Дэвид Герролд

Ярость мщения

С любовью посвящаю Фрэнку Робинсону.

ОТ АВТОРА

Я собираюсь нарушить правило номер два.

Правило номер один гласит: не утомляй своих читателей.

Правило номер два: никогда не объясняй, что ты хотел написать, особенно заранее.

Сейчас я нарушаю правило номер два.

Вопиюще.

Эта часть «Войны с Хторром» включает ряд глав весьма дидактичного характера. Боюсь, что этот материал частично нуждается в пояснении. Хочу надеяться, что ошибаюсь, но по причинам, которые станут вам совершенно ясны задолго до конца книги, я все-таки склоняюсь в пользу предупреждения.

Эта книга дидактична.

Она нуждается в дидактичности.

В этом нет ничего заведомо правильного или неправильного, хотя некоторые критики и обозреватели считают, что создать литературное произведение в дидактическом стиле лишь немногим менее простительно, чем оплевать Деву Марию. Истина же состоит в том, что дидактика — лишь описательный прием, а не окончательный приговор. Это не то качество, которое можно считать правильным или неправильным. Использование дидактики как литературного приема могут тем не менее посчитать бестактностью или фатовством, но такое суждение характерно для тех, кто не считается с мнением других.

В толковом словаре слово «дидактический» объяснено как: 1) поучительный; 2) наставительный или нравоучительный.

Оба определения подходят к моей книге. Это — предупреждение вам. Данная книга наставляет, морализирует, а также претендует на поучительность.

Здесь и кроется опасность.

(Потерпите немного. Требуется пояснить еще кое-что.) В первой и второй книгах тетралогии — «Работа для настоящих мужчин» и «День проклятия» — герой повествования Джеймс Маккарти сталкивается с несколькими выпускниками курса под названием «Модулирующая тренировка». Из контекста ясно, что это хорошо известный и в определенном смысле пользующийся уважением курс, хотя замечания по его поводу не лишены скепсиса, а порой и клеветы.

В третьей книге — той, что вы держите сейчас в руках, — Маккарти сам проходит шестинедельный курс модулирующей тренировки.

Я хочу, чтобы было абсолютно ясно следующее.

Такого предмета, как модулирующая тренировка, нет.

Это вымышленный курс.

Он не существует.

Насколько мне известно, он не базируется ни на одном из специальных обучающих курсов, какие встречаются на этой планете.

Авторские права на модулирующую тренировку, включая ее название и лежащую в основе идею, принадлежат мне, Дэвиду Герролду, с 1988 года. Они не подлежат продаже, сдаче внаем и во временное пользование. Ни при каких условиях. Намерений авторизовать подобный курс у меня нет. Это художественный вымысел, и я хочу, чтобы он оставался таковым. Это максимально ответственная позиция, которую я могу занять в отношении полностью вымышленного курса.

Я говорю об этом, так как не хочу, чтобы кто-то — в особенности какой-нибудь малообразованный шарлатан — проводил занятия на основании моей книги. Я ограничил эту «технологию сознания». Читатель может познакомиться с ее природой, но ни в коем случае не должен рассматривать модулирующую тренировку как реально существующую или возможную вещь.

(Особенно мне не хотелось бы попасть на слет любителей фантастики и, к своему ужасу, обнаружить, что кто-то назначил себя «Форманом» и, собрав по пять долларов с носа, дурит голову ничего не подозревающей аудитории. Более того, я не хочу, чтобы кто-то считал, что приобретенный на подобных занятиях опыт причислит его к сонму просветленных. Если бы просветленности можно было достичь столь простым путем, то… Впрочем, не обращайте внимания, это отдельная история.) Также разрешите мне воспользоваться случаем, чтобы обсудить исходный материал, положенный в основу модулирующей тренировки.

Но прежде позвольте сообщить вам, на чем она не основана.

Модулирующая тренировка не основана на est, «Лайфспринге», «Саммите», «Инсайте», «Исайлене», «Экспириенсе» или каких-либо других обучающих курсах или семинарах. Она не является производной от дианетики, сциентологии, философии розенкрейцеров, Силва Майнд Контрол, Сайенс оф Майнд или от какого-либо другого религиозного учения.

Тем не менее возможность создать такой курс основывалась на самом факте существования перечисленных выше философских систем. Известно, что всего несколько лет назад в армии Соединенных Штатов изучали возможность адаптации и включения est в базовую систему тренировки новобранцев. В результате у меня возникла мысль: как бы выглядела армейская версия est? Хотя нет, забудьте о ней на минуту — эта система несет определенный смысл, который мне не хотелось бы привязывать к моей идее. Подумайте вот о чем: во что бы превратилась нация, если бы процесс этот имел характер не идейного учения, а тренировки? Что, если человека действительно можно натренировать на преуспеяние — не только в личной жизни, но и в плане ответственности перед семьей, своим народом и всем человечеством? Какой стала бы жизнь среди таких людей?

Нация, развивающая в себе чувство ответственности, — потрясающая идея. Какова же будет следующая ступень эволюции человеческого сознания?

В самом начале работы над книгой я понял, что экстраполяция чуждой экологии Хторра на земные условия — еще не все. Необходимо создать правдоподобную картину будущего всей Земли. Роман о грядущем не может ограничиться перспективой технологических достижений. По-настоящему провидческий роман должен к тому же исследовать возможные духовные и психологические сдвиги и их направление.

Должен признаться, что для ответа на этот вопрос мне пришлось познакомиться с целым рядом курсов, семинаров, рабочих групп и даже парой-другой религиозных культов. Я старался понять, какие принципы скрываются за их способностью достигать намеченного результата. Я был восхищен философской, равно как и психологической подоплекой многих из этих курсов. Проницательный читатель заметит разбросанные по тексту завуалированные ссылки на них. Тем не менее не следует считать их исходным материалом или основой моей модулирующей тренировки.

Если уж на то пошло, модулирующая тренировка не более чем учение дзэн, разве что в стиле довольно беспощадных сократовских диалогов.

Я вовсе не утверждаю, что модулирующая тренировка — нечто большее, чем экстраполяция возможного, которая подразумевалась под ней с самого начала.

Это — не мнение специалиста.

Не предсказание.

И не предупреждение.

Это всего-навсего экстраполяция. Я люблю играть с идеями. Меня заинтересовала идея модулирующей тренировки, и я взял ее из чистого любопытства, чтобы посмотреть, как широко удастся ее развить. Любой, кто попытается выудить из глав о модулировании нечто большее, лишь напрасно потратит время.

Что и подводит меня к последнему пункту.

Пожалуйста, не думайте, что все написанное в данном романе или других частях эпопеи я поддерживаю. Это может быть так и, равным образом, не так. Я намеренно написал много такого, с чем не согласен, — и не для того, чтобы поставить в тупик критиков и ученых. Нельзя сделать спор интересным, не дав высказаться обеим сторонам. В противном случае кабинетные мыслители получили бы гораздо больше оснований обвинить моих героев в том, что они рассуждают только для себя и в своих целях.

Если дидактические главы романа вызовут у вас беспокойство, неприязнь или раздражение — не обессудьте. Значит, они вышли удачными. Значит, они выполнили свое предназначение, потому что именно в этом и заключалась моя цель.

Дэвид Герролд Голливуд, 1988.

Я благодарю: Денниса Аренса, Сета Брейдбарта, Джека Коэна, Ричарда Куртиса, Диану Дьюэйн, Ричарда Фонтану, Билла Гласса, Харви и Джоанну Гласе, Дэвида Хартуэлла, Роберта и Джанни Хаинлайн, Дона Гецко, Карен Мэлкор, Сьюзи Миллер, Джерри Пурнеля, Майкла Сен-Лорана, Рича Стернбаха, Тома Сузила, Линду Райт, Челси Куинн Ярбро, Говарда Циммермана.

ХТОРР (сущ.). 1. Планета Хторр, предположительно находится на расстоянии тридцати световых лет от Земли. 2. Звездная система, к которой относится указанная планета; звезда, вероятно, красный гигант, в настоящее время не идентифицирована. 3. Родовое название организмов, господствующих на планете Хторр. 4. Один или несколько представителей (предположительно) разумной жизни планеты Хторр (см. Хторранин). 5. Хриплый рокочущий звук, исходящий из горловой щели хторра.

ХТОРРАНИН (сущ.). 1. Любое существо, родственное хторру. 2. Представитель расы, живущей на планете Хторр (мн. ч. — хторране).

ХТОРРАНСКИЙ, — ая (прил.). Относящийся к планете или звездной системе Хторр.

Словарь английского языка «Рэндом Хаус», полное издание XXI века.

МОДИ (сущ., нескл., ед. и мн., разг.). 1. Любой человек, целиком поглощенный занятиями модулированием. 2. Член Американского движения модулирования. 3. Приверженец квазирелигиозных, затрагивающих личность развивающих семинаров. Обычно используется как прозвище.

Словарь английского языка «Рэндом Хаус», полное издание XXI века

В лимерике классического размера

Есть рифма, ритм, а также в меру

Непристойная шутка

И извращение жуткое,

Что трудно в такое поверить.

1 «ПАУК»

Конструкторские ошибки бродят стадами.

Соломон Краткий.

— Не двигайся! — тихонько приказал я.

— А?

Мальчишка за моей спиной с треском ломился через кусты.

— И не открывай рот!

«Паук» вдвое превышал человеческий рост. Стоя посреди зеленой лужайки, он озадаченно поворачивался из стороны в сторону; его темное приплюснутое тело балансировало на шести голенастых ногах. Нас он пока не видел, но его большие черные глаза вращались в неустанном поиске. Робот пытался обнаружить источник заинтересовавшего его шума. Я прикинул, сможем ли мы незаметно убраться в заросли. Один я бы сумел…

— Что это? — выпалил мальчишка.

Все четыре паучьих глаза короткими рывками развернулись и сфокусировались на нас.

— Дерьмо! — Я потянулся к телефону на поясе и нажал на кнопку. — Говорит Джимбо. Мы наткнулись на «Паука». По-моему, он не в порядке.

Наушник отреагировал моментально: — Вас понял. Будьте на связи.

«Паук» отстегнул от брюха огнемет и направил раструб на нас. Предупреждающе вспыхнули красные огни, и металлический голос приказал: — Не двигаться! Наушник поинтересовался: — Какая это модель?

Стараясь говорить как можно тише, я ответил: — Не могу разглядеть серийный номер. Но он крупный. Робинсоновский. «Бдительный», я думаю. Шасси обычное. Похож на модель для подавления беспорядков. Бронирован. Оснащение полицейское. И… да, точно. Армейские огневые средства.

— Руки за голову! — приказал «Паук». — ТРИ ШАГА ВПЕРЕД!

— Мы все слышим, — бесстрастно сообщил голос в наушнике.

— Похоже, робот контужен. На нем пятна от ожогов, царапины и парочка хороших вмятин. И двигается он медленнее обычного.

Хотел бы я знать, кто или что оставило ему эти вмятины. Наушник помалкивал.

— Руки за голову! Три шага вперед!

— Сэр?.. — Голос мальчишки дрожал. — Мы должны подчиниться?

Я кивнул.

— Никаких… резких движений. — Я сделал шаг вперед. Потом второй. И наконец третий. Медленно поднял руки, скосив глаза на парня. — Ничего… не пытайся… сделать.

— Угу, — сдавленным голосом ответил он.

Парень готов был хлопнуться в обморок. Не дай бог — это грозило смертью нам обоим.

«Паук» изучал нас всеми своими сканирующими устройствами. С его мозгом что-то было не в порядке: он двигался слишком медленно и к тому же повторялся.

Голос в наушнике предупредил: — Будьте очень осторожны! Вы не ошиблись, это действительно «Бдительный» — один из свихнувшихся. Три недели назад он прервал связь и не отвечает на вызовы. Почему — не знаем. Что он сейчас делает?

— Рассматривает нас. Только чересчур уж долго.

— Никак не решит, друзья вы или враги. По-видимому, он не может прочитать позывные ваших личных знаков.

— Вот дерьмо! Какой у него код?

— Мы не знаем, когда именно он вышел из строя, поэтому с кодом проблемы. Может быть, он продолжает обновляться, а может, застопорился при обрыве связи.

— Ну, это цветочки, давайте про ягодки, — подсказал я.

— Вам придется самому решить, каким кодом воспользоваться. В запасе только одна попытка.

Времени для раздумий не было.

— Дайте код, действительный на момент последнего контакта.

— Хорошо.

— Медленно сложите оружие на землю! — проревел «Паук».

Голос в наушнике что-то бормотал.

— Повторите.

— Медленно сложите оружие на землю!

Я снял с плеча ружье и очень медленно опустил его на траву. Сбросил рюкзак и осторожно шагнул в сторону. Телефон повторил код в третий раз.

— Запомнили? — Да.

— Если «Паук» способен воспринимать команды, у нас остается шанс.

Я шагнул вперед. Огромная машина, качнувшись, нашла новую точку равновесия, перефокусировала глаза и подозрительно насторожила весь свой арсенал. Громко и отчетливо я произнес: — Код: ноль. Девять. Це. Альфа. Шесть. Аварийный переход на внешнее управление. Срочность «альфа».

— Не двигаться!

Я повторил код. На этот раз громче.

— Аварийный переход на внешнее управление. Срочность «альфа».

«Паук» прогудел, защелкал и спросил уже более учтиво: — Пароль?

Во рту все пересохло до жжения. Мы преодолели первый уровень узнавания, но это ровным счетом ничего не значило, если пароль был неправильный. Я откашлялся.

— Неусыпная бдительность — залог свободы.

— Пароль? — нетерпеливо переспросил «Паук». — В вашем распоряжении десять секунд.

О Боже. Что, если у него повреждена функция распознавания? Средним пальцем правой руки я потянулся к пульту на левом запястье.

— Неусыпная бдительность… — Палец лег на кнопку. — Залог свободы.

На этот раз робот заколебался. Задумался? Одно движение пальца… и он может по-настоящему разозлиться. Проклятье! Броня слишком толстая. Ракеты из моего рюкзака способны остановить червя, но с этой железякой не справятся. В лучшем случае я его раню и, возможно, выгадаю время, чтобы унести ноги.

Вопрос только в том, смогу ли я удрать от четырехметрового «Бдительного», идущего на полной скорости.

Большого счастья я не испытывал.

«Паук» коротко прогудел и сообщил: — Пароль принят.

— Приказываю отключиться для проверки, — скомандовал я. — Немедленно.

«Паук» колебался.

— Пароль? — произнес он. — В вашем распоряжении десять секунд.

Что за чертовщина!

— Сэр? — подал голос парнишка. — Он всегда так делает?

Я отрицательно покачал головой.

— Заткнись. — И повторил: — Неусыпная бдительность — залог свободы.

Опять длительное колебание.

— Пароль принят.

Несколько мгновений я лихорадочно соображал. «Паук» — воспринимает пароль. Вероятно, воспринимает. Но не реагирует ни на какие другие команды.

По телефону я спросил: — Вы все слышали?

— Мы вас слышим, — отозвался голос в моем ухе. — Оставайтесь на связи. Мы оцениваем возможные варианты.

— Потрясающе. Я — тоже.

«Паук» имел три огнемета, две ракетные установки и целый арсенал других ужасов, аккуратно развешанных под брюхом, причем некоторые были нацелены на нас.

— Пароль? — потребовал «Паук», Черт бы его побрал! Эта проклятая штуковина зациклилась. Робот воспринимал пароль, но не мог раскрутить его дальше и выбраться из порочного круга. Сколько у нас времени, прежде чем его базисный компьютер поймет, в чем дело? Тогда он перейдет к другим критериям выбора и никакой пароль уже не поможет, — Попробуйте другой пароль, — шепнул наушник. Отчаянно хотелось почесать нос, но я не осмелился.

Я крикнул гигантскому «Пауку»: — В сатане меньше злобы, чем в пацифисте. «Паук» повернулся боком и в раздумье замер.

— Пароль принят, — произнес он. — Пароль? Мальчишка снова встрял: — Сэр?..

— Заткни пасть. — Это начало меня злить. Чисто интуитивно я выкрикнул: — Понять, в чем заключается твоя глупость, значит наполовину поумнеть.

«Паук» поразмыслил и над этим.

— Пароль принят.

Так и есть! Дела обстояли хуже, чем я думал. Любую фразу он воспринимал как пароль, но, когда услышанное не совпадало с хранящимся в памяти, вынужден был начинать все сначала. Это было бы смешно, если бы на кону не стояли две человеческие жизни.

— Пароль?

У меня мелькнула странная мысль. Нет, уж слишком нелепо. Хотя…

Я обратился к «Пауку»: — Нежный юноша по имени О'Квинн… И сделал шаг назад.

— Пароль принят. Пароль?

— … щупал всех, кто рядом с ним!

Я отступил еще на шаг. Мальчишка тоже. Назад и в сторону, подальше от рюкзака. «Паук» повернул свои камеры вслед за нами, но при этом лишь произнес: — Пароль принят.

— Очень его тревожило… Вбок и назад.

— Пароль?

— … есть ли отверстие в коже. Еще шаг…

— Пароль принят.

— В него он тихонько… входил! — И назад! Пока получается!

Я взглянул на парня: в лице — ни кровинки.

— Спокойнее, — шепнул я. Он проглотил слюну и кивнул. Наушник полюбопытствовал: — Что вы делаете?

Мне было не до него. Сколько еще осталось до кустов?

— Юный оболтус по имени Говард…

Рискнуть и отойти еще на пару шагов? Нет, не стоит. На этот раз «Паук» переваривал мои слова дольше. Неужели он знал какого-нибудь Говарда? А вдруг его компьютер уже включился?

— … был могуч, как железный робот…

— Пароль принят.

Я оглянулся — не так уж и далеко.

— А член у хлыща… — … принят.

— … был меньше прыща. — Еще один шаг. Я посмотрел на мальчишку: — Приготовились…

— Пароль?

— … но, встав, был похож на…

Я надавил на кнопку браслета. Лежавший на земле рюкзак взорвался. Две ракеты с дымными шлейфами устремились к роботу. Он рывком развернулся в их сторону. Не глядя, попали они или нет, я бросился прямо в кусты. Мальчишка бежал впереди. Мы двигались напролом…

Позади раздался грохот. Тугая волна горячего воздуха подтолкнула нас. Послышался вздох огнемета — «Паук» поджаривал рюкзак. А затем раздался вой сирены! Он нас преследовал!

Мы ввалились в джип и со скрежетом рванули задним ходом вверх по склону.

— Давай тяжелый гранатомет!

Мальчишка уже рылся под сиденьем. Я нашел место для разворота и выехал на дорогу.

— Он догоняет нас! — взвизгнул парень.

Я оглянулся. «Паук», неуверенно пошатываясь, тряской рысью поднимался по склону. Он мог бы испепелить нас в одно мгновение. Тот, кто повредил его, — кто бы он ни был, — подарил нам шанс на спасение. Камеры «Паука» отчаянно крутились, пытаясь найти цель и взять ее на прицел.

Телефон что-то верещал. Я сорвал наушник. Потом включил автопилот — опасная штука на проселке; вероятно, вообще не следовало выезжать на него, — и, бросившись назад, выхватил у мальчишки крупнокалиберный гранатомет.

— Не путайся под ногами!

Кое-как пристроившись у заднего борта, я тщательно прицелился. Нас бросало из стороны в сторону, как в штормовом море. Я пожалел, что нет стабилизирующего лазерного прицела и приходится ждать, пока ракета распознает мишень. Оставалось только молиться, чтобы «Паук» не обнаружил нас раньше.

Загорелся зеленый индикатор. Я нажал на спуск. Ракета сорвалась с шипением: ф-ф-шш! Она описала дугу над склоном, виляя из стороны в сторону, и только в последний момент свернула к цели. «Паук» исчез в череде трех последовательных взрывов. На его месте распустились три огненно-оранжевых цветка и слились в черное жирное грибовидное облако. Даже на расстоянии мы ощутили жар и ударную волну. Камни, комья земли и сгустки горящего масла полетели в джип.

Джип потерял дорогу и, выехав на траву, резко затормозил. Я потянулся к рулю, но мальчишка опередил меня. Он проскользнул на водительское сиденье и отключил приборы. Машина с грохотом клюнула носом.

Некоторое время мы просто сидели и дышали, удивляясь тому, что еще живы. Воздух неожиданно показался сладким — слаще даже запаха горящего позади «Паука».

— Хобот? — спросил мальчишка. — Последнее слово «хобот»?

Я повернулся к нему: — Вылезай.

— Что?

— Из машины, кому сказано!

— Я не понимаю.

Перепрыгнув через борт джипа, я обошел его и, схватив мальчишку за шиворот, выдернул его из машины, постаравшись сделать это как можно грубее. Потом проволок парня по траве и с маху швырнул на полуразвалившуюся стену какого-то заброшенного здания. Здесь я прижал его — колено между ногами, рука — на горле, дуло пистолета упирается в левую ноздрю — и уже спокойным тоном сказал: — Из-за твоей тупости мы едва не погибли. Я предупреждал: «Не двигайся», — а ты пошел ломиться через кусты, как разъяренный кабан. Я запретил тебе открывать рот, а ты все вякал, что да как. Этот «Паук» был наполовину слеп. Мы могли бы смыться, если бы ты держал язык за зубами.

— Но все закончилось хорошо, разве не так? — задыхаясь, сказал он. — Пустите, лейтенант, мне больно!

Я отвел пистолет и наклонился ниже. От страха глаза у него стали круглыми. Отлично! Мне было нужно, чтобы он наконец проснулся и усвоил то, что я хочу сказать.

— Ты мне враг или помощник?

— Сэр, пожалуйста!..

Я сжал горло чуть сильнее.

— Враг или помощник?

— Помощник, — прохрипел он.

— Спасибо. — Я слегка ослабил захват, и он стал ловить ртом воздух. — Это означает, что, когда я отдаю приказ, ты выполняешь его. Правильно?

Он кивнул: — Да… сэр.

— Быстро и без вопросов. Правильно или нет? Он проглотил слюну и постарался кивнуть.

— Знаешь, почему я говорю это?

Парень отрицательно мотнул головой. На лбу у него выступил пот.

— Потому что пытаюсь спасти твою жизнь. Конечно, я допускаю, что она тебе надоела. Если так, пожалуйста, скажи об этом прямо сейчас, чтобы я не путался у тебя под ногами. Обещаю, что вмешиваться не буду. Хочешь умереть — что ж, прекрасно. Обожаю канцелярскую работу — и не пыльно, и безопасно. Но я не желаю, чтобы ты подвергал риску и мою жизнь.

— Да… сэр. — Слова давались ему с трудом.

— Запомни это, рядовой, и дела у нас пойдут просто великолепно. Когда в следующий раз я отдам приказ, ты должен выполнять его так, словно от этого зависит твоя жизнь, договорились? Потому что она таки действительно зависит. Если ты ослушаешься приказа, я оторву твою тупую башку, слышишь?

— Да, сэр!

— И я больше не намерен выслушивать идиотские вопросы — об этом мы тоже договорились, да? Ты не имеешь права задавать их. Ты не стоишь даже дерьма настоящего профессионала. Единственный ответ для тебя: я твой командир и так считаю. Понятно?

— Да, сэр!

Я отпустил его и, отступив назад, сунул пистолет в кобуру.

Мальчишка нерешительно потоптался на месте и стал заправлять рубаху в брюки. Его глаза горели ненавистью, но он помалкивал.

— Валяй, попробуй, — предложил я. — Знаю, о чем ты думаешь. Ну давай. Я не хочу, чтобы между нами остались недомолвки.

Мальчишка опустил глаза. Он ненавидел меня, но ударить не решался…

Неожиданно он шагнул ко мне и выдал хук, который мог бы вышибить душу, если бы я стоял на месте. Но я отступил назад, поймал его за запястье и, дернув на себя, сделал подножку. Он грохнулся плашмя и проехался на брюхе по земле.

Подойдя к нему, я ногой аккуратно перевернул его на спину и протянул руку. Мальчишка, отказавшись от помощи, сел.

Я ухмыльнулся.

— Может, попробуем еще раз?

Он покачал головой. Я снова протянул ему руку. Он опять отказался, поднялся на ноги и стал отряхиваться, всем своим видом выражая затаенную ненависть.

— Как тебя зовут, рядовой?

— Маккейн, — буркнул он. — Джон Маккейн.

— Послушай, что я скажу, Маккейн…

Господи, как же он юн! Шестнадцать? А может, пятнадцать? Мальчишка. Даже усы толком не растут — верхняя губа будто вымазана сажей. И подстричься ему не мешает: жидкие каштановые волосы падают на мрачные темные глаза. Точь-в-точь обиженный маленький мальчик.

— В общем, дела обстоят так, — заявил я. — На тебя мне наплевать. Я всегда презирал людей, которые угрожают моей жизни. Но я приложил тебя не поэтому. Просто это самый легкий из известных мне способов научить повиновению, которое в конечном итоге поможет тебе выжить. Ты должен полностью доверять мне, потому что твоя неопытность может прикончить нас обоих. Тебе известен мой послужной список?

— Да, сэр, но… — Он замялся. — Могу я сказать, сэр?

— Давай, не стесняйся.

— Ну… — Обида уступила место затаенной мелочной злобе. — Как я понял, вы должны стать колоссальным бельмом у них на глазу, чтобы получить такое дерьмовое назначение.

— Вот спасибо, режь правду-матку дальше.

— Я видел ваш послужной список. Три «Пурпурных сердца», «Серебряная звезда», медаль «За образцовое выполнение задания» и премиальные за червей аж восемьдесят миллионов бонами. Вы один из пяти лучших полевых экспертов Калифорнии, настоящий ас и слишком хороши для этой работы. Вот я и подумал, что вы действительно наплевали на кого-то из больших начальников. — Он криво усмехнулся, — Лично я так и попал сюда.

— Ты прав наполовину, — ответил я. — В прошлом году я сделал неверный шаг. Погибло много людей. — Я не любил об этом вспоминать, а еще меньше — говорить. — Как бы то ни было, меня направили сюда. И если я допущу новую ошибку, за меня возьмутся всерьез. Понял?

— Вроде бы.

— Да, мне здесь тоже не нравится, ну и что? Работа есть работа, и ее надо делать. Я буду стараться изо всех сил. И ты тоже. Все понял?

Ухмылка исчезла.

А что я чувствую — кому какое собачье дело. Я повернулся и пошел к джипу.

Телефон на сиденье по-прежнему верещал без умолку. Я подобрал его и закрепил наушник.

— Говорит Джимбо. Все в порядке. Пострадавших нет. А на своего «Паука» можете больше не рассчитывать.

Ответив еще на несколько вопросов, я дал отбой и повернулся к мальчишке. Он стоял навытяжку на почтительном расстоянии от джипа.

— Чего ждешь?

— Ваших приказаний, сэр, — четко ответил он.

— Правильно. — Я ткнул большим пальцем. — Садись за руль, поведешь машину. — Вынув из гнезда бортовой терминал, я включил его.

— Слушаюсь, сэр.

— Маккейн.

— Сэр?

— Не надо становиться роботом. Вполне достаточно ответственности, -

— Слушаюсь, сэр.

Мальчишка плюхнулся за руль, искоса взглянул на меня — и расслабился.

Он повел джип к автостраде, а я тем временем балансировал терминалом на колене, набирая отчет об уничтожении «Паука».

— Сэр, можно спросить?

— Спроси.

— Я об этом «Пауке». Мне казалось, что они предназначены только для уничтожения червей.

Я кивнул.

— Такова исходная программа. Но потом мы стали терять их. Ренегаты подбивали машины, чтобы снять с них вооружение. Тогда командованию пришлось их запрограммировать и против партизан. Теперь, невзирая на форму одежды и личный позывной, «пауки» считают всех встречных врагами до тех пор, пока не будет доказано обратное. И поступают соответственно.

— Вы подразумеваете… уничтожение?

— Только если они не сдаются в плен. — Я пожал плечами. — Кое в чем новая программа не продумана до конца. Даже абсурдна.

Мальчишка надолго замолчал, сосредоточившись на дороге. Узкий проселок, казалось, состоял из одних поворотов.

Потом он нерешительно спросил: — И много здесь таких штуковин?

— «Макдоннел-Дуглас» производит триста пятьдесят в неделю. Львиная доля идет на экспорт — в Южную Америку, Африку, Азию. На этой планете вдруг появилась масса незаселенных мест. Но я думаю, что по крайней мере пара тысчонок патрулирует Западное побережье. Правда, не все они модели «Бдительный» и вряд ли следующий встречный «Паук» будет сумасшедшим.

— Это не очень успокаивает.

Я улыбнулся: — Ты похож на меня.

— Что?

— Если бы ты знал статистику эффективности «Пауков», то еще не так бы забеспокоился.

— Плохо работают? Я пожал плечами.

— Свое дело они делают хорошо. — И добавил: — У них есть лишь одно бесспорное преимущество.

Парень с удивлением посмотрел на меня: — Какое?

— Не надо сообщать родственникам, если кто-то из них погибает.

— О!

Мальчишка снова замолчал, глядя на дорогу.

Проблема же заключалась в том, что черви научились избегать «пауков». Ходили даже слухи, что они начали устраивать западни для машин: ловили их в ямы, как мамонтов. Но точно я не знал, потому что потерял право допуска ко многим документам.

— Эй, — неожиданно сказал Маккейн. — Почему вы начали читать лимерики?

— Что? О! — Я отвлекся от своих мыслей. — Это было единственное, что пришло в голову. — В свободное время я сочиняю лимерики.

— Шутите?

— Ничуть.

Мальчишка выехал на шоссе и свернул по направлению к автостраде 101.

— Прочтите еще какой-нибудь.

— М-м, ладно. Я сейчас как раз работаю над одним. Пациент лежал по имени Чак…

Мальчишка весело захихикал, предвкушая рифму, — догадаться было нетрудно.

— Дальше, дальше.

— Он утку любил — такой был чудак. Жареную и отварную, а больше всего заливную…

Я замолчал.

— Ну, ну, дальше. Я покачал головой: — Пока это все. — Все?!

Я пожал плечами: — Никак не могу придумать рифму для последней строчки.

— Шутите!

— Шучу.

Суэц была стройна и красива,

Только шлюхой слыла прямо на диво.

Даже с масонов

Снимала кальсоны

И говорила:

«Я не брезглива».

2 МОДУЛИРОВАНИЕ: ДЕНЬ ВТОРОЙ

Иисус поведал нам лишь половину. Познав правду, ты станешь свободным. Если прежде не уписаешься от нее.

Соломон Краткий.

Первый день занятий был посвящен принятию решения.

Я вошел в зал — и замер в удивлении.

Я не знал заранее, чего ожидать, но такое, во всяком случае, даже не приходило в голову, Помещение было очень большое, больше спортивного зала колледжа, и пустое. К тому же спортивные залы в колледжах не выстилают темно-серым ковровым покрытием. Стены светло-серые и абсолютно голые. Казалось, они уходят куда-то далеко-далеко.

Прямо в центре возвышался широкий квадратный помост. На каждой из четырех сторон помоста ровными рядами стояли стулья, разделенные широким проходом на два квадрата: восемь рядов по восемь стульев. На возвышении стояли пюпитр и председательское кресло.

Над помостом висели четыре больших экрана, обращенных к каждой из четырех сторон. Виднелись громкоговорители.

У самого входа стояла женщина в белом комбинезоне без знаков различия и с абсолютно ничего не выражающим лицом. Судя по нашивке на груди, ее звали «Седьмая». Не отрывая от меня взгляда, она указала на стулья: — Займите место поближе к сцене и проходу, пожалуйста.

— Э… спасибо.

Я медленно двинулся к стульям. Не люблю такие взгляды.

На полпути встретился другой ассистент с точно таким же пустым взором. «Пятнадцатый».

— Маккарти? — Да.

— Сядьте поближе к сцене и к проходу.

— Э-э… О'кей.

— И не разговаривайте с соседями.

— Слушаюсь, сэр.

Я выбрал второй ряд северной секции. Стулья быстро заполнялись. Оказавшись между майором и полковником, я осмотрелся и не обнаружил никого чином ниже лейтенанта.

Еще я заметил, что некоторые одеты в легкие коричневые комбинезоны — неизвестную мне форму. Может, штатские? Люди входили в зал с четырех сторон. Лица у всех выражали… тревогу. Интересно, как выгляжу я? Идея записаться на курсы больше не казалась мне удачной. Между прочим, сколько нас здесь?

Я повернулся, чтобы сосчитать стулья. Правильные ряды, составляющие абсолютно безупречные квадраты по шестьдесят четыре стула, внушали безотчетный страх. Два квадрата с каждой стороны помоста. Сто двадцать восемь на четыре. Свободных мест, насколько я мог видеть, не осталось. Значит, всего пятьсот двенадцать слушателей.

Я привстал и огляделся. Столы ассистентов занимали стратегические позиции — в основном вдоль стен, а также чуть позади стульев с каждой из четырех сторон. За столами сидели люди с непроницаемыми лицами, все в комбинезонах без знаков различия, с номерными нашивками.

Я занервничал. Меня пробирал озноб. В зале было прохладно.

В конце ряда тихо переговаривались две незнакомые мне седые дамы-полковники с кислым выражением на лицах. Было совершенно очевидно, что им здесь не нравится и они обсуждают это. Одна из ассистенток подошла к нашему ряду и остановилась рядом с ними. Ее лицо было абсолютно бесстрастным.

— Не разговаривайте, — предупредила она.

— Это почему? — возмутилась одна из дам. Ассистентка ничего не ответила и пошла дальше по проходу. Полковник разозлилась. Она явно не привыкла, чтобы ее игнорировали. Скрестив руки на груди, она метала испепеляющие взоры. Соседка поддержала ее.

Мои часы пропищали. Ровно девять.

Его Высокопреосвященство Достопочтенный Дэниель Джеффри Форман, доктор медицины, доктор философии, решительными шагами прошел к центру зала, поднялся на помост и обвел взглядом аудиторию. На нем были темные брюки и тонкий серый свитер. Белые волосы нимбом окружали голову. Взгляд острый, пронзительный. Он повернулся вокруг, словно оценивая каждого и всех вместе, и мне почудилось, что он сумел заглянуть в каждую пару глаз в этом зале.

Закончив осмотр, Форман перевел взгляд в глубь зала и кивнул. Экраны над его головой зажглись, и на них крупным планом возникло его лицо.

— Доброе утро. Спасибо, что пришли сюда. — Он улыбнулся. — Можете пожелать доброго утра и мне, если хотите.

Послышались нестройные голоса, какое-то мычание, слившееся в неясное: «Добрр…» Я промолчал.

Форман улыбнулся так, словно только он один смог оценить шутку. Потом поднял голову и энергично начал: — Отлично. Приступим к работе. Сегодняшняя наша задача — создание контекста всего курса. На привычном вам языке это означает, что встреча должна подготовить вас к остальным занятиям, дать вам ориентиры. Сегодня мы будем отвечать на ваши вопросы. — И как бы вскользь добавил: — А завтра начнем задавать вопросы вам.

Итак, первое: мы постараемся выяснить, туда ли вы попали. Результат обучения будет зависеть от того, насколько ответственно вы отнесетесь к делу, так что вы сами должны решить, стоит ли здесь оставаться. Если что-то вас беспокоит, не держите это в себе, спросите. Когда человек сидит и гадает, он зажат. Пока вы не почувствуете себя раскованно, мы не сможем двинуться вперед. Если у вас есть вопрос, будьте уверены, что по меньшей мере у дюжины присутствующих возник тот же самый вопрос, только они боятся спросить. Сделайте доброе дело и спрашивайте. Так сообща мы пойдем дальше.

Форман энергично шагнул к левой стороне помоста. Камеры тут же изменили угол съемки — экраны все время показывали его в фас.

— Когда вы уясните цель наших занятий и причины, приведшие вас сюда, мы попросим вас дать обязательство прослушать курс полностью. Это означает, что вы пообещаете являться на каждое занятие, причем только потому, что дали обещание. Таким образом, вам предстоит решить, способны ли вы дать слово и сдержать его.

Если вы не рискнете дать такое обязательство, у вас будет возможность уйти — единственная возможность. Вы должны совершенно отчетливо понимать: либо вам придется пробыть здесь до конца курса, либо уйти сразу. Это всем понятно?

Форман выжидающе обвел аудиторию пронзительным взглядом.

Все молчали. Всем понятно.

— Спасибо. — Форман подошел к возвышению, рядом с которым стоял пюпитр, открыл лежавший на нем конспект, перевернув несколько страниц, нашел то, что искал, и углубился в изучение. Потом кивнул и шагнул к другой стороне помоста, обращаясь к новой группе слушателей. Камеры снова развернулись. Я видел его спину, но мог наблюдать на экране за его лицом. С какой бы частью аудитории он ни разговаривал, создавалось впечатление, что он обращается лично ко мне.

Голос Формана, чистый и резкий, слегка резонировал, как хорошо настроенная виолончель.

— Прежде всего, ваше появление здесь — не ошибка. Кто из вас удивился, куда он попал?

Больше половины подняли руки. Я тоже.

— Прекрасно, — сказал Форман. — Так и должно быть. Удивление — часть познания. Теперь позвольте мне заявить: никакой ошибки нет. Вы здесь потому, что должны быть здесь. Независимо от того, как вы, по вашему мнению, попали сюда. Одних пригласили, другие обратились сами, третьим порекомендовали. Я знаю, что некоторые считают это обманом. Кто так думает?

Несколько человек подняли руки. Я подумал и присоединился к ним.

— Хорошо. Спасибо за признание. Разумеется, это чепуха — насчет обмана, — но тем не менее благодарю за искренность. Это хорошее начало. Наш курс учит говорить правду. Правду о том, что вы видите, чувствуете, переживаете, знаете. Здесь, в отличие от реального мира, никакого наказания за правду не последует. Напротив, мы требуем правды. Если у вас нет желания быть искренними, уходите. Не теряйте попусту время и не отнимайте его у меня.

Правда заключается в следующем: вы находитесь здесь потому, что захотели. Какие бы причины вы ни изобретали в оправдание вашего присутствия в этом зале, в их основе лежит чистое любопытство и даже подспудное согласие принять на себя некие обязательства. Никого не тащили сюда силком. Я это точно знаю, потому что стоял в стороне и наблюдал, как вы собирались. Каждый явился сюда самостоятельно. Это была проверка, и вы ее прошли.

Вы преодолели самую трудную часть курса — пришли. Примите мои поздравления. — Форман довольно улыбался. Эффект был потрясающий. — Можете поздравить себя, если хотите.

Он захлопал, и мы подхватили, правда не без растерянности.

Форман продолжал: — Именно это я и подразумевал. Поздравляю. Быть здесь — привилегия. Большинство людей на планете лишены такой возможности. Многие предпочли бы умереть, чем оказаться здесь. — Форман сделал паузу, чтобы тезис хорошенько улегся в наших головах. — Вас здесь пятьсот двенадцать человек. Двести восемьдесят две женщины и двести тридцать мужчин. Ваша роль — быть представителями рода человеческого. На время занятий вы олицетворяете собой все человечество; По окончании курса, вернувшись к прежним обязанностям или получив новые назначения, вы будете принимать решения, влияющие на судьбы человечества. Наш курс научит вас брать ответственность на себя, научит обращаться с ней.

Встала женщина, похожая на китаянку, с прической «афро». Четвертый мир?

— Доктор Форман, я протестую. Форман посмотрел на часы.

— Гм, мы опережаем график. — Он спустился с возвышения. Женщина была из «коричневых комбинезонов». — Я вас слушаю, доктор Чин.

— Не слишком ли бесцеремонно считать собравшихся здесь представителями всего человечества? Я не слепая и вижу, что процент африканцев, китайцев и арабов в этом зале ниже, чем на земном шаре. На каком основании мы можем принимать решения за людей, которых не имеем права представлять? Здесь слишком много белых.

Сквозь вежливый тон доктора Чин пробивалось раздражение.

Форман хмыкнул.

— Хотите получить ответ?

— Да, хочу.

Форман демонстрировал редкостное спокойствие — или это чувство собственного превосходства?

— Единственный ответ, который я могу дать, не удовлетворит вас. Более того, он вам не понравится, — сказал он.

— Позвольте мне самой судить об этом.

Форман задумчиво кивнул. Он обвел взглядом аудиторию, словно проверяя, кто из присутствующих разделяет точку зрения Чин.

— Верно, — начал он. — Здесь слишком много белых. Но от хторранских эпидемий белая и желтая расы понесли гораздо большие потери, чем негры. Вы действительно можете расценить процентное соотношение цветов кожи в этом зале как свидетельство дискриминации — если хотите. В таком случае никакие доказательства того, что при отборе расовая принадлежность не принималась во внимание, вас не удовлетворят. Кто везде ищет дискриминацию, тот всегда найдет ее признаки.

— А разве их нет? — обвинительным тоном возразила доктор Чин.

Форман спокойно выдержал ее взгляд.

— Я предупреждал, что ответ не удовлетворит вас.

Он был прав: доктор Чин отнюдь не выглядела удовлетворенной.

— Могу я узнать, какие критерии использовались при отборе?

— Да, можете, но это неправильный вопрос. Никаких критериев не было вообще. Мы не отбирали вас. Вы сами себя выбрали.

Форман вернулся на возвышение и заглянул в свои записи.

— Единственное наше условие — точнее, условие Агентства, организовавшего эти курсы, — знание английского языка и желание попасть сюда. Все остальное зависело от вас самих.

Форман сошел с возвышения и что-то тихо сказал ассистентке. Потом снова обратился к доктору Чин. Но теперь он говорил не только с ней, а со всеми нами: — Вас пригласили сюда, потому что вы продемонстрировали исключительные личные качества. Каждый из вас тем или иным способом оказал важную услугу человечеству. Этого достаточно, чтобы привлечь к себе внимание Агентства и получить приглашение на курсы. Вы пришли в зал по собственному желанию — это, собственно, и есть отбор. Все остальное к делу не относится.

— Вы хотите сказать, что не отбирали никого из сидящих здесь?

— Совершенно верно. Мы лишь поставили пятьсот двенадцать стульев и объявили, что на них сядут пятьсот двенадцать самых лучших задниц планеты. Такова уж натура стульев — притягивать задницы. Посмотрите вокруг. Именно это и произошло. Задницы так и тянутся к стульям, как мухи к меду. Вышло так, что на этот раз прилипли ваши. Лучшие из лучших, как мы считаем.

По залу прокатился смешок. Форман даже не улыбнулся. Он продолжал, обращаясь к доктору Чин: — Но мне кажется, что вы хотите получить другой ответ, не так ли?

— Если вас не затруднит, — сдерживаясь, сказала Чин.

— Ничуть. Мы можем уделить этому целый день, если потребуется. Но в действительности все очень просто. Когда вам нужно полчашки стирального порошка, вам ведь все равно, какие именно его частицы выпадут из коробки, не так ли? Главное, чтобы они сделали свое дело — выстирали, верно? Вот и у нас есть работа, которую надо сделать, а вы — те частицы человечества, которые, как мы ожидаем, эту работу выполнят. Вот и все. В следующий раз мы зачерпнем пятьсот двенадцать других частиц.

Форман взял у ассистентки записку, быстро пробежал ее взглядом и, отрицательно покачав головой, вернул обратно, затем прошел за последний ряд той секции, в которой сидел я. Смотреть на него стало неудобно, поэтому я продолжал следить за экраном. Теперь он был поделен пополам, вторую половину занимало изображение доктора Чин.

Она все еще стояла с сердитым видом.

— Все это очень умно, доктор Форман, но я все-таки не могу согласиться с результатами отбора.

Форман перестал улыбаться.

— Очень плохо. Но мы собрались здесь не для выборов. Они уже проведены. И должен вас огорчить: вы их выиграли.

Раздался смех и даже редкие аплодисменты. Подняв руку, Форман остановил веселье.

— Не задирайте нос, — предупредил он. — Вы лишь выиграли право подписать бессрочный контракт на борьбу с самым большим несчастьем в истории человечества.

Смех замер.

— А теперь действительно плохие новости. Возможно, вы недостаточно подготовлены для курса. Все вы можете оказаться неумехами и неудачниками. Мы узнаем об этом, когда будет уже поздно что-либо изменить. Но с чего-то надо начинать.

Доктор Чин по-прежнему не садилась. Вид у нее был недовольный. Похоже, что это ее нормальное состояние. Форман посмотрел на нее поверх рядов.

— Да?

— Я не уверена, что хочу остаться.

— Кажется, вы слегка опоздали. Вы уже здесь.

— Я передумала.

— Понятно.

Форман обогнул стулья и приблизился к доктору Чин вплотную. Для этого ему пришлось пройти через весь зал.

— Сначала вы хотите посмотреть, что здесь будут делать, верно? — мягко сказал он. — Вы хотите убедиться, что происходящее вам понравится или не будет противоречить вашим убеждениям, и только потом решите, принять ли в этом участие? Удобная отговорка, чтобы стоять одной ногой в дверях, если дела пойдут туго. Вы заранее готовите почву для отступления, я прав?

— Нет! — ответила она, пожалуй, чересчур запальчиво и вся сжалась, готовая к отпору, тогда как Форман сохранял устало-равнодушный вид. — Откуда вам знать мои мысли? — воскликнула Чин. — Я не привыкла принимать необдуманные решения и пока еще размышляю.

— Я понял. Вы не любите принимать ответственные решения, вы любите только размышлять о них.

— Чтобы не ошибиться.

— Гм. Все достаточно прозрачно. Самый лучший способ отказаться — это пообещать подумать. Таким образом снимаешь с себя всякую ответственность. Фраза «я подумаю» представляет собой вежливую форму отказа — когда хотят от кого-нибудь избавиться. Эти слова насквозь лживы. На самом деле вы говорите: «Я не хочу даже думать об этом. Отстаньте от меня». — Доктор Форман обвел взглядом аудиторию. — Кто из вас пользовался таким приемом?

Не меньше половины подняли руки. В том числе и я. Но Форман даже не взглянул на результат, он снова насел на доктора Чин: — А хторране не собираются ждать, пока вы все обдумаете. И мы тоже. Откладывать больше нельзя. Вы должны сделать выбор сейчас. Итак, вы остаетесь или уходите? — Он терпеливо ждал ответа.

— Не выношу принуждения, — резко бросила доктор Чин. Ее глаза засверкали.

— Потрясающе. А я не люблю клизму. Но в данном случае наше «нравится — не нравится» не имеет отношения к выбору, который надо сделать, — невозмутимо парировал Форман. — Ну что, остаетесь или еще подумаете? Учтите, раз начав колебаться, человек уже никогда не остановится. Он будет подыскивать новые и новые поводы для этого, отравляя себе жизнь.

Доктор Чин расстроилась и, казалось, готова была заплакать. Если бы меня не раздражала задержка в занятиях, я бы, наверное, пожалел ее.

— Ну почему я должна решать это сию минуту? — с отчаянием воскликнула она.

— Потому что выбор Дороти Чин является частью нашего курса. Мы не сможем двигаться дальше, пока каждый не решит для себя этот вопрос. Иными словами, больше нельзя уходить от ответственности — мол, я должен или должна еще раз подумать.

— Подождите. — Дороти Чин выставила вперед ладони, словно отталкивая от себя Формана. — Еще минуту.

Форман выждал несколько секунд и вежливо поинтересовался: — Ну как?

— Я хочу знать: для чего мы собрались здесь, с какой целью?

— Хороший вопрос, — одобрил Форман. — Я отвечу, но прежде хочу обратить ваше внимание на то, что это лишь иная тактика проволочек, — Он повернулся, как бы приглашая к разговору остальных. — Пожалуйста, обратите внимание, потому что это касается всех. Перед вами наглядный пример того, что мы творим вместо выбора. Дело не в одной Дороти. Повторяю, это касается всех. Дороти лишь пример. — Форман повернулся к Дороти Чин: — Сейчас я отвечу на ваш вопрос, а потом попрошу ответить на мой.

Он вернулся на помост и обратился ко всей аудитории: — Правительство Соединенных Штатов, согласовав вопрос с правительствами двадцати трех союзных государств, санкционировало данный постоянно действующий проект. Его цель — подготовить так называемую базисную группу. Это неофициальное название. Группа отнюдь не отборная и никаких привилегий не имеет. Она отличается только тем, что ее участники проявили способность добиваться результата и выразили желание усовершенствовать эту способность. В сердцевинную группу войдут люди, которые примут на себя тяжелейший груз ответственности в войне с Хторром. Чтобы стать членом группы, тренировка не обязательна. Участие в ней — отнюдь не особая честь и не принудительная обязанность. Просто такое деление удобно для широкомасштабного планирования в рамках проекта.

Тренировка должна помочь вам успешно работать в самых разных областях вашей основной деятельности. Вы — не первые слушатели и не последние. И ваши заслуги будут оцениваться не по успехам в обучении, а по дальнейшим результатам.

Хочу особо подчеркнуть, что данный курс не имеет политической ориентации. Он на это не претендует, и относиться к нему надо соответственно. Нас не интересуют ваши политические убеждения. Мы предлагаем лишь систему управления. Управления собой. В целях лучшего достижения наилучших результатов. Перед вами открывается возможность войти в круг людей, которые, я цитирую, «посвятили себя решению самой важной проблемы человечества».

— Что это за проблема?

Форман остановился и обвел взглядом аудиторию, как бы проверяя, слушают ли его. Он с грустью смотрел на нас с экранов, как отец смотрит на неразумных чад. Мы ждали продолжения.

Он сошел с помоста и направился к Дороти Чин.

— Вы спрашиваете, что это за проблема? Ответ очень прост: как нам выжить?

Форман повернулся, приглашая к беседе остальных: — Вам это кажется очевидным? В действительности это обманчивая очевидность. Проблема оставалась бы насущной, даже если бы наша планета не подверглась нападению со стороны Хторра. Хторранское заражение лишь поставило нас лицом к лицу с неизбежностью.

Форман снова повернулся к доктору Чин и посмотрел ей прямо в глаза.

— Дороти Чин, я выдвигаю аксиому. Знаете, что такое аксиома? Исходное утверждение. Оно может быть верным или ошибочным, но доказать его нельзя. Я утверждаю: то, что мы делаем как отдельные личности и как биологический вид в целом, не всегда является теми действиями, которые необходимы для обеспечения нашего выживания. Мы ведем себя так потому, что мы, каждый в отдельности и вид в целом, неправильно понимаем, принимая ложное за истинное, что такое выживание в действительности.

Обращаясь ко всей аудитории, он продолжал: — Выживание разума мы путаем с выживанием индивидуума, выживание идеологии — с выживанием нации. Выживание человека как вида мы воспринимаем как выживание его мироощущения. А императивы каждого из восприятий выживания разрушают наше собственное "я".

Он повернулся к Дороти Чин: — В первую очередь сердцевинная группа призвана изучить возможные варианты выхода для человечества. Она будет отвечать за создание ситуационного фона, опираясь на который человечество могло бы выбирать пути, оценивать их и следовать по ним. Попутно группа должна нивелировать устремления научной, политической и военной ветвей общества. Здесь, в этом зале, вас будут готовить к тому, чтобы вы смогли взять на себя такую ответственность.

Вот какие возможности открываются перед вами. — Доктор Форман снова обращался ко всем нам. — То, для чего мы собрались здесь, не более и не менее как созидание будущего для человечества. — Он резко развернулся к доктору Чин: — Хотите играть в такие игры?

Она, нервничая., с трудом подбирая слова, проговорила: — Я нахожу затею абсурдной. Ваши речи, эта группа, ее цели — все кажется мне неудачной шуткой. Нет, диким кошмаром. Кто дал вам право принимать решения за все человечество? Кто назначил вас богом?

— Вы правы, — кивнул Форман. — Для этого я не гожусь. Как и вы. Как и любой из остальных пятисот двенадцати человек в этом зале. Ну и что? Мы уже взвалили на свои плечи этот груз. Как я уже говорил, вы сами пришли сюда и уже делаете работу, определяющую будущее человеческого рода. Чем бы вы ни занимались, ваш труд — частица будущего, которое создаем мы все. Одни из вас изучают хторран, другие пробуют установить с ними контакт, третьи пытаются их приручить или убивают, а по крайней мере один из вас даже прожил некоторое время среди червей. Как отдельная личность каждый сделал много, потрясающе много. Но этого, увы, пока недостаточно для того, чтобы остановить вторжение.

Неожиданно в словах и во внешности доктора Дэниеля Джеффри Формана почувствовалась агрессивность.

Широкими шагами он вернулся на помост, чтобы обратиться ко всем сразу, и у меня снова возникло чувство, что каждого в этом зале он видит насквозь и обращается лично к каждому.

— Но такая возможность еще не потеряна! Мы знаем: она существует! Надо только сосредоточиться на ней! А мы — каждый из нас — никак не раскачаемся! Решимость — вот залог достижения цели!

Если человечество хочет выжить, нам необходимо дать пинок под зад самим себе! — Теперь его тон достиг максимального накала. — Мы обязаны подняться на более высокий уровень ответственности и, не останавливаясь, двигаться дальше и дальше. Здесь, в этом зале, мы начнем. Для этого мы и собрали вас. А пока что вы — так называемые генераторы идей — напоминаете футбольную команду анархистов. — Для пущего эффекта Форман сделал паузу. — Вам неприятно слышать правду, разве не так? Но от этого правда не перестает быть таковой. Вы выглядите как пятьсот двенадцать истеричных придурков, бегущих каждый со своим собственным мячом к придуманным воротам и даже не задумывающихся, есть ли они вообще на поле! Прежде чем играть в футбол, необходимо создать команду, посмотреть, какие линии проведены на поле, кто в какую форму одет и на каком месте играет.

Форман внезапно остановился, шагнул к кафедре и выпил воды. Некоторое время он просматривал записи, потом продолжил уже спокойным тоном: — Хторранское вторжение поставило человечество в положение, которое иначе как сомнительным не назовешь. Наш язык не способен выразить всю тяжесть катастрофы. Мы не в силах оценить ее масштабы. Даже самые мощные и быстродействующие машины для переработки информации захлебываются в огромном потоке беспорядочных и противоречивых сообщений. У нас нет справочников по Хторру. Мы не можем осмыслить, что происходит. У нас нет возможности количественно оценить или измерить происходящее — мы не представляем размеров задачи, стоящей перед нам. И тем не менее… на этой планете нашлись люди — в их число входят некоторые из сидящих здесь, — которые сознательно приняли вызов.

— Потому что у нас не было выбора! — прервал его мужчина из противоположной от меня секции.

Форман посмотрел на него.

— Вы так думаете? А я утверждаю, что выбор есть. Я утверждаю, что он невероятно богат. Весь наш курс будет целиком посвящен проблеме выбора. Я утверждаю, что у нас сохранилась возможность выбирать. Это утверждение и будет исходным для всего, что вы услышите.

Мужчина, перебивший его, не нашелся что ответить, и Форман, удовлетворенный, направился к Дороти Чин.

— Если мы собираемся выжить, то в течение нескольких ближайших лет будем вынуждены пережить кое-какие ранее неизвестные адаптации, многие из которых могут нам не понравиться. Независимо от того, придутся они нам по нраву или нет, без них не выжить. Разумеется, при этом пройдет проверку само понятие «человечество».

Форман вернулся на прежнее место — напротив Дороти Чин. Она продолжала стоять как каменная. Форман мягко сказал: — Вот как все просто, Дороти Чин, и вы это знаете. Но все-таки я скажу, чтобы другие, кто еще не знает, могли услышать. Фундаментальный закон всей биологии — стремление выжить! Если организм не выживет, ничего другого он сделать не сможет.

Мы увидим, что некоторые из наших собратьев-людей и, вполне вероятно, многие из сидящих здесь придумали собственные нетривиальные планы, преследующие ту же цель. Частью нашей работы будет оценка таких проектов; мы посмотрим, что же такое они предлагают остальным. Нам нужно знать все, что полезно и необходимо для людей, чтобы выжить на планете, зараженной хторранами. Нам нужно понять, во что превратятся люди в процессе выживания.

Здесь, в этом зале, мы будем готовить себя к работе, которая ждет нас. Мы будем готовить себя к неожиданному. К самому невероятному. В этом зале мы начнем конструировать будущее. Иными словами, мы не только проанализируем, что же такое человечество, но в конечном итоге, возможно, дадим ему новое определение. Не потому, что нам так захочется, а потому, что такой может стать плата за выживание.

Я хочу, чтобы вы все поняли одну вещь. — Форман поднял руку с вытянутым указательным пальцем. — Человечество всегда имело возможность взглянуть по-новому на себя как на биологический вид. Но каждый раз мы избегали оказаться лицом к лицу с такой возможностью, устраивая вместо этого бесконечные свары за самку или банан. Теперь такая роскошь непозволительна. Возможность перестала быть возможностью, она превратилась в неизбежность. — Форман посмотрел в глаза доктору Чин. — Я спрашиваю вас снова: хотите играть в эту игру? Если хотите, сядьте на место. Если не хотите, дверь — позади вас. Только не ошибитесь в выборе. Второй попытки не будет. Выйдя за порог, вы навсегда лишитесь возможности вернуться. — Он немного подождал. — Итак, ваш выбор?

— Вы очень умелый оратор, — сказала Дороти Чин, — но я думаю иначе. Мне не хочется «выбирать» себя в вашу футбольную команду, если не возражаете.

Форман кивнул: — Нисколько. Вполне ясная позиция. Вы подошли к делу весьма ответственно: выслушали и сделали выбор. — Он уже отворачивался от Чин, вычеркнув ее из памяти, как вдруг снова обратился к ней, словно о чем-то вспомнив: — Я бы хотел, чтобы вы уяснили еще кое-что, прежде чем покинете нас. — Он говорил тихо и очень спокойно. — Выйдя за эту дверь, вы теряете не только возможность участвовать в игре, но и право жаловаться, если вам не понравится, как все обернется.

— С этим я тоже не могу согласиться. — Дороти Чин начала пробираться к проходу. — Всего хорошего, доктор Форман. — Она остановилась и посмотрела на него. — Я буду бороться против вас и вашей группы. Я собираюсь создать научные и политические организации для борьбы с вами, ибо считаю вас опасным.

Форман повернулся к нам.

— Только что вы наблюдали, как поступила доктор Чин, вместо того чтобы взять на себя ответственность. Доктор не привыкла действовать сама — она только реагирует на действия других.

Дороти Чин сверкнула глазами — Форман остался абсолютно невозмутимым — и, повернувшись, решительно пошла к выходу. «Двенадцатый» открыл перед ней дверь, и она исчезла.

— Кто еще? — спросил Форман.

Встали еще трое. Форман подождал, пока они выйдут.

— Еще есть? Третий звонок.

Я задумался. Мне приходилось переживать и худшее, а уж это можно вынести. Остаюсь.

Выражение лица Формана было трудно понять. Похоже, он бросал вызов.

— Слышите? — сказал он. — Другой возможности уйти не будет. Если вы остаетесь, то остаетесь до конца…

Больше никто не встал. В аудитории воцарилась напряженная тишина.

Форман подождал немного, вернулся на помост и выпил воды. Перелистнув две-три страницы конспекта на пюпитре, он внимательно прочел записи и, подняв голову, обратился к нам: — Значит, вы все решили? Вы находитесь здесь по собственному желанию. Больше нет никого, кто хотел бы уйти?

Он улыбнулся.

— Отлично. Теперь поговорим о том, что произойдет после того, как вы взяли на себя обязательство. Возможность нарушить данное вами слово…

Парень один на редкость смешной,

Все дергал себя за свой корнишон.

Он хвастался, что наконец

Делом занят его огурец.

Хоть эту работу ему он нашел.

3 КУПОЛ

Игра в жизнь всегда заканчивается, когда тушат свет.

Соломон Краткий.

День был серый, моросило, холодный мартовский ветер обжигал лицо.

Я вглядывался в карту на экране. Да, это то самое место, Я толкнул мальчишку.

— Сворачивай направо.

Джип съехал с автострады на проселок. Маккейн вел машину легко и уверенно. Было видно, что ему нравится крутить баранку.

Но меня беспокоило, что он такой зеленый. Теперь повсюду встречались дети, выполняющие взрослую работу. С каждым днем они становились все моложе. И все неопытнее. Мне это не нравилось.

Детство было еще одной жертвой этой войны. Она не оставляла времени для невинных забав. Как только ты мог выполнять какую-нибудь работу, ты становился рабочей силой. Шесть миллионов неотложных вакансий ожидали, когда их заполнят. Возраст значения не имел.

От этого я чувствовал себя старым.

Мальчишки и девчонки, которых я встречал, похоже, не представляли себе иной жизни. Они носили с собой винтовки вместо учебников, учились обращаться с гранатометом раньше, чем водить машину. Они проводили на работе столько же времени, сколько в школе. Хотя, может быть, все это к лучшему. Может, им не стоит знать, что они потеряли. Во всяком случае, с практической точки зрения так лучше.

Я плотнее запахнул ветровку.

— Мне казалось, что в здешних краях круглый год тепло, — пожаловался я.

— Все правильно, — крикнул в ответ мальчишка. — Только зимой мы пользуемся теплом в замороженном виде.

— О!

Джип тряхнуло на ухабе, и я отказался от продолжения беседы. Судя по карте, мы были почти на месте.

В конце февраля президентом был подписан законопроект о полномочиях армии. Он эффективно способствовал демонтажу последних органов самоуправления в стране — их заменили окружные военные губернаторы. По словам президента, это была временная мера на период экологического чрезвычайного положения.

Что подразумевало срок от десяти лет до трехсот — сколько потребуется.

Президентом был также подписан закон о всеобщей воинской повинности, согласно которому все мужчины, женщины, дети, роботы и собаки поступали в распоряжение Вооруженных сил США. Долгосрочный план имел целью сменить на хаки всю гражданскую одежду в стране.

«Хторранское вторжение, — говорилось в заявлении президента, — не что иное, как согласованная атака на каждого из нас, поэтому каждый без исключения должен дать отпор».

Я хорошо помнил эту речь. Она относилась к разряду «разговоров по душам» и начиналась с напоминания о высказывании Мартина Трептоу, рядового времен почти забытой Первой мировой войны: «Я с радостью иду в бой и буду сражаться так, словно исход всей битвы зависит от меня одного».

Такой же настрой, — было подчеркнуто президентом, — необходим нам и сегодня. Каждый должен действовать так, словно успех всей борьбы зависит от его поступков.

На карту поставлено не более и не менее как судьба человечества. Облик нашего завтра будет зависеть от того, что мы предпримем сегодня. Каждый из нас станет частицей этого завтра, и будущее даст ответ на вопрос: что мы, каждый в отдельности и человечество в целом, пожелали выбрать?

Я знаю ответ заранее. Если бы сегодня вечером у меня была возможность встретиться с вами — с каждым лично — и задать простой вопрос: «Каков ваш выбор? Что вы собираетесь делать?» — вы ответили бы: «Все, что необходимо. Мы готовы делать все, что потребуется. На меньшее мы не согласны». Потому что мы такие. Потому что мы — люди!

Мы не уклоняемся от вызова — мы принимаем его. В этом огне мы закалимся. Мы сделаем все, что будет нужно.

Американцы, сограждане мои, пусть этот вечер станет переломным моментом, решающим моментом в нашей судьбе. Сегодня мы объединимся все вместе — не в страхе, но в гордости — и смело примем величайший в истории человечества вызов.

Завтра, действуя от вашего имени и отражая вашу общую волю, я выступлю перед Конгрессом нашей великой нации и объявлю тотальную мобилизацию ресурсов, производства и в первую очередь населения Соединенных Штатов. Я попрошу Конгресс оперативно подготовить правовую основу для нашей борьбы — и победы!

Мы пойдем вперед, сплотившись под новым знаменем! Отныне у нас только одна общая цель: безоговорочная и полная победа над агрессором! Меньшее неприемлемо, на меньшее мы не согласны — не только как американцы и представители рода человеческого, но и как дети Всевышнего!" Выступление президента прерывалось аплодисментами сорок три раза.

Это была мощная речь, изобиловавшая продуманными обращениями к эмоциям слушателей. И она сделала свое дело. Страна в целом приняла мобилизационные законы.

Я слышал о всего нескольких не очень громких протестах, организаторов которых быстренько арестовали. (С подобным судом я столкнусь в дальнейшем сам.) Но большинство, как я слышал, почувствовали облегчение, решив, что правительство наконец-то взяло события под контроль. Или, по крайней мере, сделало вид, что взяло.

Но в общем-то я не придавал значения гражданским новостям. Их самих, гражданских, через три года просто не останется. Пришел черед поступиться и этим. На время.

Мальчишка махнул рукой: — Это оно?

Впереди, в лощине между холмами, прятались три серых купола. Я узнал их по конструкции — надувные и залитые пенобетоном. Наполовину их скрывала эвкалиптовая роща. Все было бы неплохо, если бы здания уже не начали разрушаться. В стенах зияли трещины и дыры. Похоже, необходим пенобетон прочнее. Надпись на щите гласила: КАЛИФОРНИЙСКАЯ КОНТРОЛЬНАЯ СТАНЦИЯ ОКРУГ САН-ЛУИСОБИСПО.

— Приехали, — сказал я.

Строения стояли заброшенными со времен эпидемий. Для какой цели они использовались, я понятия не имел. Моим делом было проверить, годятся ли они для наших текущих нужд.

Последний план правительства заключался в строительстве цепочки укрепленных пунктов, расположенных на расстоянии не более двух часов езды. Каждый «островок безопасности» должен был стать абсолютно автономным и способным отразить даже массированную атаку хторран. Еще слишком свежо в памяти их нападение на Бисмарк в Северной Дакоте. Картина там была еще ужаснее, чем в окрестностях Шоу-Лоу, штат Аризона.

Сейчас все зависело от дорог. Наше положение по-прежнему оставалось слишком уязвимым. Автострады между штатами должны были функционировать свободно. Зоны заражения на севере Калифорнии снова начали расширяться, несмотря на почти ежедневные бомбардировки, и ожидалось, что черви возобновят наступление на юг и в этом году. Автострады должны были стать скелетом обороны, но прежде следовало укрепить каждое подходящее сооружение вдоль дорог, заложить склады продовольствия и оружия. Невеселая работенка с еще более мрачным подтекстом: мы окапывались надолго.

Правда, хорошая идея была позаимствована у хторров. Купола, которые мы считали гнездами червей, на самом деле были лишь входами в их жилища. Заселяя местность, они пронизывали ее туннелями. Большая часть гнезда всегда располагалась под землей. Мы не знали, как глубоко закапываются черви, но научный отдел вдруг осенило, что и мы можем делать то же самое. Теперь для этого подыскивались подходящие места.

Джип остановился перед станцией, и я потянулся за спинку сиденья, где лежало мое ружье. Я носил его повсюду, даже спал с ним.

— Подожди меня здесь, — приказал я Маккейну. Внутри ближайшего купола свободно гулял ветер. Раньше в нем, похоже, располагалась контора.

Во втором куполе была какая-то мастерская, но по оборудованию нельзя было понять, какая именно. Половину помещения отделяла двойная стеклянная стена, за которой виднелась погрузочная платформа и транспортер, ведущий в следующий купол. С нашей стороны от стеклянной стены тянулись многочисленные трубы, стояли два генератора, несколько приборных панелей и целая батарея телевизионных мониторов. За другой стеклянной стеной находились души, дегазационные камеры и вешалка с гермокомбинезонами.

Со времен эпидемий осталась масса таких построенных на скорую руку сооружений: убежища, склады, перевалочные базы, центры обеззараживания, автономные исследовательские лаборатории. Но это не походило ни на что.

Я прошел в третий купол, и ответ стал ясен. Здесь находились печи.

Когда я понял, для чего они предназначались, меня словно током ударило. Колени стали ватными. Я едва не упал. Проклятье! Я считал, что давно похоронил свое горе. Как долго оно будет преследовать меня? Проклятье! Проклятье!

Я поборол в себе отчаяние — в который раз! — и продолжал осмотр.

Во время эпидемий погибло около семи миллиардов, более половины всего человечества. Больше мужчин, чем женщин; больше белых, чем негров; больше желтых, чем белых. Сотни тысяч мумифицированных тел еще ждали, когда их обнаружат.

Одной из главных забот в последующие годы стало захоронение погибших. Мертвые таили смертельную угрозу, так как по-прежнему несли в себе бактерии.

Сотни таких станций появились по всей стране. Строить их было проще простого. Купола надувались, опрыскивались пенобетоном и затвердевали в течение дня. Установка оборудования занимала меньше недели. Некоторые станции обслуживались одними роботами.

Если вы находили тело, то поднимали телефонную трубку, набирали слово: «ТРУП», или «ЗАХОРОНЕНИЕ», или любое другое из полудюжины легко запоминающихся условных кодов — и сообщали координаты. Ближайший катафалк получал по рации уведомление, и тело подбирали в срок от двух до четырех часов. Труп везли на ближайшую контрольную станцию типа этой, где и сжигали.

Эпидемии еще не закончились, но пик смертности миновал, и большинство станций закрыли.

Я почти наяву ощущал жар от печей. И смрад. И — не знаю почему — слышал крики. Мужчин, женщин, детей. Почему я вспомнил это? Меня ведь не было в Сан-Франциско, когда они…

К черту!

Теперь купола были пустыми и холодными. На полу лежал толстый слой пыли, и сквозняк поднимал ее маленькими смерчами.

Ладно, теперь мы знаем, что здесь было. Все равно не стоит рекомендовать это место для наших целей. Слишком невыгодная позиция. Зажатый между двумя холмами, поселок будет как на ладони для всякого, кто оседлает любую из высот. Может, упрятать сюда крематорий и было хорошей идеей, но для крепости это место не годилось. Нет, явно не годилось. Я повернулся…

В двери с разинутым ртом застыл Маккейн.

— У-у… — тихо протянул он, озираясь вокруг. Я опустил ружье.

— Кажется, тебе велено ждать. — В моем голосе появилась нотка раздражения.

— Виноват, сэр, но вас так долго не было, что я забеспокоился.

— Угу.

Я начал понимать взаимоотношения Маккейна и полученных им приказов. Он не считал, что они относятся к нему лично. Все правильно. Потому его и приписали ко мне.

Теперь он проверял, не расходится ли у меня слово с делом. Если я спущу на этот раз, парень начнет испытывать меня снова, а если приколочу гвоздями к стенке за невыполнение приказа, то стану тупым ревнителем устава, и у него будут все основания порочить мою репутацию где только можно. Шла большая игра, которую я в любом случае проигрывал.

Он шагнул вперед, раскрыв рот в благоговейном испуге.

— Я слышал о таких местах, но своими глазами вижу впервые. — Тут ему в голову пришла простая мысль, и он повернулся ко мне. — Это не опасно?

Я не ответил — слишком было противно. Я испытывал отвращение к мальчишке, к нашему заданию, к самому себе. Когда мы вернемся…

— Привет, — раздался тоненький голосок позади нас. Мы оба обернулись как ужаленные…

Ей было не больше шести-семи лет, худенькому созданию, стоявшему в дверном проеме. Когда-то ее платьице имело желтый или оранжевый цвет, но сейчас стало коричневым. У нее были огромнейшие глаза.

Я опустил дуло ружья, но только чуть-чуть.

— Больше так не делай. Ты испугала меня до судорог. Она нерешительно перевела взгляд с меня на Маккейна, потом снова на меня.

— Привет, красавица, — сказал мальчишка. — Как тебя зовут? — Он закинул винтовку за плечо и шагнул к ней. Она подалась назад. — Не бойся. Мы хорошие. Это дядя Джим, а я дядя Джон.

— Какой Джон? — спросила она. — Ты живешь здесь? Маккейн посмотрел на меня.

— Какая она худая, и перепугалась, наверное, до смерти. Можно, я отдам ей наши пайки? — Он не стал ждать ответа. — Красавица, хочешь есть?

Она медленно кивнула. Ее глаза перебегали с одного на другого.

— Подожди, — сказал я мальчишке. Мы находились за много миль от населенных мест. Как она попала сюда? — Как твое имя, малышка? Ты ведь не одна, верно?

— Это ваш дом? Вы живете здесь? — снова спросила она и, зайдя внутрь, осмотрелась.

— Нет, не живем, и ты не будешь. — Я посмотрел на мальчишку: — Выведи ее отсюда.

Я подождал, пока они выйдут, и лишь потом опустил оружие и позволил себе задрожать. Нервы были на пределе. Сначала я чуть не застрелил его. Потом ее.

Проклятье!

Какая кутерьма поднялась бы.

Нет, так поступать не годилось. Ни в первом случае, ни во втором. Я повесил ружье на плечо и пошел следом за ними.

Я должен был…

Снаружи донеслись выстрелы — захлебывающиеся очереди «АМ-280».

А потом — крик мальчишки.

Я на бегу снимал винтовку с плеча…

Врач-проктолог Николас

В зад себе воткнул стеклянный глаз,

Изогнулся винтом

И молвил при том:

«Теперь хоть кто-то смотрит на нас».

4 МОДУЛИРОВАНИЕ: ДЕНЬ ВТОРОЙ

Причастность — не какая-то мелочь. Это всегда вызов.

Соломон Краткий.

Второй день занятий был посвящен чистоте.

На этот раз зал обставили по-другому: 498 стульев располагались пятью концентрическими кругами вокруг сцены. Восемь одинаковых проходов делили их, как пирог, на равные части. Проходы сходились к высокому, похожему на алтарь помосту. Я почувствовал себя церковным служкой на некоем священнодействии.

Экранов над помостом не было, но в центре каждой из четырех пустых стен зала висели экраны еще большего размера.

Заняв свое место, я все гадал, зачем понадобилось менять обстановку. Почему-то меня это тревожило. Я чувствовал себя не в своей тарелке.

Места быстро заполнялись. Сегодня мы все были одеты в одинаковые коричневые комбинезоны. Ни военная.] форма, ни гражданская одежда, вообще никакие различия не допускались. Таким было одно из правил: никаких внешних различий, за исключением нашивки на левой стороне груди, где крупными буквами написана фамилия. Только фамилия, ни имени, ни чина.

Некоторые из старших офицеров начали было роптать, но Формана это не интересовало. Он лишь заметил, что тем самым они демонстрируют, насколько привыкли отождествлять себя со своими погонами, и заявил, что чины к делу, которым мы займемся, отношения не имеют, а, напротив, могут только помешать. Он посоветовал оставить их за порогом и стать самими собой. Это было не совсем понятно, но он не вдавался в объяснения.

Без часов я чувствовал себя неуютно — пришлось расстаться и с ними, — но все равно не сомневался, что давно пора начинать, хотя еще не все стулья были заняты. Я недоумевал, чем вызвана задержка.

В комнату продолжали входить люди. Появились две седовласые дамы-полковники, сидевшие вчера в конце моего ряда. Они, похоже, думали, что имеют специальное разрешение обсуждать все происходящее; в конце концов их болтовня так надоела, что им предложили — не приказали, а предложили — сесть порознь. Сейчас они тоже не прекращали разговор и, вместо того чтобы разойтись по своим местам, остановились у двери, продолжая болтать. Я даже подумал: какие невоспитанные старухи. Наконец к ним подошли два ассистента и под ручку развели по местам, которые располагались на противоположных сторонах круга.

Однако еще оставались незанятые места. Где же остальные? Я насчитал двенадцать пустых стульев. Что случилось? Куда делись их хозяева?

Тянулись минуты.

Ассистенты в молчаливой готовности стояли вдоль стен, у столов, расположенных позади последнего ряда стульев, у дверей и в начале проходов. Их было не меньше полусотни. Все — с бесстрастными, застывшими лицами.

На противоположной стороне поднялся высокий кряжистый мужчина и решительно зашагал к столу в дальнем конце зала, где сидела куратор курса.

— Чего мы ждем? — требовательно спросил он. Лицо у него было красное и рассерженное.

Куратор посмотрела на него ничего не выражающим взглядом.

— Вернитесь на свое место. — Ее голос слышали все.

— Я хочу знать, что происходит.

— Ничего не происходит. Вернитесь на место.

— Нам обещали, что будут отвечать на все наши вопросы, — резко сказал он.

Куратор встала. По сравнению с ней мужчина выглядел особенно высоким и массивным, но она встретила его взгляд с бесстрастным видом.

— Вам обещали, что ко всем вопросам будут относиться соответствующим образом. Данный вопрос неуместен.

— Почему? Объясните!

Он навис над ней, опершись о край стола руками, похожими на окорока. По-видимому, таким приемом он привык добиваться своего, демонстрируя готовую обрушиться гору мяса.

Но на этот раз номер не прошел. Куратор была непоколебима. Она смотрела на него как на большого капризного ребенка.

— Еще рано. Вы же дали обещание выполнять инструкции, не так ли? Согласно инструкции на сегодняшнее утро, вы должны были войти в зал и сесть на свое место. Вы это выполнили?

— Но ведь ничего не последовало!..

Метод не приносил успеха, и это ставило его в тупик. Куратор окинула мужчину безразличным взглядом.

— Вы согласились выполнять инструкции, а теперь собираетесь нарушить слово?

— Я хочу знать, чем вызвана задержка!

Голос стал громче, а вид еще агрессивнее. На них смотрели все собравшиеся.

Меня невольно восхищало самообладание нашего куратора. Ярость мужчины никак не отразилась на ее невозмутимом лице.

— Вчера вам все объяснили, — сказала она. — Занятие не начнется, пока все не займут свои места. До сих пор остаются незанятыми тринадцать стульев. Один из них — ваш. Вы сами задерживаете остальных.

Здоровяк разозлился еще больше. Я заметил, как его руки сжались в кулаки, но сказать ему было нечего. Создавалось впечатление, что он знал все ответы, на которые мог рассчитывать. Так что ему не оставалось ничего другого, как вернуться на место.

Он шумно выдохнул, раздраженно поморщился, покачал головой и пожал плечами, словно говоря: «С такими самодурами бороться бесполезно», — потом повернулся и пошел на свое место. Его шаги звучали громко и возмущенно, как бы посылая ее и всех нас тоже к чертовой матери. Он сел и скрестил руки на груди, являя собой воплощение праведного гнева.

Прошло еще некоторое время, но ничего нового не произошло.

Мы сидели и ждали.

Это начинало надоедать.

А потом, сменяя это чувство, во всех стало нарастать озлобление. Мы сидели и потихоньку кипятились. Испепеляли взглядами ассистентов — и друг друга. Мы ненавидели опаздывающих, которые заставляли нас ждать.

Я хотел было, встать и громко выразить протест, но передумал.

Побоялся.

Другие тоже боялись. Я повернулся и осмотрелся. Некоторые прятали глаза. Одна женщина тихонько плакала, закрыв лицо ладонями. Никто не обращал на это внимания.

Я начал испытывать ненависть к ассистентам.

Потом вернулась скука.

А потом внезапно меня осенило! Я понял, что происходит. Это была проверка! Мы должны сидеть здесь и ждать. И кое-что понять во время этого ожидания.

Я встрепенулся. Огляделся, проверяя, чем заняты другие. Я оказался не единственным. Еще парочка слушателей с интересом крутила головами. Они узнали меня и улыбнулись. Я расплылся в ответной улыбке. Мы поняли соль! Вопрос в том, как мы умеем ждать!

Кто-то неуверенно хихикнул, и вскоре хохотал весь зал. Я отыскал взглядом куратора. Она продолжала сидеть с каменным лицом. С каменным ли? Прикрыв рот ладонью, она закашлялась и отвернулась к стене.

Когда смех начал стихать, одна из дверей открылась, пропустив в зал шестерых из двенадцати пропавших слушателей. Двое ассистентов развели их по местам.

Секунду спустя своей энергичной походкой вошел Форман. Он двинулся по проходу, что был прямо напротив меня, и поднялся на сцену. Сегодня он надел свободную блузу цвета меди и широкие спортивные брюки.

— Доброе утро, — поздоровался он и посмотрел на часы. — Сейчас десять сорок пять. Мы начинаем с опозданием на час сорок пять минут. По правилам, ни одно занятие не может начаться, пока все не будут сидеть на своих местах. Шестеро из вас до сих пор отсутствуют. Еще сорок два человека опоздали. Итого — сорок восемь человек, которые не сдержали данного ими слова. Почти каждый десятый! Вот вам показатель честности группы. Десять процентов времени вам нельзя доверять! И вы еще удивляетесь, почему у вас что-то не получается.

Он был зол. Или это представление? Я бы не поручился, что нет. Форман сошел с помоста и направился прямиком к куратору. Несколько минут они тихо беседовали, потом. он вернулся на сцену и снова обвел нас взглядом.

— Итак, вас тревожит отсутствие шестерых коллег. Никакой загадки тут нет. Они больше не появятся. Они вышли из игры, когда не явились сюда сегодня утром. Эти люди не прошли испытания. У них нет способностей к самоконтролю. Предрасположенность к поражению оказалась сильнее, чем стремление к победе.

Мы не ставим вам оценок. Здесь не существует правильных и неправильных решений. Единственный способ провалиться — это вообще не явиться на занятия. Если же вы пришли, то независимо от того, что случится здесь, вы автоматически считаетесь успевающими. Здесь все как в жизни, где существует только один путь к поражению — смерть.

Поэтому мы попросили вас сидеть здесь, на своем месте, в назначенное время каждый день в течение шести недель. Каждый дал слово выполнять это, и вот как вы держите слово. Каждому десятому нельзя доверять. Впечатляющим началом это не назовешь.

Я хочу кое-что продемонстрировать. — Форман пробежал взглядом по рядам, словно искал кого-то. — Кто из вас опоздал сегодня утром? Встаньте, пожалуйста.

Около тридцати человек поднялось с мест.

— В девять ноль-ноль пустовало сорок два стула. Если вы не сидели на своем месте, как обещали, встаньте, пожалуйста.

Поднялось еще несколько слушателей, потом еще и еще. В конце концов встали сорок два человека.

— Хорошо, спасибо. — Форман повернулся на помосте, чтобы посмотреть на них всех. — Подойдите сюда, пожалуйста. Вы тоже. И вы. Будьте любезны, станьте в ряд.

Среди вызванных оказался краснолицый здоровяк, устроивший сцену куратору, и одна из парочки седовласых дам-полковников, которые без перерыва чесали языками.

— Остальные могут сесть. Спасибо. А теперь, прежде чем мы начнем, я хочу, чтобы все знали: передо мной мог оказаться любой из вас. Я задам несколько вопросов и хочу, чтобы каждый, оставшийся на своем месте, ответил на них сам для себя.

Форман повернулся к шеренге вызванных. Было заметно, как они нервничают.

— Вы можете держать данное вами слово? — спросил он их.

Те замешкались, не зная, должны ли они отвечать. Форман начал с того конца шеренги, где стояла седая болтунья, и спросил ее: — Вы можете сдержать обещание? Она ответила: — Да. Я всегда держу слово.

— Чушь! Вы нарушили его сегодня утром. В девять часов вас не было на месте. Обстоятельства показывают обратное. Но я спрашиваю о другом: можете ли вы сдержать свое обещание? Вы в состоянии это делать?

Она поколебалась немного, потом кивнула. Форман посмотрел на нее.

— Вам хотелось бы уверить меня в этом, не так ли? Что ж, сейчас проверим. — Он перевел взгляд в дальний конец зала и сделал знак куратору. — Дайте мне тестер на искренность, пожалуйста.

Куратор курса подошла к нему с плоской деревянной коробкой в руках. Форман открыл ее и вынул зловещего вида вороненый армейский револьвер сорок пятого калибра.

— Всем видно? — спросил Форман, подняв револьвер над головой. Он прошел по кругу, чтобы все могли рассмотреть оружие. Над сценой, зажужжав, спустились центральные экраны, показывающие крупный план. Я поискал камеры. Они прятались за стеклами узких прорезей в стенах под самым потолком.

Я снова посмотрел на Формана. Он направил дуло револьвера на седую даму-полковника.

— Как вы думаете: если я нажму на курок, вы умрете? Та не могла отвести взгляд от оружия.

— Он не заряжен. Вы просто пытаетесь взять меня на пушку.

— Ничего подобного, — заверил ее Форман. — Я говорю серьезно.

Он отвернулся от нее, шагнул вперед и встал в стойку, слегка расставив ноги и взяв револьвер обеими руками. Высоко подняв его, он зажмурил один глаз, прицелился в дальний угол и нажал на спуск. Револьвер бабахнул, как пушка! Пуля срикошетила от потолка, ударилась о стену, брызнув пластиком и известкой, и запрыгала по натертому паркету. Эхо выстрела загуляло по залу.

Форман повернулся к даме.

— Ну а теперь? — спросил он снова. — Вы умрете, если я выстрелю?

— Вы не сделаете этого, — сказала она не очень уверенно.

Вся шеренга явно нервничала.

— Почему? — возразил Форман. — Вы рискнете поставить свою жизнь на это?

— Вы лишь хотите заострить вопрос, — предположила дама.

Форман обратился ко всей аудитории: — Между прочим, у меня есть письменное разрешение президента Соединенных Штатов на любые действия, которые я сочту необходимыми, — вплоть до убийства любого из слушателей в этом зале. — Он посмотрел куда-то поверх наших голов. — Дайте, пожалуйста, разрешение на экраны. Просто на всякий случай, если кто-нибудь сомневается.

Экраны вспыхнули, и на них появился официального вида документ. Я узнал печать президента и подпись.

— Спасибо, — поблагодарил Форман. — По понятным причинам мне бы не хотелось им воспользоваться, но сейчас другого выхода нет. — Он повернулся к седовласой даме-полковнику. — Итак, возможно, вы правы по поводу обострения ситуации. Вопрос заключается в том, насколько далеко при этом я зайду. Ведь вы, по сути, не знаете, нажму ли я на курок.

— Э-э, надеюсь, что нет.

— Я не спрашиваю, на что вы надеетесь. Вы заметили, что ни разу не ответили на мои вопросы? Вы их комментируете, таким способом увиливая от ответственности. Между тем я прошу вас лишь ответить: да или нет? На это вы способны?

— Я думаю, да. Форман поморщился.

— Да, — торопливо поправилась полковник.

— Спасибо. — Он снова направил на нее револьвер. — Итак, умрете вы, если я нажму на курок?

— Возможно.

— Возможно?! — Форман произнес это нарочито ошеломленно. Он обвел нас взглядом, словно приглашая вместе позабавиться шуткой. По аудитории пронесся нервный смешок.

— Я хотела сказать, что это зависит от того, куда вы попадете.

— Вот видите, вы не можете ответить просто: да или нет.

— Но вы выразились неточно. Существует довольно большая вероятность, что я останусь в живых после выстрела.

— Я выразился неточно?! — Форман даже приоткрыл рот от изумления. — У меня в руках армейский револьвер сорок пятого калибра. Гарантирую стопроцентную смерть. Я же выстрелю в упор. Неужели вы не понимаете этого?

Но дама по-прежнему стояла на своем: — Это вы так считаете.

— Ладно, — вздохнул Форман. — Давайте уточним условия специально для вас, чтобы не оставалось никаких сомнений.

Он быстро шагнул вперед и приставил ствол к ее рту. Несколько человек с криками вскочили со своих мест… Форман, обернувшись, рявкнул: — Сядьте! Вы дали слово выполнять инструкции! Если вы не будете им подчиняться, ничего не выйдет. А ну сядьте!

Они сели.

Меня начало трясти. Я знал, что последует за этим. Форман повернулся к полковнику и снова поднес револьвер к ее губам.

— Ну как? Умрете вы, если я спущу курок?

Она с ужасом скосила широко раскрытые глаза на ствол револьвера, кивнула, словно это было единственное, что ей по силам, и промычала: — Угм-хм.

— Отлично. Вы дали очень четкий ответ. Значит, насчет последствий мы больше не сомневаемся, да?

— Угм-хм.

— Хорошо. А теперь, если я попрошу вас держать свое слово и быть каждый день в этом зале на своем месте вовремя и пообещаю, что в противном случае вышибу ваши мозги, вы будете его держать?

Женщина колебалась с ответом. Я дрожал за нее.

— Вопрос очень простой, — сказал Форман. — Однако не торопитесь. Я хочу, чтобы вы были уверены в своем ответе, потому что действительно могу заключить такое соглашение. — И он снова повторил: — Если вы знаете, что должны быть здесь, на своем месте, вовремя, каждый день — а в противном случае я прострелю вам голову, — сможете вы это выполнить?

Полковник кивнула.

— Конечно сможете. Вы сделаете все, что потребуется, только бы сохранить жизнь. Если вы знаете, что сдержать данное вами слово необходимо для выживания, вы выполните это, не так ли?

— Угм-хм.

— Прекрасно. Благодарю вас. — Форман убрал револьвер. — Итак, теперь мы знаем, что вы можете держать слово. Вопрос в том, захотите ли вы держать его?

Женщина не ответила. Она упала без чувств. Форман нагнулся над ней.

— Это тоже не поможет, полковник Ирвинг! Вы не спрячетесь за этим. Я спрашиваю, будете вы держать слово?

Полковник Ирвинг громко всхлипывала. Два ассистента направились к сцене. Форман жестом остановил их.

— Вы согласились следовать инструкциям. Если вы сейчас же не подниметесь, полковник Притворяшка, я вышибу из вас мозги.

В наступившей тишине щелчок взведенного курка прозвучал неправдоподобно громко.

Полковник Ирвинг мгновенно вскочила на ноги.

— Спасибо, — поблагодарил ее Форман и повернулся к аудитории. — Видели, что заставляет некоторых из вас держать слово? Начинаете понимать, чем занимаются некоторые из вас вместо этого?

Я дрожал так сильно, что едва мог усидеть на стуле. Форман убрал «тестер на искренность» в ящик, куратор курса унесла его. Форман посмотрел на нас: — Поняли, в чем суть? Вы можете держать слово, но не держите! Вы делаете это, только если от его соблюдения зависит ваша жизнь. Вы придаете так мало значения словам, слетающим с ваших уст, что готовы ляпнуть что угодно, лишь бы выглядеть получше. Так вот, наш курс посвящен не умению производить впечатление…

— Я думал, ваш курс посвящен сути человечности! — выкрикнул кто-то с места.

Форман повернулся к крикуну: — Вы дали обязательство не открывать рот, пока вас не попросят. А что касается курса, то он весь посвящен сути человечности — только мы не можем начать обсуждение, потому что вы до сих пор находитесь на уровне шимпанзе.

— Лично я пришел вовремя! — возразил мужчина.

Я вытянул шею, чтобы получше рассмотреть его. Он встал, тощий, красный и очень сердитый. Форман хранил невозмутимость.

— Значит, вы считаете, что чисты только потому, что вы явились вовремя? Ошибаетесь. Мы здесь находимся на другом уровне, который вам еще не доводилось испытывать. Отнюдь не случайно вы оказались в группе, которой нельзя доверять на десять процентов. Ваша чистота — на общем уровне.

Тощий мужчина запротестовал: — Но я не вижу, каким боком это касается войны.

— Все очень просто, — ответил Форман. — Если мы хотим победить Хторр, нам необходимо быть чистыми на уровне вида. Не меньше. Мы не остановим хторран благодаря счастливому случаю. Это произойдет только в результате согласованных, контролируемых и целенаправленных действий. Только чистота дает результат. А теперь внимание! Все настолько просто, что вы, с вашей обезьяньей логикой, легко пропустите это мимо ушей. Чистота есть не что иное, как умение держать свое слово — и помогать окружающим держать слово, данное ими.

Он сделал паузу дабы это улеглось в наших головах, а тем временем подошел к кафедре и положил в рот таблетку, чтобы не пересыхало горло. Когда Форман вернулся на место, скрипучие нотки в его голосе исчезли и он снова звучал свободно.

— Итак, — энергично продолжил он, — сегодняшнее занятие посвящено правде. Большинство из вас не имеет понятия, как говорить правду, — потому что вы не можете распознать ее. Существует большая разница между тем, во что вы верите и что реально существует. У вас будет возможность прочувствовать эту разницу здесь. Для большинства это будет откровением. Буквально откровением…

И тут я вскочил со стула с криком: — Нет! О, только не это опять!

Меня перехватили на полпути к двери. Только вшестером они сумели повалить меня на пол, но даже тогда я не перестал сопротивляться…

Редкой длины был пенис у Боба,

И жена его была красивой особой.

Как-то он проснулся

И громко ужаснулся:

«Эй, жена! Чем мы заняты оба?»

5 ДЖЕЙСОН ДЕЛАНДРО

Человека оценивают по его врагам.

Соломон Краткий.

Я опрометью выскочил из купола.

И едва не врезался в червя. Маленького. Ярко-красного. Впрочем, такого чуда, как маленький червь, не существует! Этот был длиной метра три и доходил мне до пояса…

Что-то дернуло меня за ноги, ружье отлетело в сторону, и я плашмя грохнулся на землю…

Кто-то прямо надо мной палил из автомата! Я закрыл голову руками и изо всех сил вжался в землю. Однако червь не спешил обрушиться на меня.

Похоже, он и не собирался. Все черви, которых я встречал до сих пор, перед нападением приподнимались. У меня даже была теория насчет этого, правда непроверенная.

Внезапно наступила тишина.

И я был еще жив.

Может быть, поднимаясь, червь бросал вызов, давал противнику последний шанс отступить? И еще, возможно, стоящие люди кажутся хторрам агрессивными, готовыми вот-вот напасть. Очевидно, поэтому черви почти всегда атакуют людей, оказавшихся в поле их зрения. И очевидно, поэтому я еще жив.

Я лежал, уткнувшись в землю, боясь поднять голову.

Что делает червь?

Я слышал, как он приближается. Почувствовал, как что-то легонько коснулось моих рук. Мех червя? Волоски покалывали.

Я даже слышал дыхание: долгие, медленные, глубокие вдохи. Ощущал его тепло. Его запах был… пряным?

Что-то легонько похлопало меня по спине. Антенны? Нет, скорее клешни.

Я лежал, прижавшись лицом к земле, и ждал смерти. Но одновременно меня терзало любопытство: что делает червь? Хотелось посмотреть хоть одним глазком.

Убьет он меня, если я приподниму голову?

Я еще собирался с духом, когда послышалась призывная трель и червь отполз.

Человеческий голос сказал: — Вставай.

Что за чертовщина?

— Встань! — повторил голос.

Ярость мщения Я поднял голову. Их было шестеро: четверо мужчин, две женщины. И червь. Кроваво-красный, с розовыми и оранжевыми полосами, медленно плывущими по его бокам.

Они расположились напротив меня неровным полукругом. Все с оружием. Все мужчины, кроме одного, бородаты. Один из бородачей — чудовищно огромный человеческий экземпляр. Одна из женщин беременна. Другая, худая и смуглая, показалась мне знакомой.

Ни Маккейна, ни маленькой девочки я не увидел.

Главарь выглядел лет на тридцать пять, хотя мог быть и старше. Он единственный из мужчин не носил бороды. Очки в роговой оправе; длинные волосы песочного цвета чуть тронуты сединой на висках. Одежда его состояла из свободного свитера, брюк хаки и тяжелых башмаков. Если бы не автомат на плече, он походил бы на университетского профессора в отпуске. А если бы не червь рядом с ним, выглядел бы даже дружелюбно.

Он махнул червю рукой: — Место.

Потом кивнул мне: — Поднимайтесь. Орри вас не тронет. Орри?

Я стоял уже на четвереньках, когда худая женщина сказала: — Пока достаточно. Я замер.

И не мог оторвать глаз от червя. Неужели они его приручили? Как? Это ведь считалось невозможным. Человек с песочными волосами кивнул гиганту: — Обыщи его.

Гигант навис надо мной, как чудовище Франкенштейна. Шестьсот фунтов одушевленных мускулов. Он зашел сзади, взял меня под мышки и, одним рывком поставив на ноги, начал вынимать вещи.

Отстегнул мою кобуру с пистолетом и отбросил ее в сторону.

Задрал мне штанину и вынул из ботинка нож. Снял с меня рюкзак и портупею. Ощупал талию и карманы. Вынул из них все и побросал в сторону. Где рюкзак? Если бы удалось дотянуться до запястья, я бы вряд ли остался в живых, но многих захватил бы с собой.

Теперь Франкенштейн обыскивал меня так медленно и методично, что я усомнился в его умственных способностях. Сначала он зажал своими огромными ладонями мою правую руку и ощупал ее вплоть до кисти, потом принялся за левую, снял с меня часы и бросил их к остальным вещам. Ту же процедуру он проделал с моими ногами. Его лапищи были размером с лопату каждая; меня словно промассировали двумя окороками.

Он провел ладонями по моему торсу — сзади, по бокам и спереди. Вынул все из нагрудных карманов. Нащупав мой личный знак, он хрюкнул и, сорвав его вместе с цепочкой, швырнул в общую кучу. С каменной мордой проверил пах.

Не обращая на него внимания, я искоса посмотрел на главаря. Он твердо встретил мой взгляд. Да, определенно университетский профессор. Интересно, какой предмет он преподавал? Что-нибудь околонаучное. Вроде американского жаргона. Я намеренно уставился на червя.

Тем временем Франкенштейн закончил обыск. Он ухватил меня за плечи и поставил на колени, затем осторожно, словно ребенка, заставил меня положить руки на голову. Классическая поза военнопленного. Потом он отступил на шаг, и я услышал лязг затвора.

Главарь по-прежнему изучающе смотрел на меня. Решал мою участь? По его лицу ничего нельзя было понять.

Холодные капли пота, щекоча, стекали по моей спине. Червь поворачивал глаза то так, то эдак, разглядывая меня.

Он напоминал большую розовую марионетку, управляемую сумасшедшим кукловодом. Зрелище было бы комичным, если бы не наводило ужас.

Червь начал тревожно подергивать челюстями. Это напоминало нервный тик — или предвкушение удовольствия.

Неужели они ждали, что я начну хныкать?

В течение полусекунды я взвесил такую возможность. Что-нибудь изменится от этого? Нет.

Человек с песочными волосами подошел к моим вещам и мыском башмака разбросал кучу. Затем занялся моим личным медальоном.

— Армия Соединенных Штатов. Плохо дело.

— Убей его, — сказала худая женщина. Я по-прежнему не мог вспомнить, где ее видел.

Главарь не обратил на нее внимания. От него не укрылось, как я смотрю на червя.

— Орри, — сказал он чудовищу. — На разведку. — И помахал ему рукой.

Червь свистнул в ответ и втянул глаза. Затем плавно покатился вперед, обнюхивая землю.

Человек с песочными волосами приказал двум мужчинам: — Ступайте с ним. Посмотрите, нет ли там кого-нибудь еще. — Потом повернулся ко мне и потряс медальоном. — Леди, — обратился он к женщинам. — Рад представить вам лейтенанта Джеймса Эдварда Маккарти, Вооруженные силы США. — Он сделал паузу для пущего эффекта. — Только что ушедшего в отставку. — И уронил мой личный знак на землю. Он задумчиво смотрел на меня сверху вниз пронзительно синими глазами. — Вопрос, стоящий перед нами, очень прост. Не так ли, лейтенант Маккарти?

— Разве мое мнение учитывается?

Он задумчиво потер шею, потом как бы вскользь заметил: — Почему люди всегда все так усложняют?

Шагнув ко мне и с глубокомысленным видом скрестив руки на груди — при этом его толстый свитер собрался спереди складками, — он стал сверлить меня пристальным взглядом. Чтобы посмотреть на него, мне приходилось выворачивать шею. Этот подонок специально так встал.

— Я хочу задать вам один вопрос, — сказал он. — Вы должны ответить на него: «да» или «нет». Изворачиваться не советую. Любой ответ, кроме «да», будет расценен как «нет». Вам все понятно? — Его взгляд был неприятно пристальным.

— Да, — ответил я.

— Прекрасно. — Он задумчиво посмотрел на меня. — Итак, вопрос: вы хотите жить? — И в ожидании ответа склонил голову набок.

Я облизал губы. В горле вдруг пересохло. Я чувствовал, как пульсирует кровь в висках. Вопрос задан неспроста. Этот человек — сумасшедший. Если я произнесу что-нибудь кроме «да», он убьет меня.

— Да, — прохрипел я.

— Отлично. — По его лицу скользнула тень удивления. Он повернулся к женщинам: — С каким трудом им даются очевидные ответы, верно?

Женщины прыснули. Главарь посмотрел на меня решительно и деловито.

— Это зависит исключительно от вашего выбора — жизнь или смерть. Вы понимаете?

— Да. — Я ненавидел его. — Понимаю.

— Вы сделаете выбор сами — никто иной.

Я заколебался, но потом все-таки сумел выдавить: — Да… И это я понимаю.

— Очень хорошо, лейтенант Маккарти. Бывший лейтенант Маккарти.

Он присел передо мной на корточки, так что мы оказались лицом к лицу.

— Меня зовут доктор Джейсон Деландро. Я здесь главный. Вы это поняли?

— Да…

— Вы освобождены от прежней службы. Это тоже вам понятно?

— Э-э… нет.

Он подобрал медальон и показал его мне.

— Существует группа людей, которые называют себя правительством Соединенных Штатов…

— Мне приходилось слышать о них.

— Не острите, — сказал Деландро. — Избыток остроумия может довести до могилы. Вы поняли?

— Да.

— Эта группа — правительство Соединенных Штатов — считает, что представляет население всего континента. Вы учились в школе, Джеймс Эдвард Маккарти?

— Да.

— Вас учили, что правительство должно быть подотчетно рядовым избирателям?

— Да.

— Вас учили, что, если правительство нарушает это обязательство, люди имеют право сменить его?

— Это записано в Декларации независимости.

— Вы изучали ее? — спросил Деландро, тщательно имитируя терпение.

— Да.

— Вы изучали ее просто так? — повторил он. — Или для того, чтобы нести гражданскую ответственность?

— Э-э… чтобы нести ответственность.

— Сомневаюсь, — возразил Деландро. — Очень сильно сомневаюсь.

— Может быть, некоторые понимают ответственность несколько иначе, чем вы, — предположил я.

— Вот здесь я с вами абсолютно согласен, — сказал он, впервые улыбнувшись. — На этом материке есть люди, не желающие больше терпеть того, чтобы так называемое правительство Соединенных Штатов самозвано выступало и действовало от их имени. Это вам понятно?

— Да…

— Ой ли? — Он смотрел так, словно хотел заглянуть в мою душу. — Или вы просто говорите «да», чтобы не мучить себя и не слышать моих слов?

Я перевел дыхание и твердо посмотрел ему в глаза.

— Нет. Я вас понял.

Мои колени болели, руки затекли. Пот стекал ручьями. К тому же не давала покоя мысль о моем мальчишке.

— Можно мне встать?

— Сейчас встанете. Только сначала договоримся о главном.

Он поднялся на ноги и вытащил из-под свитера пистолет, — Знаете, что это за вещь?

Вещью был никелированный вальтер «ППК». Интересно, с чьего тела он снят?

— Это пистолет.

— Знаете, что им делают?

— Им убивают людей.

— Очень хорошо.

Деландро поднес пистолет к моему лицу, причем так близко, что я не мог сфокусировать зрение. Дуло почти касалось моих ноздрей.

— Пахнет порохом?

Я заставил себя кивнуть.

Он раздвинул дулом мои губы.

— Чувствуете вкус металла?

Я снова попытался кивнуть. Сердце мое стучало прямо в горле.

— Хотите попробовать пулю?

Очень медленно я покачал головой. Глаза слезились, но я боялся моргнуть.

— Отлично. Джеймс Маккарти выбрал жизнь. Теперь вы готовы выслушать условия нашего соглашения. Я попрошу вас дать мне слово. Если вы нарушите его, я вас убью. Я вышибу из вас ваши вонючие мозги. Понятно?

— Ум-гхм!

— Опять начинается? — Он отвел пистолет от моего лица.

— Да! — почти выкрикнул я в ужасе и, проглотив слюну, добавил: — Я понял. Если я нарушу слово, вы меня убьете.

Деландро криво ухмыльнулся.

— Очень хорошо, Джеймс. Это может стать твоим шансом, в конце концов.

Он хотел было отойти от меня, как вдруг резко развернулся и снова присел передо мной на корточки. Его лицо было очень близко. Он смотрел мне прямо в глаза холодным взглядом.

— Ты, скользкий мерзавец! Думаешь, одурачил меня хоть на минуту? Ты убил бы меня, не сходя с места, если бы был уверен, что сможешь потом безнаказанно смыться. Ты просто ждешь удобного случая, не так ли?

Я не отвечал, просто с отвращением смотрел на него. Он выразительно помахал пистолетом.

— Говори правду, Джеймс.

— Все так, — ответил я. Это была правда.

— Благодарю, — обезоруживающе улыбнулся Деландро, как будто мы были старинными друзьями. — Видишь, никакого наказания за правду не последовало, Джеймс. Можешь говорить все, что хочешь. Я переживу.

— Вы не ошиблись. — Я не пытался больше скрывать ненависть. — Именно об этом я и думал.

— Спасибо. — И Деландро неожиданно горячо добавил: — Я ценю твою искренность. Это очень хорошее начало. Понимаешь, — продолжал он, — убить меня хочешь не ты, а солдат, что сидит в тебе. Ты — жертва промывания мозгов. Они у тебя превратились в злобную армейскую машинку. Но я не слушаю, что она шипит, ибо знаю, откуда это берется. А также знаю, что под маской скрывается твоя истинная сущность. В действительности ты вообще не хочешь никого убивать.

— Вы правы. Я не хочу убивать. — Я произносил слова очень осторожно и очень спокойно. — Но вас убью при первой же возможности.

— Какая отвага! — улыбнулся Деландро. — Типичный пример солдафонского мышления. — Он похлопал меня по плечу. — Можешь гордиться собой. Ты меня напугал.

— Я не пугаю, — предупредил я. — Я действительно убью вас.

Он изучающе посмотрел на меня.

— Ты хоть понимаешь, как глубоко погряз в этой трясине?

— Вероятно, мне потребуется время. Но можете не сомневаться: я убью вас.

Деландро поднялся на ноги. Мои слова не произвели на него никакого впечатления.

— Если бы я почувствовал, что это правда, — сообщил он, — то не стал бы нянчиться с тобой. — Он сунул пистолет за пояс и прикрыл его свитером. — Тебе понятны условия нашего соглашения?

— Да — И что же тебе понятно? Я со злостью ответил: — Если я нарушу свое слово, вы убьете меня.

— Таким образом… — подсказал он.

— Жить мне, или нет, зависит от меня самого.

— Очень хорошо! Повтори это, пожалуйста. Полностью.

Губы не слушались меня, я едва мог говорить. Слова падали как камни.

— Выбор между жизнью и смертью целиком в моей воле. Если я нарушу данное мною слово, вы убьете меня.

— Прекрасно, Джим. Можешь встать и опустить руки. Я так и сделал.

— А теперь, — сказал он, — дай мне слово честно отвечать на все вопросы, не пытаться бежать и по мере своих сил помогать нам.

Я колебался.

— Если ты думаешь о присяге, то забудь об этом. Ты — не военнопленный, Джим. Совсем наоборот. Ты получил свободу, но не воспринимаешь это как освобождение, верно?

— Нет, не воспринимаю, — согласился я. — Если это настоящая свобода, зачем угрожать?

— Правильно. Тебе известно, как дрессируют мулов? Я отрицательно покачал головой.

— Сначала упрямого мула стегают плеткой, и лишь когда он обратит на тебя внимание, его начинают учить уму-разуму. Тебе понятна аналогия?

— Да.

— Отлично. Ты не ощущаешь свободы. Пока не ощущаешь. Не волнуйся, со временем это придет. А до тех пор я хочу заручиться твоим словом.

Я по-прежнему колебался. Деландро изобразил удивление.

— Тебе что-нибудь непонятно, Джеймс? Разве мы не договорились?

Он сунул руку под свитер и взялся за рукоятку пистолета.

— Даю слово.

— Спасибо, — сказал Деландро.

И помахал рукой кому-то за моей спиной.

— Все в порядке. Расслабьтесь. Я оглянулся.

Позади меня обосновались два червя. Крупнее того, которого называли Орри.

Все это время они находились за моей спиной.

Леди из индийской столицы

Совсем никуда не годится,

Она кушает фецес

С добавлением специй.

(Рецепт наколот на ее ягодицах.)

6 МИСТЕР ПРЕЗИДЕНТ

Многое из того, что я говорю, воспринимают как политическую сатиру. Тут у меня много общего с Конгрессом.

Соломон Краткий.

Всего их было четырнадцать: восемь мужчин и шесть женщин. И три червя. И целая свора собак, тявкающих и скулящих. Я заметил, что собаки держатся подальше от червей.

И еще была… кроликособака.

Точнее, ее подобие.

Но только не розовое, не толстенькое и не забавное. И выглядело оно отнюдь не дружелюбно. С метр ростом, тощая и гибкая, красновато-коричневая, тварь походила на кроликособаку, с которой ободрали пушистую шубку. Лапы твари напоминали крысиные, а глаза имели красноватый оттенок. Существо нахально шныряло между собаками, червями и людьми, принюхиваясь и попискивая, как белка; время от времени оно останавливалось, чтобы исследовать камень, растение — все, что попадалось. Его любопытство было ненасытным. Тварь вперевалку припрыгала к куче моих вещей и стала их разбирать. Подняла мой личный знак, понюхала его, попробовала на зуб.

Деландро наклонился и, забрав медальон у голой кроликособаки, сказал: — Нет, нет, мистер Президент. Брось эту гадость. Мистер Президент сначала растерялся, но потом признательно запищал и занялся остальными вещами.

— Джеймс, иди за мной.

Деландро повернулся спиной к мистеру Президенту и остальным и пошел прочь от купола. Когда мы проходили мимо джипа, я увидел на земле много крови, но тел нигде не было. Ни Маккейна, ни девочки. Черви не оставляют трупов. Деландро продемонстрировал мне это зрелище, но задержаться не дал, а, крепко придерживая меня за локоть, потащил дальше.

Мы обогнули купола станции. Позади них в тени высоких эвкалиптов был вкопан совершенно неуместный здесь стол для пикников.

Деландро легонько дернул меня за руку.

— Сядь, — приказал он.

Я сел. Он устроился напротив.

— Все в порядке, Джеймс. Где вы храните запасы продовольствия, оружия, горючего и медикаментов для этого лагеря?

— Не знаю. — Я покачал головой.

— Джеймс… По-моему, мы обо всем договорились?

— Честное слово, не знаю. Я обследовал станцию, когда вы появились.

Деландро напустил на себя глубокомысленный вид. Очевидно, пытался понять, вру я или нет. Я добавил: — У меня задание проверить заброшенные точки вроде этой. Здесь был крематорий. Тут ничего нет. Даже топлива.

Деландро обдумал сказанное мною и спросил: — У тебя есть карта? Я кивнул.

— На ней отмечены другие точки в этом штате? Я замешкался с ответом.

Лицо Деландро напряглось. Я кивнул.

— Спасибо, — поблагодарил он.

— Судя по карте… — начал я и замолчал, чтобы проглотить ком в горле и откашляться. Говорить было трудно. — Судя по карте, на побережье есть местные станции того или иного назначения. На некоторых, возможно, и оборудованы склады, но только не здесь.

— А где ближайший?

— Трудно сказать. У нас неполные сведения. Возможно, пара находится близ Атаскадеро. Известны три точки вокруг Сан-Луис-Обиспо и одна в Бьюлтоне, но я не знаю, в каком они состоянии. Их закладывали как временные, только на период эпидемий.

Деландро хмыкнул.

— Их усиленно охраняют? В Бьюлтоне, например?

— Не знаю. Сам Бьюлтон разрушен, там почти никого не осталось. Склад, наверное, законсервирован или обслуживается роботами.

Мне не нравилось, что я делаю. Каждое слово застревало в горле.

— Могло там остаться что-нибудь ценное?

— Наверное. Трудно сказать. Все, что можно, переправили на контролируемую территорию, за линию обороны. Об этой станции могли и забыть.

— Очень интересно, — заметил Деландро и потер шею тыльной стороной пальцев. Затем поднялся и пошел прочь, оставив меня в одиночестве.

Я огляделся.

На меня никто не обращал внимания. Люди Деландро тщательно обыскивали станцию и тащили все подряд. В их поведении не было и намека на торопливость. Они вели себя так спокойно, словно приехали за покупками в местный супермаркет.

Время от времени кто-нибудь появлялся из купола-конторы и кричал: «Посмотрите, что я нашел!» Обычно это были какие-нибудь предметы обихода. Видимо, в здании размещались и жилые помещения. Кто-то из мужчин нашел розовую комбинацию, что дало повод для многочисленных шуток и веселого смеха в его адрес. Одна из женщин обнаружила кухонный комбайн.

Они совсем забыли обо мне.

В горле по-прежнему першило. Я сглотнул слюну и оглянулся.

Три червя, принюхиваясь, как собаки, обследовали незнакомую территорию. Орри был самым маленьким из них и обладал наиболее яркими отличительными знаками — плывущими по бокам полосами розового, пурпурного, оранжевого и красного цветов. Два других имели похожую, но не столь пеструю окраску.

Я находился примерно в двадцати метрах от деревьев; никто за мной не наблюдал. Что, если встать и прогулочным шагом отправиться восвояси?..

Нет, нельзя. Это проверка. Деландро не настолько глуп. Кто-то проверяет, что я предприму и можно ли мне доверять.

Я снова осмотрелся, на этот раз более внимательно.

На крыше виднелось слуховое окно, но оно выходило не в мою сторону. Если кто-то и наблюдал за мной, я его не видел.

Над этим следовало поразмыслить.

Ренегаты начали складывать добычу на стол, за которым сидел я, и рядом с ним. Надо полагать, я тоже относился к трофеям. Никто не попросил меня помочь.

Не спеша подошла беременная женщина и бросила на стол свой автомат. Присев в сторонке, она вынула из кармана рубашки пачку сигарет и, прикрыв огонек сложенными ладонями, закурила. У нее были жидкие волосы тускло-серого цвета, старческие морщинки вокруг глаз, но взгляд оставался твердым. Я бы не хотел стать ее врагом. Она заметила, что я наблюдаю за ней, и предложила: — Хочешь сигарету?

Я вытащил сигарету из пачки и наклонился, чтобы прикурить от ее спички. При этом я мог бы схватить автомат…

Откинувшись назад, я затянулся и выпустил дым в ее сторону.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— А ты не глуп, да?

— Во всяком случае, не совсем. — Я пожал плечами и обвел рукой людей, мельтешащих вокруг нас. — Из того, что я этого не вижу, вовсе не следует, что кто-нибудь не держит на прицеле мою башку.

Женщина улыбнулась, изучая меня, и выпустила дым в сторону. Один из передних зубов у нее отсутствовал.

— Никто не следит за тобой, — сказала она. — Ты преувеличиваешь собственную значимость. Можешь встать и уйти, если хочешь. Я знаю, что ты думаешь об этом. Так что, если есть желание, валяй.

— Я не пройду и десяти метров, разве не так?

Она пожала плечами, затянулась сигаретой и ответила: — Может, и пройдешь. Даже, может, доберешься до своего джипа. Только Орри сегодня еще не завтракал. Он вообще ничего не ел с утра, а потому сидит в джипе и поджидает тебя. Или кого-нибудь еще. Он получил разрешение сожрать любого, кто подойдет близко. Так что тебе придется прогуляться пешком.

— И уйти удастся не слишком далеко. Я слышал, что черви даже лучшие ищейки, чем собаки. Это правда?

— Я знаю способ, как проверить это, — рассмеялась она. — Меня зовут Джесси.

— Сколько времени вы находитесь у Деландро?

— Скоро год. Джейсон лучше всех. Знаешь, он — гений.

— Нет, не знаю.

— Правда гений. Сам увидишь. Даже больше, он — нечто выдающееся. Альфа. Знаешь, что это означает? Власть. Джейсон — источник. Я знаю, что тебе пока не понять этого. Но все образуется. Просто дай его знанию влиться в тебя. — Ее глаза сияли. — Тогда все поймешь.

— Вы очень высокого мнения о нем, не так ли?

Другую, более уклончивую формулировку я не смог придумать.

Она повернулась ко мне, затянулась сигаретой, потом сказала: — Послушай, когда Джейсон подобрал меня, я была ходячей раненой. Ты ведь слышал о стадах?

— Одно даже видел, в Сан-Франциско, — кивнул я.

— Да, но там оно искусственное. Они собрали всех в одну кучу, потому что думают, будто так легче управлять ими — парой тысяч сразу. Я жила в настоящем стаде. — Она говорила об этом совершенно спокойно. — Ниже по побережью, в Лос-Анджелесе. Нас было всего тридцать или пятьдесят — это оптимальная численность. Мы не слишком жались друг к другу, просто бродили вокруг, как кучка ошеломленных зомби. Многого я не помню. Помню только, что постоянно хотелось есть, и мы ели все подряд, что можно и чего нельзя. А потом появился Джейсон и не позволил мне больше оставаться зомби. Он вернул меня к жизни. Теперь я живая. Я — частица нашего будущего. — Она с гордостью похлопала себя по животу. — У меня есть дело, которое надо выполнить.

— Примите мои поздравления, — сухо сказал я и, затянувшись в последний раз, щелчком отбросил сигарету через поляну.

Блестящая черная тысяченожка прошмыгнула по земле, схватила окурок и сожрала его — прямо с тлеющим концом. Один из червей скользнул вперед, сграбастал тысяченожку и затолкал себе в пасть.

Джесси затушила сигарету о дощатую крышку стола.

— Позволь предупредить тебя кое о чем. — Неожиданно она стала чрезвычайно серьезной. — Мы представляем новый порядок, новую жизнь во Вселенной. Мы живем в совершенно другом мире, отличном от твоего. И хотим поднять тебя на свой уровень — и поднимем в конечном итоге. Но сейчас ты продолжаешь хранить верность шайке высокопоставленных уголовников и готов убивать во имя этой мнимой преданности. Поэтому ты пока представляешь для нас опасность, и мы вынуждены эту опасность нейтрализовать. Мы не хотим убивать тебя, но убьем, если потребуется.

— Да, конечно, — дерзко ответил я. — Это ведь часть нового образа жизни. Вы без этого не можете, не так ли?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Между прочим, да. — И горячо добавила: — Но разница заключается в том, что мы способны контролировать свои поступки. Это — заслуга Джейсона. Настоящая свобода! Мы свободны от оков преданности кому бы то ни было и ложных идеалов, которые ты считаешь жизнью. Ты хочешь жить полноценной жизнью, Джим? Мы научим тебя жить в понимании этого слова — более того, подарим тебе свободу, о которой ты даже не подозреваешь! Однако фокус состоит в следующем: все, что будет с тобой происходить, особенно то, что мы будем делать, чтобы разрушить твои ложные убеждения и глупую преданность, ты воспримешь как угрозу своему существованию. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я посмотрел на нее: — Понимаю. Вы не просто спятившая с ума болтунья. Вы — офицер службы пропаганды, верно?

Она даже глазом не моргнула.

— Я задала вопрос. Ты понял меня?

— О да. Я понял. — Во мне снова закипела враждебность. — Даже больше, чем вы думаете.

— Глупости, ничего ты не понял. Ты по-прежнему относишься к неразбуженным.

— Неразбуженным?

— Ты по-прежнему зомби, — пояснила Джесси. — Бродишь вокруг да около в своем трансе. Ты думаешь, что живешь, а на самом деле даже не знаешь, что такое жизнь. Пока не знаешь.

Я отвернулся. Глядел на небо, на деревья, на дома — на все, что угодно, только не на нее. Джесси терпеливо ждала. Наконец я снова встретился с ней взглядом.

— Я хочу пить.

Она передала мне фляжку. Вода была теплой.

— С тобой все в порядке?

— Нет, — ответил я. — А вы ожидали другого?

— Тебе страшно?

Я сделал еще глоток. Опустил глаза на землю. Покачал головой. Я не отвечал на вопрос, и она могла подумать, что так оно и есть. Но я в это время думал: «О, мамочка Маккарти, куда вляпался твой сын на этот раз?» Не поднимая глаз, я вернул флягу.

— Не надо волноваться. Это пройдет. И, встав, Джесси пошла прочь от меня.

Представьте такую картину:

Хоровод ведут мужчины.

А кто-то прилег на бочок

И свой канифолит смычок.

Вот бы прервать их концерт посредине!

7 ЛУЛИ

Параноики имеют свойство надоедать добрым людям.

Соломон Краткий.

У них было три мотоцикла, два военных грузовика с брезентовым верхом и микроавтобус. А теперь еще и мой джип.

— С кем ты хочешь ехать? — спросила меня Джесси. — С нами в микроавтобусе или с Орри в грузовике?

Я немного подумал. По крайней мере, точно известно, чего следует ждать от Орри.

— Если можно, в микроавтобусе. Спасибо.

Я забрался в него через заднюю дверцу. Внутри тихонько сидела та самая малышка и раскрашивала картинки в альбоме. Увидев меня, она подняла голову: — Привет. Ты поедешь с нами?

— Он наш гость, Лули, — сказала Джесси, поднявшись в автобус следом за мной. — Садись здесь, — показала она мне.

— О, — сказала Лули. — Хочешь бутерброд? А может, воды?

— Что? Нет, спасибо.

Внезапно я почувствовал себя отвратительно. Болван! Лули — приманка.

— Я сама сделала бутерброды, — похвасталась она. Я слабо улыбнулся.

— Не хочу, спасибо.

Это не ее вина, сказал я себе. Она еще слишком мала, чтобы понимать. Между прочим, сколько ей лет? Трудно сказать. Впрочем, какая разница. Теперь это не имеет значения. Маккейн мертв. Должно быть, она знает о этом. Как она могла не понимать, что делает? Я заставил себя разжать кулаки. Хотелось схватить Лули и трясти. изо всех сил. Пока глаза у нее не вылезут, пока она не подавится собственным языком, пока кости у нее не захрустят…

Чертова кукла! Я откинулся на сиденье и, скрестив руки на груди, злобно уставился перед собой, чувствуя, что схожу с ума.

Нет, я давно спятил, а сейчас становлюсь еще более сумасшедшим.

Один из мужчин уселся за руль. Рядом с ним разместилась очень худая девушка с мрачным выражением темных глаз. На коленях у нее лежал мой пистолет. Интересно, хочет ли она по-прежнему убить меня? Наконец я вспомнил.

Чтобы удостовериться, я, подавив злость, наклонился к Лули и шепотом спросил: — Ее зовут Марси? — и показал на девушку.

— Угу, — кивнула девочка.

— Так я и думал.

— Ты ее знаешь?

— Когда-то знал.

Три года назад Марси находилась в Денвере. Она потеряла свою собаку по кличке Рангл. Это был нечесаный лохматый белый пес. Он скулил и пытался убежать, а когда червь обрушился на него, страшно завизжал. Но Марси не знала об этом. Я ей никогда не рассказывал. Вместо этого я переспал с ней. Помнит ли она об этом? Может быть, здесь и кроется причина ее ненависти ко мне?

Лули польстило мое доверие. Она предложила: — Хочешь, покажу тебе мой зверинец?

— Твой зверинец?

— Угу! Там у нас есть свинообраз, и вампир, и детеныш…

— Лули! — строго одернула ее Джесси, подсев к нам. — Ты ведь знаешь правила. Гостям нельзя все рассказывать.

— Да, Джесси. Извини меня, пожалуйста.

Лули повернулась ко мне и выразительно прижала палец к губам.

Водитель вывел микроавтобус вперед, и машины выстроились в походную колонну. Я повернулся к окну: может, удастся запомнить дорогу.

Впереди ехали два мотоциклиста, явно выполняя роль разведки. За ними следовал грузовик с двумя большими червями, потом фургон, сзади — грузовик с Орри и Деландро. За ними Франкенштейн вел мой джип, нагруженный добычей, поверх которой восседал мистер Президент. Голая кроликособака с любопытством смотрела в мой бинокль, приложив его к глазам не тем концом. Третий мотоциклист замыкал конвой.

Я посмотрел на Джесси: — Могу я спросить?

Она пошарила в холодильнике и извлекла оттуда свежее яблоко.

— Можешь. — Она вгрызлась в яблоко. — Но ответить не обещаю.

— Как вам, вернее, Джейсону удалось приручить трех червей?

— А мы их не приручали. Такого понятия, как ручной червь, вообще не существует.

— Но… — Я оглянулся на едущий сзади грузовик. — Три-то червя у вас есть.

— Это заслуга Орри. Он привел двух других.

— Да?

Она с гордостью кивнула: — Орри вообще особенный. Он — юный бог.

— Ну ладно, его-то как приручили? Джесси холодно посмотрела меня: — Бога нельзя приручить, Джеймс.

— Простите.

— Да нет, все нормально. Это все от твоей неопытности. Возможно, со стороны он и выглядит дрессированным — для непосвященных. С таким же успехом я могу расценить твой личный знак как свидетельство того, что тебя тоже приручили.

Я промолчал. Развивать эту мысль не хотелось. Но Джесси не унималась; — Чтобы приручить кого-нибудь, Джим, ты должен не уважать его, видеть в нем неодушевленный предмет или животное; и это унижает тебя в еще большей мере, чем того, кого ты хочешь приручить. Ты еще раз отрицаешь, что Бог есть во всех нас. Но если ты сможешь проникнуть глубже и разглядеть душу, то установишь контакт с любым одушевленным существом, с любой частицей Бога на этой планете — независимо от того, в каком теле она обитает. Нельзя выдрессировать душу — можно лишь научиться партнерству с ней.

— Простите, но я не вижу разницы.

— Увидишь, — сказала Джесси. — После тренировки.

— Меня будут тренировать? Она кивнула с набитым ртом.

— М-м… А что, если я не захочу?

— Ты уже сделал выбор, — напомнила она. — Вернее, сделала твоя машинка.

— Еще раз простите, но этого я тоже не понимаю. Она протянула руку и постучала пальцем по моему лбу.

— Вот твоя машинка, там, внутри. Ты программировал ее со дня рождения. Ты не знал, что программируешь самого себя, но все время занимался этим. Строил логические связи, принимал решения, давал заключения и оценки — и все это лишь на основании того, что варилось в твоем черепе. В любой ситуации ты подсознательно пользовался только одним критерием: причинит ли это вред лично тебе. Подсознательно — подсознательные установки всегда нацелены на выживание. Ты это уже продемонстрировал. Но если ты пробудишься, Джим, то увидишь, как запрограммированность на выживание держит тебя в ловушке.

— И вы собираетесь разбудить меня?

— Нет. Ты проснешься сам. Или не проснешься. — Джесси задумчиво жевала яблоко. — Джейсон предоставил тебе единственный выбор, на который ты способен в своем нынешнем состоянии: жизнь или смерть. Ты назвал жизнь. Это твой выбор.

— А если бы я решил умереть? Что тогда? Джейсон убил бы меня?

— Джеймс, — терпеливо сказала она, — прислушайся к себе. Если бы ты действительно пробудился, стремление выжить не было бы для тебя самоцелью. Ты не выдержал проверки.

Я поразмыслил над ее словами.

— Простите, но мне трудно в это поверить.

Джесси уклончиво пожала плечами. В течение всей нашей беседы я как бы чувствовал ее эмоциональную отстраненность.

— То, во что ты веришь, не имеет никакого значения.

— Для меня имеет, — возразил я. Джесси промолчала. — Ладно. Что ждет меня дальше?

— Ты будешь нашим гостем. Тебе предоставится возможность сотрудничать с нами любым удобным для тебя способом. Это шанс проснуться и присоединиться к Племени. Или не присоединиться.

— А что произойдет, если я провалюсь на каком-нибудь из этих этапов?

— Непременно провалишься.

— Да?

Она снова кивнула.

Я растерялся.

— Вы чего-то недоговариваете?

— Нет.

— Нет?

Джесси погладила Лули по длинным каштановым волосам и нежно поцеловала. Потом посмотрела на меня: — Понимаешь, тебе кажется, что провал имеет какое-то значение. Ничего подобного. Неудача — еще не смерть. Если ты провалишься, мы дадим тебе столько попыток, сколько потребуется. Мы хотим, чтобы ты победил.

— А как насчет угроз убить меня?

— Мы вовсе не угрожали твоей жизни, Джим. Никто. Мы попросили тебя дать слово. Ты его дал. Джейсон объяснил, что произойдет, если ты его нарушишь, и ты дал слово. С этого момента — неужели ты не заметил, Джим? — никто не целился в тебя, никто не охранял и вообще никто не угрожал. Все это тебе только кажется.

— Однако при попытке бежать вы убили бы меня, разве нет?

— Убегая, ты нарушил бы свое слово, разве нет?

— У меня не было выбора… Разговор начал меня немного утомлять.

— У тебя был выбор.

— Ага, под пистолетом, приставленным к моей голове!

— Ну и что?

— А то, что это ненастоящий выбор.

— Самый настоящий! Пистолет сделал его очень даже настоящим. Ты выбрал — решил действовать по заложенной в мозгу программе, а сейчас казнишь себя, считая, что сделал неверный выбор. Но ты сделал его.

Спорить с женщиной бесполезно, поэтому я замолчал. Но она продолжала: — Недовольство собой, которое ты сейчас чувствуешь, и есть первый шаг к пробуждению. Ты начинаешь осознавать, что со своим образом мышления попал в ловушку. Вот что в действительности тебя беспокоит.

Она ошибалась. Я испытывал не беспокойство, а враждебность — и очень сильную.

Я дал слово, как говорила Джесси, но — под угрозой смерти. А закон не признает договоров, заключенных по принуждению. Ладно, пусть во мне говорит моя «запрограммированность на выживание», ну и что? Разве это дает им право держать меня в плену? Если только это плен. Я дал слово остаться. Можно просто уйти, но это нарушение обещания, и, согласно договоренности, Джейсон имеет право вышибить из меня мозги. Таким образом, если я буду следовать своей запрограммированности, то должен буду остаться. Если я буду держать свое слово, то тоже должен остаться.

Я запутался. И разозлился. Они поймали меня на моем собственном восхищении перед хитрой маленькой философской ловушкой, в которую я угодил. Я почти наяву ощущал, как замкнулся бесконечно повторяющийся круг, не оставляя мне лазейки. Как в случае с тем «Пауком».

Только на этот раз непристойные лимерики не помогут.

Дамский угодник в парнишке погиб —

Такой уникальный имел он изгиб.

Представит себе отнюдь не любой,

Что делал этот парнишка с собой.

И наконец мальчишка прилип.

8 ЖИТЬ ИЛИ УМЕРЕТЬ?

Проще верить в Бога, чем расхлебывать свои грехи самому.

Соломон Краткий.

Они удерживали меня на полу, пока я бушевал. Я визжал, рычал, напрягал все силы, чтобы вырваться, не желая повторения. Ни за что! Я ругался до тех пор, пока язык не стал заплетаться. На груди у меня сидел слон, два медведя-гризли прижимали к полу руки. Годзилла разрывал мои ноги, как куриную дужку. Я высвободил руку, чуть не сломав ее, и врезал одному из медведей. Он пропыхтел: «У-уф!» — и повалился на спину. Обхватив слона, я пытался дотянуться до Годзиллы, когда на меня вновь обрушилась гора. Но даже тогда я продолжал сопротивляться.

— Я не желаю, чтобы мне опять промывали мозги! Не хочу пережить это снова! — орал я, пытаясь выкарабкаться наверх. — Я убью вас! Поубиваю вас всех, пожиратели мозгов!

Ярость стала багровой, я провалился в нее… и вынырнул с другой стороны, хватая ртом воздух, — слишком слабый, чтобы пошевелиться, залитый слезами, кричащий от бессилия.

— Все хорошо, Джим. Выплесни все из себя без остатка.

— Ненавижу вас.

— Хорошо. И это не держи в себе. Выплесни злость наружу.

Почему-то я рассвирепел еще сильнее. Я обзывал его по-всякому — на трех языках сразу, но не мог разозлить. Он лишь бесстрастно смотрел и ждал. Я перевел дух, выдавил нечленораздельное карканье — и сдался. Я потерпел поражение. Снова. Двигаться не было сил.

Гора свалилась с меня. Годзилла и медведи отпустили мои руки. Слон слез с груди. Они знали, что беспокоиться больше нечего: у меня осталось слишком мало сил для ненависти. Они снова победили. Во что меня превратят на этот раз?

Я посмотрел вверх и увидел Формана, стоявшего на коленях.

С непроницаемым лицом.

Оно не выражало ничего, но взгляд был пристальным и пронизывающим душу. Как и Деландро, Форман жестом попросил ассистентов, выжидательно сгрудившихся вокруг меня, разойтись по местам и участливо спросил: — Что с тобой, Джим?

— Я не хочу, чтобы мне снова промывали мозги.

— Почему ты решил, что здесь происходит промывание мозгов?

— Потому что уже прошел через это!

— И стал специалистом по промыванию?

— Нет. Да! Не знаю. Но я знаю, что происходит в моей собственной голове! Я больше не хочу оставаться здесь.

— Дверь не заперта, — сказал Форман.

— Можно уйти? — Я сел и огляделся.

— В любой момент. — Выражения его лица нельзя было понять. — Разве что ты дал слово оставаться здесь до конца курса.

— Деландро я тоже дал слово и знаю, чем это кончилось.

— Да, мне известно об этом. Позволь поработать с тобой пару минут?

Я вытер нос тыльной стороной ладони. Бросил взгляд на дверь. Эта уловка мне известна.

— Вы все равно добьетесь своего, что бы я ни говорил. Именно так все и делается.

— Это было «да» или «нет», Джим? Необходимо твое решение.

— Я не желаю, чтобы со мной «работали», — заявил я.

— Хорошо. — Форман отступил назад.

— Э-э… И это все? Я могу уйти? Он кивнул.

— Я лишь хотел задать несколько вопросов, Джим. Они помогли бы тебе понять, что здесь в действительности происходит. Но если ты этого не хочешь, значит, и не должен быть здесь.

На мгновение я задумался. Ощущение было не из приятных: одна моя половина. хотела направиться прямиком к двери, а другая — послушать его.

— Смогу я уйти после того, как мы закончим?

— Конечно, — сказал Форман. — Если только не передумаешь.

И я решил ответить на его вопросы.

— Ладно. Согласен.

— Спасибо. Может быть, ты пройдешь на сцену? Форман подал мне руку. Я не принял ее. Он словно не заметил моего хамства; просто указал на высокое председательское кресло и потрепал меня по плечу.

— Сядь там. Тебе нужен платок? — Он протянул пакет бумажных салфеток, потом шепнул что-то на ухо куратору курса, молча стоявшей рядом.

Взяв салфетки, я уселся в кресло с высокой спинкой.

На меня смотрели пять сотен человек, но мне было все равно. Я вытер глаза. Лица сливались в какую-то смутную стену.

Форман поднялся на помост и встал рядом со мной, забрал пакет салфеток с моего колена и положил его на, кафедру.

— Что ты сейчас чувствуешь?

— Вялость, — ответил я и добавил: — Вообще-то я в; порядке. Только немного… ослаб.

— Хочешь воды? Я кивнул.

Форман достал из-под кафедры графин и пластиковый стакан. Я жадно выпил воду и отдал стакан обратно.

— Спасибо.

— Все в порядке, Джим, — начал Форман. — Мы тут с: тобой продемонстрируем кое-что. Я буду задавать тебе вопросы, а ты постарайся отвечать на них честно. Договорились?

— Ладно, хорошо.

— Итак, ты сказал, что не хочешь подвергнуться повторному промыванию мозгов, правильно?

— Да, правильно.

— Где тебе промывали мозги до этого?

— Вы знаете где. В прошлом году я попал в плен к ренегатам.

— Я-то знаю, но хочу, чтобы узнали и остальные. В этом вся соль, Джим, так что надо говорить обо всем абсолютно честно. Ты понял?

Я кивнул.

Форман задумался, тщательно формулируя вопрос.

— По-твоему, наши занятия ничем не отличаются от тренировки, которую ты прошел в Племени?

— Э… частично да.

— В какой именно части?

— Ну… Во-первых, пистолет, приставленный к голове полковника Ирвинг. И еще этот выбор.

— Какой выбор?

— Вы предложили ей сделать выбор. Разве нет?..

— Нет, не предлагал. Вспомни. Что я сделал?

Я стал вспоминать. Проиграл всю сцену в уме. И снова задрожал.

— Вы… спросили, может ли она сдержать слово и приходить сюда вовремя.

— Верно. Но я ни разу не сказал, что убью ее. Цель всей сцены заключалась в том, чтобы выяснить, способна ли она физически держать слово. Не сдержит его, заметь, а способна ли сдержать. И мы выяснили, что способна. Если на кон будет поставлена ее жизнь, Ирвинг будет приходить без опозданий. Она сама так сказала. Это и было тем, что мы хотели знать. Ты следишь за моей мыслью?

— Да.

— Так что никакого «выбора» не было и в помине. Ведь не было?

— Не было.

— Отлично. Ты делаешь успехи. Какой выбор предложили тебе ренегаты?

— Жизнь или смерть.

— Жизнь или смерть? — Угу.

— Ни больше ни меньше? — Да — По сути, подразумевалось твое стремление выжить, так?

— Да, вы правы.

— И ты выбрал жизнь. — Да.

— Значит, тебе предложили «выбор», связанный с твоим стремлением выжить, и ты выбрал жизнь?

— Да. Правильно.

— А попутно тебе продемонстрировали, что ты будешь делать все, только бы выжить. Это тоже верно?

— Э-э… верно.

— Значит, ты дал им в руки власть над собой, не так ли?

— Они уже имели власть надо мной. В виде пистолета.

— Ты мог бы выбрать смерть. Тогда они лишились бы этой власти, верно?

Я пожал плечами.

— Это… э-э… не приходило мне в голову.

Зал слегка оживился. Появились улыбки. Послышались смешки. Стена распалась и превратилась в отдельные лица, но в следующее мгновение они вновь исчезли.

— Ну, разумеется, нет. Ты был настроен на выживание, — спокойно заметил Форман. — Но тем не менее ты отдал им контроль над собой, верно?

Я замялся. Мне не хотелось признавать это.

— Будь честным, Джим, — настаивал Форман. — Да.

— Спасибо. Это очень хорошо. Откровенно. — Он на минуту отвернулся, налил себе стакан воды и выпил его. Тем временем у меня появилась возможность посмотреть на зал. Лица людей были отнюдь не враждебны. Люди были… за меня. Этот вопрос касался и их тоже. Я был ими. Неожиданно я почувствовал, что испуган уже не так сильно, как вначале.

Форман поставил стакан на место и вернулся ко мне.

— А теперь, Джим, я прошу тебя подумать. Тот выбор, перед которым поставили тебя, был таким же, как то, что я продемонстрировал здесь некоторое время тому назад?

— Выглядело очень похоже.

— Да, похоже. Но было ли это тем же самым?

— Выглядело тем же самым… — начал было я. — Хотя нет, все иначе.

Теперь сомнения исчезли.

— Благодарю. А сейчас скажи, была «тренировка» Деландро такой же, как наша?

— Не знаю.

— Посмотри и подумай, Джим. Что между ними общего? В чем разница?

Я вновь ощутил вкус пистолета Деландро в своем рту и почувствовал злобу. Сначала нужные слова давались с трудом.

— Деландро блефовал… потому что он не объяснил мне… по крайней мере, сначала. — Я был вынужден сделать паузу. На глаза навернулись слезы, а почему, я не знал. В горле запершило. — То, что сказал их вождь, сводилось к следующему: не имеет смысла объяснять человеку выбор между жизнью и смертью, пока он закрепощен внутри установки на выживание, — потому что он все равно не поймет. Вот я… вот я…

Голос сел, больше я не мог произнести ни слова. Я вытер слезы.

Форман протянул мне стакан с водой, и я быстро осушил его.

— Все в порядке, — мягко сказал он. — Ты держишься молодцом.

Я вернул стакан, готовясь продолжить. Хотелось наконец выговориться и забыть об этом.

— Он лгал! Выбор, о котором он говорил, не был выбором! Я имею в виду выбор, который Деландро предоставил мне в действительности… — Теперь я это ясно видел; я чувствовал такую легкость в мыслях, что закружилась голова. — По сути, он спрашивал меня, хочу ли я жить настолько сильно, что позволю перепрограммировать себя. Только он не говорил об этом прямо!

— Конечно же нет, — поддержал Форман. — Ты бы скорее умер, чем дал себя перепрограммировать, а ему ты был нужен живой.

— Да, теперь я понимаю. — Потерев лоб, добавил: — Но все равно это нечестный прием. — Я поднял глаза на Формана. — Разве не так?

— Только не для них, — заметил он. — По их правилам, лишь «пробудившийся» способен понять реальный выбор, а «гостями» надо руководить — проще говоря, манипулировать. Ты попался в логическую западню, Джим. Но это следующий вопрос, и о нем мы поговорим в другой раз. Как ты себя чувствуешь сейчас?

— Прекрасно, — ответил я. — Честное слово, хорошо.

— О'кей. — Форман выглядел удовлетворенным. Белые волосы все так же светились нимбом над его головой. — Ты делаешь успехи. Мы почти закончили. Продолжай просто говорить правду.

— Я буду говорить правду, — сказал я.

— Итак: ты абсолютно уверен, что мы занимаемся здесь не тем же самым?

— Не знаю, — смущенно признался я. — Деландро тоже нельзя отказать в проницательности. Он относился к своему делу с такой же страстью, как… вы к своей базисной группе. Он тоже говорил о выборе и ответственности.

Форман кивнул.

— Видишь, Джим, теперь ты понимаешь, что одну и ту же методику можно использовать и на благо, и во зло. А добро и зло очень часто не более чем сумма условностей, о которых договариваются люди, чтобы определить точку отсчета. Джейсон Деландро утверждал, что он создает партнерские отношения с червями. Ты убедился воочию, что это действительно так. Мы же не ищем компромиссов с захватчиками. Несколько лет назад мы беседовали с тобой насчет другого выбора, помнишь? Тогда я спросил, что ты хочешь делать. Помнишь свой ответ?

— Я сказал, что хочу убивать червей.

— Верно. Ты по-прежнему этого хочешь?

— Да. Даже больше, чем когда-либо.

— Хорошо. Очень хорошо. — Форман, положив руку на мое плечо, нагнулся ко мне. Когда он заговорил снова, его голос звучал спокойно и доверительно. — Теперь послушай меня. Не важно, что наши занятия похожи на уроки Деландро. Это вполне возможно. Я не знаю, что именно он делал, и это меня мало волнует, в конечном итоге даже не имеет значения, потому что дело не в тренировке, а в том, что ты собираешься делать после ее завершения. Вот главный вопрос: одинаковы ли у нас цели? Ответь, совпадает ли наша цель с тем, чего хотел Джейсон Деландро?

— Нет.

— Не совпадает. Ты уверен в этом? — Да.

— Абсолютно уверен?

— Да.

— Тогда почему ты реагировал так, словно они совпадают? А?.. — Голос Формана стал жестким. — ПОЧЕМУ ЖЕ ТЫ РЕАГИРОВАЛ ТАК, СЛОВНО НАШИ ЦЕЛИ И ЦЕЛИ ДЕЛАНДРО ИДЕНТИЧНЫ?

— Я… я…

Мое горло скрутила болезненная судорога. Стеснило грудь. Я не мог вздохнуть…

— Все в порядке, Джим. — Форман дотронулся до моего плеча. — Что ты сейчас чувствуешь?

— Мне трудно дышать. Больно.

— Где больно?

— В… внутри. — Я потер грудь. — Давит.

— Словно тебя раздавили?

— Да.

— М-м. Хочу, чтобы ты кое на что обратил внимание, Джим. Я задал вопрос, и, вместо того чтобы ответить на него, ты испытал лавину сильных физических ощущений. У нас здесь происходит еще что-то, о чем ты все-таки не хочешь говорить правду, но оно постоянно дает о себе знать. Ты пытаешься подавить это в себе, а оно рвется наружу и переходит в физическое давление. Так что давай я повторю вопрос, а ты не удерживай ответ в себе, договорились?

Я судорожно сглотнул и кивнул.

— Почему твоя реакция была такой, словно наша тренировка не отличается от той, у ренегатов?

— Потому что все выглядело так же, и я испугался, что снова придется пройти через… — Я выпаливал слова так быстро, что они наталкивались одно на другое. Ответить оказалось проще, чем я думал. — Я был напуган. И не хотел снова отдавать контроль над своим мозгом в чужие руки.

— Должен тебя огорчить, — прошептал Форман мне на ухо театральным шепотом. — Это невозможно.

— Да?

— Это твой мозг. Разве кто-нибудь, кроме тебя, может отвечать за его действия?

— Не… нет. Вы хотите сказать, что никто не промывал мне мозги?

— Я ничего не хочу сказать. Просто стою здесь и задаю вопросы.

— Нет, вы сказали, что такой вещи, как промывание мозгов, вообще не существует. — Во мне снова начала расти паника. Словно я мчался по русским горкам. Снова западня. — Я знаю, о чем вы думаете. Вы собираетесь сказать, что я прячу голову в песок, а мои слова о промывании мозгов лишь предлог избежать ответственности за совершенные мною поступки, разве не так?

— Ты так думаешь?

— Это вы так думаете! — Я перешел на крик. — По крайней мере, предполагаете! Но я был там и знаю, что происходило! И не представляю себе другой трактовки! Сейчас все выглядело точно так же. И я испугался!

— Все точно, — согласился Форман. — Все абсолютно точно.

— Что? — Я растерялся. — Что точно?

— Твои слова. Повтори, пожалуйста.

— Это выглядело так же, и я испугался.

— Правильно. — Форман ухватился за мое утверждение. — Для тебя все выглядело так же, и ты повел себя как и тогда, хотя ситуация и не была таковой. Ты понимаешь это?

— О да.

— Реакция была автоматической, верно? Кнопку нажали, и твоя машина заработала, не так ли?

— Ох… — Я обмяк в кресле. — Уф-ф. — И закрыл глаза руками.

— Какая запись включилась, Джим?

— Э-э… Злость?..

— Ты спрашиваешь или утверждаешь?

— Утверждаю, — сказал я. — Злость.

— Там было еще кое-что, Джим. Не просто злость.

Что же это?

Проглотив слюну, я опустил голову и тихо сказал; — Ярость. Я хочу сказать… что на какое-то время я перестал быть человеком. Превратился в животное. Хотел убить. И убил бы тогда. Если бы смог.

— Да, — кивнул Форман. — Твоя ярость проявилась очень наглядно. Видишь, насколько она была автоматической?

Он был прав. Я едва сдерживал дрожь; хотелось закричать — и в то же время я почувствовал облегчение.

— Это очень древняя запись. Ты унаследовал ее от своего прапрапрадеда — того, что слез с дерева. Она называется «бей или беги» и является частью твоей системы управления. Эта часть всегда наблюдает, оценивает ситуацию и включает поведенческие реакции. На этот раз она решила, что под угрозой находится твоя жизнь, и вызвала соответствующую реакцию. Ты действовал по стереотипу «бейбеги», верно?

— Да, это так.

Я совсем запутался.

— Как долго ты носил в себе эту ярость?

— Э-э… Год, не меньше.

— О нет, гораздо больше. Как насчет большей части жизни?.. Сколько тебе лет?

— Двадцать пять.

— Гм… Нет, чтобы накопить такую ярость, требуется по меньшей мере три миллиарда лет. Эта ярость — наследие эволюции. Ты питаешь злобу с того дня, когда вылез из теплой и уютной мамочкиной утробы, только не хочешь признать это. Часто ты выпускаешь свою ярость наружу?

— М-м, в последнее время чаше, чем обычно.

— Помогает?

— Что вы имеете в виду?

— Переходя в состояние «бей-беги», ты замыкаешься только в одном чувстве — ярости. Помогает она справляться с ситуацией, вызвавшей ее?

— А, понимаю. — Мне потребовалось немного подумать. ~ Нет… На самом деле — нет.

— Гм. Но ты продолжаешь это делать, не так ли?

— Я… я не знаю, что сделать еще.

— Верно. Ты не знаешь, что сделать еще. Ярость — одна из основных поведенческих реакций. Ты очень легко впадаешь в это состояние, потому что не знаешь о существовании других выгодных форм поведения, не так ли? Всю жизнь ты пытаешься найти правильную линию поведения, которая помогла бы справиться с любой жизненной ситуацией. И то, что такой линии не существует, буквально сводит тебя с ума.

Этот путь ведет в тупик, Джим. Есть только то, что подходит или не подходит к данной ситуации. Когда ренегаты захватили тебя, ты повел себя адекватно ситуации. Просто переключился в другое состояние, настроился на другую линию поведения. Беда в том, что. ты не знаешь, что перенастройка, модулирование входит в спектр твоих поведенческих реакций. Ну как, я прав? — Он вонзил в меня пристальный взгляд. — Я прав? Я кивнул: — Вы правы.

— Хорошо, — мягко сказал Форман и снова похлопал меня по плечу. — Спасибо, Джим. — Он повернулся, как бы приглашая к разговору всех остальных: — Внимание! Наш курс не посвящен умению находить правильную линию поведения. Он посвящен личности, создающей линию поведения, он помогает овладеть технологией управления вот этой штукой. — Форман постучал себя по лбу, показывая, о какой «штуке» он говорит. — Итак, речь пойдет о том, как она работает. Все очень просто. В течение курса вы испытаете на себе столько поведенческих реакций, сколько сумеете вызвать. Мы будем заниматься этим день за днем — до тех пор, пока вы не поймете, в чем состоит фокус. — Форман начал было поворачиваться ко мне, но остановился на полпути. — Да, еще одна вещь. Джим упомянул о промывании мозгов. Позвольте мне разъяснить это прямо сейчас. — Он опять уперся в меня пристальным взглядом. — Джим, тебе известна разница между промыванием мозгов и учебой?

Я покачал головой: — Очевидно, нет.

— В действительности все очень просто. В отличие от промывания мозгов учебу ты выбираешь сам. — Он помолчал и спросил: — Ты сам решил примкнуть к Племени Джейсона Деландро?

— Да, это выглядело примерно так. Хотя нет, только не вначале. Сперва я ни о чем подобном не думал.

— Правильно. Ты сам решил прийти сюда? Я покопался в памяти.

— Да, сам. Я хотел пройти этот курс, так как думал, что он поможет мне… поправиться.

— Да, я знаю, — сказал Форман. — Хорошо, тогда следующий вопрос. Ты говорил, что хочешь уйти отсюда. Ты по-прежнему хочешь?

— А?

— Разве ты забыл? Ты лежал на полу и кричал, что больше не хочешь оставаться здесь.

— О, — смутился я. — Я имел в виду другое. То есть да, я хотел. Но больше не хочу. — Я был вынужден рассмеяться. — На самом деле во мне говорило «бейбеги», верно? Нет, сейчас я хочу остаться.

Теперь в зале стоял смех. И аплодисменты. Стена лиц внезапно распалась на части. Я больше не был одинок. И на этот раз в моих глазах стояли слезы радости.

Не знаю почему, но я был счастлив.

Снова счастлив.

Старый мерзавец по имени Джейсон

Сдохнет смертью наистрашнейшей:

Суну гада хторру в пасть,

Чтоб порадоваться всласть…

9 РИФМА НА «ДЖЕЙСОН»

Лимерик — это примитивная поэтическая форма; она начинается с пары дактилей.

Соломон Краткий.

Проблема состояла в том, что я никак не мог подобрать рифму к «Джейсону». Залейся? Побрейся?

Убью Джейсона к югу от линии Диксона — Мэйсона?[1] Подлейший?

Может быть:… Все равно он останется типом подлейшим?

Проклятье! Почему его не зовут Чаком? Имя Чак я хорошо умел рифмовать.

Самым худшим в плену было ожидание. Неопределенность. У Лули, по крайней мере, имелось занятие — альбом для раскрашивания.

Я оставил мысль запомнить дорогу. Мы все время сворачивали на какие-то извилистые проселки, переваливали через бесчисленные гряды коричневых холмов, и в конце концов я даже стал сомневаться, что мы по-прежнему находимся в Калифорнии — и вообще на Земле. Большие участки были покрыты красными ползучими растениями, напоминающими плющ, и фиолетовыми лианами, свисающими с деревьев. В тенистых местах пучками росло что-то белое и голубое, похожее на мех. Чем выше поднимались мы в каменистые горы, тем больше становилось хторранской растительности. К небу тянулись колючие черные растения, высокие и тонкие, с гладкими, нагими с виду стволами — я не мог даже придумать им названия. Большие рыхлые стога, испещренные пестрыми пятнами, были гнездами выжигателей нервов — ярко-красных насекомоподобных тварей размером с краба. Лесные поляны покрывали кусты мандалы, широкие луга на склонах гор поросли высокой серой травой. Вились живые изгороди из пурпурных и оранжевых колючек. В небе парили существа, похожие на летучих мышей, но с размахом крыльев как у орла. Земной мир остался позади.

Наверное, здесь было бы красиво, если бы хторранская флора и фауна не производили впечатления чего-то застывшего и враждебного. Их развитие было каким-то болезненным. Злокачественным. Наиболее зараженные места казались особенно нездоровыми. Земные растения были просто смертельно больны. Чужая экология присасывалась ко всему, до чего дотягивалась. Фиолетовые лианы опутывали деревья своими щупальцами и высасывали из них жизненные соки, пятна красного плюща на земле были окружены коричневой каймой высыхающей травы, на ржавых полях валялись туши дохлых коров. Розовые шары пуховиков величиной с перекати-поле катились по траве и, подпрыгивая на асфальте, пересекали шоссе.

Картина бедствия была полная. Небо было желтым и пасмурным, даже облака имели оттенок крови. В воздухе пахло серой, если только ее не заглушали более неприятные запахи. По мере того как мы поднимались выше, приторный запах гнили, проникающий сквозь окна микроавтобуса, стал таким сильным, что меня начало мутить.

Вскоре я вообще ни на что не мог смотреть.

Закрыв глаза, я стал сочинять лимерики. Пусть мое тело в их власти, но мозг по-прежнему принадлежит мне.

У старой ведьмы по имени Джесси Сиськи висят и в промежности плесень.

М-м…

Подыскать рифму для «Джесси» было еще труднее, чем для «Джейсона». Нет, я обязан ее найти. Я не сдамся. От этого может зависеть сохранение рассудка. У меня должен оставаться шанс на сопротивление.

Под червя старается упасть, Чтоб потешить похоть всласть.

Но если я использую это, для Джейсона придется придумать что-нибудь другое. Джесси. Джесси. Что еще рифмуется с «Джесси»?

Стыд этой шлюхе совсем неизвестен.

Отлично. Что же такое придумать для Джейсона?

М-м…

На самом деле мне хотелось его убить. Самым мучительным способом. Прикончить голыми руками, если можно.

Я немного помечтал, как буду убивать его.

Это занятие успокаивало меня гораздо лучше, чем сочинение лимериков.

На какое-то время.

Колонна свернула с асфальта на грунтовую дорогу, неимоверно петлявшую по грязному черному кустарнику. Смеркалось. Путь занял половину дня.

— Мы уже почти на месте! — сказала Лули.

У меня спазмом сдавило желудок.

Неопределенность сводила с ума. Что собираются со мной сделать? Пытать? Скормить червям? Посадить в лишающий сознания резервуар? Я был наслышан о Племенах.

Мы протряслись по деревянному мостику, перекинутому через овраг с высохшим ручьем на дне, поднялись по склону и спустились в укромную круглую долину, заросшую густым ивняком и черными дубами. Единственным признаком хторранского заражения здесь была лиловая и красная вуаль, свисающая с некоторых деревьев. Она напоминала паутину или шелк и искрилась под косыми лучами заходящего солнца.

Мы еще раз свернули, и передо мной открылся их лагерь — пестрое скопление потрепанных автомобилей, домов на колесах, грузовиков, трейлеров и сборных щитовых домиков, разбросанных вокруг заброшенного мотеля. Некоторые домики носили следы недавнего ремонта.

Племя уже появилось из-за деревьев, из жилищ и с приветственными криками бежало навстречу. Это напоминало праздник в преисподней! Я разобрал некоторые крики: «Выходите! Молодой бог вернулся!» Впереди всех неслась кучка детей и собак, вопивших и визжавших, как молодые павианы. В этой же компании прыгали вперевалку лопочущие кроликособаки и те, другие твари, похожие на них. А позади виднелось по крайней мере три-четыре десятка взрослых и подростков — большинство с оружием.

Дети заросли грязью, многие ходили голышом, но ни один не выглядел голодным или несчастным; их возраст колебался от трех до двенадцати лет. Они неслись как дикари, в сопровождении тявкающих и лающих собак, точнее, разношерстных неопрятных шавок — они словно сбежали с живодерни и выглядели настоящими отбросами рода собачьего.

Кроликособаки и подобные им существа почти так же сильно отличались друг от друга; толпа увлекла за собой по меньшей мере дюжину. Они скакали как сумасшедшие, стараясь не отстать. Подпрыгивающая лавина, похожая на стаю из крыс и кроликов, как и дети, верещала, визжала и кулдыкала. Ни одна тварь не походила на другую ни размером, ни внешностью, ни мастью. Их окраска варьировалась от темной, красновато-коричневой, до бледно-розовой, почти бесцветной; была даже парочка иссиня-багровых и оранжево-желтых. Некоторые были не больше детей-ползунков, другие — ростом с шестилетнего ребенка, чуть больше метра. Они выглядели пародиями на тех кроликособак, которых я видел в прошлом году. Мелкие напоминали ласок, и две очень жирные твари казались пьяными; особенно выделялась одна — зловеще красная, крысовидная, в половину человеческого роста, словно появившаяся из кошачьего кошмара.

Люди тоже были очень разные — высокие и маленькие, толстые и худые, старые и молодые, черные, белые, желтые…

Наша колонна еще не успела окончательно остановиться, как беснующиеся люди, звери и твари шумной толпой окружили машины, чтобы помочь разгрузиться и узнать новости. Они завалили прибывших вопросами, но прежде посторонились, освободив место для Орри. Задний борт грузовика откинулся на землю, образовав наклонную плоскость, по которой червь сполз в гущу ликующей толпы. Люди хлынули ему навстречу, раздались охи и ахи, каждый старался любовно похлопать его.

— Ф-х-хррр! — изрек Орри. — Ф-хрр-ф-хххррррр! Это прозвучало почти как кошачье урчание. Никогда раньше я не слышал, чтобы червь издавал такие звуки. Впрочем, мне не доводилось встречать и червя, ведущего себя как этот. За ним на землю спрыгнул Деландро, и толпа снова сомкнулась; его обнимали и целовали все — и мужчины и женщины. Лули, Джесси и Марси радостно выскочили из машины и растворились в толпе. Я остался сидеть на месте, стараясь стать как можно незаметнее.

— Да будет вам, хватит! — со смехом отбивался Джейсон, затисканный, но довольный всеобщим вниманием. — Лучше сначала разгрузим барахло, о'кей?

Его голос потонул в приветственном реве.

Малыши визжали от восторга. Слышались крики: «Что ты привез нам?» и «Ты привез конфеты?». Взрослые тоже вопили что есть мочи, награждая друг друга ласковыми тумаками.

Я хотел бы испугаться, но страха не было. Более того, я чувствовал себя… свободным. Большинство ренегатов выглядели неожиданно добродушно, и от них веяло миролюбием, как от общины новых христианских фермеров. Многие мужчины носили бороды, а женщины собирали волосы в аккуратные конские хвостики или красовались с короткой мужской стрижкой. Одежда их состояла из джинсов и маек, либо джинсов и фланелевых рубашек, либо джинсов и бумажных спортивных свитеров, либо одних только джинсов — но все взрослые выглядели опрятно. Это показалось мне весьма примечательным.

Теперь с грузовика слезали два остальных червя. Их тоже горячо приветствовали. Любовь и уважение к ним были очевидны, но так же очевидно было и то, что к Орри эти люди питали особые чувства.

Их восторг можно понять: Орри был, наверное, не только одним из самых маленьких червей, которых я когда-либо видел, но и самым ярким. От него трудно было оторвать взгляд. По предыдущему опыту я знал, что чем старше и крупнее червь, тем ярче и отчетливей должны быть его полосы. Однако Орри еще малыш, а окраска его уже ослепительна. Ни у одного червя я не видел таких отчетливых полос. Они гордо светились на его боках, напоминая бегущие строки на рекламном щите. Толпа вокруг него сомкнулась еще плотнее.

И червь, казалось, был доволен всеобщим вниманием! Он даже опустил глаза, чтобы дети могли дотянуться и почесать его за мясистыми складками глазных впадин. Два совсем маленьких мальчугана пытались вскарабкаться к нему на спину.

Мои руки, лежащие на коленях, сжимались в кулаки. Я чувствовал себя просто голым без оружия. Без огнемета.

Два подростка заметили меня и начали кричать: — Смотрите, смотрите, Джейсон привез нового гостя! Ура! — Они дружелюбно замахали мне руками. — Привет! Иди сюда! Как тебя зовут?

Мальчишки залезли внутрь, взяли меня за руки и повели к толпе. Люди окружили меня, словно я был их пропавшим без вести братцем. Они обнимали и целовали меня — мужчины и женщины, молодые и старые, все, кто мог дотянуться. «Добро пожаловать! С возвращением домой! Как тебя зовут? Мы так рады, что ты пришел! Добро пожаловать!» Они потащили меня на площадку возле машин, где спонтанно возник как бы неформальный митинг, большой и шумный. Все взялись за руки, образовав огромный круг. Кроликособаки и подобные им твари тоже присоединились, только они не взялись за руки, а с внимательными мордами уселись внутри кольца людей.

Перед тем как круг замкнулся, на его середину с громким урчаньем выполз Орри. Он повращал глазами, чтобы увидеть всех. Люди заулыбались и, захлопав в ладоши, стали подбадривать его дружескими криками.

Я оказался между худенькой девочкой-подростком и нервного вида юношей, которые, похоже, гордились моим соседством.

А затем в центр круга вступил Джейсон Деландро.

Он медленно повернулся, чтобы каждый мог видеть, как он улыбается, смеется, приветственно машет рукой, и вновь разразилось дикое ликование. Отчего так возбудились все эти люди? Может, они всегда такие? Они хлопали в ладоши, кричали, топали, улюлюкали.

Деландро улыбнулся и высоко поднял руки.

— Здравствуйте! — крикнул он.

— Здравствуй! — раздался ответный крик.

— Я хочу поделиться новостями!

Очередной взрыв дикого энтузиазма. Следуя прямолинейному армейскому стилю мышления, этих людей можно было бы счесть безмозглыми идиотами. Но они отнюдь не являлись умственно отсталыми. Здесь происходило нечто другое.

— Вы все видите, — Деландро указал на меня, — сегодня мы привезли нового гостя!

Они посмотрели на меня и снова зааплодировали.

— Его зовут Джеймс Эдвард Маккарти. До сегодняшнего полудня он был лейтенантом армии Соединенных Штатов.

Все лица повернулись ко мне. Улыбок стало еще больше. Люди приветливо махали руками, кричали «Здравствуй!» и «Добро пожаловать!».

— Он наш гость, — продолжал Джейсон. — Мы предложили ему выбор, и он захотел стать нашим гостем. Я знаю, что излишне просить вас отдать ему всю свою любовь — вы поступили бы так и без моей просьбы, — но я хочу просить вас окружить Джима особой заботой, потому что он по-прежнему несет в себе изрядную долю страха и ему необходимо убедиться, что здесь нечего бояться, верно?

И снова раздались крики, топот и аплодисменты. Девочка, моя соседка справа, обняла меня рукой за талию и прижалась ко мне. Парень слева — он носил очки с толстенными стеклами и казался полуслепым — ласково похлопал меня по плечу.

— Теперь все в порядке. Я привез вам массу других новостей. Произошли потрясающие события! И я знаю, что вы хотите услышать о них!

— Хотим, Джейс! — крикнул кто-то.

— Расскажи нам обо всем!

— Если я начну рассказывать все подряд, мы не закончим до утра! — Казалось, Деландро впал в экстаз. — Но самый главный сюрприз я раскрою прямо сейчас.

— Давай, Джейс!

— Говори!

— Я хочу, чтобы все посмотрели на Орри! Разве не потрясающе он выглядит? Орри очень доволен! Потому что мы добились успеха!

— Да!

— Эй, Орри!

Крики, хлопки и топот слились в несмолкаемый рев. Я начал опасаться, что они впадут в пароксизм коллективной истерии. Все буквально обезумели от радости.

Орри кружился в центре, чуть ли не корчась. Его возбуждение росло вместе с возбуждением толпы.

— Мы добились успеха! — Теперь Джейсону приходилось надрываться, чтобы быть услышанным. Кто-то сунул ему в руки мегафон. Он выкрикнул: — Мы добились очень большого успеха! Мы нашли то, что искали!

Толпа положительно сошла с ума. Все начали скакать, кричать и визжать, обниматься и целоваться. Джейсон вопил: — Теперь мы достроим четвертую стену здания, которое возводим!

Они опять завизжали и захлопали. Раздались крики: «Когда, Джейсон? Когда?» — затем крики перешли в скандирование: «Когда? Ког-да?» Подняв руки, Джейсон потребовал тишины. Толпа быстро смолкла. Его осветили два ярких прожектора, установленные на кабинах грузовиков. От ослепительного света Джейсон прищурился. Глаза Орри заморгали: спут-пфут. Джейсон поднес мегафон к губам и драматически прошептал: — Важные новости. Похоже, это произойдет еще до лета!

На сей раз крика оказалось недостаточно. Круг распался.

Все бросились обнимать Орри. Обнимать Джейсона. Только я остался на месте и наблюдал.

Неожиданно люди набросились с объятиями и на меня.

— Джим, как здорово, что ты оказался здесь!

— Ты такой счастливый! Какая честь для тебя!

— Я знаю, что это тебе непонятно, но наступило невероятно счастливое время. Не только для нас — для всего человечества!

Кто-то повернул меня. Лицо Джесси морщилось от улыбки. Ее глаза сияли. Она обняла меня и крепко поцеловала.

— Джим, это больше чем Рождество! То, что здесь происходит, изменит человеческую расу! И ты станешь ее частицей!

Она снова поцеловала меня, а я остолбенел, слишком удивленный, чтобы бояться.

— Пожалуйста, внимание! Все внимание! — кричал Джейсон в мегафон. Звук был оглушительный. — Слушайте все! Я знаю, что вы счастливы! То, чего мы так ждали, осуществилось! Но многое еще предстоит сделать. Необходимо построить родильный дом, накопить побольше запасов, потому что некоторое время мы не сможем никуда выезжать. И мы должны быть очень осторожны, необходимо принять экстраординарные меры безопасности. И переделать множество всяких повседневных дел. Я знаю, что могу положиться на вас. Хочу лишь предостеречь: сейчас, когда мы так близко подошли к желаемому, мы не имеем права на неосторожность. Слишком велика ставка. Вы согласны со мной?

— Согласны! — взревела толпа. Джейсон лучезарно улыбнулся.

— Я уверен, что все вы хотите сегодня вечером отпраздновать возвращение Орри. И наш триумф. И мы его отпразднуем! Мы устроим грандиозный праздник! Но осталось еще много неотложных дел, так что давайте закончим их побыстрее и сегодня же в полночь соберемся на самый, черт возьми, потрясающий наш Апокалипсис!

О Боже милостивый! Так они ревилеционисты.

Да еще с тремя ручными червями.

Леди, любившая в койке возиться,

Изобрела космическую позицию:

Задирала ноги врозь

И командовала: "Товсь!

Ключ на старт! От ферм освободиться!.."

10 ВАЛЕРИ

Джентльмен никогда не заставит леди доказывать, что она является таковой.

Соломон Краткий.

— Эта комната будет твоей, — сказали мне. Обычная комната мотеля, если не считать отсутствия двух вещей: терминала и Библии.

Передо мной извинились, что не приглашают на Апокалипсис. «Пока не стоит». И оставили меня одного.

Интересно, меня заперли? Наверное, нет. Я же их гость, помните?

Я открыл дверь. За ней сидел большой толстый червь, похожий на гигантскую лепешку из красного мяса. Он приоткрыл один глаз и уставился на меня.

— Пру-урт? — поинтересовался он.

— О, просто проверка. Виноват. Иду назад, спать. — Я попятился в комнату и закрыл дверь. — Господи, им не нужны замки.

Вот и ответ на мой вопрос.

Я принял душ. По крайней мере, от удовольствия мыться горячей водой они еще не отказались. Струи стекали по волосам, лицу, плечам. Стоя под душем, я больше не сдерживал душившие меня рыдания. Как сохранить силы для сопротивления, когда люди вокруг постоянно стараются, чтобы я расслабился? И все исподтишка, незаметно.

Можно только восхищаться, как красиво это делается. Защититься нечем. Они будут так милы и обходительны, что я не смогу даже нахмурить брови, не почувствовав себя при этом неблагодарной скотиной.

И в один прекрасный день я устану отвечать враждебностью на приветливость и расслаблюсь настолько, что потеряю контроль над собой. Расслаблюсь совсем чуть-чуть — многого и не требуется, — и они возьмут меня голыми руками. Я уже предвидел, как все произойдет…

— Нет, черт побери! Нет! — Я лупил кулаком по кафельной стенке. — Нет! Нет! Нет! Нет!

А когда ярость схлынула, я снова оказался под душем, и вода смывала мои молчаливые слезы. Стало холодно, я закрыл кран и продолжал стоять; капли стекали на пол…

Проклятье! Должен же быть выход! Хоть какой-нибудь.

Нет. Надо забыть об этом.

Я сам сводил себя с ума. Выйдя из ванной, медленно вытерся и поковылял к кровати.

Ей было не больше шестнадцати. Она сидела, закинув ногу на ногу, и ждала меня. Абсолютно голая. У нее были маленькие красивые груди. Очень загорелые. С большими темными сосками. Длинные каштановые волосы и ласковые серые глаза. Смотрела она приветливо.

— Э… — Я спустил полотенце, прикрыв стратегические позиции. — Привет.

— Привет, — улыбнулась она.

— М-м… Кто ошибся комнатой — я или вы?

— Нет, никакой ошибки. Я пришла спать с вами.

Почесав нос, я посмотрел на пол. На дверь. Потом снова на нее.

— Э-э, кажется, я чего-то не понимаю.

— Вряд ли. Уберите полотенце, я хочу убедиться.

— О, я имел в виду другое. Почему ты здесь?

Она скользнула в постель и легла, оставив место для меня. Потом приглашающе откинула край одеяла. Я застыл на месте. Она заметила: — Вы замерзнете, если будете торчать там.

— Я уже замерз. Эй, послушай, я даже не знаю, как тебя зовут…

— Валери.

Она перекинула волосы на грудь. Это весьма отвлекало.

— Валери. Ну хорошо, послушай меня, Валери. Мне никто не нужен, спасибо. Я ценю твое намерение, но сейчас можешь идти.

— Вы предпочитаете мальчиков?

— Нет, не предпочитаю, спасибо.

— Не надо этого стесняться. Билли говорит, что вы очень милы. Я могу позвать его…

— Я не стесняюсь. А Билли можешь поблагодарить утром от моего имени. Я просто хочу спать один.

— О, я очень сожалею, но вам нельзя. — Нельзя?!

— Ну… — Она смутилась. — Нельзя.

— Почему?

— Потому что так сказал Джейсон.

— Джейсон сказал?

— Да.

— Понятно.

Я не знал, что делать. Меня начало трясти.

— Ложитесь, пожалуйста.

Часть моего мозга лихорадочно работала. Это было реальное воплощение моих школьных фантазий: прекрасная, очень ласковая и абсолютно голая девушка приглашает меня к себе в постель. Самым естественным сейчас был бы вопль «Банзай!» и прыжок в койку.

Отступив на шаг, я осмотрелся; где тут замаскирован медвежий капкан?

— Мне не нравится, что здесь происходит.

Девушка пожала плечами и укрылась одеялом. Оттуда на меня смотрели совершенно невинные глаза.

— Ну и что? Что плохого может произойти?

Я прокрутил в уме варианты. Самый лучший — ночь с ней покажется кошмаром. Самый худший — она будет прекрасной и я потеряю свою индивидуальность. Поискав выход — альтернативы не нашлось, — я лег в кровать. Очень осторожно лег.

Мы лежали бок о бок, но не касались друг друга. Я изучал потолок, Валери — мой профиль.

— Хочешь, поговорим? — спросила она.

— Я обязан это делать?

— Нет. Ты хочешь спать?

— Э… Хотел, но теперь расхотел.

— Погасить свет?

— Да.

Она через меня дотянулась до выключателя на ночном столике.

Комнату залил лунный свет. Жалюзи отбрасывали на стену бледно-лиловые тени. Ночь была тихой.

Она пододвинулась ко мне. От движения кровать скрипнула. Где-то в отдалении послышалось крики множества голосов.

— Что это? — спросил я.

— Апокалипсис. Самое начало. Потом станет еще шумнее. Пусть это тебя не беспокоит. Праздники у нас отмечают довольно громко.

— О! — Я повернулся на бок, чтобы посмотреть на нее. — Валери, давно ты здесь?

— Здесь? Ты имеешь в виду в этом месте? Или с Джейсоном?

— С Джейсоном.

— М-м, дай подумать. В мае исполнится одиннадцать месяцев.

— А где жила раньше?

— В Санта-Барбаре.

— И как ты… попала сюда?

— Так же, как все. Мне хотелось, и я дала им возможность забрать меня. Никто не попадает сюда случайно. Правда, я еще не знала, что хочу. И не знала, что создаю для этого все условия, но так бывает всегда. Теперь-то понятно, что это не случайно. Так и должно было получиться. Джейсон говорит, что это лучший путь. Он говорит, что Бог никогда не ошибается…

— Конечно нет. Если бы Он ошибался…

— Она.

— Что?

— Она. Бог — это Она.

— О!

— Что ты хотел сказать?

— Э-э, я хотел сказать, что, если бы Бог ошибалась, Она не была бы Богом, не так ли?

— Ты это очень хорошо сказал.

— Спасибо. Что ты делала раньше?

Валери пожала плечами.

— То же, что и другие. Старалась выжить. — Она посмотрела на свои по-мужски подстриженные ногти. — В обычном мире этим заняты все. Выживанием.

— Угу. Ладно, спрошу по-другому: кем бы я знал тебя в обычном мире?

— Шлюхой. — Она призналась в этом так буднично, словно сообщила, что она ела на обед.

— В шестнадцать лет?

— В тринадцать.

— Э… понятно.

— Я делала это, чтобы выжить. Я не знала, что это необязательно. Джейсон дал мне возможность разобраться. — Она повернулась на бок и оказалась лицом к лицу со мной. — Видишь ли, Джим, когда я раньше торговала собой, я продавала не свое тело. Так казалось, но на самом деле я продавала кусочки моей души. Джейсон сказал, чтобы я не делала этого. Теперь я отдаю себя только тем людям, которые хотят отдать мне себя. Я вроде бы вернулась к прежнему, только… О, мне не хватает слов! Теперь, когда я делюсь собой с кем-нибудь, я словно перерождаюсь. Когда люди обмениваются частями себя, они сами меняются.

— Сожалею, но мне это непонятно.

— Все правильно. У меня тоже ушло много времени на понимание.

Она прикоснулась ко мне теплой и мягкой рукой. Скользнула по моему бедру. Я остановил ее.

— Возможно, ты обидишься — хотя у меня и в мыслях нет оскорбить тебя, — но ты поэтому решила переспать со мной? Чтобы соблазнить меня? Кажется, теперь ты занимаешься проституцией для Джейсона.

Валери вырвала свою руку.

— О нет, ты меня не оскорбил. А ответ такой: нет — и да. Нет, я не занимаюсь проституцией для Джейсона. Да, меня выбрали, чтобы переспать с тобой, потому что у меня есть опыт. Я знаю, как отдать себя и дать тебе возможность ответить тем же. Вот и все. Ты понял? Все дело в опыте. Я могу быть эгоисткой, а могу и поделиться собой. Сегодня ночью я собираюсь делиться.

— Наверное, я старомоден, Валери. Я этого не понимаю.

— Здесь нечего понимать. Я ведь тоже не хочу остаться одинокой, — прошептала она. — Ты поделишься собой со мною?

Я посмотрел на ее лицо, но в лунном свете разглядел только влажный блеск глаз на фоне матовой кожи.

— Не знаю, — признался я.

— Ты должен выбросить все из головы, — шепнула Валери. — Будь просто животным.

— Животным?

— Ты же животное, Джим. Самец. А я самка. — Ее ласки согревали. — Забудь обо всем и отдайся чувству. Разве это трудно?

— Не хочу… — Но я хотел. Я отчетливо понимал, о чем она просит, и хотел этого.

Придвинулся ближе. Чуть-чуть. Было страшно, но от нее хорошо пахло. Выбрось все из головы, советовала Валери. Но как? Ее рука снова прикоснулась ко мне.

Пальцы девушки блуждали по моему телу. Я не мешал им.

Хотя знал, что совершаю ошибку.

А потом… О, проклятье! Я совсем перестал сопротивляться.

Сказал себе, что могу совладать и с этим. Пусть все произойдет.

Она была нежной. Я тоже.

Она впала в неистовство. Спустя мгновение — и я тоже. От нее хорошо пахло.

Самец взгромоздился на самку.

Мы совершили это.

И я потерял себя.

Айзек, жуткий ловелас,

Брал девицу, и тотчас

Ей без боя он сдавался,

И в нее он погружался,

А если спешил, то чмокал анфас.

11 ФАЛЬСТАФ

Лук не вызывает изжогу, он лишь делает ее интереснее.

Соломон Краткий.

Кто-то пел мне…

Когда я проснулся, Валери уже ушла.

Тем не менее откуда-то явственно доносилось пение.

Я выглянул за дверь. Там по-прежнему сидел хторр, повернув голову навстречу утреннему солнцу. Его розовый мех блестел.

Пел червь! Точнее, напевал про себя. Звук исходил из глубины его глотки. Задумался, что ли? Закрыв глаза, он, казалось, целиком ушел в себя. Трели были тоньше, чем вчерашнее урчание, но и в них слышался тот же глухой удовлетворенный рокот.

Замерев на пороге, я слушал. Червь проникновенно выводил свои трели. Мелодия была лишена земной гармонии, будто пел про себя размечтавшийся башни2, — это походило на песню без слов далекого хора… или на эхо чьих-то рыданий. Звуки доносились словно из-под земли и были зловещими, как горячий ветер пустыни. Я почувствовал себя неуютно, словно оказался непрошеным слушателем.

Но песня притягивала. Она была прекрасна.

По-видимому, я пошевелился или зашумел.

Червь внезапно оборвал мелодию и развернул свои глаза, размером с автомобильные фары, на меня. Мигнул. Спут-пфут. Затем повернулся и сам. Зевнул. Похоже, у него не меньше трех миллионов зубов.

— Гррп?

— О, доброе утро, — быстро ответил я.

— Врорр? — спросил хторр.

— Да, я спал прекрасно. Спасибо, что поинтересовались.

Червь пару раз моргнул, перефокусируя глаза, чтобы изучить меня повнимательнее. Он был толстый, розовый, похожий на дирижабль, с бледными фиолетовыми, красными и розовыми полосами на боках. Он запыхтел, стал отдуваться, из глубин его чрева донеслись чавкающие звуки.

— Платт!

— Фу, спасибо за угощение — Я помахал рукой, отгоняя вонь. Глаза заслезились. — Послушайте, что здесь должен делать человек, желающий позавтракать?

— Спут-пфут.

— Где можно поесть? Понимаешь: еда, пища.

— Бруррп! — ответил червь, попятился, развернулся и поплыл к центру поселения.

Я пожал плечами и скрепя сердце последовал за ним. Хторр двигался с такими присвистами и хрипами, что в голову невольно пришла мысль о слоне-астматике с паровым двигателем. Раньше я как-то не задумывался, что у хторран могут возникнуть проблемы с дыханием в земной атмосфере. Вероятно, они привыкли к более густой, более плотной смеси.

Завтрак представлял собой общую трапезу под сенью дубов. С ветвей свисали розовые вуали, похожие на праздничные занавески. Здесь же вились пучки черной лозы с только что распустившимися ярко-синими цветками. Еще издали я почувствовал сильный аромат. Все здесь было таким веселеньким — это в центре зоны военных действий! — что заставило меня вспомнить о безумном чаепитии.

Мужчины и женщины, кроликособаки — маленькие симпатичные и крупные, тощие, отвратительные — и дети сидели за шестью огромными столами, стоявшими буквой П в тени деревьев, и за разговорами с аппетитом ели. Внутри сидели только малыши и кроликособаки, все остальные занимали места с наружной стороны столов. Увидев нас, они разразились приветствиями. Правда, я не понял, кому они предназначались — мне или моему спутнику.

Червь свернул в сторону и поплыл куда-то по своим делам. Лысый мужчина с пышной бородой окликнул меня по имени и помахал. Он был одет в ярко-красную шерстяную рубашку с накладными карманами. Улыбаясь, он встал, а затем с радушным видом потопал вверх по склону мне навстречу.

— Добро пожаловать, Джим. Меня зовут Рей.

Он схватил меня за руку и потряс ее, потом, дружески похлопывая по плечу, повел меня к столу.

— Усаживайся здесь, мы оставили для тебя место. Лули хотела, чтобы ты сидел рядом с ней.

Слабо улыбнувшись, я кивнул Лули — малышка была в восторге — и присел на кончик скамьи. Кто-то поставил передо мной миску, кто-то положил вилку и ложку.

— Посмотрим сегодня мой зверинец? — спросила Лули.

— Твой зверинец? Ах да, конечно, Если никто… — я огляделся, — не будет возражать.

— О, не бойся, — сказала девочка. — Я уже попросила разрешения.

— Ешь, — сказал Рей. — Положи себе вот это и это тоже попробуй. Приготовлено по новому рецепту Джесси! — Повысив голос, он позвал: — Эй, Брауни!.. — Один из мальчишек подскочил к столу. — У нас гость. Тащи сюда горячее.

— Сейчас.

Брауни испарился. На стол подавали старшие дети и несколько высоких тощих кроликособак. Лули называла их кроликочеловеками. Дети приносили тарелки с едой, кроликолюди уносили пустую посуду, нередко останавливаясь, чтобы тщательно вылизать тарелку. Иной раз им приходилось соперничать с собаками и тремя-четырьмя похожими на свиней существами, рыскающими вокруг в поисках объедков. Красно-коричневые, они напоминали тапиров или гигантских либбитов — похожих на сосиску хторранских грызунов.

Я осторожно наполнил свою тарелку. Некоторые блюда были мне неизвестны, но даже знакомые имели странный вид и вкус. Хлеб был розовый и слаще, чем обычный. Джем почти что флюоресцировал красноватым светом и незнакомо пах. Яйца, несмотря на оранжевый цвет, оказались вкусными.

На край стола передо мной сел воробей. В клюве он держал что-то розовое и мясистое, напоминающее толстенького голого человечка. Человечек корчился и пищал.

Рей локтем подтолкнул меня.

— Птицы обожают «детские пальчики», а здесь их почему-то видимо-невидимо.

Воробей покосился на своих соседей, видимо, решил, что наша компания ему не подходит, и упорхнул куда-то за мою спину…

Почти сразу позади раздался отчаянный писк. Я оглянулся и посмотрел вверх: воробей, обезумев, бился в складках бархатистой розовой вуали. Чем больше он трепыхался, тем сильнее запутывался. Вокруг поднялось сверкающее пыльное облачко, а потом вниз по паутине стремительно сбежала жирная волосатая когтистая тварь.

Воробей пискнул еще раз и замолк.

— Ты еще насмотришься, — сказал Рей. — Мы называем это эволюцией в действии.

— Это не эволюция, — начал было я, — это — вторжение!

Но тут же осекся. Нет, не стоит спорить с этими людьми. Ни о чем. Я не собирался предоставлять им возможность… объяснять мне порядок вещей.

Я снова уставился в свою тарелку, потыкал вилкой в какое-то месиво золотистого цвета и осторожно попробовал его; оно немного напоминало по вкусу картофельное пюре и немного свежий хлеб, но хрустело на зубах и оставляло во рту теплый маслянистый привкус. Я подцепил варево на вилку и стал внимательно рассматривать. Может быть, крупа?

— Мы стараемся по возможности использовать новые источники пищи, — сообщил Рей и положил на мою тарелку ярко-красную, напоминающую помидор штуку. — Попробуй, тебе понравится.

Я осторожно откусил кусочек. «Помидор» был сладким, ароматным, с привкусом спиртного. Я удивленно поднял глаза на Рея.

— Хторранский, — кивнул он. — Да нет, не запьянеешь. Во всяком случае, не как обычно. Но приятное тепло почувствуешь.

Тем временем вернулся Брауни с двумя подносами.

— О нет, спасибо. — Я отказался от жареных «пальчиков». На другом блюде горкой возвышались горячие шкворчащие куски… Я не сразу узнал мясо. Оно было краснее обычного.

— Что это? — спросил я. — Те, что похожи на поросят? Крупные либбиты?

— Сначала попробуй, — улыбнулся Рей и положил несколько кусков на мою тарелку.

— Так обычно говорила моя мать. Что это?

— Пока не съешь кусочек, не скажу.

— И это она тоже говорила.

— Ты ее ненавидел за это, правда?

Я не ответил. Не его собачье дело, кого я ненавидел, а кого нет. А может, как раз его. Я же знал, чего они добиваются — пытаются усыпить мою бдительность.

— Давай, Джим, попробуй кусочек. Мы не травим своих гостей.

Это не вдохновило, но мои вилка и нож сами отрезали кусок красного мяса.

Я ожидал, что оно будет жестким, как свиная грудинка, но мясо таяло во рту, подобно тушеной телятине, — оно было мягким и имело сильный сладковатый привкус. Я отрезал еще кусок.

— Это напоминает молодого барашка, — сказал я, жуя.

— А вот и нет. Это кроликособака. Вкусно, да?

Я задохнулся — и проглотил кусок помимо своей воли.

— Вы имеете в виду — мистера Президента?

Рей повернулся к своей соседке с другой стороны.

— Это мистер Президент? — указал он на поднос. Она отрицательно покачала головой: — О нет, это Пинки. Орри съел мистера Президента вчера ночью, на Апокалипсисе. Сегодня вечером нам предстоит избрать нового президента.

— Опять? — спросила Лули, громко чавкая.

— Лули, не разговаривай с полным ртом, — сделал ей замечание Рей и повернулся ко мне. Должно быть, я слегка позеленел, потому что он сказал: — Я тебя понимаю, Джим. Сам прошел через это всего несколько месяцев назад. Послушай… — Он накрыл ладонью мою руку, его лицо стало серьезным. — Мы создаем здесь будущее человечества. Перемены порой огорчают, Но мы сознательно идем на это, потому что перемены очень важны.

Я с трудом проглотил слюну. Запил темно-красным соком — не виноградным, но сладким и холодным. Эта пауза позволила мне тщательно подобрать слова. Взглянув на Рея, я сказал: — А если мне не нравятся эти перемены? Если я не желаю в этом участвовать?

Он покачал головой: — Ты уже участвуешь, Джим, потому что перемены неизбежны. Ты можешь только выбрать, какую роль тебе играть. Либо примкнуть к противникам перемен, иными словами, быть камешком, который несет поток, либо стать частицей самого потока. — Он похлопал по моей руке. Я подумал, не дать ли ему в зубы. Только это ничего не изменит. — Джим, выкинь из головы все, о чем ты думаешь, что знаешь и видишь, и разберись, что же происходит на самом деле. Ты сильно удивишься.

Я не ответил. Даже не посмотрел в его сторону. Уставился в тарелку и гадал, что же я успел съесть. Из чего они, например, приготовили оранжевое пюре? Из молотых насекомых? Я отодвинул тарелку в сторону. Сыт по горло!

— Можно, я пойду? — спросила Лули. Одна из кроликособак уже забирала ее тарелку. — Джим, ты хотел посмотреть мой зверинец.

— Джим еще не закончил завтракать, милая.

— Уже закончил.

Я отдал свою тарелку другой кроликособаке. Она понюхала куски мяса, жадно их сожрала и ускакала прочь.

Я медленно поднялся. Чувство было такое, словно я балансирую на острие бритвы. Я тщательно подбирал каждое слово.

— Да, Лули, покажи, пожалуйста, свой зверинец. Необходимо убраться отсюда. Немедленно.

Старый техасец по имени Таннерс

Жуткий был тип и ужасный засранец.

Чуть припрет ему пердеть,

Флаг повесит и давай дудеть,

Чтоб понюхал его каждый американец.

12 ЗВЕРИНЕЦ

Никогда не доверяй грейпфруту.

Соломон Краткий.

Я успел сделать лишь пять шагов, как червь оказался за моей спиной. Еще два шага — и он вырос сбоку. Спут-пфут, моргнул он. Его глаза были огромными.

— Грраппт? — спросил он.

Я посмотрел на Лули. Затем на червя. Потом снова на нее.

— Он мой телохранитель, верно? Она важно кивнула: — Он следит, чтобы тебя никто не обижал.

— Почему-то это меня не радует. — А?

— Так, ерунда. Не обращай внимания.

Сарказм не предназначен для шестилетних девочек. Я повернулся к червю: — Ладно, пошли, Рожа. Брюхо. Колбаса. Или как тебя там?

— Его зовут Фальстаф, — подсказала Лули.

— Фальстаф? — Угу.

— Почему Фальстаф?

— Джейсон говорит, потому что он часто пукает.

— Да ну? — Я взглянул на червя.

Он моргнул и высказался своим нижним отверстием: — Платт!

Я отступил на шаг и замахал рукой.

— О Боже!.. — Мои глаза заслезились. — Кошмар! От этого даже краска со стен облезет!

— Да, — улыбнулась Лули. — Он делает это очень вонюче.

— Почему бы не назвать его просто Пердуном?

— Я никогда не скажу ему такое, — возразила Лули с округлившимися глазами.

— Почему?

— Ему это не понравится. — В ее тоне явно что-то было.

— О… — Я снова посмотрел на хторра. — Ну ладно… хорошо. Пошли, Фальстаф.

Он запыхтел, выгнул спину горбом и пополз следом за нами. Как только червь увидел, куда мы направляемся, он мирно улегся под солнышком на синей лужайке и превратился в огромный красный шмат мяса, собираясь наблюдать оттуда.

Зверинец Лули находился в здании с вывеской: "СПОРТИВНЫЙ ЗАЛ «РАЙСКИЙ УГОЛОК», стоявшем поодаль от других построек.

Едва Лули приоткрыла дверь, как мимо меня внутрь прошмыгнул один из либбитов, крупное, похожее на свинью существо с мордой в виде раструба. Он, как пылесос, принялся обнюхивать помещение, не обращая на нас внимания.

— Ее зовут Хулиганка, — сообщила Лули. — Она бегает где хочет и делает что хочет. И никого не слушается. Она любит забираться сюда и спать на полу. Заходи.

Зверинец занимал весь спортзал. Было видно, что эти люди с почтением относятся ко всему хторранскому. На трех длинных столах стояли великолепные террариумы; Вдоль двух стен рядами выстроились горшки с растениями и висели полки с проволочными клетками. Кто-то потратил уйму времени, чтобы устроить все это.

Лули включила свет, и я двинулся вдоль клеток, с любопытством заглядывая внутрь. В крайней находились три мохнатых пузыря — пурпурный, коричневый и красный. Они сбились в кучу в углу клетки.

— Если придвинуть поближе ухо или засунуть внутрь руку, то можно услышать, как они мурлычут. — Лули положила ладошку на клетку.

— Я знаю. Их называют мипами.

— Потому что они мурлычут «мип-мип», правда?

— Правда.

— Они ничегошеньки не делают, — сказала девочка. — Только едят, спят и мурлычут. А едят все подряд и очень много. Они ленивые. И невкусные. Но если полить их кетчупом, то есть можно. Ты должен попробовать. У них очень много детей — как у мышей. Мы ими кормим Орри, Фальстафа и Орсона. Орсон — это самый большой червь. Он ест все, но больше всего любит мипов.

— Конечно. Их даже жевать не надо. Лули рассмеялась, решив, что я шучу.

В следующей клетке сидело несколько ночных охотников разного размера. В их внешности не было ничего хторранского, напротив, они выглядели как маленькие вампиры в старомодном стиле Дракулы.

— Мы их держим здесь, пока они не подрастут, — объяснила Лули и вытянула руку над землей, показывая, до какой высоты охотники вырастают: примерно по колено, — Это Бела, а это Кристофер, а вон тот — Фрэнк. Джесси говорит, что, когда их память зап… завпечатлит-ся, они будут охотиться где-нибудь поблизости. Джесси говорит, что у нас должно быть много ночных охотников, потому что они уничтожают крыс и сусликов. Хотя мипов они тоже любят.

— Ты говорила, что у тебя есть вампир.

— О да, только нужно дождаться ночи, чтобы увидеть его. Днем он спит. Может, тебе повезет и тебя выберут покормить его.

Она произнесла это так, словно кормежка вампира была большой честью.

Я слышал о них, но до сих пор не видел ни одного. Они напоминали летающий саван — шелковистую вуаль, плывущую по ветру. Они падали с неба на скот и лошадей и впивались в шкуру бедных животных, чтобы высасывать из них соки. Каким-то образом они становились частью сосудистой системы животного, выпивали кровь, а потом, насытившись, снова взлетали в воздух, оставляя жертву, кишащую внеземными паразитами и микроорганизмами. Скот обычно слабел и умирал в течение недели. Наблюдались вампиры размером с простыню.

— Этот еще маленький, — сказала Лули, показав руками. Ничего себе маленький! Примерно метр. — Он должен еще подрасти, прежде чем сможет приносить пользу. Однажды я его кормила, — похвасталась она.

— Какая честь, — сухо заметил я.

Но Лули не слышала меня. Она показывала: — А вон там мы держим ребеночка горпа. Он ест всякие отбросы. — Лули наморщила нос. — Воняет, да? — Было трудно сказать, как выглядит этот горп; он спал свернувшись в углу своей клетки. Но Лули была права: несло от него, как из отхожего места.

— А еще у нас есть попрыгунчики, и удивлялки, и звонилки, и волосяные щипалки… — Все это были насекомовидные существа. Последние походили на ночных бабочек с клешнями. Звонилки были шумными маленькими насекомыми с воздушным пузырем и звонили, как пожарные машины размером с таракана. — Они здорово хлопают, если на них наступить.

— Ух ты! — воскликнул я и поинтересовался: — А это что? — Твари были похожи на смачную соплю, только красного цвета.

— Это фуггли. Та, что красная, — самка.

— Этот вид обречен на вымирание, — констатировал я. Хотя, может, они занимаются любовью в темноте, не видя друг друга. Нет! Нельзя породить что-то еще.

— К тому же они не очень вкусные, — объяснила Лули. — Мы до сих пор не знаем, что они делают, но Джейсон говорит, что наверняка что-нибудь очень важное. Иначе они не выглядели бы так ужасно.

— Правильно. По-моему, очень здравое суждение.

— А там у нас растет несколько кустов хторранской ягоды и цветы мандалы. Ты видел мандалу?

Я кивнул — видел мандалу в диком состоянии, напоминавшую разбросанное по лесу ожерелье из драгоценных камней.

— Джейсон мечтает когда-нибудь украсить мандалой весь лагерь. Только это будет нескоро, потому что слишком много людей до сих пор поклоняется Молоху.

— Кхм-гм.

Я продолжал совершенствовать манеру отвечать ничего не выражающими междометиями. Глупо говорить что-нибудь еще. Преданность девочки Джейсону была очевидной. Я не знал, жалеть ли малышку, проклинать ли Джейсона и Джесси за то, что они с ней сделали, или завидовать Лули — она, по крайней мере, знает, зачем живет.

— Иди-ка сюда, Джим, скорей! Ты видел когда-нибудь такое? Это ребеночек волочащегося куста. Конечно, можно сделать загон и держать его там. Но Джейсон пока не хочет, чтобы он бродил на улице, потому что его могут съесть. Или утащить. Или сделать еще что-нибудь плохое.

Куст находился в большом деревянном ящике с землей, пустив корни примерно в центре. Он был не больше обычной герани и выглядел очень маленьким в такой огромной кадке. И совсем безобидным. Черт возьми, даже симпатичным!

Подрастая, они иногда вымахивают до высоты эвкалипта, только листва у них гуще — как у ивы. И напоминают они, как правило, неуклюже передвигающуюся ивовую рощицу — темный, наводящий ужас силуэт с торчащими пучками широких фиолетово-черных и темно-синих листьев. Их ветви исчерчены розовыми, белыми и кроваво-красными прожилками. Жуткое зрелище, особенно когда они стоят неподвижно.

Но этот казался глупеньким, с пушистыми розовыми листиками, словно завернутый в пышное боа из перьев. Маленькая герань забавляется, примеряя мамины меха и хрустальные туфельки.

Я видел волочащиеся кусты издалека. Видел взрыв их колонии, или роения, или что они там делают. И еще видел, что происходит с попавшими к ним людьми. Их останки попали в кадр.

А Джейсон хочет приручить волочащийся куст!

Для чего? Чтобы использовать его как оружие?

Впрочем, к чему лишние хлопоты? Если у тебя есть ручные черви, больше ничего не требуется.

Кроме того, как выдрессировать эти кусты?

А как они дрессируют червей?

Тем временем Лули болтала: — Джейсон думает, что куст вырастет высоким. Высокие лучше, они могут пройти задень целый километр. Но этот пока что малыш. У него даже нет хозяина. Джейсон говорит, что скоро мы переведем его на улицу. Не бойся, подойди поближе. Он тебя не тронет. Видишь? Его листочки скоро вырастут и потемнеют. Чем они больше, тем темнее. Однажды мы видели стадо волочащихся кустов, но Джейсон не разрешил нам подойти, потому что они не знали, кто мы такие.

— М-м, — промычал я и присел на корточки, чтобы получше рассмотреть корни куста. Меня интересовало, как он сохраняет равновесие, ходит, поглощает питательные соки из почвы — в общем, все. Жаль, что нет видеокамеры. С помощью ускоренной съемки можно разобраться, как он передвигается.

Я вдруг позавидовал Лули, у которой такой зверинец — Джим! — позвала меня девочка.

Я повернул голову — и едва не выпрыгнул из собственной кожи. Она держала очень большую краснобрюхую тысяченожку. Тварь ползала по ней; по руке забралась на плечо, соскользнула на другую руку — и обратно…

— Э… Лули. — Я старался говорить как можно спокойнее, боясь испугать девочку или раздразнить тысяченожку.

— Не беспокойся, Джим. Он меня знает. Но ты не подходи. Еще рано. Ты еще пахнешь Землей. Может, через несколько недель, когда ты поешь щекочущих ягод, и мягкую кукурузу, и все остальное, ты будешь пахнуть как надо. Это Попрошайка. Мы зовем его так, потому что он всегда просит добавки. Джейсон сказал, что он поросенок-попрошайка, так мы его и назвали.

— А, понятно. Лули, ты меня нервируешь. Пожалуйста, положи его обратно.

— Ладно. — Она отправила Попрошайку в большую проволочную клетку, где сидело еще несколько тысяченожек. Просунув руку внутрь, девочка дала им обнюхать свои пальцы, потом по очереди погладила, называя по именам. — Они очень привязчивые, когда с ними познакомишься.

— Угу. — Я нервно кивнул. Ладно, штаны сменю попозже.

Внезапно из глубины помещения донесся шелест и похрюкивание; Лули пошла посмотреть.

— Ага! — сказала она. — Вот ты где мне попался! — И погрозила кому-то пальцем.

Я подошел и увидел тощую красную кроликособаку, оседлавшую Хулиганку и обрабатывавшую ее сзади почище сексуального маньяка. Ее — или его? — глаза остекленели.

— Ленни! — закричала Лули. — Ты отвратителен. Ты свинья! Немедленно прекрати! — Она взглянула на меня и раздраженно махнула рукой. — Ленни делает это со всеми, кто ему попадается..

— Может, он готовится в адвокаты? — предположил я.

— Какие адвокаты? — удивилась Лули.

— Не обращай внимания. Они большие, отвратительные и мерзкие. И у них не бывает друзей.

Гм, может, еще мягко сказано? Но Лули не обратила на это внимания.

— Ленни, ты прекратишь или нет? — Она топнула ногой. — Ленни! Ты помнишь, что случилось с Казановой?

Но Ленни ничего не слышал — он получал наслаждение. Либбит тоже не переживал, Лули громко вздохнула.

— Хорошо, я все расскажу Джейсону. Пусть он решает. — Как поступить с Ленни?

Не удивлюсь, если Ленни вскорости изберут Президентом.

— Нет, что делать с Хулиганкой. — Лули показала на либбита. — Мы должны решить: повязать ее снова, чтобы она родила маленьких кроликособак, или держать в загоне, пока у нее не появятся либбиты.

— Что?

Лули рассердила моя непонятливость.

— Ты хоть что-нибудь знаешь? Кроликособаки любят спариваться друг с другом, но некоторые из них вырастают в кроликочеловеков, и тогда они любят спариваться с либбитами. От этого появляются дети-либбиты.

Я все еще собирался закрыть отвисшую челюсть, когда Лули добавила: — Нет, это не совсем правильно. Джейсон говорит, чтобы я училась правильно выражать свои мысли. Если один кроликочеловек спарится с либбитом, то родится либбит, а если с ней спарятся два кроликочеловека, то детеныши получатся кроликособаками.

— О…

Это было единственное, что мне удалось выдавить.

Ужасно хотелось очутиться в Денвере. Или в Окленде. Встретиться прямо сейчас с доктором Флетчер и сообщить о том, что рассказала Лули.

Какие же мы глупцы!

Мы содержали их в отдельных клетках. Неудивительно, что они не размножались. Ведь Кроликособаки, кроликолюди и либбиты — один и тот же вид!

Либбиты были самками, а кроликолюди — самцами. Такие разные, что этого нельзя было даже предположить, они тем не менее были одним и тем же!

Как Джейсону удалось это обнаружить?

Что еще известно этим людям?

И как поступить, чтобы они поделились своими знаниями со мной?

А самое главное — как выбраться отсюда, чтобы передать информацию тем, кто в ней нуждается?

Надо ж такому конфузу случиться:

Дама решила, привстав, помочиться.

Захотелось узнать, куда

Струйкой достанет эта вода.

Долго потом пришлось ей сушиться.

13 ЧТО ТАКОЕ ЧУДОВИЩЕ

Многие годы я знал, что лишен скромности. Это добродетель — быть уверенным в себе, — но я могу жить и с ней.

Соломон Краткий.

Рей сообщил мне, что в пределах лагеря я свободен. Могу ходить куда захочу и смотреть что хочу.

Единственное ограничение было простым и безотказным. Фальстаф, хторранин, сидевший под дверью, был моим постоянным спутником. Жирный и дряблый даже для червя, он имел раздражающую манеру в задумчивости бормотать себе под нос и издавать вопросительные трели. Он сопровождал меня всюду, кряхтя и отдуваясь, с шелестом моргая и шумно пуская ветры; он был целой симфонией, передвижным торжеством темных кишечных звуков и невероятных пурпурных запахов. Я молил Бога, чтобы это не оказалось его языком. От некоторых ароматов волосы вставали дыбом.

Тем не менее Фальстаф, к его чести, был поразительно терпеливым чудовищем. Он таскался за мной весь день до обеда, пока я рыскал по лагерю.

Моя разведка носила далеко не случайный характер. Я пытался оценить, сколько здесь человек, сколько машин, сколько оружия и какого. Результаты наблюдений мне не понравились. Это была очень хорошо организованная банда. И слишком многое указывало на то, что они имеют другие оперативные базы и замаскированные склады продовольствия и вооружения.

По моим подсчетам, здесь находилось от тридцати до сорока взрослых и, наверное, вполовину меньше детей. Сколько кроликособак? Тут уверенности не было. Я наблюдал по крайней мере три десятка. И не меньше дюжины кроликолюдей. Машины? Наверняка еще два джи-па, пара грузовиков и автобус.

Где бы я ни появлялся, люди махали, улыбались и интересовались, привыкаю ли я. Ненавидя их, я чувствовал себя негодяем и отделывался нейтральными жестами и вымученными улыбками.

Самое непонятное заключалось в том, что ни один человек, казалось, не имел ни малейшего намерения перепрограммировать меня или разбудить мое «я». Или как там еще они называют это? Все просто хотели быть моими друзьями.

Правда, пока я не понимал их определения «дружбы».

Я сидел под деревом и наблюдал, как две тысяченожки грызут что-то, напоминающее бедренную кость — не последнего ли Президента? — когда Джесси с другой стороны двора окликнула меня и помахала рукой.

— Как дела, Джим?

Я не знал, стоит ли отвечать, но, поскольку это, наверное, выглядело невоспитанно, все-таки пожал плечами и вяло махнул в ответ. Она подошла ко мне и положила руку мне на плечо.

— Расслабься, Джим. Поверь, никто не хочет обидеть тебя.

— М-м-гм. Конечно. Вы не хотите обидеть меня. Вы просто собираетесь перекроить мои мозги.

Джесси вздохнула, закатив глаза к небу.

— Джим, мы ничего не собираемся делать. Ты все сделаешь сам. Мы не можем заставить человека сделать что-нибудь, если он сам не захочет.

— Я не хочу, чтобы меня перепрограммировали.

— В тебе говорит солдат. Когда ты поймешь, что тебе действительно требуется, ты горько пожалеешь о затяжке. Мы не перепрограммируем людей. Мы освобождаем их от запрограммированности. Но ты должен сам захотеть избавиться от всех своих старых программ, прежде чем что-нибудь случится. — Она сжала мою руку и отпустила ее. — Не волнуйся и не торопи события. Все произойдет, когда ты будешь готов к этому. Ты сам попросишь принять тебя в Племя.

— Черта с два. Джесси рассмеялась: — Совершенно очевидно, что ты еще не готов. Почему бы тебе не помочь Валери и Лули прополоть огород? Хоть какая-то польза.

— А если я откажусь? Она пожала плечами: — Без еды мы все будем голодать.

— Вам это не грозит. Я видел, что вы едите.

— Попробуй испытать голод — настоящий голод — хотя бы ненадолго, Джим, и ты поймешь, что это такое.

Она была права.

Я пошел выдергивать сорняки. Фальстаф последовал за мной. К нему присоединился Орсон, и оба они развалились на траве, как два огромных, толстых и мохнатых баллона из-под газированной воды. Черви напевали вполголоса и попукивали, ожидая, не совершу ли я какую-нибудь глупость.

Я только начал вторую грядку, когда меня разыскал Джейсон.

— Зачем это, Джим? Ты же наш гость. Я выпрямился, отряхивая руки.

— Джесси сказала, что, если я не буду работать, мне не дадут есть.

Нахмурившись, Джейсон покачал головой.

— Сомневаюсь, чтобы она так выразилась, Джим. Но я уверен, что именно так ты понял. Выброси это из головы. Лучше прогуляемся.

Он взял меня под руку, и мы пошли по тенистой тропинке, окружающей центральную часть лагеря. Фальстаф с недовольным видом полз немного позади.

— Я знаю, как тебе тяжело, Джим. Люди с военным складом ума переживают это труднее остальных. Спроси Рея — он тоже служил. Пусть он тебе расскажет, как пришел к свету.

Я пожал плечами. Возможно, я и побеседую с Реем, как он пришел к предательству, как нарушил присягу поддерживать, охранять и защищать Конституцию Соединенных Штатов.

— Ты хочешь о чем-то спросить, Джим? — Нет.

— Не надо лгать. У тебя масса вопросов. Послушай меня. Все, что мы имеем — единственное наше достояние, — это наша речь. Если правильно ею пользоваться, то результаты ошеломляют. Но если ты будешь с ее помощью скрывать свои мысли, пытаться объяснить, успокоить, запутать, оправдать или извинить, то все закончится крушением надежд, разочарованием и обидами как для тебя самого, так и для окружающих тебя людей. Самое омерзительное, что можно делать с помощью своего языка, — это лгать. — Он сурово и очень холодно смотрел на меня пронзительно-голубыми глазами. От его взгляда нельзя было спрятаться. — Пожалуйста, больше никогда не лги мне, Джим.

Я промолчал, мобилизуя вес свои силы, чтобы выдержать его взгляд.

— Не бойся задеть мои чувства, Джим. У меня их нет. Если хочешь вообще что-нибудь сказать, то прошу тебя говорить правду.

Я кивнул: — Хорошо.

— Итак, что ты хотел спросить?

Оглядевшись вокруг, я опустил глаза на ботинки, покосился на Фальстафа и снова посмотрел на Джейсона. Покачав головой, я сказал: — Мне не нравится состояние пленного.

— Ты не пленный. Ты наш гость.

— Если я гость, значит, могу уйти в любое время, не так ли? Что произойдет, если я возьму да и пойду отсюда? Что сделает Фальстаф, а?

— Попробуй — и увидишь, — посоветовал Джейсон. — Ну, что же ты? — Он махнул рукой в сторону дороги. — Иди.

— Ладно, — решил я. — Пошли, Фальстаф. Фальстаф сказал: «Брурр» — и последовал за мной.

Его тело выгнулось горбом и заскользило по земле.

Мы добрались по середины склона, когда Фальстаф решил, что уже достаточно.

— Нрррт, — предупредил он. Я продолжал идти вперед.

— Нррр-рррт, — снова заревел червь.

Я оглянулся на Деландро, наблюдавшего за нами с насмешливой улыбкой. Он помахал мне рукой. Я помахал в ответ и пошел дальше.

Фальстаф сказал: «Бррратт» — и, догнав меня, заскользил рядом. Одна из его длинных суставчатых рук, отделившись от туловища, расправилась, поднялась вверх и потянулась ко мне. Клешня на конце раскрылась и опустилась мне на плечо, осторожно, но твердо сжав его. Без всяких усилий Фальстаф развернул меня лицом к себе и держал так близко, что до его морды можно было дотронуться. Со знакомым растерянным выражением плюшевой игрушки он по очереди скосил на меня глаза — сначала один, потом другой. Это могло показаться до смешного нелепым, если бы не было так страшно.

— Нрр-ррр-рррт, — сказал он.

Слова я, разумеется, не понял, но тон его сомнений не оставлял. Он говорил мне: «Нет».

Клешня скользнула вниз по моей руке. Я думал, она будет холодной и твердой, как металл, — ничего подобного. Она напоминала подушечки на собачьих лапах — немного шероховатая и жесткая, но теплая.

— Все понял, Фальстаф. Спасибо.

Я взял его клешню в свои руки. Червь не сопротивлялся. Я посмотрел ему в глаза, потом на его ладонь. Поразительный образец биологической конструкции! Я потрогал пальцем подушечки. Между ними виднелась темная кожа, из которой росли розовые волосы, почти как на собачьей лапе. Фальстаф хихикнул. По крайней мере, так это прозвучало.

— Щекотно? — улыбнулся я, глядя ему в глаза, огромные, черные и бесконечно терпеливые. Потрясающее существо! Если я прежде и сомневался, сейчас мне стало ясно: хторранские гастроподы были гораздо разумнее, чем мы думали. Максимум, куда их помещали ученые из Денвера, — в разряд чуть выше макак, павианов и дельфинов. Я снова заподозрил, что мы недооцениваем их. В который раз!

Тем временем Фальстаф занялся моей рукой. Взяв кисть обеими клешнями, он повернул ее и обследовал подушечки моих пальцев точно таким же образом. Едва касаясь, словно пером, провел по чувствительной стороне ладони — от его прикосновения я тоже невольно хихикнул.

Мне вдруг захотелось обнять его и прижаться к его меху. От хторра исходил острый запах.

Но уже в следующий момент я вспомнил, что играю в «ладушки» с полутонным людоедом, и отступил назад.

— Хватит. Пошли домой.

Фальстаф рыгнул, заурчал и. пополз следом за мной. У подножия с горделивой улыбкой нас ждал Деландро.

— Ты вел себя отлично, Джим. Первый шаг самый трудный, но и самый необходимый. Ты должен перестать видеть в черве своего врага.

— А вместо этого увидеть в нем своего тюремщика?

— О нет. Фальстаф остановил тебя ради твоего же блага. Кругом дикие черви. Они не знают, что ты настроен мирно, и могут убить тебя, Фальстаф пропустил бы тебя, если бы был уверен, что тебе ничто не грозит, но он знал, что это не так. Его задача — и Орсона тоже — охранять лагерь от разных мародеров. Ты наш гость, поэтому защита распространяется и на тебя. Беседуй с ним почаще, Джим. Говори ему спасибо. Он это любит. Отличная работа, Фальстаф. — Деландро повернулся к червю. — Дай пять, — сказал он, протягивая руку.

Червь легонько шлепнул по его ладони правой клешней. Деландро рассмеялся, нежно обнял его и начал энергично чесать загривок перед мозговым утолщением. Фальстаф выгнул спину, издав рокочущий звук.

— Не отставай, Джим. Он любит, когда его чешут. Попробуй сам.

Деландро отодвинулся в сторону, уступая мне место.

Я шагнул к червю — он был величиной с лошадь — и начал осторожно поглаживать его по спине. Он взял мою руку и стал водить ею у основания глазных стеблей.

— Он показывает, где ему приятнее, — объяснил Деландро. — Ты ему нравишься, Джим.

— Я… э… польщен, — буркнул я и стал чесать червя.

— Сильнее. Ты не сделаешь ему больно. Он так любит. Я старался изо всех сил. Червь рокотал и порыгивал. Я узнавал звуки, выражающие удовольствие. Тело Фальстафа было плотным и неподатливым, как автомобильная шина. Я подобрался к глазным впадинам. Мохнатая шкура вокруг глазных стеблей висела свободными складками, а глаза вращались взад и вперед, как у дурацкой куклы. Толстые хрящи и мышечные тяжи под кожей походили на скелет. Оба глазных стебля вылезали из теплых углублений, выстланных густым мехом. Их сила и твердость и особенно шелковистые волосы дарили почти эротическое наслаждение.

Один глаз Фальстафа развернулся назад и уставился прямо на мою руку, казалось, одобряя мои действия. Затем глаз внимательно посмотрел на меня — как бы запоминая мое лицо. Клешня Фальстафа распрямилась и легла на мои плечи. Она лежала там, отдыхая, пока я чесал его.

— Все, хватит, Фальстаф! — Деландро похлопал червя по боку. — Достаточно, не то в следующий раз ты захочешь залезть к Джиму в постель, а он, по-моему, еще не готов к этому. — Фальстаф освободил мои плечи и подался назад, снова превратившись в огромную лепешку розоватого мяса. Он произнес что-то похожее на «барру-у-упп».

— Ты ему понравился, Джим. Цени это.

— Я ценю, — сдавленно ответил я. — Просто в истерике от счастья. Или отчего-то еще.

— Знаю, — сказал Деландро. — Сначала это отталкивает. Существует масса предрассудков, от которых ты не хочешь отказаться. Ты вкладываешь в них слишком много своих жизненных интересов. Нелегко вдруг обнаружить, что все они ложные.

— Ну, если бы кто-то сказал мне, что можно нежничать с хторранином, я бы точно не поверил. Не представляю, как можно рассказать об этом человеку, который не видел этого собственными глазами, и сделать так, чтобы он поверил.

Деландро кивнул. Обняв меня за плечи, он отправился на тенистую поляну. Фальстаф, отдуваясь, грустно пополз за нами.

— Джим, — начал Деландро, — я знаю, что многие наши действия смущают тебя. Ты стараешься пропустить это через фильтры своей системы мышления, а они не способны переварить то, что ты в действительности видишь. Послушай, я хочу, чтобы ты понял только одну вещь. — Он остановился и посмотрел мне прямо в глаза. Его взгляд был таким острым и пронизывающим, что я почувствовал себя прозрачным. — Все, что происходит не здесь — в том мире, который мы называем обычным, — происходит на другом уровне. Там люди живут обычной жизнью. То, что они называют общением, напоминает разговор двух телевизоров — оба шумят, но ни один не слышит, о чем говорит другой. Мы же находимся на сверхуровне. Знаешь ли ты, что результата можно добиться, только если действовать на сверхуровне?

— Нет, не знаю.

— Ты идешь по жизни, день сменяется днем, а ты все продолжаешь жить своими мелкими заботами. Сможешь ли ты достичь чего-нибудь важного? Нет. Просто ты стареешь. Но если восстать против этого, если бросить вызов, поставить себя в иные условия, при которых можно проявить себя полнее, то результаты не заставят ждать. Это и есть сверхуровень; большинство едва ли могут его достичь, не считая редких моментов ярости и еще более редкого состояния, которое люди называют радостью любви. То, чему мы посвятили себя здесь, — это целенаправленное и постоянное созидание радости жизни. Только на таком уровне достигаются сверхрезультаты.

Он говорил поразительно искренне. Я просто не мог долее таить в себе враждебность и злобу, моя ненависть улетучилась.

— Думаю… Я не знаю, — неуверенно протянул я. Деландро излучал удовольствие.

— Это хорошо. Потому что честно. Большинство ни за что не признаются в неведении, скорее выдумают что-нибудь. Только что ты разрушил в себе этот стереотип. То, что я сейчас скажу, очень важно для тебя. Ты уже находишься на сверхуровне. Ординарных людей не интересуют такие беседы. Ординарные люди не рассуждают о сверхобычном, так что даже разговор об этом — уже сверхуровень.

Я начал понимать, куда он клонит. И еще кое-что. Я понял, что должен стать членом шайки, если хочу узнать их секреты, касающиеся хторран.

Джейсон, по-видимому, заметил, как изменилось мое лицо, потому что сказал: — Джим, я долго ждал тебя. Я не знал, кто ты, когда мы встретились, но я был уверен, что узнал тебя. Вот почему я рад, что ты здесь. Ты можешь здорово помочь нам. Понимаю, тебе нужно время для освобождения от фильтра предрассудков. Подождем. Время работает на нас, оно на стороне новых богов. Это ты тоже должен знать. Ты сам решаешь свою судьбу. Никто иной. Ты изучал глобальную этику, не так ли?

— Да, изучал.

— И ты в это веришь? Я пожал плечами: — Конечно.

— Ну, разумеется. А мы, Джим, в нее не верим. Мы просто живем по ней. В этом и состоит разница между верой и реальностью. Ты сам увидишь. Достаточно один раз испытать личную ответственность — стать первопричиной всего происходящего с тобой, — и человек начинает требовать от себя многого. Потрясающе многого. Вот чем мы здесь занимаемся. Мы подняли для себя планку. Выбрали более крутой подъем. Сделали выбор труднее, чтобы удовлетворение от результатов было глубже. Когда ты начнешь понимать, что твои убеждения ничего не значат, что Вселенной наплевать на твою веру, тогда у тебя появится шанс отбросить все свои предрассудки и действительно начать жить, по-настоящему ощущая свое бытие. Понимаешь, вера во что бы то ни было — это ложь, устаревшая карта. Подчиняться своей вере как совокупности правил, которым надо неукоснительно следовать, — все равно что настаивать, будто карта верна, хотя отмеченной на ней дороги давно уже нет.

— А что, если дорога по-прежнему на месте? — спросил я.

Деландро улыбнулся.

— Ты сам знаешь ответ. Карта лишь бумага, а не местность, по которой едешь. — Он дружески похлопал меня по плечу. — У меня есть предложение. Каждый вечер мы собираемся в круг. Иногда устраиваем семинары — обсуждаем, чего добились. Иногда играем в игры или тренируемся, обучаемся приемам. Иногда делимся собой. Все эти собрания имеют только одну цель — поддерживать Племя на сверхуровне. Мне хотелось бы, чтобы ты присоединился к нам сегодня вечером; Совершенно естественной реакцией был бы отказ. Я ощущал, как плечо вдруг онемело под его ладонью. Джейсон, казалось, не замечал этого. Он продолжал сверлить меня взглядом. Ощущение было таким сильным, словно он занимался со мной любовью. Хотя я не удивился бы, если…

— Хочешь присоединиться к нам? — напрямую спросил он, Я колебался: — Мне немного страшно.

— Так. Ты боишься. Что кроется под твоим страхом?

— Не уверен, что могу доверять вам.

— Спасибо за откровенность. Что-нибудь еще?

Я мог бы сказать, что мне не нравится его реакция на мои слова: если не считать взгляда, он никак не реагировал, словно все инстинктивные отклики были у него отключены. Его манера сохранять неизменно доброжелательный вид казалась неодушевленной — почти механической. Это раздражало. И пугало.

— Вы слишком скользкий.

— Так. Хорошо. Спасибо и за это признание. Что еще?

— Я видел, что делают хторране.

— Дикие? — Да — Поэтому у тебя предубеждение против всех хторран, верно?

— Э… Да, верно. Я боюсь хторран и ненавижу их.

— Да, я знаю. Что-нибудь еще?

— Нет, пока, наверное, все.

— Хорошо. Спасибо. Ты присоединишься к нашему кругу сегодня?

— Мне казалось — я объяснил, почему не хочу этого делать.

— Да, объяснил. Ты привел свои доводы. А теперь выслушай меня внимательно. Снимаю приглашение прийти. Я спрошу иначе: испытываешь ли ты помимо перечисленного — всех своих страхов и мнительности — любопытство и желание поучаствовать? Ты по-прежнему не обязан приходить, просто мне хочется знать, что ты чувствуешь. Итак, у тебя есть желание прийти?

— Э… да. Мне любопытно.

— Хорошо. Любопытство — это уже проявление интереса. Наиболее мягкая форма желания.

— О! У вас получается, что я сам захотел.

— Нет, это ты сказал. Говори правду: хочешь прийти?

— Да.

— Хорошо. Все в твоих руках. Можешь сидеть в комнате и перебирать свои доводы, свои страхи, все свои оправдания, объяснения — и лепить конфетки из этого говна до тех пор, пока до смерти не опротивеешь самому себе. А можешь оторвать свою задницу и прийти на круг — что, кстати, тебе и хочется сделать — и открыть для себя истину.

— Я должен ответить прямо сейчас?

— Нет. Я узнаю твой ответ, когда ты там появишься. Или не появишься. Разреши задать тебе один вопрос. Что самое худшее может произойти там с тобой?

— Я могу умереть.

— Когда-нибудь ты все равно умрешь, но твое любопытство останется неудовлетворенным, не так ли?

— Так. — Я поневоле рассмеялся. Пусть Деландро мерзавец, но в очаровании ему отказать нельзя.

— Я знаю, — сказал он, — что ты все еще считаешь меня кем-то вроде главы секты наподобие масонов, верно? — Я подтвердил это кивком. — Ты думаешь, что под личиной моей доброжелательности скрывается чудовище, так?

Трудно выдерживать такой взгляд. Глаза Джейсона блестели.

— Э… верно, — признался я.

— Хочу сказать тебе правду, Джим. — В его голосе звучала неподдельная искренность. — Я — чудовище. По всем человеческим меркам. Я не укладываюсь ни в какие рамки ваших старых предрассудков, и поэтому ты видишь во мне нечто нечеловеческое. Я — угроза. Нет, не для тебя лично, а для того, во что ты веришь. Твой разум настолько отождествляется с предрассудками, что готов уничтожить все грозящее системе твоих верований. То есть меня. Я — чудовище. И я знаю об этом.

А ты знаешь, что сделало меня чудовищем? Тот факт, что я принадлежу к избранным. Большинство людей на планете по-прежнему обречены бороться за выживание. И ради этого они готовы на все. Вот что действительно чудовищно — на что способны люди, лишь бы выжить. Это страшный заговор посредственностей всего мира, неписаная договоренность о том, что человеку достаточно простого выживания. Но его недостаточно, Джим. Для меня этого мало. Я принадлежу к избранным. Я причастен к божественности человека.

Джим, посмотри на меня. Можешь ли ты положа руку на сердце утверждать, что в мире, где ты жил еще вчера, тебя окружали люди, стоящие на следующей ступени эволюции? Или же они просто старались выжить? Скажи, Джим, не увиливай. О чем свидетельствует твой опыт? Пахло ли от твоих сослуживцев божественностью?

— М-м… — Это было тяжко. Мое горло болезненно сжалось. — Там есть очень хорошие люди!

— Я спросил тебя не об этом. Может, они и хорошие люди, но меня интересует их выбор. Чему они посвятили свою жизнь?

— Искоренению хторранского заражения.

— Правильно. Выживанию. — Э…

— Я прав? — Да.

— Подумай об этом, Джим. Относились ли к тебе как к богу на ваших занятиях? Нет. Готов дать руку на отсечение, к тебе даже не относились как к живому существу. Обращались как с машиной, не так ли? Согласись с этим. Тебя оскорбляли, предавали, обманывали, вероятно несколько раз ставили в смертельно опасные ситуации, не удосужившись объяснить, зачем это надо. Тебе просто не позволяли отвечать за самого себя, не разрешали проявить все лучшее, что есть в тебе, не давали жить достойной тебя жизнью.

— Откуда вы это знаете?

— Знаю, потому что они поступают так со всеми. — Он усмехнулся. — Но ты относил это только к себе, не так ли?

В ответ я усмехнулся.

— Разве у других не так?

Наедине можно поиграть в откровенность. Джейсон снова похлопал меня по плечу.

— Нравится тебе или нет, но ты наш гость, Джим, Не будем усложнять себе жизнь. Давай договоримся: ты поживешь здесь некоторое время, присмотришься к нам. Обещаю, никто не обидит тебя и не заставит делать то, чего тебе не хочется. Мы будем относиться к тебе с такой любовью, на какую только способны.

— Но уйти я не смогу. Джейсон погрустнел.

— При других обстоятельствах я бы не задерживал тебя ни минуты. Если бы знал, что ты действительно хочешь уйти. И не сомневался бы, что ты не предашь. Но лагерь должен продержаться здесь еще некоторое время, а мы оба знаем, что ты сразу же вернешься сюда с вертушками и огнеметами, и это только подтвердит мои слова о твоем армейском стиле мышления, направленном исключительно на выживание. Однако я тоже несу ответственность — за выживание всего Племени. Поэтому мы не можем отпустить тебя ни прямо сейчас, ни до тех пор, пока не будем готовы к перебазированию. Когда лагерь уйдет отсюда, ты сможешь выбрать: остаться с нами или вернуться в свое прежнее состояние.

— Долго мне придется ждать? — поинтересовался я. Джейсон немного подумал.

— Два, может быть, три месяца. Времени более чем достаточно, чтобы разобраться в наших делах.

Я тоже подумал — и нахмурился.

— Не нравится, да? — спросил Джейсон. — Ты по-прежнему видишь во мне обманщика, верно?

— Мысли вы тоже читаете? — в сердцах огрызнулся я, но долго злиться на Джейсона было трудно.

— Некоторым образом. Кроме того, прочесть твои не составляет труда.

Он улыбнулся. Любые слова ему удавалось обращать в дружескую шутку.

— Я хочу знать все о червях. — Наконец-то я добрался до главного.

— Знаю, — ответил Деландро. — Я видел, как ты глядел на них. — Его взгляд на мгновение обратился куда-то вдаль, потом снова сосредоточился на мне. — Джим, вот что я тебе предлагаю. Испытай меня. Себя испытай. Воспользуйся случаем, чтобы понять, чего ты хочешь на самом деле. Речь идет о нашей человечности, Джим. Твоей, моей — всех нас.

— При чем здесь хторры?

— Они — тоже ее часть.

— Не вижу в этом смысла.

— Знаю, что не видишь. Это нормально. Пока тебе достаточно понять только одно: здесь сосредоточено невероятно огромное количество любви. Откройся ей. Если ты впустишь в себя любовь, придут и другие ответы.

Он изучал мое лицо с интересом, даже с состраданием и преданностью. Он был полностью на моей стороне.

Его рука по-прежнему лежала на моем плече. Я не стал больше сдерживать себя — тоже поднял руку, положил ему на плечо и ответно заглянул в глаза. Мы смотрели друг на друга так долго, что время замерло. Мы становились частью друг друга. Я почувствовал, что исчезаю. Растворяюсь в Джейсоне. Глаза мои наполнились слезами. Я хотел верить этому человеку. И вдруг ощутил, что он действительно любит меня. Захотелось отдаться нарастающему во мне чувству.

И оно пришло: началось с покалывания в паху, взвилось, как пламя, по позвоночнику, разрослось вширь и прорвалось слезами.

Джейсон обнял меня и дал выплакаться.

А когда я успокоился, он вытер мои слезы своим носовым платком, улыбнулся и дружески поцеловал меня.

— Я знаю правду о тебе, Джим. Она ничем не отличается от правды про каждого из нас. Все вы действительно готовы пожертвовать собой. Все, чего вы в действительности хотите, — это любить и быть любимыми. Вот и я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. Мы все любим тебя. Испытай нас. Убедись, что это правда. Ибо мы знаем, что, несмотря на весь внешний мусор, ты тоже хочешь любить нас.

Я кивнул. Он прав. Все, чего я хотел, — это быть частицей настоящей семьи. Я поблагодарил его, а потом, повинуясь импульсу, схватил и обнял. Крепко.

— Спасибо, — сказал Деландро.

Я вернулся в свою комнату смущенный. Чувствовал себя прекрасно. И чувствовал себя ужасно. Мысли перепутались. Я здесь сойду с ума. Что со мной происходит? Я любил Джейсона и ненавидел — он заставил меня полюбить его.

Хторране — мои враги.

Враги ли?

Снаружи Фальстаф рыгнул и зарокотал.

Враги ли они?

Страшно была неразборчива Глория.

(Да, вот такая случилась история.)

Соблазнила Гарри,

Моу, Майка, Ларри,

Говарда, Керли,

Бориса и Морри,

Джонни, Ричарда,

Роба и Билли,

Лонни и Причарда,

Боба и Филли,

Доналда с Фредди,

Роналда с Брэди,

Томми и Сэмми,

Дика и Вилли.

И… Пита и Поля,

Тедди и Тода,

Мэттью и Гэри,

Горация, Рода,

Брюса с Марком,

Бобби с Кларком,

Но не кончала — в течение года!

Выжала Бена, Денниса, Хьюго,

Кена — и Бена по новому кругу,

Джералда с Луи,

Дэвида с Дьюи

И Бену опять предложила услуги.

Джеку, и Дэнни, и Фреду дала,

С Маком, и Мэнни, и Дугом спала,

С Гарей, Дэвидом, Леном.

(Снова с выжатым Беном.)

И — стойте!

Кажись, она померла!

14 НА КРУГУ

Если «Ты есть Господь», тогда прославление Бога — не что иное, как акт самовосхваления. А молитва — просто беседа с самим собой.

Соломон Краткий.

Я был вечером на кругу.

И все последующие вечера тоже.

Мы занимались там тремя вещами.

Первой были Определения.

Деландро считал, что мы владеем своей речью гораздо хуже, чем она владеет нами.

— Речь направляет мышление по определенному руслу. Ваш язык демонстрирует то, как вы мыслите. Опытный наблюдатель способен сделать такие тонкие заключения, что вы можете заподозрить его в чтении ваших мыслей — он, между прочим, это и делает. Он читает то, как ваш мозг выражает себя.

Потом Деландро сказал, что вырваться из порочного круга можно, лишь научившись общаться без помощи языка, но, поскольку это, к сожалению, нам не по плечу (пока что), мы будем вынуждены пойти более сложным путем: научиться тому, как заставить язык служить нам. То есть научиться использовать свою речь с максимальной точностью.

— Точно определите понятия, которые выражаются словами. Выучите истинные значения слов, и язык станет совершенно иным. Так вы начнете действительно обмениваться информацией и таким же способом осмысливать процессы.

Итак, первым шагом к пробуждению стало определение понятий. Мы часами, а порой и весь вечер обсуждали и спорили, что в действительности обозначают различные слова, что кроется за ними, под ними и внутри них. И что мы стараемся сказать — и говорим — вместо этого. Как ни странно, но большинство обсуждений проходило очень весело, хотя одно или два, особенно проблемы «желания», «необходимости» и «любви», вызвали большое смущение.

А однажды мы потратили целую неделю, рассуждая о честности.

— Честность абсолютна, — утверждал Деландро. — Честность не может иметь прореху, в таком случае ее вообще нет. Не важно, насколько хорош воздушный шар, если в нем есть пусть даже крошечная дырочка — воздух все равно выйдет через нее.

Второе, чем мы занимались на кругу, — упражнения. Самые разные. Иногда мы садились в большой круг, медитировали, закрывая глаза, и Джейсон предлагал нам представлять себе разные вещи, или думать о чем-нибудь, или не думать вообще, а просто подмечать, как мы реагируем на происходящее. В этом и состояла цель упражнений — стать чувствительными к собственным реакциям. Прислушаться, какие воспоминания или эмоции всплывают на поверхность.

— Не пытайтесь понять, что они означают, — предупреждал Джейсон. — Это вообще ничего не означает. Просто отмечайте: так я реагирую, такое при этом всплывает воспоминание. Запоминайте, с какой эмоцией связано данное воспоминание.

И так далее.

Иногда упражнения выполнялись с открытыми глазами, но все они касались того, как мы ощущаем самих себя и свою жизнь — насчет этого Джейсон выразился так: «Прежде чем ополоснуть голову, надо посмотреть, что за дерьмо плавает в тазу».

Тьфу, пакость!

Но он попал в точку.

Одним из самых страшных упражнений было раздевание догола. Джейсон разделил нас на группы. Каждая группа по очереди должна была стоять перед остальным Племенем — обнаженными. Требовалось прочувствовать, насколько неудобно стоять нагишом на виду у других людей.

В первый раз я думал, что не выдержу до конца. Потом стало легче.

Джейсон утверждал, что одежда — это способ лгать о своем теле: мы демонстрируем друг другу охапку одежд, прически и макияж, вместо того чтобы показать то тело, в котором мы действительно живем. В чем тут разница, я не понял, но юмор оценил., — Большинство из вас боятся, — сказал он, — что ваше тело вызовет неодобрение у людей. — И, после того как мы усвоили эту мысль, добавил: — Под этим скрывается ваше собственное недовольство своим телом. Вы злитесь, что вынуждены в нем жить. Оно слишком старое, чересчур жирное или слишком тощее, кожа очень темная или очень бледная, торс или чересчур короткий, или чересчур уродливый, или чересчур какой-нибудь еще. Таким образом, жизнь в собственном теле вызывает у вас отрицательные эмоции, вы не хотите даже ощущать его. Вот почему люди принимают наркотики и напиваются. Вот почему превращаются в безудержных обжор, заядлых развратников и тому подобное — потому что боятся раскрыться и просто быть с другими представителями своего биологического вида. Вы не одобряете свое тело и знаете, что другие его тоже не одобряют.

Злой был тот вечер.

Я точно не знаю, кто это спровоцировал. Очевидно, один мальчишка, который застыдился перед девочкой. И Джейсон это заметил. Такая благопристойность взбесила его, Пару недель после этого он заставлял нас ходить голыми. Многие обгорели на солнце, но дело было сделано. Спустя некоторое время все наши титьки, попки и письки казались на одно лицо. Разные, но одинаковые. Так сказать, вариации на тему.

Стыда больше не существовало. Пустяки. Главное — я должен быть здесь.

Третье, чем мы занимались на кругу, называлось Обратной Связью.

Джейсон говорил: — Большинство людей нечувствительны к тому, какой эффект они производят на окружающих. Вы даже не осознаете, что творите. Или позвольте выразиться иначе: вы писаете друг на друга, вываливаете друг другу на голову дерьмо, избиваете друг друга словами, как дубинками, до смерти! И все время лжете! Несете дикую чушь! А словесные выкрутасы! Увещевания, извинения, оправдания, объяснения — вместо того чтобы просто сказать правду/ Расплата же в том, что ваша жизнь подменяется суррогатом.

Вот почему мы будем учиться обратной связи. Она даст вам возможность поделиться своим внутренним «я» и, главное, разобраться, какое впечатление вы производите на окружающих. Следите за людьми и их реакцией — ведь именно это вы и привносите в мир.

Там было много чего. Самое забавное, что большая часть занятий приносила огромную радость! Почти всегда мы покидали круг переполненными чувствами, вдохновленными и с нетерпением предвкушающими завтрашнее занятие. Даже когда Джейсон бранился, это продолжалось лишь до тех пор, пока мы не улавливали соль шутки. Он всегда все сводил к шутке.

— Жизнь — шутка, которая нас забавляет, — любил повторять он. — Трагичной ее делает лишь то, что большинство не желают шутку понять. Поэтому мы блуждаем в потемках, превращая жизнь в тяжкий груз и повседневные мелочи, вместо того чтобы сделать ее интересным вызовом.

О червях он говорил мало. Это не было главной целью круга. Он предназначался для людей. А для червей — ночи Откровения.

Многого я не понимал и постоянно требовал объяснений. Люди смеялись, когда я задавал вопросы. Джейсон успокаивал их: — Не надо смеяться. Глупых вопросов вообще не существует. Единственный глупый вопрос — тот, что не задан. А тебе, Джим, надо понять, что они смеются не над тобой. Они вспоминают свои собственные недоумения. Они смеются, потому что находятся уже по другую сторону этих вопросов.

Ты должен знать, что все объяснения ничего не значат. Истинное понимание приходит, только когда сам испытаешь что-нибудь. Я мог бы объяснять всю ночь напролет, как надо кататься на велосипеде, но это не научит тебя ездить на нем. Однако как только ты сам сядешь на велосипед, никаких объяснений больше не потребуется. Теперь ты понимаешь, что объяснения ничего не значат?

— Э… — Я вспыхнул, смутившись. — Да. — И сел на место.

Все зааплодировали. Мы аплодировали каждому и по любому поводу, подогревая свое возбуждение.

— Жизнь — не то, что с нами случается, а то, что мы сами создаем для себя. Здесь мы создаем наш энтузиазм.

Лучше бы мы этого не делали. Энтузиазм выглядел чересчур искусственным. Я не желал испытывать его, а потому встал и заявил: — Я расстроен.

Круг пришел в восторг: — Ура! Джим расстроен. Джейсон поблагодарил: — Спасибо за признание. Я спросил: — Ну и что вы собираетесь делать?

— Ничего. Ведь это ты расстроен. Выпутывайся сам.

— Вы даже не хотите знать почему?

— Нет, не хочу. Но ты испытываешь желание поделиться с нами, не так ли?

— Кажется, да, испытываю.

— Тогда давай. Мы готовы разделить твое плохое настроение.

— Мне не нравится ваше веселье, вопли, крики. От них несет фальшью.

— Понятно. Что-нибудь еще?

— Нет, это все.

Я сел. Раздались аплодисменты. Я чувствовал себя глупо, но настроение поднялось. Кто-то похлопал меня по спине. Остальные дружески улыбались.

Джейсон сказал: — Сегодня я буду говорить о трансформации. Все шумно выразили одобрение. Это была любимая тема.

Джейсон продолжал: — Но сначала нам необходимо поговорить об опыте, потому что я часто буду использовать слово «опыт». И вы должны четко представлять, о чем идет речь. Когда я говорю о вашем опыте, я не имею в виду историю, не говорю о принципах, убеждениях и разных сказках, которых вы придерживаетесь. Все это ерунда. Все в прошлом. Я имею в виду настоящее. Сегодня. Сейчас. — Деландро прищелкнул пальцами, чтобы закрепить свою мысль. — Сейчас, сейчас, сейчас — и так далее. Настоящее — это всегда настоящее. Это то, где вы живете. — Он сделал паузу и улыбнулся нам. — Сейчас, сейчас, сейчас.

Почти сразу же круг начал скандировать вслед за ним: «Сейчас, сей-час, сей-час…» — пока он не поднял руку, как ножом отрезав наш смех.

— Правильно. Вы поняли меня. Момент настоящего и есть то, что вы представляете в действительности. Вы — место, где живет опыт настоящего. Ваше «я» не сводится к вашим мыслям и рассуждениям. Вы — это даже не ощущения в чистом виде. Вы — место, где это происходит, и не более того. Вы — не ваше тело. Не ваше имя. Усвойте это! Вы — не вещь. Вы — не ваши отношения, ваши взгляды и убеждения. Все это лишь представления, которые вы создаете, которых придерживаетесь и которым следуете. Но вы не тождественны своим представлениям. Вы — просто то место, где все происходит. Вы — место, где вы творите свою жизнь.

Сейчас мы проделаем упражнение, которое даст вам возможность испытать свою способность творить себя как личность. Эту игру выигрывают все, проиграть невозможно. Так что не бойтесь сделать что-нибудь не так. Что бы вы ни делали, все будет правильным. Просто вы должны испытать состояние игры, в ней человек создает себя. Прочувствуйте все, что придет к вам. А теперь встаньте. Сперва надо выбросить все из головы. Она переполнена разными мыслями, так что сначала мы вытрясем их оттуда, все до одной. Итак, пусть каждый найдет себе партнера… — Джейсон подождал, пока мы разобрались по парам. Моим напарником оказался Франкенштейн. — Теперь возьмитесь за руки и прыгайте. Раз-два, раз-два, по кругу, по кругу…

Это было потрясением — видеть чудовище Франкенштейна улыбающимся, смеющимся, хохочущим и скачущим вверх-вниз, вверх-вниз. Я старался попадать в такт, ибо в противном случае он оторвал бы мне руки.

Джейсон тем временем командовал: — Продолжаем прыгать! Раз-два! Раз-два! Танцуем друг с другом! Танцуем! Все расслабились! Не спите!

Теперь смеялись все. Я не поспевал за Франкенштейном. Тогда он по-медвежьи сгреб меня в охапку, как ребенка, и поскакал по кругу. Все улюлюкали и показывали на нас. Потом мы упали на траву, и Франкенштейн стал меня целовать и говорить, что любит меня, а я почувствовал себя таким счастливым, что поцеловал его в ответ и сказал, что тоже люблю его. Потом мы поднялись с земли и приступили к следующему упражнению.

— Теперь, — сказал Джейсон, — вы должны установить контакт со своим дыханием. Все положили руки на колени. Опустили головы. Закрыли глаза и медленно дышим. Задержали дыхание. Теперь выдохнули. Не дышим. Медленно вдохнули. Прочувствуйте собственное дыхание. Сконцентрируйтесь на нем. Не дышим. Теперь выдох. Будьте своим дыханием. Вдохнули.

Сначала я чувствовал раздражение. Потом расстроился. А через минуту заскучал, Долго ли это будет продолжаться? Я сконцентрировался на дыхании. Перестал прислушиваться к словам Джейсона, начал считать про себя и дышать, считать и дышать; я жил внутри своих легких. Спустя какое-то время остальная Вселенная исчезла. Голос Джейсона доносился откуда-то издалека. Он был ориентиром, если бы я захотел вернуться. Но я не хотел.

— Все, хватит, хорошо — Прекрасно. Теперь пришло время потянуться. Потянулись и достали до неба. Все тянемся. Давай, Джим, тянись до самого неба. Как можно выше.

Затем он заставил нас раскачиваться. Мы превратились в деревья. Мы качались на ветру. Мы чувствовали, как ночной бриз шевелит наши листья. Мы качались, как лес из людей-сосен, поворачиваясь к Джейсону — Солнцу, в то время как он ходил вокруг нас. Среди нас были маленькие деревца, тянущиеся, чтобы увидеть его лицо, и великаны, спокойные и величавые. Деревья-мужчины и деревья-женщины. Негнущиеся и гибкие, шумящие и молчаливые. Мы дышали. Раскачивались. Проходили дни. Сменялись времена года. Наступила весна, и мы расцвели.

А потом мы стали птицами, парящими над деревьями. Мы плыли в потоках воздуха. Смотрели на своего вожака и летели следом за ним. Ловили восходящие потоки и лениво поднимались вверх. Мы кружили и кувыркались. Парили в бело-голубом океане воздуха.

После этого мы были водой. От холода мы превращались в снежинки, беззвучно падавшие на траву. Мы медленно оседали на землю, друг на друга и таяли там. Мы перетекали друг в друга, мы становились друг другом.

А в конце мы были обезьянами, голыми, приседающими и подпрыгивающими, издающими вопли. Мы жались друг к другу перед лицом ночи. Кроме жестов и хриплых звуков, другого языка не существовало. Слова еще не изобрели. Мы снова были приматами, животными, человекоживотными. Детеныши уже свернулись клубочками и спали. Две обезьяны начали тихонько спариваться. Самка была слишком стара, чтобы иметь талию. Груди у нее обвисли. Совсем молоденький самец охотно и радостно оседлал ее. Я с одобрением наблюдал за ним.

Рядом со мной сидела молодая самка с. большими грудями. Я потянулся к ней и похлопал ее по спине. Она шлепнула меня в ответ. Мы потерлись носами. Это было приятно. Я решил спариться с ней — это тоже было бы приятно. Я похлопал ее еще немного, начал щупать груди. Она засмеялась и оттолкнула мои обезьяньи лапы.

Пожав плечами, я отвернулся посмотреть, что происходит в стае.

Высокая обезьяна, наш вожак, издавала звуки. Она изобретала слова.

— Довольно, пора возвращаться. Давайте придумаем века. Много веков. Придумаем наш век, двадцать первый. Давайте придумаем человека разумного. Станем на какое-то время людьми.

Я огляделся. На траве сидели голые люди. Разные — чересчур жирные или слишком тощие. Или грязные. Или растрепанные. Мальчишка с прыщами на ягодицах разлегся на пожилой женщине, лишенной всякого стыда. Я смутился. Чувство стыда еще не покинуло меня.

Мне не понравилось быть человеком. Я захотел снова превратиться в обезьяну, встал и признался в этом. Все рассмеялись и зааплодировали. Джейсон самодовольно улыбнулся.

— Видишь, что произошло. Едва ты вернулся к своим суждениям, отношениям, мнениям, как они автоматически отрезали тебя от твоей семьи. Так что же реальнее: чувства, испытанные тобой в обезьяньей стае, или твое мнение об этих людях?

— И то и другое реально, — ответил я. — Разве нет?

— В твоей голове — да, — парировал он. — Но одно — это настоящий чувственный опыт, а другое — лишь созданное тобой представление о том, какими должны быть твои чувства. От чего ты получил большее удовлетворение?

— От чувств.

— Правильно. Мнения и суждения о них не способны принести удовлетворение. Пойми, прошу тебя, Джим, что мы лишь стая обезьян, изобретшая речь, машины и кучу другой ерунды, включая мнения и предрассудки. Сейчас мы стоим перед выбором: следовать ли своему чувственному опыту или потеряться в дебрях надуманного? Что бы ты выбрал?

— Думаю, что стал бы обезьяной.

И тут я подпрыгнул, почесал под мышкой и захрюкал, чтобы подчеркнуть свою мысль.

Джейсон рассмеялся и захлопал в ладоши. Довольный, я сел.

— Вот вам классический случай, — сказал он. — Нагляднейший пример того, что я хотел продемонстрировать. Опыт пережитого вызывает трансформацию. Посмотрите на лицо Джима. Он уже другой человек. Видите проявление жизненности? «Я», что прячется внутри нас, стало теперь нам более доступным.

Все закричали и захлопали, а я чувствовал себя прекрасно.

— Произошла трансформация, Джим, и ты это чувствуешь, верно?

Я восторженно закивал.

— Таким образом, вы видите, что ощущение себя играющего, созидающего и есть ощущение себя как первопричины. Каждый теперь осознал, что он — источник собственного опыта, то есть источник трансформации. Есть такие, кто не понял? Нам предстоит разговор о трансформации, и, пока вы четко не уясните себе ее истоки, мы не сможем двигаться дальше.

Коротко суть дела в следующем: ощущение своего «я» как источника вызывает трансформацию. Вы занимаетесь собственной трансформацией все дни напролет. Когда вы источник опыта, который создаете, вы одновременно и источник трансформации, ибо можете перевоплотиться во что хотите.

Давайте остановимся на минуту на перевоплощении. Существует ли способ контролировать его? В определенном смысле нет. Вы не можете произвольно начать процесс и не можете его остановить. Вы постоянно перевоплощаетесь — пока не прекратите. И тогда вы прекращаете делать все. Для переставшего создавать себя существует даже специальный термин. Его называют трупом.

Но вы в состоянии контролировать то, что создаете. Можно создавать ощущение радости и вдохновения ничуть не хуже, чем ощущение несчастья и отчаяния. Но все-таки большинство из вас такие мастера по несчастью и отчаянию, что радость и вдохновение вам недоступны. Должно что-то произойти вне вас, чтобы вы ощутили счастье. Таким образом, вы можете быть счастливыми, будучи несчастными и подавленными.

Послушайте, — призвал Джейсон. Теперь он был весь огонь и вдохновение. — Вы создаете себя, даже не подозревая об этом — подсознательно; такое подсознательное творение отделено от источника. Откройте свой источник — и последует трансформация. Это и есть наше естественное состояние — трансформироваться, трансформироваться и трансформироваться. Так живут на сверхуровне.

Смотрите, люди, я говорю вам о качестве вашей жизни. Вы можете оставаться неразбуженными, как остальные, а можете стать подобными богам. Боги сами отвечают за все. Боги сами — источники. Когда вы забываете, кто вы, знаете, что происходит? Вы начинаете тонуть. Вы прекращаете трансформироваться. Вас несет к югу! — Он указал вниз. — Навстречу злобе, печали и отчаянию, верно?

— Верно! — эхом откликнулись мы.

— Но когда вы сами отвечаете за то, что создаете, вы трансформируетесь вверх — навстречу радости. Верно?

— Верно! — восторженно закричали мы.

— В этом все, — сказал Джейсон. — Радость и отчаяние — и все промежуточные состояния. Человек движется либо в одном направлении, либо в другом. Либо творит жизнь, либо разрушает ее. Что выбираете вы?

— Жизнь! — завопили мы и заулюлюкали. Он поднял руки, останавливая нас.

— Великолепно. Я вас понял!

Мы захлопали в ладоши и завизжали по-обезьяньи в знак одобрения.

— Довольно! — закричал Джейсон, тоже смеясь. — Я понял, понял!

Все успокоились.

— Отлично. Вот мы и добрались до главного.

— Давай сюда главное! — крикнул кто-то.

— Пора поговорить о творении. Вы только что сказали, что хотите творить жизнь, правильно? Вы хотите творить радость. А почему?

Я поднял руку: — Потому что ее приятнее чувствовать. Все засмеялись, а Джейсон сказал: — Да, приятнее, но это не все, Джим. Понимаешь, радость и отчаяние — не просто чувства. Если бы все сводилось только к нашим чувствам, мы стали бы их заложниками. Мы бы шли на все, чтобы чувствовать себя хорошо. Хотя множество людей — не здесь, а в мире, который кое-кто считает «реальным»… — раздался смех, — ведут себя именно так, делая все возможное, дабы хорошо себя чувствовать. Отсюда их эгоизм и близорукость — например, употребление наркотиков.

А теперь позвольте сообщить вам плохие новости. У вас нет чувств. То, что вы считаете чувствами, на самом деле только способ испытывать их. Они — всего лишь деления на вашем духовном компасе. Вы знали об этом?

Существует состояние, которое именуется абсолютной истиной. Будучи разумными существами, мы можем почувствовать его, но не в состоянии испытывать его постоянно. Точнее, мы никогда не можем испытать его — только почувствовать. Теперь охарактеризуйте эту абсолютную истину одним словом. Ну, кто скажет?

— Бог, — тихо произнес Франкенштейн.

— Правильно, Бог — это истина. Я приведу очень простое логическое построение. Не важно, есть Бог или нет. Если есть, тогда Она и будет абсолютной истиной, так? Так. А если где-нибудь во Вселенной существует абсолютная истина, то она тождественна Богу. Мы будем ощущать ее как Бога, так? Значит, чувствуя абсолютную истину, мы одновременно чувствуем Бога, не правда ли?

Я поймал себя на том, что согласно киваю в ответ. Все выглядело абсолютно логичным.

Тем временем Деландро продолжал; — И тогда не важно, существует Бог или нет, потому что в этот момент, в своем собственном сознании, мы создаем Бога, так?

Моя Бог. Он был прав.

Я придержал челюсть и продолжал слушать. Это очень важно.

— Такое ощущение — Бога, абсолютной истины — и будет самым радостным из всех возможных ощущений, не так ли?

Да, конечно, он прав.

— Итак, вы видите, что ваши чувства, ваши эмоции — это барометр ваших отношений с Богом или с истиной — Можете выбирать слово по своему вкусу. Это не религия. Это открытие. Вы сами выбираете, как хотите ощущать это. Значит, вы сами — источник собственных чувств, верно?

Да, все верно, — Таким образом, создавая радость, вы приближаете себя к Богу — к истине. Чем больше радости вы испытываете, тем больше истины создаете.

Люди ликующе кричали. Меня тоже распирала радость. Я присоединился к воплям.

— Вот почему, — эффектно закончил Джейсон, — мы празднуем Откровения! Истина — источник радости. Радость подсказывает, что мы приближаемся к истине. Отчаяние говорит, что удаляемся. Отчаяние — результат лжи. Отчаяние — ее подтверждение. Обнаружьте ложь. Признайте ее. Скажите о ней правду. Это трудно, неприятно, но помните: правда всегда нелицеприятна. Не беда! Все равно говорите правду, ибо неловкость, неудобство всегда имеют оборотную сторону — радость. Большинство из нас так боятся попасть в неловкое положение, что громоздят одну ложь на другую, не понимая, что этим приговаривают себя к еще большим неудобствам.

Стисните зубы и говорите правду! Чем больше правды — тем больше радости. Чем больше радости — тем ближе истина. Мы идем к истине, мы творим экстаз! Это и есть Откровение! Это Апокалипсис!

Мы вскочили на ноги, радостно заорали, мы улюлюкали, визжали, обнимались и целовались друг с другом, слезы бежали по нашим лицам. Всех переполняла радость. Это была истина. Откровение. Я любил Джейсона. Он поделился истиной. Он был Богом.

Боже, я любил его!

Жил в Сент-Лу один нахал.

Свою сестру он отпахал

И додумался сказать:

«Ты лучше, чем мать».

Кстати, их папа так же считал.

15 БЕСЕДА С ЧУДОВИЩЕМ

Как только вы начинаете выяснять, почему секс так приятен, он моментально перестает быть приятным и начинает казаться идиотизмом.

Соломон Краткий.

Каждую ночь я проводил с разными людьми — иногда с женщиной, иногда с мужчиной. Иногда со взрослым, иногда с ребенком. Порою мы занимались сексом, порою нет. Секретов у нас не было. Предполагалось, что мы должны целиком отдаваться друг другу.

Если у кого-то возникали насчет этого вопросы, в ответ он слышал: «Так велел Джейсон, чтобы мы могли уточнить свои ощущения». Смысла происходившего я не понимал, но что-то удерживало от дальнейших расспросов. Было ясно, что Джексон делает нечто правильное, и я хотел знать, что именно.

Думаю, мне хотелось во многом походить на него. Стать уважаемым, доходчивым, отзывчивым, всегда ровным. Любимым.

И обладающим еще одним свойством.

Джейсон имел особый взгляд на вещи: он видел, что кроется за ними, внутри них, или, быть может, видел их в другом измерении. Он говорил, что никогда не смотрит только на вещь, а одновременно старается увидеть ее окружение.

— Смотри на то, что происходит, Джим. Не на то, что, по-твоему, происходит, а на то, что творится в действительности. Поведение людей отчетливо демонстрирует ту игру, которую, как им кажется, они ведут. Большинство людей играют, чтобы выиграть, а не ради самой игры — вот почему жизнь не приносит им никакого удовольствия.

Все верно. Это обо мне.

Джейсон говорил с таким проникновением и определенностью, что становилось страшно. Рядом с ним я чувствовал себя слепым щенком, страшно завидовал его способностям и испытывал благодарность за то, что был допущен к обучению.

Поэтому, когда Джейсон говорил — сделайте то-то, выясните, почему при этом вы чувствуете неловкость, почему боитесь, — мы без слов исполняли приказ.

Когда Джейсон велел раздеться донага, я выполнил и это. И узнал об истинном предназначении одежды. Когда он велел нам поменяться одеждой, я неделю носил одеяние Салли. И узнал, что именно мы прячем под ним. А когда Джейсон распорядился, чтобы мы спали друг с другом…

Джейсон говорил, что я боюсь позволить людям полюбить себя и потому держу их на расстоянии, демонстрируя свою враждебность, так что они просто не в состоянии увидеть, кто прячется внутри меня. А я жалел себя до слез, когда им все-таки удавалось это разглядеть. По словам Джейсона, я был жуликом, змеей подколодной, профессиональным вором — я обманывал окружающих, только бы не дать им обнаружить, насколько я прекрасен в действительности и сколько во мне кроется нерастраченной любви. Мне хотелось, чтобы это было правдой, и я следовал любым его инструкциям.

Мне казалось, что Иисус был таким. Настоящий Иисус — не тот, которого придумали позже. И если он действительно был таким, то понятно, почему вокруг него возникла целая религия.

Супружеских отношений здесь не существовало. Браки остались в старом мире.

— Эта разновидность образования пар, — объяснял Джейсон, — не удовлетворяет условиям игры, в которую мы здесь играем. Она работает против сплоченности Племени. Чтобы Племя оставалось единым целым, каждый должен быть привязан к каждому.

Прошло время, прежде чем я начал понимать, что он имеет в виду.

Жизнь в Племени была шансом вырваться из оков другого общественного соглашения под названием Соединенные Штаты Америки и проверить на себе совершенно иной договор. Так я получил возможность понять, какая часть моего сознания действительно была мною, а какая являлась, по сути, той культурой, которая впиталась в меня в процессе моего самовыражения. Ошеломляющее открытие.

И очень неприятное. Больно узнать, сколько из того, что я всегда считал своим «я», оказалось кем-то совсем мне незнакомым. Я никогда не обещал следовать всем тем убеждениям, которые неизвестно откуда появились в моей голове.

— Они могут быть тобой, — сказал Джейсон. — Если хочешь, присвой их. Только прежде подумай, какова цена. Прикинь, что ты заплатишь за привилегию обладать этими убеждениями. Насколько беднее станет твоя жизнь?

Ты и в самом деле жаждешь остаться американцем, Джим? Я так не думаю. Ты говоришь, что хочешь стать таким, каким, по-твоему, должен быть американец. Но каким именно — ты и сам не знаешь, не так ли? Что такое американец, Джим? Только не заводи старую пластинку — я ее слышал. Даже помогал писать. Послушай, если ты принимаешь это за чистую монету, ты обречен на неудачу. Ты несешь перед собой идеальный образ, как тот осел морковку перед своим носом. Ты сам держишь его вне досягаемости. Ты позволяешь себе то, чего тебе хочется, только в той степени, которая делает тебя несчастным. Мы оба знаем об этом. То, чего ты действительно хочешь, Джим, — больше, чем любая национальность. С этим ты связываешь целый набор понятий — таких, как Бог, братство, свобода, справедливость, мир, любовь, — но не знаешь, какое из них главное и как его достичь. Ты просто мечешься в надежде наткнуться на него. Единственное, что всегда может сделать любой из нас, — это найти место, где непременно отыщется главное. Но ты узнаешь его лишь при одном условии — если перестанешь примеривать к нему свои собственные представления о том, как оно должно выглядеть. Надо отбросить все известное, чтобы узнать то, чего ты еще не знаешь. Так что давай, Джим, ищи у нас полезное для себя. Джейсон был прав.

Здесь действительно что-то происходило. Еще никогда я не попадал в атмосферу такой всеобщей любви. Никогда не видел людей, до такой степени лишенных рассудительности. Во всем остальном мире человека только обругают, если он будет намеренно отличаться от окружающих. Здесь же мы аплодировали каждому проявлению индивидуальности.

Представьте себе это так: глупость постоянно меняет свое обличье.

А экспертов по ней нет.

Вы должны изобретать ее заново каждый день.

Это было потрясающее открытие.

Мне нравилось.

Я обнаружил…

Вы извлекаете человека из одной системы условностей и бросаете в другую, потом в следующую и так далее. Все это напоминает умывание Золушки. Условности теряют свою незыблемость, и вы начинаете все отчетливее и отчетливее видеть за ними человека. Почувствовав временную природу общественного договора между людьми, вы отныне вольны придумать новые условия своего собственного соглашения с ними — такие, при которых вам будет легче добиться желаемого.

Что касается меня, то я начал понимать, как попал в западню армейского менталитета.

Хотите новость с бородой? Разум — это компьютерная программа. Часть ее «зашита» в твердом диске — подкорке. Остальное самопрограммируется — начиная с того момента, как ваш папаша скатился с вашей мамочки и заснул. И никаких учебников. Ребенок вынужден все постигать сам.

А вы еще удивляетесь, почему мы все такие зае… ные.

Большинство даже не умеют толком общаться друг с другом. Вы слышите не то, что я говорю, а то, что я, как вам кажется, говорю. Я слышу, что, как мне кажется, говорите вы. А потом мы дубасим друг друга до смерти своим непониманием. И поскольку мы тратим титанические усилия, чтобы запрограммировать себя, то убеждены, что сами запрограммированы правильно, а все остальные — неправильно.

Неудивительно, что большая часть нашей жизни представляет собой один длинный спор.

Джейсон говорил: — То, чем мы здесь занимаемся, — настройка. Мы должны договориться о языке общения, должны научиться слышать то, что в действительности говорим. Мы должны прийти к соглашению по более важным вопросам. Каждый должен добровольно стать частицей целого.

Мы прогуливались по периметру лагеря. Джейсон предпринимал эти поучительные прогулки каждый день после обеда. Быть приглашенным в его спутники было большой честью. Сегодня он выбрал меня. Только сегодня это не являлось поощрением. По крайней мере, я так считал. Я совершил ужасный проступок.

Об этом знали все.

И теперь мне предстояло узнать, что бывает с человеком, совершившим ужасный проступок.

Позади задумчиво полз Орри, время от времени отставая, чтобы пожевать дерево или обнюхать куст. Джейсон часто оборачивался и одобрительно смотрел на червя, а иногда откровенно восхищался им. Вождь пребывал в прекрасном настроении, по временам распевая на весь лагерь.

Это усиливало мой стыд.

Я не стоил его внимания.

И в то же время злость не покидала меня. Он не имел права меня наказывать. Я не сделал ничего плохого.

— Джим. — Джейсон положил руку на мое плечо и повернул меня к себе. — Чего ты боишься?

— Ничего.

— В тебе снова проснулся солдат, Джим, я же чувствую. Будь со мной честным. Ты хочешь поговорить о вчерашнем?

Вчера я разозлился и отказался прийти на круг. Не важно, почему я злился. Но я сорвал злость на Рее, Марси и Валери.

Я покачал головой: — Нет. — И уставился себе под ноги. Джейсон пальцем приподнял мою голову.

— Джим, я не твой папочка и не собираюсь наказывать тебя. Мы здесь занимаемся совсем другим. Интеллигентные люди никогда не добиваются своего с помощью страха, боли и угрозы наказания. Это непродуктивный путь. Наказание свидетельствует о неумении общаться.

— Вот как? Тогда кое-кто не умеет общаться. со мной…

И тут я прикусил язык. Стараясь оправдаться, я выказал себя еще большим ослом, чем обычно. Уж лучше молчать.

— Вопрос не в правоте или неправоте, Джим. Вопрос в соответствии данной ситуации. То, что ты сделал, ей не соответствовало; что-то случилось, и твой мозг нажал на кнопку неподходящего ответа. Ну и что? Не казни себя. Никто из нас не застрахован от этого. Самое подходящее в таком случае — извиниться и продолжать заниматься настоящим делом.

Он взял меня под руку, увлекая на садовую дорожку.

— Джим, — тихо начал говорить он, — знаешь ли ты, в каком состоянии проводят свою жизнь большинство людей? В состоянии полного бесчувствия. Нет, я не имею в виду кому или ступор. Они просто полностью не отдают себе отчет, бродя по планете в гипнотическом трансе, по колено в говне. Они едят, спят, смотрят телевизор, занимаются любовью — словно катятся по накатанным рельсам. Они нечувствительны к собственным страстям. Что происходит, когда случается нечто, тревожащее спячку? Твой мозг заставляет тебя ощутить дискомфорт, и автоматически следует ответная реакция — бей или беги. Ты ведь знаешь, как реагируют люди, когда их будят? Злятся. Ты злишься.

Понял? Здесь мы будим людей. Это опасная работа. Знаешь, почему? Для рассерженных людей злость — оправдание убийства. Ты можешь ослепнуть от собственной ярости и натворить кошмарных дел. Или можешь научиться определять собственное бесчувствие.

Джим, когда ты даешь ярости вырваться, внутри остается только то, чему ты сопротивляешься. Если ты сопротивляешься неприятным вещам, происходит нечто удивительное. Ты начинаешь испытывать все то, чему противостоял, — злобу, страх, скуку, печаль, — и только тогда понимаешь, в чем фокус. Ты обнаруживаешь, что сопротивление им причиняет худшую боль, чем они сами. И тогда они исчезают. Ты становишься богаче и естественнее.

Поэтому в своем стыде ты не должен видеть непреодолимое препятствие, а рассматривать его как увлекательный вызов, — потому что с другой его стороны — твоя собственная жизнь.

Я не ответил. Он всего лишь просил меня не сходить с ума. А я считал, что имею чертовски вескую причину спятить.

Просто я не мог вспомнить, в чем она состояла.

— Думаю, мне трудно привыкнуть к новому, — сказал я. — Если посмотреть на остальных, все выглядит очень просто.

Джейсон рассмеялся, — У тебя все складывается прекрасно. Правда прекрасно. Ты идешь по расписанию. Это тоже предусмотрено процессом. Мы все любим тебя.

— Не знаю, как я снова смогу посмотреть им в глаза. Мне так стыдно.

— А ты просто подойди и обними — вот и все, что требуется. А после этого можете все вместе посмеяться. Сам увидишь.

Я знал, что он прав. Эти люди никогда не позволят себе долго таить обиду. Но как они научились? Порой я чувствовал, что для меня это непосильная задача.

— Джейсон, — спросил я. — На прошлой неделе вы привезли еще трех гостей. Ясно, что вы стремитесь увеличить Племя, но до какого предела? О чем вы мечтаете? Что могу сделать я?

Он улыбнулся и на ходу обнял меня за плечи.

— Я никогда не мечтаю — и в то же время мечтаю. Знаю, что это звучит путано. Позволь заметить, Джим, что, когда люди говорят о своих мечтах, очень часто они имеют в виду те картины, которые являются производным системы их убеждений. Послушай меня: твои представления и убеждения — лишь прикрытие твоего "я".

Система твоих убеждений — это твое замаскированное «эго». Следовательно, говорить о такого рода мечтах означает говорить не о том, что действительно возможно, а о том, как это должно быть по-твоему. Таких мечтаний у меня нет.

Когда я говорю о своих мечтах, я имею в виду Откровения. Нам ниспосланы новые боги, Джим. — Он остановился и присел на корточки, присматриваясь к чему-то на земле. Потом поднялся и протянул ладонь. — Ты когда-нибудь видел такое?

Я посмотрел. На ладони лежал крошечный живой шарик алого цвета. У существа было восемь тонюсеньких ножек и пара черных глаз. Я отрицательно покачал головой.

Джейсон осторожно положил его обратно на землю.

— Это хторранское насекомое. Ты когда-нибудь замечал, насколько безупречны насекомые?

Я пожал плечами.

— Да. Я всегда восхищался. Они словно из другого мира.

Джейсон хмыкнул.

— Для них не существует выбора, не так ли? Они — просто маленькие биологические машинки, которые функционируют в соответствии со структурой ДНК в их хромосомах, верно?

— Да — А замечал ты когда-нибудь, какие совершенные машины человеческие существа?

— Ну, в биологическом смысле — да.

— Но не в смысле разума?

— Это провокационный вопрос, Джейсон, разве нет? Он улыбнулся и похлопал меня по плечу.

— Ну, так как?

— Джейсон, вы же знаете, что подобные разговоры меня злят. Всякий раз, когда вы настаиваете, что мой разум — это компьютерная программа., я просто схожу с ума.

— Неверно. Не ты сходишь с ума — твой ум. Не путай, Джим. Ты — не твой разум. Ты — только место, где он пребывает. А твое так называемое сумасшествие — один из способов уберечь уши от неприятных известий. Это запрограммировали реакция, Джим. Твой разум — компьютерная программа, которая любит это отрицать. Весьма настырно, но не очень успешно. Единственная разница между тобой и насекомым сводится к тому, что оно недостаточно сложная машина, чтобы иметь некоторый выбор в своих программах. Ты — машина самопрограммирующаяся. А насекомое — нет. Но ты должен знать, что ты такое, прежде чем стать этим.

Мы снова возобновили прогулку. Покуда я еще не понимал, куда его заведут эти умозаключения.

— Подумай, Джим: все, что знает человек, является продуктом его яичного опыта. Человеческий механизм знает О себе только то, что способен обнаружить. Мы не можем знать того, чего знать не можем. Ты прослеживаешь мысль?

— Очень смутно.

— Хорошо, давай попробуем по-другому. Допустим, ты хочешь знать, что находится за холмом, но подняться на него и посмотреть не можешь. Как ты поступишь?

— М-м, не знаю. Посмотрю на карту…

— У тебя нет карты. Ты как раз ее составляешь. Поэтому тебе надо знать, что по другую сторону холма. Что ты сделаешь?

— Постараюсь это вычислить…

— Ты гадаешь. Экстраполяция — это еще один путь что-нибудь выдумать. С таким же успехом ты можешь написать на космосе: «Здесь живут Драконы».[2] Тебе известно, что люди так и поступают, когда не знают чего-то: они выдумывают что-либо взамен. А что сделает ответственный человек, когда он чего-то не знает?

— Спросит. У того, кто знает.

— Правильно. Ты понимаешь, что это удобный выход. Мы можем знать только то, что знают люди. А это означает, что все наши боги — людские боги. Они — отражение нас самих. Бог на этом свете — зеркало наших пороков.

Хторранам известны вещи, которых нам знать не дано. Мы находимся в плену собственной физиологии. Мы — приматы. И всегда ими будем. Все, что мы можем знать, сводится к понятиям обезьяны. Нам никогда не вырваться из этой ловушки — мы навечно останемся приматами. Но можно выглянуть из своей обезьяньей клетки, если воспользоваться возможностью, которую представляют собой хторране. Они знают, как выглядит мир по ту сторону холма. И могут поделиться знанием с нами.

Ты понимаешь? Они несут нам новых богов — новые зеркала. Для нас это шанс подняться над своей человечностью, вырваться за пределы возможностей нашего биологического аппарата и, наконец, обнаружить вещи, которых мы бы сами никогда не узнали. Новые боги могут стать нашими учителями, Джим. Мне виделись на Откровениях вещи, которые я не могу описать, потому что в нашем языке нет таких слов. У нас нет таких понятий, парадигм, моделей. Мы даже приблизительно не представляем себе общей картины, чтобы в ее рамках создать необходимые парадигмы, модели и понятия.

У меня есть опыт, которым я пока ни с кем не могу поделиться, потому что на Земле нет никого, кто мог бы получить мое послание. Ты даже не представляешь, какое при этом испытываешь одиночество. — Он на ходу притянул меня к себе. — Здесь я хочу поделиться своим видением. С каждым Откровением Племя прогрессирует. Джим, ты знаешь, что такое на самом деле Бог?

Я покачал головой: — Мне всегда казалось, что Бог непостижим.

— В определенном смысле — конечно. Но вот тебе простое определение: Бог — это все, что является источником могущества. До червей, до эпидемий люди использовали в качестве богов деньги, секс, собственность.

Это их устраивало. Мы же нашли новый источник силы в хторранах и новую область идентификации человека как одушевленной машины. Законно это или незаконно, правильно или нет, не имеет никакого значения. Важно, что это приносит результаты! Работает. Это видно по лицам членов Племени. Степень пробуждения у многих уже гораздо выше, чем была у меня, когда я впервые допустил в свою жизнь Орри. Знаешь, каково его полное имя? — Нет.

— Уроборос. — Деландро ждал моей реакции. Мне было известно это слово.

— Червь, пожирающий свой хвост.

— А ты образован, Джим. Я удивлен.

— Мой отец — мастер компьютерных игр. Он создал игру «Уроборос». Я помогал ему. Уроборос — великий червь мира. Он символизирует извечный круговорот смерти и возрождения. Хорошее имя для Бога, — согласился я.

Джейсон задумчиво покачал головой.

— Это человеческое имя. Со временем, Джим, нам придется отказаться от человеческих имен, человеческого языка и человеческой личности.

— И заменить их?..

— Если бы я знал чем, мы бы этим уже давно занимались, — сказал Джейсон.

Некоторое время мы шли молча. Потом я додумался.

— Орри отличается от Фальстафа и Орсона, — сказал я. — Но в действительности он отличается от всех червей — хторран. Почему это, Джейсон? Что делает Орри особенным?

— Орри не особенный, — усмехнулся Джейсон. — Он другой, и в этом разница. Истинная причина в том, что он действительно первый среди других. Он — первый хторранин, выросший среди людей. Он — связующее звено. Или можно сказать по-иному: мы — первые люди, воспитанные новыми богами, и мы — связующее звено. Ты — тоже. Каждая из сторон — лишь половина целого, и главное в том, что связь осуществляется здесь. Два других — Фальстаф и Орсон — были дикими. Их привел Орри.

— Но они больше его. Не понимаю, как…

— Размер не имеет никакого значения, Джим. Хторране не те существа, чтобы грубая сила определяла первенство. — Джейсон потянул меня за руку. — Пойдем со мной, Джим, я покажу тебе кое-что. Орри строит семью. После семьи приходит черед племени. Потом — нации. Но все начинается с семьи. — Мы пошли в ту часть лагеря, куда раньше меня не пускал Фальстаф. — Орри не может построить семью с Фальстафом или Орсоном. Они старше его, и объединение не произойдет. Он не будет главой. К тому же сейчас все они самцы.

— Что?! Что вы имеете в виду под «сейчас»? Откуда это известно?

— Мне сказал Орри. Я не знаю, что это значит. Он пока недостаточно владеет языком, чтобы объяснять термины. Но со временем мы разберемся.

Мы спустились в небольшую ложбину. Здесь стоял выгоревший дом с заброшенным бассейном, который с одной стороны был заполнен мусором.

— Наша маскировка, — пояснил Деландро.

Он подвел меня к краю бассейна и издал щебечущий звук. К нам подполз Орри, заглянул в бассейн и сказал: — Чтрррппп!

Куча мусора на дне зашевелилась, потом рассыпалась, и пара таких крошечных хторров, каких я еще не видел, выбралась наружу, чтобы поздороваться с нами. Они напоминали плюшевых медвежат, размером с большую собаку, то есть меньше метра в длину. Их можно было взять на руки. Они тянулись вверх по стенке бассейна, размахивая руками и стараясь добраться до нас.

Джейсон отступил на шаг назад.

— Осторожно, — предупредил он. — Они голодны и могут принять тебя за еду.

— Это дети Орри?

— Нет. С биологической точки зрения — нет. Но в смысле Племени — да. Новые боги не имеют семьи в нашем понимании. Они строят семьи. Когда эти малыши подрастут, они станут супругами Орри. Нам нужен еще один, чтобы достроить четвертую стену к нашему дому. Это может случиться в любой день. Великолепный повод для праздника!

Орри спустился в бассейн и закружился вокруг своих детенышей. Джейсон потянул меня за руку: — Пойдем отсюда.

Мы молча поднимались по склону. Орри остался в бассейне. Оттуда доносилось низкое рокочущее урчание.

— Пришло время поговорить о тебе, Джим. Ты получил возможность увидеть, зачем мы собрались вместе. Мы делились с тобой всем, что имеем, — пищей, постелью, нашими мечтами, Откровениями. Тебе известны наши цели, наш план подыскать безопасное место. Место, где мы сможем строить наше Племя. Ты знаешь, чего мы сумели добиться, ты видел новых богов, и тебе известно, какие возможности открываются перед нами. Они дают шанс переступить границы наших возможностей.

Теперь наступило время поговорить о твоем взносе. Суть заключается в следующем, Джим: либо ты гость на этой планете, либо ее хозяин. Почти всегда наши предки обезьяны вели себя как гости. И большинство людей на Земле продолжают поступать так, словно до сих пор находятся в гостях.

Теперь у нас появилась возможность стать хозяевами. Знаешь, что это такое?

Я был вынужден признать, что не знаю. Мой запрограммированный на выживание мозг предложил на выбор несколько вариантов, один омерзительнее другого, но свои мысли я оставил при себе.

— Быть хозяином значит нести ответственность за гостей. Гости едят — хозяева подают на стол. Хозяева — более высокий уровень. Вот я и строю здесь Племя хозяев. Мы возьмем на себя ответственность за гостей нашей планеты — остальных людей и хторран. Вопрос, на который тебе нужно ответить, звучит так: хочешь быть хозяином?

Море времени протекло между нами, прежде чем я ответил: — Джейсон, вы учили никогда не брать на себя никаких обязательств, если человек не уверен, что выполнит их на сто процентов. Я же пока не знаю условий. Необходимо все взвесить.

— Законное требование, — заметил Джейсон. — Я и не ждал, что ты бросишься очертя голову. А если бы это случилось, я бы усомнился в твоей способности держать слово. Твое поведение продемонстрировало, насколько серьезно ты относишься к выбору, понимаешь его глубину. Это хорошо. Однако позволь мне спросить тебя, Джим. Тебе придется ответить, и тогда ты поймешь, что выбираешь. Итак, чего ты ждешь от жизни? Чего хочешь?

Он обнял меня и прижал к себе. Я тоже обнял его. Он поцеловал меня, и я тоже. А потом Джейеон отпустил меня к моим сорнякам в огороде.

Леди, не выносившая на дух прорех,

Сунула руку в одну без помех.

И, скрыв свое удивленье,

Решила в то же мгновенье,

Что ноги раздвинуть будет не грех.

16 ВИНТОВКА

Винтовки не умирают. Умирают люди.

Соломон Краткий.

Когда Деландро повернул дело таким образом, вопроса, чего я хочу от жизни, больше не существовало.

Как обычно говорят маленькие дети: «Я хочу, чтобы всем-всем на свете стало очень хорошо и никто не был забыт».

Вопрос состоял только в том: что я могу сделать для этого?

Предстояло всерьез разобраться кое в чем.

Может быть, все о ренегатах — ложь?

Вполне возможно. Старый порядок всегда опасается нового. Люди, которых я здесь видел, не предатели. Они вполне честны и счастливы. Мы не ренегаты, мы — семья.

Я знал, что мне мешает. Я все еще не доверял Джейсону. Это входило в мою запрограммированность. Я должен был все проверить. И искал любую мелочь, доказывавшую, что все это лишь разновидность надувательства, выискивал хоть какой-нибудь изъян в искренности Джейсона, оправдывавший мое вероломство.

Но даже сейчас я понимал, что окончательное решение зависит только от меня и ни от кого другого и что даже Джейсон в известной степени имеет право на ошибки, как и любой другой.

Но пока я здесь гость. Не хозяин. Не член их семьи. Не принадлежу к Племени.

Джейсон говорил, что рано или поздно я попрошусь к ним, и еще он говорил, что я почувствую, когда настанет время это сделать.

Я не был единственным гостем. Таких было не так уж мало: нервного вида мальчишка, мой сосед по кругу в первый мой вечер в Племени, его звали Энди; тихая женщина по имени Дизи; много детей; а также, к моему удивлению, Рей и Валери.

Рей объяснил мне: — Быть членом Племени значит принимать участие — причем обязательное — в Откровениях. А у меня больное сердце, и я, — он смущенно пожал плечами, — все еще стремлюсь выжить любой ценой. Я боюсь умереть на Откровении. Джейсон говорит, что я не могу войти в Племя до тех пор, пока ставлю личное выживание выше племенного. Нет, смерти я не боюсь, просто мне кажется, что так я могу приносить больше пользы. Джейсон считает, что на днях это пройдет.

Валери оказалась дочерью Рея. Она не хотела оставлять отца в одиночестве. Тут ничего не поделаешь.

Я же испытывал страшные сомнения.

Хотелось посоветоваться с Лиз.

Жила однажды леди по имени Лиза.

Заблудилась леди в розовых лесах

С парнем по имени Джим,

Горевшим желаньем одним…

Я никак не мог подобрать вторую рифму. Краса? Колбаса?

Не мог придумать последнюю строчку.

Какое это имеет значение?

В определенном смысле — имело.

Я люблю доводить любое дело до конца, не бросать на полдороге.

Но ведь лимерик про Джейсона так и не закончен.

Суну гада хторру в пасть,

Чтоб порадоваться всласть…

Только это больше не радовало.

Мне хотелось знать то, что знает он, научиться от него всему, чему только можно.

Так стоит ли вообще заканчивать лимерик?

Наверное, нет. Это потеряло смысл. Лимерики стали пережитками другого времени и другого Маккарти.

Впрочем, иногда по ночам я спрашивал себя: зачем мне эти знания? Не потому ли, что я хочу однажды ночью смыться и доложить в Окленде обо всем, что выяснил? Или же потому, что хочу остаться здесь, с Джейсоном?

Я подумал об Окленде.

Интересно, ищут ли меня?

Наверное, решили, что я погиб.

Всплакнула ли по мне Лиз?

Эта мысль приводила меня в отчаяние. Не хотелось бы, чтобы она грустила. Я мечтал увидеть ее и поделиться с ней. Я чувствовал, что изменился, и хотел, чтобы она испытала то же самое и избавилась бы от своей чертовой озлобленности и враждебности, хоть немножко приоткрыв себя для радости.

Забавная мысль. Если бы Лизард Тирелли позволила себе просто так, от души улыбнуться, она, наверное, сломала бы челюсти. Но игра стоила свеч. Пусть она выпустит наружу хоть крошку таящейся в ней радости — тогда, наверное, половина Калифорнии ослепнет от ее улыбки.

Но, скорее всего, Лиз возненавидит меня за попытку подвигнуть ее на это.

Она не поймет.

Ее нацеленный на самосохранение мозг обезумел бы, она захлебнулась бы нечленораздельными воплями, как та обезьяна, от которой она произошла.

Но все равно помечтать об этом забавно. Хотя ничего смешного здесь нет. Я сошел бы с ума, если бы она стала спать с другими — это моя привилегия.

Опять во мне говорит запрограммированность на выживание.

Ну и черт с ней!

Ее здесь нет.

А может, это и к лучшему? Почти все время рядом с Лиз я вел себя как сумасшедший. Или сумасшедшей была она. Или кто-нибудь еще.

Однажды утром Джесси и Франкенштейн задержали меня после завтрака. Им требовалась помощь. Не объясню ли я, как пользоваться «АМ-280»?

Я пожал плечами и побрел в главное здание.

— В чем дело? — поинтересовался я. — Снова рокеры?

Всю последнюю неделю мы слышали шум мотоциклов на шоссе, правда, не очень часто и обычно глубокой ночью. Однако черви стали очень возбужденными, постоянно рыскали кругом, что-то вынюхивали, к чему-то встревоженно прислушивались. Почти каждый вечер Фальстаф и Орсон исчезали в лесу.

— Обычные предосторожности, — объяснила Джесси. — Не более того. — Она отомкнула оружейную и стала выкладывать оружие на стол. — Лучше почисти-ка их, Джим. К ним никто не прикасался со времени твоего приезда.

Мой настроенный на самосохранение мозг пронизала боль. Проверка?

— Что случилось? — забеспокоился Франкенштейн.

— А? Нет, ничего. Почему ты спрашиваешь?

— У тебя изменилось лицо. Оружие напомнило тебе о чем-то?

— Э… Да. Так, ерунда.

Я отвернулся, чтобы они не видели моего лица. Возможно, это совсем не ерунда.

Джесси и Франкенштейн за моей спиной обменялись громким хмыканьем. Они знали.

— Вам следовало это отчистить, — сказал я. Кровь Джона…

И потянулся за ветошью и жестянкой с ружейным маслом.

— Надо проверить лазерный прицел. Я вынул обойму.

Она была полной. Винтовка заряжена!

Я вставил магазин на место. Он удовлетворенно щелкнул.

Мелькнула мысль: сегодня вечером можно сбежать отсюда.

Джесси с Франкенштейном продолжали сортировать оружие. На меня они вообще не обращали внимания.

Я мог бы убить их прямо сейчас, если бы захотел.

Стремящийся выжить мозг подсказывал: убей.

Но — я не хотел убивать.

Я просто хотел сбежать отсюда.

Нет, это наверняка проверка. Где черви?

Проклятье!

Жаждущий выжить мозг требовал побега. Но я не знал, чего хочу я.

Я тихонько спустил предохранитель, подумал секунду, потом поставил его на место.

Ко мне повернулась Джесси: — Винтовка в порядке? Я посмотрел на шкалу: — Надо было держать ее подключенной к сети, но половина заряда еще сохранилась. — Что-то здесь не так. Я принялся разбирать оружие. — Почему вы оставили ее в таком виде? Не знаете, как хранят винтовку?

Франкенштейн только хрюкнул.

— Вы ужасно доверчивы, Джесси, — сказал я, вручая ей магазин. — Винтовка заряжена. — Я заглянул в ствол…

— Что ты! Мы знаем, с кем имеем дело, Джим, — ответила она.

Он был чем-то забит. Я потыкал пробку шомполом. Жевательная резинка.

— Все-таки сомневались, да?

При выстреле винтовка взорвалась бы у меня в руках. Вокруг было бы очень грязно, а я стал бы очень мертвым. Джесси пожала плечами. Франкенштейн хрюкнул.

— Выбор всегда с тобой.

— Мило, — раздраженно бросил я. — Мне казалось, что я заслуживаю большего доверия.

— Джейсон верит тебе, — ответила Джесси. — Это его работа — верить. Моя — не доверять. Я отвечаю за безопасность. Приходится быть скептиком.

Должно быть, на моем лице легко читалось все, о чем я думаю, потому что она добавила: — Я знаю. Это выглядит странно. В нашем лагере столько любви, столько надежд на будущее, что даже говорить об оружии, обороне и убийстве кажется ужасным. Это большой шаг вспять, и цена ему — то бремя, что тянет вниз, к югу, всех нас, включая Джейсона. Но в противном случае мы подвергнем опасности новых богов, а это плохая услуга. Таким образом, мы делаем то, что вынуждены делать, и стараемся не судить строго ни себя, ни тех, кто хочет нас уничтожить. Радостным такое положение не назовешь, Джим, но это цена выживания. Я кивнул: — Не стоит объяснять. Я уже слышал подобные речи. Даже произносил их сам. Надо только выкинуть «новых богов» и поставить на их место «Соединенные Штаты».

— Вот и хорошо, — сказала Джесси. — Тогда тебе не надо выслушивать это снова. — Она взяла другую винтовку и, опытными руками разобрав ее, стала чистить.

Так я и знал. Тут она тоже солгала. Я занялся своим оружием и не сказал больше ни слова.

Франкенштейн подтолкнул ко мне магазин, но я не обращал на него внимания, пока не проверил все до единого механизмы. Лишь потом взял магазин и плотно загнал его в гнездо.

Если бы я хотел убить их, то подходящий момент наступил.

Вместо этого я вынул магазин и положил обратно на стол рядом с винтовкой.

— Все в порядке. Нужно только поставить на место регулятор подачи, прежде чем стрелять. Если начнешь палить без него, рискуешь оторвать себе башку.

Джесси и Франкенштейн обменялись довольными взглядами.

— Я же говорила, что он будет умницей. Франкенштейн хрюкнул и бросил мне регулятор «РК. — 96-А», все это время лежавший у него в кармане. Я опять разобрал винтовку, поставил недостающую деталь на место и собрал снова.

— А теперь, надо думать, вас интересуют шифры доступа? — ухмыльнулся я.

— Если не возражаешь.

Может быть, я колебался. А может, и нет. Я выдавал военную тайну Вооруженных сил США. Не помню. Просто я сделал то, о чем они просили.

— Что вы, какие возражения.

Я взял винтовку, набрал шифры. Потом передал ее им — посмотреть.

В этот момент я и принял решение.

Оказывается, эти люди не любили меня. По-настоящему. Они не доверяли мне.

Таким образом, побег получал оправдание.

И чем скорее я его совершу, тем лучше.

Чтобы они не могли прочесть все на моем лице, я выдал идиотскую ухмылку и старался ее удержать. Это было не многим лучше, чем хмуриться, но ведь что-то надо делать. Мы закончили работу, ни о чем особо не разговаривая, и отправились на второй завтрак.

За едой я тоже говорил мало. Продолжал думать о том, что решил, гадая: действительно ли я хочу этого или просто в моем мозгу опять ожила старая программа? Возможно, стоило посоветоваться с Джейсоном, но я заранее знал его ответ: «Выпутывайся сам, Джим. Это твой мозг».

Конечно. Я хотел любить. Хотел, чтобы любили меня. Эти люди говорили о любви. Они демонстрировали мне любовь.

Но заряженное ружье не доверили.

Я всегда считал, что доверие — основа любви. Может быть, я ошибался; может быть, эти люди умели любить, не доверяя. Я так не мог.

Но побег только подтвердит их правоту. Чтобы доказать обратное, я должен остаться и быть достойным доверия.

Проклятье! Здесь все парадокс. Или ловушка.

После завтрака Джейсон отвел меня в сторону.

— Джим, у тебя есть свободная минута?

— Конечно.

— Джесси сказала, что ты вел себя молодцом. Ты прошел длинный путь. Она доверяет тебе. Я хочу, чтобы отныне ты носил винтовку и охранял с Фальстафом лагерь.

— Я считал, что патрулирование — обязанность членов Племени.

— Так оно и есть, и ты можешь отказаться, если не хочешь, потому что формально ты остаешься гостем. Но у нас не хватает людей, и сейчас наступил очень деликатный момент. Орри обучает своих малышей. Он проводит с ними почти все время. Нам действительно нужна твоя помощь.

— Неужто дела так плохи?

— Мы обнаружили следы шин и подошв. Похоже, за нами кто-то следит. Вот почему мы стараемся держать хторран как можно дальше от чужих глаз. Джинко и Грегори-Энн ищут сейчас новое место для лагеря. Как только найдется что-нибудь подходящее, а малыши смогут выдержать переезд, мы тронемся. Остается только надеяться, что не будет слишком поздно. О детях мы тоже должны позаботиться.

— Хорошо, Джейсон. Когда я должен начать?

— Десять минут назад. Следовало отправить тебя в охранение еще на прошлой неделе. Извини, что — мы так долго не решались довериться тебе. Возьми ключ у Джесси и сходи за винтовкой и снаряжением. Фальстафа ты найдешь в кустах, в овраге. Если кто-нибудь подберется с той стороны, то оврага ему не миновать — там самый удобный путь. Пройди по нему как можно дальше, может быть, до линии электропередачи. Ищи отпечатки подошв или другие следы того, что кто-то здесь рыскал. Потом проверь холм над оврагом, там прошел вал лесного пожара и оставил просеку, которую можно использовать как дорогу. Проверь, нет ли следов на ней.

И вот еще что: вперед пусти Фальстафа, а сам держись вне поля зрения. Один червь может не привлечь внимания. А человек с червем — наверняка. Послушай, Джим, это приказ. Никому не известно, что мы здесь, поэтому я хочу, чтобы ты тщательно избегал контактов с кем бы то ни было, если можно. А если нельзя — даже если ты наткнешься на кого-нибудь случайно, — ты должен его убить. Я тебя знаю, ты захочешь сохранить ему жизнь. Не делай этого. Не пытайся никого завербовать. Это мой приказ. Выброси из головы такую возможность. Уложи побыстрее, а простишь себя потом.

Не надо смотреть на это с точки зрения личного выживания, Джим. Никто никому не враг, просто все мы — мученики эволюции. Вот почему я прошу тебя держаться поодаль — чтобы не попасть в ситуацию, способную повредить твой рассудок. Я не хочу, чтобы ты стрелял в кого-то или во что-то, пока не нападут непосредственно на тебя. Даже если кто-нибудь нападет с огнеметом на Фальстафа, не спеши на помощь; важнее вернуться и предупредить нас. Не пытайся строить из себя героя. Рей сменит тебя перед обедом. Все понял?

— Да. Вы действительно думаете, что поблизости кто-то есть?

— Может, и нет, но хторране не находят себе места уже неделю. Так что иди и постарайся выяснить, отчего они нервничают.

— Хорошо. О, кстати, Джейсон…

— Да, Джим?

— Спасибо за доверие.

Он улыбнулся. Это была одна из его всемирно известных улыбок: небеса раскрываются — и ты лицезреешь лик Бога.

— Ты его заслужил, Джим.

Юная Нэнси, игривая киска,

Секс обожала — обычный и с писком:

Чтобы гремело вокруг и сверкало,

Чтобы до пяток ее пробирало!

Но — без партнера, а то много риска.

17 МЕТЛА

Чистоплотность — почти нереальная вещь.

Соломон Краткий.

Я осторожно пробрался в овраг, стараясь не испугать Фальстафа. Джейсон сказал, что червь соорудил себе гнездо посреди зарослей пурпурного колеуса. «Мы попросили его спрятаться. Скорее всего, ты увидишь только пару глаз на фоне растительности».

В гнезде Фальстафа не было.

Я ступил в прохладную тень, окутанную сильным сладким запахом, и осмотрелся. Гнездо еще хранило тепло. Только что червь был здесь.

Куда он мог деться?

Я осторожно попятился.

Фальстаф не покинул бы своего укрытия без веской на то причины.

Это означало…

Внезапно с глухим рокотом и жужжанием прямо из-под земли вырос гигантский розово-фиолетовый хторр, отбросив меня в сторону.

— Эй, ты что?!

Я отпрянул, не удержался на ногах, налетел спиной на стену оврага, отскочил в сторону и упал на задницу, Червь навис надо мной, а потом, издав высокий хихикающий звук, легко опустился возле моих ног.

Обозленный, я вскочил на ноги.

— Иисус Христос на велосипеде! Больше не делай так, Фальстаф! Ты напугал меня до полусмерти!

Он снова хихикнул. Звук был жутко противный. Мне захотелось дать ему пинка, но я сдержался. Червь был явно доволен собой. Он играл.

— Ну ты, шутник, — сказал я. — Иди ко мне.

Он подплыл поближе. Я потрепал его по боку, потом потянулся выше и сильно, как только мог, почесал стебли глаз. Фальстаф благодарно пукнул: пла-атгт.

— Я тебя тоже люблю, — буркнул я.

Какого черта! Теперь не отдышаться и за пару недель. Не слишком большая честь карабкаться по горам в компании существа, любящего время от времени побаловать себя человечиной.

— Пойдем. Джейсон послал нас на разведку. Хочешь поохотиться?

— Урр. Рррр.

— Правильно. Я тоже. Сначала пойдем вон туда.

Мы двинулись по оврагу, бок о бок, мальчик со своим червем. Когда овраг сузился, Фальстаф проскользнул вперед и возглавил патруль. Я шел следом. Он зная овраг лучше меня. Он плыл. Его тушу несли несколько сотен маленьких ножек, поэтому хторр не спотыкался, как я.

Мы прошли весь маршрут вплоть до старых вышек линии электропередачи, почерневших и покосившихся в разные стороны. Они простояли заброшенными неведомо сколько лет.

На пути встретилась парочка голых кроликолюдей. Они злобно заулюлюкали. Один приглашающе схватилась за свой член. Но Фальстаф лишь зевнул. Он не был голоден и ответил равнодушным щебетом, а кроликолюди ускакали обратно в кусты.

Это и было единственным, что привлекло наше внимание в овраге.

На вершине холма тоже не оказалось ничего подозрительного. Мы прошли по выгоревшей просеке сколько могли, и почти на всем своем протяжении она заросла травой и была усеяна булыжниками. Никто не поддерживал эту территорию в порядке.

Возможно, нам стоило бы расчистить пожарище ради собственной безопасности, но мы собирались вот-вот переехать на новое место, так что овчинка выделки не стоила.

Мы уже хотели повернуть назад, когда Фальстаф рыгнул. Звук был такой странный, что я подошел посмотреть, что он там жует.

Метла. Она была спрятана под кустом, который решил пожевать Фальстаф. Он успел сожрать полкуста и заодно часть метлы. Я схватился за нее и вытащил у него изо рта; хторр, похоже, не возражав.

— Виноват, — сказал я. — Дай-ка мне ее на минуту, волнуйся, я верну обратно.

Это была старая пластиковая щетка, но следы непогоды на ней отсутствовали. На улице она пролежала недолго.

Кому понадобилось оставлять ее здесь?

Я прошел немного вперед.

Отпечатки подошв вели к противоположному склону холма.

Все правильно.

Их заметали этой щеткой, но поленились довести дело до конца. Они не ожидали, что мы с Фальстафом зайдем так далеко от лагеря.

Нужно сообщить Джейсону.

Но стоит ли возвращаться прямо сейчас? Может, подождать, когда придет Рей? Я посмотрел на часы. Пять. Час можно повременить. Еще немного поразведать и вернуться в овраг к шести.

Следы вели вниз по склону к повороту грунтовой дороги — старой трелевочной трассы.

Гм.

Сдается, кто-то намеренно шпионит за лагерем. И очень осторожно.

Конечно, чересчур смело предполагать такое лишь на основании одной старой метлы, но, если бы с этими людьми был я, мы бы не нашли и ее.

Вот почему я решил, что это не военные.

Армия обрушилась бы на лагерь с вертушками, напалмом и зажигательными снарядами. Нет, это кто-то еще.

По крайней мере, мне так казалось.

Мы с Фальстафом пошли обратно. В лагерь мы опоздали. Было уже 6.40, когда Фальстаф снова засел в своем гнезде. Он постарался зарыться как можно глубже, явно собираясь, если удастся, сыграть ту же шутку с Реем.

Я слегка встревожился. Рей уже должен ждать нас. Джейсон говорил, что большинство не принимают пунктуальность всерьез, как будто опоздать не то же самое, что нарушить свое слово. Он мог по-настоящему рассердиться, когда кто-нибудь опаздывал или не заканчивал работу к обещанному сроку.

Он считал, что честность начинается с мелочей, потому что они как раз и являются тем материалом, из которого строится большая честность.

Таким образом, опоздание даже на десять минут выглядело здесь необычным. Рей не задержался бы без причины. Наверное, он все объяснит, когда появится.

В семь я начал волноваться.

Они могли бы прислать, по крайней мере, мальчишку и сообщить, что происходит.

В 7.10 я встревожился не на шутку.

Первым делом меня посетила параноидальная мысль.

Может быть, они решили убить меня? Оставили наедине с Фальстафом, пока тот не проголодается и не сожрет меня?

Нет, глупости. Червям не требуется мясо каждый день, Достаточно одного раза в неделю. Здоровый хторр может обходиться без пищи несколько суток и неопределенное время — жить на подножном корму, питаясь деревьями.

Нет, наверное, случилось что-нибудь еще.

Может быть, вернулись Джинко и Грегори-Энн и все сейчас заняты погрузкой? В этом случае Рею не нужно сменять меня, пока последний грузовик не будет готов тронуться.

Но все равно кто-нибудь должен был бы меня предупредить.

К 7.20 я уже принял решение. Если никто не придет до половины восьмого, я вылезу из этого чертова оврага и посмотрю, почему они забыли про нас. Про меня.

В 7.35 я оставил пост. Я нарушил слово. Плюнул на свои обещания и отправился через холм.

— Тебе лучше подождать здесь, Фальстаф.

Червь защебетал и скрылся в своей норе.

Старый мотель выглядел мирно. Доносились звуки веселого застолья. Они забыли про меня. Я имел право злиться. Джейсон всегда напирал на то, что каждый должен отвечать за свое слово сам; вот никто и не напомнил Рею о дежурстве.

Одна из кроликособак со всех ног бросилась навстречу Она шлепала губами и пучила на меня свои глупые глаза.

— Привет, Дурачок. Оставил мне пожрать? Дурачок перешел на шаг, закулдыкал и, подобрав с земли палку, взял ее точно так же, как я держал винтовку.

Вздохнув, я закинул винтовку за плечо, завернул за угол гаража и…

… едва не наступил на Рея. Его голова была разбита всмятку. По земле разлилась огромная лужа темно-красной крови.

Армейские рефлексы мгновенно вытеснили все остальное, и я оказался опять за углом, спиной к стене, с винтовкой наперевес, готовой к стрельбе, — все это я сделал, еще не успев до конца осознать, что Рей мертв. Дурачок, подражая мне, тоже отпрыгнул назад.

Я прислушался.

Застолье?

Треск мотоциклов, вопли и крики мужчин. Детские визги. И женские тоже.

Я осторожно выглянул и моментально отпрянул. Дурачок тоже потянулся посмотреть. Я оттащил его.

За углом в поле зрения никого не было.

Еще взгляд — подальше. Мертвый кроликочеловек. Разбросанная одежда. С ревом промчался мотоцикл, развернулся и полетел назад. Мотоциклист смеялся.

Я прижался к стене. Глубоко вздохнул. Возвращаться к Фальстафу рановато, Предстояло кое-что сделать.

Прежде всего нужно разобраться, что здесь происходит.

Я завернул за угол гаража и добежал до следующего угла. Дурачок на цыпочках трусил следом, невольно передразнивая меня.

— Не путайся под ногами, — процедил я. — Из таких, как ты, и выбирают президентов.

Дурачок остановился и посмотрел на меня мрачным обиженным взглядом. Но мне было не до него…

Где сейчас Орри? Где Орсон? Они бы не позволили грабить лагерь.

Живы ли они?

Теперь треск мотоциклов стал громче. А крики — отчетливее. И еще смех. И плач.

Я высунулся и моментально отскочил назад.

Но времени хватило, чтобы заметить мельканье мотоциклов, с ревом круживших вокруг небольшой кучки испуганных женщин и детей.

Отбросив лезущего вперед Дурачка, я выглянул снова.

Так и есть: в кучку сбились лишь немногие. Где же остальные?

На земле валялось несколько трупов, в основном мужчины. Я узнал Джинко и Грегори-Энн. Теперь понятно, как рокеры обнаружили нас.

Рокеры. Здоровенные, уродливые и опасные парни. Целые банды их месяцами раскатывали вверх и вниз по побережью. Армия не обращала на них внимания, словно бандиты того не стоили. Официальная позиция была такова: пусть о них позаботятся черви.

Сейчас я воочию убедился, насколько была глупа такая политика.

По-видимому, рокеры бесчинствовали уже давно. Большинство девушек были раздеты догола; одни старались прикрыться руками, другие просто стояли, стыдливо опустив голову.

Интересно, скольких уже изнасиловали?

Я проклял себя за осторожность.

Ладно, сейчас все наверстаю.

У меня было два преимущества.

Элемент неожиданности. А также «АМ-280» и вдоволь боезапаса. Одним словом, Мистер Изуродую. Не хватает каски, но я обойдусь. Оставалось прицелиться и нажать на спуск.

Однако придется попотеть: их не меньше двадцати, а я один.

Я не дал себе времени подумать над этим неравенством.

Шагнул из-за гаража и открыл огонь по ближайшей ко мне части живого кольца из мотоциклистов. Дурачок выбежал следом и, бормоча, наставил на них свою палку. Три рокера упали почти сразу, и прошла пара секунд, прежде чем кто-нибудь понял, что происходит. Два бандита наехали на упавших и кувырком полетели на землю, грязные, волосатые, широкогрудые животные.

Еще двое выехали из-за толпы пленных, заметили меня и схватились за оружие. Их мотоциклы были оснащены ракетными установками. Я не стал ждать, пока они прицелятся. Дурачок, подпрыгивавший на месте, тоже помчался следом за мной за гараж. Там я подождал, когда они покажутся, и вышиб из седла одного, а второму отстрелил голову и тут же повернулся, чтобы встретить троицу, обогнувшую дом с противоположной стороны. Винтовка зажужжала, захлопала, и в животе одного из нападавших появилась красная дыра. Другой мотоциклист вильнул в сторону и упал вместе с машиной; я не пристрелил его — он был оглушен. Третий парень попытался развернуться — этого я достал в спину.

Потом упал на землю, перекатился и вскочил на ноги, не прекращая стрельбы; достал еще одного, только что выросшего позади меня, снова развернулся к упавшему и застрелил его раньше, чем он успел подняться. Дурачок уже плясал рядом с валявшимся мотоциклом.

А потом наступила тишина.

Хотя нет, не совсем. Слышался треск двигателей, работавших вхолостую. На земле лежало шесть мотоциклов.

Мелькнула мысль схватить машину — ту, что с ракетными установками, — и контратаковать. Я бросился к мотоциклу, на который претендовал Дурачок…

И тут машина взорвалась.

Меня сбило с ног. Скользя на заднице по земле, я отметил вспышку оранжевого пламени, тугую волну жара и столб жирного дыма.

На мотоцикле была установлена мина-ловушка.

Она разнесла моего Дурачка на мелкие кусочки. Вокруг продолжали падать комья земли.

На его месте мог быть я.

В ушах все еще звенело.

Ерунда, остались другие машины.

Нет! Я не знаю, сколько здесь всего бандитов. Но если хоть один до сих пор жив, необходимо позаботиться о нем сейчас же.

Бегом обогнув гараж, я вылетел на поляну, готовый к атаке.

И остановился как вкопанный.

Помощь не требовалась.

Валери только что перерезала горло последнему рокеру.

Она стояла над ним, обнаженная, улыбающаяся и забрызганная кровью. Вид у нее был торжествующий.

Горькими слезами Люси обливалась.

В рот она брать ужасно боялась.

А в момент самый жуткий

Отвлеклась на минутку —

И с полным ухом осталась!

18 ПОСЛЕДСТВИЕ

Люди не нанимают адвоката, если хотят добиться справедливости. К нему обращаются, когда хотят отомстить.

Соломон Краткий.

Я послал Лули в овраг, чтобы она немедленно привела Фальстафа. Мы не знали, остались ли еще живые рокеры или нет. Рисковать было нельзя.

Других детей я отослал на поиски остальных членов Племени, Очевидно, большинство охраняли границы лагеря. Как оказалось, безрезультатно.

Но, по крайней мере, большая часть малышей находилась вне лагеря. Каждый день Джейсон отсылал по нескольку человек в запасные укрытия. Я знал только одно из них. За бассейном тянулось заброшенное поле. На его дальнем конце стояли три рекламных щита. Мы повалили их, превратив в импровизированные навесы. Со стороны они выглядели теперь кучей камней, но на самом деле там скрывалось неплохо обеспеченное запасами убежище. Я разослал детей по остальным тайникам позвать всех сюда. Валери тоже начала хлопотать. Да-да, Валери! На мой вопросительный взгляд она спокойно заметила: — На драмы сейчас нет времени. Поразительная женщина!

Она послала нескольких девушек обыскать трупы и собрать оружие, но предупредила, чтобы никто не подходил близко к мотоциклам. Другие машины тоже могли быть заминированы. Затем она распорядилась, чтобы тела стащили в одно место. Мотоциклисты являлись… пищей. Рей, Тед, Грегори-Энн, Джинко, Дэнни и Билли — тоже пища, но сначала мы отдадим им почести и только потом пустим на корм новорожденным малышам.

К этому времени вернулся Фальстаф, и мы с Валери отправили его патрулировать ближний периметр. Он хотел было поесть, но Валери настояла, чтобы он отправился в дозор немедленно. С недовольным рокотом хторр уполз.

С возвращением Фальстафа из укрытий вылезло большинство кроликособак и кроликолюдей. Куда делись Джейсон и Орри, никто не знал. Джесси и Джан тоже отсутствовали. А также Орсон, мистер Президент и Либби. И Франкенштейн с Марси. И большинство взрослых мужчин.

Ладно, обойдемся без них.

Валери созвала круг.

Круг плакальщиков, как она выразилась.

Она начала: — У нас нет времени, чтобы по-настоящему оплакать погибших, так что пусть каждый выпустит из себя столько злобы и печали, ярости и скорби, сколько сможет. Давайте поглядим, какой шум мы поднимем. Ну-ка все разом! Никто не молчит!

И мы сделали это.

Мы завывали, топали ногами, кричали. Валери изнасиловали, и она жаждала мести. Еще три девушки кричали о том же. Мне стало стыдно за то, что я мужчина. Я чувствовал себя так, словно надо мной тоже надругались. Я кричал вместе с ними. Дети вскрикивали и пронзительно визжали. Я ревел. Фальстаф ревел. Весь круг ревел. Мы сжимали в комок все наши эмоции и выталкивали их из себя — через глаза, через уши, через глотки, — и делали это до тех пор, пока не осталось сил больше ни на что…

А потом бросились друг другу в объятия, прижались друг к другу. Мы плакали. И целовались, и смеялись, и гладили друг друга по головам, и уверяли, что кошмар кончился и теперь все образуется.

А затем Валери остановила нас.

— Довольно, для начала хорошо. Теперь за работу. Я знаю, что мы не выплакали все свои слезы, но мы до-плачем, когда вернется Джейсон. Давайте закончим уборку и поедим. Договорились?

Она распределила всех по работам, а сама принялась готовить обед, и к десяти часам мы сумели почистить, помыть, накормить и уложить спать всех детей.

Джейсон все не возвращался.

Мы с Валери смотрели друг на друга.

Может, с ним что-то случилось?

Нет.

Мы гнали от себя даже мысли об этом.

Вернулся Фальстаф с урчащим животом, и мы разрешили червю съесть нескольких рокеров. В ближайшие дни его газы, вероятно, будут просто невыносимыми.

Деландро, Джесси и все остальные, включая Орри и Орсона, вернулись после полуночи, совершенно измотанные.

Они терпеливо выслушали Валери и меня.

А потом Джейсон взорвался.

Он пришел в ярость, узнав, что мы вернули всех из аварийных укрытий.

— Ты тупой проклятый дурак! Для чего я рассредоточивал лагерь? Чтобы мы не подставляли себя, как скотину под нож! Как по-твоему, что произошло бы, если бы сюда заявились остальные рокеры?

— Остальные?

Джейсон кивнул.

У меня свело желудок. Сердце оборвалось.

— В банде больше ста человек. Сюда пришли три десятка самых отъявленных головорезов; остальные ждали ниже по течению Литл-Крик и собирались появиться ближе к вечеру. Им был нужен этот лагерь.

— Был? В прошедшем времени? Джейсон отвернулся, покачав головой.

— Это была отвратительная, грязная работа, Джим. Тебе не захочется узнать подробности. Их слишком много. Мы не могли взять гостей.

Джесси добавила: — Там было пятьдесят женщин и детей и двадцать солдат. Мы уложили всех. Сначала солдат, потом остальных. Они нас вынудили. Такие не сдаются.

— Если бы нас постигла неудача, — сказал Джейсон, — ты имел бы все Племя в одном месте и абсолютно беззащитным. — В его голосе слышалась настоящая злоба.

Меня как будто предали.

— Значит, вы не доверяли мне, иначе сообщили бы о своем плане?

— Я не отстранил тебя, — возразил Джейсон, — просто поставил на нужное место и поручил нужную работу.

— Ага, задвинули в дальний угол, чтобы я чего-нибудь не натворил, — вскипел я. — Вы должны благодарить меня, глупец. Я спас людям жизнь. Я поступил правильно.

— Ты нарушил инструкции, Джим. А я надеялся, что ты их выполнишь. На этом строился мой план.

Мы стояли в центре круга, но меня это мало волновало.

— Джейсон, когда я служил в Спецсилах, не было случая, чтобы кто-то отдал мне приказ, а я не мог спросить, что за ним кроется. Это было законом. Там я не слепо следовал приказам, а сознательно брал на себя ответственность за результат. Чувствуете разницу? Так чего же вы сейчас требуете от меня: слепо исполнять приказы или брать на себя ответственность?

— Брось этот жаргон, Джим! Я сам придумал его! — Он перевел дыхание. — Конечно, я жду от тебя ответственности. Но ты не понимаешь, что натворил. Ты подвергал людей смертельной опасности. За это ты тоже готов взять на себя ответственность?

Я швырнул винтовку ему под ноги и пошел прочь. Франкенштейн схватил меня за руку и развернул лицом к Джейсону.

— Следовало уйти отсюда, когда была такая возможность, — сказал я. — А я думал, что являюсь частицей Племени.

Лицо Джейсона вдруг изменилось.

— Джим, — прошептал он. — Ты никогда не просил.

— Я думал, это очевидно.

— Но ты должен был попросить. Таково правило. Взгляд голубых глаз Джейсона был невероятно терпеливым.

Я не знал, что ответить.

— Гости не несут ответственности, Джим. Они — гости. За все отвечают хозяева. Это действительно то, чего ты хочешь? Ты этого требуешь? Стать хозяином? Если этого, то ответ будет «да». Мы все ждали, когда ты попросишь об этом.

Он требовал ответа.

Я вздохнул, посмотрел себе под ноги, на винтовку, сердито стряхнул с плеча лапу Франкенштейна. Я идиот. Джейсон прав. Я нарушил приказ и не желал нести за это ответственность. И хотел, чтобы ко мне относились с любовью и уважением. Да, я хотел быть равноправным партнером.

Просто я боялся попросить об этом.

— Но почему? — спросил Джейсон. — Почему ты не просил?

— Потому что… — Я снова посмотрел на него. — Я боялся, что вы скажете «нет».

— О, бедный дурачок. Кто обидел тебя так сильно, что ты бредешь по жизни, не веря в свое право на любовь?

Он шагнул ко мне, обнял меня большими добрыми руками и прижал к себе так сильно, как только мог.

Джесси обхватила нас обоих, за нею Франкенштейн и все остальные.

— Джим, — сказал он, взяв мое лицо в свои руки. — Оглянись кругом; наш ответ всегда — да. Мы не отвергаем никого. Мы любим тебя. Любим за твою храбрость, твою силу и те правильные поступки, которые ты совершил сегодня. Мы любим тебя даже за то, что ты сделал неправильно, ибо знаем, почему ты это сделал. Ты неравнодушен. Я знаю, ты понимаешь меня. Вижу, по твоим щекам бегут слезы.

— Джейсон, — едва выдавил я.

— Да, Джим?

— Можно мне присоединиться к Племени?

— Да, Джим. Я рад за тебя.

И он поцеловал меня. Все поцеловали меня. Это был один из самых счастливых моментов в моей жизни.

У математика Виктора

Жена — просто умора.

Он всем рассказывает,

А за деньги показывает

Клитор ее в форме тора.

19 ПРОЦЕСС ВЫЖИВАНИЯ

Правда никогда не успокаивает. Основное ее свойство — способность мешать.

Соломон Краткий.

Я потерял счет дням.

Календарь больше ничего не значил. Я отмечал время не по тому, какой сегодня день, а то тому, как на этот раз обставлена аудитория.

Каждый день стулья были расставлены, а сцена оформлена по-другому. Мы никогда не видели дважды один и тот же интерьер.

В центре зала мог появиться широкий проход, а стулья расставлялись лицом друг к другу, словно выстроенные для парада. На следующий день все стулья могли быть повернуты к пустой восточной стене. На третий — сцены могло не быть вообще, а стулья размещались концентрическими кругами вокруг широкой арены. На четвертый день обстановка снова менялась.

Сначала это смущало. Я не понимал цели ежедневных перестановок, но через какое-то время перестал им удивляться, и меня стало разбирать любопытство: сколько же еще вариаций на тему стульев и помоста можно придумать?

Сегодня на месте сцены оказалась высокая платформа, напоминавшая дорожку для стриптиз-шоу. С каждой стороны платформы стояли стулья, разделенные на три секции.

Платформа была чуточку высоковатой и немного неудобной. Единственно, чего на ней не хватало, так это виселицы.

Я выбрал себе место в средней секции и сел, постаравшись расслабиться. Подошли две женщины. Одна из них попросила меня пересесть, чтобы они могли устроиться вместе. Я машинально исполнил ее просьбу.

В атмосфере зала чувствовалось что-то неотвратимое, но в чем именно было дело, я не мог понять.

Форман, как всегда, появился секунда в секунду. Сегодня на нем был белый костюм. Он выглядел почти веселым, когда взбежал по ступенькам на помост и оглядел нас. Глаза его блестели.

— Доброе утро, — начал он. — Сегодняшнее занятие, все целиком — столько времени, сколько потребуется, — мы посвятим процессу, который называется процессом выживания. Вы должны разобраться, что в действительности означает выживание и что вы вкладываете в это понятие. — Он снова улыбнулся. Я уже успел заметить, что улыбка Формана всегда предвещает опасность. — Выживание, — сказал он, — это не то, что вы думаете.

Позвольте мне повторить: выживание — это не то, что вы думаете. Выживание — это то, что вы делаете. Но, по всей видимости, некоторым потребуется определенное время, чтобы осознать это. Вот почему мы займемся процессом выживания.

Он обошел помост по краю, вглядываясь в слушателей.

— Нужны два добровольца. Нет, опустите руки. Мы сделаем по-другому. Если вы действительно хотите участвовать в процессе выживания, встаньте, пожалуйста.

Он подождал. Послышалось шарканье подошв и стук отодвигаемых стульев. Примерно треть курсантов встали. Они напоминали лес из коричневых комбинезонов.

Форман горестно покачал головой. Его голос стал жестче.

— Встать должны были все. — Увидев, что многие из сидевших стали подниматься, он замахал руками. — Нет, нет! Прекратите! Не надо вставать лишь потому, что, как я сказал, вы должны были это сделать! Так поступают только роботы. А вы — не роботы. Или я ошибаюсь? Минуту, сейчас мы это выясним. Всем роботам надлежит пройти в дальний конец аудитории и обратиться к куратору курса. Скажите ей, что вы машины и нуждаетесь в смазке.

Он подождал.

Никто не двинулся с места.

— Хорошо. Значит, роботов здесь нет. По крайней мере, тех, кто об этом знает. Я подозреваю, что среди вас не так уж мало людей, которые пока не догадываются, что они роботы. Но мы разберемся и с этим еще до конца сегодняшнего занятия.

Его улыбка внушала страх.

Он опять энергично прошелся по платформе.

— Итак, слушайте. На этот раз слушайте очень внимательно. Я повторяю все снова. Если вы хотите участвовать в процессе выживания, пожалуйста, встаньте.

Снова послышалось шарканье и стук стульев. Встало еще около тридцати человек.

По непроницаемому лицу Формана ничего нельзя было понять. Он сказал: — Я хочу, чтобы вы обратили внимание на то, что сейчас происходит в ваших головах. Одни встали, предлагая себя в добровольцы, потому что вообразили, будто я упрекаю невставших в неправильном поведении. Другие остались сидеть, потому что знают, как опасно быть добровольцем. Некоторые встали, так как подумали, что произведут лучшее впечатление. Остальные предложили себя в добровольцы, потому что считают такой поступок правильным: либо они решили, что участие в этом упражнении может быть интересным, либо захотели оказаться в центре внимания. Все эти мысли, равно как и другие, о которых я не упомянул, свидетельствуют, что ваш стереотип выживания заставляет вас любым способом увильнуть от самого процесса. Не расстраивайтесь. Еще до вечера мы серьезно повредим этот стереотип. А возможно, кое у кого даже разрушим полностью. Возможно, кому-то придется воссоздавать его заново, уже по-другому. Нет, я не буду это объяснять.

Он перестал кружить по платформе и посмотрел на нас — на меня? Я не был уверен.

— Теперь я хочу, чтобы вы ясно представили себе — сейчас есть только две возможности: остаться сидеть или встать. Можете выбрать что хотите. То, что вы сделаете, и будет отражением вашего желания участвовать в процессе выживания. Это все, что мы хотим сейчас знать: есть у вас такое желание или нет?

До сих пор мы не сказали, в чем будет заключаться процесс или что, возможно, случится или не случится при этом. Неизвестность входит в условия данного упражнения. Могу сообщить только, что мы будем заниматься этим целый день и мне нужны два добровольца. А сейчас я повторяю задание: если вы хотите участвовать в процессе выживания, встаньте. Если не хотите, сядьте.

Некоторые сели. Еще несколько человек поднялось. Я задумался, начиная постигать смысл того, что имел в виду Форман. И встал.

Форман выждал, пока мы окончательно решимся.

— Больше никто не хочет передумать? Один человек сел. Еще двое встали.

— Некоторые сейчас пытаются угадать, опередить мои мысли. Хотите выглядеть в лучшем свете? Обратите внимание, чем вы сейчас занимаетесь. Что бы вы ни сделали — встали или сели, — вы сделали это потому, что думаете, будто это поможет вам пережить данное упражнение. Заметьте, что стереотип, нацеленный на выживание любой ценой, полностью контролирует ваш мозг — в данную минуту.

Слушайте меня! — неожиданно выкрикнул Форман. — Все равно вы все участвуете в процессе выживания, независимо от того, хотите вы этого или не хотите! Вы примете участие в нашем сегодняшнем занятии. У вас нет выбора. Что бы здесь ни демонстрировалось, это никак не повлияет на ваше участие. Вы будете участвовать. Такой вопрос даже не стоит. А демонстрируете вы лишь то, что чувствуете по этому поводу. Ну, хотите участвовать?

Еще несколько человек вскочили на ноги. Почти столько же сели на стулья. Форман заметил это, но продолжал говорить: — Вот что я имел в виду, когда заявил, что встать должен каждый. Если не хотите быть здесь, то какого черта вы здесь делаете?

Он посмотрел на нас, словно каждого видел насквозь. Он сверлил нас инквизиторским взглядом. В зале повисла неловкая тишина. Может, он провоцирует нас высказаться? Чего он хочет?

Еще одна женщина тихонько встала. Форман развернулся лицом к ней.

— Нет! Не надо вставать теперь. Уже поздно. Теперь вы поступаете так, потому что знаете правильный ответ. Опять реакция роботов. Послушайте, я не занимаюсь машинами!

Я спросил вас: хотите ли вы? Я не утверждал, что не хотеть неправильно. Нежелание — это то, что вы собой представляете. Значит, вы нежелающий. Дело в другом: если вы нежелающий, тогда почему вы здесь? Вы должны посмотреть и разобраться, почему вы здесь и зачем вам эти занятия. Ходите на них, чтобы произвести хорошее впечатление? Или потому, что это правильно? А может, потому, что это как-то приподнимает вас над окружающими или дает какие-то преимущества? В вас говорит нацеленность на выживание. Но это ложные резоны, потому что наш курс ничего общего с выживанием не имеет. Он посвящен большему, чем просто выживание. Нет, я пока не собираюсь объяснять, потому что большинство из вас по-прежнему крепко держатся за свое стремление выжить любой ценой, и, пока мы не взорвем то, что вы вкладываете в понятие выживания, мы не можем говорить ни о чем, кроме выживания.

Форман спустился с помоста и стал расхаживать среди слушателей. Он снизил тон и теперь беседовал с нами по-дружески.

— Дело в том, что вы все хотите участвовать в процессе выживания. Вы продемонстрировали это, придя сюда сегодня утром. Вы сделали свой выбор, когда дали себе слово дойти до конца курса.

Цель этой небольшой демонстрации заключалась в том, чтобы показать вам, как вы — вся группа целиком — подходите к данному курсу. Я хотел, чтобы вы сами увидели, как вы выражаете свое желание участвовать в нем. Согласитесь, что некоторые все еще отсутствуют, то есть тела ваши здесь, но мысленно вы пока стоите одной ногой в дверях. И до тех пор, пока это будет продолжаться, мы не сможем двигаться дальше.

Совершенно ясно, что некоторые сообразили, как можно пережить этот курс: потихоньку сидеть на месте и не привлекать к себе внимания. Вы готовы терпеть все, что с вами будут делать, пока это не закончится. Этого вам не занимать — стремления выжить. Это высшее проявление вашей человеческой сути. Желание во что бы то ни стало выжить — все, что можно от вас ожидать. Каждый выражает это по-разному, но сейчас, в данную минуту, чего бы мы ни ждали от вас, можно твердо рассчитывать только на одно: вы пойдете на все, лишь бы гарантировать собственное выживание или сохранение в неприкосновенности тех вещей, с которыми вы связываете понятие личности.

Позвольте мне объяснить. Некоторые из вас могут пожертвовать жизнью ради своих жен или детей, но это остается вашим стремлением выжить. Чтобы здравствовала ваша семья. А некоторые могут пожертвовать собой во имя родины или национального флага. Я не ставлю никаких оценок. Это не хорошо и не плохо; это лишь стремление выжить. Могут даже найтись люди, готовые пожертвовать собой во имя всего человечества. Но опять-таки речь идет о выживании, и только о выживании. Вы боретесь за выживание всего, с чем идентифицируете свою личность.

Сейчас я вам кое-что покажу. Сядьте. — Он подождал, пока мы займем свои места. — Я утверждаю, что вы придаете выживанию слишком большое значение. И не даю этому оценки. Это не хорошо, не плохо. Просто мое наблюдение. Я утверждаю, что вы стремитесь выжить любой ценой. А теперь, если вы с этим согласны, встаньте. Встаньте, если вы ломали себе голову, как пережить этот курс.

Поднялось по крайней мере три сотни. Может, больше. Некоторые обменивались смущенными взглядами. По залу даже пронесся нервный смешок.

— Вот и хорошо, — рассмеялся Форман, обведя взглядом аудиторию. — Передо мной храбрые трусишки. Они отлично понимают, какие трудности им предстоят, поэтому быстренько повскакали со стульев, чтобы одним махом покончить с этим. — Он поглядел поверх голов стоящих. — Никто не испытывает желания присоединиться к храбрым трусам? Где тихони? Те, кто понимает, что принадлежит к этой категории, но не хочет встать?

Еще десятка два людей присоединились к нам.

— Обратите внимание, что тихони прячутся, считая это способом выжить. Они думают, что, когда кусок дерьма падает на вентилятор, можно спрятаться от вонючих брызг. Хуже позиции не придумать. На наших занятиях тихони всегда будут получать самую большую порцию говна. Предупреждаю всех.

Раздался веселый смех. Настроение явно начало подниматься.

— Хорошо. А теперь пусть встанут те, кто солгал — знал, что должен встать, но не сделал этого. Отлично.

Встали, покраснев, еще несколько человек. Снова послышался добродушный смех.

— Посмотрите, это те, кто считает ложь путем к выживанию. Прошу дам обратить особое внимание: за этих мужчин очень рискованно выходить замуж. А вы, мужчины, должны остерегаться этих леди. Нет, не садитесь. Я еще не закончил.

Встаньте все, кто сомневается. Заверяю, вы тоже беспокоитесь о своем выживании. Ваш способ — терзать себя сомнениями. Этим вы как бы оправдываетесь, что не занимаете твердую позицию. Ну, давайте, поднимайтесь.

На стульях осталось всего человек десять.

— Теперь я хочу, чтобы вы обратили внимание на тех, кто до сих пор сидит, — сказал Форман. — У них якобы нет сил бороться за свое выживание. Это их так называемая позиция. Они много вкладывают в нее. Это те, чья хата с краю. Они не участвуют, а это и есть их способ участия. Их способ выживания.

Итак, разрешите обобщить. Вы думаете, что правота человека гарантирует ему выживание. Или считаете, что для этого надо хорошо выглядеть. Или поступать разумно. — Он помахал рукой. — Сядьте все. Внимание, это относится к нашей теме. Вы сделаете все, что, по вашему разумению, необходимо сделать, — все равно что, — только бы выжить. Подчеркиваю: вы пойдете на все, если посчитаете, что это необходимо для вашего выживания. По сути, это единственное, на что вы способны. Вы просто не умеете делать ничего, что не касалось бы выживания.

Поэтому давайте немного порассуждаем. Я вижу, что кое-кто не согласен со мной. И это хорошо. Просто прекрасно. Я не собираюсь переубеждать вас. Мы просто взглянем со стороны и разберемся, верно ли это. Если верно, тогда не важно, согласны мы с этим или нет, не так ли?

Форман снова улыбнулся. Мне захотелось нагнуться и проверить, нет ли под моим стулом капкана. Или бомбы.

— Начнем… пожалуй, с биологии. Здесь есть биологи? Подняли руку я и еще несколько человек.

— Прекрасно. Вы компетентны. Разрешите мне поработать с кем-нибудь несведущим. Кто незнаком с биологией?

Поднялось гораздо больше рук. Форман обратился к человеку с внешностью латиноамериканского типа: — Вот вы, Дельгадо. Какова важнейшая задача человека?

— Воспроизводить себе подобных?

— Это лишь часть, но не все. Что еще? — Пища?

— Вы перебираете варианты. Не стоит. Кто-нибудь знает? — Он указал на молодую женщину.

Та встала: — Выжить.

— Правильно. Видите, иной раз ответы весьма просты. Если организм не выживет, он не сможет сделать ничего, не так ли? Без жизни невозможно остальное. И вы это чувствуете: если не осознанно, то нутром, на клеточном уровне. Каждая клетка вашего организма имеет одну-единственную цель — выжить. Это фундаментальный закон биологии.

Конечно. Только мне это давно известно. Пусть он скажет что-нибудь новое. Скрестив руки на груди, я откинулся на спинку стула.

Форман спустился в зал и подошел вплотную к женщине. Ее звали Озалия. Шапка блестящих черных кудрей обрамляла ее лицо. Она напоминала маленькую девочку.

— Хорошо, но теперь будет труднее. В чем заключается цель жизни?

— Э…

— Я сказал цель, а не смысл.

— Цель… выжить, да?

— Да?

Форман подзадоривал ее, словно знал секрет, но делиться им не собирался. Озалия покачала головой: — Не знаю.

— Правильно. Один Бог знает, — подмигнул ей Форман. — А вы легко с этим справились.

Озалия была явно польщена. Форман оглянулся на остальных.

— Господь сам выбирает нам цель жизни. Это его работа. Мы не настолько самонадеянны, чтобы брать на себя такую ответственность, если, конечно, не претендуем на роль богов. Будучи богами, мы могли бы сами выбрать такую цель жизни, какой она должна быть по нашему разумению. Лично я выбрал бы создание на планете разнообразия. Кое-кто, возможно, пожелал бы сладкой жизни: пуститься во все тяжкие, умереть молодым и оставить после себя труп в очень приличном состоянии. Но это не выбор богов, согласны?

Ладно, не мучайте себя. Мы пока что не боги, и рассуждения эти отвлеченны. Давайте опустимся на уровень, понятный среднему шимпанзе. Итак, Озалия, вы не знаете, в чем заключается божественная цель вашей жизни, верно? Но ваша цель вам известна? Подождите… — Форман неожиданно направился в глубину зала. — Прежде чем вы ответите, разрешите мне прочитать, как определена «цель» в толковом словаре. — Он взял со стола одну из книг. — «Цель — то, к чему стремится или чего хотят достичь. Назначение или намерение». — Он отдал словарь ассистенту и вернулся к Озалии. — Думайте хорошенько. Предупреждаю, что от этого зависит ваша жизнь. Какова ваша цель по отношению к себе?

С Озалии моментально слетело все самодовольство, уступив место растерянности. Покачав головой, она забормотала: — Я думаю, что… По-моему, это…

Она расстроилась, и голос ее зазвучал слегка пискливо.

— Я думаю, что цель моей жизни выжить, нет? — полувопросительно сказала она. — Это моя единственная цель, да?

Форман задумчиво кивнул.

— Страшное открытие, не так ли? — подтвердил он и обернулся к нам. — Озалия понимает иронию судьбы. А остальные? Стремление выжить — ошибочная цель, и вам суждено проиграть. Если не сегодня, так завтра. Не завтра, так послезавтра. Не послезавтра, так в любой другой день вы умрете, гарантирую. Можете верить моему слову. Ваша жизнь — удовольствие, имеющее предел. Но вы, зная об этом неприятном факте почти с рождения, продолжаете рассчитывать на победу. Она невозможна. Все, на что вы способны, — это лишь отсрочить поражение. И это называется победой? — На лице его появилось сердитое выражение. — Вы хоть понимаете, насколько это глупо? Отсрочить поражение не значит победить. Оно все равно останется поражением! Вы просто затягиваете трагедию. И это жизнь? Да, некоторые начинают осознавать цену времени, потраченного на выживание. Такую жизнь назвать жизнью нельзя.

Тем временем Озалия неизвестно отчего расплакалась. Она стояла рядом с Форманом, тихонько шмыгая носом, по ее щекам потекли слезы.

Форман вручил ей платок и махнул рукой, разрешая сесть. Потом пересек зал из конца в конец.

— Ладно, я сказал, что мне нужны два добровольца. Пусть каждый пошарит под сиденьем, там приклеены Конверты. Пока не открывайте их.

Я не очень-то поверил этому, но секунду спустя нащупал конверт, вытащил его оттуда и стал рассматривать.

Все вокруг тоже вертели конверты и сравнивали их с другими, но конверты были одинаковыми.

Форман наблюдал за нами.

— Продолжим. Не открывайте конверты без моего разрешения. В них лежат карточки. Почти все они белые. А две — красного цвета. Ассистенты не знают, где лежат красные карточки. Конверты тасовали в течение пятнадцати минут, прежде чем приклеить к стульям. Никто, включая меня, не знает, кому достались красные карточки. Вы сами выбирали где сесть, как делаете это на протяжении уже шести дней.

А сейчас всем предстоит испытание, но двоим придется сделать это на платформе, чтобы продемонстрировать остальным, как это происходит. Двое из вас вызвались сделать это, совершив простой акт — они сели на те стулья, к днищу которых приклеены конверты с красными карточками. Теперь можете вскрыть конверты.

Я уронил свой конверт, а пока поднимал его, женщина на противоположной стороне зала охнула. Она встала, бледная как полотно, держа в руках красную карточку.

— Кто второй? — громко спросил Форман. — Кто еще не вскрыл конверт?

Женщина, сидевшая рядом, подтолкнула меня. Я уже открыл конверт и вынул карточку, но еще не успел взглянуть на нее.

Она была ярко-красной.

И четкие черные буквы гласили: «Вы умрете».

Я растерянно поднял на Формана глаза. Я был обижен и зол.

Жестокая шутка.

Возмущенно я взглянул на свою соседку. Это ведь ее карточка — она попросила меня пересесть. Это нечестно!

Тем не менее я медленно поднялся со стула.

Подняв карточку, чтобы ее видел Форман, я сказал: — Она у меня.

Всем дамам пришлось признать,

Что члена у Морта почти не видать.

Фыркнула одна красавица:

«Кому это понравится?»

Морт возразил:

«Я горд им обладать!»

20 ЧЕТВЕРТАЯ СТЕНА

В нормальной обстановке есть где спятить. В ненормальной сойти с ума негде.

Соломон Краткий.

Так я присоединился к Племени.

Как видите, все очень просто.

Разница невелика. Вместо того чтобы ждать, пока меня попросят что-нибудь сделать, теперь я сам должен изобретать себе обязанности. Если я считал, что к чему-то надо приложить руки, мне полагалось проследить, чтобы дело было сделано.

Например, спустя неделю я подошел к Деландро и сказал: — Мне кажется, нам необходимо заняться боевой подготовкой, Джейсон. Я думаю, что каждый, кому больше четырнадцати, должен уметь обращаться с оружием. Я готов дважды в неделю проводить занятия.

Джейсон кивнул: — Прекрасная идея, Джим. Мы объявим об этом на кругу сегодня вечером. — Он немного подумал. — Давай сделаем это почетной обязанностью. Каждое занятие ты будешь проводить с двумя учениками. Выбери, кого ты хочешь удостоить этой чести, согласуй со мной, и я объявлю об этом на кругу. Что-нибудь не так?

— Не понял.

— Ты, кажется, удивлен?

— Я боялся, что это тебя огорчит. Ну, если мы будем учить детей стрелять.

— Нет. Ты наверняка все продумал, раз считаешь это необходимым. Дело стоящее — я с тобой согласен. Случай с рокерами лишь подтверждает твою правоту.

Так-то вот.

Я с головой ушел в повседневные заботы. Каждое утро, раздевшись донага, по часу работал в саду. Мне нравилось напевать растениям песни, я любил смотреть, как они расправляют свои длинные остроконечные побеги навстречу солнцу. Три дня в неделю я помогал готовить обед, а остальное время пас кроликособак.

Хулиганка дала жизнь нескольким сотням крошек либбитов. Мы отобрали два-три десятка наиболее упитанных и самых розовых и рассадили по клеткам. Остальных съели.

Раз в две недели мы ходили на разведку. Я участвовал в вылазках не всегда, но не чувствовал себя обойденным, когда меня не приглашали. По расчетам Джейсона, лагерь можно было перенести еще до конца месяца. Он считал, что в горах безопаснее, и все соглашались с ним.

По вечерам мы собирались на круг и танцевали. И спали друг с другом. Лули, Джесси и Марси; Джейсон, Дэнни и Билли. Франкенштейн оказался очень нежным любовником. А Лули — самой игривой. Я заблуждался насчет ее возраста: ей было почти одиннадцать, но из-за маленького роста она все еще выглядела ребенком. Секс она считала серьезным делом, только глупым — не потому, что приходилось принимать в себя мужчину, а из-за щекотки.

Я должен был чувствовать себя счастливым. И я чувствовал.

Но в то же время я ощущал беспокойство.

И это меня тревожило.

Ведь я считал, что не о чем беспокоиться. Я должен радоваться, как и все остальные, разве нет?

Здесь был заповедник счастья и любви. Даже хторране выказывали теперь большую привязанность ко мне. Однажды на кругу Орри подкрался ко мне сзади и, мурлыкнув, в шутку толкнул. Все рассмеялись. Включая меня. Мне нравился Орри. Он — личность!

В конце концов, не осталось ничего другого, кроме как поделиться своими сомнениями с Джейсоном.

— Ты просишь меня помочь, Джим. Но я не помогаю людям. Это лишает их чувства ответственности за себя. Ты должен справиться самостоятельно. Дай мне знать, когда решишь, что делать. — С этими словами он отправил меня восвояси.

Я знал, что выжидаю. Что-то должно произойти, что-нибудь такое, что и будет ответом. И я знал, что ждать сложа руки опасно. Джейсон так говорил о пассивном выжидании: — Существуют два основных состояния в мире подсознательного. Одно — это ожидание Сайта-Клауса. Мы в детстве любим его, но в один прекрасный день осознаем, что он больше никогда не придет, и тотчас же проваливаемся во второе состояние: ожидание трупного окоченения. Племя отказалось от ожидания. Мы не ждем. Мы созидаем. Мы не можем позволить себе ждать, не так ли?

Все так, не можем.

Это я отчетливо понимал. Я уже не был прежним и на себе испытал правоту Джейсона. Не так уж трудно быть незаурядной личностью в окружении других исключительных людей, каждый из которых тоже стремится соответствовать этому уровню. Если я забывался, всегда находился кто-то, чтобы напомнить. Если забывались они, напоминал я. Мы помогали друг другу оставаться исключительными. Нас всех переполняло восторженное отношение к жизни. Это было волнующее и радостное время.

А потом — это произошло в середине дня — весь лагерь захлестнула волна возбуждения.

— Это случилось! — Маленькая девочка вихрем пронеслась по центральной площади лагеря. — Это случилось! Родился новый бог! У нас есть четвертая стена!

Люди бросали свои дела. Из-под машины вылезла женщина, перемазанная маслом. Две другие, развешивавшие белье, поставили корзины на землю. Вниз по склону бежали двое мужчин с винтовками. Те из нас, кто работал в саду, опустили мотыги. Джесси с младенцем на руках появилась на пороге женской половины. — Удивленная Марси вышла из кабинета Джейсона. В первый раз я видел ее улыбающейся. Тем временем все уже двигались к яслям — небольшой палатке, поставленной возле бассейна. Я заметил двух ребятишек на спине Фальстафа, торопливо скользившего туда.

Как только мы приблизились, Орри вздыбился, словно приготовившись к атаке, но вместо пронзительного предупреждающего крика издал самый поразительный звук, какой я когда-либо слышал от хторранина. Он ликующе рассмеялся.

Почти все Племя собралось вокруг в нетерпеливом ожидании. Я остро чувствовал свой собственный восторг, смешанный с любопытством. Это касалось биологии хторров, так что мне хотелось знать все досконально. Как выглядят их яйца, если, конечно, они не живородящие? Джейсон никогда об этом не говорил.

Неожиданно брезент откинулся в сторону, и появился Джейсон с маленьким розовым комочком на руках. У комочка было два больших черных глаза; они вращались, недоверчиво взирая на окружающий мир, словно вопрошали: «Куда это меня занесло?» Толпа хранила благоговейное молчание. Никто не осмеливался даже дышать.

Лицо Джейсона расплылось в широкой глуповатой улыбке. Он был сильно возбужден. Наш предводитель поднял младенца, чтобы все видели. Существо было, на-верное, полметра в длину и весило не более десяти кило-граммов. Его маленькие ручки расправились и для безопасности вцепились в руки Джейсона.

— 0-о-оооввв! — пронеслось над толпой.

Джейсон прижал новорожденного к своей мощной груди. Он ворковал, убаюкивающе покачивая его. Потом направился к Орри и протянул младенца ему. Орри выпучил глаза на крошечное создание. Малыш в ответ выставил свои глазенки. Орри вытянул длинную руку и осторожно дотронулся до маленького розового червя. Клешни младенца потянулись к Орри, обвились вокруг костистого черного запястья и поднесли его к своим глазкам. Младенец издал хныкающий звук. Орри рассмеялся, на этот раз нежно, по-матерински. Джейсон опустил крошечного хторра на руки Орри. Тот подхватил малютку и поднес к глазам. Он мурлыкал и щебетал, поднял маленькое существо повыше и смотрел на него снизу вверх, словно демонстрируя его небесам и ожидая в ответ тайного знамения. Хторр словно решал, убить его или оставить в живых.

Наконец Орри принял решение.

Поднял младенца еще выше — и опустил его себе на спину, устроив в углублении между стеблями глаз и горбом мозгового сегмента. Младенец, вцепившись в кожу Орри, с громким счастливым урчанием устроился поудобнее.

Все ликовали. Теперь у нашего дома есть четвертая стена. Мы стали семьей.

Джейсон высоко поднял руки.

— Все приходите сегодня вечером на круг. Мы устроим пир Откровения!

Он повернулся к Джесси и тихо ее проинструктировал, потом посмотрел на Орри. Червь снял малютку со спины и вернул Джейсону. Тот унес его в палатку, а Орри вздыбился и ликующим смехом приветствовал всех нас. Мы захлопали и закричали вместе с ним.

Джесси передала своего малыша одной из девушек и протолкалась сквозь толпу ко мне.

— Джим, сбегай, пожалуйста, на кухню и принеси пять фунтов сырых гамбургеров. Попроси Джуди собрать, на всякий случай, свободных собак. И поспеши: одна нога здесь, другая там.

Я помчался.

Джуди разворчалась, но немедленно прикусила язык, едва я сказал, что это нужно новому богу. Она повернулась к холодильнику и вручила мне большой сверток.

— Здесь три с половиной фунта. Остальное принесу чуть позже.

Когда я прибежал обратно, возле бассейна уже никого не было. Из палатки донесся голос Джейсона: — Входи, Джим. Тебе будет интересно. Я осторожно зашел в палатку.

Деревянный пол был застелен пластиковым брезентом. Там лежал еще один новорожденный, и Джейсон вытирал его полотенцем.

— Тяжкий труд — рождаться на этот свет, — приговаривал он. — Согласен, малыш? — На меня он даже не взглянул. — Положи так, чтобы я мог дотянуться, Джим. И разверни.

Я повертел пакет в руках, открыл его, положил за спиной Деландро и решил подождать на случай, если ему понадобится что-нибудь еще. В стороне лежала большая коричневатая раковина. Значит, хторране все-таки появляются из яиц. Почему-то приятно было это узнать.

Джейсон пошарил у себя за спиной и отломил кусок гамбургера. Скатал из мяса шарик и положил его перед детенышем. Глаза малютки с интересом расширились. Он медленно двинулся вперед, покачивая крохотными антеннами, приблизился вплотную к шарику и, скосив глаза вниз, непонимающе уставился на него. Он опустил свои антенны, почти касаясь ими мяса. Перекатил глаза на Джейсона, потом посмотрел на меня — и снова на мясо.

— Чррп?

— Смелее, — подбодрил Джейсон.

Малыш снова легонько постучал антеннами по мясу.

— Ты видишь решающий момент, Джим. Если он отвергнет земную пищу, то обречен на голодную смерть. Из-за этого мы уже потеряли двух младенцев.

— Разве нельзя помочь ему? Почему бы не засунуть мясо ему в рот?

Джейсон покачал головой: — Он должен сделать это сам.

Младенец растерянно поднял глаза. Сердце у меня упало. Этот малыш так много значил для каждого из нас! И он не собирался есть.

Детеныш снова опустил глаза на мясо и долго-долго смотрел на него.

— Чррррпппппп.

«Пожалуйста, — взмолился я про себя. — Ешь». Он отправил мясной шарик в рот. Жевал его медленно, почти задумчиво — мы с Джейсоном затаили дыхание. — потом взглянул на нас и сказал: — Бруп?

Мы обменялись торжествующими взглядами. Малыш, похоже, справился!

Возбужденный Джейсон отломил еще фарша и "катал шарик побольше. Малыш с интересом следил за его манипуляциями.

На этот раз он не долго колебался, два раза коснулся шарика антеннами, схватил мясо и быстро его съел.

— Бррпити?

Джейсон разделил остаток фарша на три куска и положил их на пол. Переползая от одного к другому, малыш с удовольствием съел все.

— Он будет есть, — сказал Джейсон с гордостью. — Теперь мы — настоящая семья. Впереди огромная работа но мы вышли на прямую дорогу, Джим. — Он посмотрел на меня. — Спасибо тебе. Ты невероятно помог — одним своим присутствием. Понимаешь, это исторический момент. Спустя годы ты будешь рассказывать об этом людям.

Он вытер руки о полотенце и снова начал обсушивать детеныша.

Тот схватил палец Джейсона и с любопытством постучал по нему антеннами.

— Фррп? — спросил он и потянул палец в пасть.

Джексон осторожно высвободился.

— Нет, — сказал он. — Нельзя. Ни «фррп», ни что-нибудь другое. — И повернулся по мне: — Теперь тебе лучше уйти, Джим. Для подготовки к вечеру надо многое сделать. А мне необходимо оставаться здесь.

Я возвращался в лагерь удивленно-радостный. Я помог. Так сказал Джейсон.

Шастал тихонько, бочком,

Крал незаметно, молчком,

Прятал добычу исподтишка.

(Тайником служила прямая кишка.)

И кричал: «Я набрал 21 очко».

21 АПОКАЛИПСИС

Верующий человек должен быть узнаваем вопреки своей религиозности, а не благодаря ей.

Соломон Краткий.

Кольцо факелов сжигало ночь. Оранжевое пламя с шипением превращалось высоко над нашими головами в серые клубы дыма. Вечерний бриз колыхал языки огня. Луны не было. Не было окружающего мира. Вне круга вообще ничего не было.

Мы собрались на границе крута и ждали.

Джейсон обнимал и целовал всех подряд. Каждому он что-то тихо говорил. Когда подошла моя очередь, он заглянул мне в глаза и сказал: — Спасибо, Джим. Я рад, что ты с нами здесь сегодня. Мы любим тебя. — И добавил: — Я люблю тебя.

Я потупился, чтобы не встречаться с ним взглядом, ибо он был слишком прекрасен. Но он поднял мой подбородок и заставил посмотреть на себя.

— Раскройся, Джим. Ты любим. Ты очень важен для нас. — Он пристально смотрел в мои глаза, пока от восторга и признательности у меня не брызнули слезы. Я обнял его, целуя и бормоча слова благодарности за то, что он дал мне возможность стать причастным.

А потом Джейсон вышел вперед, но в круг пока не вступал. Повернувшись к нам, он сказал: — Тем, кто еще ни разу не был на Откровении, я говорю: добро пожаловать! Тем, кто уже был, я говорю: рад вас видеть здесь снова.

Все, что вам нужно знать сегодня ночью, — это то, что каждое Откровение неповторимо. Если вы никогда раньше не праздновали его, то не сделаете ничего неправильного. А если праздновали, то тем более знаете, что правильного способа праздновать просто не существует.

По форме все Откровения различны, за исключением тех случаев, когда они вроде бы повторяются. Но независимо от того, одинаковыми они кажутся или разными, само сравнение — ловушка. Каждое Откровение приносит новый опыт, и не важно, сколько раз вы праздновали его раньше. Сегодняшнее будет таким же, и оно будет другим.

Перед вами круг света. Мы превратим его в священный крут. Что сделает его священным? Наше общее согласие считать его таковым. Если вы не хотите считать его священным, не входите. Если не хотите праздновать Откровение, не входите. Если не хотите причаститься правды, не входите. Если не хотите ощутить себя источником и началом всего, не входите.

Если вы боитесь разочарования, не входите в круг.

Сегодняшняя ночь может принести радость. С равным успехом она может ввергнуть вас в отчаяние. Вы можете испытать сильные переживания. Или не испытать. Чего бы вы. ни ожидали от нее, оставьте это за пределами крута. То, что произойдет, все равно обманет ваши чаяния.

Мироздание всесильно, но оно хрупко. Мы все, каждый без исключения, должны взять на себя ответственность за созидание новой Вселенной. Мы должны отбросить земные понятия, все, что не поднимается над уровнем обыденного, включая мир наших представлений и понятий. Необходимо оставить их позади. Нового опыта не обрести в старом мире. Радости в объяснении не отыскать. Отрешимся от этого. — Он воздел руки.

Я обратил внимание, что Орри, Фальстаф и Орсон не-подвижно сидят поодаль.

— Я попрошу новых богов защитить нас сегодня-ночью. Я отвечаю за круг. Пространство вне круга я прошу новых богов взять на себя. Никто не посмеет нарушить святость Откровения.

Орри издал глухой рокот. Два других червя согласились с ним.

Джейсон опустил руки и заговорил уже доверительным тоном: — Я сказал это, чтобы не осталось сомнений. Что бы ни случилось сегодня ночью внутри круга, не покидайте его. Как только празднование начнется, никто больше не войдет и не выйдет. Круг священен. Его нельзя нарушать, Новые боги защищают не нас — круг. Они убьют каждого, кто выйдет из круга света. Таково их условие. Мы тоже условимся — не нарушать их условия.

Если вы нарушите целостность нашей с вами Вселенной, то разрушите ее. Мироздание всесильно — и слишком хрупко. Если повредить столь мощную конструкцию, последствия могут быть ужасными. В ответ Вселенная отреагирует по физическим законам. Она всегда бьет в самое слабое место, поймите это. Вы не должны входить в круг, если не готовы стать всеобщим, безоговорочным и абсолютным целым. Теперь загляните внутрь себя и решите, хотите ли вы этого.

Вступая в круг, вы вступаете в пространство радости и абсолютной правды. Вступая в этот круг, вы перешагиваете границу Вселенной, оглянувшись, вы можете увидеть ее. Вот что мы собираемся совершить сегодня.

Этот круг священен, потому что мы так решили. Вступая, вы должны все обыденное оставить позади. Вы должны настроиться на сверхуровень. Вы должны стремиться так прожить эту ночь, словно она последняя. Люди умирают на празднике Откровения.

Стремиться жить на пороге смерти и означает достичь сверхуровня.

Если вы не хотите умереть, не входите в круг.

В том, будете вы участвовать или не будете, нет ни хорошего, ни плохого, ни правильного, ни неправильного. Это — дар судьбы, наш шанс. Если не хотите нести ответственность за себя и за свое участие, не вступайте в круг.

Если вас не устраивает присутствие здесь, не насилуйте себя — уйдите. Сейчас подходящий момент для этого.

Он замолк, выжидая. Мы тоже ждали, оглядываясь друг на друга.

— В том, что вы уйдете, нет ничего плохого, — увещевал Джейсон. — Присмотритесь к себе, есть ли у вас повод праздновать сегодня?

Я засомневался.

Один из стариков резко повернулся и пошел прочь. Спустя мгновение за ним последовала расстроенная женщина. Сделав несколько шагов, они остановились и оглянулись.

Джейсон ободряюще кивнул им и обратился к нам: — Я знаю, кое-кто сейчас раздумывает, не должен ли он тоже уйти. Я не требую абсолютной уверенности. Я только прошу хотеть. Итак, если вы хотите остаться, оставайтесь и участвуйте. — Именно это мне и требовалось. Тем временем Джейсон продолжал: — Но учтите: войдя в круг, вы должны оставаться в нем до самого конца Откровения. Уйти посередине нельзя.

Было страшно, но я хотел. И решил остаться.

Из толпы вышли еще три человека и присоединились к стоявшим поодаль. Толпа расступилась, чтобы они и Джейсон — видели друг друга.

— Благодарю вас за честность, — сказал им Джейсон. — Я уважаю и люблю вас за вашу храбрость. Нужна большая смелость, чтобы отказаться от Откровения. В будущем вы можете присоединиться к нашим праздникам в любой момент, А теперь идите и оставайтесь в своих постелях до утра. Ради собственной безопасности не выходите из комнат сегодня ночью.

Они печально улыбнулись и, повернувшись к нам спиной, ушли плотной группкой. Толпа сомкнулась, и лица снова обратились к Джейсону.

Его голос слышали все оставшиеся.

Он спросил: — Многим из вас страшно?

Вместе с откликнувшимися поднял руку и я.

— Благодарю вас. Многие сердятся? Поднялись другие руки.

— Спасибо. Многим не терпится начать? — Он обвел нас взглядом, стараясь охватить всю картину. Он был прекрасен. — Благодарю вас. Должен сообщить, что все это было частью процесса, который нельзя завершить, не пройдя все его стадии. Таким образом, что бы ни испытывали вы сейчас — это то, что вы должны испытывать.

Он шагнул к границе круга. Вот оно, началось.

— Я вступаю в священный круг. Я хочу быть источником всего сущего. Я заявляю, что готов войти. Кто-нибудь против?

Таких не оказалось.

— Спасибо.

Он снял ботинки, расстегнул рубашку и отбросил ее в сторону.

— Все, с чем вы себя отождествляете, оставьте за пределами круга, — предупредил он. — Потому что правда — это не то, что вы думаете. Вы — это не ваше имя, не ваша одежда, не ваши мысли, не ваше тело. Вы — ощущение этих вещей, но не сами вещи. Поэтому оставьте все то, что вызывает у вас какие-нибудь ощущения.

Он переступил через упавшие шорты. У него было прекрасное тело. От оранжевого пламени факелов по коже пробегали блики. В их дымном свете казалось, что Джейсон светится. Высокий и подтянутый, с перекатывающимися под шелковистой кожей мышцами, он вошел в круг и застыл посреди кольца из факелов подобно ангелу-хранителю. Пламя производило странный эффект — Джейсон выглядел почти таким же розовым, как Орри. И даже слегка мохнатым — словно с головы до ног был покрыт нежным розовым пухом.

Его улыбка была заразительной. Я влюбился в него, В который уже раз.

— Идите-ка сюда, — пригласил он. — Просветление великолепно.

Напряжение разрядилось. Мы засмеялись.

— Ну, ну, давайте, — звал Джейсон, — Кто хочет войти? Вперед шагнула Джесси: — Я.

Джейсон повернулся лицом к ней и тихо спросил: — Все ли дела ты завершила в физическом мире? Джесси на мгновение задумалась, потом сказала: — Нет, не все.

— Что еще связывает тебя с ним?

— Мне не удалось заготовить достаточно еды для новых богов, чтобы хватило до конца недели.

Джейсон понимающе кивнул..

— Пусть все останется как есть? Независимо от того, что может последовать?

Джесси кивнула.

— Тогда можешь войти.

Джесси скинула одежду и вошла в круг. Он обнял и поцеловал ее.

Следующим оказалось чудовище Франкенштейна. Его силуэт угрожающе навис над Джейсоном.

Джейсон проэкзаменовал его так же, как Джесси.

— Все ли ты завершил?

Каждый желающий участвовать в Откровении должен был чувствовать абсолютную свободу. Джейсон спрашивал, оборвал ли он все свои прежние связи, выполнил ли все свои обязанности, перестал ли сожалеть о прошлом.

Требовалось ответить «да» или «нет». Если говорили «да», Джейсон разрешал войти в круг. Тому, кто отвечал «нет», он говорил, что нельзя войти в божественный мир, пока сохраняются связи с миром физическим. Незавершенное все равно потянет назад.

— Чтобы завершить незаконченное, надо признать его незавершенность и согласиться, чтобы оно осталось таковым. Хотите ли вы, чтобы сегодня ночью все завершилось само собой? Не важно что. Хотите капитулировать перед течением собственной жизни?

До меня начало доходить. По-настоящему доходить.

Я — не обстоятельства, в которые попал. У меня есть возможность перешагнуть через них, предоставить их самим себе. Все, что должно произойти, все равно произойдет — независимо от меня. Если я отстранюсь, они больше не смогут контролировать меня, а я не стану творцом до тех пор, пока связан ими.

Я сам — источник своей жизни.

Я шагнул вперед.

Джейсон спросил меня: — А ты, Джим, ты очистился?

Он так пристально смотрел мне в глаза, что у меня возникло ощущение, будто спрашивает мой любовник.

— Кое-что продолжает тревожить меня, но я хочу оставить это позади.

— Чем бы это ни обернулось?

— Чем бы это ни обернулось.

— Сбрось с себя одежду, Джим. Оставь ее тоже позади себя.

Я разделся. Джейсон обнял меня, поцеловал и пригласил в круг.

Когда вошел последний человек, все мы сели.

Некоторое время мы напевали с закрытыми ртами, настраиваясь на тон Орри, а потом, когда все почувствовали внутри себя такой мир, что смерть могла бы спокойно войти в любого и никто не ощутил бы при этом ни малейшего страха, Джейсон тихо позвал: «Лули», — и в круге появилась Лули с маленьким деревянным подносом в руках. На подносе двумя небольшими горками лежали розовые и голубые побеги. Она медленно обошла круг, протягивая поднос каждому.

Каждый взял по одному розовому и по одному голубому побегу. Мы держали их порознь в руках и ждали.

Обойдя всех, Лули протянула поднос Джейсону Он тоже взял один розовый и один голубой побег.

Подняв их повыше, чтобы все видели, он сложил растения вместе и скрутил жгутом — так что кожица на них лопнула и сок смешался.

Потом он съел их.

Мы сделали то же самое.

Языки пламени рванулись вверх. Ночь стала пурпурной, голубой, белой.

Нам пели боги.

И мы открыли себя правде.

Считала Джоан, что ходит в гости

Только к мужчинам с членом из кости.

Не было у нее причины

Думать, что у мужчин

Кое-что каменеет отнюдь не от злости.

22 «ВЫ УМРЕТЕ»

Никто не боится умереть, прежде не испугавшись жить.

Соломон Краткий.

Я стоял на помосте рядом с Форманом, все еще держа в руках красную карточку. Женщину, которой досталась вторая карточка, звали Марисова. Она походила на русскую и, возможно, была русской. В нашей группе занимались не только американцы.

Марисова стояла по другую сторону от Формана и дрожала. На вид ей было лет сорок пять, и выглядела она кадровой военной: очень короткая стрижка, в одном ухе — крохотная золотая сережка в виде черепа. Корпус морской пехоты ООН? Вполне возможно — вот только дрожь портила всю картину.

Конечно, с другой стороны, морские пехотинцы теперь имеют дело только с бунтовщиками, террористами, мятежниками и случайными бандами наемников. А это им не по зубам. Это — Дэниел Джеффри Форман, один из верховных жрецов модулирования.

Даже если бы в зале была только ооновская морпехота и его преподобие Форман, я бы поставил на Формана. Он положил бы их на лопатки за две секунды.

На помост поднялись три ассистента со складными парусиновыми стульями. Один они установили позади меня, второй позади Формана, а третий позади Марисовой. Кажется, на таких насестах имеют обыкновение сидеть киношные режиссеры. Но стулья оказались на удивление удобными.

Ассистент вынул красную карточку из моей руки, Форман пригласил нас сесть.

Он тоже опустился на стул и кивнул одному из ассистентов в дальнем конце зала. На экране позади нас появился документ с печатью президента Соединенных Штатов.

Форман приступил к делу. Надев очки и уставившись в книжечку с инструкциями, он начал размеренно читать: — Первая часть «Процесса выживания» заключается в следующем. Мы познакомимся с последовательностью упражнения и условиями его проведения. Мы делаем это для того, чтобы четко договориться о законности тех обстоятельств, в которых вы находитесь. Кое-кто из вас все равно поднимет этот вопрос. Вы непременно попытаетесь найти лазейку. Никаких лазеек не будет. Сейчас мы придадим законность всему, что будет происходить. Тем не менее я уверен, что это вас не остановит. Поэтому, когда вы попытаетесь выступить, я отошлю вас к документу, который вы только что видели на экране. Если понадобится, я снова попрошу продемонстрировать его.

Форман оторвался от брошюры и поверх очков зорко оглядел аудиторию.

— Вы уже видели однажды этот документ. Мне ничего не стоит показать его снова и столько раз, сколько потребуется. Это письменное разрешение президента Соединенных Штатов делать все, что я сочту нужным, — вплоть до ликвидации любого курсанта. Обратите, пожалуйста, внимание на дату; документ подписан в день начала занятий. На всякий случай у нас имеются копии лично для каждого курсанта. Президент опасался последствий именно этой процедуры и решил подписать специальное разрешение исключительно для данного конкретного случая. Относительно этого есть какие-нибудь вопросы?

Вопросов не было.

— Хорошо. Я могу заключить, что все в этом зале удовлетворены законностью происходящего, не так ли?

Он ждал.

Толстяк в заднем ряду поднял руку. Форман жестом пригласил его высказаться.

— Вы тут много наговорили, к чему-то готовясь, но мы так и не знаем, что это будет. О чем же мы можем спросить?

— Хорошее наблюдение. Ясно, что вы не можете ни о чем спросить. Однако мы проводим эту процедуру не впервые и знаем, какие вопросы обычно задаются, поэтому заранее отвечаем на них, чтобы сэкономить время. Что-нибудь еще?

Толстяк отрицательно покачал головой и сел. Форман перевернул страницу и снова посмотрел в Дальний конец зала.

— Ладно, сейчас мы покажем целиком процедуру запечатывания карточек в конверты, их перемешивания и приклеивания под сиденья. Мы всегда это записываем и показываем, чтобы не оставалось абсолютно никаких сомнений насчет выбора добровольцев.

Форман лукаво посмотрел на меня и улыбнулся.

— Немного волнуешься, а, Джим?

— Э… да, — согласился я, искоса взглянув на Марисову. Казалось, еще чуть-чуть — и она хлопнется в обморок.

Форман тоже посмотрел на нее и похлопал женщину по руке.

— Спокойнее. Я рядом.

Она пробормотала что-то по-русски, потом перевела: — Потому и волнуюсь.

Свет в зале погас, включилась видеозапись. Большую ее часть прокрутили с тройной скоростью, что вызвало смешки.

На экране появились ассистенты со стопками белых карточек и пустых конвертов. Они сели перед камерой и начали быстро вкладывать карточки в конверты. Когда они закончили, в поле зрения оператора вступил Форман и так, чтобы всем было видно, показал две красные карточки. Он вложил карточки в два остававшихся пустыми конверта и наугад засунул их в середину груды.

Потом все конверты загрузили в прозрачный барабан, рядом с которым стояли часы. Барабан завращался, стрелки быстро закрутились — для нас пятнадцать минут уместились в девяносто секунд.

Затем камера отъехала, показав общий вид зала. Барабан открыли, и ассистенты, взяв по пачке конвертов, принялись с невероятной скоростью приклеивать их к сиденьям стульев снизу.

Когда они закончили, двери открылись, и мы увидели себя входящими в зал. Скорость показа уменьшилась и теперь превышала нормальную всего в полтора раза. Я увидел, как вхожу и сажусь на стул, и вдруг неизвестно отчего всем нутром ощутил злобу, страх, предательство.

До моей руки дотронулся Форман: — Что с тобой, Джим?

— А что?

— Это видно по твоему лицу. Я встретился с ним глазами.

— Вам известно, через что я прошел. Сдается, вы, или Вселенная, или Господь Бог, или кто там у вас командует, — проклятый злобный шутник с задатками профессионального головореза.

Форман кивнул: — Ты даже половины не знаешь.

И отвернулся к Марисовой, оставив меня еще более разочарованным, озлобленным и испуганным, чем раньше. Экраны погасли, в зале зажегся свет.

— Специально сделанная запись подтверждает, что ничье вмешательство не могло повлиять или проконтролировать выбор. Занятие тоже будет записано, и копию отошлют в канцелярию президента для ознакомления. Это послужит вам гарантией, что все, по возможности, будет исполнено максимально честно и гуманно.

Форман захлопнул книжечку.

Встал.

Посмотрел на меня. На Марисову. Обвел взглядом аудиторию.

Кивнул куратору курса.

Она быстро подошла к помосту и передала Форману деревянный ящик.

Он открыл его и показал лежавший в нем предмет Марисовой, потом мне. В ящике находился револьвер. И два патрона. Форман продемонстрировал его содержимое всем сидящим в зале. Экраны показывали револьвер крупным планом.

Форман вынул оружие и вручил его Марисовой.

— Проверьте, пожалуйста, револьвер и подтвердите, что это настоящее оружие армейского образца. Спасибо.

Она кивнула.

Форман передал револьвер мне.

— А теперь проверьте вы, Маккарти, и удостоверьтесь, что он настоящий. Спасибо.

Револьвер был настоящий. Я вернул его Форману. Форман передал Марисовой оба патрона: — Проверьте их, пожалуйста, и подтвердите, что это настоящие боевые патроны, абсолютно идентичные друг другу. Спасибо.

Он передал патроны мне: — Маккарти, проверьте их и убедитесь, что они не холостые. Спасибо.

Патроны были боевыми. Я вернул их.

— Спасибо. А теперь выберите любой.

Я показал на один из патронов, лежавших на его ладони.

— Отдайте его Марисовой. Я подчинился.

— Хорошо.

Форман передал Марисовой револьвер.

— Зарядите его, пожалуйста.

Она подчинилась. Надо отдать ей должное: первое, что она сделала, — это проверила предохранитель. Потом вставила патрон в гнездо барабана. Руки у нее тряслись, но Форман терпеливо ждал. Когда Марисова управилась, он осторожно забрал оружие.

— Вы согласны, что это настоящий револьвер, заряженный настоящей пулей?

Она кивнула, белая как простыня. Форман повернулся ко мне: — Маккарти, вы тоже в этом уверены? Я кивнул.

— Хорошо. Спасибо.

Форман шагнул к краю помоста, снял оружие с предохранителя и поднял его.

— Револьвер заряжен. Вы все видели это на двух экранах. Кто-нибудь сомневается в смертоносности оружия?

Таких не нашлось.

— Просто на всякий случай…

Форман неожиданно повернулся и выстрелил. Пуля, чмокнув, вонзилась в дальнюю стену, выбив небольшое облачко штукатурки.

— Любой желающий удостовериться, что это действительно пуля, может подойти и посмотреть — она в стене. Мы подождем. Не разговаривайте — просто пойдите и посмотрите, а потом вернитесь на место.

Проверять пошли всего несколько человек. Мне тоже хотелось, но я, собственно, знал, что увижу там.

Почему-то я больше не сомневался насчет наших дальнейших занятий. Почему-то я это знал.

Когда все снова оказались на своих местах, Форман отдал мне револьвер и оставшийся патрон.

— Перезарядите, пожалуйста.

Забавно, но мои руки тоже задрожали. Я проверил предохранитель шесть раз, прежде чем отдать оружие.

— Спасибо. — Этот человек демонстрировал редкостную невозмутимость.

Он положил револьвер на маленький столик за своей спиной. Потом достал из кармана золотой доллар с американским орлом. Поднял его, показывая всем и поворачивая то так, то эдак, чтобы камеры могли заснять монету с обеих сторон. Дал осмотреть Марисовой, потом мне.

— Орел или решка? — спросил он.

— Орел, — сказал я.

Он поймал монету и припечатал к тыльной стороне запястья.

— Орел. Вы выиграли, Маккарти.

Я слабо улыбнулся. Мне не понравилось, как это прозвучало.

— Держите. Можете сохранить эту монету. Она принесет вам счастье.

Я почувствовал тяжесть на пальцах и потянулся, чтобы спрятать доллар в карман.

— Подождите. — Форман протянул второй доллар. — Вам понадобятся две монеты. Не потеряйте их.

Две монеты? Недоумевая, я опустил их в карман комбинезона.

— Итак, — начал его преподобие достопочтенный Дэниель Джеффри Форман, шагнув к краю помоста и обращаясь ко всей аудитории, — мы установили следующее. У нас есть юридически законное разрешение президента Соединенных Штатов. Мы выбрали двух добровольцев совершенно беспристрастно: сначала при помощи карточек, а потом подбросив монету. У нас имеется заряженный револьвер, в убойной силе которого убедился каждый. Все записано на двух кассетах. Ни одну нельзя выборочно стереть и ни в одну нельзя внести изменения. Обе кассеты доступны тем, кто имеет право на просмотр, включая президента Соединенных Штатов. — Форман замолчал. Посмотрел на меня. На Марисову. На сидящих в зале. — Есть вопросы?

Он подождал.

Из задних рядов донесся голос: — Есть! В чем, между прочим, заключается ваш проклятый «Процесс выживания»?

Форман посмотрел на часы, потом на ассистентов и улыбнулся.

— Точно по расписанию. Что я говорил? Ну, кто выиграл пари?

Куратор курса ответила: — Вы. Опять вы.

Форман, очень довольный, снова переключился на аудиторию и заговорил странно спокойным голосом: — Процесс заключается в том, что я попрошу полковника Марисову из корпуса морской пехоты Организации Объединенных Наций застрелить капитана Маккарти из Агентства Сил Специального Назначения Соединенных Штатов Америки. Процесс продолжится до тех пор, пока капитан Маккарти не будет мертв.

— Виноват! — вмешался я. — Мне показалось, вы заявили…

— Я повторю. — И снова его голос прозвучал очень странно, Я изо всех сил вслушивался, уверенный, что пропускаю что-то. — Я собираюсь приказать полковнику Марисовой застрелить капитана Маккарти. Если она откажется, я начну наугад вызывать других, пока не найду желающего. Процесс выживания будет продолжаться до тех пор, пока капитан Маккарти не умрет.

На этот раз главного я не пропустил.

В ушах загрохотали барабаны. Я услышал свои слова: — Я думал, мне показалось, что вы сказали…

И тут я умер.

Акушерка Флора, доложу я вам,

За шокером лезла в карман

И подводила ребенку

Вольт сорок к мошонке,

А если девочка, то — к половым губам.

23 ПИЩА БОГОВ

Каждым новорожденным младенцем человечество упорно доказывает себе, что Вечность дает ему еще один шанс.

Соломон Краткий.

Все мы были словно в угаре.

Еще несколько дней после этого мы бродили по лагерю с остекленевшим взглядом, заторможенные. Иногда забывали одеться или поесть. Джейсон не показывался три дня.

Много чего произошло на том кругу.

Все предыдущие наши собрания были лишь тренировкой. Как оркестр разучивает музыкальное произведение, так и мы прежде репетировали то одну часть Откровения, то другую, не подозревая, что они могут сложиться в одно целое — пока это целое не предстало перед нами.

Я помню какие-то отрывки и видения. Помню мысли. Но отчетливее всего помню ощущения в чистом виде; я помню, как осознаю: «О да — на этот раз мы надеваем на себя тела голых обезьян и ведем себя по-обезьяньи».

Я понимал, почему Джейсон позволил нам долго физически ощущать себя животными. Не потому, что мы были животными, а потому, что не были. Мы были богами, играющими в животных, и он хотел, чтобы мы отдались игре полностью.

— Если вы не можете испытать что-либо до конца, — говорил он, — то увязнете. Мы должны полностью прочувствовать физические тела, чтобы двигаться вне их.

Я совершенно не понимал, как это может произойти, но стал вместе с Джейсоном обезьяной и был обезьяной до тех пор, пока не осознал, что был ею все время, претендуя при этом на звание человека.

А потом я перестал быть обезьяной. Я стал богом, как и Джейсон. И мне открылось Откровение.

Я помню ощущение, что мы делаем что-то совершенно беспрецедентное. Мы были первыми людьми, жившими жизнью хторран. Мы брали их опыт и несли его домой. Это было невероятное потрясение, и я упал на колени, рыдая от восторга и ужаса.

Джейсон зашел дальше, чем когда-либо.

Потрясенный тем, что испытал, он пытался поделиться с нами, но лишь пускал пузыри, как младенец. Наконец он поднял руку.

— У нас еще нет слов для этого. — И, спрятав лицо в ладони, крикнул: — У меня еще нет слов! — Он всхлипнул. — Я видел это, видел. Я вырвался за пределы себя и увидел. Но это ощущение настолько далеко от наших представлений, что попытаться передать его языком наших понятий означает ограничить его, сузить. Все равно что назвать симфонию просто звуком…

Он заплакал, уткнувшись в ладони, и мы заплакали вместе с ним.

Мы не видели Джексона трое суток после Откровения. Марси сказала, что он восстанавливает силы. Он впустил в свое тело столько энергии, что нанес себе травму и теперь нуждался в поправке.

Лагерь стал не таким, как раньше. Все казалось другим. Никогда еще я не смотрел так. Все люди выглядели иначе. Я видел внутри них то, о чем раньше даже не подозревал. И мог заглянуть внутрь себя.

По свету, исходившему от лиц, я видел, что остальных тоже изменило Откровение.

Мне сказали, что скоро мне поручат новое дело. Пока же я должен помогать Марси, Джесси и Джорджу — его я до сих пор называл про себя чудовищем Франкенштейна.

Я по-прежнему ходил потерянный, пока наконец не подошел к Франкенштейну — изо всех я выбрал именно его — и сказал, как люблю его, а потом признался в полном смятении.

Он ответил, что все нормально.

— Это часть процесса. Чем больше твое смятение, тем дальше ты уходишь от посредственности. — Он широко развел свои ручищи, словно обнимая весь мир. — Смятение — это входная дверь на сверхуровень. Ты можешь попасть туда, если больше ничего не желаешь знать. Смятение — признак того, что в действительности ты не знаешь вещи, которые, как тебе раньше казалось, знаешь. Чем большее смятение ты испытываешь, тем дальше продвигаешься. Джейсон говорит, что мы всегда находимся на пороге сверхуровня, но, как только перешагиваем через него, снова скатываемся. Поэтому мы должны все время подталкивать себя все выше и выше.

Джордж поднял большую картонную коробку и вручил мне, а сам стал собирать с пола щенков и класть их в коробку. Им было четыре недели от роду, и они были такие пушистые, что напоминали маленькие щетки. Малыши пищали и повизгивали, пытаясь вылезти.

— Значит, со временем это пройдет? — спросил я.

— И да и нет. Пережитое трансформирует тебя и всегда будет трансформировать. Разве ты можешь вычеркнуть что-нибудь пережитое? Разве можно это предотвратить? Конечно нет.

Он положил последнего щенка в коробку и забрал ее. Я поплелся следом.

— Усвоение опыта — нормальный процесс, — продолжал Джордж. — Твой мозг усваивает, объясняет и концептуализирует. Это — необходимый шаг. Усвоив пережитое, ты заканчиваешь с ним и только тогда готов двигаться дальше, готов снова погрузиться в незнание. Готов к новому прорыву. Постоянно пребывать на сверхуровне невозможно. Ты можешь достичь его, но не остаться. Все, на что ты способен, — шагать все дальше, дальше и дальше. Совершать прорыв за прорывом, прорыв за прорывом.

Мы спускались к бассейну, где Орри строил свою семью. Сейчас он проводил с молодыми хторрами целые дни. Надо было многому обучить их. Скоро к занятиям должны были присоединиться и малыши.

Я сказал: — Как много мне предстоит еще узнать. Наверное, я слишком нетерпелив. Спасибо за понимание.

Пророкотал смех.

— Джим, да мы все еще учимся. Даже Джейсон. В особенности Джейсон. Но ты уже приобрел одно необходимое качество — желание открыться навстречу правде, Одно удовольствие смотреть, как ты растешь. Когда ты впервые появился здесь, я думал, что придется убить тебя. При виде тебя мы морщились. Ты носил свою ненависть на лице, как маску, а сейчас всегда улыбаешься и радуешься. Я доволен, что ты с нами. Я говорил сегодня, как сильно люблю тебя?

И снова я почувствовал, как на глаза навертываются слезы.

— Мне постоянно хочется плакать, — признался я.

— Хорошо, — улыбнулся Джордж. — Это показывает, как близко к сверхуровню ты живешь.

Я понял, что он прав.

— Можно поделиться с тобой?

— Конечно.

— С момента моей трансформации… Боже, как странно говорить об этом!

— Да ну?

— Правда. Будто вновь возвращаешься в реальность. Я чувствую, как воссоздаю заново свой опыт, ощущаю, что действительно трансформировался. Во мне словно поднимается волна силы и радости; это происходит почти что автоматически, стоит только вспомнить об Откровении. Сейчас я знаю больше, чем когда-либо раньше. Знаешь, чем я хочу поделиться с тобой? Я больше не чувствую себя человеком. Понимаешь? Тело — инструмент, которым я пользуюсь, но при этом знаю, что я — это не мое тело. Это просто то, где я ощущаю себя. На самом же деле я больше. Я выхожу за его рамки. Я — бог. Я отделился от своего тела. Я знаю, что оно — не я. Понимаю, должно быть, все это звучит невнятно…

— Ты выражаешься абсолютно ясно.

— И я знаю, что нуждаюсь в теле, чтобы играть в игры в этом мире. Но также я знаю, что оно может умереть, и тогда я просто переселюсь куда-нибудь. Это может быть не мною — не тем мною, кого я знаю. На самом деле, конечно, меня не будет — но это и хорошо. Частично это и означает быть богом, правда?

Я замолк, осознав, что сказал. И уже более осторожно добавил: — Это ужасно — для меня. Осознавать себя богом… В ответ пророкотал добродушный смех Джорджа.

— Послушай, что говорит Джейсон. Боги созидают. Ты тоже. Ты — бог, и ничего тут не поделаешь. У тебя даже есть возможность не быть богом. Для этого просто не надо созидать — получается «несозидание». Понял?

— Угу.

— А «несозидание» всего-навсего означает, что ты не несешь ответственности за то, что все равно созидаешь. Тут ты бессилен что-либо изменить, потому что постоянно что-то создаешь. Ты — бог, хочешь ты этого или не хочешь. Так что спокойно становись богом и получай от этого удовольствие.

Мы рассмеялись.

У бассейна нас ждала Марси. Орри выполз навстречу, перевалил через бортик и повращал глазами в знак приветствия.

— Бррдп.

Джордж передал коробку со щенками Марси, но она сунула ее мне.

— Дай мне руку, Джим. — Марси спрыгнула в бассейн. — Спускайся сюда. Теперь это безопасно — они уже узнают людей.

Балансируя с коробкой на плече, я спустился.

Мы присели на корточки, и два молодых хторра, повизгивая, вылезли к нам. Теперь они были уже больше метра в длину и напоминали забавных медвежат-гризли. Глаза их подергивались от возбуждения. Черви с интересом обследовали ботинки Марси, мои руки и коробку со щенками. Щенки их заворожили. Такие маленькие жирненькие неуклюжие комочки мяса. И двигаются!.

— Поможешь мне покормить их? — спросила Марси.

— Конечно. А почему щенки?

— Произошла накладка. Джесси должна была пригнать машину говядины, но ничего не вышло. Щенки ничем не хуже. Скоро мы снимемся отсюда, как только подыщем новое место. — Она вынула из коробки первого щенка и поставила его на бетонное дно бассейна. — Шевели ножками, девочка.

Собачка, переваливаясь, сделала несколько шагов навстречу ближайшему хторру и тявкнула на него.

— Они милые, — сказала Марси и повернулась ко мне. — Поможешь с разведкой?

— Вообще-то эту часть Калифорнии я знаю плохо. Но некоторые из искусственных полуостровов должны быть очень неплохими местами. Кажется, моя мать живет в коммуне недалеко от Санта-Круз. Мы не виделись уже больше года. Эти полуострова — настоящие естественные крепости. Туда почти невозможно проникнуть. Такое полностью недоступное место нам и требуется.

Оба хторра повернули морды к щенку. Ближайший протянул руку и легонько постучал по нему. Щенок упал на спину и завилял хвостом. Хторр поднял его с пола. Вероятно, он слишком сильно сжал его, потому что щенок завизжал от боли. Хторр запихнул его в рот. Послышался отчаянный визг, заглушенный чавканьем, а затем хторр высказался: — Чтрррр.

Марси вынула из коробки второго щенка и отдала его другому хторру. Червь жадно схватил его, словно кусок рождественского пирога, и щенок молниеносно исчез.

— Надо дать им время переварить, — сказала Марси. — Органы еще не окрепли, нельзя давать сразу много.

Протянув руку, она почесала одного из хторров.

— Ты помнишь, где мы впервые встретились? — спросил я.

— Конечно помню. К северу отсюда.

— Нет, раньше. В Денвере. Ты помнишь Денвер?

— Тогда я была бесчувственной, — отрезала она, — и многого не помню.

— Ты была с жирным полковником…

— Ах да, — рассмеялась Марси, — его помню. Полковник Жаба. Все его так звали. Он умер, знаешь?

— Да?

— Знаешь, как мы попали сюда? Забавная история. Я оказалась очень сильной и создала такие неизбежные обстоятельства, что погибло пятнадцать человек, а я попала сюда. Я даже не должна была находиться в том автобусе, но полковник повсюду таскал меня за собой. Мое тело служило для развлечения его гостей. Только большую часть времени меня в нем не было, понимаешь? Ты знаешь, что бывает до того, как по-настоящему просыпаешься навстречу собственной жизни? Я уже не помню, куда мы направлялись, да и автобус свернул не туда. То ли знак заменили, то ли еще что-то. Машина наткнулась на завал и хторран, троих. Поднялась стрельба, а потом все погибли. Хотя нет, не все. Остались Джордж и… и, м-м, тот полковник — знаешь, не могу вспомнить его настоящее имя, — я… и, кажется, еще секретарша. Нас не убили. Джейсон дал нам шанс.

— Так что же стряслось с полковником?

— О, он попытался бежать. И секретарша с ним. Они хотели, чтобы мы тоже бежали. Джордж отказался, он считал, что это опасно. Но они совсем лишились рассудка и решили попытаться. Разве это не глупость? Можешь себе представить человека, желающего защитить их разум?

Мы рассмеялись. Тем временем хторранские детеныши кормились. Один съедал щенков сразу, другой сначала с любопытством рассматривал. Его восхищали собачки.

— Не балуйся с едой! — Марси шлепнула его по боку, и он проглотил щенка.

— Как бы то ни было, — продолжала она, — я рассказала Джейсону об их замысле, и он сказал, что волноваться не стоит. Они попытались бежать, и Орри с Фальстафом съели их. Вот что происходит, если человек нарушает свое слово. Значит, мы встречались в Денвере? Тогда ты еще был в армии, да? Ты был одним из мужиков, которых я трахнула?

Я кивнул. Потом покачал головой.

— Хотя не совсем так. Ты помнишь свою собаку? Рангла?

На какое-то мгновение она смутилась, на лице мелькнула тень раздражения.

— Гм, да. Обычно я кормила его объедками.

— Так вот, я сообщил тебе о его гибели. Помнишь, ночью? Ты рыдала у меня на груди и промочила всю рубашку. А потом мы занялись любовью…

— Сексом, — поправила Марси. — Это была не любовь.

— Извини, ты права. Теперь я это знаю. А потом мне пришлось уйти, и ты разозлилась.

— О да! Помню. Так это был ты? Боже, это действительно смешно! Видишь свою силу? Ты вернулся.

— Я никогда не думал об этом в таком плане. Однако да — ты права.

— Господи, я считала тебя тогда занудой.

— А я думал, что ты чокнутая.

— Я и была чокнутая, и до сих пор такая. Но, по крайней мере, эта разновидность сумасшествия приносит пользу. Я могу пользоваться своей ненормальностью для создания разнообразия. Мы это можем. Так говорит Джейсон, и он прав.

— Ты не хочешь узнать продолжение шутки? — спросил я.

— О чем ты?

— Я солгал тогда ночью.

— Да?

— Насчет Рангла. Я сказал, что его сбила машина.

— Помню. Я проревела весь остаток ночи, когда ты ушел. Даже хотела покончить с собой, но под рукой не оказалось таблеток. Знаешь, тогда эта собака была единственной живой душой в мире, с которой я могла поговорить, — Да, ты была не очень-то общительной. По правде говоря, просто несносной сучкой.

— Я и осталась ею, — улыбнулась Марси и потянулась к коробке. — Смотри, только два остались. Один для тебя… А другой для тебя. — Она поделила щенков между хгоррами. — Потом снова повернулась ко мне с неподдельным любопытством: — Так что же произошло с Ранг-лом? Его пристрелили? Я всегда боялась, что это случится. Такое в Денвере не в диковинку. Половозрелые военные мальчики обожали охотиться на бродячих собак.

— Нет, все было еще смешнее. Помнишь дикого хторра?

— Того, что вырвался из клетки?

— Угу. Все его страшно боялись. Каждый вечер масса людей приходила смотреть на его кормление, чтобы пощекотать себе нервы. Джилиана повела меня туда за день до нашей встречи. Хторра кормили собаками. Одной из них был Рангл.

— Правда? — Марси, казалось, развеселила эта история. — Забавно. Впрочем, глупая собака заслужила такой конец. — Но когда она подняла голову, в ее глазах стояли слезы. — Я сама глупая. Посмотри: мой автоматизм все еще работает. Обезьяна кормит червя собаками и потом жалеет их. — Она вытерла глаза. — Я связывала с той собакой столько личного! Как глупо! Действительно глупо.

— Нет, не глупо, — возразил я. — Это часть процесса. Ты должна покончить с этим, прежде чем двигаться дальше. Там ты шла на дно, Марси. Ты стала зомби. Всем нам необходимо расстаться с массой вещей — это часть нашей работы. Плачь.

— Обидно — я думала, что давным-давно покончила со всем. Черт возьми, и это тогда, когда уже считаешь, что можно безболезненно вспоминать…

Мы встали.

Маленькие хторры удивленно посмотрели на нас и тревожно запищали.

— Извините, — сказала им Марси, — но у меня больше ничего нет.

Они не поверили, завертели глазами, подпрыгивали и бросались в разные стороны. Выгибали спины горбом, сокращались и распрямлялись. Пищали и пронзительно визжали.

Марси протянула им пустые ладони. Я сделал то же самое. Мы перевернули коробку, чтобы черви могли заглянуть в нее. Один сунул морду внутрь и зафыркал. Когда он вылез оттуда, второй хторр исследовал коробку с такой же тщательностью.

— Бруууут, — сказал он.

— Ах вы, маленькие чудовища! — начала ругаться Марси. — Сколько щенков уже слопали. Дайте передохнуть. Кто будет считать вас богами, если вы ведете себя как желудки? Вам, ребята, еще многому предстоит научиться.

Хторры смущенно потупились, но стыда явно не испытывали. Это было частью представления. Они начали обнюхивать дно бассейна, с любопытством исследуя несколько капель крови.

Мы с Марси оставили их наедине с изысканиями, вылезли из бассейна и пошли назад в лагерь.

— Им нужна еда.

— О да. Этим уже занимаются. Мы послали грузовик в Сакраменто. Взрослые черви могут обходиться без пищи целую неделю, но малюткам надо есть каждый день. И Орри тоже — нам нужно, чтобы он рос. Но грузовик должен вернуться сегодня к вечеру, и все будет в порядке.

— А, так вот куда делась Джесси. Кто заботится о ее малыше?

— Разве ты не знаешь? — Марси удивленно посмотрела на меня.

— Что не знаю?

— Ну… на Откровении Джейсон спросил ее о приверженности новым богам. Ты же слышал, что она не доставила им вовремя еду. Можно обойтись собаками, но дело не в этом. Мы несем ответственность за благосостояние Орри и его семьи. Таков договор. Если мы будем держать их впроголодь, у них появится право кормиться нами. Джейсон попросил Джесси выполнить условие.

— Ты имеешь в виду… она отдала себя Орри?

— Нет. Она отдала ему ребенка.

Я остановился как вкопанный и вытаращил глаза на Марси.

— Она отдала своего ребенка?..

— Джим! — предупреждающе воскликнула Марси. — Выкинь это из головы! В тебе заработал обезьяний авто-мат! Брось, иначе сломаешь голову.

— Э… — Я не мог найти слова. — Щенки — это одно Дело, они предназначены для еды. Но…

— Джим, ты знаешь, что открылось Джейсону на Откровении? Нет, наверное, — он еще не успел поделиться со всеми. Так вот: нам предстоит быть их пищей. Мы — обезьяны. Мы здесь, потому что надо кормить богов — нашими телами, если понадобится. — Она потрогала себя руками. — Эта штука — хорошая пища. Нужно откормить много вкусной, жирной и здоровой еды для богов. Там было еще много другого, но об этом Джейсон пока не говорил. Он предупредил, что мы должны сначала достичь этого основополагающего уровня, прежде чем сможем двигаться дальше.

Я был слишком потрясен, чтобы как-то реагировать. — Мне казалось, что мы предназначены стать партнерами богов!

— Так и есть! Но пока партнерство осуществляется на физическом уровне, Мы снабжаем их тела всем необходимым, чтобы они могли строить свои семьи. Просить о большем — чистой воды самонадеянность. Это так же глупо, как попросить этих щенков стать людьми. В лучшем случае это смешно, в худшем — трагично. Чтобы стать настоящими партнерами, мы должны отказаться от обезьяньего автоматизма и признать, что партнерство с богами заключается в абсолютном служении им, предоставлении им всего, в чем они нуждаются и чего хотят, — целиком и полностью, даже если это нанесет ущерб нам самим.

— Я думал… Теперь я действительно ничего не понимаю. Я думал, что нам предстоит ощутить собственную божественность.

— Конечно, предстоит — и хторранскую божественность тоже. Но вспомни, что все проходит сквозь фильтр обезьяньего автоматизма. Какое имеет значение, если хторранин съел щенка? Никакого. Какое имеет значение, если хторранин съест ребенка? Тоже никакого. Это будет иметь значение, только если ты отождествляешь ребенка с. собой. Отождествление — продукт автоматической работы мозга. Откажись от этого.

По моим щекам текли слезы. Я и не представлял, как далеко зашел. Я понимал, что она подразумевает. И ненавидел ее, и ненавидел себя — за то, что не зашел еще дальше, — чтобы не придавать этому значения.

Марси дала мне выплакаться, потом взяла под руку и повела вверх по склону.

Той ночью она пришла ко мне, и мы сделали нового ребеночка. Новую пищу богов. Если она им понадобится.

Лимерик хорош чуть сальный,

С душком и немного нахальный,

Этот же чист, как голубь —

Если, конечно, не голый.

Вы с ним забавляетесь в спальне.

24 ПО ЗРЕЛОМ РАЗМЫШЛЕНИИ

Лучший способ выжить — быть благоразумным.

Соломон Краткий.

Джейсон выглядел неважно. Он попросил меня прогуляться с ним.

Я же сознавал, что не хочу этого. И сказал ему: — Ты учил меня говорить правду, Джейсон. Всегда. Его взгляд стал острым, как обычно.

— Что случилось, Джим?

— Что-то где-то не так. У меня появился зародыш сомнения. Какая-то часть меня по-прежнему сомневается. По-прежнему проверяет. А я больше не хочу этого, я просто хочу делать свое дело.

— Ты и делаешь, Джим. Старательно. — Он обнял меня за плечи. — Проверка входит в твою работу. Ты не знал? Твоя работа состоит в проверке правды. Всегда. Только так можно понять, что она истинна. Я покачал головой.

— Звучит красиво, Джейсон. Вернее, забавно — так все логично. Но это логическая ловушка. Ты ведешь мой разум по пути наслаждений, и он наступает на капкан. Больше я не могу и шагу ступить, не понимая, что мой мозг делает то, что вынужден делать, дабы выжить.

— Да, — согласился он. — Неприятное ощущение, верно? Как ты думаешь, что я чувствовал, когда готовился к своему первому Откровению?

— Никогда не задумывался.

— Ссал кипятком целый месяц.

— О, я должен был предполагать… — Я почувствовал себя идиотом. — Спасибо.

— А теперь позволь спросить: тебя что-то беспокоит, я прав?

— Ребенок Джесси. Почему ты позволил ей сделать это?

— Я не позволял.

— Да? Тогда ты это не одобряешь?

— Этого я тоже не говорил. Слушай меня внимательно. Это ее выбор, Джим. Она не спрашивала у меня разрешения, не просила и одобрения. Я попросил ее поискать адекватный выход. После Откровения она подошла ко мне и сказала, что, по ее мнению, будет соответствовать сложившимся обстоятельствам. Она ничего не просила — просто сообщила мне.

— Но ты согласился?

— Мое согласие ничего не значило.

— Ты мог остановить ее.

— И этим унизить. Джим, у нее тоже было свое Откровение — как и у тебя — насчет ее взаимоотношений с новыми богами.

— Я думаю… Мне кажется, я хочу найти хоть какой-нибудь признак гуманности.

— Ты ищешь то, что считаешь гуманностью, но вспомни: все то, что ты определяешь как гуманность, устарело. Мы посвятили себя созданию нового гуманизма. И то, что сделала Джесси, вполне может быть его составной частью.

— Мне больно.

— Знаю.

— Разве тебе не больно?

— Да, я испытываю боль и скорбь, причем очень сильно. Ведь я — отец.

Я уставился на Джейсона. Он кивнул, потом тронул меня за плечо, и мы пошли дальше. Я просто не знал, что говорить.

Джейсон сказал: — Запомни, Джим. Ты — не твои чувства. Чувства никогда не могут служить надежным оправданием действий. Допустим, ты разозлился. Разве это оправдывает насилие с твоей стороны? Нет. Ты по-прежнему остаешься на крючке, по-прежнему несешь ответственность. Я отвечаю за Джейсона здесь. Джесси отвечает за Джесси там.

— Мне кажется, что я не понимаю еще слишком многого. Я чувствую, тут что-то не так.

— Знаю. И ты будешь это чувствовать до тех пор, пока отождествляешь себя со старыми представлениями об этических нормах. Тебе предстоит отказаться от них, если хочешь жить с богами.

Я опустил голову и продолжал идти, уставившись в землю.

— Не знаю, Джейсон. Становится все труднее. Джейсон похлопал меня по спине.

— Конечно труднее. Ты растешь, набираешься сил — так что и груз тебе приходится нести тяжелее. Только помни, Джим, что Бог никогда никому не поручит ношу тяжелее, чем он может выдержать.

— Какая удобная философия!

— Ты готов к новой работе, Джим?

Я пожал плечами.

— Это выяснится, когда я приступлю к ней, разве нет? Джейсон рассмеялся: — С тобой все в порядке. Послушай, мы должны сняться отсюда до наступления лета. Необходимо организовать конвой. Надо найти новое место. Есть несколько на примете, но надо получить доступ к терминалу и решить, какое подходит. Лучше всего какое-нибудь уединенное ранчо у черта на рогах. Потребуется горючее для грузовиков, необходимо пополнить запасы продовольствия. Нужно мороженое мясо для малышей. Собаки кончаются…

— Джейсон! — прервал я его. — Да?

— Я знаю, что хторры всеядны. Они могут питаться деревьями, травой, кустарником, овощами и почти всем остальным. Зачем им нужно мясо?

— Оно ускоряет рост, Джим. Мясо — высококалорийная пища, а растения — нет. Растения находятся в начале пищевой цепи. Новым богам придется искать пищу и есть целыми днями, и очень скоро все окрестности превратятся в сплошную пустыню. А это будет замечено при сканировании со спутника. На мясе они вырастут толстыми и счастливыми, что даст нам достаточно времени для взаимного обучения. Мясо предоставит нам энергетический задел для пребывания на сверхуровне с новыми богами.

— О, — только и выдавил я, пытаясь уяснить биологическую сторону ситуации — без философских наслоений. Она становилась все тяжелее и тяжелее.

— Мы могли бы иметь дюжину малышей, если бы появилась возможность их прокормить. Но ее нет. Вот почему я ищу место, где можно выращивать пищу — овец или коз. Предстоит очень много сделать, и тебе отведена не последняя роль, Джим.

— Мне?

— Гм, я имею в виду твое военное прошлое. Ты можешь подключиться к армейскому терминалу, не так ли?

— Конечно.

— Отлично. Держу пари, мы найдем много ценной информации в центральных армейских базах данных.

— Я уверен.

— А продовольствие?

— Наверняка. Во время эпидемий армия закладывала базы снабжения по всей стране. Особенно в первый год после их конца, когда все еще старались собрать осколки в целое. Армия имела базы повсюду. Некоторые так и стоят до сих пор. Когда правительство начало рецентрализацию, многие склады просто опечатали и забыли. Добыть их список ничего не стоит.

— Ты как-то сказал, что одна станция есть около Атаскадеро. Это подходящее место?

— Нет. Она принадлежит Специальным Силам. Я тогда немного приврал. Мне было известно, какие у них там силы. Если бы вы напали, вас бы расколошматили. Нет, держитесь от Атаскадеро подальше. То, что нужно, похоже на… О, постой-ка. Нет, Дайэбло не подходит. Очень высокая радиация. В Стоктоне до сих пор слишком людно. Может, Ливермор? Но я думаю, что лучше всего нам разбомбить какой-нибудь склад на пятой автостраде. Нужно посмотреть на карту.

— К четвергу успеешь?

— Послезавтра?

— Пока мы только наметим наиболее вероятную зону, а получив доступ к компьютерной сети, уточним наши карты и сделаем окончательный выбор.

— Я тоже пойду? — Да.

— Ты доверяешь мне? Несмотря на мои сомнения?

— Джим, сомнения у тебя будут всегда. Мы оба знаем об этом. Ну и что? Меня они не интересуют. Меня интересуют твои результаты. Ты постараешься для меня?

— Конечно.

— Потрясающе. Значит, в этом вопросе ты не испытываешь сомнений?

— Нет. Полагаю, нет.

— Полагаешь? — Джейсон криво усмехнулся.

— Нет, больше я ни на что не полагаюсь.

Леди, отнюдь не лишенная лоска,

Рот затыкала себе вашей соской

Месяца на три подряд, —

Пока не меняла наряд

На робу с тузом и в полоску.

25 ОТРИЦАНИЕ

Когда человек смотрит в лицо смерти, он живее, чем когда-либо.

Соломон Краткий.

Теперь я, по крайней мере, знал, зачем мне две монеты.

Их должны положить на глаза моего трупа.

Старая традиция. Монетки нужны усопшему, чтобы заплатить паромщику. Предполагалось, что Харон, ведающий переправой через Стикс, не жалует любителей прокатиться на дармовщинку.

Я немного поразмышлял над этим.

Обычно паром представляют по иллюстрациям Постава Доре: суровая, закутанная в плащ фигура возвышается на корме зловещей гондолы и, отталкиваясь шестом, направляет ее по мутным зловонным водам Стикса с бесстрастно-унылым видом.

Это традиционное представление.

Но я ожидал чего-нибудь посовременнее.

Учитывая интенсивность движения через Стикс в наши дни, больше подходят суда на воздушной подушке или один из суперпаромов, что курсируют между Кале и Дувром. И почему бы ради такого случая не построить мост с платой за проезд и покончить раз и навсегда с паромами, лодочниками, монетками в глазных впадинах и прочей безвкусицей?

Но и там, вероятно, будет бесконечное ожидание у таможенной границы.

Интересно, есть ли там беспошлинные магазины?

Кстати, какие сувениры можно купить в преисподней?

Меня будут встречать? Отец? Шорти? Дьюк? Или, может…

Впрочем, зачем гадать? Скоро я это выясню.

Форман стоял у помоста и тихо переговаривался с куратором курса. Кивнув, она вернулась на свое место, Форман поднялся на помост и посмотрел на меня.

— Вы все еще не верите, не так ли? Я заморгал.

Я по-прежнему сидел в парусиновом кресле. По-прежнему был на сцене. И по-прежнему участвовал в «Процессе выживания».

— Я… извините, задумался.

— Все правильно, — согласился Форман. — Вы демонстрируете стереотип поведения, связанный со стремлением выжить. — Он повернулся к аудитории: — Дальше нам предстоит следующее: я объясню некоторые принципы работы нашего мозга, потом мы это обсудим, поговорим об изучаемом нами процессе. Разговор и есть основная его часть. Благодаря этому вы увидите, насколько прочно стремление выжить сидит в каждом из вас.

Мой мозг снова погрузился в бред. Я мысленно рисовал картину ада.

Каких мучений следовало ожидать? Каких мучений я заслуживал?

Отец как-то раз создал ад в одной из своих игр, но никто не воспринимал его всерьез. Это была всего лишь компьютерная игра. Но однажды, в интервью, он, что представляет себе ад как «вечную экскурсию по Малому Миру в Диснейленде».

Тем временем Форман продолжал: — Первая реакция мозга при встрече с информацие которую он не хочет воспринимать или которой не хочет верить, — отступление. Он утрачивает сознание. Мы ви-дели, как это драматично продемонстрировал нам Мак-карти, упав в обморок.

Но существуют и другие варианты бессознательности когда вы грезите наяву, например. Здесь кроется фокус. Вы хотите засечь момент потери сознания — если получится, — потому что та вещь, от которой ваш мозг пытается отгородиться, может оказаться самой необхо-димой для вас. Маккарти, вы слушаете? Помните, чтопроцесс будет продолжаться, пока вы не умрете.

Я встрепенулся. В зале раздались смешки. Я опять грежу? Похоже на то.

— Прекрасно. Маккарти — хрестоматийный случай Только не надо гордиться своим превосходством. Любой из вас здесь, на сцене, тоже являл бы собой хрестоматий-ный случай. Главное, чтобы вы сохраняли сознание се-годня, в самый, возможно, важный день всей трениров-ки. И уж точно самый важный день для Маккарти. Вер-но, Джеймс?

Я начал его ненавидеть. Как можно говорить о моей смерти так спокойно?

— Вспоминаете Африку? — поинтересовался Фор-ман. — Помните, как жили там на деревьях и иск блох? Помните все эти миллионы лет эволюции, намерт во высеченные на подкорке вашего мозга? Нет? Ну, н важно — они все равно там есть. Беда в том, что посколь-ку вы не осознаете этого, то и думаете, что там пусто, каким-то образом вам удается быть разумным существ вом, свободным от эволюционного наследия. Вы свободны от него не больше, чем рыба от воды. Вы плаваете в своей истории — и она так же прозрачна и неощутима, как вода для рыбы. — На лице Формана мелькнула улыбка, словно он вспомнил что-то смешное. — Разница между вами и рыбой только в том, что она не тратит половину жизни, чтобы объяснить себе другую ее половину. Правильно, посмейтесь. Смех — еще один способ уклониться от сути. Бегство от реальности. Намек на то, что, мол, не стоит принимать это всерьез. Вот-вот, вспомните еще, как мы шутили по поводу хторран и смеялись над людьми, утверждавшими, что они видели их.

— Это совсем другое дело! — выкрикнул кто-то. Форман даже не посмотрел в ту сторону.

— Если хотите что-то сказать, поднимите руку. Да, РодМэн.

Встал мужчина с длинными, до плеч волосами, похоже индеец-навахо.

— Все это розыгрыш, — заявил он. — Причем, я согласен, весьма ловкий. Очень убедительно. Но в действительности вы не собираетесь убивать Маккарти — армия потеряет хорошего офицера.

— Это вы думаете, что, во-первых, мы не собираемся убивать Маккарти и, вовторых, что он хороший офицер. Я, признаться, слышал обратное.

— Но от этого он не перестает быть человеком! — выкрикнула женщина, вскочившая, не дожидаясь разрешения. — Вы не можете, не имеете права убить разумное существо.

— Могу, имею и убью, — отчеканил Форман. — И докажу это на примере. Пусть встанет тот, кто когда-либо оборвал человеческую жизнь — независимо от обстоятельств.

Поднялось по меньшей мере человек сто. Форман удовлетворенно кивнул: — Хорошо, не садитесь пока. Кто хоть раз видел насильственную смерть?

Встало еще не менее ста пятидесяти курсантов.

— Вы говорите о ситуациях, возникающих на фронте, а это совсем другое дело! — запротестовала женщина.

— Допустим, — спокойно парировал Форман. — Но мы сейчас не знаем, действительно ли гибель последовала в результате боевых действий. Это, конечно, вполне логичное допущение, так как курс набран в основном из офицеров. Но с равной вероятностью можно утверждать, что большинство слушателей — убийцы, условно освобожденные из камеры смертников. — Он жестом попросил всех сесть.

— Вы несносны! — воскликнула женщина.

— Да, несносен. И что с того?

— Не следует шутить с такими вещами!

— Полностью с вами согласен. Это совсем не смешно. На кон поставлена человеческая жизнь. А это никогда не вызывает улыбку. Приношу свои извинения. Суть же в том, что для большинства присутствующих в этом зале насильственная смерть не является чем-то необычным или невероятным. Так что ссылка на то, что здесь творится нечто из ряда вон выходящее, несостоятельна.

— Мы говорим о человеческой жизни!

— Знаю. — Форман был невозмутим.

— Вы не можете так просто взять и убить его!

— Могу. И убью — если это необходимо, — чтобы убедить вас в серьезности моей позиции.

— Это незаконно!

— Нет, законно.

На экране снова появился президентский указ.

— Все равно это неправильно.

— Ах, неправильно? Да: жизнь правильна, смерть неправильна. Поэтому убивать нельзя. Снова ваш стереотип, нацеленный на выживание. Откровенно говоря, вы лично и куска дерьма не дали бы за жизнь Джима. Вы просто боитесь, что если мы создадим прецедент убийства без видимой причины, то следующей под дулом этого револьвера окажетесь вы. Так?

Женщина ответила не сразу. После напряженной паузы она огрызнулась: — На язык вы бойкий. А если вы сами окажетесь под его дулом?

— Так ведь не я под дулом. Значит, вопрос бессмысленный. Этот процесс касается не моего выживания. Речь идет о вас. И о Маккарти. — Неожиданно Форман заметил, что Родмэн все еще стоит и терпеливо ждет. — Послушайте, Родмэн, не торчите столбом — вы мешаете, сядьте. Ну, что еще?

— Ничего. Просто я не верю вам. Я думаю, что пистолет — какой-то психологический фокус, чтобы разозлить нас или запугать. Вы хотите, чтобы мы прыгнули через обруч, и это, похоже, вам удается. Вы же запугали ее до бесчувствия. — Родмэн сел, довольный собой.

— Спасибо, что поделились своими наблюдениями, — заметил Форман. — Но ваши домыслы не имеют ничего общего с тем, что должно произойти. У нас есть заряженный револьвер, и я намереваюсь сегодня воспользоваться им. — Он обратился ко всем: — Родмэн не верит. Он считает это каким-то трюком. Давайте-ка посмотрим, что на этот счет сказал Сэмюэл Джонсон?[3] Ага, вот. — Форман процитировал: — «Можете не сомневаться, сэр, когда человек знает, что ему предстоит быть повешенным через две недели, это прекрасно концентрирует его мозг».

— До вечера еще далеко, — сказал Форман. — Сейчас, я уверен, большинство из вас пока еще думают, что этот револьвер нужен лишь для «концентрирования» вашего мозга. Ладно, пусть так, но это только часть его предназначения. Револьвер, несомненно, обостряет внимание, но я должен напомнить вам, что сказал Чехов. Тот, который Антон. — Форман раздраженно нахмурился, заранее предвидя нашу слабую начитанность, и перевернул страницу. — «Если в первом акте на сцене висит ружье, то оно непременно должно выстрелить к концу второго акта». Обещаю, что сегодня мы воспользуемся этим револьвером. То, что сейчас происходит в этом зале, — первый этап процесса умирания — отрицание. Большинство включая даже Маккарти — отказываются верить, что совершенно серьезно настроен довести процесс до кон-| ца. Мы задержимся на этом этапе до тех пор, пока все без исключения не убедятся, что это не розыгрыш. Я собира-юсь попросить полковника Марисову застрелить капитана Маккарти. Процесс будет продолжаться до тех пор, пока капитан Маккарти не будет мертв. Отрицание процесса — часть того, что вы, как вам кажется, должны сделать, чтобы выжить. Вот почему вы так поступаете. Итак, где я остановился? — Он шагнул к пюпитру с лежащей на нем инструкцией. — Ах да. Я говорил о нашем эволюционном наследии.

Когда мы еще сидели на деревьях, жизнь была намного проще — то же самое можно сказать и о наших мозгах. Это хороший банан или это плохой банан? Обезьяны, отличавшие хорошие бананы, выживали. Неспособные обезьяны умирали.

Эволюция нашего вида имела обыкновение присуждать премию за способность принимать адекватные решения. Каждый раз, когда вы, шимпанзе, выкакиваете младенца на свет, его ведут по жизни не только гены, но и записанная в памяти вида программа, потому что за миллион лет эволюции мы превратились в автоматические устройства по принятию решений. С какими бы обстоятельствами мы ни столкнулись, мы принимаем решение, которое всегда низводит нас на самый примитивный уровень: «хороший банан — плохой банан». Да или нет? Угрожает он моей жизни или нет? Если появляется что-то неизвестное, мы запрограммированы относиться к нему как к угрозе, пока не будет доказано обратное. Все, чем занимается мозг, — все рассуждения, не важно; чем — сводится к одному: мозг оценивает, как то или иное решение будет способствовать вашему выживанию А теперь — внимание! — вы должны понять, что это давит на мозг неимоверным грузом — быть правым. Потому что с точки зрения мозга альтернатива этому — быть мертвым. Мозг отождествляет правоту с жизнью, а неправоту со смертью. Это прочно в нас зацементировано. Мы как личности вынуждены быть правыми, что бы мы ни делали. Вот почему у нас столько проблем с понятием «смерть» — умереть означает быть неправым. Между прочим, — добавил Форман, — сегодняшний процесс не нацелен на изменение этой установки. Мы не в силах это сделать. Она вмурована в вас. Самое большее, чего мы можем добиться, — заставить вас осознать положение дел. Обратите внимание, что большинство сейчас находятся в состоянии отрицания. Заметьте, как вы ищете лазейку, слабое место, опечатку в контракте. — Форман сел в кресло и оглядел аудиторию. — Кто хочет высказаться?

Поднялось несколько рук.

— Что мешает Маккарти выйти из зала?

— Дверь заперта и останется запертой, пока ее не откроют мои помощники.

— А если Марисова откажется?

— Попросим кого-нибудь другого. — Форман оставался невозмутимым.

— А если все откажутся?

— Тогда я выстрелю. Ничто не может изменить ситуацию. Процесс будет продолжаться, пока Маккарти не умрет.

Форман махнул женщине в первом ряду.

— Я не собираюсь спорить с вами, — сказала она. — Я просто хочу спросить: почему? Почему необходимо убивать Маккарти для этого вашего процесса?

Форман тщательно подбирал слова.

— Вспомните, что я говорил в самом начале. Мы здесь ничего не объясняем. Мозг пытается обойти цель окольным путем. Если вы хотите остановить сороконожку на бегу, спросите сначала, в каком порядке она передвигает ноги. Мы нацелены на результат. Единственное объяснение, которое вы можете здесь получить: потому что это необходимо для достижения результата.

— Вы избрали зверский и бессердечный способ добиться цели. Разве нельзя просто сказать, что мы должны понять?

Форман посмотрел на нее.

— Не думайте, что мы это не обсуждали. Если бы существовал другой путь, более легкий, мы бы выбрали его.

Женщина села.

Форман обвел всех взглядом.

— Вы наблюдаете отрицание? Видите, как пытаетесь опровергнуть сложившиеся обстоятельства? Вы до сих пор не воспринимаете это всерьез. — Он указал на другую поднятую руку.

На этот раз встал мужчина.

— Виноват, но я не верю, что президент Соединенных Штатов мог разрешить такую дикость. Не верю. Если вы говорите серьезно, тогда вы — убийца и просите нас стать соучастниками. А если несерьезно — если это трюк, как сказал Родмэн, — то это тем более насилие. Я собираюсь обратиться к сенатору Броуди. Когда это станет достоянием общественности…

Форман поднял руку: — Прошу прощения, но сенатор Броуди — один из наших выпускников.

— Тогда я сообщу другому сенатору. Все равно я не верю этому…

Форман спокойно посмотрел на него: — Я допускаю, что вы правы. Может, замените Маккарти?

— Э… — Мужчина растерялся. Все рассмеялись.

Форман улыбнулся.

— Это первый признак того, что вы воспринимаете это всерьез. Кто хочет поменяться местами с Маккарти? Кто действительно и искренне не верит мне?

Не поднялась ни одна рука.

Форман усмехнулся.

— Неожиданно всем своя шкура оказалась дороже. — Он снова пустился в рассуждения: — Думаю, что большинство по-прежнему придерживается отрицания. Вам не мешает знать, что отрицание, по крайней мере, претендует на звание разумного поведения. — Он улыбнулся. — Подождите, скоро мы доберемся до злобы. Злоба ужасна — в ней нет притворства. Вы сами увидите. Кто еще хочет отрицать сложившиеся обстоятельства? Маккарти? — Он повернулся ко мне.

Я медленно покачал головой.

Форман как-то странно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Марисову: — А вы? Марисова ответила размеренно и четко: — Я не выстрелю. Не могу. И не буду. Маккарти не совершил никакого преступления. Он не заслуживает смерти.

— Согласен: он не совершил никакого преступления и не заслуживает смерти. Но он все равно умрет. Мы все умрем когда-нибудь. Ну что? Вы будете стрелять?

Она прошептала по-русски: — Ньет.

— Спасибо. Можете вернуться на место. Марисова спустилась с помоста, села и, спрятав лицо в ладони, тихонько заплакала.

Форман подождал, пока его помощник убедится, что с женщиной все в порядке, и повернулся ко мне.

— К сожалению, вам, Маккарти, так легко не отделаться. С вами что-то не так?

Я снова покачал головой. Форман обратился к аудитории: — Ладно, Марисова не будет стрелять. Кто будет? Ни одна рука не поднялась.

— Ну, давайте! — сердито прикрикнул Форман. — Иначе мы просидим здесь весь день! Должен же найтись Феди вас, дефективных павианов, кто-нибудь, кому не терпится покончить со всем этим!

Поднялось три руки.

— Так я и думал. Морвуд, вы первый. Хотите вышибить из Маккарти мозги?

Морвуд, улыбаясь, встал.

— Конечно. Он мне никогда не нравился. Форман искоса взглянул на меня.

— Обратите внимание, Морвуд представил блестящее оправдание. — Он повернулся спиной к нему. — Оправдание — это то, чем мы пользуемся, чтобы избежать полной ответственности за свои действия. Сядьте, Морвуд. Это вас слишком радует. — Он указал на чернокожего мужчину. — Уошберн!

Тот кивнул: — Я сделаю это.

— Почему?

— А почему бы и нет? — Уошберн пожал плечами. — Вы говорите, что это необходимо. Значит, кто-то должен выстрелить. Вот я и выстрелю.

— Интересно, — задумчиво заметил Форман. — Постойте пока. — Он пригласил рассерженную женщину. — Такеда!

— А что, если я возьму револьвер и пристрелю вас? — поинтересовалась она. — Кончится на этом весь сегодняшний идиотизм?

— Нет, не кончится, — ответил Форман. — Мое место займет Миллер, куратор курса, и процесс продолжится. Можете сесть. Я достаточно заинтересован в собственном выживании, чтобы не проверять вашу способность следовать инструкциям. — Такое честное признание вызвало смех. — Хорошо, Уошберн, поднимитесь сюда и займите место Марисовой.

Форман снова повернулся ко мне: — Вот видишь, Джим, Вселенная никогда не испытывает недостатка в палачах. — Он замолчал и внимательно посмотрел на меня. — Ладно, что с тобой происходит? У тебя все написано на лице.

— Вы — лживый, самодовольный, ловкий, развратный, вонючий тип! — взорвался я. — Вы идиот! Подонок!

Вам известно, что мне пришлось пережить! Это нечестно! Вы обещали! Значит, ваши обещания совсем ничего не стоят! Вы заставляете нас выполнять свои обещания, но сами не можете держать свое слово! Проклятый лжец! Вы хуже адвоката! По сравнению с вами Джейсон Деландро святой! Если бы у меня был пистолет, я бы пристрелил вас как собаку! Гнусный сукин сын! Вы… вы…

Я остановился перевести дух только потому, что не мог придумать, как бы еще обозвать Формана.

Форман улыбался мне и делился своей улыбкой с остальными.

— Ну вот, — сказал он. — Вот мы и разозлились.

Мисс Уилкерсон свою сексапильность блюла,

Она опилки с завода и глину в карьере брала,

Месила их хорошенько,

Слюны добавляла маленько

И маску из смеси на нежную кожу клала.

Красота, как многим известно

(Только взрослым это интересно),

Лишь на коже

Держаться и может,

Только внутри некрасивость уместна.

26 АТАСКАДЕРО

Если это того стоит, не бойся преувеличить.

Соломон Краткий.

Там было четырнадцать куполов — два ряда по семь — Из пенобетона, окруженных знакомым забором из переплетенных проволочных колец. Табличка на запертых воротах гласила: Армия США Запасная база снабжения КА-145 Внимание! Прохода нет Территория патрулируется роботами Джейсон с интересом изучил табличку.

— Чем вооружены эти роботы, Джим?

— Если они стандартные, то — модифицированной 280-й. Возможно, есть ракеты и гранаты. Если станция техобслуживания до сих пор действует, значит, они регулярно проходят профилактику. Такие могут натворить бед.

Джейсон кивнул и взглянул на Джорджа.

— А ты что скажешь? Тот пророкотал: — Джим прав.

— Хорошо, — решил Деландро. — Пусть все отойдут назад. Мы взорвем ограду и поглядим, кто появится, а в комиссию по торжественной встрече включим Фальстафа и Орсона.

Джордж предупредил: — Если там ракеты или огнеметы, мы можем потерять хторран. Возможно, роботы запрограммированы целиться в основание их глазных стеблей.

Джейсон кивнул.

— Можешь предложить лучший вариант?

— Нет. Просто предупреждаю о возможных последствиях.

— Спасибо. — В тоне Джейсона слышалось раздражение. Он кивнул Марси: — Подорви ворота.

Она начала распаковывать взрывчатку.

Джейсон подошел к грузовику и свистнул. Фальстаф и Орсон перевалились через борт и распластались на земле двумя кусищами мяса. К ним подплыл Орри.

— Все в порядке, ребята, — сказал Джейсон и начал беседу, перемежая английские фразы щебетом и жестами. Хторры пучили глаза.

У Марси было шесть комков взрывчатки. Она прилепила их к столбам ворот и на основание створок, воткнув в каждый комок крошечный радиоуправляемый взрыватель.

— Готово. — Она помахала рукой. — Все отойдите. Подошел Джордж с двумя гранатометами и один отдал мне.

— Когда роботы появятся, постарайся накрыть их раньше, чем они успеют добраться до червей.

— Нет проблем.

Мы с Джорджем приготовились. С веселой улыбкой подошла Марси.

— Все готовы? Джейсон? — позвала она.

Джейсон кивнул и, засунув руки в карманы, замер в выжидательной позе.

Марси вынула из кармана детонатор и раскрыла его, набрала шифр, потом еще раз огляделась.

— Лучше заткните уши, — посоветовала она. — Три… два… один. — И нажала на кнопку.

Створки ворот полетели на землю.

Почти мгновенно завыла сирена, и из двух ближайших куполов выкатилось шесть приплюснутых танков. Их лазерные лучи описали полукруг и сфокусировались на целях — Марси, Джордже, мне и хторранах, — но выстрелов не последовало. Они не будут стрелять до тех пор, пока мы не войдем внутрь. Вертушки нагрянут, наверное, через полчаса. Если они вообще прилетят.

Мы выбрали эту базу, потому что поблизости располагался пустой склад. Управившись за двадцать минут, можно спрятаться там, когда появятся вертолеты.

В случае необходимости мы могли сбить их двенадцатью ракетами «земля — воздух», но не хотелось прибегать к ним. Слишком опасно привлекать к себе повышенное внимание.

Я прицелился в первого робота и выстрелил. Взрывом его опрокинуло; теперь он был беспомощен. Его запросто можно прикончить из огнемета.

Джордж выпустил ракету во второго робота. Машину подбросило взрывом, но она не опрокинулась; ее башня повернулась, нащупывая цель. Раздались ответные выстрелы. Одновременно четыре остальных робота тоже начали стрелять. Джордж нырнул в канаву; землю вокруг покрыли фонтаны взрывов.

Башни роботов развернулись в мою сторону. Я решил не выяснять, будут они стрелять или нет, и нырнул вслед за Джорджем. И поступил умно. Земля позади меня взлетела в воздух. Ясно, что за прошедшие два месяца этих монстров перепрограммировали на более агрессивное поведение. Сволочи! Нам нужно только немного продовольствия; мы не собирались убивать.

Тем временем выплыли Фальстаф с Орсоном. Роботы развернулись к ним и открыли огонь. Орсон вздрогнул, когда лазерный луч прицела коснулся основания его глазных стеблей, и вздыбился, приняв пулеметную очередь в свое брюхо. Обрушившись на робота, хторр перевернул его. Потом упал на землю, истекая кровью. Его рана меня не тревожила, ибо он уже атаковал другую машину. Ай да Орсон!

Фальстаф протаранил робота с другой стороны. Я увидел, как сбоку из него высунулось сопло огнемета, и вскрикнул. Сейчас мы потеряем обоих наших боевых червей. Орсон сбил робота, и струя пламени прошла на волосок от Фальстафа, опалив ему спину. Фальстаф прыгнул вперед и перевернул робота, как огромную шахматную фигуру. Его башня вращалась туда и сюда, струя пламени дугой била по всему двору.

Два оставшихся робота пытались стрелять по всему, что попадалось на пути, но их сбивало с толку пламя перевернутого коллеги. Они явно пользовались инфракрасными приборами наведения. Высунувшись из канавы, я изо всех сил швырнул гранату. Рядом со мной поднялся Джордж и тоже бросил гранату. Мы упали ничком…

Взрывная волна прошла над нами, посыпались комья земли и камни, а когда мы подняли головы, один из роботов крутился на месте и луч его прицела плясал, как пьяный. Вторая машина стояла неподвижно и дымилась. Фальстаф перевернул ее. Лишившись от взрыва половины хвоста, он яростно размахивал руками и кричал над поверженным роботом. Марси взвизгнула: — Орсон!

Орсон пылал — он попал под огнемет. Червь корчился, окутанный пламенем. Кричал и визжал в агонии.

— Фальстаф! Осторожно!

Последний робот пытался прицелиться в хторра. Очевидно, взрывом ему повредило гироскоп, но вооружение по-прежнему работало. Если дать ей время, машина поймает червя на прицел. Робот рывками поворачивался к Фальстафу Кто-то бил по нему очередями — Марси! Джордж швырнул гранату. Я упал на землю. Раздался еще взрыв.

И все закончилось. Робот застыл.

Фальстаф защебетал, навалился на него и опрокинул. Потом повернулся, бросился к Орсону, все еще корчившемуся в огне, — и затормозил, остановившись на полпути. Жар пламени не подпускал его ближе. Поколебавшись, он снова попытался добраться до Орсона, потом повернул назад. А потом, вздыбившись, издал вопль. Это было самое невероятное выражение страдания, какое я когда-либо слышал от живого существа. Я и не предполагал, что червь может так убиваться по товарищу. Фальстаф обрушился на землю и начал биться об нее. Он пришел в ярость. Он бросался от одного робота к другому, кидался на них, разбрасывая по двору, словно игрушки.

— Не мешай ему… — Джордж схватил меня за руку. Марси уже выпрямилась во весь рост. Джейсон тоже. Он шагнул вперед.

— Наверное, придется его прикончить.

— Нет… — Я зажал рот руками.

— Орри! — Джейсон протянул руку, показывая на Фальстафа.

Орри направился к Фальстафу, потом в нерешительности остановился и, обернувшись, вопросительно посмотрел на Джексона. Джейсон снова показал на Фальстафа. Орри было явно не по себе. Он двинулся к сородичу.

Фальстаф заметил его и приподнялся.

— Хторрррр! ХТОРРРРРРРРР!

Орри тоже поднялся, отвечая на вызов. Он зарокотал даже еще громче. Его пурпурный мех вздыбился, словно наэлектризованный. Глаза выпучились.

— ХТОРРРРРРРРРРР!

Фальстаф щелкнул челюстями, а потом, все еще в гневе, распластался ниц перед Орри. Он издал звук, который не был ни криком, ни рыданием, ни хныканьем — и тем, и другим, и третьим одновременно.

Орри плавно скользнул вперед, наполз на Фальстафа, и оба червя покатились по земле, изгибаясь и корчась, словно они боролись, или копулировали, или душили друг друга. Потом они замерли и оцепенели. Тела их были невероятно напряжены.

А затем — внезапно — тела обмякли, и спустя мгновение хторры отпустили друг друга.

Фальстаф тихо, почти любовно прощебетал что-то Орри. Тот защебетал в ответ.

— Хорошо, — сказал Джейсон. — Надо идти. Время не ждет.

Мы вошли во двор. Моим заданием было отыскать командный пункт, войти в компьютер — личный код полковника Жабы мне сообщила Марси — и переписать на диск самые свежие карты Калифорнии с указанием расположения всех безопасных укрытий, которые еще оставались свободными.

Фальстаф, согласно диспозиции, отправился со мной.

— Ты в порядке, парень?

В ответ раздался такой жизнерадостный щебет, словно из автобуса вывалилась целая ватага бойскаутов. Я пожал плечами и пошел дальше.

Командный купол был заперт. Ерунда! Я показал Фальстафу на стену. Червь подплыл к ней и начал ее грызть. Спустя пару секунд образовалась дыра такого размера, что мы с ним смогли бы войти туда под ручку. Пенобетон — хорошая штука, но и он имеет предел прочности.

Я нырнул внутрь. Червь шел следом.

— Свет! — скомандовал я, и зажглись яркие лампы.

Меня охватило давно забытое чувство. Внутри стояли три стола с терминалами. От них пахло армией. Как много я забыл!

На противоположной четырехметровой стене были выбиты какие-то строки. Я оказался лицом к лицу с текстом Конституции Соединенных Штатов. В ушах напоминанием зазвенел мой собственный голос: «Клянусь защищать Конституцию Соединенных Штатов Америки…» Я присягал ей, прежде чем дать присягу на верность Джейсону.

Какая из присяг значила больше?

Я шагнул к стене.

Нет.

Я больше не служу в армии. Я клялся, когда еще не был разбужен, не пережил трансформацию. Это не считается.

Или считается?

Я сел за терминал спиной к стене. Вошел в программу и, набрав код Жабы, вызвал центральную базу данных. Возможно, с ним ничего не получится, но в моем распоряжении был большой список шифров, принадлежавших людям, которые недавно пропали без вести. Я не спрашивал об их судьбе. Я знал, что они неправильно ответили на вопрос: «Хотите жить или хотите умереть?» Полковник Жаба был в этом списке первым. Компьютер поколебался, потом ответил: «ИЗВИНИТЕ. ПОЛЬЗОВАТЕЛЬ НЕ ЧИСЛИТСЯ. ПОЖАЛУЙСТА, ОБРАТИТЕСЬ К СИСТЕМНОМУ ОПЕРАТОРУ».

Следующим я попробовал шифр адъютанта полковника.

Снова: «ПРОСТИТЕ» — и так далее.

Ого! Похоже, появилась проблема.

Безотчетно я набрал свой собственный шифр. На этот раз компьютер думал дольше. Внезапно на экране появилось: «ПОЗВОНИТЕ ДОМОЙ. ВАС РАЗЫСКИВАЕТ ДЯДЯ АИРА». И тут же надпись исчезла.

— Что за черт?

Фальстаф вопросительно чтрплнул.

— Ерунда, не обращай внимания, — сказал я.

У меня возникла идея. Я набрал шифр Дьюка — тот, что он дал мне год назад. Терминал икнул и доложил: «К РАБОТЕ ГОТОВ».

Я заморгал. В самом деле? Неужели они до сих пор считают, что Дьюк жив?

Впрочем, не важно. Это выяснится позже. Я засунул дискету в считывающее устройство и начал набирать бесконечный ряд загрузочных команд.

Лампочка считывающего устройства мигнула. Началась запись на дискету.

Теперь надо подождать.

Я развернулся вместе с креслом к стене.

«Мы, народ Соединенных Штатов…» Это был договор.

Я вспомнил Уитлоу: «Вам не надо голосовать за этот договор. Вы уже проголосовали». Я никогда не понимал, что он хотел сказать. И только сейчас до меня дошло. В этом и заключался договор — признавал я его или нет.

Я нарушил его.

А ведь давал слово соблюдать.

Мой мозг подсказал: «Нарушить слово тебя заставил Джейсон. Ты ничего ему не должен».

Я ответил мозгу: «Но я не могу использовать нарушение одного договора в качестве оправдания для нарушения другого. Джейсон любит меня!» Взгляд упал на статью XIII: «Ни рабство, ни принудительное служение… не будут существовать в пределах Соединенных Штатов…» Но я сделал выбор.

Я хотел служить Джейсону.

Хотел ли?

Тебе известно, насколько тесно вы связаны друг с другом. У тебя просто нет выбора. Тебя все равно вытолкнут на сверхуровень, хочешь ты этого или нет.

Я посмотрел на Фальстафа. Он пучил на меня глаза, ничего не понимая. Для него надпись была только какими-то значками на стене.

Я не мог удержаться. Подошел и дотронулся до высеченных слов. Это что-то значило.

Я что-то знал про стену. Пальцы забегали, касаясь ее то тут, то там…

Стена отъехала в сторону, открыв узкий проход.

Фальстаф удивленно защебетал.

Я прошел в щель.

Стена за мной закрылась.

С той стороны донесся изумленный щебет Фальстафа. Мне было слышно, как он подполз к стене и громко засопел.

— Чирруп? — спросил он.

Купола были маскировкой, настоящая база пряталась под ними.

Если найти главный пульт управления, можно открыть потайной въезд и спрятать внизу наши грузовики и хторран. Тогда вертушки увидели бы лишь картину мимолетного нападения на базу.

Я спустился по лестнице на подземный уровень. Когда я шагнул с последней ступеньки, зажегся свет. Помещение было просторным. База не относилась к разряду маленьких. Это был основной центр снабжения всего района.

Здесь находились танки, джипы и грузовики — по меньшей мере дюжина каждого вида. Тут же стояло Шесть вертушек. Вдоль одной из стен располагались емкости с горючим. Ряд за рядом тянулись стеллажи, битком набитые оружием и боеприпасами, продовольствием и обмундированием, одеялами и медикаментами, палатками и солдатскими флягами, реактивными снарядами и походными столовыми приборами, ножами и перевязочными материалами…

Этим можно было обеспечить небольшой город.

Теперь мы богаты.

Это и было то, что так искал Джейсон.

Наверху послышался голос.

— Джим? — Джейсон вошел в купол и звал меня: — Джим, ты где?

Я замялся.

А как же мой солдатский долг, в конце концов?

Какую жизнь я выбрал?

Я ощущал свою нерешительность как физический предмет — ком в горле.

Подбежав к главному терминалу, я включил его. Попытался включить. Экран попросил: «НАБЕРИТЕ ВАШ КОД, ПОЖАЛУЙСТА».

— Э… — Я набрал шифр полковника Жабы. «ПРОСТИТЕ, КОД НЕДЕЙСТВИТЕЛЕН. НАБЕРИТЕ ВАШ КОД, ПОЖАЛУЙСТА».

Через громкоговоритель я слышал все, что происходило наверху. Кричал Джейсон: «Джим! Выходи, Джим! Времени в обрез! Надо сматываться! — Он включил сирену. — Выходи, скользкий гад!» Я набрал шифр Дьюка. Компьютер отверг и его.

Попробовал собственный служебный код Специальных Сил, хотя не возлагал на него особых надежд, и не ошибся — он тоже не подошел.

Всего-то навсего надо открыть ворота подземного хранилища.

Но зачем?

Зачем я хочу открыть их?

Для Джейсона, конечно.

Но с какой целью?

У меня появилась мысль. Идиотская. Но тем не менее я решил попробовать и набрал на терминале: «ДЯДЯ АИРА».

На экране высветилось: «ПАРОЛЬ ПРИНЯТ».

Теперь оставалось только открыть ворота.

Я вспомнил щенков. Ребенка Джесси. И мой мозг примата.

А также слова Джейсона, что мы — пища богов.

Я не хотел быть пищей. Ничьей.

Я хотел жить.

До меня доносился голос Джейсона: — Не поддавайся запрограммированности — это то, что низвергает тебя с пьедестала.

— О Бог мой… — Я захлебнулся невысказанными словами и упал, рыдая, перед терминалом. — Почему я? — В истерике я катался по полу. — Нет, черт возьми! Нет, нет, нет, нет, нет!

— Джим, если ты оттуда не выйдешь, то сильно об этом пожалеешь! Джим! Если ты меня слышишь, выходи немедленно! Джим! Даю тебе тридцать секунд, или я прикажу Фальстафу пообрывать тебе руки!

— Ты сволочь! Лживая сволочь! — Я поднялся, взял микрофон и вызвал Оклендскую военно-воздушную базу. — Говорит майор Дьюк Андерсон, — сказал я. — Экстренное сообщение. Склад снабжения «Калифорния-145» атакован ренегатами. Их основная база расположена… — Секунда колебания, потом — точные координаты. Я детально описал лагерь и систему его обороны, сообщил, сколько времени займет дорога на машинах. — Рекомендую нанести удар с воздуха сегодня в восемь тридцать вечера!

— Кто говорит? — сурово прервал меня мужской голос. — Откуда вам это известно?

Я выключил связь.

Сверху донесся шум отъезжающих грузовиков. Я ждал. Через несколько мгновений прилетели вертолеты.

Интересно, успели они уйти или нет?

Хотя теперь это все равно.

Я опустился на стул и уставился на экран терминала.

Потом потянулся и выключил его.

Я предал мою страну, и я предал мою семью. Кто еще остался?

Сейчас хотелось одного: сидеть здесь, пока не придет смерть.

Но этого, конечно, не произойдет.

Слишком хорошо меня тренировали.

И все-таки это было то, чего я хотел.

У пунктуальной девочки случился сбой (или разбой?),

Не проставила девочка в срок запятой.

Она, сбитая с толку,

Смотрит себе в щелку

И видит там точку с запятой.

(От такой пунктуации Пропала менструация.)

27 ГНЕВ

Самое лучшее в этой жизни — смерть. Потому ее и приберегают напоследок.

Соломон Краткий.

— Я не лгал тебе, — спокойно возразил Форман, — и не вводил тебя в заблуждение.

Положив руку мне на плечо, он смотрел прямо в мои глаза, и мне хотелось верить ему больше, чем когда-либо. Я хотел верить ему, как когда-то верил Джейсону Деландро.

Я промолчал.

— Джеймс, в просьбе верить мне ты услышишь лишь отзвук Джейсона Деландро. Поэтому я не прошу. Я знаю, что все происходящее кажется тебе предательством.

Опустив глаза, я пытался понять, в чем тут дело.

— Это нечестно.

— Да, нечестно, — согласился Форман. — Но если бы ты сидел не здесь и знал, что самое худшее, что с тобой может произойти, — это увидеть, как вышибут мозги кому-то другому, то не считал бы это нечестным. Проигравший в орлянку всегда говорит, что монетка была нечестной.

— Так, значит, будьте вы прокляты… Так, значит, это честно. Ну и что?

— Вот это верно. Ну и что? Ты ведь умрешь. Это будет продолжаться до тех пор, пока ты не умрешь. Ну и что?

— То есть что я должен делать сейчас? Вы об этом спрашиваете?

— Нет. — Форман покачал головой. — Я спросил тебя; «Ну и что?» Слушай внимательно. Ну и что?

— Это ничего не изменит, верно?

— Здесь нечему меняться, Джим. Процесс длится до твоей смерти. Я не могу ничего изменить. Остановить его невозможно. Поэтому единственное, что я могу сделать, — это попросить тебя потерпеть до конца. Потерпишь?

— Куда я денусь?

— Нет. Это телу некуда деться. Твой мозг продолжает злиться. Ты прошел через отрицание быстрее, чем обычно; но, зная твое прошлое, я понимаю почему. Теперь ты злишься. И будешь злиться до тех пор, пока не пройдешь и через гнев. — Голос Формана был тихим, заботливым и терпеливым. — Я не обижаюсь, Джим. Сейчас ты должен злиться. Это нормально. Это полезно для здоровья. Это даже правильно. Дело в том, что для завершения процесса нужно кое-что сделать — ты должен захотеть, чтобы он закончился.

— Зачем? Чтобы облегчить вашу вину?

— Нет. — Удивительно, но моя злость совершенно не задевала Формана. Он не реагировал на нее, воспринимая только мои слова, а не мой тон, — Вина и я в данном случае не имеют ничего общего. Меня этот процесс не касается. Он целиком твой, и когда ты поймешь это, то оценишь, как здорово получилось, что тебе достался орел. Думаю, что ты уже видишь в этом иронию.

— Ирония — не то слово, которое я бы употребил, — сказал я. — Это не моя идея — закончить все свои дела раньше срока.

Форман снова надавил на мое плечо.

— Джеймс, не увиливай от процесса. Не знаю почему, но я кивнул.

Наверное, мне все еще хотелось посмотреть, чем все закончится.

Наверное, мне все еще хотелось кому-нибудь верить. Все равно кому.

Форман повернулся к аудитории.

— Кто еще злится? — спросил он. — Ну-ка, сердитые, встаньте.

Поднялось больше половины слушателей. Форман подождал.

Встало еще несколько человек. Потом еще. И еще. Но никто не сел на место.

— Ладно, давайте посмотрим, как быстро мы сумеем справиться с этим, — сказал Форман. — Задание такое: я хочу, чтобы вы, не покидая своих мест, сказали, как вы злы. Просто крикните. Все разом. Давайте послушаем, как вы злитесь на смерть. Не просто на смерть Джима — ее вы воспримете так легко, что вам станет неловко, а ему обидно, — а на собственную смертность. Ну, давайте, злитесь на свою смерть.

Они постепенно разошлись. Одни что-то бормотали. Другие кричали. Третьи размахивали руками. А несколько человек начали грязно ругаться.

Я поднял голову и обвел взглядом зал. От моего внимания не ускользнуло, что ассистенты заняли места в проходах для страховки курсантов от увечий.

Многие теперь пришли в ярость и не боялись показать это. Одни визжали и кричали, другие смотрели с такой ненавистью, что казалось, от этого облезет краска со стен. Некоторые топали ногами. Я заметил парочку, лупившую стульями по полу, но их остановили ассистенты.

— Просто кричите, — руководил Форман. — Не надо действий. Докажите свою злость криком.

Это напоминало Освенцим. Крик стоял как в Хиросиме. Как в Шоу-Лоу. Как в аду. Гнев. Боль.

— Я не хочу умирать! — вырывалось сразу из всех глоток, и снова, и снова, и снова…

Потом все закончилось.

И ничего не изменилось.

Процесс будет продолжаться, пока Маккарти не умрет.

— Маккарти, на что вы сердитесь? Я ответил: — Зачем вы растянули это в длинный, невероятно раздражающий фарс? Почему бы просто не пристрелить меня и не покончить со всем разом?

— Потому что, как бы соблазнительно это ни выглядело, процесс должен идти другим путем. Сначала было отрицание, мы с ним справились. Теперь занимаемся злостью. А после злости…

После злости приходит скука.

Мне наскучило злиться. Меня утомил Форман. Я вымотался от модулирования, устал постоянно находиться между жизнью и смертью.

— Пора кончать комедию, — сказал я, не скрывая своего раздражения. — Чего вы в действительности хотите от меня?

— Ничего, Джим, ровным счетом ничего.

— Может быть, я выразился недостаточно ясно, доктор Форман. Вы хотели, чтобы я что-то осознал, хотели услышать от меня какие-то слова…

— Нет. Что бы вы ни сделали, это ваше дело. Как вы ведете «Процесс выживания» — это то, как вы ведете «Процесс выживания». Вы участвуете в нем до тех пор, пока он не завершится. Процесс продолжается…

— … пока я не умру, — закончил я. — Я это понял. Но после всех головоломных игрищ, в которые вы с нами играете, с моей стороны будет крайне глупо не ожидать от вас очередного идиотского фокуса.

— Это не фокусы, Джим, это упражнения, специально разработанные для того, чтобы вы прочувствовали, как работает ваш мозг. Их цель — заставить вас понять рабочие стереотипы своего мозга — с тем чтобы вы могли выйти за границы нынешнего бессознательного образа действий и совершать по-настоящему адекватные поступки.

— Что? — переспросил я.

— Я повторю. Цель модулирующей тренировки — заставить вас ощутить рабочие режимы вашего мозга, не более того. Вы не можете изменить их. Самое большее, на что вы можете надеяться, — это научиться замечать, в каком режиме вы находитесь. Это, по крайней мере, позволит вам владеть своим поведением — быть его творцом, отвечать за него.

— О'кей, это я понял.

— Хорошо. Эксплуатация мозга с позиции хозяина позволит вам создавать новые, необходимые стереотипы поведения. Сейчас вы способны эксплуатировать только подсознательные режимы, которые вкладывались в ваши головы последние три миллиарда лет. Только когда вы начнете избегать modus operandi собственного мозга, только тогда вы сможете создавать новые стереотипы поведения. Этому мы вас и учим — поведению поведения, поведению, которое позволит вам создавать свое поведение.

Я задумался. Форман терпеливо ждал.

— Но как я смогу это сделать, если умру? Может быть, имеет смысл сохранить мне жизнь?

Форман повернулся к аудитории: — Так я и думал. Теперь мы достигли нового состояния. Теперь мы торгуемся. Пытаемся договориться. «Не трогайте меня. Возьмите лучше мою мать. Она старая. От нее нет пользы. Возьмите кого угодно, только не меня. Возьмите адвоката». — Он взглянул на меня. — Мне жаль, но ад уже выполнил свою норму по адвокатам.

— Все равно это лишено смысла. Зачем просвещать меня, если впереди смерть?

— А почему бы и нет? Зачем умирать темным? — Форман рассмеялся. — Зачем вообще что-то делать, если ты знаешь, что умрешь? Все равно конец, Джим. Как бы ты ни торговался. «Процесс выживания» продолжается, пока ты жив. — Форман сел в свое кресло и внимательно посмотрел на меня. — Ты хоть что-нибудь понял? — спросил он.

— Нет, — признался я. — Как долго это еще будет продолжаться?

— Пока ты не умрешь, Джим. Пока ты не умрешь.

У Кевина был короткий, увы, не нос.

Для растяжки он применил пылесос.

Пять… семь… девять вершков.

И десяти хватало б ему с лишком.

А в одиннадцать ровно кино началось.

Не завидуйте зря: мол, гигант каков!

Да, висит у него двенадцать вершков.

Но вам скажут на лекции,

Что у Кевина при эрекции

От мозгов отливает вся кровь.

28 АД И МОЗГОВОЙ ШТУРМ

Протягивая доллар, не требуй сдачи.

Соломон Краткий.

Спустя некоторое время я все же встал. Прошел в дальний конец ангара и выбрал себе джип. Завел его и медленно поехал между стеллажами, запасаясь необходимым.

Обмундировал сам себя в новую форму, новое нижнее белье и новый шлем. Выдал себе новенький огнемет, связку гранат и гранатомет, три «АМ-280» и ящик патронов к ним. Взял трехнедельный паек, аптечку, три фляги и два галлона дистиллированной воды. Это было настоящее Рождество! Новый бинокль!

Я запасся «собачьими бляхами» — жетонами личного знака. Задержавшись у терминала контрразведки, изобрел шесть новых удостоверений личности. От лейтенанта до генерала, не пропустив ни одной ступеньки. Конечно, генеральское звание вряд ли когда-нибудь потребуется, но для устранения всяческих препятствий лучше и не придумаешь. Собственно, этим я и занимался — устранял препятствия. Интересно, что из этой липы сработает? Я изготовил еще одну серию жетонов на имя Дьюка, но с моей фотографией. Оказывается, в Специальных Силах обучают массе полезных вещей.

Надо поскорее сматываться — в любую минуту сюда могут сбросить отделение разведчиков.

Я осмотрел дверь сквозь объективы охранения. Вокруг не было ни вертушек, ни грузовиков, ни червей.

Открыв ворота склада, я на полном газу выскочил наружу.

И направился в сторону, противоположную той, куда укатил Джейсон со своими проклятыми ревилеционистами, и по моему лицу текли слезы.

Я был в смятении. Я не знал, во что верить, и ненавидел все человечество!

Снова хотелось спокойствия. Хотелось домой. Но для меня больше не оставалось спокойного места на этой планете. Я — мертвец. Мертвее не бывает.

Я хотел, чтобы мой мозг прекратил болтать без умолку.

Хотел прощения.

В конце концов я направил джип в чью-то гостиную, вломился туда через широкое окно, снеся по пути полстены и поломав всю мебель.

Я вывалился на драный ковер и заплакал, уткнувшись лицом в пол. Почему я такой псих? Почему я плачу? Джейсон прав. Джейсон не прав. Я — сумасшедший.

Покопавшись в аптечке, я наелся транквилизаторов до полного бесчувствия.

И делал это в течение трех суток, поддерживая себя в состоянии зомби. Даже двигался с трудом. Лежал в спальном мешке, дрожа, потея и замирая от страха. Я знал, что меня преследуют. Знал, что меня разыскивают. Знал, что меня найдут. Знал, что я мертв.

Я заставил себя поесть. Включил радио и послушал новости. Результаты выборов еще продолжали уточняться, но президента, по-видимому, уже переизбрали на новый срок. Спутник связи потерпел аварию, однако подробности не сообщались. Воинские подразделения уничтожили большую часть лагерей ренегатов на территории Калифорнии. Заражение красными слизнями достигло берегов Вирджинии. Розовая облачность над Техасом проясняется, но местное авиасообщение возобновится не раньше, чем через неделю. Ребенок Циммерманов найден живым.

Я слушал музыку. Бетховен, Пятая симфония, Шестая симфония, Седьмая симфония. Брамс, Первая симфония. Моцарт, «Маленький ноктюрн». Дворжак, симфония «Из Нового Света». Бах, Токката и Фуга ре-минор. Знакомые отрывки, способные вернуть меня назад.

Включил телевизор и посмотрел повтор «Я люблю Люси». Знакомые эпизоды смотрелись словно впервые. «Ага, это я уже видел…» А как смотрится теперь? Я насильно топил себя в мире, который отвергал. Включил компьютер с играми «Ад» и «Мозговой штурм». Я знал эти игры. Их написал мой отец.

В «Ад» вы проигрывали сразу. Игра начиналась с вашей смерти и появления в аду. Надо было найти дорогу обратно, но ее покрывали дьявольские западни.

«Мозговой штурм» разыгрывался внутри человеческого мозга. Надо было найти комнату с тайнами. С помощью ключа вы могли вызывать из подсознания чудовищ. Это была игра, полная старых шуток и ошеломляющих сюрпризов. Как правило, отец придумывал серьезные игры, но эту он написал для откровенной потехи. Если вы ошибались, программа делала вам лоботомию, и тогда все участки логического мышления отключались. Программа ничего не подсказывала, решения вы должны были принимать сами, Дрожа, я сел перед терминалом.

Мне больше никто никогда ничем не поможет при принятии решений.

Даже отец — он мертв.

Как говорил Джейсон? Ах да. Помощь унижает личность, лишает ее возможности роста. Ты должен управлять собой сам.

Я был по-настоящему одинок.

Наедине с вопросом, который оставил мне Джейсон: в чем заключается цель моей жизни?

В убийстве червей.

Но что, если они больше не представляют угрозы?

И только мы упорно продолжаем видеть в них врагов.

Но ты ошибаешься, Джейсон. Они — реальная угроза. Они жрут людей. Ты сам говорил об этом, Джейсон. Мы — хорошая пища для них.

А мне чертовски не хотелось быть жратвой.

В биологии существует только один закон. Фундаментальный закон. Выжить!

Если ты не выживаешь, то больше ничего не можешь делать.

Будь ты проклят, Джейсон Деландро, — что ты сделал со мной?

Как мне теперь распрограммировать себя от сумасшествия?

Я забрался обратно в спальный мешок. И онанировал до потери сознания. Проснувшись, я поел и поплакал без всякой причины.

Я оставался в разрушенном доме, ожидая конца. Ждал Сайта-Клауса. Или трупного окоченения…

Я устал от ожидания.

Появилась мысль о самоубийстве.

Нет. Не раньше, чем я продырявлю пулей мозги Джейсона Деландро.

Вот цель моей жизни.

Нет.

Не знаю.

Его смерть ничего не значила.

Хторране все равно отберут у нас планету.

Эти мохнатые жирные розовые колбасы были мне поперек горла.

Вот она — рифма, которая мне нужна.

Жила однажды леди по имени Лиса.

Заблудилась леди в розовых лесах

С парнем по имени Джим,

Горевшим желаньем одним:

Чтоб ей до гланд достала его колбаса.

Не очень-то складно, но для начала сойдет.

Я так и не подыскал рифму для «Джейсона». Меня кое-что останавливало. Если я найду рифму, то освобожусь. Он уйдет из моей головы. Хорошо бы вытряхнуть его на бумагу, потом порвать ее на мелкие кусочки, сжечь их, а пепел собрать в банку, банку поместить в свинцовую оболочку, залить сверху бетоном и утопить на дне океана, где подводный вулкан поглотит ее, а если и этого не хватит, пусть в эту проклятую планету врежется комета, чтобы и следа не осталось от этого грязного сукиного сына…

Комета — гетто.

Нет, не подарок.

У обалдуя по имени Деннис

Длинные волны куда-то делись.

Он ложился в койку

И крутил настройку,

Чтоб улучшить прием на пенис.

Ладно. Но что рифмовать с «Джейсоном»? Джейсон — с кейсом? Что ж, не исключено.

У леди из города Феникса

Фигура была в форме пениса.

А Хант холостой

Вылитой был… звездой.

Скоро в церкви они поженятся.

Чушь, конечно, но мне нравилось. И в рифму, и мерзость порядочная. Хорошо бы пойти в церковь и громко прочесть это с амвона.

… С интерфейсом? Нет, плохо и не всем понятно.

Ну а если Джейс?

Рейс. Гнейс. Цейс.

Замурую гада в гнейс —

Не увидишь даже в «Цейс».

Нет, только не средняя строфа. И не Джейс. Должен быть Джейсон.

Залейся?

Нет.

Это глодало мой мозг. Я слышал тысячу тихих голосов, ползавших вокруг в поисках ответов, но я должен справиться сам, чтобы освободиться.

Один сукин сын по имени Джин

Был импотентом сальным, как блин,

Даже член свой в смущенье

Ввел он таким объясненьем:

У него, мол, хронический сплин.

Видите, как легко?

Наверное, потому что я не знал никакого Джина.

Я знал Джейсона.

Жил-был парень по имени Джейсон.

Сдохнет он смертью, подлец, наизлейшей.

Вот именно.

Джейсон оставил меня незавершенным.

Нет. Я сам остался незавершенным с Джейсоном.

Незавершенным — в том смысле, что оставалось невысказанное. Надо вылить это, чтобы получить завершенность. А я носил это в себе повсюду, и оно могло вырваться при виде первого встречного, похожего на Джейсона.

Кстати, что я собирался сказать Джейсону? Будь ты проклят?

Для разминки подходит.

Нет, я знал, что хочу сказать.

«Мне не нравится, когда меня обманывают, грабят, манипулируют мною и лгут».

Но Джейсон посмотрит на это иначе — просто решит, что я его предал. Он не будет видеть это моими глазами. Не будет чувствовать то, что испытываю я.

Так что вполне достаточно: «Будь ты проклят».

Суну гада хторру в пасть, Чтоб порадоваться всласть.

Только он будет рад этому. Сочтет за великую честь. Интересно, что при этом почувствуют черви.

… Подавится червь его плотью мерзейшей.

От этой мысли я улыбнулся.

Потом расхохотался.

Во весь голос, от души.

Вот будет смеху, если все, что Джейсон наплел о червях, чушь собачья.

Что, если он ошибался? Что, если червям наплевать? Что, если он для них еще один кусок жратвы — только полезной жратвы, которая удерживает другую жратву, чтобы та не разбежалась?

Ха-ха.

О Боже.

Мужчинам ни к чему вести в Париже шашни.

Француженки и так нетерпеливы страшно.

В любые часы

Снимают трусы

При виде вздымающейся Эйфелевой башни,

Не знаю, откуда что бралось; стоило мне начать, и, уже не мог остановиться. Впрочем, какая разница откуда. Я мог сочинять лимерики, хохотать над ними и испытывать при этом удовлетворение. Как приятно чувствовав себя способным делать вещи, которые вообще не имеет никакого смысла.

И пусть остальной мир катится в тартарары!

"Боже! — леди сказала невнятно,

Кучеру сев на выступ занятный,

— Я престижа лишусь!

Я позора страшусь!..

Но какая, однако, штука приятная!"

Я решился. Никогда ни для кого не буду жратвой.

Я принимал продолжительные мыслительные ванны.

Думал о Лиз и онанировал.

Оставив телевизор, бормочущий о челночных запусках и перспективах лунной экологии, я отвернулся от всех приборов, оставшись наедине с музыкой, словами, видениями и запахами. Я переходил из одного брошенного дома в другой, шаря по полкам в поисках компакт-дисков, записей, книги игр.

Меня не отпускала злоба.

Меня мучил страх.

Я плакал.

Я кричал. Я очень много кричал.

Спал, ел и дрожал и спустя некоторое время перестал часто плакать и сильно злиться, а в один прекрасный день даже поймал себя на том, что смеюсь над чем-то сказанным по телевизору. Там ляпнули несуразность, глупость — это было смешно, и я умилился себе.

Одна леди ночами не спала,

Щедро клумбу свою поливала.

Бедняжка все ждет,

Что садовник придет.

Но клумба ее, увы, давно завяла.

Я учился снова быть обыкновенным.

И чувствовал себя потрясающе! Я мог быть обыкновенным.

А потом опять загрустил, не знаю почему.

Но теперь я знал, что происходит: я выздоравливал.

Из глубин памяти всплыла на поверхность одна вещь. Я уже кое-что слышал о подобных Откровениях — задолго до того, как в Африке и Индии разразились эпидемии. Кто-то удрал из племени ревилеционистов и написал книгу о том, что ему пришлось пережить. Изо дня в день он жил там на пике такого невероятного эмоционального напряжения, что, лишившись постоянного раздражителя, впал в глубочайшую физическую и умственную депрессию.

Сейчас то же самое происходило со мной. Все закономерно.

Это — часть процесса.

Когда депрессия пройдет, я снова стану самим собой.

Кем бы я ни оказался.

Но, по крайней мере, теперь все ясно: во мне снова просыпается настоящая ответственность за свою личность.

Впервые за эти дни я вышел погулять. На улице моросило. Холодные капли летели в глаза. Это было прекрасно. В первый раз за многие месяцы по моим щекам стекала вода, которая не была соленой.

Леди, познакомившись с фрейдизмом,

Перестала заниматься онанизмом,

Мужской пригласила секстет

И натирает с ними паркет —

Живет по Фрейду генитальным солипсизмом.

29 СЕМЬЯ

Страдание любит только одну компанию — одиночество.

Соломон Краткий.

Мне надо было ехать на север. К Сан-Франциско.

Я отправился на юг.

Я не знал точно, где находится это место, — даже не знал, зачем еду туда, — но куда-то надо было ехать, а туда я смогу найти дорогу.

Вдоль прямой как стрела автострады 101 сплошь тянулись высокие деревья и сгоревшие дома. По этому шоссе люди ринулись из Сан-Франциско на юг, распространяя мор на своем пути. Каждый сожженный дом или брошенный автомобиль стал памятником.

Теперь на автостраде не было ни души.

Брошенные машины оттащили на обочину. Многие дома бульдозерами сровняли с землей. Кое-где пробивалась молодая поросль, но асфальт скоростной трассы по-прежнему выглядел бледным шрамом на черной корке выжженной земли.

Теперь такими стали все дороги Америки.

Эти люди знали, что они умрут, но все равно бежали, а бегство только ускоряло распространение эпидемий. Национальный научный центр в Денвере до сих пор так и не идентифицировал все болезни. Не каждая поражала лишь людей; животные и растения тоже болели и умирали.

В Сан-Хосе я свернул на запад, к горам. Здесь прошли лесные пожары. На склонах холмов торчали почерневшие стволы деревьев. Не скоро эти раны затянутся. Я заметил, что кое-где молодая поросль была розовой. Плохой знак.

Хторранские растения были агрессивнее земных. Там, где земная растительность и пришельцы имели абсолютно равные шансы, хторранская флора всегда одерживала победу. Так что выжигать ее не имело смысла. Она возрождалась снова и снова. Еще одна проблема, которой следовало бы безотлагательно заняться.

Я добрался до прибрежного шоссе. Тихий океан сверкал под солнцем. Скоростная трасса повторяла изгибы берега, рассекая зеленеющие поля. Остановив джип, я привстал и посмотрел поверх ветрового стекла. Дул пронизывающий холодный ветер. Высоко в небе кружила чайка, оглашая окрестности резким криком. Я даже ощущал запах соли и гниющих на берегу водорослей.

На какое-то время я почти забыл, что идет война. Почти забыл о смятении, царящем в моей голове. О Джейсоне…

Но он-то не забудет.

Он сдержит свое слово, можно не сомневаться.

Он разыщет меня и убьет.

Если еще жив.

Может быть, я первым доберусь до него. А может быть, нет. Кто знает…

Нет!

Я должен опередить Деландро. Логически рассуждая — а я обязан рассуждать логически, — он не имел шансов найти меня. С точки зрения логики повода для беспокойства не было.

Забудь его.

Все уже кончилось.

Забейся в какую-нибудь щель, осмотрись и реши, что Делать дальше.

Я включил зажигание и поехал к югу.

Через несколько километров на обочине шоссе появился щит с надписью: «Поворот на Новый полуостров — направо». Я свернул.

Двадцать три года назад одна строительная компания установила у берегов Калифорнии пять гигантских подводных турбин. С тех пор они снабжали электроэнергией большую часть города Санта-Круз. Но в часы минимального потребления электричества — с полуночи до шести утра — избыток подавали на затопленные на мелководье металлические блоки и металлолом. В результате электролиза из морской воды выщелачивались соли, оседавшие на поверхности металла; отмель росла, как коралл, только коралл этот был крепче бетона.

Спустя годы здесь появился настоящий полуостров. На бетонную основу насыпали тонны земли. Со всего штата сюда свозили твердые отходы. Полуостров декорировали соответствующим пейзажем и на самой оконечности выстроили небольшую курортную деревушку.

Деревня должна была стать моделью новой концепции жилищного строительства. Электроэнергию она в избытке получала от океанских турбин. Эта же энергия шла на опреснение морской воды. Избыточное тепло использовалось для обогрева домов и подачи горячей воды. Существовала и развитая сеть подводно-подземных коммуникаций и причалов.

До сих пор я лишь читал о деревне в «Санди фичерс».

Свернув за поворот, я увидел это воочию, правда пока издалека. На перешейке — там, где полуостров соединялся с берегом, — возвышалась искусственная гора.

Полуостров имел форму запятой, вытянутой к югу. Над огромным заливом между ним и материком аркой нависал длинный бетонный мост — только так и можно было попасть в деревню.

Въехав на мост, я понял, как здорово продумана вся эта штука. Меня бы не удивило, если бы выяснилось, что в проектировании принимали участие диснеевские инженеры. В первое мгновение возникло чувство, будто я еду прямо в океан. Потом мост повернул — и я уже летел над водой в блистательную сказку морского курорта. Деревушка вся сверкала под полуденным солнцем — купола и шпили, арки и сводчатые галереи переливались всеми оттенками розового, золотого и белого. Картина была ослепительная. Я знал ее секрет: все здесь построено из вспененного стеклобетона. При застывании на нем образовывалась блестящая, похожая на гипс корка, гладкая как кафель. Даже если поскоблить се, под верхним слоем обнаружится такая же блестящая поверхность. Но знание сущности эффекта не умаляло его магии.

Мост пошел под уклон, и я снизил скорость.

Въездом в деревню служила обычная арка; и, хотя я подозревал, что она напичкана охранными устройствами, арка была так элегантно спроектирована, что выглядела радушным приглашением.

Я катил мимо широких газонов. Три робота-садовника подравнивали живые изгороди. Еще пара подстригала траву с помощью лазерных газонокосилок. На такую лужайку мог бы сесть самолет.

Прямо напротив меня рос лес, и все деревья в нем были зелеными — восхитительно, недозрело зелеными. Пальмы покачивали широкими зелеными веерами листьев, сучковатые монтерейские сосны шевелили скрюченными, как когти дракона, ветвями, а желтые осины дрожали, сверкая под полуденным солнцем своими золотистыми листочками. На фоне ярко-синего неба четко прорисовывались стройные силуэты эвкалиптов. Грациозные вязы, кряжистые дубы и густые ивы окаймляли улицы. У каждого дома был либо сад. либо бассейн, либо тенистый уголок. По стенам каскадом струились огромные папоротники. Нигде не было и следа красного или розового. Хторранское заражение еще не коснулось этого места. Если у вас в руках власть, то вы можете многое себе позволить.

Казалось, я нашел рай или, по крайней мере, крошечный его кусочек. Даже воздух здесь пахнул зеленью.

Вот только улицы пустовали. Рая без людей не бывает, но я не встретил ни одной машины.

Шоссе вилось петлей по периметру полуострова. В центре петли царило буйство зелени — километр в ширину и семь километров в длину; вокруг была выстроена деревня, скрытая в густом парке. Неглубокий ручей, стекающий с горы, питал систему пресноводных прудов. То здесь, то там виднелись вычурные горбатые японские мостики. Каждый участок парка, казалось, имел свое собственное лицо. Тут широкая поляна, там тенистая рощица, а вон там — скала. Они манили стороннего наблюдателя, приглашали познакомиться с ними поближе.

Южная оконечность петли вела мимо того, что когда-то было средоточием ресторанов, театров и культурных центров. Снова поворачивая на север, шоссе проходило около отелей, многоквартирных домов и пансионов. Через два-три квартала их сменили частные домики и. наконец, виллы.

Северный участок петли вплотную подходил к подножию рукотворной горы, через которую шла пешая тропа, а затем шоссе снова поворачивало на север — к другому жилому району, больнице, курзалу и резиденции шерифа — и обратно на мост. На шоссе подразумевалось одностороннее движение. Объезд деревни занял меньше десяти минут., Неожиданно из кустов выскочила веселая ватага обнаженных детей и припустила через дорогу. Я даже привстал па педали тормоза, и джип с визгом остановился. Кое-кто из ребятишек удивленно застыл на месте, другие, обогнув машину, продолжали свой путь.

Вслед за детьми появились три девочки-подростка в мокрых купальниках. Их, похоже, приставили пасти эту ораву, но это было им явно не по силам.

Следом появилась четвертая девочка, в голубых джинсах, с мегафоном в руках, и начала созывать детей.

— Собираемся в круг, немедленно! Я ко всем обращаюсь. Быстрее!

У нее были темные волосы, темные глаза и темная кожа. Она скользнула по мне взглядом, поняла, что я наблюдаю за ней, и на ее лице мелькнула досада; потом она вернулась к своим обязанностям: — Дети, мне кажется, что вы недостаточно шумите! Ну-ка, какой крик мы можем поднять?

Дети, вдохновленные такой возможностью, завопили и заулюлюкали.

— Нет! Я едва слышу вас. А мне показалось, что вы хотели немного пошуметь!

Дети рассмеялись и закричали еще громче. Они подпрыгивали, размахивали руками, вопили и улюлюкали, как индейцы. Я насчитал по крайней мере четыре десятка ребятишек всех возрастов и цветов. Белых было меньше всего. Белые и азиаты во время эпидемий пострадали гораздо сильнее.

— Ну, давайте же, дети! Поднимем теперь настоящий шум! Би-Джей вас еще не слышит! Давайте! Покажем, что такое настоящий крик! Уши пока не заложило. Давайте поднимем самый великий шум на планете!

Девочка хорошо справлялась со своими обязанностями.

На мгновение я вспомнил Деландро и его Откровения. Это выглядело почти так же. Предводительница с мегафоном доводила маленькие лепечущие тельца до экстаза. Дети загоготали, как гуси, засвистели, как паровые свистки. Они радостно вопили, пока не рухнули на траву от смеха.

Круг распался, сорванцы попрыгали на девочек, образовав большую визжащую и хихикающую кучу-малу.

— Все, хватит, теперь пошли дальше!

Девочка в джинсах отдала мегафон одной из подруг, которая погнала детишек к культурному центру, и повернулась ко мне. Выражение ее лица было таким же темным, как и кожа.

— Ладно, — сказала она, подходя к джипу. — Какого черта вы здесь делаете? И как попали сюда? Ну, все увидели, что хотели? Насмотрелись?

— Я проехал по мосту.

— Мост опущен? — Да.

— Проклятье! Я убью Дэнни! Послушайте, сейчас вы развернете свой джип и отправитесь туда, откуда приехали.

— Это место называется Семьей?

— Да. Вы нарушили границы частного владения.

— Я ищу Джуаниту Уайз.

Следовало поставить эту грубиянку на место, а моя мать все-таки была замужем за Уайзом.

— Ее здесь нет. Кто вы такой?

— Я — лейтенант Джеймс Эдвард Маккарти, Армия Соединенных Штатов. Пока что эта страна находится под военной юрисдикцией. Поэтому я задам несколько вопросов. Кто ты такая?

Следует отдать ей должное: она ничуть не смутилась.

— Меня называют Маленькой Айви.

— Когда вернется миссис Уайз?

— Она не вернется. Что вам от нее надо?

— Ты знаешь, куда она уехала?

— Она умерла.

Внезапно солнце засветило нестерпимо ярко. Я ослеп. Все вокруг стало нереальным, внутренности свело судорогой.

— Ты не ошибаешься?

— Я ассистировала при вскрытии. — Ее тон был самым обычным.

— Раньше ее звали Маккарти?

— Не знаю. Кажется. Послушайте, если вы по поводу ее сына, то мы уже сто раз говорили, что его здесь нет.

— Я ее сын.

— А? О мой Бог… — Девочка выглядела так, словно я огрел ее лопатой. Ее лицо посерело. — Я… простите.

Я не слышал ее.

— От чего она умерла?

— Ее укусила тысяченожка. На материке. Здесь их нет. По животу пробежали холодные мурашки.

— Это та погань, от укуса которой в крови лопаются все эритроциты?

Она покачала головой: — Нет, ничего похожего. Стафилококковая инфекция.

— Стафилококковая? Но это же чушь! Маленькая Айви, похоже, заволновалась и смутилась.

— Это Берди сказала — она наш доктор. Но у нас не всегда бывают под рукой необходимые медикаменты. Эй, послушайте, лейтенант. Мне ужасно жаль. Ну, того, как я обошлась с вами… Я не знала. Мы привыкли, что сюда приходит масса посторонних и…

Жестом отчаяния я остановил ее: — Избавь меня от извинений.

Я пытался собраться с мыслями. В голове стоял ужасный шум. Она не могла умереть так глупо. Только не это, от этого больше не умирают.

Но, даже пытаясь убедить себя, что это неправда, я знал, что девочка не солгала.

Но я не могу заплакать. Не буду плакать.

По моим щекам текли слезы, но они не были моими. Меня здесь не было. Я не плакал. Не я плакал. Пока не я.

Ширли, зрелая и опытная дама,

Юному любовнику сказала прямо:

«Не хочу я минета, Подай мне котлету».

(Этот лимерик — котлет реклама.)

30 МЕДВЕДЬ

Люди, живущие в стеклянных домах, могли бы и отвечать на стук в дверь.

Соломон Краткий.

Вообще-то следовало сесть в джип и уехать куда-нибудь.

Но ехать было некуда. А кроме того, Бетти-Джон сказала, что я могу оставаться здесь сколько захочу. У них была свободная комната. Они не возражали.

Каких-то особых забот Семья не доставляла. По крайней мере, мне. Она пестовала сто семнадцать детей — от шестимесячных до тех, кто уже достиг возраста, когда человек перестает быть ребенком и становится помощником. В городишке проживал тридцать один взрослый — ладно, на самом деле, девятнадцать взрослых и двенадцать подростков, но подростки считались взрослыми, потому что выполняли взрослую работу. Шестнадцать женщин, трое мужчин, восемь девочек и четыре мальчишки — это и была та ось, на которой держалась Семья.

Три женщины были матерями трех самых маленьких детей, правда, это трудно было заметить. Ко всем младенцам здесь относились абсолютно одинаково — вне зависимости от того, были у них родители или нет. Здесь никто, будь он взрослым или ребенком, не демонстрировал своего родства с кем бы то ни было. Все дети относились ко всем взрослым так, словно они все были их родителями. Но, разумеется, в этом и заключался смысл поселения: окружить родительской заботой столько сирот, сколько возможно.

Я чувствовал себя здесь таким же полезным, как пятое колесо в телеге.

И старался не путаться под ногами. День-два бесцельно слонялся по библиотеке; сначала просто искал что-нибудь почитать и как-то незаметно закончил тем, что стал перебирать книги и наводить порядок на полках, где царила полная неразбериха. Между прочим, ничто так сильно не разъедает любовь к книгам, как необходимость переставлять с места на место и рассортировывать тонны пыльных томов.

Некоторое время я болтался по вестибюлю столовой в поисках компаньона для домино, но, похоже, у всех были более важные дела.

Как я уже говорил, мне следовало сесть в джип и куда-нибудь уехать.

Но это — место, где моя мать провела свои последние дни, и… это вызывало у меня странное ощущение. Словно она не умерла по-настоящему. То есть я потерял ее, но на сердце не было кровоточащей раны, которая болела бы каждый раз, как только я думал о ней.

То, что я чувствовал, была вина — за то, что я не слишком страдаю.

Напротив, я испытывал злобу.

Да, она отказалась от материнства. Она отказалась от сына, от меня — во что я, ради собственного спокойствия, отказывался верить. Я сел в джип и отправился на ее поиски, сам не зная, зачем это делаю, но отправился.

На самом же деле мне хотелось, чтобы она встретила меня с распростертыми объятиями, прижала к груди и сказала, что все будет хорошо.

Но вместо этого… она снова отказалась от меня. На этот раз — окончательно. На этот раз возможности попросить прощения не было. И уже никогда не будет.

Будь она проклята за то, что покинула меня!

И будь проклят я — за все!

Я не знал, что делать. Единственное, что приходило в голову, — сохранять нынешнее равновесие. Чем я и занимался.

Так я переползал из одного дня в следующий, помогая Бетти-Джон и другим в повседневных заботах и ожидая, что все утрясется само собой.

И конечно же ничего не утряслось. И никогда не утрясется. Джейсон всегда говорил…

К черту Джейсона!

Итак, большую часть времени я околачивался в общей столовой. Ел их еду — ее здесь было вдоволь. Протирал им полы. Мыл тарелки. Может быть, я смогу остаться здесь на какое-то время. Я мог бы затеряться среди книг, бутербродов, видеодисков и игр. Этим я довольно сильно напоминал ребенка.

Но мне не хватало чего-то еще, чего-то большего…

Бетти-Джон, чем-то озабоченная, опрометью пролетела через столовую. Я попытался остановить ее, но она, похоже, даже не заметила меня, занятая какими-то срочными списками.

— Бетти-Джон? — Я тронул ее за рукав.

— А, Джим, послушай, я сейчас ужасно занята. Твой вопрос терпит? Спасибо. Послушай, будь душкой, покарауль автобус. К нам едут новые дети. Договорились?

— Да, конечно.

Я рассердился, но надо было знать Бетти-Джон. Если она о чем-то просила, вы это делали. Было невозможно даже толком поспорить с ней; чем больше вы говорили, тем больше дел на вас взваливалось.

Дети. Они были настоящей головной болью: путавшиеся под ногами, крикливые, где-то вымазавшиеся. Сопливые носы, оцарапанные коленки с красными пятнами мербромина, грязные рожицы, липкие ладошки — и к тому же стояла жара.

Но делать было нечего, и я пошел. Предполагалось, что, несмотря на шорты и майку, я должен производить впечатление образцового начальника детского лагеря. Чисто выбритого и благоухающего. Невозможно быть солидным в шортах, особенно если у вас шишковатые колени. Кроме того, я всегда выглядел моложе своего возраста. Кстати, отчасти поэтому и пошел служить — думал, что армия сделает из меня мужчину. Но вынужден был с неохотой признать, что армия не оправдала моих надежд. Я постоянно слышал, будто бы у вернувшихся из боя появляется особая жесткость в уголках рта, а в глазах — налет некоей загадочности, на которую клюют женщины. Но в зеркале я видел лишь свою кислую, вечно недовольную физиономию. Если меня и окружала «кровавая аура смертельной опасности», то я ее не замечал.

Впрочем, все это ерунда. Я устроился поддеревом рядом с ближней баррикадой и стал ждать.

Меня разбудило бибиканье и усталый хрип мотора. От запыленного автобуса несло метиловым спиртом, а его тормоза жалобно застонали, когда он остановился перед козлами для пилки дров, перегораживающими въезд на главную улицу Семьи. К стеклам закрытых окон прижались носами ребятишки. Водитель — ему самому было едва ли шестнадцать — вылез из автобуса с блокнотом в руке.

— Эй! — довольно нахально крикнул он. Я встал и подошел к нему.

— Где здесь начальник? — требовательно спросил водитель.

— А кто вам нужен?

— Да, понимаешь, мне тут дали фамилию… — Он заглянул в блокнот. — Тримейн, что ли?

— Есть такая. — Я неопределенно махнул рукой.

— Вот дерьмо! Слушай, можно отодвинуть эти доски? Или разобрать?

— Не-а. У нас тут крутом дети. Придется обходить пешочком.

Он тяжело вздохнул, вернулся к автобусу и, открыв дверцу, распорядился: — Вы, малышня, посидите пока здесь или займитесь чем-нибудь. Я скоро вернусь.

Я наблюдал за парнишкой. Проницательности у него было не больше, чем у слизня. И примерно столько же здравого смысла. Дети моментально кучей повалили из автобуса — мне тоже следовало бы сообразить вовремя. Пусть их шофер разиня, но ребятишек никак нельзя было отнести к доверчивым. Широко раскрытыми глазами они подозрительно осматривали деревню. С любопытством, но очень настороженно. Старшему было не больше четырнадцати, а самых маленьких держали на руках две девочки. Все дети выглядели измученными.

Я вздохнул про себя и подошел ближе. Кто-то должен присмотреть за ними.

— Привет, — поздоровался я.

Они замерли и уставились на меня. Считая двух младенцев, их было семнадцать — с круглыми глазами, как у голодных щенят, которых, вместо того чтобы накормить, побили.

Я присел на корточки перед мальчиком лет четырех-пяти. С соломенными волосами, он немного напоминал мне Марка (Марка? Ах да, это же мой племянник. Неужели я действительно забыл его?) — Как тебя зовут?

Он в упор смотрел на меня самыми круглыми на свете глазами и молчал.

— Меня зовут Джим, а тебя? Опять никакого ответа.

Я показал на старую бесформенную игрушку, которую он прижимал к себе.

— Как зовут твоего мишку?

Малыш что-то прошептал. Очень тихо.

— А? Я не слышу. Как его зовут? На этот раз чуть громче: — Медведь.

— М-м, хорошее имя. Он хороший медведь? Круглоглазик медленно покачал головой.

— Тогда он плохой?..

Снова отрицательное покачивание.

— Но это твой медведь?

Медленный осторожный кивок. Ребенок не знал, как относиться ко мне. Взрослым полагалось быть хорошими, но я — незнакомец. Один только Бог знал, откуда он приехал и что ему пришлось пережить. Мне хотелось погладить его по голове или прижать к себе — показать, что теперь его ожидает только добро, но Бетти-Джон предупреждала, что не все дети любят ласку. Их нельзя трогать, не попросив прежде разрешения.

— Ты пожмешь мне руку? — Я протянул ему ладонь, но мальчику нужно было до нее дотянуться.

Он посмотрел на мою руку. Потом на меня.

Дети наблюдали за нами. Причем в основном за мной, а не за ним. Вдруг одна маленькая девочка сказала: — Давай я пожму тебе руку.

Ее тон подразумевал: «Что я получу за это?» — Хорошо, — согласился я и протянул руку ей. На ней было вылинявшее коричневое платье. Где я мог ее видеть? Может, она сбежала откуда-то? Ей было лет семь или восемь, а возможно, и девять. Она так исхудала, что судить наверняка было трудно.

Она с серьезным видом пожала мне руку, ни на миг не отрываясь от моих глаз.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Холли, — важно ответила она.

— Ну, здравствуй, Холли. Я — Джим. — Я попытался выдавить приветливую улыбку. Мне говорили, что, если все время улыбаться, дети тоже улыбнутся в ответ, так как еще не умеют контролировать чисто инстинктивные человеческие реакции. Но эти уже научились контролю, и улыбка не сработала. Они относились ко мне как к продавцу подержанных автомобилей. Они вели себя настороженно и были явно напуганы: какого подвоха можно ждать от этой каланчи? Хотел бы я знать, через что им довелось пройти, чтобы так реагировать.

— У меня тоже был дядя Джим… — сообщила Холли. Это был робкий намек: она словно спрашивала, не буду ли я претендовать на «вакантное» место?

Я попробовал другую тактику. Би-Джей не советовала копаться в детской памяти, особенно в неподходящих ситуациях. Ребенок прежде должен почувствовать, что находится действительно в безопасном месте, и только потом ему можно напомнить о пережитом. Я сказал: — Хорошо. Ты будешь дружить со мной? Она удивленно уставилась на меня: — Разве у тебя нет друзей?

Я отрицательно покачал головой, медленно и очень выразительно. Она заподозрила обман, но ведь взрослые никогда не врут. Или почти никогда.

— Ни одного? — ужаснулась Холли. — Ну хоть один…

— Даже медведя у меня нет, — стоял я на своем.

Тут она окончательно убедилась, что я говорю правду. Если взрослые на чем-то настаивают, значит, так оно и есть.

— Ну… — Девочка задумалась, принимая очень важное решение, важнее даже, чем выбор жениха для взрослой девушки. Она немного поколебалась и решила: — Я буду с тобой дружить.

— Отлично. — Я снова посмотрел на круглоглазика. — А у тебя есть друг?

Он наблюдал за переговорами с несвойственным детям напряженным вниманием. А когда я повернулся к нему, только покрепче прижал медвежонка и отодвинулся. Мне захотелось притянуть его поближе, но вместо этого я лишь переменил позу. Все эти поклоны и сидение на корточках для разговора с метровым человечком плохо сказывались на моей спине.

— Его зовут Алек, — сообщила Холли.

— Какой Алек?

— Я не знаю.

Вперед вышел мальчик лет, наверное, двенадцати или тринадцати, а может, и старше — большинство этих детей были слишком маленькими для своего возраста. Его взгляд был несколько жестче.

— Вы кто? — подозрительно спросил он. — Здешний босс?

— Меня зовут Джим.

— Это я знаю. Но кто вы?

— Друг Холли. — Я попытался отвлечь его, протянув руку.

Не помогло.

— Угу. А что вы здесь делаете? Нам запретили разговаривать с незнакомыми.

— Выходить из автобуса вам тоже запретили. Он проигнорировал и это.

— Я хочу пить.

— Как тебя зовут?

— Зачем вам это нужно?

Я пожал плечами и снова сменил позу, окончательно разогнувшись и опершись спиной на автобус, теплый и пыльный. Майка уж точно измазана.

— Чтобы я знал, как к тебе обращаться.

Я посмотрел на паренька сверху вниз. Рост давал мне больше чем просто психологическое преимущество, но я чувствовал, что сейчас неподходящий момент для игр типа: «Я больше тебя». Вместо этого я улыбнулся.

— Ты ведь не хочешь, чтобы я звал тебя «Эй ты», не так ли?

Он сморщил нос и отошел к остальным детям, окончательно потеряв ко мне интерес.

— А ну-ка залезайте обратно в автобус, пока Олли не вернулся. — Он потянулся, чтобы схватить Алека, но тот увернулся. Мальчик снова попытался поймать его, и снова Алек отступил, на этот раз с заметным оттенком непокорства. Подросток опять шагнул к нему и занес кулак.

Я выставил руку — запястье мальчишки ударилось о нее. Схватив его, я поднял его руку над головой, удерживая крепко и на такой высоте, чтобы ему было неудобно. Причем не только физически.

— Кончай это дело, — сказал я тихо, но внушительно. — Здесь не будет никаких драк.

— Кто это сказал? — Я.

— Ну и что?

— А вот что… — Ладно, я сыграю в эту игру, раз уж это необходимо.

Я поднял его за шиворот. Материал рубашки был достаточно прочен, чтобы выдержать его вес; ступни мальчишки едва касались земли; оставалось только сделать Подножку.

— Я так сказал — я больше тебя. — Осторожно — на этот раз очень осторожно — я выставил кулак перед его физиономией. — Намного больше. Значит, если начнется мордобой, сорву банк я.

Он притушил свою воинственность — выхода не было, — но непокорство и недоверие оставил при себе. Тут я был бессилен. Закусив нижнюю губу, мальчишка смотрел мимо меня. Я выиграл.

Отпустив его, я сунул руки в карманы и улыбнулся.

Он ногой пнул меня в живот. Вполне заслуженно: не надо терять бдительность.

Главная проблема в драке с ребенком заключается в том, чтобы не казаться со стороны зверем. Лучше всего вообще не драться. К счастью, эта мысль появилась уже после того, как я разделался с ним. Слегка, конечно.

Сперва я хлопнул его по уху, а когда он поднял для зашиты руки, легонько ткнул в живот четырьмя пальцами. Он сложился пополам, и я шлепнул ладонью по его заднице. Потом, держа его на вытянутой руке — щенок по-прежнему норовил ударить меня, — шлепнул еще раз. А после этого крепко взял за горло, и он прекратил сопротивление, боясь задохнуться.

Я пытался скрыть, что тоже запыхался. Он сражался, как маленький тигр.

— Давай договоримся об одной вещи, — предложил я. — Никогда больше не пускай в ход кулаки, о'кей?

Он сверкнул на меня глазами: — Алек — мой.

— Как «твой»? Вы братья?

— Не совсем.

— Тогда что?

— Просто… мы вместе. Всегда.

— О! — Мне следовало бы сообразить. Ослабив хватку, я спросил: — Тебя можно отпустить?

Мальчишка кивнул.

— Хорошо. — Я освободил его. — Никто не собирается разлучать вас, не бойся. Но не смей его бить.

— Он не любит разговоров. А если его маленько поколотить, то двигается шустрее.

Неужели малыш страдает аутизмом?[4] Что ж, вполне возможно. Но опять-таки, может, и нет. Может быть, он просто задержался в развитии, как многие из тех, кто попал под молот, висевший буквально над каждым. Иногда ненормальность — лишь здоровая реакция на аномальные обстоятельства, как сказал однажды Форман.

— Ладно. — Я положил руку на плечо Алека. Круглоглазик давно прислонился ко мне в поисках защиты, но я не замечал этого, пока не нащупал его рукой. — Ладно, у нас здесь можно молчать. — Я наклонился к малышу: — Если не хочешь говорить, то и не говори. О'кей?

Он ничего не ответил, но смотрел на меня во все глаза.

В это время к нам подлетела Бетти-Джон Тримейн — коллекция веснушек и копна красноватых волос; они словно не могли окончательно выбрать, какими им быть — желтыми или ярко-рыжими, — и потому остановились пока на ужасном бледно-розовом цвете, сиянием окружавшем ее лицо. Загар превратил ее в генератор веснушек; иногда ее называли Матерью Веснушек, правда за глаза. Когда-то Би-Джей была хорошенькой; впрочем, она и сейчас смотрелась недурно, если вам нравятся худенькие женщины.

— О, привет, Джим, рада, что ты здесь. С детьми все в порядке?

— Все отлично.

Олли, шофер, нахмурился.

— Эй вы, малышня, вам же было велено сидеть в автобусе.

— Там слишком жарко, — вступился я. — Я разрешил им выйти.

— Ну, если так…

Би-Джей не обращала на шофера внимания. Она раскусила его, как и я.

— Пойдемте, дети. Вас ждет холодный лимонад, сандвичи с колбасой, булочки и персиковое мороженое — и все это надо съесть. О, кому нужно в туалет? Потом мы переоденемся в чистую одежду — о Господи, вы только посмотрите, какие среди вас есть поросята. Ладно, мы все вместе сходим на ручей и отмоем там вашу грязь. Привет, как тебя зовут, малыш? А потом мы отведем вас в ваши комнаты отдохнуть и… Кто любит кино? Поднимите руки. Отлично, и кино мы тоже посмотрим.

— Тут у меня две малявки, которые еще не умеют ходить. — Олли явно обозлился — на Би-Джей или, возможно, на меня.

— Я понесу одного, а Джим… Джим, ты как?

— О, конечно, — сказал я. — Не возражаю. Я уже кое с кем подружился.

Одна из старших девочек — лет двенадцати или тринадцати, — такая же истощенная, как остальные, пропищала: — Своего я могу нести сама. Я ношу его уже целую неделю и могу потерпеть еще немного. Кажется, он чувствует себя не очень хорошо. Весь горячий и…

— Ну-ка, дай мне посмотреть… Ты права, мы отнесем его в изолятор прямо сейчас. Как тебя зовут, милая? Сьюзен? Хорошо, ты можешь нести его, а я возьму леди в розовом. Уф, какая тяжелая! Ну, дети, видите вон то желтое здание? Туда мы и пойдем.

Я шел сзади, прикрывая тылы и карауля отстающих и потенциальных беглецов, как вдруг почувствовал, что кто-то тянет меня за руку. Я посмотрел вниз и увидел круглоглазого Алека — он молча вложил свою ладошку в мою.

— Хочешь идти со мной? Отлично, пошли вместе.

Я ощутил нечто вроде гордости. Неужели мне все-таки можно довериться после всего, что я натворил? А может, он просто решил попробовать, нельзя ли приткнуться под крылышко человеку, который доказал свое право сильного? Все возможно.

Холли взяла меня за другую руку, потому что теперь она стала моим другом, а мальчик постарше, Томми, осторожно пристроился рядом с Алеком. И неспроста — в этой игре у него были все козыри.

Интересно, удастся ли мне переиграть мальчишку?

— Откуда вы все, Томми?

— Не знаю. Мы приехали из центра сбора в Сакраменто. Алек и я из Кламата, а Холли — из Оринды.

— Я знаю Оринду, — сказал я. — Там когда-то был большой литейный цех по производству «Джелл-О».[5]

— Никогда не видела, — невыразительно сказала Холли. Для нее моя шутка была тяжеловатой.

Томми добавил: — А откуда другие, я не знаю.

— Это не важно. Теперь вы в Семье.

— Семье? А что это?

— Это — Семья. Такое имя носит это место.

— Смешное имя. — Это сказала Холли.

— Тогда Холли — тоже смешное имя. Она надула губы.

— А вот и несмешное.

— Хорошо, тогда и Семья — несмешное.

— Я думала, что семья — это папа, и мама, и все их дети.

— Правильно. Только здесь у нас много мам, и пап, и детей. А все они вместе — одна большая Семья. Так мы это называем.

Она смерила меня удивленно-недоверчивым взглядом: — Ты — папа? — Нет.

— Тогда кто?

— Я — это я. Просто помогаю здесь.

— Чем помогаешь?

— О, я должен шлепать по попке всех плохих детей и целовать всех хороших.

— О! — Холли подалась в сторону, выпустив мою руку, но спустя минуту снова ухватилась за нее. Она явно решила, что я все-таки не опасен.

— По-моему, это правильно, — сказала она. — Я могу даже помочь тебе и рассказать про всех плохих детей.

— Думаю, что я и сам разберусь.

— Но я все равно помогу, ладно?

— Ладно.

Мы вместе со всеми вошли в столовую. Би-Джей принялась рассаживать детей за длинными столами, подкладывая малышам диванные подушки и на ходу отдавая распоряжения Папе Котелку, поварам и помощникам. При этом она ни на секунду не выпускала из виду ни одного из семнадцати детей.

— Позовите сюда поскорее доктора и сестру Айви тоже; некоторые дети больны, но я хочу сначала покормить их. Папа, расставь суповые чашки. И еще мы обещали им сандвичи с лимонадом — нет, лимонад только после супа. У нас осталось персиковое мороженое? Отлично, но вечером придется обойтись без него. Дети важнее. Ну, что у тебя? Нет, уколы не будут делать — только тем, кому это необходимо. Доктор Берди[6] — да, это ее настоящее имя — очень хороший врач. Она не любит делать уколы. Джим, помоги мне, пожалуйста. Сядь на тот конец и поухаживай за своей троицей.

— Алек, Холли и Том — могу я называть тебя Томом? — мы сядем вон там.

Я посадил Алека на стул. Слишком низко. Быстро оглядевшись, я схватил подушку и подсунул под него. Малыш по-прежнему держался обеими руками за своего медведя.

— Послушай, — сказал я серьезно. — Тебе будет трудно есть, если ты не положишь мишку. Никто его не тронет.

Что-то подсказывало мне, что не нужно забирать у него медведя. Он должен положить его сам. Я не мог коснуться игрушки без его разрешения. Обладание ею что-то означало.

Я пошел к плите, взял поднос и поставил на него суп, печенье, хлеб, масло, немного сельдерея и моркови — и что там еще покажется привлекательным для голодных неумытых детей? Сандвичи? Без сомнения. И яблоки тоже. Я вернулся к столу и принялся расставлять тарелки.

Холли уже не сомневалась, что мне можно доверять. Она сразу начала есть. Томми сначала глянул на меня, понюхал свой суп и только потом принялся за еду — не спеша и даже соблюдая правила приличия. Алек просто во все глаза смотрел на тарелку.

Я оглянулся. Остальные дети набрасывались на еду, как только получали ее от Папы Котелка, его помощников, Би-Джей и всех остальных, кто оказался под рукой. Казалось, что над каждым ребенком кто-нибудь склонился, но это всего лишь обман зрения — мы были просто не в состоянии выделить так много взрослых. На мою долю, например, приходилось сразу трое малышей. Я вздохнул. Потом повернулся к Алеку: — Надо положить мишку.

Он отрицательно мотнул головой.

Я оценил ситуацию. Он мне доверяет, хотя и не до конца. Однако новая обстановка смущает его и пугает. Я погладил Алека по голове. Волосы, несмотря на грязь, были пушистые и мягкие. Гладя малыша по голове, испытываешь какое-то щемящее чувство. И дело тут не только в ребячьем доверии, а в непосредственном ощущении детских волос — ощущении, которое, как я думаю, восходит к нашим животным корням и инстинктам.

У меня возникла идея — из моего собственного детского опыта. Я наклонился и нежно поцеловал его в лоб, а потом поцеловал медведя.

От удивления его глаза распахнулись до предела.

Я сделал вид, что ничего не замечаю, пододвинул тарелку и, зачерпнув суп, поднес ложку к его рту.

Он скосил глаза на суп. Потом на меня. Потом на медведя. Старенького бесформенного медведя. А потом повторил все снова.

— Ладно, если ты не хочешь есть, давай посмотрим, не захочет ли мишка. — Я предложил суп медведю. — М-м-м, видишь, ему нравится. Ну как, вкусно? Что тебе, Миша? Добавки? Хорошо, только подожди минутку, может быть, Алек тоже съест немножко. Придется вам есть по очереди. — Я зачерпнул суп и протянул ложку Алеку. — Сейчас твоя очередь.

Рот Алека раскрылся раньше, чем он успел подумать. Я быстро влил туда суп.

— Вот и хорошо.

Его глаза расширились от неожиданности. Суп оказался вкусным. Я скормил ему вторую ложку, третью, прежде чем малыш понял, что он сделал. Он было надулся, но на него смотрела четвертая ложка — с мясом.

Алек немного подумал, потом осторожно поцеловал своего медведя и протянул его мне.

— Подержи, ладно?

Я протянул руку, но в последний момент остановился.

— Ты уверен? Уверен, что ему будет хорошо?

Он закусил губу. Может быть, не следовало спрашивать?

— Он очень напуган, — объяснил Алек. — Возьми его и скажи ему, что он хороший медведь.

— Ладно.

Я осторожно посадил мишку себе на колено. У него сохранились только торс и одна лапа. Голова отсутствовала. Но и этого было достаточно, чтобы любить. Сколько надо потерять, прежде чем утратишь душу? Наверное, больше, чем голову и три лапы.

Алек забрал у меня ложку, решив поесть самостоятельно. Он приблизил ложку к лицу и, наклонившись, ухватил зубами фрикадельку, а потом торопливо влил в рот горячий овощной отвар и оглянулся, словно боялся, что кто-нибудь отнимет у него еду. Он постоянно посматривал на меня и на медведя. В основном на медведя. Я устроил некое шоу, поглаживая мишку и кормя его печеньем через дырку в шее — это было наиболее подходящее отверстие. Алек управлялся со следующей фрикаделькой, когда вспомнил, что сейчас очередь медведя, но мишка уже был сыт печеньем, в буквальном смысле по горло, так что Алеку пришлось доедать суп самому.

— Ну как, вкусно? — спросил я.

Алек был занят едой, а у медведя печенье торчало из шеи, и я удовлетворился таким «ответом».

На середине нашего стола кто-то разлил молоко и заплакал.

— О-о-ох, у нас происшествие! — Вездесущая Би-Джей уже подбегала с полотенцем. Прямо за ее спиной маячил Папа Поттс с новым стаканом молока. — Все хорошо, милая, не плачь. Там, откуда мы берем молоко, его еще много. Джим! — Она посмотрела на меня. — Нужна швабра.

Я привстал, но вдруг меня остановил пристальный взгляд Алека.

— Э… я не могу. — Что?

Я поднял мишку.

— Я сторожу медведя.

Она озадаченно посмотрела на меня, готовая вот-вот взорваться, но, увидев глаза Алека, сдержалась: — О, конечно.

Я начинал понимать Би-Джей. Дети — самое важное. Что бы там ни было, дети прежде всего. Мы не знали, что им пришлось пережить, да и времени не хватало копаться в каждой судьбе. Надо было кормить их, купать, играть с ними, присматривать за ними, лечить их раны — физические и душевные — и делать все остальное, в чем они нуждались немедленно. Этим детям прежде всего была Необходима только одна вещь: уверенность в безопасности. Каждое их желание должно было удовлетворяться сейчас, а не через неделю и даже не через час. Они не знали слова «потом». Не важно, что пришлось пережить каждому из них, но они боялись, что то еще продолжалось, что эта… эта иллюзия, которую мы называем Семьей, — только временная и нереальная Страна Оз и вскоре их всех отошлют обратно в пыльный, ураганный Канзас, к голодной беспросветной действительности. Они жадно хватали все, что мы могли им дать, ибо были чертовски напуганы, что это долго не продлится и им снова придется голодать дни напролет, или их могут побить, или у них не будет угла, где можно поспать в тепле или просто спрятаться. Но больше всего они боялись, что никто никогда не обнимет их и не скажет, что они хорошие и что все образуется, — даже если они знали, что все это не так. Ребятишки были умными — все дети умные. Они знают, когда дела плохи, но все равно им нужен родитель, который сказал бы, что все хорошо, — потому что само присутствие родителей исправляет любую беду; рядом должен находиться кто-то сильный, на кого можно положиться. В чем они нуждались больше всего, так это в человеке, который позаботится о них, возьмет на себя ответственность, пусть даже ненадолго. Ответственность за себя старит ребенка раньше времени, заставляет забыть, что такое смех и веселье. И если для его счастья надо сидеть и держать рассыпающегося на части медведя, в то время как на пол пролилось молоко по три двадцать за галлон, то надо сидеть и нянчить медведя. Молоко можно вытереть в любой момент. Алеку нужно, чтобы я держал его медведя. Это и означало «сейчас». И речь шла не о медведе, а об Алеке.

Каким это обозначают словом? Проекция личности? Пусть даже и так. Учебник учебником, а здесь живой человек. Алек не мог позволить себе выказать свою слабость. Ни в коем случае. Поэтому в объятии сильных рук нуждался медведь. Поэтому я сидел и прижимал игрушку; к себе.

Холли и Томми были заняты сандвичами. Алеку никак не удавалось справиться со своим, но тем не менее он отказался от помощи Холли. Я взял у малыша развалившийся сандвич — он соглашался только на мою помощь — и, сложив половинки, плотно сжал их обеими руками. Сандвич с тунцом и салатом был очень неудобный, но вкусный. Я облизал пальцы. Лишь недавно тунец вернулся из разряда деликатесов в разряд обычных продуктов. Я пропустил этот момент. Инфляция имела не только дурную сторону. Алек смотрел на меня: «От тебя ожидают, что ты его только поправишь, но не съешь».

Сложив сандвич заново, на сей раз я исподтишка вытер руки о шорты. Заскочу на кухню и покормлю моего собственного медведя попозже.

Би-Джей тихонько считала.

— Семнадцать, — бормотала она как бы про себя. — Трех — в изолятор, четырнадцать — спать… Черт возьми. Ладно, Бетти-Джон, давай посчитаем, что тебе надо сделать до восьми. Купание — прямо сейчас. Пусть побултыхаются в ручье, а мы подпустим туда мыла. Понадобятся трусы, сандалии, рубашки, шорты и, конечно, бинты…

Вдруг закричала какая-то маленькая девочка. Она вскочила на стул и рукой показывала на дверь.

— О, это всего лишь старая Лентяйка, — улыбнулась Бетти-Джон. — Она не кусается.

Лентяйка была чесоточной, костлявой — все ребра налицо — старой желтой собакой с языком, свисавшим почти до земли. Казалось, она была собрана из случайных фрагментов разных собак: дурацкая ухмылка, узловатые суставы, вывернутые наружу лапы, большие коричневые глаза, бегающие туда-сюда в ожидании подачки или хотя бы дружеской ласки, и заплетающаяся Неуклюжая походка, глядя на которую оставалось только Удивляться, как она не наступает на собственные уши. Голова ее ныряла и моталась, словно держалась на одной нитке. Доктор Франкенштейн, должно быть, начинал свои эксперименты на четвероногих тварях.

Маленькая девочка уже билась чуть ли не в истерике, большинство других детей тоже встревожились, по-видимому думая: «Правильно ли она делает? Не завизжать ли и нам тоже?» Лентяйка вывалила язык, повращала глазами и вразвалку затрусила по комнате. Девочка завизжала.

Би-Джей схватила ее на руки.

— Лентяйка хорошая. Это просто собака.

— Собака! — крикнула девочка. — Собака!

Ага, все верно: ребенок не видит в собаке дружественное существо. Собаки — большие, злобные, они могут укусить тебя и утащить твою еду. Готов спорить: я знаю, что пришлось пережить этой девочке.

— Она не обидит тебя.

— Я ее прогоню, Би-Джей. — Это была Маленькая Айви.

— Нет! Лентяйка тоже член Семьи. Здесь мы все друзья. Мы с Пэтти поедим в задней комнате, а Лентяйка познакомится с новыми друзьями. — Не переставая говорить, она двинулась с места. — Пошли, Пэтти.

— Нет! Я не хочу уходить.

— Тогда мы останемся здесь. — Нет!

— Ну, чего же ты тогда хочешь?

— Пусть она уходит!

— Гм. — Бетти-Джон была непреклонна. — Нет, милая. Лентяйка — член нашей Семьи. Она не обидит тебя — так же как не обижу я, или старый уродина Джим, или кто-нибудь еще. У нас нельзя выгонять кого-нибудь. Мы этого никогда не сделаем — точно так же, как никогда не прогоним тебя.

Девочка как-то странно посмотрела на нее.

— Ты хочешь доесть свой завтрак? — Бетти-Джон оставалась непреклонной.

Девочка кивнула.

— Здесь? — Угу.

— Если я пообещаю, что Лентяйка тебя не тронет, ты будешь сидеть спокойно?

— Ла… дно…

Лентяйка кружила по комнате, обнюхивала и облизывала осторожно протянутые руки, благодарно принимая ласку. По пути она инспектировала пол, слизывая случайные крошки. Правило под номером К-9: все, что упало, по закону принадлежит мне. Она даже ухитрялась жевать с закрытым ртом; для собаки у нее были исключительные манеры. Она даже подошла и познакомилась с мишкой.

Алек напрягся и, когда собака облизывала его медведя — на самом деле из-за крошечного кусочка тунца, прилипшего к нему, — смотрел на нее с подозрением.

— Он укусит? — Для Алека любая собака была «он», а любая кошка наверняка «она».

— Нет, — сказал я, — она только пробует его на вкус. Мне кажется, она любит медведей.

— А сейчас он его не укусит?

— Нет. Эта собака не кусается. Он… она только облизывает. Вот так. — Я нагнулся и лизнул его в щеку. — М-м-м, вкусно. Суп.

Алек хихикнул и утерся ладошкой. Холли удивленно встрепенулась.

— Эй, он смеется! Я повернулся к ней: — Что же здесь удивительного?

— Он и говорил мало. И никогда не смеялся.

— Даже когда его щекотали? — серьезно поинтересовался я.

Она запрокинула голову и недоверчиво уставилась на меня.

— Ты что, можешь нас пощекотать?

— Могу.

— Но ведь щекотаться нельзя.

— Кто это сказал? — Э… Я.

— Что ж, давай проверим…

Оказалось, что Холли боится щекотки. И Алек тоже. И даже Томми, слегка. Кроме того, они могли даже посмеяться при этом, правда немножко. Мишка и тот чуточку повеселел, по крайней мере, для существа без головы он выглядел намного лучше.

Странный больной (он пришел из Сиракуз)

Неравномерно сох и опухал, как флюс.

Так усох его конец,

Что исчез он наконец,

Зато мошонка раздулась размером с арбуз.

31 ТОРГ

Еще никто никогда не умирал дурной смертью. Просто их рабочий день заканчивался, не так ли?

Соломон Краткий.

Следующий этап — торг — казалось, никогда не закончится.

Но торговался не я, а все остальные. Я решил, что не буду в этом участвовать.

Я был слишком горд.

Все это напоминало сцены из фильмов, где убийца собирается застрелить кого-нибудь, а жертва умоляет о пощаде, но потом все равно получает пулю. Все, чего ей удается добиться, — это потерять достоинство.

А я этого не хотел.

Я твердо решил, что не буду ни умолять, ни просить, ни пытаться договориться. Хотя не исключено, что именно это и было целью процесса: я достигну такого состояния, когда стремление выжить станет настолько неважным, что я перестану думать о нем. Что ж, если так, то я — на правильном пути.

Но умолять я не собирался. Только не после того, через что я уже прошел. Прошу прощения. Только не я.

Вместо этого я сидел и слушал.

Остальные курсанты торговались.

Довод первый: человеческая жизнь будет израсходована зря.

Реакция Формана: — Согласен. Да, человек попусту лишится жизни, с этим я не спорю. Но именно это и подразумевал данный процесс с самого начала.

— Каждая человеческая жизнь бесценна.

— Разве? До эпидемий на планете жило десять с половиной миллиардов людей. По самым оптимистичным оценкам, осталось три, и спад продолжается. Но даже если на Земле всего три миллиарда людей, не имеет значения, будет их на одного больше или на одного меньше. Все мы рано или поздно умрем. Какая разница, когда это произойдет — сегодня или на следующей неделе?

И так далее.

Довод второй: это жестокая и неестественная смерть.

Ответ Формана: — Неестественная? Статистика говорит об обратном. Смерть от огнестрельного оружия, к несчастью, очень естественна. Жестокая? Сомневаюсь. Она моментальна. И безболезненна. Я могу допустить, что разбрызгать мозги Джима по стенке неопрятно, но жестоко и необычно? Нет.

Довод третий: для успешной тренировки в этом нет Необходимости. Форман: — Вы — дипломированный специалист по модулирующей тренировке?

— Нет.

— А я — да. Копия моего диплома — на экране. Я буду решать, что необходимо для успеха тренировки. У вас здесь нет права голоса.

Довод четвертый: разве нет другого способа достичь того же результата?

— Нет.

Довод пятый: чего вы от нас добиваетесь, что нам нужно сказать или сделать, чтобы предотвратить насилие?

— Ничего. Я абсолютно ничего не добиваюсь. Вам не надо ничего делать. Ничего особенного не должно случиться. Но, может быть, вам будет интересно узнать истинный смысл вашей просьбы? Совершенно очевидно, что вам кажется, будто наше общение имеет целью вынудить кого-то сделать что-то.

Если вы действительно так думаете, тогда все неизбежно сводится к тривиальной угрозе: вот, мол, у меня пистолет, и я выстрелю, если кто-то чего-то не сделает! Вы думаете, что это сейчас и происходит? Ошибаетесь, Меня не интересует, что сделает или скажет Маккарти или кто-то еще. Процесс будет продолжаться, пока Маккарти не умрет, независимо от этого. Однако обратите внимание: все вы настолько увязли в состоянии, которой называется «торговлей», что будете говорить все, что угодно, и делать все, что угодно, только бы добиться своего. Жить — правильно. А умирать — неправильно. Вы настолько крепко держитесь за эту парадигму, что вынуждены торговаться, уговаривать, просить, льстить, умолять, вымогать, требовать, протестовать — вы пойдете на все, чего от вас потребуют, только бы остаться в живых. — При последних словах Форман повернулся ко мне. — Совершенно очевидно, что Маккарти выбрал тактику стоического молчания. Так называемое пассивно-агрессивное поведение. Это тоже одна из форм торговли, ибо он думает, что таким поведением можно заставить меня сделать то, что будет больше соответствовать его стремлению выжить. — Какое-то время Форман внимательно смотрел на меня, потом объявил на весь зал: — Но я так не думаю.

Его тон рассмешил всех, даже меня.

Однако торг продолжался.

Довод шестой: не будет ли Маккарти более полезен живой, чем мертвый?

— Речь идет не о ценности Маккарти, а о его смерти. Довод седьмой: ладно, если вы настроены убить Маккарти, то почему до сих пор тянете?

— Потому что мы еще не прошли через все этапы. Всего их пять: отрицание, злость, торговля, депрессия и смирение. Они проявляются не всегда так явно и отчетливо, как здесь, и не всегда в таком порядке. Бывает, что они сильно перекрывают друг друга. Иногда вы какое-то время мечетесь туда-сюда между двумя состояниями. А иногда проскакиваете через одно из них так быстро, что даже не замечаете его. Но здесь, где процессом управляют, вы последовательно испытаете все пять состояний. Тише, тише, не надо сердиться…

Довод восьмой: это несправедливо.

— Вот как? Что вы имели в виду?

Довод девятый: какой смысл убивать только Маккарти? Кто участвует в процессе? Один Маккарти или все остальные тоже? Если все, как вы говорите, то не угрожаете ли вы всем нам?

Довод вызвал в зале некоторую панику.

— Забудьте эту идею! — выкрикнул кто-то.

Другие восприняли ситуацию еще серьезнее: они боялись, что Форман расширит круг мишеней.

Форман подождал, пока все успокоятся, и лишь потом ответил: — Процесс касается всех нас. Каждый в этом зале занят «Процессом выживания». Вы занимаетесь этим. Я занимаюсь этим. Куратор курса делает то же самое. И Маккарти. А что касается вопроса, сколько человек должно или не должно умереть сегодня, то для данного упражнения вполне достаточно одного Маккарти. Расширять круг нет нужды. Каждый умирает в одиночку — такова горькая правда.

Я заметил кое-какие изменения: в Формане, в его манере говорить, да и в аудитории, в том, как теперь реагировал каждый на его слова. Мы все чрезвычайно посерьезнели. Не слышалось больше шуток, метких замечаний, забавных отклонений от темы.

Теперь мы говорили о смерти всерьез.

Она реально присутствовала в зале.

Процесс будет продолжаться, пока я не умру.

В этот момент встал рыжий парнишка лет восемнадцати.

Форман посмотрел на него: — Да, Пейрент!

— Я хочу занять место Маккарти.

— В самом деле? — Да.

— Зачем? Чего вы надеетесь добиться?

— Маккарти не хочет умирать, а мне все равно. Все, ради чего я жил, уничтожено.

— Нежелание Маккарти умирать — только предположение, правда справедливое. Однако его мнение ничего не значит. У него нет права голоса. Равно как и у вас. Вы умрете, когда придет ваша очередь. Сядьте.

Но Пейрент не сел.

— Вы же сами говорили, что не важно, кто именно находится в центре процесса. Я настаиваю, чтобы вы заменили его мной. Я хочу умереть. А Маккарти не хочет. Так, по крайней мере, справедливее, разве нет?

— Справедливость здесь ни при чем. Чего вы добиваетесь?

— Я хочу только одного. Вы согласились с тем, что это несправедливо, что жизнь бесценна, что каждый человек неповторим. Значит, каждый обязан сделать все возможное, чтобы процесс стал хоть чуточку справедливее. Кое на что мы все-таки можем повлиять. Кое-что все же зависит от нас.

Форман задумчиво кивнул. Было заметно, что слова Пейрента что-то в нем задели. Он согласился: — Частично да. Вы начинаете понимать. Но, во-первых, я никогда не соглашался, что это несправедливо. Смерть весьма справедлива. Она забирает всех. Молодых. Старых. Богатых. Бедных. Разве это не справедливость?

А что касается бесценности жизни, то на этой планете жизни в изобилии. Сама природа транжирит ее. Жизнь настолько обильна, что имеет возможность пожирать самое себя. Все живое питается исключительно за счет чьей-то смерти, потому смерть так же обильна, как и жизнь. Миф об уникальности и бесценности чьей-то жизни — не более чем непонимание природы вещей. Уникальность каждой жизни — это всего-навсего проявление того, что природе необходимо поддерживать максимальное разнообразие; сам же факт уникальности не дает никаких особых благ и привилегий. Любая жизнь вынуждена состязаться с одной и той же враждебной Вселенной. Тот, кто выигрывает это состязание, одновременно выигрывает право передать свои гены дальше. Таково вкратце положение дел, не вдаваясь в детали. Игры, в которые жизнь играет сама с собой, чтобы гарантировать тому или иному набору генов возможность репродуцирования, — тема другого семинара. Но если посмотреть с социобиологической точки зрения, даже то, чем мы занимаемся сейчас, — не более чем эволюция в действии. Мы просто снимем с общего генома груз генов, которым не повезло.

По его тону было ясно, что он не шутил.

Пейрент все еще стоял.

— «Со смертью каждого человека умирает что-то во мне», — процитировал он.

— А, Джон Донн.[7] «Поэтому не спрашивай, по ком звонит колокол, он звонит и по тебе». Ну и что? — спросил Форман.

— Если вы собираетесь убить Маккарти, то вам придется убить и меня. — Пейрент был непоколебим.

Раздались несмелые аплодисменты.

Они становились все громче.

А потом внезапно зааплодировал весь зал.

Рядом с Пейрентом, не прекращая аплодировать, встала женщина. Потом поднялся еще кто-то, и еще, и еще.

Они аплодировали Пейренту. Они аплодировали мне. Они аплодировали самим себе.

Я был тронут. По щекам бежали слезы. Я не могу передать, что это было за чувство. Может, радость, хотя никто никогда не ощущает радости перед лицом смерти. Скорее… единство.

Я тоже встал и захлопал вместе со всеми.

Форман был не прав.

А потом, после того как прошло несколько радостных столетий, аплодисменты начали замирать.

Форман подождал, пока это не закончится. Он даже не пытался остановить нас или немного успокоить. Он позволил энергии запертых внутри чувств высвободиться в столь экстравагантном порыве, — Спасибо, — сказал он, но сесть не предложил. — Спасибо за эту демонстрацию единства. Но… — Теперь он говорил задумчиво. — Но как мне ее понимать? Вы согласны с позицией Пейрента? Или просто рады, что все остальные теперь соскочили с крючка? Я вижу три возможных объяснения. Первое: вам наплевать. Вы лишь воспользовались случаем, чтобы встать и немного размяться.

Кое-кто засмеялся.

— Но вряд ли, — решил Форман. — Второй вариант: на вас произвело впечатление мужество Пейрента, его готовность принять вызов. Он должен стать героем, а я заочно приговорен к роли злодея. Хорошую свинью он мне подложил! Он прав, а я не прав. Но это ничего не меняет. Пейрент выглядит героем, вы стоите и хлопаете в ладоши, выражая свое одобрение. Но все осталось по-прежнему. Процесс продолжается, и Маккарти все равно умрет. И мне кажется, мы уже настолько продвинулись, что вы это понимаете. Я думаю, и Пейрент тоже понимает. Но говорил он абсолютно серьезно и искренне, поэтому я исключаю и этот вариант, ибо он унижает нас. Всех до одного.

Следовательно, остается вариант номер три. Вы все встали, так как думали, что демонстрация единства способна изменить результаты. Она произвела на меня впечатление, но результаты останутся неизменными.

Пейрент сказал: — Я повторяю, доктор Форман: если вы убьете Маккарти, вам придется убить и меня. Вот почему я стою.

— Меня тоже, — сказал кто-то, кого я не разглядел.

— И меня.

— И меня тоже.

И уже весь зал закричал: — И меня тоже! Форман терпеливо ждал.

Он отошел к своему столику и выпил воды, прежде чем продолжать. Я поразился, какого невероятного физического напряжения требует от него работа — и, несмотря на это, он продолжал оставаться самым живым человеком в зале.

Он снова повернулся к продолжающей кричать аудитории. Подождав еще немного, поднял руку. Он ничуть не расстроился. Напротив — улыбался.

— Я ценю вашу непосредственность. — Он вздохнул, глубоко и громко. — Но, пожалуй, это уже слишком — не замечать ее контрпродуктивности. Это не выход из положения. Можете сесть.

Никто не сел. Ни один. Ни один! Великолепное непослушание!

Форман не проявил никакого недовольства. Чувствовалось, что он предвидел такую реакцию.

— Послушайте, — начал он. — В том, чтобы умереть скопом, нет никакой доблести. Напротив, это довольно глупо. Более логично, более рационально создать как. можно больше трудностей для любого, кто покушается; на вашу жизнь, — в этом и заключается процесс выживания. Но обратите внимание: то, чем вы сейчас заняты, называется действиями «ради принципа». Большинство, если подобрать им правильный принцип и правильные обстоятельства, умрет за них. Мы называем это «мученичеством». Великий путь — быть правым. Ваше тело может умереть, но принцип останется.

Это бывает, когда ваш мозг приходит в замешательство, когда он начинает строить ложные связи, когда он вкладывает значительную часть своей индивидуальности в такие понятия, как «семья», «нация» или «человечество». Особенно явно это проявляется, когда мозг идентифицирует себя с благородными идеями и принципами. Неожиданно выживание отвлеченного понятия становится более важным, чем выживание конкретного человека. Так называемая моральная победа.

Вы все готовы умереть, чтобы быть правыми. Неужели вы не видите, какую шутку только что сыграл с вами ваш мозг? Каждый столько вкладывает в свою личность, что готов умереть как индивидуум, только бы выжило то, с чем вы связываете свою личность. Разберитесь в себе.

Форман искоса скептически посмотрел на нас. Подобный взгляд заставляет усомниться, застегнута ли у вашей философии ширинка.

— Значит, вы утверждаете, что умереть за такие принципы, как семья и нация, неправильно? — крикнул кто-то обвинительным тоном.

— Ничего подобного. Я сказал, что ваш мозг столько вкладывает в сохранность вашей личности, что вы скорее умрете, чем позволите ее разрушить. Вы идентифицируете с ней ваши принципы, семью, нацию и принадлежность к человеческому роду. Правильно это или нет, не имеет абсолютно никакого значения — вы все равно это делаете. Так вы поступали до того, как пришли сюда. Так будете поступать, когда уйдете. Только тогда вы уже будете знать почему. Исчезнет непонимание — а это, в свою очередь, повлияет на принимаемые вами решения. Они предстанут перед вами совсем в ином свете.

— Все равно, — стоял на своем Пейрент, — если вы убьете Маккарти, вам придется убить и меня.

— У нас нет такой возможности, — спокойно заметил Форман. Он взял револьвер и, вытряхнув патрон, поднял его, чтобы все видели. — У нас только одна пуля. — Он обвел взглядом аудиторию. — Можете сесть. Вы свое мнение высказали, но вы не можете изменить того, что не в ваших силах. Вселенной все равно. Скала твердая. Вода мокрая. Ну и что? Жизнь тяжелая. Потом вы умрете. Вас засыплют землей. Единственный выбор, который у вас есть, — это признавать или не признавать, что именно так и устроена Вселенная.

Этот процесс продолжается, пока вы не умрете. Пейрент неохотно опустился на стул — и я снова остался в одиночестве.

Раз письмо рекомендательное

Дама подделала невнимательно.

Очень она потом

Пожалела о том:

Когда просклоняли ее в падеже дательном.

32 РОДИТЕЛИ

Даже закон Мерфи не всегда срабатывает.

Соломон Краткий.

Позже, когда мы искупали детей в ручье и отправили спать, Бетти-Джон, еще мокрая после купания, подошла ко мне и облокотилась на мое плечо, уставшая, но веселая.

Она снизу вверх посмотрела на меня: — Теперь ты начинаешь понимать, Джим, как надо обращаться с их психозами?

— Думаю, да. Не знаю. Может быть.

— Пошли, — сказала она. — Бар в моей конторе открыт. Я поставлю тебе стаканчик. Ты так глупо выглядел, когда пытался помыть лапу плюшевому медведю, стараясь при этом не намочить его.

— А что было делать? Ты же видела, как Алек доверился мне.

Мы поднялись на холм.

«Стаканчик» оказался с лимонадом. Следовало бы догадаться.

— Я бы приготовила чай со льдом, — сказала Би-Джей, ногой захлопнув дверцу крошечного холодильника, стоявшего рядом с ее рабочим столом, — но цены просто нелепые. — Вздохнув, она взъерошила выгоревшие волосы, потом, сообразив, что делает, пригладила, их. — Глупо, правда? Следует заботиться о своей внешности. — Она снова пробормотала что-то насчет цен, сдвигая бумаги в сторону. — На черном рынке хлеб стоит всего девяносто пять центов за буханку, можешь себе представить? Есть даже говядина! Знаю, что не следует входить в такие расходы, но мы не ели жаркое уже… Представляешь, не могу вспомнить, когда мы его видели в последний раз. Но такие вещи, как чай, кофе и сахар, мы просто не можем себе позволить — ни с черного ни с белого рынка.

— Неужели это так важно?

— Очень, если ты привык. Дети не должны их лишаться. Один Бог знает, что они пережили. Так что для них это шажок вверх. Молоко, картофель, хлеб у нас есть, овощи мы выращиваем сами, так что с этим порядок; Нам должны были привезти грузовик консервов, собранных в Сакраменто, но он так и не приехал. Наверное, угнали, и на следующей неделе эти банки появятся на черном рынке..

Она вздохнула и откинулась в кресле. Кресло тоже откинулось. Оно скрипнуло, крякнуло и на какое-то мгновение наклонилось так сильно, что мне показалось, будто она падает, но Би-Джей всего лишь положила ноги на стол. На обеих подметках ее туфель зияли дыры.

— Тебе нужна новая обувь, — заметил я, отхлебывая маленькими глотками лимонад.

— Знаю. Мне много чего нужно… Усталым жестом она потерла лоб и на какой-то миг показалась мне старой. Я не знал, о чем говорить.

— Довольно хорошие дети, те, что приехали, да? Она лишь хмыкнула в ответ.

— Они не так плохи, как я ожидал. Ты рассказывала о психозах, и я думал, что они будут совсем некоммуникабельными.

Би-Джей покачала головой: — Только не эти дети. Большинство из них были хоть под каким-то надзором взрослых. Они пока еще люди. По крайней мере, чуть-чуть.

— О! — Я допил лимонад и поставил стакан на стол. — Откуда они приехали? Алек, например, — тот малыш с медведем?

— Не знаю. Все они сироты. Если уничтожить три четверти человечества, все выжившие неизбежно станут сиротами. У кого сейчас остались родственники? — Она шмыгнула носом. — Их бумаги еще не прислали телеграфом. И бог знает когда пришлют. А они ой как нужны! Вроде бы с детьми уже поработала группа социальной помощи, и нам необходимы отчеты. Но их нет, и придется все выяснять заново. — Она смерила меня взглядом. — С каждым из них что-то происходит, Джим, не сомневайся. Не важно, что дети хорошо выглядят. Они пришиблены так же сильно, как и все мы после эпидемий и их последствий, даже, наверное, сильнее. Мы обречены прожить с этим остаток жизни, и несколько последующих поколений — тоже, если это вообще придет в норму.

Раны не всегда очевидны, а порой вообще незаметны; но они существуют, поэтому мы должны быть сверхосторожны. Мы можем сыпать на них соль, даже не подозревая об этом. Вот почему я не настаивала, чтобы они вымыли руки и умылись перед завтраком. Лучше завоевать доверие детей, накормив их, чем оттолкнуть еще одними обязательными правилами приличия. Они могли увидеть в умывании условие получения еды, а вместо этого увидели перед собой просто завтрак — и нашу любовь — без всяких условий. Кстати, не своди глаз с Алека. Удивительно, что его вообще прислали сюда.

— Ну, Томми и Холли сторожат его не хуже собачек.

— М-да, может быть. Он явно зомби. Наверное, его направили сюда, чтобы ненароком не травмировать Томми и Холли. Думали не о малыше, а об этих двоих. Черт! Как мне нужны бумаги!

— Послушай, хорошо бы забрать у Алека его медвежонка, чтобы отмыть его с порошком. А может, зашить и приделать новую голову?

— Даже и не пытайся, — отрезала Би-Джей.

— Почему?

— Ты пришьешь голову, а малыш его не узнает. Это будет уже не его мишка. Лучше все оставить как есть, проверить, по крайней мере, насколько он ему дорог. Мальчик очень сильно травмирован, Джим, надо быть готовым изолировать его, если не будет другого выхода.

— Изолировать?

— Или отослать обратно.

— Обратно?

— Джим, — терпеливо объяснила она, — бывают дети, впавшие в кататонию, аутизм или, хуже того, одичавшие. Ты их видел. Мы даже не пытаемся достучаться до них. Похоже, твой Алек такой же.

— Мы можем достучаться, — упрямо сказал я. Би-Джей промолчала.

— Надо попробовать.

— И пренебречь остальными шестнадцатью? И не обращать внимания еще на сто семнадцать, за которых мы уже несем ответственность?

— Нет, конечно, но…

— В сутках лишь двадцать четыре часа, Джим, а дел невпроворот. Мы даже минуту не можем терять впустую. Детей надо кормить, купать, одевать, укрывать, лечить — но прежде всего почаще обнимать. Им надо снова обрести уверенность в себе. Мы не можем заводить любимчиков, не имеем права…

— Я уже слышал подобные проповеди, Би-Джей, — перебил я. — Ты кое о чем забываешь. Алек уже присутствует как постоянная в данном социальном уравнении. Холли и Томми уже выбраны. Он реагирует на них. И на меня. Тебе придется иметь дело с Холли, Томми и со мной, если решишь отослать его отсюда.

— Ладно, — согласилась она. Слишком легко согласилась.

— А?

— Я сказала, ладно.

— Ты не собираешься спорить? — Нет.

— Ты не собираешься перечислять все доводы против?

— Нет. Ты же сказал, что он должен остаться. Мы вынуждены жить со всеми этими психованными сиротами, включая большого отвратительного сироту, сидящего в моем кабинете и лакающего мой лимонад. Я способна вынести и его психоз. Хочешь нести за него ответственность? Не возражаю.

— Да, — сказал я. — Хочу.

— Хорошо. На следующей неделе я подготовлю бумаги на усыновление. Думаю, что с подписью доктора Берди проблем не будет.

— Эй, подожди, я ведь даже не заикался об этом.

— Еще как заикался. Ты сказал, что возьмешь его под свою ответственность.

— Но это не значит…

— Значит. Мы оба знаем английский, не так ли?

— Нет, подожди минуту, Би-Джей! Ты хочешь куда-то меня втравить. Я еще не готов.

— Хорошо, тогда подумай и реши, чего ты хочешь?

— Э… — Я осекся на полуслове. — Не знаю.

— Так я и думала. — Она сбросила ноги на пол. Налила лимонад в стаканы; лед позвякивал, как маленькие колокольчики. Скривила губы. — Боже, как хочется сахару!

— Помешай. Может быть, мед осел на дно.

— Не то. — Она отпила из стакана и снова поморщилась. Потом вернулась к нашему разговору: — Послушай, Джим, я никуда тебя не втравливаю. Просто хочу, чтобы ты понял, что такое ответственность за ребенка.

— Ладно…

— Нет, дай мне закончить. Алек не уедет. По крайней мере, пока. Но я просто не хочу, чтобы ты слишком привязывался к кому-нибудь из детей, если только сам не захочешь. И не допускай, чтобы они привязывались к тебе. Возможно, тебе просто хочется поиграть в семью, но для них это больше чем игра, и, когда тебе надоест, ты нанесешь им еще большую травму. Ребенок может пережить потерю одних родителей, но сомневаюсь, что после повторной утраты у него хватит сил остаться здоровым. Так что не распускай нюни, если у тебя нет твердых намерений.

— Прости, я не знал.

— Скажу тебе больше, Джим: почти все время ты путаешься у нас под ногами. Ничего по-настоящему полезного не делаешь, а ешь ужасно много. Тебя здесь многие терпеть не могут. Иногда и я тоже. И тогда мне приходится напоминать себе, что ты — тоже один из наших детей, еще одна потерянная душа, которая нуждается в семейном тепле. Просто очередная проклятая сирота. Вот мы и возимся с тобой. Балуем. Пытаемся убирать весь эмоциональный мусор, что сыплется из тебя. И делаем это в память о твоей матери. Лично тебе мы ничего не должны.

Это лишь попытка отплатить ей за все добро. Ладно, сегодня ты решил, что хочешь быть родителем. Хорошо. Но ты обязан понять, что это навсегда. Я буду только рада иметь одним ребенком меньше и одним родителем больше, но возврат невозможен. Однажды приняв на себя ответственность за этих ребятишек, нельзя в один прекрасный день отказаться от нее. Это означает, Джим, что никто больше не будет нянчиться с тобой. У нас и так не хватает времени, так что придется тебе управляться самому.

— Я все делал о'кей.

— Это твое мнение. Я так не считаю. — Би-Джей сделала паузу, пронзив меня жестким взглядом. — Такие вот дела. Ну что, готовить бумаги на усыновление или нет?

— Я не думал, что здесь разрешается усыновлять или удочерять.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, из-за здешней структуры — как в большой коммуне.

— А если бы ты знал, что мы поощряем приемное родительство, что тогда?

— Э, наверное, нет. Ведь это не обязательно, не так ли?

— Это ты мне говоришь?

— Послушай, — медленно сказал я. — Все куда проще: я мог бы на некоторое время взять на себя заботу о Холли, Томми и Алеке и тем самым снять какую-то часть груза с остальных. Я и не представлял, что ты хочешь взвалить на меня такую большую ответственность. Скорее, я готов стать им старшим братом, чем отцом.

— Им не нужен старший брат. В отце они нуждаются сильнее. — Она снова шмыгнула носом. — Вот дерьмо! Надеюсь, что я ничего не подцепила. Понимаешь, Джим, такой расширенной семьи, как наша, им мало. Боже, сколько раз я мечтала об этом, но уже с самого начала стало ясно, что этого никогда не хватит! Каждому ребенку нужен собственный родитель — свой человек, на которого он может положиться. У нас есть такие люди, не удивляйся. Мы не смешиваем понятия «родительство» и «собственность». Присмотрись: здесь есть Джек и Дав, Няня Айви и Маленькая Айви, и Кэти, Берди и Тина, и Мышка, и другие. Детям нужны все мы. Мы отдаем им себя целиком и даже немного больше.

— Не думаю, что я готов к этому, — осторожно заметил я.

— Согласна, но я не стала бы тебя останавливать, если бы ты настаивал. Ведь я могу ошибаться.

— Ладно, что я должен делать?

— Сколько у тебя комнат?

— Три спальни, кабинет, гостиная…

— Вполне достаточно. Хорошо, я согласна. У нас не хватает кроватей. Ты заберешь Алека, Холли и Томми к себе. Пусть пока живут по общему распорядку. Несколько дней не пытайся быть им ни братом, ни отцом, просто посмотри, что это значит — отвечать за них. Детям скажешь, что это временно. Попробуй это на вкус — путь к отступлению остается. Дети понимают, что такое «временно», и не привяжутся к тебе, пока им не скажут, что все устроилось. Во всяком случае, сильно не привяжутся. За неделю — максимум за две — сам поймешь, можешь ты стать родителем или нет. Не думаю, что это травмирует детей, а уж тебе точно больно не будет.

— Я не беру на себя никакой ответственности, правильно я понимаю?

— Ни малейшей. Но если решишь остаться, тогда уж ответственности будет с избытком. Тогда от тебя будут ожидать, что ты усыновишь и удочеришь их.

— Если я решу остаться?

— Джим, если ты решишь, что не можешь или не хочешь стать родителем, тебе нет смысла оставаться в Семье, согласен? Ведь ты знаешь наши цели. Мы ждали, когда ты притрешься к нам, — вот удобный случай. В противном случае отчаливай и освобождай место, договорились? Ты мне нравишься, но дело важнее.

Мне было больно это слышать. Некоторое время я смотрел на свои ботинки, которые не мешало почистить. А, ладно.

— Хорошо.

— Хочешь еще лимонаду?

— Угу, только мед приторный.

— Не размешивай.

— Би-Джей. — Да?

— Куда могут отослать Алека? Она задумчиво поцыкала зубом.

— Есть одно место для безнадежных детей. Для диких.

— Диких?

— Тех, что одичали, как Тарзан или Маугли. Только тем двоим повезло: за Тарзаном ухаживали обезьяны, а Маугли воспитали волки, — к тому же в сказках все кончается хорошо. В реальной же жизни дикие дети обделены, поэтому в них остается слишком мало от человека. Они — животные в человеческом облике. Их никогда не научить говорить, и они никогда не захотят учиться: окно для обучения в них закрыто. Они не могут ходить прямо — их тела утратили такую способность. И способность логически мыслить у них снижена. Они не доверяют людям; часто страдают серьезными нарушениями осанки, авитаминозами и так далее. Обычно они долго не живут. — Она снова поцыкала зубом. — Ну и конечно, среди них есть больные кататонией, аутизмом, сумасшедшие с устойчивыми нарушениями психики, находящиеся в шоке.

— Но их не запирают в сумасшедший дом?

— Нет, конечно, не запирают. — Ее голос прозвучал странно. — О них заботятся.

— Ну, слава Богу… — Тут до меня дошла странность ее тона. — Погоди, как о них заботятся? Даже у нас не хватает рук…

— О них заботятся, Джим. — Она сделала паузу и продолжала более тихим голосом: — Помнишь, как в Сан-Диего и Лос-Анджелесе закрыли зоопарки и заказники?

— Да, не хватало обслуги, но…

— Что тогда сделали со львами?

— Усыпили; не было другого выхода…

— Правильно. Потому что за ними некому было ухаживать, и зверям пришлось бы заботиться самим о себе. — Би-Джей поставила стакан на стол, поднялась и убрала остатки лимонада в маленький холодильник. — Более гуманного выхода они не придумали, — пробормотала она. — Сволочи.

Леди с Мадагаскара, очень дама чудная,

На нос сумку надевала, зачем, я не знаю.

И, кажись, бутылку виски

Прятала под сиськой.

Впрочем, стойте здесь, я сбегаю узнаю.

33 ТЕМНЫЕ МЕСТА

Дети — единственное меньшинство, которое вырастает в своих собственных угнетателей.

Соломон Краткий.

Холли упала и ободрала себе коленку. Она сдержала слезы, изо всех сил стараясь не разреветься, и быстро вскочила на ноги, как будто ничего не случилось. Меня она не заметила, утерла нос и пошла дальше, слегка прихрамывая.

— Эй, хромоножка, — позвал я.

Девочка удивленно повернулась. Она и не подозревала, что я здесь.

— С тобой все в порядке? — Угу. Холли убрала волосы, падавшие на глаза. На лице ее застыло выражение, какое бывает у детей, остановленных взрослыми и ждущих, когда их отпустят заниматься дальше ребячьими делами.

— О-о! — протянул я. — У Би-Джей осталось малиновое мороженое, и я подумал: не предложить ли тебе полакомиться им вместе со мной?

Она отрицательно мотнула головой. В глазах застыли слезы. Я видел, как хочется девочке расплакаться или, по крайней мере, прижаться к кому-нибудь, но она была слишком гордой, чтобы признаться в этом.

Положив мотыгу — я окучивал помидоры, — я присел перед ней на корточки.

— Что случилось, малышка?

— Ничего.

— Ты меня обнимешь? Она снова мотнула головой.

— Ладно. — Иногда лучше всего ничего не предпринимать. — Ты мне не поможешь?

Она шмыгнула носом и кивнула.

— Отлично. Пойди и возьми такую же мотыгу. — Я поднял и показал ей свою.

— А где они лежат?

— Вон в том сарае. Холли повернулась. — А…

— Пойди и возьми. Она колебалась.

— Ну, иди.

Девочка хотела что-то сказать, но лишь покачала головой.

— Что с тобой? — спросил я.

Она промолчала и нехотя потащилась к сараю; по мере приближения к нему она шла все медленнее и медленнее и перед открытой дверью остановилась, глядя внутрь. Даже издали было заметно, как она дрожит, — В чем дело?

— Там темно! — сказала она.

По тому, как она это сказала, я понял, что для нее это было больше чем просто темнота.

Во мне нарастало раздражение. Хотелось прикрикнуть на нее, но я вовремя остановился. Что-то здесь не так.

— Холли!

Она не слышала меня, стояла и не отрываясь смотрела внутрь, как загипнотизированная птичка. Какую змею она там видела?

— Холли!

Ее начало трясти.

Сработали мои армейские рефлексы: я пригнулся и бросился вперед, но не прямо, а забирая в сторону и держа на всякий случай наготове мотыгу.

В сарае никого не оказалось. Я не знал, радоваться мне или расстраиваться.

Я повернулся к Холли. Она почти что впала в кататонию. Отшвырнув в сторону мотыгу, я упал перед ней на колени и схватил за плечи — она одеревенела.

— Холли? Никакого ответа.

— Что за?..

Я обнял ее, крепко прижав к груди, поднял и понес прочь от сарая, за дом, чтобы она вообще его не видела. Однако девочка по-прежнему не расслаблялась.

— Успокойся, Холли, все уже хорошо. Джим с тобой. — Я присел на каменный заборчик, отделявший заасфальтированный внутренний дворик. Посадив ее на колени и обхватив покрепче, я успокаивал ее как умел: — Все хорошо, миленькая, все хорошо. Большой Джим с тобой. Все в порядке.

Она что-то пробормотала.

— Что ты говоришь?

— Простите, — всхлипывала она. — Пожалуйста, не бейте меня.

— Что? Я и не собираюсь.

— Я больше не буду. Честное слово.

— Послушай, детка… Все хорошо. Я — Джим, ты помнишь? — Она все еще цепенела от страха. Я отодвинул ее, чтобы она могла рассмотреть мое лицо. — Это же Джим, большой некрасивый Джим. Ты помнишь меня?

Она моргнула и ошеломленно уставилась на меня.

А потом не выдержала и разрыдалась.

Она забралась обратно ко мне на колени, я прижал ее к груди, и гладил по голове, и покачивал, и не переставая говорил, что все будет хорошо. Я обнимал ее, я любил ее, я дал ей выплакаться у меня на груди. Холли тихонько всхлипывала, время от времени икая. Теперь она не пыталась сдержаться. Один раз она было вытерла слезы, но я снова прижал ее к груди и велел выплакать все.

— Не удерживай их, моя радость, пусть все они вытекут. Это легче, чем носить их с собой повсюду. Плачь, Холли, плачь, моя девочка.

Постепенно всхлипывания стали затихать, и девочка безвольно обмякла в моих руках — крошечный тряпичный человечек, такой худой, такой ужасно худой и маленький.

Какая она хрупкая!

Не вставая с забора, я осторожно, едва дыша, устроился поудобнее; ее руки сразу же напряглись и обхватили меня.

Наконец она заговорила: — Я так испугалась.

— Знаю, — сказал я. — Я видел.

— Но теперь я не боюсь.

— Ты хорошая девочка, — И погладил Холли по голове.

— Когда ты со мной, я не боюсь.

— М-м, ты вообще не должна больше бояться. Она шмыгнула носом и вытерла его о мою рубашку.

— Я думала, что ты уходишь.

— Нет, я никуда не уйду, пока нужен тебе.

— Но я подумала…

— Ш-ш-ш. — Я обнял ее. — Как же я могу бросить такую красивую и такую хорошую девочку? Но это была ложь.

Как я мог обещать такое ребенку, когда нарушал каждое свое второе слово?

Дезертировал из армии, предал Джейсона и Племя. Не очень-то хороший тянется за мной след. Я могу предать и этих детей, не успеет петух трижды прокукарекать. Тем более что есть хороший повод.

Холли отдыхала, положив голову мне на грудь и вцепившись в мою руку. Бедный глупенький ребенок, она верила в меня больше, чем я сам. О черт!

Погладив ее волосы, я вспомнил, как мы любили детей в племени Джейсона. Или не любили? Мы сделали их маленькими рабами. Мы заставляли их прислуживать за столом, мыть посуду, стирать, мыть полы, спать с нами, оправдывая все это тем, что якобы «воспитываем в них ответственность».

Не отрицаю, они были очень счастливы. Они смеялись, пели и играли так весело, что, глядя на них, я почти забывал о катастрофическом положении человека на этой планете.

Нет сомнения, что те дети были любимы, но… в том-то и дело. Как их любили? Думаю, в том была и моя вина.

Я не хотел, действительно не хотел, сначала не хотел. Но все настаивали, даже дети утверждали, что им это нравится, что в этом нет ничего постыдного, что надо отбросить стыд как глупый предрассудок, когда развлекаешься с кем-нибудь в постели. Вскоре все стало очень просто, так просто было чувствовать себя членом их Племени.

Со временем это вовсе не казалось чем-то неправильным.

Но что, если они ошибались? И если они ошибались, кто же тогда я? Дезертир. Ренегат. Растлитель детей.

Эти мысли мешали мне держать Холли так близко от себя. Я хотел обнимать ее, потому что детям это необходимо, но боялся…

… потому что Джейсон и его Племя верили, что детям и подросткам полезно заниматься сексом между собой и со взрослыми с обоюдного согласия. Что, если я забуду, где и с кем нахожусь? Нельзя обидеть кого-нибудь из этих детей — они и так достаточно обижены.

Все предельно просто: я не тот человек, кому можно доверить детей, как бы я ни любил их.

И нельзя признаться Бетти-Джон, потому что они больше нуждались в моей помощи, чем в страшной правде обо мне.

Мы долго молчали. Я сидел, думал и гладил девочку по голове, что-то воркуя и время от времени целуя ее в макушку.

Мне показалось, что я уже вижу дальнейшее. Надо бежать отсюда.

Так будет лучше для всех.

— Джим?

— Да, хромоножка?

— Я тебя люблю.

— Я тебя тоже люблю.

— Прости меня за… сарай. Я испугалась.

— Это бывает, милая. Я тоже иногда пугаюсь. В сарае такие страшные грабли.

— Угу. — Она не стала ничего объяснять.

Почему-то мне вспомнился доктор Дэвидсон, его спокойный терпеливый голос. Он мог спросить о чем угодно, и вы не боялись ответить. Хотелось, чтобы он знал о вас все. Хотелось, чтобы он понимал вас.

Хорошо бы снова поговорить с ним.

Хорошо бы и Холли с ним пообщаться. Черт, я хочу, чтобы Холли поговорила со мной. Изо всех сил стараясь воспроизвести тон доктора Дэвидсона, я спросил: — Кто тебя бил?

— Мама, — тихо прошептала она.

— Мама? — Я изобразил удивление. — Почему?

— Потому что я не могла сидеть в шкафу. Мама велела мне спрятаться там и тихо сидеть; я так и сделала — но потом я вся испугалась и… — Холли замолчала, чтобы еще раз вытереть нос о мою рубашку, Она громко засопела, и я было решил, что девочка опять заплачет, но она сдержалась и зачастила: — Я открыла дверцу и стала спрашивать, можно ли мне вылезти, если игра закончилась, а мама больно шлепнула меня и изо всех сил толкнула обратно в шкаф и сказала, чтобы я заткнулась, а потом захлопнула дверцу и заперла ее или подперла чем-то, потому что я не могла открыть ее и вылезти. Я старалась, изо всех сил старалась и кричала тоже изо всех сил, но никто меня не слышал и не приходил, а потом… — Холли с трудом перевела дух. — А потом я услышала, как закричала мама. Она очень страшно кричала, мистер. Будто с ней делали что-то очень страшное. И другая штука тоже кричала, такая большая красная штука. Я стучала в дверь и кричала, чтобы меня выпустили, чтобы я могла помочь моей маме, но никто не пришел. И я не могла вылезти из шкафа. Он был весь поломан. Я очень долго сидела в шкафу — два или три месяца, точно не знаю. Там было так темно, мистер. Пожалуйста, скажите, с моей мамой все в порядке? Могу я увидеть ее?

— Ш-ш, моя девочка, ш-ш. — Я обнимал ее, гладил по голове, качал на колене и говорил: — Ш-ш, теперь с тобой Джим. Джим здесь.

Это объясняло поведение Холли и ее боязнь сарая, и шкафов в доме, и всех остальных замкнутых темных мест в этом мире.

Неожиданно она подняла личико: — Ты не уйдешь?

— Я люблю тебя, милая. — Это была правда. Я любил ее.

Но даже если и нет, как можно бросить ее сейчас?

Странный все-таки парень Чак!

Расстегнул он как-то пиджак,

Мы чуть не тронулись умом,

Увидев пазуху с дерьмом.

В уборную его он нес, чудак.

34 НА ЖИВЦА

Друг — это человек, который вместо того, чтобы любить себя, любит вас.

Соломон Краткий.

Сорок три дня спустя (это могло произойти и раньше, но Бетти-Джон должна была убедиться) я стал отцом. Более скорое разрешение от бремени в хрониках не упоминается. И более плодоносное: Томми, Холли, Алек и медведь. Так в газетах и сообщили: три ребенка и одно тряпичное животное.

К присяге меня привела Берди, а Би-Джей так и светилась от гордости. Дети, отмытые и начищенные, с серьезными мордашками, стояли рядом со мной в новых рубашках и шортах (ради такого случая Би-Джей не поскупилась), не совсем понимая, что все это означает, но чувствуя важность события.

Я объяснил им очень осторожно: мол, они будут постоянно жить со мной, теперь я их папа и буду заботиться о них. Томми мрачно кивнул, не сказав ни слова. Холли поинтересовалась, не станет ли она мамой. Я спросил, не согласится ли она взамен быть маленькой девочкой, но она сказала: нет, мамой. На время пришлось уступить. Алек долго молчал, но потом все-таки сумел выдавить: — И медведь тоже?

— Конечно, и медведь тоже. — Так я усыновил и мишку.

Получить соответствующие бумаги оказалось несложно. Бетти-Джон начала их готовить по истечении третьей недели, а Берди осторожно, исподволь опрашивала детей (я думаю, они ее искренне интересовали). Единственное, что меня удивило, так это необходимость подписать отказ от приданого — хотя Конгресс давно одобрил закон о наследовании, бюрократическая машина еще работала по старинке. Я погся, что сочетаюсь с детьми не ради их денег, ведь если они не имеют их сейчас, то могут унаследовать в дальнейшем, и так далее, и тому подобное.

Я уже был знаком с родительской присягой, но тем не менее внимательно просмотрел ее еще раз в поисках лазеек, двусмысленностей, юридических крючков и ловушек. Не нашел ничего и гордо ее принес. Мое «я согласен» было одной из самых приятных вещей, которые я когда-либо делал в своей жизни.

Только две неприятности омрачили этот день. Одна небольшая, а другая — она чуть не сорвала мое родительство.

Сначала с небольшой.

Во время тихого часа после полудня Бетти-Джон зашла ко мне с небольшой коробочкой в руках. Чересчур счастливой она не выглядела.

— Что ты мне принесла, Добрая Фея? Она не улыбнулась.

— Это для тебя и твоих детей.

— Еще подарки?

— Не совсем…

Я открыл коробку. Там было четыре маленьких кожаных мешочка с ремешками, чтобы носить на шее.

— Что это?

— Ладанки на счастье, — сказала она по-прежнему без улыбки… Я попытался развязать один, но мешочек был застрочен наглухо и сверху еще залит пластиковым клеем.

— Такие же наденут все наши дети. Их прислали вчера.

— Не слишком ли много — со всеми этими биперами, собачьими бляхами, медицинскими картами, аварийными свистками и всем прочим? Я хочу сказать, не достаточно ли разной дряни уже болтается на шеях наших ребятишек? Почему бы не надеть еще и блошиные ошейники?

— Это идея не моя, а правительства. Это амулеты против червей, о которых я тебе говорила.

— Что в них?. Бетти-Джон пожала плечами.

— Государственная тайна. — Потом добавила: ~~ Толченое стекло, цианид и споры бактерий. Каких — неизвестно.

— Откуда ты знаешь?

— Один из них оказался открытым. К счастью, это обнаружилось в лаборатории, когда Берди стерилизовала мешочки.

— О! — вырвалось у меня. — А вдруг теперь одного не хватит?

— Нет, их прислали с запасом. Во всяком случае, этот предназначался для Билли Джеймисона.

Билли, один из двух младенцев, прибывших тем же автобусом, что Томми, Холли и Алек, умер полтора месяца назад. Пневмония. У нас не оказалось лекарств, чтобы спасти его.

Я взвесил мешочки на ладони.

— Запечатаны на редкость прочно. Не понимаю, какая от них польза.

— Они предназначены не для детей, Джим.

— Но цианид?..

— Ты знаешь ребенка, который мог бы принять его? Ха-ха. Я и фруктовые таблетки не каждому могу всучить. Они не хотят принимать их. Мне хватает гоблинов, что живут на холме — с кошмарами насчет червей я не желаю иметь дела. Цианид — для хторров, как и бактерии, и стекло. Если червь сожрет ребенка с амулетом, это будет последний ребенок, которого он сожрет. Мы надеемся.

Я посмотрел на Би-Джей. Потом на маленькие мешочки. Потом снова на нее.

— Ужасная черствость…

— Это приказ. Если мы хотим получать дотации, то должны защищать наших детей. Кто-то в Денвере предложил надеть на них амулеты. По их теории, хторране не прирожденные людоеды, но время от времени кто-нибудь из них входит во вкус, как тигр. А дети — наживка.

— Я… э… не вижу логики.

— Тебе это не нравится, не так ли? Я покачал головой: — Я не такой дурак, чтобы воспринимать это всерьез. Она кивнула: — Я тоже, но все-таки надень их на детей, ладно?

Я надел, а потом отправился к своему терминалу и вошел в центральную базу данных. И копался там до тех пор, пока не нашел несколько предварительных отчетов по амулетам. Материал был секретный, но я пустил в ход пароли Спецсил. Тайны охранялись, но делалось это из рук вон плохо, потому что компьютер выдал на экран все.

Амулеты содержали в себе не только толченое стекло, цианид и иммобилизованные бактерии, но этот набор довольно близко отражал их начинку. По теории, ткани хторран были очень прочными снаружи и внутри. Толченое стекло должно было их разрезать, чтобы иммобилизованные бактерии проникли в кровяное русло и убили зверя.

Но в одном Бетти-Джон ошибалась. Там был не цианид, а нервно-паралитический газ — и он предназначался для детей. На хторран газ действует иначе, чем на людей. Эти твари страдают только легким недомоганием, но, раздавив своими челюстями грудь ребенка, хторр выпускал достаточно газа, чтобы ребенок не мучился. Они все продумали. Оставалось только убедить червей раскусывать амулет, когда они пожирают детей.

В отчетах имелась серьезная логическая неувязка. Тигры-людоеды бродили по Индии и Пакистану годами, но ни одному тамошнему правительству даже в голову не приходило навесить своим гражданам подобные амулеты. Чтобы оправдать такую меру, людоедов не хватало. Число смертей за год не превышало «приемлемого» уровня. Однако тот же самый довод наше правительство использовало и в отношении хторран: они не прирожденные людоеды и их слишком мало, чтобы принимать такие экстраординарные меры. Но тогда зачем ладанки?

Почему их в обязательном порядке должны носить все военнослужащие, гражданские и правительственные чиновники? Почему они продаются населению по себестоимости? Это чертовски много говорило о том, как серьезно правительство относится к хторрам. А так как наше правительство всегда реагировало на события по меньшей мере с двухлетним опозданием, то было ясно, насколько серьезно хторранское заражение. Число смертей за год стало «неприемлемым», и амулеты являлись последним оружием отчаяния.

Примечания тоже не были лишены интереса. Скрученные спирали с ферментами, растворяющими соединительные ткани, отвергли по причине их опасности для носителя амулета. Так же как и радиоактивные элементы и токсины. Старые добрые методы, кажется, не устаревали. И пусть живых хторров в неволе не хватало, чтобы провести лабораторные испытания, правительство ожидало, что использование большой части населения в качестве подопытных кроликов покажет, какой тип ладанок наиболее эффективен. Наша Семья попала в Северо-Западный регион. Мы испытывали состав О5Х-13.

Потрясающе! Я усыновил и удочерил не детей. Под родительскую опеку я взял живцов.

"Старых дам и престарелых мужчин

Или масонов, но чтоб побольше морщин".

На вопрос, кого она предпочитает,

Наша молодежь так отвечает

(И несколько солидарных с нею меньшинств).

35 ТОММИ

Не буди спящую ложь.

Соломон Краткий.

Другая неприятность произошла ночью.

Я уложил Алека и Холли на двуспальной кровати, а потом отправил спать Томми, Поскольку он был постарше, то заслуживал отдельной спальни.

Знаете, если бы я был более искушен в жизни, то распознал бы признаки еще в первый вечер, когда переставлял мебель. Томми настаивал, чтобы Алек спал с ним, и объяснил: — Потому что он мой.

Я был настолько наивен, что сказал: — Не волнуйся, я знаю, что вы долгое время были вместе. Никто не отнимает его у тебя. Просто я думаю, что тебе уже пора иметь собственную комнату.

Мальчик, казалось, согласился, но на следующее утро я нашел его с двумя младшими в их постели. Тогда я ничего не понял, просто воспринял это как еще один признак пережитого ими.

А потому не стал спорить: пусть остается как есть.

Но теперь я — их законный отец, и в мои обязанности входит помогать им взрослеть. Итак, я отправил Томми обратно в его комнату, сказав при этом, что он не может спать с Алеком всю жизнь и я, как отец, хочу, чтобы отныне он привыкал к своей кровати.

Потом отправился спать и сам.

Я пролежал минут пятнадцать, стараясь расслабиться — заставляя себя расслабиться, — и под тихое гудение кондиционера размышлял, можно ли обзавестись семьей, не имея жены. Я уже пришел к выводу, что если дети нуждаются во мне, то это не важно, как вдруг кто-то босиком вошел в комнату.

— Томми, это ты?

Скрипнула кровать, когда он забрался ко мне под простыню.

— Томми?

— Я хочу спать здесь. Света я не включил.

— Что происходит?

— Ничего. Просто я хочу спать с тобой. — Он придвинулся ближе и обнял меня рукой. Крепко обнял. Для тринадцатилетнего пацана он был достаточно силен. — Ты теперь мой папа.

— Угу. — Я обнял его в ответ и взъерошил ему волосы. — Но ты теперь большой мальчик и — эй! — Я быстро натянул простыню и сел. — Какого черта ты делаешь?

И сразу же пожалел о вопле. В темноте был виден его силуэт — мальчик дрожал. И голос его дрожал тоже.

— Ты не хочешь меня?

У меня чуть не вывалилась прямая кишка, когда я сообразил, о чем речь.

— Я думал, что ты хочешь меня. Разве не поэтому ты стал папой?

— Я усыновил тебя, Томми, потому что люблю тебя. Он недоверчиво хмыкнул.

— Я правда люблю тебя, — настаивал я. Мозг работал на полных оборотах, пытаясь найти правильный выход. — Действительно люблю. — Он, казалось, почти успокоился и снова стал подбираться ко мне. — Но я имею в виду не это. Томми, ты меня любишь?

— Ты не пускаешь меня!

— Я о другом. Существует масса видов любви…

— Чего ты хочешь? — закричал он и заплакал, всхлипывая, как маленькая девочка. Я начал понимать, что он предлагал мне единственную вещь, которую имел, — свое тело, — а я отверг подарок. Как я могу любить, если не разрешаю ему проявить ответное чувство?

— Томми…

Мне хотелось взять его на руки и прижать к себе, но я не осмелился и вместо этого слез с кровати.

— Не вставай, — проворчал я и, прошлепав в гостиную, включил телефон.

Бетти-Джон еще не спала — в такой-то час. Она ответила после второго гудка.

— Кто это?

— Джим. У меня возникла проблема.

— А до утра твоя проблема не подождет?

— Нет, не подождет. Би-Джей, бумаги на детей еще не пришли?

— Нет, а в чем дело?

— Да просто Томми попытался залезть ко мне в постель. Я хотел узнать, откуда?..

— Это все?

— Может быть, я выразился недостаточно ясно, Би-Джей? Он хотел большего, чем просто спать со мной.

— Я поняла. Это все?

— Би-Джей!..

— Джим, мы уже сталкивались с подобными случаями. Это происходит очень часто, и я удивлена, что ты не в курсе. Мог бы сообразить, увидев, как он обращается с Алеком.

— Ладно, пусть я не сообразил. Сейчас не время кружить вокруг да около. Я просто не знаю, что делать.

— Лечь обратно в постель. Сказать Томми, что ты его любишь.

— Уже пробовал. Не помогает.

— Я же говорю: скажи ему, что ты его любишь. Скажи так, чтобы он понял.

— Бетти-Джон… Ее тон стал резким.

— Ладно, объясняю доступно. Многих детей подобрали в маленьких городах или там, где не было порядка или мало-мальски действенной социальной помощи. Они выжили не благодаря наследственной склонности к выживанию. Это не дикие дети, напротив, они в достаточной мере цивилизованны, чтобы стать предельно беззащитными. Такие при крахе общества умирают первыми, а те, что выжили, заучили, что их выживание зависит от благосклонности других людей. Иногда они вынуждены платить за благосклонность именно такую цену. Прости, что шокирую тебя, Джим, но я думала, что ты знаешь. Множество детей выжило лишь благодаря проституции. Таковы правила игры, во всяком случае, они так считают. Их нельзя переубедить за одну ночь — они просто не поймут, что ты стараешься втолковать. Слишком дорого они заплатили, чтобы заучить правила. Отталкивая от себя ребенка, ты тем самым говоришь ему, что он нелюбим.

— Но это неправда…

— Но он думает так, потому что не знает ничего другого. Джим, подумай об этом. Мы видим перед собой лучших из выживших. Что, по-твоему, произошло с некрасивыми детьми, с теми, кто не был достаточно симпатичен для секса?

Я не ответил.

Бетти-Джон без обиняков заявила: — Джим, только что ты сказал Томми, что он должен Умереть, так как безразличен тебе.

— Но он должен быть умнее, — возразил я.

— Должен? Три года его учили обратному. Можно разрушить его убеждения за шесть недель?

— Пожалуй, нет. Но я думал…

— Ты усыновил этих детей на горе и на радость. Так вот это — горе. Он хотел расплатиться с тобой единственной монетой, которая у него была. Ты должен сделать одно из двух: либо принять плату, либо научить его, что существует множество других способов возвратить долг. Если не можешь сделать сегодня ночью второе — а я думаю, что можешь, — ты обязан сделать первое. И не надо приводить мне доводы о морали и гуманизме — только не в такой поздний час. Их сразу можно разбить первой заповедью нашей Семьи: мы должны общаться с детьми на их уровне, если хотим, чтобы они нас поняли. — Она помолчала. — Я виновата, что заранее не предупредила тебя, но мне казалось, что ты держишь ситуацию под контролем.

— Ты знала?

— С первого дня. Берди проверила Томми на триппер. Алека тоже.

— Алека?..

— Алек подхватил его от Томми. С девочкой все в порядке. С каким бы уродом они ни имели дело, ее он не тронул.

Я присел на ледяной пуфик.

— Мне… Не знаю, что делать. Слушай. Может быть, отказаться от всего этого?

— Только через твой труп, теплый и подрагивающий, Я предупреждала, что обратного пути не будет.

— Я и не хочу обратно, но, черт возьми, я не могу уладить это!

— Нет, можешь. Я читала медицинскую карту. Твоя половая индивидуальность изобилует всеми возможными извращениями. Порог их проявления чрезвычайно низок — ладно, не обращай внимания. По крайней мере, у тебя все-таки есть половая индивидуальность, у большинства в наши дни она вовсе отсутствует.

— Бетти-Джон, — взмолился я. — Ты не знаешь, что мне пришлось испытать…

— Ты прав, не знаю — и меня это мало интересует. Меня волнуют только дети. Джим, перестань отнимать у меня время. Я знаю, что с тобой происходит. Ты хочешь остаться чистеньким. Все хотят. Твоя беда в том, что ты всегда боялся, что о тебе могут подумать. Господи! Ты даже не представляешь себе, как это раздражает. Из всех твоих пороков этот — самый невыносимый.

— Я, конечно, виноват…

— А это — еще один. Я знаю, что ты можешь справиться, иначе ни за что не подписала бы документы. Сейчас самое главное — предоставить Томми достаточно любви, воспитания и ухода, чтобы появился сырец, из которого можно вылепить настоящего человека. И плевать, чем пахнет это воспитание, до тех пор пока Томми не научится быть самостоятельной личностью. По крайней мере, он все равно будет на порядок выше, чем все эти зомби, о которых надо заботиться всю жизнь. Ты знаешь, что делать, так что приподнимай свою чертову задницу, отправляйся к нему и будь отцом.

— Би-Джей, но я не знаю, с чего начать. Я не знаю, как…

— Нет, знаешь. Я видела тебя с детьми, Джим. Ты обращался с ними как с маленькими людьми. Как ты думаешь, почему они тебя любят? Ты уже делаешь то, что им необходимо больше всего. Так что забудь всю чушь насчет разницы между взрослым и ребенком. Это глупость, из-за которой мы создаем из себя врагов собственного вида. Перестань думать о собственности или Даже о великой ответственности. Просто отнесись к детям с тем же уважением, с каким ты отнесся бы к другой личности — ты это иногда делаешь, — и все будет прекрасно, потому что это единственное, что им действительно требуется. Пойди и поговори с ним. Просто поговори или, еще лучше, дай ему выговориться. Пусть расскажет, чего хочет и в чем нуждается. Тогда и поймешь, что можно сделать. Начни с того, что тебе тоже необходимо кого-нибудь обнять, и все станет гораздо проще.

Би-Джей бросила трубку. Я знаю, что с электронным телефоном это невозможно, но сигнал отбоя прозвучал примерно так.

Я вернулся в спальню. Мальчика там не было.

Томми не оказалось ни в его постели, ни в кровати Алека и Холли. Они оба свернулись калачиком около чисто вымытого (но по-прежнему неполноценного) медведя.

Томми нигде не было.

Я хотел было снова броситься к телефону и позвонить Би-Джей — но на это не хватало времени. Возможно, я еще успею догнать его. Схватив одежду, я босиком выбежал в темноту.

Далеко искать не пришлось. Стояло полнолуние. Томми сидел во внутреннем дворике, обхватив колени руками; в лунном свете его ночная рубашка казалась почти прозрачной. Мальчик тихонько плакал.

Я присел рядом.

— Томми, что ты делаешь?

— Ничего. — Потом: — Думаю, куда бы мне уйти. — Уйти?

— Не могу больше оставаться здесь.

— А как же Алек и Холли?

— Они теперь ваши.

— И твои тоже.

— Нет. Теперь вы их отец.

— А ты не думаешь, что небезразличен им?

— Это не важно. Наверное, я теперь слишком старый. Как Микки.

— Какой Микки?

— Мой брат. Мой настоящий брат. Он был… — Мальчик нахмурился, пытаясь припомнить. — Он старше меня, но я не помню на сколько. Когда он стал слишком старым, Фостер разлюбил его, и ему пришлось уйти.

— Кто такой Фостер?

— Наш последний отец.

— Он любил тебя? Томми кивнул.

У меня пересохло в горле.

— Как… он любил тебя?

— Он разрешал нам спать с ним и делал разные вещи… — Томми поднял голову. — Он правда был хороший, даже если иногда нам не нравилось, что он делает. Он часто нас купал. И мы никогда не голодали.

— Что с ним случилось?

— Он умер. Наверное. Однажды он не вернулся. Через несколько дней нас нашли и отправили сюда.

— Почему ты не рассказывал об этом раньше?

— Рассказывал. Я думал, вы знаете. Мы рассказали обо всем леди в… где же это было? Они сказали, что сообщат вам.

— Не хочешь вернуться в дом? — Нет.

— Почему?

— Потому.

Я придвинулся к нему и положил руку на худое плечо.

Мальчик напрягся.

— Томми, я был не прав. Я не знал, что это тебе необходимо. Там, где я вырос, это считали неправильным — мужчины не занимаются любовью с другими мужчинами.

— А Фостер говорил, что занимаются. — Голос Томми был ясным и невинным. — Он говорил, что это благородно и… и платонически, и еще много разных слов.

Даже не зная этого человека, я бы с радостью убил его. Зрелые юноши — одно дело, а невинные дети — совсем Другое.

— Хорошо, — медленно произнес я. — Наверное, в одних местах занимаются этим, а в других нет.

— А это какое место?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но что-то остановило меня, Какой-то отдаленный звук. Чувство. Вместо этого я спросил: — А чего ты хочешь?

Он немного подумал. Я поймал себя на том, что вновь слышу тот звук, очень слабый и очень далекий. Наконец Томми сказал: — Иногда там было хорошо. Фостер говорил, что любит меня больше, чем других. Мне это нравилось. Он говорил, что я — хорошенький маленький мальчик, и всегда покупал мне игрушки, разные вещи и даже красивую одежду. Хорошие были времена. Он любил, чтобы я был красивый и нравился ему, а я хотел, чтобы было хорошо ему.

Я ничего не ответил. Не знал, что сказать, не был уверен в своих чувствах. Злость — не на Томми, а на того человека, который использовал его, — печаль, жалость, гнев, проникновение, да, потрясающее проникновение. Все, чего хотел Томми, — делать добро окружающим. Я отчетливо понимал это.

— Теперь вы меня не любите, да? — спросил он. Я обнял его за плечи и притянул к себе.

— На самом деле, — сказал я, — сейчас я люблю тебя еще больше, потому что ты честен со мной. Теперь я понимаю многое, чего не понимал раньше. Хорошо, что ты рассказал.

— Правда?

— Правда.

Некоторое время мы сидели молча. Потом Томми сказал: — Я хочу, чтобы это было место, где меня любят. Вот так. Такой ответ.

— Хорошо, — согласился я. — Думаю, нам обоим надо повзрослеть. Ты должен мне помочь. — Я прижал его покрепче, он не сопротивлялся. — Хочешь спать со мной сегодня?

— Если вы этого хотите, — безучастно ответил мальчик.

— Нет. Только если этого хочешь ты. Разреши мне объяснить правила секса. Они очень простые. Секс — это радость, которую ты получаешь с человеком, который тебе нравится. С людьми, которые тебе не нравятся, сексом не занимаются. И не делают этого, если другой человек не хочет. Это самое важное. Если не хочешь, об этом можно сказать.

— Правда?

— Правда.

— О, тогда хорошо, — вздохнул Томми.

Он получил информацию, а усвоил или нет — ну, ведь это только начало.

— Да, — неожиданно сказал он.

— Что да? — Я не был уверен, что он имеет в виду.

— Я хочу спать с тобой сегодня ночью.

Может быть, мальчику необходимо лишь обрести уверенность, сказал я себе, потому что уверенность — единственное, что он мог понять, а может быть, и понимал. А может быть, он действительно хотел спать со мной? А может быть… Можно гадать всю ночь напролет, но пора кончать с бесполезными рассуждениями насчет того, что я должен и чего не должен делать.

— Хорошо. — Я взял Томми на руки; мальчик еще был достаточно маленьким для этого. Прижал его к себе. — Я очень очень сильно люблю тебя, Томми. Можешь любить меня как тебе хочется. Хорошенько запомни, что не нужно ничего делать, если не хочется, не считая, конечно, умывания. Понял?

Он смотрел мне прямо в глаза; щеки были мокрыми от слез.

— Я хочу. Хочу сделать тебе хорошо. Ладно?

— Мне и так хорошо. Этот спор мне не выиграть.

— Ладно, — решил я.

Будь что будет.

— Мы идем обратно в постель?

— Конечно. — Я перебирал в уме все, что сказал, и гадал, что же упущено. — Сегодня ночью я хочу просто обнимать тебя, а другую вещь мы не будем делать, договорились? Будь ты проклят, Фостер! Томми растерялся, но все же кивнул.

Я начал подниматься, по-прежнему держа малыша на руках, но это было неудобно, и я опустил его. Он обнял меня за талию, а я его за плечи, чувствуя себя очень странно, неловко и неуверенно. Будто ступил на незнакомую территорию, а все карты оказались неверными.

В дверях я остановился. Опять тот же звук. На этот раз я его узнал.

Хторры. Охотятся.

Я дотронулся до амулета. Долго проверял все окна и двери — как будто это имело какое-то значение, потом пошел в постель.

Я прижал мальчика к себе, потому что это было то, чего он хотел, а спустя некоторое время это стало тем, чего хотел и я. И все, что я говорил Томми, стало абсолютно верным и для меня. Мне не нужно было делать того, чего я не хотел делать.

Черт с ними, со всеми остальными. Их не было с нами в постели.

Я был одинок, испуган и тоже хотел, чтобы меня любили.

И Томми хотел. Но я не давал себе воли не потому, что это неправильно, — я больше не знал, что правильно, а что нет, — просто не хотелось походить на Фостера. Поэтому мы ничего не сделали.

Утром я обнаружил Томми в кровати Алека, Холли спала в другой комнате. За завтраком она сообщила, что ушла туда, потому что ей хотелось спать. Я не стал продолжать тему. Лед был еще слишком тонок.

У поэтессы величина гекзаметра

Дюймов тридцать была в диаметре.

От критика зависел размах:

Набуханье в его штанах

Аналогичных достигало параметров.

36 БЕРДИ

У Вселенной есть лекарство против глупости. Только применяет она его, к сожалению, не всегда.

Соломон Краткий.

Я рассказал Берди о ночных криках хторров, и лицо ее посерело.

— Хорошо. Поговорим об этом на совете в воскресенье.

— Надо что-то делать сейчас же, — возразил я. Берди положила предметное стекло, которое рассматривала.

— Что, например? — Взяв другое стекло, она искоса взглянула на него. — У нас уже есть амулеты. Между прочим, где твой?

— О, я снял, когда принимал утром душ.

— Не волнуйся, искусственная кожа не пропускает воду.

— Честно говоря, я сомневался, что хторране застукают меня в ванной.

Берди занялась следующим препаратом.

— О? — удивилась она. — С каких это пор они назначают свидания?

— Как бы то ни было, — сказал я, — амулеты не помогут, и, между нами, я бы заранее позаботился об обороне.

— Конечно, ты прав. Тому, кто их носит, большой Пользы от амулетов не будет. У тебя есть какие-нибудь задумки?

— Забор против червей. Она хмыкнула.

— Этот вопрос обсуждался девять месяцев назад, и положили в долгий ящик.

— Девять месяцев назад хторры не паслись на здешних холмах, — Передай мне вон то стеклышко. — Берди вложила в микроскоп последний препарат. Я ждал продолжения разговора, но вместо этого она с головой ушла в настройку резкости. Включила ультрафиолет, потом снова вернулась к лазерной подсветке. — Норма, черт бы ее побрал! А мне показалось, что здесь что-то есть.

— Ну, так как насчет забора?

— Такие заборы — дорогое удовольствие. И рабочих рук у нас нет.

— Тройное бритвенное полотно и ежовая лента обеспечат неплохой уровень безопасности. Берди, вы все здесь в рубашке родились. Это ведь настоящий «шведский стол» для хторран, без доплаты за обслуживание.

— Скоро зима, Джим.

— Тем больше причин побеспокоиться.

— Я считала, что черви впадают в зимнюю спячку.

— Виноват., это летом они вялые. Правда, не настолько, чтобы заметила ты. В жару где-нибудь отлеживаются а ночью бодрствуют, но их аппетит от этого не ухудшается.

Берди вставила следующий препарат и стала наводить резкость, переключилась на большее увеличение и кивнула сама себе.

— В газетах пишут другое.

— Газеты врут. Я прослужил в Спецсилах почти два года. Мы жгли червей в норах, Самый опасный месяц — январь. Не знаю, почему правительство до сих пор продолжает прислушиваться к этому международному сборищу болванов, окопавшемуся высоко в горах в Денвере, но их сведения о поведении и образе жизни червей верны с точностью до наоборот.

Берди постучала по клавишам, вводя картинку в память компьютера, и выключила микроскоп. Когда в комнате зажегся свет, она посмотрела на меня, вытирая руки полотенцем.

— Джим, я понимаю твою… ах да, озабоченность по поводу червей, однако…

— Ты считаешь, что у меня психоз, не так ли?

— Если хочешь. Дело в том, что Бетти-Джон и я думаем, что тебе лучше сосредоточить внимание на детях. — Она пристально посмотрела на меня. — Между прочим, как у вас дела? — Это был не случайный вопрос.

— Притираемся помаленьку, — осторожно ответил я.

— Что это означает?

— Ничего.

Она ощупывала глазами мое лицо.

— Сомневаюсь. Тебя видно насквозь, Джим. Сквозь тебя можно читать газету. Скажи правду.

— С Томми… проблема.

— Разумеется. И ты не хочешь позволить ему справиться с ней самостоятельно, не так ли?

— А?

— Из этой проблемы ты создаешь еще одну. Что с ним такое? — спросила Берди.

Я набрал в грудь воздуха. Как лучше сказать об этом?

— Ну, рожай, Джим.

— Я люблю мальчишку. Но он… Я не хочу, чтобы он стал голубым.

— Ну? Так в чем же проблема?

— Берди!

— Что «Берди»?

— Он лезет ко мне в постель, а у меня сердце кровью обливается, когда приходится отталкивать его.

— Так не отталкивай.

— Я не гомик!

Она вздрогнула.

— Пожалуйста, Джим, здесь никто ни разу не назвал тебя ниггером, не так ли?

— Я только на одну четверть черный, и это незаметно, — возразил я.

— Верно, незаметно, — согласилась Берди.

— Ты даже не можешь судить об этом по моей генной карте, — добавил я.

— И даже по твоему менталитету, — закончила она. — Вероятно, это и спасло тебе жизнь во время эпидемий. По статистике, белые имеют наименьшую сопротивляемость хторранским микроорганизмам. А негры — наибольшую. Ты должен благодарить своего дедушку за то, что он не был расистом.

— Спасибо за нравоучение, но мы говорили о Томми.

— О нем и речь. Суть в том, что мы здесь не навешиваем отрицательные ярлыки.

— Что?

— Ну, обидные эпитеты. Грубые прозвища. Во-первых, наши гомики отличаются вспыльчивостью. — Берди показала мне на стул, и я сел. — Во-вторых, что у человека на уме, то и на языке. Ты канализируешь свои мысли словами, которые употребляешь. Отрицательные ярлыки служат барьером. Они не позволяют тебе прочувствовать общую картину.

Я нетерпеливо махнул рукой.

— Все это мне известно, Берди. Давай вернемся непосредственно к делу, хорошо?

Она развернулась в кресле, придвинула его вплотную к моим коленям и, подавшись вперед, сказала: — То, к чему я клоню, заключается в следующем: для человека, много видевшего и много испытавшего за последние два года, ты самый напыщенный, самодовольный и неприятный изувер, с каким только я имела несчастье иметь дело. Ты мне нравишься, но тем не менее сохраняешь очень дурную привычку не слышать того, что в действительности тебе говорят. И сейчас ты не слышишь меня. Тебя больше занимают гоблины на холмах, чем воспитание детей, за которых ты якобы отвечаешь. При первых же признаках беды ты готов отказаться от ребенка. Ну и что, если он голубой? Тогда ему вдвойне нужна твоя любовь, потому что в противном случае ему придется иметь дело с остальными неизлечимыми уродами, сорвавшимися с цепи.

— Ну, будет, будет. В нравоучениях я не нуждаюсь.

— Не нуждаешься, — согласилась Берди. — Ты нуждаешься в том же, что и Томми: в понимании того, что этот путь любви не таит ничего дурного.

— Только не это! — Я сам испугался, как громко это у меня вышло, и понизил голос.

Она вопросительно подняла бровь.

— Кто тебя обидел?

— А?

— Ты слышал. Кто тебя обидел? Где-то в прошлом ты что-то решил. Что это было? Твой отец никогда тебя не обнимал?

— Какая разница.

— Абсолютно никакой, если не считать того, что он — единственный человек, у которого ты мог научиться отцовству. Твой отец когда-нибудь обнимал тебя?

Я задумался, попытался вспомнить. Хотелось ответить «да», — но я не мог припомнить ни одного случая, когда он обнял меня. Ни одного.

Однажды… Я собирался в поход, впервые уходил из дома один. Гордый тем, что родители доверяют мне, я обнял маму, и она обняла меня, а когда я обнимал отца, он только напрягся.

Он не обнял меня.

Берди смотрела на меня.

— О чем ты? — спросила она. — А?

— У тебя такое выражение лица! Что ты вспомнил?

— Ничего.

— Угу. Он не часто обнимал тебя, не так ли? Я ответил: — Вообще никогда, насколько я помню. — И добавил: — Он любил меня, это точно. Просто не любил нежностей.

— Угу. — Она кивнула. — Значит, ты считаешь, что это не имеет отношения к твоей реакции на Томми?

Я разозлился.

— Ты хочешь сказать, что я не способен воспитать своих собственных детей?

Она улыбнулась.

— Да, хочу. Знаешь, я могла бы сказать то же самое о девяноста девяти процентах людей, которых встречала. Сделать ребенка может каждый, для этого много ума не требуется. Маленькая Айви родила двоих, но разве это делает ее мудрой матерью? Скажи мне.

Я отрицательно покачал головой.

— Яснее ясного. Но она-то считает, что все в порядке, потому что не знает ничего другого. По сути, девочка делает максимум того, что может сделать, как и все остальные родители на свете. В том-то и фокус. Родительское чувство настолько сильно, настолько абсолютно, что люди отдаются ему на сто процентов. Я видела, как семьи обрекали себя на разорение, лишь бы выторговать лишний год жизни для своего безнадежно больного ребенка. Вот так, Джим: ты делаешь все, о чем знаешь, потому что не знаешь, что еще можно сделать. А моя работа состоит в том, чтобы ты знал о других возможностях. И они всегда есть.

Я скрестил руки на груди.

— Очень мило. Только, понимаешь, я ненавижу подобный треп. На словах все всегда выходит гладко.

Верди явно расстроилась.

— Ты замкнулся в собственной раковине. Там мало места даже для тебя, не говоря уже о Томми. — Жестом она остановила меня. — Нет, я не собираюсь поучать. — Она потерла переносицу, потом взъерошила и без того лохматые волосы. — Джим, я не знаю, что с тобой происходит и откуда ты вырвался. Можешь не рассказывать, если не хочешь, но из тебя торчит масса больших красных кнопок, которые только и ждут, чтобы на них нажали. И каждый раз, когда это происходит, ты взвиваешься, как ракета.

Я мог бы рассказать ей о Джейсоне и Племени — но она не просила, а навязываться мне не хотелось.

Почему?

Да потому, что я не хотел, чтобы кто-нибудь узнал, чем я был и что делал.

Должно быть, это читалось на моем лице, так как Берди вдруг сменила тон.

— Хорошо, давай попробуем по-другому. Ты считаешь, что хорошо разбираешься в хторрах, не так ли?

— Да. — К чему это она клонит?

— Потому что у тебя есть сведения из первых рук о том, что дело обстоит совсем иначе, чем все думают, верно?

— Вернее не бывает.

— Хорошо. Но почему ты отказываешь приемному сыну в праве сомневаться, тогда как сам делаешь это?

— А?

— Не кажется ли тебе, что к человеческим слабостям и прочим странным повадкам ты должен относиться столь же беспристрастно? Ты грешишь предубеждениями не меньше, чем те люди в Денвере, которых ты в этом обвиняешь.

— Берди, я получил старомодное воспитание…

— Отлично. Прекрасное оправдание. Тебе его хватит на всю оставшуюся жизнь. Не хочешь чего-нибудь делать — и оправдание под рукой.

Я открыл было рот, чтобы ответить, и закрыл его. Почувствовал себя потерянным. Хотелось ударить Берди, хотелось заплакать. Как же я дошел до такого?

— Черт побери, Берди! Мне казалось, что задача родителя — помочь ребенку стать хорошим человеком.

— А кто утверждает обратное?

— Тогда о чем мы спорим?

— А я не спорю, Джим. Из нас двоих этим занимаешьcя ты.

Я замолчал. Берди была права.

— Понимаешь, Джим, ты путаешь воспитание с программированием. Не надо делать из ребенка собственную копию. Не будь дураком — этим ты обречешь его на провал. Он никогда не сможет быть точно таким же, как ты. Смешно, но в том, что из него получится, твоей заслуги не будет. Это лежит целиком на нем.

— Прости, Берди, но я не понимаю.

— Хорошо, я спрошу по-другому. Имеют ли твои родители отношение к тому, что из тебя получилось?

— Э… нет.

— Правильно. Они лишь создавали условия для того, чтобы ты рос. А взрослел ты сам. Тебе было довольно одиноко, не так ли?

— Да.

— Да, — повторила она. — Это естественное для человека состояние — одиночество. Запомни. Поэтому мы и делаем то, что делаем. Итак, если твои родители не имели никакого отношения к тому, каким ты вырос, то почему ты уверен, что должен заботиться о том, какими вырастут твои дети?

— Я слышу, что ты говоришь. Понимаю твои слова, но не улавливаю суть. В этом нет никакого смысла.

— Конечно нет. Просто вспомни свое детство. Теперь улавливаешь, Джим? Не стоит учить ребенка тому, чему он может научиться сам. Максимум, на что ты способен, — создать ему возможность для этого. Быть родителем не значит быть собственником. Тебе доверена ответственность научить его отвечать за себя, и не более того. Ты просто помогаешь взрослому, который еще не закончил взрослеть, и помощь эта состоит в том, что ты создаешь ему постоянную возможность для самовыражения и проявления его собственных способностей. Что он делает с ними — его личное дело. В лучшем случае ты можешь служить примером. Он будет учиться на том, что ты делаешь, а не что говоришь. — Берди улыбнулась. — Это создает массу неудобств. Приходится следить за собой.

— Отдает махровым эгоизмом.

— Это и есть эгоизм, — согласилась она. — Послушай, единственное, что ты можешь дать детям, — это свое собственное благосостояние. Они должны видеть в тебе источник всех благ во Вселенной. Если этого не произойдет, они не узнают, что такое возможно. Многие родители буквально сходят с ума, не понимая этого. Они считают, что их предназначение — жертвовать собой ради детей. Не делай этого, Джим. Ты доведешь до сумасшествия и детей, особенно если начнешь думать, что они обязаны тебе. Не жди отдачи, потому что ты все равно ее не получишь. Взросление — тяжелая работа. Дети не собираются задумываться над тем, что с ними станется. Предоставь им идти своим путем, потому что они чертовски уверены, что другого пути просто нет.

— Значит, ты считаешь, что нет проблемы в… поведении Томми?

Берди пожала плечами.

— Ему тринадцать, может, четырнадцать лет. Ты знаешь способ, как его изменить?

— Нет.

— И я нет.

— Что же тогда делать?

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом.

— Ничего. Вообще ничего. Томми вполне устраивает его нынешнее состояние. — И продолжала: — Пойми, дело не в нем, а в тебе. В твоих убеждениях. Они — результат твоего стремления отвечать за него. С Томми все в порядке, он-то как раз не делает проблемы из своего гомосексуализма — если он вообще голубой. Может быть, и нет. Мы не узнаем, пока он сам не скажет. Но кем бы он ни был, для него проблемы не существует. Ее создаешь ты. И если ты не будешь осторожен, то взвалишь ее на Томми. Сейчас ты говоришь мальчику, что не любишь его.

— Но я люблю!

— Я знаю, иначе бы не беседовала с тобой.

— Но ты говоришь, что ничего нельзя поделать!

— Правильно. Ты и так наделал больше, чем надо. Сейчас время перестать делать и начать быть.

— Как?

— Ты повсюду таскаешь с собой целую коллекцию предрассудков насчет того, каким должен быть отец. Они сбивают тебя с правильного пути. Ты уже отец. А за всеми твоими красивыми рассуждениями прячется всего-навсего твое собственное «я». Ведь тебя мучает какая-то ущербность мужского достоинства, правильно?

— Э… — Она во многом была права.

— Правильно? — продолжала давить Берди. — Да.

— А известно ли тебе, что то же самое чувствуют большинство мужчин? С тобой все в порядке. Ты просто такой же чокнутый, как все остальные. Так что постарайся не взваливать это на Томми.

— Я понимаю, что ты имеешь в виду.

— И на том спасибо. Послушай, ты взял на себя огромную ответственность, и сейчас разговор идет о ней. О том, что ты хочешь хорошо воспитать детей, так?

— Да — Отлично. Тогда позволь сказать следующее; ты все равно не сумеешь. Что бы ты ни сделал, ты все испортишь. Твои дети обвинят тебя точно так же, как ты обвинял своих родителей и, возможно, продолжаешь это делать. Единственный показатель родительского успеха — насколько быстро дети простят тебя.

— Поистине вдохновляющие новости.

— Хорошие новости.

— Тогда я не думаю, что мне хочется услышать плохие новости.

— У тебя нет выбора. Послушай, с Томми все в порядке. Он поймет что к чему, и довольно быстро. Так или иначе разберется. Он живучий и уже доказал это. Сейчас мальчик готов переступить через грань просто выживания. Научи его, как общаться с другими людьми, и твоя задача будет выполнена. Кстати, об Алеке. Он должен научиться быть независимым. Ни ты, ни Томми не будете заботиться о нем всю жизнь, он станет самостоятельным гораздо раньше, чем вы думаете, — так всегда бывает. Он — твоя настоящая проблема, Джим.

Я даже не вспоминал о нем последнее время. Алек был настолько пассивен, так легко соглашался со всем, что я воспринимал это как само собой разумеющееся. Он помалкивал, и я считал, что все в порядке, ведь он вообще редко разговаривал.

— Что ты имеешь в виду, Берди?

— Этого ребенка надо научить общению с другими людьми. Он очень задержался в развитии.

— Ты права. У меня просто не хватало времени, чтобы…

— Ты просто не хотел. Дело не в отсутствии времени, Джим.

— Ладно. — Я поднял руки, сдаваясь. — Что ты предлагаешь?

— Я бы рекомендовала вам всем Жизненные Игры три раза в неделю.

— Ты шутишь.

— Ничуть. Если хочешь, я распоряжусь, назначу как процедуру для поддержания твоего душевного равновесия, и тебе придется там присутствовать. И детям тоже. По крайней мере, побудь помощником ведущего Игры в ближайший вечер.

— У меня нет желания участвовать в этой ч… этом мероприятии.

— У меня тоже. И у Би-Джей. Но мы играем каждый вечер. Это разнообразит жизнь детей, Джим.

Я вздохнул.

— Вы ведете грязную игру, леди. Когда прикажете прибыть туда?

— Да, игра грязная, — согласилась Берди. — Но она приносит результаты. Приходите в семь тридцать. В удобной одежде. — Она было повернулась к микроскопу, но остановилась и снова посмотрела на меня. — О, ты по-прежнему хочешь соорудить забор против червей? Не передумал?

— А? Нет, не передумал.

— Хорошо. Бетти-Джон и я в очередной раз обсуждали эту идею на прошлой неделе, когда прислали амулеты. Я, как и ты, считаю это неплохой мыслью, но БиДжей не хочет занимать рабочие руки. Однако если желаешь потрудиться сам, я поговорю с ней, и мы обсудим это на следующем собрании руководства.

— Берди, такой забор не поставить в одиночку…

— Я понимаю. Попробую выпросить тебе в помощь полтора человека.

— Полтора?

— Джека Балабана и Голубчика. Не делай такое лицо. Голубчик будет на подхвате, а Джек — хороший работник. Возьмешь еще Томми. Ему нужен пример мужской работы, кстати.

— Это Джек-то и Голубчик — пример?

— Опять демонстрируешь свое высокомерие, ниггер?

— Э… виноват. Я попробую.

— Не попробуешь, а сделаешь. Может, хоть после этого ты повзрослеешь.

Я вышел из кабинета, чувствуя облегчение. Небольшое, но все-таки облегчение.

Потому что Берди была права почти во всем. Она упустила только одну вещь.

Я хотел заниматься любовью с Томми так же сильно, как и он. Но мне было стыдно. И я стыдился того, что мне стыдно.

Если я больше не принадлежу к миру Джейсона, то не должен жить по его законам. Хорошо бы разобраться, принадлежу ли я к этому миру.

Интересно, как долго я смогу держать Томми на расстоянии, прежде чем однажды ночью сдамся и уступлю.

Один неугомонный парень стойко

Имел обед раздетым в койке:

Кашу поимел и супчика,

Со сметаной голубчика…

(Крошки он выбросил на помойку.)

37 ЖИЗНЬ — ВСЕГО ЛИШЬ КРИК

Табу — это чье-то правило насчет того, что можно и чего нельзя делать со своим собственным телом.

Соломон Краткий.

Жизненные Игры придумала Бетти-Джон специально для детей. И для взрослых тоже.

Предполагалось — как объясняла сама Би-Джей, — что из-за эпидемий и всего остального мы забыли, как надо жить. Мы настолько глубоко погружены во всевозможные печали и настолько заняты борьбой за выживание, что пребываем где угодно, только не здесь.

— Одни потерялись в прошлом, другие просто потерялись, третьи вообще пребывают где-то, а тех, кто живет в реальном времени и месте, можно пересчитать по пальцам.

По теории Би-Джей, нам необходимо переучиваться и нас нужно переучивать. Только вот школ, где бы учили жить и быть человеком, не существует.

— Считайте, что вы при рождении не получили книжечку с инструкциями, как жить. Или получили, но измазанную таким слоем дерьма, что невозможно понять, что в ней еще соответствует реальности, а что — уже нет.

В тот момент Би-Джей поразительно напоминала Джейсона, но я понимал, что она хочет сказать, и потому все шло нормально.

— Чтобы осознать ту или иную вещь, надо поиграть с ней, как делают это дети, примерить ее на себя и посмотреть, подходит она или нет. Эти дети никогда не имели возможности играть в жизнь. Они были слишком заняты элементарным выживанием.

Идея Би-Джей состояла в том, чтобы подготовить детей к настоящей жизни исподволь, превращая все в игру.

В известном смысле это не очень отличалось от некоторых упражнений, которыми мы занимались в Племени, на кругу. И в то же время все было по-другому. Игры Джейсона были нацелены на сам процесс игры; игры Би-Джей — на победу.

Например, Джейсон однажды предложил: — Все обнимаются друг с другом. Процесс продолжается до тех пор, пока вы не станете единым целым. Останавливаться нельзя, пока вы не почувствуете полного умиротворения.

Упражнение продолжалось часами. Можно было переобниматься со всеми и все же не ощутить единения. Бетти-Джон вела игру иначе: — Давайте разделимся на команды и посмотрим, какая из них обнимется большее число раз.

Я понимаю, что при таком сравнении может сложиться впечатление, будто метод Би-Джей ошибочный, более механический, что ли, и более принудительный — некая разновидность проституирования объятиями. Но Джейсон имел дело с людьми поистине живыми, бодрствующими и готовыми к следующему шагу. А Бетти-Джон окружали дети, еще не вышедшие из оцепенения, и она пыталась пробудить в них интерес к их собственной жизни.

Люди Джейсона умели общаться, а Би-Джей только пыталась установить контакт, и для нее, на данный момент, объятия и поцелуи были наиболее действенной и непосредственной формой общения. Количество было важнее качества, потому что она старалась перекрыть некую очень мощную запрограммированность новым набором реакций, я в первую очередь — соревновательным инстинктом. Победа была важнее всего, а постоянное повторение помогало вдолбить урок. Взрослых опекунов не хватало, так что детей следовало научить быть взрослыми для самих себя и заботиться о себе, причем как можно быстрее. А состраданию и любви можно научиться потом. Если вообще будет это «потом».

Детей было слишком много, а средств и времени всегда не хватало. Мы были вынуждены как-то управляться, ибо альтернативы не существовало. Подход БеттиДжон, похоже, был единственно разумным и соответствующим нашим возможностям. Пусть грубый и механический, но он худо-бедно работал, позволяя нам выжить.

И мы играли в Жизненные Игры.

Иногда мы соревновались, сколько тарелок можно вымыть, или сколько отжать выстиранного белья, или сколько мусора подобрать с земли. Вопрос об обязательном выполнении повседневных хозяйственных дел никогда не ставился. Если что-то оставалось недоделанным, никто не говорил ни слова. Речь шла не о повседневной рутине, не о работе. Целью была победа. Всегда только победа.

Бетти-Джон и Берди любили время от времени поговорить с нами о «победе в другой войне, войне взрослых».

— Еще никто не выиграл войну случайно, — часто повторяла Бетти-Джон. — Победить по привычке нельзя, нужен настрой. Это образ жизни. Все, что вы делаете, пусть это даже мытье посуды, протирание полов или подметание мусора, — это игра, в которой надо победить. И никакая это не обуза, не нудная обязанность, а захватывающий вызов с конкретной целью. Достигнув ее, вы побеждаете. Игра заключается в том, чтобы привыкнуть к вкусу победы. Только таким путем мы сможем выиграть большую войну. Мы должны научиться выигрывать маленькие битвы между «сейчас» и «потом», «здесь» и «там». Заверяю вас, что мыть тарелки, убирать за собой, чистить зубы и сгребать листья — все это маленький вклад в победу в большой войне.

Все очень просто, — говорила Бетти-Джон. — Каждую минуту каждого дня надо жить так, словно от настроя на победу зависит окончательный исход всей войны. То, что я делаю, — победа над хаосом в любом его проявлении.

И дети это проглотили.

Еще бы!

Я — тоже. Это стало мантрой. Не останавливайся. Это — частица победы.

Время от времени Большая Айви играла отдельно с девочками, а Джек Балабан — с мальчиками. Когда я поинтересовался, Бетти-Джон объяснила, что на этих занятиях речь идет о теле. Их собственном и других людей. А также о стыде, любопытстве и страхах. Да, элемент нудизма присутствовал. Позже, если понадобится, игры будут посвящены онанизму и даже сексуальным извращениям. О деталях я расспрашивать не стал.

— Неужели они так далеко зашли? Бетти-Джон кивнула: — Некоторые — да. Я надеюсь, что занятия помогут им отыскать путь назад, и для этого я не побрезгую никакими средствами. — Она, вероятно, заметила, как изменилось мое лицо. — Успокойся, Джим, речь идет в основном о довольно невинных вещах. Девочкам надо рассказать о менструациях и правилах личной гигиены. А мальчишки должны знать, что эрекция не означает приближение смерти. Вспомни бедного Марти Кристиана.

Марти Кристиан был бы уморителен, если бы не был столь жалок. Классический пример личности, мозг которой строит ложные связи между фактами.

Я участвовал в играх сначала неохотно, потом с некоторой долей заинтересованности, которая частично была притворной, и наконец с настоящим желанием, потому что увидел, как важны эти игры для детей.

Однажды Би-Джей попросила меня провести вечернюю игру. Я попытался было увильнуть, но она настаивала.

— Джим, в ближайший четверг заседает совет директоров, не забыл?

— Да, верно.

— Может быть, ты и не задумываешься, но мы — организация с собственным бюджетом, расходами, налогами, кучей входящих и исходящих бумаг.

О заборе она не упомянула, но и так все ясно. Один черт, уговорит.

— Би-Джей, я не представляю, во что играть.

— Очень даже представляешь.

— Я не знаю, что делать!

— Придумай что-нибудь. Все так делают. Просто поставь какую-нибудь очевидную цель, чтобы, достигнув ее, каждый увидел, что он победил. Только не очень простую. Победа не приносит удовлетворения, если дается слишком легко или слишком трудно.

Я тяжело вздохнул. Подумал о своем заборе. Неужели это еще одна проверка?

— Ладно, — сдался я.

Большую часть дня я провел, выкорчевывая кусты на перешейке, где хотел поставить заграждение от червей. Это было не самое узкое место, я бы предпочел основание полуострова, но оно слишком каменистое. Там трудно даже просто карабкаться по скалам, не говоря уж о том, чтобы вбивать столбы. С газовым молотком работа сильно упростилась бы, но, видно, придется использовать некое подобие коловорота и копать ямы вручную.

Работая, я пытался придумать, во что бы такое поиграть с детьми. Хотелось чего-то посерьезнее, чем мытье тарелок или уборка мусора. Хотелось дать им нечто такое, чего они не смогут получить больше нигде. Черт возьми, даже просто возможность выкричать свое отчаяние стала бы для них долгожданной разрядкой.

Пыхтя над особо неподатливым кустом, я вдруг заметил маленького мальчика, наблюдающего за мной. Не знакомого — я еще не знал в лицо всех детей, — но наверняка нашего, раз он был здесь один.

Перед нами постоянно маячила проблема некоторых детей, недостаточно социализированных, чтобы привязаться конкретно к кому нибудь или чему-нибудь. Некоторые были почти дикими и постоянно бродили по окрестностям. Мы знали их и держали на коротком поводке, но этот парнишка, похоже, был из новеньких.

— Приветик, — сказал я.

— И тебе приветик, — отозвался он.

Ему было лет восемь, а может, десять — трудно сказать. Короткие штаны были ему малы, а свитер висел мешком. И подстричься бы не мешало. Волосы черные Щербатый.

— Что ты делаешь? — спросил он.

— Не видишь? Кусты выдергиваю.

— Зачем? Ты что, не любишь кустов?

— Почему? Очень люблю. Просто они мешают.

— О! Чему мешают?

— Мы строим здесь забор. Большой и прочный. Против червей. Чтобы по ночам спать спокойно.

— О, — протянул мальчик. Некоторое время он молча наблюдал за мной, потом спросил: — Вы что, правда боитесь червей?

— Все боятся, — не задумываясь, ответил я.

— Я не боюсь.

Я снисходительно улыбнулся. Чисто мальчишеская бравада. «Посмотрим, как ты заноешь, когда повстречаешь хотя бы одного». Но Бетти-Джон совершенно не переносила, когда детей запугивали без всяких на то оснований.

Без всяких оснований? — Гм.

Интересная мысль… Мальчишке же я сказал: — Иди-ка домой, а то пропустишь завтрак. По-моему, Маленькая Айви приготовила сегодня на сладкое «Шоколадное Несчастье».

— Я не люблю шоколад. Как тебя зовут?

— Джим, а тебя?

— Какой Джим?

— Джим Маккарти. Слушай, тебе действительно пора идти. Наверное, тебя уже обыскались. Пошли, я провожу. Я протянул ему руку.

— Обойдусь. — Мальчик попятился.

— Ладно. — Я раскрыл ладони, показывая, что не собираюсь причинить ему никакого вреда. — Иди сам.

И снова занялся кустом. Ну вот, он уже и напугался. Когда я разогнулся, мальчишки и след простыл. Ладно, никуда не денется.

Как и я. Мне надо было поразмышлять.

У меня возникла идея насчет игры.

Не исключено, что мы не могли расхлебать все наши беды потому, что дети слишком напуганы. Собаками, темнотой, людьми, червями, своим собственным телом — сплошная психопатология, а не ребятишки. Те, кто понимал, чего боится, были счастливчиками, остальные же боялись таких вещей, которые можно найти разве что в каталоге Безымянных Страхов. (Хотя как их там расположишь по алфавиту?) Сомневаюсь, что наши дети боялись чего-то конкретного, дело обстояло гораздо хуже: они боялись испугаться.

Если бы можно было сделать так, чтобы дети осознали, насколько они напуганы, это стало бы самым честным переживанием в их жизни и положило бы начало настоящему общению.

Вот в чем фокус. Мы должны заставить их говорить.

Теперь я знал, что делать.

Это было одно из упражнений Джейсона.

Он часто повторял: — То, чему ты противишься, сопротивляется в ответ. Оно черпает энергию из твоего сопротивления.

Правильно. Если противишься своему страху, тебя охватывает ужас. Если хочешь подавить в себе злость, приходишь в ярость. Если стараешься перебороть печаль, погружаешься в безысходное отчаяние.

— Не сопротивляйтесь, — всегда говорил Джейсон. — Злитесь, бойтесь, печальтесь, делайте что угодно. Само чувство не ранит так больно, как нежелание его испытать. Как только вы даете ему волю, оно тут же покидает вас. Дайте ему выйти, и оно исчезнет навсегда.

Я знал, что игра сработает.

Испытал это на себе. И продолжал испытывать снова и снова.

Проклятье!

Я знал, что со мной происходит.

Я лишился круга. Потерял любовь. И лишился того хорошего, что было в Племени.

Я не хотел, чтобы Семья стала Племенем, но мечтал о чувстве семьи, какое у меня было там.

К вечеру я вернулся с работы с таким задумчивым видом, что Би-Джей остановила меня: — Что с тобой?

— А что со мной?

— Ну, твой вид.

— А? Да нет, ничего. Я думал о сегодняшнем вечере.

— Ну и что надумал?

Я понял, что она проверяет меня, нет, подталкивает ко все большей и большей ответственности — как делала это с детьми. Как поступал со мной Джейсон. Как муштровал меня Дьюк. И все остальные тоже. Это раздражало.

«Почему я не могу сам выбрать скорость, с которой иду по жизни?» — хотелось мне спросить, но я лишь кивнул.

— Хочу устроить соревнование, кто громче расшумится.

— Выглядит абсолютно сумасбродно, — улыбнулась Бетти-Джон, — но детям понравится. — Я хотел рассказать об остальном, но она опередила меня: — У меня сейчас абсолютно нет времени, Джим.

— Но мне нужно, чтобы ты выслушала, Би-Джей. Я думаю, что у нас есть надежда на прорыв.

— Джим, я же говорю, у меня нет времени. — Она подтолкнула меня. — Я доверяю тебе. Иди и учи их кричать.

Так я и сделал.

После обеда я отвел детей в главный вестибюль. Мы все были в шортах и майках. Дневная жара еще не спала, даже вечером было еще нечем дышать.

В душе я испытывал нечто вроде боязни актера перед премьерой. Хотелось передумать. Я могу не справиться, но если уж не сумею я, тогда вообще никто не сумеет.

Ладно, черт с ним! Надо просто попробовать и посмотреть, что получится.

Мы протолкались в ярко освещенный зал. Алек, Холли, Томми и я.

Всего двое или трое детей постарше могли помочь мне — Маленькая Айви, Триш и Майк. Все остальные должны были присутствовать на совете директоров, но эти были достаточно опытными помощниками. Каких-то особых трудностей не ожидалось. Я отвел их в сторонку и коротко объяснил, что собираюсь делать и за чем они должны следить.

— Вероятно, вам понадобятся бумажные салфетки. Некоторые начнут плакать. Я заранее объясню, что плакать можно и даже нужно. Чтобы победить в этой игре, надо как можно сильнее кричать и плакать. Так что успокаивать не нужно — пусть хорошенько накричатся, а если заплачут — пусть плачут. Все будет в порядке. Вы разберетесь, если кому-нибудь действительно станет плохо.

Я вышел на середину комнаты. Дети быстро образовали вокруг меня большой круг. Игра всегда начиналась с него.

— Итак, — начал я. — Сегодня мы поиграем в шум. В любой шум. Громкий, тихий, счастливый и даже несчастный. Для начала попрактикуемся. Давайте проверим, как громко мы можем шуметь. Поглядим, кто кричит громче всех.

И мы начали.

Ребята завывали, как привидения, улюлюкали, как дикие индейцы, выли, как сирены воздушной тревоги.

Айви улыбнулась мне. Маленьким чудовищам понравилась идея. Их постоянно просили не шуметь, а здесь взрослый разрешает им устроить бедлам. И уж они постарались!

— Должно быть, я туговат на ухо! — выкрикнул я, Приходилось орать во все горло. — Но я вас не слышу!

Уровень шума поднялся по крайней мере на десять децибел.

— Вот теперь кое-что слышно, но почему молчит Алек? — Я выждал, когда шум слегка пошел на убыль, и опустился перед Алеком на одно колено. — Ты можешь не кричать, если не хочешь. Но твой медведь не умеет разговаривать. Так, может, покричишь за медведя?

Мальчик отрицательно покачал головой.

— Даже за медведя?

Алек, казалось, очень расстроился. Я не хотел сильно давить на него, но нужно, чтобы он пошумел хоть чуть-чуть.

— Знаешь, — нарочито небрежно сказал я, — спроси медведя, не хочет ли он, чтобы ты пошумел? Если хочет, тогда покричи. Если нет — ну что ж…

Алек кивнул.

— Ну, давай. Спрашивай.

Алек отвернулся и склонился над дырой в шее игрушки. Я ждал, но, вероятно, его медведь не отличался болтливостью.

— Отлично. — Я выпрямился и обратился ко всем: Мы неплохо размялись. Теперь закричим по-настоящему. Теперь давайте кричать по-настоящему. Пусть они нас услышат — там, в большом доме.

На этот раз дети вложили в крик всю душу. Как только они поняли, что не возбраняется вывернуть наизнанку легкие, были отпущены все тормоза. Я заметил, что со стен посыпалась штукатурка, а на некоторых деревьях за окном кора пошла пузырями.

Я дирижировал рукой, как пропеллером, чтобы крик не ослабевал как можно дольше. Лица детей покраснели я лоснились. Все они подпрыгивали от возбуждения и орали изо всех сил. Отлично! Мне было нужно, чтобы они достигли пика возбуждения непосредственно перед тем, как выдохнуться. Требовался еще один хороший крик.

— Прекрасно, это то, что надо. Еще разок, последний, — распорядился я. — Самый главный.

Бросив взгляд на Алека, я увидел, что он кричит. Сначала мне показалось, что все идет хорошо и наконец-то удалось заставить его издать хоть какой-то звук. Но потом сообразил, что малыш, уронив медведя, заходится в самом настоящем шоке.

О-хо-хо…

Инстинктивно я обхватил его и крепко прижал к груди. Он задеревенел и никак не мог остановиться. Напротив, вопль его становился все неистовее, неистовее и неистовее. Он не слышал меня и не мог прервать свой крик. Остальные дети понемногу утихомирились и смотрели на Алека и меня. Лица были озадаченны, неуверенны. Что это, тоже элемент игры? Я дал сигнал Маленькой Айви — описал пальцем круг в воздухе, мол, пусть еще немного покричат — и вышел на улицу с по-прежнему кричащим Алеком на руках. Широкими шагами я пересек темную лужайку, сбросив на ходу туфли, и, подойдя к бассейну, не останавливаясь, шагнул прямо в воду вместе с малышом.

Мы вынырнули, ловя ртом воздух. Правой рукой я по-прежнему держал Алека, загребая по-собачьи и колотя по воде как сумасшедший. Мальчик все еще пытался кричать, но, совершенно застигнутый врасплох, в основное кашлял и отплевывался..

— Все хорошо, Алек, все просто прекрасно. Я люблю тебя, маленький. Ты все сделал правильно. Просто ты забыл, как надо остановиться.

Он сердито посмотрел на меня, но я обнял его и крепко поцеловал. Тут Алек обозлился по-настоящему. Злость хорошая примета. Она гораздо лучше безразличия. Этот человек, по крайней мере, живет. Я поплыл с ним к мелкому концу бассейна, где была лесенка.

Когда мы вернулись в большую комнату, с нас обоих текло ручьями, я смеялся, а Алек безуспешно пытался прийти в себя. Он и сердился на меня, и в то же время не хотел отпускать. И еще ему хотелось снова закричать, а вот бассейн его не привлекал.

Маленькая Айви уже заворачивала нас в полотенца Такое случалось и раньше — время от времени кто-нибудь получал сеанс водной терапии. Близость бассейна была одной из причин, почему мы проводили игры в главном вестибюле.

Мы сняли с Алека мокрую одежду, и он сидел голый, завернувшись в три больших толстых полотенца. Где-то были и купальные халаты, но Маленькая Айви не нашла их. а останавливать игру было нельзя.

Дети по-прежнему образовывали круг, только теперь они сидели на полу, а Маленькая Айви для пущей таинственности притушила свет. Ради безопасности я посадил Алека к себе на колени.

— Хорошо, — сказал я. — А теперь давайте вспомним о самом печальном на свете. Я начну. Самое печальное на свете — это добрый старина Вэг, оставшийся без ужина. Разве это не ужасно?

Некоторые с серьезным видом закивали. Многие любили старика Вэга. Я задал вопрос: Кто может придумать что-нибудь еще более печальное?

Одна маленькая девочка подняла руку: — А если все останутся без ужина?

— Хорошая мысль, — одобрил я. — Это намного печальнее. А что еще хуже?

Один из подростков предположил: — Все останутся без ужина, потому что не будет никакой еды?

— И никто не знает, где моя мама, — добавил маленький Тоби-Джой Кристофер.

Следовало быть предельно осторожным с этим упражнением, так как мне не хотелось, чтобы они раньше времени перешли в следующую стадию. Я быстро сказал: — О да, это ужасно печально. Господи, как это печально, мне даже хочется плакать.

Я закрыл лицо ладонями и притворился, будто плачу. Алек удивленно смотрел на меня.

— Но давайте подумаем о еще более печальных вещах, — предложил я. — Кто может вспомнить что-то еще более печальное?

— Моя мама ушла, — напомнил Тоби-Джой.

— А у меня никогда не было мамы, — вмешалась маленькая девочка.

— Моя мама умерла, — сообщила другая. Отлично. Теперь они сравнивают печали.

— А моя мама сказала, что вернется. Я просто жду ее здесь. — Малышка была почти что надменна. Этим она ставила себя как бы выше игры: я, мол. не отношусь к вам, я здесь временный гость.

Ответом ей было несколько недоверчивых взглядов. Дети неглупы. Каждый понимал: если уж ты тут, значит, тебе больше некуда податься и никто за тобой не придет. Это было правдой даже для большинства взрослых. Упорно ходили слухи, что Джека Балабана разыскивают за убийство в Ирландии. Ерунда, конечно, — что-нибудь вроде ста сорока семи взломов автомашин в Чикаго было бы гораздо ближе к истине, — но сплетня всегда интереснее правды.

Внезапно в комнате наступило молчание. Все дети неожиданно оказались наедине со своими печалями.

Я сказал; — Итак, все думают о чем-то печальном. Если кому-то не о чем печалиться, пусть придумает что-нибудь очень грустное, самое печальное на свете. А теперь напрягитесь и представьте себе, как нам сейчас плохо. Если хотите, закройте глаза.

Большинство уткнулись лицами в ладошки. Мы уже переиграли множество игр на воображение, и эта мало чем отличалась, разве что была более напряженной.

— Господи, — сказал я. — Как мне грустно. Я чувствую такую ужасную печаль. Давайте поплачем. Если кто-то не может плакать по-настоящему, можно притвориться. Разрешите себе побыть печальными. Прочувствуйте, насколько вам жалко себя. Это бывает: можно потерять маму и папу, и всех своих друзей по школе, и любимого учителя, и свою собаку или кошку, или свою любимую куклу, или игрушку, или любимую передачу по телевизору, или бабушку с дедушкой — что угодно. Просто подумайте о чем-нибудь, чего вы лишились. Пусть вам станет по-настоящему грустно. Это может быть даже ваша любимая еда. Пожалейте о ней. Я плачу…

Я закрыл лицо руками и начал громко всхлипывать. Некоторые дети занялись тем же — одни притворно, а кое-кто по-настоящему. Один или два захихикали от собственного притворства, некоторые украдкой подглядывали сквозь щелки между пальцами, но, увидев, что другие относятся к этому всерьез, снова прятались под защиту ладоней. Спустя минуту большинство тихо заплакали.

Алек сидел у меня коленях. Я посмотрел на него сверху вниз и, очень осторожно взяв его руки в свои, поцеловал его ладошки, а потом прижал их к его глазам, положив свои ладони поверх. Мы вместе тихонько всхлипывали. Его всхлипы были почти неразличимы, их чувствовали только мои руки, и от этого мне стало тепло. Я не мог припомнить, чтобы Алек когда-нибудь плакал, — Плачут все, — повторил я как можно мягче. — Все думают о самом-самом печальном, что только есть на свете, и не удерживают слез. Все идет хорошо. Просто плачьте до тех пор, пока слезы сами не перестанут течь. Плачьте, как я. Как Маленькая Айви.

Две девочки продолжали хихикать. Они все еще думали, что это только представление, не понимая, как это серьезно — заплакать.

Через некоторое время плач стих, и Маленькая Айви стала обходить комнату, вытирая глаза и носы. Мы все переглядывались; у детей был такой серьезный вид, что мне пришлось улыбнуться.

— Ничего, что вы грустите, — успокоил я их. — При утратах всегда так бывает, а их никто не может избежать. Поэтому, когда печаль прошла, можно снова улыбнуться. Внимание! Все обнимаются со всеми, — распорядился я. — Не останавливайтесь, пока крепко-накрепко не переобнимаете всех в этой комнате.

Дети любили игры с обниманием, и уже спустя несколько минут все снова смеялись. А потом они набросились на меня, образовав большую кучу-малу, и все мы повалились на пол. Алек и я оказались в самом низу.

Через минуту мы продолжили игру.

Следующим был испуг.

Я попросил всех вернуться на свои места.

— Когда я был маленьким мальчиком, — начал я, — мы часто ходили по ночам в лес и рассказывали друг другу самые страшные истории, чтобы проверить, как мы можем напугать самих себя. Кто из вас знает страшную историю? — Я обвел взглядом комнату. Никто не поднял руку. — О, тогда слушайте! Я расскажу вам сказку об эльфах и пингвине.

Маленькая Айви притворно застонала.

— Нет, не надо! — закричала она в ужасе. — Все, угодно, только не это. Пусть кто-нибудь другой расскажет свою историю.

— Я знаю одну, — послышался тоненький голос принадлежащий маленькой девочке, которую мы звали Хрусталочкой — такой она казалась нежной и хрупкой.

— Ты расскажешь ее нам? Она колебалась.

— Ладно, потом, когда будешь готова, — ослабил нажим. — Маленькая Айви, а ты знаешь какую-нибудь страшную историю?

Та с готовностью кивнула.

— Однажды я видела… жирного… фиолетового… красного…

Она развела руки примерно на четверть метра и посмотрела мне прямо в глаза с проказливым выражением — Айви! — начал было я…

— … бегемота! — закончила она, широко разведя руки и засмеявшись.

— Это нестрашно, — сказал Томми. — Кроме того никаких бегемотов больше нет. Вот если бы ты увидела огромную жирную и мохнатую, с фиолетовым и красным мехом гусеницу, тогда было бы страшно.

— А ты видел?

Он быстро кивнул. Очень серьезно.

— Страшно было?

Томми кивнул даже еще быстрее, словно не желал признать это.

Я обвел взглядом комнату и, понизив голос, спросил: — Кто еще видел больших мохнатых фиолетово-красных гусениц?

Лишь немногие подняли руки. Возможно, некоторые лгали или выдумывали, но это ничего не значило.

— Ладно, — сказал я, крепко обхватив Алека. — Давайте закричим так, будто мы испугались больших жирных мохнатых красных гусениц. Подождите! Сейчас крик не обязательно должен быть громким, но такой ужасный, будто вы испугались на самом деле.

Раздался звук, от которого мурашки побежали по коже: полсотни детей стонали, визжали, выли и плакали. Даже притворные стенания, плач и крики звучали ужасно.

Я уже начал сомневаться в плодотворности своей идеи. Но, начав, необходимо было пройти весь путь до конца. Не мог же я остановить их посередине страха. Испытание должно завершиться.

— Отлично. У кого еще есть страшная история?

— Я испугалась темноты, — сказала Холли, ее тонкий голосок прозвучал совсем рядом. Я потянулся и похлопал ее по руке, удивляясь ее присутствию. Я считал, что она сидит рядом с Маленькой Айви.

— Кто еще боится темноты? — спросил я. Поднялись почти все руки. Моя тоже. Алек зашевелился у меня на коленях и поднял единственную лапу медведя.

— Темнота — хорошая страшилка. Давайте послушаем, как мы боимся темноты.

На этот раз звуки были другие, но не менее жуткие. Маленькая Айви перестала улыбаться. Она не понимала, куда я клоню.

— А я не боюсь темноты, — сказал Дейви Холмс.

Он и Крис Хинчли сидели бок о бок. Крис был немного бледен и крепко держался за руку Дейви.

— Угу, — подтвердил Крис. — Страшно только тех, кто прячется в темноте.

— Больших волосатых людей с длинными черными волосами и колючими бородами, — подхватил Дейви. — Это они прячутся. Я их не люблю. Боюсь, что, когда вырасту, я стану похожим на них.

— Там низенькие круглые жирные человечки с красными лицами, — сказал Крис. — Я не люблю маленьких круглых человечков, которые говорят неприятные веши.

— Большие — это женщины, которые кричат на тебя, — откликнулся Тоби-Джой. — Я их боюсь.

— А я боюсь, что моя мама не вернется, — вступила маленькая пухленькая девочка, которую мы звали Пони.

— А я боюсь, что моя вернется, — сказала Хрусталочка. — Я боюсь маму.

Неожиданно наступила тишина. Страх принял иные размеры, и от этого детям стало явно не по себе. Как будто почувствовав, что такого объяснения недостаточно, Хрусталочка добавила: — А моя мама хотела сделать мне больно. У нее был большой нож, но я убежала и спряталась от нее.

— Моя мама заперла меня в темном шкафу, — предложила Холли свой вариант. По сравнению с Хрусталочкиным он выглядел жалким, но для Холли это было самое страшное. — Моя мамочка ударила меня и заперла в темноте.

На Хрусталочку это не произвело впечатления.

— Моя мать обещала меня изуродовать, если поймает меня. Она сказала, что мне бесполезно прятаться. Би-Джей говорит, что спрячет меня от нее, но я-то знаю, что мать не успокоится, пока не найдет меня, она всегда находит все, что ищет.

Такая возможность заставила некоторых детей нервно оглянуться. Черт, я и сам хотел того же, но подавил это желание. Моя догадка оказалась правильной: эти дети — просто виртуозы по запугиванию самих себя. Проклятье! Они пугали и меня.

Тогда заговорила Ким по прозвищу Кимми Ковырялка. Я заметил, что она крепко прижимает к себе руку Ника.

— Я боюсь чужих, — призналась она. — Особенно чужих детей. Особенно Ричарда.

Я ничего не понял. Кто такой Ричард? Здесь, в Семье, никаких Ричардов не было. Тем не менее Маленькая Айви за ее спиной что-то отчаянно застрочила в своем блокноте. На ее лице читалось мрачное удовлетворение. Многое сейчас всплывало на поверхность. И многое должно было последовать за этим.

— Фостер, — тихо произнес Томми. — Я не хочу возвращаться к Фостеру. Он затаскивал меня в постель и делал мне больно. Я кричал, и он кричал и обещал, что больше не будет этого делать. Но делал.

Алек не шевелился, но я ощутил, как он напрягся и внимательно слушает. Я опустил на него глаза. Он прижимал к себе медведя — маленькая копия меня самого. Неужели он снова уходит в себя? Я почувствовал, как сильно сжимаю его, и ослабил руки. Может, он тоже отпустит своего медведя? Интересно, не придавливаем ли мы его все скопом? Может быть, ему необходимо свободное пространство, чтобы шагнуть навстречу нам? Я не знал. Что, если мы ошибаемся? Я погладил Алека по голове и легонько поцеловал в макушку.

— Все это очень страшно, таких страшных вещей я еще не слышал, — сказал я. И сказал абсолютно искренне. Все, что мог придумать я, не было страшнее того, что пришлось пережить этим детям. Но я лишь слегка царапнул самую поверхность. Дальше этого предела они меня просто не допускали. — Хорошо, — сказал я. — Теперь я хочу, чтобы вы знали: бояться — нормально. Иногда действительно происходят вещи, которые пугают. Ничего ужасного в том, чтобы их пугаться, нет. Но иногда мы носим в себе страх еще очень долго после того, как страшные вещи уже исчезли. И знаете что? Мы забываем закричать. А это необходимо. Когда я дам знак, но не раньше, мы все закричим и зашумим, как будто нам страшно, как будто мы перепуганы до смерти, договорились? Все готовы? У всех есть что-нибудь страшное, о чем можно думать? Отлично, тогда закройте глаза, если хотите, и испускайте все испуганные звуки, какие можете.

Низкий стон, всхлипы, плач на высокой ноте, визг, крики, хныканье.

Целая симфония. Какофония. Хор мучительных криков.

Изливающиеся эмоции были невероятно черными и неистовыми, они кипели и бурлили, как вулкан. Страх становился все более и более мучительным, словно забивали ледяной кол в позвоночник, в сердце и в основание черепа, и он выходил наружу со стонами, криками, вздохами, визгами…

Они становились все громче и громче, и мне начало казаться, что мы сходим с ума…

А потом, очень быстро, рев ослаб, поколебался, на какой-то миг собрался с новыми силами, а затем — пресытился, захлебнулся, истратил себя, истощился — и пошел на убыль. Первыми замерли визги и крики, а потом, словно испугавшись сами себя, стали затихать и рыдания, лишь то там, то здесь в круге слышалось тихое всхлипыванье.

Я обвел всех взглядом. Дети выглядели ошеломленными, оцепеневшими, испуганными, измученными.

И в то же время — более живыми, чем когда-либо. Словно рассылалась стена бесчувственности, за которой они прятались.

— Я не хочу больше играть в эту игру, — заявила Холли. — Она неинтересная.

— Мы почти закончили, — успокоил я ее. — И обещаю тебе, что последняя часть будет намного интереснее.

Дети очень нервничали. Следовало поспешить.

— Хорошо, слушайте. Мы почти добрались до конца. Осталась только одна вещь. Я хочу, чтобы вы опять закрыли глаза и снова притворились. Только на этот раз притворитесь, что вы — самая страшная вещь в мире, что все боятся вас, все чудовища, и плохие люди, и те, что прячутся в темноте, — все вас боятся! Закройте глаза и представьте, что они улепетывают от вас во все лопатки, только для этого вы должны испугать их, хорошо? Готовы? Пусть все будут большими, сильными и страшными и пугают всех плохих чудовищ в мире. Ну, давайте!

Этот звук был самым громким — и самым радостным, Бетховен позавидовал бы такому вдохновенному хору. Он был нестройный, и прекрасный, и отвратительно громкий, и я любил каждый звенящий децибел его вызова.

— Злитесь на чудовищ! — кричал я. — Скажите им, что вы о них думаете. Велите им убираться ко всем чертям! Скажите им, пусть подавятся сами собой!

Пожалуй, я и сам немного увлекся, но дети не возражали. Они смеялись, и кричали, и ликовали, и вскоре уже прыгали — растворяясь в смехе, и в счастливых слезах, и в объятиях, и в поцелуях, и в глупо-грустных улыбках, и все было прекрасно, и какой-то миг они почти что выглядели нормальными детьми.

Они выглядели даже счастливыми.

Мы обнимались, и смеялись, и кончили тем, что попрыгали в бассейн и устроили самое грандиозное морское сражение в мире, и это была самая счастливая летняя ночь в моей жизни — и в их тоже.

Я ухмылялся, как шизофреник, от удовольствия. Это сработало. Я справился!

Мальчик с приветом по имени Джим

Синим красил попы пупсам надувным.

В ванну он лез ежечасно,

И любил мальчонка ужасно,

Чтоб голубенький плавал с ним.

38 КАПЛЯ АДА

Талия — самая ужасная вещь, о которой надо помнить.

Соломон Краткий.

Разумеется, Бетти-Джон устроила мне головомойку.

— Ради всего святого, ты хоть подумал, что делаешь? — спрашивала она. — Кимми Ковырялку до сих пор мучают ночные кошмары. Симона все время плачет. Алли и Дейви боятся спать одни. И поверь мне, тебе не захочется узнать, что натворил Джим Полей!

Половину детей ты превратил в Плаксу Вилли, а остальные стали такими непоседливыми, что Берди подумывает посадить всю группу на успокоительное. Разве ты не видишь, что творится? Те, кто не ударяется в слезы, каждые две минуты, переживают такой приступ слабоумия, что это наверняка психопатическая реакция; они постоянно хихикают, как будто вокруг сплошной цирк Они носятся повсюду, как спятившие горгульи, корчат рожи и пытаются напугать друг друга до усрачки — включая тех, кто стал настолько пуглив, что им опять впору вернуться к пеленкам. Господи, Джим! Так-то ты отплатил за все добро? Я здесь сражаюсь за твои чертовы заборы, а ты там затеваешь с детьми игры, задевающие их психику. Большинство из них так охрипли, что не могут говорить, у шестерых воспалилось горло, а трех пришлось положить на обследование в психиатрическое отделение.

Я выслушал все молча.

Собственно, ничего больше и не требовалось. Это было еще одним, чему Джейсон учил меня, учил всех нас. Когда человек передает тебе информацию, ты не должен ничего с ней делать. Просто выслушай и убедись, что воспринял ее. «Ответь на вопросы, убедись, что понял собеседника; это и есть основа настоящего общения. И больше не делай ничего. Все остальное к общению не относится».

Таким образом, я позволил Бетти-Джон высказать все, что она хотела, будучи в душе уверенным, что меня это никак не касается. Это была ее проблема, а не моя. Я слушал, сочувствовал ее негодованию, но как личный выпад это не воспринимал, потому что — в моих ушах звучал голос Джейсона — она злилась не на мой поступок, а на свой страх. Я лишь спровоцировал его проявление. Поэтому сейчас моя задача состояла в том, чтобы не препятствовать ей излить злобу и освободиться от нее.

Если начать спорить, Би-Джей останется озлобленной. Если попытаться оправдать свои действия, ей придется доказывать самой себе, что она права, а я нет. Она будет вынуждена наказать меня. Вот почему я не должен ничего делать — только слушать. Когда злость выйдет, ей уже нечего будет сказать или сделать.

Это заняло некоторое время, но в конце концов она выдохлась.

— О'кей, — сказала она. — Говори, я жду. Чего ты хотел добиться этим маленьким упражнением по истерике?

— Дети чувствуют себя прекрасно, — заметил я самым осторожным тоном. Очень важно, чтобы она опять не взорвалась. — То, что ты наблюдаешь сейчас, — высвобождение энергии. Все идет нормально. Это естественно. И для здоровья полезно. Это хороший признак. Я знаю, что со стороны это выглядит расстройством — все правильно, — но это расстройство в правильном направлении. Поверь мне.

Би-Джей посмотрела на меня самым скептическим взглядом.

— Я уже слышала подобную чушь раньше, Джим, от теоретиков растления несовершеннолетних: «Ребенку тоже нравится».

Мне не хотелось спорить с ней. Слишком много воспоминаний возникало о Лули — и это увело бы беседу далеко в сторону. Мне нужно было вернуть Бетти-Джон к теме.

— Би-Джей, — осторожно начал я. — Наши дети — это маленькие ходячие бомбы с часовым механизмом. В день моего появления здесь ты рассказала кое-что о том, что им пришлось пережить, и с тех пор постоянно напоминаешь мне, как отчаянно пытаются они делать все, что угодно, только бы выжить. Ты думаешь, я не наблюдал за ними? Все твои слова истинны, как наличные деньги. Большинство из этих маленьких монстров окружили себя такой прочной стеной, что до них не добраться. Господи, Би-Джей, это ведь по-настоящему страшно, насколько ты права. Почти нет шансов, что кто-нибудь из них станет когда-нибудь просто человеком, не говоря уже о нормальном человеке. И тем не менее мы должны постараться, ибо если мы не цивилизуем следующее поколение, пока еще остается шанс, тогда вообще нет смысла продолжать войну. Вот о чем надо думать. Я хотел пробить брешь в их безразличии.

Лицо Би-Джей немного разгладилось. Трудно спорить со своими же собственными доводами.

— Единственное, чем мы можем помочь этим детям, — продолжал я, — это научить их… как приблизиться к нам. Они должны понять, что боль, и страх, и печаль — нормальные состояния, и научиться, как не мешать себе переболеть ими. Вот в чем заключалась цель всего этого крика. Это предохранительный клапан, в котором они нуждались. В противном случае они продолжали бы нагнетать в себе давление до тех пор, пока не произойдет взрыв. И тогда натворили бы что-нибудь опасное, глупое и саморазрушительное.

Би-Джей была разочарована, по-прежнему злилась и не хотела соглашаться.

— Кто придумал эту чушь, Джим? Где ты набрался такого дерьма?

Мне хотелось нагрубить, уязвить ее посильнее.

— Я придумал, Би-Джей. Я занимаюсь этим всю жизнь, как только начинаю сходить с ума от неспособности окружающих вслушаться в мои слова; каждый раз, когда мне хочется взять их за глотку и придушить. Я запираюсь в темном сортире или становлюсь под душ и открываю воду на полную мощь и ору, ору, ору так сильно и так долго, как только могу, пока от слабости не начинают подгибаться коленки. Это помогает. Это напоминает эякуляцию накопившейся ярости, страха и отчаяния в одном болезненном оргазме. Если я не выпущу их, то буду таскать повсюду с собой — а этого я не выдержу и умру. Или хуже того — сделаю что-нибудь такое, отчего умрут другие.

Взгляд Би-Джей по-прежнему оставался враждебным.

— Тебе это, может, и помогает, но нашим детям… — Она покачала головой.

— Да, конечно, я перестарался, но мне казалось, что без этого ничего не выйдет. Большинство детей — все еще роботы. Они понимают только действия. Да, вы добивались здесь результатов, но ох как медленно. Меня это бесило, я знал, на что способны дети, да и вы знали. Они по-прежнему выполняют все, чего вы от них хотите, как машины, потому что понятия не имеют, что способны на большее. Вы суете им всего лишь еще один свод правил, необходимых для выживания. Их жизнь превратится в постоянный поиск соответствующего случаю правила — и не более того. Они не будут живыми. Нет, дай мне высказаться до конца. Ты что, всерьез считаешь, что я не понимаю их переживаний? Я же там был, черт возьми! И мне было их так жалко, что я был вынужден что-нибудь сделать.

— И научил их, как спятить окончательно?

— Дай им неделю, и сама увидишь разницу. Они уже начали играть по-новому. Теперь они обращают свое внимание к кому-то, а не на кого-то. Пожалуйста, БиДжей, не суди поспешно.

— Джим, я не сомневаюсь, что ты веришь в то, о чем говоришь. Но ты был обязан прежде посоветоваться со мной. Следовало подождать, пока…

— Иди ты к черту, Би-Джей! — Я и вправду рассвирепел. — Я пытался посоветоваться, но у тебя никогда нет времени кого-нибудь выслушать, и ты всегда просишь людей отложить их планы, чтобы ты могла осуществить свои, а потом еще нервничаешь, что тебя посылают подальше и занимаются своими делами, не спросив у тебя разрешения. Не знаю, как остальные, но я устал ждать, когда ты найдешь время сесть и спокойно послушать. И пожалуйста, не надо рассказывать, сколько у тебя дел. Это я уже сто раз слышал и могу сам представить себе бедную Би-Джей не хуже тебя.

Дети мучились, а я мог помочь. И это только первый шаг. Детей надо постоянно тренировать, дать им в руки инструмент для управления своими эмоциями, своими реакциями. Тогда они управятся и с остальной гадостью, которую вывалит на них жизнь.

— И ты считаешь, что наступило улучшение? — возмутилась Бетти-Джон, — Да ты видел хотя бы своих собственных детей? Алек превратился в поломанный граммофон. Мы не можем его остановить. Он отыскивает слова, которые ему нравятся, и повторяет их снова и снова, пока они не надоедают, а после придумывает новое слово, и все начинается сызнова.

— Он играет, Би-Джей, в игру, известную только ему. Но заметь, что теперь он играет с языком, а не сопротивляется ему. Он приноравливается к новому умственному ландшафту. Я так рад, что он хоть что-то бормочет. В малыше накопилась масса энергии, которую надо выпустить.

— Но, черт возьми, не батарейка же он! Христос на блине! Где ты нахватался этого психопатического лепета?

— Э… — Я колебался.

— Кто ты такой, Джим? Недоделанный моди?

— Никогда не занимался модулирующей тренировкой. — Я ощутил некоторую неловкость.

— И так, черт возьми, уверенно рассуждаешь! Откуда ты взялся?

Я замотал головой: — Мне бы не хотелось…

— Да? Не выйдет. Если хочешь учить детей открытости, начни с себя. Кто вы такой, мистер?

— Ты знаешь, кто я такой.

— Нет, не знаю. Единственное, что я знаю: ты можешь оказаться шпионом ренегатов.

Внутри у меня все похолодело. Я едва не вскочил со стула.

— Нет! Только не это. Я знаю, какие они, Би-Джей, гораздо лучше, чем ты думаешь. Я не из них и не хочу снова стать похожим на них…

— Снова?

Я замялся. Потом подтвердил: — Да. Снова. Они захватили меня и промыли мозги. Я жил в Племени ревилеционистов…

— О, дерьмо!

— … почти год. Потом сбежал. Но до этого успел разобраться, на что они способны. — Мне пришлось прерваться, чтобы вытереть слезы; я и не подозревал, насколько еще свежа рана. — Да, допускаю, что многому я научился у них. Не все их постулаты лишены здравого смысла. Но я знаю, кто они такие и насколько они опасны. Я сам разорвал цепи, которыми Племя опутало мой мозг.

— Ты уверен? А по-моему, у тебя все еще слегка остекленевший взгляд. Если бы я знала…

— … то дала бы мне коленом под зад, правильно? Вот вам и знаменитое сострадание Бетти-Джон. Она колебалась.

— Нет, но к детям даже близко не подпустила бы.

— О, валяй дальше, Би-Джей! Ты говоришь как настоящий реакционер. Упражнения на прорыв работают независимо от того, кто их проводит.

— Не будь дураком, Джим! Неужели ты думаешь, что сообщил мне что-то новенькое? Учить меня прорывам! Да большинство чепухи, которую ты повторяешь, относится к «Технологии сознания», известной еще с прошлого века! Вот дерьмо! Все мальчишки одинаковы. Все вы думаете, что самолично изобрели просвещение на прошлой неделе.

Она потыкала указательным пальцем мне в грудь, причем довольно больно.

— Позволь сообщить тебе кое-что. Когда я училась в колледже, семинары по усовершенствованию личности были в большой моде. Их называли «Тренировка результативности», «Источник силы» и «Языковой прорыв». И все поголовно занимались модулированием. Ты не считался «живым», если не прошел модулирующую тренировку. Множество моих друзей так и пропало в этой черной дыре, некоторые вынырнули на поверхность — но у всех, пока они находились под ее влиянием, была блаженная улыбка на устах и снисходительное: «Ты должна сама испытать, чтобы понять». Я-то понимала, что с ними происходит, и сегодня правила ничуть не изменились: каждый Божий день ты обязан пройти новую трансформацию, осуществить новый прорыв, достичь нового уровня — и прочая дребедень и психологический лепет!

Черт, не посещая ни одного семинара, я тем не менее на какой-то момент сама чуть не увязла в этом. Я была одной из тех, кто хотел доказать, что может стать продвинутой личностью без всяких там семинаров. Я была слишком глупа и не понимала, что это делает меня даже более истовым проповедником, чем остальные. Все мы ежедневно переиначивали язык, чтобы открыть новые пространства для инициативы. Это была настоящая кроличья нора. О, мы беседовали о том, как надо беседовать, изучали возможности возможного. Мы настолько преуспели в этом, что забивали людей до смерти своей продвинутостью. Мы относились к близким — родителям, учителям, друзьям, — как работники социальной помощи относятся к детям из неблагополучных семей, и не могли понять, почему от нас шарахаются, как черт от ладана. А мы хотели подарить им счастье увидеть, насколько бедна их жизнь. О, мы были кучкой самовлюбленных остолопов.

Дни напролет мы занимались чужими делами, рассматривали друг друга под микроскопом, давили в зародыше сумасбродство и веселье, соизмеряли каждый свой шаг, садились только на пронумерованные места, контролировали свое состояние. И знаешь что? Жизнь стала еще хуже, потому что мы наваливали на себя кучу нового мусора и нужно было разобраться, почему он бесполезен. В конце концов я поумнела — когда поняла, какую цену платит за это моя душа.

С тех пор я не доверяю моди. Особенно сейчас, когда они пролезли в правительство. Но больше всего я не хочу, чтобы моди, или неоревилеционисты, или кто-то еще забавлялись с мозгами моих детей, потому что у этих детей достаточно и своих проблем.

Она закончила с таким видом, словно утверждала, что все теперь ясно и говорить больше не о чем. Что ж, возможно, действительно не о чем. Ее кредо сформировалось, и никто его не изменит. Выражение ее лица было напряженным, как будто она ожидала сопротивления.

Неожиданно я кое-что понял. Откровенно говоря, мне полагалось бы знать это давно. Бетти-Джон — такая же сумасшедшая, как и все мы, но в достаточно неприглядной форме.

Конечно, хотелось верить, что она ухватывает картину в целом. Хотелось верить, что кто-то где-то точно знает, что он делает и зачем, Хотелось верить, что такое возможно, потому что если это возможно для кого-то, есть надежда и у меня. Но что, если здесь это недостижимо?

— Ну? Скажешь еще что-нибудь? Я отрицательно покачал головой.

— От этого не будет никакого толку. Твой мозг уже сформировался. Я сделал то, что считал правильным. Ты так не считаешь. Мы оба хотим детям добра, но каждый смотрит на это по-своему. Ответственность за детей доверена тебе, а не мне. Так что придется считаться с твоим словом, а не с моим. — Подумав еще немного, я добавил: — Я хотел здесь работать. И по-прежнему хочу. Мне жаль, что ты частично не одобряешь того, что я могу предложить.

Би-Джей открыла рот и тут же закрыла. Было заметно, что она удивлена. Она явно не ожидала от меня таких слов.

— Ладно, — сказала она. — Я рада, что ты понимаешь. Я кивнул. Я понимал это. И понимал больше, чем представляла Би-Джей.

Семья — такой же культ, как Племя Джейсона. Разные философии, разные лидеры, разные цели, разные психологические игры — но тем не менее культ.

И вопрос стоял так: хочу я быть его составной частью или не хочу?

Правда же заключалась в том, что я не знал точно, чего хочу вообще.

— Я просто хочу помогать детям. И это во многом было правдой.

Би-Джей вздохнула, провела растопыренной пятерней по седеющим волосам и, словно сдаваясь, устало покачала головой.

— Иди и займись таким делом, где ты не натворишь еще какой-нибудь беды. Я добилась одобрения твоего червяного забора вчера вечером. Вот и ставь его. — И прибавила: — Держись от меня подальше какое-то время. И от детей тоже. И даже от себя самого. Просто ума не приложу, как я расхлебаю эту кашу…

У дамы, бегавшей трусцой по утрам,

Сиськи били по коленям, прямо срам!

Зато ей было тепло и сухо,

А зимой она ложилась на брюхо

И каталась, как на лыжах, по снежным горам.

39 ЗАБОР

У хорошего соседа и забор хороший.

Соломон Краткий.

В действительности невозможно построить забор, который остановил бы червя.

Взрослый хторр похож на танк «Паттон-6», только с пастью. Или просто сплошная пасть. Самое большее, на что можно надеяться, — это задержать его на некоторое время или, по крайней мере, сделать ему больно, чтобы он после попыток перелезть через преграду или подлезть под нее решил бы поискать путь вокруг забора.

Идея состояла в том, чтобы повысить цену завтрака.

Этим мы и занимались с Джеком Балабаном.

Снова воспользовавшись именем Дьюка и его личным номером, я реквизировал достаточное количество материалов и инструментов, чтобы перегородить самую узкую часть перешейка несколькими комбинированными рядами бритвенного полотна и ежовой ленты. Конечно, рано или поздно какая-нибудь из бухгалтерских программ дяди Аиры поймает меня за руку, но до того времени я, похоже, имел неограниченный кредит, вернее, Дьюк имел.

Установить хороший забор было мудрено, это так, но в случае удачи мы обеспечили бы разумную степень безопасности. Сначала предстояло проложить полосу бритвенного полотна из нескольких длинных витков, прочно прибитых к земле костылями через каждые полметра. Одно полотно не остановит червей, но уж точно не пропустит человека, если он придет с червями. Главное — не дать ренегатам добраться до ежовой ленты и проделать в ней проходы для своих внеземных партнеров.

Далее, сразу за бритвенным полотном, должен был идти первый ряд ежовой ленты. Она поступала в огромных мотках; вы ее раскатывали где нужно и пришпиливали костылями к земле. В итоге получалась широкая полоса алюминиевых шипов, расположенных на неравном расстоянии друг от друга и торчащих вверх и в стороны. Шипы были острыми, зловещими с виду и покрыты слоем микрокапсул с различными неприятностями: ядами, нервно-паралитическими гелями и разными бактериями, которым, похоже, нравились внутренности хторран.

Человек, при известной осторожности, мог бы преодолеть ежовую ленту, но червь — ни за что. Слишком маленькие и неуклюжие у них ножки. Червь не способен оторвать брюхо от земли. Низко расположенный центр тяжести не позволял среднему хторру перешагивать через препятствия, а его ножки представляли собой короткие пеньки, способные приподнимать тело лишь на такую высоту, чтобы оно могло скользить. Ежовая лента была для хторров неприятной штукой.

Черви, конечно, знали о таких заборах и, как правило, держались от них подальше. Только очень молодой и неопытный червь мог по собственной инициативе попытаться перелезть через подобное заграждение, и то лишь один раз; заборы представляли ценность как средство сдерживания, а не как оружие.

За первым рядом ежовой ленты шел еще один ряд бритвенного полотна, за которым следовала еще одна лента и третий ряд полотна. По теории, двойная комбинированная полоса способна охладить пыл у большинства червей и ренегатов.

Военные обычно рекомендовали девять линий бритвенного полотна и ежовую ленту между ними; а еще они советовали сооружать рвы и закладывать где только можно мины, да еще использовать роботов и полевую систему наблюдения. Траншейного экскаватора у меня не было, а ставить мины я побоялся. Роботы здесь были бы бесполезны, и полевая система наблюдения тоже — раз некому сидеть за мониторами.

До сих пор, как свидетельствовала статистика, заборы выполняли свою задачу. Даже такие маломощные, как мой, работали достаточно эффективно, чтобы оправдать расходы на постройку, хотя некоторые пессимисты и утверждали, что вокруг хватает мест для кормежки, так что червям пока не имеет смысла продираться через заборы.

Пессимисты, возможно, правы, но я сейчас ставил на статистику.

На наше счастье, сразу же за скальной грядой полуостров сужался до полоски шириной всего тридцать метров. По сути, он и стал полуостровом исключительно из политических соображений. Он был задуман и построен в виде продолговатого острова, похожего на полумесяц. Предполагалось также местное независимое самоуправление, но отцы округа испугались, что лишатся миллионов таких восхитительных налоговых долларов, и протолкнули постановление, требующее, чтобы кабели всех коммуникаций были доступны с поверхности земли. В результате строителям пришлось проложить соединительную полосу — узкий язык из уродливых каменных глыб. Соорудив его, Семья автоматически попала под цепкую юрисдикцию вышеупомянутых окружных отцов. До прихода хторран ходила шутка, что единственное, чего хотят члены Семьи, — это остаться сиротами. Хторр предоставил им такую возможность. В прямом и переносном смысле.

Моя идея состояла в том, чтобы проложить защитные линии сразу же за скальной грядой, а надежда — что ни одному червю не захочется лезть через камни и забор. Скалы сами по себе довольно неприятная штука. Но, с другой стороны, если червь все-таки будет настроен достаточно решительно, то и забор, скорее всего, его не остановит.

Может быть, Бетти-Джон права? Может быть, я действительно параноик?

И может быть, до сих пор подскакиваю среди ночи и дрожу при одной мысли о Джейсоне, Орри и Джесси?

Нет. Да здравствует статистика!

И я проголосовал за нее тремя рядами бритвенного полотна и двумя — ежовой ленты; это было все, что мы могли себе позволить, не считая прочувственной молитвы, чтобы этого хватило.

Оставалось только ждать, что хторры со мной согласятся.

Мы принялись за работу с утра пораньше — Томми, я, Джек и Голубчик.

Джек Балабан — сурового вида мужик с таким сильным валлийским акцентом, что, как правило, его было невозможно понять. При всей своей представительности он немного сутулился, словно за несколько десятилетий жизнь прибила его, но при этом был удивительно нежен с Голубчиком.

Голубчик же — парнишка на год старше и на полголовы выше Томми. Он был не то чтобы немым, но предпочитал общаться мычанием, свистом и другими звуками вместо слов.

Когда Голубчик видел автомобиль, он мог показать на него и испустить пронзительный вой турбины. Глядя на самолет или вертушку, он соответственно имитировал рокот их двигателей. Подобным образом мальчик мог описать корабли, катера, реактивные лыжи, мотоциклы и вездеходы. Ему нравилось подражать электронному звонку, заставляя людей бегать в поисках телефона, пока до них не доходило, что это опять Голубчик. А еще в его репертуар входила потрясающая гамма взрывов, птичьих трелей, щелканья и свиста.

Причем он явно отрабатывал свое мастерство на Джеке, потому что эти двое создали свой собственный язык, общаясь между собой не столько словами, сколько звуками.

Тем не менее они замолкали, когда я оказывался поблизости.

Наконец я не выдержал и прямо спросил Джека о причине.

Он отрицательно замотал головой.

— Я не питаю к тебе неприязни, Джим. Я не очень люблю тебя, но неприязни все же не питаю. В общем, и так и эдак.

— Я что-нибудь сделал не так?

Джек немного подумал, поглаживая усы. — Не-а.

Он натянул перчатки и, подняв моток бритвенного полотна, снова принялся разматывать его.

Подобрав газовый молоток, я не отставал от него.

— Тогда в чем дело?

— Тебе что, необходимо нравиться всем людям, которых ты знаешь? — спросил он.

— Если я кому-то не нравлюсь, я хочу знать почему, — ответил я. — Вдруг я делаю что-то не так.

— Ты такой же, как все американцы: слишком беспокоишься о том, что о тебе подумают, а не о работе.

Интересно.

Возможно, он прав. А возможно, нет. Вроде бы результаты меня волнуют больше, чем налаживание приятельских отношений. Во всяком случае, у меня нашлись бы способы доказать это.

— Не думаю, что это так. — возразил я. — Как раз сейчас мы вкалываем потому, что я надавил на Бетти-Джон. И мне не кажется, что она слишком полюбила меня за мою настырность.

— Ага, — согласился Джек, — это одна сторона дела. Но когда тебя и в самом деле интересует результат, ты не считаешься с теми, кого тебе пришлось побеспокоить.

Я решил, что за доводом Джека не скрывается четкая точка зрения. Он просто хочет хоть чем-то оправдать свою неприязнь ко мне, а если факты станут противоречить его убеждению, то он изменит не само убеждение, а его оправдания.

Некоторое время мы трудились молча. Забивание костылей требовало большого напряжения даже с газовым молотком.

Неожиданно Джек сказал: — Смерть матери тебя не очень-то тронула, верно?

— А тебе какое дело? — огрызнулся я. Джек покачал головой: — Никакого.

И вдруг «монетка провалилась». Я выпрямился и посмотрел на Джека. Лицо его было мрачным и неприязненным.

— Ты спал с ней, да?

Он не ответил, продолжая бороться с бритвенным полотном, но по тому, как он промолчал, я понял, что это так.

О чем-то похожем говорил Джейсон — как вытянуть из людей правду, — Большинство людей не говорят правду или говорят не всю правду, — рассуждал он. — Они приучены к этому. Если вы хотите добиться правды, нужно заставить их растеряться или обозлиться. Многие говорят правду только со злости. Так что если вам нужна откровенность, то сначала надо вывести человека из себя. Прием срабатывает почти всегда, однако возникает неудобство: на какое-то время вы оказываетесь лицом к лицу с по-настоящему рассвирепевшим человеком.

Гм.

Я сказал Джеку: — Она платила тебе по рыночной цене? С постоянными клиентами она не скупилась.

Вид у меня был притворно равнодушный.

Это было то, что нужно. Джек не стал увиливать.

Он положил моток полотна, выпрямился, отряхнул руки и оглянулся на мальчиков. Голубчик и Томми поодаль распаковывали остаток костылей.

Джек повернулся ко мне: — Тебе надо вдолбить, что ты идиот, или сам поймешь? — Окрашенные певучим валлийским акцентом, его слова ласкали ухо, несмотря на их грубость.

— Она была шлюха! — заявил я.

— Может быть, — согласился Джек, заставив меня вздрогнуть. — Мы все делали мерзкие вещи с тех пор, как настали плохие времена. — Стащив перчатку, он пятерней пригладил свои волнистые волосы, словно размышляя, как лучше высказать то, о чем он думает. — Но делать мерзкие вещи и быть мерзавцем — разные вещи. Твоя мать была прекрасная леди, но она осталась одна, и если искала удовольствий там, где могла их найти, то кто ты такой, чтобы заседать в святейшем суде? Твоя мать отдавала массу любви здешним детям, она сделала им много добра, и мне очень не нравится, как ты оплевываешь ее доброе имя.

— Думаешь, она была хорошая? Могу рассказать целую кучу историй…

— Разумеется, и я могу кое-что рассказать. На каждую твою дурную историю я выдам полдюжины хороших, для ровного счета.

— А знаешь, отчего она так любила этих детей? — Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. — Потому что была уверена, что ее любовь к самой себе от этого ничуть не пострадает. Я тебе расскажу, сколько у нее было любви! Моя сестра уехала в Австралию только потому, что не могла дольше выносить молчания собственной матери. И мне настолько обрыдло заставать в ее постели нового мужика всякий раз, как я появлялся дома, что в конце концов я перестал ее навещать. Ты же знаешь, что она отказалась от меня.

— Ты отказался от нее. Она нуждалась в тебе, парень.

— Это она так говорила. Она нуждалась. Ты что, никогда не замечал, что все в ее разговорах всегда сводилось к ней, к ее потерям и к тому, чего она хочет в данный момент? Мы ей были нужны только для сиюминутных прихотей. Ну а кто должен был заботиться о нас? Она не хотела. Она только требовала. Она кричала на меня каждый день, а вся моя вина заключалась в том, что я недостаточно ей давал. Почему, мол, я не хочу быть хорошим сыном? Она не оставила бы меня в покое. Довела бы до психушки. Почему, ты думаешь, я пошел в армию? Я мог бы воспользоваться освобождением, но это был простейший путь убраться от нее подальше.

— Она страдала, парень…

— А я не страдал? Она не обращала на меня внимания, так почему я должен был обращать внимание на нее?

— Это не одно и то же, парень. Ты потерял отца, и это трудно пережить любому. Но твоя мать потеряла больше; с этим твои утраты не идут ни в какое сравнение. Она потеряла любовника, супруга, товарища, спутника, друга. Ты потерял отца, а она лишилась смысла жизни. Все, что она когда-либо делала, она делала для твоего отца. Без него она стала одинокой — ты никогда этого не замечай, не так ли? Бедная женщина так страдала!

— Откуда тебе известно все это? — обозленно спросил я, зажав в руке костыль, как дубинку.

— Она сама мне сказала, — ответил Джек. — Нет, я никогда не спал с ней, хотя мог бы. Многие пользовались. Она была приятная дама — леди в полном смысле этого слова, — но утром они просыпались и уходили, а она вновь оставалась одна. Нет, ничего хорошего в этом не было. Они никогда не сели и не выслушали ее, не дали ей высказать все, что накопилось на душе. Она тянула к вам руки, Джим. К тебе и твоей сестре. Но Мэгги так переживала смерть своих детей, а ты настолько был поглощен собой, что вы не слышали ее. Она нуждалась в тебе — вот почему она так дергалась и металась. Она осталась голой, без жизненной брони. А потом, когда она нуждалась в тебе больше всего, ты удрал. Что ей оставалось делать? Вот она и принялась хвататься за каждого, кто мог ее поддержать хотя бы ненадолго, как утопающий хватается за любой мусор, что плавает на поверхности. Ты же замечал только судороги. Ты никогда не видел тонущего человека. — Он фыркнул. — Наверное, это произошло потому, что на какое-то время ты смирился с тем, что сам идешь ко дну.

— Ты — сукин сын, — холодно сказал я. — Ты не знаешь, через что я прошел.

— Ты прав, не знаю, и знать не хочу. Но думаю, что ты эгоистичный избалованный барчук, и мне не хочется терять на тебя время. Я помогаю тебе с этим забором только потому, что об этом меня попросила Бетти-Джонс А может быть, немного и из уважения к твоей матери, как, огреешь меня своим костылем или все-таки положишь его на место и займешься делом?

Я швырнул костыль ему под ноги. Это было глупо. Но Джек промолчал.

Так что я подобрал костыль и вбил его в землю, закрепив виток бритвенного полотна. Вбил газовым молотком по самую шляпку — следующие шесть тоже.

Джейсон был прав. Разозлить кого-нибудь весьма поучительно.

А потом я замер во фрустрации.

— Что стряслось, сынок? — неожиданно спросил Джек.

— Ничего, — огрызнулся я. — Все. Проклятье! Ненавижу быть неправым. — Я стоял, упираясь молотком в седьмой костыль, но не смог даже нажать на кнопку, вдруг ощутив неожиданную слабость и упал на колени. — Я постоянно тяну из себя жилы, чтобы сделать как можно лучше, но все всегда недовольны.

Я удержался, чтобы не сказать больше. Судорога сжала горло. Глаза жгло.

Поглядев на залив, я ожидал, когда фрустрация отпустит меня. Вода была темной, серой и грязной. Красные слизни? Не исключено. Я перевел взгляд на Джека. Он ждал.

— Ладно, у меня никогда не было возможности сказать ей «прощай». По крайней мере, отец и я… Но…

— Я был прав. Ты не плакал по ней, верно? Я сверкнул на Джека глазами.

— Иди к черту. Оставь меня одного.

С трудом поднявшись на ноги, я поковылял прочь, чтобы немного побыть в одиночестве. Остыть. Через кусты продирался Голубчик и цокал.

— Я не понимаю тебя. Почему ты не говоришь по-человечески?

Кажется, он обиделся и быстро подался назад, а я почувствовал себя еще большим болваном, чем прежде. Все правильно: сорвал злость на ребенке.

Кроме того, все, что сказал Джек Балабан, было правдой.

Я бросил ее, когда она нуждалась во мне больше, чем когда-либо. Точно так же я предавал всех, когда они нуждались во мне. Это стиль моей жизни: подобраться поближе, так близко, чтобы человеку было больно, — а потом предать.

Но прежде убедиться, что для этого есть хороший повод.

Хороший повод всегда снимет вас с крючка.

Забавная вещь, но я не мог заплакать.

Потому что не мог ее вспомнить. Я не помнил ее лица.

Передо мной стояла загадочная улыбка японца, что обедал тогда с нами. Я видел елейную хищную рожу человека, с которым она спала, Алана Уайза, или как там его звали. Вспоминал, как они удивлялись по поводу червей. Я вспоминал все, только какое мне дело до этой чепухи.

Вспоминалось лишь плохое: в тот раз она сделала то, в этот раз — это. Я был рад избавиться от нее.

Нет. Джек Балабан — глупый старый валлиец, который сюсюкает с детьми. Как я могу оплакивать человека, которого так ненавижу?

Проклятье!

Я пошел через кусты в том направлении, откуда появился Голубчик.

Однажды я позвонил доктору Дэвидсону в Атланту. В тот раз он подошел к телефону.

— Можно ли скорбеть по целой планете? Он не сказал ни «да» ни «нет».

— Ты не считаешь это возможным, если спрашиваешь.

Я был вынужден согласиться.

— Джим, — сказал он. — Земля — это часть тебя; холодные зеленые холмы Земли — часть всех нас и всегда будут ею. Мы не потеряли их. Просто надо отыскать их в своем сердце и сохранить, как картину того, что было когда-то.

— И еще когда-нибудь будет, — добавил я. Доктор Дэвидсон промолчал.

— Вы не согласны со мной?

— Я не знаю.

Голос звучал как-то странно. Безжизненно. Вяло. Он действительно не знал, и мне стало зябко. Человек, от которого столько зависело, не знал всех ответов.

— Если мы не способны скорбеть по планете, — сказал я, — как мы вообще скорбим?

— По частям, — ответил доктор Дэвидсон. — Нельзя делать все сразу. Скорби по очереди. Пожалей об огромных слонах. Потом печалься о зеленой траве. После — о лоснящихся дельфинах, смеющихся выдрах и пыльных кузнечиках. Плачь о золотистых бабочках, толстых морщинистых моржах и глупых утконосах. Проливай слезы по алым розам, высоким фикусам и стелющемуся зеленому плющу. Грусти о парящих в небе орлах. И даже о трусливых скорпионах, отвратительных жирных паразитах и крошечных диатомовых водорослях. Скорби о пурпурных горах, молчаливых айсбергах и глубоких синих реках. Плачь по всем ним по очереди, по одному дню. И храни их в сердце. Да, попрощайся с ними — но в скорби, — и сохрани их живыми.

Это имело смысл. В некотором роде.

По крайней мере, оставалась возможность продолжать.

Но… моя мать.

Я не мог скорбеть, потому что не мог ее простить.

А простить ее не мог, потому что не мог простить себя.

Джейсона.

Я был тем человеком, о котором моя мать постоянно предостерегала меня. Она должна простить меня первой, только тогда я смог бы простить ее. А она не могла этого сделать, потому что была мертва.

Поэтому я не мог плакать.

Только злиться.

Я смотрел вокруг и ничего не видел. И тут внезапно до меня дошел смысл цоканья Голубчика. Он имитировал звук шагов.

На влажной почве виднелись следы. С вмятинами шипов.

Ни мальчики, ни мы с Джеком не носили обувь с шипами.

Я не мог вспомнить никого, кто носил бы шипы.

По перешейку рыскали чужие.

Я сразу забыл о матери.

Пусть подождет, когда у меня появится для нее время.

Снова.

Очень любил подсматривать Зик.

Спрячется в шкаф — и затих…

А потом с криком: «Ага!»

— Выпрыгнет, как на врага.

«Все не так!» — поднимает он крик.

40 «СВОЮ БЕЗОПАСНОСТЬ КАЖДЫЙ ПОНИМАЕТ ПО-СВОЕМУ»

Человек — не остров, хотя некоторые — довольно неплохие полуострова.

Соломон Краткий.

— Только давай побыстрее, Джим, — сказала Би-Джей. — У меня и так полно проблем. Снова начали пропадать дети. Я боюсь, что к нам подбираются дикие. Придется пока отложить забор. Я хочу, чтобы ты пошел с поисковой партией.

Я покачал головой.

— Джоуи Донаван отсутствует уже больше недели, Это не дикие, а гораздо хуже.

— Мы уже беседовали на эту тему, Джим. Я устала слушать о хторранах…

— Би-Джей, послушай! На холмах ренегаты, и они следят за Семьей. — Я рассказал о следах и о Голубчике. — Мне бы раньше сообразить. Они используют детей как разведчиков. Би-Джей, мне нужна помощь, чтобы закончить забор. Кроме того, ты должна позвонить в Санта-Круз, чтобы сюда прислали военных.

— Черт побери, я не собираюсь снова надевать на себя ярмо военного правительства! Слишком тяжко мне далось освобождение из-под их пяты.

— Не будь дурой! Мы беззащитны. У нас две сотни детей и меньше двух десятков взрослых. Хорошо организованная атака не оставит в живых никого. Они могут напасть завтра. Или сегодня ночью!

Би-Джей запустила руку в волосы.

— Джим, я уже слышала эти речи. Свой забор ты получил. Ничего больше ты сделать не можешь и сказать ничего нового — тоже.

— Тебе известно, для чего ренегаты используют детей? Она предупреждающе подняла руку: — Избавь меня от ужасов, Джим, последние две недели ты только тем и занимался, что сооружал свой забор, а теперь заявляешь, что он не поможет.

— Такие заборы могут остановить червей, но не остановят готовых на все ренегатов.

— Джим, сейчас же прекрати! — закричала на меня Бетти-Джон, покраснев. — Я устала и просто больна от твоей хторранской паранойи! И все остальные тоже! Пропадают дети, а ты призываешь нас вооружаться! Надо и другим доверять хоть чуточку! Позволь нам быть правыми хоть один раз!

— Ладно, потешьтесь своей правотой! — закричал я в ответ. — Но закончите вы тем, что окажетесь такими же мертвыми, как и неправыми! Вы живете в надуманном мире! И дальше своего носа не видите!

— А ты видишь?

— Да, черт возьми, вижу! — кричал я ей прямо в лицо. — Господи, Би-Джей, я же пытаюсь спасти вам жизнь!

— Я тоже!

На какой-то момент мы замерли, тяжело дыша и в упор глядя друг на друга, не собираясь уступать ни пяди. Первой заговорила Бетти-Джон: — Все, что могла, я для тебя сделала, Джим. Честное слово. Я вывернулась наизнанку, только бы ты мог строить свои червяные заборы, даже несмотря на то, что ты здесь единственный, кто считает их нужными. На нас никто никогда не нападал, мы и близко не видели хторран. Это один из самых безопасных округов в Калифорнии. Но дня не проходит, чтобы ты не беспокоился о хторранах и ренегатах. Учитывая твою историю, Джим, это кажется мне несколько… показательным. Симптоматичным.

— Ты считаешь, что я немного того?

— Да, считаю. Думаю, что ты такой же псих, как и все мы. Но твое сумасшествие особого рода. У тебя такая повышенная чувствительность к этому, что ты не видишь ничего другого.

— Я не чувствую себя в безопасности, — очень тихо сказал я.

— Я поняла. Свою безопасность каждый понимает по-своему.

— Нет, не так. Мы можем еще кое-что сделать.

— У нас нет средств.

— Но сидеть сложа руки нельзя.

— Ну уж это позволь решать мне.

— Почему ты не хочешь прислушаться к человеку, который знает об этом больше тебя?

— Джим… — Лицо Бетти-Джон застыло. — Этот разговор ни к чему не приведет. Я не разрешаю ставить заборы, давать детям оружие, просить о помощи военного губернатора. И если ты собираешься остаться здесь, лучше тебе привыкнуть к мысли, что это мое последнее слово.

— Если это твое последнее слово, Би-Джей, тогда я, наверное, не смогу остаться.

Би-Джей взглянула так, словно я дал ей пощечину. В комнате вдруг повеяло холодом. Она медленно произнесла: — По-моему, сейчас тебе лучше уйти, Джим. И наверное, тебе стоит подумать, какую реальную пользу ты можешь принести нам.

— Не понял.

— Мне кажется, сейчас лучше не говорить об этом.

— Нет, скажи!

— Джим, если ты действительно так думаешь, то, наверное, лучше тебе поискать другое место, где ты будешь чувствовать себя в безопасности.

— Ради моих детей, возможно, я так и сделаю.

— Нет, дети останутся. Ты уедешь один.

— По закону они мои.

— Я могу устроить и это. — Что?

— Угроза здоровью ребенка, Джим.

— Тебе потребуются основания.

— У меня они есть. Твои сексуальные притязания.

Я осел в кресле, словно меня огрели кирпичом, и уставился на нее.

— Я не верю. Ты, чертова лицемерка!

— Лучше поверь. Я сделаю, что сказала. Я устала от болтовни о Хторре. Я прозакладывала собственную задницу, чтобы наладить здесь жизнь. Многие из нас были вынуждены делать то же самое. И ты сильно нам надоел своим приездом и поучениями. Ты отнял у нас массу времени и средств, и мы сыты тобой по горло. Если не хочешь быть частью нашего коллектива, то, пожалуйста, не будь здесь вообще.

— Прекрасно, — сказал я и встал. — Я буду молить Бога, чтобы в один прекрасный день ты, выйдя на порог, не встретила хторра, ползущего по улице, потому что тогда будет слишком поздно менять свои взгляды.

— Я в состоянии жить своим умом, Джим. А вот как ты проживешь своим — это интересно.

— Прекрасно проживу, леди.

Я решительно вышел из кабинета и направился прямиком домой.

Мы с детьми можем отправиться в Сан-Франциско сразу после обеда и, вероятно, попадем на самолет до Гавайев завтра утром.

Вызвался Рик по доброй воле

Дефлорировать нежно подружку по школе.

Лечь велел ей на кровать,

Ноги вверх и не сжимать…

Через час он кончил с нею без боли.

41 ДЕНЬ КРОВИ

Насилие — последнее слово невежд. А также первое.

Соломон Краткий.

Неужели она права?

Что, если я действительно тронулся?

Это вечная проблема сумасшедшего: приходится верить другим на слово, потому что изнутри ничего не заметно.

Я быстро шагал по улице. Некоторые дети играли в игру, целью которой, казалось, было поднять как можно больше шума вокруг футбольного мяча, катившегося по дороге. Я свернул в парк, чтобы меня не затоптали. Здесь пахло жимолостью, хвоей и розами.

Может быть, нужно довериться Би-Джей? Я не хотел уезжать отсюда, мне здесь нравилось.

Но это место — западня. Бежать отсюда некуда. Если у кого-нибудь хватит решимости перебраться через скальную гряду, он застанет врасплох всю деревню. Стая хторран вычистит полуостров за считанные минуты.

Какие меры потребуются, чтобы обезопасить Семью?

Мы могли бы начинить перевал минами-сюрпризами, но этого все равно недостаточно. Поможет только взрыв перешейка, но по нему проходят все линии связи, равно как и силовые кабели, питающие электроэнергией Санта-Круз. Где-то рядом — пять огромных турбин, бесшумно вращающихся в океанском течении.

Что бы такое сделать?

Можно эвакуироваться.

Но Бетти-Джон не станет даже говорить об этом.

И правильно сделает. Где еще найти такое оборудованное место?

Нет, единственный выход — переместить всех на южный конец полуострова, принять строгие меры безопасности, осуществлять постоянное патрулирование и провести обязательные для каждого инструктаж и занятия. Необходимо обучить всех подростков обращаться с гранатометом и огнеметом.

Но Би-Джей не захочет, чтобы дети росли в милитаристских условиях. «Все это создает атмосферу страха и ненависти».

За спиной я слышал веселую возню и крики. В них звучала радость. Би-Джей права, им не нужны страх и паранойя.

А если я ошибаюсь? Они должны находиться в безопасности. — вот с чего надо было начинать спор. Проклятье! Доводы бесконечной лентой снова и снова прокручивались у меня в голове.

Все, чего я хотел для них, — это безопасности!

Я понимал, что со мной происходит.

Это и была запрограммированность на выживание, о которой толковал Деландро. Мозг — компьютер. Он хочет выжить. Для этого он будет делать все, что сочтет необходимым. Никаких ограничений в его запросах нет. Чем больше ты думаешь о том, что, по-твоему, нуждается в защите, тем яростнее пытаешься это защитить.

Ни плохого, ни хорошего в этом нет — просто так работает мозг.

Я хотел защитить своих детей.

Меня невольно тянуло к скалам на перешейке. Хотелось убедиться, не повреждены ли где-нибудь заграждения, и посмотреть, что еще можно сделать. Любая проблема имеет решение. И эта тоже.

Крики позади меня стали громче. И внезапно раздался визг. Я резко обернулся.

Дети с воплями бежали в разные стороны.

Сначала я это услышал и лишь потом увидел.

— Хторррр! Хторрррр!

Из парка выплыли три червя, с ними бежали люди!

Что?..

Но я уже знал ответ.

Они перевалили через гряду на перешейке и прошли парком. Не по улице — там бы их сразу заметили. Пользуясь парком как прикрытием, они стремились к самому сердцу Семьи.

Хторры врезались в детей, как бульдозеры. Я завопил и бросился к ним…

… потом свернул в парк и побежал к своему дому. И к джипу.

Кто-то включил сирену тревоги — низкий звук из двух чередующихся нот — то выше, то ниже. Я пулей пронесся вниз по траве, потом через японский мостик над ручьем и вверх по противоположному склону. Там метались растерянные дети, не понимающие, что означает сирена.

— Бегите к дому! Скорее из парка! С улицы! Бегите изо всех сил.

Где мои собственные дети?

Выбежав из парка, я увидел Холли, стоявшую у дома и смотревшую на улицу. Из деревни донеслись выстрел! Проклятье!

Я подхватил ее на руки и плечом толкнул дверь.

— Тебе надо спрятаться, милая. Это больше не игра!

— Нет, папочка! Нет!

Я упал на одно колено и схватил ее за плечи.

— Слушай меня, я люблю тебя! Ты должна спрятаться! Бог мне простит. Я затолкнул ее в шкаф и запер дверцу. Потом схватил огнемет и выбежал из дома.

Джип с рычанием ожил и рванул с места. Я круто свернул, выскочив на бордюр и вырвав с корнями куст, и направился к югу. Хторров я встречу на площади. Выстрелы прекратились, но по-прежнему слышались отвратительные пурпурные выкрики.

Когда я поворачивал по южной оконечности петли, наперерез выплыл червь и от неожиданности остановился. Джип, несущийся ему навстречу, застал его врасплох. Я нажал на тормоз, со скрежетом остановившись метрах в ста от хторра.

— Ну, иди сюда, жирный красный червяк! Иди к своему папочке! Я выпишу тебе билет в ад, причем только в один конец! — Я уже стоял на сиденье, закидывая за плечи резервуар. Сняв огнемет с предохранителя, я дважды проверил прицел. — Ну, иди же сюда, ты, скользкая красная мразь!

Червь скосил на меня глаза, поднял один вверх, другой опустил. Вопросительно прощебетал. Он колебался. Вероятно, ему хотелось повернуть назад, но он не осмеливался. Должно быть, его послали на разведку.

Поведение хторра было нетипичным. Дикий хторр издал бы свой боевой клич и напал, а этот сообразил, что я представляю собой угрозу. Этот хотел выжить. Какой-то извилиной я подумал, что, может быть, хторране разумны. Или эти просто выдрессированы?

— Иди сюда, сволочь! — Я снова вызвал его на поединок. Пока он был вне пределов досягаемости. Я не мог одновременно править машиной и стрелять, а червь не мог атаковать. Создалось патовое положение.

Долго оно продолжаться не могло. Рано или поздно из-за поворота появятся остальные, а сжечь сразу трех червей мне вряд ли удастся.

Сзади послышались шаги. Прежде чем я успел оглянуться, на водительское сиденье джипа проскользнула Маленькая Айви.

— Подъедем поближе, — сказала она.

Я схватился за ветровое стекло, чтобы не упасть.

— Только медленно.

Она тронула джип. Хторр попятился. Она увеличила скорость. Встав поудобнее, я поднял огнемет. У меня была только одна попытка.

Червь неожиданно вздыбился, бросая вызов: — Хторрр!

И ринулся мне навстречу…

Я сжег его еще до того, как он коснулся земли. Струя пламени уперлась в лилово-красное чудовище. Огненный шар взорвался, окутав его туловище. Тварь снова рванулась вверх, описала дугу и упала, корчась и катаясь по асфальту. Его крики были ужасны. Казалось, умирал человек!

А потом он стал просто горелой штуковиной, жирной и резиноподобной, от которой в воздух поднимались огромные клубы черного дыма.

— Все в порядке, поехали дальше!

Маленькая Айви подала назад, так как не могла его объехать — и спасла нам жизнь. Граната расковыряла дыру в том месте, где только что стоял джип. Я увидел вспышку — и, сбитый взрывной волной на сиденье, почувствовал, как джип оторвался от земли и — плюхнулся обратно. Сверху посыпался гравий и крошки асфальта.

Четверо мужчин и три женщины выбегали из-за поворота. С ними были двое хторран. Они образовывали безупречную стрелковую цепь. На какой-то момент я восхитился красотой операции. Люди и хторране вместе — эффект сокрушительный.

Потом — двигаясь автоматически — я снова поднялся. Перед глазами все еще стоял туман от контузии. Они, заметив меня, бросились врассыпную.

Из-за поворота появился еще один хторр вместе с четырьмя людьми. Я узнал его Не знаю как — может быть, по форме и окраске тела или по манере двигаться, — но это был Орри. И людей я узнал. Марси. И Деландро.

У Марси был гранатомет. Она припала на одно колено…

Маленькая Айви уже отъезжала задним ходом. Она вильнула в сторону, и между нами оказался сожженный хторранин. Обзор заслонили клубы жирного дыма.

Айви развернула джип и направила его к парку. Перескочив через бордюр, мы помчались вниз по склону. Сзади что-то взорвалось. Краем глаза я заметил, как расщепились и взлетели на воздух деревья. Опасаясь обломков, я пригнулся. Джип мотало по траве и кочкам, он форсировал ручей и устремился вверх по противоположному склону. Когда я оглянулся, никого не было видно.

— Выезжай на шоссе. Мы зайдем с тыла…

Я потянулся к гранатомету.

Мы снова выехали на мостовую. На улице валялись тела. Кровь стекала в водосточные желоба и собиралась темными лужами. Кругом стояли дети, ошеломленные, плачущие. Бежали люди. Мы объехали их и помчались дальше — развернулись на южной оконечности шоссейной петли, опять проехали мимо сгоревшего хторранина…

Они направлялись на север — к моему дому, к Холли, запертой в шкафу! Первую гранату я выпустил в жирного хторра, прикрывавшего их с тыла. Взрывом его подбросило в воздух, и он кувырком покатился по газону. Люди бросились в стороны. Двое упали. Остальные бежали к парку, за деревья.

Их встретил шквал автоматного огня. Я увидел, как из-за деревьев выступили Джек и Голубчик, каждый — с «АМ-280». Воздух прорезали тонкие лучи лазерных прицелов и нащупали цели. Винтовки изрыгнули струи расплавленного металла, и там, где они попадали на людей или хторрам, появлялись дыры с рваными краями. Еще два ренегата упали.

А затем их накрыл Орри. Он обрушился на Джека и устремился к Голубчику. Что было дальше, я не видел. Ренегаты следом за хторром скрылись в парке.

Ползший последним огромный червь разворачивался ко мне, поднимаясь в боевую стойку. Я выпустил вторую гранату, но взял слишком низко, и она взорвалась на дороге. Взрывная волна опрокинула хторра вверх тормашками, он врезался в дом. Мой дом. Из окон посыпались стекла.

Тем временем первый хторр перевернулся на ноги. Из его ран хлестала черная кровь. Он с трудом полз к спасительному парку. Я выстрелил третьей гранатой; она вошла в тушу червя, и послышался приглушенный взрыв. Буквально на миг показалось, что хторр чудовищно вздулся, а потом он исчез в огромном огненном шаре.

Оставалось две гранаты. Я снова прицелился во второго хторра, он отклеивал себя от стены. Джип налетел на воронку в асфальте, и граната ушла за молоком, сорвав часть крыши. Хторр рванулся к деревьям и был таков.

— Давай за ним! — приказал я. Маленькая Айви что-то неразборчиво пробормотала. Повернувшись, я увидел кровь, текущую по ее лицу и рубашке. Что стряслось? — Вперед! — закричал я на нее.

Она сглотнула и взялась за руль. Мы перевалили через бордюр и снова покатили через парк. Машину заносило, она скользила, пропахивая борозду в траве и ломая деревья. Два робота-садовника попытались привести в порядок газон и разравнивали землю там, где хторр проволок за собой полу оторванный кусок своей туши. Мы опрокинули одного робота, он покатился по траве и упал в ручей.

Джип пошел юзом и остановился.

— Куда теперь?

Я показал вперед…

Джип накренился и заскользил. Мелькнуло что-то пурпурное. Я выстрелил последней гранатой. Она взорвалась оранжевым шаром, повалившим деревья и оставившим дымящийся кратер, который пришлось объехать, — я опять промазал.

Они спускались по склону впереди нас — о Боже! — к запруженному бассейну, где все еще были дети, которые жались друг к другу под большой скалой, нахохлившиеся и испуганные.

Орри врезался в них, как торпеда. Тела щепками летели из-под него. Их крики были ужасны. Я прекратил огонь. Следом за Орри бежали люди, спотыкаясь об окровавленные маленькие тельца. Рядом со мной Маленькая Айви ругалась так, что стекла готовы были полопаться. Я по-прежнему не стрелял. Второй хторранин исчез за скалами вслед за своим компаньоном.

Маленькая Айви скользила вниз на тормозах, пока джип не остановился рядом с бойней. Она выпрыгнула из машины и побежала к детям. Дерьмо! Ведь они были у нас в руках. Я бросился на водительское место и привстал на педали. Джип занесло, и я завернул за большую скалу. Что-то взорвалось позади меня. Я выехал из-за скалы и увидел поднимающуюся на ноги Марси с еще дымящимся гранатометом в руках.

Я направил джип прямо на нее. Она отскочила вбок, гранатомет, кувыркаясь, отлетел в сторону. Джип въехал в воду. Я включил заднюю передачу и, матерясь, попытался выбраться. Из-под колес летела пена. Марси убегала.

— Давай, джип! — Я ударил кулаком по приборной доске. Машина прыгнула назад. — Спасибо тебе!

Но ренегатов уже не было. И хторран тоже. Они исчезли в самой чаще, где джип не мог проехать.

Не беда. Отсюда только один путь, и я встречу их там. Я развернулся и направил джип к дороге. Еще не конец. Не совсем конец.

Джип вылетел из парка, его занесло на повороте, я вывернул руль и помчался по шоссе на север. Навстречу мне бежали люди и показывали на что-то у себя за спиной. Я не мог расслышать, что они кричали, должно быть, оглох от взрывов. По лицу Берди текла кровь. Я помахал рукой, чтобы она посторонилась, и бросил джип вперед.

Тут лежали еще тела — мой Бог, что они натворили! Казалось, здесь буйствовала смерть. Однако я видел этих хторран, я видел, как они двигались и вели себя; это было отнюдь не голодное бешенство. Они действовали сознательно. Это было наказание.

Это было самое худшее, что мне когда-либо доводилось видеть.

Скорей на север — к развороту шоссейной петли. Там они выйдут из парка. Прямо на меня. Сирены я больше не слышал. Или она все-таки продолжала выть?

Я включил сирену джипа. С юга еще шли люди. Я не хотел снижать скорость, свернул вправо и промчался мимо них по пешеходной дорожке. Затем снова съехал на шоссе и свернул…

… мелькнув в последний раз, они исчезли за скальной грядой! Я опоздал.

И тем не менее я выстрелил. Все-таки я снес вершину холма. Не знаю, попал ли я в кого-нибудь, — смотреть не хотелось.

А потом наступила тишина.

Все кончилось.

Такого места, как Семья, больше не существовало.

Свои стихи я сочиняю от радости.

Сюжеты у них фантастической сладости,

Но исключенья есть, признаться,

От них вы начинаете плеваться.

Это когда я пишу о гадостях.

42 ПАВАНА ДЛЯ МЕРТВОГО ИНФАНТА

Нет такой вещи, как священная война.

Соломон Краткий.

Я просидел в джипе до заката. Начало темнеть. Солнце коснулось краешком океана, и вода вспыхнула желтым пламенем.

Я сидел в джипе на северной оконечности полуострова, под обрывистым гребнем перевала, и слушал небо.

Все, что спустится сегодня ночью с этого холма, умрет. Если они поймут, как сильно ранили нас, то обязательно вернутся.

Я был готов к встрече.

Я сидел и смотрел, как солнце таяло в океане, расплываясь пленкой огня по маслянистой воде.

Как это говорил Деландро? (Почему я не могу выбросить его из головы?) Ах да — трансформация. Он говорил о процессе трансформации. Он сказал, что это напоминает огонь. Энергия плавно перетекает, она становится направленной. Старая система разрушается, и мы создаем новую. Мы выбираем, какую создать. Созидание есть акт устремления к тому, что возможно, и, пройдя стадию личного распознавания, оно становится опытом. Пережитый опыт есть созидание; все остальное следует так же неизбежно, как машина или поезд следуют за своим двигателем.

Почему я вспомнил об этом? Потому что только сейчас понял, что он имел в виду. Сегодня днем я трансформировал себя.

Эта трансформация не понравится Деландро. Совсем не понравится.

Он горько пожалеет об этом, гарантирую.

Зажглись уличные огни.

Вокруг фонарей роилась мошкара.

Наживка.

Эти фонари были еще одним способом, которым мы оповещали мир о своем присутствии. И хторран тоже.

— Джим?

Я поднял голову. Би-Джей.

— Ты нам нужен. Поехали.

Я отрицательно покачал головой: — Мне нужно остаться здесь. Кто-то должен стоять на страже.

— Все в порядке, Джим. Я позвонила в Санта-Круз. Военный губернатор в курсе. Они немедленно высылают сюда команду Красного Креста, а солдаты патрулируют дорогу. Сегодня ночью на полуострове ничего не случится. Тебе не нужно больше стоять на страже. Тебя сменили.

Я посмотрел на огнемет в своих руках.

— Поехали, — сказала она, залезая в джип. — Отвези меня обратно.

Я обернулся и положил огнемет за спинку сиденья. Потом повернул ключ зажигания, и джип ожил. В моем мозгу теснилась тысяча вещей, которые надо было высказать Би-Джей. Но я не хотел начинать. Я знал, к чему это приведет.

Мы медленно ехали по главной улице. На асфальте виднелись пятна. Валялись деревья. Встретился дом, разнесенный взрывом вдребезги. Мой дом.

Я остановил джип.

Вышел.

Я двигался среди обломков, как зомби. Подошел к шкафу. Открыл его.

На полу крошечным комочком лежала Холли. Она была укутана пальто, свитерами и одеялами, словно свила себе гнездо.

— Холли, — прошептал я. — Я вернулся. Все теперь хорошо. Вставай, уже можно проснуться. — Я потянул девочку и поднял на руки, но она застыла в позе эмбриона. Глаза плотно зажмурены, выражение лица удивительно пустое. Я провел ладонью по ее волосам, приглаживая их. Поцеловал ее. — Давай, миленькая. Просыпайся.

Холли не реагировала.

Я отнес ее к джипу и положил на колени Би-Джей. Потом я сел за руль, включил передачу и снова выехал на дорогу. Впереди тоже виднелись пятна, поваленные деревья, глубокие воронки в асфальте. В воздухе пахло кордитом.

По знаку Би-Джей я остановился у спортивного зала, превращенного в госпиталь. Взяв Холли, я внес ее внутрь. Положил на борцовский мат. Какая-то девочка подошла и накрыла ее одеялом. Я наклонился и поцеловал мою маленькую дочку.

— Я рядом, если ты захочешь увидеть меня. Девочке, принесшей одеяло, я сказал: — Позови меня, когда она проснется. Би-Джей потянула меня за руку.

— Сюда. — Она вывела меня наружу. — С тобой все в порядке?

— Я чувствую себя прекрасно., — Ты говоришь как мертвец.

— А я и есть мертвец. Она заглянула мне в лицо.

— Джим, не смей быть зомби.

— Нет. Разреши мне. Я должен пройти через это. Би-Джей посмотрела на меня так, словно собиралась заплакать. Казалось, она хотела, чтобы я обнял ее и прижал к себе, спрятал в укромном местечке, где можно излить свою печаль.

Я не был способен на это — слишком я ненавидел ее. Их всех.

Они уверяли, что я в безопасности. И лгали при этом. Все до одного лгали. Я не был в безопасности ни здесь, ни где-либо еще. Как они смели лгать? Этого я так просто не спущу.

Би-Джей шмыгнула носом и вытерла глаз.

— В зале заседаний мы устроили морг.

— Томми?

Она покачала головой.

— Он куда-то пропал.

— Алек?

— Возможно, но тело трудно опознать.

— Покажите мне.

— Ты уверен, что хочешь его видеть?

— Он — мой сын.

Я пошел через лужайку. Би-Джей поспешила за мной.

Стулья в зале заседаний были в спешке отодвинуты к стене. На полу был расстелен пластиковый брезент. На нем в три ряда лежали тела, накрытые белыми простынями.

Я долго стоял на пороге. Реальность происходящего входила в меня приступами головокружения.

К нам подошел чернокожий подросток Джо-Мэри. Я сумел набрать в грудь воздуха и махнуть рукой.

— Кто?..

Би-Джей ответила: — Джек и Голубчик. Маленькая Айви.

— Маленькая Айви? Но я оставил ее у ручья! С детьми!

— Эти сволочи бросили в них гранату.

— О Боже. Кто еще?

— Рита, Папа Кастрюля, Вэг, Дэнни, Ида-Джордж, Мелани… — Продолжать она не могла и заплакала.

Я не был готов к жалости. Отойдя в сторонку, я сказал Джо-Мэри: — Покажи мне того, кого вы считаете Алеком. Он спросил: — Вы уверены, что хотите увидеть?

— Покажи.

Он подвел меня к небольшому белому свертку. Поднял простыню. Под ней был один торс. С одной только рукой. Остальное было оторвано, словно от куклы. Словно от медведя. Головы не было. Ни у Алека, ни у мишки.

Все совпадало до мелочей. Я почувствовал жжение в глазах, в горле поднимался болезненный ком.

— Это Алек. Я узнаю родинку на его боку. — Моя речь походила на карканье. Я не мог больше говорить. Бросился к двери.

Едва успев выскочить, я упал на колени посреди лужайки, и мой желудок вывернуло наизнанку. Грудь сдавило. Горло конвульсивно дергалось, болела спина. Меня рвало желчью.

Сзади подошла Бетти-Джон и положила руку мне на плечо.

— Джим, мне жаль…

— Иди к черту! Я не нуждаюсь в сочувствии! Оставь его для себя! — Я с трудом поднялся на ноги и побрел к джипу.

— Джим! Куда ты собрался?

— К тем сволочам, которые это сделали! — прохрипел я, залез в джип и поехал к мосту. Шины взвизгнули, когда я выжал газ и с ревом понесся к Санта-Круз.

Хуанита, средоточие всех скандалов,

Обычные свечи брала из шандала,

А тут с недавних пор

Она полюбила прибор

На батарейках, и чтобы его колебало.

43 НЕБЕСНОЕ ОКО

Молния — чертовски убийственное оружие, и самое главное — она не оставляет следов.

Соломон Краткий.

Я остановился у первого же общественного терминала, который мне попался по пути, и вошел в сеть как майор Дьюк Андерсон — по его кодовому номеру и паролю.

Дьюк по-прежнему числился в списках живых и имел неограниченный доступ к служебной информации. Удивительно! Я отыскал файл спутниковой рекогносцировки Западного побережья и запросил полный набор карт за последние двадцать четыре часа.

Может быть, Джейсон и прав: Джим Маккарти не способен поднять оружие против Племени. Но майор Дьюк Андерсон уж точно сделает это. Я просто представил себе, как бы сейчас повел себя Дьюк, и склонился над терминалом.

Внимательно изучив обзорный снимок, я отыскал Монтерейский залив и выделил район Санта-Круз. Используя джойстик, вывел в центр экрана Семью. Полуостров выглядел крошечным кинжалом, направленным лезвием на юг. Я установил на нем курсор и стал листать снимки назад — к полудню. По мере того как в рамке на экране вспыхивали новые картинки — каждая держалась минуту, — тени укорачивались, поворачивались или удлинялись — в соответствии с вращением Земли.

Ага, вот началось.

На северной оконечности полуострова, чуть ниже скального хребта, недалеко от незаконченного заграждения, виднелся джип. В нем сидел человек с огнеметом в руках.

Это был я. Охранявший конюшню, откуда уже свели лошадь.

Я передвинулся во времени к началу нападения.

Четыре червя и тринадцать человек перевалили через скальную гряду, обогнули забор, спустились по склону и вошли в парк с севера.

Я пошевелил джойстиком, следуя за ними через парк. На западном его конце виднелась группа детей. Мелькнула и моя фигура, просто идущая мимо.

Вот оно! Черви вырвались из парка.

Я листал снимки.

Черви ползут через группу детей.

Я поворачиваюсь и бегу к своему джипу.

Черви идут на юг…

Я путешествовал во времени.

Кто-то на микроавтобусе протаранил одного из хторров. Сразу три червя навалились на машину и разодрали ее на части.

Тем временем четвертый червь уже плыл по южной оконечности шоссейной петли и оказался лицом к лицу с джипом. В нем был я. И Маленькая Айви. Мы сожгли червя.

Картинки на экране сменяли одна другую.

Остальные черви скрываются за поворотом. Мы едем через парк, выезжаем с противоположного его конца и разворачиваемся, чтобы атаковать червей с тыла.

Вот. Я размазываю хторра по стене моего дома.

Вот. Черви бросаются в парк. Давят Джека и Голубчика.

Вот. Мы их преследуем.

Черви скрываются в парке. Непонятно, что там происходит.

Я вижу взрыв, убивающий Маленькую Айви. Вижу джип, зигзагом выезжающий из парка. Он поворачивает на север к скалистому гребню на перешейке. Вот. Из парка появляются два червя и ползут вверх по склону. С ними бегут люди.

Вот. Джип занимает исходную позицию, которую я видел в самом начале.

Где же последний червь?

Один хторр по-прежнему оставался на полуострове. В парк вошли три червя. А вышли два.

Мой Бог!

Он сидел на полуострове весь день.

Возможно, он и сейчас там.

Я схватился за телефон.

Нет, стоп.

Пойдем во времени вперед. Би-Джей садится в джип. Джип отъезжает.

И тут дорогу пересекают червь и человек, и они поднимаются по склону. "Все время они наблюдали за мной из парка. Джейсон и Орри.

Они могли убить меня.

Нет, не могли. Я держал на коленях огнемет и был готов к атаке.

Положение патовое: я отрезал им путь к отступлению и не знал этого. Вот дерьмо!

Зато теперь я кое-что знал. Они оставались на полуострове до захода солнца. Значит, не могли уйти далеко.

Я вернулся к тому моменту, когда джип задним ходом уехал с экрана. Шоссе пересекали два красных пятна. С червями двигались и люди. Я снова пошел вперед во времени, на этот раз следуя за ними вверх по склону и через перевал — с помощью терминала.

Они спустились с холма, пересекли широкое плато, каменистую россыпь, потом скалы и вышли на прибрежную автостраду. Я наблюдал за ними сверху. Они не могли знать, что я все вижу с высоты в шестнадцать сотен километров и с временного расстояния в шесть часов.

Они прошли с полкилометра к северу и свернули с шоссе там, где оно граничило с широким полем. Они двигались в глубь материка: два червя и тринадцать человеческих фигурок. Все это время они шли пешком. Где же машины?

Когда их уже нельзя было заметить с шоссе, они снова повернули на север. Я листал кадры, а они перепрыгивали от одного момента времени к другому, двигаясь как паралитики — рывками. Луг, по которому они шли, закончился полосой деревьев, окаймлявших узкую дорогу, уходившую в каньон. Они свернули на нее.

И пропали.

Склоны каньона густо поросли лесом, и дорога виднелась лишь частично.

Я забежал во времени вперед и увеличил угол обзора. Но в конце дороги, где она упиралась в главную скоростную трассу, они так и не появились.

Я наложил на изображение карту штата и проследил дорогу в другую сторону — в глубь материка. Там тоже никого не было.

Они как сквозь землю провалились.

— Дерьмо.

Откинувшись на спинку сиденья, я смотрел на экран. Это был серийный монитор с высоким разрешением — 5000 строк информации и дополнительные 5000 строк для экстраполяции данных, частота 120 герц и 25 миллионов пикселей на кадр. Эта система годилась для любых целей — от самой изощренной военной разведки до поисков мячика для гольфа.

Однако два червя затерялись в поросшем лесом каньоне.

Если их не видно с неба, то и проследить за ними нельзя.

Я снова склонился над клавиатурой и набрал команду поисковой программы, выбрал одного из червей в качестве мишени и задал параметры. Десятикилометровый радиус и время от настоящего момента до заката. Нажал на клавишу «ЕЫТЕК.» и отпустил программу порыскать среди снимков.

Ничего.

Компьютер тоже не мог найти их.

Ладно. Пусть будет так. Пусть червей не видно сверху.

Я вернулся к тому моменту, когда потерял их в каньоне.

Проследил дорогу на северо-восток; она тянулась вверх по каньону, повторяя его изгибы, до вершины хребта и вливалась в шоссе, проходящее по гребню.

Если они ехали на грузовике, то не добрались бы сюда до темноты, а ночью экран их не высветит.

Ладно. Не беда.

Я перелистал кадры назад до момента нападения. На экране появились черви — теперь все четверо — со своими спутниками-людьми. Я снова проследил весь их путь — через скальную гряду, по плато, каменистой россыпи, по скоростному шоссе, полю и под кронами деревьев.

Разумеется, они опять исчезли.

Еще оставалась привязка ко времени. Когда я спорил с Би-Джей, они двигались к исходной позиции.

Я переместился к месту, где дорога из каньона встречалась с шоссе, проходящим по гребню холма, и снова пустил время вспять. На пустынной дороге появилась едущая задним ходом колонна. Три мотоцикла, три грузовика и два микроавтобуса.

Есть!

Я проследил их, двигаясь назад во времени.

Горное шоссе, петляя, тянулось на многие мили. Пару раз я терял их под кронами деревьев, но тогда просто передвигался дальше на север и ждал, когда они снова появятся в кадре. И они появлялись. Я преследовал их вплоть до утра.

Я едва не пропустил поворот. Подумал, что снова потерял их, и продолжал двигаться на север, но вскоре наткнулся на шоссе 1–5 и понял, что забрался слишком далеко. Джейсон не любил автострады между штатами — слишком большое на них движение. И уж конечно он не появился бы там днем.

Я вернулся на горную дорогу к тому моменту, когда грузовики появились на ней. Ага, понятно. Они выехали с ближайшей ко мне стороны каньона. Я проследил, как они уезжают задним ходом в боковое ущелье. Это ответвление кончалось тупиком.

Узкая дорога петляла вверх по холму к…

Вот оно! Что-то похожее на армейский опорный пункт. Нет, длинное здание — мотель. А это сторожка. Рядом — загон для скота и напротив него конюшня. Все правильно. Джейсон любил затерянные местечки такого типа. Нечто вроде ранчо. Остроумно.

Итак, теперь я знал, откуда они приехали.

Но ведь там безопасно.

Зачем же они напали на Семью?

Семья слишком опасна для них. Сегодняшняя атака подтвердила это. Джейсон не повел бы людей в такое место.

Если в Семье не было чего-нибудь привлекающего особое внимание.

О Боже!

Они охотились за мной.

Я даже объяснил им, где расположена Семья. В тот день, когда мы с Марси кормили хторров щенками.

Хотя нет, не объяснил. Я лишь сказал, что один из новых полуостровов — неплохое место для перебазирования. Информация о нем была и на диске, который я записал для Джейсона. Он забрал его с собой и внимательно изучил.

О Господи! Дело обстояло еще хуже. Семья по-прежнему числилась частным владением. Би-Джей отказалась внести ее в список территорий, открытых для доступа, потому что боялась наплыва беженцев.

И я тоже советовал Джексону поискать какое-нибудь частное владение.

Но почему именно этот полуостров?

О, теперь я понял.

Здесь была разветвленная сеть подземных коммуникаций и убежищ. Червей можно было спрятать от наблюдения с воздуха, а вид деревни был бы абсолютно нормальным.

Джейсон пришел сюда вовсе не за мной. Но тем не менее произошло то, о чем он любил повторять снова и снова. В этой игре не бывает случайностей. Он все-таки нашел меня. И он был прав, когда обещал, что я горько пожалею об этом.

Я все еще смотрел на экран.

Лагерь Джейсона находился в трех часах езды отсюда. Ночью же грузовикам понадобится не меньше четырех. Вероятно, они еще в пути.

Мое предположение строилось на том, что они до последнего будут ждать Джейсона и Орри.

Давайте посмотрим — да, вот и они. Все машины, кроме одного грузовика и одного микроавтобуса, двигались обратно к лагерю. Я посмотрел на часы. Они отправились обратно около пяти, значит, в любой миг могут прибыть на базу.

Но их связывал Джейсон.

Что он собирается делать?

Даже если он выедет сразу же, как только доберется до одной из двух спрятанных в каньоне машин, все равно раньше полуночи до лагеря ему не доехать.

Мне в голову пришла одна мысль.

Наверное, не получится.

Но попробовать стоит.

Я взял телефон и вызвал военного губернатора Санта-Круз. Ответил женский голос.

— Говорит майор Дьюк Андерсон, Спецсилы. Мне необходимо поговорить с губернатором.

— Простите, но ее нет.

— Наверное, вы не расслышали. Я сказал: Специальные Силы.

— Я вас поняла. Полковника Райт нет на месте.

— С кем я говорю? — спросил я.

— С лейтенантом Гейл Бикер.

— Благодарю, лейтенант. У меня есть сообщение для полковника. Если она не получит его сегодня вечером, то вы можете стать рядовой Гейл Бикер, Имя дядя Аира вам что-нибудь говорит?

— Э… будьте на связи.

Через секунду в трубке послышался другой голос: — Полковник Райт у телефона. Кто говорит?

— Майор Дьюк Андерсон из Спецсил. Я изучаю степень заражения червями в вашем районе. Сегодня днем я стал свидетелем нападения ренегатов на полуостров и обнаружил их базовый лагерь. У нас очень мало времени, полковник. Мы должны ударить по ним сегодня же ночью. Я знаю эту группу. Они ревилеционисты. Они снимутся с места еще до утра, если поймут, что обнаружены. Вы можете организовать ночной рейд?

— Майор, — возразила полковник Райт, — мои войска не готовы к подобным операциям.

Все верно. Канцелярский батальон. Пережиток недавних времен, их задача — вовремя запускать нужные программы.

— У вас есть пилоты? Вертушки? Люди, способные нацелить оружие нужным концом в нужную сторону?

— В моем распоряжении три команды, которые мы используем главным образом для спасательных операций.

— Сойдет. Соберите их, пожалуйста.

— Майор, я понимаю срочность…

— Нет, полковник, не понимаете. Эти люди взяли в заложники детей. То, чего вы не знаете, заключается в следующем: покинув лагерь, они не возьмут с собой заложников. Они скормят их своим червям, чтобы те могли продержаться неделю до следующей кормежки. Это — дети с полуострова. Есть шанс спасти их, но действовать надо немедленно. Все, чего я требую, — так это опросить ваших людей, не найдутся ли среди них добровольцы для конкретной спасательной операции. Сообщите им, что по ходу дела возможна кое-какая стрельба. Честно говоря, они могут твердо рассчитывать на это. Я лично беру на себя ответственность за планирование и проведение операции. И я пойду первым.

Какое-то время трубка молчала. Потом полковник Райт сказала: — Ответственность я беру на себя, майор. Но вы можете возглавить операцию. Где вы находитесь? Я пошлю машину подобрать вас.

— Не стоит беспокоиться. У меня есть джип. Просто пришлите кого-нибудь встретить меня у ворот аэродрома с чистым комбинезоном.

— Я сама вас встречу, — пообещала она и дала отбой. А эта леди ничего. В регулярной армии начальники обычно лишь приказывают.

Я ударил по клавише и переписал все на диск. Он мне понадобится для отчета. Пока дисковод жужжал, я взял телефон и позвонил Би-Джей.

У меня было подозрение, что она тоже собирается кое-что предпринять сегодня ночью.

Старуха, как чернослив, сухая,

Ела только блины с жидким чаем,

Думала она все время о мужчинах,

Оттого и была вся в морщинах,

Черная, склизкая и косая.

44 МЕСТЬ ДЬЮКА

Самое лучшее в войне то, что она делает ненависть нормальной вещью.

Соломон Краткий.

Полковник Райт оказалась маленькой леди с длинными черными волосами и брюзгливым выражением лица. Она неодобрительно посмотрела на меня, когда я подкатил к воротам.

— Мне это не нравится, — заявила она, протягивая мне комбинезон. Я натянул его прямо на одежду. На рукаве были майорские нашивки.

— Спасибо.

Я молил Бога, чтобы тот позволил мне убить Деландро, прежде чем кто-нибудь выведет меня на чистую воду.

— Я стараюсь не для вас, — сказала она. — Делаю это ради своих людей.

— Понимаю. Я — тоже.

— Вы моложе, чем я ожидала. Вы выглядите слишком молодо для ветерана пакистанского конфликта.

Вот влип!

Я пожал плечами.

— Вы же просмотрели мое личное дело. Она кивнула.

— Я просмотрела чье-то личное дело. Не думаю, что оно ваше.

Перестав натягивать комбинезон, я ждал, что она скажет дальше.

— Я знаю, кто вы такой. Ой!

— Вы упомянули дядю Аиру. Это подсказало мне, что вы — охотник на червей, и этого достаточно. Вы сжигаете червей. Я думаю, что это ваша единственная профессия. Я даже думаю, что вы прекрасно с этим справляетесь. Но мне хотелось бы, чтобы вы знали: функции армии гораздо шире, чем просто уничтожение хторров. Я догадываюсь, что вы невысокого мнения о тех, кто сидит за столом и координирует работу тыловых служб. Это свойственно военным. Но если бы я не поддерживала порядок в Санта-Круз и Сан-Хосе, вы не смогли бы выполнять свою работу.

— Полковник. — Выпрямившись, я застегнул «молнию» на комбинезоне и отдал честь. — Не знаю, какая муха вас укусила, но, по-моему, вам лучше приберечь свое красноречие для тех, кто действительно стоит вам поперек горла. Мне известно, что требуется двадцать три сотрудника вспомогательного персонала, чтобы отправить в поле одного бойца. И я еще никогда не уходил на задание, не помолившись, чтобы все обеспечивающие мою работу люди действовали правильно. И к чести вспомогательного персонала американской армии, они меня еще ни разу не подводили. Знаете, почему я так считаю? Потому что до сих пор жив. Я искренне ценю, что вы так быстро привели свои резервы в боевую готовность, и обещаю сделать все, чтобы поберечь их.

— Я тоже еду с вами, — сказала Райт.

— При всем моем уважении к вам, мадам, если вы настаиваете, я не буду спорить. Но это весьма нежелательно.

— Знаю. Как вам уже известно, я прочла ваше досье, и мне кажется, кое-что в нем действительно свидетельствует о вашем опыте. Пойдемте.

Следует отдать ей должное: вертолеты на поле уже прогревались.

Мы вошли в комнату для инструктажа. Как раз в этот момент примерно сорок мужчин и женщин рассаживались там по местам.

— Полундра, босс! — крикнул кто-то. Полковник жестом попросила их не вставать.

— Майор Андерсон проинструктирует вас.

Я вставил диск в терминал, вызвал нужные мне кадры и показал их на демонстрационном экране. Я показал события в их последовательности. С максимально возможной наглядностью продемонстрировал все самые характерные детали, каждую смерть, каждого ребенка.

Пару раз по ходу дела я глянул на резервистов. Их лица стали серыми. Хорошо. Значит, подействовало. Я хотел, чтобы они знали, против чего их посылают.

Я продолжал показ. Объяснил, как обнаружил базовый лагерь ренегатов.

— Видите, это я сижу в джипе. Теперь смотрите. Когда я уезжаю, червь переползает дорогу и направляется на вершину холма. Обратите внимание на человека, едущего верхом на его спине, — главаря Племени. Если мы вернемся к сегодняшнему утру, то увидим, где находится их лагерь. У меня есть соображения о причинах атаки, но наверняка мы это узнаем, только допросив их. По подсчетам, грузовики с нападавшими вернутся на базу между двенадцатью и часом ночи. Даже если некоторые машины приедут раньше, последняя — та, что наверняка ожидает червя вот здесь, — не поспеет раньше указанного срока. У нас остается чуть меньше двух часов, чтобы занять исходные позиции.

Я планирую посадить вертушки вот здесь — на поле в пяти милях от лагеря. Мы разобьемся на два отряда. Один пойдет окружным путем и блокирует лагерь с севера. Другой подойдет с востока. Вот здесь, на этой дороге на юг, я хочу поставить джип с огнеметом, и таким образом мы их плотно заблокируем. Командиры подразделений полетят вместе со мной, в воздухе мы обговорим детали.

Я обвел их взглядом и понял, что эти мужчины и женщины испуганы. Я слегка перестарался. Надо их немного подбодрить.

— Кто из вас хоть раз видел червя своими глазами? Поднялось всего несколько рук.

— Кто из вас видел червя в бою? Две руки.

— Ладно, слушайте — сейчас я сообщу некоторые детали, которые вам необходимо знать. Прежде всего, у вас есть преимущество. Вы будете знать, что происходит. Они — нет. В темноте начнется большая суматоха, но вы будете в очках ночного видения, так что сможете все отлично разобрать. У вас будут огнеметы, «АМ-280» и гранатометы. Достаточно чего-нибудь одного, чтобы сделать свое дело, уж я-то знаю. Я убивал червей из всех трех видов.

Далее кое-что о данном племени ренегатов: они без памяти боятся Армии Соединенных Штатов. Это я знаю точно — провел с ними почти год.

Нет, не так.

— Под чужим именем, — поправился я. — Мне нужно было выяснить, как они приручают червей. И я узнал это. А также понял, что они немного перестарались: их так называемые ручные черви боятся воевать. Они побегут от вас. Ну, кто боится? — Я оглядел комнату.

Три руки.

— Чепуха. Мне прекрасно известно, что среди вас гораздо больше наложивших в штаны. Давайте поднимайте руки.

Поднялось еще четыре, нет, пять рук.

— Прекрасно. Благодарю за искренность. Ладно, а теперь — кто хотел поднять руку, но испугался, что будет выглядеть по-дурацки?

Рук поднялось больше.

— Кто сомневается, поднять ему руку или нет? Поднялось еще несколько рук. Получилось уже больше половины.

— Хорошо. Ладно, теперь я обращаюсь к тем, кто еще не поднял руку. Кто должен был поднять ее, но не сделал этого?

Прибавилось еще несколько рук. Мы делали успехи. Кое-где появились улыбки. Отлично. Они начали расслабляться.

— А сейчас все остальные — кто кривит душой, что не боится?

Две руки.

— Если вы до сих пор не подняли руки, сделайте это. Поднялись последние четыре руки.

— Хорошо. Оглянитесь вокруг. — Я поднял руку. Полковник Райт тоже. — Каждый, у кого поднята рука, боится. Сегодня вы должны бояться. Если нет, то не следует отправляться на задание. Я не хочу иметь вашу смерть на своей совести. Мне не нужны храбрецы. Мне нужно, чтобы вы сделали свою работу. Это не составит никакого труда, если вы будете точно выполнять приказы.

Итак, цель нашего рейда — уничтожение червей. Это ваше задание. Черви должны умереть. Разумеется, я понимаю, что прирученный червь может представлять собой определенную ценность. Так вот, хочу предупредить, что в поимке этих ручных червей я не заинтересован. Этих надо сжечь в любом случае.

А теперь разрешите мне изложить то же самое простым языком. Вполне вероятно, что кое-кто из ренегатов заслонит червя, чтобы помещать вам сжечь его. Не прекращайте огня. Убейте обоих. То, с чем мы имеем дело, — Племя. Их самосознание целиком и полностью зависит от хторров. Они воспринимают червей как богов. Их боги должны быть уничтожены, если мы хотим уничтожить Племя.

Встал высокий чернокожий мужчина.

— Сэр! Как мы должны относиться к пленным? Я холодно встретил его взгляд.

— Спокойно. Их не будет.

— Сэр?

— Лейтенант, вам знаком параграф двенадцать?

— Э… да, сэр. Он определяет условия, при которых военнослужащий может предпринять крайние меры.

— Правильно.

Его лицо стало серьезным. Я видел, что он осознал важность момента. Вполне возможно, что сегодня ночью он и его коллеги казнят врагов человеческого рода — включая некоторых двуногих. Счастья он не испытывал.

— Я понял. — Негр сел.

— Спасибо. Еще вопросы? Вопросов не было.

Я проверил свои часы.

— Сорок минут. Пора заканчивать. Полковник Райт сказала, что я могу положиться на каждого из вас. Отлично. Выполняйте приказы, и все будет в порядке. Полковник?

Она покачала головой.

— Мне нечего добавить. Это ваша операция, майор.

— Благодарю. Тогда в путь…

Она кивнула мне, и вслед за солдатами мы вышли к вертушкам.

Много лимериков подлых, кошмарных

Сочинил я со злобой коварной.

Но разорвал те шутки,

Тошнит от которых жутко,

И человечество должно быть мне благодарно.

45 СМЕРТЬ ПО ДОГОВОРЕННОСТИ

Чистота почти всегда токсична.

Соломон Краткий.

Всего джипов было восемь, каждый — с огнеметом, установленным на капоте. В каждом джипе сидел один человек с гранатометом и еще двое с «АМ-280».

Эти винтовки спасали от червя только при стрельбе спереди. Надо было залечь как можно ниже и стрелять вверх, в пасть. Костная мозговая капсула снизу была не такой толстой. Удачный выстрел повреждал кору головного мозга, а лазерный прицел винтовки делал попадание очень даже возможным. Нерешительным пользоваться этим оружием не рекомендовалось.

Вертушек было Целое крыло — двенадцать машин. Каждый на базе хотел пойти на задание. Но полковник Райт, опасаясь неприятных сюрпризов, ограничила число участников рейда. Я не возражал.

В намеченном месте вертушки выгрузили десант и джипы и поднялись в воздух, ожидая, когда мы займем исходные позиции. Они поддержат нас с воздуха, включив прожектора и сбросив осветительные шары. Полковник Райт связалась с Денвером, пытаясь организовать нам по пути ближнее освещение с помощью одного из орбитальных солнечных зеркал. Тогда у нас зажглось бы собственное крошечное солнце.

Мой джип должен был выехать на исходную позицию последним. Полковник Райт сказала: — Это ваше шоу, майор. Командуйте. Я взял микрофон.

— Гром и молния!

Джипы покатили вперед с потушенными фарами. Мы двигались по извилистой дороге с предельной осторожностью.

Мой джип рванулся, набирая скорость. Я слышал, как другие машины тоже выдвигались на намеченные позиции.

Сняв микрофон с приборной доски, я включил канал прямой трансляции. Громкоговорители на джипах взревели: — Вы окружены! Не вздумайте бежать! Вы окружены!

Прохрипела внутренняя связь: — Сэр! Не стреляйте! Они уже сдались.

— А? — Полковник Райт и я обменялись взглядами.

— Всем оставаться на своих местах, — приказал я и наклонился к своему водителю. — Давай вперед.

Лагерь располагался на старом ранчо какого-то пижона. Там оказалась пара разбитых автобусов, и ничего больше. В лучах прожекторов стояло пять подростков и двенадцать заспанных детей помладше.

Внезапно над головой появились вертушки, их прожектора вспыхнули и вонзили луч в землю. Ночь исчезла…

Я вылез из джипа и надел ремни огнемета. Полковник Райт наблюдала за моими приготовлениями.

— Вы думаете, это необходимо? — спросила она.

— Я никому не верю. — Я прищурился от яркого света прожекторов. Господи, эти вертушки невыносимы. К тому же они подняли страшную пыль. — Отошлите вертолеты. Пусть они начинают прочесывать дороги.

Я подошел к детям. Некоторые были из Семьи. Они сбились испуганной, дрожащей стайкой, все — не старше Десяти лет. Дети из Племени с независимым видом держались отдельно. Томми не было ни среди тех, ни среди других.

Дети из Семьи были слишком испуганы, чтобы понимать происходящее. Я опустился на одно колено перед маленькой Хрусталочкой.

— Все хорошо, моя любимая. Мы отвезем вас домой. Ты не знаешь, где остальные?

Она покачала головой.

Я быстро обнял ее и выпрямился.

— Эй, капрал! Заберите этих детей отсюда.

Я знал, что мне сейчас предстоит сделать, и не хотел, чтобы они это видели.

Подождав, когда детей из Семьи увели, я решительно шагнул к другой группе. Схватив самого высокого — тощего парнишку с большим носом и слабым подбородком, — я встряхнул его. Он выглядел испуганным. Сдвинув ночные очки на лоб, чтобы он видел мое лицо, я сказал: — Джеффри, отвечай только «да» или «нет». Ты меня помнишь?

Он побелел. — Э… да.

— Я предлагаю тебе выбор: жизнь или смерть?

— Жизнь.

— Хорошо, Джеффри. Где Деландро?

— Я не знаю. Он не вернулся.

— Мне точно известно, что кое-кто вернулся. Где они?

— Я не могу сказать! Я дал слово! — Он дрожал.

— Ты заключил договор?

— Да, сэр!

— Со мной ты тоже заключил договор. Какой из них ты выбираешь?

— Я… Я…

Я вынул пистолет. Я знал, что на меня смотрят мужчины и женщины. И я знал, что сделаю сейчас.

— Джеффри! Сейчас я вышибу из тебя твои дурацкие мозги.

— Пожалуйста, Джим… — Он заплакал.

— Мне не хочется этого делать, Джеффри. Повернись. — Я приставил металл дула к его затылку. — Отвечай.

— Они убьют меня.

— Это я убью тебя, если ты не ответишь.

На какой-то момент мне показалось, что он расколется. Но мальчишка только шмыгнул носом.

— Мне жаль, но я не могу.

— Мне тоже жаль.

Я нажал на курок. Верхушка его головы исчезла. Джеффри ничком упал на землю. Остальные дети из Племени в ужасе смотрели на меня. Я знал, что я чудовище, но меня это не волновало.

Сделав шаг в сторону, я направил пистолет на девочку с фигурой, похожей на грушу, и грязным лицом. Она злобно смотрела на меня.

Кто-то схватил меня за руку и развернул к себе — это была полковник Райт.

— Ради всего святого! Что вы делаете?! Я направил пистолет ей в лицо.

— Прочь с моей дороги, полковник!

— Это же дети!

— Не верьте ни одной секунды! Я видел этих монстров в действии. Этот… — я показал на тело Джеффри, — лично убил семь мужчин и женщин. Четверо из них были военнослужащими Армии Соединенных Штатов.

Она открыла было рот, но вовремя сообразила, что мой пистолет по-прежнему направлен на нее. Холодно взглянув на меня, Райт отступила в сторону.

— Я потребую разбирательства.

— Предвижу. Мне известен параграф двенадцать.

— Да. Я поняла, что вы в нем дока.

— Пока мы здесь спорим, — сказал я, — главари Племени благополучно уносят ноги. — И повернулся обратно к девочке: — Сандра, я хочу поставить тебя перед выбором. Жизнь или смерть?

— Смерть. — Она выглядела победителем, повернулась и подставила мне свой затылок. — Давай, гад, — сказала она. — Делай свое дело.

Я закрыл глаза. Бог простит мне. Я сделал это.

И шагнул к следующему ребенку.

Прежде чем я успел предложить ему выбор, он указал рукой — на конюшню. Я жестом приказал одному из джипов проехать вперед. Лучи его фар высветили огромное старое строение с набросанными кипами гнилого сена.

Маскировка?

Я оттащил мальчика от остальных. Они злобно глядели на него.

— Присмотрите за ним, — сказал я полковнику Райт. — Он хочет жить.

И подошел к джипу.

— Держите огнеметы наготове. Все остальные, — скомандовал я, — смотрите в оба.

Какая-то бессмыслица.

Деландро не такой дурак. Джесси и Марси тоже. Они бы не спрятались в конюшне.

Там могло кое-что оказаться. А могло и нет. Возможно, Деландро приготовил там что-то для меня. Нет, тут что-то не так.

Тогда зачем мальчишка послал нас туда?

Я повернулся и посмотрел на него. Он больше не дрожал. Похоже, даже улыбался.

Ему приказали послать нас туда.

Деландро предусмотрел все заранее.

Это он и велел мальчишке показать нам конюшню и даже приказал двум первым детям умереть, чтобы его признание выглядело достовернее. Конечно же они послушались — чтобы спасти Орри.

Это была все та же проклятая запрограммированность на выживание. Деландро научил их отождествлять себя с Орри. Он должны были умереть, чтобы спасти свое «я». Запрограммированный мозг привел их к гибели. Смерть детей требовалась только для маскировки лжи — она подтверждала достоверность заявления мальчишки.

Деландро знал, как я поступлю. Он предвидел мою реакцию.

Предвидел ли?

Он не стал бы все так тщательно планировать, если бы собирался просто удрать. Это попытка защитить что-то.

Зачем?

Он всегда заботился о свободе действий.

Ясно, что здесь скрывалось нечто такое, что нельзя было легко перебросить в другое место.

Я догадывался — что…

Ну-ка, припомним, как выглядит это место на снимках со спутника.

Главное здание, две группы бунгало, плавательный бассейн и конюшня.

Времени у них не было. Сегодняшней ночью они рассчитывали перебазироваться на полуостров.

Я опустил очки на глаза и переключил их на инфракрасный режим. Вокруг не было ничего теплого — даже на дальних холмах. Только на некоторых домах виднелись пятнышки остаточного тепла. В конюшне тоже было несколько любопытных пятен, но слишком маленьких даже для детей.

Следовало зайти туда и все проверить, но прежде надо убедиться, что там нет ловушки. Я испытывал странное чувство, что обязательно войду в конюшню — это лишь вопрос времени. Как же прочно я заглотнул крючок!

Я повернулся к полковнику Райт: — Пусть солдаты обыщут каждое здание. Потом сожгите их.

Хотя я знал, что там пусто.

Нет, надо поставить себя на место Деландро. Или Джесси. Возможно, это она вернулась и все устроила. Или Марси. Конечно Марси.

Она точно знала, с каким оружием я приду. На открытую схватку она не осмелится и будет искать слабое звено.

С какой стороны мы уязвимы?

Неожиданно я все понял.

Это была приманка. Мы должны были убить полночи на обыск, потом махнуть рукой и отправиться восвояси.

— Я беру шесть джипов. Мне известно, где ренегаты, — сказал я полковнику Райт и махнул своему шоферу. — Вызовите вертолеты; что бы ни происходило, пусть держатся на расстоянии.

Я взял с собой четыре отделения, и мы отправились в путь.

Путь вниз занял меньше времени, чем подъем, — за исключением последней полумили, когда снова пришлось карабкаться вверх.

— Все в порядке, — передал я по радио. — Пусть каждый остается на месте до тех пор, пока местность не осветят с неба. Тогда на полной скорости выезжайте на летное поле и кидайте гранаты широким веером!

— Поняли!

— Останешься на месте, — шепнул я своему водителю. — Когда вспыхнут огни, каждый должен быть готов к атаке. Стреляйте во все, что увидите. Пленных не брать!

Я связался с полковником Райт: — Можно начинать, мадам.

— Будьте наготове.

Я настроил очки ночного видения на максимальную резкость. Поручиться не могу, но, кажется, на посадочной полосе что-то двигалось. Да. Они готовили засаду.

Ладно, переживем.

Внезапно небо осветилось почти как днем. Орбитальное зеркало Западного побережья — пятьдесят километров в поперечнике и тысяча шестьсот километров от Земли — просто немного повернулось и осветило часть Калифорнии.

На взлетном поле стало светло.

На нем обнаружились четыре червя. И почти все взрослые члены ренегатской шайки. И два грузовика с минами Клеймора — достаточно, чтобы уничтожить целый воздушный флот.

Почти в тот же момент над нашими головами с жужжанием прошли вертушки. Ренегаты уже бежали к канаве на южном краю поля. Большинство так и не добрались до нее.

Вертушки сбросили ливень шоковых гранат. Они взрывались в воздухе, как шутихи, как перегретые зерна воздушной кукурузы, разбрасывая во все стороны яркие брызги.

Земля начала вставать на дыбы…

Сдетонировали мины. Началась цепная реакция. Вокруг засвистели осколки…

Двух червей раскромсало на мелкие кусочки прямо на месте. Третий корчился от боли. Четвертый несся в гору навстречу головному джипу. Я легонько толкнул водителя, и мы полетели наперерез. Я ухватился за рукоятки огнемета.

Но девушка на головном джипе уже опередила меня. Она развернула огнемет и прицелилась в зверя. Пламя охватило его, он взорвался и издох.

Мы выехали на поле и сожгли остальных хторров.

Большая часть ренегатов погибла от своих же мин. Некоторые еще шевелились. Я снова поступил в строгом соответствии с параграфом двенадцать.

Последних живых мы захватили на дне канавы. Они были оглушены и не оказали никакого сопротивления.

Я даже растерялся — настолько легко все получилось.

Спустившись с холма, я выстроил пленных в шеренгу. Их было пятеро. Каждому я предоставил выбор: жить или умереть.

— Где Деландро?

Они предпочли умереть. Я не удивился. Параграф двенадцать.

Ни Джесси, ни Марси среди них не было. Плохо дело.

Последний попытался доказать мне, что это его собственный выбор.

— Угу. Мертвый все равно мертвый.

И я нажал на спуск.

Да поможет мне Бог! С каждым разом это становилось все легче.

Бенджамин не спаривался, как все, в нетерпенье,

Он страивался, демонстрируя нетипичное поведенъе;

Сорвали маску с хитреца,

А в его корзинке — три яйца!

Теперь он рекомендуется к разведению.

46 СЕКРЕТ КОНЮШНИ

Ожидай худшего — никогда не разочаруешься.

Соломон Краткий.

Обратно я вел машину сам. Мне необходимо было подумать. Где-то на полпути к лагерю Племени я принял решение. Просчитал до десяти. Решение по-прежнему казалось мне правильным. Я взял телефон.

— Берди, это Джим. Не задавай вопросов. Просто слушай…

Я надеялся, что на этот раз, в виде исключения, она поверит мне.

Полковник Райт ждала меня возле все еще не сожженной конюшни.

Большая часть наших солдат отправилась назад. Детей посадили в один из автобусов и тоже увезли.

Полковник стояла напротив огромных распахнутых ворот конюшни.

— Думаю, вам следует посмотреть, что там внутри.

Я быстро зашел…; Там был загон, сооруженный из кип прессованного сена, высотой метра два с половиной. Пришлось подняться по тюкам, как по ступенькам, чтобы заглянуть внутрь.

В загоне находилось пять маленьких червей; таких крошечных я еще не видел, их можно было держать на руках, как младенцев.

И кое-что еще.

Пол в загоне был темным и мокрым от крови.

Кругом были разбросаны обрывки одежды, но разглядеть еще что-нибудь, кроме этих клочков, было невозможно.

Это и были пропавшие дети.

Черви-младенцы посмотрели на меня и залились трелями.

— Пррт? — спрашивали они.

Один попытался забраться по тюкам сена наверх, но был еще слишком неуклюж. Я поймал себя на том, что улыбаюсь. Детеныши — любые — прелестны. Даже хторранские.

Сколько им? От силы неделя.

Так вот что Деландро решил здесь оставить — обузу. Он всегда мог вырастить червей, потому что всегда мог найти пищу для них. Эти же мешали ему. Нет, ренегаты бросили этот лагерь еще до того, как появились мы.

Но он — или Марси — знали, что подумаю я: ренегаты ни в коем случае не расстанутся с такой ценностью, как черви.

Только они ошибались.

Я знал одну вещь. Если фанатик собирается отдать жизнь за идею, ему, уверяю вас, не будет никакого дела до того, что подумают о нем окружающие.

Я снял с плеча огнемет.

— Всем выйти. Когда амбар займется, через тридцать секунд рухнет крыша.

Полковник Райт посмотрела на меня.

— Может быть, стоит взять их с собой?..

Я отрицательно покачал головой: — Уже произошел импринтинг. Мы ничего от них не добьемся.

— Импринтинг?

— Да. Запечатление. Вам лучше уйти отсюда. — Я подождал, пока она не вышла, потом еще раз взглянул на маленьких червей и сказал: — Я мог бы заставить себя полюбить вас, сукины детки, если бы не ваша паршивая привычка жрать то, что не следует.

А потом я сжег их.

Они умерли сразу. Я был рад этому.

Огонь скользнул вверх по стенам и взорвался. Крыша конюшни занялась в тот самый момент, когда я выскочил из ворот. Секундой позже она обрушилась.

Я повернулся к полковнику Райт: — Благодарю вас. Вы показали себя с наилучшей стороны, леди. Пойдемте.

— Как я понимаю, ваши просьбы на этом не исчерпаны, майор.

— Да, между прочим. Можете устроить так, чтобы меня ждал автобус подвижной разведки?

— У вас есть какие-то особые причины?

— Недостает одного червя. Он мне нужен. Она кивнула: — Найдите его поскорее и сожгите.

После того что она увидела здесь, долго убеждать ее не пришлось.

— И главарей Племени, — добавил я. Райт нахмурилась: — Я думала, что мы покончили с ними.

— По крайней мере четверых нет среди мертвых. Не думаю, что они вернутся сюда. Скорее всего, они и не собирались возвращаться. — Я сел в джип рядом с ней.

Она искоса взглянула на меня, понимая, что здесь происходит нечто большее, чем я говорю, но расспрашивать не собиралась. Отвернувшись от меня, Райт включила передачу.

Когда мы отъехали от горящего ранчо, она тихо произнесла: — Я хочу вам кое-что сказать.

— Валяйте, не щадите моих чувств. У меня их нет. Больше нет.

— Вы мне не понравились вначале. Мне не понравился ваш инструктаж. Не понравилось, как вы провели рейд. Понимаете, майор Андерсон, или как вас там? Вы мне не нравитесь. Я не желаю видеть вас в своем районе. Я не хочу никогда больше иметь с вами дело. Вам ясно, майор Андерсон?

— Яснее не бывает, полковник. Вас, наверное, обрадует, что тут у нас полная взаимность.

— Благодарю вас, майор.

— Всегда к вашим услугам, полковник.

Автобус ждал меня на краю летного поля. Я сунул огнемет за сиденье, сел на водительское место и направился обратно в Семью.

Девушка с третьей грудью (по линии носа)

Все перебрасывала на нее косу.

Я ей обещал, конечно,

Эту тайну хранить вечно.

(Писать мне лично.

Имя ее сообщу по запросу.)

47 ВСТРЕЧНЫЕ ОБВИНЕНИЯ

Все связано со всем. Поэтому так трудно хранить секреты.

Соломон Краткий.

Я свернул в каньон.

Тремя километрами выше дорога круто поворачивала. Спрятанная за поворотом от глаз любого, кто ехал вниз, ее перегораживала баррикада из двух школьных автобусов.

Рядом с автобусами стояли Бетти-Джон, Берди, Большая Айви и несколько подростков. Все с оружием. Вытащив из-за сиденья огнемет, я присоединился к ним.

Берди все-таки послушалась. Отлично.

Она подошла ко мне и спросила: — Ну как?

— Мы достали почти всех.

— Что с детьми?

— Там было семеро наших и еще трое знакомых. — Я перечислил имена тех, кого знал; радости при этом Берди не испытала. — Полковник Райт устроит их на ночь в Санта-Круз.

Бетти-Джон спросила: — Что с ренегатами?

Без всяких эмоций я ответил: — Пленных мы не брали.

— Хорошо. — Она было отвернулась, но вдруг снова обратилась ко мне. Выглядела она изможденной и сломленной. — Ты был прав, Джим.

— Лучше бы я оказался неправ.

— Мне следовало прислушаться к тебе раньше.

— Да, следовало. — Ей было тяжело, но я не собирался облегчать ей жизнь.

— Я… Мне жаль. Я должна была верить тебе, но… Я никогда не думала… Одним словом, мне очень жаль, вот и все.

Я знал, что сейчас скажу, и не собирался сдерживаться.

— Мне тоже жаль, Би-Джей. Но жалости недостаточно. Ее никогда не бывает достаточно. Я — специалист по жалости. Я не могу найти Томми. Алек погиб. И Холли с таким же успехом может умереть. Знаешь, я больше зол на тебя, чем на ренегатов.

— Я стараюсь извиниться!.. — взорвалась она. — Ты что, хочешь добить меня?

— Да, хочу! Черт побери! Потому что мне больше не на ком сорваться!

Она начала было протестовать, не тут до нее дошли мои слова, и она сдержалась.

— Давай. Выкладывай все. Не щади меня. Я колебался.

— Ну давай же…

И тогда я сорвался. Я выпустил все. Все, что накопилось.

— Ты — недалекая, беспечная, тупая, невнимательная, эгоистичная сука! Мои дети мертвы! И другие тоже. Они могли бы остаться в живых, если бы ты просто выслушала меня. Если бы мы вовремя поставили забор! Все, чего я хотел, — это спасти детей. А ты хотела, чтобы все было по-твоему. Тебе же надо было все проанализировать, посовещаться, обдумать! И ты еще имела наглость утверждать, что я параноик и психопат! Посмотри, кто заплатил за это!

Би-Джей. была потрясена.

— Это все?

— Нет. Ты получила то, чего добивалась! Любуйся теперь! Мертвые ребятишки по всей улице! Дети заплатили за твою тупость!

По ее лицу бежали слезы.

— Что еще ты хочешь сказать мне, Джим?

Откуда у нее берутся силы слушать это? Мне следовало заткнуться, но я не мог. Я должен был выговориться.

— Я ненавижу тебя, Би-Джей. Никогда больше не поверю тебе.

Она всхлипывала.

— Продолжай, Джим. Ты единственный, кто говорит мне правду. Я предала Семью. Ты кругом прав. Я больше не заслуживаю доверия. И никогда не буду заслуживать.

Она разваливалась на куски прямо на глазах.

Несмотря на ярость, мне хотелось схватить ее, обнять и сказать, что это неправда, что она по-прежнему заслуживает любви, и доверия, и уважения. Но, Боже, как же я ее ненавидел! Мне хотелось убить ее. Или кого-нибудь другого. Все равно кого.

Бедная Би-Джей.

Она делала что могла, но не знала всего. Если бы только она меня послушала — вот что сводило меня с ума! Я уже не знал, что чувствую сейчас.

— Мне больше нечего сказать.

Би-Джей отвернулась от меня и, упав на руки Берди, разрыдалась. Берди смотрела на меня как на какого-то слизняка. Большая Айви громко клацнула затвором ружья и пронзила меня свирепым взглядом. Я повернулся к ним спиной.

Большая Айви подошла ко мне: — Ты дурак.

— Лучше скажи что-нибудь новенькое.

— Неужели ты не понимаешь, что ей и так плохо? Я резко повернулся и со злостью посмотрел на нее.

— Не лезь, куда тебя не просят! Ты не знаешь, что мне пришлось сделать этой ночью. Ты вообще ничего не знаешь! Би-Джей, по крайней мере, может выплакаться, а я лишен и этого.

— Может быть, это не лучшая идея… — начала Берди. Один из подростков крикнул: — Потушите свет! Все! — Он поднял зажатый в руке переговорник. — Дозор сообщает, что сюда направляется фургон.

Би-Джей высвободилась из рук Берди и вытерла глаза.

— Все по местам!

Я обошел один из автобусов и ждал в мертвом пространстве за поворотом. Снял с плеча огнемет.

Ждать пришлось недолго.

Мы услышали приближающийся шум мотора, скрип шин спускающейся по каньону машины, увидели лучи ее фар…

Это был микроавтобус. Он выскочил из-за поворота на большой скорости и не смог сразу затормозить. Водитель заметил баррикаду слишком поздно и попытался свернуть. Микроавтобус заскользил, пошел юзом и боком ударился об один из наших автобусов, толкнув его на другой.

Почти сразу же водитель попытался дать задний ход…

Я полоснул струей пламени.

Дверца микроавтобуса распахнулась, и оттуда, подняв руки вверх, выскочил водитель, совсем еще мальчишка.

— Ложись на землю! — заорал я, и он распластался.

Я вышел из-за дерева, за которым прятался. Помахал рукой Би-Джей. Кто-то зажег фары одного из наших автобусов. Из-за кустов появились люди, целясь в микроавтобус.

— Выходите медленно, — приказал я. — Руки на голову.

Никакого ответа.

Я подошел в микроавтобусу, открыл дверцу и заглянул внутрь. Их было шестеро. Они не пристегнули привязные ремни. Теперь двое валялись без сознания, Деландро держал на руках Джесси, Марси направила на меня винтовку. У Франкенштейна, похоже, была сломана рука.

Я навел огнемет на Марси.

— Брось это, дурочка. Иначе вы все поджаритесь. Она взглянула на Деландро. Тот кивнул, и Марси положила винтовку на пол.

— Выходите, — сказал я. — Руки на голову. — Я повернулся и крикнул Берди: — Нам понадобится пара носилок!

Ко мне подошла Би-Джей. Она сверлила взглядом ренегатов, вылезающих из машины. Я заставил их лечь на асфальт рядом с водителем.

— Который из них главный? — спросила Би-Джей. Я ткнул огнеметом в Деландро.

— Я его сожгу.

Бетти-Джон заступила мне дорогу, — Нет, ты этого не сделаешь.

— Би-Джей, он убил моих детей.

— Сначала его надо судить. Я вытаращил глаза.

— Ты шутишь! После всего, что он сегодня натворил?..

— Я — не животное, Джим! Конечно, я хочу отомстить — но не настолько сильно, чтобы отбросить те остатки человечности, которые во мне еще есть. Я пока не пала так низко, как ты.

Я опустил огнемет. Шагнул к ней вплотную и сказал: — Я знаю этих подонков. Ты верна себе. Думаешь, тебе удастся отдать их под суд? Попробуй. Я точно скажу, что произойдет. У тебя ничего не выйдет. В конечном итоге я получу их и сожгу. Что ж, могу и подождать.

Бетти-Джон не ответила. Она приказывала расчистить дорогу. Я пошел к своему автобусу и швырнул огнемет за сиденье.

В Семью я возвращался в одиночестве.

Парашютист расстегивал лямку под гузкой,

Чтоб ему мастурбировать было не узко,

Без исключенья каждый прыжок

В конвульсиях бился этот дружок,

Был он верен себе до последнего спуска.

48 ВЫБОР ДЖЕЙСОНА

Любое действие вызывает критику, равную по силе, но противоположно направленную.

Соломон Краткий.

В конце концов я все-таки пришел к Деландро в камеру. После нерешительности, длившейся, казалось, несколько столетий, я пришел к нему.

Я не знал, что хочу сказать — и в то же время знал. Тысячи разнообразных речей проносились в моем мозгу, но я отвергал их.

Одна моя частица хотела сказать: «Как? Как мы кончили подобным образом? Я почти верил в тебя. Я хотел верить в тебя!» Я знал, что он ответит: «Браво, Джим. Ты снова хочешь оказаться правым. Ты опять включил свою машинку для оправданий».

И если я соглашусь с этим, он снова будет прав — а я не хотел дарить ему такую возможность, потому что устал от его правоты не меньше, чем от своей.

Если быть до конца честным, я хотел только мести.

Полного отмщения. Он должен увидеть сам, что проиграл, а я выиграл.

Но, разумеется, это просто мое желание снова быть правым. Джейсон окружил мой мозг хитроумной маленькой ловушкой, выбраться из которой невозможно. Я был прав и при этом автоматически становился неправым.

Думаю, я просто хотел, чтобы он попросил прощения за весь тот вред, который причинил мне.

Вот только Деландро утверждал, что никто не может причинить себе вред, кроме себя самого. Все его постулаты снимали вину с него и перекладывали ее на меня. Он был всего лишь мальчиком-посыльным. Я сам виноват, что принял посылку.

Я расстегнул ремень с кобурой и оставил его у часовой. Она отперла стальную дверь и впустила меня внутрь.

Деландро лежал на койке, сложив руки на животе и задумчиво глядя в потолок.

— Я ждал тебя, — улыбнулся он.

В камере был стул. Я поставил его напротив Деландро и сел.

— У тебя и речь уже заготовлена, верно? Я покачал головой.

— Нет? — До сих пор он не шевелился, а теперь повернул голову и посмотрел на меня. — Ты говоришь неправду, Джим. — И снова я ощутил тепло его огромной согревающей улыбки. Он рассмеялся. — Ты приготовил речь, наверное, даже несколько речей. И скорее всего, отрепетировал их. Но решил не произносить ни одной. Это правда?

— Ты всегда преуспевал по части чтения мыслей, Джейсон. Зачем с тобой спорить?

— Ты пришел сюда не просто позлорадствовать, — сказал он. — Я слишком хорошо выдрессировал тебя.

— Тогда зачем я здесь?

— Джим. — Он покачал головой. — Не притворяйся простаком, а то кто-нибудь поверит. Ты здесь, потому что хочешь закончить наши дела до завтрашнего дня. Тебе известно, что произойдет в зале суда и что за этим последует. Ты знаешь, кто должен будет сделать это.

Завтра ты убьешь меня, Джим. Но ты хочешь, чтобы прежде я простил тебя. Или вымаливал у тебя жизнь. Или как-нибудь оправдал свое убийство. Плохо твое дело, Джим. Я не собираюсь помогать тебе. Ты не имеешь надо мной власти, если только я сам не захочу дать ее тебе. А я не дам ничего.

Очень тихо я заметил: — Зато я могу дать тебе кое-что.

— Ага, — констатировал он. — Вот мы и добрались до предложений. — Он сел. Его глаза были такими пронзительно-голубыми, каких я еще не видел. — Давай предлагай. — Он рассеянно почесал шею. Я узнал этот жест.

— Я могу предоставить тебе выбор, — сказал я. — Такой же, как ты предоставил мне. Ты можешь умереть или остаться жить.

— О? — Он вздернул брови.

— У тебя есть сведения, которые имеют военное значение. Ты многое знаешь о червях. Армия нуждается в такой информации. Можно достигнуть соглашения. Ты и твои люди останетесь в тюрьме, но будете жить. Или же… — Я пожал плечами. — Мы устроим суд.

— И убьете нас.

— Ты хочешь жить или умереть?

— Мой жизнелюбивый мозг, конечно, хочет жить — но я думаю, что выберу смерть. Таким образом, ты опять ничего не можешь делать, кроме как прислуживать мне. Ты можешь только выполнять мои желания, Джим. Видишь, я заключенный, но по-прежнему контролирую тебя. Ты даже не в состоянии отомстить.

— Другими словами, ты не хочешь отпустить меня с миром, не так ли?

Деландро покачал головой: — Нет. Почему я должен отпускать тебя?

— Не знаю. Я думал… Мне показалось на какой-то миг, что я был не прав. Я поверил, что ты настолько очистился, что любишь все человечество.

— Нет. Я этого никогда не говорил. Никогда.

— Это моя ошибка, — спокойно признался я и снова встретил его взгляд. — Теперь давай поговорим о твоей.

— Да? — Он ждал.

— Это то, как ты осуществляешь свою… вербовку. Ты предоставляешь людям выбор между жизнью и смертью, но никогда не имел права на это. У тебя никогда не получалось настоящего контакта с пойманными тобой людьми. Соглашение не имело законной силы. Я никогда не давал тебе права ставить меня перед выбором: жизнь или смерть. Ты сам присвоил себе право, которого никогда не имел.

Деландро спросил: — Ты ждешь ответа? Я кивнул.

— Я никогда не спрашивал у тебя разрешения. Я уже имел право, действуя от имени молодого бога.

— Здесь это право не признается, — сказал я. — До тех пор пока это — планета людей, ты находишься под властью правительства людей.

— Я не признаю эту власть.

— Очень плохо. Потому что вопрос о твоем положении остается открытым. Как твои соплеменники-люди должны поступить с тобой?

— Джим, возможен только один исход завтрашнего слушания. Ты это знаешь, и я это знаю. Мы оба знаем, что произойдет и как произойдет. Если желаешь, я могу даже набросать для тебя завтрашний диалог.

— Нет, спасибо.

— Мой выбор уже сделан, — спокойно продолжал Джейсон. — Он был сделан на моем первом Откровении, и все дальнейшее было лишь продолжением процесса. Я служу новым богам. Что бы я ни говорил или делал — часть этого служения.

— Здесь твои боги тебе не помогут, — сказал я. — И в суде тоже. Нравится тебе или нет, но судить тебя будут представители твоего собственного вида.

— Человеческая раса не способна судить самое себя — и, уверяю тебя, на всей планете нет ни одного человека, который мог бы судить наши действия, потому что мы больше не оперируем в человеческом контексте. Мы вне вашего опыта. Вы этого еще не осознаете, Джим, но ваша власть уже потеряла всякое значение для будущего.

— Это становится утомительным, — заметил я.

— Ты можешь уйти.

— Я пришел сюда, чтобы попытаться спасти тебе жизнь. Не потому, что питаю к тебе какие-то добрые чувства. Совсем наоборот. Но я хочу узнать то, что ты знаешь о червях.

— Я не собираюсь спасать свою жизнь. А если ты хочешь знать о червях то, что знаю я… то существует только один путь.

Он спокойно изучал меня. Он всего лишь человек, убеждал я себя, но не мог до конца поверить в это. Я видел его на кругу, Я видел его на Откровениях.

— Ты многого еще не знаешь, Джеймс. Не надо было сбегать с Откровений — тогда ты бы понял. Вы можете сражаться с Хторром, только сражаясь против самих себя. Путь, который вы выбрали, не приведет к победе.

Я встал. Пора было уходить.

— Все кончено, Джейсон. Крышка. Ты проиграл. Племени больше нет. Дети мертвы. Твои младенцы мертвы. Новые боги мертвы. Все до одного. Без исключения.

Джейсон поднялся и посмотрел мне в лицо. Его глаза были ярко-голубыми, как полуденное небо. Он подошел очень близко.

— Джим, посмотри на меня. Не считай меня человеком. Я никогда им не был.

Он начал расстегивать рубашку.

— Ты должен знать это. Я вижу очень многое из того, что находится за пределами вашего понимания…

Он отступил назад, чтобы на него падал свет.

И тут я увидел.

Вся его грудь поросла тонким розовым мехом с пурпурными и оранжевыми переливами. Я в ужасе уставился на Деландро.

Гуще всего мех был там, где он дорожкой поднимался по животу к груди. Дорожка расширялась и охватывала всю грудь, как большое красное дерево. Это было почти прекрасно. Джейсон сбросил брюки; мех уходил вниз по внутренней поверхности бедер. Он повернулся, и я увидел заросшую спину.

— Потрогай меня, — потребовал он. Помимо своей воли я протянул руку. Мех кололся, как у червя.

Это был мех червя.

Он снова повернулся ко мне лицом.

— Джим, я могу видеть тебя с закрытыми глазами. Я чувствую твой запах и вкус. Ты пахнешь солью, страхом и кровью. Я ощущаю твой вкус — вкус одиночества. Я слышу, как ты думаешь. Ты излучаешь и переливаешься разными цветами, даже не подозревая об этом.

Он замолчал и как-то странно посмотрел на меня, уставившись в одну точку где-то позади моих глаз. А потом рассмеялся.

— Ты ведь и в самом деле не знаешь, не так ли? Ты ведь жертва. — Деландро оборвал смех. — Ты прав, Джим. Я уже не человек. Я превзошел человечность. Перерос ее. Я бы поделился этим даром с тобой. Я хотел поделиться, но ты не разрешил мне, не так ли? Ты никогда не понимал, как все мы любим тебя. Не понимал. Потому что не позволял полюбить себя. Ты обречен идти по жизни, подбирая куски дерьма в свою чашу для пунша и удивляясь, почему все вокруг отдает говном. Бедный дурачок, мне жаль тебя, потому что ты многое потерял. Ты — Иуда, Джим. Ты предал новых богов.

Я многое хотел сказать ему, но не мог подыскать нужные слова. То, что я заявил вместо этого, было примитивом по сравнению с видением Джейсона. Просто покачал головой и сказал: — Ты сделал ошибку, напав на Семью.

Джейсон застегивал рубашку и заправлял ее в штаны. Он взглянул на меня с жестким выражением.

— Я держу свое слово, Джим. Я предупреждал, что, если ты нарушишь данное мне слово, ты горько пожалеешь. Именно это и произошло. Не важно, что ты будешь делать в дальнейшем, ты всегда будешь помнить, что не сдержал слова. И ты всегда будешь знать, что есть причина горько жалеть. Эта причина — умершие сегодня люди, которые были бы живы, сдержи ты свое слово.

— Ты не можешь переложить вину на меня.

— Джим, ты осознаешь свою вину за случившееся. Мне ничего не надо было говорить или делать. Ты сделал все сам — гораздо хуже, чем мог.

— Я больше не собираюсь заниматься словесными играми, Джейсон. Я пришел сюда и дал тебе шанс. Моя совесть чиста.

— Ты говоришь ерунду, и мы оба знаем это.

— Никакой ты не бог, — сказал я. — Знаешь, в чем была твоя ошибка? Ты хотел отыграться на мне. Ты можешь заворачивать это в красивую обертку из слов, но под ней, где-то внутри, одна только жажда мести, и не более того.

— Я сдержал свое слово, Джеймс. Как обещал. — Он вернулся к койке и сел, больше не обращая на меня внимания.

Я не двигался.

— А знаешь, ты был прав насчет одной вещи, о которой говорил однажды. Я не хочу убивать. Но убью. Я не хочу убивать тебя. Но убью. Если буду вынужден.

— Я сказал тебе о своем выборе. Думаю, что на этот раз я умру.

— Незаконченным? Незавершенным? Деландро рассмеялся: — Я не незавершенный, Джим. Я совершенный. Я ушел дальше, чем кто-либо до меня, но это еще не конец. О нет. Впереди по-прежнему еще очень много. На этом заканчиваюсь я, Джим, но не моя работа. Природа щедра. Она по-прежнему будет порождать пророков, пока один из нас не завершит трансформацию человеческого вида. Никогда не имело значения, смогу ли я завершить эту работу, — важно лишь то, чтобы она была завершена. Что я сделал, тоже не пропадет напрасно. Я помог вымостить путь, облегчить его для следующего пророка.

В этом смысле я завидую тебе, Джим, потому что ты, вполне возможно, проживешь достаточно долго, чтобы увидеть работу завершенной. Я обещаю тебе, что это случится. Ни ты, ни кто-либо другой не сможете остановить ее. Работа будет закончена. Если не мною, то кем-то еще. И возможно… — Он улыбнулся; вид его был ужасен. — Возможно, Джим, именно ты станешь тем, кто в один прекрасный день завершит то, что мы начали здесь.

— Сперва я сожгу тебя ко всем чертям. ~ — Да, это другая возможность.

Я закрыл дверь.

Он не отпустит меня с миром. Сволочь! У него талант выводить людей из равновесия. Вот и сейчас он опять проделал это со мной, А завтра я буду вынужден проделать это с ним.

Один некрофил, жизнелюб удивительный,

Хвастался мне вполне убедительно:

Мол, есть законное разрешение

С трупом иметь половые сношения,

Если согласны его родители.

49 СУД

Чем лучше мышеловка, тем выше классом попадают в нее мыши.

Соломон Краткий.

Я вошел в импровизированный «зал суда» и остановился.

Всего их было семеро — около стены.

Марси, Джесси, Джордж, трое, имен которых я не знал, и Деландро.

Они стояли на коленях, держа руки на затылке. Поза военнопленного.

За спиной у каждого стоял конвоир с винтовкой, направленной им прямо в спину. Ни одному из них не было больше шестнадцати.

Их лица были бесстрастны.

И у стражей и у пленников.

Мы выглядели почти цивилизованными.

Я точно знал, что здесь произойдет. И они тоже знали. Им предстояло сказать то, что они скажут. Мы скажем то, что скажем мы. Но итог будет вес равно предрешен.

Я отвернулся от них. Кивнул двум молодым людям в дальнем конце. Они открыли двери, и остальные члены Семьи молча заполнили комнату. Они расселись быстро, стараясь производить как можно меньше шума.

Меня поразило, как мало нас осталось. Меньше пятнадцати взрослых.

Когда все сели, я кивнул часовому у боковой двери. Он открыл ее, и в комнату тихо вошли Бетти-Джон и Берди. Они прошли к возвышению и сели там за стол. Бетти-Джон разложила перед собой какие-то бумаги, налила в стакан воды и отпила. Поставив стакан, она надела очки для чтения и заглянула в бумаги. Подняла председательский молоток и, трижды ударив по небольшому деревянному бруску, сказала: — Суд открывает заседание.

Потом в первый раз обвела взглядом комнату. Вид у нее был непреклонный. Она посмотрела на сидящих, как бы черпая у них поддержку.

Потом перевела взгляд на пленников.

— Справедливый суд, — сказала она, — предполагает, что ответчик — человек, находящийся в здравом рассудке, способный понимать разницу между справедливостью и несправедливостью и на основе этого оценивать свои действия и их последствия. — Она взглянула на пленников. — Вы понимаете это?

Деландро сказал: — Мы не признаем за вами право судить нас.

— Вы понимаете мой вопрос? — спросила Бетти-Джон.

— Мы не признаем ваших полномочий.

— Я вас поняла. Вы не признаете мою власть. Но независимо от этого я остаюсь властью. Вы понимаете мой вопрос? Разрешите повторить его. Справедливый суд предполагает, что ответчик — человек, находящийся в здравом уме и способный понимать разницу между справедливостью и несправедливостью и на основе этого оценивать свои действия и их последствия. Исход слушания зависит от вашей способности воспринимать обстоятельства. Вы понимаете это?

— Мы не признаем вас, — упрямо повторил Джейсон. Я посмотрел на Бетти-Джон: — Вы позволите? Она кивнула.

Я подошел к Деландро: — Здесь я выступаю товарищем суда.[8] Вы понимаете?

— Мы не признаем правомочность этого суда.

— Да, я понял. Вы не признаете правомочность этого суда. Очень плохо, потому что вы все равно находитесь здесь.

— Вы не имеете полномочий судить нас.

— Это не важно. Мы уже начали процесс независимо от вашего мнения насчет того, есть у нас полномочия или нет.

Деландро не ответил.

— Вчера вечером я предложил вам выбор. Хотите принять его?

Его лицо оставалось непроницаемым. Я понимал, чего он добивается.

— Отказ отвечать — все равно ответ, Деландро. Он ответил молчаливым отказом.

Итак, мы собирались разыграть спектакль до конца. Здесь он начинался — и неумолимо продолжится вплоть до своего ужасного логического завершения.

Я разыгрывал свою роль.

— Вы, конечно, понимаете, что выбираете смертный приговор?

Он поднял голову и посмотрел на меня. На Бетти-Джон. На всех нас.

— Я не боюсь смерти. — Джейсон снова посмотрел на меня. — Если вложишь дуло мне в рот и предложишь жизнь или смерть, мой выбор будет иным, чем твой. Я выберу смерть, и ты ничего не сможешь со мной поделать, тебе нечем будет угрожать мне. Я сам решаю свою судьбу, и всегда поступал так. Любая власть, которую ты якобы имеешь надо мной, будет лишь той властью, которую я дам тебе сам. А я не дам ничего. Мы не дадим.

Правильно.

Я пробежал по ним взглядом. Все пленники были бесстрастны. Я бы растерялся, если бы они были другими.

Мы обменялись красноречивыми взглядами с Бетти-Джон. Оба чувствовали раздражение. Я подошел к барьеру.

— Я предупреждал тебя, что так и будет. Я знаю этих людей.

— Немного ближе, чем хотелось бы, — ядовито заметила Бетти-Джон. — Ладно.

Она взяла блокнот. Я отступил назад.

— Прежде чем начать заседание, я хочу, чтобы вы ясно представили себе свое положение, — сказала она Джейсону и другим. — Самое главное условие: с тех из вас, кто проявит достаточно разума, чтобы согласиться на сотрудничество с судом, обвинение будет снято в интересах вашей пользы для общества.

Джеймс Маккарти сообщил, что вы обладаете информацией о природе хторранской экологии, и эта информация может представлять стратегическую ценность для Соединенных Штатов. Если кто-нибудь согласится раскрыть эту информацию, я готова включить любого из вас или всех вместе в соответствующую программу служения нации.

Заявляю совершенно ответственно: любая программа общественно полезного труда освобождает от содержания в заключении, хотя и не подразумевает оправдания или помилования. Любая программа службы на благо нации имеет целью предоставить тем, кто по той или иной причине не способен выполнять гражданские обязанности в полном объеме, возможность по-прежнему служить обществу, в котором они живут. Это абсолютно добровольная программа.

Если такое условие для вас неприемлемо, суд продолжится, и вас будут судить за преступления против человечества. Если никто не попросит выделить его дело в отдельное производство, вас будут судить за групповое преступление.

Никто из них не произнес ни слова. Я и не ожидал иного.

Бетти-Джон спросила: — Кто-нибудь хочет принять условие служить нации? Она ждала. Мы все ждали.

— Мне все ясно. — Она что-то написала в своем блокноте и подвинула его Берди; та тоже расписалась. — Кто-нибудь хочет, чтобы его судили отдельно?

Снова молчание.

Бетти-Джон в отчаянии запустила руку в волосы. Она уже знала, что последует дальше, и не хотела этого. Сложив пальцы домиком перед собой, она поджала губы. Вид у нее был совсем несчастный.

В конце концов она взяла молоток.

— Позволю себе заметить, что молчание подсудимых расценивается как отказ отвечать на оба вопроса. Таким образом, суд продолжается. — Обращаясь к Джейсону, она сказала: — Суд готов предоставить вам услуги адвоката.

Джейсон отрицательно покачал головой.

— Мы не признаем правомочности вашего суда.

— Мистер Деландро, я даю вам еще один шанс и настоятельно рекомендую им воспользоваться. Вам нужны услуги адвоката?

Джейсон повторил заявление: — Мы не признаем правомочности вашего суда. Бетти-Джон расстроилась и обозлилась.

— Запишите в протоколе, что подсудимые отказались признать правомочность суда. — Она заглянула в свои записи. Нашла то место в гражданском кодексе, которое я отметил заранее. — Хорошо. Суд признает Джеймса Эдварда Маккарти свидетелем-экспертом по поводу вменяемости подсудимых. — Она взглянула на меня. — Способны ли, по вашему мнению, подсудимые признать правомочность данного суда? Я встал.

— Нет. По моему мнению, не вполне способны. Замечу: в настоящее время. При других обстоятельствах — возможно.

— Мы имеем дело с настоящим временем, — сказала Бетти-Джон.

— Возражений не имею.

Бетти-Джон провела пальцем по тексту и, поджав губы, нахмурилась, но, вместо того чтобы прочитать следующий абзац, нагнулась и, понизив голос, спросила: — Ты уверен?

— Все происходит в точности так, как я и говорил, Би-Джей. Они вне рамок того, что мы называем ответственностью, и ты не можешь продолжать этот суд. Они, разумеется, понимают, на что делать ставку, и добиваются этого.

— Ты думаешь, что они намеренно пытаются усугубить свое положение — чтобы вызвать во мне сочувствие?

— Напротив. Я думаю, они жаждут умереть.

— Вот почему я ненавижу этот закон, — сказала Би-Джей. — Слишком много он оставляет мучеников.

— Ни один из них ни за что не пойдет на сотрудничество с системой.

— Джим, позволь мне передать их властям Сан-Хосе. Я покачал головой.

Берди предупреждающе начала: — Джим…

Я перебил ее: — Они дьявольски опасны.

— Может, и так, но это уж слишком попахивает местью.

— Берди! — Я заставил себя перейти на шепот: — Есть в этой комнате хоть один человек, не жаждущий мести?

— В том-то и дело, Джим. Би-Джей права. Мы должны передать их дело в Сан-Хосе.

Я замотал головой: — Нет. Послушайте меня. Ваша власть кончается в тот момент, когда пленники отказываются от сотрудничества. У вас нет выбора. Ответственность за положение дел в данном районе переходит к старшему офицеру. И я беру ответственность на себя.

— С этим я не спорю. Я говорю о гуманности!

— Я тоже. И считаю, что мы должны покончить с этим делом на месте. Если оно перейдет в Сан-Хосе, то затянется на месяцы — или, хуже того, оттуда его перепасуют в Окленд, где оно будет тянуться годами. Деландро неглуп. Он будет цепляться к каждой запятой в системе правосудия. Если ему удастся отложить суд на три года — а он это сможет, — то улики станут весьма и весьма шаткими, и его нельзя будет притянуть за нынешние преступления. Они будут проходить по обвинению в подавленном заговоре. Если дело уйдет отсюда, через пять лет он вернется. Кроме того, — еще понизив голос, добавил я, — мне не хочется, чтобы он приобрел широкую популярность. Тот мусор, который он распространяет, заразен. Я знаю.

— Джим, я прошу тебя еще раз подумать. Возможен и другой выход.

— Берди, я уже думал над этим, и гораздо больше, чем ты. Может быть, я просто больше видел. Тут я эксперт. Ты специалист по медицине. Если ты видишь рак, ты его вырезаешь. Я же специалист по хторранам. И тоже вижу рак.

Берди вздохнула: — Хорошо, Джим.

Назвать ее довольной было нельзя.

Я посмотрел на Бетти-Джон.

— Читай дальше. — И отошел от стола. Бетти-Джон послушалась.

— После проведения экспертизы суд признает, что обвиняемые полностью не способны к взаимопониманию или сотрудничеству с законными властями. Подсудимые будут переданы в ведение Армии Соединенных Штатов.

Пока Бетти-Джон читала, я наблюдал за лицом Деландро. Его глаза расширились от удивления. Потом он взглянул на меня и иронически улыбнулся.

Бетти-Джон продолжала: — Лейтенант Джеймс Эдвард Маккарти, действующий командир полуострова, согласны ли вы принять в свое ведение обвиняемых?

Я повернулся к Бетти-Джон: — Согласен, — Благодарю вас. На этом заседание суда закрывается. Я подошел к барьеру и встал напротив Деландро.

— Как часы, Джеймс, как часы, — сказал он. — Машинка работает исправно. Тик-так. Тик-так.

Я ничего не ответил на это, готовясь к разговору. Нужно было кое-что выяснить. Повернувшись к пленникам, я спросил очень спокойно: — Где Лули? Ее не было в лагере. Ответа не последовало.

Я поднял глаза и увидел, что Джейсон изучающе смотрит на меня.

Я перевел взгляд на Джесси. Она смотрела с горечью, злобой и — торжеством.

— Где она? Джесси фыркнула: — Тебе не понять.

— Я постараюсь.

— У нее было Откровение.

— И?..

— И она отдалась Орри.

— Она что?..

Джесси улыбнулась.

— Я же говорила, что тебе не понять, — Ошибаешься. Я слишком хорошо понял. Ревилеционисты пожирают свою молодежь.

Я быстро отвернулся от них, подошел к Большой Айви, командовавшей охраной, и распорядился: — Выводи.

Пленников выстроили в затылок и через боковую дверь вывели на автостоянку. Широкое пространство было отгорожено от газона натянутыми веревками.

— Постройте их в шеренгу, — приказал я.

Люди из Семьи выходили через главный ход и, сворачивая за угол, присоединялись к нам. Детей увели. Остались только взрослые и подростки.

Солнце стояло в зените. День был теплый и ясный. Прекрасный день.

Я подождал, пока пленников снова поставят на колени, взял мегафон, включил его и сказал: — Двадцать восемь месяцев назад Конгресс принял закон о вынужденной эвтаназии. Он определяет обстоятельства, при которых становится законной терминация человеческих жизней, если они имеют повреждения, несовместимые с выздоровлением. — Я кивнул Большой Айви. — Прочитайте, пожалуйста, соответствующий раздел. — И передал мегафон ей.

Она вынула из нагрудного кармана рубашки листок бумаги, развернула его и начала читать текст закона. Пока она читала, я смотрел на лица оставшихся в живых членов Семьи.

Они были мрачными.

Процедура была отвратительная, но необходимая.

Большая Айви закончила читать и вернула мне мегафон.

— Наделенный законной властью Конгрессом Соединенных Штатов Америки и главнокомандующим Вооруженными силами Соединенных Штатов, настоящим я принимаю на себя ответственность за решение о терминации. — Я повернулся к Большой Айви: — Бумаги готовы?

Она махнула одной из молоденьких девушек, и та подошла с папкой. Я подписал все семь документов.

— Джим!

Я поднял голову. Это была Марси. Я подошел к ней.

— Да?

— Я беременна. Можешь спросить у вашего врача.

Она осмотрела меня вчера вечером и в курсе.

— И?

— Ребенок — он заслуживает шанса, разве нет?

— Ты просишь пересмотреть твое дело?

Она быстро взглянула на Джейсона. Его лицо по-прежнему оставалось бесстрастным. Потом посмотрела на меня.

— Да, прошу, — сказала она. — Это твой ребенок.

Я не отрываясь смотрел ей в глаза. Она была испугана.

— Мне жаль, Марси, но слишком поздно. Ты уже сделала выбор. У меня нет права возобновить суд. Единственное, что в моей власти, — это решить, безвозвратно ты повреждена или нет. У тебя внутри есть шанс.

— Но я не знала, что ты собираешься так…

— Нет, знала. У тебя был выбор. Мы определили его достаточно ясно.

— Это твой ребенок! — повторила она.

— Нет, не мой. Чей бы он ни был, это монстр. И ты используешь его, чтобы повлиять на меня. Не выйдет.

— Джим, пожалуйста…

Я наклонился к самому ее лицу.

— Марси, — мягко сказал я. — Замолчи. Это говорит твоя запрограммированность на выживание. Я не собираюсь ее слушать, потому что знаю: она — не то, что ты есть на самом деле.

— Ты — сукин сын.

— У меня был хороший учитель.

Я отошел от нее и включил мегафон.

— Я хочу подчеркнуть одну вещь. Когда животное, болеет, его избавляют от боли. Человеческое существо заслуживает такого же милосердия. То, ради чего мы собрались здесь, не месть. Месть — это преступление против нас самих. Наша акция — это дезинфекция. Не считайте ее жестокой, думайте об этом как об удалении раковой опухоли. Тех, кто чувствует, что не выдержит этого зрелища, прошу уйти. Те, кто пришел сюда ради мести, тоже уйдите. Те, кто находится здесь, чтобы оплакать потерю еще одной частички человечества, останьтесь и разделите с ними свою печаль.

Я повернулся к семерым членам ревилеционистского Племени Джейсона Деландро и надолго задумался. Нет. Больше мне нечего сказать. Все уже сказано.

Джейсон посмотрел на меня.

— Нам предоставят последнее слово?

— Это не казнь. Это терминация. Последнее слово больше соответствует процедуре. Но если хотите молоть языком, никто не будет вас останавливать.

Он не захотел говорить.

Я вынул пистолет из кобуры. Обошел шеренгу сзади.

Подошел к первому из них. Не знаю, кем был этот мужчина с рыжими волосами. Я подумал о Холли, Банг.

Шаг в сторону. Волосы женщины были гладко причесаны и уложены в пучок. Я подумал об Алеке. Банг.

Шаг в сторону. Джордж. Чудовище Франкенштейна. Мне было жаль его. Чудовище всегда жаль. Тем хуже. Банг.

Шаг в сторону. Нервный парень в очках с толстыми стеклами. Мы познакомились в первый мой вечер в лагере Деландро. Он радовался моему появлению. Я подумал о Томми. Банг.

Шаг в сторону. Марси.

— Джим, пожалуйста… — прохныкала она. Я нагнулся и положил ее руки обратно на затылок.

— Ты меня удивляешь. Я и не представлял, что твоя вера настолько слаба. — Я понизил голос до шепота, так, чтобы только она могла слышать меня. — Мои дети мертвы. Какого дьявола я должен заботиться о твоем?

Банг.

Шаг в сторону. Джесси. Женщина, отдавшая свое дитя червю. Среди них не было человеческих существ. Банг.

Я остановился, чтобы перезарядить пистолет. Вставил новую обойму, обошел Деландро и направил пистолет ему в лицо.

— Мне жаль тебя, Джеймс. Тебе предстоит жить, чтобы увидеть свои ошибки. Я прощаю тебя.

— Черт с тобой.

Закрыв глаза, я нажал на спуск.

Джейми Мак-Биза уговаривать бесполезно,

В своей правоте убежден он железно.

Он говорит: "Не стыдись,

Что поймал, тем и гордись".

Он, конечно, имеет в виду венерические болезни.

50 ОРРИ

Иисус предвидел, что это войдет в моду. Фарисейство всегда прибивают гвоздями.

Соломон Краткий.

Оставалось завершить начатое.

Дорога заняла три часа. Не так долго, как я думал.

Старое пижонское ранчо было сожжено дотла. Некоторые деревья и кусты поблизости тоже сгорели, но дальше огонь не пошел.

Я въехал на широкую проплешину, служившую стоянкой для автомашин, и заглушил мотор.

Потом включил громкоговоритель.

— Прррт? — сказал я в мегафон. — Пррт?

День безмолвствовал.

Я открыл дверцу и вылез наружу. Обошел автобус и достал огнемет. Потом вернулся к радиатору машины.

Орри как раз подходил к руинам конюшни. Я предвидел это. Он должен был вернуться.

Он разыскивал детенышей. Он искал свою семью, свое племя.

— Орри! — крикнул я. — Это я, Джим! Иди сюда! — Нужно было, чтобы он приблизился на расстояние выстрела.

Червь остановился и посмотрел на меня. Подозрительно скосил большие черные глаза, вращающиеся независимо друг от друга.

— Подойди сюда, Орри, я отправлю тебя к Джейсону!

— Прррт? — спросил он.

— Пррт, — ответил я, опускаясь на одно колено. — Иди сюда, детка. Иди к Джимми.

Это сработало. Орри скользнул навстречу. Но в последний момент заколебался. — Прр-рррт?

— Все в порядке, детка. Я знаю. Они ушли и бросили тебя одного. Ты голоден, да?

Он наполовину приподнялся. Бросает вызов?

Нет, скорее это вопрос.

Хторр опустился на землю, решив довериться мне.

И заскользил вперед.

На какую-то долю секунды я испытал искушение — отложить огнемет, подойти к червю, обнять и почесать позади глаз. Какую-то долю секунды я снова любил его.

А потом я все-таки поднял огнемет — и отправил его прямиком в ад.

Орри вздохнул, взвизгнул от удивления и ярости, потрясенный предательством. Пламя с ревом окутало его. Он кричал. Он корчился, и катался, и визжал, и умер. В какой-то момент его крики стали почти человеческими. В какой-то момент я почти пожалел о том, что сделал.

Но это чувство прошло.

Долг был уплачен.

Я по-прежнему не знал, что случилось с Томми. И не думал, что когда-нибудь узнаю.

Я закинул огнемет за спину и пошел к автобусу, оставив позади сгоревшее тело Орри.

Через двадцать минут я был уже на скоростной автостраде.

Я пролетел две сотни миль, прежде чем съехал на обочину, остановился и дал наконец волю слезам.

Сидел, и плакал, и жалел, что у меня не хватает мужества вышибить и свои мозги тоже.

Через какое-то время я перестал плакать. Слез оставалось еще много, очень много, но для них еще не пришло время.

Это не имело значения. Я знал, чем займусь. Я собирался ехать и убивать червей, ехать и убивать — пока один из них не убьет меня.

Хоть какое-то дело.

Слегка гинеколог хватил лишку,

Дома забыл очки и, похоже, башку.

Даму лишил он заднего доступа,

Перевязав ей сослепу

Вместо фаллопиевых труб прямую кишку.

51 ПЕЧАЛЬ

Бессмертие — это проще простого. Остановите часы, которые делают вас старше (а также ограничьте острое после ста семидесяти лет).

Соломон Краткий.

А потом, закончив с торгом, мы погрузились в печаль.

В депрессию.

Эта часть процесса была ограничена строгими рамками. Форман попросил нас отодвинуть стулья к стенам и ходить по кругу в центре зала. Меня он отослал к остальным курсантам.

Некоторые, проходя мимо, дружески хлопали меня по плечу. Другие отводили глаза. От стыда? Испуга? Не знаю.

Мы медленно кружили по залу. Круг за кругом, круг за кругом. Не слышалось никаких звуков, кроме шарканья подошв. Таково было условие — просто ходить, не пытаясь понять зачем. Не думать. Не разговаривать. Просто походить некоторое время по кругу и дать возможность своим чувствам выйти на поверхность.

Я заметил, что свет потускнел. Ненамного, но теперь в зале было уже не так светло.

— А теперь, — сказал Форман, — вы можете выпустить это из себя. Наград не будет, если вы удержите это в себе. Всю вашу ярость. Всю печаль. Все горести.

И продолжал: — Помните, вам говорили: «Ты недостаточно хорош», или «Мне жаль, но тебе просто не повезло», или «Разве мы не можем быть просто друзьями?». Что вы при этом чувствовали? Вспомните.

В чем смысл?

— Подумайте о возможностях, которые вы упустили. О девушках или юношах, которым вы не сделали предложения. Об упущенных шансах. Об акциях, которые вы не купили. О деньгах, которые не сберегли. Об учебе, которую вы бросили, об экзаменах, на которых вы провалились, о продвижении по службе, обошедшем вас стороной.

Кое-кто заплакал. Один или два причитали. В этом и состоит смысл? Ходить кругами и плакать от души?

— Это ваша жизнь, — говорил Форман. — Выпустите это из себя. Все выпустите. Подумайте о людях, которых вы знали и которые умерли или забыли вас. Что вы при этом чувствуете? Нет ощущения, что вас предали? Мама умерла и оставила вас в одиночестве. Отец ушел навсегда. Дедушка и бабушка. Или, может быть, брат, сестра или кто-нибудь еще покинул вас. Может быть, это был один-единственный человек, которого вы любили, и после его ухода вы поняли, что вам никогда не полюбить так сильно. Нет, прошло уже много времени. Зачем продолжать мучить себя? Вы хотите, чтобы они оставили вас в покое, верно? Вам это удалось! Больше никто вас не потревожит. Каждый остался наедине с самим собой. Что вы при этом чувствуете? Какую цену вы заплатили?

Его слова терзали нас, и мы кружились и плакали. Слезы текли по нашим щекам. Из моей груди вырывались рыдания. Я видел лица из моего прошлого. Кении, который покончил с собой, и никто никогда так и не узнал, почему он это сделал. Стив, умерший в своей машине. Отец Майка, которого нашли во дворе дома. Эд, которого убили. Бабушка, умершая в доме для престарелых. Мой отец…

Я поймал себя на том, что все они — мужчины. Да, конечно, бабушка. Но все остальные… Что это означает? Неужели не было ни одной женщины, смерть которой заставила бы меня грустить? Я подумал о матери. О Боже!

Я вспомнил обо всех этих походах в больницу, когда я был маленьким. У меня постоянно болели уши. И зубы тоже. Мать любила указывать на скобки на моих зубах и укорять: "Это — мой новый «кадиллак». Это было еще до первого бестселлера отца. Будь оно все проклято!

У меня никогда не было возможности сказать «прощай» — ни одному из них! Бог, твоя Вселенная так чертовски несправедлива! Я ничего не имею против смерти. Я возражаю против незавершенности! Я ни разу не получил возможность попрощаться! Со всеми ними…

Я упал на колени, не в состоянии идти. Это нечестно. У меня никогда не было случая сказать маме, как на самом деле я люблю ее…

… и всех их, с того самого момента. Шорти. Лэрри. Луиса. Дьюка. Томми. Алека. Холли. Я кричал. Ругался. Рыдал. Давился. Кто-то поставил меня на ноги.

— Пошли, Джим. Не останавливайся. Все хорошо. Не сдерживай себя. Ты все делаешь прекрасно. Только не останавливайся.

Два человека поддерживали меня с обеих сторон. Я вцепился в обоих.

— Это и есть то самое, — слышался голос вездесущего Формана. — Это — ваша жизнь. Это то, как все обернулось. Это ясно написано на ваших лицах. Ваше тело сейчас выражает то, что вы есть. Все ваше тело. Как вы идете, как вы говорите, как несете себя, как видят вас другие.

Это и есть вы. Усвойте это. Вот оно! Это то, как вы использовали предоставленные вам возможности. Как распорядились собой.

Усвойте это! — кричал Форман. — Вы не станете в конце концов коронованной особой! Вас не выберут президентом. Вы не будете кинозвездой. Не выйдете замуж за принца. А кого это волнует? Вот главное!

Это было ужасно.

А потом тон Формана изменился. Больше он не кричал, и мы поняли, что теперь он жалеет нас.

— Свою грусть вы повсюду несете с собой, куда бы вы ни пошли. Вы тащите за собой по жизни своих мертвецов. Ну и что? Что вы от этого получаете? Ничего. Так зачем вы делаете это? Подумайте, какую цену вы платите. Посмотрите, как это будит в вас ярость и жажду мщения. Посмотрите, как это отталкивает вас от людей, которые вам не безразличны. Посмотрите, как это удерживает вас от того, чтобы покончить раз и навсегда с мертвыми.

Голос Формана согревал нас.

— Единственная вещь, на которую вы способны, — это выживать. Но даже этого вы толком не умеете, потому что энергия, которую вы тратите на печаль, ярость и отмщение, не может быть использована больше ни на что. Так войну уж точно не выиграть. Послушайте меня. Есть еще кое-что — по ту сторону выживания. Это нечто большее, чем просто выживание. Нет, я не скажу, что это такое. Вы должны понять это сами. И поймете, обещаю вам.

Выпустите из себя печаль. Она держит вас, как якорь. Не держитесь за нее. Вам больше не нужно таскать это за собой.

А потом, спустя некоторое время, когда вытекла последняя капля грусти, мы сели на пол у стен. Мы были выжаты до конца. Кто-то продолжал тихонько всхлипывать, но на лицах уже появились улыбки, а слезы были слезами облегчения и радости.

А потом наступило время обеда.

А после обеда…

Один козопас по имени Джимми Фицхью

Милой сказал: "То место в тебе я люблю,

Где кожа влажная,

Остальное не важно,

А уж про коз я и не говорю".

52 ДОГОРАНИЕ

Никто никогда ни к чему не готов. В противном случае не имело бы смысла переживать это.

Соломон Краткий.

Я устал.

Устал сражаться. Устал убегать. Устал жить.

Я смотрел на бетонные опоры моста и думал о том, как было бы просто покончить с болью раз и навсегда. Быстрое движение руля — и все закончится.

Только закончится ли?

С моим везением я, пожалуй, выживу.

Возможно, я просто сшибу пролет моста своей башкой; считается, что армейские фургоны прочны, как танки. А если нет?..

Пока я размышлял о прочности машины, мост промелькнул мимо…

… и я понял, как был близок к тому, чтобы и в самом деле крутануть баранку в сторону.

Я съехал на обочину.

Нет, только не здесь. Автострада открыта со всех сторон. Слишком незащищенное место.

Я не мог останавливаться — и не мог ехать дальше. Кто это сказал однажды, что ад так же бесконечен, как скоростные автострады? Наверное, такая мысль приходила в голову многим. Слишком уж это очевидно.

Двадцать минут спустя шоссе сузилось до четырех полос и свернуло к предгорьям.

Здесь.

Я притормозил возле площадки для отдыха. Если включить детекторы, никто не подъедет, не подав сигнал тревоги.

Съехав с шоссе, я с трудом открыл дверцу и почти что вывалился наружу. Мои руки дрожали от изнеможения. Я лег, уткнувшись лицом в траву, просто дыша зеленью. И розоватостью. Пахло хорошо — сахарной пудрой.

А потом, когда зрение сфокусировалось, я увидел маленькие розовые ростки, проклевывающиеся то здесь, то там. И голубые тоже. Так вот что я нюхаю! Я сел и огляделся. На будущий год здесь вообще не останется; зелени.

Я встал. Обошел автобус. Отошел в сторону. Я начал нервничать. Вернулся. Может быть, следовало прихватить винтовку? Нет, наверное, не стоит. Если меня собирались сожрать, пусть жрут.

Я не знал, чего я хочу: жить или умереть.

— Ты знаешь, чем хторранин предпочитает нюхать обделавшегося человека? — спросил я у себя.

— Нет. А чем хторранин предпочитает нюхать обделавшегося человека?

— Своим желудком. Это было не смешно.

Я засунул руки в карманы. Вынул их. Было тревожно. Хотелось есть, даже подташнивало. Хотелось бежать. Спрятаться. Дело во мне или виновато все то розовое, голубое, красное и оранжевое, что я видел вокруг? Не выделяют ли хторранские растения в воздух такое, отчего люди сходят с ума?

Такое объяснение было не хуже других. Я пошел прочь от автобуса — только бы что-то сделать.

— Ты никогда не замечал, — обратился я к себе, — что люди всегда ищут хорошую причину, объясняющую их сумасшествие. Это всегда оправдывает. Виноват кто-то еще, только не ты. Если не родители, то армия или правительство. Или коммунисты. Теперь у нас есть хторране, на которых можно все свалить. Хторранская экология сводит меня с ума. Идиотизм! Разве люди не сходят с ума, потому что хотят этого? Просто ради смеха?

Я хочу сказать, что сумасшествие — отличный повод привлечь к себе внимание, не отвечая при этом ни за что. За тобой приходят и отвозят тебя в приятную, обитую войлоком комнату, а потом постоянно заботятся о тебе. Быть сумасшедшим — отличнейший способ удрать от ответственности. Пожалуй, я стану сумасшедшим.

Я не знал, плакать мне или смеяться. Ведь я уже сумасшедший. Я сумасшедший уже многие годы.

— Мы все рождаемся чокнутыми, — сказал мне кто-то. — Большую часть жизни мы пытаемся стать нормальными, потому и остаемся сумасшедшими. Если бы мы просто расслабились и были ненормальными, все шло бы прекрасно.

— А? — удивился я. Голос продолжал: — Пытаться доказать, что ты нормальный, и есть сумасшествие. Если ты чокнутый, то и будь им. Это здравое поведение.

Какая-то чушь.

— Заткнись, — велел я голосу. — От этой погони за здравым рассудком у меня шарики за ролики заходят.

— Вот и ты понял.

— Ничего я не понял.

— Правильно. И это ты понял. Что здесь нечего понимать…

— Заткнись, мать твою! — закричал я небесам. — Все оставьте меня в покое!

Я вспомнил одну вещь, которую однажды видел. Это было давно. Мы навещали мою бабушку в Лос-Анджелесе. В сумерках мы проехали Вентуру и ехали по автостраде дальше на запад, как вдруг в небе появился яркий-яркий свет. Слишком яркий даже для звезды. Потом он начал выпускать длинные узкие языки зарева на фоне мглистого неба. Они становились все шире и шире. Движение на шоссе замедлилось.

— Что это? — спросила моя мать. Отец промолчал.

— Началась война? — спросила Мэгги, Отец ответил: — Должно быть, это все-таки запуск ракеты. Ванденберг[9] расположен на побережье. Но какой-то странный запуск, правда?

Он включил радио, и через несколько минут диктор подтвердил, что был осуществлен пробный запуск, но ракета сбилась с курса и была уничтожена.

Почему я вспомнил об этом сейчас?

Где-то в самой глубине шевельнулось то же самое чувство конца света, чувство собственной ничтожной малости и беспомощности.

Так и было. Теперь я всегда и повсюду носил это чувство с собой.

Я шел без цели. Отныне мне все было безразлично.

Выхода все равно не было. Сквозь зеленую траву пробивались розовые и голубые ростки. Повсюду были пуховики. Они летели над землей и запутывались в волосах, одежде, слепили глаза. От них постоянно хотелось чихать.

Повсюду виднелись следы червей. Кругом шастали тысяченожки. Иной раз нельзя было шагу шагнуть, не наступив на ершиков — глупых хторранских насекомых. Хторранская очистная система работала повсюду. Деться было некуда.

Это займет побольше времени, чем проникающая радиация, но все равно произойдет. Я стал свидетелем конца света.

Сначала эпидемии. Теперь постепенное отмирание. Что дальше? Самоубийства? О да, мы уже предвидели и такую эпидемию. Следовало ожидать, что в течение ближайших трех лет примерно один человек из десяти умрет от причин, вызванных им самим. Предполагалось, что это секретные данные, но о них знали все. Это, как говорили, реакция на выход окружающей среды из-под контроля человека.

Я уже пережил нечто похожее — однажды в школе мы попробовали «порошок». Мы не боялись, потому что знали, как с ним обращаться. Я тоже нюхнул. И стены комнаты начали вздуваться, качаться и вибрировать. Мир стал разваливаться. Помимо воли я закричал от ужаса, потому что мне показалось, что я единственный удерживаю Вселенную от разрушения. Если я отойду, она рухнет…

Когда это было?

Как раз перед самыми эпидемиями, не так ли? Я отошел, и конец света наступил. Это моя вина.

Между прочим, где я?

Моя жизнь затуманилась. Я не помнил, кто я и какой сейчас год. Отвоевали мы Землю? О да, мы уже победили. Просто еще не поняли этого.

Что это значит? Что вообще все это значит?

Я моргнул и очнулся. Где я нахожусь?

Местность была мне незнакома.

Я медленно повернулся.

В отдалении на вершине холма виднелся мой фургон. Незаметно для себя я отошел от него на добрых полмили. Зелень почти исчезла, здесь царили другие цвета.

Они пахли так… интересно.

Я опустился на четвереньки, чтобы получше все рассмотреть.

Трава еще виднелась. Под всем остальным. Я решил, что это растения, но возможно, что и не растения. Они выглядели как маленькие серебристые нити, ползущие вверх по каждой травинке. Там, где они прикасались к травяным стеблям, зеленый цвет исчезал — трава становилась странного белого цвета и ломалась от прикосновения, крошилась, как старые листья.

Нити слегка поблескивали. Более тонкие нити были белыми. По мере того как они становились… старше? — да, старше — и толще, они розовели. Там, где они окончательно утверждались, земля приобретала пастельный оттенок.

Зелень пожиралась розовым.

Естественно.

Розовые ростки выглядели гладкими и чистыми, как макаронины, тогда как голубые были тощими и колючими. Они напоминали лапки насекомых, обвившиеся вокруг розовых спагетти и сосущие из них соки.

Хотел бы я знать, сколько здесь эволюционных уровней.

Паразит питался травой. Растение это или животное? Или в нем понемногу и от того, и от другого? А на нем паразитирует следующий вид. Кто тут следующий? Как безжалостна хторранская экология!

Подожди немного, и сам увидишь.

Заткнись, внутренний голос. Убирайся прочь.

Я схожу с ума? Нет, просто я по-прежнему сумасшедший.

Я или эти растения?

Перестань и понаблюдай. Нет, все-таки я. Я узнавал свою ненормальность. Сколько времени я сумасшедший, кстати?

Всю свою жизнь.

Розовые существа имели корни. Значит, могли питаться сами. Но они жрали зеленое. Разумно. Если у них возникала необходимость зарабатывать на пропитание самостоятельно, они это и делали. Но предпочитали дармовщинку.

А как насчет голубых?

Я примял землю пальцами. Она была податливой, как губка. Внезапно моя голова стала огромной пещерой, в которой я снова услышал эхо своих мыслей.

Заморгав, я выпрямился.

Что произошло? Я вышел из автобуса…

У меня галлюцинации. Или что-то вроде. Я устал — и прилег на траву. В траве было… Ах да, розовое и голубое.

Розовое я узнал. Знал и голубое. Я видел их раньше. Мне показывал их Джейсон.

Кондитерская — вот что это такое.

Всевозможные фруктово-сахарные оттенки розового и терпкие лавандовые цвета переливались под солнцем. Воздух был густым от приторно-сладкого запаха. Здесь росли хохолки — голубовато-белые, как облака, и белые, как зефир, — красные леденцовые палочки стеблей, проплешины глазури «снежка» и лепешки пудинга. Все это тянулось за горизонт и терялось в желтом мареве бесконечности.

Воздух был таким сладким, как будто я стоял посередине гигантского именинного пирога. Стебли были свечами, а все эти переливающиеся цвета — кондитерскими блестками на поверхности трехметрового слоя карамельной глазури. А под ним — нежнейшие, толстые, сладчайшие слои белого бисквита и в самой глубине шоколадная начинка…

Но добраться до нее ты сможешь только голым.

Надо снять с себя одежду и покататься по пирогу, пока не станешь сладким и сахарным, и потом, когда у тебя вырастет штопорообразное рыло, можно начинать копать…

Я хохотал, сбрасывая туфли, хихикал, стаскивая рубаху и белье. Мне предстояло приятное развлечение.

Да, я знал это розовое и голубое. Джейсон показывал их перед самым Откровением. А здесь целое поле апокалипсических растений, и все это принадлежит мне одному. Я не собирался встречать бога. Я собирался стать богом сам.

Солнце горело большой красной розой на жирном желтом небе. Все растения на вспухавшем поле пели. Я смеялся и бормотал. Скакал по полю и пел, Пока не остановился.

И уставился на гигантскую лепешку мягкого леденца.

Он был слишком велик, чтобы его съесть. Лучше уж жить в нем.

Не думаю, что черви станут возражать.

Леденцовый тотемный столб стоял перед входом, сахарный и мягкий. Он гласил: «Свободно. Для ознакомления пройти внутрь».

Знаете, почему такой странный Вальтер?

Ошибся немного небесный бухгалтер.

Пенис такого большого размера

Выдала парню богиня Венера,

А мать-природа — то, на чем носят бюстгальтер.

53 НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Как Злая Волшебница Запада принимает ванну?

Соломон Краткий.

Мягкий леденец был очень славный.

Дверь была открыта, и я вошел внутрь.

Я знал, какая комната будет моей. И надеялся, что не опоздал к обеду. Черви будут беспокоиться. Я пошел вниз по тапиоковым туннелям.

Стены были покрыты великолепнейшим голубым мехом, какого я никогда не видел. Он свисал длинными бархатистыми нитями. Можно было вести по нему рукой, спускаясь вниз по спиральному ходу. Мех слегка покалывал, мерцая и звеня, как маленькие колокольчики. От прикосновения поднимались искрящиеся клубы феерической пудры. Почему я раньше не замечал этого? А если его не трогать, он радостно светился сам по себе.

Повсюду на стенах виднелись маслянистые наросты, мягкие и аппетитные на вид, но есть мне пока не хотелось. Две жирные краснобрюхие тысяченожки прошмыгнули мимо, что-то бормоча о своем брюхе. Я сказал им: «Привет», — но они были слишком заняты и не ответили. Прежде всего их заботило, как поскорее стать большими и толстыми.

Меня радовал вид кровеносных сосудов, пронизывающих леденец. Они разбухли от влажного красного сиропа, пахнущего тоже очень сладко. Это был, похоже, один из лучших леденцов на свете. Здесь имелось все.

Я надеялся, что понравлюсь червям и они разрешат мне остаться. Я мог бы рассказывать им леденцовые истории.

Черви были в большой камере левого желудочка. Я знал это, потому что туда вели все сосуды. Сейчас, по крайней мере. Позже они направятся к настоящей главной камере, расположенной гораздо глубже.

Внутри леденца было четыре червя. Они были прекрасны. Все в полосах. Рисунки ясные и чистые. Меня это радовало. Я любил определенность. Их бока переливались пронзительным оранжевым, нежным розовым и местами даже скорбным лиловым.

Я знал имена червей, хотя и не мог их выговорить, так что просто поздоровался как можно приветливее и стал вежливо ждать, когда меня заметят. Они общались. «Аристотель» был достаточно большим, хотя и не самым крупным. У червей всегда есть большой, который передает знания остальным, и быть большим означало быть не самым крупным, а самым опытным. У «Аристотеля» лилового на боках было больше всего.

«Вельзевул» только недавно стал самцом и пока еще надувался от гордости и красовался: его оранжевые полосы так и светились. Все остальные считали его прекрасным. «Аристотель» очень хотел спариться с ним. И «Горгулья» тоже; она переливалась розовым и оранжевым.

«Дельта» была еще слишком юной, чтобы иметь личность; она лишь несла яйца. Она хотела перекатиться на спину и щекотаться до тех пор, пока не станет жирной от яиц. Это было видно по ее полосам — самолюбивым и малиново-розовым.

Они танцевали.

Это был танец «пика неугомонности перед самым отдыхом». Они обвивались друг вокруг друга и расплетались, скользили, терлись и щекотались, отчего их мех искрился. Мне хотелось присоединиться к ним. Я хотел отрастить свой собственный розовый мех. Но с этим можно и подождать. Я знал, что в свое время он у меня вырастет, и тогда я смогу слиться с червями.

Они должны многому научить меня.

А я — их.

Они должны знать, чего им следует опасаться. Мир вне леденца по-прежнему оставался слишком жестоким, слишком диким и еще не разбуженным.

Они «отдыхали». Они «были связаны друг с другом». Они «пели».

«Песня» «включала» меня. Я чувствовал себя внутри «музыки». Я мог погружаться в нее, как в колодец, все глубже и глубже, и по мере того как я делал это, я переставал быть собой и начинал быть" мною".

Я «обнимался».

Я «щекотался». Весь.

«Сливался».

— Пошли, Джимбо. — А?

— Я сказал — пошли. Пора идти.

Я сел, протирая глаза со сна. Мы по-прежнему находились в гнезде.

Он положил руку мне на плечо. Это напомнило историю в душе. Я поднялся на ноги. Было холодно.

— Где черви?

— Они ушли. А теперь и нам пора. Пошли. Мы узнали все, что нужно. Пошли отсюда.

— Что мы узнали?

— У тебя нет для этого слов. Пойдем. В его голосе звучало нетерпение.

— Я замерз.

— Знаю. Сюда. Через минуту станет теплее.

Он схватил меня и подтолкнул к туннелю. Я покачнулся и упал, он выругался и помог мне подняться.

— Прости.

— Иди сам. Я не могу делать это за тебя. Ты должен помочь мне. — Он поднырнул под мою руку и обхватил меня за спину. — Обопрись, Почти волоком он потащил меня вверх по туннелю. Мы оба были голые. Почему? В наготе что-то было…

Теперь гнездо казалось гораздо темнее, словно кто-то выключил свет. Вены больше не пульсировали. Оно умирает? Или его просто выключили?

На улице небо было черным, а земля яркой. Звезды были розовыми. Солнце — холодным. Облака — сплошными. Они клубились и наползали друг на друга — тяжелая крышка мира.

— Где мы?

— Ты просто иди, Джимбо. Это очень важно. Просто продолжай идти.

Все растения стали плоскими и примятыми. Умирая, они светились, словно горели изнутри. Вверх плыли тени. Поднималась пыль и уносилась прочь. Наши глаза тоже светились. Но добрых духов я больше не видел.

— Спокойней, парень. Закрой глаза, если это помогает.

— Я хочу вернуться обратно, спать.

— Через минуту ты ляжешь. Но сперва дело.

— Кто ты?

— Джим, мальчик, ты меня знаешь. Я — это ты. Ты — это я. Мы — это мы. А сейчас просто иди, не останавливайся, и я научу тебя сгорать от любви.

— Угу. Ты не можешь. Ты говорил, что этому нельзя научить.

— Я лгал.

Я споткнулся и упал. Земля была очень твердая. Я решил немного отдохнуть. Встать можно и потом.

— Джим, пошли, вставай!

— Потом. Мне надо немного поспать.

— Нет, Джим. Сейчас!

— Маки! — кудахтал кто-то надо мной. — Маки. Я раздраженно открыл глаза.

— Что? Неужели мы так близко от Изумрудного города? У меня же нет серебряных башмачков. Оставь меня одного. Это совсем другая история. Почему старая сука пристает ко мне?

— Потому что ты урод, и твоя мать смешно тебя раздевает. Ладно, Джим, пошли дальше. Держись за мою руку.

Шагни на свет, шагни из темноты — ты же знаешь, как это делается. Одну ногу ставишь перед другой.

— Я больше не хочу быть сумасшедшим, — сказал я. — Лучше уж я буду мертвым. Лучше я буду Тедом. Пусть меня лучше ведут…

— Хорошо, я поведу тебя. — Он потянул меня за руку. — Пошли, я буду Питером Пэном, а ты — одним из потерявшихся мальчиков…

— Мы можем летать?

— Да, мы можем летать.

— Правда? Мы действительно можем летать? — Да.

— Тогда незачем идти пешком. Давай полетим…

— Тебе придется сконцентрироваться.

— Я это сделаю. Я хочу лететь.

— Подними руки. Держись покрепче за меня. Давай вверх, выше, выше…

— Ты Супермен?[10]

— Я — тот, в ком ты нуждаешься. Тот, кого ты хочешь видеть во мне.

— Мы летим?

— Посмотри вниз.

Я посмотрел. Мы легко поднимались вверх — над полем, над гнездом, над моим фургоном… Я захихикал.

— Хорошо, Джим, мальчик. Это действительно хорошо. Продолжай подниматься. Еще немного.

— Какая это трудная работа — летать.

— Я предупреждал, что придется сконцентрироваться. Давай, помаши руками. И ногами тоже подвигай. Вот так, словно идешь.

Мы поплыли. Свечение земли было отражением нашего собственного сияния. Фургон, казалось, таял. Мы погружались навстречу ему.

— Я больше не могу, — прошептал я.

— Все в порядке, мы уже почти на месте. Теперь выпусти шасси для мягкой посадки, и ты будешь просто молодцом.

— И надо убрать столики и поднять спинки сидений, — добавил я.

Мы ударились о землю у самой дверцы фургона. Я отодвинул ее в сторону и упал верхней частью туловища внутрь. Он затащил мои ноги. Мы задвинули дверь, поднялись, шагнули, покачнулись и упали на койку, обвили друг друга руками и прижались друг к другу так (сильно, как только могли, в то время как ночь снаружи ревела сладострастными пурпурными звуками.

От него так приятно пахло.

А потом показали скотоложца Бобби

В передаче «Отгадай его хобби».

Все сразу решили,

Что живет он с шиншиллой.

Только не поняли, почему он мышей не ловит.

54 ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

Свет обычно дают снова в тот самый момент, когда наконец находишь фонарик.

Соломон Краткий.

Меня разбудил яркий солнечный свет, бивший прямо в глаза.

Я лежал поверх измятого одеяла на полу фургона. Рядом никого не было.

Теплые солнечные лучи косо падали сквозь лобовое стекло.

Я сел. Голый. Кожа была какой-то маслянистой, а в голове ощущалась странная легкость. Она не кружилась, но я будто висел в воздухе, скорее парил в двух дюймах от пола, чем сидел на нем.

Я протер глаза и оглянулся вокруг в поисках… как его звали? Но он уже ушел. Даже не поцеловал меня на прощанье.

Что за?..

Кое-что я помнил.

Леденец. Гнездо. Светящийся голубой мех на стенах. Червей. Их «имена». «Песню». А потом… Я не мог отчетливо вспомнить.

Потом кто-то подошел, поднял меня и вывел из гнезда. Это я помнил. Мы шли к Изумрудному городу. А потом прилетели обратно к фургону. Это я помнил лучше всего. А потом мы занялись любовью.

Я и в самом деле сумасшедший.

Мои галлюцинации были реальнее, чем сама реальность.

Я вылез из фургона и нагишом принялся рыскать вокруг, изучая следы на земле. Все отпечатки были моими. Единственные следы протекторов принадлежали моему автобусу.

Нет.

Это глупо.

Он существовал на самом деле. Галлюцинации не бывают такими напряженными. Такими чертовски напряженными! Мы занимались любовью. Я помнил чувство и запах слишком четко.

Могло ли это произойти в моей голове? Бывают ли иллюзии столь реалистичными?

Все это… очень непонятно.

Дерьмо!

Я подобрал то немногое из одежды, что смог найти, и забросил в фургон. Потом натянул комбинезон и тапочки и задумался, что делать дальше.

— По-прежнему существует возможность убить себя, — предположил я.

— Не-а, — заметил опять же я. — Сегодня это звучит уже не так забавно, как вчера.

— Гм… — хмыкнул я.

Это было интересно. Я больше не чувствовал себя сумасшедшим. У меня были потрясающие галлюцинации, но, по крайней мере, не безумие.

В действительности я вроде бы снова стал самим собой. Не так уж плохо, честное слово.

Я мог вспомнить Семью. Мог вспомнить все, но это находилось по другую сторону стены и больше не причиняло боли. Теперь я видел все отчетливо, но ничего не чувствовал.

То, что я ощущал вместо этого, было… раной.

Я осторожно потер шею. Болело все тело. Откуда у меня ссадины и ушибы? Получил ли я их в порыве страсти или просто свалился с холма? Это не имело значения. Самое поразительное заключалось в том, что, несмотря на физическую боль, я чувствовал себя удивительно хорошо. Так всегда бывает после хорошего секса с любимым человеком.

Даже если все пригрезилось.

Я начал смеяться.

Чем бы ни была эта розовая штука, она останется со мной надолго. По-видимому, я буду ухмыляться всю дорогу до Колорадо. Может, мне стоит захватить немного с собой?

Нет.

В этом было что-то не то. Искушение.

Спрятаться в мире галлюцинаций слишком просто. А если они столь прекрасны, как мои, это опасная ошибка. Всего лишь иллюзия бегства от реальности.

Пробравшись к водительскому креслу, я включил все системы. Сигнальные огни сплошь зеленые. Отлично. Значит, прошлой ночью я не натворил никаких глупостей. Я включил подогрев кофе — эта бурда хоть отдаленно, но напоминала кофе — и брикета пайка и стал ждать.

В конце концов я почувствовал себя достаточно хорошо, чтобы вывести фургон на шоссе и включить автопилот.

Я почти не видел, где мы ехали.

Мой мозг по-прежнему пытался постичь непостижимое.

Из любопытства я включил бортовой журнал и прокрутил вчерашнюю запись. Сенсоры на двигающиеся предметы включались всего два раза. На первой записи я голый в одиночестве скакал по холму.

По крайней мере, выглядел я довольным.

Вторая запись продемонстрировала, как я, шатаясь, возвращаюсь назад, тоже один. Я походил на зомби, вздрагивал и вертелся так, как будто меня дергали за нитки.

Ладно, все встало на свои места.

Либо эта розовая штука — потрясающий галлюциноген, либо я — сумасшедший лунатик.

Либо то и другое вместе.

Не важно. Это сделало меня слишком сумасшедшим, чтобы умереть. Я должен идти дальше.

Жил однажды человек по имени Гленн,

У которого был удивительный член:

Мог он нюхать и отыскивать по следу

Те влагалища, где праздновал победу.

А при виде ануса, губ и рук он свисал ниже колен.

55 ВЕРТУШКА

Конечно же стукнуть лежачего — самое удобное. А если не хочешь бить, пока он лежит, тем более не бей, когда он поднимется.

Соломон Краткий.

Запищал радар.

На экране высветилось: «Вертолет на 6:00». Я потянулся и нажал на кнопку Ш, запрашивая опознавательные знаки.

Экран сообщил: «Ответ негативный».

Я снова нажал на кнопку.

На этот раз экран высветил: «Хью Валькирия 111». Модификация «Стелс». Потом прибавил: «С эмблемой Соединенных Штатов».

— Угу. Как раз это теперь ничего не значит. — Не отрывая глаз от дороги, я еще раз нажал на кнопку.

Экран предупредил: «Вертолет хорошо вооружен».

Я нажал на другую клавишу, и экран очистился, чтобы показать саму вертушку. Изображение слегка дрожало из-за движения фургона, но потом включился логический блок компьютера, на экране возникла четкая картинка, сменяющаяся с интервалом четыре секунды. На носу вертолета кто-то нарисовал хищную улыбку.

— Ладно, кем бы ты ни была, я не собираюсь с тобой тягаться. В тебе достаточно артиллерии, чтобы сровнять с землей Детройт.

Вертушка несла полный боекомплект, напоминая взбешенную гарпию.

Но тем не менее я привел в боевую готовность лазерные пушки и зенитные ракеты.

Компьютер мягко заметил: — Нас сканируют. Сообщить позывные?

— Не волнуйся. Либо они знают, кто мы такие, либо им все равно. — Потом я добавил: — А может быть, они просто не поверят нашим позывным, точно так же, как мы не поверим им. Но в любом случае — спасибо, — Пожалуйста.

Я снова взглянул на экран. Теперь вертушка могла оказаться над нами в любой момент. Я отпустил руль.

— Возьми управление!

И встал со своего сиденья. Компьютер взял машину на себя. Я устроился у турели.

— Подготовь арсенал. Жди противобомбового маневра.

Вертушка с ревом пронеслась над самой головой, прежде чем я закончил пристегивать ремни.

Она прошла прямо над деревьями. Я мог пересчитать направляющие под ее брюхом. Даже прочесть цифры номеров на оперении ракет.

— Ч-черт!

Вертолет прогудел, как сирена, проклекотал, как ястреб! Фургон качнуло от воздушной волны. Грохот был как в мусоропроводе.

Вертушка снова пошла вверх и, разворачиваясь на обратный курс, спланировала, пока пилот определял положение. По тому, как вертушка начала пикировать на фургон, я понял, что пилот снова поймал меня.

— Включай помехи! — завопил я.

Вертушка снова пошла на бреющем, завывая, как банши.[11] В какой-то момент я решил, что она врежется в нас, и зажал уши руками, но она проскочила мимо, пошла вверх, и… дорога позади фургона вздыбилась со страшным грохотом! Воздух стал красным! От взрывной волны фургон пошел юзом! Компьютер снова перехватил управление, и мы нырнули за крутой поворот, прикрытый скалой. Шины взвизгнули. У меня хватило времени оглянуться и увидеть огненный шар. Он был размером с ангар, с дирижабль, с гору и все продолжал разрастаться вширь и ввысь! Что за чудо? Боевая головка этой штуковины, должно быть, содержала фосфор. Яркие огненные полосы все еще высверкивали из ядра, поджигая окрестные деревья.

— Прямо-таки замечательное дерьмо!

— Ракеты поймали цель, — доложил компьютер. — Открыть ответный огонь?

— Нет! — закричал я и ударил по кнопкам, поставив все вооружение на предохранители, прежде чем вывалился из турели. Потом я пробрался обратно на водительское место. — Беру управление на себя.

— Не советую, — предупредил компьютер. — У вас замедленная реакция.

— Прекрати!

Я привстал на педали тормоза при очередном повороте, а потом мы покатили с холма по длинному прямому отрезку шоссе. Я слышал рев настигающего нас вертолета. Потом он прошел над машиной и снова начал набирать высоту. От его брюха что-то отделилось.

Я успел зажмуриться, когда раздался взрыв, но даже сквозь веки меня ослепило. Я ощутил жар. Фургон подняло на воздух взрывной волной. Всем телом я почувствовал, как охнули шасси, когда мы шлепнулись обратно, на землю и со скрежетом отлетели назад. Колеса заклинило.

В автобусе звенели все сигналы тревоги. Выли все до единой сирены. Пищали все кнопки. Мигали все экраны.

— Докладываю о повреждениях, — произнес компьютер. — Докладываю о повреждениях, — повторил он. — Докладываю о повреждениях. Докладываю о повреждениях…

Все это я слышал как бы издалека, с расстояния тысячи миль. Шум в ушах не прекращался. Я конвульсивно разевал рот, но не мог сглотнуть. Меня тошнило.

Потом послышался голос компьютера: — Включилось автоматическое управление!

И фургон накренился. Удивительно! Машина работала! Мы ехали задним ходом. Прочь от распухающего огненного шара.

Я проморгался сквозь слезы и вытер лицо рукавом. Похоже, лобовое стекло оплавилось и даже немного вдавилось внутрь.

Фургон по-прежнему ехал задним ходом; он вздрогнул, обо что-то ударившись. И остановился. Поколебался. Потом поехал вперед. Навстречу огню!

Я в панике ударил по клавише и заорал: — Все остановить!

Фургон резко затормозил. Под днищем громыхнуло, зашипело, машина вздохнула и затихла. Я слышал, как стучит мое сердце. Практически упав с сиденья, я открыл дверцу и вывалился на землю, хватая ртом воздух.

Вертушка в этот момент садилась на шоссе метрах в двадцати от меня, лопасти ее винтов медленно рассекали воздух.

Мне хотелось вышибить дух из этого аса — и я это сделаю, как только поднимусь с карачек.

Люк небесной птички распахнулся, и аккуратная фигурка в летном комбинезоне спрыгнула на землю.

— С тобой все в порядке?

Она бежала ко мне с санитарной сумкой первой помощи.

— Нет, не все! — отрезал я, жалея, что нет ремня с кобурой.

— Где болит?

— Я не могу вздохнуть! — прохрипел я. — Не могу видеть! Слышать! Не могу пошевелиться…

Я начал было подниматься, но она нежно толкнула меня в грудь, уложив назад. Потом прикоснулась шприцем к моей руке. Он тихо прожужжал.

— Что это такое?

— Для профилактики. — Приподняв мне веко, она посмотрела на мой зрачок. — С тобой все в порядке. Полежи еще минуту. В автобусе кто-нибудь есть?

Она уже шла к нему, по дороге вынимая пистолет из кобуры — на всякий случай.

Она исчезла в машине, потом появилась оттуда уже с пистолетом в кобуре, картриджем бортового журнала и моей дорожной сумкой.

— Дойдешь сам?

Колени все еще подгибались, но я решил попробовать. Голова немного кружилась.

— Подождите минутку!

— Джим! Перестать прикидываться ослом! — Она подняла забрало шлема.

— Лиз!

— Для тебя полковник Тирелли! — Она была зла. Ее лицо горело. — Ты пока еще офицер Специальных Сил! США, не забыл?

— Я умер. Меня демобилизовали.

— Демобилизоваться нельзя. Это работа на всю жизнь. Тебя снова призвали из запаса…

— Черта лысого призвали!

— … на службу или в подразделение по сжиганию червей, — закончила она. — Так или иначе, я прилетела тобой. Твое дело закрыто. Это не подлежит обсуждению Я не собираюсь возвращаться с пустыми руками.

Я потянулся и отобрал у нее сумку.

— Подожди минуту. Он должен быть где-то здесь. Ах, вот.

Я вытащил из сумки свой собственный пистолет и направил его в живот Лиз. Она даже не моргнула.

— Полковник, вы — прекрасная женщина. Отзывчивая. Почему бы вам не сесть обратно в свою птичку и не улететь по-хорошему? И мы оба забудем обо всем, здесь произошло. Договорились?

Она набрала воздуха. Потом спокойно заметила: — Мило, Джим. Очень мило.

— Я не шучу! — Я помахал пистолетом. Мне самому хотелось бы знать, шучу я или нет.

— Далеко ты не уйдешь.

— А это уж как повезет!

— Я взорвала дорогу. У тебя осталось, наверное, с четверть мили бетона между двумя воронками. Кстати, они будут гореть еще трое суток.

— Тогда пойду пешком! Все равно мне будет лучше!

Это прозвучало глупо. Я заткнул пистолет за пояс, подхватил сумку и пошел мимо Лиз.

— Джим, тебе стоит выслушать одну вещь…

— Меня это не интересует, — бросил я на ходу. Ноги болели, но я не собирался показывать ей этого.

Из-за деревьев послышался пурпурный щебет. Где-то совсем рядом. Слишком громко.

— Это из-за взрывов, — объяснила Лиз. — Они пришли посмотреть, не остались ли тела.

— Вот уж не думал, что черви питаются мертвечиной.

— Теперь питаются. Они демонстрируют целый набор новых поведенческих реакций. — И Лиз добавила: — Я думала, что тебе будет интересно узнать об этом.

— Нет, — упрямо сказал я. — Неинтересно.

Из леса снова донесся щебет. Он приближался. В фургоне остался огнемет. Успею ли я?

— Лучше давай к вертушке, — предложила Лиз, но не сдвинулась с места, поджидая меня.

Я посмотрел на вертушку, на нее, на фургон, на столб дыма впереди и точно такой столб позади нас. Посмотрел на лес.

— Дерьмо! Что я больше всего ценю в Спецсилах, так это богатый выбор.

И мы побежали к вертушке.

Лиз схватила у меня сумку и швырнула ее в люк, потом подсадила меня. Я упал в первое попавшееся кресло.

Лиз даже не подождала, пока люк закроется до конца. Мы резко оторвались от земли в тот самый момент, когда первый червь появился из-за деревьев. Лиз перегнулась над приборной доской, чтобы посмотреть вниз. Следом за первым появились еще два. Они уселись на хвосты и, размахивая клешнями, тянулись к нам.

— Просто как дети, — заметила Лиз и прикоснулась к кнопке на приборной доске. Что-то трахнуло — и земля под нами окрасилась в алый цвет.

Лиз развернула вертушку, нацелившись носом на фургон. Мы висели в воздухе, как большой вопросительный знак.

— Ты все оттуда забрал?

— Да, а в чем дело?

— Я собираюсь подорвать его. Хочешь посмотреть? Я с трудом поднялся на ноги.

— Зачем?

— Там слишком много оружия, чтобы бросать его. — Она проверяла что-то на приборной доске. — Ты ведь путешествовал не налегке, не так ли? Думаю, тебя учили достаточно хорошо.

Она дотронулась до красной кнопки. Фургон взорвался, как будто был начинен динамитом. Затем последовала серия более мелких взрывов.

— Твое оружие, — заметила Лиз, бросила вертушку в сторону, набрала высоту и повернула на запад.

— Эй! Я думал, мы направляемся в Денвер!

— Туда! Только сначала я хочу кое-что тебе показать. — Она похлопала по креслу рядом с собой.

Я осторожно опустил себя в него. Она что-то вызывала на главный экран, расположенный так, чтобы его одинаково хорошо видели и командир, и второй пилот.

— Вот смотри, — сказала Лиз; на экране появилась карта местности. — Мы здесь… Красным отмечено место, где мы оставили фургон. Разобрался? Отлично. — Она дотронулась до низа экрана, и масштаб начал уменьшаться, захватывая окружающую территорию. Первоначальная карта осталась более светлым квадратиком в центре экрана, съеживаясь по мере того, как обзорная картина расширялась. Когда это закончилось, Лиз сказала: — Теперь видно еще четыреста километров. Хочешь посмотреть, какова степень заражения?

— Я имел доступ к некоторым картам. По спутниковому каналу.

Она улыбнулась, и улыбка мне не понравилась.

— Ага. Вот что показал спутник, верно? — Она пробежала пальцами по клавишам, и на карте появились маленькие красные точки. — Локализованные очаги. Просим не приближаться. Да?

— Э… да.

— А вот территории, где заражение возможно. Передвигаться только в составе армейских конвоев. — Лиз снова пробежала по клавишам, и вокруг красных точек появились широкие розовые ободки. В некоторых местах они находили друг на друга. Штат Колорадо выглядел как запущенный случай кори. — А теперь, — сказала Лиз, — ты действительно хочешь знать правду?

— Правду?

— Твой Дядя Сэм трусливый лгунишка. Он не хочет пугать гражданское население. Думает, что это деморализует людей. Вот о чем они помалкивают — это настоящая карта.

Она нажала на клавишу, и красные с розовым пятнышки разрослись, слившись в один темно-красный ожог, захватывающий половину штата.

— О, дерьмо! — простонал я.

— То же самое говорит большинство людей. А сейчас я покажу территории, где мы. подозреваем заражение. И это по самой осторожной оценке… — Западная часть карты стала розовой. Восточная была наполовину исчерчена розовыми полосами.

Лиз указала на маленький квадратик, обозначающий фургон.

— А здесь я подобрала тебя — в самом центре безобразия.

Меня начало трясти.

— Здесь горы, — пояснила она. — А в горах засечь червей довольно трудно. Подожди, сам увидишь. — Она взглянула на меня. — У меня к тебе только один вопрос: как ты ухитрился заехать так далеко? Тебя должны были сожрать на несколько сот километров раньше. Господь, видимо, приберегал для тебя что-то особенное. — И, повернувшись к своим приборам, добавила: — Наверное, повешение.

Я не ответил. Меня по-прежнему трясло. Я все еще не мог оторвать взгляда от ярко-розовой карты. Руки, лежащие на коленях, дрожали. Я беззвучно заплакал, и слезы бежали по моим щекам. Не знаю, были это слезы испуга или облегчения.

— О, дерьмо! — воскликнула Лиз. — Держи…

Она вынула из ящичка на приборной доске бумажное полотенце и сунула мне.

Я тер им лицо, пока полотенце не расползлось на куски — В холодильнике есть пиво. Хочешь?

— Нет. Но все-таки спасибо.

— Принеси мне баночку, ладно?

— Э… хорошо.

Я прошел в хвост и взял банку для нее, поколебался полсекунды и прихватил еще одну — для себя. Забравшись обратно в кресло второго пилота, я открыл одну банку и передал ей. Потом открыл вторую. Пиво было холодным. И вкусным. Я уже забыл его вкус.

Она крякнула.

— Спасибо. Как ты сейчас?

— Прекрасно, я думаю.

— А ты не думай. Если тебя это смущает, не думай, и будешь чувствовать себя прекрасно.

— Я чувствую себя прекрасно, — сказал я.

— Вот и хорошо. Потому что мне понадобится твоя помощь для управления огнем, когда мы прилетим туда.

— Куда?

— Туда, куда летим. — Она показала на карте самое большое и самое темное пятно. — Я хочу показать тебе, как сегодня выглядит заражение.

Салли свой секс хорошенько планирует.

Она говорит: "Пусть это вас не шокирует,

Только дырки анальные

Всегда такие банальные.

А то, что торчит, оргазм гарантирует".

56 ПОЛКОВНИК ТИРЕЛЛИ

Злоупотребление доверием вызывает неудобство.

Соломон Краткий.

Я смотрел на скользящую под нами землю. Ландшафт стал еще суровее. Плавные складки холмов превратились в скалистые гребни, и Лиз приходилось поднимать вертушку все выше и выше над каждым новым хребтом. Вскоре мы уже летели по каньону, заросшему кустарником и соснами, следуя за изгибами его крутых склонов. До них можно было дотянуться рукой.

— Почему ты не поднимешься выше? — поинтересовался я.

— Не люблю, когда за мной следят.

— Следят? У червей нет приборов… Она хмыкнула.

Я не стал продолжать этот разговор и спустя некоторое время сказал: — Наверное, ты ждешь, что я поблагодарю тебя.

— Ошибаешься. Меня не волнует твоя благодарность.

— Но ты же летела за мной.

— Вовсе нет. Ты был непредвиденной остановкой на моем пути.

Мы поднялись над перевалом и снова нырнули вниз. Это напоминало катание на русских горках. Мой желудок остался за две горки отсюда.

— Я летаю столько раз в неделю, на сколько могу достать горючего и боезапаса. — Она продолжала: — Ты все еще не избавился от мании величия, Джим. Думаешь, мы заботились о тебе? Если честно, то ты не стоишь даже топлива для спецрейса. — Она взглянула на меня. — Правда.

— Тогда почему волновалась?

— Ехал разведывательный автобус. Мне стало интересно: кто в нем? Откуда его взял? И куда спешит? Согласно данным спутникового слежения, ты направлялся прямиком в самое сильное заражение на континенте. Мы приняли тебя за ренегата и чуть не нажали на кнопку еще неделю назад.

— Как это?

— Эти автобусы оборудованы приборами спутниковой связи, верно? Твой компьютер постоянно поддерживал контакт с сетью. И сеть все время знала, где ты находишься.

— Я думал, что отключил связь.

— Отключил. Но это военный автобус. Он просто перешел на дублирующий канал.

— Это невозможно! Я отключил контакты.

— Все правильно. Ты добрался до каждого передатчика, указанного на схемах. Это и было одной из причин, почему мы приняли тебя за ренегата, доставляющего оружие червям.

Я не обратил внимания на конец фразы, потому что никак не мог понять смысл первой части.

— Эти автобусы имеют секретные каналы связи? Лиз улыбнулась мне: — Ты любишь секреты? Я пожал плечами: — Не особенно. Весь опыт общения с ними сводился к сплошным неприятностям.

Она согласилась: — В этом ты прав, они такие. — Потом спросила: — Хочешь узнать самый величайший военный секрет Америки за последние двадцать лет?

Моим первым побуждением было сказать «да», но потом я задумался. Это заняло секунд десять.

— Не думаю.

— На самом деле это не важно, — сказала Лиз. — Потому что это больше не секрет.

— Ладно, считай, что я клюнул. Что это такое?

— Слушай: каждая единица военного оборудования, произведенная в этой стране за последние два десятилетия, была троянским конем.

— Что?

— Все дело в микросхемах. Дополнительные контуры — кусочек в одном чипе, кусочек в другом, — и выглядят, будто предназначены для чего-то другого. В большинстве случаев так и было. Разве что они часто испускали небольшой электронный шум. Это и была секретная передача, но почти неуловимая для обнаружения. Помню, я читала об этом. Израильтяне засекли шум. Они заявили, что электроника имеет дефекты. А мы признали, что проблема с ложными сигналами существует.

Все верно — только проблема заключалась не в сигналах, а в том, что их не должны замечать. Эти сигналы являлись закодированными ответами на мощные электронные запросы со стационарных спутников. В течение двадцати лет мы имели возможность сканировать весь земной шар и, посылая запросы, узнавать, где находится произведенное нами оружие. Причем не только оружие, но и комплектующие, которые мы поставляли. Это началось с того самого момента, когда первый серийный номер был закодирован в микросхеме. Тот день, когда для микрочипа стало возможным идентифицировать себя, эта технология получила практический выход. Оружие отзывалось на свой серийный номер или код категории в течение двадцати четырех минут. Оно испускало отчетливый электронный телеметрический сигнал или определенное жужжание на одной из нескольких сотен случайно выбранных частот микроволнового диапазона. Большинство приемников настраивалось на эти сигналы автоматически, а техники даже не прислушивались к шумам, считая их атмосферными помехами.

— Но зачем? Конечно, какая-то польза в слежении за собственным оружием есть, но все это выглядит страшно обременительно.

— В сущности, все делалось автоматически. Но ты ошибаешься: дело было не столько в слежении за нашим оружием, сколько за оружием и комплектующими, идущими на экспорт. Известно ли тебе, что последние шестьдесят лет Соединенные Штаты — поставщик номер один военной техники и оборудования? Знать, где оно находится, было огромным преимуществом в плане безопасности.

— Это невероятно!

Лиз улыбнулась. Она прямо-таки излучала самодовольство.

— Фокус и заключается в абсолютной неправдоподобности этой идеи. Однажды, когда у нас произошла утечка информации, противная сторона отказалась поверить ей. Они решили, что это какой-то хитрый ход, потому что ничем другим она не подтверждалась.

Я смутился.

— Но почему, имея такое преимущество, мы все-таки проиграли войну в Пакистане? Противник использовал трофейное оружие и оборудование, закупленное через третьи и четвертые страны. Не сработала система?

— Система работала прекрасно, — возразила Лиз. — Мы могли отследить целые дивизии, всего лишь посылая рутинные запросы о полевом оружии. Все было безупречно. — Она положительно наслаждалась своим рассказом. — Беда состояла в том, что мы не могли использовать разведданные, не рискуя раскрыть всю игру.

Поэтому информации не давали ходу, если она не подтверждалась из других источников, скажем, спутниковыми фотографиями. А наши спутники-шпионы сбивали сразу после запуска, так что мы не могли воспользоваться данными. Секрет был слишком серьезен. Мы должны были сберечь его на случай войны, прямо угрожающей существованию Соединенных Штатов. Это мощное стратегическое преимущество.

— М-м, — протянул я. — Ты сказала, что это больше не секрет. Что же произошло?

— Месяца три назад союзники из четвертого мира попытались высадить несколько дивизий на побережье Мексиканского залива. Около Хьюстона. Они назвали это армией экономического освобождения.

— Я никогда не слышал об этом.

— Не так много людей слышало. Произошел казус. Их винтовки разлетались. Корабли тонули. Самолеты разваливались на куски прямо в воздухе. Ракеты взрывались. Танки плавились. Они лишились связи. Не многие остались в живых.

— Да?

— Это вторая часть секрета. Если можно запрограммировать отзыв на специальный сигнал, с таким же успехом можно задать и программу самоуничтожения. На протяжении двух десятилетий мы имели возможность нейтрализовать или ослабить по крайней мере треть всей мировой военной техники — любое отдельно взятое оружие или категорию вооружений по всему миру или на ограниченной территории.

Раньше мы не осмеливались использовать эту систему в наступательных целях, потому что рисковали подорвать репутацию бездефектности американского оружия. С другой стороны, мы не могли рисковать преимуществом в разведывательном плане. Но это была первая попытка высадки иностранных войск на нашей территории, а данная система и создавалась как раз для таких случаев. Она сработала безукоризненно.

Лиз выглядела такой гордой, словно изобрела ее сама. Я подумал, какое же высокое положение она занимает на самом деле. Не является ли звание полковника еще одним прикрытием? Что мне теперь думать об американском правительстве? В нем не осталось ничего от того, каким оно должно было бы быть.

— Значит, мой фургон…

— Правильно. Я все время имела твой код. Мы могли подорвать тебя в любую секунду.

— Вот дерьмо!

Лиз согласно кивнула. Неожиданно я спросил: — Почему ты этого не сделала?

— Мы предоставили тебе шанс сдаться.

— Вы знали, что это я?

— О нет, на твоем месте мог оказаться любой другой осел. Я собиралась допросить водителя, зачем он доставляет оружие червям, но когда поняла, что это ты, то вколола тебе возбуждающее вместо снотворного.

— Я же мог сбить тебя! Я уже держал палец на кнопке! У меня были зенитные ракеты!

— Но ведь ты не выстрелил, не так ли?

— Нет. Я не знал, что это ты, но видел, что ты промахнулась не случайно. Ты могла бы взорвать меня, если бы захотела. Поэтому я сообразил, что это предупредительные выстрелы. Ты хотела просто остановить меня. Отец учил меня никогда не спорить с заряженным пистолетом. Конечно, он говорил о мире игр — там всегда найдется выход, — но некоторые его принципы применимы и к реальному миру. По крайней мере, я надеюсь на это.

— Разумеется. Твой отец был умным человеком. И ты поступил правильно, когда послушался его. Если бы ты открыл ответный огонь, то взорвал бы себя. Я послала шифрованный сигнал еще за сотню километров. Ты был курком. Система самоуничтожения была приведена в готовность и ждала. Сработает ли она, зависело от того, выстрелишь ты в ответ или нет. Я уже видела три фургона, которые взлетели на воздух таким образом. Должна сознаться, я ожидала, что ты станешь четвертым.

Я вспомнил, как был близок к тому, чтобы нажать на кнопку, испугавшись пикирующей вертушки. Какая-то доля секунды — «Сайдуиндер-6» полетел бы ей вслед.

То, что я сказал Лиз, не целиком было правдой. Я не открыл огонь не потому, что трезво оценил ситуацию. На это не оставалось времени. Я не стал стрелять, потому что… не стал стрелять. Если покопаться в памяти, единственное, что можно увидеть там, — я сам, отдернувший руки и сказавший: «Нет!» Я не знал, почему остановился.

Некоторое время я пытался понять, не потерял ли я самообладания. Не растерялся ли? Не испугался ли?

Нет, ни то, ни другое.

Я мысленно представил, как фургон накрывает шар пламени, рама мгновенно корежится, ломается пополам, стенки вылетают наружу, куски металла разносятся в стороны, отброшенные силой взрыва. Потом снова полыхает огонь, когда начинают рваться боеприпасы, и вспышки сливаются с продолжающим распухать огненным шаром — все это могло быть мною!

Я мысленно перенесся к началу, вспоминая вертушку, пикирующую на нас и проносящуюся над самой крышей, — себя самого, залезающего в турель и что-то почти механически делающего с приборами управления огнем — мой палец на кнопке — взрыв позади меня! — компьютер, спрашивающий: «Открыть ответный огонь?» — "Нет! "…

Я задержался и изо всех сил сосредоточился на этом «Нет!». Вот где главное! Почему я закричал «Нет!»?

Я продолжал удерживать этот кадр, снова и снова прокручивая его в голове, мучительно исследуя. Ответ, который мне нужен, прямо здесь — в моей памяти.

И неожиданно он попал в фокус. Я понял, почему не выстрелил, и даже улыбнулся от удивления.

— Разве это так смешно? — спросила Лиз.

— Очень. Знаешь, до какой степени я болван?

— Знаю, — ответила она, — но все равно можешь мне сказать.

— Я убегал, потому что думал, что сошел с катушек. Мне казалось, что я потерял надежду остаться человеком.

— Если ты имеешь в виду тот небольшой инцидент в Семье, — спокойно заметила она, — то я знаю о нем все. Ни один суд не обвинит тебя. Все, что ты сделал, было законно. — Она окинула меня взглядом. — С тобой все в порядке?

— Нет. — Где-то между ушами стоял невообразимый шум. — Я не хочу говорить о Семье. От этого у меня болит голова. И желудок тоже. — Стена между мной и моими воспоминаниями начала рассыпаться. Я снова мог испытывать боль. Я прижал запястья к глазам, стараясь стереть видения.

Лиз с интересом смотрела на меня.

— В голове стоит шум, — попытался объяснить я. — Там опять все перемешалось. Пока я не думаю о случившемся… пока говорю о других вещах, со мной все в порядке.

— Ты рассказывал, почему не нажал на кнопку, — напомнила она.

— Все это части одного и того же. — Это было трудно объяснить, но в то же время легко. Как только я начал, слова стали вылетать по собственной воле. — Понимаешь, Лиз, я не знаю, кто я. И боюсь, что начинаю превращаться в… подобие того, кого я очень хорошо знал. Вот почему тот случай в… Поэтому я… Я ехал, чтобы умереть, и не хотел умирать. И в то же время не мог придумать ничего другого. Я был совершенно уверен, что стал другим, утратил всякое чувство… чувство чего?.. Святости человеческой жизни.

Но это хорошо. Я только сейчас понял, что не выстрелил в вертушку, потому что не смог. То есть не захотел. Я уже почти выстрелил. В какой-то момент чуть не нажал на кнопку — но не нажал. Почему-то я знал, что на самом деле ты не хочешь боя. Просто знал это. Ты не хотела убивать меня и не была моим врагом. Вот почему я не выстрелил. И это чудесно. Если бы я действительно превратился в какого-нибудь монстра, я был бы сейчас мертв. То есть… — Я начал смеяться. — Это потрясающе! Я чувствую себя на тысячу лет моложе! Потому что обнаружил, что я не так уж плох. Это очень важно для меня. Правда!

Лиз ласково улыбнулась и потрепала меня по коленке. Ее прикосновение показалось мне почти что нежным.

— Это то самое, что так полезно узнавать, — сказала она. — Для некоторых из нас… — И оборвала себя на полуслове.

— Нет, договаривай до конца! — потребовал я. Она покачала головой: — Это не важно. — Потом посмотрела на меня: — Знай только одно, Джим: ты не единственный, кому приходилось повсюду таскать вопросы с собой.

Я подумал.

— Нет, наверное, не единственный. Думаю, я был туповат, считая, что один мучаюсь.

Лиз вздохнула, сразу показавшись мне усталой.

— В Денвере проводят целую программу, чтобы поддерживать нас в здравом уме. Нельзя принимать решения, какие мы вынуждены принимать день за днем, и оставаться при этом людьми. Но мы каким-то образом должны сохранять человечность — иначе утратим то, за что сражаемся. Мы только начинаем понимать масштабы всего происходящего, Джим, и это самая большая проблема, с которой мы столкнулись. Если что-нибудь и победит нас, так это неспособность взять на себя ответственность за происходящее в наших головах.

— М-м, — протянул я.

— Ты о чем?

— Ни о чем.

— Очень громкое ничто.

— Просто… решение взять на себя ответственность за то, что происходит в моей голове, и втянуло меня в эту грязь.

Лиз сосредоточилась на приборах. Я решил, что она меня не слышит, но внезапно она сказала: — Ладно, но подумай, в какую грязь ты бы вляпался, если бы не взял ответственность на себя?

Да. Так бы и случилось.

Некоторое время мы летели молча. Она говорила еще о чем-то…

В сущности, она повторила это дважды!

— Погоди-ка! Ты сказала: «Оружие для червей»?

— Угу. — Она вывела на экран карту и постучала по ней пальцем. — Видишь синие точки? Там находится военная техника Соединенных Штатов — внутри границ заражения.

— Как долго это продолжается?

— О, отдельные случаи встречаются уже год, но за последние два-три месяца они вдруг покрыли всю карту. Мы можем почти наверняка утверждать, что там находятся ренегаты, сотрудничающие с червями. Как будто кто-то заключил договор. Мы хотим знать: как и, главное, зачем? Вот почему необходимо захватить какого-нибудь ренегата живым. — Она нахмурилась. — Может быть, в следующий раз.

Я смотрел на карту. Слишком много синих точек на красных ожогах.

— Почему бы просто не взорвать это оружие?

— О, мы взорвем, — ответила Лиз. — Ты сам увидишь через несколько минут. — Светлое пятнышко на карте, показывающее вертушку, находилось очень близко от цели. — Видишь, мы почти на месте.

Салли-Джо раздражается очень,

Когда говорят, что она озабочена.

Сразу вопит: "Это ложь!

Ты святое не трожь!"

И добавляет: «Кто следующий? Ну-ка в очередь!»

57 КОЛОРАДСКОЕ ЗАРАЖЕНИЕ

Несчастье универсально. Не стоит принимать его на свой счет.

Соломон Краткий.

Лиз открыла красную крышку с надписью «КАМЕРА». Под ней была панель с тремя клавишами. Она нажала на одну, и что-то в брюхе вертушки передвинулось — ррррсанк! Что-то тяжелое.

Лиз показала на вторую клавишу.

— Видишь? Когда я скажу, нажмешь на нее.

— Хорошо. Что мне еще надо делать?

— Наслаждаться прогулкой. Правда, должна предупредить, что нас немного потрясет.

— Что это все-таки такое? — Я обвел рукой приборы, подразумевая и то, что было припрятано за ними. — Я не узнаю и половины.

— Ладно, — смягчилась она. — Этот первый ящичек — рабочая память. На брюхе вертушки висят четыре высокоскоростные стереокамеры с высоким разрешением. Памяти хватает на пятиминутный ввод информации. Мы снимаем со скоростью в пять раз выше нормальной, так что эта штука спешит побыстрее растранжирить байты.

— О!

— Вон те две большие емкости распыляют душ из частичек горячего металла, чтобы ввести в заблуждение любую следящую систему на земле или в воздухе. Это в основном ограничивающее заграждение, потому что мы будем взрывать все, что имеет микрочипы Соединенных Штатов. Струя имеет форму дуги. Взрываться будет только оружие под этой аркой. При этом любой наблюдатель сочтет, что взрывы происходят в результате прямых попаданий вертушки.

Другие два бака содержат пестициды. Довольно сильно действующая смесь с периодом полураспада шесть суток. Мы пока не знаем, в какую заразу она превращается, поэтому используем только в случаях тяжелого заражения — как то, которое мы сейчас уничтожим.

Под брюхом и крыльями у меня тридцать четыре ракеты с кассетными боеголовками. Зажигательными. Они разделяются в воздухе, и каждая поражает свою цель. Ты когда-нибудь видел «Мэдболл VI» в действии? Нет? Тогда увидишь. Эти штуковины подпрыгивают и скользят, как капли воды на горячей сковородке, поджигая все, к чему прикасаются. У нас их пятьсот штук.

— Армия не теряет времени даром.

— Ты еще не все слышал. Эта противорадарная сетка, которую мы сбрасываем, содержит самые разные вещи, которые на многие дни делают пребывание на обработанной территории очень неприятным. Там есть крошечные колючки с капсулами нервно-паралитического газа, убивающие каждого, кто наступит на них. Не важно, как они упадут; вверх всегда торчит острие. Хитрая штука. А что касается пестицидов, то в них добавлены радиоактивные изотопы. Если аэрозоль не возьмет хторран, то, убив червя потом, мы по накопленному в тканях изотопу будем знать, какой именно пестицид на них не действует. Ах да, еще есть напалм. — Лиз показала на застопоренную кнопку на приборной доске. — Управление огнем. Мы нажимаем на нее, и представление начинается. Она сама знает, когда и чем выстрелить или что сбросить из того хозяйства, которое есть на борту. Вся работа занимает меньше тридцати секунд. Мы пролетаем над лагерем червей всего один раз и оставляем за собой полосу разрушений шириной в километр.

— Тогда ты захватишь все поселение. Она хмыкнула: — Думаешь?

Раздался предупредительный звонок, и компьютер тихо предупредил: — До цели три минуты. Лиз посмотрела на меня: — Пристегнись, Джим.

Я распутал ремни, отрегулировал их и застегнул на груди. Лиз как-то странно смотрела на меня.

— Что-нибудь не так?

— Я думаю, можно ли доверять тебе. — Что?

— У меня мелькнула мысль, что ты мог стать настоящим ренегатом.

— Я им не стал.

— Тебе можно верить на слово, а?

— Кажется, ты говорила, будто знаешь о том, что произошло в Семье.

— Правильно. Извини. — Она вернулась к своим приборам. — Сила привычки. Я больше никому не верю.

К этому Лиз ничего не добавила. Я тоже промолчал и уставился на землю, пробегающую под нами. Зелень почти уступила место темным пятнам лилового с отдельными проблесками красного. То там, то здесь виднелись комья розового пуха, напоминавшие сахарную вату.

Ко мне опять возвращалась Семья; воспоминания захлестнули меня, как огненный шквал. Чем бы ни была та розовая штука, ее действие заканчивалось. Стена быстро разрушалась.

Или я решил, что теперь можно выпустить боль? Это было бы прекрасно.

Это означало бы, что я хочу верить Лиз.

Она только что оторвалась от приборов. Те продолжали действовать сами, словно обладали собственным разумом. Операцию проводил автопилот. Лиз отстегнула пару дополнительных джойстиков — запасные рычаги управления огнем. Она будет задавать дополнительные вводные прицельному компьютеру, выбирая цели, которые представляют особый интерес.

Лиз опустила забрало шлема с очками, подрегулировав их так, чтобы они находились прямо напротив глаз. Теперь она видела все через прицельную рамку и могла уничтожить это одним прикосновением к кнопке. Лиз нагнулась вперед, чтобы видеть землю под собой, проверяя поле обзора.

Она показала на один особенно пышный куст сахарной ваты.

— Видишь? Это пуховики. Наше счастье, что сейчас не их сезон.

Я вспомнил розовый шторм в Калифорнии.

— Да уж.

— Подлетаем. Включи камеры.

Она манипулировала приборами, закончив тем, что нажала на главную кнопку управления огнем. Я потянулся вверх и нажал на среднюю клавишу, Та запищала и вспыхнула красным огнем.

Земля впереди поднималась к перевалу. Трава имела голубоватый оттенок. Хторранская? Возможно. Или что-то потолще травы. Кое-где по холмам были разбросаны черные и синие кусты. Я нагнулся вперед, чтобы проводить взглядом большого оранжевого червя, пробиравшегося через низкий кустарник. За ним следовало еще три штуки. На одном, похоже, сидел всадник — человек. Но они промелькнули слишком быстро, чтобы рассмотреть как следует. Придется подождать и потом разобраться в том, что успели поймать камеры.

— Приготовься, — сказала Лиз.

Мы поднялись над горной грядой, перевалили через нее и…

— Вот это дерьмо!

… опустились вниз у противоположного склона навстречу самому большому хторранскому поселению, какое я когда-либо встречал!

Я увидел все сразу в тот короткий момент, когда мы зависли на долиной. Широкая, почти идеально круглая, она была окутана полосами голубоватого тумана. Пробивающиеся лучи солнца придавали им шоколадные, розовые и фуксиновые оттенки. По мере снижения на земле сквозь лавандовую дымку пунктиром проступали круглые розовые холмики хторранских гнезд.

Весь ландшафт был испещрен этими холмиками — лепешки мягких леденцов были повсюду, всех размеров! Много маленьких односемейных иглу. Многие имели загоны. Я видел в загонах что-то, но что именно, не мог рассмотреть. Некоторые дома теснились группами, напоминая грозди ягод. Полосы серого тумана стелились по земле и нитями тянулись между куполами и загонами. Интересно, что это такое?

Теперь, с более близкого расстояния, я рассмотрел оранжевые и красные, розовые и пурпурные шарики меха. Все они двигались навстречу нам, мельтеша и крича. Я слышал их даже сквозь рев вертушки. А еще я видел бегущих людей!

Вертушка внезапно накренилась — мы вильнули в сторону, потом вверх, и опять вниз, и потом в другую сторону…

— Что за?..

— Помолчи! Я предупреждала, что будет трясти! Что-то вспыхнуло оранжевым под нами и позади нас.

Я всем телом ощутил, как из-под крыльев вертушки срываются ракеты. Корабль звенел при каждом выстреле, словно мы находились внутри огромного колокола! Мы пикировали прямо на центр заражения — высоченный купол в форме полусферы. Это была матка!

Я показал на него и закричал.

— Вижу! — крикнула в ответ Лиз. Она уже стреляла. Две серебристые иглы промелькнули впереди, оставляя за собой тонкие хвосты белого дыма. Они клюнули вниз точно на купол и вошли в него…

Какой-то миг ничего не происходило.

Потом купол взорвался мехом! Его стенки распались на тысячу кусочков, когда хторране выскакивали наружу! Красный, желтый, оранжевый, пурпурный, розовый, белый, фуксиновый, серый и тысячи других оттенков меха! Их было слишком много! Слишком много цветов!

А потом взорвались сами ракеты! Возникли два огненных шара, сливаясь в один и распухая. Из него дугами полетели огненные полосы фосфора. Мне показалось, что я ощущаю жар.

Вертушка задрожала, встретившись со взрывной волной. Мы уже набирали высоту и поворачивали к южному концу долины. Позади по-прежнему слышался рев.

А впереди было еще больше куполов — намного больше! Есть ли конец у этого поселения? Лиз выпустила еще пару ракет по следующему скоплению куполов, предоставив остальное компьютеру. Как мне хотелось добраться до хвостового иллюминатора, чтобы взглянуть назад! Все, что я мог видеть из кабины, — это башня черного дыма, поднимающаяся со стороны Лиз.

Что-то начало громко пикать.

Лиз выругалась и ударила по паникующей кнопке.

Позади что-то грохнуло, что-то фыркнуло. Затем вертушка сбросила тяжеленный груз, и включились реактивные движки. Мы полетели с такой скоростью, что дух захватило. Чудовищная сила вдавила меня в кресло, Я не мог вздохнуть. Что за дьявольщина? Три «же»? Пять?

Воздух окрасился в оранжевый цвет.

А потом стал даже еще ярче.

Гигантская рука толкала вертушку вперед. Мы продирались сквозь воздух. У меня возникло чувство, что земля искрится тысячью фейерверков, но не они подбрасывали нас в небо.

Лиз схватилась за приборы и бросила вертушку в сторону. На какой-то момент мне показалось, что мы летим вверх ногами — а потом мы нырнули и вынырнули, оставив позади столб горящего воздуха.

— Что случилось?

— Они пальнули в нас!

— Они что?

— Ракеты «земля — воздух». «Вайперы», по-видимому. Мы чуть не заполучили одну в хвост. Остальные перехватили на подлете. Я сказала им «нельзя», — пояснила Лиз. — Взорвана вся их артиллерия. Смотри, сколько у них всего.

Мне пришлось нагнуться вперед, чтобы заглянуть через ее плечо. Вдалеке, уже почти на горизонте, стоял толстый черный столб дыма, отмечавший лагерь. Из него до сих пор высверкивали взрывы. Повсюду полыхало оранжевое пламя.

— Дерьмо, — констатировала Лиз.

— Что ты расстраиваешься? Рейд прошел успешно! Ты уничтожила целый лагерь!

Она покачала головой, подняла забрало шлема и вытерла глаза.

— Ничего я не уничтожила. Ты же сам видел его размеры. Я лишь отрезала горбушку с одного края. Мы даже не добрались до самой плотной части поселения. Я поменяла курс, как только поняла, что бомб не хватит. Через месяц этот лагерь разрастется пуще прежнего. Они восстановят все, что мы сегодня разрушили. Их становится слишком много для нас, Джим. Денверу это не понравится.

— Так это был не центр заражения?

— Даже не пригород. Так, окрестная деревенька. — Э…

— Ты понимаешь, что это означает, не так ли? Я отрицательно покачал головой.

— Нам придется применить ядерное оружие.

Алименты Салли требует с Фила,

Говорит, у него ребенка купила.

Сказала она: "Уж мне-то не знать, —

Юбку задрала, — могу показать

Кошелек, из которого я ему заплатила".

58 ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

В настоящем искусстве посредников не бывает.

Соломон Краткий.

Я поднялся по наклонному помосту и остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте.

Наверху стоял человек с блокнотом в руках. Он осветил карманным фонариком нашивку на моей груди.

— А, Маккарти, — сердито сказал он. — Вы опаздываете.

— Виноват, — пробормотал я.

Он проигнорировал мое извинение.

— Сядьте здесь, — и показал на задний ряд.

Я кивнул. Амфитеатр формой напоминал чашу, наклоненную под углом сорок пять градусов. По кругу концентрическими рядами поднимались сиденья. Мое место находилось на самом верху. Амфитеатр окружала вторая чаша, побольше, — экран. Перед зрителем располагалась сфера, наполненная светом и звуком. Вверху, внизу, справа, слева — всюду, куда бы ни посмотрел человек.

Но сейчас она приглушенно опалесцировала. Свечения хватало только на то, чтобы обозначить экран, но никак не на то, чтобы осветить зрительный зал. Эффект напоминал сумерки: над нами был свет, но сами мы оставались в темноте. Поднимаясь к своему месту, я посматривал на ряды, но лиц сидящих не различал.

Мой ряд оказался пустым, так что я выбрал место в центре. У кресла имелась высокая спинка, оно казалось довольно удобным. Когда я сел, подрегулировав его под свое тело, и откинулся назад, кресло откинулось вместе со мной. Оно также наклонялось в стороны и вращалось вокруг своей оси. Сидящий в нем мог видеть любую часть экрана, включая потолок, и делать это с комфортом. Я расслабился, и вкрадчивый голос начал нашептывать мне в ухо: «Послушайте повестку сегодняшнего брифинга. Сначала мы увидим запись утреннего рейда в Колорадо с комментариями пилота, полковника Элизабет Тирелли. За этим последует…» — Заглохни, — сказал я, и голос пропал.

Я наклонился вперед, пробежав глазами по рядам в чаше ниже меня. Кое-какие кресла пустовали, а большинство было заполнено мрачными типами в военной форме. Кругом виднелись одни нашивки. Знакомых я не нашел и снова откинулся назад.

В центре зала появились пять человек и заняли последние пустовавшие места. Одной из них была полковник Тирелли. Другая — японская леди, которую я встретил в первое свое появление в Денвере. Кстати, кто она такая? Темнокожего парня рядом с ней я не знал. Но двое других были мне знакомы. Высокий мужчина — министр обороны. И конечно же президент.

Лиз была права. Дело принимало серьезный оборот.

Я удивился, почему пригласили меня.

Как только все уселись, японская леди подала знак офицеру с блокнотом. Двери закрылись, и экран ожил.

Сначала мы услышали звук вертушки. Он был настолько реальным, что я посмотрел вверх. Там виднелись очертания военного корабля. Невероятно широкий угол съемки! Мы как бы находились под кабиной вертолета.

Я посмотрел вперед и оказался в воздухе. Зрительный зал исчез. Осталось только закамуфлированное брюхо «Валькирии». Я мог видеть вращающиеся лопасти винтов, струи расплавленного воздуха позади реактивных двигателей. С противоположной стороны расстилалось Колорадское предгорье. Прямо перед нами вздымался знакомый красный хребет. В животе заурчало: я знал, что там, впереди.

Мы перевалили через хребет — мне захотелось закрыть глаза — и снова нырнули в затянутую голубой дымкой долину. Я вцепился в подлокотники кресла.

Голос Лиз говорил: — Сначала мы пройдем весь рейд в соответствии с реально затраченным временем, чтобы вы ощутили обстановку боя. Мы пробудем над лагерем хторран меньше тридцати секунд.

Мы уже неслись, подпрыгивая, над землей. Я наклонился вперед, пристально вглядываясь в землю прямо под нами. Тень вертушки бежала по куполам. Они были так близко, что казалось, их можно достать рукой. Я видел, как земля кипела выходящими из-под нее червями, множеством червей, сотнями! Они в бешенстве поднимались на хвост, испуская трели и весьма своеобразно размахивая руками, словно взваливали что-то себе на плечи. Это движение мне было положено хорошо знать. Казалось, я слышал сквозь рев двигателей их пурпурный крик.

Там были и люди! Один из них целился из винтовки прямо в меня — виднелся красный луч лазерного прицела, преломленный туманом, — а потом он пропал позади. Мы дернулись и вычертили зигзаг над лагерем.

Потом большой купол взорвался, и мы поднялись к облакам.

Экран опустел.

Зал разом выдохнул.

Голос Лиз сказал: — Сейчас мы посмотрим задний вид. Скорость воспроизведения замедлена в пять раз. Вы увидите то, что увидели бы, сидя лицом к хвосту вертушки.

Экран вновь засветился. Винты теперь вращались медленнее. Рев реактивных движков стал растянутым. Логический блок компьютера подстраивал звук к скорости изображения.

И снова мы висели под вертушкой, но в этот раз лицом назад, и смотрели на убегающий проклятый пейзаж. Расписанный красным и оранжевым, голубым и лиловым, розовым и желтым, он выглядел чужеродным — однако горная цепь вдали была слишком знакомая, слишком земная.

Теперь мы снижались над склоном, и купола убегали назад. Опять вскипела червями земля, но на сей раз это выглядело медленным и торжественным бальным танцем.

В воздухе стали появляться серебристые частицы противорадарной сечки. С обеих сторон небо прочертили полосы желтого дыма — пестициды. Ракеты распадались на части, посылая иглы во все стороны. Распылялся напалм. Из бомболюка над нашими головами гроздьями падали «Мэдболлы». Они ударялись о землю и брызгали пламенем, подскакивали, снова ударялись и брызгали, подскакивали и брызгали.

Черви, окутанные пламенем, корчились и катались по земле. Взрывы разметывали купола на куски, огонь и ошметки стен взлетали высоко в воздух. Тела тоже. Снова я увидел людей, выбегающих из куполов. Опять заметил человека, наводящего прицел на вертушку. Напалм уже достиг земли, и он исчез в полосе огня.

Потом изображение медленно вздрогнуло. Мы начали удаляться. Угол съемки изменился, чтобы показать огромный купол, который мы разрушили непосредственно перед тем, как уйти вверх, — он все еще кипел, извергая невиданное количество червей. На какой-то кратчайший миг я увидел только ком алого меха. Мог ли вообще существовать такой огромный червь?

А потом взорвались ракеты, и купол превратился в геенну огненную.

Угол съемки снова изменился, и возникли четыре полосы алого дыма, поднимающиеся с земли и сворачивающие прямо на нас. В зале раздались возгласы: «Вайперы»! Откуда у них «Вайперы»?" Взорвалась первая ракета, потом еще две. Последняя летела на секунду дольше, потом с яркой вспышкой взорвалась и она…

Экран погас.

— Это тот самый момент, когда мы потеряли заднюю камеру, — спокойно давала пояснения Лиз.

В зале наступила такая тишина, что стало страшно. Прямо подо мной какой-то генерал наклонился к своему адъютанту: г — Я хочу знать расположение этих чертовых «Вайперов», всех до единого. Информация нужна к 18.00.

— Но это невозможно, сэр…

— Сделайте это возможным! — Его тон был убийственным.

— Слушаюсь, сэр. — Адъютант уже пробирался к выходу.

Снова послышался голос Лиз: — Это должно дать вам представление, с чем мы столкнулись. Не прошло и пятнадцати секунд, как нас выследили «Вайперы». Я вынуждена была прекратить рейд, сбросила весь остававшийся на борту груз и ушла с большим ускорением.

Моим заданием было пролететь над лагерем и рассечь его пополам, Я успела пройти меньше одной десятой пути, прежде чем обстоятельства вынудили меня прервать операцию. Приборы показали, что в очаге заражения находится слишком много оружия. Мы бы не смогли противостоять ему. Было важнее доставить эту запись сюда. Я собираюсь продемонстрировать самые жуткие ее фрагменты.

Жуткие фрагменты? Я уже был испуган.

Экран снова вспыхнул. Мы плыли над лагерем. Изображение ползло так медленно, что просматривалась каждая деталь.

— Скорость воспроизведения замедлена в десять раз, — сказала Лиз. — Обратите внимание на это…

Один сектор экрана стал ярче. И вновь мы увидели человека с лазерной винтовкой. Ее луч направлялся прямо к нам.

— И на это тоже…

Высветилась другая часть экрана — раньше я этого не видел! Трое мужчин сидели в «лендровере», вооруженном тактическим пучковым орудием! Автомобиль прыгал по кочкам, стараясь поймать вертушку на прицел. Потом волна напалма накрыла его.

— И на это…

Стайка детей убегала, крича от страха. Некоторые добежали до куполов. Червь подхватил двух и нырнул в нору, прежде чем пламя смело остальных.

— И на это…

Женщина с детской коляской застыла, глядя на нас снизу вверх! Позади нее медленно взрывалась бомба.

— И на это…

Тысячи червей всех размеров и цветов вырвались из монолитной на вид земли. Дыры в ней остались открытыми, извергая все новый и новый алый ужас.

— И на это…

Большой купол распадался; его стены разлетелись на куски, когда наружу повалили черви. Изображение увеличилось, заполнив весь экран, и я, заглянув внутрь купола, увидел морду хторра размером с дирижабль! Он пытался приподнять себя…

— И наконец, на это…

Земля накренилась. Мы отдалились достаточно, чтобы увидеть весь очаг заражения, тянувшийся на запад до самого горизонта. Повсюду стояли купола. Некоторые даже превышали по размерам тот, что мы разрушили.

— Вот тогда я и подорвала все вооружение в лагере… Земля продолжала заваливаться набок по мере того, как мы удалялись от нее. Она запестрела клубочками ярких дымков, высверкивающими сквозь пурпурное марево. Пара искр мелькнула здесь, тройка там, а потом вдалеке появилась целая россыпь огоньков. Они превратились в огненные шары. А затем начались новые взрывы, крупнее и более контрастные, достающие до неба. И вот уже загорелась вся земля. Огонь и дым взлетали, как шапки салюта в День независимости. И все это тянулось до самого горизонта. Слышались приглушенные тяжелые удары и гул раскатов на фоне рева пламени.

В зале послышались вздохи. И тихие ругательства тоже.

Зажегся свет, и голос президента сказал: — Спасибо, полковник Тирелли. — Потом громче: — Мы соберемся снова через пятнадцать минут.

Я встал. В зале разгорались сердитые споры, но смысл слов пролетал мимо меня. Я не прислушивался, уставившись на президента и ее спутников, направлявшихся к выходу. Лиз пошла с ними.

Перед дверью президент остановилась, чтобы поговорить с высоким мужчиной в военно-морской форме. Она выглядела расстроенной. Моряк внимательно слушал ее и кивал головой: «Да, госпожа президент. Слушаюсь, госпожа президент».

В этот момент Лиз заметила меня и многозначительно показала телефон.

Я отстегнул от пояса свой пейджер и раскрыл его.

— Да, полковник?

— На брифинге необходимо и твое присутствие. Уже тридцать минут, как ты находишься в моем подчинении. — И добавила: — Но отчет все равно напишешь — с той минуты, когда начал самовольно снабжать себя армейским имуществом. Я прикрываю тебя, парень. Так что тебе лучше прикрывать меня.

— Что?

— Ладно, не обращай внимания. Спускайся. Сядешь позади меня.

— Есть, сэр!

Я пошел вниз.

Без компьютера мы узнаем едва ли,

Сколько ковбоев бывало на Салли.

Кто-то в горы ее поднимался,

Кто-то в реках ее купался.

Но только немногие в ее долину спускались.

59 ГОСПОЖА ПРЕЗИДЕНТ

У меня всегда возникали трудности с работодателями. Они забывают, что покупают только мои убеждения, а не мою душу. Вот почему они так много платят.

Соломон Краткий.

Президент Соединенных Штатов, осунувшаяся и расстроенная, громко постучала по стакану, призывая собрание к порядку.

За изогнутыми столами в центре зала собрался весь цвет армии Соединенных Штатов и правительства. Лично я никого из них не знал. Два высоких чина из генштаба. Трое других, по моим подозрениям, тоже были оттуда. Госсекретарь, министры обороны и внутренних дел. А также доктор Дэниель Дж. Форман, восседавший по левую руку от президента. Когда он успел появиться?

Устраивало конференцию Агентство по контролю за хторранским заражением. Его сотрудники — японская леди, к которой никто не обращался по имени, темнокожий парень, доктор Мойра Зимф, полковник Тирелли и еще двое мужчин, которых я не знал, — сидели лицом к президенту. Мое место оказалось за правым плечом Лиз. Лицо лысого человека, сидевшего с краю, почудилось мне знакомым, но я никак не мог вспомнить откуда. Лысый заметил, что я смотрю на него, и подмигнул.

Президент сказала: — Сегодня я должна принять решение. Я хочу, чтобы вы все знали: это мое единоличное решение. От вас требуется только информация. Ничего больше. Свои мнения можете не излагать. Мне они уже известны.

Она обвела взглядом присутствующих, останавливая на некоторых свой знаменитый взгляд. Я слышал о нем. Один телекомментатор после памятной пресс-конференции сказал, что взгляд президента заставил его снова почувствовать себя шестилетним ребенком, застигнутым матерью, когда он лезет в буфет. Фраза врезалась мне в память. Никто не мог солгать под этим взглядом.

— Вы просмотрели видеозапись, — сказала президент. — Ее подтекст… обескураживает. — Она налила в стакан воды из графина и отпила глоток. — Но у нас нет времени разбираться в тонкостях. Мы должны решить главный военный вопрос. Нельзя больше откладывать, его. Разрешите мне воспользоваться военной терминологией. Огромные территории Соединенных Штатов находятся под контролем противника. Они не только оккупированы, но и колонизированы. Надо принять решение применении или неприменении ядерного оружия против этих сукиных детей.

И она вновь обвела всех пронизывающим взглядом.

Никто здесь счастливым не выглядел. У меня возникло чувство, что этот спор продолжается уже давно и что сегодня одна из сторон окончательно проиграла. Против видеозаписи трудно было возражать.

— Моральная сторона вопроса меня больше не интересует, — заявила президент. — Сегодня мне необходимо знать, что произойдет, если мы продолжим… — она заглянула в папку, лежавшую перед ней, — операцию «Валгалла». По плану «Б». Полагаю, большинство из вас знакомы с деталями. Кстати, пятнадцать минут назад я распорядилась начать операцию и привести все в состояние «желтой» готовности. Я говорю это, чтобы подчеркнуть чудовищность нашего собрания. Мы подошли к последнему пределу, за которым обратного пути не будет. — Она повернулась к министру внутренних дел: — Фред, давайте обсудим последствия операции для гражданского населения.

Тот встал.

— Госпожа президент, существует три вида последствий, на которые следует обратить внимание. Во-первых, радиоактивные осадки, хотя мы и намерены использовать оружие с «чистой упаковкой» радиоактивных частиц. Денвер, по-видимому, придется эвакуировать.

— Выражайся нормальным языком, Фред. Покинуть.

— Э… да. Покинуть Денвер. За исключением тех зданий, которые в достаточной мере приспособлены для существования в радиоактивной среде. Например, это сооружение может функционировать с полностью укомплектованным персоналом в течение трех лет. — Министр посмотрел на президента. По его лицу струился пот. — Госпожа президент, это не краткосрочные эффекты. Возможно, придется эвакуировать город в течение пяти суток, если возникнет такая необходимость. Я имею в виду, что без соответствующего переоборудования укреплений на подступах к нему мы просто сдадим город врагу. Они займут эту территорию мгновенно. Президент посмотрела на него.

— Это все равно произойдет — завтра или через полгода. Расчеты показывают, что Денвер нам не удержать. Мы находимся слишком близко от самого крупного очага заражения в стране — Скалистых гор. Если мы уничтожим гнезда ядерным ударом, Денвер станет непригодным для проживания из-за радиоактивных осадков, правильно? Прекрасно, тогда ни одна из сторон не воспользуется городом.: Министр шумно выдохнул. Он был побежден.

— Остаются две проблемы, которые я хотел бы отметить. Первая: как гражданское население отреагирует на использование ядерного оружия?

Президент сказала: — Продолжайте.

— Я подозреваю, что оно будет деморализовано, мэм. Это продемонстрирует, насколько серьезной угрозой являются черви.

— А я подозреваю, что это также продемонстрирует, насколько серьезна наша решимость покончить с этим. Проблемы связи с общественностью сейчас меня не интересуют.

— Да, мэм. И вторая проблема: в зараженных зонах тоже проживает гражданское население. Сколько времени мы можем дать им на эвакуацию? И откуда возьмем средства для этого?

— А? — Ее лицо затуманилось. — Фред, вы берете на себя слишком много. Я не собираюсь делать это достоянием гласности до тех пор, пока ракеты не поднимутся воздух.

— Госпожа президент!

— Никаких предупреждений не будет! — с яростью воскликнула она.

— Я протестую!

— Конечно протестуете! Весь опыт предупреждения населения о военных операциях против червей показывает, что это не более чем сотрясение воздуха. Следует предполагать, что любой человек, проживающий на зараженной территории, тем или иным способом сотрудничает с врагом. У меня нет ни малейшего намерения ни предупреждать хторранских захватчиков о наших следующих шагах, ни дарить коллаборационистам-ренегатам возможность сбежать куда-нибудь, чтобы продолжать свою изменническую деятельность.

Тут я впервые увидел, что президенту изменила выдержка.

Министр внутренних дел, похоже, совсем расстроился. Он сел.

Президент сказала: — Ладно, давайте посмотрим, правильно ли я все поняла? — Она начала загибать пальцы. — Мы столкнемся с радиоактивными осадками, так? Потеряем Денвер. Также потеряем на какое-то время большую часть района Скалистых гор, верно?

Министр кивал.

— Поскольку мы их и так теряем, это нельзя считать потерями. Далее — реакция гражданского населения. Учитывая режим чрезвычайного положения, мы с ней справимся. Я не ошибаюсь?

— Мы на это надеемся.

— Надеетесь?

— Госпожа президент, у нас слишком мало данных, чтобы прогнозировать подобные ситуации.

— Меня не интересуют ваши компьютерные модели, Фред. Я хочу знать, что вы чувствуете нутром. Как отнесутся к этому люди?

Министр покачал головой: — Не знаю.

Президент повернулась к Форману: — Дэнни?

Формен прикрыл глаза, помял большим и указательным пальцами переносицу, на секунду сосредоточился.

— Будет шок. В определенной мере расстройство. Возможна паника. — Он открыл глаза. — Вам необходимо выступить.

— Я планирую сделать заявление.

— Нет. Нужна речь. Зажигательная. Злая. Фокусирующая энергию на враге. С множеством хороших цитат. Скажите о решимости, длинном темном туннеле. Напомните им, что Земля — это наша планета. Воодушевите их.

— К сожалению, я сама не чувствую сейчас большого воодушевления.

— Какого черта, леди, кто сейчас воодушевлен? Помните, что я говорил вам во время предвыборной кампании?

— Да. Нет. Что именно? Он улыбнулся.

— Надо мошенничать, пока не победишь.

— Я занимаюсь мошенничеством уже пятьдесят три года, Дэнни. Когда же наконец наступит миг победы?

В его глазах мелькнул огонек.

— Вы действительно не заметили, когда это произошло?

Президент расслабилась. Кивнула своему пресс-секретарю: — Необходимо зарезервировать время на телевидении. Пусть Уолли и Вильма начинают работать над речью. Черновик пусть просмотрит Дэнни Форман.

Пресс-секретарь кивнула и бесшумно заработала на своей клавиатуре. Президент сказала: — Ладно, вернемся к нашей теме. — Она повернулась к госсекретарю: — Какого рода реакцию можно ожидать от иностранных правительств?

Государственный секретарь, высокая симпатичная женщина в темно-синем костюме, ответила: — Они по обыкновению огорчатся и рассердятся, только тон будет громче, чем обычно. В наше время все вызывает огорчение и озлобление.

Президент кивнула с легкой улыбкой.

— Как мне хочется немного огорчиться и разозлиться. Продолжай.

— Союзники, конечно, постараются отговорить нас.

— Минутку. Здесь требуется кое-что прояснить: мы никого предупреждать не будем. Даже наших союзников.

Госсекретарь заволновалась.

— Не знаю, как они к этому отнесутся.

— Зато я знаю, как к этому отнесусь я! — отрезала президент. — Прошу внимания. Речь пойдет в эфир одновременно с бомбами. Тогда же я проинформирую несколько дружественных государств, с которыми мы сможем связаться. Всем остальным по компьютерной сети будут посланы дипломатические ноты. Другими словами, все узнают об этом одновременно. Я не желаю, чтобы где-нибудь произошла утечка информации, прежде чем самолеты сбросят груз. Что, если в лагерях червей есть видео — и фототерминалы?

Все молчали.

— Это понятно?

Все согласно закивали.

— Хорошо. — Президент повернулась к госсекретарю: ~ Возможны ли какие-то дипломатические проблемы, с которыми вы не справитесь?

— Нет, госпожа президент. Тем не менее я хочу кое-что добавить. На этой планете имеются немногие государства, которые только и ждут, когда кто-нибудь сделает первый шаг и применит ядерное оружие. Сначала они могут сделать вид, что недовольны, но со временем начнут использовать собственные бомбы против захватчиков. Я просто хочу выразить вам признательность за то, что у вас хватило храбрости и желания начать первой.

— Это не храбрость, Энн, а страх. Но все же спасибо, — мягко улыбнулась президент.

Госсекретарь села.

— Итак, мы верим, что военные задание выполнят. План может быть осуществлен в любой момент. Мы еще раз рассмотрели возможные последствия, хотя изучаем их уже много недель и готовы поменять на них наши нынешние проблемы. Осталось что-нибудь нерешенное?

Поднялась доктор Зимф: — Да. Это нам не поможет.

Все, как один, недоуменно уставились на нее. Она сказала: — Да, вы сотрете все их самые крупные лагеря, но я подозреваю, что через год мы будем иметь дело с еще более крупными поседениями. Два года назад мы решили, что в борьбе с гастроподами наступил перелом. Гнезд становилось все меньше и меньше. Но внезапно они стали появляться тысячами. Хторрам потребовалось очень мало времени, чтобы собраться вместе и строить города. Их экология двигается семимильными шагами. Поток проходящей через нее энергии невероятен. Ядерное оружие уничтожит их нынешние очага заражения, но проблемы не решит. Мы до сих пор не знаем, откуда появляются гастроподы, и через полгода вернемся к исходному положению. Не можем же мы бомбить их регулярно!

Президент задумалась.

— Мы выиграем время, Мойра? Доктор Зимф кивнула.

— Да, немного. Но это неудовлетворительное решение.

— Верю, — сказала президент. — Но оно наименее неудовлетворительно из всех неудовлетворительных, которые имеются в нашем распоряжении на данный момент.

Доктор Зимф кивнула, соглашаясь.

— Госпожа президент, могу я предположить, что мы смотрим несколько дальше данного момента? Необходимо поднять уровень нашей ответственности на несколько порядков. Мы собираемся положить вам на стол серию равноценных вариантов мероприятий на ближайшие три недели…

— Я уже видела их. — Президент подняла руку. — Но сейчас мы обсуждаем вопрос о применении ядерного оружия. Дальнейшие шаги мы рассмотрим на очередной встрече. Вы можете подождать до пятницы?

Доктор Зимф кивнула и села на место. Президент сказала: — Перерыв пятнадцать минут. Потом мы продолжим заседание.

Одну леди так сильно третировали,

Столько раз между ног травмировали,

Что по прошествии времени

Разрешилась она от бремени.

И новорожденная была уже дефлорирована.

60 ВЗГЛЯД ПРЕЗИДЕНТА

Не важно, кто выигрывает или проигрывает, — важно, кто ведет в счете.

Соломон Краткий.

Президент исчезла в приемной вместе со своими помощниками, пресс-секретарем и тем лысым. Сейчас я был совершенно уверен, что где-то его видел.

Японская леди придвинулась к Лиз и стала что-то шептать ей на ухо. Остальная аудитория распалась на маленькие группки, проводящие собственные конференции.

Я зачем-то подошел к Форману и поздоровался с ним.

— Вы, наверное, не помните меня.

— Маккарти, Джеймс Эрл… нет, Эдвард, — сказал он и протянул мне руку. — Вы выглядите… дико. — Он прищурился, изучая меня. — С вами все в порядке?

— Нет, — ответил я честно.

В этот момент кто-то тронул Формана за руку. Он жестом попросил подождать и вновь посмотрел на меня.

— Приходите ко мне.

В том, как он это сказал, что-то было.

— А зачем?

— Хочу поучить вас.

— Чему?

— Приходите и увидите.

Я немного подумал и кивнул: — О'кей.

— Отлично. Спасибо. — Он повернулся к ожидавшему его человеку, тут же забыв о моем существовании.

«Что ему надо?» — удивлялся я. Мне вспомнился наш последний разговор — в духе Аристотелевых бесед. Он пытался определить, готов ли я отпустить грехи планете.

Я болтался по залу, украдкой прислушиваясь к разговорам.

Два морских офицера тихо спорили: — … Мне кажется, что она уже приняла решение.

— Ты не знаешь старуху. Она разыгрывает из себя адвоката дьявола. Выбирает себе позицию и заставляет тебя отговорить ее от этого. Я подозреваю, что она не хочет бросать бомбу, но при этом не видит никакой альтернативы. Она заставляет нас поискать хороший повод, чтобы не делать этого.

— Ну, тогда я могу предложить один, — сказал тот моряк, что был повыше. — Ядерная атака, согласись, — это поражение.

— Все это относится к категории общественного мнения. Можно повернуть дело так, что это будет казаться победой. Надо отдать должное старой ведьме: она принимает решения с помощью интендантов, а не политиков. — Моряк почти убедил коллегу. — Лучше позвони и скажи своим людям, чтобы они были наготове. Если мы выберем гавайский вариант, то на флот свалится масса дополнительных забот.

Коренастый моряк кивнул. Он повернулся и незаметно вышел из комнаты.

Я обнаружил, что иду следом за Лиз, японской леди и тем темнокожим парнем. Японка заметила меня, вежливо кивнула и посмотрела на Лиз.

— Ваш молодой человек сильно возмужал с тех пор, как мы виделись с ним здесь когда-то.

Лиз сказала: — Я тоже так считаю. — И повернулась ко мне: — Джим, вас, по-моему, еще не представляли друг другу. Это — госпожа Сибано, а это — доктор Рико, два из трех гражданских исполнительных директоров Агентства.

— Третий — доктор Форман?

— Да, он, — подтвердила японская леди. Она протянула мне руку. — Рада, что вы снова с нами, Джеймс. Приятно иметь вас в своей команде.

— Ну, я не совсем уверен, что… — Лиз легонько прикоснулась к моей руке. Это было предупреждение. — Э… я хотел сказать — спасибо.

Госпожа Сибано улыбнулась.

— Джеймс, вы очень изменились, потому и оказались здесь сейчас.

К нашей группе подошел офицер.

— Госпожа Сибано? Доктор Рико? Президент срочно хочет вас видеть.

— Спасибо. — Прежде чем уйти, Сибано в упор посмотрела на Лиз. — Это очень важное собрание.

— Я знаю, — ответила Лиз. — Можете положиться на меня. — И добавила: — И на Маккарти тоже.

— Хорошо. Спасибо.

Когда они ушли, я повернулся к Лиз: — Что все это значит?

— Ты — мой эксперт по червям.

— Ну а дальше?

— Президент пока не приняла решения. Видеозапись довольно убедительна, но… понимаешь, она не хочет использовать ядерное оружие на континенте и отчаянно ищет хоть какую-то альтернативу.

— А она есть — хоть какая-то альтернатива?

— Если бы она была, — вздохнула Лиз, — спорили бы мы здесь?

— Не знаю.

— Можешь мне поверить. — Она положила руку на мое плечо и заглянула мне прямо в глаза. — Возможно, мне придется сослаться на тебя. Расскажи правду — обо всем, что видел и знаешь о червях. Вот и все.

— Но почему я? Ведь есть доктор Зимф.

— Доктор Зимф никогда не работала в полевых условиях. Во всяком случае, не так, как ты. На карте стояла твоя жизнь, а она никогда так не рисковала. Ты видел то, что ей и не снилось. Она потрясающий теоретик, зато ты можешь рассказать, каково испытать это на собственной шкуре. Ты пережил это. Столкнулся лицом к лицу. Именно этого и не хватает на конференции — немного ужасов.

— Вроде хторра в аудитории? Лиз и бровью не повела.

— Если бы это помогло — да.

— Какова моя политическая позиция?

— Не поняла.

— На чьей я стороне? — поинтересовался я. — Ну, кого я поддерживаю?

— Факты скажут сами за себя.

— Угу. И что же они скажут? Лиз нахмурилась.

— Что надо сбросить бомбу.

Я задумался, примеряя это на себя.

— С тобой все в порядке? — спросила Лиз.

— Не знаю.

Она отвела меня к столу, налила в стакан ледяной воды и дала мне. Я осушил стакан залпом.

— Однажды в школе нам предложили тест, — наконец сказал я, тяжело дыша. — Целому классу.

— Кнопочный? — спросила Лиз. — Я помню его.

— Да, кто первым нажмет на кнопку. Нам предоставили возможность проверить, сможем ли мы сделать это. — Я вспомнил тогдашние свои ощущения, и у меня похолодело в желудке, причем не от ледяной воды. — Все страшно перепугались. Было много слез. Даже крики. В конце концов мы поняли, что ни один не хочет и не может взять ответственность на себя.

— Обычный результат, — заметила Лиз. — Но бывают исключения.

— Ладно, тогда возникает другой вопрос: если большинство людей не хотят взваливать на себя такую ответственность, то зачем мы до сих пор сохраняем ядерные заряды? Учитель — его звали Уитлоу — предложил нам возможность полностью разоружиться, однако никто не сделал и этого, потому что мы не решились довериться другой стороне. Думаю, цель упражнения заключалась в том, чтобы продемонстрировать нам ловушку патовой политической ситуации. Но из всего этого я помню только страх, когда в моих руках оказался черный ящик, тот, что с красной кнопкой внутри. Вот когда я испытал чертовское искушение нажать на нее и покончить с сумасшедшим обсуждением раз и навсегда — но, разумеется, ничего не сделал. — Я взглянул на Лиз. — Ты понимаешь, к чему я веду? Или тебе неинтересно?

— Продолжай.

— В том-то и дело. Здесь, сейчас мне действительно предоставляют возможность нажать на кнопку.

— На нее может нажать только президент.

— Не совсем так. Я — составная часть ее решения. В этом и заключается цель происходящего. Я тоже несу ответственность и могу говорить об этом деле, если хочу, чтобы оно меня касалось.

— Поняла, — сказала Лиз. — Ну и как? Ты хочешь сбросить бомбу?

Я ответил: — И да и нет. Это логическое продолжение всего остального. Всей моей жизни. Это та же проблема, что и маленькая девочка в загоне, и Шорти, и те люди в аудитории, и ренегаты. Это чужие жизни. Я не хочу быть человеком, который принимает решение, однако мне постоянно суют в руки винтовку или огнемет. А вот сейчас — черный ящик с красной кнопкой. Я не хочу его брать.

Она схватила меня за плечи.

— Слушай, то, чего хочешь ты, не имеет никакого значения. Я, например, хочу, чтобы все хторране исчезли. Хочу, чтобы был жив муж. И ребенок тоже. Я хочу вернуться на четыре года назад. Можно сделать так, чтобы это произошло? Нет. Вопрос не в том, чего ты хочешь, а в том, что ты хочешь сделать с тем, что есть в твоем распоряжении!

Из моих глаз вдруг брызнули слезы. Голос осип.

— С одной жизнью я еще могу справиться, Лиз. Я не стрелял в ту маленькую девочку. И Шорти сам мне разрешил — он приказал стрелять в человека, на которого напал хторр. И те люди в аудитории стояли поперек дороги. Что же касается ренегатов, то я сошел с ума от ярости. Я хочу сказать, что каждый раз имел… оправдание. Извинение. Сегодня — нет. Теперь это — хладнокровный выбор. — Я посмотрел на нее, моля о помощи.

Но ничего похожего не дождался; Лиз сказала: — Теперь ты понимаешь положение президента? Я вытер глаза.

— Думаю, да. Немного.

— Правильно. Понимаешь. Это — ее решение, но ты должен взять на себя ответственность за свою часть. Ну как, сделаешь это?

— Да.

— Ты решишься сбросить бомбу, если это будет зависеть только от тебя?

— Не вижу другого выхода.

— Именно для этого мы собрались здесь, — сказала Лиз. — Не уговорить ее сделать это, а найти выход. И если не найдем, тогда нашей задачей станет взять на себя ответственность за решение, которое мы вынуждены будем принять.

— Неужели действительно нет другого выхода?

Она не успела ответить. Коренастый моряк с разъяренным видом ворвался в комнату, — Эти чертовы телефоны все отключены! — выпалил он.

И тут появилась президент.

— И по очень веской причине, — пояснила она. — Некоторым нельзя доверять. — Она остановила на моряке свой знаменитый взгляд. — Даже когда они дали слово, что не нарушат конфиденциальности сверхсекретного совещания!

Офицер покраснел, но ничего не ответил. Президент мрачно улыбнулась.

— Если все займут свои места, мы сможем продолжить.

Когда во мне лимерик начинает пучиться,

Пишу я последнюю строчку, чтобы не мучиться,

А потом уж оттуда мне надо

К первым двум пятиться задом

С надеждой, что все прекрасно получится.

Иногда только я падаю.

61 ЯДЕРНАЯ СЕМЬЯ

Всегда оставайся искренним, даже симулируя искренность.

Соломон Краткий.

— Есть вопрос, на который мне необходимо знать ответ, — сказала президент и обвела взглядом аудиторию. — Я не уверена, что кто-нибудь из нас готов к нему, но мы должны его решить, прежде чем двигаться дальше. Это моральный вопрос. Вопрос гуманности.

Я посмотрел на мужчин и женщин, сидевших полукругом вокруг стола. У некоторых был похоронный вид, у других — озадаченный или неуверенный. Иные делали какие-то пометки в блокнотах. Кое-кто изучал свои руки или ботинки. Где я это уже видел?.. Ах да. Так называемый тест на «уход от реальности». Если обстоятельства противостоят нам, то первая наша реакция — избежать этого противостояния.

— Проснитесь! — воскликнула президент. Она тоже это поняла и разозлилась. — Какие бы обстоятельства мы ни обсуждали сегодня, именно это должно быть решено. Как раз на нем и сосредоточат внимание будущие историки.

— Если таковые останутся, — иронически заметил генерал Уэйнрайт.

Президент посмотрела на него.

— Уверена, что вы пошутили, генерал, но суть как раз в этом. Насколько решительно мы настроены, чтобы гарантировать выживание человеческого рода?

— На столько, на сколько надо, мэм, — парировал он. — Вы же видели планы на случай чрезвычайной ситуации. Эвакуация на Луну, стерилизация Земли и последующая ее реколонизация. Любой ценой. Любой, мэм.

Президент подняла руку.

— Генерал, я ценю вашу решимость. Между прочим, не более десяти минут назад я позвонила главе Космического Агентства и распорядилась провести необходимую мобилизацию людей и средств для возобновления обоих проектов «Л-5» и завершения строительства лунных колоний.

Уэйнрайт кивнул с удивленным и довольным видом, — ~ Я говорю об этом, чтобы показать, до какого предела должна простираться ваша решимость, если вы хотите участвовать в данном обсуждении. Ну как?

Генерал ухмыльнулся. Он был слишком доволен собой, чтобы уловить язвительность в ее словах.

Президент повернулась к остальным: — Итак, я жду вашего ответа. Мы обсуждаем пользу ядерного удара по хторранским лагерям. Как показала видеозапись, там есть и люди. Они сосуществуют мирно, что подразумевает сотрудничество человеческих существ и червей. Это подразумевает наличие общения между ними, — заключила президент. Она повернулась к высокой темноволосой женщине: — Доктор Зимф, вы можете прокомментировать это?

Доктор Зимф поправила заметки, лежавшие перед ней, некоторое время изучала их, потом подняла голову.

— Вопрос заключается в исследовании природы человеческо-хторранского общения. Сейчас точно известно, что такое общение происходит — и, на каком бы уровне оно ни осуществлялось, мы обязаны пересмотреть все наши действия именно в его свете.

Возможность общения возвращает нас к проблеме переговоров. Хотя возвращает ли? Считают ли хторране людей разумными существами? Признают ли они человеческое правительство? Заключат ли договор с нами? Можно ли иметь дело с их посредниками — людьми? Все эти вопросы вращаются вокруг одного: природы общения человека с червем.

Здесь необходимо оценить все возможные варианты. Равноправное ли это партнерство? Или симбиоз? Или отношения типа рабовладельческих? В последнем случае — кто хозяева? Или это случай — как утверждают некоторые, — когда один вид использует другой в качестве домашнего скота? У нас есть данные в пользу каждой из перечисленных версий. Ни одну нельзя исключать полностью. Вполне возможно, что характер взаимоотношений в лагере пока еще находится в процессе становления. Или, быть может, все типы взаимоотношений существуют, в той или иной степени, одновременно. Или это некая разновидность отношений, которую нам не дано постичь, потому что у нас нет соответствующего опыта…

— Извините меня, мэ-эм. — Это был снова генерал Уэйнрайт. Он заговорил с южным акцентом, растягивая слова. Опасный знак! Это весьма прозрачно прикрывало сарказм генерала, не отличавшегося мягкостью. — Вы должны были прямо ответить кое на какие вопросы, если я правильно понял.

Доктор Зимф ничуть не смутилась. Напротив, она мило улыбнулась Уэйнрайту.

— Между прочим, нет, не должна. Ответов просто нет. Пока. Все, что мы имеем, — это очень хорошие догадки, основанные на очень плохих свидетельствах. В том-то и заключается трудность: мы должны дать рекомендации на основе весьма недостоверной информации.

Генерал откинулся на спинку стула. Я так и не понял, рассердился он или, наоборот, был доволен, что заставил доктора Зимф согласиться с чем-то, пока мне неизвестным. Он сказал: — Ладно, со всем моим уважением — нам что, следует прервать охоту?

Доктор Зимф в раздражении отодвинула в сторону свои записи.

— Вывод такой, генерал: мы не знаем, чем тут занимаемся. Сбросив бомбу на лагерь, мы можем лишить себя возможности добиться хоть какой-то разрядки.

— Доктор! — взбесился генерал. — С червями не может быть никакой разрядки. Идет война. Они — наши враги. Если мы начнем рассуждать о разрядке, то с таким же успехом можно договориться о сдаче в плен — пойти и добровольно залезть к ним в кастрюлю. Вы что, забыли? Черви несут ответственность за смерть более чем семи миллиардов людей — исчезло около трех четвертей нашего биологического вида. Вы думаете, у них есть какие-нибудь веские основания уважать права выживших? Сильно сомневаюсь!

Доктор Зимф подождала, пока он выдохнется. Потом сказала: — Между прочим, я тоже.

Генерал снова откинулся в кресле, излучая удовлетворение. Я заметил, что президент держит в руках карандаш и поочередно смотрит то на Зимф, то на генерала. Никаких попыток прекратить спор она не делала.

Доктор Зимф сказала: — Генерал, я не потеряла способности смотреть на вещи в более широком контексте. Однако должна заметить: кое-что из происходящего здесь не укладывается в его рамки. Разве нельзя допустить, что сейчас мы начинаем видеть зачатки нового контекста?

— Хорошо, мэм, когда вы увидите его целиком, сообщите мне. Мы будем просто счастливы сбросить бомбу на реконтекстуализированных червей точно так же, как и на канонических.

Когда смех замер, доктор Зимф повернулась к президенту.

— Я закончила, — спокойно сообщила она. — Вы разобрались в этом вопросе?

Президент кивнула и посмотрела на остальных.

— Кому что-то неясно? Итак, какова природа человеческо-хторранских взаимоотношений? Это весьма серьезно влияет на решение, которое мы должны принять. Позвольте мне перевести это на военный язык генерала Уэйнрайта. Люди в лагерях — наши враги или наши союзники? — Она посмотрела через стол на полковника Тирелли. — Лизард, — сказала она, — кажется, у вас имеется информация по этому вопросу? Я думаю, сейчас самое время познакомить нас с ней.

Полковник Тирелли встала.

— Да, мэм. Спасибо. Как вам известно, мы тоже занимались разной чертовщиной, пытаясь внедрить своих людей на зараженную территорию. Мы послали туда нескольких телепатов и потеряли их.

Я бы не удивился, если бы одним из них оказался Тед. Лиз продолжала: — Основная часть нашей информации о человеческо-хторранских связях получена от захваченных ренегатов. Большинство из них находились в таком психическом состоянии, что общаться с ними было почти невозможно. Тем не менее известно, что такая связь существует. Ее непосредственно наблюдал один из наших агентов. — Лиз отступила назад и положила руку на мое плечо. — Это капитан Маккарти. Прошлый год он провел, наблюдая червей в самых разнообразных условиях. У него есть личный опыт общения с ренегатами.

Я заметил, что адъютант генерала Уэйнрайта что-то набирает на своей клавиатуре. Через несколько секунд он передал терминал генералу; тот мельком взглянул на экран и поднял руку.

— Простите, полковник… — Он продемонстрировал экран. — Я не могу найти в компьютере никакого капитана Маккарти.

— Разумеется, — ответила Лиз. — Я изъяла данные на него.

— Вы что?.. — Голос генерала угрожающе повысился. — Предполагается, что файлы защищены от самовольного вмешательства.

— Вот именно, самовольного, — заявила она. — Поэтому я убрала все записи о капитане Маккарти. Я не доверяю им. Миссия капитана была настолько секретной, что мы не могли довериться даже нашей собственной службе безопасности.

Кто-то пытался возразить, но Лиз перебила: — Я не собираюсь оправдываться. Нам известно, что ренегаты имеют пиратские терминалы. Также известно, что они имеют доступ к военной информации. Я подозреваю, что именно так мы теряли наших телепатов. Единственным способом спасти жизнь капитану Маккарти было изъять все сведения о нем из банков данных.

Все это время генерал Уэйнрайт работал со своим терминалом. Неожиданно он сказал: — Здесь говорится, что лейтенант Джеймс Эдвард Маккарти погиб в бою четырнадцать месяцев назад. Это один и тот же человек?

— Между прочим, да.

— Также здесь говорится, что он мог остаться в живых, но дезертировать. Это правильно?

— Если вы посмотрите внимательнее, то увидите, что эта пометка сделана мною. Это было частью прикрытия капитана Маккарти. Мы не могли знать, кто имеет доступ к этому файлу, поэтому вынуждены были обеспечить ему прикрытие любыми способами. Более того, все это время не было никаких прямых контактов между капитаном Маккарти и Агентством. Он известил нас, только когда решил вернуться.

Генерала Уэйнрайта по-прежнему мучили сомнения.

— Чего вы добиваетесь, генерал? — спросила Лиз.

— Я ничего не добиваюсь, полковник. Все, чего я хочу, — так это подтверждения, что этому человеку можно верить. Ясно, что это капитан Маккарти. И пока еще не мертвый. Но тот ли он, за кого вы его выдаете, то есть ваш агент? Или он дезертир? Кто-нибудь может подтвердить ваши слова? — И добавил: — Прошу не воспринимать это как личное оскорбление, разумеется.

Лиз улыбнулась; ее улыбка не предвещала ничего хорошего.

— Не беспокойтесь, вы не можете оскорбить меня. Тем не менее вы оскорбляете разведку данной организации, если полагаете, что их можно так просто одурачить. — Лиз обвела рукой аудиторию.

Вмешалась президент: — Генерал, пожалуйста, я уважаю ваше стремление к истине, но оно непродуктивно. Я хочу послушать капитана Маккарти. А его оправдания, задание, невиновность и моральную характеристику можно уточнить позже. — Ее глаза заблестели. — Тактика Конгресса здесь неприменима. Полковник, можете продолжать.

Лиз толкнула меня: — Встань. — И продолжала: — Капитан Маккарти был приписан к обычному разведподразделению в Калифорнии. Это было его прикрытием. Настоящей его задачей было внедриться в ренегатское Племя. Как и планировалось, капитан Маккарти был захвачен в плен. Ему предложили либо сотрудничество, либо смерть. Он выбрал сотрудничество. Точнее, видимость сотрудничества. Частично задание заключалось в том, чтобы заслужить доверие ренегатов, открыв им доступ к секретной информации и научив пользоваться ограниченным кругом армейской техники. — Лиз подняла руку, чтобы остановить генерала Уэйнрайта, уже готового снова взорваться. — Сэр, с вашего позволения — Маккарти знал, что делает.

Он не раскрыл никакой информации, которая не была бы уже скомпрометирована. Если шайка ренегатов и не знала этого, то разобралась бы довольно быстро — как только подключилась бы к хторранской сети связи. Президент перебила ее: — Лизард, может быть, ты объяснишь и это. Я думаю, некоторые из присутствующих не знакомы с этим феноменом.

Полковник Тирелли кивнула.

— У червей существует какая-то форма связи. Когда мы начали использовать пучковое оружие против очагов заражения, они стали добавлять в свои сооружения измельченный металл. Пучковое оружие применялось только на Восточном побережье, и тем не менее не прошло и трех недель, как металлическая фольга оказалась в хторранских конструкциях по всей стране. Через шесть недель это стало стандартом. Каким-то образом информация передается от одного очага заражения к другому, но механизм передачи нам пока неизвестен. Мы не думаем, что тут замешаны люди, потому что противопучковая защита находится в куполах тех хторран, которые вообще не общались с людьми.

Но вернемся к контактам. Капитан Маккарти, который присутствует здесь, наблюдал общение хторран с человеком. Он опишет сам процесс и то, как он инициируется. Давай, Джим.

Она подтолкнула меня вперед.

— Э… — начал я. — Это было больше чем просто общение. Скорее взаимосвязь. Ты не просто говоришь с червем… Ты… вступаешь с ним в брак.

За столом послышалось фырканье.

— Замолчи, Вилли! — резко оборвала президент. — Он объясняет тебе, почему твои мальчики не добились никаких результатов, так что лучше внимательно послушай. Продолжайте, капитан.

— Спасибо, мэм, — поблагодарил я. — То, что я увидел, сначала было трудно понять. Племя, в котором я оказался. — я использую термин «племя», потому что таковым оно и было на самом деле, — имело вождя, который концентрировал их энергию. Он принимал все решения. Он был харизматичен, как кинозвезда. Казалось, он излучал свет. А еще у них была ведьма. Это единственное слово, которое я могу подобрать, чтобы охарактеризовать ее сущность. Она несла нечто вроде мистической ауры. Деландро фокусировал в себе энергию, но настоящим источником силы была Джесси. Я думаю, она была единственной, кто понимал, что происходит в действительности, но не обладала личной притягательностью, как Деландро. Так что вождем был он, а она… Как бы это сказать? Его менеджер, что ли? Президент мрачно улыбнулась.

— В политике мы называем их «закулисными деятелями». Продолжайте.

— Как бы то ни было, я увидел ее в таком качестве лишь однажды, когда она выступила в роли Матери-Земли, или богини, или акушерки. Она завела Деландро в сарай. Все остальные ждали. Что там происходило, я не знаю. Оттуда он вышел с младенцем-червем на руках. Все тогда радовались и ликовали. Такого маленького червя я еще не видел. Он был размером с большую кошку. Джейсон Деландро кормил его кусочками сырого мяса. У меня в тот момент возникло чувство, что у этого создания произошел импринтинг образа Джейсона.

К тому времени, когда щенок стал повсюду следовать за Джейсоном, мы уже знали, что импринтинг завершился. Потом малыша познакомили с остальными червями. Они отнеслись к нему с любопытством, однако довольно равнодушно, словно не понимали, кто перед ними. Но так продолжалось недолго. Через несколько недель они стали так близки, словно были любовниками. Я заметил, что они часто уединяются, извиваются, как будто занимаются любовью, а потом вместе впадают в оцепенение, что ли. Скорее, происходило что-то еще, определенного рода связь. Я не представляю ее механизма…

— Мы уже изучаем его, — заметила доктор Зимф. — Продолжайте.

— Ну, я почти закончил. При первой же возможности я сбежал.

— Когда это было? — вмешался генерал Уэйнрайт, набычившийся и побагровевший.

— Пять месяцев тому назад.

— Выходит, информация сильно задержалась. Вмешалась Лиз: — Капитану Маккарти потребовалось время, чтобы восстановить связь, не разрушая прикрытия. Джентльмены. Маккарти официально мертв. Он знал, что, объявившись в сети, рискует своей жизнью, если когда-нибудь снова войдет в контакт с ренегатами.

— Я хотел бы услышать это от капитана Маккарти, — сказал генерал. — Я уже довольно слушал вас, полковник Тирелли.

Он выжидающе посмотрел на меня.

— Э… хорошо, сэр… В силу обстоятельств я не смог разобраться в природе взаимосвязи человек — червь. Единственными способами общения, которые я видел, были жесты, свистки и односложные команды. Сначала мне показалось, что черви выдрессированы, как собаки. Но потом я понял; то, что я видел, было взаимовыгодным партнерством.

— Это они напали на Семью? — тихо спросил Уэйнрайт.

— Э… — Откуда он знает? — Да, сэр. Генерал скептически ухмылялся.

— И капитан Дьюк Андерсон тоже был там? Я не могу понять степень его участия. Здесь сказано, что он навсегда переведен в нестроевые, но одновременно я вижу свидетельство о его смерти. Не понимаю, как…

— Э… я был вынужден воспользоваться его именем. — Я обвел взглядом зал: как бы им получше объяснить?

Лиз быстро сказала: — Капитан Андерсон действительно скончался. Но в файлах он намеренно числился в живых, чтобы Маккарти мог при желании получать к ним доступ, не вызывая подозрений.

О! Я обернулся, чтобы посмотреть на Лиз, изо всех сил стараясь не выказать своего удивления. Это объясняло многое.

— Капитан Андерсон был другом Маккарти, — продолжала Лиз. — И… э… это была его последняя просьба — использовать его шифры для обеспечения легенды Маккарти. — Совершенно очевидно, она лгала, но это была приятная ложь. Мне она нравилась. — Как выяснилось, капитану Маккарти потребовалось кое-что проверить в ходе задания, и это был наилучший способ.

— Думаю, лучше я сам объясню ситуацию.

Я легонько дотронулся до ее руки. Лиз кивнула, передавая мне инициативу. Мне предстояло исполнить перед ними довольно замысловатый степ, но это было самое меньшее, чем я мог отплатить Лиз за то, что она сделала для меня.

— Племя ренегатов атаковало небольшое поселение под названием Семья на побережье Калифорнии, — поведал я. — Они убили нескольких женщин и детей. Я жил там в это время. Оставшихся в живых я наделил полномочиями представителей власти. Использовав имя капитана Андерсона, я обеспечил себе некоторую военную помощь. Мы захватили ренегатов, судили их, приговорили к смерти и казнили. Мне неизвестно, где рапорт об этом.

Взглядом я попросил у Лиз помощи.

— Все материалы о ренегатах строго засекречены, — спокойно сообщила она. — В сети нет упоминаний об этом. Все существует только в виде распечатки и предоставляется для ознакомления лишь по специальному запросу.

— О-о, — протянул я. — Ну, в общем, получилось так, что я… м-м… решил особо не распространяться об этом.

Это была очень неприятная обязанность, и… резолюции последовали весьма тягостные. Возможно, мы провалили все дело, но тогда с ним вообще нельзя было бы справиться — это означало бы позволить ренегатам продолжать то, чем они занимались, что и вовсе недопустимо. Дело в том, что этот частный инцидент совершенно отчетливо продемонстрировал, чем в действительности являются ренегатско-хторранские взаимоотношения.

Я заметил, что один из помощников президента передал ей красную папку. Она читала ее, пока я говорил, время от времени поднимая глаза и изучая меня. Если это мой отчет, то хотел бы я знать, кто его написал.

Лиз сказала: — Это было, когда капитан Маккарти послал в сеть условный сигнал и я забрала его из Колорадо, Генерал все еще сомневался. Но это не имело значения, потому что заговорила президент: — Капитан, могу я задать вам вопрос?

— Да, мэм.

— Вы кинули нам обглоданную кость, но я знаю, что многое вы скрыли. Я смотрела ваше дело. Из него следует, что вы прошли через страдания. Я права?

— Да, мэм. Это так.

— Спасибо. Теперь я хочу спросить вас кое о чем и прошу вас отрешиться от личных переживаний. Как бы вам ни было трудно, это необходимо. Вы нужны как непредвзятый наблюдатель, испытавший все на собственном опыте.

— Я сделаю все, что в моих силах, мэм.

— Уверена, что вы постараетесь. Итак, вопрос, капитан. По вашему мнению, ренегаты по-прежнему остаются людьми?

— Э… Мэм, я наблюдал их в разных ситуациях. Я видел, как они праздновали дни рождения своих детей, катая малышей верхом на червях. Вы когда-нибудь сталкивались с червем в карнавальном наряде? Если бы это было все, что я видел, я ответил бы вам: да, ренегаты нашли способ сохранить человечность и включить червей в свою жизнь. Но это не все. — Я остановился и откашлялся. — Дайте мне стакан воды, пожалуйста.

Помощница президента налила воды из графина и протянула мне.

— Спасибо.

Она мимолетно улыбнулась и исчезла. Я продолжал: — О другом мне не хотелось бы говорить. Я предпочитаю не думать об этом, не хочу даже держать в голове. Но, боюсь, это останется там навсегда. Я видел, как человеческие существа нацеливали червей на людей. Как оружие. Видел, как человеческие существа бросали детей в загон, чтобы пустить их на корм червям. Я видел… — У меня перехватило горло, голос пропал. Я зажал рукой рот, потом глаза. — Видел моих собственных детей…

И снова из глаз моих непроизвольно потекли слезы. Лиз сунула мне салфетку. Я отвернулся, чувствуя ее руку на своем плече.

— Все хорошо, Джим, это пройдет, — говорила она. — Все хорошо.

Через минуту я взял себя в руки.

— Госпожа президент, вы просили меня сохранить непредвзятость. Но это невозможно. После всего, что я видел у ренегатов, мне остается сказать лишь следующее: существует предел, после которого их отождествление с червями становится настолько полным, что они теряют последнюю точку соприкосновения с человечеством. Когда мы захватили Племя, напавшее на Семью, вопрос, который нам предстояло решить, не касался их вины, это не вызывало сомнений. Суть заключалась в нашем ответе. Что мы должны сделать с этим. Все сводилось к тому же: как относиться к ренегатам — как к людям или как к червям? Ответ, к которому мы пришли в Семье, заключался в том, что самим фактом коллаборационизма ренегаты отказались от своей человечности. Я не знаю, может ли это служить ответом на ваш вопрос, но для Семьи он был очевиден. И я в нем уверен до сих пор. Я не думаю, что предатели человеческого рода заслуживают лучшей участи, чем наши враги. Я сел.

— Благодарю вас, капитан. По-моему, вы со всей определенностью выразили свою точку зрения.

Президент, казалось, была обеспокоена. Лиз повернулась ко мне, положила руку на мое колено и шепнула: — Ты справился прекрасно.

Я стряхнул ее руку и, уставившись в пол, думал: что же я сделал? Кого я предал на этот раз?

Шлюха одна беспримерная

Утешала клиента нервного:

"Любого размера штуку

Приму я без звука,

Не волнуйся, я — безразмерная!"

62 МАЛЕНЬКИЙ КУСОЧЕК ПРАВДЫ

Тот, кто ненавидит историю, обречен ее переписывать.

Соломон Краткий.

— Пойдем, — сказала Лиз, вытаскивая меня из кресла. — Накормлю тебя обедом. — Она быстро потащила меня к двери.

Два человека в форме направились нам наперерез, но Лиз только покачала головой и, не останавливаясь, увлекла меня дальше.

— Полковник Тирелли! — позвал один. Лиз захлопнула дверь у них перед носом.

Но они не отставали.

— Полковник!

— Не оборачивайся, — приказала Лиз. Преследователи догоняли нас. Генералу Уэйнрайту было за шестьдесят; он покраснел, запыхался и говорить мог одними междометиями. Полковник же был вылитым оловянным солдатиком. Генерал сказал: — Знаете ли, вы так просто отсюда не уйдете!

— Не понимаю, о чем вы, генерал. С вашего позволения, у меня назначена другая встреча.

— Вы состряпали эту конференцию. Подтасовали карты.

Полковник схватил ее за руку и остановил. Лиз посмотрела на лапу, державшую ее за локоть.

— Уложить его? — спросил я Лиз, шагнув к нему.

— Если попытаетесь, считайте себя трупом, — рявкнул военный.

— Я давно труп, — заметил я, но он не понял. Лиз дотронулась до моей руки.

— Я сама справлюсь, Джим. — Она посмотрела на полковника. — Вам сколько пальцев сломать?

Генерал кивнул своему помощнику: — Отпустите ее.

Полковник подчинился. Генерал сказал: — Мы знаем, что вы сделали. Нам известно, как вы планировали ваши полеты. Целый год вы выводили своих людей из Колорадо. Вы намеренно позволили некоторым очагам заражения распространиться сверх допустимых пределов. Вы хотели сбросить бомбу, не так ли?

Лиз удивленно посмотрела на него.

— Генерал, все, что я имела сказать, я сказала президенту Соединенных Штатов.

— Ее вы можете дурачить! — забрызгал слюной полковник. Я пожалел, что мне не разрешили врезать ему как следует. — Эта старуха так и юлит перед Агентством.

— Она — главнокомандующий Вооруженными силами! Высшая власть на Земле. Может быть, вы этого не понимаете, — сказала Лиз. — Этот человек… — она указала большим пальцем на полковника, — опасно близок к тому, чтобы прямо призывать к бунту! Если вы не подадите на него рапорт, это сделаю я!

Ее глаза сверкали. Она повернулась и пошла по коридору. Я поспешил за ней.

Когда мы вошли в лифт, я оглянулся, чтобы проверить, не идут ли они за нами. Но они застыли на месте. Двери лифта закрылись, и Лиз расхохоталась.

— А? Что здесь смешного? Она нажала на верхнюю кнопку.

— Все. Черви в предместье Денвера. Генерал Уэйн-райт тоже стоит за бомбу, и мы вцепились друг другу в глотку, потому что никто не хочет отвечать, если это не сработает.

— А мы действительно хотим сбросить бомбу?

— Нет, — вздохнула Лиз. — Не хотим. Просто это единственное, чего мы еще не пробовали. Потом останутся только планы отступления, и президент утвердила их. Возможно, нам придется покинуть планету.

— Что? Как?..

Двери лифта открылись, и мы вышли в шлюз безопасности. Лиз приложила ладонь к опознавательной панели, и двери шлюза разъехались. На эскалаторе, спускающемся к гаражу, Лиз сказала: — Если понадобится, мы можем эвакуироваться на Луну и на станции «Л-5». Кстати, «Альфа» была готова на восемьдесят пять процентов уже к началу эпидемий. Не так трудно сделать ее пригодной для жизни. Атмосфера там сформирована; остается переправить туда достаточное количество газа, чтобы довести давление до приемлемого. Это выполнимо. По нашим сведениям, на лунных станциях все еще живет сто одиннадцать человек. Не представляю как, но они держатся и смогут многому научить нас. По нашим оценкам, можно спасти от десяти до пятнадцати процентов земной экологии, да еще зародышевую плазму. Остальное мы, похоже, потеряем. Уже началась эвакуация Мирового Экологического Банка — независимо от того, придется нам покинуть планету или нет.

— Сколько там может разместиться людей? — спросил я.

— Около пятисот тысяч. И спермы еще от десяти миллионов. Генетический фонд будет спасен.

— Но не сам вид.

— Правильно, не сам вид, если только мы не найдем способ стерилизации, при котором выжила бы флора и фауна. Доктор Зимф настроена пессимистически. Все, обладающее достаточной силой, чтобы убивать хторран, смертельно и для человека. А вот и машина.

Я залез в нее.

— Куда мы едем?

— Обедать, ты забыл?

— Почему со мной?

— Потому. Все очень просто. Я хочу отвезти тебя туда, где никто не дотянется до тебя. Ты знаешь слишком много. Хуже того — ты даже не понимаешь, что тебе известно.

И она тронула машину. Мотор заскулил, набрал обороты и заработал неслышно. Мы скользнули наверх и наружу в ночной Денвер. Лиз коротко рассмеялась.

— Генерал был прав. Мы действительно позволили заражению достичь неуправляемого уровня, но по другим причинам. У нас было пять альтернативных вариантов, как покончить с лагерем; ядерный — лишь один из них. И президент знала об этом. Тем не менее мы состряпали это совещание. Мы всегда так поступаем, — Она помрачнела. — Не просто состряпали — довели до кипения, упарили до эссенции. У нас больше нет времени, Джим, Нет времени.

Я кивнул.

Она замолчала.

— Что я знаю? — недоумевал я.

— Пока не поняла, — ответила Лиз. — Но собираюсь выяснить.

Так часто Боба шуровали в печке.

Что он взвыл: "Вы меня искалечите!

Не возражаю я нимало

Регулярно чистить поддувало,

Но тогда хоть клитором его обеспечьте".

63 ЗАТУХАНИЕ

Лучше любви мести не придумать.

Соломон Краткий.

— Помнишь это место? — спросила Лиз, когда мы свернули со скоростной трассы.

— «Мэрриот-Редженси»? Как же я могу забыть? Только в прошлый раз кругом светили фейерверки и лазеры.

— Жаль, что их больше не будет. Война.

— Вижу.

Место напоминало гробницу. Огромную пирамиду словно накрыл саван. Только потом я понял, в чем дело: не горели огни, не били фонтаны, никакого праздника. Раньше это здание сверкало, как драгоценный камень. Теперь оно напоминало громадный темный монолит. Кое-где все-таки светились окна, но каким-то образом они придавали всему еще более заброшенный, более одинокий вид.

Мы поднялись по эстакаде для служебного транспорта и въехали во внутренний вестибюль. По крайней мере, служитель еще отгонял автомобили на стоянку. Выйдя из машины, я обратил внимание на безжизненность помещения.

— Мы убрали отсюда растения, — пояснила Лиз, не дожидаясь моего вопроса. — Они заразились. Вирусами. Болезнь растений. Они стали фиолетовыми. Или красными. Превратились в хторранские организмы. Мы выкопали их из горшков.

Она взяла меня за руку и повела к эскалатору. В прошлый раз, когда я на нем ехал, рядом со мной стояли Тед, Марси и полковник, похожий на жабу. Марси мертва… Полковник мертв; А где Тед, я не знал. Возможно, тоже мертв. Тем временем Лиз говорила: — Представляешь, какое разочарование! Предполагалось, что здесь разместится мозговой центр сопротивления, но мы не сумели защитить даже собственные зеленые растения. Мы теряем Денвер, Джим. Это только вопрос времени.

Но одна вещь осталась прежней — буфет, где я впервые увидел Формана. Правда, теперь выбор блюд был победнее. Лосось консервированный, а не свежий. И вместо официантов туда-сюда катались на колесиках роботы.

— Шеф-повара мы оставили, — сказала Лиз. — Хорошая еда полезна для поддержания морального духа. Она успокаивает. Или, как выражается Форман: «Возвращает нас к мамочкиной титьке». — Она передала мне поднос. — Держи, нахторривай на него.

— Нахторривай? Она пожала плечами: — Это из серии анекдотов про хторран. Что еще я могу сказать?

— Не говори ничего.

Я смотрел на консервированные персики, прессованный творог, свежий хлеб, холодный, тонко нарезанный ростбиф, маринованные огурчики, сосиски, яичницу-болтунью…

И опустил поднос.

— Что случилось? — спросила Лиз.

— Не могу поверить. Вчера вечером я был за тысячу километров отсюда, пытаясь запихнуть в себя жесткую салями и прокисшую сыворотку. Мой мозг был измучен галлюцинациями. Сегодня утром я взорвал фургон. Потом помог тебе разбомбить лагерь червей. По возвращении доложился президенту Соединенных Штатов. Я неожиданно вернулся к цивилизации, стою перед гостиничным буфетом, и мне объясняют, что это закаляет моральный дух.

Вокруг никого не было. Но, как бы то ни было, я все равно должен высказаться.

— Полковник, я, наверное, переживаю нечто вроде культурного шока. Три недели назад я совершил поступок, за который меня следовало поставить к стенке. С тех пор я непрерывно убегал от этого. И вот внезапно оказался здесь — это не укладывается в рамки здравого смысла. Это нереально.

Она положила ладонь на мою руку.

— Джим…

Я стряхнул ее руку.

— Нет, дай мне закончить. Там все было нереально. Да, нереально. Каждый раз, когда я вдыхал воздух и чувствовал запах Хторра, это было нереально. Каждый раз, когда я смотрел на холмы и видел их лиловыми, или розовыми, или синими, или красными, это было нереально. Я сходил с ума. И по-моему, сумасшедший до сих пор. Я ходил повсюду, повторяя: «Этого не может быть. Этого нет. Пожалуйста, разбудите меня». Только это было. И вот я здесь, смотрю на буфет, на уйму еды. Ты воспринимаешь это как само собой разумеющееся. Но я был там, Лиз. Это одна видимость. Этого нет. Не знаю, как долго ты еще сможешь обманывать себя, но я-то знаю: этого в природе не существует. Это мираж в пустыне. Это мне чудится. И… я не чувствую себя здоровым.

— Мне знакомо это состояние, Джим. — Она смотрела мне прямо в глаза. — Я понимаю. Мы все понимаем. Это называется… Ладно, не обращай внимания; Мы все немного сдвинутые. Поэтому и сохраняем до сих пор этот буфет. Чтобы он напоминал нам, как было когда-то. Он служит еще одним ориентиром в мире, который сошел с ума. — Она подняла поднос и снова вручила его мне. — Будешь есть?

Я не ответил. Выхода не было. Так что оставалось идти дальше. Нести свое тело, заставляя его двигаться, и беспомощно тащиться сзади. Самый легкий путь.

Тело повернулось к столу, положило еду на поднос. Оно делало это механически, меня там не было. Так проще. Не надо ничего решать.

Лиз говорила, что я должен делать, и мое тело подчинялось, но сам я был где-то еще — не знаю где. Прячущийся. Размышляющий. Пытающийся понять. Сумасшедший. Окоченелый. Ничто.

Тело Джима пошло следом за Лиз к столику. Будто со стороны я наблюдал, как оно заказало какое-то вино, попробовало его и сморщило нос. Появилась бутылка другого вина. Это подошло.

Отстраненный от меня Джим пил вино. Ел пищу, не чувствуя никакого вкуса. Он пребывал в приятном оцепенении. Лиз что-то говорила. Иногда задавала вопросы. Он отвечал, в основном нечленораздельно. Если она настаивала, произносил короткую фразу.

Неожиданно Лиз отодвинула поднос. Положила руки на стол.

— Джим! Ты еще здесь?

— Я здесь, — эхом откликнулся я.

— Нет, я так не думаю. Налицо все симптомы.

— У меня?

— Да, у тебя.

— Симптомы чего?

— Затухания. Нечто вроде ходячей кататонии.

— О! Как интересно. Отчего это бывает?

— Это случается с каждым, если проблемы становятся слишком непреодолимыми или слишком напряженными… — Она остановила себя. — Дерьмо! Почему я пытаюсь объяснить тебе это? Подожди здесь. — Она встала и прошла в служебное помещение. Через минуту вернулась оттуда с двумя официантами-людьми. — Вот его, — распорядилась она и показала на Джима, сидящего на стуле. Издали я наблюдал, что они будут делать с бедным Джимом.

Официанты ухмыльнулись, схватили его, подняли вместе со стулом и вынесли на летнюю террасу, бегом протащили через главный вестибюль, внутренний дворик к бассейну и бросили его в воду кверху задницей.

Я вынырнул, отплевываясь, ругаясь и тряся головой, выбрасывая из нее туман.

— Черт тебя побери, что ты делаешь? Ты, розовая мартышка! — Я поплыл к мелкому ковшу бассейна. — Это дурацкая, жестокая, сраная, мерзкая, садистская выходка!

Лиз стояла на бортике и хохотала, официанты тоже. Я выкарабкался из бассейна и бросился к ним.

— Дерьмо! Плевать я хотел, что ты полковник, — Лиз! Есть вещи, которые ты просто не имеешь права делать!

— О, ты, кажется, рассердился? — удивилась она.

— Да, клянусь твоей румяной конопатой задницей, я рассердился! — набросился я на нее. — Я так зол, что готов…

— Как ты зол? — спросила она. — Ну-ка, покажи мне.

В этот момент во мне что-то лопнуло. И я взорвался.

Ярость наполнила мое тело. Я начал кричать. Я глубоко, с подвыванием, дышал, пытаясь наполнить себя воздухом. Воздух внутри превращался в вырывающийся наружу рев. Я ощущал, как мышцы лица сократились в гримасу ужаса, как руки и ноги напряглись, сопротивляясь весу навалившейся на меня Вселенной. Я сжал свою ярость и выпустил ее на Лиз и на стены отеля. Я мог видеть, как они сотрясаются от моих криков. Выпустил ярость на всю Вселенную. Хрипел и рычал.

А потом тяжело рухнул на колени, превратившись в мокрую лепешку, задыхающуюся и всхлипывающую.

И поднял голову в ожидании аплодисментов.

— А?

Меня окружала толпа одобрительно ухмылявшихся людей; некоторые были в военной форме. Все аплодировали и весело кричали: — Отличная работа! Примите поздравления! Продолжайте дальше!

Лиз протянула мне руку. Я ухватился за нее и с трудом поднялся. Лиз сияла. Тогда я притянул ее к себе. Если я мокрый, пусть промокнет и она. Я схватил ее и крепко поцеловал.

Я не удивился, когда она поцеловала меня в ответ, я удивился — что так крепко.

— Довольно необычная реакция, — заметила Лиз, — но это тебе помогло.

Проснувшись, Шекспир во всю мочь

Заорал и одеяло сбросил прочь.

Дырочка в нем сочилась —

Вот что с ним приключилось.

Это и был его «Сон в летнюю ночь».

64 СМИРЕНИЕ

Вся жизнь состоит из барьеров. Любой рост — это преодоление барьеров. Это — разделительная линия, которая делает возможным все. Без нее все превратится в кашу.

Соломон Краткий.

… И это было странно.

Посреди умирания мы сделали перерыв на обед.

Я помню, как ел. Помню, что люди были готовы дать мне все, чего я ни пожелаю. Я мог заполучить любой десерт в этом зале.

Но я не хотел.

Странно, но еда стала мне безразлична. Происходило что-то еще…

После обеда я снова занял свое место на помосте, испытывая неопределенные эмоции, Нет, я, конечно, что-то чувствовал, но этого «чего-то» я не испытывал еще ни разу в жизни. Возможно, это умиротворенность, если только вы в это поверите.

Ведь мне предстояло умереть.

Но меня это больше не волновало.

Форман провел меня через отрицание и гнев, торг и печаль, и сейчас я достиг того состояния, которое он назвал смирением, а я — умиротворенностью.

Все очень, очень странно.

Было ли это тем, что он называл просветленностью? Как раз той штукой, которая, как он утверждал, находится по ту сторону выживания?

Впрочем, мне было все равно. Объяснения не требовалось. Я вообще не собирался думать об этом. Просто сидел, наблюдал, ощущал и переваривал все, что происходило вокруг.

Таким стало мое ощущение мира.

Прежде всего, все в нем — я подразумеваю буквально все — зачаровывало. Все соответствовало всему. Вещи казались подсвеченными своим внутренним содержанием. Все излучало свою собственную энергию. Люди — в особенности; можно было разглядеть, как они думают. Когда они говорили, ты слышал, что они подразумевали, когда ты отвечал, они оборачивались к тебе со светом в глазах и слушали то, что ты говорил. Действительно слушали.

Таким ощущался мир.

Он воспринимался связанным со всем во Вселенной, со всем сразу: Форманом, и Лиз, и небом, и травой — и даже с червями. Как удивительно! Даже с червями. Это напоминало песнь червей.

Таким чувством хотелось поделиться.

Но это было единственной неправильной вещью в мире. Ты не мог им поделиться. Не мог подарить его. Ты не мог даже рассказать о нем, иначе тебя сочли бы сумасшедшим. Не знаю почему, но эта мысль показалась мне ужасно смешной. Я потихоньку хихикал по пути из столовой в тренировочный зал.

Когда я поднялся обратно на платформу, Форман задумчиво посмотрел на меня и кивнул. Я узнал этот кивок — он подтверждал, что что-то уже произошло.

— Вы видите, да? — спросил я.

— Весь мир это видит, Джим. У тебя на лице улыбка блаженного идиота. — Он усадил меня в кресло и начал тихо говорить: — Джим, ты не похож на человека, который собирается умереть. Какой-нибудь сторонний наблюдатель, не имеющий. отношения к нашей тренировке, посмотрит на тебя и удивится, решив, что ты ненормальный, так как ты находишься на расстоянии уймы световых лет от того, что большинство людей называет нормой.

Я хочу поговорить о том, что находится по ту сторону выживания. Хочешь узнать об этом? Я кивнул. Да, пусть расскажет.

— Ты думаешь, что это — чувство радости и умиротворения, не так ли? Кивок.

— Нет. Это чувство — а я вижу, что сейчас ты ощущаешь его;. весь зал видит, то чувство — лишь малая часть того, о чем я говорю.

То, что находится по ту сторону выживания, называется служением. Пожертвованием. Ты делаешь что-то для других по одной-единственной причине — чтобы просто сделать это для них. Не думая о признательности или вознаграждении. Без всякой мысли о личной выгоде или о каких-то преимуществах.

Служение — это качество, недоступное для большинства людей на планете. Они даже не знают, что означает это слово. Многие, рассуждая о служении, подразумевают при этом то, чего ожидают от других. Они говорят о том, на что они, по их мнению, имеют право, или о том, за что, как они думают, они заплатили. Большинство людей на этой планете никогда не задумываются о службе как о чем-то, что они способны делать сами, не говоря уж об обязанности. Почему? Да потому, что большинство не слышит слова «служба» — они слышат «слуга» и считают, что быть слугой означает находиться на самой низшей ступеньке.

Я же утверждаю, что служба — это высшее состояние, что нет ничего более великого, чем служить своим собратьям. Под служением я понимаю деятельность, приносящую пользу другим, помощь им без оглядки на свои собственные интересы. И конечно, я не имею в виду отказ от всех своих обязанностей и превращение в нечто вроде монаха или послушника. Я говорю об обычной жизни, в которой вы делаете что-то не ради собственной выгоды, а для других. Я толкую о разнице между простым выполнением работы и достижением идеала.

Позволь мне привести пример. Техники, готовящие твое снаряжение перед тем, как ты уходишь на задание, обслуживают не тебя — задание. Служба — это улица с двухсторонним движением. Ты тоже можешь служить им, сделав так, чтобы они не сомневались в своей причастности к победе, чтобы они знали: ты справился, потому что твое снаряжение было в порядке. Это вселяет в них гордость.

Служба, — продолжал Форман, — начинается с понимания главной цели и преданности этой цели — прежде всего и во всем. Цель сердцевинной группы проста: конструировать будущее человечества. Ты понимаешь, какую невероятную ответственность подразумевает такая цель? Мы не будем ждать, когда наступит будущее, мы станем источником, причиной нашей собственной судьбы. Кстати, ты понимаешь, в чем шутка? Мы вынуждены верить, что человечество выживет. Выживание — часть процесса. Оно — часть всего. Но ты понимаешь, что служение — больше чем просто выживание?

Мы состоим на службе у всего человечества. Это ядро сердцевинной группы. В уставе записано, что наша работа — созидать будущее. Любой, кто хочет стать частичкой сердцевинной группы, должен быть готов служить всем планете. Вот в чем смысл данной тренировки.

Наша работа, Джим, имеет три уровня: остановить хторранское заражение, создать безопасную среду обитания для людей и сохранить столько земной экологии, сколько мы сможем. Существует множество разных путей для их решения, и это бесконечно важнее того, кто будет президентом, или какой флаг будет развеваться на флагштоке, или на каком языке мы будем говорить, или какое правительство получит доверие. Цена в данном случае значения не имеет. Мы можем позволить себе заплатить любую цену. Сколько бы людских резервов это ни потребовало, мы пойдем и на это. Сколько бы времени это ни заняло, столько мы и будем ждать. Мы доделаем работу. И дело не в нашей правоте, а в том, чтобы работа была сделана. И я обещаю тебе, что удовлетворение, радость и восторг, которые ты испытаешь — даже при самых ужасных и враждебных обстоятельствах, — будут потрясающими, если ты не забудешь, в чем состоит твоя работа — в служении своим собратьям.

Я кивнул.

— Кстати, есть еще одно дельце…

БЭНГ!

Я ошеломленно поднял голову.

Как и все остальные.

Форман держал в вытянутой руке пистолет. Из дула вился дымок. Единственный патрон он разрядил в стену.

Тишина в зале превратилась в рев, и он оглушил меня.

Форман положил пистолет на столик и поднял руку, призывая к тишине.

— Не обманывайте себя! Процесс еще не закончился! — сказал он. — Он будет продолжаться, пока Маккарти не умрет. Он продолжается, пока не умрет каждый из вас. Вы продолжите «Процесс выживания» день за днем всю жизнь — каждая минута будет посвящена одному, и только одному, — вашему выживанию. Разница в том, что начиная с сего дня в вашем сознании неизгладимо запечатлелось, что вы — в «Процессе». Можете вы находиться где-либо еще? Нет. Все есть выживание.

Не обманывайте себя! Не совершайте ошибку, считая, что, находясь в служении, вы делаете что-то другое. Нет. Служение — это способ превратить выживание из повседневной заботы в потрясающий вызов.

Форман понизил голос. Нам приходилось напрягаться, чтобы слышать его.

— В этом и заключался смысл всего упражнения: привести вас к осознанию этого. Слова ничего не значат, но опыт пережитого неизгладим. Цель упражнения — раскрыть вас для возможности служения. До того самого момента, пока я не выстрелил, вы думали, что ваша служба — просто часть того, что позволяет вам выжить. Я выстрелил, чтобы сломать эту парадигму. Теперь в вас сохранится мнемонический сигнал, нечто, постоянно напоминающее об этом.

А теперь слушайте новую парадигму. Вы — в «Процессе выживания», но выживание — лишь самая малая часть служения. Знать одно это достаточно, чтобы изменить остаток своей жизни. Знание будет заставлять вас понимать снова и снова, что у вас нет иного места и, что бы вы ни делали на этом месте, все, без исключения, изменяет мир.

Форман встал за моей спиной, Его руки лежали на моих плечах, а голос слышался у меня над головой.

— Так жизнь выглядит изнутри. Начиная с этого момента вы знаете, что каждая секунда вашей жизни будет выбором между выживанием и служением. Гарантирую, вы не сможете этого забыть. Теперь, осознав наличие выбора, вы имеете возможность выбирать. Отныне, зная цену вкладываемой вами в выживание энергии, вы можете сопоставить ее с ценой той энергии, которую вы вкладываете в служение. Что сулит выживание? Дальнейшие мучения? Что вы получите от служения? Этому будет посвящена остальная часть тренировки.

Форман отпустил мои плечи и шагнул к краю платформы.

— И еще одна вещь. Я подразумевал ее, когда говорил: «Не обманывайте себя». Я не лгал вам. Процесс не закончен. Он продолжается до тех пор, пока вы живы. Я не вводил вас в заблуждение. Вы сами сбивали себя с правильного пути. Я лишь сказал: «Я выстрелю из пистолета. Процесс будет продолжаться, пока Маккарти не умрет». Я никогда не утверждал, что Маккарти умрет сегодня, но вы все были настолько скованы своим традиционным мышлением, озабочены исключительно выживанием, что увидели ложные связи, которых не было. Да, я намеренно сыграл на этих ложных связях — я позволил вам считать, будто знаю, о чем вы думаете. Но обратите внимание: вы меня не слушали. Если бы хоть один из вас внимательно прислушался к тому, что я говорил, нам бы пришлось пойти совсем другим путем. Некоторые из вас собираются до своего смертного часа помнить, как я сыграл с ними злую шутку. Не попадайтесь в эту ловушку! Тогда вы упустите смысл всего упражнения. Вы по-прежнему находитесь в «Процессе выживания». Он продолжается, пока вы не умрете.

Поднялся лес машущих рук, но Форман сначала повернулся ко мне.

— Маккарти, что вы чувствуете? Я расхохотался.

— Я растерян. Хочу сказать, что почти приготовился к смерти. Я уже начал… Сам не знаю, что я начал. Я чувствую себя последним кретином. — Я хохотал и не мог остановиться. — Наверное, я должен испытывать такую, черт бы ее побрал, злобу, что захочу свернуть вам шею — но в то же время мне очень хорошо. Знаете, что я сейчас чувствую? Я чувствую себя более живым, чем когда-либо в своей жизни!

По моим щекам побежали слезы. Форман нагнулся и похлопал меня по руке.

— Вы знаете, что я чувствую? — захлебывался я. — Я испытываю все возможные чувства, все сразу. Радость, бодрость, легкость — и печаль, о Боже, я так несчастен, — и страх, и отчаяние, что смерть так цепко держала меня в своих лапах, и злобу, и ярость из-за того, что вы довели меня до этого. И… о Господи, это невыносимо!

Форман держал меня за руку.

— Все правильно, Джим, все хорошо. Сейчас ты испытываешь ярость рождения. Ты никогда не замечал, как злятся дети, когда они появляются на свет? Вглядись в их лица. Сейчас то же самое происходит с тобой. И все смешано с любопытством, удивлением и радостью — точно так же, как у младенцев. Ты в порядке. С тобой все хорошо.

Я ненавидел его и любил.

Почти как Джейсона.

Но это было другое чувство.

Потому что здесь в богов играли мы — а не черви. Это было нечто большее. Форман и я спустились с помоста, и мы все уселись на пол и стали разговаривать. Мы говорили об ответственности человеческих существ друг перед другом и о том, каково находиться в ловушке своего тела.

Мы говорили о том, о чем действительно хотели говорить.

И я знаю, что сейчас это звучит глупо и слезливо — но под всем этим мы начали обнаруживать, как заботимся и даже любим друг друга.

Не так, как большинство людей понимают любовь, но тем не менее любим.

Салли-Джо вела курс сексуальной коррекции.

Она велела студентам достигнуть эрекции.

"Корешок мне суньте в рот,

Двиньте к югу и наоборот

— Чувству пространства посвящается лекция".

Занятия, что вела она в этой школе,

Были чуть более чем недозволенные:

"Влейте мне с исподу

Ложку клеверного меду

И булки мои месите, я не чувствую боли.

Потом получше завернитесь в одеяло.

Я сяду сверху, и чтоб у вас стояло.

Я на вас надену ради смеха

Украшенье с перьями и мехом

И стану задом ерзать как попало.

Теперь, когда пальцы у вас липкие,

Завяжите меня в узелки гибкие,

Ну-ка, жару поддайте,

За титьки меня пощипайте,

А сейчас мы с вами прилипнем.

Забудьте о кнуте и наморднике,

Закажите себе, греховники,

Чистого вазелина,

И батут из резины,

И другую сбрую у шорника.

А теперь, когда пружины скрипят

И начинаю я потихоньку стонать,

Слезьте с моего брюха

И вложите мне в ухо,

Я послушаю, что он хочет сказать".

"Я не знаю, сколько это может стоить,

— Сказал студент, себя не в силах успокоить.

За какие такие провинности

Я лишился невинности?

Хотя, честно сказать, того это стоит!"

65 ГРЯЗНЫЕ ЛИМЕРИКИ

Не удивительно ли, как много могут получить два человека, просто сияв свою одежду?

Соломон Краткий.

Разумеется, мы закончили вечер в постели.

Она распустила свои темно-рыжие волосы, и они водопадом заструились по ее плечам. Она сняла блузку и бюстгальтер, и я увидел, какая жемчужно-гладкая у нее кожа. Ее груди были розовые и твердые. Она сняла трусики, и я начал давиться от смеха: попку покрывали веснушки.

У нее были самые ДЛИННЫЕ ноги.

Я не возражал бы провести между ними остаток жизни.

Она пустила меня в постель и в свое тело. Я вообще перестал думать и отдался течению. Я растворился в веснушчатом розовом лице, в нежных красных поцелуях.

Лиз была алым океаном, штормовым, волнистым. Меня поднимало на гребень и опускало вниз. Я чувствовал себя как человек, застигнутый ураганом. Мое сердце билось как сумасшедшее. Я мог умереть прямо сейчас. но это ничего не значило. Приподнявшись, я согнул ее колени, прижал их к ее груди и продвинулся еще глубже. Она обвила меня ногами и начала задыхаться, смеяться и плакать. Когда она кончила, по ее телу пробежала легкая дрожь наслаждения, а потом она сжала меня еще сильнее, обняла еще крепче, и держала, и держала. Я чувствовал, как она содрогается и трепещет подо мной, вокруг меня, и я взорвался в нее.

А потом мы обрушились друг на друга и перекатились на бок. Я по-прежнему оставался в ней.

Я разрешил себе заглянуть в ее глаза. Они сияли.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил я.

Мы лежали и глубоко дышали.

— Теперь я знаю, — засмеялся я.

— Что знаешь?

— Каково это — поиметь полковника. Раньше мне всегда приходилось пускаться в обход.

Она расхохоталась.

— Поверь мне, поиметь капитана гораздо забавнее.

— В самом деле?

— Будь уверен. Сам увидишь, когда станешь полковником, — М-м, я люблю, когда ты говоришь гадости. — Я сменил позу, она улыбнулась. — Теперь скажи: «Генерал».

— Бригадный, — прошептала она.

— О, я не могу. Она усмехнулась.

— Хочешь знать одну вещь?

— Какую?

— Я искал тебя.

— Я тебя тоже.

— Ты хочешь сказать, что я был не просто пристанищем на одну ночь?

— Нет, был, но кто сказал, что пристанища на одну ночь не могут быть приятными и нежными? И не обязательно влюбляться,

— Беда в том. что я-то как раз влюбился.

— М-м. — Она помолчала. — Вот уж не думала, что ты вернешься с задания.

— Никто не думал. — Я повернулся, чтобы можно было смотреть ей прямо в лицо. — Знаешь, я часто представлял себе, как это выглядит — заниматься с тобой любовью.

— Правда? — Ее голос смягчился. — Ну и что ты представлял?

— М-м… — Я старался вспомнить, но не смог и снова засмеялся.

— Что?

— Я забыл.

— Нет, не забыл. Просто не хочешь говорить.

— Честно, забыл.

— Капитан, я могу вам приказать.

— Полковник, все, что я могу рассказать, обернется для меня большими неприятностями.

— Тогда я приказываю рассказать.

— Нет, сэр!

Она перекатила меня на спину и оказалась сверху. Она была удивительно сильной.

— В чем это ты не хочешь признаваться? Говори! — Увидев выражение, мелькнувшее на моем лице, она набросилась на меня. — Вот оно! Говори.

— Я люблю тебя.

Она моргнула.

— Что ты сказал?

— Я люблю тебя. Видишь, я же говорил, что мне это принесет одни неприятности.

Она шмыгнула носом, сдерживая слезы.

— Нет… просто… ты застиг меня врасплох. — Она снова шмыгнула. — В армии неодобрительно смотрят на капитанов, которые влюбляются в своих полковников. И между прочим, на тех, что спят с ними, тоже. Я догадываюсь почему. — Она улыбнулась сквозь слезы. — Наверное, вид плачущего начальника подрывает боевой дух.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Ей стало хорошо, и мне тоже.

Отстранившись, я посмотрел ей в лицо и сказал: — Понимаешь, это правда. Я действительно люблю тебя. И ты приказала мне сказать об этом.

— Знаю. Мне надо винить себя.

— За что?

Она мотнула головой, и ее рыжие волосы накрыли нас обоих.

— Не обращай внимания.

— Нет, продолжай…

Она снова мотнула головой.

— На этот раз я приказываю.

Она посмотрела на меня с ехидным самодовольством.

— Ты не можешь мне приказывать. Я выше по чину.

— Ты не хочешь снять свой чин в постели?

— Зачем?

— Ну, для одной вещи… — Теперь я смотрел на нее сверху вниз. — Ты сняла мундир. Откуда я знаю, что ты полковник?

— Я трахаюсь, как полковник, — чопорно заявила она.

— Для меня это пустой звук. Я никогда не трахался с другими полковниками.

— Ты хочешь, чтобы я подождала, пока ты это сделаешь?

— Нет, я хочу, чтобы ты ответила на вопрос.

— Какой вопрос?

— Которого ты пытаешься избежать. Чего ты не хочешь говорить? Я признался, теперь твоя очередь.

Она увидела, что я не шучу, и ее глаза стали печальными.

— Я тоже люблю тебя.

— Правда?

— Угу.

У меня от изумления открылся рот. Она взяла меня за подбородок и закрыла его.

— Правда, — прошептала она.

— Я… я… — Теперь наступил мой черед волноваться. Рот снова открылся, и оттуда выскочило: — Почему?..

— Убей меня, но если бы мне требовался любовник, то, вероятно, хуже тебя не найти.

— Спасибо.

— Нет, слушай. — Она прижала палец к моим губам. — Джим, ты один из самых сердечных, самых искренних и самых преданных мужчин, которых мне доводилось встречать…

— Но?

— Никаких «но». Именно твоя искренность и преданность постоянно доставляют тебе столько несчастий. И я знаю, что хлебну с тобой горя.

— Я не просил тебя влюбляться.

— Ну и что? Я тоже не просила тебя влюбляться, однако ты влюбился. — Ее голос был печальным. — Вот к чему мы пришли.

— Ладно, не расстраивайся ты так. Я слышал, что, когда два человека влюбляются друг в друга, получается очень радостная штука.

— О да. Я просто забыла. — Она улыбнулась. — Хочешь, еще потрахаемся?

Я не мог удержаться от смеха, — Я люблю тебя и соглашусь со всем, что придет тебе в голову.

— Неужели? Могу я дать волю рукам? Она дала им волю.

— Да?

Я опустил глаза.

— Я обдумываю ответ.

Она проследила за моим взглядом.

— Мне нравится твой ответ.

— М-м, нравится?

— Я склоняюсь к этому.

— Ну, тогда я склонен поторопить события… Телефон прервал наш смех. Мы дружно выругались: — Дерьмо!

— Подожди минуту, — сказала Лиз. — Попробую дотянуться до него…

— Я буду двигаться с тобой.

— Не думаю, что у нас получится.

— Получится. Двигай свою…

— О черт. Ладно, мы пытались… — Она откатилась от меня и схватила с ночного столика телефон. — Тирелли слушает.

Ее лицо затуманилось.

— Повторите… Зачем? — спросила она с досадой. — Ладно, я буду здесь. Да, возможно, всю ночь. Спасибо. — Она выключила телефон.

— Кто это был?

— Диспетчерская. — Она не прижалась ко мне снова. Я убрал руку с ее плеча. Она вдруг стала маленькой и грустной. Вздохнув, она сказала: — Они разозлились. Я отключила свой бипер, а меня искали. — Она легла лицом ко мне, но ее глаза были где-то далеко. Она потерла нос. — Они приказали, чтобы я оставалась здесь, но не объяснили зачем.

Я ничего не ответил, просто ждал. Здесь было что-то еще.

Она похлопала меня по спине.

— Думаю, я могу. Давай? — Ее голос помягчел. — Мне кажется, мы можем что-нибудь придумать, правда?

— Как насчет того, чтобы я просто обнял тебя?

— Хорошо бы.

Мы замолчали. Все остальное было не важно. Это могло и подождать.

У нее была гладчайшая кожа.

Прикасаться к ней — наслаждение.

Я почувствовал себя юношей по имени О'Квинн, которого очень тревожило, есть ли отверстие в коже…

Спустя некоторое время я снова рассмеялся.

Лиз приподнялась на локте, другой рукой убирая волосы с лица.

— Что?

— Лимерики.

— Лимерики?

— Ага, лимерики.

Она недоуменно моргнула.

— Мне говорили, Джим, что ты ненормальный, но…

— Все правильно. Я ненормальный. Полностью затраханный. Я слышу голоса и галлюцинирую с тех пор, как три года назад на меня упал червь.

— Но тогда все сошли с ума. Это нормально, а потому не может служить оправданием. Почему лимерики?

— Сам не знаю. Я просто думаю лимериками. Она схватила мою руку и заломила назад пальцы.

— Почему сейчас?

— Ой! Хорошо, хорошо. Я вспомнил тот, что сочинил о тебе.

— Ты сочинил обо мне лимерик?

Я пожал плечами, испытывая нечто вроде смущения. — Да.

— До сих пор еще никто не посвящал мне стихи. — Лиз нагнулась и поцеловала меня.

— Мне кажется, что сначала ты должна послушать, а уж потом благодарить.

— Здравая мысль… — Ее глаза затуманились. Она подозрительно нахмурилась. — Что ж, давай послушаем твой лимерик.

— Ладно, только потом не говори, что я тебя не предупреждал.

Она снова заломила мне пальцы. Я зачастил:

Сумасшедшая летчица по имени Лиззи,

Постоянный объект сексуальных коллизий,

Могла сделать «петлю» и «бочку»,

Тебя вытряхнуть из твоей оболочки.

Ее она оставляла висеть на карнизе.

— Почему на карнизе? — удивилась Лиз.

— Я не объясняю — просто сочиняю. Она хмыкнула.

— Почитай еще.

— Ладно.

Я прочитал о Чаке, который утку любил — такой был чудак, жареную и отварную, а больше всего заливную — и слезть с нее не мог никак.

Лиз посмотрела на меня пустым взглядом.

— Я не поняла.

— Ну, слезть с утки. Понимаешь, как в той шутке: «Ты можешь отпустить медведя?» — Ну?

— «Могу. Только он меня не отпускает».

— О. Это мило.

— Мило? — Я вздохнул. — Хорошо. Тогда попробуем другое: «А без утки кончал он в кулак».

Она изобразила ужас.

— «И однажды собрал он аншлаг».

— М-м. — Она помахала рукой, показывая сомнительность последнего варианта.

— Ладно, еще одна попытка: «Приправлял ее гарниром, еще теплым — из сортира, а майонез он делал…» В этот момент снова запикал телефон.

Лицо Лиз застыло.

Она потянулась и с испугом взяла аппарат.

— Тирелли.

Несколько секунд она внимательно слушала, потом лицо ее посерело.

— Она сделала это? Когда? — Лиз быстро села и включила свет, Я вопросительно посмотрел на нее. Она сделала знак, чтобы я молчал, и продолжала напряженно слушать. Лицо ее все мрачнело.

— Прямо сейчас? Неужели нельзя было предупредить заранее? О, даже так? У меня есть время принять душ?

Я не стал ждать. Скатился с кровати, прошлепал в ванную и встал под горячий, как кипяток, душ. Когда я вошел обратно в комнату, она говорила по телефону: — Он уже выехал? Хорошо, я встречу его внизу. Лиз положила трубку.

— Кого встретишь?

— Моего шофера. Собери мою одежду… — Она уже шла в ванную.

— Новую форму?

— Нет, комбинезон. У меня ночью вылет.

— Что происходит? — Я последовал за ней, надел на руку варежку и стад тереть ей спину — и ниже.

— Перестань, я спешу.

— Спешишь — куда?

— Я не могу сказать. — Она потянулась. — Увидишь по телевизору.

— Увижу — что?

— Десять минут назад указом президента столица официально перенесена на Гавайи.

— И ты везешь туда президента?

— О нет, у нее свой пилот, и они уже десять минут как в воздухе. Мне не сообщали приказ, пока корабль номер один Военно-воздушных сил не поднялся в воздух. — Лиз уже вышла из ванной и вытиралась полотенцем. — Сюда едет мой шофер. Вертушка заправлена и ждет.

— Кого ты повезешь?

Она не ответила. Просто покачала головой и прошла мимо.

Я последовал за ней в спальню и стал смотреть, как она одевается. Она быстро натянула комбинезон.

— Что происходит. Лиз?

Она выпрямилась и застегнула молнию. Когда она повернулась ко мне, ее лицо было пепельным. Неожиданно Лиз прижалась ко мне, она дрожала.

— Я не имею права говорить…

— Что?

— Тот болван, что звонил! В этом проклятом городе нет никаких секретов! Он сказал: «Не вздумайте сказать маленькому мальчику, с которым сейчас спите, куда ушла мамочка!»

— Я не маленький.

— Знаю. — Она шмыгнула носом и покрепче прижалась ко мне. — Ты правда любишь меня?

— Да, правда. — Я обнял ее так же крепко, как она меня. — Больше, чем кого-либо когда-либо.

Я зарылся лицом в ее волосы. Я любил ее запах. Так мы стояли долго.

— Мне пора, — сказала Лиз, не двигаясь.

— Знаю. — Я не отпускал ее.

— Нет, в самом деле. — Она отстранилась и посмотрела на меня. — Я не знаю, сколько буду отсутствовать. Ты будешь меня ждать?

Я кивнул.

— Понадобится все ядерное оружие, чтобы выкурить меня из твоей постели.

Лиз побледнела.

— Зря ты так сказал.

Она поцеловала меня. Крепко. А потом ушла.

Только Эд в борозду сунется,

Только желанье сеять проклюнется,

И вроде еще не время,

А он уж истратил семя.

А потом свесит голову и пригорюнится…

66 ЭТО НАПОМИНАЕТ ЗАКАТ

Не важно, где находишься, все равно будет казаться, что посередине.

Соломон Краткий.

Что происходит?

Я дошлепал до кровати и включил телевизор.

Всю стену заполнило лицо президента. Постаревшее.

— … Ясным и недвусмысленным свидетельством нашей готовности снова идти в бой. Сегодня вечером мы закатываем рукава и говорим: «Мы будем драться». При вашей поддержке, участии и благодаря вашим молитвам мы придем к неминуемому торжеству победы. Всем спасибо, желаю вам спокойной ночи.

Ее изображение медленно исчезло, и на экране появился комментатор.

— Мы передавали заявление президента Соединенных Штатов, сделанное пятнадцать минут назад. Для тех, кто, возможно, только что подключился, мы будем повторять заявление президента в течение всего вечера.

Я поднял телефон — и остановился. Мне некому звонить. Я отложил телефон.

Президентскую печать на экране вновь сменило изображение лица президента.

— Мои сограждане американцы, двадцать восемь месяцев тому назад, когда я вошла в этот кабинет — при трагических обстоятельствах, — я знала, что принимаю на себя огромную ответственность. Мы — самая великая нация на планете Земля, и мы переживаем самый опасный момент нашей истории.

Человечество застигнуто войной, сути которой мы почти не понимаем. Даже наши лучшие умы не могут постичь цель этого вторжения, этой глобальной экологической инвазии. Наша страна, Соединенные Штаты Америки, является, возможно, последней надеждой человечества на победу.

Принимая на себя ответственность, я знала, что передо мной — и всеми нами — стоит задача потрясающих размеров. Я не уклонилась от этой ответственности. И ни один американец, я думаю, не уклонится от ответственности, которая нам еще предстоит. Мы все полны решимости. Все, что необходимо сделать, будет сделано.

С того момента, как я принесла присягу в этом кабинете, не прошло ни дня, чтобы я заново не осознала того святого доверия, которое вы оказали мне. Предстоит принять трудные решения. Я должна выбрать направление действий, лучше всего служащих не только одной нации, но и всему человечеству в целом.

Я отдаю себе отчет, что действую от вашего имени и для вашего блага. Это нелегкий груз. В данный кризисный момент я знаю, что снова должна обратиться к вам, чтобы черпать у вас доверие и поддержку. Сегодня вечером я должна просить вас поддержать меня в самом трудном решении.

Позвольте мне кратко ввести вас в курс дела. В задачи нашей администрации входит разработка глобального плана военных действий против внеземного заражения. Для этой цели мы собрали вместе лучших специалистов по выживанию на этой планете. Консультативный совет постоянно держит нас в курсе относительно заражения и последствий наших ответных действий.

Я получаю ежедневные отчеты совета и уделяю им самое пристальное внимание. Разрешите мне подчеркнуть ту тщательность, с которой совет собирает и анализирует факты. Позвольте заверить вас во взвешенности его выводов. Все варианты, предлагаемые нами, тщательно продуманы.

В определенное время мы поняли, что заражение в отдельных частях страны — в силу географических условий — неконтролируемо. Эти площади, в особенности очаги в районе Скалистых гор, функционируют как резервуары заражения для остальной территории. Они должны быть нейтрализованы, стерилизованы и уничтожены любыми доступными средствами и как можно скорее.

На них мы затратили значительное время, энергию и материальные ресурсы. Да, наши усилия были успешными, но не в той мере, чтобы обеспечить безопасность американского народа, проживающего вблизи зараженных зон.

Это было тяжкой обязанностью для Консультативного совета — проинформировать меня, что обычным оружием мы не в силах добиться результатов. Даже при самых благоприятных обстоятельствах таким способом нельзя сдержать или контролировать распространение заражения из района Скалистых гор, не говоря уже о том, чтобы остановить его. Даже если бы это стало возможно благодаря значительному расширению и активизации наших усилий, все равно их не хватило бы, чтобы противостоять экологическому императиву хторран на зараженных площадях. Исходя из всего этого, мы искали альтернативные варианты борьбы.

Наши исследовательские подразделения достигли большого прогресса в разработке специального биологического оружия. К сожалению, ни одно из этих средств не находится в той стадии готовности, чтобы помочь нам справиться с проблемой. Ждать дальше мы не можем. Мы обязаны действовать.

В связи с этим Консультативный совет Соединенных Штатов по экологическому заражению вынужден рекомендовать применение ядерного оружия малой и средней мощности на ограниченных территориях в следующих районах…

— Что?!

Я вылетел из кровати как реактивный снаряд и остановился перед телевизором, с трудом веря своим ушам. Она все-таки решилась!

— … Западном Колорадо, Северной Калифорнии и частично в Орегоне, Вашингтоне, Миссисипи, Алабаме и Флориде. Консультативный совет предложил также предоставить специальное ядерное оружие правительствам Мексики, Канады, Центральной и Южной Америки — если от них поступят соответствующие просьбы.

Я приняла отчет Консультативного совета и с большой неохотой вынуждена согласиться с его выводами. Поэтому я подписала приказ, разрешающий армии Соединенных Штатов применить ядерное оружие в тех зонах, которые определены как «критически зараженные». В то время, когда я говорю с вами, наши бомбардировщики уже в воздухе — на пути к целям.

О мой Бог, так вот куда отправилась Лиз!..

Я присел на край кровати и тупо уставился на экран.

— Позвольте мне подчеркнуть, — продолжала президент, — что это не беспорядочная бомбардировка. Скорее это строго прицельная контратака против особенно плотных очагов заражения гастроподами. Гастроподы — ударная сила агрессора. Сегодня вечером мы уничтожим самые крупные их скопления.

Данная акция не является и не может явиться окончательным решением проблемы, но она задержит распространение заражения на срок, необходимый нашим ученым для изготовления более совершенных биологически избирательных контрсредств. Эта акция даст нам время подготовить следующий уровень сопротивления. В ней нужно видеть знак не отчаяния, а, наоборот, нашей решимости.

Президент остановилась и посмотрела на нас. Я узнал этот взгляд. Сейчас она перейдет к серьезным вещам.

— Консультативный совет по экологическому заражению представил мне на рассмотрение еще одну рекомендацию.

Как вам известно, наша столица находится в опасной близости от одного из крупнейших очагов заражения. Хотя непосредственной угрозы городу Денверу нет, нецелесообразно держать большое количество ключевых государственных учреждений в пределах досягаемости для столь серьезной опасности. Консультативный совет рекомендовал снова перенести столицу государства.

Существует множество соображений, связанных со сложностью такого шага, равно как и негативных последствий в случае отказа от него. Мы не можем позволить себе рисковать. Ваши избранники в Конгрессе и Сенате придерживаются того же мнения.

Таким образом, действуя в соответствии с рекомендациями Консультативного совета, сегодня вечером я подписала указ о временном переносе столицы государства в единственный штат, до сих пор не подвергшийся заражению. Это штат Гавайи. Город Гонолулу любезно предоставит необходимые для этого средства. Основная часть правительства Соединенных Штатов будет переведена на остров Оаху в течение тридцати суток. Этот шаг будет гарантировать функционирование всех правительственных служб в трудные дни, которые нам предстоят.

Она сняла очки и посмотрела в камеру. Судя по всему, она отрепетировала выступление. Дальше читать по бумажке было нельзя.

— Мои сограждане американцы! Разрешите мне закончить на этой ноте. Наша администрация сегодня вечером снова подтвердила свою решимость отдать все для победы. Пусть этот нелегкий выбор воспринимается как гарантия того, что будет сделано все необходимое не только для нашего выживания, но и для окончательной победы над агрессором. Пусть наши шаги, предпринятые сейчас, по нашей воле, а не потом — по необходимости, — будут ясным и недвусмысленным свидетельством нашей готовности снова идти в бой. Сегодня вечером мы закатываем рукава и говорим: «Мы будем драться».

При вашей поддержке, участии и благодаря вашим молитвам мы придем к неминуемому торжеству победы. Всем спасибо, желаю вам спокойной ночи.

Я сидел, не в силах отвести глаз от экрана. Вновь появился комментатор и что-то сказал, потом снова начали повторять президентское заявление.

— Другие программы, — распорядился я. Президент выступала по всем каналам — возможно, это продлится всю ночь.

Я стал натягивать комбинезон. Сегодняшняя ночь может оказаться сумасшедшей. Где ботинки?

Надо прикинуть: Лиз, наверное, уже на аэродроме, а возможно, и в воздухе.

Очаг заражения в Скалистых горах примерно в четырехстах километрах к северу. Если она делает тысячу километров в час…

Я вышел на балкон и посмотрел на горы. Вспышка будет видна и отсюда. Перегнувшись через перила, я посмотрел вниз. Я был не единственным, кто ждал на балконе. Из всех окон несся голос президента. В гостинице, должно быть, работал каждый телевизор. Ее слова многократно повторяло эхо на площади.

— В ней нужно видеть не знак отчаяния, — снова и снова повторяла она, — а, наоборот, знак нашей решимости.

Она приказала применить ядерное оружие против хторран и эвакуировала правительство на Гавайи — и при этом хотела, чтобы мы поверили, будто это свидетельство решимости? Более отчаянный шаг трудно придумать! Не стоило даже надеяться, что публика купится на это.

Я знал эту леди. Она — трезвый политик. Нам повезло с президентом, но на этот раз она, похоже, допустила промах.

Усевшись в шезлонг на балконе, я попытался собраться, с мыслями. Окликнул робота: «Эй, лупоглазый!» Он торопливо подкатил ко мне, вращая глазами на стебельках и подтверждая свое присутствие свистом, прозвучавшим как вопрос.

— Виски. Чистое. Двойное, нет — тройное. И будь готов долить.

Он утвердительно бибикнул и укатил. Лиз явно не любит, чтобы ее роботы болтали. Некоторым это нравится. Мой отец однажды сказал, что о степени эмоционального голода людей можно судить по тому, насколько они очеловечивают своих роботов.

Я разглядывал неясные очертания гор, чернеющие на фоне звездного неба. Интересно, где сейчас Лиз? Сколько еще осталось горам, прежде чем их сожгут?

Сколько осталось ночи, прежде чем ее пожрет взрыв?

Хотел бы я знать, что президент спустила с цепи сегодня вечером?

Что она в действительности хотела сказать о вторжении и наших шансах противостоять ему?

Это было более чем просто заявление о нашей решимости. Это было признание масштабов агрессора. Масштабов войны.

Вернулся робот с моей выпивкой, ехавшей у него на голове; он придерживал ее клешней и походил на португальскую прачку.

Я взял стакан и снова стал глядеть на горы. Чувство было такое, будто я ожидаю конца света.

Я не хотел в это верить.

И желал этого.

Я гадал, как будут реагировать люди.

И что произойдет потом?

Что буду делать я? Мне некуда идти. Я искал смерти, когда Лиз подобрала меня.

Должен ли я теперь идти с ней?

Лиз. О Боже!

Я вспомнил, как сказал ей: «Понадобится все ядерное оружие, чтобы выкурить меня из твоей постели».

Я вспомнил, каким стало ее лицо. Как она побледнела.

Этого она и боялась — буду ли я по-прежнему любить ее?

О Боже…

Я подумал о месте, куда нацелены ракеты.

Там люди.

Возможно, дети.

И черви.

Множество червей.

Их испепелит. Всех до одного. Ослепит, размозжит, сожжет. Будет гореть небо. Я знал, что произойдет. Я видел записи. Все видели. Мы снова вернулись к временам двадцатилетнего Апокалипсиса. Считалось, что та война должна напоминать нам, что произойдет, если мы не сохраним мир.

Я знал этот ужас. Свет. Удар. Огненный смерч. Радиация. Смерть.

Я подумал о земле, над которой мы пролетали.

Сотни тысяч червей умрут сегодня ночью.

А сколько людей?

Я вспомнил Марси. И Деландро.

И Алека, и Томми, и Холли.

Будь прокляты ренегаты! Они заслуживали того, что им предстояло получить.

Как бы то ни было, ни одного человека, достойного этого звания, нет в лагере червей.

Убить всех! Пусть Господь рассортирует их сам!

Небо на западе вдруг вспыхнуло белым. Ярко-белым. Похоже на грозу, только это не молния.

Я встал.

Долгое время сохранялась тишина.

А потом с гор скатился звук. Внезапный приглушенный удар, а потом раскаты и грохот, длившиеся целую вечность. Дребезжали окна, и пробирало до костей, Дрожал пол, и подгибались колени.

Откуда-то снизу донеслись ликующие вопли.

Я сел и откинулся на спинку стула.

Так я сидел, пока не вернулась Лиз. Небо на западе стало розовым. Кое-где на склонах горел лес. Это было похоже на закат.

Леди, чье имя было Тирелли,

Была динамитом в постели.

Кто ее брал. Очень сильно рисковав.

(Детонатор был у нее в щели.)

67 ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ СБРОСИЛА БОМБУ

Несмотря на то что все говорит об обратном, я все-таки придерживаюсь мнения, что человек — связующее звено между обезьяной и цивилизованным существом.

Соломон Краткий.

Я слышал, как она вошла.

И все еще не знал, что скажу ей.

Я поставил пустой стакан на столик — сколько времени я держал его в руках? — и поднялся, чтобы встретить ее.

Выглядела она ужасно..

— С тобой все в порядке?

Лиз кивнула. Подозвала робота.

— Пучеглазик, смешай мне «Ядовитое яблоко».

Мы стояли и смотрели друг на друга. Я не знал, стоит ли подойти к ней. Она не знала, стоит ли подойти ко мне.

— Это было… — Она судорожно сглотнула и снова посмотрела на меня. — Это было совсем не то, чего я ожидала. Как странно. — На какой-то момент она показалась мне очень слабенькой, — Это оказалось… так легко. Компьютер эапишал, и я нажала на кнопку сбрасывания. Я только почувствовала, как машина слегка вздрогнула, освободившись от бомб. Они направились в разные стороны. Они должны были взорваться одновременно. Думаю, так и произошло. Не знаю.

Я не знаю, чего я ожидала. Я чуть не забыла сделать свечу, как приказывали. Как только бомбы пойдут вниз, поставить птичку на хвост и набрать высоту. Взрывная волна достала меня в спину и зашвырнула в небо. Оно стало белым. Я никогда не видела ничего подобного…

Она замолчала и посторонилась. Подкатил робот с напитком в высоком стакане — красным, пузырящимся и дымящимся. Сухой лед? Лиз отпила глоток, перевела дыхание и продолжала говорить, будто и не останавливалась: — Небо словно горело. Облака выкипели в считанные секунды. Просто от жара. Не знаю, что покажет видеозапись — я не просматривала. Вылезла из самолета, доложилась — рассказала им то же самое, что и тебе, к этому нечего добавить — и потом пошла домой. Я не знала, ждешь ли ты меня.

— Я же сказал, что буду ждать. Ее начало трясти.

Я шагнул к Лиз, но она остановила меня: — Джим, только что я сбросила первую почти за целое столетие атомную бомбу в Соединенных Штатах. Всю жизнь меня учили, что только сумасшедший использует ядерное оружие. Всю мою жизнь это считалось самым непростительным грехом. Мы и выжили в Апокалипсисе — только отрекшись от ядерной войны. Вся планета поклялась: никогда больше. И я единственная нарушила эту клятву.

— Ты не единственная.

— Я сбросила первые бомбы, Джим…

— Элизабет!

Она испуганно подняла глаза. Я сказал: — А если бы я сбросил бомбы?

— Я бы тебя возненавидела, — призналась она. — Я возненавидела бы любого, сделавшего это.

— Значит, ты считаешь, что я должен ненавидеть тебя?

— А разве нет? — выдавила Лиз.

— Нет, потому что я сам сбросил бы те бомбы, если бы мог.

— Нет… — Она покачала головой. — Никто не хотел. Они поручили это дело мне… потому что ненавидят меня.

— Они поручили это тебе, потому что знали, что ты сможешь это выполнить!

— Ненавижу их, — сказала Лиз. — За то, что они сделали со мной. Я ненавижу их почти так же сильно, как себя — за бомбы.

— Ты сделала это, потому что это необходимо было сделать.

— Пошел ты к черту! Неужели ты думаешь, я не знаю? Час я провела в воздухе по пути туда и час — обратно. Я уже прошла через все. Прекрати успокаивать меня!

— Сама пошла к черту! — закричал я. — Ты спросила, по-прежнему ли я люблю тебя! Да, люблю! Так что, черт возьми, я еще должен сделать?

— Не знаю, но мне не требуется твое проклятое сочувствие! Я ненавижу сочувствующих! Ненавижу! — Она швырнула стакан о стенку. Он разлетелся вдребезги, оставив ярко-красное пятно. Лупоглазый бибикнул и принялся собирать осколки. Она начала бить его ногой. Тот в ответ издавал тихое кваканье.

— Лиз!

— Оставь меня одну! Дай разрядиться!

Она снова пнула лупоглазого. Он перевернулся и остался лежать на полу с бешено вращающимися колесиками, издавая ужасное («робот терпит бедствие») верещание. Лиз продолжала пинать его и бить кулаками.

— Лиз! Такие роботы дорого стоят! И достать их трудно!

Я схватил ее за талию и левое запястье. Она могла перебросить меня через правое плечо, но я опередил ее, завернув левую руку за спину, — она вырвалась и ткнула меня в живот. Я уже нырнул в сторону, так что Лиз вместо солнечного сплетения угодила мне по ребрам. Я зацепил ее носком за икру и повалил на спину — она потащила меня за собой. Я налетел на кровать и покатился на пол. Она навалилась сверху…

Я обхватил Лиз и крепко прижал к себе, чтобы она не могла замахнуться и ударить меня. Перекатился и, оказавшись сверху, заглянул ей в глаза.

— КОНЧАЙ ЭТО!

Она неожиданно прекратила всякое сопротивление. Обмякла в моих руках.

— Я не могу… не могу больше сражаться. — И она заплакала.

Я держал ее, пока она рыдала. Дрожала, Задыхалась и кашляла. Ее душили спазмы. Она закричала. Я боялся за Лиз, но руки не разжимал.

А потом, когда худшее осталось позади, она начала тихо всхлипывать.

— Прости меня, Джим.

— За что?

— За все. — Она вытерла нос. — За то, что я все разрушила.

— Ты ничего не разрушила!

— Я сбросила атомные бомбы. Мне уже никогда не стать собою. Я теперь всегда буду той, что сбросила бомбы. — Она шмыгнула носом. — Может, придумают какое-нибудь гнусное прозвище, вроде Сумасшедшей Бомбардирки из Колорадо. Я немного подумал.

— Такой вариант недостаточно гнусен. И неостроумен.

— Ну, лучше я не придумаю, — вздохнула Лиз. — В конце концов, я все еще расстроена.

— Хочешь еще поколотить робота?

— Я его не сломала? — Лиз попыталась сесть. Я толкнул ее назад.

— Вот так тебя и назовут — Убийца Роботов!

— Не назовут. Пусти, я хочу посмотреть… Я сел вместе с ней.

Лупоглазый, со зловещей дырой в боку, каким-то образом ухитрился встать на колесики и теперь стирал со стенки пятно коктейля Лиз. Ездил он вихляя.

— Меня не назовут Убийцей Роботов — я его только ранила.

— Хочешь попробовать еще раз?

— Не-а. Если уж с первого раза не вышло, то и черт с ним. — Лиз повернулась ко мне и посерьезнела. — Ты правда любишь меня?

— Почему ты все время спрашиваешь?

— Наверное, мне трудно в это поверить, — предположила она. — Я настолько привыкла, что люди меня не любят. — И добавила: — Или любят и бросают…

— Лиз, милая, очень просто любить человека, когда все прекрасно. Настоящая любовь сохраняется, когда все кругом ужасно. Я люблю тебя, хотя и не могу сказать почему. Мне наплевать, сколько атомных бомб ты сбросила. Я всегда буду любить тебя.

— Даже если меня будут звать Лиззи Гунн?

— Даже если тебя будут звать Лиззи Гунн. Она шмыгнула носом.

— Наверное, я не заслуживаю тебя.

— Очень даже заслуживаешь. Я ковыряю в носу, ем печенье в постели и какаю в ванну. Люди, которые бросаются атомными бомбами, не заслуживают лучшего. Я — твое наказание.

Лиз тихо засмеялась и притянула меня к себе. Когда мы прервали поцелуй, она сказала: — Давай разденемся. Я хочу, чтобы ты прижал меня к себе покрепче; я засну и проснусь в твоих объятиях. Хочу позавтракать с тобой в постели, а потом хочу, чтобы ты затрахал меня до беспамятства. Я хочу, чтобы ты остался со мной, Джим, и хочу тоже любить тебя.

— М-м. — Я расстегнул молнию комбинезона. — Кто я такой, чтобы спорить с Лиззи Потрошительницей?

— Ты храбрый мужчина, вот ты кто! — Она уже раздевала меня.

— М-м. Мне нравится. Ты можешь исколошматить моего робота до смерти в любой момент.

Славилась Мейм хваткой когтистой

И своим бугорком (очень кустистым).

Приходилось Майку

Тыкать свою свайку

Ей в лицо, выбирая, где помясистей.

68 БОЛЬШОЙ КУСОК ПРАВДЫ

Любовь — это когда смотришь в глаза любимому человеку и видишь, как Бог улыбается тебе в ответ.

Соломон Краткий.

Но мы не заснули.

Не сразу заснули.

Сначала мы занялись любовью. Это было бешенство, почти безумие. Я чувствовал ее желание. Я отказался от себя, полностью отдавшись ей, и нас понес ураган. Через какое-то время нас там не было — осталось только желание, только бешенство, только отчаянное стремление освободиться.

Потом я лежал, задыхаясь, и прислушивался к биению крови в висках, гадая, разорвется ли сейчас мое сердце и так ли выглядит смерть.

Потом Лиз свернулась калачиком на моей левой руке, а правую руку положила на себя. Какое-то время она просто лежала, тихо мурлыкая, а потом отвела мою руку и начала играть с волосами на моей груди. Их было не так уж много, но она ухитрялась.

А потом она заговорила: — Я так боялась. С тех самых пор, как началось все это. Я знала, что мы можем сбросить бомбу. Об этом уже давно поговаривали, и последние несколько месяцев — очень серьезно. И я испугалась, потому что понимала, что полечу одной из первых. Просто знала это — понимаешь? Ты просто уверен насчет чего-то и знаешь, как это произойдет. — Она глубоко вздохнула. — Хочешь знать правду? Я хотела сделать это. Мне хотелось узнать, что при этом испытываешь.

Я промолчал. Я знал это чувство — пережил его сам. Потянувшись, я погладил ее по волосам. Она говорила: — Все это так глупо. Один из самых невероятных дней в моей жизни. Ради одного этого меня и тренировали. Я узнала еще утром. Мне сказали: «Нам нужна самая драматичная видеозапись для президентского брифинга. Достаньте ее». Я понимала, что это значит. И сказала: «Я полечу». И полетела. — Она посмотрела на меня. — Разве что ты не входил в мои планы. — Она покраснела. — Ладно, входил. Я соврала, сказав, что не собиралась подбирать тебя. Я собиралась. Долго следила за тобой, пытаясь понять, что ты делаешь. Читала рапорт по Семье. Ты должен был хоть что-то знать о ренегатах и их отношениях с хторраннами. Потому я и подобрала тебя. Но на одно я не рассчитывала — то есть это не входило в наши планы, — что мы закончим в постели. — Она засмеялась.

— Что? — спросил я.

— Сегодняшняя ночь — ночь, которую я ждала всю жизнь. Я только что сбросила две бомбы и влюбилась и не знаю, что меня пугает больше.

— То, что влюбилась, — решил я.

— Да, — согласилась Лиз. — Какого черта я должна любить тебя? Знаешь, когда я впервые встретила тебя и — как там его зовут, — я подумала, что вы голубые, и даже сегодня утром продолжала считать так. Не знаю, когда я изменила мнение.

— Хочешь, я тебя рассмешу? — Ну?

— Всю жизнь мне придумывали прозвища, и это было первым. Я ненавидел людей за это. Я знал, что это неправда, но всегда боялся, что станет правдой. Вдруг они видят что-то, чего не вижу я? Я выходил из себя.

— Ну, так что же здесь смешного?

— Подожди, я к этому и веду. Когда мы с Тедом попали в Денвер, я делал все, что мог, — только бы доказать, что это не так. А теперь хочешь узнать самое смешное?

— Да.

Я рассказал о Теде, о той шутке, которую он сыграл со мной.

— Ах он маленький засранец, — возмутилась Лиз.

— Да. Больше всего меня задело, что я сам пошел на это. А он не сомневался, что так будет. Я был готов убить его. Но он оказался прав. Знаешь, что он сказал? «Выбрось это из головы. Каждое новое достижение в технологии открывает также и целый спектр новых сексуальных возможностей. Так что не стесняйся».

— И ты не постеснялся?

— Нет! У меня старомодное воспитание. Разве что… Она приподнялась на локте, чтобы видеть мое лицо, явно заинтересованная.

— Перестань. — Я убрал ее руку.

Она шлепнула меня по запястью и положила свою руку обратно — туда, куда подбиралась.

— Рассказывай дальше.

— Ну… Я продолжал оказываться в подобных ситуациях… — Я рассказал о Томми. Потом о своих галлюцинациях. — Только он был слишком реален, чтобы быть галлюцинацией. Но если я все-таки бредил, то какой вывод следует из этого? Я при галлюцинациях испытываю гомосексуальные ощущения. Так что, похоже, ты — и все остальные — правы. Ты можешь любить педика?

— Наверное. Уже люблю. Только…

— Только что?

— … Не думаю, что тебе стоит беспокоиться насчет этого. Мне нравится.

— Не в этом дело.

— Тогда в чем?

— Мне тоже нравится, потому я и делал это. Не только с тобой — со всеми остальными. Помнишь, что ты говорила раньше? Ты сделала это, чтобы узнать, что ты будешь при этом испытывать…

— Я говорила о бомбах.

— Да, но то же самое относится и ко мне. Я делал это, чтобы узнать, что при этом почувствую.

— Сколько раз?

— Какая разница?

— Знаешь, что об этом говорил Вольтер? Если ты сделал это один раз, ты экспериментировал. Больше — значит, извращенец.

— Я — извращенец.

Она села, завернулась в одеяло, чтобы согреться.

— Ладно, ты извращенец, а я сука. Мы стоим друг друга. Нет худа без добра.

Я уставился на нее. Она была абсолютно серьезна. Я был извращенцем. Она — сукой.

Ну и что?

И все равно я любил ее. И все равно она любила меня.

Я начал смеяться. Лиз тоже. Я протянул руки, и она упала на них.

— Знаешь, почему я люблю тебя так сильно?

— Почему?

— Потому что просто люблю. Ты заставляешь меня смеяться. Я никогда не поверил бы, что у полковника Лизард Тирелли такое чувство юмора. Мне с тобой хорошо, спокойно. И прежде всего потому, что ты принимаешь меня таким, каков я есть.

После того как я закончил целовать ее, а она закончила целовать меня, Лиз сказала: — Послушай, мой хороший, у меня нет выбора. Я люблю тебя, потому что ты преданный.

— Даже если я виноват как черт?

— Особенно потому, что ты виноват как черт.

— Лиззи, — сказал я. — Мне надо сообщить тебе еще кое-что.

— Что? — Я солгал.

— Насчет чего?

— Я солгал президенту Соединенных Штатов сегодня, то есть вчера. О людях в лагерях. Она спросила, остались ли они людьми. И я сказал «нет». Я сказал, что на себе испытал, будто они продали свою человечность. Это неправда. Ложь. Я знаю, как они человечны. Я сказал так только потому… потому что хотел, чтобы она сбросила бомбы. Я хотел отомстить.

— Я знаю. — Что?

— Я знаю, — повторила Лиз.

— Понимаешь, я солгал! И на основе этого президент принимала решение. О людях в лагерях. А я заверил ее, что они больше не люди. Я помог ей оправдать атомную бомбардировку.

Лиз помрачнела.

— Я знаю, — еще раз сказала она. — Теперь я отпущу тебе твой грех. Мы знали, что ты так поступишь. Потому и подставили тебя президенту. Доктор Зимф, доктор Форман и еще несколько человек одобрили это. Я работаю с Консультативным советом, милый. Мы хотели сбросить эти бомбы. Слушай, я едва ли не большая дура. Я сбросила их! Ты думаешь, что решение принималось только на основании твоих слов? Нет, было множество других причин. Ты присутствовал… — Она неожиданно рассмеялась. — О нет! Самое смешное заключается в том, что ты должен был уменьшить нашу вину! — А?

— Чтобы мы не барахтались в ней, как делаешь ты! И внезапно я все понял. Мы расхохотались!

— Я еще никогда в жизни так не развлекался в постели! Я чувствую себя законченным подлецом!

— Прекрасно! У тебя есть для этого еще один повод! — Она обхватила меня ногами. — Сделай что-нибудь извращенное.

— Ладно. Где ты хранишь бойскаутов?

— В холодильнике. На второй полке.

— М-м. Мы будем спать сегодня?

— Зимой отоспишься…

У шлюхи одной с внешностью суки

Вечно бурчало в голодном брюхе.

Ее любовник Билл

Ей мотоцикл купил,

И теперь цикл трещит у нее в ухе.

69 ГАВАЙИ

Гений — это перпетуум-мобиле.

Соломон Краткий.

— Ну уж, это совсем по-курортному… — запротестовал я.

— Нас приглашает сам Форман, — настаивала Лиз. — Это большая честь.

Я пожал плечами.

— Хорошо. — И пошел за ней.

В палатке у пляжа мы взяли напрокат велосипеды и покатили по оживленному бульвару к Даймонд-Хед. Кратер возвышался огромной зеленой стеной.

Я поражался энергии Формана. За ним не угнаться. Я начал испытывать благодарность к светофорам.

— Посмотрите, — показал он. — Это зоопарк Гонолулу. Вам стоит зайти туда как-нибудь. Там сохранилось целых три носорога, возможно последние на белом свете. Будет о чем рассказать внукам.

Зажегся зеленый свет, и он снова рванул вперед. Я посмотрел на Лиз.

— Мне казалось, он хочет поговорить со мной.

— Он этого и хочет. — Она припустила за Форманом. Я пробормотал нечто непечатное и покатил за ними.

Почему велосипеды? Почему нельзя поехать на машине? Я все еще не мог привыкнуть к гавайской погоде. Здесь либо жарко, либо влажно, либо то и другое сразу. Местные жители говорили, что сейчас дождливо не по сезону, но я не обращал внимания. Это звучало как еще одно оправдание.

Мы проехали мимо каких-то домов, потом поднялись на холм и обогнули кратер, поднялись еще на один холм, проехали через туннель и оказались в широкой зеленой долине.

Я остановился сразу у выезда из туннеля. И смотрел во все глаза.

— Такого я еще никогда не видел.

А потом понял, что видел. Много лет назад.

Память перенесла меня в прошлое. Я просто забыл…

Когда мне было девять лет, мать привела меня к своей подруге, одной китайской леди. Китаянка показала мне чашу. Она заставила меня сесть, потом положила ее мне на колени — мы держали чашу вдвоем — и велела заглянуть в нее. Внутри чаши оказался целый мир — маленькие домики из слоновой кости, маленькие нефритовые деревья, тонюсенькие ручейки из черного дерева, маленькие золотые человечки.

— Это окно в рай, — объяснила китайская леди. — Ушло сто лет, чтобы сделать его. Четыре поколения одной семьи работали над чашей. Она очень ценная, но я держу ее не поэтому. Она очень красива. Это мой личный маленький мир.

Я заглянул в чашу и почувствовал благоговейный трепет. Не мог оторвать глаз. Хотелось спуститься в нее и рассмотреть вблизи каждую рощицу, каждого человечка. Мне хотелось познакомиться с крошечными золотыми дамами под хрупкими золотыми зонтиками. Я хотел рассмотреть всех зверей и птиц из черного дерева в маленьком зеленом саду. Я хотел жить в этом прекрасном маленьком мире.

Такое же чувство я испытывал сейчас, разглядывая кратер Даймонд-Хед.

Это тоже был личный мир — чаша, огромная и в то же время крошечная. Здесь исчезало чувство пространства, чувство времени.

Под нами расстилался сочный зеленый пейзаж, но не кукольный, как в китайской нефритовой чаше. Здесь он был дик. Прогибаясь, он убегал вдаль, но противоположная стена кратера все равно была слишком близко.

Чаша казалась маленькой, но чем дольше ты смотрел в нее, тем больше она становилась. Ты мог кануть в этом мире, затеряться и никогда не вернуться обратно. Оттуда не хотелось возвращаться.

Здесь можно было спрятать целый секретный мир.

На самом деле Бог уже так и сделал.

Отсюда зеленым одеялом долина простиралась в вечность. На одной ее стороне виднелось несколько маленьких домиков. Повсюду был густой лес — стелющийся, буйно-зеленый, пестреющий яркими цветками. Там под деревьями жили волшебные существа. Я это точно знал.

Лунными ночами они выходили и танцевали вон на той просторной зеленой поляне, спрятанной от людских глаз.

Стены кратера — кольцо обрывистых холмов — словно обнимали нас свысока и покровительственно.

Небо сверкало, как бриллиантовое.

Я застыл, не в силах отвести глаза. Я физически чувствовал его очарование, его запах, вкус. Воздух пахнул цветами, но около нас цветов не было.

— Никогда не видел такого… — повторил я. Форман сказал: — Поэтому я и пригласил вас сюда. Готовы? Тогда поехали.

Мы покатили вниз к центру кратера. Там стоял неизбежный в таких местах туалет.

— Не хотите зайти? — спросил Форман.

— Нет. Зачем?

— Лучше зайдите. Потом такой возможности долго не будет.

Я посмотрел на Лиз. Она в ответ пожала плечами. Мы последовали совету Формана. Когда я вышел оттуда, он запирал велосипеды на цепь. Я заметил: — Мне казалось, что замки остались в прошлом. Разве не вы утверждали, что теперь всем всего хватает?

Он кивнул.

— Но не все это есть на Гавайях. И частично то, что называется просветленностью, состоит в том, чтобы не заставлять других быть ничтожнее, чем они есть.

— Можно бы и поехать. Он покачал головой.

— Нет, нельзя. А вот и Лиз. Идите за мной.

Он повел нас по тропинке через кусты. Я не переставал восхищаться здешней сочной растительностью. До сих пор мое знакомство с кратерами ограничивалось Уинслоу в Аризоне, а он был почти бесплоден. По дороге сюда я не знал, чего ждать от Даймонд-Хед, — но уж точно не этого маленького кусочка рая.

Тропинка неожиданно свернула в сторону и вверх. Петляя, она взбегала по скалистой, заросшей деревьями стене. Здесь было темно и тенисто. Мы поднимались к вершине кратера. Я и не знал, что такое возможно. Но шел за Лиз и Форманом, особо не распространяясь. Меня не удивляло, зачем они привели меня сюда. Я уже знал. Это входило в курс терапии.

Время от времени мы встречались с людьми, которые спускались вниз. Они улыбались и со знающим видом махали рукой. Они знали, что впереди. Они побывали там, а мы нет. По крайней мере, я.

Так всегда повторялось с Лиз и Форманом: они знали, что ждет меня впереди, а я, похоже, нет.

Мы вышли из кустарника и оказались высоко на склоне. Отсюда открывался остров. Вверх по зеленым склонам Оаху россыпью взбирались пригороды Гонолулу. Дома ярко сверкали в кристально-прозрачном воздухе.

Тропинка вилась серпантином, пока не уперлась в дыру в горе.

— Идемте, — пригласил нас Форман. — Сначала туннель, потом ступеньки. — Он вошел в пещеру.

— Откуда он черпает свою энергию? — спросил я Лиз.

— Он создает ее сам.

Схватив за руку, Лиз увлекла меня в темноту. Пройти часть пути помогли перила.

На какое-то время я абсолютно ослеп.

Лиз. остановила меня, прижалась и нашла своими губами мои. Ее поцелуи были быстрыми и страстными.

— Для чего это? — задохнулся я.

— Чтобы не забывал.

— Забывал что?

— Как сильно я тебя люблю.

— А как сильно ты меня любишь?

— Увидишь.

Когда мы вышли из туннеля, Форман поджидал нас.

— Смотрите, — показал он.

Мы стояли на нижней площадке бетонной лестницы. В ней было по меньшей мере тысяча ступенек. Во всяком случае, мне так показалось.

— Хотите отдышаться перед подъемом?

— Э…

— Как у вас с сердцем?

— Я еще молод.

— Вы не будете им, когда подниметесь на вершину. Пойдемте. — Он бодро зашагал вверх.

И оказался прав. На вершине я стал на тысячу лет старше.

— Раньше здесь находился флотский наблюдательный пункт, — сказал Форман. — Ему больше ста лет. Сейчас осталась метеостанция. И место для пикников.

Через четырехуровневый бетонный бункер мы выбрались на подвесной мостик…

— Ой! — выдохнул я.

— Вы находитесь на высоте двести тридцать три метра над уровнем моря, — сообщил Форман — Не похоже, что это вас волнует.

Мостик огибал выступ скалы и заканчивался еще одним пролетом. На самом верху стояла маленькая бетонная фигурка человека, расположенная слишком высоко и слишком неустойчиво.

— Я… э… Думаю, лучше мне зайти внутрь… И смотреть оттуда.

— Хорошо, — согласился Форман и пошел вверх. Лиз поднялась следом за ним.

Ни один из них даже не оглянулся.

Проклятье!

Я ведь и не подозревал, что страдаю боязнью высоты.

Закрыв глаза, я стал подниматься по ступенькам и не открывал их, пока не достиг вершины.

Они ждали меня.

Расстелили одеяло. Лиз быстро накрыла на стол. Форман открыл бутылку шампанского. Пробка выстрелила в сторону Вайкики и, описав высокую дугу, полетела в зеленые заросли двумястами сорока метрами ниже.

— Отличный выстрел, — прокомментировал я. Форман вручил мне стакан. Налил себе и Лиз.

— Ты когда-нибудь был здесь?

— Э… нет.

— Потому мы и привели тебя сюда. Когда я был в твоем возрасте, ступенек и перил здесь было значительно меньше. Этот последний пролет, например, был тогда скалистым склоном. Забраться наверх было немного посложнее.

Я оглянулся и вздрогнул.

— Давайте немного посмотрим, — предложил Форман.

— Мне кажется, отсюда можно видеть почти весь Оаху.

— Ну, пожалуй. Смотрите, — показал он. — Вон государственная птичка Гавайев.

— Все, что я вижу, — это старый тихоход «747».

— Точно. Мы собрали все, что способно летать. Они проводят на земле столько времени, сколько необходимо для заправки и погрузки. Мы принимаем самолеты каждые тридцать секунд. Воздушные мосты соединяют нас с Сиэтлом, Портлендом, Сан-Франциско, Лос-Анджелесом и Сан-Диего. Мы перевозим столько жизненно важных органов из больного раком тела Соединенных Штатов, сколько можем. А также копируем хранилища памяти в Нью-Йорке, Денвере и Вашингтоне.

Если вы посмотрите туда, — показал Форман, — то увидите, где заложены три новых искусственных острова. На будущий год появится цепочка из них длиной десять миль. Пока существует океанское течение, у нас будет электричество. А пока будет электричество, мы сможем выращивать новые морские купола и острова. Также закладывается плавучая взлетно-посадочная полоса для челночных операций, но это — на Мауи.

— Как к этому относятся местные? — спросил я.

— Одни негодуют, другие приветствуют. — Форман пожал плечами. — Никому не хочется жить в лагере беженцев, а штат имеет хорошие шансы превратиться именно в него. Мы стараемся, чтобы как можно больше людей перебралось в Австралию и Новую Зеландию, но многие не хотят уезжать так далеко. Ты бы захотел?

— Я вообще не хочу отдавать Соединенные Штаты хторранам. Но отсюда мы можем отвоевать их обратно.

— Угу. — Форман намазал паштет на печенье и положил в рот. — Так как насчет тебя?

— Что насчет меня?

— Что ты собираешься делать?

— Разве мы уже не говорили на эту тему?

— Да, и. возможно, поговорим еще. Ответ мог измениться. Что ты собираешься делать, Джим?

— Вы знаете мой выбор. Я ненавижу червей. Я хочу их уничтожать.

— Ну? И что?

— Что вы имеете в виду под «ну и что»?

— Я не говорил «ну и что?». Я сказал: «Ну? И что?» Это два разных предложения. Ну? Что дальше?

— Не пойму я.

— Хотеть уничтожать червей — далеко не все, Джим. Есть еще кое-что. Если бы ты хотел только убивать, и ничего больше, то этой беседы не было бы. Ты стал бы просто машиной для уничтожения. Мы бросали бы тебя на хторран, и ты убивал бы их. Но правда заключается в том, что ты больше не хочешь убивать, не так ли? У тебя возникли весьма серьезные вопросы по поводу того, что же в действительности происходит, верно? И стремление получить ответы гораздо сильнее желания просто убивать. Правильно?

То, что он говорил, было правдой.

— Правильно, — согласился я.

Форман снова наполнил мой стакан шампанским. Налил и Лиз. Она слушала нас, не произнося ни слова. Форман спросил: — Кто ты?

— Я — Джеймс Эдвард Маккарти.

— Нет, ты не Маккарти. Это лишь имя, которым ты пользуешься для обозначения своего тела.

— Хорошо, тогда я и есть это тело.

— Нет, тело — просто тело, которым ты пользуешься.

— Ладно, пусть я буду тем, кто пользуется этим телом.

— Ну? Кто это? Кто ты такой?

— Я — человек!

— Да ну? А что такое человек? Я остановился.

— Не понимаю, что вы хотите услышать?

— Я хочу знать, кто ты, Джим.

— Ладно, ни один из моих ответов не был достаточно хорош для вас.

— Ни один из твоих ответов не говорит, кто ты в действительности. Ты все время говоришь, что ты — твое имя, или твое тело, или твой биологический вид. Ты и в самом деле только это?

Я немного подумал, не понимая, куда он клонит. Потом ответил: — Я не знаю.

— Вот это верно. Не знаешь. Ты не знаешь, кто ты на самом деле. И даже не знаешь, что ты этого не знаешь.

— Я не знаю, — повторил я. — Этот разговор… какой-то глупый. Не могу понять, о чем мы вообще говорим. Все напоминает головоломку.

— Это и есть головоломка, Джим. Для этого Господь и дал тебе голову. Ты не можешь играть в футбол без мяча, и в интеллектуальные игры нельзя играть без головы. Это все, на что она годится. Теперь разреши задать тебе следующий вопрос. Теперь, когда ты знаешь, что не знаешь, кто ты, что ты собираешься предпринять?

— Не знаю.

— Нет, знаешь.

— Нет, не знаю.

— Продолжая утверждать это, ты по-прежнему остаешься в неведении. Это сковывает тебя. Заставляет избегать ответственности.

— Хорошо. Я думаю, мне полагается заявить, что следующий мой шаг — выяснить, кто я такой на самом деле. Вот только не знаю, как это сделать.

— Я спрашиваю не об этом. Вопрос звучал по-другому. Ты когда-нибудь замечал, что большинство людей никогда не отвечают на вопрос, который им задали, пускаясь вместо этого в объяснения, почему они не отвечают?

— К чему все это?

— Лиз попросила включить тебя в следующий набор на модулирующую тренировку. Мне интересно, хочешь ли ты этого сам. Хочешь?

— Не знаю. Форман улыбнулся.

— Спасибо за откровенность. Цель тренировки — показать тебе твои операционные модусы, чтобы ты мог распознавать их и преодолевать.

— Не могли бы вы перевести это на нормальный язык?

— Все очень просто, Джим, правда. — Он почесал ухо. — Позволь объяснить это на примере. Ты знаешь, как удивить рыбу?

— А? Нет! А как удивить рыбу?

— Ты очень осторожно подходишь к аквариуму, хватаешь рыбу за хвост и поднимаешь в воздух, не очень высоко, но так, чтобы она увидела поверхность воды. Тут нужно быть очень внимательным, и если ты не упустишь момент, то заметишь, как у рыбы появится очень удивленное выражение.

— Угу.

Интересно, может ли он говорить без иронии?

— Потом делай что хочешь, только не пускай ее в аквариум с рыбами, которые не испытали того же самого.

— Почему?

— Почему? Да потому, что бедная рыбка покажется им сумасшедшей. Она будет плавать и приставать к другим рыбам, говоря им: «Это — вода! Мы плаваем в воде!» А те будут стараться не смотреть ей в глаза и, отплывая в угол, говорить: «Бедняжка, она всегда была такой здравомыслящей, пока не начала толковать о какой-то воде». Вот так работает и наша тренировка.

Мы хватаем тебя за хвост, выдергиваем из воды, а потом бросаем обратно. Знаешь, почему? Потому что нельзя держать рыбу без воды. Она умрет. Тренировка не подразумевает, что ты не сможешь потом плавать, Просто она позволит тебе видеть ту воду, в которой ты плаваешь. Это и есть так называемое операционное состояние, или модус. Тренировка поможет определить твои модусы. Сейчас ты не осознаешь большую их часть, поэтому они управляют тобой. Если ты познаешь их, то сможешь преодолевать и в большей степени отвечать за результаты своих действий в этом мире.

Тренировка касается взаимоотношений человека с его собственной жизнью. Она учит высовываться на поверхность на достаточный срок, чтобы увидеть, в какой воде ты плаваешь. Находясь в ней, ты ее не видишь. Тренировка открывает нам нашу естественную способность совершать громадные прорывы. А большинство людей так и остаются под водой, Джим. Это возможность научиться летать.

— Это мало что говорит мне.

— Я знаю. Ответ тебя не удовлетворил. Но если бы ты его знал, то и нужды спрашивать не было бы. Я могу объяснять это целый день, и ты все равно не поймешь. — Он улыбнулся. — Что бы ты предпочел: самостоятельно натереть тело Лиз взбитыми сливками или выслушивать объяснения, как это надо делать?

— Я понял. Между объяснением и собственным опытом есть разница. Мы проходили это в школе.

— Да.

— Я… я не думаю, что готов к этому.

— Конечно не готов. Никто не готов. И тем не менее хочешь попробовать?

Я задумался, не зная, что ответить. Ощущение было такое, будто мне снова приставили ко рту пистолет. Выбирай: жизнь или смерть?

Но… я любил Лиз. И должен был сделать для нее что-нибудь. Я посмотрел на нее. Она в ответ успокаивающе улыбнулась. Я решился: — Да.

— Нет, так не пойдет. — Форман взглянул на Лиз. — Еще рано, моя дорогая. Он не готов.

Она кивнула: — Я вижу.

— О чем вы?

— Ты хочешь сделать это для Лиз, но я пока не знаю, хочешь ли ты это сделать для самого себя.

На вершину Даймонд-Хед налетел порыв холодного бриза. Запахло морем. Я передернул плечами.

— Вы правы. Для себя — не хочу. Форман кивнул.

— Ну и не делай. Никто тебя не заставляет.

— Да, конечно…

Он посмотрел на меня и поднял бровь. Я взглянул на Лиз.

— Прости меня, милая. Но я теперь не вполне человек. Есть вещи, о которых ты не знаешь. И никто не знает. Похоже, мне нельзя доверять.

— Почему?

— Потому что я ненормальный. Сумасшедший. Контуженый. Я сам не знаю, когда это началось. Может быть, у ренегатов, а может, в Семье. Вы знаете, что я расстрелял их?

Форман кивнул. Лиз тоже. Форман сказал: — Должно быть, это было невероятно трудно.

— Это было… легко. Мне понравилось. И… — У меня сжало горло. — Я испугался себя, Я любил их. Они были хорошими людьми. Были. Они изливали свою любовь на всех и вся. В буквальном смысле. Они даже нашли способ уживаться с червями. Они нашли ответ. Я боюсь, что Деландро и в самом деле оказался прав. Они и были будущим. Их путь мог стать единственно возможным путем для человека выжить на одной и той же планете с хторранами. Но, понимаете, это тоже не тот ответ. Он для меня неприемлем. Я совсем запутался. Единственная вещь, на которую я оказался способен, это ярость.

Я посмотрел на Лиз.

— Я люблю тебя, но с моей стороны нечестно позволять тебе любить меня. Ты заслуживаешь кого-нибудь получше. Бывают моменты, когда мне кажется, что я знаю степень своего безумия и могу контролировать себя. Но я не способен больше справляться с собой. Это как в том старом изречении Соломона Краткого: «Что нас сводит с ума — так это психопатическое стремление к здравомыслию».

Форман засмеялся. Лиз тоже.

— А? Что я такого сказал? — Я удивленно взглянул на них.

— Нет, все нормально, — Форман поднял руку. — Только ты кое-чего не знаешь. Кто такой, по-твоему, Соломон Краткий?

— Никогда над этим не задумывался. Наверное, просто какой-нибудь старый циничный ублюдок, который каждый день запускает в компьютерную сеть свои идиотские афоризмы.

Лиз хихикнула. Форман сказал: — Значит, циничный, да? Что ж, с этим я спорить не буду, но, насколько мне известно, мои родители состояли в законном браке.

— А? — И тут меня словно ударило. — Вы и есть Соломон Краткий?

Форман улыбнулся: — Ты и половины не знаешь, Джим.

— Ну и дела-а! — протянул я, не зная, что еще сказать. — Так это вас все цитируют?

— В том-то и дело, — сказал Форман. — Я никогда не говорил, что не приношу никакой пользы. Но сейчас мы беседуем о тебе, а не обо мне. Мы говорим о модулирующей тренировке.

Я посмотрел на остроконечные зеленые холмы Гавайев. Цвета здесь были такими яркими, что казались ненастоящими. Я оглянулся на Формана. Ветерок шевелил его белые волосы, поднимая их короной над его головой. Макушка у него была розовая и блестящая. Опять-таки это вопрос доверия.

Это всегда вопрос доверия.

В конце концов я ответил: — Я знаю, что такое тренировка, читал о ней. Она касается самореализации. Чтобы стать лучше, чем ты есть. Стать действительно человеком. Подняться на следующую ступеньку. Но я не в состоянии быть даже самим собой, не говоря уже о большем.

Форман задумался.

— Трудная проблема.

— Ну… и как расценивать подобный ответ?

— Как неудовлетворительный. Тебе известно, что все ответы неудовлетворительны? И всегда будут таковыми. Если ты жаждешь удовлетворения, то поищи его в другом месте. Ответы — это ответы. Точка. Нравятся они тебе или нет, не имеет никакого значения. Удовлетворение живет где-то еще.

— Хорошо, тогда я не могу сделать этого, — сказал я.

— Все правильно, — согласился он. — Ты исходишь из своей ограниченности, а это гарантирует поражение. — И добавил: — Плохо дело.

Я встал.

— Тогда, может быть, мы пойдем домой?

— Ладно.

— Черт побери! Разве вы не попытаетесь переубедить меня?

— Нет, — бесстрастно сказал Форман. — Почему я? Ты сам отвечаешь за себя и уже понимаешь это. Если тебе хочется оставаться неудачником, это твое личное дело.

— То же самое говорил Джейсон, — огрызнулся я. Форман кивнул: — Может быть, Джейсон был прав.

— Нет, не был! Он был не прав! Я уверен! Не знаю почему — но уверен.

— Тогда докажи, — спокойно предложил Форман. Я застыл.

— Вы манипулируете мной.

Он отрицательно покачал головой.

Я с яростью смотрел на него. Хотелось ударить по бессмысленно ухмыляющейся физиономии. И Лиз тоже. Они загнали меня в угол.

Форман оставался бесстрастным.

— Спокойней, Джим. Это всего лишь пикник. Мы просто беседуем и не претендуем на большее. Лиз спросила меня, нельзя ли тебе пройти тренировку, но раз ты не хочешь, то и не надо. Кроме того, ты уже прошел ее.

— Что?

— Деландро был моим студентом десять лет назад. Одним из лучших. Я уверен, что ему удалось выяснить кое-что о хторранах. Все, что он говорил тебе — не сомневаюсь, — было правдой, как он ее понимал. Уверен, что Племя было местом всеохватывающей любви, независимо от того, как мы к этому относимся. Факты мне не нравятся, но за твоим рассказом стоит правда, иначе ни ты, ни мы с Лиз не волновались бы так, — Он пытался устроить мне промывание мозгов.

— И по-видимому, преуспел в этом. Ты до сих пор сумасшедший. Сядь.

Я сел.

Форман придвинулся поближе и положил ладонь на мою руку.

— Ты должен расстаться с некоторыми старыми представлениями, Джим. Они сковывают тебя. Деландро пользовался модулирующей тренировкой для создания определенного модуса, операционного контекста. Для Племени этот контекст работал. Они выживали. Так продолжалось до тех пор, пока он не перестал работать. Где-то внутри таилась смертельная ошибка. Ты стал лишь внешним ее выражением. Думай об этом только как о неудавшемся эксперименте. Его программа рухнула, оказавшись нежизнеспособной, но она стала еще одной попыткой создать операционный модус, гарантирующий выживание человека в хторранском будущем.

Ты уже прошел первую часть тренировки, освоил опыт перехода из одного модуса в другой. Но это лишь малая ее часть. Настоящая тренировка — создание операционнных модусов. Можешь называть это программированием.

— Лучше бы меня потренировали распрограммировать себя, — заметил я.

— Распрограммирования не существует. Единственное, что есть, это переход из оперирования в одной программе к оперированию в другой. Компьютер без программы — мертвая и бесполезная машина.

А теперь я хочу сообщить тебе хорошие новости: ты сможешь создавать программы радости и удовлетворения.

— Мне это не нравится.

— Я не спрашиваю об этом. Просто имей в виду. — Он вздохнул. — Позволь поделиться с тобой плохой новостью, чтобы остальное не казалось тебе таким ужасным. Ты знаешь, как можно определить естественное состояние человечества?

Я отрицательно покачал головой.

— Культ. Довольно грубый термин, но точный. Людям необходимо отождествлять себя с каким-нибудь племенем. Ветеранов. Рабочих. Американцев. Болельщиков. Служащих. Родителей. Бабушек и дедушек. Писателей. Палачей. Главная проблема Америки в том, что эта страна придумала себя, так что у нас не так много племенных идентификаций. Людям приходится черпать из других источников. В основном это религии, особенно восточные, а также область военного искусства. Творческие анахронизмы. Общества по всевозможному переустройству. Политические движения. Жанровый фанатизм. Мы употребляем термин «культ» только для того, что нам чуждо, но при этом игнорируем правду. Людям необходимо принадлежать к какому-нибудь племени, чтобы иметь контекст для своей личности. Без семьи, племени, нации или другого контекста ты не будешь знать, кто ты такой. Вот почему ты должен непременно к чему-то принадлежать.

Отколоться от этого и стать частью чего-то другого и означает перепрограммировать свой операционный контекст и свою личность внутри него. Мы называем это «впасть в поклонение культу», потому что это пугает нас. Это подразумевает некую неполноценность, слабость и ущербность нашей личности. Это предполагает, что мы не правы. Вот мы и стараемся очернить это, как только можем, чтобы близкие не бросили нас, не оскорбили или не нарушили наш контекст. Мы поступаем так, чтобы сохранить свою личность, правильная она или неправильная. Но в том-то и беда, Джим. Это как раз и неверно, потому что ты находишься не в своем контексте.

Я прокрутил это в голове. Форман был прав. И мне это не нравилось.

— Значит, асе, чем вы занимаетесь, — это замена одного культа другим? — спросил я.

Он сухо кивнул.

— Можешь воспринимать и так. Ошибки нет, но модулирующая тренировка есть попытка шагнуть за рамки пребывания внутри культа, к возможности создавать любой контекст или культ, который тебе необходим.

— Другими словами, это все равно промывание мозгов?

— Джим, забудь это выражение. Любое обучение — это перепрограммирование. Любой переход в другое состояние — это перепрограммирование. Сначала мы выясняем, что ты знаешь; потом определяем, что неверно или не соответствует данным обстоятельствам, и обесцениваем это, чтобы освободить место для нужной информации. Во многих случаях это подразумевает обесценивание контекста, замену его более подходящим. Это происходит всегда, изучаешь ты тригонометрию, французский или приобщаешься к католицизму. Да, это перепрограммирование. Как и с компьютером. Ты — машина, Джим. Вот и все плохие новости. Итак, что ты собираешься с этим делать?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Не знаю, — ответил я. И ответил со всей определенностью.

— Довольно честно, — усмехнулся Форман. — Когда устанешь от незнания и заинтересуешься, что же такое находится по другую сторону, заходи ко мне, поговорим. Очередной курс модулирующей тренировки начнется через десять дней. Я придержу для тебя место.

Он встал, потянулся и показал на край кратера: — Видите то маленькое здание? Это туалет. Мне надо прогуляться.

Он оставил нас вдвоем. Я посмотрел на Лиз.

— Мне не нравится, когда заявляют, будто мои чувства к тебе — просто программа. Это говорит о том, что не я контролирую себя.

Ее взгляд стал задумчивым.

— Так кто же написал эту программу?

— Не знаю.

— Ты и написал.

Я оглянулся на свою любовь к Лиз. О!

— Я… я думаю, что да.

— Думаешь?

— Я написал.

— И я тоже. Ну и что? Мы смотрим на червей как на биологические машины и пытаемся понять их. Что мы увидим, если повернем то же зеркало к себе? Какие машины мы?

— Я — дрянь, — решил я. — Я дрянная машинка.

— А я злобная сучья машинка, — возразила Лиз. — Ну и что?

— Не хочу быть машиной.

— Я это поняла. Ты и есть машина, которая не хочет быть машиной.

— Э… — И тогда я засмеялся. — Я понял. Я — разновидность машины, которая ходит и постоянно твердит, что она не машина. Будто во мне крутится маленький магнитофон, повторяя одно и то же: «Я не машина. Я не машина».

Она тоже рассмеялась. И, нагнувшись, поцеловала меня.

— Ты готов сделать следующий шаг, любимый. Собственно, уже сделал.

— Я сделал?

— Да, сделал. Ты не отвергаешь плохие новости. Я вздохнул. Посмотрел ей в глаза.

— Все, что мне хочется, — это найти выход, как не просто выжить, но победить. Не здесь ли он скрывается?

Она поняла, что я хочу сказать.

— Ты нам расскажешь. Потом.

Юношу дама склонила: мол, ей хочется.

Он сказал, в три погибели скорчившись:

"Спасибо за спазм.

Он был как оргазм,

Между прочим, вы напророчили".

70 МОДУЛИРОВАНИЕ: ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

Реальность — это то, на что натыкаешься, стоя на месте и с открытыми глазами.

Соломон Краткий.

Когда мы вошли в зал, он был пуст.

Понимаете: пуст.

Не было ни сцены, ни помоста, ни платформы. Ни подиума, ни пюпитра с конспектом, ни кресла. Экранов тоже не было. Все разобрали и убрали.

У дверей не стояли ассистенты. В дальнем конце зала их тоже не было. Не было ни столов для них, ни стульев.

Стулья для курсантов тоже отсутствовали, их аккуратно сложили друг на друга в большой кладовке. Когда мы вошли, дверь в кладовку была приоткрыта. Периодически кто-нибудь подходил, заглядывал внутрь, поворачивался к остальным с озадаченным видом — и возвращался к растущей толпе курсантов, стоящих или прохаживающихся туда-сюда возле входной двери.

Зал выглядел заброшенным, словно модулирующая тренировка и все люди, ответственные за ее проведение, исчезли сегодня ночью.

Мы стояли небольшими группками, ничего не понимая, переглядываясь и гадая, что происходит. Тихо переговаривались. Собирается ли кто-нибудь появиться и взять на себя руководство? Неужели все проспали или забыли, что остался еще один день?

Или случилось нечто более серьезное? Может быть, тренировку срочно отменили? Может быть, произошло что-то непредвиденное? Но если так, то почему нас не предупредили? Мы ничего не понимали.

Какого черта! Что происходит?

Но меня беспокоило еще что-то, и я не мог понять, что именно. Я взглянул на Марисову, но она покачала головой, тоже ничего не понимая. Медленно повернувшись вокруг своей оси, я старался разглядеть то, что не запечатлелось в сознании.

В зале было что-то не так.

Все выглядело как обычно, но по-другому. Я понял: если разобраться, что тут не так, это объяснит все.

Дело было не в пустоте или в отсутствии Формана и его помощников. Не хватало чего-то еще, к чему я привык, а теперь не видел…

И тут я понял: не подметен пол. Он не был грязным, но и чистым его нельзя было назвать — вот это и не давало мне покоя. В этом и заключалась разница. Всего лишь несколько обрывков бумаги — но он казался грязным по сравнению с тем, что мы привыкли здесь видеть.

Раньше в зале все блестело. Даже пулевые дырки в стенах исчезали после первого же перерыва.

Сегодня зал не был готов, поэтому и выглядел заброшенным. Мы привыкли приходить на готовое. Сейчас зал не выглядел вместительным чистым пространством, ожидающим, что его заполнят. Он стал просто большим грязным пространством. Различие — как бездна.

Форман напоминал о чистоте почти каждый день: — На этой планете вы либо хозяева, либо гости. Гости ожидают, что о них позаботятся. Гости мусорят, не задумываясь, кто уберет за ними. Гости ждут, что за них заплатят. Приглашая кого-нибудь в гости, мы получаем удовольствие от их присутствия, а не от того, что за ними приходится убирать. И если цена уборки становится непомерной, гости превращаются во врагов. Запомните это.

Хозяева же берут на себя заботу о других людях. Хозяева — собственники. Хозяева убирают мусор, где бы они его ни увидели. Хозяева поддерживают чистоту в своем доме, чтобы гости чувствовали, что их ждут и о них заботятся.

Вопрос в том, — повторял Форман снова и снова, — гости вы или хозяева на планете Земля? Оставляете ли за собой окурки, конфетные обертки, смятую бумагу, апельсиновые корки, банки из-под лимонада и весь остальной мусор вашей жизни? Даже если ваше отношение к ближним напоминает режим Дахау и вы оставляете за собой дорожку из трупов — никакой разницы нет. Вы всегда ждете, что кто-то за вами уберет. Или вам все равно, будет ли чисто.

Хозяин убирает мусор, где бы он его ни увидел. Он хозяин, и это его ответственность. Он входит в комнату и моет ее, потому что не может стоять и смотреть на грязь. Он заботится о близких, потому что не может видеть их раны, неудовлетворенность, боль. Хозяин заботится о том месте, где он живет. Я живу на Земле, А где живете вы?

Все правильно.

Форман не деликатничал, но и не обещал этого. Он обещал только результаты. Я смеялся, направляясь в кладовку, где были сложены стулья.

Как я и ожидал, в углу стояли метлы и совки.

Я не спросил — спрашивать было некого, — просто взял метлу и начал подметать пол.

Несколько человек уставились на меня, парочка захлопала в ладоши, но вскоре нас было уже четверо — тех, кто подметал пол.

— Зачем вы это делаете? — спросил кто-то.

Я просто посмотрел на него. Как он не понимает?

— Это же не ваша работа, — продолжал настаивать этот большой и толстый парень.

— Наша, — возразил я. — Я здесь больше не гость. Я — хозяин.

— Да? — удивился он. — Теперь вы ведете занятия? Форман умер и назначил вас Всевышним?

Правильным ответом было «да», но он бы не понял.

— Я веду ту часть занятий, за которую несу ответственность, — сказал я. — Отойдите, пожалуйста. Мне надо тут подмести.

Он отошел, нахмурившись. Он расстроился, потому что видел, что чего-то не понимает, — но отошел.

Я не волновался за парня. Он поймет, очень скоро. Мы все поймем.

Подошла женщина с озабоченным выражением лица.

— Вы знаете, что здесь происходит, да?

— Нет.

— Но вы же подметаете.

— Правильно. Я подметаю.

— Почему?

— Потому что здесь надо подмести.

Она обиженно скривилась, покачала головой и отошла. Наверное, решила, что я грубиян, но объяснять ей что-либо было бессмысленно.

Потом меня оставили в покое.

Чтобы подмести весь зал, потребовалось время, несмотря на то что мы работали вчетвером. Мы заключили молчаливый договор о партнерстве и без всяких слов понимали, что делали.

Пока я подметал, пока я был занят какой-то работой, мне не надо было думать. Я стал работой, сконцентрировался на подметании пола до максимально возможной чистоты.

Я действительно не знал, что происходит, но не сомневался, что грязный пол имеет к этому какое-то отношение. Необходимо подмести его, и тогда станет ясной перспектива. Моя уверенность не простиралась дальше.

Тем не менее мне казалось…

… Я даже не могу подобрать для этого точные слова. Меня охватило чувство, но объяснить его я не мог, потому что слова преуменьшили бы его. Так что в тот момент я решил просто чувствовать. Форман говорил, что беспокоиться о выражении уместно на репетиции перед спектаклем, а общение — не спектакль, а передача информации и ощущений.

Но в одном я не сомневался — это часть тренировки.

Нас не бросили.

Каждый день зал обставляли по-разному, а Форман никогда ничего не делал без цели. Мы привыкали к ежедневной смене окружающей обстановки, воспринимая и узнавая парадигму данного зала.

Сегодняшняя ситуация говорила не о внезапном прекращении курса тренировки, а о наступлении следующего ее этапа.

Это просто другой способ подготовки помещения.

Только для чего?

Я чувствовал, что разгадка рядом. Мы закончили подметать.

Теперь можно обставить зал самостоятельно.

Я вытряхнул последнюю порцию мусора и пыли в урну и отнес метлу с совком в кладовку. Посмотрел на остальных. Нас уже оказалось семеро.

Все ухмылялись. Каждый знал.

Мы взялись за стулья…

— Подождите минуту. — Это был жилистый паренек с черными вьющимися волосами, похоже пакистанец. — Как мы расставим их?

Хороший вопрос.

— Сейчас мы решаем сами, — сказал я. — Поэтому должны придумать нечто такое, чтобы стало понятно, что мы сами отвечаем за нашу тренировку.

— Правильно, — согласилась женщина со светлыми волосами. — В этом есть смысл.

— Не должно быть передних и задних рядов. Каждый должен получить хороший обзор.

— Верно. — Это Рэнд, парень с Гавайев. — Все должны быть равны. Или, по крайней мере, стулья.

— Круг, — предложила блондинка. — Расставим их большим кругом.

— Звучит здраво, — заметил Пейрент. — Как ты думаешь?

Все выжидательно посмотрели на меня.

— Э… — Я кое-что понял. — Почему вы спрашиваете меня?

— Ты начал подметать — значит, ты главный.

— Нет. Мы сейчас равны. Не думаю, что нам нужен вождь. Искать вождя — один из путей отказа от личной ответственности. Необходимо нечто такое, что должно представлять всех.

— Поэтому ты и подходишь, — сказала блондинка.

Я собрался огрызнуться, но увидел улыбку на ее лице. Мы рассмеялись.

— О'кей, — согласился я. — Мне нравится круг. Никому не хочется чего-нибудь другого?

Все согласились на круг.

Расставить стулья было недолго — ведь нас уже стало двадцать, а пока мы работали, присоединились и другие.

Я даже не представлял, каким огромным был зал: мы расставили по кругу пятьсот стульев, и еще оставалось место.

Это заставило меня снова задуматься о модулирующей тренировке.

Они знали.

Они должны были знать.

Они должны были обеспечить нас пространством, потому что оно нам понадобится. Они ожидали этого.

Возможно даже, что наши действия были в точности тем самым результатом, которого они добивались.

А это означало, что за нами наблюдают.

Я посмотрел вверх — камеры были на месте, причем одна смотрела прямо на меня. Я бы поставил на то, что она работает. Улыбнувшись, я помахал рукой.

— Вы что-то знаете, да? — Это опять женщина с озабоченным лицом.

Я продолжал улыбаться. Понимал, что она не поверит мне, но все-таки сказал: — Я знаю не больше вашего, честное слово. Просто радуюсь шутке. О'кей?

— Какой шутке? Это не смешно!

— Очень смешно. Все. В целом. Жизнь — это большая шутка, которую мы разыгрываем сами с собой. И сегодня становится ясно, в чем здесь юмор.

Она покачала головой.

— Какой-то вы странный. — И отошла.

Она права. Я странный. Я улыбнулся другой камере, тоже направленной на меня, и помахал рукой, потом стал осматриваться, куда бы сесть.

Большинство мест было занято. Закончив расставлять стулья, люди стали садиться. Что это — привычка? Групповой эффект? Стадное поведение?

Или они начали понимать, в чем соль шутки?

Я не знал.

Единственное, что я знал, — в данный момент мы должны сесть.

Это был очень тщательно спланированный процесс — но процесс, который изобретали мы сами, по ходу дела.

От нас ждали этого. В этом и заключался смысл.

Последние слушатели расселись по местам, смущенные и неуверенные. Но вокруг совершенно явно что-то происходило, поэтому они сели и стали ждать.

То, что происходило, было последним днем тренировки. Только теперь мы проводили ее сами, потому что от нас ждали этого.

Понимаете… Форман говорил: — Вы существуете в модусах. Двигаясь по жизни, вы переходите из одного модуса в другой. Вот вы в модусе родителя, а вот в модусе ребенка. Сексуальном модусе. Модусе агрессии. Каждый из них существует, потому что в какой-то момент вы обнаруживаете, что именно он необходим для вашего выживания. Ваша личность — коллекция стереотипов поведения. Например, сейчас вы "пребываете в модусе скептического студента. Форман говорил: — Наш курс посвящен тому, как выходить за рамки этих маленьких модусов и попадать в больший контекст, где они и создаются. Зовите его источником. Я понимаю, что это звучит почти как жаргон, но не судите строго. То, к чему мы стремимся, — научить компьютер самопрограммироваться. Вы научитесь создавать адекватные модусы по мере необходимости. Таким образом, то, к чему мы стремимся, — это модус нахождения вне модусов, где вы сможете конструировать любые варианты. Форман говорил: — Что вы делаете, когда у вас ничего нет? Созидаете.

Он говорил: — В этом вся штука. До сих пор все ваши модусы возникали по необходимости. Вы создавали их, потому что считали, что они связаны с вашим выживанием. Теперь вы можете создавать модусы, не имеющие с выживанием ничего общего, — и только потому, что вам хочется их создать. Вы выбираете.

И вот сейчас мы выбирали, каким сделать себе последний день тренировки. Просто выбирали, без конкретной цели. Это не касалось ни выживания, ни правоты. Мы выдумывали по ходу дела. Мы изобретали.

В этом и заключался юмор.

Так мы и жили, не зная, что можем сделать жизнь такой, какой нам хочется, Вместо этого мы шли по жизни, делая то, что, казалось, обязаны делать, — и ненавидели себя за то, что не можем разорвать порочный круг. Но здесь тоже существовал выбор; мы сами выбрали такую жизнь.

Но ведь существует другой, лучший выбор.

Например, сидеть в комнате вместе с пятью сотнями людей, которые раньше казались тебе чужими, и смеяться, и улыбаться друг другу.

Наверное, мы выглядели идиотами.

Сторонний наблюдатель решил бы, что мы сошли с ума. Это напоминало сборище в психушке: сесть в кружок, хихикать, смеяться и строить друг другу рожи.

Смех набирал силу. Он прокатывался по залу волнами. Теперь мы все начинали понимать соль шутки. Мы сидели, смотрели друг на друга и радовались самим себе и тому, что все осталось позади. Теперь мы были семьей.

Человеческой семьей.

Посторонних больше не существовало.

Это было замечательное ощущение — окончательно принадлежать к чему-то; и это что-то было всем.

Когда смех замер, возник короткий миг неловкости. Мы стали переглядываться.

Все это хорошо. Но что дальше?

Встала одна женщина. Она была смущена, но лицо ее светилось.

— Я просто хочу сказать спасибо каждому. Вы — прекрасны.

Мы зааплодировали.

На другом конце круга встал мужчина и тоже начал благодарить. А после него другой. Потом еще женщина. Никакой очередности не существовало, и говорить-то было не обязательно. Ты говорил, если был готов к этому. Мы тренировались функционировать в этом режиме — режиме уважения к взаимному общению. Никто никого не перебивал. Мы выслушивали каждого и аплодировали, и хотя, наверное, прошло ужасно много времени, мы оставались на своих местах, пока каждый не получил возможность высказать то, что хотел.

Процесс назывался завершением общения. Форман рассказывал о нем: — Большинство всю жизнь повторяет: «Это я должен сказать». Вы таскаете с собой повсюду ношу незавершенных разговоров и удивляетесь, откуда голоса в вашей голове. Хуже того — при первом удобном случае вы норовите высказать то, что торчит костью в вашем горле. Вы вываливаете весь свой гнев, или разочарование, или страх на первого попавшегося безответного бедолагу, вместо того чтобы обратиться по истинному адресу. А потом еще удивляетесь, почему у вас не складываются отношения с людьми. Вы ходите и сообщаете свои новости тем, кому они не предназначены. Попробуйте сказать человеку то, что ему в данный момент необходимо услышать. Например, «спасибо», «простите меня» или «я люблю вас», и вы увидите, что произойдет…

Моего выступления никто не ждал. Не думаю, что у меня вообще было что сказать. Но в беседе возникла пауза, и на меня смотрели люди. Я встал, огляделся и покраснел.

— Спасибо вам. Простите меня. — И добавил: — Я люблю вас.

Но это были только слова.

Однако появилось и что-то более глубокое. Такое чувство родства, и радости, и единения, которому еще не придумали названия. Ощущение было необычайное. Я не знал, как донести его до всех — и начал аплодировать.

Я медленно поворачивался вокруг, глядя на всех, встречался взглядом с каждым и аплодировал их человечности. Мы такие глупые, такие жалкие, такие гордые и такие храбрые — маленькие голые розовые обезьянки, бросающие вызов Вселенной.

Мы — не пища червей! Мы — боги!

Они начали хлопать мне. Зал взорвался аплодисментами. Все встали. Мы ликовали, вопили и хлопали в ладоши все вместе.

Тренировка подошла к концу! Мы победили! Мы брали на себя ответственность за судьбу всего нашего вида — и тот, кто не хочет присоединиться к нам, пусть остается позади и дает червям сожрать себя. Мы собирались дать кое-кому хорошего пинка в волосатый красный зад!

Я чувствовал себя потрясающе!

Но когда аплодисменты стихли, мы по-прежнему оставались одни в этом зале.

Можно было не сомневаться: те, кто наблюдал за нами, поняли, что мы закончили. Тренировка завершилась.

Что бы сейчас ни произошло, мы ждали.

Мы продолжали ждать.

А через какое-то время настроение начало падать.

Да, душевный настрой мы получили, но процесс не закончился. Должно произойти еще что-то.

Мы переглядывались. Мы нравились себе. Мы все делали правильно: убрались, расставили стулья, придумали тренировку, завершили общение, поздравили себя…

Что же еще?

Я вспомнил, что когда-то говорил мне Форман — казалось, прошли годы.

— Наша тренировка — игра, Джим, но мы играем не ради выигрыша, а для того, чтобы играть. И то, чему мы учимся во время игры — где не бывает наказания за проигрыш, — помогает в тех играх, где мы не можем позволить себе проиграть. Главное — понять, в чем состоит смысл любой игры, и тогда можно ставить на выигрыш.

Смысл данной игры заключается в том…

… чтобы заново изобрести будущее человечества.

И я понял, в чем заключается незавершенность.

Все, что мы делали до сих пор, касалось только нас самих.

Даже стулья мы поставили так, чтобы сесть лицом друг к другу, отгородившись от остального мира.

Но тренировка подразумевала ломку парадигм. Ее цель — избавить нас от того, что есть, чтобы мы могли изобретать то, чего нет; подготовить нас к встрече с остальной Вселенной.

Так вот что неверно: мы были обращены не в ту сторону.

Я встал со стула и развернул его, поставив сиденьем наружу, лицом к миру. Я мог повернуться лицом ко всей Вселенной, потому что доверял людям у себя за спиной.

Позади послышался вздох. Кто-то еще понял суть. Это была женщина с вечно обеспокоенным лицом. Теперь, довольная собой, она встала и тоже развернула стул.

Потом послышался стук и шарканье. И довольно скоро все развернули стулья, улыбаясь или смеясь при этом. Теперь все кругом было шуткой.

Через некоторое время мы все сидели лицом наружу, мы все готовы были встретить Вселенную.

И по-прежнему ничего не происходило.

Завершенности по-прежнему не было.

Черт! Что я упускаю?

О мой Бог!

О, дерьмо!

Джейсон Деландро.

Он предупреждал.

Это и было его местью.

В данный момент, когда мне больше всего нужно было понять нечто, толчком послужили его слова.

Для того чтобы окончательно завершить тренировку, мне придется признать, что кое в чем он был прав.

Насколько он был прав?

Я должен был подумать об этом раньше. Проанализировать. Разложить на составные части и потом брать кусочек за кусочком, фрагмент за фрагментом и смотреть, что же произошло в действительности. Я встал.

— Я знаю, что должно быть дальше. Все повернулись ко мне.

— Слушайте. Когда мы начинаем жить, мы пребываем в модусе ожидания Санта Клауса, очередного чуда. Но в один прекрасный день мы понимаем, что никакого Сайта-Клауса нет. У большинства хватает ума усвоить это еще в школе. Перестав его ждать, мы тут же попадаем в другой модус: ожидания трупного окоченения.

Кто-то рассмеялся.

— Есть третье состояние, — продолжал я, не обращая внимания на смешки. — Но чтобы попасть туда, необходимо отказаться от ожидания.

Они начали аплодировать… Я поднял руку.

— Нет. Время аплодисментов закончилось. — Я был совершенно уверен в себе. — Тренировка завершена.

Мы посмотрели друг на друга — и заулыбались! Мы ликовали! Мы хлопали друг друга по спине. Мы обнимались и целовались — и пошли к выходу, и с треском распахнули двери…

Форман и все его помощники ждали нас снаружи.

И вот тогда действительно начался выпускной бал.

Мы ревели, улюлюкали, топали ногами, свистели, вопили — все разом.

Пусть Земля достается смиренным — мы претендовали на звезды!

Мы бросали вызов Вселенной.

Мы могли бы продолжать так целую вечность, но у меня за спиной проскользнула Лиз и похлопала меня по плечу. Я повернулся, схватил ее и стал целовать, но в ответ она отдала мне бумаги с приказом.

Я разорвал конверт и начал читать. На середине я поднял глаза и посмотрел на нее обеспокоенно и вопросительно.

Она тоже была грустной.

— Вертушка ждет на стоянке. Пошли, нам пора.

Это заняло всего лишь миг. Я освободился от прошлого. От всех сомнений. Теперь у меня была работа.

Я понимал это совершенно отчетливо. В ответ мне ревела Вселенная.

— Правильно, — сказал я. — Пойдем работать.

Король, временами сходивший с ума,

За лимерики, обещал, будет тюрьма.

Еще до вечера все поэты

Излагали свои сюжеты

Без всякого ритма и рифмы.

Примечания

1

Линия Мэйсона — Диксона — граница между штатами Пенсильвания и Мэриленд, частично проведенная в 1763–1767 гг. Чарлзом Мэйсоном и Джереми Диксоном; до отмены рабства считалась условной границей между свободными и рабовладельческими штатами. (Здесь и далее прим, перев.).

2

Парафраз названия фантастического рассказа Рэя Брэдбери «Здесь живут Тигры»; на старинных картах «белые пятна» обычно обозначали так: "Здесь живут???».

3

Джонсон Сэмюэл — английский писатель и лексикограф XVIII в., автор морально-дидактических эссе.

4

Аутизм — психическое заболевание, при котором больной замыкается в себе; первая стадия шизофрении.

5

«Джелл-О» — торговая марка популярного в Америке кондитерского желе.

6

Берди (англ.) — птичка.

7

Донн Джон (1572–1631) — английский поэт и проповедник, родоначальник «метафизической» поэзии.

8

Товарищ суда (юр.) — человек, не принадлежащий к тяжущимся сторонам, который вызвался сам или приглашен судом давать советы по некоторым вопросам.

9

Ванденберг — военно-воздушная база США на Западном побережье, откуда осуществляется запуск космических аппаратов.

10

Супермен — герой американских комиксов и фантастических фильмов, могущественный и неуязвимый инопланетянин, умеющий летать, который помогает людям защищать справедливость.

11

Банши — мифический дух в ирландском фольклоре, стоны которого предвещают смерть.

Content

Дэвид Герролд
Ярость мщения

ОТ АВТОРА

1 «ПАУК»

2 МОДУЛИРОВАНИЕ: ДЕНЬ ВТОРОЙ

3 КУПОЛ

4 МОДУЛИРОВАНИЕ: ДЕНЬ ВТОРОЙ

5 ДЖЕЙСОН ДЕЛАНДРО

6 МИСТЕР ПРЕЗИДЕНТ

7 ЛУЛИ

8 ЖИТЬ ИЛИ УМЕРЕТЬ?

9 РИФМА НА «ДЖЕЙСОН»

10 ВАЛЕРИ

11 ФАЛЬСТАФ

12 ЗВЕРИНЕЦ

13 ЧТО ТАКОЕ ЧУДОВИЩЕ

14 НА КРУГУ

15 БЕСЕДА С ЧУДОВИЩЕМ

16 ВИНТОВКА

17 МЕТЛА

18 ПОСЛЕДСТВИЕ

19 ПРОЦЕСС ВЫЖИВАНИЯ

20 ЧЕТВЕРТАЯ СТЕНА

21 АПОКАЛИПСИС

22 «ВЫ УМРЕТЕ»

23 ПИЩА БОГОВ

24 ПО ЗРЕЛОМ РАЗМЫШЛЕНИИ

25 ОТРИЦАНИЕ

26 АТАСКАДЕРО

27 ГНЕВ

28 АД И МОЗГОВОЙ ШТУРМ

29 СЕМЬЯ

30 МЕДВЕДЬ

31 ТОРГ

32 РОДИТЕЛИ

33 ТЕМНЫЕ МЕСТА

34 НА ЖИВЦА

35 ТОММИ

36 БЕРДИ

37 ЖИЗНЬ — ВСЕГО ЛИШЬ КРИК

38 КАПЛЯ АДА

39 ЗАБОР

40 «СВОЮ БЕЗОПАСНОСТЬ КАЖДЫЙ ПОНИМАЕТ ПО-СВОЕМУ»

41 ДЕНЬ КРОВИ

42 ПАВАНА ДЛЯ МЕРТВОГО ИНФАНТА

43 НЕБЕСНОЕ ОКО

44 МЕСТЬ ДЬЮКА

45 СМЕРТЬ ПО ДОГОВОРЕННОСТИ

46 СЕКРЕТ КОНЮШНИ

47 ВСТРЕЧНЫЕ ОБВИНЕНИЯ

48 ВЫБОР ДЖЕЙСОНА

49 СУД

50 ОРРИ

51 ПЕЧАЛЬ

52 ДОГОРАНИЕ

53 НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

54 ПОТЕРЯННЫЙ РАЙ

55 ВЕРТУШКА

56 ПОЛКОВНИК ТИРЕЛЛИ

57 КОЛОРАДСКОЕ ЗАРАЖЕНИЕ

58 ТЕАТР ВОЕННЫХ ДЕЙСТВИЙ

59 ГОСПОЖА ПРЕЗИДЕНТ

60 ВЗГЛЯД ПРЕЗИДЕНТА

61 ЯДЕРНАЯ СЕМЬЯ

62 МАЛЕНЬКИЙ КУСОЧЕК ПРАВДЫ

63 ЗАТУХАНИЕ

64 СМИРЕНИЕ

65 ГРЯЗНЫЕ ЛИМЕРИКИ

66 ЭТО НАПОМИНАЕТ ЗАКАТ

67 ЖЕНЩИНА, КОТОРАЯ СБРОСИЛА БОМБУ

68 БОЛЬШОЙ КУСОК ПРАВДЫ

69 ГАВАЙИ

70 МОДУЛИРОВАНИЕ: ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

Примечания