не умела, только рев. Дрейк рванулся вперед, постепенно набирая скорость. Он мчался прыжками, хвост мотался из стороны в сторону. Дракон мог бы показаться неуклюжим, даже смешным, если бы не выглядел грозным. В последнем прыжке он сильно оттолкнулся от земли задними лапами, распахнул крылья и по наклонной ушел вверх.

Восторг заполнил душу. Дрейк кувыркнулся в воздухе, рухнул коршуном вниз, пронесся на бреющем полете над дорогой и свечкой взмыл в небо. Крошечные людишки размахивали флажками и кричали. Дракон покачал крыльями и скользнул вдоль склона горы вниз, туда, где на центральной площади Бедельти пестрым муравьиным ковром мельтешила толпа. Он выписал петлю, еще одну, еще. Кувыркнулся через крыло, закрутился винтом. Воздух был послушен, как не бывают послушны иные стихии. Дрейк пролетел так низко над площадью, что расслышал тоненький писк голосов.

— Дракон! — надрывались люди. — Летит!

Дрейк двинулся вверх по широкой, пологой спирали.

— Привет! — свистнул Ноорзвей ему в ухо.

Дракон взревел, приветствуя ветер, и букашки внизу запрыгали от восторга.

Краем глаза Дрейк заметил шевеление в складке своего нижнего века. Мышь устраивалась поудобнее, чтобы смотреть на мир с высоты драконьего полета. В эти минуты Дрейк был счастлив. И Майзен тоже.

* * *

— А теперь, — возгласил Томто Бон, — событие, которого мы ждали целых полгода! К которому готовились! О котором мечтали! Судари и сударыни, я объявляю начало карнавала!

Звонко запели трубы, загремели литавры, слаженно грохнули и раскатились мелкой дробью барабаны. Настал звездный час всех тех, кто придумывал костюмы, шил платья, заказывал маски, расшивал плащи и мастерил заклятия. Парад открывала живая скульптура — шестеро мужчин катили повозку, в которой еще трое мужчин и две женщины аллегорически изображали магию. У центральной фигуры, одетой в развевающиеся ленточки, вокруг головы пылал магический костер. Сквозь языки пламени проступало нечеловечески вдохновенное лицо. Зрелище было красивое и жуткое, толпа дружно ахнула и завопила.

Орвель дор Тарсинг надел перстень на мизинец, в зверином облике это был единственный подходящий по размеру палец. Пока зрители были увлечены парадом, король с трудом выбрался из ложи, которая теперь стала ему еще теснее, и стал осторожно пробираться к спуску с подмостков. Он чувствовал себя большим и ужасно неуклюжим. Двухметровому зверю слишком легко кого-то толкнуть или что-нибудь сломать.

— Ваше величество! — тихо возмутился церемониймейстер. — Куда вы?

Щуплый маленький южанин в магическом поле ничуть не изменился, и теперь укоризненный взгляд Томто Бона упирался королю в живот, покрытый черной лохматой шерстью. Церемониймейстер не рисковал задирать голову, чтобы не свалился его затейливый головной убор.

— Дальше вы без меня, — буркнул Орвель.

Звериная глотка издавала хриплые низкие звуки, однако спасибо и на том. И чистое счастье, что он мог ходить на задних… хм… конечностях. А передними мог вполне сносно хватать и держать предметы. Так что нет причин считать их лапами. Ноги и руки, пусть и неловкие. Зато сильные! Хм…

Орвель обхватил церемониймейстера за плечи, аккуратно поднял и переставил на шаг в сторону. Томто Бон временно потерял дар речи, но быстро пришел в себя, потому что нужно было объявлять следующих участников парада. К этому моменту король уже спускался с подмостков.

Толпа зрителей расступилась и приняла его, сделала частью себя. Первые шаги он еще делал узнанным, провожаемым шепотком «Смотри, король!», но стоило протолкаться подальше от подмостков — и Орвель затерялся среди ряженых и изменивших облик заклятиями, среди островитян и приезжих, среди зевак в карнавальных костюмах и праздничной одежде.

Пересечь площадь поперек было невозможно — посредине показывали себя участники карнавального шествия. Гремела музыка. Публика свистела, рукоплескала, улюлюкала, отпускала замечания, приплясывала и толкалась. Орвель дор Тарсинг с трудом обошел площадь по кругу. Толпа здесь была особенно плотной, и даже огромный рост и звериная сила не всегда выручали.

Двери гостиницы «Корона» отсекли шум и суматоху. Орвель почувствовал себя гораздо лучше. Но сразу пришлось проститься с нечасто выпадающей ему роскошью быть неузнанным. Хозяин гостиницы поклонился посетителю:

— Ваше величество.

— Здравствуйте, Эмгро, — кивнул король. — Где моя гостья?

— Пятнадцатый номер, — снова поклонился хозяин. — Мальчик вас проводит.

Поднимаясь по лестнице, Орвель подавил желание пригладить шерсть, чтобы выглядеть получше. Как ни прихорашивайся, он останется зверем. Либо Трина разглядит его истинный облик внутри животной оболочки, либо… Нет, никаких «либо»! Она — разглядит, Орвель был в этом уверен… Почти. Вот только улыбаться ему в любом случае не стоит. Оскаленная пасть, полная желтых клыков, это не то, что он хотел бы продемонстрировать девушке, которая… которую…

Гостиничный мальчишка без спроса распахнул перед ним дверь.

Король, собиравшийся деликатно постучать, от неожиданности гулко ударил по притолоке кулачищем.

— Разрешите? — запоздало спросил он. — То есть извините. Я…

Трина стояла в проеме балконной двери. Стройный силуэт девушки, темный на светлом фоне, был как картинка в волшебном фонаре. У короля захватило дух.

— Я боялся, что вы ушли, — от растерянности ляпнул он.

Акулий клык!

Чтобы войти, Тарсингу пришлось пригнуться. Он захлопнул за собой дверь, сгорая от стыда. Что ж, по крайней мере, под шерстью не видно, что он залился краской.

— Я вас ждала. Отсюда и вправду прекрасно видно. Спасибо вам, Орвель.

Трина с улыбкой шагнула ему навстречу, протянула руку и коснулась его покрытого мехом запястья. Король почувствовал себя совершенно счастливым. В эту минуту он позабыл обо всем, даже о том, что на мизинце у него подделка, а не подлинный королевский перстень. И собственное проклятие сейчас не казалось королю таким уж важным. Он смотрел на Трину и не мог наглядеться.

* * *

Кати Зайн нежно поглядела на спящего младенца, потянулась было к нему, но передумала.

— Пора, — со вздохом сказала она. — Вы чувствуете? Как будто пальцы покалывает. Нет?

Брайзен-Фаулены дружно покачали головами.

— А я чувствую, — призналась Кати. — Это магия на меня так действует. Хоть я и не маг. Ну, разве что самую малость.

— Не волнуйтесь, мы позаботимся о малыше, — сказал Вальерд.

Молодая женщина кивнула.

— Я вам верю, — прошептала она. — Вы славные люди. Я постараюсь вернуться быстро. Если…

— Летите, — строго сказала Тильдинна. — Мы обо всем уже поговорили. Не беспокойтесь.

— Да, — вздохнула Кати.

Все трое выбрались из тесной, вонючей норы на свежий морской воздух. Дул Ноорзвей. Солнце с непривычки слепило глаза.

Кати отошла на несколько шагов, остановилась на ровной площадке. Женщина постояла, словно к чему-то прислушиваясь, и стала медленно поворачиваться вокруг себя. Она странновато, по-птичьи склонила голову набок и хлопала руками по бокам. Воздух вокруг нее помутнел и задрожал, контуры тела расплылись в мареве. Брайзен-Фаулены одновременно моргнули, словно смаргивая из глаз песчинку, и в следующий миг на месте женщины обнаружилась чайка. Большая серая птица перелетела на высокий камень и сверху глянула на людей черным неласковым глазом.

— Мы позаботимся о малыше, — повторил Вальерд. — Возвращайтесь поскорее.

С отчаянным хриплым криком чайка сорвалась с места. Вальерд и Тильдинна провожали ее взглядами, пока могли разглядеть.

…Расстояние между Тюремным и Золотым островом чайка способна преодолеть куда быстрее, чем люди на лодке. Особенно если птица машет крыльями изо всех сил и не присаживается отдохнуть на воду.

Матушка Зайн испекла пирог с капустой, сварила кизиловый компот — праздник, как-никак. Странно было у нее на душе, тревожно. За минувшие месяцы она уже привыкла к мысли, что дочь не вернется. Оттого ей было плохо и горько, но спокойно. Теперь же появившаяся надежда заставляла волноваться. Матушка Зайн в рассеянности выставила на стол три тарелки и три кружки. Охнула, убрала лишнее. Протерла глаза краем передника, подумала и выставила третью кружку и тарелку снова.

Папаша Зайн к обеду задерживался. Матушка поминутно выглядывала за порог. Разумом говорила себе, что ждет мужа, но сердцем знала, что это не так.

И все-таки хлопанье крыльев на крыльце застало ее врасплох. С замирающим сердцем она рванулась открыть дверь — и увидела Кати, без сил оседающую к ее ногам. Матушка Зайн подхватила дочку, втащила в комнату и заплакала от радости. Кати открыла глаза.

Вернувшийся домой папаша Зайн обнаружил жену и дочь заплаканными, а пирог наполовину съеденным.

— Счастье-то какое, отец, — всхлипнула матушка Зайн. — Мы с тобой теперь дед и бабка. Кати внука нам родила.

— Ага, — Зайн растерянно обнял дочку. — Ох, Кати, мы уже думали, больше тебя не увидим… Внук, говоришь? И где он?

— На Тюремном острове, отец. Мы должны привезти его домой сегодня же, — тихо, но твердо сказала Кати. — Твоя лодка на воде?

— Эээ, с лодкой тут такое дело…

Папаша Зайн почесал в затылке и отхлебнул компота. События происходили чуть быстрее, чем он успевал их понимать.

— Как бы тебе объяснить, дочка…

— Тогда я улетаю! — взвилась Кати. — Немедленно! Ты теперь знаешь, где мы. Приедешь за нами позже.

Внезапно она побледнела и опустилась на стул.

— Отец, воды! — вскрикнула матушка Зайн.

Перепуганный супруг как держал в руке кружку, так и вылил компот дочери на голову. Матушка Зайн метнулась в кухню, приложила Кати ко лбу мокрое полотенце, смахнула с волос ягоды кизила.

— Сдурел ты, старый? — напустилась она на мужа. — На себя б лучше вылил!

На лицо Кати постепенно возвращались краски, дыхание выровнялось.

— Я просто устала, — прошептала она. — Но мне надо лететь.

— Полежи сначала немного, — решительно распорядилась матушка Зайн. — Эй, отец, так что там с лодкой, я не поняла?

Папаша Зайн уже был на пороге.

— Сейчас посмотрю, мать, — пообещал он. — Ты не бойся, дочка. Все уладится.

* * *

Мабен выступал вслед за старым фокусником. Старик не был магом, Маб видел это еще на предварительном выступлении, когда решалось, кому позволят показать свое искусство с подмостков. Старик был просто очень хорошим фокусником, хотя от старости у него дрожали руки. Он поймал внимательный взгляд Маба и подмигнул мальчишке:

— Одно маленькое заклятие, и мои руки станут ловкими и сильными, как в молодости. Всего на пару часов, но мне хватит. Я получу свою долю аплодисментов, вот увидишь!

Сейчас старик оправдывал свои слова. Зрители хлопали и кричали от восторга. Фокусника не хотели отпускать, но, в последний раз раскланявшись, он спустился со сцены. Мабен увидел, что старик задыхается, жадно ловит воздух разинутым ртом и на его шее страшно набухли вены.

— Что с вами? — бросился к нему Маб. — Вам плохо? Я помогу!

— Нет, — старик отстранил его.

Он постепенно приходил в себя и дышал уже почти нормально. Только руки его снова сильно тряслись.

— Это после заклятия, — пояснил он. — Я плохо переношу магию, потому и перебрался на острова. Неважно, малыш, беги скорей наверх — твой выход!

Мабен взлетел по ступенькам, как по облаку, не чувствуя ног. Странно думать, что кому-то может быть плохо от магии. Он упивался ею, он купался в ощущении силы. Мальчишка показал публике деревянный брусок и едва вытерпел, пока зрители его хорошенько рассмотрят. Магическая формула вспыхнула в его уме и сама сорвалась с языка. Брусок в его руках обратился в яблоко. «Ты молодец! — вспомнил Маб. — У тебя все получится». Он превратил яблоко в хрустальный шар, не удержался и позволил шару всплыть над ладонями. Зрители бурно захлопали.

Старый фокусник переждал очередной приступ. Ему было очень больно. Старик подумал, что сегодня последний раз выходил на сцену. Без заклятия он не сможет выступать, потому что дрожат руки. А после заклятия ему так плохо, что следующий раз может его убить. Магия — обоюдоострое оружие.

Прежде чем уйти с площади, старик задержался посмотреть на мальчишку.

Мабен что-то шепнул, и хрустальный шар стал радужной рыбой-шаром, ощетинился колючками, захлопал глазами, шевельнул хвостом…

— Удачи тебе, малыш, — прошептал старый фокусник.

Маб гордо улыбнулся публике.

* * *

Начальник тюрьмы переводил немигающий взгляд с одного заключенного на другого. Тот, на ком останавливался начальственный взор, чувствовал себя так, словно ему по лицу возят пучком крапивы. Не смертельно, но очень уж неприятно. Главный тюремщик был слабеньким магом, куда слабее, чем любой из тех, кто стоял сейчас перед ним, но этот единственный прием он освоил в совершенстве. Ссыльные старались не ежиться слишком явно, а в мыслях проклинали начальника тюрьмы.

Если бы их проклятия имели силу, сударь Кааренбейм явил бы собой занимательное зрелище, хоть и недолго. Ему пришлось бы одновременно загореться, задохнуться, замерзнуть насмерть, утонуть, повеситься, стать собакой и совершить еще несколько крайне неприятных, местами неприличных и полностью несовместимых с жизнью превращений. В общем, если бы ножные и ручные кандалы, блокирующие магические способности заключенных, вдруг перестали работать, на месте начальника тюрьмы посреди тюремного двора возник бы локальный катаклизм немалой силы.

Но кандалы действовали. Никто из выстроенных в шеренгу магов не мог совершить ничего. И это была истинная пытка, по сравнению с которой издевательские штучки сударя тюремщика переставали иметь значение.

Полугодовое отсутствие магии воспринималось как удушье, как жажда, как дикий голод. Теперь же ссыльные маги находились в положении голодного, которого дразнят едой — вот она, магия, повсюду, но им недоступна. Близость и недоступность магической стихии опасно раскачивали рассудок. Во время каждого праздника смены сезонов на Тюремном острове обычно один-два заключенных сходили с ума. А на дни после праздника в тюрьме приходился пик самоубийств. Но праздник еще нужно было пережить. Несмотря на кандалы, ссыльные были опасны, как опасен любой доведенный до крайности человек.

Начальник тюрьмы был человеком душевно неприятным, но вовсе не извергом. Сударь Кааренбейм не издевался над заключенными попусту и сейчас обжигал и хлестал их взглядом не для собственного удовольствия, а для служебной пользы. Ему нужно было выбить из магов безумные надежды и вбить страх и отчаяние, чтобы сутки проклятого карнавала прошли на Тюремном острове без неприятностей. Всего сутки магии. Но по накалу страстей два дня праздника обычно равнялись всему предшествующему полугодию.

Чутье с самого утра нашептывало Кааренбейму, что в этот раз все будет еще хуже. Оттого начальник тюрьмы был злющий, как бритая лиса на муравейнике.

— Судари маги, — презрительно процедил главный тюремщик.

Слово «маги» в его исполнении звучало насмешкой. Впрочем, слово «судари» — тоже.

— Магия вам недоступна. Вы должны это знать. Именно знать и понимать всеми потрохами, а не просто помнить. Есть среди вас кто-то, кто мне не верит? Кто хочет лично в этом убедиться?

Заключенные угрюмо молчали.

— Попробуйте добраться до меня. Хоть так, хоть магией. Ну, кто? Ты?

Начальник тюрьмы остановил взгляд на бледнокожем северянине, всего месяц как на островах. В точке, куда он смотрел, кожа ссыльного мага стала краснеть, еще чуть-чуть — и будет ожог. Северянин упорно смотрел перед собой. Кааренбейм презрительно усмехнулся.

— Может, ты?

Он хлестнул взглядом соседнего заключенного в шеренге, затем следующего. Краем глаза он заметил движение на левом крае. Высокий, жилистый южанин на днях лишился напарника и волочил свою гирю в одиночку. Видимо, он решил, что это дает ему шанс. Отлично. Сейчас, сейчас глупец бросится…

Южанин рванулся к тюремщику со спины. На середине броска он выкрикнул заклятие. Замысел был неплох — превратить собственные руки в живые плети колючей проволоки, захлестнуть ненавистного врага за шею, обвить и дернуть. Но в тот самый миг, когда южанин исторг магический импульс, сработала защита. Заклинание распалось на бессмысленные звуки, а вся его суммарная сила обратилась на произнесшего мага. Ножные кандалы и наручники притянулись друг к другу, и заключенный рухнул на утоптанную землю тюремного двора воющим от боли клубком.

Начальник тюрьмы даже не повернул головы.

— Кто-нибудь еще хочет убедиться? — брезгливо спросил он. — Нет?

Южанин стонал и дергался. Сударь Кааренбейм подошел и остановился в шаге от скрюченного тела, сложившегося пополам — лицом в колени.

— Не шевелитесь, сударь, — посоветовал он. — Через некоторое время заряд ослабнет, и вы сможете отнять руки от ног. И если не повторите попыток практиковать магию, не повторится и экзекуция. Все поняли?

По шеренге ссыльных пронесся тяжелый вздох.

— Я хочу получить ответ, — нахмурился главный тюремщик. — Итак…

— Сударь начальник! Сударь начальник! Срочно! Важно! Немедленно!

Кто-то бежал от главного здания тюрьмы, вопя во всю глотку. Кааренбейм недовольно прищурился.

— Закончите процедуру, — бросил он помощнику и направился к зданию.

Младший надзиратель с выпученными глазами и разинутым ртом чуть не налетел на него:

— Сударь начальник! Там… Там такое!

— У тебя отменно глупый вид, — заметил начальник тюрьмы. — Что случилось? Либо ты способен доложить толково и кратко, либо тебе здесь не место. Ну?

Младший надзиратель икнул и стал навытяжку.

— Старый змей вернулся, — выдохнул он. — Там он, в камере. Он…

Не дослушав, Кааренбейм быстрым шагом, почти бегом бросился в корпус.

О да, на это стоило посмотреть. Опальный колдун, великий маг лежал на койке в углу своей камеры, завязанный узлом.

Только что во дворе один из ссыльных продемонстрировал, что бывает, если в заклятые кандалы пустить импульс средней силы. Теперь начальник тюрьмы наблюдал, что происходит с магом, закоротившим кандалы очень, очень сильным импульсом. Он видел это впервые и даже пожалел, что не может показать Бенгу всем заключенным. Вряд ли после такого зрелища кто-то из них и через десять лет решится применить магию, будучи закованным.

Ножные и ручные кандалы Бенги слиплись, но тело при этом не сложило лицом к ногам, а выгнуло дугой в обратную сторону. Руки старика были заведены за голову, ноги задраны назад, запястья прижаты к щиколоткам. Его мышцы попеременно вздрагивали от судорог, тело сотрясала дрожь. Воздух вокруг помутнел, как бывает от сильной магии, и в мареве проскакивали фиолетовые искры. Лицо старика было искажено гримасой боли, глаза закрыты, из перекошенного рта вырывались короткие хриплые стоны. Кааренбейм снял фуражку и погладил вспотевшую лысину.

— Может, его лучше расковать? Не то старик загнется.

Помощник начальника тюрьмы, отправив заключенных по камерам, присоединился к начальству в камере Бенги. Сударь Кааренбейм обернулся, посмотрел на подчиненного неодобрительно, качнул головой:

— Ни в коем случае. Очень может быть, что ради этого все и затеяно.

— А! — потрясенно выдохнул помощник.

— Вы же видите, он продолжает заклинать, — сказал Кааренбейм. — Иначе бы уже отпустило. Если старик умрет, нашей вины нет. Если же он сбежит…

— Я вас понял, — торопливо сказал помощник.

— Этот человек знает устройство кандалов лучше нас с вами, — задумчиво сказал начальник тюрьмы. — Вы знаете, что он участвовал в последнем их усовершенствовании?

— Нет, — пробормотал помощник, косясь на фигуру, скрюченную в нелепой и страшной позе.

— Чего же он добивается?.. — пробормотал Кааренбейм. — И почему он вообще здесь?! И как это он…

Тюремщик шагнул к койке. На полдороге он встретил сопротивление. Невидимая стена мягко прогибалась, пружинила, но не пускала вперед. Фиолетовых искр в туманном облаке вокруг Бенги прибавилось.

— Так, — резко сказал начальник тюрьмы, развернулся и вышел из камеры. — Усилить охрану, — распорядился он. — Двое пусть дежурят под дверью, в камеру не входить, об изменениях докладывать. Это отделение освободить от заключенных. Переведите их на третий этаж, где стены с грибком. Переживут. Здесь на входе в отделение поставьте щит, и пусть дежурят еще шестеро. Выполнять!

* * *

Руде Хунд взглянул на кандалы, грудой железных обломков лежащие на полу. По ним пробегали мелкие ядовитые огоньки. Успел! Все-таки успел. Он подул на волдыри, вздувшиеся на ладонях, и усмехнулся. Прищелкнул пальцами, прохладный ветерок овеял его измученные руки и исчез, оставив после себя аромат мяты. Волдыри пропали.

Молодой маг выпрямился во весь рост и потянулся, едва не стукнувшись макушкой о низкий потолок. Собственно, в подвале ему больше делать нечего. Да и на острове тоже, пожалуй. Надо переговорить со старым змеем… Кстати, куда он вообще делся? Только что был здесь. Старик закончил пилить свои кандалы ненамного раньше Хунда, а поскольку времени оставалось мало, северянин сосредоточился на работе и упустил из виду старика. Что ж, неплохо бы его разыскать и…

Свистнула в воздухе веревка. За ней другая, третья. В мгновение ока Хунд оказался спеленутым. Подсечка — и вот он трепыхается на полу. Несколько темных фигур выступили из углов. Молодой маг ощерился. Монахи решили с ним поиграть? Сейчас они поймут, кто сильней… Он выдохнул короткое убийственное заклятие.

— Нет, — спокойно сказал низкорослый монах.

Заклятие не подействовало.

…Тюляки вчера все-таки поужинали, ночью отдохнули, сегодня позавтракали, и то, что лодкой снова управляет посторонний, их не испугало. К тому же этот человек был не самый бестолковый. Он шлепнул вожака по шее, задавая направление, и тот чуть было не затявкал от радости. Домой, домой!

Бенга, нахохлившись, сидел на скамеечке и против обыкновения напоминал не змея и не деревянную статую, а чучело птицы — дряхлое, облезлое, побитое молью. Старый маг чувствовал себя прескверно. У него ломило все кости, ныли мышцы, чесалась кожа.

Морские собаки бодро тянули лодку на Золотой остров, вмешательства не требовалось, и Бенга погрузился в свои думы. Он даже прикрыл воспаленные глаза, чтобы их не слепили солнечные блики от волн. Возможно, стоило взять щенка-северянина с собой, но Бенга предпочел не рисковать. Пользы от молодого мага — на медный грош, а навредить он мог бы. Не лично Бенге, нет, они ведь связаны клятвой боевых побратимов. При мысли о мальчишке южанин ощутил, как отложенное заклятие набирает силу. Но в нынешних запутанных раскладах старый змей предпочитал иметь под рукой надежных людей, а случайный напарник пусть побудет у монахов. Если кого-то вообще можно считать надежным…

Южанин вздохнул и поерзал на скамеечке — у него затекла поясница. Пожалуй, было нечестно расплатиться с монахами за гостеприимство своим спутником. Но щенку давно пора усвоить, что доверять можно лишь себе. Пусть нежданный побратим скажет спасибо за очередной урок.

* * *

Среди придворных и знати на подмостках, которые раньше времени покинул король, главного королевского почтальона Йемителми не было вообще. Обычно на праздниках он держался поближе к монарху, но кража перстня изменила порядок. Охранять Орвеля остались рядовые почтальоны. Йемителми был занят перстнем и только перстнем.

Южанин осмотрел место происшествия трижды. Первый раз бегло, сразу после пропажи. Второй раз подробно и тщательно, когда король и военачальники Юга и Севера покинули кабинет после разговора. И наконец, третий осмотр королевский почтальон совершил уже после того, как острова накрыло магическое поле, и на этот раз он работал не один, а вместе с двумя магами.

Йемителми не рассчитывал на то, что магическое исследование даст четкий след, но хоть какой-то намек, косвенное указание, зацепка должны были нарисоваться. Так и вышло.

Маги-ищейки, или в просторечии нюхачи, и впрямь обладали огромными носами. У одного из них, северянина, нос был с горбинкой и нависал над тонкими губами и невзрачным подбородком, как мощный птичий клюв. У второго, южанина, плоский и широкий нос с вывернутыми ноздрями разъехался на половину лица, придавая облику владельца что-то жабье.

— Чую, — затрепетал ноздрями горбоносый. — Здесь.

Он уверенно подошел к окну, принюхался посильнее и ткнул пальцем в форточку.

— Поверху влезли, — утвердительно клюнул воздух он.

Плосконосый закрыл глаза, замер посреди кабинета.

— Это проклятие, — пробормотал он. — Так пахнут проклятые. Если вы отойдете в сторонку, сударь… уж вы простите, но от вас тоже разит.

Йемителми молча отодвинулся к двери.

— Да, так оно и есть, — довольно улыбнулся нюхач. — Сильное проклятие. В окно влез проклятый.

Королевский почтальон мысленно вычеркнул из списка подозреваемых треть населения архипелага и почти всех приезжих. Что ж, это сократило список практически вдвое. Конечно, он оставался слишком длинным, но расследование пока в самом начале.

Увы, кроме этих двух зацепок, ничего больше не нашлось. Неизвестно, сколько человек действовали, — возможно, всего один. Самым неясным было, как воры вычислили момент. У Йемителми было две противоположных версии — постоянное наблюдение или неимоверная везучесть, — и обе ему одинаково не нравились.

Разумеется, нюхачам не сказали, что именно пропало. «Ценный артефакт», никаких подробностей. Никому не могло прийти в голову, что речь идет о королевском перстне, ведь король вставил камень в оправу на глазах у всего Бедельти и толпы гостей архипелага. Ищейки вынюхали тайник, проследили остаточную эманацию артефакта от стола к окну, сквозь форточку — а на открытом воздухе след прервался. Без особой надежды Йемителми спросил, не смогут ли нюхачи найти артефакт по его магическому запаху. Южанин твердо сказал, что нет. Северянин с сомнением предположил, что если бы он оказался не далее чем в двух шагах от предмета, то, возможно… Вероятность этого события была слишком мала, чтобы всерьез на него рассчитывать. К тому же Йемителми сообразил, что в собранном виде артефакт может иметь иную ауру и другой магический запах, чем в разобранном. Он взял с ищеек стандартную клятву молчания, выразил им благодарность золотом и отпустил.

Для порядка Йемителми еще раз выслушал краткий рассказ королевского секретаря о том, что за пару минут отсутствия Орвеля никто в дверь его кабинета не входил. Показания Эсселя с медальоном истины на шее ничуть не отличались от его же слов без оного.

Затем главный почтальон собрал своих подчиненных. Здесь разговор был сразу начат с клятвы молчания, причем третьей степени, что означало смерть при попытке разглашения. Дюжине почтальонов была доверена государственная тайна похищения перстня. Йемителми сотрудников подбирал лично, глупых или ненадежных среди них не было, и в том, что они безупречно выполнят свою задачу, южанин не сомневался. Задача, правда, была расплывчатой — раствориться в толпе, смотреть и слушать, искать намеки на все необычное. Йемителми не забывал о двух заговорах, северном и южном. Почтальоны обвешались амулетами из богатого арсенала и отбыли выполнять приказ.

Главный королевский почтальон взглянул в окно, а затем, не поверив своим глазам, на хронометр. Ему казалось, что с утра прошла длинная утомительная вечность, а на самом деле день едва начинал клониться к вечеру. Это хорошо. Потому что нужно еще многое успеть. А на сегодняшний вечер у него было намечено очень важное дело. Настолько важное, что даже исчезновение перстня не могло его отменить.

* * *

Хедвига дор Зеельмайн чувствовала себя странно. Привыкшая все анализировать, докапываться до мелочей, держать в полном порядке тончайшие движения собственной души, она не могла подобрать своему нынешнему состоянию ни определений, ни хотя бы аналогий. «Странно, — повторяла она себе. — Все это очень странно». Мысли были смятенными, слова не значили ничего, события несли ее в потоке, как лодку без весел.

С того момента, как она, позабыв обо всем, ворвалась в апартаменты Мбо Ун Бхе, что-то переменилось. Не во внешнем мире, нет — внутри нее. Можно создать убедительную ложь, можно вернуться в прежний порядок жизни, но она сама стала другой, и этого нельзя отменить. Ситуация с перстнем была опасной и непредсказуемой, следовало искать и как можно быстрее найти заговорщиков, нужно было мыслить государственными категориями и принимать верные решения. А блистательная дор Зеельмайн чувствовала себя не призванным в строй магом, а… женщиной.

Окружающий Хедвигу хаос карнавала как нельзя лучше отражал тот сумбур, что творился у нее внутри.

Когда Тарсинг вставил поддельный камень в поддельный перстень и неизвестный вор проделал то же самое с подлинником, Хедвига дор Зеельмайн не сдержала вздоха облегчения. Магическое поле накрыло острова, и значит, ей, по крайней мере, не придется драться с врагом безоружной. Без магии она казалась себе не просто безоружной, а слепой, глухой, полумертвой. Теперь к ней вернулись силы.

Первым делом она попыталась нащупать перстень в магическом пространстве, но артефакт был неразличим. Что ж, странно было бы, если б похитители не озаботились защитой, однако попробовать стоило. Дор Зеельмайн не сомневалась, что Ун Бхе тоже предпринял попытку, и, надо полагать, преуспел не больше ее.

Гетцельшойзе! Дела обстоят прескверно, честно сказала себе Хедвига. И что теперь? Броситься в бой, конечно же. Победить или погибнуть. Но перед этим позволить себе маленькую передышку.

Она ушла с подмостков практически вслед за королем. Взмахом руки пресекла попытки свиты увязаться за ней. Два шага в сторону, в толпу, и вот уже к ближайшей улочке протискивается не надменная северянка, светловолосая и белокожая, а знойная южанка — черные волосы разметались по смуглым плечам, алые губы распустились хищным цветком, чуть раскосые глаза темны и огромны. Путь красавицы был отмечен восторженными восклицаниями и нескромными комплиментами. За каких-нибудь три десятка шагов она получила две клятвы в вечной любви, пять предложений провести вместе ночь, два — выпить пива, одно — протанцевать до утра. К последнему прилагалась красная роза. На предложения южная красотка ответила ослепительной улыбкой и отрицательным жестом, розу воткнула в волосы и скрылась в переулке.

В квартале от площади Мбо догнал ее. Тигр Юга остался тигром, но превратился почти в альбиноса. Снежные волосы, прозрачные глаза, северная бледность — и смертоносная грация крупного хищника, от которой у Хедвиги забилось сердце. Карнавальный сын Севера схватил за руку карнавальную дочь Юга, развернул к себе, и любовники слились в поцелуе. Прямо посреди улицы. Сегодня — можно. Кто-то из зевак захлопал. Краткий миг вседозволенности, ради которого жители обоих континентов стремятся на острова. Карнавал отпускает грехи… на время карнавала. Веселитесь, маски, каждый миг праздника на счету!

Задыхаясь и смеясь, Хеди отстранилась.

— Пойдем, — попросила она. — Погуляем по городу, как обычные люди. Выпьем дешевого вина в кабачке. Потанцуем под флейту и тамбурин. Ты купишь мне простенькую коралловую подвеску на память.

— Если хочешь, любовь моя, — серьезно сказал Мбо.

И они сделали все это и еще многое. Для начала они выбрали в лавке две полумаски, красную атласную и синюю бархатную. Скрыть под масками из ткани магические личины — это была отличная шутка, понятная им обоим и больше никому. Затем они выпили кислого красного вина, которое наливали из бочки прямо на улице. Тут же и танцевали. Музыканты были пьяны — виола фальшивила, губная гармоника давала петуха, барабан пытался упасть. Мбо закружил Хедвигу в танце, подхватил на руки и продолжал танцевать с ней на руках. Публика им хлопала, они сбежали. Спустились вниз, в гавань, выпили в провонявшем рыбой кабачке слишком крепкого пива и заели отличной копченой салакой. В другом кабачке, поприличнее, видели капитана Кранджа с компанией, а как-то на улице столкнулись нос к носу с королем Тарсингом в зверином обличье. Король не сводил глаз со своей спутницы, а девушка улыбалась ему милой, мягкой улыбкой. Мбо и Хеди переглянулись и поняли друг друга без слов.

Не только они в этот день затерялись вдвоем.

* * *

Папаша Зайн спускался по крутой тропке и разговаривал сам с собой.

— Вишь ты, не обманула гостья-то, — говорил он и растерянно улыбался. — Вернулась дочка. И внучонка нам обещала. То есть уже родила. Хозяйка-то моя как обрадовалась. А я что? И я обрадовался, само собой. Это же дочка наша, наша Кати. Вернулась. То есть еще не совсем вернулась. За малышом надо съездить. Ах я, дурак, не вовремя лодку отдал.

Зайн замолчал, потому что спуск стал еще круче. Папаша сосредоточенно сопел и глядел под ноги. Из-под башмаков его катились камешки. Тропинка перешла в ступени, грубо вырезанные в земле. Кряхтя, папаша Зайн развернулся и стал спускаться спиной вперед, держась за поручень. Наконец он оказался в бухточке, где обычно держал лодку.

— Не вовремя я, дурак… — повторил он и повернулся лицом к морю.

Тюляки приветствовали хозяина веселым тявканьем.

— Так вот же она, лодка! — воскликнул Зайн.

Обратно наверх он поспешал как только мог, с оглядкой на колотье в боку и одышку. Несколько мыслей грели папашу Зайна. Во-первых, жена не станет его ругать, что отдал лодку, потому что лодка на месте. Во-вторых, сейчас они с Кати съездят за внучонком, к ночи будут дома. И в-третьих, завтра северяне, с которыми был уговор, заплатят ему остаток денег.

Если бы Зайн мог спросить у морских собак из упряжки, где они побывали, он бы не рассчитывал на деньги северян. Но тюляки были звери глупые и бессловесные. И хорошо. Хозяину лучше было не знать об их приключениях.

* * *

Весь этот невозможно длинный день настроение Орвеля дор Тарсинга, словно на качелях, то взлетало под самое небо, то падало в глубокую пропасть. Исчезновение королевской реликвии, самого важного артефакта островов, ввергало его в мрачное отчаяние, однако стоило королю переключить внимание на Трину, и он забывал обо всем, кроме ее внимательных карих глаз, шелка ее волос и ямочек на щеках, возникающих, когда ее губы цвета спелой малины расцветали в улыбке.

«Я влюблен», — неожиданно здраво сказал себе Орвель, когда они с Триной ели мороженое под полосатой маркизой уличного кафе.

Еще сегодня утром, пожалуй, король извел бы себя мыслью о том, как глупо должен выглядеть двухметрового роста зверь, кушающий мороженое ложечкой из вазочки. Собственно, он и не стал бы делать ничего подобного. Но сейчас ему было наплевать, как он выглядит в глазах кого угодно — за исключением Трины. А в ее взгляде читались интерес, симпатия, радость, но никак не насмешка.

«Я ее люблю», — сформулировал король еще точнее, когда они, держась за руки, стояли в толпе и смотрели выступление уличных магов, танцоров и фокусников, работающих с огнем.

Девушка хлопала особо удачным трюкам и ахала от восторга.

— Мне никогда еще не было так весело! — призналась она.

И Орвель искренне откликнулся:

— Мне тоже.

Они наняли удобную одноконную повозку и отправились кататься по всему Золотому острову, куда только ведут дороги. Вдалеке от шумных праздничных толп Трина стала вдруг задумчивой и серьезной, и у короля защемило сердце:

«Любит ли она меня?»

Тарсинг покрепче сжал ладонь девушки, но она не собиралась отнимать руку. Гнедая лошадка вела себя спокойно, пока Орвель сидел в двуколке, но стоило пассажирам выйти, чтобы полюбоваться видом и размять ноги, как она начала вздрагивать и пугливо коситься на лохматого двуногого зверя. Надо полагать, в зверином обличье у короля менялся запах. Его собственные лошади привыкли, а бедняжка гнедая столкнулась с таким впервые.

— Вас не удручает мой… моя внешность? — стеснительно спросил король.

— Я вижу ваш истинный облик, — улыбнулась Трина.

Орвель невольно улыбнулся ей в ответ. Похоже, за сегодня он улыбался больше, чем за предыдущие восемь лет — с тех пор, как стал королем. Однако ответ девушки его слегка озадачил. Что она подразумевала? Были ее слова лишь фигурой речи, вежливой формулировкой — или она способна к магии и в буквальном смысле прозревает в нем человека под звериной шкурой? Деликатность не позволила Тарсингу задать прямой вопрос. И вообще он по-прежнему мало знал о девушке, которую… которая…

«Я хочу на ней жениться!» — понял Орвель и даже вздрогнул от пронзительной ясности этой мысли.

Наконец-то на двадцать седьмом году жизни король дор Тарсинг встретил ту, кого был бы счастлив назвать своей королевой.

— Вас что-то укусило? — Трина по-своему истолковала его резкое движение.

— Нет, озарило, — засмеялся Орвель. — Извините мою неловкость. Я хотел бы пригласить вас…

Но девушка перебила его:

— Мы довольно развлекались сегодня, сударь. Я должна кое-что сделать. Могу я попросить вас проводить меня?

— О, конечно, — пробормотал король.

Его снова одолели сомнения. Трина добра; не принимает ли он ее сочувствие и жалость к нему за интерес и симпатию? Что ж если он решил сделать ей предложение, не обязательно говорить об этом немедленно. Можно подождать… хотя бы до завтра.

Они отпустили двуколку на окраине Бедельти. Дальше вела узкая дорожка, которая быстро превратилась в тропинку. Здесь жили бедняки. Король терялся в догадках, куда и зачем его ведет Трина, пока они не оказались перед неказистым домишкой, дальше которого жилых строений уже не было. Орвель однажды бывал в этом доме и помнил, кто здесь живет. Знает ли Трина, куда они пришли? Девушка выглядела уверенной, выбирая дорогу, но ведь она не островитянка, могла и ошибиться.

На пороге хижины король задержал девушку:

— Трина… Сударыня, вам лучше этого не видеть. Слишком тяжелое зрелище.

Глаза Трины сердито сверкнули:

— Я знаю, куда иду, Орвель. Я нужна здесь. Если хотите помочь, пойдемте вместе.

Король молча переступил порог.

Бесполезно повторять, что проклятия бывают разными, пока не увидишь сам, воочию. Когда Орвель дор Тарсинг стал регентом при дважды проклятом короле Инвойде, ему пришлось посмотреть на весь спектр несчастных, спасающихся на архипелаге Трех ветров от злой магии. Тогда он и побывал в этой хижине, хозяйку которой звали, кажется… да, точно, бедняжку звали Агнельдой.

В магическом поле Агнельда умирала от удушья. Умирала, но не могла умереть.

Женщина задыхалась, хрипела, глаза ее вылезали из орбит, она бессмысленно хваталась пальцами за горло, испускала последний вздох… и все начиналось сначала. Каждый миг действия магии был для нее пыткой. Праздник смены сезонов — сутки истязаний. И через полгода — снова. Но полгода она жила нормальной жизнью, тогда как на континенте Агнельда, вероятно, уже сошла бы с ума или покончила с собой. Быть может, великие маги могли бы создать амулеты, облегчающие ее страдания… за очень большие деньги, которых у женщины не было. И то маловероятно. Ее проклятие было сильным. Жизнь на архипелаге стала для Агнельды спасением, как и для многих проклятых.

Трина подошла к кровати, на которой хрипела несчастная, и взяла ее руку.

— Потерпите, — сказала она с искренним сочувствием. — Это чудовищно больно, но боль пройдет. Она пройдет.

Орвель засомневался было, подходить ли ему ближе. Не напугает ли бедную Агнельду огромный зверь? Затем Тарсинг подумал, что нет, не напугает. Она поймет, что пришел собрат по несчастью. Ссутулившись, чтобы не задевать потолок, король пересек комнату и склонился над постелью умирающей.

— Держитесь, Агнельда, — сказал он, по возможности смягчив свой грубый звериный голос.

К его изумлению, женщина улыбнулась. Гримаса выглядела жутко, но это, несомненно, была улыбка. Агнельда даже сумела выкашлять что-то вроде «да».

Трина выпрямилась.

— Можем идти, — шепнула она.

После визита к Агнельде они, не сговариваясь, повернули вниз, к гавани, и некоторое время шли молча. Незаданные вопросы и все те слова, которые Орвель хотел сказать Трине, клубились у него в голове бестолковым облаком, и непонятно было, что же из этого произнести вслух.

— Трина, — наконец решился он, — не покидайте меня, пожалуйста. Никогда не покидайте меня!

— Хорошо, — улыбнулась девушка.

Набережная была заполнена народом. Хотя гуляющих было много, король с неудовольствием обнаружил, что его узнают. Здесь в ожидании вечернего представления на воде собрались зеваки, падкие на зрелища. Раз уж его хрупкое инкогнито рассыпалось, Орвель воспользовался королевской привилегией и занял самое удобное место — на обзорной площадке с балюстрадой, где лишь позавчера он беседовал с Гайсом Гебертом в ожидании прибытия «Гордости Севера».

Сегодня было гораздо теплее, чем тогда. Не по-летнему жарко, а просто тепло. Не дул пронизывающий Ноорзвей, и лиловая вода в заливе казалась отлитой из стекла. Шхуны застыли, словно вплавившись в нее навсегда. Солнце давно ушло за спину Золотого острова и теперь где-то там, далеко на западе, закатывалось за горизонт. Скалы Рысь и Волк превратились в темные силуэты, лишь далеко вверху зубцы Короны еще горели золотом, но постепенно погасли и они. Чернильные сумерки потекли с востока, и в этот миг ожил корабль, неподвижной громадой стоявший у дальнего причала.

Не нарушая безупречной глади вод, огромный трехмачтовый фрегат призраком скользнул на середину залива и замер. На самой верхушке его грот-мачты появился слабенький огонек. Он вспыхивал и гас, разгораясь все сильнее, и в миг очередной вспышки взорвался, рассыпался искрами. Такие же огоньки замерцали на клотиках фока и бизани, перепорхнули на такелаж и рангоут, обозначили контур судна. Когда мачты засияли голубоватым пламенем, стало заметно, как истрепаны паруса. Призрачный корабль плавно двинулся к берегу, и толпа дружно ахнула, однако на полпути фрегат выполнил изящный разворот. Дырявые паруса наполнились ветром при полном штиле — они ловили не ветер, а магию.

— Иногда мне хочется уплыть с капитаном Атеном, — пробормотал Орвель, скорее себе самому, но Трина услышала.

— Я знаю, — просто сказала она.

* * *

Йемителми не стал маскироваться. Он попросту накинул капюшон плаща. Взятые им из служебного арсенала амулеты добавляли неприметности. Всякий, кому королевский почтальон нынче попался бы на глаза, скользнул бы по нему равнодушным взглядом и тотчас позабыл. Однако Йемителми выбрал такую дорогу, что никто ему и не встретился. Да и время способствовало. Поздний вечер превратился в раннюю ночь. На восточной стороне острова шумел, манил огнями, праздновал хмельной и веселый Бедельти. Здесь, на западной, было темно и безлюдно.

Спустившись без фонаря по рискованно крутой тропинке, Йеми оказался над обрывом. Он быстро разделся. Снял и все амулеты — кроме того, который хранил его от холода. Прислушался. И, сильно оттолкнувшись, прыгнул со скалы в море.

Здесь было глубоко. Королевский почтальон вынырнул, выровнял дыхание и поплыл вдоль каменной стенки, касаясь ее левой рукой. Вскоре рука встретила пустоту. Грот. Если бы не амулет, здесь свело бы ноги — из глубины камня вытекал ледяной ручей. Йемителми заплыл в грот. Дно постепенно поднималось. Он уже задевал коленями каменное ложе, но продолжал плыть — здесь все равно не хватало места подняться в полный рост. Было совершенно темно. Слабые шлепки ладоней по воде отдавались гулким эхом.

Йеми доплыл туда, где его ждала лодка. Нашел ее на ощупь, ухватился за борт и потянул на себя, собираясь отвязать.

Лодка оказалась неожиданно тяжелой. Он не успел даже удивиться, не то что атаковать.

— Не беспокойся, мальчик, — прошелестел старческий голос, невесомый, как сухая змеиная чешуя. — Тебе не нужно плыть за мной на Тюремный остров. Я уже здесь.

Глава 6

МОНАСТЫРЬ

Руде Хунд, обессиленный, валялся на каменной лежанке, и когда дверь в келью открылась, он даже не повернул головы. Последние двадцать часов выбили из него все предыдущие представления о жизни. Он твердо знал, что магии можно противостоять только магией, но его знание сломалось о невозмутимость монахов и рассыпалось в пыль. Спокойные улыбчивые твари в человеческом обличье наглядно показали ему, что магия против них бессильна. В схватках с монахами его умения, его талант раз за разом оборачивались ничем. А они не творили заклинаний, не применяли известных ему магических приемов. Но столько раз, сколько Хунд лез в драку, монахи брали верх над ним. Северянин больше не знал, что ему делать.

Трое вошли в келью и остановились над ним.

— Вставай.

Хунду было все равно. Он чувствовал такое равнодушие, какого прежде не мог и представить. Ему было наплевать на мир, а главное — на себя. Он встал.

— Хорошо, — сказал старший из троих. — Я вижу, наконец ты готов. Пойдем.

Готов к чему? Неважно. Если его хотят принести в жертву — пусть. Руде Хунд больше не видел причин сопротивляться. Он поплелся следом за позвавшим его монахом, как смертельно уставший пес.

Коридор разветвлялся. Предыдущие разы, когда его выводили из кельи, они сворачивали налево — к лестнице, ведущей в подземелья, или направо — во внутренний дворик. На этот раз монахи двинулись прямо. Хунд отметил это обстоятельство как нечто незначащее. В этом новом мире не было ничего значащего. Лишь пустые оболочки вещей и деяний, которые прежде казались наполненными смыслом. Но смысл исчез. А может, его и не было никогда.

Длинный сводчатый ход привел их к высокой дубовой двери. Двое монахов с усилием отворили ее.

— Ступай, — велел старший.

Хунд перешагнул порог.

Видимо, это была главная зала монастыря. Во всяком случае, помещение было огромным. Стены терялись в полумраке. Ряды скамеек наклонно уходили вверх. Здесь, пожалуй, могли бы разместиться и две тысячи человек, а не две сотни, как сейчас. Заняты были лишь нижние ряды.

Полукруглая площадка, служившая чем-то вроде сцены, была ярко освещена керосиновыми светильниками. Провожатые вытолкнули Хунда на свет. — Проморгавшись от слез, он обнаружил, что вместе с ним на площадке стоят трое монахов, но вовсе не те, которые его привели.

Обычной одеждой в обители, как Хунд успел заметить, были простые холщовые штаны и такая же рубаха, крашенные в бурый цвет. На этих была такая же одежда, но некрашеная, светлая. Да и держались они властно — начальство, значит. Как это у них называется? Настоятель и… священники, надо полагать. Иеромонахи.

— Радость у нас, братья и сестры, — спокойно и негромко сказал немолодой настоятель. — Новый брат нынче готов присоединиться к нам.

Сестры? Хунд завертел головой, пытаясь определить, кто из одетых в бурые робы братьев на самом деле сестры, но свет слепил глаза, а сидящих в зале было не различить. И тут до него с запозданием дошло, что «новый брат» — это о нем. Стать монахом? Да с чего б это вдруг?! Однако каких-нибудь десять минут назад ему было все равно. Он думал, что идет на смерть, и не волновался. Тогда почему его взволновала мысль оказаться монахом?

Именно потому, что смерть вроде бы отменили. Покойнику все равно, а живому… а живому лишь бы дали время, там уж он разберется. Оживший Хунд стал слушать внимательнее. Как раз вовремя, потому что настоятель обратился к нему.

— Повторяй за мной, человече. Верую…

— Верую, — согласился Хунд.

Он говорил негромко, но монах не сделал замечания.

— …в Бога Нет, и вера моя крепка.

Голос Хунда утонул в коллективном бормотании — все собравшиеся в зале присоединились к нему. Бога Нет? Северянин впервые слышал про такого. Впрочем, он вообще мало знал о богах.

— Незачем придумывать идолищ! — строго возгласил настоятель. — Свято место пусто! Всегда пусто. Воистину пусто.

— Пусто, — подтвердил Хунд.

— Истинно так и да будет так, — завершил настоятель и удовлетворенно выслушал то же самое от Хунда и от зала.

Северянин ждал продолжения, но церемония закончилась.

— Иди, брат, — буднично сказал ему настоятель. — Эй, Наарен, объясни ему, как и что.

— А если я не пойду? — неожиданно для самого себя спросил Хунд.

Немолодой монах усмехнулся.

— Ты теперь пустовер, человече. Тебе отсюда другой дороги нет.

* * *

Мусорщики нижнего Бедельти традиционно не любили мусорщиков верхнего Бедельти, считая их лентяями и задаваками, не заслужившими своего счастья. Ну что там убирать наверху, скажите на милость? Ни битых бутылок, ни селедочных голов, ни дохлых кошек. А всю их верхнюю пыль вниз несет! Мусорщики верхнего Бедельти столь же традиционно недолюбливали нижних коллег, полагая их разгильдяями, которые больше шумят, чем работают. Да разве нужна внизу такая тщательность, с которой наверху вычищают щеточкой плитки тротуаров? Шварк-шварк метлой по земле, разгрести грязь по углам, вот и весь труд.

И только дважды в год мусорщики нижнего и верхнего Бедельти оказывались единодушны. Им некогда было придираться друг к другу, они обоснованно костерили приезжих, местных, власти, праздник вообще, а в особенности карнавал и все, что к нему относится. Кому приходилось хоть раз выковыривать конфетти из щелей между плитками, тот их поймет.

Впрочем, ворчать мусорщики ворчали, но работали. Поэтому центральная площадь верхнего Бедельти утром второго дня смены сезонов сверкала чистотой. Посредине ее расстелили большой толстый ковер без рисунка.

— Зачем это? — шепотом спросила Тильдинна Брайзен-Фаулен у супруга.

— Не знаю, Тиль, — честно ответил он. — Скоро увидим, я так думаю.

Еще позавчера, услышав подобный ответ, сударыня Брайзен-Фаулен капризно надула бы губки, а мужу пришлось бы срочно изыскивать способ смягчить недовольство супруги. Но события последних суток все чудесно переменили. Тильдинна ласково кивнула Вальерду, приняв его ответ как должное.

Перемена произошла в ужасной пещере на Тюремном острове, где провела много месяцев бедняжка Кати. И окончательно Вальерд уверился в том, что жена теперь ведет себя иначе, когда вчера вечером Кати с отцом прибыли на лодке забрать младенца и Брайзен-Фауленов. Молодая женщина прижала к себе сынишку, новоиспеченный дедушка смотрел на дочь и внука с радостным изумлением… а Брайзен-Фаулены обалдело уставились на лодку. На отлично знакомую им лодку, запряженную четверкой тюляк с лукавыми мордами. Тильдинна открыла было рот, чтобы высказаться по этому поводу, затем минутку подумала, закрыла рот и молчала всю дорогу до Золотого острова.

Вальерд дал старику денег, Кати стала протестовать, а Тильдинна очень серьезно сказала ей, что это для малыша и что они очень, очень благодарны, просто невозможно выразить как.

А после, когда супруги наконец добрались до снятой ими комнаты, и за дополнительную плату вымылись в хозяйской чугунной ванне, и переоделись в чистое, и поужинали, и из последних сил вышли прогуляться по ночному праздничному городу, Тиль шепнула мужу на ухо одно-единственное слово: «Извини». По молчаливому согласию они не стали обсуждать свои приключения. И если прежде сударь Брайзен-Фаулен был готов нести свою супругу на руках до самого края земли, то теперь он согласился бы донести ее до края земли и обратно. Вальерд подумал, что это и впрямь очень мудрый обычай — отправлять молодоженов на острова. Но вслух лишь признался жене в любви и взамен получил ответное признание.

Брайзен-Фаулены заснули счастливыми, проснулись счастливыми и теперь счастливыми стояли на площади в ожидании событий второго карнавального дня. Собравшиеся зеваки чего-то ждали, то и дело посматривая вверх. Судя по всему, они знали, что здесь должно произойти. Возможно, об этом было объявлено вчера, когда Брайзен-Фаулены еще томились на Острове магов. Наконец по толпе прошел шепоток: «Смотрите, смотрите, начинается!» Вальерд и Тильдинна по примеру соседей задрали головы к небесам.

Сначала они не увидели ничего, но в следующий миг ахнули. На их глазах рождалось облако. Легкие, почти невидимые пряди тумана густели, становились плотными белыми хлопьями ваты, и кто-то сгребал их в кучку, лепил из них облако, как снежок. Кто? В небе проступили контуры огромных ладоней, затем проявились руки, плечи, и наконец фигура обрисовалась целиком. Призрачный великан парил в небе, его полупрозрачное тело было текучим, воздушным. По сравнению с ним облако казалось вещественным и прочным. Под ладонями исполина оно росло и уже напоминало снежную гору. Великан принялся громоздить рядом следующую. Облака заслонили солнце, стало зябко, потянуло холодком…

— Ноорзвей! — воскликнул кто-то в толпе.

Северный ветер мельком глянул вниз и сумрачно ухмыльнулся. Он создал уже целую облачную гряду, туманный бастион. Ноорзвей набрал полную грудь воздуха и выдохнул. Тучи разбежались и затянули небо. Сделалось совсем пасмурно. В толпе спешно кутались в плащи. Из туч стал накрапывать слабый дождик.

Наверху кто-то насмешливо свистнул. По другую сторону облачной баррикады проявилась еще одна исполинская фигура. Южный ветер Харракун примерился и подул на тучи. В серой стене появилась дыра. Она быстро расширялась, и снова проглянуло синее небо. Вышло солнце, веселыми лучами расцветило все вокруг, и небо заиграло летними красками. Харракун взмахнул руками, и облака разлетелись в клочья. Клочья мгновенно таяли. Стало жарко, зрители потянули плащи с плеч.

Ноорзвей угрожающе взвыл и бросился на соперника. Ветры схватились между собой. В небесах над архипелагом творилось страшное. Два призрачных великана с телами текучих очертаний наносили друг другу удары, катались клубком и бешено носились по всему небесному простору. Снова собрались облака, и дерущиеся ветры расшвыряли их во все стороны. Делалось попеременно то жарко, то холодно. Ветры трепали одежду зевак, с кого-то мимоходом сорвали шляпу. Ноорзвей и Харракун завывали и буйствовали. Казалось, еще немного, и небо не выдержит их ярости.

И вдруг воздушные исполины рухнули вниз. У зрителей заложило уши от свирепого воя. Вихрем взметнуло пыль и запорошило глаза, а когда публика снова смогла видеть, на ковре посреди площади боролись двое рослых мужчин, южанин и северянин. Могучие мышцы рельефно проступали на телах борцов, одетых лишь в набедренные повязки. А в небе над архипелагом было безветренно и пусто. Ноорзвей и Харракун приняли человеческий облик и спустились на землю.

По толпе пробежал шепоток облегчения. Схватка ветров была символической, она знаменовала смену сезонов, и сейчас Ноорзвей должен был уступить Харракуну. Однако ветры подходили к делу серьезно, и пока духи стихии бушевали и сражались наверху, внизу могли произойти неприятности. Однажды в горячке боя исполины снесли десяток крыш в городке, в другой раз переломали мачты шхунам в гавани… Теперь обошлось. В человеческом облике ветры уже не могли натворить таких дел, хотя продолжали драться азартно.

Ноорзвей саданул противника головой в живот. Харракун упал, кувыркнулся и в движении подсек Ноорзвея ногами под коленки. Северянин завалился набок, тотчас вскочил, захохотал, обхватил южанина поперек туловища и поднял. Харракун извернулся в объятиях соперника вниз головой, зацепил его ногой за шею, и оба грохнулись на ковер. В следующий миг Ноорзвей уже лежал носом в ковер, а победитель Харракун прижимал его руками и коленями, не позволяя встать.

— Свершилось!

Пока зрители были увлечены схваткой, на возвышении появился мастер церемоний Томто Бон. Его звучный, густой голос был слышен всем на площади.

— На архипелаге настало лето! Уррааа!!! Мы празднуем лето! Танцуйте, пойте, веселитесь!

Толпа ответила радостными криками. На борцовском ковре Харракун встал и протянул руку побежденному. Ноорзвей принял его руку, одним прыжком вскочил на ноги, и ветры обнялись. Зрители зааплодировали. Великанам принесли одежду, и те со смехом набросили легкие рубашки, влезли в штаны. Стало жарко — лето есть лето.

— А не выпить ли нам пива? — громовым голосом вопросил Харракун, и Ноорзвей басом откликнулся:

— Непременно!

Толпа восхищенно завопила и заулюлюкала. Народ стал расходиться. Многие последовали за ветрами, которые удалились в сторону ближайшего кабачка. По указанию Томто Бона служители быстро свертывали ковер.

— Я только вот чего не пойму, — задумчиво сказала Тильдинна Брайзен-Фаулен. Она раскраснелась от жары и волнения, из прически выбились прядки. Вальерд залюбовался супругой. — Почему архипелаг носит название Трех ветров? А мы увидели только двоих? Где же третий?

— Да, действительно, — растерянно сказал Вальерд Брайзен-Фаулен. — Ты права, дорогая. А мне этот вопрос как-то в голову не приходил… Хм.

Сбоку раздалось деликатное покашливание. Супруги обернулись.

— Простите, что вмешиваюсь в разговор, — поклонился им старик в потрепанной, но шелковой блузе. У него заметно дрожали пальцы, однако в целом он производил несомненно приятное впечатление. — Я могу ответить на ваш вопрос, милая сударыня. Если позволите.

— Да, пожалуйста! — зарделась Тиль.

Вальерд вежливо поклонился старику.

— На островах больше таинственного и странного, чем кажется на первый взгляд, — заметил их собеседник.

Брайзен-Фаулены понимающе кивнули. О да! Они в этом убедились на собственном опыте.

— О третьем ветре мало что известно, — продолжал старик. — Он пролетает высоко над островами, не касаясь земли. Он кружит вокруг архипелага, снаружи Охранного кольца. Говорят, что он всегда попутный. Встретить его — доброе предзнаменование.

— Спасибо, сударь! — горячо воскликнула Тильдинна. — Ах, как это интересно!

— Рад был служить вам, милое дитя. О, что это у вас?

Старик протянул руку и вынул из-под воротника Тильдинны маленькую чайную розу с нежным запахом. Кремовые лепестки цветка были упругими и свежими.

— Смотрите не уколитесь о шипы, — предупредил старик молодую женщину, отдавая ей розу.

— Спа… спасибо, — пролепетала Тиль. — Вы маг, сударь?

— Нет, — улыбнулся старый фокусник и спрятал руки в карманы, чтобы унять дрожь.

* * *

Главный почтальон Йемителми мрачно разглядывал эмблему королевской почты. На эмблеме хищный почтовый голубь клевал беззащитную змею. Змея корчилась в судорогах, голубь был неумолим. Оба не вызывали у Йемителми никакой симпатии.

Старый змей Бенга вчера не удосужился ничего объяснить. Кто бы сомневался! Персоны такого ранга, наверное, и не умеют объяснять. Привыкли к тому, что подчиненные ловят их мысль еще до того, как она успела оформиться. Императрица тоже не объясняла. Явилась Йеми во сне собственной персоной, убедила в истинности происходящего, дала инструкции, соизволила уточнить, что дело абсолютно секретное, но не государственное, а личное… Личное! Йемителми не знал доподлинно, как там у северян, хотя подозревал, что так же, но уж на Юге императрица — это все равно что империя, а Южная империя — это половина мира. Личные пожелания половины мира следует выполнять.

Побег южного царедворца с Тюремного острова при таких обстоятельствах никак не вредил королевству Трех ветров, а все равно Йемителми чувствовал себя двурушником. Что ж, такая у него служба, не для щепетильных. Йеми не строил иллюзий — незачем, да и некогда. Нужно было разгребать текущие неприятности, и самой большой из них было исчезновение вовсе не Бенги из тюрьмы, а перстня — из королевского дворца.

Про перстень он старому змею сообщил — в основном ради того, чтобы выяснить, не стоит ли за похищением кто-то из людей Бенги. Увы, если это и так, сам Бенга ничего не знал. Йемителми был склонен ему верить. Змеемаг обещал сказать, когда что-нибудь узнает, однако в это Йеми верил уже меньше. И все-таки становилось чуточку спокойнее от того, что если Бенга в этом раскладе и не действует на их стороне, то хотя бы не играет против. Во всяком случае, пока.

Йемителми со вздохом перевернул папку для бумаг эмблемой вниз, чтобы не мозолила глаза. В дверь постучали.

— Заходите! — рявкнул он.

Больше часа он принимал почтальонов с докладами. Первым делом сыскари отработали известных норов, мошенников и перекупщиков. Воров на Золотом острове было трое. Сорадж по прозвищу Одноухий в былые времена имел немалую известность на Севере, одно время даже возглавлял гильдию, но уже лет двадцать как удалился от дел. Одноухий выбрал себе архипелаг Трех ветров местом для тихой старости и использовал прежние связи и навыки, чтобы на островах было как можно спокойнее. Южанин Ннэн Ба был изощренно проклят в разборках кланов, на островах чувствовал себя запертым и время от времени норовил содеять что-нибудь непотребное, чтобы ощутить полноту бытия. Последняя выходка едва не стоила ему жизни — Ннэн вздумал обокрасть Сораджа, залез к нему на виллу, угодил в капкан и был чуть не до смерти бит хозяином. Магическое поле превращало Ннэн Ба в облезлую шавку, и после смены сезонов он еще месяц скулил, что не может вывести блох.

Третий из воров, полукровка по имени Сат, родился на островах, побывал на обоих континентах, поцапался и с гильдией, и с кланами, недавно вернулся на родину и пока что вел себя тихо. Почтальоны побеседовали с Сораджем уважительно, с Сатом пристрастно. Ннэн в проклятом виде их возмущенно облаял, но не мог воспрепятствовать тщательному осмотру своего жилища. Общий итог оказался неутешителен — ни явных, ни косвенных следов беседы и обыск не добавили. Сорадж клялся своей репутацией, что местные к похищению «некоей драгоценности» непричастны и нужно искать среди приезжих. К его словам стоило прислушаться.

Йемителми выслушал отчеты о разговорах с портовыми жуликами и уличными торговцами «настоящим жемчугом» и «золотыми кораллами», с хозяевами кабачков и кафе, гостиниц и пансионов. Разумеется, здесь речь не шла о пропаже драгоценности — почтальоны сортировали слухи о происшествиях в попытках выявить хоть что-то необычное, странное, запоминающееся. Но похитители либо не оставили следов, чего не бывает, либо эти следы находились не там, куда был обращен пристальный взор королевской почты, — а вот это, увы, вполне вероятно. Между тем время неумолимо шло к полудню, когда король Тарсинг должен будет на глазах у публики вынуть камень из перстня. Поддельный камень из фальшивого перстня… Жрать траву!

Йеми закончил работу недовольный. Голова гудела от сплетен, событий, фактов, имен и взаимоотношений. И никакой зацепки по поводу пропажи.

Значит, некто приезжий. И, как выяснили еще вчера нюхачи, проклятый. Допустим.

— Найдите сударя начальника порта и пригласите ко мне, — распорядился Йемителми. — А также капитанов, чьи суда прибыли на архипелаг перед праздником, — Кранджа и Мборо в первую очередь.

Почтальоны отправились выполнять задания и продолжать поиски. Йемителми остался сидеть у себя в кабинете, обхватив голову руками. У него было отвратительное чувство, что он упускает что-то совсем очевидное. Беда в том, что он не мог понять, какой линии размышлений это касается — поисков перстня, побега старого змея или поведения Трины. Девушка, в которую влюблен король, ведет себя более чем странно. Видит Небо, Орвель заслужил личное счастье, да и для блага королевства ему давно пора жениться, и Йемителми чудовищно не хотелось мешать королю. Но если окажется, что странности Трины небезобидны, придется нарушить идиллию влюбленных.

Йеми взял чистый лист бумаги, нарисовал на нем три кружочка на отдалении друг от друга и глубоко задумался.

* * *

Лето явилось на архипелаг в одночасье. Для того и предназначены дни смены сезонов: была зима, стало лето. Полгода северной погоды, полгода южной — простая арифметика. И дважды два дня в году на то, чтобы сменить погоду, образ жизни, одежду и настроение.

Раскаленное солнце пылало на обесцвеченном жарой небе. Ни дуновения ветерка, ни случайного шевеления — воздух напоминал горячий суп. Проходя по городу, Бенга видел, как под полосатым тентом Харракун пьет пиво с Ноорзвеем: у ветров сегодня выходной.

Змеемаг не боялся, что его узнают. Во-первых, его никто не предполагает встретить на Золотом острове — все знают, что он заперт на Тюремном. Людьми правят ожидания, они видят лишь то, что готовы увидеть. Во-вторых, разумеется, Бенга разгуливал по праздничному Бедельти не в своем собственном обличье. Время магии на островах — выбирай любой облик! Он выбрал личину северянина средних лет, выглядящего нелепо в спешно купленной летней шляпе и чрезмерно яркой рубашке. Пересекая площадь, Бенга встретил пятерых примерно таких же олухов. В-третьих, даже если бы его искали, нити поиска неизбежно оказались бы в руках Йемителми, умного мальчика, бывшего подданного императрицы, неожиданного и влиятельного союзника. Мальчик старательно умалчивал, по чьему повелению он помогает Бенге, но ответ напрашивался, и это бросало новый свет на события. Однако для полноты анализа не хватало фактов. Время обдумывать придет позже, сейчас время действовать. Очень некстати!

Потому что — и это в-четвертых. — Бенга едва переставлял ноги. Пот лился с него градом, дополняя маскарад, — с него, южанина и змеемага! Пересохшая кожа чесалась — пот ничуть не увлажнял ее, только раздражал. Ныли мышцы, скрипели суставы. Глаза безостановочно слезились, так что временами маг почти ничего не видел. Он совершенно потерял нюх и наполовину оглох. А еще ему напрочь отшибло магическое чутье, что было самым досадным. И все эти симптомы были ему хорошо знакомы, хотя последний раз Бенга испытывал подобное два века назад.

Старому змею пришла пора менять кожу.

Вообще-то ему уже давно следовало перелинять, лет двадцать тому, но Бенга изо всех сил затягивал наступление линьки. Ему было комфортно в старой шкуре. Он не хотел перемен. Опасное качество для царедворца. При дворе надо иметь воистину гибкий хребет и еще более гибкий разум, а он стал костенеть, за что и поплатился. И оказался заперт не только в тюрьме на архипелаге, но и в старой коже. И вот теперь встряски последних дней привели в действие механизм перемен. Процесс начался, и нынче всего умения Бенги и всех его сил не хватит, чтобы остановить или хотя бы существенно отсрочить линьку. На день-другой — может быть, но не более.

За это время надо вырваться с архипелага, покинуть пределы Охранного кольца. Здесь он — беглый каторжник, пока еще не оставивший тюрьму, лишь выбравшийся из зарешеченной камеры на тюремный двор. Снаружи, впрочем, его тоже не ждет свобода, свободы вообще не бывает, но там он станет игроком на своем поле. Конечно, если пропавший артефакт находится у его людей, будет проще, но Бенга не верил в такой расклад. Эх, не оставь его так не вовремя магический нюх, уж он бы учуял перстень!

Семирукая пряха обожает подобные шуточки. Если когда-нибудь он увидится с ней, то выскажет все, что думает.

Вспотевший северянин остановился посреди улицы с таким видом, будто вот-вот рухнет без чувств. Его блуждающий взгляд задержался на табличке «Холодное вино». Неверными шагами он двинулся туда, где обещали лекарство от жары.

Вниз, в погребок, вел темный и узкий крутой спуск с неровными ступенями. Никто не попался северянину навстречу, и некому было удивиться тому, что в сумрачный и прохладный зал с низкими сводами вместо него вошел толстенький южанин. Толстяка, похоже, здесь ждали. От дальнего стола, неразличимого в тенях, поднялся высокий человек, проводил гостя к столу, махнул хозяину, чтобы принесли еще вина.

Магическая завеса отделила стол и сидящих за ним от остального зала. Бенга обвел взглядом своих людей. Двое из свиты самоуверенного мальчишки Ун Бхе — Аннуха и Тонго Ог. Трое остальных добирались на архипелаг порознь, каждый своим путем. Самый послушный из них — Мгонбо Гхи, самый осторожный — Ункве, самый медлительный — Нум, самый любопытный — Тонго Ог. Аннуха — самый талантливый, амбициозный и напористый. Молодые, сильные маги. Верные сторонники Бенги.

Змеемаг давно, а может быть, и никогда не верил в бескорыстную верность и потому хорошо умел ее покупать. Не обязательно за деньги, есть и более ценные вещи. Пятеро дорогостоящих, качественных верных сторонников — это немало.

— Побрякушка у вас? — хмуро спросил старый маг вместо приветствия.

И по их недоумевающим лицам прочитал — нет. Мальчики ничего не знают о пропаже. Ну что же, пока что и не узнают. Эти сведения он прибережет для себя. И уж тем более им ни к чему знать, насколько он сейчас слаб и уязвим.

— Ладно, неважно, — буркнул он. — Я хочу слышать, как мы выберемся из кольца.

— Позвольте мне, мудрейший, — вкрадчиво начал Аннуха, беглый адъютант Ун Бхе. — Поскольку сквозь Охранное кольцо нельзя пройти иначе, нежели Путем праведников, речь идет лишь о выборе корабля. Мы наняли капитана Атена…

Незнакомые с планом Нум и Мгонбо Гхи даже привстали от изумления. Бенга осадил их небрежным жестом и кивнул говорящему — продолжай, мальчик.

Задумка была хороша.

Никто не может ступить на палубу призрачного корабля проклятого капитана Атена. Вернее, может, но там он и останется навсегда, превратится в вечного скитальца и больше не сойдет на землю континентов. Лишь острова будут доступны ему — то есть один только архипелаг Трех ветров, не считать же достойной сушей редкие скалы, торчащие кое-где вдоль берегов. И даже на землю архипелага Бван Атен и его команда могут сойти лишь раз в полгода. Неудивительно, что последние лет пятьдесят капитан ходит на своем судне один. Так вот, корабль-призрак давно стал легендой, и особенности проклятия всем хорошо известны. Поэтому вряд ли кто-то заподозрит, что капитан Атен тянет за собой на буксире обыкновенную лодку. Важно будет лишь выбрать момент. Подойти как можно ближе к проходу в кольцевом рифе, оставаясь невидимыми… то есть, разумеется, это лодка и сидящие в ней будут невидимы, а кораблю Атена скрываться незачем… значит, подойти к Игольному ушку и дождаться того момента, когда король вынет камень из перстня, магическое поле на архипелаге исчезнет и проход разомкнется. И тотчас пройти на ту сторону рифа! Даже если кто и заметит лодку, влекомую легендарным проклятым парусником, догнать ее уже не успеет. А стоит магам оказаться за пределами Охранного кольца, вся магия мира будет в их распоряжении. Итак, план рискованный, но выполнимый.

— Говоришь, когда король вынет камень из перстня… — прошипел Бенга.

Аннуха запнулся. Судя по реакции Бенги, что-то было не так в их дерзком, но выверенном до последней мелочи плане. Что же именно? Как всегда, мудрейший знал нечто такое, чего не знал никто из них. Это было унизительно, но привычно.

Старый маг прикрыл уставшие глаза. Даже здесь, в полумраке, ему было трудно смотреть. Кто бы ни украл королевский перстень, он был врагом Бенге. Змеемаг был почти уверен, что похититель вовсе не собирался сорвать южанину побег с архипелага, у него были собственные, неизвестные Бенге цели. Но по всему выходило, что они противоречат целям змеемага.

Поскольку вор своевременно вставил камень в оправу и до сих пор не вынул его, можно предположить, что он намерен продлить действие магии на архипелаге. То есть он не разнимет артефакт на составляющие в урочный час. Значит, сегодня в полдень магическое поле не исчезнет, Охранное кольцо не разомкнется, и уйти Путем праведников не получится.

Если бы не подступившая линька, Бенга сумел бы найти вора, отобрать перстень и взять ситуацию в свои руки. Во всяком случае, он имел основания так считать. Но — увы. Семирукая может хихикать над ним. Змеемаг не способен сейчас расправиться с врагом и не может ждать, пока ситуация разрешится без него. Собственное тело торопит его, навязывает сроки. Остается единственный выход — в самом буквальном смысле этого слова.

— Хороший план, — прошелестел змеемаг, и все за столом подобрались, потому что его слова не были похвалой. — Хороший план, но мы не пойдем Путем праведников.

У Аннухи сквозь стиснутые зубы вырвался невнятный звук, и он ссутулился, пытаясь казаться меньше. Старик скривил губы в подобии недоброй улыбки. Собравшиеся замерли, ожидая его слов.

— Кто из вас знает про Путь грешников? — свистящим шепотом спросил Бенга.

Молодые маги не знали.

* * *

Вчера Орвель упросил Трину занять гостевые покои во дворце. Обнадеженный, он долго не мог уснуть, строил далеко идущие планы, спохватывался, обличал себя в глупости и снова принимался мечтать. Ночь была беспокойной, Орвель то и дело просыпался — ему казалось, что уже давно утро. Как ни странно, встал он бодрым и тотчас послал узнать, как там гостья, хорошо ли почивала и присоединится ли к нему за завтраком. Король Тарсинг совершенно забыл о неприятностях пребывания в зверином обличье, чего с ним прежде не случалось. И даже пропажа перстня отошла на второй план.

После завтрака Орвель, слегка робея, спросил, не согласится ли Трина зайти с ним в тронную залу, к родителям. Девушка согласилась. По дороге Орвель рассказал ей о проклятии, постигшем короля и королеву, когда ему было всего шестнадцать лет. Затем, чтобы не возвращаться второй раз к неприятным материям, он рассказал о родовом проклятье Тарсингов — тем более что прямо сейчас Трина наблюдала его в действии и ничуть не пугалась. И, не успев опомниться, Орвель обнаружил, что рассказывает девушке об исчезновении перстня. Слушая его, Трина все больше хмурилась. Заметив это, Орвель осекся.

— Я огорчил вас, милая Трина! — покаянно воскликнул он. — Простите, я не должен был вываливать на вас все свои неприятности сразу. Но я ничего не хочу скрывать от вас. Мне кажется…

— Вам правильно кажется, Орвель, — улыбнулась девушка, и ямочки на ее щеках заиграли. — Я просто задумалась, что же я могу сделать, чтобы разыскать перстень. Пока рано обещать, но я найду, как вам помочь.

— О!

Тарсинг слегка оторопел, поскольку не ждал от девушки помощи — скорее понимания и сочувствия. Собственно, это уже и есть помощь, подумал он и попытался облечь свои мысли в достойную форму, но тут они добрались до тронной залы, и невозмутимый слуга распахнул дверь перед королем и его спутницей.

Родители Орвеля неподвижно восседали на тронах. Как позавчера, как год назад, как десять лет назад, когда на них обрушилось заклятие безумного мага и растянуло мгновения их жизни на годы. Инвойд и Росемунда дор Тарсинг были живы и, вероятно, проживут еще очень долго — вот только для королевства Трех ветров, как и для остального мира, они были все равно что статуи самих себя. Орвель по привычке потянулся было за метелочкой из птичьих перьев, чтобы обмахнуть с родителей пыль, но вовремя спохватился.

— Мама и папа, познакомьтесь, это Трина, — скованно сказал он. — Трина, это мои родители.

Девушка молча присела в реверансе перед бывшими королем и королевой, и Орвель ощутил к ней острую благодарность. Что бы она ни сказала сейчас, получилось бы глупо, и он уже успел пожалеть, что обрек девушку на неловкость. Но Трина удивительным образом всегда оставалась естественной, и сам Орвель рядом с ней не казался себе ни смешным, ни неловким. У него все получалось правильно — а главное, приходила уверенность, что так будет и впредь.

Они поклонились Инвойду и Росемунде и тихонько вышли из залы. Орвель молчал, погрузившись в собственные мысли.

— А они и вправду ничуть не изменились, — задумчиво сказала Трина. Ее мысли тоже витали далеко.

— Да, — рассеянно согласился Орвель дор Тарсинг и взял девушку под руку.

Легкая странность ее слов царапнула короля, но слишком слабо, чтобы заинтересовать. Он полностью сосредоточился на том, что собирался произнести сам. Проходя через галерею, в восточные окна которой лились потоки солнечного света, король остановился и повернулся лицом к спутнице.

Он взял обе ее руки в одну свою звериную лапу и нежно накрыл другой.

— Я вас люблю, Трина, — хрипло сказал Орвель. — Будьте моей женой.

Девушка молчала, только щеки ее порозовели.

— Понимаю, сейчас не лучший момент, и я выгляжу не самым приятным женихом, — торопливо сказал король. — Не отвечайте мне пока. Я подожду.

Трина подняла на него карие серьезные глаза.

— Я люблю вас, Орвель, — сказала она. — Но мне трудно…

— Молчите! — воскликнул король. — Дайте мне порадоваться тому, что вы уже сказали! Ох…

Он медленно обнял девушку одной рукой, не выпуская из другой ее ладони, и привлек к себе. Несколько минут они провели в молчании, только сердце Орвеля под лохматой шкурой колотилось так громко, как никогда в жизни. Его меховой бок был горячим, но Трина не отстранялась — наоборот, прильнула к нему сильнее.

— Теперь давайте ваши «но», — грустно сказал король. — Наверное, ваши родители не позволят вам выйти за урода, проклятие которого передается по наследству?

— Мои родители никогда особенно не интересовались мной, — вздохнула Трина.

— Простите, — огорчился король.

— Ничего, — покачала головой девушка. — Это не так ужасно, как может показаться. Меня растили старшие братья. Мне нужно будет спросить позволения у них. Но они, как бы это вам сказать…

— Они не позволят вам выйти за урода, проклятие которого передается по наследству, — мрачно сказал король.

Трина рассмеялась. Заиграли ямочки на ее щеках, и Орвель с трудом удержался, чтобы не улыбнуться в ответ. Свою улыбку в зверином облике он сегодня поутру внимательно рассмотрел в зеркале и нашел отвратительной.

— Вы ничуть не урод, Орвель, и не смейте так говорить! — воскликнула Трина. — Дело во мне. Ведь вы почти меня не знаете! А я… я пока не готова рассказать вам все.

— Я знаю самое главное, — убежденно сказал король. — Вы самая лучшая, самая умная, красивая и замечательная женщина, и только вас я хочу видеть своей королевой. Я не буду вас торопить, Трина.

— Спасибо, — улыбнулась девушка.

* * *

Брат Наарен выдал Хунду бурые холщовые штаны и рубаху, в которых здесь ходили все.

— Эй, послушай… — осторожно начал Хунд.

— Можешь называть меня братом, — сказал монах. — Можешь просто по имени. У нас все просто. Истинная вера не требует церемоний.

Наарен был низенький, крепкий, круглоголовый. Внешне он походил на выходца из Северного Поморья, но в речи его отсутствовали характерные растянутые гласные. Если он и был помором, то лишь по крови, не по воспитанию. Прибыл ли Наарен с континента или родился на архипелаге? Трудно сказать. Впрочем, это был самый неважный из вопросов, которые занимали Хунда.

Северянин подумал, что он совсем ничего не знает про монастырь, где оказался. Зато про веру, которую он так неожиданно принял, Хунд знал самое главное — она способна противостоять магии. Пустоверы, так называют себя монахи. Пусто-веры. Верующие в пустоту? Гадать можно долго, но незачем. Настоятель велел Наарену дать объяснения новичку? Ну так пусть объясняет.

— Давай-ка по порядку, брат, — насколько мог вежливо сказал Хунд. — Кто вы такие, что здесь делаете… и главное, почему вас магия не берет, а?

Наарен фыркнул. И Хунд внезапно понял, чем отличались монахи от всех прочих людей. Они его не боялись. Сильный маг, северянин привык, что его побаиваются обычные люди и опасаются другие маги. Сосланный, закованный, он все равно был страшен — как свирепый пес на привязи. А здесь на него смотрели, как на неразумного щенка, который если и может навредить, то лишь себе. Сообразив это все, Хунд тихо выругался.

— Переживаешь, что магии своей лишился? — дружелюбно спросил Наарен. — Брось. Нет никакой магии.

— Чего-о?! — не сдержался Хунд.

— Магии нет, — повторил монах. — Ничего нет. Ты слушай. Если не дурак, то поймешь.

Вера в Бога Нет родилась на дальнем пустынном севере, где зимой месяцами не видно солнца, а если метут метели, то и соседнего дома не видно. Было это давно, очень давно, невообразимо давно — во всяком случае, не при нынешнем императоре и не при отце его, а раньше, за пределами летописей и хроник Хунд попытался прикинуть сроки. Император правил Севером последние пять сотен лет, целую эпоху, и вряд ли его отец был менее долговечен… Северянин с новым уважением взглянул на монаха, а тот продолжал рассказ.

Монастырь на одном из трех островов архипелага в Длинном море тоже был основан в долетописные времена. Впрочем, сами монахи записей никогда не вели и прошедших лет не считали — незачем. Поколения пустоверов-островитян спокойно вели хозяйство и соблюдали предписанное ничтожество, не зная и не желая знать другой жизни.

На континенте долгое время тоже было тихо. Однако при старом императоре, отце нынешнего, случилась беда.

К началу его правления дальний север был практически безнадзорен, слишком много сил и внимания требовало южное побережье, где бушевала война с Югом. На северные области просто накинули магическую удавку, чтобы заставить население платить оброк, и на сотню лет успокоились. А пустоверы платить не стали — магия на них не действовала. Узнав про свободные от податей земли, к ним стали стекаться разные людишки и, принимая веру в Бога Нет, становились неподвластными магическим методам подчинения.

Когда с Югом в очередной раз был заключен непрочный мир и Северная империя соизволила заинтересоваться, что происходит у нее за шиворотом, на дальнем севере обнаружились многочисленные монастыри и селения при них, процветающие, несмотря на суровость погоды. Хорошо работать, когда трудишься только на себя и ничего не отдаешь воюющей империи. Разумеется, Ледяной Короне такое положение дел не понравилось. И следующий десяток лет империя вела внутреннюю войну — с пустоверами. Сперва единицы, затем десятки, сотни и, наконец, тысячи строевых магов были отправлены на вечно заснеженные земли, чтобы привести к покорности отщепенцев.

Император победил — все-таки у него было больше сил. Пустоверие, объявленное ересью, в империи искоренили. С тех пор монахи не имеют постоянных связей с континентом и не интересуются внешним миром. Иногда к общине добавляются новые братья и сестры, либо пришлые, либо свои, из родившихся здесь детишек. А в остальном на Монастырском острове мало что меняется…

— Почему? — перебил Наарена Хунд, обалдевший от ненужных ему сведений.

Монах заморгал.

— Что «почему»?

— Почему вы не интересуетесь внешним миром? — уточнил северянин. — Если вам такая мощь подвластна?

— Какая мощь? — Наарен смотрел на Хунда как на помешанного. — Нет у нас ничего. И внешний мир нам ни к чему, потому что там тоже ничего нет.

— Да что ты заладил «нет» и «нет»! — разозлился Хунд. — Бога нет, магии нет, силы нет, ничего нет. Не понимаю!

— А, — просветлел монах, — так тебе символ пустоверия разъяснить? Так бы и сказал, человече. А то попросил «по порядку», я тебе и рассказываю всю историю от первого отрицания. Тебя звать-то как, брат?

— Руде Хунд, — буркнул северянин.

— Рыжий пес, значит, — повторил монах, запоминая. — А по-нашему как желаешь зваться? Брат Руде или брат Хунд?

— Да плевать мне, — зарычал новообращенный брат, теряя остатки терпения.

— О! — Наарен назидательно поднял палец. — У тебя прекрасные задатки, брат Руде. Полагаю, ты всегда был пустовером в душе, только ничего не знал о нашем учении. Пустоверие есть отрицание вещей и представлений о вещах, ибо они в действительности не существуют. Пустоверие учит прозревать великое и абсолютное ничто, лежащее в основе всего. — Бога Нет. Пустоверие есть безразличие, потому что различать нечего. Вот, смотри.

Монах отдернул занавесочку, и за ней обнаружилась полукруглая ниша в стене.

— Что видишь? — спросил Наарен.

— Ничего, — недоуменно ответил Хунд. — Пусто.

— Вот именно, — кивнул монах. — Свято место пусто. Всегда пусто. Воистину пусто.

— Да объяснишь ты мне хоть что-нибудь?! — не выдержал Хунд. — Так, чтобы я понял!

— Э, — ласково сказал Наарен, — так это совсем просто. Магия работает только тогда, когда в нее верят. Мы — не верим. Теперь тебе понятно?

— Пожалуй, да, — медленно сказал Хунд.

* * *

Папаша Зайн вышел из припортового кабачка, сделал два шага, остановился и развернулся, с немым укором глядя на дверь. Сквалыга-хозяин отказался наливать ему в долг. А ведь не чужие люди, когда-то соседями были! То есть первую-то кружку пива Зайн выпил за свои — из тех денег, что вывезенные с Тюремного острова курортники дали Кати для малыша. Ну, потом свои кончились, он же много с собой не брал, и тогда кабатчик угостил его за здоровье внука и еще одну кружку налил по случаю праздника. Но правду говорят, что одна кружка пива — это много, две — в самый раз, а три — уже мало. После третьей кружки папаше Зайну захотелось выпить четвертую, и он прицепился к хозяину заведения, чтобы тот налил ему в долг. И что же? Бывший сосед выставил Зайна из кабачка, еще и приговаривал: «Иди-иди, завтра мне спасибо скажешь».

Оно, может, и так… да только завтра будет завтра, а обидели папашу Зайна сегодня. Горько-прегорько вздохнув, он собрался было поворачивать домой, как вдруг заметил смутно знакомые лица. По улице в сторону порта шли северяне — те самые, кому он по уговору оставлял свою лодку с поляками.

Папаша Зайн пригляделся, чтобы не ошибиться, — точно они! Парочка была приметная. Один пузатый, красномордый, вальяжный здоровяк, второй — плотный, круглоголовый тип с высокомерным выражением лица. Северяне о чем-то спорили между собой и по сторонам не глядели.

Поскольку папаша Зайн ничего не знал о запутанных странствиях лодки, при виде северян он сильно обрадовался. Задаток они ему полгода назад выплатили, лодкой попользовались — стало быть, самое время хотеть с них вторую половину денег. Вот заодно и будет на что пропустить еще пару кружечек пива! Как говорится, рыбаку и рыбка в сеть. Зайн тотчас представил себе, как он возвращается в кабачок, а хозяин начинает его ругательски ругать, а он гордо кладет монету на стойку, и тот кланяется и наливает…

С этими приятными мыслями папаша Зайн преградил дорогу северянам.

— Доброго праздника, судари хорошие, — вежливо сказал он. — Недурно бы мне денежки с вас получить, уж будьте любезны.

Северяне резко остановились, словно на стенку налетели.

— Какие еще… — начал было здоровяк, но тут в глазах второго мелькнуло узнавание.

— Ах, это ты! — прошипел он. — Деньги, говоришь?!

Не заподозрив дурного, папаша Зайн закивал:

— Именно, сударь. Я свою часть уговора выполнил? Выполнил. Вы на моих тюляках прокатились? Прокатились. Значит… эй! Ой! Что вы делаете, сударь, су…

Не дослушав, северянин сгреб его за грудки и без малейших усилий оторвал от земли. Бедняга Зайн почувствовал, что задыхается. Ноги его согнулись в коленях и не желали разгибаться, руки свело судорогой, в глазах стремительно темнело.

— Сударь маг! — полузадушенно пискнул он. — За что?!

— Прокатились, говоришь?! — злобно рявкнул маг. — Мы?!

Прохожие останавливались, глазея на занятное зрелище. Невысокий плотный мужчина держал на вытянутой руке другого, куда больше себя ростом и весом, а тот съежился, поджал ноги и не сопротивлялся. С первого взгляда было понятно, что здесь не обошлось без магии. Зевак становилось все больше. Рослый и грузный спутник мага заволновался.

— Послушайте! — он потряс коротышку за плечо. — Вы понимаете, что вы делаете? Сейчас здесь будет толпа!

— Не мешайте мне, — процедил сквозь зубы маг. — Я намерен проучить мерзавца.

Второй северянин выругался, оценивающе глянул вокруг и внезапно съездил магу по челюсти. Зеваки радостно засвистели. Маг от неожиданности выронил свою жертву и обернулся к спутнику.

— Что такое? — зловеще произнес он.

— Я умоляю вас, — быстро сказал здоровяк. — Разберемся на корабле. Нам пора уходить отсюда, а вовсе не привлекать к себе внимание!

— Да, — взгляд мага прояснился. — Вы правы. Сейчас я только…

Он простер руку над папашей Зайном, который лежал в пыли и даже не пытался встать.

— Нет! — спутник мага перехватил его запястье. — Есть дела поважнее. Мы и так слишком задержались!

Маг скривил рот, выплюнул безадресное проклятие и дал себя увести. Проклятие повисело черным облачком над перепуганным Зайном и стало потихоньку развеиваться. Грузный северянин, прежде чем удалиться, бросил кошель. Звякнули монеты, и папаша Зайн крепко вцепился в кожаный мешочек. Дождавшись, пока разойдутся зеваки и растает черное облачко проклятия, он поднялся и заглянул в кошель. Там оказалось вдвое больше денег, чем ему причиталось по уговору.

Зайн покачал головой, молча выражая изумление по поводу приезжих, которые все как есть ненормальные, отряхнулся и пошел в кабачок.

* * *

— Ваше величество, — сказал главный почтальон сварливым тоном, — позвольте заметить, что вы меня совершенно не слушаете.

Орвель очнулся.

— Да, ваша правда, — признал он. На его звериной морде нарисовалось смущение. — Прошу меня извинить, судари и сударыня. О чем вы говорили, Йеми?

— Перстень не найден, — мрачно повторил почтальон. — И у нас до сих пор нет зацепки, которая вывела бы на похитителя. Я продолжаю поиски, но, вероятнее всего, мы не успеем обнаружить пропажу до полудня. Значит, нам придется объявить населению и приезжим, что… Ваше величество! О чем вы думаете?

— Я женюсь, — честно сказал король.

Хедвига дор Зеельмайн тихо ахнула и глянула на него с каким-то новым выражением. Мбо Ун Бхе бросил острый взгляд на северянку. Йемителми с интересом посмотрел на дядю. И только Орвель продолжал смотреть куда-то внутрь себя. Огромный лохматый зверь с мечтательным выражением морды выглядел не то комично, не то умилительно — в зависимости от предпочтений смотрящего.

— Прямо сейчас? — недипломатично спросил Мбо. — То есть, хм, в твоем нынешнем виде?

— На вашей таинственной незнакомке? — скептически поинтересовался Йеми.

И, помедлив, высказалась дор Зеельмайн:

— Примите мои поздравления, блистательный кузен. Но вы уверены, что выбрали самое подходящее время?

— Да, — решительно сказал Орвель. — То есть… Прошу меня простить, судари и сударыня, я неверно высказался. Собственно говоря, она пока еще не приняла мое предложение. Но мы любим друг друга… Да, Йеми, конечно же, я говорю о Трине. Ну, разумеется, мы дождемся более благоприятного момента… Хм… Я немножко рассеян, вот и все. Так о чем вы говорили, Йеми?

Мбо Ун Бхе выразительно фыркнул, но промолчал.

— В полдень вам придется сообщить публике, что перстень пропал, ваше величество, — коротко сказал Йемителми. — Полдень — это через два часа. И будет паника.

Повисла пауза. От слов королевского почтальона в кабинете словно повеяло недобрым холодком. Как будто названная по имени угроза стала реальнее. До сих пор неприятности были словно отложены на будущее, а сиюминутное положение вещей не отличалось от обычного, но вот прозвучали слова «через два часа», и «паника», неприятности шагнули через порог и по-хозяйски расположились рядом с четырьмя людьми. Каждый из четверых привык принимать решения, но никому это было не в радость, особенно сейчас.

— Можно не сообщать пока о том, что перстень исчез, — прервала молчание дор Зеельмайн. — Во всяком случае, не говорить толпе, сказать лишь доверенным людям. Для публики будет спокойнее услышать, что перстень… ну, скажем, сломался. Камень не вынимается. И лучшие маги архипелага работают над тем, чтобы его починить.

— Отличная идея! — Йемителми бросил на северянку одобрительный взгляд.

— Лучшие маги архипелага, — проворчал Мбо, — заперты на Тюремном острове.

— Хорошо, сменим формулировку, — согласился королевский почтальон. — Лучшие маги Золотого острова… Да можно просто «лучшие маги», звучит успокаивающе.

— На Тюремном, да. И лучше бы они были заперты покрепче, — неожиданно трезво заметил Орвель. — Если мы не найдем перстень как можно быстрее, могут случиться неприятности похуже, чем паника среди отдыхающих. Но, знаете… мне все равно не по душе обманывать людей.

— Врать народу, — желчно заметил Мбо Ун Бхе, — это прямая королевская обязанность.

— Знаю, — вздохнул дор Тарсинг. — До сих пор мне просто везло.

— Праздник кончился, — подвела итог дор Зеельмайн.

* * *

Праздник кончился, но архипелаг Трех ветров об этом еще не знал.

Весь Бедельти, сверху донизу, был охвачен буйным весельем. Гуляющие торопились успеть то, чего не успели вчера, ночью и утром. Кто-то пел, кто-то пил, чуть ли не все танцевали. Летняя жара сдвинула понятия о приличиях — женские юбки стали короткими, вырезы глубокими, в верхнем Бедельти несколько девиц залезли в фонтан и вылезли в мокрой насквозь одежде, публика рукоплескала. Жонглеры и уличные маги, музыканты и танцоры, гадалки и фокусники развлекали народ прямо на улицах, и люди бросали мелочь им в шляпы. Лоточники торговали всякой всячиной, проталкиваясь сквозь толпу. С высоты полета — скажем, драконьего — гуляющая публика представала единым пестрым варевом, медленно текущим по улицам ошалелого городка.

Попадались и отдельные элементы, не сливающиеся с толпой. Например, на крыше гостиницы «Корона» некоторое время фальшиво пел смуглый усатый сударь в штанах и жилетке на голое тело. Когда рассерженный хозяин послал слуг снять безобразника с крыши, тот перелетел на соседнюю и был таков. Много шума наделал другой сударь, в руках у которого взорвалось яблоко, как первосортный фейерверк. Грохота и вони было на всю округу, а незадачливого мага пришлось уносить на носилках, потому что с перепугу он лишился чувств. По улицам свободно разгуливали мужчины и женщины со звериными головами, и непонятно было, где магический морок, а где искусная маска. А кое-кто и без маски, и без иллюзии выглядел странно. Еще там и сям замечали двух великанов, южанина и северянина, которые то пили пиво в одном кабачке, то вино — в другом, а то и просто шатались по городу и разглядывали публику, вроде кого-то искали. Это были Харракун и Ноорзвей, южный и северный ветры в человеческом обличье. Рассказывали и такую историю, будто один гуляка, расхрабрившийся от выпитого, крикнул им:

— Эй, ветры, а ну подуйте на меня! Жарко!

Харракун усмехнулся, Ноорзвей прищурился, и наглеца сдуло, как пушинку. Его потом обнаружили на корабле капитана Кранджа, стоявшем посреди залива. Капитан отправил его на берег шлюпкой, и по пути протрезвевший гуляка все твердил: «Как пушинку! Как пушинку!» — а оказавшись на твердой земле, заплакал от радости.

Впрочем, сомнительно, чтобы история была правдивой. Никто не видел, как он летел по воздуху, — видели только, как кого-то выгружали из шлюпки.

За час до полудня началось большое праздничное шествие — завершающий карнавал праздника смены сезонов. От набережной вверх двинулась колонна, проползла змеей по улицам и переулкам портового района, с воплями и песнями одолела подъем из нижнего Бедельти в верхний, прошла под барабанный бой и завывание труб по бульварам и улицам верхнего города и вывернула к центральной площади. В небе кувыркался дракон, его движения повторяли огромные, яркие воздушные змеи, и сверху на город сыпались конфетти. Все, на ком были костюмы, присоединялись к шествию, публика смешалась окончательно, рыбаки обнимали танцовщиц, цветочницы висли на арлекинах, мальчишки ходили колесом.

Кто предпочел смотреть на карнавал со стороны, тот загодя занял места на балконах домов по пути шествия или на центральной площади. И наконец голова колонны достигла площади, гром барабанов сотряс толпу, оглушительно и хрипло завопили трубы. Карнавал двигался поперек площади по ограниченному деревянными щитами коридору — сверху казалось, что пеструю нить продевают сквозь кольцо. Перед публикой, сидящей на возвышении для знати и стоящей просто так, прошли все лики праздника, красивые и уродливые, все костюмы, яркие и многоцветные. По другую сторону площади колонна распадалась, превращалась в толпу, и большинство людей возвращались обратно, становились из участников представления зрителями.

За пять минут до полудня церемониймейстер Томто Бон подал сигнал, и музыкальные инструменты смолкли, только взвыла напоследок какая-то дудка. На сей раз у щупленького южанина вместо хронометра в руке был поднос с зевающей жабой. Мастер торжественно объявил:

— Осталось пять минут до того мгновения, как его величество король Трех ветров Орвель дор Тарсинг на ваших глазах извлечет камень из королевского перстня и магия покинет архипелаг. Пять…

Флегматичная жаба размеренными зевками отсчитывала время, Томто Бон нагнетал напряжение. Орвель незаметно поморщился. Увы, избежать представления было нельзя. Публика должна получить зрелище. Даже если финал окажется неожиданным… точнее, финала не будет, действие продолжится. А вдруг неизвестный вор потихоньку вынет камень из настоящего перстня? Но нет, такого не может быть. Зачем бы тогда похищать перстень?

Король тихонько сжал своей звериной лапой руку Трины — как можно осторожнее, чтобы не причинить боли. Девушка сидела вместе с ним в королевской ложе, и на нее было устремлено больше взглядов, чем на самого короля. «Моя будущая королева», — подумал Орвель, и его обдало внутренним жаром от этих слов.

— Как вы думаете? — одними губами спросил он. — А если вор вынет камень?

Трина едва заметно покачала головой.

— Думаю, вряд ли, — с сожалением шепнула она. — Но мы вернем перстень, обязательно вернем!

— Одна минута! — возгласил Томто Бон. — Ваше величество, вы готовы?

Орвель поднялся во весь рост, развернул руку с перстнем так, чтобы публика разглядела камень. Подделка сверкнула синей искрой в солнечных лучах. Акулий клык! Король подумал, что из всех дурацких представлений с его участием это будет самым дурацким. Он провалился бы на месте от стыда, если бы не Трина. В ее присутствии Орвель мог все.

— Полдень! — заорал церемониймейстер.

Орвель дор Тарсинг взялся за камень кончиками пальцев, потянул… потянул сильнее… постарался придать своей звериной морде нарочито растерянный вид… В публике росло замешательство. Знать на подмостках переглядывалась. Толпа внизу загудела. Большинство не видело, конечно, что происходит с перстнем, но магия не исчезала. Со своих мест в ложах поднялись и с противоположных сторон направились к Орвелю посланник Севера Хедвига дор Зеельмайн и посланник Юга Мбо Ун Бхе. Вездесущей тенью возник за спиной короля главный почтальон Йемителми.

Томто Бон взглянул на Орвеля снизу вверх, на лице его промелькнули непонимание, ужас, облегчение. Король, церемониймейстер и почтальон обменялись несколькими словами, все трое были взволнованы. На самом деле Томто Бон спросил: «Ну что, пора?» Орвель сказал: «Да, давайте. Вы хороший актер». А Йемителми буркнул: «Только не переигрывайте». Тотчас послы великих империй, южанин и северянка, встали по обе стороны от Орвеля дор Тарсинга и протянули руки к перстню на зверином мизинце короля.

— Судари и сударыни, островитяне и гости! — зазвучал над притихшей площадью звучный голос Томто Бона. — Не волнуйтесь, ничего ужасного не случилось. Просто пока не удается извлечь камень из королевского перстня. Но лучшие из лучших магов уже занялись этой проблемой. Все будет хорошо. А сейчас у меня для вас прекрасная новость — поскольку праздник продолжается, король Тарсинг приказал выкатить десять бочек вина из дворцовых погребов! Ура королю! Да будет карнавал!

— Ура! — подхватили в толпе. — Йох-хо! Пей-гуляй!

Разумеется, кричали не все. Кто-то стоял с застывшим лицом, кто-то спрашивал у соседей: «Что же будет?» — но никто не мог ответить.

Мальчишка-северянин, сумевший занять место у самых подмостков и наблюдавший главное действо вблизи, присвистнул от изумления.

— Так вот что за штуку я украл, — прошептал он.

Глава 7

НЕПРИЯТНОСТИ

Капитан Крандж испытал в жизни многое. Он дрался на ножах с контрабандистами, он спасался вплавь с тонущего корабля, он уворачивался от кастрюли с кипятком в руках разъяренной супруги, а однажды, еще будучи юнгой, удирал по крышам от облавы, накрывшей портовый притон. Но никогда еще никто не орал на капитана Кранджа на его собственном корабле! Конец света, не иначе.

Началось с пустяка. Ну подумаешь, отпустил Крандж мальчишку! Даже не отпустил, если уж на то пошло, а отвернулся и долго смотрел в сторону, пока малец неумело прятался в ялике. Вообще непонятно, как ему удается воровать, если он спрятаться толком не может, — разве что удачлив пацан сверх меры… хотя проклятие он схлопотал, какая уж тут удача? Ну, так или эдак, всегдашняя удача или случайное везение, а перстень мальчишка добыл — и сразу возник вопрос, что с воришкой делать. Терпеть на корабле? Мало радости — все равно что носить шило в штанах. Держать взаперти где-нибудь в трюме? Можно, но как-то несправедливо. В конце концов, паршивец им пригодился. Отпустить просто так? Болтать будет. Вот Крандж и позволил мальчишке удрать, рассчитывая, что тот на пару дней затаится, а потом уже не будет иметь значения, что и кому он сможет рассказать.

Сударь маг взъярился так, словно Крандж ему в пиво плюнул. Честно говоря, у Столваагьера вообще был скверный характер. Знай его капитан получше — может, и не ввязывался бы во всю эту затею. Но теперь менять курс было поздно, оставалось лишь молиться Небу, чтобы не налететь на скалы. Ну вот, Крандж тогда напомнил магу, что именно он нашел воришку и, стало быть, имел право распоряжаться его судьбой. Повздорили и забыли — во всяком случае, Крандж забыл, поскольку хватало дел поважнее.

Следующим был дурак островитянин со своей разнесчастной лодкой. Всякому ясно, что глупец не виноват! Был бы он виноват, не стал бы посреди улицы требовать денег за невыполненный уговор. Видно же с первого взгляда, что бедолага не умнее своих тюленей! Да ведь и Селедка наблюдал, как тот приготовил лодку к поездке и оставил без присмотра, а уже потом кто-то ее увел. Но нет, маг вцепился в простака, как ловчий кот в салаку, насилу Кранджу удалось его оттащить. И разве Столваагьер его поблагодарил? Нет и три раза нет! Чванный маг всю дорогу до корабля безобразно ругался, наполняя сердце капитана огорчением. В общем, затея их с самого начала не заладилась, и чем дальше, тем все становилось только хуже.

А когда они прибыли на «Гордость Севера», капитана Кранджа ждал почтальон с приглашением во дворец. Но не к королю. «Сударь главный королевский почтальон желает задать вам несколько вопросов». Хвост ему в глотку! Уж наверно, ниточки к перстню тянутся, но вот какие и как именно, этого сразу не скажешь.

Пока капитан думал, что ответить, сударь маг уже действовал. Он сказал пару словечек, отчего у почтальона задымились подметки, а пока тот с воплями: «Воды! Воды!» — сдирал с себя обувку, Столваагьер уложил его заклятием, как дубиной по темечку. На вопрос капитана, зачем такие сложности, маг надулся, как рыба-еж, и заявил, что хотел проверить, не обладает ли почтальон магическими способностями, ну и отвлечь его, чтобы тот в любом случае не успел отправить донесение. Крандж всегда думал, что маги свою породу сразу чуют, так и сказал.

Вот тут Столваагьер и начал орать. Уж чем его допекло именно это замечание — непонятно, но он сорвался и в худших традициях кухонной свары припомнил капитану все прежние размолвки.

Капитан Крандж в долгу не остался, о нет. И хорошо, что «Гордость Севера» стояла не у пирса, а на рейде. Хотя бы на берегу и на других судах не слышали, как костерят друг друга маг и капитан. Матросы с перепугу попрятались кто куда, только верный Селедка пучил глаза от ужаса, но держался поблизости. Капитан на корабле — все равно что император, а только сударю магу было на корабельные порядки наплевать.

— Тупой, тупоголовый, самодовольный идиот! — надсаживался маг. — Да вы сделали все, чтобы нас обнаружили! Если нас еще не взяли за шкирку, так только потому, что вокруг все еще большие идиоты, чем вы!

— Да я! — захлебнулся негодованием капитан. — Да вы! Гарпун тебе в брюхо, сударь маг! Давно пора отсюда убираться и дело делать! Еще день на рейде простоим — нас и дохлый трепанг найдет! А перстень вы зачем на палец нацепили? Хоть бы в шкатулку спрятали, от чужих глаз подальше!

— В шкатулку! — маг закатил глаза. — Нет, вы правда такой дурак или притворяетесь? Да я его такой защитой окружил, такой!.. Никто, никогда… А-а, вы все равно не поймете. В шкатулку! Ну вы и сказали!

— Так мне откуда знать, я ж не маг, — Крандж слегка сбавил тон. — Но объясните вы мне наконец, зачем мы торчим посреди залива, как прыщ на заднице?

— А потому что всему свое время! — завопил Столваагьер. Его поморский выговор от волнения сделался еще заметнее. — Надо — вот и торчим! И если бы вы не делали глупости на каждом шагу…

— Это я — глупости? — побагровел капитан. — Это вас, прости Небо, на поводке надо держать, чтобы на людей не бросались!

— Кретин!

— Мурена бешеная!

Спорщики замолчали, подбирая оскорбления и меряя друг друга остекленевшими взглядами. Этот миг и выбрал самоотверженный Селедка, чтобы вмешаться.

— Капитан, — вякнул он откуда-то из-под локтя Кранджа, — что с этим сударем делать-то? Он очнется вот-вот.

— Ох… — капитан перевел дух и вытер платком вспотевшее лицо. — А и вправду, надо выгрузить сударя на берег да с якоря сниматься, а не склоки чинить. Полноте, Столве, ну что мы с вами сцепились, как крабы за тухлятину?

Маг медленно остывал.

— Ваша правда, — неохотно проворчал он. — Прошу меня извинить, капитан. Давайте займемся делом.

— Принимаю извинения и прошу извинить меня, — с облегчением раскланялся Крандж. — Это все жара мозги плавит. Кхм… А не могли бы вы немножечко отшибить соображение нашему гостю, сударь маг? Пусть бы он, скажем, считал, что не добрался до корабля?

— Отчего нет, — осклабился помор и разразился длинным неблагозвучным заклинанием.

Почтальон застонал, не приходя в себя. Капитана Кранджа задним числом прошиб холодный пот. Хвала Небу, они со Столваагьером все-таки удержались на самой грани, не рассорились всерьез. Опасен сударь маг, ох как опасен, такого себе во враги не пожелаешь. Да и на одной стороне с ним играть нелегко. Еще чуть-чуть взаимных оскорблений, и вместо ругательства в адрес капитана могло полететь проклятие. По кромке бури прошел… Капитан снова утерся платком и бросил признательный взгляд на Селедку. Вовремя парень их отвлек, ничего не скажешь.

— Незваного гостя — на берег, — распорядился Крандж. — Выгрузить, и тотчас обратно. Снимаемся с якоря, уходим на Монастырский. Верно, Столве?

— Именно, — соизволил подтвердить маг. — Вот теперь пора.

— Так это… — Селедка, глядя, что старшие уже поостыли, осмелел. — Как пойдем, ведь ни ветерка?

— Можешь не беспокоиться, — фыркнул Столваагьер.

Он что-то шепнул, раскрыл ладонь, и легкий бриз сорвался с его руки, как отпущенная на волю птица.

Простодушный Селедка ахнул от восхищения. А капитан Крандж смотрел на перстень, украшающий руку мага — краденый королевский перстень с небесным обсидианом, — и хотя в небе сияло солнце, на душе у капитана сгущались тучи.

* * *

Начальник тюрьмы удалился в свой кабинет за четверть часа до полудня. Он всегда так поступал. Все заключенные сидят по камерам, все отделения проинспектированы лично, везде полный порядок — и сударь Кааренбейм величественно бросает двоим помощникам и дежурному по корпусу:

— Я у себя.

Он знал, конечно, что подчиненные перешептываются у него за спиной и строят догадки, чем же занят начальник тюрьмы в течение этих пятнадцати минут. Знал и мысленно усмехался, потому что домыслы надзирателей были далеки от истины.

Дважды провернув ключ в замке, сударь Кааренбейм садился за массивный письменный стол, отпирал левую тумбу, доставал зеленую квадратную бутыль с крепчайшей настойкой и серебряную стопку, ставил перед собой на стол, рядом клал дорогой прибор хронометр — и ждал. Медленно уползали в прошлое тягучие минуты. Начальник тюрьмы почти не шевелился, лишь иногда чуть сильнее откидывался в кресле, и оно скрипело, жалуясь на долгую службу и отсутствие пенсии за выслугу лет.

Кааренбейм и сам в эти минуты казался себе вдвое, втрое старше своего настоящего возраста — ветераном, дряхлым служакой, которому давно пора на покой. В остальное время он вовсе не думал о возрасте и не замечал хода времени, оттого как будто бы и не менялся, во всяком случае внутри себя — и лишь в течение четверти часа каждые полгода почти физически чувствовал ход времени. И старел.

Когда оставалось десять минут до полудня, начальник тюрьмы откупоривал бутыль, и запах спирта и пряных трав обжигал его жадные ноздри. Кааренбейм не спеша наливал густую жидкость в стопку, закупоривал бутыль, проводил стопкой под носом, лаская нюх. Через десять минут, говорил он себе, можно будет выпить настойки и расслабиться. Через десять минут — если ничего не случится.

Потому что начальник тюрьмы боялся.

Вот чем он был занят эти четверть часа — разговаривал с собственным страхом. Все остальное время жизни страх проводил глубоко внутри, в самом темном месте его рассудка, забившийся в угол, как нелюбимая собака. Но Кааренбейм знал, чувствовал, что если страх вовсе не выпускать, когда-нибудь он вырвется сам и укусит больно, а то и вцепится в горло. Поэтому раз в полгода он выпускал страх на прогулку в тюремный двор своей души. Так, чтобы никто не видел.

Страх был простой и понятный. Кааренбейм боялся, что когда-нибудь магия не исчезнет в урочный час. И когда ссыльные маги это поймут, их уже не удержат оковы. Тем более что кандалы не рассчитаны на длительное действие. Начальник тюрьмы боялся и поглядывал на хронометр, поглядывал и боялся, и минуты нехотя сменяли одна другую, а страх его раздувался и рос.

Когда оставалось пять минут до срока, Кааренбейм бережно подносил к губам налитую всклень стопку и делал всего один глоток. Настойка обжигала губы, по языку разливалась маслянистая горечь, и аромат наполнял горло. Тут начальник тюрьмы позволял себе малодушие. Он обещал своему страху, что если на этот раз пронесет, следующего раза он дожидаться не станет — уйдет в отставку. Он знал, что нарушит обещание, но так было легче перетерпеть эти последние минуты.

Сделав глоток, он в дополнение к хронометру сажал перед собой зевающую жабу, чтобы не думать, что проклятый механизм испортился, — потому что чем ближе к полудню, тем сильнее растягивалось время, рискуя остановиться совсем. И наконец жаба совершала очередной зевок, хронометр показывал полдень, и сударь Кааренбейм ощущал неприятную дрожь во всем теле от исчезновения магии, но должен был проверить. Он брал тоненькую лучинку и произносил малое заклинание огня, одно из немногих подвластных ему. Ничего не происходило. Иногда он для верности пробовал еще. Магии не было. Тогда начальник тюрьмы, хекнув, залпом опрокидывал стопку, слезы выступали на глазах, он вытирал их жестким обшлагом рукава и чувствовал, как страх уползает на место, в подземные казематы разума.

Так было каждые полгода в течение многих лет. Настойки в бутыли оставалось еще примерно на треть.

И сегодня сударь Кааренбейм ни в чем не отступил от ритуала.

Хронометр отмерил полдень. Зевнула равнодушная жаба. Начальник тюрьмы прислушался к себе, но противной дрожи, отмечающей уход магии, не заметил. Страх, усевшись ему на шею, запустил в загривок ледяные когти. Кааренбейм выждал еще минуту, взял лучину, шепнул слово, означавшее «Зажгись!».

Веселый огонек заполыхал на кончике щепы. Кааренбейм смотрел на него не отрываясь. Спохватился, загасил. Встал с кресла. Сильно шумело в ушах. Он взял стопку с настойкой, поднес было ко рту, раздумал, поставил обратно.

Случилось.

Кто-то закричал в коридоре: «Сударь начальник! Сударь начальник!», забарабанил кулаками по двери.

Кааренбейм размеренно, методично спрятал бутыль и хронометр, вылил содержимое стопки в чернильницу, спрятал и стопку, спихнул со стола глупую жабу. Прислушался к себе.

Страха больше не было. Сбежал.

* * *

— Пусть захлопнут створки, как устрицы, и не высовываются, — буркнул капитан.

Селедка послушно донес его повеление в кубрик, куда забились матросы.

Посвященные остались на палубе втроем.

Солнце палило нещадно. Море застыло бирюзовым стеклом — штиль. Паруса обвисли, как тряпки на заборе. Якорь был поднят. «Гордость Севера» замерла в ожидании.

— Действуйте, Столве, — коротко поклонился капитан Крандж.

Маг небрежно вернул поклон, раскрыл обе ладони и зашептал что-то неровно и быстро, с придыханием. Ручные ветерки вспорхнули с его рук. Первым зашевелился, наполняясь воздухом, фор-стеньга-стаксель. Вслед за ним натянулись полотнища прямых парусов. Барк вздрогнул и двинулся с места. Капитан закусил бороду. Было что-то обидное для него в том, как легко «Гордость Севера» слушается чужого человека. Пусть мага, пусть единомышленника и единоверца, пусть с его капитанского позволения, и все же — обидно.

Огромный трехмачтовик скользил по глади вод легко, как рыбацкая шхуна, и тихо, как во сне. Крандж подумал, что так, наверное, чувствует себя капитан Атен, когда отдается полностью во власть магии. Легко быть призраком. Поздно бояться и не надо принимать трудных решений.

Шептались в вантах, тихо посвистывали работящие ветерки. Барк вышел из бухты и теперь огибал Волка с поднятой к небу заостренной мордой. По правому борту медленно скользили мимо желтые скалы. Капитан невольно проследил за взглядом Волка и вздрогнул, увидев ряды домишек — высоко, на самом верху отвесной стены. Дико было думать, что даже если кто-то смотрит оттуда прямо на них, все равно видит лишь море, спокойное и безлюдное. Магия Столваагьера хранила их невидимыми.

Золотой остров остался позади. Прямо по курсу лежала хмурая громада Монастырского.

И неизвестность.

* * *

— Рассаживайтесь, судари и сударыни, — говорил церемониймейстер Томто Бон, поджимая губы.

Маленький южанин был похож на воробья в непогоду, такой же нахохленный и серьезный. Впрочем, дело свое он знал. Надо полагать, не существовало в мире события, относительно которого Томто Бон засомневался бы в протокольном порядке его проведения. Вот и сейчас он прекрасно представлял, что делать. Муниципальный совет Бедельти обычно проводил собрания неполным составом, и уж никогда на памяти нынешних членов совета на заседании не присутствовал король. Поэтому собирались горожане в одной из комнат муниципального дома, которых всего-то было три, и самая большая могла вместить от силы десять человек. Томто Бон ненадолго задумался и изрек.

— Положение исключительное, судари. Исключительными положениями ведает королевская почта. Собрание муниципального совета будет проходить в здании почтового управления.

Возражений не было.

Орвель дор Тарсинг с любопытством поднялся на крыльцо. Обычно он вызывал королевского почтальона к себе. К тому же во дворце почта занимала целый флигель, и туда Орвелю случалось заходить. А в городском здании почтового управления король никогда не был. Горожане последовали за монархом с большой опаской. Они тоже здесь не бывали и, судя по выражениям лиц, предпочли бы и не бывать никогда. Впрочем, ничего особенного внутри не оказалось — коридоры да комнаты. Здание находилось недалеко от порта, и почта делила один большой склад с таможней. Склад был почти пуст. Собственно, там и разместилось собрание. Почтальоны принесли пару столов и достаточное количество стульев, а также керосиновые лампы. Еще они раскатали по периметру бухту толстого каната. Орвель полюбопытствовал зачем, и Йемителми ответил:

— Защита.

Король подумал, что это большая удача — иметь в распоряжении людей, привычных к магии и умеющих действовать в подобных условиях. Ему самому больше всего хотелось сбросить наконец опостылевший звериный облик… а ведь неприятности только начинались. Орвель не удержался и нервно зевнул, обнажив желтоватые клыки. Скорей бы уже нашли перстень… Он поискал взглядом Трину. Девушка сидела в неудобном на вид кресле и выглядела уставшей. Орвель просил ее уехать во дворец отдыхать, но она захотела непременно участвовать в собрании.

— Рассаживайтесь, рассаживайтесь, — повторял Томто Бон. — Все заняли места? Прошу вашего внимания, судари и сударыни. Сейчас сударь главный королевский почтальон сообщит нам крайне важные сведения.

Йемителми встал, поприветствовал собрание коротким поклоном и заговорил. Орвель дор Тарсинг почтальона слушал невнимательно, зато внимательно смотрел на лица присутствующих. Как эти люди встретят тревожные новости? Кто впадет в панику? В истерику? Кто возмутится, начнет проявлять недоверие? Где у них слабые места? А где, наоборот, сильные? Кто окажется полезен, на кого можно положиться?

Два члена муниципального совета отсутствовали, и король жалел об этом. Орвелю недоставало сударей Дрейка и Майзена. Разумеется, дракон не поместился бы в помещении склада, а сударь Майзен предпочел оставаться с приятелем. Йемителми уже сказал им то, что повторял сейчас остальным.

— Перстень вовсе не сломан, — бесстрастно сообщил главный почтальон. — Его украли. На пальце у короля вы видите подделку.

Публика сдержанно загомонила. Йемителми продолжал свою речь. Хотя содержательная ее часть на этом исчерпывалась, так уж устроены люди, что лучше воспринимают, если один и тот же смысл им повторить несколько раз в разных выражениях. Шум среди слушателей стал громче, но горожане держались достойно. А может быть, просто еще не осознали последствий.

— И если кто-то из вас оказался или окажется свидетелем какого-то мало-мальски странного происшествия или чьего-то непривычного поведения, непременно сообщите мне! — завершил выступление Йемителми.

Настало время задавать вопросы. Главный городской лекарь Гвонга напомнил о тех проклятых, кому проклятие доставляет физические мучения. «А если магия будет действовать неделю? А если месяц? Я не знаю, все ли выживут!» — сокрушался лекарь. Он не получил ответа и сел на место еще более мрачным. «Если месяц, так мы все не выживем!» — выкрикнул кто-то. Йемителми уверенно пообещал, что о месяце и речи быть не может, максимум несколько дней. «У приезжих деньги кончатся, — мрачно предрек муниципальный казначей. — У тех, кто сегодня собирался отбыть на континент». Орвель посулил выделить городу деньги и провизию. Назначили тех горожан, кто будет заниматься раздачей пищи. Собрание оглушенно притихло. Облик грядущих неприятностей становился все отчетливее. «Да что же, нельзя вора найти?!» — жалобно возмутился сударь Менн, владелец пекарни. «Ищем», — коротко ответил главный почтальон.

Сделали перерыв в заседании. В перерыве всех присутствующих провели через процедуру малой клятвы молчания. Орвель подумал, что магия сильно облегчает управление людьми, и мысль ему не понравилась. Что-то было в этом неправильное. Хотя кто бы спорил, гораздо проще взять с человека клятву и не бояться, что он разболтает не предназначенные для других сведения, чем убедить его молчать просто так.

Король поискал взглядом Трину. Девушка беседовала с лекарем и какой-то женщиной, которой Орвель не знал.

— Ваше величество, — тихо позвал его Йемителми.

Королевский почтальон разговаривал с начальником порта Гайсом Гебертом. Сударь Геберт мял в руках свою знаменитую тетрадь в черном переплете. Он заложил пальцем страницу, но не раскрывал тетрадь. Начальник порта поклонился королю и продолжал:

— То есть с «Гордости Севера» сошел один лишний пассажир, понимаете меня? Тот, кто не садился на берегу. Или пробрался на корабль незамеченным. И что-то еще было неладное к этому подмешано, потому что мы с Кранджем сразу забыли об этой истории… ну, за Кранджа не поручусь, а я забыл и вот теперь только вспомнил. То есть без записей своих и не вспомнил бы. А потянулся записать кое-что другое — и сразу эта история на ум пришла.

Геберт любовно погладил лоснящийся кожаный переплет.

— Говорите, сударь, — мягко подтолкнул его Йемителми. — Любая странность может оказаться ключом к поимке злодеев.

— Тут мне больше сказать нечего, — развел руками Гайс Геберт. — Но было еще одно происшествие, которое я наблюдал своими глазами. Хм… Скажите, а капитан Крандж знает, что перстень украден? Я вижу, капитана здесь нет.

Йемителми помедлил, явно обдумывая, следует ли отвечать на этот вопрос.

— Я хотел переговорить с ним еще утром, — с неудовольствием сказал он. — Признаться, я не понимаю, почему он не явился.

— О! — Геберт выглядел огорченным. — Значит, он не рассказал вам про воришку.

— Какой еще воришка? — Йемителми навострил уши.

— Крандж привез на архипелаг проклятого мальчишку, — пояснил Геберт. — Мальчишка думал, что едет зайцем, но за него заплатила гильдия. Мы видели, как он покидает корабль, и я еще спросил — может, это он лишний пассажир, а Крандж ответил, что не он.

Сударь начальник порта сильно задумался. Глубокая вертикальная морщина прорезала его переносицу.

— Вернемся к мальчишке, — предложил почтальон.

— Да-да, — согласился Геберт. — Потом я видел его еще раз. Точнее — их. Крандж куда-то тащил воришку, чуть ли не за шиворот. Я хотел окликнуть его, но… Хм… Знаете, мы с капитаном вообще-то давние приятели. Когда долго знаешь человека, то сразу видишь, в каком он настроении. Так вот, мне показалось в тот момент, что Крандж будет не рад меня видеть. У него было такое выражение лица… Хм… Простите, я плохой рассказчик. В общем, я его не окликнул.

— Когда это было? — напряженно спросил Йемителми.

— Кажется, в последний день зимы, — Гайс Геберт наморщил лоб. — Накануне мы с сударями Кранджем и Атеном посидели в кабачке, а на следующий день я встретил Кранджа с мальчишкой. Да, вроде бы так. Вы знаете, сударь, я занят работой и мало чему придаю значение помимо нее. Если бы не лишний пассажир, отмеченный в моей тетради — ну, понимаете, воришка у меня как-то связался с этой историей, а Крандж… Не могу объяснить, но что-то здесь есть необычное. Поговорите с ним, сударь. Возможно, капитан добавит подробностей.

— Спасибо, сударь Геберт, — сказал королевский почтальон, и в голосе его прорезались зловещие нотки. — Я и впрямь очень хочу поговорить с капитаном Кранджем.

* * *

Начальник тюрьмы две минуты смотрел в зарешеченное окошко, прижимая платок к лицу, затем не выдержал и раскашлялся. Вонь была невыносимая. Он поспешно покинул отделение и спустился во двор, подышать. Все равно ничего в камере видно не было, кроме ядовитого зеленовато-желтого дыма. Кааренбейм порадовался собственной предусмотрительности. Если бы он не велел перевести заключенных из камер этого коридора в самом начале, пришлось бы это делать сейчас.

На крыльце жадно глотали воздух четверо — оба его помощника, дежурный надзиратель по отделению и по корпусу. Поймав взгляд начальства, дежурный по корпусу мигом исчез — вернулся на пост. Дежурный по отделению пробормотал, что уже сменился с поста, но все же и он поспешил убраться с глаз начальства.

Кааренбейм откашлялся, вытер глаза и распорядился:

— Удвоить охрану у заградительного щита.

Один из помощников бросился выполнять.

— Сударь начальник? — осмелился заговорить второй. — Так ведь загнулся старикан!

— Молчать! — рявкнул начальник тюрьмы, багровея лысиной. — Идиоты вы все!

— Живое так не пахнет, — проворчал помощник, не желая сдаваться. — А полдень-то миновал, значит, магия все уже, закончилась…

— Молчать, кретин, — безнадежно повторил Кааренбейм и до объяснений не снизошел.

Он напряженно думал, расхаживая по крыльцу. Остановился, только когда завидел двоих надзирателей, которые тащили из магического арсенала сундук по его приказу.

— Пойдешь со мной, — буркнул начальник тюрьмы помощнику. — Одевайся.

И сам первый сунул голову в отверстие, прорезанное в квадратном куске старой дерюги. Получилась неопрятная накидка, но внешний вид сударя Кааренбейма сейчас беспокоил меньше всего. На голову он надел колпак из той же ткани и стал окончательно похож на пугало. Помощник тоже послушно облачился в дурацкое одеяние.

Не теряя времени, начальник тюрьмы поднялся обратно на второй этаж и махнул рукой, чтобы охрана отодвинула щит, закрывающий вход в отделение.

— Рядом, — небрежно бросил он помощнику, как собаке.

Тот задышал ртом от унижения, утешая себя мыслью, что надзиратели этого не слышали, и не сразу сообразил, что глаза не слезятся от вони и чихать не тянет. На этот раз даже его малого умишка хватило, чтобы понять — с магией что-то неладно. Во всяком случае, здесь, в коридоре, ведущем к камере южного колдуна, она действовала. Тюремщик засопел сильнее, но сказать ничего не посмел.

— Открой, — кивнул Кааренбейм на дверь и сунул ему ключи. — Иди первый.

Чувствуя неприятное томление в животе, помощник переступил порог. Начальник тюрьмы шагнул следом за ним. Густые клубы отвратительного дыма по-прежнему наполняли комнату, но почему-то не мешали видеть, словно дым был желто-зеленым и прозрачным одновременно — или он одновременно был и его не было.

Койка Бенги была пуста. Скрюченное судорогой тело старого мага исчезло, словно превратилось в этот самый магический дым.

— Вместе с кандалами? — подумал вслух Кааренбейм.

Он отодвинул помощника, подошел, склонился над койкой.

— Возьми.

Надзиратель не сразу понял, на что показывает начальник. Приглядевшись, он заметил на койке небольшую куколку из соломы, что-то вроде игрушки, какие делают бедняки своим детям. Грубое подобие человеческой фигуры, ни одежды, ни лица.

— Бери, я сказал!

Окрик начальника тюрьмы хлестнул, как плетью. Тюремщик схватил соломенную куклу и тотчас выронил с воплем:

— Ааа! Она меня цапнула! За ладонь меня укусила, мерзавка!

— Хорошо, — кивнул сударь Кааренбейм, не удостаивая помощника взглядом.

Он нагнулся и поднял куклу с пола. Как видно, она была сделана из прелой соломы, которой был набит тюфяк, потому что в руках у Кааренбейма мгновенно распалась. Гнилая солома просыпалась на пол, а на ладони начальника тюрьмы остался серый камушек — обыкновенная морская галька. На вид ничего особенного в нем не было, и слабенькое магическое чутье Кааренбейма тоже молчало.

— Хорошо… — тоскливо повторил вслух начальник тюрьмы.

Ничегошеньки в этом всем не было хорошего.

Надзиратель с ужасом смотрел на распухающую руку.

— Пошли, пошли отсюда, — вдруг заторопил его Кааренбейм. — Лекарю пойди покажись.

— Думаете, поможет? — прохныкал помощник, спеша за ним по коридору.

— Нет, — отрезал начальник тюрьмы.

* * *

Йемителми отправил за Кранджем троих почтальонов и мага-нюхача, на всякий случай выдав им карандашные портреты капитана, чтобы опрашивать народ. Затем подумал и отправил еще двоих разыскать того первого, который был послан пригласить капитана на разговор еще утром. Главный почтальон укорял себя за то, что не сделал этого раньше. Впрочем, поутру Крандж не был подозреваемым. А сейчас? Тащил по улице воришку… В обычных обстоятельствах это бы ничего не значило, сейчас могло значить многое.

На поиски мальчишки-вора Йемителми послал пятерых и второго нюхача. Вообще-то это был весь его штат — дюжина, включая его самого. Сейчас, правда, ввиду особых обстоятельств еще десятеро королевских писцов были временно произведены в младшие почтальоны.

Краснорожий от усердия писец сунулся в кабинет Йемителми:

— Там этого привели, сударь…

— Капитана? — встрепенулся почтальон, но писец покачал головой:

— Да нет, забулдыгу какого-то.

Йемителми удивленно поднял бровь и распорядился:

— Сюда его.

Папаша Зайн был глубоко несчастен. Видать, чем-то он крепко прогневал Семирукую пряху, и она решила преподать ему урок. Получив кошелек от северянина, он вернулся в кабачок, востребовал четвертую кружку крепкого пива, а затем и пятую, и шестую. Вот с шестой-то он окончательно окосел, полез в драку с вешалкой, промахнулся, упал на пол и был второй раз за день выведен из того же заведения. Душевно страдая, папаша Зайн решил направиться домой, покорно принять гнев супруги и лечь спать. Но перед собственным домом он встретил сударя Нкуро, которому обычно сбывал устриц.

— Эк тебя угораздило! — удивился Нкуро, и прежде видавший Зайна в подпитии, но еще никогда — в таком основательном. — Да ты разбогател, никак? И где мои устрицы?

— Лодка, — попытался объяснить Зайн. — Н-не… был. Они плавали… Там.

Чем больше Зайн объяснял, тем больше путался, и в конце концов он просто показал сударю Нкуро кошелек. Тот вытаращил глаза при виде таких денег и резонно вопросил:

— Но за что?

— Тайна, — радостно ухмыльнулся папаша Зайн. — Секрет, поним… маешь?

— Понимаю, — буркнул собеседник.

Сударь Нкуро был членом муниципального совета и присутствовал на собрании в почтовом управлении. Он кликнул возницу, вдвоем они засунули неспособного сопротивляться Зайна в карету и доставили к королевскому почтальону.

По дороге Зайн протрезвел ровно настолько, чтобы перепугаться до смерти. Однако главный почтальон оказался сударем спокойным и терпеливым.

— Вы, главное, расскажите все, и ничего плохого с вами не будет, — сказал он. — Отоспитесь, да отправим вас домой. А сейчас наденьте-ка этот медальон.

Заклятие, вложенное в медальон вместе с листочком болтушника, применялось для мягкого допроса свидетелей.

— Но я вроде должен молчать, — из последних сил заупрямился папаша Зайн. — А то он меня про… проклянет!

— Ну да? — удивился сударь почтальон. — Он — это кто?

— Маг! — уверенно сказал папаша Зайн. — А чего он накинулся, а? Я в толк не возьму. Спасибо, тот, второй, заступился.

— Какой второй? — сударь почтальон по-прежнему не сердился на задержанного.

— А этот вот! — и папаша Зайн с размаху ткнул пальцем в карандашный портрет капитана Кранджа у почтальона на столе.

— Ага, — сказал Йемителми сам себе и по-кошачьи прижмурил глаза.

Когда папашу Зайна после разговора увели отсыпаться под присмотром пары писцов, главный почтальон был практически уверен в том, что перстень у Кранджа и его сообщника. Поведение их было максимально подозрительным. Непонятно, правда, что им могло понадобиться на Монастырском острове. Зачем они туда ездили?

Йемителми потер лоб. Ответ не складывался. В образовавшейся цепочке недоставало звеньев. Монастырский, Монастырский… Что же там есть, кроме монастыря?

И, собственно, почему «кроме»? Может, именно обитель и была их целью?

— Я на удивление мало знаю про монахов, — задумчиво пробормотал почтальон. — А почему? Это само по себе интересно.

* * *

Бенга со своими людьми ждал наступления полудня на арендованной вилле. Отсюда, с плато, открывался отличный вид. Золотой остров уступами уходил вниз, пестрые крыши Бедельти напоминали лоскутный коврик, блестела под солнцем лазурная гладь заливов и проливов архипелага, а белые буруны волн, разбивающихся об риф снаружи, четко обрисовывали Охранное кольцо. Змеемаг удалился в смотровую башенку и сделал вид, что погружен в важные раздумья. На самом деле ему просто хотелось побыть одному.

Пятеро молодых южан изнывали в ожидании урочного часа. Старый змей наслаждался редкими минутами совершенного покоя.

Он был почти уверен, что в полдень неизвестный ему похититель королевского перстня не вынет камень. Почти, но не вполне. Ничтожная разница, заключенная в этих словах, удерживала Бенгу на вилле. Отсюда можно было быстро попасть в порт — карета и лошади ждали наготове, — и на буксире у Атена пройти Путем праведников, когда исчезновение магии разомкнет Охранное кольцо. И плевать уже на невидимость, главной окажется быстрота. Если же магия не исчезнет в полдень, они двинутся отсюда в другую сторону, чтобы вырваться с архипелага Путем грешников.

Путь грешников был чрезвычайно трудным и рискованным, но пока камень находится в перстне, другой дороги наружу нет. Да и об этой на всем архипелаге знал лишь сам Бенга. Ну и, возможно, древний скиталец Бван Атен… а возможно, и он не знал.

«Я слишком стар для подобных приключений», — раздраженно подумал змеемаг.

Мысль была неточной. Он не чувствовал себя старым. Уставшим — да. Измученным признаками близкой линьки — да. Но не старым. Мудрым?

«Я слишком мудр для приключений», — попробовал Бенга другую формулировку.

И это было неправдой. Коль скоро ему приходится заниматься подобными вещами, значит, он недостаточно мудр, чтобы их избежать. Бенга вздохнул и прикрыл глаза сухими кожистыми веками. Он и не глядя мог представить себе окружающий вид.

К северу плато постепенно повышалось. Район вилл заканчивался, дальше шла полоса нетронутого луга, а за ней располагалась обширная территория, обнесенная крепостной стеной, центром которой был дворец Тарсингов. У дворцовых ворот заканчивалась дорога, и вдоль стены и дальше наверх вели только тропы. Крутые склоны горы Шапка, она же Корона, были необитаемы. Только козьи пастухи иногда забирались высоко вместе со стадом и ночевали на голой земле, завернувшись в толстые войлочные накидки…

Бенга очнулся. Он словно воочию увидел эту картину, а между тем до склонов Шапки еще предстояло добраться.

Старый маг взглянул на хронометр. Минута до полудня. Последняя спокойная минутка на много, много часов вперед…

Минута истекла. Несмотря ни на что, он все же напрягся, боясь потерять магию. Ничего не произошло. Кряхтя, Бенга поднялся из удобного кресла и спустился по винтовой лестнице во дворик. Пять растерянных лиц повернулись к нему.

— Дозволено ли нам будет узнать, что происходит, о мудрейший? — Аннуха согнулся в поклоне.

— Как видите, магия не исчезла, — буркнул старик, — и я не знаю, когда это произойдет. Наводите морок, мальчики. Едем до дворца, пока хватит дороги, а дальше в гору, пешком. Так уж распорядилась Семирукая, что мы с вами нынче грешники. Придется попотеть.

Бенга и еще трое уселись в карету, двое южан заняли места снаружи — один правил лошадьми, другой управлял совместно созданным мороком. Держать движущуюся карету невидимой вышло бы слишком сложно, так что ограничились заклинаниями отвода глаз и изменения облика. Из ворот виллы выехала старая повозка, запряженная осликом, — настолько обычная и непримечательная, что взгляд с нее буквально соскальзывал, не найдя, за что зацепиться. Ослик трусил довольно резво, повозка катилась в направлении дворца. Бенга следил за тем, как его люди держат заклинание, — скоро от слаженности их работы будет зависеть его жизнь и свобода.

Молодые маги справлялись неплохо. Тонго Ог, правда, сильно вспотел. Ункве и Нум прикрыли глаза и шевелили губами. Сам Бенга с большим удовольствием наблюдал двоящуюся картину мира — стены кареты одновременно существовали и не существовали, как и его спутники, и он сам. Маг чаще работает с несуществующим, чем с реальным, и должен без напряжения сочетать в уме то и другое.

Повозка, она же карета, остановилась, немного не доезжая до дворцовых ворот, и пассажиры покинули карету по очереди, набрасывая на себя покровы невидимости. Последним спрыгнул на землю Аннуха, исполнявший роль кучера. Он хлопнул коренника по крупу и добавил несколько слов. Лошади послушно развернулись и отправились обратно домой.

Шестеро невидимых магов проводили взглядами маленького ослика, покорно влекущего повозку с задремавшим возницей. Морок получился добротный, должен продержаться и на обратном пути. Теперь единственное, что могло показаться странным, это следы, которых было слишком много для одинокого ослика с повозкой. Аннуха прищурился и пустил вслед за каретой маленький смерчик. Тот завилял хвостом, как собачонка, и пустился выписывать зигзаги от обочины к обочине, путая след.

Бенга нахмурился, но не стал пенять молодому магу за лишнюю трату сил. Последняя предосторожность на безлюдной дороге была избыточной. Сбитое приближением линьки чутье Бенги молчало, но опыт подсказывал, что сейчас никому на острове не до них, а настоящие трудности ждут их впереди.

— Вперед, — хмуро велел змеемаг.

Тропа вдоль дворцовой стены была узкой, шли по одному. Из-под ног в вялую траву порскали серые ящерицы размером с мизинец. Палило солнце.

Примерно через час стена королевского дворца осталась позади, а плато незаметно перешло в подножие горы. Тропа здесь была утоптанной, подъем еще не сделался крутым, однако все уже успели устать, и Бенга объявил привал, прежде чем отправиться в путь к вершине. Они выбрали место среди высоких колючих кустов с мелкой серебристо-зеленой листвой, беспорядочно разбросанных по склону. Увы, кусты не могли защитить от солнца, лучи которого сейчас падали почти отвесно, зато укрывали от взглядов со стороны дворца. Бенга сбросил невидимость, и спутники последовали его примеру.

Старый маг обвел молодых немигающим взглядом. Вдруг стало слышно, как звенят цикады в траве.

— Вы знаете, куда мы идем, мальчики? — прошелестел он.

За всех, как обычно, ответил Аннуха:

— Вы собрались уйти с архипелага Путем грешников, мудрейший. Но мы не знаем, что он собой представляет.

Бенга кивнул:

— Все верно. Сейчас вы поймете, что незачем тратить силы раньше времени, они понадобятся позже. Путь грешников ведет через жерло вулкана.

Он поднял голову, и все вслед за ним посмотрели туда, где на фоне синего неба отчетливо рисовались зубцы Короны. Внезапно каменная тяжесть горы показалась угрожающей.

— Вулкана? — воскликнул Тонго Ог.

— Отсюда нельзя увидеть, — сказал змеемаг, — но там, наверху, есть проход в недра горы. Когда-то оттуда бил огненный факел и вытекал расплавленный камень. Это было давно. Остывшая лава запечатала жерло, как горлышко кувшина. Но пробка растрескалась. Ход ведет в глубину горы, к самому основанию острова — и дальше, по трещинам в каменном ложе внутреннего моря архипелага. Подземными коридорами можно выбраться за пределы кораллового рифа, окольцевавшего острова.

Маги потрясенно молчали.

— Это наверняка опасно, — пробормотал наконец Ункве.

— Да, — согласился Бенга.

— Мудрейший… — Аннуха не решался спросить, и Бенга кивнул ему, позволяя. — Но кто знает, не завалило ли проход? Как давно им пользовались? Могло произойти что угодно.

— На моей памяти им никто не пользовался, — неприятно улыбнулся Бенга. — Путем грешников идут только те, у кого нет выбора. Прежде по нему ходили, да. Но очень давно. Мы живем в эпоху ленивых и слабых людей.

— Тогда откуда нам знать, что там можно пройти? — напряженно спросил Мгонбо Гхи.

— Путь грешников всегда открыт, — сказал Бенга. — Когда перстень без камня, магия не действует и Охранное кольцо разомкнуто, путь доступен. И когда камень в перстне и острова сверху запечатаны магией, он тоже открыт. Путем грешников можно пройти всегда. Это условие существования архипелага. Просто не каждый решится воспользоваться им даже в случае крайней необходимости.

— А что, если мы не пойдем? Если мы спрячемся на островах? — подал голос Тонго Ог. — Очень хорошо спрячемся и дождемся, когда откроется проход через риф?

— Нет, — отрезал Бенга.

По его тону стало понятно, что объяснений не будет. Молодые маги зашевелились, собираясь в дорогу. Старик вдруг сделал стремительное движение рукой и выхватил из травы небольшую змейку, серую с черным узором. Он усмехнулся краешком губ, словно ему на ум пришла хорошая шутка. Бенга прошептал змейке несколько слов, затем тихонечко засвистел, и она свернулась кольцом у него на ладони. Маг произнес длинную фразу из одних шипящих — заклятие превращения, но с какими-то странными искажениями. Его спутники разочарованно переглянулись — они не разобрали подробностей. А на ладони Бенги уже сидел серый голубь с черными полосками на крыльях, по-змеиному выворачивал шею и косил на мага холодным глазом.

— Лети! — приказал Бенга и стряхнул превращенную тварь с руки.

Голубь неуклюже захлопал крыльями и устремился вниз, в сторону королевского дворца.

— А нам пора выдвигаться, — буднично сказал змеемаг.

И все снова взглянули на каменную вершину Шапки, равнодушную к дерзким грешникам.

* * *

— Брат Руде, — позвал Наарен. — А ну пойдем, подсобишь мне.

Руде Хунд с трудом оторвался от созерцания пустой ниши. В голове у него было пусто — как и положено. В душе… Вот с душой был непорядок. Похоже, в душе у него, наоборот, всегда было пусто, а сейчас что-то завелось. Какое-то приятное чувство. Хунд озадачился было, что ж с этим делать, но быстро вспомнил, что это неважно. Нет ничего важного. Потому что ничего нет.

— Свято место пусто, — пробормотал он и удостоился одобрительного кивка от Наарена и положенного ответа:

— Всегда пусто.

— Воистину пусто, — завершили они обряд в два голоса.

Следуя за братом Наареном по запутанным коридорам монастыря, Руде Хунд позволил себе вопрос:

— А в чем подсобить, брат?

— Да залезли, понимаешь, твари в курятник, — сокрушенно сказал Наарен. — Кур переморозили всех. Я дверь-то подпер, не вылезут они, но надо перебить гадов, чтоб дальше не пакостили. А тебе это будет хорошая практика в отрицании.

С первых слов брата Наарена Хунд поморщился. Ловить какого-нибудь хорька в курятнике? Вот еще забота! Но продолжение заставило его насторожиться:

— Переморозили? Это еще как?

— А магией, — охотно сообщил монах. — Водится тут на острове такая тварь вредная, вроде большой ящерицы. Может взглядом кого угодно заморозить. Я про нее в летописях читал, так-то они живьем давно не появлялись. Сейчас, видишь, с магией неладное что-то делается, вот твари и повылезали.

Руде Хунд резко остановился, словно налетел на преграду.

— Василиск?

— Не знаю, как их на континенте называют, — пожал плечами Наарен. — Да какая разница, как назвать? В словах смысла нет. Гад он и есть гад.

— Зеркало надо, — сказал Хунд, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Без зеркала с василиском столкнуться — это смерть. И не самая приятная.

— Пойдем, брат. Не нужно нам зеркала, — сказал монах и спокойно двинулся дальше.

Хунду оставалось лишь последовать за ним.

— Помнишь, что такое магия, брат Руде? — спросил Наарен, не оборачиваясь. — На кого она действует?

— Магии нет, — заученно ответил Хунд. — Она действует на тех, кто в нее верит. Но… Послушай, брат! Кур-то переморозили? Они что, верят в магию?

— Курица — птица глупая, — вздохнул монах. — Она во все верит, даже в то, что из нее похлебку не сварят. Значит, ты, брат Руде, сперва в сторонке постоишь и на меня посмотришь. А когда поймешь, как надо, присоединишься. Понял? Ну и хорошо, потому что мы пришли.

Наарен отворил тяжелую дверь, и Хунд обнаружил, что они на скотном дворе. Жирно пахло навозом, блеяли козы в загоне. Монах подвернул штанины до колен и решительно зашлепал по грязи к большому дощатому курятнику. Прежде чем открыть дверь, он обернулся и вдруг подмигнул Хунду.

— Бог Нет с нами, — весело сказал он.

Руде Хунд не был трусом. Но однажды он видел, как действует взгляд василиска, и не мог думать об этом без содрогания. Он вошел вслед за Наареном и остановился на пороге, чувствуя постыдную дрожь в коленях и сухость во рту.

Воняло куриным пометом. Тушки несчастных кур валялись повсюду, устилая пол. Некоторые были разорваны, но замороженная кровь не вытекала.

— Цып-цып, — позвал Наарен.

В углу что-то зашевелилось, и на свет вылезло чудовище. Чудовище было маленькое, размером с курицу, и отвратительное на вид. Буро-зеленая ящерица с петушиным гребнем и выпученными глазами имела сильно развитые передние лапы. Задние лапы были маленькими, и позвоночник выгибался, как у сидящей собаки, а хвост оказался неожиданно коротким. Василиск самодовольно обвел взглядом курятник, и Хунд, обмирая, закрыл глаза. Открыл он их, когда услышал странный звук.

Брат Наарен смотрел на василиска, а тварь уставилась на монаха. Василиск кашлял от натуги. Хунд ожидал, что увидит вокруг твари свечение или марево дрожащего воздуха, обозначающее напряжение магии, но не увидел ничего. Почему? Вдруг он понял. Магии нет.

Уродливая ящерица кашлянула в последний раз, передние лапы ее подкосились, и василиск упал замертво. Мутная пленка постепенно затягивала круглые глаза, в которых застыло недоумение. Вторая тварь копошилась в другом углу курятника, выбираясь к людям.

— Позволь мне, брат, — твердо сказал Руде Хунд и спокойно встретил взгляд василиска.

* * *

Нисси шел по улице. За три дня он успел изучить город вдоль и поперек, как не умеют взрослые, и мог дать фору старожилам. Он совершенно точно знал, куда какая улица ведет. Беда только в том, что идти ему было некуда.

Дядька Кро велел первым делом отыскать на Золотом острове старого Сораджа Одноухого, рассказать ему свою историю без утайки, упасть в ноги и проситься, чтобы пристроил к чему-нибудь. В общем-то, так Нисси и собирался сделать, но… не сразу. Взрослые ничего не понимают в радостях жизни. Наверняка старик запер бы его у себя и заставил бы заниматься скучными вещами, которые почему-то считаются полезными. Ха! Разве Нисси мог пропустить карнавал? Да ни за что! Поэтому он решил, что пойдет к Сораджу после праздника.

И не пожалел, потому что было интересно. Но когда сегодня утром Нисси решил, что настало время искать покровительства старого вора, то увидел, как из ворот его виллы вышли двое почтальонов. Безымянное чувство сказало Нисси, что ищут не кого-нибудь, а его. А когда в полдень на площади до него наконец-то дошло, что именно он украл во дворце…

В одно мгновение Нисси понял очень много вещей. Во-первых, к Сораджу идти нельзя. Во-вторых, рано или поздно его найдут — остров маленький. В-третьих, ему грозит худшая опасность — если магия будет действовать долго, проснется его проклятие. Нисси показалось, что он уже чувствует изменения в теле. Оставалось одно — пробраться на корабль и выкрасть перстень у новых владельцев. Легко сказать!

Выбранная Нисси улица верхнего Бедельти вела вниз, к портовой части города. Мальчишка не спешил. Он размышлял, перебирая варианты. Можно украсть лодку и доплыть на ней до корабля… Догонят, он же не умеет грести. Можно нанять лодку, чтобы его довезли, только сначала придется украсть денег… Уже лучше, но как он попадет на корабль? Можно подстеречь капитана и злющего мага на берегу, и тогда… Тогда и будет видно! Повеселевший Нисси зашагал быстрее, и вдруг безымянное чувство велело ему остановиться. Мальчишка замер, прижавшись к забору. В конце улицы появился мужчина, и Нисси откуда-то знал, что это почтальон.

Через забор перевешивались ветви старой шелковицы, пока что они укрывали Нисси от почтальона, но когда мужчина поравняется с деревом, он заметит мальчишку. Бежать по улице нельзя. Залезть во двор? Облает собака, поднимут шум хозяева…

Неожиданно в заборе отворилась калитка. Мальчишка, не старше Нисси, высунулся из калитки и прошептал:

— Сюда! Только быстро.

Нисси не раздумывал.

Мальчишка ухватил его за локоть сильными пальцами и потащил от калитки направо, вдоль забора. Жалобно заскрипела дверь старого сарая. Спаситель втолкнул Нисси туда, обернулся, помедлил у входа, вошел сам и закрыл дверь. Здесь было сумрачно, но через щели пробивались узкие лучи света, резали сумрак на ломти.

— Меня зовут Мабен, — сказал хозяин сарая, усаживаясь прямо на пол. — Чего стоишь?

Нисси сел и обнаружил, что у него колотится сердце. Невольно он прислушивался — не стукнет ли калитка, не войдет ли во двор почтальон.

— А я Нисси, — сказал он. — Спасибо тебе, Маабен.

Он запнулся, не зная, как много можно рассказать новому приятелю. Опыт подсказывал, что лучше не говорить ничего.

— Не Маабен, а Мабен, — поправил мальчишка. — Можно просто Маб. Ты, вижу, северянин?

— Да, — Нисси сглотнул комок. — И меня ищут.

— Я знаю, — важно кивнул Мабен. — Я услышал твой страх.

— Ты маг? — Нисси запаниковал. — Ты можешь слышать мысли?

— Не бойся, — Маб тронул его за руку. — Я маг, но я тебя не выдам. А мысли я не слышу — только чувства, если сильные. Чтоб слышать мысли, даже великим магам нужны амулеты и очень сложные заклинания. Я когда-нибудь научусь, но не так сразу.

Мабен шумно понюхал воздух около Нисси.

— Серьезное проклятие, — с уважением сказал он. — Как это тебя?

Нисси постепенно успокаивался. Безымянное чувство сообщило ему, что почтальон уже далеко. Можно было уходить отсюда, но Нисси вдруг понял, что не хочет идти. Он устал, а здесь было безопасно. Ровесник-маг помог ему спрятаться — а вдруг поможет еще? Гораздо лучше иметь дело со сверстником, чем с бестолковыми взрослыми.

— Я вор, — признался Нисси. — Украл одну вещь, а там защита сработала, вот меня и прокляло… Ты не подумай только, вас я не обворую!

Мабен тихонько засмеялся.

— У нас красть нечего, — сказал он. — После смерти отца мы с матерью тут на улице самые бедные. Ничего, скоро все переменится. Я стану великим магом, и мы будем жить во дворце! Я пока только не решил, на Севере или на Юге. Но здесь я не останусь!

— Бывал я во дворцах, — шмыгнул носом Нисси. — Ничего интересного. Я бы лучше в плавание отправился. Но теперь не смогу. Мне теперь только здесь и жить, на островах без магии. Там, снаружи, я умру очень быстро.

— Расскажешь? — спросил Маб.

Не дожидаясь ответа, он встал и зашуршал чем-то в углу.

— Будешь яблоки? И пара сухарей у меня есть.

— Расскажу, — вздохнул Нисси и захрустел яблоком.

Ему всегда везло. Дядька Кро говорил, что везением Нисси наградила мать. Она умерла родами, и, как видно, последним ее желанием было наделить сыночка удачей, а предсмертные желания сбываются. Для начала Нисси повезло, что он выжил. Затем повезло иметь родню. У дядьки Кро своих детей не было. «Что я, спятил, жениться? — обычно говорил он. — На мой век подружек хватит, а жена с детишками — это кандалы с цепями». Но Нисси он любил и серьезно занимался его воспитанием. Дядька был вор и из племянника растил вора. Нисси еще в колыбели играл отмычками.

Нисси полагался на свое везение и ничего не боялся. Наверное, поэтому у него все и получалось. Дядька Кро в основном промышлял квартирными кражами, вдвоем с мальчишкой ему стало еще проще. Он запускал ловкого и верткого Нисси в форточку, и полдела было сделано.

Конечно, дяде и племяннику оказалось бы кстати, если бы хоть кто-то из них владел магией. Но нет, оба были в этом смысле совершенно бездарны. Приходилось пользоваться артефактами. Потому что если есть защитные амулеты, найдутся и амулеты, помогающие взломать защиту. Есть воровская разрыв-трава, которая открывает любой замок. Есть заклинание «сорочий глаз», показывающее, где что плохо лежит. Есть… ну, Мабен сам, наверное, знает много такого. В общем, в форточку Нисси обычно лез, обвешавшись амулетами, как девка бусами.

В тот раз тоже. Это был заказ от гильдии. Кто-то из богатых и знатных захотел вещь, которая принадлежала другому из богатых и знатных. Бывает. Дядька всегда говорил, это не их ума дело — выяснять, что к чему да отчего. Старики в гильдии решили, что Кро и Нисси сумеют взять эту вещь. Ну, взять-то они ее взяли. Но все вышло не так, как намечалось. Дядька Кро обезвредил паутину на окне. Нисси влез внутрь и должен был открыть окно дядьке. Но тут вещь его позвала…

Это была деревянная статуэтка женщины с головой рыбы. Звучит не очень хорошо — можно подумать, что она уродливая, а на самом деле она красивая. Такая, что дух захватывает. Молодая женщина опустилась на колени и протянула руки навстречу, чтобы обнять и утешить. Кого обнять и утешить? Нисси, конечно. И позвала молча, но громко. Наверное, так звала бы его мама, а он бы слышал издалека. В общем, Нисси подошел и просто взял статуэтку. Он тогда обо всем забыл. О дядьке Кро забыл, о защитных артефактах забыл, которые вокруг расставлены, и разложены, и развешаны — не комната была, а склад ловушек! И все ради нее одной, ради статуэтки. Стоило Нисси до нее дотронуться, сработало главное проклятие. И еще много сторожевых заклятий поменьше. И амулеты Нисси в ответ включились. Тут дядька Кро понял, что дело плохо, плюнул на все, окно выбил, племянника под мышку — и бежать.

Статуэтка? Оставил там. Она сама ему сказала, чтобы оставил. Потому что самое главное она ему отдала. Что? А вот, смотри.

Мабен склонился над правой рукой Нисси. Воришка раскрыл ладонь, подставил под солнечный луч. Треугольник между линиями руки блестел мелкой рыбьей чешуей.

— Ух ты! — восхитился Маб. — А для чего это? Что ты можешь?

— Пока не знаю, — сокрушенно признался Нисси. — Понимаешь, мне сразу пришлось бежать сюда, на острова. Из-за проклятия.

— Да, так чем тебя прокляли? — спохватился Мабен.

— Я старею, — тускло сказал Нисси. Ему вдруг стало зябко, и он обхватил себя руками. — То есть пока еще только взрослею. Но очень быстро. Если бы на моем месте был взрослый вор, он бы и до окна не успел дойти, умер бы по дороге от старости. А со мной… Наши маги сказали, проклятие не может разобраться, что со мной делать, потому что я еще мальчишка. Но как только разберется, я буду взрослеть каждый день лет на пять. Двух недель не проживу, умру дряхлым стариком.

Мальчишки помолчали.

— Жаль, я пока не могущественный маг, — огорчился Мабен. — Я бы придумал, как тебя обратно заклясть.

— Ничего, — серьезно сказал Нисси. — Ты, может, еще придумаешь. На островах я долго буду жить, как нормальный. За два дня мое проклятие не начало действовать…

Он вдруг резко помрачнел.

— Ты чего? — забеспокоился Маб.

— По-моему, оно уже начинает, — прошептал Нисси. — А если перстень не найдут и магия не перестанет — считай, что я покойник!

— Что значит «не найдут»? — не понял Мабен. — Перстень никуда не делся, он у короля. Просто с ним что-то не то.

— Перстень украли, — качнул головой Нисси.

Маленький маг пытливо вгляделся в его лицо:

— Кто украл?

— Я, — вздохнул Нисси и неожиданно для себя всхлипнул.

Мабен потянулся было похлопать приятеля по руке в знак ободрения, но тут случилось странное. Правая рука Нисси поднялась, словно по собственной воле, и погладила его по голове. Воришка закрыл глаза и перестал плакать.

— У меня больше нет удачи, — сказал он с закрытыми глазами. — В тот раз она истратилась вся без остатка, чтобы я остался в живых. Но теперь у меня есть такое чувство… У него нет имени, потому что оно ни на что не похоже. Оно подсказывает мне, когда опасно.

— Так где же перстень? — осторожно спросил Маб.

— Не у меня, — коротко ответил Нисси.

Во дворе что-то загремело, и недовольный женский голос позвал:

— Мабен! Ты опять ерундой занимаешься? А помогать мне кто будет?

— Иду! — крикнул Маб. — Возьми одеяло, вон там, — бросил он Нисси. — Можешь поваляться пока. Я матери помогу и вернусь. Еды принесу, если найдется.

Но когда он через пару часов заглянул в сарай, Нисси крепко спал, подложив под щеку ладонь с треугольником рыбьей чешуи.

Глава 8

ТРЕТИЙ ВЕТЕР

Йемителми уставился на стену. Там быстро расползалось неопрятное пятно, как от сырости. По пятну побежали радужные переливы, словно кто-то расплескал керосин, и королевский почтальон наконец догадался, что с ним пытаются связаться через служебный амулет.

— Ну? — неласково спросил он, когда посредине пятна проступила физиономия начальника тюрьмы на Острове магов.

Сударь Кааренбейм всем своим обликом выражал озабоченность. Даже лысина его выглядела встревоженной.

— У нас происшествие, — покаянно сказал начальник тюрьмы, вытирая с лысины крупные капли пота. — Ссыльный исчез. То есть двое ссыльных.

Йемителми на мгновение прикрыл глаза. Вот оно, началось. Сердце ухнуло в желудок и затрепыхалось, как мышь в повидле. Почтальон знал, что ему будет нелегко играть на две стороны, но никогда не думал, что это окажется так липко, противно — и так одиноко.

— Когда это случилось? — сухо спросил он. — И кто исчез?

— Ну, окончательно мы это установили только что, уже после полудня, — сообщил Кааренбейм. — А могу ли я спросить, сударь, что произошло? Почему действует магия?

Главный почтальон смерил начальника тюрьмы ледяным взглядом.

— Проблемы с королевским перстнем. Проблемы решаются, — скупо сказал он. — Так кто из ссыльных отсутствует? И все-таки, когда они исчезли?

У Кааренбейма судорожно дернулся кадык.

— Южанин Бенга и северянин Хунд позавчера не вернулись с прогулки, — выдавил он.

— Позавчера?!

Йемителми вскочил в негодовании.

— Разве комендант Острова магов не доложил вам? — наигранно удивился Кааренбейм.

Почтальон мрачно фыркнул и сделал вид, что с трудом обуздывает свой гнев.

— Скверно лжете, сударь, — буркнул он. — Но продолжайте. Сесть в тюрьму вы всегда успеете, далеко ходить не придется.

— Да-да, — выдавил бледную улыбку начальник тюрьмы. — Я все понимаю. Но… у нас тут сложности! Если магия не прекратится, я… мы… Заключенные неспокойны! Они опасны.

— Вернемся к побегу, — холодно напомнил Йемителми.

— Эээ… — протянул Кааренбейм. — Собственно, побег, если он имел место, произошел за пределами тюрьмы. На территории, вверенной попечению сударя коменданта острова.

— Сядете оба! — рявкнул Йеми, не на шутку потеряв терпение. — Говорите же толком, болван!

В конце концов потный от жары и страха начальник тюрьмы, путаясь и повторяясь, все же изложил историю двойного исчезновения Бенги. Когда он добрался до маленького серого камушка без заметных признаков остаточной магической активности, Йемителми внутренне усмехнулся. Именно он привез этот камушек на Тюремный остров во время зимней инспекции. Тогда обкатанный морем кусочек базальта был под завязку заряжен заклинаниями такой силы и сложности, что бывший строевой маг Южной империи Йемителми только охнул от зависти. Это был анонимный подарок императрицы своему опальному царедворцу… В самом деле опальному или только считавшемуся таковым? Это знала только она сама.

Йеми выполнил поручение, не мог не выполнить, и вот сейчас пожинал плоды — или расхлебывал последствия, что, в сущности, одно и то же.

— Сударь главный почтальон… — жалобно проблеял измочаленный Кааренбейм, — что же теперь будет? То есть что мне делать? В смысле нам?

— Заключенных из камер не выпускать, — сурово сказал Йемителми. — Удвоить… нет, утроить охрану! Учетверить, если сумеете! Обо всем немедленно докладывать! Ждите, я с вами свяжусь.

Не желая слушать дальнейшие жалобы начальника тюрьмы, он взял тряпку и смахнул со стены магическую радужную пленку, как обычную влагу — и тут только заметил, что в кабинете находится кто-то еще. Королевский почтальон резко обернулся и встретился взглядом с великолепным Мбо Ун Бхе, военачальником Юга. Ун Бхе недобро улыбнулся, обнажив подпиленные клыки, и опустился в кресло для посетителей.

— Очень любопытный разговор, племянник, — промурлыкал он. — Значит, старый змей вырвался на свободу?

— Это внутреннее дело островов, — недовольно сказал Йемителми.

— О нет, — ухмыльнулся Ун Бхе. — Уже нет. Я бы сказал, что это больше похоже на внутреннее дело Южной империи… но тоже нет. Скорее, это часть той большой задницы, в которой мы все нынче пребываем. Не возражаешь против такого определения?

— Точно подмечено, — признал почтальон. — Хм… Дядюшка, я хотел тебя попросить…

Раздался стук в окно. На подоконнике сидел серый голубь с черными полосами на крыльях и упорно колотил клювом по стеклу. Форточку с наступлением лета затянули марлей от мошкары, поэтому Йемителми открыл створку окна. Птица тотчас вспорхнула с подоконника, влетела в комнату и нахально шлепнулась на стол главного почтальона.

— Вот еще явление! — удивился Йеми.

Мбо Ун Бхе приподнял правую бровь, но промолчал.

Голубь широко разинул клюв, словно собрался рыгнуть.

— Эй, эй! — заволновался почтальон. — Только не здесь! Кыш! Пшел вон!

Он замахал руками, пытаясь согнать гадкую птицу.

— Я не сссс-знаю… — вдруг прошипел голубь.

Йемителми замер с поднятыми руками.

— Я ниччч-шего не ссс-знаю про перс-ссстень, — прошипел голубь, топорща перья и странно дергая головой.

Он нахохлился, превратившись в комок серых перьев. Очертания птицы расплылись, потекли, и на столе почтальона оказалась свернувшаяся клубком серая змейка с черным узором. Она высунула язычок и угрожающе зашипела, уже без слов.

— Жрать траву! — выдохнул Йемителми.

Он медленно отступал к двери. Когда он поравнялся с великолепным Мбо, тигр Юга легким пружинистым движением встал с кресла и отодвинул племянника себе за спину. Мбо мягко шевельнул кистью руки — Йеми показалось, что мелькнула тигриная лапа, — и низким хриплым голосом проворчал заклинание. Змейка на столе недовольно повела головой туда-сюда, положила подбородок себе на хвост и заснула.

— Очень интересно, — заметил Мбо Ун Бхе. — Змея, которая говорит, что ничего не знает про перстень. Змея, обернувшаяся голубем. Еще более интересно, чем предыдущий разговор. А уж если их объединить… Ты ничего не хочешь мне рассказать, дорогой племянник?

— Нет, — угрюмо сказал Йемителми.

— Что ж… — мурлыкнул Мбо.

На него было страшно смотреть. Тигр Юга почуял противника, а Йеми ощутил себя хлипкой преградой между ними. Впервые в жизни он понял, каково было врагам его дядюшки. Проклятье! Он ничего не мог поделать. Данные им обещания сковали королевского почтальона вернее цепей.

— Я заберу тварь с собой, ты не против? — Дядюшка небрежно подцепил спящую змейку одним когтем… то есть, конечно, пальцем.

Йеми отметил, что змея ядовитая. Не самая опасная, но укус ее по меньшей мере неприятен. У старого колдуна своеобразное чувство юмора, чтоб не сказать хуже. Как же не вовремя появился посланец Бенги! Но поздно сожалеть.

— И я отправляюсь на Тюремный остров, — сообщил Мбо Ун Бхе. — Хочу разобраться сам. Извини, племянник, но мне не нравится твоя роль в происходящем. Я больше не могу тебе доверять.

Йемителми опустил голову. Рассказать правду он не мог, лгать брату своей матери не хотел, оставалось молчать. Может быть, когда вся эта история закончится, он сможет оправдать себя в глазах Мбо, и они вновь станут друзьями. А может быть, и нет. Судьбы людей — всего лишь прихоть Семирукой.

— Славной охоты, хищник! — бесцветно сказал он.

— И тебе, — оскалился Мбо Ун Бхе и вышел.

Королевский почтальон вернулся к столу и некоторое время безотчетно перекладывал бумаги. Значит, люди Бенги к пропаже перстня непричастны. Разумеется, если верить словам старого змея, но в данном случае Йеми был склонен ему верить. Что ж, это косвенно подтверждало уже сложившуюся версию о том, что артефакт выкрали заговорщики-северяне. Во главе с капитаном Кранджем и магом, который прибыл вместе с ним на острова. Маг! Йеми нахмурился. Он отправил за капитаном троих и нюхача, но если бы он знал, что среди заговорщиков есть маг, он бы… а что, собственно? Он бы пошел сам. Но много ли проку от его присутствия? Ведь он-то больше не владеет магией. Жрать траву! Сейчас он ощущал свое увечье как никогда остро. Пока магии на островах нет, можно убедить себя, что он не так много потерял. Но когда магия действует, трудно не чувствовать себя слепоглухонемым, безногим, безруким…

— А главное — безмозглым! — вслух проворчал Йемителми. — Нашел время себя жалеть!

За дверью послышались взволнованные голоса. В кабинет ввалилось сразу шесть человек. Пару минут главный королевский почтальон пытался понять, кто из них прибыл по делу, а кто за компанию. Разобравшись, он ткнул пальцем:

— Ты, ты и ты — останьтесь. Остальные — подождите за дверью. Живо!

Лишних сдуло.

— Говори, — приказал Йемителми высокому почтальону с болезненной гримасой на бледном лице.

— Я не смог попасть на корабль, — уныло сказал тот. — В чем дело, не пойму. Вроде помню, как нанимал лодку, чтоб довезли. А на корабле не был! Только куда-то три часа времени делись… Или больше. Утром нанял лодку, потом туман в голове, потом прихожу в себя — а я опять на набережной. Лежу на пирсе, чтоб меня черви ели! И в голове гудит, будто был пьян. Только я не пьяница, вы ж меня знаете! Что за дела?

Главный почтальон кивнул. Объяснение было, и очень простое. Магия. То ли посланца не пустили на борт «Гордости Севера», то ли сперва пустили, а потом отправили обратно. Память отшибли, большого вреда не причинили. Грамотная работа.

— Говори ты, — кивнул он одному из тех, кто был послан за капитаном Кранджем уже пополудни.

— Кранджа нет на берегу, — сообщил тот. — А его барка нет в гавани. Вместо «Гордости Севера» на рейде стоит иллюзия корабля в полную величину. Мы до нее доплыли, все честь по чести, хотели к борту подойти — и прошли насквозь. Лодочник чуть весла не утопил в изумлении.

— Спасибо. — Йемителми встал. — Отчеты положите вот сюда, на стол. Я должен сообщить обо всем его величеству.

* * *

Трина забрела в оранжерею случайно. Она шла по дорожке, рассеянно касаясь кончиками пальцев самых разных листьев — жестких, мягких, глянцевых, покрытых пушком, гладких, с выступающими прожилками… Забывшись, Трина провела пальцем по краю листа кинжальной пальмы, ойкнула от боли и сунула в рот порезанный палец. У крови был незнакомый вкус.

Она совсем запуталась в своих чувствах. То, что поначалу казалось легкой шалостью, обернулось одним из самых серьезных поступков в ее жизни. Примет она предложение Орвеля или не примет — ее жизнь уже не станет прежней. Кто бы мог подумать, что пара дней на острове все изменит? Наверное, братья недаром не хотели ее отпускать. Говорили, она слишком ветрена для девушки…

Что-то защекотало Трине лодыжку. Девушка глянула под ноги. В задумчивости она остановилась рядом с выползнем — лианой, упругие плети которой стелются по земле. В отсутствие магического поля выползень вел себя скромно, и никому не пришло в голову держать его за стеклом, а лучше — установить магическую преграду. Выползень питается чувствами и растет с ужасающей быстротой. Пока Трина соображала, что к чему, побеги выползня оплели ее ноги выше колен. Еще несколько минут — и лиана сомкнется удавкой на ее горле. Выползень был неразборчив в пище; ему годились любые эмоции, лишь бы побольше и посильнее. Страх — вот чего проще всего добиться от человека. Для этого надо лишь обездвижить жертву и придушить, но не насмерть. А потом, когда жертва обессилеет и чувства ее притупятся, ослабить хватку, но как только в человеке вспыхнет надежда и он рванется из пут, снова вцепиться в него и удержать…

Трина брезгливо фыркнула. Из всех эмоций выползень вызывал в ней лишь отвращение — и то недостаточно сильное, чтобы его накормить. Надо будет сказать Орвелю, чтобы распорядился сделать для выползня загородку. А еще лучше выполоть эту пакость, как вредный сорняк!

Девушка не сказала ни слова, не сделала жеста, но очертания ее тела вдруг стали размытыми, заструились. Миг, и она исчезла. Плети выползня кольцами упали на дорожку и остались лежать, недоуменно подергиваясь. А Трина возникла в двух шагах от этого места, поправила волосы и медленно двинулась дальше.

* * *

Проходя мимо оранжереи, Йемителми замедлил шаг и досадливо нахмурился. Вот еще головная боль! Король, с его любопытством к магии, которое на островах большую часть года могло быть лишь теоретическим, завел здесь довольно опасные растения. Конечно, опасные только в постоянно действующем магическом поле… то есть сейчас. Надо проверить, что происходит в оранжерее, и закрыть туда вход. Хорошо, если удастся сегодня же добраться до заговорщиков и разъять перстень. Но если нет… Сколько еще на островах магических ловушек вроде королевской оранжереи? Помоги нам Небо!

Главный почтальон бросил взгляд с галереи вниз, на буйную зелень разных оттенков, и сердце его замерло. Он увидел Трину, спокойно идущую по дорожке. Было совершенно ясно, что девушка движется навстречу неприятностям, вопрос лишь в том, какая неприятность первой окажется на ее пути.

Жрать траву! За те секунды, что Йемителми решал, какая стратегия выигрышнее — окликнуть девушку? прыгнуть вниз самому? спуститься по лестнице? сперва позвать слуг, чтобы привели кого-то из магов? — Трина успела влипнуть в выползня. Почтальон разглядел, как зеленые плети стремительно обвивают стройные ноги девушки. А в следующий момент ее уже не было. Йемителми шепотом выругался. Трина вновь оказалась на дорожке и, даже не оглянувшись на коварную лиану, двинулась дальше.

Похоже, невесте короля в оранжерее ничего не грозит. Занятно. Она что, маг? А Орвель об этом знает? Вряд ли. Так не представляет ли угрозы королю она сама? Подозрения главного почтальона в адрес Трины вспыхнули с новой силой. Почему девушка скрывает магические умения? Кто она вообще такая? Третьего дня она впервые появилась на острове, успела с тех пор завести множество самых разных знакомых, но никто не мог ничего сказать о ее прошлом. Происхождение? Родители? Общественное положение? Род занятий? Никаких данных. Насколько Йемителми мог судить, Орвелю его избранница тоже ничего не сказала. Для будущей королевы подобная скрытность, мягко говоря, неуместна. А если вдуматься, попросту недопустима! Король влюблен — это замечательно, но монарху не дозволено терять голову от любви. А если это произойдет, на то и королевский почтальон, чтобы найти ее и вернуть на место, между плечами и короной!

— Его величество у себя?

— Да.

Секретарь короля учтиво кивнул Йемителми. Почтальон бросил на него внимательный взгляд. У Эсселя был такой вид, словно он на суше страдает от морской болезни.

— Вы плохо выглядите, Эссель. Что случилось?

— Боюсь, я плохо переношу магию, — бледно улыбнулся секретарь. — Прежде мне не приходилось так долго находиться в магическом поле. Скажите, сударь, долго ли еще терпеть?

— Увы, не знаю, — угрюмо сказал Йемителми. — Крепитесь.

Эссель жалобно вздохнул.

В кабинете короля было душно. Орвель дор Тарсинг стоял у закрытого окна и рассматривал что-то во дворе, но при появлении почтальона живо обернулся к нему:

— Новости?

Йемителми в очередной раз изумился тому, насколько выразительна звериная морда короля. А может быть, это его глаза выражали такие точные оттенки чувств, что сквозь звериный облик словно проступало настоящее человеческое лицо Орвеля.

— Даже несколько, ваше величество, — сдержанно сказал почтальон.

— Одна хуже другой? — фыркнул Орвель. — Что ж, рассказывайте. От начала и до конца.

Когда Йемителми закончил говорить, король с досадой проворчал:

— Не вовремя Ун Бхе и дор Зеельмайн отправились на Тюремный! Они гораздо нужнее здесь, чтобы отыскать Кранджа и его «Гордость Севера». А ведь я просил их остаться, как чувствовал! Но кто я такой, чтобы они меня послушались?

— Дор Зеельмайн тоже? — изумился Йеми. — Я не знал.

— Ага, и захватила всю свою свиту, — сказал Орвель. — Наверное, боится выпустить Мбо из виду. Подозревает всех южан… не знаю в чем. В том, что они южане!

— Вы сегодня удачно шутите, — вздохнул королевский почтальон.

— Это потому, что я злюсь, — объяснил Орвель. — А насчет Трины… Я поговорю с ней, Йем. Вы убедили меня, что сейчас не время для недомолвок. Хоть я и обещал не давить на нее…

— Прошу вас, ваше величество, — настойчиво сказал Йемителми. — Сделайте это.

— Сделаю, — буркнул король. — Отвяжитесь.

Почтальон поклонился.

— Жаль, что Ун Бхе и Зеельмайн занялись исчезновением заключенных, но их можно понять, — философски заметил он. — Бенга — фигура имперской величины, для посланцев обеих империй он важнее, чем все наши острова, вместе взятые.

— Акулий клык! — выругался Орвель. — Это правда, хоть и обидная. Архипелаг в масштабах любой из империй — все равно что носовой платок. Что же здесь нужно заговорщикам, а? Зачем они держат камень в перстне? На континентах им мало магии? На кой мы им сдались?

Почтальон мрачно кивнул:

— Хороший вопрос. Если мы поймем логику заговорщиков — поймем и то, где их искать. Но пока у меня нет догадок.

— Появятся — сообщайте, — вздохнул Орвель.

После ухода Йемителми он некоторое время расхаживал по кабинету, шевелил ушами и негромко рычал — вероятно, в человеческом облике он бы хмурил брови и раздраженно насвистывал себе под нос. А затем король отправился искать Трину.

* * *

— Я боюсь, наш добрый капитан Крандж встрял в серьезные неприятности, — озабоченно сказал Гайс Геберт.

Они с Атеном сидели в «Надежном якоре». Проклятый капитан с аппетитом ел фаршированного гуся. Начальник порта без аппетита пил сидр.

— Кислятина, — посетовал он, отставляя кружку. — Зато полезно для желудка, как утверждает моя почтенная матушка. Правда, яблочный уксус еще полезнее. Но на такие жертвы я пока не готов.

— Так вы жалуетесь на желудок? — прищурился Бван Атен. — Или на свою матушку?

Геберт принужденно рассмеялся.

— Я беспокоюсь за Кранджа, — сказал он. — Но по привычке говорю о житейских пустяках. Скажите, Атен, что вам известно о королевском перстне?

Южанин остро глянул на собеседника. Блеснули глаза, но выражение разбойничьего смуглого лица осталось непроницаемым.

— Который пропал? — уточнил капитан. — Ну, мне известно довольно многое. Разумеется, кроме того, кто его украл и где находится перстень сейчас.

— А, — пробормотал Геберт, — я неточно выразился. Но неважно. Спасибо. Дело в том, что Крандж каким-то образом замешан в похищении. Капитан тоже исчез. В том смысле, что его нет на Золотом острове, а «Гордость Севера» покинула залив. Корабль, который вроде бы стоит на рейде, это магическая подделка.

— Я заметил, — спокойно сказал Бван Атен.

Гайс Геберт заморгал:

— Заметили? Как это вам удалось? И вы… никому не сказали?

Капитан Атен с сожалением посмотрел на обглоданные косточки, отодвинул тарелку и придвинул к себе кружку с пивом.

— По-моему, капитан Крандж имеет полное право оставить вместо себя иллюзию и отправиться по своим делам. А вы, как начальник порта, имеете полное право возражать.

— Я и возражаю! — возмутился Геберт. — Но не в этом дело!

— Так вас волнует безопасность капитана Кранджа? Или его законопослушность? — хмыкнул Атен.

— Проклятье! — не выдержал Гайс Геберт. — Когда на вас нападает философическое настроение, сударь, с вами невозможно разговаривать! Вы же подвергаете сомнению каждое слово!

— Не каждое, — сварливо возразил Бван Атен. — А что касается вашего первого вопроса, как мне удалось отличить подделку… Вы помните, Гайс, как выглядит моя «Летучая рыба»?

— Конечно, помню, — удивился начальник порта. — Двухмачтовая шхуна южной постройки с косыми парусами. А! Или вы имеете в виду ее призрачный облик? Тогда трехмачтовый фрегат. Великолепный корабль!

— Да уж, — буркнул капитан проклятого парусника. — А теперь задумайтесь, что вы сами сказали. Когда истинный облик корабля размерами втрое меньше призрачного, как по-вашему, легко вести его сквозь магический шторм? Уж я-то напрактиковался различать истину под иллюзией. Верьте мне, Гайс, очень многие вещи — не то, чем они кажутся. В отношении людей это тоже справедливо.

— Вы про капитана Кранджа? — грустно спросил Геберт. — Возможно… А мне казалось, я хорошо его знаю. Столько лет знакомы.

Бван Атен фыркнул.

— Я не стану выносить суждений о Крандже, пока не услышу, что расскажет нам сам капитан.

— О! — приободрился начальник порта. — Пожалуй, я последую вашему мудрому примеру, сударь.

— Ну, если вы обрели равновесие души, пойдемте прогуляемся, — предложил Атен. — Не то я закажу еще одного гуся, а это уже обжорство.

Покинув «Надежный якорь», судари Геберт и Атен свернули в сторону порта. На следующем же перекрестке они наткнулись на группу зевак. Люди столпились вокруг чего-то, лежащего на земле. Геберт взглянул и ахнул.

— Великое Небо! Что она здесь делает?

Бван Атен тоже подошел посмотреть и пожал плечами:

— Разве вы не видите? Она здесь спит.

Хорошо одетая девушка и вправду спала в дорожной пыли, подложив под голову кулачок. Лицо ее было счастливым и безмятежным.

— Вы что, издеваетесь, сударь? — вспылил начальник порта.

— Просто отвечаю на заданный вами вопрос, — лукаво усмехнулся проклятый капитан. — А если вы спросили не то, что хотели, я не виноват.

Спящая девушка пошевелилась, устраиваясь поудобнее, зевнула, но не проснулась.

— Бедняжка, — участливо пробормотал Бван Атен. — Конечно, если столько времени не спать, и голая земля периной покажется.

— Вы ее знаете? — подозрительно спросил Геберт.

— Именно эту — нет, вроде бы не встречал, — качнул головой южанин. — Но вообще их тут у вас, на островах, полным-полно. М-да… Их прокляли так давно, что все уже и забыли, кто они такие. Вы не задумывались, Гайс, когда спят зевающие жабы?

Днем и ночью они зевают — должны же они когда-то спать?

— Зевающие жабы? — воскликнул Геберт. — Жабы?! Вы хотите сказать… Это жаба?

— Изначально — нет, — вздохнул капитан Атен. — Но в силу проклятия — да. Вот вам отличный пример к нашему разговору об относительности облика. Даже так называемого истинного, не говоря уж о магическом.

— Великое Небо! — снова сказал начальник порта.

Зеваки, которые с интересом прислушивались к разговору, заволновались.

— Дозвольте спросить, сударь? — обратился к Атену высокий нескладный парень. — Значит, если ее, скажем, поцеловать, как в сказках говорится, то девица проснется и тебя полюбит?

Капитан с интересом оглядел парня.

— Можете попробовать, — благосклонно сказал он. — Но я бы на вашем месте не рисковал. Хорошо, если она проснется и останется в женском обличье. А если опять превратится в жабу? И при этом вас полюбит? А если девица не проснется, зато заснете вы? Или превратитесь… во что-нибудь эдакое? Бывают заразные проклятия, знаете ли. А сказки страдают неточностью изложения.

Парень покраснел и попятился от лежащей девушки.

— Я просто так спросил, — буркнул он. — Из любопытства.

— Надо отнести ее… куда-нибудь, — очнулся Геберт.

— В лодочный сарай? — невозмутимо предложил Бван Атен. — С каждым часом действия магии будет засыпать все больше зевающих жаб. Сколько их на островах, кто-нибудь считал? Пожалуй, только портовый лодочный сарай всех вместит.

— Великое Небо! — в третий раз с чувством сказал Гайс Геберт.

* * *

Орвель и Трина некоторое время прогуливались молча. В отличие от оранжереи, дворцовый парк был совершенно безопасным и очень скучным местом. Стриженные в виде геометрических фигур кусты, прямые аллеи и никакой дополнительной магии — лишь та, что была разлита в воздухе архипелага и с каждым прошедшим часом загустевала все сильнее, как снятый с огня кисель. Во всяком случае, Орвелю так казалось.

Король немилосердно вспотел. Разве настоящие звери потеют? Хотя длинный день наконец клонился к вечеру, было невыносимо жарко и душно. Орвель держал ладонь девушки в своей звериной лапе и не знал, как начать разговор. Когда они дошли до конца аллеи и вместе с ней повернули строго на запад под отвратительно прямым углом, он так и сказал:

— Простите, любимая, я не знаю, как начать.

Трина подняла на него серьезный взгляд:

— Наверное, вы хотите сказать мне что-то неприятное?

— Да, — буркнул Орвель. — Пожалуй, что так.

Мрачнея с каждым словом, он пересказал ей подозрения Йемителми, заданные тем вопросы и сослался на происшествие в оранжерее, которому почтальон был свидетелем. Король закончил словами:

— Мне ужасно стыдно, что я нарушаю данное вам обещание. Но вокруг слишком много недобрых загадок. Я уверен, что ваша тайна не из их числа. Пожалуйста, рассейте мое неведение. Прошу, милая Трина, скажите — кто вы? Клянусь, я буду любить вас, что бы вы ни сказали.

Девушка вздохнула.

— Я надеялась оттянуть этот момент, — печально сказала она. — Что же… Ваш почтальон прав, в нынешних обстоятельствах мне лучше открыться. Простите, Орвель, что ввела вас в заблуждение. Я не человек.

— Вы… как это? — удивился Орвель. — Не может быть! Мы познакомились позавчера… неужели только позавчера?.. мне кажется, я люблю вас всю свою жизнь!.. Так вот, позавчера магия не действовала. Значит, этот облик — ваш истинный. Вы прекрасная девушка, самая милая и чудесная в мире. Вы человек!

Трина грустно улыбнулась, и ямочки на ее щеках, как обычно, заставили сжаться сердце Орвеля.

— Это мой истинный облик, — признала она. — Но я владею магией превращения, хоть я и не маг. Моя сущность отлична от человеческой. Я — ветер, Орвель. Я третий ветер вашего королевства.

— Ветер?.. — изумленно пробормотал король.

— Смотрите.

Девушка мягко высвободила руку и сделала пару быстрых шагов, опережая Орвеля. Ее тело стало туманно-текучим, фигура — нечеткой. Еще шаг — и Трина исчезла, а по аллее пронесся свежий ветерок. Он взъерошил шерсть Орвеля, ласково коснулся его щеки и…

— Только не улетайте! — вскричал король. — Трина, любовь моя! Останьтесь!

Ветерок крутнулся вокруг Орвеля и пропал. Король безнадежно топтался на месте, высматривая, не шевельнутся ли где-нибудь кусты.

— Трина? — позвал он.

Девушка вышла из-за ближайшего куста, подстриженного в виде пирамиды. Она упорно смотрела в землю. Орвель взял обе ее руки в свои лапы.

— Вы очаровательный ветер, — отчаянно сказал король. — Самый милый и чудесный в мире. Я вас люблю. Однажды я уже просил вас не покидать меня. А затем просил стать моей женой. Я хочу повторить и просьбу, и предложение. Прошу вас, Трина, будьте моей королевой! Будьте всегда со мной!

Трина подняла на короля изумленный взгляд.

— Как вы себе это представляете, Орвель? — вымученно улыбнулась она. — Быть мужем ветра… У меня есть свои обязанности.

— А у меня — свои, — подхватил король. — Быть женой короля тоже нелегко. Я понимаю, что прошу вас об огромном одолжении. На самом деле важно лишь одно. Я люблю вас. А вы любите меня?

— Да, — вздохнула Трина. — Я вас люблю. Именно это все усложняет.

— А по-моему, упрощает.

Орвель не сумел сдержать счастливой улыбки. И даже то, что снаружи его улыбка выглядела звериным оскалом, не смогло его остановить. Любит, любит! Внутри его все пело от восторга.

— Я старше вас, — вздохнула Трина. — Намного старше. Я помню вас маленьким мальчиком, Орвель. Вы были славным малышом.

— Помнится, я любил забираться высоко на башню, — вспомнил Орвель, — и пускать оттуда бумажных птиц…

— Я подхватывала их и кружила, — засмеялась Трина. — Мне нравилось с вами играть.

— Скажите мне «да», любимая, — попросил король. — Все остальное — частности. Просто скажите «да».

— Я должна спросить позволения братьев, — прошептала девушка. — Харракун и Ноорзвей…

— Они братья? — удивился король. — Вот никогда бы не подумал! Они такие разные.

— Да, они мои братья, — к Трине отчасти вернулось самообладание. — У нас довольно сложная семейная история. И я отличаюсь от братьев сильнее, чем они друг от друга. Мой истинный облик — человеческий, они же могут оборачиваться людьми лишь в магическом поле. В своем истинном облике Харракун и Ноорзвей — духи стихии воздуха.

— Вот как? Это все нужно уложить в голове.

Король приложил палец ко лбу. В исполнении огромной лохматой зверюги это выглядело смешно, но Трина не засмеялась. Она с нежностью смотрела на Орвеля и взором души видела перед собой человека. Даже нескольких людей. Смешного малыша, пускающего по ветру бумажных птиц. Подростка, верхом на любимом коне скачущего с ветром наперегонки. Мужчину, который испугался за нее на краю обрыва…

— Я и вправду могла упасть и разбиться, — невпопад сказала она. — Понимаете, я же не привыкла быть человеком. Не зря братья не хотели отпускать меня на землю. Мне и в голову не могло прийти, что над обрывом опасно! Я столько раз пролетала над этими скалами, будучи ветром… Ох!

Орвель ласково обнял девушку и прижал к себе.

— Я всего лишь хотела побывать на карнавале, — прошептала Трина. — И… и встретиться с вами, Орвель. В воздухе магия иная, чем на земле… Братья заговорили меня, чтобы я не могла опуститься на остров и принять истинный облик. Мне пришлось воспользоваться кораблем, чтобы сойти на берег уже человеком. Я думала, что смогу улететь в любой миг, пока действует магия. И даже после праздника мне достаточно было бы выбраться за пределы рифа, чтобы стать ветром. Мне казалось, я предусмотрела все. Кроме нашей любви.

Король нежно провел лапой по ее волосам.

— Не тревожьтесь, — сказал он. — Мы поговорим обо всем и сумеем найти все решения. Потом. Позже. А сейчас скажите мне «да», моя королева.

— Да, — шепнула Трина.

* * *

Если смотреть со стороны Золотого острова, треугольный контур Монастырского напоминал рыбий плавник. Южный склон был крутым, северный спускался полого. Невидимая под водой огромная рыба плыла на юг.

«Гордость Севера» встала на якорь у северной оконечности Монастырского острова. С корабля спустили два ялика. Шесть пар весел усиленно заработали, толкая ялики к берегу. Пот катился по лицам матросов. Остановившийся воздух был перегретым, как в печи. Не спасал ни слабый ветерок от движения лодки, ни холодок от воды.

— Будет гроза, — озабоченно сказал Крандж, взглянув из-под руки на запад.

Солнце, спускаясь по небосклону, жарило еще яростнее, чем когда поднималось.

— Не тревожьтесь по пустякам, — свысока отозвался Столваагьер. — И меня не отвлекайте.

Капитан Крандж смолчал. С каждым гребком матросов, приближающим их к цели, маг становился все высокомернее. Хотя, казалось бы, куда уж больше! С тех пор как они прибыли на архипелаг Трех ветров, сударь Столваагьер и так держался заносчиво. На континенте он вел себя куда скромнее. Но капитан оставил свои наблюдения при себе. Маг стал опасен. Крандж хотел только одного — завершить наконец свою миссию, доставить Столваагьера в монастырь, и пусть они дальше разбираются без него. Рассудок, правда, твердил Кранджу, что нельзя остаться сухим в бурю, но капитан велел ему молчать. Ох, недобрым был тот час, когда Кранджа впервые занесло на тайное собрание пустоверов… Если б знать, куда его приведет интерес к учению отрицателей, лучше бы он тогда пошел в кабак да напился в медузу, вот честное слово!

Днище ялика стукнулось о камни.

— Что ж они, нормальную пристань не могли соорудить? — возмутился Селедка. — Нам теперь до берега блохами по камням скакать?

Крандж заметил яростный взгляд, который бросил Столваагьер на матроса, и счел за лучшее объяснить:

— Монахам пристань ни к чему. Они гостей не ждут. У них на острове все свое.

— А как же… — начал было любознательный Селедка, но тут терпение капитана кончилось, и он сунул матросу под нос кулак.

Селедка понятливо замолк. Тем более что добираться до берега пришлось действительно по скользким от водорослей камням и запыхавшийся, потный Крандж мог запросто съездить матросу по уху.

На берегу обнаружилась еще одна причина, по которой монахи не строили причал. Пока незваные гости добирались до прочной суши, хозяева успели выйти им навстречу. Человек двадцать монахов выстроились на берегу неровной шеренгой. Кто-то поигрывал топором, кто-то держал вилы, а кто-то — серп. Монастырь жил собственным хозяйством, и с орудиями труда братья-пустоверы обращались сноровисто. Капитан Крандж при виде такой встречи помрачнел. Однако Столваагьера неласковый прием не смутил. Маг перелез с последнего мокрого камня на землю острова, величаво выпрямился и торжественно обратился к монахам:

— Мир и покой вам, братия. Я принес вам слова от пустоверов Севера. Мы храним возрожденную веру и чтим Бога Нет. Свято место пусто!

— Воистину пусто, — недружно откликнулись монахи. Кое-кто промолчал.

Крандж отметил, что некоторые братья сделали незнакомый ему жест — соединили колечком большой и средний палец левой руки, поднесли к лицу и посмотрели сквозь кольцо. У северных пустоверов он ничего подобного не замечал. Капитан впервые задумался, сколько же отличий могло накопиться между разными ветвями отрицателей за долгие века. Гарпун им в брюхо! На континенте все казалось таким простым и понятным. Сложности виделись только в том, как уже на архипелаге добраться до Монастырского острова. А теперь похоже, что настоящие трудности только начинаются.

— Я хочу видеть настоятеля монастыря, — звучно произнес Столваагьер. — Прошу вас, братия, проводите меня к нему и не оставьте вниманием моих спутников.

На какой-то момент Кранджу показалось, что никуда монахи их не поведут, а, сомкнув строй и выставив вперед вилы с топорами, отгонят пришлых обратно к шлюпкам. Признаться, капитан не знал, станет ли он возражать. На корабле ему было уютнее. Но ничего подобного не случилось. Переглянувшись, монахи выстроились цепочкой и двинулись в гору. Последний махнул рукой, небрежно призывая гостей следовать за ними.

Монастырь оказался похож на небольшой город. Крандж вертел головой по сторонам, отмечая ухоженность и порядок. Однако следующим, что бросалось в глаза после чистоты, была немноголюдность. Жилые и хозяйственные здания из местного бурого камня строились в расчете на пару тысяч монахов, а сколько пустоверов нынче обитало здесь? Две сотни? Три? Бурый камень был прочным, но не настолько, чтобы прошедшие столетия не оставили на нем следа. Постройки медленно, но верно приходили в упадок — по-видимому, у монахов просто не хватало сил за всем следить. Капитан Крандж приободрился. Похоже, они прибыли сюда не напрасно.

К настоятелю допустили двоих, Столваагьера и Кранджа. Селедка попытался было увязаться за капитаном, но ему недвусмысленно заступили дорогу. Матросам пришлось остаться в трапезной, под присмотром монахов. Крандж полагал, что все они, кроме разве что Селедки, были этому только рады. Пустоверов среди них не было, а лишний раз пожрать ни один матрос не откажется.

Настоятель принял гостей в небольшом помещении, совершенно пустом, если не считать нескольких скамеек и занавесочки на стенной нише. Столваагьер, взглянув на нишу, немедленно уточнил, что свято место пусто. Крандж поддакнул. Монахи согласно откликнулись. Кроме настоятеля, было их трое старших и пятеро рядовых братьев. Пока что все шло не так уж плохо.

Присутствующие назвали себя. Настоятель оказался немолодым мужчиной, по которому невозможно было определить, из южан он или из северян. На архипелаге встречались такие люди, в которых было поровну южной и северной крови. В числе монахов капитан не сразу заметил двух женщин, одетых в такие же штаны и рубахи, как и мужчины. Ох и порядки здесь в монастыре, хвост им в глотку! Однако на чужом корабле свои паруса не поставишь.

Пробормотав на пустоверский лад свое имя, которое он искренне ненавидел — брат Фубо, — Крандж отодвинулся в сторонку и больше никак в разговоре не участвовал, только слушал. Зато Столваагьер как открыл рот, так и не замолкал. Он начал с того исторического момента, когда отец нынешнего императора Севера уничтожил пустоверов на континенте, но горстка их уцелела. Далее маг вкратце изложил историю становления и развития нового пустоверского учения, сторонники которого назвали себя отрицателями, и закончил описанием событий последних лет и нынешнего положения дел.

— И вот на встрече посвященных было решено донести до вас весть о северных братьях… — заливался маг, — и выбор пал на меня…

— Зачем? — спросил настоятель.

Это было первое его слово за полчаса.

Сбитый со слова Столваагьер потерянно заморгал, но тотчас оправился.

— Зачем — что? — переспросил он с достоинством.

— Зачем нам знать об этих, как ты говоришь, северных отрицателях? — уточнил настоятель.

— Мы же братья по вере! — воскликнул маг. — Здесь, в уединении, вы сохранили истинную мудрость, но потеряли связь с миром. Мы просим вас поделиться знаниями, просим быть нашими наставниками в постижении безбрежной пустоты. А мы дадим вам новых братьев — свежую кровь, рабочие руки. Опять же, есть много полезных вещей, которых вам здесь не хватает. Кто-то из вас отправится во внешний мир, взамен кто-то из северных братьев…

— Кто ты такой? — неласково прервал его настоятель.

Столваагьер снова сбился с плавной речи.

— Я пустовер, — неуверенно сказал он. — Мое имя брат Столве…

— Докажи свое ничтожество, — спокойно предложил монах, и тут маг не выдержал.

— Как это понимать? — протянул он с характерным поморским акцентом.

Настоятель молча приложил к глазу сложенные кольцом пальцы. Прочие монахи последовали его примеру. Крандж тоже поддался порыву и взглянул на мир через колечко — мир, впрочем, от этого не изменился. А вот Столваагьер повторять местный жест не стал.

— Мне незнаком смысл этого знака, — насупился он. — Однако я буду рад приобщиться к вашей мудрости, братия.

— Да не брат ты нам, — презрительно сказал настоятель. — Ты не пустовер, ты пустослов. Если у вас на Севере все такие, говорить нам не о чем.

Северянин побледнел, а Кранджу захотелось немедленно исчезнуть отсюда. Гордость Столваагьера была страшно уязвлена, и капитан оказался тому свидетелем. Маг этого не простит. Гарпун ему в брюхо! Крандж не хотел раньше времени отправиться к рыбам из-за чужих амбиций.

— Я не просто отрицатель, — с ледяным достоинством произнес северянин. — Я маг.

Монахи возмущенно забормотали.

— Так ты еретик? — недобро спросил настоятель.

До Столваагьера дошло, что он сделал неверный ход. Он вскинул обе ладони:

— Нет же! Постойте, я объясню. Это важно! Вы привыкли считать, что вера в Бога Нет и магические приемы взаимно исключают друг друга. Но мы на континенте обнаружили, что это вовсе не так. Можно пользоваться преимуществами обеих сторон…

— Достаточно! — гневно сказал настоятель. — Убирайся, велеречивый пустослов. Уходи сам и забирай своих людей. Не пытайся отравить нас еретическими речами. Нам ничего не нужно от северян. Мы не желаем с вами знаться.

— Чтоб тебя перекосило, тупой болван! — заорал маг, потеряв остатки терпения. — Мир изменился, понимаешь ты? Это у вас тут мозги заросли тысячелетней плесенью! Не хочешь меня слушать? Ну так я вызываю тебя на поединок веры!

— А, — настоятель казался почти довольным. — Это меняет дело. В этом я не могу тебе отказать. Истинная вера против ереси, так бывало не раз. Завтра мы сойдемся в поединке.

— Да будет так, — злобно подтвердил Столваагьер.

* * *

Прижавшись к мужу, Тильдинна Брайзен-Фаулен с грустью смотрела с террасы вниз, на бухту Трех ветров, полную лиловых вечерних теней.

— Жаль, что нам пора уезжать, — вздохнула она. — Это была изумительная поездка. Чудесный карнавал. Потрясающие приключения. Я буду скучать по островам, честно-честно. Но как хорошо будет оказаться дома!

— Эээ… Знаешь, Тиль, — осторожно начал Вальерд, — ведь мы не сможем уехать завтра поутру, как собирались.

Тильдинна наморщила хорошенький лобик.

— Но почему, Валь? Мы ведь сразу заплатили за дорогу сюда и обратно.

— У них здесь неприятности, Тиль, — терпеливо сказал сударь Брайзен-Фаулен. — Ты же слышала, что объявил главный распорядитель праздника?

— Ну да, слышала, — подтвердила его супруга. — Он сказал, что праздник продолжается. Хорошо было бы остаться подольше, но ты сам сегодня утром сказал, что у нас кончаются деньги. Надо уезжать.

— О…

Вальерд задумался.

— Если хочешь, давай спустимся в гавань и узнаем, отправится ли завтра корабль, — предложил он. — Я думаю, там нам все объяснят.

Сударь Брайзен-Фаулен ошибся.

Контора начальника порта была закрыта наглухо, разве что досками для верности не заколочена. Ни самого сударя Геберта, ни кого-либо из служащих поблизости не было. Под закрытой дверью толпилась недовольная публика.

— Безобразие! — громко возмущался толстый южанин в пенсне, воинственно поблескивая стеклышками и тряся щеками. — Мне необходимо завтра в полдень быть в торговом доме! У меня поставки, вы понимаете? У меня контракт! Мне партнеры такой карнавал устроят, если я их подведу!

Какая-то замученная женщина робко тронула Вальерда за рукав.

— Ну, что вы узнали, сударь? Будет завтра корабль?

— Вы меня с кем-то спутали, — запротестовал Валь. — Я ничего не знаю.

Но к ним уже поворачивались.

Коротышка-северянин с обгоревшим на солнце лицом вцепился Вальерду в другую руку.

— Я должен уехать, должен! — горячечно зашептал он. — У меня совершенно особые обстоятельства. Никому не говорите, но у меня растет хвост! На континенте мне его каждый день подстригают, но здесь нет специалистов, и я боюсь! Мне надо домой!

— Сударь, мне надо вывезти детей! — строгая сударыня с зонтиком ухватила его за локоть длинными пальцами, будто клещами. — Вы должны обеспечить проезд мне и моим пятерым детям, из них двое близнецов. Иначе я буду жаловаться!

— Сударь, сударыня, не трогайте меня, я ни при чем! — возопил Вальерд. — Я ничего не знаю! Я такой же пассажир, как и вы!

Они с Тильдинной принялись судорожно протискиваться вон, а обступившая их толпа наседала:

— Возмутительно!

— Где начальство?

— Я этого так не оставлю!

— Кто даст мне гарантии?

— Куда вы, сударь, ответьте мне на вопрос!

Вальерд и Тильдинна бросились бежать. Лишь окончательно запыхавшись, они перешли на шаг. К счастью, за ними никто не гнался.

— Что с ними, Валь? — всхлипнула Тильдинна. — Они словно с ума все сошли. Я думала, нас побьют!

— Люди всегда так себя ведут, когда им страшно, — рассудительно ответил Вальерд.

Он и сам перепугался, но не хотел, чтобы Тильдинна это заметила.

— Мне тоже страшно, — прошептала женщина, сжимая руку мужа в поисках защиты. — Что же теперь будет?

— Не знаю, — честно сказал сударь Брайзен-Фаулен. — Но ты не бойся, Тиль, я рядом.

— Ты такой храбрый, Валь, — Тильдинна Брайзен-Фаулен поцеловала мужа в подбородок. — Может быть, пойдем поужинаем?

— И еще купим еды впрок, — неслышно пробормотал Вальерд. — Хоть булочек каких-нибудь.

* * *

Великолепный Мбо Ун Бхе вышвырнул охрану из коридора, запечатал вход личной печатью и закрылся в камере Бенги. Там его и нашла блистательная Хедвига дор Зеельмайн.

— Вижу, ты не терял времени, — заметила северянка, трогая носком туфли клочья соломы из распотрошенного матраса. — И где же Бенга?

— Здесь его нет, — без тени улыбки ответил Ун Бхе. — Как ты прошла сквозь мою печать?

— Никак, — пожала плечами дор Зеельмайн. — Я прошла сквозь стену в двух шагах от нее.

— Умница, — хмуро кивнул южанин.

— Сама знаю, — усмехнулась северянка.

— А я недоглядел, — мрачно продолжал Мбо. — Надо было ставить защитный купол. А лучше — шар.

— Не переживай, любимый, — сказала Хеди. — По острову не разгуливают другие маги нашего уровня. Разве что Бенга… но ты говоришь, он не здесь?

Мбо напоказ потянул носом воздух.

— В этих стенах его нет уже двое суток, — сказал он. — А позволь спросить, что здесь делаешь ты?

— Провожу расследование побега ссыльного мага, представляющего особую важность с точки зрения политических интересов моей империи, — отчеканила дор Зеельмайн.

Южанин некоторое время молча смотрел на нее, она отвечала сердитым взглядом.

— А на самом деле? — вкрадчиво спросил Мбо.

— Помогаю тебе, — вздохнула Хедвига.

— Я надеялся это услышать, — рассмеялся южанин, сверкнув клыками. — Хотя и не верил своему счастью. Давай посмотрим, а вдруг ты раскопаешь что-то сверх того отсутствия данных, которое я здесь наблюдаю.

Но, тщательно осмотрев камеру, Хедвига подтвердила вывод Мбо — след Бенги давно простыл, а картина наложения остаточных магических излучений была слишком запутанной, чтобы из этого клубка удалось вытянуть путеводную нить.

— А, собственно, что ты хотел здесь найти? — прищурилась Хеди. — Намек на то, кто именно помог старому мерзавцу сбежать?

Мбо развел руками.

— Сам не знаю. Что-то я чую в этой истории, а что — сам пока не пойму. Запашок в любом случае скверный, но вот откуда ветер дует, мне пока неясно.

— Ты пытался почуять самого Бенгу? — спросила Хеди.

— Конечно, — кивнул Мбо. — Еще на Золотом. Но старый змей мастерски гасит след. Кстати, я травоядный муфлон. Два негодяя из числа моих прихвостней скрылись неизвестно куда — скорее всего, помогают Бенге.

— А, так вот почему ты не взял сюда своих! — догадалась Хеди. — Побоялся, что еще не все крысы себя проявили?

— А ты своих взяла? — нахмурился Мбо Ун Бхе.

— Плывут на баркасе, — махнула рукой северянка. — Надеюсь, сумеют добраться без осложнений.

— Ладно, — хмыкнул южанин. — Надо еще пройтись по острову. Может, вынюхаем тайничок — не верю я, чтобы старый змей за год не завел тайника. Еще не вредно бы припугнуть этих подлецов, начальника тюрьмы и коменданта острова. И можно будет возвращаться на Золотой.

— Мбо, — напряженно сказала Хедвига. Она прислушивалась к чему-то внутри себя. — Что-то происходит. Близко. Прямо сейчас.

И тут во дворе раздался истошный вопль, но оборвался на полувсхлипе.

Не тратя времени на коридор и лестницу, Мбо Ун Бхе выпрыгнул в окно — прямо сквозь прутья решетки. Хедвига дор Зеельмайн пробормотала заклинание, и едва Мбо успел приземлиться на все четыре лапы, она появилась рядом с ним. Южанин преобразился в полете, выбрав ипостась льва. Северянка осталась в прежнем облике.

Тварь была размером со среднюю собаку. Закатное солнце заливало золотом тюремный двор, слепило глаза, но Хедвига с одного взгляда рассмотрела противника. Плоская морда рептилии, бронированная чешуя, короткий хвост, мощные и кривые передние лапы, коротенькие и слабые задние. Позвоночник ящерицы был выгнут, отчего постановкой корпуса она тоже напоминала собаку — сидящую. Два мертвых надзирателя валялись на утоптанной земле. Тварь сонно повела мордой, неторопливо обшаривая двор взглядом выпученных глаз.

— Не смотри! — рыкнул Мбо. — Это василиск!

— Такой большой?! — поразилась Хеди.

Еще не договорив, она стала меняться. Тело женщины словно покрылось коркой льда, засверкало под солнцем. Блестящая ледяная статуя шагнула к василиску, прикрывая рукой глаза. Тварь моргнула, на миг ослепленная бликами. Мбо прыгнул.

Лев рухнул на ящера сверху, ломая рептилии хребет. Василиск гадко заверещал. Мбо когтями разодрал ему загривок. Ящер корчился в агонии, вытаращив глаза и пытаясь достать врага зубами. Задние лапы василиска скребли по земле. Потекла кровь — буро-зеленая, цвета желчи. Наконец Мбо удостоверился, что добыча больше не вздрагивает, и отпрыгнул в сторону. Он сморщил нос и прошипел что-то кошачье, избавляясь от горечи во рту. Маг не спешил возвращаться в человеческий облик.

Из дальнего угла двора к ним бросились сразу два василиска. Лев зарычал. Ледяная дева Хедвига засверкала так, что стало больно глазам. Мбо снова взвился в воздух и прыгнул на одну из тварей, но промахнулся. Львиная лапа лишь оторвала ящеру хвост. Хеди метнула во второго василиска ледяную молнию, но тоже промахнулась. А из угла к месту схватки спешили еще две твари.

— Сколько же их?! — воскликнула северянка.

— Уходим! — рявкнул Мбо. — Быстро!

Хедвига послушалась. Маги поспешно метнулись ко входу в корпус. Лишь закрыв за собой прочную дверь и задвинув ее на засовы, Хеди недоуменно спросила:

— Но почему? Мы справились бы и с дюжиной тварей. Уйти можно было в любую минуту.

Ун Бхе, вернувшийся в человеческий облик, недобро оскалился:

— Их здесь не одна дюжина. Я вспомнил. Когда-то мне довелось услышать обрывок разговора между… ну, неважно, между кем и кем. Речь шла о такой сугубо теоретической возможности, как включение магии на Тюремном острове на срок более обычных двух суток. Один собеседник интересовался у другого, как отреагируют магические кандалы. Другой отвечал, что даже если кандалы начнут отказывать, заключенные не смогут покинуть тюрьму. Потому что остров населен василисками. Когда магия не действует, это маленькие бурые ящерки. Кто считал, сколько их здесь шныряет под ногами в обычное время? Тысячи, наверное.

— Хочешь, я угадаю, кто беседовал? — холодно спросила дор Зеельмайн. — Эта древняя сука, ваша императрица, и змей Бенга, пока еще был ее любимчиком.

— Ты права, — буркнул Мбо. — Но главное в этом разговоре цифры. Тысячи василисков, и каждый смертельно опасен. Хотя мы-то с тобой можем уйти отсюда прямо на Золотой.

Кто-то поскребся в дверь. Звук был неприятный, с металлическим оттенком.

— Надо ставить защиту по периметру здания, — жестко сказала Хеди. — Я так понимаю, здесь нет больше сильных магов, кроме нас. Только недоноски вроде здешнего начальника.

— Сколько угодно магов, — ухмыльнулся Мбо. — Но все в кандалах… пока кандалы еще действуют. Это Остров магов, Хеди. Остров сосланных, закованных, заключенных магов, раздери их смерть! И всем им грозит опасность. Одновременно сильны и на свободе только мы с тобой, любовь моя.

— Значит, эту ночь, как свободные люди, мы с тобой проведем в тюрьме, — подвела черту Хедвига.

* * *

Паря в потоках нагретого воздуха, Дрейк поднимался все выше. На острова уже легла ночная тень, а здесь, наверху, пока еще был закат. Последние мгновенья заката. Багровый ломтик солнца быстро таял в Великом океане. Дракон изменил наклон крыльев, чтобы воспарить еще выше, но ощутил сопротивление — дальше его не пускал невидимый купол, накрывающий архипелаг. Что же, значит, и для него настала ночь.

Последняя алая капля света растворилась в дымчатом тумане на западе. Облака затейливой формы, серые сверху, подсвеченные алым снизу, стали быстро терять краски — сделались сначала серыми на розовом, затем темными на сером и, наконец, слились с ночью. Восточный край неба давно был черным. Там копилась гроза.

Горячий ветер дружелюбно толкнул дракона в бок. «Привет, — свистнул Харракун. — Поиграем?» Дрейк вежливо отказался, качнул крыльями: «Иду вниз».

Земля приближалась. Под ним была территория королевского дворца. Оказалось, Дрейк опускается чуть севернее, чем думал, — над цитаделью. Дракон сделал поправку. Десяток взмахов крыльями, и он пошел на снижение у западных ворот. Последний взмах, а затем скольжение вниз по воздушной горке. Дрейк совершил посадку точнехонько перед домом.

«Королевский зверинец» стоял пустой и темный. Фонарь, обычно освещающий вывеску с драконом и мышью над входом в кабачок, не горел. Некому сегодня зажигать свет. Хозяева снаружи и в дом не войдут.

Вздыхая, дракон улегся на лугу, мордой к дому. Если бы он был достаточно велик, он бы обвился вокруг него, как вокруг любимой игрушки. Но он был не настолько огромен — пожалуй, и к лучшему. Дрейк с тоской смотрел на дом, пока у него не защипало в носу. Тогда он испугался, что сейчас заплачет, — а для мышонка, который прячется в складках его нижнего века, драконья слеза будет катастрофой. «Спокойной ночи», — мысленно пожелал приятелю Дрейк и осторожно закрыл глаза.

Первая молния сверкнула в небе. По чешуе простучали быстрые капли дождя, но дракон не шелохнулся.

Глава 9

БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ

Гроза начиналась как обычный дождик, но среди ночи стихии раззадорились. Капитан Крандж проснулся от страшного удара грома. Казалось, кто-то разложил железный лист прямо у него над головой и что есть сил колотит по нему кувалдой.

— Вы спите, Столве? — окликнул капитан мага.

Не дождавшись ответа, он уж было подивился тому, насколько крепкие нервы у сударя Столваагьера, как тот заворочался на своей лежанке и недовольно откликнулся:

— Нет, разумеется.

— А, — успокоился Крандж, — вот и меня гроза разбудила. Невозможно спать, когда так бабахает, верно?

— При чем тут гроза! — фыркнул маг. — Я…

Молния разорвала ночь. Сопровождавший ее гром заглушил окончание фразы. Переждав, пока отгремит, Крандж церемонно переспросил:

— Что вы изволили сказать, сударь? Ничегошеньки не было слышно.

— Говорю, что не сплю, потому что составляю завтрашнюю речь, — пояснил Столваагьер. — И мне не мешает ни гроза, ни даже ваш раскатистый храп, сударь.

Капитан Крандж обиделся и немедленно пожалел, что вообще заговорил с магом.

— Простите, что прервал ваши размышления, — со сдержанным достоинством произнес он. — Не смею больше мешать.

— Погодите, не засыпайте, — неожиданно попросил Столваагьер. — Вы можете быть мне полезны. Я бы хотел испробовать на вас некоторые аргументы, которые намереваюсь завтра привести.

Кранджу не понравилось словечко «испробовать», однако в целом просьба мага скорее польстила ему. К тому же капитану стало любопытно. А любопытство было одной из движущих пружин его характера. Именно склонность интересоваться чем ни попадя привела его однажды на собрание отрицателей. А уж дальше, слово за слово, Крандж был засчитан в пустоверы и в результате длинной цепочки событий оказался здесь, на Монастырском острове, — причем сам себе не мог толком объяснить, что он тут делает. Может быть, сударь маг прояснит картину?

— Хорошо, я к вашим услугам, — с готовностью ответил Крандж.

— Благодарю, — скупо сказал маг. — Что ж… Начнем, пожалуй, с самых основ. С формулы отрицания.

И, прерываемый раскатами грома, словно возмущением или восторгами публики, он произнес перед Кранджем прочувствованную речь. А начал он, вопреки собственному заявлению, не с отрицания, а с магии.

Магия разлита в мире повсюду, она неотделима от объектов материальной природы, от самого пространства. Она подобна солнечному свету, наполняющему воздух, — разве можно вычесть свет из воздуха? Пока светит солнце — нет, нельзя. Но бывают пасмурные дни, бывает ночь, и, наконец, можно легко себе представить наглухо закрытую комнату, в которую никогда не проникает солнечный свет. В аналогии с магией такой комнатой предстает архипелаг Трех ветров в рифовом Охранном кольце. Если бы не острова, где большую часть времени магия не действует, трудно было бы вообще представить, что такое возможно. Магия есть одно из непременных свойств мира. Так уж он устроен — и, казалось бы, противиться этому бесполезно.

Однако в основе учения отрицателей, или пустоверов, лежит отрицание магии. Тот, кто поистине убежден в том, что магии нет, способен противостоять любому магическому воздействию. В свое время эта способность нагнала страху на высших магов империи Севера и на самого императора. Подумать только! Сложнейшие построения, самые хитрые и смертоносные формулы, долгие годы совершенствования мага, делающие из человека страшное оружие… И абсолютная, безотказная защита, об которую разбиваются самые мощные заклинания. Отрицание магии. «Свято место пусто» — и вот косный крестьянин способен противиться имперскому магу со всей его выучкой и опытом. Катастрофа! Еще шаг по этому пути — и благородное искусство магии будет позабыто, воевать станут одними лишь мечами, если не дубинками.

Поэтому пустоверов истребили. Поэтому учение пустоверия на Севере уничтожили и память о нем стерли. Но, как оказалось, император не тронул монастырь на острове — очевидно, хотел иметь про запас абсолютный щит.

Человеческие деяния несовершенны, и на континенте осталась горстка недобитых пустоверов. На протяжении долгих веков они тайно хранили учение. Постепенно число новых отрицателей росло. До недавнего времени они ничего не знали о братьях, запертых в монастыре на острове. Но один из посетителей архипелага Трех ветров оказался очень любопытным человеком. Его рассказы о закрытом монастыре достигли ушей пустоверов. Северные отрицатели начали докапываться до истины и за стеной молчания обнаружили братьев по вере…

Здесь капитан Крандж предательски громко зевнул. Вообще-то сначала ему было интересно. Но сударь маг сыпал пустыми трескучими словесами, и капитана стало неудержимо клонить в сон. К тому же гроза удалялась, гром больше не грохотал над головой, а тихо порыкивал в отдалении. Можно было возвращаться к прерванному сну. Но злить Столваагьера капитан боялся. Пришлось, маскируя зевок, проявить поддельный интерес.

— Так мы хотим вытащить монахов во внешний мир?! — воскликнул Крандж.

— А вы только сейчас об этом узнали? — язвительно хмыкнул Столваагьер.

Крандж прикусил язык. Ну, в общем-то, он об этом знал… но как-то неотчетливо. То есть, честно признаться, не понимал — а зачем? Зачем северным отрицателям монастырские затворники? Все в мире движется выгодой, и, значит, от появления островитян на континенте кому-то должна быть польза. Но Крандж ее не видел. Эх, не тот вопрос он задал магу! Но спросить теперь: «И зачем?» — будет вовсе уж глупо. Пожалуй, Столве ему не ответит, а только разозлится.

Впрочем, был еще один вопрос, который сильно интересовал капитана вот уже два дня.

— Скажите, сударь, — смиренно попросил Крандж, — а для чего мы перстень украли? Разве без этого нельзя было? Шум, суматоха… Ищут нас все небось. Ну, ладно, с той лодкой затея сорвалась, так неужели не было иных способов попасть на Монастырский остров? Потихонечку…

— А вот вы бы меня дослушали, — ядовито сказал маг, — насчет истинных отношений пустоверия и магии, тогда не задавали бы подобных вопросов! Вот скажите, Крандж, вы ведь пустовер? Кстати, не возражаете, если я создам свет? А то разговаривать в темноте неудобно.

— Эээ… — промычал капитан. — Ну да, разумеется. То есть нет, конечно. Вы меня запутали, Столве!

— Ничего, я вас прекрасно понял, — усмехнулся маг.

Он буркнул что-то невразумительное, и над его раскрытой ладонью засветился голубовато-белый шарик. Шарик облетел вокруг мага, всплыл к потолку и завис там, освещая комнату. Появившиеся тени предметов заплясали и успокоились, а Крандж стеснительно закутался в простыню — по жаркому времени капитан спал раздетым.

— А что, если я метну в вас молнию? — обыденно спросил Столваагьер. — Прямо сейчас. Готовы?

— Эй! Не надо! — подскочил капитан. — За что?!

— Не тревожьтесь, не стану, — снисходительно сообщил маг. — А вот если бы я задал этот вопрос любому из здешних монахов, он бы не удивился и не испугался, а попросту ответил бы, что готов. И если бы я бросил в него сгусток магической энергии, монаху бы ничегошеньки не сделалось. Чувствуете разницу?

— Да, — пробормотал капитан, украдкой отирая пот. — Вероятно… эээ… вера здешних братьев очень крепка?

— Примерно так, — согласился Столваагьер. — И все-таки, брат Фубо, лично вы верите в магию или отрицаете ее?

Крандж разозлился. Во-первых, он чуял подвох, но никак не мог понять, куда же клонит маг. И, во-вторых, тому не следовало называть капитана ненавистным именем.

— А вы-то сами? — огрызнулся Крандж. — Вы кто, маг или пустовер?

— Браво, сударь.

Столваагьер демонстративно похлопал в ладоши. Светильный шарик, наверное, решил, что его зовут поиграть. Он сорвался с места, ринулся к магу, ткнулся ему в руку и прилип. Маг сердито стряхнул его и прикрикнул на шарик, как на щенка. Тот потускнел, вернулся на прежнее место и повис неподвижно.

— Я рад, что вы задали этот вопрос, — спокойно сказал Столваагьер. — Я маг, и это ничуть не препятствует мне быть пустовером. Потому что по сути вещей пустоверие — лишь разновидность магии.

— Хвост мне в глотку! — буркнул капитан Крандж. — Лучше б я вас не слушал. Теперь я вовсе ничего не понимаю.

— Сейчас объясню, — посулил маг. И стал объяснять.

Учение пустоверов в его исходном варианте рисовало картину мира по принципу «или — или». Или магия действует, или нет. А не действует, потому что пустоверы в нее не верят. Именно в таком виде учение сохранилось в монастыре на острове. Но отрицатели на континенте, развивая взгляды под давлением обстоятельств, пришли к выводу, что суть пустоверия в действительности иная. Это не есть неверие в то, что магия подействует. Это есть вера в то, что магия не подействует. Так северные пустоверы от отрицания магии перешли к отрицанию отрицания…

Капитан Крандж замычал, как от больного зуба.

— Ну что еще? — недовольно спросил Столваагьер, который едва успел разогнаться и обрести плавность речи.

— Сударь маг, — трагическим басом сказал Крандж, — вы уж либо объясните так, чтобы я понял, либо не объясняйте вообще.

— Хм… — похоже, Столваагьер удивился. — Ладно. Можете считать, что пустоверие, оно же отрицание — это одна из разновидностей магии. Поэтому я могу и заклинания творить как маг, и противодействовать им как пустовер. Так вам понятно?

— Ну, вроде да… — протянул капитан. Что-то вертелось у него на уме, но не давало себя ухватить, как скользкая рыбешка. — А, вот! Магом быть — талант нужен, да еще знания. А пустовером может быть всякий, вы сами только что говорили. И как это понимать?

— А вот здесь, — хищно ухмыльнулся маг, — и кроется причина, по которой нам нужны здешние пустоверы, сохранившие учение в первозданном виде. Мы обратим в пустоверие сотни, тысячи человек. Десятки тысяч, если понадобится! Пусть они умеют лишь держать защиту, зато надежно. Но повести их в бой сумеют лишь северные отрицатели, пустоверы нового толка, действующие маги. Я сам возглавлю…

— В какой еще бой? — опешил капитан.

Столваагьер осекся и пристально взглянул на него.

— Пожалуй, вам пора спать, — неожиданно мягко сказал он. — Вижу, вы совсем устали. Того и гляди заснете на полуслове… Да вот вы и засыпаете…

Крандж пытался протестовать, но напрасно. Он уже спал. Последней мелькнувшей у него мыслью была горькая догадка, что маг, в сущности, не ответил ни на один из его вопросов.

* * *

Нисси, наверное, спал бы еще, но его разбудила кусачая муха. Она лезла в глаза и жужжала у самого уха. С просыпа Нисси не сразу сообразил, где находится. Он лежал на полу, завернувшись в тощее одеяло. Ночью сквозь сон Нисси слышал раскаты грома и шум дождя, ему было жарко и душно, а перед рассветом стало зябко.

Чтобы отогнать вредную муху, Нисси пришлось размотать свой кокон, и в результате сон с него слетел. Почтальон, вспомнил он. Сарай. Мальчишка-маг по имени Мабен. Они с Мабеном не успели договорить, он заснул — и проспал, получается, весь вечер и всю ночь до самого утра. В сарае было темно, новый день только занимался.

Дрожа от сырости, Нисси выбрался из сарая в ближайшие кустики. Поскорее вернулся и закутался в одеяло. Его трясло в ознобе, постукивали зубы. Он вроде бы и согрелся, а гадкая дрожь никак не унималась. Нисси испугался: с ним что-то не так! Что-то очень сильно не так. Может, он заболел?

Все тело ощущалось чужим, неловким и непривычным. Будто его подменили, пока Нисси спал. Он вытянул руку, чтобы ее рассмотреть. Рука как рука. У основания большого пальца — шрам от капкана, в который Нисси попался, когда ему было шесть лет. Вором быть непросто. Нисси сжал пальцы в кулак, разжал. Они слушались, но как-то с заминкой. Нисси вскинул руку вверх. Рубаха впилась ему в плечо и лопнула с треском. Нисси выругался, глядя на оторвавшийся по живому рукав, который теперь болтался на лоскуте.

Ругательство застыло на губах Нисси. Это был не его голос, он звучал иначе. А рукав рубахи, который вчера доходил ему до запястья, сегодня едва прикрывал локоть.

— Меня подменили! — вслух сказал Нисси.

Но пока он произносил эти слова, он уже понял, что с ним произошло.

— Я вырос… — прошептал Нисси своим новым голосом.

Он больше не был тем мальчишкой, каким засыпал. Нисси стал подростком. За ночь он повзрослел лет на пять. Парнишка осмотрел свои руки и ноги и нашел, что они удлинились. Штаны оказались ему еще теснее, чем рубашка. Вообще непонятно, как он сумел их снять и надеть обратно, когда ходил в кусты. Нисси придирчиво исследовал свое тело. В паху курчавились жесткие волосы. Изменились не только руки-ноги и голос, изменилось все.

— Завтра я стану взрослым, — пробормотал Нисси. — А через два дня буду стариком.

У него закрутило в животе, будто он объелся незрелых слив. Это пришел страх. А затем в животе засосало и заурчало. Это явился голод. Голод был привычнее страха. Нисси решил, что сначала надо украсть еду, затем новую одежду и только потом поговорить с Мабом о том, как украсть обратно королевский перстень.

Парнишка прикрыл за собой дверь сарая, бездумно почесал треугольник рыбьей чешуи на правой ладони и тенью скользнул вдоль забора.

* * *

Бенга проснулся первым и не стал сразу будить спутников. Время поджимало, но полчаса наедине с собой были ему необходимы. Поплотнее закутавшись в плащ и в заклинание незаметности, он отошел в сторонку. Мальчики вчера постарались, устраивая ночлег. Уже с двух шагов их не учуял бы ни зверь, ни маг, ни тем более простой человек.

Здесь, наверху, было прохладно, а сейчас так даже и холодно. После ночной грозы мокрым было все, даже камни. Солнце вставало из моря розовое, тянулось потрогать мир слабыми нежными лучами.

Змеемаг неслышно вздохнул. Ему не хотелось жить в меняющемся мире, он предпочитал неизменный. Это старость. Последние дни его уютной, почти беззаботной старости, удобной, как разношенные туфли. Бегство с Тюремного острова, подъем на Шапку, предстоящий путь в чрево вулкана — все это внешние мелочи в сравнении с необходимостью внутренних перемен. Но никто не спрашивал, чего ему хочется. Вечный закон жизни: меняйся или умри. Пока желание жить сильнее — меняешься и живешь.

Бенга принялся вполголоса читать длинное заклинание. Когда он закончил, у него даже зубы заныли, а позвоночник словно ошпарили кипятком. Заклинание было опасным и вредным. Змеемагу еще придется расплатиться за него, но это будет потом. А пока оно позволит ему не бояться, что старая кожа начнет слезать в самый неподходящий момент. Бенга остановил свое время, запретил телу откликаться на внутренние сигналы и совершать изменения. Теперь его тело станет послушно хранить прежнюю форму до самой последней возможности, а когда уже будет невмоготу, линька произойдет стремительно. Это будет больно. Надо спешить, чтобы к этому моменту оказаться во внешнем мире и в безопасности.

Бенга промедлил еще немного, чтобы заклинание успело как следует подействовать. Солнце, поднимаясь выше, становилось злее. Лучи его обожгли воспаленную, шелушащуюся кожу мага. Смотреть на слепящий диск без магических ухищрений стало нельзя. Зато старик наконец согрелся. Он сидел неподвижно, и на камень рядом с ним выбралась зеленая ящерица: застыла украшением, впитывала тепло.

Мысль Бенги вильнула от насущных вопросов к отвлеченным. Кто же все-таки украл перстень? И для каких целей? Кто заперся на архипелаге и запер вместе с собой Бенгу и всех остальных? Он слишком мало знал, чтобы делать выводы. И слишком мало мог в своем нынешнем состоянии. И пока что не был свободен. Охранное кольцо вдруг показалось Бенге ошейником, сжимающим его горло. Скорее выбраться наружу! Если все пойдет как надо, завтра он уже будет в большом мире.

Бенга поднялся на ноги. Зеленая ящерка метнулась было прочь, но змеемаг ухватил ее двумя пальцами поперек туловища, глянул в черные глаза. Крошка рептилия перестала извиваться, покорно застыла. Бенга мог взять себе ее маленькую жизнь.

Незачем. У него есть другие.

Старик разжал пальцы, отпуская добычу. Зеленая тень робко скользнула под бок валуна. Маг задрал подбородок и посмотрел на верхушку Шапки. Вблизи голос камня звучал громче. Здесь, где они заночевали, тело горы еще было одето шкурой трав, но дальше травяная шкура истончалась, и скальные зубцы Короны являли неприкрытую базальтовую плоть.

— Подъем, — неслышно окликнул своих людей Бенга. — Пора идти.

Они покинули место ночлега и двинулись вверх. Некоторое время их вело подобие тропы, но вскоре исчезли даже козьи тропки — козы предпочитали пастись ниже, где сочнее трава. Зато начались утомительные осыпи. Мелкие камешки сыпались из-под ног путников. Среди них все реже встречались желтоватые и чаще — темно-коричневые, серые, а затем черные.

Через пару часов Бенга и его люди уже стояли у подножия отвесной скальной стенки. По такой способны взобраться лишь пауки, ящерицы — и маги.

— Обойдем? — заикнулся Ункве.

— Нет.

Бенга даже не глянул на него. Тонго Ог полушепотом, скороговоркой пояснил незадачливому товарищу:

— Это самый удобный путь наверх. Остальные хуже.

Бенга запрокинул голову. Именно с этой точки вершина Шапки выглядела настоящей каменной диадемой с вычурными зубцами. Змеемаг криво улыбнулся. Так всегда. Те, кто внизу, видят лишь жалкое подобие — и лишь одолев путь наверх, ты можешь полюбоваться истинной красотой. Но любоваться некогда, потому что надо лезть еще выше.

— Закляните меня, мальчики, — негромко сказал Бенга. — Я пойду первым, ваше дело — держать.

Он быстро, но без спешки перечислил десяток свойств, которые ему требовались, — легкость, липкость, ловкость, физическая сила и так далее.

— Невидимость? — предупредительно подсказал Аннуха.

— Уже неважно, — равнодушно ответил старик. — Давайте на счет «три». Раз, два…

Притихшие маги сосредоточились.

— Три! — досчитал Бенга и полез на скалу так ловко и буднично, словно всю жизнь этим занимался.

Его растопыренные ладони прилипали к темному камню, словно намазанные клеем, и точно так же вели себя локти, колени и башмаки змеемага. Затем Бенга без малейшего труда отрывал их от поверхности, передвигался выше и снова приклеивался к скале. Он полз вверх, не снижая скорости и не меняя ровного ритма дыхания, зато молодые маги внизу запыхались, покраснели и шумно дышали. Когда Бенга достиг верхнего края скалы и перевалился через него, Ункве прижал левой ладонью сердце и побледнел. Старик исчез за краем, но через минуту свесился вниз и махнул спутникам:

— Снимайте заклятия! Теперь пять минут передышки, и поднимаете следующего. Пойдет Мгонбо Гхи.

Маги переглянулись.

— Дальше будет труднее, — со знанием дела сказал Аннуха.

* * *

Капитан Крандж вышел из комнаты. Немного поблуждав, выбрался из здания. Прикинув направление, двинулся к выходу с территории монастыря. Никто ему не препятствовал. Редкие встреченные им монахи не обращали на капитана внимания. Столваагьера он не встретил. Вот и ладно.

Оказавшись за оградой, Крандж посмотрел туда, где вчера оставил «Гордость Севера» под присмотром вахтенных. Корабль был на месте.

— Хвала Небу, — пробормотал капитан.

Из ночного разговора с сумасшедшим магом он сделал два вывода. Первый — очень зря он подался к отрицателям. Второй — пора отчаливать.

Капитан вернулся в монастырь и у первого же монаха поинтересовался, где матросы. Пустовер покладисто проводил гостя в трапезную.

— Мог бы и сам догадаться, — проворчал капитан себе под нос. Он без объяснений поднял свою команду из-за стола и повел наружу.

— А сударь маг… — заикнулся было Селедка.

Но Крандж так сверкнул на него глазами, что тот прикрыл рот ладонью и замолчал надолго. И правильно сделал. Потому что настроение у капитана Кранджа было прескверное.

Пока добирались на яликах до корабля, пока выбирали якорь и ставили мокрые паруса, капитан был беспокоен. Он расхаживал по палубе, взрыкивал на матросов и немилосердно дергал себя за бороду. Лишь когда «Гордость Севера» поймала слабый ветерок и двинулась прочь от Монастырского острова, капитан остановился. Он вперил взгляд в спину стоящего у штурвала Селедки, так что у того зачесалось между лопатками, и крепко задумался.

Положение выглядело безнадежным. Теперь Крандж не мог понять, как он вообще позволил втравить себя в эту историю. Любопытство любопытством, но рассудительность в нем обычно брала верх. А тут, пожалуйста, бросился выполнять задание пустоверов, словно не было ничего важней. Зачаровали его, не иначе. Приворожили, околдовали, закляли на послушание… Правду говорят, что с магами водиться — до своей смерти не дожить. А он-то хорош, сам полез мурене зубы считать.

Чем больше Крандж думал обо всем, тем меньше ему это самое все нравилось. Архипелаг заперт. Путь праведников откроется не раньше, чем безумный маг вынет камень из перстня — а когда он это сделает, капитан не знал. Значит, улизнуть из Охранного кольца не получится. А на островах он преступник. Уж наверное, за то время, что «Гордость Севера» простояла близ Монастырского острова, королевские почтальоны сумели поймать воришку и размотать ниточку, ведущую от воришки к нему… да что там ниточку, целый канат! Значит, на Золотой остров лучше не соваться. Но больше-то деться некуда!

Капитан забрал густую бороду в кулак и принялся ожесточенно грызть ее. Команда в священном ужасе наблюдала. Обычно такое поведение капитана означало, что навстречу движется сильный шторм. Но сейчас небеса были просветленно чисты, а буря бушевала в капитанской душе. Крандж не понимал, что ему делать. Прятаться, принимать бой, сдаться и молить о милости?

Нежный женский голос окликнул капитана со спины:

— Сударь? Позвольте дать вам совет.

— Гарпун мне в брюхо! — капитан подпрыгнул и выпучил глаза на темноволосую девушку в белом шелковом платье. — Вы… откуда вы здесь?!

Неприятное подозрение посетило Кранджа, и он насупился:

— Вы монашка, да? Сестра пустоверка, или как вас называть?

— О нет!

Девушка серебристо рассмеялась.

— Нет-нет, ничего подобного. И я не стану уговаривать вас повернуть обратно к Монастырскому острову, капитан.

— Тогда откуда вы взялись? — возмутился Крандж. — Как вы попали на корабль? Вас прятали матросы? Кто из них?!

Он присмотрелся к девушке, и пыл его увял.

— Конечно же, нет, — пробормотал капитан. — Простите, сударыня. Я расстроен, а ваше внезапное появление меня попросту добило. Я… Мне почему-то знакомо ваше лицо. Простите мою бестактность… Мы встречались?

— Ну конечно, — ласково улыбнулась девушка. — Я не впервые на «Гордости Севера», капитан, хотя моего имени никогда не было в списке пассажиров. Можете звать меня Трина, но не расспрашивайте ни о чем, на разговоры нет времени. Я прошу вас взять курс на Золотой остров.

— На Золотой, — безрадостно повторил Крандж. — Я думал об этом. Сударыня… Трина?.. Меня там посадят в тюрьму, и будут правы! А я, как любой преступник, совершенно не хочу в тюрьму!

— На Золотом острове нет тюрьмы, — заметила Трина. — Я не хочу сказать, что вас не накажут, но сейчас вы наказываете себя куда хуже. Королевский почтальон и сам король — вполне разумные люди. Не бойтесь, капитан. Если вы явитесь по своей воле и расскажете им обо всем, к вам будут снисходительны. А если вы к тому же…

— Перстня у меня нет, — хмуро сказал капитан. — Он у мага, хвост ему в глотку! Простите, сударыня, вырвалось. А маг в монастыре, пытается обратить монахов в свою веру. Ну, то есть как бы это вам сказать, чтоб вы поняли, а то я и сам не понимаю…

— Не мне, — перебила его Трина. — Расскажете королю. Не волнуйтесь, все не так плохо. До встречи, капитан!

— А? Где?

Крандж протер пальцами глаза. Кажется, в левый глаз попала соринка; а может, в правый, но заслезились оба. Он потратил всего пару мгновений, но когда ясность зрения вернулась, девушки капитан не увидел. Только внезапный порыв ветра легонько дернул его за бороду да издалека долетел словно бы женский смех. Так была на палубе девушка или ее не было? Крандж потряс головой, гадая, не повредило ли общение с монахами его рассудок.

— Слышь, Селедка, — обратился капитан к рулевому, который весь их разговор старательно делал вид, что его здесь нет. — Ты женщину видел?

— Обижаете, капитан. Нет, конечно!

Матрос обернулся. Глаза его восхищенно горели.

— Ничего не видел, никому не скажу! — заверил он капитана. — И не слышал ничего, святая правда, жрать меня рыбам нынче же, если вру!

Крандж только крякнул.

— А где вы ее прятали, капитан? — уважительно спросил Селедка. — Я-то думал, все тайники на корабле знаю.

— Бери курс на Золотой остров, — буркнул Крандж. — И знай помалкивай.

Без мага-погодника им предстояло ловить ветер и идти, меняя галсы, — благо, вчерашнее полное безветрие сменилось обычной погодой. Но капитан был готов идти хоть на веслах, лишь бы больше не иметь дел с сударем Столваагьером.

* * *

Он спал, и сон его был долгим и счастливым. Во сне он был растением. Подводной лианой, обернувшейся вокруг подножия острова — раз, и еще раз, и еще половину. Прохладная вода колыхала его длинные, текучие листья; растворенные в ней соли питали его тело. Крошечные рачки и креветки копошились в его отростках. Разноцветные рыбки прятались среди водорослей, которыми обросли его плети. Он спал и рос во сне. Утолщался. Становился длиннее. Сжимал и разжимал кольца, чувствуя остров в своих объятиях. Ему нравилось грезить ни о чем.

Но что-то переменилось в мире. Вода обрела другой вкус — дразнящий, как вкус свежей плоти. Море вскипело магией. И он проснулся.

Стаи цветастых рыбок бросились прочь, когда огромная коряга, вокруг которой жили, кормились, охотились, умирали, метали икру бессчетные поколения мелкой живности, вдруг пошевелилась. Целый мир рухнул в одно мгновение. Бежали раки, таща за собой обжитые раковины. Драпали многоножки. Расползались черви. Удирали крабы. Плюнул чернилами и сбежал большой осьминог. Съежились и ушли в себя полипы. Плотно захлопнули створки моллюски.

Коряга отодвинулась от каменной стенки. Крошились напластования гнили и отходов, служившие почвой для жизни следующих живых. Сыпались в бездну клочья водорослей и комья земли. Вода стала мутной от страха рыб.

Коряга открыла глаза: черно-стеклянные, холодные, немигающие.

Медленно, виток за витком гигантский морской змей разгибал одеревеневшее тело. Катаклизмы сотрясали подводный мирок основания острова, но до поверхности моря не добиралось даже отголоска. Развернувшись в полный рост, змей ушел на глубину. Ненадолго. Позавтракать после пробуждения. А затем он поднялся к свету и теплу. Возвращенная память подсказывала — там есть интересная добыча.

* * *

Казалось, Мбо Ун Бхе лишь на мгновение прикрыл глаза, и тут же его кто-то стал трясти за плечо:

— Просыпайтесь, сударь, просыпайтесь!

Мбо разлепил воспаленные веки. Под черепом жужжало осиное гнездо.

— Угу.

Он встал, пошатываясь, и направился было к табуретке с тазом и кувшином в углу — умыться, но на полпути передумал. Мбо произнес короткое заклинание, провел пятерней по лицу — и на Кааренбейма глянули пристальные глаза хищника на охоте. Тени сна исчезли из них.

Начальник тюрьмы невольно поежился. Он сильно усох за эту ночь, и даже лысина его потускнела. Вчера, при знакомстве, Мбо Ун Бхе, бросив на Кааренбейма единственный взгляд, предложил тому выбирать между «Кари», «Лысый» и «Эй, ты!». «Иначе, — оскалился великолепный Мбо, — рискуешь сдохнуть раньше, чем я договорю твое имя». Кааренбейм безропотно выбрал первый вариант и сразу превратился в мелкую сошку при двух действующих магах. Впрочем, дело было не в имени. События проявили истинный масштаб участников.

Южанин склонился над планом тюрьмы.

— Что, Кари? — мрачно спросил он. — Где?

Кааренбейм молча ткнул пальцем в скотный двор.

Весь вечер и ночь, с коротким перерывом на самый разгар грозы, маги отбивали атаки василисков. Твари были совершенно безмозглыми. Они перли вперед так, словно собственная жизнь их не заботила. А может, в их памяти было намертво записано, что это они здесь самые страшные. Или превращение вызвало в бывших ящерицах жуткий голод. Их невозможно было отпугнуть. Их нельзя было отвлечь. Можно было лишь отражать их натиск, а тем временем другие василиски прорывались в другом месте. А главное, их было слишком много.

Самую первую волну Мбо и Хеди встретили огненным смерчем. Когда смерч улегся, стало видно, как по обугленным трупам сородичей деловито карабкаются следующие василиски. Ящеры, похоже, чуяли людей сквозь стены. Ненадолго их задержал скотный двор. Выбравшись на крышу главного здания тюрьмы, маги наблюдали, как бурая шевелящаяся масса хлынула через ограду. Предсмертные вопли коз и коров были отчаянными, но недолгими. Те василиски, кому досталось место у трупов, принялись пожирать добычу. Основная их часть двинулась дальше.

— Жаль, что они не едят друг друга, — глухо сказала Хедвига.

Северянка держала ледяной зеркальный кокон вокруг них обоих. Каждое мгновение она ощущала жгучий укол — это василиски нашаривали взглядами людей на крыше. Когда несколько взглядов сливались в один, Хеди невольно вздрагивала, и Мбо — вместе с ней.

Василиски, сползаясь к тюрьме, покрывали землю сплошным шевелящимся ковром. Казалось, огромный зверь морщит бурую шкуру, хочет почесаться, а нечем.

— Знаешь, любимая, — ровно сказал Ун Бхе, — а ведь мы можем уйти прямо сейчас. Это не наша война.

— Теперь наша, — ответила дор Зеельмайн.

Вторую волну они заморозили. Третью взорвали, но не слишком удачно, пришлось дожигать. А затем волны атакующих ящеров слились в неумолчный прибой океана смерти. Всю ночь над островом бушевала гроза, вспышки молний раздирали ночную тьму, им вторили вспышки огненных заклинаний внизу. Под утро гроза удалилась на запад. Когда рассвет сделал небо бледно-кровавым, атаки пошли на убыль.

Хедвига буквально валилась с ног, и Мбо уговорил ее отдохнуть. Построенный ею зеркальный щит подпитывало поле нескольких подходящих артефактов из арсенала тюрьмы. Надзиратели были очень слабыми магами, но дорожили своей жизнью, а значит, в бдительности дежурных у щита можно было не сомневаться. Заснул и Мбо. И вот был разбужен пепельным с перепугу начальником тюрьмы.

— Оттуда лезут какие-то новые, — пояснил Кааренбейм, тыча пальцем в неровный четырехугольник скотного двора на бумаге. — Какие-то не такие.

И в этот миг внизу, под окнами что-то обрушилось с чудовищным грохотом и странным певучим звоном.

Новые василиски отличались даже с виду. Они были вдвое крупнее прежних, с раздутыми горловыми мешками и надменными гребнями на гордо поднятых головах. Этих тварей уже не хотелось сравнивать с собаками. Некоторые из них не уступали размерами самому Мбо Ун Бхе в его звериной ипостаси. Но главное отличие было не во внешности.

Защитившись как можно основательнее, южанин высунулся из окна и сразу понял, что послужило источником шума. Рухнуло одно из двух деревьев, которые росли в тюремном дворе, — синих северных елей, сентиментально посаженных начальником тюрьмы много лет назад. Прямо на глазах у Мбо несколько ящеров подобрались ко второй елке и уставились на нее немигающим взглядом своих выпученных глаз. Темная хвоя мгновенно покрылась изморозью, а в следующий миг иглы превратились в ледяные. Ствол затрещал и заскрипел. Живое дерево стремительно становилось мертвым льдом. Жалобно качнув верхушкой, ледяная ель рухнула на утоптанную землю и разбилась на куски. Отголоском прозвенели тысячи ломающихся иголок. Южанин быстро закрыл окно и восстановил на нем заклятия.

— Что это они? — сиплым шепотом выговорил Кааренбейм. — И как же это? Глаз ведь нет у деревьев…

Мбо оставил вопросы без внимания. Хмурясь, он пытался вычислить логические связи происходящего. В рассуждениях зияла дыра. Какой-то фактор он, похоже, упускал из виду… какой же?

Итак, василиски. Отвратительные, смертельно опасные твари, способные заморозить взглядом человека, животное, птицу. Когда-то, в незапамятные времена, водились на обоих континентах. Давно истреблены, как и многие другие звери и растения, магические свойства которых угрожали человеку. Редкие экземпляры содержатся в императорских коллекциях… Неважно. Важно то, что на архипелаге Трех ветров они остались — точнее, были сюда специально завезены. Во всяком случае, на Тюремный остров. И, оказавшись в благоприятных условиях, размножились свыше разумного числа… А почему?

— Слушай, Кари, откуда их на острове столько? — спросил Мбо. — Ящериц, которые василиски.

— Островом ведает комендант, — надулся начальник тюрьмы. — Я по ту сторону забора не хозяин. Вроде бы есть у него какие-то инструкции насчет того, что на острове дозволено, что приветствуется, что запрещено. Может, и ящериц он разводил, кто знает.

— Угу, ладно, — буркнул Мбо, но спохватился: — А где он живет, комендант? Василиски его не сожрут? Если еще не сожрали.

— Комендант со своими людишками в подвале отсидится, — успокоил его Кааренбейм. — Подвал там у них знатный, а народу чуть. Не то что у нас.

Южанин уже не слушал его. Значит, численность тварей на острове предположительно имела объяснение. Подстраховка, перестраховка, чей-то расчет и чей-то недочет… Опять-таки неважно. Важно то, что вчера к вечеру ящерицы стали превращаться в василисков. Попировав убиенными коровами и козами, некоторые из них, очевидно, отложили яйца — и вот наутро из яиц вылупились чудовища пострашнее… Вот! Вот настоящий вопрос. Как случилось, что изменения так стремительны? Почему хватило нескольких лишних часов действия магии, чтобы вывелось новое поколение василисков?

И что будет дальше? Вчерашние могли убивать людей и животных при прямом контакте взглядов. Нынешние способны заморозить растения. А к вечеру выведутся твари, под взглядом которых и камень обратится в лед? Камень тюремных стен, например?

— Придется освобождать арестантов, — буднично сказал Ун Бхе. — Не всех, партиями. Только сперва покажем им, что во дворе делается.

— Нет! Нельзя! Ни в коем случае!

Начальник тюрьмы покраснел, затем побледнел, затем полиловел.

Мбо Ун Бхе взял его за плечо, подтащил к окну и сделал вид, что распахивает створки.

— Жить хочешь? Я-то могу отсюда убраться прямиком на Золотой остров. А ты?

Кааренбейм жалко обмяк под могучей хваткой южанина и что-то залепетал.

— Что-что? — брезгливо переспросил Ун Бхе.

— …связаться с сударем королевским почтальоном! — выкашлял начальник тюрьмы.

— А ладно, — милостиво согласился Мбо. — Я и сам с ним поговорю, пожалуй. Есть о чем.

Поднимаясь в кабинет Кааренбейма, они столкнулись со стремительной Хедвигой.

— Ты здесь!

Северянка вцепилась в Мбо, и начальник тюрьмы бочком-бочком поспешил убраться подальше от магов. Признаться, он так и не сумел понять, в каких отношениях находятся эти двое. Они казались то яростными противниками, то чуть ли не любовниками. Единственное, что Кааренбейм определил для себя точно, — он ни за что не захочет оказаться по соседству, когда Ун Бхе и дор Зеельмайн начнут выяснять отношения. А сейчас было очень на то похоже.

— Что случилось, любимая? — мягко спросил южанин. — Если ты про новых тварей…

— Я наконец связалась со своими людьми, — перебила его Хеди. — На них напало огромное морское чудовище. Они сумели добраться до берега, высадились на восточной стороне острова. На берегу их атаковали василиски. Парни засели в какой-то пещере и держат оборону.

— Ты хочешь, чтобы мы им помогли? — приподнял бровь Мбо.

— Нет, они справятся, — махнула рукой Хедвига. — Меня волнует то, что в море. Я толком и не поняла, что там за чудище из глубин. Надо предупредить Орвеля.

Душераздирающий визг прервал ее. Визжал начальник тюрьмы в своем кабинете. Мбо и Хеди бросились туда.

Кааренбейм стоял на столе, обхватив себя за бока руками и выпучив истерические глаза. В углу под окном спала миловидная девушка. Она свернулась калачиком, подложила ладошку под пухлую щечку. Голубое платье в цветочек выразительно обтягивало полные коленки и прочие соблазнительные округлости. Дикий визг начальника тюрьмы ничуть не мешал ей спать. Девушка сладко зевнула во сне и перевернулась на другой бок.

Мбо Ун Бхе присмотрелся к ней повнимательнее. Потом шепнул заклинание и присмотрелся еще.

— Никогда не видел, чтобы мужчина так визжал при виде жабы, — оскалился Мбо.

* * *

Поутру во дворе, хозяева которого еще не проснулись, Нисси стянул с веревки штаны и рубаху. Как видно, их вчера не успели снять до дождя, а потом оставили мокнуть и сохнуть. Одежду пришлось выжимать, зато она была ему впору. Через час одежда на парнишке уже высохла. За этот час он успел плотно позавтракать, подворовывая там и сям. С подоконника открытого окна он утащил целую корзинку булочек — парочка в комнате была слишком занята друг другом, чтобы его заметить. Судя по вышивке на салфетке, которой были прикрыты булочки, а также по страстности вздохов, Нисси обокрал молодоженов. Ну что ж, перебьются без сладкого. Им и так хорошо.

Он оставил им корзинку и салфетку с целующимися голубками, а булочки сунул за пазуху.

Нисси набил рот сдобным тестом и зашагал по улице, поглядывая, нельзя ли стянуть еще чего-нибудь. Молодожены навели его на мысль, что сам он может повзрослеть и состариться, так и не успев разобраться, зачем мужчинам нужны женщины и наоборот. То есть, конечно, он многое видел, поскольку дядька Кро не прятался от племянника, когда к нему приходили подружки. Но видеть — это одно, а испытать самому — совсем другое. Пожалуй, завтра он станет достаточно взрослым, чтобы найти себе подружку, подумал Нисси. То есть, конечно, если не успеет сегодня отыскать капитана Кранджа, злюку-мага и королевский перстень.

Нисси покрутился по улицам верхнего Бедельти и спустился в нижний город. Там уличный мальчишка, его вчерашний ровесник, угостившись булочкой, охотно рассказал, что видел капитана северного корабля на «пьяной улице». С капитаном был еще один сударь северянин, чванный и неприятный, и этот самый сударь вдруг затеял драку с подвыпившим дедом из местных. Мальчишка потянул Нисси смотреть на место: «Вот здесь, между этим кабачком и вон тем». Нисси спросил, когда это было. Оказалось, что вчера утром, до полудня. «До того, как все завертелось», — так выразился мальчишка и взмахнул рукой, показывая, как именно все завертелось. После драки, начинавшейся интересно, а закончившейся ничем, капитана и неприятного сударя мага больше в нижнем Бедельти не видели. «Но искали», — добавил мальчишка и хитро скосил на Нисси глаз.

Нисси не дал ему вторую булочку. Он и так знал, кто мог разыскивать капитана Кранджа. Почтальоны, конечно же. Как и его самого.

Следовало бы, пожалуй, огорчиться тому, что он разузнал, но утро было ярким и радостным. После грозы мир сверкал чистотой. Нисси решил, что если бы Семирукая пряха хотела видеть его огорченным, она бы дала ему другой характер. Ну или хотя бы погоду сегодня испортила.

Напевая нескромную песенку, которую услышал вчера на карнавале, парнишка направился в порт.

В порту он с удивлением и недоверием уставился на «Гордость Севера», как ни в чем не бывало стоящую посреди залива. Здравый смысл подсказывал ему, что капитан, которого ищут почтальоны, не может вот так запросто маячить у всех на виду в центре бухты. У первого же встреченного лодочника Нисси без обиняков спросил:

— Это что?

И пальцем на корабль показал, для ясности.

Лодочник взглянул на парнишку свысока, но лучше такой слушатель, чем никакого.

— Это, парень, заколдованный магический призрак вместо корабля, — важно сказал он. — Вчера королевские почтальоны туда на лодке плавали, хотели всю команду и самого капитана взять под арест. А корабль возьми да превратись, теперь так и стоит заколдованный. Мы туда отдыхающих потом возили. Я сам возил. Кто из них посмелее, просили, чтоб насквозь пройти через призрак. Страшно, аж жуть берет — вдруг он обратно кораблем обернется, пока сквозь него проходишь? Так и застрянешь навечно в шпангоуте, хе-хе… Ты как, парень, прокатиться не желаешь? Недорого возьму. Если ты при деньгах, конечно.

— Не, — вздохнул Нисси. — Не при деньгах.

— Ага, — поскучнел лодочник. — Ну так иди себе, гуляй пешком.

Но Нисси не торопился его покидать. В дальнем конце набережной зоркий парнишка углядел какую-то странную суету.

— А там что? — мотнул головой он.

— Слышь, парень! Я тебя за бесплатно развлекать не стану! — для виду возмутился лодочник, сделал паузу и ответил со вкусом: — Это спящих красоток на склад грузят.

— Чего-о?! — изумился Нисси.

— Закрой рот! Чайка влетит и насрет, — довольно расхохотался его собеседник. — Да уж, нынче такой праздник выдался, никому не скучно! А ты где вчера был, что про спящих девок не знаешь?

— Я и сам спал, — буркнул Нисси.

— Ну так ты всю веселуху проспал! — заржал лодочник. Оказалось, вчера вечером повсюду на острове стали появляться девушки, крепко спящие в самых неподходящих местах. Причем вот только что никого не было, и вдруг лежит красотка. Народ было обрадовался и уже собирался это, ну как его… в общем, с девушками познакомиться, но тут прошел слух, что они на самом деле жабы. Зевающие. Пришлось из лодочного сарая устроить для них склад, потому что с жабами никто того, этого… знакомиться, в общем, не хотел. Мало ли что. Так вот, половину сарая уже заняли, и продолжают новых приносить, хотя сегодня уже поменьше. Складируют девок штабелями, а те не просыпаются. Много их на острове, жаб-то, кто ж их считал!

— Дела-а, — протянул Нисси. — Пойду посмотрю поближе.

— А пойди, пойди, — хохотнул лодочник. — Там есть на что посмотреть. Только издали. Почтальоны тебя в сарай не пустят.

Услышав про почтальонов, Нисси замешкался. И тут, некстати будь помянуты, двое почтальонов направились в их сторону. Набережная была почти пуста. Нисси лихорадочно перебирал варианты. Можно распрощаться с говорливым лодочником и быстро двинуться прочь… Заподозрят, догонят. Можно броситься бежать… Еще хуже. Наверняка поймают. Можно нанять лодку и сплавать к ненастоящей «Гордости Севера»… Денег нет.

Парнишка замер на месте. Почтальоны приближались. Какая-то нестыковка мешала Нисси, словно камешек в ботинке. Наконец он понял: его внутреннее чувство опасности молчало. Безымянный голос ничего не подсказывал. И Нисси решил рискнуть. Сжавшись, как пружина, он ждал, когда почтальоны поравняются с ним. Вот им осталось пройти десяток шагов… ближе, еще ближе…

Один из почтальонов, высокий северянин, на миг задержал на парнишке цепкий взгляд. Во взгляде ничего не отразилось. Второй даже не посмотрел в его сторону. Двое мужчин прошли мимо. Не обернулись. Ушли дальше.

— Эй, парень, очнись! Что с тобой?

Нисси вернулся в реальность. Оказалось, он не дышал. Воздух хлынул ему в ноздри — соленый, пропахший водорослями. В ушах зазвучали хриплые крики чаек. Небо было синим, солнце — ослепительно ярким, словно возвращенному миру добавили красок, громкости, всего.

— Живот заболел, — соврал Нисси.

Ему хотелось прыгать и вопить от радости. Он понял, почему молчало чутье. Почтальоны ищут мальчишку лет десяти, а не парня в полтора раза старше. Нисси мог сойти себе вчерашнему за старшего брата. Ищут не его. Его не ищут!

Он все-таки подпрыгнул пару раз. Захотелось сделать что-то хорошее дураку лодочнику, просто потому, что тот оказался рядом.

— Хочешь булочку? — предложил Нисси.

— Такую же, от какой у тебя живот болит? — подозрительно спросил лодочник.

Нисси не ответил. Вытаращив глаза, парнишка смотрел на залив. Булочку он машинально сунул в рот и стал жевать. Лодочник повернулся, глянул туда же, куда и Нисси, и в азарте рванул на груди рубаху.

— Ух, весело живем! — заорал он.

В бухту под всеми парусами стремительно входила «Гордость Севера». Корабль шел прямиком на свое призрачное подобие, словно непременно желал протаранить двойника.

* * *

Когда Трина сказала, что отправится на поиски капитана Кранджа, Орвель дор Тарсинг испытал смешанные чувства. С одной стороны, недаром говорят — ветер в карман не спрячешь. Трина свободна в своих поступках. С другой — он странно чувствовал себя, оставаясь не у дел, когда любимая летит разыскивать королевский артефакт. С третьей же стороны, из этого могла произойти большая польза. Поэтому король незаметно вздохнул и выпустил ладонь девушки из своей мохнатой лапы.

— И еще мне хочется немного развеяться, — призналась Трина. — Мне непривычно так долго оставаться человеком.

— Лети, любовь моя, — сказал Орвель.

Он снова не уследил, как девушка стала ветром. Превращение было мгновенным. Вот она стоит рядом с ним на балконе — белое платье, темные волосы, серьезные глаза, тронутые улыбкой губы. Женщина. Человек. А вот ее уже нет, и лишь легкий радостный смех то ли звучит, то ли чудится ему в звуках ветра. Порыв ветерка ерошит ему шерсть на загривке, шаловливым поцелуем касается лица… то есть звериной морды. Еще мгновение — и Орвель чувствует, что Трина улетела. В движении воздуха больше нет женской ласки. Надо ждать, пока она вернется.

В ожидании Трины король вызвал к себе Йемителми, обсудить новости. Новости, как и следовало ожидать, не радовали. Вчера вечером отдыхающие устроили беспорядки. Одни требовали немедленного отплытия с островов и никак не хотели понимать, что Охранное кольцо закрыто и покинуть архипелаг невозможно. Другие выясняли отношения с хозяевами арендованного жилья. Многие упились дармовым вином и буянили на улицах Бедельти, пока ночная гроза не разогнала их по домам. Отдельную партию в какофонии всеобщего безобразия сыграли зевающие жабы, они же спящие красавицы. Почему-то жабы не превратились в спящих девушек все одновременно, а появлялись время от времени в произвольных местах, и стоило немалых сил наладить их доставку на склад.

— Зато мы теперь знаем, как они повывелись на континентах, — проворчал король. — Превратились, да и проспали всю жизнь.

— Я бы тоже так не прочь, — вздохнул Йемителми.

Почтальон был сам не свой от усталости — ему-то удалось поспать лишь пару часов. Нюхачи взяли слабый след Бенги. Он вел к подножию Шапки, и Йеми со своими людьми отправился на поиски беглого мага, но только вымок под дождем, который смыл все следы.

— Выходит, старик полез на гору? — нахмурился Орвель. — Но зачем?

— Не знаю, — искренне развел руками почтальон. — Может, и не полез. Побывал у подножия, это факт. Ищем.

Самые большие неприятности выявились на Острове магов. Тамошние ящерицы, которых на острове огромное количество, превратились в смертельно опасных тварей — василисков. Это вам не безобидные спящие жабы, то есть красавицы. Василиски осаждают тюрьму. Есть жертвы. Мбо Ун Бхе и Хедвига дор Зеельмайн держат там оборону. Опасность так велика, что им пришлось освободить часть заключенных…

Король выругался.

— Ага, — согласился Йемителми. — Я тоже так думаю. Еще дор Зеельмайн сообщила, что в море завелось какое-то чудище. Надо полагать, тоже превратилось под действием магии из чего-то безвредного во что-то ужасное.

Король выругался еще раз, покрепче.

— Ого, — уважительно сказал почтальон.

Орвель и Йемителми переглянулись и поняли друг друга без слов. Все это были мелочи, следствия. Главным оставался пропавший перстень, первопричина и источник всех неприятностей. Но до сих пор не удалось найти ни мальчишку-вора, ни капитана Кранджа, ни прибывшего с ним мага. Нити вели на Монастырский остров. Вторую половину ночи, после блужданий по горе, Йемителми потратил на раскопки бумаг в королевском архиве, но ничего вразумительного про монахов не нашел.

Надо отправляться на Монастырский. Правда, непонятно, как это сделать. Маги не помогут — дор Зеельмайн и Ун Бхе не могут оставить тюрьму без защиты, а остальные слишком слабы. Выходить в море, судя по всему, опасно.

— Лететь, — уверенно сказал король. — Я как раз думал над этим вопросом. Полагаю, сударь Дрейк сможет нас доставить.

— Нас? — прищурился почтальон. — Вы не должны рисковать собой, ваше величество.

— Ну да, конечно, — ехидно ухмыльнулся Орвель.

Порыв ветра распахнул створку окна в кабинете. Орвель обернулся. Йемителми вскочил. Трина уже сидела на подоконнике и заулыбалась, когда король бросился к ней.

— Я говорила с капитаном Кранджем, — сказала девушка. — Он готов рассказать все, что знает. И вскорости будет здесь. Но перстень не у него, перстень у мага, а маг на Монастырском острове.

— Значит, решено — мы летим на Монастырский, — подытожил Орвель. — Йем, найдите Дрейка немедленно. Трина, дорогая, спасибо за…

— Отлично! — воскликнула девушка. — Летим скорее!

— Может быть, на этот раз ты останешься здесь? — осторожно предложил король.

— Ну да, конечно! — рассмеялась Трина.

* * *

Капитан Крандж сам про себя говаривал, что в морской науке он тюляку съел и лоханью соленой водички запил. Все навыки освоил, от юнги до боцмана, поднимаясь по трапу жизненных успехов на самый верх — до шкипера, владельца корабля. Опять же, везде, где только может пройти нормальный корабль, капитан побывал — и Длинное море исплавал вдоль и поперек, и даже в Великий океан выходил. На крайний север, понятно, не совался — ну так туда никто не совался, кроме проклятого капитана Атена на призрачной и неуязвимой «Летучей рыбе».

А вот поди ж ты, среди островов архипелага Трех ветров ему раньше лавировать не доводилось. Острова для большого корабля — место самое пакостное. Вот тут глубоко, а рядом скала из воды торчит. Или, того хуже, не торчит, а под водой прячется. Фарватер знать надо. А местные шныряют на вертких шхунах с маленькой осадкой — там, где они пройдут и не почешутся, «Гордости Севера» острые клыки скал вспорют брюхо, как жирному палтусу.

Прежде капитан Крандж знал один путь — через Игольное ушко в рифовом кольце, а оттуда прямиком в бухту Трех ветров, парадную гавань Золотого острова. Ну, и обратно тем же манером, по прямой. Вчера он впервые на выходе из бухты свернул направо, к Монастырскому острову. И вроде бы добрались без хлопот. Но вдруг сударь маг, не к встрече будь помянут, кроме магического ветра еще каким-нибудь магическим течением кораблю путь улаживал? Сегодня шли без Столваагьера, своим умом. Поэтому капитан стоял рядом с рулевым, жевал бороду и внимания не ослаблял ни на миг. И хоть никто об этом не догадывался, по спине у него бегали мурашки.

На самом верху грот-мачты, в «вороньем гнезде», болтался матрос, которому было велено высматривать любые неприятности по курсу корабля. Подводные камни и всякое такое. Вода блестела под солнцем, и особого прока от «вороны» Крандж не ожидал, но, как известно, лучше насмешить рыб, чем их накормить. Осторожность лишней не бывает.

Однако опасность пришла, откуда не ждали.

«Ворона», конечно, от скуки вертел головой во все стороны. И при виде нежданной опасности не растерялся.

— За кормой! Сзади! — заорал он. — Берегись!

Капитан Крандж обернулся вовремя, чтобы увидеть, как за кормой «Гордости Севера» поднимается из воды змеиная голова на длинной шее. Размеров голова была таких, что могла бы запросто проглотить ялик. А когда морской змей разинул пасть, стало ясно, что не только проглотить, но и перекусить. Острые и кривые зубы чудовища были длиной в человеческую руку.

— Добавить паруса! — взревел капитан. — Поставить лисели! Поднять все кливера! Шевелись, тюленьи дети! — И капитан добавил еще парочку выражений, от которых матросы забегали вдвое быстрее.

Змей навис над кораблем и ударил головой по корме, круша и ломая надстройки. Матросы забегали как ужаленные. «Гордость Севера» рванулась вперед. Возможность налететь на подводные скалы была забыта. Оставалось только молиться, чтобы ничего не встретилось на пути, но и молиться было некогда. Корабль мчался так, словно за ним по пятам гналась смерть. Да так оно и было.

Морской змей отстал после неудачного нападения, и матросы завопили от радости — но сразу умолкли. Черная голова рептилии вновь показалась над поверхностью моря. Змей быстро догонял корабль.

Вот он воздвигся над поврежденной кормой, разинул страшную пасть, примерился…

— Держи штурвал крепче! — крикнул Крандж рулевому Селедке.

Матрос истово вцепился в дубовое колесо и зажмурился.

Вдруг жаркий ветер хлестнул капитана по щекам, вздыбил бороду. Наполнились и зазвенели паруса. Запели снасти. Заскрипели, прогибаясь под ветром, мачты.

Позади раздался чудовищный удар. Змей промахнулся. Фонтан воды встал над кормой «Гордости Севера» и обрушился вниз. Палубу окатило водой.

— Харракун! — завопили матросы. — Слава тебе, Харракун!

Капитан поймал себя на том, что тоже кричит вместе с ними. Южный ветер гнал корабль вперед. «Гордость Севера» птицей неслась по морю, пенные буруны крыльями расходились от киля. Никогда корабль Кранджа не развивал такую скорость. Трещал корпус. Бешено завывал Харракун. Стонали паруса.

Морской змей занес голову для следующего удара.

Но уже раскрывался перед «Гордостью Севера» вход в бухту. Старые знакомцы, Волк и Рысь, встречали корабль.

— Лево руля! — капитан вцепился рулевому в плечо, потому что окрик его унесло ветром.

Трехмачтовик развернулся. Последний напутственный шлепок ветра — и «Гордость Севера» влетела в гавань. Крандж обернулся. Змей замер на траверзе Волка, высунувшись из воды на высоту грот-мачты корабля Кранджа. Что-то мешало чудовищу зайти в бухту. Может быть, там для него было слишком мелко. Морской монстр маячил снаружи как черный столб и раскачивался из стороны в сторону. Капитан мог поклясться, что если бы змей мог издавать звуки, он бы орал сейчас во всю глотку. А если бы мог ругаться, то сыпал бы самыми черными проклятиями.

— Сейчас врежемся, — с тихим восторгом сказал Селедка.

Созданный вчера Столваагьером фантом «Гордости Севера» до сих пор не распался. Корабль держал курс прямо на свою иллюзию.

— Убрать паруса! — скомандовал капитан Крандж.

«Гордость Севера», постепенно замедляя ход, прошла сквозь призрак, и он разлезся как ветошь. Клочья магического тумана поплыли над бухтой. Корабль величаво подошел к пирсу.

Крандж оглядел свой измятый и мокрый камзол, хмыкнул, но решил времени на переодевание не тратить. Убедительнее будет выглядеть.

— Селедка, пойдешь со мной, — велел капитан.

— Ага. А куда? — с простодушным нахальством спросил матрос.

— Разговаривать с королем, — вздохнул Крандж, — и с его почтальоном.

— Ух, плавник да чешуя! — восхитился Селедка. — И что, сам король станет так прямо со мной разговаривать?

— Угу, — буркнул капитан. — Если сразу не повесит.

Глава 10

ПУТЬ ГРЕШНИКОВ

Арена была вымощена каменными плитами. Бурые каменные стены вокруг нее возвышались на два человеческих роста. Площадку укрывала глубокая тень. Вчера монахи не показали гостям это сооружение. Судя по вмятинам на стенах и пятнам свежей гари на плитах, ареной пользовались. Не так уж тихо в монастыре, как хочет показать настоятель. Кое-что здесь происходит.

Столваагьер запрокинул голову и поискал взглядом своих спутников, но не нашел. Ряды скамеек полукружьями охватывали каменный колодец и уходили вверх, расширяясь. Солнце мешало различить лица зрителей. Ничего, скоро все они будут его людьми. Будут делать каждый третий вдох по его слову и каждый второй шаг. Все, что он им скажет.

Ворота открылись, выпуская на арену настоятеля в штанах и рубахе из грубого полотна. Еще двое монахов вышли вместе с ним. Свидетели, они же судьи? Правила подобных состязаний были просты. Чаще всего двое дрались до тех пор, пока один не признает себя побежденным. Столваагьер ожидал длинной вступительной церемонии, но ничего подобного.

— Верую в Бога Нет! — громко сказал настоятель, и все присутствующие повторили за ним.

«Бога нет!.. Бога нет!..» — пронеслось по рядам амфитеатра.

Северянин тоже повторил, чуть презрительно кривя губы.

— Свято место пусто! — продолжил немолодой монах. — Всегда пусто. Воистину пусто. Мне не нужны идолы, ибо вера моя крепка. Истинно так и да будет так!

«Будет так!.. Будет так!..» — с задержкой договорили зрители.

На этом вводная часть закончилась. Да уж, пустоверы слов понапрасну не тратят. Заговорил один из двух сопровождавших настоятеля монахов:

— Брат Пиорг и брат северный еретик Столве для выяснения, чья вера вернее, будут вести бой…

— До смерти! — быстро сказал Столваагьер и злорадно отметил недоумение на лице настоятеля.

— Но предполагалась схватка до победы, — нахмурился судья.

— Брат Пиорг оскорбил меня глубже, чем мне показалось вначале, — сухо сказал маг. — Если он не желает драться до смерти, пусть публично признает свою неправоту и мою правоту.

Настоятель что-то негромко сказал судье.

— Брат Пиорг и брат северный еретик Столве будут вести бой до смерти, — угрюмо возгласил монах.

Зрители сдержанно зашумели.

Громко завыли писклявые трубы.

Столваагьер придирчиво заглянул себе в душу, спросил: «А не боюсь ли?» Вдруг… всякие бывают случайности. Страха в душе не было. Есть вещи поважнее смерти, даже собственной. Например, власть.

Судьи отошли к воротам, под навес. Настоятель сделал несколько шагов в сторону противника, остановился, развел руки в стороны и мирно пригласил:

— Нападай, нечестивец.

— Хорошо, — пробормотал маг себе под нос. — Начнем издалека.

Он сказал слово, жужжащее и острое, и взмахом руки послал его на монаха. Целая туча пчел, выставив злые жала, обрушилась на брата Пиорга.

— Нет, — сказал монах. — Нет. Нет!

С каждым отрицанием пчелы слабели и падали, и наконец все они иссохшими трупиками улеглись к ногам пустовера. По зрительным рядам прошел одобрительный ропот. Ухмыльнувшись, Столваагьер картинными жестами — коротких слов его почти не было слышно — отправил на противника снежный вихрь, град, кровавое клубящееся пламя, большую змею, гнилой болотный туман и облако порхающих мотыльков нежно-лимонного цвета.

Настоятель отверг все. Снег растаял, пламя иссякло, змея стала сухой веткой, мотыльки сперва коварно превратились в капли обжигающего яда, но очередное отрицание испарило их, и ничто не коснулось кожи монаха. Зрители радостно зашумели.

Столваагьер слегка поклонился и посмотрел на судей, но те молчали. Минимум вмешательства, значит? Хорошо.

— Твоя очередь, — сказал он монаху. — Попробуй добраться до меня… братишка Пиорг.

Настоятель пропустил оскорбление мимо ушей. Может, и впрямь не заметил.

Северянин воздел руки над головой красивым движением. На концах его пальцев засветились желтые огни, и струящееся покрывало света окутало его сверху донизу. Столваагьер рассчитал, что в полумраке арены это должно впечатлять.

Монах напрягся. Столваагьер продолжал сиять. Пустовер зашевелил губами: «Нет. Нет. Нет!» Отрицание не действовало. Монахи повскакивали со зрительских скамей — творилось необычайное. Брат Пиорг шагнул ближе к сопернику, вперился в него тяжелым, неподвижным взглядом — пустым взглядом, понял вдруг северянин. Каким-то образом взгляд проникал сквозь завесу света, словно противники уперлись лбами и уставились глаза в глаза. И там, по ту сторону глаз, не было человека, немолодого монаха, брата Пиорга — там была пустота, равнодушная и всеобъемлющая…

Зрители закричали. Столваагьер опомнился. В его световом коконе зияла дыра, пустое место. Странным образом дыра образовалась не перед глазами, а перед грудью, на уровне сердца. Несколько мгновений он, не веря, смотрел, как пустота увеличивается, лениво поглощая сияние. Бессмыслица какая-то… Маг встряхнулся. Против бессмыслицы действует смысл. Любой.

Столваагьер прошептал целую фразу. Воздух внутри светящегося кокона замерцал и обрел плотность. Сквозь дыру это должно было быть хорошо видно. Там, где стоял одетый светом человек, явилась красновато поблескивающая медью фигура. Истукан развел руками дыру, разодрал ее шире и выбрался наружу. Пустой световой шатер, медленно сминаясь складками, опал на каменные плиты арены и погас.

Медный человек шагнул к монаху.

— Нет! — крикнул пустовер. — Нет! Не может быть!

Голос его сломался. Монахи наверху вопили. Судьи — или свидетели — стояли неподвижно у стены. Страшный фантом Столваагьера взял настоятеля за шиворот, поднял как котенка.

— Расточи мою иллюзию! — прогремел над ареной гулкий металлический голос. — Воспротивься моей силе! Не можешь?!

— Не…

Медный человек отшвырнул пустовера, как тряпичную кухслу. Монах отлетел к стене. Несколько мгновений он был неподвижен, затем заскребся, пытаясь встать.

— …верую… — продолжали шептать полумертвые губы.

Столваагьер, тяжко ступая, пересек арену и поставил ногу на спину побежденного. Хрустнул хребет.

— Верую в Бога Нет! — гулко возгласил маг. — И во все лики пустоты! Отрицаю мир — и отрицаю отрицание его!

С каждым возгласом он терял металлический блеск и нечеловечью стать и, когда договорил, вернулся к своему собственному обличью. Монахи увидели человека, который медленно убрал ногу с тела побежденного соперника и вздохнул:

— Унесите брата Пиорга, братия. Он заблуждался, но не со зла. Кто-нибудь еще хочет оспорить правоту моей веры?

Потрясенные зрители молчали. Столваагьер едва заметно улыбнулся. Он смаковал свою победу. Ах да, еще один аспект — символическая передача власти. Маг перевернул тело настоятеля лицом вверх, строгим жестом закрыл пустые глаза и отвернул ворот рубахи, полагая найти на шее амулет, ключ, знак. Но на теле пустовера не было ничего, могущего сойти за символ, лишь штаны и рубаха. Мертвец кривил губы, словно усмехался над тщетой действий победителя. Столваагьер незаметно пнул его ногой. Ничего, обойдемся без символов. За ним пойдут и так, потому что он — сила.

— Свято место дважды пусто! — маг воздел руки к зрителям обнимающим жестом. — Истинно так и да будет так!

* * *

Орвель никогда прежде не видел, как дракон поднимается в воздух. Ну, как-то так получалось, что когда Дрейк взлетал, дор Тарсинг находился в другом месте. А вот сейчас — именно в этом. И не где-нибудь поблизости, а в самой что ни на есть центральной точке, то есть верхом на шее дракона.

Чешуя здесь была мелкая, и толстая кожа собиралась в складки. Король прилип к драконьей шкуре, как муха к паутине. Самые мощные амулеты, какие нашлись в королевском арсенале, висели у монарха на шее, были обмотаны вокруг запястий и щиколоток. Если бы у звериной ипостаси Орвеля имелся хвост, королевский почтальон ему и хвост бы амулетами обмотал — но, спасибо Небу, хвоста не было.

Йемителми был приклеен заклинаниями к шее дракона тут же, по соседству. Человека и зверя удерживала только магия, никаких ремней или веревок. По этому поводу у короля с почтальоном случилась перебранка, но недолгая. Орвелю удалось убедить Йемителми, что пока действует магия, лучше магических креплений ничего не придумаешь, а если магия вдруг исчезнет, грохнется вниз и сударь Дрейк, и они оба, хоть привязанные, хоть нет. Это был неизбежный риск.

Трина в облике женщины взобралась вместе с ними на спину дракона. Девушка разрумянилась от восторга, волосы ее выбились из прически, глаза сверкали. Орвель почти забыл, куда и зачем они летят, так хороша была его невеста. Трина проследила, как они с Йемителми приклеились к чешуе, одобрительно кивнула и поцеловала Орвеля в мохнатую щеку. Сама она путешествовать на драконе не собиралась.

— Отчего вы глядите так мрачно, Йем? — спросил король, устроившись поудобнее. — Новые неприятности?

— Я сомневаюсь, верно ли Дрейк понял мои слова, — неохотно признался Йемителми. — Что-то с ним не то. Я повторил ему трижды, но не уверен.

— Я поговорю с драконом, — пообещала Трина. — Меня он поймет.

Почтальон буркнул что-то неразборчивое.

— Конечно, поговорите! — убежденно сказал король. — Мы готовы. Летим!

Трину не нужно было просить дважды. Девушка исчезла. Ласковый ветерок потрепал Орвеля по шерсти и скользнул дальше, к огромному уху дракона.

Дрейк встрепенулся и двинулся вперед неуклюжей трусцой, стремительно набирая скорость. Вблизи обрыва он сделал еще рывок и развернул могучие крылья. Восходящий поток подхватил его и понес. Орвель ощутил легкую дурноту от тряски, мимолетный ужас падения и сверкающий, невероятный восторг полета.

— Великое Небо! — прошептал он. — Почему я прежде не летал?!

Ничто не могло сравниться с чувством свободы, парения, осознания себя в высоте. Лучше этого чувства он знал только одно — любовь.

Трина была рядом. Орвель ощущал ее присутствие, хотя не сумел бы ответить как. Ее присутствие — и ее радость совместного полета. Преисполненный восторга, король вертел головой, пытаясь разглядеть острова внизу. Трина, угадав его желание, шепнула дракону нужные слова, и Дрейк лег на крыло, закладывая вираж.

Король архипелага Орвель дор Тарсинг впервые увидел свои владения с высоты.

Отсюда все выглядело иначе. Серебром и бирюзой сверкало море внутри Охранного кольца рифов. Темными пятнами проступали подводные скалы. Золотой остров, который Орвель привык представлять треугольным, с характерным очерком Короны на самом верху, оказался похож очертаниями на помятую грушу. Корона, она же Шапка, сверху виделась буро-зеленым пятном кратера в ободке серых стен. Сложились высоты, умножились длины, совершенно изменились пропорции. Остров Магов, профиль которого общепризнанно напоминал черепаху, стал чем-то вроде кривобокого сундука. А Монастырский остров оказался неинтересной бурой лепешкой — и никакого сходства с рыбьим плавником. Король дор Тарсинг, забыв обо всем, впитывал новую перспективу своего королевства. Ему хотелось кричать и петь от полноты чувств, но он сдерживался, поскольку рядом был Йемителми.

Главный королевский почтальон тоже был занят обузданием своих страстей, однако, в отличие от короля, его переполнял не восторг, а тяжкие предчувствия. Йемителми боялся за короля. Вся эта затея с полетом на Монастырский была сплошной авантюрой, и его служебный долг состоял в том, чтобы никоим образом не допустить монарха в воздух. Беда лишь, что другого способа заполучить перстень они не видели. Но даже согласившись, Йеми весь извелся, представляя, как магия отключается вот прямо сейчас, и они все падают, и ему надо как-то изловчиться, чтобы спасти короля. Занятые — один пейзажем, другой своими размышлениями, — они не сразу поняли, что в небе происходит нечто небывалое.

Воздух справа над ними сгустился в призрачный силуэт Ноорзвея. Чуть дальше обрисовалась столь же грандиозная фигура Харракуна. Ветры сурово хмурились. Они одновременно потянулись за чем-то невидимым, и в руках у могучих великанов оказалась тоненькая фигурка девушки, такой же воздушной, как они сами — только гораздо меньше размерами, как ребенок рядом со взрослыми.

— Трина! — закричал король, поняв, что происходит.

На дракона с его пассажирами братья-ветры обращали не больше внимания, чем на мошку, пока она не лезет в глаз.

Ноорзвей что-то возмущенно выговаривал Трине. Девушка гневно оправдывалась. Их речей не было слышно, смысл угадывался только по мимике. Харракун попытался примирить брата и сестру, на него набросились оба, тогда в ответ он нагрубил северному ветру и прикрикнул на сестричку. Трина что-то доказывала, бурно жестикулируя. Ноорзвей выпустил ее, Харракун ухватил покрепче, обнял, погладил по голове как маленькую девочку. Трина возмущенно рванулась. Южный ветер разжал объятия. Теперь ее перехватил Ноорзвей и принялся вещать, жестикулируя правой рукой. Харракун схватился за голову и заметался из стороны в сторону, наматывая на себя возникающие облака. В небе образовалась воронка. Запахло опасной грозовой свежестью. На глазах Орвеля, Йеми и Дрейка рождался смерч.

— Туда, к ним! — закричал Орвель, пытаясь движениями тела передать Дрейку нужный импульс.

Учитывая, что он был приклеен к шее дракона, получалось плохо, но Дрейк понял. А может быть, сам пришел к тому же выводу. Мощно работая крыльями, он устремился к призрачным фигурам ветров. Казалось, дракон достигнет их в несколько взмахов, но он летел и летел вверх, а воздушные исполины были все так же далеки. Ноорзвей и Трина продолжали свою пантомиму. Харракун ниже пояса обратился в воронку смерча, но продолжал размахивать руками и что-то кричать.

По-прежнему невозможно было понять слов. Орвель слышал дикие завывания ветра, стоны и свист, но не мог узнать, в чем упрекают братья его невесту. Он мог лишь догадываться, что старшие недовольны ее поведением. Она сопротивляется, но они сильнее. Что сделают братья с младшей сестрой? А он, король дор Тарсинг, не в силах вступиться за любимую. Для духов стихии он слишком ничтожен, чтобы его заметили, особенно здесь, в небесах.

— Трина… — простонал король.

Хобот смерча опустился ниже — дракону навстречу. Дрейк влетел в сумрачную трубу, стенки которой вращались с ужасной скоростью. Его подхватило и повлекло по спирали. Орвель почувствовал, что ему не хватает воздуха. Резко заболели уши. Он бросил взгляд на Йемителми, и почтальон ответил ему твердым взглядом, но смуглое лицо южанина было бледно-серым от ужаса.

Подъем длился несколько мгновений. Бешено кружась, они взлетели вверх по стенке вихря. В наивысшей точке Дрейк отчаянно забил крыльями, пытаясь вырваться наружу. Орвель уже мало что понимал, теряя сознание от нехватки воздуха. Дракону удалось. Он вылетел из призрачной фигуры Харракуна в районе пупка. К королю Тарсингу вернулись дыхание и способность воспринимать мир. Но сперва он не понял, что за призрачная громада движется им навстречу. И лишь когда пять призрачных столбов, пять гибких воздушных колонн бережно сомкнулись вокруг дракона, Орвель осознал истинную величину фигур, в которые воплотились ветры. Пять колонн были пятью пальцами руки его возлюбленной.

Держа дракона в кулачке, Трина задрала голову, чтобы посмотреть в лицо брату. Орвель тоже смотрел — снизу вверх, издалека, сквозь полупрозрачные пальцы. Трина казалась недоступна, словно горная вершина. Ноорзвей был еще дальше, и для него у короля уже не нашлось сравнения. И чувств больше не было. Масштабы трех ветров превзошли его человеческое разумение.

Трина заговорила, и по дрожи окружающего воздуха Орвель понял ее слова.

— Я давно не ребенок! — крикнула девушка брату. — И я выхожу замуж!

— За кого? — возмутился Ноорзвей, и, вторя ему, дико расхохотался Харракун:

— Ха! Кто он такой?!

— Человек! — прокричала Трина, потрясая кулачком. — Король Тарсинг! Я его люблю!

Орвель, стуча клыками от тряски, попытался понять, какие чувства испытывает к Трине в данный момент, но не понял. Все это было слишком… слишком… Просто слишком. Во всех отношениях.

— Где он, твой король? — проревел Харракун.

— Что он себе позволяет? — зарычал Ноорзвей.

— Здесь! — крикнула отчаянно Трина. — Мы летели на Монастырский остров! По важному делу! Отпустите нас!

Ноорзвей презрительно свистнул.

— Ты говоришь, что ты не ребенок, сестренка, — огорченно сказал он. — И не понимаешь, что твоя судьба важнее всего, что происходит на этих островах. Подумай, ты только подумай — это же люди! Обычные смертные.

Трина всхлипнула и разрыдалась.

— О, только не это! — простонал Харракун.

Ноорзвей молча провел рукой, сгребая облачные клочья в большое белое, пушистое облако. Облако он терпеливо протянул сестренке, как носовой платок.

— Держи.

Трина потянулась за платком и разжала пальцы.

Дракон выпал из ладони третьего ветра и рухнул вниз.

Они падали, падали, падали…

Орвель закрыл глаза.

* * *

Тело брата Пиорга унесли два бесстрастных монаха. Луч солнца, перемещаясь, мазнул по бурым каменным стенам, упал на дно колодца и осветил Столваагьера. «Как это уместно, — подумал маг. — Побежденного уносят во мрак, а победителя освещает солнце». Он наслаждался триумфом и почти пожалел, когда судьи наконец двинулись к нему.

— В поединке веры победил брат Столве! — провозгласил монах. — Почтим победителя!

Протявкали и захлебнулись трубы. Зрители нестройно закричали и затопали.

— Брат Пиорг вернулся в абсолютное ничто, — вступил второй монах. — Отдадим дань пустоте, которая была нашим братом!

На этот раз Столваагьер присоединился ко всем — скопировал жест пустоверов, глянул на мир через сложенные колечком пальцы. Слова, жесты… Они поистине пусты. Они значат ровно столько, сколько ты в них вкладываешь. А монахи должны видеть, что он — свой. Чтобы он мог забрать их себе.

Зрители зашумели громче. Кто-то затянул незнакомую северянину песню, но его не поддержали.

— Кто хочет вызвать на поединок победителя? — вопросил первый монах. — Пока он не ушел с арены?

Столваагьер подобрался. Решится кто-то или нет? Маг мысленно подстегивал возможного противника: «Давай, давай же!» Силы бурлили в нем, он хотел сразиться и доказать всем, что самый сильный здесь — он и его вера — самая верная. Это всегда лучше доказывать сразу. Ну? Неужто никого? Столваагьер презрительно усмехнулся.

— Я хочу!

Голос был молодой, с отчетливым северным выговором. Говоривший не был уроженцем исконного Севера, как сам Столваагьер, скорее — выходец из восточных земель, но, безусловно, северянин. Занятно.

— Иди сюда! — прорычал маг, опережая приглашение судей.

Зрители зашевелились, стали вытягивать шеи, высматривая того, кто бросил вызов. Монах пробирался по рядам, но не назад, к выходу, чтобы оттуда спуститься по лестнице и выйти на арену через ворота, а вперед. Он выбрался в первый ряд амфитеатра, бросил взгляд вниз и спрыгнул на площадку. Наверху одобрительно засвистели. Монах выпрямился и легко направился к Столваагьеру. Прыжок на каменные плиты с высоты в два человеческих роста был ему в радость, судя по звериной ухмылке на молодом недобром лице. Ледяные светлые глаза сына Севера смотрели исподлобья.

— Брат Руде, — назвался он на ходу. — Руде Хунд. Деремся до смерти. Ну?

— Да, — хмуро кивнул Столваагьер.

Монах ему не понравился. Он был опасен. В отличие от других местных пустоверов, гладеньких, как обкатанные гальки, этот был твердым камешком с режущим краем. Не сумели его обкатать в монастыре как следует. И уже не успеют. Здравствуй и прощай, брат Руде Хунд… Рыжий пес. Пора тебе умереть, пес, но не просто так подохнуть, а красиво и для пользы дела.

— Брат Столве и брат Руде будут вести бой до смерти! — объявил судья и побыстрее убрался к стене. Фальшиво запели трубы.

Теперь они стояли рядом, только двое — больше никого, и солнце освещало их обоих. Победителя и претендента.

— Ко мне, пес, — скривил губы Столваагьер. — Попробуй меня куснуть.

Молодой монах неприятно оскалился.

— Меня уже пытались дразнить моим именем, — сказал он с угрозой. — Зря. Я люблю свое имя и не люблю тех, кто дразнит.

Столваагьер довольно кивнул. Вот парень сразу и показал свой характер. Задиристый честолюбец. Опасен, но уязвим. По честолюбию ударить нетрудно, и чем оно больше, тем проще по нему попасть.

Маг щелкнул пальцами и шепнул нужные слова. В воздухе над головой Хунда сделалась прореха. Из ниоткуда на него высыпалась груда отбросов и объедков — гниющие корки, обглоданные кости, вонючее тряпье.

— Помойный пес, — обидно засмеялся Столваагьер. — Лови, это твое!

— Ну нет, — оскалился Хунд. — Ничего подобного!

Мусор исчез, не долетев до монаха. А Столваагьер уже взмахнул рукой, отправляя на него волну дохлых кошек. Мерзкие трупики злобно щерились, с хрустом выгибали спины и пытались распушить облезлые хвосты.

— Хватай их, держи! — издевательски крикнул Столве. — Достойные противники для тебя!

— Прочь! — зарычал Руде Хунд. — Пошли вон!

Кошачье войско приближалось.

Столваагьер захохотал.

— Скажи «брысь»! — посоветовал он и быстро глянул вверх, оценили ли зрители шутку.

Черный кот с отъеденными ушами издал замогильное шипение и прыгнул на монаха.

— Нет! — заорал Хунд. — Неееет!

Кот рассыпался в полете клочьями пепла. Прочие трупики упали и не шевелились, лишь несколько еще пытались ползти.

— Нет! — затравленно повторил монах. Он тяжело дышал.

«Ну вот и все», — буднично подумал Столваагьер и выдохнул заготовленную фразу.

Воздух вокруг Руде Хунда взорвался смертельным металлом. Острые ножи, кинжалы, мечи и стрелы рванулись пронзить его плоть. Иголки, шила, крючья нацелились выколоть ему глаза, отрезать уши, разорвать кожу. Сверху рухнули мясницкие топоры, алебарды, секиры, разя наотмашь. Грохот и звон металла наполнили чашу арены и вознеслись вверх. Зрители дружно ахнули. Маг, скрестив руки на груди, смотрел, как громоздится куча оружия и как она шевелится, оползая. Последний кинжал звякнул по секире и отлетел в сторону. Под грудой металла не осталось ничего живого.

Кто-то подергал Столваагьера сзади за рукав. Маг нехотя обернулся.

— Вообще, это я должен был первым нападать, — с ленцой протянул Хунд. — Это же я тебя вызвал драться, а не ты меня.

— А?.. — опешил Столве.

На монахе не было ни царапины.

— Но ладно, я не против, — невозмутимо продолжал он. — Братья повеселились. И сестры тоже. А вот теперь точно моя очередь.

Руде Хунд сказал одно слово. Через паузу — второе.

Первое заклинание подняло мага над ареной, перевернуло головой вниз и стало мять и выкручивать, как будто невидимые ладони отжимали половую тряпку. Он силился что-то сказать, но второе слово запечатало ему рот. Молодой монах сделал рубящий жест и произнес третье слово. Одна-единственная секира поднялась из груды оружия, наколдованной Столваагьером, медленно подплыла к магу, размахнулась…

Голова мага покатилась, подпрыгивая, по бурым каменным плитам арены. Крови не было. Тело шмякнулось оземь. Руде Хунд что-то негромко пробормотал, наклонился и поднял голову поверженного противника.

Столваагьер открыл глаза, которые, вопреки природе, еще только заволакивало смертной пеленой.

— Кто ты такой? — прохрипел он.

— Я твой лучший ученик, — серьезно ответил Хунд. — Ты объяснил мне, как сочетать пустоверие и магию. Прими мою благодарность — умри без боли.

Он легонько подул в лицо Столваагьеру. Глаза мага закрылись, лицо стало расслабленным и пустым. Он был мертв.

Руде Хунд наклонился к обезображенному телу, положил рядом голову и снял с руки мага красивый перстень из темного металла с синим опалесцирующим камнем. Он с самого начала приметил эту безделушку. Может быть, перстень обладает магией — а может, и нет, это выяснится потом. Но сейчас украшение послужит символом победы. Сам того не зная, Хунд повторил путь мысли Столваагьера. Они рассуждали похоже, северный отрицатель брат Столве — и брат Руде, свежеобращенный пустовер, готовый истово отрицать все.

Все, кроме власти.

Хунд надел перстень на средний палец правой руки и выпрямился. Голос его, усиленный магией, загремел над ареной, над монастырем, над островом:

— Свято место пусто! Я поведу вас вовне, братия. Настал час принести миру истину пустоты!

* * *

Перед крыльцом росли цветы — целый куст. Какие-то из магических быстроцветов. Когда Брайзен-Фаулены четыре дня назад приехали на острова, на кусте даже бутонов не было, а сейчас он был весь обвешан тяжелыми желтыми шарами.

Тильдинна уселась прямо в куст и заплакала. Соцветия фамильярно легли ей на плечо.

— Я хочу домой, — всхлипнула Тильдинна. — Я хочу, чтобы все это уже закончилось и нас выпустили отсюда!

— Тиль, дорогая, — Вальерд вздохнул, — я был бы счастлив исполнить твое желание. Но я ничего не могу здесь поделать!

— Я знаю, — жалобно сказала Тильдинна. — Ты не виноват. Я просто хочу домой.

И она разрыдалась еще горше.

Вальерд наклонился ее обнять. На крыльцо выглянула толстая хозяйка дома.

— Вы ломаете мне цветы! — возмутилась она.

— Послушайте, — сердито сказал Вальерд хозяйке, — вы бессердечная женщина. Ничего не сделается вашим веникам. А вот нас вы оставили без крова. Выгнали на улицу!

Толстуха подбоченилась.

— Ничего не знаю, — буркнула она. — Платите деньги и можете жить дальше. Нет денег — освобождайте комнату.

— Я напишу вам долговую расписку, — терпеливо сказал Вальерд. — Вы получите двойную плату, только с отсрочкой.

— Видала я ваши расписки! — скривилась хозяйка.

— Возьмите в уплату мое карнавальное платье! — подала голос Тильдинна из куста.

— Видала я ваши платья! — фыркнула хозяйка. — На кой оно мне? Накидку на кресло смастерить? Нет уж, либо давайте деньги, либо съезжайте. Для безденежных гостей король распорядился приют открыть.

— Ах, приют! — Тильдинна яростно захлюпала носом и высморкалась в цветок. — Не худо бы ему приютить нас у себя во дворце! Кто виноват, что мы здесь застряли без денег? Король ваш и виноват! Со своим дурацким перстнем!

Тильдинна сверкнула глазами. Повинуясь призывному жесту, Вальерд вынул супругу из куста.

— Дорогая…

— Пойдем отсюда! — задрала подбородок Тильдинна. — Здесь нам точно больше делать нечего. А вам… — она смерила хозяйку презрительным взглядом, — я оставлю свое карнавальное платье просто так, на память. Смастерите себе шляпку с вуалью. Размер подходящий!

— Ах ты, пигалица заезжая! — возмутилась толстуха. — Вот делай после этого людям добро!

Но гордая Тильдинна уже удалилась в полной уверенности, что оставила за собой последнее слово.

* * *

Вблизи Корона распалась на отдельные зубцы, и уже невозможно было охватить ее одним взглядом. Скальные зубья имели в высоту два-три человеческих роста. В проломах между ними виднелась противоположная стенка кратера. Темно-серый камень, бугристый, весь в трещинах, покрытый пятнами разноцветных лишайников, казался очень старым. Таким он и был.

Когда-то, в незапамятные времена, здесь бушевало пламя, бил в небо огненный столб, потоки раскаленной магмы выплескивались из недр вулкана и лились по склонам, а тучи пепла затмевали солнце. Затем вулкан утих. Лавовая пробка закупорила жерло. Разрушенная верхушка горы со впадиной кратера осталась свидетельством былой ярости подземного огня. Прочный камень стен растрескался, но устоял. Прошли столетия и тысячелетия. Скалы постепенно поддавались действию солнца, дождей и ветра. Вершина горы стала напоминать зубчатую диадему. Семь скал, семь базальтовых лепестков.

Бенга задумчиво потрогал шершавый камень. Обернулся. Архипелаг лежал перед ним как искусный макет, окольцованный Охранным рифом. Змеемаг скользнул взглядом вниз — от скал Короны у себя под ногами до самой полоски набережной в гавани Трех ветров. Бирюзовую гладь залива шустро пересекал игрушечный парусник. Море блестело под солнцем. Бенга сощурился, разглядел Монастырский остров к юго-западу от Золотого, повел глазами вправо, запнулся о Тюремный и помрачнел.

— Нач-шинаем с-спус-ск, — прошипел он с сильным змеиным акцентом.

Молодые маги переглянулись. На какой-то миг они понадеялись, что старик передумал лезть внутрь горы, — но быстро сообразили, что речь идет о спуске в кратер.

По сравнению с последним участком подъема это оказалось легко.

Сначала они перебрались сквозь пролом между двумя зубцами на внутреннюю сторону стенки. Склоны кратера были довольно пологими. И хотя под ноги все время подворачивались то осыпи, то пустоты, скрытые порослью стланика, маги благополучно одолели спуск.

Дно кратера оказалось ровным и даже уютным. Здесь росла жесткая трава. У восточной стенки блестело крошечное озерцо, а рядом с ним уныло топорщились несколько чахлых кустов.

— Вода! — повеселел Мгонбо Гхи.

Не спросив разрешения у Бенги, молодой маг бросился к озеру, присел на корточки, зачерпнул пригоршней. Старик скептически фыркнул. Мгонбо глотнул воды, поперхнулся и выплюнул. Ругаясь, отплевываясь и бурча заклинания, он бегом вернулся к остальным.

— Невкусная? — жадно спросил Тонго Ог.

— Горькая, — признался Мгонбо. — И воняет. А прозрачная, и дно видно. Я бы заметил, если б там дохлятина валялась.

— Это вулканическая сера, мальчики, — усмехнулся Бенга. — Старик пускает ветры. Чуете запах?

— Значит, он не погас насовсем? — пробормотал Ункве. — Он… дремлет?

— Вулкан проспал не одну тысячу лет, — пожал плечами змеемаг. — Едва ли он проснется ради нас.

— А если мы его разбудим? — округлил глаза Тонго. — Как начнем щекотать ему кишки изнутри…

— У нас нет другого пути, — сухо сказал змеемаг. Они прошли пару десятков шагов вдоль осыпи и обнаружили трещину в дне кратера. Черный провал зиял щербатым ртом, пучки порыжевшей травы обрамляли его словно усы и борода.

— Вот он, вход, — прошептал Мгонбо Гхи.

Бенга дернул щекой, но промолчал. Мальчишки раздражали его суетой. Ничего, сейчас им станет не до разговоров.

— Аннуха спустится первым, — распорядился маг. Вожак молодых беспрекословно лег на живот и заглянул вниз. По слову мага клубочек света возник на его ладони. Аннуха уронил клубок в щель, и тот принялся медленно разматываться на спуске. Кончик световой нити приклеился к ладони мага. Все ждали.

— Глубоко, — сказал Аннуха, не вставая. — Шагов сто. Дно вроде ровное.

— Заклинайте парение, а не полет, — распорядился Бенга. — Поняли? Сделайте его легким, как перышко. Нитку оставь, — обратился он к Аннухе, — по ней и пойдешь.

Молодой южанин послушно отлепил от руки светящуюся нить и завязал ее вокруг жесткого стебля молочая. Четверо магов забубнили заклинания. Аннуха стал понемногу всплывать над травой, словно его накачивали летучим газом. Мгонбо Гхи придержал его ногой. Потеряв вес, Аннуха ухватился за нить и, перебирая по ней руками, вниз головой полез в дыру. Тело его уже скрылось под землей, а ноги покачивались над черным провалом. В подметку левого сапога Аннухи были суеверно набиты гвоздики, образуя круг — от сглаза. Тонго сдавленно хихикнул.

— Быстрей! — рявкнул Бенга. — Прибавьте ему веса до двух перышек.

Ноги взбрыкнули и утянулись в щель.

Через несколько минут Аннуха сообщил, что висит над самым дном. Ему медленно вернули вес. Бенга отправился вниз следующим. Скользя вдоль светящейся паутинки, змеемаг пытался разглядеть пещеру, но стенки ее терялись во тьме. Творить освещение ради пустого любопытства он не собирался. Вместо него это сделал Аннуха. Как только старший благополучно встал на грунт, молодой маг эффектно выстрелил с ладоней двумя шарами света: голубым и белым. По стенам, кривляясь, побежали тени каменных выступов. Светильники повисли под куполом.

Пока молодые по очереди доставляли друг друга вниз, Бенга обошел всю пещеру. Стены были покрыты бурыми наростами отложений от стекающих капель воды. Местами они напоминали причудливые маски и барельефы жутковатых зверей. Кое-где вокруг незаметных трещин ядовитыми цветами пузырились зеленовато-желтые выходы серы. В восточной стороне пещеры имелся водоем шагов двадцати в поперечнике. Случайно ли, нет ли, он располагался примерно под тем местом, где было озерцо наверху, в кратере.

Змеемаг подобрал камень, бросил в озеро. По черной воде нехотя разошлись круги. Мертвая волна скучно лизнула берег.

В описании Пути грешников озера не было.

Бенга дождался, когда спутники присоединятся к нему. Мгонбо украдкой потирал ушибленное бедро — ему вернули вес чуть раньше, чем нужно.

— И куда теперь дальше лезть? — безрадостно спросил он.

Старый маг молча указал на воду.

Ныряли по очереди — все, кроме Бенги, разумеется. Озеро оказалось глубоким, а сернистая вода — ледяной. Ункве предложил подогреть водоем, Аннуха высказался за то, чтобы вообще испарить воду, но Бенга проворчал, что проще согреть ныряльщиков. Его мутило, бросало то в жар, то в холод и сильно хотелось пить. Змеемаг не подгонял молодых, хотя и хмурился при мысли о задержке.

Было нетрудно восстановить, что здесь произошло. Надо полагать, рухнула часть свода пещеры, и обломки перегородили проход, ведущий вниз. Случилось это сравнительно недавно, считаные столетия назад. Расчищать завал было некому, и единожды засорившийся лаз засорялся дальше. Сверху в пещеру заносило землю, растительный мусор; с потолка обваливались куски минеральных наслоений. Со временем проход оказался забит так надежно, что над ним в ложбине образовалось озеро.

Наконец Тонго Ог вынырнул со словами, что, кажется, нашел место завала.

— Нырни еще раз, поставь маячок, — велел Бенга. — И отойдите все.

У старика дико зудела кожа, и не было терпения объяснять мальчишкам в подробностях, что надо сделать.

Бенга сосредоточился и на одном дыхании выговорил фразу с тремя придаточными оборотами, прозвучавшую как изысканная непристойность.

Ледяное озеро взбурлило ключом. Завоняло серой. Осклизлые куски камня с шумом вылетали из глубины на поверхность, подпрыгивали над водой и падали на берег. Один за другим подводные взрывы сотрясли дно озера. По стенам пещеры разбежались трещины, обрушился большой кусок свода. Аннуха выкрикнул формулу защиты, прикрывая старого мага и товарищей, остальные торопливо поддержали его. Камнепад становился сильнее. Из клокочущей пены вырывались наверх огромные каменные обломки и разлетались в воздухе острыми осколками. Наконец глубоко внизу раздался гадкий чмокающий звук, затем судорожный всхлюп — и взбаламученное озеро закрутилось воронкой, проваливаясь в бездну.

Всего за несколько минут вода схлынула. Обнажилось илистое дно — и в нем провал, открывающий ход в глубь горы. Молодые маги подавленно молчали. Грязный, скользкий, зловонный узкий лаз неприятно напоминал кишку, и все невольно вспомнили вымученную шутку Тонго. Теперь она и подавно не казалась смешной.

— Воистину путь грешников, — пробормотал Ункве.

— Первым пойдет Нум, — скрипуче приказал змеемаг. — Ну, чего ждете, благословения? Так не ждите. Вперед!

* * *

Дрейк падал спиной вниз, сложив крылья. Мыслей не было. Чувств не было. Воздух ревел в ушах. Поверхность моря приближалась. Дракон знал, что не сумеет превратить падение в полет, но это было неважно. То же самое знание, не облеченное в слова, говорило ему, что он не разобьется об воду. Прочная чешуя защитит его. Могучая туша не пострадает.

Проблеск сознания мелькнул в мозгу Дрейка. Простейшая эмоция — страх. Страх? Непонятно. Человек огромным усилием возобладал над драконом. Страх не за себя, понял он. За друга.

Майзен. Крошечная мышь в складках драконьего века. Здесь ли он еще? Жив ли? Если да, то удара об воду мышь точно не переживет.

Долю мгновения длился подсчет. Падение ничем не грозит дракону, хотя будет смертельно для мышонка. Зато попытка развернуть крылья могла переломать их. Звериная туша кричала об опасности, но человек внутри отдал приказ мышцам.

Неестественно вывернувшись, Дрейк раскинул крылья. От дикой боли в лопатках дракон заревел. Встречный воздух забил ему рев обратно в глотку. Магическое поле вокруг дракона взвихрилось страшной воронкой. Воздушные потоки выкручивали ему крылья, пытались порвать перепонки, сломать кости. Магия драконьего полета в ответ выкручивала, рвала и ломала воздух. Стихии рычали, выясняя на практике — кто кого.

Падение Дрейка затормозилось. Дракон изловчился, изогнулся и принял нормальное положение — вниз брюхом. Он больше не падал — он парил, раскинув крылья. Напряжение сил достигло высшей точки и разрешилось. Опасность для друга исчезла, и огонек человеческого сознания погас. Могучий и свободный зверь бездумно радовался полету.

Дракон не заметил, как соскользнули с его шеи две фигурки, когда он сражался одновременно с собой и со стихией. Возмущение магического поля временно обессилило амулеты. И если память о Майзене была вбита так основательно, что сумела разбудить человека в драконе, то осознание присутствия еще двоих существ оказалось нестойким. Шок от падения стер его. Дрейк просто забыл о короле и почтальоне.

Рухнув с огромной высоты вместе с драконом, они лишились чувств. Магическая встряска, оторвавшая зверя и человека от драконьей шкуры, вернула их к действительности.

Йемителми обварило ужасом. Сбылись его худшие кошмары. Королю Тарсингу угрожала смерть, а он не мог ничего сделать — только умереть вместе с королем. Так оно и будет через пару мгновений. Спасенья ждать неоткуда.

Что-то взорвалось в груди королевского почтальона, как будто лопнуло сердце. Он закричал пронзительно и громко. И только когда теплый мягкий кокон окутал их двоих, когда падение прекратилось и они закачались в гамаке из птичьих перьев, Йемителми понял, что же он кричал.

Это было новорожденное заклятие — безумное, успешное.

Он снова стал магом. Умение повелевать миром вернулось к нему.

Почтальон посмотрел на своего короля. Орвель ответил ему серьезным взглядом человеческих глаз на морде зверя. Они не обменялись ни словом. Южанин зашептал заклинания — сперва нерешительно, затем все увереннее. Огромные белые крылья распростерлись над ними и сильными взмахами понесли к Золотому острову.

Слезы катились по щекам Йемителми и высыхали на лету.

* * *

Арестантов выводили из камер и строили в коридоре. Великолепный Мбо Ун Бхе переминался с ноги на ногу чуть поодаль, у входа в тюремное отделение. Самые тревожные и особо наблюдательные видели вокруг его человеческой фигуры очертания крупного хищника — льва или тигра. По бесстрастному лицу южанина ничего нельзя было прочесть, но его призрачный зверь недвусмысленно скалил клыки.

Блистательная Хедвига дор Зеельмайн стояла неподвижно, как ледяная статуя, и от нее отчетливо веяло морозным холодком. Начальник тюрьмы безотчетно потирал мерзнущие пальцы.

Заключенные маги не понимали, что происходит. Нехорошее, нервное оживление владело ими. Магия должна была исчезнуть более суток назад — а она продолжала действовать. Надзиратели молчали. Узники изнывали в догадках. Кто-то осторожно пытался проверить на прочность кандалы и наручники, но артефакты работали. Пока что работали.

Теперь три десятка человек выстроились в неровную шеренгу и переглядывались украдкой — что случилось? Никто не знал. Среди отобранных арестантов не было ни мощных магов, ни бунтарей — только смирные середнячки. Присутствие свободных сильных магов, южанина и северянки, добавляло узникам лихорадочного волнения.

— Ввиду чрезвычайного положения… — охрипшим казенным голосом начал было Кааренбейм, но Мбо вмешался.

— Я им скажу, — приглушенно рыкнул он, и начальник тюрьмы отступил к стене.

Тридцать закованных магов сделали безошибочный вывод о том, кто здесь главный. Дюжина надзирателей тот же вывод сделала еще вчера.

— Вы преступники, — прорычал Мбо Ун Бхе. — Поэтому вы здесь. Если вы сдохнете, никто и не поперхнется. Но! Законы империй присудили вам тюрьму, а не смерть. Вот почему вы пока живы. Только никто не станет жертвовать свою жизнь, чтобы спасти вашу. Вам придется самим повоевать, если хотите выжить. Ясно?

— С кем? С кем воевать? — забеспокоились в строю.

— Внесите, — велел Мбо надзирателям.

Трое конвойных даже не внесли, а втащили на куске дерюги прозрачный цилиндр, в котором Мбо и Хеди запечатали мертвого василиска. Тварь была из вчерашних — коренастый ящер размером с собаку, с мощными передними лапами и уродливой головой.

— Василиск, — устало сказала дор Зеельмайн, и даже тех немногих, кто понятия не имел, что это за тварь, пробрал озноб от голоса северянки. — Его взгляд смертелен.

— Сколько их там? — спросил кто-то из заключенных.

— Полный остров, — хмуро сказал Ун Бхе. — Есть такие, как этот, а есть и похуже. Если их не остановить, скоро прорвутся в здание. Ну, всем все понятно? Подходите по одному, будем снимать кандалы.

Непонятливых не нашлось.

Половина заключенных вместе с Мбо направилась вниз, к выходу во двор. Двое в его команде и трое в группе Хеди видели василисков прежде — хоть какой-то полезный опыт. Дор Зеельмайн повела своих на крышу. Ни Мбо, ни Хеди не обманывались насчет магов, временно освобожденных от оков. К арестантам не стоило поворачиваться спиной. Лишь пока внешняя опасность столь велика, ссыльные маги будут подчиняться свободным. Конечно, они принесли малые клятвы верности предводителям, но малая клятва полна лазеек, а великая оставляет подчиненному магу слишком мало свободных сил. Что ж, как говорится, лезешь дракону в пасть — не бойся оцарапаться.

Дор Зеельмайн и Ун Бхе, каждый в отдельности, были сильнее, чем эти тридцать магов, вместе взятых. Собственно, потому именно этих заключенных и расковали. Сильнее-то сильнее, но… Слишком много «но» в этой ситуации. Северянка остро жалела о своих помощниках, бездарно запертых в какой-то вонючей пещере и вынужденных драться там за свою жизнь. Лучше бы они занимались этим здесь.

Выпуская раскованных магов на крышу по одному, Хедвига подбавляла сил в зеркальный пузырь, которым она их накрыла.

— Держите защиту, — велела северянка и сама выбралась наружу последней.

Маги держали. «Гетцельшойзе, какой сброд!» — невольно подумала Хеди.

Половина их выглядели помешанными. Но вроде бы все сознавали опасность. Кое-кто разглядывал свои запястья, словно не верил, что на них нет наручников. Другие жадно рассматривали уродливых ящеров, сгрудившихся перед входом в здание тюрьмы. Третьи предпочитали угрюмо смотреть себе под ноги. Но главным было то, что все маги отдавали силы северянке и дор Зеельмайн, бормоча заклинания, опускала защитную пленку вниз по стенам — растягивала зеркальный пузырь. А снизу ползли навстречу неровные края такой же защитной пленки. Это группа Мбо Ун Бхе наращивала зеркало, оставленное Хеди у входа. Наконец верхний и нижний пузыри слились. Хедвига вздрогнула, когда сошлись две встречных воли — ее и Мбо. Теперь тюрьма была охвачена сплошным зеркальным коконом. Пленка была тоненькой, но она была.

— Жить хотите? Все силы на защиту! — велела Хеди и покинула крышу.

Мгновение она колебалась, что сейчас важнее — сила или время. Решила, что время дороже, и не стала пересчитывать ногами ступеньки и пролеты, а спланировала в лестничный колодец. Несколько надзирателей проводили ее безумными взорами. На первом этаже Ун Бхе встречал Хедвигу. Горящий взгляд южанина сказал ей, что Мбо был бы рад подхватить ее на руки. «Позже», — улыбнулась одними глазами северянка, и Мбо согласно прикрыл веки. Кровь быстрее заструилась по жилам любовников.

Совещание перед боем они тоже провели одними взглядами.

«Готова?» — молча спросил Ун Бхе.

«О да! — усмехнулась дор Зеельмайн. — Я пойду первой».

«Меч?» — уточнил Мбо.

«Щит, — не согласилась Хеди. — И приманка. Мечом будешь ты».

«Пусть так!» — яростно вскинул голову южанин.

Северянка легко шагнула к двери. Маги, удерживающие защиту, обеспокоились, но Хедвига качнула головой: нет, им ничего не нужно делать.

— Всем стоять, — хмуро уточнил Мбо. — Ваше дело — следить за стенами. Держать оборону. Хоть одна трещинка… Смерть.

Это заключенные понимали.

Дор Зеельмайн примерилась и следующий шаг сделала как-то непонятно, не то на месте, не то вбок. Восклицание сорвалось с ее губ, словно от удивления. Хедвига всплеснула руками — и исчезла. А появилась на противоположной стороне двора, за спинами василисков.

— Сюда, уроды, — негромко позвала она. — Обернитесь — я здесь.

Медлительность огромных ящеров была обманчивой. Когда нужно, они могли перемещаться быстро. В несколько неуклюжих скачков десяток василисков добрались до человека. На ходу они не отводили взглядов от Хедвиги, и под их смертоносными лучами женщина начала превращаться в лед… или она стала льдом чуть раньше? Это был живой лед. Как только первый ящер поравнялся с ней, замороженная дева вскинула руки — и ледяные иглы впились ему в глаза. Василиск зашипел и издох на месте. Размерами он превосходил кабана.

Дор Зеельмайн расхохоталась, выдохнув облачко морозного тумана, и запрыгнула на еще подергивающуюся тушу. Василиски скрестили взгляды там, где она была мгновением раньше. Затрещала земля, промерзая вглубь. Хедвига нараспев прочитала двустишие и стала подниматься в воздух. На высоте трех человеческих ростов она зависла и окуталась ледяной сферой. Поверхность сферы ослепительно засверкала. Ящеры задирали головы взглянуть на зеркальный шар и замирали, не в силах оторвать взгляд.

Отовсюду сползались все новые твари и вперивались глазами в сверкающую сферу. Потрескивал воздух от леденящих взглядов. Температура во дворе стремительно падала, и вдруг прямо из воздуха посыпались белые хлопья — снег, которого не знали здешние зимы. Поднялся ветер, закрутил снежные вихри. Разыгралась метель, за которой ошеломленные наблюдатели на крыше уже не могли различить подробностей. А если и различали, то не верили своим глазам.

Мбо Ун Бхе в ипостаси тигра вырвался на середину двора одним могучим прыжком. Но странно — вместе с тигром неслись на врага лев, леопард, рысь и еще несколько больших зверей кошачьего племени, и снег таял на горячих телах хищников. Тигр обрушился всем весом на василиска и сломал ему шею. Рысь выцарапала другому ящеру глаза. Третьему лев прокусил голову. Мбо и его звери сеяли смерть в рядах противника, а ящеры не могли оторвать взгляды от приманки — сверкающей ледяной сферы Хеди. Но их было много, очень много. Хотя василиски уже не заполняли весь двор сплошной шевелящейся массой, как вчера, счет шел на сотни. Звери Мбо грызли, кусали, ломали хребты и выкалывали глаза, а число ящеров вроде бы и не уменьшалось.

Двор заполнили шипение, удары и хруст — звуки боя. Хедвига не ослабляла действия приманки. Одно неверное слово — и какой-нибудь василиск мог обернуться, поймать взгляд Мбо… Дор Зеельмайн скорее сама рухнула бы тварям на головы, чем подвергла опасности любимого, и потому она держала сферу… держала, отдавая последние силы… держала, впившись ногтями в ладони и не замечая, что ранит себя. А Мбо рвал, крушил, ломал… Убивал.

Через неясный промежуток времени — час, два или вечность — Хеди поняла, что давление взглядов ослабло. Она позволила себе посмотреть вниз. Метель улеглась. Двор был завален тушами ящеров. Мертвые василиски громоздились горой, и серебристый снег покрывал их как саван. Мбо в обличье тигра добивал последних. Прочие звери исчезли. Хедвига судорожно вздохнула и потеряла сознание. Зеркальный шар исчез. Женщина падала, но мужчина, возникший на месте тигра, парой слов замедлил ее падение и поймал на руки.

Хеди пришла в себя от поцелуя.

— Мы победили, любимая, — шепнул ей Мбо.

Дор Зеельмайн представила, сколько глаз наблюдают за ними, и усмехнулась. Острое чувство, что жизнь никогда не будет прежней, пронзило ее безжалостно и сладко. Северянка с жаром ответила на поцелуй.

Ун Бхе с трудом оторвался от ее губ.

— Что теперь? — трезво спросил он.

Женщина не успела ответить. В здании тюрьмы закричали. Дикий вопль рвался из нескольких глоток — и одновременно с тем Хеди и Мбо ощутили, как сминается и рвется защитный покров на здании.

— Быстрей! — выдохнула Хеди.

* * *

— Сейчас, сейчас, — бормотал Йемителми.

Его смуглая кожа побледнела от волнения. Главный почтальон быстро, но бережно переворачивал страницы. Старинный пергамент едва уловимо теплел под пальцами мага. Он еще не привык к тому, что его сила вернулась, и переживал, как мальчишка. От серебряного переплета книги исходил тонкий, на пределе слышимости звон, словно пение далеких цикад.

Орвель сгорбился в кресле, в совершенно человеческой позе, и перестал быть похож на зверя. Король выглядел человеком, закутавшимся в мохнатый плед и очень несчастным.

— Вот оно, — пробормотал Йемителми.

Король едва шевельнулся.

— Я могу помочь? — тоскливо спросил он.

— Нет, — сказал почтальон. — То есть да. Позвольте, я возьму подделки, ваше величество. Обе.

— Конечно, — вздохнул Орвель.

Он стянул с мизинца один фальшивый перстень, выбрался из кресла, отпер тайничок и вынул оттуда второй.

— Спасибо.

Йемителми поднял на короля затуманенный взгляд и, видимо, сильно огорчился увиденному, потому что даже отвлекся от магического фолианта.

— Ваше величество! — возмутился он. — Не переживайте так сильно! Вернется ваша невеста, вот увидите. Ну что ей сделают братья? Говорят же — ветер нельзя запереть.

Орвель душераздирающе вздохнул. Шерсть на его морде свалялась клочьями, желтые глаза воспаленно блестели. Впору было испугаться за здоровье короля, если не знать, что страдает его душа, а не тело.

— Я бы поговорил с ними, — скорбно сказал король. — Но кто я для них? Песчинка. Муравей. Жалкий человечишка.

Йемителми взглянул на него очень внимательно.

— Мне кажется, Орвель, или вы действительно себя жалеете? — осведомился он.

Король захлопал глазами.

— Похоже на то, — смущенно признал он. — Проклятье, Йем! Я вам дважды обязан за сегодня. Сперва вы спасли мне жизнь, теперь — мою королевскую честь. Хотите награду?

— Угу, — беззастенчиво кивнул Йемителми. — Помолчите, пока я не закончу, ладно?

— Ладно, — буркнул Орвель и вернулся в кресло.

Оттуда он молча наблюдал, как почтальон хозяйничает у него за столом. «А ведь Йеми сильно переменился», — подумал дор Тарсинг. Он не видел, каким был южанин до того, как утратил магию и попал на острова, и привык к его прежней манере себя вести как к некоторой данности. Сейчас стало видно, что все это время Йемителми жил под грузом невидимой ноши. Обретя вновь способности мага, он будто распрямился и вздохнул свободно. И сейчас впервые назвал короля по имени и даже не заметил этого. «Мне пора искать нового главного почтальона», — мысленно вздохнул Орвель, но тотчас оборвал себя. Акулий клык! О чем он думает? Трина пропала! Перстень не найден! На островах… сущий конец света происходит на островах! Мысли тотчас заскакали суматошными лягушками.

— Так, — веско сказал Йемителми.

Он успел закрыть книгу и даже запер переплет на ключик. В руке королевского почтальона белел кусочек глины, и он быстро начертил ею на поверхности стола несколько фигур. В основном это были пересекающиеся окружности. Король привстал, чтобы лучше видеть. Фальшивые перстни Йеми разместил в совершенно неочевидных точках, один посреди малого круга, другой на пересечении сразу трех линий. Напрягшись всем телом и вцепившись пальцами в край столешницы, южанин заговорил незнакомым гортанным голосом. Он словно читал наизусть длинную поэму. Орвель ни слова не понимал, но шерсть у него встала дыбом.

Перстни начали медленно приподниматься над столом. Крошки белой глины зашевелились, и линии поползли, слагаясь в новый узор. Йеми запел. В песне проступал невысказанный вопрос. Перстни закружились друг вокруг друга, как рассерженные осы. Йемителми что-то приказал резким, лающим голосом. Белые линии замерли. Перстни со стуком упали на стол, камни сами собой вывалились из них, южанин обессиленно рухнул на стул. Стало можно перевести дыхание.

Орвель медлил с вопросом, но маг сам ответил ему.

— Я не нашел перстень, — глухо сказал Йемителми. — Его невозможно увидеть. Это может означать либо то, что артефакт уничтожен, во что трудно поверить, либо то, что его экранирует невообразимо мощное заклятие. И я не знаю, что теперь предпринять.

— Капитан Крандж, — напомнил дор Тарсинг.

— Да, — кивнул почтальон и выглянул за дверь. — Эссель? Скажите моим, пусть приведут капитана.

Один из поддельных перстней отправился в тайник, второй занял место на пальце короля. Стол был вытерт. На этот раз Йемителми нарисовал лишь три разновеликих окружности, и Орвель безошибочно распознал в них проекцию сфер возможного, желаемого и настоящего — уж настолько его познаний в магии хватало. Капитан Крандж стоял у стола с завязанными глазами и имел самый покаянный вид. Король беззвучно хмыкнул. Надо было гневаться на дурака, который послужил если не первопричиной всех неприятностей, то как минимум движущим рычагом событий, но почему-то не гневалось. Впрочем, Крандж не его подданный.

Йемителми ухватил Кранджа правой рукой за левое запястье, нащупал пульс. Капитан вздрогнул.

— Сударь Столваагьер, значит?

Южанин выговорил поморское имя без заминки, но с явственным неодобрением.

— Истинно так, — торопливо подтвердил Крандж. — То есть, хм, так оно и есть.

— Тихо, — шикнул маг. — Думайте про него. Но молча.

Левую руку он простер над пересечением окружностей и произнес две фразы, длинную и короткую. Линии не шевельнулись. Йеми настойчиво повторил короткую фразу. Ничего не произошло. Почтальон выпустил руку Кранджа и вздохнул.

— Человек по имени Столваагьер мертв, — сухо сказал он.

— Гарпун ему в брюхо! — не удержался Крандж.

— Примерно так, — согласился Йемителми.

Стукнула форточка. Зазвенело разбитое стекло.

Орвель обернулся и ахнул.

Трина сидела на подоконнике. Вместо элегантного белого платья на девушке были мужские бриджи, рубашка и камзол. Карие глаза сверкали решимостью, темные волосы растрепались. Босые ноги, руки и даже щеки были перемазаны грязью.

— Я сбежала, — воинственно сказала Трина. — Пока я человек, они меня не найдут! Люди им все на одно лицо. Ха! Ну так вот им!

Девушка сложила из пальцев кукиш.

Король нежно снял ее с подоконника и прижал к мохнатой груди.

Глава 11

СВЕРЖЕНИЕ КОРОНЫ

Закат горел тревожным костром. Уходящего солнца не было видно за Островом магов, лишь ало-оранжевое зарево полыхало в полнеба. А на Золотой остров легла вечерняя тень, словно прохладная рука на лоб горячечного больного. Однако успокоения не настало. По улицам и переулкам Бедельти бродила смятенная толпа из местных и отдыхающих, то сгущаясь, то рассеиваясь, то захлестывая прибоем центральную площадь, то спадая вниз, до припортовых кабачков. Город лихорадило всерьез. Сердцем толпы были, на удивление, не местные смутьяны, а выдернутые из безмятежности отдыха приезжие. Вчерашние ленивые наблюдатели вдруг превратились в действующих лиц.

Тильдинна Брайзен-Фаулен впервые в жизни была пьяна. Размахивая полупустым кувшином дармового вина, она шагала вместе с Вальердом в середине нестройной колонны. Голова у нее слегка кружилась, зато не хотелось ни есть, ни спать, ни думать о том, что будет завтра. Прямо сейчас ей весело — вот и прекрасно!

Окружающие казались родными и близкими, как будто она провела на архипелаге всю жизнь, а не считаные дни. Тильдинна то и дело видела в толпе знакомые лица. Вон матушка Зайн и Кати пытаются увести домой папашу Зайна, который нетвердо держится на ногах, но упирается и тянет их в кабачок. Тиль попыталась помахать семейству, но ее не заметили, а в следующую минуту толпа закружила Зайнов, увлекла за собой и скрыла от Брайзен-Фауленов.

На перекрестке случилась заминка. Часть толпы свернула влево, на крошечную площадь с фонтаном — там с самого утра стояла бочка из королевских погребов, там наливали. Но оказалось, что очередную бочку допили, а новую не привезли. Разочарованные люди хлынули назад, и в устье площади произошел водоворот. Толпа затопталась на месте. «Куда идем?» — слышались возгласы. «Поворачивай!» — «Что случилось?» Пьяные спотыкались, бранились, кто-то уже сцепился в драке. Завизжали женщины. «Где выпивка? — завопил кто-то жалобно и тонко. — Король обещал нам вина!» Его поддержали.

В голове у Тильдинны зашумело. Вопль пьянчужки вызвал воспоминание о ее собственных, уже один раз сказанных словах: «Не худо бы королю приютить нас у себя во дворце!» Сама не понимая, что делает, она взобралась на кадку с пальмой, вцепилась в волосатый ствол. Вальерд охнул и растерянно обхватил ее за талию, не зная, то ли попытаться снять, то ли поддержать, чтобы не свалилась.

— Что ты, Тиль? — забормотал он. — Ты куда?

Тильдинна выпрямилась.

— Эй, вы! — крикнула она, взмахнув кувшином. — Я знаю, где взять еще вина!

Ее заметили. К ней поворачивались лица с вытаращенными глазами и разинутыми ртами: «Где? Где?!»

— У короля во дворце! — выкрикнула Тильдинна. — Король обещал! Напоить! И накормить! И спать уложить…

Голова у нее закружилась, сударыня Брайзен-Фаулен ойкнула и попыталась упасть. Муж бережно снял ее с кадки и шепотом спросил:

— Тиль, ты что? Зачем это?

— Не знаю… — пролепетала Тильдинна. — Так как-то… Забери вот.

Вальерд встряхнул почти пустой кувшин и деловито сказал:

— Тебе надо отдохнуть. Пойдем-ка найдем место поспокойнее.

Супруга не противилась. Но попытавшись выбраться вместе с ней из середины потока на обочину, Вальерд понял, что упустил момент. Толпа пришла в движение. Слова Тильдинны упали на благодатную почву. До сих пор у хорошенько подогретых людей не было цели движения — теперь она появилась. Плотной колонной они двинулись вверх по серпантину, к королевскому замку. Сумерки темнели, наливаясь синевой. Откуда ни возьмись, в толпе тут и там зажигались факелы. Кто-то выкрикивал: «Дворец! Король обещал!» На левом фланге затянули северную маршевую балладу. На правом южане откликнулись фривольными куплетами.

— Что ты наделала, Тиль? — шепотом простонал Вальерд.

— Я? — удивилась Тильдинна. — А что я? Валь, а куда мы все идем?

— Ох, — сказал сударь Брайзен-Фаулен, одним глотком допил остатки вина и надолго замолчал.

К тому времени, как они добрались до ворот королевского замка, вечер окончательно сгустился в ночь. Поднимаясь на плато, люди слегка протрезвели, по не присмирели. Освещенные здания дворца казались тем более желанной целью, чем темнее становилось вокруг. Растворились во тьме контуры скал, слился с чернотой неба силуэт Шапки вверху, потерялась грань между подножием острова и морем, лишь цепочка фонарей в гавани отмечала набережную да паутиной огней лежал позади оставленный Бедельти. А дворец Тарсингов сиял впереди ярко и весело.

Но ворота оказались крепко заперты.

Пока толпа, разлившаяся лужей, как ручей перед запрудой, обсуждала, что именно делать дальше, от края ее отделились две фигуры и скользнули в тень крепостной стены. Никто не заинтересовался двумя мальчишками, примерно десяти и пятнадцати лет на вид. А Нисси и Мабен завернули за выступ и там остановились. Здесь их нельзя было разглядеть от ворот, и Маб зажег магический огонек, который осветил мальчишек и кусок каменной кладки.

— Ты уверен, что хочешь туда? — недоверчиво спросил Мабен приятеля. — Поймают! Накажут.

— Хочу не хочу, — вздохнул Нисси, — а надо. Капитан там. Если не вернуть королю перстень, мне жить-то всего несколько дней. Лучше пусть накажут.

— Но если капитан там, — резонно заметил Маб, — значит, либо перстень уже у короля, либо его нет и у капитана.

— Вот мы и выясним, — сурово сказал Нисси. — Ну что, будешь заклинать или я сам полезу, как в тот раз?

— В какой «тот»? — не понял было Мабен, но быстро догадался: — А! Когда ты перстень воровал! Так ты что, прямо здесь и лез? А как ты во дворце разобрался, куда идти?

— Мне маг объяснил, — буркнул Нисси. — А стену я перелезал во-он за тем углом. Меня матрос с капитаном подсадили, ну а дальше я сам. Они в кустах ждали, когда я вернусь… Слушай, ну я же тебя просил, не спрашивай! Плохая примета.

— Что б ты понимал в приметах! — фыркнул Мабен. — Ладно, молчу.

Он вытащил из кармана обрывок бечевки, пошептал над ним и положил на землю около самой стены. Бечевка стала утолщаться и расти, причем росла она вверх и льнула к каменным блокам, как лиана. Через равные промежутки ожившая веревка сноровисто завязывалась узлом, а затем ползла дальше. Добравшись до верха, она перевалила на ту сторону, натянулась и замерла. Лиана в два пальца толщиной, пустившая корни в землю, с узлами-ступеньками, выглядела надежной лестницей. Нисси без колебаний взобрался по ней и исчез за стеной. Мабен облизал губы и последовал за приятелем. Оказавшись на той стороне, он ласково погладил лиану, и обрывок бечевки скользнул ему в ладонь. Маб торжествующе обернулся к Нисси:

— Смотри, я…

Нисси рядом не оказалось. Парнишка уже был рядом с воротами, ощупывал щеколды, замок, засов и поворотный блок.

— Не надо! — крикнул Мабен на бегу.

Но воришка уже открыл замок и с натугой поднял тяжелую щеколду. Он не справился бы в одиночку с засовом, — но засов не был заложен. Судя по всему, король не ждал вторжения.

— Эй, вы, на той стороне, тяните! — заорал Нисси.

Ворота стали медленно открываться.

— Зачем ты их? — возмущенно напустился на приятеля Мабен.

— Суматоха нам на пользу, — по-взрослому деловито ответил Нисси. — Ого, гляди, это еще что?

Мабен обернулся. Над одним из дворцовых зданий мерцал разогретый воздух, как от пожара. Замелькали искры — зеленые, синие, фиолетовые. И вдруг на фоне черного неба развернулось во всю ширь бледно-желтое полотнище, словно гигантское знамя затрепетало на ветру. Толпа, втекающая во двор замка, ахнула. Сквозь крышу здания с ужасной быстротой прорастали огромные цветы. Лиловые колючие шары один за другим распускались на толстых прямых стеблях.

— Магия! — закричал кто-то. — Бежим!

Маб рассмеялся.

— Вот дураки, — презрительно сказал он Нисси. — Это же ненастоящее. Красиво! Чего бежать?

— Ну, я бы тоже, может, испугался, — заметил воришка, — если бы у меня чутья на опасность не было. А что это такое?

— Мырей, — мечтательно улыбнулся Мабен. — Растение такое. Картины показывает. Я думал, пока на континент не попаду, не увижу. Вот повезло! Пойдем поближе?

— Угу, кому повезло, а кого скоро в могилку закопают, — пробурчал Нисси, догоняя приятеля. — Знал бы я, ни за что б не согласился красть у короля перстень!

* * *

Каменные расселины шли вниз под углом. Напрасно молодые маги представляли себе Путь грешников как один-единственный проход, недвусмысленно ведущий вниз. Нутро горы пронизывала целая сеть пересекающихся трещин. Разрушив завал и пройдя сквозь отверстие, куда утекло пещерное озеро, маги оказались в настоящем лабиринте ходов. Только Бенга безошибочно чуял, в какое ответвление им нужно лезть. Остальные не понимали здешних ориентиров и быстро потеряли чувство времени и представление о том, насколько они уже продвинулись вглубь.

Проходы, которые выбирал змеемаг, были узкими. Их ширины как раз хватало, чтобы пролез человек. Спускаться приходилось, упираясь спиной в одну стенку расселины, а ногами — в противоположную. Стенки, покрытые жидкой глиной, не могли служить надежной опорой, грязь скользила, поэтому приходилось все время страховать себя магией. На предложение Аннухи тогда уж вовсе плюнуть на соприкосновение с камнем и спускаться, утратив вес — примерно так, как они опускали друг друга в пещеру в самом начале, — Бенга ничего не ответил, лишь смерил молодого мага немигающим взглядом. Они продолжали движение прежним способом.

Сверх необходимого змеемаг разрешил тратить магию только на свет. Может быть, потому что спускаться по склизким кишкам горы в темноте было бы просто невыносимо. Аннуха завел себе косматый оранжевый шарик, который послушно плыл рядом с его правым локтем. Тонго Ог порадовал себя фиолетовым спутником, Мгонбо Гхи — ослепительно-белым, Ункве и Нум остановились на незатейливых желтеньких светильничках. Разумеется, сам Бенга обходился без света. Ожидая спутников на перекрестье ходов, Аннуха заметил, что старый маг спускается с закрытыми глазами. Его лицо с запавшими щеками и резкими складками у губ казалось посмертной маской.

Змеемаг поднял веки, устремил на Аннуху немигающий взор, и тот задрожал — показалось, что старик прочел его последнюю мысль. Бенга усмехнулся.

— Здесь отдохнем, — объявил он.

Разноцветные клубочки света закувыркались под низким каменным сводом.

— Место! — буркнул Бенга.

Шарики послушно сбились в кучу и повисли неподвижно. Змеемаг оглядел спутников. Перемазанные глиной маги походили на шкодливых мальчишек. Только блеск глаз и тяжелое дыхание выдавали напряжение и усталость взрослых людей.

В чреве горы было жарко и душно. Стиснувший людей камень едва заметно подрагивал, словно живой.

— Теперь я заберу у вас страх, — буднично сказал Бенга.

— Мы не боимся! — запротестовал Мгонбо.

— Вам так кажется, — усмехнулся старик краешком сухого рта. — А сейчас вы почувствуете, что такое не бояться на самом деле.

Он произнес несколько слов. Аннухе показалось, что это диалект Горячих озер, но он не понял ни слова. Остальные вообще ничего не предположили.

Стало легко дышать — как будто отступила жара и раздвинулись челюсти, сжимавшие души людей. Тонго даже засмеялся от облегчения. Заулыбались Нум и Мгонбо. Расправились плечи. Выровнялось дыхание. И один только Ункве заметил темную тень, словно дымок втянувшуюся в рукав Бенги. Старик закашлялся.

— Спускаемся дальше, — прохрипел он.

До сих пор змеемаг шел в середине, но теперь занял последнее место в цепочке.

Наверху близилось утро, и, в отличие от мальчишек, старик чувствовал каждую минуту, проведенную внутри горы. «Скорее, скорее!» — бился в висках внутренний ритм. Тело жаждало превращения. Сдерживающее заклятие сжимало Бенгу как панцирь — сильнее, чем каменные тиски стен. Тело рвалось обратно, наверх. «Вниз, вниз», — понукал рассудок. Стальная воля змеемага толкала по Пути грешников его самого и пятерых спутников.

Дрожь базальтовой плоти стала заметнее. Гору лихорадило, как и самого Бенгу. С чего бы вдруг? Или это ее обычное состояние? Старик не знал. Неприятное предчувствие проникало в него исподволь, вместе с вибрацией, через прижатые к скале лопатки. Что-то здесь не то. Происходит нечто неправильное.

— Ставь защиту! — каркнул Бенга, не объясняя.

Легкое мерцание окутало магов.

Мгновением позже гора кашлянула.

Словно простуженный исполин решил прочистить глотку — туфы, базальты и андезиты содрогнулись, как грудная клетка. Снизу вверх по трещине рванулся поток раскаленных газов.

— Вверх! — заорал Бенга одновременно вслух и мыслью, срывая голос и тратя силу.

Он первый последовал своему призыву. Весь долгий путь, начиная с дороги на плато, ведущей мимо королевского замка, змеемаг не пользовался магией, прибегая к заклинаниям лишь в крайней необходимости. Где только можно, за него работали молодые, а он отдыхал и даже подпитывался. И теперь его магические способности действовали в полную мощь.

Бенга яростно выплюнул связку заклинаний. Его тело оделось жаростойкой броней обтекаемой формы, с заостренным гребнем над темечком. Маг стремглав вознесся вверх по расселине впереди остальных, опережая газовый выброс. На неровности узкого хода он не обращал внимания, спрямляя их острием гребня. Сыпалась каменная крошка, искрило магией. Мысль у него была ровным счетом одна: не успели. Путь грешников закрылся. Острое сожаление скрутило Бенге желудок, ожгло пищевод, прыгнуло ядовитым комком в горло. Не успели!

Ни один из списков старинных манускриптов не упоминал такую возможность, но нельзя отрицать очевидное. Древний вулкан проснулся.

Змеемаг ощущал себя стрелой, несущейся в цель. Мелькали покрытые глиной стенки. Пульсировала защита. Это была внешняя оболочка. Внутри Бенга скорее напоминал себе тетиву, туго натянутую и резонирующую. Он жадно, болезненно ловил отголоски того, что творилось внизу.

Вопль! Крик, сотрясший мысленное пространство. Бенга и сам вздрогнул, почувствовав на миг, как немыслимый жар пожирает чужую плоть. Кто шел вниз первым, Аннуха? Самомнение, амбиции, талант, повадки вожака. Молодой маг растрачивал силу напоказ, где нужно и где не нужно. Он просто не смог защититься от раскаленного выдоха вулкана. Услышал, понял, напрягся — и не сумел. Ему не было страшно, Бенга отнял страх. Ему было больно, но недолго. Человек вспыхнул, как сухой листок. Нет больше Аннухи. Вихрь взметнул его пепел, донес до следующего.

Вторым спускался Ункве. Осторожный, умный, недоверчивый. Он не расходовал силу сверх меры, в отличие от вожака. Он был настороже и заклял защиту вовремя. Вот только Ункве был самым слабым физически и не желал этого признать. Он не подумал добавить себе выдержки. Потемнело в глазах, погасло сознание. Стон… Молодой маг перестал быть.

Третьим был Нум, сильный маг и сильный человек. Чуточку медлительный. Он защитил себя лишь мгновением позже, чем надо, но это мгновение стало роковым. Поток газов обжег ему ноги. Кожа от подошв до колен вздулась волдырями. Нум вскрикнул от боли, заклял бесчувственность, заклял добавочную защиту, заклял восстановление тела. И с опозданием понял, что теперь ему не хватит сил на подъем. Нум закричал в отчаянии. Ноги его покрылись здоровой кожей, а миг спустя пылающий воздух слизнул мага, как капельку воды. Человек зашипел, испаряясь.

Молодых осталось двое.

Бенга не замедлил взлета. Гора гудела все громче — словно там, внизу, огромные меха раздували жар великанского кузнечного горна. Змеемаг стремительно рвался вверх тем же путем, которым они долго и кропотливо спускались вниз. Томительные часы спуска обернулись жуткими минутами подъема.

Тонго Ог понял, что успевает. Вовремя поставленная защита держала. Смертельный вихрь гнался за ним по пятам, но молодой маг набрал скорость и чувствовал себя пробкой, вылетающей из бутылки. Он жив и будет жить! Тонго позволил себе лишь один любопытный взгляд вниз. Зов всепожирающего первоогня вошел ему в зрачки и пронзил мозг. Предсмертный возглас Тонго Ога был сожалением о недопонятом.

— Держись! — заорал Бенга последнему из спутников. — Вверх!

Мгонбо Гхи ни о чем не думал. Как только прозвучал первый приказ Бенги, он перестал рассуждать, лишь выполнял команды. Защита? Сделано. Вверх? Значит, вверх.

Воздух в узком проходе выл и стонал. Сотрясалось нутро вулкана. Каменные слои сдвинулись, трещины меняли расположение. На очередном скрещении ходов змеемаг задел плечом выступ, которого не было здесь на спуске. Кусок базальта обрушился вниз. Бенга не успел даже крикнуть. А Мгонбо Гхи не успел увернуться. Впрочем, ему некуда было деться. Глыба впечаталась в человека, вышибла из него жизнь и унесла бездыханное тело вниз. Горячие газы сожгли мертвеца. Поток подбросил глыбу, раздробил на мелкие камешки, понес с собой вверх.

Пять молодых магов сгорели за считаные мгновения. Бенга лишь стиснул зубы. Старик стремился наружу, опережая смерть. Вулкан рычал разбуженным зверем. Трескалась масса древней запекшейся лавы. Схлопывались одни проходы, расширялись другие. Бенга чувствовал себя частицей пепла, гонимой вихрем. Силы его были на исходе.

Он вылетел в пустое пространство и не понял, где находится. Миг замешательства едва не сгубил его. Бенга узнал пещеру, через которую они вошли внутрь горы. Он стукнулся об свод пещеры, как полоумная ночная бабочка. Рванулся к отверстию выхода. Не успел.

Поток пылающих газов вырвался снизу и моментально наполнил пещеру. Бенга завопил от боли, его броня трескалась. Выходное отверстие было маленьким. Давление на свод рывком возросло в сотни раз. Потолок пещеры не выдержал. Раздался оглушительный взрыв. Раскаленный воздух разнес преграду. Фонтан газов ударил в ночное небо над Шапкой. От сотрясения зашатались и рухнули внутрь три из семи зубцов Короны, а два обрушились наружу. Каменные осколки разлетелись окрест.

Бенга свернулся в клубок и обмотался остатками магической оболочки из последних сил. Воздушной волной его подбросило, закрутило, швырнуло в сторону, и он покатился мячиком по южному крутому склону. Вслед за газами из распахнувшегося жерла вырвалось пламя и столб пепла. Но змеемаг ничего не видел и не слышал, он лишился чувств.

На середине склона его тело закатилось в ложбину и осталось лежать. По всей горе сдвинулись и поползли вниз камни. Плоский серый камень выдвинулся козырьком над Бенгой, уперся в защитную оболочку мага, чуть помедлил. По бокам его зашуршали быстрые осыпи, возводя стенки. Змеемаг оказался в убежище.

Тело Бенги вздрогнуло и распрямилось. Но сознание не вернулось к нему.

* * *

Перед рассветом Кати Зайн проснулась от глухого необъяснимого беспокойства. Лагерь был тих. Посапывал малыш, прижавшись к матери. У Кати затекла обнимавшая его рука. Молодая женщина осторожно встала, укутала сына, выбралась из шатра с младенцем на руках. Ей было не по себе. Звезды висели низко над королевским парком, яркие как светляки. Восточный край неба только начал синеть.

Вчера вечером прогулка для Зайнов закончилась тем, что толпа захватила их, потащила в своем потоке и донесла до самого королевского дворца. Кати не испугалась — после жизни на Тюремном острове ее мало что могло напутать.

Король был так добр, что не стал изгонять обратно в Бедельти горожан и приезжих, которые ворвались в парк. Король не был так добр, чтобы впустить их под крышу дворца. Он отправил разбираться с вторжением церемониймейстера, нескольких почтальонов, кастеляна и повара. «Здесь вам не постоялый двор! — сердито возгласил Томто Бон. — Здесь резиденция его величества. Будьте любезны вести себя соответственно. Иначе вас выставят вон. Неслыханное бесчинство!»

Кастелян молча выкатил тележку с полотнищами для шатров, почтальоны помогли соорудить палатки и остались следить за порядком. Повар оделил каждого горячей похлебкой. Никакого вина. Никаких развлечений, даже миражи над оранжереей погасли. Никаких бесчинств, что бы там ни говорил возмущенный церемониймейстер. Кураж прошел, хмель вылинял, все в толпе чувствовали себя неловко. Если б не глухая ночь, люди вернулись бы обратно в Бедельти, а так приходилось ждать утра. Лагерь скромно уснул, всего лишь истоптав газоны и нагадив под кустами.

Разумеется, мирное настроение толпе было навеяно извне. Но об этом знал король дор Тарсинг, знал наводивший заклятия Йемителми и еще несколько доверенных лиц. Кати Зайн об этом знать не могла и ничуть по этому поводу не переживала. Она даже не очень задумывалась, что сама делает здесь — щепка, подхваченная волной. Благодарно съела похлебку, безропотно заснула в палатке… и вот пробудилась от непонятной тревоги.

Почва под ногами женщины вздрогнула. Послышался далекий тяжелый гул, отдаленный подземный рокот. За первым толчком последовал другой, третий. Малыш заплакал. Кати прижала сына к груди. Земля тряслась. Вокруг просыпались люди, началась суматоха. Напряжение нарастало. Кати прикусила губу — что-то должно было случиться, вот-вот…

Страшный взрыв сотряс остров. Казалось, расколотое небо рухнуло на землю. Оглохшая Кати с размаху уселась на траву. Беззвучно ревел младенец. Над верхушкой Шапки взметнулся столб алого пламени. Мелькнули черные силуэты — зубцы Короны ломались и крошились, но в предутренней густой синеве мало что было видно. Грохот поверженных глыб дошел до женщины дрожью через толщу земли.

— Знамение! — вдруг неожиданно для себя самой закричала Кати и не услышала собственный голос.

Пламя пригасло — лишь затем, чтобы разгореться снова. Оттенок его сменился на багровый. Стало видно, что над порушенной Короной быстро собирается густая черная туча. Ослепительный разряд молнии прошил тучу небрежным стежком. Еще вспышка. Еще! Молнии сновали в туче, как огненные черви. Кати смотрела, не в силах оторваться. Кто-то тряс ее за плечи, пытаясь поднять и увести.

— Знамение, — в забытьи бормотала женщина.

Корона была свергнута.

Рассвет занимался кровавый.

* * *

Начальник тюрьмы с тяжелым сердцем смотрел на ледяную глыбу, в которую превратилось тело надзирателя. Разумеется, лед был магического свойства — никакой нормальный лед не выдержал бы летней жары. Возможно, было бы точнее назвать его камнем. Но как ни назови, человек был мертв.

Сударь Кааренбейм вечно забывал его имя, не вспомнил и на этот раз. Узнал по шраму от ножа на щеке. Надзиратель имел небольшие магические способности, умел превращаться в альбатроса. А еще он любил мучить животных и птиц. Любил издеваться над людьми. Была еще какая-то темная история насчет женщины, которую он якобы прятал не то в кладовых, не то в пустующих камерах, но когда начальник тюрьмы наконец решил проверить слухи, никакой женщины не оказалось.

Незадолго до дня смены сезонов надзиратель завел в ящичке бурую невзрачную ящерицу. Другим объяснил, что ему охота посмотреть, взаправду ли у нее отрастет оторванный хвост. Заодно с хвостом он оторвал ей переднюю лапу. В суматохе никто не вспоминал о ящерице — до тех самых пор, пока бесхвостый хромой василиск не обратил в лед своего мучителя.

Кааренбейму было ничуть не жаль этого человека. Он получил по заслугам. Если начальнику тюрьмы кого-то и было жаль, так это себя — потому что проступок подчиненного добавил ему проблем. Выбравшись в коридор, хромой василиск медленно двинулся куда глаза глядят. И там, куда глядели его подслеповатые глаза, живое становилось мертвым.

Пока Мбо Ун Бхе и Хедвига дор Зеельмайн дрались с василисками в тюремном дворе, искалеченная тварь дохромала до лестницы и спустилась на первый этаж. Кое-кто из освобожденных магов, державших защитную пленку на здании, обернулся на странный звук. Маги умерли. Цепь нарушилась. Оболочка лопнула. Остальные маги попытались построить малое зеркало, подобное тому большому, которое создавала дор Зеельмайн. У них получилось — во всяком случае, они продержались против василиска до тех пор, пока южанин и северянка не пришли им на помощь. Хромой василиск издох быстро. Его окаменевшее тело так и осталось лежать под лестницей — убирать его было некому и некогда. События покатились под горку — чем дальше, тем быстрее.

Начальник тюрьмы вздохнул. Как видно, Семирукой надоело выпрядать ему ровную нить. Спасибо хоть вовсе не оборвала. Был такой момент, когда ему показалось, что жизнь кончена. Это когда освобожденные маги на крыше вышли из подчинения Ун Бхе и дор Зеельмайн, а на втором этаже четверым арестантам удалось сбросить кандалы. Один из четверых был мощный маг, а Мбо и Хедвига уже обессилели.

Половина бунтовщиков на крыше легла трупами, половина сдалась. Надзиратели вновь заковали их. Бесконечно долгий вечер обернулся ночью, ночь близилась к утру, а четверых беглецов никак не могли поймать. Они прятались где-то здесь, в здании, не рискуя выбраться наружу — надо полагать, боялись василисков. Беглые маги обнаруживались то там, то сям и везде расставляли ловушки. Никто не спал. Надзиратели чуть ли не поминутно проверяли оковы на заключенных. Маги скалились им в лицо. Уставший до судорог Кааренбейм сидел в своем кабинете, посматривал то на покойного виновника неприятностей в одном углу, то на мирно спящую девушку-жабу в другом и ждал от Семирукой очередной гадости.

Дождался.

Белым призраком с вытаращенными глазами возник в проеме двери его помощник. Губы надзирателя тряслись, руки — тоже.

— Там это… — едва выговорил он. — Они… Проклятие! Ка-ак оно того! Мы все оттуда… А они — туда!

Начальник тюрьмы воздел очи к потолку.

— Глупеют на глазах! — пожаловался он пауку, съезжавшему по паутинке. — Хотя куда уж дальше, а?

Паук сделал выводы — быстро полез обратно вверх. Кааренбейм встал из-за стола. Ему хотелось растерзать дурака подчиненного на кусочки, выбросить за дверь и лечь спать. Прямо на полу, подальше от покойника, пусть от него и прохладно. Лучше уж в обнимку с жабой.

— Где? — устало спросил он.

Беглые устроили ловушку в коридоре четвертого этажа, на входе в отделение. Ун Бхе и дор Зеельмайн шли первыми, несколько надзирателей следовали за ними. Как только маги прошли тамбур, миновали перекресток и разделились, воздух позади них загустел. Напуганные тюремщики бросились назад. Южанин оказался в северном поперечном коридоре, северянка — в южном. Облако проклятия, густое как кисель, растеклось по перекрестку коридоров. Надзиратели успели выскочить из отделения. Маги остались там.

— Так что нам делать, сударь?

Начальник тюрьмы смерил помощника взглядом и грузно опустился обратно в кресло.

— А что мы можем сделать, болван? — раздельно сказал он. — Маги либо разберутся сами, либо…

Он не договорил, сморщился и махнул рукой — ступай, мол. Надзиратель выскочил за дверь, спиной чувствуя начальственную злость. Кааренбейм и впрямь озлился. На себя — за то, что снизошел до объяснений подчиненному. На магов — за то, что влипли в ловушку. На заключенных — за все. На Семирукую… Впрочем, нет. Начальник тюрьмы суеверно боялся злиться на Семирукую пряху. Себе дороже.

Единственное, что он мог и должен был сделать в такой ситуации, это связаться с главным королевским почтальоном. Сообщить сударю Йемителми, что великолепный южанин вместе с блистательной северянкой застряли в ловушке, а четверо арестантов все еще на свободе. Да, надо связаться и сообщить. Но Кааренбейм поймал себя на мысли, что ему не хочется спешить с докладом. Сначала надо настроиться, чтобы в голосе не проскользнули нотки неуместного злорадства. Положение в тюрьме опасное, а он, стыдно сказать, доволен, что судари высокомерные маги наконец огребут свое.

— Пусть хлебнут! — громко сказал начальник тюрьмы.

Но уточнять, кто и чего должен хлебнуть, поостерегся. Мало ли. Даже паучки бывают ушастые, не говоря о жабах и покойниках.

…Когда проклятие взорвалось позади с легким хлопком, Хедвига дор Зеельмайн подумала: «Вот и все». Последние много часов она жила, ощущая внутри натянутую струну. Струна лопнула.

Коридор был пуст. Сигнал, который привел их сюда, оказался приманкой.

Она обернулась. Развилку быстро затягивало туманом. Где-то по ту сторону опасного облака был Мбо. Никакой возможности пробиться друг к другу. От того, что любимого нет рядом, Хедвиге стало не по себе. Она успела привыкнуть, что они сражаются бок о бок.

Облако колыхалось на перекрестке, словно не могло решить, по какому из четырех путей направиться. В каком-то смысле так оно и было. Дор Зеельмайн знала этот тип проклятий, обладающих подобием жизни. Сгусток недоброй воли мог выбирать, на кого ему пасть. Не сводя глаз с густого тумана, северянка попятилась. Пока что облако ею не интересовалось.

Невозможно было сказать, в чем именно заключается само проклятие. Если бы знать, можно было пытаться его обезвредить. Но псевдоживая оболочка до поры надежно скрывала зловредную начинку. Как гадательный пирожок на празднике середины зимы — можно раскусить и обнаружить приторное варенье, а можно перченый горох. С той только разницей, что сладких проклятий не бывает. Они все горькие, каждое по-своему.

Облако задрожало, словно ему надоело висеть на месте. А Хеди вдруг похолодела. Она внезапно поняла простую вещь: проклятие не развеется, пока не найдет себе жертву. Жертвой может стать либо она, либо Мбо. И если спасется один, значит, пострадает другой. Единственный способ спасти любимого — взять проклятие на себя. И быстрее, пока он не пришел к тому же выводу!

Хедвига стремительно шагнула вперед, в магический туман. В последний миг ей перехватило горло, словно она собиралась вдохнуть яд.

Облако жадно потянулось ей навстречу, обволокло и довольно сомкнулось вокруг жертвы. Дымка была такой густой, что собственных рук не было видно. Хеди сделала шаг, другой…

Мбо Ун Бхе взял ее руки в свои и стиснул Хедвигу в объятиях. Они замерли посреди облака, не в силах вымолвить ни слова. Через несколько биений сердца женщина со вздохом запрокинула голову, обратив к мужчине неразличимое в тумане лицо, и они бережно поцеловались. Дымка постепенно редела.

— Прокляты, — хмуро сказала дор Зеельмайн.

— Вместе, — подтвердил Ун Бхе.

— Ты… улыбаешься? — не поверила Хеди. — Почему?

Мбо пожал плечами.

— Лучше быть проклятыми вместе, чем жить порознь. Хотя я думал опередить тебя.

— А я хотела взять проклятие себе, — вздохнула Хеди. — А все-таки что с нами будет? Пока что я не чувствую изменений.

— Теперь мы найдем мерзавца, — оскалился Мбо. — Он потратил силы на западню и валяется где-то едва живой. А остальные трое не в счет. Мы найдем его, и он все расскажет!

— И, кажется, я его чую, — пробормотала Хедвига.

Женщина склонила голову к плечу, прикрыла глаза, и южанин невольно залюбовался ее сосредоточенным лицом. Он тоже пока не ощущал ничего, что можно было бы приписать проклятию. Только усталость, решимость победить — и безмерную любовь к северянке.

* * *

Перед самым рассветом Руде Хунд позволил себе немного поспать. Брат Наарен, ныне иеромонах, разбудил его стуком в дверь кельи:

— Вставай, брат настоятель.

Даже спросонья северянин не усомнился, что обращаются к нему. Нежданный сан лег на плечи удобно, как сшитый по мерке камзол. Впервые в жизни рыжий пес-одиночка чувствовал себя на своем месте. Оказалось, он всегда был по духу вожаком стаи, но не имел стаи. А теперь обрел.

— Иду! — крикнул он.

Монахи собрались в трапезной. Настоятель коротко глянул на братьев, взмахнул рукой с пальцами, сложенными в колечко:

— Свято место!

— Пусто… Пусто… Воистину пусто… — откликнулись пустоверы.

Оттрапезничав, братья сбились в плотную толпу во дворе, перед крыльцом. Руде Хунд с удовлетворением оглядел их. Решительные лица, крепкие спины, походные мешки за плечами — монахи были готовы идти, куда он поведет. Поодаль кучковались те, кто не смог или не захотел отправиться в поход. Тоже правильно — кто-то должен содержать монастырь в порядке.

Брат Руде отлично усвоил краткий стиль, принятый среди пустоверов, и был близок к тому, чтобы довести его до совершенства. Десяток священных формул, остальное неважно.

— Именем Бога Нет! — рявкнул он и получил в ответ торопливое эхо:

— Бога нет! Бога нет…

Прищурившись, настоятель обвел взглядом остающихся.

— Свято место пусто, — предупредил он.

— Воистину так! — закивали монахи.

— Проследите, чтоб так и было! — распорядился Хунд и двинулся прочь со двора.

Пустоверы выстроились в колонну и бодро зашагали за ним. Брат Наарен притерся к правому локтю Хунда, подстроил свой шаг к длинным шагам настоятеля и молча засеменил рядом.

Выйдя из ворот монастыря, остановились. Темная небесная синь теряла ночную густоту. Над восточным горизонтом в краску словно капнули воды. Светало на глазах. Левее будущего восхода черным монолитом проступил Золотой остров.

— Что там за туча у них? — вслух удивился брат Наарен. — Вроде за Шапку зацепилась.

Руде Хунд и сам заметил неладное. Контур острова еще вчера выглядел иначе. Островерхую гору словно закутали в косматый платок. В туче посверкивали молнии. Но если это и была гроза, то очень странная. В воздухе ощущался неприятный резкий запах.

— Доберемся — увидим, — пожал плечами Хунд. — Опять же, с рассветом виднее станет.

Монахи спустились на берег моря — туда, где совсем недавно выбирались на сушу по скользким камням покойный маг-еретик, капитан северного корабля и его ошалевшие матросы. А затем, надо полагать, капитан с матросами тем же путем вернулись на ялики и к себе на корабль. Пока монахи решали вопросы веры в поединках, северяне подняли паруса и ушли. Руде Хунд не мог винить капитана, но если бы тот остался, сейчас пустоверам было бы проще.

Рассвело. Из-за горизонта показалась оранжевая горбушка солнца.

— Братия, — негромко сказал Хунд.

Монахи, по-человечески глазевшие на непонятную тучу над Золотым островом, обернулись к нему.

— Мы должны выйти в мир, братия, — продолжал брат Руде. — За пределы Охранного кольца. Нам нужен корабль, ибо по морю путь неблизкий. Но брат Фубо увел свое судно. Может это нам помешать?

— Нет! — убежденно откликнулись монахи.

— Истинно так!

Настоятель воздел руки к небу. На среднем пальце правой руки блеснул синий камень, оправленный в темный металл. Опасный огонек загорелся в светлых глазах северянина.

— Крепка наша вера в Бога Нет, — угрожающе сказал он. — Нет нам преград. Ничто нас не остановит. За мной, братия!

Босой Руде Хунд шагнул на обросший водорослями валун, с него перескочил на другой, с того — на третий. Дальше выступающих над водой камней не было. Маг-пустовер, не замедляя движения, ступил на воду. Он поставил сначала одну босую ногу на поверхность воды, приноровился, перенес на нее вес тела и сделал шаг другой ногой. И спокойно зашагал вперед, не глядя, следуют ли за ним другие.

Идти по морю было неудобно. Вода как будто стала вязкой и плотной, наподобие круто заваренного крахмала, но не сделалась твердой. Она пружинила и колыхалась под ногами, нужно было шагать осторожно и ставить ступню плоско. Но главное — Руде Хунд шел.

Брат Наарен бестрепетно шагнул вслед за настоятелем. За ним на воду ступали все следующие монахи. Кто-то закрывал глаза, кто-то крутил из пальцев знак смиренного ничтожества, кто-то шептал «Свято место пусто» и «Верую в Бога Нет». Ни один пустовер не остался на берегу.

Неровная вереница людей потянулась за вожаком. Утреннее море было спокойным. На штилевой глади оставались вмятины следов, как на влажном песке, но быстро разглаживались.

Руде Хунд недовольно обернулся.

— Быстрее! — потребовал он. — До Золотого недалеко, но если мешкать, до вечера не дойдем. С нами Бог Нет!

— Воистину Нет! — благоговейно откликнулись пустоверы.

* * *

Вершину Шапки скрыла плотная бурая туча пепла. Ее раз за разом полосовали молнии. Вулкан глухо урчал. Почва дрожала. Временами раздавались взрывы, и выплюнутые горой обломки базальта падали на склоны. Тропинки превратились в оползни; сдвинулись и заскользили валуны, отлежавшие бока за долгие сотни лет. Все живое в ужасе бежало прочь — куропатки, суслики, змеи, ящерицы, пауки и многоножки бросили обжитые места и удирали куда подальше.

Зеленая ящерка, пережидая камнепад, нашла пристанище под большим камнем, который опирался на другие и нависал козырьком. Черные бисеринки глаз с любопытством уставились на лежащее в укрытии существо. Этот живой, единственный из всех, не спешил покинуть опасную гору. С ним определенно что-то было неладно.

Оползень прогрохотал мимо. Ящерица скользнула по руке непонятного живого и исчезла. Он остался на месте.

Когда Бенга заклинал отсрочку превращения, он надеялся выиграть время и к моменту линьки быть уже по ту сторону Охранного кольца, далеко от Золотого острова. Бегство от смертоносного выдоха вулкана отняло у змеемага все силы. Он так и не пришел в себя после падения. Заклятие исчерпалось, и отложенный процесс линьки начался. Тело Бенги стало меняться неудержимо, быстро и жестоко.

Череда внутренних толчков сотрясла мага, словно подражание зловещим судорогам горы. Вулкан исторгал столб пепла. Бенга лишь слабо кашлял. У него не было сил стонать. Кожа мага вспухла, как дрожжевое тесто, и засохла чешуйчатой серой коркой. Черты лица стали неразличимы, очертания тела сгладились — человек превратился в уродливую грубую куклу. Под веками, намертво слипшимися со щеками, дико вращались белки глаз, хотя снаружи этого нельзя было увидеть.

Воспаленный мозг бредил. Бенга переживал кошмар. С чудовищной скоростью перед ним прокручивались события, картинки и звуки, набившиеся в память за века его жизни. Его били, унижали, убивали, любили. Он убивал, побеждал, проигрывал, горел нетерпением и томился местью. Люди, давно умершие и забытые, вновь оскорбляли его, или пытались подольститься, или жертвовали собой ради него. Мелькнули тени погибших сегодня ночью мальчишек, бледные в сравнении с призраками трехсотлетней давности.

И надо всем царила Она. Императрица Юга. Древняя великая сука. Прекрасная, мудрая и безжалостная дрянь.

«Что сделаешь ты со мной, когда я постарею?» — небрежно спросил Бенга, трогая подушечкой пальца сосок ее левой груди.

Сосок напрягся. Императрица насмешливо глянула на юного мага. Ее смуглая кожа была безупречной, черные кудри пышными, губы золотыми. За прикосновение к ее щеке или мочке уха не жаль было отдать жизнь, а она дарила магу все тело целиком. И даже, кажется, какую-то часть души. Хотя кто может сказать наверняка?

«Ты либо вернешь себе молодость, либо умрешь», — засмеялась она.

Он слишком давно не вспоминал этот разговор.

Превращение плавило его кости и растворяло ткани, чтобы отлить тело в новую форму. Даже в забытьи Бенга чувствовал боль каждой частицей себя и корчился от муки. Боль жизни, страх смерти — ничто для познавшего ужас линьки.

Зачем он стал змеемагом?

Память знала ответ.

* * *

Непривычно красное солнце поднялось в зенит, и идти по воде стало жарко. Монахи устали. Первое время они глазели по сторонам, радуясь новизне. Их изумлял вид морской воды под ногами и увлекала картина зловещей тучи, нависшей над Золотым островом. Затем зрелища приелись. Пустоверы упрямо шли вперед, но вокруг не смотрели и думали только об отдыхе.

На полпути между Монастырским и Золотым они попали в полосу легкого волнения и некоторое время спотыкались об мелкие волны. Хвала Богу Нет, рябь вскоре закончилась. Море было стеклянно-безмятежным. Оно совершенно равнодушно отнеслось к тому, что люди, вопреки обыкновению, не плывут и не тонут, а шагают по его поверхности. Рыбы и прочие обитатели толщи соленых вод и подавно не интересовались тем, что происходит наверху. Их мир ограничивала пленка воды на границе с воздухом. Лишь один подводный житель заметил продвижение отряда монахов, и то не сразу.

Морской змей дремал на глубине, по привычке обвившись вокруг основания острова. Он был недоволен. В предыдущее его пробуждение жизнь казалась веселее. Наверное, близится старость, меланхолично думал змей, возраст которого измерялся эпохами. Впрочем, мысли его не облекались в слова, это были скорее смутные состояния ума. Древнее чудовище тосковало по чему-то, чего более не испытывало. В своей дреме змей почуял странные возмущения магического поля наверху, лишь когда пустоверы почти дошли до Золотого острова.

Чудище пробудилось. Разверзлась в зевке пасть, способная сглотнуть китенка. Холодно замерцали глаза. Вода словно вскипела, когда морской змей одним скользящим движением развернул кольца и устремился вверх.

Руде Хунд шел быстро, задавая темп отряду. Его мысли далеко обогнали тело. В воображении он уже добрался до гавани, пугнул глупца-капитана, взошел на корабль и, скрестив руки на груди, взирал на бурлящие струи Пути праведников прямо по курсу. По его воле «Гордость Севера», в трюме которой Хунда привезли на архипелаг закованным в цепи, направлялась… он пока не решил куда. Главное — прочь отсюда! Мощь пустоверия братьев и его собственные магические силы требуют выхода в большой мир.

В мечтах северянин как-то упустил, что архипелаг заперт, пока действует магия. Вернее, он толком и не знал этих подробностей. За последние дни на него и так обрушилось слишком много сведений и перемен. И ни сам скороспелый настоятель, ни прочие пустоверы понятия не имели, что ключевой артефакт красуется на пальце Руде Хунда.

Из грез его вытряхнули грубо и действенно. Вода перед монахами забурлила, и в фонтане брызг над ними вознеслась громадная змеиная голова на длинной шее. Несколько пустоверов завопили от неожиданности и ужаса. Тотчас вода под их босыми ступнями потеряла упругость холодца, стала обычной жидкостью. Двое монахов провалились в море — один сразу пошел ко дну, второй барахтался. Во всем отряде, может, пара человек умели плавать, но не эти. Чудовище разинуло пасть, обнажив частокол зубов, похожих на кривые сабли.

Хунд за доли мгновения оценил обстановку. Столь огромная тварь явно имела магическую природу. А значит…

— Не верю! — возгласил брат Руде и простер к зубастому ужасу руку со сложенными в знак ничтожества пальцами. — Силой Бога Нет — изыди! Прочь! Тебя здесь нет!

Позади него нестройно завопили разные отрицания монахи. Настоятель шагнул вперед.

— Не верю! Нет! Не верю! — повторял он.

Голоса пустоверов слились в слаженный хор.

Кто-то один хлюпал, вытаскивая ногу из воды и с трудом утверждаясь на поверхности, но большинство и думать забыло о том, что именно у них под ногами. Привычка к совместным отрицаниям взяла верх.

— Нет! Не верю! Нет! — скандировали монахи.

Морской змей не понял, что произошло. Вот только что перед ним была желанная добыча, которую можно напугать и сожрать, насладившись сполна и ее страхом, и плотью. В следующий миг в него ударил незримый мощный луч. Змею показалось, что он теряет зрение, слух и прочие чувства. На самом деле он потерял разум. Неверие людей лишило его магической подпитки, а без магии он был растением. Плюхнулась в воду враз одеревеневшая башка. Разошлись круговые волны, и на поверхности стало тихо. Тяжелые плети огромной лианы медленно погружались все глубже и глубже.

Стычка древнего чудовища с монахами заняла меньше минуты — жаба не успела бы зевнуть.

Руде Хунд обернулся, требовательно оглядел отряд.

— Один брат утоп, — доложил Наарен.

— Свято место пусто, — обронил настоятель.

Истово согласившись, пустоверы продолжили путь.

Встреча с морским чудовищем отклонила монахов от намеченного пути. Первоначально Руде Хунд собирался обогнуть Золотой остров и войти в гавань Трех ветров. Но посмотрев на уставших братьев, настоятель переменил планы. От места нападения змея пустоверы двинулись к берегу кратчайшим путем.

Отряд растянулся цепочкой, самые выдохшиеся плелись позади. Однако никто не жаловался, никто больше не проваливался в воду и не пытался тонуть. Вслед за Хундом монахи гуськом втянулись в горловину маленькой бухточки, по-хозяйски перегороженной ржавой цепью, от которой вниз уходила металлическая сеть. Пустоверы один за другим перешагнули цепь. Ясное дело, никто не рассчитывал, что в бухту кто-то придет пешим ходом. А плывущему на лодке пришлось бы искать ключ от замка, навешенного на подъемный механизм цепи.

В бухточке на мелководье дремали ездовые тюлени. На пирсе сохла кверху килем лодка, вытащенная для починки. Руде Хунд громко хмыкнул при виде лодки и тюляк. Это были те самые морские собаки, которые увезли их с Бенгой с Тюремного острова. Сколько дней прошло? Четыре? А кажется — целая жизнь. Интересно, где сейчас старик южанин, побратим поневоле? Хунд подумал, что он не прочь встретиться с Бенгой в своем новом качестве. Так просто… поговорить. Однако специально разыскивать старого змея он не станет.

Не сбавляя шага, настоятель вышел на берег и зашагал вверх по тропинке. Теплая пыль приятно грела босые ноги. Тюляки проводили явившихся с моря людей сонными взглядами. Вчера утром папаша Зайн, который уже вернулся из королевского дворца и еще не успел нечаянно оказаться там снова, полностью потеряв в нынешней круговерти представление о мере вещей, отсыпал им тройную пайку селедки. Объевшиеся собаки до сих пор были нелюбопытными, зато счастливыми.

Подъем был крутым и долгим. Темная туча, нависшая над островом, все увеличивалась. Временами ветер доносил неприятный запах, и все время драло в горле и хотелось кашлять. Выбравшись наконец на ровное место, Руде Хунд почувствовал себя уставшим. Он обвел взглядом свой притихший отряд и решил, что монахам нужно отдохнуть, перекусить и промочить глотки. Съестные припасы у них были с собой в заплечных мешках. Вопрос с выпивкой тоже решился на удивление просто. Тропинка, превратившись сперва в немощеную улочку, а затем в мощеную, вывела их на маленькую площадь, где, опершись спиной о винную бочку, сидел трактирный подавала. На монахов он отреагировал примерно так же, как тюляки в бухточке, и примерно по той же причине — парень был со вчера пьян, счастлив и нелюбопытен.

— По приказу короля, — расплылся он в глупой улыбке, — наливаю всем.

— Наливай, — согласился Хунд, осторожно принюхиваясь.

Вино было не самым лучшим, но, безусловно, не отравленным.

Полчаса отдыха оживили отряд. Брат Наарен бдил, не позволяя монахам выпить больше, чем надо. Руде Хунд хотел расспросить местных о новостях, но оказалось, что достаточно лишь не мешать им рассказывать. Около винной бочки собралось избранное общество пьяниц и сплетников, и очень скоро голова у северянина распухла от невероятных баек.

Он узнал, что добрый король собрался жениться и на радостях выставил всем вина, благослови его Небо. И все радовались, только коварные маги, обернувшись грудастыми бабами с лошадиными головами и змеиными хвостами вместо ног, пролезли в королевскую спальню и испортили перстень, пока король в зверином обличье развлекался со своей невестой. Негодяев застукали, и король гнался за ними на драконе, но упал в море, откуда его вынес на себе огромный змей и выплюнул на берег, но не рассчитал и доплюнул аж до верхушки горы, отчего на Короне обломались зубья и проснулся вулкан. Дымит, зараза, что забившийся дымоход! А уж как в горле от этого дыма першит, просто невозможно, вот и приходится беспрерывно глотку вином полоскать.

Обалдевший Хунд хлебнул кислятины из кружки, помотал головой и продолжал слушать. Он узнал также, что южный и северный ветры, которые обычно шуточно борются на празднике смены сезонов, в этот раз подрались всерьез, а потом гоняли по всей гавани большой корабль северян, так что он развалился. Капитан учинил скандал, и ветры сделали ему новый корабль, точно как был, но капитан не унимался, и королевский почтальон посадил его в дворцовую тюрьму. Еще по всему острову валялись спящие девки, но каждый, кто их пытался поцеловать, превращался в жабу, поэтому девок снесли в сарай. А жабы теперь таятся за углами и норовят напрыгнуть на прохожих, чтобы свое проклятие другим отдать и обратно в людей превратиться. Поэтому лучше по улицам не разгуливать, а сидеть себе тихонечко рядом с бочкой и…

Руде Хунд пустил мимо ушей цветистые россказни и выловил интересующий его факт: капитана «Гордости Севера» надо искать во дворце. Простая магическая проверка подтвердила, что внизу, в гавани, брата Фубо нет. Королевский дворец в магическом поле выглядел огромным вихрем, нечего было и пытаться различить подробности. Оставалось довериться сплетням. Руде Хунд скомандовал подъем, и посвежевшие монахи резво двинулись вверх по улице. Улица выводила из верхнего Бедельти на дорогу, идущую к королевскому дворцу. Отсюда зданий не было видно, зато слишком хорошо была видна разбухшая бурая туча, поглотившая Шапку.

Выпивохи, проводив взглядами отряд, переглянулись.

— Колдуны, — убежденно сказал один.

— Пошли штурмовать дворец, — заключил другой.

— Хорошо, что нас не тронули, — просипел третий. — Смерть, считай, рядом прогулялась, едва нам щелбанов не отвесила… За такое грех не выпить. Наливай, парень!

Глава 12

ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ

Цитадель Тарсингов была самой первой из построек королевского дворца.

Неуклюжая башня с толстыми стенами и окнами-бойницами отличалась от более поздних зданий, как ржаная лепешка от сладких пирожных. У тех, кто ее возводил, свежи были в памяти жестокие войны на континенте, когда жизни людей, бывало, зависели от прочности крепостных стен не меньше, чем от державших оборону магов. Шли века, резиденция королей Трех ветров не подвергалась осаде, но старая башня все так же угрюмо и подозрительно щурилась на мир узкими окошками. Она не верила, что настали спокойные времена, и ждала своего часа.

Короли не забывали ее подновлять из уважения к памяти основателя династии, Эмиена Тарсинга Первого, сына Бруада. Последний раз цитадель ремонтировали, когда Орвель был ребенком. Разумеется, он любил лазить в башню и представлять себе войну, осаду и прочие события, которые в том возрасте казались ему интересными.

Угроза, исходящая от вулкана, изменила отношение к незваным гостям из Бедельти. Король распорядился разместить их в цитадели. Когда башню открыли, чтобы впустить туда постояльцев, Орвель дор Тарсинг ощутил странную щекотку в душе. Как будто это что-то значило — то, что он самолично провернул огромный ключ в старинном замке. Как будто это предвещало новые неожиданности… словно мало всего уже случилось за последние несколько дней! Он не был здесь много лет. У Орвеля даже мелькнула мысль обойти все помещения башни и обновить свои впечатления о ней. Но времени на бесцельные прогулки у него не было.

Оно было у других.

Странная пара шушукалась перед запертой дверью, ведущей в подземелье башни. Они вели себя в точности как двое мальчишек, тайком от взрослых пробравшихся в запретное место. Один из них и впрямь был мальчишкой лет десяти. Но вот его собеседник выглядел вдвое старше. Вид у парня был самый унылый. Он горбился, кутался в старую ливрейную куртку и поминутно подтягивал сползающие штаны, которые до него носил низкорослый толстяк. Прямо над его головой парил светящийся шарик.

— Ну ты и влип! — восхитился Мабен.

— Ага, — тоскливо согласился Нисси.

Маб шепнул словечко и сунул приятелю в руку обрывок бечевы.

— Подвяжись, — велел он. — И не переживай ты так! Быть взрослым — не самая плохая вещь. Я бы сразу на континент уехал, будь я взрослым!

— На континенте мне смерть, — тускло напомнил Нисси. — Да я и здесь через пару дней умру…

Мабен топнул ногой.

— Мы, может, все тут завтра умрем! — рассердился он. — Что ты заладил? Я тебя не узнаю прямо! Ну хочешь, так ложись и помирай себе. А я хочу попасть в подземелье.

— Зачем?

Веревочка в руке Нисси зашевелилась и стала удлиняться. Парень со вздохом подпоясался и наконец выпрямился во весь рост. Теперь Мабен едва доставал ему до подмышки.

— Ты что, совсем того? — Мабен возмущенно постучал себя по лбу. — Это же древняя башня! Ты представляешь, какие интересные вещи мы можем найти? Ниши с прикованными скелетами, драгоценности, артефакты…

— Скелеты?

Нисси поежился.

— Что-то я никуда не хочу лезть, — признался он. — Сил нет совсем. Я бы лучше поспал. Да и есть хочется.

Маб заглянул приятелю в лицо.

— Это проклятие из тебя силы тянет, — сочувственно сказал он. — Ну, что поделать. Попробую в одиночку. Не могу упустить такой случай, понимаешь?

Нисси кивнул и вдруг ухмыльнулся, на миг став похожим на прежнего себя.

— Ты же не вор, — сказал он снисходительно. — Ты, конечно, маг, но без меня не справишься. Ладно, я тебе помогу. По рукам!

Мабен чуть замялся, прежде чем положить свою руку на ладонь Нисси с треугольником рыбьей чешуи.

* * *

— Скажите королю, что я не могу покинуть оранжерею, — буркнул главный королевский почтальон. — Не то весь этот ботанический бред, который он развел, вырвется на волю! Эх, выжечь бы здесь все разом, да жалко. Надо разбираться. Хм… В общем, передайте, что сейчас мое место здесь.

Изжелта-бледный Эссель вымученно кивнул:

— Я понимаю вас, сударь. Но там, наверху, творится нечто неописуемое. Его величество ждал до последнего, прежде чем призвать вас.

Йемителми выпустил из рук замысловато закрученный корень душеня. Корень отполз в сторонку и стал закапываться в землю.

— Вы его сильно напугали, — уважительно сказал королевский секретарь. — Я читал в специальных трактатах, что это возможно, но впервые сам вижу перепуганный душень.

— Да, — Йемителми рассеянно потер бровь. — Надеюсь, он расскажет всем прочим растениям и это их приструнит хоть немного. Ладно, пойдемте.

Король дор Тарсинг ждал почтальона на крыше башни. Орвель и его невеста с тревогой смотрели вверх — на бурую клубящуюся тучу, надежно скрывшую вершину Шапки. Мужская рубашка Трины была перепачкана жирным серым вулканическим пеплом, а слипшаяся шерсть короля напоминала щетку трубочиста. Головы они обмотали платками, чтобы дышать через ткань. В воздухе висела густая пыль, из-за которой полдень казался сумерками. Солнце напоминало кровоподтек.

Главный почтальон произнес несколько слов, и воздух вокруг них очистился. Король быстро обернулся к нему, сдергивая шарф:

— Йем! Вы сможете накрыть куполом весь дворцовый парк?

Южанин помедлил, соображая, и покачал головой:

— Вряд ли. Мне одному это не по силам.

Дор Тарсинг нахмурился. В зверином обличье хмурый король выглядел устрашающе. Трина положила руку ему на запястье.

— Я уже дважды отводила тучу в сторону, но я не могу оборачиваться ветром надолго, — огорченно сказала она. — Братья обнаружат меня, и в другой раз я от них не сбегу.

— А сами-то они где? — брякнул Йемителми и, спохватившись, отвесил покаянный поклон: — Простите, сударыня. Я понимаю, что у стихий свои правила. Ветер не обязан помогать людям. То есть, еще раз простите, я имел в виду…

— Хватит, — перебил его король. — Вы, верно, надышались пыльцы болтушника?

— Точно! — сплюнул маг, что-то быстро прошептал и легонько хлопнул себя по губам.

Трина засмеялась, но тотчас посерьезнела:

— Смотрите, снова!

Туча на вершине горы озарилась изнутри багровой вспышкой. Глухой рокот наполнил воздух. Тяжелые, плотные клубы пепла потекли вниз по склону. В них не было ничего от эфемерности пара, тумана, облаков. Бурая туча состояла из мельчайших частиц камня.

— Там страшно раскаленный воздух, — сказала Трина. — Туча несет смерть всему живому. Ее нельзя допускать сюда или на Бедельти.

Йемителми выругался вполголоса и обновил заклятие. Вокруг них воздух оставался чистым.

— Что там Ун Бхе и дор Зеельмайн? — отрывисто спросил король. — Вы можете призвать их на помощь?

— Боюсь, что нет, — сокрушенно сказал почтальон. — Я уже звал Ун Бхе. Он сильно занят. Появится сразу, как только сможет, и торопить его бессмысленно.

Каменное облако приближалось, как во сне. Казалось, треск и грохот не имеют к нему отношения.

— Мне пора! — Трина шагнула к парапету.

Орвель невольно потянулся удержать ее, но оборвал свое движение.

— Возвращайся поскорей, любовь моя, — мягко сказал он.

Девушка улыбнулась и растаяла. Порыв ветра взметнул пыль на площадке.

— Раз мы не можем защитить дворец и парк, пусть все переберутся в цитадель, — распорядился король. — Эссель, сколько места заняли наши гости?

— Два нижних этажа, ваше величество, — поклонился секретарь, а в сторону пробурчал: — Гости! Лучше сказать, бездельники, которые вытоптали и загадили парк!

Король Тарсинг засмеялся, щеря желтые клыки.

— Что поделаешь, Эссель, они невоспитанные глупые люди, но это не причина, чтобы отказывать им в защите. Они и так напуганы. Вдобавок среди них есть женщины и даже дети.

— Пожалуй, я пойду и поговорю с ними, — задумчиво произнес южанин. — Быть может, кроме женщин, детей и глупцов, там найдется несколько магов. Сейчас всякая помощь будет полезной. Вдруг все-таки удастся накрыть куполом парк!

— Займитесь, — кивнул король.

Йемителми вскинул на Орвеля глаза, заслышав новые нотки в его голосе. Если вчера дор Тарсинг отметил перемену, произошедшую с главным королевским почтальоном, то сегодня почтальон увидел, как изменился его король. Они не виделись полсуток, и за это время мелкие перемены сложились в иное целое. Тень нерешительности, всегда незримо сопутствовавшая Орвелю даже в зверином облике, исчезла. Нынешний монарх Трех ветров внушал почтение и трепет.

— Да, ваше величество, — поклонился Йемителми.

* * *

Во дворце пропустили миг, когда исчезло солнце. Только что темно-красный диск еще мелькал сквозь пыльные вихри, и вот его не стало. Небо сплошь застлала черная пелена. Сгустились неурочные сумерки. Похоже бывает, когда надвигаются грозовые свинцовые тучи и солнечный свет просачивается откуда-то сбоку, снизу, представляя знакомый пейзаж в искаженном облике. Но сейчас было хуже. Тяжелая каменная туча придавила королевский дворец будто периной, легла на горло и грудь, и словно кто-то некстати заботливый еще и подоткнул покрывало с боков — сомкнулись просветы на горизонте.

Все замерло. Удушливый, жаркий воздух приходилось глотать насильно. Плыли мысли. В висках пульсировало сердце, считая нестерпимо длинные минуты.

Йемителми обвел взглядом своих помощников. Магов на верхней площадке цитадели собралось не так мало, человек пятнадцать, — другое дело, что настоящих, сильных было всего двое. Он сам и еще один. Мальчишка.

Королевский почтальон старательно вдохнул и выдохнул. Не помогло. Давление вулканического пепла на купол, который они держали, Йемителми ощущал на себе — как будто великан сжимал ему грудную клетку. Но ничего. К этому можно приноровиться. Вопрос в том, что же дальше…

— Сударь?

Мальчишка тянул его за рукав, пытаясь привлечь внимание. Южанин посмотрел на него внимательнее. Пока строили купол, было недосуг разглядывать помощников. Мелкие черты лица, остренький нос, чересчур серьезный взгляд. Смуглый, но светловолосый — смешанная порода, островитянин. Где же он видел пацана не так давно? Почтальон пролистал память до зацепки. Вот оно — разговор с Триной. Он упрекнул девушку в том, что она напрасно ободряет мальчишку. Но невеста короля заупрямилась, что из него получится маг. А потом она и самому Йемителми пообещала, что силы к нему вернутся… Нет. Она ничего не обещала, просто указала на такую возможность. Но ведь ее слова в отношении Йеми сбылись!

— Как тебя зовут? — прищурился почтальон.

— Мабен, сударь.

Мальчишка выговаривал согласные мягко, как принято на архипелаге, и слегка картавил. Сколько ему лет — десять? Вряд ли больше. Десять лет — это лишь сорок суток магии за всю его жизнь… Рыба без воды, птица без неба, маг без магии. А ведь нынешний всеобщий кошмар — для него счастье, подумал Йемителми. В мысли пряталась горечь.

— Можете нагрузить меня сильнее, сударь, — серьезно сказал Мабен. — Проверьте, я выдержу.

— Хорошо, — кивнул южанин без улыбки. — Я буду иметь в виду, если понадобится.

— Спасибо… — Мабен помедлил. — Спасибо, мастер.

Королевский почтальон вздрогнул. Он хотел поправить мальчишку — сказать, что так обращаются не просто к старшему магу, но ученик к учителю. Маб смотрел на Йемителми испуганно и нахально. Он знал.

Южанин усмехнулся:

— После поговорим.

Каменная лапа на груди слегка разжалась. И почему-то, Йемителми не сумел бы ответить — почему, ему вдруг померещилось, что рядом мелькнуло белое платье Трины и легкий ветерок коснулся его жестких волос. Странно. Ведь он точно знал, что она не здесь.

Трина дралась с восточным ветром в небе над верхним Бедельти.

Восточный был неразумен, но силен и зол. Сегодня уже дважды Трина побеждала его в схватке. Он не хотел уступить снова.

Темно-серый столб пепла над вулканом поднимался бы вертикально, если бы не восточный ветер, который кренил его набок, в сторону королевского дворца, плато и Бедельти. Над дворцом маги держали купол, плато обезлюдело, и лишь городок на склонах Золотого острова подвергался опасности. Волна раскаленного воздуха могла опалить все живое, а горячий пепел лег бы поверх серым саваном. Но Трина не собиралась этого допустить.

Те из жителей Бедельти, кто поднимал голову взглянуть, что делается в небесах, застывали в изумлении. Ни Трина, ни ее противник не рассчитывали на зрителей и, разумеется, не потрудились обрести человекоподобный облик, как делали Харракун и Ноорзвей на празднике. Да восточный бы и не сумел. Но противоборство ветров было зрелищным само по себе, без дополнительных ухищрений. Снизу казалось, что в небе смешиваются и клубятся два потока, две огромных воздушных реки — темно-серая и прозрачная.

Восточный с тупым упрямством дул на запад. Трина попыталась было противостоять ему в лоб, но быстро уступила и теперь налетала с боков, толкала его снизу, дразнила как зверя. Противника мотало из стороны в сторону, он терял силы и наконец сдался. Под нажимом Трины ветер превратился в юго-восточный. Длинный язык пепла, тянувшийся от Шапки в сторону Бедельти, отклонился к северу. Городок остался нетронутым.

Обессиленный ветер стих. Пепел жирным снегом засыпал плато.

Ускользая обратно во дворец, пока ее не успели заметить братья, Трина увидела цепочку людей, упрямо торящих путь по серой целине.

* * *

Когда налетела туча, Руде Хунд распорядился завязать платками носы и рты. Порывы ветра оказались раскаленными, как из печи. Маг-настоятель успел накрыть отряд заклятиями, но его сил едва хватило. И теперь он ругал себя, что не настроил братьев заранее. Пустоверы сумели бы отразить жар — переход по воде укрепил их праведное неверие, они были готовы отрицать что угодно. Но Хунд не предвидел угрозу, а теперь ему придется некоторое время ждать, пока вернутся магические силы. Что ж, надо совершенствоваться в управлении монахами. Воистину так и да будет так!

Когда ветер улегся, оказалось, что снимать платки нельзя. Каждый шаг поднимал в воздух хлопья пепла. Невозможно было дышать. Монахи покрылись серым налетом с ног до головы. Казалось, все они в одночасье поседели. Попытки отрицать грязь ни к чему не привели — она не угрожала их жизни.

Путь ко дворцу лежал через засыпанное пеплом плато. Солнце сквозь дымку печально взирало на оскверненный пейзаж. Впереди высился вулкан. Столб пепла над ним выглядел угрожающе. В свинцовой туче изредка просверкивали молнии. Глубоко в утробе горы раздавалось урчание, и муторная дрожь расходилась по всему острову.

Разумеется, пустоверы устали. Жарко было, как на сковородке. Слезились глаза, першило в горле, несмотря на повязки. Потный и грязный Руде Хунд обнаружил, что по мере приближения к цели он становится все злее. Весь поход к королевскому дворцу оказался ошибкой, но он не желал этого признавать. Лучше б они спустились из городишки в гавань и вышли в море на судне без капитана. Уж как-нибудь справились бы. Но Хунду хотелось взять за шиворот именно брата Фубо, самодовольного северянина, и заставить его слушаться приказаний — так что ведомые им монахи полезли вверх.

Теперь Хунду хотелось взять за шиворот короля.

В самом деле, кто виноват в том, что они бредут по колено в сером пепле, когда могли бы плыть на «Гордости Севера» и дышать свежим ветром? Конечно, король! Более длинные логические цепочки Хунд предпочитал не разматывать. Но настоятель пустоверов — не мелкая сошка, и ему незачем связываться с королем Трех ветров, если тот не подаст повода. Монахи заберут брата Фубо и отправятся восвояси.

Выдыхая сквозь стиснутые зубы, Руде Хунд мечтал, чтобы повод нашелся.

Труднее всего дались последние шаги. Завидев впереди ворота королевского дворца, пустоверы невольно прибавили ход. Группа перемазанных грязью людей перед высокой каменной оградой смотрелась жалко. Настоятель бросил хмурый взгляд на Наарена, и монах понятливо выдвинулся вперед. Он попробовал толкнуть ворота, затем потянуть на себя. Вход был заперт. Гостей не ждали. Наарен громко заколотил по доскам кулаками, выждал минуту и повторил. Никто не спешил их впускать. Хунд сдернул с лица платок и с отвращением бросил на землю.

— Та-ак, — процедил он. — Посторонитесь-ка, братия.

Он сказал только одно веское слово. И выбросил вперед кулак, словно хотел своротить челюсть невидимому противнику. Ворота жалобно затрещали и рухнули. Монахи забубнили, восхваляя несравненное ничтожество своего предводителя.

Руде Хунд первым вошел внутрь. Удивительно, но засыпавший плато пепел не попал в королевский парк. Зеленели истоптанные, но живые газоны. Красовались подстриженные в виде шаров и цилиндров деревья.

Настоятель закрыл глаза и принюхался. Магия была разлита в воздухе, как керосин, — имеющий обоняние не мог не учуять, где горит.

— Туда! — махнул рукой он.

* * *

Когда последнего из беглых заключенных вернули в наручники и водворили в камеру, несколько мгновений все молчали. Двое суток на голову одна за другой валились неприятности и беды, не давая опомниться. Трудно было поверить, что настала долгожданная передышка. Неизвестно, надолго ли — но прямо сейчас тюрьме не угрожали ни василиски снаружи, ни заключенные изнутри.

Великолепный Мбо обвел взглядом кучку надзирателей, мазнул глазами по опостылевшим стенам тюремного коридора и остановился на сударе начальнике тюрьмы.

— Прощай, Кари, — сказал он. — Нас заждались на Золотом.

Хедвига дор Зеельмайн сухо кивнула, подтверждая его слова.

Никто из присутствующих не забывал, что двое магов прокляты. Пока еще не обнаружилось, в чем именно состоит проклятие, но вокруг них ощущалось подспудное напряжение. Надзиратели не хотели оказаться поблизости, когда что-то случится с Ун Бхе и дор Зеельмайн. Очень хорошо, что они убираются с Тюремного острова. Скорее бы.

Кааренбейм тоже был рад отделаться от спасителей, особенно от Ун Бхе. Он понимал, конечно, что снова могут возникнуть проблемы, с которыми им не справиться без помощи сильных магов. Но прямо сейчас ему казалось, что нет ничего хуже присутствия этих двоих. Пусть проваливают, а там видно будет.

Начальник тюрьмы выпустил на лицо служебную улыбку, как пса на поводке.

— Примите благодарность… — начал было он, но южанин перебил его:

— Нет.

Кааренбейм опешил настолько, что у него вырвалось растерянное:

— Что?

— Нет, то есть не примем, — отрезал Мбо.

— Но почему? — вякнул начальник тюрьмы.

Тут он очнулся и понял, что его подчиненные уже слышали лишнее, а могут услышать и еще что-нибудь. Поэтому он быстро сказал:

— Хорошо, сударь, я понял вас. До свидания. Позвольте мне надеяться…

— Нет, — снова сказал Мбо.

Хедвига вскинула на него изумленные глаза.

— Что «нет»? — не выдержал Кааренбейм.

— Нет, ты меня не понял, — бесстрастно уточнил южанин. — Прощай, и можешь не надеяться. Потому что ты мне неприятен.

— Да что вы такое говорите! — плачущим тоном воскликнул Кааренбейм.

Мбо пожал плечами.

— Правду.

Тюремщики забормотали. Хеди тихо ахнула.

— Проклятие!

— Что? — обернулся к ней Мбо.

У Хедвиги дрожали губы, но голос северянки прозвучал твердо:

— Почему ты говоришь ему правду, Мбо Ун Бхе?

— Потому что я не могу солгать, — ответил южанин.

Внезапное понимание озарило его лицо. Он прислушался к чему-то внутри себя, кивнул, соглашаясь со своими мыслями, и вдруг заорал:

— А ну пошли вон отсюда! Все!

Надзиратели, топоча, кинулись прочь по коридору. У начальника тюрьмы хватило чувства самосохранения бежать первым и не оборачиваться.

— Пусти, мне больно, — тихо сказала Хедвига.

Мбо Ун Бхе непонимающе взглянул на нее, затем понял и разжал пальцы.

— Прости, любовь моя, — шепнул он. — Я не хотел.

— Верю, — грустно усмехнулась северянка. — То есть знаю.

В коридоре было душно. Толстая муха со знанием дела размеренно билась об стекло. Двое людей молчали.

— Вот, значит, какое нам выпало проклятие, — пробормотал наконец Ун Бхе.

— Значит, так, — вздохнула Хедвига.

— Могло быть хуже, — Мбо положил руку ей на плечо, привлек к себе.

— Наверное…

Дор Зеельмайн порывисто обняла его, затем отстранилась.

— Правда, — задумчиво сказала она, — похожа на яд. В малых дозах полезна, в больших — способна убить. Я не знаю, как жить одной только правдой. Не могу представить.

— Наши карьеры закончились, — медленно сказал Мбо. — Дипломат, который не может солгать, это бессмыслица. Нам обоим придется подать в отставку, сударыня военный советник Севера.

— На континентах нам теперь нет места, — продолжила Хеди. — Мы окажемся беззащитны перед любым, кто пожелает задать вопрос. Говорить правду при дворе — смертельно опасно. Можно забиться в глушь, не выезжать из поместья, обвешаться амулетами… и все равно неизбежно придется уйти от дел, потерять власть. Мы лишились не только службы. Гетцельшойзе! Вся наша жизнь рухнула.

— Будь я проклят! — Мбо сжал виски руками.

— Уже, — заметила Хедвига.

— Да.

Южанин вдруг улыбнулся.

— Я люблю тебя, Хеди.

— Я люблю тебя, Мбо, — вздохнула женщина. — Но с нами покончено. Нас больше нет. А я так устала, что даже не могу как следует это почувствовать и огорчиться. Я словно каменная. Как надгробный памятник.

Мужчина снова притянул ее к себе, заставил взглянуть в глаза.

— Мы есть, Хеди, — сказал он. — Мы живы и будем жить. И больше не станем скрывать свою любовь, просто потому, что не сумеем ее скрыть. Раз нам нет места на континентах, мы останемся здесь, на архипелаге.

Ответная улыбка озарила бледное лицо северянки.

— Кто бы мог подумать, — пробормотала она, — что этот приезд на острова станет для нас последним! А знаешь, остаться здесь — не самый плохой выход.

Не размыкая объятий, они шагнули в туманное марево, возникшее посреди коридора, и исчезли. Тихо хихикал в камере подслушавший их разговор безумный арестант.

* * *

Когда все обитатели королевского дворца перебрались в цитадель, чтобы защититься от пагубного дыхания вулкана, Орвель выбрал себе две комнаты на самом верхнем этаже, спальню и кабинет. И спальню для Трины. Собственно, из-за Трины король и забрался как можно выше. Комнаты были непривычно тесными и маленькими, зато толстая скорлупа стен обеспечивала защиту.

На нижних этажах башни кишел стихийный лагерь. Там распоряжался церемониймейстер Томто Бон, крайне недовольный с виду и вполне счастливый внутри. Наконец-то его таланту организатора нашлось где развернуться в полной мере. Звучный голос маленького южанина рождал причудливое эхо в запутанных переходах цитадели.

Трина влетела в кабинет короля, шаловливо сбросила со стола бумаги и, приняв человеческий облик, уселась на освобожденный край стола. Орвель расплылся в клыкастой улыбке и протянул к невесте руки. С Триной он забывал обо всем — и о том, что на нем по-прежнему звериная шкура. Казалось, и девушка не обращает на это внимания. Единственное, что досаждало королю, — невозможность ее поцеловать.

Держась за руки, влюбленные, однако же, заговорили о серьезных и неприятных вещах. Трина рассказывала о поведении вулкана, каким она его успела рассмотреть с высоты.

В дубовую дверь заколотил кулаком Эссель, пытаясь делать это вежливо.

— Ваше величество! Какие-то грязные люди ворвались в парк и идут к башне!

— Грязные люди? — нахмурился король.

— Я видела их, — вспомнила Трина. — Они шли ко дворцу. Человек сорок-пятьдесят. Грязные они от пепла — перемазались по дороге с ног до головы.

— Что им нужно?

Король дор Тарсинг поднялся из-за стола. Выпрямившись во весь рост, он почти доставал здесь до потолков.

— Пока не знаем, ваше величество, — развел руками бледный Эссель. — Сударь королевский почтальон…

Заглушив окончание фразы, за окном раздался взрыв. Орвель смахнул секретаря с дороги и бросился вон из кабинета. Загремели ступени лестницы. Трина ободряюще улыбнулась бедняге Эсселю и выскользнула вслед за королем. После секундного колебания она все-таки обернулась ветерком и оказалась внизу раньше Орвеля.

Йемителми казалось — с тех пор, как он снова стал магом, — время ускорило ход. Ответственность давила на плечи, события валились ему на голову, он не успевал уворачиваться. Умом он понимал, что возвращенные способности здесь ни при чем, жизнь и без них неслась вскачь, а теперь и вовсе закусила удила и рванула бешеным аллюром. Задержаться, задуматься было невозможно.

Когда стало ясно, что защитная стенка и купол над парком выдержали, южанин испытал облегчение, но ненадолго. Туча пепла осела на плато, однако на очереди были другие опасности. Вулкан набирал силу. Его ядовитое дыхание обжигало все вокруг. Верхушка Шапки багрово светилась, по склонам ползла раскаленная лава. Чуть просветлело, и с площадки башни стали видны море, гавань, крыши Бедельти, серпантин ведущей к городку дороги. Странным был контраст между зеленью королевского парка и безжизненной серостью плато.

А это еще что? Главный почтальон нахмурился. Отряд в полсотни человек двигался по засыпанной пеплом дороге ко дворцу.

Йемителми отдал распоряжения помощникам и бросился вниз по лестнице. С запозданием он вспомнил, что мог бы спланировать с верха башни. Пока он пересчитал ногами все ступеньки до первого этажа, мерзавцы выломали ворота в парк. Он словно своими ушами слышал хруст дубовых балок. Да кто это, будь они семижды прокляты? Горожане? Он чуял, что нет. Но кто же? А вдруг… подмога? Ох, вряд ли. Неоткуда.

Дверь башни, как и положено, была маленькой, проход тесным. Йемителми прихватил с собой троих почтальонов, еще троих оставил на входе. Прежние навыки мага сообщили, что это бессмысленно, однако привычки последних лет пока еще брали верх.

Он оказался нос к носу с предводителем отряда. Пришлые были с ног до головы вымазаны пеплом, а лица их выглядели гротескными масками — глаза обведены грязью, лбы перепачканы, губы и подбородки сравнительно чисты. Одного взгляда южанину хватило, чтобы удостовериться — он прежде не видел этих людей. Совершенно непонятно, откуда они взялись на Золотом острове.

— Кто вы такие? — хмуро спросил он. — Зачем вломились на территорию дворца? Вы понимаете, что это преступление?

Предводитель скривился так, словно у него болели зубы.

— Где капитан-северянин? — выплюнул он. — Нам нужен капитан и его мореходная посудина.

Внутри Йемителми разгоралась холодная ярость. От этого южанин стал говорить очень вежливо, и только кончик носа у него побледнел от сдерживаемого гнева.

— Смею предположить, что вы имеете в виду капитана Кранджа и «Гордость Севера», — уточнил он. — Капитан Крандж временно ограничен в передвижениях. Пока король не определит меру его наказания, он не вправе покидать отведенную ему комнату. Я ответил на ваш вопрос, теперь прошу вас ответить на мои. Итак, кто вы?

— Пустоверы, — буркнул главный. — Хочешь знать, зачем мы здесь? Я же сказал, нам нужен брат Фубо. Позови вашего короля, поговорим. Пусть отдаст нам человека.

— Брат Фубо?

Йемителми зацепился мыслью за незнакомое имя, а ум его лихорадочно складывал факты. Пустоверы?.. Это слово ему ничего не говорило. Брат… почему брат? Чей брат? Внезапная догадка озарила его:

— Вы монахи?

— Истинно так, — брезгливо обронил предводитель отряда.

Королевский почтальон кивнул одному из своих людей:

— Сообщи его величеству. Быстро!

Логическая цепочка в его голове продолжала разматываться. Монахи… Монастырский остров! Капитан Крандж… Мертвый маг Столваагьер… Королевский перстень!!!

— А как вы добрались сюда с Монастырского острова без корабля? — по инерции спросил Йемителми, но уже не слушал ответа.

Глаза его впились в кольцо на грязной руке собеседника. Облепленное пеплом до неузнаваемости, оно все же поблескивало синим камнем.

— Пешком по воде пришли, — злорадно ответил монах.

В тот же миг Йемителми вцепился ему в правую руку, вывернул кисть, мазнул по грязи рукавом — и небесный обсидиан королевского перстня засиял чистым великолепием.

— Вор! — завопил королевский почтальон и дернул монаха за палец, пытаясь сорвать перстень. — Отдай сейчас же!

Монах заорал от неожиданности и боли. Перстень заклинило на пальце. Йемителми вцепился в него мертвой хваткой, готовый оторвать у мерзавца палец, но не выпустить артефакт. Противник сквозь зубы прошипел несколько слов, и почтальона словно окатило кипятком. Он вскрикнул. Кожа вскипала волдырями. Магия? Спасибо, что напомнил. Сейчас увидим, кто здесь настоящий маг.

Южанин отступил на шаг, быстро шепнул заклинание, приводя себя в норму. Его враг, яростно сверкая глазами, что-то сказал своему распухающему вывихнутому пальцу. Прочие монахи на удивление мирно отодвинулись в сторонку, растянулись полукольцом. Ждут зрелища?

За считаные мгновения Йемителми изготовился к бою. Он успел еще подумать, что монахи пока не проявили себя врагами. И с его губ сорвалось проклятие, назначенное лишь обездвижить противника.

В тот же миг монах швырнул свое заклинание. На полдороге злонамеренные звуки встретились. Прогремел взрыв.

Противников отбросило в стороны. Поднимаясь, южанин выкрикнул заготовленную заранее фразу и с холодной радостью понял, что успевает первым. Липкий туман, безвредный на вид, но вполне действенный по сути, окутал монаха. Почтальон шагнул к противнику, чтобы снять перстень, когда монах упадет без чувств.

— Нет, — спокойно сказал тот.

Туман заклинания окутал его, повисел немного и развеялся.

Йемителми оцепенел. Такого не бывает!

И едва не пропустил огненный вихрь, запущенный в него противником.

В последний миг он отпрыгнул вбок и бросил в монаха проклятием тысячи стрел.

— Нет!

Стрелы осыпались одна за другой, встретив невидимую преграду.

Распахнулась дверь башни. Орвель дор Тарсинг в зверином обличье вынырнул наружу и выпрямился во весь рост.

— Назад! — отчаянно закричал Йемителми.

Монах ощерился. Возможно, он не знал о проклятии короля и решил, что зверь явился на подмогу. А вернее, в горячке боя он и вовсе забыл о короле. Монах быстро шепнул что-то неразборчивое, взмахнул руками. В мгновение ока взметнулась волна изумрудного пламени и устремилась к Орвелю.

Но на полпути ее погасил внезапный порыв ветра — так человек дыханием гасит лучину.

Король сделал рывок вперед, ухватил Йемителми за шиворот и силой втащил в башню. Почтальоны задвинули засовы на двери — и тотчас с той стороны жарко зашипела следующая волна огня, разбиваясь о преграду. Южанин рванулся из лап короля. Он никогда не догадывался, насколько силен Орвель в облике зверя. Король держал мага легко, как щенка.

— У него перстень! — выдохнул Йемителми.

— Очень удачно, — спокойно произнес Орвель. — Теперь осталось лишь забрать его. А зачем эти люди сюда пришли?

Южанин обмяк в хватке монарха.

— За капитаном Кранджем, — пробормотал он.

Он обвел взглядом помещение первого этажа и с ужасом обнаружил, что вокруг собралась целая толпа — горожане, приезжие, люди короля. Горячий ветерок пролетел над их головами, и рядом с королем возникла Трина.

— Они собираются штурмовать цитадель, — сказала она.

— Ваше величество, отпустите меня, пожалуйста, — кротко попросил Йемителми.

Орвель разжал лапы.

* * *

Руде Хунд кипел от злости. Его назвали вором. Его — вором! За трофей, добытый в поединке! Паскудное слово требовало отмщения. Хунду хотелось развалить башню по камешкам и на обломках придушить обидчика — это в самом непритязательном варианте. Но сперва все-таки нужно было извлечь из цитадели брата Фубо… или ну его совсем? Нет, раз уж пришли за ним, уйти теперь без него невместно.

Северянин обошел башню, осмотрел со всех сторон. Брат Наарен молча семенил следом, держась чуть поодаль. Цитадель была сложена грамотно, осаждать ее можно долго и безуспешно, так что выпадало и впрямь — штурмовать. Но как?

Сквозь стены Руде Хунд ходить не умел, в бойницы просачиваться — тоже. Только сейчас он в полной мере осознал, что никакое пустоверие, никакое отрицание и даже отрицание отрицания не могли ему помочь сделаться более могучим магом, чем он был. А он никогда не был особо силен. И уж тем более не занимались магией ради магии его спутники — до последних дней пустоверы практиковали лишь отрицание. Когда монахи противостояли магии совместно, их отрицания складывались, но если нужно было сотворить заклинание, каждый по-прежнему был сам за себя. То есть защита у отряда монахов была практически непробиваемая, а вот нападение — слабенькое.

Впрочем, успех затеи Хунда с пешей прогулкой по морю доказал, что неверие — куда большая сила, чем думали сами пустоверы. Как же это использовать? Представить всем отрядом сообща, что башни не существует? Бессмысленно. Башня — не враг. Что же делать? Вразуми, великое ничто!

Решение было где-то рядом, ускользало, не давалось. Сильно мешало думать близкое присутствие вулкана. Подрагивала земля под ногами, дрожал воздух. Черное облако над верхушкой горы поредело, и стало хорошо видно, как светится красным раскаленная лава. Языки лавы сползали по склону, быстро темнея. Пока что они иссякали еще в верхней трети горы, но мощь извержения усиливалась. Как бы не пришлось лезть на башню, спасаясь от вулкана… О! Вот оно, решение. Штурмовать башню нужно сверху.

Кто-то ее, конечно, охраняет. Но маг — скорее всего, единственный — караулит внизу, и что там может быть за охрана наверху? Не дракон же!

Руде Хунд довольно хмыкнул и жестом подозвал брата Наарена.

* * *

Свернувшись клубочком на площадке башни, Дрейк крепко спал. Кутерьма и крики внизу его не разбудили.

С каждым часом, проведенным в драконьем облике, человеческому сознанию все труднее было всплывать на поверхность. Огромное тело жило без его участия. У него был свой собственный запасной мозг — поближе к хвосту. Задний ум был способен управлять полетом, чувствовать воздух и состояние магического поля. Увы, в нем не было места для отвлеченных понятий. Они не нужны дракону.

Другие драконы на континенте, изначально бывшие людьми, могли бы сказать Дрейку, что он слишком быстро забывает себя. Это случалось со всеми, но процесс занимал месяцы, иногда годы. Несколько дней — слишком короткий срок. Что-то здесь было неладно. Но Дрейк был единственным драконом на островах. Никого ему подобного рядом. Он спал, и его человеческий разум бился в тисках кошмаров, а могучая туша сладко похрапывала.

Зато бодрствовал крошечный мышонок в складке драконьего века. Майзену было страшно. Ему теперь все время было страшно. Если разум Дрейка терялся в просторах драконьего туловища, то человеческая суть Майзена, наоборот, не вмещалась в тельце мышонка. Он тоже терял себя, но иначе — то напрочь утрачивал разум, то вдруг в резкой вспышке обретал его. И трудно сказать, что из этого было хуже.

Хунду не пришлось проверять, сумеют ли монахи прогуляться по воздуху, как прошлись по воде. Все оказалось проще — в королевской оранжерее рос плетунец, а среди пустоверов были знатоки растений, в том числе магических. На континентах за попытки выращивать плетунец лишали имущества и отправляли на каторгу. К моменту появления монахов в парке плетунец выбрался из здания и радостно оплетал все на своем пути, при первой возможности карабкаясь вверх. Братья принесли несколько побегов плетунца к подножию башни. Через полчаса монахи уже лезли наверх по толстым и прочным лианам. Человек двадцать одновременно оказались на площадке башни.

Когда прямо на голову дракону стали спускаться люди, Майзен ничего не понял. Он просто испугался и затрясся всем телом от страха. От щекотки в глазу дракон проснулся и зевнул.

Один монах от неожиданности рухнул со стены наружу. Остальные, во главе с Руде Хундом, дружно возопили: «Нет! Не верю!» У всех была свежа в памяти стычка с морским змеем, которого дружное отрицание отправило на дно одеревеневшей корягой.

Дракон недоуменно моргнул. От вопля у него зазвенело в ушах, и только. Он плохо видел вблизи, и мельтешащие перед носом люди вызвали у него приступ тошноты. Чтобы понять, что вообще происходит, он выпрямил шею и поднял голову. Сознание Дрейка по-прежнему спало, но тело помнило, что с людьми надо обращаться бережно, хотя и не знало почему. Так что дракон совершенно не собирался причинять вред монахам.

Разумеется, Руде Хунд об этом понятия не имел. Холодея от ужаса, он увидел, как страж башни готовится рыгнуть огнем или уронить на людей свою тяжеленную башку, результат будет тот же. Совершенно неясно, почему тварь устойчива к отрицанию, но выяснять причины некогда. Северянин ляпнул первое пришедшее на ум заклинание, и в морду дракону полетел огромный камень.

Валун врезался бестии в глаз — к счастью для мышонка, в левый. Дракон взревел от возмущения. В глубинах туши очнулся человек по имени Дрейк.

— Вниз! — завопил Хунд.

Монахи послушались. Они посыпались вниз по стенам, нещадно ломая побеги плетунца.

Дрейк сделал то, на что было неспособно тело без разума. Он удивился.

«Если это друзья, то почему они так себя ведут? — подумал Дрейк. — А если это враги, то где же друзья?» Нить рассуждений привела к тому, что он не стал преследовать убегающих. Он лишь испустил новый протяжный рев, чтобы нагнать страху на врагов, а друзьям сообщить, что происходит неладное.

На первом этаже башни церемониймейстер Томто Бон сдерживал натиск Тильдинны Брайзен-Фаулен. Силы были откровенно неравными, и все же Томто Бон держался стойко.

— Это невозможно, сударыня! Здесь вы в безопасности, а там — в опасности!

— Я не боюсь! — дерзко сверкнула глазами Тильдинна.

— Зато я за вас боюсь! — парировал маленький южанин.

Церемониймейстер как никогда был похож на взъерошенного пожилого воробья. Нахохлившись, он закрывал своим телом выход из башни. Томто Бон отчаянно желал, чтобы на сцене объявился некто более авторитетный — его величество дор Тарсинг, главный почтальон Йемителми, да хоть кто-нибудь! Южанин исподтишка бросал отчаянные взгляды на лестницу — не явится ли оттуда подмога? Но нет, важные персоны занимались своими срочными делами, оставив его на растерзание.

— Бойтесь себе на здоровье! — фыркнула сударыня Брайзен-Фаулен. — Но я не позволю, чтобы кто-то другой решал за меня, что я могу делать, а чего не могу!

Пока церемониймейстер мучительно решал, что же ответить на выпад молодой особы, Тильдинна привела убийственный аргумент:

— Я — подданная империи Севера! Если эти люди меня тронут, будут иметь дело с имперскими магами. И на вас, сударь, я тоже пожалуюсь! Так что пропустите меня — я желаю выяснить, что им нужно!

Отодвинув в сторону опешившего Томто Бона, Тильдинна положила изящную ручку на огромный засов.

— Сударь Брайзен-Фаулен! — позвала она. — Валь! Открой мне дверь, пожалуйста.

Вальерд безропотно навалился на рычаги, дверь открылась, и в этот момент откуда-то сверху раздался драконий рев.

Не мешкая, Тильдинна выбралась наружу. Вальерд последовал за ней. А за Брайзен-Фауленами, медля и переглядываясь, потянулись прочие приезжие и горожане, томившиеся в цитадели бездельем, тревогой и неизвестностью. Церемониймейстер только жалобно вскрикивал:

— Сударь! Сударыня! Ну куда же вы? Опомнитесь! Что вы делаете?!

Мир, в котором оказалась Тильдинна, был уродлив и угрюм. Небо застилали бурые клочковатые облака, и красное солнце проглядывало в прорехи, как волдырь. Воняло гарью. Над мрачным пейзажем царил вулкан. Верхушка горы багрово светилась и даже на расстоянии дышала жаром. Монахи, суетившиеся вокруг башни, показались женщине родными обитателями этого страшного мира. Они были грязны от пепла, они с воплями валились сверху, падали со стен, размахивали палками и куда-то бежали. Заморгав, Тильдинна вцепилась в первого, кто ей подвернулся:

— Где ваш главный?

Монах вытаращился на нее безумными глазами и махнул куда-то рукой.

Сударыня Брайзен-Фаулен увидела грязного человека, который вел себя спокойнее, чем остальные. Во всяком случае, он стоял неподвижно. Предводитель отряда монахов запрокинул голову, глядя на верхушку башни, и губы его шевелились — он шептал заклинание.

В мгновение ока Тильдинна оказалась рядом с ним. Вальерд отстал, не поспевая за супругой. Прочая публика клубилась на выходе из цитадели.

Руде Хунд сосредоточился на ритуале. Пусть дракона не берет отрицание, для проклятий он уязвим. Маг успел произнести ровно половину фразы. Его чувствительно толкнули в бок, так что он сбился. Сорвавшееся на середине заклинание обожгло ему небо и язык. Хунд обалдел от изумления. Излишне говорить, что для боя он навесил на себя целый комплект защитных наговоров, которые не должны были подпустить врага.

Второй раз за каких-нибудь десять минут северянин попался в ту же самую ловушку. Как и Дрейк, Тильдинна не была ему врагом и не собиралась причинять вред.

— Женщина? — Хунд не поверил своим глазам. — Что ты здесь делаешь?

— Это я вас хочу спросить, что вы здесь делаете! — возмутилась Тильдинна. — Потрудитесь все объяснить, сударь! И кто вы вообще такой?

Минутой позже Руде Хунд обнаружил себя в окружении целой толпы, где среди прочих были женщины, старики, дети, и даже один грудной младенец на руках у матери. Младенец заинтересованно улыбался.

— Свято место пусто! — пробормотал Хунд.

Других слов у него не нашлось.

* * *

Бенга открыл глаза в темноте. В углу тлели, догорая, клочья его старой кожи и лохмотья одежды, но света они не добавляли — только вонь. Южанин брезгливо прошипел заклинание и следом еще одно. В норе стало чисто и светло. Бенга полной грудью вдохнул обновленный воздух. Дышалось с удовольствием. Он потянулся, насколько позволял низкий свод. Потягивалось тоже в радость. Жизнь обрела вкус.

Он помнил все, что было, вплоть до момента, когда волна от взрыва газов вышвырнула его из жерла вулкана. Увы, он помнил также изрядную часть бреда, который терзал его ум и душу во время линьки. Он не знал, что случилось наверху, над его тесным убежищем, но прекрасно понимал, что произошло с ним самим.

Змеемаг перелинял.

Бенга придирчиво прислушался к телу. Тело каждым ударом сердца сообщало, что с ним все в порядке. Молодое, здоровое, сильное — оно жаждало действия. В несколько мгновений Бенга осознал нового себя и удивился, каким медлительным и слабым он был еще сегодня поутру. За последний век процессы в теле Бенги сильно замедлились и мысли его стали скованными, как змеи холодным утром, а ему-то казалось, что он быстр и гибок умом! Понятно, почему императрица была недовольна тем, что он оттягивает линьку. Что ж, теперь он готов предстать перед ней в свежей коже.

Осталась мелочь — выбраться с треклятого архипелага. Теперь, когда беспомощность линьки позади и он с каждой минутой набирается сил, это и вправду мелочь. Змеемаг вышептал три слова, обвивающих одно другое.

Скорлупа убежища, хранившего его тело, треснула. Камни, служившие стенами и крышей, разметало взрывом. Окутанный овальным коконом защиты Бенга взлетел вертикально вверх и повис в воздухе, медленно вращаясь вокруг своей оси.

Он обнаружил себя примерно на середине высоты южного склона Шапки. Гора являла взору картину хаоса и разрушений. Повсюду виднелись борозды — следы сорвавшихся с места валунов, нагромождения камней и свежие осыпи. Страшно изменилась верхушка горы, которую испокон веков звали Короной. Из семи зубцов, насколько Бенга мог провидеть сквозь клубящийся пепел, уцелело три. Но, судя по всему, им тоже оставалось стоять недолго. Внутри бывшей Короны кипело алое варево, периодически выплескиваясь наружу. Вот прямо на глазах у Бенги по склону поползла огненная змея. Она быстро темнела, покрываясь застывшей коркой, и замерла на полпути к недавнему приюту змеемага, но тотчас же из кратера выполз следующий язык лавы.

Извержение набирало мощь. Бенга залюбовался игрой могучих сил. Огонь не был его стихией, а вот земля — да. Маг ощущал расплавленный камень в недрах горы, как бурление крови в собственных жилах. Это было великолепно, пьяняще — и опасно.

С трудом оторвавшись от созерцания вулкана, Бенга прошипел пару слов и заскользил по воздуху в сторону королевского дворца. По дороге он обзавелся одеждой и мысленно прощупал, что происходит вокруг в магическом пространстве. Происходило занятное.

Скользнув невидимкой над стеной, маг направился к старой цитадели, вокруг которой творилась разнообразная суета. На пару минут Бенга завис над бывшей королевской оранжереей и даже языком прищелкнул от восторга. Такого безобразия он и не надеялся увидеть. Магические растения разнесли вдребезги стеклянный потолок. Побеги плетунца раскинулись вокруг жадными щупальцами, с плетунцом радостно соперничал выползень, щедро расточал магические эманации дурецвет, и надо всем нежно трепетали миражи мырея. Бенга прикинул, что через сутки, если не обуздать этот ботанический разврат, весь королевский парк превратится в джунгли магических растений. Судя по всему, магам было не до того, чтобы разбираться с каждым в отдельности, а выжечь все великолепие без разбора — ни у кого язык не повернулся. Южанин тоже не тронул буйство на останках оранжереи. Он пролетел чуть севернее, мельком глянул на людишек, лезущих на башню, и прицельно проник в окно верхнего этажа.

Йемителми встрепенулся, как ловчий кот при запахе рыбы.

— Рад видеть, что ты пришел в себя, мальчик, — прошелестел ему на ухо ехидный голос. — Не волнуйся, я пришел помочь. Представь меня своему королю и его женщине.

Змеемаг медленно проявился посреди комнаты и вежливо поклонился — сначала Трине, затем Орвелю. Йемителми несколько мгновений оторопело смотрел на него, не узнавая. Когда они виделись три дня назад, Бенга смотрелся уставшим от жизни стариком. Сейчас перед ними предстал молодой мужчина, с виду ровесник самого Йеми и даже чем-то на него похожий, но более темнокожий и щуплый. И только голос змеемага звучал совсем как прежде.

— Ваше величество, сударыня, позвольте представить вам змеемага Бенгу, ближайшего советника и хранителя ложа императрицы Юга, — официальным тоном сообщил Йемителми. — Прочих титулов и званий сударь Бенга временно лишен за самовольное умерщвление одного из фаворитов императрицы.

Орвель некоторое время моргал, глядя на возникшего из ничего южанина, затем вежливо склонил лохматую голову.

— Польщен знакомством, хотя не рискну назвать приятными его обстоятельства, — сказал король. — Это Трина, моя невеста.

— Мои поздравления, ваше величество, — прошипел Бенга. — Не каждому дано обручиться с ветром. Я встречал вашего прадеда, когда в прошлый раз был здесь, на архипелаге. Вы на него похожи.

Орвель дор Тарсинг сморщил звериную морду в гримасе, которую можно было трактовать как угодно.

— Давайте к делу, — предложил он. — Поскольку вы, сударь змеемаг, бежали из тюрьмы…

— Я ему помог, — глухо сказал Йемителми. — По воле императрицы.

Минуту Орвель переваривал услышанное. Бенгу, казалось, порадовали слова почтальона. Трина с интересом рассматривала змеемага, но отвернулась, когда он поймал ее взгляд.

— Так, — мрачно сказал дор Тарсинг. — Сударь Йемителми, я отстраняю вас от должности главного королевского почтальона. Вы предстанете перед судом. Будьте добры сдать дела и сложить с себя полномочия. Но не раньше, чем мы разберемся со всем этим безобразием! В общем, я вам скажу, когда отправляться в тюрьму, а пока работайте. Теперь вы, сударь Бенга. Чего вы хотите?

— Прекратить это, как вы изволили назвать, безобразие, — криво улыбнулся Бенга. — И немедленно покинуть архипелаг. Так что…

Воздух в углу комнаты помутнел. Из плотного тумана наружу шагнул мужчина, повернулся и подал руку женщине. Великолепный Мбо Ун Бхе и блистательная Хедвига дор Зеельмайн обвели присутствующих усталыми взглядами.

Пока Мбо рассматривал молодого Бенгу, Йемителми успел вклиниться между ними. В глазах Ун Бхе медленно проступило узнавание. Он оскалил подпиленные клыки и привычно принял боевую стойкую.

— Великое Небо! — рыкнул Мбо. — И что здесь делает беглый арестант?

— Дядя, позволь объяснить…

— А ты помолчи, племянник! — рявкнул Мбо. — Тебе еще придется много чего объяснять. Но не сейчас. Пока у меня разговор с этим гадом ползучим, раздери его смерть!

Орвель хмыкнул, и они с Триной переглянулись. Пожалуй, Йемителми мог бы и обидеться на то, что все норовят задвинуть его на задний план и поговорить непосредственно с Бенгой. Но молодому южанину было не до амбиций.

— Тигр, не тронь его! — отчаянно выкрикнул он. — Императрица устроила его побег. Он не преступник!

— А мне плевать, — оскалился Ун Бхе. — Старый змей объявлен вне закона, и сейчас я порву его на шнурки.

— Очш-шшень интерес-ссно, — прошелестел Бенга.

Как всегда в минуты волнения, его змеиное произношение стало слышнее.

— Что с вами стряс-слос-ссь, Ун Бхе? Я никогда не с-слыш-шал от васс таких откровенных сс-слов.

Хедвига дор Зеельмайн шагнула к Мбо Ун Бхе и решительно взяла его за руку. Орвель дор Тарсинг удивился сильно, Йемителми — умеренно, Трина не удивилась вообще. По выражению лица Бенги ничего нельзя было прочесть.

— Ун Бхе проклят, — сухо сообщила дор Зеельмайн. — Я, впрочем, тоже. Мы обречены говорить правду. Мбо, любимый, не надо драться с этим человеком. Сейчас он нам пригодится в качестве союзника.

По телу Ун Бхе прошла крупная дрожь. Над ним возник и тотчас растаял призрачный очерк огромной тигриной фигуры.

— Ты права, любимая, — угрюмо сказал он. — И я на него не брошусь.

На крыше башни оглушительно заревел дракон.

— Послушайте меня, судари! — громко сказал Орвель. — Отложите все до тех пор, пока мы не отнимем перстень у осаждающих и не вынем из него камень. Это срочно! Сударь Бенга, вы можете изъять перстень у владеющего им мага?

Бенга прислушался к миру. Ироническая улыбка скользнула по его сухим губам.

— Да, — коротко сказал он.

Шепнул что-то шелестяще-неразличимое и исчез.

* * *

Руде Хунд ни за что не узнал бы южанина, если бы не напомнили о себе узы боевого братства. Старый змей помолодел на целую жизнь. И как ему это удалось?

Отложенное заклятие, произнесенное в лодке, которую упряжка тюляк тянула с Тюремного острова на Монастырский, сделало Хунда и Бенгу побратимами. В том невообразимо далеком прошлом, четыре дня назад, предусмотрительность старика показалась молодому магу смешной. Теперь Хунд не знал, радоваться ему или горевать, что они поклялись не причинять друг другу вреда. С одной стороны, было бы неплохо раздразнить Бенгу, заставить атаковать, отгородиться отрицанием и полюбоваться, как у него вскипят мозги. С другой — старый змей не единожды брал верх в ситуациях, когда Хунд был уверен в своем превосходстве… Пожалуй, лучше порадоваться, что они не враги. Особенно сейчас.

Бенга склонился в полупоклоне перед Тильдинной Брайзен-Фаулен:

— Сударыня… прошу простить. Нам нужно побеседовать с глазу на глаз… в тишине… Можно?

Как-то так получилось, что он оттер Тильдинну в сторонку, но это не показалось ей обидным. Она словно задремала на мгновение, а когда очнулась, ни предводителя осаждающих башню, ни вежливого молодого южанина рядом не было.

Тильдинна захлопала глазами.

— Валь! — воззвала она. — Скажи, мы скоро уже поплывем домой? Мне столько странного приснилось и как-то не по себе…

Вальерд обвел растерянным взглядом группу горожан и приезжих, давно примелькавшихся, но так и не ставших для него своими, и остановился на Кати Зайн с младенцем на руках. Кати понимающе кивнула Вальерду, отдала малыша стоявшим тут же старшим Зайнам и обняла Тильдинну за плечи.

— Пойдемте, сударыня, — вздохнула она. — Вам лучше прилечь.

Пустоверы, оставшиеся без настоятеля, сгрудились поодаль, в стороне от цитадели. На площадке башни неспокойно ворочался дракон. Штурм сам собой прекратился. Никто из действующих лиц толком не понимал, что же делать. А те, кто мог на них повлиять, были заняты.

Одной небрежно брошенной фразой Бенга перенес себя и Хунда на десяток шагов и укутал покровом незаметности. Они не то чтобы стали невидимы для сторонних наблюдателей — за ними просто никому не хотелось наблюдать.

— Мне нужен перстень, который ты носишь, — без предисловий сказал Бенга. — Подумай, что ты хочешь взамен, рыжий пес северянин.

— А если я не отдам? — оскалился Хунд.

— Тогда его у тебя отберут, — сухо сказал Бенга. — И ты ничего не получишь взамен. Позволь мне упредить твои вопросы. Это королевский перстень. Он был украден. Я не знаю, как он попал к тебе, но это неважно.

— Добыл в бою, — хмуро сказал Хунд.

Южанин пожал плечами.

— Я же сказал, неважно. Говори, что тебе нужно, и ты получишь это в обмен на перстень.

Хунд задумался.

— Свобода, — нехотя сказал он. — Корабль с командой. Право плыть, куда мы захотим.

— Мы? — поднял бровь Бенга.

— Странствующие монахи, — холодно пояснил северянин. — Я принял пустоверие. И я теперь настоятель братства. Мы хотим покинуть архипелаг и выйти в мир.

Бенга выдержал паузу.

— Архипелаг заперт в Охранном кольце, — буднично сказал он. — Никто не сможет его покинуть. Я сам пытался и не смог.

— А! — ухмыльнулся Хунд. — Мы сможем.

— Пробуйте, — безразлично откликнулся Бенга. — Но пока действует магия, с островов нельзя выбраться. Так было всегда, это закон тысячелетий. Не знаю, чем хороша ваша пустая вера, но закон архипелага древнее.

— А как ты сам хотел выйти отсюда? — подозрительно прищурился Хунд.

— Путем грешников, — прошипел змеемаг. — Мне помешал вулкан.

— А! — сказал Хунд с другой интонацией и надолго задумался.

Оба, не сговариваясь, повернулись в сторону горы. Шапка умеренно дымилась. Ползли, извиваясь, по черным склонам раскаленные потоки. Отсюда они казались живыми.

— Ну и как же отпереть Охранное кольцо? — сдался северянин.

Бенга протянул руку:

— Отдай мне перстень. Это ключ.

— Вот оно что… — проворчал Хунд. — Ладно, так и быть. Только тебе я его не отдам, хитрый змей. Устрой мне встречу с королем, а там поглядим.

Змеемаг буркнул себе под нос что-то нелестное, но Хунд предпочел не расслышать. Он испытал легкое головокружение, когда Бенга одним мастерским заклинанием перенес их в башню.

* * *

— Ваши пожелания будут исполнены, — сдержанно сказал Орвель. — Ручаюсь своим королевским словом. Итак?

Руде Хунд с тяжелым вздохом стянул с себя перстень и вложил его в звериную лапу короля.

Орвель дор Тарсинг бережно коснулся возвращенной реликвии. Подделку он снял и кому-то отдал, не глядя. Все его внимание сосредоточилось на настоящем перстне. Трудно было поверить, что наконец настал долгожданный миг. Сейчас все разрешится. Через мгновение он вынет камень из оправы, магия исчезнет, а вместе с ней пропадет большинство проблем, восстановится связь с континентами… Он сам сбросит опостылевшую звериную шкуру и станет человеком.

Король обвел взглядом комнату. Для каждого из присутствующих исчезновение магического поля будет иметь свое значение, в особенности для магов. Серьезно смотрел на Орвеля главный королевский почтальон Йемителми… уже, по сути, бывший почтальон, напомнил себе Орвель. Южанин совершил подвиг, но и преступление тоже, вдобавок он теперь снова маг, ему незачем оставаться на островах. Исподлобья взирал маг-монах Хунд, недавний заключенный, настороженный и дикий. Не мигая, вперился в перстень Бенга, сановник Южной империи, старик в молодом теле. Хедвига дор Зеельмайн и Мбо Ун Бхе держались за руки и казались сосредоточенными и печальными. Судьба этих двоих головокружительно изменилась. Похоже, они очень уж надоели Семирукой, и пряха скрутила две нити в одну.

Все находились в напряжении. И только Трина встретила взгляд короля открытой, легкой улыбкой.

Орвель дор Тарсинг улыбнулся невесте и привычным движением вынул камень из перстня.

По комнате пронесся вздох — оказывается, все невольно задержали дыхание.

И — ничего не изменилось.

Орвель с силой зажмурился и вновь открыл глаза. Он оставался зверем. Перстень был разобран, а магия действовала.

Глава 13

ПУП ЗЕМЛИ

Все потерянно молчали. Орвель почувствовал пульсацию крови в висках. Как же так! Он столько ждал этого события… легкий проворот, камень вынут, и все должно стать хорошо и правильно… Не стало. И что же теперь?!

— С-спокойно, — зловеще прошелестел Бенга. — Подож-шдем еш-ще.

Король пригляделся к перстню. Вблизи оригинал неуловимо, но явственно отличался от подделок — тяжестью металла оправы, особым мягким блеском небесного обсидиана. На взгляд короля, с артефактом все было в порядке. Но…

— Вы не проводили с ним никаких ритуалов? — неуверенно спросил Орвель у Хунда. — Этих ваших… пустоверских?

— Я даже не знал, что это за вещь, — буркнул северянин. — Перстень был у меня на руке, когда я заклинал и творил знаки. Но, думаю, это ему не повредило.

— Камень с-слиш-шком долго находилс-ся в перс-стне, — прошипел Бенга. — Мож-шет быть эффект с-сзапас-сдывания…

— Чушь! — рявкнул Мбо. — Не надо себя обманывать. А тем более — нас. Что-то очень сильно не в порядке!

Змеемаг обратил на него немигающий взор.

— А если мы начнем кататься по полу и мяукать, с-станет лучше? — ядовито осведомился он.

Ун Бхе приглушенно заворчал.

— Судари маги! — возмутился Йемителми. — Если вы намерены в такую минуту баловаться взаимными оскорблениями, выйдите вон!

Оба старших южанина уставились на него одинаково злобно. Королевский почтальон достойно выдержал взгляды и даже позволил себе слегка усмехнуться.

— А тот, кто владел перстнем до вас? — гнул свою линию Орвель. — Он ничего не мог сделать… такого?

— Какого? — хмуро спросил Руде Хунд. — Впрочем, я все равно не знаю. Я с ним даже не разговаривал до поединка. Это может знать брат Фубо.

Йемителми встрепенулся.

— Да! Я пошлю кого-нибудь за Кранджем. Он ближе всех общался с покойным Столваагьером.

— Можно допрос-сить с-самого покойника, — заметил Бенга, но никто его не поддержал.

Хедвига дор Зеельмайн поднялась со стула и протянула руку к королю:

— Позвольте, кузен? Прежде всего следует проверить артефакт.

Орвель дор Тарсинг неохотно отдал перстень северянке и отодвинулся от единственного столика в комнате. Хедвига повертела оправу и камень, слегка пожала плечами и положила обе части артефакта в центр круглой столешницы. Она шепнула заклинание, взяла из воздуха мелок и принялась чертить сложную паутину знаков вокруг перстня.

Мбо Ун Бхе принялся помогать Хедвиге. Орвель снова удивился согласованности действий этих двоих. Подумать только, недели не прошло, как он присутствовал на официальной встрече Мбо и Хедвиги как посланников Юга и Севера и был готов разнимать их, чтобы не подрались! Тогда военные советники империй были злейшими врагами… или только казались? Вряд ли он когда-нибудь узнает правду. Хотя… Теперь для этого достаточно у них спросить. Проклятие не позволит им солгать, а молчание само по себе будет ответом. Но Орвель не собирался тешить любопытство, пользуясь чужой бедой. Тем более что новые Ун Бхе и дор Зеельмайн нравились ему больше прежних. Орвель искренне желал им счастья. Лишь бы только все разрешилось.

Трина оказалась рядом с Орвелем и легким движением приложила ладонь к его поросшей шерстью щеке.

— Все будет хорошо, — шепнула она.

Король коснулся губами ее руки.

— Надеюсь, — отозвался он, и девушка тихо засмеялась.

— Я тут подумал… — пробормотал Бенга, ни к кому не обращаясь, — не только перстень ведет себя странно…

— Что? — вскинулся Йеми.

— Вулкан.

Змеемаг некоторое время задумчиво следил за тем, как меняет цвет призрачное свечение, окутавшее стол, затем отвернулся.

— Для начала я вообще не понимаю, почему вулкан пробудился, — продолжил он. — Я… впрочем, неважно. Поведение вулкана необычно. Мне стало казаться, что извержение имеет магическую природу. Что-то здесь не то.

Ун Бхе отвлекся от своего занятия.

— Какое точное замечание! — едко ухмыльнулся он. — Но, похоже, мы сошлись во мнениях. И мне есть что добавить. Василиски на Тюремном острове тоже вели себя неправильно. Они успели вывести потомство, и следующее поколение оказалось магически мощнее предыдущего. Я понимаю, это возможно, но должны пройти месяцы, а не часы! Изменения происходят слишком быстро.

— Готово, — сказала дор Зеельмайн напряженным голосом.

Перстень покачивался в воздухе на невидимых волнах эфира. Камень медленно вращался вокруг оправы, и радужные полотнища света расходились от него под разными углами, мерцая и переливаясь.

Маги обступили стол. Орвель с Триной деликатно отодвинулись к стене. Комната была слишком маленькой для подобного собрания.

— Какое сильное магическое поле, — заметил Бенга. — Это укладывается в схему, которая начала у нас намечаться.

— Будто совсем рядом сильный источник магии, — наморщил лоб Йемителми. — И впрямь интересно. Но с самим артефактом вроде бы ничего необычного.

— Если не считать того, что он не действует, — пробурчал Орвель за спинами магов, но его услышали.

— Именно! — обернулась к нему дор Зеельмайн. — Перстень работает, но… Словно что-то блокирует его действие.

— Этот самый источник? — прищурился Хунд. — Знаете, на что это похоже? Он не хочет, чтобы перстень отключил магическое поле.

— Что значит «не хочет»? — возмутился Йемителми. — Разве мы говорим о человеке? Да и вообще, блокировать столь мощный целевой артефакт — это немыслимо!

Мбо Ун Бхе прищелкнул пальцами.

— Вот что мне это напоминает! — сказал он. — Кипящий котел. Пар собирается под крышкой, и вода бурлит все сильнее…

Бенга вперил в него холодные, немигающие глаза с вертикальными зрачками.

— Яс-снее, пожалуйс-ста! — потребовал он.

— Давление магии в замкнутом объеме нарастает, — медленно сказал Ун Бхе. — Я знаю, такого закона не существует. Но, может быть, это лишь потому, что мир просторен, магическое поле распространяется свободно и никто не испытывал его поведения, условно говоря, в котле с закрытой крышкой.

— Воз-смож-шно…

Змеемаг закрыл глаза и погрузился в созерцание собственных мыслей.

— А вам не кажется, что кипятит магическое поле в нашем котле не что иное, как вулкан? — произнесла Трина.

— Гетцельшойзе! — тихо выругалась дор Зеельмайн.

— Вулкан может оказаться причиной, а может — самым ярким из следствий, — качнул головой Ун Бхе. — Но в любом случае имеет смысл взглянуть на него поближе.

Бенга открыл глаза.

— Я отправляюсь на Шапку немедленно, — известил он. — Могу взять с собой еще одного. Тебя, — он небрежно кивнул Хунду, — или тебя, — и он чуть благосклоннее кивнул Йемителми. — Кто со мной?

Руде Хунд проследил, каким взглядом молодой южанин смотрит на змеемага, и буркнул:

— Мне надо поговорить с братьями пустоверами.

Бенга кивнул, прошипел заклинание, и они с Йемителми исчезли.

— Позвольте перстень, блистательная кузина, — вежливо попросил Орвель дор Тарсинг.

Он надел королевский перстень на мизинец, где на шерсти еще осталась отметина от подделки. Небесный обсидиан в форме кабошона король протянул Трине.

— Прошу вас сохранить камень, любовь моя. Мне кажется, так будет лучше.

Трина без слов приняла свою часть артефакта. Орвель взглянул на Мбо и Хедвигу.

— Блистательная сударыня, великолепный сударь, предлагаю вам отправиться к вулкану вместе со мной. На драконе.

— Вам самому незачем… — начала Хедвига, но Орвель мягко прервал ее:

— Я монарх, кузина. Король этой страны.

Дор Зеельмайн прикусила губу и поклонилась ему.

— Спасибо за предложение, ваше величество. Мы летим с вами.

В дверь постучали.

— Капитан Крандж по распоряжению сударя главного королевского почтальона! — доложил один из двоих почтальонов, доставивших капитана.

— Не вовремя, — проворчал король и остро взглянул на Хунда: — Поговорите-ка вы с капитаном.

— Я? — опешил северянин. — Ну ладно…

По его лицу медленно расползалась ухмылка.

— Правду говорят, что получаешь желаемое, когда оно тебе уже ни к чему. Что же, я задам брату Фубо пару вопросов.

* * *

Легендарному капитану Атену давно не приходилось стоять на приколе больше пары суток, и он позабыл, до чего это тошно. Море — вот настоящая жизнь. Земля населена идиотами.

Поначалу все складывалось удачно. В первый вечер на островах капитан Атен пил виноградную водку и ел мясо, и ему было хорошо. Во второй день он ел мясо и пил пиво, и ему тоже было неплохо. На третий день проклятый капитан поднял все проклятые паруса на проклятой «Летучей рыбе» и устроил представление для простаков на берегу, отчего и сам получил удовольствие. На четвертый день Атен было примерился заскучать, но его развлекли молодые южане, предложившие прокатить их на буксире. Бван Атен оживился, взял половину денег вперед, но трюкачи куда-то пропали, а жаль! Хорошая была придумка.

Он понимал, почему парни не явились. Настал момент вынуть камень из перстня, но артефакт оказался украден, магия продолжала действовать, архипелаг оставался запечатанным. Когда-то Атен краем уха слышал шепоток о том, что острова Трех ветров можно покинуть другим путем, не морским… Но то, что не касалось моря, его не интересовало. Как бы то ни было, Игольное ушко оставалось недоступным. От огорчения капитан впал в тяжкую философию и нечаянно выступил знатоком зевающих жаб в ипостаси спящих красоток. Вечер Бван Атен закончил знатным скандалом в портовом кабаке, поэтому на пятый день он маялся похмельем, лечился бортовыми запасами и сошел на берег ближе к вечеру. Бедельти напоминал приют умалишенных, зато на каждом перекрестке можно было выпить задарма. Капитан хлебнул вина, наслушался глупостей, и ему стало тошнехонько. Бван Атен сбежал на «Летучую рыбу» и пообещал себе, что нога его не ступит на землю, пока там не закончится вся эта глупая суета.

Ночью проснулся вулкан.

— Они что, вообще сдурели? — бурчал капитан, тщетно пытаясь взбить кулаком подушку. Подушка была плоская и жесткая, как скат.

Глухая дрожь сотрясала остров, в небе над ним плясали молнии, а призрачные огни в эту ночь резвились на мачтах всех кораблей в гавани, а не только «Летучей рыбы».

Весь следующий день капитан Атен провел на борту и от тоски даже починил сигнальный фонарь, который не горел последние лет восемьдесят. Над Шапкой висела свинцовая туча, гора грохотала, люди в порту бегали туда и сюда как укушенные. Когда Бван Атен, лежа на койке, в очередной раз поздравлял себя с мудрым решением не сходить на берег, за ним пришли.

— Капитан Атен! — достиг его слуха жалобный зов. — Ваша милость!

Пять человек топтались на пирсе, не решаясь даже близко подойти к проклятому кораблю.

— Не милость я! — рявкнул капитан, но на палубу вылез. — В чем дело?

— Это… того, значит… ну… Бабы проснулись! — брякнул сизый с перепою портовый грузчик.

Остальные, менее красноречивые, утвердительно замычали в поддержку.

— Какие еще бабы? — осерчал Бван Атен. — Я тут при чем?

— Дак эти… того… из сарая! — тяжко выдохнул оратор и утер вспотевший лоб пятерней.

— А! — догадался капитан. — Жабы обращенные? То есть обратившиеся?

Собеседник могуче закивал. Капитан Атен нахмурился. Жабы… Бабы… Девки… Дважды проклятые бедняжки, истинный облик которых навсегда изменен в жабий, а магическое поле заставляет их спать беспробудным сном. Беспробудным? Что-то с этим связанное хранилось в захламленных трюмах его памяти, что-то неприятное… Ну конечно! «Когда спящие проснутся…» Вот оно! Эээ… ну и что? Спящие проснутся, и дальше?

И тут Бван Атен вспомнил. При виде того, как меняется его лицо, грузчики попятились. Показалось — перед ними мертвец, скелет в ошметках истлевшей плоти… Видение мелькнуло и сгинуло. Проклятый капитан выглядел обычным южанином, разве что слишком трезвым на фоне остальных.

— Это… того… нельзя, значит? — упавшим тоном спросил вожак. — Ну… Поговорить с ними? Познакомиться…

— Можете говорить, — разрешил Бван Атен. — Теперь уже все равно. А ну, парни, у кого лошадь есть? Мне надо наверх, к королю. Срочно!

* * *

Вблизи вулкан выглядел как врата в иной мир.

Он был огромен. Он заполнил собой все чувства и все мысли. Рядом с ним невозможно было представить, что существует нечто помимо него.

Черные изломанные скалы содрогались, словно ребра агонизирующего исполина. Разверстая пасть толчками выхаркивала комки огня. Плевки растекались по склону, на глазах подергиваясь черной коркой. А над жерлом вздымался очередной фонтан алого пламени, фейерверком сыпались искры и во все стороны выстреливали раскаленные куски лавы.

Бенга окутал защитной оболочкой себя и спутника, иначе они не выжили бы здесь. Он молча парил в паре десятков шагов от кратера и, казалось, к чему-то прислушивался.

Йемителми не знал, что бывает такая мощь. Он был потрясен настолько, что утерял способность рассуждать. Йеми попытался заглянуть в вулкан магическим зрением. Яростный вихрь раскрылся ему навстречу, как цветок, и вспыхнул нестерпимым пламенем силы. Южанин ослеп и лишился чувств.

Змеемаг подхватил его уже на краю кратера и отхлестал по щекам, приводя в чувство. Йемителми заморгал. Глаза были в порядке.

— Можем возвращаться, — сухо сказал Бенга.

— Простите, — пробормотал Йемителми. Ему было неловко.

— Ничего, — усмехнулся змеемаг.

— А… вы уже все узнали? — не выдержал Йемителми.

— Да, — сказал Бенга. — Точнее: да — это магический источник чудовищной силы; да — я чувствую в нем направленную волю; и нет — я пока понятия не имею, что с этим делать.

Йеми бросил прощальный взгляд на кипение лавы. Теперь он знал, что еще глубже кипит магическая мощь во сто крат сильнее, чем огненная печь вулкана. Когда он осознал масштаб, ему стало страшно.

Бенга сделал знак, и они заскользили вниз в воздушном пузыре. Йемителми пришел в себя окончательно.

— Змей, — жестко сказал он, — а зачем ты брал меня с собой?

Бенга хмыкнул. Но ответил.

— Я ждал, что ты сделаешь глупость, мальчик, — прошелестел он. — Ты ее сделал. А пока тот, большой, интересовался тобой, я поинтересовался им.

— Спасибо, — криво ухмыльнулся Йемителми.

— Ты уже думал, чем займешься дома, в империи? — небрежно спросил Бенга. — Подумай. Возможно, я тебе кое-что предложу. Еще поговорим.

Бывший королевский почтальон поперхнулся, и дальше они летели в молчании.

* * *

Дрейк поднимался по широкой спирали. Здания дворца превратились в многоугольники крыш. Мелькнула и облезлая крыша кабачка «Королевский зверинец». Парк стал ковриком с геометрическим узором аллей. А на следующем витке вся территория дворца обернулась буро-зеленой заплаткой на фоне засыпанного пеплом плато, однообразно-серого, как небеленая холстина.

Мелькнули под крылом валуны и камни осыпей, свежие обрывы на склонах горы — дракон набирал высоту. Орвель и двое магов устроились у него на шее вполне комфортно. «Я лечу, — повторял себе Дрейк простую мысль. — Я лечу». Мышонок в складке его правого века думал сложнее: «Я мышь, которая смотрит на вулкан сверху вниз». И его трясло от ужаса и гордости.

Шапку в очередной раз заволокло испарениями, а когда пар отнесло в сторону, дракон оказался достаточно близко. Наблюдателям открылось самое средоточие вулкана.

Верхушка горы зияла провалом, и посредине воронки плескалось и бурлило огненное озеро. Его ало-оранжевая поверхность то вскипала пузырями, то на мгновение успокаивалась лишь затем, чтобы заклокотать снова. Исполин полоскал горло.

— Чуть в сторону, пожалуйста, — вежливо попросила дор Зеельмайн и добавила что-то еще — видимо, достигшее разума дракона, потому что он послушно отвернул.

Вовремя.

Из центра озера выхлестнул фонтан жидкой лавы. Во все стороны разлетелись искры и раскаленные твердые частицы лавы. Впечатленный дракон невольно тоже рыгнул огнем и сконфузился.

Круговая волна разошлась по озеру и тягуче плеснула в борта кратера. В нескольких местах кипящее варево перелилось через край, и по склонам покатились огненные потоки.

Один из трех оставшихся зубцов Короны уже давно кренился вбок — его основание подмывало расплавленной лавой. И вот он не выдержал. Верхняя часть скалы надломилась и рухнула в озеро, подняв брызги. Жидкость в чаше кратера вышла из берегов. Алый расплав хлынул наружу уже не отдельными струями, а сплошными полотнищами. Два последних зубца не устояли под натиском. Они обрушились наружу, и огненные ручьи заструились по ним, срываясь огнепадами. От Короны не осталось ничего.

Лавовые змеи сперва устремлялись вниз по склонам быстро, но постепенно замедляли ход, спины их покрывались багровой коркой, корка растрескивалась, но схватывалась снова — и наконец потоки замирали, а сверху накатывали следующие…

Орвель понял, что смотрит вниз неотрывно, как завороженный. Озеро, выплеснув больше половины содержимого, успокоилось, и кратер вновь затянуло парами — только тогда дор Тарсинг сумел оторвать взгляд от огненной глотки вулкана. Но тотчас странный новый образ опять привлек его внимание. Король замахал лапами, указывая на него южанину и северянке — на связную речь он был не способен.

За клочьями испарений виднелся неясный зубчатый силуэт. Скала, только что рухнувшая в озеро у них на глазах, снова была на месте. Она кренилась, но не падала. Огненная волна настойчиво лизнула зубец, и он треснул вертикально. Часть его откололась и упала наружу. Лавовый ручей потек по склону.

Ветер сорвал пелену вулканических газов, и ошеломленные наблюдатели узрели кратер, полностью лишенный зубцов. Раскаленная лава постепенно заполняла его, но пока еще не дошла до краев.

Маги были потрясены не меньше короля. Люди искали слова, чтобы ими обменяться, но не находили.

— Что это было? — с трудом выговорил Орвель. — Мираж?

— Своего рода мираж, — согласился сосредоточенный, мрачный Мбо Ун Бхе. — Разные варианты развития событий.

— Мне что-то не по себе от этого зрелища, — вздрогнула дор Зеельмайн. — Все кажется таким ненадежным… Начинаешь сомневаться в собственном существовании.

Орвель мысленно согласился с ней. Нечто похожее чувствовал и он.

— Тот источник магической силы, о котором вы говорили, — уточнил король, — это действительно он? Вулкан?

— О да, — хрипло сказала дор Зеельмайн. — Нет сомнений.

— Тогда мы видели довольно, — решил король. — Вниз, сударь Дрейк. Во дворец.

Кто-то — наверное, незримый ветер Трина, — донес до дракона его слова.

* * *

Мабен тряс приятеля за плечо.

— Вставай, просыпайся! Эдак ты всю жизнь проспишь!

Он прикусил язык, потому что в отношении Нисси это нечаянно могло оказаться правдой. Но тот спросонья недослышал.

— А? — Нисси протер кулаком глаза и выпрямился.

Никому из разношерстной публики, волей случая оказавшейся в цитадели Тарсингов, не приходило в голову выяснять точный возраст неуклюжего, нескладного парня лет двадцати. И только Мабен знал, что на самом деле Нисси — его ровесник.

— Есть хочется, — пожаловался Нисси.

Мабен сунул ему в руку кусок хлеба.

— Ешь быстрее, и пошли искать.

— Что искать-то? — зевнул Нисси. — Мы вроде все облазили и ничего не нашли, если не считать паутины. Я пауков не люблю.

— Ты вообще знаешь, что происходит? — прищурился Мабен.

— Не-а, — Нисси помотал головой с набитым ртом. — Я спал. А что происходит?

— А то, что перстень королевский нашли! И камень вынули! А магия действует.

— Ну? — побледнел Нисси. — И что теперь?

— Смерть нам всем, — зловещим тоном сказал Мабен. — Только это пока секрет. Я того… подслушал, в общем. А вулкан бушует, ну и все маги вместе с королем отправились на вулкан смотреть, когда он взорвется — уже сейчас или чуть погодя.

— Ох, — скривился Нисси. — Лучше бы ты мне этого не говорил! У меня от переживаний даже в животе забурчало… А чего ты хлеба так мало принес? Я бы еще съел.

— Перебьешься, — фыркнул безжалостный Мабен.

Нисси почесал вдруг раззудевшуюся ладонь.

— Так чего искать-то? Ты говори уже толком!

Маб ухмыльнулся:

— Толком я не могу, потому что сам не знаю. Но вот смотри, древние маги были умнее нынешних, так все говорят. В те давние времена и королевский перстень был сделан, сейчас так не умеют. Неужто они не знали, как быть, если перстень не помог? Знали! И нам должны были передать. Надо искать, ну, такую записку от них.

— Записку? — Нисси сплюнул. — В труху превратилась твоя записка за столько веков!

— Дурак! — рассердился Мабен. — Я же не сказал, что она на бумаге! Это каменная табличка, наверное. Или металлическая. А цитадель во дворце самая древняя — значит, эту штуку надо искать здесь. И я так думаю, в подземелье.

Нисси яростно расчесывал ладонь.

— Очень хорошо, — сердито сказал он. — Всю жизнь мечтал выковыривать булыжники из стен и смотреть, не нацарапал ли кто на них чего-нибудь еще в древности. Так, что ли?

— Почти.

Маб хитро ухмылялся.

— Эта записка — наша единственная надежда на спасение, — с нажимом сказал он. — Ты меня понял? Не найдем — погибнем. А найдем — спасемся… Ты чего ладонь чешешь, а?

— Да вот, чешется, — буркнул Нисси и вдруг замер с открытым ртом. Он понял. — Думаешь, она мне подсказать хочет? — шепотом спросил он. — Чтобы меня спасти?

— Ага, — с делано безразличным видом кивнул Мабен, но глаза его сверкали. — Ты ничего такого не чувствуешь? Тебя ни в каком направлении не тянет? Давай, пошли!

* * *

Начальник порта Гайс Геберт целый день не появлялся в порту.

Матушка сударя Геберта, особа преклонных лет, непреклонной воли и отменно хрупкого здоровья, часто недомогала. В таких случаях больную нельзя было оставить ни на минуту — ей попеременно становилось то жарко, то холодно, требовалось подать воды, сменить компресс на лбу, принести нюхательную соль. Обычно матушка Геберт соглашалась, чтобы сиделкой при ней выступала приятельница или соседка; бывало, у постели страдалицы собирался целый сонм болтливых кумушек, и начальник порта с облегчением покидал дом. Но бывало и такое, что ни от кого, кроме родного сына, матушка Геберт помощи не желала, и тогда Гайсу приходилось смешивать микстуры и вести с матушкой бесконечные беседы.

Так вышло и сегодня. Матушка Геберт была разбужена среди ночи ворчанием вулкана, затем напугана черной тучей, превратившей день в ночь, и столбом пепла, и прочими ужасами. Неудивительно, что она слегла. И с самого утра начальник порта исполнял прихоти больной, а душа его рвалась в порт. Никакие доводы разума, твердившего, что в случае любых происшествий ему немедленно сообщат, не помогали. Сударь Геберт хотел своими глазами увидеть, как там дела. И — не мог. Сыновний долг держал его дома.

Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, Геберт взялся просматривать записи в своей знаменитой тетради, благо матушка как раз задремала.

Пухлая тетрадь в черном кожаном переплете, куда никому еще не удавалось заглянуть, была разделена на две неравные части. Та, что потолще, содержала сведения о портовых делах и в основном была заполнена цифрами. Другая, что потоньше, была коллекцией пословиц и поговорок. Таким образом, вся жизнь начальника порта, его работа и его увлечение помещались под одним переплетом. Всякую новую пословицу сударь Геберт аккуратным мелким почерком заносил в нужную графу заранее расчерченных страниц. В других графах он записывал свои толкования, соображения и предположения.

Что-то из того, что он услышал в последние дни, навело Геберта на мысль о пословицах. К сожалению, в суете и разных неприятных хлопотах он позабыл, в чем именно было дело. Теперь сударь начальник порта листал тощую часть тетради, пытаясь вспомнить или догадаться, о чем же он тогда подумал.

Он остановился на странице, озаглавленной «Невыполнимые условия». В графе для примечаний было написано: «Легендарные события?» Первым в списке стояло «Когда старик сбросит корону». Геберт нахмурился. Какой еще старик? Нет, это явно не то, дальше. «Когда змей развернет свои кольца». Тоже не то… «Когда медуза квакнет» — это вообще, как оказалось, спорное выражение. Он написал примечание «спорн.» и с неудовольствием воззрился на страницу. «Когда спящие проснутся». Он стал шевелить губами, читая шепотом. «Когда кит взлетит». «Когда теща зятю…» Хм. Однако! Последнее выражение было отменно непристойным, а он едва не прочел его вслух. Геберт смущенно кашлянул и покосился на матушку. К его облегчению, она спала.

Так-так. Он вернулся к перечню фраз. Что-то здесь задело его внимание. «Когда змей развернет свои кольца». Какой змей? Почему развернет кольца? Вчера в море видели чудовищного змея небывалой величины, это счастье просто, что он не сунулся в гавань, — может быть, в присловье речь о нем? Но откуда вдруг такая мысль, условия-то невыполнимые… события легендарные… Вот оно! Гайс Геберт подскочил в кресле. Вот мысль, которую он хотел проверить по тетради! Раз уж на островах творится небывалое и происходят ужасы и чудеса, не окажется ли в его тетради указаний к происходящему? Древней мудрости, заложенной в пословицы? Пророчества, истершегося до присказки?

И как только он поймал путеводную мысль, все стало на свои места. Первая же из записанных фраз повернулась в уме сударя Геберта под новым, правильным углом. «Когда старик сбросит корону…» Да, именно! Не хватает только больших букв. Старик сбросил Корону! Старик — это вулкан, Корона — и есть Корона… точнее, была… А значит, значит… Что же это значит?

— Гайс!

Матушка смотрела на него с терпеливым неодобрением.

— Чего ты пыхтишь и ерзаешь? Тебе надо отлучиться? Так и скажи. А вообще позови лучше тетушку Хриго, если она не занята, и можешь отправляться в свой порт.

Гайс Геберт захлопнул тетрадь, поцеловал сухонькое запястье почтенной сударыни и поспешил выполнить ее распоряжения. Вскоре он уже торопливо спускался по тропе, ведущей в гавань кратчайшим путем.

В двух шагах от собственной конторы начальник порта наткнулся на мрачного капитана Атена.

— Гайс! — оживился капитан. — Вы очень кстати! Ваш помощник не дает мне повозку. А мне срочно нужно попасть к королю.

— Срочно? — удивился Геберт. — Что же такого случилось?

Сколько он знал капитана Атена, тот никогда не спешил, еще и приговаривал, что проклятым спешить некуда.

— Что случилось? — хмуро переспросил южанин. — Спящие проснулись, если вам это о чем-то говорит.

У начальника порта отвисла челюсть.

— Представьте себе, говорит, — медленно произнес он. — Значит, спящие проснулись? А старик сбросил корону? И что же это должно означать?

— Что, что… Конец света, вот что! — буркнул Бван Атен. — Поедемте со мной к королю, Гайс. И как можно скорее! Я все объясню вам по дороге.

* * *

Солнце повисло над самым Островом магов, намекая на близкие сумерки. Черный день к вечеру просветлел. Верхушку вулкана, окончательно лишенную Короны, то и дело окутывал шлейф испарений, но пеплом старик больше не плевался, и небо расчистилось.

Наполовину опустошенное огненное озеро в чаше кратера быстро наполнилось вновь, бурно вскипело, и алые потоки лавы побежали по склонам горы.

Все обитатели склонов давным-давно покинули Шапку и убежали так далеко, как только могли. Вернулись в королевский дворец и все недавние визитеры. Поэтому ни одно живое существо не видело, как стремительный лавовый поток вдруг остановился, но не потому, что его сковало коркой. Просто — остановился. В передней части потока образовалось утолщение, и огненный ручей стал в точности похож на змею.

Змея подняла голову и повела ею из стороны в сторону, осматривая окрестности.

Неподалеку другой поток сделал то же самое. Две гигантских огненных змеи двинулись навстречу друг другу.

Расплавленная лава застывала причудливыми фигурами. Ручьи стекали вниз, покрывались твердой коркой, угасали. Но ожившие потоки, которых было уже пять или шесть, и не думали остывать. На мертвых черных склонах алые змеи сплетали и расплетали огромные тела в чудовищном чувственном танце.

Ритм шел изнутри горы, простой, словно вдох и выдох.

Дышал вулкан.

* * *

Дрейк доставил короля и двух магов на верхнюю площадку цитадели. Как только Орвель спрыгнул на каменные плиты, появилась и Трина — по-прежнему в мужской одежде и с заколотыми, слегка растрепавшимися волосами. Глаза девушки блестели, но лицо было серьезным, даже суровым.

— Давайте здесь и останемся, — предложил Орвель. — Внутри слишком тесно. Эссель!

Король поискал взглядом секретаря и нашел. Изжелта-бледный от длительного воздействия магии Эссель, несмотря ни на что, умудрялся точно вычислить, когда и где он понадобится монарху. Дор Тарсинг распорядился:

— Позовите остальных магов. И пусть сюда принесут каких-нибудь кресел. Я созываю совещание.

В результате на площадке оказались не только все маги — южане Бенга, Мбо Ун Бхе и Йемителми, северяне дор Зеельмайн и Руде Хунд, — но также Дрейк и Майзен, секретарь короля Эссель, капитан Крандж и несколько почтальонов. Впрочем, почтальонам Йемителми деловито раздал заговоренные затычки для ушей, приговаривая что-то вроде «Чего не слышишь, того и не расскажешь», и расставил их на посты по периметру и у входа. Дрейк смерил недобрым взглядом Руде Хунда и со значением подмигнул северянину подбитым левым глазом. Пустовер побледнел, но тут неожиданно вмешался Бенга:

— Я улажу дело.

И действительно уладил, о чем-то переговорив с драконом.

Можно было начинать.

Вулкан тоже присутствовал более чем зримо. Громада Шапки, такая привычная для островитян, что ее почти не замечали, обрела новое пугающее значение. Гора нависала над окрестностями, давила своей тяжестью и невольно приковывала взоры раскаленной пылающей верхушкой и огненными зигзагами лавовых рек на сожженных склонах. В движении потоков чудилось нечто противоестественное, но издалека было не понять, что именно.

Жара и духота к вечеру словно и не уменьшились, дышать было трудно. Косые лучи покрасневшего солнца придавали всему зловещий оттенок. Черный день начался кровавым рассветом и заканчивался кровавым закатом — а что будет завтра, не знал никто.

— Итак, — сказал Орвель дор Тарсинг, и все взгляды обратились на него.

Король-зверь выглядел величественно. Тускло сверкали в пасти словно бы окровавленные клыки. От могучей фигуры веяло уверенностью и силой.

— Положение наше представляется следующим, — продолжал король. — Перстень разъят, но чрезвычайно мощный источник магии поддерживает магическое поле архипелага. Мы продолжаем оставаться в изоляции от внешнего мира. Источник, похоже, обладает собственной волей и не желает, чтобы действие магии прекратилось. Нарастание поля грозит нам неизвестными катаклизмами. О чем я еще не упомянул?

— О том, что источник находится в вулкане, — подсказала дор Зеельмайн.

— Спасибо, — коротко кивнул король.

— Неверно, — прошипел Бенга. — Источник не находится в вулкане. Он и есть вулкан.

Минуту все осознавали его замечание.

— Ну, — проворчал Орвель, — кто может что-нибудь предложить?

Маги мрачно молчали. Руде Хунд кашлянул.

— Я хочу спросить, — проворчал северянин, но его перебил громкий стук снизу. Стучали изнутри башни в закрытый люк, служивший выходом на площадку.

Эссель и Йемителми одновременно сунулись в люк разбираться. После кратких переговоров наверх вылезли двое — начальник порта Гайс Геберт и капитан проклятого корабля «Летучая рыба» Бван Атен, похожий в своем старом камзоле и драных штанах на забулдыгу-матроса.

— Судари, в чем дело? — нахмурился король.

— Приветствую всех, — поклонился капитан Атен, старомодно приложив обе руки к сердцу, осмотрелся и быстро плюхнулся на стул Эсселя. — Простите, я вынужден сесть. Последние пару веков мне досаждает ревматизм.

Сударь Геберт остался неловко стоять. Эссель тоже.

— По какому праву… — яростно прошипел Бенга, но Бван Атен отмахнулся от него:

— Помолчите, юноша. По праву старшего, если уж на то пошло.

Йемителми беззвучно засмеялся, прикрывая рот ладонью, и заметил, что точно так же неслышно хихикает Руде Хунд. При всей серьезности момента было забавно, что нашелся кто-то, способный так обойтись с надменным змеемагом. Конечно, все знали, что легендарному капитану Бван Атену много сотен лет. Но обычно он вел себя просто — может быть, даже нарочито по-свойски, — и как-то никто не вспоминал о его возрасте.

— Просс-стите, с-сударь, — неожиданно извинился Бенга. — Мы вас-с поч-штительно с-слуш-шаем.

Ну уж после этого внимание собравшихся капитану Атену было обеспечено.

— И хорошо, — брюзгливо согласился моряк, — и послушайте. Но для начала я вас спрошу. Это кто же учинил такое непотребство?

Скромно стоявший в сторонке капитан Крандж виновато засопел.

— Признаться, сударь, это во многом моя вина, — тяжеловесно высказался он. — Я привез на архипелаг покойного сударя Столваагьера — то есть привез я его живым, это он потом уже того… упокоился. М-да… И воришку я привез, и перстень при моем содействии был украден. М-да… Если б я хоть немного догадывался, что из этого произойдет…

— Я не о перстне, — оборвал его Бван Атен. — Я спрашиваю сударей магов — кто из вас растревожил бога?

— Бога? — недоверчиво переспросил Орвель.

Древний проклятый капитан обратил взгляд на короля, и тот вздрогнул. На мгновение ему показалось, что перед ним не живой человек, а скелет, скалящий зубы в вечной ухмылке. Глянули в душу Тарсинга бездонные провалы глаз, где клубилась тоскливая тьма, и мертвые голоса позвали его на всеми забытом языке. Наваждение тотчас пропало, оставив лишь сухость во рту и сердцебиение.

— Вы хотите сказать, ваше величество, — медленно произнес Бван Атен, — что вы не знаете, хранителями чего служат короли Трех ветров?

Трина тихо ойкнула.

— Я не понимаю, сударь, о чем вы говорите, — сердито сказал Орвель. — Если вам известно, что именно я должен был хранить, так скажите мне. Возможно, отец не смог передать мне наследственное знание, поскольку проклятие настигло его внезапно. Но почему этого не сделал никто другой? Вы сами, например?

— Я думал, вы знаете. — Бван Атен выглядел смущенным. — Мне не приходило в голову, что вы могли остаться в неведении. С другой стороны, я никогда и не предполагал, что бог может проснуться при моей жизни. Не так уж долго я живу. Подумаешь, сколько-то там сотен лет… ну, от силы тысячу.

Он поднял глаза на Гайса Геберта:

— Сударь, прошу вас, зачтите признаки.

Бледный от волнения начальник порта открыл тетрадь на странице, которую держал заложенной пальцем.

— Когда Змей развернет свои кольца, — произнес он чуть дребезжащим голосом. — Когда Старик сбросит Корону. Когда Спящие проснутся.

— Морской Змей развернул кольца, — сказал Бван Атен. — Вы, — он кивнул Кранджу, — помнится, с ним встретились. Далее. Старик сбросил Корону.

Все посмотрели в сторону темной громады вулкана на фоне быстро темнеющего восточного неба.

— А бедняжки, зевающие жабы, то есть спящие красавицы, просыпаются, — заключил Атен. — Мы наблюдаем три признака, означающие конец света. Значит, бог пробудился. Огнедышащая гора — это бог. Он жаждет вывернуться наизнанку, а вместе с ним вывернется наизнанку наш мир. Если богу не воспрепятствовать, мы погибнем. Вы понимаете? Архипелаг Трех ветров, южный и северный континенты, Длинное море и Великий океан — все исчезнет в судороге нового творения.

Повисла пауза.

— Бог?.. — наконец прошептал Йемителми перехваченным горлом. — Вот это да… И как же сообщить ему, что мы хотим жить?

— Бог неразумен, — строго сказал Бван Атен. — Он не услышит нас и не поймет. Бог-творец нашего мира — простейшее живое существо, подобное морскому полипу. Он огромен, он обладает магической мощью, превосходящей всю мировую магию. Он — пуп земли. Именно это знание всегда хранили короли Трех ветров. Чтобы бог спал, великие маги древности создали область без магии на изначальном архипелаге и настроили управляющий артефакт — королевский перстень. Нам нужно заставить бога заснуть. Пока еще не поздно!

— И как это сделать? — прорычал Ун Бхе.

— Ответ должны знать хранители, — тяжко уронил Бван Атен, и воцарилось молчание.

— Я попытаюс-сь с-справитьс-ся с богом, — прошипел Бенга. — Это я раз-сбудил его, пытаяс-сь пройти гору нас-сквозь…

— Я с вами, мастер, — хмуро сказал Йемителми. — Если бы я не помог вам бежать, этого бы не произошло.

При слове «мастер» Ун Бхе метнул в племянника яростный взгляд. Сын его родной сестры, великолепной тигрицы Анайхе, прилюдно назвал себя учеником змеемага! Позор клану Шерстистых! Беда семье! Но в глубине души Мбо чувствовал, что он переживает не так сильно, как должен бы. Он уже мысленно отстранился от прежней жизни, и дела континента его волновали лишь по привычке. И сестру он, скорее всего, больше не увидит. Гнев Анайхе обрушится на сына, когда тот вернется. Но Йемителми — снова маг и полноценный воин, он сам сделал выбор и сам ответит за него. Мбо покачал головой. Он не станет осуждать племянника. К тому же что значат отдельные судьбы, когда веретено мира вот-вот выпадет из рук Семирукой пряхи?

— Если бы я и Ун Бхе, каждый по отдельности, не просили короля дор Тарсинга отдать перстень, — холодно произнесла дор Зеельмайн, — вору не представился бы случай украсть артефакт. А если бы магическое поле архипелага было отключено вовремя, я так понимаю, никакое воздействие не разбудило бы бога.

— Да, — проворчал Мбо и взял Хедвигу за руку. — Это мы столкнули камень, который обрушил лавину. Теперь мы будем драться.

Капитан Крандж громко всхлипнул и смущенно выругался.

— Больше всех виновен здесь я, — буркнул он, глядя себе под ноги. — Могу с вами пойти, судари. Правда, проку от меня на суше как от кальмара жемчуга… Но пойду!

Гайс Геберт украдкой нацарапал что-то в своей тетради. Орвель дор Тарсинг откашлялся.

— Похоже, судари, чуть ли не каждый из нас поучаствовал в том, чтобы все сложилось именно так, — заметил король. — Я в том числе. Однако не вижу смысла доискиваться, чья вина виноватее. Давайте рассуждать практически.

Кто-то громко поскребся в люк, и все вздрогнули.

И снова Йемителми и Эссель отреагировали одновременно.

— Поверьте мне, мастер! — долетел до слуха присутствующих взволнованный детский голос.

Первым из люка выбрался мальчишка. За ним последовал нескладный парень, прижимающий к груди какой-то сверток. Уши его в лучах заходящего солнца горели ярко-вишневым.

— Разворачивай! — велел ему мальчишка. Похоже было, в этой парочке он главный.

Парень послушно размотал тряпку. В руках у него оказалась металлическая пластина с высеченным текстом.

— Вот! — звонко сказал Мабен и обвел всех торжествующим взглядом. — Это было спрятано в тайнике. А мы нашли! Ну, прочтите уже кто-нибудь, а? Я не умею.

Йемителми взял пластину из рук парня, который при этом почему-то съежился, словно ждал, что его схватят за шиворот.

— Когда Змей развернет свои кольца, — прочел южанин.

Кто-то громко ахнул.

— Когда Старик сбросит Корону. Когда Спящие проснутся…

Йемителми сбился с дыхания.

— Читайте дальше, юноша, — невозмутимо посоветовал Бван Атен.

— Тогда только неверие спасет мир, — громко дочитал Йемителми.

— Что? — переспросила дор Зеельмайн.

— Неверие спасет мир, — повторил южанин.

Руде Хунд, который молчал с самого момента появления Атена, хищно ухмыльнулся.

— Неверие — это по нашей части, — сказал он. — Ибо веруем в Бога Нет!

И подчеркнуто сложил пальцы в колечко ничтожества.

* * *

Пока настоятель беседовал с магами, пустоверы развели костры, довершив урон, нанесенный парку толпой горожан и отдыхающих, беглыми растениями из бывшей оранжереи и штурмом цитадели. Зато монахи основательно наелись каши и успели отдохнуть.

— Крепко ли ваше неверие, братия? — зычно вопросил Руде Хунд и получил ответ утвердительный и очень громкий.

Северянин удовлетворенно кивнул.

— Тогда вперед! Именем Бога Нет и ради ничтожества его! Свято место пусто!

— Пусто! — взревели полсотни глоток.

Невидимое за Островом магов солнце нырнуло за горизонт. Быстро темнело. Отказавшись от чьей-либо помощи, пустоверы соорудили факелы и выступили в дорогу.

С обжитой верхней площадки башни Орвель дор Тарсинг наблюдал за продвижением отряда. Издалека казалось, что вверх по склону горы упорно ползет маленькая огненная змейка — ползет туда, где резвятся алые лавовые питоны, чтобы присоединиться к сородичам.

Руде Хунд шагал с камня на камень, перепрыгивал свежие трещины и ручейки осыпей, карабкался на валуны, выбирал обходной путь, если препятствие было серьезным, и ни о чем не думал. Это было правильно. Пустоверу приличествует пустота в мыслях. Великое всеобъемлющее ничто. Нет ничего — и ничего не будет.

Короткий разговор с Бенгой и капитаном Атеном многое расставил на свои места. Северянин понял, почему пустоверское отрицание не подействовало на того же Дрейка. Он не был врагом. Монахи успешно отрицали враждебную магию, направленную на причинение им вреда. И не только магию, как показало путешествие по воде. Но противостоять магии, на них не направленной, пустоверы не могли. Как сказал Бван Атен: «Еще не хватало, чтобы вы всю природу отрицали! Отрицалка не выросла!» «И хорошо, что не выросла», — негромко заметил Бенга. Руде Хунд оставил свое мнение на этот счет при себе.

Теперь задачей монахов было обратить на себя внимание бога — и встретить его дружным неверием. Судьба мира зависела от кучки упрямых людей, лезущих в пасть вулкану.

Шаг за шагом пустоверы поднимались на гору. Идти становилось все труднее. Наконец дорогу монахам преградило широкое полотнище разлившейся лавы. Середина потока покрылась хрупкой черной коркой, но по краям струились огненные ручьи. Дальше пути не было.

Настоятель недобро усмехнулся, произнес давно заготовленную фразу и ступил на поверхность пылающей реки. Лава зашипела, остывая под его босой ногой.

— Бога Нет? — обернулся Хунд к монахам.

— Нет! — истово заорали пустоверы. — Пусто!

Следом за настоятелем монахи двинулись вверх по широкому языку расплавленной лавы. Они отбросили факелы, здесь было довольно света. Алые узоры играли на багровой поверхности, складываясь в знаки неведомого письма. Пустоверы шагали по кипящему каменному вареву, как по ковру, только все же старались не присматриваться, что там под ногами.

По обе стороны от них вздымались и рушились миражи — чем ближе к жерлу вулкана, тем страшнее. В мгновение ока вырастали до небес черные злые пики и беззвучно рассыпались на куски. Полыхали погибельные костры. Ходили ходуном серые базальтовые стены, покрывались сетью трещин, крошились как глина и обращались в пыль. Ветры небытия подхватывали и уносили прочь лоскутья ложного мира, остервенело вцеплялись в края реальности и рвали ее в бахрому.

Там, где быть и небыть мешались кошмарным вихрем, корчились в агонии несуществующие существа. Замеченные хоть краем глаза, они обретали жуткую плоть, тянулись куснуть, сожрать, изувечить в попытке стать реальными за счет чужой боли. Безмолвный их вой сотрясал душу.

— Нет! Не верю! — рычал Руде Хунд, и тени гасли.

— Нет! — вторили ему монахи. — Истинно нет! Свято место пусто!

Развеивая мороки на пути, они взошли на верхушку горы, и пламя объяло их. Здесь горел самый воздух, невозможный ко вдоху. Лишь плотный кокон отрицания вокруг пустоверов не позволял им сгореть заживо в одно мгновение.

Ожившие потоки лавы — случайные дети вулкана — сплетали в объятиях чудовищные тела, и нельзя было понять, спариваются они или сражаются. Огненные змеи не заметили чужаков, однако немыслимо было пройти между ними. Пламя обвивало пламя, и всей мощи доступного монахам неверия не хватило бы одолеть этот участок пути.

Руде Хунд остановился, и замерли его ведомые. Что теперь? Здесь трудно было жить, не то что думать, но стоило настоятелю задаться вопросом, ответ оказался близок. Северянин сосредоточился и выплюнул цепочку злых заклинаний в ближайшую змею.

Волдырь вспух на алой коже и лопнул, оставив черную язву. Уязвленная стрелами холода огненная тварь повернулась к обидчику.

— Нет тебя! — прицельно взвыли пустоверы, и змеи не стало. Лавовый ручей бездумно потек прочь — подвижный, но неодушевленный. Наткнувшись на валун, он встал дыбом и расплескал алые брызги. Хунду почудилось, будто змея опять поднимает голову. Но струя лавы обогнула препятствие и продолжила движение вниз. А монахи с новыми силами двинулись вверх.

Еще одна тварь была побеждена. И еще одна.

Почуяв неладное, огромные змеи разглядели крошечных людей и обратились на врага. Это стало их окончательной гибелью. То, что угрожало монахам, они могли отрицать — и успешно отрицали.

— Богом Нет и ничтожеством его! — хрипло заклинал настоятель, и живой огонь возвращался в первичное состояние.

Один за другим лавовые питоны становились потоками и утекали вниз, прорезая новые огненные дороги на черных склонах. Змеиное гнездо опустело.

Для бога, пробуждавшегося ото сна внутри горы, толща скал была не более чем коркой грязи, наросшей за тысячелетия, а змеи живого огня — суетливыми червяками на ее поверхности. Он не заметил их возникновения, не мог заметить и того, что червяки исчезли. Кипящая лава была его сукровицей, сочащейся из пор. Бог не ощущал различия между живым и неживым. Более того, он не ведал разницы между собой и внешним миром, потому что ее не существовало.

Весь мир, от базальтовых толщ острова простершийся до Охранного кольца рифов и дальше, вовне, вместе с континентами и морями, был для бога лишь коростой на поверхности его тела. Скорлупа зудела. Бог хотел почесаться.

Простейшее существо, божественное своей мощью, не имело конечностей, чтобы это сделать. Бог различал лишь внутреннюю поверхность себя и внешнюю. Единственным способом унять зуд было вывернуться наизнанку. Именно это он и пытался проделать, ворочаясь в дремоте на грани пробуждения.

Гора содрогнулась. Вулкан выплюнул очередную порцию лавы. Взметнулся в черное небо фонтан пламени, пышным фейерверком рассыпались искры, разлетелись во все стороны пылающие куски камня. Монахи уже добрались до края кратера. Когда судорога сотрясла скалы, брат Наарен не удержался на ногах. С протяжным криком он покатился вниз — туда, где расплавленным золотом в чаше кратера бурлила лава. Никто не успел ухватить его за шиворот.

— Не верь! — крикнул вдогонку Руде Хунд, но ответный жалобный вскрик был едва слышен. — Ну, братия… — тяжко молвил настоятель, — за тем шли сюда.

И, не задержавшись ни на миг, сиганул вслед за Наареном. Пустоверы дружно посыпались вниз.

— Нееееееет!!! — разнесся над миром вопль такой силы, что замерли ветры в небесах, вздрогнули звери на суше, задумались рыбы в глубинах вод, а последний василиск на Острове магов снес яйцо раньше срока.

Над самой поверхностью огненного озера, едва не касаясь пленочки, которая только-только успела подернуть расплав, завис большой воздушный пузырь. В пузыре, словно икринки, болтались монахи. Все они висели ногами более-менее вниз, головой вверх — и только незадачливый Наарен, подхваченный в полете, трепыхался вверх тормашками. В центре шара пребывал в телесном равновесии Руде Хунд. А мысль его и воля, объединившие в себе сознания всех пустоверов, сияющим копьем устремились в глубь вулкана.

Единым посылом, единственным содержанием этой направленной к цели энергии было: «Бога — Нет!»

Разбуженный бог угрожал жизни пустоверов, и прямо сейчас угроза была куда как явной. Оттого мощь отрицания, исходящего от полусотни монахов, превосходила все мыслимые пределы. Наверное, все маги мира не смогли бы противостоять этой волне неверия. Но бог, создатель мира и всей магии в нем, бог-первопричина и бог-первоисточник, что почувствовал он?

В сердцевине горы беспокойно ворочавшийся бог ощутил легкое прохладное касание. В этом месте мир у него перестал чесаться. Неспособный рассуждать, могущий лишь различать состояния себя, бог подставлял разные грани своей сущности под лучик несущей облегчение прохлады и наслаждался покоем.

«Бога нет… Бога нет…» — звучала колыбельная, самая правильная на свете.

Создатель мира, едва не ставший его разрушителем, успокоился окончательно. Ему было хорошо. Он снова спал.

И не видел снов.

* * *

Перстень без камня соскользнул с пальца короля и покатился, звонко ударяясь о стыки плит. Орвель догнал его, подхватил, надел — и только тогда сообразил, что надевает перстень на безымянный палец голой человеческой руки, а не на мизинец мохнатой звериной лапы. К проклятому королю вернулся истинный облик.

Магическое поле исчезло. Архипелаг Трех ветров был спасен, как и весь мир.

Но не судьбы мира заботили сейчас короля. Орвель дор Тарсинг повернулся к невесте.

Истинным обликом третьего ветра был человеческий, поэтому Трина не изменилась. Карие глаза девушки просияли навстречу любимому, и на ее губах цвета спелой малины заиграла улыбка.

— Вы говорили мне, что все будет хорошо, — серьезно сказал Орвель, и звук собственного голоса показался ему непривычным. — Спасибо, любимая. Спасибо, Трина.

Девушка застенчиво засмеялась.

— Кажется, вам пора узнать мое имя, — шепнула она, отводя взгляд. — Я назвалась Триной, что значит «третья», потому что и так меня зовут. Но это лишь прозвище, как прозвища моих братьев — Харракун и Ноорзвей. Вам, Орвель, я скажу больше, ведь я люблю вас. Мое истинное имя — Надежда.

— Надежда… — прошептал король. — Ну конечно! Я мог бы догадаться! Третий ветер архипелага — тот, который дарит надежду…

Девушка покачала головой.

— Нельзя угадать имя ветра. Только услышать названное вслух. Теперь вы знаете.

Сильный порыв жаркого ветра по прозвищу Харракун плеснул по стене пламенем факелов. Вслед за ним сверху обрушился Ноорзвей, растрепал каштановые волосы девушки и черные — короля.

— Братья больше не сердятся, — улыбнулась Надежда. — Ну… почти. Все равно на меня сердиться бесполезно!

Возвращенным привычным жестом Орвель провел по лбу и волосам, зачесывая их назад. Среди черных прядей сверкнула серебром одна седая — знак Тарсингов, родовая отметина. И тускло блеснул темным металлом на руке короля перстень без камня.

— Я люблю вас, Надежда, — мягко сказал Орвель дор Тарсинг и притянул девушку к себе.

Губы их впервые слились в поцелуе.

ЭПИЛОГ

Сверкал летней бирюзой залив Трех ветров. Южный ветер Харракун небрежно трепал государственные флаги обеих империй. Флагман флотилии северян стал на якорь в тени Волка, флагман южан остановился под сенью Кошки. Каменные звери уцелели в катаклизме, — а вот гора Шапка, лишенная Короны, изменилась необратимо. Теперь на сувенирных картинках с Золотого острова художникам придется чертить другой силуэт.

Набережная была полна народу. Как только исчезновение магии разомкнуло Охранное кольцо, кое-кто из приезжих поспешил домой, но многие остались. Их манил исключительный шанс увидеть императорские персоны в истинном облике, что немыслимо на континентах.

Императрица Юга и император Севера согласились почтить своим присутствием свадьбу монарха Трех ветров.

За всю историю правящего дома Тарсингов подобного не случалось. Разумеется, визит великих правителей лишь отчасти был знаком уважения к Орвелю дор Тарсингу. Владыки жаркой и холодной половин мира хотели лично убедиться, что бог уснул и в ближайшее время не собирается рушить мир.

Всякий мало-мальски умудренный жизнью человек сказал бы, что скорее кит взлетит, чем императорские особы станут вот так запросто разгуливать в истинном облике на глазах у зевак. Но мудрецов, по понятным причинам, сегодня в гавани не было, а праздная публика радовалась любому шевелению на имперских судах. К тому же по случаю королевской свадьбы в нижнем и верхнем Бедельти опять наливали задарма. Немаленькие, как видно, погреба у Тарсингов. И хорошо, что король Орвель — не скряга. Дай ему Небо здоровья еще долго править!

Толпа праздновала, а хозяин Севера и владычица Юга еще с ночи находились во дворце.

Визит их считался неофициальным. Иначе на каждый шаг высочайших персон приходился бы протокол длиной с великого змея, обвивающего подножие Золотого острова.

На рассвете Орвель имел беседу с ними в малой лазуритовой гостиной с окнами на восток. Гости любовались восходом солнца над рифом.

Еще совсем недавно по времени, но целую эпоху назад, если считать по событиям, Орвель и помыслить не мог ничего подобного. Масштаб мира виделся ему так: громады континентов, а между ними — крохотная песчинка архипелага. И такой же песчинкой казался себе он сам по сравнению с императорами великих континентальных государств. Оказалось иначе. Весь мир зависел от спокойствия спящего бога, которое оберегают острова без магии. А король Трех ветров хранит ключ от архипелага и сопутствующее ему знание. Мало есть в мире задач, которые могут оказаться важнее. Поэтому Орвель дор Тарсинг разговаривал с владыками половин мира без трепета. Точнее сказать, он больше не преклонялся перед их императорским статусом. Другое дело — осознание того, что возраст этих двоих считается сотнями лет. Век за веком они правили, строили планы, воевали и меняли мир, как им было угодно. Орвель решил, что даже одна сотня лет — это немножко больше, чем он способен по-настоящему представить.

Императрица Юга оказалась крошечной смуглой женщиной со скуластым лицом, пронзительными черными глазами и надменной кривоватой улыбкой. Император Севера был высоченным худым блондином с большим носом и бесцветными бровями над подернутыми ледком полыньями глаз. Если взгляд Юга обжигал, то взгляд Севера замораживал — и оба насмерть. Даже в отсутствие магии не стоило заглядывать в глаза ни тому, ни другому. Истинный облик власти может оказаться страшнее иллюзий.

Вечером в спешно приведенной в порядок бальной зале давались танцы.

Церемониймейстер Томто Бон, пепельно-сизый от волнения, объявлял фигуры и выходы. Его никто не слушал.

Орвель обнимал Трину за талию, и в этот миг счастливая пара не замечала ничего вокруг.

Тильдинна Брайзен-Фаулен мечтательно улыбалась и прощала Вальерду то, что он наступает ей на ноги. Она знала, что будет рассказывать внукам и правнукам о том, как они танцевали на одном балу с самим императором. Брайзен-Фауленов наградили за безрассудную выходку Тильдинны при осаде цитадели, которая в общем итоге пошла на пользу.

Дрейк пригласил на танец Кати Зайн, и теперь оба они, равно перепуганные, топтались в самом дальнем углу, а Майзен строил компаньону ободряющие рожи.

Блистательная Хедвига дор Зеельмайн положила голову на плечо великолепного Мбо Ун Бхе. Южанин сжимал северянку в объятиях так горячо, как только может человек, помилованный на краю могилы. Оба советника получили высочайшие дозволения владык выйти в отставку и поселиться на архипелаге.

Хедвига придирчиво рассмотрела императрицу Юга и вынесла заключение:

— Она некрасива. Хотя мужчины этого не видят, конечно. Ты спал с ней, Мбо?

— Какое… неподходящее слово, — поморщился Ун Бхе.

— Назовем это иначе. — Хеди укусила его за ухо. — Я знаю много слов.

— Не надо.

— Просто ответь на вопрос.

— Я с ней не спал, — буркнул южанин.

— Вот как? — Хеди иронически подняла бровь.

— Это она спала со мной, — неохотно сказал Мбо. — Императрица… берет кого хочет. Она не человек, она власть. Ты не можешь обладать властью, это гибельная иллюзия царедворцев… таких, как старый змей Бенга. На самом деле это власть владеет тобой.

— Древняя сука!

— Верно, — усмехнулся Мбо. — Теперь ответь ты.

— Что?

Хедвига отвернулась.

— Не волнуйся, любимая, моя ненависть к нему не станет больше, — хищно мурлыкнул Ун Бхе. — Больше уже некуда.

— Я не была наложницей императора, — прошептала северянка. — Он изъявляет свою власть иным способом. Он меня убил. Меня дважды убивали в строю, на службе империи. А в третий раз император сделал это собственноручно. И сам лично воскресил, чтобы я служила вернее.

— Древняя тварь! — прорычал Мбо. — Я бы уничтожил его, если бы хватило сил!

— Лучше люби меня, Тигр, — шепнула Хедвига. — Мы вырвались от них. Это чудо.

— Мы заперты на островах, — буркнул южанин. — Хотя… Ты права, любимая. Мы свободны. Давай сбежим и с этого бала?

— Мбо Ун Бхе! — возмутилась Хедвига. — Ты хочешь сбежать с собственной свадьбы? Не только король сегодня женится!

— Я только хотел узнать, не передумала ли ты, — подмигнул южанин и, не дожидаясь бурной реакции Хеди, подхватил ее на руки и поцеловал.

Танцевали не все.

Бенга стоял в одиночестве. Немигающий взгляд его был прикован к императрице. Один танец она подарила проклятому капитану Атену и даже соизволила улыбаться, беседуя с ним. Теперь же змеемаг смотрел, как смуглая маленькая женщина исполняет сложные фигуры в паре с высоким бледным мужчиной, и его узкие губы иронично кривились. «Север есть Север, а Юг это Юг, и вместе им не сойтись…» — шипел себе под нос Бенга. Он предвкушал участие в следующей партии большой игры.

Руде Хунд тоже держался поодаль, а при нем — два монаха. Меж бровей молодого настоятеля залегла глубокая складка. Прозрачные глаза северянина смотрели в никуда. Он потерял пятерых братьев, когда пустоверы на остатках отрицания выбирались из кратера вулкана, и сам был близок к гибели, но не воспоминания тяготили Хунда. Базальтовой тяжестью на плечах настоятеля лежало обретенное знание.

«Только неверие спасет мир». И неверие спасло. Точнее — вера, построенная на отрицании. Формулой пустоверия было: «Верую в Бога Нет», но оказалось, что истинная формулировка иная. «Верую — бога нет!» И бог заснул, убаюканный людским неверием.

Именно для этого существовали на архипелаге пустоверы. Северные отрицатели ошибались в мотивах Ледяной Короны. Когда император истребил опасное учение в своей империи, он не тронул пустоверов на острове не потому, что приберегал их для себя, а потому, что они были последним средством на случай пробуждения бога.

Обитель на Монастырском острове внутри Охранного кольца служила оплотом изначального пустоверия. Поэтому отшельникам-островитянам ни к чему обмениваться сведениями с внешним миром. Пустоверы должны хранить учение в его самом консервативном виде.

А значит, Руде Хунду и отряду монахов не суждено вернуться в монастырь. Никогда. Они исполнили свое предназначение, но слишком хорошо усвоили приемы отрицателей северной ветви, пустоверов-еретиков. Маг и пустовер Руде Хунд стал опасен — и сам по себе, и особенно во главе отряда преданных ему людей.

Север и Юг подтвердили обещание короля Тарсинга выпустить их с архипелага, но не для того, чтобы пустить на континенты. Владыки предложили настоятелю другой путь. Над ним Руде Хунд и размышлял, хмуря лоб. Впрочем, размышления эти были избыточны, потому что он уже дал согласие.

* * *

Проклятый капитан Бван Атен придирчиво осмотрел нового юнгу от макушки до пят и остался недоволен.

— Тощий ты, парень, как сушеная корюшка, — буркнул он. — Ну да ладно. Выйдем в море, наловим жирной камбалы, голодным не будешь… Но работать тебе придется за всю команду! Через пару месяцев станешь покрепче.

— Да, капитан! — ухмыльнулся Нисси.

Сонная вялость мигом слетела с него, как только перестало действовать магическое поле, а вместе с ним — проклятие. Последнее время все силы Нисси уходили в рост. За два дня он стал из мальчишки взрослым парнем, хотя, разумеется, продолжал себя вести как мальчишка. Маги пришли к выводу, что даже на островах ему теперь оставаться опасно. Разбуженное проклятие будет активно в дни смены сезонов — а значит, Нисси проживет очень недолго. Мабен, ученик Йемителми, ученика Бенги, тоже присутствовал на совете магов. Он и нашел выход. Проклятие «Летучей рыбы» было очень сильным. В случае наложения двух проклятий обычно побеждало сильнейшее. И Нисси ступил на палубу проклятого корабля, чтобы сделаться вечным скитальцем.

Двадцатилетний мальчишка был в полном восторге. А капитан Бван Атен… в общем, капитан не возражал. Одиночество надоедает.

— Ставь паруса, юнга! — велел капитан.

Потрепанная шхуна отвалила от пирса. Облокотившись о штурвал и почесывая правой ступней левую лодыжку, Бван Атен направил «Летучую рыбу» к выходу из бухты. Нисси торжественно помахал с кормы непонятно кому. Мабен отбыл еще вчера — на флагмане южан, вместе с наставником. Юный маг отправился покорять мир. Для начала — южный континент.

Ушли из гавани большие корабли. Покинуло архипелаг большинство отдыхающих. Острова Трех ветров погружались в привычное спокойствие. Карнавал смены сезонов в этот раз едва не обернулся всеобщей гибелью, но теперь участники событий станут вспоминать их как яркое приключение. Потому что приключение — не что иное, как большая неприятность, которая уже позади.

Капитан Атен пристроился в кильватер за «Гордостью Севера». Он одобрительно кивнул при виде того, как трехмачтовый барк уверенно проскользнул по сверкающим синим струям сквозь Игольное ушко. «Летучая рыба» тоже проследовала через узкий проход в рифовом кольце с небрежной легкостью.

Стоило шхуне оказаться по другую сторону рифа, она преобразилась. Нисси завопил от радости. Старое потрепанное суденышко превратилось в гордый величественный фрегат.

— Мы обгоним их? Обгоним?! — подпрыгивал и приплясывал юнга.

Капитан Атен усмехнулся.

«Летучая рыба» взмыла на невидимой волне. Невесть откуда взявшийся ветер наполнил паруса. Корабль-призрак полетел вперед так легко, словно был невесомым. В считаные мгновения он обогнал «Гордость Севера».

Но на трехмачтовике тоже не спали. Барк расправил паруса и добавил ходу. И вот уже «Гордость Севера» вырвалась вперед.

— Ой, капитан! — заголосил Нисси. — Ой, быстрее!

Легендарный проклятый капитан расхохотался, и на мачтах фрегата зажглись призрачные огни, бледные в свете дня.

Всего полдня понадобилось двум подгоняемым магическими ветрами судам, чтобы наперегонки пройти Длинным морем до самого выхода из пролива.

Южный и Северный Стражи выглядели угрожающе. Белые буруны разбивались о подножия скал в мелкую пену. Водяная взвесь висела туманом, и крошечные радуги вспыхивали в ней. Нисси смотрел на ужас и красоту разинув рот.

Бван Атен налег на штурвал, разворачивая «Летучую рыбу» носом к ветру. Корабль потерял ход. Заполоскались паруса.

— Паруса убери, — буркнул юнге капитан, не отрывая взгляда от «Гордости Севера».

Корабль Кранджа шел по фарватеру. Перед ним во всю ширь открывался Великий океан.

Нисси ахнул и прикрыл рот ладонью. Губы его уткнулись в сухой и колючий треугольник рыбьей чешуи.

На «Гордости Севера» не было никого, кроме самого капитана Кранджа, матроса Селедки и пустоверов во главе с Руде Хундом. Путь, предложенный настоятелю странствующей братии владыками Севера и Юга, вел на просторы Великого океана, сквозь магические шторма и погодные бури. Где-то там ждала их неизведанная земля, обитатели которой вырезали из дерева статуэтку женщины с рыбьей головой. Крандж согласился пойти с монахами во искупление своих действий, которые едва не привели к гибели мира. Его жене и многочисленным детям было обещано безбедное существование за счет казны.

Осознанное пустоверие — слишком опасная вещь, чтобы оставить познавших истину монахов в обитаемых землях. Именно это сказали Руде Хунду император Севера и императрица Юга. Но отрицание поможет справиться со смертоносными штормами Великого океана и обнаружить сушу. Скиталец по морям, вернувшийся со статуэткой за пазухой, нашел землю в океане — значит, это возможно. Остальное пустоверы выяснят сами.

«Гордость Севера» прошла полосу кипящей воды на траверзе маяков и вырвалась в океан. «Летучая рыба» осталась в Длинном море.

Нисси впился в Атена потрясенным взглядом.

— Мы когда-нибудь услышим о них, капитан? — взмолился он. — Узнаем, что же там, далеко в Великом океане?

— Нет, — твердо ответил Бван Атен. — Никогда. Я так думаю.

— Никогда? — ахнул Нисси.

— Не раньше, чем медуза квакнет, — ухмыльнулся проклятый капитан.

— А что, если нам их проводить немного? Самую малость…

Нисси постарался сказать это небрежно, но голос его дрогнул от волнения, и он затараторил горячо:

— А может, мы отправимся вместе с ними, а, капитан? Что, если там, в океане, острова? Мы тоже сможем на них сойти! Ну что мы теряем?

— Тебе уже надоело на корабле? — нахмурился Бван Атен, но глаза его блеснули.

— Нет! — запротестовал Нисси. — Но… мне так интересно, что же там, дальше!

— «Проводим», говоришь, — проворчал капитан Атен. — Ну… разве что совсем чуть-чуть. Пока мне не надоест.

Он бросил на юнгу лукавый взгляд.

Расправив паруса, «Летучая рыба» сорвалась с места, призраком скользнула между Стражей и вышла на безбрежный, пронзительно-синий океанский простор.

Content

Анна Китаева
Перстень без камня

ПРОЛОГ

Глава 1 КОРАБЛЬ В ГАВАНИ ТРЕХ ВЕТРОВ

Глава 2 ЛОДКА С УПРЯЖКОЙ ТЮЛЯК

Глава 3 ПОБЕГ

Глава 4 ПРОПАЖА

Глава 5 ПРАЗДНИК СМЕНЫ СЕЗОНОВ

Глава 6 МОНАСТЫРЬ

Глава 7 НЕПРИЯТНОСТИ

Глава 8 ТРЕТИЙ ВЕТЕР

Глава 9 БОЛЬШИЕ НЕПРИЯТНОСТИ

Глава 10 ПУТЬ ГРЕШНИКОВ

Глава 11 СВЕРЖЕНИЕ КОРОНЫ

Глава 12 ЧЕРНЫЙ ДЕНЬ

Глава 13 ПУП ЗЕМЛИ

ЭПИЛОГ